КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно
Всего книг в библиотеке - 335953 томов
Объем библиотеки - 375 гигабайт
Всего представлено авторов - 135075
Пользователей - 75478

Впечатления

DXBCKT про Хабибов: Дивизия особого назначения. Пограничники бывшими не бывают! (Альтернативная история)

Немного стандартная история про очередного нестандартного попаданца чем-то напоминающая СИ Храмова «Сегодня-позавчера». ГГ такой- же напрочь отмороженный тип, вечно куда-то бежит стреляя на ходу, собирая вокруг себя хабар, личный состав, любимую женщину (из будущего) и внимание врагов. Конечно все описанные успехи (практически ежедневные пинки нацикам в тылу) кажутся неправдоподобными (так и кажется что наконец обозлившиеся потерями фрицы наконец соберут ягдкоманду, да и выловят всех по лесам) если не брать (по утверждению самого автора) во внимание два довода: мобильность (ударил убежал) и распи...дяйство первых дней войны (когда поиск и отлов партизанских групп еще не «был поставлен на поток»). В целом впечатления от книги положительные, тем более что (как и у Храмова) ГГ не перестает всех удивлять своими задумками и колким словцом. Единственно в начале книги все несколько портит тупость ГГ, никак не понимающего «где и что», а так же «подаренная ему супер способность» перезагружаться (типа предвидеть будущее или «перекручивать момент») которой к концу книги он пользуется все реже и реже. А так в общем хорошо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Шекли: Координаты чудес (Научная Фантастика)

Я уже когда-то заметил что восприятие «читающего бумажную книгу» человека, внезапно отошедшего от долгой привычки к электронным книгам, несколько меняется. Ну во первых это ощущение собственности и некая «обреченность» (раз уж я потратился на эту книгу, то и буду вынужден дочитать ее до конца, даже если там окажется полное «гамно»). В самом деле начав читать ее E-book, ты уже удалил бы ее после первых страниц и перешел бы к более «вкусным» (понятным, знакомым и пр) книгам. Но в «бумажном варианте» критика (в силу воплей «внутренней жабы» о потраченных деньгах) априори заметно снижена и ты готов терпеть те «многочисленные несоответствия своим устаканившимся предпочтениям» (если книга все же, действительно не окажется исключительным «гамном»). Так что бумажный вариант все же более «толерантней» (если можно привести такое сравнение) к художественной сути произведения. Второй довод- это второй шанс. Положа руку на сердце вряд ли многие из нас, составившие нелестное мнение об уже «брошенной в начале» книге вряд ли к ней вернутся. Да и зачем — если выбор электронной библиотеки столь огромен. А вот бумажный переплет еще некоторое время «помаячив перед глазами» рано или поздно может быть подвергнут повторной инвентаризации и прочтению. Конечно недостаток последнего варианта - цена (зачастую безбожно завыщенная), да и тот факт что только немногие книги действительно заслуживают что бы их покупали. Но вот если соблюсти все эти критерии — покупка стоящей книги и ее простое «нахождение на полке», «в чистую» превосходит всю бесплатность и доступность электронных книг (по моему субъективному, ни к чему не обязывающему мнению).

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Ищенко: Коррекция (Альтернативная история)

Обычно большинство книг о попаданцах смакуют собственно переживания самого ГГ, его чаяния и стремления к изменению того или иного исторического процесса, а так же «охи и ахи» местных по этому поводу. И обычно итогу данных изменений посвящается лишь пара строчек в конце книги (по типу: и жили они долго и счастливо.... поедая яблоки на Марсе). Таким образом большинство книг в данном жанре сосредоточены собственно на процессе изменения, а их конечный результат (в зависимости от пожеланий автора) подразумевается автоматически и наступает неизбежно. Так же в большинстве книг по умолчанию имеется некая легкость «для того или иного колебания» (по типу нашел точку бифуркации — «раздавил бабочку», а там все само пошло как надо) и многочисленные персонажи легко меняют учебники истории, раз за разом объясняя «тупым вождям» их «очевидные» ошибки. Да и можно еще добавить всяких приключений для экшена... Данная же книга получилась на удивление многопланово и учла многие моменты для которых в других книгах порой «просто не остается место». Понятно конечно что необходимые для этого условия несколько чрезмерны: то что ГГ раз за разом «ведут» из прошлого в постапокалиптический мир будущего, потом обратно в еще раннее прошлое, и мнимое бессмертие ГГ и их удачливость. Однако по прочтении всей книги все это перестает иметь значение, поскольку на первый план выходит не это, а наши перспективы в случае образования подобного варианта БП (большого пии...ца). Хочется всей душой верить что все наши явные просчеты и явные глупости вызваны лишь маскировкой и подготовкой к чему-либо подобному... В противном случае нам будет очень обидно... совсем, совсем недолго.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Vladchum про Радов: Глубина космоса (СИ) (Фэнтези)

Очень понравилось, Жаль, что не продолжения

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
IT3 про Васильев: Галантный прогрессор (Альтернативная история)

легкое чтиво,авантюрный роман,бульварный роман,при условии,что вы не ожидаете здесь увидеть серьезный научный труд о житии и нравах ХVIII века. в конце концов,те же гардемарины и мушкетеры ничем не лучше в плане исторической достоверности(хотя язык папы-Дюма конечно же богаче).
для того,что бы скоротать время,книга вполне подходит.автору,как говорится,респект и уважуха.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
muxbur69 про Трофимов: Пес войны. Трилогия (Боевая фантастика)

Написано грамотно _ для детей уровня старшей группы детского сада.
Расчёт на получение денег от публикации -
умный человек рассчитывающий заработать

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Romano про Каргополов: Путь без иллюзий: Том II. Теория и практика медитации (Философия)

"Во втором томе...излагается существенно обновлённая (по сравнению с китайским и индийским аналогами) биоэнергетическая теория человека"
Ха-ха-ха. Так значит 2 удивительные традиции, уходящие корнями в древность, только и ждали что появиться некто Каргополов для их СУЩЕСТВЕННОГО ОБНОВЛЕНИЯ. Просто бред какой-то.

К тому же практиковать по книгам это огромный риск - очень легко получить серьезные отклонения в здоровье.

Призываю всех быть осторожнее: не стоит доверять свое драгоценное здоровье сомнительным системам от авторов с непомерным самомнением.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Возвращение к себе (fb2)

- Возвращение к себе 800K (скачать fb2) - Вера Евгеньевна Огнева

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Огнева Вера Евгеньевна: другие произведения.
Возвращение к себе

 В июльский полдень лета 1106 от Рождества Христова солнце обыденно и просто проливало себя миру: косо и скупо освещало северные фиорды, где норманны, забыв имя Одина, возносили молитвы Христу; беспощадно ласкало тонкие минареты и голубые купола Востока, откуда навстречу его яростной благодати возносился крик муэдзина; смаргивало дождливую слезу над полуязыческими просторами Гардарики; беспечно и мягко согревало прекрасную, изобильную, зеленую, благодатную, скудную, склочную, страстную, умную, скупую и щедрую Европу.

Под вечной пылью Палестины в смертельном противостоянии сцепились две силы. В небо никто не смотрел. Земное давно и прочно овладело душами детей Креста и детей Полумесяца. На их знаменах и хоругвях полоскались священные символы, но люди, - большинство из них, - сражались уже только за свой кусок.

Кто не смог, кого сломало, кто разуверился, прерывистыми цепочками тянулись к кораблям, чтобы навсегда покинуть страшную, негостеприимную, вожделенную, священную землю.

А солнце равнодушно отдавало ежедневную толику себя миру, безадресно и милостиво позволяя жить.

Глава 1

Отряд из пяти рыцарей и одного приблудыша вторые сутки пробирался по дороге, которая и дорогой-то называлась исключительно по недоразумению. Тропа чуть шире звериной петляла как басурманская вязь, сворачивая то в гнилой овраг, то на сыпучий холм. Узловатые корни не давали коню шагу шагнуть, а ветки, вцепившись в путника, норовили скинуть на землю, на худой конец глаз выхлестать, и пусть дальше катится.

Ехавшему в авангарде командиру маленького отряда иногда казалось, что они кружат на месте и уже никогда не вырвутся из колючих лап леса.

Впрочем, на ровных участках он проваливался в чуткую дрему. Но и под войлок усталости проникали фырканье лошадей, стук железа или редкое слово кого-нибудь из спутников. На очередной колдобине конь вскидывался, человек выныривал из теплой глубины полузабытья на зябкую поверхность яви.

Полянка объявилась, когда продираться сквозь чащобу не было уже ни сил, ни желания. Рыцарь свернул на солнечную плешку, отмахнув товарищам привал.

За спиной ожили, загомонили. Пока спутники спешивались, расседлывали и развьючивали, самое время было уйти подальше от назойливого внимания и такой же назойливой заботы товарищей. Как нашли его после гостевания у Святого Протасия, так и тряслись, словно слезливые мамки над беспомощным младенцем.

Бросив поводья - подберут - командир пошел с поляны корявой походкой кавалериста.

Рядом, за невысоким кустарником, обнаружилась широкая прогалина - трава по колено, тишина, и ни живой души.

Ну, что, - спросил вечный внутренний собеседник, - ушел, оторвался? Падай в траву, пока никто не видит, пусти слезу и колоти кулаками в безмолвную твердь Можно ее на зуб попробовать, можно лбом постучать. Что еще делают печальные рыцари в сагах? О! Выходят на перекресток в надежде, встретить удальца, который убъет-победит и самого рыцаря и его печаль, соответственно. Еще в странствия пускаются, искать дракона или колдуна злодея. Живет себе мирный злодей колдун, а тут я - к нему со своей тоской.

Рыцарь остановился в центре прогалины. Бежать дальше не имело смысла. Внутри начало помаленьку отпускать. Туго сжатая пружина боли, уже не грозила взорваться яростной, неконтролируемой вспышкой.

Вообще-то он давно привык к постоянной, гнетущей тоске. Так увечный привыкает к отсутствию руки или ноги… вернее к неудобству, связанному с их потерей.

Оно было с ним, в нем; неотвратимое и мертво-спокойное, как стоячее, черное, болотное окно. Но иногда тоска поднималась волной, грозя накрыть и затопить до смерти. Тогда он уходил подальше, чтобы не сорваться при друзьях. Перемогал.

Учился жить дальше.

Возвращаться, однако, пока не хотелось. Он опустился в траву: окончательно заглушить дрожь в душе, да и просто отдохнуть.

Посреди залитого ярым августовским солнцем луга раскинулся человек. По небу скользили мелкие, кудрявые облачка, таща за собой по земле прерывистую, прозрачную тень. Ветерок шевелил метелки овсюга над его головой. Рядом, в ветвях бузины верещала пичуга. Кто-то сновал у подножия трав. Осмелев, закопошилась мелкая живность, быстро переставшая опасаться, рухнувшего с высоты, великана.

Серая ворона падальщица, привлеченная блеском наборного пояса, осторожно наблюдала за таким редким в ее лесу явлением, но подлететь, попробовать 'на зубок' пока не решалась. Во-первых, непонятно умер он до конца или еще нет, во-вторых, над поляной нарезал круги пернатый хищник. Тоже примеривается пообедать? - помыслила ворона, - что ж, она подождет: добыча велика, и ей что-нибудь да останется, когда более сильные утолят голод.

Разумеется, молодая глупая ворона ошибалась, принимая лежащего за мертвеца: прощелкала клювом и не заметила, как он открыл глаза.

Человек, не мигая, смотрел в небо, впрочем, сейчас еще больше напоминая покойника.

Мог ли Роберт Робертин, блестящий граф Парижский, покидая восемь лет назад родину, думать, что возвращение обернется предательством, подлостью, позорной ловушкой, из которой он будет отчаянно искать выход. И не находить.

Облака над головой тянулись как стадо чистеньких кудрявых барашков. Небесный пастух - хищник - двигался плавными, широкими кругами, сужая их при каждом новом витке. Движение завораживало. Роберт лениво считал заходы. Мысли текли плавно, как полет птицы.

Тревога кольнула только, когда в одно мгновение мерное движение прекратилось, и птица, сложив крылья, камнем пошла вниз. В глубине человеческого сознания прорезался первобытный, позорный страх: сейчас эта тварь вцепится ему в лицо, в траву полетят кровавые ошметки…

А, может, так оно и лучше? Принять все свыше…

Но рука в латной перчатке уже вскинулась, готовая отбить снаряд, выпущенный из небесной катапульты.

С начала падения птицы сердце успело сделать три торопливых удара. Четвертый совпал со шлепком. Рядом послышался тихий клекот. Рыцарь одним движением вскинул себя на колено. Упершись одной рукой в землю, другой он приготовился смять птицу, если та все же вздумает атаковать.

А ведь только что помирать собирался, - ехидно пискнуло внутри. Роберт отмахнулся. Сейчас он был бойцом.

Сражения, однако, не последовало. Шагах в пяти, в траве клекотал, переступая лапками, крупный пестрый сокол. Обращенный на человека, черный глаз насторожено поблескивал. Резкое движение напугало птицу, но 'посланник небес' не торопился улетать восвояси. Он только отпрыгнул. За лапкой тянулся обрывок красного шнурка.

Ну, конечно! ловчий сокол потерялся или сбежал от хозяина. Такая птица могла принадлежать только человеку благородного сословия. Немудрено, что она, обмишурившись, полетела на блеск доспехов.

Плавно поднявшись, Роберт согнул перед собой руку. Сокол взмыл вверх и оттуда мягко спланировал ему на перчатку.

- Здравствуй, - серьезно сказал человек. - Я - Роберт Робертин, бывший граф Парижский.

Птица покосилась на говорящего, попробовала зачем-то клювом крепость брони и, только убедившись в ней, негромко и как-то даже степенно заклекотала.

- Извини, я по-птичьи, не понимаю. А было бы неплохо узнать, кто ты и откуда.

Утвердившись на руке, птица заметно успокоилась.

- Ладно, - усмехнулся Роберт. - Подарок, чей бы ты ни был… человека не боишься, сам ко мне пришел. Пойдем, представлю тебя друзьям.

По мере их приближения, - люди бросали свои дела. Поражало даже не то, что на руке Роберта сидел сокол, а что губы друга и командира нет-нет, да кривились в подобии улыбки. Такое случилось, наверное, впервые с возвращения в Европу. Они уже забыли его улыбку, а Дени, - мальчишка, важно называвший себя пажом, на деле же - бродяжка, подобранный в Марселе, - ее вообще никогда не видел.

- Лерн! - Высокий худощавый молодой мужчина в обтрепанном, когда-то зеленом плаще тотчас оказался рядом.- Смотри, кто почтил нас своим явлением.

- Откуда он взялся?

- С неба упал.

В процессе представления птица не проявляла ни малейшего беспокойства, но когда Роберт поравнялся с Дени, завертела головой и тревожно заклекотала. Мальчишка держал в руках полуосвежеванного зайца.

- Кинь мясо в траву.

Как только кровавый комок коснулся земли, сокол сорвался со своего насеста и начал рвать тушку, заглатывая куски. Спутники Роберта стояли кругом, рассматривая странного гостя.

- Говоришь, сам к тебе пришел? - проскрипел навечно сорванным голосом самый старый из них - Гарет.

- Я его не подманивал.

- Хорошая примета.

Роберт только дернул углом рта. Жизнь давно отучила его верить в приметы.

- Надо его как-то устроить.

- Это сложно, - вступил в разговор невысокий, ладно сложенный мужчина одного с Робертом возраста. Синяя, когда-то нарядная, туника не доходила ему до колен.

Кольчугу он успел снять и сейчас держал ее в руках. - Для такой птицы нужны специальные апартаменты и обученный слуга в придачу. Не станешь же ты его держать все время на привязи?

- Нет, конечно. Захочет лететь - пусть.

Срубив молодое деревце, Лерн соорудил для Дара - так назвали птицу - перекладину и закрепил возле шатра. Вопреки опасениям, да и здравому смыслу тоже, наевшись, сокол не улетел. Сначала он перепрыгнул на перчатку того, кого признал хозяином, потом покладисто - на предложенный насест. Теперь он сидел в тени, не обращая внимания на назойливое любопытство приблудыша. Только с приближением Роберта Дар открывал один глаз и чуть шевелился.

- Точно, хозяином тебя выбрал, - Гарет обернулся к Роберту зрячим оком, от чего сам стал похож на лохматую клювастую птицу. - Не веришь? Вот пусть кто попробует его взять - заклюет.

- Я попробую, - тут же подвернулся под трехпалую Гаретову лапу Дени.

На теле, больше похожем на скелет, светила дырами серая от грязи рубаха. Такие же штаны парнишка заправил в изрядно великоватые, но крепкие сапоги. А уж за узкий нож на поясе приблудыш хватался, когда надо и не надо. И вообще, суеты и неразберихи от него одного было больше чем от всей взрослой компании.

Не соблаговолив дождаться ответа, слегка приседая в коленях и ухватившись за рукоять шабера, мальчишка шагнул в сторону насеста. Но его остановил, а по правде сказать, чуть не сбил с ног окрик Роберта:

- Подойди!

И вроде не громко, не зло, но Дени, к которому благородный рыцарь впервые обращался напрямую, мигом оказался рядом.

Роберт рассматривал мальчика. Неказист. Большой, широкий нос такой же широкий тонкогубый рот, да еще острый подбородок. Совсем бы урод, кабы ни глаза: большие, желтовато-зеленые, наполовину прикрытые веками. А над ними - чистый детский лоб в кудели рыжеватых, никогда нечесаных волос.

Мальчишка выглядел настороженным, удивленным и… еще что-то, может быть надежда?

Но чем дольше молчал Роберт, тем той надежды становилось меньше. Уголки губ опускались.

Веки сдвигались в щелки.

Сейчас рыцарь рассмотрит свое приобретение, опрометчиво подобранное в канаве славного города Марселя, да так и невостребованное сначала по дороге в Париж, затем весь длинный путь к восточным границам Нормандии; вот сейчас рассмотрит и - конец! Чего еще ожидать от благородного, который за всю дорогу и со старыми-то друзьями не больше ста слов сказал.

Дени знал грамоту и счет знал, Конечно, они, может, и говорили, когда Дени не было рядом, но парень сильно сомневался, что многое упустил. Да и тот счет был больше до Парижа. После встречи рыцаря с братом, который теперь стал графом Парижским, и королем - самим королем! - рыцарь Роберт вообще замолчал. В самом только начале сказал, что никого не держит. Кое-кто, конечно, сделал ноги. Потом уже Дени узнал: то были случайные попутчики. Кто остался - друзья и побратимы. А собственных людей у графа и всего-то один - Гарет. И тот свободный.

Да и вообще, все они, как определил про себя Дени, - приблуды. То есть странствующие рыцари, конечно - ходили в Крестовый поход, жили в Иерусалиме, а все одно, никто по своим замкам не поехал - может, и замков тех нет - забрались вот в самые дебри без слуг, без оруженосцев. Но - благородные! И Дени к ним - ни с какого боку, потому что бастард.

Его матушка - единственная осталась в живых из полностью вырезанной семьи морранов.

Чудом ей удалось добраться из Кастилии в Марсель. Родственники приняли холодно.

Пришлось идти в услужение в дом состоятельного морского торговца. Там она прижила от хозяина двух детей, да и померла.

Пока отец был жив, Дени с сестрой не бедствовали. Но и отцу пришел час.

Родственники, конечно, набежали. Шутка ли, удачливый негоциант оставлял после себя крепко поставленное дело и немалый капитал. Вот только места среди наследников Дени и его маленькой сестренке не нашлось, хотя, кроме них, детей у купца не было. Закон он закон и есть. Ладно хоть, батюшка, когда занемог, договорился с сестрой матери, чтобы та забрала девочку к себе. Денег оставил, да приказал стеречь сестру пуще глаза, а самому Дени поопаситься наследников. Ты, - сказал, - большой уже, делу я тебя учил, деньги - вот, возьми, спрячь. Сестру устроишь, дальше сам пробивайся.

Не зря покойный батюшка волновался. Три месяца Дени не мог пробраться в дом, чтобы забрать девочку. Деньги, кстати, тоже там остались. Все это время он жил среди нищих, побирался, нанимался, когда повезет на любую работу, подворовывал. Но в дом он все же проник. Сестру забрал. С деньгами не получилось. Оставил на потом.

На обратном пути его батюшкины племянники и перехватили. Гнались до самого пригорода, примериваясь пытать, где деньги, что отец оставил помимо завещания. И схватили бы, да помешала ватага рыцарей. Увидев, что трое здоровенных парней окружили мальчишку, а тот ножик выставил и девчушку лет пяти собой закрывает, старший рыцарь злодеев разогнал и даже отрядил одноглазого, проводить детей.

Только злопамятные кузены все равно на следующий день подкараулили. И лежать бы Дени в канаве с перерезанным горлом, но опять вмешались вчерашние рыцари. Не иначе их Бог послал. Кузенов, впрочем, убивать не стали, только погнали прочь.

Главный их постоял, посмотрел на Дени, на маячивших в отдалении родственников, да и приказал одноглазому взять избитого до полусмерти мальчишку с собой.

Картина счастливого избавления от смерти мелькнула перед глазами приблудыша и пропала. Чем дольше стоял Дени перед суровым рыцарем, тем отчетливее понимал - идти ему осталось до ближайшей деревни. А там - побирайся, воруй, умирай под забором, в общем - живи в свое удовольствие.

И что с ним делать? - думал Роберт. Прогнать - сгинет. Оставить в ближайшей деревне? Все равно сгинет. Не те тут места. Здесь еще Салическую Правду помнят, живут общиной и чужака не потерпят. Тащить за собой? Сам ведь не знаешь, куда кривая вывезет. На этом перепутье за себя бы решить. Спутники - взрослые люди.

Коли решили идти вместе с изгоем - их дело. Этот же мальчишка, превратившийся в немой вопрос, в комок страха со щепотью надежды - весь на его совести.

Но такой уж был сегодня день, что Роберт решил махнуть рукой на все резоны.

- Я буду называть тебя Свиненком.

Мальчишка не шелохнулся. Только глаза ожили.

- К вечеру отмоешься. Гарет, найди ему чистую рубашку. Потом приведешь в порядок стремена. Для начала наших с Лерном коней. Завтра Гарет тебе покажет, как чистить кольчуги. Останешься Свиненком до тех пор, пока весь доспех и ты вместе с ним не засверкаете, как солнце.

Мальчишка не заголосил, не полез целовать руки, как стоял, так и рухнул в ноги рыцарю, глядя снизу, из глубины трав, сияющими зелеными глазами. У Роберта что-то сжалось внутри, но он отвернулся, не добавив более ни слова, только махнул рукой в сторону сваленной на землю амуниции.

Народ потихоньку зашевелился, пошел по брошенным делам. Только Лерн остался беспечно сидеть у поваленного дерева.

Ну, подумаешь, Роберт мальчишку к делу приставил. А с другой стороны, Лерн уже не чаял увидеть, как старый друг и побратим оживает.

С самого начала, с их первой встречи, Лерн всегда видел Роберта в движении. Тому не сиделось на месте. Его бурная, требующая выхода, энергия, к тому же, втягивала в свои завихрения окружающих.

Для них Крестовый поход начался в небольшом бургундском городке, где встретились, отделившееся от отряда Гуго Вермандуа, копье Роберта Парижского, и лотарингцы, которыми командовал Готфрид Бульонский. Весь дальнейший путь Роберт со своим отрядом неизменно находился в авангарде. Лерну такая позиция вполне подходила.

Там они познакомились, сошлись ближе, стали друзьями. Хотя, более непохожие натуры трудно было представить. Целеустремленный, уверенный в себе и своем деле Роберт Парижский и медлительный, ленивый, всегда иронично настроенный барон Гарнье Рено де Геннегау, по прозвищу Лерн составляли странную пару.

Они шли освобождать Гроб Господень. Этим было сказано все. Жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ. После будет уже совсем другая жизнь, которую, по правде сказать, никто из них себе толком не представлял, но знали определенно - она будет прекрасна.

Облаченный в кольчуги, поток веры, страсти и благородства сбегал лесами Бургундии, полями Панонии, горами Фракии к подбрюшью Европы.

Когда первое препятствие - Босфор - остался позади, и под ногами захрустели разбросанные у Никеи христианские кости, Лерн впервые подумал, что Прекрасная Мечта, которая вот-вот должна была сбыться - сбывается, но как-то не так.


ALLIOS

Третьи сутки отряд под командованием Роберта Парижского блуждал в, невесть откуда взявшихся на ровном месте, невысоких, но диких горах. Ущельица сменялись перевалами, тропы стелились под ноги, перекрещиваясь и петляя, чтобы в очередной раз завести в тупик. Люди из редких, малочисленных поселков при виде воинов Креста разбегались, а те, кто не мог убежать, не разумели франкской речи.

Придерживаясь западного направления, отряд продирался сквозь нагромождения камней и заросли в надежде встретить своих.

Ехавший в авангарде Роберт первым свернул за, поросшую мелкими пыльными кустиками, скалу. Тропа ныряла под кроны деревьев. Далеко впереди в жидкой тени угадывался валун, перед которым дорожка разбегалась надвое.

Роберт не стал торопиться: осмотрелся, прикинул что-то, подал коня назад и объявил привал. Усталые, запыленные, злые люди с проклятиями придерживали коней.

Кое-кто тут же пополз с седла, оседая прямо в слежавшуюся придорожную пыль.

По тому, как двигался Роберт, как настороженно осматривался, Лерн понял: друга что-то беспокоит. Спрашивать не стал, люди измотаны, каждое лишнее слово может стать причиной ссоры. Если впереди чисто, стоит ли усугублять?

Они вдвоем отправились в разведку. Кони едва переставляли копыта, потом вовсе остановились.

Роберт вытащил из торока шлем с бармицей и, сдернув пыльный, насквозь пропотевший капюшон, надел на голову.

Первой мыслью Лерна было, что голова графа Парижского сварится не хуже, чем в котле с кипятком. Второй - что и его собственной голове не избежать печальной участи. Если Роберт осторожничает, ему, Лерну, вдвое стоит поопаситься.

Геннегау догнал друга шагов за тридцать до развилки. По обочинам, густо разросшиеся, кусты малины и орешника прикрывали неохватные старые стволы деревьев. Тусклые, зеленые кроны смыкались над головой, образуя длинную арку.

Полдень, пыльные листья, безветрие, волнистое, душное марево - картина напоминала старый выцветший гобелен.

Дальше они поехали стремя в стремя, держа наготове удобные короткие копья.

Вокруг ни шевеления, ни звука, но тревога уже стискивала сердце, заставляя, собрать остатки сил.

Из-за камня раздался тихий вскрик, следом, вихляя, вылетела короткая, как для детского лука стрела. Она ушла круто вверх, чтобы, ударившись о сучок, упасть к ногам лошадей.

Оба рыцаря мгновенно оценили обстановку: кто бы ни сидел за камнем, в серьезные противники он не годился. Кони рванули одновременно, и через три неспешных удара сердца, закованные в броню рыцари, выгнали на тропинку сарацинского мальчика с самодельным луком в одной руке и коротким пичаком в другой. Перед ними стоял подросток лет двенадцати, в длинной серой рубахе, которую здесь называли джелябой. Ни игрушечного лука, ни ножа он не бросил.

Лерн уже примеривался, куда воткнуть копье, когда Роберт вскинул руку. Свое копье он поднял, уперев пятку в стремя.

- Он же напал на нас! - возмутился барон, не понимая причины отсрочки справедливого наказания.

- Ты испугался?

- Нет, конечно, - обиделся Лерн.

- Ты, понимаешь наш язык? - обратился Роберт к сарацину. Тот замер, будто каменный.

То ли в самом деле не понимал, то ли решил молчать.

- Зачем он нам? - возмущению Лерна не было предела. - Нехристь, он нехристь и есть, - копья Геннегау не убрал и на всякий случай вновь приметился.

- Ты случайно дороги не знаешь? - Роберт обращался к другу, не поворачивая головы.

Потом по-гречески спросил о том же мальчишку, не получив впрочем никакого ответа.

Паренек так и стоял перед ними, не бросая оружия, но и не пытаясь пустить его в ход.

- Что-то тут не так, - задумчиво обронил Роберт.

- Может, он сумасшедший?

- Как же! Парень нас отвлекает, - несмотря на грозное предположение, Роберт продолжал безмятежно рассуждать. - Засаду бы мы услышали, в такой-то тишине. Значит что?

Значит, дает кому-то уйти.

- А если это сарацинские воины? Они разбегутся, пока мы тут мирно беседуем, - Лерн сам не очень верил в то, что говорил.

- Ты видел следы лошадей или вооруженных людей? Воины не ходят в сандалиях с деревянными подметками, босиком они тоже не ходят и на одном осле все вместе не ездят. А других следов я тут не нашел.

- Тогда, кто они? - Лерн был сбит с толку.

- Думаю, его семья. Он вышел отвлечь нас и дать им уйти подальше.

С этими словами Роберт приторочил копье и спрятал в седельную сумку шлем. Геннегау с удовольствием сделал бы то же самое, но упрямство заставляло терпеть раскаленный металл, сдавливающий голову.

- Возвращаемся, - граф Парижский, наконец, обернулся к другу. - Будем, как и раньше, продвигаться на запад.

Он медленно объехал мальчишку по широкой дуге. Лерн присоединился, так и не убрав копья и не сняв шлема, но через несколько шагов обернулся. Мальчишки на месте не было. Он будто растворился в воздухе, как темный эльф здешних лесов. Впрочем, какие тут эльфы? Здесь - иблисы, шайтаны, дэвы… тьфу! Кто они и как выглядят, христианин не очень себе представлял.

Ехали молча. Роберт думал, Лерн терзался. Оскорбление в виде пущенной в них стрелы осталось не отмщенным. Роберт, правильно истолковав его недовольное сопение, придержал коня:

- Ты помнишь деревню, Гизи? В нее первым ворвался отряд Роберта Нормандского.

Хотя, ворвался - громко сказано. Въехали и не очень спешно. Кто им противостоял?

Горстка стариков с серпами и мальчишки вроде этого.

Лерн не хотел вспоминать.

Они вернулись из поиска как раз к завершению бойни. Формальной причиной расправы явилось сопротивление, оказанное десятком жителей деревни двум сотням конных рыцарей.

Сотворенное благородными воителями, было чудовищно! Изрубленные куски тел, кровавые ручьи, вывернутые ноги женщин…

Для чего?! Для устрашения, - сказал кто-то из приближенных герцога Нормандского.

Пар выпустили, - пробубнил Гарет, по меркам Лерна - уже старик, везде следовавший за Робертом. - Нормандцы каждого десятого потеряли. Начали хоронить возле Никеи, потом: Каппадокия, Исаврия, Фригия… Да не в бою, а от жары да болезни животной. За войну остаются добыча и слава. А за смерть от поноса? То-то!

Этот понос Гизи боком и вышел.

Воспоминание уползало, оставляя по себе горький осадок. В глубине души Лерн был согласен с Робертом, но щенячья строптивость заставляла спорить:

- Если такое спускать, они начнут нападать на нас из-за каждого камня.

- Ты шел на войну или на прогулку?

Конечно, Роберт был прав. Лерн представил, как бы все обернулось, поступи они согласно обстоятельствам и здравому смыслу: убили мальчишку, догнали его семью…

Его передернуло. Куски изрубленной плоти, вывернутые ноги, кровавые полосы в пыли.

Что еще оставят за собой двадцать, озверевших от жары и усталости, заблудившихся рыцарей?


***

Париж и Сена остались далеко на юго-западе. Ореховые и буковые рощи сменились дубравами. Их в свою очередь потеснила густая чаща, где среди берез и осин брызгами крови рдели боярышник и рябина. Тут и там лес подметали черными подолами ели.

Густолесье встретило путаницей звериных троп, да редкими, худыми дорогами.

Язык поменялся. Дени, знавший только провансальское наречье, понимал встречных с пятого на десятое. Да и тех встречных становилось все меньше и меньше.

Весь закатный край неба обложила тяжелая, темно-синяя туча. Она всасывала последний кусочек солнца, а с ним и надежду на ведро. Завтра опять зарядит еще не осенний, а потому обильный дождь. Хорошо, если с утра - к обеду может и развеется. Если с полудня - вечером придется ставить шатры, промокнув до нитки.

Роберт давно хотел сделать остановку. Несколько дней необходимы были маленькому отряду, чтобы отдохнуть и обсушиться. Хорошо бы под крышей. Но подходящего места все не случалось.

Замки в этой местности стояли далеко друг от друга. Да и степень гостеприимства синьоров была такова, что, проезжая мимо очередной цитадели, путники думали не о ночлеге и плотном ужине, а о том, из-за какого именно поворота выскочит вооруженная баронская дружина, чтобы поинтересоваться, кто это шляется ввиду светлых господских очей невозбранно, а главное, что у него в сумах.

Роберт таких встреч не сильно опасался. Эти дружины были, как правило, смехотворно малы и плохо обучены, но поранят кого, коней напугают - не нарывался, объезжал родовые гнезда стороной.

С Прованса, почти с самой высадки на берег, его поразило огромное количество лихого люда, промышлявшего нынче на трактах.

Изъездив пол-Европы во времена своей беспокойной молодости, он ничего подобного не видел. Что уж говорить о начале Похода. Но тогда - понятно - огромная армия бедноты с примкнувшими к ней бродягами, ворами и разбойниками, первой двинулась на разграбление Востока. Через год под Никеей крестоносное воинство нашло их останки.

Еще в Провансе, когда он рвался в Париж, лелея зыбкую надежду, что все с ним случившееся - недоразумение, Роберт отклонил несколько предложений от серьезных торговых людей, двигаться в составе их караванов. Он торопился. Истории, которыми потчевали его купцы, казались выдумкой. Но первая же стычка в трех лье от Вильяно отрезвила, как ушат холодной воды, и заставила всю оставшуюся дорогу настороженно вглядываться в окружающий пейзаж. Поваленное ветром, лежавшее поперек дороги дерево, перевернувшаяся повозка, вокруг которой бродили, постреливая глазами, мрачного вида селяне, даже расположившиеся отдохнуть слепцы - все могло быть хитростью разбойников. Стоило задержаться, проявляя любопытство или сострадание, как из-за ближайших кустов выскакивала грязная ватага, вооруженная кто чем. Нападавшие надеялись на численное преимущество и внезапность. О том, что надеялись напрасно, говорил хотя бы тот факт, что Роберт за все время не потерял ни одного человека, ни лошади, ни поклажи.

Последняя стычка, даже принесла кое-какие трофеи: сапоги, которые оказались в пору только Дени, да лошадь предводителя. Лошадь опять же досталась мальчишке.

Каурая зверюшка не удалась ростом и, вообще, была столь неказистой, что никто больше на нее не позарился. А зря. Роберт скоро убедился, что лохматенькая кобыла здорова, вынослива и обладает каким-то своим, лошадиным умом. Она не спотыкалась даже на очень плохой дороге, не ломилась по чаще, находя удобные проходы, и уж подавно не взбрыкивала, норовя сбросить неумелого седока.

Как-то на привале здоровенный Хаген крикнул Дени: 'Мы теперь за тебя спокойны, Ты за этой лошадкой, как за каменной стеной: из боя вынесет, до трактира довезет… да там и накормит'.


***

Хаген с отвращением посмотрел в свою миску. Едать приходилось, конечно, и не такое. Разваренные холодные стебли, которыми он питался как-то на протяжении довольно длительного времени, были куда хуже. Но уж очень надоела эта репа.

Когда мяса побольше, еще ничего. Но сегодня под дождичком, да после целого дня в седле пустая пресная каша вызвала приступ бешенства.

Хаген посмотрел на, проворно орудующего ложкой Дени. Этот и опилки смолотит! Захотелось опрокинуть миску с тошнотворной кашей тому на голову. И опрокинул бы, не перехвати взгляд Соля. Неужели их аристократ собирался проделать то же самое? Даже раздражение откатило. Отодвинувшись в тень, Хаген приготовился наблюдать.

Оказалось, намерения друга он расценил с точностью до наоборот. Вместо того, чтобы размазать студенистое варево по физиономии приблудыша, Соль опрокинул свою порцию в его уже опустевшую миску. Дени мгновенно прижал чашку к себе и даже прикрыл рукавом. Личико заострилось - точь-в-точь лисенок, утащивший косточку и готовый ее защищать до крови. Следом, по замурзанному лицу прошлись радость, недоумение, смущение… а потом из-за перепуганной, оскаленной мордочки звереныша выглянул человек: мальчишка выпрямился, чинно поднял миску и начал есть, стараясь не торопиться. Попытался даже благодарить с набитым ртом, но Соль уже отвернулся.

Ишь, ты! Под забором, в своем Провансе, поди, за корку дрался до полусмерти.

Отвык, что люди могут быть - люди, а не все - звери.

А я его в - рожу: не забывай, кто ты есть! И не ответит, потому как подобрали, накормили, спасли, и может, например вот он, Хаген барон Больстадский, чуть что - сапогом.

Можешь? Когда сапогом - это ты хорошо помнишь.


ALLIOS

Лицо выплывало из белого колышущегося тумана по частям. Сначала обозначились черные, будто вырезанные на плоской деревяшке морщины. Сходство с деревом дополнялось полной неподвижностью черт. Не трепетали крылья крючковатого носа, не кривился узкогубый рот. А глаза, вообще, не понять, зрячие - нет? Да и глаз почти не видно, спрятались в обвисших, морщинистых веках.

Кто таков? Почему застыл над ним, Хагеном? Нехорошее предчувствие, сродни ожиданию смерти, мешалось в сознании с заполнявшей все существо болью. В голове, разрывая черепную коробку, бухал колокол. Нарастающее раскатистое бу-у-ум сменялось легким перезвоном, будто к медному великану привесили гроздь серебряных колокольчиков. На бу-у-ум боль накрывала волной, на перезвон окатывала, вонзаясь в онемевшее тело тысячей мелких иголочек.

Хаген шевельнулся. По лицу старика прошла рябь, из щелок блеснули глаза. Хаген почувствовал, как в рот льется горячее и горькое. Онемел сначала язык, потом небо, потом белой пеленой стало затягивать, бессильный что-либо понять мозг.

Боль тонула в забытье. Набат в голове умолкал.

Это происходило много раз. Очнувшись, Хаген видел над собой старика или кусок испещренной коричневыми разводами стены, слышал набатный звон, с которым возвращалась боль.

Потом сознание гасло, чтобы через некоторое время все повторилось.

Но постепенно просветы в беспамятстве становились длиннее; звон сотрясал болью уже не все тело, а только голову. Вернулось даже ощущение времени. В какой-то момент Хаген осознал, что лежит здесь очень, очень долго. Что болен и… что кругом чужие.

Теперь он помногу спал или лежал с закрытыми глазами, стараясь восстановить в памяти события, предшествовавшие болезни.

Вспомнил Иерусалим, пеструю суету на узких, со следами недавних сражений улицах.

Вспомнил помазание Готфрида на княжество, формально носить корону Иерусалимского монарха тот отказался. Потом была экспедиция на юго-восток. Зачем? Долго, путано, медленно, восстанавливалась память: где-то в пустыне, по слухам, существовали медные рудники. Его послали на их поиски? Или сам пошел? Не вспомнил. Какие-то городки, деревеньки, белые и желтые дома, сухие, серые от пыли и зноя рощи, тропы, уводившие на восход; потом: каменная, всхолмленная равнина с дымкой гор на краю. А за этим - отчетливо как при вспышке молнии: кустик у дороги, растущий прямо из камня, и - лавиной - всадники в белых бурнусах. Еще вспомнил, как под звон шлема, вдавленного в черепную кость метко брошенным из пращи камнем, картина покривилась и начала распадаться.

За ним хорошо следили. Перемены, происходящие в недужном великане, не прошли незамеченными. Как-то раз неподвижного старика лекаря или надсмотрщика сменил невысокий, довольно молодой с гладким полнощеким лицом сарацин. На подбородке у него курчавилась редкая, смоляная бородка. В чуждых, черных с поволокой глазах светились искорки интереса, которые, впрочем, тонули в облаке излучаемого им презрения. Близко к раненому он не подходил, вещая от входа.

Хаген ни слова не понял из пространной гортанной речи. Ясно было только, что по мере ее произнесения человек все больше и больше раздражался. Под конец он поднял над головой руки и потряс ими, призывая кары небесные.

Надо было отвечать, Хаген собрался с силами и открыл рот. Поймет или не поймет гневный сарацин, в конце концов, неважно. Но набранный в грудь воздух не желал выходить словами. Вместо речи из горла вырывались хрипы и беспомощное мычание.

Хаген попробовал еще раз - лучше не стало. Он старался, пока были силы.

Усталость завертела предметы и лица безумным хороводом. Подкатила тошнота, а за ней страх. Случилось то жуткое, что может случиться с человеком, получившим удар по голове, - он потерял речь.

Двое суток после этого открытия Хаген пролежал, отвернувшись к стене. Много ли надо, изможденному хворью телу? К концу второго дня колокольный гул в голове стал нарастать, белая пелена беспамятства опять показала свои щупальца. Жажда высушила глотку так, что та казалась обожженной. Хаген терпел, как избавление, призывая смерть, которая казалась ему единственным выходом. Иначе впереди ожидало чудовищное, безгласное существование сарацинского раба, отличающегося от скота только умением ходить на двух ногах.

На другой день три пары рук оторвали неподъемное тело великана от лежанки и перевернули.

В хижине стало непривычно тесно. Кто-то мельтешил перед глазами. Окрик заставил людей, отойти в сторону. У двери, рядом с давешним толстощеким сарацином, стоял пегобородый старик с узким надменным лицом. Голову старика венчала белая как облако, чалма.

Толстощекий разразился речью, но высокий старик прервал его движением руки. Чуть повернув голову, он отдал приказ. Хагену кинжалом разжали рот и напоили.

Третий день без воды… он не мог сопротивляться, не мог сжать зубы, чтобы чистый, прохладный поток не возвращал его к жизни.

Оттого, что смерть прогнали, оттого, что мука будет продолжаться бесконечно, стало невыносимо горько.

Очень молодой, огромный, хоть и исхудавший человек в обрывках серых тряпок, неподвижно лежал на вонючей подстилке. По грязным вискам катились слезы, промывая светлые дорожки к совершенно седым волосам.

Дальше его кормили и поили насильно. Втискивали в рот кончик полого рога или разжимали зубы и вталкивали те самые разваренные скользкие стебли, угрожая, если не будет глотать, выколоть глаз.

Силы помаленьку возвращались, он даже начал, борясь с дурнотой и неумолчным звоном в ушах, присаживаться на своей лежанке. Вместе с тем забрезжила крохотная, тонкая и зыбкая, как паутинка на ветру, надежда: прикидываться немощным, пока не вернутся силы, а потом уйти. Он уже давно заметил - настоящей охраны к нему не приставляли. Старик, который в первые дни постоянно находился рядом, на ночь стал уходить. Путь на волю был свободен.

Куда он пойдет? Хаген гнал от себя эту мысль, иначе отчетливое понимание, что слабый, безъязыкий, напрочь чужой этому чуждому миру, лишенный еды и главное воды - в лучшем случае он погибнет от жажды или достанется большой пустынной кошке, в худшем - его поймают, вернут и будут мучить, пока не замучат до смерти.

Беспросветное рабское существование было хуже, чем смерть в пустыне.

Высокий седобородый сарацин, когда-то силой вернувший Хагена к жизни, на этот раз появился в сопровождении щуплого, человека, на котором вместо обычной джелябы, поверх сомнительного цвета рубахи болталась долгополая безрукавка.

Мелкие смоляные кудри прикрывала маленькая круглая шапочка. В черных, навыкате глазах, Хаген с удивлением обнаружил сострадание. По знаку старика, гость заговорил по-франкски, страшно коверкая слова:

- Мулла спрашивает, слышишь ли ты его?

Хаген кивнул.

- Мулла, спрашивает, почему не отвечаешь? Не хочешь?

Хаген остался неподвижен.

- Не можешь говорить?

Кивок.

Мулла и толмач заговорили по-арабски. Хагену показалось, что толмач пытается спорить, на что мулла ответил коротким, несильным ударом своей палки. Толмач вновь обратился к Хагену:

- Мулла спрашивает, согласен ли ты, принять его веру? Подожди, - человек выставил перед собой руки. - Если ты примешь ислам, господин заберет тебя к себе, будет хорошо кормить и лечить. Потом ты станешь воином. Если откажешься, тебя или убьют, или прикуют к колесу, будешь качать воду для правоверных.

А как же выкуп? Хаген точно знал, что за знатного человека можно было получить немалые деньги.

Такая мена процветала с самого начала похода. Ни мулла, ни круглолицый кади не выглядели глупцами. Почему же не догадались? Кольчуга, оружие, одежда - все, что было с ним и на нем, говорило о его далеко непростом происхождении. Хаген приподнял голову и впервые, наверное, пристально себя осмотрел.

Увы, знакомыми оказались только обрывки гамбизона. Бедра прикрывала серая ряднина из местной бумажной ткани. Если он попал в плен уже в таком виде - немудрено, что разговора о выкупе никто не заводил.

Хаген бессильно откинулся на подстилку. Поди, объясни безъязыкий слепому…

Двое у порога опять заспорили. Мулла, видимо, не на шутку рассердился. Посох несколько раз прогулялся по склоненной спине толмача. Тот опять склонился над франком:

- Ты согласен? Мулла считает, я неправильно тебе объяснил, грозится привязать меня на площади к столбу. Я - только бедный иудей… - глаза толмача налились слезами.

Что можно было ответить? Хаген коротко и резко мотнул головой. В ушах отчаянно зазвенело. Глаза он прикрыл, но бешеное верчение не прекратилось.

Его еще дважды переспрашивали, и дважды он отвечал отказом. Мулла, не добившийся от упрямого франка толку, ударил уже не переводчика, а пленника: коротко, зло с оттяжкой. Оттолкнул толмача и вышел из хибары. Иудей, в последний раз оглянувшись на Хагена, канул следом.

Дни слились в один нескончаемый, мутный, однообразный поток. Какая никакая кормежка, а главное покой сделали свое дело - Хаген стал поправляться. Сначала он садился, опираясь на трясущиеся руки, потом начал вставать. Когда недужный великан впервые показался на пороге мазанки, посмотреть сбежалась половина деревни.

Расположившись кривым полукругом люди, - все мужчины, - лопотали, непременно тыкая в него пальцами, кое-кто угрожающе замахивался и начинал хохотать, призывая односельчан вместе повеселиться. Когда к мазанке подошел кади, люди замолчали, но ушли только после окрика. За кади плелся молодой, толстый, неопрятно одетый сарацин в засаленном фартуке. Хаген ко времени его появления уже изрядно устал. Не озаботившись поприветствовать местную власть, он откачнулся от двери и прилег на свое место у дальней стены.

В покое его на этот раз не оставили. Толстый, воняющий потом и дерьмом парень пристроил на щиколотку франка железное кольцо с цепью саженей в пять. Костыль, прикрепленный к цепи с другой стороны, вколотили в стену. Подергав сначала костыль, - не поползет ли, - потом кольцо на ноге пленника, толстый поднялся, улыбаясь пустой улыбкой идиота.

Теперь франк передвигался по мазанке и за ее пределами, позвякивая 'украшением'.

А там и работа нашлась - сразу за порогом поставили ручной жернов. Два камня.

Верхний вращался при помощи деревянной ручки. Под него подсыпалось зерно.

Струйка муки текла по желобку в подставленный мешок.

По смеху окружающих Хаген догадался, что дело ему досталось не самое почтенное, а прозвище 'ханум' - скорее всего оскорбление. Цепи хватало, чтобы отойти на четыре шага за жернов.

С утра он принимался за работу. Сначала серая каменюка казалась неподъемной, со временем он к ней приноровился, и работа перестала отнимать все силы. Вот тогда-то выздоравливающий франк и начал осматриваться.

С холма, к склону которого притулился ветхий домик, как на ладони открывался оазис. Да и не холм это был - скорее каменистая складка, поросшая колючими мясистыми стеблями. У подножия, на плоской равнине, среди камней и песчаных наносов, тянущихся до самого горизонта, гнулись все на одну сторону десяток серых от пыли пальм. Маленькую, убитую ногами площадь, окружали приземистые дома с плоскими кровлями, ближе к центру, сложенные из каменных блоков, дальше - саманные, мало чем отличающиеся от его убогого жилища. Одно здание венчала высокая, тонкая башенка. Шесть раз в день с нее доносился протяжный крик, и правоверные, побросав дела, становились на молитву.

Сквозь деревню, нанизывая ее, как спица пучок шерсти, шла дорога - полоска более светлой земли, расчищенная от камней и песка. По дороге иногда приходили караваны: три-четыре уродливых горбатых лошади, ослы под поклажей, реже - настоящие лошади, да десяток - полтора погонщиков. В такие дни на площади разворачивался торг.

Уже вошедший в какую-никакую силу Хаген, как-то перетащил свои камни поближе к углу мазанки. В однообразной, серой убогости его безгласного существования наблюдение за жизнью поселка было хоть каким-то развлечением.

Кто распорядился, кади или мулла, неизвестно, только ему не дали там сидеть, кнутом загнав обратно за угол. Теперь, чтобы видеть торг, ему надо было вставать и 'звенеть' несколько отпущенных шагов до угла. А работу не больно-то бросишь.

Если хозяевам казалось, что раб ленится, ему урезали и без того невеликую пайку.

Воды, правда, давали, как и раньше, - две чашки в день. Плохо только, воды этой ему уже не хватало. Мало того, что европеец не привык ограничивать себя в питье, он еще был на голову выше самого высокого жителя деревни, да и в кости шире.

Мерно вращался жернов. Хаген закрывал глаза. Из внутренней темноты начинали проступать холмы родной Бретани. Как много ключевой, озерной и речной воды плескалось вокруг.

Вода журчала под ногами. А порой, - давал же Бог такое счастье, - падала с неба.

Ее даже ругали, когда разливалась не в меру, Склонившись над жерновом, Хаген обдумывал возможность побега. Так загнанный в угол избитый лесной зверь, притворяясь сломленным, высматривает, вяло прикрытым глазом момент, когда можно будет, порвав путы и глотки, уйти в родную чащу.

Раньше ему и в голову не приходило различать сарацин, они казались все на одно лицо. Сейчас за неимением других дел он начал присматриваться к людям и вскоре стал узнавать жителей маленького поселка. В каменном одноэтажном доме, возле мечети, проживал мулла. По обширному, обнесенному саманным забором двору, с утра до ночи сновали люди - рабы и домочадцы. Среди серых бурнусов нет-нет да мелькали яркие женские накидки. Чуть дальше тускло желтел новенький дом кади - местного судьи. Молодой, плотный сарацин имел, по мнению Хагена, скверный характер. Что ни день он гонял кого-нибудь из по двору палкой. Доставалось и мужчинам и женщинам. Чем они провинились, франк, конечно, понять не умел, но судя по регулярности выволочек - только тем, что попали в зависимость к сволочи.

Ближе к окраине в добротном мазаном доме, обнесенном высоким забором, наоборот, регулярно доставалось хозяину от жены. Молчком, чтобы не привлекать внимания соседей, дородная, ярко одетая женщина, кидала в мужа чем попало, а то и таскала за бороду.

В покосившейся саманной избушке на краю поселка одиноко проживал старик, с изрезанным морщинами лицом. Это он выходил умирающего Хагена. Старик не больно-то ладил с местной властью. Кади, как-то даже замахнулся на него палкой, но ударить то ли не посмел, то ли поленился. Старика звали Али. Однажды он принес на помол полмешка проса. Бросив мешок у жернова, старик порылся в сумке и протянул Хагену небольшой сверток: четвертушку пресной лепешки, заботливо обернутую пальмовым листом. Оглянувшись по сторонам, Али быстро заговорил, помогая себе жестами - предлагал съесть лепешку. Хаген положил хлеб за пазуху, приложил руку к груди и поклонился. Не как раб, приставленный к постыдной работе - как рыцарь. Старик задумчиво посмотрел на него, покачал головой и побрел в свою хижину.

Народ постепенно привык к чужаку. В отдалении нет-нет да мелькали женские накидки.

Женщин подталкивало к нему любопытство, но страх перед ним же, а еще больше перед наказанием заставлял держаться на почтительном расстоянии.

Дни стали короче, ночи холоднее. Блекло-голубое небо налилось прозрачной синевой.

Наступила осень, По дороге зачастили караваны.

Дома в это время готовились к зиме: приводили в порядок хозяйство, ездили на охоту, в гости и на турниры. Хотя какие турниры в бретонской глуши? Название одно. На настоящее ристалище Хаген попал только в Руане, где собиралось крестоносное воинство Роберта Нормандского. Там ристалища случались через день.

Жернов размеренно двигался в мощных руках франка, мысли двигались следом, кружа и кружа на одном месте, пока все это не накрыла кривоватая тень.

Иудей, когда-то служивший мулле толмачом, разглядывал франка с прежней печалью в глазах.

- Ты поправился, - скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал он, безобразно коверкая франкские слова. Хаген так обрадовался родной речи, что бросил работу.

- Мулла грозился, посадить тебя в яму, но, видимо, пожалел.

Ага, пожалел! Хаген с видимым усилием приподнял жернов. У хлипкого толмача округлились глаза.

- Речь к тебе не вернулась?

Барон Больстадский мотнул кудлатой седой головой. Только сейчас до него дошло, что перед ним в черной безрукавке и засаленных штанах стоит надежда - тоненький, эфемерный путь на волю. Он лихорадочно соображал, как объясниться, но в голову ничего не приходило. Гулкий внутренний колокол дал о себе знать длинным предупреждающим б-у-у-м. Следом за ним могла прийти невыносимая боль, а то и судороги, раза два ломавшие непокорное тело.

Хаген замер, пережидая. И уже спокойнее: руками показал сначала на себя, потом ткнул в толмача и в сторону деревни. Потом жестом понятным в любой точке мира обозначил отсчитываемые монеты.

Поймет? Не поймет? Как еще объяснить, что если иудей выкупит франка у сарацин, тот вернет выкуп втрое. Три пальца взметнулись вверх. Я - тебе втрое!

Но иудей отрицательно покачал головой.

- Я только бедный толмач, помогаю моему господину торговать. Хожу по пустыне. В городах тоже бываю.

Хаген попытался зайти с другой стороны; приложил руку к груди, а следом изобразил большой крест.

- Что ты крестоносец и так понятно. Но имя? Начерти свое имя.

Сухим прутиком в пыли Хаген вывел, несколько букв. Толмач не успокоился, потыкал в землю, требуя, чтобы франк написал имя полностью. Вот это была мука! Хаген знал счет, даже запись счета понимал. С грамотой же было совсем плохо. Никогда в жизни благородный барон Больстадский, возводивший свой род к великому норманнскому конунгу Рагнару не думал, что в грамоте может быть польза.

Трусливые купцы и хлипкие монахи, всегда за небольшую плату готовы были написать послание или составить договор. Зачем рыцарю, немеряной силы пачкать руки чернилами? У него и так дел хватает! Вот и сиди теперь как умная собака, унюхавшая хитрую опасность, да не умеющая предупредить хозяина.

- Мне пора. Меня ждет господин. Он добрый человек, но ждать не любит, - проговорил толмач над склоненной головой гиганта.

Иудей уже отворачивался, когда Хаген вскинул руку. Он сообразил! Точно, виноват тот удар по голове. Разве можно такое забыть?!

Прутиком он нарисовал в пыли щит, а на нем свой герб - поле с тремя широкими полосами, перечеркнутое по диагонали мечом. Толмач не сразу понял, посмотрел на рисунок с одной и с другой стороны, потом поднял глаза на франка и спросил неуверенно:

- Это герб?

Кивок,

- Твоего господина?

Хаген выпрямил спину, вскинул голову и, чуть прищурившись, приложил кулак к груди.

Наверное, это выглядело дико. Но грязный, заросший до глаз светлой бородой франк вызывал не смех, а оторопь.

Толмач больше ничего не сказал, крутнулся на пятках и сбежал по тропинке с пригорка, утаскивая за собой свою тень. Из-за стены мазанки выметнулась еще одна тень и канула следом за гостем. В голове от возбуждения так гудело, что Хаген не придал этому никакого значения.

Возбуждение не отпустило даже ночью. Ворочаясь на жесткой подстилке, Хаген так и этак повторял про себя давешний диалог с толмачом. Выходило, что ни в чем он того не убедил. Ну, нарисовал герб. Дома и то по такому рисунку далеко не каждый распознал бы, кто его владелец. В крестоносном войске, где смешались сотни гербов, а у половины рыцарей их вообще не было, знанием геральдики никто себя особо не обременял. Однако поманившая надежда так взбудоражила, что Хаген без всякой последовательности вдруг в одночасье решился на побег, В ночи далеко разносился натужный, с подвизгами скрип. Хаген раскачивал и поддергивал железный штырь. Глаза заливало потом, колокол в голове бухал все сильнее и сильнее. Франк старался не обращать на него внимания. Наконец, с мерзким визгом металлический стержень вышел из гнезда. Цепь, чтобы не гремела, пришлось намотать на руку. Человек встал на четвереньки и раскопал в углу ямку, где сберегал кусочек лепешки и немного утаенного от хозяев зерна.

Скорее, скорее вытащить свое сокровище и - вперед на закат. Он не пойдет по дороге. Там патрули, караваны. Он затеряется в складках каменистой пустыни, найдет где-нибудь воду. Не может такого быть, чтобы не было вообще воды. Он найдет, напьется, отмоет грязь с зудящего тела, наденет чистую одежду… потом будет долго спать в тени… потом займется стеной… ее давно пора подновить.

Соберет людей… вот только туча…

Белесая, низкая, зловещая как сама смерть туча наползала с востока.

Последним проблеском сознания он увидел: на дне ямки лежал изгрызенный мышами пальмовый лист. Ни лепешки, ни зерна не было.

Лицом вниз Хаген провалился в гулкую темноту забытья.

Когда-то, когда еще была жива мать, а Хагену уже исполнилось восемь лет, после нескольких дней удушливой влажной жары, неподвижное синее до боли в глазах небо заволокло дымкой, вслед за которой на горизонте появилась и стала наползать низкая, необычно белая туча. Вокруг забегали, засуетились. Отец метался по двору замка, отдавая приказания. Разбросанная там и сям утварь спешно заталкивалась под навесы. В конюшню сгоняли лошадей, малышню и женщин заставили убраться в донжон под надежную кровлю.

Хаген несказанно удивился, увидев отца, который в сопровождении двух воинов из замкового отряда направлялся к воротам. Каждому оттягивал руку большой прямоугольный щит. Нападение? Тогда почему не запирают ворота? Наоборот, раскрыли пошире.

Подстрекаемый любопытством, мальчик выскользнул из помещения и, огибая донжон, побежал в сторону маленького огородика, в котором мать выращивала травы и цветы.

Остановившись между грядок, он с недоумением и нараставшей тревогой начал прислушиваться. Ржание коней, загнанных в душный сарай, да блеяние и мычание подходившего стада мешалось со свистом ветра.

Быстро-быстро работая руками и ногами, мальчик забрался по приставной лестнице на крепостную стену. Но в обозримом пространстве не видно было ни души. Даже птицы попрятались. Поднятую стадом пыль, разметало ветром.

Хагену стало не по себе. На замок, на такую знакомую, насквозь безопасную округу надвигалось нечто. Гроза? Частые в этих местах летние грозы его не пугали.

Наоборот; мальчишки с радостным визгом выскакивали под дождь и плясали в отблесках, молний как бесенята. Если сейчас и надвигалась гроза, то какая-то неправильная.

А может это Гнев Божий?!

Родители как-то взяли непоседливого отпрыска с собой в Фержан. Отец Гаузлин, тамошний епископ на проповеди стращал благородных прихожан тем самым Божьим Гневом.

Правда, Хаген особо не прислушивался. Больше всего ему тогда хотелось, вместе с фержанским наследником Сеульфом удрать от взрослых и поскорее заняться насущными детскими делами. Но слово, произнесенное в торжественной тишине храма, запало в память и вот теперь всплыло, пугая неизвестностью до дрожи в коленях.

Хаген кинулся к приставной лестнице. Он хорошо помнил, где поднимался. Но кто-то ее убрал, не заметив на стене детскую фигурку, Осталось одно: бежать к надвратной башне, от которой вниз спускались каменные ступени. Уж их-то никакой доброхот не смог бы утащить.

Это началось, когда до башни оставалось шагов пятьдесят, да еще завал из камней, там где недавно обрушился один из зубцов стены. Мальчик прикинул, что не полезет напрямик, обогнет препятствие по краю.

Он уже почти перебрался, шагнул с невысокого парапета вниз, когда между лопаток ударило что-то твердое. Еще один камень просвистел рядом, не задев. Мальчик собрался обернуться и посмотреть, кто вздумал развлекаться в такой момент, но очередной камень звонко стукнул в затылок. Из глаз в мгновенно наступившую темноту брызнул фонтан искр. Хаген рухнул на четвереньки.

Он не успел понять, что происходит, когда на спину обрушился поток мелких необычно холодных камней. Боль и страх парализовали. Гнев Божий хотел раздавить, разорвать на кусочки его тело, оторвать пальцы, которыми он пытался прикрыть голову. Ребенок весь сжался, пытаясь противостоять тому, что обрушилось сверху.

И тут в жутком наказании наступила передышка.

Как Хаген потом ни вспоминал, не мог вспомнить остаток пути до квадратной башни.

Единственное: сквозь заливающую глаза кровь, он разглядел отца с прочным щитом в руках.

Отец подоспел в последний момент. Вторая градовая атака была не в пример страшнее первой. С неба летели уже не горошины - бесформенные куски льда.

Прикрываясь щитом, барон Хериберт втащил под крышу бесчувственное тело сына. На память об этом дне ему на всю жизнь остались белесые шрамы на руках и ногах.

В тот раз все обошлось более или менее благополучно. Кое-кого несильно ушибло.

Проломило крышу поварни; - слабая была крыша, все равно, перекрывать, - да посекло трех овец, которых тут же зарезали на жаркое. Только Хаген слег.

Лицо опухло так, что закрылись глаза. Жар высушил и растрескал губы. Но хуже было то, что потрясенный организм ребенка, не принимал ни пищи, ни воды. Мать, от лекарственного огородика которой осталась перепаханная черная полянка, достала старые запасы трав, но отвар не держался внутри, тут же извергаясь рвотой. Только и оставалось, часто менять влажную повязку на лбу.

На третьи сутки, выплакав над неподвижным, горевшим в жару сыном все слезы, она попросила, барона послать к соседям за священником.

Барон Хериберт, трое суток занимавшийся восстановлением хозяйства, изрядно все же попорченного стихией, и буквально валившийся с ног от усталости, молча выслушал жену и велел оседлать своего Ворона.

Хагена обтерли, поменяли заскорузлые от крови повязки, перенесли на сухое.

Священник, которого в Больстадском замке поминали не так уж часто, позаботится о его душе, а тело, как могли, приготовили.

Отец вернулся неожиданно скоро, но вместо священника на заводной лошади трясся длинноволосый, пегий от седины, худой мужчина. Дремучая борода доставала до пояса. На, высыпавших во двор, любопытных барон рявкнул так, что все попрятались.

Друид слез с лошади и стал в центре двора, поводя носом, точно собака, берущая верхний след. Не спрашивая барона, он, двинулся именно туда, где лежал умирающий ребенок.

Не нужны оказались громогласные окрики синьора. С пути лесовика и так все разбегались, забиваясь по щелям, лишь бы прошел мимо, не заметил.

Мать, вцепившись в лежанку, на которой распластался умирающий Хаген, с ужасом глядела на друида. Отцу пришлось силой выводить ее из комнаты.

- Ты останешься, - сказал колдун старой няньке Гудре. Да та и не собиралась уходить, всеобщее смятение ее как будто не коснулось. - Ты тоже можешь остаться, - разрешил он барону.

В другое время и с другим… Хериберт одернул сам себя. Этого он бы не смог убить. Во всяком случае, в одиночку. И не потому, что тот отличался какой-то особой физической силой, скорее внутренней, отличной от обычной человеческой… чужой.

Отец Хагена прижался спиной к двери, опасаясь делать резкие движения, опасаясь отвлекать колдуна, еще больше опасаясь спугнуть слабую тень надежды, появившуюся вслед за этим непонятным человеком.

Время тянулось, друид действовал: изредка говорил что-то Гудре и та срывалась с места, убегала выполнять поручение. Комната быстро заполнилась тазами, тряпками, горшочками и мисочками. В воздухе пополз густой аромат трав. Сбегав в ледник, Гудра притащила, полное кожаное ведерко льда, потом с поварни - кипятку, сухие холсты…

В один момент у Хериберта все же появилась решимость покончить с колдуном прямо сейчас, наплевав на собственные страхи и кары, которые могут за тем воспоследовать; друид обернул ребенка мокрой холстиной и обложил его льдом, после чего начал вливать в раскрыт рот мальчика тягучий коричневый настой.

Потом кулаки разжимались. Он сам привез лесовика. И, либо Хаген выживет, либо умрет… без покаяния. Это было его, барона Хериберта, решение.

Он простоял у двери всю ночь. А утром, когда блеклый свет зари притушил пламя факелов, Хаген просто спал. Выпроставшиеся из отечных складок веки, изредка вздрагивали.

Дыхание, еще совсем недавно, хриплое и неровное, стало тихим и размеренным.

Убегавшись за ночь, Гудра, присела у изголовья и, то ли спала, то ли отрешилась.

Только голова тихонько дергалась. В ногах лежанки, прямо на полу, привалившись к стене, сидел лекарь, свесив большие, в набухших венах, руки.

Всех детей, от четырех до десяти лет, вывели во двор. Колдун в надвинутом на глаза капюшоне шел мимо, изредка останавливаясь, присматриваясь.

Таково было условие: кроме серебра в сделку входил ребенок. Любой, который ему понравится! С деньгами Хериберт расстался легко, друид запросил немного, а вот отдавать своего человека не хотел. Но таков был договор. Что будет с ребенком, барон старался не думать.

Никто не заметил, откуда вывернулась девочка лет пяти, маленькая и худая, с мягкими светлыми вихорками. Она была сиротой. От кого прижила ребенка непутевая Дигла, никто не знал. Пока была жива - не спросили, умерла - подавно не спросишь.

Девочка росла как травка в поле: спала, где придется, ела на поварне вместе с остальной дворней, отличаясь от других детей только тем, что предпочитала шумным играм одиночество. Да еще имя. На данное при крещении, она не отзывалась, а как кликала ее мать никто не помнил. Девочка сама подошла к лесовику, и тот встал, будто споткнувшись. Дальше они пошли вместе. Детская ручонка утонула в огромной, почерневшей ладони друида.

Народ провожал их молча, с неодобрением кося в сторону барона. Как же это, мол?

И пусть - сирота. Но вот отдали невесть на что… однако, возразить никто не посмел. Барон стоял на крыльце чернее тучи, как всегда в минуты гнева сжимая и разжимая кулаки.

Из всей этой истории Хаген помнил едва ли десятую часть. Остальное рассказали. В основном старая Гудра, Но и та долго не говорила о ребенке, отданном отцом Хагена в оплату за его жизнь. Когда подросший наследник все ж узнал правду, дела давно минувшие легли на сердце неожиданной тяжестью. Разговор с отцом ничего не поправил. Тот не стал разубеждать отпрыска. Да, отдал! Но по тому, как отец напрягся, сцепив за спиной руки, Хаген понял, что история не забыта, а приказ - выкинуть все из головы, не что иное, как желание оградить сына от мук совести.

Юноша отнюдь не успокоился. Год, осторожно, обиняками, Хаген расспрашивал людей, а потом, в одиночку, отправился в северную чащу. Не будь наследник Больстада хорошим охотником, ни за что не прошел бы. Друид, забравший на муки христианского младенца, должен был понести наказание. То, что он спас самого мстителя от неминуемой смерти, по мнению Хагена, значения не имело.

В укромном лесном урочище, защищенном болотами и чащобой, на краю изумрудного, свежего даже в летний зной луга, стоял дом под двускатной дерновой крышей. Хаген уже прошел половину поляны, когда на порог вышел высокий, худой, заросший до глаз диким волосом друид в просторной серой рубахе, а следом девочка-подросток, угловатая тоненькая с мелкими чертами лица. Ничего особенного - но Хагена поразили синие, пронзительного свечения глаза девчонки. Друид обнял синеглазку за плечики:

- Ну вот, а ты не верила, что он придет.

С тех пор, если назревало что-то нехорошее, связанное со смертью, болью или предательством, Хаген хоть мимоходом да вспоминал ту градовую тучу. Перед последней экспедицией в пустыню, он принял дробный стук копыт за градовый заряд.

Еще посмеялся потом - придет же такое в голову посреди горячих песков.

Сейчас, лежа в своей хижине, связанный по рукам и ногам бретонец, видел кусочек необычно бледного неба, с которого на голову готова была сорваться смерть.


***

Его тащили, немилосердно дергая за цепь. Каждый раз, когда пленник падал, его поднимали ударом плети. Заминки в пути сопровождались гневными криками кади, да хихиканьем идиота-молотобойца, который тянул Хагена, намотав цепь на руку.

Возле колодца стояли караванщики. Кроме них здесь собрались, наверное, все обитатели поселка, исключая женщин. Хаген разглядел лучника со снаряженным небольшим, мощным луком. Что бы ни предпринял франк - далеко ему не убежать, даже доведись раскидать толпу. Для лишнего остережения, лучник тщательно прицелился и пустил стрелу. Та колупнула твердую землю возле босой ступни, франка.

Хлипкое железное кольцо на щиколотке расклепали, заменив на внушительный ошейник, с не менее серьезной цепью и замком. Когда возня с железом кончилась, люди разом отхлынули. Хаген остался посередине площади под злыми взглядами иноплеменников.

После короткой, обращенной больше к народу, нежели к нему речи муллы, в круг вытолкнули толмача. Лицо в синяках. Длинная, черная безрукавка продрана.

- Мулла назначил тебе новое наказание, - толмач замялся, на что последовал хлесткий удар палкой по икрам. Больше речь переводчика не прерывалась:

- Ты - пыль под ногами правоверных. Собачий навоз. Мулла в последний раз спрашивает, согласен ли ты, принять истинную веру?

Если бы в этот момент вернулась речь! Но безгласный рот напрасно силился вытолкнуть слово. Только мычание. Хаген оборвал его и отрицательно мотнул головой.

- Ты будешь вместо осла, крутить колесо, поднимая воду для правоверных. На ночь тебя будут опускать в яму. Ты в ней сгниешь.

Крутить тугое колесо, круг за кругом обходя колодец с рассвета до заката - это вам не сидеть в теньке у жернова. Хаген понял это быстро, даже очень быстро - в первый же день. Когда солнце, стоя в зените, накалило все вокруг, на голову обрушился железный водопад. Каждый шаг отдавался болезненным звоном в затылке.

Но как только ноги человека замирали, их перепоясывала длинная плеть. Этой же плетью поднимали, когда падал.

В сумерках измученного франка оттащили от колодца и сбросили в яму. Еще накануне Хаген непременно попытался бы выбраться наружу, используя намертво закрепленную наверху цепь. Сегодня он не мог ничего, только лежать на песке, медленно проваливаясь в забытье.

Ночью он проснулся от холода. В яму заглядывали огромные, чуть подрагивающие звезды. Почти голый, почти мертвый, немой, очень молодой человек сотрясался от беззвучных рыданий. Связных мыслей не было, только обрывки образов: мать в своем садике, хилый младший брат, с вечно прищуренными слабыми глазами, отец со щитом в руке…

На следующий день и после его уже не так нещадно гоняли; кормили по утрам, отводили в яму еще до заката. Только, по большому счету, все это было уже не важно. Какая разница, сколько дней на земле протянет его тело? Что не убили сразу, и мука будет длиться и длиться, воспринималось, как злонамеренная, изощренная пытка.

Он потерял счет дням и сильно ослаб. Отмеренный свыше срок жизни, должен был вот- вот закончиться. Тело не сопротивлялось.

Теперь он еженощно просыпался и подолгу спокойно смотрел на звезды. Иногда приходили видения, жаль только, отец со щитом в руках больше не появлялся. Увидеть его хоть мельком было, пожалуй, последним желанием Хагена.

Он все не умирал. Его оставили в покое, не теребили больше вопросами веры, относились просто, как к скотине. Существование сводилось к самым простым движениям: встать и не упасть, сделать шаг и не упасть, сползти в холодную как могила яму, уснуть и не просыпаться.

Под пальмами крохотного оазиса раскинул свои шатры маленький, очередной в нескончаемой череде, караван. Толстый турок купец путешествовал на верблюде, двое его соплеменников, тоже ехали на двугорбых великанах. Были еще двое в длинных серых рубахах, поверх которых, пестрели замысловатой вышивкой, плотные суконные безрукавки. Из разговора у колодца Хаген уловил - болгары, погонщики. Один из них подошел совсем близко; стоял, глазел, чуть не касаясь, толкавшего ворот франка.

Надсмотрщик заговорил с ним вполне мирно, но настойчиво - верно советовал, отойти. Тот не споря, развернулся и ушел.

Хаген продолжал свой путь вокруг выложенного камнями устья колодца. До заката оставалось совсем немного. Он теперь, как животное, чуял приближение сумерек. Вечер -ведерко воды, миска вареной травы, забытье…

Голоса доносились смутным гулом. Изредка гортанный крик разрывал эту муть, болезненным уколом проникая в глубины сознания.

Откуда-то пришла и угнездилась тревога. Хаген попытался отрешиться и не смог. А, ведь, осталось совсем немного. Он это чувствовал. Зачем его беспокоит эхо, долетевшее из внешнего мира?

Привели и увели коней. К колодцу подошел второй погонщик в пестрой безрукавке.

На голове, как и у первого - черная чалма. Свободный конец, свисавший обычно на плечо, у этого прикрывал лицо. Не обращая внимания на крик надсмотрщика, он долго смотрел на франка. Что-то в фигуре болгарина было неправильным. Или показалось? Колыхнулась тень интереса. Франк даже прищурился, чтобы лучше рассмотреть незнакомца. Зря, слезы тут же залили глаза. Когда Хаген описал полный круг - погонщика на месте не было. Но в сумерках, которыми теперь было сознание, остался след неправильности…

Хаген, как обычно, проснулся в середине ночи. Огромные холодные звезды безмятежно смотрели на дно ямы, где распласталась костлявая, вздрагивающая в ознобе фигура. Вернулось беспокойство. В темноте, за краем ямы кто-то пыхтел и возился. Хаген приподнялся, но тут же был придавлен, рухнувшим сверху телом.

Второй человек не упал - мягко спрыгнул вниз и стащил с, задыхающегося франка, мертвого охранника. Дальше случилось вовсе невероятное: человек подхватил Хагена подмышки и поставил на ноги.

- Ну и воняет тут у тебя.

Что к нему обратились на родном языке, мягко растягивая слова, как это делают уроженцы Иль де Франс, дошло не сразу, а когда дошло - ослепило. Обморочная волна накатила сразу за вспышкой понимания.

Хаген очнулся, когда его уже вытащили из ямы. Второй 'болгарин' тоже был здесь.

Молча и споро отомкнув замок, они сняли цепь. С ошейником возиться не стали.

Теперь-то какая разница!?

В отдалении, в черной тени пальм, стояли кони. Обмотанные тряпками копыта тихо шлепали в пыли. Люди торопились. Невысокий, коренастый 'погонщик' легко вскинул полуживое тело на плечо и бегом понес к лошадям.

Пока, его поднимали в седло и привязывали, Хаген озирался по сторонам. Ему казалось, сейчас распахнутся шатры, откроются ворота и со всех сторон на похитителей кинутся разъяренные сарацины.

Заметив его волнение, один из спасителей тихо ободрил:

- Не волнуйся. Весь поселок спит. Просыпаться начнут только к полудню. Шербет, которым угощались вечером твои друзья и наши хозяева, варил сам граф Альбомар.

Не знаешь такого? Хороший лекарь хоть и рыцарь.

То есть, сейчас, сей момент, за ними не погонятся, понял Хаген. И ладно. Усталый мозг стало заволакивать привычным уже туманом. Он не увидел, как два всадника, ведущие третью лошадь в поводу, свернули в пустыню - подальше от человеческого жилья и проезжих дорог.


***

Слава Всевышнему, уже пол дня как с неба не упало ни капли. И хотя над головой медленно тащились плоские, серые тучи, в разрывах, меж ними нет-нет да голубело.

Надежда на сухой ночлег еще окрепла, когда в полдень дождь так и не пошел.

Ехали, особо не растягиваясь. Отставать никто не хотел. Места пошли совсем уже дикие. Впереди стеной стоял сплошной, матерый лес. По узкой тропке, - и ту едва разыскали, - отряд втянулся под сумрачные кроны. Все, даже неугомонный Дени, примолкли. Его кобыла, обычно живо интересующаяся окружающим, шла нога за ногу, вроде и не артачилась, но и энтузиазма не проявляла.

Роберт несколько раз придерживал коня, пристально осматривая, стиснувшие тропу необъятные стволы. Неровный в этом месте подлесок то совсем отступал, то сгущался. На маленькой полянке заросшей разнотравьем, остановились.

- Хаген, пойдешь замыкающим. Всем надеть шлемы. Лерн, не забудь про кольчугу, -Помолчал, глядя как люди с некотором недоумением, но без возражений надевают доспехи. - Гарет! - Одноглазый, бросив отвязывать торока, повернулся к командиру зрячим оком. - Мальчишка кольчуги отчистил?

- До блеска. Чуть совсем не стер.

- Дай ему итальянскую байдану.

Лерну пришлось спешиться, чтобы натянуть без малого пуд вороненого железа. Он единственный, не считая приблудыша, путешествовал налегке.

Если бы не Хаген, который сгреб Дени в охапку и забросил на спину, присевшей лошади, мальчишка ни по чем бы на нее не влез. Облегченная Робертова броня свисала ему ниже колен. Никогда не носивший ничего тяжелее рубахи, мальчик двигался в доспехе медленно и тяжко как в воде.

- Не растягиваться. Идем друг за другом.

Стремя привычно спружинило. На плечо опустился Дар, раньше дремавший у Роберта за спиной на специальной жердочке.

В настороженном молчании люди прошли пару перестрелов, потом еще столько же и еще. От долгого напряжения начало мерещиться блики по сторонам тропы. Люди оглядывались, выискивая источник тревоги.

Это была даже не поляна - вытоптанная плешь. Черные рыхлые комья земли пропитались соком размочаленной травы. Кое-где виднелись бурые мазки.

Роберт еще успел подумать, что прошло не меньше суток… когда Дар с криком взмыл вверх. От неожиданно мощного толчка, человек сильно отклонился назад. Это и спасло: бронебойная стрела, рванув край плаща прошла вскользь по кольчуге, теряя силу, унеслась в сторону Лерна, рванула плащ ему, чтобы под конец, совсем уже на излете, запутаться в кольчужном воротнике Дени.

Толкнув коня коленями, Роберт заставил его отступить под прикрытие густого подлеска.

- Гарет, Соль уводите коней. Хаген, Лерн - ко мне!

Вот так вот! Ехали себе мирно, не нарывались. Чувствовал же, как зверь чует, настороженную западню.

Роберт спешился.

Лошадь - в кусты. Хлопок по крупу - давай, убирайся! Ноги - прочно упереть в землю. До глаз закрыться щитом.

Справа и слева сдвинули плечи друзья. Закованные в броню, прикрытые с трех сторон щитами - они были трудной мишенью.

- Вряд ли их много. Было бы слышно, - пробасил Хаген. - Спереди нас не взять, сзади, если что, наши шумнут. Подождем.

Каждый оглядывал свою сторону. Слушали. Лес молчал: ни голосов, ни звона оружия.

Даже птицы перестали возиться в кронах, впрочем, их, наверное, распугал Дар.

Мгновения утекали как капли в клепсидре. Ничего не менялось. На них не нападали, ни одна веточка не дрогнула в полдневном безветрии. В сотый наверное раз, обежав глазами поляну, Роберт крикнул:

- Я граф Парижский! Кто здесь, отвечайте!

Молчание. Правда и новых выстрелов не, последовало.

- Отходим.

Трое рыцарей медленно попятились к кустам, за которыми, топтались их кони.

- Стойте! - голос раздался совсем не стой стороны, откуда, прилетела стрела. - Если ты и впрямь Роберт, скажи, что ты вынес из Храма во второй день штурма?

- Ничего.

- А с кем ты держал лестницу Вифлеемских ворот, пока не подоспели воины Танкреда?

- Бенедикт! Это ты Бенедикт?!

- Я, Роберт. Можешь вложить меч в ножны, только скажи сначала, что ты тут делаешь?

- Мне надо добраться до замка Филиппа Барна. Я везу послание его вдове.

Кусты впереди расступились. Из них на поляну вышел, или скорее выплыл подобно ладье, Бенедикт Критьенский в полном боевом облачении - Барон де Критьен или Маленький Бенедикт, как его звали в отряде Роберта Нормандского.

Устрашающих размеров рыцарь сильно хромал. Да и лицо, которому положено было пламенеть, как у всякого рыжего, отливало серым.

- Когда умер Филипп? - крикнул Бенедикт с полдороги.

- Шесть месяцев назад. На Крите открылась рана в груди. Изошел кровью. - Роберт шагнул навстречу старому знакомому. На середине поляны они обнялись. Вблизи еще больше стала заметна бледность гиганта.

- Ты ранен? - спросил Роберт, - У меня, тут кони рядом, люди. Если, нужна помощь…

- Сколько вас? - барон часто дышал. По заросшим рыжей щетиной щекам катились капли пота.

- Пятеро и мальчишка, но кажется уже просто пятеро. Твоя стрела..?

- Самострел. Я их на каждой тропе поставил. Прости, если пострадал твой человек.

Не вас я тут дожидался.

На многострадальную вытоптанную и политую кровью поляну начали выходить с одной стороны - настороженные люди Роберта, с другой - четверо кольчужников - люди Бенедикта.

Пятый, треща кустами, выводил на проплешину баронского коня. Животное под стать хозяину - высоченный, с толстыми бабками тяжеловоз.

Дени, к слову сказать, оказался жив и здоров. Стрела влетела между тощей шеей мальчика и широким воротничком из плоских колец, только оцарапав кожу, да в тех кольцах и застряла. Несмотря на благополучный исход, бледный как полотно приблудыш жался к Гарету.

Бенедикт кое-как взгромоздился на свою драконоподобную скотину и отмахнул, следовать за собой.

Замок Критьен отделяла от внешнего мира изрядная полоса дремучего, почти не населенного леса. Пришлому было ой как не просто разобраться в путанице троп и дорожек.

Только по участившимся вырубкам, да следам, оставленным бортниками и углежогами, Роберт догадался о приближении замка. Тропа постепенно превратилась в широкую укатанную дорожку. В колеях стояла черная, припорошенная хвоей вода. Роберт отметил, что хоть дорогой раньше пользовались постоянно, в последнее время забросили.

Свежая гарь - раскатанный по бревнышку, хутор - добавила вопросов.

Замок царил над окрестностями. Подножьем ему служила небольшая возвышенность, окруженная болотистым рвом. Перед воротами ров сужался. Его края укрепили стволами деревьев, торчком вбив их в мягкий грунт. Они же служили опорой для подъемного моста. Вокруг рва валялся срубленный, но не свезенные пока в замок лес. И нигде ни души.

Стало ясно - Критьен готовится к осаде.

Оставив отряд на опушке, Бенедикт двинулся к воротам. После короткого разговора со стражей, хозяин махнул гостям, проезжать. Тяжелый, набранный из целых стволов мост с невыносимым скрипом опустился, но ворота открыли, только когда все собрались на краю рва - предосторожность далеко не лишняя, когда ждешь нападения.

Предки Критьена хорошо понимали, где живут. На широкой, плоской вершине холма, под прикрытием стен, раскинулся целый поселок.

Кроме обязательного для замка донжона, во дворе теснились хозяйственные постройки.

Вдоль стены лепились сколоченные на скорую руку хижины, а то и просто навесы.

Мычали коровы, блеяли овцы, гомонила детвора - это крестьяне из деревни и окрестных хуторов переселились в замок, отсидеться в смутное время за надежными стенами.

Побросав работу, люди настороженно рассматривали незнакомых рыцарей. Кто невзначай брал в руки косу, кто топор, а кто и оглоблю. Из закопченной каменной каморки с плоской крышей выглянул чернобородый кузнец с молотом на плече.

Высокий, но уже тяжелый в плечах парень с рыжей шевелюрой, сильно напоминающей кудри Бенедикта, взял под узду лошадь господина, тихо переговорил с ним и только после этого повернулся к напряженно застывшей толпе:

- Господь послал нам гостей. Это друзья. Они пришли с миром. Наш господин воевал вместе с ними в Святой Земле.

Толпа, однако, не выказала восторга. Кто-то крикнул:

- Те тоже были крестоносцы.

- Это - не они, - тяжело, с одышкой выговорил барон и полез с коня. К нему кинулись, помогли утвердиться на ногах.

- Не взыщи за такой прием, Роберт. Люди напуганы. Спешивайтесь, и пошли в дом.

Этальбер, - позвал он рыжего молодца, который толи командир ополчения, толи просто помощник, - пусть лошадей почистят и накормят. А нам - помыться и поесть.

Люди много дней в пути. Да смотри, чтобы на стенах все время были дозорные.

Как ни холоден был первый прием, настроение, наконец-то оказавшимся под крышей людям, он не испортил. Дородная баронесса Адельберга командовала, прислугой. В зале расставляли столы. Барона уложили на широкую скамью. Знахарка начала отдирать грязные, пропитанные кровью и гноем, повязки. Роберт следил за ее руками. Когда снимали последний слой бинтов, Бенедикт закряхтел и заскрипел зубами. От длинной, с серыми вывернутыми краями рубленой раны на бедре, несло тухлым мясом. Колено и даже голень распухли. Но опасная как сама смерть краснота так далеко не распространилась, Знахарка промыла рану, положила на нее чистую тряпочку, пропитанную остро пахнущей мазью и начала аккуратно бинтовать ногу полоской холста.

- Почему рану сразу не зашил? - спросил Роберт.

- Тебя рядом не было. Некому было присоветовать, - проворчал Бенедикт, усаживаясь.

С него сняли гамбизон. Под ним тоже оказалась пропитанная кровью холстина. С верхней раной все было более или менее нормально. Стрела пробила кольчугу, но Бенедикта спас изрядный слой жира. Оперенная смерть скользнула по ребрам, не причинив большого вреда. Роберт, однако, подивился, как Маленький Бен вообще держался на ногах.

Демон междоусобной распри, притихший перед Походом, да и в первые годы войны, очнулся от спячки. Пошли мелкие разборки и крупные стычки - передел собственности и захват оставшихся без хозяев-защитников земель. Кровавая каша варилась в котле, зовущемся Франкским королевством. А тот, кто должен был своей властью установить порядок, разогнав претендентов на чужое добро, сам уподобился разбойнику, прибирая к рукам, все до чего мог дотянуться.

Голос Бенедикта оторвал от невеселых мыслей:

- Иди Роберт, Адельберга велела нагреть воды, кто-нибудь из девушек поможет тебе мыться, - барон хихикнул и подмигнул. После перевязки боль немного отпустила, и он пришел в доброе настроение.

В отведенной ему комнате топился камин, исходила паром огромная бочка горячей воды.

Привыкнув на Востоке к ежедневным омовениям, Роберт и по возвращении старался содержать тело в чистоте, что воспринималось окружающими, по меньшей мере, как каприз или опасная странность. Сейчас он с наслаждением забрался в бочку, окунулся с головою и уже начал растираться, куском чистой рогожи, когда мочалку у него отобрали.

Перед бочкой стояла крепкая полнокровная дворовая девка в белой рубашке. В мокрых по локоть руках она держала рогожу, втирая в нее бледно розовые цветки. С рук стекала пена.

- Это мыльная трава. Меня послали помочь вам. Вот и холст чистый, госпожа дала вытираться.

Бочка доходила девице до груди. Бойкие руки засновали по плечам мужчины, рубашка девушки тут же пропиталась водой. Прямо у носа Роберта заколыхалась пышная облепленная мокрой тканью грудь.

По тому, как девушка тихо посмеивалась, как наклонялась над ним, норовя прижаться, Роберт понял нехитрую игру румяной веснушчатой помощницы. Прежде чем отдаться на волю закипавшему возбуждению, он покосился на ее голову - слава Богу, не рыжая.

Потом она его вытирала. А потом… приняла все как должное. Может, и удивилась маленько, когда вместо того чтобы повалить на кровать, мужчина, развернув ее спиной, наклонил над лавкой и, задрав юбки на голову, приподнял руками тяжелые ягодицы.

После трехмесячного воздержания, разрядка наступило быстро. Роберт отошел, плеснул на себя воды из бочки, потянул из кучи одежды свежую тунику.

- Меня Нидой зовут. Если господин спросит - меня тут все знают, - раскрасневшаяся девица, опустив глаза долу, стала помогать Роберту, одеваться. - Если что надо, только кликните.

- А барон?

- А что барон? Не понимает разве? Сказал: 'Иди, помоги графу'.

- Так это он тебя послал?

- Я же говорю.

- Ладно, иди, Нида, - вытащив из кошеля серебрушку, Роберт сунул ее девушке. Та ойкнула от радости и, зажав монетку в кулаке, выскочила в дверь.

Трапеза была позади. Вымытые, переодетые в чистое соратники начали клевать носами еще за столом. Этикет, однако, не позволял вставать раньше хозяина и они, как могли, старались поддерживать разговор. Барон Критьен после трех кубков кислого местного вина, порозовел и только морщился, когда приходилось поворачиваться. Лерна и Хагена он встречал в Палестине. С Солем познакомился только сейчас.

Первым сдался Дени: уронил голову на руки и тут же за столом уснул. Гарет, который перед едой заставил мальчишку отмыться до хруста, а потом раздобыл ему новую, по росту рубашку, покосился на барона и Роберта: как-то отнесутся к такому непочтению.

Бенедикт заметил, усмехнулся:

- Отнесите в дальний угол, туда сегодня свежей соломы натаскали. Пусть спит. Я смотрю, вы все устали. Этальбер, Адель разведите гостей по комнатам. Нида, чертова девка, помоги барону Рено, а то он сам дорогу не найдет.

Девица стрельнула в сторону Роберта глазами, но, не встретив отклика, и слегка все же покраснев, повела Лерна к лестнице на второй этаж.

- Или она тебе дорогу укажет? - спохватился Бенедикт.

- Мне уже… в смысле - сам дорогу найду, - чуть улыбнулся Роберт такой заботе старого друга.

- Тогда давай еще посидим. Или спать пойдешь? - В голосе Бенедикта не чувствовалось радости.

Не о Палестине, надо думать, речь пойдет. Как ни муторно было Роберту разбираться в местных распрях, отказать хозяину он не мог.

Рассказ барона, однако, не то что заинтересовал - сильно встревожил.

Около месяца назад в замок прискакал мальчишка из дальнего аллода. Мелкие вольные хозяйства еще сохранились в этих краях, примыкая к владениям барона на севере. С ними Бенедикт не очень и общался, но и не ссорился, полагая - пусть останутся буфером между ним и более могущественными соседями.

Мальчишка прискакал весь в крови, без седла, на отцовский лошади. Какие-то люди, по виду крестоносцы, напали к исходу ночи на усадьбу. Хозяева свободных аллодов испокон веку умели защищать свое добро от непрошеных гостей. Но крестьянин, даже хорошо вооруженный, не соперник обученному воину. Разбойники перебили всех, включая детей. Малец потерял сознание, когда его огрели по голове. Кровь залила лицо - приняли за мертвого.

В сутолоке грабежа, никто не заметил, как очнувшийся паренек выбрался из кучи трупов и уполз в кусты. Конь отца, отбившийся от остального скота, прибежал к нему на тихий свист…

- Много аллодов пострадало?

- Три.

- Что за ними?

- Если прямо на север - узкая полоса каменистой пустоши. К ней примыкают мелкие баронские поместья. Вольные как Барн. На северо-запад - норманны, на восток - Вермандуа.

- Еще где-нибудь остались вольные аллоды?

- Как раз по их границам.

- Как ты думаешь, на могущественных соседей не похоже?

- Нет, похоже, кто-то прорубает ко мне коридор. Это шайка доходила до самых стен замка. Видел по дороге гарь? Запалили хутор, не думали, что мы быстро выйдем на подмогу. Убрались они тогда без боя. Даже скот угнать не успели. Но это - в первый раз.

- Был и второй?

- Четыре дня назад. Я собрал людей, расставил на дорогах. Сам понимаешь - это не войско. Крестьяне да замковый отряд, всего человек тридцать. Выехали вместе, а в лесу разделились. Задача была - сигнал подать, как только заметишь чужих.

- Ты на них первым нарвался?

- Правильно понимаешь. Только получилось - не я их, они меня врасплох застали.

Мы впятером - против пятнадцати. Вооружены они были очень хорошо. И знаешь, что самое паршивое? Воюют не по правилам, а как в Палестине - ни объявления, ни вызова. Обычная засада, будто зверей загоняют.

- Может, это залетная шайка из отребья? Они к благородному обращению не склонны.

- Черта-с-два! Прости меня Господи. Ты сможешь отличить в бою обученного воина от бродяги или вчерашнего крестьянина?

- Смогу, конечно.

- Эти - битые.

- В лицо, часом, никого не признал?

- Шлемы почти у всех с наносьем и нащечниками. У кого нет, лицо тряпкой обмотано.

Кольчуги хорошие - немецкие. У одного сарацинская. Мечи разные: и наши и сарацинские.

В общем - моих всех положили. Мы даже сигнал не успели подать.

- Ты-то как? Ускакал или отбился? - в первое верилось слабо. Невозможно было представить Бенедикта удирающим.

- Мальчишка, который из пожженного аллода прискакал, тихонько за нами увязался.

Я ему, понимаешь, не поверил тогда. Он все твердил, мол, рыцари на них напали.

Но не поверил! Чуть не прогнал. Потом, когда от других хуторов вести пришли - оставил. Так вот он сначала в кустах хоронился, а когда понял, что за остальными сбегать не успеет, прополз на поляну. У Мишо рог был. Мишо на самой опушке убили.

Парнишка рог вытащил и затрубил. Меня тогда уже в балку загнали. Болото. Стою в воде, мечом машу, чую, скоро руки отнимутся. Бедро разрубленное онемело, а эти все лезут. Загнали по пояс в воду, но уже сообразили, что на мечах меня не взять. Так что они сделали: двое вроде атакуют, там большим числом и не развернуться, а третий отбежал на пригорок, я мельком глянул - лук у него в руках. Был бы лук посерьезней, лежать бы мне в том болоте. Помнишь, как ты меня учил от стрелы уходить? Зацепить, конечно, зацепит, но не убьет. Сам знаешь - с тридцати шагов никакая броня не спасает. Словил, в общем, я стрелу под кольчугу.

Чувствую, вскользь прошла - возьми да и брыкнись в воду. Вроде - все. Думаю, сообразят, что на сигнал мои люди сбегутся. Так и получилось. Пока своих дожидался, нахлебался маленько, и на год вперед всех пиявок в округе накормил.

Когда меня Этальбер вытащил - веришь, нет - гроздьями висели.

- А мальчишка?

Бенедикт несколько раз тряхнул головой, разгоняя нехорошее, что встало перед глазами.

- Что от него осталось, в мешке несли. День я отлежался, по вассалам людей послал - предупредить, да самострелы на тропах насторожить.

- Думаешь, вернутся?

- Ох, не знаю! Там, где тати мальчишку рубили, земля плотная каменистая, травы почти нет. Между камней я и нашел… - Бенедикт завозился, поднимаясь, - пойдем, покажу.

Раскрасневшаяся от вина физиономия барона, вмиг покрылась испариной.

- Сейчас постою немного, привыкну.

- Может в другой раз? Тебе бы отлежаться.

- На том свете отдыхать будем, - обозлился барон на собственную слабость.

В спальне, со дна сундука, Бенедикт достал маленький резной ларец.

- На, смотри.

Под крышкой, завернутая в кусочек полотна, лежала женская подвеска. В полпяди примерно. В центре венчика из красно-фиолетовых на просвет рубиновых лепестков остро сиял крупный неровно ограненный алмаз. От него гроздью спускались мелкие чистые, оправленные в золото, камешки.

- Оттуда, - Роберт так и эдак поворачивал подвеску. - Ни у кого раньше такой не видел?

- Нет.

- Ты прав, такая вещь не могла заваляться в сумке у бродяги с большой дороги, - Роберт бережно завернул украшение в тряпицу и опустил на дно ящичка.

- Прости, Бенедикт, но я так и не понял… ну 'прорубили' к тебе коридор, вольных положили, вассалов припугнули. Но зачем? Почему именно ты?

- Тебя в детстве математике обучали?

Роберт с новым интересом посмотрел на Бенедикта. Трудно было предположить, что рыжий рубака знает такие слова.

- Было что-то такое.

- Я - точка равновесия.

- Это как?

- Смотри, - толстый с поломанным плоским ногтем палец барона стал рисовать на лавке рекогнацию. - С северо-запада и запада у нас Нормандское герцогство, туда не суйся, ладно, если ноги унесешь. На востоке - графство Вермандуа - пожиже, но и они спуску не дадут. По границе с теми и другими мелкие поместья, которые, ясное дело, тяготеют к могущественным соседям. Их тревожить опасно. А я - в середине. Сижу мирно, ни с кем не ссорюсь. Свои порядки соблюдаю.

А теперь сообрази, что будет, поселись тут, лихой приблуда, принципами не обремененный?

Нацепит такой хват графскую орифламу на палку, и пошел грабить нормандское приграничье. Потом - наоборот - рогатый нормандский шлем, чтобы всем понятно было, кто тут воюет - и в порубежье к Вермандуа. Пока те и другие между собой разберутся, если вообще разберутся, знаешь, сколько добра можно нащипать?

А на стороне правду искать вряд ли кто станет: до Парижа далеко, до Папы еще дальше. Так что удар по мне этому злоумнику очень даже выгоден. И, ведь, почти удалось! Адель с ополчением долго бы не продержались. Дети малы еще воевать.

- Этальбер?

- А что Этальбер? Я еще мальчишкой был, отроком, когда его мать - такая же сопливая как я - в замок в подоле принесла. Отец ее родителям виру заплатил, на меня покричал, не сильно правда - у самого ватага таких же рыжих под ногами вертелась.

Но мать покойная девчонку не прогнала, к делу приставила, сама ребенку имя выбрала, учила сама. Я и не видел, как он вырос, все больше в странствиях, да на турнирах пропадал. Женился перед самым Походом. И с тех пор на сторону больше ни-ни, так, разве иногда, только.

Улыбка смягчила грубые черты баронского лица, под толстыми веками хитро скосились зрачки.

Жил человек, не тужил. Сам себе хозяин. Ни перед кем не гнулся. Мир посмотрел, детей народил, людей своих берег, хоть и спуску в случае чего не давал, с соседями не ссорился. И вот - поди ж ты…

Случись обычная междоусобица, Роберт ни за что не стал бы вмешиваться. Подерутся - перенесут межу. Помирятся - детей поженят. Такова жизнь.

А тут даже его, измотанного восьмью годами войны и плена, а потом поставленного перед невозможным для себя выбором, озленного и почти безучастного к тому, что его непосредственно не касалось, поняло.

Он так задумался, что очнулся только после короткого тычка. Барон Критьен для верности еще раз толкнул его в плечо. -… спрашиваю, как ты? Когда вернулся? Почему сам к вдове Филиппа едешь? Конечно, если обещал лично послание отвезти, тогда - да. Только ведь не с руки самому графу Парижскому по лесам шататься. Отправил бы людей.

- Я уже не граф.

Роберт смотрел в лицо старого знакомого, ожидая, когда размягченная вином, воспоминаниями и присутствием сиятельного нобиля, физиономия прихмурится, а в глазах вспыхнет настороженность с искрой презрения.

- Не может быть! - Бенедикт резко выпрямился и тут же охнул, схватившись, за бок.

- Еще как может! Только давай без подробностей. Ладно?

Роберт ничего не хотел объяснять. Не хотел, чтобы доверительный разговор старых друзей, связанных общей войной и общим миром, перешел в другое, возможно подлое качество. Он поднялся и, не глядя на барона, сделал шаг к двери.

- Сядь Роберт! - Критьен ни мало не озаботился тем, что свом ревом перебудит половину замка.

- Орешь, как олень на гону, - Роберт обернулся к Бенедикту. Суровое, обрамленное, тронутыми сединой длинными, темными волосами, лицо было печально.

- Я от того ору, что ты меня не в ту армию записал. Сам сказал, а сам смотришь, да ждешь, когда я тебя начну выпроваживать, да делать вид, что того графа в глаза не видел, а тебя вообще знать не знаю.

Если бы мы с тобой ТАМ не побывали, я, может, и остался бы недоумком. Только я еще до Иерусалима своими глазами видел, как одни по такырам шальные стрелы ловили, а другие в это время сумки набивали. После штурма вообще началось! Тебе то, что рассказывать! Сам помнишь, какой дележ шел, до смертного боя, до резни.

Если бы тогда все не передрались…

А ты отказался. Сказал, мол, не затем сюда пришел. Взял только военную добычу и - опять служить, границу христианского королевства, блюсти. Веришь, нет? Если бы ты тогда ввязался в дележку, думаю, еще хуже было бы. А ведь глядя на тебя, устыдились некоторые. Я, например. По сторонам посмотрел: на город этот пыльный, нами и солнцем пожженный, на сарацин, тех, кто жив остался, на купцов итальянских да местных, которые на свежих костях торговать пустились - тоже свою долю забрал и - домой, домой. Спасаться, пока не озверел окончательно.

Барон выдохся. Сидел, ссутулясь на своей лавке, глядя в пол. Роберту стало неловко:

- Прости, Бенедикт. Я и, правда, нехорошо подумал. Только за последние полгода…

Восемь лет всего прошло, а я будто в другую страну вернулся. И места для меня в ней не нашлось. Прости еще раз. Завтра договорим, если захочешь.

Он легко нашел нужную дверь. Камин погас, но в комнате еще держалось уютное тепло, приправленное запахом древесного дыма. Несмотря на тяжелый день и трудный этот разговор, Роберт с удивлением отметил, как до предела скрученная внутри пружина - отпускает. И хотя трезвый и циничный внутренний голос предостерегал: подожди радоваться, что не оказался Бенедикт Критьенский сволочью, на душе стало легче.

Что маленький, даже хорошо вооруженный отряд попробует напасть на укрепленный замок, вероятность все же была небольшая. Если только они не были разведкой, вслед за которой грянет настоящая сила. А потому барон всемерно укреплялся.

Из кузницы доносилось размеренное буханье, перемежающееся пристукиванием молоточков, на стены затаскивали камни и корчаги со смолой.

Хаген обнаружился на самом верху - помогал людям разобраться со старой, лет пятьдесят, наверное, не используемой катапультой. Раздевшись по пояс, и обвязав голову рубашкой, работал с видимым удовольствием. Столпившиеся вокруг помощники были мало не на голову ниже седого гиганта. Соль у баронской коновязи придирчиво осматривал животных. Лерн, надо полагать, тоже пребывал где-то тут. Рачительный Гарет вытащил на солнышко седла и, не обращая внимания на тревожную суету, старался просушить и починить поизносившуюся за дорогу конскую амуницию. Не видно было только Дени. Но за него Роберт не беспокоился. В пути не пропал, не заблудился, в укрепленном замке подавно ничего с ним не случится.

У пустых возов, Бенедикт что-то объяснял столпившимся вокруг вилланам. Те собрались за травой для скота. Одних их за ворота барон не отпускал, только в сопровождении оружных.

Хорошо было хоть ненадолго сбросить постоянное бремя настороженности. Сев у стены донжона на солнышке, Роберт прислонился спиной к теплым камням и прикрыл глаза.

Все вокруг крутилось и творилось без его участия.

И, слава Богу.


ALLIOS

Граф Парижский брел по мертвому Иерусалиму.

Наполнившая воздух в начале штурма, сизая пыль не оседала, наоборот, становилась плотнее. Тут и там раздавались удары, звон, скрежет, крики, хохот…

Но город все равно оставался мертвым. Все жившее здесь вчера, горевавшее человеческим горем, и радовавшееся человеческой радостью сегодня либо вырезали, либо загнали в подвалы и катакомбы.

Улицы разбегались и пресекались, жуткой головоломкой уходя вверх и вниз, обрываясь из-под ног лестницами. На пыльных, засыпанных мелкой каменной крошкой, плитах валялись трупы и части трупов. Чем ближе Роберт подходил к Храму, тем больше их было. Похоронные команды еще не начали свою работу.

Роберт не чувствовал левой руки - удар буздыхана пришелся в плечо. Правая была не многим лучше. Вообще все тело болело и мелко тряслось. Слезились глаза.

Порванная во многих местах кольчуга, звенела при каждом шаге, выбившимися колечками. Пропитанный своей и чужой кровью, гамбизон помаленьку высыхал, царапая кожу.

Целиком сегодняшний день вспомнить было невозможно - только отдельные эпизоды, яркие как болезненные видения.

Они ворвались в Вифлеемские ворота, рубя все, что попадалось на пути. Мелькнул чей-то разинутый рот, и такая же разверстая рана, как второй рот на шее; случайно отбитое копье - он его не видел, махнул мечом совсем по другой надобности… потом провал… потом лестница без перил, каждую ступеньку которой надо было отбивать у неприятеля. Люди кричали, срывались вниз… на их место вставали другие.

Потом была площадка. С нее открывалась часть города: холм Мория, купол Храма.

Толком он ничего не разглядел, понял только, что там, как и здесь идет бой.

Мелькнула мысль о Бригитте. Она была где-то там.

Подъем продолжался. Защитники башни ожесточенно сопротивлялись, ступени стали скользкими. На одной такой залитой кровью плите христиане остановились. Уже не оставалось сил. Хуже - не осталось времени. Время кончалось.

Онемевшая левая рука болталась как тряпичная, Роберт продолжал махать мечом, отбиваясь от напиравших сверху орущих людей, в развевающихся на ветру широких бурнусах, и белых головных повязках.

Короткое затишье наступило внезапно. На площадке остались он, да еще, ревущий, как бык, гигант в обрывках синего нарядного плаща поверх кольчуги. К тому времени Роберт уже потерял шлем. Голова гудела от удара и усталости. Мельком глянув вниз, он увидел франков по одному подбегающих к подножию лестницы. Первые двое или трое уже прыгали по ступеням.

- Держись, - крикнул Роберт незнакомцу, с которым столько времени сражался спина к спине, - наши подходят.

- Держусь, - гигант, воспользовавшись передышкой, сам сбросил шлем. На плечи упали мокрые, рыжие кудри.

Дальше опять провал.

Только на самом верху, на смотровой площадке, заваленной трупами нападавших и защитников, Роберт огляделся. Раненый в плечо, Рыжий сидел у стены, безуспешно пытаясь остановить кровь. Левая, не пострадавшая рука дрожала. Конец тряпки вырывался.

Повязка, соскальзывала, только напрасно промокая кровью. Роберт пошел к нему. В две трясущиеся руки, они кое-как справились.

- Я - Бенедикт Критьенский, а ты?

Дома, среди турниров и торжественных вызовов, на состязаниях, а то и на дуэлях, в пространстве, пронизанном томными взглядами красавиц, подобная бесцеремонность могла покоробить. Но здесь, у забрызганной кровью, горячей от июльского солнца стены, сидели уже не чужие друг другу люди,

- Роберт Парижский.

- Слышал о тебе.

Роберту нечего было ответить. Он не знал, где находится Критьен. Но какое это имело значение?

Он откинулся головой на горячий камень, закрыл глаза и погрузился в короткий полуобморок-полусон.

А сейчас он брел по улицам мертвого города к Храму.

Граф Александр Сильвестр Оберан Альбомарский по прозвищу Соль, сидел на плоском камне у входа. С другой стороны от окованных медью высоких резных дверей, привалившись к стене, полулежал незнакомый воин. Услышав шаги, Соль поднял голову. Роберт споткнулся, будто налетел на невидимую стену. Никогда он не видел у мудрого, благороднейшего из благородных, гордого потомка римлян такого лица: заострившиеся черты с печатью обреченности, бледно-серая кожа и пустые - ПУСТЫЕ! - глаза.

- Соль, это - я, Роберт, - сорванным голосом окликнул граф.

- Роберт?

- Соль, ты ранен?

- Нет. Не сильно.

- Ты меня видишь?

- Да, - он отвечал таким же хриплым, как и у Роберта голосом. Крови видно не было. Удар по голове? Но раз не обеспамятел - ничего страшного.

Граф Парижский шагнул к храмовой двери.

- Стой! - Соль попытался ухватить друга за край одежды. - Не ходи туда.

- Почему? Оцепление меня пропустило.

- Не ходи.

- Что там?

- Не ходи!

Бригитта! Роберт рванулся к двери. Тяжелая створка покачивалась на одной петле.

Он протиснулся между искореженными половинками и замер на пороге сумрачного зала.

Все огромное пространство от входа до дальней, покрытой веселенькими арабесками стены, заполняли трупы. Сотни, тысячи трупов. Женщины, старики, мужчины, дети.

Почему так много детей? Всюду взгляд выхватывал из этой свалки маленькие, неподвижные тела. И ни одного воина! Все они были при жизни обычными, мирными людьми…

Здесь не было сражения!!! Здесь была бойня. Люди пришли искать спасения к Богу.

А Он…

Роберт очнулся. На лицо лилась вода. Над ним склонилось багровое лицо с большим похожим на клюв носом. Правый глаз воспаленно поблескивал, левый прикрывала широкая, промокшая кровью повязка.

Гарет плескал воду из фляги. Роберт видел это, чувствовал, но чувствовал как-то не так; будто кожа на лице онемела.

Кое-как повернув голову, он увидел, что лежит на площади у высоких дверей Храма.

Рядом сидел Соль, вперив невидящий взгляд в пространство.


***

- Граф, говорят, вы с каким-то бароном первыми ворвались на башню Вифлеемских ворот? А мы с Бригиттой в числе первых были у Храма.

Маркиз де Бо улыбался напоказ всеми своими неровными зубами. Улыбка на костистом, обрамленном жидкой бородой, лице походила на оскал черепа.

- И что? - граф Парижский не хотел задавать этого вопроса. Само вырвалось.

- Бригитта - настоящий воин. Она показала, на что способна.

- Вы вошли в Храм?

- Ворвались! Неверные падали направо и налево.

Детские тела были везде: под ногами, на алтаре, в нефах, они были даже в маленькой часовне… и на самом Священном Камне…

От них ему теперь было не уйти.

Граф Роберт Парижский Робертин не мог покинуть торжественную службу в храме Гроба Господня.


***

- Ты уезжаешь?

- Какое тебе дело?

- Просто спрашиваю. Но почему?! Только-только началось самое интересное. Неужели ты откажешься от дележа?

- Я забрал свою долю военной добычи.

- А земли?

- Я не за тем сюда шел.

- Мы все шли освобождать Гроб Господень, - красивые губы женщины дрожали от возмущения. - Но это не значит, что я откажусь от своей доли земель в Палестине.

- Бригитта, откуда у тебя это кольцо, подвески и обруч? Их раньше не было.

- Кольцо подарил маркиз. А подвески и обруч я добыла сама. Ты, наверное, забыл что я - воин?

- С кем ты воевала, Бригитта?


***

- Ты не завтракал? - голос Бенедикта вырвал Роберта из воспоминаний;

- Нет еще.

- Пойдем.

Вытирая на ходу руки о край туники, барон повел своего гостя в дом. На столе стояли миски с вареным мясом и овощами. Посередине на доске покоился пышный каравай. В камин для света бросили пару поленцев.

Ведь можно и так, - подумал Роберт, - каждое утро садиться за такой же стол и чтобы рядом копошились дети - вон их рыжие головенки мелькают в зале - чтобы жена толковала о хозяйстве, а во дворе вертелась повседневная жизнь, которая и есть - жизнь.

После еды сидели, потягивая кисловатое вино. Роберту не хотелось вносить сумятицу собственных проблем в мирное течение утра, но барон ожидал продолжения вчерашнего разговора. Пора было расставить точки над 'i'.

- Ты когда из Святой Земли уехал? - спросил Роберт.

- В 99 - осенью. К лету 1100-го был дома.

- После взятия Иерусалима, когда начался всеобщий дележ, я почти сразу ушел в пограничье.

Хотя, это сейчас более или менее понятно, где та граница проходит. Тогда все было зыбко. Какие-то земли освобождались, какие-то переходили из рук в руки по несколько раз. Я со своими людьми, кто пожелал, конечно, ушел на юг к Аскалону.

Слава Богу, хватило ума собрать тогда такие регулярные отряды, иначе все рассыпалось бы, еще не начавшись.

Потом были, три года патрулирования той самой эфемерной границы: разведка, поиск, стычки. И нападать и убегать случалось. Выучился арабскому…

Сельджуки и египетские отряды захватывали людей. Кого продавали в рабство, кого возвращали за выкуп. Торговля рыцарями стала на Востоке прибыльным делом. Бывало и такое: увозили в пустыню, раздевали и бросали просто так, в назидание. Война как война. День за днем.

Хаген попал в плен раненым, потерял речь, да и надежду уже потерял, когда до нас с Солем дошли слухи, что какой-то франк, прикованный к колодезному вороту, качает для правоверных воду. Пришлось наняться погонщиком в караван. Благо, Соль лучше меня по-арабски, да и другие языки знает. Как тогда с больным Хагеном к своим выходили, не спрашивай. Думал, все - конец. Но вышли, а там и меня зацепило.


ALLIOS

Сюда в глухомань юго-восточного порубежья долетали только отголоски сражений, бушевавших в Тивериаде, Антиливане, Эдессе и Галебе. Главным образом, новости приносили воины, заступавшие на смену тем, кто погиб или отправился домой.

Многие, не выдержав испытания пустыней, отчаивались завоевать свое княжество.

Со смертью Готфрида Бульонского всеобщий хаос и раздор настолько усилились, что Роберту одно время казалось - до полного краха остался один шаг. Балдуин, помазанный на престол Иерусалима, вскоре после кончины Блюстителя Гроба Господня, попытался навести хоть какой-то порядок. Лагерь Роберта перестал испытывать недостаток в провианте и ору-жии. Но вместе с тем в порубежье хлынули толпы рыцарей и простолюдинов самого сомни-тельного свойства. Приходилось мириться и с этим. Откажись Роберт - остался бы с горст-кой верных людей, которых что ни день становилось меньше.

Назавтра назначили выход большого обоза с ранеными в Иерусалим. Там, в больнице при Храме, с давних времен обосновалась община монахов настолько искусных в врачева-нии, что слава о них распространилась далеко за пределами Палестины.

Соль отправлялся с обозом. Во-первых, он сам был неплохим медикусом, во-вторых, кроме него некому было доверить командование обозом. Да и сам граф Альбомар настолько измотался за последнее время, что вот-вот мог свалиться с ног. И лучше ему там будет, - решил Роберт. Вдалеке от непрерывной мелкой, но такой же как и крупная, убийственной войны, в тишине монаше-ских келий, в заботе о страждущих, возможно к блистательному Солю вернется душевный покой, утраченный на пороге Храма в день взятия Иерусалима.

Хаген, которого они нашли в крайне плачевном состоянии в забытой Богом сирийской деревне, до сих пор болтался между жизнью и смертью. Его устроили на одной из телег. Ря-дом уложили Гарета. Накануне, к вечеру, у того приключился сильный жар на смену кото-рому пришел понос. За прошедшие сутки Гарет потерял, наверное, треть собственного веса. На Роберта смотрел, глубоко запавший, лихорадочно блестящий глаз.

- Держись, старик, - Роберт, наклонившись над Гаретом, говорил тихо, чтобы не тревожить уснувшего Хагена. - Тебе только до Иерусалима дотянуть, там монахи мертвого на ноги поставят.

- Ничего со мной не будет. Отлежался бы и здесь. - Голос бывшего слуги, а нынче рыцаря штурма был необычно слаб. - Вели, Роберт, чтобы меня назад в шатер отнесли. Не хочу тебя оставлять.

- Ну что ты как нянька над младенцем?

- А я и есть нянька. Душа за тебя болит.

- Уймись, старик! Выздоровеешь, отдохнешь в городе, за добром нашим присмот-ришь, и назад. Не торопись особенно.

Но Гарет не хотел слушать разумные слова. С незнакомым чувством стеснения, Роберт заметил слезы у того на глазах.

- Роберт, душа у меня за тебя…

Его позвали. Сегодня ночью предстояло идти в рейд. Небольшой отряд сельджуков, как шакалы рыскавших в порубежье, напал на армянское сельцо. Всех вырезали, похватали, что смогли унести - и в пустыню. Роберт надеялся догнать разбойников, но надо было поторапливаться. Уже давно никто так нагло не орудовал на его участке границы. Сарацины знали - он не оставит ни одной попытки нанести урон ему или людям, которых он ох-ранял.

Кони стояли оседланными, люди почти все уже собрались. Отдав последние команды, он вернулся к обозу. Гарет лежал, сонно смежив веки. Роберт недолго постоял и уже соби-рался уйти, когда старик открыл глаза:

- Послушай, - голос звучал еще тише, чем прежде, - меня отравили.

- Брось. Это просто болезнь. Полвойска ею переболело. Дня три-четыре и подни-мешься.

- Отравили. Будь осторожен. Я твоему отцу клялся на кресте, что буду беречь тебя пуще самого себя.

- Так это когда было? Лет тридцать прошло, наверное?

- Неважно. Не ходил бы… душа… - голос затих, глаза закрылись. Роберт приложил ла-донь ко лбу больного. Кожа холодная, но живчик тоненько пробивался.

- Я ему дал сонного отвара, - сказал подошедший Соль. - Дорога тяжелая, да и живот закрепит. Только знаешь, Роберт, боюсь, он прав, непохожа его болезнь на обычную, что у других случается сплошь и рядом.

- И ты туда же! Ладно, хоть, Больстад молчит, а то и он бы взялся уговаривать.

- Не гневайся. Возможно, я не прав, но… и у меня…

- Душа?

- Она.

- Все, я пошел. Выходите одновременно с нами. Отряд у тебя в подчинении надеж-ный.

Думаю, доберетесь без происшествий. Только прошу тебя, Соль, довези их!

- Береги себя, Роберт.

К разоренному армянскому селу вышли с рассветом; передохнули, сменили коней на заводных и двинулись на восток. Следы уводили в сторону порубежного оазиса.

Мусуль-манский поселок встретил настороженно. Здесь находники не тронули никого - единовер-цы. На вопросы франков, жители оазиса отвечали неохотно. Куда ушел отряд сельджуков? А вон туда, нет - туда, нет - не знаю. На том и весь сказ.

Вода в колодце, слава Богу, оказа-лась чистой, удалось нацедить полные бурдюки и фляги. Залетный отряд ушел в безводные места.

Если бы ни свежие следы, Роберт отказался бы от преследования. Всю дорогу он ловил себя на том, что хочет обернуться, будто спину буравил недобрый взгляд.

Накаркал старый черт!

День преследования по солнцепеку ничего не дал. Сельджукский отряд, гораздо лучше знавший местность, без особого труда уходил по балкам, прятался за невысокими, покрыты-ми серой сожженной солнцем растительностью, холмами. Роберт решил, что завтра утром развернет людей обратно. Ему и раньше, если поиск заводил в глухие, опасные места, иногда приходилось отказываться от преследования. Гораздо больше воинской славы командир франков ценил жизнь своих людей.

Поздно ночью, когда раскинули походные палатки и расставили часовых, выяснилось, что новичок итальянец, вопреки приказу графа захватил с собой флягу вина. Люди, прибы-вающие из Европы на кораблях венецианцев в последнее время, зачастую были далеки от идеала пилигрима. Роберт уяснил себе это давно. Дома, то есть в своем укрепленном лагере, он примерно наказал бы ослушника, здесь же под негостеприимными колючими звездами пустыни ограничился выговором. Да и фляжка была не столь уж велика, чтобы его воинство перепилось. Роберт пить отказался, но прилипчивый итальянец, чувствуя, должно быть, за собой вину, подсел к графу и под назойливые уговоры все же плеснул вина в его кружку с водой. Роберт еще некоторое время бодрствовал, даже проверил посты…

Сон навалился как толстая, пыльная кошма: ни продохнуть, ни выбраться. Несколько раз ночью выныривая из поморока, Роберт пытался и не мог открыть глаз; понимал, что надо проснуться - не хватало сил.

Пробуждение обернулось продолжением ночного кошмара. Тяжелая как чугун голова едва поворачивалась на затекшей шее, глаза слезились. Потянулся протереть… и только то-гда понял, что связан. Звуки за тонкими стенками палатки оформились в чужую речь. Топта-лись и всхрапывали кони, звякало оружие. И - никаких признаков боя.

Его за ноги выволокли из палатки и оставили лежать у входа. По всей ложбинке были разбросаны тела людей. Их резали сонных. Часть палаток уже свернули, приторочили к сед-лам. Одежду, доспехи, сапоги с убитых успели снять. Напавших было до оторопи мало - пятеро. По виду - поджарые, легкие - битые волки пустыни.

Сельджук в бурнусе из краше-ной шерсти и такой же чалме склонился над Робертом:

- Попался, христианская собака!

- Ты кто? - спросил Роберт на его языке.

- Я Касым бей, подданный эмира Кербоги, да пролит Аллах его дни. А ты должно быть эмир аль Париг?

Роберту и раньше приходилось слышать такую интерпретацию собственного имени. По всему - речь должна была пойти о выкупе. Он подтвердил догадку Касым бея.

Назовись чужим именем, могут и зарезать, сочтя дешевым товаром.

- Это плохо, что ты понимаешь по-нашему, - пробормотал Касым, еще ниже склоня-ясь над пленником. - Придется отрезать тебе язык.

- Полагаешь, выкуп за немого будет больше?

На вопрос Роберта кое-кто из ватаги сельджуков обернулся. Разговором заинтересова-лись. Это заметил и Касым. Выхватив короткий, кривой нож, он встал коленом на грудь франка:

- Ты прав, не стоит портить товар. Но если произнесешь еще хоть слово - останешь-ся без языка.

Роберту завязали глаза. Пить не дали. Во рту с самого пробуждения стоял тошнотвор-ный металлический привкус. Его перебросили через седло и привязали. В голове скоро начало мутится так, что часть пути он провел в забытьи. Очнулся, когда, не развязав глаз, его кому-то передали.

Пленника погрузили на скрипучую арбу и, слава Богу, напоили. Только по тому, как солнце припекало бок, он сообразил - везут на юго-восток. Еще через двое суток произош-ла очередная передача.

Новые хозяева - работорговцы, ни мало не заботились об удобстве передвижения знатного франка. Невольников, привязывали к длинному шесту попарно. Восемь разнопле-менных, усталых, голодных, покрытых пылью рабов, тащились, едва переставляя ноги.

Надежда на переговоры о выкупе с его теперешними хозяевами, растаяла после первой же попытки. Под свист кнута, оставлявшего на спине, вздувающиеся, темно-фиолетовые по-лосы, Роберту объяснили, что вырежут язык, если произнесет хоть слово.

Пленник не понимал, что происходит. Приказ Касым бея? Обычай? Что-то еще…, но постоянно ловил на себе косые, ненавидящие и одновременно трусливые взгляды охраны.

За две недели пути убили двоих. Один на полдороге к очередному колодцу, ломая строй, сел на землю и закашлял кровью. Веревку аккуратно отвязали, оттащили скрюченное, содрогающееся в конвульсиях тело, за ближайший холмик, за которым быстро наступила тишина. По хмурым лицам погонщиков Роберт догадался - люди потеряли деньги и очень о том горевали. Однако, когда другой раб попытался бежать - убили не рассуждая.

Роберт давно за ним наблюдал. То ли человек ждал подмоги со стороны, то ли высмат-ривал и запоминал дорогу. Трудно было не заметить его постоянного напряженного внима-ния. Но охрана, подуставшая за время пути, присматривала в основном за франком, плюнув на остальных.

У очередного колодца рабов отвязали и по двое стали подводить к поилке для лошадей и верблюдов. Шагавший впереди, беспокойный раб, изловчившись, накинул веревку на шею ближнего охранника. Роберт потом не раз прикидывал: будь они в паре, удался бы побег или нет? Местность вокруг простиралась холмистая, с оврагами и небольшими скальными массивами. Существовала крохотная вероятность, что при известной и очень большой доле везения, им удалось бы уйти. Но, скорее всего, печальная участь одного постигла бы обоих.

Напарник бунтаря, вместо помощи товарищу, кинулся на землю, прикрывая голову ру-ками.

Справиться с охраной и живым балластом человек не смог. Его в шесть рук оттащили от надсмотрщика и тут же на глазах у остальных рабов перерезали горло. Щелкая бичами, надсмотрщики прогнали своих подопечных к воде и обратно мимо мертвого тела.

До того как попасть к работорговцам, Роберт и сам дважды пытался бежать, но его хо-рошо стерегли - попытки пресекались в зародыше.

На медном руднике, куда пригнали невольников, прошла последняя окончательная пе-редача рабов, сопровождавшаяся придирчивым осмотром, и клеймением. На плечо графа Парижского опустился раскаленный железный кружок. Отныне он был клейменый раб.

Ему опять запретили говорить. Теперь уже новые хозяева насторожено косились на длинноволо-сого франка. Впрочем, волосы скоро обрили.

Стража неотступно следовала за невольниками. Из барака их вели в карьер, наблюдали там за работой, а вечером провожали полуживую, спотыкающуюся толпу обратно. И так день за днем. Одуревшие от жары и бесконечного однообразия надсмотрщики, иногда уст-раивали себе развлечение: провинившегося раба привязывали к, врытому на площадке перед бараками, столбу для наказаний, над головою рисовали мишень и устраивали состязание лучников. В тот памятный день одна из стрел вошла точно в переносье высохшего как скелет старика с пепельно-серой кожей. Вряд ли это была оплошность, скорее - раб уже не представлял интереса для своих хозяев, и его приговорили, совместив рядовое уничтожение порченого товара с развлечением.

Ноги трупа обмотали веревкой. Из шеренги рабов выдернули двоих: Роберта и юношу араба с обезображенной оспой лицом. Железные ошейники обоих соединили короткой це-пью. Рабам вручили концы веревки и погнали в сторону дальних отвалов. Впереди шел фа-кельщик. По бокам и сзади, - все те же крепко выпившие стражники.

Еще в дороге, после второй неудачной попытке побега, Роберт понял, что если не заго-нит на самое дно сознания все, что собственно, было графом Парижским, потомком королей и гордостью франкского рыцарства - сойдет с ума. Сознание патриция не хотело мириться с рабским состоянием тела. Оно будоражило, не давая спать по ночам, в краткие часы отды-ха, толкало на непокорность и дерзость. И вот в очередной раз, лежа под кнутом сарацина, с каждым обжигающим сердце ударом, он загонял свое я на самое дно души, в глубины суще-ства. Осталась только цель - выжить. Он все равно уйдет. Разорвет этот свитый из смерти аркан и уйдет. Тело содрогалось от ударов, в луже мочи, а разум твердил: 'Это не ты, ты - далеко, Тебе просто надо остаться живым. Живым и относительно здоровым, чтобы в нуж-ный момент выпустить на волю Роберта Робертина'.

Они долго с натугой тащили, оказавшееся не таким уж легким тело. Стражники гоготали. Руки трупа раскинулись и цепляли все, что попадалось на дороге.

Казалось, покойник в последнем, отчаянном усилии хватается за землю. Почему-то именно это забавляло пьяных надсмотрщиков больше всего.

Роберт не раз замечал, как большие черные птицы кружат над дальним отвалом.

Секрет открылся, когда они подтащили тело к раю заброшенной выработки. Свет факела выхватил на дне, начисто обобранные зверьем и птицами, выбеленные солнцем кости. Веревку распу-тали, и тело раба полетело вниз, увлекая за собой поток мелких камешков. Тут так хоронили.

Но стража не торопилась возвращаться. Как оказалось, развлечения еще не кончились.

- Что пялишься, длинноволосый? И тебя туда столкнут, хоть ты и колдун. Ха! Хри-стианский колдун сдохнет, и достанется на корм стервятникам!

Чужеземный колдун? Так вот чего они боятся - надо же! Ерунда. Только не нарывай-ся, - шепнул внутренний голос. Но чернобородый иранец, бывший в толпе стражников заво-дилой, опять принялся задирать Роберта:

- У вас, христиан, мужчины как женщины. У тебя длинные волосы, значит ты - женщина. Ха-ха. А знаешь, что делают с женщинами?

Чернобородый потянул пряжку на поясе штанов.

А это уже было за гранью. Вопрос, выжить - умереть, в данном случае, не имел права на существование. Молчаливый раб отступил перед ринувшимся из глубин сознания рыца-рем.

Подхватив увесистый камень с острыми краями, Роберт пошире расставил ноги и при-гнулся.

Оставался юноша за спиной. Если он будет мешать, Роберт просто размозжит ему голову, а потом прикроется телом как щитом. Франк быстро оглянулся. Молодой араб под-хватил, оказывается, такой же камень и встал спиной к спине напарника.

Мгновения растянулись в нить, давая додумать последнюю мысль - он убьет первого, кто сунется, и будет сражаться, пока его самого не убьют. Другого - не будет.

Чернобородый перс давно служил на руднике. Будучи изрядно пьян, но все же сообра-зил - дело кончится не просто кровью - трупами. Невысокий широкогрудый франк, у ко-торого под грязной, в разводах, кожей перекатывались желваки мускулов, меньше всего по-ходил на слабую женщину, скорее на загнанного в угол дикого барса. Такой способен в бою за свою жизнь и честь унести с собой и жизни неосмотрительных охранников.

Вниз их гнали ударами кнутов. Юноша споткнулся. Роберт не раздумывая, подхватил его и взвалил на плечи. Сил почти не оставалось, но он знал, что дойдет.

На пятачке перед бараками, у столба для наказаний, связанному исполосованному би-чами франку обрили голову.

Возможно, стражники связывали его длинные волосы с колдовскими способностями и, таким образом старались оградить себя от мести, но добились иного - Роберт избавился от вшей, которые нещадно донимали его в последнее время.

Стараниями рябого история стала известна остальным обитателям барака. Рабы уже не так сторонились, вынужденного все время молчать Роберта. Как-то утром он обнаружил у изголовья длинный лоскут серой тряпки. Сосед, спавший справа, знаками объяснил, как надо обматывать голову от жгучего весеннего солнца. Для верности он потыкал пальцем в зенит. Осмотревшись, нет ли поблизости стражи, Роберт тихо прошептал по-арабски:

- Я понимаю твою речь. Говорить запретили, но слушать-то я могу.

Доброхот тут же отполз подальше.

Он теперь был занят: все время смотрел и рассчитывал, рассчитывал и смотрел. Воз-можность бежать отсюда должна была объявиться. Он уже точно знал, когда идет смена над-смотрщиков, когда наезжает на рудник толстый, вечно недовольный управляющий; дaжe дни праздников, когда вся охрана напивалась, несмотря на строгий запрет, записанный в их священной книге - Коране. О праздниках Роберта предупредили товарищи по несчастью.

Он уже не был изгоем. В отличие от своих хозяев, лишенные всего, кроме невыноси-мой жизни, рабы меньше боялись франкского колдуна. Да и охрана, убедившись, что ника-кой волшбы от франка не видно, стала сквозь пальцы глядеть на его разговоры.

Сближению способствовало и то, что Роберт никому не отказывал в помощи, бывало, и из карьера выно-сил, когда заморенный непосильной работой человек, падал от усталости или заходился обычным тут кашлем.

Здесь, как и везде, уважали силу, а невысокий кривоногий христианин с тяжелыми плечами был чудовищно силен. Как-то по знаку начальника стражи, - поспорили они там что ли, - он отвалил глыбу руды, с которой не справились перед этим трое. Но Роберт не обольщался. Силы остались от вольной и сытой жизни владетельного синьора. Пройдет еще немного времени, и он как остальные ветераны рудника, начнет падать к концу дня от уста-лости или кашлять, выплевывая на камни куски вонючей крови.

Он уже наметил себе в спутники троих, не самых сильных, но, похоже, еще не слом-ленных, когда случилось…

Немилосердно палило весеннее солнце. А что будет летом? Говорили, что в самые жаркие полуденные часы рабов загоняют под навес, и дают пересидеть смертоносное время в тени. Но уже сейчас солнце свинцовым водопадом поливало головы. К радости рабов, надсмотрщики, которых сегодня прибавилось вдвое, вынуждены были жариться на солнцепеке вместе со своими подопечными. Раздраженная, уставшая стража уже не обра-щала внимания на разговоры. Пусть их, пока управляющего с высокими гостями нет.

- Кого ждем? - прогнусавил Роберт, не разжимая губ.

- Селима Малика, племянника визиря Аль Афдаля, - отозвался рябой Мусса.

- Эй, Амир, ты из Аль Кайры, наверняка с Селимом знался?

Толпа рабов отозвалась тихим смехом.

- Я врагу такого не пожелаю… да будут долгими его дни.

- Кого? Врага или Селима?

- У врагов бея долгих дней не бывает.

- Крутой?

- Тайная стража и мамелюки.

- А чего он сюда пожаловал?

- Так это ж его рудник.

Разговор потихоньку захватил всех. Оказалось, грозное имя Селим Малика известно многим. Но слух Роберта выхватил из общего тихого гула иное: -… когда на Сарипском руднике двое бежали…

- Что? - переспросил он.

- Повесили там каждого десятого. А христиан приколачивали к крестам.

- Там были христиане?

- Мало. Их гонят на дальние рудники. На нашем ты первый.

Роберт по-новому оглядел своих товарищей по несчастью. Значит, если он вырвется отсюда, каждого десятого… Мусса, Амир, Махомма или вон тот, превратившийся уже в дряхлого старика, долгожитель, который так ни разу с ним и не заговорил…

Плечи, будто придавило невидимым грузом. Что ж, у него еще оставалось время поду-мать.

Кто знает, может оно растянется до самой его смерти.

Сухощавый высокий, средних лет араб с красивым замкнутым лицом для начала про-следовал на рудник. Многочисленная свита карабкалась следом. Пестрые халаты мешались с яркими накидками, остро вспыхивали драгоценные камни, из-под самодовольно сияло золо-то. И над всем этим - как чайки - ослепительно белые чалмы.

После рудника Селим Малик изволил осмотреть рабочий скот. С выражением легкой брезгливости на лице, он взирал на шеренгу связанных по двое, трое рабов.

Зажатая над-смотрщиками, грязная, вонючая толпа, казалось, уже не дышит.

Одно движение брови сиятельного, и любого ждет смерть. Ни за что, просто в назида-ние.

Роберт опустил глаза и до боли сжал кулаки. Все что от него требовалось - остаться песчинкой в этом живом бархане, каплей в море, ворсинкой в нити, до смертельного стона скрученных человеческих судеб. Но тот, другой, уже рвался из глубин. Роберт не мог его удержать.

Их глаза встретились.

Черные, чуть навыкате, непроницаемые и равнодушные глаза владыки и светлые, по-лыхающие внутренним огнем, глаза франка. Чем дольше продолжалась эта дуэль, тем боль-ше хмурился всесильный, не привыкший к неповиновению, даже безмолвному, А Роберт уже не мог отступить - некуда было. Но поединок не дали довести до логи-ческого конца, то есть до мгновенной смерти непокорного. Под руку бея подлезла низко склоненная голова управляющего рудником. Жирный, источающий страх и благоговение сарацин, что-то быстро затараторил, оглядываясь в сторону христианина.

Конец, - подумал Роберт. Не надо быть мудрецом, чтобы догадаться: Селим Малик недоволен положением дел на руднике. Сейчас толстый, потный от страха управляющий постарается отвести от себя часть сиятельного гнева. Попался строптивый франк - пре-красно. На колдуна можно свалить и бедную жилу, и вялую работу, и плохую погоду, и, что птицы не поют.

По мановению руки сиятельного управляющий шариком откатился в сторону. Роберт понял - осталось собрать в кулак волю и достойно встретить конец. Поняли и окружающие. Даже рябой откачнулся от франка. Еще миг назад равные ему, сейчас они старались отгородиться от чужого несчастья. Монолитное за мгновение до этого стадо разделилось: на них, - кого не коснулось и, его - кто был, считай, уже мертв.

Веревку разрубили. Роберт, привычно расправив плечи и высоко держа голову, шагнул вперед. К уху царедворца склонился один из приближенных - грузноватый араб с темной даже для сарацина кожей. Он что-то неспешно и без видимого подобострастия проговорил.

Селим Малик изволил приподнять бровь, выказывая заинтересованность. Роберта про-драло холодом по спине: что если сейчас обсуждается способ особо изощренной казни для него, раба и иноверца?

Пленника погнали к столбу для наказаний, но с полдороги, повинуясь окрику Селима, стража свернула в сторону и остановилась за спинами приближенных. Сюда едва долетала речь управляющего, который взялся огласить волю бея. Царедворец, само собой не мог оск-вернить себя разговором с рабочим скотом.

Подкрадывалась слабость, за ней на мягких лапах ступала надежда. Роберт старался за-гнать ее поглубже. Это только отсрочка: сейчас кончится речь и племянник визиря распоря-диться начать казнь. Зажмурившись, франк чуть покачивался в так толчкам крови в ушах.

Когда натянулась веревка, Селим Малик уже сидел на золотистом, как новая монета, жеребце, свита торопилась по своим лошадям, а Роберту предстояла пешая прогулка в неиз-вестность.


***

Значит, племянник великого визиря забрал тебя к себе? - барон Критьенский отер со лба пот. В зале становилось жарко. Речь гостя затянулась, но Бенедикт внимательно слушал. Сам не так давно мог попасть в точно такую же передрягу.

- Не совсем, но, в общем, так примерно и случилось. Потом - переговоры о выкупе.

Потом дорога домой. Только…

- Что?

- Когда я вернулся, графский трон уже занимал мой сводный брат. Ты же знаешь, если в течение года и одного дня не объявляется законный владелец, лен переходит к наследнику. Король так и сделал. Когда шла речь о выкупе, он поставил условие: или я остаюсь у сарацин, или отказываюсь от притязаний на свой лен и ухожу в монастырь.

- Ты согласился?!

- У меня не было иного выхода…

- Так ты уже монах, или собираешься?

- Ни то, ни другое.

Продолжать Роберт не стал. Подробности не имели значения. Главное Бенедикт уже знал: блестящего графа равного по рождению королям, больше не существовало.

Остался просто рыцарь, у которого кроме оружия да слова, данного умирающему другу, ничего нет.

- Держишь?

- Держу!

- Взяли!

- Роберт, хватай голову, зацепится.

Бенедикт и Хаген рывком подняли оленя и, разом хакнув, забросили в повозку. Туша заняла ее целиком. Голова свешивалась, царапая землю короткими летними рожками.

Изма-занные кровью, землей и зеленью, седой и рыжий, богатыри довольно наблюдали, как воз-чик, понукая лошадь, выводит тележку на дорогу.

Олень удачно попал под выстрел одного из настороженных Бенедиктом самострелов.

Охотникам не пришлось искать подранка. Он лежал тут же на тропе, к которой они прибе-жали по сигналу наблюдателя. Уже неделю, как Бенедикт, по совету Роберта рассадил людей по всем тропам и дорожкам, ведущим к замку с севера.

За неделю страхи в Критьене заметно улеглись, чему нимало способствовало присутст-вие хорошо вооруженных, опытных воинов. Кое-кто из крестьян уже собирался покинуть цитадель и вернуться на свои подворья. Бенедикт пока колебался: отпускать, не отпускать. С одной стороны - опасно, с другой - век за стенами не просидишь.

Роберт предложил барону провести разведку - выехать на север, до границы сожжен-ных аллодов, а понадобится, так и дальше, чтобы проследить, откуда прибыли непрошеные гости. Но пока замок не был готов к любым неожиданностям, Критьен наотрез отказался от-пускать людей в рискованный поиск.

На сегодняшний день основные работы были закончены. Крестьяне, старавшиеся не за страх, а за совесть, даже свезли в замок вырубленный вокруг лес, и подняли его на стены.

Олень, как нельзя более кстати, выбежал на стрелу. Бенедикт собирался объявить в замке праздник: устроить пир, открыть пару бочонков вина. Люди неделю, работавшие как проклятые, должны отдохнуть и повеселиться.

Повозка скрипела колесам в окружении крестьян и воинов замкового отряда. Трое ры-царей ехали, чуть отстав. Не спешили, но держались кучно. Кавалькаду замыкал Роберт.

На латной перчатке клекотал Дар. Когда из туши извлекли огромную, величиной с дротик стрелу, обрезки мяса достались ему.

Разговор вертелся вокруг охоты. Оба норманна: нейстрийский - Бенедикт и бретон-ский - Хаген, выросшие вдалеке от городов, в глуши, любили и понимали толк в этом деле. Здесь, в почти не заселенных древних лесах севера, не устраивали из охоты пышных забав. Зверя терпеливо скрадывали, чтобы потом положить одной стрелой или ударом копья.

Роберт помнил другие охоты, больше походившие на увеселительные прогулки, чуть приправленные терпким вкусом опасности и звериной крови. Одна из таких охот чуть не закончилась для него смертью. Посланное каким-то недоумком копье, пробило плащ и прошло между боком юного Роберта и отставленной в сторону рукой. В руке он сжимал широкий охотничий меч. Только что на него выскочил из зарослей молодой кабан. Окажись это матерый секач, Роберт уже тогда, умеющий трезво оценивать свои силы, уступил бы дорогу. Но тут добыча была как раз по нему.

Выскочившие на поляну вслед за кабаном загонщики, потом божились, что копье вы-летело прямо из кустов. Наверное, охотник сам хотел завалить зверя, не уступая добычу юн-цу, но промахнулся и скрылся от позора.

Повзрослев, Роберт не раз задавался вопросом: так ли уж случаен был тот бросок ко-пья?

До замка добрались благополучно. Хмурые усталые лица людей светлели, по мере того как распространялась весть о празднике. Улыбающаяся, рослая Адельберга не успевала от-давать приказания. Ватага добровольных помощников сбилась с ног, а Роберт опять поймал себя на мысли, что вот она - жизнь, мимо которой он, сколько себя помнил, мчался на тур-ниры и сражения.

Глава 2

Выехали затемно. На том настоял Роберт. Чем меньше глаз увидит маленький отряд, в полном вооружении выходящий за ворота, тем спокойнее будет Бенедикту, да и им тоже.

Железный Хаген, несмотря на бурно проведенную ночь, был бодр. Обитательницы Критьена от шестнадцати до сорока с первого дня отличали беловолосого гиганта.

Вчера же ему просто не давали проходу, и он не кочевряжился. Соль надолго задержался у cтoлa, с одинаковой серьезностью отнесясь к вину, закуске и вниманию пухленькой вдовушки по-мощницы Адельберги, с ней и сгинул в темную теплую ночь. Вон носом клюет. Где провел ночь Гарет, Роберт не дознавался, но что не в холодной холостяцкой постели - мог поспо-рить. С Лерном они были вместе, пока тот не пошел проследить, как устроили осоловевшего от еды и вина Дени, да так и пропал.

Когда, валившаяся с ног, Адель покинула застолье, бывший уже изрядно навеселе Бе-дедикт, вдруг заговорил околичностями, начав с похвалы своей жене: какая она хозяйка, да из какой семьи. Все стало ясно, когда барон, как бы между прочим, помянул ее сестру такую же красивую и хозяйственную, главное, совсем недавно овдовевшую, что, впрочем, не ме-шало ей твердой рукой держать бразды правления у себя в баронстве.

Кончилось тем, что Роберт расхохотался. Бенедикт сначала обиделся, потом смутился, а потом присоединился. На том, щекотливый разговор, затеянный бароном исключительно из лучших побуждений, и закончился.

Изрядно выпивший Роберт, поднялся к себе. В дверь следом за ним проскользнула, приодетая по случаю праздника в новый корсаж и чистую коричневую юбку, краснощекая Нида. Роберт видел, как дрожали ее руки, когда она стаскивала с него сапоги. Шнуровка корсажа безнадежно запуталась. Девушка теребила ее, норовя порвать. Это возбуждение по-маленьку передалось ему.

- Иди сюда.

Девушка шагнула ближе. Не торопясь, гася накатывающее возбуждение, Роберт распу-тал шнуровку, распахнул корсаж и рывком через голову стянул с девушки рубаху. Дальше тоже не торопился. Куда было спешишь? Ладонь сама нашла налитую тяжелую грудь.

Эта дворовая девчонка так искренне тянулась к нему, ничего не требуя, ничего не вы-гадывая, что прежде чем совершить простое мужское дело, он долго ласкал ее грудь, и вы-пуклый мягкий живот.

Ночью сквозь сон он несколько раз слышал шепот, и всхлипы.

Утром девушка выскользнула из комнаты, когда Роберт только просыпался. Легко скрипнула дверь, по ступеням вниз простучали деревянные башмаки.

Когда сборы были закончены, и все, включая сонного Дени, забрались в седла, из по-варни, кутаясь в теплый платок, вышла Нида. В руках у девушки белел узелок.

Она протяну-ла его Роберту, глядя такими влюбленными глазами, что тот не стал отказываться.

- Там пироги в дорогу и камешек с руной. От бабки достался. Я заговор ночью чи-тала.

- Какой? - невольно насторожился рыцарь.

- От сглаза, от болезни, от смерти. Вы его не выбрасывайте, вон хоть в сумку положите. Он много места не займет.

На глаза девушки, навернулись слезы. Роберт опустил руку ей на голову, провел по во-лосам и развернул коня к воротам.


***

На опушке пришлось остановиться. Что там впереди мешал рассмотреть слоистый ту-ман.

Лошадь Хагена стала похожа на белый дреки в косматых седых волнах. Роберт шепо-том предупредил норманна, не уходить далеко. Тот услышал, мотнул головой и двинулся туда, где в тумане угадывались ветви огромного дуба. Тишину нарушали только по-фыркиванье коней, да негромкий шелест кольчуг. На металле мелкими каплями собиралась влага.

В третье утро похода, они наконец пересекли границу вольных аллодов и вышли к ничьей земле, узкой полосой, тянущейся аж до побережья. Слева и справа от нее можно бы-ло встретить человеческие поселения. Сама она из-за скудной каменистой почвы, почти сплошных оврагов, и дурной славы пустовала.

Давно остались позади: настороженные баронские самострелы. Вернулись домой про-водники, сопровождавшие отряд до границы владений барона Критьенского. Остался позади и сожженный аллод, а с ним и запах холодной мокрой гари, смешанный с пронзительным ароматом, прущих из политой кровью земли побегов. Над всем витал звериный дух.

Обитатели леса осмелели и вновь чувствовали себя здесь хозяевами.

Хаген возвращался, плавно покачиваясь в седле. Волны тумана расходились как мор-ская рябь от лодей его предков викингов.

- Вроде тихо. Но надо переждать пока туман спадет. Почти ничего не видно. Поляна небольшая. За тем дубом прогалина, дальше, как будто, опять лес.

Они опасались потерять направление. Еще вчера на глаза нет-нет да попадались следы коней, людей и угоняемого скота. Сегодня, в тумане легко было заплутать.

- Какой стороны Большой Пустоши будем держаться? - спросил Соль.

- Надо подумать, - на самом деле Роберт думал об этом всю дорогу. - Вот смотри-те: с запада до моря - герцогство Норманнское. Тамошний народ безобразий не любит.

Но сами не прочь отхватить кусок у соседа.

- Да, к норманнам соваться не с руки. Как бы не пришлось удирать, - откликнулся Хаген.

- Ты семейку Вермандуа знаешь?

- Кто ж их не знает?!

- Теперь представь, что нормандский герцог наложил на нейтральные земли, разде-ляющие эти два гнезда, руку. Что сделают Вермандуа?

- Да уж не станут за стенами отсиживаться.

- Но и норманны не потерпят самоуправства, - прозвучал из тумана голос Соля.

- Значит, эти две силы можно исключить. Остаются вольные баронства. Думаю, раз-бойники пожаловали оттуда, - сказал Роберт.

- Зачем тащиться в такую даль? Зори помаленьку соседей… - предположил Лерн.

- Э - нет! Там народ битый. Быстро выследят и объединяться, чтобы примерно нака-зать нарушителя спокойствия. Значит что? Значит, гнездятся они недалеко от края Пустоши. Незаметно ушли, незаметно вернулись, Бенедикт, кстати, тоже так считает.

- А говоришь подумать надо. Ты уже все надумал, - откликнулся Хаген.

- Мне надо знать ваше мнение.

- Я вот что скажу - Гарет откашлялся, но голос благозвучнее от этого не стал, - это правильно, что мы сюда тайком шли, всю дорогу следы заметали. А теперь надо бы завер-нуть в первое попавшее поселение, да и спросить погромче: как проехать в Барн. Замок Фи-липпа как раз в той стороне.

- Гарет прав, - поддержал Соль. - У разбойников, которых мы ищем, свои задачи.

Им связываться с хорошо вооруженным отрядом, путешествующим по своим делам, ни к чему.

- Значит, идем открыто, - подытожил Роберт. - В местные свары не ввязываемся, но внимательно смотрим и слушаем.

Туман поредел, однако солнце так и не показалось. Края поляны смазывались и колы-хались.

Но уже можно стало различить, тропу уводившую вправо. Лес безмолвно стоял, про-тягивая к людям черные руки-ветви, готовый поглотить и растворить в себе слабые, мягкие копошащиеся внизу создания.


***

На седьмой день пути в воздухе появился запах гари. А предчувствие появилось задол-го до того, как отряд выехал на обширное расчищенное пространство, бывшее некогда хуто-ром. Трагедия случилась не меньше месяца назад. Распрямились пушистые побеги дягиля. На огороде курчавились лебеда и мокрец.

Под копытом коня хрустнул глиняный черепок.

Первый, уже обобранный зверьем труп, обнаружился у самой гари. Рядом валялось лезвие косы. Человек погиб с оружием в руках. Чуть дальше лежали еще два остова, присы-панные землей. Встав полукругом, рыцари разглядывали руины.

Роберт уже собирался отдать приказ, копать могилу, когда в центре гари, за камнями закопченного очага обозначилось движение. В одно мгновение он оказался на земле. Спешились Хаген и Лерн. Соль и Гарет, прихватив повод Дени, кинулись под защиту деревьев.

Рыцари успели построить черепаху, когда из-за обгоревшей балки бочком выползла тощая, согнутая женщина.

- Смотрите по сторонам, - прошептал Роберт.

Старуха в серой, обтрепанной по подолу рубахе и темном плаще выбралась на ровное, постояла, присмотрелась… и, опираясь на клюку, двинулась им навстречу.

Вблизи Роберт рассмотрел, что лицо у нее не такое и старое, только совсем темное от загара: острый подбородок, тонкий чуть крючковатый нос, неожиданно, красивый рот и светлые, без следов старческой пелены, глаза. Она смотрела внимательно, без тени страха.

- Зря испугался мессир. И людей зря переполошил. Одна я здесь, и тебе не враг.

- Хаген, Лерн, что по сторонам? - спросил Роберт, опасаясь пропустить малейшее движение странной женщины.

- Ничего.

- Все тихо.

Роберт не торопился опускать щит, а женщина постояла, будто ожидая, что эти трое одумаются, потом безнадежно махнула рукой и, развернувшись, пошла обратно к развали-нам. Роберту показалось, что сейчас она завернет за остов, торчавшей черным зубом стены, и пропадет, раствориться в сером дне.

- Постой, добрая женщина.

Он шагнул, забрасывая меч в ножны, однако, товарищам подал знак, оставаться на мес-те.

- Да не маши ты руками. Говорю же, нет тут никого, - проворчала женщина.

- Кто ты?

- Живу в лесу неподалеку.

- Одна?

- Да.

- А здесь что делаешь?

- Ищу, не осталось ли чего. Может, нож или горшок целый найду. Мне все пригодит-ся, - она говорила спокойно, слезливости, дабы разжалобить богатого путника, в голос не подпускала. Да и нормального страха человека, застигнутого в лесу незнакомыми воинами, у нее не было. Она не боялась!

Кто она? Родственница, отселившаяся от хуторян, и вынужденная теперь на страшное, смертельное одиночество посреди дремучего леса? Пришлая? Скорее всего - нет. Не разре-шили бы селиться рядом. Здесь не те порядки: чужаков прогоняют подальше, опасаясь скверны.

- Скажи своим людям, рыцарь, пусть выходят из леса. Ко мне пойдем.

Роберт решил, что пойдет один, и если все спокойно, подаст сигнал остальным.

Хаген, однако, остановил его и сам шагнул вслед, удаляющейся согбенной фигуре.

Женщина обер-нулась:

- Вы там долго будете спорить, кто на заклание пойдет?

Хаген ушел. Над полем, над гарью и лесом повисла тишина. Потом трижды прокричала сойка, вслед за ней зяблик - Хаген дошел до места и не обнаружил ничего тревожного.

Бревенчатый, засыпанный с боков по самую кровлю, дом оказался неожиданно боль-шим.

Одинокой женщине на выселках больше подобала тесная землянка. Распахнутая по летнему времени дверь, выходила на южную сторону. Когда отряд вышел к жилищу, хозяйки не было видно, зато Хаген вывернул из-за угла с охапкой дров.

- Где эта?

- В доме. А я хворост собирал. Следов в округе никаких. Ни старых, ни свежих.

На его слова можно было положиться. Он читал лес как клирик Писание.

- Что встали? - выглянула из дома женщина. - Коней - под навес. Никуда они не денутся. Сами в дом проходите.

- А волки?

- Серый народ ко мне не ходит, - ответила она загадочно и пропала в сумраке жили-ща.

Гарет и Дени остались расседлывать, рыцари друг за другом пошли в дверь. Женщина пристраивала на камнях очага котелок. На выскобленном столе лежала очищенная, готовая к варке репа и немного бобов.

- Везет мне на репу, - горестно вздохнул Хаген, - зато, Дени от пуза нажрется.

Хозяйка оглянулась, косо мазнув светлыми глазами снизу вверх:

- Давно ли славный рыцарь вареную траву с отрубями ел? - но сварливый голос, тут же смягчился. - Не гневайся. Нет у меня больше ничего. Репу на брошенном поле копаю. С огорода вот лук принесла, чеснок.

Соль шел вдоль стены. От гвоздя к гвоздю тянулась веревка с подвязанными к ней пучками трав. Он нюхал, растирал пальцами листочки, даже пробовал на вкус.

- Травы знаешь? - спросила хозяйка.

- Некоторые. Это - тысячелистник, это - мята, чебрец, хвощ. А это не знаю… - он указал на голубоватые, скрутившиеся в трубочки листья и розовые пушистые соцветия.

- Хорошая трава. Змейная. Не змеиная, та на мокрец похожа, а - змейная.

- Для чего она?

- Спроси у своего товарища, звенит у него в голове? - загадочная женщина быстро обернулась к Хагену: - Звенит?

Друзья знали об этой его беде. Хаген говорил, что его постоянно беспокоит звук, какой издают мелкие серебряные колокольчики. Звон мог усиливаться иди слабеть, но не пропадал никогда. Кроме того, Хагена мучила головная боль. Тот давнишний удар не прошел бесследно. На темени под волосами остался вдавленный рубец.

- Отвечай! Что молчишь, рот раскрыл?

- Ага, - с трудом выдавил Хаген.

- Я тебе настой сготовлю, пошепчу над ним… да не скалься, ишь - ровно волк. Не колдовство это. Лечения без наговора не бывает. Попьешь недельку моего зелья и забудешь, что хворал.

Все это было необычно. Странно. И дом, похожий на те, что ставили норманны лет двести назад, и согнутая пополам женщина с темным лицом и молодыми глазами, и даже запах трав, покойно разливающийся по просторному жилищу. Тем более поражало спокойное достоинство этой простолюдинки. Где-нибудь в Провансе, заверни они переночевать в дом на отшибе, хозяйка половиком бы стелилась, дабы угодить господам. А ночью, когда все уснут, кто знает, может, и кликнула бы дюжих родственников. Ищи потом проезжих. Нравы юга сильно отличались от таковых на севере.

Гарет между тем втащил в дом мешок и, не глядя на Роберта, одобрит, - не одобрит, стал выкладывать на стол Критьенские запасы: каравай, солонину, мелкие крепкие яблоки.

- Прими, добрая женщина, - проскрежетал он давно сорванным голосом.

Она подалась от очага. Стараясь выпрямиться, подошла к столу, положила руки на хлеб и погладила его как живое существо, покинувшее когда-то этот дом и вот вернувшееся. Все молчали, только Дени, спрятавшись за спиной Гарета, шмыгал носом.

Спутники быстро угомонились. Храпел Гарет. Тонко высвистывал носом Лерн. Нераз-борчиво бормотал во сне Дени. Только Соль и Хаген спали тихо как дети. Ну, Соль - всегда так, а вот, что Хаген не стонет, не скрежещет зубами и не вскакивает, что бы тут же упасть обратно, было ново. Неужели помогла, заваренная Тисой травка? Роберт был согласен сидеть в этой норе сколь угодно долго, лишь бы лечение избавило друга от страданий.

- Поправится твой Хаген, - Тиса, похоже, умела читать мыслили. - Уйдешь, когда тебе надо. Я лекарство в дорогу дам. Его все равно, где пить.

- Уйдем, одна здесь останешься. Как зиму переживешь? - спросил Роберт. - Соседей-то больше нет.

- А и не переживу? Кто вспомнит?

- Родных никого не осталось?

- Меня совсем молодой издалека привезли.

- Имя у тебя не франкское и не ромейское. Ты славянка?

- Славянка. Проезжали по нашим землям франки, один сговорил. Я рано осиротела, всю жизнь в лесу прожила. Сама охотилась, сама рыбачила. Он сказал, я тоже в лесу жил. Городов не люблю. А мне любопытно, какие они города. Насмотрелась потом. Не по мне оказалось. Осели здесь, возле его родни. Дом старый заняли. Я таких раньше не видела. При-выкла. Родня меня не приняла и детей моих не приняла.

Так и жила чужачкой, пока к сосе-дям беда не нагрянула: прохожий человек поветрие принес. В одночасье вся соседская семья легла и мои тоже. Своих-то я быстро подняла. Травы тут хорошие сильные. Пошла к сосе-дям. Хоть и сторонились меня, а все - люди. Муж не пускал: пусть, мол, умирают - хозяй-ство к нам перейдет. Не послушалась. В дом захожу - все лежат. Хозяйка Марта еще бор-мочет а муж ее, брат моего Свена, только дышит со свистом и дети кто где - все без памя-ти. И этих подняла. Марта сначала отворачивалась, лесным духом ругала.

Потом, когда ей легче стало, сама взялась помогать. Только самый маленький помер, да у Марты с Бьерном детей больше не было.

- Муж твой тоже там? - Роберт кивнул в сторону двери, за которой черным про-валом лежала гарь.

- Нет. Десять лет назад зимой шатун пришел. Морозы стояли страшные, как у нас до-ма. Я тут таких и не помню. То ли от холода проснулся, то ли потревожили.

Свена моего за-драл. А я его… ножом.

- Ты медведя ножом положила?! - Роберт по-новому вгляделся в слабую женщину. И ему приходилось выходить один на один с косматым. Но на то он и мужчина.

- Положила. Только и он меня зацепил. Переломил хребет и сразу сдох. Долго потом лежала. Дети выходили. Соседи, бывало, придут, спросят: жива еще? Жива, говорю.

Голова-ми покачают и уйдут. С тех пор меня согнуло. Распрямиться могу, да только не враз, и боль-но.

- А дети где?

- Дочь замуж отдала за хорошего человека. Насмотрелась на местные обычаи, вот и проводила ее подальше, в Шампань.

- А сын?

- Ушел сын… в Палестину.

Она смотрела за плечо Роберта широко раскрытыми глазами, будто проницая холми-стую, выжженную солнцем равнину, колышущийся горячий воздух и вереницу понуро бре-дущих оборванных пилигримов. Сказать было нечего. Роберт хорошо знал, как легко зате-ряться в сухой негостеприимной земле или среди раскаленных каменных россыпей.

- Нет больше моего сына, - прошелестел голос Тисы.

- Пришло известие, что погиб?

- Какое известие может прийти о простом крестьянине? Он ушел за год, до того как норманнский герцог собрал отряд. Послушал безумного монаха, который подбил тут многих, и ушел. Когда ты туда добрался, его уже не было.

- Откуда знаешь?

- Вижу.

- А… про меня?

- Про тебя тоже вижу, но больше прошлое.

Спина напряглась, руки сами сжались в кулаки. Спросить, что впереди? А хочет ли он это знать?

Темное облако суеверного страха повисло между ним и лесной ведьмой. Он вдруг ис-пугался, что та начнет рассказывать помимо его воли.

Нет! Он не хочет знать!

- Чего испугался? Нешто я - злодейка бесстыжая, такого как ты силы лишать? Живи, как живешь.

Отпустило. Даже дышать стало легче.

- Спать иди.

Ворочаясь на лавке, он гнал от себя соблазнительную, но недостойную мысль: прямо сейчас поднять ведьму и спросить… знал, что не станет этого делать, но мыслишка верте-лась, тревожила, пока сам собой не пришел сон.

Утром ночные страхи показались смешными. Утро, оно вообще все ставит с головы на ноги… или наоборот.

Хаген со своей травки проспал до полудня. Никто не будил. Собрав, остальных Роберт посовещался и решил задержаться тут дня на три: передохнут, починятся.

Однако Гарет, вместо того чтобы заниматься снаряжением, ушел с утра в лес, откуда вскоре донеслись уда-ры топора. Хаген, проснувшись, наскоро перекусил и тоже подался в чащу.

К вечеру возле дома выросла огромная куча дров. Соль с утра приставал к хозяйке с расспросами. Травы и способы приготовления лекарств полностью его захватили.

Дени ис-правно чистил кольчуги. Только Роберт и Лерн сидели у высокого пня, разложив на нем как на столе кусок пергамента, который являлся примитивной картой. Расспросив Тису об окре-стностях, они сейчас пытались соотнести ее рассказ с картой.

Еще вчера Тиса поведала, что вначале лета, когда уже засеяли поле и посадили огород, в округе появились чужие.

Сын Бьерна прибежал с известием, что на дальней поляне видел верховой оружный от-ряд.

Сколько человек? Не знает. Паренек нерешительно загибал грязные пальцы. Прошли шагом по тропе к Большой Пустоши.

- Они меня не заметили.

- Кто такие, не разглядел? - допытывался Бьерн.

- Нет.

В одном мальчик был уверен - это благородные. Может, отряд какого барона? Только что им туту делать? Вдоль Пустоши почти никто не селился, стояли только одинокие, редкие хутора.

Следующая встреча с таинственным отрядом произошла дней через двадцать. Они, должно быть, возвращались, везли раненого, потому и завернули к человеческому жилью.

За Тисой послали. Незваным гостям требовалась знахарка. Во дворе добротного дома родичей толпились все его обитатели - их попросту выгнали. На порог вышел невысокий воин в длинной с прорезями блестящей кольчуге. На голове - шлем с бармицей, закрываю-щей половину лица.

- Вот как у тебя, - указала Тиса на Роберта. - Я, когда вас увидела, подумала, те возвращаются. Потом уже разобрала, что не они. Да и фигура у тебя другая.

- Чем отличается?

- Ухваткой.

- Как это?

- Не так ходит, пригибается, ноги не так ставит…

- Мы все по-разному ходим.

- Я не о том. Не мужчина это - женщина.

Роберт сразу вспомнил Бригитту. Как она ни рядилась в доспехи, что перед тобой жен-щина не догадался бы только слепой.

- А остальные?

- Обычные. Никого раньше не видела. Да и откуда? Далеко не хожу. По окрестным хуторам разве, когда призовут.

- По соседям о чужих не слышно?

- Никто их не видел, а следы находили.

- Куда ведут?

- Так ведь не знает никто, - Тиса отвернулась и пошла по своим делам.

- Дальше, что было? - спросил ей в спину Роберт.

- Через седьмицу напали на хутор, пожгли и всех положили, - отозвалась женщина,

- Марта с младшими в доме. Кости там, под головешками. А перед порогом Бьерн и двое старших. Я их землей присыпаю, а звери раскапывают.

После ее рассказа Гарет молчком взял лопату с коротким черенком и, кликнув помощ-ником Дени, ушел.

На карту наползла тень. Тиса, несмотря на увечье, двигалась чрезвычайно тихо.

Шагов женщины не услышали ни Роберт, ни Лерн. Она заглянула в испещренный линиями перга-мент. Черная крестьянка, конечно, не умела разобраться в этой премудрости, но Роберт все же решил попробовать:

- Смотри. Вот Пустошь, видишь, камни нарисованы. Вот - ваш лес. Палец ткнул в мелкие раскиданные по пергаменту деревца. Здесь Норманнское герцогство. Мы где-то тут. - Роберт обозначил точку у края Пустоши. - Подскажи, в какой стороне видели следы отряда.

- Как же я тебе подскажу, я ж не знаю где у тебя тут закат, где восход. Ни речек, ни ручьев…

Лерн быстро сообразив, в чем затруднение, нарисовал стороны сета, волнистой линией по верхнему краю обозначил морской берег.

Но Тиса покачала головой. Она с отсутствующим видом глядела на карту и думала о чем-то своем. У Роберта мелькнула мысль, что женщина молчит не по тому, что не может сориентироваться, а по тому, что не хочет говорить. Царапнуло подозрение, а следом мутное и нехорошее: она боится за них, а еще хуже - знает, что они не вернутся.

- Подумаю, завтра скажу, - буркнула женщина и поспешно ушла.

Лерн пристально смотрел ей вслед. Она досеменила до дома, заглянула в дверь, выта-щила из-за нее корзинку и, завернув за угол, пропала.

- Как ты думаешь, почему она не хочет говорить? - обернулся он к Роберту.

- Да уж ни как не потому, что любит разбойников.

- А почему, собственно, нет? Осталась же она жива. Дураку ясно - они вернулись убрать свидетелей. Кроме наших хуторян их никто не видел.

- Она могла спрятаться.

- А могла и договориться.

Лерн сам не очень верил в то, что говорил но сумел таки заронить определенные со-мнения в душу Роберта.

Вечер стоял тихий и теплый. Еда была простой, но сытной. Тело отдыхало. Хаген, вы-пив настой, тут же отправил набоковую. Рядом свалился, убегавшийся за день, Дени. Соль и Лерн посидели немного у раскрытой двери и тоже ушли спать. Только Гарет еще возился со сбруей, прилаживая что-то при свете очага. Тиса сидела рядом. Они изредка перебрасыва-лись словом и надолго замолкали. Ни дать, ни взять - старые супруги, накормив и уложив чад, ведут давний разговор, который оборвется только с их жизнью.

Роберт бодрился, пока ни начал клевать носом. Стало очевидно - Гарета ему не пере-сидеть. Не страшно, время впереди еще было. Они решили выступать послезавтра. У него оставался день на выяснение всех обстоятельств.

А ночью случилось неожиданное: он увидел во сне Бригитту.

Сами по себе сны приходили к нему чрезвычайно редко. Бригитта же в них не являлась никогда, ни пока они были вместе, ни после скорого, взаимного охлаждения. Она не ворвалась беспокойным видением в его сон, даже после того, как Роберт, прибыв в Антиохию, случайно попал не ее свадьбу.

Бригитта выходила замуж за племянника Антиохийского князя. Приглашение на свадьбу ему передали от самого Боэмунда. Отказаться было невозможно.

Наследница маленького графства Бригитта Аспремонтская входила в герцогскую се-мью.

За свадебным столом восседала, завернутая в парчу и обвешанная драгоценностями статуя - олицетворение величия и надменности. В ней ничего не осталось от той перепу-ганной, измученной преследованием девочки, которая кинулась к нему за спасением. Или той девочки никогда не было? А была маска? Его бывшая возлюбленная их так часто потом меняла.

Роберт уже, наверное, давно спал и даже несколько раз просыпался, когда его накрыла черная пелена. Он рванулся во вне. За сим последовал полет вниз, слабая попытка за-цепиться, скорее от упрямой привычки к сопротивлению, нежели от страха, и, наконец, мяг-кое приземление в лесу. Он не видел, но чувствовал окружающие деревья. Под ногами были камни - голыши с кулак величиной, рассыпанные по ровному утоптанному пятачку. Он вспомнил это место. Дело было у храма Святого Георгия в Антиохии. Там против него вы-шел высокий, поджарый сарацин в золоченых доспехах. Роберту тогда было не до затей. Он рассчитывал положить противника сразу. Но незнакомый воин так искусно владел оружием, что бой затянулся. Их развели высыпавшие на площадку воины обеих армий. Только спустя четыре года Роберт узнал, кто тогда был его противником.

Во сне на каменистой площадке перед ним стоял не сарацин. В дальнем ее конце, точно против Роберта, опиралась на крестовину, воткнутого в землю меча Бригитта.

Легкая кольчуга с наголовником, отделанный бирюзой пояс - весь доспех - ее.

Знакомый, памятный… только меч - чужой: огромный двуручный. А лицо - бледная маска ненависти. Роберт еще успел удивиться, как она собирается сражаться таким оружием, когда видение, подхватив меч, двинулось в его сторону. Клинок легко порхал в руках. Лицо оставалось застывшим, неживым.

Гигантский двуручный спадон обрушивался на Роберта сверху, справа, слева. Силы уходили не на отбивание ударов. Главное было заметить, откуда летит на него сверкающая смерть. В какой-то момент он понял, что перед ним уже не Бригиттта.

На него надвигался некто или нечто в знакомых доспехах с клубком мрака вместо лица.

Потом во сне пришел запах осени. Роберт лежал на пестром ковре из осенних листьев, не зная убит или нет. Вопрос назойливо вертелся, разгоняя клубящийся туман во вне и в нем самом.

На этом бывший граф Парижский просунулся.

Гарет и Дени выкопали всю репу на поле перед гарью и свезли в дом Тисы на малень-кой послушной лошадке, которую мальчишка звонко именовал Гизеллой. Потом Гарет, те-перь уже с Хагеном, сложили нарубленные дрова в ровную поленницу. Соль и Лерн занялись лошадьми: вывели из-под навеса погонять. Только Роберт слонялся, не находя себе места. Запомнившееся до мелочей ночное видение, беспокоило как все, что приключается с человеком впервые. При всем при том, что он не верил ни в троллей, ни в эльфов, ни в привидения. Однако на земле нет воина начисто лишенного суеверий.

Повеселевшая, почти распрямившаяся Тиса, хлопотала в доме и во дворе, заговаривала то с одним, то с другим. Только к Роберту не подходила. А тот все не решался, отозвать ее для разговора.

Голос он услышал с опушки. Лерн как раз вывел своего коня… или то был шепот… или несколько тихих голосов, прихотливо сплелись в звук его имени…

Роберт пошел на этот зов, не раздумывая.

Быстрый шаг скоро перешел в бег. По лицу хлестали ветви, под ноги подворачивались узловатые корневища. Голоса уже не было слышно, а он все продирался сквозь чащу, пока не вышел к двум, сложенным друг на друга камням.

Дольмен венчал маленький конический холмик. Поляну окружали старые дубы. С того места, где стоял Роберт дольмен казался столом на массивной ножке.

На краю каменной столешницы боком притулилась согбенная фигурка.

- Что встал, храбрый воин? Поднимайся, - голос женщины звучал устало. Роберт пошел к дольмену.

- Ты правильно ночью испугался, когда ждал - вот я начну тебе твое будущее от-крывать.

Правильно испугался. Ни к чему это человеку. Да и невозможно…

- Что?

- Увидеть все что будет. Никому это не дано. Шарлатаны всякие, кудесники воют, шипят, с бубном пляшут, а глянешь в глаза - пустота. А еще хуже - монеты в глазах как у покойника.

- И тебе, значит, не дано?

- Ты вчера удивился и даже подозрение затаил, когда я дорогу указывать не стала.

А то не подумал: вдруг укажу, а на ней тебя лихо ждет. Как мне потом жить? Я тебя сюда по-звала, чтобы вместе… у НИХ спросить.

- У кого?

- У НИХ, - многозначительно повторила Тиса и начала развязывать, болтающийся у пояса, кожаный кошель.

- ОНИ кто?

- Откуда я знаю! Говорят тут место старое. ОНИ тут от прежних хозяев остались.

Прихожу вот иногда, спрашиваю.

Роберт еще раз обежал глазами кольцо дубов, холм, серый гладкий дольмен.

- Да ты не озирайся. Закрой глаза, руки на камень положи. Может, услышишь, а мо-жет, и нет. Они не всем открываются.

Голова слегка кружилась, пошатывало. Солнце ласкало лицо. Волосы шевельнулись от ветерка. Но в привычном и понятном окружающем вдруг появилось нечто. Под веками вспыхнули и погасли яркие точки, кожу на лице стало покалывать, как в жару перед грозой. Потом колебание - ветерок не то снаружи, не то внутри. И на прощание: будто мягкая лап-ка провела по щеке.

Потрясенный, он открыл глаза. Вокруг ничего не изменилось. День ускользающего ле-та звенел птичьими голосами, пригибались высокие изумрудные травы, неслись над головой облака, да женщина напряженно вглядывалась в его лицо.

- Увидел, - она облегченно вздохнула. - Значит, приняли тебя.

Из кошеля на камень посыпались мелкие косточки и камешки с прочерченными на них непонятными знаками. Тиса пошевелила их темным пальцем. Прежде чем начать говорить, она закрыла глаза и постояла еще немного:

- Нет у тебя поводыря в жизни.

- Кого?

- Поводырь… он за собой ведет: где поможет, где острастку даст. Глубоко не прова-лишься, но и высоко не взлетишь.

- Что это значит?

- Что от тебя самого все зависит. Нет над тобой Рока.

- А смерть?

- Не вижу ее. Смутно. То так, то этак повернется. Будто и тут тебе решать.

- А мои друзья?

- Они часть тебя. Хаген, Соль, Лерн, Гарет… сила, боль, любовь, преданность.

- А Дени?

- Неприкаянность твоя.

Тиса молча собрала руны и неуклюже начала спускаться с холмика, но на полпути обернулась:

- Твои враги, там, где ты меньше всего ожидаешь их найти. А теперь ступай за мной, не то заплутаешь.

Обратная дорога оказалась раз в пять короче. Но вместо стука топора и мирных разго-воров Роберта встретила довольно странная картина: Соль и Лерн в полном доспехе сидели верхами. Хаген и Гарет остались в рубахах, но руки первого оттягивал фламберг, второй же, увидев Роберта, бросил в кусты увесистый дрын.

Лица у всех были смурные.

- Вы что, турнир от нечего делать затеяли? Завтра выступаем, надоест еще железки таскать.

Когда верховые спешились и разоблачились, Роберт отвел Соля подальше и приступил к дознанию:

- С чего переполох?

- Ты исчез.

- Мне что, по лесу нельзя прогуляться без доклада?

- Ушел утром, а сейчас?

Роберт только теперь обратил внимание на солнце, царапавшее верхушки деревьев.

Выходит, он пробегал по чаще весь день.

- Хозяйка тоже пропала…

- И вы с боем собрались меня выручать из лап лесной ведьмы? А почему только вдво-ем?

- Хаген с Гаретом отказались. Один кричит: не мешайте, Роберт с ней о важном гово-рит. Другой - лесину в руках поворачивает и речет: она де добрая женщина, ничего наше-му Роберту не сделает. А сам лесину крутит.

- А Дени? - хохотнул Роберт.

- Черт его знает? Вертелся под ногами, потом пропал.

Оказалось, мальчишка действительно пропал. Никто не заметил, когда эта напасть в стоптанных сапогах перестала лезть под руки и приставать с вопросами. Покричали.

Гарет несколько раз ударил в щит, который отозвался гулким буханьем. Гонга из него не получи-лось.

- Что расшумелись? - выглянула Тиса из черного дверного проема. - Ничего с мальчишкой не случится. Сокол ваш в лес полетел. Приведет, небось.

Вскоре Дени действительно вывалился на поляну весь перемазанный зеленью и паути-ной.

Через левую щеку тянулась алая царапина. Следом за ним на простор вырвался Дар.

Сделав круг, сокол спланировал ближе к Роберту.

В походе птица перешла на автономное питание: улетала, прилетала, когда хотела, но к вечеру неизменно возвращалась и, кося глазом, устраивалась поблизости.

Гарет замахнулся, отвесить Дени подзатыльник:

- Где тебя носило? Здесь север, а не твой вонючий Прованс. Там всего леса - две оливы у забора!

- Я по следу шел. Господин Роберт, когда в чащу побежали, я подумал… живот схва-тило. А его нет и нет. Я подумал, случилось…

- Нам почему не сказал? - Гарет опустил руку, так и не исполнив наказания.

- Вы бы ругаться стали, что не мое дело. А мне страшно было. Показалось… голоса из леса зовут.

- Говоришь, испугался? - спросил Роберт.

- Ага.

- И все равно пошел?

- Так Вы ж не вернулись. Я за Вас больше испугался.

Неприкаянность… выброшенное на помойку существо, нашедшее, кому служить…

- Ладно, разведчик, иди, отмойся, - велел Роберт. - Поешь. Но на будущее, предупре-ждай, когда уходишь. Это называется дисциплина.

Выпрямив спину и высоко держа кудлатую голову, Дени медленно и торжественно прошествовал к ручью, не желая замечать улыбок на лицах взрослых.

Вечер прошел тихо. Не ложились, кроме Хагена, допоздна. Ну, с тем, понятно: он те-перь по вечерам кое-как добирался до лавки и падал замертво.

- Где ваша карта, та, что вчера показывали? - спросила Тиса, подсаживаясь к столу.

Роберт в который раз отметил, естественное достоинство, с которым держалась черная женщина. Она сидела перед рыцарями, и ни у одного из них не повернулся язык, указать ей место.

Поправив светец, Соль развернул пергамент.

- Покажи еще раз, где наш хутор?

Уголек оставил точку справа от Пустоши. Женщина долго присматривалась к непри-вычным знакам:

- Это что? - палец уперся в нарисованную красным башню.

- Париж. Слышала о таком городе?

- Я там бывала. А - это? - палец остановился на черном кресте.

- Монастырь Сен-Дени.

- А - это? - крестик поменьше в стороне от дорог.

- Еще один монастырь маленький. Мы там… гостили.

- Гостили, говоришь, а потом ноги уносили… - протянула она задумчиво. - Тогда - это, - указала на башню поменьше, - наверное, Льеж.

- Тоже приходилось бывать? - осторожно спросил Роберт.

- Давно, дорогу плохо помню. Но ничего-то на вашей карте нет, - в который раз по-сокрушалась Тиса. - Ладно, смотрите: день пути от меня на восход будет хутор.

Называется Зеленая Балка. Там большой овраг огибает дома и уходит к северу. От оврага - с полдня пройти - видели следы. Дальше на восход - к ночи придете - большое старое село. Дье на-зывается. В нем раньше Барн ярмарки устраивал, пока не обезлюдело в округе. Теперь, какие ярмарки.

- Ты знаешь, где стоит замок Филиппа де Барна? - в один голос спросили Соль и Лерн.

- Сама там не была. Но люди оттуда проходили. С чужих слов: из Дье выходят три дороги. Барнская - средняя. А сколько идти не знаю. Земли Барна, еще вассальные поместья до них… по другим дорогам раньше стояли мелкие вольные замки…

- Что с ними стало?

- Худо там. Обезлюдели места. Во-первых, в поход много народа подалось; во-вторых, поветрие там погуляло, когда лицо снизу опухает. Детям хоть бы что, а взрослых много умерло. Говорят, кроме Барна в тех местах ленных баронов не осталось.

Роберт прикинул, что если некто собрался объединить этот край, да еще присовокупить к нему Критьен, получит владения величиной с приличное южное графство. Только в подданных здесь остались, в основном, волки да олени.

- Ах! Про монастырь-то я забыла! Говорили, вроде бенедиктинцы в нашу глушь за-брались.

Нет. Другие. Называют себя цистерианцами. Устав у них уж больно суров. Безвы-лазно сидят за стенами, отстраиваются. От Барна они - на север и на закат. Точнее сказать не могу.

- Так. Что у нас получается? - Роберт склонился над картой.

- Не из монастыря ли наши 'друзья' наезжают? - предположил Соль.

- Ты спятил? - возмутился за святых отцов Лерн.

- Спятил или нет, но остатками ума проницаю: они гнездятся либо в монастыре, либо в замке Барн, либо в одном из мелких баронств на востоке.

Спорить было трудно. И не стали, разошлись спать. Только Гарет, как вчера, остался перед очагом с каким-то задельем в руках.


***

Лето тихо шло в осень. На юге еще жарило солнце, а здесь, пробивающиеся сквозь кроны лучи ласкали кожу, как пальцы женщины, печально провожающей зрелость.

Роберт ехал без шлема, надев легкую кольчуг прямо на рубашку. Меч, как всегда - под рукой - приторочен к седлу. Тело то впитывало позднее солнечное тепло, то подергивалось ознобом от вековой сырости, поросших елями низин. Землю сплошь покрывали папоротни-ки, сквозь которые лезли пестрые шляпы грибов.

Хутор, вокруг которого загибался гигантский овраг, прошли вчера открыто. На насто-роженные расспросы поселян, ответили охотно, но взаимности не добились.

Переночевать их не пустили. Даже чистый серебряный звон, - Соль поднес свой кошель к запертым створкам ворот и несколько раз встряхнул, - не заставил хозяев отворить. Пришлось до темноты тащиться вдоль оврага. Остановились только у самого его окончания, в ложбинке, по которой звенел чистый, веселый ручеек.

Натянув шатры, люди кoe-как перекусили у костра. Дежурили по очереди, исключая Дени и Хагена, которому еще три дня оставалось пить сонное зелье.

Роберт сел вполоборота к костру. Смотрел больше в темноту, не давая огню заслонить ночь. Вокруг распласталась тишина, изредка тревожимая ночными обитателями леса. Не пе-реставая чутко слушать их голоса и оглядывать неподвижные кусты на взгорке, он мыслен-но вернулся в тот страшный, памятный год.


ALLIOS

Кто бы мог подумать, что в пяти лье от, заполненного рабами и бедной рудой, карьера, за грядой холмов, через которую перекидывалась дорога, раскинулся оазис.

Затейливой ар-хитектуры дом, похожий на маленький дворец, окружали финиковые пальмы. Из-за окован-ных медью тяжелых ворот доносилось ржание коней, бормотание человеческих голосов и визгливые крики драгоценного украшения здешних богатых домов - павлина.

За воротами царила суета. Обитателям оазиса было не до неги. В саду и по широкому, выложенному желтыми плитками, двору сновали люди: уводили расседлывать коней, разво-дили гостей и приезжих стражников по их помещениям. Почти все слуги что-то тащили, на-поминая обитателей растревоженного муравейника.

Роберт попал во двор в числе последних, не застав торжественного въезда Селима Ма-лика. Царедворца первым увели с солнцепека в прохладные покои. Графу же Парижскому отвели куда менее удобное помещение: его закрыли в деревянной клетке на заднем дворе.

Сквозь ячейки узилища можно было просунуть руку, и только. Спасибо, хоть сплошная крыша давала защиту от солнца. В таких клетках, как помнил Роберт, подвешивали людей для медленной позорной казни. Окрепшая было за время пути, надежда начала потихоньку таять.

На чью потеху, интересно, его подвесили в сажени от земли? Стражники больше любили активные виды казни - пострелять, порубить. Прихлебатели Селима, - если кто и забредал на задний двор, - узником почти не интересовалось. Сам паша? Что если он склонен к пустым жестоким забавам? Впрочем, что Роберт мог знать о нравах и обычаях египетской знати?

Вечер, ночь и весь следующий день он просидел, таращась на белую стену дувала.

Вы-сота клетки была такова, что даже ему, прямо скажем, не исполину, было не выпрямиться. Он прилег, сильно согнув спину и подтянув колени к подбородку. От такой позы быстро начало ломить все тело.

Он сидел.

Мимо клетки сновали рабы, все как один - в коротких серых рубашках без рукавов, и с медными ошейниками. Иногда в отдалении степенно прохаживался кто-нибудь из свиты Селима Малика. На Роберта смотрели с некоторым интересов, но по долгу не задержива-лись. Оно и понятно. Пленника не выводили в нужный чулан, в следствие чего, от клетки несло вонью. Однажды, скосив глаза в сторону франка, мимо прошествовали две, закутанные в покрывала женщины.

Он не видел женщин восемь месяцев, но появление этих сарацинок вызвало только легкое удивление. Роберт прислушался к себе - ничего. Рудник, тяжелая работа, голод, неизвестность, страх, - чего душой-то кривить, - и страх тоже. Какие уж тут женщины!

За все время ему только два раза принесли воду в плоской миске. Ее оказалось очень мало. Пить хотелось все сильнее. Вечером, сразу после заката, к клетке подошел раб в серой тунике. Сквозь деревянные прутья он просунул три огромных черных финика и яблоко. Был еще кусок хлеба. Роберт даже в темноте разглядел довольно большую белую краюху. Такой плоский хлеб из пшеничной муки, здешнее жители пекли в земляных печах. Но хлеба ему не досталось. Воровато оглянувшись по сторонам, раб засунул краюху себе за пазуху. Вот не-доумок, невесело усмехнулся Роберт, - разговаривать с колдуном боится, а красть у него еду - нет.

Желудок требовал пищи. Скудную подачку едва ли можно было назвать ужином. Что-бы обмануть голод, пленник постарался растянуть трапезу: откусывал маленькие кусочки финика и долго, медленно жевал, вспоминая забытый вкус фруктов.

Следующим вечером, когда солнце, как большая рыжая кошка распласталось по кромке дувала, за ним пришли.

Четверо вооруженных до зубов сарацин, - все в кольчугах и шлемах, пиковки, которых торчали из-под накрученных поверх белых повязок, - встали у клетки, предоставив пятому отперать дверь. Франк долго поднимался, разгибая затекшую поясницу. Его поторопили копьем, да так, что позорная, пропахшая экскрементами клетка, показалась вполне сносной. Впереди могло ждать гораздо менее удобное место.

Роберта рысцой прогнали по двору к низенькой двери, потом через сквозной проход - в крохотный дворик, куда открывалась дверь кузни. Ножные кандалы быстро расклепали. Ручные оставили.

Дальше его вели запутанными, темными коридорами. Самое место для пытошной, но… толкнули в светлый холл, откуда расходились широкие беленые коридоры. Босые ноги Роберта нащупали гладкий, прохладный мрамор господской половины.

Короткое путешествие закончилось совсем не так, как он ожидал: за неприметной низ-кой дверцей его встретил горячий влажный воздух. Роберт не поверил своим глазам: посреди комнаты, пол которой был выложен белыми и розовыми плитками, в квадратном бассейне исходила паром горячая вода.

Его заставили мыться со скованными руками, но графу Парижскому было на это на-плевать: с животным наслаждением он сдирал с себя восьмимесячную грязь, сначала ногтя-ми, потом куском грубой ткани. Франк так увлекся, что страже пришлось его поторопить.

Но случилась очередная заминка: его одежду - грязные дырявые лохмотья просто срезали перед омовением. Тогда никому не пришло в голову, как он будет одеваться со связанными руками. Вопрос оказался настолько серьезен, что послали за разъяснением. Гонец быстро вернулся:

- Управляющий велел вести колдуна к господину нагим.

- Не пойду, - уперся Роберт.

Стража ощетинилась клинками. Тогда Роберт обмотал бедра тряпкой, которой выти-рался.

Придя от всего происходящего в состояние отчаянной наглости, он жестом попросил стража, туже затянуть полотенце. Не хватало, чтобы оно свалилось в самый неподходящий момент. И, о - диво: ему помогли!

Уперев при этом в спину копье.

Селим Малик или Селим бей, как его называли на сельджукский манер, дальний родственник халифа Мостали, племянник всесильного визиря Аль Афдаля, воин и царедворец возлежал на пестром, пушистом ковре. Перед ним на пядь от пола возвышался столик на вычурных, золоченых ножках. Голову паши венчала небольшая чалма с рубиновым аграфом. На ковер красивыми складками ниспадала накидка из тончайшей, белой шерсти. Вокруг сияли: белый мраморный пол, белые стены, белые одежды приближенных. Контрастная декорация прекрасно оттеняла его смуглое бесстрастное лицо. Широкие черные брови паши сходились у переносицы. Черные чуть на выкате глаза были прищурены. Четко очерченный красивый рот кривился - бей жевал виноград. За его столом, восседал еще только один человек - темнолицый грузноватый араб, который сопровождал вельможу на рудник и, возможно, каким-то образом повлиял на судьбу Роберта. Еще на руднике франк отметил, что кожа у него темнее чем у Селима. На слегка одутловатом, некрасивом по европейским меркам лице, дугами выступали брови. Глаза навыкате, нос широкий, но прямой, губы полные чуть вывернутые. Он больше походил на африканца, нежели на араба.

Когда ввели Роберта, темнокожий что-то говорил бею. Тот кивал и неотрывно следил за франком. Собеседник бея обернулся. На Роберта глянули внимательные, насмешливые глаза.

Слева от вельможи притулился управляющий. Тот и сидеть ухитрялся так, что все его существо вопияло о преданности господину и готовности, исполнить любое его желание.

- Это и есть франкский колдун? - бей говорил низким глубоким голосом, ни к кому особо не обращаясь. Управляющего подбросило, будто под ковром распрямилась мощная пружина.

- Да, господин. Его привели торговцы рабами, а им продал благородный Касым ибн Абдул.

- Как же благородному, - губы бея искривила двусмысленная улыбка, - как благо-родному ибн Абдулу удалось пленить колдуна?

- Франки по своему обычаю упились вином. Касым ибн Абдул напал на них, когда они спали мертвецки пьяными. Он сразу заковал колдуна в цепи, но стоило франку загово-рить, двое воинов сельджуков упали замертво. После этого Касым бей запретил франку про-износить слова. Мы подтвердили этот запрет, разрешив пленнику, объяснялся знаками, как… животное, - управляющий выдавил натужный смешок, опрометчиво призывая царедворца, посмеяться вместе с собой. Селим Малик его не поддержал.

- Животное? Я не помню ни лошади, ни осла, которые пытались бы со мной объяс-няться.

Но это - к слову. Стража, - позвал бей, не повышая тона, - встаньте с трех сторон от франка и обнажите оружие. А ты, Гарун, предупреди неверного, если он попытается на-нести нам вред - погибнет немедленно. Извини, что использую твою ученость для такого низкого занятия как толмачество.

- Дикий франк, - обратился к Роберту смуглолицый араб, названный Гаруном, - ес-ли ты используешь силу своего колдовства против принца Селима, да продлит Аллах его дни, - умрешь в тот же миг.

По франкски он говорил правильно, но медленно, тщательно подбирая слова.

- Ты понял?

- Я понял и тебя, и все что тут говорилось раньше, - ответил Роберт по-арабски.

Брови Селим бея чуть дрогнули, выражая некоторую степень удивления. Зато Гарун, с еще большим любопытством уставился на франка.

Говорящую обезьяну они увидели? Ах - да! Дикарь, человеческой речи понимать не должен…

Роберт чувствовал, как волной поднимается раздражение, грозящее перейти в бешенст-во. А этого было нельзя! Он до боли сжал кулаки и уставился в пол, перемогая порыв. Не иначе, двухдневная пытка голодом, жаждой и страхом имела целью, уничтожить остатки его воли.

И что? - спросил кто-то внутри, - ты им поможешь? Сыграешь на руку?

Пелена бешенства спала так же быстро, как и накатила. Роберт поднял глаза. Все так же задумчиво жевал виноград высокий сановник, также разглядывал его непонятный Гарун, также втягивал голову в плечи и выгибал спину потный управляющий. И - тишина, стерегущая каждое движение.

- Где ты выучился нашему языку? - потребовал принц Селим.

- В Иерусалиме, потом в плену.

- А ты говоришь, он все время молчал, - бей даже головы не повернул в сторону своего чиновника.

- Он лжет!

- А ты что скажешь? - это уже Роберту.

- Вначале так и было. Потом я говорил с рабами.

- С кем?

- Со всеми, - франк твердо смотрел в лицо бея. Всех тот казнить не станет, и дорога на рудник не ощетинится виселицами.

- Они не боялись?

- Вначале - да. Потом перестали.

- Почему?

- Я не колдун. Меня оговорили.

- Ты, надеюсь, понимаешь, что поставил под сомнение речь правоверного? - и ника-кой угрозы в голосе, только некоторое неудовольствие.

Эх, придется выручать эту жирную тварь, творившую с рабами на руднике все что за-благорассудится.

- Распорядителя рудника ввели в заблуждение.

- Кто?

- Думаю, тот, кто меня захватил.

А кому же еще! Только что в разговоре скользнула интересная деталь: якобы по слову Роберта погибли двое сельджуков. Если раньше странное отношение к себе граф Парижский относил за счет суеверий, то теперь склонялся к тому, что его преднамеренно подставили. Знать бы еще, с какой целью.

- Назови свое имя, - бей перестал жевать. Во взгляде скользнула тень интереса.

За представлением, однако, могла последовать быстрая, а в худшем случае долгая и мучительная смерть. Имя графа Парижского было хорошо известно сарацинам в Палестине и за ее пределами. Мысль назваться чужим именем показалась сейчас очень соблазнительной, но Роббер от нее отказался. Он был воином и всегда, - всегда! - сражался честно: не убивал мирных жителей, не истязал, не жег, не вешал, не распинал. Он только честно делал свою работу.

- Я граф Роберт Парижский из рода Робертинов.

Ленивая грация сытого хищника, а за одно и непроницаемая маска царедворца слетели с Селима Малика в один миг. Племянник всесильного визиря Аль Афдаля выпрямился:

- Рабан аль Париг?!

Роберт молчал. Добавить было нечего. Что уж есть - то есть. И если игра проиграна, и ставка - жизнь - потеряна, остается расправить плечи и поднять голову повыше. Всего лишь помпезная мужская игра, - невесело усмехнулся про себя Роберт, - но таковы правила.

Вспышка высокого гостя длилась мгновение, в следующее перед Робертом опять пред-стал сытый лев.

- Ты назвал очень известное имя, франк. Рассчитываешь на выкуп? Может быть, на-прасно…

Н - да… но если ты действительно тот, за кого себя выдаешь, скажи, ты участвовал в осаде Антиохии?

- Да.

- Помнишь укрепления против Западных Врат? Они несколько раз переходили из рук в руки. В один из таких штурмов против тебя вышел правоверный. Ваш поединок затянулся, - бей помедлил, - вам помешали его закончить.

За Селимом осталась какая-то недосказанность. Но Роберт не стал задерживаться на этой мысли. Он лихорадочно соображал.

Антиохия… девять месяцев осады более страшной для нападающий, чем для осажден-ных.

Столько лет прошло! Да и пойди, объясни надменному сарацину, что бывают моменты и даже довольно большие отрезки времени в течении боя, о которых сам Роберт потом ниче-го не помнил.

- Если забыл, это место христиане называют монастырем Святого Георгия. …круглая, усыпанная камнями площадка, накрытая по диагонали тенью колокольни.

Они с Танкредом изо всех сил старались ее удержать. На эту площадку и вышел высокий сарацин в золоченых доспехах…

- Я вспомнил Западные Ворота и воина, который оказался настолько искусен в бою, что я не смог его даже ранить. Впрочем, как и он меня.

- Скажи, что было у него на шлеме?

Кой бы черт знал, что у него там было! Лицо закрывала сплошная золоченая личина с прорезями для глаз. Вокруг шлема была намотана чалма, только пиковка торчала.

А на ней… действительно ведь было.

Роберт сам не заметил, как закрыл глаза и сжал кулаки.

Что? Лента? - нет! Фигурка животного? - нет! Такие чаще встретишь у северных рыцарей, у сарацин обычно - джига. Стоп! Точно - джига - колышущийся белый султан.

- Как пух лебедя… только длиннее.

По толпе придворных пробежал легкий шорох. Или только показалось?

- Перо цапли… - подтвердил вельможа. - Ты сказал, что не ранил своего противника. Тебе нет нужды лгать. Обещаю, тебя не казнят, если скажешь правду.

Куда ты его ранил?

- Этого не было.

- Твоя ложь не принесет тебе спасения! - глаза бея сузились, но за сим последовала быстрая перемена:

- Кто такие Робертины?

- Из этого же рода происходят франкские короли.

- Хочешь сказать - мы с тобой равны?

- По рождению - возможно. Но не по закону войны.

- Как же ты, Рабан аль Париг, оказался в руках у шакала пустыни Касыма?

- Не могу сказать. Я не помню.

- Значит, это - правда, что франки упившись вином, валялись как мертвые?

- Нет!

- Может франки вообще не склонны одурманивать себя хмельным?

- И такое бывает.

Вопросы прекратились. Бей думал, а Роберт только сейчас ощутил, как затекли ноги и спина, и еще, как неумолимыми позывами тянет внизу живота мочевой пузырь. И откуда она взялась! Ведь два дня почти не давали воды!

Не меняя позы, Селим Малик хлопнул в ладоши.

- Франк мой пленник. Определите ему место. Охрану. Руки и ноги заковать. Кормить, мыть, прислать женщину. Проследи.

Бей не поворачивал головы к управляющему, но того сорвало с места как листик поры-вом ветра.

Когда за спиной сошлись створки, отделившие франка от знатного сарацина, лицо прилюдно униженного управляющего изменилось, будто по рисунку провели влажной губкой: улыбка и ласковый прищур глаз сменились оскалом.

Роберт остановился. Охрана тоже замерла, стиснув его плечами. В поясницу уперся кончик сабли.

- Прикажи воинам отвести меня в место, где можно справить нужду, - потребовал Ро-берт.

- Грязная христианская собака, если бею было угодно забавляться разговором с тобой, это еще не значит, что ты можешь командовать!

- Если не отведут, я оскверню твои мраморные полы вонючей лужей. В таком деле и король не указка.

Оказалось, что мнение управляющего охране - до факела. Они быстро вывели Роберта на задний двор. Вслед за тем последовала процедура возвращения ножных кандалов.

Наконец, скованного по рукам и ногам пленника втолкнули в узкую коморку, с зарешеченным окошком, под самым потолком. За спиной лязгнул засов, но стража не ушла, осталась с той стороны.

Только сейчас он почувствовал, что болит все тело и противно потряхивает ознобом. Доведись взять в руки ложку, не донес бы до рта - расплескал. Как после боя, подумал Ро-берт и, рухнув на циновку, постарался расслабиться.

Бей не обманул: кормили, поили, по первому требованию выводили на задний двор.

На четвертые сутки повторилась процедура омовения. Тряпку, в которую заворачивался пленник, поменяли.

Вечером после мытья в коморке лязгнул засов, дверь приоткрылась, и в помещение втолкнули женщину. Красные закатные лучи осветили тщедушную маленькую фигурку.

По-хоже, совсем еще девочка. Вся она от макушки до пяток была замотана в покрывала. Откры-тыми оставались только расширенные от ужаса глаза. Женщина вжалась в стенку.

Хорош подарок! Они что думают, я кинусь на нее как зверь на кусок мяса?

- Не бойся меня. Я тебе ничего не сделаю. - Роберт старался говорить как можно мягче, но гостья только еще больше сжалась и тихо завыла.

Пренебрегать даром хозяина конечно нехорошо, но Роберт не мог смотреть как на его глазах человек, тем более женщина, сходит с ума.

Он прошел, мимо забившейся в угол жертвы, и громко постучал в дверь. Открыли не-медленно.

Охрана с интересом таращилась на франка.

- Заберите ее. Мне сейчас не нужна женщина.

Девчонку, которая, похоже, уже ничего не соображала, только визжала как резаная, вы-волокли из коморки.

За спинами охраны мелькнула противная рожа распорядителя рудника. Не он ли сна-чала перепугал женщину до синего ужаса христианским иблисом, а потом сам толкнул к не-му в лапы?


***

- Оставь светильник и выйди. Я буду говорить с франком, - приказал темнолицый Гарун охраннику.

- Но…

- Выйди!

Его приказание исполнили. Масляный треножник встал у стены, воин удалился, тихо прикрыв дверь. Роберт поднялся с циновки, на которой за прошедшие дни отлежал и отсидел все что можно. То, что о нем вспомнили, означало - его судьба так или иначе ре-шена.

- Ты не поклонился мне, франк.

- Ты гость. Тебе положено кланяться первым.

- Я высокий гость.

- А я - высокий пленник.

Ну не чувствовал Роберт угрозы в этом грузноватом, темноликом человеке с любопыт-ствующими глазами. А застроптивился, потому что отдых и еда вернули кое-какую уверен-ность.

Может и зря? По темному лицу гостя пробегали блики света, прихотливо меняя выра-жения.

- Меня зовут Тафлар абд Гасан, эль Багдади ат Фараби. Мой родственник Селим Ма-лик иногда называет меня Гаруном - по имени одного моего пращура. Моя мать сводная сестра матери Селима. А еще я - советник египетского халифа Мостали. Да продлит Аллах его дни.

- Роберт Парижский.

- Да, ты действительно тот, кем назвался. Сразу предупрежу твой вопрос. Твоя смерть отменяется. Пока. Но как ты будешь жить, зависит только от тебя.

Роберт слышал, что некоторых пленников особенно ретивые мусульмане заставляют, а то и силой обращают в свою веру. Если сарацин пришел за этим, ему придется уйти ни с чем. Да, после штурма Иерусалима Роберт стал иначе относится к вере (он даже сам себе бо-ялся признаться насколько иначе) но он не станет по чьей-либо прихоти менять ее на то, что ему чуждо полностью, навсегда и безоговорочно.

- Ты так изменился в лице, что мне захотелось кликнуть стражу. Что тебя напугало или возмутило? Ах - да! Ты ведь не знаешь условий… игры.

- Ты пришел мне их сообщить?

- Да. Но они потребуют некоторых объяснений. Видишь ли, твое появление вызвало недоумение Селима, а рассказ о поединке в Антиохии это недоумение усугубил.

Твоим со-перником в том поединке был старший, любимый, - слово любимый Тафлар-Гарун выделил - брат Селима Малика. Рассказ Омара Малика и твоя история несколько различаются. Селим бей решил выяснить, кто из вас двоих не сказал всей правды.

Для этого тебя перевезут в Эль Кайру. Однако содержать тебя в своем доме Селим не может.

- Почему? - насторожился Роберт.

- Хороший свидетель, это живой свидетель. Селим, - продолжил гость после не-большой паузы, - попросил меня забрать тебя к себе. Для посторонних - подарил своего раба двоюродному брату. Это нормально. Это обычай. Это не вызывет подозрений.

Теперь посмотрим на проблему с другой стороны: я - мирный человек. В моем доме стражи не больше чем в любом другом мирном доме. Я не могу приставить к тебе целый отряд и во-дить закованным в железо. Такое сразу бросится в глаза.

Остается, посадить тебя в зиндан, каменный мешок, куда два раза в день спускают на веревке воду и еду.

О нет! Тафлар не старался нагнать страху. Он просто рассказывал, призывая и его, Ро-берта, поучаствовать в обсуждении перспектив. Франк молча ждал продолжения.

- Я давно интересуюсь Франкским султанатом, да и другими в Европе. Даже выучил ваш язык. У нас франки считаются дикими варварами. Не скрою, многое и мне кажется дале-ким от цивилизации и культуры. Но это к делу не относится. Опираясь на свое знание ваших нравов и обычаев, под свою ответственность, я готов сделать тебе предложение.

Тафлар абд Гасан протянул весомую паузу:

- Я не буду приставлять к тебе стражу, не буду держать в темнице, если ты, граф Ро-берт Парижский, из рода франкских королей, дашь слово рыцаря, что не попытаешься бе-жать.

Такого Роберт не ожидал. Старался не думать о самом страшном, лелеял надежду, что все же представился случай уйти к своим. (Ага, по дороге с виселицами и крестами); не предполагал только, что придется запереть себя здесь своим собственным словом.

Он непочтительно отвернулся от гостя. Перед глазами оказалась решетка, отделяющая его от вольной ночи. Деревянная решетка. Ее так легко выломать. С железной тоже можно справиться, нужно только время и упорство. А что делать с той, которая внутри?

Он очень долго молчал. Тафлар не торопил. Наконец Роберт повернулся к нему и кив-нул.

- Если бы ты согласился, не раздумывая, я б тебе не поверил.


***

Хаген теперь просыпался в нормальном настроении. Раньше по утрам его старались обходить стороной, мог и зашибить нечаянно. Роберт слышал однажды, как попавший под горячую руку Дени, жалуется Гарету:

- У господина Хагена, пока не поест, сапоги по воздуху летают.

- А ты не лезь, - вместо сочувствия отругался старик.

- Я же только спросить хотел.

- Не лезь, сказано! У него голова раненая, по утрам болит.

Уже дней пять, как Хаген допил свое зелье. И оно, к радости Роберта и великому об-легчению Дени, чаще других попадавшему под руку разгневанному великану, возымело действие. Хаген больше не кричал во сне. Прекратились необъяснимые вспышки раздражения. Теперь он поднимался одним из первых и брался за дело.

Черной работой в отряде никто не чурался, разве Лерн иногда отлынивал. Над ним подтрунивали, но и только. Роберт первый хватался за дело: дров наколоть, воду принести. Только до готовки Гарет его не допускал, намекая, что благородные может это и съедят, а его нутро нипочем не примет.

По утрам Хаген уходил подальше в лес, искать высохшее на корню дерево, что в сы-ром, изобилующим оврагами и ручьями бору, было не так-то просто; найдя нужный ствол - валил, а потом тащил: ломился сквозь подлесок как лось, помогая себе в трудных местах уханьем.

Сегодня утром он вернулся на поляну тихо и с пустыми руками. Почувствовав нелад-ное, Роберт бросил отвязывать постромку шатра. Соль, оставив работу, тоже подался к ним.

- Что случилось? - тихо спросил Роберт.

- Там мертвец.

- Свежий?

- Не пробовал! - огрызнулся Хаген. - Он под завалом. Судя по следам, его не вчера завалили и не позавчера.

- Пошли, покажешь, - Роберт обернулся к Солю, - а ты поторопи их, чтоб были го-товы выходить.

Склон невысокого, саженей в двадцать холма порос на вершине редкими высокими со-снами.

Слабый подлесок не мешал подъему. Вершина горки выгибалась мягким горбом. На той стороне за перегибом они вышли к краю неглубокой рытвины. Сверху казалось: овражек завален обычным буреломом, вблизи Роберт разглядел свежие отщепы и следы топора.

- Вон справа, посмотри, рука торчит.

Из переплетения сухих черных веток в самом деле высовывалась кисть руки, вцепив-шаяся в плотный зеленый мох.

- Давай, разбирать завал, - решил Роберт.

- Считаешь, надо его оттуда достать?

- Рука не обглодана.

- Точно! Так может он еще живой?

- Сейчас посмотрим.

Верхний слой они раскидали быстро, благо толстых сучковатых деревьев не попада-лось.

Дальше действовали осторожно, чтобы ненароком не добить бедолагу, если он еще жив. Под завалом обнаружилась довольно большая яма частью естественного происхожде-ния, частью разрытая - видимо человек пытался самостоятельно освободиться, чем только углубил свою могилу. Когда растащили последние стволы, глазам предстал довольно круп-ный мужчина в коричневой рясе. Он полусидел у осыпавшейся стенки ямы. На макушке не-знакомца просвечивала, поросшая длинной щетиной, тонзура.

- Монах! Точно монах! - Хаген удивился, будто служитель Бога не мог стать жерт-вой злодеев, как любой другой смертный. - Помнишь, Тиса говорила про монастырь?

Должно быть оттуда.

Роберт спрыгнул в яму и осторожно развернул тело к себе. Голова инока мотнулась, упав на грудь, рука скользнула с края рытвины. Человек был жив.

Вместе они кое-как подняли монаха наверх и уложили на мягкий мох. Пока тащили неподъемное тело, слева ниже подмышки, на боку обнаружилась длинная рана. Края разрезанной в этом месте рясы пропитались кровью и заскорузли.

- Я, знаешь, чего боюсь? Начнем его сейчас ворочать, рана откроется. А ему не много надо: чуть крови потеряет, и отходную не успеешь прочитать. - Роберт с сомнением огля-дывал распростертого на земле человека. - Лошадь нужна. Иди в лагерь, приведи Гизеллу. Что ухмыляешься?

- Думаю, как она обрадуется, когда вместо Дени на нее этакую тушу взвалят.

- Перетерпит. Да! И воды принеси.

Осторожно приподняв голову, в рот незнакомца по каплям вливали воду. Рот напол-нился, к подбородку побежали струйки. Синие губы дрогнули, судорожно дернулся кадык, проталкивая воду вовнутрь. Глаза открылись, но человек их сразу закрыл. Брови сошлись к переносице.

- Потерпи, святой отец, мы тебя сейчас на лошадь пристроим.

Втроем, вместе с прибежавшим вперед Хагена Солем, они взвалили тело на спину ко-былы.

Та недовольно всхрапнула, но артачиться не стала, видимо рассудив, чем быстрее придет в лагерь, тем раньше освободится. Рана все же открылась. Ветви подступивших к тропке кустов испятнало красным.

На поляне заканчивались сборы: стояли оседланные кони, прилаживались последние торока.

- Гарет! - окликнул Роберт, - Придется задержаться. Разводи костер. Дени - за во-дой.

Соль, доставай свои травы. Лерн, поднимись на холм и поглядывай.

Все задвигалось. Они освободили человека от пропитанной кровью рясы. Мужчина был крепок телом, но очень бледен. После того как рану отмыли от коросты и грязи, Соль свел ее края и наложил тугую повязку. Кровотечение остановилось.

До вечера еще раз сменили повязку. Монаха непрерывно поили отварами трав, потом бульоном из подбитого камнем бурундука.

- Не оскорбится святой отец, когда узнает чем ты его кормил? - ехидно поинтересо-вался Лерн у Гарета.

- Подумаешь, оскоромился! Зато живой.

К вечеру стало ясно - человек выживет. Настроение у всех заметно поднялось. Одна Гизелла косила печальным глазом, на завернутое в одеяло тело.

Роберт остановил Хагена:

- Колокольчики больше в ушах не звенят?

- Что? Какие кол… - Хаген споткнулся, потом несколько раз тряхнул седой гривой, будто проверяя.

- Тихо, - сказал растеряно, - даже не заметил, когда оно прошло.

- Спать хочешь?

- Спасу нет!

- Иди, ложись. Дежурить сегодня не будешь. Я твою стражу отстою.

- Так не пойдет. Сейчас высплюсь, под утро тебя сменю.

- Нет! Ты мне завтра нужен свежий и бодрый.

Хаген посопел, но спорить не стал. Забрался в шатер, повозился немного, что-то бурча, и затих.

Монах пришел в себя, когда ночь превратилась из черной в серую. Вокруг лежала не-проницаемая вязкая мгла, в которой вязли любые звуки. Туман полосами расползался по подлеску.

Поднимется вверх - к ведру, ляжет, впитается в землю - к ненастью.

Роберт сидел у костра, прикрыв глаза. В такой тишине приближение любого существа услышишь издалека. Можно было чуть расслабиться.

Шевеление закутанного в одеяло тела сразу привлекло его внимание. Человек пытался высвободиться.

- Давай помогу, - пересев поближе Роберт начал осторожно распеленывать монаха.

- Подняться надо.

- Тебе бы пока не вставать, святой отец.

- Нужду справить… Сил нет терпеть.

Монах поднимался долго. Сначала со стоном перекатился на живот, потом встал на четвереньки и только оттуда с помощью Роберта утвердился на трясущихся ногах.

- Давай, прямо здесь.

- Нет, отойду.

Обратную дорогу от кустов к костру монах прошел почти без посторонней помощи, но на одеяла рухнул как подкошенный. Роберт, прикрыв его от утренней сырости попоной, подбросил дров в огонь. Вскоре хриплое, прерывистое дыхание болящего выровнялось. Но святой отец не заснул. Из вороха тряпок поблескивали темные, глубоко запавшие глаза.

- А ведь я тебя знаю. Ты - Роберт Парижский, - прошептал он неожиданно. - Сна-чала у Готфрида в авангарде был, потом с Танкредом воевал, потом ушел на границу.

Гово-рили, там и сгинул.

- Не сгинул. Ты, выходит, тоже в Палестине побывал?

- Три года как вернулся.

- И сразу в монахи?

- Нет. Помыкался сперва, - и глухо замолчал.

Кто бы другой, а Роберт допытываться не стал.

- Сейчас в монастыре?

- Послушник. Настоятель на постриг разрешения не дает. Говорит: в вере до конца не утвердился.

- Тонзура-то откуда?

- Сам выбрил. За то на меня отец Адальберон епитимью наложил: три ночи молиться в монастырской часовне, потом обойти окрестности со словом Божьим.

- Одного отправил?

- Епитимья, она на то и дается. Да я не в претензии. Пошел с легкой душой. Год за стенами просидел. Так мне там все надоело!

- Часто вас по окрестностям посылают?

- Я - первый за год. Слух прошел нехороший. Шалит кто-то в округе.

- Кто, не знаешь?

- Теперь-то знаю. В лицо видел. Только откуда они вылазят… не уверен пока.

- Тебя как величать-то, святой отец?

- Теобальт, я, вассальный рыцарь барона Конрада Монфора. Был. А сейчас, сам не знаю - кто. Ни Богу - свечка, ни черту, прости Господи, кочерга.

Бывший вассальный рыцарь замолчал, переводя дыхание.

- Я тебя буду звать: отец Теобальт.

- Нельзя. Непострижен.

- Да кто нас в лесу услышит?

- Он, - послушник ткнул пальцем в небо.

- Не все ли Ему равно, как один воин обращается к другому? - усмехнулся Роберт.

- А не богохульствуешь ли ты, сыне?

- О, слышу голос священнослужителя!

Теобальт только крякнул.


ALLIOS

Вначале своего негаданного путешествия, выставленный за ворота обители отцом Адальбероном с посохом в руках да малым узелком, в котором одиноко болтался кусок ле-пешки, послушник Теобальт двинулся по натоптанной тропе в обход баронских владений Барнов к единственному знакомому в округе месту - Дье. В этой деревне они останавлива-лись, когда год назад вместе с монахом-провожатым шли в монастырь. Легкая, желанная до-рога по летнему, пронизанному светом и теплом лесу, сама стелилась под ноги. Не смущала даже перспектива двух ночевок в лесу.

Надо было год сидеть за сырыми, недавней постройки стенами, чтобы по-новому взглянуть на товарной мир. Если бы год назад Теобальту сказали, что взрослый, битый жиз-нью мужчина и воин не из последних, по-детски начнет радоваться каждой травинке - не поверил бы.

- Вот славно-то, - твердил он, то и дело останавливаясь у цветущего орешника или, склонившего набок головку колокольчика. Славно - блеск ручейка в чистой зелени.

В светлом полуденном мареве и покое леса растворялись боль и горечь, накопившиеся еще в Палестине и тоска, присоединившаяся после возвращения на руины, бывшие некогда его домом. Надо было год прожить в склепе, который по недоразумению назвали монастырем, чтобы вновь почувствовать себя живым.

Дорога до Дье показалась вдвое короче, чем в прошлом году. Вечером он сноровисто разводил костерок, ломал мягкий лапник, кидал на него охапками свежую, до головокруже-ния пахнущую траву, падал в нее широко раскинув руки и вдыхал полной грудью чистый ночной воздух.

Дье встретило послушника настороженно. Он и в первое посещение не заметил у посе-лян большой радости от присутствия духовных особ, сегодня же, только за топоры не похва-тались.

Крестьянин на ближнем к лесу подворье, не сказав слова в ответ на приветствие, мот-нул головой - проходи - и подался к дому, на пороге которого топтались двое крепких пар-ней. Дальше ворота просто запирали перед носом послушника. Только в одном месте ему сунули в руки кусок засохшей лепешки.

Теобальта узнал староста. Иначе опять пришлось бы ночевать в лесу теперь уже на го-лодный желудок. Худой, невысокий, средних лет виллан с маленькими, близко посажеными глазами, вспомнил, что они останавливались на его подворье прошлым летом.

- Нехорошее время ты выбрал для похода.

- Исполняю волю настоятеля. А что случилось?

- Разное. Ну, заходи, раз пришел.

Слово за слово Теобальт выспросил у неразговорчивого старосты и у молодухи, хлопо-тавшей у очага, о делах, творящихся в окрестностях. По их словам, ватага не то разбойников, не то странствующих рыцарей начала беспокоить хутора и поместья. Но сильно пострадал только один хутор у Большой пустоши. Там всех вырезали. В поместьях после морового поветрия людей осталось мало. Завидя опасность, они прятались. Никто и не думал браться за оружие. Разбойники налетали, забирали все мало-мальски ценное, угоняли скот. Если кто из жителей попадался на глаза - убивали, не жалея ни старого ни малого.

Нельзя сказать, что в прежние времена тут было совсем уже спокойно. Стычки между баронами - дело обычное. Но такого как сейчас местные леса не помнили.

- Кто такие, откуда? - послушник дохлебывал жидкий суп из надтреснутой глиняной миски.

- С юга, - убежденно заявил староста. Но Теобальт заметил быстрый косой взгляд его невестки. Сама она, похоже, так не думала.

Даже если и врет, рассудил послушник, как за это осуждать? На мне не написано, вправду я по монастырской надобности иду или подсыл вражеский. А так: откуда, куда, кто - не ведаю, и сторону не ту показать - все беду от дома отведешь.

На расспросы как пройти в ближайшее разоренное поместье, староста ответил подроб-но, а потом спросил:

- Чем питаться собираешься, господин послушник? Края там скудные, люди с голоду траву едят. На подаяние-то не больно надейся.

- Меня со словом Божьим послали. Что до пропитания - лес прокормит.

Ночь он провел на сеновале. Под сопревшей прошлогодней соломой шуршали мыши, в открытую дверь тянуло холодком. Кто-то зашел на порог. Уже засыпая, Теобальт пробормо-тал сквозь дрему: 'кто тут'? Ему не ответили.

Утром опальный послушник исправно съел выставленный завтрак. Не отказался и от краюхи перемешанного с лебедой хлеба - староста несколько раз пожаловался на бедность - и пошел подметать полами рясы лесные дорожки.

Давно сомкнулись за спиной, разросшиеся на кромке леса кусты. Тропинку стиснули стволы, отступая только на небольших полянках да на взгорках. Лес звенел и переливался, вытесняя нехороший осадок, оставшийся от посещения людского селища.

Как намедни, ду-ша была готова открыться чистой простой красоте…

- Теобальт! - прозвенел вдруг совершенно неуместный в этой благости женский го-лос.

Тьфу, бес! - плюнул послушник, относя крик на счет наваждения, часто в последнее время посещавшего крепкого не старого еще мужчину. Ну, никакие молитвы не помогали!

- Послушник!

Теодора обернуться. За деревом, прижимая к груди дорожную сумку из крашеной ряд-нины, стояла старостина невестка. Ко дну сумки прилипли желтые хвоинки. Мужчина заце-пился за них взглядом. На них надо было смотреть, а не на женщину, своим голосом вмиг разрушившую мирное утреннее умонастроение.

Женщина несмело вышла из-за дерева и протянула сумку.

- Я тебе поесть собрала.

- Свекор узнает - не похвалит.

- Изобьет.

Взгляд предательски сполз с прилипших к сумке хвоинок на руки, которые прижимали эту сумку к полной крепкой груди.

- Чего ж бежала-то, коли знаешь, что изобьет? - Теобальт говорил лишь бы запол-нить натянувшуюся между ними тишину. Чтобы пустота, в которую сейчас ухнут оба, стала твердой стеной из слов и не допустила… но стоял, как вкопанный, уже понимая: никакая си-ла не заставит его бежать от этой румяной, ладной, потупившей глаза женщины.

Потом Теобальт долго себя уговаривал, что помедли женщина, дай будущему монаху объясниться, может даже молитву прочитать, и отогнал бы беса. Только она не стала дожи-даться. Сумка выскользнула из рук. Женщина перешагнула через нее и пошла плавно и неот-вратимо. А потом обвила руками и зашептала, задышала, возвращая ему ощущение собст-венного тела, так остро, что он вновь почувствовал себя подростком.

Грехопадение послушника было сколь стремительным, столь и сладким. До плавающих в глазах белых кругов и мгновенно охватившей слабости.

Из легкого мимолетного забытья вывел шорох, Теобальт открыл глаза. Над ним скло-нилось лицо крестьянки.

- Пойду, хватятся.

Легкое касание щеки, да рука, скользнувшая на прощание по груди. Шаги стихли зa поворотом тропы. Только коричневая сумка осталась между корней дерева, под которым ос-тался послушник.

Тропа уводила его на восход. Теобальт шел очень быстро. В спину подгоняло. Чем дальше он уходил от прогретой солнцем, грешной полянки, тем громче становился голос совести.

Как всякий человек, принявший решение, уйти в монастырь, в тяжелую минуту по искреннему движению души, Теобальт тогда не предполагал, что избранный путь - не чистая, выложенная кирпичом дорога в Горние выси, а извилистая тропа, полная тягот и соблазнов. Получалось: первое же испытание, посланное ему на том пути, он не прошел. Хуже того, сама дорога вдруг показалось чужой.

Погруженный в невеселые мысли он потерял направление и брел уже, не разбирая ку-да, не оглядываясь на потемневший лес, на тучу наползающую с севера.

Птицы попрятались. Деревья замерли в предчувствии грозы. Только человек в корич-невой рясе шел по лесу, тревожа настороженную тишину.

Невысокий, поросший травой холмик, вынырнул перед ним как из-под земли. На вер-шине бесшумно пошевеливал листьями одинокий куст орешника. Не в силах больше вести безмолвный спор с самим собой, Теобальт опустился на колени у подножья холма, молит-венно сложил руки и забормотал, мешая лангедол с латынью:

- Господи, просвети сына своего! Или я не на ту дорогу встал? Господи, подай знак…

Первые тяжелые капли прочертили застывший воздух, и уже через мгновение темная стена дождя накрыла лес, высокую полянку и согнутую спину человека на ее краю. -… я всю жизнь старался быть честным: не лгал, не крал. Убивал, конечно, но на то я и воин. Господи, я в Палестину пошел, когда Твой наместник нас туда призвал.

За чужими спинами не прятался, прости мне мою гордыню. Может, нельзя мне было в монастырь? Не прошел еще своего пути? Не искупил… Господи, Тебе ведомо, я ведь за стенами обители спрятаться хотел, забыть все, жить мирно, в молитвах. Прости мне трусость мою! Как жить дальше? Подай знак мне, недостойному…

Вспышка разорвала мглу и ослепила, стоявшего на коленях, насквозь промокшего че-ловека.

То, что за ней последовало, не просто распростерло его по траве - вбило в мягкую лесную почву. Это был не гром - ревущий камнепад!

Теобальт пришел в себя, когда дождь уже кончился. Сквозь прорехи в несущихся по небу облаках, мелькала синева. Ничего не слыша и почти ничего не видя, он пополз на холм, просто чтобы выбраться из глубокой лужи, образовавшейся у подножья.

Медленно переби-рая ногами и руками, он кое-как преодолел пологий склон и тут, на гладкой вершинке, обна-ружил выжженную ямку, Края еще дымились. Запах мокрых углей мешался с острым арома-том травы. На краю ямки трепетал листками, чудом уцелевший, опаленный с одного боку ореховый куст.

Здесь Теобальт потерял сознание во второй раз, а в себя пришел только глубокой но-чью.

Как он, оглохший, мокрый, и продрогший, шел по ночному лесу, потом почти не пом-нил.

В памяти остались только ветви, хлеставшие по лицу, и обдававшие потоками воды, да бесчисленные рытвины, которые злосчастный послушник все пересчитал боками.

Что окон-чательно не заблудился и на рассвете все же вышел к первому разоренному владению, Тео-бальт и по сей день, считал чудом.

Двое худых грязных мальчишек, отправившихся в лес за ягодами, нашли его у самого поселка. Всклокоченного человека, в порванной, измазанной грязью одежде, они приняли за нечистого и с визгом умчались в деревню.

Когда Теобальт вышел на опушку, все население, когда-то довольно большого села ли-хорадочно собирало пожитки. Кое-кто уже скрылся за высокими воротами, видневшегося за селом замка.

Из крайнего к лесу, полусгоревшего дома, выскочила старуха в длинной серой рубахе. Не оглядываясь, она засеменила вдоль единственной улицы. Вслед за ней на пороге показал-ся мужчина с беременной женщиной на руках. Та вскрикивала, хватаясь за поясницу.

Теобальт обернулся, высматривая, от кого удирают местные жители, никого не увидел, и только туту сообразил - стало быть - от него.

- Постойте, люди добрые, - закричал он, кинувшись на перерез мужику с молодухой в охапке.

Посадив жену у забора, мужчина вытащил из-за голенища засопожник и неумело вы-ставил его перед собой.

- Я не разбойник. Я - послушник. С Божьим словом пришел. Хошь, перекрещусь? - Теобальт всей ладонью наложил на себя широкий крест.

Но его обращение не возымело, ровным счетом, никакого действия. Лицо молодца сде-лалось вовсе уж безумным. Он переводил взгляд с корчившейся у забора жены на последних поселян, торопящихся к спасительным воротам.

Он даже нож свой в Теобальта не метнул, так и бежал, зажав его в руке, сверкая босы-ми пятками.

Послушник остался посреди опустевшей деревни. Под ногами у него охала и маялась роженица. Когда страшный человек подхватил ее на руки, женщина с воплем начала коло-тить его по спине. Она то хваталась за живот, то тянула свою худую лапку, норовя вцепить-ся ему в волосы.

В доме отыскалась лежанка, на которую Теобальт и опустил свою беспокойную ношу, строго цыкнув, на попытку уползти:

- Лежи, дурная! Родишь ведь набегу. Ох - народ! Рехнулись вы тут всей деревней.

Послушника с разбойником перепутали.

- О-о-о-й! - Протяжно завыла женщина. - Ты разбойник и есть. Стра-а-ашный… - Как только наступила передышка в крике, Теобальт попытался объясниться:

- Я в лесу под дождь попал. Молния рядом ударила громом, мало, не убило. Полночи плутал. Только к утру слух вернулся, а вижу и сейчас плохо.

Женщина приподнялась на локтях, рассматривая расхристаннную фигуру в рясе. Лицо кривилось от боли. Упав на спину, она опять заорала:

- О-о-о-й! Все равно - страшный.

Под рубашкой обтянувшей огромный живот происходило шевеление. Потом сверху, наверное, от самой макушки вниз пошла волна, сдавливая и деформируя чрево, выгоняя из него дитя.

- Помоги-и-и-и, - взвыла вдруг она по-звериному.

Вассалитету Теобальта было всего ничего. В семье осевшего на земле воина баронской дружины, царили крестьянские порядки. А какой же крестьянин забоится родящей скотины, ну или бабы, например?

Задрав под самый подбородок роженицы мокрую, перекрученную рубашку, Теобальт освободил, исходящий волнами живот; велел женщине раздвинуть ноги пошире и упереться руками.

- Сесть надо, - прохрипела та.

- Ништо. Куда я тебя посажу? И так родишь.

В очередную потугу он подсунул ладонь ей под поясницу, а другой рукой бережно на-жал на уродливый, похожий на грушу живот. Толи природа уже назначила миг рождения, то ли этого, небольшого усилия как раз и не хватало, но именно после него показалась черная мокрая головенка новорожденного. Может интуитивно, может, помня что-то неосознанной глубинной памятью, Теобальт осторожно подвернул головку на бочок. Тут же показалось плечико, за ним другое и ребеночек с хлюпаньем выпал в подставленные ладони. От пупка во внутрь матери тянулась сине-багровая жила. Здесь Теобальт замешкался. Но все решилось само: следом за ребенком, выгоняемый последней потугой, шлепнулся похожий на печенку послед. Перевязав пуповину тряпицей, послушник перерезал ее, взял мальчишку на руки и поднес к лицу матери.

Заполдень, так и не дождавшись нападения, крестьяне начали возвращаться по домам.

Когда муж разродившейся Эдгины осторожно вступил на порог, та помешивала в котелке похлебку. Ребенок, завернутый в чистую тряпку, спал посредине широкой лежанки. Умытый и причесанный Теобальт прихлебывал отвар шиповника. Посередине стола лежал кусок солонины.

Размокший в сумке превратившийся в грязную тюрю хлеб, он хотел выбросить, но Эд-гина, отобрала котомку, отвернулась от недоумевающего послушника и съела холодное ме-сиво, зачерпывая прямо из котомки.

- Вот значит как тут у вас, - констатировал Теобальт, когда женщина, отводя глаза, протянула ему пустую сумку.

- Да - так. Раньше корова была, свинья. Жак работящий. Сын подрастал - помощ-ник… когда на нас напали… после, ничего не осталось. Сын в погребе спрятался, мы в лесу схоронились. Вернулись: дом горит, погребушка настежь, нет Сигура. Дом потушили, ладно дождь пошел - помог. Искали, искали, думали, Сигур в лес убежал, только бестолку. Жак по следу разбойников ходил. Думали, если они сына увели с собой, может по дороге где бросят. Хоть тело…

- Не нашли?

- Сгинул, - женщина покосилась на спящего младенца. - Так сестренку ждал.

Она заплакала навзрыд. Услышав мать, закряхтел ребенок. Бросив дела и утерев слезы, Эдгина подняла его и приложила к груди. Глядя на неумело еще чмокающего малютку, она постепенно успокоилась. Разгладилось лицо, высохли слезы, только в глазах осталась неиз-бывная тоска.

Настороженный Жак, кося глазом на Теобальта - вдруг кинется - бочком прошел к ле-жанке, подхватил на руки крохотный сверток и вгляделся в сморщенное личико:

- Кто?

- Сын.

- Расмусом назовем.

- Теобальтом.

- Это почему? - Жак смотрел на жену озадачено.

- Теобальтом буду звать, а ты кличь, как хочешь.

Против ожидания, муж не рассердился, наоборот, пряча виноватые глаза, положил сы-на на лежанку и пробормотал:

- Сама же кричала: беги. Тебе, мол, Сигура еще искать.

- Ладно уж, садись за стол. Вон святой отец гороху набрал. Похлебка с солониной.

Сейчас есть будем.

Теобальт сообразил, что в этой семье курица поет погромче петуха.

Глядя как Жак быстро с прихлюпом ест, как подбирает пальцами листики лебеды и по-следние горошины, послушник пожалел бедного мужика: всегда голодный, напуганный до помрачения ума, потерявший любимого сына, почти уверенный, что ближайшую зиму им не пережить, этот человек вызывал острую жалость и почему-то чувство вины.

Ну, чем он-то, послушник Теобальт, человек сторонний, виноват? А тем, что за стенами отсидеться решил, - пришла карябающая мысль, - отгородиться от жизни стенами обители; святой чистый путь избрать подальше от вашей грязи. Да и спокойнее там. Еды вдоволь, вино по праздникам. И никакие разбойники не нападут.

Даже самые закоренелые гнева Божьего поопасятся. Так и буду до старости молитвы бормотать сытый и здоровый. О! И еще бабам окрестным помогать: кому родить, кому зачать.

Из омута самобичевания вырвал вопрос Жака:

- А ты чего, святой отец, в наши края забрел?

- Послали со словом Божьим, - ответил Теобальт скороговоркой.

- Вовремя. Сынишку нашего окрестишь.

- Не могу.

- Что значит, не могу?

- Не положено мне. Послушник.

- А нам все равно. Ты - святой церкви слуга, - вступила в разговор женщина. - По-ка священника дождешься, сколько времени пройдет! Монахи твои, как моровая прошла шесть лет назад, только два рази и наезжали. А мы ждать не можем. Случись что, так мой малютка… - женщина замолчала, не желая произносить страшное.

Ну и попал ты, Теобальт, вассальный рыцарь! Как тут поступить: по закону или по со-вести? Что-то ведь такое говорил седенький пузатый причетник храма при монастыре про требы. Бывший рыцарь не помнил. Вот молитвы - все как на зубок!

Только они тогда в го-лове и вертелись, все беса гнал.

- Нe смотрите на меня как на врага. Окрещу младенца, - возьму еще грех на душу, прибавил уже про себя.

После ужина Эдгина унесла в лес промокший кровью сверток - пошла хоронить по-след.

Хозяин и гость уселись на толстом оструганном бревне под козырьком крыши.

Жак рассказал, что после моровой, в замке, как пышно именовался массивный бревен-чатый дом с таким же бревенчатым донжоном, остался только младший сын местного сеньо-ра Франкон. Как уж его обошло - то Бог ведает. Только семилетний мальчишка выжил.

Его забрала к себе хозяйка самого большого в округе владения Анна Барнская.

Каждый год управляющий Барнов вместе с мальчиком наезжали ненадолго; дом по-смотреть, оброк собрать. Брали немного - мальчишке на прокорм, ну еще чуть. Дали людям подняться. Дети стали нарождаться. Их Сигур первым и родился. Молодому хозяину в этом году должно было исполниться четырнадцать. Ждали как всегда, приедет с управляющим, а он вернулся один. Хороший мальчишка вырос. Барон его батюшка, Царствие Небесное, ду-рак дураком был. Все на охоту верхом скакал. А какая у нас конная охота? В буреломе, по бездорожью лошадь в раз ноги поломает. Или вот еще, с соседями задираться: вызовет кого на поединок, ему и наломают. Когда и он кого зацепит… Так и прыгал, пока про Палестину не услыхал. Тут мы нашего барона только и видели. Сам ушел - на здоровье. Только ведь людей сколько за собой увел!

Там и погиб. До его отъезда все хозяйство на плечах жены держалось. А и с отъездом ничего не изменилось, разве тише стало.

Сын его, Франкон, в хорошего парня вырос. Без заскоков. Как приехал, людей позвал, дом поправить, по хозяйству-то да се. Смотрим, оживает наше баронство.

Только какой-то он угрюмый ходил все время, не радостный. Так кто ж спросит?

Когда разбойники напали, в замок даже не сунулись. В деревне дома пограбили, скот который здесь порезали, который угнали. Потом давай дома жечь. Наш последним подпали-ли. И ведь не все подряд жгли, с разбором. Выбирали, что получше, где подворье крепкое. В деревне тогда человек пять оставались, все старики неподъемные, да Сигур наш. Когда мы вернулись, ни одного живым не нашли.

Кого зарубили, кто в домах сгорел. А Сигура след простыл.

- Мне Эдгина говорила, ты искать ходил.

- А толку? Они до речки дошли, неподалеку тут течет. А дальше, вверх ли, вниз - кто знает. Тогда еще дожди пошли. На третий день все следы замыло, хоть обыщись.

Может, и не отсутствие следов остановило? Скорее, страх за собственную жизнь и жизнь беременной жены. Хотя не больно-то он колебался, когда бросил роженицу под ноги страшного пришлеца. Заступнички! Пятьдесят таких как он отступили перед горсткой наглецов и фактически отдали им все нажитое и стариков своих в придачу.

- Недели через две, - продолжал Жак,- появляется в деревне молодая незнакомая госпожа да двое конных охраны и - прямо в замок. Я там был, все своими глазами видел. С коня соскочила и - к молодому барону. Я, говорит - с поручением. Сестра Анна захворала, сама приехать не может, послала меня спросить, не пойдешь ли под нашу руку? Все кто близко был, уши навострили. Филиппа де Барна вся округа знала. Мадам Анну конечно то-же. Барона кто уважал, кто боялся. Только я так тебе скажу: таких спокойных времен как при господине Филиппе в этих землях не было. При нем ярмарки в Дье по осени стали справлять, торговали помаленьку.

Споры, опять же, миром старались решить. А и когда он в Палестину ушел Гроб Господень воевать, все тихо осталось. Забияки сами в Поход отправились, а те, кто посмирнее хорошо руку барона помнили. Ну, как вернется и спрос учинит?

Я ухо растопырил, а сам думаю: вот бы согласился наш Франкон на вассалитет. Ведь не осилим в одиночку следующую зиму. Смотрю и глазам своим не верю: баронет на гостью волком вызверился, процедил что-то сквозь зубы и головой мотнул - нет, мол. Думаю: что ж ты, гаденыш, делаешь? Ведь тебя мадам Анна вынянчила, наравне с сыном воспитывала! А ты ее посланницу на порог не пустил - нас, считай, на голодную смерть обрек. Женщина на месте крутнулась, в седло, ровно мужик взлетела и сверху ему: 'Что ж. Было бы предло-жено'.

Жак замолчал, уставился в одну точку. Теобальту надоело ждать:

- Дальше-то как было?

- Постояли мы молчком. Спросить никто не решился, чего, мол, ты, недоносок, про-тив приемной матери взбрыкнул. А он белый как мел, личико маленькое, детское еще; брови нос рот, все будто в кулак собрал и говорит:

- Скот из моего стада по домам разбирайте. Хотите по жребию, хотите - я решу, ко-му что. Сам понимаешь, святой отец, все вопросы тут же отпали. Шутка ли, в дом какой-никакой достаток вернется.

- Разделили?

- Разделили.

Жак опять надолго замолчал.

- Теперь молодой сеньор в замке один проживает?

- Нет.

- Уехал?

- В колодец упал. Ровно через седьмицу.

- Какая же нелегкая его туда понесла? Воды некому было достать?

- А та же нелегкая, какая ему сначала горло перерезала.

- Свои кто? Скотом разжились и под Барнову руку пойти не прочь… - пояснил Тео-бальт, вскинувшемуся Жаку.

- Ты, видать, не здешний. Из дальних краев? - процедил тот сквозь зубы.

- В разных землях бывал. Нравы всякие видел. Потому и спрашиваю. А ты на мои слова не обижайся. Не со зла сказаны.

Плечи Жака поникли.

- Дама, что приезжала из Барна, больше не наведывалась? - осторожно продолжал расспрашивать Теобальт.

- Что ей тут делать? Теперь мы сами, как голод подопрет, к Барнам на поклон кинем-ся. Ладно, если мадам Анна выздоровеет, а если, не дай Бог помрет? Даже и не знаю… грех конечно на человека поклеп возводить, только, я как ту молодую госпожу увидел, меня как холодом окатило. Вроде и ладная и приветливая, а все одно - не хорошо возле нее.

- Ну хорошо-то только возле своей бабы, - пробормотал Теобальт, сам не замечая что говорит. - Эдгина возвращается. Скоро совсем темно станет. Пойду я, в сарае лягу. Прошлую-то ночь всю проплутал. Такого страха натерпелся! Когда молния рядом ударила, думал - все! Прибрать меня Господь решил. Сам, Своей рукой.

Гость поднялся, отряхнул и обмял, вставшую колом рясу.

Утром в замковую часовню собрали некрещеных детей. Малышей набралось столько, что всех крохотное помещение не вместило. Те, что постарше со страхом таращились на ши-рокоплечего дядьку в долгополой, грязной, кое-где порванной одежде.

Теобальт все выполнил как надо. Уже заканчивая требу, он подумал, что строгий на-стоятель не простит за такое самоуправство. Дело может и казематом кончиться. Но на душе было хорошо; почти как в первый проведенный в лесу день. Потом пришлось еще и испове-довать. Теобальт уже не колебался. В обители за все ответит разом. И в каземате отсидит, коли придется. Не на всю ведь жизнь его туда загонят.

Обмануть ожидания, замученных бе-дами людей, он не мог.

В дорогу ему собрали увесистую сумку. Несли кто что: немного репы или гороху, ку-сочек твердого козьего сыра, миску творога. Часть принесенного послушник оставил в доме Эдгины, где теперь будет подрастать его дважды крестник.

Все что он увидел и узнал в других порушенных владеньях, так или иначе повторяло эту историю. Только и разницы, что в одном замке совсем не осталось господ, а в другом за толстыми стенами, запершись, доживал свои дни безумный старый барон.

Кормился от-шельник тем, что приносили сердобольные вилланы, да сервы сбежавшие жить в деревню.

От последнего замка Теобальт решил возвращаться. На северо-восток тянулась сначала болотистая низина. За ней вставали поросшие густым непроходимым лесом холмы. Безо-ружный человек в такой глуши легко мог стать добычей дикого зверя.

Картина же творя-щихся в округе безобразий и так была ясна. Теобальт решил пройти на закат через земли Филиппа Барнского, чтобы точнехонько выскочить к стенам обители.

Но прямой дорожки не получилось - заблудился. Сначала кружил на месте, потом дол-го пробирался вниз по течению, преградившей дорогу реки. В верховьях узкий, но глубокий и бурный поток было не перейти. Ниже он мельчал, разливаясь на рукава.

Только перепра-вившись, Теобальт наконец отыскал тропу со следами людей и коней.

Уставший и голодный, он брел по ней, в надежде выйти вскоре к людскому поселению.

Поваленное ветром дерево, раздосадовало до крайности. Растопыренные, толстые вет-ки перегородили прямую дорогу. Поминая всех святых и грешных, послушник направился в обход по кустам.

Здесь на него и напали. Теобальт обернулся на шорох. Из-за этого дубина, которой ме-тили в голову, только вскользь зацепила плечо. Опешивший послушник замешкался, а когда вскинул над головой увесистый посох, было уже поздно - его скрутили.

Сколько их было? Видел четверых-пятерых, но, наверное, больше. Тычком в спину его повалили на землю и начали охаживать подкованными сапогами, потом поволокли, взявши за ноги. Разбитое лицо быстро опухало, глаза уже ничего не видели. Когда бросили на мягкий мох, послушник, не разжимая губ начал читать последнюю молитву:

- Отче наш… спасибо, сподобил… путь указал. Прими душу грешного вассального рыцаря Теобальта, который так и не стал монахом. Прости мне мои прегрешения и покарай этих зверей в человеческом облике…

Острая боль ожгла левую половину груди. Но, направленный в сердце клинок, со-скользнул, наткнувшись на крест из крепчайшего кипариса - лезвие прошло по ребрам.

Тело спихнули в яму, забросав еще живого человека валежником.

Очнулся страдалец в темноте, в полном смысле, не зная, на каком свете находится.

Оп-ределился только потому, что болело все, что вообще могло болеть, да страшно мутило. За-бытье чередовалось с бодрствованием. В светлые промежутки он руками разгребал мягкую лесную землю, стараясь выбраться из-под завала, от чего бурелом только проседал. Семь раз его могилу освещало солнце, шесть раз опускалась ночь.

Он выжимал скудную вла-гу из мха, лизал камни, высасывал воду из набухшей рясы.

Силы таяли. С каждым новым рассветом он оживал, чтобы бороться. С закатом умирал.

Когда в лесу прозвучал человеческий голос, - Хаген любил поговорить сам с собой,

- Теобальт находился на грани умопомрачения. Ему уже все стало безразлично. Если вер-нулись враги - пусть добьют. Если кто другой… Он из последних сил отжал плечом кучу валежника и высунул на поверхность ямы руку. Кисть намертво вцепилась в мох.

Все уже давно встали и собрались у костра. Холодный сырой утренник и монотонный хриплый голос одинаково прихватывали ознобом. Ежась, копался в своей сумке Соль.

Хаген молча ломал и кидал ветки в огонь. Угрюмый больше обычного, обросший седой щетиной, Гарет помешивал варево в котелке. Рядом притулился, сильно притихший за последнее время Дени с работой в руках. Только Лерн, присев рядом с Робертом, внимательно слушал рассказчика.

В переметной сумке Лерна уже давно ездила расстроенная лютня в треснувшем дере-вянном коробе. Изредка барон Рено доставал ее и пытался извлечь из многострадального ин-струмента мелодию. Неясные образы не хотели ложиться, выбивались, диссонируя, но Лерн вновь и вновь делал попытки спеть то, что чувствовал.

- Что у нас получается? - поднял от своей сумки голову Соль, - Идти, искать чело-веческое поселение мы сейчас не можем, у Теобальта горячка, он не перенесет дорогу…

- Сидеть тут тоже, знаешь ли… как на бочке с китайским зельем. Одна искра - и к апостолу Петру на спрос отправимся, - возразил Гарет.

Никто не спорил. Их слишком мало, чтобы отразить мало-мальски серьезное нападе-ние.

Случись что, воевать придется пятерым, прикрывая Дени и Теобальта. Но и оставаться в месте, где уже побывали бандиты, где они успели наследить, равносильно самоубийству.

Глядя на низкое, серое небо, на потемневший лес, Роберт что-то прикидывал.

- Сколько идти до речки, через которую ты переправлялся?

- Верхом, не спеша - к полудню доберетесь, - послушник говорил с трудом. Губы запеклись. Соль был прав, у больного начиналась горячка.

- Две лошади по тропе пройдут?

- Да. Там дорога широкая.

- Делаем так: Теобальта кладем на конные носилки. Дени поедет с Солем, Гарет - на заводной. Она плохо обучена, с носилками не пойдет, - объяснил сове решение Гарету Ро-берт. - Твоя лошадь и Гизелла я, думаю, будут в самый раз. Сейчас тут все собираем. Акку-ратно! Костер дерном прикрыть. Как только начнется дождь, двигаем в обход завала на до-рогу. Переправимся через реку, а там видно будет.

Ты, Теобальт, как? Осилишь?

- Не дождутся…

Стена дождя надежно скрыла следы. В нее канули чмоканье копыт по жидкой грязи, приглушенная ругань, звон металла и хриплое дыхание больного.

С переправой пришлось повозиться. Река с началом дождя набухла и залила все русло. Хаген трижды лазил в воду, пока отыскал брод. Когда выбрались на тот берег, вода стекала с людей и животных потоками. Оставив с Теобальтом двоих, Роберт с остальными прогнал всех лошадей вверх по мелкому, рукаву, потом провел по болотистой балке, чтобы, по окон-чании дождя вывести на поляну с другой стороны. Не больно какая хитрость, но и ей не сле-довало пренебрегать.

С погодой на этот раз повезло. Уже на следующий день солнце высушило пологи шат-ров и разбросанную по кустам одежду. Вчерашние, наведенные следы сохранились и под-сохли.

На первый взгляд, уловка должна была сработать. Но если их накроют в лесу в ком-пании послушника, никакими баснями про последнюю волю Филиппа Барнского не ото-прешься.

Неспешно тянулись погожие дни бабьего лета. Заплетались в невесомой дымке летучей паутиной, чтобы уйти навсегда. Настороженный, всегда готовый к отпору отряд, оставался на месте. Но тревога ожидания постепенно смягчалась. Их пока не нашли.

Больной, одолев горячку, начал потихоньку выздоравливать. Роберт не знал, как с ним дальше быть. На помощь неожиданно пришел Гарет. Глядя на прихлебывающего из миски Теобальта, он скрипуче произнес:

- Выдаст нас монах этот с головой. Только его увидят, всем твоим хитростям цена бу-дет - медяшка.

- Попробуем тихо пройти в обитель и сдать его братьям с рук на руки.

- Уверен, что там у бандитов соглядатая нет?

- А что делать?

- Он же умер.

Роберт озадачено посмотрел на Гарета. Не далее как сегодня утром тот излазил все ок-рестные кусты и полянки в поисках дикого чеснока. Старый слуга искренне полагал, что похлебка из зайчатины с чесноком поможет выздоравливающему куда лучше, нежели постные травки Соля.

- Чего уставился? - непочтительно осведомился Гарет у Роберта. - Я же не зарезать его предлагаю.

- Говори толком!

- Послушник наш, аккурат с меня ростом и в плечах такой же.

Действительно, сильно исхудавший Теобальт сравнялся с Гаретом комплекцией.

- Рубашка, гамбизон запасные у меня найдутся. Кольчуга легкая тоже есть. А вот на-счет штанов не взыщи. Штаны у меня одни.

Ха, штаны! То - не проблема. Найдутся. Сапоги у послушника, кстати, были свои.

Опытный воин, собираясь за ворота обители, отказался надевать приличествующие монаху сандалии и отспорил у отца келаря свои старые сапоги, служившие ему всю дорогу верой и правдой.

Оставалось узнать мнение самого Теобальта.

Проведенные в яме дни и лихорадка не прошли для него бесследно, но больной несо-мненно поправлялся. Когда к нему подошел Роберт, Теобалът подбирал корочкой остатки похлебки со дна котелка. Выбрав все, аккуратно доел кусочек хлеба и отставил в сторону чистую посудину. На Роберта глянули темные, глубоко запавшие глаза, в которых светилось понимание:

- Уходить мне надо. Я среди вас, как белая девка среди сарацин.

- В обитель?

- А куда еще?

- Нe подумал, вдруг и там у разбойников есть глаза и уши?

- Думай, не думай - деваться все равно некуда.

- Мы тут с Гаретом прикинули: его доспех тебе как раз в пору будет. Рубашку, штаны найдем.

- А морды запасной у вас нет?

- Своя сгодится. Ты не рябой, не кривой. Примет особых не имеешь. Вот только голо-ву и бороду придется обрить.

- Кто ж я буду после этого?

- Вассальный рыцарь.

Теобальт задумался. Потрясения, пережитые им за короткое время, заслонили собой безрадостный год. Совсем скоро возвращение в обитель станет реальностью. И что?

Опять за стены? В покое и мире есть постную пищу по пятницам, слушать брюзжание отца настояте-ля, да исступленно молиться, дожидаясь озарения?

Роберт не торопил.

Подошло время перевязки. Дени помог Теобальту стащить через голову рясу.

Накануне Роберт отдал Солю глиняный пузырек с черным восточным бальзамом, велев помазать вос-паленную рану калечного. Часть лекарства он уже использовал в Критьене, но осталось еще довольно.

Сегодня повязка Теобальта почти не промокла. Только кое-где проступили темные пятна. Соль осторожно разбинтовал грудь послушника. Широкий рубец покрывала черная блестящая корка. Теобальт скосив глаза, пошевелился, подвигал рукой.

Корка не треснула, не закровила.

- Я еще не видел, чтобы за одну ночь - ни красноты, ни гноя. Интересно, как его де-лают? - Соль покачивал в руке глиняный пузырек.

- Египетским врачам сие тоже не известно. Они сами его покупают на востоке. Этот бальзам привозят из горной страны и продают на меру золота.

- Ого! - Соль прикинул на ладони вес пузырька.

Дени тем временем, закрепив конец бинта, помог Теобальту надеть тунику.

Наступила очередь рясы. Послушник встряхнул ее, разгладил складку, отколупнул ногтем приставшую лепешку грязи, аккуратно свернул и опустил поверх горящих дров в огонь. Над поляной по-тянуло полосу густого, белого дыма. Костер быстро прогрыз в ткани дыру. Запахло паленой шерстью. Но пролетел ветерок, и тяжелый дух развеялся. Огонь доел ткань. Только белесые хлопья напоминали теперь о несбывшемся.

- Вот и ладно, - первым опомнился Гapeт. Егo голос сейчас больше походил на вор-котню, нежели на обычное карканье. - Давай-ка, вассальный рыцарь, гамбизон примерь, о! и штаны. А завтра кольчугу наденешь. Хоть и легонькая, а все - броня.

- Погоди его одевать, - остановил Роберт, - Сначала обреем.

Теобальт инстинктивно схватился за, ни разу в жизни не бритую, бороду. Но рука бес-сильно упала. Чего уж теперь-то?

Вечером у костра сидел совершенно другой человек: гладко выбритые щеки, запавшие небольшие глаза, крупный с горбинкой нос. Борода, безжалостно соскобленная Гаретом, скрывала плотно сжатые узкие губы и выдающийся, квадратный подбородок.

Голову, вопре-ки первоначальному намерению, брить не стали. Тонзура заросла.

Темные с крупной просе-дью жесткие волосы просто подстригли. Под лохмами открылся квадратный лоб, обрамлен-ный сейчас короткими завитками.

- Где-то я это лицо уже видел, - тихо пробормотал Соль. Но Теобальт, услышав, от-кликнулся:

- Вроде раньше не встречались. У меня на людей память хорошая.

- Я не о том. Прости. Не тебя именно, но похожее лицо… Вспомнил! В Риме.

- Нет, - встрял Хаген, - не похож Теобалът на итальянца, скорее - на тевтона.

Только у них лица как топором деланы, а у нас вон какой красавец получился.

- Причем тут итальянцы! В Риме на Капитолии есть галерея… скульптурные портре-ты - цари, герои. Там я его и видел. Даже подпись на пьедестале помню: Марк Луций.

- Не иначе прабабка твоя от римлянина понесла, - вставил ехидный Лерн.

Теобальт не знал обижаться или смеяться. Веселый треп у костра потихоньку разгонял горечь принятого решения. Для того и затевали.

- Между прочим, имя вполне подходящее, - продолжал Соль. На Теобальта ему от-кликаться нельзя. Рано или поздно по округе пойдут слухи: пропал, мол, послушник такой-то.

А он - вот он, к заезжим рыцарям прибился.

- Кто ж его теперь узнает?

- В лицо - никто. А имя всплывет.

- Как, говоришь, того римлянина звали? - переспросил Роббер.

- Марк.

- Значит и наш будет Марк.

За ужином новоиспеченный рыцарь Марк отмяк. Плотно сжатые губы нет-нет да кри-вила улыбка.

- Расскажи-ка, что у тебя с тонзурой получилось, - пристал к нему неделикатный Га-рет.

Марк не сразу, но поведал, как, придя в монастырь с порога начал настаивать на по-стриге.

- Поговорил со мной настоятель, отец Адальберон, на приношения мои глянул с пре-зрением.

Одна серебряная марка и горстка денариев - не велико богатство. Определили ме-ня в послушники. Отец келарь потом ворчал: несет, мол, всякую голытьбу… Обидно конеч-но, но я молчу. С отцом причетником поговорю, он все о просветлении толкует, и - к настоятелю. А тот - не достоин пока, иди вон на стены камни таскай, огород прополи, храм побели, кусты шиповника посади… и чтоб к утру зацвели. И все с молитвой. А латынь? Ой, латынь! Деваться некуда: работаю и молюсь, молюсь и работаю. Год так прошел. А когда отец Адальберон в очередной раз меня от пострига завернул, поглядел я на его тонзуру, что думаю, если просветление в человека через это чистое место входит?

Соль поперхнулся от неожиданности.

- Бec попутал, - продолжал Теобальт-Марк. - Дай, думаю, и себе такую проскребу, все дело быстрее пойдет. Когда обнаружилось мое самоуправство, отец Адальберон грозился за порог погнать, но смилостивился, только епитимью наложил.

- Хороша милость - безоружного человека на верную смерть послать! - возмутился Лерн.

- Стоп, стоп, - встрял Роберт. - Главное не сказал, славный рыцарь: чем дело с про-светлением кончилось?

- Да - ничем. Только плешь на сквозняке мерзла, - смущенно пробормотал бывший послушник.

Сентябрь уходил морозными утренниками. Роса на рассвете схватывалась в тонкие сверкающие на солнце кристаллы. Скрупулезно ведущий календарь Соль, накануне сообщил Роберту, что начался октябрь. В подтверждение его слов вдалеке протрубил олень, призывая соперника на поединок. Последняя, тонкая паутинка запуталась в ветвях и поникла. Скоро с севера неспешно наползут низкие белесые тучи.

Заморосит мелкий холодный дождь, вслед за которым посыплются колючие снежинки, загоняя запоздалого путника под кров, где весело трещит в камине огонь, разгоняя тоску и зимние страхи, где неспешно переговариваются, сидя у огня мужчины, а женские пальцы под шорох веретена прядут бесконечную нить жизни.

Дени стоял перед обнаженным по пояс Робертом. Обряженный в длинную кольчугу и великоватый, сползающий на глаза шлем, мальчишка трясущимися руками прижимал к себе настоящий, короткий фальчион и легкий щит Лерна.

- Нападай! Нападай, кому говорю, - покрикивал на него Роберт. Мальчик только мелко отступал, постепенно опуская оружие.

Лицо Роберта вдруг неузнаваемо изменилось: вместо привычного спокойного, чуть хмурого выражения, на нем появилась гримаса злобы. Одним прыжком рыцарь оказался ря-дом с Дени.

- Я тебя сейчас на куски изрублю!

Должно быть от неожиданности, вместо того чтобы дать стречка, Дени глухо закрылся щитом и выбросил вперед руку с оружием. Только в последний момент он осознал всю неот-вратимость своего поступка. Вот сейчас холодная сталь войдет в тело графа, и его господин и кумир упадет замертво, сраженный неблагодарным пажом. Вихрем пронеслось - вонзить меч обратным ходом себе в грудь. Но осуществиться она никак не могла. Вместо незащи-щенного человеческого тела клинок встретился с таким же клинком. Меч выскользнул из вывернутой кисти мальчика, и звякнул далеко в стороне. Дени опустил щит, глядя полными слез глазами на господина.

- Ты осторожней в следующий раз, - проговорил Роберт, изо всех сил стараясь не улыбнуться. - Чуть не убил меня. Смотреть надо куда бьешь.

И все же расхохотался.

- Я боюсь, - всхлипнул Дени.

- Чего?

- Я вас задеть боюсь.

К смеху Роберта присоединился хохот Хагена. Вот уж точно - труба иерихонская.

Всех леших на три лье распугает.

- Ты даже если очень захочешь его задеть, ничего не выйдет. Смотри.

Хаген вытащил из ножен огромный, с волнистым лезвием фламберг. То что за этим по-следовало, больше походило на танец. Бойцы: один - высокий и мощный, с развевающейся седой гривой, второй - намного ниже, но упругий и собранный, с такими же длинными, только черно-пегими волосами, они выводили на поляне изящные пируэты, в завершение которых сталкивалась сталь. Летели искры. Это продолжалось и продолжалось, и все кто был рядом, заворожено, наблюдали великолепный танец войны. Остановились они одновременно, и, смеясь, похлопали друг друга по плечам.

По лицам градом катился пот, обнаженные по пояс тела блестели.

- А ты говоришь: зацепить! - хмыкнул Хаген, проходя мимо Дени.

- Ладно, малыш, - обернулся к парню Роберт, - бросай свой щит, он тебе только глаза застит.

Дени послушно отложил щит в сторону.

- Теперь вставай передо мной. Ноги расставь пошире. Не так широко! Ногами надо чувствовать опору. Согни их немного в коленях. Посмотри на свой меч. Он у тебя с обоюд-ной заточкой и острым концом: можно колоть, можно рубить. Коли, - приказал Роберт без всякого перехода.

Рука, обгоняя робкий разум, сама вырвалась вперед.

- Молодец! Реакция хорошая. Теперь руби.

Дени неумело замахнулся.

- Руку чуть согни и не отводи за спину. Руби!

Дальше завертелось. Дени наскакивал на неподвижно стоявшего Роберта и так и этак, но ни один его удар не достиг цели. Шлем он давно сбросил. Волосы слиплись.

Кольчуга давила на плечи, будто весила не полпуда, а все три.

- На сегодня хватит, - отступил Роберт от запаленного мальчика. - Завтра с тобой будет заниматься Лерн, потом Соль, за ним Марк, и так - все по очереди.

- А господин Хаген?

- Хаген потом, когда хоть чему-то научишься. Иди, раздевайся. Рубашку просуши и вымойся обязательно.

Робертово пристрастие к чистоте по началу сильно смущало пажа. Пристало ли челове-ку так часто мыться, ровно он утка какая? Сам Дени отлынивал от этой неприятной процедуры, когда только мог. На недоуменные расспросы паренька, чего это господин граф, что ни день в воде плещется, Гарет сначала отмахивался, потом снизошел до объяснений, поведав, что граф де побывал в плену у неверных. А там - закон: один день не мылся - голову долой. Свои умозаключения, по поводу рыцарей, привносящих в родные края басурмансике обычаи, Гарет оставил при себе. Дени же - проникся: это надо, какие муки человек в плену перенес!

Только умывшись и переодевшись в сухую рубашку, он почувствовал, как устал. Нога за ногу мальчик добрался до костра, и присел, каждый миг ожидая Гаретова окрика.

Тому постоянно требовалась помощь. Но сегодня старик его не дергал. Быстрый ум подростка тут же выдал ответ: сегодня он, Дени, делал настоящую мужскую работу.

Несмотря на то, что каждый мускул вопиял об отдыхе, потянуло выпрямить спину.

Дени искоса глянул на Гаре-та: чего, мол ты мне можешь сегодня возразить, но тут же опустил плечи. А то, скажет: как курица не хлопай крыльями, все равно на орла не похожа.

- Что скуксился? - Гарет в последнее время будто оттаял немного. Ворчал, конечно, но и похвалить иногда мог. - Сначала всегда тяжело. Обвыкнешь. Граф наш тоже не с пер-вого раза так наловчился. Почитай всю жизнь с железом. С самого детства. А ты сиди, отды-хай пока.

Вместе с Марком они занялись нехитрым походным хозяйством.

Бывший послушник теперь каждое утро исправно скреб щеки отточенным как бритва кинжалом. Синяки и ссадины давно сошли, рана окончательно затянулась. Только рука еще плохо работала. Именно из-за этого Роберт откладывал выход со дня на день.

Предоставленный самому себе провансальский подкидыш, вдруг осознал, насколько изменился рыцарь Роберт за последнее время. Угрюмый, пугающий своей замкнутостью, человек уходил, уступая место другому. Будто кто-то слой за слоем смывал серую пыль со старинной фрески. И вот она уже сияет красками, поражая великолепной и в то же время сдержанной гаммой. Или, например, корабль: попал в бурю, затерялся в волнах, но ко дну не пошел. Мачта сломана, гребцы побросали весла. Только кормщик изредка смотрит в даль, не мелькнет ли там белое крыло чайки, предвестницы берега. И оно появляется! Команда схва-тилась за весла и, стирая в кровь ладони, гонит судно к долгожданному, зеленому краю зем-ли.

Несмотря на усталость, - Гарет все же погонял его после ужина по хозяйству, - Дени никак не мог уснуть. Сквозь тонкие стенки шатра доносились голоса:

- Идти по следам Марка никчему. Все что там творится, нам уже известно. В мона-стыре, считаю, тоже делать нечего. Они там сами ничего не знают, - говорил Роберт.

- А кто знает - не расскажет, - добавил Соль.

- Остается два пути, - продолжил бывший граф, - Либо мы возвращаемся в Крить-ен, собираем большой отряд и идем к Барну с войском за плечами, выяснять, что там проис-ходит…

- Чтобы вся округа тут же завопила, мол, барон с юга напал на беззащитную вдову, - перебил его Лерн. - Что на вдову, само собой, не важно. Важно, что с юга. Об этом и ста-роста из Дье всем встречным-поперечным толкует.

- Получается - на рожон переть? - прогудел Хаген. - Сколько их не знаем. Кто та-кие не знаем. Явимся всемером: мальчишка, собственного меча боится, Марк руку поднять не может…

- Роберт, а ты уверен, что все беды происходят из Барна? Мы ведь про северные зем-ли так ничего и не узнали, - вступил мягкий голос Соля.

- Расчет времени забыл? - возмутился Лерн. - По нему, как это ни прискорбно, по-лучается - Барн.

- Точно можно рассчитать, когда все условия задачи известны. Сам знаешь: на перга-менте гладко, а на деле в первом же овраге ноги переломаешь. Расчет времени указывает на замок Филиппа, да еще женщина, якобы от имени Анны склоняющая соседей к вассалитету. Но мы это знаем со слов Марка. Он - тоже с чужих слов. Вполне может быть - в Барне все тихо и спокойно. Или такой поворот: разбойники действительно там осели. Анна, вдова Фи-липпа, и его сын оказались их заложниками. В этом случае, если мы уйдем в Критьен: пока Бенедикт соберет отряд, пока поползем обратно - на месте окажемся только к морозам. Прикажешь, зимой осаду начинать? И к чему та осада, если нам со стены, например, выкинут заложников. Мертвых, разумеется. А если ждать до весны, боюсь, осиное гнездо укоренится и начнет разрастаться. Тогда и нам, и Критьену может не поздоровиться.

- И так не этак - и эдак не эдак, - хмуро констатировал Гареет. - Ты там про два пути толковал. Второй-то какой?

- Сейчас идти в Барн. Что скажете?

- Пожалуй.

- Да. Конечно.

- Иначе опоздаем.

Они все согласились. Но Роберт еще не закончил:

- Если кто сомневается - может уйти. Никого не держу. Ты Марк - человек сторон-ний, да еще и не совсем здоровый, пойдешь своей дорогой - никто тебя трусом не сочтет.

- Я сторонним оставался до того, как голодных детишек в погорелой деревне крестить пришлось, а потом в яме подыхать как собаке… Не гони, господин Роберт.

Глава 3

Отряд из шести конных рыцарей, одного пажа и двух заводных лошадей двигался по левому берегу лесной речушки. Дождей давно не было, сплошная вода скатилась вниз на плоские равнины. Но рукава еще бурлили и, помня недавнюю переправу, люди искали брод, где можно пройти верхом, не замочив сапог.

Роберт ехал впереди, то и дело поглядывая на ту сторону. Но там все оставалось спо-койным: кусты не трепыхались подозрительно, не срывались птичьи стайки, да и сороки трещали только на их стороне, загодя предупреждая лесных обитателей о приближении лю-дей.

Роберт не торопил с переправой: чем больше сделают крюк, тем лучше. Решение уже принято. Время само приведет их к исполнению задуманного, или - не исполнению. А пока можно было просто ехать по берегу чистой лесной речки и вспоминать.


ALLIOS

Всадники в белых бурнусах двигались на закат. Сухие, поросшие колючками пустоши Сирии, на перешейке сменились, разбегающимися до горизонта барханами. За ними пошли красноватые россыпи некрупных камней. На ночлег останавливались у колодцев или родников в оазисах с серыми припорошенными вечной пылью пальмами.

Налитое пурпуром, закатное солнце падало в фиолетовое облако. Последние лучи со-гревали тоскливым теплом окровавленную закатом равнину. За спиной шелестели листья, перекликались гортанные голоса, ржали кони, звенело железо.

Солнце неумолимо сплющивалось, будто кто-то проталкивал его под землю через уз-кую щель. Над просочившейся в преисподнюю малой толикой наплывал пузырь. Еще чуть-чуть - и его всосет. Останется темнота, необъятное пространство пустыни, тоска и одиноче-ство.

В сущности: чего бы ему, Роберту, печалиться? Сейчас он был почти свободен. Не на-до было под кнутом, ворочать на руднике камни, голодать, стоять покачиваясь от усталости на вечерней проверке, когда подвыпившая охрана намеренно долго держит усталых рабов, не пуская к закаменевшим от пота и нечистот циновкам, не надо ворочаться в полусне на этой циновке под стоны и кашель барака.

Однако здесь он ощущал себя более несвободным нежели там. Там оставалась при-зрачная, но все же надежда на побег. По дороге уставлено виселицами? Оставалась! - обор-вал он себя. Сейчас его держало нечто большее, чем охрана и пространство пустыни - его слово - внутренний барьер, через который графу Парижскому, - он это прекрасно знал, - не перешагнуть. Значит потянется время, которое в плену много длиннее, чем на воле.

Возможно, сиятельный племянник всесильно визиря, через какое-то время и соблазнится выкупом. Но обмену высокородного пленника на золото из графской сокровищницы, скорее всего, постарается помешать 'любимый' и столь же сиятельный, старший брат вельможи.

По словам Тафлара, брат Селима Малика - Омар Малик, отправленный в Антиохию к крестоносцам с посольством самим халифом, вернулся оттуда с позорной раной. Мало того, что пострадала спина посла, и недоброжелатели тут же зашептали, что такую рану мог полу-чить только трус; мало того, что пришлось объясняться с халифом и визирем, почему по-сланник мира взялся за оружие и выступил против тех, с кем недавно преломлял хлеб; так еще и сама рана оказалась столь неудачной, что даже затянувшись не давала нормально ра-ботать правой руке. Это больше всего бесило принца Омара, в прошлом первую саблю Египта.

Блистательный, но не очень умный Омар не нашел ничего лучше, как объяснить свое участие в сражении под Антиохией коварством франков. Некто, Рабан аль Париг, хитростью заманил его на позиции и ранил предательским ударом в спину. Но и сам Омар Малик не лыком шит: он сразился с Рабаном и тяжело его ранил. Добить же подлого христианина помешали франки, хлынувшие несметным числом на место их схватки и разделившие бойцов в самый ответственный момент. Что влез в драку на стороне сельджуков, исключительно из желания помахать саблей, Омар Малик, естественно, не сообщил.

Как он отнесется к представленному на всеобщее обозрение франку, который, к слову, за все время похода не получил ни одной серьезной раны? Никаких сомнений - постарает-ся убить. Во первых, чтобы избежать огласки, во вторых, чтобы залить кровью ненавистного христианина досаду. Так что, золоту в графской сокровищнице скорее всего предстоит ле-жать бестревожно.

За спиной заскрипели камешки. Кто-то подходил со стороны лагеря. Роберт обернулся. В сгустившихся сумерках светила белым просторная джеляба Тафлара абд Гасана. Ни лица, ни рук уже не разглядеть.

- Грезишь о свободе? - без обиняков, насмешливо спросил араб.

- Скорее размышляю, сколько у меня шансов остаться в живых и той свободы дож-даться.

- Как ни прискорбно, но ты прав. Очень скоро Омар узнает о твоем присутствии в Эль Кайре. Ни я, ни Селим не можем поручиться за всех своих людей. Звон золотых монет часто заглушает голос преданности и долга. У вас не так?

- Люди везде - люди.

- Кстати, о свободе… мы с Селимом заключили пари. Оговорюсь, он не верит данно-му тобой слову, но кое в чем я смог его убедить. Так вот, пари: я утверждал, что ты сдер-жишь слово, он возражал. В конце концов, он согласился, в случае если я окажусь прав, че-рез год начать переговоры о выкупе. Разумеется, если ты к тому времени еще будешь жив. Но ни он, ни я, ни ты еще не рассматривали третьего варианта.

Роберт поднялся, снизу вверх глядя на рослого араба. Он уже понял, о чем пойдет речь.

- Ты еще не слыхал вопроса, а ответ уже передо мной. Сейчас ты - весь отрицание.

И, тем не менее, погоди отталкивать руку дающего, - перефразировал известное выраже-ние Тафлар. - Приняв ислам, ты одним мановением избавишься от всех бед.

А учитывая твой опыт и воинское искусство, любая армия Востока с распростертыми объятиями примет тебя в число своих командиров. Тебе, кстати, совершенно не обязательно воевать там, где противниками могут оказаться твои соплеменники.

Войны идут и далеко на юге и в горах Персии. Ты сам только что сказал: люди везде - люди.

- Это не спасет меня от кинжала наемного убийцы.

- Нет, конечно. Такая опасность останется. Но согласись, безвестного раба намного легче зарезать, нежели человека, занимающего значительно более высокое положение. Я только не понял, чем продиктован твой вопрос: согласием или несогласием.

- Это вообще не вопрос. Так - замечание.

- Что ж, не будем пока продолжать этот разговор. Ты еще не настолько хорошо зна-ешь меня, чтобы доверять, и не настолько хорошо знаешь нас и наши обычаи, чтобы сравни-вать, - засмеялся Тафлар. - Пойдем, нас ждет трапеза.

- Почему вы едите только с наступлением темноты? - спросил Роберт, всю дорогу наблюдавший этот странный обычай.

- Сколько ты пробыл на руднике? - вопросом на вопрос отозвался Тафлар.

- Восемь месяцев и три дня.

- Значит, тебе не успели объяснить. Я с удовольствием продолжу нашу духовную бе-седу, - на слове духовная, Тафлар сделал ударение, - за столом.

На расстеленном достархане стояли чашки с вареным рисом, приправленным шафра-ном и маслом, тарелки с изюмом, курагой и фисташками. Кучкой лежали вяленые финики, огромные фиолетовые плоды тоже были финиками, только свежими. Стопкой возвышались белые лепешки. На отдельном блюде в центре стола исходило паром зажаренное на ребрыш-ках мясо ягненка.

Роберт медленно уселся на место, предложенное хозяином. Есть не начинали, пока тот не произнес молитву и не провел по лицу раскрытыми ладонями. Но и тогда Роберт не торо-пился. Как когда-то он загонял глубоко внутрь гордого рыцаря, сейчас также глубоко старался упрятать голодного раба, готового хватать все, что перед ним лежало и есть, есть, есть!

Наконец, он взял с подноса и положил в рот сладкий упруго медовый финик. Тафлар ел медленно, сосредоточенно, не глядя по сторонам. Роберту удалось подавить голос голодной плоти: попробовав всего понемногу, он отодвинулся от стола. Им принесли чай - душистый желтоватый напиток пряного вкуса. Тафлар взял в руки пиалу, пригубил и только тогда поверх ее края посмотрел на Роберта:

- Ты очень сильный человек, Рабан аль Париг. Отдаю должное твоей выдержке.

Внутренняя борьба, происходящая в душе франка, была столь очевидной, или просто перед ним оказался очень умный и проницательный человек? Тафлар не дал Роберту време-ни подумать над этим, тут же сменив тему:

- Тебя удивляет, что с некоторых пор мы перестали вкушать пищу и даже пить воду в течение всего дня? Каждый год зимой или в начале весны наступает время ограничений. Мы называем его Рамазаном. Это - время поста, и прощения, время творить милостыню. Оно продолжается месяц, затем наступает праздник - Ураз Байрам - время прославлять Аллаха. Все в этот день, даже рабы, празднуют.

- У нас тоже есть посты. Великий - длится семь недель. Потом наступает Пacxa.

Хри-стово Воскресение и Рождество - самые большие наши праздники.

- В наших верах вообще много общего. Вот например у нас есть такой пророк Исса и мать его Мариам. Ничего тебе не напоминает? - хитро прищурился Тафлар.

- Возможно, но я - воин, а не богослов, мне трудно с тобой спорить, - отступил Ро-берт, сильно опасаясь, что на зыбкой почве схоластики окажется слабым противником уче-ному арабу.

- Жаль, жаль. Но я не оставлю надежды поколебать твое упрямство. У нас еще много дней пути впереди. К концу дороги, когда ты лучше будешь знать нас и наши обычаи…

- Боюсь, ты зря растратишь свое красноречие.

- Посмотрим. Все в руке Аллаха.

Ежевечерне Тафлар абд Гасан усаживал, франка за свой стол. Выдержка так ни разу и не изменила Роберту, а вот силы начали таять. Да еще постоянные попытки втянуть его в духовный диспут. Роберт использовал все свое невеликое красноречие, чтобы по возможности вежливо отклонять наскоки умного и насмешливого сарацина. Но тот только еще больше раззадорился в стремлении обратить упрямого христианина. Они так ни до чего и не договорились, когда маленький караван вступил в тень исполинской стены Эль Кайры.

Их встретил огромный город, окруженный с востока красными, падающими в прозрач-ное как слеза теплое море, скалами, а с запада - бескрайней серой пустыней. По берегу Нила и вдоль узких заполненных текучей водой каналов стояли величественные дворцы, между которыми взмывали в небо тонкие легкие минареты. Во все стороны разбегались дома усадьбы, окруженные густыми парками, дома кварталы, потом дома хижины и просто очаги, отгороженные одной двумя глинобитными стенами, да насыпью от красной пустыни. В бе-лесой дымке за широкой водной гладью Нила выступали вершины гигантских пирамид.

На пересечении узких улочек клубилось торжище. Здесь перемешались серые и черные джелябы, пестрые халаты, разноцветные плащи и чалмы, чалмы, чалмы… всех возможных оттенков.

Улицы вливались в широкие площади. На них тоже все двигалось, кричало, торгова-лось, менялось, ругалось и било по рукам. По толпе как лебедь среди уток проплыл огром-ный белый тюрбан индуса, мелькали красные фески турок и остроконечные, вышитые золо-том, шапочки уроженцев Поднебесной. Показалась и тут же пропала из виду широкополая европейская шляпа.

Город поглотил маленький караван и растворил его без следа. Роберт постоянно ловил себя на том, что боится отстать. Кружилась голова, слабость заставляла цепляться за луку седла. Роберт попытался протиснуться ближе к абд Гасану. Тот заметив, отрядил троих вои-нов. Они оттеснили Роберта на прежнее место. До самого конца пути, пока отряд не втя-нулся на широкий вымощенный желтоватыми плитами песчаника двор, франк ехал в арьер-гарде как приклеенный.

Встречать господина высыпало все население дома, за исключением, разумеется, жен-щин. Старшие по рангу выходили вперед. Кланялись все. В глазах опять зарябило, предметы начали терять очертания, превращаясь в яркие пятна. Сильно тошнило.

Роберт стоял, ухватившись за стремя своей неказистой лошаденки, и перемогал при-ступ дурноты, когда к нему бочком подошел сухой темнолицый, согнутый жизнью старик в черной широкой рубахе и такой же чалме. Он кивком приказал белому рабу, следовать за собой. Пока пробирались между потных конских боков, а потом пересекали двор, Роберт бегло осмотрел дом Тафлара. Скорее - дворец. Не очень массивный и высокий, он поражал гармонией и стройностью линий, изяществом переходов и галерей. Одна такая галерея, забранная причудливыми деревянными решетками, связывала центральное здание с правым крылом, над дальним концом которого как стрела взлетал в небо тонкий минарет с небесно голубым куполом.

Левое крыло соединялось с главным зданием переплетением лесенок и балкончиков, перил и площадок, с которых свешивалась пышная зелень.

Весь верхний ряд окон левого крыла закрывала такая же фигурная решетка как на гале-рее. Не знакомый с местной архитектурой франк вначале принял ее за тюрьму и тут же от-бросил такое предположение, сообразив: вряд ли кто-то станет тратить столько усилий, дабы украсить сие малопочтенное заведение на манер рая. Сад, дом и постройки окружал высокий забор.

Выросший и возмужавший среди суровых замков и соборов иль де Франса, сын север-ной страны оказался захвачен феерией красок и линий. Он и не представлял раньше, что та-кое может существовать! Оно было чужим и бесконечно чуждым, но от этого не станови-лось менее прекрасным.

Вслед за своим провожатым Роберт шел по коридорам, спускался по лестницам, под-нимался, опять нырял в тихие темные переходы, чтобы в конце остановиться перед невысо-кой сводчатой дверью. Старик открыл дверь и знаком приказал Роберту войти.

По полу, от стены к стене расстилались ковры и коврики, поверх них лежали пок-рывала, в дальнем углу грудой были навалены подушки.

За спиной внезапно и пугающе проскрипел голос:

- Будешь жить здесь.

Роберт обернулся. Он только сейчас смог рассмотреть лицо старика - тонконосое и тонкогубое сплетение черных морщин. Смуглыми, искривленными старостью пальцами тот теребил редкие волоски на подбородке, будто пребывая в нерешительности.

Наверное не получил точных указаний, - подумал Роберт, - запирать меня или нет.

Старик колебался не долго. Решив, что от лишней предосторожности хуже не будет, он вышел из комнаты, плотно закрыл за собой дверь и звякнул снаружи засовом.

Пока шли по прохладным переходам, тошнота и головокружение чуть отпустили, но сейчас, в тишине начинался новый виток.

Вот мудрец! - усмехнулся Роберт, направляясь к окну, не забранному даже плохонь-кой решеткой. Оно открывало широчайшие возможности для побега. Проще простого - свя-зать несколько покрывал и спуститься по ним в сад. Роберт прикидывал возможности и спо-собы побега скорее по привычке, точно зная, что даже пытаться не станет.

Очевидная, по его мнению глупость - запереть дверь, но оставить распахнутым окно - имела весьма зловещее объяснение: стена обрывалась в воду проточного пруда. Тo, что в изобилии плавало по поверхности зеленой, похожей на краску воды, он вначале принял за топляк - коричнево-зеленоватые неровные стволы с потрескавшейся корой. Но вот одно такое дерево вдруг изогнулось в броске. Над водой мелькнул длинный заостренный хвост. Разверзлась продолговатая розовая пасть. Челюсти схлопнулись. То ли обладатель их поймал кого, то ли с сородичем поздоровался. Только теперь Роберт сообразил, что этими кошмар-ными созданиями пруд буквально кишел.

Граф парижский стоял у окна, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник. Ги-гантская, белая пасть разевалась все шире и шире. Потом она начала вырастать из воды, пока не достигла уровня окна. Шипастое, древообразное тело поддерживали две похожие на ко-лонны ноги. Шаг…

Роберт закрыл глаза.

Я стою у стены донжона. Шероховатый, нагретый за день камень отдает свое тепло су-меркам. С северо-запада замок огибает Сена. Из-за низких туч лес на том берегу кажется черным. Вода в реке серая с фиолетовым отливом. По краю заболоченного луга разбрелись коровы. Пастух собирает их в стадо, чтобы гнать на ночь в теплый хлев. Пастух озабочен, одна из коров норовит забраться поближе к воде - вдруг увязнет среди высоких лохматых кочек… Возле уха зазвенит комар.

Их приносит ветерком с заболоченной низины… сейчас пробьет колокол… колокол… коло… маленький Роберт сбежит по каменной лестнице в галерею, потом во двор замка и пой-дет к вечерней… там, в тишине, в мягком свете лампад, под темными ликами негромкая речь священника и…

Сознание кончилось.

Обступившая со всех сторон чернота, в которой плавал Роберт, была неоднородна и прерывиста. В ней присутствовали звуки, неясные и далекие, запахи и даже ощущения. Но кратковременно - миг и опять пустое укачивающее ничто, не имеющее ни верха, ни низа. Иногда в это нечто сбоку, почему-то всегда слева вползал светлый твердый овал. Человек точно знал, что он твердый, больше того, он так же точно знал, стоит вскарабкаться на такой островок, тот вынесет его в обычную реальную жизнь. Островок проплывал мимо. Иногда до него удавалось дотянуться рукой, даже чуть опереться. Островок терпел не долго, уворачивался, выскальзывал, уплывал в черноту. В такие моменты кожа начинала ощущать холод, до слуха доносились голоса, мелькал свет.

В какой-то момент, страшно уставший Роберт, признался себе, что не очень и старается вернуться. Там где он сейчас пребывал, было спокойно. А за ГРАНЬЮ, стоит только пере-шагнуть, поджидает тягостнее и нехорошее. Что именно? Так ли это важно!

Очередной плоский, песчаный, похожий на большую тарелку островок, подплыл со-всем близко, даже приостановился. Ну, давай, вот он я, попробуй, вдруг получится?

Роберт только вяло отмахнулся, но в следующий момент, повинуясь мгновенному импульсу, рыв-ком кинул невесомое тело на плоский желтый песок.

Он лежал. Спина онемела. Руки, протянутые вдоль тела, ощупали ровную поверх-ность, покрытую чем-то мягким. Сквозь сомкнутые веки пробивался розовый свет. Ему захотелось, чтобы это было солнце, опускающееся в морскую пучину.

Потом из ниоткуда появились голоса. Только что их не было и вот уже недалеко, почти рядом - двое. Один голос пониже с густыми обертонами, другой - высокий, похожий на женский. Но это - не женщина. Разговаривали мужчины.

- Ты напрасно спрашиваешь меня, и замечу не в первый раз, что это за болезнь. Не знаю. В смысле телесного состояния - он здоров, только сильно истощен. Это понятно - в каменоломнях редко встретишь упитанного раба. Прости мой вопрос - нельзя ли было под-кормить его в пути? Усиленное питание и отсутствие тяжелой работы в короткий срок должны были сделать свое дело.

- Моя вина.

- Ты морил его голодом?

- Наоборот. Я сажал неверного за свой стол и каждый раз предлагал обильную и вкусную еду.

- Не понимаю. Он отказывался есть по соображениям своей веры?

- Всe гораздо сложнее… и мне сейчас стыдно. Хотя, какой стыд может испытывать правоверный мусульманин перед неверным? И тем не менее мне стыдно, если хочешь, - перед человеком. -?

- Я усадил его за свой стол, уже заранее испытывая отвращение, перед тем как этот варвар накинется на еду, как будет хватать фрукты, размазывая сок, рвать и запихивать в рот мясо, как будет, давиться и глотать.

- Что произошло в результате?

- Я уже торжествовал. Он смотрел на пищу как лев на заблудившуюся овцу.

- Он отказался?

- Почти. Я не верил своим глазам; он съел финик, отщипнул лепешку, взял щепоть изюма, потом долго пил воду.

- Так было всю дорогу?

- Да. Я даже как-то выразил ему свое восхищение такой сдержанностью.

- Он не стал себя чувствовать свободнее после твоих слов?

- Нет. Все повторялось от трапезы к трапезе.

- Поистине, если бы я знал тебя хуже или не видел этого умирающего - счел бы твой рассказ, по меньшей мере, преувеличением.

- Он умрет?

- Все в руке Аллаха.

- Даже жизнь неверного?

- Любая жизнь. Но после твоего рассказа я еще больше уверяюсь, что здесь имеет ме-сто не болезнь тела. Боюсь оскорбить твой слух, но мне кажется, могучий дух этого варвара, устав бороться, стремится сейчас уничтожить тело, лишь бы не быть сломленным. И он не может проиграть эту битву, как, например, солнце не может взойти с запада. Нет у него такого свойства.

Голоса замолчали, потухло красное свечение. Шарканье шагов, легкое содрогание по-ла, по векам пробежали пляшущие тени. До обоняния донесся аромат горящего масла.

Человек, раньше называвший себя Робертом, открыл глаза. Блики мягкого желтого све-та разбегались по ровным белым стенам. В пяти шагах от него на подушках за низким столи-ком сидели двое: Тафлар абд Гасан и щуплый моложавый араб с очень светлой кожей. Таф-лар тупо уставился в стену за плечом собеседника. Тот, второй, почувствовав движение страждущего обернулся.

Хорошее лицо. Такие бывают у людей, готовых помочь. Не за что-то или почему-то, просто помочь, когда в этом возникает необходимость. Рассмотреть бы получше. Но перед глазами плавала паутина, даже целые ее клочья, соединенные отдельными нитями.

Он перевел взгляд на свое укутанное покрывалом тело. Паутина была везде. Он вдруг почувствовал, сколь омерзительны прикосновения тонких, почти невесомых нитей.

Роберт поднес к лицу руку. Это, конечно, его рука. Он ее чувствовал. Только пальцы высохли. Ладонь стала похожа на скрюченную птичью лапу, обтянутую желтой кожей.

Не важно! Надо убрать паутину: зацепить, соскрести с лица и тела. Сразу станет свет-лее.

- Плохо дело, - сказал светлокожий.

- Но, он пришел в себя, - возразил Тафлар.

- Начал обираться. -?

- На тот свет собираться.

- Так сделай же что-нибудь, - взорвал тишину голос абд Гасана.

- Попробую. Но ты должен мне помочь. Отвлеки его, заставь слушать себя. Сейчас ему все безразлично. Он уже почти ТАМ. Ты должен сказать нечто очень важное, иначе, бо-юсь, он тебя не услышит.

В душе Тафлара вступили в борьбу столь разные чувства, что доведись в них спокойно разобраться, пожалуй, не смог бы, или не захотел. А хотел он одного - чтобы этот стран-ный, непонятный, благородный человек остался жив. Такие не должны уходить!

- Рабан! - араб навис над умирающим, его густой низкий голос заполнил все окру-жающее пространство. - Я, Тафлар абд Гасан, правоверный, именем Аллаха клянусь: нико-гда ни силой, ни уговорами, ни хитростью не принуждать тебя к поступкам, которые противны твоей совести. Я уважаю силу твоего духа. Ты преподал мне урок, и я не хочу, чтобы земля оскудела твоим уходом.

Паутина сама собой пропала. Только перестав ощущать ее тонкие скользкие нити, Ро-берт понял, что окончательно пришел в себя. Он даже собрался ответить, но незаметно под-кравшийся светлолицый что-то влил ему в раскрытый рот. На языке вспыхнул отвратитель-ный жгучий нарыв. Рвотный спазм уже готов был вытолкнуть лекарство, когда мягкий высокий голос попросил:

- Пожалуйста проглоти лекарство. Для меня это очень важно. Я знаю, оно горькое, но прошу.

Важно для человека с отзывчивым лицом? Для такого можно постараться. Давясь и за-дыхаясь, Роберт сделал то, о чем его просили - проглотил пылающий сгусток, не дав волне отвращения его извергнуть.

Время перевалило заполночь. Тишина за стенами дворца нарушалась только ленивым шелестом листвы. Даже от пруда с гигантскими рептилиями не доносилось ни звука.

Двое оставались в комнате. Один то и дело поднимался, подходил к больному, считал удары серд-ца, слушал дыхание, оттягивал веко. Потом он возвращался к столику, за которым в угрю-мом молчании пребывал хозяин дома.

- Тафлар, я не понимаю, чем ты расстроен? Только что ты просил спасти жизнь этого человека. Почему тебя терзают…

- Не надо, - перебил абд Гасан. - Я не юнец, согрешивший по зову плоти, и теперь снедаемый угрызениями совести. Тут другое. Я уже говорил тебе, что взял с этого франка СЛОВО. Не очень веря по началу, но он заставил меня поверить себе. И вот, я сам, по своей воле дал СЛОВО ему. Теперь мы с ним прочно и страшно связаны.

- Если то, что ты о нем рассказывал - правда, вряд ли ты когда-нибудь об этом по-жалеешь.

- Надеюсь. И еще… то, что я скажу - не для ушей правоверного, но ты - мой друг…

- Я - твой друг. И ты уже имел возможность в этом убедиться.

- За время нашего путешествия я приложил немало усилий, чтобы обратить этого не-верного.

А в результате?

- Что?

- В результате, ему же именем Аллаха поклялся не делать этого.

- Я могу порекомендовать тебе средство, скажем так… от тяжелых мыслей. Когда франк поправится, прикажи его казнить.

- То есть?! - Тафлар гневно вскинул голову. - Как ты можешь такое советовать?

- Вот и весь ответ, - тихо засмеялся гость.

- Иногда я тебя совсем не понимаю, Абу.

- Человеческая жизнь, которую ты только что спас, не особенно задумываясь о цене, перевешивает все наши мудрствования и отвлеченные рассуждения.

- В тебе говорит врач.

- А я и есть - врач.

Старый, сморщенный Джамал возил тряпкой по полу, и непрерывно брюзжал:

- Виданное ли дело: неверного прятать в доме, да еще ходить за ним как за принцем! Тьфу, - в сторону Роберта.

Тот старался отодвинуться. Лужа растекалась, подбираясь к безвольно откинутой руке. Если намокнет рубашка, Джамалу придется ее менять, а это - дополнительные стоны и се-тования.

Роберт впервые попытался сам напиться, но сил хватило только дотянуться до края ча-ши, стоявшей на низеньком столике у изголовья. Пальцы сорвались, легкая посудина пере-вернулась, и вот теперь Джамал вытирал лужу, комкая тряпку искривленными артритом пальцами.

- Да не шевелись, ты. Не дай Аллах, опять хуже станет. Прибежит этот безбожник Абу. Все бегает Тафлара смущает. Ты еще - на нашу голову. Тьфу!

Без своего 'тьфу' Джамал не мог. Оно служило ему аналогом христианского 'изыди'.

В течение месяца, пока Роберт валялся в беспамятстве, а потом неподвижный от сла-бости, именно Джамал ухаживал за ним: обмывал, перестилал постель, а в последнее время начал кормить как ребенка, с ложки.

После памятной ночи, в середине которой Роберт заглянул за грань, прошло почти две недели. Глоток жгучего черного бальзама возымел магическое действие: если раньше даже от глотка у больного начиналась рвота, и он буквально на глазах превращался в мумию, те-перь он стал помаленьку пить и даже есть. Но выздоровление затягивалось. Часто Роберт впадал в состояние полного безразличия, и Тафлару приходилось в очередной раз посылать за своим другом Абу Хакимом.

- Все ворчишь, старый башмак? - Тафлар абд Гасан вошел в комнату. Губы растяги-вались в улыбке, глаза оставались серьезными. Роберт уже неплохо изучил это бедное мими-кой лицо. Что-то случилось. Если постоит немного и уйдет - мелкие неприятности, если отправит Джамала и сядет возле Роберта - нечто серьезное.

- Иди отдохни, и передай этому черному верблюду, Мибу, чтобы меня не беспокои-ли.

Мибу, был вторым, кого допускали к Роберту. Если Джамал нуждался в помощи, при-ходил немой африканец. Старик показывал: подними, согни, переложи. Тот как куклу брал Роберта на руки, выполняя приказания.

Давно уже обретший ясность мышления Роберт догадался, что эти двое обличены осо-бым доверием господина. Старик жил в доме еще со времени сватовства отца Тафлара.

С Мибу же произошла и вовсе необычная история: чернокожий сын рабыни, предна-значенный для отправки в нубийские поместья, во время прогулки господина, углядел, при-таившуюся у тропы змею. Ребенок кинулся под ноги хозяина и конечно получил укус, пред-назначавшийся не ему. Но то ли гадюка была молода и крепкого яду еще не нагуляла, то ли организм у парнишки оказался особенным, полежав какое-то время в беспамятстве, он по-правился только оглохнув.

Тафлар оставил ребенка при себе, впоследствии ни мгновения о том не пожалев.

Теперь возле него постоянно находился преданный, могучий, безмолвный телохранитель. Роберт, однако, подозревал, что тот слышит не хуже своего хозяина.

Тафлар устроился на подушках недалеко от франка и уставился в стену за его плечом. Нехороший знак.

- Ты медленно поправляешься.

Что было отвечать? Даже ту жиденькую кашу, что впихивал в него Джамал, Роберт проглатывал с трудом. Слава Богу, хоть вода стала проходить свободно.

- Абу Хаким говорит - это от болезни духа, подчинившего себе тело. Но нам с тобой от объяснений не легче.

- Что произошло? - напрямую спросил Роберт. Тафлар перевел на него грустный взгляд:

- Слухи. Они как голодные шакалы, что бродят ночью по предместьям. Один такой слабый и трусливый зверь, конечно, не убьет, но напугать может.

- Я догадываюсь, кого напугал слух о том, что некто Рабан аль Париг находится в Эль Кайре.

- Вопреки опасениям, - сам знаешь: молва летит быстрее ветра, - Омар узнал о тебе не так давно. И как оказалось, не очень поверил. Но Селим…

- Селим бей добивается огласки?

- Не совсем. Видишь ли, оба племянника великого визиря с детства крепко любят друг друга. Так крепко, что не однажды подсылали один другому наемных убийц.

Омар зна-менитый воин, он пользуется авторитетом в войсках. У него своя партия в большой дворцо-вой игре. Селим командует личной гвардией халифа Мостали да еще тайной стражей. Его многие бояться.

- Оно и понятно.

- У него есть своя не менее сильная, чем у брата партия.

- Я плохо разбираюсь в ваших делах. Если можешь, растолкуй, чего они добиваются?

- Как это, чего? - подивился такой наивности Тафлар. - Первое и основное - ос-таться живым. Второе - конечно, милости халифа. Для этого не обязательно храбро сра-жаться на войне или, например, переловить всех разбойников в Эль Кайре, достаточно опо-рочить противника. Но не голословно! - Тафлар назидательно поднял палец. -Совершенно не обязательно говорить чистую правду. Но полуправда и четверть правда должны иметь хотя бы косвенное подтверждение. Иначе в другой раз тебе просто не поверят, а у противника появится шанс обвинить тебя в клевете. У вас разве не так?

- Никогда не участвовал в дворцовых склоках. Впрочем, если рыцаря или даже короля уличат во лжи - это позор. Для рыцаря почти несмываемый. Для короля… не знаю.

- Чем можно смыть позор?

- Кровью.

- Это туманно. Но вернемся к нашим делам. Уже в течение года между братьями идет спор, под чьей рукой должна ходить приграничная стража. Это одна четвертая всего войска и соответственно четверть содержания всей армии. Селим Малик почти убедил великого визиря в необходимости передачи командования ему. Омар Малик со своей стороны прилагает массу усилий, чтобы воспрепятствовать переменам. С твоим появлением у Селима появилась возможность уличить брата во лжи, попросту опозорить. Но для начала, не желая выносить сор из дворца на всеобщее обозрение, Селим попробовал тихо надавить на брата. К сожалению, тот не понял или не захотел понять всю щекотливость своего положения. Селиму пришлось несколько опередить события. Игра пошла воткрытую. Слухи о непобедимом крестоносце дошли до самого халифа, и тот объявил, что желает видеть поединок знаменитого франка.

- Неужели с Омаром?

- Нет, конечно. Принц, да и сам халиф никогда на такое не пойдут. Принц не может сражаться с рабом. К тому же рука у него еще плохо двигается. Но он может выставить про-тив тебя любого, кого сочтете нужным.

- О! В такие игры я уже играл.

- Что ты сказал?

- Извини, я тебя перебил.

- Селиму удалось оттянуть срок поединка на два месяца. Он уезжает на восточные границы, потом в Багдад. Несмотря на некоторую напряженности между нами и сельджука-ми, а попросту говоря, несмотря на войну, посольства ездят туда и обратно, в надежде дого-вориться. В Багдаде Селим может задержаться. Так что максимальный срок на который при-ходится рассчитывать - два-три месяца. Если учесть, что сейчас ты и мыши убить не мо-жешь, я очень сомневаюсь в исходе поединка даже с простым воином, не говоря о мастере. Слава Аллаху, Омара тоже отправляют из столицы.

- Почему все же два месяца? Могли бы назначить турнир прямо сейчас.

- Селиму пришлось признаться, что в дороге ты заболел. На насмешки брата он возра-зил: не гоже, мол, сражаться с умирающим. На том и разошлись. Льщу себя надеждой, что Омар бей поверил, и не будет пока предпринимать попыток тайно тебя устранить. Охрану дома я предупредил, но все равно прошу, будь осторожней.

Принимай пищу только из рук Джамала или Мибу. Как ты считаешь, удастся ли тебе хотя бы уверенно встать на ноги за это время?

- Я встану за неделю.


***

Присесть на корточки и удержаться. Ноги - худые как палки. Колени противно скри-пят.

Надо сохранить равновесие, не то плюхнешься на ягодицы. Хотя плюхнешься - сильно сказано. Не на что там плюхаться. Теперь - ухватиться руками за веревку и, потихоньку пе-ребирая, двигаться вверх. Плечевые суставы тоже скрипят. Усилие выматывает душу.

Отдышаться. Не вытирать пот. Пусть ветерок остудит мокрую кожу…

Хватит отдыхать! Еще чуть-чуть, - ноет тело.

Хватит!

Присесть. Удержаться…

- Пойдем, я хочу посмотреть на нашего больного. Ты давно не посылал за мной, а сам я всю неделю был занят. Слышал? Зейнаб родила, но ребенок не прожил и недели.

Я его ви-дел. Странно, что он вообще живой родился.

- Надеюсь, такие речи ты ведешь только со мной? - Тафлар с тревогой смотрит на друга.

- Разумеется. Что жены халифа не рождают здоровых мальчиков, а только девочек, знает в Эль Кайре последний нищий. Но говорить об этом - ни-ни.

- Пойдем. Но предупреждаю, ты будешь сильно удивлен.

- Здравствуй, - Абу Хаким церемонно кланяется белокожему человеку с изможден-ным лицом.

- Здравствуй, - кланяется тот в ответ.

- Я действительно удивлен, - обращается лекарь к Тафлару. - За эту неделю про-изошло поистине чудо!

Лекарь ощупывает мышцы, слушает сердце и дыхание, рассматривает белки глаз.

- Как твой сон?

- Нормально.

- Аппетит?

- Все время хочется есть.

- Прошу, не ограничивай себя в пище, - Абу искоса смотрит на Тафлара. - Ему не-обходимы: мясо и фрукты. Каждый день утром и вечером давай ему печеную свеклу. Пусть ест с кожурой. Что еще…?

- Вино.

- Что ты сказал, Рабан?

- Вино вместо воды, если можно.

- Целебные свойства вина давно известны. Что ж, выздоравливающему оно не повре-дит.

Найдешь вино, Тафлар?

- Найду.

Роберт смотрит удивленно. Как это в доме, буквально увитом виноградом, не может быть вина?

Тафлар разводит руками:

- Правоверным запрещено пить сок виноградной лозы.

Он бежит по дорожке в дальнем уединенном конце сада, добегает до высокой, в три человеческих роста, стены, и поворачивает обратно. Рядом трусит Мибу. Дыхание срывается так, что самому слышен запаленный хрип. На сегодня достаточно.

Округлившиеся упругие мышцы мелко подрагивают. Мибу замирает рядом, смотрит на тяжело дышащего франка, потом осторожно трогает его за плечо. Мибу делает три неглубоких последовательных вдо-ха, потом один шумный выдох. Роберт не понимает, качает головой. Тогда чернокожий показывает пальцами бегущие ноги: три шага - вдох, один - выдох. Роберт кивает головой - понял. Несмотря на усталость он опять на дорожке. Три шага вдох, один - выдох, три вдоха, один - выдох. Он добегает до поворота, смеясь, оборачивается к Мибу: бежим наперегонки! Черный гигант понимает. Он устремляется вперед огромными, стелющимися прыжками.

Низкорослый франк остается далеко позади.

- Ты не даешь себе отдыха. Абу Хаким говорит, что чрезмерные нагрузки могут быть вредны. Твое тело еще не окрепло.

- Оно не окрепнет, если давать ему поблажку. И потом, ты лучше меня должен пони-мать, что другого выхода нет.

Тафлар абд Гасан понимает. Кроме того, он прекрасно понимает: пошатнись власть Се-лима Малика - по всем его родственникам с материнской стороны, по друзьям и прибли-женным серпом пройдет немилость халифа. Роль же такого серпа с удовольствием возьмет на себя Омар Малик.

- Мибу хорошо владеет мечом? - спрашивает Роберт. С завтрашнего дня он собира-ется заняться фехтованием.

- Мечом? Неплохо, но его оружие топор и буздыхан. Хотя для начала тебе будет дос-таточно и меча.

Роберт не отвечает на высокомерное замечание Тафлара. Время покажет.

В доме Тафлара в красивой светлой комнате расставлено и разложено оружие Отдельно висят и лежат щиты. Роберт ходит от стены к стене, оглаживая взглядом это богатство.

- Твои предки были воинами? - спрашивает он у хозяина оружейной.

- У нас любой мужчина - воин. Разве у вас, не так?

Этот вопрос постоянно присутствует в их разговорах.

- Каждый благородный человек у нас умеет сражаться, - отвечает франк. - Но я задал свой вопрос потому, что ни разу не видел тебя в броне.

- У меня достаточно охраны. Война - их дело. Однако твое замечание правомерно.

Возможно, тебя это удивит, но я считаю, что мужчина может выбрать не менее достойный путь в жизни нежели война. Я выбрал науку. Мой друг Абу - медицину. Не обязательно всю данную Аллахом жизнь посвящать совершенствованию различных способов убийства.

Роберт еще не встречал сильного не старого мужчину, который отказался бы от самого простого способа самоутверждения, - победить противника при помощи силы.

И ведь не трус, не слаб здоровьем, не ленив. Роберт задумчиво смотрит на араба.

Значит, это идет от убежденности. Принцип, который придется уважать, даже если не понимаешь. Тафлар, во всяком случае, достоин уважения.

Роберт больше не задает вопросов, прижимает руку к сердцу и коротко склоняет голо-ву.

Он выбирает короткий легкий меч и кольчугу с наголовником. Шлемы не подходят: или малы или неудобны. Простой наголовник не так надежен, зато удобен.

Пора уходить. Роберт на прощание окидывает взглядом полную сокровищ комнату.

- Это оружие, как бы тебе сказать… для всеобщего обозрения. Торжественное. У меня есть другая оружейная. Может быть, я тебе ее покажу. Собирать оружие начал еще мой отец. Я только продолжатель. Тебе приходилось слышать про дамасскую сталь?

- Даже держать в руках однажды. Мой собственный меч был германской работы.

- Похожий на тот, что ты выбрал?

- Намного длиннее и тяжелее. Этот - для учебного боя.

Сталь в руке успокаивала, как привычная, любимая, на время утраченная вещь, вер-нувшаяся к хозяину.


***

Вечером, когда солнце устремилось к закату, четверо: Тафлар, Роберт, Джамал и Мибу вышли из низенькой дверцы в правом крыле дворца. Их путь лежал к дальнему уголку сада. Джамал на ходу тихо ворчал:

- Слыханное ли дело! В своем доме, точно разбойники, крадемся. Тьфу!

Роберт шел вслед за Тафларом. С самого посещения оружейной, когда в ладонь при-вычно лег оголовок меча, его подстегивало нетерпение. Сейчас он готов был рысцой бежать к заветной полянке для тренировок, но приходилось приноравливаться к степенной походке вельможи.

Мибу надел только набедренную повязку и легкую кожаную безрукавку с нашитыми медными бляхами.

Роберт тряхнул кольчугой, которую нес в руке, знаком предлагая ему надеть такую же. Тот мотнул головой и осклабился, сверху вниз глядя на франка, которого совсем недавно носил на руках в отхожее место.

- Тафлар, прикажи, чтобы Мибу надел кольчугу.

- Но он не хочет, - засмеялся араб.

- Я боюсь - он пострадает.

- Мибу?! А ты не слишком самоуверен, Рабан?

Роберт тоже не стал одеваться. Отойдя на край поляны, он привычно поиграл мечом.

Сверкающее лезвие со свистом рассекло воздух. Рука отвыкла от таких забав, заныло запя-стье. Ничего, все вспомнит! Замотав запястья полосками мягкой кожи, Роберт подошел к Мибу и встал напротив, чуть расставив ноги.

Сначала Мибу сделал страшное лицо и выпучил глаза, потом оскалился и только после этого замахнулся для рубящего удара. У африканца в руках порхал такой же как у Роберта короткий меч. Клинки встретились, высекая искры. Удар болью отдался в плече, кисть слег-ка вывернулась, но оружие Роберт удержал. Теперь осталось самое простое: скрестив кли-нок, обратной подкруткой выдернуть меч из ладони противника. На этот финт Роберт был большим мастером. …ошарашенный Мибу обижено смотрит на свои пустые ладони, Джамал бежит подоб-рать, далеко отлетевший меч, Тафлар абд Гасан оглушительно хохочет…

Они таки облачились в железо, и теперь учебный бой шел по всем правилам. Тело само вспоминало уроки, затверженные с отрочества. Движения плелись как вязь, столь любимая на Востоке.

Оказалось, Тафлар поскромничал, мечом Мибу владел очень хорошо, но все же не на столько хорошо, чтобы стать серьезным противником графу Парижскому.

Когда совсем стемнело, Тафлар хлопнул в ладоши, прекращая бой. Роберт и сам уже чувствовал, что находится на пределе. Отбивать наскоки стремительного и сильного как мо-лодой лев Мибу, было той еще работенкой.

По дороге араб не торопился обсуждать увиденный бой, только на пороге дома он обернулся к франку:

- Ты вселил в меня надежду, Рабан. Отдыхай.

Длинный, тяжелый день заканчивался. Джамал принес ужин и светильник. Движения чуть сковывала привычная, но от того не ставшая приятной боль. Зато постоянное и ежесе-кундное ощущение несвободы, которое успело иссушить душу и тело, начало отпускать. Оно не прошло совсем, но примелькалось, став привычным, как становится привычным для узника вид решетки на окне камеры.

Теперь весь его день с раннего утра до ночи был заполнен. Физические и дыхательные - им научил Абу - упражнения чередовались с отдыхом. Затем еда, затем тренировочный бой, опять упражнения, еда и поздно вечером - омовение.

На последнем настояли оба: и Тафлар и Абу Хаким, как только уразумели, что нежела-ние мыться проистекает у франка от отсутствия привычки, а не от религиозных запретов. А Роберт, поначалу приняв мытье за необходимую, хоть и непривычную лечебную процедуру, постепенно стал получать от него удовольствие.

В, приправленной благовониями, воде натруженные за день мышцы расслабились, тело охватила приятная истома. Франк считал дни до поединка. Сколько их осталось? - пять-шесть? На более длительный срок рассчитывать не стоило. Роберта одолевали сомне-ния. Короткий, даже очень напряженный бой он выиграет. Если же противник предпримет изматывающую тактику глухой защиты с редкими, выверенными удами, Роберту несдобро-вать. Сил все еще было катастрофически мало.

Он глубоко задумался, и не обратил внимания, на открывшуюся дверь. Должно быть, Джамал принес полотенца. Когда же Роберт мельком глянул в ту сторону, мысли о всех на свете поединках мгновенно испарились.

Женщина неспешно подошла к краю бассейна, потрогала босой ступней воду, отступи-ла на шажок и со спокойным интересом начала рассматривать обнаженного мужчину. Пер-вым движением Роберта было - отвернуться. Не стал. Пусть смотрит. Подумал и тут же понял - отворачиваться придется. Не поддающаяся контролю плоть, не знавшая женщины больше года, заявила о себе с такой силой, что потемнело в глазах, и к лицу прилила кровь.

Не желая дальше терпеть это двусмысленное и неудобное для себя положение, Роберт ринулся из воды, стремительно прошлепал по ступенькам бассейна и схватил первое, что попалось под руку - простыню. Когда враз ставшие непослушными руки уже затягивали узел на талии, к коже спины прикоснулась мягкая ткань. Женщина осторожно промокала ему плечи.

Она, что, с ума сошла?!! Осталась только эта мысль, да еще нарастающая в паху тя-жесть и дрожь в бедрах.

- Тебе лучше расстелить простыню, господин, - сказала она, щекоча его ухо дыхани-ем, и потянула за край ткани. Повязка, размотавшись, упала к ногам.

Почти не контролируя себя и теряя дыхание, Роберт все же отстранился:

- Я не хочу стать причиной бед в этом доме.

Женщина приложила палец к его вмиг запекшимся губам:

- Разве такое возможно? Никакой беды.

Дальше все слилось в бурный поток, который подхватил его и понес. …только не торопиться, еще чуть-чуть… шелковая, гладкая… когда она успела раз-деться?.. нежная, прохладная кожа под грудью… не хочется отнимать рук, частое биение сердца…

Он останавливал себя, пока мог. А потом… она сама раскрылась. Одним движением он ворвался горячую, влажную глубину и задвигался, гоня вверх, нарастающее наслажде-ние.

Ему показалось, извержение наступило почти мгновенно. Разбегаясь разноцветными искрами, в затылке глухо стукнула боль, а тело продолжало содрогаться в спазмах.

Роберт сполз со скамьи и уселся прямо на пол. Искры в глазах превратились в радуж-ные круги, а голова вдруг показалась легкой как надутый воздухом шар.

Реальность никак не хотела возвращаться в свои границы. И - ладно!

Краем глаза он заметил, как женщина встала с лежанки, спустилась по ступеням к воде и начала смывать, стекающее по ногам семя. Роберт прикрыл глаза. Зрелище могло обернуться повторной неконтролируемой вспышкой.

- Не хочешь войти в воду? - сама она уже стояла на краю бассейна, завернувшись в покрывало. Накидка не скрывала, скорее подчеркивала мягкие округлые формы. - Я при-несу сухое полотенце.

Он быстро окунулся. Вытереться женщина ему не дала, сама быстро промокнула воду на теле и протянула сухую джелябу.

- Тебе помочь одеться?

- Нет.

Роберт был несколько разочарован, прозаичным окончанием процедуры вытирания, однако тут же рассудил, что так оно и лучше. Ситуация до сих пор оставалась неясной.

- Кто ты, прекрасная… - хотел сказать девушка, но осекся. Перед ним было не юное создание. Ему улыбалась красивая зрелая женщина. Роберт не мог наверняка сказать сколько ей лет. Возраст женщины - вообще загадка. Но у юности не бывает такого спокойного, уве-ренного в своей красоте взгляда. Над чистым высоким лбом на две стороны разделялись бле-стящие черные волосы. Под тонкими выгнутыми бровями мерцали темные миндалевидные глаза. У внешних их уголков уже залегли морщинки. Крупные, мягкие губы и тонкий нос были совершенны. Легкая складочка под подбородком, намек на полноту, ничуть не портили этого лица.

Роберт шагнул ближе и осторожно провел губами по ее приоткрытым губам. Это не было порывом страсти - просто такие губы хотелось целовать. Женщина отстранилась:

- Пойдем, я провожу тебя.

Они шли теми же лестницами и переходами, что водил его Джамал. Незнакомка уве-ренно двигалась впереди, покачивая бедрами. Движение ягодиц под тонкой тканью отдава-лось толчками у него в животе. Пришлось отстать, и еще - обозвать себя сопливым юнцом, чтобы сохранить видимость спокойствия.

В комнате Роберт сел первым, ноги предательски подрагивали, да и вообще…

Женщина осталась стоять посреди невеликого помещения. На полу вперемешку валялись покрывала, подушки, одежда, оружие.

- Присядь госпожа. - Роберт указал ей место против себя. Она слегка нахмурилась, но села.

- Итак, может быть, ты все же объяснишь, чему я обязан счастьем… познакомиться с тобой?

Она улыбнулась, оценив иронию:

- Тафлар абд Гасан предупреждал меня, что ты - сложный человек, и обязательно начнешь задавать вопросы.

- Это он тебя послал?

- Не послал, попросил помочь. Я согласилась.

- И все же, кто ты?

- Фатима, рабыня.

- Рабыня, которую просит о помощи всесильный царедворец?

- Я друг. Знаю, это звучит странно, - проговорила она глядя в недоверчивые глаза франка, - нo так оно и есть. Если тебе интересно, поясню: у Тафлара был единокровный брат, сын наложницы. С одной стороны обычный раб, каких много в богатых домах, с другой - самый близкий человек. Он родился хромым, вернее вообще не мог ходить. Тафлар настоял на том, чтобы мальчика оставили в доме. Они вместе росли, вместе со временем стали заниматься наукой в лазоревой башне, куда вхожи только самые близкие. Когда я была совсем молодой, Тафлар отдал меня своему брату. Я родила ему двух сыновей. Они уже выросли и служат в личной гвардии Селима Малика.

Роберту стало муторно. Что значит, потерять над собой контроль! Он поставил себя в до отвращения двусмысленное положение. Жена брата - семья Тафлара. Или это злая шутка хозяина?

- Несколько лет назад Масуд умер. Я осталась в доме и стала другом Тафлара, даже доверенным лицом.

- Ты его жена?

- Что ты! Нет, конечно. Браки заключаются по политическим или имущественным со-ображением.

Для продолжения рода.

- На Востоке можно иметь много жен.

- Только четыре, зато наложниц - сколько позволяет здоровье и благосостояние.

- Прости, но для меня это дико.

- Если тебе неприятно, давай закончим разговор.

- Хорошо, только еще один вопрос: Тафлар сказал, какая помощь от тебя требуется?

- Разумеется, - рассмеялась женщина.

- И еще…

Но Фатима больше не стала слушать, вместо разговоров, она откинула полу покрывала, приподняла одну грудь и стала легко покачивать ее, держа как спелое яблоко. Другую руку она протянула Роберту.

Селим Малик вернулся на следующую ночь.

Джамал проскользнул в комнату утром, когда небо еще сохраняло темно-синий оттенок на западе, а воздух следы прохлады. Старик пошептал на ухо женщине.

Фатима улыбнулась Роберту и быстро ушла.

- Вставай, проклятье нашего дома, - тут же началось привычное ворчанье.

Надо отдать должное хозяину дома: все прошедшие сутки Роберта никто не беспокоил.

Перед дверью бесшумно появлялась еда и вода. Но ни один человек не вошел, чтобы, к при-меру, поинтересоваться, сколько может ждать назначенного боя, специально для этого при-глашений воин? Все бои и упражнения Роберт отменил на эти сутки, решением мужчины.

- Чего переполошился, старый сморчок? Сейчас встану и разгоню всех, кого Тафлар на сегодня выставил. Могу и крокодилов из пруда шугануть, пусть по саду бегают.

Каждая клеточка пела и хаотично трепетала. Потом этот хаос упорядочится: превраща-ясь в движение, какое никто не сможет ни остановить, ни отразить.

- Крокодилы тебе чем не угодили? Шевелись, давай. Селим Малик приехал.

- Когда? - вскинулся Роберт.

- Ночью. Скоро будет здесь. Тафлар за тобой послал. Поешь - и к нему.

Время ожидания закончилось, настало время действия.

На подносе дымилась чашка сюрпы, лежали фрукты, мясо, лепешки. Роберт, обжига-ясь, выпил ароматный бульон, заел маленьким кусочком хлеба.

- Почему плохо ешь? - тут же взъелся старик.

- Больше нельзя.

- Ну, тебе виднее, - вдруг миролюбиво согласился Джамал.

Завернув по дороге в купальню, Роберт привычно смыл с тела пот, оделся и пошел на встречу с Тафларом.

Какая все же непривычная у них одежда, вроде и удобно, но несколько раз поймав свое отражение в полированных медных зеркалах, которые были расставлены по всему дому, франк удивился, до чего же нелепо выглядит. А с другой стороны: надень Тафлар узкие шта-ны и далматик, тоже будет на клоуна похож.

Тафлар абд Гасан ат Фараби эль Багдади испытующе смотрел на франка. Роберт ста-рался сохранить серьезность. А в пору бы съесть лимон, еще лучше - отвернуться.

- Абу Хаким утверждал, что женщина нужна тебе в настоящий момент не меньше чем еда и упражнения? Он оказался прав?

Роберт сломал разговор:

- Приехал Селим? Омар Малик, надо полагать, тоже не задержится?

- Прибудет сегодня вечером. Стало быть, поединок состоится в назначенный срок.

Если…

- Появились новые обстоятельства?

- Пока нет. Но вспомни наш разговор…

- Про живого свидетеля?

- Да. Как только Омар вернется, ему тотчас станет известно, что смертельно больной франк, как по волшебству, поднялся со скорбного ложа и только и делает, что упражняется с мечем. Плюс к этому - известие о победах Селима ни дипломатическом поприще, уже сни-скавших расположение великого визиря. Так что в течение оставшихся суток нам придется быть очень осторожными.

- Твой дом прекрасно охраняется. А я не слабая женщина.

- Это еще не значит, Рабан, что в течение этого времени ты не будешь ни есть, ни спать, - старательно рассматривавший ажурную решетку, Тафлар глянул в глаза Роберту. - Ты полагаешь, убийцы, которых пришлет Омар, разбудят тебя, дадут вооружиться и толь-ко потом начнут убивать?

Досадно и нелепо, но Роберт представлял себе поединок с наемником именно так.

- Тебе приходилось слышать o… группе людей, - осторожно начал Тафлар, - которые поселились в сирийских горах? Очень замкнуто живут… Как бы тебе объяснить… там гото-вят убийц.

- По религиозным мотивам?

- Главным образом - за деньги…

- Ты заговорил обиняками. Что-то хочешь предложить?

- Есть один вариант. Тебя может забрать на эти сутки Селим. Его дом сильно отлича-ется от моего. Там почти крепость. Много стражи…

- Много незнакомых, мягко говоря, не любящих христиан, вооруженных людей? - перебил Роберт. - Да и оружие мне вряд ли оставят.

- Я думал об этом, но решает он. И повторю: в твоей безопасности здесь я тоже не уверен.

- А в своей?

Потянулась пауза.

- Нет, - наконец отозвался Тафлар.

- Тогда я остаюсь.

- Решаем не мы.

Черная, шитая золотом, шелковая мантия Селим бея, ниспадала на ковер пышными складками. Чалма тоже была черной. Огромный рубиновый аграф держал белое перо цапли. Неподвижное чеканное лицо царедворца освещало хищное торжество с толикой презрения.

- Вижу, ты постарался, - сказал Селим к Тафлару, не поворачивая головы. - Перед отъездом мне докладывали: франк умирает. Это была хитрость, или искусство твоего друга Абу действительно так велико?

- Франк тяжело болел. Абу Хаким приложим много сил для его выздоровления.

Голос Тафлара звучал сдержанно и официально. Помниться, раньше отношения кузе-нов отличались большей сердечностью. Что-то произошло? Возможно, победы принца, о ко-торых обмолвился Тафлар, настолько перетянули чашу весов, что поединок, долженствую-щий обелить или опорочить соперника Селима в глазах визиря и халифа, не имел уже ре-шающего значения?

При таком раскладе, Роберт переставал быть драгоценным свидетелем, и Селим мог распорядиться им как пожелает: от выдачи за выкуп, до ссылки обратно на рудник.

Но, воз-можно, все они скоро от него отступятся и вообще забудут. Хотя Омар Малик вряд ли забу-дет. Этот постарается достать его в любом случае.

- Франк, знакомы тебе имена: Миль Брей и Рот Перишь?

- Да, ваше высочество, - Роберт предпочел такое обращение слову господин. Селим заметил, недобро усмехнулся, но поправлять не стал.

- Я выкупил их у сельджуков. Турки с помощью Аллаха одержали большую победу под Констамном. Свежие христианские войска следовали в Иерусалим, но свернули на вос-ток, дабы разграбить Анкиру. От них ничего не осталось. Сам Иерусалимский халифат раз-дирают междоусобные распри. Думаю, христианам не долго осталось пребывать в этой зем-ле.

Вот в чем дело! Теперь даже проиграй Роберт, Селим использует к своей пользе и это: объяснит победу брата волей Аллаха, покаравшего христианина.

- Халиф Мостали, да продлит Аллах его дни, объявил праздник в честь победы воинов ислама. Твой поединок состоится в полдень после молитвы. А теперь покажи, что ты умеешь.

Кивок, долженствующий обозначать почтительный поклон, вышел у франка сухо и весьма сдержано. Глаза Селима нехорошо блеснули, но он опять промолчал.

Роберт вышел на середину нагретой солнцем площадки. Один из воинов личной гвар-дии бея встал напротив, отведя руку с кривым сейфом далеко в сторону. Не взошедшее еще в зенит солнце, било франку в левую щеку. Противник Роберта, поймав полированным металлом тяжелой слегка искривленной сабли, солнечный зайчик, послал его в глаза соперника. Ослепить ли? Просто ли надсмеяться?

По тому, как он стоял - слегка расставив ноги и опустив плечи - по повороту головы и внимательным глазам, Роберт понял, перед ним достойный противник: умный, осторожный, очень умелый.

Солнечный зайчик был не просто забавой. Когда в один прыжок сарацин оказался в центре площадки и занес руку, для удара, в глазах Роберта еще плавали золотые круги. Так что, первую атаку он отбил довольно коряво, да еще встал против солнца. Само по себе это не означало проигрыша, но доставляло некоторые неудобства.

Ловко его подловили: сначала Селим со своими победами, затем этот сарацин, все вре-мя стремительно атакующий и не дающий сменить позицию - просто - как мальчишку.

Злость на себя всегда заставляла Роберта собраться гораздо лучше, нежели злость на противника. Прямой короткий фальчион - не самое лучшее оружие против кривого сейфа, но Роберт с первых дней тренировок сражался именно так.

Привычными, выверенными движениями франк начал отбивать выпады, стараясь пой-мать нужный ритм. Позицию удалось сменить. Солнце теперь било в щеку, но Роберт по во-робьиному шажку еще уходил вправо, пока прямые лучи не осветили потное и уже далеко не такое равнодушно-насмешливое лицо сарацина. Противник начал нервничать. Это вполне устраивало Роберта, который наоборот - совсем успокоился, даже дыхание придержал.

По сторонам смотреть было некогда, а то граф Парижский с удовольствием бы отме-тил, что спесивого блеска в глазах Селима Малика поубавилось, зато разгладилось хмурое лицо Тафлара абд Гасана.

Роберт был сосредоточен и собран. Он отмечал каждое самое незначительное движение сарацина, выражение лица и даже направление взгляда, поэтому удар с подкруткой, которого раньше не встречал, отбил, хоть рука и заныла до самой лопатки.

Настала пора заканчивать поединок. На прямой колющий выпад, противник отреагировал как и раньше - отводящим сверху. В следующий момент франк, действуя мечом как рычагом, зацепил гардой чужой клинок и вырвал его у сарацина. Мало того, свободной рукой он перехватил чужое оружие…

Оба меча уперлись в грудь побежденного.

Негромкий хлопок в ладоши прекратил противостояние. Держа мечи опущенными к земле, Роберт пошел в сторону египетского царедворца. Охрана мгновенно ощетинилась клинками и копьями. Пришлось остановиться и положить оружие на землю.

Сиятельный племянник внимательно смотрел в лицо франкского рыцаря. Роберт не от-водил глаз. Наконец, Селим махнул охране, опустить оружие.

- Доспех, - скомандовал египтянин. Спустя короткое, заполненное замешательством свиты время, ему вынесли кольчугу и круглый утыканный золотыми пиковками шлем.

Роберт поймал умоляющий взгляд Тафлара. Поддаться? Посмотрим, может и не при-дется.

Селим Малик слыл не последним воином Египетского халифата…

Стоп! Бей желает позабавиться? Прекрасно, он получит то, что хочет.

На протяжении всего поединка Роберт только защищался. Ни одной ответной атаки.

Танцуя на месте, он уворачивался от выпадов противника сначала напряженно и сосредото-ченно, все больше расслабляясь к концу схватки. Такая беспечность чуть было не стала при-чиной поражения: хитрый араб выбрал момент между однообразными выпадами, которые Роберт легко парировал, и крутнулся на месте. Роберт присел, пропуская свистящую сталь над головой. Но направление движения клинка внезапно изменилось, ятаган пошел сверху вниз. Ничего не оставалось, как, кинувшись на землю, кувыркнуться через голову, чтобы вскочить на ноги на достаточном расстоянии.

Роберт был готов продолжать бой, но Селим бей опустил саблю. По знаку царедворца с него сняли шлем. Головная повязка промокла насквозь. Ее заменили на свежую, после чего Селим Малик дал понять, что поединок продолжается.

Франк тоже снял шлем и передал его подскочившему Мибу. Недавно подогнанный для него кузнецом шолом с наносьем был удобен и совсем не мешал, но Роберт не мог себе по-зволить сражаться не на равных.

Завораживающая пляска мечей продолжилась. В какой-то момент Роберт даже впал в обычный для себя боевой транс, когда тело делает все само, а мозг только фиксирует отдель-ные моменты: размазанный след клинка в воздухе, оскаленный рот противника, рука, отве-денная в сторону…

Крик бея вывел франка из транса. Сил почти не осталось, руки повисли, но в теле еще плясало немыслимое напряжение. В голове прояснялось очень медленно. Вокруг столпилась охрана.

Роберт посмотрел в сторону Селима и Тафлара. С первого снимали кольчугу, второй смотрел почти обречено.

Я, что, ранил бея? Крови не видно… может, на землю уронил? Вот напасть - ничего не помню!

Навалились тошнота и головокружение. Зарвавшийся франк оставался на солнцепеке, свита племянника великого визиря спятилась в тень. И тогда Роберт просто сел на землю. Не находя ничего зазорного, в том, что после боя нуждается в отдыхе.

Однако посидеть ему не дали, подняли и повели к Селим бею. И то ладно, что в тень. Попутно Мибу стянул с него ставшую неподъемной кольчугу.

- Гарун, - Селим Малик уже сидел подле, уставленного снедью низенького столика, - не хочешь ко мне присоединиться?

Абд Гасан расположился напротив бея. Лицо Тафлара оставалось напряженным.

- И ты, Рабан аль Париг, сядь.

Неслыханно! Пленному христианину предлагали место за столом вельможного му-сульманина.

Но бей, скорее для свиты, нежели для него, пояснил:

- Потомку франкских королей, да и любому достойному воину, потребен отдых.

Поданная Мибу чаша с холодным кисловатым напитком, окончательно привела Робер-та в себя.

- Ты пытался меня одурачить, франк? Другой за подобную наглость поплатился бы жизнью, но ты доказал свое искусство воина и достоинство высокорожденного. Я забираю его к себе, - обернулся Селим к абд Гасану, - до поединка, а… там видно будет.

Тафлар не посмел возразить, только тоскливо посмотрел на Роберта.

- Ваше высочество, - франк все же решил попытать счастья, - если исход будущего поединка для вас еще важен, не могли бы вы исполнить мою просьбу?

- Ты ставишь условия? - брови Селима Малика недовольно взмыли.

- Нет. Прошу о… милости, - пришлось перешагнуть через себя.

- Ну? - усмехнулся египтянин. Внутренняя борьба, происходящая в душе франка, не осталась для него незамеченной. - Чего ты хочешь?

- Остаться здесь.

- Боишься? Считаешь, у меня тебе будет угрожать опасность?

- Я боюсь, - твердо сказал Роберт, - не за себя.

Бей задумался. По его малоподвижному лицу невозможно было понять, что воспосле-дует дальше: милость или сжигающий все окрест гнев.

- Пусть твой друг Абу осмотрит франка, - наконец постановил бей, обращаясь к Тафлару. - Уведите его.

Черный купол неба с россыпью серебряных блесток накрывл террасу, на которой рас-положились Тафлар, Абу Хаким и Роберт, фантастической чашей. Здесь, на крыше левого крыла франк оказался впервые. Пышные висячие сады окружали арку, за которой распола-галось несколько комнат. Внизу под толстым перекрытием тихо ночевала женская полови-на.

Жизнь Роберта, так долго ограниченная комнатой, купальней да потаенным уголком сада, в одночасье стала доступна взорам всех чад и домочадцев. Впрочем, чад, предусмотри-тельный советник халифа давно отправил в дальний ном. Там, в окрестностях древнего Лук-сора они 'отдыхали' от столицы под присмотром надежной стражи.

С приезда Селима Малика прошли сутки. Исподволь копившееся напряжение, каза-лось, пропитало сам воздух. Прошлую ночь все, включая Мибу и Джамала, дежурили по очереди. Сегодня Роберта отправляли спать. Как ни убеждал их франк, оба араба настояли на своем.

Все уже было обговорено: утром Роберт выпьет приготовленное врачом питье и впе-ред - во дворец халифа. Тафлар, однако, раз за разом находил предлог, чтобы задержать франка. Боится оставаться один? - недоумевал Роберт. Но его сомнения вскоре разрешились:

- Вчера, во время визита моего родственника, мы перемолвились парой слов. Он, ко-нечно, не сказал мне всего… это касается тебя, Рабан.

- Селим бей договорился с братом?

- Исключено. Они никогда не договорятся.

- Что тогда?

- Повторю, подробности мне не известны, но Селим вчера обмолвился, что готовит какой-то сюрприз, долженствующий позабавить халифа. Это связано с тобой.

- Хочет подарить меня вашему королю?

- Не думаю. Он упоминал поединок.

- Каверза? Хитрость?

- Или веселый розыгрыш, - вступил в разговор врач. - Выпустить, например, на арену пару львов, чтобы посмотреть, как с ними справится победитель… или они с ним.

- Как это ни чудовищно, но такой поступок вполне в духе моего родственника.

- Он так ненавидит христиан?

- Не больше чем иудеев или язычников. Против тебя лично он вообще ничего не име-ет, скорее наоборот - ты ему нравишься. Но расположение халифа…

- Понятно. Оно перевесит все остальное.

- Пойми, Рабан, люди возле трона стараются опередить друг друга в проявлении люб-ви и преданности владыке. Халиф, да продлит Аллах его дни, в мудрости своей окружает трон именно такими людьми.

- И с удовольствием наблюдает, - опять встрял Абу Хаким, - как они наступают друг другу на ноги, толкаются локтями, а кто и ухо готов откусить сопернику.

- Джамал прав, за твой язык, Абу, нас когда-нибудь посадят в один мешок и утопят.

- А ты скажи, что не расслышал мои гнусные речи. Меня же не тронут: очередные ро-ды ожидаются во дворце халифа через две недели. Это время я могу быть спокоен.

- А потом?

- Ты можешь представить, что бы хоть один день во дворце не украсил бы чей-нибудь донос? Что смеешься? Даже если по одному в день - уже четырнадцать. Если не рубить го-ловы по горячим следам, через три дня забудешь кто, что, на кого наклепал.

Они смеялись, утирая слезы. Тафлар никак не мог остановиться, Абу даже пришлось протянуть ему чашу с водой.

Когда охи и всхлипы прекратились, Роберта все же отправили спать в маленькую ком-натку, выходившую на террасу. Над потолком в ней имелось единственное зарешеченное окошко. Через него в помещение могла проскользнуть разве что змея. Когда Роберт со сме-хом сказал об этом Тафлару. Тот приказал затянуть окошко кисеей.

Душновато, зато безо-пасно.

Ночь затихла. Абу и Тафлар устроились в соседнем покое, Мибу остался у дверей.

Роберт лежал на мягком прохладном покрывале и мысленно перебирал возможные сюрпризы завтрашнего дня, когда произошло…

Не было ни ветра, ни шелеста, ни шороха, ни звуков, но руки, плечи, бедра внезапно покрылись 'гусиной кожей' - знак опасности, который посылал Господь или добрый ангел. Предчувствие, которое служило верным признаком, надвигающейся беды.

Бесшумно вскочив на ноги, Роберт подхватил легкую спату. На всякий случай, кроме спаты рядом лежала наваха. Она была короче и легче обремененной тяжелой гардой мизе-реккордии, то есть являлась как раз тем оружием, каким удобно перехватить горло незван-ому ночному визитеру.

Дверей не было. Отодвинув легкий занавес, Роберт выскользнул наружу и дал понять, вскинувшемуся Мибу, чтобы не поднимал шума. Одетый в легкую черную тунику, безмолв-ный великан полностью сливался с тьмой, поблескивали только зубы да белки глаз.

Роберт показал Мибу встать у покоев Тафлара, а сам заскользил вдоль стены, каждые три шага останавливаясь, послушать тишину.

У арки он задержался. Ночной покой дома ничего не нарушало, разве, вот кони зафыр-кали у дальней коновязи. Роберт уже подумал, что напряжение последних суток сыграло с ним злую шутку, когда из-за выступа донеслось короткое шуршание.

Потом снизу от земли - отчетливый звук. Так мог нашуметь человек, спрыгнувший с небольшой высоты. Спрыг-нул и затаился?

Стремительно скользнув в проем арки, Роберт краем глаза заметил часового. Тот спал, сидя на корточках - темный силуэт с зажатым в руке копьем.

Будить ни в коем случае нельзя! Обормот, уснувший на посту, поднимет столько шума, что неизвестный, притаившийся внизу под кустом, уйдет под этот шум без большого труда.

Сдавленный крик донесся сверху, когда Роберт нашел в зарослях вместо злоумышлен-ника труп другого стражника.

Его обманули, облапошили! Пока он лазил по кустам, хитрый, ловкий и чудовищно сильный убийца (он не сбросил труп с площадки - спустил его почти без шума, взяв под мышки) расправился наверху с его друзьями. Роберт не заметил, что впервые так назвал сво-их недавних врагов.

Скрываться больше не имело смысла. В три прыжка он одолел лестницу на террасу. У входа в покои Тафлара на полу шевелилась темная масса - под ногами франка хрипел Ми-бу. Роберт перепрыгнул через него и ворвался в комнату, когда Абу Хаким трясущейся ру-кой подносил огонек к масляному ночнику. После полной темноты, слабый язычок пламени показался очень ярким. Тьма вокруг уплотнилась.

- Рабан!

Роберт обернулся. Человек в бесформенной черной одежде с завязанным лицом, обхва-тив абд Гасана за плечи, приставил ему нож к горлу.

- Брось оружие, - прохрипел ночной гость из-под повязки. - Брось, или я перережу горло твоему хозяину.

К ногам Черного полетела спата, а за ней и наваха. Легкий кривоватый кинжал упал, царапнув туфлю убийцы. Тот поддал его носком в сторону. Трудно сказать, рассчитывал ли Роберт отвлечь наемника, скорее действовал на удачу, - кто уж там повелевает той удачей, - но Черный на мгновение отвлекся. Этого хватило.

Роберт сам выбирал метательный нож в оружейной, сам оттачивал до бритвенной ост-роты, и потом подолгу кидал в саду, сдирая кору с деревьев. Без замаха он послал нож в ли-цо Черного и тут же упал на колено, пропуская брошенный в ответ кривой кинжал.

Клинок ударился о стену и отскочил, а Роберт уже был рядом с ночным гостем - добить.

Оказалось, зря спешил - ни к чему: узкое, отточенное лезвие по короткую рукоять вошло в глазницу. Черный умер мгновенно.

- Ты ранен? - Роберт наклонился над Тафларом, опасаясь вместо ответа услышать предсмертный хрип.

- Чепуха. Царапина, - голос араба дрожал, но на хрип умирающего не походил. Абу Хаким с лампой в руках уже стоял рядом. Шею Тафлара косо прочертила длинная, сочащаяся кровью рана. Тонкие пальцы Абу пробежались по ее краям.

- Слава Аллаху, нож разрезал только кожу. Сейчас зашью.

- Где Мибу? - вскинулся Тафлар, отводя руки лекаря.

Вдвоем они внесли, ставшее очень тяжелым тело в комнату и положили у стены. Мибу был еще жив, но даже в слабом свете ночника было видно, что его кожа из черной стала пе-пельной, черты лица заострились. Слева под ключицей набухала огромная шишка. Из кро-хотной ранки в центре опухоли сочилась кровь.

- Абу?!! - Тафлар позабыл, что сам ранен. Испачканными кровью пальцами он ухва-тил врача за одежду. Но тот не двигался, стоял скорбно молча. Роберт, повидавший на своем веку немало, тоже понимал - от такой раны спасения нет.

- Абу, неужели нельзя помочь? - Тафлар склонился над своим телохранителем:

- Мибу, ты меня слышишь?

Веки африканца дрогнули, он даже попытался разлепить губы.

- Стой, Тафлар! - Абу оттащил друга в сторону. - Не трогай.

- Почему?

- Ничего не обещаю, да от меня тут ничего и не зависит… Но если Аллах и все афри-канские духи к нему благосклонны… Только не трогать! Пусть тут и лежит.

- Рана?

- Кровь перестала вытекать. Вся свернулась. Дай послушаю, - Абу Хаким, едва каса-ясь, приложил ухо к груди Мибу.

- Сердце бьется часто и едва слышно, легкие не задеты. Повторяю, ничего нельзя обещать, но раз кровотечение остановилось, есть крохотная надежда.

Потом они перевязывали Тафлара и укрывали Мибу. Только когда никаких дел не ос-талось, и в комнате застыла тишина, сообразили - на шум и крики никто не прибежал. По-нятно, что молчит закрытая на десять засовов женская половина. На востоке женщина, отго-роженная от мира мужчин толстыми стенами сераля и жесткими законами, не приучена под-нимать крик. С евнухов тоже спроса нет - спят не добудишься. Но куда подевалась стра-жа?!

Наемный убийца мог прийти не один, помня об этом, Роберт не решался оставить ра-неного Тафлара, умирающего Мибу и совершенно беспомощного в бою Абу.

- Чем вы тут объявляете тревогу?

- Внизу в большом зале есть гонг. В него следует ударить колотушкой, - просипел Тафлар.

- Далеко. Я не хочу вас оставлять.

- Думаешь, он пришел не один?

- А бес его знает, - отозвался Роберт по-франкски.

- Иди, зови людей, - Абу Хаким поднял спату. Небольшой клинок выглядел в тонкой изящной руке врача чем-то инородным. Роберт с сомнением оглядел горе- защитника, но делать было нечего:

- Встань у входа и руби любого подозрительного.

Быстро проскочив под аркой, он выбрался на площадку перед лестницей, подошел к перилам и огляделся. Ни шевеления, ни звука. Приставив руки ко рту, Роберт проорал, что есть мочи:

- Все живые - ко мне!

Раз, другой, третий.

В саду раздались шаги, среди густых зарослей мелькнул факел. Если бы еще знать всех обитателей дома в лицо. Осталось надеяться на Абу. Тот легко отличит чужака.

Первой на террасу взлетела женщина, до глаз закутанная в темное покрывало.

Наученный горьким опытом, Роберт приказал ей остановиться.

- Я - Фатима. Что случилось?

Роберт опустил руку с навахой:

- На нас напали, Тафлар ранен. Легко, не пугайся. А вот Мибу - плох.

Вместо того чтобы кинуться с причитаниями к хозяину, мудрая женщина обернулась к франку, почуяв в нем единственную опору:

- Что надо делать? Говори.

- Мне нельзя далеко уходить. В саду или в доме могут прятаться еще убийцы. Надо ударить в гонг, собрать людей. Боюсь, утром многих не досчитаемся.

Она молчком развернулась и бросилась в темноту, а Роберт застыл, каждое мгновение ожидая предсмертного вскрика женщины.

Рев большого гонга слился со вздохом облегчения.

Из двадцати человек, охранявших дом и сад, в живых осталось восемь. Остальных уложил мертвыми ночной гость.

Только когда от Селим бея прибыл отряд и плотным кольцом окружил усадьбу, Роберт, понуждаемый Абу, отправился спать.

Однако сном его состояние можно было назвать с большой натяжкой: чуткое полузабытье чередовалось с глубокими провалами, где Роберт, падая на колено, метал и метал нож в расплывчатый силуэт, каждый раз, просыпаясь от досады, что не попал.

Только на рассвете он уснул по-настоящему. Но и тут достало сновидение. Он увидел себя на злополучной каменистой площадке перед монастырем Святого Георгия в полном облачении. Наверное, по контрасту с броней и глухим шлемом легкое копьецо с золотым, испещренным непонятными знаками наконечником, выглядело в руке игрушкой. Роберт не заметил, когда на площадку вышел противник. Не Омар.

Против него встал дважды отступник Пирруз. Ему, рыцарю, выставили в противники эту гниду?! Возмущение и отвращение захлестнули во сне с такой силой, что Роберт, не дожидаясь начала поединка, поднял свое игрушечное копье и метнул в сторону сутулой фигуры. Как копье пронзило тело, не видел, но, проснувшись, точно знал - убил.

От лекарства, принесенного утром придворным врачом, слегка кружилась голова.

Впрочем, Абу Хаким предупреждал, что так оно и будет вначале.

Тревожной занозой на краю сознания застрял давешний сон. Какое предательство ждет впереди?

Роберт сидел на черном как ночь, тонконогом и резвом, но невысоком по его меркам жеребце. Сегодня впервые за очень долгое время он надел европейское платье и полный доспex. Лучше бы, конечно, поберечь силы, не тащить на себе по солнцепеку пудовую кольчугу, наручи, поножи и шлем, но его предупредили - путь кавалькады пройдет по городу, а это значит - сквозь толпу, собравшуюся по случаю праздника.

Пот начал пропитывать стеганый гамбизон. Во рту стоял вкус солоноватого настоя.

Абу Хаким объяснил: в жару захочется пить, а непомерное питье для непривычного к местным условиям европейца - губительно. Можно потерять сознание. Лекарство же таково, что, перетерпев первый приступ жажды, Роберт на весь день будет от нее избавлен.

Селим Малик не торопился, ехал шагом, держась в седле прямо как изваяние самому себе. Приветственные крики толпы, по мере приближении, oкруженного стражей, франка сменялись плевками и улюлюканьем. Под ноги лошадям летели гнилые финики, огрызки яблок, кости. Выше, однако, не кидали, опасаясь зацепить кого-нибудь из охраны.

Непредвиденное препятствие разделило кавалькаду надвое: Селим в сопровождении свиты уехал вперед, а под ноги робертову коню из толпы кинулся человек больше похожий на пучок грязных тряпок. Он крутился волчком, пронзительно кричал - франк не понял ни слова - визжал и плевался, стараясь угодить в ненавистного христианина. Стража, между тем, бездействовала. Ни один из воинов не озаботился, убрать досадную помеху. Из толпы до Роберта долетели непонятные слова: дервиш, суфий.

Заклинатель или местный колдун? Ну и крутись себе, равнодушно подумал франк, с каменным лицом взирая на колготящийся под ногами клубок ненависти. Однако, спокойно стоявшая вначале представления, толпа зашевелилась. Крики и проклятия полетели со всех сторон. Когда сумасшедший рухнул и задергался в падучей, несколько человек из передних рядов, не обращая внимания на стражу, кинулись к Роберту. Только тут охранники зашевелились и начали оттирать толпу конями.

Наиболее ретивым доставалось древками копий.

Один человек в грязной обтрепанной рубахе все же прорвался. Снизу вверх на франка уставились безумные тусклые глаза. Роберт мельком подумал, что за неимением оружия, фанатик вцепится в него зубами, однако, в руке у того мелькнул тонкий как спица стилет. Не раздумывая больше и разом позабыв нас-тавления Тафлара: ни во что не вмешиваться, Роберт поддал оборванцу носком сапога под растрепанную бороду. Слава Богу, из-за мельтешения стражи, никто не заметил их короткого поединка. Но мешкать было нельзя ни в коем случае: сообрази народ, что случилось, и гнев фанатичной толпы не остановит никакая стража - по кусочкам разнесут.

- Вперед, за мной, не отставать! - взревел Роберт, приподнявшись в стременах.

Умный нервный жеребец, скакнув с места, легко перемахнул через затихшего дервиша, и понес Роберта вперед. С дороги разбегались, но франк понимал: сейчас самый уязвимый момент. Стоит толпе сомкнуться, отсекая его от Селима и от стражи - конец. Поминая всех святых и грешных, он гнал коня вперед.

- Придержи! - рявкнул голос справа. Начальник караула нагнал франка первым.

Сбитый с размашистого аллюра, конь затанцевал на месте. Роберт так сдавил ему бока коленями, что бедная скотина присела на задние ноги.

Зато к свите Селим бея они примкнули, следуя чинной рысью.

Арена была посыпана красноватым песком. Все сооружение напоминало римский цирк, развалины которого Роберт видел в южном Провансе. Там арену окружали ступенчатые трибуны-террасы. Здесь - невысокий каменный забор. Единственная трибуна пряталась под легким навесом. Кто там восседает было не рассмотреть из-за бьющего в глаза солнца.

А кому там быть? Халиф, свита, да племянники великого визиря, разумеется.

Длинные трубы хрипло проорали начало церемонии. На середину арены вышел имам - местный епископ, по кругу повели великолепных коней под яркими попонами, по периметру застыли воины в парадных одеждах…

Роберт не вникал в смысл церемонии, стоял себе под узким козырьком навеса напротив трибуны и ждал когда наступит его время.

Это была не просто сосредоточенность - умение сдержать возбуждение, чтобы оно не захлестнуло, не превратило сконцентрированную внутри энергию в хаос. Он знал - полный покой перед боем так же опасен как чрезмерное волнение. -… великий воин Абдул Тахар аль Ала, аль Маари и франк Рабан аль Париг. И пусть Аллах покарает неверного! - провозгласил имам в завершение своей речи.

Свинство! - подумал Роберт. Оказывается, мы тут теософский спор будем спорить, а не выяснять, соврал Омар халифу или нет. Но подумал мимоходом, прекрасно сознавая, что для него это, по большому счету, значения не имеет.

Начальник стражи, с которым давеча отрывались от разъяренной толпы, протянул шлем. Роберт взял, ткнул кулаком во вовнутрь - ничего, подбой мягкий - надел.

Следом в руках оказался меч.

После памятного боя с Селимом, Тафлар длинной узкой лестницей повел франка в подвал, где располагалась другая оружейная. В отличие от той, что на верху, она занимала небольшой сводчатый зал без окон, запирающийся толстой окованной железом дверью. На стенах и потолке чернели следы факелов. В комнате стояли простые столы и козлы. На них - оружие. Но какое! Здесь не было помпезных парадных мечей, не слепил глаза блеск камней и золота. Но сама сталь стоила не меньше, а то и больше полагающихся ей украшений.

Тафлар абд Гасан шел мимо столов. Роберт следовал за ним. Араб время от времени указывал на какой-нибудь клинок, объясняя. С некоторыми видами оружия, выставленными в секретной оружейной, франк имел дело. Другие только видел. Были и такие, о которых он никогда не слышал.

- Что ты там рассматриваешь? Я собираю оружие, которым воюют в Европе, как бы сказать… для коллекции. Оно, прости Рабан, не представляет для меня другой ценности.

- Почему?

- Плохой металл.

Франк готов был спорить. В недалеком прошлом он владел очень хорошим мечом, но, конечно, европейскую сталь не сравнить с восточной. Тут возразить было нечего.

- У тебя есть оружие из вашего знаменитого булата?

- Видишь дзюльфакар? Да, тот с раздвоенным концом и волнистым лезвием, или вон лежит сейф. Они из турецкого булата, ничего особенного. Дальше, на соседнем столе ятаганы и киличь. Эти - уже лучше - дамаск. Булат, который вы, франки, почитаете лучшим в мире.

Роберт с неприязнью слушал пояснения Тафлара. Что тот мог понимать в оружии?

Конечно франкские и немецкие мечи с темной, часто перекаленной, хрупкой сталью не вызывали у ученого араба пиетета, но восточное оружие из легендарного булата, завладеть которым считалось в армии крестоносцев большой удачей, было достойно большего почтения.

- Не задерживайся возле них и не смотри с таким сожалением, - засмеялся Тафлар.

- Пойдем, я покажу тебе настоящее сокровище.

В глубине зала на отдельной подставке лежал меч. Глянув на него, Роберт уже не мог отвести глаз. Ничего помпезного, вычурного. Простой узкий клинок, гарда в виде перевернутой чашки, овальная рукоять - и все! Но это была драгоценность. По серому матовому лезвию разбегался чуть заметный узор. Меч лег оголовком в ладонь, будто для нее кован. Голомень слегка выдавалась.

Подержав меч в руках, граф Парижский осторожно положил его на место.

- По-твоему почтительному молчанию вижу - ты по достоинству оценил мою бхелхету.

- Как ты сказал?

- Бхелхета, - так называется этот меч. Сплав именуется табаном. Его умеют делать только в Индии. Нам секрет такой стали неизвестен.

- Он стоит целое состояние.

- Да, - просто ответил Тафлар. - Но вернемся к нашим реалиям: какое оружие ты выберешь?

- Не боишься утратить драгоценный экспонат из своей коллекции? Если… мне ведь может и не повезти?

- Все возможно. Выбирай.

- Роберт не колебался. Естественно, первым он выбрал индийский клинок. Сегодня же, тотчас, как покинет подвал, он займется им - приведет в надлежащий вид.

Затем из нескольких очень хороших клинков он выбрал легкую недлинную спату.

- Если на этом - все, пойдем, я тебе покажу еще нечто.

На длинном пристроенном к стене столе лежало разнообразное, совершенно незнакомое франку оружие - широкие тяжелые, даже на вид, неудобные клинки из темного металла, покрытого разводами зеленой патины.

- Бронза? - Роберт поднес к глазам один из них.

- Римский гладиус. Рядом акинак, им воевали скифы.

- Вы сражаетесь таким оружием?

- Что ты! Мечу, который ты держишь больше тысячи лет. Он пил кровь задолго до того как появился на свет твой пророк Исса… да и мой Мохаммед тоже. А тот наконечник копья еще старше.

Смуглая рука хозяина оружейной указала на тонкий конус желтого металла. Золото?

По поверхности разбегались знаки: глаз, волнистая линия, птица, фигура человека…

- Этой землей некогда правили могущественные цари.

- Ваши предки?

- Нет.

- А чьи?

- Ничьи. Они пришли из неизвестности и в не же канули. Мы даже не можем прочесть их письмена.

- Иди. - буркнул капитан стражи. Рука, опустившаяся на плечо, не вытолкнула, скорее ободряюще хлопнула. Похоже, за спиной оставался не враг.

Противник оказался высок. Даже очень высок - ростом почти с Мибу. По сравнению с ним приземистый, широкогрудый, кривоногий франк выглядел… в общем, никак не выглядел. Но насмешек с трибуны не последовало. В этом коротышке было нечто заставляющее придержать языки.

Что ж ты размахался? Вот он - я. Опять мимо? А это ты зря, зачем тебе в оборону?

Халиф расстроится. Давай, давай… мне долго на солнце нельзя, мне в холодок надо. Ну, все, опять пошел махать как мельница. Оп! Это я вовремя присел… Оп… не пройдешь! Богородица Заступница… Ну, откройся! Щас я тебя… ну, откройся чуть-чуть. Ты же видишь, я уже шатаюсь, рука висит. Немного осталось… давай замахивайся от всей сарацинской души.

Литой нагрудник от богатырского замаха приподнялся, обнажив незащищенную кожу.

Меч вошел под ребра в точке, где они сбегаются мягкими краями к грудной кости.

Не спас и широкий, окованный стальными бляхами пояс, с которого свисали такие же полоски.

Он не сразу умер. Роберту пришлось в падении уходить от последнего удара. Ну, глотнул пыли. Что ж теперь - не на турнире!

Жарко не было, наоборот, пробирал легкий озноб. Коротко кивнув в сторону трибуны, откуда истекала мертвая тишина, Роберт пошел к своему навесу. Не дошел. Воины охраны выставили копья. Пришлось обернуться.

Солнце по-прежнему мешало рассмотреть, что происходит на трибуне в деталях. Вот слева поднялась высокая фигура в поблескивающей золотом белой одежде. Роберт слушал очень внимательно.

- Неверный нанес подлый удар! Прикажи разорвать его лошадьми.

Вот ты, значит, каков, Омар Малик! Рост вроде соответствует. Остальное, прости, ни тогда не разглядел, ни сейчас не вижу. А на счет лошадей, это ты погорячился.

- Омар, он победил, - голос - кто говорил, халиф или великий визирь? - был ровен, только теплоты в нем не чувствовалось.

- Он победил хитростью. Такую победу нельзя считать судом Аллаха.

- А кто тут говорит про Божий суд? - чуть выше тоном, но следом опять ровно с заметной насмешкой. - Раз ты так волнуешься, выстави еще одного бойца. Я всегда считал, - такой воин как ты, стоит двоих.

- Газат! - крикнул Омар бей.

За спинами сарацин обозначилось движение. На красноватый песок соскочил невысокий, узкий в поясе воин. Кольчуга на нем была цельная, наверное, тяжелая, только вот носил он ее как простую рубашку. В одной руке воин сжимал ятаган с внутренней заточкой в другой - обоюдоострый кинжал.

Не поворачиваясь спиной к противнику, Роберт начал пятиться, пока в затылок не задышали:

- Это Газат - личный телохранитель Омар бея. Не завидую тебе, неверный. Пить хочешь?

- Давай.

Но глотать теплую воду не стал, прополоскал рот и сплюнул вязкую слюну пополам с песком.

Обещанная каверза? Не похоже. Хотя кто их знает этих нехристей?!

Вот только Газат, этот мне не нравится. Глаза б мои на него не смотрели!

Со стороны это походило на брачный танец двух огромных птиц. Только у каждой было по два клюва. Они кружили и кружили на месте, изредка прикасаясь друг к другу. Лязгал металл, рассыпались белые стрельчатые искры, и все продолжалось как во сне. Именно такого поединка Роберт боялся с самого начала.

Что же выходит, это тебя я ждал полтора года, что ли? Другого случая помереть не было? Почему они молчат? Или уши заложило… глаза… каждый раз перед ударом он глаза щурит. Так… Оп! зацепил: острием сквозь кольчугу. И потекло. Ладно, вся не вытечет… А вот мы тебя… Есть! Ай да спата, чуть бы повыше - и глаз долой… неужели…

Дальше места мыслям не осталось. Шквал ударов, часть из которых достигала цели, но загашенная кольчугой только отдавалась в теле тупой болью, отгородил Роберта от вселенной. Франк оказался в центре вихря, и теряя последние силы, отбивал, отбивал, отбивал редко, очень редко делая выпад, почти уже ничего не чувствуя и не видя… на грани яви.

Потом обрушились тишина и солнце. Половину обзора закрывал, съехавший на сторону шлем. Роберт поправил, осмотрелся.

Он стоял на коленях, вернее на четвереньках. Левая половина лица онемела, с подбородка свисала черная склизкая нить. Роберт смахнул ее, по песку разлетелись брызги. Пот заливал глаза. И слабость такая - пальцем не шевельнуть.

Как там блистательная публика? Голову поднял, но разглядеть ничего не разглядел - предметы размывались, щипало глаза. Потянул с руки латную перчатку, протер глаза. В сторону поверженного противника не смотрел. Нечего было проверять - жив, нет. Разве с чем спутаешь чувство, когда клинок входит в живую плоть, круша хрупкие кости переносья.

Его подняли под мышки и почти волоком увели с арены.

- На, пей, - руки начальника стражи тряслись. - Сколько живу, такого не видел.

Пей.

Роберт взял глиняную плошку, до краев наполненную водой, стараясь не плескать, понес ко рту.

Чистая, холодная, хрустальная, пахнущая лимоном…

Стоп! Селим - Пирруз - предательство!

Вода полетела в лицо.

- Зачем на себя вылил? Опять кровь пошла.

Роберт потрогал левую щеку. Удар рассек скулу до кости. Глаз уже начал заплывать отеком.

- Еще не конец, - прохрипел он.

В третий раз франк вышел на середину залитой кровью, перепаханной коваными сапогами арены и встал, покачиваясь в такт толчкам крови в ушах. Вся левая половина трибуны опустела. Блистательный, а теперь, видимо, отблиставший, Омар Малик покинул почетное место. Должно быть, отправился оплакивать собственного телoxpaнителя, а за одно и тело, которое тот берег.

Селим Малик, племянник великого визиря, дальний родственник халифа Мостали поднялся и, отвесив глубокий поклон в сторону государя, заговорил. Начало можно было опустить. Кроме грубой, но цветистой лести там ничего не было.

Давай, давай! Когда ж ты до сути дойдешь, людоед? -… мы принесли к твоим ногам нашу победу и привели пленников, захваченных сельджуками. Один из них, - бей остановился, растягивая паузу, - барон Гарнье Рено де Геннегау принял ислам. Он сам вызвался сразиться с победителем. Пусть они позабавят тебя варварской схваткой.

Хлопок в ладоши вонзился в голову Роберта тысячей маленьких иголочек.

Лерн! Нет! Не может быть. Лерн! Лучше бы меня зарезал ловкий черкес час назад.

Только не это…

Перед глазами поплыло, повело так, что пришлось опереться на меч, от чего тот на треть ушел в рыхлую землю. Роберт чуть не завалился на бок. Когда верчение перед глазами немного утихло, он встал, опираясь на оружие как на посох.

Следовало напоследок посмотреть в глаза старому другу.

Шлем давил как раскаленный обруч. Левый глаз заплыл окончательно, правый слезился. Протереть бы, да куда уж в латной-то перчатке.

Роберт тряхнул головой. Предметы размывались, 'текли'. Из-за этого, наверное, высокая тонкая фигура Лерна стала приземистой и корявой. Двигался он тоже 'неправильно' - как-то боком, нерешительно. Спереди прикрылся до глаз щитом, приволакивая меч по земле.

Сарацинский воин вынес Роберту круглый шит с простым черным полем.

- Унеси.

- У противника щит. Тебе тоже полагается.

- Унеси! - хриплый рык возымел действие, сарацин исчез из поля зрения.

Посмотреть бы в лицо… но глухой шлем полностью скрывал черты противника.

Медленно и осторожно тот все же приблизился. Теперь граф Парижский хорошо его видел. Осталось, подтвердить…

Заскрипев от боли зубами, Роберт стащил с головы тесный шлем. По плечам шлепнули мокрые от пота пряди длинных волос. Противнику открылось лицо, хорошо известное большей части крестоносного войска.

- Роберт! Парижский! А-а-а! - взвыл незнакомый голос. И лже-Лерн бросив оружие, кинулся к выходу с арены.

Есть Бог!

Рука, перехватив меч как копье, метнула оружие в спину убегающей мрази.

Даже если б и промахнулся… он не промахнулся. Острие вошло точно под основание черепа и вышло спереди. Вероотступник сделал по инерции еще один большой шаг и клюнул песок, пропитанный кровью куда более достойных бойцов.

- Почему ты нанес удар в спину?! - гнев Селима на этот раз не был наигранным. - Твой поступок не достоин воина. Ваш рыцарский кодекс запрещает подобное!

- Это не рыцарь, это бессовестная тварь, присвоившая чужое имя.

Злость разогнала дурноту, даже усталость чуть отступила. Впервые, наверное, Роберт наблюдал замешательство сиятельного Селима.

- Это не барон Геннегау?

- С бароном Рено я знаком много лет. Он мой друг.

И короткий поклон трибуне. Пусть подавятся.


***

Здешним жителям день казался прохладным. Тафлар кутался в теплый шерстяной плащ.

Коричневые губы стали лиловыми. Роберт, наоборот, с удовольствием полной грудью вдыхал свежесть февральского ветра.

Маленькие серые барханчики разбегались по выдутой до каменной твердости ровной земле. Справа из песчаных наносов высотой с хороший холм выглядывали бледные каменные блоки - все, что осталось от древней усыпальницы. Слева отбрасывала гигантскую тень пирамида.

На родине Роберту приходилось встречать остатки старых римских построек: крепости, базилики, дороги. Еще тогда он задавался вопросом, какого труда стоило их возведение. Но они не шли ни в какое сравнение с этим.

Перед ним возвышался колосс, глядя на который, вообще трудно было поверить, что он - творение слабых человеческих рук. Скорее, бог-исполин составил в пирамиду кубики из желто-серого камня, да и ушел, бросив в пустыне забытые игрушки.

Тафлар, оставив Роберта внизу, полез на бархан, похоронивший маленькую усыпальницу. Начатый по дороге разговор, угас сам собой. В присутствии древних великанов слова вдруг стали лишними, пустыми, не связывающими, а разделяющими.

Франк был благодарен сарацину, за возможность побыть одному у подножья вечности.

Медленно, касаясь пальцами шероховатого камня, он начал обходить основание пирамиды. В посвист ветра вплелись негромкие, гортанные голоса. Свернув за угол, Роберт увидел людей и верблюдов. Мужчины с темными сухими лицами расположились прямо на земле. Рядом как изваяния замерли горбатые звери. Ветер шевелил кисточки цветастых ковриков.

На светлолицего не обратили внимания. Так же неспешно продолжался разговор.

Маленькие пиалы подносились к губам и опускались на пестрый достархан. Надменно смотрели в даль животные.

Роберта охватило ощущение нереальности. Как будто все вокруг: молчаливые каменные гиганты, сухой прохладный ветерок, свистящий в гро-мадных блоках, люди пустыни - пребывают тут много веков, а он, Роберт - случайный, незваный гость.

Песчинка, занесенная ветром. Со следующим порывом она улетит и затеряется, не замеченная и не оцененная вечностью.

Правый, населенный берег Нила встретил привычной человеческой суетой и гомоном.

По дороге, проложенной вдоль канала, на полпути к дому, наконец-то прорвалась пелена молчания, отгородившая их друг от друга, на том берегу. Первым заговорил араб:

- Тебе приходилось встречать что-либо подобное, Рабан?

- Нет. Дома я видел старые римские постройки; в Константинополе пришлось побывать в главной ромейской крепости. Но они… мне трудно объяснить.

- Попробуй. И не прими мою просьбу за простое любопытство. Мне приходилось бывать возле пирамид с разными людьми, и соответственно слышать разные оценки: от глубоких и серьезных, до самых нелепых.

Что-то в настроении и тоне Тафлара перекликалось с мыслями самого Роберта. После недолгого раздумья он ответил:

- Римские крепости или византийские дворцы тоже поражают во-ображение. Но там сразу понимаешь - построено людьми и для людей. Здесь - другое.

- Колоссы на той стороне Нила поставлены для богов.

- Скажи, сколько и каких богов видела эта земля с возведения пирамид до нас?

Тафлар откликнулся только на пороге своего дома:

- Ты иногда поражаешь меня, Рабан, задаешь вопросы, на которые возникают очень странные ответы.


***

С, устроенного Селимом ристалища прошел год. Чудовищное напряжение не осталось тогда для Роберта безнаказанным: он свалился в горячке. Тафлару, Джамалу и конечно Абу Хакиму пришлось метаться между ним и Мибу. Оба они зависли между жизнью и смертью. Но франк в конце концов начал поправляться, а африканец ушел.

Абу Хаким запретил ему вставать, но упрямый франк предпринял такую попытку, как только врач вышел из комнаты. Стоило ему сесть, как предметы бешено завертелись перед глазами. Хорошо - падать невысоко. Роберт долго потом таращил глаза.

Стоило сомкнуть веки - верчение повторялось, грозя затянуть в воронку беспамятства.

Ощущение беспомощности не просто злило - отравляло жизнь. Время тянулось как серая нить под пальцами сонной пряхи.

Тафлар однажды принес ему книгу, в надежде развлечь, скрасить неприятные мысли, помочь скоротать время. Каково же было удивление араба, когда выяснилось, что франк почти не умеет читать. То есть, буквы он помнил, мог написать свое имя.

Мог прочесть самый простой текст на вульгате, но - и только! Чтение не входило в число его добродетелей.

- Как получилось, что тебя не приучили к такому нужному делу?

- А зачем?

Естественное и искреннее недоумение франка вызывало невольное презрение. А Роберт, почувствовав реакцию Тафлара, тут же замкнулся. Перед арабом предстала каменно спокойная маска. Таким он впервые увидел Роберта на руднике.

Тафлар аккуратно завернул книгу в кусок ткани и пошел к выходу, но на пороге остановился. Расспрашивать? Извиняться? Сочувствовать? - еще не хватало!

- Если пожелаешь, библиотека моего дома для тебя всегда открыта.

Через несколько недель, когда стало возможным передвигаться по комнате и даже выходить за ее пределы, Роберт попросил Джамала отвести его в место, где хранятся книги. Тот плюнул, но повел, на ходу поминая нечистого, притащившего в дом христианина, которому не сидится на месте.

После смерти Мибу старик надолго замкнулся. Роберт не раз видел, как по его коричневому морщинистому лицу катятся слезы. Джамал смахивал их, если замечал.

Потом он начал говорит, но мало и неохотно. И вот, впервые за долгое время разворчался как раньше.

Дорога до лазоревой башни утомила больше, нежели ожидалось. Пока старик отпирал дверь, Роберт стоял, привалившись к стене. Присесть бы. Но что после поднимется на ноги, уверенности не было.

В зал с высоким сводчатым потолком, и чистыми белеными стенами, свет проникал через забранное частой железной решеткой окно. Веселые солнечные пятна лежали на множестве книг и свитков. Стеллажи с книгами забирались под самый потолок. Тут же стояла складная лесенка, на случай если понадобится фолиант, обитающий на большой высоте.

Роберт отказывался верить своим глазам. Такого просто не могло быть.

В школе, открытой епископом Парижа Роберт видел книгохранилище; еще в монастыре Святого Германа. В их замке, в сокровищнице, лежало целых три книги. В Блуа, куда Роберта отправили в десятилетнем возрасте, и где он побывал последовательно пажом, оруженосцем, а затем получил рыцарские шпоры, тоже, вероятно, имелись книги. Во всяком случае, Гинкмар, младший сын графа Стефана, хвастался, что своими глазами видел библию в окладе из серебра и драгоценных камней. Само собой, такое богатство юным пажам не показывали.

Он - пленник, иноверец, почти раб был допущен в место, где книг и свитков насчитывалось едва ли меньше чем во всей Иль де Франс.

Потоптавшись у входа и обругав себя за нерешительность, Роберт направился вдоль столов. Стопами лежали огромные фолианты. С ними соседствовали совсем маленькие в две ладони книжицы и свитки из пергамента и папируса. На отдельной полке покоилась ветхая тряпица, на которой проступали выведенные киноварью письмена.

Должно быть от длительной ходьбы, голова пошла кругом. Роберт присел на лавку.

Прямо перед глазами по темно-зеленой коже переплета золотой вязью змеилось слово.

Ученый араб решил таки посмеяться над варваром, пригласив его сюда.

Роберт невесело усмехнулся: ну и что? Он прекрасно обходился без чтения тридцать шесть лет, проживет и дальше. А что оторопел - так любой разволнуется при виде такого богатства.

Почти успокоившись, он поднялся и побрел к двери; по дороге зацепил свиток из очень старого темного пергамента, тот отозвался недовольным шорохом; потянул с полки первую попавшуюся, совсем новую на вид книгу. Под пальцами зашелестели сероватые, тонкие страницы. Это вероятно бумага, о которой он слышал еще в Иерусалиме.

И все же он покидал библиотеку с чувством сожаления. Терпеливо дожидавшийся в коридоре, Джамал запер дверь. Им предстоял обратный путь, к до тошноты надоевшему, но такому понятному порядку вещей.

Тафлар долго не возвращался к разговору о книгах. Он даже не поин-тересовался мнением своего 'гостя' о библиотеке. Вопрос, казалось, был исчерпан… если бы не червячок, исподволь точивший внутри. Упрямый Роберт сознавал, что опять туда пойдет.

- Я побывал в твоей библиотеке, - заметил он как-то, тщательно выбирая финик из вазы с фруктами. Сегодня они расположились на сквознячке, в тени причудливой резной арки, увитой цветущей лианой. Здешний октябрь был намного жарче июля на родине франка. Но зной уже не душил как летом. В тени было хорошо отдохнуть от непременного ежедневного бега.

- Зачем ты так много упражняешься? - вместо ответа спросил араб. - Опасаешься нового поединка? Его не будет. Омар Малик теперь далеко, в Ливийской пустыне.

Думаю, до кончины халифа, да продлит Аллах его дни, в Эль Кайру он не вернется.

- Я не привык чувствовать себя слабым. Нельзя позволять себе быть уязвимым. У нас это не прощается.

- У нас тоже.

- Не представляю тебя в кольчуге и с мечом.

- Твои представления хороши для воина. У меня другой путь. Согласись, воевать можно и словом.

- Наверное. Не знаю. Мне всегда хватало своих забот и своих умений.

Роберт почувствовал, фразе недостает железной несгибаемости.

Наблюдательный Тафлар - тоже. От того, наверное, и счел возможным перейти к скользкой теме образования:

- Мне показалось, или посещение моей скромной библиотеке не оставило тебя равнодушным? - в голосе ни презрения, ни насмешки, скорее тактичное участие.

- Кто же сохранит хладнокровие при виде такого богатства!

- В каком смысле?

Можно конечно и дальше было, прикидываясь железным болваном, рассуждая, например, о реальной цене книг в либрах, потом перевести в марки или манкузии. И - ничего!

Его не отправят назад в каменоломни, не прекратят переговоры о выкупе, Тафлар по-прежнему будет с восхищением наблюдать, как Роберт бегает, прыгает, или взбирается на стену, цепляясь за едва заметные выступы. Обезьяна тоже так может, а то и лучше.

Осталось говорить правду:

- Я смотрел на твои книги и чувствовал себя червем. Могу осязать, могу даже на зуб попробовать…

- Меа сulра… Мне надо было пойти тогда с тобой, а не кичиться ученостью. Но я человек, и мелкое тщеславие бывает, забирается в душу и вьет там уютное гнездо.

Роберт по достоинству оценил честность ученого араба, каковая по плечу, пожалуй, только очень сильному человеку.

Тафлар шел впереди, касаясь иногда книг и свитков. Роберт держался сзади. Как и в первое посещение, он был выбит из колеи атмосферой этой странной комнаты.

- Скажи, Рабан, как ты представляешь себе… карту нашего мира? - Тафлар споткнулся на слове 'карта'.

- А еще ты хотел спросить, знаю ли я, что такое карта? - засмеялся Роббер. - Давай договоримся: представь, что перед тобой дикарь из глубины Африки, который еще вчера бегал голышом и ел своих соплеменников. Да не смущайся ты так, ученый человек. Или представь: я обучаю тебя ратному делу и все время извиняюсь и кланяюсь. Вместо боя у нас получится танец павлинов.

- Для дикаря, ты до обидного часто бываешь прав, - проворчал Тафрар. - И так, ты знаешь, что такое карта.

- Знаю. Не забывай, мне пришлось пересечь всю Европу и пройти Палестину. Не имея хотя бы приблизительного представления куда двигаться, можно было забрести к диким русам, а то и к псеглавцам.

- Как Земля выглядит на вашей карте?

- В центре располагается Иерусалим с Гробом Господним. На востоке - Азия, на северо-западе - Европа, на юго-западе - Африка. На самом краю земного диска за Азией находится Рай. Но мне сдается, эту карту рисовал умник, всю жизнь просидевший в своем аббатстве и не отъезжавший от него дальше двадцати лье.

- Можешь нарисовать?

Роберт быстро, но несколько коряво отобразил на листе пергамента свои познания в географии.

- Карты отдельных земель - точнее. Но и они изрядно врут. Не раз приходилось плутать.

Тафлар вытащил из ячейки на среднем стеллаже большой скатанный в трубку пергамент.

- Смотри: вот карта составленная Аль Идриси совсем недавно.

Перед Робертом развернулась, испещренная яркими линиями, картина. На первый взгляд в ней трудно было разобраться, но когда Тафлар показал ему Иерусалим, Антиохию, Константинополь, Роберт сориентировался и довольно уверенно ткнул пальцем в точку на краю голубой водной глади.

- Эль Кайра?

- Ты прав. Как видишь, карта довольно подробная. Я конечно нахожу в ней определенные неточности, но все равно, она выполнена великолепно.

Роберт согласился. Они еще немного поговорили о географии. Потом Тафлар спросил:

- Ты назвал землю диском. Я верно понял, ты считаешь ее плоской?

- То есть как это - 'считаю'! Разве может быть иначе?

Араб замялся, сомневаясь продолжать или нет.

- Мы же договорились, не расшаркиваться друг перед другом, - нажал Роберт.

- У нас тоже многие так считают… Но не все!

- Да говори, ты, наконец! - поторопил заинтригованный франк.

- Есть другое мнение: земля - шар, покоящийся на спине слона, а солнце луна и звезды вращаются вокруг нее.

Роберт опешил. Первым порывом было, прекратить все разговоры с сумасшедшим. Но, наверное, сама атмосфера этого зала не давала совершать поступки, продиктованные здравым смыслом и простыми человеческими чувствами. Роберт твердо стоял на земле. Даже ногами для верности переступил, с удовольствием ощущая ровную поверхность. … На полуденной границе Панонии посреди равнины им повстречалась невысокая коническая гора с узкой, лысой вершиной. Роберт и Лерн, оставив лошадей у подножья, нашли узенькую крутую тропку и взобрались на самый верх. Роберт не пожалел о потраченном времени и натруженных ногах. Горизонт отодвинулся, теряясь в предвечерней дымке. Из центра, в котором они находились, разбегались поля, рощи и редкие извилистые балки; цвета мягко перетекали из ярко зеленого в золотой и коричневый. Косые лучи заходящего солнца освещали ПЕРЕВЕРНУТУЮ ЧАШУ ЗЕМЛИ…

Сравнение тогда мелькнуло, да и кануло за ненадобностью.

- Я не очень тебя напугал? - осторожно спросил араб.

- Интересно, что бы ты сделал, сообщи какой доброхот, что тебя родила не женщина, а львица?

- Сожрал бы клеветника, - расхохотался Тафлар.

Теперь Роберт часто приходил сюда, чтобы, раскрыв том Овидия или псалтырь, вгрызаться в строчки, которые наступали на него как ряды неприятельского войска.

За первой фалангой надвигалась следующая, а там - еще и еще. Не раз и не два Роберта посещала здравая мысль: на кой дьявол ему, воину, оно надо? Он закрывал книгу, отодвигал кусок пергамента и калям. Некоторое время его грела мысль, что все кончено: войска неприятеля отброшены. Но за ней пряталось понимание, что отступил сам. И все повторялось: неравный бой, усталость, раздражение, потревоженный сон, куда как лазутчики проникли ряды черных жучков. Они маршировали, норовя затоптать бедного рыцаря.

Он сделал большой перерыв, заполненный упражнениями и поездками с Тафларом по окрестностям Эль Кайры. Чувство ущербности, - когда понимаешь каждое слово в отдельности, но общий смысл не дается, или доходит не сразу, и приходится перечитывать строчку, чтобы в конце понять, или не понять вовсе, - отступило.

Библиотека встретила тишиной, запахом старой кожи, пряных трав, чувством, что ты тут не один. Он открыл псалтырь, положил рядом листочек со словами на латыни, составленный для него Тафларом.

Знакомый текст сам бросился в глаза: '… царствие Твое… хлеб насущный… и остави долги наши…' Строчка вместила прохладу нефа, запах ладана и сырости, пыльный столб света, падающий из окон ротонды, голос, доносящийся с кафедры.

Он не стал читать дальше. Тоска по дому, которая так долго сидела, в своей норе, загнанная туда волей, вырвалась наружу и вцепилась как осьминог - давя и высасывая силу. Железная цепь СЛОВА вот-вот грозила порваться.

Завыть по волчьи, разнести тут все, перебить всех, кто попадется на пути и бежать, бежать на берег моря, за которым совсем рядом - вот она карта - дом.

- Какие вести от Селима?

- Ты стал часто спрашивать об этом. Будь уверен, как только что-либо станет известно, я тебе сообщу.

- Возможно, твой родственник забыл. Мало ли дел у высокого сановника.

- Он никогда ничего не забывает ни плохого, ни хорошего. И поверь, слово свое держать умеет. Но, ответь, неужели тебе здесь так плохо?

- Здесь - это в твоем дворце, в саду, с чашей вина в руке? Или здесь - в чужой стране, где даже камни норовят оттолкнуть чужеземца, трава колюча, а мед горек?

- Образование идет тебе на пользу, - в тоне Тафлара скользнула легкая натянутость.

- Прости, ты - добрый, умный человек. Я не хотел тебя обидеть. И всю жизнь буду помнить, что ты для меня сделал.

- Взаимно.

- Рабан, я вчера встретился с Измиром аль Сауфи. Он человек Селима. Его рассказ меня удивил и насторожил, но может быть все идет, как надо, просто я в силу недостаточного знания ваших обычаев, чего-то не понимаю.

Через венецианцев Селим отправил в Иерусалим предложение обменять тебя на выкуп.

Могу даже цену назвать: двадцать марок. Золотом, разумеется. Согласись - не такая уж высокая цена.

- Особенно если учесть, что простой рыцарь идет за пять серебром.

- Знаешь, во сколько Азиз оценил жизнь и свободу Боэмунда Гоенского?

- Вo сколько?

- В двадцать пять.

- Тафлар, наш разговор начинает походить на рыночную свару, но продолжай, прости, что перебил.

- Так вот: во-первых - долго не приходил ответ, а когда он пришел, выяснилось - твоя добыча и все деньги под присмотром барона Геннегау вывезена в Европу. В Иерусалиме, к тому же, очень удивились известию, что ты жив. Тебя там считали мертвым. Нашелся даже человек, который, якобы, тебя хоронил.

- Те два рыцаря, которых привез в Эль Кайру, Селим, еще здесь?

- Их только что обменяли. Считаешь, они могут подтвердить, что ты жив, и тебя перестанут считать самозванцем?

- Я с ними был знаком раньше. Здесь они меня видели. Скоро все должно разъяснится.

Можно бегать, прыгать, а потом махать мечом до изнеможения. Можно без конца разбирать мелкие черные значки, оживляя картины, прячущиеся за бледными тонкими страницами. Можно научиться по шагам узнавать всех обитателей дома. Можно до упаду гонять сына Фатимы, нового телохранителя Тафлара, и даже радоваться его успехам. Можно проводить жаркие ночи в объятиях красивых женщин, ласковых и податливых, совсем не похожих на своих северных сестер. Можно… но все равно, каждый прожитый миг будет потерей - ушедшей в песок водой, которую неосторожно пролил вместо того чтобы утолить смертельную жажду.

Когда Роберт ворочал неподъемные камни на руднике, когда потом сквозь слабость и дурноту гнал себя на арену для очередного боя, была цель - выжить. Сейчас, оставалось, просто ждать. Это ожидание, обволакивающее ленивое, иногда очень даже комфортное, выматывало его хуже любой гонки.

- Пойдешь отдыхать, или опять покатишь свой камень?

- Камень?

- Древние боги наказали одного наглеца: в аду он должен был катить огромный камень в гору, но как только достигал вершины, камень срывался вниз, и человеку приходилось все начинать сначала.

- Лучше надрываться, но хоть изредка смотреть на мир с высоты, чем сидеть под горой и киснуть со скуки.

- Ты споришь с богами, Рабан?


***

Уже во дворе, когда за спиной захлопнулись тяжелые окованные полосами железа створки, Абд Гасан спросил:

- Ты отрицаешь существование Бога?

- Разве?

Наверное, Тафлар продолжил бы разговор, но к ним, шаркая туфлями и припадая на ногу, торопился Джамал.

- Что случилось? - Тафлар, бросив поводья конюху, склонился к усохшему старику.

- Вас дожидается посланец Селим бея.

- Кто?

- Измир.

- С чем пожаловал?

- Сказал, что будет говорить о франке.

Роберт подобрался. Последние новости о переговорах были месяц назад. Он рассчитывал ждать еще столько же. Потому, ранняя пташка не обрадовала, скорее насторожила.

Измир аль Сауфи поднялся с подушек, сложенных недалеко от пылающей жаровни. В воздухе разливался запах горящего дерева, смолы, и чуть-чуть благовоний.

Подражая своему господину, аль Сауфи старался хранить черты маленького личика неподвижными, но мелкие черные глазки насторожено поблескивали, а губы сами собой складывались в трубочку. Он походил на лисицу, неизвестно за что отправленную волчьим представителем.

- Рад приветствовать посланника сиятельного Селима в своем доме. Да продлятся твои дни, и да будет твоя дорога выстлана розами и гиацинтами.

В ответ явилась еще более длинная и цветистая фраза. Но когда ритуал приветствия закончился, и оба расположились у низенького столика, повисла тишина.

Спрашивать, зачем пожаловал гость, было не вежливо, а сам визитер тянул и тянул многозначительную паузу.

На стол поставили пиалы и разлили по ним чай. Тафлар жестом предложил гостю отведать ароматный золотистый напиток.

- Меня прислал господин, - со значением в голосе начал Измир.

Было бы странно, если бы ты заявился сюда по собственной инициативе, подумал Тафлар, вежливо улыбаясь при этом и кивая головой. Ему стал надоедать приближенный Селима, кстати, давно и прочно занявший место порученца по сомнительным вопросам, но так и не научившийся вести себя достойно в присутствии высокородных. Тафлару всегда было неприятно общество этого выходца из низов.

- Ты, уважаемый Тафлар, ездил на закатный берег Нила вместе с неверным?

- В его сопровождении.

- Разумеется, всем известно его воинское искусство. Ты берешь его для охраны?

- Возможно.

- Неужели после смерти твоего немого африканца не нашлось преданного человека, способного его заменить?

- Мибу был для меня не просто телохранителем.

Тафлар, не желая продолжать, оборвал фразу и заговорил о другом:

- Я вижу, тебя заинтересовала наша поездка. Я часто бываю на том берегу.

Пирамиды действуют успокаивающе и одновременно будят воображение. Не находишь?

Ответа не дождался. Тишина заполнилась прихлебыванием чая и хрустом печенья.

Цель позднего визита оставалась не ясной, чем далее, тем более.

Наконец аль Сауфи отставил пиалу:

- Селим Малик желает знать, не собирается ли франк принять ислам?

- Селим Малик? - в голосе Тафлара отчетливо прозвучала ирония. Он давно сообщил высокопоставленному родственнику о сложности своих взаимоотношений с неверным.

Тот высказал недовольство неосмотрительным поведением Тафлара, но - и только.

Вопросы религии занимали Селим бея, на самом деле, очень мало.

- Ты часто появляешься в обществе франка. Говорят, он пользуется твоим особым расположением, - вывернулся аль Сауфи. - Согласись, странно видеть вместе правоверного мусульманина и неверного, больше того - врага, мирно разъезжающими по Эль Кайре. Но если ты используешь его для охраны - другое дело.

Тафлар насторожился. Настроение, начавшее портиться при виде напыщенной и одновременно хитрой физиономии посланника, испортилось окончательно. Надо бы поскорее выяснить, что кроется за его разглагольствованиями: воля Селима, или тайный советник ведет свою игру.

- Я использую его не только как охранника, еще я совершенствую свое знание языка франков. Чтобы победить врага, для начала надо его изучить. Язык, во многом остающихся дикими северных воинов, занимает в этом не последнее место. - Тафлар помолчал, а затем изящно подвел собеседника к вопросу, который его больше всего интересовал, - тебе лучше других известно, что идут переговоры о выкупе, а отъезд франка означает, что я лишусь своего источника знаний. В связи с этим мне бы хотелось услышать, как скоро франк покинет нашу землю?

Припертый к стенке, Измир на мгновение утратил многозначительность. Из-под нее выглянул мелкий суетливый хитрец.

Почему Селим приблизил к себе такое ничтожество? - в который раз задался вопросом ученый.

- Видишь ли, уважаемый, может статься, франк задержится в нашей обласканной милостями Аллаха стране еще надолго, а может…

- Ты получил известия из Иерусалима? - Тафлару надоела игра, в которой ему неосмотрительно отвели место почтенного и глубокоуважаемого дурака.

- Известия? Ах, да. Но в них мало проку. Христианский эмир Иерусалима болен.

Говорят, он близок к смерти. Его соратники загодя делят власть, им не до пленного рыцаря, которого к тому же два года считали покойником. Мне доносили, что некто Танкред собирался внести выкуп, но потом рассудил - это дело султана франков, оставшегося в их холодной стране. К султану отправили послание, но ответа придется ждать долго.

- Что ж, благодарю. Рад был приветствовать посланца сиятельного Селима Малика в моем доме. Не могу больше злоупотреблять твоим драгоценным временем, всецело занятым служением на благо халифата и во славу Аллаха.

Тафлар поднялся.

- Об этой-то славе я и пекусь, - подскочил Измир. - Если бы неверный обратился под влиянием такого мудрого, преданного Аллаху учителя как ты, разве это не сослужило бы тебе прекрасную службу, и ни преумножило славы Всевышнего?

- Время покажет - оставалось поскорее отделаться от назойливого собесед-ника. С чем Аль Сауфи и отбыл.

Еще долго в отдалении метался свет факелов, да разносились по окрестностям громкие окрики, убывающего гостя - чем меньше собака, тем громче ей приходится лаять.

Сказать, что Роберт расстроился - мало. Он молча боролся с обидой и гневом. Что Балдуин болен, дела не меняло. Оставались брат короля Филиппа - Гуго Вермандуа, оставался Стефан Блуасский, в доме которого Роберт вырос, оставался тот же Танкред, хоть и не франк по рождению, но товарищ, с которым они вместе пережили длинную и страшную как больной кошмар осаду Антиохии и штурм Иерусалима.

Оставались Соль и Лерн. Но первый отродясь не имел таких денег, а второй неизвестно где, и живы ли они вообще?

Стоп! Танкред. Он, по словам хитроумного Измира, собирался выкупить Роберта, но якобы пожалел денег, передумал, переложив заботы о свободе графа Парижского на франкского короля. Такого, однако, просто не могло быть! Во-первых, Танкред никогда не менял своих решений по меркантильным соображениям. Во-вторых, Роберт вообще не знал человека столь мало заботящегося о своем благосостоянии. Такие прозаические соображения как экономия, когда от его денег зависела жизнь и здоровье его людей или успех его дела, никогда не останавливали Танкреда. Когда на возведение оборонительных сооружений у храма Святого Георгия не хватило денег, он занял 100 марок у Раймунда Тулузского, вернув долг позже из военной добычи.

- Тафлар, ты доверяешь… - Роберт запнулся. Он все еще путался в правилах местного этикета, не зная, удобно ли спрашивать о такой деликатной вещи как доверие к родственнику.

- Селиму? Да… он властолюбив и жесток сверх всякой меры, но честен. Есть люди, которые выше примитивной лжи, если дело касается малых. Я хоть и родственник, но дальний, и занимаю далеко не такое высокое положение как Селим. Не исключено, случись нужда, он отправит меня под топор палача, но никогда не унизится до вранья. Его посланец - другое дело. Измир соткан из интриг. Этому солгать, как вздохнуть. Для него ложь естественна.

Но ты натолкнул меня на одну мысль: в рассказе Аль Сауфи проскользнули обмолвки или детали, преподнесенные в форме обмолвок. В частности - меня заставляли задуматься, этично ли мое поведение. 'Что люди скажут'? Человек другой среды, иного воспитания, он не понимает, что те люди, мнение которых меня волнует, будут разговаривать со мной открыто. Возможно, нелицеприятно, но честно.

Остальные меня просто не интересуют. Похоже, Измир действует не только и не столько от имени своего господина. Селим, разумеется, прислал его с сообщением, как же иначе, но и свой собственный интерес в этом деле у аль Сауфи есть.

- Ты не можешь, в обход официальных переговоров..?

- Нет. Это исключено. Может статься, все потуги нашего гостя имеют целью внести разлад в наши отношения с Селимом. Только уж очень сложный путь он выбрал.

- А что мешает мне самому написать, например, Стефану? Он мой бывший патрон, в одном из его замков я воспитывался, дружил с его младшим сыном.

- Здравая мысль. Но придется обождать. Мне надо снестись с Селимом. Скоро состоится большая церемония во дворце халифа. Надеюсь перекинуться парой слов с высокопоставленным родственником.

Тело отдыхало. Сведенные усталостью мышцы медленно и чуть болезненно расслаблялись. Это несло особое удовольствие сродни отрешенному звенящему покою, наступающему после акта любви, когда ничего не хочется, и можно дремать или просто лежать без движения, без мыслей, покачиваясь в волнах блаженного отдыха.

Обнесенная невысокой балюстрадой, площадка на крыше давно стала для Роберта местом ежевечерних наблюдений. С нее открывался маленький кусочек огромного города, ограниченный с одной стороны деревьями сада, с другой - поблескивающей смальтой круглой башней. Район не самый богатый, но и не бедный. Каждый дом гнездился среди деревьев, не скрывающих, однако, построек полностью. За черными силуэтами крон мелькали освещенные окна и крыши, оживленные человеческим движением. За ними в темноте мерцали огни. Одни - поярче, неподвижные - у домов, другие - тусклые, рваные - факела в руках припозднившихся жителей. По одной из улиц ползла целая огненная змея - отряд стражи.

На крышу доносились голоса, но неясные, неразборчивые - одиночные проколы тишины.

В живой темноте ночи любили, дышали, смеялись и ругались, умирали и рождались.

Там шло движение жизни. Не важно богатой или бедной, сытой или голодной.

Единственной. А он, Роберт, застыл как муха в куске прозрачной смолы. Очень красиво, очень спокойно. Маленькая смерть со снами про жизнь.

Сколько бы он ни провел времени в этом доме, все оно будет сон.

Издалека донеслось и стало приближаться тоненькое, мелодичное позвякиванье и шаги. Кажется, меня сейчас попытаются разбудить, - невесело усмехнулся Роберт.

Бегавшая большую часть жизни босиком, Нурджия трудно привыкала к обуви, которую здесь приходилось надевать в холодную пору. На черном фоне ночного неба возник еще более черный силуэт. Девушка вообще-то была невысока и очень стройна, стройностью подростка только что переступившего грань женственности, но сейчас из-за накрученных на голову и плечи покрывал, она походила на мохнатый кокон, шаркающий по мрамору растоптанными опорками. Силуэт замер у лестницы. Девушка всматривалась в темноту. Роберт молча лежал, досадуя на вторжение. Но не очень, не обязательно досадуя, как и все не обязательно в жизни-сне. Мохнатый кокон стал вдвое ниже - девушка опустилась на колени.

- Прости меня, господин, - тихо прошелестело с края площадки.

- Ты любишь гулять в темноте?

- Нет, я боюсь ночи.

- Зачем же бродишь одна?

- Прости меня, господин, - девушка всхлипнула.

- Иди сюда.

Быстро-быстро прошаркали опорки, развевающиеся покрывала закрыли полнеба.

Девушка опустилась на колени перед мужчиной и закрыла лицо руками. Зазвенели серебряные бубенчики браслетов. Она больше не всхлипывала, только часто сглатывала, удерживая рыдания.

Роберт потянул ее за руку, укладывая на подушки, под бочек, обнял, натянул на тонкие плечи край своего плаща.

- Прости, господин, - чуть слышно, в плечо, - я потревожила тебя.

- Перестань плакать. Тебя кто-то напугал? Обидел?

- Нет.

- Тогда, что случилось?

- Я боюсь, ты разгневаешься, господин.

Объяснять, что он не повелитель, а почти такой же невольник, было бесполезно.

Она повторяла свое обращение раз за разом. Роберт догадался - другого она не знает.

Девушку привел в дом Тафлар - купил, на рынке приглянувшуюся рабыню и, подведя к Роберту, сказал:

- Это - тебе.

Фатима, так веско оборвавшая вынужденный целибат пленного крестоносца, приходила к нему еще раз - уже после поединка, когда Роберт достаточно окреп.

Ее ласки были неспешны, иногда она тихо и печально смеялась, отстраняясь, сдерживая мужчину, потом становилась порывистой и податливой, заставляя его вновь и вновь взлетать и падать. До изнеможения. Утром Роберт проснулся в прек-расном настроении и сразу потянулся к ней. Но женщина отстранилась.

- Ты уходишь? Я обидел тебя? Был груб? Я тебе противен?

- Груб? Противен? - нет конечно. Вряд ли отыщется женщина, которую ты оставишь равнодушной.

- Тогда почему?

- Надо уходить, пока это еще возможно. Завтра будет труднее, потом мне захочется остаться навсегда. А тебе?

Роберт молчал. Она была права, эгоистично оберегая свой мир от вторжения чужака.

- Боишься полюбить?

- Боюсь привязаться к тебе.

- Это не одно и тоже?

- Не знаю, простишь ли ты то, что я сейчас скажу. Мужчине, с которым провела ночь нельзя говорить такие слова. Другому, не такому как ты.

- А мне, значит, можно?

- Не сомневаюсь. Ты примешь правду, просто потому что это правда. Слабый духом никогда не справится с такой задачей.

- Ты мне льстишь?

- Нет. Послушай: если бы тебя убили, мне было бы очень плохо, очень жаль. Если бы убили Тафлара, я бы умерла.

Вопросы, упреки? Пестрое верчение: понимание пополам с непониманием, обида пополам с благодарность…

После этого Тафлар и подарил ему Нурджию.

- Ты это нарочно? Решил надо мной посмеяться? - Роберт начал якобы шутливое наступление на абд Гасана с вполне серьезной целью - избавиться от подарка.

- Помилуй! В чем ты видишь издевку?

А действительно, в чем? Дает же хозяин еду, кров, защиту, так почему бы ни дать такой полезной, удобной игрушки?

Отцы церкви, как знал. Роберт, вполне серьезно до драки решали как-то на соборе вопрос, есть ли душа у женщины (откуда бы им знать?) Правда, местное священство женится и не на одной, но похоже, что в данном вопросе они полностью согласны со своими северными коллегами. И Тафлар туда же. Даром что ученый, по круглой земле ходит.

- Забери ее, Тафлар. Твоим Аллахом прошу. На кой бес мне надо, чтобы рядом постоянно толклась женщина?

- Думаю, ты найдешь, чем с ней заняться ночью, а днем она не будет тебе досаждать. К тому же она таджичка, плохо говорит по-арабски, и в собеседницы тебе не годится. Да и вообще, Аллах не для того создал женщин.

- А Фатима?

- Тут - особый случай, - Тафлар помолчал. - Такие как она встречаются раз в жизни… и не каждому. А насчет Нурджии не беспокойся. Она будет жить на женской половине. При необходимости пошли за ней Джамала, - и все.

- Прости, но мы никогда не сможем договориться в этом вопросе. У нас женщина равна и даже выше… - Роберт сообразил, что начинает сам себе противоречить, только ведь поминал пастырские дрязги, но останавливаться не стал. - Она решает она выбирает.

- Ты заставляешь меня сомневаться в своей искренности. Ответь: тебе ни разу не приходилось брать в постель простолюдинку?

- Они все приходили ко мне по свой воле и без принуждения.

- А уходили? Молчишь? Тогда я продолжу. Не находишь, что Восток по отношению к женщине ведет себя более мудро нежели Запад? Позволяя женщине проявлять свою волю, вы только тешите ее надеждой. Причем совершенно напрасной. У нас же она с детства, почти с рождения знает, для чего предназначена. Eе воля и фантазии жестко ограниченны рамками закона и традиций. Зато в этих рамках она цветет пышным цветом красоты и страсти. Она украшает жизнь мужчины, не представляет себе другого существования, и всегда благодарна своему повелителю.

- Даже если он стар, плешив и бессилен?

- Теперь представь, что с ней будет, если слабый плешивый старик выгонит эту пери на улицу? Я тебя уверяю, доведись до такого, она будет целовать пыль следов его туфель, лишь бы остаться. Видишь, как все просто и разумно.

- Примерно как со стадом овечек.

- Ты делаешь грязные намеки, - расхохотался Тафлар.

- Прости, но неужели с души не воротит от постоянного сладкого бессмысленного блеяния? Со мной в походе была женщина. Одно время я считал, что влюблен в нее.

Потом мы охладели друг к другу и разошлись. Она сражалась наравне с мужчинами, спала в походном шатре, переносила зной и холод.

- Звучит, по меньшей мере, необычно. Только, - усмехнулся Тафлар, - подскажи, что с нею сталось?

- Последний раз я ее видел, когда она венчалась с племянником Боэмунда, князя Антиохии.

- Как! Она не основала собственное королевство, не возглавила свою армию? Не машет шестопером, не стреляет из лука? Она, как и все остальные женщины - вышла замуж?

- Да, и выбрала его сама.

- Ответь мне честно: ты хочешь, чтобы твоего сына воспитывала жена, отведя тебе роль помощника? Представь себе дом под пятой властной и жестокой хозяйки, которая сама выбирает, кого любить и как. Хотел бы ты жить в таком доме?

- Нет, - Роберт ничуть не кривил душой. Нарисованная Тафларом картина, кого угодно вогнала бы в уныние.

- Значит, посочувствуй племяннику князя, количество синяков и зуботычин вскоре у него будет соперничать с ветвистостью рогов. Если он - мужчина и на беду полюбил ее, такая любовь быстро перерастет в ненависть. Он плеткой загонит ее в сераль, подальше с глаз. Если он слаб - окончательно превратится в тряпку, и ни в том, ни в другом случае не будет счастлив.

- А если они станут друзьями? Без взаимных упреков и утеснений? Если будут терпеливо и с пониманием относится друг к другу?

- Такое тоже возможно, если женщина добра, терпелива и обладает мудростью.

Скажи, твоя бывшая подруга соответствует этим требованиям?

- Нет.

- Вот и весь ответ. Вы, христиане, объявили женщину равной, поставили ее рядом с мужчиной и сами теперь не знаете, что с этим делать. Да и она не знает.

- Ты во многом прав, но мне, - Роберт тщательно подбирал и обдумывал слова, чтобы в очередной раз не нарваться на насмешку уверенного в своей правоте араба, - мне европейцу, может быть, не самому ревностному, но все же христианину претит восточный подход. Мне не интересно выбирать из стада - пожирнее да покудрявее. Я хочу найти единственную. Найти, завоевать и заставить ее выбрать меня.

Теперь задумался Тафлар:

- Вы так женитесь?

- Нет, конечно. Так хочу я. А браки заключаются, как и везде: по имущественным мотивам, из-за страсти, либо из-за дурости. Это уж кому как повезет.

Нурджия прижалась к Роберту и затихла, не раздражая, наоборот, вызвав легкое даже умиротворение, впрочем, тоже необязательное - как пригреть потерявшегося щенка.


***

В полдень припекло. По чистому бледно-голубому небу к северу вереницей протянулись легкие белые облачка. Beтер, несколько дней задувавший с полуночи, сегодня согрел дыханием пустыни. Тафларовы домочадцы сбросили теплые плащи и покрывала. Роберту же было просто жарко. Сняв рубашку, он остался в одних холщевых штанах и сапогах. Лицо: шею, выпуклую грудь до масляного блеска заливал пот. С носа срывались капли.

Он неплохо выучил Али. Обороняться от юноши, вооруженного двумя клинками против его одного, становилось трудновато. Не настолько, чтобы наставник остановил бой, но вот гляди ж ты: учитель уже взмок, а мальчишка и не думает сдаваться.

- Не уделят ли отважные воины толику внимания простому ученому человеку? - раздался за спиной голос Тафлара. Али тотчас положил оружие на землю и низко поклонился. Роберт, обернувшись, почтительно кивнул.

- Али, подойди ко мне.

Парень повиновался. Улыбка разъехалась на половину физиономии, грудь распирало от гордости за собственные успехи, и еще - радость от встречи. Роберт подумал, что в стране, где послать наемного убийцу, считается делом хоть и хлопотным, но вполне обычным, иметь телохранителя, который не только защищает, но и любит хозяина - очень важно.

- Как его успехи?

- У юноши талант. Он уже неплохо владеет оружием. Пока не хватает уверенности, но она дается только опытом. Завтра устрою ему бой на узкой лестнице в твоей башне. Если разрешишь, конечно.

- Поступай, как считаешь нужным. Иди, Али, ты свободен.

- Хороший мальчик, - Роберт вытирался куском полотна. - Еще чуть погонять, и будет готов.

- Я был против.

- Ты не говорил напрямик, но я догадался.

- Дети Фатимы, почти то же что мои дети. Она сама настояла.

- Будем надеяться - все обойдется.

- Спасибо, Рабан.

- Ты пришел посмотреть наши игры, или есть новости?

- И да, и нет. Все что донес до нас Измир о делах в Иерусалиме - правда. О тебе там забыли. Что касается ocтaльнoгo… бeй не настаивает на твоем обращении, Франкскому султану отправлено послание. Осталось ждать. Селим не возражает против твоей переписки. Требует только, чтобы я просматривал письма. Сам понимаешь - война.

- Ты и напиши.

- Нет уж. Трудись сам.

- Тебе все равно проверять. Как всегда найдешь кучу ошибок, исчеркаешь.

Пергамент испортим…

- Что происходит? Прославленный воин отступает, сдается? Похоже на обычную трусость.

- Что ты понимаешь в стратегии, ученый человек? Это не трусость, а военная хитрость. 'Роберту, графу Парижскому, от князя Галиллейского Танкреда Гискара. Я получил твое послание. Признаюсь, первым моим движением было - выбросить его, не читая.

Все здесь долгое время пребывали в уверенности, что ты мертв, а когда твои друзья воспряли, узнав, что, паче чаяния, их товарищ жив, разнеслась весть, уравнявшая тебя живого с мертвыми. Гуго Великий сообщил: что ты принял мусульманство, что сейчас проживаешь в Эль Кайре у тамошнего халифа, ходишь в большой чести, носишь сарацинскую одежду, собираешься вступить в войско сарацин.

Не скрою, многие, в том числе и я, поверили твоему обращению. Сам знаешь, бывало, когда воина-христианина неверные обращали силой. Такое могло произойти с каждым.

Но обращенный мог вернуться и покаяться. Потому, когда твой родственник Гуго отказался платить выкуп (что за отступника просят деньги, мне тогда уже показалось странным) я решил действовать самостоятельно. Но тот же Гуго передал, будто король Филипп берет все заботы по вызволению тебя из плена на себя, и запрещает этим заниматься кому-либо под страхом оскорбления королевского достоинства. Я отступился в большом подозрении, что всех нас водят за нос. Гуго Вермандуасский, возглавивший несчастливую экспедицию в Станкону, Фригию и Караманию, после своего бесславного поражения укрылся в Тарсе, где и умер от ран.

Итальянец Буальди, который, якобы, тебя хоронил, исчез бесследно. Еще слухи о тебе распускали венецианцы, с которыми принц Селим передал послание о выкупе, но и они отбыли - спросить не у кого. Больше же всего меня печалит, что я опрометчиво дал клятву Гуго, не выкупать тебя.

Что ты мне поведал о своих обстоятельствах, уже известно твоим друзьям, да и врагам тоже. Первые радуются, что ты жив и не посрамил славы христианского оружия, вторые шипят и строят козни. Боэмунд в трудах. С каждым днем венец, возложенный на него, становится все тяжелее и тяжелее. Отправляю письмо тайно, как ты и просил.

Твой друг Танкред.' - Идет игра? Я был прав? Но что есть ее цель, не понятно. А тебе? - спросил Тафлар.

- Мне тоже.

- В письме, между прочим, упоминается добрый родственник, который не позволил заплатить за тебя выкуп. Кто он?

- Гуго Вермандуа. Брат короля Филиппа.

- Значит короли не только твои дальние предки, но и близкие родственники.

- С такой родней - врагов не надо.

- Не хочешь рассказать поподробнее? Я не просто любопытствую. Следует разобраться. Мне почему-то кажется, что нити интриги тянутся с твоей родины.

Такое возможно?

- До того как прочитал послание Танкреда, ни за что бы не поверил. А сейчас - не знаю. Но слушай. Я родился и вырос в большом, но плохо укрепленном замке…

Он рос в большом, но плохо укрепленном замке, возносящим свои башни над водами Сены севернее Парижа. Прапрадед Роберта - Гуго выстроил его на высокой, круто обрывающейся в воду скале. Такие укрепления стали возводить еще со времен их предка Роберта Сильного, который единственный смог помешать норманнам, захватить Париж. Замок представлял собой незамысловатое, но надежное укрепление, сложенное из природного камня. Донжон и старая стена остались с прежних времен. К ним позже пристроили жилое здание. Отец Роберта, тоже Роберт продолжал строительство.

Для возведения рядом с донжоном новых жилых покоев он выписал мастеров из Клюни и Лиможа. Шестилетний Роберт все время не занятое сном и едой проводил на строительной площадке, заваленной глыбами камня, изрытой ямами для извести, заполненной снующими туда-сюда рабочими. Они сначала что-то мерили длинными веревками, а потом вместо того чтобы строить дом, начали рыть яму. Роберт был разочарован. Он был уверен, что приехавшие в их замок знаменитые мастера (что такое знаменитый мастер он, правда, не очень себе представлял) построят дом за день, или за два. Ждать дольше ему было скучно. Как строят свои дома крестьяне, он видел не раз. Там всего-то и надо: набрать хвороста, обмазать его глиной - получались стены, потом присыпать их землей и покрыть крышей. Вот и весь дом. Но даже ребенок понимал, что внутри замковых стен такие хибары ставить не годится.

Еще прадед возвел рядом с донжоном узкую длинную казарму, конюшни и даже кузню из дикого камня.

Каждое утро, позавтракав и наскоро перекрестившись чумазой ладошкой, юный наследник отпрашивался у матери, посмотреть, как идут дела на стройке.

- Иди, только не лазь пожалуйста по камням. Попроси Ингара провести тебя на стену. Посмотришь оттуда.

- Не бойся за меня. Я уже большой.

- Конечно большой, и по тому должен понимать: если с тобой что-нибудь случится, я очень испугаюсь и твой не родившийся еще братик или сестричка тоже испугается.

Это очень плохо. Ты ведь уже знаешь, каждый рыцарь в ответе за тех, кто слабее его и в ответе за свои поступки.

- Перед отцом? - вырвалось у мальчика. Он уже представлял, как полезет по гладкому боку известняковой глыбы, цепляясь за зарубки оставленные теслом каменотеса.

- И перед ним, и перед Богом. Но, прежде всего, перед самим собой.

Вот всегда так: мать умела говорить тихо и ласково, но ее все слышали, и не потому что боялись. Он, Роберт-младший, разве боится? Нет.

Выбегая из высокого сумеречного зала, где располневшая за последнее время мать, проводила время у камина, мальчик пытался соединить несоединимое. В нем боролись желания. Хотелось тотчас вскарабкаться на самую высокую кучу, сложенных друг на друга блоков, и запрыгать потом со штабеля на штабель, каждый раз ощущая замирание сердца, когда между плитами раскрывала зев глубокая щель. По другую сторону стояла ответственность за спокойствие матери.

Он даже не полез сразу, остановившись на полпути к штабелю. Все испортил Герберт - паж на четыре года старше Роберта. Тот уже карабкался на вeрx. Отстать наследник графа Парижского не мог, уже на бегу приходя к отчаянному компромиссу: он, конечно, полезет вслед за Гербертом, но будет очень осторожен.

Через несколько дней, хоронясь между еще не отесанными валунами, мальчик стал невольным свидетелем разговора родителей. Мать в сопровождении отца вышла погулять. Близко к строительству она не подходила, наблюдая за работой с небольшого возвышения. Отец расстелил на камне плащ и заботливо усадил мать.

Роберт притаился, опасаясь даже дышать в полную силу. Сейчас ему следовало находится совсем в другом месте. Отец отправил его к священнику замковой церкви отцу Геранну, обучаться грамоте. На том настаивала мать. Отец, как раз считал, что корпеть над книгами и пачкать руки в чернилах не самое лучшее занятие для юного наследника, но уступил. Спорить с беременной женой из-за такого пустяка было бы нелепо и жестоко.

Юный непоседа, конечно, собирался посетить отца Геранна, только вот дождется Герберта. Они поспорили, кто первым взберется на изрядно выросший штабель строительных блоков. А уже после выяснения такого животрепещущего вопроса он пойдет учиться. Герберт опаздывал, вот и приходилось теперь отсиживаться в сырой холодной щели, надеясь что отец не станет карабкаться по камням, не найдет свое непослушное дитя и, соответственно, не всыплет ему за непослушание.

- Тебе не холодно? - ласково спросил отец.

- Пока - нет. Здесь так хорошо. Солнышко. Надоело сидеть в четырех стенах.

- Да, сейчас не разгуляешься. Прости, что превратил замок в руины в такой неподходящий момент. Но ты знаешь, нам приходится спешить.

- Может быть, ты преувеличиваешь опасность? Король Генрих, а потом и королева Анна много раз заверяли тебя в своем расположении. Если короли нарушают слово, данное при таком количестве свидетелей, они теряю последний авторитет.

- О каком доверии, авторитете и порядочности можно говорить в отношении этой рыжей самки, сменившей королевскую мантию на одеяло в герцогской спальне через год после смерти супруга? Да и не в ней дело. Анну оттирает от дел сын. Филипп недвусмысленно заявил мне, что не потерпит усиления наших замков.

- Но мы живем на границе.

- Вот он и опасается, что под видом охраны рубежей, я так усилю цитадель, что смогу из-за ее стен диктовать ему свою волю.

- Филипп потребовал клятвы?

- До этого не дошло. Разговор происходил с глазу на глаз. Но он не оставил мне выбора. А раз нельзя действовать открыто, спешно пришлось распускать слухи о строительстве новых жилых покоев, шумно собирать мастеров и рабочих.

- Думаешь, он не догадается?

- Уже. Но вся округа оповещена - я жду прибавления семейства, строю дом. Будет странно, если обозы, предназначенные для мирного строительства, начнут останавливать люди короля. Два таких предприятия, как постройка дома и укрепление стен, конечно, дорого нам обойдутся, зато наши дети будут надежно защищены от своего сюзерена.

- Если бы их безопасность зависела только от высоты стен!

- Нам некуда деться. Я - прямой вассал, да еще и родственник. Капетинги сейчас всего боятся, а нас, младшей ветви - вдвойне.

- Трон мне кажется не самым уютным местом.

- Конечно. Головы в борьбе за него летят как листья в осеннюю пору. Но даже если его утыкать гвоздями, Филипп будет сидеть и улыбаться…

- А чем ближе подойдешь, - перебила мать, - тем лучше будет видно, что эта улыбка - оскал зверя.

- Мы не одиноки. Большая часть владетельных сеньоров королевского домена находится точно в таком же положении. Своему брату, Большому Гуго, Филипп тоже запретил укрепляться.

- И что тот?

- Стелется ковриком под ноги брату. Он не очень умен и не вполне честен. Что остается такому ничтожеству?

- Роберт, я боюсь за нас и за наших детей.

- Не надо. Я могу защитить и тебя и их. Ты мне веришь?

- Как я могу не верить самому блестящему рыцарю Иль де Франс?

Из своего укрытия маленький Роберт видел, как отец помог матери встать, поправил ее одежду. Они еще постояли близко, близко, глядя друг другу в глаза, и улыбаясь, пошли к двери донжона.

Тогда все обошлось. Вскоре мать разродилась здоровой девочкой, которою назвали Идой. Отец поставил новый дом из бело-розово-коричневого камня. Одновременно он смог поднять и укрепить стены.

Страшное случилось через пять лет, когда смерть вырвала у них мать. Бездонная холодная пропасть разделила тогда жизнь Роберта на две неравные половины, одну - короткую, пронизанную теплом и светом, другую - бесконечную и вначале совсем холодную и темную.

Мать умерла родами. Брат, своим появлением на свет убивший мать, прожил всего один день. Едва успели окрестить. Кладбище, расположенное за замковой церковью, взгорбилось двумя свежими холмиками. Один - побольше, один - поменьше. Враз постаревший и почерневший отец проводил возле них целые дни, молча разговаривая с ушедшими.

Наследник графа тогда не долго оставался в опустевшем, придавленном горем замке.

Уже год как он жил в Блуа. Со Стефаном Шартрским и Блуасским был заключен договор, по которому Роберт поступал к нему на службу в качестве пажа с последующим посвящением.

Раз в два года Роберт навещал родной замок. В его приезды отец несколько оживлялся, но все равно, от прежнего графа Парижского остались только знако-мые черты да осанка. Он стал нелюдим и неулыбчив. Стройки в замке прекратились.

Ида росла тихой задумчивой девочкой. Она дичилась Роберта, да и сам он не очень умел с ней обращаться.

В пятнадцать лет он прошел посвящение в оруженосцы. На церемонию собрался весь Блуасский двор. Слух, что король собирается нанести визит графу Стефану, не подтвердился. Вряд ли Филипп когда-нибудь отважится на подобный шаг.

Граф Парижский появился в Блуа утром в день церемонии. Но поговорить отцу и сыну не удалось. Суматошный день закружил Роберта-младшего, а на завтра отец уезжал.

На прощание только успел сказать, что дома ждут некоторые перемены.

Построенный некогда для матери дом обжили уже без нее. Чистый светлый с высокими сводчатыми окнами зал рождал гулкое эхо. У дверей наследника графского титула встретил отец и подвел к невысокой женщине с бледным одутловатым лицом. Из-под ярко оранжевого платья незнакомки выглядывала зеленая шелковая туника. Цветная какофония неприятно цепляла взгляд. Но еще больше поражали глаза: отрешенные, ни злые, ни добрые - никакие. В глубине их Роберту померещилось нечто животное.

Кто она? Бонна Иды? Но слуги не вешают на себя по пять фунтов золота. Роберт вопросительно посмотрел на отца и поразился. Лицо графа было не суровым или хмурым - к такому все давно привыкли - оно было несчастным.

Юный оруженосец уже начал кое-что понимать, но не хотел этого понимания. Только память о долге, да неприятная, недостойная жалость к отцу удержали его на месте.

- Познакомься, Роберт, Это - Алиса Буржская - моя жена.

Отец не сказал формулу до конца: '… и твоя мать'. Женщина вполне могла оскорбиться недоговоренностью. Но ни одна черточка красивого полусонного лица не дрогнула. Либо она прекрасно владела собой, либо ей все было безразлично.

Роберт не встал на колено, как того требовал обычай, только поклонился, получив легкий кивок в ответ.

Из коридора, открывающегося в зал высокой аркой, послышались шаги. Высокий юноша чуть моложе Роберта вошел и занял место рядом с Алисой. Видимая бесцеремонность покоробила, но отец тут же внес ясность: юноша оказался сыном Алисы, по странному совпадению тоже Робертом. В отличие от матери, он имел смугловатую кожу. Тонкие, вьющиеся, рыжеватые волосы свисали вдоль узкого лица. Карие глаза были широко расставлены. Над узким, почти безгубым ртом нависал настороженный нос. Лицо как лицо. Но его портила гримаса брезгливости, которую юноша даже не пытался скрыть.

Закон вежливости требовал от Роберта первого шага, но он не мог его сделать.

Только сейчас до него окончательно дошло - отец женился. Он привел в дом чужую, безразличную женщину и ее сына.

Он сдержался, хотя самым лучшим было бы исчезнуть, вихрем вылететь из зала, из башни, и скакать обратно в Блуа, да хоть к черту, только подальше от оскверненного дома.

Отец понял. Сославшись на усталость после долгой дороги, он двинулся из зала, приказав сыну, следовать за собой.

Они вышли в плотные сиреневые сумерки. На бледном небе перемигивались первые едва заметные звезды. Ветер нес от Сены запах воды и мокрой земли.

- Куда теперь? - окликнул Роберт, шагающего впереди отца.

- Туда, где нет посторонних.

За нежилым, восточным, крылом пряталось высокое узкое недостроенное здание.

Роберт старший торопил мастеров с его постройкой, рассчитывая успеть к рождению третьего ребенка. И они не успели, и ребенок не выжил. Слабенького синюшного мальчика окрестили в старой церкви - приземистом круглом здании с такими же круглыми пристройками, напоминающем толстуху в пышной юбке.

Новая церковь вся была устремлена вверх. Даже в незаконченном виде она поражала гармонией. Высокие узкие окна и стрельчатые арки придавали ей необыкновенную легкость. Здание будто парило над землей, окутанное сумрачным светом.

Отец и сын вошли в храм. По углам громоздились кучи строительного мусора. Только середина оставалась свободной. Роберт-старший обернулся. В сгустившейся темноте лицо отца казалось осунувшимся больше обычного. Роберт-младший не выдержал и заговорил первым:

- Зачем?! - слово вырвалось против воли. Разве может сын требовать отчета у отца? Однако его толкала на неосторожность боль, - Вы забыли ее? Любите эту… - чуть не вырвалось 'куклу'.

Надо бы замолчать, не то дальше прозвучат совсем уже непотребные слова, а за ними придет черед и позорным горьким слезам.

- Я привел тебя сюда, подальше от чужих ушей, чтобы поговорить как с мужчиной, но пока вижу только обиженного мальчишку, который ничего не услышит и не поймет.

Придется отложить разговор.

Отца уже не было видно в наступившей темноте. Только слова черным ночным эхом бились о своды.

- Простите, монсеньер. Я выслушаю все, что вы сочтете нужным мне сказать с почтением.

У графа Блуасского хорошо обучали этикету. Фраза получилась идеальной и прозвучала бы соответственно, кабы не дрогнувший голос. Но отец молчал. В какой-то момент Роберту даже показалось, что он остался один. Наконец тишину разнял тяжелый вздох.

В темноте стоял уставший, одинокий, стареющий мужчина, который надеялся на понимание, возможно, собирался поделиться чем-то глубоко затаенным, а нарвался на мальчишескую истерику. Эта мысль отрезвила Роберта, и заставила все внутри скрутиться от стыда.

Он опустился на колено. Отец не мог видеть этого, но догадался.

- Простите меня, мессир. Прости, папа! - последняя фраза слетела сама собой. Так маленький мальчик когда-то просил прошения у огромного, веселого, прекрасного человека.

Во тьме чиркнуло кресало, затеплился синеватый огонек. Отец поднес трут к плошке с маслом, запалил фитиль.

- Встань, Роберт, вижу, ты научился владеть собой и, главное, слушать не только себя, но и других. В твоем возрасте такое удается далеко не всем. Ты становишься мужчиной. А теперь скажи честно, ты до конца справился с обидой или только следуешь правилам этикета?

- Мне плохо, - честно признался Роберт. - Все прошедшие годы, вы помнили ее, и вдруг…

- Я и сейчас ее помню. Нет ничего на земле, что заставило бы меня, ее забыть.

Это уйдет из мира только вместе со мной. И поверь, сын, мне тоже плохо. Сейчас, может быть, как никогда.

Отец замолчал, По лицу пробегали блики света. Слабенький огонек трепало сквозняком.

- Ты и твоя сестра самые близкие мне люди, - кроме вас у меня ничего нет. Так вот: мне пришлось ввести в дом эту женщину в обмен на вашу жизнь. Постой, помолчи, - остановил он вскинувшегося Роберта. - Скажем так: меня поставили перед выбором. Я выбрал вас. Что же касается именно Алисы - по большому счету, мне все равно. Я только прошу тебя об элементарной вежливости. Ни ты, ни Ида не обязаны называть ее матерью, а ее сына братом, хоть он и носит теперь мое имя.

- Кто? - юноша спросил, разумеется, не о противном мальчишке, но старший понял и откликнулся:

- Не могу сказать. Я связан клятвой. И прошу тебя, будь осторожен, насколько это вообще возможно.

- А как же Ида?

- Я отправляю ее в Руан к родственникам матери. Ты сможешь проводить ее туда, или у тебя есть другие обязательства?

- Конечно, я отвезу ее. Но оттуда мне придется возвращаться прямо в Блуа.

Отец не ответил, только тяжело вздохнул. Одновременно, лизнув ночь последним язычком слабенького пламени, угас светильник.

Много позже, вспоминая ночной разговор в недостроенной церкви, Роберт осознал его как окончательный разрыв с детством.

С отцом они виделись редко. В предпоследний раз свидание случилось на посвящении в рыцари. Короля опять ждали и, опять, как несколько лет назад - напрасно. Никто, впрочем, не расстроился. Отсюда, из Блуа, королевский домен, как и сам номинальный сюзерен, выглядел, по меньшей мере, незначительно.

Стефан граф Шартрский и Блуасский был богаче Филиппа I и относился к тому с некоторым презрением, как и ко всем Капетингам. Исключение составлял отец Роберта. К нему одному всесильный вельможа питал дружеские чувства. Секрет был прост - они вместе воспитывались. Начав службу, как водится, с пажей, оба мальчика со временем прошли посвящение в оруженосцы, а за тем и в рыцари.

Отец рассказывал Роберту, как их облачили в белые льняные хламиды и отвели на ночь перед посвящением в церковь, молиться при оружии, и как они в ночь бдения перемешали искренние молитвы с неудержимыми мальчишескими фантазиями. Зато утром почти не волновались, и посвящение прошло гладко.

Роберта посвящали накануне Троицына дня. В Блуа строго соблюдали старый кодекс.

Новик прошел все этапы: строгий трехдневный пост, ночь в молельне, утреннее омовение. После которого ни с того, ни с сего запаниковал: вдруг в самый ответственный момент, например при лобызании, сделает что-то не так? Чем больше он старался подавить волнение, тем сильнее его трясло.

Роберта уже вели одевать, когда в шеренге гостей мелькнуло лицо отца. Тот смотрел с тревогой и сочувствием. Все дальнейшее слилось для Роберта в сплошную круговерть цветов, запахов, голосов, боя барабанов и рева труб. '… рыцарю вменяется иметь страх Божий' 'Рыцарь обязан служить…' 'Да не обидит рыцарь слабого…' 'Да не обернет рыцарь острия меча на турнире…'.

Его внезапно затошнило. Именно этого он боялся с самого начала. Превозмогая дурноту, юноша поднял голову и - о чудо, в пестрой слившейся в цветастый хоровод толпе опять натолкнулся взглядом на отца. Никакой суровой печали. Роберт увидела добрую, ободряющую и даже озорную улыбку. Стало легче.

До конца церемонии он ни разу не споткнулся, четко и громко прочел клятву, и только будучи облаченным - уже в золотых шпорах, верхом на коне - понял, что вот-вот потеряет сознание. Кто-то поддержал, взял коня под уздцы, провел по кругу.

Роберту осталось только приветственно поднимать руку.

Он рухнул на землю в простенке, на заднем дворе. Вдалеке ровно шумела толпа гостей. Помрачение было мгновенным. В глазах потемнело, и из этой темноты, во всполохах красного пламени, помчались белые кони. Роберт тут же открыл глаза.

Над ним склонялось родное лицо.

- Пей, - отец поднес флягу к губам сына.

- Я опозорил тебя, - от обиды голос юноши дрожал.

- Ты молодец. Ты все прошел прекрасно. Бывало, что уже из церкви выносили на руках. - Ты молодец, - повторил Роберт-старший.

Только тут дошло окончательно - его посвятили! Не умея сдержаться, новоиспеченный рыцарь уткнулся головой в плечо отца и заплакал. Отец, прижимая к себе такого большого и сильного мальчика, тоже смаргивал слезы.

Граф Парижский умер через пять лет. Умер дома от воспаления легких. Роберт успел.

Весть о смертельном недуге отца застала его на турнире в Безансоне. Бросив все - наследник графа погнал коня в родной замок.

В большой отцовской спальне, на кровати застеленной покрывалом из волчьих шкур, умирал самый любимый и родной для него человек.

Роберт старший лежал неподвижно, часто и хрипло дыша. Черты лица заострились. На щеках ярко алые пятна перемешались с синими тенями. Молодой священник, сменивший отца Геранна, с появлением наследника, предупредительно вышел из комнаты. У изголовья осталась только мадам Алиса. Она почти не изменилась с их первой встречи - то же красивое, бледное, неподвижное лицо. Только сегодня по нему непрерывно струились слезы. Надо же, и камень может плакать, мельком подумал Роберт-младший.

Почувствовав присутствие сына, умирающий открыл глаза. Роберт склонился над ним и сквозь хрип услышал:

- Ухожу к ней… береги Иду… надо - замуж иначе опасно… Ты стал сильным, за себя теперь можешь постоять.

Последние слова он выговорил связно, на одном дыхании. Оно и стало последним.

Они вместе с Алисой хоронили отца. Вместе стояли на отпевании, вместе возвращались с кладбища, где к двум, почти сравнявшимся с землей могилам присоединилась третья.

Оказалось, что эта, похожая на фарфоровую статуэтку из далекой страны Хань, женщина любила отца, без какой-либо надежды на взаимность. Горе примирило Роберта с мачехой. Но, отбыв в холодном, ставшем таким чужим замке положенное время, новый граф Парижский уехал.

В Руане Роберт немного успокоился на свадьбе Иды, передав сестру с рук на руки родственнику герцога Нормандского Роберта. Среди дремучих северных лесов, в прекрасно укрепленном замке, под охраной дружины мужа она была недосягаема для неизвестного злодея.

Дальнейшая жизнь графа Парижского складывалась из турниров, сражений, штурмов, ближних и дальних походов. Он давно научился противостоять врагам. Со временем опасения отца стали казаться чем-то вроде детских страхов, о которых вспоминаешь с улыбкой.

Глава 4

Удобное для переправы место обнаружилось на закате, когда солнце уже наполовину провалилось в глухой ельник, стеной стоявший на противоположном берегу. Деревья выстроились над водой, как шеренга угрюмых черных воинов. Из-под них обрывался глинистый, щетинившийся корьем берег. На присмотренном месте он имел изрядную плоскую отмель, уходящую за поворот реки. Следуя по ней можно было выбрать вполне пригодное для подъема место Однако переправляться в сумерках никто не рвался. Здешний, поросший светлым лиственным лесом, берег выглядел не таким мрачным. И вообще - это был их край.

Река разделяла не только землю, она отделяла сегодняшнее, скудное и трудное существование от зловещего и темного, ожидающего по ту сторону.

Люди по большей части помалкивали. Хаген не наставлял Дени. Дени не трещала как сорока, Соль и Лерн не спорили, как обычно. Не бурчал Гарет. А Марк выговорившись накануне, вообще не проронил за весь день ни слова.

Так молчком, не сговариваясь, и остановились на привал, выбрав плоскую и ровную как денежка полянку у воды.

На ужин жарили козлятину. Повезло Лерну. Двигавшийся в арьергарде барон, наткнулся в заросшем по самый срез овражке, на маленькое козье стадо. Когда его отыскал, обеспокоенный Роберт, с крупа лошади Лерна свешивалась добыча.

В прозрачном вечернем воздухе быстро распространился и стал подманивать запах жарящейся дичины. Все стремились поскорее закончить дела. Первым, естественно, оказался Дени. Он то с одной, то с другой стороны подбирался к, насаженной на вертел, тушке, пробуя отколупнуть кусочек. Пальцы жгло. Дени сначала дул на них, потом засовывал в рот, остудить и облизать. В этот момент он забывал об опасности и тут же получал подзатыльник от Гарета.

Проходивший мимо Хаген, посоветовал:

- Шабером своим ковырни, а рукой только придерживай. Смотри, Гарет отвернулся.

- Учи, учи, щас и ты получишь! - распрямился старик, не терпевший вмешательства в процесс готовки.

- Мы ж только попробовать. Вдруг уже готово, - Хаген прикрыл голову рукой, будто и впрямь опасался затрещины. - Вон и Соль - тоже.

- Господин Соль - человек степенный. Он себе не позволит руками в костер лазить.

Обращением 'господин' Гарет выделял только Соля, Роберта иногда величал 'графом', прозвище Лерна игнорировал, звал по имени - Рено, а к Дени - как Бог на душу положит: то мальцом, то свиненком, то наказанием.

Перебранка вызвала повышенный интерес остальных. Постепенно они взяли недожаренную козу в кольцо. Не на шутку осерчав, Гарет грудью кинулся прикрывать ужин от расхитителей.

- Уставились, что волки голодные! Сказано - не готово. О, и дармоед тут же вертится. - Любопытствующий Дар, топтался сбочку. - Я ж видел, как ему господин Соль здоровенный кусок от козочки откромсали.

Первым расхохотался Лерн, за ним остальные. Даже Роберт заулыбался.

Решение принято, все что свершится - свершится завтра. Сегодня был последний, беззаботный (какой уж он там беззаботный!) вечер.

В другой жизни - будто и не с ним было - остались пышные разгульные застолья в севера и утонченные трапезы востока; сладкое, густое вино и танцующие полуобнаженные женщины. Жалел ли Роберт? Иногда, легким флером проносилось мимолетное сожаление. Не о еде, разумеется, там, вдалеке остались часть его, осталось понимание, остался чужак, иноверец, нареченный враг - Тафлар, с которым Роберт мог обсуждать вещи, о каких никогда не заикнулся бы со своими.

Гарета взяли в кольцо, обложили, можно сказать. Тот в отместку переманил на свою сторону Марка. Теперь они вдвоем крутили вертел, чтобы равномерно прожарилось со всех сторон.

- Ты не христианский рыцарь, ты - Анхримнир помощник злокозненного Локи, - рыкнул Хаген, усаживаясь прямо в траву. Все уже расселись. Дальше перепалка пошла снизу вверх.

- Кого это господин Хаген поминает? - шепотом спросил Дени у Соля.

- Язычников. Первый - повар богов. Второй - сам бог хитрый и злой.

Ждать ужина, впрочем, оставалось не долго. Жаркое наконец, сняли с распорки.

Гарет как всегда протянул нож Роберту.

- Дели сам. Что ты каждый раз церемонию из чепухи устраиваешь? - отговорился тот.

Старик хмыкнул, но, орудуя ножом, тихонько прошелся, в том смысле, что вот собрались в лесу благородные господа, да и одичали враз, стоило 30 лье от дома отъехать.

Коза все ж была не маленькая. За первой порцией приправленного луком и диким чесноком мяса, последовала добавка.

Первым взмолился умеренный в еде Соль:

- Все! Больше не могу.

- Да я уже отрезал, господин Соль.

- Отдай Дени, он всегда голодный.

- Не отдам! Этот свиненок успокоится только, когда на первом куске сидеть будет, а последним давиться.

Черный заречный лес загораживал полнеба. Из-за него выползала ручка гигантского ковша из семи звезд. Рядом раскорячилась буква 'М'. Тафлар называл ее Касиопеей и еще как-то, Роберт забыл. К полной луне подкрадывалась тучка…

Лежать бы так и лежать, глядя в черное расшитое звездами небо, да слушать неспешную беседу у костра. Сейчас Хаген с Лерном начнут вспоминать свои сражения.

Грает будет поддакивать тому и этому. Потом загудит Марк. Он воевал в отряде Раймунда Тулузского, ходил на Эдессу, вернулся как раз к началу штурма Иерусалима. Только Соль в такие разговоры никогда не вступал.

Однако привычное течение беседы сбил нахальный мальчишеский голос:

- Я про войну слушать не хочу, господин Гарет. Я лучше спать пойду.

- Чем это тебе, свиненку, рассказы про войну не нравятся? - не на шутку рассердился старик.

- И не свиненок я. Меня мессир граф в пажи определил.

- Это он поторопился. Поторопился. Я вот сейчас встану и уши тебе оторву за непочтение.

Кряхтя и отдуваясь, старик начал подниматься с валежины.

- Гарет, - окликнул его из темноты голос Соля, - пусть его. Не хочет слушать, не заставляй.

- Да что же это, господин Соль? О чем же нам тут говорить, чтоб свиненка, то есть, извиняюсь, пажа голозадого позабавить?

- А ты сказку расскажи.

- Не знаю я сказок. Что я вам, нянька?

- Ни одной? И в детстве не слыхал?

- Сколько себя помню, мне сказывали, как оружие содержать, сбрую чинить, за конями смотреть, потом - как молодому графу нужным быть. Разве… как от нечисти обороняться. Только ерунда то.

- Не увиливай, расскажи! - встрял Лерн. - Это ж так интересно. Представь: приехали мы в… неизвестный замок, - Лерн суеверно не стал упоминать Барн. - А там - ни хозяев, ни слуг - одна нечисть: альвы, тролли, лешие, привидения. Что делать?

- Креститься!

Компания дружно захохотала. Ничего не скажешь, Гарет удачно срезал острого на язык барона Геннегау.

- Дени, ты, песнь о рыцаре Роланде слышал? - спросил Лерн, когда все отсмеялись.

- Родич Карла Великого. Его сарацины заманили в горы и убили. Карл вернулся и сарацин положил. А тела Роланда и его друзей отвезли на родину и похоронили в Бле.

- Я читал, - неожиданно вступил в разговор Соль, - повесть о короле бриттов Артуре. Он прославился многими подвигами, собрал все земли на острове под свою руку…

- Так во всех сказаниях: жил, жил, мечом махал, - сварливо перебил Дени, - махнет раз - замок падет, махнет другой - соседнее королевство.

Гарет стремительно, без всякого кряхтения прыгнул в сторону мальчишки. В темноте далеко разнеслась звонкая оплеуха.

- Еще слово поперек вставишь - утоплю, сопливец, не посмотрю, что паж.

- Вы не правы, юноша, - как ни в чем не бывало, продолжил Соль. - Не все обстояло гладко в королевстве бриттов. Один из рыцарей, побратим, почти приемный сын Артура влюбился в королеву.

- Эка невидаль, - хохотнул Лерн.

- Влюбился наповал и все свои клятвы забыл.

- А король, чего? - несмело спросил Дени, косясь на Гарета.

- А король явил благородство: отпустил их с миром. Только после того как они ушли, королевство развалилось, и сам Артур пал в бою.

Неожиданное молчание воцарилось на поляне. Ночь под звездами. Длинная дорога без конца. Их объединило общее устремление и общая печаль. Может, о несовершенстве мира? Ни один из этих закаленных в сечах, продубленных горестями людей, не ответил бы на вопрос, что на самом деле их свело и удерживает вместе.

Молчание, впрочем, продлилось не долго.

- Я слышал похожую историю, - пророкотал Хаген. - Только короля звали Бранн - Ворон, да и не король он был, а вождь язычников. Точно, была у него неверная королева и двенадцать рыцарей. А чтобы они не передрались за трапезой, кому первый кусок достанется, Бран усадил их за круглый стол. Так и сидели кругом.

Все оказались равны, и Бран - первый среди равных.

- У нас тоже король считается первым среди равных.

- Не равняй их и нас, Роберт, - откликнулся Соль, - У нас король признает себя равным потому, что силенок у него маловато. Своим доменом только и правит, попробуй он сунуться например в Блуа, или вон к родственникам Лерна в Генегау - от него только перья полетят. А формула - так, компромисс.

- В предании бриттов могущественный король уравнял с собой в правах своих вассалов. Да не на словах - по-настоящему. Даже противится не стал, когда равный у него жену увел.

- Но, господин Соль, как же так? Взять и жену отдать! Так не бывает, - пискнул Дени.

- Конечно, не бывает. Но, наверное, должно быть. Разве не лучше отпустить женщину, если любишь ее и видишь, как она мучается рядом с тобой из-за любви к другом?.

- А король Марк Тристана убил. Он тоже его жену, то есть королеву любил. Я жонглеров слышал. Они консоны исполняли и песнь о Тристане и Изольде. Женщины плакали. - Дени опять встрял, несмотря на реальную угрозу новой затрещины.

- Говоришь, убил Марк Тристана? - Роберт поднял голову, посмотрел в сторону Дени.

Узкое личико мальчишки пылало от жара костра, да и от давешней оплеухи, поди.

Глаза блестели. - Скажи, господин паж, тебе самому какая история больше нравится: про короля бриттов или короля Марка?

- По душе - конечно про короля Артура, а по жизни… свою жену просто так никто не отдаст.

- Марк, а ты что скажешь? - принялся раздувать пламя дискуссии Лерн.

- Не слышал я таких сказок. Мне в детстве больше про Лиса рассказывали, - тактично ушел от ответа бывший послушник.

К разговору о любви и неверных женах больше не возвращались. Такие темы как-то не были приняты в их кругу. Сегодня их подбил несмышленый Дени, а может феи колдовали над затерянной в бескрайних лесах полянкой.

Спать пока никто не собирался и чтобы поддержать разговор, Лерн предложил придумать Марку родословную. Но тот категорически отказался, мол, спутаюсь, и все вранье наружу выйдет.

Сам Лерн приходился двоюродным племянником графу Геннегау. Пожалуй, только Соль мог с ним поспорить родословием. Тот возводил свой род аж к римлянам.

- Господин Гарет, - почтительно обратился, снедаемый любопытством Дени к своему мучителю, - а мессир Роберт происходит от Шарлеманя?

- Нет.

- А от кого? - въелся Дени.

- От графа Роберта Сильного, который Париж от викингов отстоял. Ты вон лучше у Хагена расспроси от кого он свой род ведет.

- Я и так знаю. Он говорил.

- Ну, и от кого?

- От панталон.

- Чего!!? - взревел Хаген.

Следующую реплику Дени подал из дальних кустов. От костра его сдуло:

- Господи Хаген, вы же сами мне говорили, что от панталон происходите.

Роберт первым сообразил в чем дело и покатился со смеху.

- Погоди, Хаген, да постой, тебе говорю! Все равно его в темноте не догнать, только о кусты обдерешься, да шатры повалишь.

- Я этого клопа провансальского придавлю, когда поймаю!

Роберт поднялся и примиряюще положил руку на плече Хагена.

- Я свидетель. Ты при мне говорил мальчишке, что по прямой происходишь от славного конунга Рагнара Кожаные Штаны. Говорил?

- Ну, говорил.

- Парень с трудом перешел с южного лангедока на северный лангедол. Еще путается, но суть уловил правильно. Не находишь?

Роберт все же отодвинулся от вспыльчивого барона подальше. Тот задумался, сохраняя на лице зверскую мину. Быстро соображать барон Больстадский не умел, но и злопамятным не был.

- Эй, паж недорезанный, выходи. Бить не буду!

- И в костер не забросите? - голос Дени едва доносился с дальнего конца полны.

- Нет. Я лучше тебе расскажу, кто был мой предок.

Дени бочком подобрался к развеселившейся компании.

- Садись, - Хаген указал место у костра и начал просвещать рыжего пажа.

Утро заполнило поляну холодным плотным как белая кошма туманом. Костер беспомощно трепетал, освещая исключительно самого себя. Благо, лошади отозвались на свист, прибежали плотной группкой.

- Ишь, жмутся к людям. Забоялись, - констатировал невидимый Гарет.

Собирались на ощупь, почти не разговаривая. Не торопились. Куда спешить в такое утро?

То тут, то там раздавалось бряканье, всхрапывали кони. Из тумана, окружившего костер желтой мерцающей сферой, высунулся Дени, протянул руки к огню, погрелся немного и сгинул. Гарет и Марк закрепили на рогульках поперечину с подвешенными на ней кусками недоеденной вчера козы и отошли. Дени вынырнул тут как тут и отхватил своим шабером кусочек.

В плотном как молоко тумане водились лесные духи. Один на грани видимости пошевелил космами и заворчал голосом Хагена.

Туман не охотно отступал под лучами жалкого осеннего солнца, оставляя на металле и гладкой коже испарину. Плащи обвисли, пропитавшись холодной влагой. Когда сборы закончились, люди потянулись к костру. Белесые полосы растянуло по краям поляны, запутав с пожухлой травой.

С завершением завтрака не торопились. Решили дождаться, когда широкое разделенное на дюжину рукавов русло реки, станет просматриваться полностью.

Благо, сегодняшняя переправа не походила на предыдущую. Артачившиеся поначалу кони, едва замочили ноги и на закатной сторонке пошли веселее.

Роберт выехал вперед, как всегда делал на опасных участках. В арьергард отрядил Хагена. Непосредственной опасности вроде не было, но само место, отмеченное столькими душегубствами, заставляло быть начеку.

Беспокойство всадника передалось коню. Он всхрапывал, прядал ушами и поддавал головой. Перегнувшись через высокую луку, Роберт похлопал животное по шее. Сзади раздавался равномерный топот коней его отряда.

Держась на северо-запад, они ни сегодня - завтра выйдут на Барнскую дорогу.

Осталась последняя возможность предупредить товарищей и потребовать - пусть уходят. Он один пойдет в замок. Если там тихо - вернется к Критьену. Если беды происходят оттуда - скорее всего он погибнет, но постарается захватить с собой на тот свет как можно больше врагов. Это - его квест.

На Бенедикта напали человек пятнадцать. Будем считать их - мобильным отрядом. В их отсутствие замок должны охранять еще сколько-то вооруженных людей. Итого - двадцать с небольшим. А нас всего семеро, вернее шесть с половиной. Хотя, приблудыш и за половину не сойдет.

Но ведь не послушаются!

Приказать? А кто он им? Командир? Знаменитый рыцарь? Влиятельный вельможа? Нет - друг, попавший в беду и нуждающийся в помощи. И никто из его друзей не хочет понять, что он не может принять такую помощь. Не может позволить им погибнуть вместе с собой.

Черной волной накатила давно знакомая тоска. Захотелось крикнуть Тому на верху: 'За что?' 'А ни за что' - ответит Он голосом светского аббата Гинкмара. Когда - то они вместе бегали по закоулкам замка в Блуа, придумывали себе подвиги, которые совершат, став рыцарями, и страны, которые завоюют. Действительность превзошла любые ожидания: один стал изгоем, другой по доброй воле отвернулся от мира рыцарских потех, но так и не стал настоящим священником.

Еще Голос напомнит о смирении. Смирение - альфа и омега всех наставлений.

Смирись и забудь. Если не можешь забыть - просто смирись. Делай ежедневно одно и тоже: ешь, пей, ходи по нужде, разговаривай, двигайся, спи - и смирение придет само как усталость от жизни.

- Роберт, - Соль, оказывается, уже некоторое время ехал рядом. Тропа стала шире, две лошади уже могли пройти бок о бок. Только редкие ветки задевали по ногам.

- Что случилось?

- У тебя лицо нехорошее.

- Сойдет и такое. Я не девица.

- Могу поспорить, ты опять начнешь нас отговаривать. - Соль понизил голос почти до шепота.

- Ты что ясновидящий?

- Значит, угадал - констатировал граф Альбомарский.

- Я не могу вести вас на погибель.

- Знаешь, я рад, что нет настоящей войны. Там бы ты мне приказал - я выполнил.

Тут мы вроде как на прогулке, и приказать мне жить или умереть, ты не можешь.

- А попросить?

- Я твою просьбу отклоняю. Остальные, кстати, тоже. Кроме Гарета конечно. Ему ты приказать можешь. Только мне сдается, в данном случае он пойдет против твоей воли.

- Ты их успел опросить?

- Не далее как вчера, когда Вы, граф, почивать отправились. Правда, я и вопросов-то не задавал. Само получилось. Так что, тебе от нас не отвязаться. Можешь даже не начинать.

Досада смешалась с неожиданным облегчением. Но Роберт тут же подумал с укором самому себе: очень удобно, когда все решается помимо тебя. И ты, вроде, ни при чем. Невинен!

Он не любил таких ситуаций.

- Ты не убедил меня, но вижу, спорить бесполезно.

- Значит, наши планы не меняются?

- Меняются, но только в деталях.

- Если не секрет, кого это коснется?

- Тебя, - тихо отозвался Роберт, - его, - мотнул головой в сторону примостившегося за спиной Дара. - И еще Дени.

По изменившемуся лицу Соля стало понятно - тот будет упираться до последнего.

- Соль, ты же все понимаешь, так зачем артачишься? Вы с Дени пойдете в Критьен.

Только - тихо. В Дье не заходите, передохнете у Тиссы.

- Решил освободиться от лишних фигур? Попросту убрать нас с доски? - Соль пытался протестовать.

- О какой доске ты говоришь? Ах - да индийская игра! Где ты ей научился?

- В Святой Земле, где же еще.

Бывшему графу Парижскому было неловко перед старым другом, но все обстояло именно так: он избавлялся от балласта. Оправданием служило только то, что эти двое совершат единственно возможное для своих сил - дойдут до Бенедикта и предупредят.

В отряде кроме приблудного пажа все знали о несчастье Соля. Блестящий воин, рыцарь, каких единицы, умница Соль, после картины резни в мечети Кубаттас Сахра перестал быть воином. Он прекрасно командовал, мог составить блестящий план атаки. В Иерусалиме при Готфриде он состоял в качестве советника по стратегическим вопросам. Но сам он убивать не мог! Прошло довольно много времени, пока он притерпелся к самому обычному виду трупов. Постепенно он начал носить оружие и даже принимал участие в нескольких схватках с неверными, когда таковых не удавалось избежать. Но Роберт помнил, что произошло, когда в одном из таких боев меч Соля снес голову визжащему сарацину в зеленой чалме.

Пока добивали напавших, все оставалось нормально, но как только отпустила горячка боя, Соль со всего маха рухнул навзничь. Его согнуло дугой, глаза вылезли из орбит, изо рта пошла розовая пена. Казалось, взбесившиеся мышцы разорвутся или сломают кости. Он не мог дышать, лицо сначала сделалось багровым, а потом сизым. Не помогла даже холодная вода.

Соль умирал. Друзья боялись его трогать. Первым тогда решился Гарет. Рассудив, что хуже не будет - некуда, старик перевернул натянутое как лук тело на бок и попытался разжать зубы. Не с первой попытки, но ему это удалось. С бульканьем в грудь умирающего ворвался воздух, судороги начали отступать.

Потом Соль долго, непробудно спал. Его не будили. Отволокли в ближайший овраг и закидали камнями останки сарацин, развели костер, согрели воду. Оставаться на ночлег в плохом месте не хотелось, но у них не было носилок. Так и просидели всю ночь без шатра над спящим товарищем.

Пробуждение для Соля было мучительным. Но ни тогда, ни после никто из них не выказал другу и тени презрения. Всех их искалечила эта война, кого снаружи, кого изнутри.

Чтобы не обсуждать больше принятое решение, Роберт решительно сменил тему:

- Вчера, когда вспоминали старые баллады, я хотел спросить: история про королей и их жен… я ее тоже слышал. На самом деле там все обстояло иначе: Артур свою жену отправил на костер, а Марк свою - отпустил.

- Ты прав. Но Гвиневеру не сожгли, только опозорили, а Изольда ушла странствовать в компании прокаженных.

- Тебе не нравятся обе развязки?

- А тебе?

- Мне тоже. Но, к сожалению, именно так чаще всего и бывает.

- За что?! Одну на пытки, другую в канаву - за что? За любовь? - вскрикнул Соль.

- В сказке всегда вовремя приходит смелый рыцарь…

- А в жизни?

- Чего мы с тобой сцепились как два сопливых оруженосца? Обоим за сорок, а из-за ерунды спорим.

- Мне становится страшно, Роберт. Живем как свиньи в навозе - тепло и вонько.

Блеснуло перед глазами - Гроб Господень! Ведь как в затмении пошли. А в итоге - переползли из одной грязной канавы в другую.

- Зато детям и внукам будем рассказывать подробности этого перехода.

- Башкой бы об стену, или в бою… Только чтобы сразу.

Таким подавленным Роберт не видел друга даже после той падучей. Пожалеть? По голове погладить? Сопли вытереть? Тогда граф Альбомарский точно руки на себя наложит.

- Ты мне живым нужен! Понял?!

- Не ори.

- Поедете со свиненком в Критьен. Дара держи при себе, - Роберт чеканил короткие фразы. - Если на вас нападут, отпускай птицу без терлика. Если доберешься нормально, отпусти, привязав на лапу цветную веревочку - я пойму, что у тебя все в порядке.

- А вы в это время к черту в зубы полезете? - атака Роберта привела Соля в чувство. - Хочешь, расскажу, что ты задумал? Меня - в Критьен, остальных - в засаде у замка посадишь, а сам - на белом коне - в пекло.

Соль не зря отличался острым умом. Роберт зашептал на пределе слышимости:

- А ты как хочешь? Чтобы всех вместе и вас с мальчишкой в придачу как стадо баранов - на убой? И я, главный баран - впереди.

- Я хочу, чтобы все живы…

- Здоровы, счастливы и сыты.

- Это плохо?

- Такая же сказка как та, что ты придумал вчера. На самом деле, король никогда не отпустит королеву с приблудой. Или ее - на костер, или его - под нож. Что касается наших дел: восемь лет назад я бы первым на приступ полез и вас за собой повел. Так учили, так - должно! Я, кстати, только тем и занимался от Киликии до Иерусалима. Но потом мне дали возможность подумать.

- Сарацины?

- И они, и ближайшие родственники в лице первого среди равных. И кое-что я понял.

Объяснить только трудно. Мой друг, Тафлар, наверное, сделал бы это лучше меня.

- Сарацин - друг. Король франков - враг…

- Это тоже - война. Считай, меня по голове приложило, вон как Хагена.

- Попытайся все-таки объяснить.

- Не хочу вот так на ходу. Потом встретимся и поговорим.

- Клянешься?

- Клянусь, - усмехнулся Роберт мелкой хитрости Соля.

- Когда мы выбрались из монастыря Святого Протасия и двинулись на север, мне показалось, прости Роберт, что ты собрался в свой последний поход.

- Мне тоже тогда так казалось.

- А сейчас? - осторожно спросил Соль.

- Отстань! Сказано, поговорим, когда встретимся. И, если хочешь, я не только забочусь о ваших головах, но и свою за просто так подставлять не намерен.

Соль вдруг разулыбался. Так и ехали рядом: мрачный Роберт Парижский и посветлевший лицом Александр Альбомарский.

И все же они заблудились, запутались в переплетении лесных троп. За спиной остались светлые лиственные перелески. Тропинки настырно загоняли их в угрюмый черный ельник. Дважды пришлось возвращаться по собственным следам: забирались в такую чащу - ни пешему, ни конному не пройти.

Остановились за полдень в холодном непросохшем логу и после скудного перекуса под ключевую воду решили двигаться на юг, в сотый раз поминая картографа и беса, которой водил его рукой.

Оно пришло внезапно. По коже прополз холодок. Призрачный, ледяной ветерок шевельнул волосы на затылке. Тело на миг покрылось 'гусиной кожей'.

Так же матово сиял серо-голубой октябрьский день, желтые и красные листья, нехотя срывались с веток, тонкие, сверкающие ниточки паутины плыли в воздухе, норовя зацепить ресницы. Из них феи ткут себе платье…

Попрятались лесные проказницы. Пичуги и те умолкли. Чаща укрыла своих звонкоголосых обитателей от неведомой опасности. Только сорока сухим треском носила по округе страшную весть. Ну, этой посплетничать - дороже жизни.

Роберт слишком долго воевал, чтобы отмахнуться от настороженной лесной тишины, и собственных предчувствий. Остальные, впрочем, тоже. Так что объясняться пришлось не долго. Дени, открывший, было, рот для вопроса, который всегда был у него наготове, получил короткий подзатыльник от Гарета и мигом успокоился, вернее тоже насторожился.

Поехали на стрекот сороки-ябеды, но на полпути спешились. Дальше необходимо было двигаться тихо и по возможности незаметно. Уже ни для кого не было секретом, что впереди идет бой… или разбой.

Крики, звон металла, тяжелое буханье…

- Не иначе, ворота ломают, - вполголоса сообщил Гарет. С ним согласились.

Соля и Дени, Роберт, как всегда, оставил в арьергарде. Мигнул Гарету - присмотри.

Роберт, Лерн и Хаген уже пошли в обход густо разросшихся кустов лещины, чтобы из-за них посмотреть: кто, кого, за что - когда от самой земли, из-под ветвей донесся не то человеческий, не то звериный вой. Лерн, сторожась, приподнял ветви мечом.

- О Господи!

Под кустом, привалившись к комлю, сидела женщина. Только сейчас они углядели в высокой траве вымазанный кровью след. Она приползла со стороны побоища. Одной рукой женщина прижимала к себе тельце ребенка, другой пыталась удержать вываливающиеся из распоротого живота кишки. Заметив угасающим взором склонившихся над ней людей, она обеими руками прижала к себе мертвого младенца.

Ребенок свернутой головой смотрел через плечо на рыцарей.

- Хаген, стой! Лерн, не пускай его!

Успели. Догнали. Лерн прыгнул на спину Хагена, что-то тихо приговаривая. Роберт подсек ноги и повалил, придавив обоих для верности своим телом. Cлава Всевышнему, норманн не успел вытащить из ножен свой фламберг. Короткая, ожесточенная борьба, однако, привела его в себя.

- Отпустите, - сдавленно прохрипел гигант. Его отпустили, помогли подняться.

Прямо у их ног лежал человек. Серую байдану спереди залила кровь. Голова со спутанными светлыми волосами запрокинулась. Широкий рог крестьянских вил вошел ему в горло точно над краем пекторали, прикрывающей грудь спереди. Владелец вил лежал рядом. Молодой, по-крестьянски одетый парень, уткнулся лицом в палую листу, уже пропитавшуюся его кровью. Они оба погибли, но все равно, победил крестьянин.

Сзади тихо подобрался Гарет. По лицу старика стало понятно: женщину он видел.

Роберт кивком указал ему, идти обратно. Второй приказ отдал одними глазами.

Гарет понял.

Вернулся старик уже с луком в руках. Уперев пятку в корневище они вдвоем натянули на саженный лук тетиву.

- Спрячься в завале. Стреляй только наверняка. Лерн насчитал пятерых, шестой валяется здесь. - Роберт пнул труп в байдане. - Хаген, Лерн, заходим справа и слева. И тихо! - не на турнире.

У завала колыхнулись ветки- Гарет устраивался в засаде. Роберт скомандовал:

- Вперед!

Четверо воинов, облаченных в кольчуги и разномастные шлемы, тащили с опушки здоровенное бревно. Обломки другого бревна валялись у почерневших от времени тесовых ворот. Стало быть, первая попытка штурма провалилась. Еще один воин шел вдоль глухого островерхого тына, высматривая уязвимое место. Он как раз скрылся за углом, когда из чащи выбежали трое рыцарей. Тащившие бревно разбойники так увлеклись, что не заметили опасности.

Бой был коротким.

Собственно, все уложилось в несколько неспешных вдохов. Хаген, не очень заботясь о красоте и традициях, навалился на пару со своей стороны. Упали все. Поднимался норманн, упершись острием меча в груди одного из поверженных. Массивный фламберг без труда продавил кольчужное плетение. Противник коротко хлюпнул и затих. Двое под бревном извивались, но были надежно изолированы. Над ними склонился Лерн.

Один из злодеев все таки вывернулся. Нырнув под расставленные руки Хагена, он потянул из-за плеча топор на длинной рукояти. Великан не торопясь, позволил противнику достать оружие и даже пару раз им махнуть.

Лерн не дал подняться паре корячившейся под бревном: по очереди вогнав меч туда, где открывалась под броней уязвимая плоть.

По суетливым движениям, отбивавшегося от Хагена противника, было понятно - конец рядом. Возможно ближе вздоха, ближе удара сердца. Роберт отвернулся. За спиной после короткого 'хек' раздался звон пополам с хрустом и бульканьем.

Остался последний. Роберт заметил, как из лесу скользнула приземистая фигура Гарета. Они начали обход усадьбы с двух сторон. Наблюдатель должен попасть в клещи. Роберт надеялся взять его живым и допросить.

Двигаться приходилось медленно, осторожно. За любым выступом могла притаиться смерть с мечом в руках.

- Дяденька. Дяденька рыцарь! - голосок доносился с самого верха. Заглянув за ближайший угол, и убедившись, что там никого нет, Роберт поднял голову. Между заостренными вершинками бревенчатого забора просунулась чумазая детская мордашка.

Храбрецу явно не хватало роста.

- Я тебя слушаю. Говори, - тихо откликнулся взрослый.

- Он свой плащ на угол бросил и в лес убег. Я его еще вижу.

- Куда побежал?

- К лесу.

- Тут кругом лес. Рукой покажи.

Из-за частокола высунулась ручонка. Но, удержаться на верху юный пособник справедливости не сумел - рухнул. За стеной мягко шлепнулось.

- Не ушибся, воин?

- Живой, - откликнулся герой и всхлипнул.

- Гарет, - Роберт безоговорочно поверил мальчишке, - Гарет, выходи, его здесь нет.

Они встретились у обтрепанного серого плаща, натянутого на деревянную колоду.

- Ушел, - с сожалением констатировал старик.

- Мне тут сверху подсказали, куда, - Роберт указал направление.

Край замызганного, некогда светлого палия пропитался кровью.

- Если его кровь, - рассудил Гарет, ткнув пальцем в траву, - по следу сыщем.

Они нашли кровавые мазки на высоких, начавших уже жухнуть стеблях, и побежали.

- До леса дотянет, а там - поминай, как звали, - посетовал Роберт.

- Стой, граф. Гляди.

С пригорка, на который они выскочили, открылось: невысокий, одетый в длинную с прорезями кольчугу человек припадая на левую ногу, подбегал к кромке кустов. Еще чуть и темная фигура нырнет в заросли.

- Дай лук, - потянулся Роберт.

- Сам справлюсь. Отойди, мессир, не колготись.

Роберту казалось, Гарет очень долго накладывает стрелу, примеряется, наводит.

Хищный кончик тонкого дрота чертил в воздухе, будто вынюхивал след. Роберт даже дыхание задержал, ожидая, когда с шипением сорвется в полет стрела. Мощный английский лук, так любимый Гаретом, бил на сто тридцать шагов, пробивая доску в два пальца толщиной. Бронебойная стрела с двадцати шагов проходила кольчужника навылет.

Раздался крик. Скособоченная фигура взмахнула руками и рухнула в траву.

Стрела вошла ниже лопатки у самого позвоночника. Можно было не проверять. Такая рана смертельна, все равно, справа или слева. Но Роберт, ухватившись за кольчужный рукав, все же перевернул еще теплое, податливое тело.

Только издали можно было принять этого человека за подростка. Перед ними лежал поживший уже мужчина. Смуглую до сарацинской черноты кожу избороздили глубокие морщины. Роберт оттянул ворот кольчуги. Так и ecть! Грудь, c выступавшими ключицами, оказалась белой. Палестинский загар. У тех, кто там долго жил, такой загар был особенно стоек.

- Давай, граф, я его отволоку. - Гарет подхватил мертвеца за ноги. - Вон мисюрку подбери.

Так разговаривать старый слуга позволял себе только наедине, и только будучи в сильном волнении. Роберт пристальнее всмотрелся в угрюмое лицо друга.

- Ты знал его, что ли?

- Вроде виделись, - Гарет пригнулся и как впряженная лошадь потянул тело в сторону тына.

- Кто он?

- У друга вашего, маркиза де Бо в пешцах ходил. Задолжал он мне малость.

- Теперь долга не вернуть.

- Будем считать, расплатился. Это ж они с итальяшкой всем рассказывали, как вас хоронили. Я дознаваться - они даги похватали. Спасибо барон наш чумовой рядом случился - отбились. Я их потом долго искал. Как в воду канули.

Четверых разбойников положили перед воротами. Хаген стаскивал с последнего байдану.

- О, на вашем тоже кольчуга, а сапоги пажу в пору будут.

Отдельной кучкой лежало оружие: два фальчиона, дага да немецкий боевой топор с подрубленным топорищем. Все из плохого железа, со слабой заточкой. И, все равно, это было боевое оружие. В эфесе одного меча, алел красный камень, грубо вставленный в оголовок. У топорика болтался кожаный с золочеными клепками темляк - явно с 'чужого плеча'.

- Не простые разбойники, - проговорил Лерн, остановившись рядом с Робертом.

- Кольчуги видел?

- Нет еще.

- Боевые, чиненые. Оттуда.

На душе у всех было скверно. Вчерашние соратники, вернувшись с жестокого, кровавого Востока, превратились в лесных разбойников.

- Оборотни, - вслух подумал Лерн. - И я не лучше: заколол тех двоих как свиней.

- А женщину и ребенка, значит, они по всем правилам убивали? - зарычал Роберт.

- Я боюсь превратится в такого же.

- Надо было устроить турнир, вызов послать? Сам же сказал - оборотни. Что заслужили, то и получили.

Роберт отвернулся. На душе скребло. В чем-то Лерн был прав.

Из леса притащили труп последнего разбойника. У этого к поясу крепились ножны с кривой турецкой сабелькой. Сомнений не осталось: бродяги, недавно вернулись из Святой земли, впрочем, как и Роберт с друзьями. Судя по оружию и доспехам, двое - оруженосцы или однощитные рыцари, остальные - пешцы. Коней из ближайшего перелеска Соль перегнал к усадьбе. Невысокие худые клячонки, похоже, совсем недавно трудились на крестьянских полях.

Последними вынесли к воротам трупы поселян. Роберт с Гаретом - мужчину. Следом из леса показался Хаген с женщиной на руках, за ним, спотыкаясь, брел Лерн, неся в ладонях маленький трупик с удивленными, подернутыми дымкой глазами. Всех троих прикрыли плащом одного из разбойников. Роберт вспомнил две могилки на родовом кладбище: большую и поменьше. Завтра этих троих, еще утром бывших семьей, снесут на тихий крестьянский погост.

Дубовые створки, преградившие путь разбойникам, заскрипели и приоткрылись, чтобы тут же захлопнуться за спиной коренастого широченного в плечах мужчины лет сорока пяти. Тусклая серая кольчуга с наголовником спускалась ему ниже колен. В руке он сжимал короткий широкий меч; на чужих не смотрел и меч держал так, будто вынес для порядка или просто забыл оставить. Светлые на выкате глаза уставились на лежащих у порога. Кто они ему? Сын с женой? Дочь с мужем? Внук? Тонкие в ниточку губы кривились.

Еще скрип ворот. Следом за мужчиной скользнул совсем молодой парень - сын, такой же приземистый и широкий в кости. Этот не сдерживался: пробежав мимо молчаливых воинов, рухнул возле мертвых. Потом ворота распахнулись и уже не закрывались. За порог выбежала дородная, растрепанная женщина. До самого леса над полем полетел тоскливый вопль. Мать заголосила над сыном.

Должно быть, именно крики жены вывели хозяина хутора из ступора. Он, наконец, оторвал взгляд от покойников и посмотрел на живых. Черный туман горя в глазах тут же сменился страхом. Что если негаданные помощники окажутся такими же злодеями?

И так бывает, мельком подумал Роберт, выступая вперед.

- Не бойся нас, добрый человек, мы искали дорогу в Барн, заблудились, вышли на ваш хутор случайно. Мы не разбойники.

- Кто вы? - напрямую спросил хозяин, сторожко оглядывая усталых людей в грязной потрепанной одежде. - На службу в замок идете?

- Нет, - ответил Роберт. - Я - друг Филиппа Барнского. Барон перед смертью просил меня навестить его жену и сына. Я обещал.

Видя, что хозяин все еще сомневается, Роберт широко ладонью перекрестился, призывая в свидетели Господа.

- Как твое имя? - отец погибших, все еще медлил приглашать подозрительных гостей в дом.

- Граф Роберт Парижский, - привычное сочетание вырвалось против воли. Сразу стало скверно, но поправляться не стал. К чему? Каждому встречному-поперечному свои трудности объяснять не станешь.

- Рихер Лабер, вассальный рыцарь барона Филиппа. Был. - Назвался хозяин хутора.

Представлять спутников Роберт не стал, взгляд Рихера опять увело в сторону лежащих у ворот тел.

- Сын?

- С невесткой и Оделрик, - Рихер всхлипнул. Роберт поспешно отвернулся, чтобы не смотреть, как плачет сильный пожилой мужчина.

Дом до краев наполнили горе, плач, причитания, всхлипы, тихие шепотные разговоры.

Хозяева занимались подготовкой к похоронам. Роберт вместе с Солем и Дени ушел в конюшню. К ним присоединился Рихер. Вместе они осмотрели захваченных лошадей.

Одну предстояло перековать. Ее Роберт собирался отдать Солю заводной.

Когда осмотр заканчивался, Рихер, глядя себе под ноги, пригласил Роберта с его людьми в дом - хозяйка на стол собрала.

- Соль, Дени, идите, я вас догоню.

Когда те вышли, Роберт обернулся к вассальному рыцарю:

- Ты что-то хочешь спросить?

- Вы ее живую нашли? - Рихер рассматривал носки собственных сапог.

- Она уползла от опушки к кустам, там мы на нее и наткнулись.

- У нее рана под левой грудью…

- Это - я.

Роберт как бы невзначай положил руку на эфес Табана.

- Спасибо. Хоть не мучилась, - прошептал Рихер.

Заполночь, когда в доме немного успокоились, и зажженным оставался только скорбный светоч у тел погибших, гости вышли вместе с хозяином на подворье. В костре посреди двора тлели угли. Ветерок нет-нет срывал с шающей кучки одинокую искру. Рассаживались по кругу. Рихер молча ждал, когда они устроятся. По неподвижному темному лицу скользили красные блики. Руки сами вертели-переламывали прутик.

Гнетущее молчание нарушил Роберт:

- Не буду скрывать, вначале мы не хотели посвящать тебя в наши дела.

Лицо Рихера не дрогнуло, только взгляд переместился с красных углей на говорившего.

Рассказ о Критьене и о полной превратностей дороге занял довольно много времени.

Роберт умолчал только о превращении цистерианского послушника в рыцаря Марка.

- Можешь что-то добавить?

- Весной, еще дорога на Барн не просохла, по ней прошел отряд. Сам я их не видел, только следы. Лошади не крестьянские. Сколько не скажу. Человек может десять, может восемь. Отсюда до замка полтора дня пути - не через забор перелезть. Но ездим туда не редко. Покойный барон, когда в поход уходил, меня с сыновьями оставил за дорогой присматривать. Мы тогда тоже было собрались Гроб Господень воевать, но барон Филипп, Царствие ему Небесное, отговорил. Тихо тут после отъезда стало. Но мы все равно приглядывали, заодно и госпожу Анну навещали. Места у нас глухие, сами видите, людей мало. В последние годы, правда, кое-кто стал возвращаться, да заброды однажды появились, только не задержались на долго.

Когда я весной следы на дороге углядел, кликнул сыновей, сервов на коней посажал и - в Барн. А ну как думаю, лихие люди замок осадили. Прошмыгнули-то они ночью, скрытно, добрые так не ходят.

К замку мы подобрались тихо, на рассвете, да не по дороге - стороной. Огляделись - спокойно вроде кругом: на башне караульный дремлет; ворота заперты, но мост не поднят. Средний мой к воротам поехал, с караульным словом перемолвился.

Оказалось: к госпоже Анне родственница приехала. Мы малость успокоились. Опять же, вторые сутки в седле, отдохнуть надо. Въехали во двор. На коновязи лошади топчутся. Так себе лошаденки. А отдельно, смотрю, два зверя стоят. Оба вороные с белыми звездочками. Таких раньше здесь не было. Гостей кони. Люди незнакомые на крыльцо высыпали. Мы, конечно, представились. Те стоят, молчат. Нехорошо как-то.

И выходит на крыльцо девушка, или, сказать, молодая женщина вся в черном. На голове только красное покрывало. Здравствуйте, говорит. Мне о вас кузина Анна рассказывала. Она сама занедужила, так я вам вместо нее все обскажу. Я говорю, сам должен с мадам Анной увидеться и переговорить. А она: как смеешь, вассал сюзерену требования высказывать? Вассал - потому и волнуюсь. Говорю, а сам по сторонам посматриваю. Герик, капитан замкового отряда (отряд - одно название - шестеро кольчужников) со своими в сторонке стоит. Пришлые в кучку сбились и смотрят, что твои волки - сейчас кинутся. А Герик, случись какая заваруха, не понятно, на чью сторону встанет. Если на нашу - отобьемся. А если на их? Так и топчемся посреди двора. Но тут на порог вышел сенешаль Миле, уважаемый человек, в годах уже. Вы, говорит, дама Герберга, зря наших друзей гоните. Проходите, говорит, Рихер, в дом, и люди ваши пусть спешатся. Тут и Герик подскочил, с коня помог сойти. Люди дамы Герберги расходиться начали, только в нашу сторону все равно косят.

Уже в доме мне Миле рассказал, что госпожа Анна действительно занемогла, но вроде поправляется. Накормили нас. Миле пригласил переночевать. Вспомнил я даму Гербергу, нет, думаю, с этой красавицей под одной крышей оставаться, все равно, что с голодной рысью хороводы водить. На прощанье подходит она ко мне и говорит, что мол, пока сестра Анна болеет, хозяйством будет заниматься сама. А мне надлежит отправляться домой и до особого приказа Барн не посещать. 'Ваше дело - за дорогой смотреть, как барон Филипп приказал'.

С тем и уехали. Только за все лето никто из замка к нам так и не пожаловал. Мимо проезжали и не раз, но к нам свернуть - ни-ни. Недавно Роже, убили которого, - Рихер запнулся, проглотил вставший в горле ком и хрипло продолжил, - Роже в Дье две седмицы назад ездил. Вернулся смурной. Нехорошо, говорит, в деревне. Он у бальи остановился. От его невестки узнал, что в округе разбойники объявились, что наследника Франкона убили и в колодец бросили; что люди из Барна пару раз в Дье наезжали. Один раз с раненым.

Тогда я сам в Дье отправился. Людей с оружием прихватил, раз такое дело. Бальи мне подтвердил: шалят в округе, а отряд из Барна татей ловит, только поймать пока не может. Вроде все сходится, но смотрю на его крысиную морду и не верю! А теперь хочешь верь, мессир граф, хочешь нет, он мне в точности вашу компанию описал, дескать - вы и есть разбойники.

- Мы заходили в Дье. Мне этот крысомордый тоже не понравился. Только, Рихер, ты самого главного не сказал, те, которые на вас сегодня напали - из Барна?

Над плотным кружком людей, придвинувшихся к рдеющему кругу костра, повисло молчание. Рихер низко свесил голову.

- Видел двоих, - наконец глухо отозвался он.

Роберт, да и остальные все понимали: сюзерен погиб, вассальной присяги Анне или наследнику Рихер не приносил. Значит, остался один без защиты. И враждебный мир сегодня клацнул перед его лицом зубами, вырвав кусок родной плоти. Как оно ни тяжко, в будущем Рихеру придется рассчитывать только на себя и свою поредевшую семью.

- Летом, уже Троица прошла, - продолжал Рихер, не отрывая взгляда от своих сапог, - В замок еще двое проехали. Каждый одвуконь…

Все-таки - Барн. До последнего оставалась надежда, что разбойники, разорившие округу, гнездятся в другом месте.

В доме остались три тела, всхлипывания, скорбный вой, мерный речитатив заупокойной. Роберт устроился на самом верху сеновала. Пронзительно пахнущее свежее сено послужило периной, плащ с вытертым волчьим подбоем - одеялом. Внизу высвистывал носом рыжий паж, храпел Хаген, шуршали в темноте остальные. Звякнуло - пристраивают оружие поближе. Мало ли, ночь длинная…

Знать бы, сколько оружных в замке; еще - их планы; совсем бы здоров, иметь там своего человека… А еще лучше вообще никуда не ходить, - неожиданно закончил мысль Роберт и усмехнулся.

От состояния, в каком покидал окрестности Парижа, сегодня почти ничего не осталось. Тогда душило отчаяние, сходное с отчаянием брошенной женщины. Было, было. Из песни слов не выкинешь.

Он, конечно, пойдет в Барн. Жаль если это его последняя война. Умирать расхотелось. Наоборот, внутри тугой пружиной свилась жажда деятельности - с детства знакомое чувство, которое толкало маленького отчаянного мальчишку на безрассудные шалости; в молодости - в турнирные схватки и мелкие военные конфликты, и, наконец, уже в зрелые годы привело в Святую землю. Но едва ли ни впервые в жизни поставленная цель оправдывала себя. Роберт, не поморщившись, сравнил Поход на Восток и то, что предстояло совершить в ближайшие дни. На его сегодняшний взгляд жизнь хозяйки маленького лесного баронства и ее сына имела не меньший вес, нежели цель грандиозного Похода.

Там они освободили Святыню. Свершили и достигли… а дальше? Грязный дележ, междоусобица, беззаконие, подкуп, ложь. Все это и тогда и сейчас Роберт воспринимал как осквернение. Не Святыни! Осквернение Идеи, двинувшей огромные массы людей на подвиг.

Грязные руки схватили драгоценность, заляпали и потянули на торжище, менять на жратву и яркие тряпки.

Оказалось - мало отвоевать святыню, надо суметь сохранить в себе если не святость, - какая уж тут святость, - высоту поднятой планки. Из всех, только Годфрид и горстка его ближних старались следовать Идее уже после того, как Великая Цель была достигнута. …белесые черви, копошились в черном, политом кровью сотен тысяч, перегное. Вот кем стало крестоносное воинство. Некто темный и смрадный, похохатывая, глядел на них со стороны. Зловонная яма была в его власти. В каждом безвольном, алчном, голодном комочке-черве заключалась его частица. Только единицы отползали, выпрямлялись, превращаясь в человеков; и брели, брели, брели на гору к подножью призрачного креста…

Бывший граф Парижский давным-давно спал.

Утро выдалось светлым, безветренным и от того теплым. В такую пору хорошо скакать сквозь прозрачные леса на трубный рев оленя или зов женщины.

Под неяркое, ласковое солнце, вынесли тела погибших. Роберт со своими людьми держался в отдалении и только, когда скорбная повозка двинулась со двора, подошел и подал Рихеру один из мечей - трофей, оставшийся от вчерашнего боя. В оголовке поблескивал капелькой крови - крохотный рубин.

- Возьми, положи на могилу своего сына. Он умер как воин.

Рихер приняв оружие, поклонился Роберту и положил фалъчион поверх серого полотна укрывшего маленькую семью.

На погост они не пошли. Хоронить близких - дело семьи. Посторонним ни к чему вмешиваться. Рихер покидая двор, попросил их не уходить из усадьбы сегодня. Днем меньше, днем больше… рассудил Роберт.

Потом пили ячменное пиво, ели баранину, тихо разговаривали, почитая скорбь этого дома.

Когда люди начали расходится, Роберта позвал хозяин дома. Они миновали сараи для скотины, ригу, маленькую кузню и свернули за сеновал у самого тына.

- Когда уходите?

- Ночью. Тихо.

- Опасаешься?

- На родных твоих не думаю, а вот сервы…

- Времена проклятые! Кому верить, на что надеяться?

- Что толку сокрушаться? Лучше дверь держи на засове, и чтобы люди на глазах были.

- Да, прав ты!

- Оружие и кольчуги, что мы захватили вчера, оставь у себя.

- Сохраню. Вернешься, заберешь.

- Оставь себе. Сыновья растут, защитники.

Рихер не нашел даже что сказать. Такой подарок! Но Роберт пояснил:

- Будем надеяться, все так или иначе, встанет на свои места. Разберемся и проясним.

- Сам в логово пойдешь?

- Пойду. И не смотри на меня как на сумасшедшего. Я - друг Филиппа.

- А если вам погодить? Я бы по округе сыновей послал. - Рихер говорил, но уже сам понимал, что питает пустые надежды. Не за кем было посылать.

- Никого ты не соберешь, - подтвердил Роберт. - Я двоих отправляю к своему другу. Это далеко. Десять дней пути, или две седмицы, как получится. Погоди бояться, - остановил он вскинувшегося Рихера. - Бенедикт Критьенский тоже был другом покойному Филиппу. И гости незваные у него побывали; позорили окрестности, самого ранили. Понимаешь, что получается? Ваш край они прибрали к рукам. К сильным соседям не сунутся, вот и решили дотянутся до Критьена. Без помощи Бенедикта мы не обойдемся. Дорога туда длинная. Соль не совсем здоров. С ним мальчишка - тоже не защитник, да еще из чужих краев. Если отправишь с ними кого-нибудь из своих, я тебе такого никогда не забуду.

Рихер не торопился соглашаться. Лицо нахмурилось, в глазах проснулось недоверие.

- Мне бальи в Дье, - наконец проронил он, - тоже про южных соседей толковал.

- Он и меня описал как разбойника. Или забыл?

- Не забыл. Только ведь барон Критьенский прийти-то придет, а как уходить не захочет? Ты пойми, Филипп на меня надеялся, а получится, что я соседей на его земли приведу Формально Рихер был прав. Да что там говорить, такая опасность существовала и в реальности. Раньше Роберт легко мог разрешить подобную коллизию, дав слово графа Парижского. А сейчас?

- У тебя есть другие варианты? Допустим, не пошлю я людей за подмогой. Что если всех нас в Барне положат? Ты думаешь, у вас тут мир и благодать настанут? Ага - под рукой нелюдей!

Еще проще, думал Роберт, глядя в спину Рихеру, поехать в Барн хозяину усадьбы и сдать нас всех. И может статься, мчит уже по зарастающему тракту к замку усердный слуга? Мысль не достойная славного рыцаря? Зато вполне соответствующая неким реалиям, в которые рыцарь поставлен.

То ли дело в потешном бою, на турнире… Герольды трубят, женщины визжат, собаки лают. Или ты его - тык, и он только ручками махнет. Или он - тебя. Наконечник копья мягкий, должно сильно не повезти, чтобы получить рану или вовсе погибнуть.

Сам ты уже ручками в-в-в-верх, ножками туда же. Неприятно конечно, кто спорит, зато сердобольная дама оботрет твое не вспотевшее лицо своим шарфом. Господь Всемогущий! Как же все это было давно! Сейчас с трудом верилось, насколько тот Роберт серьезно ко всему этому относился.

Не доходя до порога дома, Рихер обернулся:

- Небось, думаешь, в Барн уже человек с докладом скачет?

- Была такая мысль.

- То-то чую, у меня ветер по лопаткам гуляет.

- Не дождешься.

- И то - ладно, - облегченно выдохнул Рихер.

Роберт вспомнил свой первый разговор с Тафларом: 'Если бы ты согласился сразу', сказал ему тогда араб, 'Я б не поверил'.

Вечером на закате, когда красным залило половину небокрая, Рихер отозвал в сторону Роберта:

- С вами Мартин пойдет. Он хоть и молодой, все дорожки тут знает. В Дье не заходите, ни к чему такой крюк делать. Тут до Пустоши тихая тропка есть. Я так понял, товарищ твой болящий леса не знает?

- Он много путешествовал, но с настоящим местным охотником конечно не сравнится.

- Вот и ладно, - как давеча приговорил Рихер, - Мартин дорогу покажет. Только молодой он, горячий, с благородными господами никогда не знался. Вдруг рыцарь твой осерчает на что… ты уж попроси не губить парня.

- Во-первых, Соль человек умный и добрый, во-вторых, у него обет: первым не нападать, и не… убивать.

- Это в наше-то лихое время, такие обеты давать?! Как же его угораздило? По мне бы, пошел к епископу, пусть епитимью наложит, но от слова освободит.

- Ему даже Папа отпущение дать не может.

- Вот это - да! Во, попал рыцарь! Теперь до смерти маяться будет.

- Он привык. Мы, его друзья, тоже. Так что, твоему сыну с этой стороны ничего не угрожает.

В вязкой предрассветной измороси маленький отряд миновал ворота. Хорошо смазанные петли не скрипнули.

Вывели лошадей. Ворота закрылись, отсекая от человеческого тепла. Сырой холод начал заползать в рукава и за ворот. Металл знобил кожу.

Рихер вел в поводу коней. Отряд спустился в ложбинку, затем по насыпи втянулся на светлеющую ленту дороги. Повторяя неровности и складки земли, она сбегала в низины и поднималась на пологие, заросшие лесом холмы. Туман плескался в оврагах ведьминым варевом.

- Стал быть, расстаемся, - Рихер обернулся. - Вам, господин Соль, - вниз. До рассвета пойдете по дороге, дальше Мартин поведет. Ну, а вам мессир - туда.

Роберт в последний раз придирчиво осмотрел троицу уходящую в Критьен. Даже у худого, нескладного Дени, сегодня ничего не болталось и не отваливалось.

Кольчуга и сапоги, снятые с убитого разбойника, сидели ладно. На поясе пажа Роберт разглядел узкий короткий клинок в ножнах и хмыкнул. Кто-то из товарищей снарядил мальчишку в дорогу своим оружием. Соль смотрел на свои руки лежащие на высокой луке седла. Глаз не поднимал. За его спиной нервно перебирал лапами Дар.

Роберту, в который уже раз идея, использовать ловчего сокола вместо почтового голубя, показалась неимоверно глупой. Но менять что-либо было поздно. Вполне могло статься, что он никогда больше не увидит этих двоих и загадочной пестрой птицы, будто по Высшей воле посланной ему в тяжелую минуту. Захотелось прикоснуться к ней. Не стал. Заволнуется еще больше.

- Соль, мы все обсудили. Ваше дело дойти живыми. Предупреди Бенедикта, а там уже действуй по обстановке. - Дени!

Мальчишка замер, не донеся ногу до стремени.

- Сними пояс с ножнами.

За спиной послышалось бурчание Гарета. Слов не разобрать, но по тону ясно - старик не одобрил такой строгости. Трясущейся рукой, подросток протянул тяжелый, набранный из стальных блях пояс, командиру.

- Марк, прочти молитву, только короткую.

Бывший послушник, еще не понимая в чем дело, выдвинулся вперед и скороговоркой забормотал на алтыни. С последним аминь Роберт шагнул к Дени, обхватил худую талию руками и застегнул - опоясал - широкую перевязь.

- Теперь ты оруженосец. Надеюсь, ты будешь достоин такого звания.

Оторопевший было Дени, как когда-то рухнул на колени. В темноте влажно блеснули глаза.

- Мессир!

- Ладно, вставай.

Вместо ритуального удара по плечу Роберт звонко щелкнул по налобнику шлема. За спиной облегченно рассмеялись.

Маленькая кавалькада канула в низинном тумане. Топот лошадей мгновенно оборвался, будто съеденный ленивым белым зверем, шевелившимся в распадке.

Оставшиеся рассаживались на коней молча. Звякало железо. Тихо всхрапывали животные.

- Прощай, Рихер. Если до холодов от нас не будет вестей, сам рассудишь, как быть.

- Прощай, Робертин. Спаси тебя Христос.

И - вверх, вверх по кочковатой, извилистой, белесой дороге.

Просто, еще одна дорога. Сколько их пройдено? Что было в конце тех дорог? Иногда удача, иногда почти смерть, иногда вера или любовь, но всегда - новая дорога.


ALLIOS

- Алла-а-а. - голос муэдзина долетал даже сюда, за толстые стены Тафларова дома.

Все правоверные, расстелив свои коврики, вставали лицом к востоку. Время молитвы - самое тихое во дворце. Женщины помалкивают, мужчины сосредоточено кладут поклоны. Даже ветерок как будто затихает, не так резво скачет по верхушкам магнолий.

Роберт устроился на сквознячке под аркой, увитой вечно цветущей лианой. Он уже давно облюбовал это тихое место. Только Тафлар мог нарушить здесь его уединение, остальные, толи сами, толи, что вероятнее, по распоряжению хозяина старались не беспокоить франка, когда он уходил сюда. 'К крокодилам' - ругался Джамал.

Гигантские рептилии плескались совсем рядом. От уединенной арки их отделял каменный парапет да решетка идущая поверху. До Роберта изредка доносился скрежет-рев.

Странно-жуткая, чуждая жизнь крокодильего племени шла своим чередом.

Огромная голова - ноздри торчком - застыла на середине пруда, за ней - коричневый, иззубренный, будто вырубленный из подгнившего дерева, хребет. Глаза прикрыты. Дремлет? Скорее прикидывается. На почтительном отдалении по поверхности зеленой воды, скользят родственники поменьше. И уже совсем с краю, на мелководье, барахтается, покусывая друг друга, зеленая мелкота.

Один отскочил от компании недомерков, устроивших в ямке подобие кипящего котла.

В запале юный левиафанчик не сообразил, в какую сторону прыгает. Гигантский болотный монсеньер стремительно метнулся к нарушителю границы, сундучно хлопнули челюсти, и тело зеленого недомерка, подскочив над водой, плюхнулось в тину у самого берега, обдав, наблюдающих за экзекуцией товарищей, тучей брызг. Даже до Роберта долетело. Тело молодого крокодила, дернувшись пару раз, начало уходить под воду. На поверхности остались только насторожено торчащие ноздри.

Как ни печально, а мы, люди недалеко отстали от сих омерзительных тварей, - подумал Роберт. Хотя, что значит отстали? По части подлости, жестокости и расправы над ближним своим мы, пожалуй, обогнали всех бегающих, летающих и ползающих. В родном франкском болоте такой монстр не ограничится тычком в бок - постарается сожрать.

Тихий шорох за спиной отвлек от созерцания прудовых страстей. Свиток из жесткого пергамента с длинным витым шнурком покатился по мраморной лавке, побрякивая и царапая камень. Нa кончике шнурка мотался кусок сломанной печати.

Сир Филипп, наконец-то, прислал своему подданному уведомление об условиях выкупа.

Показалось: на скамье возится кусачая тварь с иззубренным телом и длинной хищной мордой. Невелика, конечно, но укус смертелен.

Роберт усмехнулся. В тишине и покое ленивого существования, он, рыцарь, быстро научился размышлениям и образным сравнениям. Куда проще было раньше - без страха и упрека, без философии.

Он поднял свиток. По глазам в который раз хлестнули строчки, каллиграфически исполненные придворным писцом: 'Рыцарю Роберту из рода Робертинов! Посылаю тебе выкуп в двадцать марок золотом.

Но выкуп тот будет внесен при условии, что ты откажешься от своего титула и дашь слово не посягать на преемника твоего, нынешнего графа Парижского, который, приняв разоренные тобой земли, навел порядок в ранее подвластном тебе лене. Он получил графство по закону! через год и один день после вести о твоей смерти, принесенной очевидцами, и подтвержденной нашим братом Большим Гуго. Если же ты откажешься поставить свое имя в знак согласия с Нашей волей в конце сего документа - выкуп не будет внесен, и ты навечно останешься в сарацинской земле в услужении у неверных; и на тебя падет проклятие твоих близких. Если же ты подпишешь документ, повелеваю по возвращении во Франкское королевство, прямым путем, никуда не сворачивая, прибыть в Наш замок в Париже, где Мы и определим тебе место.

Король франков Филипп I Капетинг' Роберт так глубоко задумался, что не заметил, как от дворца в сторону заводи быстро прошел Тафлар, оторвался от своих мыслей только, когда грузные шаги раздались за спиной.

- Джамал предложил поискать тебя в компании крокодилов.

- И ты спешишь убедиться, что я только любуюсь ими, а не полез в пруд, чтобы свести знакомство поближе?

- С тебя, сумасшедшего станется.

- Убедился? Твари живы, я - тоже. Хотя мысль, свернуть шеи паре-тройке, приходила.

- Когда возникает опасность, они могут объединяться.

- Вce, как у людей.

- К чему это ты?

Вместо ответа Роберт указал на свиток.

- Послание от твоего султана? Я понимаю, ты расстроен, но, покидая дом, разве ты не думал, что на брошенную без присмотра собственность, тут же падет чей-нибудь вожделенный взгляд?

- Перед походом Папа гарантировал сохранность всего, что мы оставляем.

- Ваш верховный имам?

- Можно и так сказать.

- Он способен приказать королю?

- Приказать? Нет. Может пригрозить отлучением. Для нашего случая это не годится.

Филипп и так отлучен от церкви. И поверь, от интердикта ему ни жарко, ни холодно.

А потом, никакое отлучение не остановило бы моего сюзерена, когда речь зашла о целом графстве. Он всегда боялся нашего влияния. Еще его мать - хитрая и алчная королева Анна - приложила немало сил, чтобы нас ослабить. Филипп достойный ее приемник.

- А если ты, поставив подпись, не вернешься? Земля велика…

- Тафлар, когда-то ты как младенца спеленал меня моим собственным словом. Я не обманул тебя, иноверца. Неужели ты думаешь, я нарушу слово, данное королю?

- Даже если тебя вынудили?

- Даже так!

- Но это, как бы сказать… - Тафлар запнулся, подбирая слова, - Не гибко. С подлецом надо бороться его оружием - хитростью.

- Нe могу, хотя бы потому, что тогда сам уподоблюсь подлецу.

- Редко бывает, чтобы мирно паслись газели, и львы возлежали рядом, не посягая.

- Волки сыты и овцы целы? Да так не бывает.

- Ты решил или еще нет?

Что-то в голосе Тафлара зацепило. Неужели ученый араб волнуется? Да - нет.

Показалось. Кто для него Роберт? Дикий франк, волею случая занесенный в его дом, правда, оказавший в трудную минуту услугу. Ну и что? Или абд Гасан надеется, что поставленный в безвыходное положение, граф парижский примет, наконец, то к чему его мягко и нена-вязчиво подталкивали все эти годы?

Роберт посмотрел в лицо Тафлара и вдруг остро почувствовал, что уже принял решение, которое отсечет его от человека чужого по языку и вере, но ставшего близким как старый испытанный друг. Впрочем - никаких колебаний, только сожаление, что в этой жизни нельзя объединить несоединимое.

- Решил… и, наверное, сразу. Но жую и пережевываю свое решение второй день.

- Не сожалея?

- Не стану кривить душой, мне жаль.

Не роскоши и комфорта дворца, не жаркого изобильного края, жаль, что навсегда останется в прошлом, мудрый, благородный и добрый человек. Жаль что стена, разделяющая их - прочнее гранита. Роберту ее не разрушить. Да и вряд ли когда-нибудь их народы пе-решагнут гигантское препятствие называемое верой.

Религия - не Бог. Религия - то, как люди Его понимают, как представляют, как видят. Или - себя в Нем? Только-то! По большому счету - предрассудок, возведенный в догму.

Прошлой осенью они поднимались вверх по Нилу на плоской тридцативесельной фелухе. Тафлар абд Гасан отправился навестить свои владения в окрестностях Луксора. Монотонное медленное продвижение против течения, однообразный пейзаж по обоим берегам, мерный плеск весел - такую тоску можно было разогнать только беседой.

Разговор, как часто между ними бывало, порхал с одного предмета на другой.

Поминая посещение пирамид, Тафлар попенял Роберту, как тот непочтительно отозвался о богах, канувших в бездну времен и не переживших каменных исполинов.

- Еще совсем недавно, лет сто назад, - тонко улыбаясь, поведал Тафлар, - у нас наблюдалась большая веротерпимость. Правоверные мирно уживались с язычниками, иудеями и христианами. Каждый мог творить свою молитву. Заплати джизию и кланяйся хоть собственному верблюду.

- Джизия - налог на совесть?

- На свободу выбора, если хочешь. Продолжу. В последнее столетие все обострилось, в том числе и религиозный фанатизм. По мне - все равно, какой веры придерживается человек, если он не посягает на мою жизнь, свободу и собственность. Но сейчас многие думают иначе. Такие никогда не поймут и не одобрят твоего вольного отношения к Небесам. Причем, насколько я разбираюсь в человеческой породе, наши высокоученые имамы в своем неприятии объединятся со своими злейшими врагами - христианскими клириками.

Тафлар умолк, собираясь с мыслями, лицо стало серьезным. Роберт почувствовал, что продолжение будет не простой дорожной беседой.

- Прости мой вопрос…

- Что ты хочешь знать?

- Ты много раз видел, как правоверные становятся на молитву, - насмешливый, часто вольный в суждениях араб, вел свою речь осторожно, будто челнок по быстрой обманчивой речушке. - Зато я ни разу не видел, как ты молишься. Ты даже глаза на небо поднимаешь только чтобы время определить. Ваша вера не запрещает молиться на людях. Многие обряды открыты для стороннего наблюдателя. Но даже ваше знамение…

- Крест.

- Крест, ты творил считанные разы. Прости, что спрашиваю… но почему у тебя такие отношения с Богом?

Как объяснить чужому, постороннему человеку то, в чем не можешь разобраться, и что отравляло жизнь все последние годы?

- Тафлар, мы вскоре расстанемся. Ты человек иной веры, нареченный враг, сделал для меня едва ли меньше, нежели мог сделать близкий друг-христианин. Но я попытаюсь ответить тебе не поэтому, а по тому, что ты единственный кто, возможно, попытается понять.

- Я слушаю.

- Все началось с похода на Восток. Эта война во всем отличалась от других. По одному слову поднялась гигантская волна. Все ожило и зашевелилось. Жизнь обрела новый смысл. Ты себе представить не можешь, как мы шли в этот поход! Как на свадьбу, как на праздник; почти не думая о том, что встретят нас отнюдь не пирогами. Как говорил мой друг Лерн: наша жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ. И после этого ПОСЛЕ должна была наступить… Не знаю кто как а я, наверное, в глубине души ожидал второго пришествия, Роберт прервался, быстро сделал несколько глотков из своей чаши. Возбуждение высушило горло.

- И чего дождался? - поторопил Тафлар.

- Ты слышал, что произошло в храме, который вы называете Куббатас Сахра?

- Знаю, - лицо араба потемнело, губы сжались, жесткие складки легли по сторонам рта. - Резня.

- Я воевал в другой стороне. Пришел к храму только на второй день к вечеру, когда все уже было кончено. Там поставили оцепление в три кольца, но я прошел. У ворот храма сидел мой друг Соль живой и невредимый, но с мертвыми глазами. Но сказал, чтобы я не ходил туда. Но когда я не слушая, переступил порог… Тафлар!

Они пришли спасаться к Богу. А он не помог. Не захотел?! Ни мой Бог, ни твой Аллах. Или это одно и тоже? Погоди, не перебивай меня. Они оба или Он один, носящий много имен, остался в стороне. И тогда я подумал, что он НЕ ПРИЧЕМ!

Знаешь почему?

- Почему?

- Мы ему не интересны и не нужны.

- Что?

- Кем надо быть, чтобы допустить такое?

- Тебе лучше остановиться. Нe продолжай!

- Поздно. Достаточно быть просто вооруженным человеком, чтобы резать детей и женщин. Резать, сознавая свою силу и безнаказанность. Он не остановит. Я это видел… С этого началось ПОТОМ.

Про такие мелочи как захват земель, домов, добычи и дележ, дележ, дележ, я не говорю. И над всем этим адом - рев пьяного зверя: 'Так хочет Бог!' И вот я спрашиваю: Господи, если Ты меня слышишь, если Ты вообще можешь что-нибудь услышать, и захочешь ответить, кто - я? Человек или зверь в твоем облике? И… кто - Ты?

- Тебя вместе с Абу надо бы утопить в Ниле. Тот тоже все время лезет к Аллаху со своими сомнениями, - лицо Тафлара потемнело от гнева, он почти кричал. - Вопросы задаешь! Бог тебе во всем виноват. Режете, крушите, выжигаете, избиваете и все - сами, а потом спрашиваете гневно: это как же Ты такое допустил? - Тафлар задохнулся от гнева, но, отдышавшись, продолжил, - ты на небо ночное, на звезды когда-нибудь смотрел?

- Конечно.

- И что там видел? Небось, серебряные монеты и золотое блюдо. Ты даже не понимаешь, что это - вселенная! Гармония! Она в небе, она на земле. Во всем сущем: в цветке, в заре, в любви, даже в нас, мельчайших песчинках этой вселенной. Он создал гигантский механизм. Но не только создал. В каждом творении - Его дыхание. Даже в таком никчемном и грязном как человек. И не вина Бога, что вы не видите, не чувствуете этого дыхания. Слепые! Слепые, бесчувственные, даже не пытаетесь понять. Вот ты спрашиваешь: кто я, Господи? А он уже давно ответил.

Только ты не услышал ответа, или не понял. Глядя под ноги, не различишь путь, начертанный в небесах! Лучшие умы жизни кладут, чтобы хоть на волосок приблизиться к пониманию, - Тафлар немного успокоился, заговорил тише. - И тут приходишь ты и кричишь: 'Не нравится мне, как Ты ведешь себя там, наверху. А ну признавайся, кто Ты такой, и есть ли Ты вообще!'.

- И каждый получает ответ?

- Да, но понимает только тот, кто очень хочет понять.

Они почти не разговаривали потом два дня, но постепенно их отношения вошли в обычное русло. Только много позже Роберт понял, что тот бурный спор, больше похожий на скандал не разделил их, а наоборот сблизил.

В присутствии свидетелей: венецианца Гвидо Сальеджи и посланца короля Филиппа I Годфруа Гаттингского с одной стороны и Тафлара абд Гасана ат Фараби эль Багдада и аль Сауфи с другой, Роберт подписал послание короля. За сим произошла передача выкупа.

Франк и венецианец, подозрительно оглядываясь на многочисленную стражу, немедленно покинули дом Тафлара. Следом за ними отбыл аль Сауфи, который как ни старался, не смог скрыть своего недовольства. На следующий день Роберт должен был встретиться с венецианским купцом, участвовавшим сегодня в церемонии, для получения небольшого займа. Король не озаботился, послать родственнику деньги на обратную дорогу.

Своей подписью, теперь уже бывший, граф Парижский отрезал себя сегодняшнего от себя вчерашнего. Жизнь оказалась поделенной и взвешенной нечистым на руку менялой. На одной чашке весов остался его пустой, захваченный чужими людьми, но все же родной дом. На ней же осталось понимание своего места в мире. Когда-то оно помогло выжить в каменоломнях, потом победить болезнь и врагов. Оно поддерживало Роберта все эти 'пустые' годы, проведенные в плену. Там же осталась, что греха таить, возможность удобно и безбедно жить в чужой стране. На другой, почти пустой чашке одиноким символом ле-жала свобода.

Так получилось, что, освобождаясь от неволи, он одновременно освободился от себя прежнего, становясь из знатного сеньора, фактически никем. Странствующий рыцарь, ловец удачи на турнирах или наемник - вот его будущее. Внутри скрутился тугой пульсирующий ком. Показалось: одно движение или слово и он лопнет - разорвется сердце.

Роберт до темноты неподвижно просидел в зале, где сегодня высокие до-говаривающиеся стороны продавали, покупали его честь. Мимо скользили тени, голоса доносились как сквозь подушку. Его не окликали. Не надо было отвечать.

Наконец он шевельнулся. Спина и ноги затекли, движение отдавалось болью.

Оказалось, в сумеречном зале он не один, у дальней стены на полу примостился, сложив ноги калачом, Джамал. Стоило Роберту пошевелиться, начала двигаться и тщедушная фигурка старого слуги.

- Ожил? Наказание нашего дома. Пойду, скажу господину. Он за тебя волнуется, душу надрывает. Только ты посиди пока здесь, - тон Джамала стал просительным. - Не уходи сразу к своим неверным.

Тафлар быстрыми шагами вошел в зал.

- Я уже начал волноваться за твое здоровье.

- Не стоит. Все в порядке.

Роберт поднялся. Появилось мучительное ощущение, что на плечи давит невидимый груз, давит и норовит согнуть к полу. Руки свисали плетьми, тошнотворный привкус во рту позывал, вывернуться наизнанку.

- Пойдем, посидим на крыше, - участливо предложил Тафлар. - Нам принесут запретный напиток, и самые прекрасные женщины станут танцевать для нас под звуки флейт.

На крышу сераля вынесли низенький столик на коротких ножках-закорючках. Рядом разложили вышитые покрывала и груды ярких подушек. В бронзовом треножнике заполыхало благовонное масло.

Роберт отошел к балюстраде, откуда как на ладони открывался вид на окутанный сумерками древний город.

- Присоединяйся, - позвал Тафлар, но франк не торопился. Панорама ночной Эль Кайры тоже останется в его вчера.

- Накануне, - заговорил араб, когда Роберт вошел в круг света, - ты казался менее огорченным нежели сегодня. Что-то изменилось? Тебе успели шепнуть некую гадкую новость?

- Вчера я думал, что осознаю, а сегодня - осознал. Такая же разница как между словом халва и ее вкусом.

- Да, вкусу твоей халвы не позавидуешь. Но вопреки всему плохому, что случилось и еще будет случаться с нами в жизни, давай устроим пир. Смотри, Джамал уже налил твоего любимого вина, - хозяин поднял свой сосуд, но Роберт понуро сидел над чашей. - Знаешь, почему левый берег Нила так мало заселен?

- Ты говорил, древние люди считали его страной мертвых. Там только хоронили.

- Предрассудок, а держится до сих пор. Если переправиться через реку и уйти за пирамиды, действительно на несколько дней пути потянется мертвая, безводная пустыня. Потом в ней станут попадаться оазисы, а за ними и города, в которых как и везде живут люди, творится добро и зло, смерть и рождение. Оказывается древние, мудрость которых мы так превозносим, просто заблуждались.

- К чему ты клонишь?

- Представь человека выбравшегося в одиночку на ту сторону. Он знает, что это - страна мертвых. Так ему говорили. Обратно через реку не переплыть: течение, крокодилы, опять же. Как ты думаешь, что он станет делать?

- Смотря, кто он, какой у него нрав, какие привычки.

- Допустим, раб.

- Раб, он и в стране мертвых - раб. Ляжет на пригорочек, сам себе отходную прочитает и умрет.

- Ты прав. Так велено свыше, что еще остается? Только следовать. А если на тот берег выбрался сильный свободный человек? Он устал, он подавлен потерей, но…

- Он пойдет. Передохнет маленько, воды наберет во флягу. Ну, еще паре крокодилов может челюсти свернуть, чтобы запомнили. Я думаю - пойдет.

- И что в итоге?

- Если его не сожрет гривастая кошка, не укусит змея или скорпион, если не сожжет солнце, он выйдет к людям.

Тафлар не стал продолжать. Зачем? Он успел хорошо узнать своего невольного гостя.

Вон уже и взгляд не такой тусклый и рука потянулась к чаше с вином.

- Пир? Давай устроим пир, благородный хозяин.

- Рад услужить благородному гостю.

Гвидо Сальеджи при ближайшем рассмотрении оказался невысоким крепеньким смуглым человеком средних лет, склонным если и не к роскоши, то к определенному франтовству. Вышитое цветами и птицами блио итальянца, было на вкус Роберта ярковато для мужчины. Пальцы представителя венецианского дома Нарди украшало не меньше восьми колец. Остро и коротко вспыхивали красные, синие, зеленые лучики.

Стол, занимавший половину крохотной каюты галеаса, на котором Гвидо вместе с Годфруа де Гаттином прибыли в Египетский, халифат завалили свитки. Небольшая осадка позволяла галеасу подняться по одному из рукавов Нила к Эль Кайре. Долго добираться до европейцев Роберту не пришлось. Корабль стоял в порту столицы.

- Рад, что взор такого прославленного воина упал именно на наш дом. Я охотно помогу тебе, рыцарь Роберт, - скороговоркой частил Гвидо, все время переставляя предметы и вороша свитки на столике. Круглые черные глаза венецианца тоже постоянно находились в движении, однако, ни на чем подолгу не задерживались.

Взгляд как бы ускользал.

- Рад помочь, даже зная, что я лишен состояния? - не поверил Роберт своим ушам.

- Ну, не всего, не всего. Насколько мне известно, твоя военная добыча благополучно достигла Европы. Так что я безбоязненно могу выдать тебе небольшой кредит.

Манера венецианца повторять слова, будто, единожды сказанного собеседнику было мало, и суетливая настороженность начали раздражать. Гвидо изредка замирал, прислушиваясь к происходящему за тонкими стенками каюты. А может к себе… Но тут и Роберт навострил уши: рядом, руку протянуть, тихо прошуршало, потом грохнуло об пол; невнятно ругнулись. Гвидо смотрел пристально и серьезно. От шута, которого венецианец только что изображал, ничего не осталось. Мгновение, и он опять весь придя в движение, залопотал:

- Вот вексель, славный рыцарь, на нем ты должен поставить свое имя. Видишь, здесь записано: 'Десять марок золотом'. Надеюсь, ты умеешь читать.

Гвидо протянул Роберту первый попавшийся свиток из груды на столе. Пергамент с хрустом развернулся. Обычная запись сделки. Уважаемый господин Сальеджи покупал хлопок. Ни слова, ни цифры документа не могли иметь к Роберту никакого отношения.

Да и потом, он упоминал только о пяти марках. Откуда взялась цифра в два раза большая? Роберт опять столкнулся с серьезным взглядом венецианца, молча кивнул и вернул документ хозяину. Тот, громко хрустнув пергаментом, швырнул его к остальным.

- Вот и прекрасно. Ваш вексель сохранится у меня, а мы пройдем в контору одного местного купца, с которым я веду дела, дела. Опасно держать деньги на корабле.

Христианский купец, в стране неверных в любой момент может быть ограблен или даже убит. Я только попрошу у рыцаря Годфруа, Годфруа, дать мне одного из своих воинов для сопровождения. Шевалье Годфруа предусмотрительно захватил с особой многочисленную стражу, стражу. Я, бедный венецианский купец, не могу себе такого позволить, но любезность славного рыцаря Годфруа столь велика, что он всегда, всегда, выделяет мне охрану.

Пожалуй, такую охрану представитель дома Нарди действительно не мог себе позволить, разве, собрался добровольно расстаться с жизнью. На палубе сидели и лежали несколько человек, весьма отдаленно напоминающих воинов из свиты благородного рыцаря, скорее дезертиров, а еще хуже - разбойников. На поясах у всех болтались клинки. Правда, мечей Роберт не заметил - только ножи. Настоящее боевое оружие или было припрятано, или запрещено к ношению в гавани. Из соседней каюты выбрался, между тем, посланец короля Филиппа, гордо неся длинное хмурое лицо и брезгливо поджатые губы. На Роберта рыцарь Годфруа посмотрел как на пустое место, забыв поздороваться.

Давно в душе бывшего графа не поднималась такая буря. Перед ним стоял наглый щенок, который, пользуясь случаем, демонстрировал ему свое презрение - сродни отношению раба к бывшему господину.

Бешенство грозило захлестнуть, но Роберт усилием воли отогнал наваждение. В голову пришла здравая мысль: не нарочно ли посланец короля устроил демонстрацию?

Положение Роберта все еще оставалось весьма щекотливым. А устрой он здесь на палубе галеаса дуэль, не придет ли свора рыцаря Годфруа на помощь своему хозяину?

Вон уже подобрались поближе, вроде как любопытствуют.

И Роберт расслабился. Рыцарь, важно кивавший в такт словам Гвидо, сразу показался меньше ростом.

Венецианец, объяснил свои затруднения. Годфруа посмотрел сверху вниз и, что-то процедил сквозь зубы, махнув в сторону своих людей. От пестрой толпы отделились двое.

- Сейчас мы пойдем в контору, и я вручу тебе деньги, вручу деньги, - обернулся господин Сальеджи к Роберту. - Потом стража проводит тебя до ворот порта. Дальше в город нам ходить нельзя, таковы скверные законы сарацин.

Poбepт легко сбежал по сходням на гранитный причал. Следом спустился венецианец, закинувший на плечо край своего роскошного шелкового плаща, ему наступали на пятки двое дезертиров-разбойников.

Идти в такой компании было смешно и неуютно одновременно, тем более, сопровождающие встали настолько близко, что щеку Роберта обдавало чесночное дыхание. К чему бы…

- Вчера мне показалось, - прервал его размышления Гвидо, - показалось, что ты разговаривал с сарацинами на их языке. Та знаешь арабский?

- Да.

- Как интересно! Я, грешный, держу здесь кое-какую торговлю. Но масса трудностей возникает из-за того, что мой арабский скуден. Не изволит ли, славный рыцарь, поговорить со мной на языке сарацин? Так сказать, для тренировки, тренировки.

Роберт тут же подхватил игру предложенную уважаемым Гвидо. Разумеется стража приставлена к ним слушать и смотреть и только в последнюю очередь - защищать.

- Отчего же! Я охотно помогу тебе. Спрашивай, я буду отвечать.

Они перешли на арабский, которым Гвидо неплохо владел, как оказалось.

- Уф-ф-ф! Теперь и поговорить можно.

- А до этого?

- Сложности, кругом сложности. Жаль идти недалеко. Ну да что успею - расскажу.

Ваш друг, барон Рено, внучатый племянник графа Геннегау вместе с вашим человеком вывез военную добычу из Святой земли.

- С Гаретом? Он жив?

- Живее всех живых. Наш банкирский дом не так широко известен как другие. Нарди только пятьдесят без малого лет… Впрочем, это не важно. Мы приняли на хранение ваше золото. Все расписки у барона Рено. Он и попросил меня передать вам деньги, а заодно передать, что будет ожидать вас на Кипре, Кипре. Не осведомлен досконально, но слышал, что вашему другу пытались помешать, даже угрожали его жизни. Он готов был отправить вам деньги и на выкуп. Но ему самому спешно пришлось покидать Венецию.

- Ваша посудина зайдет на Кипр?

- Может быть. О! Смотрите! И здесь нет спасения от конкурентов, - спешно переходя на франкский, Гвидо ткнул сверкающим от перстней кулаком в дальний конец причала. Там за рядом пестрых фелух примостился небольшой, пузатый норманнский шнек.

- У - лисы! - негодовал купец, - везде пролезут и везде успеют. Так и норовят во всем перейти дорогу честным венецианцам! Эти должно быть с Сицилии, с Сицилии, - к нему вернулась раздражающая манера повторять слова, вколачивая их в голову собеседника, как гвозди, - Смотрите, они готовятся к отплытию. Не иначе бегут, завидя наш галеас. Ничтожные трусы, трусы! Но не будем больше обращать внимание на этих шакалов моря. Продолжим наш урок арабского.

- Как на ваш корабль попал важный рыцарь, не буду произносить его имя? - спросил Роберт.

- Халиф вашей страны. - Гвидо тоже прибег к иносказаниям, - не пожелал обращаться к известным банкирским домам, дабы занять денег для вашего выкупа. С одной стороны ему не нужна огласка, с другой - ему там могут попросту отказать.

Он имеет плохую привычку, не платить по векселям, но и имеет достаточно власти, чтобы навредить такому молодому дому, как дом Нарди. Нам приходится идти на компромисс. Мы взялись доставить в Египет выкуп за вас, а заодно и рыцаря с его людьми. Повторю, наш дом не настолько богат и известен, чтобы отказывать королям или хотя бы спорить с ними. Да и к чему? Мы гарантируем тайну сделки всем от серва до монарха. А учитывая, что вы, граф…

- Я уже не граф.

- Что вы, граф, хоть и по неволе, стали нашим весьма состоятельным клиентом, должен предупредить: воспользовавшись моим судном, вы сами себя загоните в западню. Не думаю, что вам дадут добраться до Европы, как впрочем, и до Кипра.

Порукой тому наши любезные охранники, один вид которых наводит на мысль о большой дороге. О! Вот и контора моего торгового партнера.

К охране итальянец обратился по-франкски:

- Вы можете подождать здесь под навесом. В помещении вам будет тесно.

Те, не слушая, шагнули за порог вместе с Гвидо и Робертом.

Насчет тесно Гвидо явно преувеличил. Большая комната с узкими зарешеченными окнами, была застелена ярким паласом. В центре ковра стоял низкий, в арабских традициях столик, у которого восседал на груде подушек дородный чернобородый сарацин. Четверо охранников сидели прямо на полу у дальней стены. На звук голосов из соседней комнаты вышло еще двое. Все - вооружены кривыми саблями и кинжалами. Купца, имеющего такую многочисленную охрану, можно было понять: порт - место неспокойное.

Гвидо очень быстро договорился с хозяином торговой конторы. Роберт заподозрил, что все его охи, ахи и вопросы о здоровье, которыми венецианец перемежал просьбу ссудить деньги - огромную, между прочим, сумму - не более чем спектакль, разыгранный для зверовидных охранников.

Когда монеты были отсчитаны, и кошель перешел из рук араба в узкие смуглые ладони Гвидо, а затем в широкие мозолистые - Роберта, последовал ритуал прощания.

Гвидо, многажды откланявшись, пошел к двери, но уже занеся ногу на порог, обернулся:

- Разве славный рыцарь Роберт не пойдет с нами? Шевалье де Гаттин обещал проводить вас до ворот порта…

- Он пойдет на корабль, - пробасил один из сопровождающих.

- На корабль? - уточнил Гвидо у Роберта.

- Нет. Я отправлюсь туда, где прожил все годы плена. Надо собраться в дорогу.

Кроме того, не хочу вас стеснять. Ведь ваш галеас отплывает не сегодня и не завтра.

- Конечно. О нашем отправлении мы вас известим. Пойдемте, друзья, - бросил Гвидо, застывшим по сторонам охранникам.

- Мы не можем оставить рыцаря… с такими деньгами без охраны, - быстро нашелся один из них. - Ступайте на корабль, рыцарь, там ваше золото будет в безопасности.

Это приказ мессира Годфруа.

- Приказ кому? - Сквозь зубы процедил Роберт.

- Нам, - занервничал собеседник. - То есть Вам, то есть - нам всем.

- Твой рыцарь может приказать тебе, но никак не мне, родственнику короля, - хоть на что-то это родство сгодилось, - а меня до ворот порта проводят люди уважаемого Абу Бекр ат Тахари, - Роберт легко поклонился купцу с лицом темнокожего сфинкса, и добавил по-арабски: - Я долго был пленником сиятельного Селима Малика, теперь же я - гость в доме его брата, Тафлара абд Гасана. Не будешь ли ты так любезен, почтенный, дать мне охрану до ворот порта? Там меня ждут.

Купец оживился. Он с новым интересом посмотрел на франка, которого взяли в кольцо люди весьма непочтенного вида.

- Ты Рабан аль Париг? - живо спросил он. - Победитель Омара?

- Да.

- С удовольствием предоставлю тебе охрану.

- Благодарен.

- Не стоит. Рад оказать услугу гостю абд Гасана, и столь славному войну. А с этими, - он презрительно кивнул в сторону двери, - я даже слугу с медяком за пазухой не отпустил бы.

Четверо, сидевших у стены сарацин, встали и по слову своего господина окружили Роберта. Людям Годфруа ничего не оставалось, как следом за Гвидо отправиться на галеас. Один из них только презрительно скривился, второй набычился и что-то неразборчиво прошипел сквозь зубы. Роберт не слушал. Какая разница - все и так было ясно.

Благополучно добравшись до дома, Роберт на пороге столкнулся с Тафларом.

- Как все прошло? - спросил араб вместо приветствия.

- Что тебя так взволновало?

- Я попросил одного хорошего человека, присмотреть за тобой в порту, но так… чтобы не бросалось в глаза. Он рассказал, что наши вчерашние гости держат на корабле вооруженный отряд. Там действительно воины?

- Да какие воины? Сброд! Но отправляться в путешествие по морю в такой компании,

- Роберта передернуло, - ни к чему.

- Как тебе удалось отделаться от их… опеки? Мне рассказали, что твоя охрана больше походила на конвой.

- Попросил у ат Тахари провожатых. Людям Годфруа было не с руки скандалить.

Пошипели и уползли на свой галеас.

- Если морской путь для тебя закрыт, остается дорога через перешеек. По пустыне доберешься до Аскалона, оттуда в Иерусалим - пyть не близкий и очень опасный. Я, конечно, пошлю с тобой отряд…

- Есть другой вариант. В порту хитроумный Гвидо указал мне на норманнский шнек - такая круглобокая посудина. Не думаю, что они обрадуются нечаянному пассажиру, но золото открывает любые ворота. Так, кажется, пишется в одной из твоих книг?

- Кроме ворот души.

- Любой?

- Я сказал: души, а не душонки.

- На шнеке готовятся к отплытию. Пошли кого-нибудь договориться. Вот деньги - Роберт протянул Тафлару тяжелый кошель.

- Ничего себе ссуда, - удивленно присвистнул тот, развязав шнурок. - На это можно скупить половину восточных кварталов нашего любимого Аллахом города.

- Это не ссуда. Долго рассказывать… Гвидо Солъеджи привез мне мои собственные деньги. Лерн постарался.

- Друг, за которого выдавал себя наемник выставленный Селимом? Тот, который рассчитывал подучить благословение Аллаха за подлость?

- Да.

- Я тогда еще хотел спросить, почему он побежал, едва поняв, что ты - это ты?

- Думаю, ему перед боем не назвали имя противника, просто предложили сразиться с пленным франком.

- Иначе бы он вообще не вышел?

- Нет, наверное.

Тафлар сначала нахмурился, а потом оглушительно расхохотался.

- Что тебя так развеселило?

- До конца дней буду благодарить судьбу, что она привела в мой дом воина, одно имя которого заставляет врагов удирать!

- Зарезать тебя, что ли напоследок? Чтобы не потешался над скромным пленником…

Так они подшучивали друг над другом, понимая, что мгновения, отпущенные их дружбе в этом мире, тают. Истончается ниточка, протянутая от сердца к сердцу.

Еще один вздох, взмах крыла бабочки, удар сердца - и их дороги разойдутся навсегда.

Али отправили в порт договариваться с норманнами. Оставалось надеяться, что капитан хоть немного понимает по-арабски. Десятка франкских слов, почерпнутых юношей из общения с Робертом мальчику явно не хватит.

Тафлар отлучился ненадолго, а когда вернулся, следом за ним в сумрачный зал скользнула Фатима с большим хурджумом в руках.

- Возьми, Рабан, - она протянула мешок франку.

- Что это?

- Одежда. Тафлар рассказал мне, какую одежду у вас носят. Я сшила. Если не понравится, отдай кому-нибудь, но не отвергай дара.

Лицо женщины было серьезно, как и лицо стоявшего за ее плечом мужчины. Проглотив, вставший в горле комок, Роберт стал на одно колено, поймал пухлую смуглую руку красавицы и поднес к губам.

- Благодарю, прекрасная госпожа.

Фатима смотрела сверху вниз потемневшими глазами, на дне которых плескались слезы.

- Я буду носить эту одежду и вспоминать тебя, - Роберт прижал ладонь рабыни ко лбу.

- Отпусти женщину, неверный! - голос Тафлара звучал сдавлено, - иначе мне придется вызвать тебя на поединок, и весь город будет смеяться над моим позором.

Роберт поднялся с колен. Слова, вечно насмешничающего Тафлара, сняли напряженность, готовую вот-вот брызнуть женскими слезами и мужскими клятвами.

- Фатима, скажи Джамалу, пусть принесет факел, - попросил араб.

По крутым ступеням они спустились в ту потаенную оружейную, куда Тафлар водил Роберта перед поединком. Свет факела выхватывал из тьмы то один, то другой предмет. Тусклой патиной зеленел скифский акинак, покоящийся рядом с черным римским гладиусом; дзюльфакар кривил блестящую голомень, как змея, уснувшая до поры; буздыхан выставил смертоносные ребра. Булава ощетинилась десятком стальных шипов. А рядом - ощеренные зубы дракона - кинжалы: гиксоский, арабский, иранский, ахменидский… Роберт переходил от одного стола к другому, изредка прикасаясь к драгоценным клинкам и не замечая хозяина, остановившегося у самого дальнего стола.

- Рабан, иди сюда.

- А? Да. Сейчас. Вот тут… Я еще в прошлый раз хотел спросить, что здесь делает женский шарф? Разве, какая красавица придушила им своего любовника, а ты, в насмешку над человеческими слабостями, поместил его к оружию.

- Ты про румаль? Это и есть оружие. -?

- В Индии существует каста, душителей. Они убивают путников на дорогах, набрасывая им румаль на шею. Так велит их богиня Кали.

- А говорил, не бывает псеглавцев. Я такого убийцу в человеческом облике себе не представляю.

- Хочешь, подарю?

- Спаси Христос!

Роберт, наконец, оторвался от созерцания разложенных по столам сокровищ и двинулся к Тафлару. На высоких, покрытых пестрым шелком козлах, лежала бхелхета.

Уже за то, что Тафлар позволил ему попpoщаться с этим оружием, он будет благодарен ему до конца дней.

Благородный меч, оказавшись в руке, будто врос, впаялся в ладонь, стал продолжением руки. Но Роберт не стал его задерживать, положил на место, на прощание проведя пальцами по граненой голомени. Адьес!

- Я еще тогда заметил, что этот меч тебе понравился, - голос Тафлара звучал подозрительно торжественно. - Не обижай меня отказом, Рабан, прими его в дар, от спасенного тобой человека.

Аж, голова закружилась! Вот так просто? Забрать это звонкое чудо… Нет. Он не может.

- Не отказывайся, Рабан, не омрачай нашей дружбы.

- Мне нечего оставить тебе взамен. Деньги, как я понимаю, ты не возьмешь?

- Ты уже оставил.

- Что?

- Часть твоей души навсегда останется с нами.

Роберт непроизвольно шагнул вперед, и они обнялись. Два мира. Враги? Друзья?

Братья?

Али вернулся, когда совсем стемнело. В порту расторопный и смышленый юноша не сразу принялся исполнять приказание, сначала осмотрелся. У норманнского шнека действительно крутились какие-то по-европейски одетые личности со смутными лицами. Али несколько раз прошелся вдоль причала. Тут его и увидел знакомый купец, много раз бывавший в доме Тафлара. Договориться с ним о помощи оказалось очень просто: стоило только упомянуть имя абд Гасана. Али виновато посмотрел на господина, не превысил ли полномочий? Но тот только согласно кивнул.

Пробираться на подозрительную посудину юноше не пришлось. Капитана просто пригласили в лавку купца, а там, позванивая над ухом золотыми, вежливо попросили перевезти на Кипр - вы же все равно туда зайдете - одного человека. Рыжий детина с белесыми навыкате глазами взвесил кошелек в ладони, чуть задержал и положил обратно на стол.

- Сарацина не повезу. На Кипре свои порядки. Мне все равно кого возить, но не все равно, как меня встретят с таким грузом.

- Он - франк, - выговорил Али знакомые слова.

- Франк, говоришь? Не его ли дожидается галеас с дюжиной головорезов на борту?

- Мы не знаем, кого ждет венецианец… а если и не дождется, ты ведь не будешь в претензии? - дипломатично заметил купец и тонко улыбнулся.

Трудно сказать, что сыграло решающую роль: чистый, любезный сердцу каждого норманна звон серебра или возможность испортить настроение венецианцам, которые как лишай расползлись по всему миру. Порядочному торговцу ступить некуда!

- Мы отчаливаем на рассвете, только чуть разойдется тьма. - Решился капитан. - Пусть приходит в это время - и на корабль. Без звука. Я сам его встречу, Широченная поросшая рыжим волосом лапища сгребла деньги со стола.

Все уже было сказано, но как много осталось недоговорено, недоспорено. Теперь уже никогда…

- Нурджия целый день рыдает на женской половине.

- Мне жаль.

- Я отдал ее Абу Тахару. Он ведь таджик. Они одного народа. Абу несколько раз спрашивал о ней.

- Надеюсь, у него ей будет хорошо.

- Привыкнет.

- Передай ему привет от меня. Всю жизнь буду помнить.

- Он тебе тоже велел кланяться. Если бы ни очередные роды во дворце, сам бы пришел.

И уже перед рассветом, уже перед окончательным последним прощай:

- Рабан, я буду благодарен тебе пока жив. Ты открыл для меня иной мир, не измеримый нашими мерками. И, если случится нужда, знай, здесь тебе всегда будут рады.

- Прощай, Тафлар.

- Прощай, Рабан.

Уверенный боковой ветер, растрепал волосы. Кожа покрылась соленым налетом.

Уходящее в фиолетовую глубину солнце, последними, кровавыми лучами освещало плоский берег, ввиду которого пробиралось судно. Весла слажено и мерно шлепали по воде. Шаг, ещe шаг… Только сейчас Роберт в полной мepe ощутил, что это - шаги к свободе. Тоска и боль, накрывшие его в доме Тафлара, когда он ставил подпись под чудовищным, несправедливым приговором самому себе, отступали с каждым всплеском. И по мере их отступления крепла надежда, что можно все изменить. Он пойдет к королю. Он выяснит, что заставило того принять невозможное для Роберта решение.

- К ночи будем в Александрии, - прозвучал над ухом голос кормщика. - На берег пойдешь, или наоборот?

Рыжий, поперек себя шире морской бродяга нахально осклабился. Четыре года назад Роберт бы отреагировал на подобное мгновенно и до одури просто. Ведь любое пятно или подозрение тогда легко смывалось кровью. И ничего, что поверх вонючей, колом стоявшей рубахи, на кормщике надета куртка из буйволовой кожи с красными от заката, стальными бляхами. Табан разрубит и куртку, а случись под ней, и кольчугу.

Сегодня перед норманном стоял другой человек, которому ни лишняя кровь, ни эфемерная слава, ни выяснение, за кого его тут держат, были не интересны. Ступай себе с миром.

- Нет.

- Ха! Хотел бы я знать, от кого ты прячешься! - хозяин шнека не страдал излишней деликатностью. А может, прикидывает, подумал Роберт, кому меня повыгоднее продать? Это он - зря. Ладно, посмотрим.

Хелег-кормщик ушел по своим делам, так и не дождавшись ответа. А подозрительные, косые взгляды и его и команды чертили по непонятному франку всю дорогу.

В Александрии задержались недолго. С пестрого, копошащегося и гомонящего причала на борт осевшего под тяжестью товаров шнека, перекочевали какие-то мешки и свертки.

Двое гребцов закатывали по сходням последнюю бочку воды. Утром Хелег собирался, воспользовавшись устойчивым попутным ветром, сняться с якоря, и под парусом уйти в сторону Кипра. Роберт сидел в крохотном закутке, отгороженном от маленькой прокопченной и вонючей каюты капитана, дощатой переборкой. Давила духота. Блохи сновали по давно истлевшей подстилке, заменявшей пассажиру постель, живо напоминая о палестинских скитаниях, да и, чего греха таить, о родных пенатах. Невесело усмехнувшись, Роберт вспомнил, как первое время в доме Тафлара избегал бассейна. Сейчас не мешало бы сбросить пропотевшую камизу и окунуться. Изнежился, осарацинился. Ничего, обратно привыкну.

К закату погрузка была закончена. Сумрак позволил добровольному затворнику выбраться из своей норы. Разминая ноги, он прошел вдоль борта, подальше от капитанской берлоги. Оттуда доносился оглушительный храп рыжего Хелeгa. Предвидя бессонные ночи в открытом море, тот загодя отсыпался. Утром трубным ревом морского дракона он чуть свет поднимет на ноги заспанную команду. Ветер под хлопанье паруса погонит шнек с его пассажиром вперед, на северо-восток.

На корме команда колдовала над бочонком, по виду непохожим на местные бондарные изделия. Везли из дому, надо полагать, и до самого возвращения хранили. С громким хлопком вылетела затычка. Над палубой поплыл тяжкий дух прокисшего эля.

Сколько же он плавал? - прикинул Роберт. Его передернуло, команда же - наоборот - пребывала в полном восторге. Горько-кислая брага разливалась по разномастным плошкам.

Роберт счел за благо ретироваться. Хоть его и обходили стороной, но вдруг, кто-нибудь надумает угостить пассажира. Выпить-то он, конечно, выпьет, даже не поморщится, только не придется ли потом всю дорогу до Кипра осквернять пенные кудри Ньерда блевотиной? За такое и за борт могут выкинуть.

Уже совсем стемнело. Освещенной оставалась только кромка причала, да несколько факельных пятнышек плясали на воде в отдалении. Роберт не-то увидел, не-то почувствовал, как, переваливаясь на отливной волне, в бухту вползает знакомый галеас. Свернет к шнеку, стоявшему, кстати, совсем без огней, или пойдет к дальнему оконечью причала на свободное место? Или станет перебираться от судна к судну, вынюхивая и выглядывая? Однако тут даже до мозга костей сухопутный Роберт сообразил: так двигаться - непременно столкнешься с другим судном.

Венецианец на сугубый риск не пойдет. Между тем, галеас замер, дрейфуя у входа в гавань. Высматривает? Да что тут увидишь - темень египетская!

Загадка разрешилась просто: от стайки освещенных факелами лодочек, отделилась одна, подошла к судну, постояла немного, а потом резво двинулась к дальнему краю причала. Огромный галеас повлекся за юрким провожатым. Так неповоротливый крестьянский вол тащится за беспокойным маленьким пастушонком.

Устроившись подальше от гуляющей команды, Роберт до глубокой ночи наблюдал за берегом, но никого подозрительного не заметил. Нa корме затихали. Люди укладывались спать прямо на палубе, под лавками. Он тоже заполз в свой закуток.

Попытка заснуть под громовые раскаты капитанского храпа, казалась безнадежной.

Пробуждение прошло под оглушительный рев капитана и деловое подкрикивание команды. Так орать, по мнению Роберта, следовало только в случае, если на борт лезут вооруженные злоумышленники. Но ни звона сечи, ни смертных хрипов слышно не было, и он спросонок успокоился.

Грязь и смрад, царящие кругом уже не раздражали. Настроение улучшилось, а то что он увидел, выбравшись наконец на свет Божий, окончательно успокоило: ни берега, ни пестрой толпы, ни опасных соседей - кругом простиралось ослепительно синее спокойное море. Солнце поднималось над горизонтом, освещая тварной мир и даруя надежду.

Вот только ветер, еще вчера дувший в нужном направлении, сегодня обманул. Штиль.

Гребцы разобрали весла и, усевшись попарно, короткими рывками гнали шнек, сквозь застекленевшую воду.

- Франк! - грянул от кормы голос Хелега. - Нечего прохлаждаться. Садись на весло.

Сбросив камизу, Роберт в одних штанах плюхнулся на скамью рядом с жилистым, беловолосым норманном и ухватился за ходящий ходуном брус. Сначала весло вырывалось из непривычных рук, но Роберт быстро приноровился. Норманн, с недоверием косивший поначалу в его сторону, вскоре перестал обращать на соседа внимание.

Спина и грудь вскоре покрылись потом. Согнутой в локте рукой Роберт откинул назад мокрые волосы. Сейчас он наверстывал два дня почти полной неподвижности.

Работа была в радость. А кое-какой ветерок сладко холодил влажную кожу.

Солнце подкрадывалось к зениту, когда внезапно налетевший порыв ветра толкнул перегруженный шнек в корму.

- Суши весла, - заорал Хелег. - Ставь парус!

В мире бескрайней воды, куда Роберт попал впервые, все менялось очень быстро: только что шнек ковылял воробьиными шагами, подталкиваемый, единственно, человеческой волей, но хлопнул парус, поймал ветер, и команда тут же разбрелась.

Каждый занимался теперь своими делами. Роберт отошел в тень и уселся на бухту каната.

- Франк! - окликнул его сосед по веслу, - Иди, поешь.

Кусок пресной лепешки и глиняная плошка с водой голода, конечно, не утолили, но чуть притупили. Рачительный Хелег рассудил: пассажиру сойдет тот же рацион, что был у команды. Разносолов ожидать не приходилось.

На корме, недалеко от которой устроился со своей лепешкой Роберт, раздались сначала возмущенные, а потом восторженные голоса:

- Течь! Бочонок течет.

- Да это не вода - вино!

- Какое еще вино? - голос Хелега без труда перекрыл крики гребцов. - Бади, откуда взялся этот бочонок?

- В порту перепутали. О, кормчий, смотри, они действительно не врут - правда, вино. Только бочонок худой. Эй, посмотрите, все вытекло или еще осталось?

- Осталось! Течь совсем маленькая.

Хелег подошел поближе и с сомнением уставился на пузатую емкость.

- Кормчий, зачем добру пропадать?

- До берега не дотянет?

- Нет, мы переворачивали, с другой стороны еще больше течет.

- Ну, ничего проклятые сарацины не сделают путем, сколько вина потеряли!

- Ладно, - махнул рукой Хелег. - Не пропадать же добру.

Донышко дармовой бочки выбили одним ударом. Тут же к разливальщику, лохматому парню в грубой полосатой рубахе, встала очередь.

Роберт не прочь был бы промочить горло благородным напитком, да не захотел толкаться среди команды. Проглотив остатки воды, он пошел к себе. Догнал голос соседа-гребца:

- Иди, вина выпей.

- Не хочу, - коротко отозвался франк. Обернувшись, прежде чем забраться в свой закут, он увидел, как Хелег отстраняет протянутую ему кружку:

- Пейте сами эту сарацинскую мочу. Меня с нее пучит.

- Франк, франк. Вставай. Беда! - слова совпадали с короткими тычками в плечо.

Роберт таки задремал.

- Что случилось? - голос со сна хрипел.

- Беда, - говоривший выбрался из каюты. Роберт наконец разобрал, что это был сосед по веслу. Голос тревожный. Отойдя немного, человек развернулся и, расставив ноги пошире, встал пружиня коленями. Впрочем, так удобнее стоять на шаткой палубе. Показалось, однако, что он вот-вот выхватит нож из-за пояса.

Стоило Роберту выбраться из каюты, человек закричал:

- Хелег! Этот проснулся!

Пока расхристанная, широкая как винея фигура надвигалась с кормы, Роберт успел отметить жуткую несуразность: из подвижных фигур на доске остались трое - кормщик, гребец и он, бывший граф Парижский. Остальные по большей части лежали под лавками, некоторые полусидели, привалясь к борту. Спят? Умерли? Рассмотреть не успел, кирпично-красная физиономия Хелега с выпученными белыми глазами придвинулась вплотную, пришлось даже отступить.

- Ты! - хриплый рык накрыл Роберта как шквал. - Ты, паскуда, отравил людей!

- Рехнулся?

Меч перед выходом в море, блюдя порядок, у Роберта отобрали. Впрочем, и остальные могли похвастаться только кинжалами. На погрузке к нему не приставали с мелочами и по тому, нож, сохраненный от посторонних глаз, ждал за голенищем.

Если обезумевший бугай нападет, останется - выхватить короткое почти без рукоятки лезвие и обороняться им. Хотя, это все равно, что выходить на бегемота с плетью.

Роберту казалось, схватки не миновать, когда от кормы прокричал гребец:

- Пapyc в кильватере! Парус!

Отпрыгнув на безопасное расстояние, норманн обернулся. Самое время достать нож из-за голенища, но уже начавший движение Роберт замер внаклон. Ему в грудь смотрела короткая стрела с широким наконечником. Гребец держал франка на прицеле.

С такого расстояния стрела прошьет насквозь. Роберт широко развел руки и начал осторожно распрямляться.

- Я спал. Ты меня только что сам разбудил, - говорить приходилось тихо. Только повысь голос, и нервный стрелок тотчас отреагирует.

- Ты отравил вино!

- Никого я не травил.

- Больше некому.

- Да я в глаза того бочонка не видел!

- Зато ночью по палубе шлялся.

- Ну и что?

- Мог в вино зелье подсыпать, - но голос уже не такой уверенный.

- Вы же на тех бочках сидели и эль пили. Как я мог, к примеру, тебе под задницу забраться?

Руки державшие лук чуть ослабили хватку. Черная оперенная смерть перестала подрагивать. Роберт тоже немного расслабился, и как оказалось - зря. С кормы, изрыгая проклятия, возвращался Хелег. Теперь уже и Роберт смог разглядеть мелькающий в кильватере парус.

- Я тебя на куски порву! - ревел норманн, намереваясь тотчас исполнить угрозу.

- Не будь дураком! - Роберт понял, что терять ему нечего. Осталось уповать на оголтелое нахальство.

- Кто дурак? Я - дурак?!

- Ты. Убьешь меня, на одного бойца меньше останется.

- Тебе жизнь оставить, сарацинский прихвостень? Тот-то, смотрю, они вокруг тебя увивались. Продал христиан, падаль!

А парус между тем приближался. Не разбиравшийся в судах Роберт и то сообразил, что догоняет их не европейский корабль. По мелким волнам неслась длинная, ощетиненная косыми парусами, лодка сарацин.

- Хорошо, договорились. Ты меня разорвешь на куски и рыбам скормишь, - Роберт закричал, в надежде, хоть так достучаться до кормщика. - Только знай: меня точно так же три года назад сарацины подловили. Отравили весь отряд. Меня сонного взяли. Потом - плен. Если не будешь дураком и дашь мне оружие, попробуем отбиться, или хоть захватим с собой побольше, ясень битвы, тупоголовый!

Роберт прокричал все это на одном дыхании и почти как чудо понял, что гримаса бешенства меняется на лице Хелега на более осмысленное выражение.

- А почем я знаю, что ты не врешь, - все еще грозно, но уже без надрыва спросил кормщик.

- Тебе решать. Они уже близко. Доставай оружие.

- Чтобы ты меня же им в спину ткнул?

- Поставь своего человека с луком, пусть меня стережет.

- Делать ему больше нечего! А ты что скажешь, Орм?

- Не мог он отравить вино, - уверенно проговорил гребец. - Я за ним всю дорогу присматривал.

- А заранее сговориться?

- Не скажу. Не знаю.

Уверенный голос Орма возымел таки действие. Хелег уже не пер как бык на красное, заоборачивался, оценивая обстановку. Время поджимало. Хищная лодка все ближе и ближе подбиралась к беззащитному шнеку.

- Побожись, что не ударишь в спину, - наконец выдавил кормщик.

Что ж, подумал франк, это самое разумное, и широко перекрестился ладонью.

- Я, рыцарь Роберт Робертин, клянусь что буду драться плечом к плечу с тобой Хелег и с тобой Орм, кто бы на нас ни напал.

Кормщик хмыкнул.

- Орм, доставай мечи, да присмотри за рыцарем. Если что - кончай.

И это - правильно, - подумал Роберт, вслед за Ормом пробираясь к трюму.

Черной звенящей кучей на палубу легли кольчуги, следом Роберт принял из рук Орма огромный двуручный меч, за ним брякнул меч поменьше, но тоже тяжелый, массивный.

Из черного зева показалась голова Орма.

- Второй - для тебя.

- Достань мой Табан.

- Этот будет посерьезнее твоего недомерка.

- Доставай Табан!

Орм, ругаясь, спустился обратно.

Бхелхета, которой Роберт с самого начала назвал Табаном, удобно легла в руку.

Сам Орм вооружился батардом. Четвертый меч так и остался невостребованным. Его отпихнули под лавку. В левой руке Роберт сжимал легкую дагу. Кольчуга знакомой покойной тяжестью легла на плечи. Шлем, правда, достался плохонький - простой железный колпак. Ну, не до жиру…

Легкая фелуха почти упершись в корму неповоротливого шнека, сделала на волне пирует и тотчас встала борт о борт, не доставая в высоту добрую сажень. Три кошки одновременно вцепились в правый борт, намертво привязав загнанную добычу к охотнику. Роберт успел разглядеть экипаж - с десяток одетых в пестрые лохмотья сарацин.

Решено было до последнего не обнаруживать себя. Трое оставшихся защитников шнека попрятались кто куда. Пусть нападающие влезут на борт, а там Бог рассудит.

Роберта почему-то совсем не тревожила предстоящая схватка, наоборот - кровь закипала давно забытым азартом.

Трое сарацин одновременно спрыгнули на палубу и почти сразу все трое ткнулись в доски настила, пятная кровью мокрое дерево. Роберт отметил, что тяжелый меч мелькает в руках Хелега как перышко. Дальше праздно наблюдать ему не дали: с левого борта донесся стук, в леер впились зубья кошки. Не понимая, как такое могло произойти, франк метнулся в ту сторону. И вовремя - через борт уже переваливались вооруженные кривыми саблями смуглые оборванцы.

Первый рубящий удар он отвел, прихватив клинок противника гардой. Ответил колющим в горло… Не стоило даже мгновения тратить, что бы убедиться в результате. Булькая и брызгая кровью, сарацин свалился в ноги набегающему соратнику. Не тратя время на фехтование, - не на турнире, - Роберт просто рубанул по клинку противника бхелхетой и на мгновение сам опешил: Табан срезал железную полосу. В руках противника остался бесполезный эфес. Но тот не остановился - с фатальной неизбежностью пришел грудью на выставленную дагу.

Что ж вы лезете так быстро? Ишь, умные, обойти хотели. Ну, давайте, давайте!

Пока вы тут топчетесь, еще один через борт ползет.

Заботиться о последнем перевалившемся через борт пирате, не пришлось. Стрела вошла ему в глаз. Роберт не стал оборачиваться, поняв: Орм приглядывает за его спиной. Выпад справа… отбить… крутнуться…

Пока ты руку поднимешь: я второго отгоню. Ага, задел! Отбеги маленько, не мельтешись. О, кажется, не просто задел - падает. Теперь ты, левый. Быстрый какой! А вот так… и так… и так… И - все! Теперь последний. Эй, куда? Я тебя все равно достану! Достану… Достал.

Только уложив последнего, Роберт обернулся. Орм, присел на край скамьи. На носу Хелег, вкладывая всю норманнскую душу в удар, рубанул последнего, оставшегося в живых противника. Голова сарацина отскочила, повиснув на лоскуте кожи; наискось через грудь до паха легла красная брызжущая полоса, деля человека на две части.

Роберт не стал досматривать, подошел к левому борту. На фелухе было пусто. Рядом на тонком конце телепаласъ утлая лодчонка, тоже пустая. Все, кто выполнял обходной маневр, лежали на палубе шнека.

Боевой азарт помаленьку отпускал. По шее из-за ушей текли струйки пота. Роберт сбросил перчатку, снял и положил на лавку шлем. Усталости не было, так, некоторое опустошение.

- Эй, франк! - зычно гаркнул над ухом Хелег. - Это ты всех положил?

- Самого дальнего Орм стрелой.

- О! - кормщик поддал ногой эфес с остатками лезвия. - Сломалась?

- Нет, херсир, ее франк перерубил. Я своими глазами видел, - подал голос Орм.

- Этой что ли? - Хелег ткнул пальцем в бхелхету. - Она что заговоренная?

- Нет, конечно. Я и сам опешил.

- Табан, говоришь? - вдруг осознал Хелег. - Да! Слышал, - он посмотрел на аккуратный легкий с виду меч с большим уважением.

Потом они долго и муторно убирали покойников с палубы. Хелег и Орм снимали с них все мало-мальски ценное и отправляли тела за борт. То-то рыбы сегодня погуляют на дармовщину.

Когда с этим было покончено, на середину палубы в проход между скамьями стали выносить своих. Почти все оставались теплыми. Не мудрено, день выдался жаркий.

Солнце только-только начало спускаться к горизонту.

Роберт разорвал на одном, давно естественным путем истлевшую рубаху, и приложил к груди ухо. Абу Тахар высокопарно именовал сию процедуру 'выслушиванием биения жизни'. А проще, как догадался Роберт - стука сердца. Сейчас, для верности пришлось заткнуть другое ухо.

Мир заполнили звуки чужого тела: что-то изредка булькало, мерно шипело как мехи в кузне, только слабо, очень слабо, на пределе слышимости. Роберт передвинул ухо ближе к грудной кости, и тут из непонятных шорохов донеслось: тук-т, тук-т, тук-т. Редкие и слабые, это были все-таки удары живого сердца. Роберт распрямился.

- Нy что, все тайны Кьяле узнал? - недовольно проворчал, наблюдавший за ним Орм.

- Они живые.

- Как?!

- Спят.

- Не может быть. Я смотрел, ни у одного живчик не бьется. Вот только теплые… - и без перехода, - Хелег! Франк говорит, они спят.

- Ему по голове в драке попало? Или уже после спятил?

- Я слушал, вон у того сердце бьется.

- У кого, у Кьяле?

- Приложи ухо к большой кости. Меня один сарацинский лекарь научил.

- Да чему могут научить эти… А каким ухом слушать, левым или правым?

С колен Хелег поднялся в большой задумчивости.

- Пoшли, махнул он Роберту в сторону носовой части. Там к борту привалился человек. Вроде, все как и у остальных, но Роберт, не прикладывая ухо сарацинским манером, мгновенно понял - мертв.

- Что про этого скажешь?

- Сам не видишь? Покойник.

- Вижу. И не раненый.

- Вроде нет.

- Я что думаю, - зачем-то понизил голос кормщик, - вдруг они так полежат, полежат да и умрут все?

От перспективы скитаться по хлябям на корабле полном мертвецов Роберта, и так не больно любившего море, пробрало ознобом.

- Я слыхал, - продолжил Хелег, - у сарацинских колдунов есть зелье, если его выпить, станешь как мертвый. Но коли такого мертвеца согреть: растереть там, или в бочку с горячей водой засунуть, он оживет. Тебе такое видеть не приходилось?

- Нет.

- И мне нет. Только думаю, сказки это.

- А что тут думать? Пробовать надо.

Кожа Кьяле была теплой только на груди; руки и ноги - как у настоящего покойника.

Орм раздул угли в жаровне, на них сверху положили два голыша, невесть для чего перевозимые на шнеке. Когда камни нагрелись, их обернули курткой того же Кьяли, положили ему в ноги, а сами начали энергично тереть руки, щеки, живот. Что человек просыпается, стало понятно, когда на бескровном лице заалел слабый румянец.

- Вина бы ему горячего, - не подумав, ляпнул Роберт.

- Что?! Я те дам, вина! На борту у меня больше этой отравы не будет. А тебя я еще поспрошаю, кто команду извел, - но, сообразив, что хватил лишнего, Хелег добавил уже спокойнее: - Ты три, три, глядишь, и правда поможет.

Когда Кьяле открыл мутные как у новорожденного глаза, у Орма вырвался крик, он подскочил к товарищу и начал трясти. Но тот зажмурился, шумно вздохнул и захрапел. Теперь он просто спал.

До поздней ночи, до ярких, любопытных звезд они грели и растирали, растирал и обкладывали горячими, уже начавшими трескаться камнями. Шестерых отогреть не удалось. Их переправили на болтающуюся за кормой фелуху. Спрыгнув на палубу суденышка, Хелег подрубил мачту, снял парус и укрыл им покойников. Когда он вернулся на шнек, Орм намотал на длинную стрелу клок промасленной пакли, поджег ее и пустил вслед, качающейся на волнах лодке со скорбным грузом. Раздуваемое свежим ветерком, пламя быстро поползло по сухим доскам, перекинулось на осмоленные борта, и вскоре за кормой медленно дрейфующего шнека полыхал гигантский костер.

- Жаль, пиво все вылакали, - сокрушался Хелег. - Не помянуть по-человечески. Ну да чего нет - того нет. Орм, полезай в трюм, пошарь в бочке с солониной и сухарей прихвати. С утра не жрамши.

Увесистый ломоть до слез вонючей солонины и два каменно твердых сухаря Роберт проглотил мгновенно и не поморщившись. А еще вчера носом бы крутил, усмехнулся он про себя. Ужин пришлось запивать теплой водой. Рядом доедали Хелег и Орм.

- Завтра эти винопийцы драные проснутся, оклемаются, и пойдем на остров. Здесь сильных течении нет, далеко не отнесет. Подрейфуем пока. - Успокоил Хелег Пapyс они спустили. Ветерок, успокоившийся к ночи, гнал и покруживал. Звезды водили над головой хороводы. Завернувшись в плащ, Роберт улегся прямо на палубе: и просторнее и воняет не так плотно как в каюте.

- Эй, франк, франк, - легкую дрему сдуло от хриплого баса кормщика. - Уснул?

- Почти.

- Ты говорил, будто и тебя так травили?

- Не меня, моих людей. Под Аскалоном, в пустыне. Мы далековато оторвались от своих, преследовали отряд сарацин. Ночевать пришлось под открытым небом. Такое частенько случалось. Еще перед самым выходом больше половины отряда слегло - заболели. Пришлось набирать кого попало. Но вроде они не плохо держались. Вот тогда эта фляга с вином и появилась. Откуда, спрашиваю? А мне - Бог послал. Я и не пил считай, только губы смочил. Караулы проверил и прилег. А когда меня Касым-шакал из палатки утром вытащил, все уже были мертвы. Думаю, выпей я больше, тоже бы остался на поживу стервятникам.

- Может твои люди… того, тоже уснули?

- Нет. Мертвее не бывает.

- Тогда, почему моих только усыпили?

- Откуда я знаю? Скорее всего, хотели взять живыми и продать.

- А твоих, значит, насмерть?

- Там с толпой колодников далеко не уйдешь. Кто-нибудь увидит, услышит… А убегать с живым товаром несподручно.

- И после того ты три года у сарацин пробыл?

- Четыре.

- Долго…

- Выкуп большой запросили.

- Сколько?

- Двадцать марок золотом.

- Сколько?! Ты что, король или принц, чтобы такие деньжищи за тебя выкладывать?

Постой, - сам себя остановил Хелег. - Выходит, выкуп-то привезли. То-то я смотрю, сарацины тебя только что на руках на мой шнек не заносили. С такого товара и я бы пылинки сдувал, - простодушно добавил он в конце.

Смешно и горько. С точки зрения норманна, вся история выглядела только респектабельной сделкой.

- Так кто ж ты есть? - в голосе Хелега прорезались тревожно-стальные нотки.

С такого станется, связать пассажира и найти на него покупателя побогаче.

Роберт на всякий случай отодвинулся, освобождая место для маневра, случись таковой понадобится. А с другой стороны, убьет он Хелега и Орма и куда потом деваться с этой, танцующей по звездам, лохани?

Куда ни кинь, везде предательство, предательство… Свои в Святой земле предали, арабы просто продали за хорошие деньги, сейчас этот норманн прикидывает, что можно взять с франкского гуся. Мир - одно грязное торжище, помойка для благих намерений.

Наверное, лицо у него сильно изменилось, потому что Хелег, и сам откачнулся:

- Эй, ты чего? Не хочешь говорить - не говори. Шут с тобой! Чего набычился?

- Показалось.

- Показалось! - зло передразнил кормщик. - Небось, думаешь, я тебя сейчас в мешок засажу и на базар: 'А кому франка за двадцать марок? Не простой франк - золотой!' - Точно? Не вынесешь? - злая ирония прорвалась-таки.

- Я теми, с кем рядом мечом махал, и кто моих людей от смерти спас, не торгую! - Хелег рывком поднялся и, не обернувшись, ушел в сторону кормы.

- Зря ты его обидел, - проговорил из темноты Орм.

- Меня в последнее время столько раз предавали и продавали…

Лицо Тафлара проступило сквозь ехидно подмигивающие звезды: '…прощай Рабан'.

Я что в сволочь превращаюсь?

- Передай Хелегу, - обернулся франк к Орму, - я прошу у него прощения.

Так-то! Долги надо отдавать, и силы душевные вкладывать туда, где зыбко и стыдно, и можно промолчать, лелея, уязвленное чувство справедливости. Мир меня обидел, и я его, мир то есть - сапогом в харю.

- Стой. Не надо. Сам скажу.

Роберт нашел кормщика у руля. Тот сидел на высокой скамье, разглядывая черную плещущую ночь.

- Прости, херсир. Я Роберт Робертин, бывший граф Парижский, дальний родственник франкского короля Филиппа.

- Оп ля! - Хелег аж подскочил. - Так я ж про тебя слышал.

Тесен мир. Куда ни попади, все тебя знают.

- От кого?

- От барона Больстадского.

- Ты видел Хагена? Где он?

- Так на острове, куда идем, на Кипре. Ждем, говорит, командира и побратима, и великого воина, и славного рыцаря. Ну, говорю, великан, небось? А он показывает себе по грудь. Росточка вот такого, но - человек!

И отлегло. И посветлело даже. Или зря собралась отворить новый день? И рыжий толстокожий детина, еще вчера, грозивший разорвать на части, оказался симпатичным вполне парнем. И, оказывается, его ждут. Его давно никто не ждал.

Стиснуло в груди.

Роберт отвернулся и побрел к своему плащу.

К, принадлежащему Византии, но облюбованному с некоторых пор крестоносцами, острову Кипр, шнек рыжего Хелега подходил в сумерках. Команда умаялась после целого дня работы. Далеко не все окончательно пришли в себя после пережитого приключения. То одного то другого вдруг начинало выворачивать. Шнек пропах кислой блевотиной. Люди теряли сознание, четверых трепала лихорадка. Из-за этого время, потребное для достижения острова, почти удвоилось. Но все имеет конец (все ли?). На краю синего-синего, украшенного пенными барашками моря, темной полоской проступила земля.

Их встретила тихая, безымянная бухта с безымянной деревней. С десяток хижин прилепились к подножью невысокого желто-серого холма. Над поселением колыхалась ветреная тишина. Только чайки орали над головами моряков, настороженно осматривавших берег.

- Умерли они там все что ли? - проворчал Хелег. - Кьяли, Орм, Сидун, - на берег.

Узнайте в чем дело. Да осторожнее, вдруг там поветрие.

Разведчики на берегу не задержались. Оказалось: ни поветрия, ни другой напасти.

Селяне при виде корабля, который без малого полдня против ветра на веслах шел в их сторону, просто попрятались. Настойчивое желание чужаков посетить именно эту бухту, заставило местных, собрав пожитки, уйти в холмы. Туда же перегнали тощих коз, единственную местную скотину. В деревне остались только немощные старики.

Они-то и объяснялись с норманнами.

- А, и - ладно, - Решил Хелег. - Хоть под крышей поспим. Вода там есть?

- Два колодца. Я проверил, воды на всех хватит.

Свою они выпили всю. Последняя порция пришлась на вчерашний вечер. Пожалуй, этому известию команда обрадовалась больше всего.

Расположились в двух ближних к морю хижинах, доели остатки припасов и вволю напились. Прокравшийся ранним утром в деревню, крестьянин был изловлен, но на допросе ничего нового не сказал. Его отпустили, чтобы передал своим - в деревне торговцы, убивать никого не собираются, наоборот, желают купить еду и узнать дорогу в Никосию.

- Ты что, никогда здесь не был? - удивился Роберт беспечности Хелега, приставшего в первой попавшейся бухте.

- Именно здесь - никогда. Есть тут на западе городок Пирей. Бухта удобная, дороги хорошие, торг, опять же. Только куда нам с нашим полумертвым стадом!?

Винопийцы драные! - зло сплюнул херсир. - Пусть передохнут день-два, а там пойдем на запад. Только тебе оно - не с руки. Из Пирея до Никосии дальше, чем отсюда. Есть, конечно, и другие места, но нам туда дорога заказана. Там византийцы, либо венецианцы, враз оставят без товаров и без корабля… а то и без головы. Команда вон едва ноги таскает - не бойцы. Я бы с доброй душой и сам в Фамагусту наладился. А насчет опасности так скажу: в глухомани, где мы пристали, намного спокойнее будет, чем в людных местах. Раньше-то тут тихо было.

Византийцы, конечно пошлину драли, но и порядок блюли. А сейчас на эти берега кого только не нанесло: крестоносцы, генуэзцы, венецианцы. Раньше они тут на цыпочках ходили, зато сейчас чуть не хозяевами себя чувствуют. Да и всякой швали без роду, без племени - как в Ноевом ковчеге, - неожиданно обнаружил Хелег знакомство с библией. Не иначе, подумал Роберт, славный старик запал в память норманна по тому, что имел отношение к морю - родственная душа.

Поселяне стали возвращаться. Вскоре в мисках заплескалась похлебка из козлятины, по кругу пошел кусок сыра, от которого каждый отхватывал ломоть. Только от вина все дружно отказались.


***

Роберт шагал по древней, мощенной плитами дороге. Слоистый, выщербленный за прошедшие века камень, кое-где выдавило и покорежило, несколько плит стояли торчком. И все же, случись нужда, по такой дороге можно было пройти не только пешему, но и конному.

Ему указали направление, да этот заброшенный путь до наезженного Никосийского тракта. Солнце припекало. Гамбизон под кольчугой промок от пота. Какое-то время Роберт стоически терпел неудобства, но здравый смысл, в конце концов, победил: он снял кольчугу и аккуратно уложил в мешок - в случае опасности легко достать и натянуть - туда же сунул насквозь мокрую поддевку и зашагал дальше в одной тонкой рубашке. По-весеннему прохладный ветерок быстро освежил. Идти стало веселее.

Сколько хватало глаз, вокруг простирались пологие холмы, как ножом прорезанные дорогой. Даль терялась в дымке. Все вокруг: и желто-серо-голубые холмы, и дорога, и древ-ние, похожие на бледные миражи развалины припорошило невесомой, невидимой пылью, съевшей яркие краски. И - тишина: ни шороха, ни звона, ни птичьего писка или хлопанья крыльев. Только скрип песка под подошвами да дыхание путника тревожили, сотканную из пылинок вечность.

К полудню Роберт утомился, не столько от ходьбы, сколько от однообразия окружающего пейзажа. Иногда ему казалось: обернись - за спиной так и стоят хижины безымянной деревушки, и Орм, проводивший Роберта до окраины. Он оглядывался: но за спиной, как и впереди разбегались во все стороны безлесые холмы.

Развалины у самого края дороги явили себя внезапно. Только что смотрел на это место - ничего не было. Стоило моргнуть - у обочины раскатились белые в серых прожилках мраморные блоки. Частью они были раскиданы по ровной, присыпанной песком площадке, частью еще держались друг за друга, образуя стену, вернее - воспоминание о стене.