КулЛиб - Классная библиотека! Скачать бесплатно книги
Всего книг в библиотеке - 260935 томов
Объем библиотеки - 236 гигабайт
Всего представлено авторов - 104775
Пользователей - 46582

Впечатления


Joel про Маккефри: Корабль, который пел (Научная Фантастика)

Романтичных? Может быть. Удивительных? Вряд ли. И вообще, с компьютерами проще - я так думаю. Честнее. Перепрограммированные мозги, в которые вложена команда покорно повиноваться? Бр-р-р. Типично американский мазохизм.

Оценку поставлю после полного прочтения.


Joel про Грин: «48 законов власти» — книга для тех, кто желает освоить науку управления людьми (Научная литература)

Самая аморальная, хм? Для тех, кто грезит властью, говорите? Кхм...

Видел сие чудо на книжном рынке. Продавалась со значительной скидкой. Взяв ее в руки и пролистав, я понял, почему, несмотря на скидку, покупателя к ней так и не нашлось.

Двойка, ага. Я тоже не стал ее покупать.


DXBCKT про Савицкий: Штрафники против асов Люфтваффе. «Ведь это наше небо…» (О войне)

2-я часть книги (Савицкий: Крылатый штрафбат. Пылающие небеса : сборник - О войне). Если хотите читать "с начала" рекомендую читать данное произведение в (указанном) сборнике. Хотя эта книга (в отличие от сборника) пока не заблокирована. Субъективная оценка, там же.


DXBCKT про Савицкий: Крылатый штрафбат. Пылающие небеса : сборник (О войне)

Сборник 2-х книг автора под одной обложкой. Взяв книгу в руки, (я уже был знаком с творчеством автора - Поле боя-Украина) и судя по обложке ждал обычной военной истории про везучих и не очень ГГ в штрафной авиации. Однако книгу "силил, силил, и так не осилил" бросив странице на 800-й. В числе своих субъективных претензий по данному поводу скажу следующее: Да! наши предки совершили не сопоставимый (по нынешним временам) подвиг, Да нужно побольше книг для патриотического воспитания. Но мне (лично) все же показался "тяжелым" стиль изложения от 3-го лица (...на капитане А.Волине сейчас лежала огромная ответственность...), перемежаемый описанием "ненависти к врагу", "падающих мессеров" и (кое-где) лозунгами и воззваниями на тему "мы победим!". Еще раз приношу извинения за столь ... оценку, но читая аналогичные книги, читателю прежде всего, все же хочется прочувствовать "атмосферу", увидеть "живого" ГГ. Хотя в области воспитания юношеского патриотизма, самое то. Да, кстати книга заблокирована, ищите на других ресурсах.


Joel про Махров: Ниже ада (Боевая фантастика)

Довольно милая книжка, написанная в приключенческо-развлекательном стиле про "тайную сталинскую Москву" с дополнениями в виде секретных экспериментов, магии и супероружия Страны Советов образца 40-х годов. Главный герой бьет лапками, как лягушка в молоке, пытаясь выбраться из сумрачного подземного мира, полного военных-мутантов, детей-пирокинетиков, диверсантов-колдунов, МГБшников-заговорщиков и подпольщиков-интриганов. Написано бодро, симпатично и предполагает одновременно полет фантазии и отдых усталого мозга для читателя. Книжка отчасти похожа на компьютерную игру "You are empty", замечательную своими локациями в стиле советской архитектуры незабвенных 50-х годов.

Хотел поставить 3+, но для почину 4-.


Prostor про Грин: 48 законов власти и обольщения (Публицистика)

Книга для офисных сидельцев с завышенным самомнением, у которых крыша поехала от ролевых игр на тему интриг


каркуша про Долгова: Замена состава (Фэнтези)

Ну, на этот раз книга с эпилогом, так что, кто не дочитал,читайте быстрее, пока правообладатели с петициями не появились


загрузка...

Английский детектив. Лучшее (fb2)

- Английский детектив. Лучшее (пер. Виталий Михалюк) (а.с. Антология детектива-2012) 2419K (скачать fb2) - Найо Марш - Питер Робинсон - Джон Диксон Карр - Агата Кристи - Марджери Аллингхэм

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Английский детектив. Лучшее Под редакцией Энн Перри

ВВЕДЕНИЕ

«Ее разнообразью нет конца. Пред ней бессильны возраст и привычка».[1] Да простят меня ценители классики, но детективный рассказ — явление настолько обширное и многоликое, до того богатое нюансами и оттенками, к тому же имеющее все признаки драмы, включая такие непременные ее составляющие, как присутствие в сюжете опасности, тайны и изучение природы человеческих страстей, что просто невозможно обозначить его четкие рамки и границы. Но в этом сборнике найдется что-нибудь на любой вкус и на любой случай.

Вам хочется чего-то легкого и увлекательного, чтобы с удовольствием скоротать часок перед сном? Как насчет «Дживса и похищенной Венеры» Вудхауза? Знакомые персонажи, отменное преступление и блестящий юмор обеспечат вам хорошее настроение.

Или вы предпочитаете что-то тонкое и необычное, с лихо закрученным сюжетом и торжеством справедливости в конце? Действие рассказа Питера Ловси «Оса» происходит в Австралии, и здесь вас тоже ждет встреча с запоминающимися персонажами, увлекательное чтение от первой страницы до последней и счастливый вздох полнейшего удовлетворения в конце. Можете быть уверены, сюжет рассказа построен идеально. «Отравленный персик» Джиллиан Линскотт я проглотила за один присест. Читая страницу за страницей и размышляя о том, что же все-таки победит — справедливость или закон, я чувствовала, как во мне закипают сострадание и злость. Автор, разумеется, сделала правильный выбор.

То же самое можно сказать и о рассказах «В Ирландии не водятся змеи» Фредерика Форсайта — яркое и захватывающее чтение, — и «Охотник вернулся домой» Кэтрин Эрд. Прочитав «Африканские древесные бобры» Майкла Гилберта, я испытала громадное удовольствие, хоть так и не смогла понять, чем эта история так впечатлила меня. Как ни странно, от нее веет чем-то родным и одновременно необычным, ну а концовка заставила меня протянуть: «М-да…».

Желаете окунуться в Золотой век, с его изысканными формами, классическими композициями и красотой слога? Вы восхищаетесь запутанными сюжетами Агаты Кристи, этого добросовестного и неизменно честного с читателем автора? Вас ждет мисс Марпл из «Четырех подозреваемых», А если вам больше по душе неизменное благородство и аристократизм Родерика Аллейна, прочитайте «Смерть в эфире» Найо Марш, писательницы, которая тоже никогда не обманет вашего доверия. Еще один золотой самородок — Альберт Кэмпион из «Однажды утром его повесят» Марджери Аллингем.

Есть и другие, хоть и несколько менее известные рассказы в жанре классического детектива, с которыми можно расслабиться и которые уж точно вас не расстроят, как например «Этюд в белых тонах» Николаса Блейка (любой, кто когда-нибудь путешествовал в английском поезде, читая его, вздрогнет, испытав знакомые ощущения).

Возможно, вы уже готовы к чему-то более мрачному и современному, с элементами психологического триллера, и хотите погрузиться в полную безумия и одиночества реальность, в которой живут внешне обычные люди, в мир, о котором рассказано таким ярким и живым языком, что начинаешь глазами героев видеть его извращенность? Попробуйте «Нечего терять» Франсис Файфилд или «Галстук Вудро Вильсона» Патриции Хайсмит.

«Запретная смерть» Саймона Бретта — остросовременная история, трагическая миниатюра, рассказанная словами главной героини, отягощенной навязчивым чувством утраты, знакомым, пожалуй, каждому из нас. Это не приятное, развлекательное чтение, это напоминание о том, что наша реальность — слишком опасная штука, чтобы ее игнорировать.

«Желаю приятно умереть» Антонии Фрейзер — умело закрученный рассказ с неожиданным финалом, который еще долго будет тревожить воображение читателя.

Настала пора снова поменять настроение? Желаете чего-то очень британского, но в экзотическом обрамлении? Теплые моря под голубым небом, легкая рябь на воде и затаившийся ужас, раскаяние и шпионские игры — все это вы найдете в «Осьминожке» Яна Флеминга. «Самое страшное преступление в мире» Реджинальда Хилла это нечто более утонченное и серьезное, имеющее больше сходства с классическим рассказом, чем с детективом, идеально ограненный алмаз, не менее британский по духу, чем традиционное четырехчасовое чаепитие с горячими оладьями.

Вам уже хочется чего-то совершенно другого, с другим ритмом, чего-то такого, что подняло бы настроение, заставило поверить в торжество справедливости и почувствовать, что, несмотря на временные неурядицы, жизнь в целом все-таки хорошая штука и в ней есть место страсти, смеху и добрым, порядочным людям?

Можно ли представить писателя по духу более британского, чем Гилберт Кит Честертон? В рассказе «Человек в проулке» вас ждет встреча с отцом Брауном. Здесь есть все: обожаемый Честертоном парадокс, его одержимость цветом, преувеличенно яркие персонажи, нескрываемое жизнелюбие. И даже если все это немного «чересчур», имеет ли это значение? Принимая заданные автором правила игры, чувствуешь себя воодушевленным, и все как будто становится чуточку сочнее, острее и слаще.

Вам мало запутанных загадок и гениальных решений? К вашим услугам величайший сыщик-консультант художественной литературы. Попробуйте вместе с Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном раскрыть тайну «Медных буков», мрачного и зловещего поместья, в котором опасность оборачивается жесточайшим насилием. Проследив за цепочкой безукоризненных логических дедукций, вы откроете ужас концовки и получите ответы на все вопросы. Здесь есть все отличительные особенности стиля, которые мы любим, копируем и пародируем, порой забывая, насколько достойны оригиналы. Не случайно они дожили до наших дней.

«Полицейский и призрак» — самый легкий и очаровательный из рассказов Дороти Ли Сэйерс, хотя сама загадка, вокруг которой разворачивается действие, великолепна. В этом рассказе можно заметить отголоски ее духовного родства с Гилбертом Честертоном. Ее герой Питер Уимзи умен, обворожителен и неординарен. Тот, кто проведет время в его компании, обязательно почувствует себя веселее и непременно станет ждать новой встречи.

Лично я не имела понятия, что Алан Александр Милн писал детективные рассказы. Мне были знакомы только его Винни-Пух, Пятачок и Слонопотам, да еще прекрасные стихи о добрых и злых медведях. Его «Самый обычный шантаж» тоже о добре и зле, только это не сказка, а лихо закрученный детективный рассказ. Я с превеликим удовольствием снова встретилась бы с удивительным мистером Скрупом, чтобы увидеть, как он будет распутывать другие дела.

Готовы попотчевать себя чем-то более глубоким? Как насчет изящного исследования человеческих характеров, в котором есть место как грусти, так и радости, рассказа в истинно английских декорациях с легкой исторической подоплекой? Попробуйте «Две дамы из Розового коттеджа» Питера Робинсона.

А теперь кое-что поострее, с правосудием и иронией, с темнотой, уравновешивающей свет: «Правосудие в моих руках» Элизабет Феррарс, «Утреннее телевидение» Роберта Барнарда, «Честный шантажист» Патриции Мойес. Все это добротно скроенные рассказы, полные иронии и с идеальным финалом, оставляющим читателя полностью удовлетворенным.

Еще острее? Еще темнее? Извольте. «Две бутылки соуса» Лорда Дансени пример рассказа ужасов с классическими элементами детектива: наличие загадки и цепочка логических умозаключений.

Никто не управляется с этими ингредиентами лучше, чем Рут Ренделл, ее «Источник зла» — яркий тому пример. Однако в нем мне запомнилось больше всего неожиданное и живое описание характера Бердена, увиденного глазами инспектора Вексфорда. Миг одиночества освещен настолько ярко, что он надолго остается в памяти и после того, как страница перевернута.

Еще один современный мастер — Джонатан Гэш, его «Глаза короля Оффы» — темное повествование, в котором нашло отражение отменное знание автором старины и антикварных предметов искусства, которое радует нас в каждой его книге. В этом рассказе леденящий ужас преследует читателя по мере разворачивания сюжета, и все же он оставит вас не только с чувством удовлетворения, но и с ощущением торжества справедливости.

Это собрание рассказов британских писателей, и я прошу у вас прощения за то, что мы включили в него Джона Диксона Карра, литературного отца таких знаменитых сыщиков, как сэр Генри Мерривейл (Г. М.) и Гидеон Фелл. Разумеется, мы знаем, что он американец, но он так тонко умел передать истинно английскую чудаковатость и произведения его до того проникнуты британским духом, что не включить его в этот сборник было просто невозможно. В его «Рыжем парике» есть все: запутанное преступление, неожиданные открытия, ужас, немного насилия. Чего здесь нет, так это скуки и дешевых уловок: автор неизменно честен с читателем. Атмосфера напряжена, персонажи яркие и запоминающиеся, завязка хорошо продумана.

Своеобразный юмор всегда был присущ детективу, особенно им богаты современные рассказы определенного направления. Например, Джиллиан Слово в своем рассказе «В поисках Тельмы» обыгрывает один из романов Рэймонда Чандлера, американца, который пересек Атлантику в обратном направлении. В этой истории есть и неожиданные повороты, и эмоциональная нагрузка. Остается только добавить, что читатель найдет в ней именно то, на что указывает название.

«Семейное дело» Майкла Ц. Луина — рассказ, имеющий все признаки романа, он полон персонажей, которые, как мне кажется, ждут более полного раскрытия. Это своего рода предвестие чего-то большего, хотя сюжет здесь органичен и закончен.

«Случайная удача» Лизы Коуди — еще одно исследование уникального взгляда на мир, рассказанное таким великолепным языком, что, читая, мы на какое-то время погружаемся в другую жизнь, чувствуем ее вкус и запах и всей душой переживаем за главного героя, улыбаемся и получаем удовольствие. В этой истории есть зло, но есть и правосудие, есть в ней и нотки, которые поднимают настроение, как луч солнечного света, упавший на серый пейзаж.

И наконец, мой вклад — «Герои». В этом рассказе, действие которого происходит во время Первой мировой войны в солдатских окопах, есть и преступление, и сыщик (правда, поневоле), но его цель — не покарать преступника, а найти справедливость, которая послужит как живым, так и мертвым.

Любое собрание лучшего всегда основывается на произвольном выборе. Эта книга — наша попытка представить как можно больше граней драгоценного камня, которым является детективный рассказ, и что-нибудь здесь обязательно найдется для любого настроения, удовлетворит даже самый изысканный вкус.

Итак, bon appetit![2]

Энн Перри

ПРЕДИСЛОВИЕ

Год 1900-й. Кто-то считает его первым годом XX века, кто-то — последним годом века XIX. Развитие техники идет семимильными шагами. Вслед за революционным изобретением телеграфа и телефона, которые сделали возможной мгновенную связь на расстоянии, появляются автомобили и кино, не за горами и новые достижения. Темп жизни ускоряется, она теряет простоту и порождает все новые причины для стресса. Свободное время становится редкостью и начинает цениться на вес золота.

Вы развили в себе любовь к детективному рассказу, ныне общепризнанному жанру беллетристики, занимаясь чтением для удовольствия. Рассказы о расследованиях увлекательны и захватывающи, но, говорите вы себе, это нечто большее, чем просто развлекательная литература. И верно, ведь они тренируют ум, оттачивают способность мыслить аналитически и знакомят с существующими социальными проблемами. Развлекая, они учат противостоять все нарастающему давлению современной жизни. Но существует ли достаточное количество качественной детективной литературы, чтобы удовлетворить ваши потребности? В ее поисках вы штудируете журналы и обыскиваете книжные магазины. Обнаружив нечто достойное внимания, вы уже не выпустите свою находку из рук. Итак, какой же выбор имеет поклонник детективной литературы начала XX века?

Несмотря на то что все началось с американца Эдгара Аллана По, в 1900 году во главе детективной «пищевой цепочки» стоят британцы. Шерлок Холмс, самый знаменитый литературный сыщик, официально мертв, он убит своим нетерпеливым и неблагодарным создателем сэром Артуром Конан Дойлом в последнем рассказе сборника «Воспоминания Шерлока Холмса» (1893). (Условно сыщик с Бейкер-стрит будет воскрешен в 1902 году в повести «Собака Баскервилей», а окончательно — только в 1905 году в сборнике «Возвращение Шерлока Холмса».) Однако его влияние остается всеобъемлющим. Большинство известных сыщиков следуют его примеру: они сверхъестественно талантливы, наделены либо целым букетом эксцентричных привычек, либо подчеркнуто не имеют ни одной; они вполне могут заниматься своим делом, не обременяя себя связями с полицией и прочей бюрократической волокитой, и в основном действуют в рамках рассказа, чтобы с выгодой для себя использовать доходный журнальный рынок. Возможно, самый известный из них, Мартин Хьюитт Артура Моррисона, закончил свою журнальную карьеру в первых годах нового века. (Последний сборник рассказов о нем, «Красный треугольник», появится в 1903 году.)

Сейчас на высоте грабитель Артур Джей Раффлс, антихолмсовский персонаж, созданный Эрнестом Уильямом Хорнунгом, зятем Конан Дойла. В прошлом, 1899 году, был напечатан сборник рассказов о его похождениях под названием «Взломщик-любитель», а в следующем появится продолжение — «Черная маска» (в Америке он выйдет под названием «Раффлс: Новые приключения взломщика-любителя»). По-прежнему на сцене присутствует старик Дик Донован: в 1900 году выходит его сборник «Приключения Тайлера Тэтлока, частного сыщика».

Литературные сыщики представлены людьми разных профессий, среди них не только врачи и юристы, чья связь с расследованием уголовных преступлений очевидна. Дела репортера-сыщика Беверли Греттона собраны в этом году в сборник «Приключения журналиста» Герберта Кадетта. Борьбой с преступностью занимаются самые разные типажи, в том числе (поверите ли?) женщины: три года назад, в 1897 году, вышел сборник рассказов Джорджа Р. Симса «Сыщица Доркас Дене», а в нынешнем 1900 было издано отдельной книгой собрание приключений «Леди-сыщицы Доры Мирл» Матиаса Макдоннелла Бодкина. Женщины, сочиняющие детективы, — тоже не такое уж редкое явление: Л. Т. Мид (ее настоящее имя Элизабет Томазина Мид-Смит) пишет в этом жанре уже почти десять лет. В этом году в соавторстве с Робертом Юстасом она выпускает сборник «Клуб „Прибежище“».

При столь насыщенном рынке коротких рассказов детективные романы отходят на второй план, хотя после классического произведения Уилки Коллинза «Лунный камень» (1868) вышло несколько заслуживающих внимания книг. В 1892 году Израэл Зангвилл выпустил «Загадочное происшествие на Биг Боу» — первый крупный роман в жанре «тайна запертой комнаты», в котором также впервые появился классический прием, когда читателю предлагается самому, на основании улик, вычислить преступника до того, как он будет назван на последних страницах. Этот прием будет подхвачен Мари и Робертом Лейтонами в романе «Сыщик Майкл Дред», Фергус Хьюм, который произвел фурор своей «Тайной хэнсомского кеба» (1886), в этом году выпустит еще полдюжины романов. В истории жанра больше не будет столь плодовитого писателя.

Воистину, для любителя детективной литературы 1900 год богат интереснейшими произведениями. Но какие новые чудеса несет с собой век грядущий?

Традиция рассказа продолжается

Между 1900 годом и началом Первой мировой войны большинство лучших британских писателей детективной литературы продолжали специализироваться на форме короткого рассказа. Первым великим сыщиком, появившимся в XX веке, стал «старик в углу» баронессы Эммы Орци, раскрывавший преступления, не вставая с кресла. Его дела были впервые собраны в сборник под названием «Дело мисс Эллиотт» (1905). Он живет исключительно в рассказах, как и другой персонаж Орци — знаменитая сыщица «Леди Молли из Скотланд-Ярда» (1910). Ее современник Роберт Барр, сатирически противопоставляя методы работы британской и французской полиции в своем сборнике «Победы Эжена Вальмона» (1906), также придерживался краткой формы. Хотя один из известнейших сыщиков той поры, герой детективов Ричарда Остина Фримана, ученый доктор Джон Торндайк впервые появился в романе «Красный отпечаток пальца» (1907) и потом будет фигурировать еще не в одном романе, рассказы о нем всегда ценились больше. Первый их сборник назывался «Расследования Джона Торндайка» (1909). Так же и первый за всю историю детективного жанра слепой сыщик Макс Каррадос впервые предстал на суд читателей в романе Эрнеста Брама «Лондонский разбойник» (1934), но его лучшие дела описаны в рассказах, первый сборник которых так и назывался — «Макс Каррадос» (1914).

Как заметил Хью Грин в своем предисловии к вышедшей в 1970 году антологии «Соперники Шерлока Холмса», довоенные британские детективы зачастую были жестче и реалистичнее, чем в последующие годы: «Место действия большинства этих историй намного ближе к „мерзким улицам“ Рэймонда Чандлера, по которым ходил Филипп Марлоу, чем к кукольным домикам старой доброй английской деревни — миру британского детективного рассказа в период между двумя мировыми войнами…»

Однако величайший британский сыщик, появившийся между 1900 годом и Первой мировой войной, не вписывался в рамки подобного урбанистического реализма. Отец Браун Гилберта Кита Честертона, раскрывая странные, порой даже невероятные преступления, позволял себе парадоксальные высказывания и сугубо теологические рассуждения. Честертон был, пожалуй, первым, кто ввел в детектив игру и философское осмысление преступления, характерные для послевоенной детективной литературы. Гениальный, хоть и скромный сыщик, первый в долгой череде сыщиков-священников, за всю свою четвертьвековую карьеру появлялся исключительно в рассказах.

В период до Первой мировой войны вышло несколько ключевых для истории жанра романов. «Последнее дело Трента» (1913) Эдмунда Бентли, друга Честертона, посчитали сверхреалистичным для литературы детективного направления, потому что в нем автор особо подчеркнул человечность сыщика. Иронично, что, как следует из названия, последнее дело журналиста Филиппа Трента в действительности оказалось его первым делом, и, кроме того, несмотря на неудачу (в противоположность обычной непогрешимости литературных сыщиков), оно принесло ему такую известность, что впоследствии он был возрожден в нескольких сериях рассказов. В то время как большинство литературных сыщиков были либо частными агентами, либо любителями, в романе Альфреда Эдварда Вудли Мейсона «Вилла „Роза“» (1910) появляется инспектор французской полиции Ано, который позже будет расследовать еще один необычный случай в «Доме стрелы» (1924). Его карьера продлится до 40-х годов и закончится романом «Дом на Лордшип-лейн» (1946). Миссис Беллок Лоундс в качестве сюжетной основы для своего романа «Жилец» (1912) использовала убийства Джека-потрошителя (что с тех пор довольно часто встречается в детективной литературе) и психологическим подходом предвосхитила современный детективный роман.

Первая мировая война практически прервала развитие британской детективной литературы. В новой послевоенной литературной волне акцент сместится на роман, хотя рассказы по-прежнему останутся востребованными. Ранние произведения Агаты Кристи об Эркюле Пуаро, в изложении капитана Гастингса, по структуре и духу очень напоминают холмсовский цикл, и большинство остальных великих сыщиков того времени тоже, хотя бы изредка, появлялись в рассказах. (То же можно сказать и о ведущих современных сыщиках.)

Двадцатые годы. Золотой век

После войны Британия, потеряв большую часть мужского населения, вернулась к относительной стабильности, хотя к этому времени в обществе произошли значительные перемены: выработалось новое отношение к миру, появились новые нравственные нормы, изменился сам стиль жизни. Простые люди, прошедшие через войну, ждали чего-то светлого, и какую-то часть этого им дала несерьезная, искусственная, но интеллектуально строгая литература детективного жанра эпохи, которая впоследствии получит название «Золотой век детектива». Для некоторых читателей детективный рассказ стал своего рода игрой, а не просто литературной формой, эдакой заковыристой задачкой для ума, чем-то наподобие вошедших примерно в то же время в моду кроссвордов. Впрочем, надо сказать, что степень оторванности детективной литературы Золотого века от реальной жизни и реальных людей преувеличивается: в основе произведений лучших писателей той поры всегда находился человеческий характер. Если даже сюжеты и ситуации были в какой-то мере неправдоподобными, то, как правило, не в большей степени, чем сюжеты и ситуации детективной литературы последующих десятилетий, которую принято считать более реалистичной.

Переломным годом в истории британской (а следовательно, и всей) детективной литературы считается 1920 год — в основном, хотя и не исключительно, благодаря дебюту Агаты Кристи. «Загадочное происшествие в Стайлзе» — первый роман, в котором появился знаменитый сыщик Эркюль Пуаро и один из ранних примеров целенаправленного запутывания читателя автором. Этот прием достигнет пика развития в романе «Убийство Роджера Экройда» (1926). Кристи была пионером применения концепции «честной игры» по отношению к читателю: когда автор дает все улики, необходимые для того, чтобы раскрыть тайну, и умный читатель имеет возможность додуматься до правильного решения раньше великого сыщика. В истории детектива это встречалось и раньше (можно даже вспомнить рассказы Эдгара По), но правилом это не являлось. Для Шерлока Холмса и его имитаторов обычным делом было скрывать улики до их объяснения в развязке. Объем романа предоставлял большее пространство для сюжета и сокрытия улик в чистом виде, что, возможно, способствовало возрастанию популярности правила «честной игры», но после 1920 года лучшие писатели внедрили его и в рассказы.

Сейчас, спустя десятилетия после ее смерти, Агата Кристи остается одним из самых знаменитых и издаваемых писателей детективной литературы. Она была настолько успешна и влиятельна, ее книги так долго господствовали на полках книжных магазинов, что это привело к обратной реакции. Лучшим подтверждением популярности Кристи является то, как писатели последующих поколений стараются показать, насколько они не похожи на нее. Отдавая должное ее мастерству построения сюжета, они, как правило, необоснованно преувеличивают невыразительность персонажей и недооценивают неуловимое обаяние ее стиля.

Фриман Виллс Крофтс, мастер описания работы полиции, тоже впервые заявил о себе в 1920 году романом «Бочонок». В том же году Генри Кристофер Бейли, возвращаясь к популярной прежде форме короткого рассказа, опубликовал свой первый сборник «Зовите мистера Форчуна».

Через три года вторая великая английская писательница этого периода, Дороти Ли Сэйерс, представила читателям лорда Питера Уимзи в романе «Чье тело?» (1923). О Кристи и Сэйерс написано, пожалуй, больше книг, чем о каком-либо другом авторе Золотого века. Первая заслужила это мастерством придумывать сложные загадки и запутывать читателя, вторая — тем, что ввела детективный роман в литературный мейнстрим. Забавно, но ранняя Сэйерс была не меньше остальных увлечена игровыми элементами детектива, в один из своих рассказов она даже включила кроссворд. Однако к тому времени, когда в конце тридцатых годов Сэйерс оставила детектив и занялась другой литературной деятельностью, она успела показать, что характер героя детективного произведения может расти и углубляться от романа к роману и что в детектив можно ввести романтическую линию (столь презираемую законодателями жанра двадцатых годов). С появлением романтики приходит феминистская икона, вымышленная писательница детективных романов Гарриет Вэйн, которая появляется в нескольких книгах: Питер Уимзи спасает ее от виселицы, добивается ее руки и наконец женится.

В наши дни оказался практически забыт еще один писатель, который повлиял на развитие детективного жанра не меньше, чем Кристи и Сэйерс. Журналист и юморист Энтони Беркли Кокс как писатель успешно выступал под двумя именами: как Энтони Беркли он создал необычный типаж сыщика — неприятного, грубого, дурно воспитанного Роджера Шерингэма и написал ставший классическим роман «Дело об отравленных шоколадках» (1929); как Фрэнсис Айлз он предвосхитил современный психологический детективный роман книгами «Умышленная злоба» (1931) и «Перед фактом» (1932).

Несмотря на то что его обычно не считают писателем детективов, комедиограф Пэлем Грэнвил Вудхауз заслуживает по крайней мере упоминания. Он создал цикл детективных романов о Берти Вустере и его находчивом камердинере Дживсе, который, спасая своего хозяина из неприятностей, часто сам вынужден выступать в роли сыщика. Не без влияния этой парочки Сэйерс создала своего Уимзи и его преданного слугу Бантера. Тонкое и меткое описание жизни высшего общества в произведениях Вудхауза задало тон детективной литературе той поры, и сам он неоднократно заявлял о том, что с восторгом обращается к этой форме.

Подобно елизаветинской драме и любой другой литературной школе, британский детектив определяют его корифеи. Однако не стоит сбрасывать со счетов остальных талантливых авторов той эпохи. Среди писателей, дебютировавших в двадцатые годы, были Джон Роуд, создатель доктора Пристли, чья карьера продолжалась с 1926 по 1961 год; Филип Макдональд, чей весомый вклад, возможно, затмила пара американских писателей с такой же фамилией; и Марджери Аллингем, чей Альберт Кэмпион менялся и развивался не менее интересно, чем лорд Питер Уимзи. Глэдис Митчелл, чья Беатрис Брэдли впервые появилась в романе «Быстрая смерть» (1929), не расставалась со своей героиней на протяжении 55 лет. Подобным долгожительством может похвастать разве что Эркюль Пуаро. Даже некоторые из менее известных писателей того времени — например, такие как Энтони Уинн, Дж. Дж. Коннингтон и Роберт Альфред Джон Уоллингтон — создали произведения, которые будут интересны и современному читателю, если он сумеет их разыскать.

Традиция Золотого века продолжается

Читатель тридцатых годов воспринимал детектив как игру. Повествования зачастую сопровождались списком действующих лиц, картами и планами домов, и нередко именно здесь лежали ключи к разгадке тайны. Некоторые писатели (в первую очередь нужно отметить американца Стивена Ван Дайна и британца Рональда Нокса) иногда в шутку, но чаще совершенно серьезно создавали правила для пишущих детективы. К «честной игре» они добавили набор на первый взгляд случайных ограничений. В своих «Десяти заповедях детективного романа» Нокс настаивает на том, что в произведении не должен фигурировать китаец (сейчас подобное ограничение может показаться расистским, но в то время это не воспринималось как нечто оскорбительное); «не допускается использование более чем одного потайного помещения или тайного хода»; недопустимо использовать неизвестные науке яды; сыщику не должен помогать счастливый случай, и он не должен руководствоваться безотчетной, но верной интуицией. В «Двадцати правилах для пишущих детективы» Ван Дайн указывает на то, что в детективе «любовь запрещена», нет места литературщине и пространным описаниям, убийца должен быть один, и им не может быть слуга. Члены «Детективного клуба», в который входили Честертон, Сэйерс и Беркли, обязались не использовать в своих произведениях «Божественное откровение, женскую интуицию, сверхъестественные силы, абсурд, случайные совпадения и вмешательство стихийных сил». Новые писатели, работающие в этом жанре, на свой риск порой отходят от этих правил, но часто только выигрывают от этого.

В тридцатые появилось новое поколение писателей, придерживавшихся традиций прошлого десятилетия. В первую очередь это Найо Марш, Майкл Иннес и Николас Блейк. Они соблюдали правило «честной игры», развивая его в соответствии с общим улучшением качества детективной литературы. Марш и Иннес своими главными персонажами сделали полицейских, это Родерик Аллейн и Джон Эпплби соответственно, но очень необычных (они прекрасно образованны, интеллектуальны, даже аристократичны), больше напоминающих джентльменов-сыщиков в духе Уимзи, чем добросовестных полицейских служак, которые станут популярны в последующие годы. Иннес по количеству цитат и аллюзий в своих книгах может сравниться, а возможно, и превосходит Дороти Ли Сэйерс.

Начало Второй мировой войны принято считать концом Золотого века детектива. В отличие от предыдущей мировой войны, она не привела к тому, что в Великобритании перестали писать детективы, хотя из-за общей нехватки бумаги книг стало выходить меньше. Говард Хейкрафт в эссе «Криминальный роман во Второй мировой войне и после» заметил, что «в разгар бомбардировок Лондона нацистской авиацией в 1940 году у входов в затхлые бомбоубежища устраивались специальные библиотеки, где не было ничего, кроме детективов, поскольку другие виды литературы не пользовались успехом». Этот жанр превратился в излюбленное чтение нации, своего рода успокоительное средство во времена все усиливающегося стресса. Война вдохновила некоторых классиков жанра ввести в свои повествования элементы шпионского романа и триллера, например «Секретный авангард» (1940) Майкла Иннеса или «Кошелек предателя» (1941) Марджери Аллингем.

После войны мода в детективе изменилась, и на передний план вышли новые поджанры. Впрочем, с тех пор в британских писателях, верных классическому стилю, нехватки не было никогда. Можно, к примеру, назвать (в грубом хронологическом порядке) такие имена, как Кристианна Брэнд, Элизабет Феррарс (в США она известна под именем Э. Кс. Феррарс), Эдмунд Криспин, Патриция Мойес, Кэтрин Эрд, Роберт Барнард, Колин Декстер. Два самых почитаемых современных автора британского детектива, Пи Ди Джеймс и Рут Ренделл, несмотря на то что они весьма самобытны, а произведения их глубоки и интересны с литературной точки зрения, начинали с классического детектива и до сих пор придерживаются его стандартов, по крайней мере в некоторых своих романах.

Смешение наций

Взаимное притяжение, как географическое, так и стилистическое, иногда затрудняет определение различий между американским и британским детективом. Хотя Джон Диксон Карр, специалист по «убийствам в закрытой комнате», британцем не был, он прожил в Англии большую часть жизни, а сыщики его (доктор Гидеон Фелл и сэр Генри Мерривейл, серия романов о котором публиковалась под псевдонимом Картер Диксон), как правило, были британцами и действовали на территории Британии. В опасные годы Второй мировой войны он не покинул своей новой родины и в истории британского детектива заслужил известность тем, что больше походил на истинного англичанина, чем сами англичане. В последующие годы американские романисты Патриция Хайсмит и Майкл Ц. Луин также обрели почетный британский статус. Некоторые писатели перемещались в противоположном направлении: будучи британцами, тяготели к Америке. Например, Лесли Чартерного Саймон Темплер по прозвищу Святой иногда брал на себя роль детектива, но чаще действовал как благородный преступник с повадками Робин Гуда) или Ричард Вебб и Хью Вилер, работавшие под коллективным псевдонимом К. Патрик (или Патрик Квентин), которые были британцами, но жили в Соединенных Штатах, где также происходило действие их книг.

Помимо англо-американцев, существует неопределенность и с детективными писателями из Австралии и Новой Зеландии. Новозеландка Найо Марш писала почти исключительно о Великобритании, и британцы признают ее своей, в то время как Артур Уильям Апфилд, чьи книги об инспекторе полиции Наполеоне Бонапарте считаются, пожалуй, самой известной серией детективных романов в австралийской литературе, был англичанином.

Расширение границ детектива

Ранние исследования истории детектива — такие, как «Мастера загадки» (1931) Дугласа Томсона и «Убийство ради удовольствия» (1941) Говарда Хейкрафта — уделяли внимание в первую очередь классическому детективу, в котором главным элементом является поиск преступника, и для многих читателей это и по сей день остается основным направлением жанра. Однако в широком детективном море существует множество других течений, и британские писатели занимают лидирующие позиции почти в каждом из них.

Криминальный роман. Как уже было сказано, Энтони Беркли, писавший также под псевдонимом Фрэнсис Айлз, был первым, кто перешел от детектива к криминальному роману, на что указал Джулиан Симонс в своей критической работе «Кровавое убийство» (1972; третье исправленное издание вышло в 1992). Вот какие отличия криминального романа от классического детектива обозначил в своей книге Симонс: «Криминальный роман основывается на психологии персонажей… Необходимо наличие невыносимой ситуации, которая должна заканчиваться насилием. Недопустимо присутствие „закрытых комнат“ и загадочных ядов… В криминальном романе часто отсутствует детектив… Довольно часто нет улик в привычном для детектива понимании… Показывается жизнь персонажей после совершения преступления… Часто ставятся под сомнение общепринятые взгляды на определенные аспекты законности, правосудия и общественного устройства». Современный криминальный роман зародился в тридцатые годы и развивался параллельно с детективом. Среди первых последователей Айлза были сатирик Колвин Эдвард Вальями (также известный как Энтони Роллз) и Ф. Теннисон Джесси. Позже к этому стилю обратятся американка Хайсмит, сам Симонс и такие современные писатели, как Минетт Уолтерс и Франсис Файфилд.

Триллер. Хотя в Британии этот термин используют для обозначения всего детективного жанра, правильнее будет применять его к такому роду произведений, где во главу угла поставлено не расследование преступления, а действие, приключение и интрига. Триллером в его примитивной форме (в данном случае это не уничижительная оценка) занимались, к примеру, такие писатели, как Уильям Ле Кью (специалист по шпионским романам, дебютировавший в 1890-х); Эдвард Филипс Оппенгейм, автор классического романа «Великое воплощение» (1920); чрезвычайно плодовитый Эдгар Уоллес; «Сэппер» (псевдоним Германа Сирила Макнейла), создавший знаменитого Бульдога Драммонда; Сакс Ромер, чей зловещий доктор Фу Манчу, возможно, дал повод Ноксу оговорить запрет на появление китайцев в детективе; и, разумеется, Ян Флеминг, творец суперагента Джеймса Бонда, который породил, пожалуй, не меньше подражаний, чем Шерлок Холмс. К триллеру более интеллектуального уровня можно отнести работы таких писателей, как Уильям Сомерсет Моэм (сборник «Эшенден, или Британский агент»), Грэм Грин, Эрик Амблер, Джон Ле Карре, Лен Дейтон и Фредерик Форсайт.

Полицейский детектив. Это возникшее сравнительно недавно направление характеризуется тем, что в нем главное внимание уделяется повседневной работе правоохранительных органов. Несмотря на то что во многих детективных историях участвуют представители полиции, их, как правило, нельзя отнести к полицейскому детективу. Джон Кризи, который по количеству написанных романов значительно превзошел и Фергуса Хьюма, и Эдгара Уоллеса, обогатил детективный жанр целой серией полицейских романов, которые он писал под псевдонимом Дж. Дж. Меррик. Первый из них вышел в 1955 году и назывался «День Гидеона». Среди заслуживающих внимания британских писателей были двое, которые привнесли в свои сочинения собственный опыт работы в полиции, — это Морис Проктер и Джон Уайнрайт. Многие из известных современных британских сыщиков служат в полиции, среди них Адам Дэлглиш Пи Ди Джеймс, инспектор Вексфорд Рут Барбары Ренделл, инспектор Готе Генри Реймонда Китинга, Питер Даймонд Питера Ловси, а также Дэлзиел и Паско Реджинальда Хилла. Некоторые их коллеги отличаются музыкальными пристрастиями: Чарли Резник Джона Харви любит джаз, инспектор Морс Колина Декстера — поклонник хоровой музыки и классики, Алан Бэнкс Питера Робинсона предпочитает оперу, а Джон Ребус Иэна Рэнкина — рок.

Романтический детектив. Поскольку истоки романтического детектива (или, как его еще называют, современной готики) можно найти еще у Шарлотты Бронте в романе «Джен Эйр» (1847), а также в классических готических романах таких писателей, как Энн Рэдклиф и Мэтью Грегори Льюис, неудивительно, что британское влияние здесь до сих пор ощутимо. Роман Дафны Дю Морье «Ребекка» (1938) считается классическим произведением этого жанра. Среди успешных более поздних продолжателей традиций романтического детектива можно выделить Викторию Холт, Мэри Стюарт и менее известную, но не менее талантливую Анну Гилберт.

Исторический детектив. Несмотря на долгую историю жанра, эта его разновидность стала особенно популярна не так давно. И снова пионером оказалась Агата Кристи с детективом из жизни древнего Египта «Смерть приходит в конце» (1944). Джон Диксон Карр после неудачного начала в 1934 году, когда он под псевдонимом Роджер Фейрберн выпустил роман «Дьявол Кинсмир», в пятидесятые вновь обратился к истории и создал целую серию романов, среди которых «Ньюгейтская невеста» (1950) и фантазия с перемещением во времени «Пылай, огонь!» (1957). Однако исторический детектив вошел в моду лишь в семидесятые, когда британские писатели в поисках материала стали ворошить прошлое. В первую очередь стоит упомянуть Питера Ловси с его серией романов о сержанте Криббе и констебле Теккерее, полицейских сыщиках викторианской эпохи, которые впервые появились в 1970 году в романе «Укачать до смерти», и Фрэнсиса Селвина (это псевдоним Дональда Томаса): его сержант Верити, живший тоже в викторианскую эпоху, но несколько раньше, впервые появился в романе «Преуспевающий взломщик» (1974). Придуманный Эллис Питерс монах брат Кадфаэль, первый роман о котором назывался «Страсти по мощам» (1977), породил среди ее собратьев по перу моду на средневековье. Энн Перри достигла большого успеха в изображении викторианской Англии в своих романах о Шарлотте и Томасе Питте (первая книга из этой серии, «Палач с Кейтер-стрит», вышла в 1979 году), а также о страдающем провалами в памяти частном сыщике Томасе Монке и участвовавшей в Крымской войне медсестре Хэстер Лэттерли (эта пара впервые была представлена читателям в 1990 году в романе «Лицо незнакомца»). Также следует упомянуть Джиллиан Линскотт, которая романом о приключениях суфражистки Нелл Брэй «Сестра под покрывалом» (1991) начала серию о движении феминисток первых десятилетий XX века, а также Пола Догерти, необычайно плодовитого (хоть и не такого плодовитого, как Джон Кризи) писателя, который под разными именами выпускает романы о различных исторических периодах.

Начиная с 70-х годов XX века не прекращается поток разного рода пародий на Шерлока Холмса и продолжений его приключений. Хотя большая их часть, как ни странно, вышла из-под пера американцев, лучшие из них были написаны британскими писателями, такими как Майкл Хардвик («Пленник дьявола» [1980] и «Месть собаки» [1987]), Джун Томпсон (несколько сборников рассказов, первый из которых назывался «Секретные материалы Шерлока Холмса» [1990]) и Дональд Томас («Тайные расследования Шерлока Холмса» [1997]).

Судебный детектив. Если юридических триллеров в духе Джона Гришэма в британской литературе не так уж много, то судебными детективами она, напротив, очень богата. Среди них такие ставшие уже классическими произведения, как роман Эдгара Ластгартена «Подлежит ответу» (1947; в Америке издавался под названием «Еще один несчастный»), «Трагедия закона» (1942) Сирила Хейра, «Присяжные» (1935) Джеральда Буллетта, «Вердикт двенадцати» (1940) Реймонда Постгейта и «Суд и ошибка» (1937) Энтони Беркли. Адвокат Энтони Мэйтленд из длинной серии романов Сары Вуд (первая книга вышла в 1962 году и называлась «Кровавые указания») удостоился прозвища «британский Перри Мейсон».[3] Генри Сесил привнес в длинную серию своих романов (первый — «Линия Пейневика» [1951]) юмор в духе Вудхауза. Многие из романов солиситора Майкла Гилберта, в частности «У смерти глубокие корни» (1951) и «Кровь и суд» (1959), содержат замечательные описания судебных процессов, в которых чувствуется богатый опыт автора. (Надо заметить, что Гилберт не обошел вниманием, пожалуй, ни один детективный жанр, поэтому было довольно трудно решить, где стоит упомянуть его имя в этом обзоре.) Пожалуй, самый известный британский адвокат (порой берущий на себя обязанности детектива) — это Хорэс Рампол из Олд-Бейли.[4] Изначально этот персонаж был придуман Джоном Мортимером для телесериала, но с 1978 года сценарии каждого сезона выходили в книжной форме.

Крутой детектив. Это единственная область, в которой британцы традиционно уступают пальму первенства американским писателям. Но это не значит, что «крутой детектив», популяризированный такими американскими авторами, как Дешилл Хэммет, Раймонд Чандлер и Джеймс Кейн, чужд британскому духу. Англичане, работавшие в этом жанре, обычно писали об Америке и американцах. Американские частные сыщики из произведений Хартли Ховарда и Бэзила Коппера британскому читателю кажутся вполне убедительными. Джеймс Хедли Чейз, который бывал в Америке всего два раза, добился первого большого успеха гангстерским романом «Нет орхидей для мисс Блэндиш» (1939) и впоследствии написал еще целый ряд триллеров на американском материале. Питер Чейни также иногда использовал американские декорации и американских персонажей, его агент ФБР Лемми Кошен впервые появился в романе «Этот человек опасен» (1936). Кроме того, он создал британский эквивалент американского частного детектива в лице Слима Каллагана, который впервые появился в романе «Нетерпеливый палач» (1938). Недавняя волна популярности школы «черного» британского детектива (так называемый «брит нуар») доказывает, что англичане не собираются сдавать позиции в этом жанре. На сильное влияние американской школы указывает творчество таких писателей, как Джон Харви, который, вдохновившись книгами Элмора Леонарда, Росса Томаса и телесериалом «Блюз Хилл-стрит», в 1989 году выпустил первый роман («Одинокие сердца») из серии о полицейском Чарли Резнике, и Лиза Коуди, написавшая несколько романов о женщине — частном сыщике Анне Ли (первый из них, «Простофиля», вышел в 1980 году). Целое новое поколение британских писателей, работающих в стиле «жесткого» детектива, было представлено в серии сборников «Свежая кровь» под редакцией Максима Якубовски и Майка Рипли. Здесь среди известных имен, кроме самих упомянутых выше редакторов, можно назвать Дерека Реймонда, Марка Тимлина, Дениз Дэнкс, Рассела Джеймса, Кена Бруэна и Фила Ловси.

Почему британцы?

Как случилось, что именно британцы оставили такой заметный след в истории детектива? О том, насколько высок британский стандарт качества в этой области, можно судить по тому, как много писателей, обращавшихся к этому жанру, проявили себя в других направлениях литературы. Первыми были романисты викторианской эпохи Чарльз Диккенс и Уилки Коллинз. Конан Дойл написал множество исторических романов и других произведений, не имеющих отношения к детективу. Честертон, как известно, был выдающимся эссеистом, журналистом и критиком. Отец Рональд Нокс является автором большого количества теологических работ. Джордж Дуглас Говард Коул, написавший в соавторстве со своей женой Маргарет Коул несколько десятков произведений, ставших классикой Золотого века детектива, был видным экономистом. Иден Филлпоттс, уважаемый «серьезный» писатель, обратился к детективу в 1921 году, написав роман «Комната с привидениями». Алан Александр Милн, чей единственный детективный роман «Тайна Красного дома» (1922) был сразу же признан классикой, известен всему миру как автор «Винни-Пуха» и других детских книг. Детские книги Питера Дикинсона, едва ли не лучшего из современных авторов детективов, также пользуются популярностью, Сэйерс, отойдя от детектива, переводила Данте и писала религиозные пьесы, а Николас Блейк (его настоящее имя Сесил Дэй-Льюис) с 1968 года до своей смерти в 1972 году был поэтом-лауреатом — так в Англии называют придворного, поэта. И Джон Харви, и Питер Робинсон опубликовали несколько поэтических сборников. Чарльз Перси Сноу, который начал и завершил карьеру романиста детективами, своей серией романов «Чужаки и братья» проложил себе дорогу в «большую» литературу. Антония Фрейзер была известным историком и писала биографии британских монархов, прежде чем занялась описанием приключений Джемаймы Шор. Джулиан Симонс тоже был видным критиком, поэтом и историком, что отнюдь не мешало ему выпускать детективы в стиле криминального романа. Детективную литературу принято относить к развлекательной сфере, но серьезные писатели относятся к ее созданию серьезно.

Еще одна причина того, что британцы занимают передовые позиции в этой области, может заключаться в особенностях национального характера. Детектив с самого начала был очень нравоучительным жанром (или, по крайней мере, стремился к этому), в основе которого лежит стремление к порядку и стабильности. Если преступление нарушает устоявшийся порядок, тот должен быть восстановлен, но не силой принуждения, а умом и здравым смыслом. Какая другая нация более исторически стабильна, традиционна и спокойна, чем британцы? Какая другая нация, имея такой низкий уровень убийств, может «похвастать» такой долгой историей ярких и необычных преступлений? Какая другая страна так же бережно хранит свои традиции, здания, достопримечательности?

Что дальше?

Год 2000-й. Кто-то считает его первым годом XXI века и третьего тысячелетия, кто-то — последним годом XX века и второго тысячелетия. Стремительно развивающиеся технологии вторгаются в нашу жизнь такими темпами, каковых люди, жившие сто лет назад, и представить не могли. Поиск хороших детективов уже не составляет труда, каждый легко найдет что-нибудь по душе и в любом количестве. Любой из современных авторов может завтра перестать писать, но вы не почувствуете нехватки качественной литературы, даже если овладеете навыками скоростного чтения и медицинская наука найдет способ продлить вашу жизнь на сто лет. Нечего и пытаться прочитать все хотя бы только хорошие из уже написанных детективов. Если вы возьметесь за более скромную задачу — прочитывать все выходящие из печати новые хорошие детективы (даже если сузить задачу еще больше и посвятить себя только британскому детективу), вряд ли у вас останется время для занятий чем-то другим.

Детективный роман не теряет позиций ни в англоязычных странах, ни в остальном мире. Возможно, изменились механизмы связи между писателем и читателем (какую последнюю электронную книгу вы загружали?), но по-прежнему можно смело утверждать, что в обозримом будущем история этого жанра во всем его разнообразии будет продолжаться. И поскольку ни одна страна и даже ни один язык не может притязать на полное господство в этой области, утверждать, что Британия сохранит лидирующие позиции, по меньшей мере недальновидно.

Джон Л. Брин

СЭР АРТУР КОНАН ДОЙЛ Медные буки

Шерлок Холмс — вне всякого сомнения, величайший литературный персонаж всех времен. Холмс олицетворял человека науки, порождение промышленной революции, именно он стал первым использовать научный метод в расследовании преступлений. Доктор Ватсон, Мориарти и дом № 221-Б на Бейкер-стрит известны почти так же, как сам великий сыщик, и знакомы уже пяти поколениям читателей. Холмс появлялся в фильмах, телесериалах и радиопостановках, он — один из очень немногих литературных персонажей, которые интересны всем средствам массовой информации, он и по сей день продолжает восхищать читателей самых разных стран и культур.

Сэр Артур Конан Дойл (1859–1930), английский врач, романист и автор детективов, наделил Холмса чертами реально существовавшего человека, своего знакомого доктора. Можно ли представить большую дань уважения?

~ ~ ~

— Человек, который любит искусство бескорыстно и от всей души, — заметил однажды Шерлок Холмс, отбрасывая в сторону страницу с объявлениями из «Дейли телеграф», — часто находит истинное наслаждение в его самых незначительных и скромных проявлениях. Мне доставляет удовольствие видеть, что вы, Ватсон, постигли сию истину и в своих небольших рассказах о наших делах — где, должен сказать, порой несколько приукрашиваете действительность, — отдаете предпочтение не тем многочисленным громким и нашумевшим судебным процессам, к которым я имел непосредственное отношение, а тем случаям, которые на первый взгляд кажутся банальными и неинтересными, но дают обширное поле для применения тех дедуктивных методов мышления и навыков логического синтеза, какие я с удовольствием использую.

— И все же, — улыбнулся я, — мне то и дело приходится слышать в свой адрес обвинения в стремлении к сенсационности.

— Возможно, ваша ошибка в том… — заметил он, вытаскивая щипцами из камина тлеющую головешку и раскуривая от нее длинную вишневую трубку, которой имел обыкновение заменять старую глиняную, когда сосредоточенное настроение сменялось у него желанием поспорить. — Возможно, ваша ошибка в том, что вы стараетесь вдохнуть жизнь и цвет в свои рассказы вместо того, чтобы сосредоточиться на подробном описании мыслительного процесса, от предпосылок до выводов. Ведь это единственное, что может представлять интерес.

— А мне казалось, что я отдаю вам должное, — сказал я несколько более прохладно, поскольку мне всегда претило самомнение, которое я так часто замечал в характере моего друга.

— Нет, это не самомнение или тщеславие, — по своему обыкновению, он отвечал скорее на мои мысли, чем на слова. — Я ведь прошу воздать должное своему искусству, а не мне лично. Это вне меня. Преступников много. Людей, умеющих мыслить логически, мало. Следовательно, внимание нужно уделять логике, а не преступлениям. То, что должно быть представлено в виде курса лекций, вы низвели до уровня сборника рассказов.

Было обычное для ранней весны холодное утро. Позавтракав, мы уселись перед весело полыхающим огнем в нашей старой квартире на Бейкер-стрит. На улице между рядами серых домов сгущался туман, и окна на другой стороне казались размытыми темными пятнами, едва различимыми в темно-желтой мгле. У нас горела газовая лампа, ее отсветы падали на белую скатерть и поблескивали на фарфоре и металле столовых приборов — со стола еще не было убрано. Шерлок Холмс все утро отмалчивался, изучая колонки объявлений в газетах, пока, отказавшись от поисков, не взялся обсуждать мои литературные занятия.

— И в то же время, — заметил он после того, как несколько минут молча глядел на огонь, попыхивая длинной трубкой, — вряд ли вас можно обвинить в стремлении к сенсационности. Ведь добрая часть тех дел, на которые вы обратили свое внимание, вообще не связана с преступлениями как таковыми. Моя помощь королю Богемии, необычное дело мисс Мэри Сазерленд, загадка человека со шрамом и случай со знатным холостяком все это не выходит за рамки закона. Хотя боюсь, что, стремясь избежать сенсационности, вы слишком близко подошли к тривиальности.

— Результат, может быть, и оказался, как вы говорите, тривиальным, — сказал я, — но методы, о которых пишу я, оригинальны и интересны.

Холмс презрительно фыркнул.

— Да какое дело публике, великой невнимательной публике, которая не может определить ткача по его зубам или композитора по большому пальцу левой руки, до тонкостей анализа или премудростей дедукции! Впрочем, судить вас за тривиальность я не имею права — дни великих преступлений в прошлом. Человек или, по крайней мере, преступник утратил находчивость, самобытность. Моя небольшая практика уже превратилась в агентство по розыску пропавших карандашей и наставлению юных леди из пансионов благородных девиц. Мне кажется, что опускаться ниже просто некуда. Думаю, вот это письмо, полученное сегодня утром, ставит жирную точку. Почитайте!

Он бросил мне скомканный листок.

Письмо было отправлено из Монтегю-плейс вчера вечером. Вот что в нем говорилось:

Дорогой мистер Холмс!

Я бы очень хотела посоветоваться с Вами о том, стоит ли мне соглашаться на место гувернантки или лучше отклонить это предложение. Завтра, если для Вас это будет удобно, я зайду к Вам в половине одиннадцатого.

Искренне Ваша,

Вайолет Хантер

— Вы знакомы с этой девушкой? — спросил я.

— Нет.

— Сейчас как раз половина одиннадцатого.

— Да, и я не сомневаюсь, что это она звонит.

— Все может оказаться интереснее, чем вы думаете. Вспомните случай с голубым карбункулом, который начался с ерунды, а закончился серьезным расследованием. Может быть, и сейчас произойдет нечто подобное.

— Что ж, будем надеяться. И сейчас наши сомнения будут развеяны, поскольку, если я не ошибаюсь, вот и сама юная леди.

Как только он произнес эти слова, дверь нашей гостиной распахнулась и в комнату вошла девушка. Одета она была скромно, но со вкусом! Открытое и энергичное, всё в веснушках, лицо и порывистые движения указывали на то, что она относится к той категории женщин, которые сами всего добиваются в жизни.

— Простите, что побеспокоила вас, — сказала она, когда мой друг поднялся с кресла, чтобы приветствовать ее, — но со мной произошла странная история, а у меня нет ни родителей, ни родственников, с которыми можно было бы посоветоваться. Вот я и подумала, что, может быть, вы скажете, как мне поступить.

— Прошу, садитесь, мисс Хантер. Я буду чрезвычайно рад помочь вам.

Я заметил, что Холмс был приятно удивлен манерами и речью новой клиентки. Он окинул ее пытливым взглядом, после чего замер в кресле, полузакрыв глаза и соединив перед собой кончики пальцев, — приготовился выслушать ее рассказ.

— Я пять лет проработала гувернанткой в семье полковника Спенса Манроу, — начала она. — Но два месяца назад полковник получил новое назначение, его перевели в Галифакс в Новой Шотландии.[5] Детей своих он увез в Америку, поэтому я осталась без места. Я обращалась по объявлениям, сама давала объявления, но все безуспешно. Потом мои последние сбережения стали подходить к концу, и я уже была на грани отчаяния.

В Вест-Энде есть знаменитое агентство по найму гувернанток, оно называется «Вестэуэй». Я ходила туда каждую неделю справляться, не появилось ли подходящего для меня места. Вестэуэй это фамилия основателя агентства, но сейчас им управляет мисс Стопер. Она сидит в своем небольшом кабинете, а женщины, которые ищут работу, ждут в приемной, потом заходят к ней по одной. Там она смотрит свои записи и сообщает, есть ли для них что-нибудь.

И вот, когда я пришла туда на прошлой неделе и, как обычно, зашла к ней в кабинет, я увидела, что мисс Стопер не одна. Рядом с ней сидел неимоверно толстый мужчина с добродушным лицом и огромными складками жира под подбородком, которые прямо слоями ниспадали на грудь. Мужчина этот был в очках, он, улыбаясь, рассматривал входящих женщин. Когда в кабинет вошла я, он радостно подскочил на стуле и быстро повернулся к мисс Стопер.

— На этом можно остановиться, — сказал он. — Лучшего мне и не надо. Чудесно! Чудесно!

Выглядел он очень довольным, энергично потирал руки и весело смотрел на меня. Он казался таким добродушным, что на него было приятно смотреть.

— Вы ищете место, мисс? — спросил он.

— Да, сэр.

— Место гувернантки?

— Да, сэр.

— И сколько вы хотите получать?

— На своем предыдущем месте у полковника Спенса Манроу я получала четыре фунта в месяц.

— Ай-я-яй! — воскликнул он и негодующе всплеснул полными руками. — Как же можно было платить такую мизерную сумму такой прелестной и достойнейшей девушке!

— Сэр, мои достоинства могут быть и не такими уж выдающимися, как вам кажется, — сказала я. — Немного французского, немного немецкого, музыка и рисование…

— Что вы, что вы! — прервал он меня. — Не это главное. Вопрос в том, обладаете ли вы манерами и внешностью настоящей леди. Вкратце дело вот в чем. Если вы ими не обладаете, вам нельзя даже приближаться к ребенку, который однажды может сыграть огромную роль в истории страны. Ну а если обладаете, разве может джентльмен предложить вам что-либо меньше трехзначной суммы? У меня, мадам, вы для начала будете получать сто фунтов в год.

Можете себе представить, мистер Холмс, что мне в моем нынешнем положении это предложение показалось просто сказочной удачей. Тот джентльмен, должно быть, увидев сомнение на моем лице, раскрыл свою записную книжку и достал из нее банкноту.

— К тому же, — сказал он, улыбаясь так радостно, что глаза его превратились в две маленькие блестящие щелочки между белыми складками кожи на лице, — я имею привычку выплачивать своим леди половину жалованья авансом. Чтобы покрыть мелкие расходы на поездку и обновление гардероба.

Мне тогда показалось, что я еще никогда не встречала такого милого и заботливого человека. Знаете, у меня уже появились долги, поэтому получить аванс было бы очень кстати, но все же что-то в этой сделке меня насторожило. Мне захотелось побольше узнать о предстоящей работе, прежде чем окончательно согласиться.

— Сэр, а могу я узнать, где вы живете? — спросила я.

— В Хемпшире. В чудесном загородном районе. Поместье называется «Медные буки», это в пяти милях к югу от Винчестера. Природа там очаровательная, моя юная леди, а сама старая усадьба — просто прелесть.

— А мои обязанности, сэр? Мне бы хотелось знать, чем мне предстоит заниматься.

— Один ребенок! Один милый сорванец всего шести лет от роду. О, если бы вы видели, как он убивает тараканов туфлей! Хлоп! Хлоп! Хлоп! Глазом моргнуть не успеешь, а от трех тараканов только мокрое место осталось. — Он запрокинул голову и рассмеялся, от этого его глаза снова превратились в щелки.

Меня, признаться, несколько удивили подобные забавы ребенка, хотя смех родителя мог означать, что это была шутка.

— Значит, в мои обязанности будет входить присмотр за одним ребенком?

— Нет, нет, нет! Не только, моя дорогая юная леди! — воскликнул он. — Конечно, вам придется выполнять поручения моей жены. Обычные мелкие поручения, несложные для любой женщины. Как видите, не слишком много, правда?

— Я с радостью сделаю все необходимое.

— Чудесно! Например, что касается одежды. Мы — люди чудаковатые… Чудаковатые, но добрые. Если мы попросим вас надеть какое-то определенное платье, вы ведь не откажете нам в этой маленькой прихоти?

— Нет, — сказала я, хотя очень удивилась.

— Либо, если мы попросим вас сесть там-то или там-то, это не покажется вам обидным?

— Да нет.

— Или обрезать волосы, прежде чем ехать к нам?

Я не поверила своим ушам. Мистер Холмс, вы же видите, волосы у меня довольно красивые и к тому же необычного каштанового оттенка. Я всегда считала их своим главным украшением, поэтому не могла просто так с легкостью пожертвовать ими.

— Боюсь, это невозможно, — сказала я. Он внимательно смотрел на меня своими маленькими глазками, и я заметила, что по его лицу пробежала тень.

— Но это необходимо, — сказал он. — Это прихоть моей жены, а женские прихоти, вы же знаете, сударыня, женские прихоти нужно исполнять. Значит, вы отказываетесь обрезать волосы?

— Сэр, я действительно не могу на это пойти, — ответила я.

— Что ж, хорошо. Очень жаль, потому что в остальном вы нам полностью подходите. Мисс Стопер, я в таком случае, пожалуй, взгляну еще на нескольких ваших девушек.

Заведующая во время нашего разговора была занята какими-то своими бумагами и не произнесла ни слова, но теперь так взглянула на меня, что я подумала: своим отказом я лишила ее приличного вознаграждения.

— Вы хотите остаться в списках? — спросила она меня.

— Да, пожалуйста, мисс Стопер.

— По-моему, в этом нет смысла, раз вы отказываетесь от самого лучшего предложения, — холодно произнесла она. — Я не думаю, что нам когда-либо удастся подыскать вам место с лучшими условиями. До свидания, мисс Хантер.

Она ударила в маленький гонг на столе, и меня проводили из кабинета.

Вернувшись домой, я открыла буфет, увидела, что там почти пусто, да еще обнаружила на столе несколько новых счетов и задала себе вопрос: а не поступила ли я опрометчиво? Ведь, в конце концов, мистер Холмс, если у этих людей есть свои странности, они, по крайней мере, готовы хорошо платить за то, чтобы я мирилась с их эксцентричностью. Очень немногие гувернантки в Англии зарабатывают сто фунтов в год. И кроме того, какой мне прок с этих волос? Многим девушкам даже идут короткие стрижки. Может быть, и мне пойдет? На следующий день я уже начала думать, что совершила ошибку, а еще через день была в этом совершенно уверена. Я уже почти переборола свою гордость и решила снова пойти в агентство, чтобы узнать, свободно ли еще это место, когда получила письмо от того самого господина. Я взяла письмо с собой и сейчас прочту его.

«Медные буки», близ Винчестера

Дорогая мисс Хантер!

Мисс Стопер любезно сообщила мне Ваш адрес, и я пишу, чтобы узнать, не изменили ли Вы своего решения. Моей жене очень хочется видеть в своем доме именно Вас, поскольку мой рассказ о встрече с Вами произвел на нее большое впечатление. Мы согласны платить тридцать фунтов в квартал, то есть сто двадцать фунтов в год, в качестве компенсации за те неудобства, которые могут доставить Вам наши маленькие причуды. В конце концов, они ведь не так уж обременительны. Моей супруге просто очень нравится определенный оттенок серо-голубого цвета, и ей бы хотелось, чтобы Вы по утрам надевали именно такое платье. Однако Вам не придется тратиться на покупку, поскольку такое платье у нас уже есть, оно принадлежало моей дорогой дочери Элис (сейчас она живет в Филадельфии), и, мне кажется, оно отлично подойдет и Вам. Просьба сесть в определенном месте или заняться каким-то определенным делом вообще не может вызвать каких бы то ни было неудобств. Что же касается волос, то, к большому сожалению (тем более что я во время нашего недолгого разговора не мог не заметить их изумительную красоту), я все же вынужден настаивать на соблюдении нашего условия. Мне остается только надеяться, что увеличение оклада поможет Вам смириться с утратой. Ваши обязанности в отношении ребенка весьма несложны. Постарайтесь все же приехать, я Вас встречу в Винчестере на двуколке. Сообщите, каким поездом приезжаете.

Искренне Ваш,

Джефро Рукасл

Вот такое письмо я только что получила, мистер Холмс. Я намерена принять предложение, но, прежде чем сделать последний шаг, мне все же хочется услышать ваше мнение.

— Что ж, мисс Хантер, если вы уже решились, то тут и говорить не о чем, — с улыбкой на устах произнес Холмс.

— Значит, вы не считаете, что мне лучше отказаться?

— Честно говоря, если бы у меня была сестра, я бы не хотел, чтобы она приняла подобное предложение.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Холмс?

— Видите ли, у меня нет фактов. Я ничего не могу сказать определенного. Может быть, у вас у самой сложилось какое-либо мнение?

— Ну, мне кажется, тут есть только один выход. Сам мистер Рукасл производит впечатление доброго, приятного в общении человека. Может быть, у него сумасшедшая жена, а он не хочет, чтобы ее забрали в сумасшедший дом? Может, он потакает ее странным прихотям, чтобы избежать какого-нибудь очередного припадка?

— Это одно из возможных объяснений… Более того, судя по тому, как обстоит дело, такое объяснение кажется наиболее вероятным. Но в любом случае мне кажется, что это неподходящее место работы для юной леди.

— Но деньги, мистер Холмс! Деньги!

— Да, конечно, платят они хорошо… Слишком хорошо. Это-то меня и тревожит. Зачем им платить вам сто двадцать фунтов в год, если легко можно подыскать работницу за сорок? Наверняка для этого есть серьезные причины.

— Мне казалось, что если я поделюсь с вами, то потом, когда мне понадобится помощь, вы как-то поймете это. Я бы чувствовала себя намного увереннее, если бы знала, что могу рассчитывать на вас.

— О, можете не сомневаться в этом. Смею вас заверить, ваше дело — одно из самых интересных среди тех, с которыми мне пришлось столкнуться за последние несколько месяцев. В нем есть несколько очень необычных особенностей. В случае каких-либо сомнений или опасности…

— Опасность? О какой опасности вы говорите?

— Если бы мы могли ее предвидеть, она перестала бы быть опасностью, — покачал головой Холмс. — Но я готов вас заверить, что в любое время дня и ночи приду вам на помощь, только пошлите мне телеграмму.

— Этого вполне достаточно. — Взволнованное выражение исчезло с ее лица, она встала. — Теперь я могу с легким сердцем ехать в Хемпшир. Сегодня напишу мистеру Рукаслу, что решилась пожертвовать волосами, а завтра отправляюсь в Винчестер.

Коротко поблагодарив Холмса, она раскланялась с нами и поспешила по своим делам.

— По крайней мере, — сказал я, когда на лестнице послышались ее быстрые уверенные шаги, — она производит впечатление девушки, которая может прекрасно сама о себе позаботиться.

— И ей предстоит это доказать, — серьезно добавил Холмс. — Думаю, я не ошибусь, если скажу, что через несколько дней мы получим от нее весточку.

Исполнения предсказания долго ждать не пришлось. Прошло две недели, в течение которых я часто ловил себя на мысли о том, с какими странностями человеческого поведения пришлось столкнуться этой одинокой женщине. На удивление высокий оклад, непонятные условия, несложные обязанности — все это указывало на то, что она вовлечена в какую-то необычную историю. Но было ли это прихотью чудаков или злым умыслом, кем окажется ее наниматель, благотворителем или преступником, — это было выше моего понимания. Что касается Холмса, я частенько заставал его сидящим в задумчивости, с насупленными бровями и отсутствующим взглядом. Он мог так сидеть по полчаса, но, когда я пытался вывести его на разговор об этом деле, он решительным жестом давал понять, что не собирается его обсуждать.

— Факты! Факты! Мне нужны факты! — нетерпеливо воскликнул он. — Нельзя делать кирпичи, не имея глины.

И все же после этого тихо добавлял, что своей сестре он не позволил бы ввязаться в такую историю.

Телеграмма пришла поздно вечером, когда я собирался ложиться спать, а Холмс взялся за один из тех химических опытов, которые обычно затягивались на всю ночь: с вечера я оставлял его уткнувшим нос в реторты и пробирки, а утром, спускаясь к завтраку, заставал на том же месте точно в такой же позе. Он вскрыл желтый конверт и, взглянув на послание, бросил его мне.

— Узнайте расписание поездов в «Брэдшо», — сказал он и снова обратился к химическим исследованиям.

Послание было кратким и тревожным.

«Пожалуйста, будьте завтра днем в Винчестере в гостинице „Черный лебедь“, — говорилось в нем. — Умоляю, приезжайте! Я не знаю, что мне делать. Хантер».

— Вы поедете со мной? — поднял на меня глаза Холмс.

— Конечно.

— Тогда загляните в расписание.

— Есть поезд в половине десятого, — сказал я, пролистав справочник. — В Винчестер он прибывает в одиннадцать тридцать.

— Подойдет. Анализ ацетона, пожалуй, придется отложить. Утром нам могут понадобиться силы.


На следующий день в одиннадцать часов мы уже были на пути к древней столице Англии. Холмс еще на лондонском вокзале обложился утренними газетами и всю дорогу был занят их изучением, но, когда мы въехали в Хемпшир, отшвырнул их в сторону и стал смотреть в окно. Этот весенний день выдался на удивление приятным. По прозрачному голубому небу с запада на восток медленно плыли маленькие пушистые облака. Солнце светило вовсю, но в воздухе чувствовалась бодрящая прохлада. Вокруг, до самых холмов Олдершота,[6] разбросала краски только-только начавшая появляться первозданно-зеленая листва, среди которой мелькали красные и серые крыши фермерских домиков.

— Не правда ли, чудесная картина?! — воскликнул я с чувством, простительным для человека, только что дышавшего ядовитым лондонским туманом.

Но в ответ Холмс мрачно покачал головой.

— Знаете, Ватсон, — сказал он, — человек с таким складом ума, как у меня, не может смотреть на все вокруг иначе как с мыслью о деле. Вы видите эти разрозненные дома и замечаете их красоту. Когда я смотрю на них, я думаю лишь о том, насколько они изолированы и как безнаказанно можно совершать в них любые преступления.

— Господи! — изумился я. — Да кому придет в голову связывать преступления с этими милыми старыми домами?

— Они всегда внушали мне определенный страх. Я убежден, Ватсон, и убеждение это основано на опыте, что самые мрачные и отвратительные трущобы Лондона видели на своем веку намного меньше зла, чем эта милая взору сельская местность.

— Вы меня пугаете!

— Но этому есть очень простое объяснение. В городе общественное мнение делает то, чего не в состоянии обеспечить полиция. Нет такой улицы, на которой крик истязаемого ребенка или звук побоев не привлек бы к себе внимания и не вызвал бы возмущения. К тому же вся машина правосудия находится так близко, что любая жалоба может привести ее в действие, и от преступления до тюрьмы путь очень короткий. Но посмотрите на эти одинокие дома, каждый из которых окружен полем. Здесь живут бедные, забитые люди, которые почти не знают законов. Представьте только, какая дьявольская жестокость, какая неимоверная порочность может процветать в подобных местах годами и оставаться безнаказанной. Если бы эта обратившаяся к нам за помощью девушка уезжала в Винчестер, я бы за нее совершенно не беспокоился. Опасность представляют те пять миль, которые отделяют ее от города. Хотя лично ей опасность, очевидно, не грозит.

— Да, раз она может приехать в Винчестер на встречу с нами, значит, может и в любое время сбежать.

— Совершенно верно. Она свободна в своих действиях. Тогда что же случилось? Вы сумеете как-нибудь это объяснить?

— Я продумал уже семь различных версий, каждая из которых основана на известных нам фактах. Но какая из них верна, можно будет понять только после того, как появится свежая информация, которая, не сомневаюсь, нас уже ждет. Я уже вижу башни собора, скоро мы узнаем, что же хочет рассказать нам мисс Хантер.

«Черный лебедь» оказался вполне приличной гостиницей на главной улице города, совсем недалеко от вокзала. Там мы и встретились с юной леди. Она ждала нас в гостиной, на столе уже стоял легкий обед.

— Я так рада, что вы приехали! — горячо воскликнула она. — Хорошо, что вы вдвоем откликнулись на мою просьбу. Поверьте, я действительно не знаю, как быть. Ваш совет мне сейчас просто необходим.

— Прошу, расскажите, что с вами произошло.

— Сейчас, только мне нужно торопиться, потому что я пообещала мистеру Рукаслу вернуться не позже трех. Я сегодня утром отпросилась у него съездить в город, но он даже не догадывается, с какой целью.

— Изложите все по порядку. — Холмс вытянул к огню длинные худые ноги и приготовился внимательно слушать.

— Во-первых, о том, как мистер и миссис Рукасл ко мне относятся, я ничего плохого сказать не могу. Даже наоборот. Но я их не понимаю, и что-то меня тревожит.

— Чего же вы не можете понять?

— Причину их поведения. Но лучше я расскажу все с самого начала. Когда я приехала, мистер Рукасл встретил меня здесь и отвез на своей двуколке в «Медные буки». Как он и говорил, поместье это находится в очень красивом месте, только сама усадьба вовсе не так красива. Это старый квадратный дом с выбеленными стенами, которые из-за плохой погоды и дождей давно отсырели, покрылись пятнами и потрескались. С трех сторон вокруг — леса, с четвертой — поле, которое тянется до дороги на Саутгемптон. Дорога эта огибает усадьбу, и от дверей дома до нее примерно ярдов сто. Земля между ними относится к поместью, но леса вокруг принадлежат лорду Саутэртону. Небольшая рощица буков прямо перед фасадом дала название всему поместью.

Мой работодатель сам отвез меня домой. Он был очень любезен и в тот же вечер познакомил со своей женой и ребенком. Предположение, которое мы посчитали возможным у вас на Бейкер-стрит, мистер Холмс, оказалось неверным. Миссис Рукасл не сумасшедшая. Это молчаливая женщина с бледным лицом, намного младше своего мужа, вряд ли ей больше тридцати. Ему же, по-моему, никак не меньше сорока пяти. Из их разговоров я поняла, что женаты они около семи лет, он был вдовцом, и его единственный ребенок от первой жены — это та дочь, которая уехала в Филадельфию. Мистер Рукасл как-то, когда рядом не было жены, объяснил мне, что уехала она потому, что по какой-то непонятной причине невзлюбила свою мачеху. Но я могу себе представить, как дочери, которой никак не могло быть меньше двадцати, неловко было жить рядом с молодой женой отца.

Миссис Рукасл показалась мне какой-то бесцветной и внешне, и по складу характера. Она не произвела на меня ни плохого, ни хорошего впечатления — пустое место. Заметно, что она души не чает в своем муже и сыне. Ее светло-серые глаза перебегают с одного на другого в надежде предугадать их желания и по возможности предупредить. Он к ней очень хорошо относится, разговаривает с ней в своей грубовато-добродушной манере, и по большому счету их можно назвать счастливой парой. Но у этой женщины есть какая-то тайна. Она часто как бы уходит в себя, глубоко задумывается, и тогда на лице ее возникает скорбное выражение. Много раз я заставала ее в слезах. Поначалу мне казалось, что ей не дает покоя поведение ее сына, потому что никогда еще я не видела такого злобного, испорченного ребенка. Для своего возраста он маленький, только голова у него непропорционально велика. Вся его жизнь состоит из каких-то яростных припадков веселья, прерываемых жалобным нытьем. Похоже, этот мальчик не знает других развлечений, кроме как причинять боль существам более слабым, чем он сам. Он так искусно ловит мышей, маленьких птиц и насекомых, что диву даешься. Но о нем я говорить не буду, мистер Холмс, потому что он к моей истории не имеет отношения.

— Я бы хотел знать все подробности, — заметил мой друг, — независимо от того, кажутся они вам значимыми или нет.

— Постараюсь не пропустить ничего важного. В доме меня сразу же неприятно удивила одна вещь: внешний вид и поведение слуг. Их всего двое, это супружеская пара. Толлер, так зовут мужчину, — откровенно грубый и невоспитанный человек. У него седоватые волосы и бакенбарды, и от него постоянно несет спиртным. С тех пор как я живу в их доме, я уже дважды видела его пьяным, но мистер Рукасл, похоже, этого вовсе не замечает. Жена Толлера, очень высокая и сильная женщина с печальным лицом, так же неразговорчива, как миссис Рукасл, только гораздо менее приветлива. В общем, крайне неприятная пара. К счастью, я большую часть времени провожу в детской и у себя в комнате, они расположены рядом.

Мои первые два дня в «Медных буках» прошли тихо и спокойно. На третий день миссис Рукасл спустилась после обеда в гостиную и что-то шепнула мужу на ухо.

— О да, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — мы очень обязаны вам, мисс Хантер, за то, что вы не отказали нам в нашей просьбе и все же остригли волосы. Уверяю, это ничуть не испортило вашу внешность. Давайте теперь посмотрим, как вам идет серо-голубое платье. Оно ждет вас на кровати в вашей комнате, и, если вы не откажетесь его надеть, мы с женой будем вам очень признательны.

Платье, которое я обнаружила у себя в комнате, действительно было необычного голубого оттенка. Сшито оно из прекрасной шерстяной ткани, но явно уже ношенное. Мне оно подошло идеально, как будто на меня шилось. И мистер, и миссис Рукасл, когда меня увидели, пришли в неописуемый восторг. Они дожидались меня в гостиной — это очень большая комната, настоящий зал, который занимает почти всю переднюю сторону дома, с тремя высокими окнами до пола. Рядом с центральным окном стоял стул, спинкой к стене. Мне предложили на него сесть, сам мистер Рукасл, расхаживая вдоль противоположной стены, принялся рассказывать всякие смешные истории. Вы представить себе не можете, каким комичным он был, я так смеялась, что мне чуть не сделалось дурно. Но миссис Рукасл, которая, очевидно, напрочь лишена чувства юмора, ни разу не улыбнулась, просто сидела с печальным, несколько взволнованным видом и сложенными на коленях руками. Примерно через час мистер Рукасл вдруг сказал, что пора заняться делами и я могу снять платье и пойти в детскую к Эдуарду.

Через два дня это представление в точности повторилось. Снова я надела то же платье, снова была посажена у окна и снова от души насмеялась, слушая веселые истории своего хозяина. Их у него в запасе, похоже, несметное количество, и рассказывает он их бесподобно. Потом он дал мне в руки какой-то дешевый роман, передвинул чуть в сторону мой стул, чтобы моя тень не падала на страницы, и попросил почитать ему вслух. Я минут десять почитала, начав прямо с середины главы, потом он неожиданно прервал меня на полуслове и велел переодеваться.

Вы легко можете представить себе, мистер Холмс, как мне хотелось понять смысл этих странных представлений. Я заметила, что они очень старались сделать так, чтобы я ни в коем случае не оборачивалась и не смотрела в окно, но это только разожгло во мне желание узнать, что творится у меня за спиной. Поначалу это казалось мне невозможным, но потом я придумала способ. У меня случайно разбилось зеркальце, и я решила спрятать один осколок в своем носовом платке. В следующий раз, хохоча над рассказами мистера Рукасла, я поднесла к глазам платок и таким образом смогла увидеть то, что было за моей спиной. Но оказалась разочарована. Там ничего не было. По крайней мере, так мне показалось сначала. Однако, повторив попытку, я все же заметила, что на Саутгемптонской дороге стоит невысокий бородатый мужчина в сером костюме. Мне показалось, что он смотрит в нашу сторону. По этой дороге обычно ходит много людей, но этот стоял, опершись на ограду, и не сводил глаз с дома. Я опустила платок и, посмотрев на миссис Рукасл, увидела, что она наблюдает за мной, очень пристально и подозрительно. Она ничего не сказала, но, мне кажется, догадалась, что у меня спрятано зеркальце и что я увидела кого-то у себя за спиной. Она тут же встала и сказала:

— Джефро, какой-то тип стоит на дороге и смотрит на мисс Хантер.

— Это ваш друг, мисс Хантер? — спросил он меня.

— Нет, я никого здесь не знаю.

— Какой наглец! Тогда, будьте добры, повернитесь и помашите ему, чтобы он ушел.

— По-моему, лучше просто не обращать на него внимания.

— Нет-нет! Тогда он явится сюда снова, а потом будет тут постоянно ошиваться. Пожалуйста, повернитесь и помашите ему вот так.

Я помахала так, как мне показали, после чего миссис Рукасл тут же опустила штору. Это случилось неделю назад, и с того времени меня больше ни разу не сажали к окну, не просили надеть голубое платье, и мужчину на дороге я тоже не видела.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал Холмс. — Ваша история чрезвычайно интересна.

— Но я боюсь, что вам она покажется довольно бессвязной. Эти отдельные случаи, о которых я говорю, может быть, вообще не имеют ничего общего. В первый же день, когда я приехала в «Медные буки», мистер Рукасл отвел меня к небольшому сарайчику во дворе рядом с дверью на кухню. Когда мы туда подходили, я услышала громкое бряцанье цепи и поняла, что внутри находится какое-то животное.

— Загляните сюда, — показал мистер Рукасл на небольшую щель между досками. — Красавец, правда?

Я посмотрела в сарай и в темноте различила два горящих глаза и очертания крупного зверя.

— Не бойтесь, — рассмеялся мой хозяин, видя, как я вздрогнула от неожиданности. — Это всего лишь Карло, мой мастиф. Я говорю «мой», но на самом деле только Толлер может справиться с ним. Мы его кормим раз в день, да и то не слишком много даем, поэтому он всегда такой неспокойный. Толлер выпускает его на ночь, и горе тому, кто попадет ему на зуб. Я вас прошу, ни при каких обстоятельствах не выходите ночью из дому. Если, конечно, вам дорога ваша жизнь.

И предупреждение это не было пустыми словами. Через два дня я как-то выглянула из окна своей спальни в два часа ночи. Ночь была тихая, лунная, газон перед домом казался серебряным, и было светло почти как днем. Я стояла, любуясь этой умиротворенной красотой, пока краем глаза не заметила какую-то движущуюся тень рядом с буковой рощицей. Потом тень эта переместилась на освещенный газон, и я поняла, что это огромная собака величиной с теленка, рыжевато-коричневая, с отвислой челюстью, черной мордой и выступающими мощными ребрами. Она медленно прошла по газону и скрылась в тени на другой стороне. Этот кошмарный сторожевой пес внушил мне больший ужас, чем любой грабитель.

А сейчас, мистер Холмс, я расскажу вам еще об одном очень странном случае. Вы, конечно, помните, что еще в Лондоне я обрезала волосы. Я сплела их в косу и положила в чемодан на самое дно. И вот однажды вечером, уложив мальчика и не зная, чем заняться, я решила осмотреть мебель у себя в комнате и переложить свои вещички. В моей спальне стоит старый комод. Два его верхних ящика были открыты и пусты, но нижний оказался заперт. Первые два я заполнила своим бельем, но у меня еще осталось много неразложенных вещей, и мне, естественно, не понравилось, что я не могу воспользоваться третьим ящиком. Я тогда подумала, что его, должно быть, случайно забыли открыть, поэтому взяла свою связку ключей и попробовала отпереть замок. Первый же ключ подошел идеально. Внутри ящика оказалась лишь одна вещь. Я думаю, вы ни за что не догадаетесь, что это было. Моя коса!

Я взяла ее, рассмотрела. Ошибки быть не могло — тот же оттенок, та же плотность. И тут я осознала абсурдность ситуации. Это просто невозможно! Как могли мои волосы очутиться здесь, в запертом ящике комода? Дрожащими руками я открыла чемодан, перерыла его содержимое и нашла на дне свои собственные волосы. Я положила две косы рядом, и, уверяю вас, они были совершенно одинаковыми! Разве это не поразительно? Я так удивилась, что не смогла придумать никакого объяснения этой загадке. Я положила странную косу обратно в ящик и снова закрыла его на ключ. О своей находке Рукаслам я ничего не сказала, почувствовав, что поступила неправильно, открыв запертый ящик.

Вы, мистер Холмс, наверное, уже заметили, что я очень наблюдательна. Скоро я уже прекрасно изучила и запомнила план всего дома. Правда, в нем есть одно, похоже, нежилое крыло, но дверь, которая ведет в него, всегда закрыта. Она, кстати, находится прямо напротив двери в покои Толлеров. И вот однажды, поднимаясь по лестнице, я вдруг увидела, как из этой двери выходит мистер Рукасл со связкой ключей в руках. Но его было не узнать. Это был вовсе не тот жизнерадостный толстяк, каким я привыкла его видеть. Щеки у него горели, брови были гневно сдвинуты, на висках от сильного душевного волнения выступили вены. Он запер за собой дверь и быстро прошел мимо меня, молча, не взглянув в мою сторону.

Это, конечно же, возбудило мое любопытство, поэтому, выйдя в очередной раз на прогулку с ребенком, я прошлась чуть дальше по газону, откуда видны окна той части дома. Окон было четыре, первые три просто грязные, а четвертое еще и закрыто ставнями. Судя по их виду, в той части дома действительно никто не жил. И вот, пока я прохаживалась вдоль того крыла, время от времени посматривая на эти окна, из дома вышел мистер Рукасл и подошел ко мне. Он снова был бодр и весел, как обычно.

— Надеюсь, милая леди, — сказал он, — вы не обиделись на меня за то, что я не поздоровался с вами? Я просто был очень озабочен своими делами.

Я заверила его, что вовсе не обиделась.

— Кстати, — сказала я, — в том крыле у вас, кажется, несколько свободных комнат, а одно из окон закрыто ставнями.

Он удивленно посмотрел на меня и, как мне показалось, немного вздрогнул.

— Я увлекаюсь фотографией, — сказал он. — В той комнате я устроил себе фотолабораторию. Но посмотрите только, какая наблюдательная девушка нам попалась! Кто бы мог подумать!

Он говорил это якобы в шутку, только взгляд у него при этом был совсем не веселый. Подозрительный, раздраженный, но не веселый.

И вот, мистер Холмс, в тот миг, когда я поняла, что в тех комнатах было закрыто нечто такое, чего мне знать не положено, я загорелась желанием во что бы то ни стало в них проникнуть. И дело не в простом любопытстве, хотя оно тоже подстегивало меня. Скорее это было чувство долга… Ощущение того, что, если я проникну в то крыло, случится что-то доброе, правильное. Говорят ведь, что у женщин сильно развита интуиция. Может быть, это интуиция внушила мне такое чувство, не знаю, но что-то тянуло меня в те комнаты, и я начала искать способ проникнуть за запретную дверь.

Однако возможность сделать это представилась мне только вчера. Кстати, кроме мистера Рукасла, в ту часть дома наведывались и Толлер с женой. Один раз я видела, как он проносил через ту дверь большой черный мешок. В последнее время Толлер много пьет, и вчера напился особенно сильно. Поднимаясь по лестнице, я увидела, что в вечно запертой двери торчит ключ. У меня не возникло сомнений, что это он забыл его там. Мистер и миссис Рукасл в ту минуту находились внизу, мальчик был с ними, так что это был очень удобный случай. Я аккуратно повернула ключ, открыла дверь и скользнула внутрь.

Я увидела небольшой коридор с голыми стенами, без ковра на полу. В конце он под прямым углом поворачивал направо. В коридоре было три двери. Первая и третья — открыты, обе вели в пустые комнаты, заброшенные и грязные. В первой комнате было одно окно, в другой — два. Окна покрывал такой толстый слой пыли и грязи, что вечерний свет сквозь них почти не пробивался. Средняя дверь была закрыта, и поперек нее висела широкая перекладина от железной кровати; с одной стороны она соединялась висячим замком с кольцом, вделанным в стену, с другой стороны была прикручена крепкой веревкой. Сама дверь была заперта, но ключа я нигде не увидела. Я поняла, что эта дверь ведет в ту самую комнату, окно которой закрыто ставнями, однако снизу из щели под дверью падала узкая полоса света, а значит, в комнате имелось потолочное окно. Я стояла в коридоре перед загадочной дверью, пытаясь понять, какая тайна может скрываться за ней, как вдруг внутри комнаты послышались шаги. Тусклый лучик света, пробивающийся снизу, несколько раз перекрылся тенью. Поначалу безумный страх сковал меня, мистер Холмс, но потом мои и без того напряженные до предела нервы не выдержали, и я бросилась бежать. Я бежала так, словно какая-то ужасная рука норовила схватить меня сзади за юбку. Промчавшись по коридору, я вылетела за дверь и угодила прямиком в мистера Рукасла, который поджидал снаружи.

— Значит, это все-таки вы, — улыбнулся он. — Я так и подумал, когда увидел, что дверь приоткрыта.

— Боже, я так испугалась! — задыхаясь, пролепетала я.

— Что вы, девочка моя! Ну что вы! — Вы себе представить не можете, каким ласковым тоном он со мной разговаривал. — Что же вас так напугало, милая девочка?

Но голос его выдал, он говорил уж слишком вкрадчиво, поэтому я насторожилась.

— Зачем только я вошла в это пустое крыло?! — сказала я. — Там так темно и жутко, что я испугалась и сразу же выбежала обратно. Как же там страшно!

— Это все, что вас напугало? — спросил он, пронзая меня взглядом.

— Да. А что еще? — ответила я.

— Почему, по-вашему, я держу эту дверь запертой?

— Не знаю.

— Не хочу, чтобы туда совали нос люди, которым там делать совершенно нечего. Понимаете? — При этом он продолжал улыбаться и говорить самым любезным тоном.

— Поверьте, если бы я знала…

— Теперь знаете. Если вы еще раз переступите этот порог, — тут его улыбка превратилась в безумный оскал, а лицо исказила демоническая гримаса, — я брошу вас моему псу!

Я до того испугалась, что совершенно не помню дальнейшие события. Наверное, я бросилась в свою комнату. Пришла в себя только там. Меня трясло, как в лихорадке. И тут я подумала о вас, мистер Холмс. Я больше не могла там находиться, не получив совета. Я боялась этого дома, боялась этого мужчины, этой женщины, слуг, даже ребенка. Они вызывали у меня ужас. Если бы я поговорила с вами, мне бы стало намного легче. Конечно, можно было просто сбежать оттуда, но любопытство терзало меня почти так же сильно, как страх. И вскоре я решилась. «Пошлю ему телеграмму», подумала я. Я встала, надела шляпку и пальто, вышла из дома и направилась в почтовое отделение, которое находится примерно в полумиле от поместья. По дороге оттуда я почувствовала себя значительно лучше. И тут меня снова охватил страх. Что, если сейчас по двору разгуливает собака? Но, к счастью, я вспомнила, что Толлер в тот вечер напился до беспамятства, а кроме него, никто не подходил к этому свирепому существу и, значит, не мог его выпустить. Я благополучно проскользнула в дом и до полуночи не сомкнула глаз, радуясь тому, что скоро увижу вас. Отпроситься сегодня утром в Винчестер было несложно, но мне нужно до трех часов быть дома, потому что мистер и миссис Рукасл сегодня едут в гости, вернутся поздно вечером, и мне нужно присматривать за ребенком. Вот я и рассказала вам все свои приключения, мистер Холмс. Я буду очень признательна, если вы сможете мне что-нибудь объяснить или, еще лучше, посоветовать, как мне быть дальше.

Мы с Холмсом слушали этот удивительный рассказ, как завороженные. Теперь же мой друг встал и принялся ходить взад и вперед по комнате, засунув руки в карманы. Лицо его было очень серьезным.

— Толлер все еще пьян? — спросил он.

— Да. Я слышала, как его жена жаловалась миссис Рукасл, что ничего не может с ним поделать.

— Это хорошо. А Рукаслы, значит, сегодня уезжают?

— Да.

— В доме есть подвал с надежным замком?

— Да, винный погреб.

— Мне кажется, вы вели себя как удивительно храбрая и здравомыслящая девушка, мисс Хантер. Хватит ли у вас мужества пройти еще через одно испытание? Я бы не стал просить вас об этом, если бы не был уверен, что вы действительно незаурядная женщина.

— Я попробую. Что мне нужно будет сделать?

— Сегодня в семь часов мы будем в «Медных буках», мой друг и я. К тому времени Рукаслы уже уедут, Толлер, я надеюсь, еще не проспится. Тревогу поднять сможет только миссис Толлер. Если бы вы смогли под каким-то предлогом заманить ее в погреб и запереть там, это значительно упростило бы нам задачу.

— Я сделаю это.

— Прекрасно! После этого мы приступим к делу. Нет сомнений, что всему этому есть только одно объяснение: вас сюда привезли с единственной целью — выдать за другую. Эта другая, безусловно, содержится в закрытой комнате. Что касается личности узницы, я уверен, что это дочь, если мне не изменяет память, мисс Элис Рукасл, которая якобы уехала в Америку. Несомненно, вас выбрали, потому что вы очень напоминаете ее ростом, фигурой и цветом волос. Ее волосы были обрезаны, возможно, вследствие какой-то болезни, поэтому, естественно, то же самое пришлось сделать и вам. Косу ее вы нашли лишь благодаря случайности. Мужчина на дороге — очевидно, ее друг или жених. Наверняка наряжать вас в серо-голубое платье и веселить смешными рассказами понадобилось для того, чтобы он, приняв вас за нее, посчитал, что мисс Рукасл совершенно счастлива, а ваш жест должен был навести его на мысль, что в его обществе она более не нуждается. Пса по ночам спускают с цепи для того, чтобы предотвратить их личное общение. Во всем этом деле самое существенное — поведение ребенка.

— Да какое же отношение к этому может иметь ребенок? — воскликнул я.

— Дорогой Ватсон, вы как медик наверняка определяете склонность к болезням у ребенка на основании наблюдений за его родителями. Неужели вы не понимаете, что обратное сравнение так же эффективно? Лично я не раз получал первую достоверную информацию о родителях, наблюдая за ребенком. Поведение этого ребенка отличается крайней жестокостью, необоснованной, беспричинной жестокостью. От кого из родителей передалась ему эта черта — от улыбчивого отца, как я подозреваю, или от матери — мне неизвестно, но ничего, кроме зла, находящейся в их власти девушке это не сулит.

— Я уверена, что вы правы, мистер Холмс! — воскликнула наша клиентка. — Теперь мне вспоминаются тысячи мелочей, которые подтверждают вашу версию. О, давайте не будем терять ни секунды, нужно помочь этой несчастной!

— Спешка здесь неуместна, поскольку мы имеем дело с очень коварным противником. До семи часов нам остается только ждать. В семь мы с вами встретимся и вскоре разгадаем эту загадку.

Мы были точны. Ровно в семь, оставив свою двуколку у придорожного трактира, мы подошли к «Медным букам». Если бы мисс Хантер не встречала нас с улыбкой на пороге, мы бы все равно с легкостью определили нужный дом по группке деревьев с кронами, сияющими в лучах заходящего солнца, как полированный металл.

— Удалось? — с ходу спросил Холмс.

Откуда-то снизу послышались глухие удары.

— Это миссис Толлер в погребе, — ответила девушка. — Ее муж храпит в кухне на полу. Вот ключи, они такие же, как у самого мистера Рукасла.

— Вы просто молодец! — прочувствованно воскликнул Холмс. — Теперь ведите нас. Скоро мы разберемся в этом темном деле.

Мы поднялись по лестнице, открыли дверь, прошли по темному коридору и оказались у запертой комнаты, о которой рассказывала мисс Хантер. Холмс перерезал веревку и снял железную поперечину. Потом по очереди перепробовал все ключи, но ни один из них к замку не подошел. За все это время из комнаты не донеслось ни звука. Прислушиваясь к тишине, Холмс все сильнее хмурился.

— Я надеюсь, что мы не опоздали, — сказал он. — Мисс Хантер, будет лучше, если мы войдем в комнату без вас. Ватсон, давайте вместе наляжем на дверь, посмотрим, удастся ли нам ее вышибить.

Дверь была старая, расшатанная, поэтому поддалась нашим объединенным усилиям сразу. Как только она с грохотом вылетела, мы с Холмсом ринулись внутрь. В комнате было пусто. Из мебели здесь была лишь убогая кровать, небольшой стол и корзина для белья. Потолочное окно было приоткрыто, узница исчезла.

— Здесь что-то произошло, — сказал Холмс. — Этот мерзавец догадался о намерениях мисс Хантер и увел свою жертву.

— Но как?

— Через потолочное окно. Сейчас узнаем, как он это проделал. — Он подпрыгнул, ухватился руками за край окна, легко подтянулся и выглянул на крышу. — Так и есть, — раздался его голос сверху. — К карнизу прислонена высокая приставная лестница. Вот как он смог это сделать.

— Но это невозможно, — сказала мисс Хантер, которая вошла в комнату. — Когда Рукаслы уехали, никакой лестницы там не было.

— Он для этого вернулся. Я же вам говорил, это умный и опасный человек. Я не удивлюсь, если это его шаги я слышу на лестнице. Ватсон, я думаю, вам лучше приготовить револьвер.

Не успел он это произнести, как в двери возник человек, очень толстый и высокий. В руке он держал тяжелую палку. Мисс Хантер при его появлении вскрикнула и прижалась к стене, но Шерлок Холмс прыгнул вперед и встал между ними.

— Негодяй! — воскликнул он. — Где ваша дочь?

Толстяк обвел глазами комнату и остановил взгляд на открытом окне в потолке.

— Это вы скажите мне! — вскричал он. — Воры! Шпионы и воры! Но я вас поймал! Теперь вы у меня в руках. Ну, сейчас я вам покажу! — Он развернулся и, как мог быстро, выбежал из коридора, а потом на лестнице загромыхали его тяжелые шаги.

— Он пошел за собакой! — ужаснулась мисс Хантер.

— У меня есть револьвер, — успокоил я ее.

— Лучше все же закрыть парадную дверь! — сказал Холмс, и мы втроем бросились вниз по лестнице.

Но едва мы спустились в холл, как с улицы раздался собачий лай и вслед за ним — ужасный, полный отчаяния вопль, от которого у меня чуть не остановилось сердце. Откуда-то сбоку в холл, покачиваясь, шагнул немолодой мужчина с красным лицом и дрожащими руками.

— Господи! — воскликнул он. — Кто-то спустил собаку. Ее же не кормили два дня. Скорее! Скорее! Иначе будет слишком поздно.

Мы с Холмсом выскочили на улицу и побежали за угол дома, за спиной я слышал торопливые шаги Толлера. Нашим глазам предстала жуткая картина: Рукасл, хрипя и извиваясь, лежал на земле, а над ним, хищно вцепившись ему в глотку, стояло огромное чудище с черной мордой. Я подбежал к ним и выстрелил собаке в голову. Она повалилась на землю и замерла, но большие белые зубы продолжали сжимать окровавленные складки жира на шее жертвы. С большим трудом мы разжали собачьи челюсти и отнесли изувеченного, но живого толстяка в дом. Мы положили его на диван в гостиной. Отправив протрезвевшего Толлера сообщить новость хозяйке, я, чем мог, попытался облегчить боль Рукасла. Мы стояли над ним, когда дверь комнаты распахнулась и вошла высокая, сурового вида женщина.

— Миссис Толлер! — удивилась мисс Хантер.

— Да, мисс. Мистер Рукасл, когда вернулся, выпустил меня, перед тем как пошел наверх к вам. Ах, мисс, как плохо, что вы не сказали мне, что собираетесь делать, ведь я могла предупредить вас, что вы только зря потеряете время.

— Хм! — произнес Холмс, внимательно глядя на нее. — Похоже, миссис Толлер знает об этом деле больше, чем кто бы то ни было.

— Да, сэр, это верно. И я готова все рассказать.

— В таком случае прошу вас, садитесь и расскажите нам все. Некоторые подробности мне, признаться, до сих пор неясны.

— Сейчас, сейчас вы все узнаете, — сказала она. — Я бы и раньше все рассказала, если бы смогла выбраться из погреба. Если дело дойдет до суда, надеюсь, вы не забудете, что я помогала вам и для мисс Элис была другом.

С тех пор как ее отец снова женился, мисс Элис забыла, что такое счастье. С ней никто не считался, она не имела права ни во что вмешиваться. Но все стало еще хуже, после того как она у кого-то из друзей познакомилась с мистером Фаулером. Насколько мне известно, мисс Элис по наследству имела право распоряжаться частью семейного капитала, но она была такая скромница, такая тихоня, что никогда об этом не говорила и все отдала в руки мистера Рукасла. Он не сомневался, что с ней ему бояться нечего, но, когда на горизонте возник жених, а в будущем, возможно, и муж, который потребует все, что будет принадлежать ему по закону, он понял, что этому нужно положить конец. Отец мисс Элис хотел, чтобы она подписала бумагу о том, что он имеет право распоряжаться всеми ее деньгами, независимо от того, выйдет она замуж или нет. Но она отказалась, и тогда он стал просто изводить ее. Довел бедняжку до того, что у нее случилось воспаление мозга, и шесть недель она находилась между жизнью и смертью. Когда наконец ей сделалось лучше, она уже не была похожа на себя, превратилась в тень, ей пришлось обрезать свои чудесные волосы, но только для ее молодого человека это ничего не значило. Он не отвернулся от нее, повел себя, как и полагается настоящему мужчине.

— Все ясно, — сказал Холмс. — Думаю, ваш рассказ расставил все точки над «i». Остальное я могу домыслить и сам. После этого мистер Рукасл, очевидно, и заключил дочь в той комнате?

— Да, сэр.

— И привез мисс Хантер из Лондона, чтобы отделаться от мистера Фаулера, настойчиво добивавшегося встречи с мисс Элис.

— Так и было, сэр.

— Но мистер Фаулер, будучи человеком упрямым, как и полагается моряку, взял дом в осаду и, поговорив с вами, сумел как-то (уж не знаю, замешаны ли тут деньги) убедить вас, что ваши интересы совпадают.

— Мистер Фаулер — очень щедрый и настойчивый джентльмен, — без тени смущения произнесла миссис Толлер.

— Таким образом, ему удалось устроить так, чтобы ваш супруг не знал недостатка в спиртном, и, когда вашим хозяевам пришлось уехать из дома, в нужном месте появилась приставная лестница.

— Совершенно верно, сэр.

— Что ж, мы должны перед вами извиниться, миссис Толлер, — сказал Холмс, — поскольку ваш рассказ действительно очень помог нам во всем разобраться. А вот, если не ошибаюсь, и миссис Рукасл с врачом. Ватсон, нам теперь, пожалуй, лучше вместе с мисс Хантер вернуться в Винчестер, поскольку наше locus standi[7] представляется мне весьма сомнительным.

Вот так и была раскрыта загадка зловещего дома с рощицей медных буков перед фасадом. Мистер Рукасл выжил, но навсегда остался калекой, и на этом свете его держит исключительно забота преданной жены. Они до сих пор живут вместе со старыми слугами, которым, очевидно, известно столь много о прошлом Рукасла, что ему трудно с ними расстаться. Мистер Фаулер и мисс Рукасл, заручившись специальной лицензией,[8] поженились в Саутгемптоне на следующий день после бегства из «Медных буков». Сейчас мистер Фаулер работает правительственным чиновником на острове Маврикий. Что же до мисс Вайолет Хантер, то, к моему великому сожалению, мой друг Холмс утратил к ней интерес сразу после того, как она перестала являться главным действующим лицом одного из его расследований. Сейчас она возглавляет частную школу в Уолсоле и, думаю, весьма преуспела на этом поприще.

ГИЛБЕРТ КИТ ЧЕСТЕРТОН Человек в проулке

Гилберт Кит Честертон, эссеист, писатель и создатель отца Брауна, родился 29 мая 1874 года в Лондоне. В школе Святого Павла и Лондонском университетском колледже он не проявил литературной одаренности, хотя стал неплохим графиком и позже сам и со своими друзьями Эдмундом Бентли и Хилэром Беллоком иллюстрировал книги. Честертон был известным журналистом, искусным спорщиком и оратором, и даже его оппоненты отдавали должное его уму, гуманности и доброте, его свободолюбию и чувству парадокса.

~ ~ ~

Двое мужчин одновременно вошли с двух сторон в маленький проулок, отделяющий театр «Аполло» в Адельфи[9] от соседнего здания. Вечернее солнце наполняло улицы светом щедрым и ясным, молочным и пустым, но в сравнительно узком и длинном проулке было темно, из-за чего каждый из двоих видел напротив себя всего лишь темный силуэт. И все же мужчины даже в этих чернильных контурах узнали друг друга, ибо наружность у обоих была приметная, и встрече этой они не были рады.

Крытый проулок одним концом выходил на бульвар, который шел вдоль реки, отражающей все краски заката, а другим — на одну из крутых улочек Адельфи. Одна из сторон проулка представляла собой глухую стену, за ней находился старый, ныне закрытый ресторан театра, во второй имелись две двери, по одной у каждого края. Ни первая, ни вторая дверь не являлась обычным «служебным входом», это были специальные двери для частных лиц, предназначенные для особых гостей и заезжих знаменитостей, и сейчас ими пользовались актер и актриса, исполнявшие главные роли в шекспировской постановке. Исполнители такого уровня часто предпочитают иметь личные входы и выходы в театр, которые позволяют спокойно встретиться с друзьями или, наоборот, избежать встречи с ними.

Мужчины, появившиеся в переулке, несомненно, и были такими друзьями, которые знали о существовании этих дверей и оказались рядом с ними неслучайно, поскольку оба вошли в проулок одинаково спокойно и уверенно. Впрочем, не с одинаковой скоростью, что позволило им подойти к одной из тайных дверей одновременно, поскольку тот мужчина, который появился у дальнего конца, шел значительно быстрее. Мужчины со сдержанной любезностью приветствовали друг друга, и после возникшей неловкой паузы один из них, тот, который шел быстрее (похоже, он вообще был нетерпеливее), постучал.

В этом и во всем остальном эти двое были истинной противоположностью друг друга, но ни один из них ни в чем не уступал другому. Если говорить об их личных качествах, они оба были достаточно хороши собой, умны и пользовались определенной известностью. Оба занимали достаточно высокое общественное положение. Но все в них, от славы до приятной внешности, имело особенную и совершенно противоположную природу. Сэр Уилсон Сеймур был человеком, важность которого не вызывала ни малейшего сомнения у каждого, кто знал о его существовании. Чем больше вы вникали во внутреннюю жизнь государственного или церковного устройства, тем чаще вы сталкивались с сэром Уилсоном Сеймуром. Он был единственным здравомыслящим человеком на двадцать бестолковых комиссий, которые решали самые разнообразные вопросы, от преобразования Королевской академии искусств до разработки проекта биметаллизма в рамках всей империи. Особенно сильно его могущество ощущалось во всем, что касалось искусства. Он был настолько неповторимой личностью, что никто не мог с уверенностью сказать, кем он был в действительности: знатным аристократом, знатоком искусства или же великим художником, вхожим в аристократические круги. Как бы то ни было, достаточно было и пяти минут разговора с ним, чтобы почувствовать себя так, словно вся ваша жизнь проходила под руководством этого человека.

Необычность его внешности имела тот же характер. Выглядел он как-то даже заурядно, но в то же время был неповторим. К примеру, даже самые въедливые знатоки моды не смогли бы придраться к его шелковому цилиндру… И все же цилиндр его не был похож на все остальные цилиндры: возможно, он был чуточку выше принятого, что прибавляло росту и без того высокому сэру Уилсону Сеймуру. Сам сэр Уилсон был долговяз, худощав и немного сутулился, но отнюдь не казался слабосильным. В волосах его заметно просвечивала седина, но и за старика его никто бы не принял. Прическу он носил удлиненную, но женоподобным не выглядел. Кудри его слегка вились, но не производили впечатление завитых. Аккуратная острая бородка придавала ему вид мужественный и воинственный, а не наоборот, как у тех старых адмиралов на мрачных портретах Веласкеса, которыми были увешаны стены его дома. Перчатки у него были не просто серые, а с голубинкой, а трость с серебряным набалдашником была на какую-то толику длиннее обычного, что и отличало их от многих сотен подобных им перчаток и тростей, которыми джентльмены похлопывали об руку и помахивали в театрах и ресторанах.

Второй мужчина не был так высок (хотя и низким его никто не назвал бы), но явно не менее силен и импозантен. Волосы у него тоже вились, но подстрижены были коротко и плотно облегали крупную, мощную голову, голову, которой можно вышибить любую дверь, как Чосер выразился о своем мельнике.[10] Офицерские усы и выправка выдавали в нем военного, хотя такой открытый взгляд и честные пронзительные голубые глаза, как у него, чаще встречаются у моряков. У него было почти квадратное лицо, квадратный подбородок, квадратные плечи, и даже пиджак его казался квадратным. Мистер Макс Бирбом[11] в своей сумасбродной манере, популярной тогда среди карикатуристов, даже изобразил его в виде некой геометрической фигуры из четвертой книги Евклида.

И он тоже был, что называется, человеком света, хотя и пользовался славой совершенно иного рода. Вам необязательно было входить в высшее общество, чтобы слышать о капитане Катлере, прославившемся во время осады Гонконга и Великого китайского похода. Его имя преследовало вас, где бы вы ни находились. Его портреты красовались на каждой второй почтовой открытке, в каждой второй иллюстрированной газете можно было найти карты и схемы его сражений. В его честь слагались песни, которые пелись в мюзик-холлах и игрались на шарманках. Слава его, возможно, и не такая прочная, как у сэра Уилсона Сеймура, тем не менее, была вдесятеро шире, громче и легендарнее. Во множестве английских домов его считали человеком, возвысившимся над Англией на недосягаемую высоту, как Нельсон.[12] В то же время, власть, которой он обладал в Англии, была несравненно ниже той, которой был наделен сэр Уилсон.

Дверь им открыл престарелый слуга, или, как его называли, костюмер. Его поникшее лицо, изможденная фигура, черные поношенные сюртук и брюки странно не соответствовали блестящему интерьеру гримерной великой актрисы, при которой он состоял. Просматривавшаяся за ним комната была наполнена зеркалами, повернутыми под всеми возможными углами, из-за чего все помещение казалось бесчисленными гранями одного гигантского алмаза… видимого изнутри, если можно попасть внутрь алмаза. Другие предметы роскоши — несколько пышных букетов, несколько ярких подушек, несколько пестрых сценических костюмов — множились бесчисленными зеркалами до безумия арабской сказки, все это плясало и перемещалось, когда невзрачный костюмер выдвигал одно из зеркал вперед или, наоборот, отодвигал к стене.

Оба мужчины заговорили с убогим служащим как со старым знакомым, оба назвали его Паркинсоном, и оба осведомились о леди, назвав ее мисс Аврора Рим. Паркинсон сказал, что она-де сейчас в другой комнате и что он сию минуту сходит и доложит ей. Тень мелькнула на лицах обоих посетителей, ибо другая комната представляла собой личную гримерную великого актера, с которым мисс Аврора выступала на одной сцене, а она была из тех женщин, восхищение которыми неизменно сопровождается крупицей ревности. Однако примерно через полторы минуты дверь комнаты распахнулась и вошла сама мисс Аврора. Появилась она так, как появлялась всегда, даже в частной жизни, когда сама тишина казалась взрывом восторженных аплодисментов, причем совершенно заслуженных. Звезда была в несколько странном переливающемся наряде из зеленого и синего атласа, сверкавшем тем сине-зеленым металлическим блеском, который так пленяет детей и эстетов. Тяжелые ярко-каштановые кудри обрамляли одно из тех волшебных лиц, которые опасны для всех мужчин, но в особенности для совсем юных и уже стареющих. В паре с американским коллегой, великим Исидором Бруно, она создала необычайно поэтическую и феерическую постановку «Сна в летнюю ночь», в которой главное артистическое внимание было отдано Оберону и Титании, другими словами, Бруно и ей самой. Среди причудливых, утонченных декораций зеленый, напоминающий глянцевые надкрылья жука костюм актрисы, кружащей по сцене в мистическом танце, призван был выразить всю неуловимую индивидуальность царицы эльфов. Однако во время личной встречи при ярком свете дня глаза любого мужчины неизменно устремлялись на лицо актрисы.

Мисс Рим приветствовала обоих гостей той же лучезарной и загадочной улыбкой, которой удерживала стольких мужчин на одном и том же безопасном расстоянии от себя. Она приняла от Катлера букет из цветов таких же тропических и дорогих, как и его военные победы, и еще один подарок, иного сорта, от сэра Уилсона Сеймура, который сей джентльмен чуть позже преподнес ей с несколько более невозмутимым видом. Дело в том, что показывать волнение противоречило его воспитанию, а делать столь банальный подарок, как цветы, претило его вошедшей в привычку страсти ко всему непривычному. Ему попалась, как он выразился, одна безделица, впрочем, довольно любопытная — древнегреческий кинжал эпохи расцвета микенской культуры, которым вполне могли пользоваться во времена Тезея и Ипполиты. Изготовлен он, как и всякое героическое оружие, из меди, но, что удивительно, был все еще достаточно остр, чтобы им можно было зарезать человека. Сеймура в нем привлекла в первую очередь необычная листовидная форма, и вещь эта была идеальна, как античная ваза. Если мисс Рим находит эту вещицу интересной или ее можно использовать где-нибудь в пьесе, он надеется, что она согласится…

Тут дверь соседней гримерной распахнулась, и в комнату шагнула исполинская фигура, которая являла собой даже большую противоположность увлекшемуся объяснениями Сеймуру, чем капитан Катлер. Почти шести с половиной футов ростом, наделенный, даже можно сказать, излишне развитой для театрального актера мускулатурой, Исидор Бруно в восхитительной леопардовой шкуре и золотом одеянии Оберона был подобен античному богу. Он опирался на нечто вроде охотничьего копья, которое со сцены казалось легким серебристым жезлом, но в небольшой, достаточно людной комнате было неотличимо от настоящей пики и выглядело столь же угрожающе. Его жгучие черные глаза демонически сверкнули, что-то неуловимое в прекрасном бронзовом лице — возможно, выступающие скулы и крупные белоснежные зубы — в ту секунду заставило вспомнить о высказывавшихся в Америке предположениях, будто родом великий актер с южных плантаций.

— Аврора, — начал он тем глубоким, проникнутым чувственностью голосом, который завоевал столько аудиторий, — не могли бы вы…

Однако он в нерешительности замолчал, потому что в двери неожиданно появился шестой человек… человек, вид которого до того не соответствовал обстановке, что мог показаться смешным. Это был очень невысокий мужчина в черной рясе католического священника, сильно смахивающий (особенно рядом с такими колоритными фигурами, как Бруно и Аврора) на вырезанного из дерева Ноя с игрушечного ковчега. Впрочем, сам он никакого несоответствия, похоже, не заметил и с привычной сдержанной учтивостью произнес:

— Кажется, мисс Рим хотела меня видеть.

От проницательного наблюдателя не укрылось бы, что в этот миг столь бесстрастное вмешательство довольно сильно повысило эмоциональное напряжение в маленькой комнате. Появление человека, связанного обетом безбрачия, похоже, открыло глаза присутствующим мужчинам на то, что они обступили женщину, как влюбленные соперники (так появление в комнате незнакомца в заиндевелом пальто дает понять, что в доме жарко, как в печке). Саму мисс Рим присутствие человека, которому она была безразлична, заставило только сильнее почувствовать, что остальные мужчины в нее влюблены и каждый по-своему опасен: любовь актера была ненасытной страстью дикаря или испорченного ребенка; солдат любил ее со всем эгоизмом, присущим человеку стальной воли, но не крепкого ума; а сэр Уилсон сосредотачивался на своем чувстве день ото дня все сильнее и сильнее, как престарелый гедонист, посвятивший себя одному увлечению. Да что там, даже этот презренный Паркинсон, который знал свою хозяйку еще до ее триумфов, и тот не отрывал от нее восхищенных глаз и всюду следовал за ней по пятам с бессловесной преданностью пса.

Действительно проницательный человек заметил бы и кое-что еще более странное. И похожий на деревянного Ноя священник (который не был полностью лишен определенной проницательности) обратил на это внимание, сумев, правда, ничем не выдать охватившего его удивления. От него не укрылось, что великая Аврора, ни в коей мере не безразличная к восхищению со стороны противоположного пола, в ту секунду захотела избавиться от всех обожавших ее мужчин и остаться один на один с тем единственным, который не восхищался ею… По крайней мере, в том самом смысле, ибо маленького священника в действительности привело в восторг то, как по-женски мягко и в то же время решительно она справилась с этой задачей. Аврора Рим лишь в одном действительно разбиралась досконально, а именно — в другой половине рода человеческого. Маленький священник, словно на глазах его разворачивалась одна из наполеоновских кампаний, наблюдал за тем, с каким мастерством ей удалось удалить из комнаты поклонников и в то же время сделать это так, чтобы ни у кого не возникло чувства, что его отвергают. Бруно, великий актер, в душе был истинным ребенком, поэтому его было достаточно просто чем-то задеть, и он сам, разобидевшись, ушел, громко хлопнув дверью. Катлер, британский офицер, был слишком толстокож, но педантичен в отношении манер. Делать ему намеки было бессмысленно, но он бы скорее умер, чем пренебрег прямой просьбой дамы. Что же касается старого Сеймура, к нему нужен был особый подход. Его следовало отослать последним. Был только один способ отделаться от него — обратиться к нему как к старому другу, доверительно, то есть посвятить в суть дела. И священник в самом деле был восхищен тем, как легко и быстро мисс Рим удалось решить эти три задачи.

Повернувшись к капитану Катлеру, она с милой улыбкой произнесла:

— Я очень ценю ваш подарок — это ведь ваши любимые цветы. Но букет будет не полным, пока в нем нет моих любимых цветов. Знаете, здесь за углом есть цветочный магазин, прошу вас, сходите и купите ландышей. С ними букет будет просто изумителен.

Благодаря этому тактическому ходу тут же была достигнута первая цель: удаление со сцены взбешенного Бруно. Он как раз царственным жестом, точно скипетр, вручил свое копье жалкому Паркинсону и собирался воссесть, словно на трон, на одно из обложенных подушками кресел, когда этот открытый знак внимания, обращенный к сопернику, пробудил в нем вовсе не царскую обидчивость. Опаловые глаза его тут же вспыхнули, огромные смуглые кулаки на миг сжались, и в следующую секунду он, едва не выбив дверь, скрылся в своей гримерной. Тем временем попытка мисс Рим привести в действие английскую армию оказалась не такой успешной, как можно было ожидать. Катлер действительно вскочил и, словно получив приказ, безропотно направился к двери, даже позабыв надеть цилиндр. Но, возможно, некоторая нарочитая непринужденность в позе Сеймура, стоявшего у одного из зеркал, заставила его насторожиться. У самого выхода он остановился и покрутил головой, как сбитый с толку бульдог.

— Нужно объяснить этому болвану, куда идти, — шепнула Аврора Сеймуру и выбежала на порог, чтобы побыстрее спровадить гостя.

Сеймур, продолжая стоять в элегантной свободной позе, внимательно прислушался к тому, что происходит на улице, и, похоже, обрадовался, когда леди, выкрикнув последние указания капитану, засмеялась, повернулась и убежала в противоположную сторону проулка, в ту сторону, которая выходила на бульвар, идущий вдоль Темзы. Однако через пару секунд лик Сеймура снова омрачился: у мужчины в его положении так много соперников! К тому же с той стороны проулка находилась дверь в соседнюю гримерную Бруно. Не теряя чувства собственного достоинства, он вежливо перебросился с отцом Брауном парой слов о Вестминстерском соборе[13] и возрождении византийской архитектуры, после чего и сам вышел за дверь и повернул в сторону дальнего конца проулка. Отец Браун и Паркинсон остались одни. Оба не имели склонности к пустым разговорам. Костюмер прошелся по гримерной, выдвинул из стены пару зеркал, задвинул обратно. Его жалкие темные сюртук и брюки производили еще более убогое впечатление из-за того, что в руке он держал сверкающее волшебное копье Оберона — царя эльфов. Каждый раз, когда он брался за раму и выдвигал из стены очередное зеркало, в гримерной появлялась новая облаченная в черное фигура отца Брауна. Зеркальная комната наполнилась отцами Браунами, которые парили в воздухе, словно ангелы, правда, вверх ногами; исполняли головоломные кульбиты, как цирковые акробаты; или стояли, повернувшись ко всем спиной, как отъявленные невежи.

Сам отец Браун, похоже, не замечал всей этой армии своих двойников, он лениво наблюдал за передвижениями Паркинсона, пока тот вместе с несуразным копьем не удалился в комнату Бруно. Оставшись один, священник предался одному из тех совершенно бессмысленных занятий, которые неизменно доставляли ему скрытое удовольствие, — стал подсчитывать углы наклонов зеркал, углы каждого из отражений, угол, под которым зеркала уходят в стену… Но вдруг он совершенно четко услышал громкий, внезапно оборвавшийся, словно подавленный, крик.

Священник вскочил и настороженно прислушался, и в тот же миг в комнату снова ворвался сэр Уилсон Сеймур, белый, как стена.

— Что это за человек в проулке? — крикнул он. — Где мой кинжал?

Отец Браун и слова не успел вымолвить, а Сеймур уже принялся обыскивать комнату в поисках кинжала. Но прежде чем он успел найти это или какое-либо другое оружие, с улицы донесся частый топот и в дверь просунулось квадратное лицо Катлера. В руке он сжимал пучок ландышей, выглядевших совершенно нелепо.

— Это что такое? — загремел он. — Что это за образина там в проулке? Это ваши фокусы?

— Мои фокусы? — зашипел его соперник и, бледнея еще сильнее, шагнул к нему.

Все это заняло не больше нескольких секунд, но отцу Брауну хватило этого времени, чтобы выбежать из гримерной на улицу, бросить взгляд вдоль улочки и быстрым шагом направиться к тому, что он увидел.

Остальные двое тотчас прекратили ссору и устремились за ним следом.

— Вы что делаете? — крикнул Катлер на ходу. — Вы кто такой?

— Моя фамилия Браун, — с грустью в голосе произнес священник после того, как склонился над чем-то лежащим на земле и снова выпрямился. — Мисс Рим просила меня прийти, и я пришел, как только смог. Но, как оказалось, слишком поздно.

Трое мужчин посмотрели вниз, и в тот миг по крайней мере для одного из них жизнь кончилась. Вечерний свет золотой дорожкой струился по узкому проулку, и посреди этой дорожки в сверкающем синевой и зеленью сценическом наряде, устремив мертвое лицо к небу, лежала бездыханная Аврора Рим. Платье ее было порвано, как будто в борьбе, правое плечо обнажилось, но рана, из которой струилась кровь, находилась с другой стороны. Медный кинжал лежал, поблескивая, на мостовой примерно в ярде от тела.

Какое-то время мужчины стояли молча. Откуда-то со стороны Чаринг-Кросс донесся далекий смех цветочницы, на одной из улиц рядом со Страндом кто-то громко засвистел, призывая такси. И тут капитан движением столь молниеносным, что оно могло означать либо истинную страсть, либо искусное притворство, схватил сэра Уилсона Сеймура за горло.

Сеймур спокойно повернул к нему лицо, и в глазах его не было ни гнева, ни страха.

— Вам нет нужды меня убивать, — ледяным голосом произнес он. — Я сделаю это сам.

Рука капитана дрогнула и опустилась. Второй мужчина добавил с прежней искренней уверенностью:

— Если мне не хватит мужества заколоться кинжалом, за месяц я прикончу себя выпивкой.

— Ну нет, — сказал на это Катлер, — я выпивкой не обойдусь. За это должна пролиться чья-то кровь… Не ваша… Но, похоже, я знаю чья.

И прежде, чем остальные смогли понять его намерения, он схватил с земли кинжал, подскочил к другой двери в нижнем конце проулка, вышиб ее одним ударом и набросился на Бруно. В эту минуту из гримерной своей шаркающей походкой вышел старый Паркинсон. Увидев лежащий в проулке труп, он, покачиваясь, подошел к нему и остановился. Пока старик смотрел на тело, лицо его подергивалось. Потом он вернулся в гримерную и неожиданно сел на одно из кресел. Отец Браун тут же бросился к нему, не обращая внимания на Катлера и громадного актера, которые уже схватились не на шутку, вырывая друг у друга кинжал, и комната гудела от звуков их борьбы. Сеймур, который все еще сохранил здравый рассудок, выбежал из переулка и стал свистеть, призывая полицию.

Когда полицейские прибыли, первым делом они с трудом разняли дерущихся, которые вцепились друг в друга, точно обезьяны. Потом, задав пару формальных вопросов, арестовали Бруно, открыто обвиненного взбешенным противником в убийстве. Полицейские, не лишенные журналистского чутья, несомненно, оценили тот факт, что герой нации, человек, имя которого известно в каждом доме, собственными руками задержал преступника. К Катлеру они отнеслись с глубочайшим почтением, выслушали его внимательно и указали капитану на небольшой порез у него на руке. Похоже, когда в пылу борьбы Катлер через опрокинутые стул и стол тащил к себе Бруно, тот вывернул у него из руки кинжал и полоснул по запястью. Рана была несерьезной, но, пока его не увели, полудикарь не сводил глаз с окровавленной руки и с лица его не сходила усмешка.

— Форменный каннибал! — сопровождая его взглядом, шепнул констебль Катлеру.

На это замечание Катлер ничего не сказал, но через пару секунд произнес:

— Нужно позаботиться о… о трупе… — И голос его осекся.

— О двух трупах, — послышался из дальнего угла комнаты голос священника. — Когда я к нему подошел, этот несчастный был уже мертв.

Священник смотрел на Паркинсона, который бесформенной черной грудой полулежал на роскошном кресле. Старик отдал не менее красноречивую дань погибшей женщине.

Наступившую тишину нарушил Катлер, которого, похоже, тронула печальная судьба преданного слуги.

— И я бы хотел так, как он… — хриплым голосом промолвил он. — Помню, как он смотрел на нее, глаз буквально не сводил… Она была для него как воздух. Ее не стало, и он просто задохнулся. Умер.

— Мы все умерли, — непонятным голосом произнес Сеймур, глядя на дорогу.

С отцом Брауном они попрощались на углу, извинившись, если где-то позволили себе грубость. Лица у обоих были не только трагические, но и загадочные.

Разум маленького священника был похож на кроличий садок, по которому дикие мысли носились так быстро, что он не успевал их ухватить. Вот и сейчас, словно белый кроличий хвостик, у него в голове промелькнула мысль, что в скорби этих двух мужчин он не сомневался, но вот насчет их невиновности еще надо подумать.

— Лучше нам всем уйти, — сдавленно сказал Сеймур. — Мы уже ничем не поможем… Мы сделали все, что в наших силах.

— Поймете ли вы меня правильно, — негромко спросил отец Браун, — если я скажу, что вы сделали все, что в ваших силах, чтобы навредить?

Оба мужчины вздрогнули, как будто были в чем-то виноваты, и Катлер, повернувшись к нему, голосом, в котором зазвучали железные нотки, произнес:

— Навредить кому?

— Себе, — ответил священник. — Я бы не стал тревожить вас, если бы не считал, что обязан вас предупредить. Вы сделали почти все, что было в ваших силах, чтобы отправить себя на виселицу. Конечно, если этого актера оправдают. Меня наверняка вызовут в суд как свидетеля, и мне придется рассказать, что после того, как раздался крик, вы оба в огромном волнении вбежали в комнату и начали ссориться из-за кинжала. Если основываться на моих показаниях, убийцей может быть один из вас. Вот почему я и говорю, что вы навредили сами себе. К тому же капитан Катлер порезал себе руку кинжалом.

— Порезал себе руку? — насмешливо воскликнул капитан. — Да это же простая царапина!

— Вот-вот, всего лишь царапина, — согласно кивнул священник и добавил: — Тем не менее кровь из нее пошла и осталась на кинжале. Теперь мы не можем узнать, была ли она там до этого.

Какое-то время все молчали. Потом заговорил Сеймур, и голос его зазвучал так взволнованно, как никогда раньше:

— Но в проулке я видел человека.

— Я знаю, — с непроницаемым лицом ответил клирик. — Капитан Катлер тоже видел там человека, это и кажется неправдоподобным.

И прежде чем они поняли смысл этих слов и смогли что-то ответить, отец Браун вежливо попрощался и ушел, неся под мышкой свой старенький потрепанный зонтик.

В наше время самые правдивые и важные новости в газеты поступают от полиции. Если в двадцатом веке в прессе больше места отводится убийствам, чем политике, то происходит это потому, что убийство — дело намного более серьезное. Но даже это вряд ли объясняет ту невообразимую шумиху, которую лондонские и провинциальные газеты подняли вокруг «дела Бруно», или, как его еще называли, «тайны переулка». Этот случай вызвал такое волнение в обществе, что несколько недель пресса действительно снабжала своих читателей правдивыми сведениями, поскольку протоколы допросов и свидетельских показаний — чтиво хоть и довольно утомительное, можно даже сказать, невыносимое, тем не менее, это достаточно надежный источник информации. Истинной причиной подобного интереса, безусловно, оказались громкие имена, связанные с этим происшествием. Жертвой была знаменитая актриса, подозреваемым — знаменитый актер, к тому же подозреваемого прямо на месте преступления задержал не кто-нибудь, а прославленный военный герой, гордость нации, о котором газеты трубили весь прошлый сезон. При таких исключительных обстоятельствах прессе поневоле пришлось придерживаться истины и соблюдать предельную точность, так что обо всем, что случилось потом, вполне можно судить по опубликованным отчетам о слушаниях дела Бруно.

На суде председательствовал мистер Монкхаус, один из тех судей, которых злые языки называют «весельчаками», но кто в действительности намного серьезнее «серьезных» судей, поскольку несерьезность их проистекает из неприятия профессиональной судейской чванливости, в то время как причиной веселости судьи серьезного может быть только его тщеславие. Поскольку все главные персонажи дела были людьми известными, барристеров[14] для обеих сторон подбирали с особой тщательностью. Государственным обвинителем выступил сэр Уолтер Каудрей, строгий, но уважаемый адвокат, из тех, кто знает, как нужно себя вести, чтобы выглядеть настоящим англичанином и производить впечатление человека, заслуживающего доверия, и умеет говорить красиво и убедительно, но без лишней витиеватости. Интересы обвиняемого представлял мистер Патрик Батлер, королевский адвокат, которого те, кто не понимает, что такое ирландский характер… и те, кого он ни разу не допрашивал, посчитали бы обычным flaneur.[15] Медицинское освидетельствование тела разногласий не вызвало. Выводы врача, которого Сеймур прислал в тот день на место происшествия, полностью совпали с заключением видного хирурга, который впоследствии осматривал убитую. Аврора Рим погибла от проникающего ранения, нанесенного острым предметом, которым мог быть нож, кинжал или любое другое орудие с коротким клинком. Рана была нанесена прямо в сердце, и жертва умерла мгновенно. Когда прибывший на место врач осмотрел ее в первый раз, она была мертва не больше двадцати минут. Следовательно, убита она была не более чем за три минуты до того, как ее увидел отец Браун.

Далее последовало оглашение выводов предварительного следствия, главным образом касавшихся наличия или отсутствия следов борьбы. Единственным, что указывало на борьбу, было разорванное на плече платье, что, впрочем, не соответствовало ни направлению, ни характеру удара. Когда были предоставлены (но не объяснены) эти подробности, вызвали первого из главных свидетелей.

Сэр Уилсон Сеймур дал показания так же, как делал все и всегда, — не просто хорошо, а превосходно. Хоть сам он и был человеком куда более известным, чем судья, перед лицом высокого суда он держался скромно, что называется, в тени, и, несмотря на то что все присутствующие смотрели на него словно на премьер-министра или архиепископа Кентерберийского, вел он себя как обычный джентльмен, с ударением на существительном. Кроме того, показания его отличались ясностью и прямотой, как и его обычные речи на разного рода заседаниях, где ему приходилось выступать по роду деятельности. В театр он пришел, чтобы повидаться с мисс Авророй Рим; там встретил капитана Катлера; на короткое время к ним присоединился обвиняемый, который затем вернулся в собственную гримерную; кроме того, там же к ним присоединился католический священник, он тоже хотел видеть покойную и назвал свою фамилию — Браун. Затем мисс Рим вышла на улицу, в проулок, чтобы показать капитану Катлеру дорогу к цветочному магазину, где тот должен был купить для нее еще цветов, сам же свидетель в это время оставался в гримерной, где недолго разговаривал со священником. Он совершенно отчетливо видел и слышал, как покойная давала указания капитану, после чего повернулась и со смехом побежала в противоположную сторону, в тот конец проулка, где расположена дверь в гримерную подсудимого. Просто из любопытства, заинтересовавшись, чем могла быть вызвана веселость его знакомой, он тоже вышел в проулок и посмотрел в сторону двери обвиняемого. Увидел ли он там что-нибудь? Да, увидел.

Сэр Уолтер Каудрей позволил свидетелю на какое-то время прерваться. Сеймур опустил глаза и, хоть обычного самообладания не потерял, сделался бледен. Затем барристер негромко произнес голосом сочувствующим и одновременно зловещим:

— Вы отчетливо это увидели?

Сэр Уилсон Сеймур, как бы взволнован он ни был, не позволил охватившим его чувствам сказаться на работе своего отменного мозга.

— Я очень отчетливо увидел контур, но почти не разобрал, что было внутри этого контура. Тот переход настолько длинный, что любой человек, находящийся в его середине, кажется черным силуэтом на фоне света в противоположном конце. — Свидетель снова опустил глаза и добавил: — Я обратил на это внимание еще раньше, когда увидел там капитана Катлера.

Снова наступила тишина. Судья немного подался вперед и что-то записал в своих бумагах.

— Итак, — терпеливо произнес сэр Уолтер, — как же выглядел этот силуэт? Не напоминал ли он, к примеру, фигуру убитой?

— Никоим образом, — спокойно возразил Сеймур.

— На что он вам показался похож?

— Мне показалось, — ответил свидетель, что это был высокий мужчина.

Все, кто присутствовал в зале суда, смотрели в этот миг кто на свой зонтик, кто на ручку, кто в блокнот, кто просто под ноги, в общем, кто куда. Какая-то невидимая сила будто не давала их глазам повернуться в сторону обвиняемого, однако все они чувствовали его присутствие на скамье подсудимых и представляли его великаном. Если при взгляде на него он поражал своим огромным ростом, то теперь, когда взоры отвернулись от него, он словно начал расти все выше и выше.

Каудрей вернулся на свое место, разгладил черную шелковую мантию и белоснежные шелковые бакенбарды. Сэр Уилсон, снабдив суд еще некоторыми подробностями, которые могли подтвердить и другие свидетели, уже собирался покинуть свидетельскую трибуну, но его остановил адвокат защиты, неожиданно поднявшийся со своего места.

— Я задержу вас ненадолго, — произнес мистер Батлер, рыжеволосый и рыжебровый господин с полусонным выражением лица. — Объясните, пожалуйста, его светлости,[16] как вы определили, что там, в проулке, был именно мужчина?

Легкая улыбка скользнула по лицу Сеймура.

— Боюсь, что об этом мне сказала такая простая вещь, как наличие брюк, — сказал он. — Когда я увидел между длинных ног солнечный свет, у меня не осталось сомнений, что это мужчина.

Прикрытые веками глаза Батлера неожиданно распахнулись и сверкнули, как два беззвучных взрыва.

— Не осталось сомнений! — медленно повторил он. — То есть сначала вам показалось, что это была женщина?

Впервые на лице Сеймура отразилось некое подобие замешательства.

— Вряд ли это имеет отношение к делу, но, если его светлости угодно узнать, что мне тогда показалось, конечно, я отвечу. Да, в той фигуре было и что-то женское, и что-то мужское. Очертания были скорее женскими. А еще я заметил что-то похожее на длинные волосы.

— Благодарю вас, — сказал мистер Батлер, королевский адвокат, и неожиданно сел с таким видом, будто услышал то, что хотел.

Капитан Катлер держался далеко не столь сдержанно и уверенно, как сэр Уилсон, но его рассказ о случившемся почти совпадал с показаниями первого свидетеля. Он поведал суду о том, как Бруно вернулся в свою гримерную, о том, как сам он был отправлен за ландышами, как вернулся в проулок и что там увидел. Рассказал он и о своих подозрениях относительно Сеймура, и о драке с Бруно. Вот только насчет той черной фигуры, которую видели они с Сеймуром, он ничего добавить не смог. Когда его попросили описать ее, капитан сказал, что он-де не искусствовед, и все присутствующие в зале поняли, что острота эта адресована Сеймуру. Когда его спросили, кто это был, мужчина или женщина, он ответил, что существо это было больше похоже на животное, и в ответе его нельзя было не услышать злости, обращенной на обвиняемого. Впрочем, свидетель был охвачен таким глубоким горем и непритворным гневом, что Каудрей не стал его расспрашивать об и без того очевидных фактах и вскоре отпустил.

Адвокат защиты и на этот раз был краток, хотя, по своему обыкновению, говорил медленно, с развальцей.

— Вы употребили довольно необычное выражение, — произнес он, сонно поглядывая на Катлера. — Что вы имели ввиду, когда сказали, что это существо было больше похоже на животное, чем на мужчину или женщину?

Катлер, похоже, пришел в сильное волнение.

— Может, мне и не стоило так выражаться, — жаром заговорил он, — но, когда у человека плечи огромные, как у гориллы, а на голове торчит щетина, как у свиньи…

Мистер Батлер оборвал его нетерпеливую тираду на середине.

— А если не сравнивать волосы со свиной щетиной, — сказал он, — вам не показалось, что они были похожи на женские волосы?

— На женские? — удивился солдат. — Господи, конечно нет!

— Предыдущий свидетель сказал, что были, — напрямую заявил защитник. — А замеченная вами фигура имела те мягкие, похожие на женские, очертания, о которых здесь так красноречиво упоминалось ранее? Нет? Ничего женственного? То есть та фигура, если я вас правильно понимаю, была скорее тяжелой и угловатой, чем женственной?

— Он мог немного наклониться вперед, — сиплым от волнения голосом неуверенно проговорил Катлер.

— Может быть. А может, и нет, — произнес мистер Батлер и во второй раз сел совершенно неожиданно.

Третьим свидетелем, которого вызвал сэр Уолтер Каудрей, был маленький католический священник. По сравнению с остальными он был настолько невысок, что голова его едва виднелась над свидетельской трибуной. От этого даже складывалось такое впечатление, что допрашивают ребенка. Но, к сожалению, сэр Уолтер каким-то образом решил (в основном из-за определенных религиозных воззрений, бытовавших в его семье), что отец Браун принял сторону подсудимого, из-за того что тот был грешен, в здешних краях считался чужаком и даже имел примесь негритянской крови. Поэтому всякий раз, когда правдолюбивый священнослужитель пытался что-то объяснить, он резко обрывал его, требовал отвечать «да» или «нет» и излагать только факты, без всякого там иезуитства. Когда отец Браун по простоте душевной начал рассказывать, кого, по его мнению, видели в проулке, барристер заявил, что его теории ему неинтересны.

— Предыдущие свидетели утверждают, что видели в проулке черный силуэт. Вы заявляете, что тоже видели там некий черный силуэт. Опишите его.

Отец Браун часто заморгал, как будто получил выговор, но истинное значение слова «смирение» было ему известно как никому другому.

— Силуэт, — послушно начал он, — был невысоким и широким, но имел два острых черных выступа, загнутых кверху с обеих сторон головы или головного убора, похожих на рога, и…

— О, ну конечно же, рогатый дьявол! — воскликнул Каудрей, торжествующе ухмыльнулся и сел. — Дьявол явился, чтобы сожрать всех протестантов, — язвительным голосом добавил он.

— Нет, — бесстрастным голосом возразил священник. — Но я знаю, кто это был.

Всех присутствующих в зале охватило необъяснимое, но явственное ощущение чего-то жуткого. Они уже не думали о сидящем на скамье подсудимых. Помыслы всех были устремлены к той черной фигуре в проулке. И фигура эта, описанная тремя разумными, уважаемыми людьми, которые видели ее воочию, с каждой минутой приобретала все более зловещие черты, ибо один из них увидел в ней женщину, второй — зверя, а третий — самого дьявола…

Судья внимательно посмотрел на отца Брауна.

— Престранный вы свидетель, — произнес он. — Но мне почему-то кажется, что вы пытаетесь сказать правду. Так кто же тот человек, которого вы увидели в проулке?

— Это был я сам, — сказал отец Браун.

В зале воцарилась тишина. Неожиданно со своего места поднялся Батлер, королевский адвокат. Совершенно спокойным голосом он произнес:

— Вы позволите, ваша светлость? — А потом, безо всякого перехода, задал Брауну вопрос, никак не связанный с предыдущей репликой: — О кинжале вы слышали, а известно ли вам, что эксперты пришли к выводу, что преступление было совершено оружием с коротким клинком?

— С коротким клинком, — повторил Браун, важно кивнув, точно филин, и добавил: — На очень длинной рукоятке.

Прежде чем слушатели успели отогнать от себя мысль, что священник и в самом деле увидел себя совершающим убийство коротким кинжалом с длинной рукояткой (отчего преступление почему-то казалось еще ужаснее), он поспешил пояснить свои слова:

— Я хочу сказать, что кинжалы — не единственное оружие с коротким клинком. У копья, например, короткий клинок. И клинок этот, как и у кинжала, заострен на конце, если это одно из тех бутафорских копий, которые используются в театре. Именно таким копьем несчастный старик Паркинсон и убил свою жену, когда она пригласила меня, чтобы я помог им разрешить какие-то семейные неурядицы… А я пришел слишком поздно, Господь да простит меня! Но перед смертью он раскаялся. Он умер оттого, что раскаялся. Он не мог вынести того, что совершил.

Общее впечатление слушателей было таково, что маленький священник на свидетельской трибуне в самом прямом смысле сошел с ума. Впрочем, судья все так же смотрел на него яркими внимательными глазами, полными любопытства, а адвокат защиты, немного помолчав, продолжил задавать вопросы.

— Если Паркинсон воспользовался для убийства театральным копьем, — сказал Батлер, — ему нужно было нанести удар с расстояния в четыре ярда. Как в таком случае вы объясните следы борьбы и сорванное с плеча платье?

Теперь адвокат обращался к маленькому священнику уже не как к свидетелю, а скорее как к эксперту, но никто этого не заметил.

— Платье несчастной леди порвалось, — пояснил свидетель, — потому что зацепилось за панель, которая задвинулась сразу за ней. Она попыталась освободиться, и, когда ей это удалось, Паркинсон вышел из гримерной обвиняемого и нанес удар копьем.

— Панель? — переспросил барристер.

— С обратной стороны это было зеркало, — пояснил отец Браун. — В гримерной я заметил, что некоторые из зеркал можно выдвинуть на улицу.

И снова в зале суда наступило глубокое неестественное молчание. На этот раз нарушил его судья:

— То есть вы действительно хотите сказать, что, выглянув в проулок, увидели самого себя… в зеркальном отражении?

— Да, ваша светлость, именно это я и хотел сказать, — подтвердил Браун. — Но меня спросили о контуре силуэта, и, поскольку нам положено носить шляпы, загнутые поля которых похожи на рога, я и…

Судья подался вперед, глаза его загорелись еще ярче.

— И вы хотите сказать, — продолжил он, четко выговаривая каждое слово, — что, когда сэр Уилсон Сеймур увидел это непонятное создание в мужских брюках, с похожими на женские фигурой и волосами, в действительности это был сам, сэр Уилсон Сеймур?

— Да, ваша светлость, — сказал отец Браун.

— А когда капитан Катлер увидел эту гориллу с квадратными плечами и кабаньей щетиной, он просто увидел самого себя?

— Да, ваша светлость.

Судья, очень довольный, откинулся на спинку кресла, и в лице его насмешки было не больше, чем восхищения.

— Скажите, а почему, — спросил он, — вы смогли себя узнать в зеркале, тогда как двое столь уважаемых господ себя не узнали?

Отец Браун заморгал еще более пристыженно, чем прежде, и с запинкой произнес:

— Право, не знаю, ваша светлость, наверное, потому, что я смотрюсь в него не так часто.

ФРЕДЕРИК ФОРСАЙТ В Ирландии не водятся змеи

Фредерик Форсайт родился в 1938 году в английском городе Эшфорд, графство Квит. Отслужив в Королевских военно-воздушных силах, он несколько лет работал репортером в агентстве Рейтер и Би-би-си. В 1971 году он написал свой знаменитый первый роман «День шакала». Книга стала бестселлером и удостоилась премии Эдгара Аллана По от Ассоциации детективных писателей Америки как лучший роман года, по ней был снят успешный художественный фильм.

Второй роман «Досье „ОДЕССА“» (1972) тоже стал бестселлером и тоже был экранизирован. На сегодняшний день опубликовано всего 8 романов Форсайта в стиле триллера, но все они имели большой успех, а некоторые нашли свое воплощение на экране. В каждом его романе чувствуется журналистская хватка и тонкое мастерство рассказчика.

Его рассказы вызывают не меньшее ощущение реальности происходящего, чем его романы. В 1982 году они вышли отдельной книгой под названием «Нет возврата». Рассказ «В Ирландии не водятся змеи» получил премию Эдгара Аллана По как лучший рассказ года. Впервые он вышел в сборнике «Нет возврата», потом выходил в антологии «Лучшие детективы и триллеры года, 1983», также публиковался в журнале «Эллери Куинз мистери мэгэзин» и в сборнике «Лауреаты премии „Эдгар“».

~ ~ ~

Не вставая из-за стола, Маккуин с сомнением посмотрел на очередного кандидата. Таких нанимать ему еще не приходилось. Но характер у него был отзывчивый, и, если человеку нужны были деньги и он готов был эти деньги отрабатывать, Маккуин был не против дать ему такую возможность.

— Ты знаешь, что работа у нас чертовски сложная? — поинтересовался он, выговаривая слова с заметным белфастским акцентом.

— Да, сэр, — ответил кандидат.

— Работать нужно быстро: сделал свое дело — пошел отдыхать. Никаких вопросов. У нас работают за кусок. Знаешь, что это значит?

— Нет, мистер Маккуин.

— Это значит, что платить тебе будут, но деньги ты будешь получать наличными. Никакой канцелярщины. Уразумел?

Он хотел сказать, что с этих денег не будет отчисляться ни подоходный налог, ни взнос в Государственную службу здравоохранения. Он мог бы еще добавить, что правил техники безопасности и стандартов здоровья соблюдать никто не станет и что, в случае чего, на страховые выплаты можно не рассчитывать. Сейчас для Маккуина было важно обеспечить своих людей быстрым доходом, но и о себе он, разумеется, тоже не забывал: ему как подрядчику всегда отходил самый жирный кусок. Кандидат кивнул, давая понять, что «уразумел», хотя на самом деле это было не так. Маккуин посмотрел на него с любопытством.

— Так ты, значит, студент-медик, учишься на последнем курсе в «Королеве Виктории»? — Еще один кивок. — А сейчас на летних каникулах?

Снова кивок. Кандидат был явно из тех студентов, которым не хватает стипендии, чтобы закончить обучение. Маккуин, сидя в своем обшарпанном кабинете в Бангоре, руководя небольшим собственным дельцем по сносу домов и из активов имея лишь разбитый грузовик да тонну старых кувалд, считал себя состоявшимся человеком и всем сердцем одобрял ольстерскую протестантскую трудовую этику. Он бы никогда не отказал собрату по духу, какого бы цвета у него ни была кожа.

— Хорошо, — сказал он, — найди себе здесь, в Бангоре, комнату. Из Белфаста каждый день приезжать сюда вовремя ты не будешь успевать. Мы работаем с семи утра до темноты. Работа почасовая. Тяжелая, зато хорошо оплачивается. Проболтаешься кому-нибудь из властей — полетишь с работы, как дерьмо с лопаты. Все ясно?

— Да, сэр. Когда мне начинать? И где?

— Грузовик забирает всю бригаду у главного вокзала каждое утро в полседьмого. Будь там в понедельник. В бригаде старший — Большой Билли Камерон. Я предупрежу его о тебе.

— Хорошо, мистер Маккуин. — Кандидат развернулся, собираясь уходить.

— И последнее, — сказал Маккуин, покручивая в пальцах карандаш. — Тебя как зовут?

— Харкишан Рам Лал, — ответил студент.

Маккуин посмотрел на карандаш, потом на список имен на столе и снова на студента.

— Мы будем называть тебя Рам, — сказал он и добавил это имя к списку.

Студент вышел на залитую ярким июльским солнцем улицу приморского североирландского города.

К вечеру воскресенья он уже подыскал себе дешевую комнатку в каком-то старом грязном пансионе на Рейлуэйвью-стрит, где были сосредоточены почти все городские гостиницы. По крайней мере это было недалеко от вокзала, откуда по утрам будет отъезжать рабочий грузовик. Замызганное окно его комнаты выходило прямо на укрепленную насыпь, по которой к вокзалу подъезжали поезда из Белфаста.

Комнату ему удалось найти не сразу. Как только он заходил в очередной дом с выставленной в окне табличкой «Сдаются комнаты», оказывалось, что свободных мест нет. Как выяснилось, в разгар лета в Бангор действительно съезжаются на заработки рабочие чуть ли не со всего графства. К счастью, позже выяснилось и то, что у миссис Макгерк, католички, еще оставались свободные комнаты.

Утро воскресенья он потратил на то, чтобы перевезти на новое место свои вещи из Белфаста — в основном это были учебники по медицине. Днем он лег отдохнуть и стал представлять себе освещенные ярким солнцем холмы родного Пенджаба. Еще год, и он станет дипломированным медиком, потом еще один год интернатуры, и он сможет вернуться на родину, чтобы лечить людей родной крови. Это была его мечта. Он уже подсчитал, что этим летом сможет заработать достаточно денег, чтобы дотянуть до выпускных экзаменов, а там у него появится зарплата.

В понедельник утром он встал по будильнику в без четверти шесть, умылся холодной водой и прибыл к вокзалу в самом начале седьмого. Поскольку до назначенного времени еще было несколько минут, он нашел уже открывшееся кафе и выпил две чашки черного чая (это был весь его завтрак). В четверть седьмого приехал грузовик, и вокруг него собрался десяток рабочих из бригады. Харкишан Рам Лал не знал, то ли ему подойти к ним и представиться, то ли ждать в сторонке, и решил лучше подождать.

В двадцать пять минут седьмого приехал на своей машине бригадир. Припарковав ее у дороги, он направился к грузовику со списком Маккуина в руке. Он осмотрел рабочих, увидел все знакомые лица и кивнул. После этого подошел индиец. Бригадир смерил его взглядом.

— Это тебя, что ли, Маккуин на работу взял? — осведомился он.

Рам Лал остановился.

— Да, — сказал он. — Меня зовут Харкишан Рам Лал.

Почему Билли Камерона называли Большим, было понятно сразу. При росте шесть футов три дюйма[17] он носил огромные, подбитые гвоздями ботинки с окованными носками. Руки его походили на два бревна, свисающие с огромных плеч, а голову венчала копна рыжих волос. Маленькие глаза бригадира зло блеснули из-под светлых ресниц. Вид худого жилистого индийца, очевидно, не вызвал у него радости. Он плюнул себе под ноги и приказал:

— Лезь в грузовик.

Пока ехали на работу, Камерон сидел в кабине, в которой не было задней перегородки, отделяющей ее от небольшого кузова, где на двух деревянных скамейках вдоль бортов расселись рабочие. Рам Лал сидел в самом хвосте у откидного борта рядом с небольшим, но крепким, как камень, мужчиной с удивительно яркими голубыми глазами, которого, как выяснилось, звали Томми Бернс. Держался Томми приветливо.

— Ты вообще откуда? — поинтересовался он с выражением неподдельного любопытства.

— Из Индии, — ответил Рам Лал. — Из Пенджаба.

— Так из Индии или из Пенджаба? — не понял Томми Бернс.

Рам Лал улыбнулся.

— Пенджаб — это часть Индии, — пояснил он.

Бернс какое-то время переваривал полученную информацию, а потом спросил:

— Ты протестант или католик?

— Ни то, ни то, — терпеливо ответил Рам Лал. — Я индуист.

— То есть ты не христианин? — изумился Бернс.

— Нет. Моя религия — индуизм.

— Эй, — окликнул Бернс остальных, — этот парень не христианин! — В голосе его не было ни раздражения, ни злобы, только интерес, как у ребенка, который неожиданно увидел новую занимательную игрушку.

Камерон повернулся из кабины.

— Язычник, — рыкнул он.

Улыбка сползла с лица Рам Лала. Он уставился на брезентовую стенку грузовика. К этому времени они уже довольно далеко отъехали от Бангора в южном направлении и тряслись по трассе А21 в сторону Ньютаунардса. Через какое-то время Бернс взялся знакомить его с остальными. В кузове сидели Крэйг, Мунро, Паттерсон, Бойд и двое Браунов. Рам Лал достаточно долго прожил в Белфасте, чтобы понимать, что все это шотландские фамилии. Следовательно, они были из тех пресвитерианцев, которые составляют протестантское большинство шести североирландских графств. Новые знакомые смотрели на него приветливо, с улыбкой.

— Что-то я не вижу у тебя коробки с обедом, — сказал ему немолодой мужчина по фамилии Паттерсон.

— Да, — кивнул Рам Лал. — Я рано вышел из дома и не стал просить хозяйку приготовить что-нибудь.

— Без обеда никак нельзя, — заметил Бернс. — Да и без завтрака тоже. Мы будем себе чай заваривать на костре.

— Сегодня же куплю себе коробку и завтра приду с едой, — пообещал Рам Лал.

Бернс посмотрел на его туфли с резиновой подошвой.

— Ты раньше когда-нибудь такой работой занимался? — спросил он.

Индиец покачал головой.

— Тебе нужны ботинки потяжелее, если не хочешь без ног остаться.

Рам Лал пообещал купить еще и пару армейских ботинок, если вечером найдет открытый магазин. Они уже миновали Ньютаунардс и продолжали ехать на юг в сторону небольшого городка под названием Комбер.

— А вообще, чем ты живешь? — спросил сидевший напротив него Крэйг.

— Я студент, учусь медицине в Белфасте, в «Королеве Виктории», — ответил Рам Лал. — В следующем году надеюсь закончить.

Томми Бернс обрадовался.

— Это, считай, настоящий доктор! — воскликнул он. — Эй, Большой Билли, если кому-то из нас кирпич на голову упадет, Рам будет знать, что делать.

Большой Билли зарычал.

— Ко мне он и пальцем не прикоснется, — отрезал он.

После этого разговор прекратился и возобновился только тогда, когда прибыли на место. Выехав из Комбера на север и проехав две мили по Дандоналд-роуд, водитель свернул направо, миновал рощу и наконец остановился. Они увидели предназначенное для сноса здание.

Это была большая старая заброшенная винокурня с покосившимися стенами, одна из двух, которые когда-то в этих краях производили добрый виски. Она стояла на берегу несущей свои воды от Дандоналда к Комберу и дальше, в озеро Стренгфорд-Лох, реки Комбер, которая когда-то вращала ее огромное колесо. В прежние времена сюда на телегах привозили солод, а потом на них же увозили бочки с готовым виски. Речная вода, приводившая в действие механизмы, использовалась и в баках. Но винокурня уже много лет стояла без дела, забытая всеми и пустая.

Конечно же, здешние дети нашли способ забраться внутрь и выяснили, что это место как нельзя лучше подходит для игр. После того, как там кто-то упал и сломал ногу, совет графства произвел осмотр здания и пришел к выводу, что оно находится в аварийном состоянии, и в результате его владельцу было вменено в обязанность пустить его под снос.

Владелец старой винокурни, потомок обедневшего дворянского рода, решил провернуть это дело как можно дешевле. Тут-то Маккуин и вступил в игру. Конечно, здание можно было снести быстрее при помощи специальных машин, но это стоило бы дороже. Большой Билли со своими ребятами брался сделать это кувалдами и ломами. Маккуин даже нашел какого-то частного строителя, который согласился купить лучшие из сохранившихся деревянных балок и сотни тонн старого кирпича. Люди с деньгами хотят, чтобы их новые дома выглядели «стильно», то есть под старину. Так что сохраненные старинные, выбеленные солнцем кирпичи и настоящие древние балки украсят новые «старые» дома каких-нибудь богачей. Маккуин знал свое дело.

— Ну что, ребята, поработаем? — сказал Большой Билли, когда грузовик, высадив бригаду, с грохотом укатил обратно в Бангор. — Начнем с черепицы на крыше. Вы знаете, что делать.

Работники встали вокруг сваленных в кучу инструментов. Тут были большие семифунтовые кувалды, ломы шести футов в длину и больше дюйма в толщину, раздвоенные на конце ломы-гвоздодеры, тяжелые молотки на коротких ручках и разнообразные пилы. Единственное, что указывало здесь на заботу о безопасности людей, так это ремни со скользящими застежками и сотни футов веревки. Рам Лал посмотрел на здание и сглотнул. Винокурня была высотой с четырехэтажный дом, а он ненавидел высоту. Но о строительных лесах, разумеется, речи не шло — слишком дорогое удовольствие.

Кто-то из рабочих подошел к зданию, выломал филенчатую дверь, разорвал ее, как игральную карту, и развел костер. Вскоре, вскипятив котелок речной воды, заварили чай. У всех были свои кружки, кроме Рам Лала. Про себя он отметил, что на следующий раз нужно будет купить и ее. Работа предстояла пыльная, поэтому пить будет хотеться. Томми Бернс, выпив чай, снова наполнил кружку и протянул ее Рам Лалу.

— А что, у вас в Индии пьют чай? — спросил он.

Рам Лал взял кружку. Сладкий чай без молока ему не понравился.

Все первое утро рабочие провели на крыше. Поскольку черепицу сохранять было не нужно, они просто срывали ее руками и сбрасывали на землю подальше от реки. У них было указание не засорять реку, поэтому они бросали все в высокую траву, сорняки и кусты ракитника и дрока, которые подступали к самым стенам винокурни. Работали в общей связке, чтобы, если кто-нибудь поскользнется и начнет съезжать по покатой крыше, другой мог бы его удержать. По мере того, как исчезала черепица, начинали показываться огромные дыры между стропилами, под которыми просматривался пол верхнего этажа, где раньше хранился солод.

В десять они спустились по шаткой лестнице на завтрак. Снова расположились на траве и заварили чай. Рам Лал не завтракал. В два часа они сделали еще один перерыв на обед. Бригада принялась с аппетитом поедать привезенные бутерброды. Рам Лал посмотрел на свои ладони. Они были в царапинах и кое-где кровоточили. Мышцы сводило от боли, и ему ужасно хотелось есть. Он мысленно прибавил к списку намеченных покупок плотные рабочие перчатки.

Томми Бернс достал из своей коробки толстый бутерброд и посмотрел на Рам Лала.

— Ты не проголодался, Рам? У меня тут на двоих хватит.

— Эй, ты что делаешь? — тут же подал голос сидевший с противоположной стороны костра Большой Билли.

Бернс ощетинился.

— А что? Я просто предложил парню бутерброд.

— Пусть индус сам себе бутерброды носит, — недовольным тоном произнес Камерон. — Ты за собой лучше следи.

Бернс опустил глаза и стал молча жевать. Было видно, что никто из рабочих не хотел перечить Большому Билли.

— Спасибо, я не голоден, — сказал Рам Лал Бернсу, потом отошел к реке, присел на берегу и опустил горящие руки в воду.

Когда стемнело и за ними приехал грузовик, большая крыша была уже наполовину освобождена от черепицы. Если так пойдет и дальше, через день они смогут приступить к стропилам. Тут уже придется работать пилами и ломами.

Работа продолжалась неделю, и некогда гордое здание постепенно лишалось стропил, балок и деревянных перекрытий, пока не остались одни голые стены, пустыми глазницами окон глядящие в небо в ожидании неминуемой смерти. Рам Лал не был привычен к такому тяжелому физическому труду. У него постоянно болели мышцы, ладони покрылись мозолями, и все же он продолжал зарабатывать столь необходимые ему деньги.

Он купил жестяную коробку для обедов, кружку, плотные ботинки и пару рабочих перчаток, которых, кроме него, никто из рабочих не носил. У них от многолетнего физического труда руки были такие, что хоть гвозди забивай. Всю неделю Большой Билли постоянно изводил Рам Лала, поручал ему самую тяжелую работу, а узнав, что он не любит высоты, стал посылать его на самый верх. Пенджабец долго держал свою злость при себе из-за того, что ему были нужны деньги, но в субботу его прорвало.

К этому времени все деревянные конструкции были сняты, и бригада работала со стенами. Проще всего было обрушить эту махину, заложив взрывчатку в углы стены, выходящей на луг. Но это было исключено. Как ни странно, но именно в Северной Ирландии для работы с динамитом требовалась специальная лицензия, а ее приобретение могло пробудить нездоровый интерес у налогового инспектора. Если бы это случилось, Маккуину и всей его бригаде пришлось бы платить немалые подоходные налоги, а сам Маккуин еще был бы вынужден сделать отчисления в государственный страховой фонд. Поэтому они разбивали стены на куски размером в квадратный ярд, стоя на опасно прогибающихся перекрытиях. Под ударами кувалд несущие стены содрогались и шли трещинами.

Когда стали обедать, Камерон пару раз обошел вокруг здания, потом приблизился к сидящим вокруг костра рабочим и стал объяснять, как нужно будет обрушить большой фрагмент одной из стен на уровне третьего этажа. Затем он повернулся к Рам Лалу.

— Ты полезешь наверх, сказал он. Когда стена начнет шататься, подтолкнешь ее наружу.

Рам Лал посмотрел на кирпичную стену, о которой шла речь. Вдоль всего ее основания шла большая трещина.

— Эта штука может рассыпаться в любую секунду, — невозмутимо произнес он. — Тот, кто будет сидеть на ней, упадет вместе с ней.

Камерон уставился на него, выпучив от ярости глаза. Лицо его побагровело.

— Ты меня вздумал учить работе?! Ты, грязный, тупой черномазый, будешь делать то, что приказано! — Он развернулся и пошел к зданию.

Рам Лал поднялся на ноги и выкрикнул резким голосом:

— Мистер Камерон…

Камерон в изумлении остановился и повернулся. Остальные рабочие, разинув рот, уставились на индуса. Рам Лал медленно подошел к большому бригадиру.

— Давайте кое-что разъясним, — сказал Рам Лал, и его голос отчетливо услышали все, кто сидел на лугу. — Я родился на севере Индии, в Пенджабе. И я кшатрий, член сословия воинов. Может быть, у меня не хватает денег, чтобы оплатить учебу, но мои предки были воинами, принцами, правителями и учеными две тысячи лет назад, когда ваши еще носили шкуры. Поэтому я вас прошу больше меня не оскорблять.

Большой Билли Камерон посмотрел на индийского студента с высоты своего громадного роста. Его белки налились кровью. Остальные в изумлении наблюдали за ними, не в силах отвести взгляд.

— Вот, значит, как, — ровным голосом проговорил Камерон… — Вот, значит, как, да? Ну так теперь все изменилось. И что ты, черный ублюдок, скажешь на это?

Не договорив последнее слово, он быстро взмахнул рукой, и его тяжелая ладонь опустилась на щеку Рам Лала. Молодой человек отлетел на несколько футов и упал на землю. В голове у него зазвенело. Он услышал голос Томми Бернса:

— Не вставай, парень. Большой Билли тебя убьет, если встанешь.

Рам Лал поднял лицо и прищурился от яркого света. Великан стоял над ним, сжимая кулаки. Он понял, что, если дойдет до драки, большого ольстерца ему не одолеть. Стыд и унижение охватили его. Его предки с саблями и копьями в руках преодолевали верхом территории в сто раз больше, чем эти шесть североирландских графств, вместе взятых, завоевывая все, что им попадалось на пути.

Рам Лал закрыл глаза и опустил голову. Через несколько секунд он услышал, что здоровяк отошел от него. Рабочие зашептались. Он сильнее сжал веки, удерживая набежавшие слезы стыда. Вдруг сквозь темноту проступили образы. Он увидел обожженные солнцем равнины Пенджаба и скачущих по ним всадников — гордых, воинственных, с черными глазами, орлиными носами, бородами, в тюрбанах воинов земли пяти рек.

Когда-то очень давно, когда мир был еще совсем молодым, по этим долинам проскакал Искандер, царь Македонии. Александр, молодой бог с горячими и жадными глазами, которого называли Великим, который в двадцать пять лет плакал оттого, что ему больше нечего было завоевывать. Эти всадники были потомками его воинов и предками Харкишана Рам Лала.

Пока они проезжали мимо, он лежал в грязи. Проезжая, они смотрели на него, и каждый из всадников произнес одно слово: «Месть».

Рам Лал молча поднялся на ноги. Что сделано, то сделано, и то, что должно быть сделано, будет сделано. Так было принято у людей его крови. Остаток дня, работая, он не произнес ни слова. Он не разговаривал ни с кем, и никто не обращался к нему.

Вечером у себя в комнате, когда на улице совсем стемнело, он начал готовиться. Со старого потертого туалетного столика он снял щетку и расческу, убрал засаленную салфетку и вынул из подставки зеркало. Достав книгу по индуизму, он вырезал из нее страницу с изображением великой богини силы и справедливости Шакти. Прикрепив ее на стену там, где раньше было зеркало, он превратил туалетный столик в алтарь.

Потом Рам Лал сходил к вокзалу и купил букет цветов, их он сплел в гирлянду. С одной стороны от портрета он поставил неглубокую миску с песком, а в песок воткнул горящую свечку. Затем он вынул из своего чемодана свернутую в валик тряпицу, развернул ее и достал полдюжины палочек для воскурения. Сняв с книжной полки дешевую вазу с узким горлышком, он поставил в нее палочки и поджег их концы. Сладкий, вязкий аромат фимиама начал наполнять комнату. Над морем поднялись огромные черные грозовые тучи.

Когда алтарь был готов, он встал перед ним с гирляндой в руке, склонил голову и начал молиться. Над Бангором прокатился первый раскат грома. Рам Лал говорил не на современном пенджаби, а на древнем санскрите, языке молитв. «Деви Шакти… Маа… Богиня Шакти… Богиня-мать…»

Снова загрохотал гром, и упали первые капли дождя. Он отщипнул от гирлянды один цветок и положил его перед портретом Шакти.

— Я был несправедливо обижен. Я прошу о мести… — Он оторвал второй цветок и положил его рядом с первым.

Индиец молился час, и все это время шел дождь. Он барабанил по крыше у него над головой, он стекал ручьями по окну у него за спиной. Рам Лал закончил молиться, когда дождь стал утихать. Ему было нужно узнать, какую форму примет возмездие. Он ждал от богини знака.

Когда он замолчал, догорели ароматические палочки, и комната наполнилась их густым запахом. От свечи почти ничего не осталось. Все цветы уже лежали на полированной поверхности туалетного столика перед портретом богини. Шакти продолжала молча взирать на Рам Лала.

Он развернулся, подошел к окну и выглянул на улицу. Дождь прекратился, но со всего, что находилось за стеклом, стекала вода. Пока он смотрел, из щели над окном выкатилась капля, и тоненькая струйка побежала по покрытому пылью стеклу, расчищая дорожку в грязи. Из-за того, что стекло было таким грязным, капля стекала не прямо вниз, а уходила в сторону, увлекая за собой его взгляд все ближе и ближе к углу окна. Когда она наконец остановилась, индиец смотрел в угол комнаты, где на крючке висел его халат.

Рам Лал заметил, что во время грозы пояс халата соскользнул и упал кольцом на пол. Одного его конца видно не было, а второй лежал на ковре, выставив две кисточки, похожие на раздвоенный язык. Больше всего пояс напоминал свернувшуюся в углу змею. И Рам Лал понял. На следующий день он поехал поездом в Белфаст, чтобы встретиться с сикхом.

Ранджит Сингх тоже был студентом-медиком, только в этой жизни ему повезло больше. Его родители были зажиточны и посылали сыну щедрое денежное пособие. Он принял Рам Лала в своей богато обставленной комнате в студенческом общежитии.

— Я получил письмо из дома, — сказал Рам Лал. — Мой отец умирает.

— Какое несчастье. Сочувствую, — ответил Ранджит Сингх.

— Он хочет увидеть меня перед смертью. Я его первый сын. Я должен вернуться.

— Конечно, — сказал Сингх. — Первый сын обязательно должен быть рядом с отцом в его последние минуты.

— Мне придется лететь, — сказал Рам Лал. — Я работаю и хорошо зарабатываю, но мне все равно не хватает. Если бы ты одолжил мне, я бы, когда вернулся, опять стал работать и вернул бы тебе деньги.

Для сикхов привычное дело одалживать деньги на благое дело, когда есть уверенность, что долг отдадут. Ранджит Сингх пообещал в понедельник сходить за деньгами в банк.

В воскресенье вечером Рам Лал заехал в Грумспорт,[18] где жил мистер Маккуин. Тот сидел перед телевизором с банкой пива в руке, это был его любимый способ проводить воскресные вечера. Но когда его жена ввела в комнату Рам Лала, он убавил звук.

— Я насчет моего отца, — сказал Рам Лал. — Он умирает.

— Сожалею, приятель, — ответил Маккуин.

— Мне нужно поехать к нему. Когда такое происходит, первый сын должен быть рядом с отцом. У нас так принято.

У Маккуина был сын, который жил в Канаде. Они не виделись уже семь лет.

— Да, это правильно. Так и должно быть, — кивнул он.

— Я занял денег, чтобы полететь домой на самолете, — сказал Рам Лал. — Если я поеду завтра, то вернуться смогу до конца недели. Дело в том, мистер Маккуин, что сейчас работа мне нужна, как никогда раньше, чтобы вернуть долг и заплатить за следующий семестр. Если я вернусь до конца недели, вы сохраните за мной место?

— Хорошо, — ответил Маккуин. — Я не смогу заплатить тебе за то время, пока тебя не будет, и держать место больше одной недели тоже не смогу. Но если ты успеешь вернуться, как обещал, можешь выходить на работу. На тех же условиях, не забывай.

— Спасибо, — сказал Рам, — вы очень добры.

Индиец оставил за собой комнату на Рейлуэйвью-стрит, но эту ночь провел в Белфасте в общежитии. В понедельник утром он сходил с Ранджитом Сингхом в банк, где сикх снял со счета необходимую сумму и отдал их индуисту. Рам на такси поехал в аэропорт Ольдергров, полетел в Лондон и там взял билет эконом-класса на ближайший рейс до Индии. Через двадцать четыре часа он приземлился под палящим солнцем Бомбея.

В среду на шумном базаре у моста Грант-роуд он нашел то, что искал. В «Магазине тропических рыб и рептилий господина Чаттерджи» почти не было посетителей, когда в него вошел молодой ученый с атласом рептилий подмышкой. Старого владельца магазина он нашел сидящим в самом дальнем углу, в полутьме среди аквариумов и стеклянных коробок, в которых дремали разомлевшие от жары змеи и ящерицы.

Господин Чаттерджи в мире науки был не новичок. Он поставлял в несколько медицинских центров образцы животных для изучения и препарирования и иногда выполнял прибыльные заказы из-за границы. Узнав, что ищет молодой ученый, старый гуджарати[19] понимающе покачал седобородой головой.

— Да, — промолвил торговец, — я знаю эту змею. Вам повезло, у меня есть одна, всего пару дней назад ее привез ли из Раджпутаны.

Он провел Рам Лала в свой кабинет, и они вдвоем стали рассматривать змею в ее новом доме.

Echis carinatus, было сказано в атласе, но книга была написана англичанином, который, разумеется, указывал латинское название. То была песчаная эфа, самая маленькая и самая ядовитая змея из этого смертоносного вида. В книге говорилось, что распространена она широко, от западной Африки до Ирана и дальше, до Индии и Пакистана. Этот вид легко приспосабливается и может выжить практически в любых условиях. Ее встречали и во влажном западноафриканском буше, зимой в холодных иранских горах и на раскаленных горах Индии.

Что-то пошевелилось под листьями в стеклянном ящике.

Как сообщалось в атласе, в длину эфы достигают от девяти до тринадцати дюймов и имеют очень тонкое тело. Окраска — зеленовато-коричневая, на спине и голове — светлые пятна, иногда почти незаметные. По бокам вдоль всего тела проходят зигзагообразные полосы. В сухую и жаркую погоду они ведут ночной образ жизни, а днем прячутся в тени.

Листья в прозрачной коробке снова зашуршали, и показалась маленькая голова.

Это чрезвычайно опасная змея, говорилось в книге, от ее укусов гибнет даже больше людей, чем от укусов кобры. Главным образом это обусловлено ее размерами: при таком небольшом теле она настолько незаметна, что к ней очень легко случайно прикоснуться рукой или ногой. В примечании автор книги добавил, что упомянутая в прекрасном рассказе Киплинга «Рикки-Тикки-Тави» маленькая, но очень ядовитая змея Карайт почти наверняка была не крайтом, которые имеют в длину почти два фута, а именно песчаной эфой. Автор, похоже, был чрезвычайно доволен тем, что обнаружил неточность у великого Киплинга.

За стеклом маленький черный раздвоенный язык на мгновение вытянулся в сторону двух индийцев.

Давно уже умерший английский натуралист закончил описание echis carinatus тем, что эта змея очень осторожна и возбудима, бросок ее стремителен и нападает она без предупреждения. Клыки ее настолько малы, что проколы от них почти не заметны. Укушенный боли не чувствует, но смерть почти неизбежна и наступает через два-четыре часа, в зависимости от массы тела и физического состояния жертвы в момент укуса и после. Причиной смерти является кровоизлияние в мозг.

— Сколько вы за нее хотите? — тихо произнес Рам Лал.

Старый гуджарати развел руками.

— Эта змея нечасто встречается, — извиняющимся тоном произнес он, — а такой отличный экземпляр вообще редкость. Пятьсот рупий.

Рам Лал сторговался на 350 рупий и унес змею из магазина в кувшине.

Перед возвращением в Лондон Рам Лал купил коробку сигар, освободил ее от содержимого и просверлил в крышке двадцать маленьких отверстий для воздуха. Он знал, что змея может не есть неделю и обходиться без воды дня два-три. Для дыхания ей нужно мизерное количество воздуха, поэтому он обернул сигарную коробку со змеей внутри несколькими полотенцами, достаточно пушистыми, чтобы сохранить нужное количество воздуха даже внутри чемодана. В Индию он прилетел с одной дорожной сумкой, но специально купил здесь дешевый чемодан с полотняными стенками, сложил в него купленную тут же на базаре одежду, а коробку засунул в самый центр. Закрыл и застегнул чемодан он лишь перед самым выходом из гостиницы. В бомбейском аэропорту он отправил чемодан в грузовой отсек «Боинга». Ручной багаж Рам Лала был досмотрен, но ничего интересного в нем не обнаружилось.

Самолет авиакомпании «Эйр Индия» приземлился в лондонском Хитроу в пятницу утром. В аэропорту Рам Лал присоединился к длинной очереди индийцев, пытающихся попасть в Британию. Поскольку он был не иммигрантом, а студентом, и у него с собой были подтверждающие это документы, его пропустили довольно быстро. Он даже успел подойти к багажному транспортеру, как только на ленте показались первые сумки и чемоданы… Его чемодан выехал среди первой дюжины. Он отнес его в туалет, там вытащил из него коробку и переложил ее в дорожную сумку. Когда он подошел к выходу для тех, кому нечего декларировать, его остановили, но обыскали только чемодан. В сумку таможенник тоже заглянул, но копаться в ней не стал. Рам Лал на бесплатном автобусе проехал до первого терминала и на ближайшем самолете вылетел в Белфаст. Добравшись в Бангор около пяти часов вечера, он смог наконец осмотреть свое приобретение.

Прежде чем открыть коробку, он снял со стоящего у кровати ночного столика лист стекла и аккуратно подсунул его под крышку. Через стекло он увидел змею, которая ползала внутри по листьям от стенки к стенке. Она замерла и посмотрела на него злыми черными глазками. Рам Лал снова закрыл крышку и быстро вытащил стекло.

— Спи, мой маленький друг, — негромко произнес он, — если ваш род вообще спит. Утром ты исполнишь приказание Шакти.

Пока не стемнело, он купил банку кофе с завинчивающейся крышкой и дома пересыпал ее содержимое в фарфоровый чайник. Утром, натянув рабочие перчатки, он переместил змею из коробки в банку. Взбешенная рептилия цапнула перчатку, но Рам Лала это не расстроило. Завтра к полудню ее яд восстановится. Какую-то секунду он смотрел на сжавшуюся змею в стеклянной кофейной банке, потом плотно закрутил крышку, положил банку в свою коробку для обедов и отправился к вокзалу ждать рабочий грузовик.

У Большого Билли Камерона была привычка: приехав на работу, он снимал пиджак и вешал его на первый попавшийся крючок или торчащий из стены гвоздь. После обеденного перерыва, как заметил Рам Лал, великан всегда подходил к пиджаку и доставал из его правого кармана трубку и кисет с табаком. Порядок никогда не менялся. Выкурив трубку, он выбивал из нее остатки табака, поднимался, произносил: «Ну все, ребята, пора за работу» и клал трубку обратно в карман пиджака. Когда он разворачивался, все должны были стоять на ногах.

План Рам Лала был простым, но надежным. Утром он незаметно положит змею в правый карман висящего пиджака. Съев свои бутерброды, Камерон отойдет от костра и сунет руку в карман. Змея сделает то, ради чего ее по велению Шакти привезли сюда через полмира. Она, эфа, а не сам Рам Лал казнит ольстерца.

Камерон, изрыгая проклятия, отдернет руку и увидит висящую на пальце змею, глубоко вонзившую зубы в его плоть. Рам Лал вскочит, сорвет змею, швырнет ее на землю и раздавит ей голову (тогда она уже будет безопасной, потому что израсходует весь свой яд). А потом, изображая отвращение, он бросит ее в реку Комбер, которая унесет единственную улику в море. Конечно, могут возникнуть подозрения, но подтвердить их не удастся.

В начале двенадцатого, сказав, что хочет поменять кувалду, Харкишан Рам Лал выскользнул на луг, открыл коробку для завтраков, достал кофейную банку и, отвинтив крышку, вытряс ее содержимое в правый карман висящего пиджака. Не прошло и минуты, как он вернулся на свое рабочее место. Никто даже не заметил, что он выходил из здания.

В обед кусок не лез ему в горло. Рабочие, как всегда, расселись вокруг костра. Куски старых сухих балок трещали и рассыпали искры, над ними кипел котелок. Пока все, как обычно, переговаривались и шутили, Большой Билли поглощал приготовленные женой толстые бутерброды. Рам Лал, специально занявший место поближе к пиджаку, все-таки заставил себя есть, хотя сердце чуть не выпрыгивало у него из груди и внутреннее напряжение росло с каждой минутой.

Наконец Большой Билли доел, скомкал бумагу, в которую были завернуты бутерброды, бросил ее в огонь и сыто рыгнул. Потом, ворча, поднялся и направился к пиджаку. Рам Лал повернул голову, чтобы увидеть, что произойдет. Остальные не обращали на него никакого внимания. Билли Камерон подошел к пиджаку и опустил руку в правый карман. Рам Лал затаил дыхание. Пару секунд Камерон шарил рукой в кармане, потом достал трубку с кисетом и принялся набивать ее табаком. Тут он заметил, что Рам Лал не сводит с него глаз.

— Что уставился? — с вызовом рявкнул он.

— Ничего, — произнес Рам Лал и отвернулся к огню.

Но сидеть спокойно он уже не мог. Индиец поднялся и потянулся, исхитрившись повернуться при этом вполоборота. Краешком глаза он увидел, что Камерон положил кисет обратно в карман и достал оттуда коробку спичек. Бригадир зажег трубку и сосредоточенно затянулся. Потом подошел обратно к костру.

Рам Лал снова сел на свое место и в недоумении уставился на пламя. Почему, спрашивал он себя, почему великая Шакти так поступила с ним? Ведь змея была ее инструментом, который он привез по ее команде. Но она не пустила его в ход, отказалась использовать собственное орудие возмездия. Он снова повернулся и посмотрел украдкой на пиджак. Внизу у самого шва на левой его стороне что-то пошевелилось и замерло. Рам Лал закрыл глаза. Дыра в кармане! Какое-то маленькое отверстие в подкладке разрушило весь его план. Оставшееся время он работал словно в тумане, индийца переполняли сомнения и тревога.

Когда приехал грузовик, чтобы отвезти их обратно в Бангор, Большой Билл Камерон, как обычно, сел в кабину, но из-за жары снял пиджак, свернул его и положил себе на колени. У вокзала Рам Лал видел, как он бросил все еще сложенный пиджак на заднее сиденье своей машины и уехал. Рам Лал подошел к Томми Бернсу, который остался дожидаться автобуса домой.

— Скажи, у мистера Камерона есть семья?

— Конечно, — простодушно ответил маленький труженик. — Жена и двое детей.

— Он, наверное, далеко живет, раз на машине приезжает, — заметил Рам Лал.

— Недалеко, — ответил Бернс. — В Килкули.[20] На Ганауэй-гарденз, кажется. Ты что, в гости к нему собрался?

— Нет, нет, — быстро ответил Рам Лал. — Увидимся в понедельник.

В своей комнате Рам Лал остановился перед самодельным алтарем и посмотрел на изображение бесстрастной богини справедливости.

— Я не хотел, чтобы умерли его жена и дети, — сказал он ей. — Они мне ничего не сделали.

Богиня посмотрела на него словно откуда-то издалека и ничего не ответила.

Харкишан Рам Лал остаток недели провел в беспокойстве и страхе. Вечером он пешком дошел до Килкули на окружной дороге и нашел Ганауэй-гарденз. Это место находилось рядом с Оуэнроу-гарденз, прямо напротив Уоберн-уок. Зайдя в телефонную будку на углу Уоберн-уок, он простоял там целый час, делая вид, что звонит, но в действительности наблюдая за короткой улочкой через дорогу. Рам Лалу показалось, что в одном из окон он увидел Большого Билли Камерона, и он приметил этот дом.

Через какое-то время из дома выбежала девочка и подошла к группке дожидавшихся ее друзей. Ему неожиданно захотелось окликнуть ее и рассказать о демоне, который спал внутри пиджака ее отца, но он так и не решился.

Вечером, когда солнце уже почти опустилось за горизонт, из дома вышла женщина с корзиной для продуктов. Он прошел за ней в соседний район Кландебои до магазина, который был открыт допоздна специально для тех, кто получал зарплату по субботам. Когда женщина, которую он посчитал миссис Камерон, вошла в супермаркет «Стюартс», он последовал за ней и стал ходить между полок с товарами, не спуская с нее глаз и набираясь мужества, чтобы подойти к ней и предупредить об опасности, ожидающей ее дома. Но снова нервы подвели его. В конце концов, это ведь могла оказаться совсем не миссис Камерон. Он мог даже с домом ошибиться, и в этом случае его бы, наверное, упекли в психушку.

В ту ночь пенджабцу не спалось, ему все представлялось, как ядовитая змея тихо выбирается из своего укрытия в подкладке пиджака и бесшумно ползет по спящему дому.

В воскресенье он опять наведался в Килкули и убедился окончательно, что не ошибся с домом: в его дворе он совершенно ясно увидел самого Большого Билли. К полудню он заметил, что начал привлекать к себе внимание местных жителей, и понял, что теперь должен либо собраться с духом, пойти в дом и честно признаться в содеянном, либо уйти и оставить все в руках богини. Но мысль о том, что ему придется, стоя лицом к лицу с ужасным Камероном, рассказывать о том, какой опасности он подверг его детей, была для него невыносима, и Рам Лал побрел обратно на Рейлуэйвью-стрит.

В понедельник семья Камеронов проснулась в без четверти шесть. Это было яркое и солнечное августовское утро. В шесть все четверо собрались на завтрак в маленькой кухне с окном во двор. Сын, дочь и жена были в халатах, Большой Билли — в рабочей одежде. Пиджак его все еще висел там, где провел все выходные, — в шкафу в коридоре.

Через несколько минут его дочь Дженни встала из-за стола, запихивая в рот кусок тоста с повидлом.

— Я в ванну, — сказала она.

— Принеси сначала мой пиджак, — промолвил отец, не отрываясь от тарелки с хлопьями в молоке. Через несколько секунд девочка снова появилась, держа за воротник пиджак, и протянула его отцу. Тот даже не посмотрел на него. — Повесь за дверью, — сказал он.

Девочка сделала, как велел отец, но на пиджаке не было петельки, а вешать его пришлось не на ржавый гвоздь, а на гладкий хромированный крючок, поэтому пиджак повисел секунду и упал на пол. Отец поднял глаза, когда дочь вышла из кухни, и гаркнул:

— Дженни! Ты что, ослепла? Подними пиджак.

Никто в доме Камеронов не осмеливался перечить главе семьи. Дженни вернулась, подняла пиджак и повесила его на тот же крючок, но покрепче. И как только она это сделала, что-то тонкое и темное выскользнуло из его складок и с сухим шуршанием отползло по линолеуму в угол. Девочка в ужасе уставилась на змею.

— Папа, что у тебя в пиджаке?

Большой Билли замер, не донеся до рта ложку с хлопьями. Миссис Камерон отвернулась от плиты. Четырнадцатилетний Бобби опустил нож, которым размазывал по тосту масло, и проследил за взглядом сестры. Маленькое создание лежало в углу у тумбочки, сжавшись в тугое кольцо, словно собираясь защищаться, и напряженно всматривалось в людей, быстро высовывая и пряча язык.

— Господи помилуй, это же змея! — воскликнула миссис Камерон.

— Ты что, рехнулась, женщина? В Ирландии змеи не водятся, это каждый дурак знает, — сказал ее муж и опустил ложку. — Бобби, что это?

Большой Билли, хоть и был настоящим тираном в своем доме и за его пределами, питал безграничное доверие к уму своего младшего сына, который хорошо учился в школе и обладал познаниями в самых неожиданных областях. Мальчик смотрел на змею через круглые, как глаза совы, очки.

— Наверное, это веретеница, — сказал он. — У нас в прошлом семестре в школу таких приносили на биологию. Мы их препарировали.

— Что-то не похожа она на веретено, — заметил отец.

— Это она просто так называется, — сказал Бобби. — На самом деле это безногая ящерица.

— Почему тогда ее так называют?

— Я не знаю, папа, — признался Бобби.

— Тогда какого черта ты вообще в школу ходишь? — вскипел отец.

— Она не укусит? — испуганно спросила миссис Камерон.

— Нет, — заверил ее Бобби. — Она не кусается.

— Убей ее, — сказал Камерон-старший. — И выброси в ведро.

Сын встал из-за стола, снял тапку, поднял ее, как мухобойку, и двинулся с голой лодыжкой в сторону угла. Но тут его отец передумал. Большой Билли с клейкой улыбкой поднял глаза от тарелки с хлопьями.

— Подожди-ка, Бобби, — произнес он. — Я кое-что придумал. Женщина, принеси банку.

— Какую банку? — спросила женщина.

— Откуда я знаю, какую банку? Банку с крышкой.

Миссис Камерон вздохнула, обошла стороной змею, открыла тумбочку и осмотрела стоявшие внутри банки.

— Есть банка из-под варенья, в ней сухой горох, — сообщила она.

— Горох пересыпь куда-нибудь, а банку дай мне, — приказал Камерон. Она передала ему банку.

— Что ты хочешь сделать, папа? — спросил Бобби.

— У нас на работе есть один черномазый. Язычник. Он из тех краев, где змей полно. Хочу над ним подшутить. Маленькая такая шуточка. Дженни, подай-ка прихватку.

— Зачем тебе прихватка? — сказал Бобби. — Она не кусается.

— Я к грязному руками не прикасаюсь, — объяснил Камерон.

— Она не грязная, — сказал мальчик. — Они очень чистоплотные существа.

— Хоть ты в школе учишься, а дурак дураком. В Библии ведь сказано: «Будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах…» Да и не только прах, я думаю. Нет, я к ней прикасаться не собираюсь.

Дженни передала отцу прихватку. С пустой банкой в левой руке и прихваткой на правой Большой Билли Камерон подошел к змее. Правая рука его начала медленно опускаться. Потом сделала быстрый рывок, но маленькая змея оказалась быстрее. Крошечные зубы вонзились в прихватку, прямо посередине, но до кожи не достали. Камерон этого не заметил, потому что видеть маленькую змею ему мешали собственные руки. В следующую секунду змея была посажена в банку, и крышка закрылась. Через стекло было видно, как она стала яростно извиваться внутри.

— Терпеть их не могу, — произнесла миссис Камерон. — Хоть они ядовитые, хоть нет. Вынеси ее побыстрее из дома.

— Я это сделаю прямо сейчас, — сказал ее муж. — Вообще-то я на работу уже опаздываю.

Он положил банку себе в сумку, в которой уже лежала коробка с бутербродами, сунул трубку и кисет в правый карман пиджака и пошел к машине. К вокзалу он приехал с пятиминутным опозданием и с удивлением увидел, что индийский студент пристально наблюдает за ним.

«Надеюсь, он не ясновидящий», — подумал Большой Билли, когда они тряслись в грузовике по дороге к Ньютаунардсу и Комберу.

К полудню он уже посвятил всех рабочих в свои планы, пригрозив «башку оторвать» тому, кто проговорится «черномазому». Но насчет этого он мог не волноваться: услышав, что веретеница — совершенно безобидное существо, рабочие тоже подумали, что это будет презабавная шутка. И лишь Рам Лал, поглощенный мыслями и тревогами, работал, ни о чем не подозревая.

Во время обеда он мог что-то заподозрить. Люди расселись, как обычно, вокруг костра, но говорили мало, и если бы он не был так озабочен, наверняка заметил бы усмешки и быстрые взгляды, бросаемые в его сторону. Но он не заметил. Рам Лал поставил коробку с обедом себе на колени и открыл крышку. Между бутербродами и яблоком, приподняв для атаки голову, лежала свернувшаяся кольцом змея.

Вопль индийца эхом прокатился по лугу, а в следующий миг грянул дружный хохот его соседей. Одновременно с криком взлетела в воздух коробка с едой — он что было сил отбросил ее от себя. Содержимое коробки разлетелось в разные стороны и посыпалось в густую траву и кусты.

Рам Лал с криком вскочил на ноги. Остальные покатывались со смеху, и больше всех сам Большой Билли. Он уже несколько месяцев так не смеялся.

— Змея! — завопил Рам Лал. — Ядовитая змея! Уходите отсюда, все!

Безудержный смех стал еще громче. Реакция жертвы розыгрыша превзошла все ожидания.

— Пожалуйста, поверьте. Это смертельно ядовитая змея.

У Большого Билли от смеха уже катились слезы по щекам. Вытирая глаза, он посмотрел на индийца, ошалело оглядывающегося по сторонам.

— Эй, придурок, — гаркнул он, — в Ирландии не водятся змеи. Понял, дубина? Здесь нету змей.

От смеха у него разболелись бока, и он откинулся на траву, опершись на локти. Он даже не заметил два легких укола, как два шипа, вонзившихся в вену на его правом запястье.

Насмеявшись вдоволь, проголодавшиеся мужчины взялись за бутерброды. Харкишан Рам Лал неохотно вернулся на свое место, постоянно оглядываясь по сторонам, держа наготове кружку с горячим чаем и стараясь держаться подальше от травы. После обеда вернулись к работе. Старая винокурня была разрушена уже почти до основания. Под августовским солнцем лежали пыльные горы кирпича и деревянных балок.

В половине четвертого Большой Билли Камерон опустил лом, которым долбил стену, и вытер со лба пот. Заметив два распухших бугорка на внутренней стороне запястья, он лизнул их и снова взялся за работу. Через пять минут он снова опустил лом.

— Что-то мне нехорошо, — сказал он Паттерсону, который работал рядом с ним. — Пойду-ка посижу в тенечке.

Он какое-то время сидел под деревом, потом обхватил голову руками. В четверть пятого, все еще сжимая голову, он конвульсивно вздрогнул и повалился на бок. Через несколько минут его заметил Томми Бернс. Он подошел к бригадиру, потом крикнул Паттерсону:

— Большому Билли плохо! Что-то он не отвечает.

Рабочие подошли к дереву, под которым лежал их начальник. Невидящие глаза Большого Билли смотрели на траву в нескольких дюймах от лица. Паттерсон склонился над ним. Он уже достаточно давно работал в строительном деле, и ему приходилось видеть мертвецов.

— Рам, — обратился он к индийцу. — Ты медик. Что скажешь?

Рам Лалу не было необходимости осматривать тело, но он его осмотрел. Поднявшись, он ничего не сказал, но Паттерсон понял его без слов.

— Все оставайтесь здесь, — сказал он, принимая на себя руководство. — Я вызову «скорую» и позвоню Маккуину. — И он пошел через рощу в сторону трассы.

Через полчаса приехала «скорая». Двое мужчин на носилках занесли Камерона в машину, и его увезли в Ньютаунардс, где была ближайшая больница. Там бригадира зарегистрировали с пометкой «Доставлен мертвым». Через полчаса после этого прибыл чрезвычайно взволнованный Маккуин.

Поскольку причина смерти была неизвестна, требовалось провести вскрытие, что и было сделано районным патологоанатомом в ньютаунардском городском морге, куда было перенаправлено тело. Это случилось во вторник. Вечером заключение патологоанатома направили в Белфаст коронеру района.

В заключении не указывалось ничего необычного. Умерший был мужчиной сорока одного года, крупного телосложения и очень развитым физически. На теле было множество мелких царапин и ссадин, главным образом на кистях рук и запястьях, что вполне согласовывалось с характером его занятий, и ни одна из них не могла стать причиной смерти. Смерть, вне всякого сомнения, наступила в результате обширного кровоизлияния в мозг, что, в свою очередь, скорее всего, было вызвано физическим перенапряжением в сильную жару.

Имея подобное заключение, коронер имел право направить регистратору в Бангор свидетельство о ненасильственной смерти и не стал бы проводить расследование, если бы не одно обстоятельство, которого Харкишан Рам Лал не знал.

Большой Билли Камерон был активистом бангорского совета подпольного общества ОДС — «Ольстерские добровольческие силы», протестантской военизированной организации экстремистского толка. Компьютер в Лургане, куда стекаются сведения обо всех случающихся на территории провинции Ольстер смертях, как ненасильственных, так и насильственных, выдал эту информацию, и кто-то в Лургане поднял телефонную трубку и позвонил в Каслри, в управление ольстерской полиции.

Оттуда кто-то позвонил в Белфаст коронеру, в результате чего было дано распоряжение провести формальное разбирательство. В Ольстере смерть не может быть просто случайной, ее случайность должна быть доказана. По крайней мере в отношении некоторых людей. Разбирательство проводилось в среду в Бангоре в здании Городского совета. Для Маккуина это была большая головная боль, потому что на допрос приехали представители департамента, ведающего внутренними налогами, и еще двое неприметных господ крайне верноподданнических убеждений из совета ОДС. Они сели в глубине зала. Большинство коллег покойного разместились на передних рядах, в нескольких футах от миссис Камерон.

Для дачи свидетельских показаний был вызван только Паттерсон. Он пересказал события понедельника, и, поскольку коронер ничего подозрительного в его рассказе не услышал, остальных рабочих, даже Рам Лала, опрашивать не стали. Коронер зачитал вслух заключение патологоанатома, после чего огласил свое решение:

— У патологоанатома сомнений относительно причин смерти не возникло. Выслушав рассказ мистера Паттерсона о том, что случилось в тот день во время обеденного перерыва, и о той довольно глупой шутке, которую умерший сыграл с индийским студентом, мы склонны полагать, что мистера Камерона его собственная выходка рассмешила так сильно, что он безудержным хохотом почти довел себя до удара. Последовавшие за этим физические нагрузки (работа ломом и лопатой под ярким солнцем) спровоцировали разрыв крупного кровеносного сосуда в мозге, то есть, выражаясь медицинским языком, внутримозговое кровоизлияние. Суд приносит соболезнования вдове и детям покойного и признает мистера Уильяма Камерона умершим вследствие случайных причин.

На лужайке перед зданием Городского совета Маккуин обратился к своим работникам:

— Я вам скажу честно, ребята, работа еще есть, но теперь, когда мне на хвост сели налоговики, я буду вынужден снимать с ваших зарплат все положенные отчисления. Завтра похороны, так что у вас будет выходной. Кто хочет продолжать работать со мной, приходите в пятницу.

Харкишан Рам Лал не пошел на похороны. Когда на бангорском кладбище проходила церемония, он ехал на такси в Комбер. Доехав до рощи, он попросил водителя остановиться и вышел из машины. Таксист был бангорцем и слышал о смерти Камерона.

— Что, собираетесь почтить его память на месте? — поинтересовался он.

— Что-то вроде того, — ответил Рам Лал.

— По вашим национальным обычаям?

— Можно и так сказать.

— Наверное, это не хуже и не лучше того, как мы, христиане, собираемся у могил, — заметил водитель и взялся за газету.

Харкишан Рам Лал прошел через рощу к лугу и остановился у того места, где они разводили огонь. Он осмотрелся по сторонам, окинул взглядом высокую траву и кусты ракитника и дрока, растущие из песчаной почвы.

— О виша серп, — позвал он спрятавшуюся змею. — О ядовитый змей, ты слышишь меня? Ты выполнил то, ради чего я привез тебя сюда из гор Раджпутаны. Но ты должен был умереть. Я бы сам тебя убил, если бы все пошло так, как я задумывал, и выбросил бы твое грязное тело в реку. Ты слушаешь меня, смертоносный? Тогда слушай. Ты можешь еще немного пожить, но потом ты умрешь, как умирает все. И ты умрешь в одиночестве, ты не найдешь себе самку, потому что в Ирландии не водятся змеи.

Песчаная эфа не слышала его, а если слышала, то ничем не показала, что понимает. В глубокой норе в песке прямо под ногами индийца она была занята тем, что велела ей делать природа.

Внизу, у основания змеиного хвоста, расположены две перекрывающие друг друга чешуйки, которые скрывают клоаку. Хвост эфы был поднят вверх, тело ее ритмично содрогалось, словно в каком-то примитивном танце. Чешуйки были открыты, и из клоаки один за другим на свет появлялись двенадцать детенышей — каждый в прозрачной оболочке и не менее ядовитый, чем мать.

НАЙО МАРШ Смерть в эфире

Дама Найо Марш (1899–1982) — пожалуй, самая знаменитая писательница Новой Зеландии. Многие годы своей жизни (с 1920 по 1952) она отдала театру, была и актрисой, и антрепренером, поэтому в ее книгах часто фигурируют театральные мотивы. Она является создателем одного из величайших сыщиков XX века — инспектора (а позже — суперинтендента) Родерика Аллейна. Все тридцать два ее опубликованных романа — о нем. Успех Найо Марш во многом обусловлен тем, что она наделила своего персонажа обычными человеческими чувствами: он влюблялся и женился, добивался успеха в карьере. Об огромном влиянии, которое она оказала на детективный жанр, говорит то, что Ассоциация детективных писателей Америки избрала ее великим магистром.

В рассказе «Смерть в эфире» Родерику Аллейну приходится в день Рождества расследовать одно из самых интересных и загадочных дел в своей карьере.

~ ~ ~

Двадцать пятого декабря в 7 часов 30 минут утра мистер Септимус Тонкс был найден мертвым рядом со своим радиоприемником.

Обнаружила его Эмили Паркс, помощница горничной. Толкнув дверь бедром, она вошла в комнату, в руках у нее были швабра и две щетки — одна для пыли, другая для ковра. И в тот же самый миг ее заставили вздрогнуть раздавшиеся из темноты слова.

— Доброе утро всем, — произнес хорошо поставленный голос. — И всем веселого Рождества!

Эмили вскрикнула, но негромко, поскольку сразу поняла, что случилось: мистер Тонкс, должно быть, уходя, забыл выключить свое радио. Она раздвинула занавески, скрывавшие бледный мрак — лондонский рождественский рассвет, — включила свет и увидела Септимуса.

Он сидел перед радиоприемником. Это был небольшой, но дорогой аппарат, сконструированный специально для него. Септимус сидел в кресле спиной к Эмили, чуть наклонившись к приемнику.

Его руки со странно сжатыми пальцами лежали на выступе корпуса под ручками настройки и громкости. Грудью он упирался в стол, а головой прислонился к передней панели.

Септимус выглядел так, словно подслушивал какие-то внутренние секреты аппарата. Голова его была опущена, из-за чего Эмили могла видеть только часть лысины с редкими напомаженными волосами. Хозяин не шевелился.

— Прошу прощения, сэр, — произнесла Эмили удивленно, потому что страстная любовь мистера Тонкса к радио еще никогда не заставляла его заниматься прослушиванием эфира в полвосьмого утра.

— Специальная рождественская служба, — продолжал вещать четкий голос.

Мистер Тонкс не шелохнулся. Эмили, как и остальные слуги в доме, ужасно боялась хозяина. Она застыла в растерянности, не зная, то ли выйти из комнаты, то ли остаться, в страхе покосилась на Септимуса и только теперь заметила, что он был в смокинге. Комната наполнилась веселым звоном рождественских колокольчиков.

Эмили широко раскрыла рот и закричала…

Первым в комнате появился Чейз, дворецкий. Это был бледный и обрюзгший мужчина с жестким и властным характером.

— Что здесь происходит? — строгим тоном произнес дворецкий и увидел Септимуса. Он подошел к креслу, нагнулся и заглянул хозяину в лицо.

Внешне Чейз остался спокоен и лишь громко произнес:

— Господи! — А потом повернулся к Эмили и прибавил: — Заткнись.

Грубость выдала его смятение. Он взял Эмили за плечи и вывел ее за дверь, где они чуть не столкнулись с мистером Хислопом, секретарем, который был в халате. Мистер Хислоп воскликнул:

— Боже правый, Чейз, что… — Но тут и его голос потонул в колокольном звоне и новых криках.

Чейз накрыл жирной рукой рот Эмили.

— Прошу вас, зайдите, пожалуйста, в кабинет, сэр. Несчастный случай. Отправляйся в свою комнату и прекрати орать, а не то я сам тебя успокою. — Последнее предложение было адресовано Эмили, которая после этих слов помчалась со всех ног по коридору, где ее встретили уже собравшиеся на шум слуги.

Чейз вернулся в кабинет вместе с мистером Хислопом и запер дверь. Какое-то время они вместе смотрели на бездыханное тело Септимуса Тонкса. Первым заговорил секретарь.

— Но… но… он мертв, — неуверенно произнес маленький мистер Хислоп.

— Полагаю, в этом не может быть сомнений, — тихо промолвил Чейз.

— Посмотрите на лицо. Никаких сомнений. Боже мой!

Мистер Хислоп протянул тонкую руку к склоненной голове, но тотчас отдернул ее. Чейз, человек по натуре менее брезгливый, потрогал окоченевшее запястье, обхватил его пальцами и поднял. Тело покойного тут же, не разгибаясь, как деревянная кукла, откинулось назад на спинку кресла. Одна из рук скользнула по щеке дворецкого, и тот с проклятием отскочил в сторону.

Септимус сидел в кресле с поднятыми коленями и руками, его жуткое лицо было повернуто к свету.

Динь, дон, дан, динь.

— Выключите эти колокола, ради бога! — вскричал мистер Хислоп.

Чейз щелкнул выключателем на стене, и в неожиданной тишине стало слышно, что кто-то дергает за дверную ручку. Потом из-за двери раздался голос Гая Тонкса:

— Хислоп! Мистер Хислоп! Чейз! Что случилось?

— Минутку, мистер Гай. — Чейз посмотрел на секретаря. — Идите вы, сэр.

Пришлось мистеру Хислопу рассказывать семье о том, что случилось. Они выслушали его сбивчивый рассказ в ошеломленном молчании. Только когда Гай, старший из трех детей, вошел в кабинет, были сделаны какие-то практические предложения.

— Из-за чего он умер? — спросил Гай.

— Произошло что-то необычное, — пробормотал Хислоп. — Что-то очень необычное. Похоже на то, что его…

— Убило током, — закончил Гай.

— Нужно послать за доктором, — неуверенно предложил Хислоп.

— Конечно. Вы не могли бы этим заняться, мистер Хислоп? Нужно позвать доктора Мэдоуса.

Хислоп пошел звонить по телефону, а Гай вернулся к семье. Доктор Мэдоус жил рядом, на другой стороне площади, и прибыл через каких-то пять минут. Он осмотрел тело, не сдвигая его с места, и расспросил Чейза с Хислопом. Чейза больше всего беспокоили ожоги, обнаруженные на руке покойника. Он постоянно повторял: «электрический удар».

— Сэр, у меня был двоюродный брат, в которого ударила молния. И как только я увидел руку…

— Да-да, — произнес доктор Мэдоус. — Вы уже говорили. Я и сам заметил ожоги.

— Это электрический удар, — снова повторил Чейз. — Теперь будет расследование.

Доктор Мэдоус быстро посмотрел на него, но промолчал. Потом поговорил с Эмили и лишь после этого увиделся с остальными членами семьи: Гаем, Артуром, Филлипой и их матерью. Они собрались у холодного камина в гостиной. Филлипа, опустившись на колени, пыталась развести огонь.

— Что с ним случилось? — спросил Артур доктора, как только тот вошел в комнату.

— Похоже, электрический удар. Гай, я бы хотел поговорить с вами, если не возражаете. Филлипа, присмотрите за матерью. Думаю, кофе и хорошая порция бренди ей помогут. Куда запропастились слуги? Пойдемте, Гай.

Оставшись наедине с Гаем, он сказал, что придется вызывать полицию.

— Полицию? — Загорелое лицо Гая сильно побледнело. — Зачем? При чем тут полиция?

— Скорее всего, ни при чем, но сообщить им все равно нужно. Пока что я не могу дать заключение. Если он умер от электрического удара, как это произошло?

— Но полиция! — воскликнул Гай. — Это отвратительно. Доктор Мэдоус, не могли бы вы все-таки…

— Нет, — твердо ответил доктор. — Не мог бы. Извините, Гай, но так положено.

— А нельзя ли немного повременить? Осмотрите его еще раз. Ведь вы даже не обследовали его толком.

— Я просто не хотел сдвигать его с места. Соберитесь, Гай. Знаете что? У меня в Департаменте уголовного розыска есть знакомый, Аллейн. Он настоящий джентльмен и все такое. Он, конечно, будет проклинать меня за то, что я его вызвал, но если он в Лондоне, то обязательно приедет. Я думаю, вам с ним будет проще. Возвращайтесь к матери, а я пока позвоню Аллейну.

Вот как случилось, что главный инспектор уголовной полиции Родерик Аллейн день Рождества провел за работой. Впрочем, он все равно дежурил в этот день, и, как он объяснил доктору Мэдоусу, ему так или иначе пришлось бы наведаться к несчастным Тонксам. Прибыв на место происшествия, он, как всегда, держался с отстраненной учтивостью. С ним был высокий и плотный офицер, инспектор Фокс, а также врач из полицейского отделения. Доктор Мэдоус провел их в кабинет. Аллейн посмотрел на жуткую неподвижную фигуру в кресле, которая когда-то была Септимусом.

— Его нашли в таком виде?

— Нет. Насколько я понимаю, он сидел, уткнувшись головой в радио и положив руки на выступ внизу. Должно быть, он завалился вперед, но радио и ручки кресла поддержали его.

— Кто его передвинул?

— Чейз, дворецкий. Он сказал, что хотел только поднять его руку. Тело сильно окоченело, это rigor.[21]

Аллейн просунул руку под затвердевший затылок Септимуса и подтолкнул его. Тело перевалилось вперед, приняв первоначальное положение.

— Так он сидел, Кертис, — сказал Аллейн полицейскому врачу и повернулся к Фоксу. — Фокс, приведите, пожалуйста, фотографа.

Фотограф сделал четыре снимка и ушел. Аллейн отметил мелом положение рук и ног умершего, сделал подробный план комнаты и повернулся к докторам.

— Считаете, что его убил электрический удар?

— Похоже на то, — ответил Кертис. — Несомненно, это произошло до полуночи.

— Разумеется. Но посмотрите на его руки. На пальцах ожоги. Большой, указательный и средний пальцы сведены как раз на расстояние, равное ширине ручек радио. Он настраивал свою шарманку.

— Черт подери! — воскликнул до сих пор молчавший инспектор Фокс.

— Вы хотите сказать, что он получил смертельный удар от радио? — спросил доктор Мэдоус.

— Не знаю. Я всего лишь сделал вывод, что его руки лежали на ручках, когда он умер.

— Когда вошла горничная, оно все еще работало. Его выключил Чейз и, кстати, удара не получил.

— Ваша очередь, напарник, — обратился Аллейн к Фоксу, и тот подошел к выключателю на стене.

— Осторожнее, — сказал Аллейн.

— Ничего, у меня туфли на резиновой подошве, — ответил Фокс и щелкнул выключателем.

Радио загудело, набрало звук, и комната наполнилась звуками веселой песни: «Рождество, Рождество…». Фокс его выключил и вытащил вилку из розетки.

— Хочу заглянуть внутрь этого аппарата, — сообщил он.

— Заглянете, друг мой, заглянете, — сказал Аллейн. — Только для начала, пожалуй, следует убрать тело. Вы можете помочь, Мэдоус? Фокс, будьте добры, сходите за Бэйли. Он в машине.

Кертис, Хислоп и Мэдоус с трудом подняли страшное скрюченное тело и отнесли Септимуса Тонкса вниз, в свободную комнату. Когда, вытирая пот со лба, вернулся доктор Мэдоус, сержант Бэйли, специалист по отпечаткам пальцев, изучал радиоприемник.

— Что вы делаете? — спросил доктор Мэдоус. — Хотите узнать, не копался ли он во внутренностях этого радио?

— Он, — ответил Аллейн, — или… кто-нибудь другой.

Доктор Мэдоус посмотрел на инспектора.

— Значит, вы согласны со мной. Вы подозреваете, что…

— Подозреваю? Я вообще не склонен к подозрениям. Я просто стараюсь ничего не упустить. Ну, что у вас, Бэйли?

— На ручке кресла четкий отпечаток. Но это наверняка отпечаток покойного.

— Несомненно. Позже проверим. А что радио?

Фокс, который был в перчатках, снял ручку громкости.

— Похоже, все в порядке, — ответил Бэйли. — Прекрасный аппарат. Просто замечательный. — Он посветил фонариком на заднюю стенку приемника, открутил пару винтиков и стал изучать электрическую начинку.

— Зачем нужно это маленькое отверстие? — вдруг произнес Аллейн.

— Какое отверстие, сэр? — спросил Фокс.

— На передней панели над ручкой просверлено отверстие. Диаметр — примерно одна восьмая дюйма. Краешек ручки прикрывает его. Немудрено, что мы его не заметили сразу. Бэйли, посветите изнутри. Видите?

Фокс нагнулся к аппарату и басовито заворчал. Тонкий лучик света пробился сквозь переднюю панель радио.

— Странно, сэр, — произнес Бэйли. — Не понимаю, зачем это могло понадобиться.

Аллейн снял ручку настройки.

— Здесь еще одно, — пробормотал он. — Да. Аккуратные маленькие дырочки. Недавно просверленные. Довольно необычно для радио, надо полагать?

— Вот именно, сэр. Очень необычно, — отозвался Фокс.

— Мэдоус, я хочу, чтобы вы ушли, — сказал Аллейн.

— Какого черта? — возмутился доктор Мэдоус. — Что это значит? Почему я должен уходить?

— Ваше место рядом со скорбящими родственниками. Вы же врач, вспомните, как должен вести себя врач, когда в доме труп.

— Я их уже успокоил. Что вы задумали?

— Хорошо, — смирился Аллейн. — Можете ненадолго задержаться. Кто сейчас под подозрением? Расскажите мне об этих Тонксах. Кто они? Чем занимаются? Каким человеком был Септимус?

— Если угодно знать, он был чертовски неприятным человеком.

— Расскажите о нем.

Доктор Мэдоус сел и закурил сигарету.

— Этот человек сам всего добился в жизни, — начал он. — У него был необычайно твердый характер, и… он скорее был груб, чем вульгарен.

— Как, к примеру, доктор Джонсон?

— Вовсе нет. И не перебивайте меня. Я знаком с ним двадцать пять лет. Его жена, Изабелла Форстон, жила по соседству с нами в Дорсете. Я принимал у нее роды и, можно сказать, привел их детей в эту юдоль слез. И это не шутка, это горькая правда. Семья эта очень необычная. Последние десять лет Изабелла находилась в том состоянии, которое вызывает бурный восторг у разного рода психологов и прочих умников. Но я всего лишь отставший от жизни терапевт, поэтому скажу просто: она находится в последней стадии истерического невроза, до которого ее довел страх перед мужем.

— Не понимаю, зачем просверлили эти дырки, — пробормотал Фокс и покосился на Бэйли.

— Продолжайте, Мэдоус, — сказал Аллейн.

— Полтора года назад я говорил об этом с Сепом. Я сказал ему тогда, что проблема заключается в ее мозге. Он взглянул на меня с улыбочкой и сказал: «Я удивлен, что у моей жены вообще есть мозг…» Но послушайте, Аллейн, я не могу такое рассказывать о своих пациентах. Черт, и о чем только я думаю?!

— Вам прекрасно известно: то, что вы расскажете мне, не узнает больше никто, если только…

— Если только что?

— Если только в этом не будет необходимости. Прошу вас, продолжайте.

Но доктор Мэдоус поспешил спрятаться за профессиональным тактом. Он лишь добавил, что у мистера Тонкса было повышенное давление и слабое сердце, что Гай работал вместе с отцом, что Артур хотел стать художником, но ему велели изучать юриспруденцию, и что Филлипа хотела выступать на сцене, но ей велели забыть об этой бредовой идее.

— Выходит, он запугивал детей, — заметил Аллейн.

— Разбирайтесь сами. Я ухожу. — Доктор Мэдоус дошел до двери и даже взялся за ручку, но потом вернулся. — Послушайте, — сказал он, — я вам вот что скажу. Вчера вечером здесь произошла ссора. Я попросил Хислопа — он толковый парень — дать мне знать, если случится что-нибудь такое, из-за чего миссис Тонкс может расстроиться. Расстроиться действительно сильно, понимаете… Я и этого не должен бы говорить, но я имею в виду, если бы он стал распускать руки. Мне ведь известно, что Изабелла и дети от него всякого натерпелись. Он сильно пил. Прошлым вечером Хислоп позвонил мне в двадцать минут одиннадцатого и сказал, что тут произошла жуткая ссора. Сеп наорал на Фипс… Филлипу, ее все так называют… в ее комнате. Еще он сказал, что Изабелла — миссис Тонкс — уже спала. У меня вчера был тяжелый день, и мне не хотелось выходить из дому, поэтому я попросил его перезвонить мне через полчаса, если он не утихомирится. Я посоветовал ему не вмешиваться, оставаться в своей комнате — она находится рядом с комнатой Фипс — и убедиться, что с ней все в порядке, когда Сеп оттуда уберется. Хислоп тоже имел отношение к этой ссоре, но я не скажу, какое именно. Из слуг тогда дома никого не было. Я сказал, что если через полчаса он мне не перезвонит, я сам ему позвоню, и если мне никто не ответит, это будет означать, что у них все в порядке. Я им позвонил, но ответа не получил, поэтому и лег спать. На этом все. Я ухожу. Кертис знает, где меня найти. Я полагаю, что еще понадоблюсь вам для следствия. До свидания.

Когда он ушел, Аллейн принялся тщательно осматривать комнату. Фокс и Бэйли все еще возились с приемником.

— Не понимаю, как этот господин умудрился получить удар от аппарата, — недовольно проворчал Фокс. — С ручками все в порядке. Все так, как и должно быть. Вот взгляните, сэр.

Он щелкнул выключателем на стене и покрутил ручку настройки. Какое-то время не было слышно ничего, кроме шипения, а потом радио вдруг объявило: «…на этом мы завершаем наш рождественский концерт».

— Хорошо звучит, — одобрительно произнес Фокс.

— Я кое-что нашел, сэр! — неожиданно воскликнул Бэйли.

— Надо полагать, опилки? — произнес Аллейн.

— Верно, — удивленно протянул Бэйли.

Аллейн заглянул в аппарат, подсвечивая себе фонариком, и взял щепотку опилок из-под просверленных отверстий.

— Улика номер один, — сказал Аллейн и нагнулся к розетке. — Ну-ка… Двойник! Для радио и радиатора. Я думал, они запрещены. Подозрительно. Давайте еще раз взглянем на ручки.

Это были обычные бакелитовые ручки, насаженные на стальные штырьки, торчащие из передней панели радио.

— Действительно, все в порядке, — задумчиво произнес он. — Постойте-ка. — Он достал карманную лупу и, прищурившись, осмотрел через нее один из штырьков. — Так-так. Скажите, Фокс, эти штуки всегда оборачивают промокательной бумагой?

— Промокательной бумагой? — удивился Фокс. — Никто их ничем не оборачивает.

Аллейн поскреб по очереди оба штырька перочинным ножом, держа снизу конверт. Потом, кряхтя, встал, подошел к письменному столу и стал его разглядывать.

— У промокашки оторван нижний уголок, — произнес он через какое-то время. — Бэйли, вы, кажется, сказали, что на радио отпечатков пальцев нет?

— Сказал, — ответил Бэйли.

— На пресс-папье их тоже не окажется. Или, наоборот, будет слишком много. И все же проверьте его, Бэйли, проверьте. — Аллейн стал ходить по комнате, уткнувшись взглядом в пол, пока не остановился у окна.

— Фокс! — воскликнул он. — Вот ключ к разгадке. Причем весьма заметный.

— Что там? — спросил Фокс.

— Клочок промокательной бумаги. — Взгляд Аллейна поднялся по краю занавески вверх. — Глазам не верю!

Он придвинул стул, встал на его сиденье и рукой в перчатке стянул с концов карниза набалдашники.

— Полюбуйтесь. — Он вернулся к радио, снял ручки и положил их рядом с теми, что снял с карниза.


Спустя десять минут инспектор Фокс постучал в дверь гостиной. Открыл ему Гай Тонкс. Филлипа уже разожгла огонь, и вся семья собралась у камина. Выглядели они так, будто долго сидели неподвижно и не общались друг с другом.

Первой с Фоксом заговорила Филлипа:

— Хотите позвать кого-то из нас?

— Да, мисс, — ответил Фокс. — Инспектор Аллейн хотел бы поговорить с мистером Гаем Тонксом, если это удобно.

— Конечно, — сказал Гай и направился в кабинет. У двери он остановился. — А он… отец все еще…

— Нет-нет, сэр, — успокоил его Фокс. — Там уже все убрано.

Подняв подбородок, Гай открыл дверь и вошел. Фокс последовал за ним. Аллейн сидел за письменным столом. Увидев Гая, он встал.

— Вы хотели поговорить со мной? — спросил Гай.

— Да, если вы не против. Я понимаю, случившееся, конечно же, потрясло вас. Присаживайтесь.

Гай сел в дальнее от радио кресло.

— Отчего умер отец? Его ударило током?

— Врачи пока не определили. Придется провести postmortem.[22]

— Боже! И расследование будет?

— Боюсь, что да.

— Это ужасно, — потрясенно произнес Гай. — А что, по-вашему, случилось? Почему врачи темнят? Что его убило?

— Они думают, что электрический удар.

— Как это случилось?

— Мы не знаем. Похоже, он погиб, когда прикоснулся к радио.

— Но это невозможно! Там должна быть какая-то защита.

— Она существует. Если не вмешиваться в конструкцию устройства.

От удивления Гай несколько секунд не мог произнести ни звука. Потом лицо его просветлело. Он выглядел так, словно у него камень с души свалился.

— Ну конечно! — протянул он. — Он ведь постоянно в нем копался. Что он с ним сделал?

— Ничего.

— Но вы же сказали… Раз оно его ударило током, значит, он с ним что-то сделал.

— Если кто-нибудь что-то переделывал в конструкции радио, потом все восстановили, как было.

Губы Гая раскрылись, но он ничего не сказал, только сильно побледнел.

— Как видите, — сказал Аллейн, — ваш отец не мог этого сделать.

— Значит, его убило не радио.

— Мы надеемся, что это установит postmortem.

— Я в радио ничего не смыслю, — вдруг произнес Гай. — Ничего не понимаю, бессмыслица какая-то. Никто к этой штуке не прикасался, кроме отца. Он сам никого к нему не подпускал. Никто и близко не мог к нему подойти.

— Понятно. Радио было увлечением вашего отца.

— Да, единственным его увлечением… помимо его работы.

— Один из моих подчиненных неплохо разбирается в радио, — сказал Аллейн. — Он говорит, что это очень хороший аппарат. Вы сказали, что не смыслите в радио, а в доме есть кто-нибудь, кто разбирается?

— Младший брат когда-то увлекался. Но потом бросил. Отец не разрешал заводить в доме еще одно радио.

— Возможно, он чем-то поможет?

— Но если в радио сейчас нет никаких поломок…

— Мы должны проверить все.

— Вы говорите так, будто… будто…

— Я говорю так, как должен говорить, пока не проведено следствие, — сказал Аллейн. — Скажите, мистер Тонкс, у вашего отца были враги? Может быть, он был с кем-то в натянутых отношениях?

Гай вскинул подбородок и посмотрел Аллейну прямо в глаза.

— Почти все, кто его знал, были с ним в натянутых отношениях.

— Это не преувеличение?

— Нет. Вы считаете, что его убили?

Вместо ответа Аллейн неожиданно указал на письменный стол, рядом с которым стоял.

— Вы когда-нибудь видели это? — резко спросил он. Гай уставился на два черных набалдашника, лежавших на пепельнице.

— Это? — повторил он. — Нет. А что это?

— Я считаю, что ваш отец умер, прикоснувшись к ним.

Тут открылась дверь, и в кабинет вошел Артур Тонкс.

— Гай, — сказал он, — что происходит? Мы не можем весь день просидеть все вместе в одной комнате. Я этого не вынесу. Скажи, бога ради, что с ним случилось?

— Они думают, что эти штуки убили его.

— Эти штуки? — Артур посмотрел на стол, потом перевел взгляд на карниз, но в следующую секунду веки его дрогнули и он быстро отвел взгляд. — Как это? — спросил он Аллейна.

— Наденьте насадку на штырек вместо ручки громкости.

— Но они же металлические, — растерялся Артур.

— Ничего, радио отключено, — успокоил его Аллейн.

Артур взял с пепельницы набалдашник, повернулся к радио и насадил его на один из голых штырьков.

— Слишком свободно сел, — быстро сказал он. — Отвалится.

— Не отвалится, если его укрепить… промокательной бумагой, к примеру.

— Где вы их нашли? — поинтересовался Артур.

— Вы, кажется, узнали их, не так ли? Я заметил, как вы посмотрели на карниз.

— Разумеется, узнал. Я писал портрет Филлипы на фоне этих занавесок, когда… когда он… когда он уезжал в прошлом году. Я перерисовывал эти чертовы штуковины.

— Послушайте, мистер Аллейн, — вмешался тут Гай. — К чему вы клоните? Если вы хотите предположить, что мой брат…

— Я? — воскликнул Артур. — При чем тут я? Почему вы решили, что…

— Я обнаружил остатки промокательной бумаги на штырьках для ручек и внутри металлических насадок, — сказал Аллейн. — Это позволяет сделать вывод, что бакелитовые ручки подменили металлическими. Просто удивительно, насколько они похожи, вы не находите? Если рассмотреть их повнимательнее, конечно, видно, что они не одинаковые, но, если не всматриваться, разница почти незаметна.

На это Артур не ответил. Он рассматривал радио.

— Мне всегда хотелось разглядеть получше этот аппарат, — вдруг произнес он.

— Сейчас у вас есть эта возможность, — вежливо сказал Аллейн. — Мы уже осмотрели его.

— Послушайте, — встрепенулся Артур, — если даже бакелитовые ручки заменили металлическими, это не могло убить его. Его даже не ударило бы током. Ведь обе ручки заземлены.

— Вы заметили маленькие отверстия, просверленные в передней панели? — поинтересовался Аллейн. — Как вы считаете, они должны быть там?

Артур присмотрелся к стальным штырькам и воскликнул:

— Черт, а ведь он прав, Гай! Вот как они это сделали.

— Инспектор Фокс говорит, — сообщил Аллейн, — что через эти отверстия можно провести провод. Провод можно было снять с… трансформатора (так, кажется?), а ток пустить на одну из ручек.

— А вторую соединить с землей, — добавил Фокс. — Это сделал профессионал. Таким способом он мог пустить на ручку триста вольт.

— Но этого все равно недостаточно, — быстро произнес Артур. — У радио не хватило бы мощности убить человека. В усилителе всего несколько сотых.

— Я не специалист, — сказал Аллейн, — но уверен, что вы правы. Тогда зачем эти отверстия просверлили? Вы думаете, кто-то хотел подшутить над вашим отцом?

— Подшутить? Над отцом? — Артур неприятным визгливым голосом рассмеялся. — Ты слышал, Гай?

— Заткнись, — бросил ему Гай. — В конце концов, отец ведь умер.

— Даже не верится, что нам так повезло, правда?

— Что ты несешь, Артур? Возьми себя в руки. Ты что, так и не понял, что это означает? Они считают, что его убили.

— Убили? Они ошибаются. Ни у кого из нас не хватило бы на это духу, господин инспектор. Посмотрите на меня. У меня руки дрожат. Мне даже сказали, что из-за этого я не смогу рисовать. А знаете, из-за чего это? Из-за того, что в детстве он меня однажды запер на ночь в подвале. Посмотрите на меня. Посмотрите на Гая. Он не такой чувствительный, но он тоже сдался, как и все мы. У нас просто не было другого выбора. Вы знаете…

— Подождите, — спокойно произнес Аллейн. — Ваш брат прав. Вам действительно следует думать, прежде чем что-то говорить. Убийство вполне вероятно.

— Спасибо, сэр, — быстро проговорил Гай. — Это чрезвычайно любезно с вашей стороны. Артур просто немного не в себе, понимаете. Случившееся потрясло его.

— Обрадовало, ты хочешь сказать, — уточнил Артур, — Не будь ослом. Я не убивал его, и они скоро это выяснят. Его никто не убивал. Должно быть какое-то объяснение.

— Предлагаю послушать меня, — сказал Аллейн. — Я собираюсь задать вам обоим несколько вопросов. Если не хотите, можете не отвечать, но все же будет разумнее ответить. Насколько я понимаю, к радио не прикасался никто, кроме вашего отца. Кто-нибудь из вас бывал в этой комнате, когда радио было включено?

— Нет, если только ему не хотелось отвлечься от радиопрограммы и покричать на кого-нибудь, — ответил Артур.

Аллейн повернулся к Гаю, который внимательно смотрел на брата.

— Я хочу знать точно, что случилось здесь этой ночью. Если доктор не ошибается, с момента его смерти и до того, как его обнаружили, прошло от трех до восьми часов. Нам нужно попытаться установить время как можно точнее.

— Я видел его примерно без четверти девять, — стал припоминать Гай. — Я собирался на ужин в «Савой» и спустился вниз. Он шел по залу из гостиной в свою комнату.

— Мистер Артур, вы видели его после этого времени?

— Не видел. Но слышал. Он работал здесь с Хислопом. Хислоп хотел взять на Рождество выходной, но отцу нужно было отправить какие-то срочные письма. Правда, Гай, ты же знаешь, у него были отклонения. Я уверен, доктор Мэдоус подтвердит это.

— В какое время вы слышали его? — поинтересовался Аллейн.

— После того, как Гай ушел. Я работал над рисунком у себя наверху. Моя комната расположена прямо над его комнатой. Я слышал, как он орал на несчастного малыша Хислопа. Это было до десяти часов, потому что в десять я пошел на вечеринку в одну студию. Проходя через зал, я все еще слышал его вопли.

— А когда вы оба вернулись? — спросил Аллейн.

— Я примерно в двадцать минут первого, — не задумываясь, ответил Гай. — Я это могу сказать точно, потому что мы потом отправились в «Ше Карло», а оказалось, что они в полночь закрываются, так что мы сразу разъехались. Я вернулся домой на такси. Радио играло на всю громкость.

— Вы голоса слышали?

— Нет. Только радио.

— А вы, мистер Артур?

— Я понятия не имею, во сколько вернулся. После часа ночи, это точно. В доме было темно, и я не слышал ни звука.

— У вас есть собственный ключ?

— Да, — ответил Гай. — У нас у всех есть ключи. Мы их вешаем в прихожей на крючок. Я, когда вошел, заметил, что ключа Артура не было.

— А остальные ключи? Как вы определили, что это именно его ключ?

— У матери личного ключа нет, а Фипс свой потеряла пару недель назад. Да и знал я, что они дома, поэтому все равно понял бы, что Артура нет.

— Ну, спасибо, — усмехнулся Артур.

— Вы, вернувшись, в кабинет не заглядывали? — спросил его Аллейн.

— Господи, конечно нет, — произнес Артур с таким видом, как будто его спросили о чем-то совершенно несусветном. — Я думаю, — быстро добавил он, в это время он сидел здесь… мертвый. — Артур нервно рассмеялся. — Просто сидел за закрытой дверью, в темноте.

— Откуда вы знаете, что здесь было темно?

— Как это откуда? Разумеется, здесь было темно. Под дверью не было видно света.

— Понятно. Что ж, может быть, теперь вы вдвоем вернетесь к матери? Но я бы хотел поговорить с вашей сестрой. Фокс, позовите ее, пожалуйста.

Фокс вернулся в гостиную с Гаем и Артуром и остался там, не задумываясь о том, какие неудобства доставляет его присутствие Тонксам. Бэйли уже тоже был там, он усердно изучал электрические розетки.

Филлипа пошла в кабинет сразу.

— Я могу чем-нибудь помочь? — сказала она с порога.

— С вашей стороны очень любезно, что вы так это воспринимаете, — сказал Аллейн. — Я не хочу вас надолго задерживать. Наверняка это происшествие стало для вас настоящим ударом.

— Может быть, — сказала Филлипа. Аллейн вскинул на нее глаза. — Я хочу сказать, — пояснила она, — что я, наверное, должна что-то чувствовать, но я ничего особенного не чувствую. Я просто хочу, чтобы это все закончилось как можно скорее и потом подумать об этом. Прошу вас, скажите, что произошло.

Аллейн рассказал ей, что, по их мнению, ее отец погиб от удара током и что обстоятельства этого происшествия необычны и загадочны. О том, что полиция подозревает убийство, он не упомянул.

— Что ж, я не думаю, что смогу чем-то помочь, — сказала Филлипа, — но спрашивайте.

— Я пытаюсь выяснить, кто последним разговаривал с вашим отцом или видел его.

— Думаю, что, скорее всего, это была я, — сдержанно произнесла Филлипа. — Я поссорилась с ним перед тем, как лечь спать.

— Из-за чего произошла ссора?

— По-моему, это не имеет значения.

Аллейн задумался. Когда он заговорил снова, вид у него был сосредоточенный.

— Послушайте, — сказал он, — в том, что ваш отец был убит электричеством и смерть его связана с радио, почти нет сомнений. Насколько мне известно, обстоятельства, при которых это произошло, очень необычны. Радиоприемники сконструированы так, что не могут нанести человеку смертельный удар. Мы тщательно изучили аппарат и склонны думать, что вчера вечером кто-то внес в него изменения. Весьма серьезные. Возможно, это сделал ваш отец. Если во время работы его что-то отвлекло или расстроило, он мог от волнения в чем-то ошибиться.

— Но вы ведь сами в это не верите, — спокойно сказала Филлипа.

— Откровенно говоря, нет, — признался Аллейн.

— Ясно, — кивнула Филлипа. — Значит, вы считаете, что его убили, но не уверены в этом. — Она побледнела, но продолжала говорить твердым голосом. — Тогда понятно, почему вы хотите узнать об этой ссоре.

— Обо всем, что случилось ночью, — уточнил Аллейн.

— А случилось вот что, — сказала Филлипа. — Около десяти я вышла в зал. Незадолго до этого я услышала, как уходил Артур, и посмотрела на часы: было пять минут одиннадцатого. В зале я встретила секретаря отца, Ричарда Хислопа. Заметив меня, он отвернулся, хотя я успела увидеть… Я сказала ему: «Вы плачете». Мы посмотрели друг на друга. Я спросила его, почему он терпит такое обращение, ведь другие секретари до него не выдерживали подобного. Он сказал, что вынужден. Ричард — вдовец с двумя детьми. Ему надо оплачивать счета доктора и все остальное, ну, вы, наверное, сами знаете, каково это. Мне не нужно рассказывать вам о его… о его службе у моего отца, будь она проклята, или о том, с какой изысканной жестокостью ему приходилось мириться. Я думаю, отец был сумасшедшим. Действительно, по-настоящему сошел с ума. Ричард признался мне во всем. Испуганным сбивчивым шепотом рассказал, как с ним обращается отец. Он работает здесь уже два года, но я до этого разговора даже не догадывалась, что мы… что… — На ее щеках появился легкий румянец. — Он такой забавный человечек. Совсем не такой, каким я его всегда представляла… Не просто красивый, или обаятельный, или…

Она смутилась и замолчала.

— Продолжайте, — произнес Аллейн.

— Понимаете… Я вдруг поняла, что люблю его. И он тоже это понял. Он сказал: «Конечно же, это глупо и бессмысленно. Насчет нас. Даже смешно об этом думать». Потом я положила ему руки на плечи и поцеловала его. Да, это выглядит странно, но тогда это казалось таким естественным. А потом из своей комнаты в зал вышел отец и… увидел нас вместе.

— Не повезло, — прокомментировал Аллейн.

— Да, не повезло. Отец откровенно обрадовался. Он даже губы облизнул. Ричард давно уже раздражал отца, хотя тому было трудно всякий раз придумывать причины, чтобы изливать на него свой гнев. Теперь, конечно… Он приказал Ричарду зайти в кабинет, а мне велел идти в свою комнату. И пошел за мной наверх. Ричард тоже хотел пойти, но я попросила его этого не делать. Отец… Я думаю, вы сами догадываетесь, что он говорил мне. Он сделал самые худшие выводы из того, что увидел. Он был просто ужасен, кричал на меня, как сумасшедший. Он обезумел. Может быть, это белая горячка, не знаю. Он ведь ужасно пил. Наверное, глупо, что я вам все это рассказываю.

— Нет, — сказал Аллейн.

— Знаете, я сейчас совершенно ничего не чувствую. Даже облегчения. Мальчики не скрывают свою радость, а вот я даже не испытываю страха. — Она задумчиво посмотрела на Аллейна. — Ведь если человек ни в чем не виновен, ему нечего бояться, верно?

— Для полицейского расследования это аксиома, — сказал Аллейн и тут же подумал, действительно ли она невиновна.

— Я не верю, что это было убийство, — убежденно произнесла Филлипа. — Мы все слишком боялись его, чтобы решиться на такое. Я думаю, если бы его даже убили, он все равно не отступился бы от своего, с того света нашел бы способ поквитаться. — Она закрыла глаза руками. — У меня все перемешалось в голове.

— Мне кажется, вы расстроены больше, чем вам кажется. Я постараюсь отнять у вас как можно меньше времени. Значит, ваш отец устроил вам сцену в вашей комнате. Вы говорите, он кричал. Кто-нибудь слышал это?

— Да. Мама слышала. Она вошла к нам.

— И что было дальше?

— Я сказала ей: «Все в порядке, дорогая, уходи». Я не хотела, чтобы она в этом участвовала. Он ведь своими выходками чуть не свел ее в могилу. Иногда он даже… Мы не знали, какие у них были отношения. Для нас это всегда оставалось тайной, словно ты идешь по коридору и перед тобой тихонько закрывается дверь.

— И она ушла?

— Не сразу. Отец заявил ей, что мы с Ричардом любовники. Он заявил… Но это неважно. Я не хочу вам пересказывать его слова. Мать была потрясена. Я даже не поняла, чем он ее больнее всего уколол. А потом он неожиданно велел ей идти в свою комнату. Она сразу ушла, и он за ней. Уходя, он запер меня, и это был последний раз, когда я его видела, правда, позже слышала его шаги, когда он спускался вниз.

— Вы были заперты всю ночь?

— Нет. Комната Ричарда Хислопа находится рядом с моей. Мы поговорили с ним через стену. Он хотел открыть мою дверь, но я отговорила его, потому что вдруг… отец бы вернулся. А потом, намного позже, Гай пришел домой. Когда он проходил мимо моей двери, я постучала. Ключ был в замочной скважине, поэтому он открыл дверь.

— Вы рассказали ему о том, что произошло?

— Только то, что была ссора. Он задержался у меня буквально на минуту.

— Из вашей комнаты слышно радио?

Филлипа удивилась.

— Радио? Да, слышно. Немного.

— Вы слышали его после того, как ваш отец вернулся в кабинет?

— Не помню.

— Подумайте. Постарайтесь вспомнить, что вы слышали, оставаясь в комнате, пока не пришел ваш брат.

— Я попробую. Когда вышел отец и застал нас с Ричардом, радио молчало — они ведь до этого вместе работали. Нет, я не помню, чтобы слышала его вечером, разве что… Подождите. Да, я вспомнила: когда он вернулся в свой кабинет из комнаты матери, раздался громкий электрический щелчок. Очень громкий. Затем, кажется, какое-то время все было тихо. По-моему, я потом слышала его снова. Ах да, вот еще: у меня в комнате у кровати стоит обогреватель, и он, когда щелкнуло в первый раз, выключился. Наверное, что-то случилось с электричеством. Через десять минут обогреватель опять заработал.

— Вы думаете, радио потом тоже заработало?

— Не знаю. Насчет этого я не могу сказать ничего определенного. Когда я легла спать, оно уже играло.

— Большое спасибо. Не смею вас больше задерживать.

— Хорошо, — спокойно произнесла Филлипа и ушла.

Аллейн послал за Чейзом и расспросил его об остальных слугах и о том, как было обнаружено тело. Потом вызвали и допросили Эмили. Когда она, охваченная страхом, но довольная собой, удалилась, Аллейн повернулся к дворецкому.

— Чейз, — сказал он, — у вашего хозяина были какие-нибудь особые привычки?

— Да, сэр.

— Имеющие отношение к радио?

— Прошу прощения, сэр, я думал, вы имели в виду — в общем.

— Хорошо, тогда в общем.

— Если позволите, сэр, у него их была масса.

— Вы давно работаете в этом доме?

— Два месяца, сэр, и в конце этой недели собирался увольняться.

— Вот как! А по какой причине? — поинтересовался Аллейн, на что Чейз произнес классическую фразу:

— Есть такие вещи, сэр, которые человек не в состоянии вынести. Например, то, как мистер Тонкс разговаривал со своими работниками.

— А, вы о его особых привычках?

— По моему мнению, сэр, он был сумасшедшим. По-настоящему. Это было очевидно.

— А насчет радио? Он когда-нибудь ремонтировал его сам?

— Такого я не видел, сэр. Насколько я знаю, он очень хорошо разбирался в радио.

— А когда радио было включено, он вел себя как-то по-особенному? Может быть, у него были какие-нибудь характерные жесты или менялось настроение?

— Не думаю, сэр. Никогда не замечал ничего такого, хотя я часто заходил в его комнату, когда радио работало. Так и представляю сейчас, сэр, как он сидел за этим столом.

— Да-да, — быстро сказал Аллейн. — Нам как раз это и нужно. Чтобы вы четко представили себе его. Как он сидел? Вот так?

Он подошел к столу, сел в кресло Септимуса, развернулся к радио и поднял правую руку к ручке настройки.

— Вот так?

— Нет, сэр, — уверенно ответил Чейз. — Совсем на него не похоже. Нужно обе руки поднять.

Левая рука Аллейна поднялась к ручке громкости.

— Так больше похоже?

— Да, сэр, — медленно произнес Чейз. — Но должно быть что-то еще, только вот не могу вспомнить что. То, что он всегда делал. Крутится в памяти, но вот что?

— Я понимаю.

— Как будто… связанное с раздражением, — напрягая память, промолвил Чейз.

— С раздражением? Его раздражением?

— Нет, сэр. Бесполезно. Не могу вспомнить.

— Возможно, позже вспомните. Теперь ответьте мне вот на какой вопрос: где вчера вечером были все? Я имею в виду слуг.

— Их не было дома. Ведь вчера был сочельник. Хозяйка вызвала меня вчера утром и сказала, что вечером, после того как я в девять часов принесу мистеру Тонксу грог, мы можем уходить. Мы и ушли, — просто закончил Чейз.

— Во сколько?

— Остальные около девяти, я в десять минут, сэр, а вернулся примерно в двадцать минут двенадцатого. Прочие слуги к этому времени уже вернулись и все спали. Я и сам сразу лег, сэр.

— Вы вошли в дом через черный ход, надо полагать?

— Да, сэр. Мы уже разговаривали об этом. Никто из слуг не заметил ничего необычного.

— В вашей части дома слышно радио?

— Нет, сэр.

— Хорошо, — сказал Аллейн, отрываясь от блокнота. — На этом все. Спасибо.

Прежде чем Чейз покинул комнату, вошел здоровяк Фокс.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Фокс. — Я видел тут на столе «Радио таймс», просто хочу взглянуть.

Он склонился над газетой, послюнил гигантский палец и перевернул страницу.

— Вот оно, сэр! — неожиданно вскричал Чейз. — Вот что я пытался вспомнить. Вот что он всегда делал.

— Но что?

— Лизал пальцы, сэр. У него была такая привычка, — сказал Чейз. — Он всегда это делал, когда садился к радио. Я слышал, как мистер Хислоп рассказывал доктору, что это его чуть с ума не свело. Хозяин ни к чему не прикасался, предварительно не полизав пальцы.

— Замечательно, — сказал Аллейн. — Минут через десять попросите, пожалуйста, мистера Хислопа зайти ко мне. Спасибо, Чейз, больше я вас не задерживаю.

— Знаете, сэр, — сказал Фокс после того, как Чейз ушел, — если это правда и мои соображения верны, значит, дело еще хуже, чем мы думали.

— Гениально, Фокс. И что же вы этим хотите сказать?

— Если бакелитовые ручки заменили на металлические и к ним через дырочки присоединили провода, а он прикоснулся к ним мокрыми пальцами, значит, удар был еще сильнее.

— Верно. И он всегда брался за ручки обеими руками. Фокс!

— Да, сэр?

— Сходите еще раз к Тонксам. Вы ведь не оставили их без присмотра?

— Там сейчас Бэйли, копается в выключателях. Он нашел общий электрический щит под лестницей, и там, похоже, недавно чинили перегоревшую пробку. В тумбочке внизу лежат куски провода такой же марки, как на радио и обогревателе.

— Да. А можно соединить проводом радиатор с радио?

— Черт возьми, вы правы! — воскликнул Фокс. — Точно, так и было, шеф. Толстый провод отрезали от радиатора и пустили внутрь. Горел камин, поэтому он не стал включать радиатор и ничего не заметил.

— Такое, конечно, возможно, но у нас нет доказательств. Фокс, ступайте обратно к безутешным Тонксам и расспросите их хорошенько, не было ли у Септимуса каких-нибудь привычек, когда он садился за радио.

Фокс в дверях столкнулся с маленьким мистером Хислопом и оставил его наедине с Аллейном. «Филлипа была права, — отметил про себя инспектор, — когда сказала, что Ричард Хислоп — человек непримечательный». Он был из тех людей, которые не поддаются описанию. Серые глаза, тускло-коричневые волосы; очень бледный, очень невысокий и очень неприметный, и все же вчера вечером между ними пробежала искра любви. «Романтик, но подозрительный», — решил Аллейн.

— Прошу, присаживайтесь, — сказал он. — Я бы хотел, если не возражаете, чтобы вы рассказали мне о том, что произошло вчера вечером между вами и мистером Тонксом.

— Что произошло?

— Да. Вы все вместе обедали в восемь, насколько я понимаю. После этого вы с мистером Тонксом пришли сюда?

— Да.

— Чем вы занимались?

— Он продиктовал несколько писем.

— Ничего необычного вы не заметили?

— Нет.

— Почему вы поссорились?

— Поссорились? — Спокойный голос чуть дрогнул. — Мы не ссорились, мистер Аллейн.

— Возможно, я неправильно выразился. Из-за чего вы расстроились?

— Вам Филлипа рассказала?

— Да, и поступила очень разумно. Так что случилось, мистер Хислоп?

— Помимо того, о чем она вам рассказала? Мистеру Тонксу трудно было угодить. Я часто его раздражал. Так произошло и вчера.

— Что именно произошло?

— Да какая-то мелочь. Он закричал на меня. Я испугался, начал нервничать, путаться с бумагами и делать ошибки. Мне стало плохо, и потом я… не выдержал и сломался. Я всегда его раздражал. Одним своим видом, своими привычками…

— А у него самого были неприятные привычки?

— У него? Боже, миллион!

— Какие именно?

— Ну, ничего конкретного я вспомнить не могу. Но это ведь уже неважно, верно?

— Что-нибудь связанное с радио, например?

Секретарь немного помолчал.

— Нет.

— Вчера вечером, после обеда, радио работало?

— Недолго. После той… встречи в зале я его уже не слышал. Кажется. Я не помню.

— Что вы делали после того, как мисс Филлипа с отцом ушла наверх?

— Последовал за ними и какое-то время слушал их разговор через дверь. — Секретарь сильно побледнел и отошел на шаг от стола.

— А потом?

— Я услышал, что кто-то приближается. Я вспомнил, что доктор Мэдоус просил меня позвонить ему, если что-нибудь опять случится. Я вернулся сюда и позвонил ему. Он сказал, чтобы я шел в свою комнату и слушал. Если бы ссора не затихла, я позвонил бы ему, а если бы все уладилось, я должен был оставаться у себя. Наши комнаты находятся рядом.

— Вы так и сделали?

Он кивнул.

— Вы слышали, что мистер Тонкс говорил ей?

— Да… Я многое слышал.

— Что именно?

— Он оскорблял ее. Миссис Тонкс тоже там была. Я как раз хотел позвонить доктору Мэдоусу, когда она и мистер Тонкс покинули комнату и прошли по коридору. Я остался у себя.

— После этого с мисс Филлипой вы не разговаривали?

— Мы поговорили через стену, и она попросила меня не звонить доктору Мэдоусу, а оставаться в своей комнате. Чуть позже, может быть, минут через двадцать — я не помню точно, — я услышал, как он вернулся и пошел вниз. Я снова перекинулся парой слов с Филлипой. Она умоляла меня ничего не делать и сказала, что утром сама поговорит с доктором Мэдоусом. Поэтому я подождал еще немного и лег спать.

— И заснули?

— Господи, нет!

— Вы после этого слышали радио?

— Да. По крайней мере, электрический щелчок.

— Вы в радио разбираетесь?

— Нет. Только в общих чертах. Ничего особенного.

— А как вы получили это место, мистер Хислоп?

— По объявлению.

— Вы говорите, что не помните, чтобы у мистера Тонкса были какие-нибудь особенные привычки при работе с радио. Вы уверены в этом?

— Да.

— И о вашем разговоре в его кабинете перед тем, как вы вышли в коридор, вы больше ничего не можете рассказать?

— Нет.

— Хорошо. Передайте, пожалуйста, миссис Тонкс, что я хотел бы с ней поговорить.

— Конечно, — сказал Хислоп и ушел.

Когда появилась жена Септимуса, на ней совсем не было лица. Аллейн усадил ее и стал спрашивать о том, чем она занималась вчера вечером. Она сказала, что, почувствовав себя плохо, решила обедать у себя в комнате. Сразу после этого она легла в постель, но услышала, как Септимус кричал на Филлипу, и пошла в комнату дочери. Септимус обвинял мистера Хислопа и Филлипу в «ужасных вещах». Дойдя до этого, миссис Тонкс тихо заплакала. Аллейн тактично подождал, пока она справится с чувствами, и через какое-то время узнал, что Септимус, войдя в ее комнату, продолжил говорить «ужасные вещи».

— Что именно? — спросил Аллейн.

— Он не виноват, — уклонилась от ответа Изабелла. — Он не понимал, что говорит. По-моему, он пил.

Она рассказала, что муж пробыл в ее комнате около четверти часа, возможно, дольше, а потом неожиданно оставил ее. Она услышала, как он прошел по коридору, мимо двери Филлипы и, вероятно, вниз. Изабелла долго не могла заснуть. Радио из ее комнаты не слышно. Когда Аллейн показал ей насадки от карниза, она, похоже, не поняла их важности. Аллейн отпустил ее, позвал Фокса и описал ему суть дела.

— Ну, что вы скажете? — поинтересовался он, закончив рассказ.

— Что ж, сэр, — промолвил тот своим обычным бесстрастным голосом, — на первый взгляд, молодые джентльмены имеют алиби. Конечно, мы их проверим, но пока это не сделано, мне кажется, дальше мы не продвинемся.

— Хорошо, — сказал Аллейн, — а теперь представим, что у Гая и Артура железные алиби. Что тогда?

— Тогда у нас остаются юная леди, ее мать, секретарь и слуги.

— Сейчас мы с ними разберемся, но сначала давайте попытаемся понять, что же все-таки произошло с радио. Если я ошибусь, поправьте меня. Насколько я понимаю, радио могло стать причиной смерти мистера Тонкса только при условии, что ручки его были сняты, в корпусе тонким сверлом были проделаны отверстия, после чего на место бакелитовых ручек поставили металлические, укрепив их на металлических штырьках при помощи промокательной бумаги. Провод от двойника до радиатора был перерезан, его концы были пропущены через просверленные отверстия и подсоединены к новым ручкам. Так возникли два полюса: положительный и отрицательный. Мистер Тонкс замыкает цепь и получает сильнейший удар, когда электричество пронизывает его и уходит в «землю». Пробка на щите перегорает почти мгновенно. Все это было подготовлено убийцей за то время, пока Сеп наверху ругался с дочерью и женой. Сеп вернулся в кабинет не раньше двадцати минут одиннадцатого. Все было сделано между десятью, когда вышел Артур, и тем временем, когда Сеп вернулся, скажем, в десять сорок пять. Потом убийца еще раз вошел в кабинет, убрал провода, снова подсоединил радиатор, заменил ручки и оставил радио включенным. Я считаю, что электрический щелчок, который слышали Филлипа и Хислоп, — это звук короткого замыкания, которое убило нашего Септимуса. Возражения есть?

— Нет.

— Кроме того, оно повлияло на работу обогревателей. Vide[23] радиатор мисс Тонкс. Да, он снова все восстановил. Для того, кто в этом разбирается, это совсем не сложно. Ему нужно было всего лишь починить пробку на щите. Сколько нужно времени, вы говорите, чтобы все восстановить?

— М-м, — пробасил Фокс. — Я думаю, минут пятнадцать. Но вообще ему следовало поторапливаться.

— Да, — согласился Аллейн. — Ему или ей.

— Сомневаюсь я, чтобы у женщины такое получилось, — проворчал Фокс. — Послушайте, шеф, вы же знаете, что я думаю. Зачем мистер Хислоп солгал насчет привычки лизать пальцы? Вы говорите, Хислоп сказал вам, будто не помнит ничего необычного, а Чейз утверждает, что слышал, как он жаловался доктору, что из-за этой привычки чуть не рехнулся.

— Совершенно верно, — сказал Аллейн и задумался. Он молчал так долго, что Фокс не выдержал и деликатно покашлял.

— Что? — очнулся Алейн. — Да, Фокс, да. Все-таки придется это сделать.

Он заглянул в телефонный справочник и набрал номер.

— Могу я поговорить с доктором Мэдоусом? Ах, это вы! Вы помните, чтобы мистер Хислоп рассказывал вам о том, что привычка мистера Тонкса лизать пальцы чуть не свела его с ума?.. Алло, вы слышите меня?.. Не помните?.. Вы уверены в этом? Хорошо. Хорошо. Вы говорили, Хислоп позвонил вам в двадцать минут одиннадцатого. А вы ему звонили… В одиннадцать. Вы уверены насчет времени? Понятно. Я был бы рад, если бы вы смогли зайти… Можете? Хорошо, тогда я жду.

Он повесил трубку.

— Фокс, пожалуйста, приведите еще раз Чейза.

Вновь приведенный Чейз усердно уверял Аллейна, что своими ушами слышал, как мистер Хислоп обсуждал с доктором Мэдоусом привычку хозяина.

— Это было, когда мистер Хислоп болел гриппом. Я поднялся наверх с доктором. У мистера Хислопа была очень высокая температура, и он разговаривал весьма возбужденно. Он говорил, не умолкая; сказал, что хозяин догадался о том, что его привычки бесят его, и стал нарочно над ним издеваться. Он сказал, что, если это не прекратится, он… Он тогда был не в себе, поверьте.

— Что он обещал сделать?

— Он сказал, что… Что сделает что-то с хозяином, сэр. Но это был обычный бред больного. Да он, наверное, сейчас и не вспомнит ничего.

— Да, — кивнул Аллейн, — наверное, не вспомнит. — Когда дворецкий ушел, он сказал Фоксу: — Отправляйтесь к этим мальчишкам и узнайте насчет их алиби, пусть скажут, как его доказать. Проверьте, подтвердит ли Гай, что мисс Филлипа действительно была заперта в своей комнате.

Фокс все еще выполнял указания, а Аллейн изучал свои записи в блокноте, когда дверь кабинета распахнулась и вошел доктор Мэдоус.

— Скажите-ка мне, господин ищейка, — воскликнул он с порога, — что это за вопросы насчет Хислопа? Кто сказал, что ему не нравились мерзкие привычки Сепа?

— Чейз. И не орите на меня, Мэдоус. Я волнуюсь.

— Я тоже — спасибо вам! К чему вы ведете? Неужели вы считаете, что… что этот несчастный маленький служака способен хоть кого-то убить, тем более Сепа?

— Понятия не имею, — устало вздохнул Аллейн.

— Господи, и зачем я только обратился к вам? Если Сепа убило радио, то только потому, что он сам в нем что-то неудачно переделал.

— А после того, как умер, все переделал обратно, да?

Доктор с безмолвным удивлением уставился на Аллейна.

— Теперь, Мэдоус, вы должны дать мне прямой, четкий ответ, — сказал Аллейн. — Когда Хислоп болел, он говорил, хотя бы в бреду, что больше не может терпеть привычек хозяина?

— Я забыл, что и Чейз там был, — сказал доктор Мэдоус.

— Да, вы забыли об этом.

— Но даже если он и сказал что-то в бреду? Черт возьми, Аллейн, вы же не можете арестовать человека только за то, что он говорил, когда болел.

— Я такого не предлагаю. Всплыл другой мотив.

— Вы имеете в виду… Фипс? Их вчерашнюю встречу?

— Он рассказал вам об этом?

— Это она сегодня утром мне шепнула. Фипс доверяет мне.

— Боже мой, вы в самом деле уверены, что не ошибаетесь? — сказал Аллейн. — Мне очень жаль. Думаю, вам лучше уйти, Мэдоус.

— Вы собираетесь его арестовать?

— У меня есть обязанности, и я должен их выполнять.

Наступившее после этого долгое молчание нарушил доктор Мэдоус.

— Да, — промолвил он наконец, — должны. Всего доброго, Аллейн.

Вернувшись, Фокс доложил, что Гай и Артур не покидали своих компаний. Это он выяснил, поговорив с двумя их друзьями. Гай и миссис Тонкс подтвердили историю с запертой дверью.

— Тут можно применить метод исключения, — заявил Фокс. — Все указывает на секретаря. Он поработал с радио, пока жертва была наверху. Потом наверняка прокрался в свою комнату, чтобы пошептаться с мисс Тонкс. Я подозреваю, что он где-нибудь рядом дожидался, когда его хозяин поджарит себя, а потом все вернул на свое место и оставил радио включенным.

Аллейн молчал.

— Что нам делать дальше, сэр? — спросил Фокс.

— Я хочу взглянуть на крючок в прихожей, на который они вешают ключи.

Фокс с изумленным видом проследовал за начальником в небольшую прихожую.

— Да, вот они, — сказал Аллейн, указывая на крючок с двумя висящими ключами от американского замка. — Их невозможно не заметить. Идемте, Фокс.

Вернувшись в кабинет, они увидели Хислопа и Бэйли.

Хислоп перевел взгляд с одного полицейского на другого.

— Я хочу знать, его убили?

— Мы полагаем, что да, — ответил Аллейн.

— Я хочу напомнить вам, что Филлипа… мисс Тонкс вчера весь вечер была заперта в своей комнате.

— До тех пор, пока не вернулся домой брат и не открыл ее, — уточнил Аллейн.

— Это не имеет значения. К этому времени мистер Тонкс уже был мертв.

— Откуда вы знаете, во сколько он умер?

— Я полагаю, он умер, когда раздался электрический треск.

— Мистер Хислоп, — сказал Аллейн, — почему вы не хотите рассказать мне, насколько вас раздражала его привычка лизать свои пальцы?

— Но… Как вы узнали? Я ведь никому об этом не рассказывал.

— Вы рассказали это доктору Мэдоусу, когда болели.

— Не помню. — Голос его дрогнул, губы задрожали, и он замолчал. Но потом неожиданно заговорил снова: — Хорошо. Все верно. Два года он издевался надо мной. Видите ли, он знал кое-что обо мне. Два года назад, когда моя жена умирала, я взял деньги из копилки, которая стояла на этом столе. Потом я все вернул и думал, что он ничего не заметил, но, как выяснилось, он все знал с самого начала. И с тех пор я попал в его власть. Он сидел здесь, как паук. Я подавал ему бумаги. Он слюнявил пальцы, причмокивая языком, и при этом ядовито улыбался. Потом начинал переворачивать этими пальцами страницы. Он знал, как это выводит меня из себя, и посматривал на меня с довольным видом, а потом… Он начинал говорить о деньгах. Напрямую он меня никогда не обвинял, только намекал. И я был бессилен. Вы, наверное, думаете, что я сумасшедший. Но я не сумасшедший. Я мог его убить. О, сколько раз я представлял себе, как сделаю это!.. Теперь вы считаете меня убийцей, но самое смешное то, что я этого не делал. Я бы никогда не решился. И ночью, когда Филлипа показала мне, что я ей небезразличен, это было как чудо… Что-то невероятное. Тогда, в первый раз за все время, пока я здесь работаю, я перестал чувствовать желание его убить. И той же ночью это сделал кто-то другой!

Глаза секретаря горели, он дрожал всем телом. Фокс и Бэйли, которые с любопытством наблюдали за ним, повернулись к Аллейну, ожидая услышать его ответ. Он как раз хотел что-то сказать, но тут вошел Чейз.

— Вам письмо, сэр, — сказал он Аллейну. — Доставлено курьером.

Аллейн развернул письмо, прочитал первые несколько слов и поднял глаза.

— Вы можете идти, мистер Хислоп. Я ждал этого письма и получил именно то, на что рассчитывал.

Когда Хислоп ушел, они вместе прочитали послание.

Дорогой Аллейн!

Не арестовывайте Хислопа. Я сделал это. Если вы его уже арестовали, отпустите его немедленно и не говорите Фипс, что подозревали его. Я был влюблен в Изабеллу еще до того, как она встретилась с Сепом. Я пытался уговорить ее развестись с ним, но она не захотела этого делать из-за детей. Совершеннейшая глупость, но сейчас нет времени это обсуждать. Мне нужно спешить. Он подозревал нас. Он довел ее до нервного срыва. Я был уверен, что она так долго не выдержит. Несколько недель назад я украл ключ Фипс, который висел на крючке в прихожей. Инструменты и провода — у меня все было готово. Мне было известно, где в доме расположен электрический щит, и я собирался дождаться, когда все разъедутся на Новый год, но, когда Хислоп позвонил мне прошлым вечером, я передумал и решил действовать немедленно. Он сказал, что мальчиков и слуг нет дома, а Фипс заперта в своей комнате. Я велел ему оставаться у себя и перезвонить мне через полчаса, если все не уляжется. Он не перезвонил. Я сам позвонил ему и не получил ответа; это означало, что в кабинете, где стоит телефон, Сепа не было.

Я пришел, пробрался в дом и прислушался. Наверху все было тихо, но в кабинете горел свет, поэтому я понял, что Сеп скоро спустится. Он недавно рассказал мне, что собирается поймать какую-то полуночную передачу.

Я заперся и приступил к работе. Когда в прошлом году Сеп уезжал, Артур в его кабинете написал одну из своих чудовищных модернистских картин. Он тогда упоминал, что набалдашники на карнизе складываются в интересную фактуру. Тогда же я заметил, что они очень похожи на ручки радио, а позже попробовал переставить их местами и увидел, что они прекрасно садятся на место ручек радио, если внутри их немного уплотнить. Вы совершенно верно восстановили, как все произошло, и на подготовку я потратил каких-то двенадцать минут. Потом я пошел в гостиную и стал ждать.

Он спустился из комнаты Изабеллы и, очевидно, сразу взялся за радио. Я не думал, что будет так много шума, и испугался, а вдруг кто-нибудь спустится проверить, что случилось. Но никто так и не появился. Тогда я вернулся, выключил радио, починил пробку на щите, подсвечивая себе фонарем. После этого я навел порядок в кабинете.

Я мог не торопиться, потому что знал: пока он находится в кабинете, туда все равно никто не войдет, но я поспешил включить радио, чтобы казалось, будто он его слушает. Я знал, что они позовут меня, когда найдут тело, и собирался сказать им, что он умер от удара. Я Изабеллу предупреждал, что это может рано или поздно произойти. Но, увидев ожоги у него на пальцах, я понял, что этот номер не пройдет. И все равно, я бы попытался как-то выкрутиться, если бы Чейз не начал блеять об обожженных пальцах и об электричестве. Хислоп тоже увидел обожженную руку. Мне ничего не оставалось делать, кроме как сообщить в полицию. Если честно, я не думал, что вы догадаетесь насчет ручек. Так что это очко в вашу пользу.

Я бы мог и дальше блефовать, если бы вы не начали подозревать Хислопа. Я не могу позволить вам повесить этого зануду. К письму я прилагаю записку Изабелле, которая, я знаю, не простит меня, и официальное заявление для вас, чтобы вы могли его использовать. Найдете меня в моей спальне наверху. Я решил воспользоваться цианидом. Благо он действует быстро.

Простите меня, Аллейн. Мне кажется, что вы и без меня обо всем догадались, верно? Я бы не проиграл, не будь вы суперсыщиком… Прощайте.

Генри Мэдоус

РОБЕРТ БАРНАРД Утреннее телевидение

Родившийся в городке Бернем-он-Крауч, Эссекс, Англия, Роберт Барнард окончил колледж Баллиол Оксфордского университета и получил степень доктора философии в Бергенском университете в Норвегии. Поработав лектором в университетах Австралии и Норвегии, в 1974 году он опубликовал свой первый роман «Смерть старого козла». В романе «Смерть под пытками» (1981) он впервые изобразил детектива Скотланд-Ярда Перри Третоуэна, который впоследствии появился и в нескольких других его романах. Рассказы Роберта Барнарда отличаются изумительным черным юмором, благодаря которому они не единожды попадали в ежегодники лучших рассказов и несколько раз были номинированы на престижные премии Эдгара и Агаты. В 1988 году его рассказ «Более окончательный, чем развод» получил премию Агаты. Сейчас писатель с женой живет в Лидсе.

~ ~ ~

Появление утренних телепередач для англичан стало настоящим подарком.

По крайней мере так думала Каролина Ворсли, сидя в кровати с горячим тостом и чашкой чая, чувствуя теплую руку Майкла. Вскоре они снова займутся любовью, когда ведущая раздела о потребительском рынке станет рассказывать об опасных для жизни игрушках, или во время обзора прессы, или когда теледоктор станет объяснять дозвонившемуся в студию зрителю, как бороться с прыщами. Они будут это делать, когда их охватит желание, как им подскажет воображение — или когда желание охватит Майкла, потому что он иногда бывал очень своеволен, — но это вовсе не означало неуважения к ведущему, который в ту минуту будет в эфире. Ибо Каролина любила их всех и была бы вполне счастлива если бы могла просто валяться в кровати и смотреть на любого из них, будь то доктор Дэвид, обозреватель последних хитов поп-музыки Джейсон, знаток моды Сельма, эксперт по трудным ситуациям Джемайма, спортивный обозреватель Рег или ведущая Мэрайя. И, разумеется, ведущий Бен.

Бен, ее муж.

Все устроилось просто изумительно. Бена вызвали в студию в четыре тридцать. Майкл, как всегда, выждал полчаса на тот случай, если Бен что-нибудь забудет дома и примчится обратно. Майкл был серьезным и немного нескладным молодым человеком, и меньше всего ему хотелось попасть в ситуацию не просто компрометирующую, но еще и смешную. Майкл был настоящей редкостью — студентом, который серьезно относился к учебе (хотя и прекрасно сложенным, со знанием дела отметила Каролина). Главными его интересами были работа, спорт и секс. Каролина открыла ему радости регулярного секса. Ровно в пять часов звенел его будильник, хотя, как он сказал Каролине, в этом почти никогда не было необходимости. Родители его давно пропадали в какой-то богом забытой части Африки, где распространяли лекарства, знания и осчастливливали местных жителей оксфамскими[24] дарами, поэтому он жил один в их квартире. Майкл надевал спортивный костюм на тот случай, если вдруг произойдет невероятное и его кто-нибудь увидит в коридоре, чтобы иметь возможность сделать вид, будто собрался побегать. Но его никто и никогда не встречал. Уже через пять минут он оказывался в квартире Каролины, в кровати, которую она делила с Беном. И впереди у них было почти полтора часа на сон и секс до начала вещания утреннего телевидения.

Нельзя сказать, что Майкл смотрел телевизор с таким же восторгом, как Каролина. Иногда он брал книгу и читал в то время, когда Каролина с замиранием сердца вслушивалась в рассказ о не защищенных от возгорания игрушках или о каком-нибудь бизнесмене, бросившем в беде своих клиентов. Он лежал в кровати, увлеченный «Механикой денежных запасов» или «Некоторыми проблемами теории валютного курса» — чем-то более-менее простым, потому что читать ему приходилось под звуки телевизора. Время от времени он ловил устремленный прямо на него взгляд Бена. Он так и не смог к этому привыкнуть.

Каролину это ни капли не волновало.

«Смотри, смотри, у него галстук съехал», — восклицала она или сетовала: «Знаешь, Бен сильно облысел за последний год. Надо же, а вживую я этого не замечала». Майкл редко находил в себе силы откликаться на подобные слова непринужденным тоном — слишком уж ощутимым было присутствие лысеющего, веселого, добродушного Бена, который улыбался во весь рот из телевизора, пытаясь извлечь из очередной поп-звезды хотя бы три последовательных внятных слова. «По-моему, у него щеки растут», — говорила Каролина, слизывая с пальцев джем.


— Ничего у меня не растет! — вскричал Бен. — Может, я и облысел, но щеки у меня не растут. — Дрожащим от злости голосом он добавил: — Сука.

Он смотрел видеозапись вчерашней постельной сцены по телевизору у себя в гримерке после эфира. Фрэнк, его приятель из технического отдела, поставил камеру в шкафу в его кабинете, расположенном рядом со спальней. Маленькая дырочка в стене была искусно замаскирована. К счастью, Каролина была отвратительной хозяйкой. В конце концов она, конечно, могла найти под их двуспальной кроватью звукозаписывающее устройство, но даже тогда она, наверное, решила бы, что это какой-то хлам Бена, который он туда спрятал, чтобы не сломать. Как бы то ни было, он все равно успеет…

Все равно успеет что?

— Двуличная свинья! — завопил Бен, слушая, как Каролина с Майклом смеялись над тем, как, по их мнению, теневой секретарь Министерства иностранных дел буквально размазал его по полу во время последнего интервью. — Когда я вчера вернулся домой, она говорила, что я отлично справился.

Когда призрачные фигуры на экране снова прильнули друг к другу, матово поблескивая обнаженной кожей в полутьме, Бен прошипел: «Шлюха!»

Гримерша, сосредоточившаяся на смахивании пудры с его шеи, старательно воздерживалась от комментариев.

— Ты, наверное, думаешь, что я псих, раз такое смотрю? — спросил ее Бен.

— Это не мое дело, — ответила девушка, но добавила: — Учитывая наши рабочие часы, неудивительно, что она такое делает.

— Неудивительно? А я, черт возьми, удивился, когда об этом узнал! А ты бы как запела, если бы вдруг узнала, что твой муж или парень изменяет тебе, пока ты в студии пашешь?

— Я об этом и так знаю, — сказала девушка, но Бен не услышал ее.

Он часто не слушал других людей, когда был не перед камерой. Его телевизионный образ доброго и всепонимающего папочки редко использовался в личной жизни. Более того, он, бывало, выходил из него даже перед камерами: он мог, подавшись вперед, с внимательнейшим видом слушать собеседника, а в следующую минуту спросить его что-нибудь такое, после чего становилось ясно, что из сказанного он не уловил ни единого слова. Но такое случалось крайне редко и только в том случае, когда он был чем-то очень занят.

— А сейчас они станут пить чай, — сказал он. — Каждому, кто работает в утреннюю смену, нужен перерыв на чай.

Чай…


Вскоре после этого восхитительные утренние встречи Каролины на время прекратились: ее сын Малькольм на удлиненные выходные вернулся домой из школы. И Майкл стал всего лишь соседским сыном, которому она вежливо улыбалась в коридоре. Каролина завтракала с ребенком на кухне. Во вторник утром, когда Малькольм был еще дома, Бен очередной раз ошибся в прямом эфире.

Он брал интервью у Касси Ле Боу из известной поп-группы «Кранч» и, повернувшись к камере, чтобы объявить клип с их последним музыкальным хулиганством, произнес: «Это будет интересно Каролине и Майклу, которые сейчас смотрят нас дома…»

— Почему он сказал «Майклу»? — удивилась Каролина, но в следующую секунду прикусила язык.

— Он хотел сказать «Малькольму», — предположил ее сын. — Но вообще я на него и обидеться могу за то, что он думает, будто мне могут нравиться эти «Кранч».

Малькольм тогда репетировал с Лондонским юношеским оркестром Вторую симфонию Элгара, так что Бен ошибся с его вкусами года на два.


— Ты видел это вчера утром? — спросила Каролина у Майкла на следующий день.

— Что?

— Что Бен сказал в «Просыпайся, Британия»?

— Я смотрю утреннее телевидение, только когда бываю с тобой.

— Ну, он опять сделал одно из своих «посланий домой»… Ты, наверное, не помнишь, но, когда «Проснись, Британия» только появилась, они там очень заботились об ее имидже «семейной программы», и с тех пор Бен завел привычку передавать с экрана небольшие послания мне и Малькольму. Все это так удобно и так фальшиво. Но неважно, вчера утром, когда Малькольм еще был дома, он снова передал нам привет, только сказал «Каролине и Майклу». Не Малькольму, а Майклу.

Майкл пожал плечами.

— Обычная оговорка.

— Это же его сын! И почему он назвал именно это имя — Майкл?

— Такое случается, — сказал Майкл, обнимая ее за плечи и укладывая на подушку. — Вчера в передаче участвовал какой-нибудь Майкл?

— Был Майкл Хезелтин, как всегда.

— Ну вот видишь. Все объясняется.

— Но Хезелтин — это же бывший министр, он бы никогда не назвал его Майклом.

— Просто это имя застряло у него в голове. Тут нет ничего необычного. Ты же сама знаешь, Бен стареет.

— Да, — согласилась Каролина, которая была на два года младше мужа.


— Стареет! — воскликнул Бен, приглаживая накрашенные брови и поглядывая одним глазом на экран. — Думаешь, я старик? Ну ничего, я покажу, какой я старик.

Бен уже отказался от услуг гримерши. Он был единственным из постоянных ведущих «Проснись, Британия», кто требовал к себе особого внимания, и все в студии удивились, но и обрадовались, когда Бен решил, что сможет обходиться без нее. Теперь он мог смотреть записи того, что происходит у него дома, не боясь почувствовать за спиной молчаливое неодобрение.

И теперь он решил придумать план.

Одним из факторов, которые он был просто обязан использовать в своих интересах, было абсолютное неумение Каролины вести хозяйство. На кухне столы, полки и тумбочки были завалены всякой всячиной: грязные чашки и тарелки с высохшими остатками джема, старые коробочки из-под маргарина, рассыпанные приправы и специи, пятна соуса. Холодильник напоминал подвал музея Виктории и Альберта, а лежащие в морозильнике продукты помнили даже первый год их совместной жизни. На наружном подоконнике кухонного окна лежали инструменты, которыми он пользовался, занимаясь садоводством.

Бен и Каролина жили в одной из двадцати квартир дома гостиничного типа. Большая часть работы по саду выполнялась работниками владельцев дома, но несколько небольших участков были оставлены в распоряжении жильцов. Бен прилежно ухаживал за своим участком, хотя (как это часто бывает в подобных случаях) это занятие больше удовлетворяло самолюбие, чем приносило плодов. «Из нашего сада», — говорил он, подавая гостям страшноватые маленькие миски с красной смородиной.

Кроме инструментов, на подоконнике стояла небольшая бутылка с гербицидом.

В тот день он пару часов копался в грязи на своем участке, а к тому времени, когда он закончил и помыл руки на кухне, бутылочка с гербицидом уже стояла у коробки с чайными пакетиками, рядом с чайником. Крышка бутылочки была наполовину откручена.

— Ничего нет лучше, чем поработать на собственном клочке земли, — обронил Бен, когда проходил мимо Каролины в кабинет.


Следующий вопрос, который нужно было решить: когда? Перед Беном открылась масса самых разных вариантов развития событий (включая его немедленный арест, к чему он уже внутренне приготовился), но он решил, что лучше всего будет сделать задуманное утром, перед самым уходом на работу. Гербицид, конечно, подействует не сразу, но можно надеяться, что они вызовут «скорую», когда уже будет поздно. Если ему предстоит вернуться домой и обнаружить отравленную жену с любовником, лучше пусть они будут по-настоящему мертвы. По средам вся команда утренних телепередач собиралась на совещание, чтобы узнать, что запланировано на следующую неделю: какая стареющая звезда будет продвигать свои мемуары, какой певец будет рекламировать предстоящий тур по Великобритании. По средам Бен редко возвращался домой до обеда. Значит, среда.

Он осторожно внес в свою мысленную записную книжку пометку: «Среда, 15 мая».

Положить гербицид в чаеварку или в чайный пакетик и как это устроить — все эти вопросы нужно будет решить вечером рокового вторника, когда все, что нужно для заваривания чая, уже будет готово. Главное то, что решение принято.


Пятнадцатое мая — вне всякого сомнения, поворотный день в ее жизни — для Каролины началось скверно. Во-первых, Бен поцеловал ее перед уходом на работу. Такое не случалось с тех времен, когда он только устроился на телевидение. Майкл пришел, как всегда, в пять часов, но в постели вел себя слишком уж напористо, словно позабыл о нежности. Потом Каролина пролежала час в его руках, думая о том, что могло его встревожить, он же все это время молчал и заговорил, только когда включили телевизор. Возможно, он рассчитывал, что штампованные фразы ведущих и реклама отвлекут внимание Каролины оттого, что он собирался ей сказать.

Его учебник был открыт, и чайник на чаеварке уже начал гудеть, когда он по-юношески грубовато произнес:

— Все кончено.

Каролина в это время смотрела отрывки боя Фрэнка Бруно и слушала его невнимательно. Когда репортаж закончился, она повернулась к Майклу.

— Прости, что ты сказал?

— Я сказал, что все кончено.

В сердце Каролины словно вонзился кинжал. На несколько минут оно замерло. Когда к ней вернулся голос, она, как какая-нибудь глупая домохозяйка среднего уровня, пролепетала:

— Я не совсем поняла. Что кончено?

— Это. Наши встречи по утрам.

— Твой родители возвращаются домой раньше, чем планировали?

— Нет. У меня… появилась своя квартира, ближе к колледжу. Чтобы меньше тратить времени на дорогу по утрам и вечерам.

— То есть ты просто переезжаешь?

— Где-то так. Я же не могу жить с родителями вечно.

Голос Каролины стал громче и тоньше.

— Ты не живешь с родителями. Они вернутся только через полгода. Ты переезжаешь подальше от меня. Ты что, считаешь меня человеком, с которым можно встречаться, когда тебе удобно, а потом, когда это станет уже не так удобно, просто взять и уехать?

— Ну… вообще-то, да. Я свободный человек.

— Ты сволочь! Мерзавец.

Она в ту минуту с превеликим удовольствием схватила бы его за плечи и так бы встряхнула, чтобы у него зубы вылетели, но вместо этого она просто села в постели и в негодовании замолчала. Было четверть восьмого. Чайник на автоматической чаеварке засвистел и налил кипяток в сосуд с чайными пакетиками.

«Выпейте чая или кофе, — сказал Бен в телевизоре своему гостю, политику, с улыбкой, напоминающей оскал черепа. — Сейчас как раз время для утреннего чая».

— Дело не во мне, верно? — наконец произнесла Каролина, пытаясь не дрогнуть голосом. — У тебя появилась другая?

— Хорошо, да, у меня появилась другая, — согласился Майкл.

— Моложе, чем я?

— Конечно, моложе, — сказал Майкл, открыл учебник и углубился в теорию монетаризма.

Про себя Каролина повторила: «Конечно, моложе?! Как это понимать? Женщин старше меня не бывает в природе? Или „я просто коротал время с такой старухой, как ты, дожидаясь, пока мне не подвернется кто-то моего возраста“»?

— Ты переезжаешь к девушке, — произнесла она гробовым голосом.

— Ага, — ответил Майкл, не отрываясь от Хайека.

«Как вам наш чай?» — спросил Бен своего гостя.

Каролина сидела на кровати, глядя на мелькающие картинки на экране, пока чаеварка остывала. Будущее раскинулось передней, как бескрайняя пустыня, — ей предстоит прожить жизнь жены и матери. Но, господи ты боже мой, разве это жизнь? По какой-то непонятной причине, когда она над этим задумалась, жизнь в роли любовницы показалась ей чем-то полноценным, традиционным и достойным. Теперь каждая ее мысль о предстоящих годах превращалась в отвратительную, издевательскую картинку, где все белое выглядело черным, как на негативе. Так же и человек, лежавший рядом с ней на кровати, из обаятельного объекта сексуального влечения превратился в грубого и неблагодарного подростка.

Тем временем в «Проснись, Британия» все тоже не шло гладко: двое ведущих запутались, кто что должен представлять. Каролина сосредоточила внимание на экране, она любила смотреть, когда Бен портачил.

— Прошу прощения, — произнес Бен с улыбкой доброго дядюшки. — Я думал, это слова Мэрайи, но, оказывается, мои. Так… Я знаю, что нашего сегодняшнего гостя зовут Дэвид, но я не знаю, о чем вы хотите сегодня поговорить, Дэвид.

— О ядах, — ответил Дэвид.

Но камера не переключилась на него, и, как только он произнес это короткое слово, Каролина (а вместе с ней и миллион телезрителей) увидела, что Бен разинул рот и в его глазах сверкнул, как молния, панический страх.

— Мне часто пишут родители маленьких детей, — спокойным голосом, обещающим, что все будет хорошо, заговорил Дэвид, — и очень часто они задают один и тот же вопрос: что делать, если в руки ребенка попал яд. Старые лекарства, моющие средства, вещества, применяющиеся в садоводстве, — все они могут нести опасность, а некоторые могут даже привести к смерти. — Каролина увидела, как Бен (камера словно прилипла к нему) с трудом проглотил подступивший к горлу комок и взялся рукой за шею. Потом режиссер наконец смилостивился над ним и показал доктора, который увлеченно продолжал рассказ: — Итак, вот основные правила, как нужно поступать в случае отравления…

Каролина не отличалась смекалкой, но вдруг последовательность событий этого утра выстроилась в цепочку: поцелуй Бена, его улыбка, когда он предложил своему гостю в студии чай, бутылка гербицида на кухне рядом с коробкой с чайными пакетиками, изумление Бена при упоминании яда.

— Майкл, — сказала она.

— Что? — произнес он, не отрывая взгляда от книги.

Она посмотрела на погруженного в себя, жестокого и даже не осознающего своей жестокости человека, и кровь ее закипела.

— Ничего, — сказала она. — Давай выпьем чаю. Он, наверное, уже остыл совсем.

Она налила две чашки и одну передала ему. Он отложил книгу, которую на самом деле не читал, и мысленно поздравил себя с тем, что все прошло так легко. Взяв чашку, он сел на край кровати и стал смотреть в телевизор, где спортивный обозреватель рассказывал о вчерашнем соревновании легкоатлетов в Осло.

— Ого! — уважительно произнес Майкл, помешивая ложечкой в чашке. — Вот это, я понимаю, забег.

Он сделал большой глоток чая, потом быстро опустил чашку, повернулся к Каролине и начал задыхаться.

Каролина, держа в руке полную чашку, смотрела на подлого юнца. На губах ее играла торжествующая улыбка. Камера, спрятанная в шкафу в соседней комнате, зафиксировала эту улыбку для Бена и для суда, на котором их судили, по иронии судьбы, вместе.

САЙМОН БРЕТТ Запретная смерть

Саймон Бретт одинаково мастерски пишет как классические детективы, так и исторические. Среди его последних романов «План миссис Парджетер» и «Утолясь, умрет». Больше всего Саймон Бретт известен благодаря своей серии романов о Чарльзе Пэрисе, актере и детективе поневоле, которому постоянно приходится сталкиваться с преступлениями, так или иначе связанными с лондонской театральной средой. Другая его серия посвящена приключениям загадочной миссис Парджетер, сыщицы, которая в своих необычных расследованиях ходит по самому краю закона. Кроме того, Саймон Бретт — мастер короткой формы, его рассказы входили в сборники, выпускаемые обществом почитателей классического детектива «Malice Domestic», а также в антологии «Однажды преступив закон» и «Веселые кости». Его сценарии к радиоспектаклям получили премию Британской гильдии сценаристов. Также его перу принадлежит несколько нехудожественных книг, и еще он является редактором нескольких книг из серии «Фабер», в том числе «Книга полезных стихотворений» и «Книга пародий». Саймон Бретт живет в английском городе Берфем.

~ ~ ~

Харриет Чейли нажала кнопку звонка на двери дома № 73 на Дреффорд-роуд. Этот большой эдвардианский особняк находился в той части города, где за последние десять лет цены на недвижимость взлетели до небес. За приоткрытой дверью гаража она заметила поблескивающий хромом старинный «бентли».

Двое старшекурсников на велосипедах у нее за спиной, пребывавшие в характерном для их возраста заблуждении, что всем вокруг интересно знать, о чем они говорят, оживленно обсуждали предстоящую сегодня вечеринку и разбирали по косточкам тех, кого собирались приглашать. Впрочем, этот треп ее только успокаивал, потому что был ей знаком. Казалось, лишь совсем недавно она приезжала в город навестить Дикки. Но это было еще до того, как он получил диплом и занялся своими исследованиями. Дикки в те дни разговаривал точно так же. В те дни, когда он еще не ушел с головой в работу, в те дни, когда в его жизни еще было место для чего-то другого.

Но это было больше пяти лет назад. А теперь снова напомнила себе она, наверное, в тысячный раз за последние три дня, Дикки мертв.

Ее снова охватило чувство вины. После смерти родителей ей следовало быть ближе к младшему брату. Но со временем это становилось все сложнее и сложнее. В последние годы стало почти невозможно заставить Дикки говорить о чем-то, кроме предмета его исследований. Предмет этот (какая-то особенность синтаксиса старофранцузского языка) был до того туманным, что тем, кто имел неосторожность поинтересоваться его сутью, приходилось потом выслушивать получасовую лекцию.

Дикки был настоящим специалистом. Экспертом с мировым именем. Его приглашали читать лекции на конференции по всему миру: Токио, Сан-Франциско, даже в Париж. В академических кругах он, несомненно, заслужил огромное уважение, но для обычных людей — то есть для всех, чьи интересы не ограничивались данной особенностью старофранцузского синтаксиса, — было очевидно, что одержимость Дикки превратила его в скучного зануду.

«Хотя, — вдруг подумалось Харриет, — в этом он не одинок». Неужели семейный порок?.. Она знала, что точно так же предана своему делу — работе в британском посольстве в Риме. Спроси ее о любимом деле, и результат будет не сильно отличаться…

Если бы они нашли время расслабиться и не думать о делах! Если бы подумали о чем-нибудь другом. Если бы забыли о восьмилетней разнице в возрасте и попытались узнать друг друга получше.

Но теперь уже было поздно на это надеяться.

Дверь дома № 73 на Дреффорд-роуд открылась, и за ней показался мужчина лет пятидесяти. Он был в твидовом костюме, круглое лицо обрамляли почти неприлично длинные седые волосы. На нее он смотрел изучающе, без удивления, но явно не догадываясь, кто она.

— Добрый день. Я Харриет Чейли, — объявила она своим удивительно низким, почти мужским голосом.

На его лице тут же появилось сочувствующее выражение.

— Ужасно жаль, что все так сложилось. Прошу вас, входите. — Он провел ее по длинному коридору, отделанному темными деревянными панелями, в гостиную с низкими кожаными креслами и горами раздутых папок, напоминающую школьную учительскую. На стенах между фотографиями ралли старинных «бентли» висели картины в простоватом южноамериканском стиле.

— Меня зовут Майкл Бруэр. Я был… Наверное, правильно будет сказать, домовладельцем Ричарда,[25] но надеюсь, что и другом тоже. Присаживайтесь.

— Спасибо.

— Не хотите ли чаю? Или кофе?

— Нет, спасибо. Я только что пообедала.

Он неуверенно присел на ручку кресла.

— Не знаю, упоминал ли Ричард когда-нибудь обо мне в письмах…

— Нет. Нет, боюсь, что мы не так уж часто переписывались. Можно сказать, что совсем потеряли контакт несколько лет назад.

— Да, конечно. Иначе бы я знал, что вы — его ближайшая родственница, и, разумеется, не стал бы так спешить…

Он немного подался назад и вдруг, хотя Харриет его ни в чем не обвиняла, принялся защищаться.

— Мне ужасно неловко. Просто он, пока жил здесь, никогда не говорил, что у него есть какие-то родственники. В колледже тоже никто толком не знал о его семье. Он ни с кем не делился.

— Да.

— И поскольку мало людей приходило к нему сюда… А те, кто приходил, были… Скажем так, не были близкими друзьями… Да что там говорить, если у него и был друг, так это я. Поэтому, когда пришлось организовывать похороны, я подумал, что чем скорее все будет сделано, тем лучше.

Харриет твердо кивнула.

— Я вам очень благодарна.

— Поверьте, мисс Чейли, если бы я знал, что у Ричарда есть сестра, я бы никогда…

— Конечно. Не волнуйтесь. Просто неудачно сложились обстоятельства. Такое бывает.

— Да.

Но выражение его лица так и осталось взволнованным, и Харриет показалось, что ей стоит попытаться его успокоить. В конце концов, этот человек ведь сделал больше, чем кто-либо другой в подобных обстоятельствах.

— Я правда очень благодарна вам, мистер Бруэр. Хоть кто-то позаботился о том, чтобы брата похоронили как положено.

— Да. — Он пожал плечами. — Это было меньшее, что я мог сделать.

— Хм. Их провели в церкви колледжа?

— Что? Похороны?

— Да.

Майкл Бруэр как будто смутился.

— Нет. Нет.

Какой-то инстинкт удержал Харриет от того, чтобы продолжать эту тему.

— Я бы хотела увидеть могилу Дикки… Ричарда, мистер Бруэр. Почтить его память и…

Его замешательство сделалось еще заметнее.

— Прошу прощения, но тело вашего брата было кремировано, и…

— Ах! — Это известие потрясло ее.

Когда три дня назад в посольство сообщили о смерти Дикки, Харриет была ошарашена этим известием. Единственным для нее утешением было представлять его тело и думать о том, что, хоть его уже и нет в живых, что-то от него осталось. Но сейчас она узнала, что даже эта надежда оказалась призрачной.

Вспомнив свою дипломатическую подготовку, она уверенно перевела разговор в другое, менее эмоциональное русло.

— А вы тоже связаны с университетом, мистер Бруэр?

— Я немного преподавал в свое время, — сказал он. — Но, как вы наверняка знаете из газет, в образовании сейчас занялись сокращением штатов. И вот, три года назад меня уволили.

— Сочувствую, — формальным тоном произнесла она. — А что вы преподавали?

— Испанский.

Харриет кивнула на стены.

— И отсюда эти картины?

— Да, я до сих пор езжу в Южную Америку почти каждое лето.

— Правда? Меня несколько лет назад отправили в Боготу. — Видя его удивление, она пояснила: — Я работаю в Министерстве иностранных дел.

Он кивнул.

— Я плохо знаю Боготу. Бывал там всего раз, и то лишь несколько дней.

— Понятно.

Светская беседа постепенно застыла на мертвой точке. Продолжать ходить вокруг да около было бессмысленно.

— Мистер Бруэр, — спросила Харриет с характерной для нее прямотой, — как умер брат?

— Э-э-э…

— Я имею в виду, отчего он умер?

На его смущение уже было больно смотреть.

— По-моему, — собравшись с духом, сказал он, — в свидетельстве о смерти было указано «воспаление легких», но, если вы хотите узнать подробнее, обратитесь к доктору.


Доктор Харт, как и его кабинет, вид имел невзрачный и даже жалкий. Он и его пиджак спортивного покроя выглядели помято, как будто они вместе устали от бесконечного общения с больными и выявления симптомов. Его приемная была забита кашляющими, жалующимися и студентами, заработавшими нервный срыв в ожидании очередного экзамена. То, как доктор поглядывал на часы, не оставило у Харриет сомнения, что ей уделили время только лишь из вежливости.

— Первый раз ваш брат обратился ко мне, я думаю, месяца три назад. Он жаловался на проблемы с пищеварением. Понос, позывы к рвоте. Я выписал ему лекарства, но они ему, похоже, не помогли. Он еще несколько раз приходил ко мне, и все так же, без улучшений. Незадолго до его смерти я сам сходил к нему домой. Но тогда у него уже началась пневмония, и…

Доктор пожал плечами. Для него это был просто очередной случай, который закончился тем же, чем заканчиваются они все, с той лишь разницей, что на этот раз конец наступил немного раньше, чем можно было ожидать.

— Но почему же вы не отправили его в больницу? — спросила Харриет.

Доктор Харт устало кивнул.

— Я пытался его убедить, когда он приходил ко мне. Я хотел, чтобы он сдал кое-какие анализы, но ваш брат и слышать об этом не желал. Сказал, что у него нет на это времени.

— Что должен заниматься работой…

— Да, он так говорил. А когда я виделся с ним в последний раз, боюсь, что сдавать анализы было уже поздно. — Доктор вздохнул. — Мне жаль, мисс Чейли, но если больной сам отказывается следить за своим здоровьем, мы, доктора, мало чем можем ему помочь.

— А вскрытие производилось?

— В этом не было необходимости. Я видел вашего брата перед самой смертью. Смерть его не была неожиданной или необъяснимой.

— Да. — Харриет помолчала секунд. — Доктор Харт, как вы думаете, из-за чего он заболел?

Ответ прозвучал резко, почти грубо:

— Я же сказал. Он сам довел себя до этого. Одному Богу известно, чем он питался и когда. Насколько я знаю, мистер Бруэр пытался уговорить его есть нормальную, здоровую пищу, но почти всегда… Боюсь, он просто не думал о себе. В таких условиях любая инфекция могла для него стать гибельной. Под конец он так себя истощил, что даже обычная простуда могла перерасти в воспаление легких. Ваш брат, мисс Чейли, вел весьма своеобразную жизнь. — Он снова с раздраженным видом посмотрел на часы. — А теперь, если у вас больше нет вопросов…

Харриет встала и направилась к выходу, но у двери остановилась.

— Вы мне рассказали все, что знаете, доктор Харт?

— Да, — угрюмо проговорил он и опустил взгляд на лежащие на столе бумаги.


— Как жаль, что Дикки так и не женился, — сняв с полки стопку книг, сказала Харриет и обвела взглядом заваленную бумагами комнату покойного брата. — Если бы рядом с ним был человек, о котором нужно заботиться, он бы не ушел в работу с головой. Я хочу сказать, ни одна женщина не позволила бы ему так жить, не видя ничего, кроме работы.

— Вы правы, — вежливо согласился Майкл Бруэр.

— Вы не видели, у него были подруги? То есть, может быть, сюда приходил кто-нибудь постоянно?

— Сюда вообще мало кто приходил.

— Похоже, брат женщинами вообще не интересовался.

Майкл Бруэр проворчал что-то, соглашаясь.

Харриет вздохнула.

— Я знаю людей такого склада. Но в детстве он был очень живым… Общительным. Наверное, ему было ужасно одиноко.

— А я так не думаю, — сказал Майкл Бруэр, пытаясь ее хоть чем-то подбодрить. — По-моему, он был настолько поглощен работой, что попросту не замечал, был с ним кто-нибудь рядом или нет.

— Хм. Как странно, сейчас его работа кажется совершенно бессмысленной. — Она сняла с полки еще одну книгу. — Я хочу сказать, что не понимаю даже названий этих книг. Что уж говорить об их содержании. Наверняка они недешево стоят. Хотя, конечно, это не для каждого.

— Да.

— Как вы думаете, можно будет избавиться от них через университет? Ну, то есть отдать в библиотеку… или кому-нибудь, кто занимается той же темой.

— Я уверен, что это возможно. Если хотите, я мог бы заняться этим.

— Если вам не трудно, я была бы вам очень благодарна.

— Конечно. Вы хотели бы их продать?

— Нет, что вы. Просто было бы хорошо, если бы они попали туда, где бы их оценили.

— Разумеется.

Она обвела взглядом комнату с выражением отчаяния на лице.

— У него вообще-то не так много вещей. То есть книги и журналы — да, но личных вещей почти нет.

— Да. У него, конечно, была одежда и… Хотите посмотреть?

— Нет, нет. Я все это отдам в «Оксфам» или…

— Я и с этим готов помочь, если хотите.

— Я не могу вас так утруждать…

— Нет-нет, все в порядке. Мне это не трудно, я же все равно тут живу, а вы говорили, что вам нужно возвращаться в Рим.

— Да, я на работе обещала вернуться через несколько дней. Мне дали отпуск по семейным обстоятельствам.

Внезапно ей представилось, как на столе в ее кабинете растут кипы документов, требующих обработки. Да еще этот раут у посла в субботу. Без нее им не удастся организовать все как следует. Хм, завтра днем есть удобный авиарейс.

— Знаете что, оставьте это мне, я все улажу, — успокаивающе произнес Майкл Бруэр. — Если вы уверены, что из его вещей вам ничего не нужно…

— Я, пожалуй, еще посмотрю. У него могли быть какие-нибудь семейные фотографии или еще что-нибудь.

— Оставайтесь, сколько вам нужно.

— Спасибо.

Харриет зевнула и украдкой посмотрела на часы. Почти восемь. Последние несколько дней она почти не спала. Все-таки нужно поискать еще. Может быть, здесь все же сыщется что-нибудь такое, что поможет раскрыть книгу жизни брата.

Однако мысль о завтрашнем рейсе засела у нее в голове. «Еще полчаса здесь, — подумала она, почувствовав укол совести, — а потом обратно в гостиницу». Перекусить, пораньше лечь спать, а утром поездом в Лондон. Здесь ей больше нечего было делать.

— Мистер Бруэр, — неуверенно произнесла она, — я хочу спросить насчет болезни Дикки…

Мужчина насторожился.

— Да?

— Как долго он был прикован к кровати?

— Думаю, недели три.

— А в это время он нормально питался?

— Я пытался его уговорить, но ему это было неинтересно. А когда он что-то съедал, надолго это в нем не задерживалось.

— Я вам очень благодарна за то, что вы присматривали за ним.

Майкл Бруэр пожал плечами.

— Жаль, что я не смог сделать чего-то большего.

— А он продолжал работать?

— Да. До самого конца. Я пробовал повлиять на него, говорил, что ему нужно в больницу, но… У него был очень волевой характер.

— Да.

Раздался звонок в дверь. Пробормотав «извините», Майкл Бруэр отправился вниз. Дверь в комнату он оставил приоткрытой, поэтому Харриет слышала происходивший в коридоре разговор.

Сначала Майкл Бруэр вежливо произнес:

— Добрый вечер.

Потом раздался неожиданный голос, молодой, грубоватый и немного заговорщический:

— Привет, мне этот адрес дал друг.

— Да?

— Его Род зовут.

— И что? — Это имя явно ничего не сказало Майклу Бруэру.

— Он сказал, что я могу прийти сюда, чтобы… Сказал, тут живет человек, который может…

— Прошу прощения, но ваш друг, похоже, ошибся и дал вам неправильный адрес. Здесь вам никто не поможет.

Заинтересовавшись разговором, Харриет подошла к двери комнаты Дикки. Через стойки перил она могла разглядеть посетителя. Это был молодой парень с черным панковским ирокезом, в порванных джинсах и куртке. Бледное лицо, нервно подергивающийся рот, но взгляд нагловатый, даже высокомерный.

Как только она выглянула, Майкл Бруэр закрыл входную дверь. Харриет поспешно вернулась в комнату и, чтобы принять занятой вид, присела на пол рядом с кипой бумаг у книжного шкафа. Она переставила ее в сторону и увидела под бумагами пачку глянцевых журналов.

Она открыла один из них.

Несмотря на то что иногда она вела себя как старая дева, жизненный опыт Харриет Чейли был богаче, чем могло показаться. Она знала, что такое порнография.

Однако такой порнографии раньше ей видеть не приходилось. На фотографиях не было женских тел. Там были одни мужчины.

Она пошарила рукой под книжным шкафом и достала оттуда узкую коробку для сигар. Открыв крышку, она обнаружила пару тонких пластиковых шприцев, несколько запачканных кровью бинтов и маленький полиэтиленовый пакетик с белым порошком.

— Кхм.

Она повернулась и увидела стоявшего в дверном проеме Майкла Бруэра. На лице его была написана жалость.

— Простите, — сказал он, — я думал, что избавился от всего этого, и надеялся, что вам все-таки не придется об этом узнать.

— Вы что, — изумилась Харриет, — хотите сказать, что Дикки умер от передозировки наркотиков?

— Нет, — печально покачал головой Майкл Бруэр. — Дело не в этом.


— Я все равно не могу в это поверить, — призналась Харриет. — Я ведь помню, каким Дикки был раньше…

— Вы сами сказали, что давно не видели его. — Голос Майкла Бруэра был мягким, полным сочувствия.

— Это правда.

— И вы удивлялись, что он не общался с женщинами.

— Да.

— Мне очень жаль, но все было понятно с первого дня, когда он поселился здесь.

— Ox.

— Сюда приходили мальчики. Спросите любого из соседей. Молодые люди приходили по ночам к вашему брату.

— Я поняла. — Вдруг ее поразила мысль. — Подождите… А этот парень, который приходил сегодня…

Майкл Бруэр кивнул.

— Мне очень жаль. Мне действительно не хотелось, чтобы вы об этом узнали.

— Хорошо, что я узнала хотя бы сейчас.

— Но почему? Почему вы так говорите? Я думал, вам и без этого сейчас нелегко.

— Нет-нет. Я хочу узнать о нем как можно больше. Я очень жалею, что не сделала этого, когда он был жив. Теперь я хочу узнать о Дикки все.

— Вот как…

— Может быть, так мне будет легче справиться с этой утратой.

— Может быть… — Майкл Бруэр грустно покачал головой. — Но мне кажется, так вы только сделаете себе больнее.

— Возможно, боль — это именно то, что мне сейчас нужно. Это искупление. Наказание за то, что не узнала его лучше, когда он был жив.

Майкл Бруэр кивнул, принимая такое объяснение.

— Почему доктор Харт не рассказал мне об этом?

— Мы обсуждали с ним это, мисс Чейли, и решили, что чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше.

— Врач не должен так поступать.

— Возможно. Но чисто по-человечески… По крайней мере, он проявил сочувствие.

— Да. — Харриет посмотрела на часы. — Он, наверное, вряд ли до сих пор на работе?

— Да, скорее всего.

— У вас есть его домашний телефон?

— Есть, — сказал Майкл Бруэр, печально кивнув головой.


— Вы хотите сказать, что не поставили диагноз сразу?

— Ну, хорошо. Да, — вспыльчиво ответил доктор Харт. То, что ему позвонили домой, и так было ему неприятно, а когда начали ставить под сомнение его медицинские знания, он и вовсе разозлился. — Послушайте, мисс Чейли, вы хоть представляете, сколько пациентов я принимаю в день? И я разговариваю с ними всеми: пенсионеры с артритом, женщины с менопаузами, студенты с бог знает какими проблемами. Секс, депрессия, наркотики… Вы представляете себе масштабы наркомании в этом университете? И с каждым годом ситуация только ухудшается, потому что торговцев наркотиками, похоже, никто не ловит. А если и поймают одного, на его место приходят двое. Так вот, из-за всего этого у врачей просто не хватает времени. Поэтому мы вынуждены ставить диагноз на основании видимых симптомов. Если больной жалуется на понос, ты прописываешь ему средство от поноса. Черт возьми, да что тут говорить, если о том, что ваш брат был гомосексуалистом, я узнал только перед самой его смертью.

— Я тоже этого не знала.

— Вот видите! Вы росли с ним вместе, и то не знали. Я же встречал его всего… три… нет, четыре раза. Как я, по-вашему, мог узнать все подробности его личной жизни?

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но я говорю о наркотиках… Меня это больше всего поразило. Раньше он был противником наркотиков. Причем яростным противником. Хотя это тоже было давно.

— Люди меняются.

— Да. А вы знали о том, что он принимал наркотики?

— Опять же, узнал об этом только перед самой его смертью. Если бы я знал раньше, я мог бы что-то сделать.

— Это Майкл Бруэр рассказал вам?

— Нет. Он, наоборот, делал все, чтобы я этого не узнал.

— Почему?

— Потому что был другом вашего брата.

— Он был ему больше чем друг, верно?

— Что вы имеете в виду?

Когда Харриет стала звонить по телефону, Майкл Бруэр из вежливости оставил ее одну в своем кабинете, поэтому она почувствовала, что может рискнуть поговорить с доктором на эту тему.

— Мы выяснили, — продолжила она, — что Дикки был гомосексуалистом…

— Нет. Это невозможно. Я уверен, что Майкл не такой. Он просто хороший, добрый человек. Сейчас таких людей практически не встретишь, но он такой. Он оказался с больным на руках и стал помогать ему, как мог.

— Но если это не Майкл рассказал вам, как вы узнали про наркотики?

— Я… нашел кое-что в комнате вашего брата. Шприцы. — «Как и я», — подумала Харриет. Доктор продолжил: — Майкла Бруэра тогда даже не было там.

— Вы разговаривали с Дикки об этом?

— Нет. Он был уже слишком плох. Практически лежал без сознания.

— Почему же вы не забрали его в больницу?

— Послушайте, мисс Чейли. Ваш брат умирал. Я не мог его спасти, и никто бы его не спас на той стадии болезни. Майкл Бруэр сказал, и я с ним согласился, что ему лучше умереть дома в знакомой обстановке, а не в больничной палате.

— А второй причиной было то, что вы не хотели, чтобы больничные врачи узнали о вашей ошибке?

— О какой ошибке? Что вы имеете в виду, мисс Чейли?

— Я имею в виду то, что вы раньше не поняли, что происходит с Дикки.

На другом конце провода стало тихо. Потом доктор Харт неохотно согласился:

— Хорошо. Да. Я должен был обратить на это внимание, но не обратил. Как я уже говорил, через мой кабинет проходит слишком много людей. Иногда встречаются такие люди, которые сразу вызывают подозрение. Их с первого взгляда можно отнести к группе риска. Но с такими, как ваш брат… который казался… эксцентричным, да, но в остальном совершенно нормальным… То есть такого человека в последнюю очередь можно было заподозрить в гомосексуальности или наркомании.

— Да, — согласилась Харриет. — И именно для того, чтобы скрыть свою ошибку, вы и написали в свидетельстве о смерти «воспаление легких» и…

— Он умер от воспаления легких, — возразил доктор Харт.

— Хорошо, он умер от этого, но убило его другое.

— Это казуистика.

— Нет, ничего подобного, — продолжала безжалостно давить Харриет. — И по этой же причине вы были только рады, что похороны устроили так быстро? Вы были рады, что его кремировали. Конечно, ведь это уничтожило доказательства вашей грубейшей ошибки.

— Хорошо. Если вы так это называете, пусть будет так.

После этого признания повисла тишина. Потом доктор снова стал защищаться.

— Знаете что, мисс Чейли, я совсем не рад, что так получилось. Но СПИД — болезнь новая, пока что неизлечимая, и обычным терапевтам (а я никогда не считал себя чем-то большим, чем обычный терапевт) о ней известно очень немного. Когда ко мне на прием приходит какой-нибудь наркоман или проститутка и жалуется на потерю веса и понос, я знаю, чего ожидать. С таким человеком, как ваш брат… Когда он приходит с чем-нибудь, что может быть вызвано пищевым отравлением или любым из многочисленных вирусов, то…

— Да, — вздохнув, произнесла Харриет. Несмотря на злость и обиду, она понимала позицию доктора. — Как, по-вашему, он мог заразиться?

— Об этом можно только гадать. Учитывая его беспорядочные гомосексуальные связи… Учитывая то, что в прошлом году он летал в Сан-Франциско на конференцию… Учитывая то, что он употреблял наркотики… Учитывая все то, что я узнал о вашем брате перед самой его смертью, можно сказать, что его болезнь была вопросом времени.

— Да. — Харриет почувствовала себя уставшей и опустошенной. — Что ж, спасибо, доктор, что рассказали мне правду.

— Простите, что я не рассказал вам все сразу, но… Поверьте, я думал, что вам не обязательно знать то, что расстроит вас еще больше.

— Спасибо за заботу.

Доктор покашлял.

— Если вам от этого станет легче, мисс Чейли, то вы заставили меня почувствовать себя старым невежественным дураком, которому давно пора уходить из медицины.


Харриет не была голодна, когда тем вечером вернулась в гостиницу. Быстрый ужин, который она обещала себе, потерял привлекательность, как и сон. После всего, что она узнала в тот день, ей вряд ли удалось бы заснуть.

Даже завтрашний полет в Рим стал казаться чем-то далеким и неважным. Она уже не думала, что ей так уж необходимо быть на приеме у посла в субботу. Все равно он состоится, хоть с ней, хоть без нее.

Тот факт, что ее брат умер от СПИДа, все остальное сделал мелким и незначительным.

В его комнате она не нашла почти ничего из личных вещей. Только ключи. Сердце ее сжалось, когда, кладя их в сумочку, она заметила, что они надеты на то самое итальянское латунное кольцо, которое она подарила ему на день рождения, когда они еще не забывали поздравлять друг друга.

Кроме этого из дома № 73 на Дреффорд-роуд она привезла только пачку порнографических журналов и коробку со шприцами. Ей почему-то показалось, словно это могло иметь какое-то значение для жизни брата, точнее, для его смерти, что она должна убрать из его комнаты эти обличающие улики.

Она полистала журналы, не испытывая ни отвращения, ни интереса. Лишь удивление. Удивление оттого, как, оказывается, плохо знала она своего брата.

Это были несколько выпусков одного журнала, заметила она, за шесть последних месяцев. Может быть, когда-то у него были и предыдущие выпуски — Майкл Бруэр ведь намекнул на то, что убрал из комнаты все доказательства гомосексуальности Дикки, которые смог найти. Эти журналы остались, наверное, только потому, что лежали под кипой бумаг.

Пытаясь успокоиться и собраться с мыслями, Харриет рассеянно сложила журналы по порядку, самый старый внизу. На него положила пятимесячный, потом четырехмесячный, трехмесячный, двухмесячный, и сверху самый свежий.

Когда она посмотрела на обложку самого свежего из журналов, во рту у нее пересохло. «О боже», — подумала она.


Когда она сказала, куда ехать, таксист удивился.

— Я знаю, где это, — сказал он. — Просто вы не похожи на тех, кто обычно туда ездит.

— Я знаю, куда еду, — уверенно произнесла Харриет, отчего ее голос сделался еще ниже.

Это, похоже, все объяснило таксисту.

— А, я понял, — ответил он, к немалому ее удивлению, — вы один из них, транссексуал, верно?


Это был небольшой паб за автовокзалом. Небольшой и грязный. Мотоциклы вились вокруг него, как насекомые вокруг гнилого фрукта.

Харриет была настроена так решительно, что даже не подумала о том, как неуместно будет выглядеть ее стильный итальянский плащ среди кожаных курток с заклепками и потертых джинсов. Заказав красное вино, она не обратила внимания на то, как удивленно поднял брови бармен с густыми усами и серьгой в ухе, и на неприкрытое изумление и приглушенные комментарии остальных посетителей.

Она внимательно осмотрела пивную. У бара сидело несколько женщин, хотя синевато-багровые пряди волос и черный вампирский макияж делали их мало похожими на представительниц своего пола. Все же большинство посетителей были мужчинами. Молодые люди с высветленными волосами и измученными глазами, которые в шутку перебрасывались оскорблениями, мужчины постарше и покрепче в плотных кожаных куртках, старики в неприметных плащах.

Она попыталась представить Дикки в этом окружении. Попыталась вообразить молодого человека, которого она помнила с детства, здесь, в этом пабе, облокотившимся о стойку бара, как все эти мужчины, но разум ее так и не смог нарисовать этот образ.

А потом она увидела.

Знакомое бледное, как стена, лицо и черный гребень волос на голове. Парень сидел один, позабыв о кружке пива в руке, и взволнованно посматривал по сторонам.

Харриет Чейли перешла через зал и села рядом с ним. Он не обратил на нее никакого внимания, как будто не заметил.

Она прикоснулась к его руке. Он тут же отпрянул так, словно она обожгла его. Запавшие испуганные глаза уставились на нее.

— Что тебе надо? — прошипел он.

— Поговорить с тобой.

— Я ничего не сделал. Я чистый.

Их разговор начал привлекать внимание сидевших вокруг. Они ощетинились и немного, почти незаметно, придвинулись ближе. Вид у них был не самый дружелюбный.

— Я просто хочу поговорить, — настойчивым тоном повторила Харриет, снова кладя руку на рукав его джинсовой куртки.

На этот раз он вскочил на ноги, и толпа наблюдающих за ними угрожающе зашумела.

— Я заплачу, — сказала Харриет.

Запавшие глаза обратились на нее.

— Деньги?

Она кивнула.

— Сколько?

— Двадцать фунтов.

Парень кивнул, снова сел и подал головой незаметный знак. Толпа тут же расслабилась и утратила к ним интерес.

— И что ты хочешь от меня узнать? — развязным тоном произнес он.

— Я хочу узнать про семьдесят третий дом на Дреффорд-роуд, — ответила Харриет.


Утром следующего дня Майкл Бруэр, вернувшись из магазина, зашел в дом, закрыл за собой дверь и вздрогнул от удивления, когда услышал наверху густой женский голос.

— Доброе утро.

Он резко развернулся и увидел стоящую наверху лестницы мисс Чейли.

— Это вы!

— Извините, что я вошла без спросу, но у меня были ключи Дикки.

— Конечно. Должен признать, я немного удивлен, снова увидев вас здесь. Я думал, вы собирались сегодня днем лететь в Рим.

— Да, я собиралась сегодня возвращаться.

— Могу я узнать, что заставило вас передумать?

— Если подниметесь в комнату Дикки, я расскажу.

— Хорошо. — Майкл Бруэр медленно кивнул. — Только, если позволите, я сначала отнесу продукты на кухню.

— Конечно.

— Может быть, хотите кофе или еще что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Харриет сидела на кресле перед дверью ванной, когда в комнату своего бывшего жильца вошел Майкл Бруэр.

— Итак, — произнес он дружелюбным тоном. Похоже, ее вторжение его ничуть не смутило. — В чем же причина? Хотите что-нибудь еще из вещей Ричарда найти? Или нашли что-нибудь такое, что хотели бы показать мне?

— Вот единственное, что я вам хочу показать. — На столе перед ней лежал выпуск гей-журнала. — На это времени хватит. Присаживайтесь.

— Спасибо, — сказал Майкл Бруэр и сел.

— Извините. Глупо предлагать вам кресло в вашем собственном доме.

Он пожал плечами, давая понять, что нисколько не в обиде за это нарушение правил вежливости.

— Итак? — Он вопросительно поднял бровь.

— Я просто хотела поблагодарить вас за то внимание, которое вы уделили Дикки, когда он болел, и…

Он сделал протестующий жест.

— Это меньшее, чем я мог ему помочь.

— Да. А как скоро вы поняли, что с ним?

— Я до самого конца ни о чем не подозревал. Хотя, конечно, мне стоило догадаться раньше. Понимаете, зная ту жизнь, которую он вел… То есть я хочу сказать, когда начался постоянный понос…

— Он начал терять вес…

— Да. А потом появилась еще и эта кожная инфекция… Я должен был сообразить, что к чему, но… Боюсь, что не сообразил. А потом уже было слишком поздно.

— Вы думаете, сам Дикки знал, что с ним происходит?

— Нет, я уверен, что он не догадывался. До самого конца. Я ему об этом точно не говорил. Я хотел оградить его от лишней боли.

— Это очень благородно.

— Да… В общем, дело в том, что Ричард совершенно не думал о своем здоровье. Для него болезнь была просто неудобством, помехой.

— Отрывала его от изучения старофранцузского синтаксиса.

— Вот именно.

— Плохо, что доктор Харт не сумел сразу определить, чем болеет Дикки.

— Да, наверное.

— У вас не возникло желания поговорить с ним, когда у вас появились подозрения?

— Да, я думал об этом. Но, скажу вам откровенно, поняв, что происходит, я решил — хотя, может быть, это и неправильно с моей стороны, — никому не рассказывать об этом. Понимаете, ведь от СПИДа нет лекарств, и Ричард был обречен на смерть с той минуты, когда заразился этой страшной болезнью. Когда с одной стороны тебя ждут бесконечные проверки, когда на тебя смотрят, как на прокаженного, и кладут в больницу, а с другой — есть шанс умереть дома и с достоинством…

— И не зная, что с тобой происходит…

— Да. И боюсь, что я выбрал второе.

— Хм. — Харриет задумалась. — Странная это болезнь, СПИД. Никто о ней ничего толком не знает.

— Да. И поэтому она так страшна.

— Были даже случаи, когда патологоанатомы отказывались делать вскрытие умерших от СПИДа.

— Я тоже про такое слышал.

— Обычные доктора тоже подвержены этому страху. Они ведь, в конце концов, просто люди. Некоторые из них даже боятся осматривать больных СПИДом.

— Может быть.

— И только радуются, если от тел умерших пациентов избавляются поскорее и без лишних вопросов.

— Наверное, и такое случается, да.

— Еще странно то, что многие симптомы, по крайней мере на ранней стадии, очень похожи на симптомы других заболеваний.

— Вы правы.

— Вот вы, например, знаете, — неожиданно произнесла Харриет, — что систематическое отравление может вызвать такие же симптомы, как СПИД?

Майкл Бруэр смутился на какую-то долю секунды.

— Нет. Нет, я этого не знал.

— Например, отравление мышьяком.

— В самом деле?

— Да. Понос, рвота, а потом и потеря веса из-за того, что пища не задерживается в организме жертвы… Обесцвечивание кожи, дерматит — все это классические симптомы отравления мышьяком. Если не изучать случай очень внимательно, ошибиться очень легко.

Майкл Бруэр вежливо улыбнулся.

— Вы настоящий кладезь информации, мисс Чейли. Наверное, вы прекрасно играете в викторины.

— Спасибо. Да, я неплохо играю.

— Но, конечно же, вам известно, что сейчас в нашей стране достать мышьяк чрезвычайно сложно, так что ошибка, о которой вы говорите, в реальной жизни практически невозможна.

— Но учтите, что в других странах мышьяк все еще можно свободно купить.

— Правда? Это вы тоже из викторин знаете?

— Нет. Я просто хочу сказать, что ввезти в нашу страну из-за границы мышьяк так же просто — пожалуй, даже еще проще, — как другие запрещенные вещества.

Майкл Бруэр молча смотрел на нее холодными, как лед, глазами. Когда он заговорил, в голосе его послышались стальные нотки:

— Могу я узнать, что конкретно вы хотите этим сказать, мисс Чейли?

— Я хочу сказать, что в этом городе очень много наркоманов. В университете и среди местных подростков.

— Я слышал об этом.

— И молодые люди должны откуда-то получать наркотики.

— Вероятно.

— И один из их адресов — этот дом. Семьдесят три на Дреффорд-роуд.

— Что? — Лицо его вдруг сильно побледнело. — Кто вам такое сказал?

— Один молодой наркоман.

— Вы что же, считаете, что им можно верить?

— Этому я поверила… Это тот парень, который приходил сюда вчера вечером.

— Ему были нужны не наркотики. Он искал…

Харриет перебила его:

— Мальчик искал наркотики. Он мне сам это сказал. Вы все устроили очень ловко. Сделали так, чтобы я подумала, будто он — мальчик по вызову и пришел к Дикки. Но он приходил не за этим. Ему были нужны наркотики. Как и всем остальным, кто являлся в этот дом по ночам.

— Но ваш брат…

— Мой брат не был гомосексуалистом.

— Послушайте, я понимаю, как вам трудно принять то, что член вашей семьи…

— Бросьте, мистер Бруэр. Продолжать прикидываться бесполезно. Я знаю, что происходило здесь.

— Знаете? — Голос его стал еще холоднее.

— Вы уже несколько лет возите наркотики из Южной Америки. Не знаю точно, как долго, но наверняка с тех пор, как потеряли работу.

— Я вас не понимаю.

— Видите ли, мистер Бруэр, старинные «бентли» — дорогое увлечение. У вас должен быть стабильный и немалый доход, чтобы этим заниматься.

— Но я…

— Вы придумали отличную схему. И все у вас шло как по маслу, пока Дикки не узнал, чем вы занимаетесь. Он всегда ненавидел наркотики, ненавидел то, что они делают с людьми, и, я думаю, он пригрозил вам, что сообщит в полицию о вашем занятии.

— Вы не понимаете, что говорите.

— Понимаю, — непреклонным тоном произнесла Харриет. — Какое-то время вы водили Дикки за нос. Может быть, пообещали, что прекратите продавать наркотики, может быть, сказали, что сами сознаетесь. Каким-то образом вам удалось выиграть время. Но брат продолжал представлять опасность. А потом вы придумали способ избавиться от него. Причем таким образом, чтобы никто не стал доискиваться причин его смерти. И вы начали систематически травить его, а заодно постарались все устроить так, чтобы выглядело, будто он находится в категории риска.

Майкл Бруэр уже взял себя в руки. К нему вернулось его спокойствие. Он задумчиво почесал подбородок.

— Предположим, то, что вы говорите, правда. Позвольте узнать, что вас натолкнуло на подобные мысли?

— Две вещи, — твердо ответила Харриет. — Во-первых, эти журналы. — Она указала на стол.

— А что с ними?

— Подбросить журналы — хорошая мысль. Я думаю, что вы собирали их для себя, а потом, ближе к концу, подложили их в комнату брата, когда Дикки был слишком болен, чтобы замечать, что происходит вокруг. Вы их спрятали, но не слишком тщательно. Специально, чтобы доктор Харт нашел их. Так же, как я нашла их вчера.

— Вы этого не докажете.

— Думаю, что докажу. По крайней мере, косвенные улики у меня есть.

— Интересно.

— Видите этот журнал? — Она снова показала на стол. — Он вышел всего две недели назад.

— Но…

— А тогда Дикки уже не вставал с кровати, потому что был слишком слаб. И уж тем более не мог выйти на улицу и покупать журналы.

— Понятно. — Майкл Бруэр уныло кивнул, признавая свою небрежность. — Вы упомянули о двух вещах… — Он уже почти окончательно потерял уверенность в себе.

— А второе — это наркотики.

— Наркотики?

— С наркотиками это уже был перегиб. Согласна, мы теперь знаем (после всех публичных кампаний этого невозможно не знать), что главные жертвы СПИДа — это неразборчивые в связях гомосексуалисты и наркоманы, которые колются чужими иглами. Чего-то одного было вполне достаточно, чтобы люди начали задумываться о причинах его болезни. Но делать из него и гомосексуалиста, и наркомана — это уже чересчур. Это тоже натолкнуло меня на мысль, что вы имеете доступ к наркотикам.

Майкл Бруэр покаянно склонил голову.

— Да, согласен. Это был перебор.

— Вы понимаете, — сказала Харриет, — что эти ваши слова фактически равносильны признанию в том, что вы действительно убили моего брата?

— Да. — Он мрачно усмехнулся. — Да, я это понимаю. — Он медленно ослабил узел на галстуке. — Но и вы должны понять, почему я не боюсь в этом признаться вам.

— Признаться в том, что вы убили Дикки?

— Да. Это я его убил. И я думаю, что о моей тайне не узнает больше никто, потому что вряд ли вы сможете покинуть этот дом живой.

Тут он резко сорвал с шеи галстук, конец которого взвился в воздух, как кнут.

— Вы и меня хотите убить?

— Вы не оставили мне выбора. Ваш брат тоже не оставил мне выбора. Боюсь, мне пришлось его убить, хоть я этого и не хотел. Но я защищался. В этом деле, знаете ли, не бывает перемирий.

— Я знаю, — ответила Харриет. — В конце концов, я ведь работаю в Министерстве иностранных дел.

Майкл Бруэр снисходительно улыбнулся и начал делать из галстука петлю.

— Вы же знаете, как важно выиграть время. Если даже не сработает, все равно стоит попытаться.

— Если вы меня задушите, — заметила Харриет, — замести следы вам будет труднее, чем в прошлый раз. В первый раз вы были куда изобретательнее. Теперь вам еще придется ломать голову над тем, как избавиться от тела.

— Чего не сделаешь, когда нужда заставит, дорогая моя. — Майкл Бруэр медленно двинулся к ней. — Я ценю вашу заботу, но не беспокойтесь, я что-нибудь придумаю.

— Более того, — храбро продолжила Харриет, — я не думаю, что даже доктор Харт подпишет свидетельство о моей смерти, если удушение там будет названо «естественной смертью».

— ЧЕРТА С ДВА ОН ЭТО ПОДПИШЕТ!

Новый голос застал врасплох обоих. Дверь ванной отлетела в сторону, и в комнату ворвался доктор Харт.

Майкл Бруэр разинул рот от удивления. Рот его захлопнулся с громким щелчком, когда кулак доктора Харта врезался в его подбородок. Еле устояв на ногах, убийца попятился и не стал сопротивляться, когда доктор воткнул ему в запястье иглу шприца.

— Пусть отдохнет, пока приедет полиция.

— Боже мой, — пробормотала Харриет.

Доктор Харт несколько смутился.

— Простите меня. Я вообще-то человек спокойный, но, боюсь, когда дело касается наркотиков, я просто свирепею. Когда я ударил его, я бил всех торговцев наркотиками. Когда я думаю о тех несчастных молодых людях, которые проходят через мой кабинет…

— Да. Вы точно все записали?

— Конечно. — Он сходил в ванную и вернулся с кассетным магнитофоном. Немного отмотав пленку, он нажал кнопку «play». Признание Майкла Бруэра повторилось.

Харриет с сожалением осмотрела комнату.

— Никогда не прощу себе, — сказала она, — что не сошлась с Дикки ближе. Но по крайней мере теперь я буду знать, что он был таким, каким я его помнила.

— Да. — Доктор Харт посмотрел на нее. — Спасибо, что обратились ко мне за помощью.

— Мне больше не к кому было обратиться.

— Теперь я хотя бы знаю, что сделал хоть что-то. Я говорил вам, что вы вчера заставили меня почувствовать…

— Да.

— Что ж, по крайней мере сегодня утром я уже не чувствую себя старым невежественным дураком. — Он устало улыбнулся. — Во всяком случае, ощущение это стало чуточку меньше.

МАЙКЛ ГИЛБЕРТ Африканские древесные бобры

Долгая писательская карьера, прекрасные романы и рассказы Майкла Гилберта (1912–2006) получили признание в 1987 году, когда Ассоциация детективных писателей Америки присудила ему звание великого магистра. Мистер Гилберт работал адвокатом и был совладельцем крупной лондонской юридической фирмы, поэтому местом действия его произведений часто становился зал суда, а среди героев было немало юристов. Он написал три десятка романов, сотни рассказов, многочисленные сценарии радио- и телепостановок. Майклу Гилберту особенно удавалась шпионская тема, и несколько рассказов, вошедших в его сборник «Игра без правил» (1967), по праву можно назвать одними из лучших образчиков этого жанра. Один из самых известных его персонажей — Патрик Петрелла, главный инспектор лондонской полиции, который появился в нескольких изумительных полицейских детективах.

Рассказ «Африканские древесные бобры» не о полиции, но это один из самых захватывающих и запутанных детективов, которые вы когда-либо читали.

~ ~ ~

Подобно многим практичным и лишенным воображения людям, мистер Колдер верил в плохие приметы. Например, он никогда не садился на поезд, отправляющийся без одной минуты час, с подозрением относился к числу двадцать девять и отказывался вскрывать любые конверты и пакеты, на которых почтовая марка была наклеена вверх ногами. И надо сказать, что однажды это спасло ему жизнь, когда он не захотел вскрывать совершенно безобидный с виду пакет с логотипом его любимого в прошлом книжного магазина. Как выяснилось позже, на этот раз конверт содержал в себе три унции тритолуола и контактный запал. Когда об этом узнал мистер Беренс, он скептически хмыкнул, но согласился, что его другу повезло.

Еще мистер Колдер верил в совпадения. Говоря точнее, он верил в особый закон совпадений. Если вы в течение двенадцати часов дважды слышали новое имя или до сих пор неизвестный вам факт, то до окончания следующих двенадцати часов вы обязательно услышите его еще раз. И никакие убеждения, никакая логика не могли поколебать его веру. Если бы его попросили привести пример, он рассказал бы о случае, произошедшем с преподобным Фрэнсисом Осбалдестоном.

Впервые мистер Колдер услышал это имя в одиннадцать часов вечера на встрече ветеранов пехотного полка, в составе которого он воевал памятные восемь месяцев 1942 года в Ливийской пустыне. Он приходил на эти встречи раз в три года, но не для того, чтобы предаваться воспоминаниям о войне. Его больше интересовали произошедшие с тех пор перемены. Ему доставляло удовольствие видеть, что капрал транспортной роты, чьи запачканные маслом джинсы ему до сих пор прекрасно помнились, стал процветающим владельцем гаража; что канцелярский писарь, который приторговывал местами в расписании увольнительных, развив свой талант, стал сначала помощником букмекера, а потом и букмекером; и что богоподобный старший роты поднялся не выше консьержа в многоквартирном доме в Патни, а потому своего бывшего писаря при встрече в обычной жизни ему приходится называть «сэр».

Там было несколько старинных друзей. Фредди Фолкнер, который остался в армии и теперь командовал батальоном, проскользнул через толпу и сунул ему в руку почти полный стакан виски. Мистер Колдер был ему за это благодарен. Он обнаружил, что одним из недостатков старения является то, что мочевой пузырь теряет способность удерживать в себе пиво.

— Ты когда исполнишь свое обещание? — перекрикивая гам толпы, спросил полковник Фолкнер.

— Какое обещание? — сказал мистер Колдер. — Тут сколько порций виски? Три или четыре?

— Я решил сразу взять тебе много, тут к бару не пробиться. Ты что, забыл? Ты ведь обещал заехать ко мне в гости.

— Я не забыл. Просто трудно вырваться.

— Да брось. Ты же холостяк, что тебе мешает?

— Я не могу бросить Расселаса.

— Пса своего? Черт возьми, где я, по-твоему, живу? В Хампстед-Гарден-Саберб,[26] что ли? Привози его с собой! Он только рад будет. У меня для него настоящее раздолье. Там полно живности, пусть собака немного побегает, главное, чтоб моих фазанов не трогал.

— Он у меня очень воспитанный, — сказал мистер Колдер, — и выполняет все команды. Если ты правда хочешь, чтобы я приехал…

— Конечно, хочу. Кроме того, я могу познакомить твоего Расселаса с еще одним любителем животных. С нашим приходским священником Фрэнсисом Осбалдестоном. Это удивительный парень. Ну ладно, доставай свой ежедневник и записывай дату…


На следующее утро в десять часов это имя настигло его снова. Мистер Колдер сидел, растянувшись, в кресле перед камином с закрытыми глазами и прислушивался к остаткам не лишенного приятности ощущения похмелья. Мистер Беренс сидел в другом кресле с воскресной газетой в руках, а почти все пространство перед ними занимал Расселас.

Мистер Беренс оторвался от газеты.

— Вы это читали? Интересная статья. О священнике, который творит чудеса.

— Сейчас самое большое чудо священников, — сонно произнес мистер Колдер, — это то, что им еще удается заманивать людей в церковь.

— В его церковь они сами идут. Толпами, каждое воскресенье. Прихожанам даже стоять приходится, потому что всем не хватает мест.

— И как ему это удается?

— Личное обаяние. Он даже на животных воздействует. И злого, и робкого — любого он может подозвать к себе, и они идут к нему и ведут себя смирно.

— Он бы такой фокус с быком попробовал проделать.

— Он делал. Вот послушайте: «Однажды был случай, когда пасшийся бык отвязался и чуть не бросился на отдыхавших на поле детей. Пастор, случайно проходивший мимо, успокоил строптивого быка несколькими словами, и вскоре дети уже катались на спине усмиренного быка».

— Животный магнетизм.

— Да вы, наверное, встретив самого Франциска Ассизского, и то сказали бы: «Животный магнетизм».

— Он был святым.

— А откуда вы знаете, что этот пастырь не святой?

— Может, он и святой, только, чтобы убедить меня в этом, понадобится нечто большее, чем несколько трюков с животными.

— Тогда как насчет чудес? «В другой раз ночью во время грозы пастор был разбужен криком „Пожар!“. Прибежавший к нему церковный сторож рассказал, что молния ударила в сарай. Телефонная линия к ближайшему городу была разорвана, поэтому вызвать пожарную команду было невозможно. Пастор сказал: „Нельзя терять ни секунды. Нужно звонить в колокола“. И как только он произнес эти слова, колокола начали звонить сами собой».

Мистер Колдер фыркнул.

— Это сущая правда! — заверил его мистер Беренс. — Мистер Пенни, сторож, клянется, что так и было. Он рассказывает, что к тому времени, когда он сходил к себе домой, где хранится единственный ключ от колокольни, и вернулся к церкви, колокола звонить перестали. Он поднялся на колокольню, но там никого не оказалось. Веревки висели на крючках, все было в идеальном порядке. И в это время приехали пожарные, они услышали звон и успели потушить сарай.

Мистер Колдер сказал:

— Все это слишком похоже на сказку. Что скажешь, Расселас? — Пес приоткрыл пасть, словно улыбаясь, и показал длинные белые зубы. — Он со мной согласен. Как зовут этого чудотворца?

— Преподобный Фрэнсис Осбалдестон.

— Приходской священник Хеджборна, в самом сердце сельского Норфолка.

— Вы его знаете?

— Я его имя первый раз услышал вчера вечером около одиннадцати.

— В таком случае, — заметил мистер Беренс, — согласно вашим фантастическим правилам, вы должны столкнуться с этим именем еще раз сегодня до десяти часов вечера.

И именно в этот миг зазвонил телефон.

Поскольку телефонный номер мистера Колдера не только не значился в справочнике, но и каждые шесть месяцев менялся, звонить ему могли только по делу. Поэтому он не удивился, узнав голос мистера Фортескью, который, среди прочего, был старшим управляющим вестминстерского отделения банка «Лондон Энд Хоум Каунтис».

Голос в трубке произнес:

— Мне нужно поговорить с вами и с мистером Беренсом как можно скорее. Скажем, завтра днем.

— Конечно, — ответил мистер Колдер. — А я могу узнать, в чем дело?

— Почитайте «Обсервер», там есть статья о священнике, который творит чудеса. Фрэнсис Осбалдестон.

— Ага! — торжествующе произнес мистер Колдер.

— Вы, кажется, чему-то радуетесь? — спросил мистер Фортескью.

Мистер Колдер ответил:

— Просто вы только что доказали одну теорию.


— Насколько я понимаю, — сказал мистер Фортескью, — вы довольно хорошо знаете полковника Фолкнера, еще по армии.

— Он был командиром моей роты, — пояснил мистер Колдер.

— Вы бы назвали его человеком с богатым воображением?

— Я бы сказал, что воображение у него развито примерно так, как у автобуса.

— Или человеком, которого можно легко ввести в заблуждение?

— Такого я бы не сказал.

Мистер Фортескью с важным видом поджал губы и сказал:

— У меня тоже сложилось такое впечатление. Вам знакомо название Хеджборн?

— В самой деревне я не бывал, но ту часть Норфолка знаю. Глухое местечко. Во время войны там находились армейские полигоны. Потом армия не хотела возвращать эти земли.

— Я тоже припоминаю, — сказал мистер Беренс, — что вокруг этого потом скандал разгорелся. Даже в парламенте обсуждали. Так они в конце концов вернули землю или нет?

— Большую часть. Оставили себе поместье Снелшем вместе с его парком. После проблем, которые возникли на экспериментальной станции в Портоне, они перевели газовое отделение в Корнуолл, а отдел бактериологического оружия в Снелшем, от которого до Хеджборна меньше двух миль.

— Надо полагать, — заметил мистер Колдер, — армия должна очень хорошо охранять такие заведения, как Снелшем. Но чем их мог обеспокоить праведный пастор, живущий в двух милях от них?

— Вы не слышали, что случилось на прошлой неделе?

— А мы должны были это слышать?

— Прессе запретили об этом печатать, но рано или поздно информация все равно просочится. Ваш праведный пастор организовал то, что иначе как «деревенским боевым отрядом» и не назовешь. Он собрал его из членов совета местного прихода и еще пары десятков сельчан и фермеров. Они вторглись в само поместье Снелшем.

— Господи, — сказал Колдер, — наверное, заграждения там совсем ни к черту.

— С заграждениями там все в порядке: два ряда колючей проволоки и патрули с собаками. Деревенский кузнец перерезал проволоку в двух местах, а потом по этому месту они проехали трактором. У фермеров были ружья, поэтому с охранниками, вооруженными только дубинками, они быстро справились.

— А собаки?

— Когда они увидели этого священника, там такое началось, что, насколько мне известно, они его чуть не зализали до смерти.

— И что же они сделали, когда оказались внутри? — спросил Беренс.

— Ворвались в лабораторию и освободили двадцать кроликов, дюжину морских свинок и почти полсотни крыс.

Мистер Беренс засмеялся, но, увидев устремленные на него глаза мистера Фортескью, сумел сделать вид, что на него напал кашель.

— Надеюсь, вам это не кажется смешным, Беренс. Многие из этих крыс были заражены азиатской чумой. Теперь остается лишь надеяться, что их всех изловили и уничтожили.

— А что с пастором?

— Естественно, сообщили в полицию. Из Тетфорда к пастору приехали инспектор с сержантом, но их не пустили.

— Не пустили?

— Им сказали, — пояснил мистер Фортескью, — что, если они попытаются арестовать пастора, против них будет применена сила.

— Но можно ведь… — произнес мистер Беренс и замолчал.

— Вот-вот, — сказал мистер Фортескью. — Думайте, прежде чем что-то говорить. Вы только представьте, что начнется, если наши друзья в Движении за ядерное разоружение и разных мирных организациях узнают, что для поимки какого-то сельского священника были использованы вооруженные силы.

Мистер Беренс ответил:

— Представляю. По-вашему, какая-нибудь более предприимчивая организация — скажем, Группа Международного Братства — могла заслать своего человека в Хеджборн? Человека, который использует в своих целях исключительное влияние пастора…

— Такое тоже возможно. Но нужно помнить, что отдел бактериологического оружия находится там всего только два года. Если туда кого-нибудь действительно послали, то это было сделано сравнительно недавно.

— А сколько там живет пастор? — поинтересовался мистер Колдер.

— Полтора года.

— Понятно.

— Дело запутанное, согласен. Я бы предложил вам взяться за него с обеих сторон. Я думаю, Беренс, что немногие знают о ГМБ и его ответвлениях больше, чем вы. Вы сможете выяснить, не занимались ли они в последнее время этим районом?

— Сделаю все, что в моих силах.

— Да, все сделаем то, что в наших силах, — согласился мистер Фортескью. — А вы, Колдер, немедленно отправляйтесь в Хеджборн. Вас, кажется, хотел пригласить к себе полковник Фолкнер?

— Он уже меня пригласил, — сказал мистер Колдер. — На охоту.


Деревушка Хеджборн за последние четыреста лет изменилась, но не сильно. Местная церковь была построена в эпоху правления Карла Мученика, а поместье — во времена правления Анны Доброй. Здесь до сих пор стоит кузница, где заезжий фермер может подковать лошадь. Там же он может купить и дизельное масло для трактора. Над крытыми соломой крышами возвышаются телевизионные антенны.

Мистер Колдер высунулся из окна спальни и окинул взглядом спящую деревню, залитую светом полной луны. В дальнем конце улицы он мог разглядеть церковь, примостившуюся на пригорке. Ее колокольня четко вырисовывалась на фоне неба. Церковь со всех сторон окружали домики. Один из них принадлежал мистеру Пенни, церковному сторожу, который и прибежал к приходскому священнику с известием о пожаре на ферме Аслопа. Если бы мистер Колдер высунулся из окна чуть дальше, он смог бы разглядеть и крышу дома приходского священника среди деревьев в другом конце улицы.

Возможно ли, чтобы история с колоколами была правдой? Здесь это уже не казалось таким невероятным, как в Лондоне.

Негромкий стук в дверь возвестил о приходе Стоукса, бывшего денщика полковника, а теперь его слуги.

— Не хотите ли на ночь стаканчик чего-нибудь, сэр?

— После такого чудесного ужина, конечно же, нет, — ответил мистер Колдер. — Вы сами его готовили?

Стоукс приосанился с довольным видом.

— Это вам не ресторанное питание.

— Все было превосходно. Скажите, а вам не кажется, что здесь как-то скучновато?

— Я к этому привык, сэр. Я тут родился.

— Я об этом не подумал, — признался мистер Колдер.

— Я видел, вы сегодня днем заглядывали на кузницу. Инок Клейверинг — мой двоюродный брат. Да мы тут почти все родственники: Аслопы, Стоуксы, Воуэлы, Клейверинги.

— Так это Инок перерезал колючую проволоку вокруг Снелшема?

— Совершенно верно, сэр, — вежливо ответил Стоукс, но в его голосе послышалась настороженность. — Позвольте спросить, а как вы об этом узнали? В газетах об этом не печатали.

— Мне полковник рассказал.

— Ах да. Но все равно, я не понимаю, откуда он это узнал, ведь его тогда не было с нами.

— С вами? — удивился мистер Колдер. — То есть, если я правильно понял, вы, Стоукс, тоже участвовали в этом… предприятии?

— Конечно, сэр. Я ведь состою в совете нашего прихода. Что-нибудь еще, сэр?

— Нет, ничего, — ответил мистер Колдер. — Спокойной ночи.

Прежде чем заснуть, он еще долго лежал, прислушиваясь к разговору прятавшихся в вязах филинов…

— Все верно, — сказал следующим утром полковник Фолкнер. — Мы все немного родственники. В Норфолке все не как у людей, так что это лишь добавляет нам немного странности.

— Расскажи о вашем священнике.

— Он был миссионером, насколько я знаю. Где-то в самой черной Африке. Потом подхватил малярию, сильно болел, и его оттуда выслали.

— Из самой черной Африки в самый черный Норфолк. И что ты о нем думаешь?

Полковник неторопливо зажег трубку и на какое-то время задумался. Потом сказал:

— Не знаю, Колдер. Он или святой, или проходимец. И он имеет какое-то влияние на животных, это точно.

— А его чудеса?

— Ну, это все немного преувеличили. Но… м-м-м… насчет этих колоколов… Тут я сам был свидетелем. От колокольни есть только один ключ, и я прекрасно помню, какой тут в прошлом году был переполох, когда он куда-то потерялся. Никто не мог взять ключ в доме Пенни, открыть башню, позвонить в колокола, а потом вернуть ключ на место так, чтобы этого не заметила ни одна живая душа. Подобное абсолютно невозможно.

— Сколько колоколов звонило?

— Тенор и дискант. Мы так всегда звоним, когда что-то случается. Кто-то из фермеров с другой стороны поля услышал звон, встал с кровати, увидел зарево и позвонил пожарным.

— Два колокола, — задумчиво произнес мистер Колдер. — Значит, звонить мог один человек.

— Если бы попал туда.

— Совершенно верно. — Мистер Колдер заглянул в список. — Меня интересуют три человека, с которыми я хотел бы встретиться. Смедли…

— Церковный староста. Я деревенский староста, так что он, можно сказать, моя противоположность. Не нравится он мне.

— Мисс Мартин, ваша органистка. У нее, кажется, дом рядом с церковью. И мистер Смоллпис, ваш почтальон.

— А почему именно эти трое?

— Потому что, — пояснил Колдер, — кроме самого священника, они — единственные, кто поселился в деревне за последние два года. Так мне сказал Стоукс.

— Стоукс должен это знать, — сказал полковник. — У него тут полдеревни родственников.


Мистер Смедли жил в маленьком темном коттедже позади трактира «Виконт Таунзенд», перед которым висела табличка с портретом самого второго виконта. Великий сельскохозяйственный реформатор[27] был чрезвычайно похож на репу, с которой ассоциируется его имя.

Мистер Смедли оказался сухим и недоверчивым стариком. Он лишь немного оттаял, когда узнал, что его посетитель — сын каноника Колдера из Солсбери.

— Крупнейший специалист по церковным мемориальным доскам, — сказал он. — С мировым именем. Вы должны гордиться им.

— Я об этом понятия не имел.

— Да-да. У меня где-то есть его эссе о верденских изображениях в Ганновере. Чрезвычайно ученая работа. В нашей церкви тоже есть несколько таких латунных досок. Они, конечно, не такие старые и большие, как в Сток Даберноне, но тоже красивые.

— Интересная у вас деревня. О вас в газетах пишут.

— Да? Я и не знал, что наши мемориальные доски настолько знамениты.

— Не доски. Ваш священник. Его выставляют прямо-таки чудотворцем.

— Меня это не удивляет.

— Почему?

Мистер Смедли недобро прищурился и сказал:

— Меня не удивляет способность прессы опошлять все, к чему она прикасается.

— Но чудеса действительно происходили?

— Что в вашем понимании чудо? Если вы принимаете определение Бернарда Шоу, который говорил, что чудо — это событие, которое рождает веру, тогда да. Мы были свидетелями чуда.

Мистеру Колдеру вдруг пришло в голову, что церковному старосте их беседа доставляет больше удовольствия, чем ему самому. Он сказал:

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. У этих событий есть какое-то рациональное объяснение?

— Все опять же зависит от того, что вы вкладываете в слово «рациональное».

— Я хочу знать, — прямо сказал мистер Колдер, — это чудеса или ловкие фокусы?

Мистер Смедли подумал немного, склонив голову набок, потом сказал:

— Этот вопрос вам стоит задать священнику. В конце концов, если нам показывают фокусы, то фокусником может быть только он.

— Я как раз собирался сделать это, — промолвил мистер Колдер и собрался уходить.

Когда он был уже у самой двери, хозяин задержал его, возложив руку, похожую на костистую лапу, ему на плечо.

— Позволите дать вам совет? — произнес он многозначительным тоном. — Это необычная деревня. Первое слово, которое приходит на ум, это «первобытная». Нет, я не хочу нагнетать страх, просто она настолько оторвана от внешнего мира, что развивалась намного медленнее, чем окружающие деревни и города. И еще одно… — Старик замолчал и вдруг напомнил мистеру Колдеру старого черного ворона, осторожно приближающегося к лакомому кусочку пищи. — Я должен предупредить вас, что люди здесь за своего священника стоят горой. Если то, что они считают проявлением Божественной силы, вы назовете ловкими фокусами… Вы меня понимаете?

— Понимаю, — ответил мистер Колдер.

Выйдя на деревенскую улицу, он пару раз глубоко вдохнул прохладный свежий воздух и направился к почтовому отделению.

В почтовом отделении было темно, пыльно и пусто. Он слышал, как почтальон в соседней комнате возится с ручным коммутатором. Прислушавшись, мистер Колдер понял, что мистер Смоллпис не был коренным норфолкцем. Судя по его голосу, он скорее был родом из тех мест, где слышен звон колоколов церкви Сент-Мэри-ле-Боу.[28] Когда почтальон вышел в зал, это предположение подтвердилось. Если мистер Смедли был сельским вороном, то мистер Смоллпис был лондонским воробьем.

Мистер Смоллпис приветливо произнес:

— Приятно видеть новое лицо. Вы у полковника остановились. Надеюсь, его тетушка оправится.

— От чего оправится?

— Ее десять минут назад увезли. У старушки удар. Впрочем, не первый. Если хотите знать, это с ней происходит каждый раз, когда она чувствует себя одиноко.

— Все старые люди такие, — согласился мистер Колдер. — У вас, наверное, очень хлопотная работа.

— «О, я — и кок, и капитан, и боцман брига „Нэнси Белл“»,[29] — согласился мистер Смоллпис. — Я управляюсь с коммутатором (восемнадцать линий, между прочим), разношу почту, продаю марки, посылаю телеграммы и бегаю с поручениями. Хотя мне сверхурочные не засчитываются, а когда тебе за работу не платят, так и благодарить не за что. — Он посмотрел на часы над стойкой, которые показывали без пяти минут двенадцать, подвел стрелки на пять минут вперед, потом повернул табличку на входной двери словом «Закрыто» на улицу и сказал: — Поскольку полковник вряд ли вернется раньше двух, почем пиво в «Виконте»?

— Вы прямо читаете мои мысли, — сказал мистер Колдер. — А что будет, если всем вдруг понадобится куда-нибудь позвонить, а вас не окажется на месте?

— Ну, такого ведь не случится, верно?


Когда вернулся полковник (мистер Колдер был рад узнать, что его тетушке стало намного лучше), он сообщил о том, что его попытки что-либо выяснить не дали результатов.

— Если хочешь поговорить с мисс Мартин, ты можешь убить двух зайцев одним выстрелом. Почти каждую среду она ходит к священнику играть на фисгармонии. Его дом в конце улицы. Сначала дом, в котором жили приходские священники, стоял у церкви, но лет сто назад он сгорел. Боюсь, что нынешнее сооружение архитектурной жемчужиной не назовешь. Это здание построено в худших традициях викторианской краснокирпичной церковной архитектуры.

Мистер Колдер, поднимая тяжелый кованый дверной молоток, был склонен согласиться с этой оценкой. Дом не отличался красотой, зато он был величественным и массивным.

Священник сам открыл дверь. Мистер Колдер, направляясь к этому дому, не знал, с каким человеком ему придется встретиться. С воинствующим священнослужителем нормандской закалки? С фанатиком веры, готовым пойти на костер за свои убеждения? С коварным иезуитом, который живет по правилам Игнатия Лойолы, предаваясь одинокой молитве? Кого он не ожидал увидеть, так это худого мужчину неприметной наружности с извиняющейся улыбкой, который затараторил:

— Входите, входите. У нас можно без церемоний, мы тут двери никогда не запираем. Мы знакомы? Постойте. Вы мистер Колдер и остановились у полковника. Какая чудесная у вас собака! Настоящий персидский дирхаунд королевской крови. Как его зовут?

— Расселас.

— Расселас, — повторил священник. Он смотрел не на собаку, а себе через плечо, как будто в саду у него за спиной происходило что-то интересное. — Расселас.

Пес громко заурчал. Пастор снова произнес «Расселас», на этот раз очень тихо. Урчание сменилось рычанием. Священник замер на месте и замолчал. Рычание снова превратилось в урчание.

— Так-то лучше, — сказал пастор. — Вы видели? Он на меня злился. Интересно, отчего бы это?

— Обычно он себя очень хорошо ведет с незнакомцами.

— Не сомневаюсь. Он очень умный. Почему это он решил, что я враг? Вы ведь слышали, как он это мне показывал?

— Я слышал и то, как он передумал.

— Я сумел его переубедить. Интересно то, почему он начал с враждебных мыслей. Надеюсь, он их не от вас перенял? Впрочем, это всего лишь мои фантазии. С чего бы вам вообще думать о нас? Проходите, познакомьтесь с нашей органисткой мисс Мартин. Она прекрасная женщина, очень нам помогает. И к тому же превосходно играет почти на любых инструментах.

Словно в подтверждение его слов, из-за приоткрытой двери грянула увертюра из оперы Перселла «Дидона и Эней», исполняемая на фисгармонии со всеми открытыми клапанами.

— Мисс Мартин. Мисс Мартин!

— Простите, пастор, я не услышала вас.

— Это мистер Колдер, боевой друг полковника Фолкнера. Удивительно, что такая жестокая вещь, как война, родила такую замечательную дружбу.

— Добро иногда является следствием зла, вы не находите?

— Нет, — возразил пастор, — я так не считаю. Добро иногда появляется вопреки злу. Это совсем другое утверждение.

— Прекрасная роза, — подхватила мисс Мартин, — может вырасти из навозной кучи.

— То есть я — роза, а полковник Фолкнер — навозная куча? Или наоборот?

Мисс Мартин захихикала, а пастор сказал:

— Пусть это будет вам наукой: проводя аналогию, нужно знать меру. Извините, мне нужно бежать, но вы можете остаться. Мисс Мартин угостит вас чаем. Останетесь? Отлично.

За чашкой чая, пока мистер Колдер думал над тем, как подвести разговор к интересующей его теме, мисс Мартин сделала это за него. Она сказала:

— В нашей деревне полно сплетников, мистер Колдер. Вы хоть и пробыли здесь всего два дня, а кое-кто уже начинает задумываться, для чего вы приехали. Тем более что вы ходите везде и разговариваете с людьми.

— Я по природе общительный человек, — ответил мистер Колдер.

— Ну-ну, мне очки втереть вам не удастся. Уж я-то знаю. Вас сюда прислали.

Мистер Колдер, пытаясь сдержать удивление, произнес:

— Кто же меня послал?

— Я не буду называть имен. Мы все знаем, что в церкви есть различные секты и группировки, которые считают учение нашего пастора противным своим узким догмам. Они завидуют его растущей славе.

— Вот оно что, — произнес мистер Колдер.

— Я не прошу вас говорить, правильна ли моя догадка. Я хочу только, чтобы вы поняли, что в этих историях нет преувеличений. Я приведу один пример, за который могу сама поручиться. Это случилось, когда мы пригласили на чай семью Брауни. Я тогда допустила ужасный промах, который мог привести к страшной беде. У нас не хватило еды. Можете себе это представить?

— Легко, — сказал мистер Колдер, пожав плечами.

— Я отвела пастора в сторонку и призналась ему. Но он только улыбнулся и сказал: «Загляните в эту тумбочку, мисс Мартин». Я так и уставилась на него. Дело в том, что в этой тумбочке я храню ноты и псалмы, и единственный ключ от нее находится у меня. Я открыла тумбочку, и что вы думаете? Внутри стояло большое блюдо со свежими бутербродами и две тарелки печенья.

— Которыми можно было накормить пять тысяч.

— Странно, что вы так сказали. Тогда мне в голову пришло такое же сравнение.

— Вы об этом кому-нибудь рассказывали?

— Я не распускаю слухов. Но при этом присутствовала одна из моих помощниц. Она, наверное, и рассказала об этом людям. Вот и пастор. Не говорите ему об этом. Он, конечно же, все отрицает.

— Я рад, что мисс Мартин не оставила вас, — войдя в дом, сказал пастор. — Мне пришла одна мысль. Вы поете?

— Только под принуждением.

— Может быть, стихи читаете? Мы собираемся устроить деревенский концерт. Мисс Мартин в таких делах наша опора…


— Из сообщений вашего коллеги, — сказал мистер Фортескью, — следует, что он уже влился в жизнь этой деревни. В «Ист Англиа газетт» написали, что в прошлую субботу он принял участие в деревенском концерте в поддержку Королевского общества защиты животных от жестокого обращения. Он читал «Гибель „Вечерней звезды“» Лонгфелло.

— Господи боже мой! — изумился мистер Беренс. — Сколько же у него талантов!

— Однако в том деле, разобраться с которым я его послал, он, похоже, еще не сдвинулся с мертвой точки. Он считает пастора искренним и убежденным человеком и пока что наблюдает за тремя людьми, которые могли быть направлены в деревню специально для того, чтобы взять священника в оборот. Вам что-нибудь удалось выяснить?

— Не совсем, — ответил мистер Беренс. — Я проверил наши обычные контакты и пришел к выводу, что наиболее вероятный кандидат — Группа Международного Братства. В прошлом они уже занимались подобными вещами. Растормошить местные суеверия, а потом на их основании начать общенациональную кампанию — вполне в их духе. Помните тех школьников, которые зашли на территорию ракетной базы, и то, как грубо с ними там обошлись?

— Это так утверждалось, что с ними грубо обошлись.

— Да. Это была инсценировка. Но они тут извлекли для себя немало пользы. У меня есть выход на их руководителя. Мой контакт утверждает, что они сейчас действительно что-то затевают. А это, в свою очередь, означает, что они направили своего агента в Хеджборн.

— Или что пастор и есть их агент.

— Да. Но доказать что-либо будет сложно. С конспирацией у них все в порядке.

Мистер Фортескью задумался, водя большим пальцем по контуру выступающего подбородка, потом сказал:

— Вы смогли бы, воспользовавшись своим контактом, сделать так, чтобы определенная информация дошла до их агента в Хеджборне?

— Смог бы, но я не…

— Я слышал, что в медицине, — сказал мистер Фортескью, — если не удается распознать и вылечить болезнь обычными методами, иногда вызывают искусственный кризис, с которым можно бороться.

— Только нельзя забывать, что, если мы вызовем кризис, несчастный старина Колдер окажется в самом его центре.

— Совершенно верно, — сказал мистер Фортескью.


Мистер Колдер заметил перемену в пятницу второй недели своего пребывания в Хеджборне. Никто не относился к нему откровенно враждебно, никто на него не нападал и никто даже не был с ним груб. Просто в деревне его перестали принимать. Люди, которые охотно разговаривали с ним в «Виконте Таунзенде», теперь при его появлении находили темы для беседы между собой. Когда он наведывался к мистеру Смедли, тот не открывал ему дверь, хотя через окно он видел его с книжкой в руках. Мистер Смоллпис стал на улицах обходить его стороной.

Это было похоже на то, как в театре опускается железный противопожарный занавес, отделяя актеров и все, что находится на сцене, от зрителей. Неожиданно он оказался по одну сторону, а деревня по другую.

К субботе обстановка стала настолько гнетущей, что мистер Колдер решил: пора что-то предпринимать. Стоукс повез полковника по делам в Тетфорд, и он остался в доме один. Под влиянием минуты он решил поговорить с пастором.

Несмотря на то что погода была прекрасная, на деревенских улицах не было ни души. По дороге мистер Колдер, заметив шевеление занавесок в окнах, понял, что за ним наблюдают, однако вокруг царила тяжелая осенняя тишина. На этот раз странно притихшего Расселаса он оставил дома.

На стук в дверь никто не ответил. Вспомнив слова пастора о том, что двери здесь никогда не закрывают, он повернул ручку и вошел. В доме было тихо. Сделав несколько шагов по коридору, он остановился. Дверь по левую руку от него была открыта. Он заглянул и увидел пастора. Священник стоял на коленях на резной скамеечке для молитв так неподвижно, словно сам был ее частью. Если он и услышал шаги мистера Колдера, то не обратил на них ни малейшего внимания. Чувствуя себя глупейшим образом, мистер Колдер ретировался тем же путем, которым пришел.

На обратном пути ему неожиданно вспомнилось, как он во время войны работал в составе военной миссии в Албании. Когда миссия посетила одну из отдаленных деревень, там они встретили такое же молчаливое равнодушие. Это весьма их озадачило, поскольку обычно их хорошо принимали. Вернувшись в ту деревню через несколько месяцев, мистер Колдер узнал правду. В деревне поймали доносчика, и люди просто ждали, когда миссия уедет, чтобы разделаться с ним. Мистер Колдер не был от природы впечатлительным человеком, но, когда он узнал, что сделали с доносчиком, его чуть не вывернуло наизнанку…

В тот вечер Стоукс, накрывая на стол, был необычно молчалив. Когда он удалился, полковник сказал:

— То, что должно произойти, произойдет завтра.

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказали, что пастор с четверга постится. К тому же завтрашняя служба отменена, а вечерняя перенесена на четыре часа. Тогда-то все и начнется.

— И слава богу, — обронил мистер Колдер.

— Стоукс считает, что тебе лучше сегодня уехать. Он думает, что со мной все будет в порядке, но тебе лучше поберечься.

— Спасибо ему за заботу, но я, пожалуй, останусь. Конечно, если ты не выгонишь меня.

— Да я буду только рад, — ответил полковник. — Кроме того, если они увидят, что ты уехал, они могут отложить свое дело, и тогда нам придется начинать все сначала.

— Ты позвонил по тому номеру, что я тебе дал?

— Да. Из телефонной будки в Тетфорде.

— И какой был ответ?

— Ответ был такой странный, — сказал полковник, — что я даже подумал, не напутал ли ты, поэтому…

Он передал мистеру Колдеру листок бумаги. Внимательно прочитав написанное, мистер Колдер сложил листок и спрятал его в карман.

— Ну что? Хорошие новости или плохие?

— Трудно сказать, — произнес мистер Колдер. — Но я могу пообещать одно: завтра вы услышите такую проповедь, которую не забудете до конца своих дней.


Когда пастор подошел к кафедре, он был бледен и собран, но лицо его уже не казалось мягким. Мистер Колдер удивился, как он мог раньше посчитать его наружность неприметной. От этого человека веяло решительностью и непреклонной верой, казалось, он своим теплом согревает всю церковь. Он уже не походил на доброго святого Франциска, теперь он был подобен Петру Пустыннику, «чьи очи горят, а язык подобен мечу».

Секунду он стоял неподвижно, широко расправив плечи, потом медленно повернул голову и стал всматриваться в лица собравшихся, точно ища поддержки и направления у своих прихожан. Заговорил он голосом спокойным и негромким, почти будничным:

— Антихрист снова поднял голову. Дьявол вновь принялся за дело. Мы убедили себя в том, что нанесли ему сокрушительный удар. Но мы ошиблись. Наше прошлое предупреждение не возымело должного действия, и теперь нам придется повторить его. На этот раз тверже.

Полковник взволнованно посмотрел на мистера Колдера. Тот беззвучно, одними губами, произнес: «Жди».

— Мне стало известно, что грязная работа в Снелшеме не только возобновилась, но и ведется с новой силой. Еще больше Божьих созданий держится в неволе и подвергается пыткам, которых не знали даже в гестапо. Во имя науки мыши, кролики, морские свинки и хомяки принимают позорную и болезненную смерть. Вчера груз африканских древесных бобров, безобидных и дружелюбных созданий, был доставлен на эту… научную бойню. Им будет привит вирус, от которого у них сначала отнимутся конечности, потом они будут испытывать жуткую, невыносимую боль и в конце концов умрут. Цель этого бесчеловечного эксперимента — найти способ оттянуть смерть…

Мистер Колдер, напряженно внимавший, не расслышал последнего предложения, потому что толпа прихожан разом загудела.

Гудение неожиданно переросло в рев. Голос пастора возвысился над шумом, точно звук трубы.

— Мы позволим этому свершиться?

Церковь снова наполнилась ревом, еще более гневным.

— Мы разрушим это грязное место, камень за камнем. То, что останется, мы очистим огнем. Все, кто хочет помочь, за мной!

— Что нам делать? — спросил полковник.

— Сиди смирно, — сказал мистер Колдер.

Уже в следующую секунду они сидели на своем ряду одни в окружении сотни злых лиц. Пастор, все еще стоявший у кафедры, поднятой рукой успокоил шторм.

— Мы не допустим кровопролития, — провозгласил он. — Не будем злом бороться со злом. Те, кто не с нами, против нас. Инок, возьми одного из них. Вы, двое, берите другого. В ризницу их!

Мистер Колдер сказал полковнику:

— Спокойно. Не сопротивляйся.

Когда их проталкивали между рядами, полковник, заметив в толпе взволнованное лицо, крикнул:

— Вы в этом тоже участвуете, Стоукс?

Но ответа он не услышал, потому что в следующее мгновение их вывели в ризницу. Дверь за ними захлопнулась, и в замке повернулся ключ. Толстые стены и девять дюймов прочного дуба не пропускали голоса, но игру органа им было слышно. Похоже, мисс Мартин исполняла «Боевой гимн Республики».

— Итак, — полковник повернулся к мистеру Колдеру, — что теперь?

— Дадим им пять минут, чтобы дойти до дома пастора. Там, я думаю, они проведут нечто вроде совета.

— А потом?

Мистер Колдер уселся на кипу подушечек, которые подкладывают под колени при молитве, и стал покачивать короткими ногами.

— Поскольку у нас есть пять свободных минут, я, пожалуй, введу тебя в суть дела. Присаживайся.

Полковник заворчал, но подчинился.

Мистер Колдер продолжил:

— Тебя не удивило, что чудеса, о которых мы слышали, можно разделить на два совершенно разных типа?

— Что-то я тебя не понимаю.

— Первый тип — обычный животный магнетизм. В этом у меня нет сомнений. Я сам видел, как пастор воздействовал на Расселаса. Он чуть не загипнотизировал бедную собаку. Второй тип… О них много говорили, но я встретил реальные доказательства лишь двух из них. Это колокола, которые звонили сами по себе, и еда, материализовавшаяся в закрытой тумбочке. Если отбросить всеобщую истерию, к чему сводятся эти чудеса? Ты сам рассказал мне, что ключ от колокольни однажды пропадал.

— Ты думаешь, кто-то его выкрал, чтобы сделать дубликат?

— Разумеется.

— Но кто?

— Вот! — многозначительно произнес мистер Колдер. — Наверняка это был тот же самый человек, который организовал и второе чудо. Но, по-моему, нам уже пора выбираться отсюда. Ты не находишь?

— Каким образом?

— Нужно, чтобы нас кто-нибудь открыл. Я заметил, что они оставили ключ в замке. Должен же тут быть кто-нибудь в здравом уме.

Полковник со скептическим видом произнес:

— Если учесть, что до ближайшей фермы, где нам хоть кто-нибудь смог бы помочь, отсюда добрая четверть мили, хотел бы я услышать, как ты будешь звать на помощь.

— Лезем по этой лестнице, — сказал мистер Колдер. — Я тебе покажу.


Тем временем в переполненной комнате пастор обращался к обступившим его со всех сторон людям:

— …Все понятно? Они ожидают нас с южной стороны, как и в прошлый раз, поэтому мы пройдем через лес и ударим с северной стороны. Стоукс, вы можете подогнать лендровер полковника к этой стороне?

— Конечно, пастор.

— Захватите веревки с крюками. За вами будет следовать трактор Тома. Инок, сколько нужно времени, чтобы перерезать проволоку?

— Десять секунд.

Это вызвало громогласный смех.

— Хорошо. Нам задержки ни к чему. Мы проедем тракторами прямо через брешь и ударим в тыл. Горючий материал будет в прицепах за последним трактором. Мистер Смедли, вы возьмете своих скаутов и проследите, чтобы с этим не возникло заминки.

— Конечно, пастор. Скауты — настоящие эксперты по части разжигания костров.

— Отлично. Теперь ложный маневр у главных ворот. Этим займетесь вы, мисс Мартин. Берите с собой девочек. Потребуете, чтобы вас пропустили. Когда они откажутся — начинайте кричать. Если сможете добраться до караульного, царапайте его.

— Это я поручу Матильде Бриггс, — кровожадно произнесла мисс Мартин.

Инок Клейверинг тронул пастора за руку.

— Послушайте, — сказал он, подошел к окну и открыл его.

— В чем дело, Инок?

— Мне показалось, пару минут назад я услышал звон колоколов, но не хотел вас прерывать. Они уже замолчали. Колокола, как в прошлый раз, зазвонили сами по себе. Что это означает?

— Это означает, — жизнерадостно сказал пастор, — что я болван. Забыл закрыть на замок люк на колокольне. Наши пленники взобрались туда по лестнице и начали звонить в тенор и дискант. Поскольку звон прекратился, надо полагать, кто-то их услышал и выпустил.

— Что нам теперь делать? — спросила мисс Мартин.

— Чего мы сейчас не должны делать, так это терять голову. Стоукс, вы обездвижили машину полковника?

Стоукс кивнул.

— Вы отключили коммутатор, мистер Смоллпис?

— Как и в прошлый раз.

— В таком случае я не представляю, как им в течение получаса удастся вызвать помощь. Нам вполне хватит времени сделать то, что мы задумали.

— Я бы вам этого не советовал.

Мистер Колдер стоял в дверном проеме, засунув одну руку в карман. Выглядел он спокойно, но решительно. Позади него они увидели огромную собаку, Расселаса, голова которого почти достигала плеч его хозяина. Глаза собаки горели янтарным светом.

На какой-то миг в комнате воцарилась полная тишина. Потом толпа сердито загудела.

— Это вы, Колдер! Скажите, кто вас выпустил? — сказал священник.

— Джек Коллинс. И он уже уехал на своей машине в Тетфорд. Полиция прибудет через полчаса.

— В таком случае они опоздают.

— Именно этого я и боялся, — сказал мистер Колдер. — Поэтому и поспешил сюда, чтобы остановить вас.

Толпа снова загудела, на этот раз еще громче и еще более угрожающе. Инок Клейверинг вышел вперед и бросил:

— Давайте запрем его в подвале, пастор, и продолжим.

— Я бы на вашем месте этого не делал, — сказал мистер Колдер. Голос его по-прежнему звучал спокойно. — Во-первых, если вы поднимете на меня руку, моя собака вам ее оторвет. Во-вторых, полковник сейчас стоит перед домом в саду. У него ружье, и, если придется, он пустит его в ход.

Пастор вкрадчивым голосом произнес:

— Не думайте, что сможете запугать нас. Полковник не станет стрелять. Он не убийца. А Расселас на меня не бросится. Правда, Расселас?

— Вы перепутали, пастор, — ответил мистер Колдер. — Я хочу, чтобы вы не нападали на нас. Хотя бы какое-то время, чтобы я успел сказать вам пару слов. Во-первых, охрана в Снелшеме была удвоена. Они вооружены и получили приказ стрелять. Сейчас вы поведете свою паству не на веселую вылазку, как в прошлый раз, а на бойню.

— Я думаю, он лжет, — с подозрением произнес мистер Смедли.

— Есть только один способ проверить это, — сказал мистер Колдер. — Но сейчас не это главное. Сейчас самый главный вопрос (который наши американские друзья назвали бы вопросом на шестьдесят четыре тысячи долларов[30]): кто-нибудь из вас видел древесного бобра?

Вопрос был встречен молчанием.

— Ну же, давайте, — произнес мистер Колдер. — Наверняка среди вас есть натуралисты. Пастор, я вижу, у вас на полке стоит «Универсальная энциклопедия дикой природы». Вы не могли бы взять ее и прочитать нам что-нибудь о повадках этих любопытных существ?

Священник с понимающей улыбкой произнес:

— К чему вы клоните, мистер Колдер?

— Можете не искать, в энциклопедии вы этих животных не найдете. Древесных бобров не существует в природе. Они и не могут существовать, потому что бобры живут в реках, а не на деревьях. Этот зверь — выдумка моего старого друга, некоего мистера Беренса. Придумав это чудесное животное, он посчитал, что будет непростительным эгоизмом не поделиться им с людьми. Весть об их прибытии в Снелшем он передал своему товарищу, который сообщил об этом в некую занимающуюся подрывной деятельностью организацию, которая называется Группа Международного Братства. А те, в свою очередь, через своего местного агента передали это вам, пастор.

Широко улыбнувшись, пастор сказал:

— Выходит, меня водили за нос. Sancta simplicitas![31] И кто же этот агент?

— Это легко выяснить. Кто рассказал вам о древесных бобрах?

В этот миг послышался какой-то шум, потом раздался крик, грохот, и неожиданно грянул выстрел…


— Остается загадкой, — сказал мистер Колдер, — кого хотела застрелить мисс Мартин: пастора или меня. Случилось так, что Расселас сбил ее с ног, и она выстрелила в себя. Как только сельчане поняли, что их одурачили, они тут же словно огородили себя стеной. Они придумали историю о том, что мисс Мартин якобы очень боялась грабителей и для защиты от них хранила револьвер, который каким-то образом попал к ней после войны. Скорее всего, она держала его в своей сумочке, и они преподнесли это так, будто она достала его для того, чтобы кому-то показать, но случайно нажала на спусковой крючок и убила себя. Более неправдоподобной истории представить себе невозможно, и у коронера подозрения возникли с первой минуты. Однако он так и не сумел разговорить их. В конце концов, не так-то легко не поверить свидетельству совета прихода в полном составе во главе с пастором. В заключении коронер написал: «Смерть от несчастного случая».

— Превосходно, — сказал мистер Фортескью. — Доказать что-нибудь было бы очень трудно, тут и ваши бобры не помогли. Как к этому отнесся священник?

— Очень спокойно. Мне пришлось задержаться там на время следствия, и в воскресенье я сходил в церковь на вечерню. Там было столько людей, что я с трудом нашел место. Священник произнес великолепную проповедь, которую начал словами: «Кесарю кесарево».

— Опасный противник, — заметил мистер Фортескью. — В целом мне совсем не жаль, что власти все-таки решили закрыть лабораторию в Снелшеме.

АНТОНИЯ ФРЕЙЗЕР Желаю приятно умереть

Одной из самых интересных женщин-сыщиков, появившихся в последнее время, можно смело назвать тележурналистку Джемайму Шор. Ее создатель, леди Антония Фрейзер, — одна из очень немногих титулованных (до получения литературной славы) женщин, которые писали в жанре детектива. Писательская карьера Антонии Фрейзер началась в 1977 году, когда был напечатан ее первый роман «Тихая монахиня», и с тех пор из-под ее пера вышел уже почти десяток романов, в которых главной героиней является находчивая мисс Шор. Ранее леди Антония была известна как автор научно-популярных книг, среди которых «История игрушек» и «Король Карл II», и до сих пор остается признанным знатоком истории британской монархии.

«Желаю приятно умереть» — удивительный рассказ-загадка, в котором нет сыщика. Впрочем, читатель непременно получит массу удовольствия, если примет эту роль на себя.

~ ~ ~

В Нью-Йорке с Сэмми Люком все были необыкновенно любезны.

Взять, к примеру, его прибытие в аэропорт имени Джона Кеннеди: Сэмми был просто ошеломлен тем, как сердечно его встретили. Он подумал, что Зара (его жена) теперь наверняка успокоится. Она всегда волновалась о Сэмми, впрочем, он вынужден был признать, что небезосновательно. Однако это осталось в прошлом. В прошлом Сэмми был нервным, чувствительным, вспыльчивым — называйте, как хотите (Сэмми подозревал, что некоторые подруги Зары использовали словечки погрубее); но объяснялось это тем, что Сэмми постоянно преследовали неудачи, если, конечно, рядом не оказывалось Зары, которая их сглаживала. Но то было в Англии. Сейчас же Сэмми был уверен, что здесь, в Америке, нервничать ему не придется. Возможно даже, Новый Свет его излечит, и он уже никогда не будет нервничать.

Взять хотя бы сотрудников иммиграционной службы — разве Сэмми не предупреждали на их счет?

«Это настоящие бандиты», — сообщила как-то мрачным голосом Тесс, богатая подруга Зары, которая часто бывала в Америке. На какую-то секунду Сэмми, все еще пребывая в своем английском нервическом состоянии, представил себе вооруженных пулеметами террористов, оккупировавших иммиграционный пропускной пункт. Но сидевший в кабинке офицер, который пригласил Сэмми, оказался человеком весьма хрупкой конституции, возможно, даже более хрупкой, чем сам Сэмми, хотя из-за отгораживающего его стекла трудно было определить точно. Улыбнувшись, он крикнул:

— Заходите, заходите. Зовите родных! — Табличка перед кабинкой гласила, что внутрь разрешается входить целой семьей.

— Простите, но я путешествую без жены, — извиняющимся тоном сообщил Сэмми.

— Хотел бы я, чтобы моя со мной тоже не путешествовала, — ответил служащий еще более дружелюбно.

Сэмми, смущаясь, подумал (полет, в конце концов, был долгим), стоит ли ему рассказать этому человеку о том, что он к своей жене относится совсем не так и очень жалеет, что Зара не смогла полететь с ним. Но новый друг Сэмми уже раскрыл его паспорт, полистал какой-то талмуд в черной обложке и сказал:

— Так вы писатель… Я мог читать ваши книги?

Для Сэмми это был шанс внятно объяснить цель своего приезда в Америку. Сэмми Люк написал уже шесть романов. Пять из них продавались хорошо — если не сказать удивительно хорошо — в Англии, но совсем не продавались в Соединенных Штатах. Шестой роман, «Плачущие женщины», возможно, из-за модной нынче темы, можно сказать, выиграл издательский джек-пот в обеих странах. Уже через несколько недель после публикации в Штатах книга пользовалась феноменальной популярностью, и продажи продолжали расти; к тому же были куплены права на ее экранизацию. (Джейн Фонда и Мерил Стрип в роли мазохисток? Почему бы нет?) В результате этого новые американские издатели Сэмми преисполнились горячей убежденности, что для того, чтобы окончательно закрепить широкий, тотальный успех «Плачущих женщин» в Штатах, осталось сделать лишь одно, а именно: при помощи телевидения превратить самого автора книги в знаменитость. Предполагалось, что, убедительно отстаивая свою точку зрения на вопросы насилия и женского мазохизма в телевизионных интервью и ток-шоу, Сэмми Люк поднимет свой последний роман еще выше в списках бестселлеров и надолго закрепит его там. Клода Йансен, редактор Сэмми в издательстве «Порлок паблишерс», не сомневалась в успехе.

«Ты будешь прекрасно смотреться на ток-шоу, Сэмми, — убеждала его Клода, когда звонила из Америки. — Такой маленький, такой симпатичный, и вдруг…» — Клода издала губами громкий звук, как будто кто-то кого-то пожирал. Очевидно, пожираемым должен был стать не Сэмми. Клода была убежденной феминисткой, как она в осторожных выражениях объяснила Сэмми во время своего визита в Англию, когда, обойдя конкурентов, приобрела права на издание «Плачущих женщин» за огромные деньги. Но она верила в то, что такие бестселлеры, как «Плачущие женщины», выполняют свою социальную роль: приносят деньги, которые идут на финансирование радикальных феминистских произведений. Сэмми попытался объяснить, что его книга ни в коей мере не была антифеминистской, взять хотя бы тот факт, что сама Зара, его Эгерия,[32] не нашла в ней ничего предосудительного…

«Расскажешь это на ток-шоу», — только и ответила ему Клода.

Пока Сэмми придумывал, как изложить все это покороче, но с выгодой для себя, человек в кабинке спросил:

— Цель вашего визита, мистер Люк?

Сэмми вдруг ощутил последствия того, что во время долгого перелета много выпил (спасибо «Порлок паблишерс» за билет первого класса), да к тому же еще заснул, точнее сказать, забылся тяжелым сном. В голове у него загудело. Он что-то ответил, и ответ его, судя по всему, показался удовлетворительным. Офицер поставил штамп в паспорте и вручил его Сэмми со словами:

— Добро пожаловать в Соединенные Штаты Америки, мистер Люк. Всего вам самого наилучшего. Желаю приятно провести день.

— Проведу, — пообещал Сэмми. — Я уверен, мне здесь понравится. День сегодня и впрямь чудесный.

Прием в знаменитой гостинице «Барраклоу» (куда его устроила Клода) оказался и того лучше. Все, решительно все в «Барраклоу» были озабочены тем, чтобы Сэмми получил как можно больше удовольствия от своего пребывания в США.

«Желаю приятно провести день, мистер Люк». Почти все разговоры заканчивались таким пожеланием, с кем бы он ни разговаривал: хоть с гостиничной телефонисткой, хоть с приветливым лифтером, хоть с важным консьержем, манерами напоминавшим настоящего джентльмена. Даже таксисты Нью-Йорка желали Сэмми приятного дня, хотя, видя их настороженные лица, он никак не мог ожидать от них подобного радушия.

Сэмми начинал ответ словами: «Спасибо, обязательно проведу его приятно», а потом добавлял с кривоватой улыбкой, стараясь выговаривать слова на американский манер: «Я обожаю Нью-Йорк».

— Зара, это самый гостеприимный город в мире! — прокричал он в трубку так громко, что его слова повторились коротким эхом.

— Тесс говорит, что на самом деле они тебе ничего не желают. — Гигантское расстояние превратило голос Зары в отдаленное тихое завывание. — Они это говорят неискренне.

— Тесс ошиблась насчет бандитов в иммиграционном отделе, так что вполне могла и с этим ошибиться. Тесс не владеет всей страной. Она унаследовала всего лишь небольшой ее кусочек.

— Дорогой, ты говоришь странные вещи, — заметила Зара. Когда она коснулась знакомой темы — заботы о Сэмми, — голос ее зазвучал тверже. — Ты как, в порядке? Я имею в виду, что ты там совсем один и…

— Я почти весь день провел на телевидении, — со смехом прервал ее Сэмми. — И был совсем один, если не считать ведущего и сорока миллионов зрителей. — Сэмми стал решать, стоит ли честно добавить, что не все передачи с его участием вышли в эфир и что иногда его аудитория составляла всего лишь полтора миллиона, как вдруг услышал полный упрека голос Зары:

— Ты не спрашиваешь про маму. — Именно неожиданная болезнь матери Зары, еще одного эмоционально зависимого от нее человека, стала причиной того, что поездка Зары в Нью-Йорк вместе с Сэмми отменилась в последнюю секунду.

Только после того, как Сэмми положил трубку, мягко поинтересовавшись здоровьем матери Зары и извинившись за грубое высказывание в адрес Тесс, он осознал, что Зара была совершенно права. Он действительно разговаривал как-то странно, и даже сам этому удивился. В Лондоне он никогда не осмелился бы сделать подобное замечание насчет Тесс. Осмелился? Сэмми взял себя в руки.

Заре, своей сильной и прекрасной Заре, он, разумеется, мог говорить что угодно. Она была его женой. Как семейная пара, они были очень близки, с чем соглашалось все их окружение. То, что у них не было детей (это решение они приняли еще в дни бедности да так с тех пор и не отменили его), лишь укрепляло их связь. Поскольку основой их брака было не сиюминутное неудержимое сексуальное влечение, а нечто более глубокое, более интимное (секс никогда не играл в нем главной роли, даже в самом начале), узы, соединяющие их, с годами только становились прочнее. Сэмми сомневался, что в Лондоне найдется пара с более искренними отношениями.

Все это было правдой, о которой приятно вспомнить. Вот только случилось так, что в последние годы Тесс сделалась постоянной центробежной силой в их жизни: мнение Тесс учитывалось при покупке одежды, при оформлении интерьера и особенно при выборе штор. Короче, полный отстой! (Выражение это Сэмми позаимствовал у Клоды.) Кроме того, баснословные деньги Тесс каким-то образом делали ее мнение весомее, что было довольно странно, учитывая то, что Зара презирала людей, разбогатевших не своим трудом.

«Ну, хорошо. Теперь и у меня есть деньги. Много. Я их заработал», — думал Сэмми, надевая новый светло-голубой пиджак, который Зара — да, Зара — заставила его купить. Он посмотрел на себя в одно из огромных зеркал в золоченых рамах, украшавших его номер в «Барраклоу», для чего ему пришлось отодвинуть в сторону большой букет — подарок от управляющего гостиницы (или от Клоды?). Вот он, Сэмми Люк — покоритель Нью-Йорка или, по крайней мере, американского телевидения. В следующий миг он рассмеялся над собственной нелепостью.

Сэмми вышел через гостиную на маленький балкончик и посмотрел вниз на ленту растянувшейся внизу дороги, на крыши зданий, на Центральный парк, раскинувшийся посреди всего этого манящим зеленым пятном. Если говорить правду, Сэмми сейчас был по-настоящему счастлив. И причиной тому был не только успех его книги и не весьма прибыльная, как и предсказывала Клода, телевизионная слава, и даже не усиленное внимание прессы, хотя среди рецензий на его книгу были и разгромные, опять-таки, как предрекала Клода. Истинной причиной было то, что в Нью-Йорке Сэмми Люк чувствовал себя любимым. Любовь эта была всеохватывающей, удивительной и обезличенной. Это чувство ничего не требовало взамен. Это было похоже на электрический камин, в котором бутафорские раскаленные уголья горят, даже когда он выключен. Нью-Йорк пылал, но не мог обжечь. В глубине души Сэмми чувствовал, что еще никогда в жизни не был так счастлив.

Неожиданно снова зазвонил телефон. Сэмми ушел с балкона. Он ожидал один из трех звонков. Во-первых, это мог быть дежурный звонок Клоды: «Привет, Сэмми, это Клода… Слушай, последнее шоу, которое ты записал, — просто великолепно. Наша девочка из отдела рекламы, которая присутствовала на записи, сказала, что вначале все пошло не очень гладко (она испугалась, что они хотели разнести тебя в пух и прах)… Но вышло все как нельзя лучше… Фух!» Очередная порция интересных звуков, изданных ее подвижными и очень чувственными губами. «Молодчина, Сэм! Ты их сделал! Та девушка, похоже, защищала тебя. Как там ее? Сью, Мэй? Джоани. Точно, Джоани. Она без ума от тебя. Нужно будет мне с ней поговорить. Что это такой симпатичной девушке вздумалось увиваться за мужчиной, да к тому же женатым…»

Физическое влечение Клоды к собственному полу было предметом грубоватых шуток между ними. Странно, но в Нью-Йорке даже это не казалось ему чем-то из ряда вон выходящим. В Англии Сэмми был поражен, хоть и не подал виду, откровенностью ее намеков. Еще больше его взволновало то, что однажды она хлопнула его по заднице, несомненно, в шутку, но добавив при этом: «Ты сам немного смахиваешь на девушку, Сэмми». Нельзя сказать, что это замечание его ободрило. Впрочем, даже это меркло в сравнении с тем стыдом, который он испытал, когда как-то раз Клода игриво заявила о своем влечении к Заре и подивилась, как это Зара (если не брать во внимание деньги) терпит его, Сэмми. Однако в Нью-Йорке все это вызывало у Сэмми лишь веселье.

Еще ему было приятно слышать (хоть это и было сказано несерьезным тоном), что он нравился Джоани, девушке из отдела рекламы, отвечавшей за его рабочий график, потому что Джоани, в отличие от красивой и пугающей пиратки Клоды, была маленькой и нежной.

Вторым возможным абонентом была сама Джоани. В таком случае она должна была звонить из вестибюля «Барраклоу», где ждала его, чтобы отвезти в телестудию на другом конце города на запись очередного интервью. Позже Джоани привезет его обратно к гостинице и сама, как обычно, заплатит за такси, словно предполагая, что его нервная система не выдержит, если они отойдут от этой традиции. Когда-нибудь, с улыбкой подумал Сэмми, он, возможно, даже пригласит Джоани зайти в его номер… В конце концов, для чего еще нужны гостиничные номера? (Сэмми никогда раньше не жил в гостинице в собственном номере: его английский издатель во время промо-туров по старинке селил своих писателей в смежных спальнях.)

Наконец, звонок мог быть от Зары. Их последний разговор, несмотря на все его извинения, закончился не на удовлетворительной ноте, и Зара, оставшись одна в Лондоне, наверняка теперь беспокоилась о муже. Мысль о Заре вдруг заставила его почувствовать какую-то внутреннюю удовлетворенность: в конце концов, ей было совершенно не о чем беспокоиться. «Кроме разве что Джоани», — добавил он про себя с улыбкой.

Раздавшийся из телефонной трубки голос поколебал удовлетворенность Сэмми.

— Я видела вас вчера по телевизору, — прошептал женский голос. — Ты ублюдок, Сэмми Люк. Я приеду в твой номер и отрежу тебе твой маленький…

Последовало подробное анатомическое описание того, что обладатель голоса собирался сделать с Сэмми Люком. Тихие чудовищные непристойности, жуткие и неожиданные, неприятные для его слуха, как отвратительный скрежет железа по стеклу, продолжали какое-то время изливаться из невинного белого гостиничного телефона, пока Сэмми не догадался прижать трубку к груди и заглушить голос своим новым голубым пиджаком.

Через пару секунд, думая, что заставил умолкнуть ужасный шепот, Сэмми снова поднес трубку к уху. Он успел расслышать слова:

— Желаю приятно умереть, мистер Люк.

Потом наступила тишина.

Сэмми стало плохо. В следующий миг он уже бежал через роскошную гостиную, еле сдерживая позыв к рвоте. Ванная в его шикарном номере находилась в дальнем конце огромной спальни, и, когда он ворвался в нее, ему показалось, что он пробежал несколько миль.

Сэмми лежал, тяжело дыша, на ближайшей к двери в ванную кровати, которая предназначалась для Зары, когда телефон снова зазвонил. Он поднял трубку, отставив ее от уха, прислушался и узнал веселый участливый голос гостиничной телефонистки.

— О, мистер Люк, — говорила она, — пока вы только что разговаривали по телефону, вам звонила Джоани Лазло из «Порлок паблишерс». Она обещала перезвонить, но просила передать вам, что назначенная на сегодня запись отменяется. Ведущий Макс Сигранд в командировке и не успевает вернуться вовремя. Очень жаль, что так вышло, мистер Люк. Это хорошая передача… Но она сказала, что сегодня вечером принесет вам договора на участие в других передачах… Желаю приятно провести день, мистер Люк. — И жизнерадостная телефонистка отключилась. Но на этот раз Сэмми вздрогнул, когда услышал знакомую фразу.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем позвонила Джоани. Она сообщила, что находится внизу, в вестибюле, с несколькими копиями «Плачущих женщин» и спросила, не занести ли их ему в номер. Когда она вошла в дверь гостиной с большой, полной книг мексиканской сумкой в руках, на щеках у нее выступил румянец. Джоани поздоровалась, как всегда, глядя на него восторженными глазами. И все же Сэмми не мог поверить, что недавно думал о том, чтобы соблазнить ее — или вообще кого-либо — в своем позолоченном номере среди ваз с цветами. Теперь ему казалось, что это было очень-очень давно.

Дело в том, что за те несколько часов, пока Сэмми ждал Джоани, он принял еще два звонка. Шепот, описывая ожидающую его судьбу, сделался смелее, но остался таким же тихим. По непонятной для себя причине Сэмми дослушал все до конца. Наконец последовала фраза, которую он подсознательно ожидал. И все же сердце у него екнуло, когда он услышал слова: «Желаю вам приятно умереть, мистер Люк».

Когда последовал второй звонок, он сразу бросил трубку, а потом позвонил оператору.

— Все! — произнес он громким, возбужденным голосом. — Хватит!

— Прошу прощения, мистер Люк?

— Я имел в виду, что не хочу больше таких звонков.

— Как скажете. — Телефонистка была другая, не та жизнерадостная женщина, любительница телевизионных ток-шоу, но с таким же дружелюбным голосом. — Я пока не буду пропускать ваши звонки. Рада помочь. До свидания. Желаю приятно провести вечер.

Может быть, Сэмми стоило спросить нового оператора, кто ему звонил? Наверняка она с не меньшей радостью пообщалась бы с ним на эту тему. Но, пребывая в потрясенном состоянии, он не смог заставить себя заговорить с еще одним безликим и неунывающим ньюйоркцем. К тому же самый первый звонок соединяла веселая любительница телевизионных ток-шоу… Зара. Нужно рассказать все Заре. Она наверняка решит, что им делать. Точнее, что ему делать.

— Что происходит? — воскликнула она. — Я три раза пыталась тебе позвонить, а эта чертова операторша отказывалась меня с тобой соединять. Ты в порядке? Я звонила, потому что ты как-то странно разговаривал. Как будто обкурился чего-то. Смеялся, хотя ничего смешного не говорил. На тебя это не похоже. Я знаю, Нью-Йорк действует возбуждающе, но я никогда не думала, что…

— Я не в порядке, — прервал ее Сэмми. — Совсем не в порядке. — Он услышал, как надрывно прозвучал его голос. — Тогда я был в полном порядке, в полнейшем порядке, а сейчас наоборот.

Поначалу Зара никак не могла понять, что ей рассказывает Сэмми, и ему в конце концов пришлось прекратить попытки описать свое прежнее восторженное состояние. С одной стороны, она, похоже, просто не могла взять в толк, о чем он говорит, а с другой, Сэмми, ощущая чувство вины, понимал, что в немалой степени причиной его временного помешательства было то, что в нужный момент рядом с ним не оказалось Зары. Поэтому Сэмми просто согласился с тем, что, прибыв в Нью-Йорк, вел себя несколько необычно, после чего попросил ее посоветовать, как ему быть дальше.

Как только Сэмми сделал это признание, Зара заговорила более привычным голосом: отрывистым, но уверенным. Она предложила позвонить Клоде в «Порлок».

— Если честно, Сэмми, я не понимаю, почему ты не позвонил ей сразу. — Зара заметила, что если Сэмми сам не сумел этого сделать, то Клода наверняка сможет поговорить с гостиничными, телефонистами и сделать так, чтобы подобные звонки отфильтровывались.

— Может, Клода даже знакома с этой женщиной, — несмело вставил Сэмми. — У нее есть очень странные друзья.

Зара рассмеялась.

— Надеюсь, не настолько странные. — Она уже несколько успокоилась, и Сэмми, перед тем как положить трубку, не забыл поинтересоваться здоровьем ее матери, а услышав, что Тесс вылетела в Америку по делам, даже сказал, что с радостью встретился бы с нею.

Когда Джоани вошла в номер, Сэмми рассказал ей о звонках с угрозами и, увидев на ее лице жалость, испытал внутреннее удовольствие.

— Это просто ужасно, Сэмми, — пробормотала она, ее светло-карие глаза прочувствованно заблестели. — Клода в данный момент не у себя в офисе, но, если позволишь, я сама прямо сейчас поговорю с управляющим.

Сэмми было как-то странно чувствовать, что Джоани больше не привлекает его. В ее дружелюбии было даже что-то раздражающее. Возможно, под этой яркой обложкой скрывалась пустота, и Тесс была права насчет того, что все ньюйоркцы неискренние. Как бы то ни было, Сэмми был рад, когда Джоани наконец ушла, прихватив подписанные книги.

Он не предложил ей выпить, несмотря на то что она принесла ему сигнальный экземпляр воскресного литературного приложения «Нью-Йорк таймс», в списке самых продаваемых книг которого «Плачущие женщины» поднялись вверх на четыре позиции.

— Желаю приятно провести вечер, Сэмми, — мягко произнесла Джоани, когда закрывала дверь номера. — Я оставила Клоде сообщение у ее секретарши, и завтра я тебе перезвоню.

Но вечер прошел не особенно приятно. Он сделал большую глупость и заказал ужин в номер. Причиной тому было то, что его охватил какой-то глупейший страх, что звонившая ему женщина может подстерегать его где-нибудь рядом с гостиницей.

— Приятного дня, — машинально произнес официант, принесший еду на подогретом подносе, накрытом белой салфеткой, после того как Сэмми подписал чек. Сэмми готов был его задушить.

— День уже закончился. Сейчас вечер, — процедил он глухим злым голосом.

Он только что положил на счет несколько долларов чаевых. К этому времени официант, ловким привычным движением сунувший доллары в карман, уже был у двери. Он повернулся, на секунду растянул губы в улыбке и произнес:

— Да. Конечно. Спасибо, мистер Люк. Приятного дня. — Рука официанта легла на дверную ручку.

— Сейчас вечер! — вскричал Сэмми и почувствовал, как его бросило в дрожь. — Вы что, не понимаете? Вы согласны, что сейчас вечер?

Служитель гостиницы слегка оторопел, но совершенно не смутился и снова произнес:

— Да. Конечно. Вечер. До свидания. — После этого он ушел.

Сэмми налил себе виски из мини-бара. Есть ему уже не хотелось. Вид накрытой белой салфеткой тележки с ужином угнетал его, поскольку напоминал о разговоре с официантом, но ему не хватило мужества вытолкнуть тележку из своего номера в коридор. Он уже был не рад, что остался в гостинице, но вдруг сообразил, что сделал еще большую глупость, когда закрыл на ключ дверь в номер.

Поскольку Клода в тот день отсутствовала на работе, только Джоани нужно было винить в том, что гостиничные операторы не выполнили данных им указаний. Они пропустили очередной звонок неизвестной женщины примерно в десять часов, когда Сэмми смотрел по телевизору фильм с молодой Элизабет Тейлор в ожидании передачи с собственным участием, которая должна была начаться в полночь. Предполагалось, что операторы будут предварительно сообщать ему имя каждого звонящего, но этот звонок прошел напрямую.

На этот раз прощание прозвучало еще более зловеще:

— Желаю приятно умереть. Я скоро приду за тобой, Сэмми Люк.

Несмотря на изрядную порцию виски (он выпил еще одну бутылочку из мини-бара), Сэмми все еще дрожал, когда позвонил оператору, чтобы выразить свой протест:

— Я по-прежнему получаю эти звонки. Вы должны с этим что-то сделать. Вы же должны были не соединять меня.

Телефонистка (снова незнакомый голос) сильно удивилась, но отвечала очень доброжелательно, только теперь Сэмми чувствовал, что доброжелательность эта была насквозь фальшивой. Если даже ее ответ был правдивым, это означало, что она была настоящей дурой. Она даже не помнила, что за последние десять минут направляла в его номер какие-либо звонки. Сэмми не решился дать ей указание не соединять его вообще ни с кем, потому что ему могла снова позвонить Зара. Или Клода. (Где была Клода сейчас, когда он нуждался в защите от этой чокнутой феминистки?) Он был слишком подавлен, чтобы полностью отрезать себя от внешнего мира. Что посоветовала бы Зара?

Решение, возникнув, показалось очень простым. Сэмми позвонил управляющему гостиницей и пожаловался на дежурную телефонистку. Управляющий, как и телефонистка, сильно удивился, но остался вежлив:

— Угрозы, мистер Люк? Уверяю вас, в «Барраклоу» вы находитесь в полнейшей безопасности. Естественно, у нас есть охрана, и мы всегда… Конечно, если вы хотите, чтобы я поднялся к вам и мы обсудили этот вопрос, я буду счастлив…

Явившийся управляющий оказался очень приятным человеком. Он упомянул не только выступления Сэмми на телевидении, но даже обмолвился, что прочитал его книгу. Она ему понравилась настолько, что он даже купил экземпляр для своей восьмидесятитрехлетней матери, которая видела Сэмми в шоу «Сегодня», и та тоже была в восторге от «Плачущих женщин». Впрочем, умелая любезность повергла Сэмми в еще большее уныние, поскольку он так и не понял, поверил ли тот его рассказу или же принял его за очередную жертву славы. Что, если все гости «Барраклоу» ведут себя так же и только и делают, что жалуются на вымышленные угрозы? Сэмми был настолько измучен, что и это предположение не смог обдумать.

В полночь он снова включил телевизор и стал смотреть на себя в голубом пиджаке, хохочущего и купающегося в собственном остроумии, отрицающего в десятый раз, что имеет садистские наклонности и что «Плачущие женщины» основаны на личном опыте.

Когда вскоре после окончания передачи тишину номера разорвал резкий телефонный звонок, Сэмми решил, что это может быть только его неведомая преследовательница. Однако вид себя прежнего, такого, каким он стал в Нью-Йорке (обходительным, уверенным), вернул ему какие-то осколки мужества. Поднимая трубку, Сэмми заметил, что уже не дрожит.

Это была Клода. Она только что вернулась в Нью-Йорк и получила от секретарши послание Джоани. Клода внимательно выслушала все, что рассказал Сэмми, и ответила без свойственной ей самоуверенности в голосе.

— Не нравится мне это, — произнесла она после необычно долгой для нее паузы. — Со времен Энди Уорхола никто не знает, на что способны эти шутники. Может, завтра сделать сообщение для прессы? Заодно тиражи поднимем… Хотя, может быть, и не стоит. Я подумаю об этом. Утром позвоню Джоани. — К огромному облегчению Сэмми, Клода взяла дело в свои руки.

Клода снова помолчала, а когда заговорила снова, голос ее звучал мягко, почти по-матерински. Как ни странно, она напомнила ему Зару.

— Слушай, малыш Сэмми, оставайся у себя, и я скоро приеду. Мы же не хотим потерять известного автора, правда?

Сэмми снова вышел на балкончик и посмотрел на уличные огни, горевшие далеко-далеко внизу. Он недолго в них всматривался, отчасти из-за того, что страдал от головокружения (хотя в Нью-Йорке с этим у него стало намного лучше), отчасти из-за мысли о том, что там, внизу, может находиться его враг. Огни уже не казались Сэмми приветливыми. Глядя вниз, он представил себе Клоду, эту сильную женщину, заменившую ему Зару, как она спешит ему на помощь.

Когда Клода довольно неожиданно вошла в номер (возможно, она не хотела тревожить его звонком из вестибюля?), она действительно выглядела очень сильной. И красивой. Она была в черных дизайнерских джинсах и черной шелковой блузке, сквозь которую виднелись очертания плоской мускулистой груди с четко очерченными сосками. Ее грудь напоминала грудь молодого греческого атлета.

— Малыш Сэмми, — произнесла она нежным голосом. — Кто мог напугать тебя?

Дверь на балкон была все еще открыта. Клода заставила Сэмми налить виски себе и ей (железные нотки, послышавшиеся в этом указании, напомнили Сэмми о прежней Клоде). Потом не терпящим возражений голосом она велела ему выпить две загадочные таблетки, по форме похожие на бомбы, пообещав, что после них он будет спать, как младенец, и никакие «нехорошие» звонки его больше не побеспокоят.

Поскольку Клода, похоже, намеревалась оставаться рядом с ним и очень близко ее длинная рука нежно и нерушимо лежала у него на плечах, — Сэмми даже слегка обрадовался, когда она приказала вынести бокалы с виски на балкон, где обстановка была не такой интимной.

Сэмми с бокалами подошел к перилам и посмотрел вниз. Он чувствовал себя немного лучше. Какая-то доля прежнего благожелательного отношения к Нью-Йорку вернулась к нему, когда виски и таблетки начали оказывать воздействие. Сэмми уже не казалось, что его враг находился внизу, на улице, у входа в гостиницу.

В некотором смысле Сэмми, конечно, был прав, ибо враг его находился не внизу на улице, а молча стоял у него за спиной, на балконе, и выступающие из манжет элегантной черной шелковой блузки руки, большие, умелые и сильные, были затянуты в черные перчатки.

— Желаю приятно умереть, Сэмми Люк.

Даже знакомая фраза не успела обдать холодом его сердце, когда Сэмми понял, что летит вниз, вниз, на темную ленту нью-йоркской улицы, до которой было двадцать три этажа. Два бокала с виски выпали из его рук, и крошечные ледяные осколки стекла разлетелись далеко во все стороны от того места, куда упало маленькое бесформенное тело. То, что было в бокалах, исчезло, и на всей Мэдисон-авеню ни один человек не заметил, чтобы на лицо ему упали капли виски.

Мягкое сердце Джоани не выдержало, и она расплакалась, когда полицейские показали ей предсмертную записку Сэмми с его подписью, которую она столько раз видела на его книгах. Сам текст был напечатан на старенькой портативной печатной машинке, которую Сэмми привез с собой в Нью-Йорк. Джоани пришлось подтвердить, что Сэмми находился в подавленном настроении, когда она в последний раз видела его в гостинице. Об этом свидетельствовало и количество виски, которое Сэмми выпил перед смертью (даже падая, он держал в руках два бокала, сказали полицейские), не говоря уже о таблетках.

Официант своим рассказом дополнил общую картину.

— По-моему, парень был совсем не в себе, когда я принес ему в номер ужин, — сказал он и прибавил: — И еще ему было очень одиноко. Поговорить хотелось. Ну, вы знаете, какие они, эти самоубийцы. Он хотел меня задержать и сказать что-то. Я бы задержался, да занят был. — Весь вид официанта говорил о том, что ему было искренне жаль, что все так закончилось.

Управляющему гостиницей тоже было жаль, и это было с его стороны весьма достойно, если принять во внимание тот факт, что газеты, сообщая о смерти Сэмми, не забыли упомянуть, что он упал с балкона «Барраклоу».

Одна из телефонисток, веселая знакомая Сэмми, расстроилась еще больше:

— Боже, поверить не могу! Да я ведь только что его по телевизору видела!

Вторая телефонистка была сдержаннее и сообщила только, что Сэмми за весь вечер так и не смог определиться, хочет он, чтобы ему звонили, или нет.

В Англии Зара Люк рассказала о том, как прошел последний день Сэмми, и о его подозрениях, впрочем, ничем не подтвержденных, насчет того, что его якобы кто-то преследует. Кроме того, она не стала скрывать, что Сэмми давно страдал нервными срывами и особенно боялся путешествовать в одиночку. Надо отметить, что это признание не особенно удивило их друзей.

— Никогда не прошу себя за то, что отпустила его одного, — надломленным голосом закончила Зара.

Клода Нансен из «Порлок паблишерс» выступила с прочувствованным заявлением насчет трагедии.

Она же встретила вдову писателя в аэропорту, когда Зара через неделю прилетела в Америку выполнить горькие обязанности, вызванные смертью Сэмми.

В аэропорту Клода и Зара обнялись, как и подобает в такую минуту, молча, со слезами. Лишь позже, когда они остались наедине в квартире Клоды (ибо останавливаться в «Барраклоу» Заре, разумеется, было нельзя), начались более нежные ласки, имевшие более глубокий смысл. Начались, но не закончились: у них не было причин торопить события.

— В конце концов, в нашем распоряжении все время, которое есть в мире, — прошептала вдова Сэмми издателю Сэмми.

— И все деньги, — так же тихо ответила ей Клода и подумала, что нужно будет не забыть сказать Заре, что в воскресенье «Плачущие женщины» займут первую строчку в списке бестселлеров.

ПАТРИЦИЯ МОЙЕС Честный шантажист

Патриция Мойес (1923–2000) родилась в Дублине, но последние годы жизни провела на Британских Виргинских островах. Ее называли последним писателем Золотого века, потому что ее произведения выдержаны в традициях Агаты Кристи, Дороти Ли Сэйерс и других великих сочинителей детективов, которые издавались в период между двумя мировыми войнами. В своих книгах достоинства крепкого сюжета она подчеркивала выразительными образами персонажей. Из-под ее пера вышли почти двадцать романов, и все они посвящены приключениям супружеской пары — Генри и Эмми Тиббетт. В поздних книгах Мойес Генри становится главным суперинтендентом Скотланд-Ярда, а Эмми не только помогает ему в расследованиях, но иногда и берет дело в свои руки. Ее романы отличаются безукоризненно выстроенным сюжетом, среди них «На повестке дня смерть» (1962), «Сезон снегов и грехов» (1971) и «Смерть. Слово из шести букв» (1983).

Рассказы Патриции Мойес тоже превосходны, и вошедшая в этот сборник история о принципиальном шантажисте была признана одним из лучших детективных рассказов 1982 года.

~ ~ ~

Любой молодой человек, собирающийся стать серьезным шантажистом, должен понимать, что он выбрал нелегкую, возможно, даже опасную профессию, в которой не последнюю роль играют сноровка, ловкость и глубокое знание человеческой природы. Но самое главное: он должен научиться не быть жадным. Если бы Гарри Бессемер не был жадным, он мог бы и по сей день продолжать заниматься своим весьма прибыльным делом в Лондоне.

Гарри пришел в эту профессию обычным, можно даже сказать, классическим путем. Его родители, простые люди из низов среднего класса, жившие на севере Англии, обрадовались и почувствовали нечто вроде гордости, когда Гарри после окончания школы (учился он более-менее успешно, но звезд с неба не хватал) заявил, что собирается ехать в Лондон. Это доказывало, что парень храбр и независим. Родители обрадовались еще больше, когда он написал, что его приняли учеником в столичную полицию. Неплохое начало для мальчишки — сразу видно, из какого он теста. Быть ему главным инспектором, не меньше.

Вообще-то годы, проведенные на службе в полиции, Гарри особого удовольствия не принесли. На его вкус, работа была слишком тяжелой, а зарплата слишком маленькой. Но она дала ему неоценимый опыт и навыки, благодаря чему, уволившись из полиции, он без труда сумел устроиться сыщиком в уважаемое детективное агентство.

Поначалу он стаптывал себе ноги, занимаясь скучными делами о разводах (в те дни по британскому законодательству для расторжения брака требовались, так сказать, самые грязные доказательства, которые мог добыть только наемный детектив). Однако в работе он проявил усердие и изобретательность, и через какое-то время ему стали поручать более сложные и интересные дела, связанные с солидными и богатыми клиентами, которые по той или иной причине не хотели связываться с официальными властями. То, что он открыл, занимаясь этими делами (а именно то, что каждый человек уязвим, какое бы место в обществе он ни занимал), в конце концов и подтолкнуло его к решению стать шантажистом.

Разумеется, для него очень важно было обнаружить и иметь постоянный доступ к тем вещественным доказательствам, поисками которых он занимался по работе: письма, фотографии, даже пленки, хотя на последние он никогда не полагался. Начальству он сообщал, что поиски улик результатов не дали. Клиент мог после этого успокоиться, решив, что порочащий его документ более не существует, но мог и обратиться к другим частным детективам, и в таком случае было жизненно необходимо сделать так, чтобы и они ничего не нашли.

Осталось решить, где хранить все эти ценные документы. Гарри переехал из небольшого домика, который он снимал в пригороде Лондона, в такой же дом, но с другой стороны города, где поселился под вымышленным именем. В подвале он установил надежный сейф, фотокопировальный аппарат и обустроил там небольшую фотолабораторию. Собрав достаточное количество компрометирующего материала, он уволился со службы и начал карьеру профессионального шантажиста.

Какая жизнь для шантажиста лучше, семейная или холостая, — вопрос спорный. Жена может быть полезна в том смысле, что женатый мужчина выглядит более респектабельно. Но, с другой стороны, это означает, что в свой очень личный мир приходится пускать другого человека. Гарри нашел неплохой выход. На свои сбережения, прибавив к ним небольшое наследство, полученное от родителей, в другом лондонском пригороде он купил маленькую химчистку с жилым этажом наверху. После этого он женился на милой и симпатичной, но не слишком яркой девушке по имени Сьюзен. Она занялась химчисткой и с головой ушла в это совершенно законное дело.

Сьюзен не было известно о существовании дома в пригороде, и она искренне верила, что муж ее занимался какими-то операциями с недвижимостью на севере, что, по ее мнению, и было причиной его частых отлучек. По простоте душевной тем же она объясняла и достаток, в котором они жили и который вряд ли могла принести маленькая химчистка.

Гарри прекрасно знал, что в работе шантажиста одной из самых больших трудностей является собственно процесс получения денег от шантажируемого, который должен проходить без непосредственного контакта шантажиста и его жертвы и, разумеется, без каких бы то ни было записей и вне банковской системы. Работал он только с наличными, и в этом химчистка была идеальным прикрытием. Он купил фургончик с надписью «Быстрая чистка» на боку и сам стал заниматься доставкой, но исключительно к домам своих жертв.

Выдавая себя за простого водителя, работающего на «Быструю чистку», каждому из своих «подопечных» он представлялся новым именем. Система получения денег была проста. Гарри раз в неделю или две заезжал к жертве, забирал в чистку что-то из вещей, а когда привозил обратно действительно вычищенную одежду, его неизменно ждал пакет с чеком за услуги химчистки, в котором лежала требуемая сумма наличными. Таким образом, если его клиенты были достаточно богаты, чтобы держать прислугу (а таких у него было большинство), последние даже не подозревали, что происходит. Неудивительно, что Гарри гордился своей схемой.

Несколько лет все шло гладко. Потом Гарри стала тревожить растущая вседозволенность современного лондонского общества. Вскоре он понял, что многочисленные актеры и актрисы, люди богатые, были для него клиентами совершенно бесперспективными. Они бы просто рассмеялись ему в лицо, а свою скандальную историю продали бы какой-нибудь газете за большие деньги. Даже аристократию охватило непозволительное, по строгим меркам Гарри, безразличие к своим порокам. Теперь получить от них практическую пользу можно было лишь в том случае, если они каким-то образом были тесно связаны с королевским семейством. Неплательщики налогов все еще представляли интерес, но, к сожалению, служба внутренних государственных налогов уже научилась сама успешно вылавливать правонарушителей. Гомосексуальность перестала быть преступлением, и знаменитости подталкивали друг друга к публичному признанию своей нетрадиционности. Чуть ли не единственным направлением остались политики и дипломаты. Короче говоря, все это вкупе с инфляцией привело к тому, что жизнь честного шантажиста с каждым днем становилась все тяжелее и тяжелее.

Одним из лучших клиентов Гарри, который никогда его не подводил, был достопочтенный мистер… Впрочем, пусть лучше он зовется Икс. Мистер Икс был членом парламента, заместителем министра и в высшей степени уважаемым человеком. Он был женат на аристократке и ходил в непримиримых противниках Временной ирландской республиканской армии. Гарри раздобыл отличные доказательства (фотографии и письма) того, что мистер Икс находился в гомосексуальной связи с молодым ирландцем, для которого снимал скромную квартиру в восточном Лондоне на окраине Ислингтона, подальше от своего роскошного кенсингтонского особняка в западном Лондоне. Более того, молодой ирландец подозревался в незаконных связях с ольстерскими террористами. С точки зрения Гарри, это был идеальный расклад.

И даже более того, между Гарри и мистером Икс со временем установилось полное доверие, если не сказать дружба. В уплату за свободу действий Гарри требовал вполне разумную цену и никогда не повышал ее. К тому же он взял за правило лично следить, чтобы одежда мистера и миссис Икс была вычищена и выглажена по лучшему разряду. Их связь могла бы длиться очень долго, если бы Гарри не стал жадным.

Вся беда в том, что за одну неделю Гарри потерял двух постоянных клиентов. Одним из них был знаменитый писатель, автор «крутых» мужских романов, который неожиданно выступил в печати с подробностями своей любовной связи с каким-то рядовым морской пехоты. Это удвоило продажи его книг и лишило всякой ценности имеющуюся у Гарри компрометирующую фотографию. Вторым был член парламента (случай с неуплатой налогов, который остался незамеченным властями, но не Гарри). Он взорвался, открывая одно из заминированных писем, которые ирландские террористы разослали политикам, несогласным с их взглядами.

Этот двойной удар по финансовому положению Гарри заставил его пойти на решительный шаг. Он послал письмо достопочтенному мистеру Икс в Палату общин, оформив его так, будто его автором был кто-то из избирателей мистера Икс. В письме содержалось требование о немедленной встрече с парламентарием для разговора о коммунальных и государственных налогах в его избирательном округе. Каждый британский избиратель имел право обсудить со своим депутатом эти вопросы, и в здании парламента были даже предусмотрены отдельные комнаты для таких бесед. Таким образом Гарри впервые встречался лично с мистером Икс, и, конечно же, он подписал письмо тем именем, под которым его знал мистер Икс. Вскоре Гарри получил письмо от секретаря мистера Икс, в котором ему сообщалось о том, что встреча назначена на следующую неделю.

Достопочтенный мистер Икс был совсем не дурак. Он сразу понял, что его ждет, и не ошибся. В тиши переговорной комнаты Гарри прямо заявил ему, что счета за чистку одежды, получаемые им каждые две недели, будут утроены, начиная со следующего раза, то есть с конца этой недели.

Мистер Икс улыбнулся своей обычной улыбкой. Он согласился с Гарри, что при нынешней инфляции увеличение было вынужденной мерой. Но Гарри это сразу насторожило, он почувствовал, что оказался на тонком льду, который может в любой миг под ним провалиться. Ведь, собираясь на встречу, он ожидал от своего клиента хотя бы какого-то сопротивления.

— Тут только одна закавыка, — продолжил мистер Икс. — Банки сегодня уже закрыты, а я завтра с утра улетаю в Бельгию на конференцию НАТО. Вы примете чек?

— Вызнаете мои условия, — ответил Гарри, почуяв неладное. — Только наличные.

— Что ж… — Мистер Икс вздохнул. — Я не вижу способа выйти из этой ситуации. Если вы согласитесь подождать до следующего месяца…

— Вы слышали, что я сказал. На этой неделе, — произнес Гарри, у которого были свои финансовые сложности.

Тут мистера Икс озарило.

— Есть выход! — сказал он. — В аэропорту есть банки, которые завтра откроются до того, как я улечу. Я там сниму деньги и пошлю вам.

— Пошлете?

— По почте. Если вы дадите мне свой адрес…

— Нет, — твердо ответил Гарри. — Я не хочу, чтобы такие суммы наличными приходили в химчистку.

— Ну… Тогда, может быть, у вас есть другой адрес, личный?

— На это вы меня не купите, — отрезал Гарри. — Я заберу деньги у вас дома… И наличными.

— Что же вы, Гарри, — обиженным голосом произнес мистер Икс, — разве вы не видите, что я пытаюсь помочь вам? В конце концов, мы же доверяем друг другу, не так ли?

— Пока что да, — осторожно промолвил Гарри.

— Ну, хорошо. А как вам такое: я пошлю деньги из аэропорта в пакете на свой адрес. Мне, конечно, придется изменить почерк, но это не сложно. На пакете я напишу: «Конфиденциально. Лично в руки», и слово «конфиденциально» подчеркну тремя линиями, чтобы вы сразу его узнали.

— И что дальше?

— Пока меня не будет, моя почта будет складываться на мраморный столик в прихожей. Ну, вы знаете его. Когда дворецкий уйдет собирать одежду для чистки, вы просто возьмете пакет и положите себе в карман. Как вам план?

— Неплохо, — признал Гарри, медленно кивая головой. — Неплохо, — повторил он и улыбнулся. — Иметь с вами дело — одно удовольствие, сэр. Вы истинный джентльмен.

Немного позже, вечером, мистер Икс сказал своему ирландскому другу:

— Знаешь, Пэдди, надо сделать так, чтобы я получил письмецо с бомбой.

— Но…

— О, не беспокойся. Я сумею его узнать, и сразу отнесу в полицию. Появились слухи, что я, возможно, и не такой уж противник ИРА, каким кажусь…

— Хорошо, — ответил Пэдди, который был практичным молодым человеком. — И что ты хочешь?

— Бомбу надо послать завтра утром из аэропорта, — сказал мистер Икс.

— Но я не успею…

— Ты справишься, — уверенно произнес мистер Икс.

— Ну… Да, хорошо. Наверное, справлюсь.

— Конверт я подпишу сам. Сходи-ка принеси, только не маленький.

— Есть, сэр! — воскликнул Пэдди с шаловливой улыбкой и шутливо отдал честь. Через минуту он вернулся с большим плотным конвертом.

Мистер Икс принялся выводить большими прописными буквами, с ошибками, собственное имя и адрес. Потом добавил «Конфиденциально. Лично в руки» в верхнем левом углу и подчеркнул слово «конфиденциально» тремя линиями.

— Положи внутрь побольше газет или чего-нибудь, — сказал он, передавая конверт Пэдди. — Должно выглядеть так, будто пакет забит. Все понял?

— Так точно, сэр, — браво повторил Пэдди и взял пакет. — Прямо сейчас сгоняю к парням, они сделают.

— Молодец, — сказал мистер Икс.

Через три дня Гарри, как всегда, приехал на своем грузовичке к кенсингтонскому дому своего клиента. Как всегда, дворецкий попросил его подождать в прихожей, пока он сходит за грязной одеждой. Дворецкого, который всю жизнь работал в богатых домах, очень раздражало то, что прислугу приходилось пускать в дом через парадный вход из-за того, что пристройка на заднем дворе, через которую вел черный ход, была продана за огромные деньги.

Как только дворецкий ушел, Гарри приблизился к мраморному столику. Разумеется, пакет был на месте, туго набитый и подписанный хоть и измененным, но узнаваемым почерком мистера Икс. Он взял пакет и опустил его в карман, как раз перед тем как дворецкий вернулся с мешком, полным одежды для чистки.

— Во вторник завезу, — жизнерадостно сказал Гарри и направился к двери.

Как же он ошибался! Едва сев в грузовичок, он вскрыл пакет, после чего сам Гарри, его грузовичок, одежда и часть парадной лестницы мистера Икс разлетелись на мелкие кусочки.

Гарри допустил еще одну серьезную ошибку, такую же непростительную, как его жадность. Если бы он навел справки, то узнал бы, что на той неделе в Бельгии никакой конференции не проводилось. Достопочтенный парламентарий, который в действительности уехал на несколько дней к сестре в деревню, вернулся в Лондон, как только услышал новость, и был удивлен и даже шокирован случившимся.

Полиция проявила себя на высшем уровне, такие происшествия для них уже были не в новинку. Дворецкий сообщил: после взрыва он заметил, что конверт с отметкой «Конфиденциально. Лично в руки», который лежал на столике в прихожей, исчез. Он мог заключить только, что его взял посыльный из химчистки: либо украл, либо (что более вероятно) просто перепутал его с другим точно таким же конвертом, который все еще лежал на том столике. Этот конверт был подписан «Быстрая чистка», и в нем лежал чек от мистера Икс за чистку одежды на три фунта тридцать пенсов согласно счету-фактуре.

Поскольку бедный Гарри погиб, полиция решила оправдать его за недостаточностью улик и заключила, что он взял пакет по ошибке. Мистера Икс они поздравили с чудесным спасением.

Однако террористы посчитали иначе. Пэдди занимал в их организации гораздо более высокое положение, чем представлял мистер Икс, и он заволновался. Если слухи о том, что мистер Икс ведет двойную игру, достигли такого размаха, что сам мистер Икс решил устроить на себя ложное покушение, это означало, что он перешел в категорию представляющих опасность персон. Достопочтенный мистер Икс, избавившись от Гарри, пребывал в приподнятом, даже в благостном настроении, когда спустя пару недель открыл безобидный с виду конверт в Палате общин, в результате чего лишился головы. Так свершилось суровое правосудие.

РЕДЖИНАЛЬД ХИЛЛ Самое страшное преступление в мире

Реджинальд Хилл написал более сорока романов, включая серию о приключениях знаменитых Дэлзиела и Паско. Ассоциация писателей-криминалистов наградила его Золотым кинжалом за лучший детективный роман года, Ассоциация детективных писателей Америки номинировала его на премию «Эдгар», а в 1995 году Реджинальд Хилл получил Бриллиантовый кинжал Картье за выдающийся вклад в развитие жанра. Сейчас писатель живет на севере Англии в графстве Камбрия с женой Пэт и двумя кошками Пип и Марти.

~ ~ ~

Вчера из центрального корта во время решения одного из спорных вопросов за нарушение порядка был выдворен мужчина средних лет.

Из прессы

В детстве летними вечерами я любил сидеть с мамой на веранде нашего бунгало и смотреть на фламинго, скользящих над теннисным кортом, чтобы устроиться на ночлег на далеком озере.

Это было мое любимое время суток, а веранда — мое любимое место. Из мебели в ней были только низкий столик, несколько стоящих в разных углах плетеных кресел и старое английское фермерское кресло-качалка с широким сиденьем, продавленным и отполированным за долгие годы употребления.

Это было отцовское кресло. В конце дня он усаживался на него, удовлетворенно вздыхая, откидывался на спинку, вытягивал длинные ноги и непременно произносил:

— Это кресло, Колли, принадлежало еще твоему деду. Я тебе когда-нибудь говорил об этом?

— Да, отец.

— Да? Что ж, тогда я, наверное, рассказывал тебе и то, что мой отец говорил мне, когда сидел в этом кресле.

— «Жизнь — это игра, и играть нужно по правилам. А обман — самое страшное преступление в мире», — скороговоркой отвечал я.

— Молодец, малыш, — восклицал он, смеясь и бросая взгляд на маму, которая своей милой улыбкой заставляла улыбаться и меня.

Я всегда улыбался, когда видел ее улыбку. Тогда она казалась мне божественно красивой, и уж точно была самой красивой из тех единственных трех белых женщин, которые жили в пределах ближайших пяти сотен миль. Думаю, не только я считал ее такой. Бофф Гортон, молодой окружной офицер, бывало, говорил ей это открыто после третьего джина с тоником, и тогда она улыбалась, а отец смеялся. Бофф приходил довольно часто, якобы для того чтобы проверить, все ли у нас тихо (в то время уже произошли первые беспорядки), и сыграть пару сетов на нашем травяном теннисном корте. Я тогда был еще слишком мал, чтобы задумываться над тем, насколько серьезным было его восхищение мамой. Однажды, когда он в очередной раз пришел к нам в гости, отец задержался в буше, а я ночью встал попить воды и услышал яростный скрип качающегося кресла на веранде. Когда я пришел туда узнать, что происходит, я увидел маму, отдыхающую в кресле-качалке, и сидящего на полу Боффа, раскрасневшегося и запыхавшегося. Интересно, что Бофф удивил меня меньше, чем мама: тогда впервые в жизни я увидел, чтобы она занимала папино кресло.

Отец относился к Боффу скорее как заботливый старший брат. И только на теннисном корте между ними могли накаляться страсти, да и те были вызваны духом соперничества, а не ревностью. Как бы то ни было, их поединки неизменно превращались в яростное противостояние, в котором молодость Боффа и опыт отца настолько уравновешивали друг друга, что предсказать, кто из них победит, было невозможно.

У нас был чудесный корт. На то, чтобы довести эту прямоугольную английскую лужайку до ее нынешнего идеального состояния, было потрачено десять лет. Со всех сторон корт был окружен проволочной сеткой, нужной скорее для того, чтобы не пропустить на площадку диких животных извне, чем удержать внутри мячики. Люди попадали туда через небольшую, плотно пригнанную калитку, которая на ночь закрывалась на тяжелую цепь и большой висячий замок.

Отец и Бофф сыграли на нем в последний раз одним весенним днем, таким же теплым и роскошным, как лучшие английские летние вечера. Мамы тогда не было, она уехала принимать роды у нашей ближайшей соседки, которая безрассудно отложила отъезд. Как ни странно, отсутствие мамы как будто распалило двух мужчин сильнее, чем ее присутствие, и приглашение отца сыграть в тени прозвучало как вызов на дуэль.

Бофф, пытаясь развеять набегающие тучи, сказал мне:

— Колли, старина, не хочешь подавать мячики, пока мы будем играть?

— Да, Колли, — подхватил отец. — Давай с нами. Можешь заодно быть судьей. Будешь следить, чтобы все было по правилам.

— Судьей? — воскликнул, наливаясь краской, Бофф. — Нам нужен судья? Я имею в виду, никто ведь никого не собирается обманывать, верно?

— Жизнь — это игра, и играть нужно по правилам. А обман — самое страшное преступление в мире, — выпалил я.

— Как ты прав, Колли, — произнес отец, мрачно посматривая на Боффа. — Будешь судьей.

Больше они не спорили, но даже в том, как они разминались перед игрой, я почувствовал злость, которая взволновала и обеспокоила меня. А когда началась игра, это был такой яростный поединок, что никто из нас не заметил, как вокруг корта собрались зрители. Обычно только слуга наблюдал за игрой с почтительного расстояния в ожидании, когда его позовут принести освежающие напитки, хотя иногда мы замечали торчащую из кустов голову удивленного аборигена из странствующих племен. Но на этот раз все было иначе. Неожиданно я увидел, что корт окружен со всех сторон. Там было, наверное, двести человек. Все они стояли молча, но по их лицам без труда можно было прочитать их намерения, и в руках они держали копья и мачете.

— Отец! — задохнувшись, вскричал я.

Оба мужчины посмотрели в мою сторону, а потом увидели то, что видел я. На какой-то миг все замерло, а потом с жуткими воплями аборигены ринулись на нас. Бофф бросился к калитке, и на мгновение мне показалось, что он решил драться, несмотря на то что это было равносильно самоубийству, но окружных офицеров, как видно, учат другому. Он схватил цепь, намотал ее на стойку и защелкнул на ней замок.

Враги остались снаружи, но в то же время мы, разумеется, оказались заперты внутри.

Если бы у них были ружья, не имело бы никакого значения, где мы находимся, внутри или снаружи. К счастью, огнестрельного оружия у них не было, а сетка оказалась слишком мелкой для широких наконечников их копий. И все равно они вскоре прорубили бы проход в сетке, если бы Бофф второй раз не продемонстрировал качество своей подготовки. Отец, охваченный возбуждением перед поединком, вышел из дома без оружия, но у Боффа был с собой револьвер, и, как только наши противники принялись рубить металлическую сетку, он аккуратно прицелился и пустил пулю между глаз самому рьяному из них.

Они в панике отпрянули, но лишь на секунду. Поняв, что Бофф больше не стреляет, они вернулись к ограждению, но теперь никто из них не хотел первым поднимать мачете.

— У меня осталось пять пуль, — негромко произнес Бофф. — Они знают, что первый, кто пойдет вперед, умрет, и это единственное, что их сдерживает. Но в конце концов нас это не спасет.

— Можно попробовать перебежать в дом, — предложил отец. — Тут всего-то пятьдесят ярдов. А когда мы доберемся до ружей…

— Боже правый! — воскликнул Бофф. — Вы что, не понимаете? Как только мы высунем нос за ограду, нам конец. И прошу вас, не говорите о ружьях. Если кто-то из них услышит…

Внезапно со стороны бунгало раздался громкий крик, и я подумал, что кто-то нас действительно услышал. Но клубы дыма и языки пламени красноречиво показали, что произошло на самом деле. Это было одновременно и хорошо, и плохо. Плохо — потому что горел мой дом, хорошо — потому что поджог уничтожит оружие, которым они иначе могли бы воспользоваться, и даже, возможно, привлечет внимание к нашему положению.

Отец, очевидно, недовольный тем, что Бофф стал решать, что нам делать, вдруг взял ракетку.

— Мы можем чем-то заняться, пока не пришла помощь, — сказал он. — Моя подача, кажется.

Возможно, игра началась как некий жест отчаяния, но очень быстро она превратилась в суровое противостояние, и страсти, прерванные нападением, закипели с новой силой. Вначале я стоял у натянутой сетки, сжимая в руке револьвер, и наблюдал за врагами, столпившимися вокруг корта, но потом игроки стали так часто интересоваться моим судейским мнением, что мне пришлось все свое внимание обратить на игру.

Однако самым удивительным во всем этом было поведение мятежников. Сперва они какое-то время решали, как нас вытащить из-за ограды. Затем все замолчали, кроме одного, как мне показалось, слуги-перебежчика, который с важным видом стал объяснять и комментировать игру своим собратьям, но потом и его голос стих, и под конец первого сета я понял, что они так же увлеклись состязанием, как сами игроки. Это было поразительное зрелище, словно я наблюдал за очень загорелой толпой болельщиков в Уимблдоне. Головы, следуя за полетом мячика, поворачивались из стороны в сторону, а когда они видели особенно сильный или сложный удар, били концами копий о землю и издавали одобрительные гудящие звуки.

Отец выиграл первый сет со счетом семь — пять и, похоже, собирался повторить во втором сете, но при счете один — четыре начала сказываться молодость Боффа, и отец неожиданно оказался в роли обороняющегося. Когда счет сравнялся, четыре — четыре, он как будто сдался окончательно, но я догадался, что он просто смирился с неизбежным и теперь берег силы перед решающей игрой.

Такая тактика оправдала себя. Бофф победил в этом сете со счетом шесть — четыре, но порядком выдохся, и в последнем сете явного преимущества не было ни у кого. Счет дошел до шесть — шесть, потом семь — семь, восемь — восемь, девять — девять, затем перешел во второй десяток. К этому времени уже начало темнеть.

— Послушайте, — подойдя к сетке, тихим голосом обратился к отцу Бофф, — давайте попытаемся растянуть игру как можно дольше. Я не знаю, что сделают эти ребята, когда мы закончим. Согласны?

Отец, ничего не ответив, вернулся на свое место и приготовился подавать. Четыре мощных прямых удара принесли ему четыре очка. Толпа загудела. Я, позабыв о своей судейской непредвзятости, захлопал в ладоши. Отец приготовился принимать.

Не знаю, возможно, он и пытался продлить матч. Возможно, специально отбивал изо всех сил совсем не простые подачи Боффа для того, чтобы отдавать очки. Но закончилось все это печально. Три раза подряд мячик с ошеломительной скоростью отлетал от его ракетки и приземлялся у самой задней линии. Ноль — сорок. Три матч-пойнта. Начались подачи Боффа. Снова молниеносное отражение, но на этот раз Бофф, под влиянием то ли злости, то ли страха, бросился к мячику и послал его в обратную сторону. Отец с огромной силой пустил мячик обратно, Бофф отбил. Отец ударил снова, Бофф опять отбил.

— Что вы делаете? — крикнул он.

Отец, подбежав к сетке, пустил мяч в самый угол корта, но Бофф сумел его достать, для чего ему пришлось растянуться на траве во весь рост. Но какой удар он сделал! Мячик высоко перелетел через отца и стал падать в самый дальний угол. Отец развернулся и с неимоверной скоростью бросился за мячиком. Мячик вращался в воздухе, и, ударься он о землю, отбить его было бы выше человеческих сил. Положение казалось безнадежным.

Но отец не собирался позволить мячику коснуться земли. Я затаил дыхание, когда увидел, что он решил сделать сложнейший из ударов — отбить мячик с лета, находясь спиной к противнику. Клянусь, наблюдающие за игрой аборигены тоже замерли.

Отец выкинул руку, но этого оказалось недостаточно. Подпрыгнул. Достал! Удар вышел ошеломляюще красивым: мячик полетел к Боффу, все еще лежавшему на траве, и мягко опустился в паре футов от его лица.

— Не попал! — отчаянно закричал он.

Радостный вопль отца сменился сердитым криком:

— Не попал? Не попал?

Он развернулся ко мне, обращаясь за решением, и развел руками. Бофф крикнул мне:

— Колли, ты же видел. Он не попал! Мячик упал за линией.

Он говорил, как и подобает окружному офицеру, властным голосом, не терпящим возражений. Но я был судьей, и поэтому тогда у меня было больше власти. Я покачал головой.

— Попал! — крикнул я. — Гейм, сет и матч…

С торжествующим криком отец перепрыгнул через сетку. И в тот же самый миг здоровенный черный парень с размалеванным лицом вставил в цепь на калитке свое копье и нажал на нее так, что та разорвалась. Воющая толпа бросилась внутрь.

На корте они пробыли всего каких-то десять секунд, прежде чем приехал первый лендровер с солдатами, но за это время они успели порубить лежащего Боффа на куски. Отцу, стоявшему на ногах и размахивавшему ракеткой, как кавалерийской саблей, удалось отделаться несколькими ранами, ко мне же (возможно, из-за того, что в руках у меня был револьвер, хоть я и был слишком ошеломлен, чтобы пустить его вдело) нападавшие даже не приблизились.

Когда вернулась мама, она, конечно же, очень расстроилась. Я думал, что, увидев живых мужа и единственного сына, она не станет сильно горевать по сгоревшему дому, но чем упорнее я пытался до нее это донести, тем сильнее становилась ее печаль. Позже, когда я рассказал ей про матч и в подобающих благородной смерти подробностях описал, как Бофф героически пытался затянуть последний гейм, она зарыдала. Когда она пришла в себя, все уже было не таким, как прежде. Мне кажется, с тех пор я ни разу не видел, чтобы она смеялась над отцовскими шутками.

Не то чтобы он часто шутил. Одна из его ран воспалилась, и ему пришлось ампутировать правую руку по локоть. После этого он пытался научиться играть левой рукой, но его попытки не пошли дальше набивания мячика о землю. Через год о нашем корте напоминали только торчащие из густой травы железные стойки.

Вскоре после этого случая меня отправили учиться в деревенскую школу. Где-то в середине первого семестра меня вызвал к себе директор и сообщил, что произошел трагический несчастный случай. Мой отец чистил ружье, и оно случайно выстрелило. Или мать чистила ружье. Или, может, они оба чистили ружья — подробностей я так и не узнал. В те дни еще знали, как напустить туман в такие вещи.

Конечно, я ужасно горевал, но школа — такое место, где все забывается быстро, и домой я оттуда уже не вернулся. Последним известным желанием моих родителей относительно моего будущего было отправить меня в Англию. Я не чувствовал себя вправе пойти против него, даже когда стал настолько взрослым, что у меня появилась определенная свобода. И здесь я обрел счастье со своей английской работой, с английским браком, с английским здоровьем. Я копаюсь в своем маленьком огородике, читаю биографии политиков, поигрываю в гольф.

Но теннисом я не увлекаюсь. В школе я им не занимался и думаю, что никогда в жизни больше с ним не столкнулся бы, если бы мой директор не предложил мне билет на Центральный корт. Все равно я был в городе, так что глупо было не воспользоваться шансом попасть в Уимблдон.

Я получил настоящее удовольствие. От самого места, от зрителей, от игры, и меня не посещали тревожные воспоминания о былом до того мгновения, когда австралийский теннисист мощным ударом не перебросил мячик над головой своего американского противника, заставив того растянуться на корте.

И тогда я как будто увидел все снова.

Белый мячик летит через густой от тропических ароматов вечерний воздух.

Лежащая фигура на задней линии.

Умоляющий, отчаянный взгляд Боффа, наблюдающего, как мячик падает совсем рядом, но вне досягаемости и отскакивает прочь.

А вместе с ним его молодость, его надежды, его жизнь.

Сегодня на лице американца я увидел такое же страдание, услышал такое же неверие в его голосе.

Конечно, на кону были не жизнь, не мечты и не молодость. Но, как говорил отец, «жизнь — это игра, и играть нужно по правилам. А обман — самое страшное преступление в мире».

И у того американца с Боффом было нечто общее.

Оба мячика вылетели за линию на целых шесть дюймов.

ПЭЛЕМ ГРЭНВИЛ ВУЛХАУЗ Дживс и похищенная Венера

Пэлем Грэнвил Вудхауз, один из самых популярных авторов «легкой» литературы XX века, родился в английском городе Гилфорд 15 октября 1881 года. Закончив колледж Далвич, он два года работал банковским служащим, а после стал вести колонку «Между прочим» в лондонском журнале «Глоуб». За годы писательского труда он сочинил почти сто романов, пять сотен рассказов и эссе, шестнадцать пьес и несколько стихотворений. Начало Второй мировой войны застало писателя в Париже, где он жил со своей женой. В 1941 году он был арестован нацистами и вывезен в Берлин. В 1956 П. Г. Вудхауз принял американское гражданство. В 1975 он стал Кавалером рыцарского ордена и умер в том же году в возрасте 93 лет.

~ ~ ~

Когда в прихожей зазвонил телефон, я услышал, что трубку поднял мой верный камердинер Дживс. Через какое-то время он просочился в мою комнату.

— Миссис Траверс, сэр.

— Тетя Далия? Что она хочет?

— Мне она этого не сообщила, сэр.

Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется довольно странным, что, подходя к телефону, я не испытал никакого, если так можно выразиться, предчувствия беды. Нет у меня мистических способностей, и в этом моя проблема.

— Привет кровной родне.

— Здравствуй, здравствуй, Берти, юный позор рода, — ответила она своим сердечным тоном. — Ты трезв?

— Как стеклышко.

— Тогда слушай внимательно. Я звоню из крохотной деревушки в Гемпшире, называется она Маршем-ин-зе-вейл. Я остановилась в усадьбе Маршем-мэнор у Корнелии Фозергилл. Она — писательница, романистка. Слыхал про такую?

— В моем списке литературы такого имени нет.

— Было бы, если бы ты был женщиной. Я пытаюсь заполучить ее новый роман для «Будуара».

Тут я сообразил. Тетя — владелец, или владелица, еженедельной газеты для полоумных дамочек под названием «Будуар миледи».

— Ну и как, получается?

— Она уже колеблется. У меня такое чувство, что еще один толчок, и она сдастся. Поэтому ты и приезжаешь сюда на выходные.

— Кто, я? Почему я?

— Ты поможешь мне уломать ее. Пустишь в ход свое очарование…

— У меня его, к сожалению, не так много.

— Ну, пустишь то, что есть.

Я вообще-то не любитель свиданий вслепую, и если жизнь научила меня чему-то, так это тому, что разумный мужчина должен держаться подальше от женщин, сочиняющих романы.

— Там еще кто-нибудь будет? Я имею в виду, какое-нибудь яркое молодое общество.

— Не скажу, что здешнее общество молодое, но, можешь мне поверить, оно чрезвычайно яркое. Тут муж Корнелии, Эверард Фозергилл, художник, и его отец, Эдвард Фозергилл, тоже своего рода художник. В общем, не заскучаешь. Так что зови Дживса, пусть собирает вещи.

Я полагаю, очень многие находят странным, что Бертрам Вустер, человек железной воли, в руках своей тетушки Далии становится мягким, как воск. Они не знают, что эта женщина обладает секретным оружием, при помощи которого она всегда может подчинить меня своей воле. Дело в том, что, если я позволю себе сказать хоть слово вопреки ее желаниям, мне будет отказано от стола, и тогда — прощайте жареные и вареные шедевры Анатоля, ее французского повара, подарка небес для желудочного сока.

Вот так и вышло, что тихим вечером 22 февраля текущего года я оказался за рулем своего старого спортивного автомобиля на просторах Гемпшира, с Дживсом на соседнем сиденье и тоской на сердце.

Нельзя сказать, что прибытие в Маршем-мэнор подняло мой дух. Когда меня провели в дом, я оказался в довольно уютной гостиной: большой камин с горящими поленьями, удобные кресла и чайный столик, источавший жизнеутверждающие ароматы тостов с маслом и кексов. Однако единственного взгляда на собравшееся общество мне хватило, чтобы я понял: я угодил в место, где все вокруг радует глаз и лишь человек ничтожен.

В гостиной находились три человеческих души, и все трое — такой же замечательный продукт Гемпшира, как знаменитый гемпширский сыр. Один — маленький гражданин с такой бородой, которая доставляет массу неудобств ее обладателю, — хозяин дома, надо полагать, — а рядом с ним сидел еще один тип, той же конструкции, но более ранней модели, его папаша, как догадался я. Он тоже был с бородой. Третьей оказалась крупная расплывшаяся женщина в очках с роговой оправой, из тех, что носят многие щелкоперы слабого пола.

Какое-то время она смотрела на меня молча, потом, сообразив, кто я такой, представила меня обществу. А затем в гостиную пожаловала тетушка, и мы стали болтать о том о сем. Вскоре Фозергиллы направились к выходу, и я двинул за ними, но тетушка Далия была начеку.

— Секундочку, Берти, — сказала она. — Хочу тебе что-то показать.

— А я хотел бы узнать, — не растерялся я, — что за работку вы желаете на меня повесить.

— Я и до этого скоро дойду. То, что я хочу тебе показать, как раз с этим и связано. Но сначала — слово нашему спонсору. Ты заметил, какой Эверард Фозергилл дерганый?

— Нет, не заметил. А он дерганый?

— Да он вообще — сплошной комок нервов. Спроси, из-за чего.

— Из-за чего?

— Из-за той картины, которую я собираюсь тебе показать. Идем.

Она провела меня в столовую и включила свет.

— Смотри, — значительным тоном произнесла тетушка и привлекла мое внимание к большой картине, написанной маслом. Я думаю, ее можно назвать классической: на ней была изображена дородная дева, почти обнаженная, разговаривающая с неким подобием голубя.

— Венера? — смело предположил я. Обычно это верный ход.

— Да. Ее нарисовал старший Фозергилл. Он тот еще художник, нарисует женщину в турецкой бане и говорит всем, что это Венера. Это его подарок Эверарду на свадьбу.

— А по-моему, хорошая картина. И патина мне нравится, — сказал я. Еще один верный ход.

— Молчал бы уже. Патина… Эту мазню и картиной стыдно назвать. Фозергилл — бездарный любитель. В общем, так: обо всем этом мне поведала Корнелия. Слушай. Как я уже сказала, он этот ужас подарил Эверарду на свадьбу, но тот слишком любит отца и не хочет его обидеть, поэтому не может просто сунуть ее в подвал подальше от глаз. Вот и приходится ему лицезреть этот «шедевр» каждый раз, когда он садится есть, хотя для него это хуже пытки. Видишь ли, Эверард — настоящий художник. Он пишет отличные картины. Вот взгляни. — Она показала на картину, висящую рядом с полотном Фозергилла-старшего. — Это его произведение.

Я внимательно осмотрел творение Эверарда. Это тоже была классическая картина и сильно смахивала на соседнюю.

— Венера?

— Остолоп! Это «Молодая весна».

— О, прошу прощения, хотя, должен заметить, тут и сам Шерлок Холмс ошибся бы. На основании данных показаний, я имею в виду.

— Так ты наконец понял, к чему я веду?

— Нет, совершенно ничего не понял.

— Хорошо, объясню по-простому. Если человек способен сотворить нечто настолько хорошее, для него настоящая мука ломать глаза о такую, с позволения сказать, Венеру каждый раз, когда ему хочется перекусить.

— О, как я его понимаю! У самого сердце кровью обливается. Но я не вижу, как я могу здесь помочь.

— А я вижу. Спроси, как.

— Как же?

— Ты украдешь «Венеру».

— Украду?

— Сегодня вечером.

— Говоря «украдешь», вы имеете в виду «украдешь»?

— Совершенно верно. Для этого я тебя и вызвала. Господи боже, — добавила она нетерпеливо, — ведь ты же постоянно воруешь полицейские шлемы, и ничего.

Тут я вынужден был не согласиться.

— Не постоянно. Это случается довольно редко и по необходимости, как, например, во время лодочных гонок. А красть картины, уважаемая тетушка, совсем не то, что стянуть у полицейского шлем.

— Тут нет ничего сложного. Просто вырежешь ее из рамы острым ножом. Знаешь, Берти, — увлеченно продолжила она, — все складывается просто удивительно. На прошлой неделе здесь в округе работала шайка воров, специализирующихся на похищении картин. У соседей они утащили Ромни, а в доме чуть подальше — Гейнсборо. Когда исчезнет «Венера», старшему Фозергиллу и в голову не придет ничего заподозрить. Эти грабители разбираются в искусстве, скажет он себе, берут только лучшее. Корнелия согласилась со мной.

— Вы ей рассказали?

— Естественно. Мне же нужно было как-то ее пронять. Я сказала ей, что, если она разрешит печатать в «Будуаре» свой последний роман и немного сбавит свою обычную цену, ты ликвидируешь «Венеру».

— Как же вы добры ко мне, тетушка!.. И что она вам ответила?

— Она от благодарности готова была мне руки целовать. Так что давай, мой мальчик, берись за работу, и да поможет тебе всевышний. Тут всего и делов-то — открыть окно, чтобы выглядело так, будто воры влезли с улицы, и забрать картину. Отнесешь ее в свою комнату и сожжешь. Я прослежу, чтобы тебе принесли дров получше.

— Премного благодарен.

В свою комнату я отправился с поникшей головой и мыслями о том, за что на меня пало такое проклятие. Там я увидел Дживса. Он надевал запонки на рубашку. Не теряя времени, я ему все и выложил:

— Дживс, — сказал я, — вы не поверите, что тут творится. Знаете, что тетя Далия мне только что предложила?

— Да, сэр. Я случайно проходил мимо столовой и невольно услышал вашу беседу. У миссис Траверс звучный голос.

— Вы считаете, я должен согласиться?

— Боюсь, что да, сэр. Принимая во внимание вероятность того, что, если вы откажетесь, миссис Траверс примет относительно вас санкции, касающиеся стряпни Анатоля, у вас, похоже, нет другого выбора, кроме как выполнять ее желания. Вам нездоровится, сэр?

— Нет, это я злюсь. Подумать только, делать из Вустера похитителя картин! И как ей вообще подобное в голову пришло?!

— Женщины такого сорта куда опаснее мужчин, сэр. Позвольте узнать, вы уже составили план действий?

— Вы ведь слышали, как она себе это представляет. Я открою окно…

— Простите, что прерываю вас, сэр, но в данном случае миссис Траверс, мне кажется, ошибается. Разбитое окно будет выглядеть более правдоподобно.

— А кроме того, звон перебудит всех слуг, и они тут же явятся в гостиную посмотреть, что случилось.

— Нет, сэр, это можно сделать совершенно бесшумно. Достаточно лишь нанести патоку на лист оберточной бумаги, прижать его к стеклу и ударить кулаком.

— И где, по-вашему, мне взять оберточную бумагу? А патоку?

— Я могу их раздобыть. И я с радостью могу выполнить эту операцию вместо вас, если хотите.

— Вы? Что ж, это очень любезно с вашей стороны, Дживс.

— Что вы, сэр. Помогать вам — моя обязанность. Прошу прощения, мне показалось, в дверь постучали.

Он подошел к двери, открыл ее, и в просвете я увидел нечто похожее на дворецкого.

— Ваш нож, сэр, — сообщил Дживс, неся его мне на подносе.

— Спасибо, Дживс, черт бы его взял. — Когда я посмотрел на инструмент, меня даже передернуло. — С каким удовольствием я послал бы это все куда подальше!

— Я вам сочувствую, сэр.

Посовещавшись, мы решили назначить операцию на час ночи, когда слуги должны наслаждаться положенным отдыхом, и ровно в час, минута в минуту, в моей комнате, как призрак из воздуха, материализовался Дживс.

— Все готово, сэр.

— И патока?

— Да, сэр.

— И оберточная бумага?

— Да, сэр.

— Тогда, будьте добры, выбейте стекло в столовой.

— Я это уже сделал, сэр.

— Да? Хм, действительно получилось беззвучно. Я не услышал ни звука. Что ж, вперёд! В столовую! Раньше начнем, раньше закончим.

— Совершенно верно сэр. «Когда бы, дело это совершив, могли б мы тотчас про него забыть, тогда нам нужно это сделать поскорее».[33]

Нет смысла притворяться, будто, когда я спускался по лестнице, меня не покинули свойственные мне спокойствие и беспечность. У меня похолодели ноги, и, если вдруг раздавался какой-то звук, я вздрагивал. В ту минуту я думал о тете Далии, которая втянула меня в это, но, признаться, совсем не так, как должен думать о тетушке любящий племянник.

Все же нужно отдать ей должное: она сказала, что это будет проще, чем свалиться с бревна, — так и вышло. Остроту переданного мне ножа она не преувеличила. Четыре быстрых взмаха, и полотно выпало из рамы. Скатав его в трубочку, я вернулся в свою комнату.

Дживс в мое отсутствие зажег камин. Я уже собирался швырнуть жалкую мазню Эдварда Фозергилла в огонь и даже взялся за кочергу, но он остановил меня.

— Было бы неразумно сжигать такой большой предмет целиком, сэр. Это может вызвать пожар.

— Да-да, вы правы, Дживс. Придется ее резать на куски?

— Боюсь, это неизбежно, сэр. Могу ли я предложить виски и сифон с содовой, дабы уменьшить монотонность сего занятия?

— А вы знаете, где их держат?

— Да, сэр.

— Тогда несите.

— Слушаюсь, сэр.

Я уже почти справился со своей работой и так ею увлекся, что даже не услышал, как открылась дверь и в комнату вошла тетя Далия. Когда она заговорила, я от неожиданности вскрикнул и подпрыгнул чуть не до потолка.

— Все в порядке, Берти?

— Могли бы и посигналить мне сначала, — сердито сказал я, приглаживая вставшие дыбом волосы. — Я из-за вас язык себе прикусил. Да, все прошло по плану. Но Дживс настаивает, чтобы мы сожгли corpus delicti[34] по кусочкам.

— Правильно, ты же не хочешь устроить пожар.

— Он сказал то же самое.

— И был, как всегда, прав. Я принесла ножницы. Кстати, а где Дживс? Я думала, он рядом с тобой, самоотверженно помогает.

— Он самоотверженно помогает мне в другом месте. Он сейчас вернется с графином виски и всем, что полагается.

— Какой человек! Таких, как он, больше нет, — спустя несколько минут сказала она и вздохнула: — Боже, как же это напоминает мою старую добрую школу и наши девичьи вечеринки с какао. Мы тогда спускались в кабинет директрисы и жарили гренки на огне, пока закипал чайник. Кусочки хлеба мы нанизывали на кончики ручек. Эх, славные были денечки. Это вы, Дживс? Заходите и ставьте все рядом со мной. У нас, как видите, дело продвигается. Что это у вас?

— Садовые ножницы, сударыня. Я хочу оказать любую помощь, какую только смогу.

— Тогда начинайте. Шедевр Эдварда Фозергилла ждет вас.

Споро взявшись за дело, мы втроем быстро покончили с работой. Я только успел выпить первый стакан виски с содовой и взяться за второй, когда от «Венеры», кроме пепла, остался только небольшой кусочек левого нижнего угла, который еще держал в руках Дживс. Он, как мне показалось, задумчиво его рассматривал.

— Прошу прощения, сударыня, — промолвил он, — вы сказали, что мистера Фозергилла зовут Эдвард?

— Да, правильно. Если хотите, можете про себя его называть Эдди. А что?

— Ничего особенного, сударыня, просто картина, которая побывала сегодня в этой комнате, подписана «Эверард Фозергилл».

Сказать, что тетя и племянник не отнеслись к этому серьезно, означало бы грубо исказить истину. На какое-то время мы остолбенели. Первым пришел в себя я.

— Ну-ка, дайте мне этот фрагмент, Дживс… По-моему, тут написано «Эдвард», — сказал я, изучив подпись художника на клочке полотна.

— Ты с ума сошел! — Тетя Далия вырвала у меня из рук обрывок. — Тут ведь написано «Эверард», верно, Дживс?

— Мне тоже так показалось, сударыня.

— Берти, — произнесла тетя Далия голосом, который, как мне кажется, обычно называют сдавленным, и одарила меня таким взглядом, каким, должно быть, в старые времена на лисьей охоте смотрели на собаку, погнавшуюся за кроликом, — если ты сжег не ту картину…

— Я не мог сжечь не ту картину, — твердо ответил я. — Но, чтобы вас успокоить, я готов сходить и проверить.

Голос мой, как я уже сказал, звучал твердо, и, услышав меня, вы бы подумали: «Конечно же, Бертрам не мог ошибиться, раз он так уверен в себе», но, по правде говоря, я отнюдь не был в себе уверен. Я боялся худшего и даже приготовился, вернувшись из столовой, выслушать от тети Далии пространное и эмоциональное описание моих умственных и моральных недостатков.

В ту минуту мне меньше всего хотелось испытать еще одно потрясение, но именно это произошло, когда я достиг столовой. Как только я открыл дверь, кто-то выскочил из-за нее и на полном ходу врезался в меня. Мы вместе попятились в коридор. Включив свет, чтобы не наткнуться на какую-нибудь мебель и не наделать грохота, я смог рассмотреть этого человека и увидеть его в целом, как выражается Дживс.

Это был старший Фозергилл, в домашних тапочках и халате. В правой руке он держал нож, а под ногами у него лежал какой-то сверток, который он выронил при столкновении. Когда я с присущей мне вежливостью поднял его сверток и тот случайно раскрылся, с моих губ слетело:

— Вот черт!

Мое изумленное восклицание прозвучало синхронно с его отчаянным стоном. То, что он страшно побледнел, не могла скрыть даже его борода.

— Мистер Вустер! — пробормотал он, содрогнувшись всем телом. — Слава богу, что вы не Эверард!

Меня это, понятное дело, тоже радовало, но я пока осторожно помалкивал.

— Вы, конечно, — продолжил он, все еще дрожа, — удивлены тем, что я вот так, тайком, забираю свою картину. Но я могу все объяснить.

— Можете?

— Вы не художник…

— Нет, скорее писатель. Однажды я написал статью «Что носят хорошо одетые мужчины» для «Будуара миледи».

— Все же я думаю, что смогу объяснить вам, что для меня означает эта картина. Я писал ее два года. Она для меня как ребенок. Я наблюдал, как она взрослела, и я любил ее. А потом женился Эверард, и я, поддавшись какому-то приступу безумия, подарил ее на свадьбу. Вы не представляете, через какие муки я прошел. Я видел, как он ее ценит. Во время еды он не сводило нее глаз. И я не мог, понимаете, не мог попросить вернуть мне ее. Но без этой картины моя жизнь как будто потеряла смысл.

— И вы решили ее умыкнуть.

— Да! Я сказал себе, что Эверард не станет подозревать меня (потому что у наших соседей недавно украли несколько картин) и подумает, что это работа той же банды. И я не смог устоять против искушения. Мистер Вустер, вы же не предадите меня?

— В каком смысле?

— Не расскажете Эверарду?

— А, понимаю. Нет, конечно же, нет, если вы так хотите. Я должен держать рот на замке?

— Да-да.

— Можете на меня положиться.

— Спасибо, спасибо, мистер Вустер, я знал, что вы не подведете. Что ж, сюда в любую минуту может кто-нибудь войти, поэтому я, пожалуй, пойду к себе. — Он попрощался и убежал по лестнице наверх, только его и видели.

Как только он скрылся, рядом со мной словно из-под земли выросли тетя Далия и Дживс.

— Вы здесь? — удивился я.

— Да, мы здесь. Где тебя носит?

— Я бы управился быстрее, но мне, видите ли, помешали бородатые художники.

— Кто?

— Я разговаривал с Эдвардом Фозергиллом.

— Берти, ты пьян.

— Я не пьян, я ошарашен. Тетя Далия, я должен вам рассказать удивительную историю.

И я рассказал ей удивительную историю.

— Таким образом, — подвел итог я, — мы снова убедились в том, что, какими бы мрачными ни казались обстоятельства, никогда не стоит отчаиваться. Налетели грозовые тучи, небо потемнело, а что мы видим теперь? Солнышко сияет, синяя птица удачи снова поет и машет нам крылом. Мадам Фозергилл хотела ликвидировать «Венеру» — она ликвидирована. Вуаля! — сказал я, на миг превратившись в парижанина.

— А что будет, когда она узнает, что вместе с ней ликвидирована и «Молодая весна»?

Поняв ее мысль, я пожал плечами:

— Да, нехорошо получилось…

— Не видать мне теперь ее романа.

— Вы правы, об этом я не подумал.

Тетушка набрала в грудь побольше воздуха с таким видом, что сразу стало понятно, что она собиралась сказать.

— Берти…

Дживс мягко покашлял. Этот его кашель звучит так, будто овца прочищает горло на каком-нибудь отдаленном склоне.

— Сударыня, позвольте высказать предположение.

— Да, Дживс. Напомнишь мне, — добавила она, повернувшись ко мне, — чтобы я продолжила позже.

— Просто у меня мелькнула мысль, сударыня, что из этого затруднительного положения все же есть выход. Окно в столовой разбито, обе картины пропали, и если мистера Вустера найдут здесь лежащим без чувств, то миссис Фозергилл не останется ничего другого, кроме как решить, что он, спасая их ценой собственной жизни, пал жертвой похитителей.

Тетя Далия так и засветилась.

— А-а-а, понимаю! Она будет так благодарна ему за его героическое поведение, что не сможет отказать мне с этим романом и согласится на мою цену!

— Я это и имел в виду, сударыня.

— Спасибо, Дживс.

— Не за что, сударыня.

— Грандиозный план, согласен, Берти?

— Потрясающий план, — согласился я. — Только меня одно смущает: я пока что не лежу без чувств.

— Ну, это мы можем устроить. Я бы могла тебя слегка стукнуть по голове… Чем, Дживс?

— Молоток для гонга — самое очевидное решение, сударыня.

— Да, молотком для гонга. Ты и не почувствуешь.

— Я и не собираюсь ничего чувствовать.

— Ты выходишь из игры? Подумай хорошенько, Бертрам Вустер, подумай, чем это для тебя обернется. Ты лишишься стряпни Анатоля на месяцы, месяцы! Ты даже запаха не почувствуешь. Он будет подавать Sylphides a la creme d’Ecrivisses и Timbales de ris de veau Toulousiane, но тебя рядом не будет. Учти, это официальное предупреждение.

Я расправил плечи и вытянулся во весь рост.

— Мне не страшны ваши угрозы, тетя Далия, ибо… Как там, Дживс?

— Вы вооружены доблестью так крепко, сэр, что все они как легкий ветер мимо проносятся…[35]

— Вот-вот. Знаете, уважаемая тетушка, я много размышлял о стряпне Анатоля и пришел к заключению, что это — палка о двух концах. Конечно, его копчености — это райское наслаждение, но стоит ли это того, чтобы рисковать своим телом? Когда я в прошлый раз гостил у вас, я стал шире в талии на целый дюйм. Разлука с угощениями Анатоля пойдет мне только на пользу. Я не хочу довести себя до состояния дяди Джорджа.

Я имел в виду нынешнего лорда Яксли, видного завсегдатая клубов, который с каждым годом становится все более и более видным, особенно если смотреть сбоку.

— Так что, — продолжил я, — как это ни мучительно, я готов отказаться от упомянутых вами Timbales и, следовательно, отвечаю на ваше предложение стукнуть меня по голове решительным nolle prosequi.[36]

— Это твое последнее слово?

— Да, — отрезал я, поворачиваясь, и, как только я произнес это слово, что-то с огромной силой ударило меня сзади по голове, и я пал, как вековой дуб под топором лесоруба.

Помню, что, очнувшись, я увидел, что лежу в кровати, и услышал какое-то гудение. Когда туман рассеялся, оказалось, что это голос тети Далии.

— Берти, — говорила она, — я хочу, чтобы ты выслушал меня. У меня есть новость, услышав которую, ты запоешь от счастья.

— Боюсь, что пройдет немало времени, — ледяным голосом произнес я, — прежде чем я когда-нибудь запою. Моя голова…

— Да, безусловно, слегка пострадала, но не отвлекайся. Я хочу рассказать, чем все закончилось. Исчезновение картин списали на банду, возможно, международную, которая похитила Гейнсборо и Ромни. Фозергилл, как и предсказывал Дживс, теперь считает тебя героем и согласилась на публикацию своего романа в «Будуаре» на моих условиях. Ты был прав насчет синей птицы. Она и правда поет.

— Ага, в голове у меня тоже поет.

— Знаю. И, как ты говоришь, сердце кровью обливается. Но невозможно приготовить омлет, не разбив яиц.

— Сами придумали?

— Нет, Дживс. Он так шепнул, когда мы стояли над тобой.

— Дживс, значит, да? Что ж, я надеюсь, в будущем… А, Дживс, — сказал я, когда он вошел, неся на подносе нечто похожее на освежающий напиток.

— Сэр?

— Насчет яиц и омлета.

— Слушаю вас, сэр.

— Если вы найдете способ с этого дня исключить яйца и отказаться от омлета, я буду вам очень благодарен.

— Хорошо, сэр. Я запомню.

ДОРОТИ ЛИ СЭЙЕРС Полицейский и призрак

Дороти Ли Сэйерс родилась 13 июня 1893 года в Оксфорде в семье ректора соборной певческой школы при церкви Христа. Детство ее прошло на лоне болотистых равнин восточной Англии, прекрасно знакомых ее читателям по роману «Девять портных», и она стала одной из первых женщин, получивших ученую степень в Оксфорде. Дороти Ли Сэйерс редактировала журнал «Оксфорд поэтри» и работала сочинителем рекламных текстов, прежде чем написала свой первый детективный роман «Чье тело?» (1923), в котором читатель впервые встретился с сыщиком-любителем лордом Питером Уимзи. В 1924 году у нее родился внебрачный сын, а позже она вышла замуж за журналиста Освальда Атертона Флеминга. Она написала 11 романов, 44 рассказа, а также получила известность как эссеист и переводчик.

~ ~ ~

— Бог ты мой! — произнес его светлость. — Неужели это сделал я?

— Все улики указывают на это, — ответила его жена.

— В таком случае мне остается лишь сказать, что я еще никогда не видел, чтобы столь убедительные улики приводили к такому результату.

Медсестра, похоже, приняла это на свой счет. С нотками упрека в голосе она произнесла:

— Мальчик чудесный.

— Хм, — протянул Питер и аккуратно поправил очки. — Что ж, вы свидетель-эксперт, вам виднее. Позвольте, я его возьму.

Медсестра посмотрела на него с сомнением, но просьбу выполнила. Правда, чело ее разгладилось, как только она увидела, как уверенно и умело ветреный отец принял на руки малыша, что, впрочем, было не так уж удивительно для многократного дяди. Лорд Питер осторожно сел на край кровати.

— Как думаешь, у него все как положено? Не хуже других? — несколько взволнованным голосом спросил он. — Когда я сам что-то делаю, я, разумеется, уверен в успехе, но… когда приходится с кем-то сотрудничать, никогда не знаешь, чем все закончится.

— Думаю, сойдет, — сказала Харриет.

— Хорошо. — Он быстро развернулся к медсестре. — Мы согласны. Оставляем его. Забирайте его и спрячьте хорошенько. Скажите, пусть запишут на мой счет. Знаешь, Харриет, это очень интересное добавление к тебе, но из-за него я мог потерять тебя. — Голос его дрогнул, потому что в последние двадцать четыре часа он чуть не сошел с ума от страха.

Доктор, который зачем-то выходил в соседнюю комнату, вернувшись, успел услышать последние слова.

— Вы паникер, ничего подобного не могло случиться, — добродушно произнес он. — Ну ладно, вы уже увидели все, что хотели, так что вам пора. — Крепко взяв за плечо своего подопечного, он подвел его к двери. — Ложитесь спать, — сочувственным тоном посоветовал врач. — Вы устали.

— Я себя отлично чувствую, — воспротивился Питер. — Я же ничего не делал. И вот еще что… — Приняв воинственный вид, он указал в сторону соседней комнаты. — Скажите своим медсестрам: если я захочу взять на руки своего сына, я не буду спрашивать у них разрешения. Если его мать захочет его поцеловать, она его поцелует. У себя в доме я не допущу этой вашей гигиены.

— Очень хорошо, — не стал возражать доктор. — Как пожелаете. Лишь бы вам спокойно жилось. Лично я считаю, что микробы даже могут быть полезны. Они, знаете ли, закаляют организм, приучают защищаться. Нет, спасибо, я не хочу выпить. Мне сейчас идти к следующей мамаше, а запах алкоголя не способствует доверию.

— К следующей? — Питер оторопел.

— Это мои пациенты в больнице. Вы отнюдь не единственная рыба в море. Каждую минуту рождается новый человек.

— Боже! Ну и мир! — Они спустились по большой изгибающейся лестнице. В прихожей они увидели лакея, который с трудом боролся с дремотой, но поста своего не покидал.

— Все в порядке, Уильям, — сказал Питер. — Идите отдыхать, я закрою двери. — Он вышел с доктором на порог. — До свидания… И спасибо вам, старина. Извините, что я на вас наорал.

— Ничего страшного, так все поступают, — философски заметил доктор. — Ну, все, счастливо оставаться. Я еще зайду позже, но только для того, чтобы отработать свой гонорар. Мне тут по большому счету больше делать нечего. Вы женились на девушке из хорошей здоровой семьи. Поздравляю вас.

Машина, недовольно пофыркав после долгого простоя на холоде, заурчала и тронулась с места, оставив Питера одного на пороге. Теперь, когда все кончилось и он мог ложиться спать, сна у него не было ни в одном глазу. Он чувствовал себя таким возбужденным, что мог бы прямо сейчас отправиться на какую-нибудь вечеринку. Питер прислонился к кованым перилам, закурил сигарету и рассеянно посмотрел на освещенную фонарями площадь. Тут-то он и увидел полицейского.

Фигура в синей форме появилась со стороны улицы Саут-одли-стрит. Он тоже курил и шел не твердым шагом констебля на дежурстве, а торопливой походкой человека, который заблудился и никак не может найти выход из лабиринта улиц. Приблизившись, он сдвинул шлем и озадаченно потер лоб. Профессиональная привычка заставила его внимательно посмотреть на мужчину во фраке и без головного убора, одиноко стоящего на пороге в три часа ночи. Но поскольку мужчина явно был трезв и, судя по всему, никаких противозаконных действий совершать не собирался, он опустил взгляд и собрался пройти мимо.

— Доброе утро, констебль, — обратился к нему джентльмен.

— Доброе утро, сэр, — не особенно приветливо бросил в ответ полицейский.

— Рано вы с дежурства, — не смутился Питер, которому хотелось с кем-то поговорить. — Не хотите зайти, выпить чего-нибудь?

У стража порядка тут же вновь пробудились подозрения.

— Нет, сейчас не хочу, спасибо, — осторожно ответил полицейский.

— Нет, именно сейчас. Вот в том-то и дело. — Питер отбросил сигарету. Она прорисовала в воздухе яркую дугу и, упав на тротуар, рассыпалась искорками. — У меня сын родился.

— А! — облегченно произнес полицейский, услышав это невинное признание. — Первый?

— И последний. Хватит с меня и одного.

— Мой брат тоже так каждый раз говорит, — сказал человек в форме. — Говорит, мол, все, больше никогда, но… Их у него одиннадцать. Что ж, удачи вам, сэр. Я понимаю вашу радость, и спасибо за приглашение, но после того, что мне мой сержант наговорил, я уж и не знаю, что мне лучше. У меня после вчерашнего пива за ужином во рту капли не было, провалиться мне на этом месте, если я вру.

Питер, немного наклонив голову набок, внимательно посмотрел на полицейского.

— Сержант сказал вам, что вы были пьяны?

— Так и сказал, сэр.

— А вы не были?

— Нет, сэр. Я ему рассказал все, как оно и было, хотя чем там все закончилось — представления не имею.

— В таком случае, — ответил Питер, — как говорила леди Тизл Джозефу Сэрфесу,[37] вас беспокоит сознание собственной невинности. Если он обвинил вас в том, что вы принесли жертву Бахусу… лучше зайдите ко мне и так и сделайте. Почувствуете себя гораздо лучше, уверяю вас.

Полицейский заколебался.

— Прямо и не знаю, сэр. Просто, понимаете, я сейчас в таком взвинченном состоянии…

— Я тоже, — сказал Питер. — Черт возьми, да заходите, посидите со мной за компанию.

— Прямо не знаю, сэр… — снова промолвил полицейский и поднялся по лестнице.

Обуглившиеся дрова в камине светились внутренним темно-красным светом. Питер пошевелил их кочергой, и между ними заиграл огонек.

— Садитесь, — сказал он. — Я на секунду выйду.

Полицейский сел, снял шлем и осмотрелся по сторонам, пытаясь вспомнить, кто живет в этом большом доме на углу площади. Родовой герб, выгравированный на стоявшем на каминной полке большом серебряном блюде, ничего ему не сказал, даже несмотря на то что он повторялся в цвете на задней стороне спинок кресел с тканой обивкой. Питер, возвращаясь откуда-то из темных пространств под лестницей, заметил, как он толстым пальцем водит по контуру герба.

— Изучаете геральдику? — спросил он. — Семнадцатый век, и не сказать, что искусная работа. Вы в нашем районе недавно, верно? Меня зовут Уимзи.

Он поставил на стол поднос.

— Если предпочитаете пиво или виски, говорите, потому что эти бутылки — всего лишь уступка моему настроению.

Полицейский с интересом посмотрел на длинные горлышки и обернутые серебряной фольгой пробки.

— Шампанское? — спросил он. — Никогда не пил, сэр. Но хотелось бы попробовать.

— Вам оно покажется не крепким, — сказал Питер, — но, если выпьете его достаточно много, вы мне всю свою биографию расскажете.

Хлопнула пробка, и вино полилось в широкие бокалы, искрясь в свете огня.

— Ну, за вашу супругу, сэр, — сказал полицейский, — и за нового джентльмена. Дай Бог ему долгой жизни и всего хорошего. Немного на сидр смахивает, правда, сэр?

— Чуть-чуть. Скажете свое мнение после третьего бокала, если продержитесь до тех пор. И спасибо за пожелания. Вы сами женаты?

— Пока нет, сэр. Надеюсь жениться, когда получу повышение. Если только сержант… Ладно, не хочу вспоминать. А вы давно женаты, сэр?

— Чуть больше года.

— И как вам это? Нравится?

Питер рассмеялся.

— Последние двадцать четыре часа я чуть мозги себе не вывернул, когда пытался понять, почему я, когда мне чертовски повезло в жизни, как последний дурак, проставил на кон все свое счастье ради какого-то глупого эксперимента.

Полицейский сочувствующе покивал.

— Я понимаю вас, сэр. По мне, так вся жизнь у нас такая. Если не рискуешь, с места не сдвинешься. Если рискуешь, можешь не угадать, и тогда кого винить? Да и когда что-то случается, оно случается так быстро, что ты и подумать не успеваешь.

— Это точно, — сказал Питер и снова наполнил бокалы.

Он заметил, что общество полицейского его успокаивает. Как и все люди его сословия и воспитания, в особенно волнительные минуты он обращался к простым людям. Когда случился последний семейный кризис, он, для того чтобы успокоить нервы, словно почтовый голубь, который, повинуясь инстинкту, возвращается в гнездо, направился в подсобку к дворецкому. Там ему посочувствовали и даже позволили начистить столовое серебро.

Чувствуя ясность ума, необъяснимым образом вызванную шампанским и нехваткой сна, Питер стал наблюдать за тем, как воздействует на его гостя «Поль Роже» 1926 года. Первый бокал позволил ему узнать его взгляды на жизнь, после второго он узнал его имя (Альфред Берт) и услышал новую порцию загадочного недовольства в адрес сержанта, а после третьего, как и было предсказано, последовала исповедь.

— Вы были правы, сэр, — сказал полицейский, — когда заметили, что я тут новичок. Меня сюда поставили только в начале этой недели, поэтому я еще не знаю ни вас, сэр, ни остальных жителей этого района. Вот Джессоп, тот знает всех. И Линкер знал, но его перевели в другое отделение. Да вы, наверное, помните Линкера — рослый такой парень, раза в два больше меня, с песочными усами. Да, наверняка вы его встречали. Так вот, сэр, как я уже говорил, район этот я знаю только в общем, далеко не как свои пять пальцев, так сказать, и, может, поэтому я, бывает, и могу сделать что-то не то, но это совершенно не объясняет того, что я видел. А я действительно это видел, и я не был пьян, совершенно. Ну а то, что я ошибся с цифрой, так это с каждым может произойти. И все равно, сэр, я точно видел цифру 13, вот так же ясно, как сейчас вижу ваш нос.

— Точнее не скажешь, — произнес Питер, чей нос трудно было не заметить.

— Вы знаете Мерримэнс-энд, сэр?

— Кажется, знаю. Это длинный тупик где-то в конце Саут-одли-стрит? Там с одной стороны ряд домов, а с другой — высокая стена?

— Совершенно верно, сэр. Там дома высокие и узкие, все на одно лицо: у каждого выступающее крыльцо с колоннами, закрытое со всех сторон.

— Да. Как будто специально взяли самые некрасивые дома где-нибудь в Пимлико[38] и перенесли их туда. Ужасно. К счастью, улица, кажется, так и не была завершена, а то мы имели бы еще одно такое уродство на противоположной стороне. Этот дом был построен еще в восемнадцатом веке. Как он вам?

Берт обвел взглядом широкую гостиную, камин с изящным декором в стиле Адама, обшивку стен с красивыми лепными украшениями, двери с фронтонами, высокое окно, полукруглое сверху, освещающее гостиную и галерею, благородные очертания лестницы. Он задумался, подбирая слова.

— Это дом джентльмена, — наконец произнес он. — Тут свободно дышится, если вы понимаете, что я хочу сказать. Такое впечатление, что здесь и вести себя грубо не захочется. Хотя, скажу вам честно, уютным он мне не кажется. Я бы тут копченую рыбу голыми руками не стал есть. А вообще дом видный. Я раньше не задумывался, но теперь, когда вы упомянули, начинаю понимать, что не так с теми домами на Мерримэнс-энд. Они все как будто сжатые с боков. Я сегодня побывал в нескольких, и именно так они и выглядят — не дома, а набор коробок. Но я как раз собирался рассказать вам об этом. Это было ровно в полночь, — продолжил полицейский. — Сворачиваю я, как всегда на дежурстве, в Мерримэнс-энд, дохожу почти до самого конца и вдруг вижу: какой-то парень подозрительно жмется к стене в тени. Как вы знаете, сэр, там есть калитки, за которыми начинаются сады, так вот он у одной из них и ошивался. Грубоватый такой тип, в большом мешковатом пальто, может, бродяга какой с набережной. Я на него фонариком посветил — улица-то плохо освещается, а ночи сейчас темные, — но лица его рассмотреть не смог, потому как на нем была какая-то старая рваная шляпа и широкий шарф на шее. Я, понятно, решил, что он что-то недоброе затеял, и уже собрался спросить его, что он там делает, но не успел. В эту самую секунду из одного из домов напротив я услышал страшный крик. Это было до того жутко, сэр!.. «Помогите! — кричали из дому. — Убивают! Спасите!» У меня волосы на голове зашевелились, когда я это услышал.

— Это был мужской голос или женский?

— Мужской, сэр. Кажется. Это даже был не крик, а рев. Я и говорю: «Черт, что это? В каком это доме?» Парень ничего не ответил, только показал пальцем, и мы вместе побежали. И вот, только мы подбежали к дому, изнутри послышался звук, как будто кого-то душат, а потом что-то грохнуло, не иначе как что-то на дверь навалилось.

— Боже правый! — воскликнул Питер.

— Я давай кричать, жму на звонок. «Эй! — кричу. — Что тут происходит?», и давай кулаком в дверь барабанить. Никто не ответил, и я стал опять стучать и звонить. Тут парень, который был со мной, приоткрывает отверстие для писем и заглядывает внутрь…

— В доме горел свет?

— Окна все были темные, свет был только в окошке над дверью. Горел он ярко, и я, когда посмотрел вверх, увидел номер дома. Тринадцать. Цифра была нарисована краской на стекле, так что я его прекрасно рассмотрел. Так вот, этот парень посмотрел внутрь и вдруг как-то странно забулькал и чуть ли не отпрыгнул назад. «Эй, — говорю я ему, — ты чего, приятель? Ну-ка, дай я посмотрю». И вот я наклоняюсь, прикладываю глаза к щели и смотрю.

Констебль замолчал и глубоко вдохнул. Питер снял проволоку со второй бутылки.

— Хотите верьте, хотите нет, сэр, — продолжил полицейский, — но я тогда был такой же трезвый, как и сейчас. И я могу рассказать вам все, что увидел в том доме, потому что все помню прекрасно. Не то чтобы я много чего там увидел, щель-то была совсем узкая, но все-таки я прищурился и осмотрел прихожую с обеих сторон и еще кусочек лестницы. И вот что я там увидел, а вы внимательно слушайте, потому что это важно для того, что было потом.

Он сделал еще один глоток «Поль Роже», чтобы было легче говорить, и продолжил:

— В прихожей был пол — я очень хорошо его рассмотрел — мраморный, из черно-белых квадратов, и он далеко уходил вглубь дома. Примерно посередине на левой стороне начиналась лестница с красной дорожкой. У ее основания стояла статуя — белая голая женщина с большим кувшином в руках. А в кувшине том — целая охапка синих и желтых цветов. Рядом с лестницей была открытая дверь в комнату. Там ярко горел свет, и я разглядел край стола. На нем было полно посуды: бокалы и серебро. Между этой дверью и входной дверью стоял здоровенный блестящий черный шкаф с нарисованными золотыми фигурками, прямо как из музея. В самой глубине прихожей было что-то наподобие зимнего сада, но я не мог рассмотреть, что там внутри, только казалось оно очень серым. Справа тоже была дверь, и тоже открытая. За ней я разглядел красивую гостиную, с бледно-голубыми обоями и картинами на стенах. В прихожей тоже картины висели, и справа столик стоял с медной чашей для визитных карточек. Я рассказываю вам, сэр, все, как видел своими собственными глазами. Если бы меня там не было, откуда бы я узнал все эти подробности?

— Мне приходилось слышать, как люди описывают то, чего на самом деле не было, — задумчиво произнес Питер, — но это звучало совсем иначе. Мне рассказывали о крысах, о кошках и змеях, иногда даже об обнаженных женских фигурах. Но жуткие лакированные шкафы и столы в прихожей — это что-то новенькое.

— Это вы точно сказали, сэр, — согласился полицейский. — И я вижу, вы мне пока верите. Но там было еще кое-что, и поинтереснее. В прихожей на полу лежал человек. Мне было его прекрасно видно. И он был мертвый. Крупный мужчина, ни бороды, ни усов, и он был во фраке. Кто-то всадил ему нож в горло. Я видел рукоятку. Кажется, это был нож для разделки мяса. На мраморном полу блестела большая лужа крови.

Полицейский посмотрел на Питера, вытер носовым платком лоб и осушил четвертый бокал шампанского.

— Головой он лежал к столу, — продолжил он, — а ногами, должно быть, к двери, но из-за почтового ящика я не мог рассмотреть то, что находилось у двери. Понимаете, сэр, я-то заглядывал внутрь через сетку почтового ящика, а он был не пустой. То, что там лежало, — я думаю, письма, — закрывало мне вид вниз. Но остальное — и то, что впереди, и немного по сторонам — мне было видно прекрасно. И все это, как говорится, намертво врезалось мне в память, потому что смотрел я туда, наверное, секунд пятнадцать, не больше. Но потом весь свет разом потух, будто кто-то выключил общий рубильник. Тогда я, скажу честно, немного испугался и обернулся. И вот, когда я обернулся, — внимание, это самое важное! — тот парень в лохмотьях исчез.

— Не может быть! — изумился Питер.

— Исчез, — повторил полицейский. — Сбежал. Я стоял там один. И вот тут-то, сэр, я и сделал свою самую большую ошибку, потому как подумал, что он не мог уйти далеко, ну, и побежал по улице за ним. Но я не увидел его. Я вообще никого не увидел. Ни в одном доме там свет не горел, и мне вдруг пришло в голову, что тут такое творится, а никому до этого нет дела. Да одно то, как я стучал в дверь и кричал, должно было поставить на ноги всю улицу, не говоря уже о том жутком вопле. Но знаете, как бывает… Вы, наверное, и сами такое замечали. Бывает, человек забудет на ночь окна на первом этаже закрыть или, скажем, камин потушить. Ты можешь, пытаясь привлечь его внимание, кричать так, что и мертвый проснется, но на твои крики ни одна живая душа не ответит. Сам хозяин видит десятые сны, а соседи хоть и готовы тебя убить за то, что ты шумишь под окнами, но думают: «это не мое дело» и прячут головы под одеяло.

— Да, — сказал Питер. — Лондон такой.

— Верно, сэр. В деревне все по-другому. Там ты иголку не можешь с земли поднять, чтобы к тебе не подошел кто-нибудь и не спросил зачем… Но в Лондоне никому ни до кого нет дела… В общем, думаю я: «Надо что-то предпринять» и начинаю свистеть в свисток. Тут уж все услышали. По всей улице окна стали открываться. Это тоже Лондон.

Питер кивнул.

— Лондон и Страшный суд проспит, а остальные города с целомудренным видом отвернутся и сделают вид, что ничего не происходит. Но Господь всеведущий скажет ангелу: «Вот тебе свисток, Михаил. Свисти. Восток и запад восстанут из мертвых при звуке полицейского свистка».

— Вот именно, сэр, — согласился констебль и впервые подумал о том, что в этом шампанском все-таки что-то есть. Он немного помолчал, а потом заговорил снова: — Короче говоря, так случилось, что, когда я засвистел, Уизерс, это констебль с соседнего участка, уже пришел на Одли-сквер, чтобы встретиться со мной. Понимаете, сэр, мы с ним так все время встречаемся, каждый раз в другое время. Этой ночью мы договорились встретиться в двенадцать на площади. Так вот, появляется он, причем, надо сказать, довольно быстро, и видит такую картину: я стою посреди улицы, а на меня изо всех окон орут люди, пытаясь узнать, что происходит. Ну, само собой, мне было ни к чему, чтобы все они повыходили на улицу, — в толпе моему беглецу было бы проще всего от меня уйти, поэтому я крикнул им, что волноваться нечего, что просто дальше по улице случилась какая-то ерунда. А потом я увидел Уизерса и страшно обрадовался. Прямо там на месте я и рассказал ему, что произошло. Я сказал ему, что в тринадцатом доме в прихожей лежит труп и что произошло убийство. «Тринадцатый? — говорит он. — Ты что, дурень, здесь нет дома с таким номером. В Мерримэнс-энд все номера четные». И так оно и есть, сэр, из-за того, что дома на другой стороне так и не были построены, там вообще нет нечетных номеров. Меня это немного кольнуло, ведь я не настолько тогда потерял голову, чтобы номера домов не запомнить, хотя и работаю на этом участке, как уже говорил, всего неделю. Нет, я был уверен, что видел номер тринадцать на окне над дверью и ошибиться никак не мог. Но когда Уизерс услышал остальную историю, он подумал, что, может, я перепутал и там было написано не 13, а 12. Восемнадцать это быть не могло, потому что там всего восемь домов, и шестнадцать не могло быть, потому что я точно знал, что дом не был последним. В общем, решили мы, что это было или двенадцать, или десять, и пошли проверять.

В двенадцатый номер мы попали без труда. К нам спустился очень приятный господин в халате, он спросил, что случилось и может ли он чем-то помочь. Я извинился и сказал, что у нас, мол, есть подозрение, что в одном из домов что-то случилось, и спросил, не слышал ли он чего. Разумеется, как только он открыл дверь, я сразу понял, что это не тот дом: прихожая там была маленькая, с обычным полом из полированных досок, а на стенах — аккуратные панели, и никаких голых женщин и черных шкафов. Господин этот сказал, что его сын несколько минут назад слышал, как кто-то кричал и колотил в дверь. Он встал с кровати и высунул голову в окно, но ничего не увидел. Они, правда, решили, что это хозяин четырнадцатого дома опять ключи забыл. Мы поблагодарили его и пошли к четырнадцатому номеру.

В четырнадцатом номере дозваться хозяина оказалось не так просто. Им оказался ужасно вспыльчивый джентльмен, я подумал, из военных, но, как потом выяснилось, отставной индийский чиновник. Темнокожий джентльмен с громким голосом, слуга у него тоже был темнокожий. Индиец этот спросил, какого черта мы расшумелись и почему порядочный гражданин не имеет права спокойно поспать. Когда я ему повторил свою историю, он предположил, что это молодой остолоп из двенадцатого номера опять напился. Внутрь он пускать нас отказывался, Уизерсу пришлось немного нажать на него, и в конце концов спустился его слуга и пустил нас внутрь. Прихожая была совсем не похожа на ту, что искали мы: начать с того, что лестница там была с противоположной стороны, хотя рядом с ней тоже стояла статуя, только это был какой-то идол языческий с несколькими головами и руками. А стены там все были завешаны какими-то железками и их индийскими богами, ну, вы знаете, как это бывает. Единственным сходством с тем, что видел я, был черно-белый линолеум на полу. Слуга этот был какой-то уж слишком обходительный и мне совсем не понравился. Он сказал, что спал в своей комнате и не слышал ничего, пока хозяин ему не позвонил. Потом на лестницу вышел сам хозяин и раскричался, что мы его зря побеспокоили, что шум наверняка, как обычно, шел из двенадцатого номера и что, если тот молодой человек не прекратит дебоширить, он подаст в суд на его отца. Тогда я спросил, видел ли он что-нибудь, и тот ответил, что ничего не видел. Оно и понятно, потому что увидеть, что происходит внутри прихожей или на крыльце, из других домов невозможно — по бокам везде там стоят цветные стекла.

Лорд Питер Уимзи посмотрел на полицейского, потом посмотрел на бутылку шампанского, словно оценивая содержание алкоголя в каждом, и, подумав, снова наполнил оба бокала.

— Так вот, сэр, — освежившись, сказал констебль Берт. — К тому времени Уизерс уже снова смотрел на меня как на сумасшедшего. Правда, ничего не сказал, и мы вернулись к десятому номеру, где, как оказалось, жили две незамужние дамы. Там вся прихожая была заставлена чучелами птиц, а обои — настоящий каталог цветов. Та, что спит в передней части дома, глухая, как пень, а та, которая спит в задней части, ничего не слышала. Но нам удалось поговорить с их служанками, и кухарка сказала, что будто бы слышала крик о помощи и подумала, что это кричали в двенадцатом доме. Она испугалась, накрылась с головой одеялом и стала молиться. Горничная оказалась разумной девицей. Она выглянула в окно, когда услышала, как я стучал в дверь. Сначала она ничего не увидела (мы-то тогда были внутри закрытого крыльца), но решила, что что-то происходит. Она отошла от окна надеть тапочки, чтобы не простудиться, и, когда вернулась к нему, успела заметить бегущего по улице человека. Она говорит, что он бежал очень быстро и почти бесшумно, как будто был в галошах, и еще сказала, что видела развевающиеся у него за спиной концы шарфа. Она увидела, как он выбежал с улицы и свернул направо, а потом услышала меня, когда я рванул за ним. К сожалению, из-за того, что она смотрела на того бродягу, из какого дома выбежал я, она не приметила. По крайней мере, раз она видела того типа в шарфе, это доказывало, что я ничего не придумал. Девушка его не узнала, но оно и неудивительно, потому что она в этом доме совсем недавно работает. К тому же, вряд ли этот тип имеет какое-то отношение к преступлению, ведь он-то был снаружи рядом со мной, когда начались крики. Я считаю, что он просто из тех господ, которые не любят, когда к ним слишком пристально присматриваются, поэтому, как только я отвернулся, он решил, что ему будет спокойнее где-нибудь в другом месте, и сделал ноги.

— Я думаю, мне незачем, — продолжил полицейский, — утомлять вас рассказом о каждом доме, в котором мы побывали. Мы зашли в каждый дом, от второго до шестнадцатого, и ни в одном из них прихожая не была похожа на ту, что мы с тем парнем видели через отверстие почтового ящика. И никто из жителей больше нам ничем не помог. Видите ли, сэр, я долго рассказываю, но на самом деле все это произошло очень быстро. Сначала были крики, они недолго длились, всего несколько секунд. Как только они закончились, мы перебежали через дорогу и поднялись на крыльцо. Потом я начал кричать и стучать в дверь, но это было недолго, до того, как тот приятель заглянул в щель в двери. Потом я сам посмотрел внутрь, но тоже смотрел туда от силы секунд пятнадцать. И пока я этим занимался, мой парень дал деру. Потом я побежал за ним и засвистел в свисток. Выходит, на все про все ушла минута или полторы. Не больше. И вот, сэр, к тому времени, как мы обошли все дома на Мерримэнс-энд, уж поверьте, мне как-то не по себе стало. А Уизерс начал коситься на меня подозрительно. Когда мы вышли из последнего дома, он и говорит: «Берт, это что, шутка какая-то? Потому что если это шутка, то вам работать надо не в полиции, а в театре». Тогда я ему снова рассказал, совершенно серьезно, без всяких шуток, как все было, и сказал, что если бы нам удалось поймать того парня в шарфе, он бы подтвердил, что тоже это все видел. «И вообще, — говорю я ему, — неужели вы считаете, что я стал бы рисковать работой ради каких-то глупых шуток?» Он отвечает: «Черт возьми, если бы я не знал, что вы непьющий, я б решил, что вам всякие глупости мерещатся». «Глупости? — говорю я. — Да я своими глазами видел труп с торчащим из горла ножом и не считаю это глупостями. Он и сам жутко выглядел, так там еще и весь пол кровью был залит». А он мне: «Может, он и не мертвый был? И его успели убрать оттуда?» «Ага, — говорю я, — а заодно и сам дом убрали». Тут мне Уизерс и говорит, странным таким голосом: «А вы вообще уверены насчет дома? Может, это у вас воображение разыгралось? Голые женщины и всякое такое…» Каково мне было это слышать? «Нет, — отвечаю, — ничего у меня не разыгралось. На этой улице произошло что-то странное, и я собираюсь во всем разобраться. Даже если для этого придется в поисках того типа в шарфе прошерстить весь Лондон». «Да уж, — говорит Уизерс, а сам усмехается так противно, — жаль, что он так быстро исчез». «Но вы, — говорю на это я, — раз уж на то пошло, не можете сказать, что я его придумал, потому что та девушка его тоже видела. И слава богу, — говорю, — потому что иначе вы бы меня уже не в театр, а в сумасшедший дом определили». «Ну что же, — говорит он, — я не знаю, что вам посоветовать. Стоит, наверное, вам позвонить в участок и спросить инструкции». Что я и сделал. И после этого к нам пришел сам сержант Джоунз. Он выслушал нас обоих очень внимательно, медленно прошел по улице до самого конца, потом вернулся и говорит мне: «Берт, опишите-ка мне еще раз эту прихожую, только подробно». Я и описал, в тех же словах, что и вам сейчас, сэр. Он послушал и говорит: «Вы точно уверены, что там с левой стороны от лестницы была комната с накрытым столом, а справа комната с картинами на стенах?» Я ему: «Так точно, сержант, я в этом уверен». Тут Уизерс и восклицает: «Ага!» — таким, знаете, голосом, будто поймал меня на вранье. А потом сержант сказал: «Берт, соберитесь с мыслями и посмотрите внимательно на эти дома. Видите, какие они узкие? Ни в одном из них не может быть комнат с обеих сторон от входа. На окна смотрите».

Лорд Питер покосился на бутылку и разлил остатки шампанского.

— Не стану от вас скрывать, сэр, — продолжил полицейский, — что я почувствовал себя очень глупо. Как я мог этого не заметить? Уизерс, тот заметил, потому и посчитал меня пьяным или слегка тронувшимся. Но все равно я продолжал стоять на своем. Сказал, что тогда, наверное, какие-то из двух домов соединены вместе. Правда, я сам понимал, что этого быть не может, мы ведь сами зашли в каждый из них и нигде не увидели никаких соседних комнат. Разве что где-нибудь была потайная дверь, как те, про которые пишут в разных рассказах про всяких жуликов и бандитов. «Ну, хорошо, — говорю я сержанту, — но крики-то были настоящие, потому что не только я их слышал. Спросите людей, они подтвердят». «Хорошо, Берт, — говорит он, — я готов дать вам шанс». И он снова постучал в двенадцатый номер (к четырнадцатому он не хотел обращаться, потому что тот и так уж был злой, как черт), и на этот раз открыл нам сын. Он оказался приятным молодым человеком, совершенно спокойным. Сказал, что слышал крики и отец их слышал. «Четырнадцатый дом, — сказал он. — Там надо искать. Я не удивлюсь, что тот старикашка, который там живет, своего несчастного слугу на тот свет отправил. Эти „заграничные англичане“ с рубежей империи все такие: от них не знаешь чего ожидать… А их острые приправы вредны для печени». Когда я заикнулся о том, что надо бы еще раз в четырнадцатый номер наведаться, сержант начал выходить из себя. «Вы прекрасно знаете, что это не четырнадцатый номер, — чуть не заорал он на меня. — И лично я считаю, что вы, Берт, либо пьяны, либо у вас с головой не все в порядке. Так что лучше ступайте домой и проспитесь, — говорит. — Ко мне придете, когда будете в состоянии отдавать отчет в своих действиях». Я, конечно, пробовал спорить, но куда там! Он и слушать меня не стал. Развернулся и ушел. А Уизерс пошел на свой участок. Я походил там еще немного туда-сюда, пока не явился Джессоп, а потом пошел домой и по дороге встретил вас, сэр. Но я не пьян, сэр… По крайней мере, тогда не был, хотя сейчас, признаться, у меня такое чувство, что перед глазами все кружится. Похоже, это ваше шампанское крепче, чем кажется. Но тогда я был совершенно трезвым и уж точно не сошел с ума. Это призрак, сэр. Да-да… Призрак, так и есть. Может быть, в каком-то из этих домов много лет назад произошло убийство, и сегодня ночью я его и увидел. Возможно, что они и нумерацию домов на улице изменили из-за этого, — я слышал, что такое бывает, — и когда настает та самая ночь, дом становится таким, каким он был тогда. Но почему эта черная метка упала на меня? Что это за призраки, если из-за них приходится страдать ни в чем не повинному человеку? Разве это честно? Я думаю, вы со мной согласитесь, сэр.

Рассказ полицейского несколько затянулся, и стрелки на старинных напольных часах показывали четыре сорок пять, когда он закончил. Питер Уимзи с симпатией посмотрел на своего гостя, к которому уже проникся самыми теплыми чувствами. Надо сказать, что алкоголь подействовал на него несколько сильнее, чем на полицейского, потому что он пропустил обед и не поужинал из-за отсутствия аппетита. Однако разум его сохранил ясность. Вино лишь взбодрило его. Он сказал:

— Вам, когда вы смотрели в прихожую через отверстие для почты, было видно какую-нибудь часть потолка или лампы?

— Нет, сэр. Я мог смотреть направо, налево и прямо, но не вверх или вниз. Пола под самой дверью мне тоже не было видно.

— Когда вы смотрели на дом снаружи, свет был только в окошке над дверью. Но когда вы заглянули через щель, все комнаты были освещены, и справа, и слева, и в глубине?

— Совершенно верно, сэр.

— В тех домах, кроме парадных, есть другие входы?

— Да, сэр. Если выйти из тупика и свернуть направо, там чуть дальше будет небольшой переулок, на который выходят черные ходы.

— Похоже, у вас отменная зрительная память. Интересно, другие виды памяти у вас так же хорошо развиты? Можете ли вы, к примеру, сказать, не почувствовали ли вы какой-нибудь необычный запах в одном из тех домов, куда вы заходили? Особенно меня интересуют номера десять, двенадцать и четырнадцать.

— Запах, сэр? — Полицейский закрыл глаза, напрягая память. — Как же, было дело. В десятом доме, где живут две женщины. Там стоял какой-то старый запах. Не могу объяснить… Не лаванда, а то, что женщины кладут в чаши и вазы для запаха: лепестки роз и всяких других цветов… Ароматическая смесь, вот как это называется. Ароматическая смесь. А в номере двенадцатом… Ну, там не было ничего особенного, я только, помню, подумал, что у них должны быть очень хорошие слуги, хотя мы не видели никого, кроме самих хозяев. Пол и обшивка стен — все было начищено до блеска. В них как в зеркало смотреться можно было. Воск и скипидар, подумал я. И, разумеется, тяжелый труд. Короче говоря, чистый дом с хорошим, чистым запахом. Но в четырнадцатом номере было как раз наоборот. Там мне запах не понравился. Там стоял густой, удушливый запах, как будто его слуга жег ладан своим истуканам.

— Интересно! — произнес Питер. — То, что вы рассказываете, наводит на определенные мысли. — Он сложил пальцы и задал последний вопрос, глядя поверх них: — Вы когда-нибудь бывали в Национальной галерее?

— Нет, сэр, — ответил изумленный полицейский. — Никогда туда не заходил.

— Ох, Лондон, Лондон, — посетовал, качая головой, Питер. — Пожалуй, мы, лондонцы, меньше всех знаем о наших великих музеях. Ну да ладно. Как же нам разговорить этих господ? Хм… Думаю, для визита еще рановато. А впрочем, что может быть приятнее, чем с утра, до завтрака, совершить добрый поступок? Чем раньше вы найдете общий язык с вашим сержантом, тем лучше. Так, надо подумать… Да, наверное, это сработает. Вообще-то костюмированные представления — не моя стихия, но привычный ход моей жизни и так до того нарушился, что одним новшеством больше, одним меньше — погоды не сделает. Ждите здесь, а я пока схожу приму ванну и переоденусь. Я могу задержаться, но все равно приходить в гости до шести неприлично, так что ничего страшного.

Мысль о ванне была соблазнительной, но, возможно, не самой лучшей, потому что, как только тело Питера почувствовало горячую воду, его охватила какая-то странная расслабленность. Возбуждение, вызванное шампанским, начало уходить, и он с большим трудом вырвал себя из цепких лап сна. Впрочем, холодный душ вернул ему бодрость.

Выбор одежды заставил призадуматься. Серые фланелевые брюки нашлись быстро, и хоть они были слишком хорошо выглажены для той роли, которую он собирался сыграть, Питер понадеялся, что на это не обратят внимания. С рубашкой вышло сложнее. Их у него имелась целая коллекция, но все они были неброскими и очень элегантными. Какое-то время он склонялся к тому, чтобы надеть белую рубашку с открытым спортивным воротником, но в конце концов остановился на голубой, которую в свое время купил ради эксперимента, но остался ею недоволен. Красный галстук, если бы такая вещь имелась у него в гардеробе, пришелся бы весьма кстати. Поразмыслив, он вспомнил, что видел однажды на шее у своей жены довольно широкий галстук в оранжевых тонах, и решил, что он, если сыщется, подойдет для его целей. На ней он смотрелся довольно мило, на нем же будет выглядеть настоящим уродством.

Он зашел в соседнюю комнату. Было необычно видеть ее пустой. Его охватило странное ощущение. Вот он здесь, в комнате жены, копается в ее вещах, пока она лежит наверху в обществе пары сиделок и совершенно нового человечка, из которого может вырасти что угодно. Он сел перед зеркалом и уставился на свое отражение. Ему казалось, что за эту ночь он каким-то образом изменился, но, глядя на себя, он подумал, что просто выглядит небритым и слегка нетрезвым. Впрочем, именно сейчас это было как раз то, что надо, хотя, конечно, и не украшало отца семейства. В поисках ленты он обыскал все полки туалетного столика. Из них исходил знакомый запах пудры для лица и саше. Он переключился на большой встроенный платяной шкаф: платья, костюмы, полки, полные белья, вид которого заставил его прочувствованно вздохнуть. Обнаружив полку с перчатками и чулками, он почувствовал, что находится на правильном пути, и уже на следующей полке нашел галстуки. Среди них заманчиво поблескивал и искомый оранжевый предмет туалета. Он надел его и с удовольствием отметил, что выглядит в нем совершенно нелепо.

Он вышел из комнаты жены, оставив выдвинутыми все полки, как будто там побывал грабитель. Далее были извлечены на божий свет древний твидовый пиджак деревенского вида, годный разве что для рыбалки в Шотландии, и пара коричневых холщовых туфель. В брюки он вдел ремень, потом после непродолжительных поисков нашел старую мягкую фетровую шляпу неопределимого цвета, после чего снял с ленты шляпы рыболовные мушки и запихнул манжеты рубашки поглубже в рукава пиджака. На этом он решил остановиться, но потом подумал, вернулся в комнату жены и выбрал себе большой шерстяной платок зеленовато-голубого оттенка. Экипировавшись подобным образом, он спустился вниз к констеблю Берту, который крепко спал с открытым ртом и храпел.

Питер почувствовал укол обиды. Он, можно сказать, приносит себя в жертву ради этого полицейского, а у того даже не хватает обычного такта проявить хоть какую-то благодарность. Впрочем, сейчас не было необходимости его будить. Питер громко зевнул и сел рядом…

В половине седьмого их разбудил лакей. Если он и удивился, увидев хозяина в очень странном наряде спящим в гостиной рядом с рослым полицейским, то был слишком вышколен, чтобы признаться в этом даже самому себе. Он просто снял со стола поднос, чтобы унести, и чуть слышное позвякивание бокалов разбудило Питера, который всегда спал очень чутко.

— Это вы, Уильям. Я что, заснул? Который час?

— Без двадцати пяти минут семь, милорд.

— Как раз самое время. — Тут он вспомнил, что лакей спит на верхнем этаже. — Что на западном фронте? Без перемен? Все тихо?

— Я бы не сказал, что тихо, милорд. — Уильям позволил себе слегка улыбнуться. — Молодой мастер около пяти часов несколько оживился. Но в общем, все хорошо, насколько я могу судить по рассказу Дженкин.

— Дженкин? Это младшая из сиделок? Не уходите, Уильям. Не могли бы вы слегка пнуть в бок констебля Берта? Нам с ним надо заняться одним делом.

Мерримэнс-энд пробуждался. Из тупика вышел, позвякивая бутылками, молочник, на верхних этажах начали загораться окна, слуги принялись раздвигать шторы, перед десятым домом горничная уже подметала ступеньки крыльца. Питер оставил полицейского в начале улицы.

— Не хочу появляться здесь в первый раз в официальном сопровождении, — пояснил он. — Подойдете, когда я махну рукой. Кстати, как зовут приятного господина из двенадцатого дома? Мне кажется, он может нам помочь.

— Мистер О’Халлоран, сэр.

Полицейский выжидающе посмотрел на Питера. Казалось, он утратил всякую инициативу и целиком доверился этому гостеприимному и чудаковатому джентльмену. Питер, сунув руки в карманы брюк и небрежно надвинув шляпу на глаза, углубился в улицу. У двенадцатого дома он остановился и осмотрел окна. На первом этаже они были открыты, дом уже не спал. Он взбежал по ступенькам, заглянул в щель для писем и нажал кнопку звонка. Дверь открыла горничная в опрятном синем платье и белом чепце.

— Доброе утро, — сказал Питер, приподнимая потрепанную шляпу. — Мистер О’Халлоран дома? — Звук «р» он произнес твердо, раскатисто. — Я имею в виду младшего мистера О’Халлорана.

— Он дома, — ответила горничная, подозрительно осматривая раннего гостя. — Но еще не встал.

— Не встал? — повторил Питер. — Я понимаю, в такое раннее время не принято наносить визиты, но мне нужно срочно с ним увидеться. Дело в том, что я… Там, где я живу, произошла одна неприятность. Вы не могли бы все же попросить его спуститься? Прошу вас. Я всю дорогу к вам пешком шел, — добавил он жалобно, и это была истинная правда.

— В самом деле, сэр? — произнесла горничная и сочувственно добавила: — Вы и правда выглядите очень уставшим.

— Ерунда, — сказал Питер. — Я просто не обедал. Но, если я увижусь с мистером О’Халлораном, все будет хорошо.

— Может, вы войдете в дом, сэр, — сказала горничная. — А я пока схожу, попробую его разбудить. — Она провела усталого странника в прихожую и усадила его на стул. — Как мне вас представить, сэр?

— Петровинский, — без колебаний ответил его светлость.

Как он и ожидал, ни необычное имя, ни необычный наряд необычно раннего гостя не вызвали удивления. Горничная оставила его в небольшой чистой прихожей и, поднимаясь по лестнице, даже не обернулась.

Оставшись один, Питер осмотрелся и заметил, что в прихожей почти не было мебели и освещалась она единственной люстрой, висевшей почти над самой входной дверью. Почтовый ящик был обычный, проволочный, его нижняя часть была аккуратно выложена коричневой оберточной бумагой. Откуда-то из глубины дома донесся запах жарящегося мяса.

Через какое-то время раздались быстрые шаги на лестнице, и показался молодой человек в халате. Спускаясь, он говорил:

— Это ты, Стефан? Мне горничная назвала тебя мистером Виски. Что, опять Марфа от тебя ушла, или… Что за черт! Кто вы такой?

— Уимзи, — спокойным голосом произнес тот. — Не Виски, а Уимзи, друг давешнего полицейского. Я просто заглянул похвалить ваше искусство создавать оптические иллюзии, которое, я полагал, умерло вместе с изобретательным Ван Хогстратеном или, по крайней мере, с Грейсом и Ламбеле.

Молодой человек вздохнул. У него было приятное лицо, веселые глаза и заостренные, как у фавна, уши. С сожалением усмехнувшись, он сказал:

— Надо полагать, мое прекрасное убийство раскрыто. Что ж, как видно, оно было слишком хорошим. Но эти полицейские!.. Я всей душой надеюсь, что они устроили беспокойную ночку в четырнадцатом доме. Позволите ли узнать, каким образом вы оказались втянуты в это дело?

— Дело в том, — сказал Питер, — что я тот человек, к которому тянутся расстроенные констебли. Почему — сам не знаю. И когда я представил себе крупную фигуру в синей форме, которую столь убедительно увлек за собой некий бродяга, чтобы заставить посмотреть в отверстие в двери, я тут же перенесся мыслями в Национальную галерею. Сколько раз я заглядывал в смотровое отверстие выставленной там маленькой черной коробки и наслаждался интерьером голландского дома, составленным из нескольких перспектив, нарисованных на четырех плоских сторонках коробки.[39] Как разумно было с вашей стороны во время встречи с полицейским сохранять красноречивое молчание. Ваш ирландский акцент выдал бы вас. Слугам вашим, я полагаю, было приказано не появляться внизу.

— Скажите, — О’Халлоран присел на краешек стола, — вы что, знаете на память, чем занимается каждый житель этого района Лондона?

— Нет, — ответил Питер. — Констебль, подобно доброму доктору Ватсону, умеет наблюдать, но не умеет делать выводы из своих наблюдений. Вас выдал запах скипидара. Думаю, во время его первого визита устройство еще находилось где-то недалеко.

— Оно было сложено и спрятано под лестницу, — ответил художник. — Потом я отнес его в студию. Отец еле успел убрать его с дороги и снять с окна над дверью номер «13», когда прибыло полицейское подкрепление. Он даже не успел вернуть на место этот стол, на котором я сижу. Если бы дом решили обыскать, его сразу бы увидели в столовой. Отец — удивительный человек. Даже меня поразило то, с каким хладнокровием он держал оборону, пока я бегал, как заяц, вокруг домов. Ведь он мог очень просто отделаться от полиции, но отец, как настоящий ирландец, любит дразнить власти.

— Я бы хотел встретиться с вашим отцом. Единственное, что мне еще не полностью понятно, это для чего вам понадобилась вся эта хитроумная затея. Вы случайно не провернули небольшое ограбленьице за углом, пока констебль был занят?

— Об этом я не подумал, — с сожалением в голосе произнес молодой человек. — Нет, полицейский не был специально выбранной жертвой. Он случайно оказался рядом во время генеральной репетиции, и я просто не смог удержаться от этой шутки. Дело в том, что мой дядя — сэр Люций Престон из Королевской академии художеств.

— Вот оно что, — произнес Питер. — Дело начинает проясняться.

— Я не поклонник реализма, — продолжил мистер О’Халлоран, — и все мои картины не реалистичны. Дядя несколько раз заявлял мне, что я так рисую из-за того, что просто не умею рисовать. В общем, идея была такая: я должен был пригласить его завтра на обед и рассказать ему о загадочном доме номер тринадцать, который якобы появляется время от времени на этой улице и из которого доносятся странные звуки. Задержав его до полуночи, я должен был вызваться проводить его до конца улицы. И когда мы вышли бы из дома, на улице должны были раздаться крики. Тогда я повел бы его назад…

— Дальше все ясно, — сказал Питер. — Придя в себя после потрясения, он признал бы, что ваше произведение — вершина академического реализма.

— Я надеюсь, — промолвил мистер О’Халлоран, — что мне все же удастся провести это представление так, как задумывалось. — Он посмотрел на Питера, и тот ответил:

— Я тоже на это искренне надеюсь. Еще я надеюсь на то, что у вашего дяди крепкое сердце. Но могу ли я тем временем позвать и успокоить моего несчастного полицейского? Его подозревают в том, что он находился на дежурстве в пьяном виде. Это может стоить ему продвижения по службе.

— Боже мой! — воскликнул молодой художник. — Это не должно случиться. Конечно, зовите его.

Самым сложным оказалось заставить констебля Берта узнать при дневном свете то, что он видел ночью через щель в двери. Когда ему показали набор холстов с нарисованными, причудливо деформированными и укороченными предметами и фигурами, он ничего не понял. Только после того, как конструкцию собрали и осветили надлежащим образом в занавешенной студии, он в конце концов согласился, что видел именно эту картинку.

— Чудеса, да и только, — сказал он. — Прямо как на представлении Маскелина и Деванта.[40] Хотел бы я, чтобы это сержант увидел.

— Заманите его как-нибудь сюда завтра вечером, — предложил О’Халлоран. — Пусть он будет охранять моего дядю. Вы, — он повернулся к Питеру, — вы, кажется, знаете подход к полицейским. Может, вам удастся его сюда направить? У вас изображать голодного несчастного бродягу получается не хуже меня. Что скажете?

— Не знаю, — ответил Питер. — Вообще-то этот костюм меня порядком раздражает. К тому же, заслуживает ли такого несчастный полицейский? С академиком делайте, что хотите, но когда речь заходит о блюстителе закона… Черт возьми! Я семейный человек, должно же у меня быть хоть какое-то чувство ответственности.

АЛАН АЛЕКСАНДР МИЛН Самый обычный шантаж

Алан Александр Милн родился 18 января 1882 года в Лондоне. Учась в кембриджском Тринити-колледже, он редактировал студенческий журнал «Гоанта». Закончив обучение в 1903 году, он вернулся в Лондон и стал работать журналистом, но успех к нему пришел только в 1906, после того как ему предложили пост ассистента редактора журнала «Панч». В 1913 году он женился на Дороти де Селинкурт, а в 1915 году вступил в Королевский Уорикширский полк. Еще до окончания службы в армии Милн получил признание как талантливый писатель, что позволило ему после отставки полностью заняться литературным трудом. Несмотря на то, что Милна знают в первую очередь как автора Винни-Пуха, его произведения, написанные в жанре детектива, тоже заслуживают внимания. Знаменитый американский критик Александр Вулкотт назвал его «Тайну Красного дома» одним из лучших в истории детективным романом.

~ ~ ~

Мистер Седрик Уэйзерстон из адвокатской конторы «Уэйзерстон и Ривз», крупный мужчина, в свои сорок выглядевший еще достаточно молодо, сидел у себя в кабинете за рабочим столом и увлеченно орудовал вязальными спицами. Вообще-то вязал он неважно, но очень гордился тем фактом, что сумел овладеть этим искусством. Вязать он научился в плену, когда в 1917 году, в первый раз попав на передовую, угодил прямиком в немецкий окоп. С годами обстоятельства его пленения тоже каким-то удивительным образом превратились в предмет гордости. Ему очень нравилось начинать предложения словами: «Помню, когда я был в плену в Хольцминдене…» Когда ему сообщили, что пришел клиент, он положил клубок шерстяных ниток, спицы и незаконченный носок в верхний левый ящик стола, пригладил ладонями волосы и стал ждать, пока к нему приведут посетителя.

— Сэр Вернон Филмер.

Мистер Уэйзерстон поднялся, чтобы пожать руку одному из своих лучших клиентов.

— Рад видеть вас, сэр Вернон. Не часто вы к нам заглядываете. Надеюсь, ничего не стряслось?

Глядя на сэра Вернона, трудно было сказать, что его также радует эта встреча. Высокий светловолосый мужчина с холодными светло-голубыми глазами, выступающим носом и небольшим строгим ртом был одним из тех прирожденных политиков, которые всегда оказываются в нужном месте, когда раздают правительственные посты. Если бы на Новый год присваивались десять рыцарских званий за то, что можно назвать, пожалуй, только «государственной службой», и, выбрав девять имен, стали бы решать, кому присудить десятое, о нем бы наверняка вспомнили в первую очередь.

— Сигарету?

Сэр Вернон ответил отрицательным жестом. Мистер Уэйзерстон закурил сам и откинулся на спинку кресла, не забыв сложить перед собой руки домиком.

— Меня шантажируют, — сказал сэр Вернон.

— Боже мой, с этим нужно что-то делать, — произнес мистер Уэйзерстон, скрыв за подчеркнуто спокойным тоном почти все чувства, которые он испытывал в ту минуту. И удивление было самым слабым из них, ибо он не испытывал любви к политикам.

— За этим я и пришел к вам.

Мистер Уэйзерстон сконструировал в уме несколько предложений, пока не подобрал подходящее.

— Шантаж, — деликатно начал он, — предполагает наличие неких совершенных в прошлом или же предполагаемых неблаговидных действий. Действия эти могут быть направлены против закона, против нравственности и против социальных устоев. В вашем случае, очевидно, можно добавить политическую подоплеку. Действия какой категории или каких категорий могут оказаться обнародованы, сэр Вернон?

— Законной, — прямо ответил сэр Вернон и натянутым голосом добавил: — Моя совесть абсолютно чиста.

«Да, да, — подумал мистер Уэйзерстон, — совесть-то ваша, наверное, уже давно вышколена и закалена».

— Говоря точнее, сэр Вернон, шантажист угрожает сделать достоянием гласности какие-то ваши действия, которые с точки зрения закона считаются наказуемыми?

— Да. Говоря еще точнее, если правда всплывет сейчас, против меня может быть выдвинуто обвинение, но это не означает, что меня обязательно арестуют. Я даже думаю, что сейчас это вовсе исключено.

— Когда это произошло?

— Почти тридцать лет назад… А именно — в 1909 году.

— То есть сейчас речь идет о социальных и политических последствиях?

— Это очевидно. Хотя в то время они тоже были, и немалые. Вам не кажется, что мне стоит рассказать вам об этом?

Мистер Уэйзерстон поспешно вскинул руку. До сих пор ему ни разу не приходилось сталкиваться с делами о шантаже, и мысль о том, что ему придется заниматься каким-то, судя по всему, старым нераскрытым преступлением, его не обрадовала. Он напряг память, пытаясь припомнить 1909 год и какие-нибудь беззакония, в которых мог участвовать сэр Вернон, тогда двадцатидвухлетний молодой человек, но, поскольку в то время он сам был двенадцатилетним мальчиком, ему ничего не вспомнилось.

— Сэр Вернон, — сказал он. — Вам наверняка будет неприятно рассказывать эту историю кому-либо. Я предлагаю пока обсудить это дело, так сказать, в общих чертах. Есть три варианта отношений с шантажистом. Первый — выполнить его требования.

Сэр Вернон красноречивым жестом дал понять, что он об этом думает.

— Второй — преследовать его по закону. Как вы знаете, это можно делать анонимно, под именем «мистер Икс».

Сэр Вернон издал короткий неприятный смешок.

— Остается последний вариант — уладить дело с шантажистом вне зала суда. Я мог бы заняться его требованиями, я мог бы помочь с судебным преследованием, но скажу вам откровенно, сэр Вернон, я не смогу повлиять на мерзавца ни переговорами, ни угрозами, ни силой. — Выдержав для доходчивости небольшую паузу, он добавил: — К счастью, я знаю человека, который может это сделать.

— Частный сыщик или какой-нибудь не слишком щепетильный адвокат?

— Адвокат. Не слишком щепетильный в том смысле, что он обычно работает с низами общества. Но за своих клиентов он стоит горой, будь то проститутка или премьер-министр. Он очень грамотный специалист.

— Вы знаете его лично?

— О да. Война забросила нас в Хольцминден, мы оба оказались пленниками.

— Хм, — с сомнением произнес сэр Вернон.

— Я понимаю ваше нежелание доверяться незнакомому человеку. Возможно, мне стоит добавить, что он считает шантаж самым отвратительным преступлением. Есть только одна категория людей, которых он отказывается защищать в суде, — это шантажисты. Я бы сказал, что подобной принципиальностью во всем адвокатском сословии отличается, пожалуй, он один. Чтобы добраться до шантажиста, он не пожалеет ни своего кошелька, ни времени, он переступит через свои принципы и… через закон.

— Очень хорошо, — сказал сэр Вернон. — Я принимаю ваше предложение. Пожалуй, будет лучше, если я встречусь с этим парнем у себя дома. Скажем, сегодня вечером, в девять. Вы можете это организовать?

Мистер Уэйзерстон что-то отметил у себя в блокноте.

— Его зовут Скруп, — сказал он, встал и протянул руку. — Надеюсь, вы сообщите мне, как будет развиваться ваше дело. И если я чем-то еще могу вам помочь, сэр Вернон…

Они пожали друг другу руки и вместе подошли к двери.

«До чего неприятный человек, — подумал мистер Уэйзерстон, вернувшись на свое место за столом. — Холодный, как рыба. Интересно, что он сделал?»

Он поднял телефонную трубку и набрал номер. Потом, поскольку заняться было нечем, он снова взялся за вязание.

Когда мистера Скрупа спрашивали, что помогло ему добиться успеха в жизни, он отвечал: «Мои брови». Брови у него были от природы немного подняты, словно он, не переставая, по-доброму удивлялся миру, и их необычный изгиб каким-то чудесным образом передавал его удивление тому, кто оказывался рядом с ним. «Ты и я, — как будто говорили они, — мы-то все знаем, все понимаем». Вряд ли кто-нибудь позволял себе шутить с сэром Верноном, к тому же, он сам не был тем человеком, который стал бы близко сходиться с кем-либо менее важным, чем он сам, и тем более с каким-то подозрительным адвокатом, но даже он, увидев необычные брови мистера Скрупа, счел, что перед ним человек опытный и много повидавший.

— Если можно, сигару. Спасибо, — сказал мистер Скруп. — Пить я не буду. Итак, сэр Вернон, Уэйзерстон говорит, вас шантажируют. Кто вам сообщил об этом?

— Я вас не понимаю, — холодным голосом произнес сэр Вернон.

— Черт возьми, люди просто так не просыпаются с ощущением того, что на них начинает охоту шантажист. Что-то должно было навести вас на эту мысль.

— Естественно, я получил письмо.

— Почему это так естественно? Вам могли позвонить по телефону. Это оно у вас в руках?

Сэр Вернон протянул ему листок бумаги.

— Оно пришло сегодня утром с остальной почтой.

— Хм. Напечатано на машинке. И подписано: «Доброжелатель». Смешно. Вы знаете, кто это написал?

— Догадываюсь, но уверенности нет.

— Пятьсот фунтов банкнотами в субботу как залог добрых отношений, а потом по пять сотен каждую шестую неделю. Похоже, он собрался жениться. Что ж, в нашем распоряжении шесть недель до второй выплаты. Шесть недель на то, чтобы что-то придумать.

— Вы предлагаете мне заплатить пятьсот фунтов?

— Конечно. Только платить будете не вы. Это сделаю я. Не будем вас впутывать в это дело.

— Прочитайте письмо до конца.

— Я уже прочитал. Деньги вам следует собрать до субботы; вам нельзя никому сообщать о случившемся; в субботу утром должна быть готова машина, на ней вы поедете на встречу, о месте встречи вам будет сообщено в тот день письмом.

— Возможно, вам неизвестно, что в субботу я завтракаю в «Чекерз»?

— Никто мне ничего не сообщает, — грустно вздохнул мистер Скруп. — Но почему бы вам не позавтракать в «Чекерз»? Я слышал, еда там отменная. И кто предоставит вам лучшее алиби, чем премьер-министр?

— Вы хотите поехать на встречу вместо меня?

— Изображая сэра Вернона Филмера? А я, по-вашему, похож? Думаю, мне все же удастся найти кого-нибудь, кого издалека можно принять за вас. Мне кажется, от вас потребуют только привезти в указанное место деньги, откуда шантажист их заберет позже. Такой своего не упустит. Вот, послушайте, он сообщает: «У меня письмо, написанное на борту „Божьей коровки“ в 1909 году 15 сентября. И не говорите, что не помните, о чем речь». — Мистер Скруп поднял на него глаза. — Вы помните?

— Да.

— Хорошо. В таком случае расскажите мне, о чем речь.

— В тот осенний день на борту «Божьей коровки» нас было трое: Роберт Хейфорт, владелец яхты, я и моряк из местных, его звали Тауэрс. Мы рыбачили недалеко от берега. Хейфорт, прекрасный пловец, предложил поплавать. Тогда был довольно сильный ветер, море казалось неприветливым, так что я отказался и остался на яхте. Хейфорта, который меньше чем на полмили никогда не плавал, не было минут десять, когда ко мне неожиданно приблизился Тауэрс. Правую руку он держал за спиной. Мне он никогда не нравился. Его вообще никто не любил в том городишке, но в море он был полезным человеком, поэтому Хейфорт часто брал его с собой. В руке у него была бутылка, и он держал ее, как дубинку. Он… Он обвинил меня в том, что… — Сэр Вернон поморщился от отвращения. — В том, что у меня был роман с его женой.

— А он был?

Сэр Вернон испепелил Скрупа презрительным взглядом и продолжил:

— Я спросил его, что за чушь он несет. Я решил, что он пьян. Он сказал, что, когда он мне все растолкует, у меня будет такое лицо, что ни одна девушка не захочет со мной связываться. Это было ужасно. Он держал в руках опасное оружие, к тому же он сам был намного сильнее меня. Хейфорт находился далеко и продолжал отдаляться. Я оказался во власти этого человека. Вопрос стоял так: или я его, или он меня. И когда я это понял, в меня точно дьявол вселился.

Он налил себе бренди и выпил его одним быстрым глотком. «Сейчас, — подумал Скруп, — перед его глазами пронесется вся его прошлая жизнь. И почему политики всегда говорят избитыми фразами?»

— И вы убили его, — сказал Скруп. — Как это произошло?

— Я до сих пор не могу понять, как это случилось. У меня как будто вдруг появилась сверхчеловеческая сила. Я подозреваю, что причина кроется в страхе и неистовой ярости, которая охватила меня при виде того, чем он собирался со мной разделаться.

— Вы его убили, а потом продолжали избивать уже мертвое тело, так?

— Да.

— А когда закончили — это уже не походило на самозащиту. Это походило на преднамеренное, тщательно спланированное жестокое убийство. Верно?

— Да, но это не было преднамеренным убийством.

— Так это выглядит в глазах закона. Ну а потом вы услышали крик Хейфорта: «Эй, на судне!», помогли ему подняться на борт, он увидел тело и сказал: «Боже мой, что тут произошло?» Вы ему рассказали, и он согласился вам помочь. Так все было?

— Примерно так.

— Ага, начинаю понимать. То письмо было написано ему. В нем вы полностью признавали свою вину и освобождали его от каких бы то ни было подозрений. Но зачем понадобилось письмо? Он что, не доверял вам?

— Если бы что-нибудь случилось со мной, если бы тело вынесло на берег…

— Это было бы неудобно для него. Потому что — поправьте меня, если я ошибаюсь, — это он ухлестывал за женой Тауэрса.

— Да. Я не знал об этом, но, по-моему, были и другие люди, которые об этом догадались.

— Итак, когда он получил от вас это письмо, вы отплыли дальше от берега… Благо ветер был сильный, как вы говорили. Короче говоря, на море были все условия для того, чтобы несчастного Тауэрса смыло за борт. Спасти его вы не пытались?

— Потом начался настоящий шторм, но мы не поднимали якорь до трех часов утра и потом сказали, что Тауэрс погиб в полночь. В темноте, при такой погоде, когда нас было только двое, что мы могли сделать? Нас самих чуть не смыло за борт. Я тогда даже потерял надежду вернуться на берег.

— Убедительно. И никто ничего не заподозрил?

— По крайней мере мне об этом ничего не известно. Тауэрс был настоящим мерзавцем, никто по нему не скучал.

— Даже жена?

— Она — меньше всех. — Сэр Вернон прочистил горло и добавил: — Я должен прояснить, что в то время решалась моя судьба. На кону стояла моя будущая карьера, и у меня не было выбора. Я только закончил Оксфорд, и передо мной открывались самые радужные перспективы…

Скруп поднял письмо.

— Сэр Вернон, вы думаете, за этим стоит Хейфорт?

— Конечно, я не исключаю такой возможности. Хотя возможно, что он умер и кто-то нашел мое письмо в его бумагах. Я потерял его из виду во время войны и с тех пор ничего о нем не слышал.

— Он был способен на такое?

— В те дни нет, — сдержанно произнес сэр Вернон. — Иначе он не стал бы моим другом. Но он всегда был бесшабашным парнем, и мало ли что с ним могла сделать война. Может быть, потом у него жизнь не заладилась, и он постепенно опустился до… этого. Война, — сказал сэр Вернон, которому удалось избежать ее, — не улучшает характер человека.

— В этом послании что-либо указывает на то, что его автору известно нечто большее, чем содержание вашего письма Хейфорту?

— Не думаю.

— Например, откуда эта уверенность, что вы умеете водить машину? Очень многие не умеют этого.

В первый раз за вечер сэр Вернон посмотрел на Скрупа с уважением.

— Действительно, — задумчиво произнес он.

— В то время вы водили машину?

— Через пару месяцев жена мне подарила «роллс-ройс» в качестве свадебного подарка.

— Поздравляю. Вы Хейфорта в нем возили?

— Может быть. Я до войны несколько раз с ним встречался.

Скруп встал и бросил окурок сигары в камин.

— Совершенно очевидно, что в первую очередь мы должны найти Хейфорта. В пятницу я на ночь останусь здесь, чтобы быть с вами, когда вы получите инструкции. — Он достал из кармана блокнот и карандаш. — Поверните голову вправо, мне нужно видеть ваш профиль. — Он начал рисовать. — Так, рост примерно пять футов одиннадцать дюймов, верно? Думаю, у меня есть нужный человек. Разумеется, он будет в очках и закутан в шарф, как же еще ходить на свидание с шантажистом? Дин (его так зовут) зайдет сюда через черный ход в субботу в восемь утра. Он будет в накладных усах. Повеселимся. Так, по-моему, неплохо получилось. — Он поднял рисунок и полюбовался им со стороны. — Слава богу, что он требует денег.

— А что еще могут требовать шантажисты? — презрительным тоном произнес сэр Вернон.

— Например, министерское кресло, — ответил мистер Скруп. — При том, как я собираюсь работать, это значительно усложнило бы дело.

В субботу в восемь тридцать утра сэр Вернон вышел из парадной двери своего дома и нервной походкой направился в гараж. Февральское утро было морозным, поэтому даже для того, чтобы пройти короткое расстояние, он облачился в плотное светло-коричневое пальто и клетчатое кепи. Подогнав машину к двери, он вернулся в дом, где в утренней гостиной его ждали мистер Скруп и завтрак.

— Итак, сэр Вернон, — произнес мистер Скруп, дожевывая омлет, — приступим к делу. В двенадцать тридцать вам нужно быть возле пятого мильного камня между Уэллборо и Чизельтоном. Вы говорите, что знаете эту дорогу. Откуда?

— Хейфорт держал свою яхту недалеко от Чизельтона.

— Хорошо. За сколько вы сможете туда добраться?

— За три часа.

— Значит, и Дину придется уложиться в три часа. Он только что пришел. Вам нужно будет показать ему на карте это место. Как там местность?

— Равнины. Насколько я помню, ни домов, ни деревьев, спрятаться негде. Длинная и почти прямая дорога.

— Дин спрячет деньги за столбом. Никаких особых ухищрений, просто чтобы их не заметил случайный прохожий. Потом он поедет дальше, в Чизельтоне повернет и возвратится в Лондон другой дорогой. Наверняка шантажист до столба будет следовать за ним на каком-то расстоянии. Возможно, он уже сейчас дежурит где-то рядом с домом — чтобы послать письмо, он должен был этой ночью находиться в Лондоне, — и в таком случае будет следить за вашей машиной. Дин в вашем пальто и кепи его вполне устроит.

Сэр Вернон снова взял письмо и внимательно перечитал.

— Вы все время говорите «он», — медленно сказал он. — Не кажется ли вам, что это может быть банда?

— А в центре паутины гениальный злодей? — с надеждой в голосе произнес мистер Скруп.

— Я вижу, — холодно промолвил сэр Вернон, — вы думаете иначе.

Скруп отложил гренок и заговорил серьезно:

— Я скажу, что я думаю. А потом изложу свои планы. Вы в этом участвуете, поэтому имеете право знать. Я думаю, что если двое молодых людей летом отплывают недалеко от берега, чтобы половить рыбу и искупаться, они не станут брать с собой непромокаемую одежду. Я думаю, что, если один из них только что дрался за свою жизнь и убил человека, любое письмо, которое он после этого написал бы трясущейся рукой, еще не оправившись от волнения, выглядело бы как набор нечитаемых каракулей. Я думаю, что, если небольшая яхта с двумя людьми в легкой одежде восемь часов борется со штормом, эти двое буквально вымокнут до нитки. И я думаю, что после всего этого, когда неожиданный шторм снял с них всякие подозрения, мистер Роберт Хейфорт, найдя у себя в кармане мокрую бумажку, на которой невозможно разобрать ни единого слова, сначала не понял бы, что это такое, а вспомнив, выбросил бы ее, посмеявшись над собственными страхами, заставившими взять с вас эту расписку. Во что превратился бы этот клочок бумаги за тридцать лет, невозможно представить. Короче говоря, вы можете не сомневаться, что шантажистом является сам Хейфорт и на самом деле никакого письма у него нет.

Сэр Вернон позволил себе немного расслабиться.

— Все это звучит весьма обнадеживающе, мистер Скруп. Вы меня успокоили.

— Да, но даже в этом случае он может порядком испортить вам жизнь. Поэтому, поскольку с шантажистами лучше не иметь дела ни под каким видом, я предлагаю при вашей финансовой поддержке вывести его из игры.

— Теперь, когда мы знаем, кто это…

— Мы не знаем. Мы только знаем, кем он был: его лицо и имя тридцатилетней давности. Это нам не поможет. Но из его последнего письма можно сделать вывод, что он держится знакомой территории. Возможно, что он и живет в этом районе, и почти наверняка у него есть машина. Вы когда-нибудь изучали историю?

— На выпускных в Оксфорде я получил по истории «отлично», — ответил сэр Вернон.

— Я имею в виду не мертвую историю. Я говорю о настоящей истории. Истории преступлений. Вам не приходилось изучать дело Линдберга?

Сэр Вернон слегка пожал плечами, и мистер Скруп не стал ждать ответа.

— Оно закончилось тем, что следователи знали о преступнике все — кроме того, кто он такой. Однако он получил выкуп (номера купюр, были, естественно, переписаны) и когда-нибудь должен был ими расплатиться. Это была единственная надежда поймать его. Но как это сделать? На каждую автозаправку в округе послали перечень номеров купюр и дали указание владельцам незаметно записывать на каждой полученной за бензин десятидолларовой купюре номер машины, которая заправлялась, чтобы вечером можно было свериться со списком.

— Очень изобретательно. Вы тоже переписали номера купюр?

— Разумеется. И сегодня днем я съезжу в Уэллборо и все там устрою. Поскольку я действую неофициально, это будет стоить денег. Но когда придет пора второй выплаты, я уже буду знать его имя и адрес. Скажу вам еще кое-что. Он написал, что вторая встреча состоится двадцать пятого марта и совсем в другом месте. Это обман. Если его план сегодня успешно сработает, что мне и нужно, в следующий раз он повторит его в точности. Ему это выгодно тем, что вы до последней минуты не будете знать, чего ждать, а ему не придется тратить время на поиски еще одного безопасного места.

— А что будет, когда вы его найдете?

— А вот тогда, — улыбнулся мистер Скруп, — начнется самое интересное.


Когда человек, называющий себя мистером Ричардом Хастингсом, был арестован за хранение и сбыт фальшивых денег, он сделал то, что делают все умные заключенные. Он попросил мистера Скрупа о встрече.

— Итак, — произнес мистер Скруп, поблескивая глазами, — я слушаю вас, мистер Хастингс. — Он с интересом осмотрел заключенного, решил, что тот когда-то был джентльменом, но сбился с пути истинного, и предложил ему сигарету.

— Спасибо. Я понятия не имею, почему арестовали меня, но они утверждают, что…

— Да, я знаю версию полиции, но я хочу услышать вашу версию.

— Я клянусь вам, что я…

— …совершенно невиновен. Это понятно. Но нам все равно нужно выяснить, каким образом такое большое количество фальшивых купюр оказалось в вашем сейфе и почему некоторые другие фальшивки, которыми расплачивались в вашем районе, привели к вам. У вас есть объяснение?

— Мне их подбросили.

— Кто?

— Не знаю. Наверное, какой-то враг.

— Понятно. А как насчет тех банкнот, которые были пущены в обращение и прошли через ваши руки?

— Наверняка они прошли через множество рук. Почему на мне остановились?

— Это очевидно: потому что в вашем сейфе хранился их запас. Ваша история меня не устраивает, мистер Хастингс.

— Другой у меня нет.

— В таком случае, — вежливо произнес мистер Скруп, — всего доброго. — Он встал. — Если позволите, один короткий совет. То, что вы будете рассказывать другому адвокату, может не быть правдой, но ваш рассказ должен хотя бы звучать правдоподобно, чтобы у него на какое-то время создалось впечатление, что все могло быть так, как вы говорите. — Он с улыбкой протянул руку.

Ричард Хастингс руку не подал.

— Подождите, — сказал он. — Лучше я вам это скажу. Я нашел эти чертовы деньги.

— Уже лучше. Где?

— Под каким-то камнем.

— Знаете, я не думаю, что это сможет кого-то убедить. Вы ведь не каждый день находите такие большие пакеты с деньгами, так что вы должны были запомнить это историческое место.

— Хорошо, если вам нужно знать точное место, деньги были спрятаны под пятым мильным камнем на дороге между Уэллборо и Чизельтоном.

— Вы их что, считали?

Ричард Хастингс разозлился.

— Какого черта? Неужели непонятно? На нем было написано «Уэллборо. 5 миль».

— Вы что-то искали за этими камнями?

— Я просто сел рядом отдохнуть — там было удобно прислониться — и заметил, что земля рядом потревожена. Вот я и решил проверить.

— А потом страшно удивились.

— Совершенно верно.

— И что вы там увидели?

— Пакет с однофунтовыми купюрами. Я тогда еще подумал, что это очень странно.

— И решили украсть пакет?

— Как это понимать?

— Вы хотите, чтобы обвинение вам изменили на присвоение находки.

— Да! — вдруг громко воскликнул Хастингс. — Я их присвоил. Это ведь не очень серьезно, да? Теперь вы знаете правду.

— Довольно странно, — сказал мистер Скруп, — что человек, едущий по дороге Уэллборо — Чизельтон холодным зимним утром, останавливается именно у пятого камня и решает отдохнуть рядом с ним, а не на мягком сиденье в своей машине.

Ричард Хастингс негодующе вскочил и крикнул:

— Что это значит? Вы что, пытаетесь меня на чем-то поймать?

— Я просто пытаюсь делать то, — спокойно произнес Скруп, — что адвокат обвинения будет делать гораздо тщательнее.

— Извините. Я понимаю, но, — он неуверенно усмехнулся, — неудивительно, что я всем этим немного расстроен. Но я клянусь вам, и это святая правда: я не знал, что эти деньги фальшивые, и нашел я их именно на том месте, где говорю.

— Им этого будет мало. Когда вы их нашли?

— Я не помню точную дату.

— Какую дату вы не помните?

Мистер Ричард Хастингс провел тыльной стороной ладони по лбу.

— Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

— Мне нужно знать, когда вы вышли из машины, прислонились к пятому мильному камню и случайно обнаружили пакет с деньгами. Скажите приблизительно.

— Первая неделя февраля.

— Около семи недель назад. Первая отслеженная фальшивка всплыла восемнадцатого февраля в Чизельтоне в гараже «Лайон». Так что сходится. Хорошо, а вторая дата? Когда вы снова вышли из машины, прислонились к пятому мильному камню и совершенно случайно нашли второй пакет с деньгами?

Мистер Ричард Хастингс облизал губы.

— Почему вы решили, что я это делал?

— В вашем сейфе найдено два пакета. В одном, открытом, находилось примерно четыреста пятьдесят фальшивых купюр. Во втором, не открытом (или, возможно, открытом, но потом опять перевязанном), было пять сотен.

— Я могу это объяснить. Да-да, я начинаю вспоминать. Пакет, который я нашел…

— На первой неделе февраля?

— Да. Вообще-то там было два пакета, связанных вместе. Я пересчитал деньги в верхнем, их оказалось ровно пятьсот фунтов. Я совсем забыл про второй пакет, который не открывал. Было очевидно, что там лежали еще пятьсот фунтов, то есть всего там была тысяча, как вы и говорили. Я понимаю, как глупо это звучит…

— Вовсе нет. Теперь единственное, что нам осталось объяснить, — произнес мистер Скруп, лучезарно улыбаясь, — каким образом деньги, лежавшие внутри второго пакета, оказались завернуты в страницу «Вестерн морнинг ньюс» от двадцать четвертого марта, то есть вышедшей через шесть недель.

Роберт Хейфорт грохнул по столу кулаком и закричал:

— Будь он проклят! Он подставил меня! Лживая скотина!

— Лживая? Кто он?

— Достопочтенный сэр Вернон Филмер, — произнес он с таким видом, будто ему было противно произносить это имя. — Хорошо, ваша взяла. Эти деньги были платой за молчание. Этот ваш самодовольный лицемерный сэр убил человека. Вы хотите, чтобы на суде я рассказал правду? Хорошо, я расскажу правду, и мы вместе пойдем на дно.

Мистер Скруп встал.

— Я дал себе слово никогда не защищать в суде шантажистов. Все, что вы мне рассказали, разумеется, останется между нами. А теперь я выхожу из игры. Хочу предупредить вас, что шантаж карается очень сурово, почти так же, как убийство. Любые письменные доказательства вины сэра Вернона Филмера, которые могут находиться у вас, окажутся в руках полиции, и вам не позволят ими воспользоваться. Ничем не подтвержденное обвинение, сделанное вами в свою защиту, только навредит вам и сделает приговор более суровым. Если вы прислушаетесь к моему непрофессиональному совету, то сделаете в суде заявление о своей невиновности, не станете никого обвинять и будете надеяться, что ваш адвокат сумеет доказать, будто вы в некотором роде — невинная жертва заговора.

Он взял шляпу и направился к двери.

— Да, и вот еще что, — добавил он, — если каким-то образом пойдет слух (хотя я не представляю, как такое может случиться), что я отказался от этого дела, это ни в коем случае не настроит суд против вас. — Его брови забавно шевельнулись. — Возможно, это даже пойдет вам на пользу. В судебных кругах существует совершенно бессмысленная легенда, будто бы я защищаю только тех, кто виновен.


Мистер Седрик Уэйзерстон поднял телефонную трубку.

— Уэйзерстон слушает.

— Занят?

— Да нет, пока сижу без дела.

— Наш разговор никто не слушает? — поинтересовался голос.

— Дружище!..

— Хорошо. Я просто подумал, что ты захочешь узнать, что твой достопочтенный друг теперь может спать спокойно.

— Отлично! Поздравляю. Я как раз сегодня просматривал одно интересное дело: подделка документов, сбыт фальшивых денег и прочее, и, как ни странно… Хотя, конечно, это простое совпадение.

— Думаю, да. Не стоит уважаемому семейному адвокату заниматься уголовными делами.

— Оно просто мне на глаза попалось. И что, по-твоему, случится, когда пройдет пять лет?

— Я полагаю, что ты потеряешь важного клиента, а государство — преданного слугу. И очень неожиданно.

— Ах, я и сам этого боялся! — Мистер Уэйзерстон негромко засмеялся. — Знаешь, а ты страшный человек. У нас был самый обычный шантаж, но нет такого преступления, которого ты бы не совершил, чтобы шантажист получил по заслугам. Если, — прибавил он, — ты понимаешь, что я имею в виду.

— Видишь ли, — извиняющимся тоном произнес голос, — не люблю я шантажистов.

— Я тоже.

— Выходит, что и сэр Вернон Филмер мне не по душе.

— Я тебя прекрасно понимаю, — улыбнулся мистер Уэйзерстон.

ЛИЗА КОУДИ Случайная удача

Лиза Коуди является лауреатом премии «Кризи» за чрезвычайно популярную детективную серию об Анне Ли и была номинирована на престижную премию «Эдгар». Среди ее блестящих романов о частной сыщице Анне — «По условиям контракта», «Плохая компания», «Простофиля», «Проблемы с головой» и «Охотник». В ее завораживающе напряженном романе «Разлом» действие происходит в Восточной Африке. В настоящее время писательница живет в Англии.

~ ~ ~

Он сидел, прислонившись к полуразрушенной стене, и выглядел почти так, как будто ничего и не случилось. Я заметила его только потому, что светила полная луна. А луна была красивая; через огромный белый круг проплывали пушистые, похожие на волосы благообразной старушки облака.

Пару минут я смотрела на мужчину, но он не пошевелился. Да и чему тут удивляться? Я ведь мигом догадалась, что он не из местных (уж слишком хорошо был одет), и удивилась, как он попал сюда. В эти районы люди, одетые, как он, не заходят.

Он недавно умер. Я это поняла сразу, потому что на нем все еще были ботинки. Если ты умираешь здесь, обувь твоя остается при тебе не больше десяти минут. Ну а кошелек твой не задержится у тебя и десяти секунд, будь ты хоть мертвый, хоть живой.

Подумав об этом, я быстро огляделась по сторонам — мало ли кто мог прятаться в тени. Если бы я увидела кого-нибудь крупнее себя, я бы осталась на месте. Лунная тень чернее катафалка, и я знала, что той ночью не я одна на улице. Но в Котлованах быть храбрым может только взрослый, и кто-то из них уже мог рыскать по этим руинам. Поэтому я выскочила из-за своей груды булыжника и бросилась к трупу.

Оказавшись рядом с ним в считанные секунды, я схватилась за левый отворот его пальто. Семеро из десяти человек правши, так что шансы на то, что в его левом внутреннем кармане окажется что-то ценное, были семь к трем. Одно быстрое движение — и содержимое кармана оказалось у меня в руке.

В ту же секунду я услышала звуки: треснула гнилая деревяшка, зашуршал битый кирпич. Я сдернула часы с его запястья и почти тем же движением запустила руку в карман его пальто. А потом вскочила и пустилась наутек.

Я бежала подальше от Котлованов, потому что, хоть там полно мест, где можно спрятаться, те люди, от которых я хотела улизнуть, знали их не хуже меня. Котлованы хороши, только если ты скрываешься от полиции. Грабить мертвяка было занятием не из приятных, и я не хотела, чтобы после этого ограбили меня саму.

Ноги меня понесли на Хай-стрит. По дороге я остановилась под фонарным столбом, чтобы рассмотреть свою добычу. В руке у меня были толстый бумажник из змеиной кожи, тяжелые золотые часы и горсть металлических фунтов и пятидесятицентовиков. Хоть раз за мою короткую жизнь мне выпала удача.

Но не станешь же менять свои привычки из-за одного случайного везения, и поэтому, увидев всех этих сытых горожан, бегающих по магазинам в поисках рождественских подарков, я, как обычно, протянула руку.

— У вас не найдется лишней монетки? — завела я привычную песню. — На чашку чая? На ночлег? На еду?

И, как всегда, они либо подавали по-королевски, либо говорили, чтобы я нашла себе работу. В ту ночь мне везло. У меня лучше всего получается, когда на улице не очень людно, и к тому времени, когда я добралась до станции, у меня в руках уже был неплохой улов. Но шляться по улицам и пересчитывать у всех на глазах свои доходы — не самая хорошая идея, поэтому я мотнулась на подземке в Паддингтон.

У моей сестры в Паддингтоне квартира. Вообще-то она живет со своим парнем в Камберуэлле, так что эта квартира только для дела. Парню своей сестры я не доверяю, но я более-менее доверяю своей сестре, почему и приехала на этот адрес. Здесь можно встретить самых разных людей, но кого здесь нельзя встретить, так это ее парня, что меня вполне устраивает. Если вам интересно, его это устраивает тоже, потому что меня он любит не больше, чем я его.

Когда мы с Дон только приехали в город, мы очень зависели друг от друга, потому что ни у нее, ни у меня больше никого не было. Но после того, как она познакомилась с ним и занялась делом, я уже не была ей нужна так, как раньше, и мы разошлись.

Главная беда Дон в том, что она не может существовать без мужчины. Она говорит, что, когда с ней рядом нет мужчины, она словно не живет, перестает чувствовать себя настоящей. Чувствовать себя настоящей для Дон очень важно, поэтому мне, наверное, не стоит ее осуждать, но все ее мужчины почему-то оказывались сплошным расстройством. Вы можете сказать, что мне повезло со старшей сестрой, что мне надо брать с нее пример. А я вам отвечу: я скорее умру, чем стану такой, как она.

Но все-таки она мне сестра, и вместе мы через многое прошли. Особенно в прошлом году, когда вместе приехали в Лондон. Да и до этого, когда мама выгнала нас, вернее, выгнала Дон из-за ее ребенка. И после, когда парень Дон выгнал ее, тоже из-за ребенка.

Никогда в жизни я так не голодала, как в прошлом году, когда пыталась ухаживать за Дон. В конце концов она потеряла ребенка. Я тогда даже немного обрадовалась, потому что я не знаю, как бы мы протянули, если бы она родила. Да я и не думаю, что она смогла бы его воспитать. Гораздо труднее найти парня, если у тебя на шее маленький ребенок.

Ну да ладно, это все в прошлом, а сейчас Дон имеет квартиру в Паддингтоне.

Я дождалась на улице, пока она осталась одна, потом поднялась и постучала.

— Кристал! — сказала она, открыв дверь. — Что ты здесь делаешь? Ты бы вела себя поосторожнее — я могла быть не одна.

— Но ты же одна, — ответила я. И она пустила меня, сморщив нос и затянув потуже кимоно.

Не люблю я это кимоно — оно скользкое, в нем жарко. Покрасив волосы прядями, Дон стала носить одежду таких цветов, которые нормально смотрелись бы на дереве осенью, но на ней выглядели грубо и даже пошло.

— Боже, — сказала она, — ну и видок у тебя. Ты что, постричься не можешь? Твоя куртка выглядит так, будто в ней крысы живут.

Я сняла куртку, но то, что было под ней, ей тоже не понравилось.

— Ну и вонь, — сказала она.

— Я, к твоему сведению, мылась на прошлой неделе, — ответила я. — Но все равно схожу в ванну. — Мне требовалось укромное место, чтобы получше изучить то, что я взяла у мертвеца.

— Только недолго, — забеспокоилась она и посмотрела на часы. — Ко мне через полчаса должны прийти.

Я заперлась в ванной и посмотрела на часы мертвяка. На циферблате было написано «Cartier», и не было никаких сомнений в том, что они из настоящего золота. «Настоящее качество», — подумала я и немного расстроилась. По справедливости, человек с такими часами не должен после смерти валяться голым в Котлованах. А именно так к этому времени наверняка и было. Я представила себе бледное голое тело под луной. Его никто не узнает без пальто, без костюма, без обуви. Он будет выглядеть как кто угодно. В Котлованах все люди одинаковые.

Чтобы подбодрить себя, я заглянула в его бумажник. Пересчитав, я обнаружила там 743 фунта и 89 пенсов. И половину этих денег я бы не смогла использовать.

Только представьте себе меня, пытающуюся разменять пятьдесят фунтов одной бумажкой. Конечно, если у кошки на усах молоко, есть один шанс из миллиона, что она подоила корову, только вероятность того, что я могла раздобыть полтинник честным путем, еще меньше. И у меня не было возможности толкнуть эти часы. Любой честный приемщик в ломбарде, увидев такие часы, сдаст меня полиции. А нечестный просто заберет их себе — глазом моргнуть не успеешь. В любом случае пользы мне от них не будет.

Перед тем как вернуться к сестре, я попользовалась ее зубной щеткой и по-быстрому пшикнулась ее дезодорантом. Кто знает, когда еще найдешь чистую воду, поэтому надо брать то, что есть под рукой сейчас.

— Кристал, — сказала она, увидев меня, — сделай одолжение, свали куда-нибудь, пока ты мне лошадей не распугала.

— У меня для тебя есть подарочек на Рождество, — сказала я и протянула ей часы.

— Ты рехнулась! — Она вытаращилась на часы так, будто увидела паука у себя в кровати. — У кого ты их украла, Кристал?

— Ни у кого, — ответила я. — Я их нашла.

И это правда, потому что тот тип умер. Часы не были чьей-то собственностью, потому что больше не существовало того, кому они принадлежали. Когда ты умираешь, ты как бы исчезаешь. И на этом все. Мертвые не имеют собственности.

Даже получив такой подарок, Дон не разрешила мне остаться на ночь. Смешно, но, если бы у меня в кармане не лежали 743 фунта 89 пенсов, я бы и сама этого не хотела. Будь у меня только 89 пенсов, я бы с удовольствием отправилась спать на улицу.

Но иметь что-то опасно. Когда ты что-то имеешь, ты превращаешься в цель. Это все равно что быть красивой. Не верите? Посмотрите на Дон. Она красивая, и она была целью с одиннадцати лет. Красота принесла ей сплошные неприятности. Ей всегда приходилось иметь рядом кого-то, кто мог бы ее защитить. Хорошо, что я некрасивая.

На Харроу-роуд есть ночлежка, и я надумала податься туда. Я никак не могла решить, что мне теперь делать, поэтому зашла в «Кэжелти» и сидела там, пока меня не выгнали. Как жаль, что очень мало таких мест, куда можно просто так зайти и засесть на всю ночь, чтобы спокойно подумать. На ходу как-то трудно думать, а когда тебе холодно и от голода сводит желудок, тебе и вовсе не до размышлений.

Через какое-то время мне вдруг пришло в голову, что лучше всего будет пойти в то место, где я провела прошлую ночь. Кто-то скажет, что глупо возвращаться туда, где только вчера полиция устроила облаву, но я решила, что, раз уж они побывали там вчера, сегодня бояться нечего.

Дом № 27 на Альма-Тадема-роуд должны скоро снести. Говорят, что там опасно находиться. И в крыше, и в полу там полно дыр, но если ты не пьяный, ходишь осторожно и не додумаешься там разводить огонь, это здани