КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно
Всего книг в библиотеке - 341856 томов
Объем библиотеки - 390 гигабайт
Всего представлено авторов - 137461
Пользователей - 76402

Последние комментарии

Впечатления

Чукк про Абабков: Самый злой вид (Дилогия) (Боевая фантастика)

Не совсем понял, что именно это призведение делает в жанре "Боевой Фантастики".
Вампиры, магия...
Вкратце - перенос сотрудников одной компании с корпоратива в лес. Все превращаются в вампиров и овладевают сверх-способностями. Безвестный офисный менеджер всех строит, нагибает, и доминирует.
Не смог осилить далее первых 20 страниц.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Гекк про Сивцов: Красноборские фантазии (Героическая фантастика)

Текста мало,одни картинки, да и те скверно нарисованы. Если кто скачал, стирайте не читая....

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Земляной: Джокер Сталина (Альтернативная история)

А вот еще один «знакомый герой»! Нет в отличие от тов.Поселягина он еще сохраняет «остатки самообладания» (слушается старших, не становится истиной в последней инствнции, не учит жизни всех и вся, не вырезает всех в состоянии тупой маниакальности) однако его очередные подвиги (сместить царя в Болгарии, сменить власть в прочих «лимитрофах», помочь «забуксовашему» маршалу Буденному и горестно стенающим товарищам из Коминтерна) все же делают его неуловимо похожим на стандартно-волевой персонаж тов.Поселягина. Сюжет книги (еще в прошлой книге перешедший из жанра попаданцы, в жанр «чистое АИ») в очередной раз удивляет описаниями последствий образовавшегося союза «немецких и советских товарищей», громящих в едином порыве «трусливые армии Антанты». Честно говоря других коллег автора уверяющих что «коричневые наци» вполне «так себе парни», которым злобный Адя просто «задурил голову» хочется сразу обвинить в скрытых симпатиях к «величайшему рейху» или просто попытках «замазать страницы истории коричневым»... Однако справедливости ради — конкретно здесь такого впечатления не усматривается. В целом все становится похоже на добрую сказку (это если конечно вы за «наших») с гордо развивающимся красным флагом над всей планетой Земля. Продолжение... даже не знаю... может быть.... заценю «одним глазком» если появится.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
DXBCKT про Поселягин: Путь истребителя (Альтернативная история)

Честно говоря когда еще в первой книге попаданец: попадает к Сталину, «передает информацию», входит в ближний круг, поет песни Высоцкого, отличается «особыми» качествами, «набивает туеву кучу» самолетов противника, получает три звезды ГСС, становится «любимцем страны» (которому все «заглядывают в рот») и совершает прочие «мыслимые и немыслимые подвиги» - поневоле начитаешь задумываться а что же будет во второй? Не стоит ли уже позавидовав такому везучему попаданцу просто «закрыть тему». Но нет! Стандартный прием «пряника и кнута» пригодится при написании и второй части. Более того в продолжении (в третьей книге) когда «масштаб героичности» попаданца оказывается «раздут до галактических пределов» - автор все так же «выходит из положения» придумывая ГГ (видимо от скуки) очередную кучу приключений (возврат в собственное будущее, отстрел «хачиков-они же скихеды», справедливое негодование родни свежеубиенных, подзуживание родни «сгонять в прошлое», портал в пруду, перетаскивание хабара, прятки от немцев, долгожданное воссоединение со «своими товарищами», нервничающий Палыч «обещающих трендюлей за самовольную отлучку» и тд и тп). Честно говоря когда-то (казалось бы совсем недавно) я с восторгом зачитывался практически любым «творением» автора и считал его шедевром. Сейчас взяв (ради интереса) третью часть данной СИ (с убившей меня наповал «монструозной обложкой») я понял «что был не прав». Опыт не удался, книга осталась непрочитанной даже на треть.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
ANSI про Орлов: Глубина (Боевая фантастика)

Интересный мир. Но опять же - наш попаданец оказывается самым крутым среди гуманоидов... Больше всего прикалывают рекламные вставки перед главами ))))

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
yavora про Князев: Налево пойдешь? (Альтернативная история)

В глаза мне, ноги. "Как же иначе они ведь иностранцы. И только после беспочвенных санкций введенных по приказу Вашингтона". Это была цитата из фентезийной книги. Ну про то что во всем виноваты либерасты Американцы и Британцы думаю упоминать не стоит. Вначале подумалось может теперь без подобных вставок в России даже электронные книги нельзя залить в сеть? Да вроде автор в Литве живет. Может ради подобных вставок и читаю фентези в России? неужели 90% автором настолько обижены жизнью, что всех надо убить и ..нужен царь(или архимаг попаданец) жестокий, но справедливый, у самих что ума не хватает?

Рейтинг: +6 ( 7 за, 1 против).
yavora про Пинчук: Стая (Альтернативная история)

У кого-то уже было похожее произведение (каюсь автора запамятовал). Ехали с аэропорта закинуло куда-то. Река море групки выживающих. Вполне сносно и люди как люди со своими подлостями, немного фентезийности добавляет что это все таки РПГ потому есть магия. И ГГ в принципе предсказуем "за справедливость рубаху порву" "магией заниматься не буду это не по честному". В принципе интересно неожиданностей нет но и критиковать и бросаться грязью в автора не за что, если будет прода автора с удовольствием прочту.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).
загрузка...

История Любви. Предварительно-опережающие исследования (fb2)

- История Любви. Предварительно-опережающие исследования (а.с. =История Любви=) 2967K, 631с. (скачать fb2) - StEll A. Ir

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Токайские башмачки

…Заслышав приближающиеся шаги, шестнадцатилетняя Огюста Мартин быстро оправила подол платья, подхватила оставленную на крыльце корзинку с фруктами и выскочила на улицу перед самым веснушчатым носом всего Монтр-Дорталя, который принадлежал святому отцу Клименту, иеромонаху францисканского монастыря богоугодников. Падре чуть не налетел сходу на выпорхнувшую из подворотни круглобёдрую пташку, но не успел он ни чертыхнуться как следует, ни приветливо поддеть на ладонь обворожительный зад проказницы, как тот уже покачивался в расстоянии нескольких шагов впереди него, приводя в движение крутым боком нагруженную повисшими через край виноградными гроздьями плетёную корзину. Святой отец крякнул лишь от удовольствия, созерцая сподвигаемые теперь пред его взором достойные внимания прелести.

– А-Ой!!!

Корзинка с фруктами стремительно ринулась вниз и была спасена от падения только своей обладательницей приземлившейся чуть раньше на гранённый булыжник тротуара. Огюста сидела на тротуаре с огорчённым страданием личиком, удерживая спасённую корзинку в руках, и в недоумении смотрела на свою босую ножку уколотую откатившимся в канаву камешком.

– Вам нужна помощь, дитя моё? – отец Климент, присев перед ней, держал изящную лодочку её запылённой ступни в руках. – Вы – мирская монахиня и отвергаете согласно синодальному принципу соблазны и новшества в виде одеваемых на ноги башмачков? Вы сознательно истязаете прелестное бренное тело о камни ходильных брусков и не признаёте за миром права на обладание слезами и жалобами? Верно, да?

Налитая зрелостью юности подобно разносимым ею плодам фруктовщица Огюста Мартин была вынуждена рассмеяться над обращением к ней святого отца Климента исполненным неподдельного участия. В лице его было выражено искреннее сострадание и только глаза глубоко скрывали улыбку в веснушчато-весёлых ресницах.

– Я подвернула ногу! Вы разве не видите… – она приподнялась с тротуара и села на подвернувшийся как нельзя более кстати остов выброшенной кем-то старой шарманки; падре Климент не выпускал из рук её голой лодыжки, потирая и успокаивая проходящую боль, и Огюста попыталась выдернуть ножку из его пухлых ладоней. – И ничего я вам не монахиня, святой отец! Где, вы думаете, бедная парижская девушка сможет раздобыть себе башмачки, чтобы чёртовы камни не кололи её? Оставьте же, уже не болит!..

– Но позвольте, прелестное дитя моё! – прервал её младо-дерзкий тон падре Климент, и мягкая большая ладонь его проворно скользнула гораздо выше по белой ноге Огюстин, достигнув сразу заколенных высот. – У меня как раз в прошлый четверг приключилась оказия: на святом жертвеннике были обнаружены стоящие парою истинные токайские башмачки! Как вы подумаете – это не чудо ли? И если вы назовёте мне имя своё, как я вам говорю, что меня зовут падре Климент, то я открою вам моё наблюдение: токайские башмачки не придутся в пору на ногу ни одному из обитателей монастыря откровенных богоугодников, поверьте мне!

– Меня зовут Огюста… – юная фруктовщица растерялась совсем от смелых ласковых прикосновений к её голым под платьем ногам падре Климента. – Ну и что?..

Одновременно становилось завораживающе интересно, тепло и до жуткого тревожно от беспардонных ласк святого отца сопровождаемых обольстительными речами:

– Но тебе ведь, Огюста, нужны башмачки? – его пальцы нежно касались внутренних щёчек бёдер почти задевая за… – Пройдём в стены обители и примеряем их!

Самые кончики пальцев настолько легко порхнули по губкам пизды, что Огюста не смогла и поручиться бы – действительно ли? Рука святого отца стремительно выскользнула из-под подола и уже протягивалась к ней, предлагая помощь в поднятии.

– Ну что ж… Я, правда, очень спешу! – она положила край пальчиков на протянутую ладонь и выпрямилась, подхватывая корзинку. – Но если вы говорите, что так… мне и впрямь очень нужны башмачки, падре Климент! Как долго мы будем ходить? Повар шевалье Лабрадора назначил доставить фрукты не позднее обеда…

…В обитель падре Климента свет входил притеняемый лёгкими тканными занавесками в пол окна. Огюста стояла в некоторой растерянности посреди этой довольно просторной комнаты и озиралась по сторонам, когда падре озабоченно пощипывавший её всю дорогу за зад в порыве страстей припал перед ней на четвереньки и обнял за талию:

– Огюста!

– Падре? – она изумлённо смотрела на выпростанный из складок сутаны хуй святого отца.

Священник порывисто вздёрнул подол её летнего платья до пояса, в один миг обнажив весь прекрасный девичий стан его нижнею половиной, и бережно хранимая корзинка Огюсты выпала у неё из рук, просыпая по полу спелый агат виноградных гроздей.

– Готова ли ты к примерке, дочь моя? – падре Климент прижимался порозовевшей щекой к мягкой грудке юной фруктовщицы и поглаживал мягкий белый живот всей ладонью, касаясь иногда плотных рядов вьющихся кудряшками завитков на пухлом лобке.

– Падре… ах… я готова… но где же башмачки, мой святой отец? – Огюста чуть отстранялась от его пылающего счастьем лица добродушного гипопото, а по её собственным щекам проливался румянец переживаемого волнения.

– Не будь столь нерадива, Огюста, дочь моя – я привёл тебя к цели, осталось лишь протянуть твою чудесную ручку и взять!.. – святой отец приослабил хватку и положил ладонь под округлую попу. – Не подумав совсем, я задвинул их под мой спальный настил – наклонись… Да-да, несравненные токайские башмачки где-то здесь… или здесь…

Огюста склонилась с готовностью, протягивая ручку вперёд под ложе обители, а падре Климент спешно закинул подол её на согнутую спинку и ухватился руками за пышные белые бёдра.

– Девственна ли ты, раба божья Аугуста, признайся мне?! – возгласил падре, сжимая в кулаке вырывающийся вперёд в полной готовности надутый конец, лишь едва поводя им меж нежными створками омохначенной девичьей раковины. – И собираешься ли, если так, выйти замуж целой девою?

– Девственна, девственна! – возгласила Огюста из-под настила. – Но где же башмачки, падре Климент?

– Разве нет?.. – отдыхая от прилива безумной страсти грозившей окончить всё быстро и суетно, произнёс святой отец и отпустил голый зад фруктовщицы: – Как не быть? А вот тут поищи!..

И разоблачился на полную уж, пока прекрасная юная девушка с голым задом нашаривала руками под столом пустоту. Каштанно-коричневые кудри темнели под белою жопою, средь волос было мокро в пухлых губах, и падре Климент, объяв вновь, потащил её прямо задом к окну братской исповедальни, которое зарешёченным проёмом выходило в обитель. В окошке давно уже мельтешили кулаками у животов два ученика падре Климента из новоявленной пиздобратии – Пьер и Ришар. Падре послал им строгий в напуске взгляд «Съебитесь, негодные!» и теперь поудобней умащивал белую задницу Огюсты прямиком перед решёткой окна, чтоб умелькнувшим и тут же вновь появившимся за его спиною ученикам было удобней смотреть на весь разворот полюбовного действа.

– Но, святой отец!.. – перепугалась вдруг вся Огюста, почувствовав, как разворачиваются в мужских лапах её объёмные ягодицы. – Башмачков нигде нет!

– Ах ты засранка какая, измазанница! – себе в удовольствие охнул падре Климент, обратив свой взор в раскрытую широкую щелину беложопой девки: Огюста, сходив в подворотне, не нашлась, чем себя утереть и прибраться расчитывала лишь по возвращеньи в лавку – редкие волосы слиплись теперь и пространно омазались во время ходьбы. – Хороша ты, Огюста, дитя моё, не тревожься – будут тебе башмачки!

И, наслаждённо покряхтывая, разбирая на стороны слипшиеся волоски, полез корчеватым задранным стягом своим в мокрое от пота и перепачканное дупло. Огюста оставила ходить руками по полу и упёрла ладошки в розовые коленки. Хуй, обильно промазавшись в испражнениях, натужно, но резво вошёл головой. Тугое кольцо схлопнулось у него на шее позади багрова навершия, будто пытаясь в объятьях душить… Падре Климент довольно похлопал девицу по заду с обеих сторон и приступил к медленному погружению на всю глубину. Через минуту-другую Огюста покачивалась, сильно содрогаемая с тылу, на вдающемся в её тёмное недро хую…

Ослушники Пьер и Ришар, румяно-пылающие от волнения и удержанья в тиши рвущегося наружу дыхания, строчили у прутьев оконной решётки подобно мануфактурным челночникам: растопыренный женский зад находился в каком-то лье от их глаз – до него можно было прикоснуться рукой. В раздвинутую белую жопу входил хуем взобравшийся на стол со стулом ногами падре Климент, а под его болтающимися во все стороны красными яйцами была отлично видна раскрывающая оволосатенный рот с подобными розе лепестками внутренних губок настоящая женская пизда, видать которой пиздобратии доводилось не каждый день…

Пьер надрючивал во весь опор, когда брат Ришар рядом исчез. Пьер потянулся к парте и ухватил гусиное перо. Коснуться пальцами не было смелости, и Ришар осторожно повёл пером домашнего писчего лебедя по окудрённым припухлым губам у Огюсты. Проёбываемая в сраку юница вмиг вспотела в плечах и простонала прочувствованно в напоре нахлынувших чувств молебен «Ах, господи-господи!». Полуобнажённый Иисус Христос охранявший распятье в углу взглянул на неё со смеющимся интересом.

А Пьер почувствовал, что тугой тупоголовый и жаркий приятель тычется под задранную рясу ему. Пьер расслабил по-привычному задницу и встал четвереньками, не переставая водить пером по обворожительно-нежным губам у красавицы. Ришар не долго качал… «Теперь я! Держи!», одними глазами указал ему Пьер, подавая перо и прижимая собрата к прутьям оконной решётки.

– Скажи, Аугустина! – собрался пускать и возгласил падре Климент. – Часто ль дома тебя просвещают соседи-друзья – часто в жопу ебут? Не застаиваешься?

– Часто, часто! – призналась Огюста, сама заходясь вся на пике страстей под входящим в неё тугим инструментом священника. – На той неделе Ийаким отъёб…

– То редко ещё! – вынес вердикт святой отец и пустил внутрь струю…

Огюста задёргала задницей, забрыкалась голыми ножками и перо из руки охаживаемого сзаду Пьером Ришара вошло чуть не по половину перьев в пизду…

Падре выдернул хуй, и перед возбуждёнными предельно учениками его зазияла необычайно раскрытая дыра тёмного дна беложопой очаровашки-девицы. «Пьер, давай! Успеешь собрата ебать…», всё в том же бессловесном ключе кивнул падре Климент, ухватываясь крепко за женскую задницу, ещё более приближая её к окошку и растягивая ещё сильнее руками.

– Стой-стой, дочь моя, не торопись!

Огюста притихла, едва лишь заметно уже содрогаясь кончиком торчащего из пизды прибора-пера. Бездонная дырень её задницы пульсировала в такт дыханию своими растянутыми крепким хуем краями. Пьер стремительно дёрнул ещё несколько раз по молодому торчку кулаком и приник изо всех сил и всем телом к решётке окна. Выставленный сквозь прутья конец его всего с ладонь не достал до зовущей и манящей дыры. Протяжная, меткая струя выстрелила прямо в центр горячей глубины, внося в недра задницы Огюсты дополнительный поток влаги; а вслед затем хуй задёргался и принялся орошать уже беспорядочно пышные белые булки фруктовщицы…

Взъёбанная до испарины и лёгкой усталости девушка ломко распрямила сладко занывшую спину, оборачиваясь и пытаясь рассмотреть за спиной у себя показавшееся ей постороннее присутствие. Но монахи Пьер и Ришар уже исчезли по сигналу падре Климента из ученической.

Падре Климент взял Огюсту за зад и крепко сжал, наслаждаясь, в руке податливо-упругую живую девичью плоть.

– Ах! – Огюста Мартин широко распахнула глаза и всплеснула в восторге руками: перед ней на столе, невесть откуда и взявшиеся, новенькие, затянутые шнурочками и донельзя восхитительные, стояли самые настоящие токайские башмачки…

Княжна Тоцкая. Шалости


Ожиданием истомлена проводила за пряденьем майские синие вечера полной луны чудо-вторников княжна Тоцкая Натали, по младости лет своих и неохваченному супружеством состоянию именуемая самыми ближними не иначе Натальенькой.

Когда же не вторник был или не было полной луны или май не стоял или вечер был лазорён, да не синь, предавалась Натальенка забавам иным. А именно: страсть любила как заведённые игры «в коняшки», обязанные названьем своим Игору Трифонычу, дядюшке-генералу княжны, который любые мужские ухлёстывания за прекрасной половиною человечества обозначал словом таким – «кавалерия».

Тут нужно сказать, что с семнадцати лет своих обручена была княжна Натальенька со своим сердешным приятелем Сашенькой, урождённым графом Камелиным Александером. Было с Сашенькой весело, его одного по девичеству и пугливой скромности допускала княжна Натали к каминному огоньку…

Огонёк изразцовой печи полыхал в полусумраке и уюте горенки юной княжны, а княжна целовалась до умосмешения с предержащим её на коленях своих по обычному Сашенькой. Часто баловались, озорничали по детскому – обнажали себя в волнительно-запретных местах ниже пояса, показывались, да трогали друг дружку, смеясь. Иногда доходило дело и до погонь: с хуем вздыбленным, глядящимся из штанов, резво Сашенька через стулья и диваны скакал за увёртывающейся и кажущей обнажённую жопу княжной. В моменты такие бывало очень уж горячо, как настигал вдруг друг-Сашенька разрумянившуюся-развеселённую княжну Натали, да как начинал ни с того ни с сего сильно тыкаться, дёргая задницей, своим перевеском тёплым прямо в теснину горячую между булок… Но до того редко доводилось, страсть и агония были по мудрозавету старших отложены до законосупружества, один только раз и пробуравил Сашенька дыру Натали впопыхах. Кровь пошла тогда, дюжину платочков пришлось извести на подтирку, да боль стихла лишь к другому утру. Потому и забыли о случае том оба они поскорей, да так больше не баловали.

А в поцелуях были смелы: то Натали возьмёт Сашеньку крепко за хуй, то он ей или грудки потешит-пожмёт или пизду ловкими пальцами почешет бывало так, что задышится юной княжне до невмоготы у него на губах, да исторгнется стон из младой груди, да так всё случится тепло вокруг, что и доходило до обворожительно-непередаваемых обмороков…

Очень любилось Натальенке тешиться с Сашенькой. Смешно, особенно как просунет ей Александер Камелин писюн между ляжек и так сидят – хуй торчит, княжна его в ручку берёт, будто свой, пока не забрызгает любопытная струя ей в чулочки или на живот… Да ничего не поделаешь: волей судьбы был унесён любимый её в обучение, и вот уж который год целовались они только письменно. «Целую… Люблю…», – вздыхала в письме Натали. «Целую! Люблю!», – откликался ей издалека Александер.

Но блюсти озываемой супружеской верности молодая княжна намерений не проявляла. Да и сам: пишет всё ей о Питенбургских балах, да о модах на vulgarite среди поэтического студенчества, когда и отсылаем был не в Питенбурх, а в Царёво Село, и поспевшая уж vulgarite у самой Натальенки очень волнуется каждую ночь по таким интересам студенчества! Потому-то «коняшки» и прыгали вкруг Натальенки в дружном веселии – когда в одинокую у неё под мягкогубым седлом, когда парою или даже упряжью её страстной возочки, а бывало так и прямо целым всем табуном среди ветренной ширь-просторной вольницы…

Началось у неё с лакея Яшеньки, который как-то с недельку собой подменял прихворнувшую горничную Натальенки Гликерью. Невероятно забавно было юной смешливой княжне наблюдать, как взамест привычной служанки и нянюшки ходит по углам опочивальни её казачок в полосатых брючках, да обирает засидевшихся по закромкам пауков. Вот от смеху-то и придумалось юной княжне пошалить: интересно ведь, как станет местись казачку, когда вздумается ей вдруг переодеваться в покоях?

Присела себе княжна Натали перед зеркалом у камо и принялась отстёгивать пуговки, да ленточки шёлковые распускать на платьях своих. Отстёгивает, а сама на Яшу косит. Платье с плеч, а Яша всё повёрнут спиной, протирает чашки фарфоровы. Осердилась княжна тогда на лакея и встала в рост перед зеркалом:

– Яша, разве ты глух? Помоги! Не достану тесёмку никак…

Дзиньк! Полетела об пол чашка фарфорова.

– На счастье! – торопясь, загадала княжна, а Яша и замер так, стоит – рот раскрыл: княжна-красавица поводит перед ним голыми бело грудками и бровки хмурит: – Ну, Яша, ну что ты! Экой неловкий! Скорей же! Мне ведь не достать…

Да в доказательство ручку правую заломила за спинку, чтоб показать, как неудобно ей – сиська вмиг и запрыгала перед Яшиным взором, дразня розовым юным соском. Трясущимися руками Яша-лакей исполнял приказ госпожи, всё тянул и никак не мог растянуть затуженный ей узелок. Княжна же хохотала над ним, корила в неловкости, да приводила в пример свою жизненаставницу Гликерию. А как распутался узелок, да за ним другой, да за тем третий указанный, так и опало всё разом к ногам вдруг хозяйки своей одеяние! Яша застыл… Жопа белая, спинка розовая, ножки в ямочках… В секунду какую надулся у перепуганного Яши отважный хуй.

Княжна Натали присела вновь, оставив Яшу вниманием и принялась, смотря в зеркало, расчёсывать завиток над правым виском. Яша потерянно смотрел на её красоту обнажённую в зеркале несколько времени, а потом попытался уйти было…

– Яша, подай мне, будь добр, вон ту вышивку! – озорница-княжна дождалась, пока Яша ступит уже на порог и позвала.

Яша смирно вернулся назад и подал канву с вышиванием.

– Впрочем, не надо мне шить!.. – продолжила своё caprize княжна и отложила вышивку; она обернулась всею собою со стульчиком лицом к Яше и будто расслабленно отпустила коленки друг от дружки на два вершка. – А что, Яшенька, нынче обед скоро ль будет готов?

Яшу будто приворожило: с сухим языком он стоял и смотрел на чарующую наготу играющей над ним княжны, взгляд его, как прикованный, оторваться не мог от тёмных завитков-кучеряшек под белым животиком…

– В четыре пополудни… полагаю, что будет… обед. Как князь наказал… Госпожа! Дозвольте мне выйти!

– Разве ты, Яша, спешишь?.. – удивлённо приподняла бровь княжна, и ножки её разошлись ещё на вершок.

– Нет… То есть да… Порфирия ждёт, велела быть наготове при кухне её, как прикажут обед подавать!

– Яша! Ты лжёшь?! – невероятному изумленью княжны, казалось, не было и предела: Яша вдруг отчего-то сделался красен, как рак.

– Нет, госпожа! – Яша действительно лгал, но попасть сейчас к общедоброй кухарке Порфирии ему хотелось действительно до немоготы – хуй вовсю уже рвался вон из штанов оказаться в любой лишь бы горячей пизде; Яша оправдывался: – Нет, госпожа…

– Но почему же ты покраснел? – княжна в притворной растерянности опускала от его глаз долу свой взор и вдруг наткнулась… – Ой! Что это?!

Яша поспешно прикрыл огромный продлённый бугор на полосатых штанах.

– Яша, что это… Яша! – княжна воскликнула вдруг столь громко и озарённо, что Яшу-лакея даже пригнуло слегка. – Ты что-то украл!.. Опусти руки немедленно!.. Что это?.. Флаконку?.. Флаконку украл!.. Яша, как не стыдно тебе?! Так вот чего ты совестился, да?!

От столь чудовищного предположения лакей-Яша и в самом деле просто опустил по швам опавшие в бессилии руки…

– Нет, что вы!!! Госпожа! Нет, никогда… – коленки горничного казачка чуть подкашивались от волнения.

– Ну как же нет! Флакончик мой голубой, вот здесь стоял! Флакончик мой… – настаивала с распахнутыми и готовыми прослезиться глазами княжна. – Любимый флакончик!.. Отдай!

Она вцепилась одной ручкой Яше в ствол, а другой поспешно принялась разбираться в почти неведомом ей устройстве туалета мужских штанов.

– Нет же, нет! Госпожа… Это не флакончик вовсе! – Яша в ужасе хватался за голову.

– А что же ещё? – вся разобиженная дула губки княжна Натали, поневоле мешкая и ковыряясь в непривычных ручкам застёжках. – Ты вор, Яшенька! Я всё папеньке расскажу!

– Но, княжна… Ваша Светлость… Это – не флакончик!.. Дозвольте… к Порфирии…

– Нет, флакончик! Ты, Яшенька, лгун! Откуда мне знать, что затеял ты там над Порфирией… Может ты и её обкрадёшь!

Минута ужасных мучений осталась в прошлом и пола мотни пала вниз. Волосатый у основания, розовый кожистый палец выпал перед княжной из штанов и весь закачался на воздухе. По перепугу в лице у княжны можно было верно сказать, что такой surprize она не воображала себе и не представляла никак!..

– Не флакончик… – она потянулась и взялась рукой за возбуждённо подрагивающий и взмокший концом Яшин член. – Не флакончик совсем…

Яша напрягся весь и поднялся чуть-чуть на цыпочках от ощущения нежной ручки княжны у себя на хую.

– Госпожа… Госпожа… Оставьте же, я не вор… – забормотал он в жутком конфуженьи, чувствуя близящийся наплыв крайней страсти в себе. – Отпустите… к Порфирии… Я смущаюс…

– Чего же, Яшенька? – княжна теперь была и спокойна и ласкова. – Ведь я больше не упрекаю тебя! Я прекрасно вижу, что это не флакончик!.. Чего же ты?

Она положила хуй на одну ладошку и жалостливо пригладила другой. У Яши перехватило дыхание и он прикрыл глаза:

– Госп… о… я смущаюс… смотреть… Госпожа!

– Не флакончик совсем… – озадаченно продолжала твердить княжна Натали, будто впрямь озабоченная пропажей флакончика; ручка её спустилась на мешочек с муде и стиснула кружочком из пальцев горячие яйца. – Яша, ещё посмотри!..

Она бесстыже расставилась перед подрагивающим в ручке юношей – откинула плечи, демонстрируя белую голую грудь, раскрыла совсем уже вширь ноги бабочкой-батерфляй, представляя для Яши возможность глядеть на самое сокровенное, и срамное к тому же, место её. Яша глаз больше не закрывал… Хуй его дрожал над кулачком у княжны, и золупа в половину высовывалась из кожи вон, как пред статной кобылкою у лихого коня.

– Смотри, Яша, смотри! – свободной ручкой княжна развела ещё вдобавок и губки пизды; потянула одну сперва в сторону, затем другую ухватила за мохнатое ушко, раскрывая щелистую раковину… – Смотри, Яша, смотри!.. А так?

– Госпожа!..

Яша охнул, затрясся и не удержал: хуй забрыкался, заплясал сам собой, заходил ходуном перед самым носом у девушки и сразу вдруг выметнул такой напряжённый фонтан, что княжна ощутила горячий шлепок, звонкий будто пощёчина на своей разрумяненной щёчке…

– Нахал!!! – княжна отшатнулась, ухватываясь ладошкою за лицо. – Что ты, Яша, наделал! Нице! Ты забрызгал всю меня из флакончика!

– Но это не флакончик ведь, госпожа!.. – Яша просто взмолился – ему было столь хорошо, что вздутый хуй, не успев и опасть, лишь подрагивал, чуя вновь подступающую к нему силу…

– Яша, но как же так? – княжна Натали продолжала держать в руке всё твёрдый и твёрдый пульсирующий ствол: вот, к примеру, у Александера, она верно помнила, после проливки всегда наступало мягкое сдутие; в пизде всё ощутимее взволновалось и словно почёсывалось…

– Госпожа… Станьте ладушкой!.. – молвил вдруг Яша-лакей.

И ему даже не пришлось разъяснять таившийся за фразою смысл – княжна Натали отпустила его и прогнулась очень наскорую, подставляя мяконький зад под усердного содрогателя… Яша подсел под неё, приобняв за лакому грудь и резво толкнулся ей внутрь розовым скользким своим торчуном. Хуй довольно легко разобрал себе путь, и княжна была поражена в этот раз вместо боли настолько прекрасными чувствами, что обернулась, даря ласковый взгляд верному Яше-слуге. Тот быстро задёргался согнутым станом под ней, доводя до кипения страсти дыхание обоих юных сердец. Время утратило силу над ними, и улыбающийся Яша услышал лишь, как закричала звонко в голос его госпожа княжна Натальенька, да почувствовал, как туго хватается, будто рукой, за хуй его и без того узкая девичья пизда... Яша заплясал побыстрей и прилип к голой заднице вовсе – ещё один пенный поток полился навстречу порыву страсти княжны, и Яша-лакей, ровно ей в тон, застонал…

– А что, Натальенька, кричала ли ты пред обедом за полчаса или мне померещилось? А, коли так, так и зачем? – вопрошал за обеденным столом почтенный глава семьи, добрый папенька княжны Натали, великий князь Йори Ихарович, отведывая гамбургских штучков уготованных на кухне Порфирией. – Подай, Яшенька, мне вон ту!

– Что Вы, папенька! Всё померещилось Вам! – живо откликнулась княжна, озорно сверкнув глазами на прислуживающего папеньке Яшу. – А если и вскрикнулось раз-другой, так разве теперь и упомнится мне, по причине какой? Яша, будь добр, и мне ещё одну такую сладкую палочку!..

Княжна Тоцкая. Развраты


И начались у юной княжны Натали превесёлые времена.

«Нынче заново был приглашён я с дорогими приятели моими в столичный экскурс и вынужден был к отданью визита книягине Левшиной. У неё кучерява пизда, сын Алексис – поэт, и мягко-страстные губы, что между ног… Питенбурх в наводнении, и оттого до самого до утра безотлучно пребывал между тех я райских кущ у княгини самой и у замужней дочери её Кларите!», сообщал теперь в письмах возлюбленной Александер порой в перемежение к обычным меж ними «целую-люблю».

«Константен теперь устремлён в новомодное веянье – ave Cesar ave nihil», писала в ответ княжна Натали, «В нихилизме своём предрекает вослед золотым временам век серебряный, появление телефона и декаданц: упадение нравов. Из-за чего принудил меня на конюшне лобызаться с подконюхами у него на виду. Я была оконфужена и выебана меж тем пару раз…»

Младший кузен Натальенки Константен был юн, да проворен до женского полу с малых лет. От этого-то и имел в свои восемнадцать лет намётанный глаз и чуткий внутренний нюх. Как оказался один раз в гостях у князя с княгинею, так и заприметил тотчас, с каким блеском в глазах Натальенка вынырнула из какой-то полутёмной клетушки… Вслед за княжной минутами позже, как ни в чём не бывало, вышел с подносом лакей, и кузен Константен чутьём своим вострым заподозрил, что не иначе накручивается сестрица-княжна с шалостей нрава своего до лакея пиздою на хуй! Тем же вечером напросился Константен остаться в ночь у гостеприимных дядюшки с тётушкой, да провёл над сестрицею «воспитание»: показал для начала ей хуй, как остались наедине; затем платья задрал до груди, да приобнял. Княжна Натали сопротивляться было, отталкиваться, да ручкой за хуй не брала. Но охальник-кузен со хладной настойчивостью был упорен – всю осмотрел, растрогал, дышалось в порывистых объятъях его Натальенке тяжело… В конце, с жару, и согласилась на уговоры его: пощупала за конец, а тот от нетерпения уж взял и кончил ей прямо на груди белые братцем-кузеном оголённые, да наряд замарал!.. Тем лишь и ограничилось. А вот только наутро, перед отъездом своим, Константен без всяких уговоров уже установил Натальенку посредь её горенки вверх-тормашками, да возымел над ней такое воздействие, что и Яшу тем утром княжна позабыла позвать…

Константен и запустил княжну Натали, что называется «в круг». Отрекомендовал как-то в межбратском разговоре старшему кузену своему и Натальенки – Вольдемару Арбенину. Вольдемару княжна поддалась, как не поддавалась и жениху Александеру: вышло так, что старший кузен был допущен на девичье ложе Натальеньки ещё раньше законосупруга!.. Как и Константен, Вольдемар остался дорогим гостем-племянником у ничего не подозревавших князя с княгиней, да по просьбе расположил покои свои стена в стенку с опочивальней юной княжны. А как весь дом притих, и Гликерья-служанка отошла от княжны, так и проник Вольдемар прямо в ночном одеянии до Натальеньки со страстным визитом. Сразу поведал ей, в утешение приключившемуся с ней полуночному переполоху, что уговорились они с братом Константеном прочно тайну держать о том, что княжна Константену дыркой подставилась; но только за то и Вольдемару теперь очень хочется с молодою княжной переспать среди её мягких перин… В этот раз Натальенька не долго некалась – очень уж было уютно, забавно, да тепло изнутри до горячего от мягких одежд лишь одних отделявших её от Вольдемара, да от всех этих перекатываний-барахтаний в её постеле. И до невероятного после понравилось, как доставал Вольдемар до чего-то уж больно ведь чуткого где-то на самой неведомой глубине… В противоположность младшему брату Константену был Вольдемар вовсе не тороплив. Хуй вот всунул спод заду и долго стоял, прижимаясь, да наслаждаясь объёмами-формами Натальенки. Натальенька чувствовала: толстый, горячий влез; напрягается на глубине, да дрожит; крепко руки держат за талию, а ноженьки всё раскорячиваются… Так и взопрела вся вся в томной неге от усердья внимания… Вольдемар же потом понаддал. Раз изверг ей на глубину бурный поток, что стало щекотно внутри, да потом другой, третий… Пробарахтались до утра на супружеском будущем ложе Натальеньки и Александера…

Но как крепко ни обещал тайну держать Вольдемар, а не выдержал – стала известна княжна его приятелю Мафусаилу, студенту из неопределившихся. И знакомство с Мафусаилом у юной княжны вышло совсем уж бесцеремонийное: ни при даже дому, а середи дороги просёлочной, по которой прогуливалась как-то Натальенька оставленная нарочно повозкой своей в направлении к усадьбе. Проскакавший мимо неё экипаж окоротил, да выпустил на дорогу молодого человека совсем не известного ей. Который тут же и наказал своему экипажу дальше нестись, а сам представился: «Мафусаил, с Вашего позволения, дорогая княжна! Не узнаёте, конечно! Я же Вас сразу узнал…». «Как! Вы знаете меня?», воскликнула княжна Натали, и Мафусаил тут же, в короткую, и пояснил ей что да как. Согласилась-смирилась Натальенька, как скинул он штаны перед ней, да завалил на пригорок с зелёною травкою. Запрокинулся наверх подол, да взялась страстно оцеловываемая уж княжна за молодецкий оструг торчавший из-под живота её нового нежданно-знакомого. Но не довольствовался Мафусаил её крепеньким рукопожатием, а тут же и засадил поглубже, на пригорке прямо, со всей нашедшейся при нём нежностью. Постанывала княжна, ища губками вишнёвые губы его. Ебал её вольночинный студент, пока вскорости не захорошело сразу двоим… Тогда пёрнул Мафусаил голой жопою вполне победно для острастки и ещё большего оконфуженья юной княжны, рассмеялся и попрощались они. Лишь один раз его княжна Натали только и видела.

Дале более – завелись резвости в дому у княжны. И образовались они из игр когда-то самых привычных с подружками у Натальеньки. Вновь затеялась теперь вдруг княжна собирать хоровод из двух-трёх знакомых девиц в своей горенке по вечерам, да к тому ж приглашать ещё в гости кого из пола мужчин. Продолжались те вечеринки, как и обычно всегда, доносившимся до маменьки с папенькою княжны резвым смехом и звучанием фортепиан. Оканчивались же, особо когда родители Натали отсутствовали в каком-нибудь выезде, совершенно забавами новыми.

Взять хотя бы сестриц родных любимого Александера – чудо-Софьюшку и старшую Лизабетт. Особенным удовольствием числилось у княжны Натали затеять с ними возню прямо в гостинной в отстутствии кого бы то ни было за исключеньем приглашённого майора Деницына, который пёр обеих сестрёнок с большим удовольствием оттого, что был на всевозможных балах рядовым ухажёром сразу обеим им, да всё никак не мог себе определиться, какая из них сердцу милей. Княжна Натали наблюдала тогда лёгкий флирт между сёстрами Камелиными, из коих Лизабетт возлежала на зелёном диване гостиной, отдаваясь майору во власть, а Софьюшка стояла «в карачки» над ней, оказывая майору себя, да изредка целуясь от смеху со старшей сестрой своей в губы или в лицо. Майор очень был напряжён и серьёзен лицом; Лизабетт клала ему ножки в подвязочках на плечики и пожимала хуй шерстистой губасткою; Софи жопу повыше – чтоб удобней смотрелось Деницыну, какая бабочка у неё розовокрылая рыженькая пизда; и княжна Натали от удовольствия тихонько подрачивала себе коготком по чувственной зацепке на самом краешке в разрезе мохнатом своём…

Или к ним же возьмёт пригласит озорница Натальенька кого-двух из проезжих гусар. Натянут Софьюшку тогда по самые мохнатые ушки на хуй не где-нибудь, а в будуаре у маменьки с папенькой, что гостят пока в покое неведенья невесть где. Да присадят Лизабетт сосать такой же молодецкий пистоль из штанов у другого гусара-приятеля. Подойдёт тогда княжна Натали к гусару на пристолье терзаемому, прислониться мягким бочком к нему, да и предложит выпить с ним на BruderSchaft. Выпьют под чмоканье Лизабетт, да под постанывания Софи, и развеселится озорница-княжна. Гусар её за пиздёнку возьмёт, пальцами заперебирает, словно на мандолине весёл-министрель, княжне и заохочется. Тут же, смеясь, и забьётся, бывало, в руках у гусара от хлынувшей в сердце радости… Да чуть отойдя посмеёться-потешиться с Лизабетт: пустит струйку шипучую пенную французских вин из бутыли по выставленной над хуем заднице!.. Побежит шампань щёкотом между девичьих розовых булок на лохмато-багровые яйца гусара, так такой случится ох и фурор, что и спростается обязательно кто-нибудь из собравшихся…

Или с другими подружками… Или раз вот папенька на именины свои цыган приглашал, так цыганок к себе назвала княжна Натали в ублажение гостю своему от инфантерии полковнику Троедьяку-Кюри. Александр Ергольдович в тот раз сильно устал, а цыганка игравшая на мандо обучила княжну неприличному… Разметались седые вихры у полковника, как обнимал он за талию одну страстноластницу, а другая меж тем черноокая фурия выпрашивала у него будто лакомство несусветное добытый уж ею у него под животиком хуй. Третья играла мелодию им, а княжна примостилась с ней рядом у спинки кресел – смотреть-наблюдать, чем развернётся всё. И вдруг запах чарующий, обернулась княжна, а цыганка с мандо стоит, развернув над её лицом ножки точёные, да разводя в ножках пизду, и сама смотрит в чёрные бездны глаз своих насмешисто. «Попробуй, княжна!..», подтолкнулась навстречу молодая цыганка пиздой, и у Натальенки промчался по спинке озноб от мелькнувшего в головке прелестной неприличия. Пробовала отвернуться обратно к полковнику с его инфантерией, да не на вдруг: держит её уж обратно цыганочка за подбородочек и денькает на мандолине чуть слышно одной лишь рукой. «Целуй княжна! Целуй прямо в пизду, когда хочется!». Натальенька и не сдержала чувств – приникла сразу, как в омут, губками к прелестному чёрно-алому цветку влажной vulgarite-розы. Солон на вкус, да занозист иссиня-смуглыми шипами любви оказался сладострастный цветок. Целовалась с ним в утеху себе княжна, а развеселившаяся цыганка всё надсмехалась над ней, да вновь наигрывала на нехитром своём инструменте чарующе-волшебные звуки. Пока не заладилось у Александра Ергольдыча пустить кита с диванчика на мягкий ковёр из ручек одной из обворожительниц своих… Тогда же почувствовалось и Натальеньке, что течёт у неё по губам сладкий мёд неизведома вкуса: оставив вовсе игру, стояла, корчась, цыганка над ней, раздвигала дрожащие ноги, да разводила за губы пошире пизду, да смеялась всё над Натальенькой – «Ты лакунья, княжна! Пей-соси из перепачки моей, блядь-блядовница!..»

Не чуралась княжна и прислуг – всё с бесстыжих подач братца-кузена Константен, да в памятку, как будто о первой сладости сношения того с Яшей-слугой. Скажем, вот, приноравливала к вечерним своим развлечениям прислужницу Авдорею или Дарьюшку, дочку единственную Гликерьи-наставницы. Особенно как случался вдруг по нечаянности переизбыток мужчин в полный противовес недостаче из дам. Так было, к примеру, когда младшая из соседок Софи как-то раз, будучи отправленною на бал к Волконским, не удосужилась нанести визит. Княжна Натали и сестра в будущем наречённая Лизабетт принуждены были коротать время в некоторой стеснённости среди прибывших сразу троих вдруг гостей, двое из которых к тому ж и не званы были, а так – заглянули на огонёк. Матушка с отцом ещё засветло также отправились на таратайке своей к Волконским на бал, собравшиеся же кавалеры теперь были настолько обходительны и бодры, что у Натальеньки и Лизабётт губки жались пугливо меж ног от предвкушения… Тогда и отпустила княжна Натали Гликерью, наказав прислать Дарьюшку взамест себя. Ох и было потом наслаждение! Обученной уж Дарьюшке довелось… Сидела сидом она на хую одном у развалившегося по дивану приятеля поручика Саженцева, брала другой хуй прямо в рот у самого поручика нависшего по над ней, а третий хуй её в жопу ебал от майора Деницына. Смачно ахала, да причмокивала Дарьюшка. Хохотали-веселились, глядючи на неё, сами с высоко запрокинутыми подолами Лизабетт и Натальенька. Княжна Натали на ту пору умела уж не только себя по пизде почесать. Ничего не боясь, приучала она к удовольствию и сестёр поодиночке пока. Теперь почёсывала ладушкой раскинутую широко пиздёнку у подруженьки Лизабетт и удовлетворение получала сразу и от вида продираемой чуть не в сквозную Дарёнушки и от смущающейся, розовеющей, но всё шире разводящей коленки сестрицы Лизабетт, которую доводилось уж даже и с пару раз взять будто нечайно за голую грудку… Из-под на всеобщее обозрение высоко выставленной округлой жопы Натальеньки давно уж на пухлые ляжки княжны проистекали обильные жаркие слёзы её ожидающей хуя пизды.

Но пуще всего довелось речное катание в лодочках о ту весну.

Поперва томленье грудное нашло на княжну Натали, как уселись ранним воскресным утром они с Лизабетт рядом совсем в одну лодочку. Кругом дышала весна – утренняя прозрачность, плеск играющих солнцем речных вод, едва ощутимый ветерок на полуоткрытых грудках и тёплый бочок подружки – всё наводило Натальеньку на озорной лад. Но напротив восседали вовсе не игроки их любовных вечеринок-утех, а жених Лизабетт Николя и сам её папенька граф Андроний Камелин. Умница-Дарьюшка с несколько раз уж бросала понимательный взгляд на сомлевшую в лёгкой тоске Натали, но и она себе даже не думала познакомиться со слугой графа Калитой сидевшим сейчас на вёсельной отмашке.

Всё обернулось навдруг уже у берега на пикнике, когда мужчины дружно подвыпили и даже уговорили пригубить сладких вин своих дам. Втихомолку, конечно же, не отстал и Калитка от господ: с каждого подношения в аккурат дегустировал с незаметною ловкостью рук. Вот и додегустировалось – стало так хотеться мужчинам, что и не до условностей!.. С одной стороны графу Андронию бы скорей загнуть прислужницу хоть и чужую бы, да спростаться скорее в неё. Но ведь дочь тут же, да и молодая княжна… И Николя с пребольшим удовольствием бы уже опрокинул свою будущую половину, и уж коли б не взял, что положено, так хоть бы, как и всегда, умолил бы сшалиться над ним милым ротиком. Но ведь не станешь перед будущим тестем невесту ебать лишь месяц назад обручённую, да и подружка невесты, княжна Натали тут… Калитка же был роду Разинского видать, оттого как в сей минут не выносил присутствия всех сразу господ – и своих и чужих: хотелось ебать ему Дарьюшку, с которой общий язык он нашёл бы уж как-нибудь, когда бы один на один…

И вдруг, в раз один, как поветрие пронеслось: Николя прижал к себе молодую невесту свою, Калитка ухватил за торс Дарьюшку, а сам граф и будущий тесть, ни с того, встал мужчиною перед Натальенькой!.. Взвизгнула Дарьюшка от отчаяньев, да завела к небу глаза, как полез её Калитка под платье смелой рукою прямо к мягкой пизде; распахнулось на Дарьюшке воротом простое платье её, обнажая крепенькую налитую грудь… Будто бы отстраняясь, вся вдруг раком и выгнулась у лодки прям на носу Лизабетт, как по нечаянности закинув платье на спину в борьбе и подставляя теперь взмокшую от нетерпенья лощину под оголённый уж хуй жениха…

– Что вы, граф! Что вы, батюшка! – вскричалось Натальеньке, как впервые прижал её граф Андроний Камелин, отвязывая спешно и порывая местами её платье. – Как же…

Платье упало вмиг к ногам и потерялось, как не было, у лодки на дне. А княжна Натали под крепким объятием будущего тестя-отца почувствовала кряжистый тыкаемый ей под животик горячей головкою хуй. Хорошо стало так, что княжна позабыла про всё на свете, прильнула губами к губам графа, и при поцелуе уже замерла в наслаждении: напористо, сминая на пути длинные волоски и сладко занывшие заворачивающиеся губки, подвигаясь всё глубже и всё сильней, входил прямо в лоно ей такой же кряжистый, да чуть подзавёрнутый вверх, как и у Александер-жениха, графский хуй…

Лизабетт, наклонившись над бортом, взирала на голый зад отца с болтающимися между ног его волосатыми яйцами, слушала сладкие стоны целующейся с графом Натальеньки и ощущала, что долее выдержать подобной необычности от ситуации она не в силах… «Ай!.. Ай!.. Ай!..», вскликнула всего три раза Лизабетт и опустилас, вся сотрясаясь от чувств, ниже ко дну. Доёбывал её Николя уже почти бесчувственную – душа Лизабетт отлучилась на несколько минут и блуждала тогда в облаках…

Выебал и Калита свою Дарьюшку. Дарьюшка видавшая виды ожидала теперь, когда у него подымется заново, чтоб опять ещё раз. Пока же катала в руках его интересные ей достоинства…

Граф же, заслышав крик дочери, полуобернулся туда, и всё так же натягивая настояк юную княжну Натальеньку, любовался уж заодно и вздыхающей всё плавней, согнутой под будущим зятем дочерью. «Подросла доченька!..», скабрезно искалась мысль в голове у пожилого графа сквозь поцелуй на губах у Натальеньки, «Ебётся вон складно как!.. Залупи ей там, Николя, на всю глубину во младую мандень!!!» С такими мыслями сам и зашёлся граф, пустив выстрел-струю со своего заворотня своей же прожект-невестушке во лакомую теснину-пизду…

Княжна Тоцкая. Игрунки

«…На что уж Разумович, приятель мой, Аллигорил до учёбы был в протяжении всего курса прикладист, а и тот нынче наложил вето на домашние повторы, написав чернильным пером на тыльной странице учебной тетради своей витиеватое слово «Пиздец!»… Мы ж и вовсе живём все с головою в предчувствиях и в преддверии наступленья весны и завершения окончательно уж нами образования. Да, к слову сказать, вам-тебе наше очарование, что в моду вошли игрунки – занятье с первого взгляда простое, даже и незатейливое, а вот всё ж очень и очень забавное, и вот в чём тут суть: …», читала княжна Натали на руках послание Александера, и улыбалась то в строки, а то, между строк, доставившему его Миколеньке.

Позабавило слово Натальеньку, оттого как у самой у неё в тот момент водились игрунки совершенно особого рода, от которых гладилось сердце, да истомлялась регулярно слезливая вольница стиснутая ножками княжны Натали. Званые вечера теперь не столь занимали княжну, и набеги мужчин на мирную усадебку Тоцких стали иметь куда более сносный характер – по особому приглашению собиралось теперь развратное общество не более как в месяц раз, да чуть ли не со степенностью и с важничаньем обычных свет-церемоний. Но что ни день, то был теперь у юной княжны какой-нибудь новый совсем интерес, которому предавалась она со всем пылом, и не ожидая вовсе и вечера…

Вот, к примеру, того же Миколеньку взять. Княжну Натали и всегда-то, и с малых лет увлекало высокохудожественное. Без книги и гениев древности ей не спалось, а пьяно и mole-bert всегда терпеливо стояли в ожидании и на страже её высоких порывов в углу комнаты. Возможно поэтому целой стёжкой на холст-канве её интересов пролегли графоманы с художниками, музыканты души и актёришки папенькиного театра – словом все те, кои почитаются обществом, как высоким искусством терзаемые. Миколенька тот брат писал. Хоть и молод был (с небольшим лишь шестнадцати), но талантлив и очень вполне. Но помимо талантов известных всем предпочла в нём Натальенька обнаружить отдельный, свой…

Приголубила княжна Натали Миколеньку вскорости после первого их знакомства. Даться не отдалась, да ему и не требовалось ещё слишком всего – больно молод был. А любил делать так. Присядет на табуреточке перед возлежащей на диване княжной, порозовеет от смущения, да испросит себе «молока». Княжна и давай смеяться над ним – ведь же чисто ребёнок Миколенька! А всё ж добра не матерински чуть: грудку выпростает, а то сразу две, обрез платья под холмы мягки спустив, да и даст Миколеньке в рот розовый девичьи вострый сосок. Нет, конечно же, там молока ни на миг, но Миколенька с жару ловко и неотстанно сосёт. Княжна и давай тогда улыбаться, да сама розоветь уже не только с насмешки, но и от напора чувств из-за дыханья в груди. Миколенька же и потянет подол кисейных платьев княжны на самый наверх до полной открытости всех тайных услад у Натальеньки. Здесь княжна не препятствовала – очень уж нравилось ей ощущать, как подденет ловким крючком на средний палец Миколенька, да начнёт ворошить за губки нежное родимо гнездо. Тут и напружинится юноша весь перед ней. Как завидит Натальенька, что жар лица Миколеньки дошёл до ушей, так и с уверенностью берёт своего юного обожателя за прореху штанов: там уже, и наверняка, крепким колышком востро стоит его жгуч-корешок. Со сноровкою даже выпустит Натали на волю струка, Миколенька и задышит-зафырчит от счастья в руках у неё, не отрываясь от сиськи белой-мягкой, да сильней прижимаясь лицом. Станет весело, хорошо, да не в меру уж озорно молодой княжне, как запрыгает, словно заяц, в пизде у неё быстрый палец Миколеньки. Потянет за шкурку тогда Натали раз, другой, третий – вверх-вниз… Тут Миколенька и не выдержит: добыл ли сам у княжны молока не известно, а сам заляпает млечными сгустками и штаны себе, и ручку всю у княжны, и кровать… Очень после конфузился всегда, чем приводил Натальеньку в особый восторг до того, что от воспоминаниев о смущённом румянце его научилась она втихомолкой пробираться к себе между ног ручонкою по ночам, да там всё и ворошить…

А Лексис был художником. Снова же молодым, но изобретательным чуть. Породой из тех, что отличаются кропотливою сухостоячестью. Мог часами пейзаж созерцать с холма у реки или заставить княжнину Дарьюшку неглиже вычурно простоять, обнявшись с резною колоною во садке, да его работам натурствуя. Княжну Натали он ебал, удобно расположив на зеркальный комод, да присев позади. То ожесточаясь, то стихая надолгую с засунутым хуем, старался Лексис из позади столь необычно долго, что Натальенька затекала порой то ли ножкой, а то локотком, но терпела как только могла – уж очень занозист по-своему был Лексашкин взъёб: он и попку пощекотит, и грудки помнёт, и в пизде хуем водит в стороны или туда-сюда, всё неспешно, по-разному… Обильно текла с дел таких ему на яйца княжна, а Лексис порой учинял и вовсе бесстыдство над ней: располагал мольберт на спинке прогнутой её, да звал Дарью позировать; так и ёб, прорисовывая мелкие тонкости на стоящем рядом холсте. Дарья жеманилась в такие моменты, хихикала над раскрытой ногами княжной, а Натальенька иногда отвлекалась сама – брала книжку из принесённых Миколенькой или Александера письмо и перечитывала, чуя в неге притихший в ней вытянутый хуй Лексиса, да откладывая чтение, когда юноша напряжётся весь и задвигается в ней побыстрей…

Тут же можно сказать и о Дарьеньке. С некоих пор стала прислужница ещё одной, иною, забавой княжне. «Собольстительницею» называла её княжна Натали, когда чуялось ей порою желанье в пизде при виде прибирающейся по комнатам Дарьюшки. Началось всё с того крамольного рукоблудия на ярмарочном листке, что как-то раз принесла показать для фурору беспечного своей госпоже милая Дарьенька.

– Княжна Нати, да вы ли видели, что в уезде у нас по заборам расклеили шебутные озорники? – смеясь, протянула тогда воротившаяся из поездки горничная княжне.

– Что это? Где ты взяла? – обычные и самые изумлённые вопросы посыпались от случившихся рядом гостей.

А потом был вечер поздний, почти что ночь, когда гости разъехались…

– Дарьюшка… Покажи… Покажи-ка ещё один раз ту картинку мне, а? – княжна Натали усадила служанку напротив себя на стулку и со всем вниманием обратилась к рисунку в её руках.

Рисунок на измятом тетрадном листке в цвете показывал, как бравый полковник с голой жопою без штанов ебёт вполне приличную светскую особу почтенных лет, засунувшись с хуем своим целиком плотно ей между ног…

Княжна взирала-взирала, да и перетащила Дарью к себе на коленки – так стало вдруг жарко ей. Дарьюшка не сопротивляется, улыбается лишь, дальше показывает госпоже бессовестную картинку: поближе подносит для удобства или отодвигает, так и так повернёт… Само платье сползло по плечам Натали от жары, сиськи вывалились. Непристойность уж вовсе вокруг, а княжна лишь дыханье удерживает, лезет в платья к Дарёнушке, да интересуется «Как же ты, Дарьюшка, не постеснялась сорвать?..». Дарьюшке всё трын трава. Вот княжна ей и заворотила подол выше вышнего. А служанка лишь ножки расставила чуть, словно и будто случаянно. Вот Натальенька с ахом любуется вроде на еблю ту на картинке как бы, а сама пальчик Дарьюшке и подсунула. Ножка Дарьюшки вмиг задралась в коленке: госпожа от конфуза вся розовая, не смотрит на неё, вроде картинке внимание, а по пизде у Дарёнушки уж слюнки бегут, столь смешно её ловит, да балует ловкий пальчик её госпожи. Не вынесла Дарьюшка – прыснула. Напрудила в пол ладошки, да прикрыла от набежавшей страсти глаза, стало так хорошо… «Ах ты ж, собольстительница!», почти сразу и выругала её Натальенька, дав лишь отдышаться чуть, «Поди прочь от меня с такою картинкою! Фу, какая ты мокрая!».

Вот с того разу, как окликнется княжна Натали «собольстительницею», так и готова Дарёнушка уже вновь что-нибудь ей выдумывать – стало слово это промеж них словно бы особый условный знак.

По разному княжне делала. А однажды удумала струк. Принесла, показала и ссильничала над Натальенькой.

– Вот, ал-самотык какой углядела в матрёшьем ряду! – похвасталась с порогу перед княжной.

Уж потом ушивали его в поясок на служанке; подмывали княжну над тазиком середь горенки у служанки в гостях, как готовящуюся замуж невесту; да краски над тазиком же и развели – прорисовать повеселее набалдашник на припоясанный Дарьюшке струк, да самой горничной сделать кисточкой усики, будто у залихват-молодца. С таким струком и припала на коленко одно перед полуобнажённой уж от низу Натальенькой Дарьюшка в горячем своём предложении руки и сердца и пламенного хуя смело княжне предъявляемого. Княжна было отнекиваться, да отшатываться от подобного, да Дарьюшка уж по уговору настойчива сверх всякой меры: влезла запросто между коленок к княжне и давай шурудить между ног – наставлять. Только охнула Натальенька, как полез к ней молодецкий струк из-под Дарьюшкиного животика. Задёргала, завелась жопою Дарьюшка – хорошо госпоже? Тут Натальенька и не выдержала, стала в голос кричать, побудила всю дворню. Повар Антип, да Гликерья вошли со свечами и перепуганным интересом в лице. Повар только смеяться стал в лихо завитые усы на круглом лице, как Натальенька окончательно кончила, а Гликерья дочку бранить принялась, не разобрав: «Ты что тут удумала?!»…

Но особо проказником числился у Натальеньки отчего-то граф Артамон Иергольдович Сецкий, почтенный еврей преклонного скорей образа жизни, нежели возраста. Ебал он Натальеньку всего один раз, да и стратил в нём сразу же вплоть до несомого им теперь сурового наказания. Всё дело в том, что писюн Артамон Иергольдовича княжне был очень даже мил: на вид более, чем крутобок; большая мошна; особенно как-то осязаемый запах чарующего o'decolo… Оттого и тогда и потом Натальенька делала так: оставит графа наедине с собой отобедать, а после третьей перемены блюд в присутстствии лишь Гликерьи своей, пригласит Артамон Иергольдовича стать рядом с ней для уник-десерт, раскроет ширинку на нём, да ручкой ужмёт не влезающую в кулачок мошну. Попыхтит-попыхтит над ней граф, смелой ручкой отдаиваемый, а как подарит ему молодая княжна france-поцелуй прямо в маковку, так и спростаитса прямо ей в рот… И до того любились княжне эти маленьки невинные шалости с графским внушительным причиндалом, что решилась в одну из ноченек допустить его до себя. Да ночка оказалась темна, граф же напорист. В суете, как поставил уж молодую княжну на четвереньки, да подналёг собой, так вдруг почувствовалось Натальеньке – не туда! «Ах! Граф! Ах!», вскричала Натальенька, да с опозданием: графский оскользок размером с детский кулачок весь влез по самые шишки к тугой непорочнице в заднице у княжны. Граф же, ничего не замечая вокруг в приступе своего счастья, ебал ретиво Натальеньку под её жалостливые повизгивания до тех пор, пока с хуя тягучими сливками в этот раз не проник в глубины княжны совершенно противоположным обыкновению образом… Неделю целую жопа княжны Натали просто ломом разламывалась будто надвое! Граф же вдобавок к этому своему огреху ещё и подлил масла в огонь тем, что ославил Натальенкину минутную слабину на пол уезда преимущественно в мужской его части. Будто теперь уж княжна при желании через жопу любому подаст. Много трудов Натальеньке стоило восстановить порядочность, репутацию и болевшую попку. И хоть почёсывалась в действительности порой с тех пор затайная дырочка у княжны, но береглась больше Натальенька и крайне редко затягивала кого-нибудь в ночной темноте по её выражению «не туда». И с того вот самого случая стал Артамон Иергольдович вечным выпрашивателем у Натальеньки: поебать ему её более не предвиделось, но поухлёстывать до обмоченья обоими того, что между ног, княжной вполне дозволялось, и граф вынужденно не отставал.

По укромным каким уголкам дома княжна с ним устраивалась, но более всего любила – в саду. Присядет на лавочку среди цветущих кустов чудо-роз, скажет «Гликерьюшка!», да подол сама и задерёт. Вмиг перед ней на коленях окажется сопутствующий Артамон Иергольдович, да потрогать не успеет ещё за пизду, а уж хуй его огромный-толстый торчит голышом из мотни и в чулочек княжны упирается-просится под коленкой. Гликерья внимательно тогда смотрит в две стороны вдоль тропинки – не идёт ли кто – да иногда с интересом на графа у ног княжны оборачивается. А граф пристаёт во всю мочь уж к Натальеньке: так и так погладит, поцелует коленку, к обтянутой корсетом грудке прильнёт, смотрит жалостливо. Перебирают пальцы его у Натальеньки всё между мягкими белыми ляжками, упорно трётся хуй о кружевной отворот. Но гладит лишь княжна Артамон Иергольдовича по обременённой высокими залысинами головушке, да дышет всё трепетней. Так, под взгляды Гликерьины, и дойдёт до того, что заурчит страстно граф, забьётся талией ему в ответ на лавочке молодая княжна. Сильно прыснет граф просто так, ей на подол, на чулочек, на туфельки… Звонко ахнет навстречу и как бы издалека княжна над ним… Иногда и пожилая Гликерья, прислуга княжны и её частью нянька-наставница «по жизненной части», так разрумянится, что стыдно сказать…

Но всё ж Артамон Иергольдович и «удружил»: проведал коим-то образом Александер в далёком Царском Селе, что невеста на попу ославлена по уезду всему и, месяца три не прошло, поспешил к дому – самому разузнать, наконец, новостей, да поставить пред Натали со всею серьёзностью вопрос о замужестве…






Ебут

Погоды стояли чудесные – отступала весна, и во все положенные ему права вступало мягкое среднерусское лето 182.. года. Лицеист Александер Камелин созерцал из окна родительского фаэтона родимый простор покрытых пышною зеленью полей и подлесков; любовался привычно подёрнутым облаками небом; и во всю душу наслаждался исцеляющим напоением истосковавшегося по уж несколько лет как не виденным местам своего младенчества и возрастания, чуть щемящего в предвкушении встреч сердца.

Ничто, казалось, не изменилось в графском имении с тех пор, как был отдан младший из детей в Царскосельский поэтик-лицей. Для Александера в это время промчались бури событий и целые водовороты жизненных перемен; а усадьба была всё столь же величава, мирна и покойна, какой помнил он её и всю жизнь. Стоял полдень, и во все просторы садовых подступов к графскому дому не было видно ни одной живой души. Александер вспомнил об отправленной им накануне повести с гонцом из уезда, в котором он задержался на тройку дней, и с теплотой усмехнулся в пылающие юностью щёки: определённо – пробудить это мирно почивающее среди умиротворяющих русских полей жизнеустройство навряд сможет и Ийерихонская труба! Наверняка маменька накормила гонца ко всему прочему известными Дуняткиными шанежками под италийским соусом, а отец, заслышав, что сын в семидесяти верстах, провозгласил приезд сына «на этой неделе» и велел приготовить к встрече постановку в домашнем театре.

– Егорыч, брат-малахай, стой! Езжай-ка дальше без меня… – Александер окликнул кучера, и почтенный старик обернулся к нему с облучка с вопросом на лице. – Езжай-езжай, Егорыч, я пешком разойдусь немного!

Молодой граф спрыгнул с подножки кареты и зашагал по отдающей мягким летним теплом пыльной дороге.

– Плащ бы накинули, барин! Неровён час гроза соберётся! Небо застит вон уж… – Егорыч протягивал накидку ему с облучка.

– Кидай! – засмеялся Александер в ответ; подхватил плащ на лету и наставил: – Да до дому пока не езжай, Егорыч, будь мил – завороти на Выселки на часок какой третий. Вишь, спят они у меня – так устрою сюрприз!

– Воля ваша! – с пониманием заулыбался Егорыч в ответ и вовсе уже ощадил лошадей, да неспешно покатил себе дальше; через недолгое время упряжь его качнулась в последний раз во внимании упивающегося окружающей красотой Александера и скрылась за освеченной единственным лучом из-за облака берёзово-ивовой рощицей.

Вольный воздух родных мест пьянил, в голову приходили нежно любимые образы матери и сестёр, когда изумлённое восклицание вернуло его из блаженствующего состояния к приветной сердцу реальности.

– Александер Гаврилович! Миленький, вы ли?!! – у ступеней садовой беседки стояла дружка всех его детских лет Глаша, воспитывавшаяся при дворе дочка заезжего крепостного режиссёра и одной из актёрок графского театра. – Матушки, радость какая же! Неужели на все вакации? Ой-й!!!

Глашенька не выдержала прилива хлынувшей во всё лицо её радости и бросилась на шею Александера. Сразу почувствовалось, как налилась-похорошела за время разлуки верная дружка по дворовым играм: вместо крепких объятий граф сразу же ощутил всю напитанную силой жизни упругость двух выросших до невероятных объёмов Глашенькиных грудей, волнующую мягкость её живота и трепет болтающихся в воздухе от восторга её округлившихся ножек. Вся непреодолимая сила исполненной весны рванулась юному графу сразу в две ретивые головы – под животом вздулся тешка, а мозгом стала овладевать с трудом осознаваемая, но довольно яркая, энергичная мысль…

Он окружил, смеясь в голос, Глашутку три круга на собственной шее и поставил её сияющую перед собой.

– А что, Глашенька – привет ведь тебе от всего Царскосельского вольного студенчества! – он улыбался ей прямо в глаза своими искрящимися весельем зрачками, а руки невольно копались уже в подштанке под животом, освобождая вмиг стомившееся естесство. – И скажи мне только одно: как в мире всём делается, это я вам спустя расскажу; а вот у вас тут придворных – ебут?

– О..о..оой!!! – Глашенька приопустила глаза, увидела хуй и даже чуть задрожала в нахлынувшем переживании. – Александер Гаврилович… (горло её перехватывало в неудержимости чувств) Какой вы…

Она крепкой хваткой схватилась за вытянувшийся и окаменевший весь ствол тешки:

– Конечно, ебут!!!

Девушка сжала изо всех сил кулачок, так что у Александера от возбуждения чуть заломило в яйцах, и с несколько раз дёрнула по стволу вверх и вниз, взводя до предела мужественный самострел. Александер быстро наклонился и подхватил край её платий, в один миг обнажив Глашутку снизу до пояса. Глашенька только чуть вскликнула и обвила свободной рукой его шею, приникая вся в страстном поцелуе к алчно ищущим губам юного графа. В поцелуе его пятерня погладилась по голому поясу и скользнула на обнажённый и пышный зад Глаши. Граф уцепился за сдобно-нежную булку налитого полушария, а Глашенька, не выпуская крепкого «дышащего» хуя из рук, порозовела при поцелуе от страсти и стыда – здоровый нежно-малиновый румянец покрыл её щёки и ощущающую мужскую ладонь белую задницу.

«Давай тебе… вставлю… скорей…», прошептал ей в губы Александер, и у Глашеньки от представленья-предчувствия скорого ввержения в её лоно графского члена чуть разъехались в стороны ножки и безвольно подкосились, пригнувшись, пухлые коленки в облегающих белых чулочках… Сразу очень захватывающе представилось, до чего же ей повезло: молодой граф выебет её даже ранее, чем увидит родных сестрёнок своих и названную невесту, княгиню Натальенку!.. И теперь её будет ебать при каждом удобном случае, за каждым из тайных кустов во все вакации!.. И сейчас ей засунет такой… Глаша в приливе невыразимых внутренних радостных напряжений перехватила и потянула вниз кулачком тончайшую кожицу на корчуне юного графа. Залупа вышла вся сразу, кожица натянулась, и граф застонал от довольства, блуждая языком по остреньким белым зубкам у Глашеньки с обратной их стороны…

– Целуй, Глашутк… Целуй в него… И соси!.. – Александер весь отогнулся назад, став дугой и выпятив могучего тешку.

Глаша склонила голову.

– С дороги-то как припылился! – во внимательном восторге оглядывала она обнажённую в следах смегмы залупу торчавшую высоко вверх из кулачка и пространно шибавшую крепким мужским духом перед её маленьким носиком. – Ух, вонюч… Набилось в дорожке вон как творожку! Оботрём…

Глафира заново выпрямилась.

– А ты оботри! – Александер начинал задыхаться от напряжения.

– Оботрём! – Глашенька, расставив коленки, всё ближе подносила к хую разворачивающуюся в томной неге грозящей поёбки пизду.

– Оботри!

– Оботру! – она сильно потянула пальчиками в стороны волосатые губки пизды. – Надену вот воротник на шею ему и оботру! Как платком батистовым… как давно… как тогда… Ох как!

Глаша изловчилась-подсела, чуть двинула задницей, приопустилась вся и здоровенная малиновая головка натужно и скользко полезла ей внутрь. За годы разлуки хуй у Александера очень поправился в стати и теперь входил, завораживая, плотно трогая подтекающие от слёз по нему стенки девичьего влагалища…

– Ох, хороший какой! – Глашенька нечаянно пукнула, сконфузилась, попунцовела, но упорно продолжала и лезла всё дальше на хуй, пока головастый дружок не забрался ей по самую ширинку в живот. – Оботру ему творог залупный… С шейки… С головки… С краешков… Чтобы чистый был…

Она чуть приседала вверх и вниз, водя талией, играя в эту позабытую с детства игру, ощущая золупу, ставшую такой невместительной и захватывающей дух, где-то чуть не под сердцем у себя…

– Глашут, осторожнее будь! – предупредил её старания граф, с трудом держа чувства свои за уздцы. – Аккуратней его утирай по башке… Не то вылью в тебя молоко, так и округлеешь тогда вся от радости Глафирчонком-малым!

– Оой!.. Александер Гаврилович… Я готова на всё!.. – на хую очень маялась Глашенька. – От тебя, миленький Александер Гаврилович, буду счастлива, что понесу!..

Но всё ж явила благоразумие – вакханкой мокрой снялась с напружиненного волхва, да согнулась ало очерченным ротиком к блестящей фиолетовой голове.

Только в рот взяла дружка Глашенька, Александер уже не сдержал: прыснул так, что тепло наполнились в одно мгновение щёки девушки, вздулись и пролили по губам на белую грудь проструившуюся молофью… Глашенька пускала ещё пузыри, стремясь поглотить проливаемое, а саму уж так тут забрало, что стало просто невмочь. Согнувшись над хуем с откинутыми на спину подолами, Глашенька выгнулась спинкой, жопу выставила, Александер ей булки развёл – и коснуться никто не поспел сокровенного места ничем, как уж стало ей хорошо… Белая задница завелась ходуном в руках скорченного в три погибели Александера, заплясали мягкие ляжки, замычала в напев Глашенька, да метнула из-под пизды прозрачну тонку струю…

– Хорошо!.. Молодец!.. Давай, Глашутка, давай!.. Ссы теперь!!! – Александер во весь распалённый игрою той взгляд смотрел ей на булки.

Замирающая уже Глафира поднапружинилась, подобралась животом и пустила теперь более мощную и золотистую цветом струю далеко назад от себя, обильно увлажняя благодарно закачавшийся в метре с лишком от её задницы чертополох…

– Вот, другое дело! – запахивал гульф на штанах Александер. – Облегчила, Глашутонька. Знала б ты, как я рад видеть тебя! Пойдём скорее в дом!

Глашенька, смеясь, замотала головой отрицательно, и Александер был вынужден отпустить её на подмывку в ручей. Он взглянул на веселящееся уже далёкими зарницами на горизонте и постепенно уютно темнеющее небо, вдохнул полную грудь томного ещё предгрозового воздуха, пристегнул по плечам чуть не сорвавшийся с них в пылу плащ и лёгким шагом направился к виднеющейся уже между садовыми аллейками усадьбе…

Арина


Купля

“Вот вам янмарка кака!

"Девку брать, аль мужика?..”

«Игоровы прибаутки», ведрусский фольклор.

Арину купили за дорого и отдельно от папки-мамки.

– Не тужи, девка! – успокаивал её по дороге конюх Макар. – Будешь барыне пятки чесать.

– Чего? – не поняла Арина.

– «Чего»! – передразнил её Макар. – При барыне будешь жить, говорю. При барыне хорошо. Как сыр в масле.

Приехали они на большой двор и Макар повёл Арину на усадьбу – барыне представлять.

– Знатную девку привёз. Молодец, – одобрила барыня покупку своего посыльного. – Люблю, когда ядрёная! Ажно соком вся налита. Как зовут?

Арина покраснела с оценки и назвалась:

– Арина!

– Ринкой буду звать! – сказала барыня. – Хорошо. Сведи её на кухню, Макар, отдай Насте в науку. Вечером приводит пускай. В помощницы.

Арину на кухню и отвели. Там ей молодая пышнотелая кухарка Настя до вечера и объяснила все её предстощие обязанности. Обязанностей выходило не слишком много, но большую часть дня было надо состоять при барыне – одевать, раздевать и помогать в остальном ей по нужности.

– А на ночь барыня любит, штоб ей книжки читали или штоб пятки гладили ей на сон. Раньше я у неё в помощницах-то была, но читаю я с пятого на десятое лишь и барыня говорила гладить грубовата. Вот тебя и завели. Так ты уж постарайся там, – напутствовала Настя Арину, когда отправляла вечером к барыне в спальню.

– Пришла, Ринка? – встретила Арину в спальне барыня. – Ну вот и хорошо. Помогай-ка, давай, пораздеться мне.

Арина пособила ей снять всё и одела на барыню лёгкую ночную рубаху. В наготе барыня оказалась довольно крепка и будь у неё барин – наверняка не натешился бы.

– И сама разденься! – велела барыня. – Читать завтра будем. Подоволишь сегодня меня.

В комнате было жарко, за окнами стояла тёплая летняя ночь, и Аринка с радостью скинула сарафан и споднее, в которое её по указу барыни до того обрядили. Но став голой, она заметила на себе уж больно оценивающий взгляд барыни и, покраснев, постаралась поскорее очутиться у неё в ногах на кровати.

– Ну-ну, не журись девка! – проговорила с интересом барыня. – А ну-ка, иди сюда.

И выпростала Арину из простыней, поставив прямо перед собой.

– Наливается ягодка! – сказала барыня, ощупывая сильными руками крепкие ягодицы и бёдра девицы. – А ты знаешь, девка, что тебя скоро можно будет ебать?

От такого вопроса Арина попунцовела до предела возможности и стояла, низко склонив голову, не поднимая глаза.

– Ишь – зарделась! – барыня была настроена явно игриво. – А ну пусти-ка меня вот суда! Смотри, уж волоса вон пробиваются на щели. Скоро разворотят, поди, тебе родимо гнездо…

При этом рука барыни, оказавшаяся узкой и проворной, ловко вдвинулась между мягких щёчек на ногах и пухлая ладонь прижалась горячо к заветному мокрому месту.

Такая ухватка барыни не была болезненной, но оставила после себя какую-то горячую волну и чуть дрожь во всём теле. И потом, когда Аринка уже гладила ноги барыни и почёсывала ей розовы пятки – сама никак не могла избавиться от чувства того горячего во всём теле, что возникло при столь вольном обращении барыни с её девственным органом.

Барыня лежала на спине, широко раскинув в стороны коленки свои. Аринка гладила щиколотки и коготками почёсывала ступни, всё время стараясь не поднимать глаз на влажно разверстую алую пизду барыни.

– Пускай охладится! – пояснила барыня, а потом, заметив, что девка отводит глаза, приказала: – И ляжки мне, Ринка, гладь. Да повыше бери!

Аринка стала тогда поглаживать белые объёмные ляжки барыни. Пизда алчным ртом оказалась прямо перед её лицом. От неё пахло мылами ароматными, а влажный зёв её, бесстыже раскрытый, словно чем-то затягивал взгляд. Аринка не видела никогда так близко и откровенно всегда столь скрываемого «срамного» органа и поэтому, когда ей показалось, что барыня уснула уже совсем, она решилась и потрогала пальчиками самую серёдку влажного места барыни. Кожа мягко подалась и пальчики Арины чуть не провалились в манящую глубь.

– Ох и жарко сегодня!.. – пробудилась, ещё не крепко уснувшая, барыня. – Сходи на кухню, скажи Насте – пусть Макара покличет. Да не одевайся смотри! Ты мне так нравишься.

Макар пришёл почему-то в одних кальсонах сподних, и Арина забоялась уж как бы барыня не выбранила его за такую вольность. Но барыня бранится не стала, а сказала лишь:

– А ну-ка, Макарушка, вдуй покрепче, что-то не спится мне!

И сев на краю высокой кровати, задрала подол ночной рубахи, да поразвела в стороны ноги. Аринка не успела толком ничего и сообразить, стояла в ногах кровати себе, прикрывая простынкой грудь и живот от мужчины, когда Макар достал из подштанников свой внушительных размеров елдак и всадил его в барыню прям. Всадил сразу, крепко и до полного своего упора в неё. Барыня только охнула и вздохнула протяжно от большого горячего хуя, стремительно оказавшегося у неё в пизде.

– Ну, давай, Макарушка, кочегарь! – простонала она и откинулась в изнеможении на спину по кровати. – А я полежу. Наподдай!

И Макар, взяв барыню за вспотевшие толстые ляжки, стал усердно заталкивать в неё будто всё дальше и дальше свой взъярившийся хуй. У Аринки аж воздух забрало от такого нестеснения при ней. Слегка вспотев, с приоткрытым в изумлении ртом, она стояла, прижимая к себе простынку и наблюдая впервой в своей жизни за самым что ни на есть таким откровением. Её саму пёрло, как молодую козочку, и в животе сделалось несказанно горячо, но в этом бы она не призналась даже самой себе. Между тем Макар взял барыню за пятки, раскорячил как мог и гонял свой поршень туда и обратно на полную длину. При свечах даже видно было, как выворачиваются вслед за его длинным толстым хером нежные ало-сосущие губы распалённой пизды.

– А девка-то – любуется! – заметил барыне Макар. – Может и её тово?.. Загнуть.

– Да нет, мала вроде, – приостановилась барыня, с сомнением посматривая на Аринку и вдруг прикрикнула: – А ну давай её на целку проверим! Становись раком, красавица!

Аринка наклонилась чуть-чуть вперёд.

– Скромна девка, – задумчиво произнесла барыня. – Надо её распалить! Сгоняй-ка Макар за нашей театрой…

Макар ушёл и недолгое время спустя вернулся с барским пастушком и с большим охотничьим псом по кличке Мишук. Арина по приказу барыни всё также стояла оперевшись руками на спинку кровати и слегка приоттопырив свой зад.

– Ванюш, тут дело для тебя, – обратилась барыня к пастушку. – Смотри, какую мы тебе принцессу нашли. Раком девонька стать никак не может. Ты уж ей помоги!

– Это можно! – засмеялся Ванюшка и нырнул кудрявой головой под розовые ягодицы Аринке. Аринка ахнула, задрожала и прикрыла глаза – пастушок целовал её глубже и глубже и, наконец, резко припал ртом к её влагалищу.

– Взмокла девка! Текёт… – определил Макар. – Сладкая девка, Вань?

– Солоновата ещё! – оторвавшись, сказал пастушок и вновь припал языком к подающейся уже ему в самостоятельную навстречу пизде.

Арина ослабела, горячая волна в теле прошла, вместо неё теперь были словно качели. Загнуть её такую уже не составило большого труда, и Аришка вдруг обнаружила, что стоит совершенно наклонившись, да ещё старательно разведя руками в стороны обе половинки щели, а её не лижет уже никто, а все с интересом рассматривают её в позе.

– Ну вот и целочку теперь посмотреть, – сказала барыня и сама приблизилась к разгорячившейся мокрой норе.

– Ишь ты, даже не рукоблудила! – определила барыня. – Давай-ка, Ванюш, поправь ей эту неисправность. А ты, Макар, не зарься: больно узкое у девки очко! Не выдюжит твоего жеребца.

Ваня положил Арину на кровать, приласкал и развёл в ноги стороны.

– Держи так, – сказал Аришке, а сам стал кончиком вздутого, но умеренного своего отростка ярить девичью плоть. Губы её заметно припухли и уже просились на хуй, щель взмокла до невозможности и глубоко в животе словно завелся горячий зуд. Аринка стала тихонько подвывать от затянувшихся ласк и тогда Ваня разом ей впёр.

На миг словно взорвался гром и потом уже молнии шли одна за другой и лишь немного придя в себя Арина поняла себе, что это не молнии, а толчки Ваниного крепыша ей в пизду. От нахлынувших чувств она потеряла сознание.

Когда очнулась, Аринка увидела, что лежит на свежей простыне и услышала смех над собой.

– Наеблась девка! – хохотал Макар. – Развалилась, чисто сама барыня.

– Да уж ублажили молоденькую, – поддержала барыня. – Теперь её черёд – пусть всех ублажит. Макар, сегодня на ночь отдаю её тебе. Только смотри – не еби. Порвёшь крошку!

Макар взял с постели Арину и отнёс её в каморку к себе.

– Барыня дала поиграться. На ночь, – объяснил Макар уже спавшей до этого своей жене и затащил Аришку к ним на постель.

Аришка прижалась к горячему со сна телу его жены и думала было уснуть, потому что слышала, как барыня запретила Макару к ней прилипать.

– Э, нет, красавица, давай немножко побалуемся, – не согласился с этим Макар и, забравшись вверх кровати, уселся на большую подушку. В свете свечи видно было как вздулась его дубинка. Макар просунул хуй головкой между лицами женщин и сказал Аришке:

– Давай милая, если еть тя нельзя – а ну погрызи-ка эту конфету!

Аринка не сразу поняла, чего хочет конюх, но он быстро её научил и она быстро задвигала головой вверх и вниз по стволу, едва не разрывая растянутый на колу рот. В самый разгар распалилась и не вынесла жена Макара. Она, не снимая ночной рубахи, взобралась сидящему мужу на живот и осела всею собой на елдак. Аринка так и осталась лежать у них между ног и уже во все глаза с любопытством смотрела, приподняв немного исподнюю рубаху, как могучий хер перед её носом ёрзает по текущей пизде. От нахлынувших чувств она не удержалась уже и страстно влизалась в розовую дырочку разъёбанной жопы Макаровой жены. Жена заохала протяжней.

– Моя ты девочка! – почувствовала она Аришкин язычок у себя в жопе. – Давай развернусь. Так-то будет удобней, поди...

И она повернулась к Макару спиной, а к Аришке лицом. Макар продолжал напирать на привыкшую к такому хую жинкину пизду, а Аришка теперь с наслаждением лизала сразу и его твёрдый ствол и нежную разверзшуюся над ним алую щель…

А на утро пришёл Макар будить-подымать Аришку и жену с новостью: «Барыня в город-то подалась! Тебе делать, Аришка, и нечего на весь день. Продолжается, вишь, заточение твоё у меня». И к супруге: «Пойду до кумы, отведу ей подарок такой посмотреть. С кумом как не упьюсь, так и с собой их до нас приведу – ввечеру погостить». «Ужо ят-те упьюсь, рож бесстыжая!», жена ему на порог, «Да оладий, погодь, захвати, напеку. Штож ты будешь казать там одну голу пизду?»

От усадьбы к деревне дорога с версту, да уж больно углаженна – одно удовольствие Аришке показалось босыми пятками в пыль стучать. Позабыла даже и про вчерашнее всё, будто вновь зажила. Вот пришли на деревню.

– Знакомсь, кума!, – Макар был недолог, да прям, – Это оладьи тебе от жены, а это Аринка барыни новая. Может хочешь чего от неё? Барыня в город-то подалась, а мне баловаться с ней велела пока. Вот, привёл…

– Да чего же то мне от иё!, – вся зарделась кума, – Девка красива лицом, да ты, охальник, нашёл кому предложить! Ку́ма, вон, покличь – он по девкам мастак у меня.

– Здря ты так!, – ей Макар. – Кум и так не задержится. Вишь, за угол свернул, до сарай? Это он четвертную отыскивает, как лишь завидел меня! Мы недолго с ним поговорим, да и нагоним вас. Ты же девку бери, не робей. Марфа моя-то в ночи повчера знашь как обрадовалась, когда деваха ей налегла языком кой-куды!..

– Вот бы Марфу с собой и привёл – она б четверть вам вмиг нашла б, поди! Кыш, Макарушка, с кумом-засранцем своим с глаз долой моих прочь. Да не доле, как на часок: если четверти той вдруг у половины окажетесь, так и знай – нас у Марфы уж будешь искать с донесением!

Макара и след простыл.

Остались стоят середь горенки Аришка и от Макара кума, добрая женщина. «Меня Анною кличут-то. А ты – Аришенька?», взяла Аришку ладонью в ладонь. «Барыня Ринкой звать обещалась!», Аришка потерялась-потупилась чуть: больно мягкой, да тёплой уж ладонь показалась ей. «Ну? Подём?», Анна тянет за руку, а Аришка не знается как что куда: «Да чего уж там…»

Но подалась всё же ближе, Анна же возьми и прильни к её губам вся. Закружилась Аришкина головушка – ничего не понять! Губы сладкие на губах, а ведь не от мила дружка какого-нибудь поцелуй, а скорей от подруженьки. И сама не упомнила, как втащила её на кровать озорница кума-то Макарушкина. А там уж поцелуям несть числа. Забилась Аришка, вспотела всем телом под сарафаном цветным своим, да задрожала вся: «Аннушка… Аннушка…» А кума Анна на ней сарафан тот рвёт на стороны, добралась до белых грудок и радость ей, теперь балуитса: «Мягки-мяконьки… Дай подержать!» Арина цветёт цветом в пунц, а ей Анна целует соски уж малиновые и приговаривает: «Одна моя ягодка!.. Друга ягодка… А в губки – хошь?» И опять до Аришки наверх. Доцеловались так, что стало Аришке сердито, мокро всё и самой смешно:

– Я умокла вся, Аннушка, подле тебя! Дозволь мне охолонуть на двор!

– Можно и охолонуть, да не на двор!, – Анна смеётся в ответ, да спускает уж тот сарафан весь раскрытый всё ниже и ниже по Аришке: – Сохни так!..

«Ну што ты, Аннушка?», Аришка рдеть, как голой вся больше оказывается. «Ну и што!», Анна ей в ответ, «Ты же девка. Чего ж нам с тобой тут стесниться? Я тоже вот…» И с себя потянула наверх свой подол…

– Ох-го-го! – час прошёл, Макар с кумом Ирёмой пожаловал в гости в горенку к ним.

Лежат две будто белы-лебёдушки, ноги свиты в косу и целуются так, что когда б вечер, то свечей можно не зажигать. «Ну, Ирёма», Макар говорит, «В самый раз поезд наш. Без опозданиев. Ищи сцепку теперь где уже будем до их примерять!»

Был Ирёма мастером железнодорожным всей деревне, так как лет уж с пяток назад настоящего паравоза видал, да проехал на нём с перегон, доки кондухтор не вытряс его из-под вагонного железного ящика. Так поэтому быстро нашёл, где сцепиться по правилам. Аришку оттянул на себя, она четвереньками и образовалась к нему – засмотрелся аж Ирёма на её розову лишь чуть пушистую выпуклость. «Не дам!», Анна в голос вдруг, «Иё тока вчера пораскрыли-то, девоньку! У ей вавка ещщё не сжилась. Кобелина, кыш!»

– Да что ты, Анна! – Ирёма в ответ, – Я ж не знал! Да и так я… ничего… лишь рассматриваюсь…

– Уже знаю твоё я «рассматриваюсь»! Зализал уж бы лучш…, – Анна втихую выскользнула из-под Аринки к Макару в объятия.

Ирёма склонился к пизде, как к бутону, язык высунул, чуть приложил. Аришка: «Ох!» Закачалась, да поплыла под нею постель, как Ирёма стал тихо ходить языком ей по губонькам розовым…

«Вот смотрю я и поражаюсь што…», Макар куме на ухо, «Ведь и пьян может быть человек, а так ведёт языком себя, будто хлопец из милкой на нежничаньи! Глянь, как девку пробирает-то уж…» «Он такой у мя! Ласковый…», потянулась всем телом Анна, да на Макара оборотилась задком: «Ужось дай-ко я умощусь на твово, кум Макарушка!..»

Макар крепко за бёдра куму охватил, да уж вгнал ей так, что в яйцах ломотко отозвалось: «Держись, кума!» Яро вздёр – вместе охали, что Аришка под языком, что кумушка Анна на хую корчажном. Да Аришка успела отохаться и хватило ей – молода; Анна же хоть и успела уж раз, так лишь в охоту вошла. Пока Ирёма её не довёл ещё с пару раз до белого каления, не поуспокоилась. А уже и утихнув шалила всё. Подобралась к Аришке-то нежащейся: «Аришенька, ласковая моя! Будь любимой – потрогай там…» Аришка глядь – перед ней ножки белые, крепкие, на стороны пораскинуты, а там… Аришка потрогала пальчиком за алы края кучерявой розетки у Анны, капля белая оттуда возьми и скатись. «Язычком, дева-девочка моя ненаглядная…», Анна подсказывает. Аришка не сразу решилась. У пизды же такой оказался странный ей вкус: всё же двое уж впарило Аннушке… Да подёрнулась Аннушка на остром язычке, Аришка глаза и наверх: «Что с тобой?» «Ничего-ничего это, пава, благо то мне, лижи…», Анна ей и по головёнке поглаживает. Аришка и полизала ещё, поняв что Анне то хорошо так же делается, как лишь только сама испытала от Ирёмы-то. Под конец аж прижала к себе Анна Аришкину голову, да сжала ноженьки так, что Аришку в жар бросило. Но утерпела Аришка смогла, и Анну долго ещё потом ходуном по кровати поваживало…

В вечер всё ж заманил Макар в гости кума с кумой. Да под самый-то праздник вернулась и барыня с городу. Ей Макар, как положено, в справности, вернул Аришку пятки чесать. Сам же задал корму коням, чуть повычистил, да и пошёл побыстрей попроведать в каморке своей – чего он там успел упустить ужось…

Ришкина жисть

“В крепости жить – неволя.

Коло крепости – страх один порой.

Оттого у клубники стыдливы бока...”

«Какой крепостник!», пиеса русская.

И зажилось. По-простому, крестьянскому – барыня-то обычаев городских не очень держалась, прислугу гоняла и в поле и в лес, приучала к труду и работности. Потекла неспешно Аришкина жисть. Как поутру – в лес за ягоды, в день – на поле или в огород, чтоб к вечеру ближе спины не разогнуть. А на вечер Настю менять возле барыни, так как больно уж приглянулась молодка барыне, на вечер только её и брала в уход за собой.

Аришке поперва труда давалось барыне по вечерам угождать, как в поле иль на огороде напашется. Бывало стоит уже запоздна, ноги гудят, руки словно не слушаются, а спина как железная. А у барыни как на грех случится бессонница, и то надо читать про скоромное, то пятки чесать, а то вовсе и что непотребное барыня выдумает.

Так вот раз один даже – удумала. К ей сын приехал из города как раз, гимназист из последних классов, в лето гостить. Рядом в комнатах жил, вёл себя по-приличному, только один раз Аринку за жопу ухватил, как она в коридорах несла самовар, так она самовар тот чуть-чуть не повыронила. А он засмеялся и убёг, на речку, рыбу удить. Сергей звали. И вот выдалась ночь та особо душна. Как ни маялась барыня, ни изворачивалась, как ни ёрзала – не идёт сон и всё. Арину держала при себе с поля прямо, от вечера, и переодеться не дав. Зев себе заставляла почёсывать раза уж три, да штоб так, что и чтение бы не прекращать. Аришка вся изошлась, спина гудела вовсю, рубаха взмокла под мыхами – пуще в поле чем на зною. А сон барыню всё не ублажал. Аришка уж стала подумывать не в деревню придётся ли бегть, за каким-никаким утешителем – Макар-то случилось так в городе – ну да барыня при случае и деревенскими не гребовала. Да только барыня – на тебе! Выдумала. Села, свесила ноги с кровати, почесала себе, раскорячившись, крепкую волосатую пизду, потом сдёрнула ночную со стула: «Ряди!». А как после подол-то одёрнула, так Аришке и говорит: «Ну-к, Сергуньку мово позови! Как он там? Поди, в городе с девками одна маета у него. Дам-к ему я тебя-тка попробовать». У Аришки захолонуло под коленками «Как же так!».

Ну да барыня сказала, ничего не поделаешь, пошла будить барчонка Аришка. Сергей, тот спросоня долго не мог понять, чего с него требуется, как Аришка дрожащим голосом обьясняла, что «маменька ваша вас просют иттить». Наконец разбудился почти и, бесстыдно при девке почёсываясь в паху, сказал «Ну пошли!». А в коридоре – опять. У Арины-то жопа большая, а исподнее барское, тонкое, половинки видать, так он так сзади сунул ладонь ей под задницу, что добрал почитай до пизды. Аришка лишь чуть утерпела – не взвизгнула.

А барыня на кровати сидела и через рубашку лениво себя охорашивала. «Я, Сергунька, тебе, говорит, тут такова подарка удумала. Ну-ка, Ринка, поди-тка сюда!». Аришка подошла, барыня ей подол возьми и задери. У Сергуньки аж дыханье закашлялось. Смотрит на пизду до девки в разрез, только слюни что не проглотил. «Идь суда! Сунь ладонь ей под спод! У иё тама, знашь-ка, горячая!». Два раза́ не пришлось уговаривать. Затрепетала у Аришки под брюхом ладонь, пальцы-то у гимназиста проворные, заскользил по срамным губам – уж куда только сон улетучился!

Барыня же только смотрит и тешится.

– Ну, попробуй иё! Вставь ей глузд в само первопричинное место, чтоб ума набралась!

Ток Сергунька и хочет и колется.

– Мне при вас, – говорит, – маменька, больно уж совестно!

А барыня ему и говорит:

– Ничего. А не совестись. Я тебя ещё знаешь сы зкольких лет нагиша наблюдала и не стеснялась же!..

Ну Сергунька приспустил тогда сподники, рубаху задрал и до девки взасос. Так целуются, а барыня ляжки раздвинула Ринкины и у них про меж ног шурудит. Сына взяла за хуй – крепок друг. У Аришки пизду покудрявила – заслюнявился сок по пизде. Тогда хуй кулаком зазолупила и пошебуршила в щели, чтобы мордой понюхал девичий сок. А уж там они сами крепко сдвинулись: уж больно захотелось обоим до невмоготы, и Сергунька напрягся, как лошак молодой над кобылицей, и Аришка аж встала на цыпочки, так схотелося вдруг. А там взяли друг дружку за жопы уж и из всех сил как крепко заёрзали – барыня ажнось любуется. У иё у самой под подолом-то – страсть, а тут двое таких козенят истворяют что! У Сергуньки-то жопа лохматая, барыня сунула руку под низ, да взяла в ладонь тягла мешонок. И почала оттягать за самый вершок, чтоб взнуздать быстроходно желание, да чуть окоротить. Сергунька токо яростней завколачивал Аришке в пизду. А уж как стал золупою хуй целоваться с маткою не по-девичьи, так и забрало их обоих. Аришка закатила глаза, захлебнулась, завыла в голос пошти. А Сергунька прибился как бешеннай и пустил внутрь обильну струю конского свово молока.

С таких дел опосля поослабла Арина совсем и присела на край кровати до барыни. Сергунька ещё стоял-баловал: мокрым хуем водил у иё по лицу и вкладывал в губы солёную золупу: «Соси!».

– Сергунька, не балу́й! – одёрнула мать. – Вона счас у меня-тка попробует!

Сергунька не понял ещё что пошти, а барыня прижала жаркую девку к себе всем телом и сказала: «Молодец, Ришка! Оторвала по полному номера! Ну теперь! У мине…»

И завозилась руками под подолом.

Сергунька очумело смотрел. Аришка понимала, о чём теперь речь и засуетилась у барыни – ночну снять. Как стянула совсем через голову, да распотрошилась на все постели вовсю, так Сергуньку-то и затрясло – мать ить голая, ноги на стороны лежит, а девка ей между ног прихорашивается на четвереньки встать.

Аринка деловито, да умело взяла пизду барыни за уши, потянула краями на свой рот – и целует в засос, в саму маковку, в саму серёдочку.

– Поглыбжей, поглыбжей забирай! – барыня задышала спохматившись.

Тут Сергунька не выдержал, больно матушка добра, бела. Подошёл, взял за грудь перекатную белую – словно жопа у Аришки, большая, горячая, мягка-податлива. Барыня – ничего. Он тогда одною рукой за сосок, что в ладони вместился как раз ширью окружности, а другою – за жопу, вот где телеса! Пока дырку от задницы под подбородком мокрым у Аришки нашёл – сам подвзмок. Сунул палец в лохматый кружок своей матушке – глузда ма!

А уж барыню ходило ходором – больно проворен у Аришки, да глубок язычок. Всю дырищу стерзала в окружности, а как стала секель облюбовывать, да миловать, так тут барыня и потекла. Не вынесла – забилась вовсю – ходарма кровать-карусель. С жару-то приссыкнула слегка, да Аришка уж не стала себе привередничать – глыкнула. Больно барыня уж горяча, всё загорячила вокруг. У Сергуньки поднялся стояк, он его было прятать в кулак, а как свидел, как матушка дала струю, так не выдержал сам и пустил малафью ей на правую грудь. Так потом Аришка-то слизывала, а все смеялись «Ну, молодец! Ну, наддал!».

А наутро – беда. Барыня дело само – жопой вверх. И Сергунька с утра – не подымешь теперь. А Аришке на речку иттить – всё бельё полоскать, что вчера ещё бырыня ей наказывала. А спинушка разогнуться не может-та. Уж вчерась была-тка хорошо, как Сергунька прижал, так забыла не то спину, руки-ноги попрападали враз! А теперь? Ну ништо. Постепенно Аришка обыклась и чем дальше, тем легше пошло. А Сергунька сказал за обед: «Больно лаком был ночью подарочек, маменька! По́том-сеном пах! Уж спасибо и вам! Я жисть в деревне люблю и вас тоже очень. Я счас, пожалуй, Настёну попробую уж тогда!».

И рукою залез под подол до Настёны подававшей на стол, а другой рукой выпростал хуй и Настёне так раз показал его синюю вздутую голову… Настёна лишь охнула от бесстыдства Серёгина, а барыня ржёт «Давай-кот, давай! Проковыряй ей гнездо! Мало иё Макарушка дрючит-та!».

Так Серёга Настёну-то тут на столе и оприходовал прямо при маменьке вновь. Рака загнул, поднял платью на голову, да ещё заставил булки держать-расставлять. У Настёны дыра-то просторная, не то у Аришки. Долго потчевал и возил сисками по столу – знала чтоб. А потом вынул хуй, да на жопу и вылил-та всё. Барыня ажнось зашлась, то при виде-то.

А в другую случилось уж раз. Не утерпемши даже до вечера приказала барыня Аринку из огорода звать до сибе, как увидела как там девка раком корячится над буряком – что пропалывает. «Ну-к, Ринка, давай-кат – лижи! Ну, лижи!». Прям под платье пустила к себе второпях – так зуделася. Потны ляжки сжимала вовсю, крепко девку тянула мордой всей под живот. Под конец разрядилась и охнула, припустив напоследок струю Ринке в рот. «Солона? То-то, радуйса!».

А потом как уже полегшало ей чуть, сочинила науку учить – как пизда образуется.

– Ринка, лезь на мине! В ссыку тыкайся. Посмотри как там что и чего. Волосья? А я у тибе погляжу пока.

Уж Аришка-то барынину пизду знает как облупленную, а наука наукой – учи. Влезла голой на мягкий живот, уклалась лицом ей в кусты и рассматривает. Барыня любит когда к ней интерес, аж знобится вся. Ей Аришка то губы помнёт, то за розочку тянет, то за волоса, а то секель вовсю залупит, да приложит язык – горячо! Барыня в жопу Аришке палец свой толстый засунула и повела, что Аришка аж приподымается. То Аришка знает уж – знак. Растопырила барыне булки-то и туда – языком. Волосья обильные чёрные пробрала своей горячей расчёскою и в дыру. Сколько может, а барыня ляжки во все стороны разом двигает – дуже нравитса. Уж Аришка ей булки на две половины совсем на разрыв и в дыре болтает кончиком языка. Барыня-то и не вынесла. Сама прильнула до Аришки пизды и влизалася. Целует взасос дутый Аришкин бутон, да жадно по иё розову клювику языком нашершавливаит. Аришка руку под перину – барыне самотык уже чувствуется нужен. Осторожно наставила и давай потихоху охаживать в две руки. Барыня ну кряхтеть, да попёрдывать – больно здоров самотык Фома ей, умелец народный, сробыв. А Аришка тикёт ей по губам – сладок девкин сок. И как барыня уж намастрячилась лужу сделать чтоб под собой, так Аришка сама и не выдержала. Так уж барыня приласкала и не отпускала со рта, что напрудила в рот прямо барыне. «Мерзавка!», барыня ей строго потом, а сама по жопе Аришку похлопывает и в подмыху целут, ужасть девка как лакома.

Так и жили-та. Барыня, она была выдумщица. Как любила Аришкою тешится, так любила и с ей пошутить. То пошлёт купаться иё на речку одну, мыла даст, мочало, полотеницу – чтобы чиста пришла, а не вонь-пот саломою! А сама пошлёт Ванюшку, пастушонка-та, до деревни, до мужиков и тот сообщит кому нескольким. Мужики до белого добра народ ласковый, вмиг придут! Налюбуются вдоволь, как девка купается – пизду трёт, мылом мылится, волоса себе чешет потом, а сиськи тугие, да вострые, торчат в разны стороны, да подёргиваются словно дразнят или наманивают. Тут у мужиков-то слюна и побежит. Мужики выйдут, распоясаются, Аринку за жопу за белую и в лес – ебсти иё чистую. Больше, конечно, пизду натрудят, но если кто баловник, так и целовать заставит в красный груздь. А Ванюшка ещё пастушок и при всех-то Аринку и мнёт и грудь ей трогает, а как все разойдутся, так вставит и он напослед. У него хочь поменьше-то, чем у мужиков – хуй-писка детская, да зато приноровился подлец в жопу Ришке совать, в тугую круглую дырочку. И там ей колошит, пока струк его не опростается. Кто его тому и научил, разве что мужики, когда самого в другой ряд с Аришкой бывало что пользовали. И Аришка усталой умоется уж, приоденется и домой пробирается никакая совсем – вся наёбана. А барыня вечером потом всё смеётся, да улыбается, да у Аришки через не хочу всё срамные подробности спрашивает.

Иль Аришку с квасом пошлёт в монастырь. Хорошо как в Илец, там-от женский хоть. А когда до Страмешков, а там ить мужской. Не один так затащит другой – учить чтоб писание. Она писание читает и глаза до долу, а сама рукой дрочит ему что выпростал по тихому из под рясы-то. И понимает, что грех и нельзя, да жалеет их, живут одичалые. Потому и потрогать даёт, кто попросит иё и за что. Вот он с хуя-то капли забрызгают, а барыня потом ухмыляется: «А яйца ошшупала? Небось словно бадейка полны!».

А хоть и Илец, женский-то. Так там игуменья. Аришке проходу не даёт. То заманит на чай, то на бублики, то на изюм. А там ноги пошире под рясою разведёт и Аришке лизать. После чаю с изюмом-то сладко им. Или даст двум послушницам тешиться, да Аришку-то изводить. Те нацелуют, вскружат иё, раззадорят щекоткой ей птицу, да и выпустят. А Аришке идти – хоть самой бросайся дорогою на первый случившийся хуй, вся зудит. Хорошо, если барыня увидит по приходу, да Макара позовёт с Ришкой справится, а то так через нутрь всё и стынется. А барыне смех. «Что, пизда, потекла? Об забору потрись – дуже чешитса?»

Да Аришка не дуже сердилась-то. Не привычна была чтоб не дай бог строптивиться и покладиста. И с Макаром спала и с женой егоинной. С обоими нравилось. Только Настёна-кухарка была жестока дуже уж для неё на язык: стала как-то Аришке лизать про меж ног в общей бане-то, да и не справилась – больно негибка на это дело оказалась, да куда уж там…

«Барыня»

“Барыня-барыня,

поесстись сударыня…”

«Игоровы прибаутки», ведрусский фольклор.

У Кузьмы подъячего хуй тонок, да строг: так стоит целу ночку без устали, что и поневоле удумаешь – не осердился ли, чай? Только барыне эти-то фортели ни к чему, стой хоть сутки себе наизлёт, а дело знай – наказали напрыскать в пизду, так давай, отличайся ко времени. А Кузьма и подвёл.

Влез на тот раз в рожон к девке барыни Пелагее Савелишевой, да там будто и встрял. То ли крепко понравилось в её мягком, да мокром гнезде гоношить, то ли просто удумался – мало дело, ворон считать! Уже час на конюшне ебёт, девка в крик, жопой вертит, исходится, аж устала вся. Крик-то больше даже вовсе и не крик уже, а так, будто кудахтанье смех какое потешное. Дворня прыскает ходит в кулак: позабылась от чувств Пелагея-то, барыня дома, спит ведь в само обеденный сон, а красавица так обезумела, что вишь как раскудахталась почитай под окном. А барыню в жаркий полдень возьми побуди, так она ведь сама отъебёт кого хошь, а не то что там…

Пожалела Аришка Кузьму с оневестившейся у него на хую Пелагеей. Вошла на конюшню, да под острый запах коней оттянула Кузьме под жопой муде. А что – дело верное: как внечай поразбудят ведь барыню, так отсыплют Кузьме батогов, да и Пелагее вины не сносить, всё занятие их полюбовное на страх поизведётся лишь. А Кузьма ведь Аришке не раз и гостинцев из городу и по жопе погладит, да и в хоре поёт хорошо. Вот Аришка и сжалилась. Да так ласково вышло у ней, что заржал подъячий Кузьма, как в узду жеребец. Девка взвилась под ним, напружинилась, вся спиной задрожала, зачавкала мокрой пиздой от его глубины, да охнула почитай чуть не в вой. А Кузьма уже ей наливал полный жбан по края с пенным выплеском – теки речка теперь в берега!

Как у девки закапало с кучерявых волос, так протянулась Пелагея, вся выпрямилась, да лихим своим телом аж в хруст – так вот лакомо ей приключилось поди в этот-то раз с Кузьмой. Оглянулась от счастья зажмуренная на дверей свет в косяк, что жаром июльским бил, да и обмерла: на пороге конюшне стоит барыня. Ласковая-ласковая должно быть, потому как в руках плеть-охвостка, а воронённые брови в такую дугу – можно стрелы вить. Пелагея так и села жопой в подстилку соломовую, на которой её Кузьма отодрал. А Кузьма стоит глупо над ней перед барыней выставленный: вот, мол, какое случается, весь хорош, человеческое вот достоинство, только мокрое, да свернулось в сверчок и висит…

– Ебёна-Матрёна! – барыня с порога глас драть не стала, а ещё не очень чтоб громко заметила: «Вот они где – пироги!»

– Матушка, меня Пелагеей зовут, а не Матрёшкою… – чуть ли рачки не поползла с перепугу до барыни девка новая.

– Да уж знаю! – откликнулась барыня, – Ну готовьте зараз к обедне сраки все три! Ужо вам я сейчас отчитаю псалом…

Это было Кузьме на заметку указано, как на огрешённый им сан.

– Позволь, матушка! – взгоношился Кузьма. – А Аришка-то тута где среди нас двоих будет замешана? Чай она не еблась равно нам! Так, зашла, может чисто по случаю какому ей надобному. Мы же и не видали иё!

– Не видали? – у барыни взгляд суров и стрела между глаз не расходится. – А чего ж она жмётся тогда за тобой, как до стебля листок? А ну, Ришка, сама отвечай – что, лепилась к ним, любодеям намоченным?

Арина глаза и до пол, вся молчит.

– Ну разок лишь за яйца взялась, да потрогалась! – вновь вступился Кузьма, да сам же не выдержал: «Правда, ох как и лихо эт у ийё…»

На что барыня уж и не вынесла более и три рака образовала из них всех одним своим зычно-огромким возгласом: «За яйца?! Ах вы мудовъебеи измочаленные! Становись похабцы на очередь, не то враз на Макара пошлю – с вами справиться!»

А с Макаром знакомство вести на конюшне через батог не охотник никто никогда, оттого как Макар на хозяйстве своём среди упряжей, как в родных стенах силу духа и тела обретал непомерянную и руки тяжесть, да силушку не мог удержать – порол так порол.

А когда через час-какой все втроём с порозовевшими щеками пониже спины стояли средь горницы, то и выдавала им барыня по строгости каждому. Больше всех, конечно, Кузьме повезло, как барыни крестнику.

– Отпоёшь! – дала коротко барыня указанье подъячему – больно слушать любила уж «кузькин звон» над воскресным хоралом. – Да смотри, только дашь петуха – на себя пеняй! Тогда батюшке всё расскажу о тебе, пиздолюб! Иди с богом…

Кузьма и пошёл. И остамшись лишь две. На весь свет виноватые.

Аришка не так тряслась – уже видела, попускает-то барыню полуденный гнев, вот до морсу уже добралась. А у барыни клюквенный морс – дело первое в зной. Чище хмеля снимает тоску. А вот Пелагея второй лишь день у барыни в дворне, незнакома ни с кем и ни с чем пока, кроме разве что хуя Кузьмы ей уж наставленного. Так Пелаша вся ажно поджималась пиздой «Ой, что будет-та!..»

– Ну и что с вами мне, раскрасавицы? – барыня раздумчива с морсу, слизывает яркие капельки с чуть заметных усов, – Коль ебаться такие вы спорые… Поебаться в чистое полюшко отослать? Там, поди, и мужиков на вас станется, да и всполете так мне гряду, что небось заглядение? Ришка, а?

Арина тревожно чуть заперебирала пятками. Мужиков, может статься и не так страшно ей, а вот «гряда» барыни ей знакома была хорошо – там ведь можно в гряду ту и лечь, как придётся без продыху от зари до зари…

– Что, видать по всём, не соскучилась по прополке-то? А то враз! – барыня за сиську здоровую себя почесала блаженно, – Или может вас всё же к Макару отдать в услужение? Чай ебливых таких кобыл у него само то – недочёт. Ришка, будешь кобылою?

Аришка снова глаза по полу, отвечает как заведено, а у самой голос присел и не слышно пошти: «Буду, матушка…»

– Ладно уж! – барыня сжалилась, поднялась неспешно, подошла близко жарко совсем, да Аришку за торс.

Аришка вверх глаза и румянец по щёкам навскорь. Прижала крепко барыня её до себе, наложила большой рот свой на пунцовые губы Аришке и в поцелуе зашлась. «Ох!», понравилось, «Леший с вами, дурёхи мои! Бери, Ришка, эту ебёну транду-вертизадницу и пойдёте за лыком в лес. Нанесёте мне лыка красивого на рукоделия. Да не с опушки, а самого, что первый сорт – из-под Кемаровки. Это вам дня на три пошататься по кочкам, подумать зараз, как ли стоит с хуем тереться-знакомиться почём зря!»

Пелагея стояла поди чуть обомлев: в лес-то ей не привыкать, да поцелуй барынин увидала впервые такой, что всё в ней перепуталось – как же так? Только зря обомлела – заметила это барыня и развеяла тут же её вопрос: перекачнулась к ней, сильно вжала в себя и давай языком по губам у оглупевшей до одури девки водить. Сильно чмокнула, да отпустила за жопу тогда. Пелагея, как пьяный на празднике – не поймёт, это свадьба, чи поминки?! Глаза растопырила, как у козы на листок, так барыня, нету сил, рассмеялась:

– Убирай, Ришка, эту дуру скорей, не могу! Ой вернётесь, уж чую – влюблюсь, дело милое! Прочь с глаз моих, подлые!!!

***

Так и оказались в лесу. Для Аришки тот лес красота, да и всё. Так бы ночью у пня и спала, потому росла на степу, дерева только три сразу видела. Хорошо хоть Пелагея обычна по полянам, да буреломам расхаживать оказалась. До лесины Кемаровки добрый день пути, так под первый же вечер сообразила Пелаша и костра разложить, и место присмотреть на ночлег, и веток накидать под себя. Уснули уж.

Только стала на небо взбираться луна крутобокая, ярко-июльская, затревожила сон. Очнулась Аришка, как в роздыхе – душно стало ей середи пышных трав на поляне. Вязок сон не идёт, лишь побалывается, вроде смежит глаза, а забрать не берёт. Вздыхала Аришка, ворочалась на колких ветках, да луна ещё жжёт…

«Ты чего?», Пелагея от просыпу смурное лицо. «Не лежиться…», Аришка в ответ. «Не лежиться – пойди, да проссысь!», Пелагея развеселилась сама – и у неё уже сон, как рукой. Лежит, смотрит вверх, а наверху ведь – луна словно нечаянное ночное солнышко. «Ветки колкие!..», Аришка жаловаться тогда ей далее. «А эт ничего, скоро привыкнешь!», Пелагея в ответ, «Как к хую. Это только сначала смешно». «Ты небось попривыкла уж?», Аришка повернулась на бок, на Пелашку озорную поближе смотреть. «Это к хую-то? Только чуток…», созналась товарка по лыково промыслу, «Больно тревожен стояк у Кузьмы! Девки говорят, он и до вечера мог так ебать, если взялся в обед…»

– Ой, да я же про ветки спросила-то!.. – спохватилась Аришка, смеясь, – Но только давай и про хуй. Интереснее!

– К веткам, да хворосту я с мальства лесом обучена, – Пелагея запотягивалась на своей лежанке и впрямь, как на перине какой. – Аришка, а что это барыня целовалась так?

– А то! – потянулась Аришка к своей неразумной ещё, как сама барыня; подалась близко телом до жар и прошептала ей в ухо: «Ебать тебя будет наша барыня! Что – не пробовала?»

– Как ебать!?! – Пелагея даже встревожилась по ночи и на Аришку глаза все и развернулась к ней.

– До того, что понравится!.. – объяснила Аришка устав. – Драть, будто по-кобелиному или выгладит всю, что зайдёшься в руках и намочишь в постель…

– Да как же, Ариш? – совершенно от глузда запряталась Пелагея, – У неё ж нет, поди, и чем! Как же так?

– А вот хошь покажу как?! – Аришка совсем подобралась к Пелаше под жаркую, да ладонью её по животу осторожно оглаживает: «Хошь покажу? Давай, Пелашенька, я сегодня твоей буду барыней!»

«Да как же, Аришенька?», Пелагея не находилась всё, «Разве девки девок ебут? Мне так стыдно будет с тобой. Мне уже с тобой стыдно лежать! Фух, стыдоба какая с тобой рядом мне спать тут!..» «А не стыдись, девка-холопка! Не для того тебя в услужение взято мне было, чтоб ты прела тут лишь от своей одури! Ебут, моя сладкая, ещё как ебут!», Арина, путаясь в споднем у Пелашки, хватала уже её за пизду, «Ты же потная вся, как лошак, девка-дрянь! Я тебя осторожно побалую, не то что Кузьма! Ну как, пойдёшь ко мне в девки на ночку, Палашенька?» «Ариша… Ариша…», Пелагея в жару вся куёвдилась, «Ну давай уж… Пойду!..»

– Так и сразу бы! – Арина привстала над ней. – А то вздумала барыне перечить! Вот когда б тебе всыпала в хвост? Ну держись мне теперь, дура глупая! Буду, так и быть, в науку тебя непутёвую запускать.

Арина задрала на Пелашке подол и устроилась к ней меж колен. Раскорячив как можно девичью гордость за коленки на стороны, она сунула палец в горячий оволосатеный рот девки. «Да ты взмокла, коза деревенская, как на выданье! Чиво – не ебут без причин на деревне-то?», Аришка почмокала пальцем туда-суда в тёмной дырке пизды, «Отвечай, когда барыня спрашивает, да сиськи уж давай мне покажи, поди там их и нет у тебя, дура мокрая!» «Ой, барыня, ой не ебут…», Пелагея из сарафана корячилась, да выкручивалась, чтобы с пальца собой не слезать.

Сарафан был ещё на голове, а уж почувствовалось – припала Аришка-«барыня» ртом к грудям, защемила губами сосок. «Уф! Хороша! Молодец, отростила торчки! Дыню пробовала, дура, когда? Вот точно так…» «Нет, не пробовала, барыня…», пропищала Пелашка в ответ, заходясь уж от тепла в животе, что от пальца Аришкиного взапускалось, «У нас дынев отроду не водится…». «А и что с тебя дуры нетёсанной брать тогда! Не буду тебя ебсти, хлопка текучая…», Аришка выдернула в сердцах палец из Пелашкиной пизды и задумчиво сунула себе в рот. «Барыня… барыня…», Пелагея ажно зашлась животом, «Поиби!..» «Ну уж нет!», Арина схлопнула перед собой колени подававшейся к ней девки, «Сперва барыню свою ублажи, паршивка, а то ишь завздыхала валяется! Раздевай свою барыню, Пелашка!»

Арина уселась прочно на босых ступнях, а Пелашка подобострастно подлезла под ней и принялась задирать сарафан, как платье с барыни. Когда сиськи Аришкины выпали, мягко стукнув по носу расстаравшуюся девку, Арина засмеялась: «Вот умелица! Дура набитая, барыню толком не может раздеть! Ну-к лижи мне, Пелашка, пизду!» И подальше откинулась голая, разухабив колени руками сильней и всю выворотив свою мандень девке прямо в лицо. А Пелагея так вся и затряслась. «Как, Ариша?.. Как, барыня?..»

– Какая я тебе Ариша? С дворней путать меня, дрянь паршивая? Ну как я тебя за волосню! – Аришка вплелась пальцами в густые мягкие волосы на Пелашкиной голове, – Отвечай, дура-девочка, кто тебе я? Разве не барыня?

– Барыня! Барыня! Отпустите, я стану хорошая! Моя барыня!

– Ну так лижи вонючку мою, дура глупая! – Арина с силой пригнула присмиревшую девку головой под живот и плюхнула лицом её о свою пизду. – Или на вкус не така? Или не нравится? Ну, лижи, говорю! Это – барыне рай…

Арина блаженно закрыла глаза, а Пелагея испуганно захлюпала по пизде у неё языком, будто вылакивая.

– Ну чего? – оторвала из-под живота перепуганную Пелашку, – Что – не нравится?

– Солёная больно уж, барыня!..» «

– Ничего! – Аришка вновь вжала товарку в пизду, – Это ссала я потомучтое… Да ты не боись, дура, в рот тебе не нассу! Хоть по-барски бывает не то ещё… Ты получше учись, мягше, мягше бери, да повыше чуть… Там от секель торчит – ага… Самый баловень!.. Дуй на него, плюй, да соси, дура глупая… вот… вот… умница… Ох-хо-хо мне с тобой…

Арину на раз забрало. Заходилась вся, занатужилась, стала жопой дрожать. По волосам девку справную уж не рвёт – гладит ласково. И догладилась: прыснула той из пизды прямо в рот. Пелагея отпрянула тут же в испуге: «А!» А Арина уж вся на луну лицом и от смеха трясётся, что и не перестать. «Барыня, барыня!», Пелашка в голос звать, да не может дозваться, вновь спугалась аж.

«Ох и дура же ты, хлопка грязная! То любилась я так! Как на небе была…», Арина потрогала себя за пизду, «А чего испугалась-то, глупая? То ж не всалась я, то у баб от любви приключается такой ключ-ручей между ног! Аль не знала?»

– Не знала, барыня… – Пелашка от испугов своих давай уже отходить.

«Ну так знай!», Аришка довольная, пизду нежно почёсывает, «Да так уж и быть – становись, ублажу! Давай рачки и пяться ко мне, пока жопой не уткнёшься в меня. А там понравится…»

Вот те и раз – вмиг обрадовалась Пелагея перемене блаженной в «барыне». Поопёрлась на карачки и задницу уже суёт Аришке в глаза.

– Да осторожней, ишь прыткая! Барыне, чай, суёшь-то мандень, а не конюху! Не бздеть, смотри у меня, пока я с тобою вожусь! Удержишься?

«Удержусь… матушка…», Пелагея уж вся напряглась в ожидании.

– Ну посмотрим… – Арина за жопу взяла, булки в стороны растопырила, зачернела дыра в волосах, – Ох ты, дура, кудрявая же у меня! Волосни понабьёт полон рот. Ну, да ладно уж…

Арина подлезла под задницу, ртом схватилась за волосатый зев девки и тут же спустилась до низ, ухватив прочно в губы сосок баловника её секеля. Пелагея раскрылась вся в рот тут же: крика нету как нет, а рот рыбою сам раззевается и о чём-то безмолвно кричит, как орёт. Наконец-то сорвался: «Аах-ххх-хаааааа! Ааааааа! Ааа!» На весь лес ночной так, что теперь уж смеялась луна над землёй. По деревьям проснулись два филина, метнулась устроившаяся было уж ночевать в утро раннее летучая мышь, да невесть где на деревне взметнулся с насеста петух. Пелагея стояла, оперев руки в колени дрожащие, задом топырилась навстречь полюбовнице и орала так, что хорошо хоть за полдня ушли далеко – не то вновь побудить опять барыню? Наконец залегшало и ей: жопа будто сама вся задёргалась и выпятилась, колени согнулись, глаза заплакали, а Пелашка утратила чувства все, сильно сдерживаемая лишь Аришкиными руками не пасть.

Но очнулась всё ж уж на земле. Рядом Аришка лежит, протянулась, да веточкой отгоняет с себя, да с ней комаров. «Моя барынька!», подалась вся к Аришке Пелашка изнеженная. «Всё, Пелашенька, наеблись уже. Я тебе больше не барынька. Люби меня так, если хочешь. Завтра, как не забуду, поиграем в наоборот…»

«Это как же, Ариша, «в наоборот»? Я совсем не пойму…», Пелашка похоже на небе всё.

«Дуронька глупая!», рассмеялась Аришка, «Слушай, что барыня говорит. Завтра ты будешь барынькой, а я хлопкой лишь чуть от навоза оторванной. Поняла? Ну и вот. Спать теперь. Ох и спать же теперь в самый раз…»

Лесовик

“– Чаща чем страшна?

– Там ведмедь…

– Какое там! Уж бы лушше ведмедь…”

«Заповедная стать», повесть козацкая.

По темноте шарахаться – кажн куст чародей. А когда заблудился того. Второй день на излёте, а лыка нет. Ужнось барыня отблагодарит, только вернись к ней в срок!

Стали Арина с Пелагеею в унылую жить. Хоть болота окончились к вечеру, да чуть отплескались в речном бочажке – другая беда. Темнеть стало по лесному скоро, урывисто, не успел оглянуться следы не ищи.

«Да тут же он, тут же был!», Пелагея как самый опытный из двух проводник в отчаяньи почти што уж речь ведёт, «Здесь торчал всегда, треклятый, как пень!» «Да ты не тревожься, Пелаша, так!», успокаивает как может сама на неполных коленках Аришка-то, «Найдём этот твой лесок раньше позже ли. Может утром уже?» «Да как же позже-то, Аришенька!», Пелагея горячая, «Барыня ведь не спустит денька. Будут задницы наравне с лыком отодраны, а меня так и вовсе поди с дворни вон – зачем леса не знает, когда в нём росла?» Ну и ещё походили чуток. С пользою – у Аришки синяк над коленкою чуть не светит во тьме, а Пелагея драчку нашла, что насилу с неё и повыпуталась, руки-ноги все сполосовав. Филин ухнул. «Пелаш!», взмолилась Аришка без сил уже, «Давай завтра ужось искать-то. Вон луна уж, гляди, занимается! Я и вовсе боюсь здесь в лесу: а ну вдруг как с тобою и сами мы потеряемся, тогда-то как?» «Да мы и потерялись уж…», вздохнула Пелашка, как совсем на себя непутёвая, «Я не знаю дороги, Ариш…» «Нет, ты так меня не пугай», говорит тогда Аришка рассудительно, «Это я могла потеряться в лесу, если бы без тебя и одна. И со страху б тогда померла. Вона сыч как кричит-надрывается. Я бы сразу то знала – по мне! А ты потеряться не можешь, ты просто устала пока. До утра. И я с тобой не боюсь. Давай где-нибудь спать». «Да где ж спать-то тут, кругом буерак! Хоть прогалинку какую бы выискать…», чуть поуспокоилась Пелагея впрямь.

И уж почти што нашли. Когда глядь – впереди будто проблеск. Ведь свет! «Пелаш, что это там?», Арина первая высмотрела, рада вся, «Поди, огонёк?» «Огонёк…», да Пелаша сторожка-та вдруг с чего, «Ты годи, Ариш, прыгать-скакать. В лесу ночью свет тоже дело боязное: лихой, аль не лихой человек зажёг?» «Да с чего же лихой?», Арина озябла уж вся – ей бы до костерка, «Да и можно лишь чуть подойти – посмотреть. Нас не видно-то будет во тьме, поди!» Ну пошли. Когда ближе, а нету костра. Есть баян зато. Надрывается где-то, как дурень от радости, приглушённо порою визжит. Пересмотрелись между собой Аришка с Пелашкою, да на опушку и вышли. Стоит хата. Волшебная по всему. В окна свет мало льёт, так и двор подсвечён. У крыльца слева чертит собака круги вьюн-волчком в плясовую даёт. А от права с крыльца танцует кошечка, да такая изящная вся, будто вырисованная. А из избы гудит гудом баян-кудесник. Что же – надо идти, смотреть, как бывают таки чудеса!

Подошли до окошка кругом, да стоять осторожно заглядывать – а там кто? А вот там борода в потолок, нега страстная. Баян на руках, а коленки как сами сплетаются – аж заходится друг дорогой в самопляске своей для себя!

«Это ж кто таков, чудь непомерная?», Аришка приставилась в угол окна. «Мабуть это и есть лесовик!», Пелагея ей, «Бают в этих краях он и селится…» «Да какой же такой лесовик?», не понятно Аришке ни что. «Барыни лесовик чудной», пояснять Пелагея ей чуть шёпотом, «Я сама-то ни разу не видела, да им детишек, как непослушный кто, отродясь на деревне пугают всех! Вишь вон страшный какой, борода! Ариш, а Ариша? Втечём?» «В лес, Пелашка? Ты глупая заново? В лес идти не пойду, там мне больше ещё будет боязно!», Аришка сразу-то видно, что лесовиком ещё с детства не пуганная. А зря. «Да ты што! Што ль – к иму?», вся Пелашка дрожать взялась, «Так иво ведь у нас днём боятся-то, а то в ночь вже!» «Ты зря не горюй!», ей Аришка, как маленькой, «Меня матка учила не бояться вдвоём мужика! Ну и што страшный што? Ну как всё же не съест! Пошли…»

О лесном барыни Осипе слава громкая шла порой. И в баринах будто был, и в купцах, и в подрядчиках служилых, мол, числился. А к барыне вольным наймитом пришёл и запросился сам дальний лес хранить-остерегать. От кого там и что хранить, да остерегать – вопрос тот ещё, потому как для мужицких порубок был слишком удалён лесок, охота же в барском лесу как-то не возбранялась и искони. Но что верно, то верно – при Осипе перестал в чаще и медведь шалить. Весной голодной и то не баловал, ушли случаи, чтоб кого заломал косолапый в нечаянности. Деревенских охотников будто знал Осип наперечёт, да и они знавали его; в деревне же появлялся раз, небось, не в пять лет. Да виду такого был, что и впрямь лишь детей стращщать – одним словом чудовище лесное и есть. Бабы, правда, вот баяли…

Был суров вечерок. Заломила на случай тоска в гости под дикий кров. Ещё солнце садилось как, так всё думал – упьюсь, так же дым пойдёт! Но не стал. Пока. Силы берёг. Поставил первач смоляной на повыше куда, словно и позабыл вовсе. Будет полуночь, тогда с тобой встренемся не разойтись! А пока же намял сапоги. Взял баян. Горький лук. Укусил. Закоробилось аж по-привычному всё внутри. И повёл, и повёл, и повёл… Солнце забыло висеть – сразу рухнуло, как пропало всё, за горизонт. Не темно и так. Лампы все наизлом – выгорай керосин! И наружу – весь лес осветил? Сам сидел и гудел, и гудел: заходилась душа новоросными ввечеру муками…

Дверь открылась. Вернулась из-под потолка борода. Глаза. Долго, долго смотрел…

– О мимолётное виденье… передо мной явилась ты… Две… – изреклось из могучей груди лесовика.

– Чегось? – Пелагея не поняла.

– Заходи, когда босой пришла! Там чего дверь ломать жать в косяк? – Осип сдвинул заржавшие туго меха в свой баян. – Это где же такие страшные, да перепуганные звери лесные водятся теперь по ночам? Вы откуда взялись меня напугать?

– Дяденька, мы потерялись совсем… – завыла пошти што Пелагея-то жалобно.

Ну да дело уж в гору пошло. Самовар на стол, вдруг картоха кипит, смешные грибы маслёнки в плохе катаются, малосол из-под пол огурцы. Да краюха, да стерлядь с под потолка, да тот же друг-первач – пир горой, вот и всё, ниоткуда возьмись. Сидят девы две, как зачарованные, сами и не свои. Из прогладного леса с холода на такой вдруг огонь попасть… Так тогда наливай!

И вот стало хорошего много, но мало всё ж. Так как жадничает. Осип-то на первач: себе всяко нальёт, а девахам лишь счёт до трёх дошёл – как повыстыли чарки, что ни возьми, а там дно лишь видать. Пелашка первой не вынесла. Склонилась, чуть ухо найдя у Аришки-то, да и шепчет, что слышно лишь по лесу: «Я ебаться хочу!» «Ну уж ты!», ей Аришка в ответ попунцовела за дружку такую хорошую, «Терпи, Пелашка, ты что? Распоясалась!» Осип, как не расслышал, себе – до краёв. Ухнул враз и говорит в закуски вмест: «Ну!.. Чего, моя милая, там схотелось тебе?» «Хочу…», собирать глаза в кучу Пелашка, «Хочу ссать!» «Идём до ветру!..», вынес вердикт на всех Осип-друг. Всех и вынесло в полуночный разгар, чтоб в лесу не шуметь.

Ссали дружно, от света недалеко, оттого натерпелось ведь уж. «А правда, дядичка, што у лесовиков хуй большой огромный такой?», Пелашка не вынесла. Аришка прыснула. «Нет… То брешут всё!.. Какой там большой…», обернулся Осип баклажкою такою своей, что Пелашке чуть не присвистнулось: там такой был висюн, как бывает лишь только, наверно, во сне. «Уж нет, дядичка!..», только и вздохнулось с захмелевшего горюшка девке, «Так хотелось, а делось куда! До тебя напрасно в гости ходить. И с таким ебаться не мастерица я…» «Да ты брось горевать!», засмеялся над ней лесовик, «Мягко вправим, так может обрадуешься?» «А эт как это – мягко?», Пелашка – глаза горят: может влезет и вправду? «А вот в дом пойдём, попробуем. Там растопыришься удобнее, а я наставлю. Как налезешь сама на него, значит можно, пройдёт…» Аришка, покачиваясь, подошла и взяла писуна, как хороший жгут в руку: «Ого! Не, Пелашка, тебе не войдёт, больно крепок большук!» Она с силою дёрнула несколько раз нагнетающийся уж конец. «Да держи – улетит!», загоготал лесовик, «Крепче бери, красивая, за узду-то коня!»

И в избе Пелашка раздвинулась. Села лавке на край и так расстаралась – ноги в стороны, что невмочь, пальцами тянет за мохнатые губы в стороны, только влезай, а сама хмеля будто не пробовала уже – вся как стёклышко, только жар изнутри, да в глаза бьёт. Глядит на лесовика чуть не моляще – давай, спыпробуй уж! Осип спустил штаны, рубаху задрал, да взял в кулака тово друга свово, что и так уж на розовый рот внизу девки зазарился. Поднёс головою округлою малиновай на понюшку пизды. Тот надулся и стал чисто хуй. Ну куда там такое сувать! А Пелашка не налюбуется. Чуть лишь тронулся горячим об её горячее, да неширокое всё ж, логово, так и пустила слюни своею пиздой на башку ему. «Сочна, хороша!», Осип крепко вжал, да стал поваживать зардевающейся девахе по скользкому оврагу. Пелашка замучилась, задышала, взопрела вся вмиг. Аришка рядом сидит, гладит по голой груди её, да на товарку любом любуется: больно девке внечай хорошо делается, так Аришке что и перепадает по чуть. «Дядичка…», хрипит Пелашка, а слова где-то там, в горле остаются все ночевать, «Дядичка… Вдуй…» «Дак боюсь я!», Осип – тиран, «Боли бы не причинить тебе, глупая милая! Давай уж лезь сама…» Пелашка ещё шире карячиться, виться, да подаваться вперёд трандой. Осип крепко стал и стоит, што не сдвинешь, камень быдто. А Пелашке мука – не лезет ведь грех! Уж и будто вошла голова, и вот-вот, а никак – ещё девка узка. «Погоди!», Осип сжалился – как девка мается и впрямь, «Масла надо льняного. Приправить тебя». Потянулся, добыл из угла склянку, да плеснул на башку другу своему, что перепало и ей. Напружинилась Пелагея, вся дёрнула жопу вперёд, да вдруг и нашла на его на балду! Да так и замерла. Внутри будто огромный дых у неё. Попробовала чуть поводить жопою вперёд-назад и чуть не заплакала – стало так невмоготу хорошо уж, что хоть в небо бери и лети прямо так босиком… А Арина по жопе похлопывает, смеёться: «Налезла? Не лопнула? Ну ибись теперь, не осторожничай!» До корня, само, не достала – всё ж больно здоров. Но об дно её как начал Осип полегоху постукивать – заворожилась девка об хуй… «Не при, не при!», Осип подставлял кулаки под живот, когда стала биться-кричать, да с пылу пыталась прижматься до иго Пелагея-то. «Ааа-йих!», обстоналась девка вконец, да подёрнулась жопою от наставшего хорошо.

Аришке легше пошло. Лесовик в избе окна долой – так гуляй ветерок, чтоб свежей. Так уж скинула сарафан, да загнулась раком – вот да. Осип намоченным о Пелагею концом к ней уткнулся, чуть поднатужился, сраку развёл посильней и – скользнул. Весь вошёл, что и подивился аж: «Девонька глубока!» И почал по жопе стучать животом, по пизде яйцами – только хлюп стоит. К Пелашке вернулся хмель, да и было с чего: так сиделось весело, взъёбанно, что даже смех стал навдруг разбирать. У Аришки-то сиськи трясутся, как по ветру полоскаются! Пелашка её и возьми, как корову за вымя, за сразу две. Да давай тягать, смех стоит: «Аришка, я тебя отдою нынче!» А Аришке не до смеху совсем – так ебут, что забыть всё на свете, а тут ещё сиськи Пелашка таскает и с силою, что горят. Аришка только мычит, как корова впрямь, да глаза всё сильнее подкатывает. Не утерпела, выдохнула, запричитала жалобно, да взвыла: «Ой! Ёёё-ййй!!!» И затряслась сустатку, как малахольная на всё торчащем хую.

Что и делать-то? Хуй как стоял – так стоит. «Дядичка… Как же быть? Кого дальше-то ебсть, если так?», Пелагея обеспокоилась. «А налезь-ка ещё разок!», простой ответ. Она и налезла вновь. Тоже с жопы попробовала. И вправду – сноровистее так. А Аришка за яйца пытала лесовика, чтобы он, наконец-то, налил полну дыру Пелашке-красавице. Но не тут-то. Пелашка сызнова зашлась, а горячий как был, так и есть, только дёргается сильнее от чувств. «Да когда же он кончится… етот твой дырокол?», не стерпела Аришка такого уж. «Посля завтра приди!», Осип в смех над ней, «Растопырсь, коль не надоело ещё!» Аришке не надоело совсем. Она в рост попробовала. Стоймя, как целовалась с ним, с лесовиком окаянным, так и нашла без всякого отрыва на хуй. Так стоймя он её и привёл снова-заново до того, что коленки дрожат теперь даже на лавке сидеть. А лесовик между ими присел и ничё у иго не дрожит, только хуй… Лампы сгасли уж по ветерку, так, какая горит ещё в уголку там где, да из лесу луна в гости с воздухом. Хорошо!

Не сдержала Аришка-то первая, склонилась, да поцеловала в башку. Попробовала ртом налезть – большеват, чуть не рвётся рот. Да Пелашка мешается: «Аришка, ты что – глузда ма? Чё целуишь-та?» И пытается оттолкнуть ещё глупая. «Пелаш, не мешай!», Аришка ей и дальше на хуй ртом налезать. «Ариш, да он ведь вонюч, поди?!», Пелашка в ум не возьмёт. Аришке чуть не глотнулось в поперх со смеху-то. «Пелашка, дуранька! Да ты же совсем ещё никудышна оказывается! Али в рот не брала?» «Не брала…», у Пелашки широки глаза. «Что – Кузьма не учил в эту дудку играть? Вот ведь потешная. На, попробуй-ка!» Арина хуй Осипа насторону, до Пелашки смотреть. А Пелашка – один перепуг, птица глупая. Осип тоже ржёт. Но обиделась на них и склонилась. Понюхала с подозрительностью, чуть лизнула. «Что дают?», Осип сверху, вандал какой, «Чем цветок? Не пиздой?» Пелагея и вовсе надулась на них. Вся вниз подалась, раскрыла рот до лёгкого хруста в скулах и насадилась на голову запросто. «Ох ты, девка даёт!», задохнулся Осип весь вдруг, «Гляди, большерота кака!» Большерота, да справна, только делать не знает что. Пришлось Аришке учить: раззевать свой чуть не до надтреска рот и смоктать по хую на пример. Пелашка во вкус вошла, не отымешь и что. Пару раз ещё Аришка со смехом одёргивала иё: «Ну поуспокойсь! Поделись…» А так и пришлось молоко от Осипа на зажадничавшийся рот до Пелашки. Он без упреждения всякого дал, так резво отпрыгнула: «Ой! Ой! Тьфу ты, господи, полон рот!» А Аришка смеяться навновь: «Порастратила!» И облизывать взорвавшегося дружка поскорей: «Схлебнуть надо было, Пелашенька!» Пелашка в удивлении вся лишь поглаживала по яйцам опроставшегося, наконец, впотьмах-то коня…

Спать слегли вперемешку – сил не было разбирать, кто, да как и куда, благо пол из настила оструганного. Осип кинул лишь травяной свой настил и ютись не горюй. Периной показалось житьё девкам двум после леса бродяжьего, да после тревожкого вечеру. Аришка проснулась навдруг от щекотки и сильной уж пряности. Так и есть: всё проспала, поди! Солнце в окна вкрадается, лесовик на боку ожимает уже Пелашку-то глупую, дует под зад ей засов свой на крепкую. Пелашка лишь поохивала, помурывая в спросоне блаженной ищо заходясь, а волоснёй-то своей меховой, не глядючи, прямо Аришке под нос и утыкивалась. «Колючая!», Аришка со смехом серчать на неё, да давай подаваться наверх, целоваться с хозяйкой мехов. Сладка показалась Пелашка ей сонная, опосля-то пизды. Ну та скоро уж выохалась вся, протянула ноги, потягиваясь, да жопой и затрясла вся от случившейся радости – вновь девке вконец повезло, обессилела вдрызг поутру. Аришке же перепало с подробностью: Осип влил весь свой утренний сбор ей в пизду, да так, что краями текло и по мохнатым её усам.

Тут Пелашка-то и спросталась тревожиться: «Ой ведь горюшко нам! Барыня засечёт! Не поспеть и уже совсем теперь в срок! Дядичка-дядичка, где у вас тут Кемаровка-лес стоит? Нам ведь лыко драть…» «Лыко драть?», лесовик и задумался. Сел, штаны нацепил, трубку резную набил, что засмотришься – пустил дым в потолок. «А зовут-то тебя как, дерилыка напрасная?», наконец-то обмолвился. «Пелагеей Савелишевой кличут… Или Пелашкою барыня…», глазами захлопала деваха ему, «Да что, дядичка, лес-то где?» «Лес-то?.. Лес – на пизде…», Осип в думе какой-то был весь, что девах словно и не замечал. «А ты знаешь чего, Пелагея Савелишева?», очнулся вдруг. «Чего, дядичка?», Пелашка в ответ. «А ведь ты Пелагея – красавица! Больно люба с порога пришлась мне вчера, как ещё за подругонькой пряталась. Я тебя видно в жёны возьму на какой-нибудь год, не то два! Станешь лесом жить у меня? Да в деревню мотать, а то некому?» «Как же, дядичка?», Пелашка и глаза на лоб, «Да ведь барыня!.. Мы по лыко… Потерялись лишь… Вот…» «К барыне я слово знаю», говорит лесовик, «Подругонька-то и снесёт, барыня, чай, не осердится, уж не боись. А меня, будешь знать, Осипом кличут как что. Ну – полезешь ещё раз на хуй?» «Ну уж что вы! И как же так? Я ведь вам не какая презиновая! Поустала уж…»

Так и осталась Пелашка замужем за лесовиком внечай. А Аришке до барыни. Да со странностями лыка взамест: дал ей лесовой Осип-друг туесок, наказал передать его барыне, а лыка, сказал, не дери – барыня спустит, мол. Вывел Аришку на тропы хожие сам, да пока провожал, то Аришка всё ж выведала. «Одного всё никак не пойму, говорит, Осип, как же складно так у тебя кошечка под гармошку с собачкой танцуют? Ты колдун?» «Эх и был бы я знатный колдун», ей Осип и говорит, «когда не был бы старый пердун!» Тут же что и утвердил на весь лес Аришке в конфуз. «А до танцев што, так пока не видал. Полкан тоже вот, старый мудак. Я иму говорю – ты мне што? Когда ты был весь мой и трёх лет, я тогда хоть понять мог, а так? Ведь тебе же в обед уже сто с лишком гаркнет уж, а? А ты хвост всё, как тот дуралей, всё не можешь впоймать! Отчего? Полкаша – ему – ты бы гавкнул, собака, хоть раз! За всю жизнь… А он мне – «Чё мне лаять? Я волк!» От такая пизда… Одна Маханька умница. Уж как изловит всех блох, так тогда и комар ей блоха. Приноровилась, вишь, по ночам-то гонять мошкару. Хозяюшка…» Что поймёшь тут? Что не поймёшь? Так и осталось Аришке подумать что. А как пошли тропы такие уж, что ей ведомы были, так лесовик и совсем пропал.

Идёт Аришка, лес весенний, да солнечный зелёной стеной вокруг звенит, а у ней всё ж тревожится нутрь – что там тот туесок, когда барыня нагладит, поди, охвосткой-то Аришке весь белый зад, и за лыко, и за Пелашку утраченную в дальнем леске.

И предстала, вот, перед барыней. Стоит, только растерянность одна в ней есть и боле ништо. Барыня в вечер же подзаведёна была с чегось, осмотрела Аришку критически и «Пизда!», говорит, «Жопа к празднику, где носило тебя, да Пелашка где? На конюшне застряла опять, дура мягкая?» Так Аришка тут и созналась во всём. Как плутали в лесу, как на лесовика набрели, да забрал что лесовик-то Пелашку себе. А вам, барыня, вот туесок. И протягивает тот туесок, как какой-то случайный там хуй, вместо дела, которое надо бы. Барыня смолчала пока. Приняла туесок. Приоткрыла, рассматривает или может читает там что, если Осип-лесной вдруг как грамотный. Аришка же не жива ни мертва стоит – жопу строит к попорке готовящейся. «Ну, а что же сказал? Для чего берёт?», барыня спрашивает, не поймёшь – есть ли нет гроза в голосе. «Так сказал, што любовь!..», Аришка мнётся с одной ноги. «Любовь? Вот пиздюк!», барыня всё же огневалась, «Ведь себе же хотела уже окрутить эту дуру волоокую! Больно справна, да в чувства уж пошти што ввела меня…» «А когда барыня схочет огневаться, то велел сказать…», Аришка, совсем невесела, уткнула нос до долу. «Чего? Чего сказать велел? Говори уже, не перепутывай!», барыня в крик, но с весельем, Аришке-то неожиданным: неуж, не сердится? «Чтобнепизделатранда!..», на одном духу выпалила, робко подняв глаза на барыню, Аришка то, что заставлял особенно заучить, да не позабыть передать лесовик. Жопа Аришкина сжалась, как в два кулака, в диком ужасе. Барыня охнула, охнула раз ещё и в такой смех зашлась, что сиськи полуведёрные закачались, да затряслись, как два колокола на Камаринскую. «Вот же… вот же… же жопа-то бородатая!..», стонала барыня едва через смех, «Ну ужось… погодит-ко… доберусь, поди… сам пригласил, лешака бесстыдная…» «Барыня… А как же лыко-то?..», как уж поуспокоилась едва барыня, так Аришка напомнила, зная – лучше сама. «Ох-хо!..», барыня заглянула ещё раз в туесок, «Да какое там лыко, Ариш, дура ты, дура дурою! Я надолго теперь наплелась! Вот тебе лишь задача выходит лишь прежняя, паршивка ты этакая. Как выпустила из рук от меня такую пизду, так сама будешь сраку лизать мне опять. Что поделаешь? Залезай…» И барыня, непонятно с чего для Аришки совсем, так раздобрившаяся, завелась на постели своей, высвобождая девке место нагретое в пригласительную…

«Хлопка»

“– Двумя в руки ударь – ето шо?

– Хлопок!

– А одной?

– По заднице?”

«Ливерпульски студенты», малоросская синокомедия.

Уже в осень то дело было. Аришка сама и виновная: не удержала язык за бело зубками. Донесла в жарку ноченьку барыне на себя под веселье-то, про то как играла с Пелашкою в «барыньку».

«Ах ты драна каза!», барыня ей, как отржалось, да отвеселилось ей, «Так ты дура-то неумытая понабарствовалась над девахою почём зря? А сама обещалась, да смыкнулась? Негоже то!» И послала Аришку на деревню итти – вызнавать, на охоту идёт ли кто с мужиков. Побегла Аришка тогда ж, вернулась чуть свет: «Охрим с парей своим Поташком подаются до гусок на промысел…» «С ими вот и подёшь!», барыня ей, «Пусть доставят тебя до лесного мово, а там хай идут себе. А ты к Пелашке пойдёшь в услужение на три дня – вот тебе мой наказ! Ноги мыть, угождать, всяко радовать. Я сама в зиму уж соберусь до Осипки-то в гости, поди, так проведаю, как ты там пробыла. Да просыпала ли Пелашка плетей тебе за твоё у ней недослушание! Подавайсь ужо…» Так и вышло Аришке опять в лес идтить до лесовика.

Ну Охрим-то да Поташок его пари бойкие: к ним прибегла Аришка лишь, да обозвалась с заданием барыни в лес её провести, так обрадовались – мол, чего ж, веселей итти будет, а как же то, проведём, конечное. Да в пути бедну жопу Аришкину всю ошшупали, так дошли что пока обе уж половинки горят будто маковки. Им веселье же озорникам лишь – девку в пунца вгонять. Как лес знали охотники здорово, так под первый уж вечер и добрались, им чего, оно дело привычное. Лишь Аришкины ноги отваливаются, что невмочь.

Первым делом зустрел лесовик мужиков всем почтением – ледяной смоль первача обсудить. Не то и охота не охота же шь. Так пропали, почитай, мужики. Аришка же с Пелашкою к ним не стали привязываться: у Аришки ног нет – до кровати добраться бы и минуя стол, а Пелашка – лесная житель-хозяйка ведь, до вестей лишь через раз добирается. Так забралась к Аришке под бок: «Расскажи как чего!» Вот Аришка-то ей и поведала. Да не как там чего, а что барыня им наудумала. «Буду хлопкой тебе, Пелашенька глупая ты моя! Как помнишь если обещалась в ту ноченьку. Наказала барыня ноги мыть, да лютей угождать всяко разное мне тебе. Да сама ещё сказывалась, что тут о зиму будет с ревизией, когда я ей сама не всё выскажу…» «Ой-ёх! Да как же, Ариш? С меня баринка!», Пелашка напугана, как не ей будто «баринкой» быть, «Чем же я распоряжусь над тобой?» «Чем хотишь…», ей Аришка со вздохом – уж входит в вкус до на завтра игры, «Буду всю из тебя ублажать… Что лишь только удумаешь. Можно, барынька, вот к примеру тебе я скажу мне уж спать – ноги ломит-то! А ты мне что?» «Да спи, конечно! Чё – дура-то?», Пелашка смеяться в глаза. «Что дура, то дура, барынька!», Аришка ей, «Только негоже так. Ты должна говорить: что и спать тебе, Ришка, дура набитая! Лушше пятки чеши! Поняла?» «Ага… вроде как…», Пелашка озадачивается понемногу, «А ты всё же спи пока. Я, Ариш, эту ночь-то подумаю, так назнаю небось, што и как. Да с тебя, девка глупая, один рожон поди толку-то будет сейчас лишь чуть! Когда хари-то нет на тебе, так задремлешь ещё в пятки носом мне, а я ш-щекотки страх как боюс. Спи давай!» «Ох, спасибо же, милостива барынька! Ох, спасибо, Пелашенька!», Аришка тут же и в сон ушла. А Пелашка и впрямь призадумалась – как тут быть. Стоит только начать думать – дело верное. Уж удумала. Как подменили в утру.

Раньше всех подпрыгнула – я теперь! Все же спят ещё, как снурки. «Гоношись, племя босое!», возгласила им наперва для острастки. Мужики заворочались, заворчали в кудрявые бороды. Аришка рядом в продраты глаза глядит. «Сподымайсь охота! Проспишь зарево! Утки все улетят по домам!», всё, Пелашка – чисто скаженная. Осип сел на полу, как лохматый медведь: «Кенингсенский дворцовый переворот! Все при оружии?» «Ась?», ему Охрим головой под бок. «Што за утро тогда, как не толком спать!», на всю избу заревел лесовик, «Ты, Пелашка, што ли сбесилась со сна уже? Так скажи – успокоюсь тогда и дальше спать!» «Спать куды! Меня барыня «барынькой» указала быть над Аришкой моей, а вам на охоту ставать пошли уже!», как сумела повыяснила Пелагея забарствовавшая поутру, «Аришка, дрянька непутная, заправляйся быстрее ужось, да на руку верву вяжи: ты отныне до вечера собанька моя! Как у вас, мужики, со своею собанькой в охоту берут?» Мужики гоготать, да присаживаться, вместо дела штоб. Разгомонила без спору деваха их, што ни свет ни заря! Ну да взяли уж… Раз из собанькою. Собрались, только ружжа бы не позабыть, да и двинули в мокрый лес от росы солнце вместе стречать.

Осип всем объяснил, что на озерко, на озерко-то надо иттить. Там тех гусок сейчас – успей ставь карман, в ягдаташ прямо сами нападают! Благо озерко недалеко. Пелашка собаньку учить, как след брать если что, как стать в стойку, как куст обоссать. «Дура-дура ты глупая у меня ещё! Тебе это не раком стоять, коль на гуску идёшь. Раком только на ведмедя́ ходить можно, да и то лишь в сезон. Чай ебаться-то дура охотница, а к охоте хвост не прирос? Так научу! А ну ссы давай, покажи как умеешь, собанька аль нет?» «Барыня-барынька, пощади!», Аринка ей, «Ведь кругом мужики!» «Не мужики, а охотники!», Пелашка строга, «Поглядите, ребята, собанька-то моя голосом человечьим может уметь! Приседай, говорю, не терпи…» Делать нечего, задрала Аришка подол, раскорячилась прям на тропе, обступили её с Пелашкою мужики – себе тоже любуются на весёлу собаньку Пелашкину. Лишь чуть пустила струю хорошей коровою, как Охрим кричит: «Стой!» С перепугу поджалась и ждёт, смотрит на их, как они на её на лохматку раздвинуту. «Эт чего ж у тебя, Пелагея, сука собанька, аль што?», вопрошает Охрим, «На гусок сука дело последнее – напугать разве што!» «Да ты што, Охрим-друг, окромешился?», Пелашка ему в ответ на́пуска, «Кобель собанька-то чистопородный, я сук не держу!» «А чего ж тогда твой кобель», Осип враз поддержал, «ссыт по сучьему? Непорядок то – хуй о землю сотрёт!» «Э, и впрямь! Перепутал собанька мой чегось…», Пелашка задумалась и Аришку за вервь скорей дёрг: «Ссы, собанька, по правильному! Ногу вверх!» Так Аришка чуть не обоссалась из-за непривычности, как задрала ногу и ну кусты мочить. Было радости – хоть до озерка ещё не дошли, а то б переполошили почём зря его уть! Как отссалась похлопал по мокрой пизде её озорной Поташок: «Будет ласкова!»

До места пришли. Хде тут уток дают на прокорм семей? Разложили охоту уж. Охрим по кустам, Поташок по кустам, Пелашка с собанькою и та по кустам – куды будем стрелять? Осип – дело второе. На полянке воссел в травах, ждёт пока отстреляются, чтобы в трубку дымарь запустить. А пока так, на зорю уставился, поглядеть – взойдёт солнце, аль нет?

Вот Охрим в свой задул манок – кря, да кря. Рядом с Осипом Поташок в свой свистит. «Свисни в хуй!», ему Осип шёпот подсказывает, «Там небось тоже дыра ого-го! Утей налетит…» Поташок в серьёзку не ржёт – чай, не мал уже, не провесть. За ружжо уцепился и по небу все глаза: ну, как уже полетят! И пошли ни с того косяком прям на их гусок клин. Забабахало, што в кустах крайних справа не токмо собанька што, а и хозяйка её чуть не обоссала́сь. Ой, куды теперь уток нападало? «Пойду соберу!», Осип им, «Сидите уж, я примечал!» Ушёл.

Возвращаться когда: «Хто стрелял, оружейники? Напопада́ли ужось!» Глядь компания: а ён тянет с собой четверть добрую всё того первача, што и ночь им покой не давал! Как же? Хде? Все вопросы к нему. «Зарыл!», охнул Охрим в восторженности. «Да куда уж – зарыл! Стренуть метче не могете, так берите, што есть! Куда напопадали уж, так того и принёс. Ето же так, по пути поприплыли…» И вывалил ягдаташ гусок собранных – есть нажарить чего уже! Охота пошла.

Разложили костёр. Вмиг скумекали красату и привал. Довелось всем перекусить. «Эх, теперь бы кого поебать!», сладко потянулся себе Поташок. «Да кого же тут, друг, поебёшь?», рассудила Пелашка вразумную, «Разве што вот собаньку мою, тварь безмолвную? Становись, хлопка, раком! Ебать тебя время уже в самый раз! Вся охота соскучилась…» Аришка отерла руки наспех, подол на голову и до охоты кругом – полюбуйтеся вся! «Хараша эта яблонька!», навострился уж сразу Охрим, подойдя, да по жопе похлопывая. Хуй его оказался хитёр – закорючиной. Што Пелашка смотрела и жалилась даж, што не ей… Да иё уж саму, штоб не жалилась, Осип сунул к себе на прокорм: «На, полакомся!» Поташок потерялся же – што теперь же ему и ебать, как зачинщику, ведь не осталось чего. «Да ты дуй моей «барыньке» под подол, не сурмись!», Осип ржёт, «Чай утерпит по барской-то похоти!» Поташок и задул. Закачалась Пелашка вовсе внове для себя – сразу о двух. Да мужики не задержались в тот раз. Слезла – рот шире плеч, из пизды как узор тикёт, а саму раззадорило лишь. Куды деться, когда уже чокаются Осип чарками с Поташком. Влезла третьей меж них. «За охотку!» – и выпила всю до дна от краёв. Повело Пелашку хмелить. Глядь, ебут ведь «хлопку» её Аришку, собаньку негодную. «А лижи, а лижи, а лижи!», драла за волосья, мордой тыкая до сибе у пизду, девку распарившуюся под Охримовым хуем кривым. Аришка старалась уж. Языком и ныряла, и влизывалась, и целовала вовсю алу скоромницу. Пока не забрало уж и ту, даром што пьяна. Раскраснелась Пелашка, разохалась, коленями по воздуху забрала, да и повалилась так в дрожи на сторону – остывать. Охрим тоже вконец-то расправился. Вылил всё, да пошёл на нова заливать там, где чарки стучат.

К вечеру уже мало кто лыка вязал. Собанька тявкала, барынька бранила иё почём зря то, а то наказывала расставляться «давать целовать» всем по очереди. Охрим с Поташком на охоту ходили ишшо, раздобыли там два фонаря, всем сказав, што видали «медведь». Друга друг они точно не видели. Осип же мирно спал часа два, пока в голову сон не пришёл, што к нему приземлился аист на дом, клювом долбит дыру уже и орёт: «Де вы, сучья, повыказились!» Оказалось, то лишь Поташок так костёр собират. Да и не орёт, а так присказывает… Вечер снёс весь полуденный зной, всем полегшало. Только лишь хмель не попускает своё. Да и верно ведь – если сдабривать! Стало снова ебаться хотеть. Уж собанька сама к всем подлаживает, да берёт без разбору хуй в рот: как сгодится надрать иё? Пелашка же барствует пьяненькой пока вдрызг на боку, но ведь жопа уже поотклячена – надо «барыню» брать за бока! Иё Охрим и взял. Завернул сарафан, рассмотрел повнимательнее – што тут как – хуй его и воспрял. Поташок же тем временем наложил на щеку Аришке конец, да по носу постукиват: «Вот ужось! Вот ужось!» Осип было смеяться им всем, дуракам, да вдруг смотрит: и сам дурак уж какой, весь вверх торчит! Подобрался к Аришке, как к ближней своей, да под вылиз ей и поднырнул: «Садись, девка, устраивайся!» Што с трудом, то с трудом. Села Аришка и протрезвела на миг: дуже плотна уж влезла балда, тут не баловство! Ажнось снова Аришка упала вперёд, на лесовика грудь мохнатую, так сзаду серьёзен напор. Лежит, только лишь чуть пошевеливается белой сракой по ём в аккуратную водит мало совсем взад-вперёд. Поташок вновь задумался. Вечно жить – малым быть! Вновь по гнёздам все тетерева, а ён с хуем наперевес один в воздухе. «Склонись, што скажу!», ему Осип, Аришкины губы на сторону отстранив – целуится хай в бороду пока поговорить. Да давай шептать на ухо штось Поташку. Тот «ага…», да «ага!». До Аришки лишь слово «…ужопу…» долетело с трудом. Чиго за ужопа такая, Аришка не поняла совсем, только с чегось по спине мурава гусьей кожей забегала, да уж прошла. А вот как приставилось до дырке в жопе ей горяч пятаком, так аж взвизгнула, што дошло: «Куды? Ой-ё-ёханьки!» Пелашка очнулась – визг стоит, из-под заду саму ебут, хорошо! Напружинилась, заёрзала жопой сама, Охрим в ей задёргался, стало небо видать – охорошела Пелашка за миг… А Поташку не на свёз: не идёт в дырень тугу бойкий конец и всё! Осип терпел, терпел, да повысунул свой: «На, иби уже так покамест што!» Тут, конечно, куда веселей – задрал сраку Аришки на гору к себе Поташок, вдул по само себя, да быстро и отходил: заохала девка под ним, и он в хрип пошёл, да прилип ей до белой задницы… Ещё Осип добрал – стало Аришке и вовсе невмочь в чувствах ластиться. Упала на травушку после всего – где же сила моя и была когда? А над ей уж Пелашка примащивается: «На, собанька, што есть для тебя! Повылизывай у хозяюшки!» Аришка лизать, молофья по устам, а Пелашка того не взяла в расчёт, што самой уже силы все до ветру поушли из-под Охрима-то. Никаких больше радостев нет от Аришкина языка, лишь шщекотка одна. Но старается девка упорна, хочет взвестись как ништо… Тут же энти балбесы-проказники, тямы нет в головах ни в одной из шести уже, так над девахами хоть им веселие! «Чай ускачешь ишшо, седланница!», Охрим, «Хошь оставь про себя постромку!» «Веселей три, штоб нос вошёл!», Поташёнок подсказывает, «Да смотри в ней не обоссысь!» И Пелашка с несносных хихикать лишь, вместо штоб хорошеть для себя. Чует, што ей и впрямь подбирается – то кажется с хмелю могучего, толь и впрямь уже ссать невмоготу. «Перестаньте… ох!.. леша́ки болотные!.. С вами всышься!..», сама ж всё пытается, ёрзает. Аришка хлюпает, да захлёбывается под ней – всё старается. «Да ссы уже, не горюй!», Осип загоготал, «Чай, собанька твоя рот раззинула, што и в самый раз!» «Да… куды ж?», Пелашка с щёкоту ли, с Осипа, ну хохотать пьянь-барынькой, «Куды ссать-то… охальники тут… Ох!..» «Дуй струю!», нажал в начку Охрим, «Ну, давай!» «Хай ей щёки пощекотит!», смеётся Потошок. Как заслышала уж о ш-щекотке та Пелашка, так и не вынесла – вся зашлась под собой. Да не в радость какую, а просто опрудилась. Аришка рот шире, вылезть никак – над ней девка хохочет вся, да прижимается, у Аришки глаза в пол полтиника! Чуть не позахлебнулась, пока Пелашка вся отссалась. Вылезла мокрая, кудри льнут по щекам, смех кругом. «Моя барынька!», потянулась и чмокнула в губы дуру Пелашку забарствовавшуюся. «Фу, да ты дура вонючая! И с чего б?», хохочет пьяна Пелашка в ответ. Всех у озерко и занесло так вот напослед тово охоченья – утки вдрызг. Разлетелися гуски по вечеру, спать уже натревожившиеся, смотрят только тогда, как купаются сразу три селезня, да лебёдки две белые-мокрые. И охота вся.

Добираться в обрат по потьмам уж пришлось. Тропою Пелашка всё дёргала вервь, да пыталась повыяснить у Поташка: «Дак ты в жопу ей што ли то прямо дул?» «Дул, да не вдул. Узка!», ей Поташок. «Дура какая, а?», Пелашка вся в возмущении, «Штоли сраку пошире раздуть не могла? Ужось я-тко тибе погоди!» Хоть быть может сама то впервое такое слыхом слыхивала, штобы в сраку-то етсть… Вот пришли, ноги свежие, хмель поунялся, страсть – нет. Ружжа в угол, буханки на стол. Да пока Осип лампы хозяйничал и всем снесть собирал, поотбилась Пелашка от рук: увела Аришку на лежбище, да дозвала до ней двух охотников, Охрима из Поташком.

«Всё, уж вечер и не собанька ты мне боле, а хлопка сенная как прежняя!», вновь Пелашка барынею взвелась, «А то гости ко мне понаехали, знать одна! Вишь усталые все, притомились с дороги-то? Давай вновь карусель им устраивай, пусть нехай отдохнут! Да булки готовь, я сконфузу-то лесного тово не допущу тебе более. Вмиг жопа поширеет, как охвостку-то намастрю на неё!» Аришка спугалась чуть, да уж вся поняла – не миновать дырке веретена. Заголилась, «Вы, дядя Охрим», говорит, «так уж ляжьте, как Осип лежал. Я налезу сама». Лёг Охрим на лежаки, села Аришка к иму на живот и ну соваться пиздою на хуй. Еле влезла попала пока, так затож как налезла, так уж радость тому стояку от Охримову – ох, и крепка сидит, девка, ох, хороша! А Пелашка с Поташком на зады подались – тот свободный ещё тёмный глаз у Арины рассматривать. Как ни есть – туг предел. Поташок хуя мнёт в кулаке, башка красная, на жопу зарится, а всё ж сомненья берут. «Да погоди, я уж сама её продеру дырку узку! Намаслю щас», Пелашка палец весь в масло с стола, да в две булки Аришке суёт. Разобрала её волосню, всю умаслила, да в дырень палец – «Ох!» – у Аришки вздох взял, да и вырвался. Поддевает Пелашка, ярит, горит жаром дыра у Аришки заходится. «Вот теперь молодец!», Пелашка вытащила пальца, любуется на сквозняк в тёмной дыре, «Еби дуру энту мою, Поташок! Терпи, да пердеть забудь, хлопка стыдная!» Поташок понаставил свой снур. Стал толкать. Туга ещё, да и сам по молодым летам горяч, да не дюж сноровист. «Дуй ей, дуй! Дуй у камору!», Пелашка подначивает. Охрим хрипом хрипит под Аришкою – как сжимается девка в очко, так ему хуй доит, што вот-вот опростается с радости весь. А Аришка рыдает в глаза, да мотает башкой в потолок: второй хуй дело трудное, а уж жопа горит, сама просится! Рассердилась Пелашка вконец, да как хлопнет по заднице волосяной Поташка: «Ну!» Тот присунулся, да в резкую так, што хуй скрылся, как в омут нырнул – сразу весь. У Аришки глаза на лоб: «Ай-Их-хонюшки!!!» «Хороша девке глупой зашло! Терпишь, дрянька, ишшо? Так терпи давай!», Пелашка за сиськи было её ухватить, да куда уж там – поприжали уж мужики меж собой девку белую. Так елозят теперь – дым стоит! Аришка в пол рёва ревёт, больше нету сил, Охрим с Поташком лишь сопят. Охрим в первую отсопел. Аришка и откричала с им. Позатихли враз оба. Уж Поташок так, на молча, ей в жопу допихивал. Помахал ишшо чуть гобыльцом, весь стал мокр, да до скользкой спины до Арины прилип без сил – стало литься с него семя в тёмную. Так троих было и не расцепить, спать уж быдто настроились – Охрима б не удавить в такой сон!

Очнулась Аришка, как вынулось уж из неё Поташково то скромно могущество. Жопа ломит-болит – разъебли. Встала, липко кругом в волосне – в два насоса качали, так что уж там, всё бегит до колен, не понять из откуда-куда. А Пелашка смеётся: «Скорячься уж! Иль так будешь ходить колесом на всю жизнь, дура ибливая? Иди до мине, чё хочу…» Развелась, да подставила, видно больно во вкус уж вошла, штоб Аришка своим языком ублажала транду иё баловала.

«Есть идите!», Осип – командир лесной, «Будя в голод гонять мыхи потные!» «Ох-ха!», согласилась с им видно Пелашка вся. Жопой уж потому што тряслась над Аришкой-невольницей, да сбирала глаза с потолка, што поотлетали на чуть…

Аришка же баловалась уже с иё пиздой: прикусив, мотыляла губу, да помыкивала под волоснёй. Только выбравшись уж, распрямилась, да почуяла: и как же впрямь хошется исть! Оставалось ещё хлопотать аж два дни…

Полеся


Что смешно, онравилось ведь Семеникинской самой уверенной скромнице Полесе парней на озорных посиделках за муде тягть.

Дело с малого началось и с привычного – пускали полем «во цвет» девок парубки накануне того майским днём…

На изукрашенных самой жизнью Семениках так отродясь повелось: как спускались последни ручьи талых вод, да нагоняли те вешние воды бродяги-ветра, да подымал красно-солнышком голову света свого Ярко Ярил, так и нагнетался в посконы штаны парням жар и дым – было принято юны ватагами в поле отлавливать замешавшихся дев и обряд учинять, первоцвет… Всем над очи вздевался подол, да крепко завязывался повыше косы – ходи теперь так! А поскольку пониже пупа кучерявилось уж у тех дев, то и звалось – «пустить полем как цвет»…

Вот и надни визгу было того, страмоты, опозору, да баловства иного-разного, когда удалось выследить сторожкую стаю девиц ватаге бездельников и рукоприкладов известных под началом залихватского баловня Соловейки Стержня. На Прогонном лужку, как выкосились уж девки до пообсохшей росы, да возвращались, тикая от настающего знойного солнышка. Тут встречу им и организовал соучастник всех собственных дел смехотвор Соловейка: «Шасть их! Шасть!», кричал, да сзывал с трёх сразу сторон свою засаду, в нечаянные кусты по лужку понасаженную. Появилась засада, забрала всех девок на круг, сразу крепко облапила…

– Вот мандень, так мандень! – ни в одну из сторон так поветил нагромкую – лишь бы девкам трепеталось, да билось опозором сильней; ну да отбрыкалось всем постепенно уж, долго коротко ли, все с невиденья за по запрокинутыми подолами стали стройны, да покорны, а красивы-то…

– Смотрины, смотрины йим! – затребовали «атаману» свому пиздоразбойники, как удача была налицо – явный был перевес и не приходилось особо зорко стеречь поутихшую жалкую стайку девах.

Поставили в круг, всё по чину, сжали девок в кольцо, только лохматки торчат. Да учинили обход – досмотр со вниманием. Девки хоть и зажаты в себе на испуг, но ведь всё на виду – есть на что посмотреть! Опять же, если огладить коленку ей голую, да нечайно понравиться, да потянуть за бархатки-губы в укромно-поджатой щели, то, смотри, и разойдутся на стороны ляжки чуть – суй смело ладонь, бери теперь всей пятернёй хоть под зад… Кто ухитрялся и хуй в тот прощелок у ног завести, потереться с минуту, но с тем осторожничали…

– У Полеськи егорист до чего стал холмок! – не выдержал, удивился во весь ощеренный рот Сага Степник малой. – С тово года не бачив – окустилась как!

И впрямь, семнадцатилетие своё Полеся Очакова встречала такими кущами в трусах, что впервой примерявшая белья те на неё с месяц назад для поездки на ярмарку матушка не вынесла вида роскошного дочери и вгромкую высказалась: «Лохматень у тебя, хоть стригись! Вона, с жопы аж прёт, ох и будут любить мужики!..» Чем привела в стыдобу неимоверную свою «донечку» перед братами младшими и старшей сестрой, проминавшимися в ярмарочном ожидании в соседней же горенке…

– Ого! – поддержал Сагу Мел-Зимовец. – Дай-к ей поерошу его!

Полеся и охнула, как почуяла широку крепку ладонь, к ней в трусы пробирающуся. Ножки сжала, что сил, задрожала в пупке.

– Да сыми ты их вовсе! Вишь – невидаль! Ни одна не в портянках таких, а тут на тебе, надумали – рушником подпоясать пизду! – смехом исходил озорник Соловейка, приблизившись.

Тут и стреножили Полесю те батистовы трусики, надарённые маменькой к ярмарке – высвободился во все стороны длинный, чёрный, да жёсткий чуть мех, сразу с двух-трёх сторон облапили мужски лапы за жопу, живот, за пизду… Полеся было забрыкалась, но…

– Княжною, княжною иё! – всвистнулось над лужком.

Благодарные девки с неделю потом Полесю любили-одаривали особенно: за всех разом пошла! Поотпустили хлопцы девах на стороны, развязываться, а Полеську поставили в «бурелом», опрокинув через свежий снопок. И доколе там девки хихикали, высвобождаясь от пут, да уставившись на «голый страм», хлопцы понавострились в кружок – зорко дрочить на заголённо-расставленную пред их взор девку красную. Рассказчиком Сага пошёл. Подсел под пизду, хуй прёт из мотни, и давай повещать – как и что – всю ватагу…

– Ого-го! Хороша! Пиздёнка скромна, да поджимиста! Вишь, стесняется – коленки сучит… Жопы булочки розовые, дёргаитца… гуськой дрожит… Зря стеснёна, Полесюшка, ведь не сегодня ебать!.. Волоса, правда, уж охо-го – и прощелок-то еле видать!.. Пахнут нежно, но с новизной…

– А ты раздвинь ей булки на весь опор, да нюхни – како там? – посоветовал, сгоряча мельтеша кулаком по струку, Кормчий Круг, и был поддержан всеобщим «хмы-гы…».

– Хороша Полеська, ох хороша! – совету последовал Сага Степник и развернул Полесю вовсю голытьбу: раздались на стороны торчком волоса, ало раззявилась главная мокра прощелина, а над ней окошко заморщила в лучики и жопына створка коричнева. – Хороша, да на запах вкусна!.. Хлопцы, да гляньте ж только суда! У ниё ж пизда мокрая вся, как ей, видно, невмочь боле терпеть! Вон чиво она жопой подёргиват!.. Ебаться хочет! Только гляди!

Настропалились порядочно все, один соглядатай не выдержал: смело стрельнул струёй через спинку Полеси позагнутую в товарища, вызвал лёгкий приотпускающий смех… Сага же тут добрался до сути:

– А зырь: ведь у Полеськи целяк! Ну-ка, ну-к…

Посильнее ещё взял на стороны тёмноволосые губки её и развёл до невозможности. Целка вся высветилась.

– Я быть может промну? – приподнялся над ней Сага с хуем своим наперевес, да потрогал у целки той рот своим фиолетовым головуном.

– Я-ть те промну! – осерчал ни за что на него Ракитка Село. – Они с Андрейкою осенью женятся, чё иму я скажу – где целяк?

– На хер нужен иму тот целяк! Целоваться что ли с той целкою? – сопнул Сага, водя по Полеськиной сладкой пизде в скользком всё боле прощелке.

– А хоть и целоваться, тебе-то чего? Мне Матюшка-Андрей званый брат, может нужно иму для чего? – уняться не мог Ракита Село, хоть уже и всё быстрее дрочил, остальных догонял.

– Извраты обои вы с Матюком! – сплюнул соломинку на сторону из зубов Сага Степник, вымая золупу с пизды, да тужно тыкая в совсем узкую шаколадницу-дырочку…

– Ах!.. – не вынесла его натужных поталкиваний, да щекочущих ласк в жопе девица-юница, расслабилась, ахнула, жопа тут и не выдержала: бзднула с резвостью так, что раздавшийся кряк будто ветку сломал – столь не присуще всей природной скромности случилась нечаянность!

Никто ж даже и не заржал – столь напряжён был момент. Вовсе наоборот: дал один струю прямо Полесе на напружиненный зад, второй платье мокрое по́том уж и без того окропил, и пошло – поливали из всех, с попыхами, со стонами-охами, со словами с трудом и красиво оброненными не в бровь, а в глаз…

Тяжко дышалось Полесюшке на низах сквозь прорехи на подоле, чуть не задыхалась вся. Но пиздой страсть вела – коленки гнулись под ней. Сага перцем болтал всё сильней промеж иё растревоженных до невероять-неги губ – по ляжкам струилось-теклось. А как Полеське почуялось, что трещат на лодыжках треножащие её трусы, так и овнезапилась: запела ласковым голоском своим «А-а-ай!» и по первому прыснула об яйца Саги цвирк-струйкой, девичьим ручьём. Сага отставил хуя, полюбовался на всё, что Полесе взял-натворил: во второй, и в третий – всё сильнее – ручей ударило ему в голый живот, а потом и просто напустило в приспущенные его штаны, дабы помнил, как бередить, мокрым теперь походи!..

– Обоссанка!.. Красавица!.. – лишь и молвил в восторге Сага-малой, приставил в ответ золупу к очку Полеси умаявшемуся, да влупил всю струю молока своего закипевшего ей прямо в зад…

– На, подержь, чем тебя шевелил! – уж потом, как под общий гогот парней, да хихиканье девушек, всучил в высвобожденную ручку окняженной, да оправляющейся теперь Полесе Сага Степник свой увалень-струк; она сжала ладошкой крепко горячее, мужское и липкое, да едва потупила глазки.

***

Вот с того-то шутливого случая и занялось в Полесе Очаковой то вечернее любострастие на посиделках: как ни сядет с ней парубок рядом – кто бы ни был – сладу нет, так и тянется нежная ладошка иё, будто сама собой, его за муде приласкать. Сама заберётся к иму в полутьме в прореху мотни, перец-яйца нащупает и ну валандать иво, пока липкое в пальчики брызнет…

Хорошо, когда парни свои, с пониманием, а когда ведь случались и гости нечайные, ведом-неведающие ещё что, да как. Так бывало немало сконфузится оберегаемый собой человек перед тем как отважно прыснёт в ловко-ласковый кулачок изнывающей по хую в ручке Полесюшке…

Ну а Семиникинским, конечно, ничто – те и сами парни не промах! Уж по всей деревне известен тот стыд, оттого и не в ходу – невозможно ведь, скажем, девушке без постыда и излишней скромности даже семечков себе попросить у хлопца или пряник какой. Как ни залихватски лузгает семечки те он свои, а лишь сунь иму руку в подставленный добро карман – нет кармана там просто и всё! И встретит ладошку доверчивую вместо жареных семечек один только трепетный хуй… Вот и мяли те «пряники» на посиделках юны девицы почти почём зря, без стеснения. Как свечереет лишь чуть, да затянутся песни протяжные греющие, так и выпятят во всю мощь под штанами свои солоба гарны парубки. Но кого как из девушек приходилось к хую приручать: кто покорна была и смело гладила, залупляя и балуясь; кто лишь пальчиками голову богатырю через шкурку придушит и так держит; кого вообще нужно было саму за пизду потерзать с полувечера до темна, чтобы лишь прикоснулась, словно внечай… Полеся же славилась всей деревне той редкою скромницей, которая и вовсе не допускала ничто, а тут…

– А что, молодята, сиделки не выспрели ещё вечера напролёт заседать? – протиснулся как-то раз между юности деревенский седой скоморох дядька Звенигород Митрич Захар; да ненароком судьба его занесла прямиком умоститься меж Ладой Белозеровой и Полесей.

Ладе ладно уж – ей дядька Захар доводился крёстным отцом. А Полесе-то ведь всё равно – что ж как не парубок рядом с нею присел, а пожилой от жизни мужик? Она ручке своей не хозяйка и вовсе навроде уж как… скользнула ладошка до дядьки в мотню без излишних препон…

– А какие песни теперь в почёте среди… – дядька Захар на полуслове и обмер: схватила Полеся за мягкое тело, нащупала хуй, потянула за мошонкин мешок…

Песни песнями, потянулся вечер своим чередом, а дядька Захар долго взглядом напротив в стену торчал, да сопел, отряжая за порцией порцию умело выдаиваемую сперму в штаны к себе и в насквозь расскольженный кулачок…

А то и вовсе беда! В вечер тот хлопцы заночевали в лесу, на дровяных заготовках к зиме. Заночевали и заночевали, всё ж дело обычное. На посиделках лишь из дев сарафан. Песни прежние, хоть может и без того огоньку. Жизнь тикёт. А Полеся снова не выдержала. Взяла, да и сунулась непокорной ладошкой своей, посмерклось лишь, к соседке-подружке Лете Звягиной под подол... Лета вначале очень противилась – всё ладошку старалась убрать или, против того, слишком сильно сжимала коленки, не оставляя простор. Но Полеся лаской взяла, и уж тогда… Хоть и полутемно, а приметно ведь – невозможно ведь всё поукрыть. Все девицы оставили веретена, да пялицы, когда Летачка одна из всех и не замечала уж ничегошеньки вкруг: сидела просто, коленки Полесиной ручкой оголены и всё шире дрожат в разны стороны, глаза прикрыты совсем, а из груди то слабый ах вырвется, то почти неслышимый ох… А ручка Полесина всей ладошкой брала за пизду подружку, стискивала, да отпускала нежданно – выходил ярый слышимый хлюп. Постанывала-постанывала Лета-краса, да и разрядилась: задёргалась, заелозила вся по лавочке, да уж очень смачно захлюпала овлаженной промокашкой-пиздой… Верно с месяц потом дразнились всё Хлюпалкой подружки-девушки на неё – больно хороша была Летачка в тот момент, да засела на память всем им…

Поутихло же чуть баловство то у Полеси с особого случая. Как-то шла мимо речки, глядь, а там рыбаки. Посиделок тем вечером не было, а меж рыбаков у костра угляделся ей дядька Звенигород. Вот Полеся и подошла к рыбакам, да и отозвала Захара от костерка внедалёк.

– Дядька Захар! Дай мне потрогать… его… – чуть смущалась, конечно, что надо просить и что рядом невдалеке мужики другие совсем, но всё же решилась Полесюшка.

Дядька Захар без особых тревог повыпростал хуй и вложил его в жарко зажавшую сразу же девичью узкую ручку.

– Глянь, Хитро, чем там Митрич с девахой беседует! – через сколько-то времени поприметил один с тех рыбаков, обратив взгляд на торчащего в десятке шагов дядьку Захара с пожимающей ему задеревеневший хуй Полесею. – Я б ей тоже бы так кой-что разъяснил…

– Чего там? Ох-ты… – обернулся на показ товарища третий рыбак и застыл. – …Дрочит ему! Посмотри! И как крепко-то жмёт… Лебедь, а давай мы иё… раком… или рыбкою промеж себя…

– Чихвостить, чихвостить иё! Ведь же просица!.. – не вынес, вскрикнул Лебедь навслух. – Ебать её в рот!

И тогда уж Полесю поставили так удобно, что всем довелось: Митрич Захар всё также жался в чувствах хуем в ладошку ловкую девушке; Лебедь, сняв сапоги и аккуратно развесив штаны, бережно обучал её «пробовать»: то вставлял глубоко, то высовывал вовсе свой хуй изо рта у Полесюшки; а проходимец Хитро жал и жал своим хуем в пизду, пока не поддалась целомудренка – натянулась усердно на настойчивый хуй, да и лопнула целкою на третьем качке удалом. Забрызганною и замызганною провожал поздно ночью уже дядька Захар Полесю в родительский дом…

С того случая стало немного спокойней житься Полесе. Только лишь Ракита Село сокрушался пред другом Матюхою: «Так уж вышло, Андрюх, не уберёг!..». «Да чего не уберёг-то, Ракит?», смеялся Андрюха Матюк над ним, «Целки, что ли, Полеськиной? Тоже, конечно, беда! Иё ж ебать спокойней теперь! Погнали уж в гости к ней, не то как на Спаса поженимся, так уже не досуг станет может быть…»

Экскремент

Въехамшая по дороге во ржу телега скрипела, колымала и корчилась.

- Езвени тада, Марфа_Матрённа, када мы таки обходительныи! - в такт телеге нёс в мех ноздрей своих дым-пургу возница-ермак в полуталинке и кирзовых омяк-сапогах. - Не признал образованиев таких, вишь ли сталось как!.. А то-п ёп на торгу, средь людей, шоб стыда обралась так совсем!..

Сидевшая рядом девушка прятала в брови глаза и норовила отсунуцца от иго подпоясанной верёвкой-рубликом сраки подальше на жёско-досчатом облучке.

- Чего вы, дядьку, несёте!.. - возражала она в легчайшем отчаянии. - Какая я вам образованная! Мы из простых, сами вы марфа-матрёнавна!! Грех вам меня обижать, раз подбросили, верно всё!!! И так уж разок обездолили...

"Дядьку" довольно кряхтнул:

- Да то ж рази обида была?! Скажи тока, шо не в углуздку пришлось оконца?! Ведь всхорохорилась-то, всхорохорилась ведь сама-т напослед, а ведь, а!..

То дело было ране на полверсты и стремянный пролёт. Подобрал каряжич Селена_Хапок по обратной дороге с уездного торжища себе пешеходную девку в попутчицы. Да и поёб. А чего? Ей хотелось иль нет - то без умыслу. А ему-то уже нетерпёжь день который жал в край!.. Он и науговаривал заглянуть молодую попутчицу под сенные те вороха - "Поглядеть, как устроен повоз!.." Ну а там дело знамое - только лишь заглянулась-загнулась она, как сарафан ей подолом на белый в две лодоньки зад и ибби!! Долго не вынес, по правде, сильно уж по такой подвернувшейся стати соскучился!.. Да и вздохнула она столь взаправду напуганно под йим, да словно и не понявши ничего, што тут же он в неё сполна и струхнул-напрудил... Она тихо попою дёрнулась чуть - когда уже до колен протекло...

И теперь - в себе-то само!.. - ехалось свободно и ввольную: словно ветер попутком настал... Жал к себе Хапок под праву лапищу за бок иё, да пошмыргивал в удовольствии, да исчо сраморечил нито, норовя по пути до конца оскорбить уже девичью честь... Она же отсаживалась при каждой новой возможности от иго в самый край, да в толк никак не брала, чево он за тип.

- Блядь теперь ты и есть! Самая што ни есть самопервая блядь!.. - довольно гудел каряжич себе в бороду. - Так среди прямо дороги подставицца!

- Да чего же вы так!.. - вся запыхивалась от негодования девушка, толча обеими ручками в бочину иво полуталинка. - Как же можно вам так говорить про хорошую девушку!.. Вы ж меня первый и сам под себя и поставили!..

- Первая блядь! - настаивал на своём гонорным смехом Хапок. - Как приедем теперь на селу, так и выставлю сразу всем на известие: блядь, вот, знатную вёз при себе - всю дорогу еблась мала-в-три проходимая - и вам нате, довёз!.. Любуйтеся, радавайтесь! Блядь же? Блядь?!

- Да чего вы только, дядку, и хочите от меня! - с полного нестерпения даже выпрыгнула из сеней развалюхи-кибитки иго и пошла вгордо рядом пешком, кладя стопками ладную стать... - И де ж это вам ток и увиделось, что я с вами дорогу ебалась?!? Разик только случайно внаскочилось вам и уж такое разное навыдумывать на меня!.. В вашей Самонахваловке все такие живут? Вы скажите - тогда я пойму!..

- А чиго шж от тибя мне хотеть?.. - вдруг задумался с тыка Хапок, как иво-то ухабом с-поднизу в задницу пёрнуло. И окоротил тривожжа: - Тпр-р-р-руууу!..

Девка сразу вскочилась на место своё и засмотрелась в любви своей к знательности на то, как Селена степенно обшёл вкруг затихших от скрипа колёс своей дерюга-возницы, осмотрел экипажную снастку и дорожный проём - было пусто... Выбрал тогда обод впрямы под ей, учепился мосластой рукой за иё поджатую ножку, да полез другою в мотню - пристроился ссать в колесо.

- Зыри, зырь!.. - захрипел в бороду, пожимая лодышку ей в пятерне через подол-сарафан и выпрастывая на свет в кулак залупастый канец.

Она сдуру наставилась - чудо-чудное! Диво-дивное шж!.. А он ашж подрагивал, припаяв до иё словно рак с голодьма на голую задницу... Та долго всацца нимог - хуй вставал на глазах, деву чуствуя, пёр в кулак и доверху башкой, напрягался, лиловел, да пунцовел, золупался до отверти... - какое там сцать!.. "Зыри, зырь!..", лишь талдычил своё в гулкий хрип, да наставлял на неё...

- Вы же, дядьку, подол мне опмочите весь!.. Ну? Куда?! - попыталася лапищу его пооторвать от сибя, да куда там - как кран!

- Иди суда!.. Знаю типерь точно чего ушж хочу! - Хапок наддёрнул иё с телеги опять и нагнул на доску. - Сама гоношись, тока вбыструю - сей-щас вставлю!

Она затеребила подол под собой, перебирая вмельк руками, сбирая оборки на задницу.

- Тиббя еббут-то на родине де, такую наладницу?.. - проявил интерес к ей налаживаясь балдою под спод, да второй ушж раз тыча в проссак.

- Ой вы, дядьку! Нижей!! - поневоле вся дёрнулась, подскакая доверху округлостями, как сама и вскочила на хуй...

- Хараш-шша!.. - аж задрожал бородой от всесочуствиев еблак-карачаровец. - Харашша шшже как жопе под зёв на соседство подруга пристроилли!.. Как тебе там, блядащая тварь, дабрало до пупка?! Чуешь изнутра толком как прёт крепыш?!

- Да... Идь-ооот... - она чутьма поёрзывала под им, как загонял, да не снесла - кряка-утицей пуркнула...

- А и так! Паперди!! Шибани-ка ещё-ка разок!! - загоготал вдовольную охаль, да сильнее влупил внутрь совальник свой, так прижав уже на нутри, шо стеснилося вместе с мандой и жопе: исчо раз разтрескалась!.. - Охх-ха..ха!! Хараш-ша... Харашшша!!!

Он стал резво совать свой сувак на всю глыбину, да от сщастья прокапал с потливого лба ей на зад...

Дева-попутчица вжалась в скомканный под грудьми сарафан на осененных досках и лишь тихо попёрдывала, как особо накрепкую наддавал внутрь Хапок...

- Да ты зря так лежишь!.. - наставлял. - Как ни блятдь и ни разу ни ёббанна!.. Ты же жопой крути!.. Подъезжай, да елозь вбок-суда!.. Сразу станет терпеть неуёмчивей - враз сама закричишь!.. Ты ебацца умеешь-то?! Сразу видно, што нет...

А йей так-то сомлелось внутри ушже всё до невмочь - лежала вприжух, еле слыша себя - а тут вправду раз вздёрнула на сторону свои булко-подкатыши, другой, третий, и пошло!.. Как пленительный ток овевала-ручьём поизнутри всё овил... Хрипанула в промолчатое горлышко, да сподневоль занялась: "А..а... Айа-а... ААААА!!! Ааааааа!!!"

И так с задавка-тиха в полный голос вошла:

- Ойййй-ааааа-оооййййййй!!!

Тока тут узрел дура-Хапок, шо прошляпилось делу в свидетели - едет мимо уж местный фурор, и всем вскоро на радасть известиев, старушенция Лада_Агеишна на сердоликой бродяге-козе своей ильемуромской стати...

- Ловчее! Аттяжней ибби!.. Суй пад хвост, шоб в пищалку йей выставило!! - дала добрый совет в соучастие иму старушенция, минуя их на козе; да и ей: - Сцы на йайца ему, дура мокрая, шоб настрючил тебё полон зёв!!

- До свиданья, Егоровна!.. - возжелал ей счастлива пути в нетерпении каряжич Хапок...

Да так словкА подбоднул причитающей, да жопой мотающей деваньке, што та ашна взвилась у него на хую, заклокотала, заперхала, мало не кудахча на ево гобыльце... Да и ссучилась мокроструйкой прямо йиму внутрь в матник!..

- Йоп тваю!!! Хараш-шша!.. - Хапок заелозил на пых-тяге последних мочей. - Намачила в штаны, блядь незванная ведь!.. Как нассала, стервь опрудившая!.. Ну типпперь жжи и йа ттт..табббе!!!!!!! Опх!.. Опх!.. Опх!..

Вглубоке снова дал йей в пизду молока своево, а она тока губми зачавкала - не вмещалося в узку ладью, вот и краями текла!..

***

А потом уже в раж вошёл - стал поёбывать чуть не на кажн-версте!.. Да нахваливал:

- Ёп та ёб!.. А сладка перебралинка!.. Дай-к исчо проберусь!..

Тпрукал в вожжи, засново к сибе поближее садил честну-девушку скромнившую алы-губки, да и влазил до йей под подол пятернёй. Там не очень спокоился - всё хорохорил, кудлачился, брал за ту... Манде продыхнуть не давал... Слезилась манда... Девка пунцовелась, чуть одыхивалась, да пряталась лик в отворот на плече...

А он знай нахваливал, да гоношил:

- Мандовитая барышня, знатная! Да слизка... А говоришь из простых!.. Тепе б сунуть разок прямо в сказошницу, шоб вралей не несла - так и вышло бы по-благородному!.. Они знаешь как любят тово - шобы перепалк прямо в едмак им вошёл, да и ёб! Сознавайся уже в благонравии, тайногородка заёбанная - будешь в рот?!

Она не противилась уж, када просто йебал... А кода тута сунул под рот, да пригнул до сибе: "на - попробуй-ка!.."; так и стряслась:

- Не!! Не!.. Н..

Да и засмоктала всего...

Хапок в удовольствии потом пару-тройку ей разов так в губы давал наудержь...

А то и телегу свой самакат не останавливал - обернёцца до вжатой до ей к ему в бок, вломит на небо локоток, сдерёт сарафан, да к подмыхе приложицца: "Ох и сладка!!.." Та и спрокинет иё прямо в дён-сеновал, шо позади по под жопами. Опрокинет голяшками вверх, разневестит покровы на ей, да и въебёт по самое некуда - шо она тока пыжицца, да вздыхает срамно на под йим!..

***

Но особо, конешно, сгораздился, когда стал торговать ей попутчикам...

- Себе хошь таку? Так заходи зря усаживайся! Размечи мотыля, а она ушж, небось - разом справицца!!

Заходили разок-другой - всем понравилось. Вечерело меж тем...

Разъебата пизда ушж впускала порою и двух до разу, и жопой в гости нечайно брала. А хозяйка иё только ссыкалась от внаплыв на иё удовольствиев, да наохивалась до конца дня тому уже всласть...

- Забрало девку-блядь, видать, в неостанов!.. - слегка жалился для производству пущего на себя уважениев уже пооблегчённый чуть раз не сорок - с голодухи-то! - коча Хапок. - С утра ёбствую, с первоспуску иё - вишь цветёт!..

То рассказывал уже, глядя в первые звёзды, да в белодымы сельских изб у горизонта в гостях...

Рассказывал то не попутчику - попутчики кончились - а рассказывал родмовке-попутчице с одного с ним края, которая встретилась уже вовсе и ближе к ночи и до самого дому уже - Ласе_Бередятишне.

Была Ласа черноока, черновласа пиздою смугла - как ни есть, а цыганская кровь! Да изящно статна исщо - стати в ей было мало ни полторы стати Хапковой!..

Потому отобрала сразу к себе раззадорену девушку-путницу: "Не дам больше, небось, забижать!.."

- Не давай, не давай!.. - гоготнул лишь Хапок в бороду. - А то в мине ушж хуй спатки просицца, не шо я!..

"...прячса в укром!.. моя крохотка нешная - забирайсь в уголок...", в лён-тих шёпот советала, подворачивая чуть не вловкую под себе деву-юницу Ласа-Тоска; да гоношила йей грудь, младу-вострососочну; да теребила по ляхам - чуть вцепляя подставку-красу... "Ну? Чего?.. Чего дыхом ходишься, да стеснёной крути́шь?.. Меня што ли остеснилась?.. Так меня-то пошто?.. Я ш ни ёбари-ухари те!.. Я такая ш как ты есть красавица... Дай-к посмотрю!.. Ну, не прячь..."

Разворошила все юбы на девице, подоткнулась коленками к заднице, задрала стопки вверх... Заулыбилось светом луне в дутый месяца-ломтик пизды - заиграла тоскою в Ласе страсть по широкорасставленному млечно-девичью лону!..

- Ох ты ш кра́юшка!.. Слада мяхковолосая!.. Гупки-ёбаны!.. - ашж застенала Ласа. - Поопухла счутка? С по за ёбарей всё этих задрипа-нахалавных!.. Спишь, Хапок - хуев сын?! Ну спи себе, спи, разъебая-егорович!..

- Та не! То йона уж не с ёбарей!.. - всхохотнулось впросонье Хапку. - То йей так насовалося-взднравилось, шо и просит исчо!.. О, ить блядь-полуношница...

- Спи там в хуй калачом - ни ворачайса!! - осердилась, да вспнула его босопяточкой в жопу Ласа. - Твоё мнениев всралось нам! Ты своих мненьёв отмненьичал! Скремент... Как есть скремент!.. Итди, моя ластя, разок один тока целну...

А на то замечание следует преневега-читателю тихо с повести охуеввающему или любеза-читательнице дрожаще-продрачивающей пояснение привести, што повёлся каряжич Хапок обзывацца так издавна уж: с тех самых пор, как ходил в дальнозём кремень добывать. Намёт-камень тогда в тех краях руслом горы в жилы паводком пёр - што и сказать, блистали дальни края кремнедобытчикам из тугоземных... А как вернулся в село до сап-сабе поднаторевший в камнедобыче Хапок, так был уж знатен, да умел своею профессией, одним словом - мастер-кремент!.. Вот с тех-то пор и прилипло банным листом до бывшего отвага-копатчика намётных камней нипришей-обозвание: "экс-кремент"... Ну да спал ушж он вправдую...

- Разик тока... Разок!.. - дула мягко-губами на шелковисту пизду девке страстка Ласа, на в руках своих жопу удерживая больно мягкую, бело-некрупную, тёплую... - Раз один лишь целну... Чё дрожишь?!

И припиналась губами к пизде, чуя мокрую соль и нарьяненный лакомый вкус: пизда пухла расцветшими губками, будто маевый цвет, наливалась, да скапывалась терпкой негою пряма во рте...

- Ищо разик... Чего?!.. Не дрожи... Я ш ж теббе не бродяга какой кавалер, шоб в ладонях дрожать так!.. Ууу-мм... Ещё тока один лишь разок!.. Ууу-мм... И разок!.. Сладка сладонька... Один тока разок...

Девица стоналась чуть не в голос уже ей в руках, дрожью вздрагивала, но держалась-молчалась скромна...

- Ещё разик... Ууу-ммм...

Ласа съела бутон в полный рот, да просунула шкворень-язык в слюняву прощель, да заурчала до прозной-дрожи в себе... Девка и прыснула!..

- Сладоягодка!.. Сладодолюшка моя, бутонка-уссласница!.. - всмеялась Ласа над пиздой, подставляя глаза под журчей, да натешиваясь над зашедшейся девкою: - Сладоликая!.. Страстница ты моя, лодейка-засса!.. Писсёнка-опрудица... Писса-промандеевна... Писни, пистни пистдой!.. А сзатем ушжось я ттибе так писну полын рот, моя ластица, шо по новой опрудишьса!!!

Так и познакомились...

***

Челябинский едригала-денник и главница села честил на весь двор Хапока:

- И засеча шже ты, таривердин!.. Как самый на есть - экскремент!.. Ебёна-гавфнюк!..

Так и было шж за што: как приехал каряжич Хапок на селу, да как стал ту блядорву-попутчицу то известить прям среди площади, то по дворам до знакомых водить, да показывать про таланты ийё... Многим - верно сказать - очень нравилось, и мужам оженённым, и жёнкам их, иногда робятне... Да уж время кода попришло отпускать ту попутчицу вдаль, к иё собственным целям-то, так и случился канфуз!..

Сталось так - предложилась Ласа_Бередятишна провести иё, девку ту, ашжн до дому иё. Не скучалось штоб!.. Да и спознала, как звать деревенский тот край, куда вострилась девица... Спозналась, да ахнула - йохтин свет! От-тя на!.. Звать деревню ту было - Внеболёт-Пускавцы... иль иначе Самонахваловка!..

- Йопт... тудемечко... Куда ш... Да к кому ш ты такая пришла?! - ашж вчуть зазаикалась Ласа, шо по ей уж само было, без спору, невидаль... - Это шж мы-то и есть - пусковцы эти сранные!..

- До Грихая_Арефьевича... Сына Ильлии_Талдыка... Я иму теперь станусь племянница!.. - скромница-девушка губки робко поджала свои. - Меня в нарочь родители выставили - лето, говорят, здесь в краях очень тёплое, загорать-провести...

Вот и давал теперь Грихай_Богоугодник, как главница села и наипрямчайший покров-сродственник Ласте-красе, пороху в зад раззатея-каряжичу торчавшему перед ним середь площадь-двора с раззинутым от удивлениев ртом...

- Так ить мы... Так ить я... Йоп таку... Хочь бы бы... - топтались слова в кучерявой бороде у Селены_Хапка, да еле на вытоп шли молвились...

- А и ну же и нах!!! - совершенно махнулось в сердцах деннику той рукой, и Грихай, обернувшись, пошёл сквозным пёхом на дальнюю от этого паахеревшего вправдую чуть мастака-экскремента...

Партизанская сага



Пролог. «Приход оккупации».

Весна 41-го занималась легко, а отпускать не хотела ни по что. Так и стоялось в краю берёз всё полночное зарево от неба до неба в край. Уж и Троица вышла вся и Купала находил, а деревья всё нежились в слабой зелени, и трава шла в третий укос.

Зайцы по утрам тревожко прошмыгивались по селу, тоже расплодились почище китайцев-та, по меткому выражению Ивана Васильевича Детляра, местного скотовода и антрополога со стажем.

Иван Васильевич жил с семьёй на самом краю села, а траву в этот год не косил ни в один из укосов. По трём опять же причинам. Во-первых, он больше любил созерцать внутренние глубины и недотронут-укос. Во-вторых, в гостях были немцы о тот год, как раз, и село было организованно эвакуировано, ввиду особой стратегической важности. Василич же был оставлен по законам славянского гостеприимства за хозяина для встречи гостей и для связи с назначенным в партизаны лесником Игнатом; за хлопотами и было некогда косить сено-то. «Немцы косют хай!», думал иногда довольно-таки беспардонно Иван Васильевич, «у их техника…». В-третьих же – так он и в прошлый год не косил! А к жене, Марье Гнатьевне, был внимателен: очень всегда любил послушать, что она по поводам этим трём или другим каким говорит…

А Марья Игнатьевна уже говорила красиво, порой с изысками и всегда от души – что позаслушаешься. Иногда же молилась в углу за мужа свово, Ивашку-Иванушку, чтоб господь вразумил, да за подраставшую дочку Оленьку, чтобы ей упаси бы чего.

– Крепко верующая уж ты у меня! – смеялся Василич бывало над ней, как назначенный ещё о ту осень попом Гаврилою в потомственные атеисты. – Смотри в вольнодумство не обратись с устатку-то!..

Но сам именно в такие моменты любил погладить её по шелковисто-упругой пизде: Марья Гнатьевна в минуты моления покорна была и смиренна особо, что Василича всегда одновременно и утешало, и тревожило, и было всей иё нежностью на руку…

Характерами Иван Васильевич с Марьей Игнатьевной за многие совместно нажитые годы были довольно похожи уже. Оба покладистые, с людьми схожие, в меру степенные. Но были и различия, уж каждому, наверное, браку присущие.

Вот Марья Гнатьевна, к примеру, покладиста была в отношении разрешения сложных житейских споров. А Иван Васильевич больше любил покласть на обязательные виды занятий.

Или Марья Гнатьевна со всеми подряд, почитай, людьми общий язык легко найдёт, а Василич боле женский пол предпочитал. Что поделаешь – с выбором…

Да сызнова вот же взять этот самый вопрос с теми немцами – хоть в общем согласие и наблюдалось, как вынесенное на сельсовете и обсуждению не подлежащее – ждать и всё – а… А в частности каждому по-разному жда́лось. Марья Гнатьевна ждала беспокойно, тревожилась почём зря, иногда выскакивала в споднем на зорьке в уличный ряд.

– Чиго?! Не идут? – иногда смеялся, а иногда был и строг с ней Василич: утро же! Спать бы и спать… – Эх-ты! Ебёна-курёна, разведчица!..

Но вставлял с удовольствием: больно с беганья по первороску была супруга взогрета и снизу мокра…

Сам Иван Васильевич ждал этих гостей без излишнего выверту, немцы немцами, конечно, хуй их знает и что, но не терять же головы от событий возможных вокруг, голова должна быть на месте всегда, на плечах!

Хоть что правда, то правда – не хватало прямой информации об окружающем мире с тех пор, как ушло в эвакуацию всё стратегическое село, а вражеские союзники из америки заглушили первую и единственную программу сельского радио буржуйскими голосами. По-нерусски Василич не понимал, а последние слова Вождя и Учителя сорвавшиеся с сельсоветского ржавого репродуктора запали в душу: «Враг должен быть уничтожен изнутри. Фашизм – категория нравственная, а идеология унизительная. Немец – брат русскому человеку. Фриц – однополчанин Ивана. Фашизм же взывающий к жестокому и бессмысленному противоположен в основе своей идеям светлого будущего и должен быть уничтожен. Уничтожен каждым индивидуально и в первую очередь в самом себе. В этом наша сила. Враг будет разбит. Победа будет за нами!..».

О самих же немцах Василич с Марьей Гнатьевной знали лишь понаслышке. Что да, есть такой народ, даже будто бы технически грамотный и европейски культурный. Но верилось не всегда.

А как поди, когда отродясь ни один немец в их края не наведывался!

Правда, в последнее время обрывки сведений с фронтов боевых действий стал приносить партизаном Игнат Постромка́. По его словам он встречал «кой-кого из своих тут кой-де». Но Василич Игнату верил заново опять не всегда, потому как в краях их округ на тридцать и сорок вёрст «кой-кем из своих» мог быть только медведь, а Игнат он хоть и лесник, конечно, и партизан, но жопу ведь лишний раз от печки же не оторвёт! Молодец.

Одним словом неделю ждали уже, а немца всё нет. Ну нет и нет – своих дел…

* * *

А первым делом о ту весну было, что понравилось Иван Василичу дочку Оленьку за жопу брать. Нет, не срам какой чтоб дитя пугать, всего четырнадцать лет, но при случае как подставлялось ему, так уж не упускал. Да и что – жопа ж мягкая, тёплая, а Оленька уж оволосела поди может быть, так было с чего её теперь полюбить.

Хоть Василич, к слову сказать, и всегда дочку единственную уважал, любил, тешил сызмальства. Потому он, к примеру, с ней шил. Говорит «Давай покажу!», чтобы пальчик ей не уколоть и так далее, а какое там покажу, когда показывать доводилось всё больше самой Оленьке. «В зубы нитку-т возьми! Ум не зашить, как присутствует!», смеялся Иван Васильевич, а шил то подол на ней, то рукав, то блузу, зайдя со спины. И если грудь была несмела у Оленьки ещё, то ножки гладкие до бёдер были уже ох и ого, усмотрел Василич. Под мыхой пух тёмный вьётся – доводилось видать. Шить Василичу нравилось.

И вообще с дочкой и корову доить стал порой, и в лес, и даже мужским каким делам её обучал. Голубей пускать!

Марья Гнатьевна поначалу ворчала – «Ну что ты до ей пристал? Дюже мягкая? На голову б ищо закинул дочке подол!». «Мала ещё – на голову!», строго отвечал Иван Васильевич. Мария же Гнатьевна скоро перестала ворчать, видя как и дочка всё при отце теперь, и муж гляди чего лишнего в доме с пользою сделает.

И всё шло бы по-тихому, а тут припёрся вонтот партизан. И чуть не с порога рассказал на всю горницу, что «Неурожайный, вам прямо скажу, год этот, нынче, на баб. С эвакуацией вашей!..» и так далее. И на вывод подал – «Уж придётся, Матрёна, тебе потерпеть…». На что Мария Игнатьевна попросила Оленьку закрыть уши, улыбнулась и сказала ему в ответ доброе:

– Пыйшов на хуй! – и кивнула: – Всё, Оленька, открывай.

И Игнат остался у них на ночь. Ебал он в ту ночь Марию Игнатьевну на русской печке по разному, а Иван Васильевича тревога брала: как же в ночь-то лес остался без партизанской охраны!.. И, в конец, не утерпел – слез с кровати, накинул сермяжный пиджак и пошёл с мыслью лес охранять.

В сени вышел, да думал кошку Марфушку пригладить, а как глядь, а то Оленька ссыт. Дело нужное, что тут сказать, особенно если ночью. Так он пригладил тогда Олюшку. Наверху, и внизу, и пошёл.

Когда слышит шаги за собой. Обернулся – сонная Оленька провожает его.

– Ты куда?

– Это ты куда! Я – в лес партизанить всю ночь, дело важное. Порядок быть должен? А ты спи иди. Утром приду – расскажу.

– Я с тобой!

– Ну как же! А спать?

– Завтра потом. И не хочу я спать, с чего ты взял! Хочу партизанить всю ночь!

Ну, тут что? Пришлось взять. Вместе пошли. А ночь лунная на Купала, ветерок лёгкий свежий в рубахах шуршит, филин далеко себе охает, хорошо стало быть им идти. Вот Оленьку ни с того любопытство и разобрало.

– Тять, – говорит, – а чего это дядя Игнат нашей матушке такое нарассказал за вечером на ушко, что и до́си ебёт?

Василич споткнулся слегка, но сдержал форму.

– Чиго-чиго! Про мисиршмит обещал рассказать! И как советский танк Т-34 стреляет, что знает сказал…

– Врёт, пиздюк! – засмеялась Оленька. – Советский танк Т-34 ещё не построили. 41-й год на дворе! Ещё б «калаша» припёр! А ебёт, между прочим, по-правдашниму!..

– Тише ты! – успокоил Василич разбушевавшегося дитя. – Не гогочи, как полоумная! А то всю нашу разведку партизанскую накроет не при тебе будь сказано чем. Про мисиршмит-то правда! Сама видала как они пару раз летали в огороде по небу туда-сюда…

– Ой, видала я его мисиршмит!.. – прыснула Оленька. – Как за угол ходил. Так за тот мисиршмит матушка, поди, и ебётся-то с ним!..

– Где ты слов-то таких набралась! – пристыдил Иван Васильевич дочь, но слега шевельнулось в штанах.

– То всё в учебниках, – ответила запросто Оленька и вдруг остановилась в задумчивости.

Видно луна грела дюж.

– Тять, а ебаться вкусно людям?

– Ты чего? – остановился и Иван Васильевич. – Вкусно, конечно. Чего б они себе еблись, когда б невкусно было? Чего это ты? Пошли.

Теперь Оленька шла, оставшись в лёгкой задумчивости, и чуть позади. На одной из лунных прогалин сделали привал.

– А почему тогда меня никто не ебёт? – спросила Оленька.

Василич подумал-подумал и не нашёл, что сказать. Попробовали, но было тесновато, и Василич не стал нарушать…

«Да и дело-т не первое», объяснял, «Это всё и со временем и само собой. Можно и по-другому и ещё ловчей». «Врёшь!». Не врал. Ладонью умостился слегка, потом чуть языком и Оленьку подорвал. В первый раз такидолгопотомвозвращалисьдомой…

В дом под утро, а в доме все спят. Марья Гнатьевна раскорячилась – повезло ей сегодня всю ночь.

– Фу, мамка бесстыжая! – тятьке на ухо шёпотом Оленька.

– Ничего. С человеком бывает, чего взять-то с него от со сна!.. Иди, не подглядывай!

А сам Иван Васильевич подобрался к разверстой супруге и разворотил матень на штанах, выпростая чуть не с ночи ещё напряжённого.

«За Родину так стоять!», уважительно подумал Василич, взглянув на свой хуй и потревожил слегка головой калёной прохладно-развёрстое влагалище спящей Марии Игнатьевны. Мария Игнатьевна сладко улыбнулась по привычке, но не проснулась. Осторожно, чтоб не будить, Василич встромил наполную и легко покачал бёдрами, прилаживаясь. Но уж больно был нынче стояк друг-суров. На пятом или шестом толчке Марья Гнатьевна застонала исполненно и проснулась.

– Где пропадали-то? – спросила, подмащиваясь под тугой внутри ластки напор.

– Партизанили, – сказал Василич, покряхтывая. – Ольку чуть не отъёб! Да туга ещё… Ух-х-хм…

– Ты чего? Ох-хо!.. Она ж дитё ещё только рождённое! Поди циклы еще не пошли… Ох!..

– Кх-эхм… да не, пошли… я спрашивал… У ней волоса в трусах уже побольше твово!.. Кхм…

– Да ладно тебе… ох… врать-то!.. Нешто я не купаюсь с ней… ох-хо… и не вижу… каки там волоса… только пух..х..Ох-хо-хо!..

– Вот я бы с ней покупался!.. Там глядишь, по распаренному бы и прошло… Укх-м! Ого!!!

– Ох-хо-хо!.. Ох-хохоюшка!!! Ох, хорошо! Вжми, вжми иго…

– Ага!!! – молвил Иван. Васильевич…

– Ой-йё-ёёёёёёё! – зашлась полушёпотом Марья Игнатьевна…

Задул Ивашка до липкоты между ног протекающей, загоношилось в ней всё…

– Думала к утру буду совсем никака, ночью делалось что! А поди ж – как по утрему в сладость пришлось… – говорила, уже приходя в себя, прильнув к мужнему уху, Марья Гнатьевна.

Но Иван Васильевич, напартизанившись, спал уже, как убитый.

Игнат проснулся и понял, что он тут не доделал чего-т. Он глянул себе под низ живота на заново встревоженное достоинство и догадался – чего…

– Гнашенька, пощади! – взмолилась Марья Гнатьевна. – Уже видеть твою не могу карамель!

– Ванюта впёр! – удовлетворённо определил, трогая за смачно хлюпающую Марью Игнатьевну, Игнат. – Мастер, слов нет…

– Гнаш, Ванютка-т чего! – прижимаясь уже к Игнату, шептала Марья Игнатьевна. – Оленьку в лес водил. Там хороводил её, влезть не влез, а слюней назаставил пиздой пускать! А как пришёл – мне загнал. Очень крепко сегодня сложилось у нас. Смотри, теперь без задних-то ног оба спят…

– А мы побудим кого! – Игнат подмигнул Марье Гнатьевне. – У меня-т чуть поменьше твово, так может вместится...

– Ты с ума…

– А чего теперь девке зазря спать?! Да ладно, шучу, шучу. Пойдём, посмотрим, как там она спит, раз уж без задних ног.

Марья Игнатьевна одеяло на Оленьке задрала и рубашку ночную ей подняла, а Игнат губы в стороны развёл:

– На спор девке войдёт мой хуй! Берусь во сне, что и не почувствует! Ты же знаешь, Марусь, я же бдительный…

– Ну дуй давай, мне уж самой невтерпёж!.. Лишь аккуратнее…

Оленька сладко зевнула ротиком, да в лёгкий вздох и побегла во снах…

– Ивану сюрприз, как проснётся!.. – натягивая штаны, вполголоса говорил Игнат.

Марья Игнатьевна собирала на стол перехватить ему на дорогу. Под Оленькой подсыхала небольшая лужица крови, а она лишь блаженно щурилась во сне от лучей в окно вовсю уже утреннего солнца.

Тут немцы как раз и пришли.

– А что это у вас тут за бардак, – говорят. – Партизанская работа не налажена. Все свалили куда-то. Мы сейчас ещё немного повоюем так и пойдём домой совсем…

– Всем стоять! – это проснулся так Иван Васильевич, будто и не спал никогда в жизни он, а был всегда самый как за честное слово себе часовой.

– Я здесь, – говорит, – самый старший над всем селом и в ответе за межнациональное гостеприимство. Никто отсюда, так я вам скажу, нихуя никуда не выйдет вообще. Пока не отведает пампушек тех самых, что печёт моя дорогая жена, Мария Игнатьевна.

Ну немцы реально выставились: это всё, снова здесь не европа, а какой-то дурдом! А тут ещё Игнат затягивает свой ремень и говорит:

– А партизанская работа у нас налажена, шо с хуя дым! Я как раз вот иду по делам за болото, на котором тропы никто не знает кроме меня, до железной дороги отпускать под откос поезда. А здесь у меня выходной и отгул был, как полагается. Как у людей. Я Марфу ебать приходил.

Немцы – всё, думают, конкретно приехали. Нам примерно так и рассказывали. Вместо культурного обмена одна экстремальная эротика. Оленька между прочим с неприкрытой жопой спит, а ведь война. Марья Игнатьевна тогда уж догадалась прикрыть.

Короче, садятся немцы за стол и просят им налить шнапса, иначе они ни хуя говорить не будут.

– Это при детях-то водку жрать! – спросил, как хозяин, Иван Васильевич вежливо.

– А оно же спит, – говорят немцы.

– Нет, при ребёнке не стоит водку пить, это верно, – авторитетно сказал Игнат и вышел.

Партизанский край

Той же летом подался Иван Васильевич до свояка, на село Малый Сад.

Свояк его, Волок-Ласка Андрюха Сергеевич, приходившийся помимо какого-никакого родства ещё и другом сызмальства Ивану Василичу, давно звал уже откузмить красу общую их по школьным годам Наську Насадницу. А тут в само время и случай к тому подоспел: намерилась Марья Игнатьевна рожать месяцев через семь, так и выслала Ваньку свово, бишь Ивана Васильевича, за бельевою мануфактурою на славную ситцами Малосадовскую сельпу.

Долго-короток путь, шёл Иван Васильевич, полем-ветром дышал, не заметил, ка и пришёл.

Сразу сказать – Андрюха Сергеевич был занятой человек, потому как служил председателем в правлении тамошнего их колхоза с названием «Красный Мак».

– Проходи! – он сказал Ивану Василичу, как другу старому вредному, и руку пожал не у себя в сенях, как человек, а посреди кабинета рабочего. – Где же ты пропадал, подкустный волк, когда тут, быть может, события, и друг по классной лавке жениться решил?!

– Да ну! – не сразу поверил Иван Василич проверенному холостяку и женскому прихвостню с малых лет. – До куды ж тебя с радости вскинуло! Ври, да знай меру!

– Ну, а Наську-то хоть поибём?! – Андрюха заулыбался во весь рот, поправляя за хер штаны. – Она тут ходуницей такой ходит, баловна, что мне одному на неё уже недосуг подымается! Я её так и поставил в известие – мол, придёт Ванька, вызнаешь сразу одно между двух, оневестим тебя, как по-прошлому!

– Ну? А она? – Василичу был до глубин знаком терпкий нрав Наськи-козы, которая во вторник никогда определиться не могла – в среду даст или нет?..

– А она, как положено: меня насмех, пизду наутёк… С ней тогда-то сладу не было, а теперь…

Теперь была Наська ихня Насадница второй десяток как замужем за легендой прошлой гражданской ещё несуразицы Проймочкой Сегод Балахваром.

Комполка Сегод Балахвар доводился Андрюхе старшим кузин-брательником, и уже стоял напрочь за Родину, когда они ещё пускали «китов» из своих лишь образовавшихся прыскалок Наське баловнице на голени или в любопытно подставленный кулачок.

И теперь Настасья Димитриевна Проймочка строга была не только женскою, но, вдобавок, и домовитою строгостью: как никак бабье хозяйство на ней, и три разнокалиберных рта о том в напоминание!

Дети ж у Сегод Балахвара удались все в него – весёлые, бойкие и на любой деревенский подвох просто до окружающих слёз неуёмные.

Старшая Лидочка, к примеру, славилась умением добывать фрукты и овощи к себе в натюрморт ото всех ей огородов повстретившихся. Срисовывали потом тот натюрморт в три пуза, до липких ушей. По ушам и ловились – драли за липкость их ту все, кому не лень, умоляя просить в другой раз, а не вытаптывать. Но просить Лидочке, как будущей вольной художнице, вовсе не виделось…

А Сашенька, четырнадцати лет теперь, и вовсе ещё при рождении… начу́дило… Сашенька родилось не мальчиком и не девочкой по отдельности, а сразу так как бы вдвоём – над прорешкой болташка висит!.. Теперь же и сиськи повыросли, с кулачки… Так Сашенька то проказничал, то проказничала: наряды менять через день, и то голосом в баритон разговаривать, а то жеманиться и взглядом от всех уходить…

Один Проймочка Поликарп, одним словом, был ещё в силу своей неприметности серьёзен вполне человек – было ему такое количество лет, за которое портков в награду не полагалось пока…

– А помнишь, Вань, как мы иё за стожком среди поля кудлатили?! Нас ещё бригадирка Утючиха выследила, когда ты Наське мыхи лизал… Да нам под зад и в рядок, на строжь-допрос! А у Наськи так долго доискивалась правды-матки взасос, что та пунцовой ходила с неделю и на Утючиху ту только улыбалась, да отворачивалась…

– Ну, а как тут у вас оккупация культурно проходит? – поинтересовался Иван Васильевич, тему переводя, чувствуя, как упирается в пуговицы штанов его передовик при воспоминаниях о родимой о Наське Насаднице. – Порнографию в клуб завезли?

– Да рази ж то порнография!!! – не привык жаловаться председатель колхоза Андрей, но тут не стерпел. – На смех в школу отдать, как пособие, а не в клубе солидно-житейском крутить эти их приставания до несчастной пизды! На такой порнографии в три смены укос не построишь! А у нас само жатва, сам знаешь… Жаловаться на них в Лигу Наций, да некому… а мне некогда…

– Ладно-ладно, с себя посмотри! – вступился Василич за оккупационный режим. – Чай, не один тут такой, голливудами тебя снабжать! На всех шведов-семейников не напасёшься!.. Пошли лучше уже от теории к практике…

Он подобрал с полу уроненную в дружеских попыхах котомку и вытряхнул на председательский стол ручной работы лакированный самотык с резиновым набалдашником.

– Подарок Настасьюшке!.. Как думаешь, подгадал с размером? А то я уже и не знаю, какая она… А ты тут под боком всё ж…

– А не погорячился, Иван? – с лёгким сомнением покачал головой председатель колхоза «Алый Мак». – Как бы нам наша Настенька этот размер самим в задницы не повставила!.. Говорю, дуже стала бойка…

– Дастся! – уверенно почесал Василич мерно зудевшие муде. – Я иё сто лет не видал…

Он заправил самотык за пояс штанов на манер турецкого ятагана и взял со стола у Андрюхи бронзовый бюстик Учителя.

– Пошли, сил уже моих нету терпеть… – обронил до Андрюхи Сергеевича, и они ринулись через уличный жар наспрямки до крепкого пятистенка всех Проймочек.

По улице пропылить никто не помешал, только старушка Онега Никифоровна рассмеялась им встречь: «Никак на рыбный лов собрались, охотнички! Али в ратный поход на куней?! Саблю в пролубь не оброни, лиходей!!!». Но с Никифорыны неча взять, как с потешницы – ведь всю жизнь проебалась, смеясь!..

Андрюха тронул ногой лозовую калитку, и та растворилась, пуская во двор. Огромный Полкан, вбежавший за ними вслед, принялся теребить Андрюхе штаны на предмет обещанных председателем ещё с позапрошлого раза костей.

– Сегод, открывай! – Андрей как мог хорохорился, чтобы держать себя покрепче пред Настей в руках. – Я пришёл извещать вас с квитанцией!

Послышался грюк падающего в сенях жестяного ведра, громовой раскат вежливости, и дверь широко распахнулась. Хозяину дверь была явно мала, он выбирался из неё, как медведь по весне из норы, и ворчал:

– Сегод, открывай, Сегод, закрывай… На какой писюн мне, Андрюха, квитанции?.. Я в правлении две недели уже как вычищенный – дай отдохнуть до перевыборов!.. О, Ванют! Ёхин хуй тебе здравствуйте!!! Ванька!

Медведь-обрадовень полез обниматься с Василичем – на свадьбе Настасьи Димитриевны, было дело, пили крепкую они только вдвоём, когда не осталось уже никого рядом в поле и было светло уже… С тех пор уважались друг с другом всерьёзную.

– Настя! Насть! Погляди, кто пришёл! – Сегод-великан загонял их в проём. – Вы за делом, ребяты, али так? До Семёновны бегть?!

– Наську драть! – коротко по-лаконичному изложил озабочен Андрюха. – Отставить Семёновну!

– Под Семёновну драть веселей… – не с Андрюхино горячился Иван Васильевич, упоминая волшебные вкусы питейных зелий от живородящей вакхательницы. – Да уж некогда, правда – у меня по Наське стояк-плакса в штанах!

– А даст? – хозяин жены впал в раздумие. – Сам третий день хожу к Кусюнам! Она же то ли шаболдается, то ли сама управляется, в толк не возьму. Не допросишься…

– Ничего, мы затем и пришли… – Иван Василич увидал Наську и онемел от радости встречи. – Настьюшка!.. Какая же… стала-то… крепко красивая!!!

– Не виделись год только… – с боку Андрюха Сергеевич подсказал.

– Вот тебе, Настьюшка, маленький памятник Вождя Революции! А вот хуй! – протягивал и доставал Иван Васильевич подарки по очереди – бюстик Учителя и запоясный самотык. – Конопельным маслом промазывай, будет помощь тебе по хозяйству! Ну, а теперь…

Он развёл широко пустыми руками, открывая доступную взору натянутую ширинку. Лидочка прыснула, сидя на лавочке, и толкнула в бок Сашку.

– Ванечка! – Настасья Димитриевна и по малолетству бывало текла после долгих разлук, а тут просто как надвое лопнула – позабыла и что сказать-то положено и что от счастья того говорят…

– Ну так дашь? – Василич подолгу не любил в игры квохтать, когда первый зной льёт ещё по ногам. – Как, Андрюха, кто будет первый макать?

– Фу, мамка потная!.. – засмеялась Лидочка, позаметив испарину от приступа любви на челе у Настасьюшки.

– Цыц, дурёха! – прикрикнул Сегод на неё. – Взопреешь сама, поди, кода тебя наощупь пробовать под подол!

– Давай я попробую… – предложил председатель «Рудого Мака». – Держи её, да топырь… Поднесу головастого ей под зад, так узнает, как школу прогуливать…

То был старый оверенный трюк – за сараями Наську «наказывать», за плохую отметку или за систематичный прогул… Наська в те времена, как отличница и прилежница, от таких наговоров становилась не в меру податлива и сама тянула себе булки в стороны. Вот и сейчас наклонилась сильней, вздохнула в чувствах, да вся и выставилась…

«Гляди, Санька, какое у мамки окно!», зашептала на лавке Лидочка, хулиганя, на мамку указывая, «Когда вырастешь, тебя тоже будут так драть!». «Лидка, дура!», Санька не в шутку обиделся на привычные сестрины баловства, «Я до обеда пацан! Это тебя будут драть так, что всё в трусах взъерепенится!». «Ха, пацан! Ты, пацан, не забудь про собрание в твою честь!», Лидочка ловко парировала и, схватив в руку, сильно сжала Санькин надыбленный хуй, «Что – на мамку стоит? Молодец…».

Андрюха не мешкал – вогнал по самые перекатники и распрямил стойку Настеньке, выставляя на весь обзор всем заголённу полюбоваться пизду. Подолу опасть не давал, и уж проёбываемая потихоньку сзади Анастасия Димитриевна поверчивала им вынуждаемая поблёсивающей влажно пиздой всей в шерсти в очерёдок на обе все стороны…

Иван Васильевич полюбовался с минуту лишь и не удержал больше ретивости – поднёс плакуна своего нацеленного под пушистый покров. Потом хуем водил по пухлым достойным губам у Настасьи Димитриевны, натыкаясь поминутно на ходуном шатающийся Андрюхин стояк у неё в пизде. Мокрые свитые кольцами волоса Наськи интересно шершавились по залупе и обрывали терпёж. Иван Василич не перенёс уже этой баталии и, подставив втугую, поднатужился, да крепко вжал: хуй его взбрыкнул стояком и впёрся по самое некуда в широкую щель, не дождавшись покуда оттуда уйдут…

– Ах и ах! – произнесла Настасья Димитриевна, очутившись одним прощелком разом на двух. – Дети, вы бы хотя отвернулис..са! Скажи им, Поликарп!

– Пусть посмотрят, не каждый день… – смилостивился голым перцем над кубиками младшой Поликарп. – Да и ведут себя смирно… не мешают мне… собирать…

– Сунь ей в зад, Дрон! Чего уж там… – посоветовал Сегод-великан, чуя, как нарастает балда в штанах на жену, и подумывая, до какой бы податься из кум.

– Не, в зад не войдёт, – поразмыслил вслух Андрюха Сергеевич. – Да и никогда не входил, сколько пробовали. Не та конституция!

– Да что вы такое говорите, дядька Андрей! – ни с того взвилась за матушку Лидочка. – Маменька пялится в зад! И с папкой умеет и так… Удумали нам – конституция!

– Лидушка, не гоношись! Оо..х!.. – рассмеялась, не вынесла надеваемая на обоих Настасья Димитриевна и прижалась распахнутым воротом, да сосками воспрявшими к волосатой груди Ивана Василича. – Дядька Андрей шутит же издевается над тобой, над дитём, а ты веришь ему!.. Ох!

Настасья Димитриевна напружинилась и выпустила попой созвучный её настроению «ох».

– Ох-та! – Андрюха завёлся вконец. – А вот я те заткну! Пробку в ту уту-крякалку! Правда, нешто, Лидушка, гутаришь – даёт мамка в зад направо-налево подряд? Не стесняется?

Андрюха Сергеевич вынул свово гоношистого из намокшей прощелины и подставил к Настасьиному мало-дуплу…

– Ох-ох-ох… – запричиталось Настасьюшке, как стал давить головой в узкий стан. – Саша… Сашенька… помоги, моя девочка…

– Да ну вас ко всем сразу странникам! – осерчал и на мать Александр. – Какая вам девочка!

Но залупу Андрюхе промазал маслом льняным пополам с розоцветом.

– Ну, так конечно пойдёт! – довольно заржал когда-то давно агроном, а теперь председатель колхоза «Повызревший Мак» и в один отважный качок вгнал в таку глубину, что Настасьюшке небо с овчинку повиделось и у горла дыханье свело…

– Вот и хороша! И достаточно! – стал заливать между ног из насоса горячего Иван Василич молочные реки Настеньке в кисельные берега. – А и люба же ты, Краса-Настенька, а их… ххх… ха!.. ха… ро… шшша!!!

– Ой-ой-ой!!! Удружил!!! – сполошилась и Настьюшка на полсела. – Ай, схорошилось!.. Аой, хорошо-ооо!!! Ой, Дрюшенька, держи крепче за зад!! Ой, Ванюш, о-о-о… О!.. О… до-о-олееел!!!

Заколыхала трандой, затрясла на коленки себе хрустальными ручейками, да каплями, да запричитала по разному…

Уж Андрюха смеялся над ней: «Подержись-подержись, душа-Настенька! Вот щас в жопу тебе натрушу!». И сжимал до бесчувствия булки ей. Сильно бил бёдра в бёдра, пока… Пока и сам не пошёл выходить в небо вон. Захлестал на большой глубине, да и поудобрил тропу…

…И ещё по разу удачно пришлось, хотели под смех и по третьему было пустить, да утомилась Настасья Димитриевна рачки стоять, а тут до случая впрыгнул в избу вестовой от верховода Малосадовской партизанщины.

– Сашка, дуй на патриарх-комитет отряда нашего! Заждались уже, бум с тибя недоимку сымать, сукин сын!

– Ну, ты не сильно-то горячись, остружка вершковая! – поостудил чуть Санька вестового, как свово младшекашника. – Ремень поправь и галстух-ал затяни, не болтался чтоб… пионерская тля!..

– Тоже мне, комсомол на подполье повыискался… – заурчал подобиделся вестовой. – Сегод Балахвар, дай ему подзатыльника от меня, чтобы знал пионерию забижать…

– Собирайся тогда уж, Настасьюшка! До Кусюнов пробираться, поди, повышел весь срок! – домовитый хозяин Проймочка приложил руку к жинке на мягкую белу грудь, да пояснил её старым товарищам и своим гостям: – Ныне Кусюны знатн разводят кисель! Мы второй дни повадились… Так не обессудьте, Ванька-Андрюх, пожалуй, валите нах…

– Я задержусь!.. – не согласился Иван Василич. – Охота с дороги поспать…

– А я и вовсе с вами! – поддержал сопротивление Андрюха Сергеевич. – Как председатель я натуру сблажил, а как народный представитель должен уведомиться, каков вкус киселя Ийи Сидоровны!

На том и порешили.

Санька малой выскочил из избы вон первым стременем, да помчал к патриарх-колтуну на задворках у клуба устроенного сейчас по причине подпольной войны.

Были в сборе, да и подзаждались уж все.

– Что – прибег, полунощный приблуд! – поприветствовал строго основную причину собрания верховод партизанщины Приезжий Илья Громовой.

– Я готовый ответ держать! – доложил Санька зло по форме, да с пылких ног. – Так ты, дядька Илья, не суй ране времени мне в вину, залихватская выскочка!..

Чем и вызвал улыбок пробег по устроенным к стенкам рядам.

– А куда ж тебе сунуть?.. – не удержал, рассмеялся Илья-верховод, не ждавший нынче отпора себе.

– Правильно, всыпь ему, Шурка, за ворот гороху! – поддержал Саньку, пряча улыбку в усы, грамотей комитетский Филлип Артамонович Дойка. – Неча с ходу тревожить презумпцию!

Комитет загомонил, восседаючи на пустых бидонах и срубленных пнях. Одна гостья из Нежно-Волья, прохожая Ломка Наталья Федотьевна сидела по-скромному, на стуле-плетёночке. Она по случаю и по незнанию Санькиных ночных шкод согласилась вполне адвокатствовать у истязаемого комитетом мальца.

– Сегодня на комитете один лишь экстра-вопрос! – со всей серьёзностью рубанул рукой вспрявший на воздух пожилой активист Конохват Микаэл Джонотанович. – О ночной недоимке Лександера Проймочки и о неприветливости его ж…

– Собрание считаю открытым, – заявил Илья Громовой. – Валтазар, доклади…

Санька вышел на круг и с нарочитой бесшабашностью заковырялся в штанах.

Лапанька Валтазар Еремеевич встал, откашлялся, ровно в трубу, отправил до долу штаны у Санька, наставил струк и забасил со своей косой сажени.

– Ну, что тут говорить, сплошал Сахатко… Намедни в ночи, как назначенный, был отправлен в дозор подрывать семейно доверие и гоношить в медленно крадущихся на Седьмицину Пядь ночных поездах…

– Да ты не зори, увалень! – вспыхнула Наталья Федотьевна поперёк. – Не с ходу давай, утерпись!!

– Не встревай, Натали! – осадил адвокатку Илья-верховод. – Ты здесь представитель официоза, а не комитет матерей! Дадим слово тебе…

– …Нагоношить-то он, Сахатко, нагоношил… – продолжил свой крепкий влаз Валтазар. – Взял уже в оборот достойно молодую семейку из подкреплённых уж года как три. К ним забился в купу под видом горемыки-мальчонки котомочного и свой начал соблазн… На соблазн его поддались легко и муж-кандидат, и невестка-студентица той жены-воспитывательницы. Но особо на искус пошла эта сама жена и тем более мать! Кх-хэ!.. Ей добрал Сахатко оборотами, да своими прикидками так, что не уследила она за своейной дитёй, и трёхлетка Эльвира, по батюшке Метростроевна, отправилась в странствия, в одинокую, по железному поезду. Сахатко же, партизанский наш сын и брат, не обратил! Ноль-внимания на недоимку ту, упустил… как заботен был очень студентицей… Эх и кха!.. И пока вкругаля развлечение шло под пролетающий, как говорится, в окна перрон, то малолетнее баловство добралось до иного совсем конца поезда и наделало там переполох… Не обозвавши имени-отчества, рассеивало плач и тревогу на весь больше не спавший вагон и требовало доставить к нему материнское начало, которое временем тем беззаботно с Сахаткой, да и с невесткой еблось… А как вскрылась недоимка та, да семнадцатилетняя мать бросилась в слёзы не по причине оргазменной, а по причине случающегося ещё с женщинами недоверия к составу железных пламенных поездов!.. Ага… Так и обыскались потом друга друг те два полюса полевого волнения, не использомамши даже средств аварийной связи с бригадиром кондукторов… Сахатко же, по устранении этого своего наставшего на весь поезд производственного деффекту, был, к тому же, немилосерд с приставшим к нему на законовых обстоятельствах бригадир-ревизору, чем и оказал дополнительно к жутко-конфузу свому вдобавок и неприветливость… гавнюк... Ух! Я кончил!..

Оповестив таким образом собрание, Валтазар застеснялся немного, вынул и ушёл собой в тень на оскол от векового бывалого пня. Санька с мокрым очком остался теперь уже очевидным виновником. Наталья Федотьевна не утерпела и та:

– Басаврюк малолетний, племя уродьево! – недозволительно выругалась. – Как же ты малышню-то проспал-проебал, чудо-чудное?!! Я сама щас приставлюс к т..тибе, ахламонова стяжка красивая!!

– Наталья, заново упреждаю – остынь! – подошёл и погладил иё по промежности верховод. – Ты сызнова не в роль встаёшь! Готовсь адвокатничать, а не зря гоношить, тебе скоро уж… Кто у нас следующий возмётса за прения?

– Больно уж ты скор на самосуд, Валтазар! – встал из сидных рядов Недотыкамка Сидор Кулич, расправляя матню и настраиваясь Саньке в бздельник залезть. – Как ты быстро к итогу пришёл!

– Так у Сахи жопа ядрёная, белая… – заоправдывался бубоном из тени Валтазар. – Очко же тугое всегда… да и готовился я к выступлению, почитай што с утра…

– Я вам так расскажу – происшествие это не происшествие, а позорный и жуткий спецально разор на всё наше общественно мнение! – круто забрал сразу Недотыкамка Сидор в охапку к себе, да и было с чего: от Валтазара была мягка Санькина задница мокрою и не обязывала к себе долгий подход; Санька аж закряхтел, дуя щёки с усердием, да в коленях дрожа… – По над нами угрозой фашизм стоит, а городские коммунары нас подымают на смех ежечас: «партизанский режим»! Мы как между огней ситуация!! И в этот ответственный миг нам такого спускают леща и такой подставляют под нас голый зад, что иб..би нехочу!! И Лиссандр после этого нам, предлагаю, не друг и не брат партизанский проверенный в многих и многих походах и проделках дотошных! А нет – пусть он будет, как славная блядь: дня на три поставить в дозор подпирать наш дощатый забор, да выпрашивать у гостей с оккупантами их гостевой хлеб за крохи любви! Али на трассу-шоссу его с голой задницей… да… выбросить, на шоссу: пусть проходящие армии пообслуживает с вывеской «Бессердечный позор!», обьясняя кажному встреченному всё сызново… да… про то, как подвёл под алый пунц любимую Родину!! Да сподобится знать уж тогда, как партизанское, ему родное движение подставлять под монастрелл… Ага… оприходовал… Всё моё мнение!

– Молодец, Сидор, верно сказал! – одобрил его верховод Илья Громовой. – Кто ещё хочет высказаться?

– Заебали уже! – сообщил Санька, трогая за мокрую-липко пробитую дырку в заду и пытаясь по гордому распрямить затекший чуть стан. – У меня пересменка, валите нах… Я отпрашиваюсь на уборную!

– Ну, штож! Передых назначается в прениях – давалка скатилась в отсутствие! – засмеялся, вращая ус, Илья Громовой. – Но в умах не расходимся – готовим привет пиздюку этому недостойному партизанского звания на пришествие!..

Санька вмиг, почитай, обернулся – чего там, чай не выдумывать што, дело-т пошти кажнодневное, обычное. Раз, и вновь на кругу, жопа белая. Стоит, пока никуда, как одно вам ни в чём несведение…

– Что повыпучилась, как игорна каза! – слега загрубил с панталыку особого активист молодёжи Болтовой Игор Кузмич. – Подставляй уж розетку, коль знаешь как! Илья, што за заминка, вели ей платье кверху драть!!!

– Отъебут… – тихо охнула та «игорна-каза», Санька-крашена; да вся покрылась парчою в конфуз перед мужним собранием.

– Ладно, Игор, не дуболомь, как ярило-бычок! – Громовой дал отворот молодому прожектору. – А ты, Санька, как помнишь за что отвечать, так и будь добра разганешись… Помнишь хоть, али стыд все глаза заневестил уж?

– Помню… чего… – глаза у красавицы долу горят синим пламенем, а щёки розовеют вовсю: надо юбку сымать…

Но недолго уже ерепенилась – чай жжот жопу вина! – и накинула платьюшко цветастым подолом на зад. Стала красива видать, как уткнула в коленки, да выгнулась белой лебедью на общественный всем обзор-обсуждение.

– Я наддам, командир! – лихо выискался партактив Антуан Ничипор Егорович. – Мне у Саньки всегда пизда нравилась: и в разбор, и как с ей на разведку ползти!

– Ничипор, не блудь! – верховод сам держался за хуй, чтоб на партизанскую юницу тот штаны не порвал. – Излагай, как партактив, соображение!

– Изложу! – самоуверенно заявил Антуан и головою боднулся под тут и повлажневшие губы пизды. – Шурка – девка управная, говорю: и на фронт с ней идти удовольствие, и в тылу отсидеться не грех, без забот не оставит! И знаем мы Александру Проймочку не первый день, да и не по первому году ебём, тоже нужно учесть… И хоть случаются, прямо скажу, недостатки у ей в конституции, когда через день она сама обращается невесть во что и сама может раком поставить угодно кого и даже оскорбление нанести партактиву и партии, но… Но, скажу вам по честному, Санька нам дорога, как товарищ и дружка сердечная. Оттого попрошу: нехуй вам сильно девице наддавать в межкрендель! Ну, сзевнулось случайно в ночи, что поделаешь… Может быть ей, девке нашей сознательной, захотелось, вконец-то, повыспаться вместо ваших бессонных дозоров в пути…

Расслабившая было уши Шурочка поднапряглась вся и недовольно взбрыкнула задком.

– Хароша, Шурка!.. – одобрил её Антуан, удерживая крепкой хваткою в поясе. – Я и говорю – покрути, так мы с тобой на дни в такой позамылимся гарный поход!.. Продолжаю всем вам, несознательным! Встали вы сильной горой за утерянное дитё? Всё по правилу?! А усмотрели, ага, что пред вами не совершеннолетняя блядь, а само-то дитё маломерное?!

Шурка крутнула бархатной попочкой так, что любому бы с корнем повыломала. Окромя партактива, конечное…

– Вы настали ребёнка крушить в голу задницу! – продолжил, держась, да по-крепкому радуясь Санькиным недоволь-выкрутасам Ничипор Антуан. – А я так вам скажу – недостойное это занятие! И предлагаю выдать нашу Саньку, как тайну партизанску сердечную, ёйной маменьке, Анастасии Димитриевне! Потому как и неприветливость у иё от того, я считаю, что устала девка от вас, партизан… С вашей ё..-партизанщиной! Потому как стомили иё, и она уж брыкается-просится – изо всех сил, да до маманьки в гнездо!

Сашенька действительно билась столь резво, да гонисто, что и удумать можно было сподобиться – от радости! Но нет… От таких партактива речей оказывала Сашка само, что ни на есть, активное сопротивление, и лишь малахайка-пизда пускала слюни предательски, а Санька сама не согласна была ни за что, чтобы к маменьке! У маменьки хоть и добро-тёпло гнездо, но уж больно предпочитала партизанская девушка Александра Сегодовна Проймочка, чтобы и там, и там…

Рассмеялся весело речи своей Ничипор Антуан без заботы о всяком приличии так, что пустился пунцовый ал-цвет горячо ощущаемый по кончикам Саньки ушей и щекам. Вполне весело разгоготался Ничипор, да смог: удобрил девке благодатную почву-бархатку сгущённым потоком своей малафьи… Заслезилась от счастья навстречу пизда, не удержалась, да прыснула… Тут уж на весь круг веселья наделала: на всех хохот нашёл!

– Молодца, Ничипор… ей отрядил!.. – отсмеивался сам верховод, Илья Громовой, наставляя в расщёлку промокшую и свово баюна. – Санька, вспрянь чуть… знаешь сама, не войдёт…

И потряс чуть размером своим уже у Сашки внутрях, отчего девку разом повыгнуло, да чуть ли не приподняло на удобной каряге наездницей…

– Ох..ха… ох..ха!.. – забилась Санька невестицей. – Нет! Нет, дядька Илья!

– Тебе что комсомолка говорит! – взвилась вновь Наталья Федотьевна со свово стульчика на верховода сующего. – Ты бы ещё ей в бзделку придумал такое вставлять!..

– В бзделку не наработала ещё в этот раз всёж… – с сомнением, ведя протокол, покачал головой Дойка Филлип Артамонович.

– А мне? – предложилась нечаянно проститутка соседнеколхозная.

– Годи, Наталья Федотьевна, дотерпи до окончанья разбор!

– Нет, дядька Илья! Всё же… нет!.. – продолжала в писк голосить несдавательница-Александра, растягивая изо всех силов аппетитные свои скромно-булочки на стороны: – Я предполагаю уже с вашей стороны… волюнтаризм!

– Осуждаема слова лишается, – залупил уж у ей вглуби верховод. – Игор Кузмич, пооформь!

Молодёжь активистская с удовольствием раздобыла в руку себе пряно пахнущий свой угощенец.

– Держи, Сашенька! – Игор Болтовой умело завстрял меж губами у не поспевшей что-то промолвить виновницы. – Эт т..тибе наставительство от миня по общенью с городскими паравозо-кондухторами… Знала, штоб, когда и как нужно рот раскрывать!.. Ой-ух… не кусайсь, гоношистая…

– Адвокатуре уж дайте место! Подвиньтеся!! – решительно востребовала-взмолилась гостьей истомившаяся по заголённому Сашиному телу Наталья Федотьевна. – Моя ж ты цыпочка… Как они тут тебя...

Пробралась с трудом под живот, да вцепилась губами в сосуществующий край нежно рта, руками в грудки малые, а ногами с голоколенками Санькиными в переплёт. Санька замучилась заново, осознавая вину в одно время с тремя подоспешниками…

– Будем надеяться! – верховод Илья Громовой застёгивал увлажнённую Санькой мотню. – Процедура товарищеского осуждения окажется действенной… И что проведённая проработка уже оказала влияние на бессознательность Проймочки Александры, партизанки со стажем, разведчицы и хорошей подруги, когда не спит… по вагонам и поездам…

– Дядя Илья!.. – Санька вновь, уже оправляючись, вспыхнула. – Всё ведь уже! Сколько можно! Достаточно! И так всё тикёт по ногам до колен до сих пор от ваших влияний… на мою бессознательность…

Наталья Федотьевна прыснула. Позже всех… Дала бойкую струю, прикрыв ладошкой, себе в кулачок и неприметно прикрыла глаза…

– Итог-слово берёт немецкий народ! – подвёл конец под собрание Илья-верховод. – Ваше мненье, Григорий Барсук, на всё происшествие, как головы от судейства присяжного!

Сидевший на трёх бидонах отдельно в ряд “немецкий стяг” оживился, приходя в себя после всего этого официал-представления. Председатель местного оккупационного собрания акционеров обер-лейтенант Ганс Либке, в народе Григорий Барсук, встал с гремнувшего пустотою бидона и вежливо поклонился собравшимся.

– Вы знаете все, сколь высоко уважение немецкого народа-созидателя к нравам местных устоев-обычаев! – произнёс он на чистом русском языке. – Но вы осёл, Шура, в нашем мнении, за то что даёте им в зад! Вы – приятная девушка и столь же нам симпатичный «пацан». Но вы им позволяете в задницу, на наш просвещённый технически взгляд, просто как азиатский ишак!

– Да-дайт!.. – поддержал своего политического командира ещё один непримиримый борец с партизанщиной Алекс Шрёдер, по прозванию Худой Вправень. – Ибъётца как коз! Как зоофилипп… Я бы ей заманьчил в голый срак!..

– И таким вот замечательным образом мы имеем то, что имеем! – прервал своего не в строку гоношистого адьютанта и продолжил присяжную речь Ганс Либке. – Александра-красавица здесь оправляет на своей милой заднице пёрышки, если так можно по-русски сказать, а тем временем где-то там, в поездах под Седмь-Пядницей рыдает безутешная мать!

– Ну, всё… промухали-проебли в жопу заново! – недовольно буркнула Сашенька и показала Гансу Либке розовый свой язык, от которого офицер-оккупант был вторую неделю уже без ума. – Всех уже поспасли лет как сто, оккупация! И мать и твои поезда!

Санька специально дразнилась и ёрничала с молодым офицером Германии: чуяла уже не одной только задницей привольную, да жарко-лакому ночь в душистых полях наедине с ым… Хотелось так задрать, штоб ы до утра вкреп-стоял…

– А спасли, так и херна ль страдать! – подал ленивый голос Герхард Швепс, или иначе Баварец, за которым канцелярией числилась должность “буквы закона”, а на деле водилась привычка гостить у дородных матрён на варениках. – Складать нах полномочия, да есть податц к нам на пиво в буфет!

Большинством голосов это предложение народной присяги прошло и было принято в оборот…

* * *

Иван Василич, тем временем, порядком же отдохнул, да надумал пойти до сортир у Проймочки-друга в гостях. Там ему старшая Сегодова Лидочка с малым Поликарпом серьёзным и встретились.

Умница-Лидочка обучала Поликарпа подглядывать.

– Стой тут, носом в щель, да не дрожи, штоб тебя не заметили! – она прислоняла Поликарпа с задворков к дощатой стене заведения и звонко смеялась.

– Я не дрожу! – серчал на иё Поликарп. – Где же щель тут увидела?! Так, какая-то ерунда! Проруби посветлей – я приду, а так што мне тут носом в неструганку тыкаться! Ерунда…

– На том месте, где носят штаны, у тебя пока ерунда! – не отставала, упорствуя, Лидочка. – Стой, тебе говорю! Как начну ссать, сразу станешь мужик – взвидишь вмиг, как там вырастет! Ну? Давай?..

– Ну, давай… – строил всё неохоту собой Поликарп, но уже что-то мелочь тревожило…

Лидочка скрылась в сортире и задрала подол. В этот момент Поликарп и был отвлечён от воззрения по-тихому образовавшимся рядом Иван Васильевичем, который хитро улыбался и подмигнул Поликарпу, слонясь уже до соседней в досках щели…

Городская мода – ситц-трусы – не добрались ещё до округлившейся за последние годы взросления жопы Лидочки, и белые сдобные булки её поджаро висели на воздухе, выдавая затаённую в них упругость, силу и ловкость в будущем… Василич невольно добыл калбасу из штанов…

– Как – зыришь? – Лидочка чуть присела над вырезанным в форме сердца очком туалетии.

Поликарп оглянулся было на стоящего с ним в ряд на коленях Ивана Василича, но тот был увлечён-недосуг, и малый только выдал с придыхом в сортирную щель:

– Ага!..

– Хорошо-то видать? – расходилась в три раза старшая по годам, а не по уму его Лидочка. – Аль раскрыть?

Поликарп стал замирать от увидываемого и не произнёс ничего, только слышно дышал. А Лидочка-стрекоза тянула за булки себя, представляя увидеть брательнику саму суть…

В самой сути, заметил Иван Васильевич, росли у Лидочки уже столь обильные тёмно-русые волоса, что за их кудрявым кустарником лишь слегка выдавались на вид плотно сомкнутые в длинный бутон девичьи губы. «Не ибёт Сегод старшую Лидочку!», уверенно определил Иван Васильевич, «Дразнит лишь… На красу берегёт!». Лидочка же потянула и вовсе сильней, и раскрылось заветно-коричневое око в лучиках на заду…

– Жопу увидел, Карпуш? – Лидочка обернулась озорно на прощелок-смотрельник брательников. – Сейчас пёрднет, носа дерожи!

Она сильно отвела попу назад, напряглась-задрожала животиком и протяжно взревела седёлкой…

– Ф..ф..фууу, Лидок!!! – возмущённый отпрял Поликарпа, а у Ивана Василича всё чуть не кончилось над мотнёю в штанах…

– Ой, вы кто? Дядя Вань? – обозрелась Лидочка, наконец, на соседню гляделку.

– Дядявань-дядявань!.. – подтвердился Иван Василич уже озабоченный Лидочкиной красотой. – Ты, Лидуха, как собралась обоссаться, так ссы! Неча нервничать!..

– Дядя Вань, а вы что тама – дрочите? – бойко хихикнула Лидочка, окружая подолом живот, да клячась над дыркою, готовя струю.

– Уй, Лидуха… Ох ты хороша!.. Стала и… мать твою ёб!! – Иван Васильевич вовсе резво затряс рукой, стучась от усердия пальцев костяшками по деревянному срубу.

– Сральню сломаете… Не стыдно вам? – струя шла в суровый напор, а Лидушка голосом крячилась.

– Э… Лидух… Да ты што?!.. Ох, затеяла!.. Поликарп, зырить брось – ран ещё!! – Иван Василич на последних ужо оборотах едва сводил в единый конец к себе дух, наблюдая за разошедшейся не по мере Лидочки “усердиями”. – Жми, Лидух..ох..ох..ох!!!

Лидочка ещё поднажала чуток, и из дрожи подзадничной в коричневое окно полез иё шоколадный катях… Как весь вылез, да жопа у Лидочки схлопнулась, да невесть где бултыхнулся о дно, так у Василича всё до капли-то и подвело под его брандомёт: заплескался, забился достаток-струёй об доски с расщелинами:

– Ох, Лидух-х-х!!! Ох, пизда!!! Ох красавица же совсем глупая!!!

– Сами вы, дядя Ваня, дурак! – засмеялась Лидочка, стоя уже позад сортира рядом с ним и с брательником и всё оправляя платье себе. – Я тут Карпа гляделкам учу, а не стены сортиру забрызгивать! Стыдно вам?

– Иш-шо как! – охотно согласился Иван Василич с Лидухой и прижал к себе, целуя в голое загорело плечо. – Погодит-ко, Лидушка, вскорь подрастёт Поликарп, поупомнит твои надсмехательства – не так позабрызгает тебе всё!.. Согласная?

– Ой, дядь Вань, я давно уж согласная, а он всё не растёт, не растёт! – пожалилась Лидочка и поцеловала серьёзного брата в кудрявый лоб.

– Лидух, отойди-т… – Иван Василич вспомнил, за чем пришёл, да слега посторонил юность с детством иё.

Струя облегчения вырвалась и забилась о сортирный угол-косяк, разбиваясь в радугу вдрызг.

– Ой, как весело ссыте вы, Иван Васильевич! – заулыбалась Лидочка, а у самой нежданно щёчки пошли в алый цвет: завился в межножье огонь…

– Што – попробуешь? – Василич вмиг попридержал и упрятал струю, направив надутый прищур головы хуя свово в сторону встревоженной Лидочки.

– Ну вы! Дядя Вань!.. – Лидочка зашлась в возмущеньи и охнула.

– А давай! – Иван Васильевич уже закусил удила. – Становись-ка к нему головой!..

Да руку на плечико Лидочке, Лидочка и осела на место, где только Васильевич стоял у гляделки дрочил…

– Лидух, не боись… закуси побойчей… – Иван Василич советовал, водя сдутой ялдой под носом у Лидочки.

– Шибко пахнет, дядь Вань! – ему Лидочка подала весть.

– Так настойка от матушки ещё от твоей, от родной! – пояснил ей напомнил, смеясь, Иван Васильевич. – Приотвори-т, приотвори-т!..

Лидочка позажмурилась и приняла…

– Во-о-от тааак… – прочувствованно посмотрел в небеса Иван Васильевич, ощущая собой, как пошла-побежала всем перцем льняная струя…

Лидочка справной девушкой старательно удерживала в краешке губ ручкою и усердно смоктала «насос».

– Вы и зол, Иван Васильевич! – с почтением произнесла, отирая уста ладошкою. – Чай, у папеньки самогон не свирепеет во рту!

– А ты пробовала-т? – с довольной улыбкой Иван Васильевич прятал под гульфик писюн. – Самогон-т?..

– Разок пробовала с перепутанья… – созналась Лидочка. – Хлопцы соседние наговорили: «Родникова вода»! Со стыда с ними потом чуть не померла!

– А сейчас? – Иван Василич потрогал ещё разок Лидочку за уверенну крепкую грудь. – Что – не померла? Сдаётся – понравилось даж…

– А сейчас я уже стала взрослою!.. – поторопилась в своё оправдание Лидочка. – А вы, дядя Ваня, надолго к нам? Может ебаться научите?

– И не думай, Лидуш, не пора! – Иван Василич вспомнил тугой целков бутон, ещё улыбнулся на глубине у души и подуспокоил застрадавшую было девку: – Да надолго, недели на две! Уж не будем скучать – наженихаемса!..

А на боле, как на две недели, Иван Васильевич, и впрямь, обещаться не мог, так как ждало его ответственное, но подпольное вполне, поручение на обратном пути, по дороге, в селе Нежно-Волье у доброго кума его Позапризабейко Купер Тарасовича…

Подпольная связь

Лесна́ партизанска природа, тропиниста, да тиха. Лишь скромь птичий звон тревожит спутаны ветви зелёных великанов солнечного от лета Полесья. Лишь жур ручейниц сквозит по кустам, да один лишь беспечный бродяга-барсук беззаботью своею отважиться пересечь тропу человечной прохоженке…

В такой лесной красоте пробирался Иван Васильевич на Нежно-Волье со славной давалкою-женщиной тамошней Натальей Ломкой им взятой в попутчицы. Долго крались собой от самого от утра, в ногах по лесу истоми не набиралось никак, и Василич с Федотьевной порешили уж было про меж себя добраться до сама села, но не тут…

Как на сдруг прихватил лёгкий зной, да нечаянно стала Наталья Федотьевна Иван Василича по спине сквозь гимнастёрку водить обломавшимся прутиком. Обернулся Иван Васильевич на ходу, а она в смех озорится себе на за́дворках… Чего ж тут терпеть – взял, согнул пополам иё Василич в поясе, да отодрал, как быть следоваит!.. В голос кричала Ломка, как трусила на мох росу своей сладости, наслаждала случившихся около птиц песней-голосом с ней приключившимся от прилива любви между ног… А Иван Василич не стал орошать понапрасну леса́ или глубь: дело раннее! И так стояк хорош в девке, упруг, клёном качал, да в тык лакомился. Налакомил его Василич пиздой, да так стоячим и вытянул – пригодится ишшо…

Дальше ехали так: Иван Васильевич шёл собой, а Наталья Федотьевна увивалась вокруг него, будто вьюница-полипица у дубка по стволу. Да покачивалась чуть павой-лебедем от избылия чувств…

– Давно ль проститутствуешь? – поинтересовался Иван Василич в ответ на её счастливое сияние глаз. – Не томят нежновольски поёбари красу-Наталеньку?..

– Наталеньку не томят! – рассмеялась в ответ вольна блудница. – А красу у Наталеньки уж позаебли напрочь всю, ведмеди́ стоерослые! Вишь, Ванюш, по соседним деревням от них в отпусках, да нагулах спасаюсса!.. Может там кто могёт не по нашему сунуть в лодейку мягкую, вся ищу… Ну, а как по серьёзному, то своих всё ж поболе люблю… Может и на копейку всего, а поболе всегда!.. Да так от самых семнадцати годков, как на стезю подалась… Уж, казалось бы, и с чего б мне так брать патриотствовать? А вот… Может быть ещё оттого, что Мандей Анри первым мне закузьмил под подол вертуна своего раззадорника, да так и на весь остаток жизни вкусом пришёлся… А он, Мандей ведь, известный у нас домосед-корнеплод – с лавки лишен раз жопой не сдвинется, как кулик на своём кочкаре!.. Перемеля наш илья-муромец…

Так гутарствовали до тех пор, пока не пришла пора оставлять уже Наталью Федотьевну гладить по гуляющим булкам лопато-рукой.

– Ну, тебе там куда, а я на Купера двор подамся! – Иван Васильевич сжал напоследок в объятьях пизду. – Прощай до следующего дела, Натальенка!..

– Зря ты так! – огорчённо Наталья встряслась, пожимая в бёдрах своих ладонь ему горячо. – Купер Тарасович ведь навряд нынче дома… Знаешь сам – горяча пора, на самом носе сентябрьские!.. В школе он, до Справничихи не ходи! А и мне как тот раз в школу надобно на родительский комитет… Вместе идём? Положи мне, пожалуйста, руку на плечо или на грудь!..

Резон был бесспорный. Почётный библиотекарь села Нежно-Волье Купер Тарасыч Позапризабейко был тем и знаменит, что поспевал всюду сам, без призванья. Если строго сказать, то работал он уже много лет пенсионным колхозным сторожем. Но как ночных бдений на току с хлебопашками или на дойницах с ранними молочнофермерками хватало ему лишь на общеначальный завод, то и проводил он весь активный дневной запас времени за собиранием и распространением грамоты на селе, да и то – к буквам склонность имел чуть не с малых лет! Расхаживал Купер Тарасович по селянам-колхозникам и под хозяйские пироги начитывал вслух байки летошные, а то зазывал сам и добрых соседей потчевал, чем жена, Клара Матрёновна, на стол подставится, да устраивал им разбеседования под дружескую сопряжённость, да культурный книгообмен… К школярам же относился с особым почтением, как к товарищеской по идее организации, и участие к школьно-книжным делам проявлял при каждом встреченном случае. Оттого, по совету, не думая долго, и поворотил ход Иван Васильевич, искать кума свово, вслед за Натальей Федотьевной на школьный стан.

А только всё ж развела на время судьба полессных путешественников в школьных стенах уже: был Иван Васильевич встреченный трудовым учителем и преподавателем физической культуры Макаром Швыдрею, да препровождён в дирехторский кабинет на ожидание совещания комитета подпольщиков в свою честь; а Наталья Федотьевна Ломка с не меньшим почётом была уведена комитетом иным, сопровождена под белы рученьки выскочившим ей навстречу из ремонтируемого подполья родителем-комитетчиком Стоян Кожедубом, да управлена в то подполье обстругиваемое на радость встречи другим породителям.

На комитете подпольщиков были в деле немногие, лишь кого удалось собрать по мерно зудящей перед первосентябрём школе: кроме вышеозначенного Макара-трудящего, восседал за простым столом дирехтор школы Горобец Александрович Лановой, которого всё школьное детство дразнило за глаза Гор Санычем; сидел рядом седой военрук Ковтюх Мак Грегорович; потом юна учителка младшеклассия и взрослых литератур Синицина Нетта Григорьевна; да завучиха жопа толстая Паранейя Любила Евлановна, по над которой непременным всегдашним спутником вился колхозный лоботряс-счетовод и недавний ещё горожанин-студент Грыцько Утюх Маркович, служивший Любиле Евлановне вот уж несколький год бессменным ёбарем-воздыхателем…

– Говори нам, Иван Василич Детляр, твою партийную сказку и ответственное поручение! – приступил к малому заседанию дирехтор.

Иван Васильевич взглянул со вниманием на нестройные ряды присутствующих и оповестил:

– А пришёл я затем, штобы обесчестить юнь вашу скромную, очень кстати нам здесь навернувшуюся на хуй! Есть такое у меня ответственное подпольно-задание: надрать шкурку Синициной Нетте Григорьевне, про меж нас с вами Неточке, как просрочившей в сложный урок-момент крайне важный районный доклад с отчётом о партизанских делах. Партизанья ностра села Дивный Край, и села Промеж Дорог, и села Нечипо́ров Очаг, и села Многовесенье, и колхоза «Взъярившийся Мак» с селом Мало Сад, в том числе… как один монолит и партизанская слитна дружина выражают общее в них несогласие с заминками от работников подполья, со случающимся волокушеством, в общем, и с данным невыпуском район-боевого листка “La Partiza Nostra”, в частности!

– Драть, так драть… – согласился дирехтор Гор Саныч спокойно-легко, уловив всю неоправдываемость обвинения. – Готовь, Неточка, зад!.. Дале тебя, Ванька, слухаем… Сказку давай!

– Дале боле!.. – успел упредить Иван Васильевич. – Послан я партизанской общественностью до доброго кума свого, вам известного как Купер Тарасович, на предмет предложить ему должность связного и набить, наконец, постоянный пунктир связи между всей околичною вам партизанщиной и работой подпольщиков! Есть готовность у вас?

– Сейчас… – дирехтор откликнулся. – Неточка сымет трусы… Так и будет готовность к вам полная! Отчего ж не наладить пунктир, когда дело хорошее? Чай, не каждых два дня партизанок ебём, да и немецкие оккупанты повсюду пошаливают. Одно ты возми хоть роно…

Дирехтор Гор Саныч со вздохом притих, скрывая личную служебную боль. А Неточка стояла прогнутой кобылкою по над столиком, да никак не решалась раздеться перед ей незнакомым мужчиной Василичем. Неудобно сказать, но почётная уже второй год школьна учителка Синицина Нетта Григорьевна просто ужасно конфузилась, видя им добываемый член и ощущая горячее прикосновение его ухватистых лап у себя на заду.

– Странно, а и хорошо ведь всё ж, как жизнь устроена в вашем селе! – заметил, как вроде себе на слух, Иван Васильевич, хорошо обнимая упругую тонку талию, да сильно растягивая платье в скромных цветиках на выпертой до хуя вверх заднице. – Вот у нас, взять к примеру, на Аистах, так наоборот: как ибстись, так всю жисть раздеваюца… для чего-т…

– Погоди, Иван, не гоношись! – засмеял дирехтор, потянувшись рукой через стол, да поглаживая раскрасневшуюся жутко Неточку по щеке. – Щас Макар ей подол задерёт, да опустит трусы! Стой! Куда?

– Эх-ха – хма!!! – раз вздохнул Иван Васильевич, будто селезнем крякнул над утицей.

Не вынесло платьичко простенькое – разошелся в широко прощелину лёгкий ситц на подавшихся булках на стороны, да в один мах разлопнулись невидаль деревенская, лишь разок аккуратно стежком зашитые Неточкою трусы: распахнулась манька-поскромница вся нечаянно перед напрягшей балдой.

– Ай-я-яй! – Иван Василич покачал головой, отстраняя из юной пизды враз скокнувший до корня туда в иё хуй. – Нарвали вещей мы с тобой, Нетта свет Григорьевна, почём зря, оба глупые! Пригласишь как-нибудь в ночку – латать?

Показал всем промежность кудрявую, бьющую рыжим волосом из прорехи трусов, да снова застрял, уж накрепкую, надолго. Закачалось Неточке перед глазами голубое небо в окне…

Всем тут и похорошело на раз. Грыцько Утюх тут же до Любилы Евлановны в груди полез пятернёй, может быть как считовод образованный – сосчитать. Да как добрался до огромных сосцов, так не удержала Любила Евлановна томи любовной, дала ему по руке шаловливо, да как бы скрипнула стулом…

– Я, как представительница интересов подполия на партизанском кругу, несогласная и даю отворот партизанской безнравственности над стараньями молодых учителей! – громко возгласила она, даже встав чуть со стула, объёмисто. – Неточка ночи с днями не спит, им старается – то лесной кордебалет, то заезжий цирк, то симфониаторов каких им придумает, да нашлёт… А они?! Доклад им не справили! Я бы вам доложила бы каждому, кто попался мне поперёк, по одному предмету на заветну дыру! Вот Василича взять – он мне смолоду нравица своей заднею маскулинностью! Так быть может на ночку ко мне на латанье пожалуешь?! Можешь с Неточкой… Я цеплялку таку пристегну, что вы оба в две задницы взрадуетесь!..

Она чуть напряглась заголёнными уже стараниями Грыцька округло-холмами, да ещё разок пёрнула навстречь хую его.

– Любила! Как завучка и педагог, блядь-така, блюди этику! – приподнял из ширинки башку на неё военрук.

– Не выражайтес, Мак Грегорович, вас я упрошу! – отреагировала жопотряскою на заходящем в пределы к ней длинном Грыцьковом хую Любила-поддатница, да сжала губки в пучок на стоячего у военрука. – Мне и так от ваших усердий сердечный приступ грозит… который месяц уже… Ох-ох!!! Ох, красив он у Вас… Башковит… да не в меру каряв…

У военрука всё воспряло, и он угостил разлюбезно Любилу Евлановну в пухлый рот. Завучка засмоктала, кудахтая.

А у Нетты Григорьевны уж был полный фурор: дирехтор из брюк уложил ей бережно в ручку, Макар своей гантелей тыкался в не сильно большой ротик, а Иван Василич медленно и со вкусом потягивал Неточку по столу взад-вперёд на своём коренастом подкидыше.

Всё теплей становилось и звучней вокруг.

Мягко шлёпал худым животом по увесистой заднице Грыцько Утюх; постанывала, сожмурив глазоньки, Неточка; кряхтел военрук; как в ответ ему, чмокала завучка; Иван Васильевич наслаждённо сопел, а физкультура-Макар причитал «Раз… раз… раз!..»; один сдрачиваемый дирехтор немчал, глядя на Неточку – от того, как был крепко влюблён в свою младшеучителку…

Пахло очень приятно и правильно: сиреневой лёгкостью красномосковской от женски пряных мых Любилы Евлановны и разгорячённым мужеством сквозь шипром строенный одеколон трудящихся мужиков. Неточка задыхалась в этом любовном чаду смешанном с ветренными порывами наступающей осени прямо в окно, голова у иё всё сильнее откруживалась, да становилось тесно в себе…

Когда раздался её тонкий ласковый крик, заметавшийся мягко-порывами по углам кабинету, то никто и не ждал: Неточка, выпустив перед собой в ручку хуй Макара, напевала распевно ему свой душевно-пронзительный ах… От чуда подобного над всеми развеялся такой славный смех, что на всех приключилось несде́ржанье! Макар лишь как увидал тот раскрытый изломленно-страдальчески рот, да услышал о хуй свой чудесный напев, так и не сдержал ярёму: запрыскался молофьёю тягуче-бойкими струями прямо Неточке в рот, на шейку, да на уста… Дирехтор прыснул на целомудренно глядящиеся платью в вырез-воротничок грудки ей… Любила Евлампиевна задвигала большим тазом так, что прощай та вокруг вся война! Грыцько ополоумел над ней и стоял, изогнувшись коньком: с него семя текло в глубину ей, а у него самого по ногам струились жаркие брызганья из обильной до соков пизды… А военрук тот и вовсе обучение оказал в высшем училище тонкому военному юмору: вынул с рота Любилы свой задрожавший в предчувствиях, да засунул под мыху до ей… Хороша мыха потная! Горяча! Волосата-шершава! Мил..л..ла!!! Так и задудел индийским слоном мира учитель военщины над полною завучкой, разглядывая, как текёт молоко по губам у зажмурен страдалицы Неточки…

– Как быть что есть кудай-т!!!

Слово взвилося птицей-молнией над стихавшим раздольем любви, да и воцарилась на случившемся уют-раздолье на том кабинето-дирехторском немая пауза всерьёз и надолго…

На пороге в свежеотдраенный перед сентябрём кабинет стоял немецкий педагогический оккупант из роно, контроль-методист Дитрих Фейклер со строгим чемоданчиком-папкою. Вдобавок к нему, в прощель двери заглядывала с ехидной ребячьей улыбкой маленькая немецкая сионистка, пятиклассница Бетта Гроссерман, урождённая немка и еврейка по семейным своим убеждениям.

– Вот и всё! Оккупантский режим!.. – первым силы нашёл на прихожденье в себя дирехтор и чуть опечалился.

– Ну, мне некогда! – решил срочно укрыться в подполье Иван Васильевич. – Спасибо за чай, да за нас привечай! Как говорится, за добру еду, да за милу транду… наше вам с кисточкой! Побывали, пора…

Он азартно вправлял ещё дутый свой хуй в штаны. Неточка с мокрою задницей тянула порваты края, чтоб прикрыть подчинённый позор от начальства. Любила-завучка слегка лишь одёрнула штору своих панталон, да полезла в ящик стола за какими-то скрепками, выклячившись ещё чуть ли не более: на оккупацию у неё был собственный развит взгляд и сопротивление она казала в открытую…

– Что ж, будут на ваши Аистовы Полёты и учителя, и учебники! – как ни в чём не бывал, произнёс дирехтор Иван Василичу вгромкую и руку потряс. – Как окончим каникулярное переустройство подвально-подсобных помещений, так и сразу решим вам вопрос!

Окутанный такой партизанско-подпольною тайною, прозвучавшей в словах Горобца, Иван Васильевич прошмыгнул мимо строго инспектора, чуть не упёршись своим бугром в нос хихикающей над обнажённым учительством Бетте Гроссерман, и подался по школьным ходам выискать себе всё же Купер Тарасовича…

Зима в варежках

Перелом с сорок первого на сорок второй выдался крут на зимнюю ласку – щучило так, что тёрлись жёстко поперемёзши носы, да отшлёпывались немилосерд-пощёчинами позабытые на морозе щёки! Легендарно бедствовала окупация, сгоряча требуя от зауралья эшелонов с унтами взамест валенков. Колобродило полесское детство, забросив школы и посещая лишь заснеженные пригорки, да ледяные пруды. Партизанское же движение пекло пирожки по заимкам, да избам-пристанищам; наносило удар за ударом по самоуспокоению, да озоровало по поездам; редко в гости наведывалось в оккупационные гарнизоны, принося с собой сокрушительный лесной стих…

Солнечно-зимняя тишь разливалась селом Ивана Васильевича по утрам и стояла весь день напролёт. С тех пор, как покинул Аистовы Полёты последний эвакуированный эшелон из телег, поселилась с жаркого лета ещё в деревенской пожитнице какая-то особая небывало-ують. До края Ивана Васильевича с первой зарёй долетал лишь далёкий повет Солдатихина петуха, да совсем уж едва слышный ответ ему Лукоилова кочета. На всё село их три семьи и были лишь в оставлении. Ходила, правду сказать, по деревне ещё та же всё оккупация, да изредка наведывалось совхозное руководство с приселка. Но оккупация больше центром жила, до окраин выбираясь лишь в морозные попуски, а совхоз «Рассветная Здравница» и вовсе работников своих от себя подолгу не мог отпускать по причине их оставшейся малочисленности и обыденной, как всю жизнь, кучи дел.

А за одного от всего их села партизанствующего Гната Иван Васильевич не заботился больше – с приходом немецкого воинства построился Гнат основательно, откатил себе меж селом и железкой подземно-наземный блиндаж с чудо-банькой и со всеми прилегающими комфортами, да забрал в партизанки к себе зимовать дочку Марьюшку, оставив Ивана Василича с Оленькой сиротствовать без мамкиных пирогов.

– Тут не заиби! – смеялась Марья Игнатьевна, пребывавшая уж в округлых весёлых сносях, сбираясь ещё по поздней осени во лесок, щипнув за взвизгнувшу жопу у Оленьки, да строжась на Ивана.

– Кто ково! – отреагировал Иван Васильевич, собрав брови в резон для на прощанье поцелуя жене.

– Заходьте на Новый год в Рождество! – улыбнулась обоим им заневестившаяся мать, да махнула хвостом на тот дальний Гнатов лесок.

Вот с тех самых-то пор и зачастили Иван Васильевич с Оленькой «на патефон» к селовому седина-ведуну Лукоилу Мудру Заветовичу.

Право слово сказать, как особо атеиствовал до войны Ванька Детляр, да переманивал перистых сизарей с голубятни у Мудра Заветовича, так не очень-то почитал вековой научный старейшина Мудр Лукоил Ивановых лет и чинов! Честил Ивана Василича, почитаемого всем селом скотовода и Оленьки папеньку, как бы то было школяра! А то и один даже раз взгнал на дерево-вербу с разбегу его, что никак не на лицо было ответственному ветеринару-скотиннику и отцу взрослеющей дочери!

Теперь же, по причине житья утеснённого, да по наладке в партизанско-почтовые одинаково всех голубей, и у Ивана Василича, и у седины Мудра, атеизм на селе поослаб, и совместно с послаблением единобожию Иван Василич стал веселее сносить первобытно-языческий нрав старого ведуна. А под шарманку дореволюционную, которая торчала на гордость среди ладной ведовой избы, да под блины с искристой семго́й из рук молодой любострастной жинки хозяевой, Да’Лида́ Знатья Порфирьевны, да под кусюч самогон незаметно от Оленьки – под такие грибы жизнь пошла и вовсе содружная: старый ведьмак и руководитель сельской компартии договаривались порой меж собою так, что взять со стороны, так и не чесал один за другим лет с три десятка назад через всё село с батогами, и запрошлый год не вгонял кто кого на тот вербный конфуз, а будто бы вовсе были теперь и родня, и ровесники, словно бра́тались оба исызмальства, за молочные сиски держась, от одной дойной матери…

И вот как-то раз, дело вечером, тянули Иван Васильевич с дочькой Оленькой лямку в самую трескучую пору от настроенных на Лебяжьих прудовицах Иваном Василичем горок катальных мимо греющей уже светляком избушки ведмедьичьей Мудра Заветовича. Валенки звоном скрипели о снег, бойко шептали в спину салазки порожняка: совершенно скрепчал на ночь гуляка-мороз – отказался Иван Васильевич Оленьку о ветер щеками на санках катать.

– Тять, а тять! А ведь мы заглянём? – пристопорила Оленька привычно ход у окошек Лукоила и Да’Лиды.

– Дак я же ведь окорочен тобой с повчерашнего! – пустил было на смех деву красную свою Иван Васильевич. – Кто сказал, что не даст мне пробраться до Мудра гостем, да матушке сжалится на мою самогонную жисть?!

– А чево вы вчера, папка с дедкой, совсем люди взрослые, а бекать затеялись наперегонки, ровно кудлатые козлики! – взвилась-вспыхнула воспоминанием Оленька. – Мы устали со Знатьюшкой рты на вас раскрывать, штоб смеяться!.. Куда же, папа, так пить?

– Да когда же я, Олюшка, пил? – улыбнулся Иван Васильевич. – Мудр Заветович пьёт – грешен он! Я же только закусываю…

– Видала, небось! – не согласилась Оленька, утягивая его за рукав до Лукоиловского порога. – Как через рукав ты закусывашь-хвокусничаешь! Пошли уже, пьянька моя непереносная горюшко…

– Вот вам вечер добрый, дорогие хозяева, вдруг! Мы вам привет принесли от лохматых сугробов и стройных вьюг! Уж пока не известно нам, в радость ли мы уложились к вам, а только хотите-нет – здравствуйте! – поприветствовал Иван Васильевич хозяйский уклад. – Мудр Заветович, уважь-скажи: можно валенки снять?

– Сымай, коль ступням жмут, сугробов друг! – Мудр Лукоил со всех сил держал обычаем суровость свою хоть бы началом вечера удержать…

– Тётюшка Знатья, как я вам соскучилась! – кинулась Оленька без всяких ихних обиняков на шею Знатье-хозяюшке.

– А я тебе… – целовала её в разрумяненные с мороза щёки в ответ Да’Лида, смеясь. – Что же, Оленька, не дадим нынче нашим сатрапам калёную пить?

– Не дадим! – горячилась от юности Оленька радостная.

– Не дадут они… – ворчал в бороду Мудр Заветович. – Вишь, Ваньк, каких мы себе настругали чудес в жизненные провожатые? И переделывать поздно, и видно издалека, што – законный брак!..

Вот и завела Знатья Порфирьевна бульбы крошёной на стол, да малосольных смехот под испостницу, да каравай, да всё ж таки скромную в гранён-пузырке. Оленька рядом металась-прыгала, тёрлась о мягкие тёплые булки у Знатьи небольшими своими прихолмками, да помогала скромные деревенские яства на холщовую самобранку стелить.

А как закусил Иван Васильевич один раз цыбулею студёну отраду Заветовскую, так и заприметил – молчит патефон.

– Ехали гусары, в стон пошли гитары! Ёть!.. – приохнул аж, рыскнул за пазухой, добывая бережно обернутый конверт, да подался на угол патефонный: – Слухайте песню, дорогие односельчане, сердечную… Передали неделей подпольщики с фронтов любви удалённой от нас!..

Вьётся в тесной печурке огонь, по поленьям смола, как слеза

И тоскует в землянке гармонь за улыбку твои и глаза

Много тесных седин позади, много запясть красот на пути

Мне в уютной землянке тепло от твоей негасимой любви…

– заворкотал патефон. И схотелось спать. Голова в постромки, обронился о долу взгляд, запрятался яви пронзителен звук… «Толи-толи мою жажду, серый зимний подстрешник – воробушко…», обмолвилась навь, да поплыли пред очами чудесные сны…

~…~

И снится Ивану Васильевичу чудное поветрие: Оленька взобралась на вершки, по над притолокой ровно на крыльях висит, да кажет сику свою окрытую мягким пух-редколесьем Знатье Порфирьевне. Смеётся Знатьюшка на неё, да всё смущённо с-под низу целуется…

Знатье Порфирьевне ж видится, что вовсе наоборот – Оленька упряталась за спорами застольно-житейскими к ней под подол и там всё слегка шурудит. Мудр Заветович же обернулся собой бело кроликом, припрыгал к девчонке под корточки, гладит длинн усами Оленьку и смеётся над ей: «Ой, ссыкуха же ты, Олаида Ивановна! Мокра стала вся вдруг с чего?!»…

И у Мудра по иному всё: Оленька што повыманила у деда Мудра на угощение, да попрятала себе в рот, то и не разберёшь… А вот родная жена всем своим благочестием нанизалась к Ивашке на хуй, да навстречь всем на волю расставилась бело коленками с про меж ними пушистой трандой, и беседует непринуждённо о том, что достаточно им, как случившимся за столом мужикам, горячащую воду ту пить. А растёт меж ног у ей ало-маковый прекрасен-цвет, и суёт ей Иван в энтот прям орхидей…

А Оленька спит и видит, как тётушка Знатя присела мягко к ней на лицо и трётся осторожно мехом нежным своим по дрожащим в улыбке губам; как дед Мудр где-то там, непонятно и где, чем-то тычет в поднижние губы, да жутко шшщекотица; а батька, обращён Мудровым кочетом, сует, пластая крылья по воздуху, конхветно-петуховый прибор свой прямо тётеньке Знатье в растянутый от усердна-волнения её рот…

~…~

Поочнулись на раз – чинно всё: никаких таких хулиганств про меж себя не допущено!..

Давай тогда по ищо один попробуем, порешили между собой. Мудр с Василичем вынюхали ещё по чуть-чуть, закусили хрумко, да взялся Мудр теперь за патефон. Олюшка только тесней под бочок прижалась до Знатьюшки, уплетая с малиной пирог…

У той войны седое поле, да заснежённое лицо.

Пришёл солдат, сложил с прибором, на покосившеся крыльцо.

Спросил солдат – стречай прасковья героя-мужа своего…

Я биз т..тибя чуть не пропала… иби… ответом ссыпало иво!..

– стало вновь легко на душе, и застелил вежды привольный дым. Оленька спит, и Знатьюшка склонила голову на маковку к ней. Иван Василич сосредоточился в свой стакан, и Мудр Заветович куняет над гранями…

~…~

И у Оленьки про между ног вдруг такая настала весна, не в удержь, побежали ручьи! Смотрит Оленька, а как же так? Будто стала истоком она у одной из каких-то там рек… Волга, не Волга… Ока, не Ока… Может сразу Обь?.. Сидит и любуется, как струится из спрятанной в кустках щели озорь-слезистый поток, а тётя Знатья Порфирьевна, и супруг иё Заветович Мудр Лукоил, и батька Детляр, попришли все, стоят и думают купаться уже в новых водах. «Вот только направлю ручей!», потянулась Знатья Порфирьевна ладошкой к прощелку…

А Мудрый Завет жену покормил-напоил, да поодно натягал справно за уши – быть в доме порядку после таких прокормлений на в рот. После чего крепко задумался над судьбой Ваньки-озорника: што ль на новую взять ему задницу, да надрать, как случалось по малому, вместо батог? Да что скажет на то лесная краса Оделия Йянновна, што сидит нынче царь-птицей фениксей у отца про меж ног, да берёт к себе требовательно от него в руку натянутый в струну хуй…

А Иван Васильевич стал было пыхтеть над прогнутою к нему задом Знатьюшкой, да вдруг осознал – не в туда быть должно было вьехать по первопутку к доброй гостеводной хозяюшке!.. Теперь оторачивает мех иё узким душным воротником ему кряжисту палку, задыхается в чувствах своих изловчившийся хуй, да всё норовее проскальзывает. Смех слышен от родной дочери, которая в жопу Знатье глядит, дуя в варежки, да приплясывая среди оснежь-поляны кругом.

Знатья Порфирьевна же и вовсе оскромнилась – увидала себя кобылой лесной. И что вклячилось ей крепко уж жеребцом тем под увлажнённый от пота круп. Потянулась она всем телом, штоб “иго-го” сказать, да простряла в нежных ветвях. Как очнуться, а то не ветви вовсе, а руки милые Оленькины обвивают её за лицо, да поцелуи: «Приходи на себя, тётя Знатьюшка!». В стороны глядь – Мудр блудит под столом…

~…~

И всё дело в том, что была ещё третия. А с иё плотно так засиделось, задумалось, что подморгнула им ночь!.. И тогда уж казалось бы всё, дело верное в утро уже, собирай пожитки себе, да пойди проверь дом свой, как он спит без тебя, а вот нет…

Долго рассматривали друга друг после того, как всех третий сон поотпустил, да сидели, шкода в глазах, совершенно тверёзые, да ни с того кажн на кажного жадные…

И досиделись себе: концов на конце, от подобных утех, встал между дозорным общественником Иваном Васильевичем и почётом села Мудр Заветовичем вопрос на ребро: чья давунья ссыт пооткидистей? Чья аврора-звезда сумеет отклячиться так, что струя из-под паха дальнее повылетит? Слава те, в сидень сидеть довелось девкам, впрямь, сплошной вечер и ночь наскрозь, поди берега у их нежно-запруд полным полные!.. Чёрт-те шо, если взять по разумному и за тверёзые шкирки – спросить: вы умней себе соревнованиев не придумали, передовики всей селовой общественности?!!

Но коллективом женским своим, как ни странно, были поддержаны и, что даже, одобрены, а потому и некому стало спросить. Да’Лида Знатья всё из-за того на такой срам пошла, что в тот вечер, возможно, против обычая своего сама ненароком стопочку отведала из взрывчатого вещества грань-бутыли той, да уж больно жарка была ночь напролёт под крылом иё Оленька. А Оленька ведь и весь вечер всю ночь хохотала уже над пьянствующими весельчаками – над дедом Мудром, да над батькой Иваном – и с малолетнего многоглупия своего ещё и не сообразила себе в толк, на што подряжается. Вот и вышли в мороз на утренню серо-светлую рань…

Снег лежит сизарём, да сиренится. Звёзды последние украшают собой скоро солнечный небесный край. Да едва заметна пурга меж сугробов позёмкою стелется-прячется.

– Становись, мои умницы! – Иван Васильевич отмерял линию старта радению по нетоптанной полосе от туалета уборного до сараюшки-овинчика. – Заголяй цвета раком в прицел!

– Отставить сермяжную власть! – Мудр Заветович окоротил Ивану Васильевичу его головокружение от успехов. – Думай, Ванька, запредя, чем выискиваться в командоры бабьего племени! Куда ж тут голу жопу целить, кода ветродуй? Лихо ли застудить девке хвост, неразум ты отрепьев чипок! Я-ть те всыплю в гузок, погоди, как заметну хоч одну из села у фельдшерицы Малой Солдатихи в гостицах!! Ты прогрей-то окружность воздуха! Прогрей, молю я т..тибя за ради дитя пола женского твоего и моей тоже женской жены!!!

Лукоил Мудр Заветович стоял средь сереющего утра и пихал пальцем на вид Ваньке-ослуху в сторону своего индивидуально-передового трахтора, которым в жаркую пору бороздил он рассветный совхоз.

– Ну ты и расходился тут, дядько Мудр! – остыл внемногую Иван Васильевич. – Делов-то всего, что пердячего пару железным конём поддать. Я вот щас…

И, взобравшись в кабину, умело привёл тово сталь-коня до сортир. Обпёр его аккуратно об угол пошти, да наддал вентиляторный подогрев у него из раструб-хвоста. Потеплело кругом, стала таять у старта черта.

– Другой наворот! – согласился теперь Мудр Заветович. – Разганешайсь, претерпелки подмокрые!

Стали – выпятились.

Оленька так-сяк ещё, подол на голову, прощелка девчачия, узкая, только жопа вверх розовым оком топырится.

А вот Знатья Порфирьевна как поразвернулась своим кораблём, будто бела ладья из волн вынырнула! Жопа охватиста, подобрана, сдобна, кругла. Пизда меховита, с прогубием выпукло норовит лопнуть настороны.

Да отжала Знатья ещё по какой-то своей женской опытности изо всех силёнок холмы белы ручками – раскрылась так, что аж дух забрало у судейства и зрителей! Тут Ивану Васильевичу до того захотелось ей вставить скорей, что с трудом и сдержал… Только трахтор его молодецки всхрапнул жеребцом.

И вот напружинились обе…

– Приготовились… – Иван Василич команду подал, свисая чуть не до земли к ним из трахтору, дабы метче глядеть. – Старт… Внимание… Марш!!!

Ох, и пошло веселье в две озорные струи! Мудр Заветыч давай хохотать – уж и занозиста же Оленька Ванькина, вон отклячилась рачки как, што стал светлей белый свет от прозрачно сверкающих капелек! Знатья ж Порфирьевна и вовсе такой бурный пустила поток, будто порешила поубавить снегов на дворе, да и смыть всё нежданной весной! Иван Васильевич долго довольно терпел это дело из своих неудобств свеса с трахтора. Всё ж серьёзен был, да всё норовил подкорячицца поближей под любую из пёзд промочающихся… Там увидеть чего порешил?! Настающий уже божий день?! Трахтор ревёт, девки хикают… Вдруг… Трах-та тара-тах-та! Хаердым!!! Бах ага!!!!!!!

Покренился деревяшка-сортир под плечом у стального коня – не сдержал Иван Васильевич в своей горячести рычаг-стремена. Девки в писк, Василич им под ноги в снег, трахтор по двору на прогулку по зимнему утречку!

Как с минуту, показавшуюся с овчинку аж, гонял за ним по двору Мудр Заветович…

Как остался от сарая-овинчика древнего только холостой курий шесток…

А от доброго сортира удобного лишь кромешная крошка настругана…

Потом меряли – хоть и хороша была пушка у Знатьюшки, кучный бой, могучая класть, но видать любовалась, как женщина, на заголённый у Оленьки зад, да милостивилась над Оленькой: мало того, что струю криво сложила, но и произвела недобой… Оленька ж тужилась изо всех, не стесняясь их смехов с присутствиями, и высоко вверх взводила милашку розовогубу свою – вот и выйграла!

Призом-пряником тешилась после, целуемая Знатьей Порфирьевной, и хотела уже по-настоящему спать…

* * *

Тем же утром, как всем заспалось, побег Иван Васильевич на сельсовет за гвоздём для крепления натихоря сортира дедамудровского.

Но не сложилось навдруг, потому как, ровно на ту беду, поселилась в сельсовете пронемецкая бюрократия. И тот немецкий народный христопродавец Аперитив Неккерман, взявший к себе промеж прочим в монополию снабжение села металлической разностью не дал ни полкило дефицита, а заслал, вражий денщик, шлёпать с утра на совхоз, имевший будто, со слов инвентариста-кладо́вщика, у себя в хозяйственных закромах сказочно-полноценный запас металл-крепежа…

Но помимо вожделенного гвоздя обнаружил-застал Иван Васильевич на красном совхозе «Заздравный Рассвет» картину развращающего воздействия. Руководство-начальство совхозное оставленное, как на развод, для соблюдения оставшегося имущества, в тылу оккупации предавалось разврату карьерного свойства. А совхозные девоньки, в столь же обобщённом их количестве двух, в секретарской прихожей безтрусо еблись.

Соня Егорша Прокопьевна, бухгалтерка и краснознамённая отдаивательница со стажем, развалилась на секретаркином деревянном столе между писной машинкой и стопками ещё не изведённых бумаг. Зад иё высок вздымался на поддерживающих его локтях, а служебный халат гулял всей своею пространностью в расположении лишь поясницы и вмощён был подстилкой ещё под эту сдобную задницу.

А рождённая совхозным правительством секретарка-машинница и пополам с этим юная тракторка Потетень Аланья Рассветовна стояла на голых коленках у толстожопой бухгалтерки между ног и пролизывала ей вкус в пылко-мягкой ущелине. Обеим влеклось хорошо – Аланья Рассветовна, распунцовевшись, мотыляла на стороны головой, а бухгалтерка вовсю елозила жопою по сметаемым всё дале бумагам стола. Обе помыкивали и утробно урчали, роняя слюну…

Иван Васильевич спросил «Можно к вам?» и, не получив ничего вразумительного себе в ответ, решил действовать сам и направил ботинки в начальственный кабинет.

– У них… Ах!.. У них нельзя… Ааа-х!! – донеслось до него спозади. – Ааааххх!.. У них там… совещание!.. Ай, Айечка! Ааах!!!

Оборотивши взор, Иван Василич поизумился слегка: наставленье цеушное ему выдавала не секретарка Аланья, а непричёмная к власти бухгалтерка Егорша Прокопьевна, оканчивающая Алочке в рот… «Спорный, дружеский коллектив…», себе сообразил Иван Васильевич с чувством внутреннего уважения, «Одна за одну, штоб подружнице не захлебнуться такою слюной!».

– Совхоз, не терпи бюрократию! – посоветовал лозунгом Иван Васильевич двум растрёпанным любицам и смело шагнул наперекор в кабинет.

Совещанья никакого, конечно же, не было. Так, проформа одна. Был лишь один факт над лицом. В виде достаточно объёмной, схожей в чём-то с бухгалтершиной, голой задницы в упавших на пол штанах директора совхоза, мягкотелого терпителя порочного кумовства и служебного карьеризма в подведомстве.

Мокропопка Герундий Аврельевич со страдальчески взмокшим лицом и оттопыренным непомер-естеством своим стоял у кресла для посетителя, а посетитель сей, никто иной, как Всякий Кирилл-Да’Илья, директоров свойственник, заместительник и по всем меркам удачливый тот карьерист, был занят тем, что вылизывал промеж булок у своего прямого начальства от дородных яиц до укрытого копчика. Герундий Аврельевич мерно дышал оттого, но основную массу страданий ему наносила пожимающая торчащего из-под брюшка справного ловкопалая рука карьериста-задолизателя.

Щёкот же брал директора порой до того, што он закатывал до белена потолка глаза и чуть оседал на вострый язык, сдавая назад.

– Хороша жизнь покровом идёт! – Иван Василич и за собой уж не раз примечал склонность к неумеренному карьеризму, но всё же держался, как ссать, жопой до ветру. – Дай-ка и мне, Кирюх, попримерить иму! От зарницы стоен ишщо – должно быть солью…

Иван Васильевич попытался заменить своим стояком карьеристский Кирюхин язык, но хер как водовертом всосало: оказался сноровист Кирилл-Да’Илья!

– Ну, не балуй, не балуй!.. – с трудом выпрастывал из умелого рта у карьериста Иван Васильевич, да встромлял в напружиненный ожиданием, промягчённый уж до того, пухлый директорский зад.

Кирилл-Да’Илья внырнул под брюхо своего севодня почтения и потянул из-под брюшка стояльца малиновоголового себе в рот. Герундий Аврельевич застенал, как совхозный бычок, весь вкладываясь в подставленный для удобства ему резервуар, ему захорошело одновременно и в задних тылах и кругом, жопа задёргалась, Иван Василич почуял хуем стугивающееся рывками кольцо и, заглянув, рассмотрел, как не вмещается млечная речь во рту дующегося в хуй карьериста Кирилл-Да’Илья… Побыстрей заходив, Иван Василич и сам наддал, да душевно заполонил директорскую глубину…

– Гвоздя бы мне! – сказал в потолок Иван Васильевич, так и сидя в спущённых штанах в приёмном кресле перед забравшимся за стол совхозным директором. – Буду строить у Мудра сортир! Поломали мы…

И под здешний уж смех рассказал, как нашла на них с девичьей дружницей соревноваться блажь.

– Наши спать, а меня совесть за холку дерёт – Мудру срать полбеды, он мне свойственник, а вот благочинной жене его Знатьюшке неудобно поди, если видно, допустим, в полулицы!..

Одним словом, тот раз гвоздей в дело Иван Василич добыл.

Туланьюшка

Говорят, в отдалённое дичь-давным-давно восточные туляки-сранцы выдумали забавляться в лесном буреломе промыслом редкоебучей живности, именуемой в их краях жалобкой или в других народах ещё лесной песней. А как лесная песнь изворотиста, простиздеся така, умелица знатная, да к рукам не идёт, то и нашли те смекалистые ребята твои туляки на неё выправление – скромну дотошную травушку, росшую в тех местах по всему восточному краю Тульской когда-то губернии в большой изобыточности. Манилась на ту неказисть видовую жалобка словно мишка на мёд, стоило лишь наготовить травушку, прогреть на печи, иссушить, да промочить до ниточки множество раз. И звалась трава та – туланья: тульский зимородок, огневая, позиционная вещь в любовной охоте на жалобку, на понюшку и на скабреца…

Вот в честь тех папашьих времён, да в честь славной девичьей травушки, как случилась такая война, были названы меж собой два по принципу связных явления: бригада глубоких разведчиков и лесной самоход.

“Туланьюшка” или как была с одного смехопадного случая названа в промеж немцев, а после и на родине она, «лесной крокодил», являлась собой самоходная установка агитационно-наглядного воздействия широкого спектра активности и сродственного соучастия.

А “Туланья” называлась бригада-вылазка тульских фронтовитых разведчиков, ходившая в дальние рейды по глубоким тылам оккупированных областей на разведку хоть им какой-то любви...

Удивлением оттого не было вовсе, што занесло как-то раз тех смекалистых туляков на полесскую гать – их-то и до того проносило мимо краями сто раз, што дым их замысловато-конструхционной перделки верстами округ стоял. А вот в зимний февраль 42-го, как на масленницу заозиразалась теплынь случайными окнами, да повезло дорогу ручьём-одиночкой на сторону, так и приплыли заздоровцы-агитаторы до Ивана Васильевича в одном батяхе: выручай, председателево стремя, чем будем туланьюшку тягть? Мол, ушла самоходка в кюветный проём, и теперь всей командою греется солнцем, приключившимся на лесу… На што Иван Василич им, как скотовод, пояснил – трактор выдан селу лишь один на период ухода сельских работников в эвакуацию за Урал. А как антрополог, Иван Васильевич пожелал представителям тульских поисковиков пойти нах: так как им нужные тягачи находились лишь в волость-селе Нежно-Вольное, а то, как-никак, сорок вёрст с добрым гаком махать!

Впрочем, Иван Васильевич тоже встрял с ними иттить: не стал ребят про ни за что без совсем уж подмоги бросать – взялся сам провести до самого Нежноволья на их отважно попёрдывающем трёхколёс-батяхе.

Да вдолгую не стали удерживаться – прихватили себе пирогов от Знатьи Порфирьевны, понабрали малосольных утех с крынкой ряженки от Солдатовой жинки Красы, расцеловали в прощание Оленьку, тесно втиснулись в скрип-дермантин батяховых сидух и погнали до ветра навстречь. Пронемецкая власть озадачилась было на них вровень с самой Аистовой околицей, но сильно некогда было приветиться, и фельдфебель Фриц Шнайдер махнул рукою на их бертолетову складчину, прожужжавшую прям у иго мимо пушистых усов…

Лишь в пути уже, как ёлки рядами пошли, да как наглотался уж воздуха елевого, оченно внутрь струящегося, так тогда только (с воздуха этого и быть может нараз!) Иван Васильевич расчуствовался оглядеться вокруг.

Красота-то лесная кака стоит мимо себе, а рядом же… вот те и раз! С двух ребят-туляков – один тулочка! Сидит жопой своей над коляскою прям, по над шапкой Ивана Василича, грудка остра гимнастёркой в распах тулупчика смотрится, талия в поясе узкая, смешливый в ранних веснинках нос-курнос, в ветер вщурены голубые глаза, а с-под треуха фронтово-разбойничья со звездой по ветру вьются тёмно-русые струи-власа… Как же ты, Иване Васильевич, таку чуду не углядел, когда разговорствовал с тульцами?!

Похорошело внутри… Пошщупал Василич себя пятернёю за оживший в галифью штанину кутак-баловник, а иё за кирзовый рядом сапог, подмигнул одновременно всем – ох, и девки ж у вас, туляков!.. И пока мотоциклетку растряхивало на дорожных лыжнях, порешил Иван Васильевич себе придрочнуть: жопа всё же незнаемая вольнодевичья ведь уж чуть не кусает за мохнатую шапкину бровь!..

Раздобыл в батяховой глуби, да в мехе штанов Василич себе развлечение и стал помалому наддавать кулаком себя, и не в грудь, а гораздо пониже груди… Хорошо стало ехать иму!.. Песни вспелись внутри лесные, привольные, певные… Встал в полный рост остатень полесско-сибирский иго, да начал всё шире-пристальнее заглядываться на по левому борту красу в лёгкий мех отороченную…

– А как, стал быть, у вас, туляков, теперь самохват обстоит? – приступил Иван Васильевич со своего оживления к распутейному разговору дорожному. – В наш вот край немецкая власть лишь три программы ввело в наше радио. Да и на это беда: две из них российскому эсперанто не обучены вовсе, и на своих языках говорят! А третья вещает лишь центр и промышлены новости. Вишь, стал быть, культура у их оказалась в самом заду – они с ней и до́си проводами тянутся, да всё обещаются почём зря уложиться нам в срок! И от всего от этого, да ишщо оттого, что иуда Аперитив Неккерман, районный наш оккупант-купец по матрёшечной линии, стягнул со столба репродухтор на ржу, вот и происходит теперь на все Полёты на Аистовы культурная хроническая отсталость… Не ведаем мы, как людям живётся на днях по всей по огромной Советской стране!

– А чево самохват? – обернулся с передней сидухи туляк-молодец. – Понемногу хватаимса…

– Ты в дорогу под носом смотри! – посоветовал громко сквозь ветер ему Иван Василич, исхитра перемигнув и стянув покрепше в кулак малу-голову́. – Чай, ни к тебе обращение, мотоциклетный сержант, а к старшей по званию! Отвечайте мне, как предводительница данного отделения и вполне ротная старшина – как вас зовут по фамилии?

– А ты, председатель улетевшего в отпуск села, повиднее дрочи! – рассмеялась над ним высоко вслух встречь ветру красавица мягкая стройно-талийная. – А то мне, не то – не видать! Поленицына моя фамилия, если не успел распознать, коренастая строчка… Давай с тобою знакомиться!

– Иван Васильевич! Здешний Детляр! – солидно представился Иван Василич и выставил на лёгкий сквозной мороз торчащий свой хуй, раскланиваясь из кулака. – Говори, дева, мне, Поленицына, отчёт-речь за ваш самохват!

Заулыбалось племя курносое, нависло над люлькою себе рассматривать жилистый кряж:

– Самохват-то у нас поставлен правильно… Крепше дрочи!!! Настропалён в саму житницу… Давай… Как станет тёмной ночью темно, а мил-друг укатил фронт кому-де взад-вперёд шевелить, так и берём себя за бока – как завещано, не тосковать… Способности к этому разные, у кого руки верно заточены и сами в ход идут, а кто пока не может ещё отпустить самотык… Но опять же – бригадный подряд всем на выручку! Как не выходит кому по отсталости индивидуальный показатель вздыбить в себе, так уходят на круг и уж тама ибуцца всю ночь… Яйцами двигаешь, самородков сын? Шевели-шевели… А с заводов ребята у нас изобрели самохватно пособие – прыгалку… Сядешь – станет тебе хорошо. А как станет завод механики иё чуть подкидать, да натряхивать под тобою, так и на сок вся собой изойдёшь – потикёт по натёртым древесным бокам у той прыгалки… Так у нас поперва были очереди ей кожата-штыка промочить, влезть на прыгалку, а потом поотрешились чутка – ритм больно суров, одинаков, как механизм!.. Вернули в заводской оборот пока – пусть ребята поправятся в ошибках своих, да тогда уж вернут, покатаимссса-а…

Туляночка-старшина Поляницына прищёлкнула во весь вкус розовым язычком, вспомнив об ощущениях и повострей впилась взглядом в трясущийся на ухабах надувшийся хуй. Ивана Васильевича оторопь понемногу стала взбирать под вершки от рассказа иё о невидан-технических усовершенствованиях по-бабьи простого процесса… А разведчица всё ближей и ближее заглядыват на всём полном ходу: хороша залупа у Иван Василича ведь, кругла, да малинова… Вот и раз – впала прямо туда, в коляскин зев разом ахнувшим ртом!

Ухватил Василич разведчицу: едем, милая, ногами до неба теперь!.. Хорошо как разлиз-место пришлось в самую пору к нему на лицо – удобно раскрыл в шароварах залатку, чем ссут, и увиделся с затаённой в женско-одёжных мехах нарочито-пунцовой красавицей…

Веди трассу теперь, мон циклист! Види в тёмны очки светлый путь!! Как теперь славно-складно пришлось Ивану Васильевичу и его бойкой тульской попутчице, што ни в сказке сказать прыгом прыгаться!.. Сосёт-впилась милая так, што заелозил-воспрял весь Василич, да засмеялся в текучий распах – так затревожилось и пошло навскипь всё взбитое у иго молоко! Глотай, разведчица, сколько мог..ги! Эхх.. и эххх!!! Хорош..шо… По морозному…

Где-то там отпустило-слегло: стало открытое небо видать Ивану Васильевичу, побежала в ручьи его оттепель… Да тут же и туляночка не подкачала – дала… Испустилась, пошёл медовый сок ийё у йиго по усам текть… Задёргалась жопою омеховой в егойных окрепь-руках, засмеялась вглухую совсем где-то там, да прижалась, всем чем уж сумела к ыму…

– Орехи лесные, полопаитесь! – смеялся им сверху азартный батяхов мот-циклист. – Крепко сжались – порассыпьтесь уже!..

Так добрались до Воль Нежных: усталые, мокрые, с подрастрёпанной напрочь разведчицею-пиздой…

– Вам привет от ударных бригад Центра-фронта с собой привезли! – заверил вгромкую, отирая со лба усталостный пот, туляк-депутат стренувшему их батях на дороге Купер Тарасовичу. – Стоим на Приталистых Рюшках едва заметные, погружены по корму! Даёшь, сельский грамотный житель, подмогу нам в виде три тягача со сновалками, как нам нужно себе раздобыть из кувета назад ту туланьюшку?

На што Купер Тарасович, кроме всего прочего сердешно обрадовавший безочерёдно проявленному куму свому, переложил только ветхий тяж-фолиант «Донкихотия» из одной ладони в другу, да уж обе развёл:

– Как не дать, гости-здравствуйте! Тягачи намази, дело плёвое. Байстрюка-саромыжку Серёгу свово щас налажу – он выпишет вмиг вам их у нещадной той оккупации! А вы заходите уже на мой край, я быть может неделю блукаю околицами – вас всё жду…

Но как знал уже верно Иван Васильевич приветный тот рай Позапризабейкина семейства весёлого, то и, следуя дела тропой, превзошёлся ответственностью, собрал в жменю тех трёх тягачей с тягачистами и подался тульских ребят выручать на проталине, пооставив куму с кумой и с кумятами на любовное растерзание лишь житейский батях с мотциклеточной сладкою парочкой.

Долго ль ехать, кода не трясёт? Устанешь воро́нов считать! О том знает кажный в любом мирном селе, кто садился хоть раз на тягач… Вот когда жопа скачит с поездкою той на вперегонки, а глаза видят свет в столь разнящихся ракурсах, што гляди не поспутай рычаг свой со трахторовым – вот тогда лишь весь лес набекрень, и вся там подорожная скука прощай! Оттого кроток путь тягача: не успели вгнездитца как следоваит быть, а уж завиделись Иван Васильевичу лёгкие веши местечка Сосновы Завалинки, бывшего буреломия, от которого до Приталистых Рюх совсем уж рукою подать…

Спровожать же Василича тягачистами выискалась вся деревенска активность – Стоян Кожедуб, дед Охрим, да ещё один парнишка из не очень-то маленьких: Мытря Потрип, кузня-потомственник, умелец кулаком подковы ковать. Так ехали тебе и приехали: показалась из-за деревов туланьюшка абрисом в неба край…

Чего и взять тут: велик разворот, знатна сколькимкая стать, да смешон расцветастый покров!.. Многие знали туланьюшку по характерному кряканью-кваканью во времена её бойкой ходьбы по лесам сквозною разведкою, а, вишь, тут и молчит всем каркасом наверх себе выпятилась – на тылу во весь состав рядком сушится зимним солнцем бригада разведчиков; не иная – “Туланья” почётная.

– Здравствуйте! – поздоровался им дед Охря Кудым седой бородой на потряс. – Это скуда же такие встряли тут аники-воины партизанскую кринку надбрать?!

– Привет тебе, дедушка! – на смех его отозвалась опытно скромницей одна из распустивших ножки из меха в рядку на случайный загар востро-туляночек. – Ты отчего босиком этим лесом потешным идёшь? Видишь, чай, как тут можно, оказывается, в небо жопою всесть?!

Сприветились-сладились, добрый мир навели и затеялись тягть всем скопом туланьюшку из промокшей разбоины. Туляки на пердячем пару у своей тарахтелки, тягачисты на трахторах, Иван Василич – лихой командир, ну а тулочки – смех над всем подымать и участвовать, если какая лямка заест.

Будь здоров дело в вечер пошло, вот и справились до темна! Только лишь показала Запала-звезда первый луч солнцу вслед, а туланьюшка уж стояла пыхтелкой на пригорке сухом, готовая в путь и по всей форме выставленная на оптимальный прицел. Утащившим же иё на тот бугорок предстояла у студёна ручья ночь вольготная…

* * *

Поперва, конечно, наладились так: девичью часть на опеку – пекти; мужичью в кусты – сучья в топливо раздобывать и лесную баньку ладить под носом-палубой у туланьюшки. Как завелась банька тёплым огарок-костром, так и у дев уж поспел каравай: напекли-исхитрились, души сермяжные, разных хруст-постромков, нарумянили сладко-сочных гляделок из непритронь-запасов сухих паёв, да повынули из заначенных неведомь-мест мокро-горячительный взвод…

Накупались, набрызгались уж в потёмках сквозь разлетающийся воздухом смех, да присели в кружок дружбы: отведывать-потчеваться, чем сложилось на нечаянный стол. Долго не столовались всё ж – был близка догонялка-непроворонь уже, а иго поступь, всем известно, легка и во всём лёгкости себе требует. Вот и погас костерок…

Полез тулец-водитель до туланьюшки внутрь, все притихли, да наосторожились в лунный блеск хитро-глаза́… И озарила туланьюшка всё окрест заливным развесёлым огнём! Ухватилась в шесток ровно дюжина рук на участие – кому быть охотником… Шести лишь и выпало в почёте ходить, к ним попали: Кожедуб, да дедка Охрим; Полевой – сноровистый туланьюшкин-командир, да Крутилов – водитель-машины, за которого Ольга Заря, блядь-компании, свою осеребрённую ручку клала; да тулянка Станина – правка-заводчица, да то ж Ирина Мартова – бортовой ласка-механик. Остальные же так, требуха: Исидор – снарядный-артист, Матрица – левка-заводчица, Одоленина – командир-руковод, да рассказанная Ольга Заря; Иван Василич с Мытрею Потрипом их промеж… Им теперь по кустам хорониться, да прятаться до прихода охоты могущественной и на ихний черёд!.. И прижухла та их череда, уши зайцами: ох и йих же теп..перь отъебут, дело знамое!!...

Когда разнёсся над просвещённым туланьюшкой лесом условный в тонкую свист с пригорка, не стало ждать пошехонье племя быстрого разрешения участи – прыснуло влёт по кустам-кушерям солому под ноги ломать в быстрый бег!..

– Чего тама? – высунулся из водительской дырки Крутилов-туляк на всякой готовности вмиг унырнуть в обратную, либо по лесу дать стрекача…

– Ты охочее племя, Иван, выходи! – обрадовал новостью его друг Полевой. – Зададим мокрой соли под сиделки им по темнолесью разбегавшие! Чего же, ребята, готовы вы?

– Есть готовность номер один! – откликнулись девки-охотницы из туляночек и согласились им полностью, покивав, нежновольцы Охрим, да Стоян.

И пошла промеж дела охота шустрить-шурудить кустовьё по сторонам – хто тут в заяцах спряталса?!! Замельтешили рефлект-отражатели на пониже спин у уходящих по лесу на глыбки беднохвостых бродяг…

~*~

– Держи, держи йиго! – страстно неслась, кушери оминая, Ирина Мартова, нацелясь на голый уж Станины стараньями поджарый Мытри Потрипа зад. – Уйдёт-ыть, Станинка, уйдёт, смех голожопый, в реку!!!

– Не уй-уй-уй… ниуй-й-йдёттт!!! – волновалась не зря Станина-заводчица: в промежлеске добытая ветвь бойко отсекала путь, кладясь у Потриповых пят, направляя ступни ему к пролаге древесчатой, штоб иму там удобно и встрясть… – Понаддай ёму в зад, Иришечка!..

Но не тот оказался Потрип Мытря, што записан был глупым на перепись! На самом краю у пролаги извернулся, да вспрыгнул на высь, на сказавшийся около юный дубок… Там и завис.

– Высок сокол… Ах! – раздасадованно и вскользкую цвиркнула сквозь губу ласка-механик Ирина Мартова. – А добудем ведь всё ж, а Станин?

– Сложновато придётся теперь… Вон как ввысь-то забег! – правка-заводчица вдумчиво почесала распалённую бегом пизду сквозь холстяцки штаны. – Лезь перва, Ириш, я поддержу…

И поддерживая когда за талию, когда за бабий прорез на штанах, когда прямо за ступотку босую, Станина попёрла доверху Ирину Мартову. Было думал Потрип, видя гонки за ним, переброситься на соседнюю дереву, да ветвями провис: ближним деревом оказалась еловая ветка в ста каких-то локтях… Взглянул Мытря Потрип, знатный кузнец-промолотчик, вниз, да и понял тогда уже, как надвигается в гости пиздец!.. Две швали красивые, в щёки надутые, мыхами потные и разгорячённые во весь азарт лицами добирались уже до игошних свисших на низ причиндал…

– Ох-ха!!! – торжествующий клик был себе не перепутаешь: ухватила Иришка Мартова знатнокузню всем ротом за хуй!..

– Соси, Ирша, соси! Оневесть иво там!! – не терпелось сударке иё, Станине-заводчице. – Крепшей, крепшей… и́во хлобысть!

И взялась за полунапрягший насос ласка-механик до лёгка отчаяния в зажмуренных крепко глазах… Почуял вмиг Потрипка-кузнец – долго больше не устоять!.. Присел чуть в колени, дрогнул раз, другой, трет… Распрямилась вся стать у красавицы в мягко-горячий рот… Задом потёр о кору у дубка… Засопел-задышал, ровно мех… Да и хлобыстнул вниз струёй со ствола во весь свой могучий опор…

– У..уфх! – отстранилась наскорую от иго мимолёта старалица-Ирица, отобравшая мужию честь на одном лишь каком-то дыхании…

– Ирша, каза! – зашлась в смех восторжена боевая подруга иё, правка-заводчица, принимая на грудь гимнастёрки и на отмахивающиеся щёки весь бурно-поток с Мытри всё жопой дрожащего и толкающего струи на низ. – Он мне всю рассматривалку позалил ж…

– Я сдоила… – отдуваясь с невероятна усердия, обронила Ирина Мартова подруге своёй. – Попридержи чутка… щас грушей спадёт!..

Всем телом Мытря Потрип обессилен-добычею подался сквозь захрустевшие о его молодецкую стать дубовы ветки туда, в распростёрты объятья охотницев…

~*~

– Кушерями ломи, командир… я прикрою!.. – оглянулся собой напослед верный снарядчик-артист Исидор и потянул за яйца до жопы свой хуй: – Ух-иш, бля, одолеют ведь вра́ги-преследователи!.. Держись теперь моя обездолена жопа-голубонька!..

– Ну и нах тебя, Исидор! Какая же после этого буду я для тебя командир, если сдам нашим ворогам во взъёб-немилосердь! Я остаюс… Не бзди, отобьёмса уж как-нибудь… – проувещевала в ответ чернобровая стройница Оделенина, поводя мандой от предчувствиев. – Вон, трещат уже те кушери… Наготовились?

Утикали тропою одной в славный лёт – не виделось им ни погони, ни веток-царап в их хлеставшей окружности!..

Только разве ж от охоты прилюбленной хто-кода утикал насовсем?!

Мерно, гулко, кромешно, немного смешно, да тешно заугугукал топот развалов-сапог позади. Топотали то дед Охря Кудым и водитель-машины Крутилов подвыпивший на дорогу воды из калёна ручья для студьбы на охотном бегу…

– Не уйдём, командир… Зад прикрой! – Исидор задыхался от хлынувших внутрь до ёго страстей: перед ним бойко прыгала жопонька командир-руководственницы в задранной по самы плечи юбаре и в одних лишь военных чулках. – А то стался уже на тебя!

– Держись, мой боец Исидор! – лишь откликнулась командирка ему Оделенина, умудрившись ещё до того – растопырить себе на две стороны… – Нам бы до степи дотянуть!..

«Вот и дотянули… География в тёмном лесу – это не степь…», подумал боец Исидор, как стало к нему залезать промеж булок то, что по обычаю девкам засовывают. Рядом под водитель-машины Крутиловым крячилась горлицей и извивалась пиздой, не давая скорого входа, на стояк гоноша, командир Оделенина. Ей было, по всему, привычно ложиться на снег, а снарядник-артист натужился и натягивался прочно и тяжело: то понятно – вставлял дед Кудым!.. Уж тянул себе Исидор и тянул щёки жопыны, думал сраку порвёт на дугу…

Черноброву красавицу пялили до седьмых потов в полушубке иё командирско-разведчицком, с частой сменою: Охря-дед толкался то в зад, то в перёд; а Крутилов валял девку в рот сразу как только сымался от иёйной пизды… Исидор валялся в ногах у промокшей страстями красавицы-командирки и лизал, што ни попадя, всё чуя и чуя типерь в нём наставшую дырку в заду…

~*~

«Как служил службу я на Северном том, Блядовитом для всех океане, так не мог бы сказать, што была у кого с тех блядей така знатная задница, как у боцмана нашего внештатного Леррочки Обесхват! А вот же поди, тут какая краса…», думал себе Стоян Подоприевич Кожедуб, отвалавший в действительности как-то по молодости лет с пяток в морском флоте торговом и теперь ловко пялимший под округлистый зад Ольгу Заря, блядь-компании на туланьюшке.

«От же каюк!», помышляла Ольга Заря иму в ответ, поддавая крепко пиздой и упираясь осеребрёнными ручками в ручейный ледок, «Сколько ж раз приходилось давать на глыбки, а таков занозист проберун, чай, впервые зашёл!.. Ойё-ох… мине… дырку до сердца продрал! Сердце расплачеца щас по ёму пиздой…»

«Метка́ стрелка всё же наша левка-заводчица – крайне ловко вобрала в себя!..», смеялся в себе туланьюшкин-командир Полевой, видя зад Ивана Васильевича, напрочь застрявший в пизде у наводчицы и тщетно силящийся будто вырваться взад на рывок… но в заду уже был у иго сам туланьюшкин-командир своим клином неструганным.

«Быдто двое ибут!», мыслила Матрица, обхватя усердными ножками и Ивана Василича и командира свова, «Так тягнуться – весь снег растопить! Начинайсса весна…»

«Ольгу Заря б ишщо добыть к нам суда, да усадить к нам с девахою гостьею наперёд!», думал тоже Иван Васильевич, кряхтя жопою на хую и сам суясь до наводчицы-Матрицы в волосатые мягкие губы входуном, «Ох и крепко только ж у вас пробирают тылы, дети вы ёлыны! Так ить можно и надвое пораздать гобыльцом!»

«А и блядище ж ты, Оличка!», подмигнула себе сама Ольга Заря, как стал Кожедуб кряхтеть утюгом на задах, исторгая горючу струю ей в нутро, «Ох и нравицца же ж тебе твоя блядская промысел и в иго сотворимый подход! Ох… Ох! Ох… Проебёшь моё сердие… Ох, блядище, красанька-чесанька моя… Ох, и не обосцысь!.. Ай-их!.. Хороша-то как деревенская жисть!!! Ой, маменьки… ой, обосцусь сё ж таки… Нет бы!.. Нет!.. Охи… всё… и пошла…»

«Молоц..цы! Отдержалис-та…», гоготнул командир-Полевой, спуская внутрь Ивану Василичу боевито струящееся семя своё, «Вот и… Вот и… вот и Матрица ловко пошла!.. Забельмешила пиздой под оттоптанным топтуном!»

«На два фронта война!», осознал Иван Василич в себе стороннее семя и произливая в часто дышащую под ним пизду собственное. «Прямой уклон! Встреча Эльбою впереди!»

Тут и обрушился подтопленный Ольгой Заря в изобильности её произлияний на лёд ручейковый непрочный покров! Так на водах ебстись… Смеху было с нежданно купания столько, што уж думали попроснётся вдруг лес.

Но лес не спешил. Более наоборот – уложил скоро их, и бывших охотников, и охотницев, и собой жертвов пожертвовавших, всех в одну каюту туланьюшки: до нового утра насыпаться, да спать…

Алый слёт

– Как руководитель партейной и партизанской работы района – ставлю колом вопрос!

Третий день шло ходом своим заседание районного партийно-партизанского слёта весны 43-го. За огромными окнами рай-дворца культуры проходил серый дождь и низко заглядывало клубами сиреневых туч ранневесеннее небо. А в уюти-клуби актового зала посреди заседания речь держал Вовк Антип-Федорчук, секретарь парторганизации района. Под лаковым клёном трибуны его беспокоила за хуй штандарт-егерь и на деле немецкая контрразведчица Софьюшка (Агель) Талисман, и потому говор секретаря пламенел и рвался на части в произносимом в порывах дыхании…

– …Кабы невесть откуда весна пришла – было б неясно нам, што, зачем и куда! …А поскольку девица эта явно не пролетарского происхождения знамо дело откуда к нам прёт, то и порядок на неё рекомендуется нам со стороны самый обычный, налаженный! …Ещё возражения есть от фланга окаянных центристов? …Козьма?!

– Мы сымаем радикал-предложение так и быть! – откликнулся известный на всю окраину оппозиционер-анархоцентрист Козьма Хват, резво пяливший в зад недавнюю новичка-активистку своей организации ветренную Франтицу Зольдер. – И даём иму громоотвод. До поры… Летов! Игорь, спиши нас в подпункт ишщо одной трезвой весной!

– Вопрос следующий! – провозгласил райпартрук, чуя мягкий припадистый Софьюшкин рот на хую. – …Известно тут всем, што кварталом намечены проводы! …Задаётся лишь только одно – как нам наиболее правильно, со всем уважением и надлежащей организацией выпереть за порог дорогих всем гостей оккупации? …Ибо самим на носу не заржавеет с визитом ответ – так штоб не обраться стыда перед немецким рядовым составом и ихним командованием! …Пиши, Настя, графу “Предложения” – щас попрут! …Не брать трибуны, чур на всех, доле пяти минут…

Очень уж худенька по деревенским меркам Вертицыпочка Настя Алиевна, из присевших цыган, секретарка райисполкома и теперь партизанского слёта, собрала подведённые губки в пучок и тронула бойкими пальчиками растопыренный ёжик протокольной машинки. Машинка мяукнула ей в ответ, произнося на бумагу строку, а под столиком у секретарши чуть слышно чихнул школяр Коленька Депт, в три погибели пролизывавший себе дорогу к счастью и светлому будущему сквозь батистовые у Насти трусы…

– Погодь чутку, товарищ Антип! – воспряла небесною невидаль юная председатель РИКа Синь Лада Натальевна из президиума. – Вставлю, дай, одно слово промеж тобой и активным народным мнением… Товарищи! Первым делом напомнить возьмусь: про основную любовь и без нас с вами уже Прекрасная Армия выдумала оккупации в сопровождение. Оттого глобализма не брать, всех прошу, на себя и пуповиной земли в этот раз нашего района не чувствовать! Лишь о том речь вести, што мы можем от нашего шалаша устроить доброго вслед покидающих нас немецких братьев. И по регламентству, как указано, и действительно – не лезть в те трибуны колхозом всем! А давайте по очереди и лишь представителей по одному от партизанских сект, либо краин!..

В сильно громкую отговорив, оторопь-бровь Ладушка Натальевна поуспокоилась, вернулась в нагретое своё кресло в президиуме и вновь полезла ладонью в развёрнутую под проливаемым со стола тяжёлым атласом мотню областного представителя на слёте и депутата народного Красина. Гектор Владимирович довольно вскряхтнул над иё усилиями, когда проворная ручонка председателки района заново забегала у иго по стволу…

Первым на отвагу к оставленной на произвол трибуне пошёл Горобец Лановой, представитель школьной подпольной дружины из Нежно-Волья.

– По сути дела от нашей подпольности вам предложение такое будет! – начал кратко дирехтур нежновольского школьничества и вдруг удивился на низ: – Ох-ога! (Сидела там контрразведкою Агель с широко раззявленным ротом и добывала уже себе из штанов у Гор Саныча очередного себе на пропитание…) Но тем не менее! Организовать планомерный отход – это и без нас образуется. Тут не нам Либер-Германии телегами помогать! А вот культовая пропаганда должна за нами лишь встрять! Бо не дело заботиться о культурных ещё достижениях нашим гостям во время трудного по технической части пути! Со своей стороны берёмся оформить в путь сборники песенников и привольный напевный мотив из лесных! Что же личного дела касаемо, то я всё ж доложу вне регламента: конкурировать с контроразведывательными силами противника на сейчасный момент больше я лично не в состоянии и кончаю речь свою прямо им в нами ёбаный рот!..

Зал заседания ожил весельем и захлопал в ладони от уваженья оратору, браво выгнувшемуся дугой над чем-то невидимым под кленовою оторочью гербовой трибуны. А через минуту каку из-под скрывавших покровов иё вышла на свет Софьюшка с видимо отираемым, вбрызг оконфуженным мужским молоком, да ало-растянутым в длинные губы ртом, и вся бывшая в зале общественность грохнула:

– Ха-га-га-га-ха-ха!!!!!!!

Агель-Софья быстренько жалобно скрылась за шторою умывальника, а триумфатор Горобец Александрович полез на место иё, под трибун… На сцену сказать выходила уже павой-лебедью вольная молния всей рай-партизанщины прозванная «Гроза и Радуга Оккупации», тройная кузина рай-председателки и смежная дочь Ланового – Лань Злата.

– От свободы-сверкателей нашего партизанского всем движения уполномочена предложить! Батька, смелее лижи… – вовсе нечаянно слившаяся в одно направление фраза подняла вольный лёгкий смешок над несдержаной юностью златоносной ораторки. – Ну вы!!! Перестаньте немедленно гыготать там, в последнем ряду, а не то отзову от вас нашу Олесюшку и бойца-Страмаря – так вы вмиг поскучнеете! Так вот, предложение наше в том, штобы брать оккупацию за грудки и награждать орденами по нашему – за участие, за освобождение и за любовь!!! А не то им домой приходить, дети малые спросят ыз них – де была или там может быть был? Вот тогда напримет сразу будет видно всем на сто вёрст округ наших всем гостей. Скажи мне, Гектор Владимирович, как наш депутат, замаравший – мне отсюда видать! – белу рученьку нашей рай-председателки и моей кузинушке Ладе Синь: имеем мы полномочия на раздачу наград?

«Имеем… Чего ж…», хмыкнул в мягки пушные усы областной депутат Красин, улыбаясь в ответ, целуя меж делом омаранную им трудотерпную рученьку Лады Синь.

В народе вновь приветственно зааплодировали горячим обращениям и громко одобрили поведение чуть задыхающейся в счастье идущем через неё Златы Лань… Через какое-то время полез из-под трибуны весь скомканный Лановой Горобец с промокшим красным лицом и уж сильно распахнутым ртом.

– Га-га-га! Га-га-га-га-га-га!!! – опрокинулось встречь ему-труженнику полное обесчестие.

Безумно вращая вытопыренными зенками, Гор Саныч юрнул за штору на смену отумывавшейся уже и чопорно теперь поджавшей губки на его расхристанный вид умнице-Софьюшке. Лань Злата улыбнулась победно всем и полезла засаживаться под кленовый трибун…

Выступали потом и представитель от малосадовской партизанщины Александр Проймочка, и партизан-бабка села Тапыри Пелагея-Путятишна, и посланник от отдельной партизанской засеки Кроха Матвей Наизгиб, и легендарно-укосная блядь всех районных железных дорог Потриписка Иля Оленьевна, и многие-многие другие представители, да активисты ещё…

Ходил «на славу, да на позор» и Гнат от Аистовых Полётов партизанским известным сектантом. Иван же Васильевич, пребывавший на слёте качеством вольного слушальщика и инициатива-участника, скромно сидел в уголку, дрочил на губу соучастнице своей Аланье Рассветовне и лишь иногда подбрасывал Гнату какое-нибудь нужное или случайное предложение.

А как дело в гору пошло на обед, так проглянуло солнце во всю неба ширь, да на кажно окно! И Вовк-секретарь объявил перерыв заседанию…

* * *

В тот перерыв произошёл с Иваном Василичем лёгкий районный конфуз.

Уже с пухлых ушей второпях себе быстро раскуривая самосадову ножку навёрнутую, увязался он за какими-то командирскими ботами, маячившими перед ним над заслуженной в две полосы галифой, да и встрял напрочь – перепутал себе кулуар!

Боты те с галифами оказались пристёгнуты на ярой и активной поклоннице промежбабьей любви Маргарите Косяк, с пристрастием именуемой в нежнодевичьей среде Коськаю Моряком.

– Ой, Василич вошёл! – смехом вспискнул чей-т женщинский голосок. – Василич, здоров заново! Заходи!!!

Иван Васильевич стоял голым царём и озирался пристыженно сквозь нависший над ним бабий смех постороннего туалетного помещения.

– Да ты не журись, мы ж не выебем!! Свойски ссы или хочешь насуй!!! – подымался всё ярее смех в потолок вместе с редкими бабьими струями дыма из культурных цыбарок, и Василич осе́рдился.

– Ну вас нах, девки! Чё тута ржать?! Ну спутал – так што!! Не один свет, где коню шею вязать? Или дырок у вас недоделано, да дефицит?! – Иван Васильевич решительно сунул в зуб самосад и пошёл всей собратой нахальностью до пустующего кругло-очка.

Девки загомонили обрадованно, да забыли об ём через миг. А он добрался до места, пыхнул в нос себе с козьей ноги, вывалил своего ссать чуть не передумавшего от такого огорошения шланга и перевесил его отяжелённою головой в прицел кафель-норы.

– Ты, Василич, не горячись свой вопрос раком гнуть про не нам дефицит!.. – Маргарита Косяк сидела рядом с ним, дуясь в обширную задницу из-под спущенных галифе, и с интересом рассматривала его болтающийся, да всё не приступающий к делу конец. – Дырок тут понаделано стока – с лихвой!.. Было б сунуть чем в дырку ту, да попасть!.. Ты, к примеру, вот ссать собирался, как конь, а чиго же теперь сомневаешься?.. Ссы уже, мне же ведь интересно, поди!..

С зада красной командирки улюлюкнул в подструящийся к ней в меж расставленных ботов ручей оттопырист-катях.

– Прощай, обособившийся радикал! – засмеялась вслед ему раскоряченная над очкой Коська Моряк.

Иван Василич тоже поослабленно хохотнул и тода уже дал струю во всю мочь.

– Ну ты, Василич, и ссать! Моя даже промокла пизда! – в восторженье взвелась товарищка-женолюбивица, и заметила: – А я редко ведь стропалюсь на какой-нибудь хуй!..

– Так может, пока встропалиласа, так и задуем тиб..бе… – Иван Васильевич азартно стряхивал последние капли с конца, чуя, как пребывает в ём сила небесная от всюдубабьего необычь-окружения. – Чего попусту нам тут торчать?

– Я ж иш..що… не того… Не просралася!.. – Маргарита усиленно дулась, стара́я скорей освободить свой проход от тяготных дум.

– Ничего… Не стремис… – Василич поболтал балдою у ней по большому «армейскому» рту. – Раскрой, матросская твоя душа, поширей!.. Пока так войдёт…

Коська Моряк засмоктала с некой задумчивостью на лице над Ивана Василича влезшей ей в ярко-окрашенное отверстие рота вздутой залупой. Иван Васильевич счастливо водил ладонями у неё по щекам.

– Ну, давай!.. Обернись-задерись ужо… – он явственно пукнул с усердием и отодрал искусственно алые губы командирки от вставшего в рост типерь уже своего торчуна.

Та торопливо завелась, становясь в оборот к ыму: «Щас… сподотрусь…».

– Уже некогда! – Иван Васильевич доворотил в один мах хорошо заголёну белую сраку к себе и наставил ей в копец голову. – Стерпишь, Марька, в перделку пробоину?

– Всё ж бы может добрал до пизды?? – в надежде естественной вопросила Маргарита из-под живота. – Ей же тока срала, так и так уж ей перепало усердие!..

– Неча тут горевать! – поставил туго свой клин в напачкатую тёплым смехом иё растревожену дырку Василич. – Чай, типерь ей всего ничего!..

И зачал совать-запыхтел… Туго шло, хорошо, да промазано – Иван Василич покряхтывал на всю уборную, а как влез, так впротяжную бзднул, што все ещё бывшие девы женского полу сызнова над им тута зашлись:

– Василич, беда-в-сарафан, твоя жопа взорвалась назад!

– Шей теперь, латку ставь!!

– Скупи на вермаге шелка – парашют пошей на прорех! Полетишь!!!

Но Иван Василич не слушался более бабьего гоготу, а усиленно пёрся своим в растопыренную разухабистую задницу Маргариты Косяк. Волосатая оторочка иё мехом грела яйца иму, с подмых на командиркину спину плыли круги по гимнастёрошной ткани, а дородная грудь хутбольными баловствами прыгала, отвисши, внизу…

Иван Васильевич сильно стучал худой жопой своею вперёд, в девкины телеса и всё сильней и сильней заходился в восторге, держась, подпруге подобно, за вздёрнутую Маргаритыну портупею. Кода всё уже употелось внизу, промеж ихних двух срак, и кода Коська Моряк принялась не по-бабьи ворчать, да порыкивать от наслаждениев… Василич тихонько заржал сумел-жеребцом и быстро-бойко затряс внутри теской принимающей Марькиной задницы собственной жопою… Маргарита Косяк резво охнула и обмякла в тревожких толчках о зеркальную гладь сортирной стены…

– Вчистил Василич Марухе иё дымоход! – поднялся весёлый ржач промеж девок и баб. – Понастроил перделку на ударный режим! Чево тебе, Коська – в жопе боле не жмёт?!

– Щас умоюс, так и покажу т..тибе, кому и куда тута жмёт! – лениво парировала, разгибая спину и трогаясь бумажкой за попачкату задницу, Коська Моряк, выделив чьё-то особо смешливое лицо в девичьем кругу. – Чего вертишь, Сиренька, своей целиком? Вот в вечор возму улижу!!!

– О-ой! – пискнуло кто-то в толпе с угрозы иё на общий заново смех.

Иван Васильевич уже, ухмыляясь девичей задорности, обмывал от природного зад-глинозёма пообвисше достоинство на женщинской умывалке по перед шик-зеркалом в полстены. Рядом курила в высок-потолок и подавала душисту омылку иму здешняя секретарка Настёна Алиевна…

Сборная стоянка

Назначено было – собрать последнюю, крайнюю точку народной воли, чтобы спроводить угощённую оккупацию в дальний по самую родину путь. На засеке потайной, в угодье лесном Мехостриженье организован был прощальный пункт, центр организованных вылазок особого значения, пошедший под кодом “Девичий Лукавый Взгляд” или в простонародье Гуцулочка.

Гуляли на том вольном пригорке у леса за пазухой самые разные ярки звёзды таинственных орденов и заслуженных незадаром медалей: были многие из округ вёрст на сто по радиусу, звались гордо уместниками и себя ощущали нечайно хозяевами; а многие ж были и с очень задальних местов – Урал и Калмыкия, Сталинград и Ленинабад, Оленья Карякия и Подсолнечный Кыргызстан, Раззатризавешенско Поле и Окойдытька-Батька Балаган – засылалось с таких краёв и местец в партизанский ковчег, што порой коллективом всем устремлялись в одно обучение наизусть произнести те места, которые кой-кому теперь из своих всегда Родиной.

Немецкий же бесхитростный эшелон отходил тропами-дорогами разными – железными, древесно-понтонными и межгород-булыжными. Разными пользовалось немецкое командование способами связи своей – от подземных свирепых электричеством кабелей до воинствующих развед-проституток и жалобно-несовершеннолетних резидент-югендов. С разных концов получало себе напутственно-сопроводительное подкрепление от прогнувшейся аш Курской Дугой советской армии. И по разному во всю партизанскую мощь их, немецку полюбовную силушку, безотчётно ебли…

К примеру, снег уж местами сошёл, было… Вёдро стояло по небу, а над всем полушарьем силой кружилась весна, оторачивая в лёгкий дым всё у того неба увиденное… Тогда-то и занялось. Незаметным для карт хуторком Осоловёшие пробиралась одна немецкая танковая дивизия, рассматривая внимательно в узкие щели у редких прогалин закат. Так бы, небось, и ушла к себе до дому в тыл не спроваженной, каб не сидел торчмя посаженный на заботу ту в Осоловёшках один малый чудо-пенёк. И годов-то ему – тьфу! – ни в один бинокуляр не рассмотреть… И штаны ему выданы-то были лишь по нахальной нахальности!.. И матерь родная его гоняла ещё за регулярные покражи блинов горящих со сковороды… А поди ж ты, вполне даже управился, как на месте вложенный культурной программе той гвоздь!.. Побёг, да доклал, подтягнул помочи, да грамотно изложил, подтёр нос, как мамка не учила, помощью рукава, да с порученьем и справился: прознал партизанский отдельный отряд про прощанье-дивизию… За решеньем на пору ту не затягивалось, принято было уже загодя ждать – полк-поспеха-ласа тихо-мирно дорогой пошёл нагонять с трёх обычных сторон: с востока и ещё с юго-севера.

Проймочка Сегод Балахвар север-крылом шёл со своим вольным взводом налётчиков. Отрепин Максимка Станька, военный умелец и серебряный алеут, в два уса тянул за собой югом стременного стрижа меткарей. Сибирский партизанский вождь дед Бабай с Натальей Ломко́й заодно вёл центр-проводом кроху-отряд весёл ломкачей универсал-бортников покрывших как-то землю-мать матерьним смехом своим всецело ещё в ту войну…

Но и немецкий танковый пилот хвост прижал, как почуял… Заартачились отвесно прицепы, да заходили нерв-мускулы промежтанк-тягачей. Вздыбилась санитарная матрица-ограждение, разошёлся веером клин… Забыла по небу дышать в напряжении от предчувствия небывалой любви весенняя озори-горизонт молнийная гроза…

– Данте, Данте, я Сталь! – докладывала по одному из радионаушников немецкая танковая любимица, борт-офицер звена Тиер Штрассе. – Нас накроет снегом весной среди этой полесской гостеприимной глуши! Будьте осторожны всемерно, воздух проницан уже просто ласкою!..

– Ничего, борт-офицер, не горюй! Хочешь – вымой хвоста и отдай приказ адьютанту-ефрейтору поунять дрожь в коленях тебе посредством всовывания градусника какого найдётся на предмет разности температур! – отвечало со всем беззаботием ей дивизионное командование в халатном лице тайно внедрённого в дивизионный комплекс узбека Ильича, служившего в танковом немецком соединении под странной совсем не немецкой фамилией Штиберлиц…

– Данте, Данте… идите вы нах!.. – сгоряча борт-офицер укусила мундштук радиофона и образно плюнула сквозь микрофон. – Я входила в Полесский синдром, когда вы были ещё очень маленьким и подкладывали в пелёнки для мутер своей “горячих собак”! Эта нечеловеческая комедия развернулась надо мной и прошла через всю мою жизнь, я научилась здесь чувствовать воздух спиной и чужие мысли влагалищем, а вы бормочете мне в шлемофон про градусник и про разницу температур… Если мы сегодня выберемся из нежно проистекающих уже по наши ленные души ласк, поверьте мне, моё вы командование, я промеряю разницу температур у вас в глубоком анале и на penis-навершии! Всего доброго!!! Удачи! До связи! Прощайте…

О том, как полезно всегда доверять собственной женско-ношенной силе выверенного в боях офицера и как не полезно иметь в голове развед-внедрением узбекский суфизм в виде трижды героя Советского Союза, лётно-танковая немецкая дивизия узнала спустя всего каких-нибудь полчаса…

На окручивание закрылков обороны санитар-кордона у налётчиков и меткарей ушло не более пары-тройки каких ребята-наваливаний. До идущих центром немецких штабов только лишь пошли доходить вести о случившейся над девизией накатистой лихости, а налётчики и меткари уже шли на приступ к основа-броням, оставив позади своих увальней, жахалок, дрын-наставленников и опута-девиц для полного овладения лакомо ласкаемым обережно кордоном. Крепко взятая под закрылки дивизия неосторожно выставила незащищённым техник-одеждою требующий сноровистой меткости и ладна подхода напружинный зад… Тут робя-центры, повалистые сибиряки из терпеньем проверенных и подвалили в как раз под ту саму пизду!..

– Ебанька-Станька!.. Давай… Ка-ра-ш..шо!!! – смеялась над всем от души на задней буфере танка пластаемая звеньевая колоны и борт-офицер Тиер Штрассе. – Говорить было им мудакам – пушистый пиздец понюхал нам след! А ибуцца ж типерь и они со своими командами!.. Ванька… другь будом… еби!!!

– Неуважительно всё ж… так это… о командовании своём… – сопел в две ноздри над ей Иван Задэрихвыщенко, хохлак-увалень, влюбляясь у жизни своей налету в прекрасную немку и даму, похоже, его ночезвёздного хохлацкого сердца. – Тиерка, в коленях спустись чутку, да жопою дай, ласка будь, до моего вострука поплотней… Скоро уж, чую, нас настигнет первый завет…

Рядом совсем с Тиер Штрассе ебли юную красавицу-лётчицу танка Зольду коренастый зауральский ласкун Антимир и протяжный в занапрасную улыбистый тувин Оглобля Рост. Зольда Либке прошла с Тиер Штрассе вместе пол Белоруссии, спала лишь с командиркой своей в одном танке и ела часто из её мягких ладоней или с красиво торчащих обострённо в разные стороны упругих грудей. Теперь оттопыриваться двумя сторонами на раз пред глазами своей небесно-возлюбленной и затаённой ревнивицы доставляло юнофурийному нраву Зольды особый истяг… Тиер Штрассе касалась иё разлетающихся локонов губами лишь изредка и делала ужасно-прекрасные глаза на лице от напора Ивана, от вечных Зольды измен и любви, и от приступов всё сокрушающих чувств сразу ко всем в одновременье…

Соседним танком ебли оккупанта Гарфилда Гретхена, расположившегося на верхотуре у башни спиной и ничком. Были заняты: Айя Пролюбова – Волооконская девственница, Светлоглаза Орфеида-Даль – новаторка из Заполярья, Ла Ньян Дзэт – секрет-наблюдательница от Лиги Людей. Ебать получалось с лихвой – немецкий егерь-летник, танковый пилот-командир, выдался полностью сам и лишь налево-право раздавал девкам свой хуй на терзание, как на приветствие – с иго уже по второму разу пульсом билось, текло по их ртам развесистое молоко…

~*~

Есть на мал-Осоловешах двурядный клин – сосенковый борок в две протяжные полосы за юго-запад околицей.

В том двурядье встрял раком и теперь во всю гузку таранился степняками Калмыкии промежтанковый батальон тягачей немецки подтянутых и полесски на дырки проверенных.

Внуки златоресничного Будды, кроха-свора обособленного образования “Звезда Человечества”, наддавала глубокий напор в глубины германских стройно-белокурых механиц и затягивала в тихари инженеров, да тягач-мехарей.

– С Тибета привет! – ни с того говорил, как всегда, лама Егор Дери-Бана промышленной офицерке Лайзе Мерседес, стыкаясь с ней в прохладной весенней тени на полушубке иё переливистом, наброшенном прямо на отсталый от прошлой зимы большой снежный сугроб у сосны. – Глобальное потепление крыши мира грозит утопить нас с тобой уже полностью в настающей безбрежной любви… Ты как – ещё держишься?!...

– Не всегда… – отвечала ему четырёхкратная случайная внучка известного немецкого конструктора, как звезда всегерманского счастья, охватывая обнажёнными щиколотками буддиста-попа за мохнатые тёплые ляжки, впуская на недр глубину своих его входистый противовес. – Я сама уже многое в состоянии становлюсь растопить из-за нашей с тобой беззастенчивости! Наддай горячей!!! Брошу всё и на снег про-ис..с-ст-е..ку-у-у…

~*~

Да с самих Осоловёшек налетели робяты просто охочие – пособить! Но тех с обеих сторон-соучастниц боле самих попереебли по недаразумению в окорот-недосмотру…

Иван Васильевич в переделке участвовал рулевым краснознамённо-алого фланга девичьей укромки от севера: и со всем ему присущим аккуратным вниманием глядел в перделку типерь до отважной дойчланд-казы Ден’Либер Шнитке, ответственного канц-секретаря всей дивизии, танковой полевой наводчице на досуге и фее музыкальных опер мирного времени всей Северо-Восточной Европы.

Ден’Либер обладала выбритой в струнку промежностью и талантом любить на весу. От этого удовольствия Иван Василич уже битый час-другой стоял среди поля прогнутым дугою конём, стояка нагоняя то в перед, то в зад, а то и в лихо навдруг опрокинувшийся рот своей новой немецкой военно-полевой пассии. Выгнутая ласточкой Шнитке молча сосала иму то рот, то залупу, то разрыв гимнастёрки на извечь-загорелом плече и тонкими стройными струйками из выбритых губок аккуратно оформляла каждый свой лёгкий нечайно-надлёт…

~*~

Так сдержалось ретивое отступление доброй памяти танково-немецкой дивизии “Вольный Рейна Привет!”, которую шукали с несколько жарких дён всем Германии главнокомандованием и нашли опосля в крайне растрёпанном и понеприбранном состоянии брошенной на перепутке одном с надрывающейся sos-радиостанцией и с горьким внутренним сожалением об откате уже в леса невидим-бригад провожающих партизан…

А были ведь и другие тактико-сердобольные, куда как не менее важные направления.

~*~

Теплушку вагонную взять из жизни железно-сталелитейных дорог. О ту весну как наги́бало немецко командование древнюю силу и прознало нечаянно себе ту уж дуже могучую теплушечью сласть… Да как стало с..сибе оборудовать на каждого третьего даже какого-нибудь обер-младшего офицера из живого тепла дикий вагон в насквозь-дощат эшелон…

~*~

Или ту ж, на память приходит, знаменитую Ди Пи-пи, “Der Prostituten Post-Stalker”, почту воинствующих германских блядей, беспощадных в пламенных чувствах и столь же нещадных в своих безотказных либер-проистечениях… Как никогда немецкая армия той весной нуждалась в половой связи оскучавших тылов и страждущих передовых! А тут и встревал в разгорячённый связной стык-промеж партизанско-партейный перец-катализатор серьёзного обострения огневых вопросов всеобщей любви…

~*~

А то и сам фронтовой перекат по белёсо-Полесью вспомнить не грех… Ведь на стычке у трёх тех автономных краёв – Советской с Немецкой Армий и Разгул-Партизанщины – случались вещи порой перехватывающи и через последний у чаши безсмеха вершок!..

Опленение

Третий год обучения в медицинской реальной гимнасии показался для Оленьки Детляр пролетевшим за миг. Приютивший её областной городок обходился с ней ласково, вежливо и занимательно, как и обычно случалось с ним. А преддипломный курс был насыщен делами невпроворот, да и короток.

И потому оказалась в том весеннем кружащем голову озеленении Оленька уже врачом незначительной категории и полностью высвобожденной до осеннего поступления в институт человеческой птицей.

С месяц держали ещё подружки её по училищу – забавлялись в стенах ставшего домом родным общежития, ходили по паркам и улицам, строя милые мордочки населению, да ночь напролёт читали Есенина неизвестно зачем.

Но Оленьке про себя уж давно куда более мил был Иван Сергеич Тургенев, потому как чем-то собой напоминал он её далёкого батьку-отца, дом и матушку с младшим братиком Снеженем. И в очередной как-то раз сердечно сжавшись над «Асенькой», не вынесла больше Оленька – отложила бумаги страницы к себе на постель и на следующий день была уж в пути по дороге домой.

Исполненные заново вернувшейся из промышленной командировки жизнью Аистовы Полёты теперь неожиданно для себя разрастались в район, и молодой специалист в большой был цене. Считала Оленька, что у мамы, да папеньки в самый раз ей случится пожить-поработать в жаркий летний межобразовательный срок.

* * *

А запредь до того две весны учудили Митрий Солдат с его жинкой Красой, да и донечкой тож…

Было так. На спор пошёл всей горячей поре уже вслед Солдат Митрий Лукич умыкнуть у Прекрасной Армии под носом к себе на совхозные трудодни организационно образцовых работников пронемецкого воинства.

Был деревенский портняжка всю свою жизнь Митрий Солдат, охотник по малому, да спокойн-рыболов. Имел жену-умницу, Красу Беззаветовну, которая доводилась ему одинаково супругой и матушкой. Матушкой же доводилась она и их голубоглазой взрослой уж дочери, которая звалась Лада-Краса. Все втроём они жили мирно вполне и всегда, пока в тот как раз переполох не подвело под хвоста Митрию подпруги шлею.

Лукоил Мудр Заветович произнёс: «Зря ты, Митька, мне тут нахиляешь политику партии! Мы с тобой оба были в отгулке, пока всё село по фронтам, да по промыслам добывало себе у любви ратные подвиги!». «В отгулке?», не согласился Митрий Солдат, «А кто по-твоему должен беречь был приют и направленность верную для гостей оккупации? В отгулке? Да знаешь, я…». И с наставшего вдруг горяча крепко пообещал Солдат тихий Митрий Лукич в смех вздымающемуся Мудру Заветовичу перебрать «оккупационны хвосты» и набрать в полон немцев «как грибов в твою страдну пору по самому́ слеподождию».

Хорошо… Набрать, так набрать. Но не так ведь и прост был совсем отступающий в дом к себе на Германию гостевой эшелон! Многие из гостей, отдав должный им «визит вежливости» норовили ведь уже поскорей умыкнуть к своим добрым на пивной хмель домам… А в селе Аистовы Полёты и вовсе тьфу-дислокация: лишь гарнизон-отделение в каких-нибудь пять пронемецки настроенных душ!.. Приостановить, а местами и полностью устранить, немецкое отступление в таких условиях – задача, спор позабыть, архисложная…

Но Митрий Солдат приступил же ведь тоже крута́, через крайний промер… И в арсенале иго было вроде как и ничего – собственные дочь, да жена. Да как справился, о том песня отдельная… А удалось! Мудр лишь руками развёл: осталось в селе всё стоявшее гарнизон-отделение на глубокий присест в трудовую основу.

И Фриц Шнайдер теперь сторожил у совхоза мастерские врата, а Апперитив Неккерман норовил подсидеть всё начальство совхозное. Даже Отто Вольксвагген, молодой лейтенант, гепард и горячая кровь согласился контракт заключить на три года семнадцать дней, и из далёкой Мутер-Германии родная сестра-близнец ему, походный лейтенант Иллеринце фон Паулюс, герла-молния, пообещала как можно срочно высвободиться от воинских дел Западного Фронта и прибыть на сердечную выручку из такого пленения…


* * *

– А и вытянулась же ты, лада-Оленька! Ровно твой стебелёк! Или в городе кончился булками хлеб?! А то может не модно стало кормить несовершеннолетних детей, што осталась одна лишь душа на глазах? – смеялся Иван Василич Детляр, охаживая по сторонам, словно невидаль дивную, улыбающуюся на него дочку Оленьку, стоявшую среди родного двора с крохотным чемоданчиком в полупрозрачных руках и с лёгкой плащ-накидкою перевитою через локоток. – Ой и Оленька! Ох и красавица выросла ты у меня, не знаю теперь и в кого!..

– А ну кыш, суровая глупая власть, от дитя!!! – нагнала Марья Гнатьевна супруга свого от возникшей у них во дворе светлой радости. – Нет бы ношу забрать-подхватить, да приголубить ребёнка, так он…

Марья Гнатьевна припала к Оленьке, старась не мокнуть лицом. Счастливая Оленька чуть растеряно пыталась видеть их сразу двоих и прижимала свободной рукой бьющуюся тепло голову матушки к своим обострившимся на стороны соскам.

– Да куда ж приголубить-то тут! – ёрничал батька-Иван, оттого всё, что слёз не любил отпускать от себя по ненадобности. – Ты всмотрись-то, всмотрись! Дочь тебе подменили, аль нет, в тоём городе! Мне, к примеру, таку красоту поцеловать, так три года надо знакомиться!

– Папа! – Оленька всё уронила из рук и бросилась к Ивану Васильевичу на шею.

– Ну ты што… Ну ты што… – бормотал ещё вовсе неумно совсем Иван Василич, чуя всё же злой лук на глазах. – Ну здравствуй, неоценень моя, Оленька…

– Оленька, Олька приехала! – закричало всей малой душой, рядом прыгая непонятно-щенком, возмужавшее за последний (третий свой) год их семейное детство – вынянок Оленькин и большой почитатель иё теперь Снежень Иванов сын.

А через три дня уже числилась Оленька старшею медсестрой в медицинском пункте нарастающего села Аистовы Полёты. Носила по домам повестки с просьбою явиться на диспансерный учёт профилактики, принимала немногих больных по доверенности доктора Иносельцева и вела всю немногую документацию деревенской лесной медицины.

* * *

Первый раз в своей жизни болел Отто фон Линце Вольксвагген в девять лет, когда выстроенный по собственному эскизу им самолёт перспективного в конструкторском плане направления «воздух-воздух» вырвался у него из рук и рассёк палец левой руки в хлестнувшую алую кровь. В тот раз он засёк время на кухонных с цейс-кукушкой часах и дал крови не более трёх минут на то, чтобы прекратить авральный поток и восстановить все системы нормального жизнеобеспечения.

Во второй раз приступ нездравия случился с обер-лейтенантом с той поры, как увидел нечаянно он на изумрудном речном берегу обёрнутую белой кисеёй лёгкого платьица Оленьку, глядевшую попеременно в вешние воды раскрытой на коленках книжонки и пробегающей мимо реки. Ветерок мешал Оленьке, играл чуть со страничками, да откидывал кисею на млечно-лунном бедре… И поэтому трёх минут на преодоление возникшей лихорадки в душе когда-то самолётоконструктору, а теперь немецкому обер-лейтенанту, мало сказать не хватило – восстановление нормальных жизнесистем вовсе в нём перестало предвидеться…

С того дня сельский скромный медпункт получил к себе в гости единственного хронического не поддающегося на излечение сердечно больного. История болезни Отто Вольксваггена, искусно вписываемая Оленькиной ручкой в медицинскую карточку, была поначалу просто странна и прерывиста, ввиду постоянно менявшихся симптомов и неожиданных жалоб пациента, а после и вовсе превратилась не совсем и понятно во что…

* * *

– Ольга Ивановна! Умоляю вас и настаиваю! – Отто Вольксвагген сидел перед Оленькой обнажённый до пояса на врачебной кушетке и пытался поймать её взгляд устремлённый на его поросшую золотистым пухом грудь. – У меня бронхит третьей степени по классификации Шульца! Меня душит кашель ночами без вас, и мне нужен покой!..

– Отто, вы не могли бы дышать чуть спокойней? – Оленька блуждала прохладным блеском стетоскопа чуть ниже его шеи. – А сейчас замрите совсем, если можно, пожалуйста!

– Ольга Ивановна, я замер в тот момент, когда лишь увидел вас! Это лишь отголоски былого дыхания… – немецкий порядок пламенно прижал к своей груди чуть вздрогнувшую ручку Оленьки и тут же пустил. – Приступы таха-кордии извели меня сегодняшним утром, а вы утверждаете, что я здоров! Я не могу уйти, не получив оказанной помощи!

– Отто Волькович, не крутитесь, пожалуйста! – Оленька улыбнулась ему прямо в глаза. – Я выпишу вам всё, что возможно! Успокоительные пилюли помогут вам преодолеть нервный криз…

– Ольга… милая Оленька! Пропишите мне, пожалуйста, вас! – гепард-офицер накинул китель и расстегнул форменные штаны.

– Что?.. – Оленька отвлеклась от рецептов. – Отто, вас беспокоит что-то ещё?

– Да, и очень давно… – молодой лейтенант вынужденно рекогносцировался на ходу. – У меня дисбалансировка – неравномерный провис тестикул-области! Вы бы не могли посмотреть?

– Какой ещё неравномерный провис? – не выдержала и улыбнулась на него Оленька. – Отто, вчера на демонстрируемом вами месте вас беспокоил лишь лёгкий зуд, и итоги нашего с вами совместного обследования привели вы помните к какому финалу!

В углу Оленькиной приёмной комнаты не сдержался и хохотнул неотступный денщик Отто Вольксваггена пышноусый Фриц Шнайдер, втихомолку под жгучий чаёк поглощавший сладкие пилюли прописываемые Оленькой его командованию и списываемые каждый вечер в его единоличное распоряжение.

– Оленька Вановна, вдует он вам! Усом чую, што вдует! Он с утра уже вами больной, как решённый по горенке мыкался! Гнали б вы его ещё с приступок, а теперь, поди, поздно уже!..

– Отставить, фельдфебель, улыбки в усы! Шутка потребуется, когда я прикажу! – воскрикнул Отто Вольксвагген и тут же сбавил лихой оборот, обращаясь за пониманием к Оленьке: – Хулиган…

– Нет, Отто милый, он прав… – Оленька словно нечаянно вдруг опустила глаза, натыкаясь взглядом из-под ресниц на оживающий и побалтывающийся в стороны хуй. – Вы совершенно не беспокоитесь о своём здоровье… Вам нужно… измерить пульс… Позвольте…

Она чуть сжала в ладошке разболтан-конец и внимательно вслушалась в лёгко-тревожное биение сердечных ударов в наливающихся силой жилках горячего агрегата.

– Так и знала!.. Предельные аритмия и частота… Вы на грани агонии! Отто, ляжьте немедленно и не смейте вставать до тех пор, пока не успокоитесь полностью!..

Отто Вольксвагген молниеносной решимостью растянулся на врачебной кушетке, и стоящим от него остался лишь прущий из разверза ширинки гладко выбритый хуй.

Оленька присела рядом на краешек и взяла в полупрозрачную нежную ручку скрытую плотью большую головку раскачивающуюся на упругом стволе. Она сильно стиснула и потянула вверх, через кожицу чувствуя мягко-налитый шарик заполнивший весь её кулачок. Отто застонал, как почуявший весенний ветер иззюбр.

– У вас здесь дисбаланс? – Оленька мягко положила другую ладошку на яйца ему. – В самом деле – справа немножко длиней… Как же я не заметила… Так не больно, больной?

Она потянула его по очереди за каждый провис и принялась побыстрее натталкивать кулачком вверх и вниз по стволу. Фриц Шнайдер отставил аллюминиевую кружку крепкого чая, вытер усы и подвинул поближе свой стул, наблюдая процесс исцеления его личного и по-молодому беспечного главнокомандования.

У «больного» от счастья строилось в глазах… Отто Вольксвагген всё заметней дышал, ловя каждый нежный заботливый взгляд изредка даримый ему милой Оленькой…

– Ничего-ничего… Вы не так уж опасно больны… Сейчас поцелую, и всё пройдёт…

Этого от Оленьки немецкий обер-лейтенант никогда не сносил: только лишь розовые губки её чуть коснулись оголённой ей крепко вздутой головки, как первопричинный член его дёрнулся раз… другой… Оленька улыбнулась глазами, натягивая мягкий ротик на уж очень большую у Отто залупу и пропуская по кулачку идущие по стволу конвульсивные толчки… С пушки дунуло в ротик ей так, как будто настойчивый пациент не приходил на приём целый год!.. Оленька терпеливо сосала конец почти с полминуты, пока бьющий фонтан не утих…

И всего только через пять каких-то минут, когда Оленька было собралась уже вручить рецептуру и выпроводить милого симулянта за порог, его единорог восстал заново во весь рост над так и не поднявшимся ещё лейтенантом и потребовал снова пристального к себе внимания…

Оленька сняла трусики и распахнула белый халатик, присаживаясь на живой инструмент. Её ножки сжали коленками Отто бока, а аккуратно подстриженные кустики на лобке скрыли от всех глаз внырнувший под лоно ей хуй. Она опёрлась ладошками в его золотистую могучую грудь и посмотрела в окно на солнечное весеннее небо с проплывающими по нему облаками…

В глазах Отто Вольксваггена смешались в одно облака и легко взлетающая над его животом белокрылая Оленька с маленькими прыгающими сисечками и в своём чудо-халатике…

* * *

– Разрешите доложить, господин обер-лейтенант, мне ещё как вас младшему в звании!

– Докладывай…

Вечерело уже. Голая Оленька стояла, облокотившись на столик и выгнувшись в стройной спинке. Отто Вольксвагген сидел в остатках носков обессиленный в приёмном кресле, курил. А Фриц Шнайдер, утративший только нижние предметы из гардероба из своего, держал за обнажённые бёдра Оленьку и уж по третьему разу «докладывал» своего млечного сокровения ей в глубокую нутрь…

– Ёд-д-дерный бобррр!!! День весь вас отыскать! А оно тут ибъёца в углу! Простьи-тутка полесская жалкая! Я!!!

В распахнутых дверях приёмной сверкала парадной немецкой отточенностью герла-молния отважных походов за солнцем вслед лейтенант Иллеринце фон Паулюс, схожая с братом родным как близнец одним лишь пламенным нравом. Разбитые на стороны смоляные пряди её тонких волос выдавали край всякой взволнованности в беспорядочном оформлении чуть бледного лица с бездонною чернью искромётных зрачков.

Прибывшая на подмогу и выручку брату герла и в действительности промыкалась добрых полдня по селу, пока ей только с помощью славного резидента Германии в русском тылу, не-в-счёт-югенда Юллер Фон Штанце или попросту Юльки, не удалось, наконец, выверить местонахождение Отто. Юлька же, бывший германским сыном полка и внештатно-девятилетним сотрудником немецкой разведки, как-то ещё в свои пять был частично перевербован в полесские партизаны на тот миг очень балованной дочкой Ивана Васильевича Оленькой через угощенье брусничным вареньем и показом из-под платья долгие пять минут самого краешка иё заветной мягкой пизды… Потому он направил Илли по адресу верному, сказав прямо – «В медпункт!». Но рукою медпункту тому махнул прямо в другом направлении, и изведённая тоскою по брату уже офицер была вынуждена к ещё получасовому изучению русского языка через припоминание иго матерных наречий…

Отто Вольксвагген вскочил и тут же упал, запутавшись в бренных носках и штанах под ногами разложенных. Фриц Шнайдер стремительно вытянулся во фрунт, торча навстречу только что отстрелявшейся, мокрой и раскачивающейся балдой. А Оленька выпрямила спинку, обернулась, и сразу узнала Её…

– Илли?..

– Ольенка?..

Знакомые лишь по отрывочным строкам из писем и рассказов Отто, они, похоже, знали друг друга всю жизнь… Сияющая своей светлой мягкою обнажённостью Оленька подошла к Иллеринц и коснулась спадающей на лицо непослушной смоляной пряди. Западный лейтенант коснулась горящими губами её прохладной руки.

Через мгновенье измученный о бесконечность походов по тропам безумной войны лейтенант Иллеринце фон Паулюс пластала прекрасную Оленьку на полу кабинетика, лихорадочно обрывая на себе лацканы колючего орденами и боевыми нашивками мундира. А немецкий весь плен стоял с двух сторон от извивающихся по полу тел и в изумлении забывал держать крепко закрытыми рты…

~*~

Очень удачно коленка пришлась Оленькина обнажённая, что уставилась в нечаянном сопротивлении Иллеринц прямо в пах. Не успев снять с себя пропылённых дорогой стрелок штанов, Илли терзалась вся распахнутою мотнёй по этой коленке, и шёлк нижнего офицерского белья её всё видней промокал между ног, обрамляя коленку у Оленьки причудливо растущим влажным пятном…

Илли металась губами с шейки Оленьки на стискиваемую в жадных ладонях грудь и обратно, а когда потянулась к губкам вздрагивающего и вздыхающего в неге ротика, то в трусах её стало тепло, как у мутер на коленках когда-то давным-далеко…

Илли зарычала, как гром роковой, впиваясь в любовь нежных Оленьки губок, почувствовала рванувшийся навстречу ей маленький язычок и вся затряслась ходуном над втиснутой в пол ею Оленькой…

~*~

Добытый из планшета походный страпон – чудо немецкой конструкторской мысли и бессменный товарищ по партии Иллеринц во всё время войны – очень кстати пришёлся и Оленьке. Оленька улыбалась, вгоняя всё никак не утешащейся Илли по её настойчиво-требованию «прьямо в зад!». Илли крепко держала Отто губами за хуй и сосредоточенно слушала весь немецкий доклад положения, прерывисто излагаемый братом. Фельдфебель Фриц гладил её по дрожащей спине, утешал: «Ничего-ничего, моя тонкокрылая бабочка, щас попустит ужа…»

~*~

Выйдя немного из любовного ступора, оглядевшись по сторонам и примя к сведенью брательный доклад о пленении, Илли пришла в свирепую ярость. Отобрала у Оленьки влажный исходящийся смазкой страпон и устроила без перебора уж всем рядом с ней оказавшимся…

~*~

Когда утро случилось уже той весной, лежали в ряд все на вид непригодные полностью. Оленька с самотыком тем и с Илленькой в обнимку совсем. Сбоку к ним вверх ногами Шнайдер Фриц. И уж вовсе никак не понять, где очутился Отто Вольксвагген – на виду и не на виду, половиной какой-то под девками, а в руках невесть откуда и взявшийся скромный труд его соотечественника-оппонента Карла-Либкнехта Маркса «Капитал».

Отто первым, как самый страдавший от тесна уюта, очнулся и собой побудил сразу всех. Солнце не заглядывало ещё через край кабинетна окна, но уже золотило причудливо по верхам стеклянные полочки с блеск-хромом ланцетов и градусников. Он ещё пытался придти в себя и смутно ужасался факту прозрения на ушедшую ночь, припоминая с трудом, как использован был жизненно правильно, но политически всё же неверно книжный томик трудов довольно известного Мастера…

Но она не дала ему дальше очухиваться. В две руки с двух сторон сестра и любимая схватились одним временем за его липкий после вчерашнего болт. Засмеявшись они отпустили также одновременно и чуть не столкнулись лбами над мигом вспрянувшим корешком…

Занималась заря первозданная, когда Оленька с Илли облизывались текущим по губам молоком и целовались на брудершафт через спускающий стяги отвоевавшие хуй.

– Ольга Ивановна… Оленька… Вы по правде согласны пойти за меня замуж?

Голый Отто Вольксвагген был просто жалобен в своей мальчишьей потребности.

– Согласна… – улыбнулась ему только Оленька.

В тот момент и ожила радиостанция комнатная, что пылилась уж несколько месяцев на подоконнике по причине утери какой-то своей внутриламповой связи. Два серых динамика воркотнули, прокашлялись и на весь этот больнично-медпунктный покой произнесли:

– Дорогие товарищи! Сегодня как раз, не поверите, взят победный реванш! Сразу три наши армии были приняты с ответом почтения в городах и весях немецкой земли. Сразу отметим радушие их встречавших хозяев и подарок нам – Кенигсберг! Повидались с Европой, с Америкой заодно, был налажен Рейхстаг для предводителей гостевых орд и героев всех страстных фронтов. Этот день вас прошу не забыть, потому как в историю он войдёт, как девятое мая с демонстрациями и шарами. С Днём Победы, товарищи! С днём великой одержанной нами над нами же прекрасной победы! Всем спасибо. Задержавшихся в дальних гостях просьба скорей уж вертаться на Родину или хотя бы справно писать, вашу мать!..

После столь торжественного обращенья по радио в этот день транслировались только мультфильмы.

Эпилог. «Стяги светлого будущего».

Когда много писалось, то думалось, тут бесспорно – правда ли, нет? Пусть безмерно любимый читатель простит, што тут вклиниваюсь. Дело в том, что настал покаяния срок. Детляр – я. То есть то, што вам тут понаписано, всё на веру лишь было изложено безвестным антропологом-скотником по просьбе-наказу партейно-поповской и просто народной общественности Аистовых Полётов. И ответ стало быть держать мне.

Прямо сразу скажу – всех реалий дотошно придерживался, но не каждую ведь уследишь. Где и вышел пробел, а где строчка легла по косой. Оно и негожее, может быть, но оправдание: седьмым классом ушёл на Турксиб и впоследствии из надлежавшей мне образованности добыл только очки, предмет всей почтительной гордости не на одно лишь наше село!

А правда-неправда, тут всё же, наверное, сам попробуй возьмись… Как? Когда вроде ведь не был там и не видишь уж тех, кто умел бы там быть в той войне?.. Непросто, конечно… Тут что-то с сердцем… Как говаривал дед Лют Кузмич, ещё первой наш седой ветеран, «Анахату-то шевели, твою мать! Не то она рано-поздно тебя шевельнёт!». Верно, от нежданной любви увернуться сложней, чем от брызжущих пуль…

Будет время – всё станет не так. Возведутся мосты понимания, и наладятся стерни ещё небывалой любви. Станет мир очень многим широк, увидица то, что мечталось давно, да по тихому складывалось… Когда-то настанут крыла не только у вольных птиц аистов. В насквозь прозрачной душе красив каждый штрих… И вот тогда (ты всё ещё помнишь многое, dvar?)... вот тогда дети… будут… нас помнить… возможно… и кристально-волшебный флэймболл над изящным изгибом кистей вечной юности может быть сумеет увидеть и нашего пламени чувств нечайный отсвет…

Но ведь спросят ещё – чем же кончилось?

Зачем – «кончилось»? – отвечу тогда.

И поясню уж совсем почти что до конца.

…Прошло много лет с тех пор, как отгремела война. Оленька вышла замуж и уехала с Илли и Отто учиться в восточное Конго. Оленька училась на врача-гинеколога, Илли – на энергетика, а отставленный от армии обер-лейтенант Отто Вольксвагген на сионист-прораба светлого будущего. У Оленьки первый курс проходил в декретном заочии, поскольку навеяла ей та предпобедная ночь округлость животику и дополнительное внутреннее сердцебиение…

Но вот что во всей этой истории удивительно, так это то, что ебали немцы Оленьку вроде как все втроём, а ребёнка Отто Вольксвагген в приказном порядке утвердил считать только своим.

«Молод ты ещё, господин обер-лейтенант!», почём зря убеждал его рассобачившийся на местных нравах и бульбаш-картошке усатый Фриц Шнайдер в прощание, как расставались в Полессье, «Под себя жмёшь, имперский ты эгоизм!». Но обер-лейтенант не слушал в любую пору своего верного друга-фельфебеля, оттого как чем-то считал себя белее других. Как, словом, нацист. Поставил на вид лишь бравому денщику, как застрявшему напрочь в гостях и не желающему возвращаться на Фатерленд. Да подарил именные часы с надписью на исконно-арийском «Aum Bhakta&Aurum».

Так и жили потом. Обмолвлялись в наших краях ещё, на все Аисты, всем треугольником; а уж регистрацию брака проходили в той Африке. Сына назвали Ганс, дочь Махой, а Игнат и до сих пор партизан…

Unloading

The special internal thanks:

Letze Instanz (альбом Gotter Auf Abruf, 2004)

Ophelia`s Dream (альбом Not A Second Time, 2004)

Dvar (композиция «Ihirrah» (Ландыши), Roah, 2003)

Dark Tranquillity (композиция «The Endless Feed» (Бесконечная Подача), Character, 2005)

& all others…


Ангел Любви. Колхозная терма

“Ангел (суть, несущее Свет – ант. слав.-греч.) – существо высокочастотных энергий, свободное в материально-телесных проявлениях (формах). Обладает рядом уникальных способностей (temp-воплощение, динамическая визуализация, интенсив-реорганизация окружающей среды, etc.). Ярко выраженной отличительной чертой имеет высокий коэффициент светопередачи, вследствии чего оставляет за собой во времени/памяти след любви, радости, понимания и др. проявлений душевного тепла.”

Малая советская энциклопедия. М. 2017. Т. 1.


Было лето и было тепло. Он любил, когда так. Он и зиму любил, и весну вместе с осенью, только летом – удобства особые. Очень многим из тех, кто понравился сразу навдруг, необходимости нет никакой помногу сымать: раз, и видно уже – пред тобой человек, жопа голая…

День обычный. Четверг, а быть может суббота. В этом редко разбираться пытался, а оно ведь и правильно: разве разница есть в какой день тебе чистым ходить? А у него в Чистый День забот полон рот, шутка ли – целый мир облететь! Ерунда дело, собственно: мир не мир, а укромный один уголок, золотая страна, если летом брать, когда в пояс тебе снится жёлтая зрелая рожь… Так собрался и так полетел.

Хорошо… ветер ввольную… Курится над полевым станом дымок: то издали слышно, как варится ароматный украинский борщ в котлах, бульба в чанах кипит, торопясь на встречу-свидание с потакающим ей хруст-огурцом, да вскипает из-под столов горилкою праздничный перца-самогон. Эх, и вдосталь же будет отведано! Ну да того дымка дух ему по боку. Дальше влёт, туда, где парит высокой жестяной трубой колхозная баня на утеху сердцам – женский день до обеда заканчивается…

Затревожился в просторной прихожей солнечной пустотой и на пороге уже раздевальни смекнул – опоздал. О-по-здал… опоздал… опоздал! Слишком долго кушак подпоясывал! Слишком долго брюхо растил на печи! Слишком долго валялся собой, да котейку по ухам почёсывал! А ведь любилось-то как поприжаться меж жарких боков в парной третьим лишним в самый женско-девичий разгар… Ну да зато…

Милая женщина с полной налитой грудью и пахнущими потом полей подмышками стояла одна-одинёшенька, уже раздевшись, у входа в душевое отделение колхозной бани. Не войдя ещё в душевую комнату, она источала напитанный солнцем, животно-лакомый запах трудового пота и свежести. Спору быть не могло: такой раздвинуть при случае объёмные белые ляжки её, да всмотреться в отороченное мягким мехом окно было просто одно удовольствие.

Действовал с напором обычным своим. Поднырнул под живот затомившейся вмиг жаром женщины, да толкнулся под лохматый тёмный лобок. И зазудело чуть внезапно у колхозницы и ударницы социалистического труда между ног. Женщина, так и застыв на пороге, качнула лишь бёдрами и томно потянулась всем своим несказанным телом. Он умом чуть не тронулся, увидев всю её грациозную недоёбанность от кончиков пальцев до ожесточённого меха под мышками заблестевшего капельками росинок пряного пота.

Но для начала приотпустил слегка. Женщина очнулась и даже вздрогнула («Ой!»), сама смутившись своего поведения, хоть вокруг и не было никого, кто бы мог усмотреть случившуюся с ней вольготную поослабленность. Стыдливо прикрыв грудь в охапку руками (невесть и от кого!), она порхнула влёгкую крепким телом своим в душевую, с пылу позабыла и душ тот нововведённый, пронеслась молодкой, да поскорей захлопнула дверь за собой в парилку, приуютившись в углу усыпанной берёзовыми листами с банного дня нижней полочки. Но странно чесалась пизда… Как хозяйка полновластная телу всему: то ноги заставила вытянуть, то потянуться опять, а то глядишь уже – и не сидит она, а лежит на мокрой отполированной попами полке. «Не уснуть бы тут…», женщине вздумалось, ноги коленками в стороны сами и подались. Пробует сжать – нету сил. Чисто сон! «Срамота-то какая!.. Вдруг войти поприспичит кому, а тут нате вам, как бригадирка-ударница развелась-раскорячилась на усладу и славу колхозную!..», будит мысль, морет сон – женщину бедную взял глубинный пот до всеобщего порозовения со стыда.

А как стали у ней от стеснения-невозможности розоветь и ягодицы на заднице, так тогда уже не утерпел. И на мокром горячем полке́ уж сполна взял своё. Не успела барышня на широкой ступенечке литые ноги свои под сомнения мучающие до предела развесть («Нет же, нет никого! И не может быть – все откупались бригадами! На минутку раскинусь себе в удовольствие…»), как он самым невежливым образом влез ей по самые яйца в пизду. Дама будто просохла вмиг среди мокрой парной, а потом взмокла сразу уж струйками, и вовне, и внутри… «Ох-хо-хонюшка!.. Банник приявился!!!», прошепталось, как промурлыкалось ей радостно-жалобно, «Нас..с..с..ладить… Ой-ка, ой!!!».

Более из приличия, чем с желания, да и в радость какую ему, сердцетешителю невидимому, стала отталкивать и не допускать: «Нет же! Нет!». Прёт руками в невидиму грудь, ноги силится силою сжать, да какое уж там! Только крепче и глубже растёт в ней его естество. «Ох!», глянула случаем вниз к себе на дырень – порасправлены в стороны гладкие волоса, да распахнут, как от удивления, ало-розовый рот, «Ой же, нет! Ну, пусти! Ой же! Ой! Н..н..н…». А последнее “нет” и не выговорилось. Да и как его было произнести, когда на радостях вымахал в рост на всю пизду невидимка-красавец и до матки до мягкой достал. Так упёр в негу жаркой периночки буян-головой, что у женщины и горлом стал ком: куда уж тут “нет” говорить, когда из неё теперь получилось одно оголтелое “да…”. Банник: «Ладушка!..», ей говорит, «Разведись, не упрямься, краса!.. Мне в бока ведь жмёт!». От его тревожного шёпота слабость щёкотом вдруг пошла от колен. Раскидались коленки белые пухлые, навзничь легли, руки ветками оплелись о невидно-что, губы тянуться целоваться, а с кем? Не видать никого, да и не слышно почти… Только ходит внутри между срамных сочащихся губ крепко-ласков торчун-богатырь, да вжимает в полок тело ёлозом о зажатых грудей кругляши мохнатая мужицкая грудь. «Ебёт ведь… Ебёт окаянный!», впопыхах растворялась-темяшилась ещё в голову мысль, да отходила до сердца вниз успокоенной: «Ой… и… ебёт…».

Да и то сказать – ситуация нравилась. Ебли аж до пропихивания, глубоко, туго, кряжно. А видать было бы никому! И надумал бы кто вдруг войти, да-к оно увидать ли, когда тебя самый банник-невидим ебёт… Да к тому никто и не входил. И распёрло от этого бабоньку в чистый дрызг, аж вдоль лавки иё раскарячило. Уж она хороша! Колени раскинула до предела, дотянулась руками через все неудобства, да пизду вывернула за губки в разные стороны, чтобы невидимый хер крепче входил, а сама же вся через низ живота просто соком любильным спускается.

Он недолго и горячил – водил хуем туда и суда, тыкал в нежны бока у пизды, матку смущённую резво мял головой, да подныривал под невесть куда, где самый ох живёт – как с услады такой, от начала жнитьбы неизведанной, застонало у женщины всё под сердцем самим, да пошёл горлом вскрик, пиздой дождь. «М..м..милай!!! Милай!.. Милёнушка… миленький мой…», никогда не умел понимать: отличается плач от радости у таких с глузда-прыг особ? А она задыхается-лащется, да махает под ним навстречь счастью случившемуся поливающею полок пиздой. Хорошо стало враз и ему… Запустил струю теплотворную в разведённые недра любви. Даже вспукнулось капельку женщине от блаженства ей внутрь понахлынувшего!

Он же не отпускал враз. Вынул хуй из разверстой пизды и внимательно пронаблюдал жар последних конвульсий с ней стрясшихся. Хороша, да мокра! Аж языком ему щёлкнулось – так вдруг дело трудов своих приглянулось. «Войти…». «Дай, красавица-ласточка, мне пожить в тебе, а?». А ей же - ей-же-ей - всё равно! Ни согласия, ни несогласия от неё сейчас в жисть не допросишься: только смотрит улыбкой на небо сквозь потолок и в его голос ласковый вслушивается, как в небесный ноктюрн.

И тогда он понюхал красу, глянул раз ещё внутрь, раз на бабоньку и уже весь в напоре страстей лакомый мех её чёрной волнушки улакомил, да медовик-баловень как ягадку ту языком своим три раза крепко обвил. От незнаемой ласки вскинуло женщину вновь станом вверх на полке́, отхватило дух, да закачало ублажаемую пизду мирно волнами. Будто в сон вошла. Язык стелется по медовику, редко в ныр идёт, норовит больше из медовика сделать шишку торчащую розовую. А как стала та шишка восставшая сама лезть в рот ему, да дрожать до вот-вот уж любовно уссания, так и вник к своей ласточке-девочке в саму суть… Ещё вместе кончали: и женщина жалась пиздой, да поохивала, пустивши струю; и сам он с интересом вниз под свой теперь женский живот глядел – это вот красота!

А уж потом кому – жать, кому – спать. Полноединый телу стал командир. Звать как, понял – Глафирой Петровною. Из почётных колхозница, знатная. Взял за жопу теперь за свою. Бела, здорова, жарка. Нравится. Ну да жопа теперь позади – сильно не оборотишься. Он пошёл в раздевальню до зеркала – раскорячиваться, да смотреть, какая досталась краса походить.

Рассмотрел: хороша! Икры ниже колен до самих босопят загорелые, крепкие, а коленями как полоса прошла – там подол не запустит зайцев солнечных озоровать. По плечам только солнце побаловалось, да в запазуху с лица полукруг. А ядрёные сиськи висят белым-белые, по ним розовы, почти в ладонь кругляши чуть пупырятся, да в средине малины сосков зря торчат сосать некому. Пуп хорош, да глубок, и живот мягок, да закруглён. А из-под живота тёмный рус, треугольник большой – совершенно не видно пизды. Он колени тогда вжал до зеркала, подприсел, покопался руками в пизде, да за уши красу растянул во все стороны. Вот где ширь глубока! Залюбовался, глыбжее присел, клитор вздёрнулся… А тут на! Дверь от улицы скрип, да хлоп, и уже на пороге стоит, глаза синие круглые, да ладно б там кто…

– Гляди, Манька пришла! – он от зеркала цыть на скамью рядом и сидеть, как сама простота. – Ты чего, Маняш? Али не вымылась? Ты ж с бригадой была!

– Ма! – синеглазое счастье Глафирино весть несло, да чуть не повыронило из головы, как увидела мать пиздой в зеркало. – Тётя Ларочка поварка прислала спросить тебя, как бригадира нашу, где у нас мёд стоит?

– А вот иди – покажу! – спокойно, с готовностью, будто и век мёд таскает с собой бригадир полевых жниц, ударниц труда.

Манька с глупу три шага аж сделала. Да опомнилась:

– Мать, ты чего? Я про мёд тебя спрашиваю, а ты куда? Что с тобой?

А ещё ведь шагов с десять добрых до ней. Он внимательней стал: девка яра, двадцать лет ходит уж целиком, замуж скоро пойдёт – для чего же без толку пугать!

– Маняшенька, солнце ты моё утро-ясное, а ты с матерью родной как разговариваешь? Что же это такое со мной может быть, если начался только сезон медовой, только вылетела пчела! А тот год ты упомнишь сама – дождь на дождь. Был ли мёд? Был, конечно. Но больше охотников до медку развелось, чем бортов по лесам. Кажн так и норовит, про колхозну упрятку прознать. Оттого тебе и говорю – ты ко мне подойди, а не стой там, как дура в дверях, когда может уже за тобой кто вошёл и стоит ухи свесив. Я на ушко тебе и шепну…

– Чудная ты, право же, матушка, сегодня какая-то… – разобиделась, буркнула Манька, да до матери и подалась.

– Ты сама чудо-чудное… – ловко на свой взгляд парировал. – Всё терплю от тебя второй год. Шла бы замуж уже. Дело доброе: и мне – лишний зять, и тебе – негде взять! Мёд в пристанке стоит, у Кузьмы. Да погодь!

Ухватила за пястьюшко дочь.

– Я ж подарок тебе отхватила в районе! Хотела до вечера, да случай мерять как раз! Задирай свой подол, да скидай шаровары свои трижды ношенные!

– Мамка, ты что! – покраснела, как мак, и совсем уже руку отдёрнула, как не от матери вовсе.

На что Глафира Петровна приподнялась с лавочки голым телом, потянулась к клеёнчатой сумочке и извлекла из кошёлки своей белоснежные трусики в крапинку летних цветов. У Манятки и голос пропал: весь колхоз от такой красоты бы с ума сошёл! Лишь стояла и пялилась на разворачиваемое перед ней волшебство.

– Мама… мне?... – поочнулась, обмолвилась через высох язык.

– А кому? – уже юбку ей поддевал, любуяся на обнажаемую девичью стать, да водя руками по талии в поисках резинки поистёршихся панталон. – Будет уж по за мамкой носить, а то как жениху мы представимся?

Великий простор поушитых и позалатаных репетуз вниз скатился, потешил его: они тоже на девке налитой смотрелись лихвой! Ну да уж время было любоваться не тем, что на ней, а тем, что у ней.

– Одевайся сама! Что как маленькая! – бросил юбки подол, стал готов наслаждаться видением.

– Ма… спасибо… – как вмиг завертелося в попе юлой.

Пятки босые вмельк, вверх подол подала, побежали трусы по стройным у девки ногам. Пух лебяжий мелькнул между ног тёмнокрылием, да укрылся под белую ткань. Перед зеркалом Манька стоит, крутит задницей, на обхвативший мягко подарок любуется. И ему хорошо: видно пятки смуглые пыльные, крошки-ямочки у колен, жопа стянутая, да Манькины как волоса из трусов выбиваются в две стороны по бокам от резинок прижавшихся.

– Раздевайся, Манятка, совсем! Я тебе и на сиськи взяла что носить! – из той сумочки же лифчик-невидаль мать извлекла. – Чистый ситц, посмотри!

– Ма!.. – с ходу охнула и целоваться полезла Манятка.

Ему красота – подставляет свои разрумянившиеся на полке́ щёки пухлые. Манька платье подолом на голову и ловко крутнулась из него – сиськи весело лишь запрыгали. Знатна Манька доярка уже – сиськи стойкие. Хорош тугой девкин сосок – видно сразу, налит, да нетерпеливо востёр. Помалиновей, чем у матушки… А у скромного ямкой пупка чудо-родинка малая светит точечкой. Волоса из-под мых кучерявые вьются так, что не скрыть даже локти сжав. Дочка-лакомка! А Манятка во всю свою стать перед зеркалом прогибается, лишь прижала бел-лиф до сосков, не успевши надеть, а налюбоваться не может уже… Стыд пробрал от красы от такой его. Он признаться решил. Свесила голову Глафира Петровна и молвит:

– Доченька… Сознаюсь…

– Что, ма? – почти никакого внимания нельзя оторвать уж от зеркала…

– Я не я… Мамка спит мирно, лишь проснётся, тогда будет мамкою… А я банник – простой куролес…

И глаза на дочь подняла. Та несколько долгих мгновений отводила взгляд от приворожившего зеркала, да несколько долгих мгновений смотрела перед собой в лицо матери, соображая лишь чуть… Да бел-лиф скользнул вниз навдруг выроненный, да наполнились криком глаза, да скорее ладоши на груди обе ложить и на трусы, будто можно в две какие руки всю такую красу поупрятать… Ему только утеха!

– Чего? Не боись! Манька! Манечка! Манятка, я тебя вот такою вот знал! Ты куда всё в ладохи попрятала? – самым ласковым матушкиным голосом увещевать дуру-девку, отваживать крих, да сполох её. – Покажись…

– Как же так… – поостылось Манятке от голоса от родного и тёплого до полной растерянности. – Не мамка ты?

– Мамка-мамка! – весельем пробрал бригадирки-колхозницы голосок. – Мы с ней, знаешь, тут как накуролесили! И пустила мамка меня до себя на три мига пожить! Покажись, я люблю ведь такую красу, а ты – прятаться… Ну? Чего? Ведь никто не увидит совсем, а тебе жалко ли? Посмотрю, полюблю и пора лететь уж… А тебе ночи сладкие на прощанье оставлю всё грезиться! Станет вкусно тогда к жениху по ночам лезть ладонью в прореху-карман*… Покажись!

Голос тих, завораживающ, стали у Манятки и руки слабеть. Руки слабеть, а соски против воли её насторожились ласков словам чудо-банника хальничающего.

– Вот и умница!.. Подойди… дай, сниму трусы вовсе тебе! Чай такую красу не в трусах держать, если вдруг пред тобой понимание! – девку взял за резинку и снял трусы до колен, а уж дальше она сама с них повыбрыкалась.

Стоит голая, щёки розовы, а руки всё ж тянутся ко скоромным местам – прикрывать.

– Не берись за пизду… Что ты – маленькая? Всё равно не укроешь в ладонь всю твою волосню, вон как вымахала уж ты у меня! Почитай краса, как у матери почти, только разве в размер не вошла ещё…

– Ну ты, мама!.. – забылась Манятка вновь, да тут же опомнилась: – Фу ты, стыдный какой! Говорить не умеешь и смотришь всё… А я комсомолка давно и не верю я в куролесов по баням похабящим! Кыш из мамки давай!..

– А ты жопой ко мне развернись, да один лишь разок дай лизнуть сладкий мёд из бортины твоей неповыжатой, я и уйду!

– Ох… противно придумал ты как! – задохнулась девичия честь. – Как же мне быть такой? Да и мамкиным милым лицом станешь в сыку зассатую тыкаться? Как любить мне тебя после этого!

– Люби ласково… – дал совет вовсе стихшим матушки голосом. – Не противься… чего? Я ж любила тебя и люблю… всегда так, что коленки вон, вишь, уж дрожат… Обернись…

Засмущалась вконец комсомолка колхозная, обернулась всей попой к нему, бежит по заднице белой среди жаркого лета мороз-гусёк от стыда и волнения, да решилась уж…

– А загнись посильней! В руки булки, и сраку тяни, чтоб была хороша предо мной!

Чуть не пукнулось Манюшке-девице с таких злых его слов. Но утерпела и попу белую вдрызг развела: потянула за щёки, за белые так, от люта смущения, что раздвинулось и обручально кольцо в волосах, не то пика-ладушка. Он любуется-посмотреть – красота! Манька усердится*, по за пальцами кожей виден тянется белый след, по ложбине тропинка кудрях поумятая стелется, а внизу раззевает собой в удивлении розовый рот писка с жару-ходьбы в пот упревшая. Блестит губами цветок, да преграду свою, целик-лепесток, почём зря на весь белый свет гордо показывает. Он приблизил лицо к девке матушки; терпкий внял, да смешной аромат её – нету лакомей цвета дышать! Уж тогда и лизнул…

У Манятки и сталось затмение с головой от к ней счастья во всю её нутрь сразу хлынувшего. Будто враз и проссаться схотелось от щёкота, и поднять жопу выше-ловчей, и уж так завело-затревожилось! Манька вспискнула и задышала быстрей, затрусив все коленки от нечаянной радости. А он уж хозяйничал в пределах плевы: гордо бил языком мягким материным по клитору дочь – растил ягоду; забирался ей внутрь, слюни слизывал девичьи – тревожил преддверие; тыкал в задницу носом курносым своим, словно дятел, и вертел им – вницал в мураву… У Манятки забилось сильней сердце вдруг в животе; стало ясно и резво, как игорь-днём; ляжки кинуло в трус, запотели бока и тут… выгнуло! Приключение к приключению: завылось тихохонько Манюшке от любви, ум на небо ушёл, солнце всю охватило, прижало и хлынул медовый спуск… Потекло по маманькиным по алым устам, в рот попало, да что не вместилось уж – так на пол, светлый дождь!

– Сказка сказочная ты моя, а не доченька!!! – произнесла Глафира Петровна, ударница, мокрым лицом выбираясь из-под расставленной дочери, да целуя во темь-глаз, во глузку в зад. – И довёл же тебя милый баннюшка!

– Мама-мама, то ты?! – нет предела обрадованности, обернулась Манятка скорей от своих небес и скорей целовать мамку в мокрое не от слёз ли лицо. – Мама-мамочка, что же это? Уссалась я?

– Глупа девочка ты моя Манюшка… – прижалеть, сглаживая по волосам, дочу кинулась. – То любовь из тебя в три ручья о земь хлынула!.. Любовь… сла́дка, как мёд…

Поутихло и стали сбираться уж.

– Мам, а банник чего приходил? Мне трусы подарить? – оборотилась до матери.

– Нет, трусы то на деле придумала я тебе. Всем ударкам нам выдал район, я размер и взяла на тебя, – мать, согнувшись, укладывала белые новшества позаботливо в сторону от невыстиранных трусов.

– Мам… – запнулось и молча стоит в тишине.

– Что, хорошая?

– Я люблю тебя! – с отчаянной смелостью и отвернулась, совсем покраснев.

– Правда, что ль? – женщина и сама смутилась чуть, но виду не подала. – За трусы?

– Нет… за мёд…

– Моя же ты доченька! – всю прижала за нежные плечи к груди. – Разве правда понравилось? Вызнала, где у нас, баб, случается мёд?

– Мам, не жми… у меня голова и так кружится всё наверное из-за тебя… Лучше слово мне дай…

– Ну?

– Даёшь?

– Ну.

– Когда вечером все поулягутся спать, мне не терпится уж, дашь мне вызнать и твой на вкус мёд?..

Ему хорошо было здесь… Полки жа́рки, соснова доска… В раздевальне с утра настоявшийся запах пизды запопыхавшей на выданье…

Да была уж пора. Кого тянет с обеда на дым смотреть* сквозь заве́жу ресниц, а ему только лишь ранний день начинается, ждут смешные дела. Он ещё один раз глянул ласково, улыбнулся невидимо, да и вылетел вон.


=====================================

* Прореха-карман – (зд.) мотня.

* Усе́рдится – гл., наст. вр., от усердствовать, старается, пыжится. Отл. от. гл. буд. вр. усерди́ться, т.е. серчать, осерчать.

* На дым смотреть – (зд.) видеть сон, созерцать во сне этот мир в его волшебстве и эфемерности.

Ангел Любви. Спортивная головомойка


В раздевалке у девочек после тренировки стоял по-летнему плотный запах терпко-обворожительного девичьего пота. То и дело мелькали вокруг сбрасываемые и натягиваемые одежды. Взмокшие юные тела только начинали остывать после пары часов интенсивных спортивных занятий. Здесь определённо было, чем полюбоваться и на что посмотреть.

Объект же материализации был достаточно развит структурно* – не пришлось даже вводить его в состояние транс-сна. Тренер городской команды девочек по волейболу Алексей Анатольевич, по прозвищу “Атила”, почувствовал лишь лёгкое недоумение (что вообще-то с ним случалось довольно редко) и незаметно для себя стал носителем вторичного разума. Правда, к лёгкому недоумению, приключившемуся с тренером посреди опустевшего зала, примешалось ещё одно обстоятельство – по выражению самого Алексей Анатольевича, у него «взвился дым в штанах». Но как раз подобное с ним случалось довольно часто, и он не обратил на то никакого особого внимания.

Лишь слегка прикрыв вздутый горб на спортивных трико папкой с журналом занятий, Алексей Анатольевич вошёл в женскую раздевалку, уселся в самом эпицентре среди оголяющихся юных тел на низкую лавочку и, молча, с неподдельным интересом уставился на окружающие его подробности происходящего. Ирочка Мальцева стояла прямо перед ним, повернувшись спиной, и только стягивала с плечей мокрую насквозь красную майку, под которой видны были туго впившиеся под лопатки бретельки скромного лифчика. Основной нападающий команды - Анни Гатис - сидевшая справа от Ирочки, уже вытирала майкой широко расставленные крепкие ноги, сильно болтая при этом своими огромными голыми сиськами. Маленькая разводящая Олеся Гончар увлечённо зевала в окно, успев за всё время стянуть вниз к кедам лишь наколенники, да и то был возможен вполне вариант, что слезли они с неё ещё в спортзале. Стройнотелая Людмила Борц, белокурый признанный капитан команды и тайная зазноба сердца Атилы, стояла уже полностью обнажённой, полуотвернувшись к вешалке, и извлекала из спортивной сумки купально-душевые принадлежности.

Неподдельный интерес внимательно разглядывающих всех тренера был замечен лишь Галиной Бланчек, новенькой нападающей, которая первая замерла на своём месте, едва прикрыв грудки снятыми трусиками, и слегка толкнула под бок копавшуюся в углу Кати Лель, шепнув чуть слышно ей: «Кэт, Атила!..». На её шёпот обернулись в сторону Алексей Анатольевича и Леночка Зайцева с Ирой Летных; а через минуту уже почти все девичьи взгляды были устремлены на сосредоточенно созерцающего своё окружение тренера. Только Людочка Борц по-прежнему, не замечая ничего, продолжала спокойно копаться в спортивной сумке. Полотенце само соскользнуло с её плеча на скамейку, и Люда наклонилась за ним так глубоко, что на тренера крайне весело из-под млечно-белых вытянутых бёдер зыркнул зрак розовогубой пизды в обрамлении светлых кудряшек. Алексей Анатольевич громко оповестил капитана команды о своём здесь присутствии:

– Кгг… Ггэммм! Борц, чуть попозже помоемся!

Полотенце у Людочки упало вторично, а Леночка Зайцева внятным для всех полушёпотом произнесла: «…пропиздон…».

Плановый, но довольно энергичный разбор занятий происходил в течение ближайших пятнадцати минут и, как всегда, обернулся яростным спором между капитаном команды и рассерженным тренером.

– …Гончар сегодня два часа играла в пионербол! Я выгоню её из команды!..

– …Не выгоните! Она лучший разводящий под меня!..

– …Под тебя? Этот «лучший» спит на площадке! И сейчас, между прочим! Посмотри…

– …Олеська, не зевай!.. Ну и что, Алексей Анатольевич!! Может у неё ночь трудная была! Она отличница, ей знаете сколько всего задают!..

– …С твоими отличниками, Люда, и с такой распасовкой на нас достаточно будет одного какого-нибудь злоебучего судьи на спартакиаде, и полные штаны медалей нам обеспечены!..

– …Вот и поговорили бы с учителями, Алексей Анатольевич, чтоб они Олеську в покое оставили!..

В таком духе диалог двух разновозрастных, но одинаково пылких сердец мог продолжаться часами. Было замерший процесс раздевания-переодевания постепенно вновь возобновился, и некоторые уже начинали переминаться переобутыми в сланцы ногами, нетерпеливо поглядывая в сторону заветно-охладительного душа, когда Анни Гатис неожиданно впоймала в словах тренера суть:

– На какой спартакиаде, Алексей Анатольевич?

– На спортивно-юношеской! «Какой»… – Алексей Анатольевич, пребывая в пылу полемических сражений, вытирал взмокший лоб сложенным цветным платочком, подсунутым ему Ирочкой Мальцевой. – Едем в Крым, в Севастополь…

– Когда? – вторично всеобщее внимание в раздевалке мгновенно было привлечено к тренеру, и он подробно стал пояснять, что остаются считанные дни, что команда, как всегда, не готова, и что он не простит ни им, ни себе любого, кроме первого, места на соревнованиях.

Эйфория, накрывшая весь состав одновременно, отразилась крайне живописно на их уже почти повсеместно обнажённых телах. У кого-то в такт прыжкам подпрыгивали упругие белые мячики грудок, у кого-то от радости сводило вместе коленки, а Ирочка Мальцева даже чмокнула Алексей Анатольевича в жёсткую щёку, отчего ему нестерпимо захотелось потрогать её за покрытую редким ещё пушком влажную щель, скакавшую перед ним на расстоянии вытянутой руки.

…Всё это время стоял. Стоял так, что приятно удивлён был его поведением и сам Атила. Всё-таки обычно, поторчав с несколько минут, предмет успокаивался и складывался в пах. Сейчас же вздымался буквально из кожи вон, невзирая на все окружающие перипетии чисто служебных волнений и споров. В конце концов, достоялся до того, что заметила маленькая Олеся Гончар. Сон с вежд её словно мановением сдуло, и расширившиеся глаза девочки весело заблестели, уставившись под край сползшего с колен тренерского журнала.

– Ой, Алексей Анатольевич! Вы сегодня странный такой! – вообще-то Олесю Гончар от «неуда» по поведению всегда спасали одни только её круглые пятёрки по предметам.

Он поспешно произвёл рекогносцировку, поправив папку-журнал, и свирепо нахмурился в Олесины тёмны очи, торопливо парировав под нарастающее в раздевалке хихиканье:

– Ладно ржать, Гончар! Вырастем, ещё не того насмотримся! Привыкай! Всё, успокоились! Разбор окончен, все свободны. По очереди подходим на оформление в поездку. И по возможности оперативно – меня жена дома ждёт!

Совершенно серьёзное со стороны Алексей Анатольевича упоминание о жене напоследок вызвало ещё один лёгкий смешок: супруга Атилы – Светка Пламенева – была раза в полтора младше его и ещё несколько лет назад была старшей школьной подругой у некоторых из членов команды, что предоставляло повод для самого разного рода девичьих обсуждений и для появления в головах будоражащих воображение сцен… Что, впрочем, совершенно не мешало Светке быть беременной от Атилы уже по третьему кругу. Под эти смешки команда затеснилась вокруг Атилы и возле входа в душевую.

***

Пока шло рутинное оформление личных данных участниц будущих соревнований, он несколько раз отрывался-воспарял созерцанием над склонившимся к журналу тренером и любовался солнечно-оранжевым ярким закатом бьющим в узкое окно раздевалки и совершающими пленительный обряд омовения и переодевания юными спортсменками.

...Бреющая свой ещё незаметный почти пух под мышками Кати Лель. Тщательно исследующее всё остальное тело на предмет постороннего пуха внимание, внезапно вдруг задержавшееся на округлостях маленьких мячиков: пушинок на груди обнаружено не было, но розово-смуглые от нечаянного возбужденья соски оказались наощупь настолько приятными, что Катенька чуть не позабыла вымыть попку на выходе...

…Прыгающая на одной ножке, вытряхивающая воду из уха после душа Леночка Зайцева одетая в одни расшнурованные кеды. Смешно потряхивающиеся сильно вздутые розовые окружности сосков ещё почти отсутствующих грудей и свитые в единственный мокрый завиток тёмно-рыжие кудряшки чуть выпуклого лобка…

...Усердно намыливающая гладкую спинку прогнувшейся новенькой Гали Олеся Гончар. ("Олесь, я сама там...", "Балда! Ты чё думаешь - я хочу потрогать тебя за пизду?!! Ну конечно хочу...", "Леська!..", "А?..", "Х.. на! Я сама... Ах, не щекотись!..", "Не буду. А так? Приятно?", "Балда...").

…Тщательно вытирающаяся, стараясь всё время оказаться перед самым Атилой, Ирочка Мальцева. Ещё немного угловатые черты зреющего подростка явно обещающие обернуться восхитительными пропорциями сногсшибательной темноволосой красавицы…

...Людмила Борц упорно стоящая раком под струями душа в попытках отмыть каждый миллиметр на каждом своём ноготке. Он осторожно и очень легко дул-дотрагивался до выпяченных розовых её лепестков нежным дуновением тепло-горячего ветерка своего дыхания, и длинные вздутые малые губки трепетали и вздрагивали краешками, обильно примешивая к брызгам душа росистую влагу млеющих в затаённом счастье недр...

…Почёсывающая пизду на скамейке, задумчиво глядя на потолок, Анни Гатис. Наброшенная на крепкий торс уже кофточка вполне компенсируется задранной на скамейку правой ногой – Анни пофиг всё вокруг, и пальцы её на автопилоте чуть шевеляться, путаясь, в обильных зарослях не в меру мохнатого входа влагалища…

...Ирочка Летных "уложившаяся" в полминуты намыливания своей кудряво-юной очаровашки. Согнувшаяся "в три погибели" небольшим колесом спинка в подрагивающих от напряженья скрываемых судорогах; быстро скользящая по прощелку пизды узкая ладошка; отлетающие на кафель стен и тут же смываемые потоками вод пушистые мыльные хлопья... Умело застигнутый горлом и оставшийся немым сладостный "Ах..." из опрокинутого под себя раскрытого ротика...

Девочки постепенно исчезали из раздевалки, а Атила всё возился с оформлением, решив не демонстрировать совсем по всему рехнувшийся хуй свой бойким на язык и морально непроверенным воспитанницам ещё один раз. Наконец, проходы между двумя рядами скамеек совсем опустели, и он окончательно вернулся в Атилу. Алексей Анатолевич поднял глаза от захлопнутого журнала и упёрся взглядом в неспешно растирающую махровым полотенцем вьющиеся тёмно-каштановые волоски под мышкой голую Ирочку Мальцеву. «Бля…», Алексей Анатольевич ласково выматерился про себя, вынужденно хлопнув глазами от этой млечно-сиятельной красоты в тёплом свете отжигающего вовсю за окном солнца.

– Мальцева, тренировка окончена! Все расходимся по домам! – напомнил Атила, вставая и вкладывая («А ну вас всех!..») журнал под мышку.

Но в раздевалке, помимо Ирочки, крутилась ещё её бессменная подружка Олеся Гончар и «по домам» у Алексей Анатольевича несколько отложилось.

– Алексей Анатольевич, я вот всё хотела спросить! – уже одетая в топик и мини-юбку маленькая Олеся, поигрывая сумочкой на плече, преграждала путь Атиле из раздевалки основательней Китайской стены. – Почему это вы к нам в раздевалку всё время заходите так свободно? Вы же мужчина!

Её милые нахальные глазки, словно в подтверждение её слов, вполне невинно приопустились вниз и вновь упёрлись в оттягивающее ткань трико достоинство тренера.

– Гончар! Я мужчина, когда Светку до и после работы ебу! – со всей обыденной строгостью сообщил Атила, застряв перед ней и уже намеренно, напролом, не скрывая обрисованных на штанах контуров предмета своей внутренней гордости. – Только ты маме об этом не говори, а то выпорет! А здесь я тебе не мужчина, а тренер! Может быть слышала – наставник по спортивной и воспитательной работе? И вхожу, когда мне нужно и куда нужно! Вопросы остались ещё?

– Только один… – Олеська резко свернула всё нахальство своё и приняла перед ним вид чуть растерянной вполне невинной крошки.

– Быстрей, я опаздываю! – Атила нахмурился, явно чуя опытным тренерским сердцем подвох.

– Алексей Анатольевич… – Олеся чуть переминалась с ноги на ногу, заглядывая ему в глаза и всё не пропуская собой. – Алексей Анатольевич… А вы делаете… Светке… оральный секс?

– Дура маленькая! – не сдержался и выругался вслух на радость Олеське Атила, взял её за оба хрупких плечика и переставил на полметра в сторону. – Гончар, я выгоню тебя на две тренировки с занятий! Узнаешь…

– Это перед соревнованиями-то? – запросто не поверила ему уже вдогонку Олеська.

Атила решительно двигался к выходу.

– Алексей Анатольевич, стойте! Пожалуйста! Я не то хотела сказать вам! Ну, пожалуйста, стойте!

Это юное чудовище нагнало его на пороге и просто вцепилось в рукав тренерской мастерки.

– Ну что ещё? – Атила обернулся к ней и предупредительно покачал головой: – Олеся!

– Алексей Анатольевич, сядьте! Пожалуйста! Ну, пожалуйста-препожалуйста…

На этот раз в умоляющем тоне Олеськи сквозили действительно какие-то искренне-тревожные нотки, и Атила присел на край скамейки, метнув взгляд на стоящую Ирочку:

– Почему Мальцева не переодевается?

– Алексей Анатольевич!.. Ира… – Олеся подбирала слова, что в привычку её никогда не входило, – она… Она любит вас!..

– Так! – Атила резко встал.

– Нет, не так! – миниатюрная Олеська Гончар столь стремительно обвисла на нём, что могучий Атила вновь и запросто осел на скамейку. – Алексей Анатольевич, соберитесь! Я правду вам говорю, она ночами уже не спит из-за вас всё! А ей нельзя волноваться – она в актрисы готовится и самая-самая красивая!!!

– Акт…??? Это почему же самым красивым нельзя волноваться? – не выдержал накала страстей и рассмеялся каменнолитый Атила.

– Па-качану!!! – в потемневших до сумерек глазах Олеськи мелькнула ослепительной искоркой ненависть. – Алексей Анатольевич… (она чуть задыхалась) Вы любили когда-нибудь?..

***

– А? – Атила умел находиться в растерянности не долее полутора-двух секунд: – Гончар, это весь твой вопрос?

Он снова встал.

– Весь… вопрос… – Олеся Гончар, ставшая совсем крошечной, смотрела на него в свои готовые расплакаться глаза.

И вдруг она укусила его за хуй. Лишь совсем немного склонив свою очаровательную головку…

– Олеська, пизда!.. – нечаянно вырвалось у Алексей Анатольевича. – Больно же, бля…

В меру офонаревший тренер вцепился в задетое место ладонью.

– Не материтесь, Алексей Анатольевич! – резонно заметила надувшаяся уже и стоящая к нему вполоборота Олеся. – Не на картошке!

***

…Он был занят… Он рассматривал из-под низу скорчившуюся от смеха Ирочку… Половые губки под молочно-смуглою попой слегка разошлись и подрагивали в такт её захлебнувшемуся дыханию… На чуть заметной малиновой бусинке эрегированной головки клитора блестела готовая соскользнуть капля девичьей хрустально-прозрачной росы…

– Мальцева, перестань! – Атила с тяжёлым вздохом перевёл на неё утерянный взгляд. – Ты хохочешь, а тут из-за тебя Олеська кусается!

Тренер городской сборной покачал головой, пытаясь сообразить, что это такое сегодня за внезапный наплыв пламенных чувств на него и на членов команды. Но Олеська не дала ему долго раздумывать.

– Я, Алексей Анатольевич, – стремительно обернулась она, – вас всего проглочу, если вы Иру не перестанете по фамилии называть! Я же сказала, что она любит вас уже целых два месяца – неужели не понятно совсем?! Алексей Анатольевич…

Олеся Гончар на мгновенье запнулась.

– Алексей Анатольевич... дайте нам пососать…

– А?.. – у замершего на вдохе Атилы едва хватило сил на уточнение им услышанного – внутри резко свернулась и стала плавно разворачиваться упруго-жёсткая стальная пружина.

Олеся не торопилась ничего уточнять. Правда, Ирочка уже отхохотала почти…

С добрую минуту тренер детско-юношеской спортивной школы олимпийского резерва переводил взгляд с одной своей воспитанницы на другую. Олеся, сделав вид, что виновата, но совсем не при чём, рассматривала елозящий по кафелю носок своей туфельки. Ирочка Мальцева выжидательно смотрела навстречу солнцу в окно.

«Померещиться же!», мелкнуло в голове у Атилы, и он попытался ещё один раз двинуться к выходу.

– Нет, не "померещиться"! – Олеся уже умело остановила его. – Дайте!..

Атила опёрся всей спиной на стену почти что у входа с приоткрытой наружу дверью, достал из кармана отнятую у Митьки Перечина кожанную кисет-сигаретницу, закурил и вывалил из трикушников хуй.

Он не курил с пятого класса и теперь с наслаждением самоистязателя ждал приступа хорошо запомнившейся с детства тошноты от процесса. Олеся и голая Ирочка замерли подобно двум модель-образцам для изваяния легендарной статуи спортсменки с веслом. И если куда смотрела Ирочка было неизвестно, то распахнутые зеницы Олесеньки созерцали исключительно лишь прижимающийся залуплённой головкой к пупку тренерский хуй. Он курил в затяжку, глубоко, ожидая с мгновения на мгновение отшибающего мозги приступа кашля. ...Но не было даже обещанной сознанием тошноты… Внутри, мягко развернувшись, начинала медленно прогреваться в льняную из стали спираль…

Олеся, медленно приходя в себя, как завороженная потянулась рукой и обвила ладошкой крепкий бархатный ствол. Перевитые вены сильно пульсировали в ладошке, и она, не сдержавшись, сильно стиснула кулачок. Атила чуть захлебнулся в дыме и потушил о стену ставший бесполезным бычок.

– Ир, иди… ты первая… да?.. – Олеся обретала постепенно дар речи.

– Алексей Анатольевич, можно, да? – голая Ирочка стояла с ним рядом и одним из торчащих розовых сосков чуть касалась покрытого шерстью предплечья мощных сложенных на груди его рук.

Он посмотрел вниз на вовсю увлечённо сосущую Олесеньку и серьёзно-обречённо кивнул. Ноги уже не ощущались почти, тянуло то ли выматериться, то ли взлететь… Ирочка присела рядом с Олеськой и осторожно просунула ладошку между её подбородком и большими овалами, ухватив Алексей Анатольевича за отвисло-горячий мешочек яиц у самого основания. Сиськи её теперь плотно прижались к его ноге.

Олеся нечеловечески усердно перекатывалась всем своим маленьким ротиком по надутой залупе и почмокивала от неумелых попыток сосать. Ирочка потянула за яйца сильней, и золупа забралась в рот к Олесеньке полностью, придав крайне обворожительное и до жути смешное выражение её лицу. С Олеськи градом лил пот. Короткие рукавчики топика поплыли кругами под мышками, а по надутым щекам разлился до глаз нежный симпатичный румянец.

– Ффф-ух! – она оторвалась на миг. – Ого… Здорово!.. Будешь?

Маленькая отличница предлагала подружке хуй, будто заурядное эскимо.

– А как? – Ирочка Мальцева обладала вовсе не меньшими знаниями (порнуху утянутую у Олеськиного брата они вчера смотрели вдвоём), просто характер у неё был куда менее решительный, и она всегда немного стеснялась…

– За щеку! – с нерешительностью любимой подруги Олеся Гончар боролась самыми экстремальными методами. – Целуй!

Она отклонила хуй тренера на сторону и обхватила Ирочку за плечо, придвигая ближе. Ирочка чуть прикрыла глаза и шевельнула губами.

– Ага? – Олеся поводила пахнущей мускусом золупой у неё по губам и прижала голову подружки сильней. – Теперь соси!

Ирочка, не открывая глаза и едва касаясь головки, принялась легонько посасывать из ощутимо затрепетавшего в её ротике маленького отверстия.

Но долго сосать уже не пришлось. Атила весь напружинился, подобрался каменными ягодицами и отлетел… Ирочка, с по-прежнему закрытыми глазами продолжая прилежно посасывать, пила и маленькими глоточками проглатывала его ринувшийся наружу молочно-кисельными берегами горячий непонятного вкуса поток…

***

– Ир, ты что… – у восхищённой Олеськи вспотели трусики между ног. – Это же сперма!..

– Да? – Ирочка со слегка провинившимся видом втянула губки, облизывая. – А сама говорила «нектар»…

– Вот ты дура, это ж не я! Это в той книге написано! Хоть бы немного оставила… Вкусно или врёшь, как всегда?

– Весь отпад!

– Да ну!!!

Тренер возвращался в себя под мирно-возбуждённое чириканье у его отвисающего всё ниже хуя.

– Обе – раком! – скомандовал Атила тоном, который обычно собирал в шеренгу разбросанную по площадке команду за пятнадцать секунд.

– Ой, нас кажется будут ебать! – как выяснилось, подобное Олеся могла изречь не только ворчливым шёпотом на тренировке, но и с плохо скрываемой ноткой явной обрадованности, облокачиваясь на скамейку в раздевалке рядом с Ирочкой Мальцевой и задирая свою мини-юбку.

– Хер дождётесь! – в Алексей Анатольевича вернулась вся спортивная строгость.

Он присел перед Олесей на корточки и стянул до коленок ей белоснежные трусики промоченные чуть ли не до резинки. Маленькая, едва прикрытая тонкими шелковистыми волосками пизда выглядела у Олеськи до неприличия детски – плотно сложенные в выпяченный бутон два валика чуть порозовевших от возбуждения губ надёжно скрывали все прелести нераспущенного девичьего цвета. Он раздвинул мягкие полушария, и пизда потянулась на стороны, слегка приоткрывая плотно стиснутый рот, а крошечное розовое колечко в попе зазияло разбежавшимися во все стороны морщинками-лучиками.

– Ай! Щекотно же!!! – Олеся чуть не подпрыгнула, когда Атила в первый раз её поцеловал в мягко-нежный податливый зёв.

– Ещё раз заорёшь – всё отменится! – по всему, Алексей Анатольевич собирался тут не в бирюльки играть!

Язык его осторожно потрогал плеву. Вкус на глубине кислил и привычно, до напряженья в коленных чашечках, завораживал… Атила провёл языком от целки до Олеськиного копчика.

– А-а-ох! – Олеська вздохнула так громко, что стоящая рядом Ирочка испугалась глазами.

– Теперь потерпи! – Атила вынул язык из неё и придвинулся к Ирочке. – Ира, попу чуть ниже, лопатки вверх!

Ирочке стало неудобно совсем. Она придерживалась за стенку и стояла на полусогнутых, сильно выставив попу назад. Он с минуту гладил её по твёрдым до дрожи соскам, любуясь на кудряво-приветливый распах её нежных раздвинутых створок. Довольно развитые лепестки малых губ алели возбуждённо-налитыми краями, обрамляя протяжную влекущую щель, а клитор, чуть залупляясь, несмело выглядывал из небольшого кожанного капюшона.

Целка встретила сразу, на самом входе, и слегка пропустила внутрь кончик его языка обширным отверстием. Он поцеловал Иру взасос во влагалище и спустился чуть ниже, плотно охватив губами мягко пружинящий клитор. Ирочка застонала, опираясь щекой о стену и почувствовала на своих губах робкие неумелые губы: Олеся не выдержала и приникла в попытке поцелуя к ней ртом. Ирочка распахнула и вновь закрыла глаза, а Олеськин язык стал лизать её по сомкнутым губам. Под попой у Ирочки стало вдруг до того хорошо, что она замурлыкала в едва слышном полустоне, сжимая в ладошках огромные лапы Атилы сомкнутые у неё на брюшном прессе. Атила быстрей заскользил языком вдоль вздутого до предела головкою клитора, и Ирочка забилась в лёгких судорогах оргазма…

А Олеся дрочила вовсю, охватив свободной рукой Ирочкину талию и целуя любимую подругу уже во всё что попадалось под губы: в щёки, в шею, в плечи и в рот… Он накрыл губами её скользящий в пизде пальчик и отнял у него совсем небольшой клиторок. Олеська заурчала медвежонком и сильно прыснула ему в рот…

– Алексей Анатольевич… я… Ой-йёй! Ох!!!

Потом он усадил их обеих, расслабленных до нежного шёпота в ушах, на скамейку, раскрыл ноги и по очереди терпеливо осторожно долизывал, успокаивая постепенно пробуждённое страстное естество двух нежданных своих юных и прекрасных вакханок…

***

Сползавшая с лавочки Ирочка Мальцева почти сидела у него на плечах, когда от порога послышался грудной в перекатывающихся тембрах голос супруги Атилы:

– Вот где они! Ирка, умница, я этому тебя учила, по-твоему, да?

Ирочка взволнованно и всё ещё слегка отрешённым взглядом смотрела на старшую двоюродную сестру.

– Ой, Светочка, нет!.. Это всё он!.. Я влюбилась… он, знаешь, какой…

– Какой? – Светка Пламенева почти искренне озадачилась, стоя с едва начавшим округляться животиком пятого месяца над не отвлекающимся от очка младшей сестры мужем, о котором возможно предстояло узнать что-то ещё ей совершенно неведомое.

– Светка! – Олеся Гончар подпрыгнула к ней и потрясла за край джинсовой мини-юбки. – Не ругайся! Мы один разик… попробовать!.. Мы нечаянно…

– Скажи ещё, что вы больше не будете! – Светка, похоже, не очень-то доверяла бьющей через край сквозной честности Олеськиных томно-бездонных глаз.

– Свет, давай! Уже часа полтора на взводе! – Атила выпрямился и предъявил отжимающий резинку треников вздыбленный кол.

– Что, прям здесь? – Светка чуть растерялась. – Ещё тётя Маша зайдёт…

– Ничего, становись… – он уже поцеловал её в жаркий с улицы лоб и привычно разворачивал к себе спиной.

– Совсем с ума посходили вы тут… – высокая, стройная Светка спешно перебирала длинными смуглыми ножками, стягивая через пыльные каблуки тонкую полоску чёрных ажурных трусиков.

По каким-то внутренним своим убеждениям в период беременности, начиная с третьей недели, драл Атила супругу лишь в зад. Попа у Светки была им разработана и развита настолько, что впускала в себя с не меньшей охотой, чем закрывавшаяся на девятимесячный перерыв для вторжения по восточному короткошерстная лилия её смуглой пизды. А для замершей рядом Олеськи этот способ оказался совершенно неожиданным открытием…

– Ой, вы что! Не туда! – до этого Олеся Гончар думала, что подобное возможно лишь в форме слышанных от мальчишек речевых преувеличений; она с распахнутыми от удивления глазами смотрела, как надутая фиолетовая головка тренера упирается в морщинисто-коричневое колечко между булками Светки.

– Иди сюда! – загнутая Светка потянула её за спущенные трусики на себя и поставила перед своим лицом, целуя в голый пупок.

“Обожающая” щекотку Олеська захихикала, а Ирочка Мальцева заняла её место рядом с медленно проминающим золупой тугой Светкин вход Атилой.

– Ирка, смажь! – Светка Пламенева нырнула рукой в свою валявшуюся на полу сумочку и протянула младшей сестре тюбик с питательным кремом.

– Что? – не поняла Ирочка, но Светке некогда было повторять: она уже сосала прямо через тонкую хэбэшку топика маленькие Олеськины сиськи.

Ирочка выдавила немножко крема на краешек пальца и вопросительно уставилась на ничего не замечающего вокруг Атилу. Тот, не отводя взгляда от крепко сжатой в руках жениной жопы, лишь немного повёл в сторону торсом, подставляя встопыренный хуй Ирочке Мальцевой чуть не под носик, отчего ей нестерпимо захотелось повторить с полчаса назад произведённый ею эксперимент с долгим поцелуем в большую головку… Судорожно сглотнув, Ирочка подрагивающими кончиками пальцев помассировала блестящий ало-фиолетовый шарик. Горячий и упругий он привёл Ирочку в столь экзальтированное состояние, что она осторожно пожала его, ощущая упругую мягкость невиданного ею живого тела.

– И там… – Атила кивнул Ирочке на заголённую и растопыренную им сраку Светки.

Ирочка набрала ещё немного крема и потёрла Светке тёмно-коричневое кольцо сфинктера.

– Ой!..

Атила ухватил её за сжатую ладошку и толкнул чуть вперёд – Ирочкин указательный палец залез по третью фалангу прямо в Светкину жопу. Атила выдернул Ирочкин палец назад и поднёс к обрамлённому чёрными жёсткими волосками Светкиному кольцу изнывающего по любви лезущего из кожи вон хуя.

На глазах изумлённой Ирочки блестящая и сминаемая от напряженья залупа полезла с напором в плотно сжатое Светкой очко.

– Ещё сильней! – Атила погладил жену от попы по бёдрам.

Светке хотелось уже до безумного, но она напряглась и изо всех сил поджала неуёмное дно.

– Ага!!! – вздохнул звонко муж.

Крепко сжатая задница в один миг зевнула очком и оказалась насаженной на весь крепкий стояк Атилы до основания. Тонкое кольцо привычно забористо сжало хуй возле самых яиц, и Атила размеренно закачал ходуном поршень в покрытой испариной заднице.

Светка повисла на Олеськиной шее и сосала, со вкусом урча, ею нижнюю губу, прижимаясь своей голой грудью из-под задранной майки к оставленным мокрыми тканям топика на груди у Олеськи.

Олеська тихонько повизгивала.

Ирочка осторожно взяла Атилу сзади за яйца…

Дольше сдерживать пыл Атила не смог. Он замотал голой задницей, вколачивая Светке в ритме ускорения свободного падения. Светка, будто велосипедистка на треке, столь же стремительно закрутила бёдрами в ответ.

– Уг-гууух!!! – Атила вошёл так глубоко, что чуть ли не слился со Светкой в одно целое; где-то на глубине бил фонтан, наполняя Светке живот тёплым мягким покоем, а снаружи по яйцам пускала слюну, ловя створками его красные яйца, трясущаяся в оргазме пизда…

– Свет, ты кончила? – минут через пять задала Олеська с распухшей нижней губой детски-глупый вопрос.

– Да нет… Орехов пощёлкала… – Светка обвила шею сидящего рядом Атилы и прильнула к нему в поцелуе: – Алёша, я люблю тебя!..

– Свет, а можно мы к вам в гости придём? – Олеся сжимала в руке ладошку Ирочки Мальцевой и пыталась заглянуть к Светке в глаза.

– Как в роддом – всей командой? – Светка, смеясь лишь внутри, повела осоловевшими от счастья очами на двух присевших перед ней малолеток.

– Ну Свет!

– Мала вообще-то ещё… – Светка с напускным строгим сомнением покачала головой. – Видишь, даже хотюн не вырос ещё…

Она легко скользнула ладонью между расставленных ног Олеськи и мягко щипнула за верх её полудетского прощелка, ухватив за ещё почти неуловимый клитор.

– Ну Свет!!

– Валяйте… – неожиданно легко согласилась Светка, склоняясь головой на плечо Атилы. – У меня как раз завтра торт к дню рождения Барсика… Только напомните хоть за полчаса, чтоб я трусы переодеть не забыла… Гости!..

…Он взлетал над согретою тёплым вечером школой навстречу лучам разыгравшегося в своём оранжево-пламенном буйстве весеннего или быть может осеннего солнца. Он так и не успел точно определиться с переливавшимся здесь ласковым временем…


=====================================

* Имеется в виду полный интеллектуально-нравственный и физический комплекс развития тела.

Наташа. Детский дом


Loading

Не все имена данной повести вымышленные.

Все совпадения мест действия, событий, действующих лиц и прочих сопутствующих обстоятельств просьба считать удачными и сообщать о них авторам.

Пролог. «Весна».

Происходило это в самом начале шестидесятых. В одном из небольших провинциальных городишек находился обычный детский дом. Прекрасная целомудренная страна переживала период политической оттепели.

Детский дом был не совсем обычным, потому что считался образцовым среди подобных ему учреждений во всей области. Расположен он был на городской окраине и утопал в яркой и тёплой зелени, распускавшейся каждый год в волшебных лучах весеннего солнца. На своей территории он, казалось, имел всё, что было только возможно, даже небольшую речку с маленьким пляжем.

В этом доме предстояло теперь жить маленькой Наташе. Девочке лет десяти, в которой угадывалась будущая черноокая красавица южнорусских степей, и которая пока в нерешительности стояла перед красивым белым зданием и мило щурила глаза под напором игриво прыгающих лучиков солнца.

К Наташе подошёл светловолосый мальчик с хорошим лицом и сказал:

– Здравствуй! Ты, наверное, новенькая. Давай дружить с тобой? Тебя зовут как?

– Наташа Большова, – сказала Ната.

– А меня зовут Коля, – сказал мальчик. И спросил: – Ты, Наташа, наверное, ещё никого не знаешь? Давай я тебя познакомлю с нашими ребятами.

– Давай, – улыбнулась Наташа.

– Только сначала я тебя познакомлю с нашей Вероникой Сергеевной. Она у нас директор и мы все её ужасно любим.

Наташе почему-то сразу понравился этот Николай. К тому же он был на несколько лет старше её, и ей сразу показалось, что на такого можно положиться. Поэтому Наташа, с хорошим настроением и с хорошим спутником пошла узнавать новый для неё мир.

Директор Вероника Сергеевна оказалась очень симпатичной женщиной лет тридцати – тридцати пяти, с большими голубыми глазами, светившимися доброй спокойной улыбкой любви к детям. С ребятами Наташа познакомилась и сдружилась очень быстро и зажила обычной детской жизнью в этом не очень богатом, но силами Вероники Сергеевны очень уютном доме.

Так началась жизнь в детском доме маленькой девочки Наташи Большовой.

Маленькая элегия

Обычно днём для купания была среда, но в этот раз Наташа немного простудилась, и Вероника Сергеевна не разрешила ей ходить в баню с температурой. Она уложила Наташу в постель, напоила горячим чаем с малиной и сказала:

– Сначала поправишься, а купаться пойдём послезавтра вместе!

Так получилось, что Наташа и Вероника, как часто звали свою воспитательницу ребята, оказались в купальном домике не со всеми вместе, как всегда, а только вдвоём. К тому же они немного припозднились: Вероника Сергеевна немного задержалась с делами, и Наташа терпеливо ожидала в её кабинете, пока заведующая всё не уладила в своих непонятно-толстых журналах. Когда они шли к домику, уже был поздний вечер, и на небе уже начали показываться первые звёзды.

– Совсем мы с тобой не по правилам сегодня, Наташка! – сказала Вероника Сергеевна, подставляя лицо под свежий и тёплый летний ветерок. – Наши уже спать ложатся, а мы с тобой путешествуем по ночам, как два привидения…

Но Наташе нравились перемигивающиеся звёзды, и она сказала, что по ночам путешествовать одно удовольствие, и лично она бы путешествовала по ночам всю жизнь. Вероника рассмеялась, обняла Наташу за плечи, поцеловала её в загорелый носик и сказала:

– Ну, пойдём-пойдём быстрее!

В раздевалке было очень тепло и пахло свежей хвоей. Пока Вероника Сергеевна включала пар в парильной комнате, Наташа сбросила с себя всю одежду и осталась только в белоснежных трусиках.

– Ты что не раздеваешься, Наташ? Быстро снимай трусишки и в парилку – греться! – улыбаясь, сказала Вероника.

– Вероника Сергеевна, мы с девочками всегда в трусиках купаемся, а то мальчишки в дырочку для вентиляции подглядывают… – доверительно сообщила Веронике Наташа, но заведующая опять только рассмеялась:

– Не бойся, не бойся! Сейчас-то уже все спят, и подглядывать некому. Хотя это безобразие, конечно! Обязательно разберусь и узнаю, кому это из мальчиков так сильно нравятся наши милые девочки! А купаться в трусиках неудобно и неправильно, это девочкам я сама приду и объясню всё в следующую среду. Ну раздевайся, Наташенька, а то так и купаться неинтересно, в конце концов!

Наташа несколько смущённо стала стягивать с бёдрышек лёгкие трусики. Всё ещё одетая Вероника Сергеевна с интересом посмотрела на обнажавшуюся девочку. Наташа почувствовала себя немножко неудобно, оказавшись совершенно раздетой перед Вероникой Сергеевной, и девочка инстинктивно прикрыла ладошками маленький пухлый лобок, покрытый мягким тёмным пушком. Но Вероника ласково тепло улыбнулась и осторожно развела ручки Наташи в разные стороны.

– Ты просто прелесть, Наташ! Если бы я не знала, что тебе всего одиннадцать, я дала бы тебе все четырнадцать лет. Ты очень красивая! – и Вероника Сергеевна стала раздеваться сама.

Она раздевалась как-то необыкновенно, и Наташе очень нравилось смотреть на неё. Девочка сидела, ожидая, когда разденется её любимая воспитательница, и взгляд не могла оторвать от прекрасного обнажающегося тела. Вероника же, словно пребывая в нечаянной задумчивости, стояла вполоборота и совершенно не спешила. В плавных движениях она медленно сняла платье. Наташе не каждый день доводилось видеть прекрасное тело своей воспитательницы в одних белых отороченных трусиках и лифчике. Блуждая глазами по загорелым стройным ногам, по мягким рельефам животика, по едва удерживающимся в лифчике грудкам, она поймала себя на совсем детском желании приоткрыть рот. А Вероника присела на край лавочки и, расплющив левую грудь о коленку, неторопливо принялась расстёгивать застёжки на босоножках. От этой неторопливости Наташа почувствовала какое-то тёплое волнение, и вдруг подумала, что любит Веронику Сергеевну с каждой минутой всё сильнее. А когда Вероника обернулась с улыбкой к приоткрывшей всё-таки ротик Наташе, и перед девочкой из расстёгнутого лифчика выпрыгнули два упругих белых мячика, Наташа не смогла удержать своих рук и немножко сжала в ладонях груди улыбающейся Вероники.

– Наташенька, ты – чудо! – сказала Вероника и поцеловала обе её руки в изгиб локотков.

А потом Вероника сняла свои трусики, и Наташа была очень удивлена, увидев абсолютно голенький незагорелый лобок у взрослой женщины. Наташа видела, как кучерявятся волосы у её старших подруг и сама уже имела лёгкий пух, обещавший перерасти в мягкие кудряшки. А вот Вероника была совсем голенькой, и лобок её млечно-белым треугольником просто чудесно гармонировал с белоснежными локонами её ниспадавших на плечи волос.

– Вы просто как девочка, Вероника Сергеевна! – выразила свой восторг Наташа.

– Глупенькая! – даже как будто застеснялась и приотвернулась на миг Вероника. Впрочем, через мгновение уже она протягивала руку Наташе: – Пойдём купаться. Нас уже совсем парилка заждалась!

В парной было нестерпимо жарко и ничегошеньки не видно за клубами белого пара. Наташа присела на нижней ступеньке, а Вероника перекрыла паровой краник и забралась под самый потолок.

– Наташ, не бойся уже не так жарко, иди ко мне, – услышала Наташа голос Вероники и, встав, начала осторожно подниматься вверх на ощупь в белой непроницаемо-непроглядной завесе.

Там было всего пять ступенечек, но восхождение в окутывающем тумане по норовящей выскользнуть из под ног дороге казалось Наташе замедленным, долгим, растянутым, будто она шла не сквозь воздух, а сквозь смешной детский молочный кисель…

Вдруг Наташа почувствовала мягкие нежные руки Вероники Сергеевны встречавшие её. Самой Вероники ещё не было видно, но её горячие руки в окружающей мягкой тишине осторожно остановили Наташу и легли на талию замершей девочки. Ладошки Вероники несколько мгновений не двигались, как бы пугаясь пуститься в неведомый путь, затем вздрогнули и осторожно и ласково двинулись вверх. Вероника потрогала маленькие, но уже выступавшие вперёд сосочки Наташи и сжала в ладошках небольшие пухлые грудки. Наташа замерла в этом волшебном тумане и чувствовала лишь только то, что совершенно не может пошевелиться. Жар от пара уже спал, было только очень тепло, но сам пар не расходился, и Веронику всё также не было видно. А тёплые ласковые руки уже касались, трогали и щупали всю Наташу… плечики, животик, попку, стройные горячие ножки… и, наконец, слегка приоткрыв ляжки девочки, прикосновение щекотное и приятное одновременно к самому затаённому местечку. Вероника с наслаждением щекотала лёгкий Наташин пушок между ножек, мокрый, как и вся Наташа, от окружавшего пара и от волнения любви к Веронике.

Но, видимо, всё же сказалось начальное обилие пара: у Наташи закружилась голова и она, охнув, упала в объятия к Веронике без чувств.

…– Наташенька, прелесть моя, ну ты меня и перепугала! – улыбаясь, произнесла Вероника, когда Наташа очнулась на широкой лавочке в душевой комнате.

Она лежала с широко раздвинутыми коленками, и Вероника беспрепятственно поцеловала её в милые пушистые словно персик писины губки. В поцелуе губы Вероники щекотнули, Наташа непроизвольно свела ножки и улыбнулась в ответ Веронике Сергеевне, которую любила уже до самой последней капельки своей детской души.

– Вероника Сергеевна, у меня сейчас, кажется сердце выпрыгнет! – Наташа сделала большие глаза, прислушиваясь к на самом деле резко учащённому ритму своего сердечка.

– Ой, правда? – Вероника откинула мокрую прядь и припала ухом к Наташиной пухлой грудке.

Наташа замерла на миг и почувствовала, что ей до безумия хочется поцеловать воспитательницу в её пышные белые чуть влажные волосы, раскинувшиеся прямо перед самым лицом… Но отваги у неё, конечно же, не хватило.

Вероника смеялась, как разбаловавшаяся девочка и, смеясь, увлекла Наташу под прохладные струйки душа. Они купались вместе под одним оживляюще-щекотным потоком, и Вероника крепко прижимала Наташу к своему упругому тёплому животу, а Наташа, обхватив ручками пышный женский стан, мечтала раствориться в этом белоснежном прелестном животике.

А потом Вероника сделала воду потеплей, и её проворные руки волшебно заскользили по Наташиному тельцу, намыливая и тут же смывая душистую пену, и при этом они так и норовили задержаться на самых щекотных местах. Наташе эта игра очень нравилась, она жмурилась под струями воды, замирая в самые чувствительные моменты, и с удовольствием позволяла Веронике проникать озорными пальчиками в свои сокровенные уголочки. И когда Наташа была уже вымыта тщательнейшим образом от кончиков пальцев до кончиков ушек, Вероника страстно обняла её и, сама уже доведённая до крайности этим податливым принимающим её ласки нежным тельцем, поцеловала Наташу вдруг прямо в губы, каким-то жарким, задержавшимся на мгновение и очень вкусным поцелуем. Наташа так и осталась стоять с приоткрытым в изумлении от этого поцелуя любимой воспитательницы ротиком… Вероника же уже, сгорая от смущения, стояла спиной к девочке под горячими струйками душа и, подставляя всё тело согревающим его потокам воды, какими-то уж очень ритмичными движениями намыливала себе писю…

Через несколько секунд уже она нашла в себе силы обернуться, как ни в чём не бывало. И вновь улыбнувшись на замершую Наташу, она произнесла:

– Подожди минутку, я быстренько!

И сильно наклонилась, изо всех сил натирая намыленной мочалкой лодыжки, чтобы скрыть следы крупной дрожи от настигшего её прямо при девочке весёлого оргазма. Наташе же стало очень хорошо видно большую и красивую взрослую писю воспитательницы, розовые мокрые лепестки которой разошлись в стороны и напоминали какой-то самый прекрасный цветочек на свете… Быстро ополоснувшись и стряхнув с тела остатки нечаянной неги, Вероника обняла всё ещё терпеливо ожидавшую её девочку за мокрые плечики и шепнула Наташе:

– Теперь пошли я тебе сделаю очень хорошо…

Наташа почувствовала, как от необычности происходящего будто что-то затрепетало под сердцем в её маленьком животике.

Они вышли в раздевалку, и Вероника тщательно вытерла пушистым полотенцем Наташу и себя. Она посадила розовую после купания девочку на столик, стоявший посреди раздевалки, на котором в обычные дни детей ожидало чистое бельё. Наташа по девичьей привычке держала ножки плотно сдвинутыми, и Вероника, поцеловав девочку в пупок, тихонько произнесла:

– Сим-сим, открой дверки!

И потихоньку раздвинула в стороны Наташины коленки до возможного предела. Наташа посмотрела вниз и увидела, как её волшебное сокровище полностью открывается взгляду Вероники Сергеевны, которая умилённо смотрела на тугой нетронутый девичий бутончик. Как завороженная она тронула кончиками пальцев капризно сжатые пухлые губки Наташи, слегка покрытые начинающим темнеть пушком. Наташа вздрогнула, но только с ещё большим трепетом стала следить за своим местечком. Вероника медленно, осторожно и очень волнующе водила кончиками пальцев по губкам, и Наташа, увидев, как пытаются сжиматься расслабленные ножки, сама взяла их за коленки и развела как можно шире перед лицом Вероники Сергеевны. Вероника чуть робко подняла взгляд:

– Тебе нравится, Наташенька?

И не нуждаясь в ответе, который был очевиден, присела перед ней и мягко поцеловала Наташу между широко раздвинутых ножек. Потом она осторожно взяла пальчиками обе надутые шёлковые Наташины губки и раскрыла их потихоньку, как чудесную морскую раковинку. Губки разошлись в стороны, обнажив розово-малиновую щелку с крохотными капельками росинок пота. Вероника потянула чуть-чуть сильнее, и расступились две прелестные, обворожительные маленькие губки девочки. Крохотная узенькая дырочка раскрылась в створке малых губок Наташи, и Вероника, простонав «О, боже, Наташенька, ты принцесса!», безумно впилась в страстном поцелуе в эти алые, дразнящие и заманивающие детские губки.

Наташа только ещё шире раздвинула ножки, и Вероникин язычок оказался в щёлочке между двумя затрепетавшими маленькими лепесточками. Но Вероника смогла обуздать свою страсть и, оторвавшись от горячего влагалища девочки, она стала медленно и очень нежно водить язычком вдоль розовой щелки, собирая солоноватые Наташины росинки и чувствуя, как над лепестками маленьких губок напрягается совсем небольшая шишечка девичьих страстей. Наташа замерла от удовольствия. Волна, тёплая и приятная, зародилась под лобком и разошлась по всему телу до кончиков пальцев на ножках…

А Вероника ещё принялась щекотать оба набухших розовых сосочка, и Наташа стала задыхаться от охватившего её волнения. Сердце девочки забилось быстрее обычного, и она томно вздохнула. Вероника, поняв состояние несчастной девочки, несколько раз продолжительно поцеловала распустившиеся и опухшие створки девичьего влагалища и начала быстро двигать язычком, массируя крохотный бугорок Наташиного клиторка. И тут Наташа не выдержала, опустилась спиной на столик и, полностью расслабившись, потеряла контроль над собой. Она чувствовала себя в каком-то сказочном мире, она охала, прижимала обеими руками за мягкие волосы голову Вероники Сергеевны к своему животику, стонала, вскрикивала и сжимала изо всех сил ножки. И пришёл миг, который был подобен бесподобному. Наташа первый раз в своей жизни кончила. Оргазм сотряс распалённое и покрытое потом тело девочки. Наташа вздрогнула и затряслась в конвульсиях, а на язычок Вероники Сергеевны пролилась капелька бесценного девочкиного сока…

…Идти тёплой летней ночью от купального домика к детскому дому было почти как летать во сне. Огромные яркие звёзды казались близкими настолько, что к ним хотелось прикоснуться рукой. Лишь на пороге своей спальной комнаты Наташа почувствовала, как слипаются от набегающей дрёмы глаза. Вероника поцеловала нежные полуприкрытые веки, шепнула «Спокойной ночи, Наташенька!», улыбнулась и прикрыла за Наташенькой дверь.

После этого Вероника Сергеевна, всё также чуть улыбаясь уже лишь самой себе, тихонько прошла по спящему детскому дому к своей комнате. Закрыв за собой двери, она, не зажигая света, постелила постель, сняла халат и, оставшись обнажённой, почувствовала чудесную послебанную лёгкость во всём теле. Сладко потянувшись, Вероника опустилась в прохладный уют простыней и с наслаждением утонула в мягкой постели. Спать было решительно невозможно: красота и лёгкая волнующая радость словно исполяли собой всё её тело. Прекрасное возбуждение окутало всё её существо теплом, нежностью и уютом. Рука Вероники Сергеевны пальчиками пробежала по чуть подрагивающему животику и ладошкой-лодочкой скользнула в мягкие губки вниз…

Ножки самопроизвольно раздвинулись нешироко, Вероника чуть слышно вздохнула, вспомнив свой “беглый” оргазм под душем перед глазами застывшей Наташи, и свободная рука самостоятельно коснулась снизу объёмной упругой груди. Сосок встретил привычную ласку уже в полной готовности: он стоял, напружинившись, так, что свободно приподымал немного над собой лёгкую ткань простыни. Вероника сильно сжала это чуть ли не окаменевшее маленькое изваяние на своей груди, размяла, покручивая его во все стороны, и потянулась к другому такому же застывшему в ожидании напряжённому навершию своей груди. Игра с сосками стремительно отдалась под низом живота влажным чувством промокающего нежного разреза. Вероника раздвинула губки посильней и всей ладошкой мягко зашевелилась в жарком трепещущем пространстве. Вздутый клитор заиграл у основания ладони, животик Вероники завибрировал, Наташенька перед её глазами опять никак не решалась снять трусики… Вероника стиснула зубами нижнюю губку, чтобы не вскрикнуть слишком громко, задрожала “от локтей до подмышек”, стремительно переворачиваясь на живот в скручивающем её сильнейшем оргазме и, не в силах больше удерживаться, до отчаянного весело, взахлёб, рассмеялась, зарывшись лицом в подушку…

Одни дома – день первый

Весь детдом находился в радостно возбуждённом состоянии: все уходили в поход на два дня. Ещё с вечера были приготовлены палатки и уложены вещи, а с самого раннего утра ребята быстро позавтракали и, выстроившись в цепочку, двинулись в путь. В доме оставались только директор и два дежурных, Вероника Сергеевна и Коля с Наташей, которые махали руками уходящим ребятам и явно жалели, что они сейчас не находятся вместе с ними.

Но с Вероникой Сергеевной скучать не приходилось. Увидев пригорюнившихся ребят, она задорно рассмеялась:

– Ну что носы повесили? Не проводить же нам целых два дня в печали! А ну хватайте полотенца и побежали на речку купаться!

И Коля с Наташей подумали, что не так уж плохо оставаться дежурить с весёлой Вероникой, и через несколько минут они уже все втроём неслись на пляж их маленькой речки. Солнце только входило в свою по-летнему яркую силу, было не жарко, но очень-очень тепло. Быстро прогревающийся песок разлетался песчинками под босыми ногами, почти не оставляя на себе следов. Стаи недоумённо таращившихся кузнечиков перепрыгивались в траве под неугомонный стрёкот самых разных сверчков.

На берегу Вероника Сергеевна сняла юбку и лёгкую блузку и осталась в маленьких кружевных трусиках и в лифчике. И раздевающаяся Наташа тут же вспомнила, как приятно было смотреть на это стройное и упругое, загорелое, а местами совсем белоснежное тело, когда Вероника Сергеевна была совсем без ничего…

А вот Коля ещё никогда не видел любимую воспитательницу раздетой до трусиков и лифчика… Такое неожиданное счастье свалилось на него в первый раз! О чём он думал за минуту до этого, когда бежал по песчаной дорожке, было непонятно: ведь не предполагал же он, что Вероника Сергеевна будет купаться прямо в платье! Да, не предполагал – он, вообще, тогда думал неизвестно, о чём – и теперь полуобнажённое, прекрасное женское тело просто ошеломило его. Несколько мгновений он просто смотрел на Веронику Сергеевну, не отрывая глаз… И вдруг почувствовав, как что-то шевельнулось в его собственных трусах и боясь быть уличённым, быстро кинулся в прохладную воду, немедленно спасительно охладившую его пыл.

Целый день они купались, играли и загорали. Особенно всем нравилось гонять в ловита на берегу и по мелководью. Трудней всего, конечно, приходилось Наташе, как самой младшей. Но, во-первых, она оказалась не только самой маленькой, но и самой ловкой, особенно когда приходилось уныривать от них всех на глубину в речку. А, во-вторых, никто её в ловах долго и не держал, чтобы одинаково было интересно. Коле понравилось ловить Веронику Сергеевну, которая хоть и бегала быстрей всех, но воды боялась и заставляла обоих вылезать на берег, «а то я так не буду играть!».

А ближе к вечеру, когда солнце палило уже не так жарко, Наташа с Колей сбегали за “сухим пайком”, как назвала Вероника бутерброды с маслом и сыром в сопровождении пакета молока, и все втроём после лёгкого полдника, успешно заменившего обед, блаженно растянулись на горячем песке в ласковых летних лучах.

– Наташ, ты умеешь делать массаж? – спросила Вероника из-под мышки – было лень даже пытаться приподнять голову от рук, так было хорошо на этом прогретом солнцем песке лежать абсолютно не двигаясь…

– Нет, я только “рельсы-рельсы” знаю! – честно призналась Наташа, садясь на попу и не притворно вздыхая.

– Пойдёт, Наташенька! Сделаешь, а? – Вероника Сергеевна потянулась обеими руками и расстегнула на спине лямки лифчика.

У Наташи слегка отпал вниз подбородок, а Коля, увидев, как полуобнажились вздутые белые шарики грудей приплюснутых телом Вероники, резко сменил позицию и перевернулся с бока на живот. Впрочем, видно почти ничего не было, просто Наташа и не думала никогда, что так можно загорать. Через несколько секунд она уже устраивалась поудобней на мягкой Вероникиной попе, проводя ладошками по стройной загорелой спине с полоской от лифчика и рассказывая историю о поезде просыпающем горох подобно манне небесной на радость курам, гу́сям и многим другим представителям животноводческой фауны. Коля осторожно поднялся, неловко прикрывая руками топорщащиеся трусы и сказал, что пойдёт «на минуту, окунуться».

– Наташ, а мне? – он вернулся минут через пять мокрый и улыбающийся как всегда.

– Ага! – легко согласилась Наташа, и Вероника осталась загорать с так и не застёгнутым лифчиком.

Колины мокрые трусы тут же промочили Наташу до письки, но это её только забавляло. А спина у Коли оказалась твёрдая, мокрая и холодная после речки, не то что мягкая и горячая спинка Вероники. Наташа несколько раз поведала Коле о железнодорожном происшествии, и Коля сказал: «Теперь на животе!». И ловко перевернулся прямо под едва привставшей Наташей. Наташа отряхнула его грудь и живот от налипших песчинок и начала заново бесконечное повествование, топочась ладошками о мальчишеские Колины рельефы. И всё было бы ничего, только её очень тревожила мысль о том, на чём же теперь она сидит. Мягкий небольшой бугорок в Колиных трусах пришёлся как раз на маленький разрез её письки, и сидеть на нём было немного неудобно и жутко интересно. К тому же по ходу поезда бугорок этот начал твердеть и увеличиваться в размерах… Коля, как ни в чём не бывало, лежал, закинув руки за голову, и блаженно щурился на лучи предзакатного солнышка. Наташа даже поёрзала чуть-чуть на ставшей толстой и упругой палочке – в животике её всё сильнее теплело.

– Всё, Наташ, давай я тебе теперь! – Коля приподнялся на локтях, стряхивая Наташу на свои коленки.

На миг перед Наташей мелькнули вздутые колом чёрные сатиновые трусы и показавшееся из одной их штанины розовое яичко… Совершенно обалдевшая Наташа с наслаждением растянулась на горячем песке, а Коля устроился где-то позади неё, стараясь не давить всем весом на маленькие ножки. Он, похоже, не знал ничего о поездах, и поэтому просто лапал Наташину небольшую спинку, упираясь всё тем же бугром в расщелину трусиков облегающих её попку. Его осторожные пощипывания, нежные похлопывания и сильные тисканья привели, в конце концов, Наташу в какое-то чудесное и не совсем понятное состояние. Ей до того понравилось лежать на тёплом песке и чувствовать, как мнут её горячие Колины руки, как крепко стискивают её бёдрышки его коленки, как что-то сильно толкается прямо в её попу – она чуть не замурлыкала вслух от накатившего лёгкого удовольствия во всём теле!..

Вероника из-под мышки украдкой наблюдала за играющими детьми. Потом потянулась, не приподымаясь, всем телом и произнесла тихонько: «И мне!..».

Наташа беззвучно хихикала, глядя, как Коля изо всех сил старается сидеть над Вероникой Сергеевной, не касаясь её попы своей. Неудобно ему было при этом страшно, но он мял и тискал спину Вероники с каким-то напряжённым лицом и сосредоточенным усердием. «А животик?», Вероника перевернулась под ним с той же ловкостью, что он сам переворачивался под Наташей, умудрившись при этом ещё и придержать на груди белые чашечки лифчика. Теперь торчащие Колины трусы были отлично видны не только Наташе… Но Вероника, казалось, не обратила на это никакого внимания. Подложив руки под голову, она улыбалась яркому солнцу, лифчик свободно лежал на её объёмных грудях, а под мышками оказался полностью обнажённым лёгкий золотистый пушок. Коля с полминуты усердно стряхивал песок с бархатистого животика воспитательницы, а тот ещё, как нарочно забивался в её маленький изящный пупок и оттуда его можно было разве что только выдуть, но на это Коля уже никак не мог решиться… Он обессиленно опустился попою на большие мягкие бёдра Вероники Сергеевны и всё его измученное “достояние’ благополучно опустилось прямо на её выпуклый под трусиками лобок. Коля принялся начинающими подрагивать руками “массировать” животик, панически боясь коснуться нижних чуть выглядывающих из-под лифчика краёв грудей. Через пять минут он был красный, как рак, и спасло его только весёлое Вероникино «А теперь купаться, быстро! В последний раз сегодня!».

* * *

Так пролетел первый день. Поздним вечером тёплого лета Вероника Сергеевна устроила отличный ужин на небольшом столике прямо на улице. А после ужина, когда уже совсем стемнело, они все вместе умылись, и Вероника Сергеевна отвела ребят в дежурную комнату, находившуюся рядом с её комнатой.

– Наташа, ты ляжешь на этой кровати, а ты, Коля, на той – у окна. Устраивайтесь и спокойного сна. Я здесь рядом у себя. Всё, спокойной ночи!

– Спокойной ночи, Вероника Сергеевна! – чуть ли не в один голос ответили Наташа и Коля.

И остались в почти полной темноте – только свет высокой луны падал через окно на Колину кровать. В этом таинственном свете ребята разделись до трусиков и нырнули в свои кровати.

Наташе долго не спалось. То ночь казалась душной, то постель слишком горячо обнимала, то подушка сбивалась на сторону, норовя улизнуть под кровать. Наташа вспомнила ту ночь, проведённую в баньке с Вероникой Сергеевной и попыталась сама щекотать пальчиками свои небольшие соски. Выходило, конечно, не так здорово, как у Вероники, но немножко всё-таки получалось, и всё вокруг потихоньку начало становиться тёплым и приятным…

Внезапно Наташа заметила, что бодрствует не одна – тихий скрип донёсся до её ушек. Она выглянула из-за одеялка осторожно и замерла: в лучах лунного света тихонько подрагивало одеяло на Колиной постели, образовав небольшой, но заметный бугорок над животом мальчика. «Коля тоже почему-то не спит…», подумала Наташа, и игривая мысль мелькнула у неё в голове. Девочка села на постели и откинула одеяло. Колино одеяло тут же замерло. Наташа в одних трусиках подошла к Коле и тихо прошептала:

– Коля, я боюсь там спать, пусти меня к себе. Пожалуйста!..

Коля сделал вид, что только что проснулся и, как будто спросонья, ответил сквозь напускную дрёму:

– Что-что?.. Ага, конечно… залезай скорей… наверно замёрзла вся…

И Наташа проворно нырнула под его приоткрытое одеяло. Она в самом деле чуть остыла за недолгое путешествие от своей кровати и с удовольствием прижалась к большому тёплому телу мальчика. Коля, только что увлечённо онанировавший на Наташу и Веронику Сергеевну, образы полуобнажённых тел которых не давали ему покоя весь вечер, оказался просто вне себя от возбуждения, когда эта милая маленькая девочка оказалась тесно прижатой к нему, и совсем ничего уже не мог поделать со своим торчащим колом членом, с особым трепетом внутри сознавая, что Наташин животик ощущает его упругую плоть.

– Коля, что это такое? – тихо прошептала Наташа.

– Писька! Спи давай! – прошептал Коля в ответ, крепко обнимая Наташу за плечики.

Наташа замерла ненадолго, чувствуя как пульсирует прижатая к её животику горячая даже через трусы Колина плоть. Спать у неё охота пропала совершенно. «Коль… А, Коль? Давай письки показывать…», Наташа во все распахнутые глазки смотрела на Колю. Коля подумал несколько секунд, наверное для важности, потом чуть отстранился, чтобы было удобнее и произнёс: «Ну, давай…». Он приподнял свой край одеяла и приспустил резинку трусов. Возбуждённый член его вынырнул и задрожал, почти упираясь Наташе в животик. «Коль, мне видно плохо! Можно я свет включу?», Наташа потянулась ладошкой к ночнику, висевшему в изголовье. «Ага, погоди…», Колина рука опередила Наташину ладошку. Включив неяркий свет, Коля быстро подсмыкнул трусы, встал на кровати и задёрнул поплотнее шторы на окне. Опустившись на колени, Коля снял перед онемевшей девочкой свои трусы почти до коленок и прошептал: «На, смотри…». Наташа присела на корточки, и уже почти совсем не детский, сильно надутый член закачался у самого лица Наташи. В восхищении она стала рассматривать эту живую дубинку подростка. Это был уже вполне сложившийся мужской член, обрамлённый густой кудрявой порослью, с полными овалами покрытых редкими волосками яичек. Он был похож на ракету с розовым венчиком кожицы на конце. «Ох ты, Коля! Это у тебя такая писька? Большая какая… Я раньше только маленькие видела…». Не решаясь коснуться, Наташа разглядывала его со всех сторон, стараясь не пропустить ни малейшей подробности. Коля, всё более захватываемый чувствами нежности к этому очаровательному существу, сжал член в кулаке, оттянул кожицу назад, и перед глазами изумлённой девочки из розового венчика легко вышла вздутая блестящая малиновая головка. «Ой, что это? Тебе не больно, Коля?..», Наташа даже чуть-чуть испугалась.

– Пососи, Наташенька! – простонал Коля и несильно качнул бёдрами.

И поблёскивающая головка оказалась перед самым ротиком девочки, полуоткрытым в немом восторге.

– А как, Коля? – Наташа подняла вопросительно глаза, желая как можно быстрее помочь Коле.

– Ротиком из самого кончика… чуть-чуть…

Трепетный сияющий шарик уже скользил по её губам. Он источал какой-то необыкновенно-приятный, чарующий мужской запах. Тёплый, гладкий и немного щекотный он будто сам просился к ней в рот… И Наташа не смогла удержаться от соблазна – широко растопырив губки, она натянула свой маленький ротик на возбуждённую головку Колиного члена.

– Осторожно, Наташа, сейчас молочко брызнет, не захлебнись, глотай сразу, – успел проговорить Коля, и лицо его исказилось, член задрожал, яички подобрались.

Набрав полную грудь воздуха и задыхаясь от нехватки его, мальчик несколько раз качнул бёдрами, напрягся до предела, подался вперёд и выстрелил стремительным густым потоком спермы в Наташино горло. Наташа почувствовала, как мужское молоко заполняет её ротик, и принялась быстрыми глотками проглатывать сперму, порцию за порцией, пока последние капельки не ушли в неё с горячей головки. Наташа продолжала посасывать член, но он стал словно воздушный шарик съёживаться и сдуваться. Так что, в конце концов, весь уже помещался в ротик Наташи и приятно щекотал венчиком нёбо девочки.

– А теперь ты мне покажешь? – Коля улыбался и гладил ещё играющую с его притихшим членом Наташу по головке.

– Угу!.. – Наташа с готовностью выпустила член из ротика и встала перед Колей на коленки, как только что он стоял перед ней.

Но тут неожиданно вся решимость покинула её: трусиков перед мальчиками она не снимала с первого класса, да и до первого класса делала это не так уж часто. Ещё довольно отважно выставив вперёд небольшой свой лобок, Наташа вдруг обнаружила, что отвага куда-то пропала и собственные руки не хотят её слушаться. Она лишь капельку приспустила краешек трусиков, и теперь из-за них было видно только самое начало её маленького разреза с полоской тёмного пушка. «Наташ, мне не видно так ничего!..», Коля присел теперь перед Наташей и терпеливо ожидал. Наташа смущённо отвернулась, ещё сильнее для решительности выпятила лобок и спустила резинку на ляжки. Пися её пугливо поджималась и напоминала мягкую показывающую вниз стрелочку. Коля с интересом смотрел, чувствуя, как вновь начинает напрягаться под его животом только что успокоившийся член. «Мне всё равно так плохо видно, Наташ!.. Сними совсем…», попросил Коля.

У Наташи от Колиного внимания начинало всё сильнее теплеть под животом. Стоять голой перед мальчиком оказалось настолько интересно, что Наташа начала вновь утрачивать проснувшуюся было стыдливость. Уже смелее она стянула трусики с ножек и снова встала перед вовсю разглядывающим её Колей. «Можно я тебя потрогаю? Там…», Коля осторожно гладил Наташу по лёгкому пушку на лобке. «Ага…», Наташа немножко раздвинула ножки, и Колина ладонь нырнула ей под лобок. Тепло стало невероятно и почти сразу. Коля нежно стискивал мягкий девочкин орган, трогал по очереди пальцами её за губки, а средний палец его то и дело скользил по влажной чуть приоткрывающейся щелке. Наташа задышала чуть быстрее, и Коля, увидев, как хорошо становится девочке, быстрее заскользил уже специально одним только пальцем по податливому маленькому разрезу персика её писи.

Наташе становилось хорошо до невыносимого: она почувствовала, как предательски начинают дрожать ножки. «Коля, можно я лягу?». «Конечно, Наташенька!», Коля только обрадовался – так ему было и самому гораздо удобней и лучше смотреть и трогать Наташу. Наташа легла и, совсем уже не испытывая никакого смущения, широко раздвинула ножки. У Коли даже дух немного захватило от раскрывшегося перед ним вида девочкиного полового органа. Он потрогал руками Наташу за небольшие мокрые губки, поводил ещё немного пальцем по серединке маленького влагалища, а потом вдруг предложил: «Наташ, а давай я тебя в письку твою поцелую. Я осторожно. Может тебе тоже понравится?». Наташа с интересом смотрела под свой животик. «Ага…». Коля раздвинул надутые губки и мягко коснулся губами горячих маленьких створочек. Наташе очень понравилось! Чувство первой щекотки мгновенно улетучилось, и горячие волны из-под животика покатились по всему её телу. Наташе совсем немного пришлось напрячься животиком и уже через миг она вздохнула глубоко и тут же стремительно расслабилась, растворяясь будто всем своим телом в окружающем пространстве. Колин поцелуй чуть захлебнулся в соке любви случившегося с Наташей нежного и стремительного оргазма. Наташа обессилено откинулась на подушке…

Коля же только всё очевидней входил во вкус. Несколько минут он гладил и трогал совсем расслабившееся тельце Наташи, а потом помог ей вскарабкаться на стульчик, чуть-чуть развёл в стороны загорелые ножки и начал откровенно лизать её щель под тёмным пушком. Наташа немного даже смутилась от этого. Но Коле, похоже, это на самом деле нравилось, и, чувствуя поднимающийся знакомый трепет во всём тельце, она полностью сдалась мальчику и только чуть-чуть присела и пошире развела коленки, давая Колиному языку проникать как можно глубже в горячую розовую пещерку, и сама стараясь заглянуть под свой лобок на растворённую щелку. Было очень приятно, тёплая волна поднималась из-под письки до самых плечей и спускалась обратно, заставляя подрагивать грудь и животик, но не доводя до знакомого уже стремительного головокружения. А Коля, вдоволь насладившись пухлой розочкой Наташи, предложил:

– Давай я сделаю тебе массаж! Как на пляже, только без трусиков!

Наташа с охотой согласилась и легла перед Колей на постель. Коля с большим удовольствием рассматривал голую девочку и вожделенно тискал её интимные места, доверчиво предоставленные ему Наташей. Постепенно жаркая истома вновь наполнила всю маленькую Наташу и Коля, в очередной раз трогая её между ног, почувствовал как горячо и скользко увлажнилось створками влагалище девочки. Оценив момент, он стал средним пальцем тереть маленький клитор, скользя вдоль пылающей возбуждённой щелки. Девочка задышала быстрей и прикрыла глаза от наслаждения. Тут Коле в голову пришла интересная мысль, он приостановил свой палец и произнёс:

– Наташа, хочешь, я научу тебя так делать? Давай свою ручку. Вот здесь… попробуй… пощекочи…

Наташа с интересом посмотрела на то место, которое указал Коля, и увидела между своих пухлых губок влагалища маленький надутый розовый холмик клитора. Она коснулась его указательным пальцем и уже не смогла оторваться – прежняя волна всё согревающей страсти нахлынула на неё, заставив чуть приоткрыться маленький ротик и сбив дыхание на учащённые глубокие порывы.

Коля тут же устроился поудобней между её раздвинутых в любовном порыве ножек и стал увлечённо наблюдать за мастурбирующей девочкой. Её занятие до предела возбудило его и без того уже несколько минут вновь стоявший член, он крепко сжал в кулаке свою вздутую плоть и стал, не стесняясь Наташи, быстро онанировать, впившись взглядом в мокрый розовый орган девочки. Оба они забылись напрочь в удовольствии, и когда Наташина попка задёргалась и щелка пустила сок, Коля стремительно напрягся сводимым судорогой животом и изверг тугую струю прямо Наташе на живот…

Одни дома – день второй

Когда утром Вероника Сергеевна зашла к ребятам, они крепко спали на одной кровати… Увидев на полу возле кровати Наташины трусики, Вероника Сергеевна всё поняла и, улыбнувшись, тихонько вышла, чтобы не смущать детей застав их врасплох.

Вернувшись в свою комнату, воспитательница разделась и вновь одела свою ночную рубашечку, плотно облегавшую её пышноформую фигурку. Лёгкая ночнушка была отделана по краям кружевами, имела очень большой вырез на груди и очень небольшую длину. Не то что коленки, даже бёдра женщины были почти открытыми. Такой покрой явно подразумевал ношение трусиков, но Вероника Сергеевна решила пренебречь ими. Любуясь, она посмотрела на себя в большое зеркало, и решила сегодня провести весь день только в этом наряде. Надев шлёпанцы из лёгкой кожи, Вероника Сергеевна вышла в коридор и проверила, заперты ли все двери: выходить на улицу сегодня необходимости не было, а все дети вернуться из похода только завтра. Затем она приготовила лёгкий завтрак и уже после этого снова пошла будить своих налюбившихся за ночь дежурных. На этот раз она легонько постучала в дверь к ребятам.

– Вставайте, маленькие сони, уже одиннадцать часов – пора завтракать!

За дверью послышалась возня. Вероника Сергеевна подождала минутку и вошла, когда уже Коля и Наташа в трусиках сидели каждый на своей кровати. Сонные и взъерошенные, но улыбающиеся в ответ своей любимой воспитательнице. А Коля, когда проморгался и разглядел, что Вероника Сергеевна пришла в одной ночнушке, даже рот приоткрыл от удивления.

– Птичку проглотишь! – рассмеялась Вероника Сергеевна. – Быстренько убирать постель и будем кушать.

Солнце уже светило вовсю, и его косые лучи наполняли комнату. Вероника Сергеевна, пока дети умывались, одевались и заправляли кровати, накрыла на стол. Причём, украдкой наблюдая за Колей, она видела, что взгляд его так и скользит по её обнажённым ногам и полуоткрытой груди. Мальчик был весь в смятении и завтракать смог, только глухо уставившись в поверхность стола. А Наташа с открытым интересом глядела на столь привлекательную Веронику Сергеевну и, в конце концов, восхищённо произнесла:

– Какая вы сегодня красивая, Вероника Сергеевна! Правда, Коль?

На что Коля, казалось, с ушами приготовился нырнуть в свою тарелку.

После завтрака Вероника Сергеевна предложила пойти в её комнату. Сама она несколько задержалась на кухне, и Коля за это время успел основательно ощупать Наташины интимные прелести, пытаясь сбить возбуждение от утреннего туалета воспитательницы. Но он только усугубил положение: член его напрягся и предательски выпирал вперёд через штаны. Поэтому, когда вошла Вероника Сергеевна, он остался сидеть на мягком ковре и вставать категорически отказался.

– Сегодня будем загорать прямо в комнате, – сказала, улыбаясь, Вероника Сергеевна и открыла окно нараспашку, позволяя солнечным лучам падать на пушистый зелёный ковёр.

Наташа быстро скинула платьице, Коля провозился со штанами и сразу лёг на живот. Вероника Сергеевна села на ковёр вместе с ребятами и оценивающе посмотрела на красивую девичью фигурку Наташи.

– Наташа, тебе давно пора носить лифчик, – сказала она, остановившись взглядом на ярко-розовых торчащих сосочках маленькой девочкиной грудки. – Смотри, какие у тебя уже хорошенькие сисечки!

И Вероника Сергеевна пальчиками обеих рук легко оттянула и без того напряжённые Наташины соски-пуговки.

– Ой, щекотно, Вероника Сергеевна! – вырываясь, засмеялась Наташа. И набравшись неожиданной смелости, вдруг спросила: – Вероника Сергеевна, а можно на ваши сиси посмотреть?

Вероника Сергеевна улыбнулась в ответ и ответила полушёпотом:

– Наташенька, ну ты что? Здесь же Коля!.. Ну ладно, посмотри…

Она чуть повела плечами и легко скинула с них шёлковые бретельки ночнушки. Приспустив немного ночную рубашку, она обнажила налитую снежно-белую грудь с крупными розовыми сосками и с сильно растянутой окружностью бледно-розовой околососковой области.

– Ой! – Наташа в восторге внимательно рассматривала Вероникину грудь. – Вероника… Сергеевна, у вас такие большие соски!

Вероника весело рассмеялась, наблюдая выражение изумлённой Наташиной мордашки.

А Коля сначала онемел при виде полуголой воспитательницы, но быстро оправился, подошёл к Веронике и стал помогать ей полностью снять рубашку. Наташа открыла рот, а Вероника Сергеевна только покорно улыбалась.

– Коленька, ты же уже совсем взрослый… – ласково сказала Вероника Сергеевна, спустив трусы с мальчика и поглаживая светлую шёрстку его лобка и яичек.

Коля вожделенно смотрел на раздетую перед ним воспитательницу, член его предельно надулся, головка в напряжении обнажилась и лоснилась обильно смоченная мужским соком перед самыми глазами Вероники Сергеевны. Не в силах больше сдерживаться, Коля попросил:

– Вероника Сергеевна, наклонитесь, пожалуйста – я больше не могу!

– Ладно, только делай это мне в попку, – разрешила Вероника Сергеевна и, став перед мальчиком на четвереньки, обхватила руками и сильно оттопырила булочки своего мягкого зада.

Коля задохнулся от обилия впечатлений. Попа у Вероники Сергеевны была большая, белая, с маленькой розовой дырочкой посередине. Она обворожительно покачивалась перед опухшей подростковой дубинкой. Коля направил правой рукой член и упёр его в нежную кожицу розового отверстия Вероники Сергеевны. Взяв Веронику Сергеевну обеими руками за бёдра, он крепко сжал их и, громко застонав, изо всей силы всадил ей член настолько, насколько позволяли пышные горячие булочки воспитательницы. Ощутив в попе твёрдый член, Вероника Сергеевна окончательно расслабилась, чувствуя приятную истому от начавшихся ритмичных покачиваний Колиного естества в своём заднем проходе. Коля же просто блаженствовал от того, как сильно сжимало его член упругое колечко Вероникиной попочки. Но возбуждение его оказалось слишком сильным и он не смог затянуть удовольствия. Почувствовав близость конца, он несколько раз сильными толчками насадил Веронику на член и испустил ей в зад горячую струю. Вероника вздохнула от наслаждения.

Наташа наблюдала за сценой, онемев от восторга. Подобного она себе ещё и не представляла. Но увидев Колю и Веронику Сергеевну абсолютно голыми, Наташа тут же сняла свои трусики и, когда Коля, вздохнув, засунул свою торчащую багровую палочку Веронике Сергеевне в попу, начала делать то, чему прошедшей ночью Коля её научил. Присев и широко раздвинув ноги, она запустила ручку себе под лобок и стала с наслаждением тискать свои половые органы. Мастурбируя, Наташа во все глаза наблюдала за половым актом Коли и воспитательницы. А когда Коля задергался в конвульсиях над Вероникой Сергеевной, Наташа так увлеклась, что очнулась только через несколько минут и увидела, что Коля и Вероника Сергеевна уже пришли в себя и, сидя напротив её широко раскинутых коленок, улыбаются и наблюдают с интересом за её действиями. Наташина же рука по-прежнему автоматически двигалась взад и вперёд вдоль возбуждённой выставленной на всеобщий обзор щелки.

– Молодец, Наташенька, не скучала без нас! – рассмеялась над изумлённым видом очнувшейся девочки Вероника Сергеевна. – И нам было хорошо. Правда, Коля?

Коля смущённо улыбался и сжимал в кулаке полуспущенный член, желая вновь возбудить его на эти две прекрасные попки и писечки.

– Давай я тебе помогу! – Вероника мягко отвела его руку в сторону, наклонилась к животу мальчика и взяла его орган себе в рот.

Он полностью поместился во рту женщины сначала. Но по мере того как мужская плоть начала крепнуть в губах Вероники Сергеевны, член стал заполнять весь рот, и Вероника Сергеевна была вынуждена понемногу отпускать своего упругого любовника. Наташе надоела роль стороннего наблюдателя и, подумав немного, она решила сделать любимой Веронике так же приятно, как только что делала себе. Вероника с удовольствием раздвинула ножки, и Наташа стала двигать пальчиком в распалённой алой промежности сосущей женщины.

– Язычком, Наташенька, полижи язычком! Помнишь, как я тебе... – проговорила, возбуждаясь, Вероника, и Наташа припала личиком к широко раздвинутым пальцами Вероники горячим губам женского влагалища.

– Вот здесь… Вот этот бугорок, – подсказывала Вероника, на мгновение отрываясь от Колиного члена во рту, и вдруг застонала, когда Наташин язычок плавно заскользил по её большому набухшему клитору.

– Лижи-м-м, лижи, Наташенька! – простонала Вероника, со страстью заглатывая торчащий уже колом член мальчика.

И когда Коля уже судорожно сжимал голову Вероники на своём члене готовый вот-вот кончить, Вероника Сергеевна перестала сосать и, задыхаясь от Наташиной ласки, сказала:

– Коля, попробуй Наташеньку в попку!

Коля быстро переключился, подполз к стоявшей на четвереньках Наташе и, примерившись, медленно, но уверенно ввёл скользкий член в узенькую дырочку. Томная боль заныла в маленькой Наташиной заднице, она несколько раз очень сильно и быстро провела язычком по Вероникиной щели и одновременно почувствовала, как тёплая волна наполняет её попку и терпкого чудесного вкуса струйки льются в её ротик.

Втроём усталые лежали они под тёплыми лучами наступающего вечера, и наступающий вечер казался им самым прекрасным, добрым и очень-очень долгим...

Кино

– Подъём! Подъём! Подъём! – рыжим весёлым солнышком бегал шалопай-младшеклассник Антошка по спальной комнате девочек, дёргая за концы свесившихся с кроватей одеял и уворачиваясь от подзатыльников старших девчонок. – Уже на завтрак тётя Зина позвала всех, соньки-засоньки, вставайте!

Всерьёз пылающего улыбкой веснушчатого Антошку никто не воспринимал, и девочки продолжали зевать и потягиваться, щурясь лучам проницающего всю спальню яркого утреннего солнца.

– Девочки, хорошие мои, через пять минут – все в столовой! – на пороге стояла Вероника Сергеевна. – Антошка, ты что здесь делаешь?

– Бужу!.. – хотел было весело обернуться обрадованный персонаж к воспитательнице, но застыл вполоборота с открытым ртом: десятиклассница Нина Ланкина, прикрыв ротик ладошкой, зевнула и потянула через голову ночную рубашку-комбинашку. – Ох, ты!!!

На Нине под рубашкой оказались только белые трусики, а две довольно объёмные её грудки закачались, чуть ли не обдавая своим спальным теплом нос оторопевшего от радости малолетнего обалдуя. Нина похлопала ещё полусонными глазами на Антошку и выдала ему дежурный подзатыльник:

– Вероника Сергеевна, выгоните его!

– Антошка, кыш! – Вероника сопроводила проскальзывающего мимо неё улыбающегося преступника ещё одним хлопком по шее, который у неё всегда получался больше похожим на ласковое поглаживание. – Всё, девочки, жду!

Через каких-то полчаса столовая комната оживлённо гудела, приступая к завтраку. Вероника Сергеевна сидела за воспитательским столиком с Кириллом Алексеевичем, учителем физкультуры, и прислушивалась к приглушённому, но очень оживлённому диалогу Антошки с его приятелем Мишкой Кораблёвым. Мишка был старше Антона на несколько лет, дружил с ним давно, и доверял редко. Оба сидели у самого края стола, почти рядом с Вероникой. «На сиське… родинка… маленькая совсем!.. Вот фома неверующая!..», горячился Антошка, что-то с жаром доказывая и позабыв о тарелке с едой. «Не… Не может быть!..», спокойно возражал Мишка, но свою тарелку тоже не замечал, «Врёшь, как всегда!».

– Вероника Сергеевна, Мишка с Антошкою не едят! – рядом с воспитательницей стояла Наташа, дежурившая по столовой. – Скажите им – мы же опоздаем в кино!

– Мишка-Антошка, ко мне! – Вероника чуть повысила голос, чтобы быть услышанной двумя увлечёнными собеседниками, которые тут же и встали перед ней в полный свой от горшка два вершка рост. – Рассказывайте!

– Что рассказывать? – Мишка, как старший, первый сообразил, что попались.

– Ну, что – у кого и где родинка! – Вероника аккуратно облокотила вилочку о тарелку, демонстрируя своё обращение в полное внимание.

– У Нинки… Ланкиной! – отважно приступил Антошка, воспылавший щеками больше обычного. – Я ему говорю, а он не верит!

– И где же? – Вероника Сергеевна подмигнула прячущему улыбку Кирилл Алексеевичу.

– На сиське! Я сам видел! А он говорит – не бывает!

– О, боже, Антошка! – Вероника Сергеевна поправила задравшийся воротник рубашки Антошки. – Ты опять все пуговицы пообрывал? Ну, хорошо. А есть-то вы когда собираетесь?

– Мы… сейчас… – забормотали оба по очереди.

– Так. Ладно. Пошли! – Вероника Сергеевна резко встала, кивнув лишь Кирилл Алексеевичу: «Присмотрите? Я на минутку!».

Она грациозно и быстро продефилировала между в меру гомонящими столиками, уводя за собой и Антошку и Мишку. «Ниночка, выйди со мной на секундочку!», склонилась Вероника к одному из столов, и к процессии присоединилась Нина Ланкина.

В прихожей-коридорчике перед столовой Вероника Сергеевна обернулась:

– Ниночка, эти два ужаса спорят вместо еды о твоей родинке! Покажи им, пожалуйста, свои грудки!

– Может, обойдутся? – Нина с сомнением посмотрела на притихших мелкокалиберных спорщиков. – Они вдвоём вчера весь вечер в чижа жулили!

– Правда? – Вероника Сергеевна внимательно прищурилась на Антошку и Мишку.

Оба, глядя ей прямо в глаза, с невероятной серьёзностью замотали отрицательно головами: по всему было – нет, жулили не они!

– Ладно… Поверим! Ниночка, покажи, – Вероника Сергеевна склонилась к ушку десятиклассницы и шепнула: «Я тоже хочу посмотреть…».

Нина Ланкина вытащила края заправленной в юбку блузки и задрала до плеч. Лифчика на ней по-прежнему не было, и белые грудки озорно выскочили наружу. На розовом левом сосочке действительно красовалась очаровательная крошечная родинка.

– Я же говорил тебе! Вот, не верил, балда! – Антошка толкнул замершего в наблюдении Мишку в бок. – Прямо на сиське!

– Антошенька, у девочек это называется «грудь»! – укоризненно вздохнула Вероника Сергеевна. – Всё, Ниночка, спасибо!

– А у мальчиков? – неугомонный Антошка даже чуть подпрыгивал на обоих ногах от приступа радости.

– А у мальчиков – как хочешь! – Вероника ловко помогла заправить блузку Нине, поцеловала её и обернулась к всё ещё присутствующим малышам: – А ну, брысь, теперь за стол, и с аппетитом, не торопясь, завтракаем быстрей всех!

В радостном возбуждении Мишка с Антошкой скрылись за дверями.

Наташа была права – киномеханик Василь Палыч или, как его звали воспитанники «Вася-Пася», опозданий в своём деле не признавал и киносеанс начинал всегда ровно в обозначенное его флотским будильником время. Последние задержавшиеся зрители тенями прошмыгивали в приоткрывающийся просвет двери актового зала, а в зашторенной полутьме уже веселились на экране вступительные титры «Кавказской пленницы».

Дежурить Наташе с двумя ребятами из старших классов предстояло весь день, на кинопросмотр это тоже распространялось, и Наташа, к своему сожалению, оказалась сидящей не в первых, самых радующихся приключениям Шурика рядах, а на самых последних стульях для воспитателей и дежурных. Несколько утешали два обстоятельства. Во-первых, лента добытая Васей-Пасей чуть ли не в самой Москве, как любой стоящий кинораритет просматривалась почти до разрывов и сейчас крутилась примерно раз в двадцать восьмой, что, правда, никак не сказывалось на проявляемом к ней интересе. А, во-вторых, рядом с Наташей сидели Вероника Сергеевна и Кирилл Алексеевич…

Вероника с неподдельным, почти детским интересом увлечённо наблюдала все перепитии новой судьбы женщины гор, пока весёлый разбойник Юрий Никулин не предложил кардинально решить судьбу «третьего-лишнего» Шурика, скрестив в угрожающем жесте руки у себя на горле. Начиная с этого места Вероника сама почувствовала лёгкую нехватку воздуха, и мысли её стали всё сильней увиливать от экранного сюжета. Сидящий рядом Кирилл Алексеевич совершенно ничего не замечал и даже не чувствовал, что стул Вероники Сергеевны уже просто столкнулся с его стулом краями. В решающий момент похищения кавказской пленницы, когда Юрий Никулин в сердцах похлопал ошеломительную вырывающуюся попу Натальи Варлей в обтягивающем спальном мешке, Вероника не вынесла и тихо напряжённо произнесла: «А родинка у неё всё-таки есть…». «Что-что?», обернулся к ней Кирилл Алексеевич, и был поражён чрезвычайно серьёзным выражением её лица: «Что-то случилось, Ника?.. Какая… родинка?.. У кого?». «У Нины… Ланкиной… на груди…», с прежней неприличествующей фильму серьёзностью объясняла Вероника терпеливо, «На левой…». «А!», чуть успокоился ничего не понявший Кирилл Алексеевич, «Ну и что?». «Ну и то!», Вероника в своей серьёзности показалась сама себе похожей на обиженную девочку и еле сдержалась, чтобы не прыснуть от смеха. Она нахмурила изо всех сил брови и чуть громче зашептала, внятно разграничивая слова: «В конце концов, Кирилл Алексеевич! Я, в конце концов, являюсь вашей непосредственной начальницей! Должна быть, в конце концов, какая-то субординация! Вы никакого права не имели залезать ко мне в трусы! Немедленно уберите вашу руку из моих трусиков!». «Но я…», чуть опешил Кирилл Алексеевич, спешно предъявляя в полутьме сразу обе зачем-то свои руки, «Я не залезал!». «Да?», Вероника взглянула на него почти расстроено и совсем тихо произнесла: «А жаль…». На что, сообразивший, наконец, в чём дело, учитель физкультуры запустил ей под платье снова чуть ли не две руки сразу.

Сидевшую рядом с Вероникой Наташу возбуждённое шушуканье привлекло словом “начальница”. Кем-кем, а начальницей Веронику Сергеевну она представить могла лишь с большим трудом: ладно ещё воспитательницей или даже директором, но на строгую начальницу вечно весёлая Вероника походила почти никак! Наташа с интересом осторожно скосила глаза на животик Вероники Сергеевны – за талию её обнимала одна ладонь Кирилла Алексеевича, а вторая недвусмысленно шевелилась под затянутым пояском платья между широко расставленных ножек Вероники. Наташа перевела взгляд на лицо “начальницы”: на нём не обнаруживалось и следа случившегося недавно с Вероникой озабоченного беспокойства – воспитательница с самым оживлённым участием смотрела продолжение новых приключений Шурика и его кавказских кунаков. Радовалась вместе со всем детским залом и в положенных местах искренне смеялась…

Радоваться и искренне смеяться Веронике приходилось под сугубо жёстким внутренним контролем. Волна безумного чувства исходившего из-под живота так и норовила захлестнуть её с головой, и приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы естественно вызванный смех не перешёл за рамки приличествующих временных границ. Ладонь Кирилла Алексеевича скользила под туго натянутыми трусиками Вероники Сергеевны в её сочном разрезе. Резинки до боли впивались в тело, временами становилось невыносимо жарко, два раза приходила напоминанием дикая мысль о том, что платье наверняка теперь промокнет, и она рискует выйти из полутьмы зала на свет божий с влажными пятнами на самых импозантных местах… Но до чего же ей было всё это равно!.. Чувства волна за волной обуревали изо всех сил удерживающую внешнее спокойствие Веронику. Будто паря в лёгком скольжении, она кончила уже два раза, сильно стискивая коленки, вжимая руку Кирилл Алексеевича в своё лоно и заразительно смеясь сияющим горным вершинам экранного действа. Но Кирилл Алексеевич с лёгкой озабоченностью и мастерством игрового тренера продолжал подёргивать зажатый между вспотевшими пальцами вздутый клювик клитора. Концы его сложенных вместе пальцев время от времени очень удачно и ловко заныривали под самый низ и чуть поддевали на себя чувствительную переднюю стеночку Вероникиной мокрой пещерки. Когда пальцы медленно выскальзывали из влагалища, Веронике казалось, что она сейчас просто слегка уписяется от восторга…

Наташа потянулась к собственной дырочке. Она задрала край платья и запустила руку в трусики. Писька была похожа на сонный, надутый, как маленький мячик, бутон. От первого же прикосновения она влажно лопнула мягким тёплым разрезом, и пальчики утонули в податливой встревоженной мякоти. Наташа стиснула зубками нижнюю губку и быстро заскользила кончиком среднего пальчика вниз и вверх по всей щелке.

Вероника двумя руками вцепилась в волосатое мускулистое запястье учителя физкультуры, еле сдерживая рвущееся наружу приступами и вздохами дыхание. Её нежные половые губки и торчащий клитор были напрочь зажаты в пальцах Кирилла Алексеевича, а его ладонь стремительно пульсировала и подёргивалась в её чуть не рвущихся трусиках. Волна горячего сладострастия подымалась всё выше, исходясь всё более частыми порывами нервно-весёлого смеха. Вероника сидела с широко раздвинутыми ногами и одной коленкой даже касалась подрагивающей рядом Наташи. Но Вероника Сергеевна уже не замечала ничего вокруг, кроме, казалось, до предела увлекшего её фильма и, в самом деле, охватывающей её безумной эйфории чувств. На экране в полный ход шла погоня по горным трассам Северного Кавказа, зрительный зал покатывался в приступах детского хохота, а Вероника чувствовала, что через миг не на шутку промочит трусы от овладевающего её телом сумасшедшего восторга. Кирилл Алексеевич до предела нарастил темп и резко остановился, крепко стиснув сочный персик Вероникиной пизды всей своей горячей сильной ладонью. На экране Шурик дохохотался, и в рот ему влетел какой-то совершенно фаллической, на взгляд Вероники, формы, огромный, к тому же ещё чуть ли не надкушенный, зелёный огурец. А Вероника вместе с детворой заливалась почти истерическим смехом: невероятной силы оргазм дёргал её просто раскоряченные в стороны ножки и взвивался судорожными вздрагиваниями по всему взмокшему горячему телу…

Наташа оказалась скромней воспитательницы: она тихо кончила ещё в самом начале погони, аккуратно одёрнула платьице и теперь терпеливо ждала, когда успокоится её любимая Вероника Сергеевна. Она придвинула свой стул поближе к воспитательнице и левой ладошкой гладила её подрагивающее возбуждённо тело по груди и животику.

«Наташенька, выйдем?», Вероника впоймала Наташину ладошку на одной из своих сись, и через мгновенье они уже бесшумно пробирались в весёлой взбудораженной полутьме. От Вероники исходил волнующий лёгкий запах недавнего секса и тонких духов, и Наташа, прикрыв глаза, следовала за ней, представляя себе, что пролетает над полянкой ночных фиалок.

– Наташ, срочно переодеть трусики! Встречаемся здесь же! – они стояли обе слегка обалдевшие от прилива чувств, солнечных лучей и свежего воздуха посреди коридора, и Вероника Сергеевна улыбалась Наташе с разъезжающимися в стороны глазами.

Наташа убежала в спальную комнату, а Вероника на подкашивающихся ногах пошла к себе. В комнате она сбросила вымокшее насквозь платье и обнаружила зияющую прореху на не выдержавших всё-таки трусах. «Аккуратней надо, моя ненаглядная!», наставительно подумала сама себе Вероника, «Успевать снять трусики до того как…». Она посмотрела на свои дрожащие ещё мелкой дрожью коленки и, не сдержавшись, прыснула в кулачок: Кирилл Алексеевич, этот заслуженный кандидат в какие-то там спортивные мастера, выдрочил её, без слов, просто сказочно! Вероника наклонилась, рассматривая свою приутихшую дырочку, и осторожно потрогала её сложенные тепло-липкие губки. Похоже дырочка просила не беспокоить не только до вечера, а и на ближайшие несколько дней. Что, вообще-то, с ней случалось не часто… Вероника выполоскала бритые губки своей пизды над тазиком с тёплой водой и с ощущением небесного комфорта поджала их свежими трусиками. Накинув новое платье, она выпорхнула в сияющий солнцем коридор.

– Вероника Сергеевна, быстрее, закончилось уже! – Наташа стояла у приоткрытой двери комнаты кинозала.

– А, ерунда! – Вероника Сергеевна с наслаждением потянулась посреди пустого пока коридора. – Иди лучше ко мне, я тебя поцелую!

И чмокнула засмеявшуюся мотающую головой Наташу по очереди в оба виска и в носик.

Двери зала с шумом распахнулись и навстречу улыбающейся Веронике Сергеевне и смеющейся Наташе хлынул поток навеселившихся вдоволь кинозрителей…

Медкабинет

Медкабинет детского дома находился за одной из малозаметных дверей проходного коридора и был хорошо известен любителям отлыниваний от школьных уроков своей милой сестричкой Тайечкой. Юная медсестра совершенно не умела отказывать в просьбах освобождения от занятий представителям абсолютно всех возрастов и могла выписать справку не только за натёртую красным перцем подмышку, но даже за виртуальную головную боль. Школьные парты классных комнат понесли бы очень ощутимые потери, если бы в медицинском кабинете помимо Тайечки не присутствовал ещё и доктор Георгий Далиевич.

Давно вышедший на пенсию, но продолжавший работать детский врач обладал здоровьем горца и темпераментом скандинава. Справок он не выписывал никогда. Из средств врачевания признавал, казалось, только архаичные солнце, воздух и воду. И добиться от седого большеносого Георгий Далиевича освобождения от уроков было решительно невозможно даже при самых явных признаках одолевающего обширного насморка.

Наташа не относилась к частым визитёрам медкабинета – учиться ей, как это ни странно, очень нравилось. Поэтому медсестричку Тайечку она больше знала по приглашениям на редкие прививки, а Георгий Далиевича долгое время вообще считала одиноким начальником завхоза Семёныча, в каптёрку которого часто заходил в своём строгом костюме детдомовский доктор на партию шахмат.

Поэтому случившийся в детдоме медосмотр Наташей воспринялся, как забавное внеочередное приключение вместо плановых уроков по расписанию. Сначала на два первых урока из классов исчезли мальчишки, что сразу же внесло оживление в их ряды и вернуть их на стезю образования к третьему уроку оказалось для воспитателей делом не очень простым. А потом все пацаны были оставлены вести поезда из пункта А в пункт Б и считать яблоки с грушами, девочки же, продемонстрировав положенное количество высунутых языков, ручейками покинули классные комнаты и сбились в ожидающую стайку в коридоре у двери медкабинета.

В кабинет запускали по трое, и первая же троица сообщила волнующимся ожидающим, что «уколов не делают», но зато раздеваться приходится до «без ничего». Прошедшие медосмотр в класс не возвращались, а ускользали на улицу. И Наташа не стала затягивать томительное ожидание в ритуально побаивающейся очереди и вошла в кабинет уже в третьей тройке.

Про «без ничего» первые любительницы домашних сенсаций явно погорячились: раздеться было сказано только «до нижней одежды». Наташа осталась в своих трусиках в цветочек, а Лика из седьмого и Женя из девятого были ещё и в белых ситцевых лифчиках. Начались какие-то непонятные весёлые приседания, наклоны и замеры. Медсестра Тайечка по очереди подводила девочек к большой стойке со шкалой роста, стоявшей у окна, сообщала показания планки сидящему за столом Георгий Далиевичу, обнимала растущие показатели ленточкой сантиметра и отпускала к доктору. Перед столом Георгий Далиевич внимательно осматривал каждую девочку, стучал маленьким резиновым молоточком по смешно подпрыгивающим коленкам и в довершение всего, серьёзно нахмурившись, произносил «Приспускай!», указывая глазами на трусы. Наташа с интересом смотрела на мохнатые лобки своих смущающихся старших подружек, пока саму её Тайечка опоясывала оранжевым сантиметром. У Лики тёмно-русые волоски кучерявились аккуратным треугольничком под животом и оставляли ещё почти не прикрытыми девственный убегающий вниз разрез, а у Жени вся писька была покрыта будто пушистым чёрным облаком – волосинки выбивались у неё даже из-под надетых трусов. Наташе понравилось ощущение прохладной пластмассовой линейки, приложеной Тайечкой к её розовым чуть выпирающим сосочкам, она улыбнулась и перед Георгий Далиевичем потом стягивала трусики без тени всякого смущения. Доктор потрогал её почти совсем неопушённые губки, средним пальцем подтолкнул под разрез письки и с минуту мял и растягивал Наташин живот. Вся процедура осмотра заняла не более десяти минут, и скоро Наташа уже прыгала в «классики» на дорожке у порога их дома. Напомнил о себе медосмотр нечаянно ночью…

Наташа лежала в ставшей до невыносимого жаркой постели посреди давно мирно уснувшей спальной и отчаянно мастурбировала на пальцы доктора Гергий Далиевича оттопыривающие по очереди тесно сжатые губки её письки. Ощущения приходили самые волшебные, за исключением стойкого разочарования от быстротечности и неповторимости в ближайшее время медосмотра. Всё время придумывались какие-то невероятные продолжения, но Наташа с трудом могла представить себе возможность хоть какой-нибудь реализации своих будоражащих письку и душу грёз. Возможно поэтому на следующий день у Наташи впервые вместо первого урока «заболел живот».

– Здравствуйте, у меня живот болит! – Наташа совершенно была незнакома с правилами поведения рвущегося на бюллетень воспитаника и даже не состроила мало-мальски опечаленно-бледнеющего образа на своём личике; единственно на что её хватило, это на то, чтобы перестать улыбаться по заведённой детдомовской привычке.

– Правда? – медсестричка Тайечка реагировала на каждое подобное заявление со свойственной ей душевной ранимостью, не взирая на лица.

– Правда… – не отрываясь от записей за столом и не поднимая глаз, ответил за Наташу Георгий Далиевич. – Готовьте самую большую клизму, Тайечка! Или может всё-таки на уроки?

Он поднял вопросительный взгляд на Наташу. Обычно магическое упоминание о самой большой клизме исцеляло мгновенно добрую половину пошедших неверной тропой уклонения от знаний воспитанников. Но тут ожидаемого эффекта не состоялось.

– Сами вы, Георгий Далиевич, большая клизма! У меня честно живот болит, а какала я уже сто раз без всяких ваших клизм! – Наташа от отчаяния внезапной любви к этому старому доброму доктору обиженно смотрела прямо в его веселящиеся на солнце очки, потом опустила глаза и добавила тихо: – Правда…

– Да? – Георгий Далиевич несколько озадаченно снял очки и повертел их в руках, в упор глядя на взволнованную Наташу. – Ну, тогда… раздевайся и на кушетку… Тайечка, термометр и потрогайте ей животик осторожно! Я буду через пару минут и осмотрю. У меня звонок срочный в горбольницу с утра висит, я быстро…

Он сбросил белый халат на вешалку и торопливо скрылся за дверью, причём, минуя Наташу, машинально приобнял её, загораживающую проход, за плечики, отчего Наташе стало немного весело и хорошо.

Тайечка сняла с Наташи её школьную форму и уложила Наташу на застеленную простынёй небольшую кушетку у стены кабинета. Нежные пальчики медсестры коснулись мягкого Наташиного животика.

– Где болит, Наташенька? Сильно?

– Нет… – Наташа совершенно не в силах была врать в широко распахнутые голубые глаза Тайечки: одно дело было убеждать в наспех придуманной болезни доброго, но твердо-каменного доктора и совсем другое – окончательно расстраивать это полуэфирное существо. – Тайечка, у меня совсем ничего не болит! Не бойся, пожалуйста…

– А как же?.. – Тайечка растерянно заморгала глазами, опустив обе ладошки на “выздоровевший” Наташин животик.

– Он не болит – он изводится весь! Я сама не знаю почему… Положи мне пальчик сюда!

Наташа взяла одну ладошку Тайечки и сунула её пальчик к себе между ножек, прижав его к мягкой ткани трусиков. «Это всё из-за медосмотра вчерашнего!.. Только ты не говори Георгий Далиевичу, ладно?.. Пожалуйста…», горячо зашептала Наташа. «Ну, хорошо…», Тайечка, ничего почти не понимая, трогала пальчиком тёплую ложбинку письки Наташи и отдёрнула руку, когда в дверях показался доктор.

– Так. И что тут у нас? – Георгий Далиевич присел вместо вспорхнувшей с кушетки Тайечки рядом с Наташей. – Здесь болит? Здесь? Здесь? Здесь?

Наташа прикрыла глаза, наслаждаясь теплом больших сильных рук сжимающих её животик и через силу произнесла чуть слышно: «Ага… Очень…». Пожилой хирург с пожизненным стажем внимательно посмотрел на неприлично юную пациентку закатывающую глаза под его руками и нахмурился:

– Прелесть моя, а вот здесь? – одна ладонь его прилегла на Наташины трусики и основанием мягко надавила вниз.

– Здесь особенно!.. – Наташа широко распахнула глаза. – Очень-очень!.. Я всю ночь не могла даже заснуть!..

– Хм! Очень интересное, редкое и малоисследованное наукой заболевание! – Георгий Далиевич ущипнул Наташу обеими руками за бёдра. – А ну, снимай-ка, крошка, немедленно трусишки – посмотрим, как можно тебя полечить!

Наташа с готовностью сдёрнула трусики и осталась совсем голой.

– Коленки к груди! Держи руками и не отпускай. Крепче. Вот, так…

Наташа сильно прижала обе ножки к своим маленьким возбуждённым соскам. Её пухлая писька персиком выпятилась перед доктором. Георгий Далиевич взял в щепотку вздутые голые губки, сжал и осторожно пошевелил рукой. Наташа затаила дыхание от полноты хлынувших из-под низа животика чувств. Между стиснутых губок вверху высунулся её скользкий розовый клиторок. «Тайечка, найдите карточку ребёнка и заполните, пожалуйста! Как твоя фамилия, пионер?», Георгий Далиевич продолжал теребить зажатые створки её небольшой письки, и у Наташи с трудом нашлись силы на ответ ему. «Наташа… Большова…», почти со стоном произнесла она, начиная пошевеливать попкой, будто от лёгкого неудобства. «И давно ты мастурбируешь, Наташа Большова?», доктор отпустил чуть зарозовевшие внешние губки и скользнул средним пальцем по влажному разрезу. «Со вчерашнего вечера…», Наташа искренне не поняла сложного медицинского термина. «Понятно! А как давно ты умеешь щекотать себе пальчиками вот здесь?», палец доктора живописно обрисовывал где именно. «Только с прошлого лета!..», вздохнула Наташа, твёрдый большой палец доктора ей откровенно нравился, «Мне Коля Смирнов показал, а до этого никто не показывал, вот я и не умела…». «Отлично!», оправдательный тон Наташи почему-то вызвал улыбку под орлиным носом Георгий Далиевича, «Тайечка, сверьте возраст по году рождения и запишите в примерные сроки начала самоудовлетворения». Наташа внезапно охнула и заёрзала попкой сильней на сминаемой простыне кушетки. Средний палец детского доктора поджимал её горячую пещерку, а большой быстро скользил подушечкой по надутому клитору. Георгий Далиевич успел лишь обратить свой вопросительно взирающий взгляд на неё, а Наташа уже сильно содрогалась в коленках, кончая на его ловких горячих пальчиках. Оргазм приподымал попку зажмурившей глаза от радости Наташи и пытался насадить маленькую пещерку влагалища на средний палец доктора, но тот крепко держался за самый край маленькой письки и скакал вместе с ней не проваливаясь в глубину с ловкостью джигита-наездника. «О-о-й… спасибо…», Наташа расслабленно отпустила ножки и улыбнулась доктору.

– Это и есть, я так понимаю, вся наша болезнь, да? Уже не болит? Нигде? – Гергий Далиевич ещё раз мягко ущипнул Наташу за попку.

Она засмеялась и честно согласилась: «Ни капельки!».

Наташа быстро натянула трусики, побарахталась в грудках помогающей ей натягивать платье Тайечки, подпрыгнула и таки чмокнула Георгия Далиевича в сухую колючую щёку. Через мгновенье её словно подхваченную порывом ветра вынесло в коридор из медкабинета, и дверь за ней весело захлопнулась.

Георгий Далиевич стоял, несколько озадаченно потирая свою смуглую щеку, потом на всякий случай поцеловал медсестру Тайечку, обратившуюся к нему с каким-то вопросом, прямо в пунцовые губки, произнёс непонятно к кому обращаясь «…Мы пионеры – дети рабочих…», и полез в карман костюма под халатом в поисках сигарет – с Семёнычем предстояло окончание их отложенного накануне шахматного этюда…

Урок физкультуры

Случилось это оголтело поздней весной. Наташин класс, и без того насчитывавший всего пять учеников, поредел на целых две недели всего до трёх учащихся – близняшки-отличницы Вика и Лика Мальцевы улетели куда-то в Москву на математическую олимпиаду. С Наташей остались остались только совсем не отличники Вовка Степнов и Витька Малахов. Причём, Вовка, по свойственной его душе романтичности больше любил присутствовать на уроках любых других классов, а никак не в своём собственном, и каждую весну, вдобавок, заболевал рыбалкой и сбегал на дальние пруды вместе с безответственным пионервожатым Артёмом на несколько дней.

Естественным образом отношение учительского педсостава детского дома к несерьёзному количеству четвероклашек сказывалось самым расслябляющим образом для обеих сторон – ученики чувствовали себя на уроках, как на вечерних гостях-посиделках у кого-нибудь из воспитателей, а учителя при первой возможности “цепляли” класс из двух-трёх человек к другому классу, что было реже, или просили «не шуметь – я через пять минут вернусь!» и смывались до конца урока, что было чаще.

Кирилл Алексеевич, ведший жизнь исключительно по составленным расписаниям, случайных «окон» не уважал и с уроков своих сбежать не стремился, но и ему пришлось оставить педагогически-физкультурный свой пост, когда из роно сообщили, что кожаных мячей осталось только три, а резиновых сколько хотите. Резиновых и у самого Кирилла Алексеевича в маленькой кладовой при спорткомнате было хоть отбавляй, а учитель мечтал научить игре в футбол не только мальчиков, но и девочек. Поэтому он построил ещё на перемене перед своим уроком четвёртый класс, критически осмотрел стройные ряды, состоящие по случаю похода «на сома» Вовки Степнова только из Наташи и Витьки, и строго проинструктировал состав о гимнастических упражнениях на предстоящий урок. Чтобы закрепить свою уверенность в том, что урок состоится, Кирилл Алексеевич впоймал за руку пробегавшего мимо десятиклассника Тимура Белкина, который традиционно блистал отличными отметками только по физкультуре.

– Тимур, какой урок у тебя? Знаю, что последний! Я спрашиваю – какой? Биология? Я поговорю с Тайей Георгиевной. Останешься за меня – вести урок в четвёртом классе. Задание я выдал, проследишь!

Стоит ли говорить, что у Тимура Белкина протестов по поводу снятия его с биологии не было.

Когда прозвенел звонок, опустошая школьные коридоры, Наташа с Витькой Малаховым, переодевшись, уже прыгали через “козла” в маленькой спортивной комнате, заменявшей детскому дому спортзал. Тимур Белкин в спортивном костюме с видом настоящего учителя физкультуры подавал указания и советы, лишь иногда оборачиваясь к гимнастическому зеркалу во всю стену, чтобы скорчить ему лохматую чернобровую рожу. Но строить рожи ему скоро надоело и он объявил распрыгавшимся малявкам, что сегодня они будут заниматься “растяжкой”.

– Оба сюда! Закинули ноги выше головы и приседаем на счёт «раз»! – он прицепил Наташу и Витьку ногами за гимнастический поручень у зеркала и стал помогать Наташе не упасть из сложно-спортивного трюка.

Помогать скорей нужно было Витьке, который то и дело срывался ногой с поручня чуть ли не при каждой попытке присесть. Но Витька Тимура интересовал постольку-поскольку, а Наташу можно было потрогать за пухлые бёдра и мягкий живот. Руки Тимура очень бережно “стерегли” Наташу от попыток соскользнуть вниз вытягиваемой ногой, правая его ладонь постоянно блуждала по маленьким надутым холмикам Наташиных грудок, а левая вполне спокойно держала Наташу за трусики между растягиваемых в стороны ног. Наташе трудно было тянуть коленку, к тому же эта рука – она чуть краснела и тихонько сопела носиком.

– Теперь спину! – отмучав все ноги своим “ученикам”, произнёс Тимур. – Ноги шире плеч, зацепились руками и пытаемся пупком достать пола!

Попыталась только Наташа – упавший на маты Витька Малахов норовил избежать внимания строгого “учителя” и притих. Наташа взялась за поручень и сильно прогнула вниз спинку. «Так. Молодец!», Тимур Белкин одобрительно похлопал её по выставленной попе в белых трусиках, и Наташа увидела в зеркале, что, взяв её за бёдра, Тимур имитирует оживлённые недвусмысленные помахивания своим животом над её талией. Послышалось сдавленное хихиканье, и Тимур обернулся:

– А ты чего развалился?! Витька – к стойке! Считаю до трёх! Два, …

Витька Малахов, улыбаясь и ворча, выдвинулся к зеркалу и занял позицию рядом с Наташей. Пока он гнулся и кривлялся перед зеркалом, Тимур Белкин присел и внимательно рассматривал Наташину попу, чуть приподняв край её длинной спортивной маечки. Под белыми трусиками её писька от всех этих растяжек и упражнений сильно врезалась в ткань и выпирала надутыми немного вспотевшими губками сквозь мягкий хлопок. «Сильней прогибаемся! Ноги шире!», Тимур подцепил одним пальцем трусики Наташи за серединку и отвёл в сторону, любуясь её безволосой небольшой вздутой щелкой. Потом он опустил край майки и подошёл к Витьке Малахову. Наташа увидела в зеркале, что у десятиклассника в его спортивных трико вырос продолговатый бугор под животом, будто он нечаянно уронил в трусы к себе фигуру из игры в городки. Тимур выгнул колесом в обратную сторону спину пыхтящего Витьки Малахова, похлопал его по заднице, а потом сильно вжался бугром в штанах между Витькиных половинок под трусами: «Ууф-х! Всё, хватит висеть, как обезьяны! Становитесь на четвереньки!». Наташа и Витька опустились на застеленный матами пол, а Тимур стал деловито ощупывать их выставленные рядом друг с другом попы. У Витьки в его детских семейных трусах тут же набух писюн, и Тимур вытащил его с одной стороны из свободно оттопыривающихся трусов.

– А ну-ка, сняли оба трусы! – Тимур поддел на ладони две небольшие попы и сжал их за мягкие булочки.

Наташа потянулась руками назад и спустила трусики до коленок. Витька Малахов тоже сдёрнул свои семейники до пола. Тимур по очереди принялся раздвигать и мять бело-розовые половинки их задниц и лапать за горячие скромных размеров письки. Внезапно Наташа почувствовала лёгко-щекотное неудобство в попке: Тимур ткнулся указательными пальцами в узкие сморщенные дырочки обеих задранных поп. Витька ойкнул, и Тимур взял его рукою за небольшой надувшийся член, сильно сжав в кулаке. Витька напряжённо засопел. Наташа обернулась на его отражение в зеркале и увидела, как блаженно корчится Витькина физиономия в сладких муках. Тимур несколько раз дёрнул вверх-вниз по стволу Витьки, и тот изобразил на лице совершенно отчаянную гримасу. Глаза его закатились, рот широко раскрылся, щёки покраснели, а из-под живота Витьки на маты брызнула тонкая белая струйка…

Тимур подставил ладонь под последние капли Витькиной спермы. Потом зажал драгоценные капли в кулаке и осторожно, стараясь не разлить, потянул с себя штаны, передвигаясь на коленях к Наташе. Наташа увидела, как из-за трусов его выпрыгнул и закачался напряжённо в воздухе вздутый головастый писюн обрамлённый густой чёрной волоснёй старшеклассника. Пролив половину Витькиной смазки между Наташиных горячих булочек, а оставшуюся часть намаслив на фиолетовую головку, Тимур прижал свой писюн толстой золупой к маленькому стиснутому колечку. «Тимур, ты чего?», Наташа почувствовала как большая головка натянула на себя запылавшее жаром колечко. «Ничего, Наташ… потерпи!.. Взрослые всегда так ебутся… и мы с Витькой уже пробовали два раза…», Тимур крепко держал Наташу за маленькие бёдра, замерев вдвинутой в попку головкой своего большого члена. «Ага, он меня за это курить научить обещал!», весело откликнулся сидящий рядом Витька Малахов, «А сам только по шее раз надавал, когда поймал с пацанами в мастерской!». «В мастерской нельзя курить!.. И вообще нельзя… Ладно, я дурак, и тебя туда же…», Тимур напряжённо очень медленно вводил толстый ствол в раздающуюся Наташину дырочку попки. «А мне Маринка Зайцева рассказывала, что взрослые ебутся писькой в письку, а не в попу совсем!», Наташа стиснула левой рукой голую коленку сидящего рядом Витьки, а правой оттопыривала одну булочку. «Тебе в письку нельзя ещё!», произнёс авторитетно Тимур, прижавшись, наконец, животом к попе Наташи, «А то маленький будет!». «Ой, Тимур, хочу, чтобы был маленький! Давай в письку попробуем, а? А то мне в попе тесно! Давай?», Наташа потянулась всем телом от Тимура, и его член медленно выскользнул из разверстой дырочки. «Ну ладно, давай попробуем… Я потом выдерну, если что…», Тимур присел перед разворачивающейся к нему Наташей, «Залезай!». Наташа стянула совсем с себя трусики, обняла ногами Тимура и стала пытаться пододвинуться к нему животом, сильно растягивая за губки свою письку. Тимур подталкивал сзади её ладонями в попу. Большая фиолетовая головка легко вошла лишь наполовину и напрочь застряла в Наташиной письке. «Не пролазит…», Наташа с усилием двигала бёдрами навстречу животу Тимура, «Наверное, я совсем ещё маленькая!». «Балда, это целка – плёнка такая у тебя внутри… не пускает…», Тимур чуть сильнее прижал Наташу за попу, и у неё закружилась голова, «Стисни зубы, будь другом!». Наташа зажмурила глаза, а Тимур изо всех сил потянул на себя её бёдра. Член скрылся с головкой, замер и неожиданно резко вошёл весь – животы Наташи и Тимура шлёпнулись друг о друга. «Всё, можешь открывать глаза! Жива?», Тимур чуть отодвинул от себя Наташин животик и смотрел вниз – из письки Наташи на маты капала крохотными капельками кровь, «Вот и допробовались! Сильно болит?». «Ага!», Наташа с лёгким недоумением смотрела на толстый полностью поместившийся в ней писюн Тимура отороченный тонкой багряной полоской, «Тимур, давай лучше в попку, а то в письку больно ебаться!». «Это первый раз только больно, Наташенька, не боись!», Тимур успокаивающе гладил Наташу по голове, «И не горюй – до свадьбы заживёт!». Он повернул Наташу обратно на четвереньки попой к себе и спросил: «Вытерпишь? Я быстро совсем… умираю уже, как хочу!». Наташа согласно кивнула головой и двумя руками пошире раздвинула попку. Член Тимура уже с меньшим трудом влез ей в растянутую дырочку, и Тимур мелкими движениями быстро заколотился бёдрами над Наташей. «Ой-ёйёх!», через какую-то минуту из его губ вырвалось непроизвольное восклицание, всё тело выгнулось дугой, будто стремясь накрыть собой Наташу, а бёдра обоих горячо тесно слились прижимаемые сильной хваткой Тимура. Внутри Наташи пульсировал тёплый живой фонтан обильно выплескиваемой спермы Тимура…

– Ой, и что же вы это тут наудумали вытворять! – в распахнувшейся двери спорткомнаты стояла повар тётя Зина. – А Кирилл Алексеевич где?

– Подлизываться! Быстро! – Тимур Белкин первым оценил критичность возникшей ситуации.

Витька Малахов быстро поддёрнул ещё приспущенные свои трусы и поскакал к замершей на пороге тёте Зине. Наташа оказалась с другой стороны поварихи в одной длинной маечке, так и не надев своих трусиков. Вдвоём они запрыгали возле мягких боков с умоляющими выражениями на мордочках:

– Тёть Зин! Ну, тёть Зин! Ну, пожалуйста!..

Это был известный трюк всей детдомовской малышни: повар тётя Зина смертельно боялась щекотки и до безумия любила всё глупоглазое детство. Чуть пощипывая её за мягкие полные ручки и жалобно поскуливая, можно было всегда выпросить столько самых вкусных пирожков, сколько только душа пожелает! Но сейчас речь ведь была не о пирожках, тётя Зина растерянно моргала глазами, лишь притворив за собой дверь, и на помощь малолетним просителям выдвинулся сам Тимур Белкин.

– Тёть Зин, ну пожалуйста, не говорите никому! – Тимур вспомнил себя несколькими годами раньше выпрашивающим сладкие тёть Зиныны плюшки и плюхнулся на колени, выискивая ему одному в детстве известную самую щекотную ямочку возле пухлой коленки под белым поварским халатом.

– Что пожалуйста? Что не говорить? Где Кирилл Алексеевич? – тётя Зина всё пыталась прийти в себя, но это ей никак не удавалось, к тому же её начинали одолевать рвущиеся наружу приступы смеха. – Тимурчик! Ай! Тимур! Тимурчик, перестань немедленно! Ах!

Тимур поднял глаза и впервые увидел большие белые трусы тёти Зины у неё под халатом. Неожиданно даже для себя самого он почти в тот же миг оказался под полами халата, утыкаясь носом в огромную тёплую письку женщины, мягко пружинящую под трусами пышной выбивающейся за края резинок с боков растительностью. Тётя Зина охнула ещё раз и замерла. «Тимур!.. Перестань…», она обхватила, стараясь оттолкнуть, голову Тимура под своим халатом, но только сильнее прижала к себе. Наташа и Витька Малахов перестали прыгать рядом и уставились под живот тёти Зины, тесно прижимаясь к её мягким бокам. Тимур потянулся руками и потащил вниз за резинку тёти Зиныны большие трусы. «Тимур!!!», тетя Зина сплела пухлые коленки, не давая сниматься трусам. Тимур дёрнул сильнее, и трусы соскользнули до самых туфелек поварихи. Он ткнулся лицом в обильно поросший тёмными кучеряшками лобок женщины, и коленки её безвольно разошлись в стороны. Это был самый вкусный из тех пирожков, которые доводилось выпросить Тимуру у полной доброй тёть Зины! Он влез всем лицом к ней между ног и засунул язык так глубоко внутрь, что язык даже заболел, чуть не надрываясь. Тётя Зина прикрыла глаза и вздохнула, нежно гладя обоих приникших к ней малышей по головам. Тимур стал беспорядочно вылизывать жаркую мягкую щель, сминая в руках необъятные прелести пышной тёть Зиныной задницы. Наташа осторожно задрала полы белого поварского халата, чтобы было удобней смотреть. Через минуту тётя Зина стала негромко постанывать, а через несколько минут её попа задрожала, коленки чуть согнулись, писька совсем широко раскорячилась навстречу лицу Тимура, и тёть Зина протяжно заохала, кончая струйками любвеобильной влаги прямо Тимуру в рот…

И никому ничего тётя Зина совсем не рассказала.

1 Сентября

К Дню Первого Сентября все в детском доме готовились всю последнюю неделю лета.

Все три отряда, на которые делился каждое лето небольшой детдомовский коллектив, включая воспитателей, учителей и другой взрослый персонал, давно вернулись из походов и морских лагерей.

Весь конец августа экстренно приобретались комплекты школьных форм и учебников. Ни того, ни другого традиционно не хватало, поэтому более-менее сносно выглядевшая часть школьного снаряжения переходила “по наследству” из поколения в поколение.

Расставлялась мебель и бесконечное количество раз вешались и перевешивались карты в пяти комнатах-классах. Расчерчивались мелом немногочисленные асфальтовые квадраты и дорожки, и по утрам вдоволь насапывались, пока ещё была возможность, любители долго позевать и потянуться в кровати. И подобновлённый за время летних каникул усилиями дежурных отрядов детский дом со своей одноэтажной школьной избушкой был готов к встрече нового учебного года.

…Наташа стояла в первом младшеклассном ряду праздничной школьной линейки во дворе, щурилась лучам по-летнему яркого утреннего солнца и почти не обращала внимания на торжественные речи выступавших воспитателей и учителей. Добрых пятнадцать минут призывавший «к порядку!» директор школы Матвей Изольдович изрядно устал от своего патетичного пафоса, а Наташу больше тревожили два скворца залетевших на трубу водостока и заглядывавших по очереди с любопытством вовнутрь. Интересно, думала Наташа, есть у них там гнездо или нет?

Пухлый Матвей Изольдович был грозой школьных стен, а по вечерам в детдоме более недисциплинированного воспитателя трудно было себе и представить. В школе он всегда ходил с потёртым “официальным” портфелем, тесно прижатым под мышкой, учеников всех принципиально знал и называл только по фамилиям, и за малейший пустяк, вроде попытки начала курения в третьем классе, мог часами, хватаясь за сердце, распекать уличённого или даже просто неуспевающего ученика. Во время своих дежурств по детдому он катался по коридорам и спальням всё тем же круглым потешным маленьким колобком, но под мышкой его не было грозного портфеля и трудно было найти веселее существо среди всего воспитательского состава. Называл он тогда всех детей даже не просто по именам, а уменшительно-ласкательными прозвищами, и так же часами мог, хватаясь за бока в приступах смеха, рассказывать и выслушивать увлекательные детдомовские байки в вечерних кружках.

Один скворец чуть не свалился в водосток. Выступала уже Вероника Сергеевна, весело умолявшая детей приобретать бесценный, столь необходимый в жизни, запас знаний. Наташа оставила в покое скворцов, и обе пичуги тут же, вспорхнув, улетели по своим делам, а она уже улыбалась, глядя на свою любимую Веронику, и хоть почти ничего не замечала из её слов, согревалась от чуть позванивающих звуков её голоса, почти как от солнышка. Внезапно край школьного платьица Наташи немного приподнялся, и чья-то рука погладила её по попе. Позади стоял Тимур, Наташа знала это и потерпела минутку, а потом легко, не оборачиваясь, хлопнула ладошкой по сильной руке, и рука тут же исчезла. Позади послышались возня и тихое хихиканье. «Ну, дай! Я тоже хочу!». Наташа обернулась на секунду и увидела стоявшую справа от Тимура Лику. Показав им обоим язык, Наташа мимолётным движением ущипнула Лику за вздутую под форменным платьем «взрослую» грудку и отвернулась от них. Через минуту, понадобившуюся на относительное восстановление покоя в заднем ряду, платье Наташи опять с осторожностью поползло наверх. Теперь её мягко трогала более узкая и нежная ладошка. «Лика, балда!», подумала Наташа, стараясь не покраснеть и вернуться к выслушиванию празднично-поздравительных речей. «Наташенька, умница! Ты опять одела мои трусы?», услышала она тихий шёпот совсем рядом со своим ушком и почувствовала, как тёплая ладошка ловко скользнула ей между ножек и чуть сжала через трусики письку, «Всё, моя лапочка! На этот раз я на самом деле обиделась!». Ладошка исчезла, столь же ловко скользнув обратно, и вместо неё на булочках Наташи оказались сразу две ухватистые пятерни, потянувшие, к тому же, в разные стороны. Наташа обернулась налево и обнаружила рядом стоящим ещё и Колю, который вместе с Тимуром теперь придерживали позади края её платьичка и, хихикая, как маленькие, тянули её за попку каждый к себе.

– Гарин! – раздалось строгое приветствие Матвея Изольдовича обращённое к Коле и одновременно же адресовавшееся Тимуру.

Все руки тут же молниеносно исчезли, край платья упал, и во второй шеренге воцарился идеальный порядок. Наташа облегчённо вздохнула и перестала крутиться на месте.

Повезло Наташе несказанно: на первом же уроке выяснилось, что природоведение в её маленьком классе будет вести Вероника. И Наташа, не находя себе места от радости, не сводила влюблённых глаз с непринуждённо присевшей на край учительского стола и рассказывающей о науке изучающей живой окружающий мир своей новой учительницы. Почти столь же увлечённо, но, конечно, в меру своих собственных сил, слушали Вовка и Витька, лишь изредка затевая возню между собой и тут же получая возмущённые их поведением подзатыльники от сидящей позади них Наташи.

Прошло чуть более половины урока, когда дверь в классную комнату открылась, заставив подпрыгнуть двоих обрадованных вечных шкодников и приподняться из-за парты Наташу: на пороге стоял директор школы Матвей Изольдович. Лицо у него было просто несчастное.

– Вероника Сергеевна, я совсем позабыл! – сообщил директор с таким огорчением в голосе, которое в стенах школы он позволял себе только по отношению к педсоставу. – У меня методисты завтра в гостях из роно, а в моём кабинете с прошлого года неубрано! Вот, открыл сейчас дверь к себе и чуть не задохнулся от пыли – я совсем позабыл вверить ключи на лето Марии Авдотьевне…

Вероника просто рассмеялась от его совершенно беспомощного вида и тут же кинулась на помощь:

– Пустяки, Матвей Изольдович! – она легко соскочила с учительского стола. – Двух девочек вполне достаточно, и завтра к утру в ваш кабинет можно будет приглашать хоть министерскую делегацию!

– Нет, министерскую делегацию лучше не надо, – улыбнулся, приходя, наконец, в себя директор школы. – Мне и методистов-наставников хватит с лихвой… Вероника, кого мне взять?

– Наташенька – да? – Вероника, вопросительно улыбаясь, посмотрела на Наташу, и та довольно закивала в ответ. – Ну, и…

– Лику! Вероника Сергеевна, можно Лику?! – подпрыгнула на месте Наташа, вспомнив, что Лика опять на неё за что-то обиделась.

– Ага. И Лику. Матвей Изольдович, только покажите девочкам, где лежат тряпки, и до вечера кабинет предстанет в состоянии первозданного лоска. Не переживайте больше и поверьте мне – их обоих будет вполне достаточно!

– Да у меня в кабинете большим и не поместиться… – улыбнулся в ответ директор.

Директорский «кабинет» действительно имел ровно по полтора метра в любую сторону и кроме стола и крохотного шкафчика с архивными журналами мог вместить в себя, пожалуй, только самого приземисто-округлого своего хозяина. Но Матвей Изольдович почему-то очень любил свой пародийно маленький «кабинет» и ни за что не соглашался отдать его под место хранения школьного инвентаря и перебраться в куда более просторную учительскую.

Два старших класса соединённых вместе Кирилл Алексеевичем вместо трудов и физкультуры по случая первого дня учёбы гоняли в футбол на большой детдомовской полянке. Лика в мальчишьих спортивных трусах как раз с пылом доказывала оказавшемуся в чужой команде учителю физкультуры всю неправильность его спортивного поведения: только что он слишком активно помешал ей вогнать мяч в ворота противника, то ли нечаянно, то ли умышленно толкнув плечом, и по внутренним правилам ей, как “мазиле” теперь следовало отправляться на ворота. Вратарить Лика не любила и настаивала на штрафном. Кирилл Алексеевич знать ничего не хотел и утверждал, что «всё по правилам» и ещё неизвестно, вообще, кто кого толкнул. При этом строил настоящие футбольные гримасы и держался за плечо.

– Римченко! Лика! – донеслось с края футбольной площадки, и спортивный спор разрешился самым неожиданным образом: пылающая, взлохмаченная Лика была уведена директором школы, а на ворота и без того слабой, почти исключительно девчачьей команды отправился сам Кирилл Алексеевич.

– Девочки, я в город, – Матвей Изольдович щёлкнул застёжкой портфеля перед сидящей на его столе, ещё запыхавшейся Ликой и улыбающейся рядом с нею Наташей. – Буду часа через два, может быть через три. Полы, окна, это вы без меня, а потом нужно будет заняться интерьером, я как раз подойду. Вот ключи, и не забудьте на большой перемене про столовую!

Через пару часов Наташа вернулась с ведром чистой воды и поставила его в угол: мыть, вроде, пока было нечего. Лика сидела на подоконнике распахнутого до блеска вымытого окна и рассматривала солидный перекидной календарь взятый со стола директора. Только начался четвёртый урок, но мысль вернуться в классы никого не потревожила – освобождение от занятий было на целый день, да и четвёртый урок по случаю первого сентября почти во всех классах был последним. Класс Лики, вообще, продолжал гонять мяч во дворе. Лика захлопнула календарь и посмотрела в окно. «Ха! Ага!!! Смотри, Нат! Сам с двух метров не может попасть. Мазила!», оживлённо порадовалась какому-то спортивному промаху своего учителя физкультуры Лика, и Наташе почему-то вспомнилось, как девчонки шептались о том, что Лика в него влюблена…

– Лик, ты, правда, больше не сердишься? – Наташа потянула за руку старшую подругу.

– За что? – Лика с недоумением около секунды смотрела на Наташу, так что Наташа даже успела пожалеть о вырвавшемся беспокоившем её с утра вопросе.

Но было поздно. Лика всё вспомнила и нахмурилась.

– Ага, моя лапочка! – голос Лики не предвещал ничего хорошего. – Ещё как сержусь. Я, вообще, не играю с тобой. Никогда!

– Лик… – жалобно мяукнула Наташа и потянула умоляюще Лику за руку ещё раз.

– Нет-нет! Всё! – остановить очнувшуюся подружку было невозможно никак. – Сколько раз? Ну скажи – сколько раз? Мы договаривались с тобой, что никогда!

– Ну, Лик… – Наташа внимательно изучала голые загорелые коленки Лики, стараясь не обронить на них непрошенную слезу. – Я же в последний разик уже… В последний-препоследний…

В конце концов, Лика сама была виновата, что её неземные синтетические трусики растягивались и утягивались до любого размера! Соблазн стянуть их у неё хоть на денёк был слишком велик, и Наташа в честь праздника не смогла себя переубедить во всей безответственности поступка.

– Мне их мама Нина привезла! – «мамой Ниной» в детдоме называли юную учительницу младших классов Нину Владимировну. – Из Крылатово! Это, знаешь, где?! А вы, балбесы мелкие, у меня их все уже перетягали! Правда, правда ведь?

Лика даже немножко потормошила Наташу за потерявшие глаза на коленках плечики.

– Правда… – сокрушённым шёпотом согласилась Наташа, на всякий случай ещё и легонько кивнув.

– Я не хочу с тобой дружить! – только и смогла произнести перевозбуждённая Лика, в возмущении чуть ли не на полуслове замолкая.

– Лика! – Наташа подняла полные укора глаза на расстроенную по-настоящему подружку. – Я больше не буду же!

– Нет! Всё! – Лика отвернулась в распахнутое окно, подставляя горящее лицо тёплым лёгким дуновениям летнего ветра. – Это последний раз был… И не вздумай меня целовать! Даже книжки свои заберу у тебя…

От огорчения Наташа принялась гладить Лику по руке от локтя до кисти.

– Про Гулливера… И про мальчика-с-пальчика… – Лика всё более воодушевлялась, придумывая заранее неосуществимое наказание и не обращая никакого внимания на Наташину утешающую её ладошку.

– Не отдам… – сердито буркнула Наташа, оставаясь по-прежнему не замеченной.

– А когда настанет зима, – продолжала увлечённо мечтать в распахнутое окно Лика, – и будет холодно спать иногда – ни за что не приходи под утро ко мне греться в постель!

А вот это было уже даже излишне жестоко. Наташина ладошка замерла на полпути, и Лика тут же обернулась полюбоваться произведённым своими словами эффектом. Эффект, что и говорить, был на лицо! Наташа с трудом удерживалась от того, чтобы помимо этого эффекта на лице не оказалось ещё пары слезинок из уже вновь готовых расплакаться глаз. «Ну, Лик…», смогла она ещё выговорить, пересиливая подступающий к горлу комок.

– Лижи! – Лика быстро сдёрнула с себя спортивные трусы, в которых она оставалась, так и не переодевшись, с физкультуры.

Трусы запутались в кедах, а на Лике оказались ещё одни из её обворожительных тонких сетчатых трусиков, над краями которых выбивалась густая тёмная поросль старшеклассницы. Коленки её находились уже гораздо шире плеч, и Лика только поддёрнула трусики вбок за тонкую нейлоновую промежность, высвобождая перед глазами Наташи мокрые алые губки влагалища.

Наташа опасливо покосилась на приоткрытые двери в школьный коридор и медленно опустилась на корточки. Она взялась ладошками за пухлые щёчки широко расставленных бёдер, сильно высунула язычок и осторожно коснулась выпятившихся из-под резинки трусов красных губок Ликиной письки. Пахло остро и вкусно нежной девичьей прелестью, вдоволь за пару уроков до того нагонявшейся в мяч. Наташа прикрыла глаза и поцеловалась с Ликиной писькой взасос. Лика сильно вздохнула, и резинка её трусиков вырвалась из расслабившихся на мгновение пальцев. Наташа ухватилась за письку губами через влажную сеточку трусов и потянулась обеими руками к талии старшей подружки. Лика откинулась на подоконнике, упёршись обеими руками в открытый оконный проём, и Наташа потянула с неё трусики на себя. Через миг от всей солнечной улицы и от играющих на полянке учеников Лику отделял только край её длинной, ниже попы, спортивной майки. А Наташа вовсю уже хлюпала и чмокалась, щекоча мордашкой всё у Лики между раздвинутых ножек. Лика тихо постанывала, приподняв край майки и глядя в преданно уставившиеся на неё Наташины глазки, которая, пробираясь в густых волосах Лики, пыталась нащупать самым кончиком языка вздутый скользкий клитор подруги. Наконец, Лика не выдержала этой сумасшедшей игры, бросила край майки и вновь сильно упёрлась руками в окно, выставляя как можно сильней широко раскрывающуюся письку Наташиному язычку. Почти ничего не осознавая уже, она забилась мелкой дрожью в коленках, чувствуя, как по животу волнами катится такая же, но только гораздо более крупная дрожь, протяжно застонала и задёргала немножко попой, будто пытаясь вырваться клитором из притянувшихся к нему горячих губок Наташи. Оргазм покатился по всему её напряжённому телу, бёдра тесно прижались к Наташиным щёчкам и ушкам… И Лика, полуприкрыв глаза и широко раскрыв в немом крике ротик, почувствовала себя на седьмом небе от охватившего её чувства ветренного восторга…

– Почему на окне? Там же дует! – Матвей Изольдович снял приличествующую его должности, но никак не соответствующую погоде, фетровую шляпу с промокшей лысины, повесил на гвоздь, и только тогда обернулся повторно к окну с расширяющимися от невероятного изумления глазами.

– Натка… Ли… Это… что? – он стоял, быстро моргая от растерянности, и портфель перевесился у него под рукой, норовя выскочить тем временем из-под мышки. – Вы чего здесь устроили, девочки?

Но его уже никто не боялся. Судя по переходу на имена и распущенному на шее галстуку, свой рабочий день директор школы считал оконченным, а как воспитатель, пусть даже с портфелем в руках, он решительно ничего строгого из себя не представлял.

– Матвей Изольдович, мы… – Наташа встала с корточек, обернулась и не успела произнести дежурное «больше не будем»: её готовый просить прощения взгляд и наивная улыбка пришлись на захлопнувшуюся уже дверь…

Через тридцать пронзительно долгих секунд директор школы робко постучал в двери собственного кабинета: «Девочки… можно?». И, появившись, абсолютно не знал, куда себя деть, а лишь промокал большим клетчатым платком всё потеющий лоб и повторял «Всё прибрали…. Ага…. Молодцы… Теперь интерьер…». Эту фразу он, похоже, придумывал, когда только входил первый раз в кабинет.

Интерьер состоял из лёгкой сиреневой занавески на окно, огромного, во всю стену, листа диаграммы школьных показателей, портрета Антона Макаренко и принесённой Наташей со склада запылившейся репродукции с картины Шишкина “Рожь” («Матвей Изольдович, скучно же! Пусть хоть маленькая картинка пока повисит, а потом я вам ещё лучше сама нарисую!»).

Лика, забравшись на стул, вешала всё на торчавшие с прошлого года в стене гвозди, Наташа подавала, что прийдётся, а директор поддерживал Лику за талию, потому что сам он со своей комплекцией на жалобно поскрипывающий стул взобраться никак не мог.

Спокойно пришёлся на своё привычное место только всегда скромно улыбающийся педагог всех времён и народов. Занавеска же постоянно соскакивала с навешенных уже деревянных колец и несколько раз, вообще, чуть не оборвалась полностью. К тому же карниз был под самым потолком, и Лике приходилось всё время тянуться изо всех сил вверх. Из-за этого её длинная спортивная майка задиралась, задиралась, задиралась… пока взиравший вверх и искренне переживавший за Лику Матвей Изольдович не ощутил у себя под ладонью упругий голый живот… Лишь Наташа заметила, как он слегка покраснел и стремительно одёрнул на Лике маечку. Но работа кипела, и процедуру одёргивания пришлось повторить ещё трижды.

– Фух! – измученная Лика соскочила со стула на пол, под тёмной чёлкой на лбу её выступили капельки пота. – Матвей Изольдович, я не буду диаграмму эту вешать! Зачем она нужна, такая громадина! Давайте Наташину картинку повесим и всё!

– Ли… лапочка… как же! – Матвей Изольдович в который уж раз за день был потерян и смят. – Без диаграммы это не кабинет будет, а вообще неизвестно что! Ну, хорошо, я сам повешу. Только подайте мне…

Он стал снимать пиджак, примериваясь взобраться на стул.

– Нет, я вас не пущу! – Лика опередила его, мгновенно присев перед ним на краешек подрассохшейся школьной мебели. – Стулья сначала нормальные сделайте в мастерской, а потом будете на них карабкаться! Наташ, тащи уже эту простыню, попробуем…

Наташа прыснула, представив, как всё-таки Матвей Изольдович будет карабкаться на стул, когда его сделают нормальным в мастерской, и стала разворачивать свисающую со стола сложенную вчетверо диаграмму.

Диаграмма захлёстывала своими устремлёнными ввысь показателями всех по очереди и одновременно. Расшатавшиеся гвозди норовили выскочить из стены, Лика тихонько бубнила что-то себе под нос, а Наташа от души хохотала каждый раз, когда сорвавшийся один или другой край укутывал Лику с Матвеем Изольдовичем в подобие готовой к открытию скульптуры какого-нибудь памятника.

Когда приступы хохота немного схлынули, Наташа озабоченно уставилась на вешающих образцово-показательные достижения: Лика изо всех сил тянулась, закрепляя противоположный от неё край на последнем гвозде, с Матвея Изольдовича пот лил в три ручья, а его пухлая растопыренная ладонь крепко сжимала через спортивные трусы Ликину попу…

– Матвей Изольдович, а, правда, вы подглядываете за девочками? – тихо спросила посерьёзневшая вдруг Наташа, и директор чуть не выпустил поддерживаемую Лику из рук.

– Наташка, не балуйся! – воскликнула пошатнувшаяся на стуле Лика.

– Нет, не правда! – произнёс Матвей Изольдович, стараясь всё-таки удержать Лику в её полуакробатическом этюде.

– Нет – правда!

– Нет – не правда!

– Нет – да…

Наташа села на директорский стол, Матвей Изольдович выпустил из рук переливающиеся под трусами булочки, и Лика, повесив, наконец, безумную диаграмму, облегчённо спрыгнула со стула.

– С чего ты взяла?

– А чего вы сидите в кустах каждый раз, когда мы купаемся ночью?

Да, это был общеизвестный детдомовский ненорматив: летом в дежурство Матвея Изольдовича можно было сбега́ть на ночной пляж их маленькой речки. Всеми остальными ночами двери детского дома с вечера накрепко закрывались, а вот строгий директор школы и безответственный воспитатель Матвей Изольдович любил попить чайку в сторожке у приветливой Марьи Ипатьевны. Правда, негласно им оставлялся за себя какой-нибудь дежурный из мелкашей, который и сообщал через полчаса-час после свершившегося ночного побега о случившемся, зачастую сам перед этим вдоволь набрызгавшись в тёплой ночной воде. Тогда Матвей Изольдович схватывался за сердце и торопился на берег…

– Я – чтобы никто не утонул!

– Матвей Изольдович, вы что! – Наташа даже сделала “страшные” глаза. – У нас же воробью по колено! В нашей речке утонуть может только лягушка, да и то если прыгнет с разбегу!

– Наташк, ты дурочка! – вступилась за директора Лика, снова сидя на подоконнике и, отдыхая от вешаний, потягиваясь на тёплом ветру. – Матвей Изольдович просто на реку ходит смотреть, а не на вас, глупых малявок – он и без никого там бывает сидит. Скажи спасибо, что не загоняет вас сразу же по кроватям, как только увидит!

– Спасибо…– машинально восприняла добрый совет Наташа, но всё же не отстала: – А, всё равно, ведь подглядываете же, Матвей Изольдович, да? Подглядываете? Подглядываете?

– Нет!

– Почему?

– Там видно плохо…

Наташа счастливо заулыбалась от нечаянно вытянутого ею полупризнания. Потом сосредоточилась вновь, слегка даже нахмурив бровки:

– Ну и что же! А я вам, может, и так могу показать… когда хорошо видно…

– Врёшь!

– Не вру!

Наташа подпрыгнула на столе, спрыгивая на пол, задрала подол платьица и стремительно дёрнула свои трусики вниз до коленок, а затем снова подняла упавший им вслед край одежды. Писька-стрелочка в мягком полудетском пушке предстала пред очи директора школы во всей красе. «Вот!».

Стоявший всё это время Матвей Изольдович обессиленно опустился на стул. Потом поднялся, потом вновь опустился, вытирая голову своим влажным платком и не в силах отвести прикованный взгляд от голой Наташиной письки. Потом снова встал, легко приподнял Наташу за талию и усадил на свой стол. Шагнув к дверям, он щёлкнул ключом в замке, вернулся и спустил позаимствованные у Лики “праздничные” Наташины трусики до её босоножек. Наташа тут же широко раздвинула в стороны коленки, трусики свалились на пол совсем, а Наташа потянула себя за губки пальчиками обеих ладошек, давая Матвею Изольдовичу возможность получше всё рассмотреть. Директор школы держался за её голые коленки и смотрел, замерев…

Лика задёрнула сиреневую занавеску на окне и подошла к обоим не шевелящимся, будто играющим в “Замри!”, Матвею Изольдовичу и Наташе. Она бережно подняла свои упавшие с Наташи трусики и поцеловала её в плечико. Наташа забралась на стол с босоножками и чуть приподняла попку, по-прежнему сильно растягивая письку за влажные губки. «Ещё немножко…», Матвей Изольдович сам двумя пальцами потянул за створки, разворачивая небольшое влагалище, на самом входе в которое были видны розовые краешки оставшиеся от её девчачьей плевы, «Какая писечка!.. А сисечки дашь посмотреть?..». «Ага!», – Наташа завозилась с краем платья, пытаясь поднять его выше; Лика пришла на помощь и через голову сняла с неё платье совсем. На директора смешно уставились две лишь чуть округлённые сисечки, а из тугого воротника платья выскочила взлохмаченная Наташина голова:

– Ой, а что это у вас, Матвей Изольдович? – взгляд Наташи был упёрт в приобретшую объём ширинку штанов директора школы.

– Да тут вот такое дело! – директор неловко покопался в ширинке, расстегнул пояс и приопустил вниз штаны.

«Такое дело» Матвея Изольдовича из-за тесноты трусов ещё висело вниз, но было надуто уже больше, чем на десять сантиметров. Наташа завороженно потянулась рукой и сжала под директорским животиком горячее мягкое тело. Член тут же обрёл упругость и добавил к размеру ещё с величину Наташиного кулачка, твёрдо уставившись разрезом глазка на багровой головке прямо в её животик с поблёскивающей под ним розовой щелкой.

– Выебите её, Матвей Изольдович! – не выдержала Лика, гладившая по плечам Наташу.

– Ты что, Лика, дурочка! – Наташа смущённо отпрянула и от члена и от Лики сразу. – У меня писька маленькая! Мне не залезет такой взрослый!

Матвей Изольдович осторожно перевернул Наташу на столе попкой к себе и поставил её на четвереньки. «Ли, лапочка, подержи вот здесь кулачки!..», он потянул Лику за ладошки к Наташиной попке, «Нат, скажешь, когда хватит!». Лика упёрлась кулачками в Наташины булочки, а директор расстегнул три нижние пуговицы на рубашке, обнажив заросший чёрными волосами живот, и стал чуть подталкивать Наташу под попку головкой своего члена. Маленькая щелка с трудом натягивалась и не пускала с полминуты его, но потом, словно нечаянно, поддалась и сразу вся ставшая огромной головка скрылась в растянувшихся губках Наташиной письки. Мелкими осторожными движениями Матвей Изольдович загонял всё дальше и дальше. «Хва…тит…», Наташа почувствовала, как всё заполнилось в ней, и у неё прервалось на секунду дыхание. Кулачки Лики были тесно вжаты в Наташину задницу. «Ну и хорошо… Как раз…», Матвей Изольдович сам глубоко вздохнул в нахлынувших чувствах, «Ли, держи, голубушка!..». «Сейчас!», Лика высвободила кулаки и обошла директора, для удобства обняв его сзади и вернув их на место между ним и Наташей. «Ага…», директор чуть наклонился вперёд, прижав Наташу брюшком к столу, и мелко затрясся над её согнутой спинкой, держась мокрыми от пота ладонями за сосочки и щекотно вгоняя свой член в её письку. Наташа чуть обалдела – так хорошо ей внезапно стало внизу и в животике. Дыхание её то захватывало, то отпускало вновь, и она дышала всё быстрей и быстрей, хоть не совершала и малейшего движения сама, а тряслась лишь от быстрых подвигиваний большого директорского зада над ней. Не более пяти минут ушло на совместную радость, но счастье при этом испытанное было неописуемым. Наташа тихонько закричала и вся выгнулась в спинке. Матвей Изольдович сильно запыхтел и задвигался с частотой свихнувшегося хронометра. Лика еле удерживала кулачки колотящиеся в Наташины булочки. Наташа, вмиг ослабев, согнула спинку в обратную сторону колесом и, припав щекой к полированной поверхности стола, почувствовала, как обильное тёплое молоко туго пульсирует упругими волнами о внутренние стеночки её животика…

Картину Шишкина “Рожь” Наташа вешала сама, голая взобравшись на стул. Матвей Изольдович держал её за одну половинку попы и блуждал свободной рукой, трогая то маленькие торчащие сисечки, то живот, то пушистую мокрую письку, а Лика держала её за другую булочку и нежно лизала в бочок. При этом репродукцию повесить необходимо было всего на один и достаточно прочный гвоздь… Наташа поворачивала завораживающую картину убегающего в светлую даль по некошенной дороге лета то в одну сторону, то в другую, и разворачивалась сама для лучшего обзора бескрайних полей, а с соседней стены на неё смотрел и всё смеялся, пряча смех в своей доброй улыбке, положенный по штату над директорским столом Антон Семёныч Макаренко…

Прачечная

Запомнились два случая из происходивших порой дежурств по детдомовской прачечной.

Прачечная детского дома находилась за почти неприметной дверью в коридоре-прихожей купального домика, но занимала чуть ли не большую его часть. В дальней комнате её весь день подпрыгивала и тряслась среди ворохов простыней промышленная стиральная машина, а в ближней вращался огромный гладильный барабан. Заведовала этими монстрообразными чудесами науки и техники румяная Анна Свиридовна со своей помощницей Олечкой Громовой. А на подмогу им часто приходил кто-нибудь из девочек, реже – ребят. Ещё за столом нагретым от высушенного белья постоянно крутился Степан Громов, двоюродный внук Анны Свиридовны не достигший школьного возраста, и в детском доме именуемый безавторитетно коротко – Стёпка. Вот уж с кого помощник был никакой, так никакой… Степан Громов весь день успешно проводил в играх, но часто пользовался своим служебным положением и врывался без спросу в незванные гости на работу к «бабане», обязательно наводя лёгкий фурор своим появлением.

В тот раз Наташа, освобождённая по случаю дежурства от уроков, с утра путешествовала в клубах пара, валившего от стиральной машины, складывала горячее бельё на стол и в свободные минуты играла во что-нибудь с крутившимся рядом Стёпкой или читала ему детскую книжку «Про дядю Стёпу». Олечка загружала простыни и наволочки в стиральный бак и отжимала его после работающей через раз центрифуги, а баба Аня стояла у большого стола и складывала выстиранные хлопчатобумажные полотна в белоснежные стопки.

– Наташ, наволочки, – Олечка с порога комнаты протягивала ворох только что вынутого из машины белья.

Степан Громов в это время с ярко выраженным (открытый рот, нахмуренные брови) интересом слушал произведение о высоком тёзке, бывшем то добрым милиционером, то быстрым спортсменом, то увеселителем подзаборных собак. До этого юный слушатель знал о главном герое лишь то, что «дядя Стёпа великан проглотил подъёмный кран», и теперь с увлечением вдавался всё в новые подробности весёлой жизни большого человека.

Наташа быстро отложила книжку («Картинки пока посмотри!»), и Степан Громов недовольно взглянул на Олечку, прервавшую его постижение мира. Вместо книжки он пошёл рассматривать настенный календарь с изображением московского кремля, который был нарисован столь живописно, что ассоциировался у Степана с понятием «столица нашей Родины».

– Зачем дед Митька вчера к тебе приходил? – строго обернулся Степан Громов от рубиновых звёзд кремля к Анне Свиридовне, и та от неожиданности даже всплеснула руками.

Дед Митька и вчера, и тридцать лет назад, и двадцать, и десять – приходил за одним и тем же. Он был старше на двадцать лет сначала Ани, потом «мам Ани» и теперь вот «баб Ани». И любила она его сначала, как дурочка; потом – как одинокая женщина; теперь – просто так. Но поведать вкратце об этом внуку, видимо, не могла.

– Какой он тебе «дед Митька»? Его Никита Гаврилович зовут! – попыталась поправить Степана Громова Анна Свиридовна.

– Чего это он Гаврилович! – искренне удивился Степан: сухопарый дед Митька, и впрямь, славился характером шебутным, а со Стёпкой и вовсе они всегда спорили, ссорились и мирились с воодушевлением и азартом одинаковым с обеих сторон. – Небось, снова жениться хотел?!

– Сказился, Степан! – Анна Свиридовна в растерянности опёрлась обеими мягкими ладошками на стол.

– Уж знаю… хотел… – солидно пробормотал Степан Громов, дуя живот и авторитетно хмуря брови.

Но тут его авторитет был слегка поубавлен подошедшей к гладильному барабану Олечкой Громовой. Олечка уронила ворох белья в корзину приёмника и со смехом попыталась дотянуться одной ещё влажной наволочкой до нахально мучающего бабушку Стёпки:

– Не твоё маленькое поросячье дело!

– Недолёт… – Степану показалось, что наволочка вырвалась из рук матери, дабы настигнуть его, и оттого свой комментарий он издал уже из-под стола.

Убедившись, что укрытие он обрёл вполне надёжное, Степан Громов довершил начатое:

– Знаю, знаю! Жениться хотел! Он всю ночь бабаню под попу пихал, так что дрожала кровать! Вот развалит нам дом, так я ему оженюсь…

Олечка ещё несколько минут пыталась добыть на свет божий Степана Громова из-под бескрайнего стола, Анна Свиридовна беззвучно тряслась большой грудью над столом в порывах одолевающего смеха, а Наташа стояла рядом с ней и, возможно, смеялась бы тоже, если б не вставшая обворожительно ярко перед внутренним взором картина того, чем там баба Аня занималась с дедом Митькой всю ночь… Наташа только улыбалась и посматривала на заметно покрасневшую Анну Свиридовну.

– Поймаю, сейчас, эту шкоду! – Наташе даже стало жаль немножко бабу Аню, и она проворно нырнула под стол.

В сиреневом полумраке её встретили два настороженных глаза… «Вот крадётся белогвардейский шпион…», раздался устрашающий шёпот, и настороженные глаза до предела расширились, «…за израненным красным бойцом!..». «Чего это я – белогвардейский шпион?!», серьёзно обиделась Наташа тоже почему-то шёпотом в ответ, «Я не буду с тобой, Стёпка, играть! Сам книжку читай!». «Наташенька…», глаза из настороженных превратились в растерянные, «Я не умею ещё!.. Я хотел тебя в плен взять просто!.. Ну, можно? Пожалуйста…». «Я не белогвардейский шпион тебе!», всё равно не согласилась Наташа. «А какой?». «Никакой! Я, может быть, простая немецкая девочка!». «Ага!», Степан Громов с готовностью сменил стратегическую ориентацию, «Немецкий шпион! Пошли в разведку?». «Сам ты шпион!.. Ну, ладно, пошли… А куда?». «Тс-с!», прошептал Степан громовым шёпотом и лёг на живот, изображая строевого пластуна.

Полз он долго – минуты три. Крашеный деревянный пол под ним поскрипывал в благодарность за эту приличествующую хорошему паркету натирку. Дополз Стёпка до красных тапочек на босу ногу бабы Ани и укусил бабушку за щиколотку.

– Ой, Стёпанька, щекотно! – Анна Свиридовна переступила полными розовыми ногами, складывая простыни на столе.

– Ты чего там орёшь? Тоже ранили? Потерпи, бабань, я сейчас… – Степан обернулся к Наташе и зашептал: «Это моя красноармейская боевая лошадка!.. Видишь – ранили?..».

И принялся усердно лизать место «ранения» и гладить ладошкой по пухлой икре. «Ты тоже лошадушку погладь! А то не пройдёт…», прошептал он Наташе. И Наташа принялась вместе с ним гладить «лошадушку» по другой мягкой ноге. Но у неё получалось гораздо нежней, чем, наверное, требовалось для исцеления в поле боя.

– Стёпушка, брысь, перестань! – Анна Свиридовна мотнула коленками. – Олечка, скажи ему!

– Стёпка, кыш! – Олечка шагнула от гладильного барабана, и Степан с готовностью молниеносно испарился от бабушкиных тапочек.

Но через минуту Олечка пошла выгружать очередную партию белья из стиральной машины, и затаившийся в «партизанском укрытии» Стёпка вновь оказался между бабушкиных ног. «Лошадушка моя, лошадушка… Не плачь, я совсем тебя вылечу!..», он бережно гладил бабушку по обеим ногам, и Наташа, замерев, увидела, что Стёпкины поглаживания поднимаются уже выше пухлых коленок бабы Ани, а сам Стёпка уже присел под край белого халата и с интересом смотрит куда-то вверх. Устав тянуться руками, он выпрямился и всем своим ростом как раз поместился под подолом.

– Стёпонька! – ноги баб Ани нервно вздрогнули. – Ты чего?

– О-ох! – раздался Олечкин возмущённый вздох от двери. – Стёпка, наглец!

Последние два слова Степан Громов выслушал уже под столом.

– Наташенька, пододеяльники, – послышался Олечкин дежурный оклик. – Вылезай и бармалея этого, если можешь, тащи!

– Она не может! – за Наташу ответил сам «бармалей». – Она у меня в плену!

И наполовину показавшуюся из-под стола Наташу страшная сила потащила за босоножек двумя руками обратно: «Куда бежишь, немецкий шпион? Скажи, вместе возьмём побежим…». Олечка рассмеялась и, нагнувшись, чмокнула Наташу в пытающийся вырваться из крепких лап красной контрразведки носик: «Ладно, Наташ, я сама. Книжку возьми, почитай там ему!». Так Наташа вновь оказалась в плену.

Маленькие ручонки отпустили, и она хотела уже было вынырнуть из-под стола за книжкой, но Стёпка вновь улизнул за край свисавшего одеяла в районе бабушкиных ног. Наташа чуть приподняла одеяло: Стёпка снова был уже у «бабани» под халатом в полный рост и что-то увлечённо тискал, переминаясь с ноги на ногу. «Стёпушко, ну ты что? Ласковый мой…», услышала Наташа шёпот бабы Ани и увидела, что полные ноги её стали широко на неестественную ширину. От нахлынувшего любопытства Наташа легонько зажмурилась. Проворно вытянувшись под столом на спине, она осторожно приблизила голову к Стёпкиным ногам, глядя вверх, и обмерла: баба Аня была без трусов! Быть может, для Стёпки часто ходившего купаться вместе с бабушкой это было привычное зрелище, но Наташу вид Стёпки рядом с голыми большими булками попы Анны Свиридовны заставил испытать знакомый чарующий щёкот в животике. Большая баб Анина писька была слегка растопырена и зияла алой щелью, как влажным ртом, в обрамлении густой поросли чёрных волос спускавшихся большим треугольником из-под голого живота. Увесистые половинки прижимались к Стёпкиным щекам, и Стёпка постоянно крутил между ними головой. Он, совсем уже не помышляя ни о каких лошадушках, мял и лизал горячие булки бабаниной задницы, то и дело зарываясь носом в их податливое мягкое тесто и норовя поднырнуть бабе Ане под низ. Анна Свиридовна ещё складывала бельё на столе, но наклонялась к пододеяльникам и простыням всё сильней и дольше, замирая над краями некоторых из них по добрых полминуты.

Стёпка, видимо, вдоволь намялся бабушкиных ягодиц и потянулся ручонками к влажно-алой пизде. Большие выпуклые губки пришлись размером как раз по его ладошкам. Он покопался некоторое время в густых волосах и потянул губы в стороны, раскрывая темнеющий щелью рот бабушкиного влагалища. Наташа увидела вздувшийся крупный «ягодный» клитор бабы Ани. Анна Свиридовна окончательно замерла, почти привалившись грудью на стол, и коленки её чуть согнулись, раскорячиваясь вширину. Стёпка потянулся башкой и достал губами до клитора. Он втянул весь его к себе в рот и стал сосать упоённо, как телушок под мамкиным выменем. Анна Свиридовна тихо заахала. Рядом показались стройные босолапки Олечки и замерли у стола возле раскоряченных ног бабы Ани. Наташа стала тихонько поглаживать начинающие дрожать икры женщины. Стёпка тихонько зачмокал от удовольствия, и баба Аня шёпотом взвыла в голос: «Стёпушко… А-а-а!.. А!.. А!.. Хороший мой… ласковый!.. Стёпушко… Ааааааххх!.. Ай… Ай!.. Ай!!! Ой… Уй! Ух!!! Ух..ханькааааааа!..». Стёпка довольно замотылял головой, не отрываясь от клитора, а баба Аня, чуть приседая в коленках, забилась большой белой попой над ним в одолевших её страстных чувствах…

Выбирался Стёпка из-под бабушкиной пизды раскрасневшийся, мокрый и довольный донельзя. Наташа тут же утащила его под стол и целовала, целовала, целовала в мокрое горячее лицо, а он никак не мог понять, что это и только тихо захлёбывался в объятьях свалившейся на него ласки от своего лёгкого детского счастья…

А второй случай произошёл уже весной, когда Наташа была на каникулах, и баба Аня отпускала всех дежурных чуть ли не на весь день. Они забегали по несколько раз за всё своё дежурство в прачечную, больше для утешения собственной совести, но весенний воздух никак не оставлял им сил на большее.

В самой прачечной тем временем наблюдался лёгкий демографический кризис – Олечка Громова ушла в декретный отпуск, и временная замена её ещё только подбиралась. Помочь пока Анне Свиридовне Олечка попросила мужа своей двоюродной сестры Катюши Серёгу Любимого. Сама Олечка замужем в это время не была, что, впрочем, в детском доме особо никого не волновало, благо в случае необходимости в воспитании молодой маме всегда нашлась бы профессиональная помощь. А Катюша была геологом. А Серёга известным артистом. И Катюша пропадала в геологоразведочной партии месяцами, оставляя Серёгу буянить и показывать номера на улицах их пригородного посёлка. Работал Серёга в поселковом клубе киномехаником, и в детском доме признавал авторитет лишь за двумя сотрудниками – за собратом по синематографии Васей Пасей и за прачкой Анной Свиридовной, приходившейся ему ни много, ни мало, а самой что ни на есть родной тёщей.

Тем утром Наташа уже отпросилась у Анны Свиридовны «на полчасика» и спешно помогала забрасывать бельё в свою наверняка последнюю за этот день загрузку. Как раз пришёл Серёга, и Наташе хоть немного было спокойней на душе – по крайней мере не приходилось оставлять Анну Свиридовну совсем одну.

Серёга же этим утром был какой-то слегка не в себе: почёсывал ухо, задумчиво смотрел на сушильный барабан, чуть не наступил на тазик с водой, а под конец, вообще, произнёс исполненную какого-то глубокого чувства непонятную фразу – «Маманя, вы можете, к примеру, понять, такое что – невтерпёж!». Впрочем, Наташе было уже не до Серёгиных странностей, наполовину она уже была на сверкающей весенними солнечными лучами улице. А через несколько минут она оказалась на этой улице уже вся.

«Ой, блин!», о том, что она не переобулась, а поскакала на покрытый зеркалами солнечных луж асфальт дорожек в мягких сменных тапочках, Наташа вспомнила только через четверть часа, когда дорожки повели шумную девчачью ватагу к пацанячьему костру на берегу. Делать было нечего, Наташа скинула тапочки, нимало не заботясь о здоровье, и побежала в прачечную обратно, разнося солнечные зеркала вдребезги голыми пятками.

Она уже готовилась постучать (Серёга завёл какую-то аномальную моду запирать двери на ключ!), но дверь оказалась открытой, и Наташа влетела в прачечную. Полёт её прервался через три шага и обернулся широко распахнутыми глазами и прижатыми к груди ладошками: баба Аня стояла сильно загнутая на подоконник между двумя вьющимися традисканциями, халат её был распахнут и закинут на спину, из распаха его свисали два больших наката грудей. А Серёга держался за крепкую талию и просто “чихвостил” бабу Аню под зад…

Наташа замерла в двух шагах, в упор глядя на огромную бабы Анину задницу и вколачивающую в неё задницу поуже Серёги. Серёга обернулся с перекошенным от страсти лицом, но произнести ничего не смог – только зевнул лишний раз безмолвно распахиваемым ртом, отвернулся опять и с силой снова наддал. А баба Аня, вообще, не замечала уже ничего вокруг, только охала в такт глубоким Серёгиным погружениям и с третьего на четвертый сильно подбрасывала навстречу ему мягкий перекатистый зад. Шлёпался Серёга с непристойным оглушающим треском и шум от сношения стоял, наверное, во всём купальном домике. Когда баба Аня начала жалобно подвывать, поддавая сильней назад зятю, и ведёрные сиськи её совсем уже безумно запрыгали, ударяясь о панель радиатора под окном, Наташа почувствовала, что ей самой до жути стало тесно в маленькой щелке. Она стиснула сильно ноги, потом ослабила чуть и ощутила всю промокшую влажность трусов. Серёга озорно крякнул «Эх-ха!!!» и загнал бабе Ане “под сердце”. Зад его забился в мелких конвульсиях, не отлипая от мокрой от пота большой попы, руки крепко стиснули бабы Анину талию и шумный вздох, схожий с паровозным спуском пара, огласил комнату. «Ой… уух… Серёженька!.. А… ий… ууухххХ!», забилась баба Аня под ним и обессиленно выдохнула: «Аааа…ххх!»…

Серёга одним резким движением выдернул свою задницу из приветливых объятий задницы тёщи, и Наташе стало отлично видно на миг разверстое мокрое лоно баб Ани: распятые губы, слипшиеся волосы и зияющий зев, из которого, подобно брызгам молочного киселя, обильными ручьями стекала зятева сперма на её чёрные кудри. Только тут Серёга немного пришёл в себя и недоумённо обернулся даже не Наташу, а на входную дверь: видимо, до Наташиного прихода он считал её напрочь закрытой!

– Как зовут? – он вздохнул, переводя дух, и присел перед Наташей на корточки.

– Наташа! – Наташа попыталась улыбнуться, но возбуждение не отпускало пока, пришлось только чуть подёрнуть плечиками с неким лишь подобием улыбки на лице.

– Ой-ёшеньки! – лишь тут спохватилась баб Аня, спешно скинула вниз халат и принялась лихорадочно натягивать валявшиеся до этого на полу трусы. – Наташенька, как ты тут?

– Я переобуться забыла, баб Анечка! Я…

– Погоди! – перебил Серёга, беря обе всё ещё прижатые Наташей к груди ладошки к себе в руки. – Наташ, ты пионерка?

– Ага… – Наташа видимо растерялась.

– Наташ, ну будь другом, а? Никому, хорошо? – Серёга смотрел прямо в глаза. – Никогда?

– Никому… Хорошо… Только когда вырасту… – Наташа тоже умела прямо смотреть в глаза.

– Идёт… – легко согласился Серёга и поцеловал Наташу в её сложенные корабликом ладошки.

Наташа, как завороженная смотрела на его ещё длинный свисающий к полу член, с которого вниз тянулась крошечная перламутровая капелька на сверкающей ниточке. Наташа облизнула пересохшие вмиг губы…

– Ой! Ё! – Серёга стремительно выпрямился, заправляя болтающийся конец в штаны.

Ещё чуть дрожащими от пережитого волнения руками Наташа поплескала в тазике на ноги, натянула босоножки и устремилась к выходу. Но на самом пороге хоть какой-то просвет блеснул в не дававших покоя мыслях (всё же очень мучительно – беречь даже самую тайную тайну на одного!), и она обернулась столь резко, что запрыгала на одной ножке: «Дядь Серёж!».

– А? – Серёга подошёл и наклонился.

«А Катюше можно?», шепнула в ухо ему Наташе.

Серёга улыбнулся, подумал секунду для солидности и сказал:

– Катюше? Катюше можно.

Спальня девочек

…Если смотреть на край оброненной в аквариум стеклянной пирамидки ранним летним утром несколько минут, то проливающиеся сквозь грани солнечные лучи обращённые в радугу превращают проплывающих мимо рыбок в каких-то невероятно-светящихся всеми цветами существ…

Но бывает это только летом и только ранним утром. А сейчас на календаре в детском доме давно была нарисована занесённая снегом дубовая рощица, и по ранним утрам было не добудиться не только младших малышей, но и самого солнышка. В серых сумерках перед завтраком рыбки в аквариуме удивлённо глядели на Наташу, роняющую крошки корма на поверхность притихшей воды, и напрочь отказывались брать корм из рук.

Обычно по южному тёплая зима была скупа на морозы и снег, особенно под встречу нового года. Но в этом году в снежных сугробах утопала не только дубовая рощица на календаре, снегом выше колена был устелен весь двор детского дома, и морозы порой стояли почти северные. Кирилл Алексеевич, сам сибиряк, на радостях откопал где-то на школьном чердаке три пары слегка приржавевших от долгого неупотребления коньков и принёс из дома ещё пару своих – новеньких. Из дому же он принёс (а точнее прямо пришёл на них) настоящие спортивные лыжи. Радости в окрестностях лежавшего вблизи дикого пруда хватило на три дня, и обернулась она, в конце концов, тем, что неугомонному Кирилл Алексеевичу пришла мысль о поездке всем детским домом на зимнюю спартакиаду, как раз проходившую в Москве, в качестве зрителей, болельщиков и просто туристов на зимних каникулах. Что ж, Вероника Сергеевна на его предложение только, улыбнувшись, пожала плечами, каникулы были в самом разгаре, и даже явно намечавшаяся задержка и опоздание к началу учебного процесса серьёзно не беспокоили – успеваемость в школе по детскому дому уже второй год держалась выше среднеобластных показателей. Кирилл Алексеевич забрал весь детский дом и уехал в Москву на звенящем о морозные рельсы зелёном поезде.

Но весь детский дом в понимании окрылённого учителя физкультуры несколько не совпадал с детским домом в реальности: из мальчишеского состава по тем или иным причинам остались проводить каникулы в привычном тепле и уюте что-то около семи-десяти человек, а в спальне девочек оказалось только пятеро отложивших знакомство с Москвой до как-нибудь следующего раза.

Спальня мальчишек ближе к ночи наполнялась азартными выкриками и восторженными восклицаниями: там с поочерёдным успехом шли игра в пристенок и изучение классиков приключенческой литературы. На зимние каникулы, так пришлось, в этот раз остались в основном только воспитатели-мужчины (если точнее – Матвей Изольдович и учитель пения Эрнест Михайлович; оба под руководством Вероники). И азартные игры под Жюль Верна происходили исключительно совместно, в неразливном и тесном взаимопонимании.

Поэтому девочки принципиально не игравшие на деньги постепенно забывали, как выглядят лица их дежурных попечителей. Вероника иногда заглядывала к ним в спальню и просила назначенную старшей восьмиклассницу Ларису Мохову не забыть поторопить мальчишек с обедом или вывести на прогулку всю малышню. А по вечерам девочки наглухо закрывались от галдящего на другом конце коридора мира, рассаживались у затопленной печки, рассказывали страшные истории, разные сказки, и в комнате их тогда царил таинственный полумрак.

В Москву не поехали: Тася Банкина по прозванию Тобик (больное горло, поедание на спор сосулек); Диана Каримова (боязнь поездов, предпочтение авиации); и совсем малолетняя Раечка (в детском доме были девочки и помладше, но к Раечке они относились покровительственно по причине её никак не выдающегося роста). Заведующая детски домом Вероника Сергеевна вполне предвидела, что вот уже несколько месяцев подряд просаживающие по ползарплаты в приключенческом казино Матвей Изольдович Ласточка («Жулишь заново? Прекращу уважать!») и Эрнест Михайлович Горияшвили («А, э! Не можешь играть – отойди, покажу!!!») оставят девочек совсем без присмотра. Поэтому она попросила Ларочку Мохову остаться старшей над не поехавшей в поездку малышнёй. А Наташа не поехала потому, что не смогла поехать и осталась в детском доме её Вероника.

Этим вечером было сравнительно тихо даже у мальчиков (видимо, выигрывал Жюль Верн). Девочки же и вовсе прижухли в полной темноте своей спальни освещаемой лишь отбликами ярких языков пламени из открытой печечной дверцы – Ларочка Мохова только что поведала одну из запаса своих страшных страшилок, и теперь, чтобы совсем уже не помереть со страху повествование перешло к Динуле, которая страшилок не знала, а могла бесконечно долго рассказывать о похождениях всяких сказочных принцев к их не менее сказочным принцессам. Правда, Динуля постоянно то и дело сворачивала в одну и ту же сторону, сообщая внимательным слушателям, что очередные герой с героиней «поцеловались и лежали два часа и у них родилось два ребёнка», при этом количество часов и ребёнков пропорционально варьировалось, а поцелуи и лежания оставались неизменными. Но уклонения от основной тематики почему-то ни у кого возражений не вызывали, и от периодических упоминаний об этих загадочных возлежаниях коленки у большинства слушающей аудитории были тесно сведены вместе, а то ещё и обхвачены ладошками.

Ларочка имевшая о затрагиваемом поцелуйно-завораживающем процессе, наверное, самое развитое представление, слушала этот детский лепет с блуждавшей полунасмешливой улыбкой, но тепло и хорошо ей в уютном свете огня становилось наравне со всеми. Наконец, она не выдержала нараставшего во всём теле тискающего томления, потянулась и произнесла:

– Балда ты, Динулька! Разве так рассказывают про любовь! Девчонки, а давайте я вас дрочить научу!

«Девчонки» замерли все… Включая сидящую рядом с Ларочкой у самой дверцы печи Наташу. Само слово для кого-то звучало страшно, для кого-то смешно, а для кого-то попросту непонятно. Но все слегка очарованные Динулиными сказочными повествованиями слушатели, от семи до одиннадцати, внимательно смотрели теперь на Ларочку Мохову.

– Это просто! Кто из вас самый герой? – обратилась Ларочка к сидящим в ряд трём младшеклассницам. – Самый смелый первый снимает трусы!

– Я герой! – не задумываясь ответила Раечка. – Но я не сниму!

Наташа тихонько хихикнула и потянулась к полешкам, подбросить в печь.

– Понятно! – было похоже, что Ларочка Мохова и не ожидала иного результата. – Тогда смотрим на меня! Я самая смелая…

Ларочка приподнялась с одной из полудетских табуреток, которые усеивали всё пространство спальни девочек, и потянула из-под платья трусы. Мелькнув белизной ткани, она положила скомканные трусики в карман и присела обратно, как ни в чём не бывало.

– Расскажу самую интересную сказку про любовь и по настоящему, если все сумеют точно так же!

Аргумент оказался настолько весомым, а само требовавшееся действие показалось настолько незатейливо-непринуждённым после жуткого слова «дрочить», что с трёх коленок почти моментально слетели и так же исчезли в кармашках три пары детских трусиков. Наташа, улыбнувшись, тоже стянула трусы, попрыгав на ножке, и положила их на стоявшую поблизости кровать.

– «В одном сказочном царстве, сказочном государстве жили молодые король с королевой. И был у них юный и самый настоящий принц…», – приступила к завораживающему изложению событий всё окутывающей сказочной реальности Ларочка Мохова.

Сидеть и слушать Ларочку без трусиков под платьями было до того необычно и волнующе, что становилось немного щекотно внутри. В целом сюжетная линия Ларочкиной сказки не столь уж значительно отличалась от сказок Динули, но Ларочка вносила столь тревожащие подробности в путешествия сказочных героев, что известные уже наизусть походы за невероятным счастьем в лице любимой или любимого становились совершенно по новому волшебными и прекрасными. Вместо Динулиного «лежали», Ларочка говорила «играли», а описание поцелуев шло с указанием конкретных направлений и чувств при них испытываемых.

«…Принцесса разрешила в эту ночь поцеловать себя чуть ниже коленки. Она немножко приподняла край платья, и он поцеловал её три раза в коленку и один раз в плечо, а потом ещё в губы. Принцесса замерла от восторга и молчала целую минуту, придумывая на завтра принцу новое задание…»

– Без трусов? – прервал неожиданно ясный и чистый голосок три дня до этого тихо сипевшей Тасеньки-Тобика мерное повествование.

– Тобик, горлышко не болит? Моя лапочка, иди поцелую! – Ларочка искренне обрадовалась нечаянному выздоровлению малыша. – Чего «без трусов»?

– Ну, целовались они…

– Ага, без трусов. Точно. «На следующий день принц пошёл добывать для принцессы выдуманный ею…».

Ларочка продолжила рассказывать сказку, но теперь уже ей самой не давала покоя только что внесённая Тобиком корректива: каждый раз, когда дело доходило до поцелуев, Ларочка слишком отчётливо представляла себе всю пикантность нахождения при этом без нижних одежд принца и принцессы, и у самой её голая писька под платьем начинала беспокойно зудеть, заставляя попу немного поёрзывать. Когда Ларочка почувствовала, что больше всего на свете ей уже хочется забраться в постель и под одеялом в очередной раз разобраться со своей писькой, она стряхнула с себя сказочное наваждение и произнесла:

– Всё, дальше не буду рассказывать!

– У-уу!.. – в сказке принц поднимался всё выше в своих поцелуях, и прерывание его страстных лобзаний на «гораздо выше коленки» вызвало недовольный рокот у малолетней публики.

– Ну в самом деле – у меня попа уже из-за вас всех болит сидеть! – в голову Ларочки пришёл интересный ход. – Делаем вечернюю гимнастику! Ноги на ширину плеч!

Она широко раздвинула коленки, натянув при этом мешавшее платье почти до живота.

– Наклоняемся, сидя, до пальцев! Кто не делает – идёт спать, и я дальше совсем не рассказываю!

Мелкотня вынужденно расставила по образцу лапки и закачалась в усердных наклонах. Наташа даже с наслаждением потянулась вниз придерживаясь правил одной на всех игры. Доведя сидящую малышню до лёгкого пыхтения, Ларочка неожиданно продолжила череду упражнений:

– А теперь показываем письки!

И задрала своё платье так, что стал виден немного её темнеющий ямкой пупок. Малыши почти на чистом автопилоте последовали её примеру, и все замерли, переводя отдельные полуиспуганные взгляды друг на друга.

– Ой, какая у тебя писька смешная, что это? – сидевшая почти возле коленки Ларочки Динуля осторожно коснулась ладошкой мягких волосков на её лобке. – Волосатая…

– Сама ты смешная! – не согласилась Ларочка. – Это у вас письки смешные и голые. А у меня – взрослая!

– Это что – и у меня потом будет такая? – Динуля завороженно рассматривал пушистый пример своего будущего достояния.

– И у тебя! У Наташи, вон, видишь – уже тоже немножко волосатая, она тоже почти уже взрослая.

– А у меня? Тоже будет? – вмешалась Раечка.

– У всех будет! Всё, руки на коленки и слушаем сказку дальше! Колени не сдвигать!

Ларочка попыталась продолжить волнующее повествование, и на несколько минут в спальне девочек вновь воцарилась атмосфера сказочных странствий. На улице, тем временем, сторожиха баб Маша зажгла ночное освещение, и два жёлтых покачивающихся фонаря в жестяных шляпах заглянули в большие окна, привнеся ещё болший уют в ночное просторное помещение. Но слишком долго повествовать о сказочных поцелуях, сидя с широко расставленными ногами, не получилось. Уже на первом значительном эпизоде всё сорвалось.

«…Принцесса закрыла глаза, приподняла край своего прекрасного платья ещё чуть повыше, и он поцеловал её…»

– В письку?!!

Ларочка с лёгким укором посмотрела на не сдержавшую чувств Динулю и снисходительно произнесла:

– Динка, ты совсем балда, да? В письку не целуются! Письке делают так…

Ларочка раздвинула коленки на полную силу, пососала палец во рту и положила его кончик на верх своего разъехавшегося в стороны разреза. Едва заметными быстрыми движениями палец заскользил влево-вправо под уставившимися на него взглядами детей. «Ойй-ёй!», потянулась всей спинкой и выгнулась наставница очаровательного рукоблудия, «Хорошо как… Прелесть!». Наташа почувствовала, что через минуту она не сможет больше удерживаться и так же как Ларочка начнёт елозить по письке у всех на глазах.

– Динуля, ко мне! – Ларочка приостановила движения пальца и потянула девочку к себе на коленку. – Садись, ноги шире! Закрой глаза…

Динуля с растопыренными ногами умостилась на ноге у Ларочки и старательно зажмурилась. Ларочка снова чуть-чуть пососала палец и слегка коснулась маленькой голой щёлки Динули. Коленки девочки вздрогнули. Ларочка опустила палец чуть ниже и несильно вдавила внутрь. Вся первая фаланга с ноготком ушла в небольшую тесную дырочку-щелку. Динуля сидела, боясь шелохнуться. Пальчик медленно вылез обратно и стал бегать по щелке назад и вперёд. «Ну как, нравится?», на ухо, но внятным для всех, шёпотом спросила Ларочка. «Ага… Щекотно…», Динуля открыла глаза и попыталась заглянуть себе в письку, где хозяйничал Ларочкин палец. «Это не щекотно, балда! Это приятно…», Ларочка поцеловала Динулю в шейку и спустила с колена: «Всё, сама иди попробуй… Следующий!»

На коленку ей тут же вскарабкалась сгорающая уже от любопытства Раечка. Ларочка стащила с неё совсем мешавшее ей платье и прижала голую Раечку спинкой к себе. «Вот здесь… Давай ладошку, вместе попробуем… Вот так…».

– Ой… ооох… – раздался внезапно приглушённый Наташин стон и на полминуты всеобщее внимание ушло в её сторону: она сидела с задранными на сиденье своего стула коленками и вся дрожала от легко и как-то уж очень быстро в этот раз настигшего её оргазма – Наташа едва успела коснуться и немножко помять в пальчиках мягкие губки…

«Вот видишь, как хорошо!», Ларочка поцеловала сидящую на ноге девочку в кончик ушка, «Ну, давай… Вот здесь пальчиком». Придерживая вместе кончики сложенных указательного и среднего пальцев Раечки, она стала осторожно пошевеливать ими крохотное пространство совсем маленькой щелки. Раечка тихо хихикала и тёрлась плечиком о тёплую грудь старшеклассницы.

«Тобик, ты!», Ларочка соскользнула с табуретки и сама на коленях оказалась возле мышкой притихшей Таси Банкиной. Тася с готовностью пошире раздвинула ножки. Ларочка присела перед ней и сразу потрогала пальчиком так глубоко внутри мокрых горячих губок, что Тася ойкнула и глубоко вздохнула. «Вот так, Тошка!..», начала объяснять Ларочка, кончиком пальца пытаясь нащупать и поддёрнуть крохотный клитор. «Нет, не так…», Тася заглянула в глаза Ларочке и смущённо улыбнулось, «Ласька… я умею… сама…». «Да?», в глазах Ларочки были удивление и интерес, «Покажи!..». Тася сунула между ног ладошки и тесно сдвинула вместе коленки. Маленькая кисть руки стремительно завыкручивалась, и девочка блаженно вытянула ножки вперёд. Невольно Ларочка просунула руку между коленок к себе, не вставая с корточек и держась одной рукой за коленку сидящей рядом и всё с большим вкусом продолжающую “упражнение” Динули. С минуту они со вкусом дрочили все вместе одновременно, втроём. Ларочка первой не выдержала безумного возбуждения одолевавшего её на протяжении всего вечера. Она очень тихо и совершенно незаметно для всех, лишь стиснув губы и пристально глядя в глаза увлечённо мастурбирующей Таси, кончила, привычно прыснув себе в ладошку капельками горячей влаги… Вскоре Тася догнала её. Она состроила жалобную гримаску, замерла ручкой в тесноте ног и широко раскрыла беззвучно кричаще-умоляющий ротик, в который наблюдающей по-прежнему Ларочке её до невыносимого захотелось тут же поцеловать. Через полминуты безмолвных конвульсий девочка расслабилась сразу всем телом и коленки её, наконец, раздвинулись, выпуская на волю истисканные голые губки её пухлой письки… Динуля же кончила, впервые в своей жизни испытав лёгкую эйфорию, не заботясь совсем о сохранении тишины. «Ой, щекотно как! Мамочки! Ой… ёй… ёй!!! Щекотно… щекотно… Щекотно!!!». При этом об испытываемых ею чувствах свидетельствовала только снующая по письке пальчиком ладошка, детское тело было неподвижно, а лицо, и вовсе, казалось готово было рассмеяться. Будь Динуля немного постарше и похитрей – и Ларочка вполне могла бы заподозрить её в том, что она притворяется за компанию. Но Динуля не притворялась. Едва отдышавшись, она тут же пристала к Ларочке вновь: «Лась, а давай ещё!».

– Хватит! – строго пресекла порыв неуёмного вожделения Ларочка. – Вон, Раечка уже засыпает!

Раечка действительно дремала, уютно устроившись у Наташи на коленках: Наташа слишком ласково и убаюкивающе поглаживала её по животику, спинке и плечикам.

Динуля хмыкнула, куснула Ларочку за голую коленку и бросилась на четвереньках к своей кровати. Но Ларочка не поддалась на провокацию, объявила отбой и через пять минут уже желала всем по очереди «Спокойной ночи!»…

…прекрасны, покойны и безмятежны предутренние часы, когда ночь охватывающая покровом своим целый мир отступает только тихо шелестящими подобно волнам о прибрежный песок последними баюкащими порывами… когда где-то, неведомо где, занимается ещё недосягаемое лучами утро… когда больше всего на свете хочется, чтобы прекрасные едва уловимые сны длились вечность…

«Славься Отечество наше свободное! Дружбы народов надёжный оплот! Партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведёт!!!»

– Б..блин!!! – тёплая со сна рука Ларочки Моховой шарила по стене в изголовье в поисках вилки; после нескольких неудачных попыток громогласные звуки гимна обратились в прежнюю тишину в полутьме. – Это ж какая мелкая зараза включила приёмник?!

В кроватях рядом послышалось сдавливаемое хихиканье сразу нескольких «мелких зараз». Через несколько минут на мелодию всесоюзной побудки заглянул разбуженный ни свет ни заря Матвей Изольдович в одних кальсонах:

– Доброе утро, девочки! На зарядку становись! Нам не страшен снег и лёд – наш отряд идёт вперёд!

– Матвей Изольдович, да вы что! Там же минус пятнадцать! – жалобный стон исторгся из нежной девичьей груди Ларочки, но круглая голова воспитателя уже исчезла за дверью.

– Динка, ты? – Ларочка укуталась в одеяло с головой. – Или Раечка?

В голосе Ларочки звучало столько серьёзно обиженных ноток сразу, что соседние кровати почти одновременно ответили двумя почти искренними «Нет!». Впрочем, Матвей Изольдович сам вскоре обнаружил, что слегка погорячился со смелостью своего наспех поэтизированного отряда: попытавшись приоткрыть дверь на улицу, он сумел сдвинуть её лишь на несколько сантиметров – за ночь детский дом порядком приукутало свежим снежком. И одно дело – весело расчищать снежные заносы солнечным утром после завтрака, а совсем другое – пытаться выбраться в окружающей темноте, утопая по колени в холодном сковывающем движения пухе.

– Девочки, отбой! – смешная лысая голова вновь показалась в дверном проёме. – Зарядка переносится на потом. Ларочка, поможешь Зинаиде Поликарповне с завтраком?

– Ой, Матвей Изольдович, я знаю… Вы спать мне мешаете! – Ларочка вела теперь все диалоги исключительно из-под одеяла.

И на ближайшие полчаса в спальне девочек вновь воцарилось мирное предутреннее равновесие.

Но уснуть Ларочке Моховой не удавалось. За окном начинало сереть рассветное небо, а покоя никак не давали прерванные литаврами гимна сны едва уловимого, но очень будоражащего содержания… Ларочка неоднократно пыталась вспомнить, о чём, собственно, был хотя бы последний из снов, но тепло-тревожные образы исчезали, лишь начав проявляться. После ряда бесплодных попыток и получасового ворочанья в постели Ларочка обнаружила, что лежит на спине с чуть подрагивающими коленками, а под исходящимся теплом животом нестерпимо и размеренно, тихо зудит её писька. Она потянулась к ней пальцами и пошире раздвинула коленки под одеялом. От первых же прикосновений стало легко и чудесно во всём теле. Туго натянувшийся покров одеяла едва заметно задрожал…

Ларочка прикрыла глаза и перед глазами её вновь почему-то оказались все эти принцы и принцессы вчерашнего вечера упоённо целующиеся без трусов… Посторонняя горячая ладошка осторожно погладила её по бедру, по напряжённой кисти руки и почти сразу нырнула ей под ладошку в мягкие вспотевшие губки. Ларочка тут же открыла глаза, сжала пятью пальцами чужую ладошку и приподнялась: «Наташ, ты чего?». «Ничего… Спи…», лежавшая рядом на соседней кровати Наташа сама казалась спящей, и только ручка её была протянута из-под её одеяла в Ларочкину постель. Ларочкины пальцы разжались, и Наташина ладошка быстро заскользила по мокрым губкам, пожимая, поглаживая и теребя. Ларочка прерывисто вздохнула и расслабленно откинулась на подушку. В письке стало совсем хорошо. Она уже не представляла себе ничего, а просто чувствовала, как смешно и щекотно становится во всём будто согревающемся с каждым мгновением теле.

В один миг Наташа оказалась в постели рядом с Ларочкой и тесно прижалась своим голым телом в одних трусиках к теплу Ларочкиной ночной рубашки. Губы Наташи потерялись где-то у Ларочки на холмиках грудей, а Ларочка только сильней прижала Наташину спинку к себе. Но Наташа проворным ужом, не задерживаясь в горячем прижатии, всем телом осторожно соскальзывала по Ларочке вниз. Писька у Ларочки еле слышно всхлюпывала от участившихся в ней плесканий Наташиной ладошки. Ларочка была куда больше встревожена этими нечаянными звуками, чем движениями Наташи, и заметила Наташину голову у себя между ног лишь тогда, когда губы девочки щекотнули ей мех лобка.

«Наташк… Ты балда… Что ты делаешь?», Ларочка, похоже, и в самом деле никогда не встречалась с подобным, а лишь слышала об этом что-то неясное и невероятное. Но Наташа уже тихонько мычала вместо ответа своим ротиком на Ларочкиных мягких покрытых редкими волосками губках. Ларочка сильно зажмурилась и в приливе чувств потянула себя за широко раздвинутые коленки. Одна коленка выскочила острым уголком из-под одеяла и матово-глянцево засветилась в наполняющих уже комнату утренних сумерках.

Со второй коленки одеяло приподняла невесть откуда взявшаяся возле кровати Динуля. С приоткрытым в изумлении ртом она смотрела на влизывающуюся в Ларочкино лоно