КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 346967 томов
Объем библиотеки - 400 гигабайт
Всего представлено авторов - 139244
Пользователей - 77617

Впечатления

DXBCKT про Калугин: Пустые земли (Боевая фантастика)

Начало этой книги ярко жизнеописывает страдание с большой буквы, в отсутствие столь привычных и казалось бы обыденных вещей, как еда, вода, безопасность и пр. С самого начала книги начинается «некое хождение по мукам», которое открывает в ГГ доселе неизвестные стороны и позволяет ему прикоснуться к тайнам «Мамы-Зоны»... Вторая часть — продолжение вечного похода и выполнение ответственного задания, выполняя которое, ГГ и его спутники влипают в еще более «гиблые обстоятельства» и совершают казалось бы невозможное для того что бы выжить... И да — лучше всего ее слушать, а не читать.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Измеров: Задание Империи (Попаданцы)

На манеже все те же: все та же неторопливая поступь сонного и казалось бы такого знакомого города, на сей раз представленного в очередном «альтернативном варианте». Опять очередная неспешность в описании всего и всея, новые игры и приключения, акклиматизация и выявление, новые цели, прогрессорство и засылка... на этот раз не в очередную паралельную реальность, а к «проклятым капиталистам» у которых очередной раз «все пошло не так». В целом не рекомендовал бы данную книгу (как и всю СИ в целом) любителям экшена, крутого прогрессорства, встреч со Сталиным и К. Нет конечно все это в какой-то мере «имеет место быть», но... лучше читать ее «на бумаге», устроившись дома на диванчике, поскольку здесь собственна важна лишь атмосфера «очередного варианта», а не сами «приключения на ниве шпионства или любовных утех». Помню начав читать данную СИ в электронном виде, очень быстро забросил ее (примерно после первой книги), забраковав как неудачную... Сейчас же по прошествии времени купив всю СИ «на бумаге», неторопливо вычитываю ее и нисколько не жалею о потраченных деньгах.... В конце концов — это стоило пару несъеденных багетов или одного сэндвича... А так посмотрю и сердце радуется: почти вся СИ послушно выстроилась в ряд, и лежит себе дружненько на полочке...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Плетнёв: Последний довод павших, или Лепестки жёлтой хризантемы на воде (Научная Фантастика)

Не совсем люблю читать книги выходящие за пределы моего любимого жанра - но все же осилил себя и.... прочитав примерно 200 страниц еще раз убедился в своей правоте, поскольку наслаждаться 2000-ми страниц в стиле АИ честно говоря нет никакого желания. Кроме того я сначала действительно пытался разобраться «а кто это у нас такой дерзкий» что начал сходу бомбить штаты что.... так ничего и не понял. Какие-то яппы, причем ладно бы «паралельноудаленные» (из другого мира), но нет — воскрешенные (неведомо кем) для того что бы.... для того что бы... В общем как раз на моменте выяснения этих обстоятельств я книгу и закрыл.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
юлина про Конопницкая: О гномах и сиротке Марысе (Сказка)

Замечательная книга,просто жемчужина детской литературы,особенно с иллюстрациями Г.Спирина.В ней рассказывается о волшебном народце гномов-легкомысленном,но благодарном Хвоще,справедливом Короле гномов,также о других существах-коварной лисе Сладкоежке,важной лягушке Вродебарине,музыканте-кузнечике-маэстро Сарабанде,и о реальной нелегкой жизни самоотверженной сиротки Марыси,суровом Петре,который один растит своих сыновей,и многих других.Такие герои словно оживают,и остаются в душе на всю жизнь.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Blazzy про Найтов: Гнилое дерево (Альтернативная история)

А почему у вас что ни открой - "заблокировано..."
если так подряд всё блокировать, пропадает весь смысл в данном сайте! Какой прок от сайта, позиционировающего себя, как крупная библиотека, а когда хочешь взять книгу почитать - а вот хрена тебе! Там на полке только корешок с названием, а внутри все страницы выдраны...

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
Игорь М. про Каргополов: Путь без иллюзий: Том I. Мировоззрение нерелигиозной духовности (Философия)

Как и большинство других новоиспеченных учителей последних лет, этот также не имеет духовных основ, только еще этим и бравирует. Его "медитирующее" по собственной системе сознание вовсе потеряло чувствительность и отдалилось от естественности,а красивые слова о интуитивной мудрости остаются словами, и иллюзии никуда не уходят, а просто видоизменяются. Без учителя невозможно вырваться из их пут. Вот и автор нафантазировал всего, но на самом деле всё пустое и не имеет ничего общего с истиной.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
vetlana про Молотов: Визиты в СССР (Альтернативная история)

Ну а зачем вы, горе-комментаторы, читали пиратскую копию, спёртую с самиздата, где лежал недоделанный черновик? На халяву позарились, вот и пожалели! Настоящая книга, готовая к изданию, в которой нет указанных недостатков, теперь называется "Отпуск в СССР" и выкладывается официально автором на ресурсе Лит-ера. Впредь не читайте халяву. Один вор выложил, а другие позарились, любители авторов обгадить!

Рейтинг: -1 ( 1 за, 2 против).
загрузка...

ФЭНТЕЗИ-2007 (fb2)

- ФЭНТЕЗИ-2007 (а.с. Боевая магия) 1340K, 639с. (скачать fb2) - Автор не указан

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




ФЭНТЕЗИ-2007

Серия основана в 1996 году

Составитель: Василий Мельник


© Аренев В., Балабин М., Бондарев О., Громыко О., Логинов С., Нестеренко Ю., Новак И., Ночкин В., Олди Г. Л., Осояну Н., Пехов А., Точинов В., Уланов А., Харитонов М., Челяев С., 2006


© Состав и оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2006


ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

Алексей Пехов
Особый почтовый

ГЛАВА 1,

в которой происходит неожиданная встреча, повлекшая за собой еще более неожиданные, но крайне неприятные для нас последствия.


Мало хорошего, когда по тебе стреляют пушки. Еще хуже — если без всякого зазрения совести лупят прямой наводкой все тридцать два орудия правого борта.

Хотя, если подумать, совесть и гном — вещи столь же несовместимые, как ум и гоблин, или огр и чувство юмора. Впрочем, чихать я хотел на совестливых гномов. Ненавижу бородатых недомерков совсем за другое — их страшную паранойю. Каждому недоумку известно: именно по этой причине находиться поблизости от гномьего племени — значит рисковать своей головой.

Подгорные бойцы столь подозрительны, что стреляют много, часто и обычно во все, что имеет глупость пошевелиться в их присутствии. Этот склочный народец, как только ему предоставляется случай, пускает в ход что под руку попадется — начиная от абордажных секир и заканчивая тридцатифунтовыми ядрами, заряженными какой-нибудь магической дрянью.

Даже предполагать не буду, отчего недоростки взъелись на нас с Огом. То ли решили, что мы хотим нажиться за их счет, то ли им не понравилась шмелиная расцветка «Ласточки», то ли попросту маялись от безделья.

Едва стреколет выскочил из облаков, как галеон «Ост-Гор-хайн-гномской компании» отсалютовал нам залпом. Слава духам воздуха — наша малышка невелика и быстра. Не то что гномье корыто. Когда правый борт галеона харкнул огнем и дымом, я выжал из демона, заключенного в стальное брюхо стреколета, все, на что тот был способен.

Мое перышко клюнуло носом, ухнуло вниз и поднырнуло под днище воздушной громадины. Возникни у меня такое желание — я бы дотянулся рукой до ярко-алого киля, так близко мы пронеслись от него.

Сидевший в передней кабине Ог обернулся, в защитных очках его старого шлемофона отразилось солнце. Приятель открыл пасть, но ветер сожрал слова, и я услышал лишь:

— В… ка! В… ка!

Скрыться в облаках — вполне здравая мысль. В особенности если видишь, что фрегат, неожиданно вынырнувший в пяти сотнях ярдов, поспешно разворачивается и тоже открывает пушечные порты.

Ог вновь обернулся и что-то проорал. Судя по его взбешенной зеленой морде — проклинал меня за медлительность. Вот только чтобы добраться до этих самых облаков, следовало пролететь больше мили под прицелами вражеских пушек, «молний» и магов. Бородатые, конечно же, не преминули воспользоваться этим обстоятельством. Сочли «Ласточку» жирным селезнем, который только и ждет, чтобы его подстрелили.

У меня над ухом раздался такой звук, словно пьяные великаны в бешенстве разрывают собственные трусы. Щит верхней полусферы мигнул холодным огнем. Зенитчики, забери их Небо! Клянусь той дрянью, что мы перевозим, — краску они нам с борта ободрать умудрились. Вот теперь Ог точно разозлится! Опять ему махать кисточкой, работая маляром.

Я чуть отклонил нос в сторону, чтобы сбить им прицел, развернул стреколет и избежал заградительного огня фрегата, не пожелавшего пропустить нас. Пришлось вертеться. Надо бы проскочить где-нибудь в другом месте, подальше от дальнобойных орудий. Я старался держать «Ласточку» так, чтобы корпус галеона находился между ней и выставкой оружия недоростков, сиречь фрегатом. К последнему не стоило приближаться за все сбережения бородатых — чудовище, при должной удаче, разнесет нас в пыль и не поморщится.

Проносясь мимо носа галеона, я умудрился прочесть его название — «Всепрекраснейшая и всеюнейшая, всепотрясающая и всенедоступнейшая фрекен Ум-Горх Валентина пятая». Гномы большие оригиналы — придумывают так, что язык сломаешь и мозги свихнешь, прежде чем умудришься запомнить.

Что-то вжикнуло, и наш магический щит лопнул, точно был сплетен из стекла, а не из лучших отражающих чар. «Ласточку» тряхнуло. Да так, что у меня от неожиданности клацнули зубы.

На нас с ревом рухнула пара серо-синих «Молотов Глубин», атаковав со стороны задневерхней полусферы. Вот уж не знаю, где они были раньше, но появились совершенно не вовремя.

«Молоты» очень похожи на своих создателей — гномов. Приземистые, несуразные, закованные в броню. Щитов на них намотано больше, чем капустных листьев вокруг кочерыжки, а орудий убийства бородатые и вовсе не жалеют. Вешают на стреколеты все, что найдут на оружейном складе.

Я не собирался мериться с ними силенками. Будь у меня «Серебряный источник» или «Развратник» — другое дело. А вот когда управляешь быстрым, но слабым «Шершнем» — не до воздушных схваток с тяжеловесами. Ребятам только волю дай — поймают под перекрестный огонь или того хуже — затянут в карусель. Сам не заметишь, как окажешься под главным калибром фрегата и получишь в задницу стаю огнепчел или еще чего похуже.

Они словно читали мои мысли. Первый попытался исполнить роль загонялы. Второй держался в некотором отдалении, предоставляя товарищу возможность превратить нас в решето.

Пришлось заставить «Ласточку» показать, на что она способна. Земля и небо завертелись перед глазами, как ошпаренные. Облака оказывались то вверху, то внизу. Огнепчелы алыми трассерами разрывали воздух в опасной близости. Пока ребята мазали, но долго так продолжаться не могло — рано или поздно либо у них ульи опустеют, либо у нас удача кончится.

С набором высоты и скоростью у «Молотов» не все гладко, поэтому я решил сыграть в старую игру. Уходил вверх до той поры, пока скорость не стала падать, а затем завалил «Ласточку» на правый борт. Отжал рукоять жезла от себя и, вместе с воем ветра, сорвался вниз.

Гномы, конечно же, клюнули. По-другому и быть не могло. В бою и азартных играх это племя забывает о такой замечательной вещи, как мозги. Ребята, совершив неполную петлю, рухнули за нами, словно грифы за брошенным со скалы куском мяса. Они разве что не визжали от восторга, правда, на наше счастье, продолжали безбожно мазать. Падение вышло веселым и затяжным. Я едва не пропустил момент, когда следовало выровнять стреколет по горизонту. Невидимая сила тут же вдавила нас в кресла, в глазах на краткое мгновение потемнело, и я вполне мог представить себе, каково сейчас гномам.

Недомерки явно забыли, что «Молот» — это не «Шершень», и так просто на нем из пикирования не выйти. Слишком тяжел и медлителен. А уж когда он хорошенько разгонится, и вовсе превращается в тупой неуправляемый булыжник. Гномы не экономят на защите и оружии. И иногда это играет с ними злые шутки. В особенности на критических высотах.

Одному из ребят повезло. Он худо-бедно смог выровнять своего увальня, едва не черпанув брюхом соленой воды. А вот его запальчивому приятелю счастье не улыбнулось. Гном нырнул безо всякой надежды на скорейшее всплытие.

Прежде чем уцелевший преследователь успел очухаться, я крутанул на прощание бочку, нырнул в облака и был таков.

Нас сразу же потеряли, я лег на курс домой, и тут у Ога случился припадок. Приятель повернулся ко мне и начал вопить.

Орет он — будь здоров. Но я сделал вид, что оглох и ослеп. Провернуть подобный трюк не так-то просто. В особенности, если тот, кто кричит, в три раза тяжелее тебя. Не знай я Ога, пожалуй, испугался бы. Клыкастая морда, здоровые лапы, свирепые глаза. Да и что взять с дикого орка?

Когда вопли достаточно усладили мой слух и стало понятно, что на этот раз мне не услышать о себе ничего нового, я улыбнулся и помахал рукой, показывая тем самым, что все не так уж и плохо.

В ответ напарник, зло сплюнув, отвернулся.

Просто душка. Кому скажи, что он мой компаньон и мы вместе рассекаем небо уже восемь лет, — не поверят. Обычно у такого, как я, и у такого, как он, мало общего. Но мы по доброй воле оказались в одной упряжке, и до сих пор ни один из нас другого не убил.

Что удивительно.

Сегодня партнер отчего-то счел, будто я виноват в том, что мы нарвались на конвой. Хотя встреча и впрямь была очень странной. Не спорю. Недомерки — ребята осторожные. Так близко от Черепашьего острова отродясь не ходили. Бородатые гады знают, что даже в сопровождении хорошо вооруженного фрегата может возникнуть масса проблем, если они нарвутся на кого-нибудь из ловцов удачи, в особенности на Черного Ага с его бандой.

Что галеон подземного племени забыл в такой дыре, как наша? У них же есть свои, налаженные и хорошо охраняемые фарватеры. Какого, спрашивается, Неба полезли они туда, где полно пиратов?!

Что дела не так хороши, как хотелось бы, я понял где-то через полчаса после выволочки. Ог подозрительно быстро остыл. На него это было не похоже. Обычно если орк начинал нудеть, то занимался этим целую неделю, а то и больше.

Судя по двум рядам ровных дырок, тянущихся от носа до кабины напарника, нам крупно повезло, что мы все еще живы, а не летим к праотцам. Получить в борт целую очередь огнепчел — не шутка. От такого загибались и более крупные птицы, чем наша…

Ог поднял вверх указательный палец и покрутил им в воздухе. Это означало «прибавь ходу». Я сделал, как он просит, и тут же почувствовал сопротивление со стороны демона. «Ласточка» шла на пределе минут двадцать, слушаясь управления все хуже и хуже, а затем одна из трех Печатей, удерживавших тварь Изнанки, выгорела.

Едкий черный дым повалил из простреленного корпуса, и мы начали медленно снижаться.

— Сможешь что-нибудь сделать?! — проорал я.

Ог, занятый лихорадочными расчетами на каббалистической доске, лишь пожал плечами, но затем все же соизволил рявкнуть:

— Все три Печати повреждены!

Понятно, куда он клонит. Рано или поздно цепи выгорят, и демон вырвется из «Шершня», превратив стреколет в груду бездушного железа. Кстати, последнее уже начало происходить — «Ласточка» на глазах превращалась в упрямого осла, то и дело рыская вправо-влево или, того хуже, пытаясь начать сваливание [Сваливание — термин, обозначающий состояние стреколета, при котором тот неспособен продолжать полет из-за нехватки скорости. Сваливание обычно происходит при длительном наборе высоты и горизонтальном полете на малых скоростях. В таких случаях стреколет попросту «клюет носом» и, пока не наберет требуемую скорость, — падает.]. Вцепившись в жезл обеими руками, я прилагал массу усилий, чтобы удержаться на прежнем курсе.

Пузатое, точно переспевшая вишня, солнце ныряло в море, явно предрекая нам такую же участь. Вот-вот должно было стемнеть. В тропиках с этим быстро — не успеешь оглянуться, а вокруг уже ночь. Похоже, мы не успеем добраться домой до темноты, а значит, придется ориентироваться почти вслепую.

— Дотянешь?! — проревел Ог.

— Не знаю! У тебя есть чем расшевелить этого парня? Мы снижаемся слишком быстро!

— Работаю!

— Пошевелись, если не хочешь добираться до берега вплавь! Потянулись бесконечно долгие минуты. Дважды рычание демона почти стихало, и тогда мы проваливались вниз сразу на несколько десятков ярдов. Моя спина взмокла от пота, руки затекли, ладони горели, ноги на педалях высоты стонали от напряжения.

В этот момент в кабине Ога полыхнуло — напарник всадил в доску одну из своих бесценных рубиновых игл. Орк нашел точку и умудрился на время замкнуть цепь, создав призрачную Печать. Демон разочарованно взревел, но к «Ласточке» вернулась прежняя скорость.

Компаньон показал мне большой палец, я в ответ сделал то же самое. Возможно, нам не придется принимать соленую ванну. Судя по сфере, осталось немного. Но горизонт оставался пустым. Никакого намека на знакомые места — вокруг сплошь неуютное море.

На фоне быстро темнеющего неба появились две точки. Они быстро приближались, и вот я уже мог разглядеть черные силуэты «Развратников».

«Ласточку» почтил своим вниманием Патруль — ловцы удачи на службе у губернатора. Они поравнялись с нами, узнали приметную расцветку «Шершня», покачали боками, показывая, что отведут нас к дому. Еще бы им этого не сделать. За доводку каждого поврежденного стреколета платят неплохие деньги. Так сказать, принцип «служить и защищать» в действии.

Один из ловцов пристроился впереди, другой держался позади и чуть выше. Сейчас меня это даже не нервировало: я был слишком занят, чтобы думать об их пушках.

Сумерки казались густыми и вязкими, как всегда в новолуние. Мы продирались сквозь них, словно через густую патоку. Впереди показались две одинаковые скалы со срезанными верхушками, и я обрадовался им, словно старым друзьям. До Большой земли осталось всего ничего.

Мы подходили к Черепашьему острову с севера, со стороны дикого берега. Здесь на многие мили — сплошные обрывистые морские скалы, за которыми начинаются невысокие горы, покрытые джунглями. Поблизости нет пригодных для посадки мест; нам следовало перетянуть через хребет к южному берегу.

Под животами обоих «Развратников» полыхнуло тревожно-алым. Сопровождаемые блуждающими огнями, они рассекали тьму, предупреждая Логово о том, чтобы очистили док для аварийной посадки. Ог пошуровал в кабине и выпустил на волю наших ручных огоньков, заставив их вспыхнуть по бокам корпуса.

Горы придвинулись вплотную, я потянул жезл на себя, но «Ласточка» не желала набирать высоту. Мы шли на предельной скорости, в опасной близости от пальм, торчавших на сплюснутых вершинах. Демон, чувствующий скорую свободу, будил воем птиц, спавших на деревьях. Те минуты, что мы шли над Бараньим хребтом, показались мне вечностью. Очень не хотелось в последний момент врубиться носом.

И Небо миловало.

Мы пролетели над чередой водопадов, затем над извилистой лентой реки, почти теряющейся в густых джунглях. Силуэты стреколетов отразились в неспокойной воде. Сельва промелькнула в мгновение ока, и на горизонте показались огни Сан-Винсенте, расположенного на берегу большого залива.

В этот момент призрачная Печать лопнула, захватив с собой еще одну. От оглушительного рева у меня заложило уши. Уверен, мы умудрились разбудить и перепугать все окрестности.

«Ласточка» неслась вперед, точно заговоренная, с каждой секундой опускаясь все ниже. Кажется, напоследок демон решил нас угробить. В брюхе стреколета трещало. Даже сквозь рев и вой ветра я слышал, как отрываются заклепки и рвется металл. Дым из носа валил такой, что я с трудом мог различить, что творится прямо по курсу.

Летевший впереди «Развратник» ушел вверх, тем самым показывая, что дальше нам придется выкручиваться самостоятельно. Промелькнули волны залива, затем узкая белая полоска пляжа, и мне едва хватило времени, чтобы справиться с упрямым куском железа и выровнять его по центру посадочной полосы, по периметру которой призывно мигали огни фэйри.

Я кое-как приподнял нос стреколета, дождался, когда до земли осталось всего ничего, и приложил перстень с камнем Развоплощения к последней уцелевшей Печати. Сразу же наступила оглушительная тишина — мощная магия артефакта усыпила демона. Мы потеряли скорость, и Логово нависло над «Шершнем», ослепляя меня ярким светом.

Под тревожное завывание прикормленных Туллом латимер, едва не задев верхнюю балку разгрузочной линии, мы врубились в Пятый док. От удара о землю стойка передних шасси с душераздирающим хрустом лопнула, и «Ласточка» клюнула носом. Резкий рывок вперед, тут же — назад. В плечи, грудь и живот впились паутинные ремни, вжимая нас в кресла так, что стало тяжело дышать.

Мы, без всякого управления, пролетели на брюхе еще ярдов сорок, осыпая искрами все помещение. Стреколет вылетел с полосы, мимоходом задел огромный остов старого ботика. От удара его развернуло, протащило еще несколько ярдов и вбило в каменную стену.

ГЛАВА 2,

в которой повествуется о лепреконах с отсутствием совести, но очень большими средствами, нажитыми не слишком честным трудом.


Когда я открыл глаза, то понял, что Золотой Лес не спешит брать одного из своих детей под сень дубов. Вот уж в чем я уверен точно, так это в том, что в эльфийском загробном мире нет места для орков. А раз на меня таращится Ог, значит, я все еще жив и нахожусь на Черепашьем острове, после не самой лучшей из своих посадок.

Компаньон уже успел выбраться из кабины и теперь с мстительным видом держал у меня под носом какую-то тошнотворно воняющую дрянь.

— Ы-ы-ы! — сморщился я, отодвигаясь от нее, насколько это позволяли ремни. — Убери!

— Как вижу, ты жив, — сухо произнес он, закручивая пробку пузырька. — А я уж начал думать, что мне некому бить рожу.

— Ты сейчас не в той форме, чтобы драться, — произнес я, избавляясь от ремней.

Он молча протянул руку, помогая мне выбраться. Я спрыгнул на землю и стянул с головы шлемофон. Несколько секунд мы простояли в полной тишине, изучая повреждения стреколета. Затем я несколько виновато протянул:

— Мда… Бывало и хуже, а, партнер?

Ог сплюнул:

— Бывало?.. Мне не хватит пальцев, чтобы подсчитать ущерб, но и так могу выдать тебе окончательный ответ. Мы в полной заднице, партнер. А вот и Тулл…

Я заметил спешащего к нам лепрекона. За ним, едва поспевая, бежали два демонолога.

— Забери меня Небо! Вам жить надоело?! Проваливайте!

Вопил старый высохший стручок. не зря. Демона я, конечно, усыпил, но последняя Печать держалась на соплях. Если сгорит — чудовище вырвется на волю, и лучше бы в этот момент находиться от него как можно дальше. Вряд ли тварь будет довольна тем обстоятельством, что ее выдернули из Изнанки и гоняли целых десять лет без отдыха.

Мы пошли прочь, оставив магов наедине с потусторонней тварью. Надеюсь, Тулл не зря платит им деньги и они спеленают нашего малыша. Не хотелось бы тратить несколько сотен луидоров на нового. За последний год, из-за амбиций гномов, цены на живущие в Изнанке существа подскочили вдвое.

— Хреново сел, Лас, — сказал мне владелец Логова, когда мы покинули док.

— Ты считаешь?

— Хреново для моего бизнеса, — уточнил он. — С точки зрения летунов ты, конечно, молодец. Другие бы костей не собрали.

— А что с твоим бизнесом? — Я состроил невинную рожу.

— Не придуривайся. Вы разворотили все, до чего дотянулись. Теперь несколько дней на посадку никого не завести. Неужели не видишь, что пропахали целую межу, умники?

— Не бухти. Ты вполне можешь на этом заработать приличную монету.

— Это как? — лепрекон, чувствуя подвох, подозрительно прищурил зеленые глаза.

— Ну… разбей здесь плантацию, посади кофе и продай его куда-нибудь на север. Моим родичам, к примеру. Поверь, затраты окупятся сторицей. Эльфы обожают этот напиток.

Его едва удар не хватил от моей наглости. Тулл поперхнулся, затем побагровел и, раздраженно шипя, начал подниматься по витой металлической лестнице в Гнездо. Ог хмуро посмотрел на меня и двинулся следом за лепреконом.

Ничего не скажешь — повезло. Из сотен тысяч возможных напарников и работодателей мне попались именно те, у кого нет и намека на чувство юмора.

Кабинет Тулла являлся, по сути дела, огромным стеклянным стаканом. Он находился на склоне Логова — самого большого прибрежного холма Сан-Винсенте. Отсюда открывался прекрасный вид на залив, часть города и окрестных гор.

Старый стручок любил водрузиться на стул, закинуть ноги на стол, снять с башки зеленый цилиндр и наблюдать, как стреколеты заходят на посадку в его доки. Каждая посадка — звонкая монетка, капающая в его карман. Любой бы с удовольствием наблюдал да подсчитывал барыши.

Кроме Логова на Черепашьем острове есть еще три площадки, куда можно приземлиться, вдоволь накрутившись в небе. Но все они обладают массой отрицательных особенностей, начиная от цены за стоянку и заканчивая нежелательной публикой, которая постоянно околачивается возле чужих птичек. К тому же мы вели дела через Тулла и не видели необходимости коптиться в Яме, Дыре или Приморском бризе. Конечно, в наших краях имелись и куда более приличные места, чем эти, но они не для таких ребят, как мы. Рожами и кошельками не вышли, чтобы торчать рядом с благородными.

Тулл, не предложив нам сесть, развалился за столом, достал из верхнего ящика янтарную расческу и, по своему обыкновению, начесывал огненно-рыжие бакенбарды до тех пор, пока те не встали дыбом.

Я с трудом сдержал усмешку. Понятия лепреконов о красоте несколько отличались от тех, что приняты во всем остальном цивилизованном мире. Мало того, что рыжие бакенбарды и шевелюра, так еще и повседневный костюмчик этого народца — ядовито-зеленая одежка, малиновые носки, лакированные ботинки с серебряными пряжками и обязательная трость из слоновой кости. Про парадный наряд я вежливо умолчу. От его вида сходят с ума даже спокойные тролли.

Не дожидаясь особого приглашения, я открыл зеркальный бар Тулла.

— Ог, плеснуть?

— Виски.

Когда надо, мой компаньон перестает быть скромным и воспитанным парнем.

— Не смей трогать то, что выдержано больше десяти лет! — поспешно предупредил меня старый хрен. — Оно не для ваших глоток!

— Ты так гостеприимен.

— Дело не в гостеприимстве, а в том, что вы пьете, словно умирающие от жажды верблюды. После каждого вашего прихода я недосчитываюсь бутылки. А то и двух.

— Ничего, — усмехнулся Or. — He обеднеешь. Благодаря нам твой бизнес процветает.

— К тому же надо нам отпраздновать мягкую посадку или нет? — подхватил я, передавая виски напарнику и вооружаясь ромом.

— Эльфы должны пить вино, — укорил меня Тулл.

— Считай меня неправильным эльфом. Кроме того, если верить легендам, лепреконы обязаны кругом держать горшки с золотом. У тебя есть такой горшок?

— Ага! Ночной! Под кроватью! — скривился он, набивая трубку табаком, и кивнул на расчетную каббалистическую доску. — А вот моя радуга. Прошу знакомиться. Я намереваюсь выставить вам счет, умники. За порчу имущества… и виски.

— Он серьезно, Лас? — нахмурился Ог, как раз оторвавшийся от бутылки. Там осталось меньше половины. Орки пьют, как слоны, и пьянеют с большим трудом.

— Расслабься, старина. Он шутит.

— Вот как? — вкрадчиво произнес Тулл, выпустив череду табачных колечек. — И что заставляет тебя так думать?

— Моя врожденная наглость и обаяние. Этот ответ тебя устраивает?

Он засопел и неохотно кивнул. Старый стручок не такой дурак, каким порой хочет показаться. Понимает, что мы все равно ничего не заплатим. У нас просто нет таких денег. Да и не резон ему с нами ссориться. Мы связаны крепкой дружбой.

Простите. Неточно выразился.

Мы связаны крепкими деловыми отношениями, а это для лепрекона — важнее всего. Он отлично понимает, что особый почтовый привозит «горячий» товар, запрещенный законами острова. Владелец Логова, переправляя его дальше, имеет огромные барыши. Так что не в интересах Тулла ругаться со столь ценными летунами, как мы.

— Толку мне теперь от вас, — пробурчал он, словно прочитав мои мысли. — Ремонт «Ласточки» встанет в очень звонкую монету.

— Сколько?

— Не знаю. Не так просто посчитать, как кажется. Надо оценить ущерб. Возможно, внутри стреколета все превратилось в кокосовую стружку. Если так, магам придется хорошенько поработать, а их услуги стоят немало. Если вы в состоянии оплатить издержки, мои ребята начнут работу. Но она займет какое-то время.

Безрадостная перспектива. Нет полетов — нет заданий. Какая тут контрабанда? Мы даже почту не сможем развозить между островами Павлиньего хвоста. Следовательно, денег в ближайший месяц ожидать тоже не придется.

Ко всему прочему, я совершенно уверен, что средств, имеющихся у нас с напарником, на ремонт стреколета не хватит.

Ог отставил пустую бутылку в сторону и пророкотал:

— Предлагаю другой вариант. Ремонт «Ласточки» проводится бесплатно…

— Я что, так сильно похож на умалишенного?! — возмутился Тулл.

— А после вычтешь луидоры из наших грядущих гонораров, — бесстрастно продолжил компаньон. — Сам понимаешь выгоду. Если мы не прекращаем полеты, твой денежный горшок раздувается от монет, а радуга сияет ярко. Если загораем на пляже — ты остаешься без запрещенных товаров.

— Чушь! Я всегда могу найти кого-то другого.

— Ага. Гоблинам это расскажи. Ты слишком осторожен, чтобы рисковать связаться с чужаками, — ввернул я. — Вдруг они сдадут тебя Караулу? Хочешь, я расскажу, что полагается за ввоз запрещенных артефактов на территорию Союза? Виселица с прекрасным видом на центральную площадь. Не уверен, что ты согласен обменять радугу на пеньковую веревку.

— Ну, ты еще высунь башку в окно и заори об этом на весь город! — зло бросил Тулл. — Ладно, Небо с вами! Согласен на такое предложение. Но с условием: половина вашего вознаграждения с каждого задания будет уходить мне, пока не покроются издержки за ремонт. И оплата за работу снижается на пятнадцать процентов.

— Что?! — взревел Ог. — А пряжки на ботинках тебе не почистить?

— Было бы неплохо, — невозмутимо прокудахтал Тулл. — Я рискую своими деньгами. Это подстраховка на случай, если вы не выполните обязательств. Или ваша следующая посадка будет не столь мягка, как нынешняя, и мне придется отскребать ваши останки со стенок кабин.

— Не пойдет, — отрезал я. — Мы рискуем гораздо больше, чем ты. Я не буду летать через половину моря за запрещенной дрянью только ради того, чтобы ты смог купить себе новый цилиндр. Четыре процента — это все, что мы готовы тебе скинуть. И только по старой дружбе.

— Десять.

— Три.

— Восе… эй! Мне показалось или ты только что сказал…

— Два.

— Вы, эльфы, хуже гномов! Пять и это мое последнее предложение! Иначе забирайте свою груду железа и проваливайте из Логова на все четыре стороны!

Мы с Огом переглянулись, и он вздохнул:

— Хорошо, Тулл. До той поры, пока не отработаем ремонт — минус пять процентов от стандартной оплаты.

— Вот и замечательно! — повеселел владелец доков. — Я рад, что мы смогли договориться.

Еще бы ты не рад, рыжий стручок! Пользуясь нашим бедственным положением, выбил для себя замечательные условия, ничего при этом не потеряв. Что же, на какое-то время придется затянуть поясок. Но как только представится случай — я буду первым, кто выбьет из Тулла не только прибавку к жалованью, но и его фамильные серебряные пряжки и алмазные запонки. Мы два с лишним года рисковали шеей ради лепрекона. То, что нас ни разу не подцепили с «горячими» артефактами — просто чудо. Дважды наши задания были на грани провала, и спасало лишь то, что мы известны на всем архипелаге Павлиньего хвоста как самые опытные почтовые курьеры, которые не единожды оказывали услуги независимым островам Союза.

— А уж мы-то как рады, Тулл. Просто плачем от счастья, — я отхлебнул рома. — Хм. «Круситский»?

— По бутылке что, не видно? — хмыкнул он. — Это тебе не «Сан-Рафаэль» или «Атакамес». Ром высшего сорта. Дороже только у губернатора.

Это точно. У нашего славного дона Сиксто в подвалах то же самое пойло, но проданное стариной Туллом в два раза дороже той цены, по которой он покупает напиток на острове Крусита.

— Вы, между прочим, не хотите мне ничего передать? — Лепрекон выбил выкуренную трубку и воззрился на нас, словно рыжий кот на мышей.

Я усмехнулся, залез в карман правой штанины комбинезона и вытащил маленький цилиндр, запечатанный сургучом.

— Тебе письмо, мерзкая акула.

Он хохотнул, хотя я и не думал шутить. Ловко поймал послание, разломал печать. На свет появился листок тростниковой бумаги.

— Что бы я без вас делал, ребята? Обожаю почту. В особенности когда пишут любимые внуки, — улыбнулся он, скомкал письмо и, не глядя, бросил на пол.

— Даже не прочтешь?

— А зачем? — удивился Тулл. — Я и так знаю, что там накалякано. Опять просят денег, лодыри!

Из футляра на сморщенную ладонь упало два светло-желтых камушка. Каждый из них был величиной не больше просяного зернышка.

Лиснейские камни. По пять сотен луидоров за штуку или пожизненное на серебряных рудниках, если тебя поймают за продажей или перевозкой.

Подобные игрушки входят в первую десятку запрещенных «горячих» товаров и находятся под номером шесть в списке для смертников-контрабандистов. А все оттого, что таким камушком можно снять с себя самое страшное проклятье и даже отвести высшие заклинания черной магии. Также, с их помощью, возможно призвать демона и поручить убить конкурента. В общем, мерзкие штучки.

— Да. Все в порядке. — Тулл придирчиво изучил камни и спрятал их во внутренний карман жилета. — Не смею вас больше задерживать.

Я улыбнулся, на краткое мгновенье приложился к рому и сказал:

— Мы с радостью тебя оставим, как только ты заплатишь. И не делай такое изумленное лицо. Наш договор вступает в силу лишь со следующего рейса. За эти зернышки изволь расплатиться честь по чести.

Тулл, кряхтя, полез в ящик стола. Кажется, он собирался умереть, что и неудивительно. Всем известно, для лепрекона расстаться с деньгами — самая большая трагедия в жизни.

— Забирайте и проваливайте. У меня от вас уже голова болит.

Ог сгреб деньги. Не спеша пересчитал. Кивнул, подтверждая, что все правильно.

— Доброй ночи, Тулл. С тобой всегда приятно иметь дело, — сказал я и, не расставаясь с бутылкой рома, направился к двери.

— Эй! Лас! Совсем забыл спросить — кто это вас так хорошо продырявил? Вы едва сели.

— Морской народ, — ответил Ог, прежде чем я успел открыть рот.

— Морской народ? — эхом отозвался порядком изумленный Тулл. Он явно счел, что Огу удалось невозможное — опьянеть с одной бутылки виски.

— Шли над водой, на бреющем. Вот тут они нас и достали. Лупанули прямо из-под воды «Коралловой завесой».

— На кой вы им сдались? У них с Союзом уже лет двадцать как перемирие.

— Мы-то откуда знаем? Если тебе интересно — сплавай к ним да спроси. Можешь еще от нашего имени выставить счет за «Ласточку», — прогудел Ог.

И мы, не дожидаясь следующего вопроса, покинули берлогу лепрекона.

ГЛАВА 3,

в которой все узнают, что не слишком трезвые летуны неспособны не лезть в чужие дела.


Жар, поднимавшийся от залива, прогретого за день, заставлял огни Сан-Винсенте дрожать и мерцать. Словно в эту ночь из джунглей прилетели гигантские светлячки и расселись на всех окрестных холмах. Сейчас они казались куда ярче крылышек фэйри, обслуживающих полосы Логова, — ребята старательно светили синим, зеленым и красным, показывая летунам, задержавшимся в небе, место для посадки.

Лишь когда мы оказались на берегу, Ог остановился, засунул руки в карманы испачканного комбинезона и полной грудью вдохнул влажный воздух тропической ночи. Я не спешил начинать разговор — слушал несмолкаемый стрекот пальмовых цикад и песни древесных лягушек. Наконец орк достал кисет, трубку, задумчиво посмотрел на них и убрал обратно, сказав мне совсем не то, что я ожидал услышать:

— Иногда для того, чтобы появился вкус к жизни, следует пройти между небом и землей.

— Ты только что озвучил одну из старых философских мыслей моего народа. Уверен, что у тебя нет родственников среди эльфов?

Ог с сомнением посмотрел на меня и усмехнулся:

— Уверен. Никто, кроме меня, не способен терпеть ваше заносчивое племя.

— За это стоит выпить. — Я предложил ему рома, но компаньон жестом показал, что не собирается изменять своей любви к виски.

Начался отлив. По белому влажному песку деловито засуетились в поисках поживы большие бледно-желтые крабы. Завидев нас, они бросались врассыпную, раздраженно щелкая клешнями. Ог проводил одного из них задумчивым взглядом:

— Нам придется на время забыть о веселых пирушках. Как бы не пришлось крабов ловить.

Едва речь зашла о нашем невеселом финансовом положении, вкус рома потерял все свое очарование.

— Дела не так плохи. Да и крабов нельзя назвать невкусными. А насчет пирушек… Не помню за последнее время ни одной. Мы только и делаем, что пашем. Налетали девять тысяч часов за неполных два года. Но с деньгами скоро будут проблемы. Ты совершенно прав.

Какое-то время мы шагали молча.

Не задерживаясь, прошли мимо перевернутых лодок, длинных и пропахших рыбой. Свернули в город. Этот район славился кабаками, игорными заведениями и публичными домами на самые разные вкусы. Здесь можно было встретить ловцов удачи, наемников, контрабандистов, собирателей тростника, искателей сокровищ, продавцов магических товаров, шарлатанов, матросов, летунов, рыбаков, рабочих доков, приезжих с континента и других островов Союза. Все веселились, кто во что горазд: пили, жрали, курили траву, заправлялись порошком морского народа, лапали девок, танцевали, играли в кости и карты, обсуждали грядущие и свершившиеся походы, полеты, сражения, обманывали и умирали.

Мы как раз миновали одно такое заведение. У двери, в обнимку со свиньями, валялся пьяница в грязной одежде, а из трактира доносилось громкое, нестройное, но душевное пение. Похоже, команда какой-то шхуны праздновала удачный рейд.

— Значит, морской народ? — вкрадчиво спросил я, когда прибрежная улица осталась позади и мы оказались чуть севернее рыбачьих кварталов.

Or невыразительно пожал плечами:

— Он все равно не поверил.

— Ясное дело, не поверил. Кто ж купится на такую чушь, кроме вонючих гоблинов? Только не понимаю, зачем ты врал?

— Предчувствие, Лас. Оно говорит, что не следует трепаться о гномах на каждом углу. Это может принести беду.

— Не говори ерунды. Кому нужны эти недомерки?

— Думать о них не хочу, — нахмурился он. — Только теперь начинаю понимать, почему ты не любишь гномов.

Настала моя очередь пожимать плечами:

— С недоростками у эльфов гораздо более старые счеты, чем с орками.

— Отрадно слышать, что кого-то вы ненавидите сильнее, чем нас, — рассмеялся напарник и тут же переменил тему: — Что с деньгами? Отдать твою долю?

Я немного поразмыслил над этим предложением. У меня в карманах оставалась кое-какая мелочь, так что в лишних луидорах особой нужды не было.

— Нет, пожалуй. Оставь у себя.

Ог — мой банк. Он надежен, как драконий сейф, и безотказен, как настоящий друг. К тому же только идиот полезет за деньгами в берлогу, где проживает целая семейка зеленокожих.

Мы замедлили шаг, лишь когда добрались до приметного перекрестка. Мне надо было еще плестись до улицы Лебедей и Пингвинов, а напарнику оставалось пройти лишь три квартала в сторону Губернаторской горки.

— Мама обещала приготовить лангустинов в соусе ахильо, как ты любишь. Составишь мне компанию? — осторожно поинтересовался компаньон.

Мама Ога — замечательная женщина. Слона на скаку остановит, фрегат половником собьет, построит всех ловцов удачи и заставит их вымыть уши и постирать носки. А уж готовит она, несмотря на то, что орк, так, что даже губернатор, спустись он в нашу дыру, язык бы от удовольствия проглотил.

Госпожа Гу пыталась относиться ко мне как к своему. И успешно делала вид, будто за столом сидит не извечный враг ее народа, а какой-нибудь двоюродный клыкастый кузен из урочища Холодного камня. Кровь предков кричала ей о сотнях погибших в лесных сражениях родичей, но разум и сердце твердили, что распри между нами остались далеко на континенте. Слава Небу, мамаша Гу очень быстро поняла, что здесь, на Черепашьем острове, эльф и орк не только могут вместе зарабатывать луидоры, но и дружить.

Однако, несмотря на это осознание, мое присутствие все равно заставляло ее чувствовать себя неловко. Поэтому, хоть я и любил стряпню мамы Ога, в гости заходил не слишком часто. Да и братцы компаньона не слишком-то были счастливы, видя меня живым и здоровым.

— Ты знаешь… не сегодня. Зверски устал. — Я почти не врал. — Передай маме огромный привет. А завтра заходи, поговорим о делах.

— Ага, — сказал он, стараясь не показать, что расстроен отказом. — Только если случайно кого из моих встретишь, не говори про «Ласточку». Ма станет волноваться.

— О чем речь. Бывай. — Я пожал протянутую руку и в полном одиночестве поплелся домой.

Порой завидую Огу белой завистью. У него есть семья. Есть к кому возвращаться. Чего не скажешь обо мне. Мой Дом — Золотой лес. Он не ждет меня с распростертыми объятьями, и появись я там — сразу окажусь в руках палача. Вряд ли кто-то простил мне то, что я посмел сомневаться в разуме Великой Королевы, а затем сбежал из-под трибунала, сбив три стреколета своего бывшего звена, пытавшихся остановить меня.

Я поморщился и постарался отвлечься от тяжелых воспоминаний. Ни к чему было пить.

Продолжая путь по пустой улице, я направился вдоль высокой стены, заросшей плющом. По правую руку стояли двухэтажные дома с плоскими крышами и высокими балкончиками. Света в окнах не было.

Где-то через квартал мимо меня прошли трое из губернаторского Караула. С учетом того, что за мной не тянулось никаких грязных делишек, да и на комбинезоне имелась нашивка курьерской доставки писем, стражи порядка не заинтересовались моей персоной. Я спокойно двинулся дальше, свернул направо и начал подниматься в горку.

Слева три худых грязных гоблина рылись в помойке, разбрасывая вокруг вонючее содержимое деревянных ящиков. Увидев меня, лохматые твари угрожающе зашипели, предупреждая, чтобы я не смел присоединяться к их пиршеству. Я поискал глазами камень, чтобы швырнуть в мерзких существ, но ничего подходящего не нашел. Бутылку кидать было жалко, на дне оставалось еще немного рома, и я, разочарованно сплюнув, пошел дальше.

На площади Попутного ветра — в дальней ее части, возле фонтана — веселилась какая-то компания. Судя по крикам и говору — люди. Меня всегда поражало это племя. Могут не спать сутками, дай им только выпивку да красивых женщин. Не желая мешать гулянке, я обошел ее стороной. Миновал большую, благоухающую сладкими цветочными ароматами клумбу, вокруг которой, сверкая сияющими крылышками, кружились четыре ночных колибри.

А вот, наконец, улица Лебедей и Пингвинов. До дома пять минут ходьбы. Дорога здесь оставляла желать лучшего, да и темно было, хоть глаз выколи. Для чужака — не слишком приятное местечко. За ближайшими воротами забрехал пес, ему ответили дружки из соседних дворов. Я свистнул, и тут же стало тихо. Меня тут, слава Небу, знала каждая собака.

Я уже предвкушал очарование, тепло и нежность моей славной, всегда отзывчивой кровати, когда совершенно некстати услышал крики: «На помощь!» Чаще всего я не лезу в такие дела, но в эту ночь ром, кажется, и вправду пошел во вред. Только этим можно объяснить, что кое-кто направился туда, откуда раздавались испуганные писки и грубая ругань.

Увиденная картина на какое-то мгновение заставила меня застыть от удивления. На небольшом пустыре, как раз у излучины реки, впадающей в море, росли две тощие кокосовые пальмы. Вокруг них крутились трое громил, явно прибывшие с материка. Я сразу это понял — местные ведут себя несколько иначе, чем данные нагловатые субъекты. Они остервенело подпрыгивали на месте, силясь достать что-то с верхушки ближайшего дерева, а четвертый сквернословил на всю округу, пытаясь забраться по стволу.

С пальмы упал кокос. И достаточно метко. Лезший на дерево мордоворот с воплем рухнул, и на его голову тут же полетел еще один орех. Этого вполне хватило, чтобы парень потерял сознание.

Я решил остаться. Стало ужасно интересно посмотреть, что будет дальше. Сверху градом сыпались кокосы, и троице оставшихся охотников пришлось несладко. Они едва успевали уворачиваться. Ситуация стала настолько забавной, что я не выдержал и расхохотался.

Меня услышали, и, оставив товарища следить за пальмой, двое чужаков тут же пошли навстречу. У них на поясах висели короткие широкие абордажные мечи.

— Тебе чего надо? — довольно неприветливо спросил тот, что встал слева.

— Просто интересно, сколько еще раз надо засветить по макушке, прежде чем человек догадается, что ему тут не рады.

Такой ответ им явно не понравился.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься, летун. Проваливай, пока есть такая возможность.

— Да вы не обращайте на меня внимания, ребята. — Я допил остатки рома и с огорчением взвесил опустевшую бутылку в руке. — Иначе за беседой вся ночь пройдет. А вы, как вижу, торопитесь.

Тот, что стоял справа, зло зарычал, но приятель успел схватить его за плечо:

— Разве тебе не понятно, летун? Иди прочь. Какое дело эльфу до чужих забот?

— У меня сегодня ночь добрых поступков. Не люблю, когда тупые уроды лазят по деревьям.

Они вновь раскрыли рты, а я подумал, что, увидь меня сейчас Ог, он бы без церемоний упек своего компаньона в больницу Летучих рыб как минимум на месяц.

Подлечить голову.

— Да он же пьяный! — неуверенно сказал тот, что слева.

— Тем лучше, — усмехнулся второй, обнажая меч. — Никогда не любил мерзких эльфов.

Вот и весь разговор. Никто не любит эльфов. В особенности пьяных. В особенности когда они в меньшинстве.

Я швырнул в ублюдка бутылкой, промахнулся и выхватил из-за спины пистолет. Крутанул большим пальцем колесико курка и, практически не целясь, нажал на спусковой крючок. Взвизгнуло, сверкнуло алым, и вырвавшаяся из дула огнепчела развалила голову парня, оказавшегося на ее пути.

Дружок мертвеца с рычанием бросился на меня. Несмотря на то, что противник являлся человеком, двигался он с большим проворством, ничуть мне не уступая. А бросивший пальму громила уже был рядом и пытался зайти со спины.

У ребят обнаружились повадки опытных убийц. И, кажется, они не понаслышке знали, что такое настоящий абордаж. Я перехватил пистолет за дуло, а в левую руку взял нож.

— Зря ты с нами связался, — сказал первый, и его клинок рубанул меня по шее. Я даже испугаться не успел.

Грудь окатило холодом — между мной и вражеской сталью вспыхнул бирюзовый щит. Мечу не хватило всего лишь четверти дюйма для того, чтобы я испустил дух. Жалобно взвизгнув, клинок отлетел назад и ударил неудачливого хозяина прямо промеж глаз.

На этот раз моя «Отражающая стена» сработала идеально. Не только спасла жизнь, но и обратила оружие против владельца.

Второй противник отступил на несколько шагов.

— Не боишься пользоваться «горячим» товаром, эльф? — процедил он. — Если я сообщу об этом, у тебя будут неприятности.

Это точно. «Отражающая стена» находится в списке запрещенных артефактов. Владеть ею имеют право лишь некоторые патрульные, караульные и офицеры гарнизона фортов. Обычные летуны, такие, как я, не должны касаться защитных артефактов подобной мощи под страхом высылки на соляные копи. Но в данном случае я ни о чем не жалею. Добытая на материке «безделушка» только что спасла мне жизнь.

— Ты уверен, что сможешь об этом кому-нибудь сообщить? — Я поднял с земли тесак убитого и сразу почувствовал себя гораздо увереннее, чем прежде.

— Считаешь себя всемогущим, да?

Его меч издал долгий звенящий звук, и клинок раскалился, став ослепительно белым. Вот и все мое преимущество. Против такого никакая «стена» не поможет.

Оружие в моих руках было точно таким же, но гореть белым пламенем не захотело. Я не знал нужных слов. И поэтому проворно отскочил в сторону, начав отступать к дальней стене. Тот бугай, что получил кокосом по башке, так и не пришел в себя, но мне и одного хватит. Артефакт в руках убийцы мерцал от всполохов пламени, то и дело пробегающих по клинку.

— Стража Караула! Бросить оружие!

Я, не задумываясь, выполнил это требование и поднял руки как можно выше, чтобы не давать повода. Мой противник, наоборот, бросился в сторону двоих служителей закона, и с ним больше не церемонились. Грянул выстрел, и ночь пронзил алый росчерк огнепчелы. Незадачливый убийца упал с развороченной грудной клеткой.

Не шевелясь, я ждал, когда блюстители порядка подойдут ко мне.

— Твой друг оказался глупее, чем ты, — сказал сутулый полуорк, держащий наготове мушкет.

— Он не мой друг. — Я не спешил опускать руки. — Я вообще не с ними. И рад, что вы поспели вовремя.

— Еще бы ты не рад, летун, — усмехнулся второй караульный, человек. — Оставь его, Игги. Парень безобиден.

— На нем два мертвеца.

— Я защищал свою жизнь! — возмутился я.

— Поговори у меня! Знаешь его? — последний вопрос полуорка был обращен к человеку.

— Видел. Он курьер. Из Логова. Рассекает с орком уже который год.

Меня видели многие. Единственного эльфа на этом клочке суши не так сложно запомнить. Старина Игги с сомнением убрал мушкет.

— Твоя работа? — человек кивнул на труп застреленного мной урода.

— Моя. Курьерам разрешено использовать вместо обычных пуль огнепчел. Это в законе острова.

— Без тебя знаем, что в законе, а что нет, — довольно неприветливо бросил полуорк, внимательно изучая один из мечей. — Похоже, у нас тут кое-что «горячее», Октавио. Целых четыре «Прута света». Третья категория, если мне не изменяет память.

Список «горячих» предметов, признанных опасными для процветания островов и жизни жителей (а также большой угрозой для власти), насчитывает около ста пятидесяти наименований. Естественно, они запрещены к ввозу в Союз.

Первые двадцать безделушек в списке (первая и вторая категория) помечены особой красной графой. Владеть подобными артефактами разрешено только верхушке магов, да и то после письменного разрешения губернатора. А дальше начинаются разнообразные поблажки и исключения. Третья категория — разрешена адмиралам, но никак не головорезам. Если приводить примеры дальше — моя «Отражающая стена» находится в восьмом десятке, и найти такую штуку можно лишь у офицеров абордажных команд губернаторского флота…

— Не наше дело. Пусть маги разбираются, — пожал плечами человек.

— Подобные клинки достаточно редки. А тут сразу четыре, да еще у каких-то хорьков. Что-то не вижу у них на плечах адмиральских лент. Рассказывай, из-за чего все эти покойники, эльф, — обратился ко мне полуорк.

— Шел домой. Услышал крики о помощи.

— И решил стать спасителем?

— В точку.

— Ладно. Ври дальше, — позволил он, отстегивая с пояса одного из убитых кошелек. Деньги поменяли владельца. Я, конечно же, предпочел этого не заметить.

— А дальше просто. Эти дурни пытались снять кое-кого с пальмы. Но увидели меня и решили прикончить. Вот, собственно, все. Вон, один из них пока жив. Получил по башке орехом. Расшевелите его да спросите.

— Допросим, — сказал человек, и я понял, что потерявшему сознание ничего хорошего не светит. Возможно, он даже не очнется.

— С пальмы, говоришь? — Полуорк подошел к деревьям и, задрав голову, рявкнул: — А ну, слезай!

Раздалась возня, и я с открытым ртом уставился на спрыгнувшую с дерева девчонку. Она была невысокой, мне по грудь, и худенькой, словно тростинка. Курносый нос, очень короткие рыжие волосы. Длинная, по щиколотку, юбка из тонкой материи и рубашка с узкими рукавами. Через ее плечо была переброшена небольшая темно-зеленая сумка.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что это гнома.

В отличие от мужчин, женщины недомерков даже симпатичны. А эта была из тех, что «очень даже».

— Ай да эльф! — заржал полуорк. — Так вот кого он спасал!

Я нахмурился. Если бы знал, что вся эта канитель ради одной из подземного племени, пальцем бы не пошевелил. С гномами, в отличие от орков, у меня отношения отнюдь не безоблачные.

— Слышала, о чем толковал этот парень? — спросил у незнакомки караульный.

Она кивнула.

— Он говорит правду?

Опять кивок.

— Что им от тебя понадобилось? Гнома покосилась на ближайший труп.

— Что, по-вашему, нужно таким скотам от одинокой женщины? — Голос у нее оказался хрипловатым.

Отчего-то я ей не поверил. Четырем головорезам, каждый из которых вооружен «Прутом света», больше делать нечего, как расширять свои познания в межрасовых связях с какой-то чумазой крошкой.

Тихо застонал оглушенный кокосом бандит. Кажется, он начал приходить в себя, и представителям доблестного Караула сразу же стало не до нас.

— Ладно, эльф, — обратился ко мне полуорк, пока его напарник вязал пленнику руки. — Можешь проваливать. Но если возникнут вопросы, мы тебя найдем.

Намек понятен. Буду трепать о сегодняшней ночи — пожалею. Потому что если стражи не полные олухи, они обязательно загонят два из четырех клинков на черном рынке.

— Как скажете. Спасибо за помощь. Удачной ночи. — Я направился прочь, радуясь, что отделался так легко.

— Эй! Я с ним! — Неожиданно раздался голос гномы. Такой наглости от девчонки я не ожидал.

— Она с тобой, летун? — осклабился полуорк. Ему было весело, и я его вполне понимал. Эльф и гном — это еще более забавно, чем эльф и орк.

Я посмотрел в умоляющие глаза девушки и, сам того не ожидая, ляпнул:

— Да. Она со мной.

ГЛАВА 4,

которая заканчивается серьезным уроком для тех, кто не ценит неприкосновенность частной собственности.


Меня разбудила тишина.

На самом деле я не припомню такого за все время, что здесь живу. Недалеко от моего уютного гнездышка расположена Яма — одна из посадочных площадок для стреколетов. И в светлое время суток, и ночью тем, кто не привык к реву демонов, здесь делать нечего. Именно поэтому никто из сдающих квартиры в этой части Сан-Винсенте не дерет со своих клиентов втридорога.

Я встал, взял со стула штаны и недоуменно нахмурился. Курьер редко проводит время у себя в берлоге. Обычно не чаще двух-трех раз в месяц, да и то ради одной-двух ночевок. Я провожу в небе больше времени, чем в собственной кровати, и у меня редко появляется возможность убираться в норе. За последние три года, по-моему, такого не происходило ни разу. Не скажу, что я в восторге от бардака, но просто нет сил и времени его разгребать после того, как накрутил в воздухе четырнадцать часов.

Однако сейчас в доме было абсолютно чисто. Пока я дрых без задних ног, гнома похозяйничала в свое удовольствие. Вчера усталость и ром сказались на мне не самым лучшим образом. Добравшись до своего скромного жилья, я указал ей на гамак в соседней комнате и, рухнув на постель, провалился в сон. Даже имени незнакомки не спросил.

Я выглянул в распахнутое окно.

Позднее утро, чистое небо. Ни одного стреколета в воздухе. Гнома сидела на крылечке и, затаив дыхание, следила за зеленой колибри. В солнечных лучах перышки птицы отливали металлическим блеском, а крылья казались размытыми штрихами, так часто она ими махала, облетая лиловые цветки бальзамина.

— Никогда не видела таких птиц? — спросил я.

Гостья резко обернулась, с тревогой и некоторым испугом оглядела меня. Затем неуверенно улыбнулась.

— Нет. В моей стране они не водятся.

— В моей тоже. — Я не жаловал ее племя, но собрал всю вежливость в кулак и сказал, как можно более добродушно: — Спасибо, что помогла с уборкой.

На этот раз улыбка у нее была уже не такой неуверенной, а на редкость славной.

— Спасибо, что приютил меня на ночь. Ну и за то, что вчера вмешался, тоже спасибо.

Я пожал плечами. Мол, чего благодарить за такие пустяки? Я каждую ночь только тем и занимаюсь, что спасаю гномов от всяческих образин.

— Я Гира, — представилась она и вопросительно посмотрела на меня.

Глаза у нее были темные, почти черные.

— Меня зовут Лас. Надеюсь, гамак не показался тебе неудобным?

— Нет. Все было здорово.

— Почему эти уроды на тебя напали?

— Я же вчера говорила… — нахмурилась она.

— И как думаешь, кто из присутствующих тебе поверил?

Ее глаза вновь стали испуганными.

— Прости, эльф. Но это мои беды.

— Конечно, — легко согласился я. — Я тоже считаю, что проблемы гномов мне совершенно ни к чему. Что ж, рад был познакомиться. Всего доброго. Надеюсь, еще встретимся.

Сказав это, я вошел в дом, но не стал запирать дверь на засов. И спустя минуту она, конечно же, скрипнула. Мне даже не понадобилось оборачиваться, чтобы понять, кто зашел.

— Разве тебе не пора уходить? — Я перерывал шкаф в поисках своего пистолета. Хоть убей, не помню, куда я его вчера забросил.

— Мне не к кому идти.

— А при чем здесь я?

— Что ты ищешь?

— Свою пушку.

— Я почистила его и положила на подоконник.

Пистолет, действительно, обнаружился там, где сказала гнома. Он и вправду оказался вычищен, кремень на колесе заменен на новый, а курок блестел.

— Неплохая работа.

— Мой отец понимал в оружии.

Наверное, я слишком мягкосердечен, иначе никогда бы не сказал:

— Хорошо. Повторим попытку. В чем твоя беда, Гира? Кто те люди, что вчера едва не отправили меня в Небо?

Она обиженно поджала губы, но, понимая, что я не отступлю, ответила:

— Меня хотели убить.

— Почему?

Гнома помялась, явно не желая давать ответ. Я вздохнул, огорченно покачав головой, засыпал в ствол порох, затем достал из кармана капсулу с огнепчелой и зарядил пистолет.

— Лас… — подала голос гостья. — Мне нужна твоя помощь.

— Не вижу, чем могу помочь. К тому же, извини, но как-то совершенно не улыбается еще раз встретиться с четверкой, вооруженной «Прутьями света».

— Ты летун.

— Это не причина кончать жизнь самоубийством.

— Я не о том, — поморщилась Гира. — У тебя есть стреколет?

— Положим, что так.

— Спарка? Я хорошо заплачу, если ты отвезешь меня туда, куда я скажу.

— Девочка, я — курьер, а не извозчик. Обратись к кому-нибудь другому.

— Я дам хорошие деньги.

— Здорово. Покажи луидоры.

Она тут же смутилась, и я понимающе улыбнулся: — Угу.

— У меня есть средства! Но не на острове. Если ты довезешь меня, получишь щедрую награду…

— Дело не в том, что я считаю, что ты лжешь, Гира. У меня просто нет времени возиться с сопливыми девчонками. Своих проблем по горло.

— Я не так юна, Лас. Женщины моего племени выглядят молодо, только и всего. Как и эльфийки.

— Знаю. Но тебе не больше сорока. В этом я уверен. А по гномьим меркам это означает, что ты еще не достигла порога совершеннолетия и у тебя просто не может быть денег. Ваши старейшины запрещают детям иметь собственные средства. А что касается возраста… по сравнению со мной ты все равно сущий ребенок.

Гнома нахмурилась и достала из сумки сережки в форме морских звезд.

— Вот. Если поможешь мне, они станут твоими.

Бриллиантов на этих звездочках оказалось даже больше, чем звезд на небе. Теперь можно было догадаться, отчего ей пришлось залезать на пальму. Небось, украла драгоценности у какого-нибудь богатея, и он отправил за ней в погоню своих мордоворотов.

— Даже спрашивать не стану, откуда у маленькой фрекен такая ценность.

— Не говори ерунду! — Она гневно поморщилась и шевельнула ладонью, из-за чего камни заискрились в солнечных лучах. — Серьги принадлежат мне. И станут твоими, если только ты дашь себе труд выполнить плевую работенку!

Ответить я не успел, так как дверь слетела с петель, и в мой дом ворвались какие-то люди. Гира взвизгнула.

Грохнуло!

Пуля пролетела мимо, едва не оторвав мне ухо. Я, выругавшись, запоздало пригнулся. Комнату заволокло едким пороховым дымом. Воспользовавшись этой оказией и не дожидаясь дальнейшего развития событий, мы с гномой сиганули в окно. Упали в заросли бальзамина и, бросившись прочь, протоптали в подвернувшейся под ноги клумбе ужасную носорожью тропу.

Если Риолка узнает, какой ужас я устроил в ее любимом садике, она меня на подкормку акациям пустит. Чего еще можно ожидать от дрэгайки? Моя домовладелица не слишком жаловала тех, кто плохо относится к растениям. Она и квартиру-то мне сдала только потому, что я эльф. Отчего-то Риолка считала меня родичем, хотя это совсем не так.

За нашими спинами раздались крики и ругань. Затем сухо треснуло, бумкнуло, вжикнуло… В тот момент, когда мы пробежали дворик, из хозяйского дома выскочила Риолка. Короткая светло-зеленая туника едва прикрывала ее совершенное тело, медовые волосы разметались по плечам, а фиалковые глаза метали молнии.

— Разве я не просила не приводить женщин, у которых есть ревнивые родственники, Лас?! — крикнула она.

Прежде чем я ответил, кто-то из преследователей вновь выстрелил и на свою беду промахнулся. Пуля угодила в старую акацию, растущую под окном дрэгайки.

— А вот это зря, — пробормотал я под нос и крикнул трясущейся от бешенства Риолке — Они не ее родственники!

— Они к тебе по делу? — Моя красивая хозяйка держала себя в руках из последних сил.

— В первый раз их вижу!

Мой народ всегда страдает от чрезмерного любопытства, и я — не исключение. Уж очень хотелось посмотреть, что сделает Риолка с этими умниками. Я показал Гире, удивленной моим поведением, что надо спрятаться за дрэгайкой, а сам присел на крыльцо, решив насладиться зрелищем.

Преследователей было трое. Еще трое вошли через калитку с улицы. И парочка появилась со стороны черного хода.

— Это все за тобой? — тихо спросил я у Гиры.

Она виновата шмыгнула носом и неохотно кивнула.

— Ты гораздо более важная птица, чем я думал. Вряд ли кому-то так сильно нужны две алмазные побрякушки, чтобы ради них нанимать такое количество громил и поднимать Сан-Винсенте на дыбы.

Между тем преследователи явно сочли, что мы у них в руках. Судя по их смелому поведению и ухмыляющимся рожам, Они никогда в жизни не только не видели, но и не слышали о таких существах, как моя хозяйка. Иначе давно бы оставили нас в покое и остались подкарауливать где-нибудь на улице. Но, как и вчерашняя братия, эти не относились к разряду хоть сколько-нибудь умных.

— Прочь из моего дома! — гневно бросила Риолка, и акация, в которую угодила пуля, угрожающе скрипнула ветвями, подтверждая слова хозяйки.

Кажется, лишь я один заметил, что дерево ожило. Недолго думая, отодвинулся в сторону, здраво рассудив, что не стоит давать ветвям повод считать меня врагом. Эти крошки донельзя ревнивы, и если им вдруг не нравятся наши с дрэгайкой мимолетные отношения, то меня могут запросто затоптать за компанию. Разумеется, «случайно».

— Уйдем, красотуля. Обязательно уйдем. Нам нужна девчонка, — сказал один из непрошеных гостей.

— Она в моем доме и здесь останется. Проваливайте!

— Смотрите, какая строптивая, — усмехнулся другой.

— И глупая, — подхватил его товарищ.

— А может, она напрашивается, а? — сказал третий, не спуская вожделенного взгляда с длинных стройных ног и едва прикрытых туникой бедер дрэгайки. — Вон как вырядилась.

— Ты прав. Крошка ничего. Развлечемся, раз она упрямится.

Пока эти идиоты пускали слюни, мечтая о кувырках в постели с Риолкой, у них за спинами произошли некоторые серьезные изменения.

Три акации, растущие на противоположной стороне дворика, втянули в себя белые кисточки цветков, выпустили на ветвях огромные шипы, выбрались из земли и бесшумно, точно кошки, подкрадывались на острых ногах-корнях к ничего не подозревающим людям.

Гира пискнула, но тут же закрыла рот ладошкой, глядя во все глаза на невиданное зрелище. Акация возле крыльца тоже незаметно выбрала из почвы корни и поджала их под себя.

— Берите их, — приказал вожак, и двое придурков бросились к хозяйке моей квартиры. Все еще ухмыляясь, они схватили ее за руки и тут же завопили от удивления и страха.

Я опять пропустил момент трансформации. Только что передо мной стояла красивая молодая женщина, за ночь с которой любой мужчина продал бы душу — и вот уже на ее месте находится страшная сгорбленная старуха. Морщинистое лицо, седая грива волос, выдающийся далеко вперед подбородок и крючковатый нос. Лишь глаза остались прежними — молодыми, пронзительно-ясными, бешеными.

В следующую секунду акация прыгнула, всем весом рухнув на стрелка, который совсем недавно испортил ее кору пулей. Это послужило сигналом. Деревья-убийцы врезались в ряды бандитов, и началось избиение. Ветви-копья и корни-мечи пронзали, рубили, подминали, рвали на части человеческие тела. Неудачников, схвативших Риолку за руки, оплела, а затем задушила упавшая со стены виноградная лоза.

Когда все было кончено, деревья подхватили трупы, побросали их в ямы, а затем уселись на свои прежние места и пустили корни, став надгробными памятниками для восьми мертвецов. Впрочем, с виду оставаясь обычными акациями с гирляндами белых цветов.

— Чему ты ухмыляешься?! — Гнев Риолки обратился на меня. Я тут же состроил невинную физиономию и покрутил пальцем в воздухе.

— Ты не могла бы…

Ее второй облик всегда меня немного смущал, и дрэгайка, зная об этом, вновь стала самой собой. Молодой, медоволосой и очень злой.

— Вам лучше уйти.

— Я…

— Проваливай, пока я не пустила тебя на удобрения! — рявкнула она. — И если ты еще раз посмеешь топтать мои цветы, ищи себе другую квартиру!

Я счел за лучшее промолчать. Но не Гира.

— Спасибо, госпожа. Спасибо, что не дачи меня в обиду.

Риолка неожиданно улыбнулась:

— Не за что, девочка. Надеюсь, мои друзья тебя не слишком напугали?

Гнома отрицательно помотала головой, хотя было видно, что ей до сих пор не по себе.

— Эй, Лас! — крикнула дрэгайка, когда мы были уже у калитки. — Раз ты причиняешь мне столько хлопот, то цена со следующего месяца возрастает. Вдвое.

Это она из вредности. Значит, все еще злится. Ничего, через час оттает и забудет. Ну, во всяком случае, я очень на это надеюсь… Лишние расходы — это удар ниже пояса для моего шаткого финансового положения.

ГЛАВА 5,

в которой Патруль просит заглянуть на огонек, и мы совершаем небольшую прогулку в джунгли.


Стараясь не бежать и подозрительно поглядывая по сторонам, я шел в сторону Губернаторской горки. Следовало найти Ога прежде, чем он попадет под горячую руку взбешенной дрэгайки.

Добравшись до первого перекрестка, я сказал Гире:

— Тебе — туда, а мне — сюда. Всего хорошего.

— Как? — опешила она.

— Очень просто. Ты привлекаешь неприятности. Так что наши дороги расходятся. Приятно было познакомиться. — И, не ожидая ответа, направился прочь по пустому тенистому переулку.

До сих пор не знаю, что тогда заставило меня обернуться. Гира, спрятав лицо в ладонях, плакала. Я с тоской выругался.

Ну, почему мне так не везет?!

Еще раз помянув тварей Изнанки, я направился обратно.

— Совсем забыл спросить. Ты голодна? Она вздрогнула, убрала руки от лица, посмотрела на меня красными от слез глазами и затравленно кивнула.

Сытный завтрак на веранде одной из прибрежных забегаловок оказался как нельзя кстати. Гнома немного успокоилась, и я решил рассказать ей кое-какую ценную информацию, надеясь, что это позволит отвязаться.

— Кроме меня на Черепашьем острове полно хороших летунов. Половина из них отвезет тебя хоть до ворот Изнанки, если ты готова расстаться со своими безделушками. К примеру, Старый Улла. Он живет в Забытом квартале. Отлично летает. Или Грюк, который выиграл Шестичасовую гонку Союза. Сейчас кобольд как раз на мели и с радостью возьмется за любое дело. Могу отвести к нему.

— Нет. Мне нужен ты.

Я трагически вздохнул, изучая арбузный сок в своем стакане и даже не пытаясь добиться от него ответа на самую большую загадку мирозданья — «почему я?»

— Ты вчера мне очень помог. — Гира положила вилку на край опустевшей тарелки. — Да и сегодня тоже. Я больше никому не доверяю.

— А мне ты доверяешь? Мне?! Кажется, ты кое о чем забыла! Я — эльф, а ты — гном. Разве в пещерах тебе ничего не рассказывали о жителях Призрачного леса? Неужели не слышала от своих родичей, что мы — чудовища?

— Слышала.

— Так в чем дело?

Она грустно улыбнулась и спрятала глаза:

— Не люблю глупые сказки. В мире и так хватает ненависти. Зачем вспоминать старые дрязги? Мне эльфы ничего плохого не сделали.

— А мне гномы всю жизнь устраивают одни лишь неприятности!

Наверное, это прозвучало излишне зло. Гира осуждающе прищурилась и холодно поинтересовалась:

— Ты ненавидишь нас, да?

Я пожал плечами, что можно было растолковать как «да», так и «нет». Гнома нахмурилась еще больше, и мне все-таки пришлось объяснить:

— Нет. Но не слишком жалую. Твои друзья-недо… гм… твои друзья слишком с… странные существа, чтобы с ними можно было иметь какие-то серьезные дела. Они все время перебегают мне дорогу, причем в самый неподходящий момент. Но давай оставим расовые вопросы. У тебя наверняка есть родственники. Разве они не могут помочь?

Фрекен неохотно покачала головой, глаза ее потемнели еще больше:

— У меня нет родственников. И ты — мой единственный знакомый.

— Если тебе так нужна моя помощь, придется рассказать, для чего ты понадобилась тем головорезам.

Гира испытующе посмотрела на меня и выдала:

— Эти люди — наемники. Их работодатель был причастен к уничтожению моего клана. Я единственная, кто уцелел.

— Печально. Конечно же, этот нехороший субъект жаждет и тебя убить?

— Совершенно верно. Если я умру, он будет счастлив. Ему нужны мои деньги. Я отнюдь не врала тебе, когда обещала хорошую плату за помощь. У меня есть луидоры. Всего лишь надо, чтобы ты довез меня.

— Очень интересно. И интригующе. Куда же ты хочешь отправиться?

— Прости, но об этом можно будет говорить, лишь когда мы окончательно договоримся и ты возьмешь задаток.

Я вполне ее понимал. Нельзя сразу раскрывать все карты даже тому, кому ты «доверяешь».

— Хорошо. Будь по-твоему. Сколько мы с напарником получим, если выполним работу?

— Пять тысяч луидоров тебя устроит?

Я едва не поперхнулся остатками сока. Пяти тысяч, если, конечно, это не розыгрыш, хватит, чтобы расплатиться с любыми долгами и начать новую жизнь настоящими богатеями.

— Серьги можешь взять сейчас. За них можно получить около восьми сотен.

— Что-то больно дорого, — с сомнением произнес я.

— Это артефакт. — Гира улыбнулась, заметив, что мои пальцы сжали край стола. — Не дергайся. В списке его нет, он совершенно законен.

— И каковы его свойства?

— Охлаждает летом, согревает зимой. Ничего особенного, но полезно. Он стоит своих денег. Так берешь?

— Беру. Но не сейчас. Когда заключим сделку. Пошли.

— Куда?

— К моему компаньону.

— Он тоже эльф?

Я усмехнулся и отрицательно покачал головой:

— Хватит с тебя одного выходца из Призрачного леса. Он — орк.

Она недоверчиво фыркнула:

— Шутишь, Лас?

— Еще чего!

— Что может связывать таких разных существ, как звезднорожденные и зеленокожие?

— А что может связывать таких разных существ, как эльф и гнома? Еще вчера я бы ответил — ничего.

Она поправила упавшую на лоб рыжую прядь и неожиданно произнесла:

— Грозная у тебя хозяйка.

— Это точно.

Именно поэтому я и выбрал ее дом. Жить в нем все равно что у Неба за пазухой. Безопасней только на кладбище.

— Скажи, кто она?

— Дрэгайка.

— Никогда о таких не слышала.

— Ее племя живет на западе Континента. За Мертвыми землями. Считается, что они в родстве с моим народом.

— А это не так?

— Я считаю, что нет.

— Она повелевает растениями?

— Не совсем. Они ее… м-м-м… друзья, — я подобрал самое близкое по значению слово. — Так что не стоит в присутствии Риолки рвать цветы. Иначе она становится несколько… неадекватной.

— Я это уже поняла. Она — твоя женщина?

— Простите, но это уже не ваше дело, фрекен, — отрезал я.

— Извини.

Мне как-то никогда не приходило в голову назвать Риолку «своей». Она — нечто большее, чем хозяйка, женщина или любовница. Неизменно мудрая, немного вздорная, немного вредная, по большей части прекрасная и почти всемогущая. Многие из моего народа (и я в их числе) считают дрэгаек богинями. А как можно отнести божество к разряду своей собственности?

Ога мы встретить так и не сумели. И до его дома не добрались. Патрульный — коренастый хаффлинг с добродушным лицом — остановил меня совсем недалеко от жилища орка. За его спиной возвышались еще двое громил. Судя по их внушительной комплекции, чья-то мамочка согрешила с гроллем.

— Лас? — спросил хаффлинг. — Да.

— Тебя желает видеть Капитан.

— Вот как? — Я нахмурился. — Зачем ему понадобился простой курьер?

— Без понятия. Нас попросили найти и привести. Только и всего.

Ну конечно. Так я и поверил. Неужели Тулл попался на «горячем» и выдал нас?

— Это арест, ребята?

Один из полукровок хохотнул:

— А что? Похоже, будто тебя арестовывают? Мы просто просим пройти с нами. Вежливо.

Ясное дело, что пока вежливо. А вот если откажусь, эти великаны завяжут меня в узел и притащат туда, куда им велено.

— Ладно, пошли. Только сперва покажите метки. Патрульный нехорошо прищурился, усмехнулся и закатал рукав:

— А ты подозрительный парень.

На его предплечье черным огнем горела магическая печать в виде отрубленной головы. Такую отметину получали все, кто служит в Патруле.

— Теперь доволен? — Да.

— Девчонка с тобой?

Я посмотрел на Гиру, вопросительно подняв брови, дождался утвердительного кивка и ответил:

— Со мной.

Штаб-квартира Патруля находилась на Клыке — небольшом мысе, вонзающемся в залив на южной оконечности Сан-Винсенте. Здесь были форт, две большие летные площадки, приличное количество зданий, казарм, складов и хранилищ, а также собственный храм, огромный парк и пирсы.

Когда я только появился на Черепашьем, меня приглашали в Патруль. Проворные люди каким-то немыслимым образом пронюхали о моем боевом опыте и, не размениваясь на мелочи, сразу предложили стать командиром звена. Но я отказался по двум совершенно глупым, как многие полагают, причинам. Во-первых, не хотелось кдать Ога, с которым мы уже целый год рассекали на «Ласточке». А во-вторых, надоело быть одним из тех, кто выполняет чужие приказы. Этого мне вполне хватило дома, так что я не собирался подставлять шею под то же самое ярмо еще раз.

С тех пор Патруль больше никогда меня не беспокоил. Не в его правилах приглашать дважды…

Пока мы шли, я прикидывал все «за» и «против». Если приглашение от Капитана поступило в связи со вчерашним ночным происшествием — опасаться нечего. Мне вряд ли что-то грозит, даже при учете двух покойников. Патруль — не Караул. Его дело — охранять границы острова и парить в Небесах, а не ловить преступников. А вот если и вправду прижали лепрекона — у меня будут большие проблемы. Патрульные — именно те, кому губернатор поручил следить, чтобы на острове не появлялись «горячие» артефакты.

Но добраться до Клыка нам также было не суждено. Еще двое ребят из Патруля оказались на дороге, как только мы свернули на соседнюю улицу. За их спинами стоял закрытый фургон.

— Залезайте! — приказал хаффлинг. От его былого дружелюбия не осталось и следа.

— Вы уверены, что все делаете правильно? — процедил я, стараясь найти путь к отступлению. Но в спину дышали гролли, и бежать не имело никакого смысла. Некуда.

— Не торгуйся. Лезь. Иначе закинем, — проворковал один из громил.

Сопротивляться было совершенно бесполезно. Гира затравленно посмотрела на меня, понимая, что мы попали в переплет.

Гроллям надоело ждать, и один из них толкнул меня в спину. Я, скрипя зубами, дал себя обыскать и, обезоруженный, залез в душный фургон. Гному заставили последовать за мной. Последними внутрь забрались верзилы. Им пришлось согнуться в три погибели, чтобы не касаться башками натянутой парусины, которая была здесь вместо крыши.

Повозка тронулась. Я посмотрел на девчонку, и она тихо спросила:

— Что происходит, Лас?

— Заткнулись. Оба, — едва разжимая губы процедил гролль. Мы сочли за лучшее послушаться.

Ехали довольно долго. И точно не на Клык. Куда-то на окраины Сан-Винсенте, с каждой минутой удаляясь от моря. Вряд ли Капитан будет беседовать с нами на границе джунглей. Здесь что-то совсем иное.

Я был уверен лишь в одном — нас взяли не из-за Гиры. Хаффлинг на девчонку даже не посмотрел. Ему был нужен исключительно я. Что это могло значить — оставалось лишь догадываться. Скорее всего, действительно все дело в моей особой почтовой работе. Кому-то мы, сами того не ведая, умудрились перейти дорожку. И на этого неизвестного работают люди из Патруля. В метках можно было не сомневаться — они настоящие. Впрочем, как и деньги, которые, похоже, заплатили продажным патрульным, чтобы привезти меня куда следует.

Солнце жарило без пощады. Я взмок и к тому же отбил всю задницу на жесткой лавке. Случилось то, на что я совершенно не рассчитывал — фургон выехал за пределы города и поплелся по разбитой дороге в сторону джунглей. Понадобилось еще минут сорок, чтобы мы наконец-то остановились.

Гролли выпрыгнули наружу, и тут же появился давешний хаффлинг.

— Вылазьте! Приехали.

Мы оказались на небольшой каменистой поляне, которую пересекал ленивый ручей, бежавший из ярко-зеленых зарослей. По правую сторону от фургона начиналась большая вырубка. Еще дальше стояли глиняные хижины с пальмовыми крышами, за ними виднелось наполовину заросшее травой поле с полуразрушенной посадочной полосой. Возле нее стояло шесть стреколетов черно-красной расцветки. «Вдовы», «Месяцы» и «Единороги». Я слышал, что в этом месте когда-то была полоса, но не думал, что кто-нибудь ею до сих пор пользуется.

— За мной, — приказал патрульный.

Пришлось плестись за ним, чувствуя, как бдительные взгляды гроллей буравят спину. Когда до хижин оставалось не больше ста шагов, Гира внезапно резко бросилась в сторону, поднырнула под выставленную лапищу одного из громил, проскользнула между ног у второго и проворно бросилась в сторону джунглей.

Хаффлинг выхватил пистолет, но тут уже я не зевал и ногой ударил его по руке. Дуло подлетело вверх, хлопнуло, и пуля ушла в небеса. Развить атаку я не успел, потому что стальные пальцы гролля впились мне в руки и без труда подняли над землей.

— Не калечить! — крикнул их командир.

Меня аккуратно поставили на землю, но хватку не ослабили. Гира тем временем уже успела скрыться в зарослях.

— Догнать ее? — спросил один из конвоиров.

— Небо с ней, — сплюнул хаффлинг. — Пусть катится. Нам она не нужна. А ты, урод, если еще чего-нибудь выкинешь, останешься без зубов.

Меня привели в большую, просторную хижину. Здесь, к своему изумлению, я увидел Ога. Физиономия у компаньона была хмурая, а под глазом наливался синяк приличного размера.

Кроме орка в комнате находился высокий человек лет сорока пяти. Лицо у него было тонкое, холеное, благородное. От такого дона можно было ждать только неприятностей. Он изучил меня цепким взглядом, прошел к столу. Сел.

— Я рад наконец-то познакомиться с вами. — Голос у незнакомца оказался хриплым, простуженным. — Мое имя Тони. Тони Петля. Быть может, слышали?

Еще бы мы не слышали. Тони Петля — правая рука Черного Ага. Следовательно, сейчас мы имеем дело с самыми опасными ловцами удачи Союза. И нам явно придется тяжело.

Не дождавшись ответа, дон продолжил:

— Вчера пара патрульных, находившихся в рейде, доложила, что обнаружила вас на подлете к острову с серьезными повреждениями. Далее сопроводила до Логова, где вы и рухнули. Это верно?

Я всегда знал, что у шайки Ага отличные осведомители, так что не стал отрицать очевидного:

— Да. Обычная аварийная посадка. Не понимаю, отчего столь… лихие люди, как вы, ею заинтересовались.

— О! Нам совершенно неважно, каким местом и как сильно вы ударились о землю. Гораздо интереснее услышать, что послужило причиной подобной неприятности.

У нас и раньше бывали поломки. В том числе от, так сказать, внешних воздействий. Никто и бровью не вел. Мало ли на кого нарвались курьеры во время постоянных перелетов? Живы, и ладно. Однако сейчас заинтересовались нами не последние люди криминального мира Союза.

Что изменилось и как мы умудрились привлечь к себе такое ненужное внимание?

— У нас произошла небольшая стычка, — выдал я.

— Кто напал?

— Морской народ.

Лицо Тони окаменело. Он сцепил холеные руки и обратился к Огу:

— А ты что скажешь, орк?

— То же самое.

— Мда-а… Я был гораздо лучшего, мнения об особом почтовом. Про вашу особенную… хм… почту до нас доходили некоторые слухи, но было недосуг разбираться. Но теперь я с радостью займусь ими, если вы не перестанете корчить из себя придурков. — Он выдвинул ящик стола и вытащил оттуда лист плотной бумаги, на котором лежало насекомое размером с ладонь. Ало-оранжевые полоски, сломанные крылья и разбитая от страшного удара голова. — Мои люди проверили ваш стреколет. Эту огнепчелу нашли под бронепластиной. Надо полагать, совершенно случайно застряла. Вы, умники, конечно же, должны знать, что у морского народа нет ничего подобного. Судя по характерным дырам в корпусе «Шершня», эту пчелу вырастили гномы. У вас осталось желание отрицать очевидное?

— Нет, — сказал я, поджав губы.

Кто же мог подумать, что «Молоты Глубин» оставят нам такой неприятный сюрприз?

— Прекрасно! Я рад, что мы пришли к одним и тем же выводам. Будьте любезны рассказать об этих любопытных событиях чуть подробнее.

Пришлось исполнить его настойчивую просьбу. Когда история завершилась, Тони небрежно бросил:

— Как назывались галеон и фрегат?

Можно было попытаться навесить бананов ему на уши, но я не стал. Вдруг и тут случится прокол?

— «Фрекен Ум-Горх».

— Ну вот. Видите, как приятно говорить правду? — обрадовался человек. — Место, где их встретили, сможете указать?

— Конечно.

Я подошел к карте и ткнул пальцем, «ошибившись» миль на двести. Or одобрительно кивнул.

— Вот. Здесь. Они шли курсом на юго-восток, — соврал я.

— Это точно, эльф?

Я кивнул. Пускай проверяет. Тони кивнул гроллям:

— Проводите летунов отдохнуть. Я должен получить подтверждение их слов.

— А что потом?

Петля окинул нас долгим взглядом:

— Потом решим.

Мне не понравился его тон. У подобных ребят очень часто «потом» и вовсе не бывает. Чик по горлу ножиком — и все.

— Вы! Двое! Пошевеливайтесь! — прикрикнул на нас хаффлинг. — Придется вам просиживать задницы без подружки.

— Какой такой подружки? — нахмурился Тони. Патрульный осклабился:

— Эльф прогуливался с красоткой-гномой. Но она сбежала. Почти у двери, в самый последний момент.

Благородный дон буквально позеленел от злости. Он заорал так, что кайманы в ближайшей реке, наверное, передохли от страха:

— Идиоты! Найдите ее!!! Немедленно!

— Так она в джунгли дунула…

— Мне плевать! Соберите людей! Организуйте поиск! Кто она, эльф?! — резко обратился он ко мне.

— Знакомая, — совершенно искренне ответил я.

— Гномы такие же редкие гости на этом острове, как и твое племя. Если это та, о ком я думаю, то за ее голову Аг обещал пять сотен луидоров! И я намерен привести ее хоть на веревке!

Мне оставалось лишь порадоваться, что Гира так вовремя исчезла.

ГЛАВА 6,

в которой события развиваются лишь для того, чтобы завершиться совсем не так, как я надеялся.


Дыра, куда нас запихнули, оказалась хуже не придумаешь. Толстенные глиняные стены, никакого намека на окна, массивная дверь. Хорошо хоть, что гнилой соломы и кровососущих паразитов здесь не было.

— Мы в очередной раз вляпались, а, партнер? — Ог сел прямо на пол.

— Пожалуй. Осталось понять, во что.

— Вопрос, не требующий ответа, — напарник оскалил клыки. — Или ты совсем не в курсе происходящего?

— К сожалению, времени, чтобы узнавать последние новости, у меня не было. Нашлись дела с новой знакомой.

— Где ты ее подцепил? Пришлось рассказать.

— Хм. Слышал, что трепал Тони про Черного Ага? Пятьсот луидоров за голову какой-то гномы, Лас. Как думаешь, зачем самому большому мерзавцу и головорезу Союза понадобилась эта фрекен?

— Я не знаю, дружище. Но ее ищут не только люди Ага. Я столкнулся с серьезными ребятами, и они были не из наших.

Орк растянул губы в улыбке:

— Конечно же, не из наших. Наши — слишком жадные акулы. Когда на бочке лежат пятьсот монет или несколько сотен тысяч — они выбирают последнее. Видел, какое сегодня чистое небо? Все площадки пусты. Наши лихие воины разлетелись кто куда. Утром, прежде чем меня повязали, я узнал, что в королевстве гномов случилась маленькая буча.

— Э-э-э… — озадаченно протянул я. — Не вижу связи. Недомерки живут на Континенте. До него отсюда больше двух тысяч миль. Что ловцам удачи делать у гномов? И при чем тут Аг?

— Ни к чему лететь в такую даль. Сейчас все поймешь. Вестхайном всегда управляли три могущественных и богатых клана недомерков: Кархи, Лорхи и Горхи.

— Знаю.

— Несколько недель назад между семьями пробежала кошка. Не знаю, из-за чего они сцепились, но Горхов размазали по стенкам, а оставшиеся теперь грызутся между собой. Пока вроде бы Лорхи сильнее. К тому же к ним присоединились и другие семьи… Так вот, пока все бурлило, какая-то часть Кархов решила сбежать, прихватив под шумок часть сокровищ из пещер Горхов. Знаешь, на чем увезли золотишко? На горхском галеоне, который назывался…

— «Всепрекраснейшая и всеюнейшая, всепотрясающая и всенедоступнейшая фрекен Ум-Горх Валентина пятая», — пораженно прошептал я.

— В самую точку!

— Там что? Так много золота?

— Вполне достаточно, чтобы все ловцы удачи нашего архипелага разлетелись на поиски легких деньжат.

— Откуда все узнали, что пузатая фрекен где-то поблизости?

Ог выпятил нижнюю губу, задумался и ответил:

— На материке много болтливых птичек. Кто-то вполне мог запомнить направление полета галеона и передал сюда. Верным людям. Думаю, если наша братия загребет хотя бы половину сокровищ, гульба растянется на год. Гномы никогда не слыли бедняками.

— Тогда неудивительно, что Аг так заинтересовался нашей поломкой и огнепчелой. Ребята любят деньги не меньше, чем все остальные.

— Они ничего не найдут. Не зная точку выхода и направление, искать гномов в небе все равно, что иголку в шерсти тролля. Даже маги не помогут.

В этот момент где-то за стеной взревел демон, и рев подозрительно быстро стал приближаться к нашему узилищу…

— Какой-то дурень вылетел с полосы! — Напарник вскочил.

Его предположение оказалось верным. Выло прямо за стеной, но даже сквозь вопли беснующегося демона я услышал знакомое деловитое гудение. Такой звук издают разбуженные в ульях огнепчелы.

— Ложись! — гаркнул я Огу.

Гулко взвыло, грохнули тяжелые пушки. Стена содрогнулась от попаданий. Я лежал, вжавшись в пол, когда надо мной пронесся целый рой озверевших насекомых.

Затем наступила тишина, и я рискнул осмотреться. Дом был изрешечен. Каждая дыра оказалась размером с мою голову. Двери тоже больше не существовало, а на пороге стояла раскрасневшаяся Гира.

— Хватит лежать, ребята! Времени в обрез! Летим, пока они не опомнились!

— Почему ты вернулась и откуда у тебя перстень для Печатей?

В данной ситуации я задал не самые умные вопросы, но меня можно простить. Ничего подобного я не ожидал.

— Позже! Летим!

— Ты в своем уме?! — заорал Ог. Он тоже был порядком удивлен. — Нам на хвост сядет вся их шайка!

— Вся шайка рыскает в поисках «Фрекен Ум-Горх»! А когда вернется, нас убьют! — крикнула гнома. Было видно, что она в отчаянии. — Это не Патруль, церемониться не будут!

Мы бы еще колебались, если бы с дальнего конца летной площадки не раздался низкий вой латимер. Подняли тревогу.

Выскочив наружу, я увидел остроносую «Вдову». Этот стреколет был рассчитан на трех летунов: стрелка-штурмана, сидящего впереди, пилота и заднего стрелка в отдельной кабине. Гира выбрала лучший из всех возможных вариантов.

Ог заскочил на подножку и нырнул в кабину штурмана. Я, чтобы не терять время, подсадил Гиру. Мне, в отличие от товарищей, пристегиваться ремнями было некогда.

— Держитесь!

Развернув стреколет, я направил его к началу полосы. Преследователи сочли, что взлетать я буду оттуда, и заторопились на северную часть поля. Этого мне и надо было. Вырубка осталась совершенно пустой.

Пытаясь совладать с незнакомым демоном, я замкнул своим кольцом магический поток, заставляя тварь подчиняться моим приказам. «Вдова», подпрыгивая на кочках, рванула вперед.

Кто-то жахнул по нам из мушкета, но расстояние было слишком велико и никакой опасности для нас не было. Еще раз грохнули разрозненные выстрелы, теперь уже за спиной, мелькнули хижины, пальмы, вплотную придвинулись джунгли, и мы оказались в воздухе.

Ситуация — хуже не придумаешь.

После случившегося возвращаться на Черепаший остров было, мягко говоря, неразумно. Во всяком случае, какое-то время. Компания Черного Ага не успокоится, пока до нас не доберется. Да и на островах Союза укрыться будет тяжело. Хорошо бы пересидеть в каком-нибудь тихом местечке. Как можно дальше от дома, но, конечно же, не на Континенте. У меня на примете была лишь одна такая точка.

Шелковая звезда — один из немногих островов, принадлежащих народу крашшов, также называемых морскими людьми. Он не входит в Союз Павлиньей гряды, и жители остальных земель на нем редкие гости. Возможно, нам удастся переждать неприятности там и подумать, что делать дальше.

— Рассчитай путь до Шелковой звезды, — крикнул я Огу.

Из-за ветра напарник услышал меня только со второго раза. Я обернулся к Гире:

— Ты в порядке?

В ответ она показала мне большой палец и довольно улыбнулась.

— Умеешь обращаться с этой штукой? — спросил я про легкую «молнию», закрепленную на подвижном лафете перед ее кабиной.

— Справлюсь! — Она взялась за две гладкие отполированные рукоятки. Повела бронзовым стволом из стороны в сторону, впрочем, стараясь не касаться пальцем спускового кристалла магической энергии.

Минут через пятнадцать Ог закончил колдовать над каббалистической доской, и в шаре засеребрился нужный мне курс. Стараясь держать высоту две тысячи ярдов и прижимаясь к облакам, мы полетели четко на юг.

Так прошел час, облачный фронт закончился, и мы оказались в чистом небе. Гира крикнула, привлекая мое внимание. Милях в трех, гораздо ниже нас, над морем двигались три точки.

«Месяцы».

Я ждал этого с момента нашего бегства. Тони не мог так просто отпустить нас. Убегать не имело смысла — не отстанут. Да и прятаться поздно — даже зеленоротому новичку-летуну по их маневрированию было бы понятно, что нас заметили.

Трое против одного — плохой расклад. К тому же у Ага опытные летуны, а их стреколеты — серьезные противники. Единственное, в чем наше преимущество — это «Вдова». У нее гораздо более свирепый демон и гораздо более мощное вооружение, чем у «Месяцев». Главное — не вести бой на малых высотах. Там наша птичка становится ужасно капризной.

— Летим быстрее! — крикнула Гира. — Ну что же ты?!

— Бесполезно! Не отстанут! Лучше отбиться!

Я начал сближаться с преследователями, впрочем, не меняя высоты и сохраняя для себя это бесценное преимущество. Наметил ближайшую цель и, отжав жезл, коршуном упал на нее.

Это не так просто, как многие думают. Во время подобного «падения» скорость немаленькая, и стреколет, находящийся ниже тебя, лишь на несколько жалких секунд оказывается в перекрестье прицела. За эти краткие мгновения следует не промазать и нашпиговать врага как можно большим числом огнепчел. В противном случае — просто пролетишь мимо или, того хуже, врежешься в собственного противника.

«Месяц» понимал, что такое пушки «Вдовы». Он ушел в сплит [Сплит — маневр, используемый пилотами во время защиты и нападения. Для его выполнения следует перевернуть стреколет на спину и направить вниз, к земле. Для осуществления очень важен запас высоты.], я не стал продолжать преследование и по крутой спирали набрал высоту.

Один из стервятников, конечно же, не утерпел и ринулся за нами, решив поиграть в стародавнюю игру всех боевых летунов — «заберись быстрей на горку».

Очень опрометчиво с его стороны.

На больших высотах демоны «Месяцев» выдыхаются быстрее тварей «Вдов». Чем выше от земли (а значит, и от Изнанки), тем слабее становятся потусторонние существа.

В нас дважды выстрелили, но из-за большого расстояния разлет магических насекомых оказался слишком велик, и мы пережили эти атаки безо всякого вреда для нашей птички.

Мы забрались на высоту, где влияния Изнанки почти не чувствовалось. Мощь демона начала падать с каждой секундой, скорость «Вдовы» — снижаться, а сам стреколет — вибрировать, словно по нему дубасили клюками перепившиеся лепреконы. Но, как я и предполагал, «Месяц» сдох первым и ушел в сваливание, перевернувшись на спину.

Несмотря на сдавленный вопль Гиры, я перекувырнул «Вдову» через голову, так, чтобы прямо перед глазами оказалось море и светло-серое брюхо вражеского стреколета, Ог, не мешкая, выпалил из тяжелой «молнии».

Ослепительный пучок голубого света ударил точно в середину корпуса ловца удачи, развалив его надвое. Горящие, искореженные взрывом обломки словно метеориты падали вниз, а вырвавшийся на свободу демон с торжествующим воплем исчез в Изнанке.

Мы полого пикировали вниз, туда, где кружили два уцелевших «Месяца», не решившихся преследовать нас. Я поймал один из стреколетов в перекрестье прицела и пальцем прижал кристалл на жезле. Длинные ярко-красные росчерки пронеслись в воздухе, смяли щит и в клочья разворотили нос не успевшего увернуться противника.

Последний оставшийся ушел вниз, стараясь заманить нас к морю и тем самым получить для себя преимущество в бою. Когда я на это не клюнул, он попытался пристроиться нам в хвост, ошибся при маневрировании, и Or наделал в нем дырок. Я проследил за падением «Месяца», убедился, что тот упал в воду, и только после этого вновь лег на прежний курс.

Когда на горизонте появились очертания острова с высоким погасшим вулканом, мы начали снижение. И почти тут же под водой стало заметно движение. На глубине, параллельно нашему курсу, скользили три большие треугольные тени. Я знал, что это такое. Боевые скаты крашшов.

Они быстро поднялись со дна, изящно, словно дельфины, выпрыгнули из воды и, мерно взмахивая крыльями мантий, начали набирать высоту. На спинах тварей сидели наездники, с виду не слишком отличающиеся от обычных людей.

Издревле крашши не признавали демонов и предпочитали летать, а также воевать на живых существах. И я бы отметил, что летучие рыбки — не самые простые противники. Шутить с ними шутки решались немногие.

Почетный эскорт, не приближаясь, довел нас до берега, а затем скаты нырнули в воду, разметав в воздухе огромную тучу брызг. Обложенная розовыми раковинами посадочная полоса была прямо перед глазами. Мы сели, и только теперь стало видно, что возле ангаров ровными рядками выстроились стреколеты черно-красной расцветки.

— Сматываемся отсюда! — гаркнул Ог.

Я начал разворачивать «Вдову», но дорогу перекрыл выползший на полосу гигантский краб. При желании одним ударом клешни он мог смять нас в лепешку. Да и сидевшие у него на спине стрелки, вооруженные «Коралловыми завесами», представляли не меньшую опасность.

Деваться было некуда.

— Прости, напарник, но, кажется, на этот раз мы действительно долетались, — сказал я и устало откинулся на спинку кресла.

Шелковая звезда встретила нас совсем не так, как я рассчитывал.

ГЛАВА 7,

в которой выясняется, что желающих разбогатеть за счет принцессы становится все больше.


Высокие широкоплечие ребята с розовой кожей, перепонками на руках и ногах и рыбьими головами довели нас до здания, выглядевшего как перевернутая набок перламутровая раковина.

Здесь едко и неприятно пахло морем, росли какие-то бурые листья, а под потолком, в стеклянных аквариумах, плавали осьминоги. Нас заключили в комнату безо всякой мебели и предоставили самим себе.

— Стоило ли столько пролететь, чтобы вновь угодить в камеру? — обратился я к Провидению, сползая по стене на пол.

— Это все из-за меня, — глухо произнесла Гира.

— Глупости. — Ог поджал под себя ноги. — Всего лишь неудачное стечение обстоятельств.

Я сосредоточенно порылся в карманах, надеясь обнаружить в них какое-нибудь Страшное и Грозное оружие. Но, конечно же, ничего подобного не нашел, поэтому, разочарованно поджав губы, посмотрел на гному и задал давно мучивший меня вопрос:

— Гира, скажи, откуда у тебя кольцо для пробуждения демона?

Гнома потянула за едва заметный под одеждой краешек цепочки, висевшей на шее, и мы увидели, что на нижнем звене висит тяжелая платиновая драгоценность.

— Перстень принадлежит моей семье.

— М-м-м… поправь меня, но на печати действительно герб клана Горхов?

— Да.

— Ничего не хочешь рассказать? — поинтересовался я.

— Да в общем-то, нечего рассказывать. Когда в пещерах началась битва, отцу удалось отправить меня с верными людьми на Соловьиный мыс. Но Кархи выследили нас. Все, кто был со мной, погибли. Я решила, что сумею скрыться на юге. Села на первый попавшийся шлюп и оказалась на Черепашьем острове. Однако и здесь меня встретили наемники.

— Не понимаю, на кой ты им так нужна?

— Кархи украли магическую реликвию, которой мой род владел с момента основания мира. Но пока жив кто-то из Горхов, наша вещь не станет никому подчиняться. Я всегда могу управлять ею с помощью своей крови, если она попадет в мои руки. Кархи опасаются этого. Но еще больше боятся, что меня используют против них Лорхи. Последние тоже хотят стать самым старшим и влиятельным родом. И богатым, разумеется.

Я как раз хотел поинтересоваться, что это за такая редкая и бесценная штука, но замок на двери лязгнул, и появились посетители.

Первым вошел не кто иной, как Тони Петля. Взгляд дона не предвещал ничего хорошего. Рядом с ним встал широкоплечий орк с черной повязкой на левом глазу.

Черный Аг.

Я и не знал, что предводитель ловцов удачи на короткой ноге с крашшами. Иначе никогда бы не сел на Шелковой звезде.

Третьим посетителем оказался красноносый гном, по глаза заросший рыжей неопрятной бородой. Этот субъект был вооружен большим клетчатым носовым платком и простудой. На нас внимания недомерок не обратил, зато, увидев Гиру, едва не подпрыгнул. Потом протяжно высморкался, ожесточенно вытер несчастный нос, оставив большую часть соплей в усах и бороде, и, не глядя, запихнул клетчатую скатерть в карман.

Оставалось лишь удивиться, что с такими уродами живут такие очаровательные крошки, как Гира.

— Это та фрекен, почтенный? — поинтересовался Черный Аг у гнома.

— Она самая.

— Превосходно! — кивнул одноглазый орк. — Ты хотя бы знаешь, что это за девчонка, эльф?

— Конечно, — невозмутимо ответил я. — Она — мой второй стрелок.

Черному Ату понравилась моя шутка, и он заржал, показав всему миру пеньки гнилых зубов:

— Я уж думал, Кархи давно превратили ее в покойницу.

— Кархи! — презрительно фыркнул гном. — Эти недоумки не могут ночной горшок бод кробатью найти! На наше счастье, бброчем. — Он опять высморкался, протрубив в платок, словно мамонт, и перепугав всех окрестных тараканов. — Быходи, фрекен!

— Непременно, — очаровательно улыбнулась Гира, впрочем, и не подумав пошевелиться. — Как только выполните мои условия.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия! — резко бросил Тони Петля.

— Правда? — Она заинтересованно склонила голову. — И с чего вы это взяли? Мне будет очень интересно посмотреть, как без моей помощи вы, умники, найдете «Фрекен Ум-Горх»!

— Давайте выслушаем юную даму, — неожиданно предложил Черный Аг. — Возможно, она просит не так много, и это поможет нам раз и навсегда наладить… м-м-м… крепкие узы нашего сотрудничества. Итак, фрекен, чего вы хотите?

— Мои друзья пойдут со мной.

— Исключено! — отрезал Тони. — Хватит капризничать, девка! Мы можем и заставить!

— Правда? И позвольте узнать, как вы это сделаете? Убьете? Но в таком случае, спешу вас обрадовать, вы вряд ли найдете галеон.

— Никто не собирается тебя убибать, дебочка, — гнусаво проворчал гном. — Если ты согласишься бомогать клану Лорхов, тебя и бальцем не тронут. Будешь жить в соотбетстбии с брибилегиями Гоборящей. Можешь боберить — никому из моей семьи не улыбается самостоятельно бозиться с «Горным цбетком» — артефактом из Бесцбетного сбиска.

Название «Горный цветок» мне ни о чем не говорило, а вот услышав про Бесцветный список, я навострил уши.

— Ну? — рыжебородый мял стальными пальцами многострадальный платок. — Что скажешь на такое бредложение? Согласишься?

— Соглашусь, — тут же ответила она. — Но они пойдут со мной.

— Хорошо, — принял решение гном. — Эльфа и орка никто и бальцем не тронет. Бо бсяком случае, до тех пор, бока ты делаешь то, что я гоборю.

— Я решительно против! — завопил потерявший последнее терпение Петля.

— Оставьте сбою мелочную злобамятность! — неожиданно громко рявкнул гном. — Я достаточно блачу бам обоим денег, чтобы не терять бремени на сборы бо таким бустякам!

Ну, на мой взгляд, наши жизни — не пустяки, но возражать по этому поводу недомерку я не счел нужным.

— Хорошо, фрек Лорх. Они останутся жить, — недовольно поджал губы Черный Аг. — Вы довольны, фрекен?

— Вполне.

— И мы можем рассчитывать, что вы укажете нам на карте точку, где Кархи прячут то, что нам нужно?

— Совершенно верно, — склонила она рыжую голову.

— Ты понимаешь, что нас все равно прибьют? — поинтересовался я у гномы, когда мы на краткое время вновь остались одни.

— Конечно. Не считай меня доверчивой дурой. Но мы выкрутимся. Доверьтесь мне.

— Нам бы твою убежденность, — промолвил Ог. — И, кстати говоря, при чем тут Бесцветный список? Мне не нравится связываться с вещью, которую занесли в этот каталог. Это нулевая категория. Серьезней некуда.

Орк выразился предельно точно. Лично я слышал лишь об одной вещи, входящей в Бесцветный список. «Слезе Единорога». С ее помощью можно расплавить стены любого города, любой самой надежной крепости, находясь от нее на расстоянии двух десятков миль.

— Реликвия Горхов, «Горный цветок», входит в список. Мы — Говорящие. И он — главное сокровище моего клана. Он отзывается на нашу кровь, поэтому мы можем его чувствовать и управлять им.

— И об этом сокровище, конечно же, мало кому известно.

— Естественно.

— Что делает этот артефакт?

— Ну… если его хорошо попросить, то он откроет между нашим миром и Изнанкой стабильные ворота. — Она не обратила внимания на мои круглые глаза. — Это несбыточная мечта демонологов всего мира. Стабильный портал между двумя мирами. Он в сотни раз облегчает захват и обуздание демонов, поскольку появляется возможность подманивать и вытаскивать гораздо более крупную рыбу, чем это умеют многие маги.

— Кажется, я начинаю догадываться, почему самых лучших тварей с Изнанки можно купить исключительно у гномов, — пробормотал Ог.

— Ты все правильно понял, — улыбнулась Гира. — Думаю, не стоит объяснять, отчего возникла вся эта суета, почему Кархи его украли, а Лорхи хотят отвоевать?

Конечно, не стоит. И так все понятно. Тот, кто владеет демонами, владеет не только бешеными деньгами, но и нешуточной властью. Стреколет без твари — всего лишь бездушная груда мусора. Она ни за что не поднимется в воздух.

Неудивительно, что на артефакт разинули рот не только гномы, но и ловцы удачи. По сравнению с «Каменным цветком» все остальные сокровища «Фрекен Ум-Горх» — дешевка.

— Дабайте, фрекен. Мы ждем, — прогудел рыжебородый Лорх.

Мы стояли в большом зале, освещенном светло-зелеными фонарями. Потолок, стены и пол здесь были прозрачными. За стеклом плавали огромные зубастые рыбы. Мне это место не понравилось. Словно в аквариум засунули.

— Мне понадобится карта.

Гном высморкался, с сожалением посмотрел на абсолютно изгаженный носовой платок, бросил его в угол и достал из кармана новый.

— Бот она. Брошу бриступать, фрекен. Дабайте боскорее забершим эту тягостную пч-чха броцедуру!

Гира, меланхолично наблюдавшая за приготовлениями, встала со стула и, аккуратно расправив складки на длинной юбке, неспешным шагом направилась к карте. Я, не дожидаясь особого приглашения, последовал за ней. Ог сделал то же самое.

Наверное, со стороны мы смотрелись очень смешно — два безоружных идиота охраняют юную гному. Единственный наш козырь — эти олухи не удосужились нас как следует обыскать. Так что «Отражающая стена», пускай и наполовину пустая, пока была на мне. Один раз она сумеет остановить обычную пулю или меч. У Ога в левом ботинке прятался «Лягушачий прыжок». Не ахти какие фокусы, но это лучше, чем ничего.

— Я поражен вашим благородством, господа, — издевательски произнес Черный Аг и дал своим людям распоряжение держать нас на прицеле. — Именно так и следует защищать женщин. Только давайте без глупостей. Мне не хотелось бы запачкать любимую карту кровью.

— Боюсь, этой небриятности избежать не удастся. Карта будет исборчена. Для ритуала нужна кробь.

— Кровь? — оживился Тони и многозначительно посмотрел на нас с Огом. — Две подходящие кандидатуры есть.

И после этого еще кто-то смеет утверждать, что люди не мстительные сволочи?!

— Умерьте сбой горячий был! — За нас неожиданно вступился Лорх. — Дебчонка единственная, кто здесь нужен. Только кробь Горха почубстбует «Горный цветок». Не так ли, фрекен?

— Дайте мне нож. — Не отвечая на вопрос, Гира требовательно протянула раскрытую ладонь, и Черный Аг, после недолгого колебания, отдал ей свой кинжал.

Гнома взяла его, быстрым движением провела по левому запястью, бросила оружие на карту и опустила руку. Кровь частыми каплями падала с пальцев на кинжал, который через несколько секунд затрепыхался, словно вытащенный на берег карп.

Гира стояла, закрыв глаза. Ее сильно шатало, и я осторожно взял ее под локоть. Тем временем на карте образовалась лужица размером с ладонь. Она выпустила кровавое щупальце, которое проворно, словно живое, заструилось по разложенной карте. Пересекая острова, атоллы и мели, оно стремилось куда-то на юго-восток и замерло на самой границе карты, возле Туманной плеяды.

— Кробь указала буть! — возликовал гном. — Теберь-то Кархи не уйдут от моего гнеба!

В отличие от Лорха, я никакой радости не испытывал.

ГЛАВА 8,

в которой нам предлагают маленькое дельце с очень большой долей риска.


Узнав место пребывания «Всепрекраснейшей и всеюнейшей, всепотрясающей и всенедоступнейшей фрекен Ум-Горх Валентины пятой», компания искателей чужих сокровищ сразу же потеряла к нам интерес. Ребята, не став мешкать, тут же взяли минотавра за рога. Мы покинули Шелковую нить через час после того, как кровь Гиры указала путь ловцам удачи.

Нашей троице выделили место на «Игривом зефире» — флагмане разношерстного флота Черного Ага, старой, но все еще грозной шхуне. Несмотря на хороший ход и мощное вооружение этой посудины, я не слишком-то верил, что «Зефир», пускай и при поддержке нескольких десятков стреколетов, сможет соперничать с фрегатом и галеоном.

Так что, будь моя воля, я бы в бой не лез. Шансы выиграть, конечно, были. Не спорю. История ловцов удачи знает и более дерзкие примеры, когда с гораздо меньшими силами захватывались куда более крупные конвои. Но в одном я точно не испытывал сомнений — находиться на открытой палубе «Зефира» во время пушечной дуэли двух гигантов чревато большими неприятностями для здоровья…

Мы стали на шхуне чем-то вроде почетных пленников. Нас не запирали, позволив шляться по палубе от бака до юта, пока не надоест. Но на всякий случай приставили двух сторожей, совершенно невнушительной комплекции, однако вооруженных целой россыпью «горячих» артефактов. На мой взгляд, эта предосторожность была, мягко говоря, излишней. «Зефир» шел на высоте мили, и никто из нас не был настолько безумен, чтобы прыгать через фальшборт без «Одуванчиковой подушки» [ «Одуванчиковая подушка» — артефакт, обладающий свойствами парашюта.]. Если же говорить о возможности добраться до одной из четырех «Вдов», висящих на цепях по бортам шхуны, — улететь без колец Развоплощения нечего и пытаться…

Еще дважды рыжебородый гном заставлял Гиру проливать кровь на карту. Каждый раз после ритуала она едва держалась на ногах. Лорх и в третий раз подумывал проверить, не сменили ли Кархи место своего укрытия, но я, разозлившись, отвесил недомерку такую зуботычину, что тот едва не улетел в облака. Думаю, со второго раза у меня бы точно получилось его туда отправить, но вмешался Тони и с радостью залепил мне в ухо.

Тут уж не утерпел Ог — Петля получил в глаз. Завязалась приличная потасовка, где нам постаралась намять бока палубная обслуга. Впрочем, у них мало что получилось, потому что на горизонте появился Черный Аг. Обеими руками он держал за шкирку ревущего и размахивающего секирой гнома и орал, чтобы нашу троицу упекли куда-нибудь подальше. Что и было исполнено.

Нам предоставили жалкую клетушку на нижней палубе. Подозреваю, что сели мы сюда вовсе не потому, что были наказаны, а оттого, что орк спрятал нас подальше от лап гнома — до той поры, когда рыжебородый немного отойдет от пережитого.

— У ребят терпение, как у улиток, — прогудел Or. — Я думал, нас прибьют, едва услышат, где спрятаны сокровища.

— Им незачем с этим спешить. — Гнома занималась тем, что смазывала мои разбитые губы драконьей кровью [Драконья кровь — сок драконового дерева, используемый как кровоостанавливающее и ранозаживляющее средство.], пузырек которой достала из своей видавшей виды сумки. — Знать, где находится «Горный цветок», и владеть им — вещи совершенно разные.

— Не понимаю. Кархи ведь смогли завладеть.

— Отнюдь. Они его хранят, но не более того. Я ведь уже говорила, что артефакт подчиняется лишь тем, в ком течет кровь Горхов — именно поэтому наш клан был самым могущественным среди моего народа.

— Считаешь, что рыжий сохранит тебе жизнь ради того, чтобы ты служила его роду? — спросил орк.

— Не говори глупостей, — мягко ответила она. — Где тогда, по-твоему, вся мощь Лорхов, и отчего этот сопливый пень располагает лишь десятком «Молотов Глубин», а не всем флотом рода? Ответ очень прост, Ог. Наш славный Лорх действует на свой страх и риск. В обход собственного клана. Именно поэтому он нанял Черного Ага.

— Тогда отчего ты все еще жива? — недоуменно поинтересовался я.

— Ты плохо слушаешь. Я — последняя из рода. Если умру, «Горный цветок» станет подчиняться тому клану, который находится к нему ближе всех в данный момент. Убив меня, Лорх тут же отдаст артефакт в лапы Кархов. Именно они сейчас рядом с реликвией. Так что пока он не расправится с Кархами и не возьмет камень в свои руки, я буду жить.

— А что потом?

— Считаешь, что мы покойники? — нахмурилась Гира.

— Вроде того, принцесса. Вроде того. Гнома задумалась, и теперь уже надолго.

Туманная плеяда — группа островов, лететь до которой от архипелага Союза не одни сутки. Я слышал про это место, но никогда здесь не бывал.

Да и что, собственно говоря, мне на них делать? Необжитые кусочки земель лежат вдали от оживленных воздушных путей. Стреколет здесь гораздо более редкий гость, чем людоед на званом обеде у губернатора. Сесть здесь ой как непросто. Мало того, что острова буквально утыканы острыми, точно зубы дракона, скалами. Так еще и туман, постоянно висящий над землей, — плохой помощник во время приземления.

Нас выпустили из клетки, как только на горизонте показалась земля. Первым, кого я увидел на мостике, был старина Тони. Надутый, как сыч, дон едва сдерживался, чтобы не схватиться за пистолет. Черный Аг, не обратив на нас никакого внимания, проводил последний инструктаж для командиров звеньев.

Лорх, с еще более красной мордой, чем прежде, развалившись в большом кресле, лакал эль. Увидев нас, он добродушно помахал рукой, словно никакой стычки между нами и не было.

— Не ссы, эльф. Ты мне сабеем на хрен не нужен, — рыгнул он и отчего-то добавил: — Бее учтено. Кархам бридет конец.

Не знаю, что там «учтено», но в одном он был прав — конец кому-нибудь точно «бридет».

— Фрекен, окажите мне услугу, — сказал, освободившись от дел, Черный Аг. — Сейчас случится маленькая потасовка. А палуба во время боя — не место для юных девушек. Посидите в каюте. Мои люди позаботятся, чтобы вам было удобно.

— Предпочитаю остаться с друзьями. — Гнома упрямо закусила губу.

— Я настаиваю, — в голосе Ага прозвенела сталь. — Вы слишком ценны для нас, чтобы рисковать вами. Будьте добры, пройдите следом за моими людьми. Не беспокойтесь о ваших друзьях. Никто не станет их вешать.

Гира поняла, что спорить бесполезно, и, бросив на меня прощальный взгляд, отправилась вместе с навязанным эскортом на ют.

— Я считаю, что мы делаем глупость, доверяя таким, как они! — не выдержал Петля.

— Заткнись и займись делами, — отмахнулся одноглазый орк. — Слушайте меня внимательно, господа. Наша дальняя разведка наткнулась на еще один корабль Кархов. В двухстах милях отсюда. Шхуна. Хорошо вооружена. Она направляется сюда. Думаю, гномы хотят перегрузить сокровища с галеона.

«Фрекен Ум-Горх» сейчас не ищет только ленивый. Слишком приметное корыто.

— Зачем нам это знать? — мрачно изрек Ог, спрятав руки в карманах.

— Затем, что мне хватит и трюмов «Зефира». Еще один боевой корабль Кархов здесь совершенно лишний. Мне недостает летунов, а шхуну надо перехватить до того, как она подойдет к острову. Я готов оторвать от себя трех «Носорогов» и четырех «Вдов». На днища последних уже прикреплены магические клетки «Грызи».

«Грызи» — живые существа. Они рождаются на границе Изнанки с нашим миром. Твари состоят лишь из огромной пасти и страшных зубов и являются настоящими разрушителями летающих гигантов. Поверьте, приятного мало, когда это чудовище всем весом падает на палубу, пробивает ее и оказывается где-то в чреве корабля. Оно пожирает все на своем пути, стремясь добраться до любимой пиши — демона.

— Не густо. — Я пожал плечами.

— Верно. Но это все, что есть. Мое предложение таково. Одна из «Вдов» все еще пуста. У меня нет подходящего экипажа для такой работы. Однако вас, я слышал, называют богами Неба, хоть и выглядите вы как обычные курьеры. К тому же ты, эльф, неплохо дырявил стреколеты моего народа во время войны за серебро на Континенте. Помогите мне и себе.

— Условия? — хмуро поинтересовался я. Орк оскалил клыки:

— Если шхуна не дойдет до земли, а вы вернетесь живыми — получите полную свободу. Проваливайте, куда хотите. Вы мне совершенно не нужны.

— Согласны, — кивнул Ог, хотя гарантий нам не дали никаких.

Аг оглянулся на Лорха, убедился, что тот полностью увлечен выпивкой, и понизил голос:

— Если решите смыться или выкинете еще какой фокус — юная фрекен умрет, что бы там ни говорил на этот счет рыжий недомерок. Мне на его магические побрякушки плевать. Вполне хватит и золота.

Нам вернули кольца, выдали шлемофоны, теплые перчатки, куртки, шарфы, очки от солнца, а также «Воздушные пузыри» — небольшие артефакты, с помощью которых можно дышать на большой высоте. А высота у нас будет большая. Пойдем на пределе мощи демонов, чтобы застать шхуну врасплох. Я поспешно обживался в не слишком чистой кабине, надежно закрепив себя ремнями.

— Думаешь, он и вправду убьет гному, если мы улетим? — Ог стоял на носу стреколета в полный рост, опасно наклонившись над бездной.

— Значит, не только меня беспокоит ее судьба, — кисло улыбнулся я.

— Она неплохая.

— Выходит, нам придется возвращаться, напарник.

Он утвердительно хрюкнул и, усевшись в кресле, добавил, словно утешая меня:

— Вряд ли у нас получилось бы смыться.

— Готовы?! — проорали с «Зефира».

— Эй! — гаркнул я, стараясь перекричать ворчание пробуждающегося демона. — Ослепли?! У меня кабина заднего стрелка пуста!

— Может, тебе еще и бочку рома с собой, эльф? — последовал издевательский ответ, и в ту же секунду мы провалились вниз.

Скоты! И Черный Аг — первый! Теперь, если нам сядут на хвост, придется худо.

Из-за прикрепленного к днищу «Грызя» «Вдова» казалась неуклюжей и нерасторопной. Чтобы привыкнуть к управлению, я пару раз облетел вокруг «Зефира». Почти сразу же позади нас оказался один из трех «Носорогов» сопровождения. Грубый и бесформенный, как все, что выходит из рук орков, вооружением и скоростью он ничем не уступал нашей птичке и при желании мог устроить нам массу неприятностей.

Ярдах в пятистах над нами кружили еще два «Носорога» и три «Вдовы». Я присоединился к группе, и мы пошли четко на север, постепенно набирая высоту.

День только начинался. Небо было ясным. Вокруг — никакого намека на облачность. Так что увидеть корыто Кархов мы должны были издалека. Главное, чтобы они не заметили нас раньше. Поэтому сейчас идти по потолку [Идти по потолку — выражение ловцов удачи, означающее «лететь на предельно возможной высоте».] значило повысить шанс не только удачного захода на цель, но и внезапности.

Было невыносимо холодно. Я натянул на морду шарф, замотавшись по самые очки. Если бы не «Воздушный пузырь», мы с напарником давно бы задохнулись. Демон тоже чувствовал себя не слишком хорошо — Изнанка оказалась чрезмерно далеко, и «Вдова» трижды пыталась свалиться на нос.

Группа шла «Алмазом»[ «Алмаз» — плотное построение в виде неправильного ромба.] Ог вертел головой, высматривая цель, но я заметил ее первым, до того, как засорился горизонт. [Засорился горизонт — выражение ловцов удачи, означающее «появление в прямой видимости недружественного воздушного объекта».] Магический шар запылал угрожающе красным, указывая нужное направление.

Шхуна и четыре «Молота Глубин» сопровождения появились в прямой видимости спустя шесть минут, следуя в сторону Туманной плеяды, на пять тысяч ярдов ниже, чем мы. Второй отряд Кархов.

Судя по их направлению и скорости, нас до сих пор не заметили. Мы сделали заход по широкой дуге, оказавшись со стороны кормы шхуны. Это давало нам возможность какое-то время избегать плотного огня зенитных пушек и «молний».

Ог должен был «положить» «Грызя» в цель. Но сделать это возможно при одном условии — если «Вдова» во время пикирования не начнет рыскать. А она обязательно начнет, с таким-то весом под брюхом. Ошибка и отклонение прицела даже на один дюйм может обернуться промахом…

Нас наконец-то соизволили заметить. Все четыре «Молота», забыв о сопровождении корыта, бросились в нашу сторону, стремительно набирая высоту. У «Носорогов» тут же нашлось занятие, и они, воспользовавшись преимуществом, упали на гномов. «Вдовы» же, не обращая внимания на разгоревшийся бой, не отклонились от курса.

Я снизил скорость, давая возможность двум центральным стреколетам нашей четверки выйти вперед и атаковать первыми. Они ушли в пологое пикирование, наставив акульи носы на цель.

Шхуна скрылась в клубах сизого дыма, и в небе начали взрываться ядра, начиненные «Слезами грифона». [ «Слезы грифона» — магическая субстанция, на открытом воздухе становящаяся опасной.] На какой-то миг я отвлекся, проверяя, нет ли поблизости «Молотов», а когда вновь посмотрел вниз — пикировал только один стреколет. От другой «Вдовы» остались лишь горящие обломки.

Пришла наша очередь дергать василиска за хвост. Я отжал жезл от себя, заставляя птичку камнем рухнуть вниз — счел, что пологое пикирование не может дать результата.

Так снижение идет слишком медленно, и стреколет представляет прекрасную мишень для канонирской команды. Мое предположение подтвердилось, когда точный выстрел гномов накрыл второго из нашего звена.

На цель пришлось заходить едва ли не вертикально. Мой ведущий пикировал не далее чем в пятнадцати ярдах впереди нас, и, думаю, недомеркам было от чего нервничать, даже несмотря на то, что первую пару им удалось сбросить с Небес.

Ветер выл в ушах, «Вдову» вело, и удержать в прицеле нос шхуны оказалось непросто. Оставалось не больше трех тысяч ярдов, когда дружно грянули все орудия Кархов. В воздухе расцвели огненные цветы, и во все стороны брызнули жгучие топазовые капли. «Слезы грифона», стоит им оказаться на открытом воздухе, превращаются в острейшие камни, которые пробивают любую броню.

Справа, совсем рядом, бумкнуло, сухо треснуло, полыхнуло. Мы уцелели только потому, что от топазовых брызг нас закрыл корпус соседнего стреколета. Ведущий принял удар на себя — кабина заднего стрелка оказалась смята, и «Вдова» держалась в воздухе лишь каким-то чудом. Поврежденный ведомый раньше времени сбросил «Грызя», и тот с душераздирающим воем понесся вниз. Летун начал выравнивать «Вдову», но ошибся и, на свою беду, повернул стреколет к стрелкам широким брюхом. Топазы нашли цель.

В небе остались лишь я да Ог.

Пока канониры перенацеливали зенитки, Ог произвел сброс. «Грызь» упал удачно, и мы, не снижая скорости, вырвались из зоны обстрела.

Заложив широкий круг, я убедился, что шхуна обречена. Судя по густому черному дыму, там занимался серьезный пожар. Потом подбитый корабль охватило яркое голубое сияние, и днище лопнуло, точно перезрелая дыня. Кархи рухнули в море.

ГЛАВА 9,

в которой каждый получает в соответствии со своими заслугами.


Ни «Носорогов», ни «Молотов Глубин» видно не было. Их отсутствие нас совершенно устраивало, поскольку появлялась прекрасная возможность смыться. Право, жаль, что мы не можем воспользоваться такой оказией.

Пускай Гира нам никто, бросать девчонку на растерзание акулам — подло. Сейчас можно было только гадать, как обстоят дела у компании Черного Ага. Узнаем мы это не раньше, чем доберемся до цели.

Впереди показались острые шпили лиловых гор острова. Я до боли в глазах вглядывался в пустое небо. Если здесь и был бой, то он давно завершился.

Постучав по корпусу, я привлек внимание Ога, заставив его обернуться.

— Делаем круг?

Он сосредоточенно кивнул.

Мы прошли часть западного побережья, когда со стороны моря появилось два «Носорога» из нашей группы сопровождения. Ребята шли бок о бок, но заметили нас и перестроились в атакующий порядок. Это сразу же насторожило меня, и я приготовился к неприятностям.

Ведущий без всякого предупреждения выпустил по нам две длинные очереди огнепчел, но я уже ушел с линии огня, и пересекшиеся трассеры ударили за спиной. На этот раз ловец удачи промазал, но он не гном и даже не патрульный. Крутить виражи с людьми Черного Ага, не имея возможности уйти вверх, чревато дырками в голове. Лично мне такая голова без надобности, да и Огу тоже.

Я снизился настолько, что нырнул в туман, но они рискнули последовать за мной и намертво прицепились к хвосту. Их нисколько не смущало, что лететь в такой видимости — смертельно опасно. Когда впереди внезапно выросла скала, я едва успел отклонить стреколет в сторону и нырнуть в неглубокий каньон. За спиной тут же приглушенно хлопнуло — один из преследователей не успел повторить моего маневра. Но его выживший напарник не оставил попыток сбить нас. Несколько раз огнепчелы проходили в опасной близости от «Вдовы», и в конце концов наш магический щит приказал долго жить.

— Ог! — гаркнул я. — Бери управление на себя! … — , Затем расстегнул ремни и совершил поступок, который можно счесть форменным безумием — перепрыгнул из кабины пилота на место стрелка.

Это было непросто даже для эльфа. В какой-то момент меня едва не сорвало потоком ветра. Не имея времени, чтобы пристегнуться, я мертвой хваткой вцепился в «молнию».

Первый выстрел был неудачен — он прошел выше, чем следовало. Во второй раз я оказался точнее, и ярко-голубой искрящийся росчерк угодил в охотника. По «Носорогу» юркими ящерками разбежались сотни маленьких молний, он вспыхнул и факелом рухнул вниз.

Я облегченно сполз по креслу и вытер вспотевшие ладони, предоставляя Огу возможность самостоятельно поднять нашу малышку над туманом.

Возвращаться обратно пришлось с гораздо большими сложностями — в лицо бил очень сильный ветер.

— Ты больной, эльф! — крикнул мне Ог, когда я дал знать, что беру управление на себя. — Как тебя только в вашей эскадрилье терпели?

Мне припомнилось лицо Великой Королевы после того, как мой «Серебряный источник» прошел на бреющем полете под сенью золотых дубов, внеся в чинный и скучный военный парад толику разнообразия. В тот день кузина визжала, как резаная. От ее хваленого спокойствия и «мудрости» не осталось и следа. Так что Ог прав — меня именно терпели. Как особу, приближенную к правящему Дому.

— Смотри! — напарник ткнул пальцем вниз.

Я кивнул, снизился до кромки тумана и пополз на самой низкой скорости, посматривая то влево, то вправо. Мы облетели почти весь остров, когда заметили густой столб черного дыма. Прямо по курсу обнаружилась большая прореха в белой завесе тумана, и мы увидели посадочную полосу.

Шасси коснулись новенькой полосы, и стреколет, прокатившись по инерции ярдов двести, остановился перед встречающей делегацией.

— Приехали, побери их Небо! — Мой товарищ смачно сплюнул, встал в Кабине и, под прицелами десятка мушкетов, поднял руки. Я счел за лучшее последовать его примеру.

— Слезайте! Без глупостей! — сказал один из ловцов удачи.

— Куда?

— К галеону.

У полосы стояли четыре десятка стреколетов, за ними высились грубые каменные строения. Тут же застыла порядком потрепанная туша «Игривого зефира» и высилась крутобокая «Фрекен Ум-Горх». Оказавшись возле непритязательных, грубо сколоченных строений, я увидел пленных гномов. Их осталось чуть больше двух десятков, и они старались не смотреть на три с лишним сотни мертвецов, лежащих возле входа в шахты. Впрочем, среди покойников были не только недомерки, но и люди Черного Ага. Некоторые за желание владеть чужими сокровищами расплатились жизнями.

При ближайшем изучении «Игривый зефир» оказался поврежден сильнее, чем мне показалось вначале. Ему досталось крепко. Часть мостика была разрушена и все еще дымилась, правый борт — пробит во многих местах, надстройки на баке просто снесло, а орудийные башни раздавило. Фрегат хорошо поработал, прежде чем ловцам удачи удалось его завалить.

А вот «Фрекен Ум-Горх» совершенно не пострадала. Судя по всему, она не принимала участия в бою и все время находилась на якоре. Теперь вокруг нее хлопотали ловцы удачи. Люди, гномы, орки, хаффлинги, огры, тролли и множество представителей других рас выстроились цепочкой и передавали из рук в руки ящики, бочки и тюки из бездонных трюмов. Вся добыча сгружалась в одну кучу для последующего дележа.

Черный Аг, Тони и недомерок Лорх торчали недалеко от всех этих ценностей и разве что не облизывались. Рядом с ними стояла маленькая и совершенно потерянная Гира.

— А вы и вправду отличные летуны, — сказал нам Черный Аг.

— Поэтому твои люди пытались нас сбить? — мрачно поинтересовался Ог.

— Это у них не слишком хорошо получилось, — отозвался он равнодушно. — Шхуна Кархов, надеюсь, нам не помешает?

— Возможно, — уклончиво ответил я.

— Хватит с ними церемониться! — не выдержал Тони. — Отдай их мне.

Орк задумался на краткое мгновение и пожал плечами:

— Забирай. Мне курьеры без надобности.

— Только попробуйте! После этого можете сами возиться с артефактом! — сказала Гира, обращаясь к рыжебородому Лорху. Тот недовольно нахмурился, но кивнул и бросил Петле:

— Остабьте их.

Взгляд недомерка говорил, что потерпеть осталось совсем немного, и тогда мечта Тони обязательно осуществится.

— Бачему они не торобятся? — обратился Лорх к орку.

— Ваши родичи забили трюм доверху, — хмурясь, ответил Аг. — Потребуется какое-то время.

— Кархи — не мои родичи! — возмутился Лорх и оглушительно чихнул. — Мой боброс относился не к золоту, а бредмету нашей с тобой сделки.

В этот момент кто-то с галеона крикнул, что они нашли нужный гному предмет. Двое ловцов удачи поспешно спускались по сходням. Один из них нес в руках небольшой сундучок, окованный металлическими полосами. Лорх, стоило ему увидеть это, едва не выпрыгнул из собственной шкуры. Пока внимание всех было отвлечено, Гира невесть каким образом оказалась рядом со мной и быстро, глотая окончания слов так, что я ее едва понял, прошептала:

— Постарайтесь держаться ко мне как можно ближе. Ни в коем случае не выходи из круга! Понимаешь?

Я хотел сказать, что вообще ничего не понимаю, но тут Лорх очнулся и заверещал похлеще отъевшейся латимеры:

— Приглядывайте за девчонкой! Не подпускайте ее к камню!

— С удовольствием, — Тони взял гному за локоть. Она попыталась освободиться, но тот держал крепко.

— Ты еще пожалеешь, мразь! — воскликнула Гира.

— Уже умираю от страха, фрекен, — усмехнулся тот. — Заткнись и стой тихо.

Ношу тем временем поставили на землю. На крышке оказались вырезаны буквы недомерков, но что конкретно было написано, я прочитать не смог. Небольшой навесной замок сбили минут за десять. Ему не помогли даже легкие чары. Взволнованный Лорх дрожащими руками откинул крышку сундучка и благоговейно застонал.

Вопреки всем моим ожиданиям «Горный цветок» совсем не напоминал драгоценность. Обычный кусок вулканической породы, в который по какому-то недоразумению затесалось несколько крупных кристаллов мутного горного хрусталя.

— Это то, что вы искали? — с некоторой долей сомнения в разуме гнома полюбопытствовал Черный Аг.

— Да, — прошептал рыжебородый.

— И я могу считать контракт выполненным?

— Собершенно берно.

— И сокровища галеона наши? — уточнил орк.

— Да. Мне нужен только каме…

Договорить Лорх не успел. Кинжал, висевший на поясе Черного Ага, сам собой выскочил из ножен, пролетел шесть ярдов и по рукоять вошел Тони в грудь. Кто-то из личной охраны Петли завопил: «Измена!!!» Грохнул выстрел, закричал первый раненый, зазвенело оружие.

— Проклятая эльфийская магия! — крикнул Аг, отчего-то посчитав, что именно я виноват в том, что его нож ожил и прихлопнул Петлю.

Выхватив пистолет, одноглазый направил его в мою сторону, но Ог воспользовался спрятанным в башмаке «Лягушачьим прыжком», мгновенно переместился за ловца удачи и свернул тому шею.

Я тоже не стал терять времени и внес в разразившийся хаос еще большую неразбериху, с воплем бросившись под ноги какому-то мушкетеру. Над самым ухом оглушительно бухнуло, щеку обожгло огнем, но я уже сбил стрелка с ног и заехал локтем ему в лицо.

Гира, оставшись без опеки погибшего Тони, метнулась к сундуку. Лорх оказался у нее на пути, получил удар промеж ног, подавился соплями и, воя, откатился в сторону. Забыв о противнике, гнома коснулась рукой бугристой поверхности камня, выкрикивая какую-то несуразицу.

Мигнуло.

Мир застыл.

Из земли вокруг «Горного цветка» алым контуром выступил зубчатый круг, внутри которого оказались я, Ог, Гира и Лорх. Кристаллы хрусталя источали рубиновый свет, окрашивая кровью всех нас.

Мир, находящийся за границей круга, напротив, стал бледным и призрачным.

Гнома, похоже, впала в транс. Она не замечала, что творится вокруг. Лорх, страшно оскалившись, достал из-за пояса пистолет. Я предупреждающе крикнул, но девчонка меня даже не услышала. Ог бросился к недомерку и мощным пинком ноги отправил тварь в полет, завершившийся за пределами круга. Рыжебородый надсадно закричал, его тело странным образом истончилось, и он исчез, попросту растворившись в воздухе.

В следующую секунду все кончилось. «Цветок» погас, в мир начали возвращаться краски, а Гира, потеряв сознание, упала прямо мне на руки.

Тишина висела такая, словно драконы времени пожрали все сущее. Кажется, кроме меня, Гиры и Ога на острове больше не осталось живых существ.

Я осторожно положил гному на траву и попросил напарника:

— Присмотри за фрекен.

Компаньон, так же, как и я, находился под впечатлением от случившегося. Глаза у него были совершенно шальные. Пришлось повторить просьбу еще дважды, прежде чем я получил подтверждение, что он меня слышит.

«Фрекен Ум-Горх» оказалась мертвой. Всего лишь несколько минут назад здесь властвовала деловитая суета и предвкушение от раздела сокровищ, а теперь не было ни души. Сундуки оставили на произвол судьбы.

Я добрался до бараков, но и здесь живых не наблюдалось. Слава Небу, хоть стреколеты остались на своих местах. Проверив три из них, я убедился, что Печати целы и демоны на месте. Все выглядело гораздо лучше, чем можно было надеяться. Хоть сейчас лети на все четыре стороны.

Вернувшись обратно, я увидел Ога, который, зажав под мышкой здоровенный тесак, потрясенно бродил среди сундуков и бочонков. Он то и дело запускал руки в изумруды или сапфиры, подносил к глазам и тихо насвистывал веселую песенку. Увидел меня, улыбнулся. Я вернул ему улыбку, понимая, что все, что сейчас лежит на земле — лишь малая часть содержимого трюмов «Фрекен Ум-Горх».

Гира пришла в себя только часа через два и тут же обхватила свой бесценный булыжник обеими руками.

— С пробужденьем, — поприветствовал я ее. Гнома неуверенно улыбнулась:

— У вас такой вид, словно вы не в себе, ребята.

— Это точно, — кашлянул Ог. — Что произошло? Куда подевались ловцы удачи?

— Они провалились. — Девчонка откинула со лба челку.

— Сквозь землю? — усмехнулся я. — Объясни про нож. Она перевела взгляд на мертвого Тони.

— Я же говорила, что он пожалеет. Помнишь, когда они заставили меня искать, где Кархи спрятали галеон, моя кровь во время ритуала была на кинжале? Лорхи — торговцы. Кархи — воины. А мы, Горхи — мастера. Металл чувствует нашу кровь и подчиняется Говорящим, если «Горный цветок» поблизости. Так что трюк с клинком был вопросом времени. С остальным несколько сложнее. Я до последней минуты не верила, что удастся коснуться артефакта. Без этого ничего бы не вышло. Но нам повезло, и все любезные доны отправились в Изнанку.

— То есть как?

— Очень хитро, конечно же, — подмигнула она мне. — «Горный цветок» открывает ворота, чтобы Говорящие вытаскивали в наш мир демонов. Но на самом деле артефакт — палка о Двух концах. Он может не только вырывать демонов сюда, но и отсылать людей в места, не слишком к ним приветливые. Короче говоря, все, кому не повезло оказаться за пределами круга, отправились в путешествие безо всяких шансов на возвращение. Ог присвистнул и почесал в затылке.

— Оказаться в Изнанке, где обитают демоны… Ловцам удачи можно только посочувствовать.

— И что теперь? — осторожно поинтересовался я. Гнома улыбнулась:

— Все, что находится на «фрекен Ум-Горх» — мое, — она указала пальцем на галеон. — Ни Кархи, ни Лорхи не получат золото и «Горный цветок». Я не вернусь домой до тех пор, пока эти кланы существуют. Так что, наверное, придется мне искать новый дом. Денег этих мне не потратить и за десять жизней. К тому же одна я их отсюда не вывезу. Намек понятен?

— Угу. Мы поможем тебе…

— Вы уже помогли мне так, как не помогал никто в жизни. Предлагаю партнерское соглашение. Все поровну. На три доли. Думаю, нам хватит луидоров, чтобы купить не только Логово, но и все частные площадки на Черепашьем острове. Устроим хорошее дельце, друзья. Как считаете?

— Даже когда мы купим весь Черепаший остров, у нас останется еще очень много луидоров, — Ог счастливо ухмылялся.

— Это не проблема, — пожала плечами Гира. — Поверьте, гномы всегда знают, во что вложить свои капиталы.

И в этом утверждении я был с нею совершенно согласен.

— Мы рухнем, — сказал я, с иронией наблюдая, как Ог пытается запихать в кабину огромную кучу ценностей. — Непременно рухнем. Или ты просто не влезешь. Оставь хотя бы половину из того, что взял.

— И не подумаю!

— Ты боишься, что кто-то наткнется на галеон?

— В жизни всякое случается. К примеру, в один день ты — особый почтовый, а в другой — самый богатый орк в мире. Так что не мешай. Я стараюсь ради нас всех.

Гира, сидевшая в кабине заднего стрелка, прыснула:

— Ог, ты забываешь, что у нас «Горный цветок». На продаже резвых демонов мы заработаем еще столько же. Не волнуйся, главная ценность уже на борту. Давайте убираться отсюда.

— Готовы? — на всякий случай спросил я.

Напарник показал большой палец. Гира повторила его жест. Я коснулся Печатей и отправил стреколет на взлет.

Виктор Ночкин
Фейрин и золото

— Это твой фейрин? Какой славный… А можно, я его поглажу?

Хорошенькая девочка, волосы светлые, отливают золотом. Почему такая хорошенькая прислугой на постоялом дворе?

— Нет, золотко, это не мой фейрин, это я — его человек.

— А разве так бывает?

— Как видишь, бывает.

Фейрин стрекотнул, на миг оскалил клыки и спрыгнул с моего плеча на колени, оттуда — на лавку и канул под стол. Мы с девочкой нагнулись одновременно. Малыш нашел монетку, застрявшую между половиц, и пытался ее вытащить. Увидев под столом мою физиономию, протянул лапку. Я вручил ему нож. Вскоре фейрин прыгнул мне на колени, довольно заурчал и, взобравшись на стол, вручил монетку девочке.

— Теперь можешь его погладить, — объяснил я. — Ну, убедилась, что это не мой фейрин? Будь он мой, монетку бы мне отдал, верно?

— Наверное… А почему он отдал мне?

— Отдает, кому хочет, — я пожал плечами, — ты ему нравишься.

— Эй, Алиса! — окликнул из-за стойки хозяин. — Хватит забавляться, работать надо!.. Это твой зверек? Убери его со стола!

— Нет, это я — его человек.

Девчушка улыбнулась, показала хозяину монетку и умчалась обслуживать гостей. Улыбка у нее такая…

Посетителей было немного, Алиса скоро освободилась и подсела к нам. Фейрин, разумеется, не соизволил слезть на лавку. Впрочем, хозяин помалкивал — один раз сделал замечание и посчитал, что свой долг исполнил. А от фейрина никакого убытку с его столом не приключится.

— А правда, фейрины умеют отыскивать клады?

— Они чуют. Вот монетку…

— Ага. А как это он чует? Нет, правда! Он же у тебя на плече сидел? Он же монетку не мог под столом видеть?

Как фейрин чует — загадка. Но они чуют. Умеют находить клады, для этого и путешествуют. У каждого есть человек. Пушистые хитрецы ленивы, им неохота откапывать клады и обслуживать себя в пути. К тому же всегда найдется кто-то, кто сочтет фейрина легкой добычей. Пушистые бестии могут многое, но их размер вводит в заблуждение… С человеком удобнее. Этот фейрин выбрал меня. Хитрец… Жмурится, тихонько урчит, пока Алиса осторожно поглаживает шерстку.

— Скажи-ка, а что здесь говорят о вашем сеньоре? Он молодой, верно?

— Да, молодой, — девчушка отвечает, не задумываясь, увлеклась пушистиком, — второй год как умер отец, и теперь сэр Анрис наш сеньор.

— Каков он — злой? Добрый?

Алиса гладит фейрина, а лукавец мне подыгрывает, изображая довольство. Хотя, возможно, ему в самом деле нравится — кто ж разберет, что у него на уме. И Алиса увлечена живой игрушкой — можно надеяться, что ответит откровенно, как есть.

— Не знаю. — Хм, это, безусловно, очень откровенный ответ, безусловно. — Он здесь и не показывается вовсе, разве что проездом. Печальный он.

— Я понимаю, что печальный. Беден ваш сеньор. Говорят, его отец зарыл клад?

— А, клад! — сообразила. Я же здесь с фейрином, а все знают, чем занимается наш брат. «Человек с фейрином» — это профессия. — Не знаю, только его отец тоже бедный был. И дед… Его дед замок заложил как-то, чтоб свадьбу устроить. Ну, когда молодой был… Потом приданое отдал, чтобы с долгом расплатиться. Красивая история, правда? Ну, такая любовь… даже замок заложил.

— Алиса! — снова хозяин. — Проводи почтенного купца в комнату! Ту, знаешь, угловую, большую.

Алиса опять упорхнула. Да, славная девчушка, славная… Я поднялся, фейрин запрыгнул на плечо, мы пошли к стойке, расплатиться и спросить насчет ночлега. Хозяин кивнул, свободные комнаты есть.

— Сейчас Алиска отведет.

— Хорошая девочка. Чья она?

— Что, на меня не похожа? — хозяин ухмыльнулся. Нет, конечно, непохожа на тебя, орясина страхолюдная… но я не стал говорить этого вслух. — Сиротка она. Взял вот, и мне помощница нужна, и она под крышей да при деле… А, явилась! Сведи господина в комнату — ту, с красной дверью. Да гляди, не вздумай болтать, сразу назад! А ты, человече добрый, задаток пожалуй…

По-моему, фейрины не разговаривают при чужих. Во всяком случае, мой ни разу не подал вида, что умеет говорить. Только когда дверь за Алисой захлопнулась и легкие шаги в коридоре стихли, спрыгнул на кровать и заявил:

— Завтра трудный день, мы должны выспаться. Ты тоже.

— Ладно. А что ты думаешь об этой истории?

— Алиса — хорошая девушка. И она старше, чем ты подумал.

— Врешь. Ты не знаешь, о чем я думаю.

Этот вопрос мы давно прояснили раз и навсегда. Согласитесь, неудобно иметь под боком существо, знающее твои мысли, так что я, прежде чем взяться работать с фейрином, выяснил это наверняка.

— Мыслей не читаю, — фейрин цыкнул и потер глаза крошечными ладошками. Передние лапки — точь-в-точь человеческие руки, только маленькие. — Зато я различаю оттенки твоего голоса. Ты не догадываешься, насколько красноречивы бывают различия в тембре. Ты думал: «Какая хорошенькая, почему такая хорошенькая прислугой на постоялом дворе? Что с ней будет, когда она станет старше?» Ты ошибся, она уже старше, ей скоро семнадцать, просто она очень маленького роста.

— Да?.. А я с ней как с ребенком…

— Вот именно. Она нарочно ведет себя так. И косички нарочно заплетает. И вообще. На постоялом дворе ребенку безопасней.

— Понятно. Только я хотел спросить о другом. Этот сеньор…

— Господин Анрис? Он врет, о кладе он не знает. Тебе сказал — отец клад зарыл, а всем известно, что даже дед этого Анриса был нищ.

— Я поэтому и спросил Алису. Он выдумал насчет отцовского клада, просто хочет заполучить тебя… Действуем как обычно?..

Наутро мы встали пораньше, я тщательно расчесал шерстку фейрина. Алисы видно не было, но хозяин уже орудовал за стойкой.

— А, встал… ни свет ни заря. Завтракать будешь?

Я спросил хозяина о дороге к замку. Бородач вышел со мной на крыльцо и ткнул толстым пальцем:

— Эвон дорога, пройдешь по ней до развилки. У развилки столб, на столбе — деревянный круг, вот такой. Там надпись, но ее не прочесть, почернел круг. От столба пойдешь налево, да гляди, не пропусти развилку-то. Дорожка влево уходит совсем не торная, так — тропа. Мало кто в замок нынче ездит, да и господин Анрис больше дома сидит. Не пропусти столба с кругом, а то после возвращаться — примета плохая.

— Спасибо. — Я молча ждал, он ведь неспроста вышел проводить, значит, хочет что-то сказать.

— Слушай, — хозяин замялся, — а это правда, что фейрины умеют искать золото?

— Не только золото. Вообще любой металл.

Фейрин сидел спокойно, не подавал виду, что понимает.

— Ну, так это… почему ж их так мало? Было бы у каждого по фейрину такому…

— Очень их трудно заполучить, — вздохнул я. — Живут они в Черном лесу, где рыщут волки с железными зубами.

— С железными?

— Точно, — я старался выглядеть серьезным. — И железной шкурой покрыты, их оружие не берет. Для этого фейринам и нужен нюх на металл, волков чуять заранее.

— Ух ты… Вот оно как, значит… А ты сам-то бывал в том Черном лесу?

— Нет, что ты! Туда простому смертному не добраться, на пути горы, а дорога через Ущелье Скелетов. В ущелье — замок зловещего некроманта Эруагаста. Некромант посылает мертвых слуг в Черный лес. Ну, кого волки железными зубами на части разорвут, а кто и сумеет фейрина изловить… Только так можно их добыть.

— А ты как же? Откуда у тебя фейрин?

— Мне некромант подарил. Я был у него в замке. Мертвяков привез. Мертвяки некроманту всегда нужны, взамен тех, что волки растерзали. Страшное, скажу тебе, местечко, замок в Ущелье Скелетов… Ни за что больше туда не поеду… Ну, счастливо оставаться, хозяин!

Я хлопнул мужика по плечу и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Так до самого поворота и не оглядывался — боялся, что при виде физиономии хозяина не сдержу смех. Фейрину-то хорошо, он стрекотал, не таясь — хохотал по-своему.

Все оказалось именно так, как предупреждал хозяин постоялого двора. Тропинка, уводящая влево от столба, была на редкость неказистой, если бы не предупреждение, я бы наверняка ее прозевал. И сам замок выглядел неважно, убогий и запущенный. Подвесной мост врос в обвалившийся берег рва, напоминавшего скорее мирное болото, чем фортификационное сооружение.

Мы постучали в трухлявые ворота. Со скрипом растворилась калитка, и угрюмый стражник, заспанный и небритый, смерил меня хмурым взглядом.

— Это твой фейрин?

— Нет, это я — его человек.

— Проходи, его милость тебя ждет.

Мы прошли захламленным двором, мимо курятника и конюшни. Я аккуратно переступил через унылую курицу, тщетно пытающуюся откопать съестное в грязи… Печальное зрелище.

Здешний сеньор оказался худющим юношей в потертом камзоле, украшенном на вороте и обшлагах полосками облезлого меха.

— Это твой фейрин?

— Нет, я — его человек.

Когда-то фейрин удивлялся этому диалогу, теперь привык.

— Послушай, мой отец зарыл сокровища в подвале Западной башни. Я хочу, чтобы вы с фейрином их нашли.

— Ладно. Условия вам, сэр, известны? Половина мне, половина — вам.

— Да, ступай. Тебя проводят и дадут лопату.

Мне стало обидно за сородичей. Какими же дурнями мы кажемся фейринам в подобных ситуациях! Будь этому молодчику доподлинно известно, что сокровища именно в Западной башне, он бы не то что подвал раскопал — да он бы всю башню по камешку перебрал, а золото нашел бы сам. Даже не знай я о бедности его отца и деда, и то бы понял сейчас, как глупо он лжет… Боже, как глупо.

Тот самый хмурый мужчина, что встретил нас в воротах, теперь повел к Западной башне. Там у покосившейся двери задали ржавая лопата и масляная лампа. Неподалеку скучали еще двое вассалов сэра Анриса — таких же мрачных, как и первый. У одного в руках я заметил мешок, у другого — обрывок рыболовной сети. Фейрина ловить собрались.

Ну, что ж… Я прихватил лопату и быстро шагнул в темноту, мрачный тип взял лампу и поспешил следом. Едва он вошел, я указал вверх:

— Смотри, ангел прилетел!

Не знаю, удосужился ли фейрин сотворить соответствующую иллюзию — по-моему, нужды не было. Мрачный тип поднял голову, я ткнул его черенком под дых, а потом — лопатой по уху. Коротко лязгнул о камни его кинжал. Фейрин успел подхватить лампу, когда небритый врезался в стену. Потом мягко сполз на пол и замер. Я взял лампу и огляделся. Ага, вот и спуск в подвал, где якобы спрятано отцовское золото.

— Ты не чувствуешь?

— Нет, конечно. Здесь — нет, но в замке, кажется, что-то есть. Определенно есть.

Я заглянул в люк и принялся стаскивать куртку. К счастью, мы с небритым были примерно одинакового роста и сложения, так что его камзол мне пришелся более или менее впору. Я задом приоткрыл дверь и вполголоса позвал:

— Эй, сюда!.. Готово! — и посторонился.

Двое с мешком и сетью вошли в башню, глянули мельком на тело в моей куртке, распростертое под стеной лицом вниз. Фейрину тяжело поддерживать иллюзию для двоих сразу, поэтому мне пришлось маскироваться, да и стоять так, чтобы лицо находилось в тени.

— Где зверь? — спросил тот, что с мешком. — И чего ты шепчешь?

— Тихо, не спугни! Зверушка в подвал ускакала. Этот ее сразу спустил: ищи, мол.

Когда они, подхватив тусклую лампу, скрылись в подвале, я захлопнул люк и щелкнул засовом. Не обращая внимания на грохот и протестующие вопли из подземелья, переоделся. Фейрин замер на пороге, прислушиваясь.

— Ну, что там? Много людей в замке?

— Двое внизу, на кухне… Женщины… Один спит. И тот, молодой. Ждет, волнуется. Я пошел?

— Давай.

Молодого господина я нашел в том же кабинете. Фейрин сидел перед ним на полу и внимательно разглядывал замершую, словно окостенелую, фигуру.

— Как живой, — оценил я работу фейрина, — сколько он так просидит?

— Часов шесть, потом очнется.

— Ты нашел?

— В библиотеке.

Библиотека была по здешним меркам богатой — не меньше сорока книг. Фейрин прошелся вдоль стены… замер и поскреб лапкой гобелен. Я сдвинул ветхую ткань и обнаружил едва заметную щель в камне. Попытался сунуть нож — куда там, пригнано плотно! Пришлось обследовать книжные полки — я не первый год в деле, уже успел изучить здешние обычаи. Разумеется — одна из книг оказалась «пустышкой», имитацией. Под корешком скрывался рычаг. Я подергал так и этак, фейрин взирал равнодушно — в технике он абсолютно ничего не понимает. Наконец рычаг в моей руке повернулся, со скрежетом стена поехала в сторону, открывая темный проход, посыпалась пыль, труха… с треском разлезся гнилой гобелен. В каморке мы обнаружили два скелета, местами прикрытых гнилыми лохмотьями. Один покойник сжимал сундучок с потускневшей инкрустацией, другой — рукоять сломанного меча. Около полуметра ржавого лезвия покоилось между ребер того, что с сундучком. Какие-то мрачные тайны прошлого. Я отобрал сундучок у покойника и вскрыл ножом. Судя по профилю на монетах, кладу лет двести… Еще я прихватил в библиотеке «Трактат о ненависти» сочинения Мерка Старого. Эруагаст давно разыскивал эту книгу, он вообще славный старикан, когда не разыгрывает перед приезжими злобного некроманта, умница и книголюб. Очень эрудированный собеседник.

Половину монет я, как уговаривались, оставил молодому господину, приложив записку с советом выпустить запертых слуг из Западной башни и впредь соблюдать заключенные соглашения. Прихватив свою половину золота, я направился к выходу. Фейрин занял обычное место на плече. Из Западной башни доносились равномерные удары — небритый пришел в себя и выпустил товарищей из подвала. Ничего, я надежно завалил дверь снаружи. На конюшне мы позаимствовали единственную лошадь, к которой подходило определение «верховая». Фейрин спрятался у меня за пазухой, теперь ему лучше не показываться.

Итак, часа через полтора я буду в городе, куплю карету и найму кучера. Когда-то фейрин объяснил мне, как правильно прятаться. Он зануда, поэтому повторяет в тысячный раз:

— Вы, люди, плохо знаете друг друга, поэтому меняете шкуры, которые зовете «одеждой». Мы, фейрины, одежды не носим, потому что различаем не внешность, а мысли. Вот у меня очень оригинальные мысли, и любой фейрин узнает меня без труда. А этот Анрис станет искать не тебя, а твою одежду. Смени одежду, и он тебя не найдет. Он велит ловить одинокого оборванца, а ты превратишься в важного господина в карете со слугами.

Я молчал — пусть нудит… Мне есть что возразить насчет его сородичей и моих. Оригинальные мысли… Да у него даже имени нет! Как его окликнет встречный фейрин? «Эй ты, с оригинальными мыслями»? — … Потом наймешь пожилого человека с добрым лицом. Оденешь в богатое платье. Мы заедем на тот постоялый двор, нанятый тобой господин скажет хозяину Алисы, что ищет служанку для больной дочери. Я позволяю тебе заплатить золотой или два, если хозяин потребует.

— Хочешь взять девочку с собой?

— А разве ты не хочешь? Учти, я знаю твои мысли!.. На этот раз я смолчал.

— И еще я собирался привезти человека для Белоносой.

Ага, так у них есть имена! Я давно подозревал.

В городе у одежной лавки я столкнулся с богато одетым господином, на плече которого восседал фейрин, покрытый черной шерстью.

— Ага, Зубастик, так это и есть твой человек? — произнес черный.

Куртка у меня на груди зашевелилась, показалась лукавая рыжая мордочка:

— Нет, это я — его фейрин.

Андрей Уланов
Кантабрийское вино

17-е грея, пятью милями южнее острова Карро

В свете полуденного солнца призраки смерти казались чернее самой тьмы, а их леденящий души вой… — Начинает меня раздражать, — задумчиво произнес тан Диего Раскона, глядя, как черный силуэт в очередной раз попытался проломиться сквозь золотистое сияние охранного щита — и, протяжно взвыв, отпрянул. — Определенно. Даже вкус вина… — Маленький тан досадливо скривился.

— Раздражать?

Капля иронии в этом вопросе, наверное, имелась. Из числа находившихся на палубе тан Раскона сейчас казался не только самым низкорослым, но и самым безмятежным. Истинный придворный щеголь, куда более озабоченный белизной кружев и сверканием хрустальных граней бокала, чем тлеющими в нескольких шагах пушечными фитилями.

— Да, — развернувшись к человеку в алой рясе, сказал он, — издаваемые этими летающими тряпками унылые звуки начинают меня раздражать. Брат Агероко, нельзя ли…

— Нельзя.

— Жаль, — вздохнул маленький тан. — Трудно поверить, но из-за этих звуков у вина появляется некий оттенок… кислящий…

— Звучит как тема для трактата, — чуть помедлив, отозвался монах. — Ученого труда с длинным и непроизносимым за один вдох названием. Что-нибудь вроде: «Убогие размышления недостойного про звуки мерзкие и пронзительные, низшими демонами издаваемые, а также…»

— Прикажете готовиться к абордажу, капитан?

Тан Диего неторопливо, маленькими глотками, допил вино и вернул бокал на поднос.

— Нет, — решительно сказал он. — Корабль, чья команда решилась связаться с некромантом… может затаить и другие… неожиданности. Думаю, нам прежде нужно будет очистить его.

— Ну вот, — разочарованно вздохнула стоявшая рядом женщина, — ты снова лишаешь меня удовольствия.

Диего едва заметно улыбнулся. Фраза Интеко прозвучала весьма двусмысленно… впрочем, само пребывание благородной таны Интеко Шарриэль ги Торра на борту военного корабля Его Величества являлось хоть и не прямым нарушением устава, но вполне попадало в разряд «предприятий сомнительного свойства». Столь же сомнительного, как и благородство танцовщицы из бродячего цирка, сумевшей пленить сердце отпрыска старинного рода. На фрегат Интеко привела не родословная, а желание отомстить за мужа и дочь…

— Очистить? — переспросил ка-лейтенант.

— Да, — кивнул маленький тан. — В данном случае я полагаю сей термин наиболее подходящим.

— И как же…

— Пары бортовых залпов будет вполне достаточно.

— Но прошу, не увлекайтесь, — добавил монах. — Лично мне весьма хотелось бы ступить на палубу этого корабля прежде, чем ее доски скроет морская гладь.

Опасения брата Агероко были вполне резонны. В бою с коронным фрегатом встреченная ими шхуна могла надеяться на черное искусство своего мага, численность и отвагу команды, преотлично знавшей, какая участь ждет их в случае поражения, наконец, просто на везение — вроде того, что позволило вражеским канонирам в самом начале боя сбить ядром их фок, лишив шхуну возможности удрать. Но пушечная дуэль не сулила поклонникам Черного Петуха ничего доброго.

Пиратский капитан, впрочем, понимал это ничуть не хуже монаха. И все же, убедившись, что смертоносные посланцы его колдуна не в силах управиться с охранным щитом служителя Великого Огня, он решился — и развернул свой корабль навстречу фрегату в отчаянной надежде разыграть последнюю из оставшихся карт. Опередить, сбить огонь противника собственным залпом. А затем — прежде чем враг успеет опомниться — свалиться вплотную и попытаться вырвать удачу в рукопашной схватке.

Частично его план даже удался. Легкая и проворная, шхуна первой заняла нужное положение — и окуталась пороховым дымом. Треск ломаемого дерева, грохот, богохульства и крики боли…

— Еще полрумба, — тан Раскона словно бы не заметил здоровенный обломок рея, упавший точно между ним и братом Агероко, — и «Мститель» покажет себя. Еще нем… — окончание фразы маленького тана исчезло, растворившись в пушечном реве.

Ответный залп коронного фрегата был страшен. Картечь орудий верхней деки штормовой волной прошлась по палубе шхуны, сметая на своем пути все — бочки, ящики… и притаившихся за этими хлипкими укрытиями людей и нелюдей. Тяжелые пушки нижней батареи на свинцовую мелочь не разменивались — их ядра били в корпус, оставляя за собой зияющие дыры и хаос разрушения.

Это был смертельный удар — с переломанными ребрами-шпангоутами, лишенный мачт, с десятком захлестываемых волнами пробоин опасный противник стал неподвижной мишенью, способной послать врагу лишь пару дюжин мушкетных пуль да проклятья…

Но маленький тан сказал «пары залпов», а на «Мстителе» даже трюмные крысы преотлично знали: приказ капитана должен быть исполнен в точности.

Развернувшись, фрегат пошел напересечку курсу — если беспомощное ковыляние по волнам можно было счесть таковым — шхуны. И в миг, когда обломки пиратского бушприта уставились точно в середину борта «Мстителя», новый шквал горячего металла хлестнул вдоль палубы тонущего корабля, щедро кропя алым разлохмаченные доски. Картечь испятнала надстройку — и грохоту залпа жутким эхом откликнулись призраки, которых гибель призвавшего колдуна отправляла назад, в мрачные глубины нижних миров.

Минутой позже, когда в борт шхуны впились абордажные крючья и моргвардейцы ринулись на вражескую палубу, им навстречу хлопнуло только два выстрела. Один абордажник упал, зажимая простреленное плечо, второй лишь покачнулся, когда пистолетная пуля скользнула по кирасе… лязг стали, несколько выкриков ярости и отчаянья, короткий всхрип — пощады здесь никто не просил, да ее и не собирались давать.

— Кажется, — задумчиво произнес Раскона, — вы, брат, хотели побывать на этом корабле?

— С вашего позволения… — склонил голову монах. — … и с моим напутствием — поторопиться! Эта груда обломков и так едва держится… — Окончание фразы Диего заглушил звонкий треск. Один из абордажных крючьев рванулся вверх — обломок борта, за который он все еще был намертво зацеплен, едва не снес голову неосторожно перегнувшемуся матросу — и застрял среди канатов, футах в трех над палубой.

— Как будет угодно моему тану, — спокойно отозвался Агероко.

Он развернулся и, словно не замечая сброшенного юнгой штормтрапа, прыгнул вниз.

Где-то на дне, мысленно усмехнулся тан Раскона, в темных глубинах души его друга все еще продолжал сидеть тот щуплый деревенский мальчуган, которого — что бы Агероко ни рассказывал, протрезвев, сколько бы ни отпирался — под алые своды привели отнюдь не святые чтения подслеповатого Хранителя Костра его родного селения. Куда большую роль в выборе Агероко сыграла весенняя ярмарка, а еще точнее, пыль, в которую странствующий монах без всякой магии — и видимых глазу восторженной детворы усилий — раз за разом укладывал деревенских силачей.

— Тан капитан! Раскона обернулся.

— Эти крысиные отродья, — сержант качнул штурмовой алебардой в сторону трех низеньких угрюмо щурившихся крепышей, — пытались спрятаться внизу, среди припасов.

Диего удивленно приподнял бровь. Матрос рядом с ним был куда менее сдержан в своих чувствах.

— Великий Огонь, — выдохнул он. — Да ведь это же…

— Надо же, — удивленно-радостно протянула Интеко, — какая диковинная рыба сегодня заплыла в нашу сеть! Не какие-нибудь полукровки… чистокровные пещерные коротышки!

Один из «пещерных коротышек», побагровев, качнулся вперед — и замер, смешно косясь на приставленное к его щеке лезвие.

— Агхуррак мидтим [Понимаешь по-нашенски?]? — неожиданно выкрикнул его сосед.

— А ну, придержи пасть! — резко скомандовала Интеко. — И говори по-людски!

Гном, словно не замечая женщину, смотрел прямо на капитана «Мстителя».

— Понимаю, — медленно отозвался маленький тан. — Но если хочешь, чтобы я слушал… говори по-людски!

— Как знаешь, человек, — гном дернул плечом и тут же скривился — несколько алых капель выкатились из-под льняной повязки, когда-то белой, а теперь почти сплошь бурой. — Что ты намерен сделать с нами?

Раскона отозвался не сразу.

— Говорят, — задумчиво произнес он, — что лишь очень редкие обитатели пещер рискуют вверить свои бороды открытой воде. Также говорят, что владыки Подгорных Королевств не жалеют золота, дабы вернуть этих немногих… ибо заставить гнома переплыть океан может лишь страх перед куда более жуткой участью. Страх, который заставляет их довериться людскому творению, хрупкой деревянной скорлупке — лишь бы оказаться подальше от родных каменных сводов.

Судя по угрюмому виду пленных, информаторы тана Диего были весьма недалеки от истины.

— И как же поступает король подземников со своими еретиками?

— Разнообразно, — гном зло сплюнул. — Слышь… тан… рост у тебя подходящий… может, и честностью ты не в человека удался. У меня есть товар — будешь купцом?

— Заключать сделку с отродьем Короля Ночи? — скривилась ги Торра. — Недомерок, а почему бы нам попросту не поджарить твою мочалку?

Гном открыл рот…

— Хватайте ее, — скомандовал Раскона.

Приказ был отдан как нельзя вовремя, хотя в какой-то миг Диего показалось, что усилий трех моргвардейцев будет недостаточно — после первых же слов пленного боцман «Мстителя» восхищенно крякнул. Гном излагал свое мнение о человеческих самках неторопливо, обильно ссылаясь при этом на личный опыт, и запечатлеть его речь на бумаге было совершенно непредставимо…

— Довольно! — … помет каракатиц…

Человека удар подобной силы наверняка заставил бы растянуться на палубе, гнома же опустившаяся на затылок рукоять палаша вынудила лишь покачнуться и умолкнуть.

— Еще одно слово не по делу, — сухо произнес маленький тан, — и говорить дальше ты будешь уже с крысами в трюме.

— Ну ладно. Слушай и вяжи узлы на своем огрызке — губернатор Марейна созывает всех, кто плавает под черным флагом.

Диего не стал буквально следовать гномьему совету — к тому же из «клинка герцога[Короткая и узкая бородка, появление моды на которую молва неразрывно связывает с именем Мигуэля-Лемана ги Даша, герцога Ипрского: «Добровольно становиться вожаками этого бараньего стада могут лишь истинные козлы. Вроде меня».]» на его подбородке навряд ли удалось бы вывязать даже самый простейший узел. Тан Раскона ограничился лишь попыткой выдернуть пару волосков — а это, как твердо знал ка-лейтенант, означало, что капитан «Мстителя» крайне озабочен…

— Кто может подтвердить сказанное тобой?

Гном захохотал. Он смеялся, выпячивая при этом зубы, чей характерный желто-коричневый оттенок наглядно свидетельствовал о долгом и малоумеренном потреблении «сладкой травки». Количество же их ничуть не менее красноречиво повествовало про верных спутников трактирных забияк — кастеты, и цингу — столь же непременный атрибут долгих плаваний.

Тан Диего ждал…

— Вортинн мог, — карлик прекратил хохотать так же неожиданно и резко, как и начал. — И он же мог бы призвать дух нашего капитана… но твои пушкари отправили прямиком к Собирателю их обоих. А больше на «Пустой Кубышке» никто не ведал о послании губернатора. Мне тоже как бы не полагалось — да я всегда был любознательным не по старшинству… а еще имел тонкий слух и тонкое сверло.

— Полагаю, — Раскона, словно утеряв интерес к гномам, неторопливо достал кортик и принялся внимательно разглядывать лезвие, — тебе не ведомо, для чего именно губернатор Марейна созывает поклонников Черного Петуха?

— Угук, — отозвался гном, — знать не знаю. Если в послании было чего про это, значит, капитан Люг утащил сей секрет к Морскому Старцу. Я сказал все.

— Все? Да отпусти, болван! — Интеко яростно дернула плечом, сбросив руку последнего из удерживавших ее мор-гвардейцев. — И этим ты хотел купить себе жизнь?

— Полагаю, — спокойно возразил Раскона, — наш подгорный знакомец не тешил себя подобной иллюзией. Так ведь?

— Истинно так, — проворчал гном и, тут же вскинув голову, с вызовом уставился на тана. — Легкая смерть мне и моим братьям — вот цена!

— Цена… — Диего сделал короткую паузу. — Достойна товара.

Гном шумно выдохнул. Стоявший перед ним сержант, перехватив алебарду, отступил на шаг, примеривая замах…

— Нет!

Капитан «Мстителя» с коротким отчетливым щелчком вогнал кортик обратно в ножны.

— Нет! — повторил он. — Сталь или порох стоят больше. Тащите их на нок-рей!

* * *

— Значит, Марейн. — Брат Агероко смотрел на развернутую поперек стола карту с таким видом, словно ему вместо заказанной телячьей отбивной подсунули шедевр языческой кулинарии — зебровых пауков с перцем. Впрочем, на этой карте вытянувший ниточки лап-дорог Марейн и впрямь походил на крупного таракана… раздавленного сапогом. — Что нам известно про него?

— Думаю, — перламутровое с красным перо на шляпе в руках капитана «Мстителя» качнулось в сторону Интеко, — ваш вопрос, брат, необходимо сформулировать несколько иначе. А именно — что известно про Марейн тане ги Торра?

— Ничего, что могло бы вас обрадовать! — Интеко раздраженно уставилась на предмет, который вертела в руках последние три минуты… и швырнула его на стол.

— Битьем ценных инструментов нас не обрадуешь совершенно точно, — холодно произнес Раскона, глядя, как тяжелая, в массивной латунной окантовке, лупа, пролетев мимо графина и чарок, замирает в каком-то дюйме от края стола. — Это, между прочим, работа самого Сперанцо.

— Астролога? Вот уж не знала, что и он баловался выделкой стекляшек.

— Пути мирской славы извилисты, — заметил монах. — Однако же понимающие люди утверждают: в деле сотворения приспособлений, оптическими именуемых, сей ученый муж преуспел куда больше, нежели в предсказании людских судеб.

— Оно и неудивительно, — фыркнула женщина. — Люди все ж малость посложнее стекляшек.

— Спорное утверждение. — Наклонившись, Диего взял лупу и, прищурившись, глянул сквозь нее на брата Агероко. — Не далее как полгода назад я видел множество людей, предсказать судьбу которых было куда проще, чем отшлифовать вот это стекло.

— И где же ты занимался астрологией?

— Не астрологией, — улыбнулся маленький тан. — А судопроизводством.

— До сего дня мне казалось, тан Раскона…

— Тан Диего. Ну сколько мне повторять вам это? — … мне казалось, мой тан, — продолжил монах, — что знание Высокого Закона не принадлежит к числу ваших сильных сторон.

— Верно, — кивнул Диего. — Однако «Цепь Королевской Руки»[1] иной раз ничуть не менее отчетливо, чем все тонкости судейской науки, позволяет увидеть, что некоторые заблудшие овцы непременно — и весьма скоро — закончат свои дни в петле… а некоторые волки… до поры таившиеся под бараньей шкурой, — в подвалах Башни Смирения или на костре.

Последние слова маленький тан произнес очень тихо, но откуда-то сквозь них пробился треск факелов, ржанье лошадей, стук прикладов о двери, лязг стали и грохот мушкетных залпов. Миг спустя наважденье пропало без следа, сменившись куда более обыденным плеском волн о борт и хлопаньем парусов.

— Однако мы легли на сторонний курс. — Тан Раскона несколько раз постучал рукояткой лупы по «таракану». — Марейн.

— Правильнее называть его Мо-орейн, — сказала Интеко. — Это слово пришло из языка тамошних зеленокожих.

— Крокодилья пасть, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься. И это имечко вовсе не случайно — капитанов, рискующих идти в гавань Марейна без лоцмана, едва ли наскребется десяток на всем Рейко.

— А капитанов, — рукоятка лупы уткнулась в крохотную зубчатую башенку, — рискующих игнорировать форт?

— Таких безумцев ты не сыщешь! — уверенно заявила женщина. — Хоть весь океан перетряхни! Марейн неприступен, по крайней мере с моря. — В самом деле? — с веселым любопытством переспросил Диего. — А со стороны материка?

— А вот это, знаешь ли, никто пока не удосужился проверить. Но, — добавила Интеко, — ходят слухи, что и для такого проверяющего у марейнцев заготовлено немало сюрпризов.

— Охотно верю, — кивнул маленький тан. — Впрочем, навряд ли наш добрый генерал-капитан согласится выделить мне солдат и транспорт для их перевозки. Даже узнав о том, что именно на его колонию губернатор Марейна собирается натравить своих прикормленных «пташек».

— Даже… — фыркнула Интеко. — Скажи уж прямо — наш великий храбрец тан Наваго, едва прослышав об угрозе пиратского рейда, завизжит как резаный поросенок.

— Тана, вы излишне строги в своих оценках, — мягко возразил Диего. — Генерал-капитан достойнейший человек, а об его искусстве подбирать шейный платок, сочетающийся с камзолом, с уважением отзываются даже в Эстрадивьяне.

— Боюсь только, на этом искусстве достоинства генерал-капитана не только начинаются, но и заканчиваются. А для правления аудиенсией [Аудиенсия — трибунал, который в колониальных владениях действовал как высший административный совет на территории, включающей несколько вице-королевств и отдельных провинций.] — успешного правления! — все же требуется несколько больше качеств, не так ли?

— Это весьма сырая тема, тана ги Торра.

Голос монаха звучал почти торжественно — и это значило, что брат Агероко с трудом подавляет желание расхохотаться. Причиной для смеха, как подозревал Диего, были его же, Расконы, собственные впечатления от визита во дворец к генерал-капитану — эпитеты вроде «жирный слизняк» и «зажравшаяся мокрица» тогда звучали едва ли не лестной характеристикой на фоне прочих.

— В любом случае, — быстро произнес маленький тан, — генерал-капитан, на мой взгляд, совершенно прав, считая, что подчиненных ему сил крайне недостаточно для надежной защиты владений столь обширных, как вверенная его попечению аудиенсия Пунта-ги-Буррика.

— Еще бы, — мрачно сказала Интеко. — Чтобы надежно защитить все побережье, не хватит и трех эскадр береговой стражи. Кораблей, пушек, людей… если даже я понимаю, что пытаться защитить все означает быть слабым везде, то уж поверьте, еретики под Черным Петухом соображают ничуть не хуже. Да, с тем, что Его Величество изволит оставлять для защиты своих заморских владений, особо не повоюешь… если вести себя как спятившая от ужаса ондатра.

— Лично мне, — задумчиво произнес брат Агероко, — при взгляде на карту отчего-то приходит на ум одно изречение вашего любимца, тан Раскона.

— Лорда Эксетера? — Да.

— И какое же именно? — усмехнулся маленький тан, почти не сомневаясь в ответе.

— Линия обороны нашего побережья, — с видимым удовольствием процитировал монах, — должна проходить по берегу противника.

После этой фразы в каюте на некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь яблочным хрустом.

— Лорд Эксетер, гришь? — Интеко подбросила огрызок. — Тот самый, который адмирал, победитель при Аль-Антонио и все такое? Наслышана… и знаешь, мне его стиль нравится!

— Не только вам, тана, — сейчас улыбающийся Раскона был весьма похож на кота. Кота, очень довольного собой вообще и жизнью в частности. — Отнюдь не только вам! 26-е грея, гавань Марейна Двухмачтовый бриг начал швартоваться ровнехонько после четвертого удара ратушного гонга — час, который добропорядочные марейнские горожане обычно старались проводить где-нибудь в тени веранд. И в самом деле, что может быть лучше, чем, покачиваясь в кресле, неторопливо прихлебывать добрый ятрусный ром или столь же неторопливо раскуривать сига-риллу?

Щек Спиллеринг, за глаза прозываемый Муреной, твердо знал ответ на этот вопрос, и ответ был прост — лично для него куда более важной представлялась возможность опустить в кошель пару-тройку дукариев. Ну а если Рыбка-Удача вовремя вильнет хвостом, то полсана. Полсана — это уже золото, сладкое золото, золото-золотишко…

Внешне Спиллеринг мало походил на грозу ныряльщиков. Среднего роста, с пивным брюшком, в мундире с давно — еще при прежнем своем владельце — осыпавшимся серебрением, портовый чиновник выглядел скорее добродушным бюргером, и лишь хищный прищур маленьких глаз живо напоминал о клыкастой хозяйке подводных гротов. Правда, наружность Мурены вводила в заблуждение немногих — большинство наведывавшихся в Марейн корабельщиков узнавали его издалека. Как, впрочем, и он их.

Швартовавшийся бриг являл собой исключение — довольно редкое — из этого правила. Этого корабля Щек раньше не видел — следовательно, на его памяти данное судно не удостаивало Марейн своим визитом. Факт. Спиллеринг, однако, этому факту ничуть не удивлялся. Ибо чуть более круглые, чем у крайвовских бригов, обводы корпуса, а также доски обшивки — настоящее серое дерево, это вам не сосна с дубом! — явно свидетельствовали об иторийском происхождении корабля, так же как белый с красным кругом вымпел святого Ивена на гроте — о вассальных предпочтениях его нынешнего владельца. Ну а наспех заделанные дыры в борту, прорехи в парусах и сломанный рей весьма красноречиво повествовали, каким именно путем бриг сменил подданство.

Три дукария, подумал чиновник, выходя из тени. Раскаленная сковорода над горизонтом только этого и ждала — палящие лучи мигом превратили темный мундир в подобие «девы истины», словно чья-то злая шутка перенесла Спиллеринга прямиком в подвал Башни Смирения. Надо все же купить мальчишку для таскания зонтика, тем паче рабы в этом году дешевы. Определенно надо… последние дни были удачны, вот и сейчас верных три дукария приплыли… а может даже и четыре… нет, все-таки три, огорченно поправился он, глядя, как прогибаются сходни под тяжелыми сапогами. Хоть Мурена и не знал конкретно этого человека, но зато чиновнику было преотлично известно — люди, в чей гардероб входят четыре пистолета в подвесных кобурах, абордажный палаш, два, нет, три кортика и… моряк был уже близко, и Щек прищурился, вглядываясь в серебристый отблеск на груди подошедшего… да, верно, медаль! И не какая-то побрякушка — «За Травемюр-те»! — так вот, эти люди корабли покупают очень редко. Зато продают частенько.

— Впервые пожаловали к нам, капитан…

— Впервые, точняк!

Мысленно чиновник поморщился речь моряка позволяла без труда определить меню его завтрака… особенно по части выпивки.

— Капитан Мэттон звать меня.

— Несказанно рад приветствовать вас в Марейне, капитан Мэттон, — Щек чуть наклонил голову. — Мы всегда рады, когда в нашу гавань заходят столь отважные люди… на таких прекрасных кораблях, как ваш…

— Точняк снова! — хохотнул капитан. — Посудина у меня теперь что надо. Прозывается… а, проклятье!

За спиной Мурены что-то ударилось о доски причала. Вернее, кто-то, подумал чиновник.

— «Вспыльчивый»!

Спиллеринг неторопливо развернулся.

— В самом деле?

Ирония, на взгляд чиновника, была вполне уместна учитывая, что на обшивке брига не далее как в трех футах от него все еще продолжали сиять начищенной медью буквы, которые любой мало-мальски знакомый с иторийской грамматикой мог сложить лишь в «Святое приношение». Кроме того, Щек Спиллеринг был весьма невысокого мнения о возможной роли женщин вообще, а уж на пиратском корабле в особенности. Даже в тех случаях, если упомянутые созданья облачаются в мужскую одежду и цепляют на пояс шпагу… … но отнюдь не в тех, запоздало додумал он, когда тебе в подбородок вдруг начинает упираться кинжал.

— Ты, кажется, сомневаешься в моих словах, а, кр-р-ра-савчик?

— Ы-ы-ы…

Сейчас Мурена весьма желал бы убедить свою неожиданную собеседницу в обратном но для этого требовалась хоть какая-то свобода маневра челюстью… а кинжал был очень острым.

— Да верит он тебе, верит! — прогудел сбоку капитан. — Правда ведь, хинк чиновник?

Кинжал исчез.

— Разумеется, я вам верю, — красный, словно вторая луна, Спиллеринг одернул мундир. — Но должен заметить, что угрозы в адрес находящегося при исполнении королевского слу…

Он осекся, с пронзительной ясностью осознав стоящей перед ним женщине в светло-коричневом, со следами поспешной штопки, мундире иторийского ка-лейтенанта сейчас хочется убивать. И не кого-нибудь, а именно его, Щекуазеля Фольта Спиллеринга, прозванного Муреной, портового чиновника второго-с-четвертью класса. Она хочет этого… и может… и ни многочисленный гарнизон ближайшие представители которого в виде двух солдат лениво перебрасывались картами в трех сотнях ярдов, ни орудия могучего форта его, Щека, спасти не смогут. По крайней мере, здесь и сейчас. Конечно, потом они зашевелятся и очень даже возможно, что бешеную бабу изловят, отволокут на эшафот и вздернут… но вот ей, похоже, на подобные соображения плевать. Один взмах и он свалится на доски причала, хрипя, отчаянно хватаясь за распоротое горло и чувствуя, как брызжет сквозь пальцы самая драгоценная на свете жидкость его кровь.

— Не возьму толк, о чем вы, хинк чиновник, речь ведете, — капитан подбросил на ладони непонятно как и откуда взявшийся небольшой холщовый мешочек. Раздавшееся мелодичное позвякивание разом вернуло Мурену обратно в реальность, однако еще несколько мгновений по гортани Щека блуждал вверх-вниз неприятный холодок.

— Угрозы-шмугрозы… Мы всего лишь мирные, гы, купцы, усе что полагается готовы оплатить честь по совести.

— Да-да, конечно…

— Вы тока скажите сколько?

— Р-разумеется…

Звенело серебро, несомненно Щек облизал враз пересохшие губы. В мешочке явно не меньше дюжины монет, а скорее больше. Даже не дукарии… даже войты или тинги…

Главное увести капитана подальше от этой сумасшедшей. А там уж Мурена как-нибудь сумеет растолковать, за что и сколько именно следует платить новоприбывшим в славный Марейн.

— Разумеется, повторил чиновник. У вас, конечно же, есть все необходимые бумаги, хинк капитан?

Судовые документы, декларация на груз…

— Тю! — удивился Мэттон. — А я думал, хватит одной бумаги, главной. Той, где Его Величество благословляет, значит, на каперский промысел. Дабы, значит, клятых ортодоксов без пощады и жалости… ну и все такое прочее.

— Вне всякого сомнения, хинк капитан, этот документ является наиглавнейшим из возможных, — не отрывая взгляд от мешочка с монетами, поспешно кивнул Щек. — Однако, как вы, несомненно, понимаете, здесь, на суше, дела ведутся немного иначе, чем в открытом море. Например…

— Ну вот чего! — неожиданно перебил его пират. — Разговор у нас, как я соображаю, выходит не короткий, стоять же под голым солнцем лично мне са-авсем неохота. Так что…

— Я как раз собирался обратить на это ваше внимание, хинк капитан, — соврал Спиллеринг, — и пригласить вас к моему столу… вон там, в начале причала, под пальмовым навесом. Разговор и в самом деле будет не очень краток, но зато, уверяю, это решит любые ваши проблемы по части необходимых бумаг.

— Ну эта… — капитан Мэттон оглянулся на корабль, будучи — как на миг почудилось Щеку — в легком замешательстве. — Ладно. Шарриеэль, остаешься за старшего. И… — пират, тяжело вздохнув, снял шляпу и старательно вытер шею и лоб куском когда-то белой материи, больше похожим на половину простыни, нежели на платок. — Я возьму с собой юнгу, а он пусть прихватит бутылку нашего трофея.

— Ясно, капитан!

— Трофея? — заинтересованно переспросил чиновник. — Вы захва… то есть, я хотел сказать, хинк капитан, приобрели корабль с иторийским вином? Это и есть ваш груз?

— В точку, приятель! Полный трюм зеленой и розовой кислятины. На мой вкус слабовато, но промочить глотку в жаркий денек сгодится. Правда, — оскалился Мэттон, — теперь к нему добавилось еще кое-что. Вернее, кое-кто, гы-гы. Две дюжины здоровых парней, самое то для плантаций.

— К сожалению, цены на рабов у нас в последнее время несколько упали.

— Да плевать, — капитан махнул рукой, — мне-то они достались, считай, за бесценок. Главное, сплавить их поскорее, потому как моим ребятишкам не терпится… Юнга! — развернувшись к бригу, взревел Мэттон. — Куда ты провалился, крысеныш?! Ждешь, пока я сдохну от жажды?

— Уже лечу, уже тут, капитан!

Сбежавший по сходням парнишка с виду отличался от своих марейнских погодков разве что большей чумазостью. Впрочем, Спиллеринг удостоил этого выходца из нижних миров или камбуза лишь мимолетным взглядом — куда большую часть внимания чиновника привлекла бутыль в руках у мальчишки. Прозрачное стекло, пузатая, горлышко характерной формы… нет, этого просто не может быть!

— Вот, капитан.

Щек сглотнул. Он с трудом верил своим глазам, но, похоже, происходящее все же было реальностью. И вид пиратского капитана, который жадно присосался к бутылке кантабрийского вина — предварительно прополоскав им рот и сплюнув добрых три-четыре глотка драгоценной жидкости на причал, — вовсе не был ужасным сном гурмана. Скорее речь шла о кошмаре наяву.

— Э-э-э… вы позволите, хинк капитан…

— А? Что, тож в глотке полный отлив? На, глотни.

Это действительно было розовое кантабрийское. Мурена безошибочно узнал вкус, едва жидкость коснулась языка, хотя и пробовал этот напиток полубогов лишь два раза в жизни — цена его была столь заоблачна, что скупой чиновник даже помыслить не мог о подобном транжирстве.

— И правда, — Щек закашлялся, делая вид, что поперхнулся, а на деле просто не желая выпускать бутыль из рук, — кисловато.

— Во-во, — поддакнул капитан, рывком выдирая емкость из пальцев чиновника, — глотку промочить в жару еще так-сяк, но против рома, буль-буль-буль, не катит.

Опустошенная бутылка сверкнула на солнце и шлепнулась в воду, едва не задев при этом крупную черную чайку. Спиллеринг отвернулся — глядеть, как, лениво покачиваясь на волнах, от него уплывает тинг-осьмушка, было слишком тяжелым испытанием для нервов чиновника.

— Так о чем бишь я, — нахмурился Мэттон. — Ах, да. Проблема с этими клятыми иторийцами в том, что мы не можем просто загнать их в трюм и оставить без присмотра. Они ж, гы, что не выпьют, то переколотят. Сплавить бы их куда-нибудь поскорее…

— Ужасно не хочется вас огорчать, хинк капитан, но боюсь, до выполнения ряда формальностей пленных…

Мурена замолчал и, прищурившись, взглянул на серую громаду форта. В отличие от хозяина городского рабария, старший хорунжий Тарк — это чиновнику было известно совершенно точно — далеко не всегда отличался щепетильностью… например, по части наличия у будущих постояльцев своей тюрьмы надлежащих документов. Тем паче что появление в военной тюрьме пленных иторийцев уж как-нибудь можно будет объяснить — в том весьма маловероятном случае, если кому-то эти объяснения потребуется давать.

А еще Спиллеринг ничуть не менее точно знал, что старший хорунжий Тарк является большим поклонником работ иторийских виноделов.

— Впрочем, — задумчиво произнес Мурена, — кажется, я нашел решение вашей проблемы, хинк Мэттон.

* * *

— Да-а-а, — гримаса, появившаяся на лице коменданта, наводила на мысль скорее о приступе удушья, нежели о наслаждении, — это и в самом деле оно!

— Хинк старший хорунжий, разве прежде я хоть однажды…

— Прежде ты не рассказывал мне столь невероятных баек! — рявкнул комендант.

— Но я…

— Молчать, ворона! — Тарк начал вновь наполнять бокал, но, долив примерно до середины, вдруг резко отставил бутылку в сторону — то ли в приступе скупости, то ли побоявшись расплескать ценный напиток дрожащей рукой. — Итак, повтори, чего нужно этому пиратскому отродью?

— Оставить в вашей замечательной тюрьме…

— У меня форт!

— Прошу прощения, на гауптвахте вашего замечательного форта две дюжины пленных иторийцев.

— И дает по бутылке за голову?

— Верно, а также продает вам два бочонка со скидкой, то есть, — наклонившись к коменданту, Мурена перешел на шепот, — по цене, которую, хинк старший хорунжий, язык не поворачивается назвать иначе как дармовой.

— Не поворачивается, — комендант принялся крутить четвертую — две первые были расстегнуты, на месте третьей виднелся пучок ниток — сверху пуговицу на камзоле. На всякий случай чиновник отступил на шаг — если собственные застежки Тарк откручивал в приступе задумчивости, то с пуговицами нижестоящих он проделывал эту же операцию совершенно сознательно.

— Маслом надо почаще dunstuх [Dunsta — первоначальное значение слова — дупло, однако в уличном сленге употребляется в ином, куда более грязном, смысле (ито-рийск.).] смазывать, тогда поворачиваться будет!

Периодически выдаваемые комендантом перлы нравились его собеседникам ничуть не больше, чем звуки его же смеха.

— Так вы согласны на сделку, хинк старший хорунжий? — произнес Мурена чуть более резко, чем позволял себе до этого.

— Погодь! — комендант мотнул головой. — Дай подумать.

— Подумайте. Только подумайте, — злорадно добавил Спиллеринг, — заодно и о том, что пиратскому капитану может надоесть торчать у ваших ворот. Под солнцем-то… Тарк, вы же не хуже меня знаете, что за нрав у этих людей.

— Молчать, ворона! — повторил комендант, но уже без прежней уверенности в голосе. — Подождет твой пират!

— Что ж…

Комендант марейнского форта, старший хорунжий Тарк озадаченно уставился на принесенную Муреной — и уже полупустую — винную бутылку.

Предложенная чиновником сделка казалась слишком уж неправдоподобно выгодной, чтобы не таить в себе подводных камней. Так, мелкое служебное нарушение — а если покопаться в ворохе уставов, инструкций, указаний и прочего бумажного хлама, коим он как комендант должен руководствоваться, то сто к одному, что там наверняка сыщется что-нибудь подходящее к случаю. Да, слишком уж мелко, это вам не торговля казенным порохом или — комендант вздрогнул — упаси святой Чебур кому-нибудь прознать, интрижка с… т-с-с, забыть-забыть-забыть!

Это с одного борта. А с другого — кроме губернаторского погреба, в Марейне розовое кантабрийское могло сыскаться разве что у двух-трех самых богатых купцов. И все эти хинки, возымей они желание повлиять на жизненный курс коменданта, без всякого труда могли бы проделать это, не нанося урон своим коллекциям.

Нет, для ловушки приманка была слишком жирной. Как ни крутил ее старший хорунжий перед внутренним оком, она упорно казалась ему именно тем, чем назвал ее Мурена — шальной неслыханной удачей, подарком Девы Моря. Дурак-пират, не знающий — пока еще не знающий — подлинной цены захваченному грузу. Редко, но бывает, коменданту доводилось, и не раз, слышать истории похлеще. И про выброшенные за борт тюки с непонятным порошком, который в лавке торговца пряностями стоил едва ли не дороже своего веса в золоте, и про купленное за бесценок дикарское ожерелье с крупными, но тусклыми камешками… оказавшимися на поверку необработанными изумрудами.

А подарки Девы Моря, как известно всем, нужно хватать — иначе обидчивая, как и все женщины, вершительница судеб отвернется, и тогда…

— Ну, пойдем, глянем на твоего пирата.

Вопреки опасениям чиновника, капитан Мэттон вовсе не казался особо страдающим от солнечных лучей. Пират, обняв очередную бутылку, восседал на раскладном стульчике, а перед ним стоял юнга, в одной руке державший зонт, а во второй — самодельный попугайский веер. На носилках около капитана ждали своей участи полная бутылок плетеная корзина и два бочонка.

Зрелище это, вполне достойное кисти придворного живописца падишаха, вызывало преисполненные завистью взгляды не только у сгрудившихся в десятке шагов пленных иторийцев и конвоировавших их пиратов, но и часовых из-за решетки. Еще бы — последние хоть и находились в тени, но веер и уж тем более вино вовсе не числились среди предусмотренных уставом караульной службы предметов. Упущение… крайне досадное с точки зрения низших чинов колониальных полков и гарнизонов.

Бдительность часовых, впрочем, оказалась вполне на уровне — по крайней мере, они расслышали шаги приближающегося коменданта и даже успели стать во фрунт.

— Ваша грозность, за…

— Как стоишь, вошь морская! — привычно рыкнул Тарк на вытянувшегося солдата.

— Виноват, ваша грозность!

— Открыть ворота, — приказал старший хорунжий и, обернувшись к Щеку, тоном ниже добавил: — Ну, заводи своих висельников. Поглядим.

Комендант злился, хоть и не мог отчетливо выявить причину охватившей его злобы. Скорее всего, в этом была виновна царившая во дворе форта духотища, в сравнении с которой прохладный сумрак его кабинета выглядел сущими Благословленными Землями. Проклятый климат… проклятый мундир, казавшийся сегодня раза в два тяжелее обычного — должно быть, из-за пропитавшего его до последней нитки пота. Проклятые иторийцы… старший хорунжий, скорчив гримасу, торопливо зашарил по карманам — широкая рубленая рана на плече второго в связке пленного успела изрядно загноиться, и шедший от нее тяжелый запах привлекал мух, но никак не людей, пробиваясь даже сквозь надушенный платок. Мерзость… и просто удивительно, что парень каким-то чудом ухитряется идти без посторонней помощи. А следующий в связке, высокий, светловолосый, с кое-как перевязанным боком, еще и ухитряется волочь носилки с бочонком. Силен… да и вообще эти пленные больше похожи на солдат, чем на экипаж торгаша, хоть в рекруты забривай!

— Товар и впрямь что надо, — пробурчал из-под платка Тарк. — Самое то для плантаций.

— И не только для плантаций, хинк комендант. Эти парни способны украсить собой любой полк, ведь в бою каждый из них стоит пятерых.

— А? Чего?

До сегодняшнего дня старший хорунжий Тарк не относил себя к числу тугодумов. Однако сейчас у него возникли серьезные проблемы с увязыванием насмешливо-уверенного тона и внешности измазанного сажей мальчишки-юнги в единое целое.

— Проблемы со слухом? — участливо спросил маленький наглец. — Я сказал, что в бою каждый из этих парней стоит пятерых. У вас в гарнизоне ведь как раз полтораста человек и есть, не так ли, хинк комендант?

— Что…

Договорить старший хорунжий не сумел — ему помешали. Юнга, все еще продолжая улыбаться, коротким, внешне даже и не очень сильным ударом рукоятью зонта разом выбил из легких коменданта весь имевшийся в них запас воздуха. Вдохнуть же снова Тарку не позволила обвившаяся вокруг его горла кандальная цепь.

— П-простите… — жалобно проблеял Щек Спиллеринг, глядя, как разом избавившиеся от оков «пленные» ловко расхватывают содержимое одного из бочонков — гарпунные самострелы. — Что вы-ы-ы делаете?

— А разве непонятно? — удивился юнга. — Захватываем форт.

— Н-но… это ведь невозможно!

— Разве? — приподнял бровь мальчишка.

Ответа чиновника он, впрочем, не получил, и причина тому была весьма уважительна — Спиллеринг, выпучив глаза, медленно завалился назад… и песок у его затылка начал темнеть.

— Похоже, вы проломили ему череп, мастер Мэттон. Старший канонир «Мстителя» безуспешно пытался изобразить нечто похожее на раскаянье.

— Вы ж знаете, м'тан, рука у меня тяжелая.

— Знаю, — подтвердил тан Диего Раскона.

Когда старший хорунжий Тарк очнулся, бой за его форт почти закончился. Собственно, боя как такового и не было. Четверо солдат во внутреннем дворе и десяток изнывающих от послеобеденной жары часовых на стенах были, пожалуй, больше готовы к схватке с демонами из нижних миров, чем с невесть как оказавшимися внутри форта иторийскими моргвар-дейцами. Абордажникам «Мстителя» за последние две недели довелось сначала выстроить из наполненных землей корзин точную копию форта, а затем от рассвета до заката упражняться в его штурме — и в сравнении с большей частью разыгрывавшихся Диего сценариев реальная задача оказалась вполне простенькой.

— Очнулись, хинк комендант?

Это голос мальчишки, вспомнил Тарк, и правда — открыв глаза, он увидел перед собой того самого юнгу, по-прежнему чумазого. Только вот рваные штаны каким-то чудом превратились в новехонькие темно-синие панталоны, стоптанные башмаки — в ботфорты, а болтавшийся сбоку матросский нож стал длиной в добрый ярд и обзавелся эфесом.

— Какого… — старший хорунжий хотел было потянуться к саднящему горлу — лишь затем, чтобы обнаружить свои руки надежно связанными за спиной. — Во имя Князя Ночи, что вы творите?

— Берем ваш форт.

— Что?!

— Собственно, — Диего неторопливо, словно не замечая оставляемых пальцами следов, натянул батистовую сорочку, — мы уже почти закончили сие занятие. Осталась только одна небольшая проблема… из красного кирпича.

— Ну да, — комендант хрипло рассмеялся. — Что, иторенский змееныш, твой коварный план дал осечку? Вы и ваши мерзавцы сумели пережать глотки часовым, но как только мои ребята поймут…

— И пока этого не случилось, — перебил коменданта Диего, — я предлагаю вам признать себя побежденным и отдать вашим людям приказ выйти из казармы… без оружия и поодиночке.

— Признать побежденным?! Ах ты, лживая…

Маленький тан терпеливо дождался момента, когда поток извергаемых комендантом ругательств сошел на нет.

— Жаль, — холодно произнес он. — Я надеялся, что у вас найдется хоть пара унций мозгов.

— Полижи у меня промеж ног!

— Брат Агероко!

— У нас все готово, мой тан, — отозвался монах.

— Действуйте!

— Твоя мать была… — старший хорунжий замолк, с ужасом глядя на бочонок… второй бочонок, подтаскиваемый давешним светловолосым иторийцем к двери казармы. Судя по вздувшимся мышцам, бочонок был тяжелый… а судя по вьющемуся из отверстия в крышке синеватому дымку…

— Эй, парни! Тут для вас подарок — доброе вино от нашего капитана! Держите крепче!

Сопроводив бочонок этими словами, моргвардеец захлопнул дверь, отскочил в сторону и упал, старательно прикрывая голову. Мгновение, другое… грохнуло так, что, казалось, содрогнулась не только казарма, но и скала под ногами коменданта. Длинные алые ленты вырвались из окон, дернулись вверх — словно в такт отчаянному многоголосому вою изнутри… и пропали. Затем грохнуло еще раз, слабее — это провалилась вниз часть крыши. Сквозь образовавшуюся дыру к безоблачному небу лениво потянулся дымок — пока еще светло-серый, но становящийся все гуще и чернее.

— Вы умеете летать? — неожиданно спросил Раскона. — Как летают птицы.

— Нет, — растерянно отозвался комендант. — А…

— Придется научиться, — спокойно сказал маленький тан. — И времени у вас на это совсем немного. Роаге, Нейс, тащите тана хорунжего на стену.

Летать как птица старший хорунжий и не попытался. Он просто вопил — все полтораста футов, отделявших парапет от поверхности моря. Правда, до поверхности Тарк не долетел. Совсем немного, каких-то два-три дюйма — но эти дюймы представляли собой подводную скалу, наготу которой не успел скрыть начавшийся прилив.

Поднявшийся следом за моргвардейцами Диего Раскона полет бывшего коменданта вниманием не удостоил — маленького тана куда больше занимало происходящее в гавани, где «Вспыльчивый» уже отошел от берега и сейчас как раз готовился к развороту. Миг, другой… белый с красным флаг исчез, сдернутый с топа одним сильным рывком — и почти сразу же налетевший бриз развернул тугой комок другого знамени. Алый костер на бело-голубом — боевой стяг королевского флота Итории.

Раскона улыбнулся — ка-лейтенант не смог отказать себе в удовольствии расхохотаться в лицо врагу. Что ж, возможно, это и к лучшему — чем больше глаз будут вглядываться в ненавистный символ, тем позднее кто-нибудь обратит свое внимание на радужный отблеск в кильватере брига.

— Батарея готова, м'тан!

— Подождите, мастер Мэттон, — Диего, прищурившись, вглядывался в кажущиеся игрушечно-хрупкими корабли. — Сначала пусть Гарсиа отыграет свою роль.

— Позволю заметить, м'тан! — канонир шумно откашлялся. — Правую часть гавани он по-любому не достает.

— А мы?

В голосе маленького тана явственно прозвучало сомнение. Хотя старший хорунжий не имел оснований жаловаться на слабость вверенного ему форта, большая часть доставшейся отряду Расконы мощи была для него бесполезна — тяжелые, способные насквозь простреливать гавань пушки караулили морской простор. Их перетаскивание требовало куда больше сил и времени, чем имелось в распоряжении Диего. По-иному обстояло дело лишь с полубатареей легких мортир, должных — согласно замыслу строителей крепости — служить угрозой тем, кто сумеет подобраться вплотную к стенам.

— Мы добьем до них, м'тан! — уверенно заявил Мэттон. — Усиленный заряд в довесок к высоте… мы их достанем — и тогда-то эти птенчики под черным флагом запляшут тартанеллу по-настоящему.

Хлопок, донесшийся со стороны гавани, был едва различим на слух — так же, как и взметнувшиеся над радужными пятнами языки пламени были почти незаметны на фоне солнечных бликов.

— Вот сейчас — пора!

Если пытаться искать подходящие аналогии, то можно сказать, что гавань Марейна сейчас весьма напоминала горящий бордель — как по характеру опасности, так и по реакции находящихся в порту на эту самую опасность. Пляшущий над волнами огонь сумели увидеть многие. Но увидеть — это всего лишь самая первая часть задачи, а вот сделать что-то, могущее уберечь корабль, большая часть экипажа которого в этот момент горланит песни в кабаках… кто-то пытался поднять якорь, кто-то жертвовал его Морскому Старцу вместе с цепью. А прилив был быстрее и первых и вторых — и сотни крохотных саламандр радостно вонзили огненные коготки в доски бортов.

Однако еще до того, как огненная полоса коснулась первой жертвы, со стороны форта донесся глухой рев и четыре темных шара, словно кометы, перечеркнули дымными хвостами небо над гаванью. Недолетом рванула водную гладь лишь одна бомба. Вторая — с оглушительным грохотом лопнула на мостовой, изрядно пробороздив осколками фасады окрестных зданий. Оставшиеся же убедительно доказали сразу двум капитанам, что безопасных мест в Марейне более не имеется.

— Брат Агероко, — с любопытством спросил тан Раскона, — вы когда-нибудь пытались спастись из горящего борделя?

— Сожалею, мой тан, — невозмутимо сказал монах, — но я никогда не убегал даже из негорящего борделя.

— Сожалеете?

— Ну, — брат Агероко искоса глянул на небо, — я допускаю мысль, что подобный опыт мог обогатить мою духовную составляющую. Чем-нибудь,

— Вот и мне, — вздохнул маленький тан, — не приходилось убегать из этих достопочтенных заведений. Увы, увы, увы. Мой скудный опыт побегов ограничен лишь несколькими спальнями… а это не совсем то.

— Не совсем то, мой тан?

— Любовникам знатной таны, — улыбнулся Диего, — как правило, давку в дверях организовать не удается… в силу своей одиночности… или просто малочисленности.

Впрочем, — после недолгого раздумья добавил маленький тан, — мне как-то довелось услышать историю о трех братьях…

— Так что же стало с тремя братьями? — осведомился монах полминуты спустя.

— Братьев на самом деле было четыре, — хмурясь, произнес Раскона. — А вот бомб в нашем последнем залпе всего три… почему-то.

— М'тан!

Сейчас мастер Мэттон имел куда больше прав претендовать на роль демона, чем Диего — после камбузного «грима». Старший канонир не просто был покрыт копотью от сапог до макушки, но и дымился.

— М'тан! Мортира…

— Разорвало? — быстро спросил маленький тан. — Потери?

— Один убит, один ранен… ну и контуженые. М'тан! — канонир покачнулся. — Если вы прикажете продолжать обстрел…

— Запрещаю! — невыразительно-ровным тоном произнес капитан «Мстителя». — Продолжать обстрел запрещаю. Брат Агероко…

— Я к раненому.

— Хорошо. Сержант Гин…

— Я здесь, мой тан!

— Нам нужно продержаться еще… — Раскона осекся… шагнул вперед, одновременно вскидывая дальновзор… и обернулся к сержанту, даже не пытаясь скрыть радостную улыбку.

— Нам не нужно держаться. Уходим прочь!

* * *

— Это моя вина, тан капитан, — покаянно вздохнул сержант Гин. — Я должен был озаботиться поисками казны.

— Ерунда, — Раскона пренебрежительно махнул рукой. — Главное, — голос маленького тана потеплел, — вы спасли корзину.

— Мой тан, я…

— Вы, — перебил сержанта Диего, — и ваши товарищи по возвращении будут представлены мной к «Искре отваги». А о деньгах не беспокойтесь. О деньгах стоит волноваться тому, кого мы ждем… точнее, — маленький тан привстал, — уже дождались. Ну-ка, парни, весла на воду — издалека видно, что наш гость не из тех, кто привык мочить ноги почем зря.

Тан Диего, разумеется, шутил — впрочем, спускавшийся к берегу человек в бирюзовом камзоле не только скорбной гримасой, но и всем видом старательно пытался проинформировать окружающих о нелюбви к морским прогулкам. К сожалению, сопровождавшая его женщина не только хотела отправиться в морской круиз, но и весьма желала видеть человека в камзоле своим спутником… и то и дело подтверждала это желание уколом шпаги — а десяток идущих следом «пиратов» отмечал каждый из этих уколов одобрительными возгласами.

— А вот и мы!

— Тана ги Торра, — радостно воскликнул маленький тан, — вы даже не представляете, как я рад снова видеть в добром здравии вас… и, разумеется, вашего друга.

— Нашего друга, — уточнила Интеко, подкрепив свои слова очередным уколом. — В шлюпку, красавчик, живо!

— Как все прошло?

— Легче легкого. Эти кретины, g'hanfo, носились, как стая безголовых куриц. Полгорода можно было украсть — и вторая половина так ничего бы и не заметила.

— Вы еще ответите за все это! — процедил бирюзовый камзол. — Я непременно добьюсь…

— Добьетесь-добьетесь, — перебил его Раскона. — Но — как-нибудь потом.

— Тысяча проклятых демонов! — скорбная гримаса исчезла, будто стертая взмахом губки. — А ты еще кто, Ночной Владыка тебя забери, такой?

Маленький тан приветственно взмахнул шляпой.

— Тан Диего Раскона к вашим услугам. Что до вас, мой друг, то рискну предположить, что вы — не кто иной, как губернатор Муффин.

— Раскона?! Диего Раскона?! Проклятье! Так вы не пират?!

— Я имею честь быть офицером королевского флота.

— Проклятье! — выдохнул губернатор, падая на скамью. — Иториец. А я-то думал… но вы, безумец! — неожиданно вскричал он, брызгая слюной. — Во имя вашего Великого Огня скажите, поведайте мне, зачем, ради чего вы все это затеяли?!

— Охотно, — кивнул Диего. — Видите ли, тан губернатор, некоторое время назад моих ушей достиг слух, гласящий, что вы созываете поклонников Черного Петуха… дабы сделать им одно взаимовыгодное предложение.

— Что за гнусная клевета…

— Не перебивайте! — строго произнес Раскона. — Предложение это касалось, главным образом, колонии моего короля Пунта-ги-Буррика, имевшей несчастье быть расположенной поблизости от вашего Марейна. Думаю, нет, я уверен, тан губернатор, вы совершенно не представляете, как прекрасна эта земля, какие чудесные люди населяют ее… и я решил, что этот пробел в ваших познаниях нуждается в срочном исправлении.

— В жизни не слыхал истории бредо… — услышав за спиной лязг выдвигаемой шпаги, Муффин оглянулся… встретился взглядом с Интеко.

— Однако, какого… — тоном ниже пробормотал он. — Предположим, все так и есть. И что? Неужели вы хоть на мгновение могли решить, что ваша безумная затея увенчается успехом?

Тан Диего Раскона удивленно приподнял бровь. Интеко Шарриэль ги Торра презрительно фыркнула. Моргвардейцы дружно заржали.

— Ритм держать, крабовы выблядки! — прикрикнул рулевой.

— Чему, чему вы смеетесь, недоумки? Сожгли дюжину пиратских посудин? Неужели вы не понимаете, что когда они настигнут вас, даже я не смогу…

— Настигнет, простите, кто? — спросил тан Диего.

— Погоня, болван, погоня!

— Погоня? — задумчиво повторил маленький тан. — Какая еще погоня?

— А ты протри глаза! — закричал губернатор. — И посмотри на пролив! Или ты думал, что устроенная тобой свалка горелых деревяшек перегородит его навечно?!

— Нет, ну что вы, — обиженно моргнул Раскона. — Я надеялся совсем на другое. Перекрыть пролив должен был ваш форт.

— Мой форт?

Муффин в замешательстве оглянулся на форт. Затем перевел взгляд обратно на Диего… и на сидящего рядом с ним брата Агероко, который, словно не замечая ничего вокруг, полностью сосредоточился на какой-то деревяшке… круглой, с прорезями. Просто деревяшке, которую монах вертел в руке — и вдруг сломал.

Позднее Интеко и Диего дружно упрекали монаха в неосторожности — а брат Агероко, в свою очередь, оправдывался тем, что знание истинных возможностей порохового погреба форта вообще-то входило в компетенцию Расконы. В любом случае все трое сходились на том, что увиденное ими в тот день зрелище было, пожалуй, одним из самых величественных в жизни — но вот расстояние до источника оного зрелища могло быть и побольше.

Что-то большое и тяжелое — двое моргвардейцев уверяли, что это была пушка вкупе с лафетом — шлепнулось в двух десятках футов от их шлюпки. Второй повезло еще меньше — приводнившийся рядом валун лишил ее половины весел, а поднятый им фонтан залил шлюпку. Более мелкие камни вперемешку с горящими обломками падали везде — море выглядело, словно шел тропический ливень.

Сила взрыва ужасала. Однако взглянув на пролив, тан Диего в первый момент решил, что именно эта сила нарушила его расчет — основная масса обломков была отброшена слишком далеко, и находившаяся практически под фортом двухмачтовая бригантина почти не пострадала.

Еще мигом позже часть послужившей основанием для форта скалы вначале медленно, а затем все быстрее и быстрее заскользила вниз… и рухнула на бригантину точнехонько на грот-мачту, перерубив корабль с той же легкостью, как топор — гнилое полено. Столб воды и грязной пены взмыл вверх — а когда он осел, на поверхности виднелись лишь верхушки мачт.

— Похоже на вулкан, не так ли? — заметил Раскона. — В Пунта-ги-Буррика есть несколько действующих вулканов, например, Эякуяль. У вас будет замечательная возможность познакомиться с ними, губернатор — благодаря вашей «удачной» идее.

— Возможно, — губернатор тоскливо глядел на причудливо изогнутую серую колонну, основанием которой служили руины форта. — Сейчас, правда, моя идея не кажется мне удачной.

— Полагаю, — усмехнулся маленький тан, — генерал-капитан Наваго будет весьма рад услышать от вас эти слова.

— Вы отвезете меня в Сулитаяче? И что меня там ждет? Костер?

— Отчего же. Тан генерал-капитан, сколько мне известно, человек не мстительный, а, — Диего выдержал паузу, — а жадный. Он скорее предпочтет устроить кровопускание вашему кошельку, нежели вам.

Губернатор тяжело вздохнул.

— Если бы вы только знали, чего стоило мне добиться этого назначения…

— Я имею некоторое представление о цене вашей должности, — мягко сказал Раскона. — И потому вполне могу понять желание как можно скорее компенсировать этот урон… к примеру, отправив поклонников Черного Петуха в набеги на иторийскую колонию. А теперь правитель этой колонии возместит свой ущерб от пиратских набегов за ваш счет. Что-то в этом есть, не находите?

— Ваша ирония не уступает в остроте шпаге, — мрачно отозвался губернатор.

— Что ж… — добавил он после недолгой задумчивости, — удары судьбы, как учит нас великий Лакриций, достойно встречать с высоко поднятой головой. Я вижу, у вас в корзине…

Маленький тан разом перестал улыбаться.

— Не дам ни капли! — твердо сказал он. — Ваша проклятая затея, губернатор Муффин, и так обошлась дорого… для моего любимого вина!

МАГИЧЕСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Генри Лайон Олди
Захребетник

Глаз за глаз. Зуб за зуб. Сколько дашь, столько и вернется. Добром за добро, злом за зло. Воздалось по заслугам. Баш на баш. И так далее. Что-то в этой общепринятой системе счисления мне всегда казалось неестественным. Хотя я так и не смог определиться, что именно…

Из записей Нихона Седовласца

CAPUT I,

в котором плещут волны и цветут дикие абрикосы, кричат чайки и торговцы, врачуются душевные раны и затеваются случайные знакомства, а также выясняется, что от вкуса халвы до звона клинков — девять с половиной шагов по прямой


Солнце сияло. Море шумело. Бульвар Джудж-ан-Маджудж кипел жизнью.

— Фисташки! Жареные фисташки!

— Шербет! Вкусней поцелуя красавицы! Гуще крови героя! Дешевле чужого горя! Налетай, наливай…

— Аи, кебаб! Вай, кебаб!

— Дай кебаб!

— Сувениры! На память! На добрую память, на вечную память!..

— Перстни с джиннами! Лампы с джиннами! Кому город разрушить? Кому дворец построить? Кому в Дангопею слетать?

— Халва! Идешь мимо, уже сладко…

— Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Отправляйтесь с Кей-Кубадом Бывалым в хадж по достопримечательностям! Дворец султана Цимаха! Руины Жженого Покляпца! Собрание мумий Бей-лер-бея! Кто не видел, зря жизнь прожил!

— И вот этот кисломордый иблис, чья душа — потемки, чье сердце — омут смердящий, а руки подобны крючьям могильщика, и говорит мне скверным голосом: «Душенька, если вы согласитесь выйти за меня замуж, я буду счастливейшим человеком в мире…»

— А ты?

— А что я? Замуж-то хочется…

На Востоке, как на Востоке, особенно в Бадандене. А уж если не спеша идти по знаменитому бульвару Джудж-ан-Маджудж, спускаясь к морю… Право слово, уважаемые, ничего в мире восточней не найдешь, хоть сто лет скачи в нужном направлении. Только зря время потратите.

Судите сами!

Родинки на щеках красавиц здесь похожи исключительно на комочки амбры. Тюрбаны на лысинах мудрецов возвышаются, как кипарисы в предгорьях ад-Самум. Доблесть воинов вопиет к небу, нега гаремов стелется ароматным дымом кальяна; любопытство приезжих расцветает алой розой в райском саду. Юноши в Бадандене стройны, как лалангское копье, мальчики прекрасны, как песнь соловья, а зрелые мужи рассудительны, как целый диван визирей, брошенных в зиндан за головотяпство.

О халве уже можно не говорить.

— Халва! Ореховая!

— Халва-а-а! Фисташковая!

— Подсолнечная!

— Морковная!

— С кунжутом! С сабзой!

— По усам течет, сердце радуется… — … ва-а-а-а!

В кипении страстей, в облаке ароматов, под вопли торговцев и сплетни отдыхающих по бульвару шел молодой человек в камзоле цвета корицы, изящный и задумчивый. Дамы всех возрастов, пригодных для легкого флирта или любви до гроба, провожали его взглядами, за которые иной ловелас пожертвовал бы фамильным состоянием.

Но объект дамского интереса шел дальше.

Молодому человеку было слегка за двадцать, и он полагал себя циником.

Циником в такие годы становятся, потерпев крах в романтическом увлечении, растратив казенные деньги или разочаровавшись в идеалах. Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо — а именно так звали нашего молодого человека — приник к утешительным сосцам цинизма в связи с третьим вариантом.

Еще недавно у него имелись идеалы.

Дивные и возвышенные.

И вот они рухнули, столкнувшись с действительностью.

Едва оправившись от ран, в частности от перелома челюсти (увы, чаще всего идеалы, рушась, дают идеалисту по зубам!), он порвал с былыми соратниками, о чем уведомил их в письменной форме, ждал вызова на дуэль, не дождался, сутки выбирал между веревкой и ядом, не выбрал, купил себе два камзола, черный с серебром и цвета корицы, с золочеными крючками, и, наконец, спросил совета у горячо любимого дедушки: «Как быть дальше?»

Дед, Эрнест Ривердейл, граф ле Бреттэн, который принимал живейшее участие в судьбе любимого внука и немало поспособствовал обрушению идеалов, в совете не отказал. Курорт, сказал дед, запой и любовница. Любовниц лучше две: молоденькую для куражу и зрелую для престижа. Еще лучше три, но тогда весь отдых пойдет грифону под хвост.

— Но куда мне поехать?

Выбор курорта для молодого человека оказался много сложней выбора между веревкой и ядом.

— Езжай в Баданден, Джеймс. Там, где солнце кипит в крови, душа врачуется сама собой.

Патриарх семьи хотел добавить, что в двадцать четыре года новые крылья у души отрастают быстрее, нежели хвост у ящерицы, но улыбнулся и промолчал. Он был мудрым человеком, Эрнест Ривердейл, мудрым, а главное — деликатным.

Редкое качество для близкого родственника.

А для родственника преклонных годов — редкое вдвойне.

* * *

Дед оказался прав. Если по дороге из Реттии к границам Баданденской тирании Джеймс занимался самоедством и полагал, что жизнь кончена, то, уже проезжая над бухтой Абу-ль-Фаварис, молодой человек получил приглашение от усача-бахадура, героя Шейбубской баталии, разделить со «львами пустыни» казан плова. Здесь, в чудесном уголке природы, для военачальников, раненных в битвах за отчизну, указом тирана Салима ибн-Салима XXVI был обустроен парадайз с казенными красавицами и юными виночерпиями.

Ветераны же, кейфуя, маялись неудовлетворенным чувством гостеприимства.

Казан плова растянулся на неделю. Казенные красавицы обласкали гостя в полной мере, не взяв ни гроша. Завет деда о лечебном запое воплотился в жизнь с лихвой. И дальше Джеймс поехал изрядно утешенный, прославляя достоинства курорта в чеканных бейтах, принятых меж львами пустыни. Ко львам он с недавних пор стал причислять и себя тоже.

Голова болела, рифма хромала, зато в сердце царила весна.

Добравшись до Бадандена, он остановился в пансионате Ахмета Гюльнари. Цены за постой оказались умеренны, а радушие хозяина и расторопность прислуги — выше всяких похвал. Так не бывает, говорил здравый смысл. Что ж, значит, это чудо, отвечал Джеймс. Разве после всех мытарств я не заслужил маленького чуда?

Скептически фыркнув, здравый смысл уступил место здоровому сибаритству.

Жизнь стала определенно налаживаться. С любовницами Джеймс решил повременить, утомлен бурной неделей в бухте Абу-ль-Фаварис. Он бездельничал, спал до обеда, фланировал по бульвару в те часы, когда солнце милосердно к приезжим; принимал целебные грязевые ванны, затевал разговоры с незнакомыми людьми, болтая о пустяках и прихлебывая красное вино из глиняных чаш; раскланивался с привлекательными девицами и делал заметки на будущее.

Короче, с пользой тратил часы досуга.

Трижды в день он ел люля-кебаб, завернутый в тончайшую лепешку, шиш-кебаб на вертеле, политый кислым молоком, джуджа-кебаб из цыпленка, жаренного над углями из можжевельника, и «черную» похлебку на бараньей крови с кардамоном. В перерывах между этими трапезами он ел в разумном количестве нугу, рахат-лукум, козинаки и, разумеется, халву.

О, халва!

Возникало опасение, что новые камзолы придется распускать в талии.

Один раз он заглянул в публичный диспутарий, где насладился спором тридцати улемов в полосатых халатах с тридцатью улемами в халатах из кашемира, расшитых шелком. Спор мудрецов шел о разнице между великим и низменным, как мнимой величине, и закончился общей дракой. Джеймс получил огромное удовольствие, разнимая улемов. Один из них, самый образованный, а может быть, самый буйный, оборвал ему с камзола цвета корицы один золоченый крючок.

Потом, остыв, мудрец извинился, достал иголку с ниткой и пришил крючок собственноручно. Да так, что любой портной обзавидовался бы.

После визита в диспутарий Джеймс почувствовал себя созревшим для горних высот мудрости. Заводя разговоры под красное винцо, он оставил пустяки, не заслуживающие доброй драки, и принялся обсуждать вещи возвышенные, можно сказать — философские. Нет истинной дружбы на земле. Добро и зло — яркие погремушки для наивных идиотов. После меня хоть потоп. Живи сегодняшним днем. Все женщины… Ну хорошо, не все. Вы, сударыня, счастливое исключение.

Но в целом-то вы со мной согласны?

С ним соглашались.

Или спорили, что, в сущности, лишь увеличивало количество мудрости на земле.

Похоже, не только у Джеймса Ривердейла недавно рухнули идеалы. На бульваре Джудж-ан-Маджудж хватало скороспелых циников, случайных мизантропов и взрослых, опытных, славно поживших на белом свете людей от пятнадцати до двадцати пяти лет, которым прописали лечение курортом.

— Хаммам! Банный день! Парим, моем! Чешем пятки, вправляем мослы…

— Пеналы! Каламы! Чернильницы!

— Кому древний артефакт? Из Жженого Покляпца?! Из Цветущей Пустыни?!

— Халва!

— Публичные казни! Все на площадь Чистосердечного Раскаяния!

— И вот эта пери, чьи бедра — кучи песка, а стан подобен гибкой иве, покачиваясь и смущая умы, говорит мне голосом, подобным свирели: «Пять дхармов, ишачок, и стели коврик хоть здесь…»

— А ты?

— А что я? Постелил…

— Халва-а-а-а-а!

— Рустенские клинки! Лалангские копья! Сами колют, сами рубят!

От разносчика халвы до наемного зазывалы, что драл глотку перед оружейной лавкой, было ровно девять с половиной шагов. Это если идти по прямой. Зачем Джеймс считал шаги — неизвестно. И зачем решил зайти к оружейнику, тоже осталось загадкой; в первую очередь для него самого. Покупать копье, которое, согласно рекламациям, само колет — орехи, что ли? — он не собирался.

Любому копью-самоколу Джеймс Ривердейл предпочитал рапиру в правой руке и дагу в левой. Но отпрыск семьи, поколение за поколением рождавшей учителей фехтования, сам отменный боец, любимец маэстро Франтишека Челлини, прошедший полный курс воинской гипноконвертации в хомобестиарии храма Шестирукого Кри; человек оружия до мозга костей…

Странно, что он не явился в эту лавку сразу по приезде в Баданден.

Должно быть, цветущие абрикосы отвлекли.

Наличие зазывалы наводило на грустные размышления. Хороший клинок не требует, чтобы про него орали на весь бульвар. Настоящий булат из Рустена любит тишину, потому что, как правило, провозится контрабандой. Но, шагнув за порог и окинув взглядом стойки с товаром, предназначенным для нанесения ран разной степени тяжести, Джеймс понял: все не так уж плохо.

Вполне славные крисы из Мальтана.

Можно кое-что подобрать из стилетов.

Копья — дерьмо.

Раздолье для любителей ятаганов.

Рустенские сабли — подделка.

Есть приличные бретты с чашкой в «пол-яйца».

В глубине лавки хозяин, бойкий толстячок, обсуждал с клиентом достоинства охотничьей шпаги. Клиенту нравился длинный и прочный клинок, расширявшийся к острию на манер лопаточки. И рукоять нравилась. Но поперечная чека, вставленная в отверстие лопаточки, ему казалась недостаточно надежной.

Хозяин же уверял, что чека несокрушима, как Овал Небес.

— Слона удержит! Дракона!

— Так уж и дракона… — сомневался клиент.

— Левиафана!

Охотничья шпага мало заинтересовала Джеймса. Такие в Реттии называли «свинскими мечами», и ходили с ними не на слона, и уж тем более не на дракона, а на дикого кабана.

Должно быть, клиент — страстный любитель кабаньей печенки…

Он повертел в руках тяжелый палаш-зульфикар с раздвоенным острием и вернул обратно на стойку. Палаш не вдохновил, несмотря на экзотичность «жала». Разочаровал и легкий фламберж с волнистым лезвием — главным образом, ценой. Метнув в мишень три кинжала бахарской работы, один за другим, Джеймс состроил кислую мину.

И наконец взял ту бретту, на которую положил глаз еще при входе.

«Никогда не стоит явно демонстрировать свой интерес, — учил его дед. — Кто бы на тебя ни смотрел, в открытую или исподтишка, враг или торговец, оставайся невозмутим. Впрочем, дорогой внук, не в коня корм. Это понимаешь только с годами…»

Джеймс тайком улыбнулся.

Мы, циники, и в молодости бесстрастны, как скала.

Он сделал пару пробных выпадов, глубоких и нарочито медлительных. Взял ряд небрежных парадов: приму, терцию, круговую секунду. Со стороны могло показаться, что молодого человека атакуют шквалом секущих ударов. Завершилась серия уклонением одновременно с глубочайшим passado sotto, при котором левая рука оперлась о пол.

Получилось недурно.

Очень длинный и тяжелый клинок бретты позволял на рипосте удачно сыграть корпусом, выдергивая оружие в другую плоскость.

— Не ахти, — сказали за спиной.

Не оборачиваясь, Джеймс повторил всю серию, от первого выпада до завершающего рипоста с passado sotto. На этот раз он в финале довел дело до крайности, буквально стелясь над землей и далеко отставив назад левую ногу.

Острие бретты ударило в опору стойки с кинжалами.

— И тем не менее, — сказали за спиной. — Я не о вас, сударь. Вы чудесно владеете клинком. Но эта бретта слишком тяжела для таких игр. Есть риск получить по голове. Или по руке. Скорость — великое дело.

— Возможно, я получу по голове, — спокойно ответил Джеймс. — А возможно, кое-кто получит славный укол в локоть. Или ладонь доброй стали в правый бок. На вашем месте я бы не был столь категоричен…

И повернулся к незваному советчику.

* * *

Разумеется, это был не хозяин лавки.

Хозяин бы себе никогда не позволил фамильярности.

Это был клиент.

В определенной степени, выражаясь слогом трубадуров, Джеймс смотрел в зеркало. Любитель «свинских мечей» оказался с ним одного роста. И сложен был примерно так же: сухой, гибкий, подвижный. «Звоночек», шутил дедушка Эрнест, находясь в добром расположении духа.

Одевался клиент не по баданденской — скорее по южно-анхуэсской моде. Хубон на волосяной подкладке, формой напоминающий доспехи; широкие, туго простеганные штаны до колен. На плечи «охотник», как молча прозвал его Джеймс, набросил короткий плащ. Голову венчала шляпа с узкими полями.

Но что касается лица, то зеркало оказалось кривым.

Лицо под шляпой подходило скорее бюргеру-пивовару, мало гармонируя с телосложением записного дуэлиста. Брюзгливый рот, одутловатые щеки. Мешки под глазами. На висках — косые залысины; на затылке волосы собраны в щеголеватый пучок — черно-серебряный, как первый из двух новых камзолов Джеймса. Рябые щеки — последствия оспы или кожной болезни. Шрамик на левой скуле: звезда о семи лучах. Под кустистыми бровями, спрятавшись в норы глазниц, блестели две вишни — влажные, очень темные.

И орлиный нос с нервными ноздрями.

Раньше, беседуя с хозяином, «охотник» стоял к Джеймсу спиной. Молодой человек не мог видеть его лица. Разве что мельком, когда «охотник» слегка поворачивал голову, изучая приглянувшееся оружие. И все равно казалось, что у него было другое, более подходящее лицо.

А это ему приспособили от случайного чужака, на скорую руку.

Потехи ради.

«Что за дурацкие мысли?!» — одернул себя Джеймс. В самом деле, для выпускника хомобестиария Шестирукого Кри, человека, одной из трех боевых ипостасей которого был гнолль-псоглавец, он мыслил слишком косно. Если ты видел человеческие лица у птиц, львов и козлов или бычью морду над мощными плечами богатыря, как у Иржека Чапы, добродушнейшего борца-минотавра, с кем ты выпил после занятий немало сладкого мускателя…

— Желаете попробовать?

В словах Джеймса крылся вызов.

Хозяин лавки благоразумно исчез без промедления. К чему мешать благородным господам делиться друг с другом секретами искусства? Видимо, он сталкивался с подобными случаями не в первый раз. А иногда даже имел от. этого кое-какую выгоду.

Но недоверчивый собеседник вдруг улыбнулся, разом сняв напряженность ситуации. Когда рябой улыбался, лицо его становилось гораздо симпатичней, прямо-таки лучась обаянием.

— Я не хотел вас обидеть, сударь. Простите, если мой комментарий показался вам оскорбительным. Конечно же, я хочу попробовать. Только, умоляю вас, давайте помедленнее… Мне хотелось бы вникнуть в суть приема, а не провоцировать ссору. Полагаю, вы тоже не сторонник рейнконтра?

Джеймс кивнул, оттаивая. Рейнконтром в школах фехтования называли бой без правил.

— Эй, хозяин! — рябой огляделся. — Дай-ка нам пару шелковых пуговиц!

— Зачем? — поморщился Джеймс.

Он не был поклонником пуговиц, обтянутых шелком — их надевали на острия шпаг во время учебных поединков.

— Смею надеяться, сударь, мы с вами достаточно опытны?

В качестве согласия рябой обнажил шпагу, висевшую у него на поясе, и отсалютовал Джеймсу. В ответ молодой человек приветствовал «охотника» бреттой, которую до сих пор держал в руке — и без предупреждений перешел к действиям, двигаясь с демонстративной неторопливостью.

Финтом в кварту он вынудил соперника сделать шаг назад. Затем, притворившись, что замешкался с продолжением, спровоцировал серию ответных ударов, коротких и быстрых, наносись они в настоящем, а не договорном бою. Этой атаке, в которой чувствовалась школа, Джеймс противопоставил ряд академически четких, выверенных, что называется, «до ногтя» парадов. И в тот миг, когда звон клинков достиг апогея — так опытный дирижер сердцем чувствует нарастающее крещендо оркестра — молодой человек провел требуемый passado sotto.

Не очень глубокий, но вполне достаточный.

Кончик бретты легонько тронул локоть «охотника».

— Туше!

— Блестяще! Признаюсь, я был не вполне прав, споря с вами…

Похвала, скажем честно, приятна даже самым прожженным циникам. Джеймс подумал, что ошибся с первоначальной оценкой рябого. Вне сомнений, достойный сударь. Весьма достойный.

И готов признать ошибку вслух, что есть признак благородства.

— Еще раз?

— Конечно! Что вы скажете, если я…

Рябой попробовал в конце серии достать клинком голову уклоняющегося Джеймса — и не достал. Вместо этого длинная бретта еле слышно уколола его в правый бок. Войди рапира всерьез, у «охотника» возник бы повод опасаться за свою драгоценную печень.

— Превосходно!

— Вы мне льстите…

— Ничуть! Позвольте, я рискну повторить вслед за вами…

Джеймс кивнул и поменялся с «охотником» ролями, перейдя в атаку. Парады рябого выглядели более чем прилично; правда, им недоставало блеска. Повторяя passado sotto, рябой применил тот самый глубочайший вариант с опорой левой рукой об пол. Вышло неплохо, но в последний момент задняя нога «охотника» чуть поехала.

Удерживая равновесие, рябой больше, чем следовало бы, наклонился вперед. Выпад получился длиннее задуманного, и острие шпаги разорвало ткань камзола на боку Джеймса Ривердейла.

Камзола цвета корицы, с золочеными крючками.

Боли Джеймс не почувствовал. Царапина, поводом для которой явилась неловкость рябого, вряд ли была опасна. Вместо раздражения — камзол-то жаль, как ни крути! — в сердце закралось горделивое удовлетворение. Прием-то вы, сударь, повторили, но сами видите — в руках мастера и палка гору насквозь проткнет, а подмастерью вели от пола отжиматься, он и лоб всмятку…

— Ах! До чего я неловок! Сударь, молю вас…

Рябой рассыпался в извинениях.

Выглядел он трогательно: испуган, взволнован, готов на все, лишь бы раненый не счел его ошибку намеренной провокацией. От денежной компенсации Джеймс отказался, несмотря на то, что рябой настаивал; предложение оплатить лекаря также отклонил. Царапина сразу перестала кровоточить, не испачкав ткани. А камзол, как выяснилось при внимательном осмотре, вполне мог обойтись ниткой, иголкой и незамысловатыми услугами портного.

За удовольствие надо платить.

Мы, циники, это знаем.

Дырка в камзоле и оцарапанный бок — невелика плата за радость скрестить клинки с достойным человеком. Вы, сударь, так и понимайте: обиды не держу, вполне доволен, извинения принял. Рекомендую добиться, чтобы кисть и локоть руки шли вниз одновременно. Да, совершенно верно. Еще поработайте с ногами, следя, чтоб вас не поймали на укол с оппозицией. И будете неподражаемы.

Разрешите откланяться?

Бретту Джеймс раздумал брать. Все-таки тяжеловата. Впрочем, если в день отъезда из Бадандена останутся лишние деньги, а хозяин лавки не найдет бретте другого покупателя…

Размышляя таким образом, он вышел на бульвар, прошел девять с половиной шагов от входа в оружейную лавку до разносчика халвы, затем еще двадцать четыре шага к чайхане «Под небом голубым» — где сел за ближайший столик и вскоре отдал должное люля-кебабу, завернутому в тончайшую лепешку, шиш-кебабу на вертеле, политому кислым молоком, джуджа-кебабу из цыпленка, жаренного над углями из можжевельника, и «черной» похлебке на бараньей крови с кардамоном.

В качестве десерта он взял нугу, рахат-лукум, козинаки и, разумеется, халву.

В разумном количестве.

А потом спросил у чайханщика:

— Уважаемый, где можно найти поблизости хорошего портного?

CAPUT II,

в котором все остается по-прежнему: плеск волн и цветение абрикосов, крики чаек и торговцев, но от угла улицы до звона клинков на этот раз — сто двадцать четыре шага по прямой, а дальше — как кому повезет…

— Кальян в девятый номер!

— Лепестки роз для омовения! Номер восемнадцать!

— Слепого массажиста Назира — к даме из номера три!

— Кофий госпоже Вивиан! Живо!

— Сменить шторы в тридцать девятом!

— Принять вещи у солнцеподобного гостя! Эй, гулям!

— Не трудитесь, Ахмет. Мой багаж не нуждается в носильщике…

В свое время, еще только приехав для обучения в храм Шестирукого Кри, Джеймс всерьез полагал, что Кристобальд Скуна, основатель храма, шестирук на самом деле. И был очень удивлен, вручая магу письмо от деда и обнаружив, что прославленный гипнот-конверрер — такой же, как все, а шестирукость — лишь художественный образ.

Зато в Бадандене, дивясь расторопности Ахмета, он ни капельки бы не изумился шестирукости, восьминогости и двуязычию содержателя пансионата. Пожалуй, Ахмет мог бы сказать без тени преувеличения:

«Пансионат — это я!»

Сейчас Ахмет, не переставая сыпать приказами направо и налево, регистрировал в книге чету новых гостей, судя по всему, мужа и жену. Двор вокруг них кишел жизнью — бурной, но достаточно тихой, чтобы не обеспокоить тех постояльцев, кто до сих пор наслаждался сном.

Как это получалось, Джеймс не знал. И знать не хотел. Изнанка любого искусства малопривлекательна, в отличие от фасада.

Одеты новые гости были по-реттийски. Сперва Джеймс решил, что перед ним — не слишком богатый аристократ с супругой. Гость, мужчина вдвое старше Джеймса, отличался элегантностью костюма и изысканностью манер. Дорожный парик до плеч, бородка клинышком разделена посередине седой прядью; в правой руке — черная трость с набалдашником в виде пучка медных гвоздей.

При шпаге, он тем не менее не производил впечатление человека, часто обнажающего клинок. Но ироничный прищур и твердость взгляда ясно говорили: этого господина лучше не задевать.

Себе дороже выйдет.

А если какому-нибудь забияке оказалось бы мало указанных примет, то наглеца остановил бы багаж гостя. Груда чемоданов, баулов, шляпных коробок и саквояжей семенила на паучьих ножках вслед за владельцем, хищно клацая замками — и безусловно кинулась бы с отвагой его защищать, нуждайся маг в помощи.

Жену мага Джеймс не запомнил. Недостойно дворянина пялиться на даму, словно уличный зевака. Ну, рыженькая, средних лет. Фигурка пышная, но с талией. На любителя. Наверное, провинциалка, сумевшая посредством брака перебраться в столицу. Тоже магичка?

Вряд ли.

Слишком простовата на вид.

Оставив Ахмета размещать новоприбывших со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами, он покинул двор пансионата. Миновал коновязь — точнее, верблюдовязь, если судить по количеству горбатых великанов, меланхолично жующих жвачку. Подмигнул хорошенькой служаночке, несущей полный кувшин так, чтобы подчеркнуть крутизну бедра; в ответ получил игривую улыбку…

И пошел отдыхать дальше.

Отдых, положа руку на сердце — занятие чрезвычайно утомительное. Иной предпочтет суровую долю круглосуточного лесоруба, лишь бы не прилечь на тахту в окружении невольниц И сладкозвучных чангиров. На тахту, судари вы мои, раз ляжешь, два ляжешь, и не встанешь, и лес рубить не захочешь; смотришь, а жизнь пролетела мимо.

Так и провалялся все бытие напролет, сунув розу за ухо.

Ни тебе соленого пота, ни пальца, в спешке отрубленного «Топором, ни попреков жены, ни плача малых деток, ни болей в спине, ни бессонницы, ни сведения вертких концов с концами, ни честной нищеты в старости, ни общей могилы, залитой Известью…

Ужас!

А что поделаешь?! — иногда приходится и отдыхать, чтоб его…

Вот и Джеймс Ривердейл со всей ответственностью ринулся в душистую купель кейфа. Затесавшись в толпу ценителей у здания суда, около часа любовался вертящимся дервишем. Когда Джеймс подошел, дервиш уже вертелся; когда уходил, дервиш еще вертелся. Похоже, до единения с Абсолютом дервишу оставалось лет двадцать. Полы одеяний святого человека кружились с механической равномерностью, шапка из войлока стояла столбом.

На шапке сидел голубь и чистил клювом перья.

Кое-кто из зрителей от зрелища начал впадать в гипнотический транс, рассказывая соседям стыдные истории из своего детства и умоляя простить грехи. Таких били палками и гнали прочь.

С веранды духана «Слезы гуля» Джеймс некоторое время глазел на дворец Салима I, в юности — погонщика мулов, в старости — сотрясателя Вселенной и основоположника баданденской тирании. Дворец в этом году начали реставрировать, и на стенах копошились люди с инструментами.

Толку от их действий на первый взгляд не наблюдалось.

Вняв рекомендациям говорливого духанщика, он изменил обычным правилам и вместо кебабов угостился пловом с зернышками граната, жареной требухой и огненно-острой кюфтой с горохом. Трапезу Джеймс запивал ледяным джаджиком — кислым молоком, заранее подсоленным, куда повар мелко накрошил огурцы, чеснок, фенхель, чабрец и мяту.

Затем растянулся на ковре, покрывавшем нары, и два часа дремал.

Снились воинские подвиги.

Много.

Проснувшись, он спустился к набережной, где царствовал старик-макамбер, рассказчик плутовских баек-макам. Вокруг старца ахали и смеялись слушатели, большей частью приезжие.

— Опрокинул я чашу дремоты, ехал я по горам и болотам, на ките плыл по морю, на орле парил в небе, — трещал макамбер, не переставая, — почерневший от горя, весь в заботах о хлебе…

Джеймс не без удовольствия выслушал историю о хитроумном воре и трех красавицах, о хитроумном воре и хлебопеке, о султане Цимахе и хитроумном воре, а также о восьми хитроумных ворах, хваставшихся своими подвигами в темнице. В конце последней макамы он поймал за руку юного карманника, судя по внешности, внука макамбера, насладился его мольбами, зарифмованными в стиле «лубья», и отпустил.

Слушатели рукоплескали его доброте.

А старец-рассказчик сочинил экспромт о хитроумном воре и благородном герое.

Настал вечер. Серебряный шейх-месяц всплыл над Баданденом, в окружении верных мюридов-звезд. Аромат цветов, усилившись к ночи, щекотал ноздри. Фонарщики с шестами бегали от одного фонаря к другому; разносчики халвы сипели сорванными голосами, продавая остатки товара.

На площади Чистосердечного Раскаяния вокруг эшафота, где днем совершались публичные казни, дети водили хороводы.

Спустившись в портовую часть города, Джеймс посетил харчевню «Осел и роза», за которой водилась дурная слава. Там он плотно поужинал, втайне ожидая приключений, не дождался — и направил стопы в квартал Шелковых Ресниц, в салон Бербери-ханум.

* * *

На подходах к кварталу бродили ночные сторожа с колотушками, маракасами и кастаньетами, производя дикий шум. Каждые две минуты они возвещали басом, которому позавидовал бы озабоченный продолжением рода ишак:

— Спите, жители славного Бадандена! В городе все спокойно!

По мнению Джеймса, спать в таких условиях мог только мертвец, да и то не всякий. Но в окрестности Ахметового пансионата сторожа, к счастью, не забредали. А здесь — пусть кричат. Работа трудная и вредная: вон, на усатого крикуна уже вылили горшок помоев, бородатому скинули на голову кошку, лысого затащили в подворотню, содрали чалму и, кажется, бьют…

А пострадавшие на боевом посту знай покрикивали:

— Спите, жители славного Бадандена!

— Спите, кому сказано!

— Покойной ночи!

Жилье для приезжих в этом районе стоило раз в пять дороже, нежели на окраинах. Наверное, в связи с неповторимым местным колоритом.

Приближаясь к салону Бербери-ханум, Джеймс заранее предвкушал все радости рая. Салон ему рекомендовал Ахмет, знавший о Бадандене все и даже сверх того. Если верить Ахмету, раньше салон был гаремом поэта Мушрифы Хаммари, любимца визиря Назима Справедливого. Желая подольститься ко всемогущему визирю, всякий проситель сперва дарил поэту красивую невольницу, обученную разным искусствам — игре на лютне и чанге, пению, танцам, а также ведению утешительных бесед.

Но однажды поэт умер от черной зависти, услышав «Касыду сияния» аль-Самеди, визиря же зарезал кто-то из просителей, взбешенный знаменитой справедливостью Назима, — и гарем остался без мужа и покровителя.

Положение спасла главная жена Бербери-ханум. Женщина деятельная и предприимчивая, она подмазала скрипящие колеса власти медом хабаров — и под ее руководством вчерашний гарем превратился в салон, получив лицензию на проведение увеселительных симпозиумов. Для особо продвинутых гостей у входа дома установили две мемориальные статуи — поэта Мушрифы и визиря Назима. За отдельную плату живописец-портретист мог изобразить желающих в обнимку с великими людьми прошлого.

Вскоре салон вошел в моду.

И не вышел по сей день.

Вспоминая прошлые визиты к Бербери-ханум и чуточку краснея, Джеймс свернул на улицу Малых Чеканщиков. Начиная от угла, он принялся считать шаги — просто так, чтобы на минутку отвлечься от приятных, но довольно пикантных воспоминаний. Один, два… четырнадцать, пятнадцать… Негоже прожженному цинику, лишенному идеалов, краснеть, словно мальчишка. Пятьдесят три, пятьдесят четыре… Ничто нам не чуждо, все делает нас сильнее. Сто десять, сто одиннадцать…

Сто двадцать четыре.

— Рад снова видеть вас, сударь!

Заступив дорогу, перед Джеймсом стоял рябой «охотник» из оружейной лавки. По правде говоря, молодой человек успел забыть об инциденте. И, в отличие от рябого, был не слишком рад встрече.

— Добрый вечер, сударь! Извините, я спешу…

Рябой неприятно ухмыльнулся:

— А я, знаете ли, никуда не тороплюсь. И вам не советую. Лицо «охотника» хищно вытянулось, глубоко посаженные глазки тускло блестели, как у клиентов опиумокурильни. Брусчатка мостовой в свете месяца блестела точно так же, усиливая отвращение, без причины вспыхнувшее в душе Джеймса.

— Что вам нужно, сударь?

— Мне? Сущая безделица.

— Какая?

— Я желаю, чтобы вы еще раз показали мне ваш чудесный прием.

— Именно сейчас?

— Именно сейчас. Ни минутой позже.

— А если я не желаю?

— Что ж, пожелайте. Буду вам очень признателен.

Не оставалось сомнений, что рябой откровенно провоцирует ссору.

— Сударь, ваша настойчивость меня утомляет, — Джеймс старался говорить спокойно и доброжелательно. Все-таки крушение идеалов кое-чему научило молодого человека. — Если вам угодно скрестить со мной клинки, я к вашим услугам. Завтра днем, в том месте, какое вы предложите. А теперь дайте мне пройти.

Рябой по-прежнему загораживал дорогу. Рука «охотника» лежала на эфесе шпаги, а вся поза ясно говорила о готовности выхватить оружие в любой момент. Поведение назойливого любителя «свинских мечей» можно было истолковать одним-единственным способом.

— Вы — наемный убийца? Профессиональный браво?

Спрашивая это, Джеймс улыбался. Терпеливость не числилась среди достоинств бывшего идеалиста.

— Нет.

— Грабитель?

— Нет.

— Просто забияка?

— Нет.

— Глупец?

— Вряд ли.

— Очень хорошо.

— Почему же это хорошо? — впервые хладнокровие рябого дало трещину. Из-под наглой маски выглянуло недоумение, словно вор из-за угла спящего дома. — Что вы видите здесь хорошего?

Джеймс Ривердейл, в чьих предках числились граф Роберт Быстрый, близнецы Сайрус и Сайлас Непобедимые, Клайв Гроза Шарлатанов и, наконец, любимый дедушка Эрнест, расхохотался, чувствуя прилив бодрости.

— Куда уж лучше, сударь! Значит, мне будет не так противно заколоть вас!

Отскочив назад, он выдернул из ножен рапиру, подаренную ему дедом на прошлый день рождения. Клинок был чуть короче, чем у вчерашней бретты, но рукоять лучше подходила для Джеймсовой манеры фехтовать. Вместо традиционной чашки гарда рапиры формировалась дужками и кольцами. Две двойные дужки, сходясь, образовывали pas d'ane — второе боковое кольцо гарды. А боковые выемки на суженной и затупленной части клинка между кольцами облегчали проход пальцев в pas d 'ane.

Это позволяло активнее действовать плечом.

— Не возражаете, сударь, если мы усложним задачу?

Левой рукой Джеймс обнажил дагу.

— Извольте.

Месяц щедро плеснул ртутным блеском на шпагу и длинный кинжал рябого.

Улица Малых Чеканщиков спала или делала вид, что спит. В конце концов, если мирные баданденцы способны почивать под успокаивающие вопли сторожей, может ли им помешать звон клинков? А если и помешает, то захочет ли мирный баданденец проявить интерес к этому, столь характерному звону, наводящему на малоутешительные размышления?

Ответ в обоих случаях: нет.

* * *

Минута вечера, уходящего в ночь.

Минута жизни, уходящей в смерть.

Минута.

Пустяк для транжиры, но для поединка — вечность.

Спустя ровно шесть десятков секунд, до краев наполненных самыми энергичными попытками уязвить друг друга, Джеймс обнаружил в действиях рябого странную закономерность. В вихре passado и punto riverso, из всех рипостов, ремизов, парадов и фланконад, из купе и ангаже, вольтов и батманов, снизу и сверху, слева и справа — отовсюду рябой наглец норовил выйти на один-единственный, до боли знакомый выпад.

В правый бок.

Туда, где в камзоле красовалась дырка, тщательно зашитая портным.

Он колол в эту мишень из примы и секунды, терции и кварты, и даже из совершенно невозможной сексты он изворачивался, являя миру чудеса гибкости, и опять колол в треклятую мишень. Он «вставал в меру» и «выходил из меры», кромсая и наращивая дистанцию, как бешеная виверна — и вновь острие шпаги устремлялось к заветной цели. Он финтил и легировал, словно задавшись целью перепробовать на практике все главы книги «Парадоксы оружия» под авторством Уолтера Ривердейла, Джеймсова пращура.

Складывалось впечатление, что рябой сошел с ума. Что целый день метался по Бадандену в поисках случайного знакомого, одержим навязчивой идеей повторения. Что всем его существом овладела одна-единственная страсть, подобная горящему огню — ища утоления и не желая остыть, прежде чем достигнет желаемого.

Такое постоянство хорошо в любви, ибо есть признак верности души, как сказал поэт Мушрифа Хаммари, в чей гарем Джеймс шел, но не дошел.

Но в поединке…

Продолжая нападать и отражать, Джеймс то и дело ловил себя на отстраненности, на холодном взгляде со стороны. Он решительно был не в силах воспринимать эту ненормальную схватку как смертельно опасное занятие. Все слишком походило на учебу в фехтовальном зале. И даже не на asso, о котором сказано в учебнике господина Валтасара Фейшера:

«Asso есть представление сражения со шпагами, в коем употребляешь на противника все удары и все отбои, коим научился, стараясь один другого обманывать финтами, дабы тронуть или отбить удары!»

Бой на улице Малых Чеканщиков, в ночи, насквозь пронизанной клинками звезд, более всего напоминал выполнение конкретной задачи, поставленной ученику строгим маэстро.

Ученик, будем честны, старался изо всех сил.

Маэстро-невидимка мог гордиться старательностью рябого и его изобретательностью в попытках выполнить урок любой ценой.

А Джеймс получал искреннее наслаждение, раз за разом подводя «охотника» к возможности воткнуть шпагу в вожделенный бок — и избегая укола. Тот факт, что кинжалом рябой пользовался исключительно для защиты, норовя поразить цель только шпагой, лишь усиливал «учебность» происходящего.

Месяц свесился над крышей дома.

Звезды шептались меж собой.

Тени метались по стенам.

Рапира вильнула вправо, наткнувшись на кинжал. Дага встретила шпагу, завертела в изящном танце и увела в сторонку: отдыхать. Техника рябого, в целом весьма приличная, по-прежнему оставляла желать лучшего в смысле блеска. Слишком педантично, слишком правильно. Свой почерк лишь недавно начал прорисовываться сквозь железную решетку классики.

Но нехватку оригинальности рябой с успехом компенсировал скоростью и молниеносной реакцией. Мысленно Джеймс ему аплодировал и предрекал славное будущее. Если, конечно, у рябого есть будущее.

Если оно не закончится прямо здесь.

Прямо сейчас.

Легкий ветер, приняв месяц за казан с пловом, от души сыпанул туда шафрану. Серпик, еще недавно серебряный, налился сочной желтизной. Ювелирша-ночь принялась гранить звезды, снимая шлифовальным кругом карат за каратом. Густо-синие сумерки снизошли на Баданден. Дома вдоль улицы стали похожи на руины древних поселений. Глинобитные дувалы размазались в желтом сиянии, напомнив очертаниями барханы пустыни.

Казалось, у этих барханов человеческие профили.

Но Джеймс ничего не замечал.

Ему и так хватало забот.

Бой, когда каждый из противников вооружен двумя клинками разной длины — о, такой бой редко бывает элегантным до конца. Очень часто, если двое сходятся лицом к лицу, из-за кружевного занавеса мастерства на сцену выбирается грубая сила. Этот увалень плохо разбирается в красоте, зато напролом идет через все преграды.

Что ж, мир несовершенен.

Но устойчив.

Оказавшись вплотную и не имея возможности без потерь высвободить оружие, рябой боднул Джеймса лбом в лицо. Промахнувшись, он без особых угрызений совести пнул соперника ногой в низ живота и резко толкнул обеими руками. Отлетая назад, молодой человек на миг утратил равновесие — на краткий, мимолетный, невесомый миг…

Этого хватило.

Боль полоснула по груди, с левой стороны. Джеймс даже удивился в первый момент. Как же так! — если рябому требовался правый бок, то при чем тут грудь? Секущий удар распорол ткань камзола и кожу, не причинив особого вреда. Но за ним последовал выпад, чувствительно оцарапав бедро, и умелая подсечка.

Спеша добить упавшего, рябой «охотник» опять вернулся к прежним ухваткам, норовя все-таки воткнуть шпагу в залатанную портным дыру — и наконец угомониться.

Стоит ли говорить, что Джеймса это не устраивало?

Черный сгусток — словно одна из теней сжалась в комок, прыгнув со стены на брусчатку — катался по земле, окружив себя стальным покровом. Черный призрак — словно клок ночи упал с небес — маячил сверху, сверкая парой звездных лучей. Синие руины толпились вокруг. Желтое сияние лилось в чернила, разбавляя тьму до мертвенной зелени.

Жевали губами человеческие лица барханов-дувалов.

Спрашивали: скоро ли?

— Спите, жители славного Бадандена!

— В городе все спокойно!

— В городе… Эй! Что вы делаете?

— Стража! Сюда!

Прежнее серебро вернулось к месяцу. Синева оставила улицу в покое. Дома как дома. И кто мог подумать, что это руины? Никаких барханов: дувалы из глины. Никаких профилей, и не надейтесь.

И больше нет двоих.

Есть — много.

Ночные сторожа с колотушками, вооруженные стражники с копьями, Джеймс Ривердейл, весь в пыли и крови; какие-то жители карабкаются на крыши домов, желая полюбопытствовать, какие-то собаки лают, выскакивая из дыр; шум, гвалт, суматоха…

— Лекаря!

— Не надо лекаря…

— А где второй?

— Сбежал…

— Касым с людьми отправились в погоню…

— Есть лекарь! Хабиб аль-Басани живет за углом!..

— Не надо, говорю…

— Что вы! Вы — гость Бадандена…

Салон Бербери-ханум не дождался сегодня Джеймса Ривердейла. А жаль! — ханум говорила, что такого приятного молодого человека она никогда раньше не встречала, и если бы не ее почтенные годы…

Что ж, вкусу Бербери-ханум можно было доверять.

CAPUT III,

в котором мы знакомимся с одним хайль-баши, во всех отношениях превосходным человеком, гордимся любовью, которую власти Бадандена испытывают к гостям города, и понимаем, что от дома хабиба до вожделенной мести врагу — много больше шагов, чем хотелось бы…


Первые лучи солнца, ласкового с утра, прорвались сквозь листву старой чинары, росшей напротив окна. Обнаружив щель в неплотно задернутой шторе, они проникли в комнату — и рассекли сумрак золотисто-розовыми клинками небесных воинов-армигеров из свиты Вечного Странника.

Будь существо, лежавшее на огромной квадратной кровати-пуфе под шелковым балдахином, упырем — или, к примеру, игисом-сосунком! — оно бы в ужасе бросилось прочь из комнаты, поспешило забиться под кровать и, опоздав, с отчаянным воем обратилось в пепел, исходя зловонным дымом.

Однако указанное существо ни в коей мере не являлось ночной нежитью.

Солнечного света оно не боялось.

Молодой человек заворочался в постели, сощурился, протирая заспанные глаза. Безбоязненно и с удовольствием подставил лицо теплой ласке светила, потянулся, хрустя суставами — и скорчил болезненную гримасу. Вчерашние порезы давали о себе знать. То, что рана не опасна, отнюдь не означает, что она не станет болеть при неосторожном движении.

Словно почуяв пробуждение больного, в комнате объявился хабиб аль-Басани. При свете дня он оказался совсем еще нестарым человеком. Седина в козлиной бородке лекаря выглядела искусственной. С ее помощью хабиб явно пытался придать себе солидности.

— Как спали? Раны не беспокоили?

На родном языке Джеймса лекарь говорил прекрасно, почти без характерного баданденского акцента. Наверняка учился в Реттии.

— Благодарю вас, уважаемый. Я спал отлично.

— Чудненько, чудненько! Тем не менее, позвольте вас осмотреть.

Молодой человек шутливо развел руками, подчиняясь врачу.

И еще раз поморщился.

Хабиб картинно щелкнул пальцами. В дверях возник его помощник — мальчишка, похожий на скворца, обремененного чувством важности собственной миссии. В руках скворец держал широченный поднос, на котором курилась паром серебряная чаша с горячей водой. Вокруг чаши двумя стопками лежали чистые бинты и полотенца, громоздились флаконы с мазями и зловеще поблескивала сталь хирургических инструментов.

— Приступим?

Джеймс начал подозревать наихудшее.

Стоило выжить на улице Чеканщиков, чтобы тебя из лучших побуждений залечили до смерти…

К счастью, ланцеты и щипцы не понадобились. Разве что узкий шпатель для целебной мази. Лекарь осмотрел раны, уже начавшие затягиваться, с удовлетворением покивал, бормоча себе под нос какую-то галиматью, и тщательно удалил старую мазь. Затем он покрыл порезы Джеймса слоем свежей — острый запах снадобья заглушил аромат цветов, долетавший через приоткрытое окно.

Наложив новые повязки, аль-Басани разрешил пациенту одеться.

— На постельном режиме я не настаиваю, — важно сообщил он.

И вдруг стал очень похож на мальчишку-помощника.

С аппетитом уплетая поданный скворцом завтрак: горячие лепешки, козий сыр с кинзой и превосходный кофий, где плавал взбитый желток — Джеймс был бы вполне доволен жизнью, если б не два обстоятельства. Первым и главным из них безусловно являлся рябой наглец-задира, ушедший — вернее, позорно сбежавший! — от справедливого возмездия. Вторым же было ожидание счета, который выставит заботливый хабиб за свои драгоценные услуги.

Еще и завтрак включит, можно не сомневаться. Причем по ценам самой дорогой в Бадандене ресторации. Не то чтобы молодой человек был крайне стеснен в средствах, но…

— К вам гость.

Хабиб со значением воздел палец к потолку и добавил:

— Официальный гость.

— Просите, — кивнул Джеймс, допивая кофий.

* * *

«Официальный гость» выглядел, с точки зрения Джеймса, отнюдь не официально. Так одеваются франты: малиновый халат с золотыми драконами, синий кушак с кистями, темно-лиловый тюрбан, шелковые шаровары того же цвета и щегольские, расшитые бисером туфли с загнутыми носами. У пояса — кривой шамшер в ножнах, инкрустированных яшмой. На голове — чалма с концом, падающим на левое плечо.

В правой руке франт держал четки из агата, выдававшие в госте поклонника творчества аль-Самеди Проницательного. Каждая бусина четок, отличаясь оттенком от остальных, символизировала один из бейтов знаменитой «Касыды об Источнике Жизни» прославленного баданденца:

— Хлещут годы жгучей плетью, за спиной молчат столетья, Собирался вечно петь я, не заметил, как допел — Задыхаюсь в душной клети, сбит с пути, лежу в кювете, Стар, гляжу — смеются дети; одинок, бреду в толпе.

Где надежда? Где удача? Ноги — бревна, сердце — кляча.

Спотыкаясь, чуть не плача, по извилистой тропе В ночь тащусь, еще не начат, но уж кончен. Силы трачу, На ветру, как флаг, маячу — ах, успеть бы!.. Не успел.

Ну, и так далее.

Высокий, статный, смуглый, с густой бородой кольцами, крашенной хной, — визитер производил впечатление сильного человека. Люди этого типа чувствуют себя хозяевами в любой обстановке. Волевые скулы, на левой — едва заметный застарелый шрам (как у рябого!..), тонкие губы, орлиный нос (опять! Джеймс, дорогой, прекрати блажить…) — и внимательный, цепкий взгляд карих, чуть раскосых глаз.

Раз встретишь — запомнишь надолго.

Хищник.

Опасный, быстрый и знающий себе цену.

— Ассалям-алейкум, — раскланялся гость, галантно описав четками в воздухе безупречную «восьмерку». Жест напомнил Джеймсу фехтовальный прием одной из турристанских школ боя на саблях. — Разрешите представиться: Азиз-бей Фатлах ибн-Хасан аль-Шох Мазандерани. Хайль-баши 2-го специального отдела дознаний Канцелярии Пресечения Бадандена.

Увидев, как медленно вытягивается лицо молодого человека, гость сжалился над приезжим, не способным с первого раза запомнить столь простое имя, и милостиво добавил:

— Но вы можете называть меня просто Азиз-беем.

— Алейкум-ассалям, — Джеймс привстал и сопроводил ответный поклон улыбкой, достаточно радушной, чтобы Азиз-бей не счел себя оскорбленным. — Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо. Присаживайтесь. Чем обязан?

«Хайль-баши? Однако! Серьезный чин к нам пожаловал! В армии Бадандена хайль-баши командует двойной тысячей. А в Канцелярии Пресечения? Двумя сотнями мушерифов?»

Прежде чем легко опуститься в кресло, Азиз-бей продемонстрировал собеседнику шестиугольный значок-персоналий с руной Порядка, карающим мечом и баданденской звездой. Значок вспыхнул зеленым пламенем, над ним всплыло объемное лицо Азиза, подтверждая полномочия хайль-баши.

Завладей значком самозванец, в его руке тот загорелся бы алым огнем, мгновенно раскалившись докрасна и оставив на ладони вора ничем не сводимое клеймо:

«Сын шакала».

— Насколько нам известно, вчера вечером на улице Малых Чеканщиков вы подверглись коварному нападению. В результате оного вы были ранены и доставлены сюда, а нападавший скрылся. Мне поручено произвести дознание по этому делу, выяснить все обстоятельства и установить, наличествует ли состав преступления. Подтверждаете ли вы факт нападения?

Джеймс встал с кровати и пересел во второе кресло, стараясь выглядеть столь же непринужденно. Откровенничать с высокопоставленным сыскарем он не собирался. Но отрицать очевидное — глупо.

— Подтверждаю. И имею заявление.

— Я слушаю.

— Это был честный поединок, а не коварное нападение.

— Дуэль?

— В общих чертах, да. Один на один, с объявлением намерений.

— Очень интересно. И кто же, позвольте спросить, оказался вашим противником?

— Он не назвался. Впрочем, моего имени он тоже не спрашивал.

— У вас имелись секунданты?

— Нет.

— Значит, правила дуэли не были соблюдены. Данный случай можно классифицировать, как…

— Простите, почтенный Азиз-бей, — вмешался Джеймс, по-прежнему улыбаясь, но гораздо холодней. Классификация хайль-баши, еще не начавшись, ему уже не нравилась. — В пункте 7-Б Международного Дуэльного кодекса, ратифицированного, в том числе, Реттией и Баданденом…

— Я помню кодекс, о многомудрый виконт, — вернул улыбку хайль-баши. Если улыбка Джеймса была изо льда, то улыбка Азиз-бея смотрелась выкованной из стали. — В особых случаях, когда защита чести не терпит отлагательств… Извините за нескромный вопрос, но что же послужило поводом для вашего поединка?

Разумеется, Джеймс имел полное право не отвечать. Однако зачем ссориться с представителем Канцелярии Пресечения? С Азиз-беем вообще не возникало никакого желания ссориться, даже не будь он «официальным гостем». Напротив, возникало страстное желание оказаться от него как можно дальше. И никогда больше не видеть этого лица — красивого, но словно вырезанного из мореного дуба, со старым шрамом и стальной приветливостью.

Боялся ли молодой человек хайль-баши?

О нет!

С чего бы?! — пусть его преступники боятся.

Но в присутствии баданденца Джеймс чувствовал себя неуютно.

— Мы поспорили из-за одного фехтовального приема. И чтобы разрешить наш спор, обнажили шпаги. Ну а потом… Мы несколько увлеклись.

— Понимаю.

На сей раз улыбка у Азиз-бея вышла вполне человеческой. Джеймс даже ощутил малую толику симпатии к хайль-баши. Возможно, вне службы баданденец — милейший человек и приятнейший собеседник, любитель поэзии и охоты на фазанов.

В отличие от рабочих часов, когда он — «при исполнении».

* * *

В дверь сунулся хабиб, желая сказать хайль-баши, что раненому нужен покой. Дело, пожалуй, было не столько в покое раненого, сколько в желании лекаря напомнить о своем существовании. Но Азиз-бей, хотя и сидел спиной к аль-Басани, нахмурился со значением, перебрал четки — и козлобородый султан целителей молча испарился, словно роса под лучами солнца.

Видимо, решил заглянуть попозже.

— Почему же ваш соперник в таком случае бежал? Если имела место честная дуэль или просто спор двух фехтовальщиков?

— Не знаю.

Джеймс пожал плечами и закинул ногу за ногу.

— У вас есть предположения на сей счет?

— Может быть, мой оппонент опасался, что его, не разобравшись, примут за грабителя или убийцу?

Азиз-бей огладил свою чудесную бороду, пропуская кольца между пальцами.

— Что было бы недалеко от истины. Это он настоял на выяснении вашего спора путем поединка?

— Да, — без особой охоты подтвердил молодой человек. Назваться зачинщиком, возводя на себя поклеп и выгораживая «охотника», было бы совсем уж глупо.

— Затеянный спор мог оказать предлогом, верно?

— Предлогом к чему?

— К вызову вас на поединок с целью убить и ограбить.

— Обычно грабители поступают иначе.

— И убийцы тоже, — серьезно кивнул хайль-баши. — Но в стае, как говорится, не без белой вороны. Были случаи. Вот вы, дворянин и честный человек, стали бы вы нарываться на поединок с незнакомцем, всего лишь желая проверить на практике действенность фехтовального приема?

— Я — нет. Но знаю немало людей благородного происхождения, кто вполне мог бы оказаться на месте моего оппонента. У меня к нему нет никаких претензий. Раны пустяковые, я, как видите, не прикован к постели. А спор наш вышел весьма занимательным. Впору найти этого человека и поблагодарить за доставленное удовольствие.

Джеймса мало интересовало, поймет хайль-баши его намек или воспримет как браваду. Он сам отыщет рябого. Сам! И сполна рассчитается с наглецом. Это дело чести! Нечего впутывать сюда баданденские власти. В конце концов, они бились один на один. Недостойно дворянина…

— Вы официально отказываетесь от претензий к нападавшему?

— Отказываюсь.

— Вы можете подтвердить свой отказ письменно?

— Хоть сейчас.

— Имеются ли у вас претензии к властям Бадандена?

— Ни малейших.

— Очень хорошо. Я уполномочен выплатить вам компенсацию за причинение физического, морального и материального ущерба во время пребывания в нашем городе. Вот, не откажитесь принять: семьдесят золотых дхармов.

Тяжелый кошель из кожи, извлеченный хайль-баши непонятно откуда, лег на столик, глухо звякнув содержимым.

— Можете пересчитать.

В первый миг Джеймс хотел гордо отказаться от компенсации. Он — взрослый человек, дворянин, наследник знатного рода, и в состоянии сам о себе позаботиться. Ривердейлы не нуждаются в опеке баданденских властей! Но гордыня сразилась с благоразумием и проиграла. Потому что на помощь благоразумию пришел недавно обретенный цинизм.

Деньги еще никому не мешали. Джеймсу, например, они очень даже пригодятся. Особенно если он планирует задержаться в Бадандене для розысков рябого наглеца.

— Благодарю вас, Азиз-бей.

— Это мой долг.

— Мне, право, неловко, это совершенно излишне…

— Отнюдь! Тиран Салим ибн-Салим, да продлятся его годы навсегда, желает, чтобы у гостей нашего города оставались самые лучшие воспоминания о Бадандене. Мы стараемся в меру сил компенсировать подобные досадные случайности. Кстати, счет за услуги почтенного хабиба аль-Басани уже оплачен из тиранской казны. А вам предоставляется месячная скидка в пятьдесят процентов на услуги лекарей, имеющих честь состоять в Гильдии врачевателей Бадандена. Вот соответствующий документ, заверенный печатью.

На стол лег свиток пергамента, перевязанный шелковым шнурком. Джеймс снова проморгал, откуда собеседник его извлек.

— Ваша любезность, почтенный Азиз-бей, потрясает меня до глубины души! Воистину она может конкурировать только с вашей проницательностью, — молодой человек блеснул витиеватым слогом, принятым на Востоке. — Право, если в ответ я смогу быть чем-то вам полезен…

— Сможете.

«Кто тебя за язык тянул, краснобай?!»

— Во-первых, я бы попросил вас не слишком распространяться о прискорбном инциденте, случившемся с вами. Мы заинтересованы в притоке туристов. И очень дорожим репутацией родного города.

— Ну разумеется! — с облегчением выдохнул молодой человек. — Можете не сомневаться! Я не болтун.

— Прекрасно. Также я хотел бы, чтобы вы ответили еще на пару вопросов.

— Спрашивайте.

«А вот теперь не зевай, приятель, — подсказал внутренний голос, очень похожий на тенорок дедушки Эрнеста. — Этот красавец свое дело знает. Глазом моргнуть не успеешь, как попадешь в его силки. Думай как следует, прежде чем ответить».

— Не случалось ли с вами чего-либо странного в последнюю неделю? Возможно, какая-нибудь мелочь, на которую вы не обратили особого внимания?

Врать в глаза Азиз-бею не хотелось. Джеймс ухватился за соломинку. Хайль-баши сказал «странного», ведь так? А много ли странного в том, что двое посетителей оружейной лавки разговорились, обсуждая фехтовальный прием, и во время практического эксперимента один случайно оцарапал шпагой другого?

Ничего странного!

Совершенно будничный эпизод. С каждым может случиться.

— Нет, ничего такого… — ответил Джеймс после затянувшейся паузы, в течение которой он старательно делал вид, будто пытается вспомнить странности и диковины своего пребывания в Бадандене.

— Вы уверены?

— Вполне.

Молодой человек с трудом выдержал пристальный взгляд хайль-баши.

— Хорошо. Человек вашего происхождения не станет лгать. Во всяком случае, лгать без веской на то причины, — показалось или нет, но в карих глазах Азиз-бея сверкнули плутоватые искорки. — И, наконец, последний вопрос.

— Я слушаю.

— Вы хорошо запомнили человека, с которым сражались в переулке? Смогли бы его описать? Составить словесный портрет?

Нет уж! Он не даст им зацепки. Один раз Бдительному Приказу и Тихому Трибуналу Реттии, вкупе с любимым дедушкой Эрнестом, уже пришлось вытаскивать Джеймса Ривердейла со товарищи из переделки. И что, теперь, едва у него снова возникла проблема, он поспешит переложить ее на плечи властей?!

Не бывать этому!

Гордыня перешла в контратаку. Цинизм и благоразумие попятились.

— Там было темно. Я не очень хорошо его рассмотрел.

— И все-таки?

— Мужчина, — Джеймс искренне надеялся, что Азиз-бей не сочтет эту примету издевательством. — Телосложение среднее. Рост средний. В целом вроде меня. Возраст… Трудно сказать. Думаю, от тридцати до сорока. Вооружен шпагой.

— Лицо? Одежда? Волосы? Хоть что-то вы разглядели?!

— Увы, очень мало. Одет был в темное. Шляпа с узкими полями. Лицо… Нет, не запомнил. Возможно, при встрече узнал бы, но описать — не возьмусь. Волосы черные. Хотя я не уверен. И не очень длинные. Все.

— Да, не густо… Что ж, спасибо за сотрудничество. Отдыхайте.

«Я сказал ему правду. Почти правду. Во всяком случае, ни разу не соврал впрямую. Совесть моя чиста. — Молодой человек наблюдал, как закрывается дверь за ослепительным Азиз-беем. — И пусть они теперь попробуют найти рябого по этим «приметам»! Канцелярия Пресечения! Ха! Посмотрю я на них!..»

Он фыркнул и добавил вслух:

— Я сам себе Канцелярия Пресечения!

За дверью кто-то охнул и сразу замолчал, как если бы зажал рот ладонью.

«Должно быть, сквозняк», — подумал Джеймс.

* * *

Хабиб аль-Басани настоял, чтобы Джеймс задержался у него хотя бы до обеда.

— Разделите скромную трапезу с недостойным цирюльником! — кланялся он. — Окажите честь! Если вы уйдете прямо сейчас, мне останется лишь обрить бороду в знак скорби, а это позор, какому нет равных! Смилуйтесь! Умоляю!

После оплаты счета из казны пациент немедленно превратился в гостя, а закон гостеприимства свят. Это Джеймс успел понять по тем дням, которые провел в обществе львов пустыни. Отклонить мольбу лекаря означало нанести смертельное оскорбление. А врачи обид не прощают. Явишься с запором, унесут с заворотом кишок…

До обеда пришлось скучать в четырех стенах, глядя в окно и от нечего делать листая толстенный фолиант «Недуги: взаимовлияние сфер». Книга была написана по-реттийски, но молодой человек не понял в ней ни бельмеса. Честно говоря, он и не пытался особо вникнуть в мудреные трансформации желчи белой, черной, желтой и крапчатой, а также в их общую зависимость от астральных метаморфоз.

Разглядывая картинки, он не вовремя вспомнил о предстоящей трапезе. Часть иллюстраций вполне могла вызвать рвотные позывы или нервический срыв. Аккуратно вернув фолиант на место, Джеймс предался размышлениям, строя планы на ближайшее будущее.

В первую очередь планы эти сводились к отысканию и примерному наказанию рябого наглеца. Однако молодой человек прекрасно понимал, что он — не сыскарь. Он не сможет, подобно обер-квизитору д'Эгрэ из криминальных баллад мэтра Синегнома, сидя в харчевне и прихлебывая винцо, скрупулезно складывать в единую картину улики и вещественные доказательства. Не суметь ему и сделать блестящий вывод на основе одного-единственного третьестепенного факта, как легавый волхв Шарль ван-Хольм, герой головоломных моралитэ беллетриста Конана Дойча.

А попытайся он, к примеру, отыскать (каким образом?!) и расспросить свидетелей вчерашнего поединка, живущих на улице Малых Чеканщиков… Об этом мигом станет известно мушерифам из Канцелярии Пресечения. И вряд ли им понравится инициатива гостя.

Кто виноват? — рябой наглец.

Что делать? — искать и карать.

Как?! — Нижняя Мама его знает…

Впрочем, одна ниточка имелась. Возможно, «охотник» — завсегдатай оружейной лавки. Тогда хозяин знает рябого. Азиз-бей не в курсе их первой встречи, здесь у Джеймса есть преимущество перед мушерифами.

А если хозяин закроет рот на замок?

Что тогда?

Что он, Джеймс Ривердейл, умеет? В чем разбирается? Как приспособить его умения и знания к розыску конкретного человека?

Он — боец, фехтовальщик. Он умеет сражаться. Хорошо разбирается в оружии, в теории и практике ведения боя, знаком с различными методиками… Что это нам дает? Как владение рапирой или алебардой может пригодиться в наказании пойманного врага, Джеймс знал. Но — в поисках? Без хорошего нюха волку ни к чему клыки — добыча бегает в лесах…

Стоп!

Но ведь и рябой — фехтовальщик! Его манеру Джеймс хорошо запомнил. Боевой почерк человека, с которым дважды скрещивал клинки, ни с чем не спутаешь. Вот оно! Зацепка! Учитель или школа. Разумеется, у каждого сколько-нибудь стоящего бойца манера индивидуальная, но школа за ней все равно чувствуется. Сын часто похож на отца или деда.

Если «охотник» местный…

Если он учился здесь, в Бадандене…

Если к этому времени не покинул город…

Слишком много «если». Но шанс все же есть. Пройтись по фехтовальным залам, якобы желая скрасить часы безделья. Поупражняться в каждом день-другой, присмотреться — глядишь, и обнаружатся знакомые ухватки. На этом поприще Джеймсу…

Молодой человек сперва в запальчивости подумал: «… нет равных». Но скромность помешала закончить мысль этим приятным способом. Скажем иначе: на этом поприще он кое-что может. В крайнем случае, если поиск по школам не даст результатов, наймем частного сыскаря. Денег хватит — спасибо тирану Салиму, да продлятся его годы навсегда.

Итак, первым делом в оружейную лавку.

Если там не повезет — по фехтовальным залам.

Решено!

CAPUT IV,

в котором на пути следствия встают препоны и рогатки, выясняются обстоятельства, которые следовало бы выколоть иглами в уголках глаз для назидания потомкам, объявляется маниак, терроризирующий славный город Баданден, а также выясняется, что сколько ни говори «халва» — во рту слаще не станет


— … Да-да! Ваши устрицы превосходны!

— Устрицы?

— Ах, хабиб, простите мою рассеянность! Ну конечно же, я имел в виду кальмаров!

— Вообще-то мы обсуждали особенности заточки хирургического ланцета в сравнении с заточкой кубачинского кинжала… Но мидии действительно неплохи, раз уж вы об этом упомянули. Извините, устриц давно не привозили — на Кафских отмелях бунтуют сборщики…

Обуреваемый жаждой действия, молодой человек с трудом дождался обеда, который подали на веранду во внутреннем дворике лекарского дома. Джеймсу стоило немалого труда поддерживать застольную беседу. Мысли его витали далеко. Он отыщет рябого, припрет наглеца к стенке… Нет, он не станет его убивать. Но пару шрамов «на память» оставит непременно.

Лучше всего — на лице. Чтоб знал!

— Вы уверены, что острый соус с анчоусами подходит к садовой землянике?

— О, хабиб! Благодарю вас!

— За что?

— За добрую рекомендацию!

К концу обеда взгляд лекаря, устремленный на Джеймса, сделался профессионально-внимательным. И молодой человек поспешил ретироваться, рассыпавшись в благодарностях.

— Простите, хабиб, но я вынужден вас покинуть. У меня образовались кое-какие дела. Будьте так любезны распорядиться, чтобы принесли мою одежду. Да, и пусть подадут лошадь. Я оставлю ее в конюшне пансионата.

Ехать в разодранной и окровавленной одежде по городу, особенно днем, не хотелось. Но второй камзол, черный с серебром, а также запасные чулки, туфли и прочее ждали в пансионате. Заказать их доставку на дом аль-Басани?

Не стоит. Мы и так злоупотребили гостеприимством лекаря.

— Слушаю и повинуюсь!

Аль-Басани хлопнул в ладоши. Через минуту Джеймс, до сих пор облаченный в голубой домашний халат, ахнул, не стесняясь открытого проявления чувств. Давешний скворец и еще двое слуг принесли на веранду, помимо перевязи с рапирой Ривердейла, просто все сокровища царя Шарлеманя. Дивный новый камзол в бирюзовых тонах, белоснежная рубашка с кружевными манжетами; тончайшие лосины, туфли с пряжками…

— Это не мое… — пробормотал Джеймс, в растерянности глядя на сияющего хабиба.

— Ваше, достопочтенный!

— Да нет же, не мое!

— Осмелюсь возразить, ваше. К сожалению, вещи, которые вы носили вчера, пришли в негодность. Мы раздали их нищим на паперти храма Мученика Гасана-оглы.

— Мои вещи? Нищим?!

— Такова традиция в моем доме.

— Мой любимый камзол! Цвета корицы! С золочеными крючками!

Жизнь хабиба висела на волоске. Но волосок оказался крепче стали.

— Взамен благородный Азиз-бей Фаглах ибн-Хасан аль-Шох, живи он вечно, прислал вам этот костюм. В подарок. Вам нравится?

Камзол цвета корицы затуманился, вытесняемый из памяти новым великолепием.

— О да! Передавайте мою глубочайшую признательность благородному Азиз-бею! Я и сам при встрече обязательно засвидетельствую ему…

— Примерьте, прошу вас. Лекарь деликатно удалился.

Одежда пришлась впору — словно на заказ шитая. Оглядев себя и едва не свернув шею — зеркала на веранде не было — молодой человек нашел свой вид крайне элегантным. Прощание с хабибом, огорченным разлукой, заняло минут двадцать. Лошадью Джеймс не воспользовался: надобность ехать в пансионат отпала, и он решил пройтись пешком.

Оказавшись на улице, он с удовольствием вздохнул полной грудью. Ф-фух, наконец-то мы свободны! И можем приступить к делу, близя сладостный час мести.

— Халва! — кричали неподалеку. — Халва-а-а!

* * *

— Ассалям-алейкум, уважаемый.

— Алейкум-ассалям, мой султан.

— Вы помните меня?

— Конечно! Вы были у меня два дня назад. Решили купить ту бретту? Я заметил, как вы кругами ходили вокруг нее! Старого Мустафу не проведешь!

Хозяин сидел за низким столиком, с аппетитом поглощая миндальную халву. Но едва завидев Джеймса, он вскочил навстречу с проворством лани, которого трудно было ожидать от обладателя внушительного брюха. Торопясь вытереть полотенцем жирные руки, он едва не опрокинул монументальную, запотевшую снаружи чашу с охлажденным щербетом.

Чаша качнулась, расплескав часть содержимого, но устояла.

— Клеймо видели? Сам Хуан Мартынец, не кто-нибудь…

— Не торопитесь, уважаемый. Талант Хуана Мартынеца всем известен, но сначала я хотел бы занять несколько минут вашего драгоценного времени. Не возражаете?

Пребывание в Бадандене успело наложить отпечаток на речь Джеймса, сделав ее более цветистой, чем обычно. «Если выведешь меня на рябого — куплю бретту», — мысленно пообещал он толстяку.

— Вы хотите получить консультацию? — догадливо заулыбался хозяин лавки.

Он колобком катался вокруг покупателя. Молодой человек едва успевал вертеть головой, отслеживая перемещения толстяка. Честное слово, окажись у оружейника в руках — кинжал, а в душе — коварный замысел, и Джеймсу пришлось бы туго.

— В некотором роде. Когда я зашел к вам в прошлый раз, в лавке был еще один посетитель. Присматривался к охотничьей шпаге. Помните?

— Ну да, ну да, — закивал хозяин, став похож на мэлиньского болвана.

— Вы его знаете?

— Кого?

Молодой человек медленно сосчитал до десяти. Очень медленно. Про себя.

— Посетителя, который интересовался охотничьей шпагой, — повторил он внятно и отчетливо, на тот случай, если реттийский Мустафы вдруг резко ухудшился. — С которым мы фехтовали. Знаете ли вы этого человека?

— Вот оно что! Извините дряхлого Мустафу, мой султан… Стариковская память дырявей решета! — честно говоря, в старики оружейник годился слабо. — Ну конечно, не один вы здесь были. Спорили с хорошим человеком, клинки скрестили… Вах! Как сейчас помню! Он вам камзол испортил…

— Так вы его знаете?

— Велите казнить дурака, мой султан! — в растерянности развел руками толстяк. — Вас хорошо помню, спор ваш… нет, спор помню не ахти… А хороший человек из головы выпал. Не человек, а мелкая денежка — раз, и в прореху вывалился!

Мустафа столь искренне сокрушался по поводу своей забывчивости, что заподозрить его в лицемерии мог лишь отъявленный проходимец, всех меряющий по собственному образу и подобию. Либо хозяин лавки являлся гениальным актером, достойным блистать в «Непревзойденном театре Стейнлессера» — труппе, поочередно дававшей представления для августейших особ семи сопредельных держав.

— Брезжит, как в тумане… Росту он, вроде, вашего? Статью тоже похож, проворный малый…

— Да! Залысины на висках; глаза как спелые вишни…

— Что-то вы путаете, мой султан. Волосы у него длинные, до плеч…

— Конечно, длинные! Он их в хвост собирает.

— Нет, хвоста не помню. Локоны, завитые на концах. И никаких залысин. А глаза… вишни?.. С прищуром у него глаза, вот!

Джеймс подумал, что голова у хозяина лавки и впрямь дырявая.

— Хорошо, будь по-вашему. Вы его знаете?!

— Первый раз в жизни увидел. Как и вас, мой султан. Проклятье! Надежды пошли прахом. Но, может, Мустафа опять все перепутал? Если заново описать ему «охотника» — вдруг вспомнит? Молодому человеку очень хотелось сорвать куш с первой попытки.

— Слушайте меня внимательно, уважаемый Мустафа, и не говорите, что не слышали. Тот человек, которого я ищу, был рябым и с залысинами на висках. Шрам на левой скуле в форме звезды. Орлиный нос, волосы черные, с проседью, собраны в пучок на затылке…

Джеймс умолк, наблюдая, как хозяин пятится от него в угол. Казалось, Мустафа узрел призрак горячо любимой тетушки или мертвеца-кредитора, восставшего из гроба.

— Н-ничего не зн-наю, — толстяк начал заикаться, с трудом ворочая языком. — Н-никого н-не видел. Л-лавка зак-крывается. Уходите, п-прошу вас.

Разумеется, вид Мустафы немедленно убедил молодого человека в обратном, так что уйти он и не подумал. Однако давить на толстяка не следовало. Лучше успокоить оружейника и вернуть его доверие.

Овал Небес! — вне сомнений, мы напали на след…

— Любезный Мустафа! Охладите льдом вашей проницательности щербет вашего страха! Если мой вопрос оказался бестактным — это грех молодости. Я всего-навсего хочу отыскать того человека и закончить наш маленький спор. Во время нашей последней встречи мы не сумели убедить друг друга.

Джеймс усмехнулся, хлопнув ладонью по рукояти рапиры.

— Это… это совсем другой человек, мой султан! — Лед проницательности Мустафы растаял в кипящем щербете без малейших последствий. — Верьте мне! Я говорю правду!

Толстяк наткнулся на стойку с боевыми молотами и остановился. Дальше отступать было некуда.

— Правду? — со всей возможной вкрадчивостью произнес Джеймс. — В отличие от вас, я чудесно запомнил этого сударя. И здесь, в вашей лавке, и на улице Малых Чеканщиков — везде со мной говорил один и тот же человек.

— В-вы… Вы виделись с ним снова?

Небольшая доля откровенности не повредит, подумал молодой человек. Чтобы разговорить собеседника, нужно самому подать пример.

— Да, мы столкнулись вчера вечером.

— Но если вы дважды встретили Лысого Гения, мой султан…

Мустафа клацнул зубами и закончил вопрос:

— Как же вы остались живы?!

* * *

Рассказ Мустафы-оружейника, где каждое слово достойно того, чтобы его оправили в драгоценный металл, спрятали в сокровищницу тирана Салима — и никогда не показывали ни одному из гостей славного города Бадандена Началом истории Лысого Гения, жуткой и полной загадок, истории, которая потрясла Баданден три года назад и, подобно болотной лихорадке, трясла по сей день, послужил ряд насильственных смертей.

Кое-кого, извините, убили.

Доблестные мушерифы поначалу не придали этим убийствам особого значения. Ну, зарезали, понимаешь, безымянного бродягу в трущобах квартала Псов Милосердия. В первый раз, что ли? Там вечно режутся: когда шутейно, для острастки — а когда и до смерти. Что говорите? Рядом с раной от кинжала, вошедшего в сердце, лекарь-вскрыватель обнаружил свежую, но уже начавшую заживать царапину?

Ох, вы и скажете, мой султан!

Мало ли где бродяга мог накануне оцарапаться?

К чести орлов закона и столпов порядка надо заметить: едва на улице нашли с пробитой головой пекаря Файзуллу, добропорядочного гражданина, платившего в казну налоги с каждого чурека — Канцелярия Пресечения взялась за дело всерьез. Мушерифы даже установили: за два дня до трагической гибели Файзулла жаловался старшей жене, что какой-то рябой безумец ни с того ни с сего набросился на него с дубинкой возле пекарни, больно ударил по затылку и пустился наутек.

Рябого безумца зачислили в подозреваемые, но найти не сумели.

Преступные деяния попустительством Вечного Странника тем временем продолжали совершаться. Овал Небес бесстрастно взирал на творящиеся под солнцем (чаще — под луной) злодейства; мушерифы трудились, сбившись с ног. Немало работников ножа и топора, кистеня и дубины, заговоренной струны и других смертоубийственных орудий угодило в цепкие руки правосудия — за исключением, сами понимаете, рябого.

Неуловимый мерзавец за полгода еще дважды попадал в подозреваемые. Но, к великому сожалению властей, не удосужился попасть в места, более приличествующие негодяю — в гостеприимный зиндан Канцелярии Пресечения и на замечательный эшафот в центре площади Чистосердечного Раскаяния.

Сотрудники вышеозначенной Канцелярии, где служили как обычные сыскари, так и чародеи различных специализаций: от легавых волхвов до бранных магов — выяснили ряд дополнительных примет душегуба. Осталось неизвестным, кто первый прозвал маниака-убийцу «Лысым Гением», но кличка к злодею прилипла намертво. Также было установлено, что поначалу Лысый Гений наносит жертве легкую рану или удар — а затем убивает, поразив в то же самое место тем же оружием.

Между первым и вторым нападением проходило от одного до семи дней. Если за неделю маниак не мог добраться до намеченной жертвы — он отступался, не покушаясь более на счастливца, осененного Ползучей Благодатью.

Так, к примеру, спасся известный звероторговец Нияз Изворотливый, Получив в порту ножевой порез от незнакомца, который поспешил скрыться, Нияз почел за лучшее в тот же день отплыть на корабле в экспедицию за четвероногим товаром. Вернулся он через четыре месяца, с прибылью распродал изловленных в лесах Ла-Ланга карликовых мандрилов, сонливцев и сумчатых копуш, осенью женился в третий раз — и зажил счастливо, в очередной раз оправдав свое прозвище.

Но это случилось позднее, а пока…

Срочным указом Салима ибн-Салима XXVIII к делу были привлечены лучшие маги Бадандена. Им вменялось в обязанность установить, не является ли маниак чародеем, вершащим ужасную волшбу посредством злокозненных умерщвлений. Созданная указом коллегия ворожбитов работала шесть месяцев и достоверно установила: колдовством в деле Лысого Гения не пахнет.

Следовые отпечатки чар не обнаружились.

Убийца гулял на свободе, число его жертв множилось. Имелась в деле еще одна странность: показания везунчиков, выживших при вторичном нападении, и случайных свидетелей разнились меж собой. Если пострадавшие были единодушны. описывая лицо маниака, то свидетели единодушием не блистали.

Мушериф-эмир в мудрости своей решил, что вряд ли в городе орудует целая банда маниаков, и постановил: «Всем полагаться на слова жертв, а не на домыслы зевак!» В итоге словесный портрет Лысого Гения вывесили у мушерифата на всеобщее обозрение.

В портрете никто не опознал знакомого человека. Аресты, проведенные по доносам бдительных граждан, оказались ложными. Задержанных отпустили с извинениями, выплатив компенсацию. На следующий день каменщика Хасана забили до смерти палками, когда он случайно оцарапал мастерком товарища по работе. Решили — маниак. Да и один ли каменщик пострадал от сограждан, обуянных подозрениями?!

Однако в скором времени Лысый Гений оставил баданденцев в покое, открыв сезон охоты на гостей города, которые редко обращали внимание на портреты у мушерифата. Рябой собирал кровавый урожай на ниве приезжей беспечности, жители славного Бадандена вздохнули с облегчением, ибо свой халат ближе к телу, а власти не спешили отпугивать туристов предупреждениями о маниаке.

Наконец тиран Салим поставил вопрос ребром.

Чья-то голова должна быть водружена на Шест Назидания. Разумеется, лучше бы это оказалась голова маниака. Но если шест будет долго пустовать, то его вполне может украсить голова мушериф-эмира.

Мушериф-эмир вызвал обоих мушериф-баши, ведавших, соответственно, сыскным и магическим отделами Канцелярии Пресечения — и пообещал, что в случае преступной халатности его голова окажется на шесте в достойной компании.

Мушерифы-баши, вызвав подчиненных, увеличили число обещанных шестов.

Розыски маниака получили новый мощный толчок. Сыскари рыли носом землю. А их коллеги-чародеи на закрытом совещании пришли к выводу, что, возможно, под личиной Лысого Гения в городе бесчинствует демон или инфернал высокого ранга. В связи с чем было решено пригласить для помощи в охоте на предполагаемого демона… … прославленного венатора Фортуната Цвяха! Частным образом, не предавая огласке.

«Хорошенькое дело: не предавая огласке! — хмыкнул про себя Джеймс. — Если каждый лавочник в курсе…» Он был заинтригован, но не слишком испуган рассказом Мустафы. В инфернала он не верил — и не сомневался, что при встрече сумеет справиться с Лысым Гением.

На улице Малых Чеканщиков он не воспринял рябого всерьез, за что и поплатился. Но теперь-то мы будем во всеоружии!

— Венатор уже приехал?

— Ждем со дня на день, мой султан!

— Ну и чудесно, — молодой человек кинул оружейнику монету. — Благодарю за увлекательную историю! А теперь мне хотелось бы узнать адрес баданденской Гильдии фехтования…

— Гильдии баши-бузуков? — просиял хозяин. — О, это недалеко…

* * *

— Халва-а-а!

— Тише, глупец! Здесь халвы не любят…

— Это Али-баба, новенький… он еще не знает…

— Узнает…

Идя от лавки в Гильдию баши-бузуков, Джеймс задержался у городского мушерифата. Здание с тремя куполами сплошь покрывали странные орнаменты — стены и своды, окна и двери украшало если не монохромное кружево, то красочный ковер или сложная композиция из звезд и многоугольников.

Недаром аль-Самеди назвал орнаменты «музыкой зрения».

Но не любовь к орнаменталистике Востока остановила молодого человека. О нет! У главного входа, неподалеку от троицы скучающих стражников, из-за шлемов, похожих на купола мушерифата, которые вздумали спуститься на землю и обзавестись ногами, были выставлены разыскные пюпитры. С портретами злоумышленников, казнокрадов и грабителей, бежавших от карающей руки правосудия.

Лица негодяев, запечатленные умелой кистью живописца, явственно свидетельствовали о низменных инстинктах, ужасающих пороках и страсти к насилию. Добродетель в страхе бежала от них, честь шарахалась в сторону, а совесть рыдала за углом. Не возникало сомнений, что все это отъявленные мошенники, гнусные насильники и предатели отчизны.

В любом населенном пункте таких десять на дюжину. Наверное, поэтому их до сих пор не поймали.

Вспомнив рассказ оружейника, Джеймс медленно шел вдоль пюпитров. От физиономий мерзавцев его тошнило, но молодой человек терпел. И не зря! — в центре первого ряда он обнаружил старого знакомого.

Художник, стараясь воплотить в жизнь все подробности, рассказанные выжившими жертвами маниака, слегка перестарался. Например, Джеймс не помнил, чтобы глазки рябого пылали таким уж демоническим огнем. И хвост волос на затылке, кажется, был короче. Вряд ли его удалось бы так залихватски перекинуть на плечо, чтобы кончик свесился ниже груди. И рябин на щеках слишком много — внешностью «охотник» напоминал раздраженного долгим заключением ифрита, как их любил изображать бесноватый живописец Адольф Пельцлер.

Но в целом, если не придираться, — он!

Ниже на четырех языках сообщалось, что этот человек — крайне опасный преступник, и если в чем нуждается, так больше всего в топоре палача. За предоставление сведений о местонахождении — награда. За помощь в розыске — награда. За взятие живым или мертвым — награда.

Текст под рябым маниаком писал опытный каллиграф, специальным «лягушачьим письмом». Дедушка Эрнест рассказывал, что «лягушка» — династический шрифт баданденских тиранов. В данном случае это означало, что выплата награды гарантируется именем Салима ибн-Салима XXVIII.

Джеймс пригляделся к наградным суммам и ахнул.

Тиран оказался щедр.

— Знакомитесь с достопримечательностями?

Молодой человек оглянулся. Рядом гарцевал на вороном жеребце хайль-баши Азиз-бей. Как ему удалось подобраться к Джеймсу верхом и остаться незамеченным, оставалось загадкой.

— В некотором смысле, — уклончиво ответил Джеймс.

— Узнали чье-то лицо?

— Нет. Восхищаюсь мастерством живописца. Таких портретов не найдешь в лучшей картинной галерее Реттии. Если встретите художника, передайте ему мое восхищение.

— Это мой двоюродный племянник Кемаль! — расхохотался Азиз-бей, оглаживая кольца бороды. — Он будет в восторге от вашей похвалы, виконт! До встречи!

И хайль-баши ускакал прочь.

Говоря откровенно, у Джеймса сперва мелькнула идея признаться Азиз-бею в знакомстве с рябым маниаком — и открыть все, что он знал. Но желание лично отомстить за нанесенное оскорбление вдруг отяготилось чувством общественной значимости этой мести. Спасти Баданден от неуловимого убийцы! Когда правосудие бессильно и ограничивается выставлением разыскных пюпитров, когда жители дрожат в страхе, передавая из уст в уста жуткие слухи; когда приезжие, безобидные судари и сударыни, желая отдохнуть от житейских тягот, подвергаются смертельной опасности…

Казалось, рухнувшие идеалы снова вознеслись ввысь, словно птица Рух.

Ну и наградные, между нами, циниками, тоже не помешали бы.

— Халва-а-а!..

Один из стражников наклонился, подобрал с земли камешек, подбросил на ладони — и, не глядя, метнул на звук. Любой, кто через миг услышал вопль разносчика Али-бабы, запомнил надолго: возле мушерифата сладкого не любят.

CAPUT V,

в котором задают вопросы и шевелят ушами, долго ищут и кое-что находят, учатся отличать кривое от прямого, а также выясняют, что предмет восьми локтей длины в женских руках — страшная штука


— Клинок четырехгранный, с откидными «пилками»…

— Что на гарде?

— Стальные шарики.

— Граненые?

— Ага…

— Кружится как вихрь, прыгает как тигр, падает как гамаюн, стоит как…

— Как гора!

— Стоит как гора, отступает как рак…

— Чье клеймо?

— Сеида Бурхана.

— Не подделка?

— За подделку я курдюк наизнанку выверну…

Гильдия баши-бузуков жила насыщенной жизнью. Кругом сновали деловитые люди при оружии, останавливаясь у стен, где висело оружие, и заводя беседы про оружие. Тут никто не повышал голоса, не делал резких движений и не произносил ничего такого, что собеседник мог бы истолковать как угрозу или оскорбление.

На первый взгляд это было самое мирное место в мире.

Джеймс Ривердейл чувствовал себя здесь как дома.

— Прошу извинить мою бесцеремонность, — обратился он к горбатому и кривоногому карлику. Из одежды на карлике были лишь шаровары двух цветов: красного и белого. — Я не отниму у вас много времени. Не подскажете, где бы мне получить сведения о местных фехтовальных залах?

Карлик снял с плеча и отставил в сторону палицу — огромную, выше его самого, с шипастой «башкой». Одного взгляда на палицу хватало, чтобы заработать грыжу.

— Устал отдыхать, брат? — ухмыльнулся коротышка, демонстрируя чудесные зубы, заточенные по моде островитян Вату-Тупала. — Второй этаж, пятая келья. Спросишь Дядю Магому. Он тебе все, как родному…

И карлик, играя мускулами, достойными Просперо Кольрауна, быстрее лани ринулся прочь по коридору. Казалось чудом, что шипы палицы не задевают никого из баши-бузуков, но что было, то было.

Подавив чувство зависти, недостойное дворянина, Джеймс отправился на второй этаж. Если бы он останавливался везде, где говорили о чем-то интересном, и тратил всякий раз не больше минуты на участие в беседе, он бы нашел пятую келью через месяц.

А так — каких-то два часа, и ты на месте.

Дядя Магома оказался мелким старикашкой, бодрым, как джинн, тысячу лет выдержанный в бутылке, и неприветливым, как тот же самый джинн. Он умел шевелить веснушчатыми ушами и кончиком хрящеватого носа — и делал это так, что собеседник чувствовал себя негодяем, отнимающим у почтенного человека последние минуты его жизни.

Было странным, как писец сумел дожить до преклонных лет, трудясь в Гильдии баши-бузуков. Будь он, к примеру, камердинером Джеймса, он и лишней недели не прожил бы.

— Список фехтовальных залов Бадандена? Писец чихнул и полез за платком.

— Я — Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо, — надменно сказал молодой человек. — Я желаю проводить вечера, занимаясь одним из благородных искусств. Если вы, милостивый государь, не в силах помочь мне…

— Кто автор «Гладиатория»? — внезапно спросил Дядя Магома.

— Мой прадед Арнольд, — ответил Джеймс.

— Кто автор иллюстраций к «Гладиаторию»?

— Моя прабабушка Матильда.

Задним числом он обругал себя за поспешность. Авторство Матильды Ривердейл не афишировалось вне семьи. Как и то, что прабабушка, выпив лишнего, частенько поколачивала прадедушку, используя для этого обширный арсенал, имевшийся под рукой.

— Как поживает ваш уважаемый дед, граф Ле Бреттэн?

— Чудесно поживает. Но я не понимаю, какое имеет отношение…

Дядя Магома очень хитро шевельнул кончиком носа и растопырил уши, став похож на летучую мышь. Молодой человек даже не сразу понял, что старик улыбается.

— Считайте, мой вспыльчивый сударь, что таким образом я спросил у вас рекомендательные письма. И остался вполне удовлетворен. Обождите пять минут, вы получите полный список залов. Если вы дадите обещание передать от меня поклон вашему деду, я добавлю к списку еще одну бумагу.

— Какую бумагу?

— Просьбу от Совета Гильдии всячески содействовать вам. Это означает десятипроцентную скидку в оплате занятий.

Покидая Гильдию со списком, сунутым за обшлаг рукава, Джеймс задержался у гильдейской «Дороги славы» — галереи портретов знаменитых баши-бузуков. Чем-то выставка напоминала разыскные пюпитры у мушерифата. Должно быть, манерой художника — здесь, вне сомнений, тоже потрудился Кемаль, племянник Азиз-бея.

На третьем сверху портрете красовался Дядя Магома.

Если верить подписи, шестикратный «Золотой Ятаган», дважды «Волшебное копье», учредитель турнира «Моргенштерн Бадандена», сопредседатель Гильдии и все такое. За спиной Дяди Магомы художник изобразил стены из розового туфа, полированные двери, вертикальную надпись, сделанную рунами, резные коньки крыши — короче, храм, который Джеймс узнал с первого взгляда.

Храм Шестирукого Кри.

* * *

На южной окраине Бадандена смотреть было не на что. К прохожим тут не бросались уличные торговцы, наперебой предлагая вино и шербет, несгораемые веера из перьев феникса и амулеты из чешуек, добровольно отданных великодушными драконами, медовую самсу — и, конечно же, вездесущую халву. Не орачи зазывалы, тщась затащить клиента в бесчисленные лавки, лавочки и лавчонки, чайханы, духаны и духанчики.

Да и прохожих здесь: раз, два — и обчелся.

Вернее, даже раз — и все. Долговязый бездельник в замызганном халате, топавший впереди Джеймса, минутой раньше свернул в проулок. Молодой человек остался на улице один.

По обе стороны тянулись высокие дувалы: глухие, неприветливые, радуя глаз разве что разнообразием материала, из которого их сложили. Ядовито-желтый и пористый ракушечник, кирпичная кладка, обожженная на солнце глина; облупленная штукатурка местами открывала грубо тесанный туф… От незваных гостей, имеющих обыкновение лазить через заборы, хозяева обезопасили себя всяк на свой манер: сверкали на солнце клыки битых стекол, торчали ржавые штыри, загнутые наружу и острые на концах, заплетали верх стены лианы крю-колиста…

Меловая пыль под ногами, палящее светило над головой и бесконечные дувалы. Нет, этот квартал не предназначался для туристов.

Третий день, пользуясь списком Дяди Магомы, Джеймс бродил по городу, переходя из одного фехтовального зала в другой. Где-то задерживался на полдня, где-то хватало часа. Анхуэсский стиль мечевого боя, ла-лангские крисы, «Орлиный ятаган» мастера Абдул-Хана, рукопашный бой жителей острова Экамунья, «Мерцающее копье» тугрийских чыдыров…

Не то.

Из списка оставались три зала. Если он не обнаружит хотя бы намек на знакомый почерк…

Ага, кажется, пришли.

— Добрый день!

Ворота Джеймсу открыла дама, примечательная во многих смыслах.

Окажись на месте нашего молодого человека рассказчик занимательных историй, пьяный от вдохновения — он воспел бы неземную прелесть, стройность и красоту дамы. Воспел — и ввел бы в заблуждение почтенных слушателей.

А это скверно.

Прелестью дама не отличалась. Красотой — тоже. Стройность имела место, но непредвзятый зритель скорее назвал бы такое сложение худобой. Средних лет, костистая и жилистая, дама напоминала лошадь — не старую клячу, но и не турристанского скакуна, а скорее нервную кобылу, какие в почете у конных пращников.

Джеймс вообще не сразу понял, что перед ним женщина — в мужских рейтузах и сапогах, в мужской рубашке, заправленной внутрь, и, наконец, в безусловно мужском нагруднике из кожи, какие носили учителя фехтования во время уроков.

Голова дамы была повязана цветастым платком.

Ясное дело, по-мужски.

— Что угодно? — неприветливо осведомилась дама.

— Это зал маэстро Бернарда?

— Да.

— Я хотел бы некоторое время посвятить…

— Входите, — перебила дама, не дожидаясь, пока гость изложит заготовленную (и, признаться, уже навязшую в зубах!) тираду до конца. — Эй, Фернан! Иди сюда…

Едва Джеймс шагнул за порог, дама, словно выполнив долг гостеприимства до конца, мигом удалилась. Ее сменил Фернан — юноша лет двадцати, скорее всего — подмастерье. Высокий и худой, он был похож на даму, возможно, даже состоял с ней в родстве, но оказался куда приветливее.

— Прошу вас, сударь! Что? Рекомендации? Просьба о содействии от Совета Гильдии? Что вы, один ваш вид исключает необходимость любых рекомендаций! Осматривайтесь, чувствуйте себя как дома…

Треща, как сорока, подмастерье вел Джеймса через внутренний двор, где упражнялись три пары. Как говорил маэстро Франтишек Челлини, учились «отличать кривое от прямого» — сабля против кавалерийской пики. Правда, в данном случае пикинер стоял на своих двоих, а не гарцевал в седле. Глубоко шагая вперед с правой ноги, он раз за разом делал один и тот же выпад в «зеркальце» — под дых, сказали бы простолюдины. Ученик отмахивался «высокой примой», смещаясь вбок с линии атаки, и намечал рубящий удар по древку.

Далее все начиналось по новой.

Остановившись у тутового дерева, росшего на краю дворика, Джеймс наблюдал за парами. Подмастерье не мешал ему и не торопил. Понимал: клиент хочет видеть, что ему предлагают. Открытый, услужливый, подмастерье производил впечатление честного человека. Такой не раздражает, стоя рядом.

Даже если от него несет чесноком.

Джеймс извлек платок, смоченный духами, поднес к лицу, не заботясь о том, что подмастерье может счесть клиента манерным фатом, — и продолжил наблюдать.

Пики здесь предпочитали тяжелые, восьми локтей в длину, с наконечником о четырех гранях. На древке, окрашенном в синий цвет, в средней части имелась скоба для крепления темляка. Сабли же были обычные, не слишком изогнутые «адамашки» с крошечной гардой, плохо защищающей руку.

Следя за ухватками, опытный фехтовальщик сразу заметил бы: тут в почете «херварская» метода. Все парады — длинные и берутся с кончиком клинка, обращенным вниз, к земле. Естественно, при такой гарде надо беречь кисть, даже если против тебя — пика, а не другая сабля…

— И — раз! И — два! И — три!

Подмастерье, устав ждать, принялся командовать парами. Считая вслух, он ускорил темп действий — не столько для пользы занимающихся, которые перестали следить за чистотой исполнения, сколько для клиента, желая показать товар лицом.

— И — раз! Что скажете, сударь?

Зря он это спросил.

Обнажив рапиру, Джеймс жестом попросил ближайшего пикинера обождать — и без лишних слов занял место напротив, вежливо отстранив ученика с саблей. Тот сперва глянул на подмастерье: дескать, все ли в порядке? — и, дождавшись ответного кивка, убрался прочь.

— Ан гард, сударь!

Смеясь, Джемс отсалютовал пикинеру.

— И — раз!

Усатый силач-пикинер, как автомат, созданный умельцем-механикусом, шагнул и сделал выпад. Этот выпад ничем не отличался от сотни предыдущих. Для пикинера — но не для Джеймса. Взяв заказанную «высокую приму», вместо того, чтобы убраться с линии атаки вбок, молодой человек с быстротой молнии ринулся вперед, вертясь волчком и вынося кисть руки с рапирой вверх, еще выше, «подвешивая» над лбом в «спущенную септу».

Словно бешеное веретено, опоясанное стальной нитью, прокатилось по древку пики. Пикинер еще выдыхал финальное «Х-ха!», а Джеймс Ривердейл уже стоял слишком близко к нему, и острие рапиры грозило вонзиться, упав сверху вниз, в ямочку между ключицами усача.

— Вот что я скажу, сударь! — подвел итог Джеймс. Подумал и добавил: — В целом — неплохо. Но скорость выполнения приема не должна мешать ученикам думать. Иначе мы торопимся в пропасть.

Последняя сентенция принадлежала дедушке Эрнесту. Объяснять это подмастерью молодой человек счел излишним.

— Я рада, что вам понравилось, — сказали за спиной. Джеймс повернулся.

За ним, держа в руках шпагу, стояла дама.

— Пойдемте, я вас попробую.

Да, она выразилась именно так: попробую. Что самое удивительное, это не вызвало в Джеймсе ответную волну раздражения. Наверное, потому, что дама говорила кратко и деловито, подобно Франтишеку Челлини, когда тот знакомился с новым учеником.

— Я полагал, это зал маэстро Бернарда?

— Маэстро Бернард — мой муж.

Дама помолчала, глядя строго перед собой, и уточнила:

— Мой покойный муж. После его смерти все дела в зале веду я. Вас что, не предупредили? Если вас это не устраивает…

— Рад следовать за вами, — поклонился Джеймс. Ситуация начала его забавлять. — Меня все устраивает. Как мне называть вас, маэстро?

— Так и называйте: маэстро.

— А вне занятий? У вас есть имя?

— Вуча, — сухо ответила дама со шпагой. — Вуча Эстевен. Странное имя, подумал молодой человек.

Редкое.

* * *

Они вернулись во дворик через полчаса, раскрасневшиеся и слегка возбужденные. На первом этаже дома располагался крошечный зальчик на одну-две пары. Джеймс с маэстро Вучей без труда там поместились, и еще осталось место для десятка славных выпадов, дюжины удачных парадов и одной просто роскошной контратаки с оппозицией.

— Я бы рекомендовала вам найти более опытного учителя, — сказала Вуча Эстевен. — При вашем уровне подготовки…

Румянец на щеках, а также легкая хрипотца в голосе делали даму менее черствой. Да что там! — скажем прямо, более привлекательной. Жаль, румянец быстро сошел, уступив сцену прежней бледности щек, а голос вновь напомнил шуршание песка на склоне бархана.

— У меня вы мало чему сможете научиться.

Джеймс рассыпался в комплиментах, заверяя, что лучшего учителя в Бадандене не найти. Что зал маэстро Бернарда, земля ему пухом, превосходен. Я даже готов заплатить вперед за неделю занятий, сказал Джеймс.

Он не кривил душой и заплатил бы хоть за месяц вперед.

Он узнал почерк.

Академическая школа: точная, размеренная, но без блеска. Блеск заменяет скорость. Удары идут короткими, взрывными шквалами; защиты ставятся так плотно, словно боец очень переживает за сохранность своей кожи. Работа шпагой — от локтя; пальцы уходят под поперечины гарды. Такую манеру слухи приписывали Губерту Внезапному, герцогу д'Эстремьер. Скользящие перемещения. Ставка на ослепляющие серии. И многое другое, что ясно говорило: рябой маниак вынес кое-какую премудрость из зала маэстро Бернарда.

Не от покойника, когда тот был еще в добром здравии.

От Вучи Эстевен.

Ближе к концу «пробы» Джеймс едва не рехнулся, присматриваясь к женщине и гадая: не она ли встретилась ему в оружейной лавке Мустафы? А что? Переоделась мужчиной, фигурой похожа; на голову — хитрый парик, рябые щеки — грим… Нет, парик не подходит. И грим — ерунда. Амулет, вызывающий морок? Личина, наведенная знакомым чародеем9 Ага, и Мустафа при этом видит одну личину, а Джеймс Ривердейл — другую! Сложно, слишком сложно…

Идея была безумной. Азиз-бей, должно быть, за подобные идеи увольнял сотрудников Канцелярии Пресечения без выходного пособия. И правильно делал.

Но почерк…

В финале молодой человек убедился, что почерк Вучи, несмотря на сходство с действиями рябого, все же имеет и ряд коренных отличий. Убедившись же, отбросил мысль о личине. Ну, не вполне отбросил — отложил про запас.

Мы, циники, ничего не отвергаем окончательно.

— Сейчас вы заплатите только за сегодняшний урок, — сказала Вуча Эстевен, дама со шпагой. — Что сделано, то оплачено. Баш на баш, если угодно.

И назвала сумму — вполне приемлемую. Дождавшись, когда Джеймс протянет ей деньги, она взяла монеты без малейшего стеснения или показного отвращения к презренному металлу, каким щеголяли на людях некоторые маэстро. Было видно, что деньги Вуче нужны, и она спокойно берет их за честно выполненную работу.

— Завтра обдумайте все, как следует. И если решите продолжить уроки, приходите вечером, петеле захода солнца. Мы подпишем контракт, где оговорим срок занятий и сумму гонорара.

Она, не глядя, бросила шпагу подмастерью. Фернан ловко поймал оружие, отсалютовал вдове маэстро Бернарда и улыбнулся. Пожалуй, он был влюблен в Вучу, несмотря на разницу в возрасте. Это скоро пройдет, подумал Джеймс. Главное, чтобы парень не натворил глупостей.

Вуча Эстевен — не самый удачный предмет обожания.

— Я приду завтра.

— Хорошо.

Словно в ту же минуту забыв о существовании Джеймса Ривердейла, Вуча быстрым шагом направилась к трем парам, что до сих пор работали саблю против пики. Становилось ясно, откуда в этой школе сухая академичность — она достигалась многократным, многочасовым повторением, въедающимся до мозга костей.

— Муса, ты изменил рисунок боя?

Лишь сейчас Джеймс обратил внимание, что один из учеников с саблей, поименованный дамой «Муса», на выпады пикинера отвечает вращением и сближением, явно подсмотренным сами знаете где. Муса исполнял прием вполне достойно. А для первого раза и вовсе замечательно.

Разве что саблю, учитывая ее кривизну в сравнении с рапирой, следовало бы выносить повыше и брать «козырьком».

— Да, маэстро!

— Почему?

— Так лучше, маэстро!

— Хюсен, дай мне пику!

Забрав пику у Хюсена-усача, Вуча встала напротив Мусы. Ученик ухмылялся с радостью младенца, хвастающегося перед родителями разбитой вазой. Дама выглядела бесстрастной, как пустыня в полдень. Джеймс вздрогнул: Вуча Эстевен вибрировала, распространяя вокруг себя флюиды нервозности. Она была опасна, как обнаженный клинок возле горла — и лишь такой дурак, как Муса, мог ухмыляться, не замечая этого.

И лишь такой влюбленный юнец, как подмастерье Фернан, — ашик, как говорят на Востоке, — мог улыбаться, восхищаясь этим.

— Ан гард!

Пика ударила в грудь Мусы.

В определенной степени Джеймс имел право гордиться. Муса выполнил показанный им прием безукоризненно. Даже саблю вынес исключительно верно, исправив ошибку.

Просто дама оказалась быстрее.

Тяжелая кавалерийская пика, предназначенная для удальцов-кирасиров, в ее руках обрела подвижность атакующей змеи. Едва закончив выпад, Вуча совершила короткий замах — и древко со всей силы подсекло Мусу под коленки. Парень грохнулся навзничь, роняя саблю, ударился спиной и затылком…

Перехватив пику «на обрат», маэстро показала, куда бы она воткнула четырехгранное жало, если бы захотела. И бросила пику усачу, словно оружие ничего не весило.

— Что сделано, то оплачено, — сказала Вуча Эстевен, ни на йоту не повысив голос. — Баш на баш. Ты мне платишь, Муса, я тебя учу. Так устроен мир. Нет доброго, нет злого — есть цель и средства, чтобы ее оплатить. Ты понял меня, Муса Кебир?

У ее ног корчился и стонал человек без сабли.

— Вот и славно, — Вуча кивнула, будто Муса ей ответил. — Можешь продолжать.

— Я приду завтра, — сказал Джеймс Ривердейл, отворачиваясь.

Дама не услышала.

Или сделала вид, что не услышала.

CAPUT VI,

в котором на сцене появляется Высокая Наука, раскрываются секреты личин и мороков, всплывают дела давно минувших дней, и все заканчивается, как обычно — хорошей дракой


Утро выдалось замечательное. Легкий бриз приятно овевал лицо, солнце укрылось тюлевой вуалью облаков, не слепя и не обжигая, а лишь лаская лучами мирных баданденцев и гостей города. Видимо, солнце тоже было заинтересовано в притоке туристов.

На море царил штиль. Сквозь толщу воды, прозрачной, как аквамарин из Рагнарского ущелья, виднелось дно, вплоть до мельчайшей песчинки.

— Халва!!!

— Копченая меч-рыба! Язык отсечет, так вкусно…

— Требуха! Сами режем, сами жарим!

— Халва-а-а!!!

«Утрем нос баданденским сыскарям?» — думал Джеймс, гуляя по набережной и наслаждаясь красотами морского пейзажа. По всему выходило, что утрем, и еще как. Вскоре молодой человек бросил якорь в малолюдном в ранний час духане «Галера Рустем-Хана». Дабы охладить снедавшее душу нетерпение, он заказал ледяной пунш с ромом «Претиозо» и блюдо миндаля, жаренного в меду — после чего предался размышлениям.

Учеников можно в расчет не брать: не тот уровень. Возможно, рябой — кто-то из подмастерьев. Сколько их у Вучи Эстевен? Двое? Трое? Фернана мы видели, и на роль «охотника» парень не годился. Даже в гриме и парике — или под личиной. Слишком молод, слишком прост. Жаль, сегодняшний визит назначен после заката — мало шансов, что нам встретятся другие помощники дамы со шпагой.

Ничего, увидимся позже. Не станут же они прятаться от Джеймса! А если кто-то станет — из этого мы сделаем вполне определенные выводы.

Хуже, если рябой давно закончил обучение и больше не появляется в зале. Тогда придется пускаться в расспросы. И не факт, что замкнутая маэстро станет откровенничать с новым Учеником. Впрочем, не стоит бежать впереди кареты, как любит говаривать дедушка Эрнест.

Всему свое время.

Джеймс сделал глоток пунша. Рассеянно окинул взглядом помещение духана — и встретился глазами с давешним волшебником, который заселялся к Ахмету пять дней назад.

Маг галантно приподнял шляпу, шагнув ближе.

— Доброе утро, сударь. Мы, кажется, живем с вами в одном пансионате?

— Совершенно верно.

— Позвольте представиться: Фортунат Цвях… — … лучший венатор Реттии. В Бадандене по приглашению, с неофициальным визитом! — Джеймс не смог сдержать довольную улыбку. — Мы с вами земляки, мастер Фортунат.

Он встал и поклонился:

— Джеймс Ривердейл, виконт де Треццо.

— Рад знакомству, виконт. Клянусь Вечным Странником, ваша осведомленность поражает!

Удивление мага польстило молодому человеку. Не так-то просто удивить опытного охотника на демонов!

— У вас свободно? Мы с женой не помешаем?

— Ни в коей мере! Располагайтесь, прошу вас.

Широким жестом Джеймс указал на цветастую тахту напротив себя, словно являлся владельцем духана. Рыжеволосую жену мага он заметил только сейчас. Она с интересом рассматривала интерьер «Галеры»: раковины на полках, корабельные снасти, кружки из олова, бутыли с экзотическими напитками, настоящее штурвальное колесо с рукоятками, отполированными множеством ладоней…

— Моя супруга Мэлис.

— Польщен. Джеймс Ривердейл…

Молодой человек обратил внимание, что зеленый шелк платья Мэлис прекрасно гармонирует с цветом ее глаз, и не преминул сделать даме комплимент по этому поводу. Духанщик, кланяясь, принял заказ: имбирное пиво и острый сыр для венатора, мандариновый сок со льдом и капелькой мараксинового ликера для венаторши — и бесшумно дематериализовался, через пару минут возникнув вновь, с заказом на круглом латунном подносе.

— Вы давно здесь, виконт?

— Две недели.

— В таком случае не порекомендуете ли приличный клуб для семейных людей? Нам посоветовали салон Бербери-ханум…

Джеймс зарделся.

— О, это никак не для семейных людей!

— А казенный парадайз? Тот, что в бухте Абу-ль-Фаварис?

— И это вряд ли… — от воспоминаний о парадайзе у Джеймса заболела голова и возникла слабость в чреслах. — Пожалуй. вам стоит заглянуть в «Визирь Махмуд» на улице Трех Основоположников. Там собираются весьма почтенные люди: маги, аристократы, государственные мужи. Многие приходят с женами. Светские беседы, свежие новости, ученые споры…

— Пожалуй, нам это подходит. Как ты думаешь, дорогой?

— Звучит заманчиво. Спасибо, виконт, мы непременно воспользуемся вашей рекомендацией. Кстати, если не секрет, как вы узнали, что я прибыл по приглашению? И к тому же неофициально?

— От хозяина оружейной лавки, — честно признался Джеймс. — Думаю, вы еще только выезжали из Реттии, а пол-Бадандена уже было в курсе. Здесь трудно удержать тайну под замком. Даже если вы — маг. Восток, знаете ли…

На этих словах в голове молодого человека что-то отчетливо щелкнуло. Словно сработала защелка невидимых ножен, высвобождая из плена сверкающий клинок. Джеймс, напротив тебя сидит выдающийся мэтр чародейства!

Пользуйся моментом!

* * *

— Мастер Фортунат, меня интересует один вопрос из области Высокой Науки. Позволите обратиться к вам, как к специалисту? Сам я, к сожалению, полный профан в магии…

— Разумеется, виконт. Буду рад оказаться полезным.

— Как вы считаете: можно ли наложить на человека устойчивую личину, чтобы она сохранялась, к примеру, во время поединка?

— Можно. Если личину кладет маг высокой квалификации.

— Например, вы?

— Например, я.

— А я бы не смогла, — вмешалась в разговор рыжая Мэлис.

— Отчего же, мистрис Цвях?

Вопрос вышел глупым и бестактным. Джеймс мысленно обругал себя за черствость. Цинизм цинизмом, а с дамами надо быть вежливее.

— Я всего лишь ведьма, — скромно потупила глаза рыжая.

— Пока что ведьма, — уточнил венатор. — Осенью у Мэлис защита магистерского диссертата.

«Поздновато вы, милочка, диссертат защищать собрались, — подумал Джеймс. — Впрочем, это не мое дело».

— Крепче всего личина держится, — вернулся Цвях к предложенной теме, — если маг кладет ее сам на себя.

— Или находится рядом с тем, на кого она наложена, — не осталась в стороне рыжая «пока что ведьма».

— По возможности, в радиусе прямой видимости. Семейный дуэт красовался друг перед другом, норовя блеснуть знаниями, уточнить и дополнить. Любовь, однако! Что ж, нам, циникам и прагматикам, это на руку. Чем больше удастся узнать — тем лучше.

— Еще можно воспользоваться выморочным артефактом!

— Но чтобы удержать морок, как вы изволили заметить, во время смертельно опасного поединка, это должен быть очень сильный артефакт.

— Вряд ли кто-то станет разбрасываться маной…

— Скажите, а бывает так, чтобы один человек видел морок, а другой — истинное лицо? Причем зрители не владеют даже азами Высокой Науки.

— О, интересный вопрос! — беседа все больше занимала венатора.

Он отхлебнул пива и довольно потер руки.

— Если личина наложена с небрежением…

— Или артефакт скверно настроен…

— Или артефактор слабоват…

— Опять же, при быстром движении… — … или нервическом возбуждении…

— Такое вполне возможно! — хором подвели итог супруги.

— Вдобавок, — венаторша отпила глоточек мандаринового сока, — эффект зависит от того, как смотреть на человека под личиной. Пристально, в упор — или мельком, краем глаза. Еще легче держать покров…

Вот оно, объяснение! Оба раза внимание Джеймса было сосредоточено на рябом. Они сражались! — пусть в первый раз всего лишь отрабатывая прием. Потому он и видел настоящий облик маниака. А Мустафа к посетителю лавки не приглядывался — и видел личину, морок. Значит, Лысый Гений — истинное лицо убийцы!

Что ж, тем легче его будет опознать. — … если объект и личина — одного пола.

— Да, Мэл, ты абсолютно права. Женская личина на мужчине — и наоборот — держится плохо. В спокойной обстановке это реально. Как ни странно, самый устойчивый вариант — экзотика. Скажем, преобразить миниатюрную девицу в здоровенного китовраса. На эту тему написана масса научных работ. А один случай моей жене даже довелось наблюдать на практике. Но во время поединка… Тут спасует и опытный маг-мистификатор!

Итак, Вуча Эстевен отпадает. Показания свидетелей разнятся, но о женщине не говорил никто. Иначе Мустафа точно упомянул бы об этом! И они с хозяином лавки видели разных людей, но в обоих случаях — мужчин.

— Благодарю вас! Я узнал все, что хотел. Теперь мой спор будет разрешен.

— Позвольте полюбопытствовать, о чем был спор?

— О том, можно ли при помощи магической личины остаться неузнанным во время схватки. Вы дали исчерпывающий ответ!

— Рады, что сумели вам помочь, — улыбнулась Мэлис. Улыбка ей очень шла, делая в меру симпатичную женщину весьма привлекательной.

— Вы, я вижу, идете по стопам ваших славных предков? Предпочитаете рапиру? — Фортунат Цвях кивнул на оружие Джеймса.

— В паре с дагой.

— Достойный выбор. Чувствуется вкус и независимость характера. Я и сам не чужд благородного искусства фехтования…

Об этом нетрудно было догадаться. Шпага венатора покоилась в черных лаковых ножнах с инкрустациями, достойных скорее церемониальной шпажонки с рукоятью из фарфора — в такой одна радость, что позолота да каменья. Но Джеймс легко распознал, что ножны скрывают шестигранный обоюдоострый клинок работы мастеров Южного Анхуэса.

И никак не облегченный вариант для дуэлей.

Зачем охотнику на демонов нужна шпага, молодой человек не знал. Инферналов на вертел насаживать? Использовать для поиска нечисти, как лозоходцы пользуются веточкой ивы? Представить мага высшей квалификации, который предпочел бы добрый выпад в ущерб чарам и заклинаниям, было трудно. — … но вы, виконт, прибыли в Баданден явно не за тем, чтобы обсуждать с болтливым чародеем тонкости атак и защит. Знаете, Ахмет рассказал нам о водопаде Ай-Нгара. Дескать, он особенно красив на закате. Не желаете сегодня вечером составить нам компанию?

— Я бы с радостью… Увы, сегодня я иду в фехтовальный зал.

— Вы не устаете меня удивлять, виконт! Я думал, вы приехали в Баданден бездельничать, предаваться двадцати семи порокам и ста сорока четырем удовольствиям, а вы…

Все трое рассмеялись.

— И что, здесь есть приличные фехт-залы?

— Есть, и не один. К примеру, зал маэстро Бернарда…

— Зал покойного маэстро Бернарда? Странный выбор, однако.

Нет, это сказал не охотник на демонов.

* * *

Джеймс не заметил, когда в духан вошел Дядя Магома, расположившись за соседним столом. Перед сопредседателем Гильдии баши-бузуков исходил паром пузатый чайничек, расписанный лилиями и лотосами. Жмурясь от удовольствия, Дядя Магома наслаждался ароматом зеленого чая в миниатюрной пиале — при этом не забывая держать уши открытыми.

Оказывается, ушами он умел не только шевелить.

— О, какие люди! Благодарю за список — он мне весьма пригодился. Присоединяйтесь к нам, прошу! Разрешите представить…

Дядя Магома не заставил себя упрашивать. Джеймс вился вокруг старика, как пчела вокруг розы. Сейчас его интересовало все хоть как-то связанное с целью поисков. Молодой человек впервые в жизни чувствовал себя гончей, взявшей след. Это возбуждало, толкая к немедленным действиям.

— И чем же вам показался странным мой выбор?

— Вам, юноша, — Джеймс с трудом простил Дяде Магоме «юношу» при свидетелях, — нечему учиться у вдовы Бернарда Эстевена. Есть вещи, которым не научишь. А есть такие, которым учиться не стоит.

— Залом заведует дама? Редкий случай! — приподнял бровь Фортунат Цвях.

— Уникальный. В Бадандене — единственный. Не скажу, чтобы к ней так уж рвались ученики.

— Потому что она — женщина? — возмутилась венаторша.

— И поэтому — тоже.

Дядя Магома опустошил пиалу и налил себе еще чаю.

— В городе есть фехтмейстеры и лучше, и хуже. Просто, зная характер Вучи Эстевен, а также предполагая, что и вы, юноша, с перчиком… — старик многозначительно шмыгнул носом. — Вам еще не рассказали историю гибели Бернарда? Нет? Странно, я не думал, что окажусь первым.

Рассказ Дяди Магомы, где истина бежит в одной упряжке с предположениями, а ряд «белых пятен» оставляет простор для воображения поэтов Фехтмейстер Вук Туммель прибыл в Баданден, имея при себе все необходимые грамоты. Кроме грамот и небольшой, но с любовью собранной коллекции метательных ножей, к которым маэстро питал неизъяснимую слабость, он привез дочь тринадцати лет и телегу с домашним скарбом.

Он приехал навсегда и возвращаться на родину, в Серую Шумадию, не собирался. Отсутствие при маэстро жены и категорическое нежелание рассказывать о причинах столь решительной смены места жительства наводили на некоторые мысли. Но их старались держать под замком. Зачем лезть человеку в душу, когда он тебя об этом не просит?

Твердая рука и хищный, «волчий» глаз фехтмейстера служили залогом молчаливости коллег, соседей и просто досужих болтунов.

Приобретя в рассрочку дом на южной окраине, Вук поселился в нем и вскоре объявился в Гильдии баши-бузуков. Диплом его оказался в полном порядке, подписан самим Фридрихом Рукобойцей из Риммелина, и Гильдия выдала Туммелю разрешение на открытие зала.

На ежегодных гильдейских празднествах Вук Туммель выступил лишь однажды, через год после приезда. Школу показал крепкую, можно сказать, академическую — но без блеска и изящества, ценимых зрителями; а потому бурных оваций не сорвал. Ученики у Вука задерживались такие же: те, кто готов был работать до седьмого пота, а не гнался за призами и восторгами публики.

Остальные уходили.

Наиболее упорным оказался некий Бернард Эстевен, местный уроженец. По прошествии четырех лет Вук сделал его своим подмастерьем, доверив вести занятия с новичками. Парень приглянулся не только хмурому маэстро: Вуча, дочь Туммеля, тоже положила глаз на старательного, серьезного и по-мужски красивого юношу.

Бернард отвечал ей взаимностью.

К слову сказать, Вуча с детства училась владеть клинком, и строгий отец не делал дочери никаких поблажек. Уже в юные годы девица добилась определенных успехов, хотя звезд с неба не хватала.

Через пять лет после прибытия Туммелей в Баданден молодые люди сыграли скромную свадьбу. Еще через два года Бернард получил от учителя диплом фехтмейстера, заверенный в Гильдии. Однако денег на отдельный дом и зал новая семья пока не скопила — оба продолжали жить под крышей Вука, помогая маэстро.

За год до смерти Туммель, быстро состарившийся от тяжелой болезни, упавшей на него, как ястреб падает на зазевавшегося петуха, подписал еще один диплом — на имя дочери. В Гильдии сочли это причудой умирающего и спорить не стали. Тем более, что зал маэстро оформил на зятя.

Похоронив отца, супруги вскоре обнаружили, что клиенты не слишком стремятся к ним. Чета Эстевенов судорожно пыталась поднять престиж зала. Детей у них не было, и все время они посвящали общему делу. Увы, старания пропадали втуне: гонораров едва хватало, чтобы влачить жалкое существование.

Скоро меж супругов начались раздоры. По рассказам немногих оставшихся учеников, ссоры вспыхивали буквально на пустом месте, которое, как известно, свято не бывает.

Однажды поздно ночью в зал маэстро Бернарда был срочно вызван лекарь. Престарелый хабиб, живший неподалеку, застал маэстро истекающим кровью на руках жены. Сквозная колотая рана в груди не оставляла никакой надежды. Бернард Эстевен умер через десять минут после прихода лекаря, успев прошептать:

— Она не виновата. Несчастный слу…

Всем известно: несчастные случаи подобного рода время от времени происходят при тренировках на боевом оружии — а иного в доме Эстевенов не признавали. Но чтобы проткнуть человека насквозь… Учитывая вспыльчивый характер Вучи, нетрудно было предположить, что за «несчастный случай» имел место на самом деле, когда супруги начали выяснять отношения с клинками в руках.

Следствие приняло во внимание показания хабиба, подтвердившего заявление Бернарда, и обвинения против вдовы маэстро выдвинуты не были. Тем не менее, слава мужеубийцы прочно закрепилась за женщиной. Ее стали звать «черной вдовой». Последние ученики оставили зал, и не прошло и года, как Вуча Эстевен уехала из Бадандена в неизвестном направлении.

Никто не сомневался: она покинула город навсегда.

Однако через три года Вуча вернулась. Привела в порядок дом, пришедший в запустение, и подала прошение в Гильдию баши-бузуков о восстановлении ее лицензии. Прошение рассмотрели и удовлетворили.

Где женщина пропадала это время — осталось тайной. Вуча о своих странствиях не рассказывала, а расспросы на данную тему грубо пресекала в зародыше. Ходили слухи, что она ездила учиться то ли к горным старцам Курурунфы, то ли на остров Гаджамад, а мародер и расхититель гробниц Касым Шамар клялся, будто Вучу видели в пустыне, бродящей по руинам Жженого Покляпца. Но слухи — дело тонкое. Если бы слухов не было, женщине стоило бы самой распускать их, дабы вызвать к себе интерес.

У нее появились ученики.

Не слишком много — но все же, все же… На удивление, они не спешили разбегаться. Заглянув в ее зал — якобы оказать почтение — любопытные баши-бузуки рассказывали, что Вуча Эстевен стала двигаться много быстрее, чем раньше. В ее выпадах и защитах чувствовалась неженская сила. Что же касается фехтовального мастерства, то здесь баши-бузуки особых изменений не заметили… — … Молодежь наивна, — подытожил Дядя Магома, вставая из-за стола. — Они думают, что Вуча научит их скорости и силе. Юнцы! Им невдомек, что есть дар, который нельзя передать. И есть цена, которую лучше не платить. Зря вы, юноша, остановили свой выбор на зале Вучи Эстевен. Уж вы-то должны понимать…

— Я понимаю, — кивнул Джеймс. — Но у меня есть другие причины.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете. К сожалению, мне пора. Приятно было познакомиться…

Джеймс задумчиво глядел вслед Дяде Магоме, пока тот неторопливо шел к выходу из духана. Ему казалось, старик хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Позвольте вашу руку, — вдруг сказала венаторша. Джеймс повиновался.

Она держала его руку в своей, даже не пытаясь изучать линии жизни и судьбоносные бугры. Просто держала. И думала о чем-то своем.

— Берегите себя. Мне кажется, сегодня не ваш день.

— Это пророчество? — спросил молодой человек.

— Нет. Это так… Блажь.

— А почему я ничего не чувствую? — возмутился Фортунат Цвях, картинно подбоченясь.

Мэлис с грустью улыбнулась:

— Я тоже ничего не чувствую. Я предчувствую. Дорогой, кто из нас ведьма?

— Ты, — послушно согласился венатор.

— Вот видишь. Я всегда говорила тебе, что во многом знании — много печали. Не волнуйся, после защиты диссертата я стану магистром и забуду эти смешные бабкины приемы…

Когда, любуясь закатом, Джеймс шел подписывать контракт с маэстро Вучей, он уже не помнил о словах рыжей ведьмы.

* * *

Ворота ему открыл подмастерье Фернан.

— Добрый вечер, сударь! Маэстро велела проводить вас в кабинет.

Поднявшись на второй этаж, Джеймс вскоре оказался в кабинете, наличие какового не мог и предположить в доме Вучи Эстевен. Словно в броне рыцарских доспехов поселился котенок. Масса вещей заполняла кабинет, и любая безделица украсила бы приют ученого, мансарду артиста или будуар кокотки — но не кабинет дамы со шпагой.

Резной стол, чьи ножки краснодеревщик изобразил в виде смешных, перевернутых вверх тормашками кариатид. Клавикорд, инкрустированный слоновой костью. Сверху клавикорд был заставлен фигурками и статуэтками, вазочками и подсвечниками. Это, вне сомнений, делало звук инструмента, и без того тихий от природы, совсем неслышным — но здесь на клавикорде не играли, используя в качестве оригинальной тумбочки.

Кованая этажерка в виде розария.

Ковры с яркими орнаментами.

Джеймс, скажем честно, даже оробел.

— Маэстро сейчас придет. Обождите, пожалуйста.

Молодой человек остался в кабинете один. В небрежно зашторенное окно, выходящее на пустырь, смотрел ранний месяц. Горели свечи в стенных канделябрах. Руинами города, разрушенного злобным маридом, громоздилась мебель. Обилие вещей в довольно тесном помещении не то чтобы подавляло, но наводило легкую оторопь.

Одинокая женщина, думал Джеймс. Еще не старая. Вдова. С утра до ночи — шпага, пика, кинжал. С ночи до утра — холодная постель. А страсти, надо полагать, кипят. Я сам видел, как они кипят, эти страсти. Муса, небось, до сих пор бока потирает. Мне говорили, без ложной скромности, что я хорош собой. Что, если контракт — лишь повод пригласить меня в поздний час?

Не с Фернаном же ей утешаться?

Или иначе: не с одним же Фернаном?!

Он еще не знал, даст согласие или откажет, если маэстро Вуча предложит ему своеобразную форму оплаты уроков фехтования. В постели будет проще разузнать о рябом наглеце… как говорит маэстро, что сделано, то оплачено…

«Мы, циники…»

Джеймс протянул руку и взял с клавикорда статуэтку из бронзы, высотой примерно в локоть. Мысли еще витали в области интимных отношений, а пальцы безошибочно сомкнулись вокруг цели, которую молодой человек преследовал вот уже несколько дней.

«Мы…»

Он держал в руках Лысого Гения.

Рябое лицо. Хвост волос переброшен через плечо. Залысины на висках. Глубоко утопленные глазки. Орлиный нос. Нервные ноздри. Рот брюзги, щеки любителя пива и жирных закусок. Лицо знакомое, а тело иное — с вислым брюшком, узкими плечами и, главное, с короткими ручками-ножками.

Телом Лысый Гений напоминал евнуха.

Бронза, из которой он был сделан, на ощупь оказалась холодной, как лед, и неприятно шершавой. Легкий запах мускуса защекотал ноздри. Джеймсу показалось, что он держит ядовитую, смертельно опасную жабу зух-зух, чьи выделения заражают смельчака «змеиной чесоткой».

«Надо тайно забрать статуэтку и показать Азиз-бею!»

Идея, едва мелькнув, вступила в единоборство с дворянской честью:

«Это значит: выкрасть? Донести?! Стыдитесь, виконт! Сперва надо выяснить, куда ведут нити, откуда у Вучи Эстевен эта фигурка, кто послужил оригиналом для скульптора…»

— А я говорила тебе, Фернан: он непременно обратит внимание…

В дверях стояла Вуча Эстевен, бесстрастная, как пустыня днем, бледная, как пустыня ночью, и воздух вокруг маэстро закручивался смерчем джинна, восстающего из песка. За ее спиной маячил подмастерье Фернан, кивая в ответ каждому слову дамы.

— Он не просто так пришел, Фернан. Он по твою душу пришел. Что сделано, то оплачено. Не добил ты, добьет он. Баш на баш. Иначе не бывает.

— Иначе не бывает, — сказал незнакомый Джеймсу человек, откидывая ковер и выходя из стенной ниши. Судя по тому, что незнакомец чувствовал себя в кабинете как дома, он был вторым подмастерьем или кем-то из доверенных лиц Вучи.

Вся троица вооружилась бадеками — кинжалами с череном, расположенным под углом к рыбовидному, хитро изогнутому клинку. Самое оно для резни в тесном помещении, подумал Джеймс. Он достал из-за пояса дагу, но рапиру обнажать и не подумал. Размахивать длинномерной рапирой в кабинете — смерти подобно.

Сейчас для тебя все подобно смерти, поправил кто-то.

Возможно, Лысый Гений.

Взвесив статуэтку на руке, Джеймс отставил ее прочь, хотя очень хотелось сохранить вещественное доказательство. Вместо Гения он взял марронскую танцовщицу. Тоже бронзовая, танцовщица была чуточку длиннее рябого, и вся вытянулась вверх, привстав на цыпочки и сложив руки над головой.

Лодыжки танцовщицы чудесно легли в ладонь. К счастью, марроны любят упитанных девиц — из плясуньи вышла замечательная дубинка.

— Еще не прошло недели, — заметил второй, незнакомый подмастерье. — Фернан, мы его подрежем, скрутим — и ты закончишь начатое. Вот, я прихватил твою шпагу. Чего добру зря пропадать? Куда тебе назначено?

— В бок, — ответил Фернан.

Они говорили так, словно Джеймс уже лежал на полу.

Желтый месяц сунулся между штор. Синяя ночь спустилась на кабинет, гася свечи. Руинами возвышалась мебель, вспоминая лучшие времена. Еле слышно пел клавикорд, играя сонату пустыни. Стены превратились в барханы, и у барханов были человеческие профили.

Шуршал песок, оживляя мертвые черты.

Звенел, вибрируя, Лысый Гений.

Лица — одно женское и два мужских — начали искажаться. Волосы на висках отступили назад, открывая блестящие залысины. Сзади волосы образовали длинные хвосты. Хвосты шевелились невпопад, лоснясь в свете месяца — густом, липком, как взбитый желток. Рябины испятнали щеки. Больше всего изменения коснулись юного Фернана, в котором Джеймс лишь сейчас, окончательно и бесповоротно, узнал цель своих поисков — наглеца с улицы Малых Чеканщиков.

У Вучи Эстевен и второго подмастерья дело не зашло так далеко — сквозь проказу Лысого Гения смутно виднелись прежние лица, то выходя на первый план, то вновь отступая в глубину.

Это было еще страшнее.

Самое страшное — то, что никак и ничем не объясняется.

Я — глупец, понял Джеймс. Я — безнадежный глупец, возомнивший себя спасителем Бадандена. Что сделано, то оплачено. Сейчас меня убьют, закопают под тутовником, а потом скажут, что со вчерашнего дня больше не видели. Приезжий забияка после неудачной дуэли бродил по фехтовальным залам, зашел в зал покойного маэстро Бернарда, сунулся учить чужих учеников (Муса подтвердит!) — и, с треском провалившись в качестве наставника, убрел восвояси.

Да, ваша честь.

И больше никогда здесь не появлялся.

Все дни, начиная с дурацкого конфликта в лавке Мустафы и заканчивая сегодняшним визитом на ночь глядя, встали перед ним, как строй воинов. И воины эти тыкали в Джеймса Ривердейла не копьями, но пальцами:

«Глупец!»

Презрение к себе плавилось в горне души, мало-помалу превращаясь в обоюдоострый клинок. Так, должно быть, взрослеют. Бросают примерять чужие маски, воображая себя то идеалистом, то циником, то героем — и начинают делать дело, которое знаешь.

Что знал и умел Джеймс Ривердейл?

Джеймс Ривердейл умел драться.

Но если раньше, подобно ребенку, не ведающему о последствиях своих шалостей, он играл в войну, выигрывая и проигрывая, то сейчас он впервые увидел жизнь и смерть, как они есть.

Рябое лицо смерти.

И жизнь, танцующую с поднятыми к небу руками.

Держа дагу в левой, для правой он выбрал танцовщицу.

CAPUT VII,

в котором рассказываются удивительные истории о битвах и сражениях, путешествиях и приключениях, чудесах и диковинах, а расстояние от первых до вторых — несколько часов бега верблюдицы


Кабинет наполнился лязгом, звоном, вскриками и рычанием, не свойственным для человеческого горла. Это рычал Джеймс. В тесноте, равнодушной и смертоносной, как топор палача, не осталось места рипостам и парадам, ремизам и уколам с оппозицией; «четверо пьяных идут сквозь лес», «дракон в небе», «разрушение крепости» и «рыбак Гаджа поймал карпа» — исчезло все, что наполняло жизнь Джеймса Ривердейла. пока эта жизнь не свернула в синюю ночь под желтым месяцем.

Изменившись — и не обязательно к лучшему.

Однажды ты перестаешь отличать изученное вчера от изученного год назад, забываешь правила, не разбираешься в тонкостях, путаешь мягкое с кислым — и больше не интересуешься, глупо или умно ты выглядишь со стороны и что скажут зрители.

Все исчезает с поверхности, уходя на глубину.

Во время шторма на глубине тихо.

Кристобальд Скуна, основатель храма Шестирукого Кри, очень любил театр. Однажды, в редкую минуту откровенности, он сказал Джеймсу, что глубже всех в сущность боя проник Томас Биннори, бард и драматург, когда писал трагедию «Заря». «Почему?» — удивился Джеймс. Будучи в восторге от «Зари», он тем не менее не заметил там каких-то боевых тонкостей.

«Ты читал ремарки?» — спросил Шестирукий Кри.

«Читал. Ничего особенного. «Дерутся. Один падает». И все».

«Вот-вот, — усмехнулся гипнот-конверрер. — Дерутся. Один падает. Я же говорю: этот бард понимает лучше всех…»

В кабинете на втором этаже дома Вучи Эстевен дрались. Некоторое время. Потом все вернулось к исходной позиции: Джеймс — у клавикорда, маэстро и Фернан — у дверей, блокируя выход, второй подмастерье — у стенной ниши.

Никто не упал.

Но и стояли, надо признаться, с трудом.

Лысый Гений с удивлением смотрел на упрямую жертву четырьмя парами глаз: три — влажные и блестящие, словно вишни, одна — тусклая, из шершавой бронзы. Песня клавикорда сделалась громче, ритмичней, побуждая к немедленному завершению. Желтый свет месяца смешался с синей ночью, пятная людей трупной зеленью. В раздражении шуршал песок. А Джеймс понимал, что тяжело ранен и долго не выдержит.

Человек в Джеймсе — понимал.

Но сейчас Джеймс Ривердейл был не вполне человеком.

Кристобальд Скуна, знатный театрал, говорил: «Зверь есть в каждом из нас. Просто в китоврасе или Леониде это сразу заметно». Посвятив жизнь изучению агрессивных навыков хомобестий, фиксируя инстант-образ сражающегося минотавра или сатира, со всем спектром характерных приемов и ухваток, маг позже накладывал этот образ на психику человека-добровольца, совмещая несовместимое.

Слухи, будто бы у добровольцев начинались от этого телесные изменения, — ложь. Рогов, копыт или клыков ни у кого не вырастало. Но наличие рогов — не главное. Большие рыбы плавают на глубине, где тихо.

Тремя боевыми ипостасями Джеймса, выпускника храма Шестирукого Кри, были гнолль, стоким и гарпия. Гнолль-псоглавец первым сорвался с цепи. Рыча и брызжа слюной, он ничегошеньки не понимал.

Но жить хотел так, как людям и не снилось.

Со второго раза Джеймсу удалось прорваться к окну. Проломив раму телом, он вывалился наружу, чудом избежав удара в спину. Падение длилось вечность. Впору было поверить, что у молодого человека и впрямь прорезались крылья — или что-то случилось со временем, что безусловно куда обыденней, нежели крылатые виконты.

Он падал, и рычание превращалось в пронзительный визг.

Собаки так не визжат.

Так визжат гарпии, пикируя на добычу.

Внизу, на пустыре, привязана к крюку, торчащему из стены, ждала верблюдица. Беговая верблюдица, совсем молодая — на ней, вероятно, приехал второй подмастерье. Почему верблюдицу оставили здесь, а не завели во двор, оставалось загадкой. Когда ей на горб упала визжащая бестия, верблюдица не на шутку испугалась, оборвала повод и понесла.

В синюю ночь.

Под желтым месяцем.

Человек, тем более раненый, истекающий кровью, свалился бы со спины животного в первую же секунду. Но гарпия в Джеймсе Ривердейле хотела жить не меньше гнолля. Вцепившись в верблюдицу так, словно страшные когти гарпии на самом деле выросли у него взамен обычных ногтей, закостенев в мертвой хватке, хрипя и захлебываясь гортанным клекотом, Джеймс несся прочь, оставляя Баданден за спиной.

Он лишился чувств, но это ничего не значило.

Гарпия очень хотела жить.

* * *

Пламя свечей бьется в истерике.

Оно рвется прочь из кабинета, по которому, словно взбесившись, мечутся четверо людей. Их тени пляшут на стенах; одна из них кажется не вполне человеческой. Впрочем, в подобной круговерти легко ошибиться, приняв иллюзию за истину. Пламя хочет оборвать привязь фитиля, взлететь огненным мотыльком и сгинуть в синей ночи. Яростный рык гнолля, лязг стали, хриплые выдохи. Брызжет кровь — раз, другой, третий. Бойцы движутся быстро, нечеловечески быстро — глаз не успевает уследить за ними, клинки размазываются мерцающими полукружьями, безумный танец длится…

Миг неподвижности.

Огонь свечей — в глазах бойцов. Тяжело дыша, они сжигают друг друга взглядами. Человек-гнолль знает: танец не бывает вечным! — в следующий миг он меняется, взлетает, пронизывая собой сумрак кабинета, кишащий смертью. Отчаянный треск оконной рамы, победный звон стекла…

Полет.

Полет сквозь безвидную мглу — долгий, тягучий.

Это сон.

Это конец.

Он открыл глаза.

«Скорее, надо бежать! Где-то рядом — верблюдица…»

Подняться не получилось — ни с. первого раза, ни со второго. Ноги отказывали — так кредитор отказывает несостоятельному, растратившемуся в пух и прах должнику. Тело пронзали молнии боли, короткие и ветвящиеся. Шипя и бранясь, он снова повалился на песок.

«Скорее! Они уже опомнились!., сейчас будут здесь…»

С третьего раза ему чудом удалось встать. Непослушные пальцы вцепились в полуобвалившуюся стену. В стену. В разрушенную стену…

Медленно, словно боясь лишиться чувств от резкого движения, он огляделся по сторонам. Ночь. Огромный месяц сияет ядовитой желтизной — золотой серп в фиолетовом брюхе неба. В неестественно ярком свете меркнет и тускнеет россыпь колючих крупинок — звезд.

Да ты поэт, насмешливо свистнул ветер в руинах.

Остатки строений наполовину занесены песком. Чудом сохранилась горбатая арка. Дальше — упавшие колонны, выщербленные ступени ведут в прошлое. Древняя кладка: камень иссушен временем и ветром, крошится под руками.

Песок под лучами месяца искрился, отливая синевой. Ночной воздух дрожал, тек прозрачными струями. Так бывает только в жаркий полдень. Барханы оплывали человеческими профилями, чтобы сложиться в иную маску. Меж развалинами бродили — тени? призраки? — или просто глаза видят то, чего нет?

Так бывает, когда человек умирает.

Кто-то рассказывал.

Кто? Когда?

Неважно.

Грань между жизнью и смертью. В такие мгновения возможно все. Недаром пейзаж кажется знакомым, хотя он точно знает, что никогда не бывал в этом месте. Словно вернулся домой. На родину, которой прежде не видел, но, тем не менее, узнал с первого взгляда.

На Джеймса снизошел покой. Он сделал все, что мог. Вырвался из западни, ушел — и теперь умрет здесь.

Дома.

Надо лечь и уснуть. Чтобы больше не проснуться. Это очень просто. Не надо ничего делать, доказывать, спешить, сражаться, убегать или догонять, идти по следу…

Лечь и уснуть.

Но что-то еще оставалось в нем. Воля к жизни, которую не смогли до конца поглотить призрачные тени, древние руины, ядовито-острый серп в небе и синие искры песка под ногами. С трудом оторвавшись от стены, оставив на камне бурые пятна, Джеймс, шатаясь, побрел наугад, в глубь мертвого города. Казалось, развалины возникают из ниоткуда и исчезают в никуда, растворяясь в ночи. Земля качалась под ногами, будто палуба утлого суденышка, руины сменялись низкими барханами, чьи профили были когда человеческие, а когда и не вполне.

Ветер шуршал песчаной поземкой.

Приляг, отдохни…

Он шел, пока не упал. С облегчением смертника, поднявшегося на эшафот, привалился к шершавой стене, хранившей остатки дневного тепла. Веки отяжелели, глаза слипались, тело налилось свинцом. Боль в многочисленных ранах притупилась, сделавшись умиротворяющей.

Ты еще жив, говорила боль.

Это ненадолго, говорила боль.

Уже в плену забытья почудилось: рядом кто-то есть. Кто-то или что-то, чему нет названия. Одинокое, неприкаянное существо. Оно умирает, подумал Джеймс. Нет, это я умираю, мне тоскливо уходить во тьму одному, вот я и сочиняю себе бестелесного спутника. Товарища по несчастью. Гибнущего бок о бок от голода, безразличия или давних увечий. Бред? Ну и пусть. Умирать рядом с кем-то, пусть трижды призраком или галлюцинацией, не так скверно.

Эй, спутник, пойдем вместе?

Не хочешь?

А чего ты хочешь?

Джеймс с трудом открыл глаза. Вгляделся в мерцание синей ночи. Рядом никого не было — как и следовало ожидать. «Ему нужен я. Пускай на самом деле никого нет, пусть это галлюцинации умирающего — я ему нужен. Так в злые холода жмутся к незнакомцу, к лошади, к корове, лишь бы не замерзнуть…»

По телу пробежал легкий озноб, напоминая, что тело еще живет. На краткий миг к Джеймсу вернулась осторожность. Он слышал о веспертилах, бестелесных вампирах, которые питаются не кровью, а жизненными силами жертвы, за ночь превращая человека в мумию. Но веспертил не может получить доступ к жертве без ее согласия. Подобно измученному путнику, стучащемуся в дверь в поисках ночлега, веспертил умоляет человека пустить его к себе, пожалеть; согреть своим теплом…

Если глупец проникается чувством сострадания и разрешает веспертилу «войти» — он погиб.

Запекшиеся губы Джеймса Ривердейла исказила улыбка. Осторожность с позором отступила, поджав хвост. Чего можно опасаться на пороге смерти? Он умрет в этих развалинах: хоть с веспертилом, хоть без. Что сделано, то оплачено. Сейчас он платит за гордыню и безрассудство.

Он заслужил.

Пустив иллюзорное создание согреться, он хотя бы не будет одинок в последние минуты жизни. Его смерть спасет чью-то жизнь, даст возможность продлить существование безымянной тайне, остывающей в руинах. Пусть адепты Высокой Науки и утверждают, что у подобных существ нет жизни — какое это имеет значение? Никогда не поздно учиться милосердию.

Никогда не поздно дарить милосердие просто так, ничего не ожидая взамен.

Иди ко мне, подумал Джеймс.

Иди ко мне.

Ничто не изменилось, ничего не произошло. Изменится ли окружающий мир от мыслей умирающего? Конечно, нет. Разве что ты сам наконец убедишься: рядом — никого.

Ты один.

Вдоль позвоночника пробежала стая ледяных мурашек. «Это все? — улыбнулся Джеймс. — Эй, захребетник, это все? Знаешь, уходить совсем не страшно…»

И провалился в небытие.

* * *

… Дрожь сотрясала Мироздание: от чертогов Нижней Мамы, где, радуясь, плясали демоны, до Вышних Эмпиреев, где в страхе рыдали ангелы. Вздрагивала земная твердь — словно вернулись в мир древние исполины и во главе с могучим Прессикаэлем уверенно двигались к пели, известной только им.

Дрожь сотрясала тело. От пяток, где копошились стаи ледышек, до темени, где копился жар. Морозный озноб пробежался по хребту — и Джеймс, не понимая, что делает, вскочил на ноги, будто его ударили бичом.

Он едва не упал, наступив на полу длинного плаща из овечьей шерсти.

Руины сочились грязно-серой, неприятно мерцающей сукровицей. Она размывала, скрадывала очертания, сплавляя воедино развалины, барханы, мутное небо и зыбкую землю. Я умер, вспомнил Джеймс. Это Межмирье, Область Разделяющей Мглы. Здесь будет решаться, куда отправится моя душа, по какому из шести неисповедимых путей.

К сожалению, душе Джеймса по наследству от бренного тела достались раны, которые ныли и саднили, корка запекшейся крови на руках и отвратительное головокружение. Но в целом покойник чувствовал себя вполне сносно. Неудивительно: ведь он попал туда, где прекращаются земные страдания. «Память тела» мало-помалу растворится в свободном астрале, душа очистится от земной пагубы — и тогда… Топот.

Топот копыт. Все ближе…

Вот что пробудило его от мертвого сна! Забыв о ранах, спотыкаясь и увязая в песке, Джеймс поспешил навстречу невидимому во мгле всаднику, прячась за развалинами. Неужели правду говорили суровые моряки-северяне с острова Нордлунг? Он прижался к огромной стеле, испещренной загадочными письменами, похожими на танцующих человечков, и осторожно выглянул наружу.

Несмотря на вечные сумерки, царившие в Межмирье, неохотно, по частям расстающиеся с добычей, он сразу узнал всадника, едва тот приблизился. Угадал, почувствовал, ощутил… Фернан!

Есть на свете справедливость!

Правы были нордлунги: лучшим воинам, угодившим в засаду, убитым подло, в спину, или в неравном бою Одноглазый Ворон, покровитель северян, дарует право отомстить. На один предрассветный час Область Разделяющей Мглы соединяется с миром живых, и павший герой обретает шанс.

По хребту снизу вверх, словно леопард по дереву, взлетел знакомый озноб: тысячи ледяных иголочек. Плащ, согревавший блудную душу Джеймса, осыпался прахом под ноги, сливаясь с голубовато-серой мутью песка. Ощутив тяжесть за спиной, мститель протянул руку назад над плечом — и, словно ладонь друга, нащупал костяную рукоять меча.

Что сделано, то оплачено.

Сейчас счет будет закрыт.

Всадник был уже близко. Ведя в поводу верблюдицу, явно встреченную им по дороге, он медленно ехал на лошади — оглядываясь по сторонам, высматривая следы на песке, желая найти жертву и добить. Вот он поравнялся с фрагментом стены высотой в рост человека, частично скрытой барханом. На склоне бархана ветер и природа, два вечных скульптора, создали некий профиль: орлиный нос, рябая щека, на скуле — звездообразный шрам…

Мигом позже ноги Джеймса взрыли песок, топча ненавистное лицо.

Нелепая, изломанная, жуткая в своей целеустремленности тень, скрежеща боевым воплем гарпии, взвилась в воздух — и обрушилась на Фернана. Оба слетели с лошади, которая чудом удержалась на ногах, и покатились по обломкам камней. Удар, песчаный вихрь, еще удар, и еще, кулаком, локтем, рукоятью меча, прямо в оскаленный, разбитый в кровь лик Лысого Гения. Нет, рябой не успевал, со всей его хваленой скоростью! — он опоздал, и когда меч, дарованный Одноглазым Вороном, покровителем нордлунгов, стальной струей влился Фернану в живот, Джеймс Ривердейл с внезапностью удара молнии понял главное, единственное, что должно волновать человека в такие минуты.

Живой.

Я — живой.

А враг — нет.

* * *

— Пить…

К седлу лошади — к счастью, она никуда не убежала — оказалась приторочена тыква-долбленка с водой. Джеймс принес ее раненому, приподнял тому голову — и только тут спохватился.

— Тебе нельзя! У тебя рана в живот. Тебя к хабибу надо…

— Не надо к хабибу. Ни к чему.

Джеймс понимал, что умирающий прав. Но вдруг найдется опытный медикус-маг, местная ведьма-чудотворица… Странно: сейчас он не испытывал к Фернану ненависти. Ненависть умерла раньше, чем подмастерье дамы со шпагой.

— Дай воды.

— Где мы? До города далеко?

— Это… Жженый Покляпец. Бывший. Часов пять… до Бадандена.

Зубами вытащив пробку, Джеймс приложил горлышко долбленки к губам человека, которого только что убил. Черты Фернана менялись с каждым глотком. Сквозь личину Лысого Гения проступало настоящее лицо парня. А рядом, шурша кублом змей, оплывал струйками песка бархан с тем же рябым ликом.

Напившись, Фернан долго молчал. Его лицо кривилось от боли, но он не отрывал взгляда от Джеймса. Словно силился что-то высмотреть, узнать и умереть спокойно.

— Добей, — прохрипел он наконец.

— Нет.

— Хочешь, чтоб я помучился?

— Нет. Я не палач. Извини.

И не удержался — спросил:

— Зачем? Зачем вы это делаете?

— Зачем?.. — сухо вздохнул песок.

* * *

Рассказ Фернана Бошени, правдивый, как большинство рассказов умирающих; но почему близость к смерти — это близость к правде, не ответит самый искушенный философ «Таланту есть предел, лишь гений беспределен», — писал аль-Самеди. Фернан Бошени не читал этих строк и даже не слышал их от уличных певцов, но в случае чего согласился бы с автором. Он четко знал пределы своего невеликого таланта.

И мучился, заключен в них, словно узник зиндана.

Его отец, Диего Бошени, обнищавший дворянин из Эль-Манчи, позднее — наемник всех господ, кто платил за чужие шпаги, еще позднее — хмурый и замкнутый калека-вдовец, живущий на мизерный пенсион, который был положен Салимом ибн-Салимом XXVII, отцом нынешнего тирана, всем, сражавшимся под знаменами тирании, говорил:

— Люди, сынок, по-разному одолевают трудности. Петухи кидаются на заботу не глядя, громко кукарекая и хлопая крыльями. Безудержным натиском они или втаптывают заботу в грязь, или остаются без головы. Волы пашут заботу, как поле: участок за участком, размеренно и трудолюбиво, забывая есть и пить. В конце сотого поля они подыхают от усталости в канаве. Дракон мудрей петуха и ленивей вола — он обязательно найдет кратчайший и самый неожиданный путь к победе. Мы с тобой волы, сынок, и с этим ничего не поделать…

Отец цитировал кого-то из старых боевых товарищей, кто бросил войну, ушел в горы и принял обет в храме Добряка Сусуна. Имени этого человека Фернан не знал. Как правило, он старался удрать прежде, чем отец дойдет до финала:

— А обезьяна ворует плоды побед дракона, прячась у него за спиной.

Первые уроки владения оружием юноша получил от родителя. Отец полагал, что сын тоже подастся в наемники — всю жизнь сражаясь за деньги, он не видел для отпрыска иного пути. Но Фернан не желал окончить дни в полуразрушенной хибаре, каждый день считая, хватит ли грошей пенсиона до конца месяца.

В маршальский жезл, лежащий в ранце солдата, он не верил.

В замок с белокурой красавицей, что станет наградой герою, — тоже.

Фернан хотел быть фехтмейстером. Здесь не крылось ни грана честолюбия, или какой-то особой страсти к изысканному звону клинков. Маэстро с собственным залом и толикой учеников, которые обеспечивают тебе безбедное существование — вот предел мечтаний. Непыльная, спокойная работенка. Не надо лезть вон из кожи, пробиваясь в лучшие. Достаточно выгрызть у судьбы диплом, заверенный Гильдией баши-бузуков — и ты на коне до конца своих дней.

Опытные маэстро могли бы поспорить с юношей, разрушив его представления о сладкой жизни фехтмейстеров, но Фернан не интересовался их мнением на сей счет.

Ему хватало своего мнения.

Оставшись сиротой, он несколько лет подряд нанимался к фехтмейстерам родного города — уборщиком, слугой, кем угодно, — беря оплату натурой, то есть уроками. Трудолюбивый и старательный юноша многим приходился по душе. Он пахал избранное поле участок за участком, приобретая строгую академичность движений; художники, иллюстрировавшие книги по теории и практике фехтования, любили приглашать Фернана в качестве модели.

Покойный отец был прав: Фернан родился волом.

Скромный талант в тесных рамках.

Время шло, а ни один из маэстро не предлагал Фернану даже шаткого статуса помощника. Должно быть, маэстро хорошо знали, что шедевр — это выпускная работа подмастерья, сдающего экзамен цеху на звание мастера. В Фернане Бошени грядущий шедевр не прозревался даже самыми зоркими учителями.

Учиться — сколько угодно.

Учить — вряд ли.

Ряд выступлений на турнирных помостах — когда с успехом, когда не очень — закончился крахом. Фернан дошел до предела возможностей, а ожидаемых рекомендаций от Совета Гильдии баши-бузуков не воспоследовало.

Когда Вуча Эстевен, вернувшись из загадочных странствий, возобновила преподавание — Фернан вцепился в этот шанс, как тонущий матрос — в пустой бочонок. Буквально через год дама со шпагой назначила его вторым подмастерьем. Ей пришелся по нраву преданный и работящий юноша; как утверждают злые языки, Фернан нравился ей больше, чем ученики должны нравиться своим маэстро, и индивидуальные занятия порой затягивались до рассвета.

Природная ограниченность подмастерья — академичность без блеска — тоже вызвала у дамы со шпагой живейший интерес. Тогда еще никто не догадывался — почему.

Еще год — и Вуча посвятила его в тайну Лысого Гения.

Маэстро не сказала, каким образом ей открылась необычная сущность статуэтки. Заметила лишь, что нашла Лысого Гения в пустыне, в руинах Жженого Покляпца, где скиталась, подумывая о самоубийстве. И долго колебалась, прежде чем опробовать страшный рецепт на практике. Сомнения развеял некий кочевник — он увидел в песках одинокую женщину и решил снизойти до Вучи с высот своего верблюда.

Ожидая райского блаженства, кочевник в конце концов достиг цели — если, конечно, гнусные насильники попадают в рай. Опасно ранив его кинжалом, «черная вдова» поддерживала в неудачнике жизнь ровно сутки, после чего добила — тем же кинжалом, в то же место.

И убедилась, что Лысый Гений не лжет.

Что сделано, то оплачено.

Выслушав рассказ Вучи до конца, Фернан долго не мог принять его на веру. Все это напоминало историю о чудесах и диковинах, какую хорошо слушать от сказителя на бульваре Джудж-ан-Маджудж, хрустя фисташками. Да, «черная вдова» была быстра в защитах и стремительна в атаках. Да, это ее достоинство, что называется, «шло волнами», идя то на подъем, то на спад. Вуча объясняла это вниманием Лысого Гения — оно усиливалось сразу после очередной «оплаты» и остывало со временем. Но мало ли на свете людей, кто быстрее Фернана Бошени? Милость Вечного Странника непредсказуема, и он раздает дары не равной мерой.

А подъемы и спады — у всех бывают дни удач и разочарований.

Так устроен мир.

Не помогло даже свидетельство первого подмастерья, Абдуллы Шерфеддина — Абдуллу посвятили в тайну раньше Фернана, и он успел не раз проверить действие рецепта на себе.

Фернан дал клятву молчать и обещал подумать.

Покойный отец не ошибся насчет вола. Поле запахивалось без спешки, без озарений и поступков, совершаемых очертя голову, но участок за участком, шаг за шагом… Дело решил случай. Заезжий сорвиголова, будучи пьян, толкнул Фернана на улице и затеял ссору. Фернан, не выдержав, дал забияке оплеуху, тот попытался нырнуть под бьющую руку, но опоздал — и ладонь хлопнула его не по щеке, а в висок.

Друзья растащили драчунов, но сорвиголова настаивал на дуэли. Завтра, на этом самом месте! Драться он предложил без ограничений — но и без оружия, раз уж «бычок», как он назвал Фернана, первым прибег к рукоприкладству. На дуэль забияка явился еще пьянее, чем вчера, долго куражился, попытался неуклюжим нырком — видимо, любимый прием! — уйти противнику в ноги и сбить на землю…

Фернан поймал его за волосы и основанием ладони ударил в висок.

Он не знал, отчего ударил так точно и так сильно. Сработал навык? Вспомнились наставления отца, который завещал не пренебрегать никаким соперником, если хочешь жить? Лысый Гений толкнул под руку? Так или иначе, но свидетели подтвердили: Фернан действовал в рамках правил.

Фернана Бошени оправдали.

Очень быстрого с этой минуты Фернана Бошени.

Очень сильного Фернана Бошени.

Очень несчастного Фернана Бошени, когда через некоторое время новообретенные качества начали его покидать, оставляя дикое похмелье и сосущую пустоту, требующую, чтоб ее наполнили вновь.

Ты глупец, смеялся Абдулла. Сопляк и рохля. Сидеть у ручья, полного сладкой воды, и умирать от жажды? Смотри, как это делается. Достаточно затесаться в толпу и оцарапать спину метельщика Хакима кончиком ножа — а потом, в течение недели, в той же толпе, воткнуть нож Хакиму в почки и, не задерживаясь, пройти мимо.

Одним метельщиком на земле стало меньше.

Велика ли потеря?

Особенно учитывая покровительство Лысого Гения: портрет у мушерифата ни в малейшей степени не был похож на даму со шпагой, Абдуллу Шерфеддина или Фернана Бошени. А статуэтка… Ну кто, разыскивая маниака, начнет проверять физиономии статуэток, имеющихся у жителей славного города Бадандена?

Метод Абдуллы пришелся не по сердцу Фернану. «Дважды убивать» метельщиков и разносчиков халвы, а позднее, отказавшись от покушений на баданденцев — подстерегать несчастных бедняков, приехавших на заработки? В спину? Нет, это скверно… Томимый жаждой, поселившейся в его сердце, юноша стал выбирать жертвы, способные дать достойный отпор. Для второго, смертельного раза он провоцировал схватку — честную, один на один, и тем успокаивал мятущуюся совесть.

С каждым новым случаем совесть становилась покладистей.

Джеймс Ривердейл был у Фернана Бошени пятым.

* * *

— Ты похоронишь меня?

— Нет, — ответил Джеймс.

Пожалуй, вчерашний Джеймс дал бы клятву соорудить для погибшего врага склеп из здешних обломков, и потратил бы на это все оставшееся здоровье — но Джеймс сегодняшний был честен.

— У меня нет сил рыть могилу в песке. Если хочешь, я оттащу твое тело к стене. Это хорошая стена. Возле нее я умирал этой ночью.

— Ладно, — Фернан попытался кивнуть и застонал. — Оттащи. Я думаю, так будет правильно. Мне понравится там лежать. Скажи, у того бархана действительно мой профиль?

— Нет. Тебе кажется.

— Хвала Вечному Стра…

Пока тело остывало, Джеймс Ривердейл сидел рядом и смотрел, как профиль Фернана Бошени слой за слоем осыпается с бархана, чтобы исчезнуть навсегда. Потом оттащил труп к стене, попросил Вечного Странника быть не очень строгим к умершему, взобрался на лошадь и поехал в Баданден. Он не думал, каким способом находит дорогу в пустыне. Просто, едва лошадь сворачивала в сторону с верного пути, по спине Джеймса бежали холодные мурашки. Он сбрасывал дрему, брался за поводья, напоминал лошади, кто тут главный — и продолжал двигаться в Баданден, а не в злые пески Шох-Дар.

На востоке, по правую руку от него, вставало солнце.

CAPUT VIII,

в котором речь пойдет о вещах столь замысловатых, что младенец седеет в колыбели, едва услышав о них; а также выясняется, что и маги высшей квалификации в курсе, что значит — мистика


— Фарт, свяжись с домом.

— Мэл, я связывался.

— Когда?

— Вчера. И позавчера.

— А сейчас свяжись еще раз! Маленький Патрик совсем один, а ему едва годик исполнился!

— Ничего себе — один! — возмутился Фортунат Цвях, с явным сожалением закрывая сборник адвентюрных моралитэ.

Вместо привычной кожи книга была обшита снежно-белым бархатом с кроваво-алыми буквами заглавия.

— Кормилица, Две няньки, твоя тетушка Амели, моя тетушка Беата…

— Ты еще повара вспомни! Не испытывай мое терпение, дорогой. Я хочу убедиться, что с нашим сыном все в порядке.

— У тебя предчувствие? — насторожился венатор. Предчувствиям жены он доверял.

— Нет. Просто я хочу знать, как он сегодня спал. И кушал. И сходил ли по-большому. И не болит ли у него животик. Да, еще напомнить о присыпочке…

Во всем, что касалось маленького Патрика, переспорить Мэлис было невозможно. Ворча, охотник на демонов покинул кресло, дабы извлечь из ящика комода коннекс-артефакт, выполненный в виде круглого зеркальца с ручкой, в дешевой оправе из орехового дерева. Сколько он уже потратил маны, связываясь с домом через стационарный обсервер, установленный в гостиной?!

Интересно, когда подобные артефакты установят во всех приличных гостиницах? Проще заплатить горсть бинаров, чем расходовать накопленную ману на пустяки. Такой проект существует третий год, но на его воплощение в жизнь все время чего-то не хватает: ратификации соглашения со стороны мелкого, но гордого княжества, чародеев нужного профиля, обслуживающего персонала — а в конечном счете, как обычно, денег.

Наконец зеркальце начало мерцать, формируя изображение.

Разумеется, Патрик был жив и здоров. Он радостно замахал пухлой ручкой родителям, когда нянька, спешно кликнутая тетушкой Беатой, поднесла его к обсерверу. Растаяв и успокоившись, Мэлис выяснила, ходил ли ребенок по-большому, и если да, то что у него в итоге получилось, после чего венатор разорвал связь.

— Убедилась?

— Да, дорогой. Помнишь, мы собирались прогуляться к водопаду?

— Помню. Ты не будешь против, если я приглашу виконта составить нам компанию?

— Я буду только рада. Очень приятный молодой человек. В отличие от тебя, зануды и ворчуна.

Она с лукавством покосилась на мужа. Фортунат сделал вид, что купился на подначку жены, нахмурился и строго поинтересовался: с каких это пор мы начали заглядываться на юных аристократов?! Не дожидаясь ответа, он рассмеялся и заключил Мэлис в крепкие объятия.

На сборы рыжей ведьме понадобилось всего каких-то полчаса. Венатор в очередной раз подумал, как ему повезло с женой: иная светская львица копалась бы до вечера! Выяснив у Ахмета, в каких апартаментах остановился Джеймс Ривердейл, супруги поднялись на второй этаж, и Цвях постучал в заветную дверь.

— Простите за беспокойство, виконт! Это Цвяхи. Мы с вами познакомились в духане. Позволите войти?

— Входите… — еле слышно донеслось из-за двери. Голос, подобающий скорее больному на смертном одре, встревожил обоих, и Фортунат решительно толкнул дверь. К счастью, она оказалась не заперта.

Виконт лежал на кровати. Он хотел подняться навстречу гостям, но лишь откинулся на смятые подушки. Разорванная и окровавленная одежда, серое, покрытое слоем пыли лицо, заострившиеся черты — все это говорило само за себя.

— Вы ранены?! Лежите, не вставайте! Сейчас я пошлю за лекарем…

— Не надо лекаря! Я сама.

— Но, Мэлис…

— Никаких «но»! Кто тут ведьма — я или ты?! Позвольте, виконт… Не смущайтесь, вы — не первый мужчина, какого я увижу нагишом. Фарт, неси мой ларчик с зельями! Да, кликни слугу: пусть тащит бинты, корпию, полотенца и много горячей воды. И дюжину свечей белого воска с фундаром — у них должны быть. Быстро!

— Понял, дорогая, — ответил лучший венатор Реттии, маг высшей квалификации Фортунат Цвях, хорошо знавший характер обожаемой супруги. — Я мигом.

И исчез.

— Овал Небес! На вас живого места нет! Вы бились с целой бандой?!

— Можно сказать и так…

— Когда вас ранили? Вчера? Вечером?! Странно… Судя по ранам, никогда не скажешь. У хомолюпусов, конечно, заживление идет еще быстрее, но… Вы самый живучий виконт во всей Реттии! А, вот и мои зелья!

Мэлис проворно выхватила из рук мужа увесистый резной ларец, покрытый кирпично-красным лаком, и взялась перебирать содержимое.

— Мэл, виконту не вредно разговаривать?

— Не вредно.

— Тогда позвольте узнать, что с вами случилось? Фортунат придвинул кресло и устроился рядом с кроватью. Еще вчера днем Джеймс Ривердейл наверняка не стал бы откровенничать. Отделался бы кратким рассказом о драке с шайкой злодеев — что, по большому счету, было бы чистой правдой, хотя и в урезанном виде. И начал бы лелеять планы скорой мести.

Сейчас же он чувствовал неодолимое желание рассказать магу все. Чары, развязывающие язык? — нет, молодой человек ни на минуту не сомневался, что охотник на демонов не прибег бы к столь недостойному способу разговорить собеседника. Просто в пансионат Ахмета, верхом на измученной лошади, добрался человек, во многом не похожий на своего предшественника. Различия и радовали, и пугали — но их следовало принимать, как свершившийся факт, а не прятать голову в песок. … мы, ревнители идеалов… … мы, циники… … я…

Это осталось в прошлом, в синей ночи под желтым месяцем.

Джеймс уже открыл рот, собираясь начать, но ему помешали. Явились двое слуг с огромной лоханью, над которой столбом стоял пар. Третий слуга принес корпию и полотенца. Четвертый — свечи. Далее прибыл лично Толстяк Ахмет, сокрушаясь и охая. Он проморгал приезд Джеймса и сейчас искупал вину.

Выставить хозяина вон, а главное, убедить в том, что никого не следует извещать о прискорбном случае, стоило большого труда. Наконец Мэлис поблагодарила Ахмета так вежливо и обстоятельно, что хозяин побледнел и испарился.

Отказавшись от помощи слуг, маг с ведьмой сами раздели дико стесняющегося Джеймса, усадили в лохань, и Мэлис принялась обмывать раны. Рассказывать что-либо в такой ситуации было бы весьма затруднительно, и молодой человек ограничился блаженными стонами. Вскоре его насухо вытерли мохнатым полотенцем, вернули в кровать, и рыжая ведьма принялась колдовать над ранами — смазывая их вонючими мазями и шепча наговоры над свечами, зажженными от щелчка пальцев венатора.

Все это время Джеймс счел за благо молчать. Скажешь что-нибудь невпопад — и на ране, чего доброго, вместо новой кожи нарастет драконья чешуя!

— Ну, вот и все, — ободряюще подмигнула Мэлис. — Дорогой, ты не сольешь мне из кувшина? Я хочу помыть руки…

— Простите, виконт, что настаиваю… Я не слишком любопытен, но в данном случае очень беспокоюсь за вас. Я не только о ранах. Взгляните на себя.

Держа кувшин, Фортунат свободной рукой указал на овальное зеркало в тонкой раме, висевшее на стене. Располагалось зеркало удобно: молодой человек мог видеть свое отражение, не вставая с кровати.

Поначалу Джеймс ничего особенного не усмотрел — если, конечно, не считать последствий конфликта с Вучей Эстевен. А потом неудачно повернул голову — и увидел.

Серебристые нити в волосах.

Они смотрелись чужеродно, непривычно. Словно град побил ниву пшеницы, блестя подтаявшими льдинками.

— Вы расскажете, что с вами произошло?

— Да.

* * *

… Когда Джеймс закончил, охотник на демонов долго молчал. Молчала и ведьма, глядя не на раненого — на мужа; боясь нарушить тишину, помешать венатору думать.

— Это худшее из того, что могло случиться.

Голос мага звучал жестью под ветром.

— Это гений.

Рассказ Фортуната Цвяха, охотника на демонов, не вполне понятный случайному слушателю, но и для рассказчика тоже понятный не до конца «Гении не от мира сего!» — говаривал Гарпагон Угрюмец, учитель Фортуната Цвяха в нелегком деле охоты на демонов, когда был в дурном настроении. То же самое он повторял после визита Трифона Коннектария, своего друга детства, отца гипотезы осевой конгениальности, — но в данном случае Гарпагон еще и бранился последними словами, не стесняясь присутствием молодого ученика.

И был прав.

Гении существуют. Это известно любому чародею с высшим и даже средним профессиональным образованием. Людям, не связанным с Высокой Наукой, это известно ничуть не в меньшей степени, — но, в отличие от чародеев, факт существования гениев их не раздражает. По одной гипотезе гении считались высшей формой эволюции джиннов. По другой — гении были недобоги, тупиковая ветвь. По третьей, совсем уж завиральной гипотезе (за авторством Коннектария, о которой речь шла выше), гении — аборигены миров, нанизанных с нашим на единую мануальную ось, данные нам в ощущении при достижении пиков их личной гениальности.

Честно говоря, ни одна из гипотез не получила должного подтверждения. Изучать гения можно лишь по его проявлениям, а закономерности, полученные таким путем, могли свести с ума кого угодно. «И сводили!» — добавлял Гарпагон Угрюмец после визита Трифона Коннектария, выразительно крутя пальцем у виска.

Гения же во плоти никто и никогда не видел.

Да, Добряка Сусуна изображали пузатым весельчаком, перед которым два лысых мальчика несли поднос с людскими грехами и тяготами — дабы гений мог их пожрать на радость своим поклонникам. Да, Черную Кварру рисовали в виде черного, как смоль, квадрата — и верили, что, сосредоточась на квадрате, всякий через сорок восемь часов узрит истинный облик Кварры, Расхитительницы Пороков. Но традиция эта пошла откуда угодно, только не от явления гениев народу.

Скажите на милость, кто первым придумал при виде шелудивой собаки скакать на одной ножке, петь: «Кварра, Кварра, сделай милость, чтобы мне деньга приснилась!» — а в конце тянуть себя за нос? Но ведь скакали, и пели, и тянули — и в трех случаях из пяти милость Черной Кварры вскоре приносила верующему материальную прибыль!

Добрыми или злыми гении не были. Их такими звали, в зависимости от характера проявлений, стабильных или случайных. Тот же Добряк Сусун в давние времена слыл не таким уж добряком, а «петух отпущения», приносимый гению в жертву, не всегда был петухом…

Доподлинно известным в данном случае считалось лишь наличие эффекторов, иначе «перчаток». Потусторонний гений, входя в контакт с материальным миром, оставлял здесь эфемерную часть своего присутствия, концентрируя его в неких предметах — своеобразную «руку» в «перчатке». Кольцо, нож, шляпа, чернильница, наконец, статуэтка, как в случае с Лысым Гением, — это облегчало контакт и закрепляло за владельцем «перчатки» некоторые преимущества.

Легко определить, является ли старая лампа обиталищем джинна. Но выяснить, является ли старая шляпа эффектором гения — о, чародеи надрывались, пытаясь уловить хоть какую-то эманацию! Зато специфические свойства эффектора с легкостью открывались избранникам, которые соприкоснулись с незримым присутствием.

Иногда избранники радовались своей отмеченности.

Чаще — нет.

Высокая Наука хороша тем, что обоснована теорией и подкреплена практикой. Трансформации маны, вербальные вибрации, принципы общего пассирования; демонология, мантика, малефициум — все логично, все доступно, все понятно. Изучай и пользуйся, при должной толике таланта или даже без оной.

К сожалению, в случае с гениями ничего не было логично и понятно — хотя временами доступно. А главный ужас состоял в том, что контакт с гением творился без расхода и преобразований маны, этого природного источника чародейства. Посему самые квалифицированные маги пасовали, исследуя феномен конгениальности.

Может ли бочар изучать коан мудреца Ши: «Что хранить в бочке без досок и обручей?» — изучать-то может, но будет ли доволен винодел, если бочар предложит ему купить такую бочку?

Могут ли слепые ощупывать слона? — да, пока слону это не надоест.

Возможно ли…

Да. А толку?!

Трифон Коннектарий взялся за дело с другой стороны. Рассмотрим нашего, местного гения, говорил он. Вот, к примеру, приват-демонолог Матиас Кручек. Сидя за обеденным столом, он роняет на пол вилку. Затем, нагнувшись, долго смотрит на вилку, морщит лоб, чешет в затылке — и бежит в кабинет записывать Семь Типических Постулатов, над тайной которых тыща волшебников билась сто лет подряд. Имеет ли вилка касательство к открытию? — нет.

И, тем не менее, вилка спровоцировала прорыв. Почему?

— По кочану! — обычно отвечал Гарпагон Угрюмец.

Нет, поправлял друга Трифон. Потому что гений. Проницает тайным взором сеть завес. Является пуповиной сообщения сосудов. И можешь ли ты, досточтимый скептик, поручиться, что где-то на мануальной оси, в чужом мире, десятки суеверных сударей не скакали на одной ножке, не пели какую-то чушь и не тянули себя за уши? — восхваляя гения Матяша Педанта, который отвел от их поселка трехзубую, похожую на вилку молнию?

Мистика, братец, понималок не жалует.

Она уважения требует.

— Уйди, Трифон! — прерывал его Гарпагон. — Уйди по-хорошему!

Опровергни, если в силах, смеялся Трифон, прежде чем уйти.

Смеялся не один Трифон. Многие смеялись — до появления Жженого Покляпца, нарыва агрессивной гениальности в пустыне между Баданденом и Серым морем. Сам Фортунат Цвях по малолетству не застал эту чуму — великий Нихон Седовласец положил конец Жженому Покляпцу, когда маленькому Фартику не исполнилось и десяти лет. Но Фортунат помнил, как лицо учителя Гарпагона становилось цвета сырого пепла, едва тот вспоминал о Покляпце.

Место, где твои представления об устройстве мироздания терпят крах, а гипотезы Трифона Коннектария водят хоровод, взявшись за руки и хохоча во всю глотку.

Место, подобное темному чулану, где сидит бука.

Место, где мана ничего не значит.

Место гениев.

Каким образом Нихон Седовласец ценой собственной жизни уничтожил злокачественный нарыв, осталось загадкой без ответа. Изучение руин тоже ничего не дало магам. Четверть века развалины Покляпца держали на карантине, ковыряясь в тамошней ауре на девять слоев вглубь; потом карантин сняли. Кое-кто из энтузиастов продолжил исследования, но ненадолго — отсутствие результатов охладило самые горячие умы.

Едва маги ушли, пришли мародеры. Увы, ценной добычи не нашлось — так, дребедень, которую впаривали доверчивым туристам на бульваре Джудж-ан-Маджудж.

Жженый Покляпец, могила великого Нихона, прозябал в забвении — руина некогда жуткого, мистического величия, памятник бескорыстного подвига. Пока однажды, в синюю ночь под желтым месяцем, туда не забрела Вуча Эстевен, дама со шпагой.

Всему последующему нет никаких разумных объяснений?

Да.

Ну и что?

Завидя шелудивую собаку, скачите на одной ножке…

* * *

— Если это гений, — сказал Фортунат Цвях, — я ничем не сумею помочь. На всякий случай, конечно, я пройдусь возле дома сударыни Эстевен и взгляну на фон мана-фактуры. Мало ли… Но заранее уверен: я не обнаружу и следа движения маны.

— Тогда я!..

Джеймс оборвал речь на полуслове. Так сбивают птицу на. взлете. Лоб молодого человека прорезали морщины, между бровями залегли складки, невозможные еще пару дней назад, но совершенно естественные сегодня.

— А что я? — спросил он сам себя. — Явлюсь к Вуче и устрою скандал? Без доказательств? Без свидетелей? Она рассмеется мне в лицо. Обратиться в Канцелярию Пресечения? Потребовать от Азиз-бея ареста дамы со шпагой? В ответ Вуча скажет, что я втерся к ней в доверие, пытался обокрасть ее кабинет, где хранилось папино наследство — а потом коварно убил самоотверженного Фернана Бошени, отправившегося за мной в погоню. Абдулла будет свидетельствовать в ее пользу.

— Статуэтка?

— Спрячут. Вы сами сказали, что чародею не отыскать эффектор гения. А для собак бронза ничем особенным не пахнет.

— Лицо?

— Их лица меняются только для жертв. А не для мушерифов. Сами видите, мы в тупике. Что я могу? — ничего.

Фортунат грустно улыбнулся:

— Вы, друг мой, можете уехать. Оставить Баданден за спиной и забыть обо всем.

— И даже этого я не могу, — тихо ответил Джеймс. Он подумал и спросил:

— А вы? Вы бы на моем месте уехали?

— Я даже на своем не уезжаю. — Охотник на демонов в задумчивости оглаживал бородку, разделенную посередине седой прядью. — Сами видите, торчу здесь, беседую с вами и ломаю голову…

Рыжая венаторша тронула мужа за плечо.

— Оставь голову в покое, дорогой. Все не так безнадежно. Мужчины склонны драматизировать любую ситуацию. У меня, кажется, есть идея…

Выслушав идею жены, Фортунат сказал, что он категорически против. Что это слишком рискованно. Что это безумие. Что он скорее даст себя кастрировать овечьими ножницами, чем позволит женщине идти на передовую вместо него.

Но переспорить Мэлис было трудно не только в вопросах, касающихся сына. «В конце концов, кто из нас ведьма?!» — и любой спор катился к неизбежной победе сами знаете кого.

— Что же до овечьих ножниц, — заявила в финале Мэлис, — то я против!

* * *

Солнце сияло. Море шумело. Бульвар Джудж-ан-Маджудж кипел жизнью.

— Фисташки! Жареные фисташки!

— Шербет! Слаще мести врагу! Полезней совета мудреца!

— Эй, зеваки! Эй, ротозеи! Отправляйтесь с Кей-Кубадом Бывалым в хадж по достопримечательностям! Мемориал «Сорока удальцов»! Джиннарий ар-Рашида! Народные танцы гулей в долине ас-Саббах! Кто не видел, зря землю топтал!

— Халва-а-а!

— Лиф отделан застежками из золота, аграфами и бордюрами с вышивкой…

— Пиявицы! Ставлю пиявицы!

— Ли Хун чистит карму! Растлители, детоубийцы, кровопийцы, блудодеи, черные кобели — все сюда! Отмываю добела, родная мама не узнает! Ли Хун чистит карму!

— И вот его мамаша, чей язык — жало скорпиона, чьи мысли — слюна ифрита, а тело подобно лопнувшей бочке, где хранилась испорченная капуста, и говорит мне: «Доченька, когда я умру, береги нашего Фердинандика!..»

— А ты?

— А что я? Сберегу, говорю, помирайте хоть сразу…

— Халва-а-а-а-а!

— Прекрасный сударь, у вас есть при себе нож?

Прекрасный сударь, которого ласково тронули за рукав, остановился. Дама, нуждающаяся в ноже, смотрела на него с безграничным доверием. В руках дама держала одну из своих сандалий, босой ножкой — точней, пальчиками босой ножки, словно статуя марронской танцовщицы! — опершись о приступочку фонтана.

— Простите мою дерзость, сударыня… Зачем вам нож?

— Дырочку проколоть…

Дама продемонстрировала прекрасному сударю ремешок сандалии. Та дырочка, в которую раньше без помех входил и выходил штырек застежки, разорвалась до края. Дама даже показала, как именно штырек раз за разом входил и выходил в ныне разорванную дырочку, и улыбнулась с очаровательной растерянностью.

Ей очень хотелось проколоть в ремешке новую дырочку.

Прекрасный сударь вынул из-за пояса стилет с рукоятью, отделанной янтарем и сердоликами. Ловко покрутил стилет между пальцами — так, что оружие превратилось в серебряную иглу, сшивавшую воедино ладонь сударя и жаркий, пьянящий воздух Бадандена.

Он не спешил протягивать стилет даме — пышной, но с талией, в том чудесном возрасте, когда солнце клонится к закату и, лишенное рассветных предрассудков, спешит обласкать поздних путников, кем бы они ни были.

— Позвольте, я сам! Негоже трепетной пери делать мужскую работу!

— О, вы так любезны…

Беря сандалию, прекрасный сударь не отрывал взгляда от дамы. Он улыбался ртом, похожим на лук Малыша Эриха, чьи стрелы — разящая без промаха страсть, и продолжал смотреть глаза в глаза, черные в зеленые, даже когда принялся делать вожделенную дырочку в ремешке. Сударю не требовалось следить за своим стилетом: казалось, клинок и без поводыря сделает нужную работу в лучшем виде.

— Вы приехали к нам с мужем?

— Что вы! Мой муженек вечно занят… Я одна, как перст!

— Должно быть, одиночество — не лучший спутник…

— Ах, вы очень проницательны! Кстати, завтра во второй половине дня я собираюсь отправиться к водопаду Ай-Нгара… Говорят, там, в миртовых рощах, есть чудные места, достойные стать приютом тоскующей женщине.

— Любите уединение?

— Ну, если нет приятной компании…

— Говорите, миртовая роща?

— Бербери-ханум сказала мне, что лучшего места не найти… Ай!

— Ох! Простите, ради Вечного Странника! До чего я неловок!

Прекрасный сударь не понимал, как это могло случиться. Словно верткий бес, пасынок Нижней Мамы, крутнувшись волчком, толкнул его под руку. Стилет соскочил с ремешка и оцарапал даме ногу — на внутренней стороне бедра, в той укромной области, где проходит артерия и кожа должна краснеть от лобзаний пылкого любовника, но никак не от стального острия.

— Пустяки! Видите, кровь уже не идет…

— Чем я могу искупить свою вину?!

— Неужели прекрасный сударь не отыщет способ искупления, достойный пера аль-Самеди? Никогда не поверю…

— Вот ваша сандалия! — сударь завершил труды над дырочкой и вернул обувь даме, которая, впрочем, не спешила обуться. — Клянусь Овалом Небес, моя неловкость заслуживает наказания!

Дама улыбнулась, тряхнув рыжей гривой.

— Хорошо, я подумаю о наказании…

И, покачивая бедрами, удалилась в сторону моря — Я тоже подумаю, — тихо сказал прекрасный сударь.

В конце бульвара Мэлис Цвях незаметно обернулась. Прекрасный сударь, задумавшись, смотрел ей вслед, и лицо Абдуллы Шерфеддина, подмастерья Вучи Эстевен, делалось старше с каждой секундой. Рябины испятнали щеки, блеснули залысины на висках, волосы собрались сзади в хвост. Нервно трепетали ноздри орлиного носа, как если бы его обладатель почуял добычу.

Впрочем, так оно и было.

— Ты видел? — спустя минуту спросила рыжая ведьма у мужа, поджидавшего ее за фонарным столбом.

— Да, — кивнул охотник на демонов.

— С самого начала?

— Да. Ты дивно сглазила ему стилет. Я мысленно аплодировал.

— Ерунда. Детская забава. Рябые щеки видел?

— Да.

— Не ври, дорогой. Лицо Лысого Гения видят только жертвы.

— Я не вру. Я смотрел твоими глазками, дорогая. Для любящего мужа это — пустяк.

«Для мага высшей квалификации — тоже», — подумала Мэлис. Но вслух ничего говорить не стала

CAPUT IX,

в котором устраиваются засады и раздаются награды, выясняется, что от добра до зла — один хороший прыжок, а от большого добра в уплату за добро малое — много мудрости, много печали и еще больше недоверия


Рыжая ведьма наслаждалась воздушными ваннами.

Одежда ее разметалась в живописном беспорядке, открывая больше, чем допускали приличия. Полулежа в отдохновенном креслице, плетенном из тростника, — креслице одолжил запасливый Ахмет — ведьма блаженно щурилась на солнце, клонящееся к закату. Светило выглядело роскошно: диск благородного красного золота, едва подернутый тонкой, как паутинка, дымкой, на фоне неба, обретающего глубокую синеву, прежде чем начать темнеть.

Мэлис, с распушенной гривой огненно-рыжих волос, чем-то напоминала закатное солнце. Бесстыдством, что ли? — ибо, как сказал аль-Самеди, костер, горящий в небесах, не знал стыда, и наг, и весел… Положив босые ноги на миниатюрную скамеечку, женщина сладко потягивалась, смеясь, и закидывала за голову обнаженные руки.

«За тобой, дорогая, между прочим, наблюдают трое мужчин! — в шутку или всерьез, думал Фортунат Цвях, осуждая крайности супруги. Демон ревности, несмотря на благородство поставленной задачи, вгрызся в печенку и оказался не из тех демонов, каких легко обуздать. — Ну ладно, муж не в счет… А как насчет виконта с Азиз-беем?»

Но ведьма, похоже, считала, что искусство требует жертв, овчинка стоит выделки, а представление должно продолжаться, хоть сто мужей выскочи из-за кулис и начни предъявлять претензии.

Джеймс Ривердейл, в свою очередь, был рад, что сидит в укрытии один и никто не видит, как румянец полыхает у него на щеках. Он стыдился, подставляя под удар безвинную и отважную женщину; он стыдился, смотря на нее с мыслями, недостойными дворянина; стыд ел глаза, а глаза тем не менее пялились куда не следует. Желая прекратить самоедство, молодой человек глянул в сторону компаньонов по «ловле на живца», но, естественно, никого не увидел — мешал поток воды, сверкающий на солнце.

Впрочем, он и так знал: хайль-баши с венатором затаились слева от водопада, в скальной нише, скрытой зарослями трясучего вьюна и крюколиста.

На какое-то время Джеймс залюбовался игрой струй, рушащихся с высоты. Подсвеченные закатом, они искрились ожившим хрусталем, а в водяной пыли сверкала радуга. Не зря приезжим рекомендовали посетить Ай-Нгару! Говорят, зрелище еще величественней, если глядеть с плоского камня на краю миртовой рощи — струи воды превращаются в жидкое пламя…

Однако желающих насладиться красотами не наблюдалось. Добраться сюда можно было, лишь совершив часовое восхождение в гору. И на лошади не проехать, не говоря уже о карете…

Хайль-баши возник перед заговорщиками, словно джинн из лампы, аккурат у подножия горы. Фортунат, Джеймс и Мэлис только начали подъем к водопаду. То ли сыскарь следил за ними всю дорогу, то ли прятался в кустах мушмулы, заранее зная, куда направляется троица.

— Вечный Странник в помощь, — поклонился он, загораживая путь. — Воистину прекрасен Ай-Нгара, особенно при столь дивной погоде! Зрелище достойно лучших бейтов несравненного аль-Самеди! Или кисти… — … вашего двоюродного племянника, — поддержал разговор Джеймс, втайне желая хайль-баши провалиться сквозь землю.

— О да! У Кемаля есть пейзаж в багровых тонах… Вы здесь впервые?

Вчера чета Цвяхов уже произвела предварительную рекогносцировку, наметив место для засады. Джеймса оставили в пансионате: раны заживали быстро, но молодому человеку требовалось набраться сил перед рискованным предприятием.

— Простите мою оплошность, господа! — Джеймс картинно хлопнул себя ладонью по лбу, тем самым уходя от ответа. — Разрешите представить: Азиз-бей… — … Фатлах ибн-Хасан аль-Шох Мазандерани. Начальник 2-го спецотдела дознаний Канцелярии Пресечения, — продолжил охотник на демонов, соревнуясь с хайль-баши в изяществе поклона. — Мэтр Высокой Науки, автор ряда прелюбопытнейших цепных заклятий. Служебное прозвище — Аз Мазан-деранец. На четверть — гуль. По бабушке.

— Вам и это известно, коллега? — расхохотался красавец Азиз-бей, оглаживая бороду. — Все-то вы знаете и бессовестно льстите…

Быть шутом гороховым не так уж обременительно, понял Джеймс.

— Мастер Фортунат, — спросил он, густо краснея, — это вы предупредили уважаемого Азиз-бея о нашей затее?

— Нет, — вместо венатора ответил хайль-баши. — Просто я сразу сделал ставку на вас, виконт. Еще после инцидента на улице Малых Чеканщиков. Я был уверен, что вы обязательно выведете меня на маниака. Как видите, я оказался прав.

— Но почему?

— Судьба благосклонна к людям вашего склада ума. А нам, неудачникам, надо лишь вовремя ухватиться за плащ чужой удачи.

Джеймс подумал, что это самое вежливое и изысканное «дуракам везет», какое он слышал за всю свою жизнь.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — продолжил Азиз-бей. — В последнее время Баданден, к моему великому сожалению, не слишком безопасен. Да и кое-кого следует вовремя удерживать от не вполне законных деяний. В путь, друзья мои!

И пошел в гору первым, заложив полы халата за кушак.

* * *

… Знакомый озноб метнулся по хребту цепочкой шустрых муравьев. Оставив пустые воспоминания, Джеймс медленно, стараясь резким движением не выдать своего присутствия, перевел взгляд на тропинку.

Есть!

Из миртовой рощи вышел Абдулла Шерфеддин.

Рыба клюнула.

Зверь бежал на ловца.

«Каким его сейчас видит Мэлис? — Сдерживая возбуждение, молодой человек наблюдал, как убийца шаг за шагом приближается к рыжей ведьме. — А вместе с ней — оба мага?»

Чародеи следили за происходящим глазами женщины. Это требовалось для фиксации инстант-образа и последующего его предъявления на суде в качестве доказательства. Наверняка перед ними, как и перед ведьмой — рябое лицо с портрета кисти Кемаля.

Лик Лысого Гения.

«Хоть бы Мэлис не подала виду, что узнана его! На бульваре перед ней стоял один человек, сейчас подходит другой — двуликий, укрытый милостью гения от подозрений, Абдулла ничего не должен заподозрить…»

Узрев приближающегося мужчину, ведьма привела одежду в очень условный порядок, чем и ограничилась. В ее поведении сквозило откровенное кокетство: дама должна соблюсти приличия, но ведь вы уже все видели, не правда ли? Легкомысленная провинциалка, искательница любовных приключений облизывала губы острым язычком и улыбалась, предлагая начать процедуру знакомства.

— Простите, сударыня… Я не хотел вас испугать.

— Испугать? Меня? Сударь, я не в том возрасте, когда боятся незнакомцев! Особенно таких приветливых незнакомцев…

— О, вы просто героиня баллады! Я не помешал вашему одиночеству?

— Разве кавалер, желая полюбоваться водопадом, может помешать даме?

— Но если вы кого-то ждете? И я — третий лишний?

— Даже если и жду, — игриво подмигнула Мэлис, — третий не всегда бывает лишним. Присаживайтесь, сударь, поболтаем о пустяках…

Абдулла наскоро огляделся, желая удостовериться, что он с жертвой наедине. Затем, рассыпавшись в комплиментах, опустился на траву у ног дамы.

Темнело с неестественной быстротой. Не будь Джеймс целиком поглощен наблюдением, он решил бы, что с глазами творится что-то неладное. В синь небес разиня-писарь пролил чернила. По траве, шурша, поползли голубоватые тени. На солнце набежало облако, пупырчатая туша с головой урода, сделав солнце похожим на ущербный, ядовито-желтый месяц. Скалы обратились в руины, по которым гулял ветер. Струи водопада искрились, подобно песку, осыпающемуся под луной.

Рука! Рука Абдуллы!

Что он делает?

Сумерки навалились внезапно, как борец-пахлаван, туманя взор.

Стилет!

Он взялся за стилет!

Маги не видели, как ладонь Абдуллы Шерфеддина легла на рукоять стилета. Они смотрели глазами ведьмы, а подмастерье сидел к Мэлис спиной, и руки его были скрыты от женщины — а значит, и от чародеев-соглядатаев.

Мурашки, несясь по хребту, превратились в ядовитых сколопендр. Этот ожог, словно удар бича, швырнул Джеймса вперед. Загнутые шипы крюколиста рвут одежду и кожу? — пускай! Не жалким шипам удержать пикирующую гарпию! Три человеческих роста? — ерунда! Он ошибся на пару шагов, но набранная скорость помогла стремительным кувырком преодолеть это расстояние.

Что сделано, то оплачено.

Время доставать кошелек.

Они катились по траве и камням — прочь от женщины, прочь от желтого месяца в синей ночи, под закатным солнцем, под шум водопада, и Джеймс был счастлив, как никогда в жизни…

— Остановитесь, виконт! Вы его убьете!

— Хватит!

— Мы его взяли!

Абдулла больше не шевелился. Избитое тело подмастерья оплетал блестящий кокон из нитей, мерцающих бледно-розовым светом.

— Жаль, — сказал Джеймс Ривердейл, поднимаясь.

— Чего вам жаль?

Молодой человек не ответил. Он купался в волнах уходящего озноба, не слыша, как Фортунат Цвях благодарит его за спасение жены, давая клятву оплатить долг сполна, как Азиз-бей произносит над задержанным формулу ареста…

И все-таки — жаль, думал он, боясь довести эту мысль до логического конца.

* * *

— Слава!

— Слава-а-а!

— А-а-а!

Не правда ли, когда долго кричат «слава!», в конце получается очень похоже на «халва-а-а!»? Вам так не кажется? Ну тогда извините. — … Оружие можете оставить при себе. Таков знак высочайшего доверия — привилегия, дарованная вам солнцеликим тираном Салимом ибн-Салимом XXVIII!

— Благодарим за честь.

— Зато магические артефакты, а также украшения и драгоценности прошу оставить здесь. Если желаете — под опись. По окончании аудиенции все будет возвращено вам в целости и сохранности. Нет-нет, сиятельная госпожа, вам ничего снимать не надо! Это касается только мужчин.

— Артефакты — это я еще понимаю… Но побрякушки?

— О, сие правило установлено в дворце милосердного тирана более трех столетий назад. Дабы благородные гости его безупречности не чувствовали себя ущербными, невольно сравнивая свои скромные украшения с ослепительным великолепием царственного облачения владыки! Исключение делается лишь для особ августейших фамилий.

— Мудрое правило, — кивнул Фортунат Цвях, снимая с безымянного пальца перстень с кистямуром голубой воды. — Чувствуется знание людских слабостей. Запишите, пожалуйста: двенадцать каратов. Во избежание.

Охотник на демонов тоже неплохо разбирался в людских слабостях.

У мудрого правила, как у всего на свете, имелась и оборотная сторона: вдруг кто-нибудь явится на аудиенцию, увешанный драгоценностями, способными затмить «великолепие царственного облачения»?! Такого конфуза несравненный тиран допустить никак не мог.

— А теперь попрошу на инструктаж по этикету.

Инструктаж затянулся на добрых три часа. Реттийцам волей-неволей пришлось внимать напудренному и напомаженному церемониймейстеру, похожему на циркуль с усами, который смеха ради нарядили в халат и атласные шаровары. Впрочем, к необходимости идти к трону мелким шагом или ни в коем случае не чихать в зале все отнеслись с пониманием.

Кому хочется вызвать гнев солнцеликого тирана?

Азиз-бей же откровенно скучал: лицезреть Салима ибн-Салима XXVIII ему доводилось не раз, и этикет он знал назубок.

Наконец церемониймейстер хлопнул в ладоши, и двое почетных караульщиков с ятаганами наголо повели аудиентов по бесконечным лестницам и коридорам. Анфилады комнат, ажурные галереи — солнце процежено сквозь витражи, пятнает мрамор пола; ноги по щиколотку утопают в коврах; яшма и сердолик, оникс и янтарь, черненое серебро и сусальное золото, канделябры на дюжину дюжин свечей…

Путь закончился перед огромной дверью высотой в три человеческих роста. Именно с такой высоты виконту пришлось вчера прыгать на убийцу. В нишах по обе стороны двери мерцали клепсидры из хрусталя, в которых падали последние капли. Едва верхние емкости клепсидр опустели, за дверьми раздался чистый и долгий звук гонга.

Створки начали отворяться.

— Светоч Вселенной!..

— Мудрейший и достославнейший!.. — … дозволяет вам приблизиться и вдохнуть прах его стоп, — закончил церемониймейстер, непонятным образом успев оказаться в тронной зале раньше всех.

Двадцать шагов от входа до «заветной черты». Так было сказано заранее. Обычные аудиенты останавливаются через десять шагов, но они — «цветы сердца тирана». Звание закреплено пожизненно, без права передачи по наследству.

«Цветы сердца» замерли, ожидая.

— Его непревзойденность желает говорить с вами.

Тронный зал поражал воображение — хотя, казалось бы, путешествие по дворцу должно было убить в гостях способность изумляться. Стены, инкрустированные бесценными каменьями, отражая свет, льющийся из огромных, кристально прозрачных окон, горели живым огнем — словно аудиенты оказались в сердцевине звезды. Пространство вокруг трона оставалось в тени, в перекрестье лучей находился лишь сам трон и сидящий на нем владыка.

«Восток! — подумал Джеймс. — Знают толк в роскоши…» Трон безусловно являлся выдающимся произведением искусства: золото, серебро и слоновая кость, жемчуг и перламутр, тончайшая резьба… Так же над ним потрудились мэтры Высокой Науки: подлокотники — две драконьи головы с глазами из рубинов и клыками из благородной платины — были готовы в любой момент извергнуть смертоносное пламя, испепелив злоумышленника, буде таковой объявится в тронном зале, введя в обман стражу и охранные чары. Что же до самого правителя…

— Какие люди! Рад, душевно рад! Наш дворец — ваш дворец, наш город — ваш город…

Салим ибн-Салим XXVIII вихрем слетел с трона, вприпрыжку ринувшись к ошалевшим аудиентам. Вблизи тиран оказался лопоухим живчиком средних лет, в чалме набекрень, с ослепительной улыбкой вполлица.

— Да, кстати, о нашем городе! Вы же теперь почетные граждане Бадандена! Мои поздравления… пери, не откажите в вашей ручке! Ах, какая вкусная ручка…

Щелчок пальцами, и церемониймейстер вынул из воздуха нефритовый поднос, где лежали три свитка с печатями цветного воска.

— Его высочайшее великодушие в благодарность за неоценимые услуги…

Тем временем Салим ибн-Салим XXVIII с трудом оторвался от вкусной ручки Мэлис, предложил виконту полк («Лучший полк! Львы пустыни…»), подарил охотнику на демонов тусклую висюльку с чалмы, расхохотался, увидев изумленное лицо мага («Да-да, я в курсе: одна из Трех Сестриц… Ну и что? Хорошему человеку не жалко…»), и мимоходом пнул церемониймейстера туфлей в зад, чтобы быстрее зачитывал указ.

— Он у меня такой мямля! Хотел повесить, визири отговорили… — … а также владельцам постоялых дворов и конюшен на территории Бадандена предписывается безвозмездно предоставлять лошадей, мулов или верблюдов для перемещения предъявителей сих грамот…

— Повешу, клянусь мамой! Или в евнухи… Румал-джан, хочешь в евнухи? — … ибо все злокозненные преступники пойманы и получили по заслугам, а гостям и жителям Бадандена ничто более не угрожает…

— Пойманы? Все?

— Не все, — хладнокровно ответил Азиз-бей, отставляя кубок с вином. — Вуча Эстевен сбежала. Мы опоздали.

Они сидели в духане, празднуя победу.

Победу, которая, как только что выяснилось, сбежала.

— Виконт, эта женщина — убийца, но не самоубийца. Она никогда не вернется в Баданден.

— Но ведь она… она будет продолжать!..

— Вы слышали указ? «Все преступники получили по заслугам». Дело закрыто. Вы нам очень помогли. И вас это больше не касается. Виконт, вы мне нравитесь. Поэтому, ради всего святого, прислушайтесь к дружескому совету: уезжайте. Наградную сумму вам выдадут векселем на любой из крупных банков. Уезжайте и забудьте историю Лысого Гения, как страшный сон. Иначе…

Азиз-бей помолчал.

— Мне кажется, казна вашей удачи исчерпала себя. Не искушайте судьбу.

— Уехать? И наслаждаться триумфом?

— Можете наслаждаться триумфом здесь. Пока не надоест. А потом — уезжайте.

* * *

Счастливый конец, писал Томас Биннори в «Мемориалиях», падает на сказку, как топор палача, укорачивая ее на голову. Ту лишнюю голову, которая думает и сомневается, мешая счастью, обсевшему финал, словно мухи — труп загнанной лошади.

Джеймс не читал «Мемориалий».

Но и просто наслаждаться триумфом у него не получалось.

Все, о чем молодой человек не желал вспоминать, что рождало в душе скользкий страх, недостойный дворянина из рода Ривердейлов, а в волосах — очередные нити серебра, обступило его и корчило во тьме гнусные рожи. В синей тьме под желтым месяцем. В молчании барханов с человеческими профилями. Под шорох песка, осыпающегося со склонов.

Он просыпался, выкрикивая имя страха.

Да, у страха было имя.

Захребетник.

Минута слабости на пороге смерти. Иди ко мне. Теплый плащ согревает измученное тело. Меч возникает за спиной.

Раны заживают быстрее обычного. Озноб бежит по спине в минуту опасности. Помощь. Подсказка. Напоминание. Боевая труба.

Захребетник.

Ничем более это существо не напоминало о себе.

Разве что сединой.

Возможно ли большое добро в уплату за добро малое? — думал Джеймс. Сколько стоит миг милосердия? Сбежавшая от правосудия Вуча Эстевен стояла неподалеку и посмеивалась. Не так, красавчик, смеялась она. Не так. Где лежит бесплатный сыр — вот о чем следует задуматься… Дама со шпагой знала законы жизни лучше отставного циника. Что сделано, то оплачено. Баш на баш. Сколько дашь, столько вернется. Воздается по заслугам.

Однажды тебе предъявят вексель.

Оплатишь, красавчик?

Он начал читать аль-Самеди, желая поэзией охладить пылающий от подозрений разум. Азиз-бей с радостью подарил молодому человеку томик стихов великого баданденца, но стихи не принесли облегчения.

— Словно капли в тумане — мы были, нас нет, Словно деньги в кармане — мы были, нас нет, Нас никто не поймает, нам никто не поверит, Нас никто не обманет — мы были, нас нет…

Джеймсу ли не повезло, или строки аль-Самеди действительно были насквозь пронизаны тоской, темно-синей, как шербет пустыни под желтой долькой месяца, — но от чеканных строк душа терзалась еще больше. Он плохо спал ночами, вскакивая каждый час и вслушиваясь: не шевелится ли кто-то, обвившись вокруг позвоночника? Не шепчет, что пора бы заплатить за услуги?

Можно ли допустить, что захребетник — невесть кто, невесть что! — станет вечно платить сторицей за крошечное, еле заметное добро, сделанное в минуту слабости, ни гроша не стоившее молодому человеку — и ни разу не попрекнет, не подчинит, не пожелает свести доходы с расходами?!

Нет, отвечала бессонница.

Нет, кивал здравый смысл.

Разумеется, такого допустить никак нельзя.

Бледный, с мешками под глазами, небрежно одетый, Джеймс казался тенью прошлого. При редких встречах с хайль-баши он громко восхищался талантом аль-Самеди. На самом деле он давно забросил подарок в дальний угол комнаты. Азиз-бей пропускал между пальцами кольца своей бороды, Крашенной хной, хмурился и не поддерживал разговора. Было видно, что хайль-баши удручен странным поведением собеседника, но сдерживается и не лезет с расспросами.

У Джеймса возникло нервное подергивание шеей. Казалось, он хочет внезапно заглянуть себе через плечо: не прячется ли там таинственный кредитор? Не обнаружив никого, он делался хмур и раздражителен.

Он даже съездил с Кей-Кубадом Бывалым и компанией веселых анхуэссцев на экскурсию в развалины Жженого По-кляпца. Отстав от спутников, долго бродил в одиночестве между руинами. Нашел ссохшийся от солнца, как мумия, труп Фернана Бошени. Сидел у стены, рядом с которой умирал, поддавшись слабости. Ждал: что-нибудь произойдет.

Ничего не произошло.

Вернувшись обратно в Баданден, Джеймс думал, что посещение руин утихомирит рой подозрений, жужжащий в мозгу. Напрасно он так думал. Попытка уйти в запой провалилась с треском, и он закостенел в плену ядовитых мыслей, чувствуя, что скоро сойдет с ума.

Нас никто не обманет, смеялась бессонница.

Мы были, нас нет, отвечал здравый смысл.

Баш на баш, кивала дама со шпагой.

Долго так продолжаться не могло.

* * *

— К сожалению, мне трудно сказать вам что-нибудь определенное…

Фортунат Цвях встал из кресла, в котором неподвижно сидел около часа, и с хрустом потянулся. Элегантный, в обновках, он больше, чем обычно, производил впечатление столичного щеголя. Казалось, венатор потратил на чулки, шляпы, пояса и туфли — купленные в невообразимом количестве, на радость лавочникам Бадандена! — всю награду, отмеренную тиранским казначеем.

Это было нереально. Тиран оказался щедр сверх меры. Но разве это не достойный вызов охотнику на демонов — воплотить нереальное в жизнь?

— Жить буду? — мрачно спросил Джеймс.

Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Каждый фибр души звенел роем комаров, каждая жилочка рассудка тряслась, словно нищий бродяжка в зимнюю пору. В горле пересохло; сглатывая, он ощущал боль, как если бы ему отрубили голову, а потом приклеили обратно. И плевать, что у души нет фибров, а у рассудка — жил!

Овал Небес, сейчас бы вина…

Джеймс и не знал, что исследование структуры личности, проведенное магом, окажется настолько мучительно.

— Жить будете. И неплохо жить, судя по вашему рассказу. Хотя…

Фортунат с силой сжал трость, стоявшую у окна, и вполголоса добавил:

— Хотя я вас понимаю. Это тяжелое испытание.

— Вы что-то обнаружили?

— Ничего конкретного. В первую очередь меня удивляет ваша реакция. Я же вижу, друг мой, как вам плохо. Но теория вкупе с практикой утверждают: изучение тонкой структуры личности безопасно и, главное, незаметно для изучаемого объекта. Я бы мог пройти насквозь четыре-пять ваших эасов, ведя светскую беседу, и вы бы даже глазом не моргнули! Ан, выходит, нет… Моргнули, вздрогнули, трясетесь, как студень. Краше, извините, в гроб кладут! Такая реакция возможна лишь в одном случае.

— В каком?

— Вы — маг. С образованием и высокой маноконцентрацией. И вы пытались тайком оказать мне сопротивление. Виконт, скажите честно: вы не маг?

Джеймс достал платок и вытер пот со лба.

— Нет. Я не маг.

— Ладно, я и сам вижу. Вопрос был риторический. Остается допустить, что у вас синдром Орфеуса фон Шпрее.

— Что?

— Врожденное отторжение.

— Плевать на синдром! Вы нашли захребетника? Сегодня, дождавшись, пока рыжая ведьма куда-то уедет до вечера, Джеймс встретился с Фортунатом один на один — и рассказал ему все. От начала до конца. Венатор слушал, не перебивая. Лицо его оставалось невозмутимым, но чувствовалось, что охотник на демонов взволнован.

— Я нашел ряд изменений, которые вполне можно объяснить естественными причинами. Дополнительные вибрации номена. Слоистость канденции. Умбра в норме. Друг мой, вы все равно не поймете, о чем я! Запомните главное: это может говорить о скрытом присутствии чужеродца — но также может говорить и о довлеющей мании преследования, как одержимости внутренним демоном.

— Я хочу услышать ответ! Ответ, а не груду замысловатых терминов!

— Спокойно, виконт. Я вижу, вы возбуждены, плохо спали… Ответа не будет. Пройти глубже я смогу только в одном случае: ломая ваше сопротивление.

— Ломайте!

— Вы не поняли. Ломать оборону личности — или паразита, если это действия захребетника! — я имею право лишь с вашего письменного согласия. Клятва Аз-Зилайля, данная мной при регистрации Коллегиумом Волхвования, запрещает иной подход.

— На что я должен согласиться?

— Вы должны поручить мне уничтожить чужеродца. И то… Виконт, после такой операции ваше здоровье будет подорвано. Надолго ли? — я не знаю.

— Мастер Фортунат, вы в силах его уничтожить?! Как же так… если вы не в силах его однозначно распознать…

— Вы тоже в состоянии раздавить мелкую тварь, обнаруженную в кустах, даже если не знаете, как она называется. Джеймс, не ловите меня на слове. Я могу попытаться разрушить в структуре вашей личности все, что мне покажется намеком на чужеродца или опасным отклонением от нормы. Сгладить, выровнять; отсечь подозрительное. Погибнет ли захребетник, если он есть? — скорее всего, да. Возможно, погибнет целиком. Или частично. Или случится что-то непредвиденное. Гарантий я дать не могу. Есть методы уничтожения, Действенные без предварительного изучения природы уничтожаемого объекта. Но они опасны.

Фортунат нахмурился, разом потеряв вид лощеного франта. Сейчас маг больше походил на лекаря перед сложной операцией, успех которой под сомнением.

— Виконт, я вижу три варианта развития событий. Первый: вы обратитесь к специалистам. Тогда, скорее всего, остаток жизни вы проведете в закрытых лабораториях. Чужеродец из Жженого Покляпца, в свете истории Лысого Гения… Коллегиум Волхвования съест шляпы президиума за такой экспонат. Второй вариант: вы оставите дело, как оно есть. Махнете рукой и постараетесь забыть. Ну и наконец…

— Мастер, вы верите, что за ломаный грош можно купить луну? — спросил Джеймс.

— Нет, — ответил маг. — Не верю. Рад бы поверить, но не могу. Весь опыт моей жизни протестует.

— И я не могу. Я выбираю третий вариант.

— Тогда пишите расписку.

— Что писать?

— Что вы не будете иметь ко мне претензий при любом исходе операции.

— У вас есть перо, чернильница и бумага?

— Есть.

«Не написать ли сразу и завещание?» — подумал Джеймс.

* * *

Темно-лиловое, как волдырь, небо закручивалось воронками-омутами. Овал Небес стал дряблым — кожа старухи, влажный тент, он провисал над головой, грозя в любой момент подарить земле очередной потоп. Сорвавшись с насиженных мест, звезды плясали джигу. Они держались лишь чудом, каждую минуту рискуя осыпаться грудой сверкающих крошек.

Щербатый месяц — кусок заплесневелого сыра — лежал на боку и скалил зубы. Его, подкравшись, тихонько грызло время.

Из омутов, крутящихся так, что от этого зрелища тошнило, высовывались руки призраков. Они хватали невидимую остальным добычу и тащили к себе, выдирая с мясом, словно вредоносную опухоль. Добыча выскальзывала, и руки грозили ей пальцами.

На песке сидел огромный, совершенно голый старик с седыми волосами ниже плеч. Сидя, он был выше стоявшего Джеймса, подобно горе, увенчанной снеговой шапкой. Хотя молодой человек не был до конца уверен в том, что он стоит, а старик сидит. Здесь и сейчас ничему нельзя было верить.

В душном стоячем воздухе кудри старца развевались, словно от ветра.

Я все сделал правильно, говорил Джеймс. Ты все сделал правильно, кивал старик. Я прав, настаивал Джеймс. Да, ты прав, соглашался старик. У меня не было другого выхода. Конечно. Я тебя прекрасно понимаю. Когда остается единственный выход, надо его использовать.

Ничего ты не понимаешь. Я прав!

Да.

Замолчи!

Хорошо. Молчу.

Когда старец замолкал, сквозь него становился виден город, раскинувшийся в сердце пустыни. Отливающие синевой здания. Скрученные узлами сталагмиты наклонных башен. Храмы — потоки лавы встали на дыбы. Дома без входов и окон, расширяющиеся к крыше. Ступени разной высоты, с неприятными заусенцами по краям. От вида города в груди поселялся когтистый ужас. Какие существа жили в этих домах, ходили по этим ступеням, каким богам молились они в своих храмах?!

Жженый Покляпец восставал из небытия.

Я прав, кричал Джеймс, не в силах выдержать открывшееся зрелище. Бесплатного сыра не бывает! Большое добро за малое — западня! Возможно, я уже начал платить по счетам! Ты прав, кивал огромный старец, и бесчеловечный город таял, закрыт от глаз могучим телом. Возможно, ты уже платишь…

Замолчи!

Хорошо. Молчу И все начиналось заново. Пока не закончилось совсем.

EPILOGUS

Сегодня было ветрено.

Верхушки корабельных сосен раскачивались в вышине, словно стремясь оторваться и отправиться в погоню за белыми фрегатами облаков, несущимися по небу. Внизу ветер донимал меньше, но тем не менее постояльцы «Горних высей» кутались в теплые плащи и надвигали шляпы на нос, выходя на предписанную лекарями прогулку.

В «Горних высях», приюте для восстановления сил, расположенном в Ботоцких горах, обретались люди, перенесшие тяжелую болезнь, а также те, кто не до конца оправился от ран. Аккуратные домики с островерхими черепичными крышами, на две комнаты каждый, добротно сложенные из грубо обтесанных блоков серого известняка, производили впечатление цитаделей в миниатюре. Образное выражение «Мой дом — моя крепость!» здесь обретало вполне зримое воплощение.

Считалось, это помогает исцелению.

Большинство обитателей приюта предпочитало уединение. Для желанного одиночества устроители «Горних высей» постарались создать все условия — за счет клиентов или их родственников, людей не бедных. Пешеходные дорожки и дикие тропинки ветвились, разбегаясь в разные стороны и уводя в укромные уголки, созданные природой. Медленно выздоравливающие или столь же медленно угасающие «горняки», как постояльцы звали сами себя, тут имели возможность без помех любоваться суровыми красотами Ботоцев.

Целебный воздух, прохлада даже знойным летом, вежливые, расторопные и, глазное, незаметные, как движение времени, «братья милосердия»; еда на любой вкус и благословенный покой — что еще нужно, чтобы человек оправился от недугов, хоть телесных, хоть душевных? Или, если так решит Вечный Странник, тихо покинул сей мир без лишних страданий?

Впрочем, не одни только люди населяли приют. Мало кто знал, что в домике на северной окраине, за рощицей вечнобагряных кленов, второй месяц обитает гарпия Лиля с сожженными молнией крыльями. Зато псоглавца Доминго, быстро идущего на поправку после удара копьем в бок, знали все, ибо людского общества он не чурался.

В данный момент Доминго вольготно расположился в беседке позади трапезной. Он любил после ужина отдать должное превосходному элю, который варили в пивоварне «Горних высей». Компанию псоглавцу составил виц-барон Борнеус, недавно контуженный на Чацком турнире — человек дородный, громогласный и чересчур веселый для подобного места. Также эль дегустировал лейб-скороход Йован Сенянин, пострадавший от неудачного магического опыта — чью ауру, умбру и прочие тонкие структуры личности (вкупе с расшатанными нервами!) приводили в порядок здешние волхвы-медикусы.

Купол из кованых прутьев делал беседку похожей на звериную клетку. По идее, со временем прутья должен был обвить плющ, превратив железный скелет в уютный шатер. Плющ, однако, еще не вырос, что троицу любителей эля нисколько не смущало.

Так даже удобней глазеть по сторонам.

— А я вам говорю: долго он не протянет! — горячился виц-барон, брызжа пеной из своей кружки на собеседников. — Не жилец, верьте моему слову!

— Врешь! — гавкнул в ответ псоглавец. — Он сильный. Справится…

— Славный ты парень, Доминго. И в гончих разбираешься, и в борзых, и в волкодавах. А в нашем брате — ни уха, ни рыла, уж извини за прямоту…

Словно подслушав их разговор, на тропинке, ведущей к Мраморному утесу, показался человек. Он шел не спеша, чуть прихрамывая, опираясь на трость из палисандра. Ветер трепал седые волосы и края шерстяной накидки, в которую зябко кутался идущий.

Первым его заметил лейб-скороход.

— Тише, господа! Неудобно…

Виц-барон поперхнулся очередным аргументом, закашлялся, пуча глаза и багровея лицом. Доминго же фыркнул и продолжил лакать эль длинным розовым языком, слегка разинув пасть. Клыки псоглавца вызывали уважение, а то и зависть.

Не взглянув в сторону спорщиков, человек миновал беседку и скрылся за поворотом. Казалось, он сгинул в гуще буйно разросшихся кустов дружинника, усыпанных темно-багровыми, похожими на капли крови, ягодами.

— Нет, не жилец, — с уверенностью повторил Борнеус, когда дар речи вернулся к нему. — Я вчера слышал: он вирши читал. Вслух. Сам себе. Ежели кто вирши вслух долдонит, и не за деньги, или там дамочке сердца, — все, пиши пропало. Режьте доски для гроба. Это я вам точно говорю.

— А я стихи люблю, — сообщил вдруг Доминго, отставив кружку. — Тоскливые. Слушаешь — и выть на луну охота…

— Но ты ж их вслух не читаешь?

— Не читаю, — грустно согласился псоглавец. — Голос у меня для стихов скверный. Зато выть умею мастерски. Душевно. Показать?

— Не надо! — поспешил упредить псоглавца скороход. — Лекари браниться станут. Скажут: что это вы, как на покойника…

— Ладно, не буду. А этот… Выкарабкается. Есть в нем что-то наше… Даром что смурной.

Виц-барон, ничуть не убежденный словами псоглавца, с сомнением покачал головой и взялся за кувшин.

* * *

Идти было трудно. Левую икру прихватывала судорога, но он с упрямством механизма двигался по тропинке, налегая на крепкую трость. Если б еще не дрожь в руках… Тело самовольничало: каждая часть — со своими причудами, и неизвестно, что вздумает заартачиться в следующий момент.

Он справится. Это пройдет. Когда-нибудь пройдет.

Он ни о чем не жалеет. Что сделано — то оплачено.

Все честно.

Джеймс добрался до подножия утеса, где любил проводить свободное время. Досуга у него теперь имелось с избытком. Присев на замшелый камень, он достал томик стихов аль-Самеди — подарок Азиз-бея. С книгой он практически не расставался, выучив чеканные строки наизусть.

Особенно часто вспоминалась «Касыда об Источнике Жизни».

— Скалясь с облучка кареты, что ж вы, годы, так свирепы?

На таком, как я, одре бы не лететь, плестись шажком — Сбит стрелою пестрый стрепет, смолк травы душистый лепет, Смутен жизни робкий трепет, хрупок прах под каблуком…

— Хрупок прах под каблуком, — повторил Джеймс. И некоторое время сидел молча.

Смеркалось. Ветер шелестел в соснах. Вдали, над Старыми Ботоцами, копился закат, похожий на кубок из оникса с нелепым пятном-кровоподтеком. Наконец Джеймс поднялся и отправился дальше, к Шегетскому озеру. Девятьсот тридцать семь шагов от дома до утеса. На сто восемьдесят шагов больше — от утеса до кромки воды. Два раза каждый день, утром и вечером. Ему нужно больше двигаться. Разминать ноги, заставлять работать непослушные мышцы — что бы там ни говорили лекари.

Мастер Фортунат, навещавший его в прошлом месяце, того же мнения.

Операция прошла тяжело, возникли серьезные осложнения. Венатор его предупреждал. Что ж, опасения мага в значительной степени оправдались. Но могло быть хуже. Еще хуже. Он, по крайней мере, остался жив, не сошел с ума и способен ходить.

И по спине не бегают мурашки.

— От тоски неясной млею, как овца худая, блею, Сам себя, дурак, жалею, сам себя гоню бегом, Сам болезнями болею, сам в гробу тихонько тлею, Белыми костьми белею… Сам — и другом, и врагом…

Первый десяток шагов, как обычно, дался с трудом. Дальше дело пошло легче. Джеймс поймал ритм ходьбы и перестал смотреть под ноги, опасаясь споткнуться и упасть.

Когда нет необходимости пялиться в землю, кажется, что день прожит не зря.

Нерукотворный обелиск утеса нависал над вершинами сосен и буков. Блики закатного солнца играли на сколах. Ближе к подножию утес покрывали заросли лещины и бересклета, выше растительность редела, сходя на нет. Лишь бесформенные наросты лишайников, желтых и серых, цеплялись за голый камень.

У вершины сдавались и они.

Сюда стоило бы пригласить Кемаля, племянника Азиз-бея, для работы над пейзажем. Дикая мощь утеса. Кругом волнуется море темной зелени, разорванное вспышками пурпура и янтаря. Облака наливаются алыми прожилками. А внизу, за восточным склоном, шумит горная речка.

Беснуясь в теснине, поток грохотал, пенился бурунами, белыми от ярости, — но сюда долетал лишь отдаленный гул.

Надо идти.

Это полезно.

Это необходимо — идти.

— Сам — и птицей, и стрелою, и пожаром, и золою, Долей доброю и злою, желтой осенью жнивья, Сам — и нитью, и иглою, легкой стружкой под пилою, Круглым блюдом с пастилою и изюмом по краям.

Что же, все мои невзгоды — тоже я?

Капризы моды

Или шалости природы…

— Скоро ночь, — сказали за спиной. — Время ложиться спать.

Джеймс обернулся.

Она почти не изменилась за это время. Гибкая, словно хлыст, занесенный для удара. Кожа на высоких скулах натянулась до пергаментного блеска. Щеки запали, как если бы Вуча питалась от случая к случаю. На подбородке — косой шрам. И глаза — тусклые, бесстрастные, вылитые из бронзы.

Лицо дамы со шпагой было женским, не похожим на рябой лик Лысого Гения. Но эти бронзовые глаза ясно говорили, какая цель привела Вучу Эстевен в Ботоцкие горы. Глаза — и неподвижность. Так стоять, не двигая ни единым мускулом, может лишь очень быстрый и очень опасный человек, который для себя уже все решил заранее.

— Оно того стоило? — спросила маэстро.

— Не знаю, — ответил Джеймс.

— Я долго искала тебя. Потом вышла на след, но у меня возникли проблемы, — она криво дернула уголком рта. Наверное, это означало улыбку. — Теперь проблемы ненадолго отступили, и вот я здесь. Сейчас я убью тебя.

— Хорошо, — согласился Джеймс. — Убивай.

Болела спина. В крестце с утра поселился огненный живчик. Правое запястье ныло, как если бы вчера он полдня фехтовал тяжелой рапирой. Но рапиры Джеймс не держал в руках давно. Запястье ныло просто так. И колени подгибались просто так.

Не от страха.

Вуча не сдвинулась с места. Через плечо она носила кожаную сумку. Вряд ли требовалось объяснять, что за статуэтка лежит на дне сумки, укрыта от постороннего взгляда. На плечи дамы со шпагой осыпалась старая желтая хвоя. Ветер, подталкивая в спину, приглашал сделать шаг вперед, но она медлила.

— У меня нет к тебе ненависти. Ненависть — лишний груз. Что сделано, то оплачено. Должно быть оплачено. Ты сломал мою жизнь. Я жила скверно, но другой жизни мне не дали. А ты пришел и сломал. Теперь я сломаю твою жизнь. И будем квиты.

— Баш на баш? — спросил Джеймс.

— Да. И все-таки мне хотелось бы понять: оно того стоило? Я смотрю на тебя, немощного калеку, и недоумеваю. Разве трудно было пройти мимо? Трудно, да?

— Трудно. Ты даже не представляешь, как трудно.

— Ладно. Раз ты не хочешь отвечать…

Она извлекла шпагу из ножен, держа ее острием к земле. На расстоянии ладони от гибельного острия полз муравей: черный трудяга, равнодушный к вопросам жизни и смерти.

Чужой жизни и чужой смерти.

— Время умирать, — сказала Вуча Эстевен.

— Да, — кивнул Джеймс Ривердейл. — Только не думай, что ты убьешь меня сейчас. Сейчас ты всего лишь закончишь дело. Ты убила меня там, в Бадандене. Ты просто не знала, что убила меня.

— Тянешь время?

— Нет. Говорю правду. Ты убила меня своим правильным, своим отвратительным «баш на баш». Я поверил — и погиб. Что сделано, то оплачено, воздастся по заслугам, бесплатный сыр бывает лишь в мышеловках… Все это прикончило меня верней твоей шпаги.

Огненный живчик в крестце шевельнулся, брызжа кусачими искрами, и Джеймс застонал от боли. Хотелось упасть — на колени, на четвереньки, лечь плашмя! — но живчик мешал, вынуждая стоять прямо.

Щеки Вучи испятнали рябины. Нервно затрепетал орлиный нос. Волосы сзади собрались в хвост, брюзгливо отвисли губы. Лысый Гений проступал в чертах маэстро, желая понять то, что ускользало от его гениального понимания.

— Хватит болтать. Я была права. Я знаю жизнь.

— Ты была права.

Жгучие мурашки забегали по хребту: снизу вверх. От крестца — и до середины спины; не выше. Можно подумать, черный трудяга-муравей выскользнул из-под шпажного острия, забрался Джеймсу под одежду и теперь звал на подмогу толпу верных, расторопных сородичей. Казалось, в крестце, в тайных недрах тела, погребенный под развалинами, просыпается кто-то — полумертвый, растоптанный, слепой и глухой ко всему, кроме одного-единственного зова.

Восстает из смертного сна и идет наружу, потому что не может иначе. Однажды, в синей ночи под желтым месяцем, был миг милосердия — и миг этот стоил всех сокровищ мира, отныне и навсегда.

— Я знаю жизнь, — сказала Вуча Эстевен.

И внезапно, бледнея, сделала шаг назад.

— Я тоже знаю жизнь, — ответил Джеймс Ривердейл.

Пояс, усыпанный стальными бляшками, обхватил его талию. Перевязь легла на грудь, смыкаясь выпуклой пряжкой. Тяжесть рапиры оттянула пояс на левом боку. Еще не коснувшись эфеса, Джеймс знал: это та самая бретта, которую он пробовал в лавке Мустафы. Бретта, с которой все началось.

Тряхнув седыми волосами, он взялся за рукоять оружия. Словно нащупал ладонь друга. Рука наконец перестала дрожать.

— Странное дело, — сказал Джеймс. — Я вот только что подумал…

Улыбка вышла легче молодого вина и счастливей возвращения домой. Так улыбаются дети и старики, и больше никто.

— А вдруг ты не была права?

Белесый, как пластинка слюды, месяц путался в вершинах сосен. Ветреный день уходил, оглядываясь. И перламутрово-серая ночь копилась в небе, медля сойти на Ботоцкие горы.

Ольга Громыко
Птичьим криком, волчьим скоком

Браславским озерам посвящается

В лесу шел дождь. Мелкий, осенний, ненавязчивый, только и гораздый пошуршать хвоинками на раскидистых еловых лапах, не пропускающих к земле ни капли. Да и полно ее мочить, и так напиталась под самые маковки мха, в лаптях версты не пройдешь — отсыреют.

Тихо в лесу, мрачно, слякотно. Солнце день-деньской непогоду за тучами коротает, птичьих голосов уж две седмицы не слыхать, даже воронье к человеческому жилью на промысел подалось — подбирать оброненные зерна на полях и подле веялки. Опали листья — и затихла в лесу жизнь, расползлась по щелям-норам, затаилась до первого снега. Даже лешему не в охотку ухать да путать тропинки.

Девушка обогнула корч по солнцу, придержала рукой мотнувшийся, бряцнувший по бедру тул. За спиной у путницы висел лук в налучье, у второго бедра — длинный узкий меч в кожаных с деревом ножнах. Из-под меховой безрукавки серебристо струились кольчужные рукава. Высокие кожаные сапоги беззвучно вминали листву, оставляя смазанные следы. Было видно, что девушка привыкла к долгим переходам, о коих постороннему знать вовсе не надобно. Она не кралась и не таилась, шла с гордо поднятой головой, но многолетняя привычка сама подбирала ногам свободное от хрустких сучков и шишек местечко, тянула к деревьям, за которыми можно укрыться от нежданного противника, заставляла кланяться паутине, выплетенной меж соседних стволов, чтобы колышущиеся на ветру обрывки не обозначили ее пути.

Лесные травы, поутру обожженные инеем, распластались по земле редкими вялыми прядями. Девушка поежилась. Ей было зябко, несмотря на шерстяную поддевку и кожаные штаны, одетые поверх полотняных. Изо рта шел пар, перемешиваясь с висевшим в воздухе маревом. Сапоги потихоньку промокали, вода исподволь пропитала онучи и уже начала негромко похлюпывать, грозя вскорости перелиться через верх.

Надо бы отжать да перемотать, решила девушка и, не откладывая, присела на первый же камень, снизу вызелененный плесенью, сверху выбеленный солнцем и ветрами. Взялась за пятку сапога… и тут что-то свистнуло над ее головой и ушло в чащобу. Стало слышно, как, шурша, вдали опадают на землю еловые иглы и крошки коры.

Девушка кубарем скатилась с камня. Прижалась плечом к холодному гладкому боку, осторожно выглянула, положа руку на меч. Уж она-то, кмет семилетней выучки, ни с чем не могла перепутать скользнувшую мимо виска стрелу!

В лесу по-прежнему было тихо. Никто не бежал прочь, страшась мести. Никто не выглядывал из схорона, интересуясь судьбой оперенной свистуньи. Непроницаемая гуща кустов тянулась на сотню шагов вширь и леший знает сколько в глубь леса, и неведомый стрелок затаился в ветвяном сплетении, выжидая.

Девушка вдвинула меч обратно в ножны, села и стащила сапог. По очереди выкрутила онучи, раздумывая, что делать. Щита у нее не было, лезть же в кусты с мечом против лука — верная гибель. Да и вряд ли сыщешь лиходея в эдаких зарослях, пройдешь в двух шагах и не заметишь. А может, и не лиходей то вовсе, а недотепа-охотник. Пустил стрелу на шорох, а потом разглядел человека и с испугу драпанул куда подальше.

Девушка развернула онучу, встряхнула и принялась наматывать на ногу. Мокрая, застуженная ветром ткань пока больше холодила кожу, чем согревала. Ладно, не век же тут сидеть. Кметка присмотрела подходящее дерево и, не разгибаясь, прыснула за него. Оттуда — за другое, подальше от кустов. Выглянула из-за ствола — так никто и не показался, не выдал себя ни единым звуком. Она еще немного попетляла меж стволов, потом снова пошла ровным шагом, готовая упасть навзничь при малейшем шорохе.

Но больше в нее не стреляли.

* * *

Последнюю четверть версты она шла на стук топора. Лес, обобранный листопадом, с жадной радостью подхватывал любой звук, разнося далеко окрест по желобам оврагов. Издали топор звучал звонко и грозно, словно неведомый рубщик вознамерился свести лес на корню, но чем ближе подходила кметка, тем глуше и обыденнее стакивалось железо с мертвой древесиной.

Он стоял к ней спиной — обнаженный до пояса мужчина, сделавший короткую передышку, чтобы утереть пот со лба и собрать в кучу разлетевшиеся по прогалине поленья. Он? Не он? Не больно-то похож… Невысокий, худощавый, с заметно выпирающими лопатками. Светлые волосы до плеч. На шее болтается какой-то оберег, сзади виден только узелок шнурка.

Мужчина поставил на колоду толстый березовый чурбан, замахнулся и всадил лезвие до середины. Взбугрив мышцы, поднял колун вместе с бременем, перевернул и с размаху ухнул обухом по плахе. Чурбан, треснув, распался на половинки, бледно-золотистые на сколе. Рубщик подобрал ближайшую, заново умостил на колоде.

«Нет, не он», — окончательно уверилась девушка, и только собралась неслышно отступить, как мужчина, по-прежнему не оборачиваясь, негромко спросил:

— Чего тебе надо?

Она вздрогнула, как от нежданного прикосновения к плечу. Покрутила головой.

— Ты, ты, — неумолимо продолжал он. — Выходи на свет. Колун взлетел и опустился. Мужчина нагнулся, отбросил поленья к куче. Обернулся. Оберег был диковинный — круг, а в нем — меч торчмя, острием вниз. Вот диво: литье цельное, а потускнело неровно, ровнехонько пополам. Одна кромка лезвия вышла черной, другая светлой.

Она подошла, стала в трех шагах. Было бы кого бояться, не таких лбов с одного удара укладывала! Грубовато поинтересовалась:

— Ты, что ль, ведьмарь?

Колун глубоко ушел в колоду. Гостья вздрогнула, рука дернулась к мечу.

— Люди и так говорят, — уклончиво ответил мужчина. — А тебя что за Кадук принес?

Серые глаза. Темно-русые волосы заплетены в короткую толстую косицу, перекинутую вперед и мало не достающую до груди. Лицо худое, обветренное. Тонкий нос с едва приметной горбинкой. И снова глаза — тоскливые, колючие глаза разочарованной в жизни и любви женщины. Такая убьет, не раздумывая. И, не раздумывая, закроет собой от удара вражьего меча.

— Ты говори-то да не заговаривайся, — запальчиво пригрозила кметка. — А не то…

— Что? — с ленивым интересом уточнил он.

Она попыталась прожечь его гневным взглядом, но опалилась сама. Глаза у ведьмаря были обычные, серо-голубые, но смотреть в них почему-то не хотелось. Начинало затягивать, как в омут, подкашивались колени, отнимался язык. Все бы отдала, лишь бы отвернулся.

Он оглядел ее с головы до пят, вернулся к поясу. Долго не мог понять, что смущает, потом догадался. Тул у левого бедра. Меч у правого.

«Левша. Все не как у людей, — с легким недовольством подумал он. — Сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать семь? У иных уже сопляков полная хата, а эта все в кметей играет…»

— Я княжий кмет. Старший кмет, — свысока, руки в боки, бросила она. — Можешь звать меня Жалена.

— Пока что я тебя не звал. — Он отвернулся, выдернул колун и потянулся за второй половинкой чурбана. Раскроивший ее удар помстился пощечиной.

От такой неслыханной наглости у Жалены побелели скулы. Старшего кмета — да поравнять с пустым местом?! Эх, кабы не воеводин наказ…

— Ты уж позови, сделай милость, — сухо сказала она и, оглядевшись, присела на пенек. Любо смотреть, как колет дрова привычный к работе человек. Словно играючи колуном помахивает, а чурбаны сами перед ним раскрываются, сверху донизу трескаются. Видно, как змеятся по расколу омертвевшие жилы дерева, чернеют ходы суков.

— Помоги дрова донести, — как ни в чем не бывало кивнул он на дровяную горку. Подобрал с земли серую льняную рубаху, встряхнул и натянул. Заткнул колун за пояс.

Кметка молча нагнулась, загребла, сколько влезло в охапку. Ведьмарь подобрал остатки — вышло чуть меньше, — ловко обогнул девушку и пошел вперед, показывая дорогу.

Кабы давеча взяла Жалена чуть правее — вышла бы прямехонько к избушке, маленькой, обветшалой, со следами пожара на подставленном лесу боку. Недавно перекрытая крыша золотилась свежей соломкой даже под хмурым осенним небом. Грозно и остро веяло горелым, валялась поблизости обугленная, изъеденная огнем балка.

Ведьмарь, не утруждаясь, пнул дверь ногой, и та распахнулась внутрь. Стало видно, как сильно она перекошена в косяке. Одна петля вырвана, в ушке болтается здоровенная щепа, покривленная щеколда только делает вид, что исправно службу служит — выбивали ее, что ли?

Жалена на всякий случай прижала локтем болтавшийся у пояса оберег-уточку, переступила порог, любопытно покрутила головой. Пустоватые у ведьмаря сени, пара кринок да кадушек, тряпье какое-то, несколько заячьих шкурок на распорках подсыхают, к чердаку приставлена лестница, выглаженная руками до червонной желтизны.

Ведьмарь ловко поддел коленом крюк на внутренней двери, привычно поклонился низкой притолоке и вошел, оставив дверь нараспашку. В избе тоже не было ничего интересного — печь с полатями, плетеный ларь для хлеба, стол, стул да лавка. Откуда-то сбоку выскочила угольно-черная кошка, покрутилась под ногами, обнюхала сброшенные в угол дрова, потом вскинула глаза на ведьмаря и вопросительно мяукнула. Глаза были желтые, пронзительные. Звериные, а смотрят по-человечески, аж дрожь берет. Мужчина подхватил кошку на руки, и та, примостившись на его груди, вытянула шею и потерлась усатой мордочкой о колючую хозяйскую щеку.

— Ну садись, коль по своей воле пришла. — Ведьмарь показал рукой на лавку, и Жалена, помедлив, осторожно опустилась на краешек. Не удержалась от улыбки — кошке прискучило сидеть на руках, и она стала сползать по ведьмарю, как по столбу — задом, опасливо оглядываясь. Рубаха потрескивала под когтистыми лапками. Спустилась до колен и лишь тогда, извернувшись, спрыгнула. Встряхнулась и пошла, как ни в чем не бывало, за печь.

Ведьмарь подтянул к себе стул и сел лицом к гостье, упершись руками в разведенные колени. В серо-голубых глазах — словно мелко растрескался скальный гранит сапфирными жилами — проскакивали насмешливые искорки.

— Ну, чего тебе от меня надобно, красна девица?

— Воевода Мечислав велел к тебе обратиться, если потреба в том будет… добрый молодец, — угрюмо добавила она, не умея заискивающе вилять хвостом перед нужными, но хамоватыми людьми.

Он подался вперед.

— И что же за потреба твою шею перед моей гнет?

— Водяницы в Лебяжьем Крыле селянам прохода не дают. — Жалена вызывающе выпрямила спину. — К берегу ближе, чем на полет стрелы, не подпускают, заманивают да топят. Ни днем, ни ночью не унимаются.

— Давно? — Он удивился, но не показал виду. Время русалочьих шалостей давно миновало, предзимье уже сгустило воду и опалило камыши, затворив в непромерзающих омутах рыбу и прочую озерную живность, а с ними и водяных-водяниц.

О Лебяжьем Крыле всегда ходила дурная слава. Старожилы не помнили года, чтобы на зорьке не сыскалась в камышах три дня гостевавшая в омуте утопленница. Со всей округи сбегались горемычные девки, не иначе.

Озерные берега сильно разнились: один ровнехонький, пологий да песчаный, а другой затоками изрезанный, чисто крыло птичье. И водилась на том озере пропасть лебедей — горластых, нахальных, гораздых плыть за лодками и шипеть на рыбаков, выпрашивая хлеб для серых нескладных птенцов. Рыба на Крыле бралась хорошо, только успевай наживлять крючки червем для лещей, плотвы и красноперок, а если повезет, то и матерую щуку на живца взять можно. Береговые селения кормились с того озера и зимой, и летом.

— Почти с самого душегубства… — Жалена понемногу разговорилась, да и ведьмарь кончил насмешки строить — сидел, внимательно слушал, не перебивая. И глаза — аж не верится! — больше не жгли, не кололи, смотрели понимающе, подбадривая рассказчицу. — Три седмицы назад труп на берегу нашли — торгаша заезжего, рыбу вяленую да копченую на продажу в городе скупал. Последний раз его в Ухвале видели, ну, селении на горушке перед второй затокой.

Ведьмарь кивнул. Он бывал в Ухвале. Полдня пешим ходом.

— Водяницы защекотали?

— Нет. Топором голову располовинили. Телешом лежал. Видать, деньги в одежу зашил, а убийце несподручно было ее на месте потрошить, целиком спорол да унес. — Жалена заметила, что кошка снова сидит рядом с лавкой и слушает, насторожив уши. — Купец в Ухвалу с женой приехал, на телеге о двух конях. Купить ничего не успел, только сторговался со старостой на три пуда вяленого леща да попросил слух о себе пустить, чтобы люди угрей копченых ему несли. Жена убивалась сначала, как его нашли, плакала, волосы на себе рвала, лицо царапала. А на другой день сама исчезла, как в воду канула. Может, и впрямь канула с горя. Полгода назад свадьбу сыграли, любовь, поди, еще остыть не успела…

— В озере не искали?

— Какое там искать! — махнула рукой Жалена, войдя во вкус повествования. — Подойти боятся. Пятерых за два дня недосчитались, потом умнее стали, на озеро — ни ногой. Ну, по берегу, может, всей толпой и прошлись, а на лодках выходить не отважились.

Ведьмарь помолчал, потирая пальцем переносье. Непонятно было, заинтересовал его рассказ или сейчас равнодушно молвит: «Ну и что? Я-то тут при чем? Или топор мой поглядеть пришла — не в крови ль?»

— Тебя воевода отрядил убийцу искать? — в лоб спросил он. Жалена потупилась. Понятное дело, никого она не нашла.

Две с половиной седмицы прошло, труп сожгли, следы затоптали, многое из виденного и слышанного подзабыли. Так и сгинул бы человек бесследно, не будь украденные у него деньги княжьим задатком за угрей копченых, до которых князь охотник великий. Князь воеводе, воевода старшине, старшина кмету: сыщи, мол, прохвоста, живым или мертвым. Сыскать-то сыскала, а вот куда княжья казна запропала — одни водяницы знают.

«Женщину старшина послал, — подумал ведьмарь. — Расчетлив. Мол, сыщет — обоим хвала, а не сыщет — что с нее, бабы, возьмешь? Опять же — кому, как не бабе, ведьмаря улещивать?»

Подумал — и ухмыльнулся своим мыслям. От такой дождешься ласки, держи карман шире. С ее норовом скрипучие двери не подмазывают — выбивают с размаху.

— С утра выйдем, — сказал он, оканчивая так толком и не начатый разговор. — Хочешь — ночуй в сенцах, там дерюжка в углу лежит, я еще кожух старый дам подстелить; не любо — иди в деревню, до темноты успеешь.

— И без кожуха твоего не замерзну, — бросила уязвленная кметка. В деревню, вот еще! Думает: боятся его тут, аж зубы стучат. В избу небось не позвал.

До темноты она размялась с мечом на полянке перед избушкой (пусть смотрит, остережется руки распускать!), потом поужинала на крылечке остатками захваченной из деревни снеди, посидела, прислушиваясь к далекому вою волков, пока не озябла.

Ведьмарь больше во двор не выходил, светца не запаливал, протопил только печь. В сенях потеплело. Жалена сбросила кольчугу, на ощупь нашла и расстелила коротковатую дерюжку, улеглась поперек сеней.

Кожух он все-таки вынес, повесил на перекладине лестницы и так же молча ушел в избу, притворив за собой дверь. Жалена упрямо поворочалась на жестком полу, потом не выдержала — взяла и постелила кожух мехом вверх, укрылась полой. Сразу стало мягко и уютно, словно не в лесной сторожке ночь коротаешь, а на лавке в родной избе. Мех был волчий, потертый, но все еще густой, теплый, пушистый. От него чуть приметно пахло лесным зверем.

Думала — до утра глаз не сомкнет, ан вот пригрелась и тут же уснула.

* * *

Разбудил ее ветер, зябко пощекотавший за ухом. Жалена подхватилась, сонно протирая глаза, и выругалась про себя — ведьмарь, давным-давно поднявшись и снарядившись в дорогу, сидел на пороге, подпирая спиной косяк. Полбеды, что прежде нее проснулся, а вот как дверь в сенцы открыл неслышно? Переступил через нее, спящую? Да ее отроки дружинные «псицей недреманной» прозвали! Знали — этой кметке во сне лицо сажей не измажешь, в косу репьев шутки ради не приплетешь. Подпустит на руку вытянутую, да как цопнет за эту руку, как выкрутит — потом седмицу все косточки ныть будут.

«Постарела псица, — с досадой подумала она. — Нюх потеряла».

Ведьмарь подвинулся, пропуская девушку. Возле порога уже стояла заготовленная для мытья кадушка с водой.

«Еще и к ручью успел сбегать! — ужаснулась кметка. — Только что не сплясал вокруг меня, а я знай носом посвистывала, как пшеничку продавши!»

— Доброе утро, — неожиданно приветливо сказал он, поворачиваясь к девушке лицом.

— Доброе… — смущенно отозвалась Жалена, бросая в заспанное лицо пригоршню воды. Ох, и холодная же! Словно из-подо льда начерпал. Оно и к лучшему — сон слетел, как льняная шелуха на веялке, прояснилось в глазах и голове. — Идем, что ли?

— Сейчас. — Он на короткое время исчез в избе, а вернулся с кошкой в перекинутой через плечо котомке. Кошка беспокойно перебирала лапами, порываясь выпрыгнуть и юркнуть обратно под печь, но ведьмарь надежно придерживал ее рукой.

— Ее-то зачем с собой тащишь? — развеселясь, усмехнулась Жалена. — Это собака дом по хозяину выбирает, а кошка — хозяина по дому. Ей дом люб, а не ты на лавке. Пусть бы сидела себе под печью, мышей ловила.

— Она не ест мышей, — спокойно ответил ведьмарь. Кошка, отчаявшись вырваться, спряталась в котомке с головой и притихла. — А кормить ее, кроме меня, некому. Если не вернусь — она взаперти от голода умрет.

— Ну, дело твое… — развела руками кметка.

— Мое, — подтвердил ведьмарь, притворяя за собой дверь. Жалена мельком увидала висящий у него за спиной меч — по рукояти видать, старинный и не раз в бою опробованный. Мало кто из старшин, не говоря уж о кметах, мог похвалиться мечом из кричного железа. Высоко они ценятся здешними дружинниками, а уж иноземные купцы с руками оторвут, только предложи. Не простое то железо. Летом, когда подсыхают болота, кузнецы-умельцы слоями срезают побуревший и слежавшийся за века мох, складывают в печи, перемежая древесным углем, пропаливают, и остается вместо рыхлых кирпичиков тонкая железная паутина, наподобие клока шерсти. Паутину ту мнут в комья, бросают на наковальню и куют мечи, равных которым не сыщешь ни в пыльных степях — родине кривых сабель-ятаганов; ни в стране вечных снегов, породившей тяжелые мечи в человеческий рост — не всякий воин одной рукой удержит; ни под заходящим солнцем, где клинки легки и режут лист на лету. Но ни один меч в мире не устоит против удара настоящей кричницы. Тысячи нитей в ней сплелись, тысячи лет, тысячи сил. А против тысячи одной полосе стали не выстоять, даже самой закаленной.

Кроме кричницы, ведьмарь не взял никакого оружия. Не стал оскорблять ее недоверием.

* * *

Жалена шла впереди, не оборачиваясь, и мрачно кляузничала сама себе на ведьмаря: «Он-то небось поел перед дорогой… выспался на мягком… теперь еще тропу ему торь. Пустил вперед себя нездешнего человека — вот собьюсь с пути, уткнусь в бурелом или болото, потом намаемся обходить…»

Думалось все это больше для порядка. Есть Жалена не хотела, выспалась отменно, а позабыть единожды пройденную дорогу ей не удалось бы при всем старании.

На самом-то деле кметка торила путь только для себя, потому ведьмарь и не вмешивался. Ему-то самому — что овраг, что бурелом, что болото, что ручей без кладки — без разницы. Не пройдет человек — проскачет волк, взбежит по выворотню пятнистый лесной кот, взовьется над трясиной ворон. Бездорожье люди придумали, зверю всё дорога. Ну так и пусть идет, как ей удобнее, а он следом.

К полудню немного потеплело. Растаял иней, ожила вода в подмерзших было лужах. Темные низкие тучи кружили под брюхом серой облачной пелены, застившей небо и солнце. При их приближении падала на землю черная тень, грозная и хищная, как от ловчего сокола, взъярялся полуночный ветер, с воем пронизывал одежду насквозь, норовя запустить ледяные когти в самое сердце, из тропы вырастали пылевые вихори в человеческий рост, верещали и царапались острыми коготками кружившие в них нечистики, швыряли песок в глаза. Тучи все не решались сыпануть снегом, уходили ни с чем. Рано еще землю хоронить, не долетит до нее первый снег, растает под теплым дыханием.

За все время они с ведьмарем не перемолвились ни словом, и Жалена вдруг поняла, что ее смущает. Она не слышала шагов за своей спиной. Куда подевался этот леший? Неужто подшутил над девкой и тайком отстал, раздумав помогать? Кметка резко остановилась, раздраженно глянула через плечо.

И чуть не ойкнула, когда в шаге за ней послушно остановился ведьмарь.

— Почто крадешься, людей честных пугаешь? — в сердцах ругнулась она.

— Я иду, — спокойно ответил он. — Иду, как могу. Хочешь, буду палкой по стволам колотить? Или посвистеть тебе?

— Не надо, — устыдившись, уже тише сказала она. — Извини.

Он беззлобно покачал головой и пошел рядом, все так же молча и бесшумно. Жалена смотрела ему под ноги и только дивилась, как мягко ступает ведьмарь — ровно волк на мохнатых лапах.

«Что толку против такого в карауле стоять?» — с досадой подумала женщина.

— Шел бы к воеводе на службу, — предложила она. — Дозором ходить.

— Мне своего дозора хватает, — искоса глянул на ходу ведьмарь.

— За кем?

— За всем, — коротко ответил он, ловко перескакивая выглянувший из земли корень.

Сказал — как щенка любопытного по носу щелкнул. Жалена в который раз дала себе зарок держать язык на запоре, а руки за поясом — так и чесались отвесить затрещину охальнику. «Бирюк, он бирюк и есть — сколь ни пытай, путного ответа не добьешься».

«Девка, она девка и есть, — в то же время подумал ведьмарь. — Не дождешься от нее ни речей путных, ни вопросов».

Посмотрел на нее еще раз и заключил: «Да и вообще ничего не дождешься, кроме затрещины…»

* * *

Повеяло жильем — печным дымом, свежим навозом, горьким запахом высоких бордово-розовых цветов, что поздней осенью распускаются перед каждыми воротами; последними зацветают и первыми пробиваются из-под снега. Понюхаешь — и во рту становится горько, а в груди — легко и просторно, словно юркнул туда живой холодный ветерок. В родных местах Жалены их незатейливо кликали горьчцами.

Впритык к озерному берегу, вестимо, домов не ставят: как есть слижет по весне шкодливый паводок, да и в урочное время года земля не шибко завидная — горки да буераки, пески да глины, поля не вспашешь, скотину не выкормишь, даже погребом добрым не обзавестись, со дна ямины тут же вода проступает, а то и ключом бьет. Вот и разделяет Крыло и Ухвалу верста лесом, да каким — дремучим, нехоженым. У каждого рыболова своя тропка к берегу, свое местечко заповедное; от чужого глаза спрятана в камышах просмоленная лодчонка, для надежности — с вынутыми и отдельно схороненными веслами. И хотя все давным-давно знают, кто, где, как, что и на какую наживку удит, но виду не подают и, на чистой воде встретившись, даже не здороваются: а ну как подумает водяной, что вместе пришли, и разделит положенный улов на двоих? Только мальчишки с крыгами и топтухами сообща затоки баламутят, мелочь для уток промышляют.

Зато уж потом, как сдадут бабам улов и соберутся вечерком на посиделки, такие байки травить начнут — только держись! И как только лодка не перевернулась, как хвостом ее не перешиб сомище семипудовый, на леску о трех волосьях клюнувший, да, экая досада, в пальце от борта сорвавшийся!

Миновали последний перелесок, и селение легло перед ними, как на ладони: три дюжины дворов с вымощенной досками улицей, к которой петляющими змейками сбегались узкие тропки от хаток.

Жалена уверенно повела вдоль заборов, дощатых и плетеных, перевитых жилами сухого вьюнка с черными коробочками семян. Убранные поля больше не требовали заботы, скотина не находила травы на заиндевевших лугах, к озеру было не подступиться, и сидевшие по домам селяне занимались скопившейся за весну, лето и осень работой: женщины сучили нитки, пряли шерсть и лен, шили, вязали, мужчины мастерили всевозможную утварь из дерева, кожи и глины, старики плели лапти, тешили внучков сказками да былинами. И теперь все, от мала до велика, высыпали за порог, чтобы подивиться на Жалену и ее спутника.

Им обоим было не привыкать к испытующим, недоверчивым взглядам, они просто не обращали на них внимания, уверенно шагая к дому местного старейшины.

Двор был веночный, замкнутый: жилье и прочие пристройки — изба, сенцы, баня, поветь, клеть, погреб, хлева и гумно — размещались по кругу. Единственный проход между ними стерегли глухие крытые ворота. И горьчцы — высокие, в пояс. Узкие резные листья, прихваченные ночным морозцем, почернели и скрючились, ломкими хлопьями пепла осыпаясь к подножию куста, где упрямо курчавились зеленые молодые побеги, что перезимуют под снегом и тронутся в рост с наступлением тепла. Цветы, собранные в широкие метелки, ярко багровели на голых стеблях, как выступившая из ран кровь. Уже и стебель почернел на изломе, а цветы все не желают мириться с неотвратимой погибелью, еще долго будут светиться из-под снега живым огнем. За то и любят сажать их на воинских курганах. Жалена мимоходом огладила встрепанные лепестки, вспомнила те, другие, что уже семь лет берегут покой самого главного в ее жизни человека, вдохнула горьковатый аромат, и что-то горько и тревожно защемило в груди, обернув выдох беззвучным всхлипом. Не сберегла. Ни его, ни драгоценного дара, наспех переданного на прощание. Теперь плачься, дура, распускай сопли о несбыточном…

Жалена решительно отерла лицо рукавом и стукнула в гулко откликнувшуюся створку. Слаженно залились лаем цепные кобели, попробовал тонкий голосок щенок-несмышленыш, сорвался на скулеж и смущенно примолк.

Долго ждать не пришлось. Ворота отворились, и к путникам вышел староста — косая сажень в плечах, борода лопатой, рыжая с частой проседью. Он заметно хромал, тяжело выбрасывая вперед и чуть в сторону правую ногу. Давным-давно, в бытность его кметом, уже павший оземь враг изловчился и достал перешагнувшего через него противника мечом под коленку, рассек сухожилие. Нога зажила, но перестала гнуться, закостенела. Пришлось уйти из дружины, осесть на Крыле. Староста любил рассказывать односельчанам о той славной битве, в конце непременно напоминая, что раненых врагов надо добивать, не жалеючи. Жалене тоже рассказал — в первый же вечер. Тогда она отмолчалась. Не в ее привычках было кого-то добивать. Да и убивать без надобности не любила. Невелика хитрость мечом махать, поди-ка умом договорись!

Не шибко староста ведьмарю обрадовался, глаза так и забегали, как мыши по пустому амбару. Да кто этих ведьмарей любит? На добробыт когда дела идут хорошо их не зовут, ан и выгнать нельзя: счастье в платяной узел завяжет да и унесет, в канаву выбросит, потом ходи за ним следом, задабривай, упрашивай, чтобы место показал.

Кряхтя, староста преломился в поясе, мазнул пальцами землю.

— День добрый, гости дорогие, милости просим…

Ведьмарь, не ответив, шагнул во двор. Как по неслышному приказу, умолкли кобели на тренькающих от натуги цепях, осели на землю, угодливо виляя хвостами. Гость мимоходом потрепал по лобастой голове поджарого вожака; пес тоненько, по-щенячьи, заскулил, жалуясь на подневольную жизнь.

— Привела-таки? — шепотом спросил староста, неприязненно косясь на ведьмаря, по-хозяйски обходившего двор. — Вот уж не думал, что он за тобой пойдет… Ох, не к добру это, попомни мое слово… Волка в дом калачом не заманишь, но уж коль сам следом увязался — быть беде.

Жалена неопределенно повела плечами.

— Беда уже здесь. Не на твоем дворе, так за воротами. Хуже не будет, я пригляжу.

— Приглядишь, как же… — Староста сплюнул, старательно растер плевок левой ногой, чтобы не достался какому духу-шкоднику. — Только глядеть и останется, ветра горстью не уловишь…

Навстречу ведьмарю из дома вышли трое рослых детин — Старостины сыновья-погодки от первой жены. Раздались в стороны, пропустили, но здороваться не стали, только переглянулись промеж собой и глазами недобро сверкнули. На Жалену тоже неласково глянули — и завидно, что кметка, и пакостно, что баба: куда только воевода глядел?

«Да кому вы нужны, лапотники, — подумала кметка, — завидуют, вишь ты. От батюшкиных хлебов да жениных ласк небось в дружину не побежите, на снегу спать не будете, с побратимом жизнью не поделитесь, за чужой двор грудью не встанете. Кабы таких в дружину брали, хуже татей лесных ославилась бы».

Жалена поравнялась с ведьмарем, легко коснулась локтя:

— Что ж ты хозяина дома ни одним словом не уважил?

— Зачем? — равнодушно отозвался тот. — Он мне не друг, я ему не враг, переглянулись и разошлись…

Жалена вспомнила, как однажды, на едва приметной лесной тропке, повстречала волка, неспешно бредущего ей навстречу. Переглянулись — и разошлись обочинами, признавая взаимную силу. Но здесь же не лес, люди не волки — вон как староста поглядывает, с сыновьями перешептываясь.

— Зря, — досадливо сказала она. — Теперь они тебя на все село ославят.

Ведьмарь, не отвечая, прислушивался, как за воротами, на улице, надрывается-приговаривает невидимая шептуха:

— Водяница, лесавица, шальная девица! Отвяжись, откатись, в моем дворе не кажись! Ступай в реку глубокую, на осину высокую! Осина, трясись, водяница, уймись! Мне с тобой не водиться, не кумиться! Ступай в бор, в чащу, к лесному хозяину, он тебя ждал, на мху постелюшку стлал, муравой устилал, в изголовье колоду клал, с ним тебе спать, а меня не видать! Чур меня!

— Это помогает? — шепотом спросила Жалена.

— Иногда. Сейчас — вряд ли. Слишком далеко зашло. Да и шептуха не настоящая, голосит, как заведено, а силы в приговоре нет.

Подоспевший староста распахнул перед гостями дверь, пропустил их вперед. Сыновья зашли последними. Пахнуло теплом, утих пчелиный гул приглушенных голосов, два с лишним десятка глаз разом обратились на вошедших.

Семья у старосты была немалая — пасынок да кровная дочка от второй жены, и сейчас ходившей на сносях, младший брат-бобыль, жена старшего сына с двумя мальчуганами-погодками, жена среднего, совсем еще девочка с широко распахнутыми, испуганными карими глазами-вишнями, бабка-приживалка да виденные уже сыновья от первой, ныне покойной жены. На лавке у двери сидели трое наемных парубков и шумно хлебали щи из одного горшка. Поперек матицы, избяного хребта, протянулся дощатый стол, накрытый к вечере. Староста уселся во главе стола, ближе к красному углу, покряхтел, поерзал, выпрямляя и потирая калечную ногу. Жалену усадил рядом с собой. Сыновья потеснили домочадцев на лавках вдоль стола.

Ведьмарь сам выбрал себе место — поближе к дверям, никто не осмелился указать ему на иное.

Изголодавшись с утра, Жалена набросилась на еду, как в два горла. Отведала и дичины, и квашеных грибочков с травами, и сала с нежно-розовой прослойкой, щедро присыпанного ароматным тмином. Свежего хлеба одна полкаравая умяла, запивая квасом, настоянным на хрене.

Ведьмарь, казалось, даже не заметил поставленную перед ним миску. Сидел, скрестив руки на груди, и даже сидящая у него на коленях кошка презрительно прикрыла глаза, повернувшись к столу боком. С чего бы такое неуважение к хозяевам?

Но те, похоже, ничуть не обиделись. Ели, как и гостья — не перебирая, плотно, со смаком. Староста поманил пальцем пасынка, тот живо слез с лавки и подбежал к отчиму. Выслушав, понятливо кивнул, подхватил миску, ложку и пошел вкруг стола обносить родичей жареной щучьей икрой — отменной закуской к квасу.

Жалена похлопала рукой по животу и решила, что, пожалуй, для икры еще сыщется местечко. Совсем маленькое. Дождавшись очереди, она подставила тарелку под полную ложку, с немалым сожалением отказалась от второй и, кивнув на неподвижно сидящего ведьмаря, негромко спросила:

— А он почему не ест? Не в ладах с отчимом твоим, что ли?

— Чур нас, что ты такое говоришь! — испугался мальчик. — Кабы не в ладах, не зашел бы. А не ест — так ведьмари и не едят ничего, духом чащобным живут.

— Зачем же вы его тогда пригласили? — удивилась Жалена. И вправду — не видела она, чтобы ведьмарь при ней ел. Так и он за ней не следил…

— Ага, его поди не пригласи! — рассудительно протянул ребенок. — Еще озлится и на худобу поморок напустит. А то свадебный поезд волками перекинет или молоко у коров отберет. Ну его, пусть лучше за нашим столом сидит, чем из-за забора зубами лязгает.

Жалена посмотрела на ведьмаря и подумала, что ему, пожалуй, все равно, где сидеть — тут или за забором. Смотрел он куда-то в стену, совершенно отсутствующим взглядом и, кажется, терпеливо ждал, когда же все наедятся и отпустят его восвояси.

— А еще надо смотреть, чтобы ведьмарь ничего с собой со стола не взял, — блестя лукавыми глазенками, прошептал словоохотливый мальчишка.

— Это еще почему? — удивилась кметка.

— Чтобы порчу не навел, — пояснил тот. — Вот я и смотрю, чтобы он не брал. И батя смотрит. И дядька. Пусть только попробует взять!

И понес икру дальше. Одну ложку положил в и без того полную миску ведьмаря, тот коротко поблагодарил и не притронулся. Не за едой он пришел. Ожидали: расспрашивать будет — нет. Ни единого вопроса не задал. Жалена со старостой разговор завели — интереса не выказал. Оба диву давались — неужто просто за компанию с кметкой во двор завернул? Жалене-от сам воевода верительную грамотку к старосте справил, верным человеком назвал. Староста и старался — пересказал кметке все ходившие по Ухвале слухи и сплетни; собрав для храбрости чуть ли не половину селения, сводил к озеру, показал, где и как лежал покойник; всех соседей описал в подробностях — к кому со вниманием отнестись, а кого и вовсе трогать не след, только время попусту потеряешь. Пришлых же в селении не видели с Узвижения — равного ночи осеннего дня, на исходе которого сбиваются в стаи ползучие гады, пестрым шуршащим ручьем обходят напоследок лесную вотчину и хоронятся в подземных чертогах до первого весеннего грома.

Проведав о змеином уходе, выползают из небесных логовищ серые осенние тучи, безбоязненно выплескивают на землю скопившуюся воду, размывая и без того колдобистые дороги приозерного края. Один только скупщик и рискнул, понадеялся на затянувшееся вёдро.

До конца застолья ведьмарь все ж не досидел, как внесли рыбный пирог — поднялся из-за стола, сгреб кошку в котомку, пожитки в охапку, и молча пошел к двери. Жалена подорвалась ему вслед, нагнала в сенях:

— Погоди, ты куда?

— К озеру, — спокойно ответил он, не стряхивая ее руки со своего плеча. Жалена, опомнившись, убрала сама.

— Ополоумел?! На ночь глядя? Зачем?

— Ночевать. — Он покосился в быстро густеющую тьму за дверями, где на мгновение вспыхнули пронзительной волчьей зеленью глаза цепного кобеля. Жалена не заметила, как пес, поймав ответный, мертвенно-льдистый блеск, взъерошил шерсть и попятился, не отважившись зарычать. — Рассвет у воды хочу застать.

— Все равно до темноты дойти не успеешь, — заметила кметка. — Вышел бы перед самым рассветом.

— Мне бы до дождя успеть.

Жалена постояла на пороге, поглядела ему вслед. Дождь уже трогал подсохшую было землю когтистой лапкой, оставляя черные точки-царапки. Кто-то из женщин окликнул кметку, она помедлила и вернулась в избу, притворив за собой дверь.

* * *

Не поймешь этот сон — то на жесткой земле, в чистом поле да перед сечей крепко-накрепко сморит, а то не заманишь его в уютную постель после сытного ужина. И сверчки вроде трещат, убаюкивают, и день минувший ничем сердца не растревожил, и не мешает никто, не ходит, не храпит, не кашляет — а вот не идет сон, хоть ты тресни! Зла на него не хватает — не так уж много выдается у кмета спокойных ночей на отсып.

Жалена долго вертелась на широкой лавке, и так, и эдак взбивая подушку. Потом сдалась — выругалась сквозь зубы, отбросила меховое одеяло и начала одеваться, больше полагаясь на память — где что давеча клала, — чем на никчемное в темноте зрение. Подумав, оставила лук и тул висеть на гвозде, опоясалась взамен мечом, упрятала за голенище тяжелый охотничий нож — против зыбких ночных теней он сгодится вернее, чем стрела. Перекинула через плечо скрученное одеяло и, стараясь не скрипеть половицами, прокралась мимо спящих на полатях детей и выскользнула на улицу.

В лицо пахнуло горьким ветром, брызнуло дождем. В кромешной тьме плескались над головой осиротевшие яблоневые ветки, да слышно было, как, гремя цепью, умащивается в будке озябший кобель.

Жалена славилась умением ходить по лесу, не плутая. Не раз и не два отправляли ее ночным дозором в незнакомый лес, только и указывая навскидку, в какой стороне должно быть вражье становище. Знали друзья-побратимы: наутро вернется девушка с вестями, напрасно ног не собьет. А как оно так выходило — сама диву давалась. Чуяла, куда идти, и все тут. Вот уж точно — псица недреманная. Не спится ей, вишь ты. Ну иди, иди, бестолочь. Шею впотьмах свернешь — то-то отоспишься!

* * *

На маленькой, отороченной елочками полянке стоял невысокий, но кряжистый дуб. Две нижние ветки, самые толстые и длинные, росли в одну сторону, как протянутые к озеру руки. Кто-то бросил на них пяток жердей, заложил валежником. Получилась неприглядная, но надежная крыша. На земле под ней темнело выжженное пятно от бессчетных костров. Здесь останавливались на ночлег рыболовы и охотники, застигнутые темнотой в лесу или нарочно заночевавшие возле озера, чтобы по утренней зорьке проверить донки или пострелять сонных, неповоротливых на рассвете уток.

Костер горел и сейчас. Ведьмарь, присев на корточки, неторопливо жевал ломоть хлеба, запивая простоквашей из берестяного туеска. Жалена видела, он захватил его еще из своей избушки.

— Чем старостин-то хлеб тебе не угодил? — спросила она, выступая из темноты.

— А тебе, видать, постлали жестко, — не оборачиваясь, сказал он.

— Да уж мягче, чем ты давеча, — ворчливо отозвалась Жалена, подсаживаясь к костру. — Я сюда не спать приехала, а дело делать. Позволь рассвет с тобой на озере встретить!

— Думаешь, не позволю — и не рассветет? — усмехнулся он, отряхивая крошки с колен. — Встречай, мне-то что? Может, и пригодишься. Только уговор — вперед меня на озеро не ходить. Водянице твой меч, что медведю соломина.

Она облегченно вздохнула, присаживаясь рядом. «Может, пригодишься». Выходит, не зря шла по темноте да холоду, ругая себя последними словами. Выходит, и ведьмари не всесильны. Да и не такой уж он грозный да страшный. Человек как человек. Дикий только какой-то, неприветливый. Истинно — неклюд.

— Что не ел-то? — напомнила она.

Он насмешливо приподнял левую бровь, словно объясняя лучнику-недотепе, каким концом стрела ложится на тетиву и почему нельзя повернуть ее иначе.

— Тебе же пасынок хозяйский объяснил — со стола мне брать заказано.

Меж лопатками прокатилась жгучая волна стыда — сама, небось, объелась, только что пуп не трещит, а он слюнки глотал, на них глядя. Хоть бы, бестолочь, догадалась с собой чего прихватить. И тут же стрельнуло: слышал? Он же на другом конце стола сидел!

Да кто он такой, в конце-то концов?

— Вторую ночь вместе коротаем, а имени твоего я так и не слыхала, — беззлобно упрекнула девушка, сноровисто мастеря лежак из еловых лапок. На таком и спину не застудишь, и боков не отлежишь.

— А зачем? — Он, подавшись вперед, задвинул лениво тлеющую ветку поглубже в костер. Невесело усмехнулся: — Сглазишь еще.

— Если сглаза боишься — почему оберегов не носишь? — справедливо заметила Жалена, набрасывая поверх лапок одеяло.

— Вот мой оберег. — Он запустил руку в котомку, погладил притихшую на дне кошку.

— Любое имя назови, — не отставала девушка. — Первое, что на ум придет. А то обращаться к тебе несподручно — все «эй!» да «ведьмарь».

Помедлив, он неохотно разлепил губы:

— Ивор.

Жалена понятливо кивнула. Ивор так Ивор. Лишь бы откликался. Ну и что, что соврал, — так и она соврала…

— Расскажи мне про водяниц, — попросила она, укладываясь на левый бок и подпирая голову ладонью.

— Обожди чуток. — Ведьмарь расстелил одеяло и выпустил на него засидевшуюся в котомке кошку. Та встряхнулась, жалобно мяукнула, поглядывая по сторонам, но с одеяла не пошла. Присела в уголке, светя глазами в темноту и раздраженно подрагивая хвостом. Ивор предложил ей комок творога в тряпице. Кошка коротко глянула и отвернулась. — Что ты хочешь узнать?

— Ну, перво-наперво, откуда они берутся?

— По-разному бывает. — Он чуть потеснил кошку и лег лицом вверх, заложив руки за голову. — Чаще всего водяницами становятся скинутые до срока, умершие во чреве и присланные младенцы женского роду. Иногда — сговоренные девушки, умершие перед свадьбой. И, само собой, утопленницы. Да не те, что по дури утонули или водяной утянул, — только самоубийцы.

— Младенцы? — Жар, источаемый угольями, не дал Жалене побледнеть. Но ведьмарь заметил, как дрогнул ее голос. — Я слыхала, водяницы — это молодые пригожуньи, стройные, полногрудые, с длинными распущенными волосами…

Он согласно кивнул.

— Такими они видятся людям, в самом расцвете девичьей красы. Но красота их призрачная, мертвая, как и они сами. Не на радость им дана…

— А зачем они топят людей? — Жалена прикрылась уголком одеяла, спасаясь от промозглой сырости, дышащей в спину. Кошка смилостивилась, подъела творог и свернулась клубочком у хозяйского бока.

— Чаще всего — по недомыслию. Особенно те, что умерли во младенчестве. Им больше поиграть, внимание привлечь — женское, материнское… Такие белье из рук вырывают, лески путают, лодки качают… Самоубийцы чаше мстят кому-нибудь, но могут и просто позавидовать, если парень с девушкой у них на виду милуются.

В лесу ухнула-пожаловалась сова, ей ответил древесный скрип под трепенувшими крыльями ветра. Пасутся тучи на небе, уходить не торопятся — слизали все звезды, заслонили луну крутыми спинами. Не отогнало пламя мрак, лишь раздвинуло. Пуще прежнего сгустилась тьма за спинами, не согревает сердце даже круг, заботливо очерченный ножом. Знать бы наверняка, что заповедна для нечисти проторенная железом бороздка, что не достанет до спящего, даже протянув лапу…

— Ты думаешь, она утопилась? — после долгого молчания спросила Жалена. — Жена скупщика, Вальжина?

— Думаю, — согласился он. Он думал о многом. О Вальжине — не в последнюю очередь. Но не только о ней.

— Но тела так и не нашли, — напомнила девушка. — Третья седмица пошла, пора бы ему и всплыть. Разве что под корчи затянуло…

Он не возражал. Просто не любил рассуждать вслух, потому и разговора не поддерживал. Может, и затянуло. Может, оттого русалки и лютуют — вытолкнуть тело не могут, а терпеть его в своих угодьях мочи нет? Или он что-то упустил, и вовсе не в Вальжине дело?

А Жалена смотрела, как пляшут язычки пламени в его немигающих, скованных думой глазах, обращенных к костру, и все пыталась угадать, с кем свела ее судьба. На простого селянина не похож, княжьей стати тоже что-то не видать, как и кметской выправки. То стужей от него веет, то погреться рядышком тянет. Словно стоишь летним вечером на берегу реки: вода теплом исходит, а шаг в сторону ступи — земля ноги холодит…

— Может, поспрашивать в деревне, не скидывала ли какая баба? — предложила она, вытравливая из себя ненужное любопытство.

— Так они тебе и скажут! — Он иронично хмыкнул и сморгнул, отвлекаясь.

Она поняла, что сморозила глупость. Конечно, не скажут. Замужние остерегутся сглаза, незамужние — позора.

— Вот потому-то, — сказал он, почесывая кошку за ухом, — порядочные ведьмари и не варят «нужных» зелий для глупых девок, которые сперва тешатся, а потом плачутся…

И снова сквозь тишину проступил скрипящий говорок леса.

Ивор не притворялся спящим. Так само выходило. Не поднимая век, он услышал, как Жалена смахнула рукой непрошеную слезу, буркнула: «а, пропади оно все пропадом…» и, подтянув ноги к животу, глубоко вздохнула, оставляя все печали и хлопоты завтрашнему дню.

К ведьмарю сон не шел. Тревожила неотвязная мысль — за что самоубийца так ополчилась на людей? Сама себя жизни лишила, самой бы и ответ держать. А если — не сама? Подтолкнул кто? И так нескладно, и эдак — убитые в русалок не перекидываются…

Он решительно отбросил одеяло, встряхнулся. Кошка приподняла голову и лениво проводила глазами скакнувшего в темноту зверя.

* * *

Жалена проснулась первой. Утро выдалось холодное и пасмурное, серебряные иголочки инея проросли в трещинах коры, земля побледнела, выцвела, как всегда бывает перед первым снегом. Кметка поворошила угли, подбросила в костер несколько веток и дула, зайдя с подветренной стороны, пока они не занялись трескучим пламенем.

Ивор спал, а вот кошка сидела у него на груди и по-человечьи серьезно наблюдала за хлопотами Жалены. Желтые глаза светились изнутри. На черной треугольной мордочке они казались огромными.

— Чего уставилась? — шепотом спросила девушка. — Спи себе.

Кошка смотрела на нее, не смаргивая.

Поздновато Жалена смекнула, что ведьмарь солгал. Не нужен ему был рассвет, а если бы и понадобился — небось сыскал бы дорогу и впотьмах. Вспомнилась любимая бабкина присказка: во селе шагом да боком, а в лесу птичьим криком, волчьим скоком. Просто не захотел ночевать под крышей. Или сразу решил, что не пустят? Глупости, в клеть небось пустили бы. Значит, не захотел… Почему?

Кошка встрепенулась, прислушиваясь. Соступила на мерзлую землю, зябко потопталась, глядя в сторону озера.

Теперь и Жалена услышала жалобный, приглушенный расстоянием детский плач. Сразу подумалось — отстала от непоседливой ребячьей ватаги чья-то младшая сестренка, надумала домой вернуться, а вышла прямиком к страшному Крылу. Где уж тут не растеряться, не расплакаться!

Жалена кинула взгляд на безмятежно спящего ведьмаря. «Рассвет проспал, и служба моя тебе без надобности», — с горечью подумала она. Пожалел ее гордость, не сказал давеча: «Да на что ты мне сдалась, только под ногами путаться будешь, еще увидишь, чего не следует…».

«Пойду, подберу девчонку, — решила Жалена. — Солнце, хоть и не показывается, давно горбушкой из-за земли выглянуло. Водяницы же еще до рассвета в омута попрятались».

Кошка увязалась за ней — черная беззвучная тень на тонких лапках. Странно она смотрелась в лесу — не то неведомый зверек, не то пакостница-шешка прибилась к одинокой путнице, семенит торопливо, боясь упустить поживу.

Изо рта вырывался белый парок, в груди пощипывало; одно хорошо — замерзла грязь, сапоги больше не промокали и идти было легко, весело.

Озеро открылось Жалене внезапно: впереди то ли сгустился лес, то ли припала к земле и без того низкая туча; еще десяток шагов — и далекая, казалось, чернота в одночасье обернулась водной гладью, мрачной и неприветливой. Тростниковые перья Лебяжьего Крыла, сухостой выше человеческого роста, по-змеиному шипели-шуршали на ветру. В разрывах серел песок, клоки черных мертвых водорослей тщились выползти на берег, отчаянно цепляясь за него колючими лапами. В глубь затоки уходили на пару-тройку саженей простенькие, но добротные мостки — две длинные доски, без гвоздей пригнанные ко вбитым в дно кольям. Бросилась в глаза знакомая прогалинка у воды; были тут и Жаленины следы; зато не сохранилось, к ее великой досаде, ни единого отпечатка убийцы, как, впрочем, и убиенного — любопытные вытоптали подчистую, весной, поди, и трава не сразу вырастет.

Недоброе было озеро. Чистое, спокойное, а вот — недоброе, и все тут. И плача Жалена больше не слышала. Покрутила головой — никого. Опоздала?

Кошка пробежалась по мосткам, замерла на самом краешке, подавшись вперед и вниз, словно высматривая неосторожную рыбку, и вдруг замяукала — тонко, с примурлыкиванием, словно подзывая котенка.

Тростники на миг прильнули к озерной глади, трепеща от натуги под тяжелой ладонью ветра, а когда выпрямились — в воде у самого берега стояла девочка. Хрупкая, большеглазая, сквозь тонкую льняную рубашонку просвечивает худенькое тельце. Развеваются по ветру пушистые льняные волосенки, скользят по ним зеленоватые блики, как по беспокойной речной воде… В широко распахнутых глазах — боль, мольба, недоумение. «Помоги мне, добрая женщина… — упрашивали зеленые, как молодая травка, глаза. — Забери меня отсюда, окажи милость… Холодно тут, страшно…»

Жалена, как зачарованная, шагнула вперед. Льдистым хрустом отозвалась замерзшая трава под сапогами. Скрипнул песок.

Девочка попятилась, маня взглядом. Колыхнулись волосы, колыхнулась мертвая трава в воде, жалобно заскрипели-засвистели тростинки.

— Стой, дура! — резкий, злой голос хлестнул мокрым кнутом, жесткая рука перехватила поперек живота. — Кому сказано было — не ходи!

— Пусти! — закричала-забилась девушка, силясь вырваться. Ведьмарь держал крепко, надежно, хоть и одной рукой — вторая лихорадочно царапала мечом песок вокруг ног. Девочка печально посмотрела на Жалену, да и пошла себе дальше, на глубину. Шла — как по тропинке с горы спускалась, неспешно, ровно. Вот уже по пояс ей вода. По грудь. Обернулась — и Жалена обомлела, перестала вырываться, затрепетала всем телом.

На нее смотрела молодая женщина с пустыми, остановившимися, как у покойницы, глазами. Светлые волосы стлались по воде рябью.

Ведьмарь докончил круг на прибрежном песке.

Сморгнула Жалена — ни девочки, ни женщины. Стелется над водой белый туман, жалобно шепчутся волны с берегом.

— Что это было? — прошептала она, словно выныривая разумом из этого тумана, этого шелеста. — Привиделось, что ль?

— Привиделось! — передразнил он. — Дно тебе речное привиделось, рыбы да раки. Вытащили бы багром из затоки через три дня, черную и распухшую. С выеденными глазами.

Ноги у Жалены подкосились, он осторожно усадил ее на землю, переступил и пошел к мосткам, на ходу распуская пояс.

— Ты куда? — глупо спросила она, оборачиваясь ему вслед.

— Туда, — в лад ей ответил ведьмарь, стягивая рубашку.

— Там же… эта… — голос дрогнул, сорвался на протяжный всхлип.

— Ну да, — с непроницаемым лицом подтвердил он и, повернувшись к краю дощатого настила, без раздумий бросился в воду. Ни плеска, ни брызг — только узким клином вскипели под водой белые пузыри. Ведьмарь вынырнул саженей за пять, оглянулся и погреб на глубину. Странно плыл — руками вроде разводил в стороны, как положено, а вот ноги держал вместе, изгибая вверх-вниз. Словно не ноги у него были, а цельный хвост рыбий. Потом снова нырнул — и с концами. Только вильнула ко дну черная сомовья тень.

Она досчитала до седьмой сотни и сбилась. Страх холодной водой растекся внизу живота. Утоп? Утопили? Но тут прямо возле мостков из воды высунулась рука с растопыренными пальцами, ухватилась за край доски, и Ивор, отфыркиваясь, подтянулся на руках, вырываясь из цепких объятий озера. Выбравшись, встряхнулся, как зверь — всем телом, только черными горьчцами разбились о дощатый настил сброшенные капли. Начал одеваться, пристукивая зубами от холода, то и дело поглядывая в сторону озера.

— Ну что? — не вытерпела Жалена.

Он молча показал рукой. Совсем недалеко от мостков, саженях в десяти, медленно поднималось из омута обезображенное тленом и речной живностью тело утопленницы. Первой пробила воду голова, распущенные волосы заколыхались вокруг нее белым саваном, потом тело выровнялось, показалась спина в разорванном до пояса платье, ярким цветком распустилась вокруг бедер черно-красная клетчатая понева, мелькнули иссиня-черные ступни.

Стянутые веревкой чуть повыше косточек.

Все три седмицы труп Вальжины стоймя стоял в толще воды, притороченный к камню длинной веревкой.

* * *

Им пришлось повозиться, вытаскивая труп на берег. Сначала подтянули его к мосткам, зацепив подол выломанной в орешнике жердью, затем ведьмарь выловил конец веревки и поволок утопленницу вдоль мостков. Она то и дело задевала опорные столбы, норовила вильнуть под настил, и Жалена, уткнувшись носом в рукав, направляла ее все той же жердью. Когда ноги Вальжины уже заскребли по песку, голова неожиданно повернулась лицом вверх, и стало видно, что шея женщины сломана, а перед тем перерезана ножом до самого хребта. На безглазом лице застыла жуткая гримаса, распухший язык раздвинул челюсти, словно дразнясь.

Жалена, в глубине души честя себя во все корки, перебежала на подветренную сторону. Утопленница не имела ничего общего с девчушкой-девушкой, заманившей кметку к озеру. Она и на человека-то мало походила. Жалена заставила себя присмотреться. Нет, у Вальжины нос с приметной горбинкой, а у водяницы был прямой, ладненький.

А потом девушка увидела двойную красную нитку, выглянувшую из-под задранного до локтя рукава, и у Жалены защемило в груди, стало пусто и холодно на месте сердца; словно остановилось оно, потрясенное жестокостью убийцы. Вальжина повязала нить не простым узлом, как обычный оберег против сглаза, а мудрено заложила петельками. Женщине в тяжести нельзя вязать узлов — иначе, говорят, дитя во чреве расти перестанет.

Ведьмарь тоже это заметил. Но не побледнел, не отшатнулся — достал из-за спины меч.

Жалена зажала рот рукой, отвернулась. Как мысли прочь ни уводила, как ни твердила себе: «Не думай!», а все удержаться не смогла. Сначала только камыши шуршали, а потом захрустело мерзко, влажно, рванулся на волю гнилой дух из взрезанного чрева.

И глянуть жутко, и слушать мочи нет.

Девушка обернулась. Ведьмарь, приспустив правое плечо, кончиком меча раздвигал в стороны мертвую плоть. Лицо у него было непроницаемое.

— Поди глянь, — позвал он.

Не страшно по полю бранному после сечи ходить, не впервой товарищей погибших обмывать, но такого видовища и врагу лютому не пожелаешь. Может, и пересилила бы себя Жалена, удержала ком в горле, да как пахнуло в нос лежалой мертвечиной, только в поясе перегнуться и поспела.

— Девочка, — словно бы не замечая, сказал Ивор. Пошел отполаскивать меч в воде, оттирать песком, пока Жалена, прижавшись к березке, переводила дыхание, попеременно терзаемая дурнотой и жгучим стыдом.

Ведьмарь легонько провел рукой по воде. Она ткнулась ему в ладонь, как живая. Признала, пошла рябью, чуть слышно всхлипнула-пожаловалась лизнувшей песок волной.

— Дай мне один день, — тихо сказал Ивор. Вода согласно вздрогнула и разгладилась.

Ведьмарь обернулся. Кметка стояла неподалеку, невидяще глядя в сторону леса.

— Людей надо бы позвать, — повысил он голос, поднимаясь. — Пусть захоронят как положено.

Помолчал и добавил:

— Не тронут водяницы. Да скажи: ночи не пройдет — узнаю, чьих рук дело.

— Хорошо, — безропотно согласилась она и быстро зашагала по тропе обратно в селение.

Кошка подбежала к ведьмарю и, виновато мяукнув, потерлась о его ноги.

— Бабье вы, бабье дурное… — беззлобно сказал Ивор, подхватывая ее на руки. — Одна на мавкин плач купилась, вторая в одиночку управиться решила… бестолочь…

* * *

Всем доподлинно известно: бортник кумится с Лешим, кузнец со Зничем, а мельник с Водяным. Как же иначе? Леший пчел в борти приводит, Знич огонь раздувает, Водяной колесо мельничное крутит без устали. Без эдаких помощников поди-ка собери медку, выкуй подкову да сдвинь каменные жернова! Волей-неволей приходится людям знаться и ладить с грозными покровителями своего ремесла, щедрыми подношениями благодарить за подмогу да опеку.

Любое озеро — как солнышко: отовсюду бегут-поспешают к нему ручьи-лучики, мутными бурунами скатываются с горок после дождя, тянутся хрустальными ниточками из любопытных глазков криниц. Один из таких лучиков и угодил в западню плотины, заметался в загодя отрытой ямине, ища отдушину. Отыскал — и натужно провернулось широкое колесо, хлопнуло по воде широкой лопастью, ожили, разогрелись друг о друга жернова и пошли молоть рожь да пшеницу, домовитым хозяйкам на радость.

Ведьмарь издалека углядел копошившегося у плотины человека, с приговором сыплющего вдоль мельничного колеса белые комочки из миски. При первых заморозках, когда вода у берега покроется тонкой корочкой льда, опытный мельник умасливает Водяного нутряным жиром, свиным или коровьим — «чтобы колеса не скрипели». Иначе смазки для колес не наберешься: Водяной за зиму слижет ее с буксов и осей, намертво заклинит хитроумное устройство, хоть ты перекладывай его по весне.

В прежние времена, говорят, в плотину живьем замуровывали сирот — чтобы умилостивить Водяного, чтобы не размыл, осерчав, плотину, не сорвал колесо — да паводком, насмехаясь, не забросил на крышу мельницы. Нынче же в залог Водяному оставляют курицу — а может, брешут мельники, что только курицу… Кто с духами знается, тому веры нету.

Через поле к плотине неспешно брели два коня — гнедой да белый с редким черным крапом. Гнедой гордо помахивал длинным черным хвостом, белый сиротливо поджимал голую репицу, без спросу обстриженную шкодливыми мальчишками на лески. Кони шли бок о бок, и Ивор не сразу углядел между ними маленькую девочку, беспечно сжимавшую в правом кулачке поводья обоих жеребцов. В левой руке девочка несла ветку калины, тронутую морозом: льдисто-прозрачными стали яркие ягоды в кистях, растеряв половину горечи. Могучие кони смирно трусили за малявкой, едва достигавшей их животов. Его тоже заметили.

— Ведьмарь идет! — вскрикнула-взвизгнула девчушка. Вздрогнул, обернулся мельник, любопытно выглянула из оконца светловолосая девушка, чернившая брови угольком. Выпустив поводья, девочка побежала навстречу пригнувшемуся ведьмарю и с радостным: «Ивор!» повисла у него на шее. Ведьмарь выпрямился, поудобнее перехватил девочку и пошел навстречу мельнику, торопливо спускавшемуся с плотины.

— Знатные нынче гости к нам пожаловали, как я погляжу! — подходя, добродушно заметил мельник. Вытер сальные руки о передник, протянул гостю правую ладонь.

— Нашел знать… — усмехнулся ведьмарь, спуская девочку на землю и отвечая на рукопожатие.

Рыжко и Сивко подумали-подумали, да и пошли себе в ворота конюшни, точно зная, что за время их прогулки в яслях появилось душистое клеверное сено.

— По чью головушку заявился, старый ворон? Ивор чуть крепче стиснул пальцы.

— По твою, Еловит…

— Врешь, не возьмешь! — уверенно сказал мельник, в свой черед выжимая руку.

Покряхтели и рассмеялись, расцепились, потряхивая занемевшими пальцами.

— Порыбачить, поди, надумал? Не поздновато ли спохватился?

— В самый раз. Вот только червей для наживки у тебя накопаю.

— Этого добра навалом. Что ж, заходи, гостем будешь. — Еловит гостеприимно показал на свою избу-мельницу, помаленьку пыхающую дымком сквозь закопченный душник в верхнем венце.

Чернобровая красавица распахнула дверь им навстречу, смущенно улыбнулась ведьмарю и попыталась было выскользнуть во двор, отгородившись гостем от мельника, да Еловит ловко цопнул ее за беличий ворот кожушка.

— Куда, негодница?!

— Ой, батюшка, пусти! — взмолилась девушка. — Я недалече, до Проськи и обратно!

— А кто отцу родному рукавицы на зиму связать собирался, да все откладывает?

— Свяжу, свяжу! — Она со смешком вывернулась из отцовской руки и яркой птахой порхнула на волю, только малиновая лента в косе мелькнула.

— А средняя где? — крикнул Еловит ей вслед.

— У Проськи! Мы ненадолго!

— Как же, ненадолго… — проворчал мельник. — Опять придется впотьмах хворостину выламывать, посиделки ихние разгонять. Беда с этими девками — корми их до поясной косы, а потом уйдут со двора и не оглянутся.

— Неправда, батюшка, я с тобой насовсем останусь! — пискнула малышка, путаясь под ногами.

Отец шутливо дернул за коротенькую встопорщенную косичку.

— Посмотрим, эк ты запоешь, когда косища до колен вытянется. Возьмет тебя за нее добрый молодец, как Жучку за сворку, и сведет со двора!

— А я возьму да обрежу!

— Попробуй только! — сурово пригрозил мельник. — Не режь косы, не позорь моих седин — девка без косы, что мужик без… носа.

Ивор усмехнулся, отлично понимая, какого носа недостает у мужика. Детей у Еловита, как нарочно, три девки, и женихи во двор не больно спешат. Старшая уже в перестарках значится, девятнадцатый годок пошел, средняя только-только в пору входит, а младшей на Семуху семь лет сравнялось. Красивые девки, все русоволосые, зеленоглазые, как водяницы, а уж языкатые — не приведи боги. Вестимо, отцовы баловницы. Женихи, поди, не столько кумовства с Водяным чураются, сколь шуток да насмешек красоток злоязыких. Только справного парня Водяным не отпугнешь, острым словцом не отвадишь — найдет-таки коса на камень, сыщутся смельчаки, перешутят-перебалагурят добрые молодцы обеих старшеньких. Глядишь — стыдливо опустятся зеленые глаза, замкнутся дерзкие уста, вспыхнут румянцем щечки, а вскорости рыжие кони примчат к мельнице изукрашенную повозку, и не уйдут сваты, как прежде бывало, с тыквой во весь обхват…

Младшая дочь, Радушка, о своих женихах еще не помышляла, помогала только гонять сестриных — то «нечаянно» щи им на праздничную рубашку вывернет, то кошку царапучую в руки сунет: «Подержи Мурку, дяденька!», а то, сестрой подученная, торчит рядом с ней в горнице, как приклеенная — не дает горе-жениху к устам сахарным прильнуть, слово главное молвить, да еще грозится «батюшке сказать». Не скажешь по ней, проказнице, что родилась Радушка слабенькой, писклявой, а после смерти матери и вовсе зачахла, как веточка надломленная. Носил ее отец по ведуньям-шептухам, те что только не делали: и осинку молодую клиньями надвое разнимали, дитя через раскол проносили, приговаривали: «Подите, сухоты, в чистое поле, грызите горькую осинку, самую вершинку», и водой сквозь решето на темечко прыскали, и к печке пяточками прикладывали, и дымом орешниковым дышать давали — ничего не помогало.

А в черную ночь на изломе зимы Радушка умолкла и засобиралась на тот свет.

Говорили про ведьмаря — будто берет он себе душу человеческую и черпает из нее силу, пока не исчезнет она бесследно, а в тело больного поселяет злого духа. Тот дух, как освоится, сей же час людям вредить начинает: порчу на скот наводит, родичей промеж собой ссорит, воду в колодцах мутит, бури да засухи засылает.

Только меньше всего думал о злых духах ослепленный горем отец, холодной зимней ночью нахлестывающий спотыкающегося в темноте коня! Конь таки повалился, подвернул ногу — версты не добежал. Полетел мельник головой в сугроб, да не шею берег — ребенка, на груди под тулупом спрятанного. Подхватился с колен, даже шапку оброненную подбирать не стал, так и побежал дальше, простоволосый, обжигая горло морозом. Закричал страшно, заколотил ногами в дверь избушки, словно волки за ним гнались — поди не открой! Повалился в ноги заспанному ведьмарю и, пока тот с трудом соображал, что к чему, взмолился о помощи, прообещав свою душу — ничего другого у него не оставалось, все деньги по шептухам разошлись. Долго еще мельник плакал и ломал руки, нес ерунду, пока ведьмарь в сердцах не вышвырнул его за воротник в сенцы, вдогонку обругав по-черному, чтобы не мешал смотреть ребенка. Иной раз крепкое словцо оказывается действеннее уговоров и увещеваний. Так оно и вышло — опомнился мельник, притих в углу, ожидая исхода.

Довольно скоро ведьмарь вынес ему ревущую, брыкающуюся девчонку, брезгливо сунул в руки вместе с мокрой пеленкой, молвил: «Забирай свою криксу… да смотри не проговорись в деревне, что ко мне носил… еще насудачат чего, подменышем окрестят — житья девчонке не будет».

Заикнулся было мельник об оплате, но ведьмарь только рукой махнул. Что, мол, с тебя возьмешь? Проку мне с твоей души, как с козла молока…

Так бы и закончилась эта история, не наберись мельник смелости, не заседлай по осени только-только переставшего хромать коня, не вернись к затерянной в лесу избушке. Принес денег, сколько успел скопить, привез показать крепенькую годовалую дочку.

Ивор, и думать забывший о полубезумном ночном просителе, не сразу признал его в чисто одетом, смущенном мужике, комкающем в руках кошель с припозднившейся оплатой, а признав, удивился еще больше. Люди, которым он помогал, потом сторонились его пуще прежнего — словно боялись, что вместе с ведьмарем вернется отступившая было болезнь.

От денег он снова отказался. Годовушка нещадно тягала за хвост молча упиравшуюся кошку, а ведьмарь с мельником ночь напролет просидели за столом, разговорившись за жизнь. Не сказать, чтобы они сдружились; вернее будет — приняли друг друга какими есть…

— Хорошо хоть рыбы нажарить сподобилась, — одобрительно хмыкнул Еловит, заглядывая в устье печи, — ты уж не обессудь, мелочь одна, на Крыле-то не ловим, а в ручьи крупняк не заходит.

— Ничего, слаще будет. — Ивор, не кочевряжась, подсел за стол. Уютно было у мельника в избе, хоть и тесно, да чисто. Под сводом печи дотлевали заботливо собранные горкой угли, что еще долго будут давать ровное бездымное тепло. Радушка пристроила калиновую ветвь сбоку от печки, чтобы обдувало, сушило ягодки живым теплом, присела на корточки у ног ведьмаря, любопытно заглядывая в свесившуюся до пола, изредка шевелящуюся котомку.

— Ой, киса, кисонька…

— Поиграй с ней, — попросил Ивор то ли девочку, то ли кошку, выглянувшую на запах рыбы.

— Поди, зайчонок, посиди пока в горнице, нам поговорить надобно, — поддержал ведьмаря мельник.

Радушка переглянулась с кошкой, кивнула, прихватила несколько рыбок и вышла. Кошка без зова выскочила из котомки и побежала за ней.

— А все-таки подменил ты мне дочь, ведьмарь, — полушутя-полусерьезно посетовал мельник. — Ты только глянь на нее — какая махонькая, а иной раз диву даешься, откуда что берется. Все травки наперечет знает. С конями говорить умеет, стоят перед ней — не шелохнутся. Не от меня же научилась, не от сестер тем паче…

— Может, и подменил, — не стал отнекиваться Ивор. — Что-то по своей воле отдал, что-то, не спросясь, сама взяла… Вот выйдет из твоей Радушки знахарка, будешь знать, как ведьмарей посередь ночи будить.

— А что, оно и к лучшему, — неожиданно согласился мельник. — Будет в округе хоть одна стоящая шептуха… Эх, бабы с возу — коням легче, давай-кось мы с тобой с медовухи летошней пробу снимем!

И, не мешкая, сбегал в сенцы. Долго возился, двигая тяжелые пяты кадушек по глинобитному полу. Вернулся с кувшином, плескавшим через край смолисто-рыжей медовухой, веющей сладостью и летом. Прежде чем разливать, снял со стены ложку с длинным резным череном, что хозяйки варенье мешают, пошарил им в и без того пенной бражке, виновато объясняясь под недоуменным взглядом гостя:

— В прошлый раз недоглядел я — мыш в кувшине утоп, а сыскался только на дне в порожнем. Хорошо, я же и разливал, отставил да припрятал потихоньку, а то надавали бы мне гости тумаков, как пить дать!

— Найдешь — клади на закусь, — пошутил Ивор, окидывая взглядом избу, больше смахивающую на знахарскую кладовую — свисали с матицы пучки ромашки, зверобоя, череды, сморщенные корни одуванчика, которые несведущие люди принимают за крысиные хвосты, полотняные мешочки с мелко истолченными травками — ведьмарь признал по духу девясил, аир, шалфей и многие другие, не имеющие названий на человеческом языке.

— В горнице еще больше, — сообщил Еловит, наблюдая за гостем. — Зайдешь — расчихаешься. Ты скажи прежде — счеты сводить надумал? Знавал того купца?

— Да нет вроде. Водяницы растревожились, вот и заглянул проведать.

— Наглядел чего? — Мельник выжидательно замер с кувшином, занесенным над кружкой. — Говори уж, не томи!

Ивор помолчал, подбирая слова.

— Кто-то забрал жизнь, которая ему не принадлежала. Водяницы пытаются вернуть украденное, но выходит еще хуже. Равновесие нарушено, Еловит. Я должен его восстановить, пока не слишком поздно.

— А ежели не сумеешь?

— Должен. И как можно скорее.

Медовуха наконец потекла в кружку, остановившись вровень с краями.

— Ты, бают, давеча у старосты гостил? Выведал что хотел?

— Я с ним не разговаривал, — пожал плечами ведьмарь, за хрусткий рыжий хвостик вытягивая с тарелки белоглазую плотку. — Посидел, поглядел, что за он, да и пошел прочь…

— Ну, дурень! — вырвалось у Еловита. — С самим старостой заелся?! Ох, припомнит он тебе это!

И, неожиданно понизив голос, добавил:

— А ведь правильно. Что этот староста знает, по двору своему князем выхаживая? Ему-от скажут, что он слышать хочет, а в кармане шиш сложат.

— Ну, скажи ты лучше, — добродушно предложил Ивор, отделяя рыбий бочок от костистой нитки хребта.

Гулко стукнулись кружками, отхлебнули.

— Слухи передавать — последнее дело, — смочив горло, начал Еловит. — Я с тем купцом дружбы не водил, пару раз издали приметил, да после ходил со всеми на тело глядеть. Дрались они там, по земле видать, мурава клоками выворочена. А топором сзади ударили, темя рассеченное до сих пор перед глазами стоит. И стволы высоко кровью забрызганы — выходит, стоячего убивали. Двое их было, как пить дать. С одним схватился, второй сзади подошел неслышно да по затылку и тюкнул.

Ивор кивнул. Медовуха была хорошая, крепкая и душистая, на травах. Рыба тоже удалась на славу.

— Про соседей своих что скажешь?

— А ничего не скажу. Ни с кем он не бранился, покладистый мужик был, зацепи — и то не сразу осерчает. Третий год к нам ездил, женился вот по весне. Красивую девку взял, веселую. Кметка твоя тоже спрашивала, я ее потехи ради на Старостиных сынков науськал, главных разгильдяев на селе; теперь не разговаривают с ней, разобиделись. Пристала, поди, как банный лист: отчего да почему первыми с озера ушли, на труп долго глядеть не стали, да притом пересматривались хмуро? Было бы на что глядеть…

— Она-то сама что за птица?

— Жалена? Кто ее знает, вроде и бойкая девка, а скрытная. Посиделки давеча были — не пошла, цельный день на лавке у забора просидела, все оружие свое перебирала да вострила. Парни мимо шли, шутку обронили, так она, худого слова не говоря, нож метнула, одному вихор напрочь снесла.

— Хорошо наточила, — заметил Ивор. — А на селе что говорят, на кого кивают?

Мельник задорно прищурился:

— Как заведено, у каждого свой враг в запасе! Кметку грозную, как ту свинью, друг другу подкладывают, а толку чуть. Перебранились только всем селом.

— Что, и староста не утерпел, к народной забаве руку приложил?

— Этот как раз от чистой души старался, да много ль проку на пустом месте догадки строить? — махнул рукой Еловит. — Знаю я, кого он ей сосватал. Меня да Курю Златоуста. Есть тут у нас один мужичонка пропащий, своей скотины не держит, в огороде лебеда пуще репы вымахала, изба не крышей — решетом ледащим покрыта. Приворовывает по малости, в работники по весне нанимается, тем и живет.

— Тебя-то за что? — усмехнулся Ивор, заранее зная ответ.

— Как это за что?! — нарочито поразился Еловит. — А кто водянику за помол платить будет? Всенепременно надобно в озеро пару мертвяков по осени спихнуть, дабы жернова не скрипели!

— Скажешь тоже. — Ведьмарь с удовольствием допил бражку.

— Я-то шучу, а у другого за правду выдать язык не отсохнет. — Мельник с сожалением поглядел в опустевшую кружку. — Эх, наполнить бы вдругорядь, да перед работой много пить не след. Луна растет, мороз крепчает — встанет скоро моя мельница. Последний помол на сегодня взял.

— Не скрипят жернова-то?

— Кум не попускает, — улыбнулся Еловит, кивая на побитую рябью воду у плотины. — Подлить тебе?

— Плесни до середины. А кто купца с женой на постой брал?

— Да Веслава, вдова Авдеева. Ну, ты знаешь, запуганная такая баба, худющая, как жердь. От петуха убежит без оглядки, ежели тот косо глянет. С убийства сама не своя ходит, разговаривать ни с кем не желает, ну да она и раньше не шибко болтливая была. Завертывала ко мне давеча, зерно привозила — лошадь-то купцова с возком ей досталась, навряд ли иные наследники объявятся. Веславин старшенький Радушки моей ровня, играли вместе, дочка мне потом открылась — мол, сказывал ей Ставко, вроде кричал в ту ночь на дворе кто-то, да мать спала, а он выйти поглядеть не отважился. Пару раз крикнуло и затихло.

— Вроде ж две лошади было?

— Одну, постарше, она сразу кузнецу продала, а с тех денег зерном на зиму запаслась да сена для второй лошадки прикупила. Вот уж точно люди сказывают: не было счастья, да несчастье помогло. Совсем вдова худо жила, второй год без мужика, куда ей одной поле поднять — самой едва на прокорм хватало, а тут еще малышни полная хата, помощники пока никакие, а всех одеть-накормить надобно.

— Добро… — Ивор отставил кружку, поднялся из-за стола. — Что ж, спасибо за хлеб-соль, пора и мне за свой помол браться.

— К Куре-то сходи, — сказал напоследок Еловит. — Завелась у него денежка, заезжал давеча мешок муки прикупить. Я девке твоей не говорил, она на расправу скорая: мужичонка-то вороватый, да трусоватый, кишка тонка топором махать. Вот за молчание мзду брать — по нем. А и проговорился бы — веры ему особой нет, против меня и то засудят, потому юлить будет до последнего. Ежели кметка его и пытала, с носом осталась. А ты его по-душевному спроси, как умеешь… Припугни там сглазом каким, что ли…

Подошла невесть как проведавшая об уходе гостя Радушка, со вздохом передала из рук в руки обвисшую, возмущенно дергающую хвостом кошку. Мерила, поди, лялькины одежки, ишь, взъерошилась.

— Ну, рад, ежели помог. — Мельник встал из-за стола вместе с гостем, пошел проводить до двери. — Заходи, буде что.

— Зайду, — пообещал Ивор, не оборачиваясь.

Он знал, что в этом доме на него не обидятся ни за невысказанные слова, ни за видимое небрежение. И вовсе не было нужды лишний раз прощаться и многажды заверять хозяев в своей благодарности.

Они и так знали — угрюмая волчья дружба стоит куда больше брехливой собачьей лести.

Где живет Куря Златоуст, Ивор спросить забыл. Однако возвращаться не стал. Огляделся, выбрал самую плохонькую крышу с проросшим возле трубы репьем и уверенно направился туда.

Куря тем временем не находил места ни себе, ни завязанной узлом тряпицы, в которой то и дело глухо и весомо бряцали кусочки металла. Мужик приподнял половицу, пошарил рукой в открывшейся щели и раздумал класть: как бы мыши, во множестве шнырявшие меж досок, не растянули содержимое заветного узла по всему подполу. Умостил было за печной вьюшкой, но тоже остался недоволен. Влез на лавку, потыкал пальцем в щель между потолком и верхним венцом, откуда неряшливо топорщился сухой блеклый мох…

Резкий стук в дверь сдернул Курю с лавки, мужик выронил узел, и тот, распотрошившись от удара, усеял пол золотыми монетами. Пав на колени, Куря начал торопливо набивать карманы деньгами, одновременно пытаясь сотворить трясущейся рукой отвращающий беду знак.

— Не открою… — едва слышно бормотал мужик. — Нет меня… А хоть бы и сам князь, постучит-постучит, да уйдет…

Затаив дыхание, он прислушивался к подозрительно скоро затихшей двери и не заметил, как из-под свода печи неслышно вылетела черная ушастая неясыть и пристроилась на краю лавки. Посидела, покрутила во все стороны поворотливой глазастой головой, щелкнула клювом.

Куря так и подскочил, обернулся. На лавке, нога за ногу, сидел треклятый ведьмарь, равнодушно оглядывая убогую горенку.

— Добрый день всем добрым людям, — безо всякого выражения произнес незваный гость. — Не помешал?

— Что ты, батюшка! — колотясь всем телом, с трудом выдавил застигнутый врасплох мужик. — Ты уж извини, что с дверью припозднился — иголку вот обронил, никак сыскать не могу, как бы ненароком с сором не вымести…

Ивор без спешки наклонился, подобрал закатившуюся под лавку монету, повертел в пальцах:

— Такой сор и впрямь из избы выносить негоже…

— Ей-ей, ни сном ни духом… — запричитал незадачливый мужичонка, и тут же нашелся, льстиво искривил губы: — А может, это ты, батюшка, обронил?

Ведьмарь неопределенно хмыкнул, подбросил на ладони таинственную монетку и, к великой радости хозяина избы, вышел вон, а Куря еще долго трясся от страха, наново перепрятывая кошель.

У кузнеца Ивор тоже не задержался. Мимоходом оглядел покорную лохматую лошадку, привычную к неспешной ходьбе в оглоблях. Под седлом она то и дело вздрагивала, недоуменно косилась на всадницу, бойкую девку — Кузнецову дочь, но взбрыкивать не пыталась, давно смирившись с человеческими причудами. Ивор потрепал добродушную старушку по широкой холке, вызнал уплаченную за нее цену и улизнул прежде, чем словоохотливая девчонка успела рассказать ему, что купца, верно, убил кривой бобыль Купрей, положивший единственный завидущий глаз на купцову казну…

Как Еловит и говорил, вдову Ивор вспомнил сразу. Она и не изменилась за прошедший год — все тот же лихорадочный блеск в черных нездешних глазах, впалые щеки, тонкие пальцы безостановочно сплетаются и нещадно мнут друг друга при разговоре с тревожащим ее человеком. Из-за длинной, мешковатой домашней юбки настороженно выглядывал худенький светловолосый мальчик, не старше Радушки. Для него она когда-то просила зелье от глотошнои или другое дитя прихворнуло?

— Об убиенном поговорить хотел, милостивец? — заискивающе предположила женщина, пряча глаза.

— Нет, — улыбнулся Ивор. — О возке, что тебе в наследство достался…

Он сознательно не помянул лошадь, хоть та и представляла куда большую ценность для селянина. Без лошади в хозяйстве никак: на ней и поле вспашешь, и за дровами съездишь, и к свояченице в дальнюю деревню выберешься, а там, глядишь, и жеребенка на продажу по весне принесет. А возок… что возок! За седмицу смастерить можно, за год износится. Попал в точку: вдова омертвела лицом.

— Батюшка ведьмарь… — пролепетала она, судорожно стискивая руки у груди. Мальчик смотрел волчонком. Ведьмарь не ведьмарь, а мать свою он обижать никому не позволит. — Я ведь только ради деток, пятеро их у меня, мал мала меньше… С одной лошади жив не будешь, я ее и продала-то, чтобы деньги нежданные объяснить… Не губи!

— Нашла? — только и спросил он.

Женщина беззвучно кивнула, до крови прикусив губу.

— Добро, — неожиданно сказал ведьмарь и, развернувшись, вышел вон, сам притворив за собой калитку.

Вдова бессильно осела на лавку и заплакала, пряча лицо в ладонях от обступивших ее детей.

Она была уверена, что ведьмарь никому ничего не скажет, и от этого было еще горше. Так уж заведено — ежели сам чуешь за собой вину, чужое прощение только бередит душу…

В воздухе закружились первые в этом году снежинки, редкая и мелкая крупка, еще не успевшая отрастить мохнатые лучики. Далеко впереди черным столбом поднимался над лесом дым погребального костра. Его грозный запах то ли и впрямь долетал до Жалены, то ли просто мерещился, пропитав одежду еще на берегу. Она не вытерпела, ушла раньше срока, не дожидаясь, пока огненный ворох рассыплется быстро остывающими на ветру углями. Не могла глядеть, как пламя обволакивает алым переливчатым саваном изуродованное тело, отпуская на волю две души разом.

Мало кто из селян пошел к озеру — десяток мужчин, хмурых и настороженных. Некому было причитать над усопшей, нечем одарить напоследок. Поскорее уложили тело на ворох смолистых веток и подожгли сразу с нескольких сторон. Одно небо плакало по Вальжине сухими колючими слезами, мешая снег с дорожной пылью.

Жалена перевела взгляд на мельницу. Не глянулся ей этот мельник. Ты ему слово, он тебе десять, на вопрос отшутится, прежде чем дурь какую сказать, важный вид напустит, вроде и почет гостье оказывает, да все с ухмылочкой, будто занятное что про нее проведал. Правду баял староста — этого ужа без рогатины не возьмешь, вывернется.

Охоты идти к Еловиту вдругорядь у Жалены не было. Она искала ведьмаря, а того видали идущим к плотине. Пока кметка раздумывала, обождать или постучать-таки в дверь, та распахнулась сама собой. За порогом сидела на полу очень серьезная маленькая девочка с распущенными, как у водяницы, волосами и вычерненными сажей кругами вокруг глаз, казавшихся оттого особенно пронзительными.

— Всемила, — неожиданно сказала девочка. — Ей понравится, я знаю.

— Что?! — опешила кметка.

— Ивор уже ушел. А я в ведьму играю. Правда, похоже?

— Правда… — ошеломленно пролепетала Жалена. Не успела она опомниться, как дверь лязгнула у нее перед носом. Девочка же, успела заметить кметка, не шевельнула и пальцем. Жалена нащупала рукой привешенный к поясу оберег, сжала. Немного полегчало. Вот уж точно — с кузнецами, бортниками, мельниками, а уж с ведьмарями тем паче связываться не след.

Однако приходилось.

* * *

Жалена изловила Ивора только ввечеру, на полянке перед костром, и с ходу забросала вопросами:

— Со всеми поговорил? Как думаешь, кто повинен? Ведьмарь поглядел на нее таким бесконечно терпеливым и в то же время безнадежным взглядом, что девушка медленно залилась краской. Но не сдалась.

— Ты у Кури был? Говорят, он к телке соседской приценивался, с какого бы это прибытка, а? Без денег небось торгов не заводят…

— Видал я его деньги, — равнодушно сказал Ивор. — Золото. Намается он с ними, пока разменяет…

Жалена подобралась, как перед прыжком.

— Видел? Что ж ты молчишь, злодея покрываешь? Вязать его надо, пока в бега не подался!

— Жалена, — он, кажется, впервые назвал ее по имени, — как ты думаешь, сколько стоит копченый угорь?

Девушка неопределенно пожала плечами.

— Ну, медяков семь.

— В скупке — три. Пять угрей на серебрушку. Сорок на золотой. Сетью угря не возьмешь, поэтому ловят его только мальчишки, ставят на ночь в камышах длинные узкие трубки из вербной коры, заткнутые с одного конца. Угорь туда заползает, а развернуться и выбраться не может…

— Зачем ты мне это рассказываешь? — не вытерпела кметка.

— Ты спросила — я объясняю, — спокойно осадил ее ведьмарь. — Коробами угрей не продают, приносят по три-четыре рыбины, редко дюжину. Скупщик, который едет в дальнюю деревню, прекрасно знает, что сдачи у тамошних селян скорее всего не будет, и берет для расчетов не золото, а медную и серебряную мелочь. Которую в подоле, как ни пыжься, не унесешь. Потому-то Вальжина и сидела неотлучно при телеге, оберегая зарытый в сено мешок. И деньги забрал вовсе не убийца ее мужа…

У Жалены понятливо загорелись глаза.

— Не нашел денег при муже и порешил жену? Ивор покачал головой.

— Деньги тут ни при чем. Не ради них злодей старался, не ему они и достались.

— Откуда ж тогда Куря золото взял? — не унималась Жалена. — Цмок за ласку принес?

— Месяц тому назад в соседнем селе ярмарка случилась, — пояснил ведьмарь.

— Да чем ему торговать, голи перекатной? — всплеснула руками девушка. — Всего хозяйства — три курицы да петух ощипанный, каждую весну к старосте в работники нанимается, за одежу да кормежку, а с чего зимой живет — и вовсе не понятно!

— Не купец он, тать, — усмехнулся Ивор. — Кошель у кого-то срезал, вот и разбогател. Пусть его. Все одно попадется когда-нибудь.

— Ты-то откуда знаешь, может, у купца и золото в подоле было, на черный день?

— Узнай лучше, — пожал плечами ведьмарь, и кметка как-то сразу ему поверила. Она ждала от Ивора дальнейших разъяснений, но тот лишь привычно мастерил лежак, готовясь к ночлегу.

— А что ты со злодеем сделаешь, когда найдешь? — не утерпев, спросила Жалена. — Знаю, что не для красы меч брал, да только мне лиходея к князю живьем доставить велено, ежели что — против тебя выступлю, так и знай!

Ивор лишь улыбнулся, да так обидно, что Жалене захотелось вызвать его на бой сей же час. Однако сказан:

— Как скажешь. Только тебе не до того будет. И ежели снова к моему костру на ночь прибилась, сапог не разувай и цацки свои кметские держи под рукой.

— Это еще с какой радости?

— Потому что этой ночью, — сказал он, против обыкновения вытаскивая кричницу из лежащих под боком ножен, — нас придут убивать.

* * *

Перевалило за полночь, а злодеи все не шли.

Догорающий костерок, изредка спохватываясь, выметывал прозрачный язычок пламени, высвечивая толику наново очерченного круга.

Жалена могла поклясться, что ведьмарь спит. За все время ни разу не сбил дыхания, не шелохнулся.

— Эй, Ивор… — тихонько окликнула она. — Ты бок себе еще не отлежал?

— Нет, — тут же ответил он, и кметка поняла — даже не вздремнул за сомкнутыми веками.

— Да с чего ты взял, что кто-то придет?

— Я пообещал указать на убийцу, — напомнил он.

— А если он понадеялся, что ты ошибешься?

— Он придет, — убежденно сказал ведьмарь. — И прихватит с собой того, кто помогал прятать тело на дне озера.

— Может, ты еще утром его имя знал?

— Может, и знал.

— Что ж промолчал?

«А кто бы мне поверил? — подумал он. — Хорош обвинитель — чужаком в деревню заявился, не прошло и часу — на своих поклеп возводит. Чем докажешь? Там, где бабе горло резали, уже и пятна не видать, только зверю почуять… Убийца его листьями присыпал, валежником забросал, а намитку слетевшую не поленился — закопал под кустом, яму выше колена вырыл. И теперь терзается сомнениями — на него ведьмарь укажет? Иного виновником выставит, лишь бы самому брехлом не прослыть? Он придет. Это первого убивать тяжело — страшно, ночами снится, голос чудится, кровь руки жжет. Со вторым проще. А там и в привычку войдет».

Не успел додумать — треснул невдалеке сучок под неловкой ногой. Шишка хрупнула. Услышала Жалена — рука словно невзначай черен меча приласкала, примерилась.

«Спящими порешить хотят» — догадался Ивор. Иначе не крались бы, как коты лесные. Не разделялись, обходя костер с двух сторон. Так сподручней резать глотки — обоим сразу, чтобы даже пикнуть не успели.

Встали, пригнувшись, у самой черты, как упыри. С духом собираются.

«Ошибся чуток ведьмарь: не двое их — четверо. Вчетвером-то на двоих спящих все смелые, — зло подумала Жалена. — Пусть только руку который протянет. Валяться ей на земле, как сохлой ветке. Оно и к лучшему, что не ожидают никакого подвоха. Пусть только руку протянет…»

Сдала их… кошка. Не объяснил ей никто, что не хозяина врасплох застать пытаются, а сами лиходеи в силок лезут. Зашипела на смыкающиеся тени, заурчала противно, шерсть вздыбила. В темноте и на кошку не похожа — бестия косматая у ведьмаря под боком желтыми глазами светит.

Тут уж притворяйся не притворяйся, что спишь, — не поверят.

— И тебе не спится, староста? — сочувственно спросил ведьмарь.

* * *

Жалена подняла голову. Тучи чуть разошлись, явив растущий серп месяца, узенькую щелочку в небосводе. Шуточный навет балагура-мельника по немыслимой прихоти судьбы обернулся страшной правдой — из мрака выступили Старостины сыновья, угрюмо сжимавшие черены мечей.

— Предупреждал ведь тебя, девка, — досадливо сказал староста. — Дважды предупреждал. Зря ты к ведьмарю ходила. И вернулась зря. Стрелы не послушалась, так мечом вразумлять придется…

— Воеводе-то что скажешь, когда на тризну по мне с дружиной заявится, ответчика требовать? — ухмыльнулась-ощерилась кметка, как обложенная в логове волчица, выжидающая — сунется в лаз самый брехливый пес из гончей своры или поскребет землю для виду и отступит?

— Тебе нашел, что сказать, и его уважу, — безмятежно пообещал староста. — Мол, не поделили что-то с ведьмарем.

Ивор не выдержал — рассмеялся. Если бы самого воеводу спросили, что он думает об Иворе, Мечислав Кречет помолчал бы, словно вопрос ему неприятен, а потом нехотя ответил, что иметь ведьмаря во врагах слишком накладно, а в друзьях — невозможно. А если бы ему предложили раз и навсегда покончить с докучливой остью в глазу, молчание воеводы затянулось бы вдвое против прежнего, а затем последовал бы мрачный и веский совет не лезть не в свои дела.

Мало кто знал, где и как Мечислав обзавелся длинным застарелым шрамом поперек всей груди. И воевода никогда бы не поверил, что Жалена сумеет одолеть ведьмаря, пусть даже падет вместе с ним.

— Да как у вас руки поднялись, на беременную-то?! — не удержалась Жалена.

Младший Старостин сын залился мертвенной бледностью, заметной даже в темноте, старшие дрогнули, переглянулись растерянно. Староста досадливо передернул плечами. Выходит, не знали…

— Сам к водяницам пойдешь ответ держать, — спросил Ивор, и ясно было, что не ждет он от старосты повинного согласия, — или отвести тебя?

— Я прежде тебя к ним выкину, — посулился тот, качнув острием меча, — и девку твою следом. Думает — со всей дружиной переспала, так кметом заделалась?

Ивор хотел упредить Жалену, чтобы не вела обидных разговоров, нарочно затеянных бывалым бойцом, не распалялась понапрасну, но та и не собиралась оправдываться, отругиваться, да и вообще говорить с ненавистным ей человеком. Вот только подумала, что ей уже вовсе не хочется везти убийцу к воеводе, а правильней будет положить его на месте. Окинула наметанным глазом жилистое, чуть подавшееся вперед тело, готовое сей же час нанести или отразить удар, спокойную и вместе с тем железную хватку на черене, и поняла — туго придется.

Только спросила:

— За что ты их?

Ответа они с Ивором не дождались. Ни к чему им уносить в могилы чужую тайну, не из тех она, что стоит хвастаться. Да ведьмарь и так все знал. … приглянулась младшему заезжая молодуха. Весь вечер около нее увивался, байки травил, орехами калеными угощал, пока скупщик со старостой дела торговые вели. Помстилось — и она не прочь. Намекнул — отшутилась, а тут и муж подоспел, увел.

Ночью не утерпел — пошел на вдовий двор. А ну как выйдет? Вышла, лошадей проведать. Увидала его — испугалась не на шутку. Сначала шепотом уговаривала уйти, а как не послушался, схватил крепко, к губам потянулся — забилась, заголосила, давай мужа звать. Выскочил купец, затрещину охальнику отвесил, тот было в драку полез, да вовремя одумался. Не стал чужой двор кровью марать, хозяев будить, соседей полошить — не к чему им знать, что Старостин сынок до чужих жен охочий, а купцу со старостой из-за дурня молодого ругаться и уж совсем негоже, сам проучить сумеет. Пошли к озеру. У воды светлее, да и берег ровный, а в лесу поди еще найди полянку. Схватились на кулаках, пока один пощады не запросит. Долго друг другу бока мяли, начал купец одолевать, ан тут парень не утерпел — нож выхватил…

Не спалось и старосте. Приметил он, как сын вокруг Вальжины гоголем выхаживал, посередь ночи уходил, дверь за собой притворял осторожно. Поворочался староста, побранился под нос — не утерпел, пошел беспутное дитятко вразумлять, пока в беду не угодило. Прихватил топор на всякий случай — места глухие, волки с голодухи, бывает, во дворы заходят, ежели другой поживы не найдут — из собачьих мисок кости выбирают. Перепутаешь в темноте ненароком, окликнешь Верного, глядь — а у того хвост палкой висит, сивая морда к земле опущена, глаза вражьей зеленью полыхают.

Опоздал малость староста, видел только из схорона, как сын с купцом толковал. Пошли куда-то вместе. Староста, не сказываясь — за ними, авось сами разберутся, а сынка и поутру выбранить можно. … Изловчился купец, заломил парню руку, отобрал нож. Кто его знает, может, и впрямь полоснул бы в сердцах, чтобы неповадно было на чужих жен заглядываться, да увидал староста лезвие блеснувшее, раздумывать не стал. Так купец и не понял, откуда смерть пришла…

Нарубили лапника, следы замели, топор в озеро закинули. Для отвода глаз раздели мертвяка, одежу сожгли. Уговорились, как на расспросы отвечать, буде таковые, пошли к Вальжине. Застращали молодуху, синяков для убедительности наставили. Кабы одна была, не убоялась бы, а тут за двоих ответ держать пришлось. Смолчала на людях. Да только подглядели староста с сыном, как она над покойным убивается, отомстить сулит, решили — рано или поздно, а проговорится. Врага надо добивать, не жалеючи, даже если он — беззащитная женщина. Подкараулили одну, в лес затянули, да у сына в последний момент рука не поднялась, сызнова пришлось старосте грех на себя брать. После вывели из камышей припрятанную лодку, вывезли тело на середину затоки и сбросили в знакомый омут. Лодку же пробили и затопили в прибрежном иле. Перед старшими сыновьями тем же утром повинились, те струхнули сначала, перебранились с братом и родителем, да родство крепче чести-совести, не выдали, а теперь вот и рядом встали…

Они кинулись все вместе, как собаки на затравленного волка. Отброшенное одеяло распалось на клоки, Жалена едва успела откатиться в сторону из-под тройного удара, вскочила на ноги, выставляя вперед меч.

Староста хорошо выучил сыновей. Закаленные клинки взлетали и стакивались, вспыхивали и прыскали белыми хвостатыми искрами. Прижатая к дубу кметка отбивалась обеими руками — в левой меч, в правой — широкий тяжелый нож. Ловко отбивалась, но и только. Для ответного удара не хватало времени, троица слаженно и успешно изматывала Жалену. не давая передышки.

Староста и невесть как и когда очутившийся на ногах ведьмарь долго стояли друг против друга, примеряясь, затем, первым, серебристой рыбкой взлетел широкий меч, скользнул по тусклому кричному лезвию и ушел в сторону.

— Ловок, — одобрительно процедил бывший кмет и ударил вдругорядь, хитро, без размаха. Ведьмарь снова отвел удар, не торопясь с ответом. Староста начал обходить его слева, выписывая мечом извилистые линии. Ивор не шелохнулся, даже не повернул головы вслед противнику. Небрежно отмахнулся через плечо от косого удара сверху вниз.

— Брезгуешь со мной лицом к лицу сойтись? — прорычал обозлившийся староста. — Больно гордый? Трижды увернулся, думаешь, и на четвертый раз не достану?

— Не хочу кричницу пачкать, — безучастно ответил ведьмарь, и в тот же миг Старостин меч вывернулся из ладони, очертил в воздухе низкую дугу и улетел в кусты. То ли кричница подсобила, то ли скользнула по старостиной руке проворная змея, обдала холодом, стянув гибкие кольца на разом онемевшем запястье. — Но и четвертого раза тебе не дам… Кабы с самого начала на честный поединок вызвал, еще подумал бы. А иначе — невелика честь из-под твоего меча себе на потеху бегать.

Взревев от ярости и унижения, староста кинулся в рукопашную, привычно уходя из-под меча противника… и застыл, надломившись в коленях, наткнувшись грудью на встречную руку. Просто руку, без меча и даже не сжатую в кулак. Постоял так, не двигаясь и не падая, медленно стекленея недоуменно распахнутыми глазами, пока не перестал куриться изо рта едва заметный парок, тающий на морозе вместе с жизнью.

Ивор убрал руку, и мертвое тело рухнуло к его ногам. Обернулся к поединщикам. Бой утих сам собой, занесенные мечи медленно опустились, не довершив удара. По Жалениной щеке змеился тонкий ручеек крови, начинаясь от рассеченной брови.

Они попятились, все четверо, не в силах противиться животному ужасу, затопившему разум. Слабо светящимися, матово-бесцветными глазами ведьмаря смотрела на них сама Мажанна, чей истинный лик открывается людям лишь на смертном одре, и оттого некому рассказать о нем живым. Да и не поверят они прежде своего часа.

Не жестокий. Не суровый. Не карающий.

Неотвратимый.

И потому заново подаренной жизнью прозвучал для Старостиных сыновей хриплый, изломанный до неузнаваемости голос:

— Вы, трое… Забирайте его — и уходите.

Не раздумывая, они побросали мечи, подхватили нелепо обвисшее, изломанное смертью тело, выскальзывающее из рук. Потащили в лес без дороги, да еще не в ту сторону, лишь бы поскорей убраться с глаз долой, оставить за спиной то, перед чем вся предыдущая жизнь кажется одним никчемным мигом.

Больше всего на свете Жалене хотелось убежать вслед за ними, слепо мчаться по темному лесу в тщетной надежде уйти от своей совести, своей памяти, грызущей, не затихающей ни на миг боли… Но она осталась. Братья уже получили свое. Она — нет, а прятаться дальше не имело смысла.

Кричный меч в опущенной руке казался окутанным светящейся паутиной, словно бежала по его стальным жилам отнятая ведьмарем жизнь. Ивор качнулся вперед, словно собираясь шагнуть навстречу Жалене и… лицом вниз упал на землю, едва успев заслониться руками. Кричница отлетела в сторону и медленно угасла. Девушка, стряхнув наваждение, бросилась к нему, перевернула, усадила, прислонив спиной к дереву.

— Нам повезло… — с трудом выговорил ведьмарь… — что они… так быстро… удрали.

— Что с тобой?

— Пройдет… — Ивор попытался махнуть рукой, но та едва шевельнулась. Он покосился на нее, словно не веря в ослушание. Кошка, во время боя хоронившаяся где-то в кустах, подбежала к хозяину, примостилась рядышком, замурлыкала. Незатейливый, привычный уху звук разом вернул их в мир живых, и грозные ночные тени стали просто тенями, а не требующими ответа душами усопших.

Жалена спрятала меч в ножны. Медленно, все еще не веря в пробуждение от кошмара, собрала раскиданные по земле поленья, подкормила костер. Разрозненные язычки пламени сначала несмело облизали шершавую кору, потом впились в нее желтыми дымными зубьями, сдирая кучерявые лохмотья.

Ведьмарь подошел к огню, присел рядышком, внимательно разглядывая поднятую свечой кричницу. Багровый отблеск преломился на граненом лезвии, располовинив его светом и тенью. Он чуть повернул меч. Темная полоса исчезла, клинок засиял целиком. Повернул в другую сторону — в лезвие медленно потекла чернота.

— Кто ты. Ивор? — прошептала кметка, неотрывно глядя на кричницу. Свет и тень, добро и зло… и зыбкая грань между ними.

Он снова повернул меч, выровняв половинки. Коротко бросил:

— Грань.

Тучи вытянули лохматые лапы, пытаясь сцапать верткий месяц, то и дело выглядывающий сквозь прорехи. Ему подсоблял ветер, без остановки гнавший облака прочь, не давая уцепиться за острые еловые макушки и сыпнуть колким снежком.

А за тучами шла зима, замыкая ледяными ключами реки и озера, закаляя сильных и устрашая слабых.

— Что примолкла? — спросил Ивор, подметив неладное. Жалена помолчала, не зная, как начать тягостный для нее разговор. И надо ли?

— Тошно мне, Ивор, — глухо сказала она, помимо воли оглаживая рукой плоский живот. — Как углядела то дитя нерожденное, ровно перевернулось что во мне… Сколько тому минуло, а все нет мне прошения… и пенять-то не на кого, своим умом эдакое лихо удумала… семнадцать лет мне тогда было. Влюбиться угораздило, да в кого — человека пришлого, кмета княжьего. Схлестнулась дружина с лесными татями, повязала их и в стольный град повезла, а за ранеными обещалась через седмицу вернуться. Он-то целехонек был, остался за побратимом приглядывать, тот совсем плох был, на закате и отмучился. Дружина далеко уйти успела, не догнать, вот он у нас и задержался. Многие девки на него засматривались, да меня одну он взглядом ласковым одарил, косу девичью на ложе тайном расплел. Бранил меня батюшка, запирать пробовал: мол, сыскала бродягу без роду-племени, всего прибытку — свой меч да метины от чужих, не ровен час, сгинет — одна буду детишек малолетних поднимать, по чужим дворам побираться. Я же как шальная была, никого не слушалась, им одним жила…

На прощанье отдал он мне свой перстень, обещал скоро вернуться, сватов заслать… Вполуха я его посулы слушала, все глаза выплакала, ровно с мертвым прощалась — как чуяла… Месяц минул — ни единой весточки от него не пришло. Стали девки о меня языки точить: мол, скогтал ястреб клушу дурную, потрепал и дальше полетел, а она все в небо смотрит. А тут еще дитя под сердцем сказалось… Забоялась я батюшкиного гнева, думала, кровью позор смою… А и ведун к месту подвернулся, уважил девку беспутную, не отказал в такой малости…

Вроде бы успокоиться мне, забыть, ан нет — не утерпела, захотела напоследок в глаза его бесстыжие посмотреть. Собралась потихоньку, коня со двора свела, поскакала в дружину правды искать. Злой обидой храбрость подпитала, прямиком к воеводе заявилась: мол, выдавай добром кмета гулящего, а то сама искать пойду. Не сразу я поняла, отчего воевода глаза отвел, вздохнул тяжко… Потемнело у меня в глазах, едва за стену успела схватиться… Погиб мой суженый в бою неравном, отход сотоварищей прикрывая, месяц уж как тому.

Пожаром лесным моя любовь полыхала, черным пеплом к ногам осыпалась. Не было мне дороги обратной, до конца пришлось идти. Осталась я в дружине. Сначала стряпала да прибиралась, глядела, как отроки науку воинскую постигают, стрелять училась втихомолку, к мечу примерялась. Скоро уж от иных парней не отставала. Приметил меня воевода, велел мое умение испытать, а там и кметом поставить.

Никому я того прежде не рассказывала, а тут невтерпеж стало. Позор-то я смыла, а кровь — осталась. Как вспомню — снова та кровь на сердце проступает, печет да стягивает… Ведь она, может… Озер-то в моих краях много… поди узнай, в котором… Я ничем не лучше того убийцы, Ивор… Выходит…

Ее голос дрогнул и сорвался — Ты действительно этого хочешь? — помедлив, спросил он.

Она кивнула, закусив губу.

Он легонько коснулся ее лба сдвоенными пальцами, скользнул вниз по едва приметной горбинке носа. Жалена закрыла глаза, чувствуя, как рука ведьмаря опускается все ниже, пока не замерла против сердца.

Страшно стало. Словно иглой ледяной кольнуло, подумалось на миг: все, нет меня. Как и не было. После и не вспомнит никто, следа на земле не останется…

И поделом.

Да только не видела она легкой незлобивой улыбки, с которой Ивор разглядывал ее разом осунувшееся, застывшее в мучительном ожидании лицо.

— Дети многое прощают своим родителям. Даже то, что прощать не следовало бы, — сказал он, убирая руку. — Прости себя и ты.

Она чуть слышно вздохнула и открыла глаза. Месяц вырвался из плена, бросил на землю жемчужный луч, копьем пронзивший лес. Ивор смотрел в сторону озера, словно прислушиваясь к далекому беззвучному зову.

— Пойдем, — велел он, поднимаясь на ноги. — Я думаю, у тебя это выйдет лучше.

Вода серебрилась под месяцем, ломая блесткие волны о черный тростник, и не было в ней той пугающей неприязни, встретившей Жалену утром, и русоволосая девушка, сотканная из лунного света, ждала их на краю мостков, обхватив руками голые колени.

Ивор опустил кончик меча в воду, разбивая вытканную месяцем дорожку. Замерцали, побежали с кричницы голубоватые ручейки, растворяясь в озере, возвращая украденное. Водяница, помедлив, обернулась. Прозрачными льдинками засветились напитанные тоской глаза.

— Дай ей имя, — тихо попросил Ивор. — Как дала бы его своей дочери.

«Ей понравится».

— Всемила… — прошептала она, блеснув мокрой дорожкой на щеке.

Русалка неожиданно рассмеялась — совсем по-человечески, звенящим, детским, радостным смехом, тряхнула светловолосой головкой и исчезла, только отголоски смеха еще долго блуждали по затокам, — а может, то журчали сбегающие в озеро ручейки.

Закружились, затанцевали в призрачных лунных лучах черные искристые снежинки, теребя воду. Грозная дружинница тоненько всхлипывала у ведьмаря на плече, до крови кусая губы, но слез унять не могла. Ивор легонько, словно бы сам не замечая, поглаживал ее по растрепавшимся волосам. … Утром их пути разойдутся. Мечислав Кречет внимательно выслушает Жаленин рассказ, хмуря брови и едва удерживаясь от крепких словец. Она удостоится воеводиной похвалы и почета сотоварищей, но останется в дружине лишь до весны, а там придет и к ней припозднившееся счастье, и будет молодой муж девять долгих месяцев ходить за ней по пятам, любить и беречь пуще прежнего, она же только посмеиваться — мол, не я первая, не я последняя, иначе давно вымер бы весь род человеческий.

Ведьмарь же вернется в свою избушку, кошка с порога прыснет из сумы под печь и просидит там больше суток, не отзываясь, чтобы впредь неповадно было хозяину уносить ее из теплого дома в дремучий лес, таскать по морозу и мочить лапы…

И никто в Ухвале так никогда и не узнает, что же на самом деле приключилось на озерном берегу месяц назад и чем только что закончилось…

* * *

К утру озеро встало, подернувшись ледяной корочкой, как заживающая рана — молодой нежной кожицей. Сначала с опаской, по трое-четверо, а затем и в одиночку потянулись на Крыло истосковавшиеся рыболовы, пробивая лунки в быстро окрепшем льду. Еще быстрее выдумались новые байки — увидеть русалий хвост в проруби стало привычным делом, вот только ухватиться за него да приволочь знатную добычу домой почему-то никто не сподобился.

Жалена уехала, увозя с собой младшего старостиного сына и виру за убийство. В селение он не вернулся, хоть непривычно милостивый в тот день князь и поглядел сквозь пальцы на проступок глупого молодого парня, отпустив после уплаченного выкупа на все четыре стороны.

На старосту так никто и не подумал. Решили, что помер он с горя, узнав правду. Даже жалели втихомолку.

Михаил Харитонов
Долг

Посвящается Урсуле Ле Гуин


Воин-маг, известный в Срединных Землях под именем Себастьян Смерх, сидел в деревенской харчевне, в самом дальнем углу, и сосредоточенно изучал содержимое миски с чечевичной похлебкой.

За окном, затянутым бычьим пузырем, уныло сеялся осенний дождь, зарядивший с прошлой недели.

Харчевня была грязна, как солдатский сапог, и холодна, как сердце лесного беса. Чечевицу здесь готовили без специй и трав, к тому же она успела остыть. Но Себастьяна все это не заботило. В Училище Братства он привык к темной келье, ледяной воде для умывания и холодной пище. К тому же он мог вскипятить похлебку заклинанием, когда бы счел возможным тратить Силу на пустяки.

Несколько больше его беспокоило то, что в поясе осталось два серебряника и несколько медяков.

Этого даже при скромной жизни мага хватило бы дней на пять, может быть, на неделю. Но и это, в принципе, было не столь важно. Светлое Братство всегда протягивало руку помощи воинам, попавшим в беду, в том числе такую распространенную, как временное отсутствие средств.

Вот что по-настоящему худо, что он торчит в этом Светом забытом селе уже вторую седмицу. Без работы. Древний устав Братства запрещал странствующему магу покидать без угрозы для жизни какой бы то ни было удел, не свершив какого-нибудь благодеяния и не получив за это мзду, треть от которой отходила в казну Братства: плата за обучение, помощь и пожизненную защиту. Смерх не был корыстолюбив и считал плату справедливой: в конце концов, светские владыки брали с людей больше, а помогали меньше. Его злило, что из-за глупого правила он не может возвратиться в город Зои, где на его услуги всегда был спрос.

Внезапно ему захотелось увидеть город, его белые башни. Он даже задумался, не потратить ли ему частицу Силы, чтобы услышать пение струй на площади Фонтанов, вздохи большого органа собора Всех Светлых, или хотя бы стук колотушки ночного патруля.

Но старинное правило ясно гласило: «Нет на свете места, вовсе лишенного скорбей, потому не покидай удела, не совершив прежде хоть малого добра и не дождавшись положенной благодарности».

Как на грех, село Беглинка, куда Себастьяна занесла нелегкая, скорби упорно обходили стороной.

После Сорокалетней Войны здешний край отошел под королевскую руку на правах вольного владения, так что селяне жили мирно, платя положенную десятину Пресветлому Престолу, решая все дела народным сходом или королевским судом, где судили по древним правдам. Здешние земли славились плодородием, да и погода баловала: уже который год амбары ломились от зерна, а в это лето особенно уродились горох и черное просо. Местный люд был земле под стать: славился честностью и простодушием. На дверях даже не вешали замков, нет охотников до чужого добра там, где всем хватает своего. Разбойников, сунувшихся было в эти края, быстро повыбило лихое местное ополчение благо после войны в селе осталось немало умелых ратников, не понаслышке знающих, с какого конца берутся за меч… Нет, для воина Света здесь не было работы.

Похлебка совсем остыла. Себастьян лениво ковырял гущу оловянной ложкой, перебирая в уме все те же мысли. Похоже, он здесь надолго, может быть до конца осени. Если в конце осени снегом занесет перевалы, то новолетие он тоже встретит здесь…

Внезапно ложка дрогнула. В сером мареве невеселых дум что-то шевельнулось корявое, суковатое.

Чужая мысль, пробивающаяся извне.

Смерх напряг магическое внимание. Мысль сгустилась в слова:

Почтенный господин, а посмотрите-ка на меня…

Подняв голову, он увидел нерешительно топчущегося в дверях крестьянина с рябым лицом про таких говорят «на роже бесы горох молотили». Худые руки ломали шапку, низкий лоб морщился в непривычном усилии: проговаривании слов в уме.

— Что надо? — неприветливо сказал Смерх. — И как ты посмел назвать меня всего лишь «почтенным»? — вспомнил он первое слово. — Я что похож на крестьянина?

Худощавый, черноволосый, с гладким подбородком, Себастьян и впрямь не походил на беглинских хлеборобов — дородных, бородатых мужичков с волосами цвета пшена. Крестьянин опасливо пригнулся.

— Нижайше простите, высокочтимый мастер, — заговорил он вслух, и в голосе его звучало робкое упорство маленького человечка, которому вдруг доверили важное дело, — а токмо велено было мне спервоначала вызнать вашу Силу…

Смерх усмехнулся. Проверка была правильной: не всякий колдун, даже владеющий начатками Безмолвной Речи, отличит одно вежливое обращение от другого.

— Подойди, — велел он.

Вблизи крестьянин показался ему не местным: слишком смуглым и обветренным было его лицо, чересчур заношенной — одежда. К тому же он двигался стесненно и робко, а берлинские хлеборобы больше ходили вразвалочку, как то подобает людям свободным и зажиточным.

— Просим вас, высокочтимый, до нашей нужды, — ходок старательно поклонился.

На душе у воина-мага стало чуть теплее. Его хотели попросить об услуге, и услуге значительной — иначе не искали бы сильного волшебника.

— Я из Грязцов буду, это недалече… Беда у нас… Похитили девушку…

Себастьян Смерх выпрямился. Стоявшая на краю миска с похлебкой полетела на пол.

— Молчи, — властно приказал он. — Открой свой ум, — с этими словами маг поднял руку и коснулся ладонью рябого лица.

Через несколько мгновений он знал все.

История была самая обычная. Деревенька Грязцы — беглинские выселки — была когда-то таким же сытым и безопасным местом, как и село. Но в последние времена Тьма, теснимая королевскими магами с Лунного Хребта, просочилась в местные леса, там обосновалась и уже стала протягивать лапы к человеческому жилью. На дорогах завелись стаи волколаков, в колодцах — моросная нежить. Коровы не доил