КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно
Всего книг в библиотеке - 339748 томов
Объем библиотеки - 385 гигабайт
Всего представлено авторов - 136594
Пользователей - 75799

Последние комментарии

Впечатления

IT3 про Сабаев: Подкидной в далёкой галактике. Дилогия (Боевая фантастика)

автор заметно прогрессирует по сравнению с "колосом".все повествование можно выразить фразой:
"когда татарин родился,еврей заплакал."правда к эве имеет отношение весьма косвенное,но читать интересно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ивановамфрия про Стивенс: Реставратор (Ужасы)

Хороший мистический детектив, приправленный намёком на романтические отношения. Читается легко (наверное, в большей степени заслуга переводчиков). Сюжет динамичен и не утомляет. Рекомендую для отдыха.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Легенда про Каргополов: Путь без иллюзий: Том II. Теория и практика медитации (Философия)

Бесплодное мудрствование - это, пожалуй, про самого автора точно сказано. Было бы смешно читать это напыщенное чтиво для доверчивых неофитов, если бы не так грустно оттого, что кто-то может и повестись на все это. Берегитесь, друзья, подобных воинствующих профанов. Такие профессиональные компиляторы вносят свои "поправки" в материалы настоящих мастеров своего дела, а потом присваивают себе лавры. Нужно учитывать, что эти знания уже отличаются от оригинала в силу недалекого понимания любого такого профана, походя и невзначай кидающего по отношению к традиционным практикам фразы типа "я лично считаю это не важным". К тому же, большинство разобранных в книге практик вообще можно делать только под руководством настоящего учителя и уж точно не по этой книге из-за обилия ошибок в ней.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
андрей 50 про Земляной: Отработанный материал (Боевая фантастика)

По моему какая то ерунда.Планета на которой живёт горстка людей,зарабатывают на жизнь разведением пушного зверя,которого разводят и выпускают на волю.А потом на него охотятся.И есть некая корпорация,которая втихую занимается химическим оружием.Появляется сосланный умирать на этой планете,спецназовец.Которому в пещере один гениальный врач делает пересадку лёгких от одного плохого человека.И донор и сам Гг остаются в живых.А потом Гг находит хим.лабораторию разоблачает корпорацию.Я просто не могу понять как на планете,где нет техники,кроме снегоходов (там почти всегда зима)и живёт горстка людей,можно найти то что очень хорошо спрятано.У нас библиотеку Ивана Грозного сколько ищут и ни хрена,а он за полгода на дне океана нашел.Мне не понравилось,продолжение читать не буду,только время тратить.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Дроздов: Реваншист. Часть вторая (Попаданцы)

Просто скомканный конец.

Спойлер: СССР не спасти, КПСС - гадость...

Не пошла.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
андрей 50 про Шторм: Затерянные в джунглях (Современная проза)

Не плохо,лёгкое чтение.Немного наивный,но в принципе интересно.Есть и приключения,и любовь,джунгли,племя индейцев которых не коснулась цивилизация.Прочитал с удовольствием,пару дней отдохнул от фантастики ,триллеров.По ходу чтения до меня дошло что это вторая книга с этим героем,ну и ладно,они между собой не связаны.Наверное возьмусь за первую.Чего и вам желаю.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Войтенко: Ты проснешься, на рассвете (СИ) (Альтернативная история)

После "Сашенек" уже так не читается...
Хотя автор и написал о выявлении плагиата, он ничего не написал о самоплагиате. А эта книга - практически он и есть.

Количество роялей в кустах - просто немыслимое. Одних только кладов - три штуки...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Тёмный гном (fb2)

- Тёмный гном (а.с. Эратийские хроники-1) 2375K (скачать fb2) - Денис Николаевич Лукашевич

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Денис Лукашевич Тёмный гном

ЧАСТЬ 1. ШМИТТЕЛЬВАРДЕНГРОУ

1.

Гном замедлился, а потом и вовсе остановился. Он уже и забыл, как это тяжело — бегать.

Старый кузнечный молот оттянул руки с широкими волосатыми запястьями, и ржавый оголовок с гулким стуком коснулся твердого — слежавшийся песок пополам с щебнем — пола. Дыхание с шумом вырвалось из приоткрытого рта — и осело мутными каплями на густой, спутанной бороде, спускавшейся по выпуклой груди почти до самого пояса. Влага мгновенно впиталась в волосы и смешалась с едким потом, обильно увлажнившим виски под курчавыми плотными бакенбардами.

Нет, не для этого рождены цверги. Для неторопливой, грохочущей поступи в плотном строю на поле боя — это да, но не для бессовестного, иссушающего глотку бега. А ведь здесь, в низкой, земляной пещере стоял, попытавшись отдышаться, настоящий, чистокровный — высшей пробы — цверг.

Борода — непролазная черная поросль, тщательно выпестованная за долгие годы — вместе с густыми спутанными волосами, ниспадавшими на широкий лоб, скрывала почти всю физиономию цверга. Из смоляных зарослей лишь гневно сверкали глубоко посаженные глаза, торчал большой пористый нос, красный, в багровых прожилках, жадно всасывающий воздух расширившимися ноздрями, а по бокам от него белели высокие выступающие скулы, грубые, шершавые, словно наждачный камень.

— Мерзкие воры! — громоподобный рык разнесся по пещере, гулко отразился от сводов, густо усеянных сталактитами, и эхом вернулся обратно. — Ну, попадитесь мне только! Я надеру ваши тощие зеленые задницы! Я вам такое сделаю, что вас даже ваши зеленозадые матери-потаскухи не узнают! А если узнают — ужаснутся и удавят, как увечных котят. Вы будете плясать на раскаленных углях до тех пор, пока ваши ноги не сгорят по самые яйца! Тогда мы и посмотрим, какие вы шустрые!

Гоблины лишь на мгновение обернулись и затрусили дальше, закинув за спины тяжелые мешки. Один даже завел похабную песенку, в которой перечислил разнообразные подробности интимной жизни матери неугомонного цверга. Отчего тот разошелся еще больше, правда, поток брани, несшийся вслед ушастым проходимцем, начал постепенно иссякать.

— Засранцы!.. Ых… Вы от меня не уйдете!… Уф… Я вас поймаю хоть на краю земли, или не бывать мне цвергом по имени Шмиттельварденгроу!..

С ловкостью, выдававших в них умельцев особого рода, они обходили ловушки, которыми была забита пещера, и споро продвигались к выходу. Только длинные уши покачивались в такт шагам.

Не смотря на всю серьезность заявлений, цверг все же постепенно отставал от шайки гоблинов, подчистую обобравших его пещеру. Тяжело сопя и отдуваясь, гном топал огромными сапожищами, яростно вращал глазами и топорщил всклокоченную бороду. В руках его плясал молот, но единственное, с чем он сталкивался, — это воздух. Уж очень грозно он рассекал его, однако, от этого гном только больше уставал, потому что тяжелое оголовье то и дело инерцией заносило его в стороны.

Шмиттельварденгроу люто ненавидел воров, хотя сам не брезговал брать «лишнее» у окрестных селян. И до сегодняшнего дня кладовые его пещеры были забиты золотыми и серебряными монетами, изысканными украшениями и дорогим оружием, собранными еще на войне, а также старыми инструментами, битой посудой, рваной обувью и прочим барахлом, то есть всем тем, что в течение более чем тридцати лет послевоенной жизни собирал цверг. Такова была природа его народа: гном мог жить впроголодь, носить в течение десятков лет одни и те же сапоги, рядиться в грязные лохмотья, но ни одна монетка не могла покинуть пределов пещеры.

Уж лучше отвести глаза туповатым крестьянам и стащить свиной окорок.

И вот в один совсем не прекрасной день дело всей его жизни пошло насмарку. Каким-то образом гоблины пронюхали про его богатства и успешно обобрали, оставив только полусгнившую одежду и особую заколдованную секиру. Шмиттельварденгроу как раз успел к этому времени основательно набраться добротным гоблинским алкоголем и проснулся лишь тогда, когда длинноухие воры подбирали то, что пропустили при первоначальном просмотре.

Единственное, что успел заметить цверг спросонья, так это огромный мешок, а под ним тонкие зеленые ноги с непропорционально большими босыми ступнями. Еще несколько мгновений потребовалось, чтобы до затуманенного разума дошла вся странность происходящего. Чуть больше мгновений ушло на то, чтобы высказать весомое мнение о происхождении зеленокожих грабителей, а также предсказать их будущую судьбу. В итоге драгоценное время было упущено, и оставалось только размахивать в бессильной злобе старым молотом. Но Шмиттельварденгроу был не из тех, кто быстро сдавался.

— Ну же, давай, Шмительварденгроу! Они не должны далеко уйти! — подбадривал себя цверг, тяжело отдуваясь. — Еще немножко! Эту ногу вперед, теперь вторую! Двигай ты, старая развалюха!

Но ноги передвигались все медленнее и медленнее, молот неподъемным грузом оттягивал до земли руки, а из прокуренных легких доносились подозрительные хрипы. Глаза заливал едкий пот, и взлохмаченные волосы, свисающие на лицо, заслоняли взор. Цверг так и не заметил, как задел тонкую шелковистую нить, растянутую поперек прохода. Тяжелый камень со свистом пронесся по пещере и окончил свой полет, звонко соприкоснувшись с головой Шмиттельварденгроу. Он успел сделать еще пару шагов, когда тело его наконец поняло, что мозг на данный момент находится в непродолжительной отключке и им никто не управляет, и немедленно приняло горизонтальное положение. При этом опять пострадал высокий выпуклый лоб, который мог принадлежать лишь чистокровному представителю почтенного народа гномов.

Последний гоблин, самый хлипкий из всех, на выходе из пещеры обернулся, оскалился в улыбке всеми своими шестьюдесятью четырьмя зубами, перекинул поудобнее мешок и зарысил дальше, подгоняемый чириканьем собратьев.

2.

Очнувшись, Шмиттельварденгроу (для друзей можно просто — Шмитт, хотя таковых у злонравного цверга водилось не слишком много, да и тех он последний раз видел еще во время службы в горгонадской армии) перевернулся на спину и раскинул руки, чувствуя удивительную легкость во всем теле и звенящую пустоту в голове. Он еще долго лежал, соображая, что это такое бугристое, грязное и темное он видит над собой. Потом до него дошло, что это свод пешеры, а также то, что у него дико болит голова, и то, что его зовут Шмиттельварденгроу, и никак иначе.

Цверг поднялся, сжимая голову так, как будто она могла рассыпаться при любом неверном движении. Рядом на полу валялся расколовшийся надвое булыжник. Внутри него поблескивала открытая тонкая, словно ниточка, золотая жила, застывшая в камне.

— М-да, — протянул гном, держа в руке камень. — Золото… Стоп! Где мое золото?!

Шмиттельварденгроу подскочил, позабыв про боль, и ринулся к выходу. Теперь он передвигался гораздо осторожнее и медленнее. Кроме уже испробованной на собственной макушке, в пещере имелась еще масса разнообразных ловушек, правда, ни одной из них не удалось задержать пронырливых гоблинов.

Внезапный отдых дал возможность измученному организму избавится от излишков самогона в крови, и теперь в темной душе, преисполненный по-настоящему адской ненавистью, поднималась расчетливая и холодная злоба: цверг не собирался никого жалеть.

— Клянусь всеми порождениями Бездны, — твердил он на ходу. — Клянусь в том, что я достану вас, мелкие, вонючие, мягкоголовые коротышки, и вы горько пожалеете о том, что посмели притронуться к моему золоту. Вы будете умолять меня о быстрой смерти, но я буду глух к вашим мольбам!

Но угроза пока оставалась лишь угрозой. На выходе и пещеры он остановился и огляделся. Снаружи его дом представлял собой грязную дыру в земле, скрытую от чужого глаза густыми зарослями дикого терновника. Растение подчинялось магическим талантам гнома и раздвигалось, освобождая путь лишь по его желанию. Правда, теперь в нем была аккуратно вырублена узкая просека, достаточная, однако, для тощих, легкокостных зеленокожих коротышей гоблинов. Кроме того, обзор застила густая пелена дождя. Где-то вдалеке громыхал гром, а у входа в пещеру вскипала пузырями внушительная лужа.

Как известно любому колдуну, вода смывает все следы, в том числе и магические. Цверг разочарованно потянул воздух крупным пористым носом — не осталось даже запаха. Оставалось либо сдаться, либо начинать шевелить мозгами. Шевелить мозгами было тяжело, но, как известно, если гному предложить сдаться, то это значит нанести тому смертельное оскорбление, которое смывалось исключительно кровью.

Шмиттельварденгроу вернулся в свою пещеру, угрюмо сел за старый, бугристый от многочисленных ножевых шрамов стол и вперился в мутную бутыль из-под самогона. Мысли ворочались тяжело, постоянно сталкиваясь друг об друга с глухим звуком и редко несли хоть какое-нибудь рациональное зерно. В таких случаях обычно помогала чарка чего-нибудь горячительного, но все запасы цверг успел осушить еще раньше.

Однако, несмотря на все препятствия, мысли постепенно упорядочились, потекли ровным потоком, а в голове из разрозненных кусочков как мозаика стала складываться единая картина.

Гоблины. Длинноухие обычно не вмешиваются в дела людей, троллей и прочих светлых рас, потому что, как известно каждому, они приходились дальними родственниками побережным оркам, а значит, в их крови могла присутствовать и толика Тьмы. Нынче им то и дело приходилось доказывать, что на самом деле все обстоит иначе и более верных делу Свету проходимцев больше нельзя было найти. И хитростью гоблины могли уделать любого из Громадин — по крайней мере, они так сами считали.

Цверг стал перебирать в голове всех влиятельных и богатых гоблинов, которых он знал. Круг подозреваемых резко сократился. И первое место в нем занимал гоблин Джеремия Глазастый, он же — Глазастик. Пренепреятнейшая личность, однако, не стоило забывать, что и сам Шмиттельварденгроу не пользовался особым почетом, так что общаться приходилось. По крайней мере, из-за того, что он снабжал гнома выпивкой за те крохи, что удавалось стянуть у крестьян. Вспомнилось одновременно и то, как курьер от Джеремия — тоже, между прочим, гоблин — с подозрительным любопытством оглядывался в пещере цверга. Видать, примеривался, как сподручнее проникнуть.

— Ну что ж, Глазастик! — пробормотал цверг, все также буравя взглядом пустую бутыль. — Ты совершил большую ошибку, раз решил обворовать меня. А я ошибки не прощаю.

Гном поднялся из-за стола и спустился в замаскированный проход, ведущий в сокровищницу. Правда, от маскировки после нашествия гоблинов осталась лишь рваная циновка, зашвырнутая в угол. Сокровищница была неприятно пуста, лишь всякий хлам валялся по углам, который и стоило убрать уже давным-давно, да руки никак не доходили. Посеред сокровищницы на собственном пьедестале, грубо тесаном из массивного валуна, серого гранита с черными прожилками обсидиана, таинственно сиял Головоруб — монструозная секира, украшенная многочисленными барельефами демонических рож и черепов. Сиял он тоже своеобразно: от него не исходило никакого света, наоборот, казалось, он вбирал в себя свет от прогоревших факелов, напитывался тьмой. Ежели свет освещал, то этот наоборот, погружал окружающее в тесный сумрак. Рукоять из того же черного металла была отполирована до блеска многочисленными касаниями и снова просилась в руки, дабы испить крови врагов, как когда-то раньше. Лезвие покрывала густая вязь фигур, изображавших сцены самого изощренного насилия и смертоубийства, скалились отвратные рожи, выполненные с потрясающими искусством и реализмом. Рисунок стекал с лезвия и на рукоять, превращаясь в рубчатые выступы, удобные и для одноручного, так и для обоеручного хвата. Заканчивались рожи острым, чуть искривленным шипом, удобным для добивания уже поверженных противников.

Шмиттельварденгроу осторожно снял секиру со стены и взвесил в руках. Несмотря на размеры, она была невероятно легкой, а лезвие было все также остро, как в тот день, когда великий мастер Доннермагнустру выковал ее.

— Заждалась, дорогая моя, — шептал как живому существу цверг. — Ничего, скоро я дам тебе отведать сладкой крови моих врагов.

Гном поднялся к себе, отыскал в куче тряпок более-менее целый клетчатый плед и тщательно обернул им Головоруб. С помощью обрезка веревки он изготовил лямку и закинул секиру за спину. Сверху он накинул походный плащ, прорванный в нескольких местах и грубо зашитый кусками мешковины. Несколько ножей уютно устроились на поясе. Последний раз оправившись, цверг оглянулся назад в темный уютный зев родной пещеры. Почему-то появилось ощущение, что вернется он сюда не скоро, но сомнения были не свойственны Шмиттельварденгроу. Поэтому он, накинув капюшон, и, как уже век назад, когда он был молод, силен, а Головоруб только-только обживался в его руках, решительно шагнул наружу. А дождь продолжал лить как из ведра и вскоре скрыл плотную коренастую фигуру.

3.

Конечно же, Эратия не ограничивалась низменной плодородной равниной, что окружала Ведьмин Яр, и могла удивить чужестранца многими чудесами, например, белоснежными башнями златоглавного Торгмара, королевской столицы, оседлавшей излучину могучей Торы, или многоголосым портом в Умбриэне, где, если верить очевидцам, мачты причаливших кораблей торчали так часто, что напоминали лес, выросший в море. Однако, здесь Королевство вряд ли что могло предложить взыскательному взору: бесконечные заплаты чересполосицы, одинокие хуторы, небольшие деревеньки и мелкие, никому не нужные городки, оживавшие только во время осенних ярмарок. Здесь не проходили торговые шляхи, не велись яростные сражения Темных войн и не рождались великие царедворцы. И земля сия называлась по старинной традиции Левандией. Главным и крупнейшим поселением в Левандии числился городок на пару тысяч жителей Ведьмин Яр, получивший свое название из-за мутной старинной историей со зловредной колдуньей, благородным героем и, само собой, красивой принцессой, от которых, если верить истории, и происходил род баронов Левандийских — местных господарей. По некоторым версиям сразу от всех троих.

Как не раз упоминал сам Глазастик, обретался он в Ведьмином Яре, что размещался в десяти милях к северу от пещеры Шмиттельварденгроу. Топать было далеко, поэтому цверг, не мешкая, зашагал по направлению к городу по размокшей от дождя дороге. Или вернее — тропке, разбитой телегами и самотканой крестьянской обувкой. Осенний ливень вымыл из окружающего все краски, оставив лишь различные оттенки серого, что, на самом деле, не шибко мешало цвергу: он, как и все представители его народа, с трудом различал цвета, да и то самые яркие и отчетливые. Например, цвета крови. Уж ее оттенки цверг различал отлично.

Вдоль дороги выстроились в ряд деревья, тоскливо покачивавшие голыми ветвями. Опавшие листья уже давно лишилась своих сверкающих драгоценных цветов и превратились в грязно-серое месиво, отвратительно чавкающее под ногами. Вокруг простирались унылые поля, заканчиваясь у горизонта голубой полоской леса. Кое-где курились сизые дымки редких хуторов и деревень. Эратийская осень уныла, как и всякая осень средней полосы.

Пару раз цверг встречал по дороге крестьянские телеги, запряженные флегматичными тарквиниями. Возницы не обращали никакого внимания на одинокую фигуру, закутанную в плащ, и проезжали мимо, благо незнакомец не просился на подводу и не клянчил медяк на прокорм. Шмитт продолжал идти, пропуская телеги, груженные брюквой и свеклой и опустив глаза к земле. Иногда он бормотал под нос проклятия, тряс кулаком и выкрикивал проклятья, вызывая испуг у случайных прохожих. Те старались обходить незнакомца стороной: кто знает, что у юродивого на уме. Авось, и напророчествует чего дурного…

Что-то блеснуло в бурой дорожной грязи. Гном остановился и, запустив в грязь толстые заскорузлые пальцы, извлек золотую монету с гордым профилем древнего императора. Довольная ухмылка промелькнула на сумрачном лице цверга.

— Ой, а шо вы там нашли, сударь? — раздался прямо над ухом хриплый мужской голос. — Дык енто ж монета, цельного злата. Думается мне, сударь, та самая, шо я потерял по прошлой недельке! Ну ведомо, сударь, как оно бывает: напился, пальцев не чувствуешь — в руках не то, что монета — кружка не держится!

— Истинно так! — Грубый смех еще троих поддержал бывшего обладателя золотого.

Шмиттельварденгроу медленно повернулся, все еще скрывая лицо в тени капюшона.

Заявленный обладатель монеты не выглядел тем, кто носит в кармане столь крупные номиналы. Даже более того, при взгляде на него становилось ясно, что и медяк он видят лишь по большим празднествам да во время пьяного угара. Кореша его были ему под стать.

Ничего особенного: обычные деревенские мужики с дубинами наперевес, крепкие, но трусоватые и ленивые. К тому же и беглые, судя по тому, как они оглядывались по сторонам. У главного к тому же лицо было расщеплено ударом кнута, искорежевшего и без того, судя по всему, безобразную физиономию. Остальные могли похвастаться не меньшими увечьями, хотя ни у одного не было столь живописных. Шмиттельварденгроу громко прочистил горло и с оттяжечкой харкнул прямиком на ногу главному — ражему детине с перекошенной шрамом физиономией.

— Да ну. — Цверг опустил руки и спрятал их под плащ.

Главарь гнусно ухмылялся редкими гнилыми зубами и поигрывал здоровенной палкой. Цверг едва доходил ему до солнечного сплетения.

— Слышь ты, коротышка! Гони сюда монету и вали отседава, пока мы не сделали тебя еще короче. Будешь паинькой, — он окинул фигуру Шмитта оценивающим взглядом, задержался на секунду на все еще крепких, хоть и изрядно стоптанных сапогах и пошевелил в грязи пальцами босых ног, — оставим при обувке.

Сообщники согласно заржали, увлеченно тряся лохматыми бородами. Шмиттельварденгроу тяжело вздохнул и молча скинул капюшон, открывая на всеобщее обозрение серокожее лицо и глаза с ярко-красными радужками. Разбойники как по команде перестали улыбаться и испуганно уставились на гнома.

— Клянусь Святым Светом, цверг! — сдавленно прошептал один из них.

Цверг растянул тонкие губы в мерзкой ухмылке, выставив на всеобщее обозрение острые треугольные зубы. Еще во времена своей лихой молодости Шмиттельварденгроу подпилил зубы. После этого приходилось, правда, есть с особой осторожностью, иначе можно было запросто откусить язык, но впечатление на врагов они производили незабываемое.

Главарь оказался менее впечатлителен, чем его сообщники. Он угрожающе поднял свою дубину и надвинулся на гнома.

— Ты бы мог просто уйти, урод, но теперь мы тебя здесь и уроем.

— Зря! — прошипел цверг и без предупреждения ударил ножом, как по волшебству возникшему в руке, в живот главаря.

Лезвие почти без сопротивления, почти не слышно вошло в плоть. Брызнула кровь; мужик выронил дубину и рухнул на колени. Нож, зажатый в твердой гномьей руке, легко вспорол кожу, выпуская наружу клубки сизых внутренностей. Главарь захныкал, пытаясь вернусь их на место. Вырвав нож, цверг развернулся к остальным разбойникам. Во второй руке появился еще один нож. Ошеломленные неожиданным натиском, они так и не смогли оказать толкового сопротивления. Один попытался отмахнуться дубиной, но рухнул на землю с разрубленной коленной чашечкой, а второй впопыхах, попытавшись ударить плотницким топором, споткнулся на ровном месте и осел на колени. Он подставился так замечательно, что захлебнулся собственной кровью, хлынувшей в разрезанного от уха до уха горла.

Последний разбойник, видя, что дело оборачивается совсем не так, как он со свояками рассчитывал, бросил дубину и со всей прытью кинулся через поле. Цверг ухмыльнулся — пролитая кровь напомнила ему о том, как это хорошо — сражаться и убивать. Тем более, он не мог позволить множиться слухам об ужасной твари — цверге в Левандии. Он прошептал заклинание и щелкнул пальцами. Прах отозвался мгновенно, впитался в черную влажную почву, в жухлые полегшие стебли растений, заставили их сплестись в прочные веревки. В тот же миг черные плети, окутанные туманной дымкой, выскочили из жирной черной земли и захлестнули колени мужика. Он рухнул в грязь, и раз за разом вытягивающиеся из-под земли щупальца в мгновение ока обвили его шею. Он задергался, пытаясь вырваться, но спустя мгновение раздался сухой треск и он затих. Черные щупальца медленно распались и стекли на землю черными потеками вместе с дождевой водой.

Шмиттельварденгроу пошатнулся, в глазах потемнело на долю секунды, но он довольно улыбнулся. Оправившись, подошел к стонущему раненому и добил его, перерезав ему глотку.

Гном удолетворенно хмыкнул, окинул взглядом дело своих рук, вытер об плащ ножи, вернул их в ножны и спокойно обыскал покойников. У бывших разбойников нашлось пару медяков и фляга с самогоном. Цверг все еще чувствовал слабость после применения магии и, не мешкая, залпом осушил емкость. Сразу стало легче и веселее. На радостях он сжал пальцы так сильно, что баклажка из выдолбленной тыквы треснула. И потому улетела в кусты. После всего Шмитт церемонно поклонился уже остывающему главарю и двинулся дальше: пройти еще предстояло немало.

4.

Ведьмин Яр был скорее просто большой деревней, чем городом. Только старый обшарпанный деревянный палисад, которым было обнесено поселение, и древняя каменная башня, поросшая мхом и служившая местом проживания барона Люквидуса Левадийского — хозяина города и окрестных земель, придавали ему городской статус. Да и то — с натяжкой. Шмиттельварденгроу скептически оглядел укрепления и грязно выругался. Как и у всех гномов, зодческое искусство людей не вызывало у него иного чувства, кроме как презрения. Правильно когда-то говорил Повелитель Горгонада, что люди годны только для того, чтобы пахать в поле и чистить выгребные ямы.

Небо все также было затянуто низкими свинцовыми тучами, но ливень сменился легкой моросью. Цверг в последний раз затянулся самокруткой и поднялся с холодного валуна, валявшегося около дороги. Втоптав в грязь окурок, Шмитт решительно двинулся к воротам.

Тяжелые дубовые створки были распахнуты настежь, впуская тоненький ручеек крестьянских поклаж, тянущих обязательный оброк барону. На страже стояли отъевшиеся на казенных харчах тролли в заржавленных кольчугах, скалили иногда крупные лошадиные зубы и угрожающе потрясали копьями, пугая зашуганных селян. Цверг втиснулся между телегой, груженной мешками с брюквой и хмурым охотником, тащившем связку птичьих тушек, тщательно маскируясь под еще одного безымянного и безликого странника.

— Эй ты! Мелкий который! Да ты! Ходь сюды! — Шмиттельварденгроу прошипел сквозь зубы проклятие: проскользнуть незаметно не получилось. Путь ему преградило короткое копье с широким листовидным наконечником, которым удобно было и колоть и рубить.

В отличие от своих собратьев орков тролли, несмотря на всю свою природную тупость, в прошлой войне выбрали правильную сторону и бок о бок с людьми и другими светлыми расами крушили стены Горгонада. И теперь они уютно устроились в Эратии, пожиная плоды победы.

— Кто таков? Чего надобно в Яре? — широченный тролль одновременно спрашивал и ковырял в носу огромным пальцем. С непропорционально маленького черепа свисали редкие белесые патлы.

— Питер Граверс из Торнака. Приехал по личному делу. — Шмиттельварденгроу старался, чтобы голос его звучал как можно доброжелательнее, а лицо скрывалось в тени капюшона.

— Питер, гришь, Граверс, — сощурился тролль. — По личному, гришь, делу. Мурдел, глянька на него. Никого не напоминает?

— Не-а, а чо? — лениво огрызнулся второй, роясь в корзине с яблоками, одновременно распихивая их по карманам. Стоявшего напротив крестьянина распирало от возмущения, но, сравнивая комплекцию свою и троллью, он благоразумно сдерживался от замечаний. — Хай проходит, только, Гурдел, плату за въезд и беспокойство служивых людей возьми.

— Лады, — кивнул тролль и повернулся к цвергу. — С тебя, ента, пятера медью. За беспокойство, так сказать.

Шмиттельварденгроу проскрежетал зубами, зашуровал руками в карманах. Тренькнула легковесная медь. Гном сгреб ее в жменю и протянул громиле. Названный Гурдел с зубастой ухмылкой принял плату, внимательно пересчитал. После нахмурился, хмыкнул — и еще раз пересчитал.

— Дык, дрожайший Питер, туточки только четыре монетки. Четыре! А за проход надобно пять!

Со сдавленным ругательством Шмиттельварденгроу вновь полез в карман, но в этот раз пальцы наткнулись на тот самый золотой червонец. Гном сжал его в кулаке, но руку так и не высунул.

— Нету больше. Может, договоримся на четыре?

— Нетушки, — мотнул бугристой головой тролль. — Давай пятеро или вали отседава. Не заставляй людей ждать!

Позади, в очереди, согласно загомонили. Цверг набычился, побагровел.

— Дык последнее отдал!

— Ничего не ведаю! Пятеру!

Неожиданно рядом с гномом оказался второй тролль — прозванный Мурделом.

— А ты погодь! — он прищурился и мертвой хваткой сжал запястье цверга.

Для этого ему пришлось наклониться, но движение его было стремительным и незаметным. Раз — и словно на руке сомкнулась цепь.

— А енто ж что?

Шмиттельварденгроу не успел разжать пальцы и выронить в карман золотой, как тролль выдернул его руку и заставил показать свое сокровище Гурделу.

— Ты ж поглянь!

— Нашел по дороге, — буркнул гном, отводя взгляд и презирая самого себя за то, что приходится оправдываться перед варваром-троллем. — Потерял, видать, кто-то…

У тролля вытянулось от удивления лицо.

— Гля, Мурдел, что у милсдаря Граверса из Торнака имеется. Говорит, на дорогах валяется. Мож и нам поискать? Авось, тож шо-нибудь откопаем!

— Надо будем — откопаем, — флегматично протянул Мурдел, но руку так не отпустил. — Вот только все равно — по-до-зри-тель-но!

Успешно выговорив трудное словцо, он улыбнулся, довольный собой.

— Да-да! — размеренно качнул головой Гурдел. — Но мы ж не звери какие-нибудь. Мы все разумеем, а потом с благовейным сердцем принимаем дар многоуважаемого Питера Граверса из Торнака в счет морального убытку, а также уплаты штрафу за самовольный проход!

— Но я…

Гурдел не стал даже его слушать. Смахнул с ладони золотой, заулыбался, козырнул и добавил:

— Добро пожаловать в Ведьмин Овраг! Не балуй и тогда, может быть, мы и не встретимся, Питер Граверс из Торнака.

— А медь же ж!

— Вали давай! — нахмурил брови Гурдел и стал настойчиво подталкивать цверга здоровенной лапой к воротам. — Давай-давай, пока я не начал разбираться, в каком-таком месте валяются бесхозные золотые!

Шмиттельварденгроу почел за лучшее не спорить, лишь пообещал при удобном случае проклясть наглого тролля.

Эратийские города никогда не отличались чистотой и опрятностью, а та глушь, которой был Ведьмин Яр, и в помине не ведала о таких понятиях. В грязи и помоях, сплошным слоем покрывавших кривые улочки, копошились ленивые свиньи, а чумазые ребятишки в лохмотьях и обносках увлеченно гонялись друг за другом, перекидываясь комками жирной грязи или кое-чем еще похуже. Вторые, а иногда и третьи этажи нависали над улицами, поддерживаемые хлипкими брусьями. Прохожие протискивались по узким улицам, переругиваясь друг с другом и пинками разгоняя подвернувшихся под ноги свиней и детей.

Шмиттельварденгроу увлеченно работал локтями, расталкивая горожан, когда раздался звук кавалерийского рожка и все тут же прыснули в стороны, увлекая за собой и цверга. Кавалькада баронских дружинников на огромных рыцарских лошадях проскакала по улице, разбрызгивая грязь. Жирный плотный ком грязи прилетел прямо в физиономию карлика. Гном, все еще ослепленный клейкой массой, бросил черное проклятие вслед конникам, которое обязательно исполнится. Не сегодня, так завтра у одной из лошадей распухнет сустав или воин неожиданно упадет и сломает ногу. Цверги всегда славились своими проклятиями — еще одна причина, по которой их ненавидели все вокруг. Отплевавшись и кое-как очистившись, удостоив уничижительного взглядом потешающихся над ним ребятишек, он поплелся дальше, изрыгая ругательства в два раза чаще, чем раньше.

5.

Джеремия Глазастый был типичным гоблином, гоблином вульгарис, если по-ученому, но отличительная черта у него все-таки имелась: большие навыкате глаза, из-за которых он и получил свое прозвище. Как и большинство его собратьев, начинал Глазастик с мелкого воровства, но однажды он стал свидетелем того, как его подельники познакомились с «пеньковой тетушкой» на небольшой, но тогда весьма многолюдной площади Ведьминого Яра. Событие сие сильно изменило Джеремия и заставило его заняться более законопослушным ремеслом.

Глазастый стал торговцем и скупщиком краденого, что, в общем-то, типично для большинства поумневших с возрастом гоблинов.

Он отмывал от крови дорогие драгоценности и старил с помощью простенькой магии фальшивые монеты, давал в залог и выбивал долги, продавал и покупал все, до чего могли дотянуться его цепкие пальцы. Вскоре дела пошли в гору. Гоблин приобрел небольшую лавку, подмял под себя воровское подполье Ведьминого Яра, завязал связи с самим бароном, который оказался весьма беспринципным типом и покровительствовал Джеремие за определенную долю доходов. Но гоблину всего этого было мало.

Глазастик был жаден и хотел еще большей власти и денег. Уже много лет он лелеял тайный план по расширению влияния на соседние баронства. А там можно было подготовить плацдарм для выхода на короля, заиметь дворянское звание, замок и собственные земли с трудолюбивыми крестьянами, работающими на доброго ушастого сюзерена. Но перед ним стояло одно «но». Деньги. Вернее, большие деньги. Что еще правильнее, ОЧЕНЬ большие деньги, коих во всей Левадии, включая и казну барона, по традиции пустую, и в помине не водилось.

По меркам Ведьминого Яра Джеремия был очень богат, но все эти богатства ничего не стоили, скажем, в столице Эратии, златоглавом Торгмаре. Глазастику требовался крепкий финансовый тыл. И, как это всегда случается, выход нашелся совершенно неожиданно.

Некоторое время назад Глазастик познакомился с цвергом с труднопроизносимым именем, которое гоблин так и не сумел запомнить. А, как всем известно, цверги питают неуемную страсть к накопительству, отчего многие из них после Темных войн стали объектом охоты всевозможных авантюристов. Закончилось это плачевно: цвергов практически повывели, а сокровища оказались не столь обширны, как в рассказах перепивших трубадуров. Но Джеремия решил не выпускать его из виду. Постепенно гном стал испытывать некоторую долю доверия к гоблину, подпитываемую дешевой выпивкой. Так как бородач крайне редко покидал свою пещеру, то Джеремия воспользовался этим предлогом, чтобы подсылать к нему своего племянника Джарвуса, подающего большие надежды. Племянничек оказался ловким малым и подтвердил догадки предприимчивого родственника: пещера цверга была напичкана ловушками, и в ней имелся тайник.

И в один прекрасный день гном как всегда упился до невменяемого состояния, и племянник со своими друзьями по-быстрому обчистили пещеру. Хотя чуть не произошла накладка: цверг обладал закаленным организмом — выпитого оказалось недостаточно для продолжительного забытья. Очнулся он в тот щекотливый момент, когда гоблины еще не скрылись с награбленным. Хотя это тоже оказалось на руку Глазастику. Джарвус рассказал, что в тайнике они нашли здоровенную заколдованную секиру, которую суеверные гоблины не решились трогать. Но Джеремия к предрассудкам своих малограмотных родственников относился скептически. Магия в его представлении была не опаснее молотка: тот ведь может и по голове стукнуть, но исключительно по воле разумного существа. Так и магия была не более чем инструментом, посложнее молотка, но тем не менее. К тому же, магические вещи стоили дорого во все времена. Конечно, для цверга не составит труда вычислить Джеремию, и он непременно заявится к нему за своим добром, может быть даже и с секирой. Но не зря же Глазастик прикармливал городскую стражу…

Лавка гоблина нашлась быстро. В грязном переулке, отходившем коротким аппендиксом от центральной улицы Яра, пронзавшей городок подобно стреле, направленной к баронской башне, спряталось нарочито скромное заведение с двусмысленным названием «Скупка и продажа», грубо выведенным на выцветшей вывеске. Шмиттельварденгроу хищно улыбнулся, оглянулся по сторонам и ударом ноги открыл дверь. Дверь неожиданно легко распахнулось, стукнулась об стену и с грохотом снова захлопнулась. Пробурчав под нос проклятье, цверг открыл ее уже аккуратнее.

Джеремия сидел за невысокой конторкой и что-то писал в толстый журнал учета доходов и расходов, поминутно поправляя сползавшие с огромного носа профессорские очки: у Глазастика было нормальное зрение, но он считал, что очки придают ему солидности. Цверг улыбнулся — он уже представлял, как будет вгонять линзы в выпученные буркалки. Джеремия мигнул в ответ пару раз, вцепившись длинные тонкими пальцами в страницы учетной книги.

— Ну, здравствуй, Джеремия! — Голос гнома не предвещал ничего хорошего.

— О-о-о! Кого я вижу! — Гоблин, отделавшись от первоначального испуга, прямо лучился гостеприимством и радостью. — Какими судьбами, сударь? Может быть, что-то не так с товаром, которым я вас снабдил?

— Нет, с самогоном все отлично. Я пришел по другому поводу. Джеремия, я дам тебе шанс умереть быстрой и безболезненной смертью, если ты сразу же отдашь мне мое золото.

— Золото? Какое золото? — Удивление в голосе Джеремии было каким-то неуверенным. Все-таки по актерскому мастерству он немного не дотягивал до необходимого в его профессии уровня. — Не ведаю ни о каком золоте! Извините, но я уважаемый гоблин и не потерплю угроз в свой адрес… Извольте, мислдарь извиниться немедленно, иначе вы ответите за свой навет!

Цверг, ошалевший от подобной наглости, подскочил к нему и сдавил железными пальцами горло гоблина. Джеремия захрипел и задергался, пытаясь вырваться.

— Говори, длинноухий мерзавец, иначе ты будешь умирать долго и мучительно. Я знаю множество способов причинения боли… — прошептал ему прямо на ухо Шмиттельварденгроу. — Где. Мое. Золото.

— Зачем тебе золото, цверг? — прохрипел Глазастик, с ненавистью глядя на гнома. — Ты его все равно не тратишь, а золото, лежащее мертвым грузом, никому не нужно. Я же его вложу в правильное дело и, может быть, даже поделюсь с тобой прибылью…

Гоблин попытался улыбнуться, но у него получилось из рук вон плохо. А Шмиттель свирепел все больше и больше. Еще немного и тонкая гоблиничья шейка бы просто хрустнула в руках гнома… Он остановился на полпути, когда Джеремия уже начал синеть. Так легко он не отделается.

Шмиттель разжал руки, и Глазастик повалился на пол, растирая онемевшее горло, но цверг не дал ему расслабиться. Удар тяжелого сапога пришелся по физиономии гоблина. Очки отлетели в сторону за компанию с несколькими зубами. Мягкие, будто резиновые губы лопнули, будто перезревшие вишни. Черная на зеленоватой коже кровь побежала по острому подбородку. Джеремия пискнул что-то просительно, завозился в углу, куда он залетел после гномьего пинка. И в тот же момент в лавке стало как-то тесновато из-за появившихся буквально из ниоткуда двух троллей. Только дверь хлопнула, словно от порыва ветра. Цверг с удивлением узнал в них своих давнишних стражников у ворот. Один с сожалением качал головой, клацая при этом массивной челюстью, а второй грозно хмурил брови, покачивая окованной железными полосами палицей.

— Я ж тебе говорил: не балуй! — проговорил Гурдел, тот, который с клацающей челюстью. В его голосе слышалось практически взаправдашнее сожаление. — А ты… Извиняй, но ты должен пройти с нами. Верно я грю, Мурдел?

— Верно, Гурдел! — кивнул второй, авторитетно покачивая палицей.

— Так что, пойдем, брат цверг, по доброй воле, — продолжал первый. — Лучше будет и нам, и тебе.

— Ну что, цверг, как тебе такой расклад? — мстительно прочирикал из своего угла Джеремия. — Ты здесь никто! И ты решил, что будешь диктовать мне условия и еще угрожать?!

— Ты пожалеешь об этом, Джеремия, — прошептал цверг и речитативом начал: — Из темного леса, из гнилого болота, из глубокой могилы приди несчастье…

— Остановите его! — в ужасе взвизгнул гоблин, в отчаянии молотя по воздуху руками, как будто это могло защитить его от черного проклятия.

Мурдел молча взмахнул палицей, целясь в макушку Шмиттельварденгроу. Но цверг оказался слишком ловким для неповоротливого тролля. Палица со свистом пронеслась мимо, ударив по ноге самого громилу. Мурдел взревел, подпрыгивая на одной ноге и круша все вокруг. Но и гном сбился на ругательства, не закончив проклятие. Проскользнув под ногами троллей, он кинулся к Глазастику, сжимая в руках один из своих ножей: кривое, черное от алхимических снадобий лезвие, тоже цвергская игрушка, легко режущая и мясо, и кость. Но закончить справедливое возмездие ему не дали. Ременная петля захлестнула его шею и опрокинула на пол. Гурдел, хищно ухмыляясь, приподнял цверга за другой конец петли, и тяжелый кулак с широкими сбитыми костяшками врезался ему в лицо, сворачивая челюсть. Именно этот кулак — здоровенный и мослатый — было последним, что запомнил Шмиттельварденгроу.

— Ну вот и все, цверг, — проговорил Глазастик, снимая с бесчувственного тела секиру, — теперь тебе точно никакое золото не понадобится.

6.

Цверг попытался сглотнуть, но этому мешал кляп. Тугая ременная петля не позволяла вытолкнуть его. Он валялся на куче гнилой соломы со связанными за спиной руками в тесной темной камере с влажными, поросшими плесенью стенами. Ужасно хотелось выпить.

Гном уже не чувствовал ладоней, но больше всего его мучило чувство собственной беспомощности. Он как последний дурак попался в примитивную ловушку и даже ничего не смог сделать против туповатых троллей. Бессилие терзало его похлеще любой физической боли. Хотя боли тоже хватало: ужасно ныла челюсть, а левый глаз заплыл и ничего не видел. Цверг промычал сквозь кляп что-то невразумительное и перевернулся на другой бок, перебирая в голове ужасные планы отмщения.

Но цверг не мог даже встать: ноги его также были связаны. Оставалось только сосредоточено грызть кляп, надеясь, что его зубы достаточно остры и крепки, чтобы справиться с сырой кожей кляпа.

Противно заскрипели петли тяжелой тюремной двери. Шмиттель замер, притворяясь бесчувственным. Явственно пахнуло гнилым луком, застарелым потом и плохо выделанной кожей. Стражники, наставив копья, осторожно приблизились к гному. Тот молчал, угрюмо отвернувшись к стенке, ожесточенно скрипел зубами, пережевывая кляп.

— Живой ли? — неуверенно буркнул один.

— Живой! Что с ним-то сделается?! Цверги жеж, как ведомо всем, двужильные сволочи! И не такое выдерживали. А ну подъем, свиная харя! — рыкнул второй стражник и ткнул цверга под бок тупым концом копья.

Шмиттельварденгроу завозился, повернулся, прогудел что-то неразборчивое сквозь кляп.

— Видал?! — подбоченившись, кивнул второй стражник. — Видать, еще и проклятия бормочет, сволота. Добро, что ему догадались кляп сунуть.

— А кто отсоветовал?

— Ну эти, молодые, тролли наши. Говорят, что в войну они были ентими, как их, «охотниками на магов», магобойцами. Ведомо, что тролли волшбе не подвластны, вот и набирали из них спецотряды. Они, кажись, из ентих…

— Угу. Им-то хорошо, а ежели ентот догадается нас проклясть, коли мы кляп вытащим. Могет енто, язык отрежем, шоб не проклятиствовал?

Цверг сдавленно замычал: его держали те, кто ни бельмеса не смыслил в магии, ведь даже со свободным ртом он бы ничего не смог сделать, только сотрясал бы воздух грязными, но пустыми словами, за которыми не было ни капли силы. Потому что, как известно, без рук на колдовство способны лишь самые лучшие, могущественные маги, навроде Горгонадца. Правда, и того его искусство не спасло.

— Молчи, дурында, — второй отвесил первому крепкую затрещину. Стражник покачнулся, потирая бритый затылок и укоризненно глядя на своего старшего товарища. — А чем же он с капитаном будет разговаривать? Знаки на руках раскидывать?!

— Ну лады, лады… Значит так, — продолжил первый, — мы сейчас развяжем тебе ноги, и ты пойдешь с нами, но без всяких твоих колдовских выкрутасов. Понял, цверг?

Шмиттельварденгроу безнадежно кивнул. Ему ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться глупым людям. Один из стражников перепилил тупым ножом веревки на лодыжках цверга, пока второй целился в него ржавым копьем. Гном угрюмо поднялся и поплелся между стражниками, злобно сверкая красными глазами.

Немного прогулявшись по сырым подземельям, освещенных неверным светом редких факелов, конвой поднялся в довольно большую комнату с маленьким зарешеченным окном, через которое был виден краешек молодого месяца.

Обстановка комнаты ограничивалась большим дубовым столом с подозрительными бурыми пятнами, хлипковатым на вид трехногим табуретом и широкоплечим человеком в алом плаще, увлеченно читавший исписанные листки. При этом он шевелил губами и сокрушенно покачивал головой, как будто написанное вызывало у него искреннее возмущение.

— Господин, мы привели заключенного, как вы просили, — вытянулся во фрунт стражник.

Человек в плаще кивнул, не отрываясь от чтения, и затем добавил:

— Присаживайся, цверг. В ногах правды нет.

Шмиттельварденгроу подчинился. Хотя, наверное, стоять было бы безопаснее, так как табурет опасно заскрипел под весом цверга и накренился. Стражники застыли каменными изваяниями по бокам гнома. Хотя это им только казалось: на самом деле они постоянно шевелились, то переминаясь с ноги на ногу, то просто почесываясь во внезапно зазудевших местах.

— Знаешь, цверг, а ты крупно попал! — без предисловий начал человек в плаще. — Буквально, за один день. Для этого нужен талант.

Шмиттельварденгроу что-то нечленораздельно промычал.

— Да-да, именно талант, — улыбнулся человек. — Вот тут я читаю твое дело и просто диву даюсь. Ну да ладно, начнем сначала.

Человек увлеченно зашуршал бумагами и вскоре извлек на свет еще один листок, в общем, совершенно ни чем не примечательный.

— Имя: неизвестно. Происхождение: цверг. А ведь мне казалось, что вас всех уничтожили в войне. Смешно, но я пугаю вами своих детей…

Цверг мог многое ему сказать насчет того, что он детишек еще так напугает, что они забудут своего папу.

— …Род занятий: неизвестно. И неудивительно. Причины задержания: попытка убийства, сопротивление аресту, нанесение увечий стражам, попытка использования запрещенной магии… Богатый список! — Человек поднялся со стула с высокой спинкой, обитого дорогой кожей. Его явно недавно принесли в камеру, так как здесь, среди грязных, заплесневевших стен, он смотрелся несколько неуместно. — Но хуже этого только то, что ты грязный темнило. Сожалею, но за поклонение Тьме у нас вздергивают на виселице. Пеньковая тетушка всегда рады таким, как ты.

Шмиттельварденгроу яростно прорычал что-то и завозился, пытаясь разорвать веревки, стягивающие его руки. Человек улыбнулся, заметив его реакцию.

— Но с другой стороны, есть альтернатива. Эратия снова встала на пути нового врага, который грозит нам с востока, — диких необузданных кочевников, готовых растоптать все, что дорого истинному эратийцу! И в свете этой опасности возросла значимость хорошо вооруженной и крупной армии, под определение которой паладины уж никак не попадают. А для этой армии крайне необходимы ресурсы, которых сейчас предостаточно, но вот рабочих рук, чтобы добывать эти ресурсы решительно не хватает. Поэтому король принял решение использовать труд преступников во благо королевства. По секретному указу всех приговоренных к смерти ждет помилование, и замена смертной казни на пожизненную каторгу.

Человек присел на краешек стола, посмотрев в глаза цвергу.

— Ты можешь спросить, почему я тебе все это рассказываю. Так я тебе отвечу: решить отправить тебя на каторгу или познакомить с пенькой. А мое решение всецело зависит от твоего желания сотрудничать. Ну, так что? Ты не против?

Шмиттельварденгроу задумался. Помогать ненавистным людям совсем не хотелось, но с другой стороны мертвый он никому не сумеет отомстить. Все обещания и проклятия лягут на темную душу цверга и не дадут воссоединиться с духами предков. Посмертие на земле, без шанса обрести когда-нибудь покой, зная, что где-то ходит безнаказанный зеленомордый мерзавец, растрачивая его золото. А ведь цверг на то и цверг, что его не могут удержать никакие оковы и никакие клетки. Гном со свистом втянул воздух сквозь кляп и кивнул. На лице человека мгновенно засияла радостная улыбка.

— Мы сейчас снимем кляп, но ты должен пообещать, что не будешь здесь никого проклинать и тем более творить заклятия. В этом случае приговор будет вынесен очень быстро и столь же быстро приведен в исполнение. Все понятно?

Цверг снова кивнул. Человек улыбнулся еще шире и сделал знак одному из стражников. Тот осторожно развязал на затылке ремень и тут же отскочил, готовый насадить цверга на копье при любом неосторожном движении. Шмиттельварденгроу с отвращением выплюнул уже изрядно изжеванный кляп и несколько раз клацнул зубами, разминая затекшие челюсти.

— Воды, — едва слышно прошептал цверг, показывая одними глазами на кадку с водой, стоявшую в углу.

Человек в плаще самолично набрал в ковш с длинной ручкой воды и дал напиться гному. Цверг жадно хлебал, пыхтя и обливаясь. Вода помогла. Шмиттельварденгроу заговорил вполне уверенно и четко.

— Что тебе надо, человек?

— Я всегда знал, что вы, цверги, на первое место ставите дело, а не чувства! — довольно щелкнул пальцами главный. — Расскажи мне, зачем ты заявился к Глазастику? Я, конечно, знаю, что он достоин самых изощренных пыток, но чем и тебе он успел насолить?

Упираться не было смысла.

— Он украл мое золото.

— Ух ты! А много?

— Много, — недовольно буркнул цверг.

— Ай-яй-яй! — покачал головой человек. — А делиться он, видимо, не собирается. Не так ли?

Гном пожал плечами.

— Вот и ладненько! Главное, это найти компромисс! Хорошо, завтра я подпишу приказ о помиловании и изменении наказания на каторгу. И завтра же ты отправишься по этапу вместе с тюремным караваном в Ганалийскую долину. Там славные рудники… Прощай, милый цверг! Надеюсь, мы больше никогда не увидимся. Уведите его!

Гном опять вернулся в свою камеру, а человек в алом плаще, он же барон Люквидус принялся расхаживать по своему кабинету, уже представляя в уме, как будет выбивать золото из оборзевшего гоблина. Но его планам не суждено было сбыться. В небольшом окошке, ведущем в кабинет барона, показался темный ушастый силуэт. Гоблин ловко открыл ставни с помощью тонкой проволоки, скинув щеколду, приставил к тонким губам мундштук духовой трубки и с силой дунул. Отравленная игла вонзилась в широкую красную, как у крестьянина шею барона. Яд подействовал мгновенно. Люквидус рухнул на стол, корчась в конвульсиях и захлебываясь пеной. Через пару мгновений он затих. Гоблин удовлетворенно хмыкнул, убрал трубку и растворился в ночи.

В ту же ночь Джеремия Глазастый первый узнал о безвременной кончине барона и проговорил, любовно поглаживая цвергское золото:

— Теперь уже никто не сможет нас разлучить. Нас ждет большое будущее!

В темноте таинственно поблескивало лезвие Головоруба.

7.

Процедура оформления новоявленного каторжника прошла на удивление буднично. На следующее утро в Ведьмин Яр прибыл тюремный караван, состоявший из вереницы повозок-клеток, вроде тех, в которых возят цирковых зверей. Караван сопровождал отряд солдат, наряженных в голубые туники с желтым королевским ястребом на груди, и группа смиренных клириков в наверняка белых поначалу сутанах. Правда, теперь дорожная пыль сделали их скорее темно-серыми, украсив черной окантовкой грязи по краям. Да и сами клирики были неприметно-серыми, одинаковыми как близнецы-братья — подготовка в Цитадели стирала личностные различия.

Из головной повозки с матерчатым верхом вынесли нечто вроде раскладного столика и колченогий табурет.

Клирик, оседлавший его, с одухотворенным лицом старательно выводил в здоровенной амбарной книге фамилии, клички и титулы осужденных, высунув от усердия кончик языка. В связи с тем, что основная масса осужденных на каторгу состояла из деревенского мужичья, пойманного на воровстве из баронских закромов, и просто всяких подозрительных личностей, арестованных под горячую руку, особенно много было прозвищ и прискорбно мало титулов. А если быть совсем точным, то единственным носителем титула был Шмиттель.

— Шмиттельварденгроу, аттаруан Симгара и капитан Четвертого полка Темной Гвардии, — гордо произнес цверг. Скрывать свое происхождение не имело смысла: пусть людишки поймут, какая важная персона им попалась. Другое дело, что Симгар вот уже лет тридцать, как разрушен до основания, а в последний бой Темная Гвардия приняла свой последний бой два десятилетия назад.

Но сказанное не произвело особого впечатления. Клирик лишь искоса взглянул на цверга и сказал стоявшему рядом стражнику:

— Ошейник!

Солдат довольно осклабился и тут же извлек из повозки покрытый зарубками и царапинами самого отвратительного вида ошейник, состоявший из двух металлических дуг толщиной где-то в четверть пальца. Цверг непроизвольно сглотнул. Он знал, что это такое.

Толстые полосы сомкнулись на шее, с отвратительным скрипом крепежный болт встал на место. Леденящее прикосновение к коже и полная неспособность колдовать. Метеоритное железо, более известное как «душитель магов». Шмиттельварденгроу был знаком с похожим инструментом еще во время службы в Гвардии: Горгонадец таким образом наказывал провинившихся магов. Тогда это была сложная конструкция из ошейника, железной маски, ножных и ручных кандалов и металлического корсета, сжимавшего грудь. Такое своеобразное орудие казни: колдуны без малейшего притока магии попросту умирали в страшных мучениях. Правда, ошейник оставлял небольшой ручеек магической энергии, не давая цвергу окончательно загнуться, но от этого ему отнюдь не становилось легче. Скорее это походило на изощренную пытку: магия-то ощущалась, только вот пользоваться ею стало невозможно.

Все формальности закончились где-то к полудню. Такой небольшой городок как Ведьмин Яр даже при великом желании не мог дать достаточного количества бесплатной рабочей силы, поэтому караван двинулся дальше, собирая по городам и весям Эратии дань в виде верениц оборванных и изможденных заключенных, бывших солдат темных орд, предателей, служителей разгромленных тайных культов, что встали на сторону Горгонадца. Они все выбрали не ту сторону и сопровождались уже даже не ненавидящими, а просто презрительными взглядами. Память о войне уже успела подернуться пеленой времени, и нелюбовь к темным теперь носила характер традиции, поддерживаемой клириками.

Шмиттельварденгроу выделили отдельную повозку с железными прутьями с полруки толщиной, выломать которые не представлялось не малейшей возможности. Поэтому особое внимание гном уделил своему новому украшению. Правда, тоже без особых достижений. Только убедился, что болт был прикручен намертво, и сорвал пару ногтей в безуспешных попытках отвинтить его. Оставалось наконец успокоиться и отдаться течению жизни, несущему его все дальше и дальше на северо-восток.

На второй неделе караван посетил Маран. Суровая столица Утгарона спускалась по южным отрогам Королевского хребта, омывая свои гранитные парапеты в теплом и ласковом море Седрэ. Шмиттельварденгроу стоило больших усилий попытки вызывать как можно меньше приступов любопытства у прохожих-дварфов, которых здесь было превеликое множество. Между дварфами и цвергами на протяжении веков велось постоянное соперничество, порой переходящее в открытое противостояние. А ведь и те, и другие были из одного народа, из гномов. Разница между ними сводилась исключительно к политическим взглядам, которые, как известно, больше иных причин способствуют раздору и взаимной ненависти.

Но цвергу в тот день пришлось не раз славить Тьму: видимо, тюремные караваны были не редкостью в Маране, стоявшем на единственном сухопутном пути в Восточную Эратию, не считая труднопроходимые перевалы Королевского хребта. Дварфы спешили по своим делам и не собирались обыскивать повозки в поисках цвергов.

Обошлось, и караван, пройдя знаменитым маранскими Вратами Востока, покинул Королевство и ступил на разоренную, бедную землю Восточной Эратии — извечное поле битвы Света и Тьмы, добра и зла, как вещали клирики с амвонов. Но для Шмиттельварденгроу это было место позора и смерти, места, где он сражался за чужие интересы.

Повернув на север, караван, посетив Валдар, последний аванпост Срединной Эратии, захиревшую крепость с гарнизоном в пару сотен ополченцев, и двинулся вдоль Королевского хребта. Похолодало. Стылый ветер с равнины Горго пробирал до костей: поздняя осень с голыми деревьями и опустевшими полями здесь была особенно промозгла и холодна. Разоренная войнами, эпидемиями и голодными бунтами Восточная Эратия только-только входила в русло нормальной жизни. Вернее пыталась это сделать. Как будто и не прошло три десятка лет мира. Лишь руины городов и деревень густо поросли бурьяном и деревьями, вставая на пути немыми памятниками бушевавшей огнем и сталью эпохи. Кое-где настырные люди продолжали цепляться за жалкие клочки земли, ютясь в кособоких лачугах и кутаясь в лохмотья. Они провожали пустыми взглядами караван и снова сгибались в три погибели, стараясь поспеть собрать незавидные урожаи до первых заморозков. Иногда вдалеке вставали куцые, полуразрушенные замки местных аристократов, когда-то так же, как и их подданные теперь, гнувшие спины на прежних хозяев Восточной Эратии. Коса горгонадской армии безжалостно прошлась по верхушкам общества, трезво рассудив, что многочисленные вельможи ей совершенно ни к чему, а вот бесплатная рабочая сила весьма пригодится. Все эти графы и бароны, герцоги и князья пошли на мясо не особо разборчивым в еде солдатам Горгонада. А когда все закончилось, оказалось, что править уже и некому. Тогда эратийский король по праву сильного объявил эти земли своими и стал постепенно их восстанавливать, раздав разоренные земли обедневшим аристократами, младшим сыновьям вельможных родов и безземельным рыцарям. Те было взялись за дело, но так и не сумели возродить павшую страну из пепла прошедшей войны. Лишь вездесущие сорняки облюбовали земли, щедро удобренные пеплом и кровью.

Не было видно конца и пути. Вереница повозок все тянулась и тянулась на север, а позади оставались лиги разбитых дорог, дремучих лесов, глухих болот и руин богатых и величественных некогда городов, где нынче лишь выли на луну дикие гули и волки.

Иногда цверга невольно пробирала дрожь: он приближался к исконным землям Тьмы, туда, где была его родина и откуда началось нашествие горгонадских полчищ. Не раз он мучился вопросом, а если кто-то из его сородичей остался в живых. Какова будет встреча? Что они друг другу скажут? Отношения между самими цвергами тоже нельзя было назвать приятными, но все же они были одной крови, жили и сражались плечом к плечу… Но с другой стороны, а что, если ничего не осталось, кроме вымерших подземелий и гробниц давно почивших вождей. Сомнения не были свойственны Шмиттельварденгроу, и новые ощущения цверг никак не мог назвать приятными. Всю свою жизнь он знал, что его ждет и что ему надо делать, но только не теперь. Караван вез его в неизвестность.

День следовал за днем, сливаясь в недели, а те, в свою очередь, сплетались в месяцы. На исходе листопада, когда на землю лег первый снег, а вода в реках покрылась первым льдом, по которому можно было уже ходить без опаски, караван вступил в тень, отбрасываемую могучими стенами Эрдерета. Гладкие, черные, словно сложенные из лучшего обсидиана, они были крепче стали и возносились на двести локтей вверх, башни квадратного сечения венчали углы, зубчатый парапет обегал несокрушимые стены, а в центре южной стены под могучим барбаканом притаились ворота из железного дерева. С невольным восхищением цверг уставился на древнюю твердыню. Для консервативного ума цверга было большой проблемой поверить, что Эрдерет построен исключительно человеческими руками. Видимо, у людей в то время был приступ фортификационного вдохновения.

Ворота были уже распахнуты, и в проеме стояло несколько королевских солдат — хмурых ветеранов, наверняка еще помнивших годы Темной войны. Внимание Шмиттельварденгроу привлекла необычная возня на самом входе в крепостной дворик. Смуглокожий человечек в драной алой мантии отчаянно отбивался от группки стражников, сопровождая свои действия неразборчивыми на таком расстоянии криками. Мага, судя по мантии, тащили в сторону каравана, а точнее в сторону повозки Шмиттельварденгроу. Выстроившись полукругом, рядом шли клирики со сложенными на груди руками и невероятно одухотворенными лицами, как будто вели раскаявшегося грешника на очищающую молитву во славу Света. Также цверг отметил еще кое-какие детали: во-первых, железное украшение на шее мага, аналогичное ошейнику цверга, во-вторых, крайне необычную внешность человека. Сразу становилось ясно, что родом он был из весьма и весьма далеких мест, оттуда, где климат был более мягким и благоприятственным человеку.

— Да как вы смеете! — Уже ближе стал понятен смысл возмущенных восклицаний мага. — Я официальный представитель Огненной Коллегии Джаффских Эмиратов! Это мэрджес! Вы хотя бы понимаете, что наносите тяжелейшее оскорбление всем джаффским магам в моем лице! В конце концов, это нарушает все нормы и правила международного пра… кххха…

Наверное, солдатам надоело выслушивать правовые эскапады возмущенного мага, так как один из них, не церемонясь, врезал магу в живот обухом боевого топора, заставив того выпучить глаза от боли и нехватки воздуха, внезапно покинувшего легкие. Воздействие возымело нужный эффект, так как дальнейшую дорогу к каравану человек провел молча, обвиснув на руках стражи.

— Цверг, к тебе сосед! — ухмыльнулся один из стражников, высокий бородач с улыбкой, доброжелательной как волчий оскал. — Будет тебе подружкой. Путь-то еще долог…

Остальные стражники согласно заржали. Шмиттельварденгроу злобно оскалился сквозь прутья, заставив шутника вздрогнуть от испуга, и многообещающе добавил:

— Я его съем!

Стражники как-то сразу стушевались, что-то забормотали под нос, скорее всего, молитвы и разошлись. Только теперь Шмиттельварденгроу заметил, что его сосед вжался в дальний от цверга угол клетки и испуганно смотрел на него.

Губы человека мелко дрожали, а лицо цветом напоминало выбеленное полотно. Цверг снова оскалился, заставив человека побледнеть еще больше. Шмиттельварденгроу устало махнул рукой и отвернулся к прутьям, провожая тоскливым взглядом стены Эрдерета.

Копыта тяжеловозов-тарквиниев звонко зацокали по каменному настилу моста. Река Стир несла под ним свои черные безжизненные воды к огромному озеру Храш, на берегу которого и стоял Эрдерет. На горизонте уже вставала громада Льдистого нагорья, а прямо перед караваном расстилалась пустынная тундра равнины Горго.

8.

— Давай, ты меня есть не будешь. — Это были первые слова мага, которые услыхал Шмиттельварденгроу после того, как тот отошел от первоначального испуга. — Я невкусный — одни кости да кожа! Да к тому же у меня лишай! Вот тут! — Южанин задрал мантию, демонстрируя довольно неприятную на вид сыпь на правом боку. — Не попусти боги, несварение случится, а в данной местности это чревато!

Цверг не удержался и скосил глаза на мага, и тут же уперся взглядом в расплывшееся на животе красное пятно с белесыми точками мелких чешуек. Такое зрелище никак нельзя было назвать приятным, и Шмиттельварденгроу разом потерял аппетит даже к пустой похлебке, которой его потчевали на протяжении всего пути. Цверг с усилием сглотнул и буркнул в ответ:

— Я тебе и так верю, можно было без доказательств.

Южанин радостно осклабился: понял, что ужин из него откладывался до неопределенного времени.

— А ты ведь и вправду цверг? — Оправившийся от испуга южанин оказался на редкость болтливым. — А я читал, что цверги все вымерли… Ой, извините, я не хотел задеть ваши чувства! Просто во всех источниках написано так. И в «Происхождении темных рас» Уридиса, и в «Истории Горгонада» Маркония. И вид живого и невредимого цверга представляется мне чрезвычайно необычным. Это как… как увидеть живого дракона!

Шмиттельварденгроу постарался, чтобы взгляд его вышел покрасноречивее. Южанин осекся и залился смущенным багрянцем.

— Хм, чего-то меня понесло. И в самом деле. Знаете, у меня просто есть такая плохая привычка. Прям удержаться не могу: слова льются из меня потокам, если дело касается истории Темных войн. Знаешь ли, согласно Гарниоду, ну то, который автор «Темных анналов»… Дхар, я опять начал заговариваться, а ведь мы даже не знакомы! Позвольте представиться, — Южанин поднялся, но невысокий потолок не позволил ему выпрямиться в полный рост: он так и остался стоять, изогнувшись замысловатым образом. — Джалад ур-Малашан, также известный, как Джалад Валантский! Почему Валантский? Все очень просто: я просто родом из Валанта. Дипломированный огненный маг первой ступени. Ну, если быть совсем честным, не совсем первой и не совсем дипломированный — я чуть-чуть не доучился. На почве расхождений во взглядах на морально-этическую сторону магии вошел в небольшой конфликт с преподавателями: старый ретроград все никак не мог понять, что чистое познание без примеси моральных оценок, на которые так падок человек, — единственный и истинный путь развития магических наук. Посему мне пришлось срочнейшим образом покинуть Академию в Джаффе, да и саму Джаффу тоже. Гм, вернее Джаффу меня заставила покинуть угроза моей жизни в лице доблестных воинов славного эмира: к сожалению, предрассудки в нашем мире распространены довольно широко. С тех пор я путешествую по миру и собираю разрозненную информацию по эпохе Темных войн, а также интересуюсь некоторыми аспектами чернокнижия.

— Далековато занесли тебя поиски… — философски вставил цверг, оценивающе осматривая щуплую фигуру Джалада Валантского. Удивительное дело, но словоизлияния южанина даже не слишком утомили цверга. — Лишай также в странствиях приобрел?

— Ну-у-у… — протянул смутившийся южанин. — В моих исследованиях мне довелось вплотную познакомиться с не самыми приятными сторонами человеческого бытия. Но ради той цели, которую я преследую, все трудности и лишения не стоят и черного гроша!

— И что же эта за цель? — Цверг не любил людей, но долго пребывать в одиночестве и без верного друга — самогона не могло даже такое склочное и нелюдимое существо. Черная душа требовала общения.

— О-о-о, это великая цель! — Джалад настолько возбудился, что попытался нервно расхаживать по клетке. Но объем отведенного свободного пространства оказался слишком мал, поэтому южанину пришлось притушить свой пламенный пыл. — Эта цель позволит открыть новые горизонты магии и прогресса! Раздвинуть границы познания до бесконечности! Я хочу, — Южанин перешел на торжественный тон, — возродить темную магию с ее потрясающими способностями! Стихийная волшба изжила себя, стала уделом ретроградов с узколобым мышлением, а новое поколение выбирает чернокнижие!

— В таком случае, новому поколению светит плотное общение с клириками и проживание в Ганалийской долине — это в лучшем случае. А в худшем — костер и полное развоплощение.

— Ради великой цели можно пожертвовать даже своей жизнью! — торжественно заключил Джалад.

Цверг лишь скептически хмыкнул. Фанатиков он не любил еще пуще людей.

— Великая цель?! — Гном оскалился. — Скорее великое заблуждение. Уж поверь мне — я испытал это на собственной шкуре, сражаясь за призрачные идеалы. Все в этом мире очень просто: кровь, грязь и слезы. Самые великие цели добиваются именно такой ценой. Если тебе говорят: я сражаюсь за свободу, значит, он сражается за власть, если сражается за счастье, значит, за свое личное, а остальные пусть летят в самую глубокую бездну. Чернокнижие — это так, пшик, налет пыли. Вот я почти великий чернокнижник? И что же? — Он поднял руки, закованные в железные кандалы. — Из-за них все мои таланты не стоят и пустого шлака.

— Великая цель существует всегда. — Джалад заспорил с еще большим жаром. — Без нее наша жизнь бессмысленна и сера. Мы просто движемся по течению, отдаваясь воле судьбы, но, когда появляется цель, мы готовы бороться и страдать во имя. Я знаю, чего стремлюсь достичь и понимаю, что живу не зря. А ты… Ты просто живешь, слепо движешься из прошлого в будущего, ожидая, когда топор какого-нибудь дикого орка не раскроит тебе череп, или, скорее всего, ты просто не сопьешься!

— Да что ты понимаешь, человек! — Цверг вскочил на ноги. Его лицо пылало гневным румянцем. — Ты учишь меня жизни?! Я прожил два столетия и не видел ничего, кроме смерти и боли, ненависти и злобы. Вот твоя жизнь! Ты едешь на каторгу, в Ганалийскую долину, где будешь гнить заживо, терпеливо снося зверства надсмотрщиков и беспредел старшин. В конце концов тебе выроют аккуратную такую могилку в отвалах шлака рядом с такими же, как ты, неудачниками! Где ты видишь великую цель? Твоя единственная цель — это выжить! Причем любой ценой!

Джалад обиженно набычился, замолчал и отвернулся от цверга. Некоторое время они ехали молча, только слышался скрип колес и редкие переговоры стражи. Серые холмы равнины Горго медленно тянулись по обе стороны каравана, вселяя в душу тягучую как слизь тоску. Цверг немного повозился-повозился, угрюмо проворчал под нос пару ругательств и уставился поверх драного плаща, которым он укрывался, на Джалада.

Маг тоскливо взирал на проплывавшую мимо унылую равнину. Тонкие черты смуглого лица заострились и поблекли. Шмиттельварденгроу недовольно пробормотал пару ругательств в бороду и неожиданно произнес:

— Ты… это… извини меня. — Цверг как будто отрывал с каждым словом от себя кусок плоти. Шмиттельварденгроу вообще-то редко извинялся. — Не обращай на мое брюзжание внимания. Я… как бы… это… стар уже. Аргхх! Разорви меня черный дхар! Что я делаю?! — Остальные слова превратились в нечленораздельный поток ругательств.

Джалад подождал, пока цверг выругается, и неуверенно улыбнулся.

— Я не обижаюсь. — Джалад сокрушенно покачал головой и причесал давно немытый волосы грязной пятерней. — Может быть, ты в чем-то и прав. Давай оставим наши разногласия и просто поговорим о чем-нибудь нейтральном. Например, что это за руины вот в той стороне.

9.

— Клянусь всеми порождениями Бездны! — невольно выдохнул Шмиттеварденгроу. — Чтоб мне провалиться! Горгонад!.. Давненько я здесь не бывал.

— О-о-о! — благоговейно выдохнул Джалад, припав к прутьям.

Справа от каравана на невысоком оплывшем холме громоздились причудливые руины. Многочисленные арки, сотни массивных колонн, уродливые статуи, изогнувшиеся фантасмагорическими фигурами, обломки рухнувших башен и многие мили полуразрушенных стен, переплетавшиеся в замысловатый каменный лабиринт. Более мелкие детали были неразличимы на таком расстоянии, но своеобразная темная аура места накрывала невидимой тенью даже караван, заставляя возниц подгонять лошадей, а стражников и клириков нервно оглядываться.

— Никогда не думал, что когда-нибудь увижу его! — проговорил Джалад, не сводя взгляда с Горгонада. — Конечно, я надеялся, но никогда не думал, что моя мечта сбудется. Самое удивительное, что руины до сих хранят запах темного могущества. — Маг прикрыл глаза и поводил перед носом рукой, как какой-нибудь ценитель дорогих духов пробует новый изысканный аромат.

Шмиттельварденгроу лишь задумчиво пригладил бороду. Он ничего не чувствовал: ни могущества, ни магии. Только холодный ветерок с равнины Горго. Для него Горгонад уже потерял свое значение — старые, никому не нужные руины. К тому же они будили старые воспоминания, пронизанные горьким ароматом ностальгии. Внезапно он начал говорить, медленно и раздумчиво, словно припоминая полузабытую легенду:

— Когда-то здесь стояли прекрасные башни, тонкие и изящные, выстроенные руками моего народа. Они соединялись сотнями мостиков и галерей. Настоящий дворец. Правда, я уже ничего не строил: мое поколение только воевало. Но я любил здесь отдыхать. Там среди стен были разбиты вечноцветущие сады и рощи. Сама земля была пронизана магией. Ведь чернокнижие может не только разрушать, но и строить. Под городом пролегали сотни миль подземелий, где Горгонадец создавал невиданных доселе существ. Многие из тварей, что сейчас бродят по Эратии, были рождены здесь. И отсюда железная рука вела в бой непобедимые рати. Мы думали, что непобедимые. — Цверг замолчал, вспоминая. Перед его внутренним взором вставали стройные ряды цвергов-секироносцев, одетые в звериные шкуры и вооруженные палицами и костяными колотушками орды дикарей из-за Межевых гор и тысячи тысяч орков, огров и прочих рас, пришедших под знамена Горгонада. Тогда это действительно казалось непреодолимой силой. — Паладинов было много меньше, но, оказалось, что для победы не нужны огромные рати и воинские умения, а воля, смелость и решимость горстки людей, сподобившихся на штурм Горгонада. Не знаю, что тогда случилось. Наверное, Темный просто запаниковал, когда увидел под своими стенами врагов, или еще что. Так или иначе, но все пошло наперекосяк…

— Я слышал это легенду, — кивнул Джалад. — «Эти храбрецы пробрались вовнутрь Темной Цитадели и пронзили зачарованным клинком гнилое сердце Повелителя Зла, и стены обиталища Тьмы пали, лишенные поддержки темной воли своего обитателя» — напыщенно произнес маг голосом многопьющего барда. — Так меня учили с детства. Только где потом подевались эти «храбрецы»? После войны не существует ни одного упоминания о них, кроме Железного Дровосека. Но тот сумел сделать себе карьеру на своих бывших подвигах. Но Воровка, Синий Бельт, Храбрый Низушек и Космач — что с ними стало?

— То мне не ведомо. Мало ли что могло с ними случиться. — вздохнул Шмиттельварденгроу. — Главное, чем все закончилось: поражением и… — цверг осекся.

Он просто не мог в это поверить. Тонкий, практически неосязаемый луч коснулся его. Не стихийная волшба, ни камлание орочьих шаманов — настоящая Тьма.

Шмиттельварденгроу не мог пользоваться магией, но ощущал ее в достаточной мере, чтобы почувствовать следящее заклинание. Очень сложное и незаметное. Вроде мимолетно брошенного взгляда, который, однако, успевает подметить все детали. Достаточно тонкое, чтобы его не могли учуять клирики, сопровождавшие караван.

Луч задержался только на мгновение, но и его хватило, чтобы сердце цверга учащенно забилось, едва не захлебываясь от усердия. Не надо было быть выдающимся чернокнижником, чтобы понять: заклинание исходило откуда-то из руин. Цверг замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Гном довольно долго неподвижно просидел, не реагируя на настойчивые попытки Джалада дозваться до него. Но луч так и не вернулся. Только стук сердца громовым эхом отзывался в ушах. Шмиттеварденгроу облегченно выдохнул:

— У-ух! Покажется ведь такое! — А сам тайком продолжал следить за руинами одним глазом. — Из-за этих воспоминаний всякая ерунда в голову лезет, раздроби мне молот!

Джалад невольно восхитился способностью гнома смотреть в две стороны одновременно; он даже испугался, что цверг от таких усилий серьезно окосеет.

— С тобой все нормально?

— Да-да, — ответил цверг, продолжая следить боковым зрением за разрушенным Горгонадом. — Показалось что-то.

На долю секунды Шмиттеварденгроу уловил какое-то движение среди колонн, но это могло быть что угодно: заплутавший орк или какое-нибудь северное животное, забредшее в руины… Может, и луч был всего лишь игрой воображения, разогретого воспоминаниями? Вскоре цверг уже почти себя в этом убедил. Не осталось никого и ничего — мертвые руины и забытые кости павших на полях сражений.

10.

Легендарная Ганалийская долина по сути и долиной то не являлась. Неизвестно, кто ее так назвал и в честь чего, но одно только упоминание о ней вызывало как у добропорядочных адептов Света, так и у коварных приверженцев Тьмы примерно одни и те же чувства: смесь страха и глубокого желания находиться как можно дальше от нее.

Когда-то в стародавние времена, так давно, что даже у практически бессмертных эльфов-пустынников не осталось об этом сведений, Эратию постиг катаклизм космических масштабов. Огромный астероид, состоящий сплошь из железа и никеля, разбился на этом месте, образовав кратер диаметром несколько десятков миль: огромную, идеально круглую впадину, усыпаную железными осколками. Падение вскрыло также глубокий пласт практически чистого железа, которое, как известно, крайне вредно для любой магии. Дикие племена первых людей обходили это место стороной, разумно рассудив, что там, где магические стихии сходят с ума и любая волшба может скорее прикончить самого колдуна, делать нормальным людям совершенно нечего. А вот ненормальным там самое место: Ганалийская долина стала местом ссылки непримеримых бунтарей, свергнутых правителей, магов-преступников и прочих отщепенцов общества. Эпохи сменялись эпохами, волны великих переселений народов прокатывались по миру, а назначение долины не менялось. Даже когда правил Горгонадец, эта славная традиция не забывалась. Высококачественное железо, добываемое здесь, не закончилось и до сих пор, только шахты все глубже и глубже вгрызались в породу. Те, кому доводилось отбыть тут срок и возвратиться домой, поговаривали, что некоторые шахты доходят до центра мира, в самую глубокую тьму, которая никогда не ведала света, чуждой даже чернокнижникам.

— Славное местечко. — С дрожью в голосе произнес Джалад, выслушав рассказ Шмиттеварденгроу. — Пожалуй, только Бездна может быть хуже.

— Не уверен! — ухмыльнулся цверг. — Скорее всего, легенды об ужасах Ганалийской долины и породили миф о Бездне. Каторжники, говорят, никогда не видят белый свет. Они вкалывают не покладая рук там внизу, старятся и умирают во тьме, практически слепые. — зловеще закончил Шмиттельварденгроу, таинственно сверкая алыми глазми.

О приближении к Ганалийской долине возвестили многочисленные столбы дыма, поднимающиеся над кратером и видимые за много миль вокруг. Ноздри широкого пористого носа цверга затрепетали, чувствуя запах гари. По обе стороны широкого тракта, проложенного сотнями повозок, груженных железом в слитках и уже готовым оружием, земля была черной от копоти. Множество ручейков и рек, стекающих сюда с отрогов Льдистого нагорья, были безнадежно отравлены отходами железоделательного производства: просто такая же черная, как все вокруг, безжизненная жижа.

В придорожных канавах попадались остовы разбитых телег и разнообразный ржавый металлолом, в котором копошились подозрительные личности в живописных лохмотьях, которые тут же бросались врассыпную при виде каравана, волоча при этом за собой более-менее целые стальные болванки и заготовки под оружие. Иногда рядом с трактом возвышались грубые орочьи статуи, поставленные здесь еще во времена Горгонада. Массивные, сложенные из необработанных глыб, они изображали различных божеств из богатого орочьего пантеона. Хоть орки кочевали сейчас далеко на севере, за Льдистым нагорьем, но новые хозяева Ганалийской долины сочли для себя излишним трудом убирать памятники монументального искусства зеленокожих дикарей.

— Клянусь всеми порождениями Бездны! Чтоб меня!.. — неожиданно выпалил Шмиттельварденгроу, ухватившись за прутья и уставившись на одну из статуй.

— Что такое? — встрепенулся Джалад и также подался вперед.

— Дварфы, — хмуро произнес цверг таким тоном, как будто самолично выносил себе смертный приговор.

И в самом деле, для него дела оборачивались не лучшим образом. На той статуи, которая привлекла внимание цверга, красовалась довольно грубая надпись, вырубленная на скорую руку в цельном монолите фундаментального живота каменного монстра. Три слова, выведенных дварфскими рунами: «ЭТО НАША ЗЕМЛЯ».

Скоро показалось еще несколько изваяний, украшенных надписями с подобным содержанием, вроде «ЗДЕСЬ ЖИВУТ СЛАВНЫЕ ДВАРФЫ», «ЧУЖОЙ ЗДЕСЬ ЛИШНИЙ» и прочее. Чем ближе караван подъезжал к долине, тем фразы становились все более и более угрожающими. В конце концов, на огромном валуне (статуи к этому моменту уже закончились) была выведена на редкость длинная и сложная для простых как гранитная плита дварфов надпись: «ЕСЛИ ТЫ НАМ ВРАГ, ТО ЭТА ЗЕМЛЯ СТАНЕТ ДЛЯ ТЕБЯ МОГИЛОЙ». Внизу мелкими корявыми буковками добавили: «НАДГРОБИЕ МЫ ТЕБЕ ОБЕСПЕЧИМ». Юмор у дварфов был столь же суров, как и они сами.

— Как-то однообразно, — прокомментировал надписи Джалад, — ни капли фантазии. Вот помню я, когда был помельче…

За две сотни лет цверг научился отлично говорить взглядом. Пожалуй, найти взгляд красноречивее цвергского вряд ли представлялось возможным. В тонком искусстве разговора без слов Шмиттельварденгроу достиг невероятных высот: одних только угрожающих взглядов цверг знал сотни, рассчитанных на широчайший спектр собеседников. Существовал особый взгляд для человека: вместе с угрозой в нем чувствовался легкий аромат презрения, а также щепотка брезгливости. Взгляд для гоблина допускал наличие едва заметной жалости, чтобы длинноухий смог ощутить собственную ущербность. Сложнее всего для обучения взгляд, предназначенный для огра или тролля. Такие толстокожие существа реагируют только на неприкрытую ярость или ненависть, такую, которая ощущается практически на материальном уровне.

Как и многие до него, Джалад понял взгляд цверга без слов и тут же умолк. Правда, он попытался добавить что-то извинительно-просительное, но повторный взгляд отверг его беспочвенные претензии.

11.

Шмиттеварденгроу почувствовал, как его темное сердце екнуло и ушло куда-то в пятки — вид массивного барбакана, нависающего над высоченными воротами из листовой стали, мог привести в душевное смятение любого, даже жестокосердного огра или тролля с его каменной шкурой и не менее каменными мозгами. Цверг всегда утверждал, что ничего не боится. Обычно, это «ничего» само его боялось, но теперь гному пришлось признать, что есть на свете вещи, вызывающие у него трепет и холодный пот в подмышках.

По обыкновению дварфов надвратное укрепление было сложено из массивных каменных блоков и являло собой кульминацию практичности без какой-либо доли элегантности или хотя бы соразмерности. Просто невероятно тяжеловесное сооружение, готовое, казалось, перестоять даже древнее нагорье, где они были добыты. По верху барбакана шел ряд массивных зубцов, размером превышавших даже самих дварфов, выглядывавших из-за них.

Когда караван подъехал вплотную к вратам, что-то в глубине крепости дрогнуло, прогрохотало, напоследок ухнуло, и стальные створки со скрежетом принялись раскрываться. Цверг с трудом сглотнул.

Казалось, прошла вечность перед тем, как ворота, повторно вздрогнув, полностью растворились. Огромные тягачи-тарквинии испуганно мотали тяжелыми вытянутыми мордами, норовя задеть неосторожных широкими ребристыми рогами, и шумно фыркали, протестуя против дальнейшего продвижения, так что возницам пришлось поработать хлыстами и вожжами, чтобы заставить слушаться норовистых животных. Дварфы наблюдали за происходящим и отпускали соленые шуточки — они недолюбливали наглых людишек так же, как и цверги, хоть и сражались на стороне Света. Карликов до сих пор терзала ревность из-за того, что главными плодами победы воспользовались именно люди, а не могучие и храбрые сыновья Гара Мудрого. Ведь что им досталось: проклятая долина на краю земли и продуваемая всеми ветрами бесплодная равнина. И то на правах бессрочной аренды.

— Эй, мягкотелые, вы и с женами так нерешительны? — Похожий на перестук валунов смех дварфов разнесся по окрестностям, породив многократное эхо.

Под аккомпанемент дварфских насмешек караван начал спускаться по пологой тропе, вытоптанной сотнями повозками до твердости камня и ширины хорошего торгового тракта.

Долина напоминала огромный вывернутый наизнанку муравейник. Дно кратера было изъедено сотнями шахт, над чьими черными зевами постоянно клубилась рудничная пыль. Серые облака поднимались над ними восходящими ветрами, набиравшими в долине невиданную силу, и смешивались с клубами черного угольного дыма, изрыгаемого гигантской железоделательной фабрикой, напоминавшей нагромождение игрушек ребенка-великана: кубы, конусы, пирамиды, цилиндры, смешанные в нарочитом хаосе, столь характерном для невзыскательного чувства прекрасного подземных карликов. Под сланцевыми навесами виднелось скопление огромных плавилен, подсвеченных алеющим в недрах железоделательной фабрики расплавленным металлом. От шахт к фабрике протянулась целая паутина узкоколеек, по которым ежеминутно сновали вагонетки, груженные рудой, древесным углем, слитками железа и угрюмыми каторжниками. Тянули их худые, черные от пыли и угля, тарквинии с обрезанными рогами. И постоянный рокот работающих машин, грохот колес вагонеток и ругань надсмотрщиков, похожая на перестук валунов камнепада.

— Ой что нас ждет! — причитал Джалад раскачивался из стороны в сторону, стоя на коленях. — Я умру совсем молодым! Мама, за что же ты меня бросила такого непутевого?!

Маг тихо всхлипнул.

— Кончай ныть, огневик, а то вырву тебе язык! — огрызнулся Шмиттеварденгроу, сосредоточенно изучая обстановку. Джалад тут же заткнулся, словно кто-то выключил у него звук. — Вместо того чтобы стонать о своей дхаровой судьбе, лучше внимательно смотри по сторонам.

В ответ Джалад лишь разревелся, размазывая сопли и слезы по чумазому лицу. Шмиттельварденгроу в очередной раз выругался, проклиная судьбу за то, что она связала его с этой бесхребетной тряпкой, которую и есть было бы противно.

Караван остановился совсем недалеко от первого ряда шахт — самых новых, еще совсем не глубоких. Земля под ногами ощутимо подрагивала, как будто горный великан увлеченно бухал ногами, исполняя затейливый великанский танец.

— Руки держим на виду, глаз не поднимать! — зычным голосом выкрикнул командир каравана. — Выгружаемся, сволота темняцкая!

Солдаты церемонится не стали: побежали вдоль колонны, открывая клетки и выталкивая вяло сопротивлявшихся арестантов. Цверг покорно подчинился, не желая получать новые тумаки, лимит на которые он исчерпал еще в Ведьмином Яру. Активно работая глотками, а также увесистыми дубинками они быстро согнали заключенных в одну большую дрожащую толпу. Деревенские мужики, заросшие по самые глаза бородой, какие-то подозрительные личности с воровскими замашками, типы с самыми разбойничьими физиономиями, обезображенными шрамами, сломанными носами и следами от постыдных болезней инстинктивно жались друг к другу. Цверг и маг затесались в глубину толпы так, что полностью скрылись за многочисленными, давно немытыми спинами. Клирики стояли невдалеке и монотонно читали молитвы, ежесекундно кланяясь. Кто-то из толпы выкрикнул:

— Что вы там бормочите, святоши! Рано читать «За упокой». — Раздались редкие и неуверенные смешки. — Я еще не скоро встречусь со Светом!

Командир зло осклабился, и несколько солдат кинулись в толпу, активно работая дубинками. Вскоре наглец был найден и брошен под ноги старшему.

— Что, угостить тебя крепким солдатским сапогом?

— Не стоит, уважаемый! — раздался глухой рокочущий бас. — Не портите мне рабочих. Им еще работать и работать.

Массивный, как три упитанных, но не отличающихся ростом человека, вперед вышел дварф. Несмотря на распространенное мнение, что все дварфы постоянно носят доспехи, этот выглядел вполне цивильно, отдавая предпочтение традиционной человеческой одежде. На нем был кафтан из синего сукна, украшенный серебряными пуговицами с изображением кузнечного молота, подпоясанный широким кожаным ремнем; на его ногах красовались непропорционально большие сапоги из грубой жесткой кожи. Традиционная рыжая гномья борода была заплетена в три толстых косы, заправленных за пояс. Кроме того, на поясе у него висела маленькая ритуальная секира, отлитая из цельного куска серебра, — особый знак высшей касты воинов-священников Стангарона. Старший каравана учтиво поклонился, приложив правую руку к сердцу: видимо, он был знаком с кастовой иерархией дварфов.

— Приветствую тебя, могущественный!

Командир выпрямился и без волнения выдержал тяжелый взгляд темных, истинно дварфских глаз.

— И тебя всех богатства, уважаемый, — улыбнулся гном, и обстановка как-то сразу стала поспокойнее. — Длительный путь. Общество отпетых мерзавцев-шрленгов — не самое приятное в нашем несовершенном мире. — Дварф специально впустил в разговор ругательное прозвище людей, бытовавшее среди подземных жителей, надеясь поддеть человека. Шмиттельварденгроу хорошо в этом разбирался. Отношения между союзниками были не из тех, что подпадают под определение «дружба народов».

Дварфа сопровождала целая процессия: воины, вооруженные огромными ростовыми топорами и одетые в долгополые кольчуги и простые конические шлемы, мастера-железоделы с красными от жара лицами и курчавыми тускло-черными обгоревшими бородами, мастера-углежоги, покрытые многочисленными слоями копоти и относительно чистый и опрятный низушек-писец, увешанный многочисленными писчими принадлежностями, как дуб игрушками во время праздника Весеннего Равноденствия. Пожалуй, только с низушками, обитавшими в обособленном поселке Глухая Топь, у дварфов сохранились теплые отношения. Связано это было с некоторыми событиями, произошедшими во время войны.

— Господин Фолвенбранд, разберитесь с формальностями — пора приступать к работе.

Низушек принял из рук клирика лист с реестром новоприбывших и принялся вслух зачитывать имена. Названные выходили вперед под оценивающие взгляды дварфов; нерасторопных подбадривали пинками и тычками. Дело продвигалось быстро. Шмиттельварденгроу, само собой, оказался в конце списка.

— Аттаруан Шмиттельварденгроу! — выкрикнул господин Фолвенбранд.

Наступила зловещая тишина. Дварфы прекрасно знали, кто такие аттаруаны.

— Так-так-так! — с многообещающей «радостью» хмыкнул главный гном. — С каких это пор сюда зачастили цверги? Просим-просим! Выходи, первый из равных, не мешало бы представиться друг друг лично.

— Зачем нам представляться, каменная рожа? — с вызовом произнес цверг, выглядывая из-под подмышки Джалада. — Я и так тебя прекрасно вижу. Или ты хочешь позавидовать моей прекрасной солидной бороде? Да уж — твоя борода, мягко говоря, не из лучших. У людей и то гуще растет!

— Я сейчас вырву твою бороду по волоску, и тогда мы посмотрим! — вскипел дварф, уже закатывая рукава, собираясь задать крепкую взбучку наглецу.

— Не спешите, могущественный, — на широкое плечо гнома легла крепкая солдатская рука. — Это заключенный, а не смертник. Законы должны уважаться везде. — Голос командира каравана прямо лучился удовольствием и радостью оттого, что ему подвернулся способ проучить наглого карлика. — Он стоит на земле, подвластной королю, и находится под его защитой. Или вы, могущественный, сомневаетесь в этом?

— Вот именно! Руки прочь от моей великолепной бороды, — поддакнул цверг.

— Нет, — буркнул дварф, многообещающе сверкнув глазами. Карлик несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь. — Я вас понимаю, уважаемый. Конечно.

Гном пригладил бороду и, не сводя «дружелюбного» взгляда с цверга, начал речь:

— Дорогие мои! — Можно было спорить на что угодно, что все поголовно отдали бы последнюю грязную и рваную рубашку, чтобы перестать быть «дорогими моими». — Я рад приветствовать вас в моем заведении, известном, как исправительная колония каторжного типа «Ганалийская долина». Вам всем очень повезло, — сердечно добавил он. — Мое заведение пользуется заслуженной славой. Наши служащие предлагает обширный набор услуг: крепкий здоровый сон, ежедневные прогулки по интереснейшим местам подземного мира, здоровое питание, различные физические упражнения. И, на мой взгляд, главное: общение с интереснейшими людьми с уникальными судьбами. Все, как говорится, проверено временем. Кроме того, все должны знать, что меня зовут Норманг Меднобородый и теперь я ваш царь, бог и отец. Мое слово для вас закон. Вы меня поняли?

— Понято, Норманг. — Шмиттельварденгроу ухмыльнулся. — А если память начнет подводить? Все-таки возраст…

Норманг сурово свел кустистые рыжие брови к переносице и ответил:

— А для улучшения памяти и таких, как ты, у нас существует Четвертый забой.

ЧАСТЬ 2. ГОЛОВОРУБ

1.

— Основа делового успеха — это планирование, — назидательно поднял длинный узловатый палец Джеремия. — Без умелого планирования ты так и не сможешь подняться выше мелкого воришки. Ты думай-думай, и запоминай!

— Угу, — буркнул Джарвус, не вынимая пальца из носа. Может быть, он и думал, но явно не о планировании.

— Думаешь, что произошедшее — это случайность? Нет! Все было тщательно продумано и подготовлено. Я все распланировал на несколько ходов вперед.

— Угу.

— Вот видишь, и теперь я обладатель огромного состояния и больших перспектив.

— Угу.

— Тебе стоит запомнить простую логическую цепочку: планирование — золото — власть. Запомнил?

— Угу. Золото — власть…

— Молодец! Тебя ждет большое будущее.

Честно говоря, Джарвусу было на это наплевать. Он плевал на все: на будущее, на деньги, на людей, на своих собратьев-гоблинов, даже на своего дрожайшего дядюшку. Только вот опасался чересчур уж явно это проявлять: все-таки дядя Джеремия обладал достаточно сильным влиянием, чтобы, захотев того, превратить его жизнь в ад. Племянник представлял собой тот тип мыслящих существ, которые жили только сегодняшним днем. Вся его жизнь заключалась в трех словах: жратва, бухло и девки. Единственное, что могло заинтересовать тонкую душу Джарвуса, так это легкий способ получить все выше перечисленное. Матушка считала его непутевым. Отец, деды, друзья и братья — все считали непутевым и ленивым. А ленивых в гоблинской среде не любили, и значит быть Джарвусу битым часто и нещадно, если бы не покровительство влиятельного дядюшки, пользовавшегося среди зеленокожих всеобщим уважением.

Джеремия, уважая свою сестру, страстно просившую за своего младшего сынка, крепко ухватился за племянника, не давая ему спуску даже за малейший проступок (проступок в понимании гоблина, многие моральные и этические нормы длинноухих весьма расходятся с общепринятыми людскими). И тогда Джарвус с удивлением понял, что для того, чтобы обеспечить себя всем необходимым, надо много и тяжело работать, не гнушаясь даже самыми грязными делишками. Которые тоже делаются — тяжело и долго. Но он был готов на все, лишь бы заслужить одобрение дядюшки, ведь Джарвус уже давно вывел собственную логическую цепочку: дядюшка — трудолюбие — деньги — жратва, бухло и девки. Гоблин с удовольствием выбросил бы этап «трудолюбие», подсократив до привычного «дядюшка — деньги — жратва, бухло и девки», но пойти против воли дядюшки он боялся, поэтому к «трудолюбию» приходилось относиться, как к необходимому злу.

— Славно-славно! — довольно потер руки Джеремия. — Как там дела у молодого барона Люквидуса?

— Все в ажуре! — заверил Джарвус, горя от исполнительского пыла. — Фраер быстро утумкал, что ежели он против нас рыпнется, то придет за ним быстрый карачун. Ага!

— Что за слог! — сморщился Глазастик. — И где же ты такого поднахватался? Наверное, у своих дружков-кобольдов? Надо переводить тебя на какую-нибудь руководящую должность, дабы ты поднакопил немного грамматического чутья, а то так и помрешь шестеркой.

— Я не шестерка! — обиженно насупился Джарвус. — Подо мною и так ходит с десяток быков. Я — голова!

— Сказал бы я, чего ты голова, вернее головка, да сестрица моя обидится. Ладно, что еще?

— Там, это, Мурдел и Гурдел тебя требуют. Говорят, что ежели ты с ними не перебазаришь, то «испить тебе горя полную чарку». — Последнюю фразу племянник попытался воспроизвести с характерным тролличьим прононсом.

Джеремия на мгновение задумался, ущипнув себя за кончик длинного носа. Так или иначе, вопрос с троллями необходимо было решить. Характерная гоблинская бережливость посоветовала избавиться от них, но в тоже время не менее характерная расчетливость напомнила о том, что тролли могли понадобиться, как специалисты в вопросах определенного рода.

— Ладно, Джарвус, где они?

— В лавке дожидаются.

— И напоследок, Джарвус! Не «перебазарить», а «поговорить»! Запомнил?

— Угу.

2.

— Рад! Рад вас видеть, мои дорогие друзья! — расплылся в профессиональной улыбке Джеремия при виде двух троллей, топтавшихся в его лавке. Хотя на самом деле его больше интересовало, чтобы они не перевернули стойки с многочисленными амулетами и статуэтками, приносящими удачу, возле которых опасно отирался Мурдел — младший из братьев. — Какими судьбами вы оказались в моем скромном заведении?

— Значицца так, Глазастик! — Гурдел, видимо, не испытывал взаимной симпатии к зеленокожему коротышке и не собирался этого скрывать. — Гони наши бабки, или же испить…

— Знаю-знаю, испить мне горя полную чарку! — кивнул Джеремия. — К чему столько агрессии. Ведь мы только успели сработаться, стать партнерами… А ведь партнеры должны друг другу помогать, но никак не угрожать!

Голос гоблина был полон практически настоящего сожаления и горя. Тролли недоуменно переглянулись. Гурдел уже менее уверенно сказал:

— Ну дык, это… Мы же и сами не супротив. Только дык сребро…

— Деньги, да… Деньги нужны всем. Я же поспешу вас обрадовать: деньги будут. Не «сребро», а настоящее, блестящее золото. Маленькие такие приятно бренчащие в кошельке желтенькие кругляши. Я люблю эти милые желтые кругляши, а вы?

Тролли, совсем сбитые с толку, согласно кивнули.

Но Джеремия прекрасно понимал, что эти великаны были не из тех, кого можно было долго дурить. Несмотря на туповатую внешность, Гурдел и Мурдел слыли обладателями отнюдь не тролличьего ума. Братья происходили из небольшого племени, затерянного где-то на Королевском хребте, которое славилось своими охотниками за магами. Можно сказать, что поставка опытных бойцов-антимагов была единственной статьей дохода забитого горного племени. Тролли, происходившие из него, обладали удивительным иммунитетом к магии, который, согласно теории эратийских алхимиков, объяснялся большим количеством железа в их крови. Поколение за поколением естественный отбор и многочисленные войны, в которых участвовали тролли-наемники, произвели существ, почти не боявшихся магии, в присутствии которых любой маг, даже законопослушный, окольцованный Орденом Света, почувствовал бы себя неуютно. К тому же братья служили в королевской армии, в спецвойсках Ордена. Поговаривали, что на счету Гурдела и Мурдела не один десяток невинно убиенных темных магов и некромантов. Джеремия был склонен верить этим сведениям, а бойцы такого уровня могли пригодиться и ему.

— Друзья, я вам предлагаю свое долговременное сотрудничество. Я же прекрасно понимаю, что городская стража — это не то, что вы могли бы заслуживать. — Тролли безмолвно переглянулись. Что-то странное блеснуло в их маленьких глазках, утонувших под массивными складчатыми лбами. — Ваши уникальные таланты могли бы сослужить немалую роль в моих дальнейших начинаниях. И можете мне поверить, моя благодарность не будет знать предела! Вы готовы принять мое предложение?

Тролли загадочно переглянулись, и их морды как-то странно вытянулись, приобретя невозмутимость лиц каменных статуй. Нехорошее предчувствие шевельнулось в расчетливой голове Джеремии. По его задумке, тролли должны были тут же согласиться, чуть не пускаясь в пляс оттого, что их берут в серьезное дело. Хотя с другой стороны — профессиональные магоборцы! Кто для них какой-то мелкий гоблинский авантюрист из дыры наподобие Ведьминого Яра? «Ага — мелкий! Тогда какого дхара они кукуют стражниками в этой дыре?»

— Мы еще подумаем! — чуть ли не хором выпалили тролли и, дружно развернувшись, двинулись к выходу. Мурдел при этом все-таки задел ненадежные стойки. Небольшая статуэтка гоблинской богини удачи Джулии сорвалась с верхней полки и, коснувшись дощатого пола с дребезжащим звоном, разлетелась на мелкие осколки. Для любого гоблина сие происшествие стало бы дурным предзнаменованием, но только не для Джеремии. Глазастик тяжело вздохнул, извлек из-под стойки метлу и совок и аккуратно сгреб осколки в урну. Он не верил в суеверия.

А в это время…

Гурдел и Мурдел спешили к одной неприметной хижине на окраине Ведьминого Яра, притулившейся к неказистой крепостной стене. Ни проливной дождь, ни холод не могли заставить их вернуться в казарму, к теплу, постелям и крепкому низушному элю.

Через ворота их пропустили беспрепятственно: уставший стражник, куковавший у сторожки в собачий час, устало зевнул и кивнул им. А после опять оперся о свое копье, прикрыв глаза. Они не зажигали факелов. А к чему они им? Как и их далекие родственники, орки, они отлично видели в темноте, однако, вполне терпимо относились к солнечному свету.

Но, как назло, начался дождь. Мелкий и густой, мгновенно покрывший кожу и одежду влажной пленкой.

Мурдел на повороте чуть не упал в овраг, наполненный дождевой водой, что окружал Ведьмин Яр с северной стороны, около ворот. Только помощь брата помогла ему удержаться. Дождь заливал глаза, застя туманной пеленой окружающую местность, но и это мало мешало братьям. Разбрызгивая лужи и грязь, тролли уверенно шагали за северную сторожевую башню — скорее формальность, чем реальную защиту. У подножия башни скопилось немало жалких хибар, крытых гнилой соломой, дранкой и просто лохмотьями — нечто вроде постоялого двора для крестьян, что не успели к закрытию ворот на ночь. Вот и несколько возков, накрытых дерюгой и мешковиной. Рядом уныло мокли тарквинии и лошади. Тут же прохаживались какие-то люди с дубьем, — видимо, крестьяне, что стояли на страже своей собственности. Местность тут, несмотря на близость городка, была бандитская и опасная.

Нужная хижина нашлась быстро, благо она была несколько больше и ухоженнее, чем остальные, — своеобразный люкс для бедных. На входе под дощатым навесом на деревянном чурбачке сидел крепкий на вид человек в крестьянской рубахе и кожаных штанах. Ворот рубахи был расстегнут, обнажая широченную волосатую грудь. Хоть было довольно холодно, но он даже не подавал виду. Развалившись на чурбачке и вытянув вперед ноги в крепких высоких сапогах, он время от времени прикладывался к большому глиняному кувшину. А рядом стояло еще парочка идентичных емкостей. Опустевших.

Правда, у сидящего в глазах не было ни капли хмеля.

Тролли подошли и коротко поздоровались. Человек кинул на них быстрый взгляд, еще раз приложился к кувшину и только после этого кивнул, мол, проходите. Братья без стука отворили тоненькую дверцу и зашли вовнутрь.

— Что вам надо? — без предисловий и приветствий спросил обитатель хижины. — Какие-то проблемы?

Братья мгновенно вытянулись по стойке «смирно», вперив пустые взгляды куда-то в стену. Не сказать, чтобы они боялись сидящего перед ними человека — для них такое чувство было слишком тонким и малопонятным, что пронять сермяжные тролличьи натуры, — но уважали.

Уважали достаточно, чтобы понимать силу и возможности этого человека. Правда, не совсем человека. Наполовину. А наполовину эльфа-пустынника. Высокий, выше любого человека, чуть ли не с тролля ростом, но гораздо хлипче и тонкокостнее. Утонченный даже в грубом кожаном колете и кожаных же штанах, заправленных в узкие сапоги-ботфорты. На тонких элегантных пальцах арфиста — увесистые перстни, так не вяжущиеся с окружающей действительностью: грубой, сколоченной из досок мебели, массивного, окованного железом сундука в углу и сброшенных в кучу одежды и оружия. И, наконец, длинные черные волосы, собранные в хвост на затылке с помощью замысловатого золотого украшения — даже в своем теперешнем положении Героним Аеландский, а именно так звали полуэльфа, не мог отказать себе в остатках роскоши дворцового прошлого.

— Ну… дык это… возникли некоторые вопросы.

Полуэльф удивленно изогнул тонкую элегантную бровь, что протянулась от переносицы до виска, чуть ли не до вытянутого, заостренного уха.

— Вопросы? Скажите пожалуйста, а когда их у вас нет?

Мурдел, начавший разговор, замялся, потупив взор. Слово взял Гурдел.

— Дык… Глазастик предложил нам с ним поработать. Вот!

— И? — предложил уточнить Героним.

— Э-э-э… — тролли переглянулись. — Ну дык… мы решили посоветоваться.

— Ах, вот оно что! — щелкнул пальцами обитатель хижины. — Правда, перед тем, как вы спросите совета, я хочу уточнить: вы согласились?

— Ну… — Гурдел утратил остатки красноречия и теперь с титаническими усилиями пытался связать слова в более-менее осмысленные слова: — Это… ё-мое… дык… в ентом… это… мы и хотим совета!

— Ух! — с притворной усталостью выдохнул полуэльф. — Да уж, шпионы с троллей никакие. Не обижайтесь, друзья. Вы истинные воины — подковерные интриги вам чужды.

Тролли согласно заулыбались.

— Правда, и у меня есть вопрос: Глазастик вас заподозрил? — тут же опечалил их Героним.

Братья стушевались, снова переглянулись, Гурдел открыл было рот, но снова захлопнул челюсти, не проронив ни слова, еще раз посмотрел на брата и только после этого нерешительно начал:

— Мы думаем…

— Вы думаете? — с издевательским удивлением переспросил Героним.

Гурдел не заметил насмешки и честно ответил:

— Да, мы думаем… думаем, что нет.

— Уверены?

— Да… — задумчиво протянул Гурдел, теребя пряжку ремня.

— Ну, тогда ладно. Будем действовать согласно ситуации. Тянуть нам больше не стоит, ведь объект, как вы сказали, уже у гоблина, — полуэльф задумался и добавил. — Осталось лишь провести репатриацию. Вы в курсе плана?

— В курсе!

— Тогда можете идти. Во славу Света и Короны!

— Во славу! — с глухим звуком стукнулись подовые кулачищи в широкие тролличьи груди.

Гурдел и Мурдел бочком вылезли наружу и прикрыли за собой дверь. Героним улыбнулся, покачал головой и снова вернулся к чтению, так бесцеремонно прерванному троллями. Он не злился на них — слишком высокомерен для этого, слишком воспитан и утончен. Тем более иного материала для работы не нашлось. В этой провинции вообще было напряженная обстановка с опытными кадрами, приходилось выбирать из плохих и худших. С троллями еще повезло.

— Эх! — вздохнул Героним, вспоминая столицу, ее роскошь и богатство, тысячи огней королевского дворца и прекрасных придворных дам, готовых не раздумывая кинуться в объятия миловидного полуэльфа. — Эх!

На стол нагло взобрался здоровенный рыжий таракан, шевельнул длинными усищами, которым позавидовал любой кавалерист, пробежал по столешнице и остановился перед миской с остатками еды. Героним опасно сузил глаза и одним щелчком холеных пальцев с аккуратными подпиленными ногтями отправил нахальное насекомое в далекий полет. Стукнувшись об стенку, таракан упал на спину, забил в воздухе тонкими ножками, все-таки перевернулся, с укоризной посмотрел на полуэльфа и скрылся в щели между половицами.

Героним еще раз вздохнул и углубился в чтение.

3.

— Внимание! — Джеремия аккуратно постучал по столу серебряной ложкой, утихомиривая разбушевавшихся родственников. Большинство замолчало, а самых буйных угомонили соседи — Джеремию здесь уважали. — Прошу внимания!

Добившись желаемого, Глазастик с умилением улыбнулся, поправил плохо сидящий на нескладной фигуре сюртук и начал речь:

— Я рад, что все вы откликнулись на мое приглашение. — Гости одобрительно загудели, польщенные вниманием и уважением со стороны успешного родственника. — Мне очень приятно видеть всех вас за одним столом, ведь все члены семьи должны держаться друг друга, и вряд ли я добился всего, что имею сейчас, без помощи моих родственников. — После этих слов Джеремия с улыбкой кивнул двоюродному дяде Джасперу и его сыну Джиссеру, сидящим по левую руку. Те с важностью приняли благодарность: когда-то Джаспер помог подняться Джеремии, снабдил начальным капиталом, то есть разглядел в тщедушном, глазастом гоблине перспективную личность. — Ведь главное для любого уважающего себя гоблина — это семья и его родственники. Потому как в одиночку мы слабы, как тоненький прутик, но если взять много-много таких прутков, связать их в один толстый сноп, то даже самый сильный тролль не сможет переломить их. Так и семья: пока мы вместе, пока мы объедены одной целью — мы непобедимы!

Приглашенные родственники дружно зашумели, захлопали в ладоши, покачивая длинными ушами. Джеремия с воодушевленной улыбкой окинул зал долгим взглядом и подумал: «Как же, одной целью! Пока я силен, вы будете со мной, но достаточно мне дать слабину, и вы ударите в спину! Вот и приходиться союзников воспитывать самому — только тогда я буду знать, что меня не предадут». Гоблин с нежностью посмотрел на равнодушно жующего свиной окорок Джарвуса, похлопал его по плечу и тихо буркнул:

— Нахлебники!

— Чё? — сразу откликнулся племянник.

— Ты кушай-кушай. Не обращай внимание.

Джарвус последовал совету и вновь впился в мясо мелкими острыми зубами. Что бы ни думал о своих родственниках Джеремия, но он понимал: в будущем без них не обойтись. Даже без троюродной сестры Джиллиан и ее мелкого паскудника Джорджа. Чем хороша гоблинская семья, так только тем, что она всегда готова поддержать своего родственника в начинаниях, сулящих большую выгоду, дабы оторвать и себе кусочек от чужого пирога.

Когда же, наконец, родственнички отсмеялись, отшумели и были готовы внимать дальше, Джеремия продолжил:

— И сегодня, как никогда, мне необходима помощь семьи! — Гоблины как по команде навострили уши, ловя каждое слово. — Ибо я, наконец-то, приведу в действие свой давний план по захвату мира!

Гости глухо зашумели. Уши многих слушателей мгновенно поникли, Джаспер с удивлением переглянулись с Джиссером, Джоссер — второй сын покойного ныне дядюшки Джильи — и Джилакс, старший племянник Джеремии, брат Джарвуса, синхронно покрутили пальцем у виска, мол, странности богатого родственничка окончательно перешли все границы. Глазастик поднял руки, привлекая всеобщее внимание — смотрели на него уже несколько неприязненно, даже презрительно и недовольно.

— Подождите, не спешите с выводами! Ведь вы еще не дослушали меня — я же выражаюсь фигурально.

— Фигурально-мигурально! — буркнула Джиллиан на ухо Джорджу. — Скорее всего, Глазастик вконец свихнулся от своего богатства…

Сказано это было громко и отчетливо, чтобы все могли услышать. Раздались скромные, но весьма отчетливые смешки. Джеремия бросил мстительный взгляд.

— А ты от своей бедности!

Джиллиан вскочила, длинные зеленые уши дрожали от ярости:

— Да как ты смеешь…

— Хватит! — раздался зычный голос главы семейства — дедушки Джуна. Старый морщинистый гоблин с огромным массивным носом поднялся со своего места, пригладил редкие седые пряди на зеленом черепе и пристально посмотрел на Джиллиан:

— Молчи, несчастная! Лучше бы поучилась у своего братца — он то смог чего-то достичь, в отличие от тебя и твоего отпрыска!

Джиллиан тихо буркнуло что-то вроде «было бы чему учиться», но замолчала, сжав губы в тонкую полоску.

— Прошу, Джеремия, продолжай, — с теплотой в голосе попросил дедушка Джун.

— Значит так, мой план очень прост: у каждого из присутствующих имеются определенные связи в своих городах, поселках, деревнях и даже, может быть, хуторах. — Гости согласно закивали. — Так вот, вашей первейшей задачей для достижения процветания нашего совместного бизнеса будет…

— Как же! — не выдержала Джиллиан. — Совместного, ну конечно!

— Я что сказал?! — прошипел сквозь зубы дедушка Джун. Небольшой сучковатый посох, что он использовал при ходьбе, он взял на манер дубинки, угрожающе покачивая им в воздухе.

— Но… — попыталась было возмутиться Джиллиан, но тут же смолкла под тяжелым дедушкиным взглядом.

— Еще одно слово — и я выгоню тебя из семьи, — ровным голосом пообещал дедушка Джун и сел на свое место. Справа и слева от него угрюмо зыркали два дюжих внучка, по комплекции не уступавшие гномам. — Продолжай, не стесняйся — надеюсь, нас больше не прервут.

— …будет выход на представителей так называемого теневого бизнеса с рядом конструктивных предложений по консолидации капиталов и организации общей стратегии развития. Если же вы не достигнете желаемых результатов, то разрешается использование всего спектра, гм, специфических средств оперативного убеждения и принуждения.

Лицо дедушки Джуна скукожилась, а глаза почти полностью пропали в глубоких морщинах и складках дряблой светло-зеленой кожи.

— Че? — выдохнул его правый внук — Джофс, почесывая когтем лысую макушку.

— А… — поднял руку Джелекс — двоюродный брат Джеремии.

— А насчет необходимых ресурсов и золота не беспокойтесь, — предупредил вопрос Глазастик. — Я выступлю одновременно и организатором и спонсором мероприятия. А теперь — вопросы!

— А нам чё за выгода? — подал голос один из многочисленных братьев Джарвуса.

— Совместное участие в бизнесе пропорционально вашим достижениям и успехам и, соответственно, влияет на процент, получаемый от прибыли.

— Ага! — вдруг задумался Джелекс. — У меня, кажется, двоюродная тетка замужем за Джоком — нашенским угорским авторитетом.

— Вот, видите! — широко улыбнулся Джеремия. — Родственные связи — уже зацепка. Что еще?

— А карточный долг пойдет?

— Конечно.

— А… а… а… — предложения понеслись со всех сторон. Их было так много, что Глазастик не успевал отвечать.

— Короче, — перекрыл шум и гам Джеремия. — Значит, все с предложением согласны?

— Угу!!! — разом рявкнули внуки-громилы, внимательно выслушав дедушку.

— Прекрасно! — потер руки Джеремия. — Прекрасно! Кушайте, гости, ни в чем себе не отказываете — нам предстоит еще очень много дел…

4.

Пир был великолепен. Некоторые из приглашенных не видели столько еды и за всю свою жизнь. Зеленые ушастые твари наелись и напились до отвала, даже Джиллиан с Джорджем и те не отказали себе в удовольствии, а потом она долго и пространно извинялась перед Джеремией за все сказанное. Глазастик слушал и кивал в такт ее словам, понимая, что это пока, а потом… А потом мало ли что может случиться. Жизнь вообще опасная штука.

Гости разошлись к поздней ночи, кое-кто заночевал в свободных комнатах, а Джеремия и Джарвус остались разбирать завалы из грязной посуды и поломанной мебели — некоторые из родственничков здорово побуянили. Племянник предложил пригласить «быков», но Глазастик решительно отказался — подчиненных и слуг ни один уважающий себя гоблин не приведет в свое родное логово. Про что он и не преминул заметить Джарвусу. Тот лишь кивнул и ответил своим знаменитым:

— Угу.

— Молодец! — похвалил его Джеремия, потрепав патлатые кудри меж длинных ушей. — Ты приберись тут, а я… уэээууу… пойду вздремну — день выдался сегодня на редкость загруженным.

— Угу, — буркнул в ответ Джарвус, меланхолично подметая пол.

Глазастик поднялся к себе, отягощенный выпитым и съеденным. Племянник еще для виду помахал метлой, а через полчаса открыл входную дверь, за которой мокли под моросящим осенним дождем Гурдел и Мурдел. Одеты они были во все черное, на физиономии натянули черные же платки с прорезями для глаз, и каждый имел при себе тяжелую дубинку на поясе.

— Заходим, — прогундосил племянник и приглашающе отступил в сторону. — Только тихо.

— Ну, дык… — начал было Гурдел своим басовитым раскатистым рыком, от которого дребезжали стекла в окнах, но тут же умолк, приласканный братским локтем в область солнечного сплетения.

— Дык я тихо, — шепотом закончил тролль и обиженно засопел.

Тролли как можно тише поднялись на второй этаж, сопровождаемые Джарвусом.

— Он тут, — кивнул племянник на дверь, за которой почивал дядя, посапывая и похрапывая во сне. — Все как договорились? Мне — половина золота, вам — секира и вторая половина.

— Дык верно все! — кровожадно оскалился Гурдел, мерно ударяя дубинкой по левой ладони. — Будет все в лучшем виде.

Дверь тихо скрипнула. Джеремия лишь причмокнул и перевернулся на другой бок. Над его кроватью, в кожаной перевязи висел на стене Головоруб, загадочно блестевший в темноте. Лезвие нависало над головой гоблина, похожее на топор палача, занесенный над осужденным преступником. Секира хотела крови — это тролли почувствовали сразу же, как только вошли в спальню. Чутье, тренированное за многие годы в спецвойсках, сработало без задержек и ошибок.

Но и Головоруб почувствовал их. Злое оружие обратило свой кровожадный взгляд на них, лезвие хищно оскалилось полумесяцем голодной улыбки. Гурделу даже показалось, что секира чуть-чуть сдвинулась с места, потянулась к ним.

— Горгонадское отродье! — прошипел Гурдел и взмахнул дубинкой, целясь в голову Джеремии.

То ли секира предупредила на подсознательном уровне гоблина, то ли он просто услышал тролля, но Джеремия раскрыл глаза, что тут же вылезли из орбит, скатился с кровати и забился в дальний угол комнаты, зажав в зубах подол ночной рубашки.

— Что вам надо? — тонко выкрикнул он. — Мы… мы же договорились!

— Он нас узнал! — взревел Гурдел и замахнулся дубинкой.

Мурдел без разговоров кинулся к гоблину, расставив длинные руки в стороны. Его сразу стало как-то слишком много, чем не преминул воспользоваться здоровенный шкаф с антресолями. Тролль снес его как пушинку, подняв столб пыли. Мебель с грохотом опустилась на кровать, подмяв ее под себя и превратив в месиво из щепок и ошметков постельного белья. Из раскрытой дверцы вывалилась одежда, тряпичной волной затопившая комнату. Вместе с тем, шкаф зацепился за секиру, сорвал ее со стены и по невероятной случайности кинул в руки Джеремии. Секира на лету развернулась и уютно улеглась в ладонях гоблина.

— Уууаааууу! — взвыл он от прилива невероятной силы и злобы.

Головоруб взвился в воздух, звонко пропев песню кровавой жажды, и опустился на затылок пригнувшегося Мурдела. Гурдел потрясенно застыл. Но в слишком неумелых руках находилась секира: лезвие с разочарованием пронеслось мимо желанной головы и вонзилось в толстую тролличью ляжку. Послышался явственный чмокающий звук, словно кто-то шумно втягивал через соломинку тягучую жидкость. Мурдел неожиданно тонким голосом прокричал:

— Помогите — оно ест меня!

— Ха-ха!!! — безумно выплюнул в лицо троллю Джеремия, все еще сжимая в руках рукоять секиры, которая, к тому же, даже слегка двигалась в ране. Взад-вперед, наклонялась влево-вправо, прорубая себе путь к кости.

Крик Мурдела уже захлебывался в хрипах и воплях невыносимой боли, когда брат подоспел на помощь, скинув с себя внезапное оцепенение. Хрякнул дубинкой по голове гоблина, вырвал рукоять из слабеющих рук и с невероятным усилием вытащил Головоруб из раны, что присосался к троллю наподобие жуткой стальной пиявки. Но и в руках Гурдела она не задержалась долго. Словно иглу загнали в запястье, и оно мгновенно онемело — оружие, порожденное злом и тьмой, было в ярости на своих обидчиков. Секира отвесно упала на пол, целясь по Гурделовым пальцам. Тролль едва успел отдернуть ногу, и Головоруб лишь бессильно звякнул, глубоко вонзившись в доски пола.

Мурдел бился на полу, с его губ слетали крупные хлопья пены и пятнали пол. Кровь хлюпала под ногами, впитывалась в валявшуюся одежду, превращая ее в грязные мокрые тряпки. Гурдел в тяжком отчаянии видел, как жизнь вытекает из брата тонким ручейком — ничего он уже поделать не мог. Тролль опустился на колени, хлюпая носом и вытирая слезы на морщинистых щеках, вытащил нож и — один порез под подбородком, там, где у троллей пролегает сердечная жила. Сжал братову голову в своих широких грубых ладонях и прижался лбом ко лбу, безудержно рыдая над телом Мурдела. Сколько жарких битв они прошли вместе, сколько пережили, что бы все закончилось так… глупо.

Что-то сломалось в каменной тролличьей натуре, хрустнуло звонким стеклом и разлетелось на мелкие осколки.

Брат затих быстро, скончавшись уже в полузабытьи. Не от яда проклятого оружия он умер, а от руки родственника, и его душа навсегда останется в чертогах племенных предков, пировать за одним столом с древними воинами. Таково правило: убить раненого соплеменника, чтобы не потерять отважную душу в прожорливой глотке проклятой секиры.

Ветер шелестел занавесками в раскрытом окне, шумел дождь и ревела белугой вольная стихия. Джеремии и след простыл, лишь кровавый отпечаток узкой ладони на подоконнике. Позади хлопнула дверь — Джарвус сбежал, когда заваруха только началась. Лишь Головоруб крепко застрял в досках и, кажется, неслышно злорадствовал над потерей.

Гурдел поднялся — темная ярость плескалась в черных глазах. Он с силой пнул секиру, та обиженно завибрировала в ответ, мол, за что? На все воля Великого Света.

— Не Света! — поправил себя Гурдел. — Тьмы, мать твою, Тьмы! Будь моя воля, я бы расплющил тебя кузнечным молотом в самом жарком горне, что я смогу найти!

— Руки коротки! — насмешливо проскрипели доски, когда тролль высвобождал секиру.

Теперь он заблаговременно обмотал руки тряпицами, да и само оружие завернул в шерстяное одеяло, заглушив голодный звон обиженного Головоруба. Перевязал веревкой и закинул за спину. Брата он бережно поднял на руки и торжественно двинулся к выходу.

Родственники, оставшиеся на ночевку, боязливо посматривали из-за дверей своих комнат, но мешать не посмели. Когда же братья покинули дом Джеремии, они тотчас же кинулись обыскивать дом в поисках вожделенного золота. А золото тем временем шустро убегало к небольшой калитке в городской стене, которой пользовались исключительно в темных целях. Правда, все унести у Джарвуса просто не хватило сил, поэтому гоблин поступил по известному принципу орков: что не съем, то понадкусываю. Золото, что не уместилось на щуплых зеленых плечах, благополучно утонуло в выгребной яме около дома.

Возле калитки деревянный палисад практически не охранялся, стража в количестве двух подвыпивших мужиков, увлеченно игравших в кости, сидела в относительно теплой и сухой сторожке — все-таки последний раз Ведьмин Яр штурмовали орочьи банды во время возвышения Горгонадца, и когда-то в это время последний раз и ремонтировались стены.

5.

Джеремия вывалился из окна и шмякнулся в мусорную кучу, глубоко погрузившись в залежи гнилых капустных кочерыжек, картофельных очисток и обглоданных костей. Адреналин еще кипел в крови, а сердце неистово билось в клетке ребер, словно птичка, стремящаяся на свободу. Такого Глазастик не переживал уже давно, а может быть и никогда. Он до сих пор помнил бурлящую силу проклятой секиры, ее неистовую злобу и ярость, жидким пламенем, растекшимся по венам. Благоразумный и рассудительный, в некотором роде даже бессердечный Джеремия ощутил себя вдруг диким берсеркером, что с пеной на губах кусал край щита и крушил черепа врагов. Правда, силенок в Глазастике было не так уже и много, да и вместо щита — подол ночной сорочки, изжеванный теперь в тонкие влажные лоскутки.

Но холодные помои привели его в чувство, горячка боя схлынула, оставив после себя усталость и ноющую головную боль. Джеремия с осторожностью потрогал лоб: к пальцам прилипла тонкая корка запекшейся крови, а чуть выше слипшиеся волосы образовали естественную повязку, срывать которую Глазастик не ощущал никакого желания. Он пошевелил ногами и руками, проверяя, все ли в порядке, ничего ли невзначай не сломалось. Слава Святому Свету, но тело было в относительном порядке, не считая разбитой головы, пары синяков и ушибленного копчика.

Сколько раз Джеремия ругался с соседским лавочником из-за того, что тот постоянно складировал отходы своего бизнеса под стенами гоблинского обиталища. Лавочник каждый раз клятвенно заверял, что это было в последний раз, но каждую ночь с завидной регулярностью появлялись ароматные кучи. И только сегодня Джеремия готов был расцеловать сволочного торговца и официально разрешить тому устроить свалку под окном спальни, дабы всегда существовала возможность безопасных побегов. Тут в многострадальную зеленую голову пришла печальная мысль, что навряд ли ему удастся вернуться к прежнему существованию. Глазастик с тоской поглядел на темные окна дома: он прекрасно понимал, что кто-то взялся за него всерьез, правда, кто этот неизвестный можно было предполагать сколь угодно долго. Им вполне мог оказаться и баронский сын, спрятавший коварную и мстительную натуру за туповатой маской придурка-вырожденца благородных кровей.

От грустных мыслей Джеремию отвлекла быстрая тень, мелькнувшая в тупичке, куда выходила задняя дверь дома.

Глазастик присмотрелся: мимо него, неся на плечах огромный по сравнению с тщедушным тельцем мешок, нагло пер Джарвус. Мешок с каждым шагом презрительно звякал, как будто смеялся над Глазастиком, мол, смотри, как тебя собственный племяш оставил с носом.

Внутри у гоблина все вскипело, как в недавней схватке, — оскорбленное доверие требовало немедленного и жестокого отмщения. Джеремия вскочил, забыв о всякой предосторожности, и со всех ног кинулся за Джарвусом. Тот заметил погоню и припустил что есть мочи. Казалось, и мешок ему не мешает. Но дыхание подвело племянника где-то на втором десятке футов: Джарвус замедлился, сипло задышал, как загнанная лошадь и шаг стал неуверенным и заплетающимся. Но золото он все равно не бросил, и, в конце концов, как и полагается, жадность его погубила.

Глазастик настиг его в несколько прыжков и сбил с ног. Мешок отлетел вперед, прогремев рассыпавшимися монетами.

— Ах ты, отродье гхурла! — Глаза Джеремии, и без того выпученные и страшные, вылезли из орбит еще больше — со стороны могло показаться, что они сейчас окончательно выскочат из глазниц и повиснут на ниточках нервов. — Как тебе такое могло прийти в голову?! Почему ты это сделал?! Я ведь все тебе давал и всему учил, а ты, хлямба гуркула, ударил мне в спину.

— Я не виноват!.. — просипел Джарвус сдавленным голосом — цепкие руки Глазастика, стиснувшие его шею, и не думали ослаблять хватку. — Это все… хрррггг… Героним! Это он меня… хрррггг… надоумил! А у тебя… хрррггг… ххх… — В этот момент хрипы племянника стали особенно сильными и многообещающими, так что Джеремии пришлось немного сбавить давление на голосовые связки. — Хууу… у тебя так много золота!..

— Что за Героним? — брызжа слюной, прохрипел Глазастик.

— Это… это один полуэльф, живет за городом под стеной в Ночевке. Крайняя слева хата, там еще амбал на входе сидит. Он… он страшный тип, жуткий такой, особенно когда смотрит в глаза. Мне пришлось согласиться, иначе мне крышка.

— Что еще я должен знать? — Джеремия уже немного успокоился и мог рассуждать вполне трезво.

— Кажется, — Джарвус с усилием сглотнул, — он работает на короля. Так Мурдел говорил…

Карточный домик мечтаний и планов Джеремии рухнул еще несколько минут назад, когда ему чуть не проломили голову, а теперь же по руинам еще и прошлись тяжелым грязным сапогом, проутюжив остатки последних надежд. Король — это такая сила, против которой не попрешь. Не сдюжит и десяток таких, как Джеремия. Короля можно было обмануть, втереться в доверие, на что, вообще-то, и рассчитывал Глазастик, но переходить дорогу власти он никак не собирался. Это раньше короли были добрыми и мудрыми, а теперь настало время жестоких и коварных властителей, для которых подданные лишь инструмент — это в лучшем случае, а чаще всего просто расходный материла, пушечное мясо, как говорят дварфы.

На то, чтобы полностью осмыслить происходящее, Джеремии потребовалось несколько секунд. Но, кто бы не стоял за Джарвусом, предательство Глазастик прощать не собирался.

— Даже если бы тебя принуждал сам Горгонадец, ты не мог так поступить! И этому не прощения, ибо ты нарушил святое правило нашего народа: никогда не предавать семью. — Джеремия начал вещать, как раньше, когда внушал непутевому родственнику прописные истины теневого бизнеса, но в эту минуту он ничему его учить не собирался. Он выносил приговор. — И тебя ждет суровое наказание: смерть.

Джарвус не успел и пикнуть, когда на его шею сдавили умелые руки Джеремии. На стороне племянника была молодость и сила, а на стороне Глазастика — многолетний опыт и праведная ненависть. Пальцы сами собой нашли главную жилу и сдавили ее, перекрывая путь крови к голове. Джарвус почувствовал, как теряет сознание и стремительно несется в темную бездну. Может быть, именно в ту самую Бездну…

А в это время…

Гурдел стоял перед Геронимом и, подняв угрюмый взор, смотрел на него. Там, за широкими черными зрачками зияла звенящая пустота, усыпанная острыми осколками.

— Славно! — Героним восхищенно вертел в руках Головоруба, поглаживая завитки демонических барельефов. — Славно! Такое оружие многого стоит.

— Но не жизни моего брата, — процедил Гурдел, с ног до головы покрытый запекшейся кровью. Чуть в сторонке на лавочке лежало нечто большое, накрытое куском холстины. Из-под края саванна высовывалась черная от крови рука да пара грязных сапогов, подбитых железными гвоздями.

— Жаль, конечно, — равнодушно сказал Героним, не отрывая взгляда от секиры. — Но нам, к сожалению, часто доводится жертвовать самым ценным и близким во имя общего дела.

— Чё это за общее дело? Пора уж и рассказать, ежели брата за него угробил.

— Справедливое замечание.

Героним положил Головоруб на стол поверх бумаг и раскрытой книги, а сам склонился над сундуком, обильно украшенным железом и амбарными замками. Полуэльф поколдовал над ними, отщелкнул один за другим, хотя Гурдел и не заметил в его руках ключа, и откинул крышку. Тролль не выдержал и заглянул через плечо.

— Я решил, что ты должен знать, зачем все случилось. — Героним поднялся и уступил место Гурделу. — Смотри.

А в сундуке находилось с десяток разновеликих свертков. Что только не пошло на их создание: и выделанная кожа, и куски звериных шкур, и грубый холст, и мешковина, и тончайший шелк, и бархат, шитый золотом и серебром.

— Что это?

— Оружие. Проклятое оружие, — на всякий случай уточнил полуэльф. — Ближайшие родственники секиры. — Он покосился на Головоруба.

Секира, почувствовав, что ее поминают, самодовольно звякнула, лежа на столе, лезвие бросило отблеск чуть презрительной улыбки. Гурдел не выдержал, и сотворил знак Святого Света. Головоруб звякнул теперь по-иному, обиженно, что ли.

— Не стоит, — с мягкой улыбкой остановил тролля Героним, когда тот попытался снова пересветиться. — Им это не нравится. Порождения Тьмы, знаешь ли…

— Дык, но зачем?! — потрясенно спросил Гурдел. — Да весь этот металлолом надобно давно закопать в самой глубокой яме, поближе к Бездне!

— Ты, мой друг, слишком категоричен. — Полуэльф снова обмотал Головоруба в холстину, обвязал веревкой и сложил в сундук, а после повторил загадочные действия с замками. Механизмы щелкнули и надежно закрыли хранилище проклятого оружия. — Сейчас наступают такие времена, когда любое средство необходимо для борьбы.

— Для борьбы с кем?

— Как будто врагов мало! — возмутился Героним. — Враги ж, они как тараканы, есть всегда и везде. Вот ты сейчас стоишь и лясы со мной точишь, а в это время защитники Черных Холмов бьются с дикими степняками. Ты вот это знаешь?

— Не-а, — удивленно поскреб макушку тролль. — Дык, шо ж ента получается: война, чё ли?

— Война, мой друг, война. Степняки будут пострашнее Горгонадца. Представь, они пьют кровь младенцев!

— Да ну!

— Ну да. А особенно им по нутру кровь младеней твоего народа, маленьких таких тролльчат!

— Дык я их!.. — Гурдел инстинктивно схватился за рукоять дубинки, все еще висевшей у него на поясе.

— Мы и так делаем все, что можем, — тяжко вздохнул Героним. — Боремся с угрозой, не покладая рук… — Полуэльф с сомнением посмотрел на массивные ладони тролля, раза в три шире его узкой элегантной ручки. — …И лап. Вот почему и твой брат погиб не зря. За великое дело положил он живот свой!

— Дык, оружье-то проклятое, Тьмой изрыгнутое и Злом помеченное!

— Друг мой! — устало присел Героним, словно беседа его утомила, особенно то, что приходится объяснять такие элементарные вещи. — Друг мой, когда нам угрожает зло великое, не грех и к злу малому обратиться. Исключительно для защиты!

— Дык, мало десяти клинков, чё бы войско вооружить.

— Во-первых, не я один собираю оружие. Таких королевских порученцев по всей Эратии немало. Всех вместе будет около тысячи клинков…

— Дык, все равно мало!

— Не перебивай! А во-вторых, не как оружие они нужны нам, а как средство магической поддержки.

— Чего?

— В каждой такой секире есть сила: большая и маленькая, очень злая и так, более-менее. Каждый клинок отправляется в Цитадель Света, где проходит определенный обряд, какой, мне не ведомо. Да и не наше это дело, а тех, кто наверху.

Героним для дополнительной аргументации своих слов ткнул пальцем в сторону потолка. Гурдел проследил за направлением, но ничего, кроме полусгнивших досок и ажурной паутины не увидел, но для важности кивнул:

— Угу.

— Теперь ты знаешь все! Каково твое решение: быть с нами или идти своей дорогой? Сам понимаешь, чтобы смерть твоего брата не была напрасной. — А брательник, как чувствовал в этот момент Героним, уже ощутимо попахивал да успел лавку и пол под ней изрядно перепачкать кровью.

«Придется мыть. Самому» — промелькнула философская мысль в голове полуэльфа, и взгляд как бы сам собой зацепился за швабру и деревянное ведро в углу.

— Дык я, наверное, согласен — делать-то мне уже нечего.

— Правильный ответ, мой друг. — Полуэльф ободряюще похлопал Гурдела по плечу.

6.

Конечно, тролли — хорошие ребята, но тугодумы и немного того, малопонятливы — в общем. Так что общение с одним из их представителем, пусть и весьма одаренным по меркам этого сурового племени, изрядно утомило, и Героним был только рад, когда удалось выпроводить Гурдела вместе с его непутевым, а теперь еще и мертвым братцем. Помог троллю Артеран — громилоподобный тип, вечно хмурый и молчаливый, дежуривший у двери хижины полуэльфа. Хотя он и был человеком, но статью уступал троллю совсем чуть-чуть, и, что больше всего нравилось Герониму, практически никогда не разговаривал, ни о чем не спрашивал и лишь молча выполнял приказы и распоряжения своего остроухого босса. Кроме того, Артеран ни с кем не общался, не имел ни родственников, ни друзей — баклаги и кувшины с чем-нибудь горячительным успешно заменяли и тех, и других… Пил Артеран всегда и много, но Героним еще ни разу не видел его пьяным или даже слегка навеселе. Порой складывалось впечатление, что алкоголь на вышибалу не действует вообще, и потреблял он его исключительно в качестве топлива, как печка поглощает дрова, чтобы согревать тела и души домочадцев.

— Наконец-то! — удовлетворенно выдохнул полуэльф, когда Гурдел, его дохлый братец и Артеран скрылись за дверью. Перед этим Артеран получил четкие указания никого не пускать, кроме кого-нибудь действительно важного. Кто будет этим важным, дескать, и сам поймешь.

Необходимая бумага нашлась сразу — у Геронима была хорошая привычка хранить важные документы в специально отведенных для этого местах, вроде тайника под половицами. Деревянный пол в таких домах был роскошью, крестьяне и случайные путники обходились обычным земляным, но хибару полуэльфа постоянно подмывало во время дождей, и образовывалось нечто вроде домашнего болотца. Поэтому в первый же день своего здесь пребывания, когда он вплотную столкнулся с дурнопахнущей жижей, заливавшей его дом, Героним приказал Артерану вырыть небольшой дренажный канал и положить пол из подручных средств. При этом, правда, пришлось разобрать на стройматериалы соседскую хижину, а ее обитателя — нечёсаного и немытого типа неопределенного пола — принудительно выселить на пустырь. Тип принял все случившееся с философским стоицизмом, и возражать не стал.

А бумага-то была очень важной, фактически она являлась основным руководящим документом, на основании которого полуэльф и развернул свою деятельность. Значилось там десять пунктов со схожим, в общем-то, содержанием: меч такой-то, кинжал такой-то, топор такой-то и так далее. Героним не знал, что послужило основанием для создания подобного списка: старинная хроника, воспоминания бывшего солдата горгонадских полчищ или показания осужденного на долговременное заточение в стенах Цитадели Света. Но, во всяком случае, выглядело все очень подозрительным.

Полуэльф нашел секиру в списке, благо секир имелось не так уж и много — всего лишь одна. И прозывалась она довольно зловеще.

— Головоруб — надо же! — хмыкнул Героним. — Мрачная какая-то фантазия у цвергов.

А тут нечему было удивляться: у темного народа и фантазии темные.

Что касается самого списка, то полуэльф редко задумывался над перипетиями создания документа. Темное это дело, как и все, что касалось проклятого оружия. Цитадель хранила свои секреты трепетно и надежно, как мать свое дитя, да и лезть в ее дела Героним не горел особым желанием, а то ведь можно лишиться слишком любопытного носа вкупе с головой. Это похуже будет, чем даже интрижка с королевской любовницей.

Полуэльф, высунув от усердия кончик языка, аккуратно вычеркнул Головоруба, тем и закончив список. Все, что можно было собрать, было собрано, все, что можно вычеркнуть, вычеркнуто. Теперь дело за малым — вызвать посланника Цитадели. Ну, если говорить по правде, не совсем и малым. Ведь в дело предстояло вступить магии, а то вестник из плоти и крови слишком ненадежен для таких дел. Существовала даже специальная директива, согласно которой «филиалы и отделы региональные Цитадели Света обязаны извещать организацию с помощью магии альбо духов низших закабаленных, ибо в обязательство ихнее входит секретность строжайшая посланий и донесений важных».

Магия — штука тонкая. Есть и стихийная, а есть и чернокнижная, запрещенная святейшим указом Светлого Синода. И как все, порожденное Бездной и силой, черпаемой из нее, темная волшба весьма и весьма соблазнительна: простая и одновременно могущественная. Но, к тому же, и развращающая невероятно. Сила Бездны разлита повсюду, и хватает ее с избытком, ведь Эратия очень близка с Бездной, как соседние струны на арфе. Близки-то — близки, а вот перешагнуть нельзя, нету таких дорожек, кроме смерти, а магия, погляди, хлещет полноводной рекой — для нее не существует преград. Пользуйся, черпай ведрами, вот только не лопни. Горгонадец ведь тоже считал себя всемогущим и бездонным, но магия как бурлящий поток: один неверный шаг, лишний глоток и захлебнешься, не выплывешь. Вот такое хитрое дело. А стихийная магия совсем другая.

Силы стихийной тоже много, но попробуй, вырви ее у природы. Надорвешься и, бывало, ничего не получишь. Воздух — стихия ненадежная, ветреная. Вызовут дождик для увлажнения полей или солнечный денек для хорошего настроения, но потом надо следить, чтобы дождь не превратился в потоп, а теплое солнце не вызвало страшнейшую засуху.

Земля — антагонист Воздуха. Стихия инертная, тяжелая на подъем. Сам умаешься, а она даже не откликнется. Требуется тут немалое искусство и внутренняя человеческая сила огромная, чтобы выдюжить Землю.

Вода же похожа одновременно и на Воздух, и на Землю. То раскочегарить ее тяжело, то утихомирить нету сил. Двойственная стихия, и тем опасная: никогда не знаешь, чего от нее ожидать.

А Огонь совсем другое дело. Стихия та податливая как глина, удобная как кровать и надежная как амбарный замок, сработанный дварфами. Делай с ней, что хочешь: бросайся во врага огнешарами, призывай духов огня — саламандр. Одна проблема: мало ее. Обыкновенного костра хватает на два-три заклинания средней силы, а что-нибудь серьезное чародеить надо у очень сильного пламени: кузнечного горна, горящего озера с земляным маслом, а лучше сама суть огня, изрыгнутая из-под земли. На зря самые могущественные огненные маги обитают в Джаффе — стране действующих вулканов и лавовых рек.

Но для дела, задуманного Геронимом, сойдет и слабое пламя самодельной печки, едва согревавшей убогую лачугу. Полуэльф подкинул пару чурбачков для надежности, чтобы огонь в самый ответственный момент не погас. Присел возле печки, вытянул руки ладонями вперед, словно хотел согреться, и прикрыл глаза. С его губ слетели первые слова заклинания:

— Пламя жадное, пламя верное, огонь подземный и огонь небесный откликнись на просьбу и пришли вестника своего верного для дела правильного и хорошего. Услышь меня, опаляющая стихия…

Остальные слова превратились в неразборчивое бормотание. Оранжево-красные отблески легли на худощавое лицо. Огонь взвился, выскочил из темницы очага, чуть не опаляя брови. Пламя как-то странно дернулось, выгнулось дугой в сторону заклинателя и выплюнуло из себя маленький оранжевый шарик. Саламандра поднялась ближе к лицу Геронима, на гладкой как стекло поверхности проявились маленькие алые глазки, аккуратный ротик с пухлыми губками. Полуэльф раскрыл глаза.

— Чего надо? — зевнув, пискнул дух.

— Послание передать.

— Слушаю, — сказано это было таким усталым голосом, словно бедный дух только то и делал, что носился по миру, передавая письма и вести.

— Дело закончено, комплект собран, жду ревизии.

— Адрес?

— Цитадель Света, лично командору Хорасу.

— Камин, печка, костер?

— Камин, большой такой, горит все время. Хорас стар уже, греет постоянно свои кости.

— Ну ясно, я полетел что ли?

— Давай, до встречи.

— Угу, — пискнула напоследок саламандра и снова нырнула в огонь.

Теперь можно не опасаться, донесение будет доставлено до адресата и никто лишний его не узнает. Героним вздохнул с облегчением, смахнул редкие капли пота, выступившие на лбу, и прилег на узкую лежанку в углу возле печки, ногами к горячей стенке. Теперь можно и расслабиться — ждать оставалось еще два дня — столько времени потребуется, чтобы доскакать от Цитадели до Ведьминого Яра ревизорам. Они-то и заберут с собой сундук с трофеями, а, может быть, и самого полуэльфа, которому так надоели грязные простолюдины, грязный город, грязный дом… Героним спал, и снились ему Королевский дворец, огни Торгмара и ежегодный бал в честь королевы.

7.

Быстрокрылый дух, который вовсе не имел крыльев, но зато знал тайные пути пламени, насквозь пронизывающие мир, буквально за несколько минут донес сообщения до командора Хораса.

Старый паладин как всегда дремал в глубоком мягком кресле напротив пышущего жара огромного камина. Хорас завернулся в многочисленные одеяла, но все равно продолжал мерзнуть: странный недуг поразил крепкое тело. Ни молитвы клириков, ни запретные смеси ведьм и целителей не могли излечить Хораса, они даже не могли понять, отчего он страдает. Болезнь пришла внезапно и за один день поселила в членах мерзкий холод, все ближе и ближе подбирающийся к сердцу. Месяц за месяцем, год за годом, хворь подтачивала крепкое тело, пока могучий некогда паладин не превратился в трясущегося старика, который уже едва мог таскать священные доспехи. Теперь они пылились без дела в углу комнаты Хораса на деревянном каркасе, и, будто стальной двойник, олицетворяющий силу и славу рыцаря Света, презрительно подмигивали огненно-красными бликами полированного металла.

Хорас выпростал исхудалую руку из вороха мехов, пригубил из чаши с согревающим отваром. На короткое время обжигающая жидкость потеснила болезнь, делая кровь снова горячей, как в молодости, но и она не смогла надолго сдержать телесный лед: призрак тепла сжался в студеных объятиях и растворился в бездонном море холода. Когда паладина снова скрутил жесточайший приступ озноба, из огненной бездны камина выскочила маленькая оранжевая сфера и зависла перед морщинистым лицом. Почувствовав на лице жар, Хорас раскрыл глаза.

— Командор Хорас? — маленькое личико умилительно сжалось, силясь принять серьезное выражение, столь ему не свойственное.

— Он самый, — сквозь кашель прохрипел командор. Но от появления саламандры стало легче и покойнее. Болезнь затаилась в глубине организма и лишь сверкала льдисто-голубыми глазами в терпеливом ожидании.

— Сообщение от Геронима: «Дело закончено, комплект собран, жду ревизии».

— Славно! — Впервые за много дней приятное известие: Магистр будет рад. Командор Хорас позволил себе мимолетную улыбку. — Спасибо. Можешь идти.

— Пока! — пискнула саламандра и растворилась в огне.

Паладин залпом осушил согревающий настой, загнав болезнь поглубже, откинул меха, морщась от холода, и встал на ноги. Голова закружилась, повело прямо в жаркий огонь. На мгновение Хорас позволил себе слабость, подумал: «А ведь в огне не так уж и плохо, хотя бы там нет этого проклятого холода, замораживающего кишки в тугой ком. Один шаг — и тепло. Горячо. Жарко!». И потом в течение нескольких минут клял себя за греховный порыв и вспоминал молитвы из Светоча Веры.

Посчитав, что такого искупления пока достаточно, практически недрогнувшей рукой стукнул в небольшой бронзовый гонг. В эту же секунду на пороге комнаты возник оруженосец в легком доспехе и благоговейном выражением на лице: как же, герой войны с Горгонадом, победитель Темной гвардии, Истребитель нечисти. Внутри закипал гнев на себя, на молодого оруженосца, на самого Магистра, на всех тех, кто окружал его и сочувственно улыбался ему. Как же Хорас ненавидел эти сочувствующие улыбки, но смирение, которому учат клирики и Светоч, не давало разродиться гневу.

— Помоги мне, мой мальчик, — практически прошептал командор, опираясь на вырезанный из железного дуба посох. Латный воротник каторжной цепью тянул вниз и натирал шею, давил на грудь, стесняя дыхание, что Хорас давно решил про себя, что последнюю регалию паладина с него снимет только смерть. — Проводи меня к Магистру.

— Слушаюсь, мастер Хорас! — с готовностью подставил плечо услужливый оруженосец и повел многочисленными темными коридорами и галереями, мимо келий рыцарей и клириков, молитвенных залов и оружейных, пока не остановились перед простой, но надежной дверью. Такую и тараном за раз не пробьешь. Оруженосец осторожно постучал.

За дверью послышался металлический лязг, возня и лишь потом раздался гулкий, словно из трубы голос:

— Войдите.

Полутьму, царившую в кабинете Магистра, нарушал лишь эльфийский волшебный светильник, наполненный солнечным песком из далеких пустынь Ливарэля. За широким письменным столом, обложившись ворохом бумаг и странных фолиантов, сверкал стальными плечами широкоплечий до неприличия человек в полном доспехе. На зеркальной поверхности нагрудника сверкало самоцветами Пламя Веры: семь изгибающихся линий, исходящих из одной точки, образующихся некое подобие пламени. Прорези клювастого забрала как всегда были полны тьмы. Заклепки, соединяющие его со шлемом, сверкали маленькими брильянтами, искусно вставленными в стальные шляпки.

— Важное сообщение, Магистр! — Хорас не стал утруждать себя церемониалом и примостился на стуле для гостей. Проклятый холод уже щекотал спину ледяными пальцами. Оруженосец, подчиняясь движению руки Магистра, скрылся за дверью. — Да и не тот это недуг, что поддается лечению. Сами знаете, сколько средств опробовано, остается лишь уповать на Свет…

Только Хорас мог позволить себе такое панибратское обращение к Магистру, ибо он неизмеримо давно, как уже кажется сейчас, служил в отряде Железного Дровосека — сильнейшего и искуснейшего паладина, никогда не снимавшего сверкающие доспехи и рубившего врагов, подобно тому, как лесоруб валит столетние деревья. За что он, кстати, и получил свое прозвище. Это был тот самый отряд, что самоубийственно штурмовал Горгонад вместе с небольшой компанией дварфов, низушков и людей. И из всего отряда, лишь двое остались в живых: Хорас и Железный Дровосек. Дровосек, шатающийся от усталости, выкрикнул из последних сил вызов на поединок чести, даже не рассчитывая на то, что враг откликнется. Но он ошибался. Горгонадец принял вызов, и паладин вошел во врата вражеской столицы. Вернулся он только через два дня, и две ночи, неся в руках уродливую голову темного волшебника. И в эту же минуту Горгонад пал.

— Да верно! — Из-за шлема, опирающегося на широкие магистерские плечи, Хорас не заметил кивка. — Только Свет поможет нам. Так что за сообщение?

— Помните полуэльфа по имени Героним?

— Ну конечно! Это тот милый молодой человек, чуть не наставивший рога Его Величеству? — Смех Магистра получился каким-то приглушенным с примесью металлического скрипа.

— Он самый! — кивнул Хорас. — Он исполнил задание — оружие собрано.

— Точно?! — Магистр подался вперед, опершись руками, закованными в латные перчатки, о столешницу.

— У меня нет причин сомневаться.

— Прекрасно! — Магистр в возбуждении вскочил и стал расхаживать по кабинету, грохоча при каждом шаге доспехами. — Прекрасно! Скоро мы запустим горны…

— Что, простите? — Командор впервые видел своего командира в таком возбужденном состоянии. Обычно, Железный Дровосек держался спокойно, был предельно вежливо даже с простолюдинами и чуть отстранен, как и подобало магистру Ордена Света. Такой взрыв чувств был ему несвойственен. Хорас помнил, что даже перед сражением с Горгонадцем, будущий Магистр был совершенно спокоен.

И вообще, с точки зрения командора после той войны его командир сильно изменился, казалось, он даже немного раздался в плечах. Голос стал ниже, или это только казалось, ведь стальной шлем сильно искажал звуки. И это странное долголетие… Хораса болезнь все больше пригибала к земле, а Магистру все было нипочем: чудовищно тяжелые доспехи он носил легко, как пушинку, и вряд ли бы даже сегодня нашелся бы рыцарь, искуснее его в фехтовании. Может быть, благословение Света за совершенный подвиг? Хорасу хотелось верить, но червь сомнения точил его не хуже болезни.

— Все просто великолепно, друг мой! Первая половина плана приведена в исполнение! Необходимо как можно быстрее доставить оружие ко мне.

— А Героним?

— Полуэльф? — Магистр хмыкнул. — Он должен пропасть, сгинуть без следа.

— Но…

— Это необходимая жертва, Хорас, — Магистр подошел ближе и положил руку на плечо командору. Даже сквозь плотную ткань он почувствовал ледяное прикосновение металла. — Свет простит нас и поймет. А Героним и так не жилец: вряд ли Его Величество оставит беднягу в покое.

Внезапно тусклый свет упал таким образом, что осветил прорези забрала, и Хорас увидел глаза Магистра. Голубые, как древний лед, и столь же холодные. Глаза показались лишь на мгновение, чтобы затем скрыться в густых тенях.

— Иди отдыхай, друг мой, а я сам разберусь со всеми делами. Тебе нужен крепкий здоровый сон — я распоряжусь, чтобы тебе помогли.

Знакомый оруженосец вывел растерянного командора из кабинета и отвел в его комнату, уложил в кровать под белым, шитым серебром балдахином, подкинул дров в камин и прикрыл за собой дверь. А Хорас все никак не мог прийти в себя, ведь он помнил, что глаза у Железного Дровосека были серо-стальными, под цвет его лат.

8.

Тройка всадников в белоснежных плащах через час покинула врата Цитадели и галопом рванули на юго-восток, к Ведьминому Яру через полноводную Фейзану. Плащи развевались за плечами огромными сверкающими из-за серебряных нитей, искусно вшитых в ткань, знаменами, не скрывая блеск зеркальных доспехов. Паладинам не от кого было скрываться или чего-то стесняться. Простолюдины и благородные с поклонами уступали им дорогу, а рыцари без устали неслись к своей цели. Каждые десять миль они меняли лошадей в трактирах и постоялых дворах: хозяева были только рада поспособствовать Ордену Света и получить за это благословение у клирика.

Миля пролетала за милей, а паладины ни разу не остановились на постоялом дворе, не сняли священных лат. Башня барона Ведьминого Яра показалась на исходе второго дня, как и рассчитывал Героним. И перед самым закатом всадники подъехали к трущобам, притаившимся у стены города. И застыли в нерешительности. На этом информированность посланцев заканчивалась.

К тому же, вся беда была в том, что при виде паладинов обитатели трущоб мигом попрятались по своим крысиным норам, ослепленные сиянием справедливости, как сказали бы сами паладины, или, что будет ближе к правде, испугавшиеся известных на всю Эратию зеркальных лат. Только один паренек, сотрясаемой крупной дрожью возле повозки, груженой капустой и морковью, застыл на месте: он одновременно боялся и паладинов, и крепкого отцовского кулака, потому и дрожал осиновым листом под острым как полуторные мечи у пояса взглядом всадников.

— Эй ты! — властно позвал его один из паладинов с серебряной капитанской вязью на стальном нагруднике. — Желаешь помочь Свету?

— Д-д-да… — выдавил из себя паренек. Его «да» получилось больше похожим на сдавленный выдох, будто ему со всего маху саданули под дых.

— Знаешь, где можно найти Геронима?

— Н-н-нет.

— А странных незнакомцев не видел? Эльфов, например?

Паренек снова мотнул головой, но неожиданно его чумазое лицо осветилось умственной деятельностью.

— Эльфов не видел, но полуэльф есть один. Живет в конце ентой улицы, в самом лучшем доме, только давно он тут живет, с год — не меньше.

— Прибудет с тобой Свет! — торжественно произнес паладин и подкинул в воздух золотой соверен с профилем царствующего монарха. Проявив недюжинную ловкость, наблюдательный парень поймал его и мигом припрятал за пазухой. Склонился в благодарном поклоне.

— Вперед. — Могучие рыцарские кони двинулись дальше, повинуясь властному движению латной рукавицы.

От чтения Геронима отвлекло неясный грохот, раздавшийся за дверью.

— Хозяин велел не пущать! — авторитетно заявил Артеран. — Кто такие?

— Ты что ли ослеп — латы не видишь? Мы верные рыцари Ордена…

— Да мало ли кто мог зашиться в эти стальные бочки! Кто такие, еще раз спрашиваю?

«Ой, дурак!» — пронеслось в голове полуэльфа. Он, не дожидаясь печального конца спора — Героним уже различал, благодаря своему острому слуху, шорох извлекаемых из ножен мечей, резко раскрыл дверь и, лучезарно улыбаясь, склонился в элегантном придворном реверансе.

— Мы крайне рады видеть воинов Света в нашей скромной обители! Простите моему спутнику его невежество!

— Может быть… — процедил капитан, сверкая недобрыми глазами сквозь прорези забрала. Но меч благополучно снова скрылся в ножнах. Его примеру последовали и остальные паладины. Лишь Артеран продолжал постукивать по ладони короткой дубинкой, обитой железными полосами.

— Проходите, — Героним услужливо уступил дорогу паладинам.

Те молча прошли вовнутрь, сопровождаемые колючим взглядом вышибалы. Тот им откровенно не доверял. «Странно!» — подумал полуэльф. — «И как я умудрился найти единственного на всю Эратию человека, не доверяющего Ордену?» Героним конечно преувеличивал: Артеран не был одинок, но таких индивидов все равно было слишком мало.

— Не желаете чего-нибудь выпить? — извивался в лабиринте угодливости полуэльф. — Или поесть? Так я быстро распоряжусь. Может быть, желаете отдохнуть после дороги?

Капитан с сомнением оглядел узкий лежак, застланный серым бельем, и перевел взгляд на Геронима.

— Мы пришли по делу, а не для того, чтобы лакать вино!

— Само собой! Само собой! А вот и оружие!

Героним выдвинул тяжелый сундук из-под стола и услужливо раскрыл крышку. Протянул бумажку со списком.

— Все согласно реестру.

— Проверим, — кивнул капитан и быстро пробежался глазами по списку, ежесекундно сравнивая его и имеющееся в наличии оружие. Изучение недлинного в общем списка заняло у рыцаря не меньше четверти часа.

— Все хорошо, — улыбнулся под забралом капитан, так что Героним не увидел эту улыбку, иначе она могла показаться ему двусмысленной. — Все просто замечательно. Орден Света благодарен за службу и готов достойно вознаградить. Флетт, убей его!

Героним не успел даже удивиться, настолько неожиданным оказался этот приказ. А паладин Флетт уже извлек из ножен длинный кинжал и кинулся в атаку. Ему бы гораздо сподручнее было бы рубануть полуэльфа мечом, тогда бы его точно ничего не спасло, но хижина была слишком тесной для меча.

Древние инстинкты отца-эльфа, дремавшие под спудом сознания, среагировали гораздо быстрее разума, отбросив Геронима к дальней стене. Флетт продолжал надвигаться, сжимая в руках смертоносное лезвие. Полуэльф, повинуясь скорее наитию, чем трезвому рассудку, пинком опрокинул стол, отделяя себя от паладина. Но и второй паладин продолжал надвигаться, покачивая шестопером.

— Артеран! — в истерике выкрикнул Героним, и тотчас же входная дверь взорвалась облаком щепы, и что-то невероятно быстрое и тяжелое врезалось в первого паладина. Воин с грохотом повалился, зацепив при этом какие-то глиняные плошки и бутыли, а также и сундук с оружием.

Второй паладин попытался защититься от смерча, именуемого Артераном, но все равно не избег дубинки. Стальной шлем от тяжелого удара загудел боевым барабаном. Капитан оказался гораздо расторопнее своего подчиненного. Рыцарь ловко увернулся от очередного удара, пропуская утяжеленную железом дубинку над собой. Инерция казавшегося неотразимого удара увела Артерана в сторону, из-за чего паладин на время исчез из его поля зрения. Вышибала также не заметил стремительный росчерк короткого лезвия. И так не успел ничего предпринять, когда капитанский кинжал на добрых две ладони вошел в живот Артерана.

Полуэльф, испуганно наблюдал за схваткой, когда его верный слуга умер, и тогда он понял, что следующим на очереди окажется именно он. Героним быстро оценил сложившуюся ситуацию. К двери не прорваться — дорогу перекрывали уже снова готовые к бою паладины, оставался лишь один путь: в стене, к которой прижимался полуэльф, имелось слабое место. Тонкая доска, закрывавшая огромную дыру, проделанную летом неуклюжим тарквинием, держалась лишь на паре гвоздей — оставалось чем-нибудь выбить ее.

Рука само собой нащупала рифленую рукоять и крепко сжалась вокруг жутких барельефов, полностью покрывавших цвергскую секиру. Героним не понимал, что он делает, но оружие уже покоилась в профессиональном хвате опытного секироносца, хотя полуэльф из оружия умел обращаться только со столовыми приборами. Он не понимал откуда у него в голове возникли эти знания, но ему было уже не важно: внутри закипала кровавая ярость берсерка. Героним издал неразборчивое горловое рычание и бросился вперед, ловко скользя на полусогнутых. Ярость, возбужденная секирой, и первобытные инстинкты остроухих предков слились в жутком тандеме, яростно требовавшем крови.

Головоруб застонал в предвкушении. Полукруглое лезвие взметнулось в воздух, чуть не задев потолочные стропила, и скорее пнуло противника, чем ударило. Но и этого оказалось достаточно. Острый загнутый конец как тонкую бумагу пробил доспехи и раздробил ключицу паладина Флетта. Кровь хлынула у того из щелей забрала, ноги подкосились, и мертвый паладин железным хламом рухнул на пол. Головоруб отчаянно завибрировал в руках, впитывая душу убитого паладина, и отчего слегка приспустил вожжи, управляющие полуэльфом, и Героним чуть не выронил оружие. Секира в ответ снова застонала, но уже недовольно, словно досадуя на еще одного неумелого и слабого духом хозяина.

Капитан, разъяренный неожиданным сопротивлением полуэльфа, пер вперед, рисуя в воздухе блестящие ленты ложных выпадов, отвлекая внимание врага, а второй паладин, отошедший от удара по голове, поступил более хитро: стал обходить Геронима со стороны.

Героним чуть не пропустил смертоносный выпад кинжала, но Головоруб среагировал быстрее, легко отбив клинок и тут же ударив в ответ. Но капитан ожидал этого и ловко уклонился, снова пуская кинжал в дело. Секира коротко звякнула в ответ; клинок, попавший в захват между нижним краем лезвием и рукояти, вывернулся из руки паладина и отлетел в дальний угол. Полуэльф не медля нанес еще один удар; Головоруб истошно взвыл в воздухе и молниеносно опустился на шлем паладина.

Только чудо спасло капитана: глиняный черепок скользнул по полу, увлекая за собой и ногу — паладин нелепо взмахнул руками, и приземлился на свой твердый латный зад. Головоруб недовольно прожужжал над самой головой, лишь слегка скользнув по шлему. Капитан, проявив недюженую ловкость, перекатился через спину и вскочил на ноги, извлекая меч. А теперь настал черед удачи Геронима. Взгляд капитана сместился за спину полуэльфа, и тот мгновенно присел, чувствуя, как его волосы на затылке шевелит неприятный ветерок от пронесшегося всего в дюйме над головой шестопера.

Полуэльф рубанул с разворота, но не смог удержать равновесие: тяжелая секира с воем унеслась куда-то назад, а Героним, крутнувшись на согнутых ногах, завалился на бок. Шестопер на мгновение завис над ним и стремительно опустился вниз…

9.

Гурдел продолжал беспробудно пьянствовать, оплакивая своего брата — предложение полуэльфа отнюдь не вернуло душевное равновесие и не излечило кровоточащую рану потери.

Причем и отомстить не удалось: Джеремия бесследно сгинул.

Тролль носился по городу, распугивая бродячих собак и редких ночных прохожих. В периоды обострения буйства громил ни в чем не повинные торговые лавки и выбивал двери в поисках «проклятой длинноухой задницы». Так продолжалось в течение нескольких ночей, и горожан порядком надоели пьяные выходки тролля и они нажаловались самому барону, тот, в свою очередь, передал жалобы начальнику стражи — матерому троллю Грохнаку, ветерану войны с Горгонадом и просто честному парню.

Грохнаку было искренне жаль Гурдела, но поделать он ничего уже не мог. Так в один прекрасный день Гурдела с позором изгнали со службы без выходного пособия. И ему ничего не оставалось делать, как отправиться к Герониму на постой: кроме службы, у тролля отобрали и место в казарме.

Первое, что поразило все еще трезвого и оттого хмурого тролля, так это полная тишина подстенного стойбища. Его разнородные обитатели попрятались по своим норам и носу не казали наружу. Профессиональное чутье подсказало, что здесь что-то не чисто. Из вещей у Гурдела остались одежда и нож в поясных кожаных ножнах, даже скорее не нож, а полноценный тесак длиной с локоть и с шириной лезвие не меньше тролличьей ладони. Недостаток остроты с лихвой компенсировался большим весом и немалой силой в руках Гурдела. Тролль привык доверять своему чутью и немедленно извлек оружие из ножен.

Еще сильнее в своих подозрениях он утвердился, когда увидел тройку здоровенных рыцарских лошадей. И стояли они именно около хижины Геронима. Тихий вскрик из хижины заставил его замереть и насторожиться. Теперь он не сомневался.

Хлипкая стена, сложенная из гнилых досок и кусков кирпича практически рухнула, подняв облако пыли. В проломе посланником смерти появился могучий тролль. Рука с зажатым шестопером замерла.

— Мы рыцари… — начал было паладин, но не успел закончить фразу: Головоруб, раскалившись от ожидания, взвился в воздух и по подлому ударил в пах. Лезвие в форме полумесяца легко вошло в тело, кромсая плоть и кости. Секира удовлетворенно заурчала от удовольствия, заворочалась в ране, впитывая кровь и жизнь жертвы, и лишь через несколько секунд со звонким чмоканьем покинула тело паладина. Рыцарь, на удивление тонко вскрикнув, сжал ноги и стальным истуканом повалился на пол. Никто этого не видел, но на лице, спрятанным за забралом, застыло удивленное и немного обиженное выражение.

Капитан, поняв, что находится в меньшинстве, отступил назад, выставив перед собой меч, грозя наколоть на него, как бабочку на иголку, каждого, кто сунется.

— Вы не ведаете, что творите! — гулко прозвучало из-под забрала. — Нападение на рыцарей Ордена, двойное убийство… Простой смертью вы явно не отделаетесь. Тролль, ты пока ты еще не совершил ничего предосудительного — помоги мне, и Орден не останется в долгу. Убей полуэльфа.

Гурдел засомневался. А ведь и в самом деле, что его связывало с Геронимом: сомнительная сделка и вот теперь возможность превратиться в злейшего врага Ордена. «Неплохо, а?» — с ехидцей заметил внутренний голос. — «А смерть Мурдела? Героним ведь во всем виноват: кто вас послал за секирой?» Гурдел не заметил еще Головоруба: секира благоразумно спряталась под телом полуэльфа. Из небытия возникло лицо брата, и было оно столь же грустно, как в тот день, когда скончалась матушка. И братова кровь на руках. Гурдел тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Никого я убивать не буду. Не убивца я, и тебе не позволю, будь ты хоть трижды паладин!

— Ты пожалеешь, тролль, если стал по другую от меня сторону баррикад.

— Все равно! — криво ухмыльнулся тролль, поигрывая свои тесаком. — Сейчас мы уйдем, а ты уж волен потом делать, че хочешь: кричать, звать подмогу, но сейчас молчи, если хочешь жить. И твоя зубочистка туточки не спасет.

Сказано было таким тоном, что капитан ясно понял, что сейчас стоит уступить: ни силой, ни проворством он тягаться с троллем не мог. Пересилив себя, капитан кивнул.

— Уходи и падаль эту забирай. Мы еще встретимся, тролль. Обязательно встретимся.

— Может быть. — Гурдел решил не растрачивать силы на словесную перепалку и уходить. Он так до конца и не понял, что его заставило так поступить, но выбор сделан — назад не повернешь.

Гурдел подхватил за шиворот очумевшего Геронима и покинул хижину таким же путем, каким и зашел, окончательно развалив стену. Крыша опасно накренилась, обидчиво скрипя стропилами. Головоруб все еще сжимаемый рукой полуэльфа ехидно звякнул: он опять победил.

А капитан молчал и глядел вслед им, уведших кроме того двух рыцарских лошадей. Ему спешить было некогда: он знал, что им нигде не скрыться и не спрятаться. Эратия велика, но только не для мести Ордена Света.

ЧАСТЬ 3. ПОБЕГ ИЗ ЧЕТВЕРТОГО ЗАБОЯ

1.

Жук-огнедуй недовольно заворочался в своем гнезде из сплавленных камней, привлеченный шумом в окружающей тьме. Насекомое было абсолютно слепо, но отлично ориентировалось на слух. Жук замер, вытянувшись на тонких лапках, и прислушался. Звук не повторился, и существо успокоилось и замерло в гнезде, свернув длинное членистое тело вокруг четырех больших, с человеческий кулак яиц.

— Дурак! — прошипел Шмиттельварденгроу растерянному Джаладу, задевшему неудачно подвернувшийся под ноги камешек. — В следующий раз сам пойдешь на охоту, и тогда моли всех бессмертных о возвращении в бараки.

Бараками в Четвертом забое назывались пещеры, в стенах которых были прорублены узкие каменные ниши, служившие постелями для всех каторжан, обитавших в этих проклятых шахтах. Конечно, не королевские апартаменты, но вполне сносно: Шмиттельварденгроу приходилось спать под проливным дождем и на голых камнях. А вот Джаладу было тяжеловато: все-таки такая жизнь требовала привычки. Но в последнее время нытья и жалоб со стороны огненного мага стало гораздо меньше.

— Фозз, ты готов? — окликнул Шмиттельварденгроу огромного косматого огра.

— Всегда, капитан, — гулко шепнул огр.

Фозз, пожалуй, был единственным существом на земле, встрече с которым искренне обрадовался цверг. Огромный косматый огр, звероподобное существо, страшное в своем неистовстве — таким его запомнил Шмиттельварденгроу. Но не таким он был сейчас. Чем-то он походил на цверга: потерянный в послевоенном мире, лишенный цели и смысла жизни, он катился по дороге своей судьбы, равнодушный к жизни, его окружавший. Главное для него было, чтобы остальные оставили его в покое.

Не оставили.

Отряд дварфов отловил его в восточной Эратии. Фозз промышлял разбоем и людоедством — у огров такое в порядке вещей, но подобные увлечения не находили понимания у соседей. Обозленные крестьяне собирались его собственноручно судить и казнить за совершенные злодейства, затравив собаками, но горные карлики, восхищенные невероятной силой пленника, распорядились им со свойственным им практицизмом: определили в Ганалийскую долину. Фозз воспринял свою судьбу стоически, хотя тоже, поначалу, доставлял немало хлопот своим тюремщикам. То тут, то там стали пропадать люди, орки и даже дварфы, что вообще не лезло ни в какие ворота. И после показательной порки стальным бичом, достаточно крепким, чтобы пробить даже такую толстую шкуру, как у огра, его определили в Четвертый забой.

Жук-огнедуй снова дернулся, ощущая неясную угрозу, притаившуюся во тьме, но куцый умишко твари не был слишком изощренным, чтобы заставить его покинуть гнездо и обследовать пещеру. Тем более, он по праву ощущал себя здесь полным хозяином. Даже странные существа, поселившиеся в верхних пещерах, боялись его трогать. Все, кроме цверга.

— В свое время, — шептал Шмиттельварденгроу, — я отлавливал этих тварей десятками. Жидкость у них в брюхе сжигает даже камень, а от дерева или плоти не оставляет и пепла. Но тем жук и опасен: плюнет тебе в лицо и никакой щит не поможет!

— И как же его убить? — поинтересовался Джалад.

— Смотри и учись, жалкий человечишко! — ехидно ухмыльнулся в темноте цверг. — Фозз, действуй.

Повинуясь его сигналу, огр поднял над головой здоровенный валун, размахнулся и метнул в дальний конец пещеры. Своеобразный снаряд просвистел над головой Джалада и с оглушительным грохотом приземлился в дальнем конце пещеры. Гулкое эхо заметалось под каменным сводом, забилось громовыми разрядами в уши и затихло лишь через несколько секунд.

Жук-огнедуй завертелся на пятачке света, образованном его полыхающим брюшком, замер, выбрав наиболее подозрительную сторону, и громко рыгнул. Струя яркого пламени обдала каменные стены, превращая их в раскаленные потеки. Раскаленные ручейки побежали вниз, образуя настоящую огненную реку. А жук продолжал изрыгать огонь, поливая окружающее пространство. Яркий свет бил в глаза.

И только через несколько минут, основательно обработав пещеру, тварь стала подавать признаки усталости: тонкие ножки задрожали, словно поддерживали невероятную тяжесть, а огненная буря превратилась в тонкую струйку, бессильно тянущуюся к земле. Сияние брюшка несколько приутихло, лишь тускло рдели в темноте слезы расплавленного камня.

— Вперед!

С гиканьем и воплями цверг, человек и огр бросились на жука. Огромное насекомое растерянно развернулось в их сторону, но лишь смогло слабосильно плюнуть в огра. Фозз легко избег плевка, перепрыгнув маленькую пылающую воронку. Огромная кирка, словно специально изготовленная под габариты огра, с хряском вломилось в хитиновое тельце, расплескивая сукровицу и лимфу, и пригвоздила жука к земле. А Джалад и Шмиттельварденгроу тем временем обрабатывали неподатливую голову огнедуя, круша жвала и твердый хитиновый лоб.

— Только не брюхо! Не трожь брюхо! — не забывал вопить при этом цверг, сосредоточенно кроша жучиные челюсти.

Не прошло и минуты, как туловище и голова жука превратились в малоаппетитное месиво; тонкие мохнатые ножки судорожно дергались, уже не в силах поднять растерзанное тельце.

— Хо-хо! — довольно вытер пот Шмиттельварденгроу. — Учитесь, сопляки! Кто ж вам еще покажет, как надо правильно уделывать огнедуев. Жалкобородые дварфы небось позабыли уже про такое искусство. Взрывают, копают… Эх!

Цверг закончил свою тираду безнадежным вздохом и махнул рукой, мол, что с них возьмешь, с этих дварфов.

— Господин Шмиттельварденгроу! — издевательски-вежливо обратился Джалад к цвергу. — А, собственно, зачем нам он?

— Люди! — состроил презрительную мину гном. — Они глупее орков. И ничегошеньки не понимают в горном деле. Как можно было заметить, огненное дыхание жука, сжигает даже камень, и мы легко сможем проходить дневную норму там, где остальные будут вкалывать, не разгибая спину. И тогда, может быть, тебя не оприходует плетью этот рожденный в дерьме засранец Сломанный Клык.

Джалад почесал все еще зудевшие следы от орочьего кнута, располосовавшего практически всю спину, но он вполне понимал, что цверг делает все это отнюдь не ради молодого мага. Ему самому досталось не меньше, только толстокожий Фозз практически не пострадал — сваленную в плотные колтуны шерсть и саблей не пробьешь, не говоря уже о кнуте. Но как-то сразу повелось, что огр во всем помогал цвергу.

Шмиттельварденгроу успел уже перевязать куском бечевы тонкий стебелек, соединявший туловище и брюшко, и резким рывком отделить его от измочаленного жучиного тела. Кроме того, в руках цверга возникла странная конструкция, называемая им «брызгалкой», и комок мягкой глины. Устройство сие напоминало железный кубок с маленьким рычажком и непропорционально длинной ножкой-трубкой. Гном как-то попытался перед охотой объяснить устройство и принцип работы брызгалки, но как только дело зашло о клапанах и избыточном давлении, Фозз с преувеличенным вниманием стал изучать узор из сталактитов, а Джалад состроил жутко заинтересованную рожицу, хотя по глазам было видно, что он где-то далеко отсюда. Цверг махнул рукой, в очередной раз удостоверившийся в полной технической бездарности надземных рас.

— Вставляем брызгалку сюда, — Шмиттелльварденгроу не уставал комментировать каждое свое действие, гордый от осознания своего превосходства. — Обмазываем глиной вот здесь для полной герметизации… — Цверг высунул язык от усердия, покрывая толстым слоем глины устье стебелька и вставленной в нее железной трубки брызгалки. — И портативный огнемет готов!

Судя по скептическим выражением лиц окружающих странное устройство в руках у Шмиттельварденгроу вызывало сомнения как своей формой, так и надежностью конструкции. Цверг хмыкнул — что они понимают — и нажал рычажок. Внутри огнемета что-то подозрительно скрипнуло и засипело. Огненный столп полыхнул в опасной близости от Фозза. Невероятно, но невозмутимый огр от испуга и неожиданности немного присел. Длинные, стоящие торчком уши прижались к голове.

— Вот что значит техническое превосходство! — Шмиттельварденгроу торжествующе ухмыльнулся, оскалив острые зубы.

2.

Шмиттельварденгроу не зря выбирал самые глубокие шахты: там хотя бы не было круглосуточного надзора, а вокруг не слонялись обнаглевшие орки. Как и везде до того, из-за своего неуживчивого и склочного характера цверг умудрился в первый же день своего пребывания в Четвертом забое нажить себе врагов из числа самых многочисленных местных обитателей — орков.

Немудрено, что этих диких варваров в Ганалийской долине водилось во множестве. Прямо за Льдистым нагорьем кочевали целые орды орков, а такому многочисленному, невоспитанному и главное голодному народу всегда свойственна привычка к опустошительным набегам — хорошо, что и между собой орки враждовали также отчаянно, как и со своими соседями. Времена, когда несметные орочьи полчища под началом Горгонадца прокатывались по цивилизованным землям неудержимым зеленым катком из плоти, острой стали и безумной жажды наживы, прошли давным-давно.

С тех пор минуло более тридцати лет, война закончилась, Горгонад пал, а с ним исчезла и направляющая длань Повелителя, орки перессорились и передрались, разделились на множество игрушечных орд, странствующих по вымерзшей равнине. В силу природной глупости и бесшабашной лихости орки часто хватались за то, что им было ни прожевать, ни проглотить. Например, за горные крепости дварфов. Столь же расчетливые, сколь и грубые бородачи не преминули воспользоваться этим источником дармовой рабочей силы, ведь на самом деле орки были довольно трусоватым народом. И грабежи они совершали, имея численный перевес, и лобызали сапоги каждому, кому доставало силы наступить на горло орочьей песни.

Из традиций орков следует упомянуть лишь то, что они клялись неким Прохвесаром, а проклинали странным Пьютером. Кто или что это такое понять было трудно из-за чудовищного произношения, но многие каким-то таинственным образом связывали их с самым обидным для орка прозвищем «рожденный из грязи».

Именно эти слова были первыми, сказанными Шмиттельварденгроу по отношению к Сломанному Клыку — главарю или как говорили сами орки «пахану» братвы Четвертого забоя. Что, само собой, было весьма неосмотрительным поступком. И в тот же день цверга и Джалада чуть не избили до смерти, единственное, что их спасло, было вмешательство Фозза. Огр в свойственной ему флегматичной манере раскидал по углам орков-«быков» и унес пострадавших в свой угол подземных бараков, залечивать попранное самолюбие.

Противостояние Сломанного Клыка и Шмиттельварденгроу таким образом вовлекло в свою орбиту множество посторонних совершенно непричастных личностей, включая Джалада и Фозза. Велось оно с переменным успехом. Сперва цверг уверенно двигался к победе, ощущая себя в относительной безопасности за могучей волосатой огрской спиной, пока его не подвела достопамятная страсть к горячительным напиткам, а единственным поставщиком местного пойла, носящего аутентичное название «шахтерка», являлись орки. Сломанному Клыку не составило труда подмешать в шахтерку какого-то сонного зелья, и под видом дара примирения преподнести цвергу. Шмиттельварденгроу сотоварищи не сдержался и в тот же день отметил победу, которая обернулась поражением и прилюдным позором.

После орочьего кнута в лапах Сломанного Клыка гном не мог ни сесть, ни лечь на спину, но больше всего страдало необъятное цвергское самолюбие. Джалад и Фозз пострадали меньше. А ведь после им назначили двойную норму выработки руды, что могло обернуться еще худшими последствиями, если бы не рационализаторские предложения Шмиттельварденгроу…

Джалад размотал истершуюся полоску ткани, которая защищала шею от грубых краев железного ошейника, и обмотал новую, более-менее чистую и целую, для чего пришлось пожертвовать еще одним куском своей мантии.

— И все равно, я не понимаю, как этот огнемет поможет нам выполнить дневную норму? Да, мы прожжем в камне немалую дыру. — Маг скосился на чуть оплавленный раструб брызгалки. — Но как мы извлечем руду из кипящего расплавленного камня? — Джалад состроил выразительное лицо.

Тут же не выдержал Фозз и улыбнулся. Его голова словно раскололась широкой зубастой щелью. Шмиттельварденгроу же трясся от смеха, пытаясь удержать под мышкой самодельный огнемет, а руками хватал сползающий пояс с изрядно похудевшего стана.

— Клянусь Бездной! Но он еще глупее, чем я думал! Так не разбираться в металлургии еще надо уметь.

Джалад обиженно насупился.

— Я разбираюсь в истории и магии, а знание кузнечного ремесла в мои обязанности не входит!

— Не входит, значит не входит! — хмыкнул цверг и сложил огнемет в холщовый мешок, набитый тряпьем. — Пошли, братцы каторжники — нам еще работать.

Шахта Черные Каверны проходила намного глубже всех остальных, но, все равно, пещера жука-огнедуя находилось еще ниже, сплетаясь с запутанной сетью таких же проходов и туннелей, уходящих на вовсе невообразимую глубину. Даже Шмиттельварденгроу, привыкший к узким коридорам и кельям своей страны, чувствовал себя здесь неуютно, словно из каждой пещеры за ним наблюдали чьи-то глаза. Фозз, например, был приучен к горам, но никак не к темным шахтам, и его плотный мех больше мешал в теплом климате подземного мира, а Джалад, тем более, никак не годился к местным условиям, но гном теперь понимал, почему люди являлись самым многочисленным народом Эратии — эти блохи привыкали ко всему.

Чтобы как-то разогнать окружающую тьму, каторжники зажгли маленькие шахтерские фонарики, наполненные сырой нефтью. Огоньки сильно чадили и освещали лишь лица, поэтому приходилось работать практически вслепую. Только на верхних уровнях, в бараках и жилищах надсмотрщиков света было достаточно, чтобы не заблудится в хитросплетениях коллекторов и коридоров, проложенных еще в те времена, когда о дварфах в этих местах и слыхом не слыхивали.

Первым шел Шмиттельварденгроу, за ним Джалад, а замыкал Фозз, вынужденный из-за своих размеров протискиваться в узкую шахту на четвереньках. Чем выше они поднимались, тем больше свидетельств разумной жизни попадалась им навстречу: то след от кирки, то железный штырь, вбитый в стену, то разбитый шахтерский фонарик. Но гном не стал подниматься наверх, а свернул в темный аппендикс, отходивший влево и чуть вниз от главного ствола. Здесь даже отсутствовали сваи, поддерживающие свод шахты. Компания товарищей по несчастью прошла ровно сто шагов, пока не уперлись в изуродованную многочисленными ударами зубил и кирок стену.

Шмиттельварденгроу извлек огнемет и довольно ухмыльнулся:

— Неудачники разбили здесь свои лбы, но мой-то лоб крепче камня! — Чуть сдавив локтями бока брюшка, гном нажал на рычажок.

Пламя, вырвавшееся из раструба, настороженно лизнуло стену, оставив легкие стеклянистые потеки, но, удостоверившись в своей силе, с удвоенной энергии набросилось на породу. Дохнуло обжигающим теплом.

Там, где огонь касался скалы, порода плавилась и бурлила, стекала на пол. Уже не ручейки, а настоящие лавовые реки бороздили каменный пол.

Вместо того, чтобы отпрянуть назад, Джалад подался вперед, протянул руки, а глаза его горели алыми отблесками внутреннего пламени. Пальцы складывались в замысловатые знаки, с губ слетали слова заклинания, и впервые под сводами этой шахты звучали гортанные звуки древнего языка огненных магов Джаффы.

— Зря стараешься, — буркнул Шмиттельварденгроу, останавливая огненный поток. — Близок локоток, да не укусишь.

Джалад с разочарованием опустил руки.

— Не смог удержаться. Такой океан силы, а я не чувствую его. — В глазах мага мелькнула предательская влага. — Цверг, а может нам попробовать сжечь ошейники?

— Не получится. Чтоб мне пропасть в Бездне, но ты скорее обратишься в горку пепла, чем ошейник просто нагреется. Да и мало это поможет. Ганалийская долина — не то место, где рекомендуется чародеить. Тебя просто размажет тонким слоем по всей долине!

— Как масло по куску хлеба, — вдруг добавил Фозз и улыбнулся.

Шмиттельварденгроу и Джалад переглянулись, но промолчали. Гном снова сложил в мешок огнемет и довольно потер руки.

— Ладно, не будем о грустном. Фозз, пускай воду.

Еще предыдущие поколения каторжан обнаружили подземный источник, который впоследствии был загнан в новое каменное русло и теперь журчал по всему ярусу, хоть ненамного облегчая участь работающих здесь осужденных. И снова ему предстояла возможность основательно поработать. Систему трубопроводов из кожи и железных обрезков помог собрать Джалад, немного знакомый с ирригационной системой Джаффских Эмиратов, чью территорию практически полностью состояла из пустынь и лавовых полей, и земледелие представлялась весьма трудоемким. Правда, юный маг до сегодняшнего момента не имел понятия о назначении трубопровода, но, как всегда, с цвергом не поспоришь.

Оскалится, проклянет, а может и съест на пару с огром-проглотом — как тут спорить!

И теперь смысл проекта стал потихоньку доходить до огненного мага, но, как человек, далекий от металлургии, он слабо представлял, как все это поможет им выполнить дневную норму, поэтому приходилось полностью полагаться на цверга.

Фозз кивнул и провернул задвижку на ближайшей трубе, зиявшей черным провалом в нескольких метрах от расплавленного ада, в который превратилась шахта. Загудела, забилась в стальных оковах вода и хлынула белым пенистым потоком на озерцо расплавленного камня.

Белесое облако быстро поднималось над остывающей скалой, и только сейчас Шмиттельварденгроу понял, что кое-что не учел:

— Чтоб меня сожрали все демоны Бездны! Совсем забыл! Ходу отсюда!!!

На последнем слове голос цверга сорвался на визг, и словно эти самые демоны Бездны подстегивали его — так шустро он сиганул наружу. Джалад тоже не стал дожидаться и разгадывать то, что так сильно испугало Шмиттельварденгроу. Огненный маг, благодаря своей юности и юркой подвижности джаффца, быстро обогнал цверга и первым покинул шахту. За ним выскочил гном, хрипло дыша и хватавшего ртом воздух, как выброшенная на берег рыба — сказывалась общая слабость испорченного вредными привычками организма. Только Фозз так и не успел выбежать; плотное облако раскаленного пара с шумом пыхнуло из пещеры и поднялось вверх по вертикальному шахтному спуску наверх.

3.

Фозз появился только тогда, когда пар полностью рассеялся. Огра ощутимо шатало, и, чтобы не упасть, он одной рукой опирался об стену. Мокрая шерсть висела грязными космами, а с ярко-пунцовой физиономии в обрамлении густых бакенбардов ошалело глядели выпученные темные глазки. Но, несмотря на все это, на узких губах Фозза гуляла довольная клыкастая ухмылка.

— Фозз! А я думал, что сегодня мы ужинаем вареным огром! Жестковато, конечно, зато много, — с ложным сочувствием обрадовался цверг.

Но Фоззу грубоватый юморок гнома пришелся по душе: широкая пасть растянулась еще больше.

— То, что нас не убивает, делает сильнее, — почему-то сказал огр и шумно почесался. От распаренного тела поднялась волна невыносимой вони.

Джалад тут же одолели позывы к рвоте, но пустой желудок, вдруг сообразив, что и изрыгать-то нечего, быстро успокоился. В этот момент огненный маг также был готов закусить вареной огрятинкой.

В шахте расплавленная порода застыла причудливыми формами. В свете шахтерских фонариков сверкали еще горячие стеклянистые бугры и наросты, под ногами весенним тонким ледком хрустел легкий шлак. Не тратя время на разговоры, Шмиттельварденгроу ударил киркой по блестящему холмику. Камень, как ни странно, раскололся с легким звоном, обнажив вплавленные в него гладкие окатыши темно-серого цвета — настоящие железные самородки. У Джалада от удивления глаза полезли на лоб.

— Невероятно! Магия?

— Ты что, тысяча демонов Бездны тебе в глотку! — Цверг улыбнулся, гордый своим достижением. — Торжество технической мысли. Дварфы — жалкие подражатели по сравнению с цвергами. Еще в детстве я прожигал «огненным дыханием» в скалах проходы, где могли разъехаться две телеги, а в горне им же плавил мифрил и адамантиум. А железо, если его как дерьма в навозной яме, можно добывать и таким способом. Шлак, образующийся сверху, хрупкий как горный хрусталь. Ладно, не будем рассиживаться: из-за нашего друга огра мы опять вынуждены будем хлебать тюремную баланду, а не мясной супчик. Но и это не так уж плохо, чем остаться вовсе без пайка. Не так ли, Фозз?

— Угу, — буркнул огр, совершенно не обидевшись. Для этого он был слишком толстокожим существом.

За несколько часов троица сумела загрузить несколько вагонеток шлаком и железом. В центральном стволе шахты были проложены две узкоколейки: одна в сторону отвалов выработанной породы — «мусоросборника», как их называли сами каторжники, а одна — прямиком к огромным домнам железоделательной фабрики, сплетаясь и соединяясь с сотнями ее сестер-близнецов из других забоев. Не стоило бояться, что надсмотрщики заинтересуются несколькими вагонетками из тысяч, поступающих из забоя. Оставалось лишь доставить их к станции паротяга — пыхающего дымом и паром стального чудовища о десяти колесах, доставлявшего руду на поверхность. Но до него еще требовалось добраться.

Вагонетки снабжались своеобразной упряжью, вроде лошадиной, в которую впрягались сами каторжники. Тянуть тяжеленные вагонетки приходилось вручную, и был это поистине труд, достойный применения в качестве наказания грешных душ в Бездне. Раньше и на поверхности использовали заключенных и тарквиниев, пока громыхающий всеми своими деталями и тормозящий у каждого столба технический прогресс дварфов не дошел до изобретения паротяга — гордости подземной расы. Хотя Шмиттельварденгроу и о нем отзывался исключительно в презрительном тоне, считая его чем-то вроде костылей для малоспособных к волшбе гномов.

Само собой, в вереницу тяжеленных вагонеток с чистым железом впрягся неприхотливый Фозз, а Шмиттельварденгроу вместе с Джаладом взяли на себя значительно более легкие со шлаком. К тому же, цверг не горел желанием подниматься наверх к станции паротяга, где все время ошивались орки-надсмотрщики, а, не ровен час, можно было встретиться нос к носу с дварфами.

Вагонетки шли ходко — каждый из каторжников понимал, что хорошо смазанные рельсы, это залог облегчения работы. Через несколько часов плутания по подземным коридорам, цверг и человек вышли к мусоросборнику. Но даже здесь отсутствовал выход на поверхность: несколько десятков узких шурфов пробивали стену пещеры и тянулись до грандиозных отвалов использованной породы по ту сторону защитного вала Ганалийской долины.

На то, чтобы опорожнить вагонетки, ушло еще пару часов, и по окончании работы, даже такой значительно облегченной, Джалад чувствовал себя так, словно за день перевез таких вагонеток не пару штук, а три-четыре сотни. Цверг же, наоборот, чувствовал, что постепенно втягивается в ритм, руки наливаются силой, и уже не так беспокоят прокуренные легкие и больная спина; с каждым днем тело становилось гибче и ловчее, а голова работала как никогда ясно и четко.

Хоть охота на огнедуя и путешествие к мусоросборнику заняло немалую часть рабочего дня, цверг и джаффец вернулись в подземные бараки раньше, чем остальные. Опередил их лишь Фозз, увлеченно уплетавший свою порцию зеленоватой бурды, которой потчевали своих подопечных дварфы. Их чего она готовилось, оставалось величайшей загадкой Ганалийской долины, но судя по вкусу и запаху, нормальные продукты в этот секретный состав не входили. Фозз и Шмиттельварденгроу восприняли такое питание вполне нормально — в своем походном прошлом им приходилось употреблять кое-что гораздо неприятнее, но более капризный желудок Джалада сначала отчаянно сопротивлялся насилию над собой и отказывался от такой пищи. Но джаффец промучился лишь несколько первых дней, пока опасность голодного обморока и безрадостной кончины в дварфской домне не заставили желудок поменять свое претенциозное мнение.

Фозз в пару движений похожей на совок ладони опорожнил свою миску и теперь с плохо скрытым вожделением посматривал на порции своих друзей. Цверг скептически оценил содержание своей миски и изрек вердикт:

— Да уж… Вареный огр был бы гораздо питательнее. А ты бы, Фозз, не отказался от себя в качестве жаркого?

Огр громко рыгнул, утер физиономию тыльной стороной ладони и меланхолично заметил:

— Пусть каждый вкусит моей плоти, и плотью моей причастятся.

Джалад поперхнулся. Отплевавшись, он с удивлением воззрился на него. Шмиттельварденгроу опередил невысказанный вопрос огненного мага и пояснил:

— Когда-то мы наткнулись на библиотеку одного эратийского лорда, и наш большой друг пристрастился к чтению. Ну, там философские трактаты всякие, алхимические труды и прочее дхарово дерьмо.

— Радость чтения — одно из высших благословений Всевышнего! — наставительно произнес Фозз.

— Что, однако, не помешало тебе есть людей, — съязвил в ответ Шмиттельварденгроу.

Огр лишь скромно потупился.

Только когда колония светлячковых грибов на потолке жилой пещеры стала постепенно гаснуть, отмечая начало ночи в этом подземном царстве, стали появляться остальные каторжники, усталые, изможденные и отнюдь не такие жизнерадостные, как давешняя троица. Но у заключенных не хватало сил даже на выражение своей завистью более удачных сокамерников, лишь бы до койки — выдолбленной в каменной стене ниши — добраться. К тому же многие уснут голодными, так как не смогли выполнить дневную норму. Но и это еще было полбеды. Гораздо хуже, если каторжан решит прошерстить сам Сломанный Клык.

Видимо, у кого-то возникла схожая мысль, чем он все и сглазил. Дикий хохот, рык и хрюканье возвестили о приближении вождя орков-каторжан, великого и ужасного Сломанного Клыка и его свиты. Те редкие разговоры, что еще возникали среди уставших заключенных, тут же стихли. И чем громче были звуки, тем угрюмее становилось молчание, словно накапливающееся в ожидании настоящей бури. У входа в барак заметались отблески факелов — процессия была уже совсем близко. Даже Шмиттельварденгроу чуть-чуть скукожился, но тут же одернул себя и выругался сквозь зубы. И словно в ответ на его ругательства возник глухой рык, сложившийся в более-менее осмысленные, но донельзя грубые слова:

— Где эти, гхырлы?! Где эти бездельники, привыкшие лишь жратву лопать в три горла?! Сломанный Клык покажет вам, как следует работать!

В жилую пещеру ввалилась гурьба орков, размахивавшая факелами, а во главе ее важно шествовал крупный побуревший орк. Желтые клыки выпирали из-под нижней губы, сплюснутый нос сморщился, словно от вони давно немытых тел, под кожаной безрукавкой проступили бугры перекачанных мышц, а за пояс был заткнут бич.

Клык постоянно касался его то левой, то правой рукой, словно не мог приноровиться под неудобное оружие, для обращения с которой необходима была немалая сноровка. В голове у цверга возникла странная мысль, что он-то вполне справился с бичом, руки помнили то, как когда-то давным-давно, словно в другой жизни, Шмиттельварденгроу гнал пленных-людей в симгарские копи.

— Ах, вот они где! — Вывернутые губы растянулись в довольной ухмылке. Но такая улыбка возникла на косорылой физиономии Клыка лишь в те моменты, когда кто-нибудь мог серьезно пострадать. Шмиттельварденгроу со всей ясностью помнил эту ухмылочку, когда принимал отравленный самогон из рук орка. Впоследствии гном искренне поклялся разбить эти ненавистные губы в кровь и повыбивать все орочьи клыки ко всем дхарам. — Сборище грязных свиней, поедателей помоев и шахтерской пыли! Клянусь Прохвесаром, вы у меня будете так работать, словно сам Пьютер за вами гонится! Копыто! Череп!

Верные прихлебатели Свиное Копыто и Раскроенный Череп подскочили к своему вожаку и замерли в ожидании дальнейших приказаний, по-собачьи преданно уставившись в воспаленные зенки повелителя.

— Этих и этих, — когтистый палец ткнул практически наугад в толпу каторжников, выбирая очередную жертву, — в комнату воспитания.

Орки с радостью бросились выполнять приказания главаря. Бедняги, которым определили комнату воспитания — пещеру, в которой Клык «воспитывал» с помощью бича заключенных, — отнеслись к этому со спокойствием фаталистов и практически безропотно подчинились происходящему. Всех все равно не накажешь, но каждый из запуганной толпы каторжан понимал, что на следующий день такая участь могла постигнуть и его.

Но даже после позорной порки Шмиттельварденгроу не боялся Сломанного Клыка, просто их конфронтация перешла в фазу позиционной борьбы. Заставить что-то сделать цверга и его подельников орки все равно не могли, но и гном не мог уже активно выступать против них: шахтерка хоть немного скрашивала жизнь в этом филиале Бездны в Эратии. И тем более Шмиттельварденгроу удивился, когда Сломанный Клык удостоил своим вниманием его скромную персону. Но более всего цверга поразило то, что орк пришел не с угрозами и ругательствами, а с предложением:

— Шмитти! — Цверга передернуло, волна темной ярости клокочущей волной поднялась в черной как уголь душе. Но запредельным усилием воли он себя сдержал, лишь сжались пудовые кулаки. — Клянусь Прохвесаром, мы так долго обретаемся вместе, но нам так и не получилось пообщаться без… эээ… отягчающих обстоятельств. — Из-за чудовищного произношения последняя фраза выродились в почти бессвязный набор букв: «ощагщающих обшаяельштв», но последовавшее за ней слово Клык выговорил почти правильно: — Поговорим?

4.

Вопреки распространенному мнению об умственных способностях орков Сломанный Клык был далеко не глуп. Он, как говорится, был умным орком. Очень умным по мнению своего народа. Ни особой силой, ни ловкостью Клык никогда не отличался, но, главное, он научился быть изворотливым и хитрым. Дварфы захватили его еще в голопузом детстве, и с тех пор орк воспитывался, если здесь применимо такое слово, в строгости каторжного рабства и подчинении вышестоящему начальству в лице суровых и скорых на расправу гномов.

Но подчиняться хотелось не очень.

Такой дуализм смущал лишь поначалу, во время горячей юности. Со временем постоянный конфликт внутренних и внешних интересов лишь развил заложенный природой потенциал орка, превратив его в весьма скользкого типа, мыслившего с гибкостью змеи и быстротой атакующего тигра. Недостаток образования с лихвой компенсировался живостью мышления.

И только благодаря своему уму Клык достиг того, что имел: стал практически единовластным главарем ганалийской общины орков. Дварф смотрел на все это сквозь пальцы: гномов постоянно не хватало, и лучше иметь собственного ручного орка-надсмотрщика, чем нанимать на работу ленивых людей, любителей выпить и побуянить.

Четвертый забой превратился для Клыка в некое подобие штаб-квартиры: далеко от хозяйского взгляда, большое количество соплеменников и фактическая безнаказанность и всесильность в этом отдельно взятом отделе ганалийского филиала Бездны Эратии.

— Ты отлично поработал, гноме! — Орк благожелательно оскалился. Но, все равно, улыбкой эту гримасу можно было назвать с трудом. — Я наслышан, клянусь Прохвесаром! Ты и твои кореша выполнили самую большую норму на сегодня. Ежели есть еще разногласия между нами, то хотелось бы послать их всех к проклятому Пьютеру. Ну так как, цвергушка?

Уж чересчур тон Клыка был милым и дружелюбным. Цверг растянул тонкие темные губы в довольной ухмылке, а сам напряг остатки серого вещества. Явно чего-то замышлял хитроумный орк. Но и опять ссориться с ним было не с руки. Шмиттельварденгроу не мешало бы заключить и такое перемирие. Поглядеть, что задумал зеленокожий.

— Ну, забери меня демон, стараемся. Не так ли, друзья?

Фозз и Джалад переглянулись. Джаффец пожал плечами и согласно кивнул, огр же опять разродился умной книжной сентенцией:

— Лучше худой мир, чем добрая война.

— Предлагаю закрепить наше новое соглашение доброй чаркой крепкой шахтерки! — подмигнул цвергу Клык и щелкнул когтистыми пальцами.

В ту же секунду орки-прихлебатели засуетились: появились пузатые тыквы с выбитым нутром, наполненные чем-то булькающим и терпко пахнущим. Словно из ниоткуда возникли грубые глиняные чашки, наполнились дурманным алкоголем.

Шмиттельварденгроу с шумом втянул в себя яростный аромат сивухи, облизнул внезапно пересохшие губы и залпом выпил всю чашку. Обжигающая волна шахтерки лизнула огненным языком горло, прокатилась горячей волной по пищеводу и разорвалась как кровь огнедуя где-то в желудке. Организм, соскучившийся по старому доброму алкоголю, возликовал. Радостно стало на темной цвергской душе.

Джалад лишь чуть-чуть пригубил и скривился так, словно хлебнул кислоты, а Фозз даже не поморщился, лишь утерся кулаком и протянул кружку за добавкой. Орки одобрительно заворчали, налили еще. Огр растянул пасть в широкой, чуть глуповатой улыбке.

— Сладостен мне сей напиток, как прикосновение любимой.

Сломанный Клык сел на корточки, как и подобает орочьему пахану, быки тоже сели кружком. Зачесались и начали угрожающе посматривать на остальных каторжников, тайком косившихся на зеленокожее собрание. Шмиттельварденгроу сотоварищи тоже ловил иногда неодобрительные, а порой и откровенно враждебные взгляды. Еще неизвестно, приобрел ли цверг новых друзей, но врагов сегодня точно прибавилось. Но ему было сейчас на это плевать — главное, что под рукой была крепкая шахтерка.

Пили долго. Сколько поглотило его безмерное нутро, Шмиттельварденроу уже не помнил. Только смутно мелькал на периферии сознания пьяно-веселый Джалад, распевавший похабные песенки в обнимку с орками. Фозз толкал какие-то глубокомысленные философские речи, вычитанные в разнообразных умных книжках. Клык пил наравне с цвергом, но, почему-то, не пьянел, много спрашивал и странно улыбался.

Все допытывался, как удалось им выполнить практически невероятную норму, неведомым образом перелопатить горы руды. Дварф-надзиратель особенно напирал, требуя узнать секрет цверга, но Шмиттельварденгроу об этом и не догадывался. Но интуиция, даже изрядно притупленная алкоголем, подсказывала: молчи, рассказывай все, что угодно, кроме как про цвергский секрет огненной крови. И гном молчал, отделывался общими фразами об энтузиазме, дружеской взаимопомощи и прочей дребедени, знакомой ему лишь понаслышке, как что-то легендарное и невероятное. Энтузиастов цверг презирал, считая нахлебниками и любителями, от которых больше беды, чем пользы. А друзей… А сколько тех было друзей в жизни Шмиттельварденгроу? Раз-два и обчелся. Врагов же было не в пример больше.

Цверг заснул, подложив кулак по щеку, похрапывая и причмокивая в бороду. Сломанный Клык глотнул воды из своей кружки — не время пить шахтерку, когда дварфы наседают, требуя информации о своем далеком родственнике. Орк бы уже давно утопил бы и его, и всех его знакомцев — огра и человека — в подземной реке, что протекала чуть южнее по старым туннелям и шахтам, прокопанным в стародавние времена, когда о гномах тут и слыхом не слыхивали. И чем же их заинтересовал цверг? Пил серокожий много, пьянел сильно, болтал немало, да все не по делу. Разумел-таки засранец, что Клык не из-за доброго характера поил его шахтеркой.

Клык пнул ногой одного из храпящих вповалку орков. Бычьего Глаза, крепкого, на голову выше своего главаря и раза полтора шире в плечах, но не слишком умного бугая — типичного представителя орочьего народа, из-за которого и возникли распространенные стереотипы о могучей, но не слишком умной силе зеленокожих.

Бычий Глаз перевернулся, пробормотал что-то спьяну, но тут же вскочил, когда увидел возвышавшегося над ним босса.

Пахан подошел ближе, убедился, что все в бараке спят, быстро шепнул орку:

— Завтра пойдешь с ними, посмотришь, что да как. И мне расскажешь. Иди, встретишь их в новых шахтах, но на глаза не шибко показывайся, чтобы не заподозрили чего. Усек?

Глаз с готовностью кивнул.

— Ну, тогда беги. — Подзатыльником Клык придал ускорение бугаю.

Пусть Глаз и не слишком умен, зато верен и исполнителен.

5.

Голова раскалывалась после вечернего употребления шахтерки. Даже деревенская сивуха не так шибала в мозги.

— Водички? — предупредительный Джалад подал черпачок с холодной, чуть солоноватой водой.

Рядом журчал подземный источник. Свод пещеры покрывал замысловатый узор осевших минеральных солей, образуя фантастические картины. При должном воображении можно было представить, что свод пещеры покрывают рисунки великих битв сверкающих ангелоподобных существ. Цверг сплюнул от отвращения к таким приторно-сладким фантазиям. Ему по душе были суровая мрачность подземных цвергских городов и дикий хаос природных пещер с обязательным скелетом, прикованным цепью к сундуку с сокровищами. Вот если бы вместо этого блестящего безобразия им повстречался такой сундучок… Маленький такой — большой не надо, можно сказать, даже шкатулочка с приятным разнообразием золотых и серебряных монет, сверкающая россыпью изумрудов и рубинов, а также совсем небольшим, но симпатичным мифриловым кинжальчиком с золотой насечкой. Но, к сожалению, мечты оставались мечтами, сундучка не было, и приходилось любоваться лишь отложениями минеральных солей и скоплениями сталактитов.

— Как ты, Капитан? — Фозз ловил слепых крабиков, обитавших в вымытой источником котловине.

Огр выхватывал цепких бледных тварей, кидал на зуб и с хрустом разгрызал хитиновый панцирь. Флегма стекала неаппетитными нитями по волосатому подбородку вместе с кусочками панциря и несъедобными частями крабика.

Джалад также питался насекомыми, но делал это куда как поэстетичнее, следуя всем правилам правильного питания, принятым в жаркой Джаффе. Он ловким движением разрывал краба, высасывал содержимое клешней, а остальное выбрасывал.

— Неплохо, — причмокнул он. — Можно будет набрать их и потом сварить — будет еще лучше.

— Зачем стремиться к большему, когда природа всегда готова дарить все необходимое тому, кто почитает и любит ее. — Фозз был как всегда в своем репертуаре, сыпал книжными цитатами.

— Филеас из Кандиты? — оживился Джалад. — Интересная мысль, но я не скажу, что согласен с ним. Тут я больше склоняюсь к теории господина Филоха из Торгмара, утверждавшего, что человек обязан сам взять у природы то, что ему необходимо, и даже больше. Тем самым он и отличается от неразумного животного.

— Человек, по сути, обезьяна, одевшая платье и считающая себя высшим существом. Но только такое сравнение обидно для обезьяны, ибо она хотя бы честна перед собой и окружающими, — возразил Фозз цитатой из «Современных нравов» господина Йох'атута из Калемалы.

Но у джаффца была наготове цитата из его любимого Филоха:

— В каждом разумном существе есть частица божества, делающего его высшим созданием на земле.

Шмиттельварденгроу, всех этих ученых книжек не читавший, решил блеснуть житейской мудростью:

— Скажи это Клыку — он проникнется.

— Но, вроде бы, он вчера вел себя вполне приветливо…

— Как джаффский удав, гипнотизирующий кролика.

— Бывшими враги бывают только после смерти, — вставил Фозз, многозначительно воздев палец вверх.

— Кстати, я заметил…

Цверг пнул под колено Джалада, заставив того умолкнуть.

— … а крабики нынче повкуснее будут. Новый вид? — поспешно закончил джаффец, испуганно повернувшись к цвергу.

Тот прижал палец ко рту, призывая к молчанию.

Фозз, повинуясь его едва заметному кивку, встал, шумно встал. Встряхнулся и зевнул, обнажив внушительный набор клыков и резцов. Они выдавали в нем всеядного существа, способного питаться чем угодно. Даже орками.

Он кивнул в сторону выхода из пещеры.

— Пойду опорожнюсь. — И грузно потопал в темному.

Шмиттельварденгроу дождался, пока он отойдет подальше, разогнав нечаянные «уши», а после шепотом добавил:

— Мы не одни. — Маг испуганно завертел головой, стараясь разглядеть хоть что-нибудь за пределами освещенного факелами пятна. — Не так открыто, болван. Я тоже это заметил — бутыли были выдолблены из тыквы, а ближайшая тыква растет далеко за Стиром. Или Клык активно связан с дварфами, либо…

— Либо он знает тайный ход из долины, — закончил за него Джалад. — Что вероятнее. Я сделал схожий вывод, но только не несколько иному признаку: в шахтерке я распознал легкую примесь волчьего мха, а он растет только к северу от Ганалии. Да-да, в университете я активно изучал зельеварение. Волчий мох дарит утешение и туманит разум.

— А там, где растет этот мох, кочуют орочьи орды. Проглоти меня Бездна, а этот Сломанный Клык не так прост, как кажется! Другой вопрос, а что ему надо от нас? К чему вдруг такая благожелательность?

Джалад молчал долго, иногда посматривал в темноту пещеры.

Потом он спросил:

— Он следит за нами?

— Не он, конечно, а кто-то из его бугаев. — Цверг заговорил совсем тихо. — И он совсем рядом. Совсем. Поэтому к пещере с огненной кровью мы не пойдем. Спустимся еще ниже, к древним пещерам. Стукач Клыка должен сгинуть, и так, чтобы никто его не нашел.

Джалад согласно кивнул. Поднялся, подтянул штаны, в одну руку взял кирку, в другую масляный светильник.

— Ну, наверное, пора.

Троица спустилась так низко, как еще никогда не спускалась. Пещера огнедуя осталась где-то наверху. Лабиринт пещер тянулся еще дальше, в жуткие темные глубины земли, или, по мнениям некоторых, в саму Бездну. Шмиттельварденгроу не верил в это, но признавал, что делать там нечего даже цвергам, чувствовавшим себя под землей как дома. Мало ли что может в тех глубинах прятаться. До народа гномов доходили смутные легенды и слухи о зле, по сравнению с которым Горгонадец не опаснее младенца.

Шмиттельварденгроу не горел желанием проверять эти слухи.

Но и здесь неисследованные пещеры под Четвертым забоем могли скрывать многое, и троица сильно рисковала, находясь здесь. И встреча с огнедуем было не самым неприятным событием, могущим произойти здесь.

Орк все не отставал — никто его не видел, но Шмиттельварденгроу чувствовал неотступный, чуть нагловатый взгляд, к которому в последнее время примешивалась и толика страха.

Чувствуя слежку, цверг шепнул Фоззу и Джаладу, шагавшим по бокам от него:

— Быстро сворачиваем в левую пещеру. Не оглядывайтесь — идите до тех пор, пока я не окликну, — сказал это и тут же растворился во тьме, затушив свой светильник.

Бычий Глаз на мгновение остановился, старательно вглядевшись во тьму. Прислушался.

Вокруг расплескалась гнетущая тишина подземелья, лишь в отдалении со звоном разбивались капли воды, проникавшие сквозь трещины в породе из подземной реки, гудевшей где-то высоко наверху, неправдоподобно высоко, хотя раньше казалось, что ниже той реки ничего и нету. Ниже лишь тьма, страх и Бездна. Вот Глаз и спустился так глубоко, как еще никогда не забирался, следуя за тройкой неугомонных каторжан. И что им не сидится наверху? А ведь, вроде бы, и работать пора, а они все шастают по подземельям.

А внизу было далеко не так, как казалось в бараках. Да, тьмы и страха хватало, но ничего, напоминавшего Бездну, лишь бесконечная вязь пустых и гулких пещер. Каторжники свернули влево, скрывшись в очередном проходе. То ли показалось, то ли действительно среди них нет цверга? Вокруг стояла кромешная тьма, но Глаз предпочел притушить светильник, дабы не выдать своего присутствия. Он дождался, пока пятно света не растворилось в окружающей темноте, зажег собственный светильник и двинулся вслед за цвергом и компанией. Но не успел он сделать и пары шагов, как что-то большое и тяжелое сшибло с ног, придавило сверху бородатой пыхтящей тушей. Светильник отлетел в сторону и погас. В кромешной тьме особенно угрожающе прозвучал хриплый, прокуренный голос:

— Вот ты и попался. — Кажется, неведомый мучитель рассмеялся, если этот каркающий звук можно назвать смехом. Глаз с ужасом узнал в обладателе страшного голоса давешнего гнома с непроизносимым именем. — Клянусь всеми демонами Бездны, как ты мог поверить, что сможешь невозбранно следить за цвергом в подземелье?

Орк что-то сдавленно пискнул.

— Вот-вот. А теперь ты мне расскажешь о своем пахане все, что знаешь.

Внезапно зажегся светильник, и Глаз увидел над собой оскалившуюся физиономию цверга, а рядом с ним огромную вонючую тушу огра и презрительно ухмыляющегося человека в рваном балахоне.

И Бычий Глаз с ужасом понял, что расскажет все. Абсолютно все.

6.

Лишь через несколько минут после того, как затих последний крик, эхо которого еще долго гуляло по подземелью, появился Шмиттельварденгроу. Джалад со смесью страха и интереса посмотрел на него. Цверг тщательно вымыл руки в подземном ручье.

— А этот, Сломанный Клык, хитрый сукин сын, клянусь Бездной. Похитрее многих будет, хоть и орк.

— Мы частенько недооцениваем своих врагов, отчего страдают наши друзья, — разродился новой цитатой Фозз.

— В точку, Фозз.

— Так что интересного мы узнали? — Джалад сгорал от любопытства.

— Есть у нашего общего друга один большой секрет.

— У Сломанного Клыка, что ли? — В жгучем любопытстве джаффец принялся нервно потирать ладони.

— У него самого. Оказывается, в долину ведет тайный ход, по которому он и связывается со своими сородичами, перепродает железо в обмен на всякие разности. А шахтерка — это лишь мелкая часть той торговли.

— В этом замешаны и дварфы?

Шмиттельварденгроу позволил себе снисходительную ухмылку, которая, однако, все равно затерялась в дебрях грязной и жесткой бороды, похожей больше на метелку, прицепленную к мощному цвергскому подбородку.

— А куда ж без них, что б их пожрали твари Бездны! Везде всунут свои жиденькие бороденки. И, само собой, найдут способ урвать лишнюю монетку, даже в таких, — цверг обвел широким движением опытного сеятеля пещеру, — условиях.

— И сделайте врагов своих друзьями, дабы изничтожить их изнутри, — дополнил умозаключения гнома Фозз, опять воспользовавшись своей поистине уникальной памятью на книжные цитаты.

— Совершенно верно, друг мой! — Огр все-таки немного подпортил триумф Шмиттельварденгроу, отчего гном среагировал чуть менее радостно, чем следовало. — Бычий Глаз не знал, где находится ход — Клык держит местонахождение в секрете. Умен, демон его раздери! Поэтому мы должны поближе сойтись с орочьей кодлой. И, как правильно заметил наш большой и начитанный друг, «изничтожить их изнутри». По крайней мере, встретиться с Клыком без его вечных прихлебателей, в далекой темной пещерке…

На том и закончили. Приближалось время сдавать дневную норму, а руды они не накапали ни грамма. Пришлось заняться делом, пока тайный ход Сломанного Клыка оставался секретом. Снова в ход пошел ихор жука-огнедуя. Все прошло еще лучше, чем вчера. Даже огр, обычно выполнявший всю опасную работу, практически не пострадал. Лишь чуть-чуть подпалил мех чуть пониже спины, когда ихор вспыхнул позади него огненной сферой, а Фозз улепетывал от него во все лопатки.

Цверг взвесил остатки огненной жидкости в сморщенном мешочке, в который превратилось брюшко огнедуя.

— Немного осталось. Еще несколько раз — и все.

Джалад легкомысленно махнул рукой, мол, что переживать, еще достанем.

— Хех, если бы это было так легко…

— Вы же говорили, что добывали огнедуев в детстве ради развлечений! — насторожился маг.

— Ну… — Шмиттельварденгроу насупился, громко засопел, понимая, что его подловили. Но это ощущение длилось лишь мгновение, чтобы смениться недовольным бурчанием: — Может быть, я немного преувеличивал, но сути это не меняет!

— И что же дальше? — Джаффец позволил себе немного подпустить недовольства в голос.

— А дальше… А дальше у меня есть планы на данный мешочек.

Какие же это планы, цверг уточнять не стал, отделавшись многозначительным выражением лица. Но Джалад чувствовал, что гном хочет втянуть их в очередную дурно пахнущую авантюру, вроде той, закончившейся прилюдным позором.

— Планы? Опять планы? Помню, в последний раз…

— Джалад, кончай нудеть — у меня терпение не бесконечное. Клянусь Бездной, долго я твоего нытья не выдержу. Скормлю огнедуям, или… Или сам съем. Ты у нас питательный.

Джалад насупился, но промолчал: понимал, что цверга ему не переспорить никогда в жизни. Такое воистину ослиное упрямство стоило еще поискать.

7.

— Клянусь Прохфесаром, мне этот парень нравится! — Клык захохотал во все горло, задрав массивный подбородок. Он смеялся долго, бил себя ладонями по животу — это у орков был такой способ показать, что они веселятся, и чуть порыкивал время от времени. — Давно бы так!

Шмиттельварденгроу едва сдержался, чтобы не влупить по зеленой физиономии кулаком. Он представил это во всех красках и движениях, а рука непроизвольно сжалась. Да так, что побелели костяшки, но цверг стойко выдержал искушение. Лишь криво оскалился, пытаясь выдавить из себя нечто похожее на искреннюю улыбку. Получилось плохо, но Клык, слава Бездне, этого не заметил — уж слишком он был увлечен идеей.

А идея, на первый взгляд, была хороша, ой, как хороша. Подумать только: увеличить добычу руды в несколько раз, и все благодаря каким-то подземным жучкам. Именно, подземным жучкам, хотя Шмиттельварденгроу не стал бы столь пренебрежительно высказываться об огнедуях. Но гном мог позволить себе промолчать: орков ему не было жалко, пусть парочка пойдет в расход. Главное, чтоб Клык выжил — у цверга к нему была масса вопросов.

Даже самый хитрый орк не мог на это не купиться. Гном с презрением подумал, что Клык стремится выслужиться перед дварфами на очередную парочку послаблений.

— Так мы договорились? — Шмиттельварденгроу чуть склонил голову набок, оценивающе поглядывая на орка. Здоровый, скотина, хорошо, что у них есть огр — надо будет постараться побыстрее скрутить эту зеленошкурую орясину.

— Договорились, ха-ха! Конечно же! А что ты хочешь взамен?

Шмиттельварденгроу облизнулся. Тут главное не продешевить. Пересохшая глотка напомнила, что он давненько не употреблял алкоголь. Гном пожевал губами, поскреб жесткую бороду. Ответил:

— Неограниченный доступ к шахтерке… И курева. Много.

А что еще можно ожидать от старого пьянчуги, страдающего от крепкой ломки ввиду отсутствия любимых продуктов?

— Лады! — Сломанный Клык сплюнул на когтистую ладонь и протянул для рукопожатия. Переборов отвращение, цверг повторил процедуру и пожал мокрую шершавую лапу.

Правда, потом он украдкой усердно вытер ее об штанину.

Шмиттельварденгроу, Джалад и Фозз в компании с еще парочкой орков дожидались Клыка, выказавшего желание подготовиться к предстоящему походу. Главарь решил не размениваться своими шестерками, вполне трезво рассудив, что лучше ему самому проконтролировать процесс добычи огнедуйского ихора. Ведь, как известно, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам.

Конечно, не обошлось без компании и крепких орков-бугаев. Сам Клык явился попозже, но не слишком — у него, как говорится, подштанники горели. Шмиттельварденгроу с удивлением его оглядел. Воспользовавшись доступом к бесплатному железу, Клык смастерил, то ли сам, то ли с чей-то помощью, настоящий доспех: массивную кирасу, наплечники, конический шлем с нависающим забралом, юбку из стальных полос и стальные же леггинсы, обтянувшие мощные орочьи икры.

Правда, выглядело это отнюдь не внушительно, а откровенно глупо. Изо всех заклепок, соединяющих части лат, завязок и ремешков, то есть буквально отовсюду выпирал оружейный гений орков. То есть не тот самый гений, создающий замечательные вещи, а гений в самом наихудшем его значении, когда кажется, что создать что-то более отвратительное и несуразное вряд ли вообще возможно.

Но для орков нет недостижимых целей. Железо, покрытое крапинками и кляксами ржавчины, криво сидящие доспехи, скрепленные кое-как, грязные и мятые…

Завершал все шлем, увенчанный длинным острым шпилем с мохнатым волосяным хвостом. Само собой, шпиль уверенно клонился вправо, не из-за того, что шлем сидел криво — с этим то все было в порядке, — а из-за всего того же пресловутого кузнечного орочьего гения, умудрившего даже шлем выковать, скосив немного набок.

Завершал все монструозный топор, насаженный на рукоять длиной не меньше человеческого роста. Угловатое, тупое, но компенсирующее все свои недостатки размерами и весом оружие. Таким если не разрубишь, то хотя бы раздробишь, сплющишь, что тоже с точки зрения орков довольно неплохо.

Другое дело, что таким оружием в узких пещерах Четвертого забоя не сильно-то и помашешь.

— Дело-то у нас опасное, — пояснил Клык причину своего маскарада. — Мало ли что…

Шмиттельварденгроу промолчал, но про себя подумал: «А так ты делаешь его еще опаснее. Только глухой огнедуй тебя не услышит! А так как глухих огнедуев нет… Значит, никаких жуков нам не светит, господин орк. Зато как облегчает это нашу задачу!» А сам улыбался, скаля острые акульи зубы. Такую улыбку можно было назвать приторной, но разве у акул бывают приторные улыбки? Только соответствующего взгляда не хватает…

Но со взглядами сейчас стоило повременить — такой мастер в опасных и темных ситуациях, как Шмиттельварденгроу, чувствовал ситуацию буквально кожей.

Наверное, разрешение на поход было получено на самом верху, потому как во время странствия по обжитым и людным уровням Четвертого забоя никто не посмел преградить путь по-идиотски величественному Сломанному Клыку и его банде. Никто не изъявил желание бросить даже мимолетный взгляд в сторону орков: при их появлении каторжники старательно отводили глаза и с удвоенными усилиями принимались за работу. Не расторопных били бычьими хлыстами и пудовыми кулаками орки-подручные, желавшие выслужиться перед главарем. Шмиттельварденгроу и его друзьям это было лишь на руку.

Ситуация немного изменилась, когда необычная компания спустились на необитаемые уровни, где и факелы попадались лишь через несколько десятков ярдов, а вскоре пропали и они. Шахты, прорубленные трудолюбивыми руками каторжан, вонзились, словно скальпель медикуса, в гущу переплетений пещер и таинственных ходов, уходивших так глубоко, что об этом было страшно подумать. И оркам на самом деле стало страшно. Даже матерый и самоуверенный Клык вжался в самую гущу своей банды, затерявшись среди «быков».

А вот цверг приободрился — как-никак практически вотчина — и топал впереди. За ним семенил Джалад, которому общество немытых дикарей (а то, что и сам маг мылся неизвестно когда, скромно опускалась, ибо орки не причащались чистотой, пожалуй, с рождения) вызывало отвращение гораздо более сильное, чем страх перед нависающим над самой головой затянутым тьмой каменным потолком. Завершал цепочку спокойный как дохлая рыба Фозз. А вот за ним уже и тянулась сбившееся в перепуганное стадо Клыковская кодла.

Шмиттельварденгроу знал, что огнедуи никогда не вернутся на место смерти их сородича, поэтому он повел орков гораздо ниже, туда, куда сам никогда не забирался, но где гарантированно могли встретиться жуки. А также всевозможные иные неприятности, которые не преминули вскоре сообщить о своем присутствии.

Орк, чье имя история не сохранила, провалился в практически отвесный колодец, внезапно возникший посреди подземного туннеля. Истошный вопль еще долго бился в лабиринте пещер, пока не стих где-то далеко-далеко внизу. И это событие словно послужило сигналом, чтобы изо всех щелей полезли всевозможные твари.

Двоих утянула во тьму Черная Пелерина, спустившая с потолка практически невесомые нити. И тут же занялась перевариванием еще живых бедняг. Орки поспешили побыстрее убраться из зоны действия опасного хищника. Чтобы попасться на зубах еще одному.

Теперь уже и вовсе неведомое творение пещерного мира выбросило из темного исполинскую клешню и утянуло самого Раскроенного Черепа. Верный сподвижник Клыка, страшный даже по меркам своего народа уродец, испещренный шрамами, как ладонь линиями судьбы, судя по быстро затихшим крикам мучился не долго. Но парочка зеленокожих все-таки решила это проверить, пусть и не по своей доброй воле, а по безапелляционному приказу Сломанного Клыка. Пропали и они. Как никто не пытался, на все призывные крики тьма ответила тишиной и затихшим на самой границе слышимости шебуршанием.

Клык смирился с потерей, чтобы двигаться дальше. Но теперь он не столь доверял цвергу, смотрел подозрительно и зло. Однажды, когда сожрали очередного орка, а троица каторжан осталась невредимой, он взорвался:

— Куда ты, сожри тебя Пьютер, нас завел?! Пробуешь надурить меня? Быть может, пощекотать тебя моим топором. — И воинственно потряс оружием. При этом задел парочку сталактитов, которыми каменным дождиком просыпались ему за шиворот. Он же подумал, что некий обитатель подземелья пытается испробовать нежного орочьего мясца, и отчаянно заплясал на месте, пытаясь вытряхнуть призрачного вредителя.

Шмиттельварденгроу дождался, когда прекратиться яростная орочья тарантелла и утихнет ужасающий грохот, и только тогда ответил:

— Если ты и твои бандюганы будут так шуметь, то мы, клянусь всеми порождениями Бездны, никаких огнедуев не увидим и в помине.

— Смотри у меня, — сурово пообещал Клык. — Если что, и никакой дхарский Пьютер тебе не поможет!

Цверг отвернулся и зашагал дальше. Но не минуло и пары минут, как он замер. Поднял руку, сжатую в кулак, словно призывал к молчанию. Но Клыку потребовалось время, чтобы где пинками, а где парой крепких словечек привести орков в спокойствие. Зеленокожие молчали и тряслись от страха, сжимая в мокрых ладонях факелы и оружие. В этот момент они походили на огромного ежа, только что выбравшегося из гущи лесного пожара, и некоторые иглы еще до сих пор тлеют. Гном помолчал некоторое время, словно прислушиваясь к чему-то. После чего прошептал:

— Мы уже рядом. Будьте наготове.

8.

Прямо за поворотом им открылась огромная пещера, чьи истинные размеры были скрыты во тьме, наполненной шорохами и хрустом многочисленных хитиновых конечностей.

Шмиттельварденгроу поднял выше факел и осветил матово-блестящие спинки многочисленных огнедуев и стеклянистые потеки застывшего расплава на каменных стенах.

Где-то около десятка, если не больше. Они ползали вокруг, иногда натыкались на камень или иное препятствие, и тогда они выпрямляли передние лапки и изрыгали пламя. Даже камень не мог ему препятствовать: он плавился, собирался вокруг огнедуев, и жуки начали барахтаться в расплавленных минералах.

— Чтоб их всех Пьютер… — Кто-то из орков не выдержал и громко поделился своим мнением со своими соседями.

Огнедуи тут же заволновались, защелкали жвалами, зашевелили усиками и все, как один, вытянулись вверх на передних лапках.

…Остальные слова утонули в сиплом выдохе, что издало пережатое горло глупого орка. Свиное Копыто что есть силы давил его обеими руками. Шмиттельварденгроу подождал немного, пока орк не перестанет дергаться и выразительно посмотрел на Сломанного Клыка, мол, получше бы следил за своими «быками». Клык лишь пожал плечами, отчего звякнул своими самодельными латами. Новый звук еще больше взъярил жуков: пламя стало интенсивнее, насекомые быстро засновали туда-сюда, словно пытались отыскать чужаков, так бесцеремонно вторгшихся на их высокое собрание.

Шмиттельварденгроу глубоко вздохнул, переглянулся с Фоззом и Джаладом. Кивнул. И одними губами прошептал:

— Пора.

Гном пнул ногой один из камней, во множестве разбросанных вокруг, — остатков сталактитов и сталагмитов, лопнувших от чудовищных перепадов температур. Оплавленный булыжник, подпрыгивая на рытвинах и уступах, отлетел в сторону сгрудившихся в кучу зеленокожих.

— Что за?.. — выдохнул один из них, воинственно потрясая дубинкой с насаженными на нее железными шипами.

Звук, порожденный камнем, разнесся по пещере. Эхо раздробило его на серию оглушающих щелчков и постукиваний, будто разом сработали механизмы сотен и сотен дварфских часов, отмечающих круглую дату, знаменательное время и прочую глупость. Акустика в пещере была просто превосходная. Шмиттельварденгроу пришла в голову совершенно неуместная мысль, что здесь можно было устроить замечательный концерт на сотню, не меньше, черепных барабанов, дудок из берцовых костей, воя пытаемых кошек и прочих народных цвергских музыкальных инструментов. Зрелище, представшее перед его внутренним взором, было поистине грандиозное.

Но гном вернулся в реальный мир очень быстро: огнедуи, оглушенные безумным эхо, все еще гулявшим под пещерным сводом, пришли в неистовство. Восемь, а то и девять тварей разом изрыгнули огонь, чуть не оставивший от цверга пару капель железа из антимагического ошейника. Но Шмиттельварденгроу неведомым чудом (здесь явно не обошлось без покровительства демонов Бездны, как после уверял он) отскочил в сторону, представляя жукам отличную возможность оставить от орков пепел, сажу, головешки и прочие результаты реакций горения.

Цверг словил себя на мысли, что начинает рассуждать, как джаффский маг, видимо, долгое общение с людьми не проходит даром.

Кстати, и Джалад, и Фозз проявили не меньшую ловкость, укрывшись за оплавленным валуном. Держалось их убежище недолго. Пара секунд, и камень раскалился докрасна и принялся оплывать, как снежная баба под юным мартовским солнцем. Тогда человек и огр приступили к активным действиям, отчаянно прорубаясь к выходу сквозь остатки Клыковской банды. Фозз вырвал у одного полуобожженного, обезумевшего от боли орка дубинку, лишив беднягу одновременно и здоровенного шмата кожи. «Бык» вскрикнул и повалился без сознания на пол, чтобы в следующее мгновение исчезнуть во всепожирающем пламени бездумной ярости огнедуя. Но огру уже было все равно. Он с флегматичным равнодушием добивал следующего. На отрешенной огрской морде застыло выражение философской задумчивости, а губы беззвучно двигались, словно он читал по памяти отрывки из некой умной книги, пока вбивал в плечи очередному орку его голову.

Юркий Джалад сновал меж выживших, как ангел мщения, разя направо и налево грубым орочьим кинжалом, снятым с очередного мертвеца. Ослепленные, испуганные и растерянные бандиты метались у самого входа, но все равно не могли его найти, слепо натыкались на стены и друг на друга, пока джаффец собирал свою кровавую жатву. Его глаза, как удовлетворенно заметил Шмиттельварденгроу, пылали истинно цвергской яростью. «А из мальчишки будет толк», — подумал он.

И из-за этого чуть не упустил Сломанного Клыка, проскользнувшего в узкий туннель, ведущий из пещеры. Цверг подхватил чью-то кирку, остро заточенную и, тем самым, превращенную в оружие, и бросился вслед за ним. Краем глаза он заметил, что и Фозз, и Джалад последовали его примеру. В последний момент они выскочили из пещеры, а за их спинами вспух алый, перечеркнутый желтыми росчерками шар и пожрал оставшихся орков. Упругая горячая волна огромной мягкой ладонью подтолкнула замыкающего Фозза, нежно, но настоятельно изгнавшая его самого и его компаньонов из подземных чертогов жуков-огнедуев.

Шмиттельварденгроу приглашать не требовалось. Ухватившись покрепче за кирку, он уверенно настигал Сломанного Клыка, тыкавшегося в лабиринте пещер, как слепой котенок в мешке. Но теперь его начинало подводить собственное здоровье. Грудь словно стальным обручем сдавило — каждый вздох отзывался тупой ноющей болью. Кровь гулкими толчками забилась в висках. Рот мгновенно пересох, а глаза заплыли пеленой кровавых лоскутов. Схватка с орками и последующий пещерный спринтг окончательно выбили его из сил, и уже в который раз Шмиттельварденгроу проклял свою беспомощную старость и отвратительный образ жизни.

Цверг привалился к стене, жадно глотая сухой горячий воздух. Фозз и Джалад на мгновение задержались, словно в ожидании очередных инструкций. Струйка тягучей слюны вылетела изо рта, и гном просипел:

— Не дайте ему уйти — он наша единственная надежда. С ним еще штук пять зеленомордых. Всех прибейте, кроме Клыка. А я подойду немного попозже. Лишь немного отдышусь.

Не задавая лишних вопросов, огр и человек вновь устремились за орками. Гном немного подышал и тяжело затопал вслед за ними, ежеминутно останавливаясь, чтобы отдышаться. Кирка тянулась за ним, высекая радостные искры из каменного пола.

9.

Шмиттельварденгроу подоспел лишь на шапочный разбор. Все орки, кроме одного, были убиты, валялись с разбитыми головами и резаными ранами. Сломанный Клык сидел, широко раскинув ноги и озираясь вокруг с совершенно потерянным видом. Помятый шлем съехал назад, а из-под него вылезли мокрые пряди волос, налипшие на лоб. Один глаз заплыл превосходным наливным синяком, а из уголка рта стекала тоненькая струйка слюны. Фозз с плотоядным видом нависал над ним, сжимая в здоровенной лапище уцелевший факел.

— Что… что вы будете со мной делать, дхаровы ушлепки?

— Эй, поосторожней на поворотах! — устало возмутился Джалад, машинально вытирая кинжал об остатки своей мантии.

При виде Шмиттельварденгроу Сломанный Клык подобрался и вовсе тоненьким, писклявым голоском возопил:

— Я Сломанный Клык! Вы не посмеете! Вы пожалеете, клянусь Прохвесаром! Отродье Пьютера…

— Молчать, пока тебя не спросили. — Цверг коротко, без замаха ударил орка по лицу, отчего кособокий шлем окончательно слетел с головы и с гулким стуком укатился в темноту. — Где выход на свободу?

— Тебе не удастся… — Снова удар. Веером разлетелись капли крови.

— Где выход?

— Отродье…

Шмиттельварденгроу бил долго, с наслаждением, пока не устал. Тяжело дыша, он отошел, посасывая сбитые костяшки. Опять повторил вопрос.

Теперь уже Клык молчал, лишь посасывал разбитую губу да пытался определить языком количество выбитых зубов.

— Фозз, раздень засранца.

Огр быстро с этим управился, и вскоре орк остался в неком подобии стеганого комбинезона, пропитавшемся резкой вонью застарелого пота. Цверг одолжил у Джалада горящий факел и навис над зеленокожим. Фозз быстренько его скрутил, не давая даже дернуться.

— Думаю, это сделает тебя более общительным! — Шмиттельварденгроу ткнул факелом в живот орка и поддержал, пока комбинезон не начал тлеть и запахло горелой плотью.

Остро запахло мочой. Сломанный Клык страшно закричал и через несколько секунд потерял сознание, но быстро был приведен в сознание могучими огрскими пощечинами. Цверг снова приблизил факел к запекшейся плоти, показывая, что это все еще не конец. И теперь орк испугался по-настоящему.

— Суки! — Глаза у него округлились и сделались испуганными и какими-то молящими. — Я… я все скажу, клянусь Прохвесаром! Только не надо так делать!

— Ну, мы ждем.

И Клык рассказал все. Он спешил, захлебывался словами, перебивал сам себя, перепрыгивал с одного на другое, повторялся, но в его речи был смысл. Слова сыпались из него непрерывным потоком, но из-за волнения и страха акцент стал совершенно чудовищным, и речь вскоре превратилась в бессвязную мешанину рычаний, поскуливаний и стонов. Чтобы привести его в чувство цверг снова расписался на его физиономии своим кулаком. Голова орка мотнулась и он замолчал, тихонько поскуливая, булькая слезами, соплями и кровью. Шмиттельварденгроу наполнился совершенным презрением по отношению к этому жалкому существу.

— Свяжите его — пойдет с нами, если он обманул…

Орк привстал на четвереньки и преданно закивал, словно соглашаясь с доводами гнома.

— Я выведу вас! Верьте мне — я все покажу, клянусь Прохвесаром. Все! За мной…

Фозз не дал ему вырваться. Одним концом предупредительно захваченной с собой веревки связал руки Клыка, а другой намотал на свое запястье. Пинками поднял орка и погнал его вперед.

Орк то вырывался вперед, гонимый стремлением услужить новым хозяевам, то вновь возвращался, напуганный тенями, таившимися в темноте и порой напоминавшими о себе таинственными шорохами и отдаленными завываниями. И принимался всячески ластиться, но подобные проявления рабской покорности были уж слишком навязчивыми, и тогда Клыку немало перепадало от цверга и огра. Порой и Джалад добавлял пару ударов.

Но орк был словно заведенный: забегал вперед, прибегал назад, получал свою порцию тумаков и вновь упрыгивал вперед. При этом он постоянно бормотал:

— Там-там! Уж близко! Я приведу! Я покажу!

Но пока всех вел Шмиттельварденгроу. До тех пор, пока они не вернулись на жилые ярусы. Фозз по знаку цверга немного стравил веревку, позволяя зеленокожему проводнику забегать гораздо дальше вперед. Но перед этим предусмотрительно заткнули кляпом рот, не давая тому возможности позвать на помощь. Тем более все больше их путь пролегал вслед за узкоколейкой, ведущей к станции паротяга. Хорошо, что сейчас работы были в разгаре, и по дороге им никто не встретился, но чем ближе была станция, тем больше возрастала опасность встречи.

По дороге они свернули в укромную пещерку, где хранилось брюшко огнедуя с остатками ихора.

Теперь Шмиттельварденгроу тащил его за своей спиной.

— Стоп! — Фозз с силой дернул за веревку. Орк повалился и обиженно заскулил сквозь кляп. — Там кто-то есть.

И действительно, через мгновение пространство шахты наполнилось гулкими звуками грубой речи дварфов и топотом тяжелых подкованных сапог. Шмиттельварденгроу, Джалад и Фозз едва успели скрыться в узком тупичке. Последним туда втянули то ли обессиленного, то ли уже равнодушного к своей судьбе Клыка.

— Тихо!

Два дварфа протопали мимо. Невысокие, но такие массивные, что едва помещались в стволе шахты. Объему придавали секиры на длинных рукоятях и толстые кожаные куртки с наклепанными стальными бляхами.

Они о чем-то болтали на своем наречии, ворочая словами, как камнетесы булыжниками. Шмиттельварденгроу, немного знакомый с ним, разобрал что-то про орка. Дварфы досадовали, что какой-то «зеленокожий ублюдок» опаздывает и заставляет их торчать в Четвертом забое. Когда они скрылись за поворотом, цверг вытащил кляп и испытующе глянул на орка. Спросил:

— Успел своим хозяевам все разболтать? Кто нас ждет у паротяга?

— Я ничего… — Удар под дых. Клык согнулся от боли.

— Повторяю вопрос: кто? И уж лучше, клянусь всеми порождениями Бездны, тебе рассказать.

— Клянусь Прохфесаром! Я не знаю, сколько их там! Они… они говорили, что будут ждать. Ну, может, от силы штук двадцать дварфов. Не больше. Хоз… Норманг говорил своим помощникам, что у него мало воинов, а доверить такое дело кузнецам и кочегарам нельзя.

— А тебе можно?

Орк потупился под тяжелым взглядом цверга.

— Я в авторите. Крышую весь Четвертый Забой, позволяя Нору не держать здесь дополнительную стражу.

— Двадцать гномов — многовато будет, — Фозз ожесточенно потер гривастую голову. Джалад кивком выразил согласие с мнением огра.

— Много для нас, достаточно для нашего сюрприза. — Выразительно покачал зажатым в руке брюхом огнедуя, на дне которого болтыхалась опасная как гнев демона жидкость.

Так они пропустили еще два патруля и через полчаса по субъективному цвергскому времени, неразлучная троица вместе с плененным орком вышли к станции паротяга. Хорошо, что внезапно верный Клык указал на тайный ход на станцию, выходивший на маленький козырек под самым сводом пещеры.

А внизу пыхтели, гремели и лязгали многочисленные механизмы паротяга, могущие показаться непросвещенному человеку магическим чудом, порождением неизвестно чего, но гарантированно вызывающего чувство невольного трепета перед величавой конструкцией. Но только не у Шмиттельварденгроу. Цверг в первые мгновения нашел у паротяга кучу недостатков и недоработак: то котел был слишком большой, то шатуны плохо обработаны, то шестерни не зачищены как следует, то шипящие цилиндры шипят не как следует.

Сам гном в технике разбирался куда хуже, чем в темной магии, что, однако, нисколько не мешало ему высказывать свое авторитетное мнение.

Кроме паротяга, внизу суетилось порядка двух десятков дварфов, может быть и больше. Из-за клубов пара и дыма большая часть посадочной площадки с многочисленными кранами, лебедками и тросами скрывалась в неизвестности. И кто знает, сколько бородатых коротышек таилось в дыму.

— Что делать-то будем? — Джалад выжидающе посмотрел на цверга. По мнению Шмиттельварденгроу в этом взгляде было слишком много скепсиса, который не мешало и посрамить.

Маг так и не заметил, как цверг одним незаметным движением зашвырнул мешок с воспламеняющимся составом на посадочную площадку. Бурдюк полетел вниз, напоролся на решетчатую стрелу одного из многочисленных кранов, отлетел в сторону и с мерзким хлюпающим звуком лопнул, ударившись о железную бочину паротяжного котла.

Огонь, оседлав волну перегретого пара, вырвавшегося из расколовшегося котла, с яростным наслаждением лизнул свод пещеры, взвился злобной тварью и обрушил свой пламенный гнев на всех, кто находился в данный момент на станции. Дварфы бросились врассыпную, но бесполезно. Огонь настигал их всюду. Красное с желтыми и черными прожилками море разлилось повсюду, жадно поглощая и живую плоть, и мертвый металл. Крики затихли быстро, поглощенные в огненном буйстве.

Но огонь затих быстро, сменившись раскаленным туманом, что затопил собой все разрушения на посадочной площадке. Развороченные механизмы паротяга исчезли в белесом тумане, подсвеченным краснотой расплавленного металла.

— Ну вот и все! — Шмиттельварденгроу вздохнул в притворном расстройстве. Смахнул несуществующую слезу, улыбнулся и бодрым шагом двинулся вниз, в сторону главного входа.

И в этот же момент наткнулся на разъяренный дварфский патруль. Бородатые лица разукрасились румянцем праведной ненависти, потные кулаки были сжаты на древках массивных топоров. И именно это спасло цверга от неминуемой гибели. Один из гномов взмахнул своим оружием, чиркнул по каменному потолку, выбив ослепительные искры, и на мгновение задержался, давая цвергу уйти от неминуемой смерти. Лезвие просвистело в опасной близости и со звонким лязгом раскололо валун, попавшийся под ноги.

Шмиттельварденгроу не удержался и завалился на спину. Прошептал пару своих коронных проклятий и отполз в сторону.

— Сдохни, отродье! — взревел промахнувшийся дварф и ринулся вперед.

Но он не успел. Длинная огрская рука метнулась волосатой змеей вперед, перехватила топор под самым лезвием, вывернула из стальной гномьей хватки и в мгновение ока вернула его обратно, заехав кованым оголовком по широкому дварфскому лбу. Кровь залила краснокожее лицо, и карлик медленно осел на пол, сведя пустые глаза к переносице.

Второму бы с воплем броситься прочь, предупредить своих о неслыханном злодеянии, да гордость не позволила. Дварф наклонился, выставив вперед мощную голову на манер атакующего быка, словно хотел повалить огромного Фозза. Но маневр выдался неудачным, а причиной тому были куда как более крупные габариты огра, низкий потолок, заставлявший его находиться на полусогнутых, отчего центр тяжести тела находился не слишком высоко над землей. Дварф врезался плечом в волосатую тушу и замер, так и не сдвинув огра ни на дюйм. Тот лишь покачнулся.

Покачнулся, оттеснил гнома, вдавил массивной ладонью в пол, заставив того опуститься на колени и одним молодецким замахом отрубил ему голову. Обезглавленное тело покатилось по земле, щедро орошая камни кровавым дождем.

10.

Больше медлить было нельзя. Гулкие своды шахт Четвертого забоя заполнились встревоженными и обеспокоенными голосами. И среди них было прискорбно много слов на грубоватом дварфском наречии — уж слишком долго поверженный паротяг не появлялся на поверхности.

Шмиттельварденгроу, Джалад и Фозз вслед за Сломанным Клыком быстро перебежали измененную до неузнаваемости станцию паротяга. Все многочисленные погрузочные устройства превратились в отекшие огрызки, торчавшие из сглаженного пола. Оплавленный остов паротяга торчал из затвердевшего расплава, как скелет какого-то доисторического чудовища, вросшего в камень. От дварфов не осталось ни следа.

Четверка быстро нашла незаметный ход, один из многих пронизывающих землю, как ходы насекомых муравейник. И, если бы не орк, даже такой искушенный в подземных странствиях цверг, как Шмиттельварденгроу никогда не отыскал бы путь среди этого лабиринта.

Цверг пропустил тот момент, когда над ним перестало довлеть железо, переполнявшее окружающие земли. Это было подобно глотку свежего воздуха после каменного мешка в тюрьме Горгонадца, или, если использовать цвергские сравнения, блеск граней жила драгоценных камней в свете факелов после удручающего однообразия пустой породы. И оттого особенно сильно сдавило шею кольцо, сковавшее даже не на материальном, а на духовном уровне сущность цверга. Больше его он не собирался терпеть.

По знаку Шмиттельварденгроу вся четверка остановилось. Да и отдохнуть не помешало бы. Тяжело дыша, цверг просипел, с усилием прогоняя воздух сквозь широкие ноздри:

— Надо отдохнуть! Фозз, можешь снять? — Он поддел пальцем железную ленту ошейника.

— Подобно титану, он разорвет цепь, сковавшую мой разум… — согласился попробовать огр.

Сцепил могучие руки на ленте ошейника, запустил толстые пальцы под металл, отчего гном почувствовал, что кольцо угрожающе плотно охватывает шею, мешая сделать полноценный вздох. Фозз оскалился, напряг руки.

Вздулись под плотным мехом бугры мускулов. Тело цверга отозвалось кроваво-красными пятнами перед глазами и разноцветными кругами. Казалось, еще немного и гном больше не будет нуждаться ни в воздухе, ни в магии. Ни в чем, кроме погребального пламени кремационной домны.

И железо не выдержало. Обиженно проскрипело и лопнуло острыми осколками. Шмиттельварденгроу чуть не задохнулся от захлестнувшего его черную душу блаженства единения с темной магией Бездны.

— А мне? — скромно попросил Джалад.

Процедура повторилась и с джаффцем. Маг вскрикнул от удовольствия. Потер освобожденную шею, глупо улыбаясь.

— Дальше, — проскрипел цверг и снова отчаянно заработал отяжелевшими ногами, продвигаясь к выходу. Несмотря на усталость последние ярды казались невероятно легкими, словно он скинул огромную ношу, тяготившую его все это время.

На поверхность они выбрались через несколько часов обессиливающей беготни по подземелью. Снаружи царила холодная северная ночь, мигом обхватившая одетые в одни лишь лохмотья изможденные тела. Над головой чудовищным, многоцветным полотнищем горело северное сияние. Оно отбрасывало призрачные отблески на утесы Ганалийского кратера, отделявшие его от всего мира.

Шмиттельварденгроу обессилено повалился на шлаковые отвалы, покрывавшие склоны горного хребта. Рядом тянулись ряды черных отверстий в скалах, сквозь которые сбрасывалась пустая порода. Видимо, и тот ход, через который они прошли когда-то служил своеобразным мусоропроводом, да по мере углубления шахт был приспособлен местными орками под свои нужды.

Клык опустился рядом, испуганно заглянув в глаза цвергу.

— А… Ты. — Шмиттельварденгроу устало махнул. — Фозз!

Огр опустил могучий кулак на голову орка. Хрустнули раздробленные позвонки. Кровь хлынула из проломленного черепа, заливая идиотскую физиономию.

Сломанный Клык повалился на бок и покатился вниз, по отвалам пустой породы.

— Холодно, — прошептал Джалад, обхватив себя руками за плечи. Сыну огненной Джаффы было особенно тяжело.

Один лишь Фозз чувствовал себя превосходно, впервые за много лет выпрямившись во весь свой немалый рост. Уперся в бока, подставив широкую волосатую грудь свежему ветру с равнин Горго.

— Да уж, теплая одежда нам не помешает, — согласился с магом Шмиттельварденгроу, окончательно продрогнув на ледяном ветру.

Внизу, у самого подножия гор путеводными огоньками во тьме горело несколько костров, а от тайного хода к ним вела нахоженная тропа с явными признаками активного использования. Вокруг валялся разнообразный мусор и пищевые остатки, глиняные черепки и каменные осколки. И даже пару ржавых ножей. А чуть дальше — опустевший жбан шахтерки.

— Орки? — Джалад посмотрел на цверга.

— Они самые. Кто, как не они.

— Зеленокожие варвары, обитатели стылых земель, враги прогресса и цивилизации, — подтвердил книжной цитатой мысли мага Фозз. — Сколько бед они принесли благословенной Эратии…

— А ты как будто не вредил «благословенной Эратии»? — с ехидцей переспросил Шмиттельварденгроу.

— Непонимание — вечный бич истинного поэта! — наставительно произнес огр. Для увесистости своего довода воздел в воздух толстый палец, увенчанный грязным обломанным когтем.

— Сейчас нам встретятся еще несколько непонимающих! — Шмиттельварденгроу зашагал вниз по тропе. Вслед за ним последовали и Джалад с Фоззом.

По мере приближения стоянки, стали слышны орочьи голоса, грубый смех и рычание, иногда подавали голос верховые животные орков — шаграты. Шмиттельварденгроу припал к вставшей на попа каменной плите и осторожно выглянул, когда до костров осталось несколько ярдов. Рядом с раздражающим шумом скатился Джалад. Фозз, как заправский следопыт, бесшумно спустился и присел на корточки рядом.

— Семь, нет восемь клыкастых, — Шмиттельварденгроу нахмурился. Потом зажмурил глаза и начал шептать что-то под нос. Джалад с любопытством прислушался: какое-то заклинание на цвергском наречии.

Пробежала поземка, и подобно кругам на воде разошелся воздух. Джаладу показалось, что где-то в небе с неслышным, но ощутимым на физическом уровне звуком лопнула струна. Цверг обессилено обмяк.

— Раздери меня демоны! Все еще никак. Пробуй ты, Джалад. Надо идбавиться от орков, желательно по-тихому.

Маг согласно кивнул, и сменил гнома на его посту. Впился цепким взглядом в ближайший костер и забормотал:

— Огонь всесильный! Огонь покорный! Огонь верный! Исполнь мою волю — напитайся силой, покажи свою ярость!..

Пламя на мгновение пригасло, подернулось пеплом, чтобы в следующее мгновение взвиться до самых небес. Орки сначала недоуменно застыли соляными столбами, чтобы через мгновение с воплями броситься врассыпную. Огонь взвился огромной змеей, хлестнул в сторону убегающих дикарей, но те оказались слишком шустрыми, и огненное чудлвище лишь разочарованно прошипело, роняя снопы искры, мигнуло несколько раз и развеялось на ветру.

Джалада уверенно потянуло в сторону, но Шмиттельварденгроу успел его подхватить и снова поставить на ноги.

— Молодца, парень! — похвалил скрипя черным сердцем цверг южанина. — Пора уходить, пока они не вернулись проверить, кто их так лихо сдул с насиженного места. Ха, они сиганули и даже забыли про своих животных!

Шаграты слепо тыкались друг в друга, кричали неприятными скрипящими голосами, но убежать не могли, будучи крепко стреноженными. Лишь Фозз, несмотря на звероватый облик, сумел их успокоить. Что-то пошептал в мохнатые уши, и шаграты мигом стихли и принялись ластиться к великану.

Орки зарычали в темноте, неуверенно возвращаясь на свою стоянку.

— Нет времени на ласки! Джалад, ты можешь ехать верхом? — Шмиттельварденгроу с сомнением оглядел побледневшего и обессиленного джаффца.

— Легко, а ты?

Цверг насупился. Показательно взлетел в седло, чтобы чуть не сверзиться с обратной стороны, каким-то чудом удержался и с вызовом посмотрел на южанина.

— Клянусь всеми порождениями Бездны, я катался и не на таких тварях, или не быть мне цвергом по имени Шмиттельварденгроу! Ты и представить себе не можешь каких!..

Джалад лишь хмыкнул и с пластикой прирожденного наездника оказался в седле. Происхождение давало о себе знать. В Джаффе лошадь почитались выше жизни. Где-то на уровне воинской чести.

Огр неуверенно помялся, но отвязал остальных шагратов и громкими криками и рыком заставил тех убежать.

— Ты чего? — удивился непривычной жалости Шмиттельварденгроу.

— Тяжесть тела моего так велика, чтобы ее могла нести любая иная тварь земная иль воздушная, иль морская…

— Ладно я понял. Не отстанешь?

Фозз мотнул головой, мол, справлюсь.

— И это, — Цверг намотал уздечку на руку. — Кончай непонятно говорить.

— Искусство красиво говорить сиречь красноречие есть умение, дарованное свыше, чтобы от него отказываться.

— Ты не исправим. — И впервые за все это время цверг улыбнулся открыто и по-доброму, без всякой задней мысли или злобной задумки. — Тогда вперед. Ходу!

Шаграты послушно рванулись с места. Могучие когтистые ноги уверенно вцепились в мерзлую землю, густая шерсть раздулась бурыми космами и ледяной ветер облизал шершавым лица и губы, отчего те мигом потеряли чувствительность.

Впереди расстилалась сумрачная равнина Горго. Что ждало цверга, человека и огра впереди никто не знал, но разве это являлось поводом, чтобы отказываться от будущего? Всяко оно будет лучше, чем то, что они оставили позади.

ЧАСТЬ 4. БИТВА ПРИ ЧЕРНЫХ ХОЛМАХ

1.

— Что разлеглись, мокрицы гражданские?! — острый и твердый носок сапога пребольно ткнул под ребра Джеремии. — Подъем, глазастенький ты мой!

Почему-то его невзлюбил Джубел — командир одного из полков «добровольческого» ополчения Грануйского графства, в которое затесался Глазастик, оставалось загадкой. Но сам-то Джеремия не слишком-то и стремился ее разгадывать. Сейчас его голову занимало нечто совершенно противоположное: как побыстрее слинять от этого дурно вооруженного сброда, гордо именуемого Первым Грануйским добровольческим полком.

И поначалу идея записаться в ополчение показалась Глазастику вполне адекватной: кто будет искать гоблина-преступника в армии. Правильно, точно такой же идиот, как и сам гоблин-преступник-солдат.

Началось все достаточно просто. В соседнем Ведьминому Яру городке Дубовый Шлем в таверне нажирался армейский вербовщик в гербовой тунике Грануи. Джеремия вежливо подсел к нему, завел разговор и высказал горячее желание послужить Королевству и графству. Вербовщик мигом протрезвел, словно и не выпил до этого два, а то и три (если судить по черепкам на полу) здоровенных кувшина с вином. Скоренько подсунул бумагу с гербовой королевской печатью, где вежливый гоблин вписал свое имя (ненастоящее, само собой разумеется) и место рождения (также весьма далекое от истинного). И с этих пор Джон из Варда стал ополченцем грануйского народного полка под командованием благородного графа Конрада в составе Первой Объединенной королевской армии.

На коротком брифинге, который провел капрал-вербовщик ему и еще нескольким неудачникам, Джеремия узнал, что кроме ополченских подразделений в состав войска входят рыцарские хоругви, а также капеллы паладинов количеством около пятисот штук — элита элит. Все это было бы очень интересным, если бы не один момент: «Джон из Варда» лишь ждал шанса сделать ноги из этой сборной Эратии по войне.

Но вот только шанс все никак не желал показываться: день проходил за днем, миля за милей, войско успело пересечь Маран, и выйти на холодные, опустошенные просторы Восточной Эратии. Вскоре на горизонте показались стены Валдара. В крепости они остановились лишь на один день. Набрав провизии и «добровольцев» королевская армия двинулась дальше в бескрайнюю восточную степь. И чем дальше они отходили от Валдара, тем хуже и горше становилось настроение Джеремии. Немало этому способствовал и его гоблин-командир Джубел — отрыжка славной зеленокожей и длинноухой расы.

Джубел еще раз пнул его ногой, ехидно улыбаясь.

— Мне долго ждать?

— Встаю, уже встаю! — Джеремия неохотно поднялся, оправил кургузый мундир грязно-зеленого цвета с нашитой на груди металлической пластиной и с глухой ненавистью уставился на командира.

Сержант Кранг, старослужащий и, так сказать, ветеран ополчения, сидевший рядом, испуганно вскочил следом, не дожидаясь начальственного гнева в свой адрес. Джубел лишь скользнул по нему презрительным взглядом и все свое внимание уделил Джеремие.

— Ты хочешь мне что-то сказать, лупоглазый? — Джубел заложил руки за спину и выжидающе уставился на своего соплеменника.

Джеремия было открыл рот, чтобы высказать все наболевшее, но заметил, как Кранг сделал страшные глаза и отчаянно замахал из стороны в сторону головой, и все-таки промолчал. Рядовой облегченно выдохнул.

— Никак нет, мастер! — на одном выдохе выпалил Глазастик, отчаянно сверля глазами облачко на насыщенно голубом небе.

Джубел внимательно уставился в неподвижные зрачки гоблина, пожевал тонкими губами, но всего лишь кивнул. Оглядел остальных бойцов своего отряда, разлегшихся вповалку на травянистом холмике.

— Сегодня снимаемся с лагеря.

— Так точно, мастер! — в две глотки гаркнули Джеремия и Кранг.

Лагерь просыпался. Зашевелились многочисленные ополченцы, в своих коричневых плащах и темно-зеленых мундирах похожие на диковинных насекомых, облепивших окрестности Черных Холмов. Чуть поодаль от них, в самом поселке развевались королевские и орденские стяги. Меж высоких шатров сновали люди. А вокруг раскинулось безбрежное поле палаток, обыкновенных навесов и наскоро выкопанных землянок. Особняков стояли возы обоза, строго охраняемые баронскими ратями. Те хоть смотрелись не столь впечатляюще, как паладины, но все же куда уж боеспособнее голозадого ополчения. Вся эта армейская суета была совсем не по нутру Джеремие.

Гоблин был не особо силен в воинском деле, и весь лагерь напоминал кое-что из обычной жизни: разбитой яйцо на сковородке. Посередине желток, чуть подернувшийся блестящей пленкой, переливающейся на солнце, — это королевская ставка со всеми прихлебателями и советниками. Цвет нации, так сказать. А вокруг безбрежное море уже основательно подгоревшего белка: черная корка голодранцев и бедных селян, силком согнанных в ополчение, и здоровенная плямба обоза. И степь, сухая, выжженная беспощадным солнцем до бледной желтизны — здоровенная сковородка.

Как только перед внутренним взором возникло подобное сравнение, Глазастика сразу же передернуло: на сковородке ощущалось как-то совсем неуютно. Была бы компания еще хорошая, да и с той не повезло: малограмотные селяне и тупой солдафон, только и умеющий, как сверкать командирским глазом и внушительно стоять на посту, держась за небольшое копьецо и внимательно следить за дальним горизонтом.

На дальнем конце лагере зародилось неясное волнение. Джеремия вытянул шею, стараясь разглядеть происходящее. Бессмысленное на первый взгляд метание ополченцев по лагерю показалось ему недобрым знаком. Ой, каким недобрым!

— Что такое? — Джубел развернулся на каблуках. Хорошие у него были сапоги, совсем не стоптанные — видать, одевал он их только по особым случаям. А хороший гоблин — это гоблин без обуви. Глазастик скривился.

К полковнику-гоблину подбежал посланник — мальчишка лет двенадцати-четырнадцати, вытянулся во фрунт и залпом выпалил:

— Степняки, господин полковник! Они выступают!

— Наконец-то! — удолетворенно протянул гоблин. Громко втянул воздух большим пористым носом и резко рявкнул: — Подъем, оглоеды! Выступаем — оружие получите согласно росписям! Сержанты, стройте этих лентяев! Чтобы через две минуты передо мной был боеспособный полк, иначе…

Что скрывалось за этим «иначе, можно было уже не раскрывать: каждый удумал себе по мере собственной испорченности.

Кранг выпрямился, выпятив тощую грудь, и рявкнул:

— Взвод, стррройсь! Рррнясь! Ну что, оглоеды, скоро будет пляска!

2.

Главное — это оружие. Джеремия относился к этому утверждению с предельной ясностью, нутром понимания, что иначе жизнь его в намечающейся битве не будет стоить и гроша. Поэтому, как только их собрали в некое подобие строя, Глазастик чуть ли не вприпрыжку понесся в сторону обоза, где уже разворачивались большие и тяжелые возы, ведомые флегматичными тарквиниями. Раскрылись полотняные пологи и прямо на землю принялись скидывать связки старого оружия и доспехов.

Глазастик подхватил длинный кинжал и короткое копьецо, ухватил посеченную ржой кольчугу мелкой вязки и чуть ли не с торжествующим криком понесся прочь сквозь толпу ополченцев. С этим, ежели что, можно было с легкостью и дезертировать, если особо припечет. Копье бросит, а кинжал пригодится. Да и кольчуга не сильно стесняла движения, и, кроме того, неплохо прикрывала ценную шкурку. Уж кто-то, а он не горел особенным желанием положить свою буйную головушку за короля и прочие мифические идеалы. Главное, уцелеть в первые мгновения, а потом стоит воспользоваться легендарной ловкостью гоблинского племени и слинять в наступившей неразберихе.

Увлеченный своими мыслями, он и не заметил, что, проталкиваясь сквозь толпу, чуть не врезался в мрачного, как глубины Бездны, Джубела. Полковник, сложив жилистые руки на впалой груди, с нескрываемым презрением взирал на Джеремию. Длинный тонкий рот постоянно искривился в отвратительной ухмылке.

— Че, зеленомордый, намылился в легкую пехоту? Побегать хочешь, ножками поработать? — процедил полковник.

Джеремия от неожиданности обмер и лишь разродился протяжным «э-э».

— Че за «э-э»? А ну ррнясь перед своим командиром! — Джеремия тут же вытянулся в полный рост, словно марионетки, которую вздернул на нитях безжалостный кукловод, Гоблин замер, преданно сверля взглядом медную пуговицу на самопальном Джубеловском мундире. — Таких бегунков у нас хватает, а вот в копейщиках — недобор. Некоторые, отринув патриотические чувства, отказывается идти на передовую, чтобы кровью, так сказать… А ты у нас парень не промах. Сержант, марш сюда!

Кранг, гремя сочленениями старого колонтаря, подскочил к полковнику, грохнул латной перчаткой по ржавому остроконечному шлему.

— Господин полковник…

— Выдай этому бойцу и остальным охломонам из своего взвода по длинному копью или алебарде — выступаете в первой линии. Приказ ясен?

Сержант молодецки звякнул доспехом, повторно и предельно радостно отдавая честь, только, как заметил Джеремия, лицо его смерно побледнело, а рука, застывшая у кованого козырька шлема, мелко дрожала.

— Так точно, господин полковник!

Молодецкий окрик разнесся далеко вокруг, аж звякнул старый колонтарь.

Джеремия от военного дела был весьма далек, поэтому сразу же, как только Джубел скрылся из поля зрения, подскочил к Крангу, дернул за край колонтаря, шепнул:

— Что теперь?

— Что-что… — зло буркнул сержант. — Конец нам. Первая линия — принимает первый удар врага. Сам должон понимать, что в этом ничего хорошего нет. Слышь, гобла, ты шибко везучий?

— Ну, по разному.

— Тогда молись своим богам, чтобы мы пережили этот день.

На горизонте, там, где по данным конных разъездов находился лагерь степняков, вставала серая пыльная стена; мелко дрожала земля — Джеремия остро чувствовал это своими большими плоскими ступнями.

Кранг всунул ему в руки длинное копье, тут же возомнившее себя самостоятельным существом — длинное древко повело в сторону, и только ценой огромных нечеловеческих усилий удалось удержать его в вертикальном положении. На недостижимой высоте сверкал на солнце трехгранный наконечник.

«Здоровенный дрын, и ничего более», — мелькнуло в голове.

— Что застыл, гобла?! — Кранг пнул Джеремию под зад. — В строй, сволота, быстро! — И тут же без перехода: — Рррняйсь, рванина! Равнение, оглоеды! Рррнение, я сказал!!! Или вы думаете, что будете жить вечно, бесхвостые обезьяны?! В строй, вашу мать, за графа, за короля, за Свет!!!

Глазастик чуть ли не кубарем влетел в гудящую толпу злых и рассерженных ополченцев. Толкаясь и спотыкаясь, горе-солдаты создавали некое отдаленное подобие строя. Дубасили друг друга тяжелыми копьями и алебардами, ругаясь и матерясь, но сбивались в плотную кучу, пропахшую страхом, немытым телом и горелой кашей. Кто-то тащил с собой здоровенный чугунный котел, отдувался и пыхтел, но тянул. Кранг подскочил к ополченцу и врезал крепкого подзатыльника.

— Куда тянешь, мать твою? Брось! — С тихим «а пожрать!» ополченец оставил в покое котелок, ко дну которого прилипли скудные остатки каши.

По лбу Джеремии градом катился пот, под отяжелевшей кольчугой одежда промокла насквозь и хлюпала, прилипая к влажному телу. Кто-то отдавил Глазастику ногу, и теперь он хромал, морщась от пульсирующей боли при каждом шаге, словно земля была усыпана гвоздями.

— Рррняйсь, стадо баранов! Теснее, мать вашу! Копья держать ровно. И алебарды, умник! — Звук удара органично вплелся в многоголосые стоны этого огромного, но беспомощного животного под названием «народное ополчение».

Копье гуляло в руках, как продажная девка, недовольная размером оплаты. Того и гляди, вырвется. Мощно врезали под коленку тяжелым сапогом — гоблин завыл от боли, но копье удержал, и все-таки втиснулся в середину неровного строя. Вперед в развалочку вышел Джубел, хмуро посматривая на ополченцев, вооруженных и одетых как попало. Судя по некоторым физиономиям, неожиданная служба для некоторых была избавлением от гораздо худшей участи — плахи и секиры палача.

— Бойцы! — Пуговицы на мундире Джубела сияли патриотическим блеском. Начищенные щитки, закрывающие узкие плечи, слепили глаза. — Сограждане! Сегодня наш долг…

— Ух, сволота зеленомордая, гладко стелит! — процедил сквозь зубы соседний Джеремие ополченец, здоровенный тип со шрамом, наискосок пересекавшим красную ряху. Из-за него казалось, что Гернор, как вроде бы звали детину, постоянно издевательски скалится. Он громко засопел сквозь сломанный и неправильно сросшийся нос: — Ты как, гобла? Жить хочешь? Ага, я тоже, сученок…

— …Враг на подходе, и от нас требуются решительные действия. Спасем же наши родные земли от нашествия диких варваров! За графа, за короля, за Эратию! За великий и всеблагой Свет!

Перед строем двинулись клирики со священными бронзовыми лампами и чадящими чем-то горьким и сладковатым кадилами, монотонно читающие литании из больших, покрытых сусальным золотом книг. Когда они закончили, Вразнобой грохнули тысячи ног, и людская лавина, похожая на волну мусора покатилась по выжженной степи навстречу пыльному пологу, встававшему чуть ли не до небес.

3.

Отдаленный рокот напоминал голос прибоя, да только откуда в степи море? Нет, то был прибой иного рода… Пропыленный вал тысяч лошадей и людей, грязной пеной над которыми вставали многочисленные грубые знамена: черепа и шкуры зверей, темные флажки и вымпелы, гремящие костяные бубны. А перед ним рвалось грозное улюлюканье, пока еще тихое, но с каждой минутой становившиеся все громче и громче.

— Держать строй! — перекрикивались сержанты. Иногда подскакивали к чересчур быстроногим или медлительным и пускали в ход пудовые кулаки и древки копий для вразумления и воспитания. — Держать строй!

Страшно. Немилосердно сдавил мочевой пузырь. Руки — мокрые от пота, и древко скользило, так что толком и не ухватиться. Пальцы гудели от напряжения и хотелось пить. Джеремия посмотрел наверх, на далекое и жаркое не по сезону солнце, что жгло лицо и руки. Кольчуга оковами легла на плечи, мешая дышать и расправить спину. Сейчас решение нацепить на себя доспехи уже не казалось таким удачным.

— Нас пустят первыми, — шептали в строю, — а потом дружинников.

— А паладины? Светляки на что?

— Енто ж елита! Погонят степняков, когда те побегут от нас.

— Побегут, конечно ж! — хихикнули к ответ. — Гляди чтоб нас во время ентого бега не потоптали.

— Ну дык, лошадь — это ж как медведь, а копьишко, шо рогатина. Слышь, мужики, что никто из вас не ходил на косолапого?

— Ходили! — Тяжкий вздох.

— Сам ты косолапый! Сравнил, понимаешь!..

— Держать строй, оглоеды!

И все время вперед.

— Не отставать, бараны!

Джеремию уже изрядно шатало от усталости, руки уже не просто ныли, они казались двумя свинцовыми чушками, по какой-то дикому случаю приделанными к телу. Гоблин не чувствовал ни пальцев, ни ладоней, только пылавшие огнем предплечья. Перекинув на плечо копье, он пошевелил онемевшими пальцами, стараясь разогнать застоявшуюся кровь, больше похожую теперь на расплавленное олово. Мигом в ладони вонзились тысячи иголочек.

Перед глазами плыло. Желтая высохшая трава под ногами, пылающий нестерпимым сиянием небосвод над головой да стена пыли впереди. Черные фигурки всадников напоминали неровный раскачивающийся частокол. Солнце отбрасывало блики на наконечники дротиков и мечей. Доносился многоголосый визгливый вой. Рокот превратился в топот лошадиных копыт, будто чудовищный оркестр, состоящий из одних барабанов.

Под ногами вырос небольшой холмик, и Джеремия, оглянувшись, сумел увидеть королевское войско, пятнистой кляксой растекшееся по степи справа и слева. Позади сверкала королевская ставка, окруженная плотным стальным кольцом паладинов.

— Елита выжидает. — Кто-то нервно хохотнул.

— Гляди, дружинники по бокам. — Шепнули позади.

И действительно клякса с флангов замыкалась двумя темными косами, далеко вытягивающимися вперед. Своеобразные клещи, призванные окружить и сдавить вражескую армию. На ветру полоскались тяжелые знамена графов и герцогов, изукрашенные и причудливые. Джеремия сглотнул: а ведь главный натиск окруженных степняков придется по центру, прямо сюда, где он так бодро вышагивает.

Стало невыносимо страшно, и только чудом Джеремию удалось сдержать подступившую к горлу панику. Но он тут же почувствовал, как что-то теплое течет по ногам. К страху прибавился и стыд. Но, с другой стороны, шагать с опорожненным мочевым пузырем было куда уж легче.

— Стояяять!!! — разнеслось гулкое по строю.

Покачнувшись, словно наткнувшись на упругую преграду, армия встала. Сухой жаркий ветер лизнул шершавым языком лицо, на время осушив кожу. Джеремия слизал соленую корку на губах.

— Оружие на изготовку!!! Выполнять!!!

— Это как? — Глазастик обернулся к Гернору.

— Гляди, — хмыкнул ополченец.

Он сделал шаг вперед и с силой вонзил тупой конец древка в твердый грунт. С первого раза не получилось: стальное навершие лишь царапнуло по плотной корке высушенной земли. Только во второй раз, навершие с сухим хрустом вонзилось в почву.

— Ногой подпирай, шоб не выскочил!

Джеремия послушался. Копье вошло в землю лишь с четвертой попытки, да и то неглубоко. Подперев его ногой, гоблин стал ждать.

Степняки приближались. Теперь можно было разглядеть сквозь пыльную пелену отдельные детали: всадников на невысоких мохнатых лошадках, лохматые шапки и грязно-серые кожухи на голое тело, злые лица. Глазастик не мог разглядеть детали, но что лица именно злые, он не сомневался: от таких типов ожидать добрых открытых улыбок не приходилось.

— Стояяять!!! — пронеслось над строем. — Чтобы не случилось — держать строй!

Грохот стоял такой, что уже ничего не было слышно, кроме себя самого. Словно весь мир только и состоял, что из топота тысяч копыт по раскаленной земле. Резким рефреном в него вплеталось улюлюканье и вой, что издавали степняки. Видимо, для страху. Честно признаваясь самому себе, Джеремия вынужден был признать эффективность данной тактики: если бы его не подпирали сзади, то он уже улепетывал отсюда во все лопатки.

Теперь он видел степняков во всех деталях. Не мешала ни пыль, ни солнце: хрипящие кони, безжалостные лица, сморщенные, будто печеное яблоко, загорелые до черноты, сверкающие сабли и короткие костяные луки, уже растягиваемые в смертоносной улыбке. Гремящая костяными бубенцами сбруя.

Взвизгнула стрела, и кто-то, захрипев, упал на землю.

— Сомкнуть строй, болваны! — гаркнули слева. — Не высовываться.

Опять пронзительный свист. Еще и еще. Длинная стрела с белым оперением, скользнула по землю, выбив фонтанчик пыли и подкатилась к ногам гоблина. Как завороженный, он уставился на нее, и лишь после страшного хрипа сбоку, в котором смешался страх и ярость, поднял голову.

Прямо на него летела оскаленная лошадиная морда, роняя клочья желтой пены.

4.

Удар. Словно в гонг грохнули, аж в ушах зазвенело. Заныло, завибрировало в руках копье. Древко выгнулось дугой — Джеремия отлично чувствовал чудовищное напряжение, возникшее в дереве — и упруго выпрямилось, ударив плетью по ладоням. Оружие выдержало.

Но зато лошадь споткнулась, зарылась с жутким, почти человеческим криком головой в землю. Степняк швырнул в сторону саблю, схватившись рукой за окровавленную грудь, едва укрытую разодранным кожухом. Завалился набок с простого потертого седла и замолк, уткнувшись лицом в пыль. И тут же снова возник гарцующий конь, и воин с глазами-щелочками, размахивающий саблей и вопящий во все горло. Странно, но в его глазах Джеремия увидел все тот же страх. Да, степняк выглядел необычно, но в нем не было ни нечеловеческой злобы, ни одержимости порождений Бездны. У него не было даже самых завалящих клыков и когтей! Даже наоборот: пока степняк раззявил пасть в отчаянном вопле, Глазастик заметил, что у того изрядно не хватает зубов.

И упустил момент, когда степняк замахнулся для удара, готового развалить гоблина надвое. На помощь подоспел Гернор. Наконечник алебарды скользнул в подмышку врага и с хряском вошел в плоть. В лицо брызнули горячие алые капли — степняк выпучил глаза, булькая кровью, хлынувшей из горла. И медленно сполз с обезумевшего коня. Мохноногая лошадка, потоптавшись неуверенно на месте, с хриплым ржанием устремилась прочь.

Снова и снова степняки, как тараканы, лезли вперед. Скалили гнилые зубы, бешено вращали глазами и пытались врубиться в ощетинившийся копьями и алебардами строй ополченцев. В каком-то рванье, сырых невыделанных шкурах, грязные и чумазые. Ничем они не были лучше королевских ополченцев.

— Не зевай! — Гернор, гремя сочленениями кольчуги, воткнул лезвие алебарды не в меру ретивого степняка, что чуть не развалил Джеремию пополам, и тут же схлопотал саблей по спине. Сморщился, прошипел что-то сквозь зубы и развернулся, орудуя алебардой, как косой, благо длинное и широкое острие позволяло подобные выходки.

Стоны и хрипы умирающих, крики и вой еще живых, конское ржание и топот копыт, проклятия и ругательства слились в чудовищную какофонию, увертюру смерти и убийства. Глазастик уже ничего соображал, только тупо тыкал перед собой копьем, стараясь хоть краем лезвия достать хоть кого-нибудь в накатывающих волнах врагов. В глазах рябило и плясало, руки ныли от боли и усталости, его самого качало, как тростник на ветру, но каким-то чудом он стоял.

Древко выгнулось, заскрипело и заныло, и со звонким щелчком лопнуло. Хлестнуло щепой. Один кусок копья остался в степняке, второй — в руках. С отчаянным визгом Джеремия швырнул обломок в толпу и бросился наутек, вернее, попытался это сделать. Под ноги упал ополченец — молодой еще парень с рассеченным лицом: изо рта хлещет кровь, безумно сверкает единственный уцелевший глаз.

Гоблин повалился на него, перемазался красным. Кровь была повсюду: на руках, на лице, кольчуга покрылась отвратительным алым лаком, земля разъезжалась под ногами, мокрая и скользкая.

— Ы-ы! — Джеремия на четвереньках попытался подняться. Пошатываясь, сделал еще один шаг.

Тяжелое древко влетело прямо в зубы. Во рту мигом стало солоно. Отплевываясь и пуская кровавые пузыри, гоблин пополз, загребая грязь тонкими пальцами.

— Подъем, сволота! — Кто-то ухватил его за шкирку, подкинул как кутенка и всунул в руки копье. Джубел ухмылялся, на окровавленном лице сверкали безумной яростью глаза: — В бой, отродье! В бой… хррр!

Короткий дротик снес полковника. Джубел, ухватившись за торчавшее в груди древко, повалился набок, сучя ногами и харкая кровью. На его мундире вокруг торчащего древка мигом набрякло темное пятно.

Джеремия отшатнулся и снова упал в кровавую грязь. Гремящая костяшками на сбруе, широкая конская грудь нависла над ним.

— А-а-а!

— Поможите!

— Держать стро… ух!

Острое копыто кувалдой вбилось в землю на расстоянии в несколько пальцев от головы гоблина, второе скользнуло по уху. Джеремия катался по земле, стараясь уберечься от топчущейся лошади, от ее смертоносных копыт. Страх поглотил его целиком, не оставив ровным счетом никакого лоска, накопленного за всю относительно цивилизованную жизнь. Остались лишь звериные чувства и повадки.

Рука сама нащупала кинжал на поясе, и с силой вогнала его в мохнатое брюхо. Лошадь взревела и встала на дыбы. Джеремия со звериным воем, нажал еще сильнее, и клинок вошел в мягкую плоть по самую рукоять. Гоблин дернул кинжал в сторону, распарывая плотную шкуру. Кровь соленой волной хлынула в рот, дымящиеся кишки вывалились наружу. Лошадь всхрапнула и замертво рухнула на землю, придавив собой всадника.

Его лицо перекосилось от ужаса, когда он увидел, как перемазанное кровью жуткое зеленокожее чудище с длинными обвисшими ушами ползет к нему, скаля острые зубы и сжимая в руках кинжал. На лезвии болтались прилипшие куски плоти.

Джеремия прыгнул и силой вогнал кинжал в горло. Степняк забулькал, дернулся пару раз и затих.

Наваждение схлынуло. Пошатываясь, Джеремия поднялся. Огляделся. Ни о каком подобии строя не могло идти даже речи, все смешалось в кучу: кони и люди, степняки и эратийцы. Лязг оружия, отчаянные крики. Смерть.

— Гобла! А я думал, что тебе конец! — Рядом возник ухмыляющийся Гернор. В руках он сжимал окровавленный по самую рукоять ростовой топор. — Живехенек? Ага, есть в тебе нужная жилка!

Глазастик глухо застонал, поднимаясь. Сил на то, чтобы говорить, у него не осталось.

— Ясно, — хмыкнул Гернор. — Держись меня — будем пробиваться.

Не было никакого желания перечить, и Глазастик послушался.

Яркий блик ослепил на мгновение. Проморгавшись, он увидел, как где-то справа что-то сверкает, настоящая волна сияния, неудержимый вал полированного металла. Неужели…

— Паладины! — взвревело сразу несколько глоток по соседству.

— Свет велик! Навались, братцы!

С глухим уханьем ополченцы подались вперед, сбились в кучу, в которой оказался и Джеремия с Гернором. Чуть погодя они заметили и Кранга, продолжавшего командовать своим взводом. Одной рукой он продолжал сжимать грануйское полковое знамя — красный разъяренный бык на коричневом поле. Говорили, что его придумал сам граф. Над толпой витало радостное воодушевление, даже и гоблин поддался на всеобщую веселую лихость. Паладины ведь — победа близка!

Рядом охнули.

— Во имя Света! Мужики, гляньте!

— Держать строй… Ох, что это такое?

— Да защитит нас Свет!

Сверкающая волна распалась на отдельные детали, похожая на шкуру огромной змеи. Тысячи чешуек, уложенных ровным узором. Джеремия присмотрелся и тоже обомлел.

«Елита», как сказали бы ополченцы. Настоящая степная «елита». Все, что было раньше — это так, оборванцы, сродни королевским ополченцам. А теперь… А теперь в бой шла реальная сила. Степная гвардия.

Ухоженные поджарые рысаки вместо нескладных мохнатых лошадок. Яркие попоны и мелкая вязь кольчуги на мощных крупах. На всадниках странный доспех, состоящий из сотен отполированных чешуек, — тело облегает, как вторая кожа. Покачивались в воздухе сотни ярких плюмажей на вершинах остроконечных шлемов с длинными и острыми наносниками, закрывающими чуть ли не пол-лица. Длинные и широкие листовидные наконечники копий наклонены вперед.

Острый стальной клин, как нож в расплавленное масло, вонзился в толпу ополченцев, сминая и разделяя ее на две части. Крики боли и ужаса вспороли воздух, чудовищный лязг сталкивающегося металла резанул слух.

— Где дружинники? Они должны были их остановить! — высокий, полный отчаянной надежды голос откуда-то сбоку. Кажется, это кричал молодой веснушчатый паренек с окровавленным лицом и в рассеченной кольчуге. Мелко дрожало копье в грязных руках.

— Нету уже дружинников, — пробормотал Кранг.

— Нету?! Как нету?! Где паладины?

Кто-то обернулся, вглядываясь назад, где раньше сверкали застывшими статуями из расплавленного металла ровные ряды гвардии Ордена Света, да металось на ветру тяжелое, шитое золотом и серебром королевское знамя. Там ничего не было. Паладины, развернувшись, уходили, перед ними маячил королевский ястреб, а позади — тянулся уцелевший обоз.

— Король бежал!

— А-а! Ратуйтесь, хлопцы!

— Дерржать строй!!! — Но как-то слишком неуверенно: скорее больше по привычке, чем по необходимости. — Ах, в Бездну все! Отступаем!!!

— Спасите!!!

Ополчение покачнулось, подалось сначала вперед, гремя оружием, и отхлынуло назад. Мигом войско превратилось в обезумевшую толпу.

Паника накрыла черным крылом всех, без исключения. Животный страх за свою жизнь, чувство локтя, сумасшествие спасающихся — все навалилось удушливой волной на Джеремию. Толпа врезала сапогом по печени, втоптала в землю, прошлась тяжелой подошвой по спине, размолотила в щепы древко, все еще стиснутое в руках, подхватила неистовым ураганом с землю и швырнула дальше.

А сзади с торжествующим улюлюканьем неслись степняки, рубили и кололи убегающих, арканы выхватывали из стада, в которое превратилось ополчение, людей и швыряли под копыта своих коней. Сзади неслись стрелы, разя в спины и задницы. Стальной клинок степной гвардии уверенно резал толпу на две части: одна — между молотом и наковальней вражеской армии, вторая… Второй дали шанс, но ненадолго. Как только расправились с первой половиной, степняки повернули и против остальных.

Это была бойня — ничего больше. Глазастик бежал изо всех сил, шныряя между топчущихся лошадей и падающих ополченцев. Чудом уворачиваясь от летящих стрел и стальных молний копий.

Еще чуть-чуть и еще. Дыхание рвало раскаленной кочергой грудь, ноги одеревенели, и гоблин уже совершенно не чувствовал, как он их переставляет. В глазах — багровый туман, и бьется в голове пойманной птицей душа.

Он не бежал, а просто медленно плелся, едва переставляя ноги. Огромные ступни заплетались, цеплялись одна за одну, руки повисли бесчувственными плетьми. Еще один бесконечный по счету шаг — ноги подогнулись, и Джеремия рухнул в пыль. Перевернулся на спину. Ему было просто все равно: он устал настолько, что уже просто было наплевать на поганых степняков. Скорей бы они пришли, да прекратили мучения.

Он перевернулся и вместо оскаленных степняцких рыл увидел звезды, огромные, сияющие и завораживающие. Просто звезды…

5.

Он лежал в траве и смотрел на небо. Звезд больше не было, а только лишь опрокинутое бледно-голубое дно огромной чашки. Даже небо в степи казалось пыльным — так и тянуло наслюнявить палец и провести по грязи. Авось, да проступит пронзительно-яркая полоса истинного цвета.

Осознание того, что он все еще жив, пришло к Джеремию лишь после этого дурацкого желания. Потом нахлынула радость. Дикое, необузданное счастье. Хотелось прыгать и плясать, орать во все горло и смеяться до колик в животе. Слава Свету, но сил на все это просто не осталось.

Глазастик лишь тихо застонал, перевернулся набок и попытался подняться, опираясь на руки…

Что-то тяжелое опустилось сверху и снова прижало его к земле. Тихий голос, что пах гнилыми зубами, старым луком и кровью раздался совсем рядом:

— Тихо, зеленка, не шевелись! А то спугнешь свою удачу.

Внутри все похолодело, желудок сжался и подпрыгнул куда-то к горлу. Джеремия медленно повернул голову.

Совсем рядом, спрятавшись за павшей лошадью, лежал Гернор и самодовольно лыбился.

— Тебе везет, — прошептал он. Из-за шрама и улыбки его физиономия перекосилась еще больше, став совсем уродливой. — Вот я и решил отхлебнуть из твоей чаши со счастьем. Теперь тихо — степняки за последний час прошли здесь дважды. Могет еще подтянуться. Подождем темноты — потом двинемся.

— Куда? — выдохнул Глазастик, косясь на ополченца.

— А дхар его знает! Могет на север, к Горгонаду. Думаю, возвращаться в Эратию смысла нет… Заткнись — кто-то идет!

Наверное, Гернор сам себе приказал замолчать, потому что за весь разговор гоблин сказал лишь одно слово. Да что там сказал — выдохнул на пределе сил.

Джеремия тихо перевернулся на живот и залег рядом с ополченцем.

Солнце пекло немилосердно и кольчуга немедленно нагрелась на солнце. Пот потек ручьем, разъедая ранки и ссадины, но Глазастик лежал, молчал и терпел.

Вскоре он услыхал тихий шорох — кто-то пробирался между валявшимися в траве телами ополченцев и степняков.

Первых было намного больше — пришельцы с востока гнались за ними долго, добивая паникующий сброд, в который превратилась королевская армия. Наверное, только чудо помогло спастись Джеремии. Оставалось лишь надеяться, что пока что оно оставалось с ним.

Сухой ветер гонял пыль над высушенной травой, шелестел пожелтевшими стеблями, да трепал одежду на трупах. Чего-чего, а мертвецов в округе хватало. Разрубленные, растоптанные тела, поломанное оружие, торчащие обломки копийных древок. Имелось несколько конных трупов, почерневших и раздувшихся. Над степью висела густая вонь, жужжали огромные зеленоватые мухи, назойливо лезли в уши и глаза.

Отяжелевшие от переедания стервятники тяжело переваливались с ноги на ногу, гоняли подвернувшихся ворон, карканьем выдававших свое явное неодобрение подобным поведением пернатых собратьев.

Одним словом, практически идиллическая картинка — трупы Глазастика смущали мало. Главное, что он остался жив, а остальное… Да пади оно все в Бездну!

Жара. Чем выше поднималось солнце, тем сильнее Глазастик ненавидел Великую Степь, а также проклятое ополчение, Джубела, барона, рыцарей, паладинов и, в довесок, самого короля. Еще он ненавидел степняков, но как-то меньше: не они притянули его на край света и не они бросили его в кровавую баню. Скорее гоблин воспринимал их, как неумолимую стихию, вроде морского прибоя, или отлива-прилива. Накатило — и отступило. Теперь Джеремия с предельной ясностью прочищенного крепкой затрещиной мозга понимал, что проку в этом великом походе на восток не было. Степняки морским валом сравняли королевские войска со степью и покатились дальше.

Джеремия представил, куда он мог бы податься. В восточной Эратии делать нечего: разруха, голод, нищета — особого капитала не заработаешь. До западной попробуй-ка добраться, да и бессмысленно. Путь к ней один: через врата Марана, да и то, вероятность столкнуться там с отступающей армией короля и степной ордой возрастает многократно. Значит, тоже отметается.

Перлам? Так вообще, демон знает где! Неприступные горы, невежественные овцеводы и грубые наемники.

Джаффские Эмираты? А что, вариант! Погода там всегда хорошая, море теплое, а жители богаты и доверчивы. А как же иначе?! Жизнь под крепкой рукой огненных магов, в безопасности и довольстве кого хочешь расслабит. Вот там да, там найдут применения таланты Джеремии по прозвищу Глазастик. Нет, отметается: чтобы добраться до Эмиратов пришлось бы еще переправиться через море. На западе, через узкую часть моря Седрэ постоянно курсировал паром — огромный плот, сложенный из вековых толстенных сосновых стволов, служивший в своем роде и небольшим городком, где процветала торговля. Городок так и прозывался — Плот. Да и ширина моря в том месте едва превышала двух десятков миль — в хорошую погоду можно было увидеть джаффский берег. А если бы следовать строго на юг прямо из Великой степи, то Джеремия неизбежно бы встретил широченную, за сотни и сотни миль водную гладь, кое-где разбавленную небольшими островками, где, судя по слухам, процветало пиратство и людоедские культы. Кто его знает — может, и гоблин придется там по вкусу… В смысле, в запеченном или хорошо прожаренном виде.

Показалась чья-то голова. Белобрысая, лохматая и совсем не степняцкая. Вскоре возникла и вторая, которую Глазастик опознал, как принадлежащую сержанту Крангу. Внутри набухла неожиданная радость — неужели он обрадовался какой-то человеческой морде?! Гоблин-таки не удержался. Приподнялся немного. Махнул рукой.

— Сюда!

— Чтоб тебя дхар! — рыкнул Гернор, но было уже слишком поздно: Кранг и белобрысый успели заметить гоблина.

Сержант махнул в ответ и вскоре был уже в их укрытии. Гернор посмотрел на него совсем не дружелюбно.

— Живой, гобла! Есть в тебе стерженек! — хмыкнул Кранг, похлопав по плечу Глазастика. Быстро кивнул Гернору, подозрительно оглядев того. — Надо выдвигаться домой. Авось обгоним степняков. Хоть они и лошадные, но все равно двигаются медленно: разъезды, обоз… Успеем в Маран, там и встретимся с нашими.

— Нашими? — процедил сквозь Гернор. — Где ты тут наших нашел, сержант?! Наши бросили нас на копья этих уродов. Наши…

— Ты поклялся служить королю и Свету! — набычился Кранг и потянулся к ножу, торчавшему у него за поясом.

Это движение не осталось незамеченным: Гернор подобрался, чуть отодвинулся от сержанта. Самодовольная ухмылка превратилась в звериный оскал. Между ними застыли Джеремия и белобрысый.

— К дхару твоего короля! К дхару твой Свет! Я на такое не подписывался!

— А на что ты подписывался, друг? — почти ласково произнес Кранг, пока что лишь оглаживая костяную рукоять. — Кто говорил, что будет легко.

Потом все произошло слишком быстро, но вовсе не то, что ожидал увидеть Джеремия. Белобрысый поднял голову и уставился куда-то за спину сержанту. Лицо его, длинное, почти лошадиное, вытянулось еще больше. Ярко проступили веснушки на бледной коже.

Гоблин даже не стал смотреть. Спустя мгновение он услышал громкое лошадиное ржание.

6.

— Илля-алланай! — истошно взвыл степняк, и волосяная петля аркана взлетела в воздух.

Джеремия с отчаянным воплем отпрыгнул, и веревка захлестнула горло белобрысого. Тот попытался ее сорвать, но в следующий момент всадник рванул аркан, затягивая петлю, и ополченец повалился на землю, хрипя. Что-то явственно хрустнуло — и малец обмяк. Лошадник дернул поводьями, рванул в сторону, и уже мертвец потянулся за ним по земле.

Кранг вскочил, метнул нож. Тот мелькнул серебристой рыбкой и впился в бедро степняка, прибивая его к лошади.

Воин вскрикнул, выпустил аркан, хватаясь за торчащую из его плоти рукоятку. Но не успел. Гернор повалил его вместе с лошадью, потянув за сбрую. Оседлал и в три удара превратил узкоглазое скуластое лицо в кровавое месиво.

Кранг мотнул головой Джеремие.

— Уходим.

Гернор уже не ждал их, рванул прочь, пригибаясь к земле. Слышались гортанные степные кличи и доносился топот копыт.

Дзинькнула тетива, и стрела скользнула по длинному торчащему уху гоблина. Он споткнулся и упал, обхватив голову руками. Перед ним в поднявшейся пыли гарцевали степняки верхом на своих мохнатых лошадках. То же самое было и позади.

Гернор остановился, поднял руки. Аркан захлестнул его и повалил на землю. Тут же двое степняков на полном ходу соскочили на землю и принялись его вязать. Кранг развернулся навстречу нагонявшим его лошадникам, вскинул руки — видимо, он что-то собирался кинуть, потому что вслед за этим движением в него впилось сразу две стрелы. Сержант замер, подняв руки, сплюнул кровью на землю, измазав красным бороду, и медленно завалился назад. Джеремия замер и принялся мысленно молиться Джулии, надеясь, что она еще следит за ним и не обиделась на него из-за разбитой статуэтки. Хотя надежды на это было мало.

Рядом опустилось лошадиное копыто, сминая стебли степного ковыля. Медленно, очень медленно Джеремия повернул голову — над ним возвышалась, заслоняя солнца могучая фигура, получеловек-полуконь. Солнечные лучи слепили и не давали разглядеть лица.

— Хирра макуйлла! — хрипло сказал степняк и коротко хохотнул. В его руке было кривая сабля, но не спешил пускать ее в ход.

Клинок с легким шелестом вошел в кожаные ножны. Степняк перегнулся через седло и ухватил гоблина за длинное ухо. Джеремия дико взвыл, и даже не от боли, а от обиды, острой, будто клинок паладина. Ухо горело огнем, а ноги уже болтались в воздухе. Степняк, держа гоблина за ухо, поднес его к лицу. Ощерился щербатой ухмылкой; дохнуло гнилью из разверстого рта.

— Хирра макуйлла? — снова процедил он сквозь зубы. Вышло нечто вроде шипящего шепота, будто это произнесла змея, внезапно научившаяся говорить.

Рядом появился еще один степняк. Он рассмеялся.

— На-хирро! — И ткнул пальцем в одну голов, притороченных к его седлу. Указывал он на залитую давным-давно высохшей кровью голову Джубела — это поганую физиономию Джеремия не забыл бы никогда. — Хоблин-а.

— Хооблин! — протянул первый степняк и выпустил Глазастика.

Но тот не успел ступить и шага, как его обхватил аркан, а чьи-то сильные руки прижали его к земле и со сноровкой принялись вязать ему руки.

Джеремия не сопротивлялся и вскоре оказался рядом с Гернором. Половина лица бывшего ополченца заплыло огромным синяком, руки были крепко связаны за спиной. Длинный кожаный ремень тянулся от него к одной лошади, привязанный другим концом к высокой луке седла. Точно такой же ремень связывал Джеремию и лошадь того самого степняка, что тягал его за ухо. Судя по его лицу, шибко довольным он не выглядел: видимо, ожидать поймать кого-то более мужественного (и человечного), а не неведомую зеленошкурую зверушку. Он с раздражением дернул за ремень, заставляя Глазастика подняться, и двинулся вперед. Рядом с гоблином поплелся и Гернор. Единственным способным открываться глазом он посмотрел на Джеремию.

— Что, гобла, исчерпалась удачка-то? Слишком много в одни руки — поглядишь, и на меня обратит внимания! — он хохотнул и тут же осекся под угрюмым взглядом раскосых глаз едущего рядом степняка.

ЧАСТЬ 5. СРЕДИ ЖИВЫХ И МЕРТВЫХ

1.

— Слыхали, степняки погнали короля чуть ли не до самого Марана!

— Падла! Вешать таких надо!

— Погоди-то вешать! Вешать — это дело нехитрое! Г-рят, степняков была — тьма тьмущая! Наши посекли половину, а против второй половины таки и не выдюжили.

— Не выдюжили?! Ха-ха! Да почти все паладины вернулись назад — г-рят, они в битве даже не участвовали. Только мужичков положили…

— Да-а-а! Мужичков — жалко. Чуть какая беда — сразу мужичков по загривку. Графья жируют, а мужички расхлебывают. Эх, наливай давай — помянем.

— Только не чокаясь!

— Дык, само собой!..

Гурдел повернулся и вопросительно посмотрел на Геронима. Полуэльф хлебал местный горький эль, при этом он держал бокал, брезгливо отставив мизинец в сторону. Героним Аеландский, гроза всех придворных красавец и похититель фрейлинских сердец страдал. Страдал от невозможности принять ванну, сменить белье и просто от невыносимой компании глупого и прямого, как доска, тролля.

— Что?! — буркнул полуэльф, соизволив-таки обратить внимание на своего вынужденного компаньона.

— Авось, проканает? Чай, со степняками не каждый день война. Забыли про нас, а, как думаешь?

— Ага! — отозвался Героним с неприкрытой издевкой. — А потом догнали, и еще раз забыли! Пойми, троллья твоя башка, Цитадель от нас так просто не отделается: паладины землю рыть будут, но найдут!

— А я здесь при каких? — Тролль начинал злиться — его уже знатно бесило высокомерное презрение полуэльфа. Вместо того, чтобы вместе искать выход из сложившегося положения, он просто предавался пьянству и банально сидела на шее у Гурдела. Кому это понравится?

Героним пробулькал что-то невразумительное и вновь принялся за свой многонесчастный эль. Их бегство из Ведьминого Яра нельзя было назвать организованным. Хоронясь по пустынным лесным тропам, им удалось оторваться от преследователей, но вряд ли надолго. Если Гурдел еще мог в одиночку, как и любой тролль, прожить, питаясь подножным кормом и не обращая внимание на острую нехватку удобств цивилизации, то Героним, будучи утонченным ценителем комфорта был просто обузой: он не мог в одиночку выжить в лесу, не обладал выносливостью и силой тролля и не мог спокойно переносить отсутствие элементарных удобств, к коим он привык за свою жизнь в королевском дворце. Но, чего нельзя было не признать, в полуэльфе был стержень. Пока Героним Аеландский держался и это хорошо — кто знает, чего стоило ожидать впереди. Одно раздражало — неизбывное высокомерие, из-за лишений и трудностей ставшее еще язвительнее и злее.

Героним и Гурдел остановились в трактире «Сонный мельник» — неплохом по меркам эратийской глубинки заведении. В отличие от столичных притонов тут не пытались обдурить, обсчитать, а протухшего цыпленка выдать за свежего дракона, и относительно чистые комнаты сдавались за умеренную цену. Только местный эль был на любителя — горечь от каких-то добавляемых трав надолго еще чувствовалась на языке. Хотя, если распробовать, был вполне ничего.

Посетителей было немного, даже по меркам воскресного вечера, что для местного захолустного Кадийского графства было не так уж и удивительно. В основном, охотники и рудокопы. Густые леса западных отрогов Королевского хребта давали много дичи, а местные каменистые земли не уступали им в изобилии рудных жил — требовалось лишь желание все это добыть и стойкость к невзгодам и лишениям. Дикий, малоосвоенный край — тут привыкли доверять только себе и не ждать помощи от короля или Ордена. Торгмар и Цитадель ведь далеко, а разбойнички и прочая нечисть — близко. Поди дождись помощи — уж лучше самому взять в руки топор… Но даже здесь главной темой для разговоров была начавшаяся война со степными племенами, а особенно — недавнее поражение королевского войска. Видать, и отсюда немало кормильцев ушло на войну, без надежды вернуться домой.

Как ни отвратительно это звучало, но война могла сыграть на руку полуэльфу и троллю: в наступившей неразберихе, когда к границе подходила орда и неизвестно еще, как поведут себя дварфы-уты… Что гномам до людских распрей, а степняки наверняка будут покупать оружие Подгорья не хуже эратийцев! Короче, путь был один: через Королевский хребет в Восточную Эратию, оказавшуюся фактически отрезанной от метрополии. Но надо было спешить, пока еще первые снега не перекрыли горные перевалы. Что ж, они практически успели: отсюда и до Бакшунского перевала оставалось совсем чуть-чуть — семьдесят миль по дрянной дороге, но это мелочи по сравнению с тем, что довелось пережить ранее.

И только потому Гурдел согласился с Геронимом переночевать в более-менее приличной гостинице. Оставалось уже совсем чуть-чуть, а после перевала их следы просто затеряются на просторах Восточной Эратии.

Полуэльф наконец-то допил свой эль и отставил кружку в сторону. Словно из-под земли у их столика возник хозяин заведения — «Сонный мельник» не был таким богатым заведением, чтобы позволить себе подавальщика. К тому же трактирщик проникся симпатией по отношению к своим гостям, ведь, судя по грубым, будто на камне тесаным чертам лица и мощному телосложению, в его жилах текла определенная доля крепкой, настоянной тролличьей крови.

— Что желаете еще?

— Эх-ма! — Гурдел хлопнул по заметно округлившемуся пузу. — Могет, и хватит. Слышь, хозяин, нам бы комнатку…

— Все, что угодно! У нас есть богатый выбор…

— Самую лучшую, что есть в этой дыре! — хлопнул плотно набитым кошелем по столу Героним: местный эль оказался, судя по всему, чересчур крепким для утонченной эльфийской конституции. — Чтоб с удобствами!

Трактирщик, что только-только плотоядно облизывался, глядя на туго набитый кошель, состроил скорбную мину.

— Сожалею, сударь, но удобства все во дворе.

— А ванна тоже во дворе?

— Что вы, сударь! Если изволите, то тотчас же прикажу приготовить!

— А во сколько обойдутся нам сии апартаменты?

— Серебряный с каждого.

— Что?! — подскочил полуэльф. — Да это грабеж средь бела дня! Да в Торгмаре столько стоит приличная гостиница!

Трактирщик равнодушно пожал плечами.

— Ну, езжайте в свой Торгмар. А тут мы единственные, и нас свои расценки. Так что — вот!

Гурдел, не принимавший участие в споре, молча выложил на стол две монеты. Мужчина профессиональным движением сгреб их в карман.

— А, ладно! — величаво махнул рукой Героним, мол, давая свое величайшее дозволение. — Веди в свои хоромы!

— Прошу за мной, судари!

Трактирщик провел их на второй этаж своего заведения и показал их комнату: широченную, хоть пляши, да только обстановка была более чем скудна. Пару кроватей на массивных резных основаниях, сундук, надежный, деревенский, окованный тусклой медью, пара стульев да тяжелый стол с выскобленной до белизны столешницей. Потемневший от времени бронзовый подсвечник на ней.

Героним скептически оглядел комнату, шепнул троллю:

— Может, отдельную возьмешь — может, тебе не ведомо, но во сне ты знатно храпишь.

Гурдел украдкой показал полуэльфу мозолистый кулак.

— Стерпишься!

— Ладно, — быстро согласился тот, — только ты ждешь, пока я не засну.

Тролль промолчал.

Наконец, трактирщик закончил расписывать те шикарные по местным меркам удобства, что он готов был предложить, и осведомился:

— Судари желают вместе обмыться?

Тролль свирепо зыркнул на мигом стушевавшегося мужчину.

— Нет! Я и так обойдусь! — И протопал к своей кровати. Мебель жалобно скрипнула под его весом. Героним страдальчески закатил глаза.

— От тебя воняет!

— Ниче! — махнул рукой Гурдел — Стерпишься.

— А я желаю! — сказал Героним. — Пусть приготовят прямо в комнате.

— Мигом исполню! — трактирщик поклонился.

Он, было, направился к двери, потом остановился. Оглянулся на своих гостей.

— Судари, — трактирщик откашлялся, — прошу ночью из трактира не выходить.

— А что так? — мигом заинтересовался полуэльф.

— Ну, у нас это не принято… Знаете, поверья там всякие…

— Какие-такие поверья?

— Ну… — Мужчина явно стеснялся описывать местные суеверия путешественникам из столицы, как представились полуэльф и тролль. — Сегодня полнолуние, а Большой Ларвийский Погост… Конечно, это все суеверия, но, видите ли, люди пропадают да и вовсе — лучше поберечься… Мало ли что, а то ведь случается… всякое… Милостивые судари могут не обращать на мои слова внимания, но на душе легче будет, раз я предупредил. Вы же сами решайте, что да как…

Наверное, трактирщик еще долго бы распылялся в извинениях, но Героним прервал его повелительным движением руки.

— Хорошо! Мы поняли! А теперь ванна!

— Ах, да-да-да! — закивал головой трактирщик. — Сей момент!

И скрылся за дверью. Полуэльф осторожно поставил Головоруба, замотанного в тряпье, в уголок и с видимым наслаждением потянулся.

— Что ж, вполне себе и ничего!

2.

Ванну — здоровенную деревянную бадью — приволок дюжий хлопец, невероятно похожий на трактирщика, наверняка, сын. Он же натаскал и горячей воды, исходящей густым паром. Потом пришла и дочь — тоже крепко сбитая девушка, но довольно-таки миловидная, видимо, пошла в мать. Она принесла чистые полотенца и здоровенный кусок вываренного мыла. Героним не стал дожидаться ее ухода и принялся скидывать грязные пропотевшие одежды. Девушка мигом зарделась и рванулась было к двери, но полуэльф окликнул ее:

— Милочка, а одежду простирать?

Оглушительно хлопнула дверь — аж посыпалась труха с потолочных балок. Гурдел ухмыльнулся, а полуэльф озадаченно почесал голову. Пожал плечами.

— Недостаток воспитания — что поделать!

Тролль сдавленно хрюкнул в ответ, едва сдерживая улыбку. Повалявшись немного на кровати, ему надоело внимать водным процедурам своего спутника, и он решил спуститься вниз — хлебнуть еще пару кружек местного эля. Или чего покрепче, благо, деньги позволяли — бежав из Ведьминого Яра, тролль и полуэльф прихватили с собой и жалованье, которое полагалось им, как агентам Цитадели Света. Вышло немало — паладины не поскупились. А чего им скупиться? Только идиоты или полные безумцы решат обчищать карманы воинов Света.

Спустившись вниз, тролль заказал себе две кружки эля и тарелку местных копченых «медвежьих ушек». Конечно, с теми, что готовят тролли, им не сравниться, но все же лучше, чем в том Ведьмином Яре. Цивилизация со всеми ее недостатками еще только пробиралась сюда, и потому еще можно было вкусить сладостный вкус дикой воли в этом захолустье. Оприходовав эль и «ушки» Гурдел почувствовал, что и это и все предыдущие просится наружу — что ж, можно и поискать достопамятные удобства.

Сделав все свои дела, тролль, заправляясь, вышел на дорогу, огляделся. Безымянная деревенька со всех сторон окружалась непролазным лесом — ели-великаны, темные, мрачные, вздымались вокруг, и терпкий аромат свежей хвои приятно щекотал тролличьий нюх. А над лесом проступали голубоватые отроги Королевского хребта, где глубились зацепившиеся за острые вершины каменных великанов облака.

Почти, как дома…

Гурдел тяжко вздохнул: немного раньше, когда он только-только ушел со службы, то можно было отправиться сюда — наверняка здесь отличная охота. А потом, кто знает, и остаться, завести жену… Местные красавицы отдавали предпочтение домовитости и мужской силе, чем смазливой красоте — полуэльф не пришелся бы здесь ко двору, а вот тролль… Могучий, крепкий, выносливый — мечта, а не мужчина.

Мечтая, тролль, однако, не переставал внимательно наблюдать за всем происходящем. Не укрылось от его взгляда и кавалькада всадников, въехавшая в поселок по центральной и единственной улице, сливающейся с коротким огрызком тракта, что вел к горам, к гномьим шахтам.

Возглавляли процессию с десяток дружинников барона Кравии, соседа управителя местных земель, судя по геральдическому медведю, вставшему на задние лапы, изображенному на черных туниках. Только что-то важное могло заставить их пересечь границу графства — граф и барон были старинными соперниками. Знаковая ситуация: большинство удельных правителей королевства враждовали между собой, и только вассальная присяга королю удерживала шаткое подобие мира. Такая же выходка могла крепко попортить крови кравийскому барону: кадийский граф теперь имел полное право собрать свою дружину и вторгнуться к соседу. Если только…

Гурдел помянул демонов Бездны: вслед за дружинниками на гордо вышагивающих конях, традиционно светлой масти, выехали паладины: сверкали скромным осенним солнцем зерцала кирас и наплечников, развевались белоснежные плащи, правда, по краям они потемнели и набрякли тяжелой влагой. И у каждого мечи у пояса, кавалерийские топоры-клевцы с узким вытянутым лезвием, притороченные к седлу, имелись и небольшие арбалеты, наверняка, дварфской работы. Всего пятеро рыцарей — не так уж и много, если не считать, что среди них был обладатель золотой перевязи. В плотной коже, вышитой золотыми нитями и усыпанной мелкими бриллиантами, скрывались освященные свитки с выдержками из Светоча. Командор Ордена — это не шутки. Цитадель взялась за беглецов чересчур серьезно.

И теперь все вставало на свои места: паладины слишком спешили, чтобы успеть попросить, а вернее потребовать помощи у местного графа. Остался последний вопрос: как они отыскали Гурдела и Геронима? Тролль справедливо гордился своим искусством следопыта, как и любой, родившийся в лесистых предгорьях Горх-а-Нарг, или Драконьих Зубов по-тролличьи.

Краем глаза он заметил движение у обочины. Присмотрелся и…

— Мать Камня!

И тут было чему удивляться. По обочине, пригнувшись, чуть не стелясь по земле, бежал боггарт. Чем-то он походил на гоблина, но только совсем чуть-чуть: не такой длинный нос, уши тоже короче и прижаты к вытянутому узкому черепу, щелки черных непроницаемых глаз. Тело боггарта было скрыто грязными лохмотьями, а вся кожа разрисована коричневыми и зелеными полосами, так что и не разглядеть истинный голубоватый цвет кожи. Теперь шансы тролля и полуэльфа стремительно уменьшились: боггарты слыли лучшими следопытами в королевстве. Куда там даже троллю: твари до сих пор жили в глухих пущах у подножия Эстадийских гор, с людьми общались эпизодически, но порой их нанимали для различных деликатных делишек, когда требовалось кого-нибудь выследить и по-тихому убрать, но их услуги стоило дорого, очень дорого.

Всего Гурдел углядел четырех боггартов — слишком много, чтобы тролль и полуэльф без проблем добрались бы до горного перевала. Теперь придется повозиться.

Пока что тролль, укрывшийся на заднем дворе за конюшней, оставался незамеченным: можно было столь же незаметно и убраться. Главное — не выпустить из поля зрения крадущихся боггартов, дружинники и паладины на данный момент представляли гораздо меньше опасности. Но, так или иначе, стоило поспешать. И Гурдел бросился к таверне.

Заскочив в общий зал, он заорал во всю мощь своей глотки:

— Горгонадец! Отродья Тьмы атакуют! — Схватил тяжеленный табурет за ножку, вознес над головой, как боевое знамя. — За Свет, братцы!

Реакция была соответствующей: местные жители, знакомые с Горгонадцем и с Темными войнами в большинстве своем понаслышке, подскочили со своих мест, заголосили, заметались в поисках оружия. Тролль не стал дожидаться дальнейшего развития ситуации: воспользовавшись наступившей неразберихой, взлетел на второй этаж. С ходу вынес дверь и заскочил в комнату. Героним только-только начинал вытираться мягким полотенцем, длинные светлые волосы слиплись в мокрый хвост.

Полуэльф вытаращил удивленные глаза и от неожиданности попытался прикрыться полотенцем.

— Что… что ты себе позволяешь?!

— Тикаем! — гулко выдохнул Гурдел.

— Почему? — искренне возмутился полуэльф. Из дверного проема тянуло прохладным ветерком, и Героним начинал мерзнуть. — Зачем дверь-то выбил, а?

— Паладины уже тут!

— Ах, демоны… — Героним принялся лихорадочно собираться, напяливая одежду прямо на влажное тело. — Как они нас нашли?

— Они наняли боггартов.

Полуэльф скептически хмыкнул.

— Они всего лишь легенда…

— Хе-хе, — жестко ухмыльнулся тролль. — Сча эта легенда с удовольствием сдаст нас паладинам. Ты готов?

— Ага! — Героним подхватил завернутый в тряпки Головоруб. Проклятая секира ощутимо завибрировала — видать, почувствовала близкую кровь.

— Во имя Света! — донесся снизу приглушенный крик, а затем грохот и шум борьбы.

— Они тут! — выдохнул тролль и бросился к окну, выходившему на глухой лес.

Немногим ранее…

Командор Хорас чувствовал, как в крови разгорается жаркое пламя, как по вискам стекает пот, казавшийся обжигающим кипятком — хорошо, значит снадобье, приготовленное ведьмой, действовало.

Ненадолго, но выпитого хватит, а в переметной суме еще немало этого жидкого огня, страшного ведьмовского зелья… Но разве был у командора выбор?

Смертный холод не уходил, он лишь затаился где-то внутри, сжался под напором колдовского жара, но Хорас чувствовал, всегда и всюду чувствовал стылое дыхание болезни, от которой не было лечения ни у клириков, ни у темных колдунов.

Но зелья должно было хватить для того, что он задумал.

Хорас не стал ждать и сам вызвался в далекий путь вслед за таинственным оружием зла, что Цитадель собирала по всей Эратии: что тихо страдать от холода в неприветливой Цитадели, уж лучше сжечь свою кровь в бою на Свету.

Да, и об этом он знал, но что поделать: последнее общение с Магистром зародило сомнение и смятение в душе командора — он просто должен был во всем разобраться. Даже, если здесь была замешана сама Тьма.

Ведь, что, собственно, Хорас да и остальные братья знали о Железном Дровосеке? В общем-то, ничего, если не считать многочисленные легенды, коими Магистр обзавелся за свою весьма долгую жизнь. Даже лицо — и то никто никогда не видел. Внешность его оставалась загадкой и для самого близкого окружения. Что и говорить про остальных?

Конечно, о своих размышлениях и подозрениях Хорас не стал докладывать своему командиру — лишь вызвался непосредственно учавствовать в поисках полуэльфа и пропавшего проклятого оружия. Вполне благородная и верноподданческая цель — не подкапаешься. Странно было, чтобы Магистр отказал: не в его власти сдерживать стремление защищать Свет, хотя отговаривать пробовал, но, само собой, с нулевым результатом. Хоть здоровье Хораса и оставляло желать лучшего, ждать ни в коем случае нельзя было: в обозримом будущем стоило ожидать лишь ухудшения. Да и после поражения у Черных Холмов у Магистра были совершенно иные проблемы, правда, что было странно, он словно бы и не расстроился известиям, полученным от гонцов. Объеденная королевская армия спешно переправлялась через Маран, а он хранил уверенное спокойствие. Что ж, еще один кусочек складывающей мозаики, правда, ясности он не прибавил.

И потому Хорас спешил. На следующий день он с несколькими ветеранами, с которыми он когда-то вычищал Эратию от порождений Бездны и в верности которых не сомневался, выехал в сторону Ведьминого Яра. Правда, до самого городка они так и не добрались. На полпути у Тианнора он свернул на север, к неприметному домику, притаившемуся у окраины Королевской пущи.

Только жил здесь совсем не обычный земледелец, хоть и походил он на зажиточного крестьянина, получившего вольную во времена Блайда Седого. Что, в общем-то, и неудивительно, ведь Светочом заповедано быть смиренным и скромным.

Чего-чего, а скромности у Дероила была хоть отбавляй, а вот смирения, наоборот, ощущалась острая нехватка: не раз и не два бывал он бит за свою молчаливую строптивость и необычайно острую память, особенно, это касалось того, что помнить-то и не советавалось. Например, о том, как отче Киату из Старого Дола воровал из храмовой казны и учетные книги вымарывал и переписывал. Короче, с подобным талантом Дероилу могло здорово не повезти, если бы он не попался, однажды, на глаза братьям-паладинам. С тех пор заведовал молодой, но невероятно памятливый клирик архивом Ордена.

Заведовал долго — так долго, что застал правление трех Магистров, пока, все-таки, в глубокой, но почетной старости не отправился на покой. В небольшой, но уютный домик в срединной Эратии.

— Приветствую, друг Хорас! — Дероил вышел их встречать еще тогда, когда они только сворачивали на малоприметную тропку к домику, скрытому зарослями яблоней и небольших, аккуратных груш. Несмотря на возраст, он еще сохранил бодрость духа и свою извечную скромную улыбку. Только голова его окончательно побелела, словно покрылась паутиной, а на лице прибавилось глубоких морщин. Глаза, правда, нисколько не изменились: ярко-голубые, внимательные, а также холодные, как лед Сельдяного моря. — Какое дело привело тебя ко мне? Слыхал я, что некая хворь одолела тебя!

Командор остановился, поднял руку, закованную в латную перчатку — под доспехами он потел немилосердно, даже на прохладном осеннем ветру, но это радовало, ведь, как говорят в народе, жар костей не ломит. Хоть несколько дней без вечного нутряного хлада.

— Разве я не могу навестить своего старого друга? — Хорас был только в кольчужном капюшоне — тяжелый шлем с фигурным забралом был приторочен к седлу. — И да, болел я долго, но вот полегчало мне — думаю иду на поправку.

Он сжал кулак — скрежетнули друг о друга пластины из полированной стали.

— Видал!

Дероил улыбнулся и слегка кивнул, сделав вид, что не услышал лжи. Улыбка на лице бывшего архивариуса Ордена стало как будто шире.

— К старым друзьям не приходят во главе целой кавалькады разодетых головорезов.

Теперь улыбнулся Хорас: что-что, а былой язвительности старый Дероил не утратил. Старик-клирик относился к тем вещам в этом бренном мире, что никогда не менялись.

Командор слез с лошади и крепко обнял клирика. Тот ответил взаимностью, похлопал сморщенной ладошкой по латному плечу.

— Ты как всегда прав, мой старый друг! Дело привело меня к тебе.

Дероил кивнул.

— Конечно, твои… спутники присоединятся к нам?

— Нет, я ненадолго.

— Тогда, прошу в дом.

Обиталище старого архивариуса не отличалось роскошью, но иного ожидать от него не стоило. Только Хорас вступил за порог, как он ощутил короткий, но болезненный укол, что постоянно посещал его, стоило задуматься о доме, том единственном, которого у него никогда не было. В Цитадели он был окружен заботой и почитанием младших братьев и оруженосцев — как же, герой Темных войн, живая легенда, но холодный камень и огромный камин не давали необходимого душевного тепла и уюта.

— Располагайся, — Дероил повернулся к Хорасу, нахмурился немного, — чаю будешь?

— Если только быстро.

Клирик опять улыбнулся, понимающе.

— Я всегда готов к приему дорогих гостей, хоть они и посещают меня нечасто. — Легкая, практически незаметная обида в его словах.

Хорас покачал головой: знал бы старый друг о его беде.

Архивариус разлил по тонкостенным чашкам из дорогого джаффского фарфора ароматный чай, пододвинул одну к командору.

— Хороший чай. Я настаиваю его на лечебных травах и осеняю молитвой. Хорошо, когда есть время заварить правильный чай. Так что же тебя привело ко мне?

Командор наслаждался чаем, и прямой вопрос Дероила несколько выбил его из колеи.

— А я ведь надеялся немного повспоминать прошлое, деньки нашей славы…

— Твоей славы, — поправил его клирик. — Я в то время прозябал в архиве среди пыльных свитков и старого пергамента. Я вижу, что ты спешишь, вернее, у тебя осталось совсем мало времени.

Вздрогнув, паладин посмотрел на Дероила.

— Тебя сложно обмануть.

— Я слишком много повидал, чтобы знать, когда говорят правду. Где же ты подхватил черное проклятие? Не на войне — ты бы так долго не протянул.

Грустная улыбка на старом, но все еще красивом лице. Командор улыбался, но улыбка эта отдавала явственной горечью.

— Только ты, старый друг, сразу узнал заразу, съедающую меня изнутри. Ни молитвы, ни заклинания, ни…

— Ни наговоры ведьм — ничто не поможет тебе, — закончил Дероил.

— Неожиданно слышать от клирика, что молитвы и верное служение не помогут мне.

Архивариус проницательно посмотрел на командора.

— Это слишком похоже на ересь, но я прожил достаточно, чтобы знать границы Света.

— Это и есть ересь! — Хорас пристально посмотрел на собеседника.

Тяжелый взгляд у командора, но Дероил легко его перенес: он прожил достаточно, чтобы ничего и никого не бояться.

— Хватка старого паладина? Ну что ж, единственный, кто тебе поможет — цверг. Только темные гномы могут накладывать и снимать свои проклятья.

— Но темных гномов уничтожили!..

Дероил покачал головой, посмотрел так, как глядят обычно на послушных, но глупых детей.

— Если бы… Руки Ордена длинные, но не настолько. Как думаешь, откуда берется проклятое оружие в Эратии? Да, остатки темных рас расселились по миру, в том числе, и цверги. Давненько ты не покидал чертоги Цитадели, и теперь я понимаю тебя. Так или иначе, найди цверга и убеди его помочь себе.

— Помочь паладину? — Хорас позволил себе легкую иронию. — Скорее солнце взойдет на западе!

— Кто знает… — Дероила покачал седой головой. — Судьба — загадочная штука. Какие же у тебя еще вопросы к старому другу?

Командор помолчал, рассматривая рисунок чаинок на дне чашки.

— Скажи, Дероил, что тебе известно о прошлом Магистра?

Клирик улыбнулся слишком хитро для невинного служителя Света.

— О каком из ста пятидесяти трех, верно служивших Свету? Нет-нет, не обижайся — прости старческую вредность. Конечно же, мы оба знаем, какой тебя интересует.

— Что ты знаешь о Железном Дровосеке, герое последней войны и величайшем из Магистров?

— Я знаю все обо всех братьях Ордена, ведь тайнам и секретам не место во Свету. Только знай: то, что я тебе поведую, заставило меня уйти на покой.

Хорас напрягся, глаза его внимательно буравили непроницаемое лицо орденского архивариуса Дероила.

— Я слушаю.

3.

Командор Хорас уехал от старого друга в странных чувствах, и чтобы разобраться в них требовалось время, как, собственно, и в том, о чем ему поведал архивариус. Но времени как раз решительно и не хватало. Перед отъездом паладин лишь спросил:

— Почему ты никому ничего не сказал?

— Почему — глупый вопрос. Разве неясно? — Дероил передернул плечами, словно ему внезапно стало холодно. — Пойми, Хорас, я пережил трех Магистров и застал четвертого, и только при последнем я понял, что значит истинное величие Ордена. Кем мы были до войны? Сборищем чудаков, в лучшем случае, в худшем — врагами Королевства, скопищем вооруженных фанатиков. А теперь с Цитаделью советуется король — разве этого мало? А вскоре, как мне кажется, Цитадель будет сама менять королей, как перчатки.

— Но…

Дероил внимательно посмотрел на друга, так внимательно, что тому стало не по себе.

— Во имя такой цели никаких жертв не может быть слишком много. Даже если ты жертвуешь своей честью и совестью. И я жертвовал, вот только порой от меня требовалось слишком многое…

Честью и совестью… Легко сказать. А как же расстаться с последним, что еще сохранилось? Ведь ни семьи, ни здоровья, ни богатства — ничего не нажил Хорас за свою жизнь, только потерял. Только и осталось, что честь. Глупая, бессмысленная и бесполезная честь.

Хорас встал, расправил поникшие было плечи.

— Это Тьма! Это Зло, а меня учили с ним сражаться. Любыми способами.

Дероил кивнул.

— Хорошо, что творя вера так крепка. С победой иль без нее, но если ты все также будешь верен себе, то я тебя опять буду ждать. Чтобы сражаться плечом к плечу!

Но еще надо найти доказательства, разобраться во всем, чтобы потом не оказалась, что и драгоценная совесть потрачена зазря. Ладно, все это потом, а теперь вперед, только вперед.

Первый делом Хорас завернул в Ведьмин Яр. Конечно, он и не надеялся застать там Геронима, но его интересовало другое: происхождение загадочной секиры, отправившей на тот свет одного из паладинов. Судя по описаниям выжившего оружие это явно не простое, а заклятое на крови мастера, и такие вещи на каждом углу не валяются. Конечно, после Темных войн в Эратии оказалось немало проклятого оружия: чаще всего трофеи, пылящиеся в частных коллекциях, или же продолжающие свое дело в нечистых руках. Ордену пришлось приложить немало усилий, чтобы изъять темные клинки из оборота. Но иногда, очень редко встречалось по-настоящему опасное орудие смертоубийства, вроде разумного клинка Кровопийцы, принадлежащего последнему цвергскому царю. Ух и немало дел он натворил, пока не попал в руки паладинов. А что если и приснопамятная секира не так проста?

Командор не ошибался. Вскоре после прибытия в Ведьмин Яр при плотном общении с городской стражей и молодым бароном ему открылась вся история с прибытием в город Шмиттельварденгроу. Честно говоря не вся, но та ее часть, что стала достоянием общественности. Ходили слухи, что именно гном устроил разгром в жилище местного гоблинского клана, и Хорас уже грешил на то, что цверг, каким-то образом сговорившись с полуэльфом, вернула-таки свое оружие, но… Стражники же были твердо уверенны, что тот был благополучно отправлен тюремным караваном в Ганалийскую долину. И больше о нем не было ни слуху, ни духу.

Нет, цверг отметался — значит, секира у полуэльфа. Поэтому — опять вперед. Без остановки, бешеным галопом по уже успевшим остыть следам. Но уже через несколько миль паладины потеряли след. И как не пытались, все равно, стоило признать: им самим злополучную парочку было уже не отыскать. Оставался последний шанс. Боггарты.

Как и любой паладин, Хорас с некоторым недоверием относился к нечеловеческим расам, особенно, к гоблиноидам. И в чем-то он был прав — взять хотя бы орков с их нездоровой ненавистью ко всему, что не имеет выпирающих клыков и зеленой кожи. Хотя вот тролли неплохо показали себя в войне, но ни один паладин полностью им не доверял, и, как оказалось, не зря: спутался же стражник, некий Гурдел с полуэльфом-ренегатом!

Но иного выбора не оставалось, поэтому Хорас стоял на опушке Королевской пущи — местообиталища одной из боггартовских семей — и с каменным лицом выслушивал условия от темно-синего, почти черного престорелого гоблиноида-патриарха. Боггарт едва доставал командору до поясу, но гонору в главе семьи было, что у короля. Нечего и говорить: к ушастым следопытам обращались только тогда, когда совсем ничего не оставалось, а услуги у них имели поистине королевские расценки.

Наконец, удалось сойтись на цене — по старинной традиции человек и боггарт хлопнули по рукам. Патриарх забрал с собой половину всей суммы, а вместо него на опушку вышли четыре следопыта: трое — постарше, матерых преследователей, до ушей закутанных в какие-то коричнево-зеленые лохмотья, и еще один — совсем молоденький, и кожа у него отливала темно-голубым, приятным на глаз цветом.

Старшие сразу взяли след и отправились в погоню по лесам и самым глухим буеракам, что встречались в Эратии. Ничего удивительного: тролль, судя по доступной информации, служил «истребителем» магов и был опытным и опасным бойцом. Младший боггарт взял на себя роль связника и постоянно шнырял между своими собратьями и едущим по дороге отрядом командора. Они быстро настигали беглецов.

И вот, наконец-то, им удалось-таки достать полуэльфа и тролля в предгорьях Королевского хребта и упустить их никак нельзя было: стоило им перебраться в Восточную Эратию и все — пиши пропало, даже боггарты ничем не смогут им помочь да и не сунутся синекожие по ту сторону гор. А с ними пропало бы и оружие, а Хорас догадывался: секира наверняка чует своего прошлого владельца и тянется к нему, и воссоединение ее и цверга допустить нельзя. Ведь ничего из этого хорошего явно не получится.

По здравому размышлению стоило заручиться поддержкой кадийского графа, но командор просто боялся упустить последний шанс, банально опоздать, поэтому одолжил дружинников в Кравии, хотя для этого пришлось крепко надавить на барона: тот чуял, что ничего хорошего это ему не принесет, но так просто представителям Цитадели ведь не откажешь. Скрипя сердцем и морально готовясь к будущим неприятностям с соседом, он отправил с паладинами десяток своих дружинников. Вкупе с пятеркой паладинов-ветеранов, четырьмя боггартами это представляло серьезную силу: какой бы могущественной не была заклятая секира, с таким количеством бойцов ей не совладать, и даже тролль ей не поможет.

Ни от кого не таясь, отряд въехал в безымянную деревушку. Застать здесь беглецов никто не планировал, сказывались усталость, желание достичь максимально возможной скорости и слишком переоцененные надежды на чутье боггартских следопытов.

Последний отрезок пути, миль двадцать преступники преодолели по местному тракту, оживающему ранней весной, когда дварфы открывали так называемые Малые Врата Стангарона и вывозили на местные ярмарки оружие, сельскохозяйственный инвентарь, слитки высококачественной гномьей стали — несмотря на цену, эти товары пользовались стабильным спросом. И хоть сейчас разгоралась ало-золотым огнем поздняя осень, по шляху то и дело двигались люди и дварфы, ремесленники и просто всякий бесхозный люд. Потому запахи полуэльфа и тролля смешивались с остальными, и синекожим, не привыкшим к разнообразным ароматам людских поселений, приходилось туго: они медлили, путались в следах, то и дело теряя только-только найденный след. Теперь в дело вступили кравийские дружинники, отлично натасканные на поиск беглых крестьян и баронских должников. Но, само собой, так вынюхивать след, как боггарты, они не умели.

Деревенька показалась спокойной и тихой: до ближайших ярмарок еще долгая зима, никому нет дела до редких прохожих, да и здесь привыкли не вмешиваться в дела хорошо вооруженных и серьезно настроенного отряда. Уж лучше собственную шкуру поберечь, а то невзначай могут и задеть острым клинком. Отряд уверенно шел по горячим следам, надеясь вскоре отловить преступников и воздать тем за все прегрешения.

И, видимо, переоценил свои силы.

4.

Хорас первым выхватил меч, когда до него донеслись звуки схватки, разгоревшейся в трактире. Чувствуя скорую кровь, командор зычно, совсем как в давние времена, гаркнул:

— Воины, за мной во славу Света!

Только уже ближе, практически у самого входа, над которым подрагивала в такт глухим ударам вывеска, изображавшего спящего в обнимку с мельничным жерновом мужика, командору почудилась некоторая странность в доносившихся звуках. Он не успел и рта раскрыть, как кравийские дружинники, горячие парни, ломанулись вовнутрь. Бой разгорелся с еще большим жаром. А Хорас чувствовал, как все больше теряет связь с реальностью. Жестом он приостановил паладинов и прислушался…

— А, бей тварюк. За Свет, братцы!

— Ш-ш-штоять! — это явно шипели в ответ боггарты.

— Мочи гадов! За Кравию! — Теперь в дело вступили дружинники.

— Так и знал, барон, сука, продался Бездне! За Свет, братцы, поднажмем! — отвечали им.

И только потом тихое и слабое:

— Именем Короля и Ордена…

Вот теперь стоило вступить в дело и паладинов. Хорас взмахнул рукой с зажатым в ней мечом и, пригнувшись, первым въехал в трактир. Гулко зацокали по деревянным плашкам пола подкованные копыта дорогого карнийского жеребца-иноходца, не страшившегося ни огрского рева, ни драконьего пламени.

— Именем Света… — Мощный голос командора вознесся под потолок, раздался, завибрировал, как и тогда, давным-давно, в счастливые времена лихой юности, перед строем рыцарей в сверкающих доспехах…

Хорас едва успел увернуться от тяжеленной скамейки, летящей в голову. И это уже было чересчур. Командор вознес меч над головой и раскрутил его в сверкающий диск. Жутковатый вой особого поющего клинка заставил всех замереть и замолчать, в растерянности возрясь на командора.

— Именем Света! — повторил Хорас, но теперь мощи его голоса позавидовал бы, наверное, вечевой горн дварфов. — Всем оставаться на своих местах! Да падет на вас гнев Ордена и Короны, если вы осмелитесь поднять оружие!

С грохотом попадало на пол всевозможное оружие, коим были вооружены посетители трактира, решившие с непонятного перепугу оказать сопротивление Свету. Командор поморщился: так и знал, без проблем не обошлось. Кравийцев и так здесь не любили — не мудрено, что их восприняли чуть ли как не темных выродков. Про боггартов и говорить не требовалось: жутковатый внешний вид невольно наводил на мысль, что в их появлении не обошлось без происков демонов Бездны.

— Не гневайся, о достойнейший! — запричитал кто-то в углу, упав на колени и воздев руки. — Демоны попутали, как есть — демоны! — Неизвестного шустренько оттянули в тень, дабы не позорил славных кадийцев.

Командор оглядел тяжелым взглядом зал трактира. У деревянной стойки и угловатой баррикады, сложенной из столов и скамеек, столпилась горстка завсегдатаев. Напротив застыли в напряженных позах дружинники и боггарты. У ног следопытов истекал тягучей черной кровью самый молодой из них. И он уже не дышал.

— Кто главный?

Местные хмуро переглянулись, и вперед вышел крепкий мужичок, ростом доходивший до плеча сидящего на лошади командора. Грубые черты лица, большая лобастая голова и лопатообразные руки — кажется, в родственниках мужика ходили то ли тролли, то ли дварфы. Не удивительно — до Малых Врат было рукой подать, а подземные карлики слыли большими любителями людских женщин.

— Я - Марик, хозяин этого заведения. — Трактирщик глядел исподлобья, тяжко, как обычно смотрят на первых врагов. Что ж, судя по царящему вокруг бардаку, у него были на это все основания.

— А я Хорас — командор Ордена Света! Вы укрываете еретиков и предателей.

— Об этом мне не ведомо. Своих посетителей мы не допрашиваем и тайны прошлого не выведываем. — Он улыбнулся краем рта, правда, доброты в колючем взгляде черных глаз не прибавилось.

Да, местных так легко не проймешь — здесь не забитые крестьяне, а вольные жители предгорий, что и своему феодалу подчинялись исключительно в вопросах правосудия и сбора налогов.

— Хорошо, — Хорас качнул головой: что и говорить, и командору упрямства, а гордости — и подавно хватало на двоих. Что ему какой-то трактирщик? Сомнет, и не заметит. Но все-таки, Орден именно и создавался для того, чтобы защищать таких простых людей, даже и не слишком благодарных за это. — Хорошо, может быть, и так. Но, так или иначе, нам необходимо проверить…

— Командор… — Тихий сип чуть в стороне. Хорас повернулся к боггартам.

Самый старший из них, коренастый, практически фиолетовый, выступил вперед, правда, короткий тяжелый клинок он не опустил.

— Они убили младш-ш-шего!

Хорас сморщился, будто глотнул уксуса.

— Погоди, — процедил он сквозь зубы.

— Мы не потерпим… — набычился старший боггарт. — Иначе не ж-ж-ждите от нас-с-с помощ-щ-щи!

— Погодите немного, совсем немного, — шепнул паладин и вновь обратился к трактирщику. — Скажите, уважаемый, здесь все посетители?

Марик огляделся, покачал головой.

— Вроде бы… Хотя не, погодите! Кажется, еще двоих нету, сегодня заселились: скользкий такой тип, прилизанный и тролль, ага, именно — тролль. Крепкий такой паренек, ростом повыше головы на две, да и в плечах — и двоим не обхватить. Да-да!

— Где они? — подался вперед Хорас.

— Наверху, кажись!.. И вы это, звиняйте нас, не признали, а кады еще и этих страхолюдин увидали, так и вовсе чуть в портки не наложили! — Трактирщик напряженно хохотнул, но его уже никто не слушал.

Паладины, повинуясь кивку командору, соскочили с лошадей и, лязгая доспехами, устремились на второй этаж, а деревянная лестница отозвалась грохотом и тоскливым скрипом потемневших от времени ступенек.

Спустились бойцы быстро, разочарованно лязгнули мечи, вернувшиеся в ножны.

— Никого. — Паладин Трейт покачал головой; скрипнули сочленения доспехов. — Там окно — наверняка, они ушли через него. В лес.

От командора не укрылось, как вздрогнул Марик.

— В лес? — хмыкнул Хорас. — Не так уж и плохо. Уважаемый, — он повернулся к трактирщику, — мне нужны ваши собаки. Вы же охотитесь, судя по трофеям, — наверняка, они у вас есть.

Марик угрюмо покачал головой.

— Тут собаки не помогут.

— Почему это?

— Они боятся мертвечины… За тем лесом Большой Ларвийский Погост — никто в здравом уме туда не сунется. Никто, в том числе и собаки.

— Хм, — тихий, равнодушный звук, но знающие люди вполне ясно почувствовали неудовольствие властного командора. — Хм. Господин боггарт, вы нам не поможете?

Гоблиноид оскалился.

— Я с-с-свое с-с-сказ-з-зал! Заплати виру…

Могучий жеребец, укрытый кольчужной попоной, грохнул подкованным копытом в пол, повел большой головой и фыркнул, чувствуя настроение своего хозяина. Командор Хорас, уничтожитель горгонадских полчищ и верный слуга Света, опустил узорчатое забрало. Что ж, когда дело Света требует, когда кто-то пусть и не по своей воле пытается остановить Орден, тот — предатель, еретик и нечестивец. Тот — достоин смерти! Нет, не боггарты — они еще нужны, а вот кадийцы… Что ж, им просто не повезло. Просто не повезло…

Не повезло? Все для Света? — ехидно хохотал кто-то за спиной, ворочался комок льда в груди, жгли раскаленными углями доспехи, но меч, сверкающий клинок, с издевательским визгом уже покинул ножны.

— Во имя Света!.. — тихо, совсем тихо, но все, кто должен, его услышали. — Во имя Света! Смерть нечестивцам!..

Захохотал издевательски боггарт, а с лица бедняги Марика сошла краска, но руки уже поднимали над головой старинную, дедовскую секиру. Но кто они против паладинов?..

Паладины и кравийские дружинники уходили по тракту, петляющему вдоль леса — не все, некоторые из обладателей черных туник с баронским медведем, легли там, где теперь пылал жаркий огонь, вытянувшись черным дымом высоко к небесам. И ведь никто больше не посмел вступиться — люди, бедные сельчане просто стояли и смотрели, как сгорает жарким пламенем их корчма, смотрели, как прочь уходят люди в белых плащах. Хорас отлично чувствовал эти взгляды. Они жгли сквозь одежду. Но ни одного слова, ни одного движение — люди просто смотрели. Смотрели на дело рук сыновей Света.

А боггарты, удовлетворившись местью и чувствуя свежую кровь на тонких и мягких губах, бежали в лесу, меж огромных сосен и елей, под нависшими разлапистыми ветвями, почти не касаясь мягкими мокасинами сухих иголок, усыпавших податливую лесную почву. Уверенно и быстро, отлично чувствуя свежий след, уходящий к легендарному Большому Ларвийскому Погосту. Правда, боггарты редко общались с людьми и тем более не стремились перенимать людские суеверия, и потому ни капельки не боялись таившейся впереди неизвестности.

Тем временем…

Впереди легкой трусцой двигался Гурдел, совершенно не ощущая свой немаленький вес. Позади, задыхаясь и постанывая, держась за бок, бежал Героним. Головоруб, завернутый в тряпки, немилосердно бил его по спине, а шуму полуэльф производил поболей, чем огромный тролль. Больше, чем десяток огромных троллей.

— Поднажми! — скрипел зубами Гурдел, изредка оглядываясь назад. — Давай-давай! Они близко.

— Эх! — Нещадно саднило пересохшее горло, и слова приходилось буквально проталкиваясь наружу между судорожными полувздохами-полувсхлипами: слишком шустрый темп взял тролль, слишком. — Эх! Не так быстро… Уф! Откуда… уф! Ты знаешь? Может… Эх! Кадийцы их задержали!

— Сча! — Тролль жестко улыбнулся, даже оскалился, обнажив большие желтоватые зубы. — Они паладинам не ровня. Да и вряд ли подпишутся за нас! А главное — я чую дым.

— Дым? Уф! Может, кто-то развел костер…

— Костер? — Гурдел покачал головой. — Нет, так пахнет только дым от горящих хат.

Тролль ловко перемещался в густом подлеске, легко проламывая заросли орешника и молодой ольхи: скрываться он больше не видел смысла, теперь главную роль играла скорость. От боггартов не укрыться, а вот оторваться от них можно было. На дороге без лошадей они обречены, но здесь же — стоило побороться. Только одно смущало Гурдела: впереди раскинулся приснопамятный Большой Ларвийский Погост, но тролль, как, собственно, и любой нелюдь не разделял человеческих суеверий. Было дело, когда и тролли являлись всего лишь суевериями, легендами перепуганных людишек. А раз так, то за любыми сказками, в худшем случае, скрывались такие же существа из плоти и крови, как и он. А раз так, то и его клинку будет работа.

В просвете между деревьями резанул глаз блеск полированных лат, послышался топот копыт.

— Демоны Бездны! — прошипел тролль и резко свернул вглубь леса. А вслед за ним, цепляясь одеждой за обломанные ветки, побежал полуэльф.

Краем глаза он заметил какое-то движение, будто часть упавшего и уже покрывшегося мхом дерева отделилась и устремился им наперерез. С другой стороны тоже что-то двигалось.

— Боггарты! — прошипел, задыхаясь, Героним. — Они рядом.

— Клянусь демонами, они меня достали! — рыкнул Гурдел и мгновенно развернулся, одновременно выхватив из-за пояса свой тяжелый тесак.

Полуэльф, к чести будет сказано, тоже не сплоховал: скинул со спины свой проклятый топор и быстро размотал тряпки. Плотоядно сверкнул полумесяц остро отточенного лезвия.

Боггарт выскочил прямо под ноги Геронима и попытался резануть по сухожилиям длинным узким кинжалом. Удивительное дело, но привычное, отработанное до инстинктов движение натолкнулось на метнувшуюся навстречу секиру: скрежетнуло лезвие и скользнуло в сторону. Черненный обух, увенчанный оскалившимся черепом, с мягким хрустом врезался в вытянутую физиономию гоблиноида и отбросил его назад.

Первый еще валялся на земле, вяло шевеля конечностями и сипя разбитым носом, а второй боггарт уже выскочил из кустов, страшно выкатив глаза. Головоруб крутнулся замысловатым финтом, и следопыт согнулся, будто его смяло. И не мудрено: некоторых сминало и не так, когда грудину пробивала тяжелая секира. Жуткий чмокающий звук раздался снова, и глаза у Геронима стали вовсе бешеными. Головоруб отпустил свою жертву только тогда, когда та осела на землю сморщенным трупиком, шелестя пергаментной кожей. Третий, и последний боггарт остановился на пригорке и медленно попятился назад, полуэльф взвыл раненым зверем и бросился за ним следом, но его мигом смял тролль.

— Не увлекайся! Гляди…

От тракта к ним устремились дружинники и паладины.

— Порублю! — прохрипел Героним, вращая безумными глазами. — Всех!

— Ага, щас! — Тролль тянул его прочь. — Тут даже твой волшебный топор не поможет. Бежим!

Дальше двигались уже молча. Паладины остались далеко позади: они совершили глупость, когда попытались на лошадях догнать их в лесу. Животные просто завязли в колючих зарослях, а сами воины Света в своих тяжелых доспехах были слишком неповоротливы, несмотря на всю их чудесную подготовку.

Тем временем, менялась и местность. Она плавно понижалась, а деревья становились меньше и тоньше, странная болезнь корежила черные стволы и порой можно было наблюдать причудливые переплетения, похожие на лесных великанов, застывших навеки в замысловатых борцовских захватах. Сырость и холод поднимались от земли и оседали на одежде ледяной моросью. Шляпки огромных бледных грибов вздымали лесную подстилку, с глухим вздохом взрывались облаком спор, когда Героним неосторожно наступал на них. Темнело.

Все сложнее становилось ориентироваться в лесу, и полуэльфу, и даже троллю приходилось внимательно смотреть под ноги, стараясь не споткнуться о какую-нибудь корягу, вросшую в землю. Оттого сильно уменьшилась скорость передвижения. Хорошо хоть, что и преследователи испытывали такие же трудности.

— Осторожно, паутина! — рыкнул Гурдел и вовремя толкнул Геронима: прямо перед между двумя изуродованными чудовищными рыхлыми наростами елей протянулась паутина, размером больше постельной простыни.

Она, казалось, была сшита из толстых суровых нитей, белевших в быстро тускнеющих сумерках: страшно было даже представить паука, способного создать подобное. Героним аккуратно обошел паутину и двинулся дальше.

Стало темно, хоть глаз выколи, и скорость уменьшилась до медленной осторожной ходьбы. Беглецам приходилось передвигаться практически наощупь. Даже звезды и те — спрятались за густым пологом низких туч. Выручало лишь одно: в густой темноте то и дело вспыхивали зеленые и голубоватые огоньки, похожие на глаза сказочных тварей. Правда, из-за них в душе поселился липкий страх, заставлявший вздрагивать от каждого шороха.

Но недолго Герониму и Гурделу довелось странствовать в ночном лесу. Вскоре из темноты вынырнула невысокая серая стена, сложенная из основательных булыжников. За ней клубилась густая тьма теней, из которой выглядывали черные островки надгробий и остовы мертвых кладбищенских деревьях, на ветвях колыхались космы седого бородатого мха.

Сквозь разрыв выглянул полный Месяц, Слепой Глаз, Бельмастый как его прозывали в народе, и осветил гранитных горгулий, оседлавших старинные вычурные склепы.

— Неужели это то, что я думаю? — Героним настороженно остановился, оглядываясь вокруг.

— Именно! Добро пожаловать на приснопамятный Большой Ларвийский Погост, — сказал Гурдел и перелез через стену, окружавшую кладбище. Оглянулся, махнул рукой: — Ты идешь?

5.

— Может, вернемся, а? — Героним умоляюще посмотрел на тролля.

— Ты боишься? — широко усмехнулся Гурдел. — Такой, прости Свет, инте… интле… интялигентный человек, прости — полуэльф, и верит в сказки о живых мертвяках?!

Героним смутился.

— Не то, чтобы… Но знаешь, дыма без огня не бывает. Кто знает, что здесь есть… Вряд ли местные боятся Погоста в силу привычки…

— Что ж, тогда на всякого трупака у нас есть твоя могучая проклятая секира, зачарованная самим Горгонадцем! Кто нам что сделает?!

А вокруг вздымались древние надгробия, суровые, лишенные каких-либо надписей и эпитафий, каменные параллелепипеды, цилиндры и пирамиды. Порой встречались жутковатые изваяния, грубые и приземистые: странные твари, пузатые, рогатые, с куцыми обрубками крыльев за спиной. А под ногами ощущалась мягкая кладбищенская земля, покрытая короткой, похожей на нежный мех, травой.

— Интересно, кто же здесь похоронен? — Героним глядел вокруг любопытными и испуганными глазами.

— А какая разница? — Гурдел пожал плечами. — Тем, кто мертв, такие излишества не нужны. Никогда не понимал людей, гномов… Вот мы, тролли: помер, значит, в общий котел! Понимаешь, у нас в горах жратвы маловато, а так с одного можно полклана накормить…

— Ладно-ладно! — Кажется, полуэльф даже побледнел. — Хватит с меня ваших тролличьих традиций. Что с вас взять — варвары!

— Тоже мне — цивилизация! — громыхнул Гурдел. — Знавал я вашу цивилизацию, королевство ваше гребаное. Уж лучше я вернусь в кланы, все проще у нас, нет ваших заморочек: ни проклятого оружья, ни горгонадцев, ни паладинов ваших черно-белых. Мы же, тролли Горх-а-Нарга, твердо знаем, где враг, а где друг. А тут… Ткнешься в Свет, а он, значицца, не лучше Тьмы. Без бутылки-то и не разберешься!

Герониму не нашлось, что ответить: а что тут скажешь, в определенной логике рассуждениям тролля не откажешь, так сразу и ответные аргументы не найдешь. Конечно, полуэльф мог припомнить кое-что из своей прошлой жизни: богатство торгмарских дворцов, красоту фрейлин и изысканные изделия столичных ремесленников, но разве это важно для Гурдела? Он слишком просто для этого, и может быть, даже будет прав, сказав, что для выживания ничего из этого не имеет значения.

— Так, думаешь, это все… сделали люди? — Героним постарался уйти от скользкой темы. — Как-то не похоже. Люди любят громкие слова и звучные изречения. А тут… — Он провел пальцем по одному из надгробий — угрюмой каменной стеле — пальцем, ощущая шероховатую, будто наждак, поверхность. — Пусто.

Гурдел заинтересовался. Колупнул толстым ногтем камень, приблизил задумчивую рожу, приложился всей ладонью, широкой, будто лопата.

— М-да, занятно. Тут поработали теслом, и хорошо поработали — никаких следов не осталось… Скажу сразу, странные люди здесь похоронены…

— А может — дварфы?

— Не-а! Для карликов слишком большое унижение: хоронить покойников в мягкой земле. Своих королей они хоронят, вырубая ниши в скалах, а простых — сжигая в похоронных горнах. Не, тут люди, но какие-то странные: о них словно попытались убрать всякое упоминание… Лады, не будем заморачиваться! У нас старики говорят: много будешь знать, быстро состаришься.

— А я-то думал, почему вы так долго живете… — пробормотал Героним куда-то в сторону.

— Че?

— Нет, ничего! — Полуэльф помотал головой. — Давай не будем отвлекаться: это место не внушает мне добрых мыслей.

Гурдел хохотнул.

— Уж в чем-чем, а в этом я с тобой согласен!.. Погоди!

Тролль резко остановился, вскинул руку в предупреждающем жесте.

— Что?! Что такое? — Полуэльф встрепенулся, отчаянно вертя головой, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в окружающем тумане.

— Кажется… — Великан медленно, очень медленно извлек свой тесак, взвесил в руке, словно примериваясь метнуть его. И замер, весь обратившись в слух, только глаза, превратившиеся в узкие черные щелочки, внимательно сканировали окружающее пространство. — Кажется, я что-то слышал.

Оглушающая тишина накатила морским валом, окутала все, словно толстое пуховое одеяло, пахнущее старьем и тленом. Тяжелое, словно неизбежность смерти.

Ощущение чужого присутствия пришло не сразу. Только спустя несколько ударов сердца Героним и Гурдел почувствовали, что что-то не так. И подозрение переросло в уверенность: они были не одни на кладбище. И не живые им были соседями.

Тролль вдруг остановился: тупая игла вонзилась в сердце, на миг сбив дыхание. Он остановился, огляделся и почувствовал ее.

Магия. Вокруг была разлита магия. Темная волшба прямиком из Бездны. Меж старых надгробий, рухнувших статуй со стертыми лицами и оскалившихся горгулий поползли щупальца плотного, будто кисель, тумана. Сквозь белесую мглу явственно проступила гнилостная зелень.

Земля дрогнула, будто под ней разом вдохнули провалившимися ноздрями сотни и сотни тех, кто покоился на Великом Ларвийском Погосте. Полководцы, короли древности, герои давно забытых войн шевельнулись, сбрасывая оковы смертного забытья.

Гурдел даже чувствовал, как высохшая плоть, мертвые оксти забились в узких гробах и глубоких нишах брошенных склепов, обретая подобие жизни, испытывающие лютую ненависть к живым. Они все рвались наружу. К подлунному миру, свободе и живой плоти незваных пришельцев на их земле.

Медленно гас лунный свет, сменяясь свечением болотных гнилушек.

Туман уплотнился и теперь невесомым покрывалом, колышущимся, бугристым, заливал кладбище. Он поднимался все выше и выше, сначала до колен, до пояса, а вскоре и выше голов, погрузив окружающий мир в слепое царство тишины.

Стало тяжелее дышать, словно Героним и Гурдел спустились в глухое подземелье, никогда не видавшее света.

Героним, зачарованный, протянул вперед руку и не увидел собственных пальцев. Тролль превратился в темный уродливый силуэт, возвышавшийся над ним головы на две. Гулкий, словно грохот боевого брабана, голос звучал невнятно и глухо. Туман поглощал любые звуки, не желая прощаться со священной тишиной.

— Ничего не вижу! — Героним, не осозновая своих действий, потянулся к Головорубу. Секира мигом отозвалась жаркой волной кровавой жажды. Буквально попросилась в руки.

Полуэльф нащупал рифленую рукоять, оголовье в виде оскалившегося черепа, и его кровь чуть ли не закипела от прилива адреналина. Страх, оскаливший было свои зубы, поспешно отступил. Хотелось рубить, крушить, убивать. Героним облизнул внезапно пересохшие губы.

— Не нравится мне здесь! — прохрипел Гурдел и еще крепче сжал рукоять своего тесака. — Воняет магией.

Полуэльф и сам ощущал странное давящее чувство. Словно кто-то сжал мягкими, но настойчивыми пальцами виски.

— Быстрее! — рыкнул тролль и припустил тяжелой переваливающейся трусцой. — Надо уходить отсюда!

— Но куда? — Героним огляделся. Секира незаметно перекочевала в его руки. Некоторое время он удивленно смотрел на нее. Поспешно спрятал за спину и вновь уставился на тролля. — Ты видишь хоть что-нибудь? Лично я…

— Я чую камень! — грохнул Гурдел, хлопнув кулаком себя по бедру. — Горы там.

Он ткнул перед собой пальцем.

Острые выступающие зубы, торчащие из ссохшихся десен, с костяным стуком сомкнулись, хватнув лишь глоток воздуха. Тролль сноровисто отдернул руку, округлившимися глазами уставившись на появившегося типа.

Он вынырнул из тумана и, казалось, состоял из одних лишь костей, туго обтянутых высохшей мумифицированной плоти. Узкую грудь и давным-давно запавший живот закрывал массивный панцирь из позеленевший бронзы — узоры почти скрылись под толстым слоем патины. Череп защищал плоский шлем с массивным наносником, ныне съехавший набок из-за того, что у обладателя обмундирования сильно голова сильно уменьшилась в размерах, лишняя плоть сползла, оголив выступающие скулы и мощные челюсти.

Провалы глазниц жутковатой образины горели двумя изумрудами, вот только красоты в них не было. Только смерть, ненависть и голод.

Мервяк глухо застонал и качнулся вперед. В лапах он сжимал тяжелый топор, которым он уже рахмахивал, пытаясь достать отступающего тролля.

Гурдел, дождавшись очередного замаха, всадил широкое лезвие своего тесака под острый подбородок зомби.

Удар был невероятной силы — весь вес массивного тролличьего тела сжался в узкую грань клинка. Этого оказалось достаточно, чтобы хрустнул перерубленный позвоночник и голова, ковыркаясь в воздухе полетела в одну сторону, а соскочивший шлем в другую. Вот только обезглавленная тушка продолжала переть вперед, слепо шаря ржавым топором.

— А говорили — помогает! — задумчиво произнес Гурдел.

Он пнул размахнувшегося дохляка под коленку, сбив с ног. Тот рухнул наземь, гремя доспехами.

Но вокруг один за одним возникали новые силуэты, проступавшие из тумана и превращавшиеся в обманчиво медлительны фигуры, шагающие, ковыляющие, ползущие. Скрюченные, согнутые, но упорно окружающие смертных.

Не дожидаясь, когда кольцо сомкнется, тролль бросился вперед, яростно раздавая тумаки восставшим. Вслед за ним побежал и Героним, орудуя Головорубом. Секира уже не пела, а просто верещала, обращая в прах мертвую плоть. Как только черное лезвие касалось дохляков, как между ним и высохшими мощами проскакивало нечто вроде черной искры, зеленый огонь гас в глазницах, а мертвец оседал на землю кучкой грязи, выпуская напоследок облачно гнилостно-зеленой пыли.

Но мертвецов становилось все больше и больше. А троллю все сложнее сдерживать их натиск. Они повисали на могучих руках, обматывали грязными саванами, впивались в неподатливую плоть, но не могли прокусить плотной, будто дерево кожи. Сзади отбивался полуэльф. Хоть Головоруб мог упокоить мертвецов, но им уже было теперь сложно размахнуться. Зомби цеплялись в оружие, выкручивали из холеных эльфийских рук и плотоядно щелкали зубами.

Неожиданно яркая багровая вспышка разорвала туман, донесся истошный вопль и грохот копыт. Из тумана вырвалась лошадь без седока, в белой, с серебристыми узорами попоне и узорчатом доспехе, укрывавшем шею и голову. Теперь все это было объято пламенем, и животное, ослепшее от боли и пламени, вломилась в толпу мертвецов, раскидывая и поджигая их.

Неожиданно поумневшие зомби раздались в стороны, пропуская лошадь. Вслед за ней из тумана вывалился высокий рыцарь в сверкающих доспехах. Латы на левой руке его были покрыты толстым слоем черной копоти, а в правой он сжимал меч с пылающим клинком. Оружие добротно прореживало толпу мертвяков, разваливая их на обугленные куски.

Заметив Геронима и Гурдела, он остановился, застыв с выставленным мечом. Фигурное забрало было поднято, обнажая окладистую седую бороду, нос с широкими ноздрями и тонкий шрам поперек лиц, хорошо залеченный, но так и не исчезнувший. Глаза под набрякшими морщинистыми веками остановились на Герониме и его проклятой секире.

— Ты! — рыкнул командор Хорас и двинулся к нему.

6.

— Они наверняка туда ушли! — Дружинник — ражий детина с угрюмой рожей, изрытой оспинами — мотнул в сторону стены головой. — Большой Ларвийский Погост — считайте, судари, они уже трупы. Никто еще не возвращался оттуда. Ни живым, ни мертвым. Сожалею…

Лицо за фигурным забралом перекосилось от злобы, но металлическая блестящая личина осталась невозмутимой. Да и голос прозвучал также твердо и уверенно, как раньше:

— Мы должны убедиться в этом. Так или иначе, но нам пора двигаться вперед. И будьте готовы…

— Вы не поняли, сударь! — детина покачал лохматой головой, зачем-то поудобнее перехватил древко короткого копья с длинным листовидным наконечником.

Другие обладатели черных туник подвинулись ближе, настороженно зыркая по сторонам. Лишь паладины остались в стороне, флегматично рассматривая перепуганных дружинников: кто испытывает страх, тот достоин только презрения и жалости, ибо воинам Света он неведом.

— Не поняли, — повторил дружинник, нахмурившись еще больше, — там — не выживают, и потому мы не пойдем. И вам, судари, не советую. Хотя дело ваше, паладинское… Мы же возвращаемся домой… И так делов натворили — не расхлебаешь. А вы уж дальше сами.

Что ж… Командор выпрямился в седле: вряд ли от местных стоило ожидать большего — не слишком уж верят в могущество Света. Нет, такого прощать никак нельзя.

— Тем более! — с нажимом произнес Хорас. — Назад вам дороги нет, а впереди… Свет щедро благодарит тех, кто ему помогает. И столь же щедро карает отступников.

— Вот, значит, как вы заговорили, сударь! — набычился дружинник с бугристым лицом. — Что Свет, что Тьма — одного поля ягоды!..

— Следи за своим языком! — Командор чувствовал, как внутри поднимается леденящая волна, гасит неуверенность и сомнения, оставляя лишь злость, холодную и расчетливую. Это хорошо поначалу, а потом превращает в жалкую развалину, не способную выпростать руку из едва греющих мехов.

Но показывать слабость перед чужими нельзя, никак нельзя. По глазам видно — звери, волки, что отлично чуют чужую слабость.

— Уж за чем-чем, но язык мой всегда в порядке! — язвительно ответствовал дружинник, нагло ухмыльнулся, поигрывая копьем — Лучше…

Что лучше, Хорас так и не узнал: широкое лезвие глубоко вошло в живот детины, легко прорубив и тунику со вставшим на дыбы медведем, и кольчугу тройного плетения, и плотный подкольчужник. Дружинник выпучил глаза, хрюкнул сдавленно, булькнул кровью, хлынувшей изо рта, и завалился набок. Остальные паладины только этого и ждали…

Мечи сработали слаженно, и уже через несколько коротких мгновений у ног орденских лошадей лежало десять мертвых тел, а клинки отливали темным багрянцем.

— Свет не прощает отступников, — сдавленно выдохнул командор, вытирая краем туники мертвого дружинника свой меч: удар дался ему тяжело — тело скрутило так, что хоть сейчас прыгай в костер, лишь спастись от обжигающего холода. Но Хорас держался. Из последних сил, но держался.

Только тогда, когда никто не видел, он припал губами к бутылочке с огненным зельем. Полегчало: кровь пополам с жидким огнем бойчее побежала по жилам.

Он выпрямился, с лязгом вогнал меч в ножны.

— Вперед. Они не должны были далеко уйти.

Кони, могучие орденские скакуны, выращенные в лучших королевских конюшнях Торгмара, метисы с горячей джаффской кровью и толикой расчетливого льда северных тяжеловозов, легко перемахнули невысокую каменную ограду. И тут же нырнули в непроницаемый зеленоватый туман. Животные, не ведающие страха перед грохотом мечей и диким огнем, захрипели, забились под седлом, чуя темную магию. Командор Хорас тоже ее чувствовал — здесь все было ею пропитано. Каждая пядь мягкой черной земли, с чавканьем продавливаемая копытами лошадей, каждое угрюмое надгробие, а уродливые горгульи, оседлавшие их, казалось, наблюдают за ними зелеными глазами-гнилушками.

— Держаться вместе и глядеть в оба! — рыкнул Хорас, а из-за опущенного забрала голос лязгал металлом. — Мечи наизготовку. Здесь — проклятое место, но Свет с нами! Очистим эту землю огнем и сталью.

У каждого паладина к седлу были приторочены несколько факелов и плотно закупоренная глиняная баночка, в которой плескался проедающий плоть до костей и горящий пламенем столь жарким, что плавит железо, джаффский «вздох дракона». Стоил он бешеных денег, но еще ни один паладин об этом пожалел: ни одна, даже самая темная волшба не могла устоять против того, что знающие люди называли концентратом огненной магии.

— Зажигайте факелы — нам не от кого прятаться. Пусть нечисть сама страшится нас! — Хорас первым зажег факел и пустил своего скакуна медленным шагом, обесцвечивая огнем ночную тьму перед ним. Клинок его сверкал красными, багровыми и карминными бликами — он словно пылал сам по себе.

За командором двинулись паладины, выстроившись боевым клином братьев-рыцарей Волчьего Ордена из Моргейма — далекого северного городка, раз за разом отражающего постоянные атаки орочьих орд. Что ж, практика волчьих братьев пригодилась и на юге.

Вскоре во тьме, за пеленой тумана скрылась и ограда, а вокруг паладинов безмолвствовала тьма, а с неба безразлично взирала луна, чей призрачный лик уже изрядно пометили черные силуэты туч. Становилось темнее, страх, древний страх темноты и того неведомого ужаса, что скрывается в ней, подкрадывался все ближе, но в руках рыцарей Света продолжали гореть, тихо потрескивая, факелы, а сердца были полны отваги. По крайней мере, так хотелось верить Хорасу. Его же решимость подтачивал нутряной лед, но ничего в заветной фляге еще плескалось несколько глотков жидкого огня. Еще хватит на то, чтобы выследить беглецов. А раз они нашли пристанище в последней обители Тьмы на землях Королевства, то, тем более, заслуживали смерти.

7.

Мертвяки появились внезапно, буквально выскочив из-под земли. Костлявые руки впились в ноги, в сбрую, зацепились за доспехи и гривы. И немедленно начали валить лошадей и стягивать рыцарей.

Паладины начали орудовать тяжелыми мечами, кроша пустые черепа и отрубая не перестававшие шевелиться конечности. Вот брат Дюк, на кольчужной юбке которого висело несколько уцепившихся за кольца костистых рук, отрубленных где по локоть, а где по запястье, поднял на дыбы своего коня, вгоняя вооруженного мечом мертвяка в землю. Массивные копыта, подкованные крепким железом, легко проламывали черепа и дробили кости, но не могли до конца упокоить зомби. Беспокойные мертвяки продолжали переть.

Но вот брата Аллена стянули с седла, и сразу с десяток тварей склонились над ним. С неожиданной силой они срывали доспехи, разрывая металл, словно бумагу. Брат Аллен закричал, но вскоре его вопль захлебнулся кровью.

Хорас не успел — его меч застрял в чей-то пустой голове. Мертвяк, крутнувшись на месте, ловко вырвал его из рук и тут же оказался смят еще тремя, наступающими вслед за ним.

— Свет с нами, братья! — выкрикнул командор и с размаху саданул факелом по чей-то мертвой роже.

Неожиданно легко огонь перекинулся на сухую пергаментную плоть, тонкие тяжи мышц и сухой, будто песок, саванн. В одно мгновение мертвец занялся пламенем и принялся глухо стонать и бестолково размахивать руками.

— Огонь, братья, они дохнут от огня! В строй, во имя Света!

Но было уже слишком поздно. Вокруг было так много мертвецов, что лошади просто вязли в них. Твари не брезговали и животными и начинали жрать из заживо, откусывая куски кровотачащего мяса вместе с доспехами и толстой суконной попоной. Многие паладины оказались на земле, кое-кого уже завалили и медленно выколупывали из доспех, словно орех из скорлупы.

Хорас поднял старинный топор, принадлежавший дважды погибшему солдату древности, и начал размахивать им и факелом, расчищая себе дорогу к ближайшему паладину, судя по доспехам, брату Юрасу. Тот, так же, как и командор, воспользовался факелом, чтобы сдерживать натиск мертвяков. Но вот он неосторожно повернулся и ловкий зомби вскочил ему на спину. В одно мгновение слетел тяжелый бацинет, открыв совсем морщинистое, изрытое шрамами лицо с короткой густой бородой. Юрас оскалился в последней отчаянной попытке вырваться, яростные глаза под набрякшими веками на миг вперились в командора, заставив его вздрогнуть от силы взгляда. И веки опустились, как только острые зубы впились в шею паладину.

Мощным потоком хлынула кровь, заливая посеребренный панцирь, белый плащ и мертвяков. Брат Юрас завалился набок и над ним мигом сомкнулась крыша из склонившихся мертвяков. Раздалось жадное чавканье.

Тяжелый топор смял чей-то череп. Вторым ударом Хорас вогнал горящее оголовье факела в раззявленную пасть. Зеленое свечение в глубоких глазницах горело недолго. Вскоре кожа почернела и сморщилась, а из глазниц вырвалось пламя, быстро охватившее верхнюю часть тела. Командор отстранился, локтем опрокинул очередного зомби и снова бросился в бой. Призывать кого-то еще он уже не видел смысла. В потайном кармане, под стальным панцирем скрывался маленькой хрустальный шарик. Его выдал сам Магистр, когда провожал Хораса. Он вручил его прямо в руки, похлопал по плечу.

— Это портальный камень. Раздавишь его и немедленно откроется путь в Цитадель. Вот только это дорога для одного.

Но камень подождет. Пока. До тех пор, пока окажется совсем невмоготу сражаться.

Заметив, что брат Дюк, вскочивший на широкий постамент перед входом в старый склеп, все еще на коне и вполне эффективно отбивается факелом и тяжелым мечом-полуторником, Хорас принялся прорываться к нему.

Паладин, увидев командира, вновь заставил своего скакуна поднять передние копыта. Он сбил двоих мертвяков, смял, будто глиняные горшки, черепа, облепленные паутиной и остатками волос, так на нее похожих. Вскоре зомби превратились в вяло шевелящуюся труху под ногами рыцарского коня. Воин описал сверкающий полукруг своим полуторным мечом, лишив верхних конечностей и голов еще пару-тройку восставших, и пустил своего коня сквозь бурлящую, стонущую толпу.

Могучий тяжеловоз легко раздвинул бронированным нагрудником мертвяков. Прямо перед ним вырос мертвый воин в полном доспехе, правда, бронзовый наплечник с правой руки куда-то подевался, а остатки с металлическим звоном болтались на костях, кое-как обтянутых вяленым мясом. В прорезях горшкового шлема светились зеленые огоньки.

Мертвяк воздел руки с зажатым в них фламбергом. Брат Дюк, счищавший мертвецов с боков, не заметил его и даже не услышал протяжного свиста воздуха, когда огромное волнистое лезвие взвилось вверх. Но конь, могучий, вышколенный лучшими берейторами Цитадели, с родословной, которой могли позавидовать некоторые короли и князья, среагировал сам, без указки хозяина.

Он дернулся вбок, страшно хрипя, с невероятным усилием столкнул зомби. Повернул голову и впился зубами в оголенное предплечье.

Громко хрустнула кость, и рука, переломившись пополам, повисла на тонком лоскуте, застрявшем в лошадиной пасти. Животное мотнуло головой, отрывая конечность окончательно.

Меч упал, звонко ударившись о каменный постамент. Брат Дюк окончил дело, вогнав факел в раскрытый рот мертвяка. Тот вспыхнул серной спичкой, распространяя странную, пряную вонь.

Хорас швырнул бутыль с остатками «дыхания» в толпу мертвяков, заблокировавших Дюка. Глиняная фляга разлетелась осколками, соприкоснувшись с чьим-то чрезвычайно крепким лбом, расплескала свое содержимое на добрых пару футов вокруг. Вслед за флягой полетел и факел.

Полыхнуло до небес. Глухой стон превратился в визгливый вопль. От жара пламени проклятый туман раздался в стороны, испаряясь.

Брат Дюк не медлил. Прорвавшись по тлеющим останкам, он остановился рядом с командиром.

— Сир! Надо прорываться отсюда. Кажется, нашим братьям уже не поможешь.

Хорас медленно кивнул, не отрывая взгляда от паладинского скакуна.

Под братом Дюком нервно переминалась лошадь. Тот сжимал ее коленями, но не уже не мог усмирить.

Натянутые поводья заставили коня опустить голову. Командор покосился на нее: из раскрытой пасти хлопьями валила пена, и он мог поклясться Светом, что она пронизана кровавыми прожилками. Что-то вроде влажной паутины повисло между зубами, а выпученные глаза бедного животного оказались затянуты зеленоватой пленкой, словно плесенью.

Лошадь попыталась неуверенно цапнуть командора, но брат Дюк натянул поводья до предела, вывернув ей голову.

— Клянусь Светом, с Огоньком что-то не так! — прорычал он сквозь зубы, борясь с животным.

Хорас покачал головой.

— Этот Боливар двоих не вынесет! И даже одного. Думаю, Огоньку осталось недолго, но он ам еще послужит. У тебя осталась огнесмесь?

— Да, сир! — Брат Дюк кивнул.

— Слазь и давай его сюда.

Паладин упруго спрыгнул на землю, едва звякнув металлом. Несмотря на немалый возраст, паладин сохранил юношескую ловкость. Таким, если бы не болезнь, был бы и сам Хорас. Но уже поздно сожалеть. Зависть на миг обожгла нутро, но быстро отступила: заканчивалось действие согревающего зелья и холод все ближе подбирался к сердцу.

Хорас протянул руку. Дюк подал почти полную бутыль.

Вокруг мертвяки пока только собирались, пополняя потери, но не спешили пересекать границу, установленную туманом. Пока что они только следовали за дымчатыми лентами, медленно срастающимися в единое полотно.

— Они не могут без тумана! — наконец догадался брат Дюк.

— Угу! — буркнул командор, сбрызгивая запасной меч Дюка, которым успел вооружиться.

Закончив с оружием, он опрокинул бутыль над конем паладина.

— Что вы делаете, сир?! — Голос брата Дюка под забралом шлема звучал не столь испуганно, как это было на самом деле.

— У перламцев есть легенда о том, что солнце — это огненный конь Шахмар, что торит дорогу во тьме для воинов света небесного горма Чуха. Одним словом, Огонек будет нашим Шахмаром. Благо и имя подходящее. Свет примет тебя, Огонек!

Хорас похлопал рукой, закованной латной рукавицей по взмыленной шее. Туман вновь подступал все ближе и ближе, а с ним и полчища мертвяков. Они даже успели сорганизоваться: впереди ковыляли мертвые воины в старинных доспехах и длинных, до колен, рваных кольчугах, вооруженные тяжелыми топорами и широкими мечами-тесаками со скругленными остриями.

— Ну что, Шахмар-Огонек, — зло улыбнулся Хорас. — Вперед, вслед за солнцем!

Он поджег факелом свой меч, Клинок мигом вспыхнул, пламя удлинило клинок раза в полтора, но быстро опало, облепив острую сталь. Командор размахнулся и шлепнул клинком плашмя по могучему мускулистому крупу.

Огонек совершенно по-человечьи взвыл и ринулся вперед, яростно хрипя. Огонь обхватил его с головы до ног, до кончиков косиц заплетенного хвоста. Лопнули и брызнули закипевшей жидкостью глазные яблоки. Конь ломанулся в толпу восставших, раскидав их, словно кегли в эратийской народной игре «троллегон».

Хорасу огнем опалило руку, когда он прикрыл лицо от вспыхнувшего пламени. Лизнуло огнем, оставив черный след на блестящей поверхности лат, уже и так изрядно попорченных пылью и прахом, густо замешанных на крови. Брат Дюк отшатнулся, бормоча: «Свет, Свет, Свет!» И случайно зашел в туман. Костлявая рука обхватила его поперек груди и потянула вглубь бледно-зеленого марева.

Паладин извернулся, засадил острым концом наруча назад и, судя по глухому хрусту, попал в цель, но хватка не ослабла.

— Свет, защити меня! — яростно прорычал он, протягивая руку и отчаянно выдираясь из мертвого захвата. — Сир, помогите!

Огонек быстро удалялся, полыхая, а коридор, образованный им, быстро сходился.

Хорас оглянулся на брата Дюка. Слишком мало времени — слишком важная цель. Цель, цена которой была гораздо выше чей-то жизни. Даже жизни паладина.

— Свет примет тебя, брат рыцарь! — торжественно произнес командор и пнул паладина ногой в живот.

Брат Дюк закричал. Страшно. Отчаянно. В голос его вплелся острый железный скрежет, словно внутри него лопнула некая струна. Та, что в нем на протяжении всей жизни выковывал Орден. И повалился назад. Его мигом обступили мертвецы, словно голодные псы миску с едой.

Хорас бежал вслед за Огоньком и не видел, как вскрыли, будто консервную банку, латы брата Дюка. Не слышал, как его крик захлебнулся кровью. Перед командором стояла иная задача.

Выжить.

Сквозь шум собственного дыхания, грохот лат и стоны восставших мертвецов Хорас услышал забористые ругательства и мешанину проклятий на эратийском пополам с эльфийским говором.

Он приостановился, оглядываясь. Под раскидистым дубом, темным силуэтом возвышавшимся в тумане, толпа мертвяков окружила двоих: тролля и человека. Только потом, подобравшись ближе, он заметил черную секиру в руках второго, которая с необычайной легкостью упокаивала восставших.

Хорас остановился, сжал меч обеими руками. Внутри клокотала злость: нет, не он сам виноват в гибели братьев, а именно этот проклятый полуэльф. И менее проклятый Тьмой и Бездной тролль.

Наконец, и они заметили командора. Полуэльф вытаращился на него в мимолетном испуге. Тролль оскалился, порубив в мелкие куски очередного зомби.

— Ты! — пророкотал горлом Хорас и шагнул к ним.

8.

— О, дхар! — с чувством выдохнул Героним. — Сир, вы?

— Ты его знаешь? — подвинулся ближе Гурдел, закончив с очередным мертвяком: тот валялся у его ног вяло шевелящимся крошевом и сверкал своими ярко-зелеными, светящимися, будто фосфорными глазницами.

— Хорас, командор Ордена! — представился паладин и внимательно осмотрел парочку.

Что ж, Героним сильно изменился с тех пор, как они в последний раз виделись. По сути, Орден вытащил полуэльфа из петли, но даже тогда он оставался блистательным придворным снобом с холодной самодовольной улыбкой и аккуратными полированными ногтями. Сейчас же исчезла его ухмылочка — ярость и адреналин исказили лицо, а ногти… Наверное, сейчас они были далеки от идеала.

Дорожный комплект из дорогого джаффского сукна, состоящий из узких штанов и плотного сюртука, поверх которого была накинута куртка из бежевой кожи, нынче оказался заляпан грязью, а правая штанина разорвалась, обнажив колено. Волосы растрепались и торчали, слипшиеся от грязи.

О тролле Хорас слышал от свидетелей, но только теперь увидел его впервые. Массивная туша, длинные узловатые руки, свисающие чуть ли не до земли и звероватая физиономия. Одежда, грязная и засаленная, видимо, никогда не знала мыльного порошка и чистой воды: серая-желтая, в разводах, рубаха и короткие штаны из стертой кожи, обнажавшие толстые волосатые лодыжки. На беспалых лапах не было никакой обуви. Да и зачем она ему: тролли были привычны к острым камням их горной родины.

Это был серьезный противник. В нем чувствовалась сила, ловкость и отчаянная жестокость — тролли до самой смерти не ведали старческого увядания.

Но больше их двоих Хораса занимало оружие, которое сжимал в руках полуэльф: массивная секира из черного металла, украшенная искусно отлитыми черепами и скалящимися демоническими мордами. От нее за милю несло скверной Тьмы. Но весьма эффективной против мертвяков, ведь вокруг щуплого и, в целом, не слишком приспособленного для сражений Геронима валялись вповалку почти целые тела мертвецов, растерявшие весь свой запал активного послесмертия.

Хорас понял: это именно то, за чем он и охотился. Проклятое оружие, так необходимое Магистру. Вернее той твари, что скрывалась под его личиной. Отличный предмет для торга. И не менее отличное оружие, легко расправляющееся с врагами владетеля.

Меч в руках продолжал гореть, но уже только местами. Кое-где пламя, пожрав огнесмесь, оголило почерневшую хрупкую сталь. Хорас опустил его.

Короткий миг передышки, когда можно было и поговорить. Основная масса мертвяков пока что была только на подступах и наступала не такой плотной толпой, как первоначально. Хотя основную массу наступающих скрадывал туман, однако пришельцы на погосте наверняка знатно проредили ряды мертвяцкого войска.

Командор поднял руку.

— Я хочу говорить! — Он попытался улыбнуться.

Получилось плохо.

— Говорить, сир? — крикнул Героним. — О чем нам разговаривать? Вы послали за нами своих головорезов, незаслуженно напяливших свои сверкающие доспехи и белые плащи. Загнали нас на это проклятое кладбище, а теперь хотите поговорить?

— Именно! — кивнул Хорас, не пытаясь вступать в спор. — Я допустил немало ошибок в своей жизни, но эта была самой роковой. Из-за нее погибло немало хороших людей, рыцарей и друзей. И я не хочу, чтобы из-за моей глупости продолжали гибнуть живые. Я слишком стар для этого.

После этих слов выражение лица тролля неуловимо изменилось. На грязной, изрытой морщинами и шрамами, бугристой, словно камень морде проявилось нечто, в чем командор с удивлением узнал надежду и тягучую густую боль потери.

— Верно молвишь, рыцарь! — пророкотал великан. — Вот только поздно уже — моего братана да и всех остальных не возвратишь. Кабы ты подумал об этом раньше.

— Гордость затмила мой разум.

— И что вы предлагаете, сир? — недовольно буркнул Героним, косясь на наступающих мертвяков. — Опять сделка, от которой нельзя отказаться?

— Сотрудничество. Вместе, я думаю, нам будет легче отсюда выбраться. Давайте объединим усилия и покажем силу Света этим мертвым ублюдкам! Мы знаем отчего они умирают окончательно. — Он кивнул на свой горящий меч и покосился на секиру полуэльфа. — И втроем мы сумеем без потерь пробиться отсюда.

— Да пошел ты, сир дхаров! — не выдержал, наконец, Героним и потряс Головорубом. Оскалился: — Сами…

На его лицо легла тяжелая, как горный валун лапища:

— Погоди. Он дело говорит! Хватит смертей — в тебе говорит это дхарово оружие. Секира всегда жаждет крови. Живой крови. Все-таки сухая гниль, что течет в жилах этих изрыгнутых землей ей явно не по вкусу. Не поступи ей! Борись!

— Вы благоразумны, господин тролль! — кивнул Гурделу Хорас.

Он подошел к полуэльфу, опустив меч.

— Я сожалею о наших разногласиях. Давайте выбираться отсюда вместе. — Командор сдержанно улыбнулся. Героним сплюнул и отвернулся. Гурдел кивнул паладину, принимая его в свою команду.

Хорас на миг прикрыл глаза. Глубоко вздохнул, разгоняя скопившийся в груди холод. И резко выкрикнул, вскидывая меч:

— Только еретики должны умереть!

Свет простит. Он все простит, если поступаешь во имя Его. И убийство, и предательство, и подлость.

Раскаленный горящий клинок рассек воздух, но свою цель не достал. Гурдел отшатнулся, инстинктивно прикрывая глаза. Неосторожно он отступил в туман, и на нем повисло несколько мертвяков, словно гончие псы на загнанном медведе. Тролль взревел.

Хорас развернулся, не опуская меч. Головоруб рванул руку полуэльфа вверх, защищая своего хозяина. Он яростно прозвенел, сталкиваясь с мечом, жаждая свежей крови. Меч треснул, будто стеклянный и разлетелся сотней осколков, ударивших по зерцалу паладинской кирасы.

Героним прикрыл глаза, вскидывая руку к лицу, но несколько осколков рванули гладкую кожу. Выступила кровь. Все еще ничего не видя, Героним зашатался, отступив назад. Хорас был быстрее.

Он мгновенно сократил расстояние, лишая полуэльфа размаха, перехватил секиру за рукоять, буквально чувствуя, как темная волшба обжигает руку сквозь латную руковицу. Он рванул Головоруба вниз, выкручивая из рук Геронима. Вторым кулаком, закованным в сталь, он смял ему челюсть. Полуэльф хрюкнул, сплюнув кровь, и завалился набок.

Секира осталась в руках Хораса. Тот смотрел на нее, и чувствовал темную волю, заключенную в этом оружии, ярость и жажду крови, отлитые в металле. Головоруб — имя само собой возникло в голове, словно оружие представилось — был почти живой. Нет, без всяких почти — живой.

Время внезапно растянулось. Мертвяк, высунувшийся из тумана, протянул к нему свои тонкие, но сильные руки. Хорас, не ощущая больше усталости и страха, просто отмахнулся от него. Секира снесла голову так легко, как будто сам мертвец состоял из этого тумана.

Командор молча развернулся к следующему. Темная ярость перетекала из металла в руку, в жилы, в плоть, впитываясь в кровь. Нутряной холод с готовностью отозвался, распахивая свои щупальца. Боль пронзила изнутри, словно в груди вырос шипастый сгусток.

Боль отрезвила. Головоруб выпал из окостеневших рук. Хорас рухнул на колени, ощущая, как растет внутри ледяная глыба, как густеет кровь, как останавливается кровь. Как он умирает.

Над ним выросла тень. Он поднял глаза и замер. Мертвяк в давным-давно истлевшей одежде застыл на миг. Всего лишь на миг. После он опустился, без усилий отодрал кованый наплечник и приник к оголенной руке.

Солоноватая кровь быстро наполнила гнилую пасть, а вместе с ней хлынул и холод.

9.

Зомби попытался прокусить его кожу, елозя острыми зубами по шершавому запястью. Кожа поддавалась плохо. Гурдел размахнулся и вогнал свой тесак мертвецу в череп. Повернул его, раскалывая кость и раздвигая челюсти.

Еще одно усилия, и голова восставшего просто развалилась. Еще одного мертвяка тролль стянул с плеча, швырнул на землю и наступил ему на голову. Череп треснул легко, выпуская облачко праха.

Третьему досталось кулаком. Зомби отлетел от крепкого удара и упал в толпу себе подобных, сбив еще двоих. Наступающая толпа быстро смяла их.

Тролль выпрямился, оглянулся. Мертвяки сходились, окружая его. У подножия дуба стоял на коленях паладин, а в его руку впился очередной зомби. Гурдел рыкнул и ударом ноги отправил восставшего в дальний полет. Только потом он заметил валяющуюся секиру.

— Ну и оставайся на проклятой земле! — сплюнул он и взвалил на плечо паладина. — Хватит смертей — я сказал!

Рядом застонал, поднимаясь, Героним. Едва ли он мог говорить со свернутой челюстью. Завидев Головоруба, он пополз к нему, глухо постанывая.

— Дхар! — сплюнул тролль и поднял полуэльфа.

Тот что-то пробормотал, но его слова вряд ли бы кто разобрал: скорее всего его челюсть пришлось бы собирать по кусочкам — крепкая рука у командора. Гурдел отпихнул плечом еще одного мертвяка и покачал головой: вряд ли он когда-нибудь думал, что будет спасать людей и при этом от самих себя.

Он вздохнул. Смерть брата сильно его изменила. Что-то сломала внутри, а что-то и починила. Он опять вздохнул, поправил поудобнее человека и полуэльфа и нагнулся за секирой.

И ничего не почувствовал. Железка, как железка. Хотя нет — металл был другой, и пахло от него как-то странно. То ли сырой землей, то ли гнильем — не понять. Неприятно, но не более. Чем-то похожим воняла и магия этого погоста. Темной магией, но ни чуждой воли, ни противоестественной ярости он не чувствовал. Зато с мертвяками Головоруб справлялся преотлично.

Тролль отправил в небытие очередного мертвяка и шагнул прочь от дуба, врубаясь в толпу мертвяков. В сторону невидимых отсюда гор.

Что-то выскользнуло из-под лат паладина, стукнулось о плечо тролля и упало на землю. Гурдел недоуменно остановился и развернулся. Что-то хрустнуло под подошвой его беспалой ноги. Он поднял ее и увидел невесомое облачко и стеклянные осколки в невысокой траве.

Облачко, вместо того, чтобы рассеяться без следа, сгустилось и увеличилось в размерах. Вскоре оно изменило и свою форму, превратившись в тонкий диск, диаметром с рост человека. Диск повернулся и встал на грань.

В лицо дохнуло магией, только уже светлой. Словно дуновение весеннего ветерка в затхлом подземелье. Диск уплотнился, затвердел и превратился в зеркало, которое ничего не отражало.

По слепой зеркальной глади прошла рябь, и проявился темный человеческий силуэт.

Звякнули латы, и в туман Большого Ларвийского Погоста шагнул высокий человек в доспехах паладина. Наплечники, панцирь и шлем сверкали алмазами, вделанными в заклепки. Серебряные узоры вились по блестящему металлу. От человека также пахло магией, но смешанной, словно в нем в невероятном узоре сплелись Тьма и Свет. Пришелец был безоружен, но отнюдь не беззащитен. При его появлении туман расступился вместе с мертвяками.

— Господин тролль! — он вежливо поклонился, но то была вежливость победителя. — Не спешите — у нас наверняка будет время поговорить.

— Кто ты? — Тролль замер. — И какого дхара тебе от меня надо?

— Я Магистр Ордена Света. И…

— Тогда почему я чувствую в тебе Тьму?

Магистр улыбнулся.

— Вы проницательны, господин тролль. Я — политик. И я ставлю перед собой задачу и выполняю ее. Всеми доступными мне способами. Тьма, Свет — это всего лишь метафорические фигуры, символы, не имеющие никакого отношения к добру или злу. Им просто назначили определенные роли. Роли, существующие в мозгах обывателей.

Тролль подозрительно посмотрел на него.

— Ладно стелешь. Ну да дхар с тобой — чего ты хочешь, Магистр?

— То, что у тебя в руках. Проклятая секира по прозвищу Головоруб. Разумное оружие, как говорят некоторые. Отдай мне ее и иди на все четыре стороны. — Он кивнул на висевших без чувств на плечах тролля человека и полуэльфа. — Вместе со своими друзьями. Новоприобритенными и не очень.

— А если я тебе скажу «пошел к дхару»?

Скрипнули доспехи, соприкасаясь. Гурдел мог отдать лапу на отсечение, что Магистр улыбается, вот только фигурное забрало оставалось абсолютно невозмутимо.

— А вот это будет большой ошибкой, господин тролль. Мгновение назад я был готов вам угрожать и привести угрозу в действие, но сейчас понял: это будет не конструктивно. Поэтому скажу иное: секира — одно из страшнейших орудий на земле. В нее вложена вся злоба, весь черный гений одного почти вымершего народа. И попади она не в те руки — принесет множество бед. Вот поэтому служители Ордена и были так жестоки со всеми, кто вставал у них на пути. Мы должны обладать ею, дабы никто и никогда не сделал ее орудием своей злой воли, не понимая всего могущества, заключенного в Головорубе. Отдай ее нам и клянусь Светом — никто больше не увидит ее в подлунном мире.

Тролль улыбнулся, только добра и готовности сотрудничать со Светом на его физиономии не было ни на медяк.

— Ты прав, Магистр, ее больше никто не увидит. Вот только спрячут ее не в вашей Цитадели, забери ее тысяча демонов, а в пещерах троллей. Больше ни один взгляд, смертный иль бессмертный, ее не коснется. Клянусь тебе всеми моими предками, Магистр.

— Что ж, — голос под шлемом потерял всякое выражение, став холодным и отстраненным, — ты сделал свой выбор.

Едва заметное движение латной руковицы и вся та труха, в которую превратились уничтоженные мертвяки, кости, пыль, рваные куски плоти взметнулись в воздух. Серые бурлящие щупальца протянулись вперед и обвились вокруг секиры так быстро, что Гурдел успел лишь захлопнуть рот.

Как бы ни был силен тролль, темная магия оказалась сильнее. Она вырвала Головоруба из тролличьих лап и аккуратно подала Магистру. Тот бесстрастно принял ее, и Гурдел почувствовал острый, будто два клинка-мизерикордии, взгляд невидимых глаз.

— Беги, маленький тролль, беги! — И гулко расхохотался.

И, словно повинуясь его приказу, сотни мертвяков, скопившихся во время разговора, рванули вперед, готовые смять, разорвать и пожрать последних живых на их погосте.

Магистр развернулся, уже не интересуясь судьбой обреченных, и шагнул в портал. Диск мигнул, подернулся рябью и осыпался стеклянной пылью.

10.

Горгул был еще совсем юн. Кожа его была гладкой и ровной — морщины и бугристые наросты появятся позже. Лицо по человечьим меркам даже красивым: волевой подбородок, будто рубленный, узкие упрямые губы, прямой нос и пронзительно-синие глаза под густыми сросшимися бровями. Вытянутый конусом череп скрывала густая грива с заплетенными по вискам косами. Наверное, именно благодаря таким красавцам в Кадии рождались дети с явственными чертами горных великанов, крепкие и выносливые еще в глубоком детстве.

Под ногами острые камни горных склонов сменились мягкой травой и чавкающей грязью, но, честно говоря, тролль даже не почувствовал разницы: кожей на его подошвах можно было сгибать гвозди, наступая на них.

Впереди легко двигался Родул с костяным луком в руках. Немного постарше Горгула, но все еще молодой воин, хотя его грудь пересекал чудовищный шрам, оставленный стальными когтями снежного ётуна. Он был опытным разведчиком, с легкостью ориентирующимся и в горах Горх-а-Нарг, так и в низине Кадии. Замыкал отряд старшой — старый опытный тролль-магобоец Дархаг, плечи его разбухли от кожных наростов, едва вмещаясь под куртку полевого разведчика.

Западная граница Горха тянулась на тысячи миль, соприкасаясь с землями эратийского короля: Кадией, Умбрией и Саравангом — и едва ли три тролля могли стеречь ее всю. Да и это не входило в обязанности разведчиков. Дархаг, Родул и Горгул стерегли подступы к Большому Ларвийскому Погосту, ищя и возвращая домой юных троллей, коих горячая кровь заставляла искать приключений на свою железные, но все равно уязвимые задницы, и заблудившихся торговцев и селян. По договору с кадийским графом они должны были возвращать потеряшек домой или хотя бы сдавать на руки ближайшим отрядам графских дружинников.

Отряд спустился рано. Еще затемно, когда наблюдающий на Западной Дозорной башне — кое-как обустроенном утесе — увидал, что на Погосте творится что-то странное. Цепкий нюх стража учуял творящуюся волшбу, явно отличающихся от гнили восставших мертвяков.

Но лес, окружающий кладбище, они достигли лишь к утру, а к могилам подошли уже когда полностью рассеялся проклятый туман.

Дархаг разделил свой отряд, и тролли отправились прочесывать погост, пытаясь найти следы ночного непотребства. Подумать только: магия в двух шагах от земли троллей!

Горгул быстро обнаружил поваленные памятники и выбеленные костяки, разбитые и расколотые — все, что осталось от многих и многих восставших. Нашел он и обглоданные лошадиные кости, куски доспехов и сманный меч. На клинке он разглядел клеймо Цитадели.

Стоило ему пройти еще несколько шагов, как его взору открылся старый мертвый дуб, а под ним куча костей. Он поднял взгляд… и обомлел: на развилке двух огромных ветвей сидел, прислонившись к стволу старый тролль.

Казалось, он спал, прикрыв глаза и устало уронив голову на грудь. В правой руке он до сих пор сжимал огромный тесак, лезвие которого выщербилось. Тело его покрывали многочисленные старые шрамы и свежие раны, оставленные зубами мертвяков и их оружием. Рядом с ним на ветвях лежали низинники: вроде бы люди, но один был еще без сознания, а второй тихо стонал. На втором были латы паладина.

Тролль шевельнулся. Приоткрыл глаза. Мутный взгляд зацепился за Горгула.

— Тролли не бегут, малыш! — Он заперхал, сплевывая сгустки крови. Отдышавшись, продолжил: — И не сдаются.

И улыбнулся.

Горгул застыл, словно очарованный. Перед ним был самый настоящий герой, в одиночку сошедшийся с тварями Погоста. Такие, как он, жили только в легендах. И это было наверняка.

Он не стал торопиться и дождался Дархага и Родула. Вместе они сняли героя с дерева, аккуратно уложили на землю, подложив под голову свернутый плащ. Рядом положили и людей. Один из них — с вытянутыми острыми ушами, худой. Второй — массивный старик в доспехах Ордена. Правая рука его была оголена, а на плече зияла рваная рана с четким ободом мелких глубоких отпечатков, в которых запеклась кровь.

На троллей трупный яд мертвяков не действовал, а вот люди обращались почти мгновенно, превращаясь в быстрых и опасных монстров. Этот же почему-то был еще жив, хотя и без сознания.

Горгул присел перед ним на одно колено и приставил к его шее широкий поясной нож. Обычный акт милосердия — ничего более. Разгадывать загадки, при этом еще и маговские, тролль не собирался.

— Погодь! — окликнул его Дархаг. — Успеется. Наш брат сражался за них. Неужели мы не уступим его воле?

Горгул спрятал нож, кивнул.

Остроухий уже очнулся и теперь сидел, ошалело поглядывая на троллей.

— Если это Небесные Сады, то я хочу побыстрее смотаться отсюда. Троллей мне хватило и при жизни. Если…

— Заткнись! — коротко бросил Дархаг. При этом посмотрел он так презрительно, что человек мгновенно осекся и сник.

Герой почти очнулся. Он посмотрел на старшого. Улыбнулся.

— Тролли не бегут!

— Ты прав, брат, — кивнул Дархаг. — Что здесь случилось?

— Он сказал мне «бежать», а я послал его к дхару! — улыбнулся герой, пуская кровавые пузыри.

Оставалось ему явно недолго. Герой умирал, почти как в легендах: на руках собратьев. Умирал наверняка за правое дело.

— Кому ты сказал? Кто здесь был? Лич?

— Они… они живы? — будто не слыша его вопрос, спросил тролль.

— Один — точно. Второй… не знаю. Его укусил восставший.

— Они должны жить. Потому что иначе он победит. Оружие у него…

— Какое оружие, брат? — склонился еще ниже Дархаг. — Что, дхар побери, случилось?

Но герой уже не дышал.

Старшой выпрямился и посмотрел на разведчиков. Потом на выживших.

— Родул, нужна волокуша. Герою нужен достойный огонь. Горгул, ты отвечаешь за остроухого и паладина.

— Эй-эй! — воскликнул человек. — Вы кто вообще такие, раз здесь раскомандовались! Я Героним Аеландский, вельможа…

— Пойдем со мной, если хочешь жить! — бросил Горгул и выжидающе посмотрел на Геронима.

— Ладно, уступаю перед силой, — кивнул он. — Этот парень, — он кивнул в сторону почившего, — не зря умер. Уж поверьте мне…

— Заткнись, — буркнул Горгул.

Родул остановил старшого.

— Зачем нам мертвяк?

Дархаг остановился:

— Он еще не мертвяк, а просто раненый.

— Но он станет им. Ты же знаешь, от этого нет лекарства.

— Он не стал им до сих пор. И чегой-то мне кажется, что у нас в запасе еще много времени.

— Для чего?

— Для того чтобы узнать, дхар побери, что же здесь случилось!

ЧАСТЬ 6. ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ТЕМНОГО НАРОДА

1.

Шаграты шли ходко, но и они уже стали выдыхаться. С лохматых морд, свисали толстые нити слюны, животные то и дело раскрывали рот, жадно ловя глотки холодного, обжигающе морозного воздуха. Даже бежавший на своих двоих Фозз начал шумно дышать и немного приотстал. Он припадал на правую ногу, поврежденную в бою за Эрдерет. Шмиттельварденгроу сражался тогда бок о бок с лохматым великаном.

Первым пало животное Шмиттельварденгроу. Шаграт ушел в сторону и на полном ходу рухнул на колени, уткнувшись вытянутой мордой в землю. Что-то громко хрустнуло. Цверга выбросило из седла.

Тот едва успел сгруппироваться перед тем, как протащило по мерзлой корке изо льда, земли и каменной крошки. Окончил свой путь он перед широким каменным пальцем, торчащим из земли.

Некоторое время цверг лежал: боялся пошевелиться и узнать, что у него переломаны все кости. В его-то возрасте даже каменные гномьи ребра становятся чрезвычайно хрупкими. Но пока что ничего, кроме саднящего лица, не болело и не указывало на масштабные внутренние повреждения.

Шмиттельварденгроу встал на четвереньки. Глухо замычал, облизывая разодранные губы. Также не хватало некоторых зубов — при этом он еще умудрился прикусить язык и теперь рот быстро наполнился кровью. Цверг задумчиво пожевал и сплюнул к подножию каменного пальца, несуразно раздутого в нижней части.

— Капитан? Ты как? — Фозз остановился, участливо сложив руки на волосатой груди.

Шмиттельварденгроу молчал и смотрел прямо перед собой, уставившись в разверстый пупок толстопузой клыкастой твари, уложившей свой тройной подбородок на расплывшуюся грудь. Именно этим гадством и являлся давешний каменный палец, о который чуть было не расколол череп выпавший из седла цверг.

— Шартак! — буркнул он.

— Чего? — Джалад слез о своего шаграта и похлопал его по боку, укрытому смердящим панцирем из плотной и грубой шерсти.

— Я говорю — Шартак! Шартак Большое Пузо, гребаный орочий божок.

Но Шартаку было уже глубоко плевать на оскорбления от какого-то там темного гнома: он продолжал нагло скалить каменные клыки, уставившись слепыми мертвыми глазами куда-то вдаль.

Статуя вросла в землю до пояса, скрыв под пеплом и черным песком массивный каменный постамент и, наверняка, не менее массивные ляжки. Чуть дальше цверг заметил еще статуи, из ветряной дымки проглянули остатки стены.

— Какого, я спрашиваю, какого дхара мы забрались так далеко к востоку?! — грохнул трубный глас гнома. — Мы почти в Горгонаде!

— Ух ты! У нас есть возможность обследовать руины? Вдруг найдется что-нибудь для моего обучения… — вмиг обрадовался Джалад. Темное лицо просветлело, глаза странно замерцали в темноте.

— Заткнись, — сказал цверг, не глядя.

— Видать, заблудились, — пожал плечами Фозз.

— Заблудились?! — Шмиттельварденгроу почувствовал себя кастрюлей с плотно прикрученной крышкой, в которой бурлило ядовитое варево. Еще немного, подумал цверг, и, гляди, сорвет крышку.

Он шумно выдохнул, зашипел в бороду, как испорченный горняцкий свисток. И уже спокойнее повторил:

— Заблудились? Ты же хренов следопыт, лучший, которого я знаю!

Огр снова пожал плечами, флегматично посматривая на павшего шаграта.

Животное хрипло дышало, поводя затянутым поволокой глазом, и судорожно сучила лапами. Из пасти тонкой струйкой сочилась кровь.

— Думаю, — осторожно вставил Джалад, — вопрос о том, как мы здесь оказались, не стоит так остро, как вопрос о том, как далеко мы оторвались от орков…

— …И дварфов, — добавил Шмиттельварденгроу.

— …И дварфов, — кивнул маг. — Итак, как мы будем действовать дальше?

Ветер принес хриплый вополь охотничьего рожка. А потом ему ответили еще с двух направлений. Уже гораздо ближе, чем первый.

На одно мгновение в голове цверга пронеслась мысль: остаться одному и прикрыть Фозза и Джалада, пока он будет сдерживать орков… Но он тут же отбросил ее, как неконструктивную.

— Дхаров дхар! Чтоб их всех забрали демоны Бездны! — взревел Шмиттельварденгроу и яростно затопал.

Джалад с опаской кашлянул.

— Может, попробуем спрятаться в руинах? Заодно поисследуем…

— Иди, прячься, чтоб тебе дхар пятки поджег! — рыкнул гном. — У гребаных зеленокожих нюх, как у доброй собаки. Выследят, чтоб их матери забыли, как выглядят сыновья, как последнего козла! Нет, мы примем бой! Здесь и сейчас. Чтоб всякая тварь поняла, что не следует связываться с цвергом по имени Шмиттельварденгроу!

2.

В темноте появились огоньки. Они быстро приближались, загорались новые. Доносился рык шагратов и глухой рокот орочих голосов.

— Демоны Бездны! — Шмиттельварденгроу выпрямился. До этого он стоял на коленях и водил руками по земле, пытаясь воззвать к праху сотен и сотен умерших здесь существ. — Ничего не чувствую. Словно высосали все до капли! Дхарово проклятье!

— И огня нет! — промямлил Джалад, пряча руки под одеждой. Нежный уроженец солнечного юга начал крепко подмерзать: ему бы самому согреться, а в волшбу все пустить.

— Ниче! — пророкотал Фозз, взвешивая в руке массивный булыжник. — Наше дело правое — мы победим!

— Родос Сильный? — осведомился джаффец.

Огр почесал затылок, а потом махнул головой.

— Не-а, сам придумал.

— Вот она — великая сила образования!

— Заткнулись! Оба! — рявкнул цверг. — Надо сначала с орками разобраться, а потом можете сколь угодно долго точить языки друг об друга!

Джалад принялся внимательно обследовать поклажу своего шаграта. В кожаном мешке, притороченном к примитивному седлу, оказался запас факелов и глиняная бутылка, запечатанная липким комком шерсти. Скривившись, маг сковырнул пробку, понюхал. И тут же закашлялся: в нос шибануло острым спиртным ароматом.

— Наверняка, это будет гореть! — пробормотал он и вытряс на землю факелы и комки сухой коры, использовавшейся вместо трута. Рядом звякнули, выпав из мешка, два камешка с блестящими острыми гранями. — Замечательно, клянусь Вулканом!

Он полил образовавшуюся кучу вонючей жидкостью из бутылки и принялся стучать кресалом, пытаясь высечь искру. Получилось не сразу — дрожали руки, ледяной ветер уносил сыплющиеся искры, но вскоре факелы и трут занялись, а алкоголь заставил пламя стать еще жарче и выше. Пламя плясало и жалось к земле, но уже весьма уверенно горело. Джалад довольно потер руки.

— Начали!

Цвергов взгляд зацепился за умирающего шаграта, потом скользнул по еще стоящему на ногах животному Джалада.

— Кажется, есть идея! Клянусь Бездной! Пора вспомнить былое!

Цверг опустился на колени перед павшим шагратом. Пальцы, длинные, жадные, задвигались, будто в предвкушении. Шмиттельварденгроу облизнулся.

— Что-нибудь острое есть? — Он выразительно посмотрел на огра. — Кроме твоего языка.

— Само собой, капитан! — кивнул Фозз и, наклонившись, быстрым движением разодрал когтем кожу на шее шаграта.

Животное задергалось, хрипя и захлебываясь. Кровь брызнула тугой струей, обильно орошая серые руки цверга. Шаграт забился, захрипел.

— Да-да, — проворковал цверг. — Давай-давай, не жалей!

Он погрузил руку в разверстую рану, а второй принялся поглаживать мех на морде животное. Над плечом возникла любопытная морда джаффца.

— Ух ты! Магия крови! — восхитился Джалад. — Темнейшее из темных…

Ни слова не говоря, Шмиттельварденгроу двинул его локтем в грудь. Джаффец тут же осекся.

Слова заклинания сами собой всплыли в голове, скользнули на язык и выпрыгнули наружу, впитываясь в плоть и кровь.

— Призываю…

Кровь изменилась, превратилась в нечто вроде плотной пленки, которая вместо того, чтобы спокойно стечь, начала обволакивать тушу шаграта. Животное забилось в судорогах, но потом резко замерло. Глаза его заполнило густой краснотой, в которой утонули широкие черные зрачки.

— Призываю… Восстань из праха и крови!

Шаграт завизжал, тонко, почти, как человек, но вряд ли его крики могли разжалобить хоть кого-нибудь из присутствующих. Только склонился ниже любопытствующий Джалад, а Фозз равнодушно облизывал пальцы, тщательно вычищая кровь из-под ногтей. Но вот удовольствия в этом было немного: все-таки, не сладкая человечина.

— Хоть сейчас послужи, как надо, проклятая животина! — прохрипел цверг, с усилием ворочая толстыми пальцами в ране.

Призвать демона крови не сложно — достаточно лишь значимого количества драгоценной алой жидкости. Не сложно, но опасно. Сам ритуал прост до отвращения, но требует четких и точных действий. Иначе призванная тварь обернется против своего создателя.

Шмиттельварденгроу давненько не вызывал демонов, не считая духов праха. Но это так — мелочь шаловливая. И совсем давно не лепил для них вместилище из плоти и крови. Но боялся он лишь поначалу. Стоило только приступить, как руки сами все вспомнили, а в голове всплыли слова заклинания.

— Кровью и мясом… Прахом и костьми…

Шаграт и не думал затихать: он дергался все сильнее, а удерживать его было все сложнее. Кровь превратилась в густое червивое месиво, безостановочно шевелящееся и завоевывающие все новое и новое пространство.

Животное выгнуло, аж хрустнули смещенные кости. Острые шипы продырявили кожу, с треском вытянулись лапы и когти. Череп увеличился, вытянулся, в особенности челюсти. Мягкие, словно резиновые губы задрались, обнажая чудовищные клыки и багровые десны; все выше и выше, сворачиваясь пергаментными свитками, обнажая кости черепа.

Он встал на ноги: из глаз, ноздрей, ушей и пасти протянулись тонкие нити-щупальца, что активно начали рыскать в воздухе, впиваясь в мясо. Цверг встал вместе с животным, не отводя взгляд и продолжая шептать заклинание.

Демон взревел с потусторонней яростью и резко встал на ноги, вгрызаясь когятми в плотную, словно дерево почву. Взрыхлив ее, тварь встала окончательно. Шмиттельварденгроу едва успел одернуть руки. Разрез на шее тут же сомкнулся и зарос багровым швом. Демон повел длинной головой, шумно принюхиваясь.

Теперь уже животное, или, вернее, та оболочка, которую занял дух, меньше всего напоминала землеройку-переростка. Теперь это была здоровенная гончая с крокодильей костистой мордой и внушительным режуще-разделочным арсеналом в пасти. Глазницы заросли клубками алых жил, но глаза демону были уже не нужны. Живую плоть он мог учуять за десятки миль.

Слепой взгляд остановился на цверге. Тот поднял руку и указал грязным пальцем в тьму горгонадской ночи. Холодной осенней ночи проклятой земли.

— Взять, песик! Твоя добыча.

Из темноты, размахивая факелом, верхом на шаграте выскочил зеленокожий. В другой руке у него был топор грубой ковки, похожий больше на кусок кое-как заточенной железяки, насаженной на толстенный дрын. Завидев демона, орк резко осадил шаграта, выпучил удивленные зенки и попытался отмахнуться от него топором. Получилось не очень. Размазавшись в воздухе, тварь снесла орка с седла, еще в полете распотрошив его. Упав на землю, дикарь имел в наличии разодранное брюхо, расползающиеся кишки и донельзя расстроенное выражение на физиономии. Демон опустил вытянутую голову и принялся с аппетитом чавкать сизыми внутренностями, еще дымящимися на свежем морозном воздухе равнины Горго.

Второй орк, появившийся из темноты, попытался было резко осадить шаграта и развернуться, как только увидел чудовищное порождение Бездны. Демон с ленцой поднял морду и цапнул животное за бок. Вроде бы совсем чуть-чуть, почти любя, но шаграт захныкал, двинулся еще на несколько шагов и безвольно повалился набок. На шее у него зияла чудовищная рана, сквозь которую проглядывала белая чересполосица оголенного позвоночника.

Орк успел отпрыгнуть, слетев с седла, и теперь во все лопатки улепетывал прочь, спотыкаясь и хрипло матерясь. Но недолго: тяжелый булыжник, пущенный крепкой огрской рукой, влажно чмокнул, соприкоснувшись с широким бритым затылком. Орк тут же повалился ничком и больше не шевелился.

Демон быстро потерял интерес к убитому шаграту: тот больше не шевелился. А вот второй продолжал взбрыкивать. Чудище облизнулось длинным сизым языком, похожим на толстую колбасу.

Еще двое орков пронеслись мимо него, нахлестывая шагратов и испуганно косясь, но тварь едва повела мордой. Едва успела просто среагировать — демон выглядел сонным и обожравшимся. Шмиттельварденгроу опять помянул Бездну: призванная тварь быстро выдыхалась. Совсем не на то рассчитывал он.

Фозз молча ступил вперед и ударом кулака смял челюсть орку, второй рукой он ухватил шаграта за загривок и прижал к земле. Животное сдавленно запищало, но ничего поделать не могла: огр уверенно сгибал ее голову все ниже и ниже, а резко дернул своей могучей лапищей: позвонки сухо треснули. Шаграт обмяк. Огр развернулся к барахтающемся орку. Занес ногу, но тут его приложили сзади булавой.

— Сзади, — крикнул цверг, когда все уже совершилось.

Плотная шерсть, прикрывающая затылок великану смягчила удар шипастым навершием, но все равно: Фозз хрюкнул и опустился на одно колено. Орк, размахивая тяжеленным моргенштерном торжествующе взревел. В следующий миг в рот ему влетела огненная саламандра, пущенная Джаладом. Зеленокожий выпучил зенки, ухватился за горло. Гортань у него почернела и провалилась внутрь, запачкав ему пальцы жирной копотью.

Огр тряхнул головой, словно стреноженный тарквиний, и медленно поднялся. Глаза его встретили хмурым взором очередного орка.

— Забери тебя Пьютер! — крикнул тот и кинулся в атаку.

Позади четверо орков верхом на шагратах, в мехах и лохмотьях — видать, с побережных орд из-за Ганалийской долины, — крутили карусель вокруг демона с воплями и криками. Демон дергался то в одну сторону, то в другую, тихо подвывая — складывалось такое ощущение, что он хотел спать, а эти надоедливые зеленокожие раздражают и не дают забыться сладкой дремой. Показалось еще двое, и оба были вооружены короткими луками: не слишком мощными, как у королевских пехотинцев, но на таком расстоянии это не имело особого значения — ни у цверга, ни у джаффца, ни у огра не было никакой защиты. Если, конечно, не считать вонючих покровов Фозза.

— Дхар! Дхар! — сипел Шмиттельварденгроу и медленно отступал назад, пока, наконец, не уперся спиной в каменное пузо Шартака. Божок нагло скалился и, видать, был весьма доволен своими почитателями.

Все медленнее двигался и демон, словно обожравшись. Конечно, это было глупостью: тварь из Бездны никогда не могла насытиться. Цверг покачал головой — дело в другом. Оболочка получилось не столь надежной, как он рассчитывал. Усталость и остатки железа в крови сказывались.

Он поскреб широкий нос. Внизу, у подножия орудовали Фозз и Джалад. Но если у огра с его феноменальной выносливостью и глухой злобой дела обстояли еще более-менее ладно, то маг начал выдыхаться, как и сам цверг: проклятый металл давал о себе знать — да и костерок быстро сник после манипуляций джаффца. Гном оглянулся — позади был Горгонад. Руины и воспоминания. Позор и предательство.

Совсем свежее предательство. Даже толком не пропеченное, ведь Шмиттельварденгроу лгал: ради спасения своей черной жизни он был готов на все. В том числе, и на предательство и на то, чтобы пожертвовать своими «друзьями».

Друзья… Разве они могут быть у цверга?

Можно все. Например, отвлечь орков огром и человеком, а самому тихо сделать ногу, пока зеленокожие не замкнули кольцо вокруг холма.

Демон истаивал в прямом смысле этого слова. Многочисленные раны покрывали его поджарое тело, быстро становившиеся еще тоньше: целые куски кровоточащей плоти отваливались ему под ноги.

— Пора, — выдохнул цверг и скатился по другую сторону холма, оставив Шартаха наблюдать за битвой. Ему она понравится, ведь его сыновей ждет победа.

Но что-то изменилось. Шмиттельварденгроу не успел полностью спуститься, как почувствовал напряжение в воздухе, вибрирующую струну, прошедшую сквозь него. Кто-то творил темную магию.

Этот запах было ни с чем не перепутать. Растерянный и капельку напуганный цверг подался назад, часто дыша в грязную, всклокоченную бороду. Невидимая волна накатила и опрокинула его, обдав душным облаком пыли. Гном закашлялся и буквально взлетел на вершину холма, выглянул из-за Шартака.

Джалад застыл с разинутым ртом, а рядом повалился на землю Фозз: он прекрасно знал, что надо делать, когда на поле боя работают маги — выучка, полученная в горгонадской армии, никуда не пропала. Заметив, что джаффец все также стоит, выпучив зенки, он сгреб его и прижал к себе, закрыв широким волосатым плечом.

Но не это сейчас занимало все внимание цверга: впереди творилась страшная волшба. Волна набирала силы, стягивалась и плотнела, став похожим на тусклую стену из полупрозрачного дрянного стекла. Черные полосы праха и пепла, стягивались к ней, вздымая верхний ее край все выше и выше. Теперь Шмиттельварденгроу было ясно, почему он не мог достучаться до праха: он уже был частью иного, более мощного заклинания.

Орки, что были поближе к холму, нерешительно отступили. То, что сейчас воздвигалось перед ними, было новым и странным и они просто не представляли, что делать. Но это длилось лишь мгновение. Для любого орка, в случае когда его мозг не срабатывал, верховенство брали инстинкты, которые обычно выбирали два варианта: драться или бежать. Драться было просто не с чем, поэтому оставалось одно. Орки развернулись и дали драпака. Они не успели сделать и пары шагов, и волна обрушилась на них.

Струна лопнула, и цверг обмяк. Фозз осторожно поднял голову, из-под его руки выпростался Джалад.

— Ух ты! — просипел он и закашлялся. Черная взвесь, оставшаяся от орков и шагратов, настойчиво лезла в нос и горло.

Плечом к плечу с ним встал Фозз. Он обернулся и отсалютовал Шмительварденгроу взмахом ладони, совсем как в горгонадской гвардии.

— Не знал, что ты так умеешь, капитан! — пророкотал огр. В его голосе чувствовалась неподдельная гордость. — Наши таланты проявляются только в моменты наивысшего напряжения сил.

— Карпассон Лютус? — поинтересовался, откашлявшись, джаффец.

— Он самый! — кивнул Фозз.

Шмиттельварденгроу хмуро посмотрел на них, одним из своих фирменных взглядов: Фоззу было все равно, но Джалад быстро сник.

— Я тут не причем. Это…

— Я!

Цверг быстро обернулся и застыл на месте. Рука поневоле потянулась за ножом, но его за поясом не оказалось. Невдалеке, в проломе, среди каменных обломков застыла приземистая фигура, черты которой скрадывал тяжелый черный плащ с капюшоном.

— Кто ты такой?! — Цверг подался к своим соратникам. Те успели взобраться на холм и теперь тупо пялились на незнакомца.

— Кто? — Смех, словно ножом по сковородке. Скрипучий и очень знакомый… — Кто? Я тот, что только что спас вас всех от неминуемой смерти. Не спорю, вы были изощренны, но этого было мало. Так что капельку благодарности не помешало бы…

— Умойся! — рыкнул цверг. — Почем мне знать, что ты захочешь взамен?

— Правильно! Узнаю кровь.

— Кровь? — Шмиттельварденгроу кольнуло неприятное предчувствие.

Фигура подошла ближе. Незнакомец был невысок, совсем, как дварф, но не столь широк в плечах, как каменнорожий. Скорее, он походил на…

Незнакомец стянул капюшон и раздвинул полы плаща, засунув большие пальцы за широкий пояс из толстой кожи, на которой еще сохранились следы от драконьих чешуек.

Кроме него были еще камзол глубокого черного цвета с начищенными серебряными пуговицами, штаны-шаровары, заправленные в тяжелые невысокие сапоги с массивными пряжками.

Лицо было гораздо примечательнее. Широкое, скуластое, с крупными тяжелыми чертами. Из-под набрякших век поблескивали черные глаза, в которых не было ни грана добра или сочувствия. Низ физиономии скрывала густая черная борода, аккуратно заплетенная в две толстые косицы. В темноте было не разобрать, но Шмиттельварденгроу мог поклясться, что она неприятного, землисто-серого цвета, как и у него самого. Перед ним стоял цверг.

— Дхаров дхар! — выдохнул Шмиттельварденгроу.

— И я тебя рад видеть, брат, — кивнул гном. — И твоих… друзей. — Пауза была почти незаметна. — Меня зовут Лардарнагдаррен, и я Хранитель Темного Трона. Рад снова видеть разумных, верных Тьме. Вы ведь поклоняетесь Черной Хозяйке и Ее Посланнику?

— Э-э… да, — ответил Джалад вместо Шмиттельвардегроу.

Тот молчал и сверлил тяжелым взглядом Лардара.

— Тогда следуйте за мной — скоро могут явиться остальные. Нам надо успеть скрыться за Завесу.

Он повернулся и зашагал вглубь руин, не дожидаясь ответа.

Джалад и Фозз поравнялись со Шмиттелем.

— Клянусь демонами, я ему не доверяю! — прогундосил он в бороду.

— Но почему? — Джаффец недоуменно посмотрел на него. — Он же тоже — цверг!

— Вот именно поэтому и не доверяю! Мы, темные гномы, поганые друзья.

3.

Внизу кипел огромный чан плавильни и с жадностью поглощал падающие в него останки. Лишь выпускал лепестки пламени, когда расплав схлебывал очередное мясо. В кровавом сумраке плавильного цеха гномы походили на мускулистых дхаров с огненных горизонтов Бездны, ворочающих вилами и крючьями то, что осталось от грешников. И это было очень близко к истинному положению дел. В Ганалийской долине не было праведников.

Мясом служители называли каторжан, безликий расходный материал, которому стоило лишь исчерпаться, как его тут же отправляли сюда, в плавильный цех, где гигантским чанам, в которых кипел металл, был все равно, что поглощать: железо, плоть и кости. Только вот в последнее время мяса было слишком много: пришлось задействовать две печи, чтобы не испортить металл избытком углерода.

Грязные и потные дварфы в коротких штанах и фартуках на голую грудь толкали вагонетки, загруженные останками мяса, и методично скидывали их в печь. Руководил им старый морщинистый дварф-трун с русой бородой в многочисленных подпалинах. Под фартук бригадир одел видавшую виды старую рубаху. Порой он начинал яростно размахивать старой растрескавшейся курительной трубкой и покрикивать на своих подопечных.

— Куда?! А ну стой — гони к Третьей печи! Здесь хорош, а то железо хрупким будет. Давай, поднажми! — А потом тише, про себя: — Вот же свалилось, твою-то ж мать!

Норманг Меднобородый не слышал его, но догадывался, какие чувства обуревают труна-наемника: любой дварф душой болел за свою работу. Правда вот, бригадир Рагнар справлялся со своей, а вот некий Норманг Меднобородый, славный воин-жрец из Стангарона — нет. Не увидел сразу в старом цверге опасность, высокомерие застило глаза — и вот как все вышло.

Четвертый забой разрушен, по крайней мере, выходы завалило напрочь, погибло много каторжан, но не все: из воздуховодов порой доносились крики и стоны, приглушенные расстоянием и толщей камня. Но не о них сожалел Норманг, отнюдь. И даже не о том, что снизилась добыча железной руды — все равно, в Четвертом не слишком-то и большой был выход руды. Сожалел дварф совсем о другом: о собственной глупости.

Ошибки надо исправлять. Он и так их допустил в своей жизни достаточно. Пальцы нежно пробежали по лезвию-полумесяцу небольшого метательного топорика, засунутого за пояс. Эту ошибку он исправит кровью. Черной кровью темного гнома.

Позади вежливо кашлянули. Дварф резко обернулся, все еще пылая яростью. Но увидев низушка быстро остыл.

Фолвенбранд стоял на расстоянии пары шагов и прижимал к груди массивный гроссбух в переплете из черной кожи.

— Господин Норманг, к вам посетители. Изволите подняться? — Лицо низушка в обрамлении пушистых бакенбардов, пухлое и почти невинное светилось искренним почтением.

— Зеленокожие?

— Они самые, господин Норманг. Из побережных.

— Явились! — прогрохотал громовой раскат дварфского голоса.

Норманг в последний раз взглянул на просторы правильного цеха, принял меховой плащ из протянутых Фолвенбрандом рук и, развернувшись, двинулся к выходу. Ему еще предстояло еще пересечь две сотни каменных ступенек лестницы, прорубленной в склоне Ганалийского кратера и ведущей к Старому Замку.

Старый Замок возвышался над кольцевым хребтом Ганалии и походил на одинокий гнилой зуб, торчащий из мягких десен злобной старухи. Нижние уровни его были вырублены прямиком в скальной породе, оголенной чудовищной мощью небесного гнева. Но Замок постоянно, на протяжении всей истории добычи железной руды в долине, достраивался, наростал причудливыми формами. В основном, к его возведению приложили руку цверги, но отметились и иные темные народы: кобольды, лугаши, ныне истребленные и почти забытые. Когда вычистили Льдистое нагорье, а Ганалийская долина перешла дварфам, они навели здесь свой порядок. Исчезли многочисленные горгульи, оседлавшие всевозможные выступы, и причудливые барельефы. Их сменили строгие геометрические формы и параллельные борозды, вырубленные в камне, — традиционные символические изображения священных бород дварфских прародителей.

Нормангу некогда было разглядывать красоты Старого Замка, тем более за последние годы они уже успели порядком приесться. Как и отвесные склоны кольцевого хребта, изъеденная шахтами, словно червоточинами, бесплодная долина, мрачные кубы и параллелепипеды железоделательной фабрики с вечно чадящими трубами и низкое серое горгонское небо, вечно сыплющее ледяной трухой.

По дороге наверх ветер успел проморозить тяжелый меховой плащ и забраться под одежду — это были не теплые глубины Стангарона. Несмотря на легендарную выносливость своего народа, стан успел основательно продрогнуть, пока поднимался в свои покои в Старом Замке, но и здесь было не лучше. Огромные, холодные и выразительно пустые, они без радости встретили своего хозяина. Кроме каменного кресла с вырубленными в подлокотниках хмурыми ликами Стана Первого и накинутой на сидение медвежьей шкуры, огромного камина и широкого круглого стола, вырубленного из цельного куска гранита с красными жилами орихалка, здесь ничего и не было. На столешнице еще виднелись следы от затертых цвергских рун.

Двое слуг-низушек разжигали камин, копошась в прокопченной пещере, и, хоть они преуспели и под низкими каменными сводами, облицованными черным камнем, уже пылал огонь, тепла все еще не было. Камень неохотно напитывался теплом, и сквозняки, пронизавшие покои, выдували его наружу сквозь узкие окна-бойницы, прорубленные в четырехфутовых стенах. Сквозь окна едва мог протиснуться худосочный низушек, но вот от холода они совсем не спасали. Вставить стекла, как нынче делали в Эратии, не позволяла гордость.

Дварф нетерпеливо махнул рукой, отсылая слуг. Те быстро скрылись за дверью, но не успела та с тяжким глухим стуком захлопнуться, как на пороге показался запыхавшийся Фолвенбранд. В своей шубе он напоминал мохнатый шар на коротких ножках. Волнистые бакенбарды легли на пушистый воротник, обрамляя красное от усилий лицо.

Норманг опустился на кресло и запустил в бороду кулак, яростно сжав жесткие волосы в горсть. Только затем он соизволил обратить внимание на секретаря.

— Ну, где этот дармоед? Надеюсь, Клыку будет, чем оправдаться…

— Извините, мастер, — поклонился низушек, — но Сломанного Клыка нашли на внешнем склоне с, гм, сломанной шеей.

— И это его спасло! — буркнул Норманг. — Так кого орки нашли себе в новые вожди?

В сопровождении двух дварфов в полном боевом облачении из нижних, приемных покоев поднялся невысокий и донельзя уродливый орк.

Вообще-то, с точки зрения дварфов, они все такие — не слишком симпатичные. Но этот был особенно… приметен. Норманг хмыкнул, осматривая его. Что Сломанный Клык, что этот были на редкость малоприятными личностями. Орк был коренаст, и при ходьбе переваливался из стороны в сторону на коротких кривых ногах. Длинные руки свисали почти до самого пола. По выражению перекошенной, татуированной морды ничего нельзя было прочитать.

— Ты кто? — осведомился Норманг, высокомерно осматривая орка.

Тот почесался, запустив лапу под вонючие меха, накинутые на покатые плечи. Зеленокожий был коренным побережником и шагратским всадником — только у них были такие короткие и кривые ноги, приноровленные сжимать бока их смрадных животных. И пахло от него не лучше.

— Кривой Язык, гноме.

Норманга передернуло и невольно захотелось подправить перекошенную физиономию тяжелым дварфским кулаком, да и манерам поучить заодно.

Язык пожевал выступающими челюстями и продолжил:

— Друг Сломанного Клыка. Нынче я — голова.

— Хорошо, голова, — кивнул дварф. — И что ты мне скажешь?

— Слыхал, — протянул орк, непрестанно двигая челюстями, — ты ищешь темного гнома.

Норманг резко подался вперед и едва удержался от того, чтобы схватить зеленокожего за горло и вытрясти из него всю необходимую информацию. Дварф был куда массивнее и наверняка сильнее орка, хоть тот и выше почти на голову.

— Где он?! — только прохрипел гном. Горло внезапно перехватило стальным обручем. Внутри клокотало, словно в котле, готовом вот-вот взорваться.

Орк предупредительно подался назад. В маленьких поросячьих глазках проявился страх.

— В Городе Забытых Богов, — как можно невозмутимее сказал Язык.

— В Городе… В Горгонаде! — догадался Норманг.

В голове словно щелкнули шестеренки, складываясь в новые мысли. Неужели?.. Неужели все, что случилось, было не просто так? Неужели все это было ради нового и сложного плана по возрождению Тьмы?! И только в руках Норманга Меднобородого задавить ее в зародыше, пока проклятая не подняла голову.

Это был шанс все исправить. И не только: возможность вернуться в Темную Глубь, вновь занять место в Совете Благородных, и теперь не как сыночек высшего жреца, а герой-победитель.

Норманг повернулся к Фолвенбранду.

— Передай Рогнаку — пусть готовит два десятка бойцов. — Дварф взглянул на орка: в глазах у бородатого карлика разгоралась злая надежда. — Мы выступим, Язык. Сколько ты готов выставить топоров?

Орк хитро осклабился.

— Мы еще не договорились о цене, гноме…

Дварф мрачно улыбнулся, огладив бороду.

— Будешь верным, орк, — не обижу. Я не забываю преданности. Как и обмана…

4.

Лардарнагдаррен шагал уверенно, лавируя между руин только по едва заметной тропке. Порой он останавливался и принимался оглядываться, словно в поисках скрытых вешек и знаков. Это была его вотчина, которую он наверняка успел изучить досконально. И, возможно, и сам обустроил, как ему хотелось, превратив в мудреный лабиринт.

Приостановившись, Лардар поравнялся со Шмиттельварденгроу. Дальше они шли вровень. Перед ними мелькал магический светлячок, отливавший гнилостной зеленью. Позади шагали Фозз и Джалад. Маг возбужденно вертел головой, осматривая местные достопримечательности.

— Давненько я не видал подобных себе, — сказал Лардар, покосившись на своего собрата.

— Я тоже, — хмыкнул Шмиттельварденгроу.

Лардар замолчал. После неожиданно добавил:

— Я рад.

Шмиттельварденгроу тут же закашлялся, подавившись слюной. Шумно булькнув, он смачно сплюнул. Нити тягучей слюны повисли на бороде. Он нервно хохотнул и удивленно уставился на своего спасителя.

— Чего?!

— Тяжко, — поникнув, сказал Лардар. Тяжело быть одному, особенно, когда знаешь, что впереди есть цель. Эта огромная ответственность… Порой мне хотелось ее с кем-нибудь разделить… И вот ты… и они. — Он мотнул головой в сторону огра и человека. — Я рад, что вы ко мне присоединились…

— Мы еще ни к кому… — начал было Шмиттельварденгроу, но его уже словно не слышали.

— Особенно я рад тебе, брат. Потому что знаю: дело нашего народа живет!

Старый цверг посмотрел на Лардара и совсем тихо спросил:

— И в чем же дело нашего народа?

Тот недоуменно посмотрел на Шмиттельварденгроу, но вскоре его взгляд прояснился.

— В службе Властелину Тьмы, конечно.

В горле у Шмиттельварденгроу пересохло. Он очень хотел не понимать, о чем болтает Лардарнагдаррен. Хотел, но не мог. Цверг прекрасно осознавал, к чему ведет этот новоявленный горгонадец. Словно и не бывало трех десятилетий забытья, отчаянных попыток избавиться от навязчивых образов.

Прошлое властно настигло его: тук-тук, отдавай должок.

— Война давно закончилась, — медленно, подбирая слова, произнес Шмиттельварденгроу. — Если ты не знаешь, или забыл, то я расскажу тебе, «брат». Мы проиграли: Тьма отступила, Симгар опустел, а последние цверги — это ты да я. Осколки, которые больше не склеишь. Нет больше ни нашего народа, ни повелителя Тьмы — вообще всего, во что я верил! Великая Блудница ушла, а ты, мой дрожайший «брат», живешь в заброшенных руинах! Вот и вся цель. Вот это все, — он в запале развел руки в стороны, — и есть наше будущее.

— Заброшенных? — делано удивился Лардар. Внезапно он положил руку старому цвергу на плечо. Тот вздрогнул: неприятный холодок волной протянулся вдоль позвоночника. Он посмотрел в лицо горгонадцу: грубая, словно выветренный песчаник, кожа, глубокие оспины и морщины, похожие на застарелые шрамы, но внутри, в глубине темных с багрянцем глаз он увидел искреннюю веру. — Ты разочарован, брат, и не мудрено, ведь мудрость Господина от тебя скрыта. Ты видел крах старого мира, но новый-то не слишком от него и отличается. Еще десять лет назад я был точно таким же. Потом же я кое-что узнал.

Он снова замолчал, словно раздумывая говорить дальше или нет. Потом он улыбнулся. Неприятная цвергская ухмылка, походившая на оскал, осветила его мрачное лицо.

— Позволь я покажу тебе, брат!

И на следующем шагу что-то изменилось. Снова Шмиттельварденгроу почувствовал напряжение, словно уперся в упругую стену, легко прогибавшуюся под его натиском. Раз — и ощущение пропало, словно он шагнул внутрь мыльного пузыря. И мир неуловимо изменился. Вроде бы те же самые руины, но исчезло запустение, а между полуразрушенных стен пролегла обустроенная тропка, с которой кто-то тщательно убрал весь мусор. Появились шесты с привязанными к ним факелами. Они едва тлели, но цвергу освещения хватало.

— Дхарово отродье! — выдохнул гном.

Они находились под куполом огромного заклятья, магической путаницы, скрывавшей истинное от чужого взгляда. Вспомнилась и могучая «стена праха», уничтожившая орков. А после Шмиттельварденгроу вспомнил своего демона-доходягу. Лардарнагдаррен постоянно искал оставленные знаки, специально им созданные, чтобы найти единственный верный путь под полог невидимой завесы.

Старый цверг напрягся: он не доверял этому типу. Не просто, как цверг цвергу, а как более сильному цвергу. Существу, обладавшему куда как большей силой. Не физической, но магической. Что гораздо опаснее…

Почувствовать бы вес Головоруба в руках! Шмиттельварденгроу мечтально прищелкнул языком: вот тогда бы они могли говорить на равных. Сейчас же надо быть настороже и очень, очень осторожным в словах. Горгонадец не просто более искушенный маг, но и, судя по всему, в голове у него поселился хоровод дхаров.

Лардар улыбался, довольный произведенным эффектом. Прямо перед ними выросла каменная коробка, чудом сохранившаяся. Другим торцом она примыкала к нагромождению развалин, в которых цверг с трудом узнал крепость темного лорда. От стен остались одни огрызки, створки огромных железных ворот с обломанными шипами валялись по бокам от разбитой каменной дороги, присыпанные пылью и ржавчиной. Победители славно здесь поработали. Но не смогли отыскать все секреты Горгонада.

Стена из серого гранита, пронизанного черными жилами — этот камень добывали на склонах Льдистого нагорья — казалось монолитной и неразрушимой. Кое-где остались подпалины от магического огня, но этим все и ограничивалась. Ни дверей, ни окон в ней не было — все здание казалось единой скалой безо всяких пустот. Шмиттельварденгроу подумал, что толщина стен наверняка была колоссальной, чтобы ни простукивание, ни чутье земляного мага здесь не помогло. Но здесь что-то было: Лардарнагдаррен не зря их сюда привел.

Гном-маг остановился перед гранитным параллелепипедом и на миг задумался, словно вспоминая. Он взглянул на сереющее перед рассветом небо, хмыкнул. Глаза его загорелись серебром. Уже увереннее цверг шагнул к стене, прижал к холодному камню ладони.

Одна ушла вверх, другая — в сторону. Верх и опять в сторону. Двойная «саргр» — цвергская руна, значащая «любовь». Нет, не романтичное чувство к представителю противоположного пола — его цверги просто не ведали, — а другая любовь, преданность. Жажда служить великому вождю.

Ногами прошла легкая вибрация, и с глухим стоном стена раскололась пополам, открывая темный провал входа. Она не раздвигалась в стороны, а просто среди камня рос проход, словно ускоренный в тысячи раз процесс эрозии. Змеящаяся трещина, потом — узкая полоса. Все шире и шире, и вскоре образовался проход, в который мог протиснуться даже такой кабан, как Фозз.

Позади восхищенно прицокнул языком Джалад. И посмотрел почти с любовным обожанием на Лардарнагдаррена. Шмиттельварденгроу поморщился: поведение джаффца неприятно кольнуло. Руна «саргр» — цверг ненавидел ее.

— Добро пожаловать в мой дом, господа! — учтиво поклонился Лардар и, махнув рукой, пригласил за собой.

5.

Ранним утром, когда невидимое сквозь вечный облачный полог солнце едва оторвалось от горизонта, врата Ганалийского рудника покинуло пять крытых повозок, запряженных тарквиниями. Правили ими хмурые труны в кожаных панцирях и низко надвинутых капюшонах. У каждого к поясу были прицеплены боевые топоры, а спины закрывали небольшие круглые щиты из стали с бронзовыми ликами прародителя. Кроме того, в каждой повозке было еще по десятку гномов, вооруженных точно также. Правда, кто-то предпочитал топорам клевцы и короткие мечи с треугольными клинками.

Через несколько миль к повозкам присоединилось еще около сотни орков верхом на шагратах. Во главе их находился Кривой Язык верхом на особенно крупном верховом грызуне, бурым, с черными подпалинами. Слева к седлу, или, вернее, кожаной попоне, его заменявшей, был приторочен черный хопеш — кривой меч, похожий на огромный серп с длинной рукоятью без гарды. Остальные орки были вооружены топорами, булавами и прочим ударно-дробящим инструментарием. Хопеш был только у Языка.

К полудню это смешанное войско достигло границ Горгонада. Отсюда, с бесплодных черных холмов, припорошенных прахом с белыми разводами изморози, открывался отличный вид на опаленные руины: разрушенные стены, заброшенные идолы орочьих божков и нагромождения рухнувших зданий, похожие на каменные кубики-игрушки ребенка-великана. Взобравшись на вершину одного из холмов, Норманг Меднобородый остановился, засунув большие пальцы рук за боевой ремень. С него свисал короткий треугольный меч в узорчатых кожаных ножнах и два метательных топорика. Рядом с начальником Ганалии хмурился Рогнак Железнолобый.

— Не верю я оркам! — сплюнул тягучим Рогнак и покосился на командира. — Подлые твари. Клыка-то ты выдрессировал, а вот этот, Поганый Язык… От него за милю тянет предательством, клянусь бородой!

— Вот за это я тебе, Рогнак, и плачу, — хмыкнул Норманг и похлопал Железнолобого по плечу, закованному в пластинчатый доспех, — чтоб ты всех подозревал и держал ухо востро. Я тоже не слишком верю этому зеленозадому, но выбирать не приходится: нам надо найти этого дхарового отпрыска, цверга темномордого. Но, если Язык что задумал, ты проследишь, чтобы мы с ним больше не пересекались.

Рогнак почесал ногтем длинный шрама, пересекавший лоб и заходивший на виски. Выше этой полосы бугристой красной плоти начинался блестящий металл. Он доходил до макушки, где резко переходил в густую спутанную гриву. Пластина прикрывала дыру в черепе, проделанную во время Темных войн, был, конечно, не железная, а из странного сплава, но прозвище прицепилось да и гном не возражал против него.

— Гноме! — Хриплый голос раздался совсем рядом. Норманг резко обернулся, а Рогнак схватился за кинжал, висевший на поясе. Язык, отступив на шаг, едко ухмыльнулся, обнажив кривые клыки. — Мы кое-что нашли.

У подножия рядом стоящего холма столпились орки и даже дварфы, что-то оживленно обсуждавшие.

— Клянусь Прохфесором…

— Темная волшба, чтоб мне никогда своей бороды не видеть!

— Что случилось?! — рыкнул Норманг, расталкивая толпу. Вскоре и он увидел предмет обсуждения.

На земле, валялся почернелый орочий костяк, еще сжимавший в руках древко большого топора, рядом валялся скелет шаграта.

— Там, — Язык махнул рукой в сторону, — еще три таких же.

Норманг поднял глаза. Дальше, на промерзшей земле валялись еще кости. Много костей.

— Дхар! — Дварф сжал рукоять топора так, что скрипнула кожа на толстых перчатках, скрывавших его руки. — Это цверг.

— Худо! — буркнул Рогнак, остановившийся рядом. — У нас даже мага никакого нет. Если цверг смог такое учудить…

— С нами предки! — рыкнул Норманг. На поясе звякнули ритуальные топорик и молот, небольшие, из потемневшего серебра.

— А вот маг нам не помешает, — набычился Железнолобый. — Я не боюсь Тьмы, но скольких воинов ты готов пустить в размен ради этого цверга?

Медленно, опустив руки на пояс, Меднобородый подошел к труну. Они были примерно одного роста, и Норманг вперился взглядом в черные глаза под нахмуренными бровями.

— Не. Смей. Мне. Перечить. При. Орках. Ты меня понял, Рогнак?

Что-то скрипнуло под металлическим сводом дварфского черепа. Железнолобый, не отводя взгляда, кивнул.

— Ты мне платишь.

— Гноме! — Верхом на шаграте ухмылялся Язык. Сложив руки на шее животного, он с напускным любопытством смотрел на дварфов. Но глаза его были пусты, как две стекляшки. — У меня есть маг. Ну как — маг. Шаман. Говорят, у самого Хозяина служил. Да вот, когда того ухайдохали, тот подвинулся чутка умом.

— И чем же он нам поможет, твой полубезумный заклинатель погоды? — ехидно поинтересовался Норманг.

Язык расплылся в довольной ухмылке-оскале.

— Дед хоть и с того, но тему рубит: в темной волшбе лучше его никого нет.

Дварф поднялся вперед и рука его уже потянула из-за пояса метательный топорик.

— И ты мне, воину-жрецу Глубинного Города предлагаешь обратиться за помощью к черномагу? И за это я не вырежу твой поганый язык, а? Видимо, тогда тебя будут называть Мертвый Язык. Хочешь попробовать?

Кривой Язык ощутимо напрягся, сжавшись в седле, на морде промелькнула озадаченно-испуганное выражение, а взгляд стал напоминать крысиный. Но руки так к хопешу и не потянулись. Шаграт, словно почувствовав настроение хозяина, подался назад, недовольно фыркнув.

Гном без усилий его остановил, ухватившись за сбрую. Он натянул поводья. Язык сдался и немедленно склонился.

— Что ты, гноме, клянусь Прохфесором! Даже в мыслях ничего такого не было, но Хамок Долговязый реально поможет! — Он горячо закивал. — Он шарит во всей этой темноте!

— Хамок? — Норманг нахмурился: необычное имя для орка. Слишком цивилизованное. Это совсем не нравилось.

— Он из старого рода, — пожал плечами Язык. — У них у всех такие погоняла. Культура, раздери ее Пьютер!

Норманг задумчиво огладил бороду. Цверг должен быть найден и наказан. Крайне жестоким способом. Но если он действительно столь силен в колдовстве, то это усложняло дело. Без помощи этого таинственного Хамока никак не обойтись. Дварф мысленно вздохнул: странное чувство точило изнутри, словно он с каждым своим поступком, каждым словом, каждым шагом все глубже погружается в болото. Что наступит когда-нибудь такой момент, когда из зыби будет уже не выбраться.

— Лады, — кивнул Норманг. — Где твой шаман?

Один из шагратов вышел вперед. Старый, худой, но сбруя была хоть и потемневшая от времени, но сделана была отнюдь не в прибрежных ордах: не сыромятные ремни, а кожа тонкой выделки, металл отливал бронзой, и его покрывал тонкий узор. На шаграте, согнувшись, восседал орк в сером плаще с глубоким капюшоном. Из-под него доносилось хриплое дыхание.

— Хамок, старый хрен! — воскликнул Кривой Язык. — Тут нужна твой помощь, твой чуткий нос и твои ловкие руки.

Долговязый выпрямился и теперь стало видно, что росту он был преизрядного. По крайней мере, выше Языка на голову да и в плечах пошире.

Морщинистая рука в темно-зеленых, почти черных пятнах выпросталась из-под плаща и стянула капюшон. Норманг непроизвольно вздрогнул.

Лицо у Хамока было почти человечьим, и если не массивная челюсть, выступающие клыки и темная зелень кожи, его можно было принять за обычного старика. Седые волосы походили на клочья паутины, прилепившиеся к пятнистой голове. Уши у орка были обрезаны.

Хамок прокашлялся, подслеповато озираясь. Его взгляд смерил гномов и остановился на Норманге.

— Стан! — словно выплюнул он. — Хурштунг!

Долговязый скривился, словно лизнул кислое. Кулаком Язык ткнул его в бок.

— Друг! Ворханг!

— Ворханг? Гном — ворханг?

Язык кивнул.

Хамок задрал свою голову и хрипло рассмеялся. Голос его погодил на шипение воздуха, вырывающегося из прохудившихся кузнечных мехов. Отсмеявшись, орк буквально сполз с шаграта и проковылял к Нормангу. Согнувшись, он заглянул дварфу в лицо. Тот непроизвольно попятился, чувствуя, как начинает закипать.

— Ворханг! Ха-ха, лагаш ворханг. — И потом хрипло на всеобщем: — Я чую Тьму. За сим позвал ты меня, гном-ворханг?

— Я хочу, чтобы ты защитил нас от нее, — хмуро произнес Меднобородый.

— Защитить, ворханг? Дуг-дуг, харашанг мойгра! Я слабый старик, — хихикнул Хамок. — Пусть уж лучше вы меня защищайте. И кормите, и поите…

Он не договорил. Рука Норманга метнулась атакующей джаффской коброй. Крепкие пальцы, что гнули железные подковы так, словно те были из свежей глины, сжались на тощей орочьей шее, морщинистая кожа выдавилась сверху дряблой волной. Хамок захрипел, когда дварф заставил опуститься его на колени.

Язык потянулся было к хопешу, но тут же замер, не успев обхватить длинную рукоять, оплетенную кожаными шнурками: в лицо ему смотрело острие заточенного болта из черного железа, лежащего в ложе небольшого арбалета. Рогнак Железнолобый хмыкнул, криво усмехнувшись. Он повел арбалетом в сторону, призывая орка успокоиться. Язык выпрямился и отвел руку от оружия. Позади возмущенно загомонили дикари, но смолки, стоило вожаку поднять сжатый кулак.

Гнев плеснул в лицо задыхающемуся шаману. Норманг оскалился, обнажив большие лошадиные зубы, по крепости едва ли уступающие граниту.

— Я ненавижу темнил, — прогремел он. — И по закону я должен бы тебя тут же казнить. Или же заковать в железо и заставить вкалывать в Ганалии. Невелик выбор, так ведь, орк? Но есть и третий вариант: ты мне помогаешь со всей отдачей, на которую ты, тварь ползучая, способен. И я забываю, как ты служил на темной стороне. Клянусь предками, это замечательное предложение, и ты, будь умнее, выбери его.

Хамок захрипел, беззвучно хлюпая губами. Норманг немного ослабил хватку. Задыхающимся голосом орк произнес:

— Хорошо, гном, я помогу. Только… только отпусти…

Дварф с силой отшвырнул орка. Тот упал, закашлялся. Выпрямившись, он покорно склонил голову.

— Здесь был цверг?

— Цверг? Варанг? — прохрипел Хамок, потирая шею. Он склонился над землей, загреб длинными пальцами черную пыль, устилавшую ее. — Темная волшба. Характан. Лаш-мгра дер. Тьма была здесь.

Он понюхал перепачканные пальцы, лизнул. Зачмокал, словно попробовал изысканное вино. Рогнак подошел к Нормангу, откашлялся.

— Мне он совсем не нравится.

— А хоть один орк тебя привлекает? — с ухмылкой спросил Меднобородый, обернувшись.

— И то верно, — кивнул Рогнак.

Хамок, тем временем, двинулся вдоль холмов, окружавших Горгонад. Он склонился почти на четвереньки, то и дело касаясь руками земли. Вновь пошел снег, вернее, мелкая твердая крупа, а поднявшийся ветер превратил ее в шрапнель, впивающуюся в кожу.

Наконец, орк остановился. Замер, уставившись на вросшую в землю статую какого-то толстопузого орочьего божка. Обошел его и вновь опустился на колени.

— Тут были трое. Хум. Грангар…

— Человек, огр, — перевел Язык.

— …И цверг. Да, темный варанг. Я чую его след.

— Куда он ведет? — напрягся, словно взведенная пружина, Норманг.

Хамок вновь зачерпнул горсть праха. Поднял руку и разжал кулак. Ветер дул в сторону от Горгонада, но черное облачко, поднявшаяся с ладони, вместо того, чтобы унестить прочь, вытянулась строго на восток. Туда, где начинались стены уничтоженной цитадели.

— Туда. — Хамок поднял палец и указал перед собой. Прямо в разрушенные ворота Города Забытых Богов.

— Вперед! — взревел Норманг, подняв вверх сжатый кулак, и зашагал к воротам. — Уничтожим тварей!

Гномы, загрохотав тяжелыми, как камнепад, голосами, двинулись за ним. Следом — орки. Шагратов они оставили: внутри каменного лабиринта Горгонада на верховых грызунах было просто не развернуться. Во главе орочьего войска шел Кривой Язык. Хопеш он перевесил за спину.

Мимо Хамока прошли гномы, а следом — орки. Язык повернул к шаману, махнул рукой превратильно своим, чтобы те продолжали наступление. Остановился перед стариком.

Хамок, ухмыльнувшись, стер вторую пару следов оставленными тяжелыми сапогами. Тут, у склона холма было тихое место, и они сохранились, хотя, наверняка, вели от ворот Горгонада. Язык кивнул и двинулся следом за своим войском. Хамок — за ним.

6.

Низкий коридор вел вниз и едва освещался редкими факелами, вставленными в бронзовые держатели через раз. Для цвергского глаза света было достаточно, но позади опять сдавленно ругнулся Джалад, умудрившись споткнуться в очередной раз.

Шмиттельварденгроу ощущал, словно он вернулся домой. И в то время, которое, казалось, он уже давно забыл. Узкая каменная кишка и застарелый цвергский дух — видать, Лардарнагдаррен прожил здесь очень давно. Его широкая невысокая фигура виднелась впереди, и край тяжелого черного плаща стелился по пыльному каменному полу. А еще здесь ощущалась волшба. Древня, темная и очень могущественная, словно с потолка свисали длинные тонкие щупальца, невидимые, но вполне ощутимые, когда они касались лица.

— Давно ты здесь живешь? — бросил в спину Лардару Шмиттельварденгроу.

— Весьма, — тот полуобернулся, не сбавляя шагу. — Почти двадцать лет.

— И как ты тут?.. Ведь хранилища были разрушены в войну, а на Горго ничего не растет и никто не живет, кроме поганцев-орков.

— Орков тут тоже нету, — ухмыльнулся горгонадец. — бывает, забредают из-за Льдистого, но не более. Тут зерна много в подземных схронах.

— Зерна?

— Да, — Лардар кивнул, — чтобы кормить кротолюдов.

Постепенно коридор выровнялся. Спустя несколько шагов он резко расширился, потолок ушел вверх. Вдоль стен выстроились ряды колонн, массивных, с квадратным профилем. Языки застывшего в камне пламени покрывали их снизу доверху. И почти никаких следов разрушения. Пыль, каменная крошка, но не более. Ни разбитого камня, ни следов от огня, с помощью которого коалиция светляков пыталась пробиться сквозь стены. Сюда никогда не спускались слуги Света.

Давление Тьмы стало сильнее. Магия скапливалась в углах, клубилась почти материальными тенями. И это все пугало. Всесилие, огромная мощь, которая сама шла в руки. Наконец-то, можно было расправить плечи, вдохнуть полной грудью. Но это означало, что возвращается то время, когда Шмиттельварденгроу умирал за чужие идеалы.

Умирать, тем более за то, во что он больше не верил, ему не хотелось. Неожиданная ярость всплыла бурлящей водой, хлынула в голову, заставила забиться сердечный набат. «Не хочу, не хочу!» — верещал внутри маленький и испуганный Шмиттельварденгроу.

Цверг повел пальцами, складывая их в знак. Сила с готовностью верного пса, отозвалась, прильнула его, напитывая тугой пружиной мощи. Он поднял руку со сложенным заклинанием. Казалось, знак светиться, набухает между пальцами и рвется исполнить волю. Рвется подчиниться и убивать.

— Ты тоже чувствуешь это?! — резко обернулся Лардарнагдаррен. Глаза его светились в темноте.

Шмиттельварденгроу сжал кулак, разрушая знак. Магия разочаровано рассеялась.

— Почему? — хрипло, продавливая слова сквозь внезапно перехватившее горло, пробормотал он. — Почему магия не рассеялась? Здесь же были светляки, они облазили Горгонад сверху донизу… И нашли это место?!

— Неисповедимы пути Тьмы, брат. Но Она отсюда никогда и не уходила. Она все время была здесь и ждала. Проводник жив.

— Жив?! — Кровь ударила в голову. Шмиттельварденгроу почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он оперся о стену. — Но это означает, что…

— Да, Повелитель тоже жив. Но погоди, ты должен это увидеть!

Он вновь обернулся и плащ взлетел черным крылом, следуя за ним. Под плащом клубилась тьма, и она казалось живой.

Шмиттельварденгроу приотстал — в ногах он чувствовал слабость. И опустошение. Казалось, он все забыл, отрекся от всего, что было… Тяжелая рука легла ему на плечо.

— Что такое, капитан? — прошептал почти одними губами Фозз. Джалад обеспокоенно посмотрел на цверга, но промолчал. — Ты готовился к волшбе…

— А темную магию не собирают для того, что миловать, — хрипло вымолвил джаффец.

— Если… — неуверенно продолжил огр. Маленькие глазки забегали, и это было необычно для прежде невозмутимого гиганта. — Если Хозяин жив, значит, борьба продолжается и война не закончена…

— Заткнись, прошу тебя, заткнись, — прошипел Шмиттельварденгроу, облизнув пересохшие губы. — И ты, магик, тоже ни слова. Потом поговорим.

Коридор с колоннами окончился огромным помещением, потолок который скрывала темнота. А посередине, окруженная кольцом из факелов, установленных на бронзовых стойках, гладкий пол разрывался колодцем. Широким, локтей на тридцать в диаметре и полностью заполненным Тьмой. Именно — Тьмой. Клубящейся, волнующейся, словно черная вода, заполнившая колодец под ободок. И даже свет факелов таял в ней. Именно от колодца сочилась сила Бездны. Куда там какому-то праху — это была чистая магия.

— Двадцать лет назад! — прогремел голос Лардарнагдаррена под сводом пещера. — Я пришел сюда, бездомный, бесцельный и бессмысленный. Война была проиграна, а мой Повелитель ушел, мои идеалы рухнули, словно замок из песка. И я вернулся сюда, чтобы выместить свой гнев и свою ярость от предательства. Но уже тогда над городом висела завеса. Да-да, ее не я установил, но я сейчас подпитываю его. Большая часть цитадели и подземелье оказались скрыты от нечестивых взглядом светляков.

Ему внимали. Фозз, Джалад, даже хмурый Шмиттельварденгроу не могли оторвать от него взор.

— Я долго блуждал, ослаб от голода и жажды. Я довел себя до того, что хватал ртом падающий снег, чтобы утолить свою жажду. И однажды, когда мне стало совсем худо, явился Он.

— Он? — скептически хмыкнул Шмиттельварденгроу. — Собственной персоной?

— Нет, конечно, — ухмыльнулся Лардар. — Он тогда все еще скрывался, и это было частью плана. Нет, перед мною появилась его астральная проекция, бесплотный дух…

— Ты видел лицо? Откуда ты понял, что это Он?

— Никто! — Горгонадец повелительно воздел палец, покачал им в воздухе. Его лицо будто светилось изнутри. Темным пламенем. — Никто не видел лицо Повелителя — ты же сам это знаешь, брат! А понял я… Ты просто не видел Его так, как я. Ты не чувствовал Его присутствия. Всего лишь астральная проекция, но в Его силе я мог купаться. И Горгонад чувствовал в Нем хозяина. Я тоже ощущал это.

Рядами, вдоль стен шли каменные скамейки. Шмиттельварденгроу, задумавшись, опустился на одну из них.

— Лады, и что же Повелитель хотел от тебя?

— Я должен был стать хранителем Горгонада! Здесь святое место, здесь Эратия напрямую выходит ко Тьме. И здесь, чтобы не делал Повелитель, будет центр Его силы, Его место рождения.

Шмиттельварденгроу сложил руки на груди.

— Хорошо, «брат», тогда скажи мне, что случилось тогда, тридцать лет назад, когда Он бросил нас, бросил умирать, лишил своей воли поддержки. Мы же почти побеждали…

— Нет, сие было скрыто от меня. Да и уже не интересовало. Главное — Повелитель всегда был с нами! И все, что случилось было частью Его плана.

— Плана по уничтожению тех, кто был предан ему?

— Нет! — грозно зарокотал голос Лардарнагдаррена. — Он избрал нас, лучших из лучших, вернейших из верных и избавился от грязи, тех, кто никогда так и не был предан Ему! Тех, кто выдержал испытание отчаянием!

— И что же нам делать согласно Его плану?

Лардар поник.

— Не знаю. Он ничего не говорил про вас. Но, наверняка, предвидел ваше появление. Значит, будет ждать, пока Он вновь навестит Горгонад. Возможно, ваше появление и твое особенно, брат, что-то означает. Что-то важное… Возможно, нам пора выступать!

7.

Кривой Язык поравнялся с Хамоком Долговязым. Рядом с ним, несмотря на старость и болячки шамана, он выглядел, как безродная дворняга рядом с породистой гончей. Когда-то это язвило, но теперь, спустя многие годы обучения, он понимал, что внешность ничего не значит. Главное было то, о чем Хамок всегда говорил.

Шаман был из тех, кто никогда не прощает. И никогда не забывает, ради чего умерли его соплеменники.

— Что ты видел? — Язык говорил на Старом Наречии, что когда-то бытовало среди орков Города Забытых Богов. Уже в Темные войны оно было почти забыто, и на нем разговаривали избранные. Наречию Языка научил сам Хамок, отчего орк и получил свое имя.

— Следы, — пожал плечами шаман. — Человек, огр и два цверга.

— Два?

— Да, — кивнул Хамок, — один пришел из Города.

— Город обитаем?!

— А ты как думал? — язвительно хмыкнул Хамок. — Над Городом всегда была завеса. И нужен был тот, кто ее поддерживает. Видимо, такой нашелся.

— Хранитель?

— Почему бы и нет. Цверг — отличная кандидатура.

Дварфы бы весьма удивились, если бы узнали, что в Старом Наречии почти не было ругательств, а по сложности и словарному запасу оно не уступало и людским языкам.

— Он нам помешает?

— Не знаю. Вряд ли — у него другие заботы.

— Но мы в его городе. И я видел, что он сотворил с бойцами. Теми, что гнались за беглецами из Кратера.

— Видимо, ему чем-то важен был этот цверг, тот, который ищет Красная Борода.

— Почему не рассказал о втором гноме Красной Бороде?

— Нам не надо, чтобы он беспокоился. Не ради этого мы вытянули его из Кратера, чтобы смущать и заставлять сомневаться. Он должен нам доверять и надеяться на нас.

Кривой Язык усмехнулся, облизнув длинные желтые клыки. На нижней губе повисли нити слюны.

— Как он надеется на тебя?

— Я единственный маг в этом дхаровом походе, клянусь Пьютером! Кому же еще быть путеводной нитью? — Хамок хрипло захохотал.

И в этот же момент дварф с железным лбом появился рядом.

Морда перекошена, зубы оскалены, яростно топорщится борода.

— Чего ржете, задницы?

— Ворханг-гном! — воскликнул Хамок, смешивая всеобщий и словечки из Старого Наречия. — Я искать и найти. Шарханг! Это — шарханг!

От ткнул пальцем в кучку камней, уложенных пирамидой друг на друга.

— Чего он бормочет? — хмыкнул Железнолобый. К ним подошел Красная Борода.

— Вешка! — радостно перевел Язык. — Знак! Долговязый нашел путь сквозь завесу!

— Отлично! — кивнул Красная Борода. — Значит, пошли дальше. К заходу мы должны найти цверга и выбраться из этого дхарового городища.

Железнолобый хмыкнул и последовал за своим начальником. Язык переглянулся с Хамоком и слегка шевельнул запястьем. Узкое лезвие скользнуло из ножен, приделанных к кожаному наручу в ладонь. Замахнувшись, орк ударил гнома в спину.

8.

От зала с колодцем спиралью отходил второй коридор, в стенах которого были вырублены небольшие комнаты с лежаками и примитивной мебелью. Когда-то они закрывались массивными решетками. Железными. Но Тьма и время разъели их до состояния рыжей трухи.

— А! — тонко пискнул Джалад, когда часть стены, на которую лег свет от факела, который держал Лардарнагдаррен, опустилась на пол и распласталась на нем, подняв слепую голову.

Она напоминала человека, но весьма отдаленно. Обвислая серая кожа, скапливающаяся морщинами на толстой шее и подмышками, широкое скуластое лицо и рот, разрезавший его от уха до уха. Которых, кстати, почти не было. Всего лишь дырки, обрамленные парой кожистых складок. Ноздри сместились назад, а глаза исчезли в ходе неестественного отбора. На месте глазниц была всего лишь гладкая плоть.

— Что это за тварь?!

«Тварь» шевельнулась, тоненько заверещала и поползла вдоль стены, беспрестанно ощупывая ее боком. Шмиттельварденгроу заметил полосы волосков, покрывавших бедра существа.

— Кротолюд, — коротко бросил Лардарнагдаррен. — Низшие из рабов Повелителя, измененные Его волей. Они безвредны, но весьма вкусны. В свое время в подземных вольерах их было тысячи, но без догляда они быстро вымирают.

В стене появилась дыра, образованная выпавшим камнем. Нащупав ее, кротолюд коротко хрюкнул и нырнул внутрь. Джалад лишь сглотнул, кадык дернулся на тонкой шее.

Хранитель остановился рядом с первой же камерой — решетка рассыпалась в пыль, и теперь вряд ли могла кого-нибудь сдержать.

— Там дальше еще есть комнаты. Чуть дальше по коридору подземный источник. Располагайтесь, а потом приходите к колодцу — будем ужинать.

Не дожидаясь ответа, Лардарнагдаррен развернулся и пошел в сторону зала. Отсвет его факела еще долго плясал по влажным стенам.

— Эта тварь… — наконец выдавил из себя Джалад, — когда-то была человеком?

— Ты про Лардара? — невинно переспросил Шмиттельварденгроу. — Нет, такой сволочью он, видимо, был с рождения.

— Нет, я про кротолюда.

— Он — нет, — пожал плечами. — Его родители — возможно.

— О дхар! — выдохнул Джалад и опустился на каменную лежанку. — Это как-то все неправильно…

— Кротолюды лишены разума и всегда выращивались на мясо. Они питательны…

— …Но суховаты, — вставил Фозз. — Кормежка у них особая. Зерно да зерно.

— Зато массу набирают быстро! — оборвал его цверг.

— О дхар! — вновь выдавил Джалад. — Клянусь огнем Сагазумана, не на это я рассчитывал.

— А на что? — пожал плечами Шмиттельварденгроу. — Это Тьма, детка. Здесь все такое. Неправильное…

— Но почему ты Ей служил?

Цверг нахмурился, задумавшись. Запустил пальцы в бороду.

— Мой народ избрал этот путь. Видимо, это наша природа, чтоб ее дхары драли. Повелитель говорил о нашей исключительности, что мы избранный народ, призванный править Его державой. Все остальные были мясом для нас. Даже наши союзники. А потом цвергов осталось не более пальцев на руках.

— Если, — произнес Фозз, — Хозяин жив, то и война не закончена. Значит, мы сражались не зря! Цель освещает наш путь! Лион Санталийский, — добавил огр, покосившись на мага. Тот не среагировал.

— Война закончилась тогда, когда Он бросил меня помирать. И тебя, Фозз, и всех остальных. — Шмиттельварденгроу замолчал. Обождав немного, он продолжил: — Эта война уже не наша. И если ты этого не понимаешь, мой большой и глупый друг, значит, нам больше не по пути.

— И я, что-то, не сильно влечет это погружение во Тьму! — пробормотал Джалад. Глаза его предательски блестели. — Я не хочу есть кротолюда и не хочу здесь оставаться.

— Уже двое — «за», — кивнул цверг и внимательно посмотрел на огра. — Я не считаю, что нам стоит здесь задерживаться.

Тот отвел глаза.

— Я сражался ради этого, капитан. Ты сам меня учил!

— Пора признать, — покачал головой Шмиттельварденгроу, — что из меня херовый учитель.

— Но как нам выбраться отсюда? — к цвергу поближе подобрался джаффец. — Я заплутаю в этих подземельях так, что и не найти.

— Я - нет, — рубанул рукой воздух гном. — Я запомнил путь и вешки — так мы выберемся из-под завесы. Но с Лардаром надо разобраться, иначе не сможем далеко уйти. Он… — Цверг отвел взор. — Он искушеннее меня в магии.

Гном испытывал жгучий стыд: сложно признаваться даже самому себе, что кто-то лучше его. Но, объективно, Лардарнагдаррен был лучшим магом и прожил здесь два десятилетия: он знает каждый ход, каждую ловушку и успел привыкнуть к тому морю темной мощи, что наполняла подземелья Горгонада.

У него до сих не укладывалось в голове, что где-то еще сохранилась темная магия в таких количествах, где можно было черпать силу не из праха, а прямиком из глубин Бездны. Это пугало и, одновременно, возбуждало. Наверное, будь он на месте Хранителя, то с тем же фанатизмом служил фантомам прошлого.

Фантомы. Он до сих пор пытался убеждать себя, что все рассказы Лардарнагдаррена — это всего лишь бред воспаленного сознания, но разум утверждал совсем иное. Факты были против цверга.

— Что такое Проводник? — неожиданно раздался голос Джалада. — Я слышал это слово в вашем разговоре.

— Трудно сказать, — задумался цверг. — Это одновременно и живое существо, и врата, и источник, и сила. Некое порождение темной магии, вернее ее сути. В Горгонаде тонка грань между Эратией и Бездной. И Тьма проникает сквозь нее. А Проводник умеет накапливать ее. Короче, Проводник — почти неисчерпаемый источник чистой силы. И он связан с Горгонадцем. Не этим, — он махнул в сторону выхода из камеры, — а настоящим.

— Насколько далеко может воздействовать Проводник?

— Не очень, — покачал головой Шмиттельварденгроу. — На пределе — границы Горгонада. Наверное, поэтому Повелитель редко покидал его. Вернее, совсем не покидал.

— А если Повелитель не здесь, — продолжил джаффец — в глазах его разгорелось странное пламя, — то ему нужен новый источник. Что этим может служить?

— Не знаю, все, что может аккумулировать магическую энергию… — Он замолк, и потом со всего размаха хлопнул себя по лбу. Улыбка, холодная, хищная, растянула губы и обнажила заточенные зубы. — Проклятое оружие!

— Что?

— Вот кто все начал! Вот, кто стоял за похищением моей секиры! Не дхаров гоблин, а Повелитель! Вот, у кого стоит ее искать! Какой же я был дурак!..

— Причем здесь какая-то секира?

Шмиттельварденгроу ухмыльнулся.

— О, это занятная история. Клянусь демонами Бездны. Давным-давно, в руки цвергам попал странный камень. Камень, который мог накапливать энергию. Он был из металла, которого не существовало в Эратии. Что-то не из этого мира. Еще, когда у цвергов были цари, один из них, опасаясь силы камня, приказал его раздробить, а из частей выковать оружие. Невиданное и могущественное. Оружие героев и царей. Темных героев, оружие, созданное убивать бессмертных. Проклятые клинки. Один из них — секира — принадлежала мне. Последняя из созданных и, наверняка, самое могущественная из них.

Мечи. Топоры. Кинжалы. Если Горгонадец сумеет их всех собрать — он восстановит камень…

— … И создаст новый Проводник! — закончил Джалад. От возбуждения он зачастил дыханием — ноздри его раздувались, а глаза горели лихорадочным огнем.

— Осталось лишь узнать, кем теперь является Горгонадец, под какой личиной прячется, — закончил Шмиттельварденгроу.

Нет, он больше никогда не будет служить Темному Лорду, никогда не пойдет умирать за чужое счастье. Нет, он придет и возьмет то, что ему принадлежит. И пусть весь мир сгорит при этом — не имеет значения.

Цверг обернулся к хмурому огру.

— Фозз, ты с нами?

— Ты знаешь, капитан, — пророкотал гигант, — я всегда с тобой.

9.

Клинок легко пробил кожаную куртку и уперся в кольчугу, поддетую под нее. Из добротной гномьей стали, она была достаточно хороша, чтобы выдержать попадание арбалетной стрелы. Но удар был настолько силен — Язык вложил в него весь вес своего тела, подавшись вперед, — что лезвие вклинилось между звеньями и, изменив направление, рванулось вверх, задирая кольчугу. Наверняка, кончик ножа проник сквозь броню и оставил глубокую царапину, но этого явно было недостаточно, чтобы покончить с дварфом.

Язык навалился на него всем телом, обхватил предплечьем шею и вдавил нож еще глубже вместе с кольцами кольчуги, насаженными на клинок, в плоть. Рогнак мотнул головой, вбивая твердый затылок (едва ли его крепость уступала металлической пластине, заменявшей лоб) в орочью физиономию. Язык булькнул кровью из расквашенного носа, но хватки не ослабил.

Норманг развернулся, на ходу выхватив метательный топорик. Хамок, взбив ногой облако пыли, отступил назад, а к дварфу рвануло сразу двое орков.

Рогнак вцепился в запястье орка — по-бычьи напряглась пережатая шея — и медленно, но верно начал разрывать хватку. Язык зашипел, из рассаженных губ и сломанного носа обильно потекла черная кровь, но бороться с дварфом было все равно, что бодаться с тягловым тарквинием. Орк резко подался вперед, оторвался от земли, и руки гнома выпрямились сработавшей пружиной, отшвырнув зеленокожего.

В воздухе сверкнуло что-то, очень похожее на серебристую бабочку, и орк, разодетый в ржавые доспехи с чужого плеча, споткнулся на ровном месте и рухнул, словно подкошенный. Изо лба диковинным наростом торчала рукоять из полированного дуба с кожаной петлей на конце — узкое лезвие погрузилось в мозг так глубоко, что полностью скрылось в расколотом черепе. Второго орка Норманг встретил яростным ревом и коротким мечом. Вместо того, чтобы отбить широкой гардой массивный топор, опускавшийся ему на голову, Меднобородый пропустил его мимо себя, чуть повернув корпус, почти обнял покачнувшегося в неверном движении орка и пробил ему череп острейшим трехгранным клинком. Гном отшвырнул обмякшее тело и меч, руки его скользнули за спину и в воздух взлетело широкое лезвие полумесяцем.

Освященный топор воина-жреца Стангарона с «бородатыми» рунами на рукояти из железного дерева был страшным оружием. Согласно древнему своду чести станов он не мог вернуться в чехол, пока лезвие — улыбка предка — не омоется вражеской кровью.

Ритмично взмахивая топором, Норманг Меднобородый с безумной ухмылкой берсеркера на лице шагнул к ревущей толпе орков.

Язык перекатился, увернувшись от острой бритвы Рогнакового меча. Вскочил на ноги — мелькнул огромный искривленный клинок хопеша. Язык управлялся с ним с изрядным искусством. Хопеш, очертив смутной спиралью фигуру орка, встретил в стремительном падающем ударе топор Норманга.

Рукоять чуть не вырвало из рук. Крякнув, гном потянул топор вверх, отшвыривая орка.

Рядом со своим командиром встал Рогнак. Шрам, окамлявший металлический лоб, воспалился, а в одной руке трун сжимал арбалет, а второй — метательный топор. Рогнак, прищурившись, навел арбалет на Языка.

Орк мгновенно разорвал дистанцию, но все равно не успевал. Щелкнула тетива из крученой железной проволоки. Наверняка, предателю оставалось жить недолго. Но он выжил. С удивительной скоростью настоящего мастера в обращении со своим страшным оружием он взмахнул хопешом. Диковинный меч описал полукруг, и стрела, взвизгнув, отрикошетила в сторону, кувыркаясь в воздухе. Согнувшись, Язык скрылся за спинами рядовых орков вслед за Хамоком.

Воздев хопеш, он задрал голову к небу.

— Ур-ур! — вырвалось полурычание-полупризыв из его глотки.

Руины тут же наполнились ревом и воинственными криками. Из-за разрушенных стен, поваленных колонн показались орки и шаграты. Рогнак, не разделяя боевой ярости Норманга, оглянулся. Они возглавляли клин из гномов, вытянувшийся в сторону орков Языка. Их фланги были слишком вытянуты и тонки: зеленокожие дикари, навалившись со всех сторон, легко бы смяли их чистым весом. Даже без особого воинского искусства — один шаграт весил больше двух гномов. Хотя не такие уж они были и дикари — ловушка была продумана на славу.

— Назад! Стройся «каменным ежом», — выкрикнул Железнолобый, описав в воздухе круг метательным топориком.

Норманг в это время расшвырял орков, наседавших на него. Причем сделал это с такой яростью, что остальные в испуге отступили, когда он с обезумевшим взглядом шагнул к ним. Стоило признать: окровавленный, с оскаленными зубами, с распущенной бородой он смотрелся страшно. Но этот страх вскоре мог обернуться против него и остальных гномов.

Рогнак схватил стана за локоть. Меднобородый резко обернулся, взмахнув топором — рука сжимала рукоять под самым лезвием в стойке ближнего боя. Другим концом рукояти с залитой свинцом чушкой он легко мог наносить крепкие оглушающие удары.

Завидев перед собой не зеленую рожу очередного варвара, Норманг успел остановиться. Рогнак заглянул ему в глаза, еще заплывшие кровавой пеленой ярости.

— Это западня! Надо отступать.

— Никогда! Никогда дварфы Королевского хребта не отступали…

— Опомнись! — выкрикнул ему в лицо Железнолобый. — Мы окружены — надо сохранить строй! Иначе нас сомнут.

— Дхар! — Плевок запутался в бороде.

Норманг тяжко дышал, но взгляд его прояснялся, и до него начала доходить вся тяжесть их положения.

Он зарычал, но покорно позволил Рогнаку оттянуть себя за стену баклеров. Гномы расступились, пропуская командиров внутрь строя.

Вслед за ними попытались протиснуться орки, но дварфы действовали, словно хорошо отлаженный часовой механизм: первый строй вошел в клинч с ревущими в боевом угаре зеленокожими, сбив щитами оружие и связав их свалкой ближнего боя, второй — врубился в них топорами. Черная кровь брызнула во все стороны. Строй опять сомкнулся — из глубины вылетело несколько арбалетных болтов, сбивших еще нескольких орков. Атака захлебнулась — гномы сомкнули щиты, ощетинились мечами и топорами, и орки уже не спешили попадать под удары невысоких воинов.

Вокруг закружили голодными волками шаграты.

— Дхар, отступаем к вратам! — взревел Норманг, взмахнув топором.

— Куда, демоны его раздери? — рыкнул Рогнак. — Мы в ловушке и я, например, понятия не имею, где этот дхаров вход!

Меднобородый застыл. Страшное ощущение роковой ошибки подступило к горлу. Безошибочное чувство направление, коим всегда отличались дварфы, молчало, словно обрубило. Дварф сглотнул: он не знал, что делать. Он мельком взглянул на Рогнака, стараясь не показать растерянности.

— Нет, — просипел Норманг. — Выход должен быть всегда.

Краска жгучего стыда залила лицо — хорошо, что хоть под бородой этого не было видно. Хотелось крушить, рубить, разрывать на части… И он совершенно ничего не мог поделать. Руки ныли от переполнявшей их силы. Лицо горело: хотелось веритьь, что от бушующего в крови адреналина, а не оттого, что его обсуждали за спиной. В нелицеприятных выражениях.

Норманг с усилием подавил раздражение. Орки не собирались уходить, то и дело набрасывались на гномов, но пока что не могли пробиться даже сквозь первый строй крепких молодцев с небольшими круглыми щитами для яростных схваток накоротке, когда нет места для размаха. Два десятка дварфов стояли твердо, словно легендарный «каменный еж» Королевского подземного легиона, закованный в тяжелые доспехи, закрытые длинными пиками и неподъемными ни для кого, кроме гномов, ростовыми щитами. Но надолго ли их хватит?

В конце концов, даже дварфы устанут: стоять, биться, подчиняться безграмотному командованию. Пора было что-то делать, искать выход. Очнувшись, наконец, от тяжких мыслей, Норманг оглянулся.

Пейзаж вокруг простирался безрадостный. Когда-то здесь пролегал широкий проспект, и его окаймляли суровые каменные постройки с окнами-бойницами и горгульями на крышках. Нынче от них остались лишь кучи битого кирпича, из-за которого проспект, мощенный широченными каменными плитами напоминал военную тропу, а иногда и вовсе был перекрыт полностью. Кроме того, что-то странное давило на глаза, да так, что разглядеть что-нибудь дальше пары десятков шагов было нельзя. Проступали жгучие слезы, и горизонт плыл, словно во время страшной жары. Вглядываться в него было тяжело: спустя несколько мгновений начинала болеть голова и глаза начинали слепить отблесками солнечного света, которого не было. Вокруг простиралась традиционная горгонская хмарь, но теперь к ней добавлялась и темная волшба. Невероятная завеса, маскирующая Горгонад, никуда не делась.

На последних остатках силы воли, до злой рези в глазах Норманг всматривался, пока, наконец, не разобрал: в пяти десятках шагов от них, за горой из битого кирпича и колотого камня виднелась аскетичная постройка в два этажа, лишенная каких-либо украшений. В стене верхнего этажа виднелись два маленьких окошка, в нижнем — дверной проем и узкая бойница привратника. В доме можно было забаррикадироваться и укрепиться — и сколь угодно долго можно отбивать нападения. Гномы были знатными доками в крепостном деле. Как захватывать, так и удерживать цитадели.

— Туда! — выкрикнул Норманг, перекрывая улюлюканье орков. — В дом — отступаем.

— Это ловушка! — рыкнул Рогнак, снова схватив его за руку. — Мы сами себя загоняем в мышеловку!

Резким движением Меднобородый сбросил руку труна, развернулся и схватил его за отворот куртки.

— У тебя есть другие предложения?! Если нет, то заткнись! Я спасаю и твою неблагодарную задницу. — Он замолчал, смерил взглядом двух гномов, уставившихся на них. Те быстро отвернулись. — Еще одно слово — и я тебя лично придушу. Ты меня понял меня, Рогнак? Не. Смей. Перечить. Мне. По крайней мере, перед твоими головорезами.

Они встретились взглядами. В глазах Норманга была чистая незамутненная ярость, у Рогнака — холод, которому могли позавидовать горгонские зимние морозы. Он медленно кивнул и первым отвел глаза. Не время ссориться.

— Ты допустил ошибку, начальник, — проговорил он, тщательно подбирая слова. — За которую расплачиваются остальные.

— И я наравне со всеми! — прошипел Меднобородый. — Так дай же мне возможность исправить свою ошибку. Помоги спасти остальных. Орки не продержаться долго — нам главное выстоять. А потом они начнут грызться, и тогда мы нанесем свой удар.

— А все-таки, как мы отсюда выберемся, о умнейший? — Видимо, Рогнак, как говорят в Трунгароне, попер рогом. Но теперь он, хотя бы, говорил вполголоса, чтобы остальные дварфы его не услышали.

— Завеса, — сказал Норманг. — Все дело в завесе. Ее задача не пустить нас, а не задержать здесь. Думаю, нам стоит всего лишь идти, и завеса выведет нас к входу.

— В твоих словах есть логика, начальник, — согласился, наконец, Железнолобый. — Лады, все равно других вариантов у нас нет. Командуй.

Норманг кивнул с благодарностью. По крайней мере, внешне, чтобы ее увидел трун. А там… Одно понял стан: от Рогнака в будущем стоит избавиться. Авторитет начальства непоколебим, и никак иначе.

Вновь взмахнув топором, Меднобородый выкрикнул команду и, словно огромное многоглавое животное, «каменный еж» слаженным движением качнулся в сторону убежища.

Ощетинившись топорами и мечами, отстреливаясь из арбалетов, рыча и проклиная все на свете, гномы двигались вперед, и никакая сила уже не могла их остановить.

Пока.

10.

Огромный черный стол из мореного дерева с узором черных нитей, пронизавших волокна, приковывал внимание. И не только своей темной мрачной красотой, но и тем, что еще час назад его здесь не было. И ниоткуда ему было появиться. Если только в закромах Лардарнагдаррена не пряталось в закромах хранилище довоенной мебели. Из такого дерева, проклятого ясеня, росшего на Черных холмах к востоку от Льдистого нагорья, мастера цвергов делали преотличнейшие столы. И не только.

Точно такой же стол когда-то был и у Шмиттельварденгроу. На миг нахлынула волна ностальгии. Но не черной, беспросветной, как всегда, а иной, с каплей надежды, горчащей, как протухшее пиво, но, тем не менее, желанной. Надежды вновь стать прежним: сильным. Жестоким… И молодым.

Шмиттельварденгроу упрямо качнул головой из стороны в сторону. Скрипнули, сомкнувшись, зубы. Нет, молодым уже не стать. Уже дал себе слово: больше никаких хозяев. И никаких чужих войн. Теперь война только одна: его собственная, за то, что у него украдено. А слово цверга — кремень. Нет, тверже алмаза, ведь именно поэтому черные проклятья обладают своей силой. Слово и есть сила.

— А я уже заждался! — поднял голову Лардар.

Он крутил ручку огромного вертела, на который были насажены куски мяса, сочащиеся жиром. В некоторых угадывались части тела. Руки, ноги…

— Брат, — чуть склонившись, сказал Шмиттельварденгроу.

Хранитель кивнул в ответ. Позади шумно сглотнул Джалад. «Только не блевани, придурок!» — мысленно взмолился цверг. И улыбнулся. Вернее просто растянул губы в чем-то, что, как он надеялся, не слишком похоже на кровожадный оскал.

— Отобедаем или отужинаем? — невзначай поинтересовался Шмиттельварденгроу.

— Это принципиально? — поднял левую бровь Лардарнагдаррен. После пожал плечами. — Скорее, ранний завтрак.

— А мне казалось, что мы здесь гораздо дольше! — вклинился в разговор Джалад. — А ведь еще только ночь.

— Уже ночь, — ухмыльнулся Хранитель. — Вы здесь уже третий день. По крайней мере, для внешнего мира. Но под завесой не минуло из суток. Но внизу, в подземельях заклинание уже не действует, поэтому для нас сейчас третий день. Наверху всего лишь вечер первого дня.

Лардарнагдаррен вновь пожал плечами и отвернулся к вертелу, тщательно провернув ручку. Огонь зашипел, когда в него упали капли жира.

Шмиттельварденгроу подошел к столу. Провел пальцами по гладкой столешнице. Кончики кольнуло, словно электрическим разрядом. «Иллюзия». Цверг оглянулся. Четыре стула. Один заметно больше остальных. Видимо, для огра. Наверняка, тоже иллюзия. А вот остальные. Он нахмурился, припоминая: они в глаза не бросились при первом визите, потому что стояли по ту сторону колодца с Проводником.

Всего лишь показуха. Сила на пределе, хоть и плещется почти материальной тяжестью, будто волна, накатывающая на утес. И Лардарнагдаррен должен быть с ней как-то связан. Чем-то, с чем он никогда не расстается. Вновь Шмиттельварденгроу попытался напрячь мозг. Получалось тяжело, но получалось.

Какая-то мелочь. Возможно, оружие или что-то в этом роде… Нож! Цверг впился в него взглядом. Вроде бы ничего особенного, да и чутье молчит, но, дхар побери, здесь такая концентрация магии, что шестое чувство просто забивается помехами.

— Твою-то ж… Дхар! — вылупился Шмиттельварденгроу. Заигрывать со временем… Что ж, это была уже высшая лига. Уровня Горгонадца. — Ты бы не смог поставить такую завесу. Это не твоих рук дело. И сила твоя заемная.

Шмиттельварденгроу коснулся ближайшего табурета. Старого, выщербленного. Не столь идеального. Вроде бы, обычная древесина. И даже не черный ясень.

— Разве это имеет значение?

Цверг наклонил голову к плечу — в шее сухо щелкнуло. Улыбка и в самом деле превратилась в оскал.

— Имеет! — выдавил сквозь зубы гном и с размаху опустил табурет Хранителю на спину.

Табурет никуда не исчез, а просто разлетелся на куски, едва-едва опередив повернувшегося Лардара. Вместо того, чтобы без звука повалиться в огонь, он прикрылся плечом и покачнулся. Чтобы не упасть, ему пришлось ухватиться за вертел.

Зашипела, прикипая к металлу, кожу.

Шмиттельварденгроу попытался развить успех. В ладоне еще осталась обломанная ножка. Ею он попытался выбить лишние зубы из раззявленной пасти Лардарнагдаррена. Но уже в движении понял, что теперь запаздывает он сам.

Лардар отодрал руку от вертела, взмахнул ею, и прямо из пола, из щели между каменными плитами, вырвалась стена черного пламени. На высоте примерно в метр она сплелась в вытянутое гибкое веретено, метнувшееся прямиком Шмиттельварденгроу в лицо. Последним, что он должен был увидеть, были безжалостные глаза Хранителя. Или, может быть, самого Господина.

Должен. Кончик черного щупальца лишь коснулся бороды, оставив в нем след из опаленных, обесцвеченных волос, дернулся и застыл, чтобы в следующий миг обернуться серым облачком пыли. Шмиттельварденгроу замер с занесенной ножкой, отупело уставившись перед собой.

Несколько секунд ему понадобилось на то, чтобы вновь включить мозг и осознать, что перед ним происходит.

Лардарнагдаррен катался по полу и отчаянно боролся с огненным щупальцем, протянувшимся из быстро тускнеющего костра. Когда пламя касалось его кожи, он вскрикивал и пытался закрываться опаленным рукавом. Край его плаща уже начинал тлеть.

Гном обернулся. Джалад, воздев руки, выкрикивал на своем гортанном наречии заклинание. К нему, нахмурясь, приближался Фозз.

Он молча обошел Шмиттельварденгроу, стащил со стоек вертел. Оглядел его со скептическим взглядом. И все также молча впился зубами в кусок мяса. Брызнул сок.

Джалад издал нечто, похожее на отрыжку.

— Фозз, клянусь Кхаром, нельзя было потерпеть?!

Огненная конечность мигом ослабла, легла на пол. Шмиттельварденгроу выкрикнул:

— Не расслабляйтесь, придурки!

Джаффец вновь завел речитатив заклинания. Огр пожал могучими покатыми плечами, все еще помахивая здоровенным металлическим дрыном вертела.

— Я голоден!

— Потом, Фозз, потом. Когда разберемся с этим дхаром.

— Делу — время, потехе — час, — тяжко вздохнул огр и огрел вертелом Лардарнагдаррена.

Вернее, ударил, что им когда-то было. Каким-то чудом Хранителю удалось полностью завернуться в свой плащ и прямо на глазах он начал таять, превращаться в некое подобие мягкого студня, плавящегося под жарким солнцем.

Металлическая ось с мягким чмоканьем вошла в колышущуюся горку, которая растекалась черной жижей. Жидкость целеустремленно оттекла в сторону, где вновь собиралась в подобие сгорбленной фигурой. Шмиттельварденгроу взвыл.

— Не дайте ему уйти! — Но ни Фозз, ни Джалад уже не могли успеть. Огонь джаффца не мог достать так далеко, а огр все еще боролся с вертелом, пытаясь извлечь его из черного холодца.

Цверг сплюнул и сам ринулся на формирующуюся тело. Руки взбили студень, проникли внутрь, словно пытаясь разодрать его на части. Жижа просачивалась сквозь пальцы, но не ушами, а скорее шестым чувством, Шмиттельварденгроу слышал, как кричит от боли Лардарнагдаррен.

Наконец, удалось нащупать на сформировавшемся поясе нож. Цверг ощерился и вырвал его из ножен с торжествующим криком. И тут же осекся.

Нож был совершенно обычным. Кусок бронзы со следами от грубого литника. И ни капли магии.

— Придурок! — выдохнул ему в лицо Лардар. И лицо, все еще плывущее, словно расплавленный воск, в котором плавали глобулы глаз. Горящие яростью, злобой. И страхом.

Шмиттельварденгроу попытался ругнуться, но горло словно сдавила невидимая ладонь. Гном оторвался от земли, засучил ногами. Незримая, но вполне ощутимая сила подхватила его и швырнула через весь зал.

11.

Уродливая крылатая тварь с вытянутой глумливой мордой лениво покачнулась и повалилась вперед, соскользнув с невысокого округлого пьедестала под дружное уханье двух гномов. Они выпрямились, отряхнув руки. Все-таки, в ней было пару десятков фунтов чистого веса.

Острый язык, торчащий из раззявленной пасти, обломился при падении и шрапнелью отлетел вглубь комнаты — небольшого холла, которым начиналось новоявленное убежище дварфов. Кто-то глухо ругнулся.

— Валите вторую, — махнул рукой Рогнак.

Еще двое бородачей хэкнули почти разом, напряглись, и статуя, еще более уродливая, чем первая, зубастая, шипастая, хотя и бескрылая, хрустнув мелкими камешками на постаменте, повалилась на крылана. Выступающие зубчатые крылья надежно заклинили уродца в лежачем положении. Теперь, чтобы разъединить и разобрать баррикаду в дверях, надо было хорошо постараться.

Снаружи зарычали в отчаянии, показалась оскаленная зеленая морда — ноздри пробиты костяной палочкой, с зубов срываются нити слюны. И тут же две арбалетных стрелы мелькнули поверх баррикады и физиономия тут же пропала. Стих и рык. Слышалось лишь пыхтенье шагратов и отдаленные приказы на искаженном всеобщем. И рычащие согласные старого наречия. Видать, орки планировали перегруппировку.

— Занять позицию! — бросил Рогнак, и тут же тройка дварфов накинула щиты поверх баррикады, закрывая бреши и засела за ней, спешно зарядив арбалеты. Еще трое стояли наготове чуть дальше.

Сквозь дыру между статуями и аркой дверного проема еще мог пролезть орк, но для этого ему надо было уберечься от тяжелых стальных стрел и острых, как бритва, топоров и мечей.

Рогнак в последний раз проверил позицию и в качестве страховки оставил еще двоих. На смену, если что пойдет не так. Гномы раскатали шерстяные одеяла и уселись возле стены, приготовив оружие. В холле было темно, и единственный источник света — это арка входа. Да и то: ее хватало на узкую полосу бледного света. Все остальное тонуло во тьме.

Железнолобый кивнул и вышел в основное помещение, глухое и лишенное каких-либо окон. Ряды каменных столов тянулись вдоль стены и обрывались перед двойным лестничным маршем, обтекавшим стены предбанника. Гномы зажгли факелы, но от них помещение стало лишь мрачнее. Багровый отсвет превращал хмурые лица в демонические маски, а бороды в беспрестанно шевелящиеся клубки змей. Отовсюду раздавился шелест точильных камней: воины правили оружие, готовясь к своей последней битве. То, что она будет, никто не сомневался.

В дальнем углу, там, где не было массивной каменной плиты стола и вездесущего мусора, столпилось несколько дварфов, а среди них возвышалась фигура Норманга.

— Что такое?

Меднобородый скользнул по нему взглядом. За черными тенями не видно было глаз — казалось, на Рогнака смотрят два провала, малые близнецы черных глубин стангаронских пещер. Или самой Бездны.

— Подвал.

— И?

— Кажись, под плитой проходит туннель. Я приказал Миро. — Кивок в сторону старого морщинистого гнома, вылезшего из люка в полу, чересчур поседевшего от осевшей каменной пыли, — разбить ее. Думаю, это наш выход.

— Ох, дхар! — Рогнак почувствовал слабость в ногах. Он покачнулся и осел на ближайший каменный стол. Спорить, возмущаться просто уже не было. Да и бесполезно. Стангаронского барана все равно не переспоришь.

— Что? — Трун не увидел, но почувствовал тяжелый, как наковальня, взгляд Норманга.

— Нет, ничего. Куда ведет туннель?

Меднобородый переглянулся с Миро, уже вылезшим из люка и державшем в руках тяжелую гномью кирку. Тот пожал плечами.

— Пока не знаю. Но лучше нас все равно никто не умеет ориентироваться под землей. Если не выберемся, то, может быть, обойдем орков с тыла и ударим всей мощью!

— Со всей дури, — прошептал Рогнак в сторону. Вслух сказал: — Что наверху?

— Пусто. Окна слишком маленькие, чтобы в них могли пролезть орки. Только крыша провалилась, но я не думаю, что орки догадаются… Не сильны они в фортификации.

— Не думает… — Железнолобый даже не понял, что сказал это вслух. А когда до него дошло, то Норманг стоял перед ним, хмурил брови медного, с металлическим отливом брови и сжимал кулаки. Тяжелые. — Кто пойдет по туннелю?

Стан помолчал, словно раздумывая, сразу пришибить труна или обождать. Стерпел и ответил:

— Я. Ну и добровольцы. Думаю, среди нас найдутся храбрые парни. — Он оглянулся. Гномы ответили нестройным гулом. Храбростью-то то их Предки не обделили. Как и умом — теперь они косились на Норманга с подозрением. А на Рогнака — с надеждой.

— Найдутся, — кивнул трун. — Здесь все — отчаянные храбрецы, раз поперлись сюда. Уж лучше приказом — так обид избежим.

— Мудро, — легко согласился Меднобородый. — Лады, посмотрим, как там внизу обстоят дела.

Он с уханьем сиганул вниз, вытянувшись стрункой. Рогнак тяжело вздохнул, поднял веревку, ведущую вниз и неспешно, внимательно перебирая руками и ногами, спустился в подвал.

Темно, хоть глаз выколи. Даже два факела едва рассеивали вечную ночь, царившую внизу. Свет гас в клубах каменной пыли. Остро пахло металлом и камнем.

Рогнак глубоко вдохнул: почти как в родных пещерах. Грохот кирок в крепких гномьих руках, треск поддающегося неиссякаемых силе и упорству камня. Глухой отзвук эха, доносящегося внизу.

Вновь показалась перемазанная физиономия Миро. Он ухмылялся, хоть пот оставил темные дорожки на висках, а волосы и борода слиплись в тонкие сосульки. Труд — это почетно.

— Добро! — выдохнул старик, силе которому могли позавидовать и некоторые молодцы. — Осталось всего ничего. Плита — фута три. Не более. Держится на трех опорах. Мы подкопались тут и там — еще чуть-чуть, и она осядет. Прям, как ровненький такой, замечательный пуск.

— Что-нибудь еще слышали?

— Снизу? Ничего. Тишина, дхар ее… Благослови ее предки — да-да. — Миро хохотнул.

Еще трое гномов яростно разбивали породу, ритмично поднимая и опуская кирки. Они оголились по пояс. Пот блестел на их могучих бугристых плечах, оставлял на грязных спинах темный рисунок, похожий на карту речной дельты.

— Хех, еще немного. Вот тут — поднажмите, ребятушки! — прилип ухом к плите Миро. Поднялся. Махнул рукой. — А ну хорош. Все разошлись!

Закинув орудия на плечи, тяжело, но удовлетворенно дышащие дварфы разошлись в сторону, освобождая кусок плота, образованного массивными плитами из серого базальта. Не центральную, а чуть в стороне, ближе к стене, терявшейся в темноте, основательно обдолбили по периметру, а углы вообще превратили в две глубокие ямины.

Миро встал на середину плита, примерился, притопнул. А после, взмахнув руками, прыгнул и тяжело опустился на ноги, присев в глубоком реверансе. Еще и еще. Пол отозвался глухим гулом. Посыпался за шиворот песок. Миро прыгнул еще раз.

Глухой рокот вырос до оглушительно треска. Ногами Рогнак почувствовал яростный грохот обрушавшихся камней. Плита дрогнула и немедленно пошла вниз, обрушиваясь всем своим весом. «Лишь бы не завалило проход», — подумал Рогнак.

Но нет. Миро свое дело знал. Опытный рудокоп и горнопроходчик, он все точно рассчитал. С грохотом обвала плита опустилась и встала наклонно, словно пандус, ведущий в цех плавильни.

При падении старый гном шлепнулся на задницу, соскользнул вниз. Тут же подобрался, вытащив из-за пояса метательный топорик. Но быстро расслабился.

— Ох, как полегчало-то! А проход-то здоровенный. — Он махнул своим.

Вслед за ним спустился Норманг и еще один гном. Даркар — всех своих Рогнак знал по именам. Меднобородый оглянулся.

— Еще.

Железнолобый подумал, что для разведки достаточно и двоих, но все равно кивнул. Наклонился к одному из гномов-рабочих.

— Зови Ракраса и Димо. Пойдут с этим… — он проглотил пытавшееся сорваться с языка слово, — станом. Миро!

— Че? — Старик, кряхтя, поднялся. Норманг покосился на него подозрительно, но ничего не сказал: в глазах его уже разгоралась пламя боевой ярости. А, значит, отключаются мозги.

— Будь настороже, — горячо зашептал Рогнак ему на ухо. — Если Норманг начнет чудить — успокой, как хочешь. Вас там пятеро будут. Думаю, скрутите. Если он не поднимется на поверхность, думаю, никто особенно не расстроится.

Миро покосился на него. И медленно, но уверенно кивнул.

— Не волнуйся, сотник. Мы справимся.

— Ну, — Рогнак похлопал Миро по плечу, — пусть вас ведут Предки!

— Предки, — Норманг поднял голову, внимательно посмотрел на Железнолобого, — всегда со мной. И с теми, кто за меня.

12.

Слова черного проклятья не надо вспоминать. Когда надо, они приходят сами, складываются в правильную формулу и уже ничто не может их остановить. Потому что слово цверга есть закон.

Вот только, когда шея сдавленно невидимой силой так, что и дышать удается-то с трудом, едва протискивая маленькие глотки воздуха в легкие, это уже не имеет значения. Тогда слова есть, но вот вырваться наружу не могут.

Ярость бурлила внутри, исправно впрыскивая в кровь адреналин порцию за порцией, но ни говорить, ни пошевелить руками и ногами Шмиттельварденгроу не мог. Его буквально расплющило по стене на высоте трех или четырех футов. Фозза повязали по рукам и ногами черные щупальца, росшие прямиком из пола, и крепостью не уступавшие, наверное, мифрильным цепям. Какая-то тварь из теней и праха, похожая на скелет ребенка, оседлала Джалада. Тот лишь едва стоял на четвереньках и тихо скулил, не в силах сбросить, казалось, бы не такую уж и тяжелую тварюку. Но, пожалуй, ему было хуже всего: демон, тело которого и вовсе невесомое на самом деле, высасывал душу. Все то немногое доброе и хорошее, что еще могло скрываться в душе мага-отступника.

У каждого есть что-то хорошее. У каждого, самого отъявленного злодея есть крупица чего-то, что поддержит его в самый черный день. Самое сокровенное нельзя трогать, и оттого Шмиттельварденгроу возненавидел хранителя еще больше.

Лардарнагдаррен уже полностью собрался из черной жижи и взирал на них с почти вселенной мудростью и грустью. Как на заблудших овечек, которым уже не поможет миссионер, и гнев темных божестве неминуемо настигнет их. Через руки чистого и преданного.

— Неправильный выбор! — выплюнул вместе с каплями черной жижи Лардарнагдаррен. — Я есть Хранитель, и ничто в этом месте не поможет вам. Особенно тебе, мой брат.

Силища в нем была неимоверная. Вернее, Проводник, не скупясь, напитывал его. Магия заемная, но цверг так долго прожил здесь, что он породнился с ней, сросся всем телом.

— Не это ли искал? — хмыкнул Лардар, засунул руку под плащ и извлек черную изогнутую рукоять с осколком клинка, торчащим из нее. — Но не угадал. Ты глуп и вдвойне глуп оттого, что пошел против меня и Властелина. А ведь когда-то наш народ был един в одной вещи: в служении Тьме. И Ее Посланнику. И что же теперь? Осколки не собрать. Ты уничтожил то, что еще делало нас единым родом. Служение.

«Народ? Два хреновых гнома из многих тысяч, уцелевшие за несколько десятилетий. Ничего себе народ…» — хотелось выкрикнуть, да вот ни слова не могло вырваться из пережатой глотки.

— Но ты отринул и это, — продолжал вещать Лардарнагдаррен. Лоб его блестел от пота в отсвете остатков пламени костра, но больше в нем чувствовалось напряжение от одновременного поддержания трех достаточно трудоемких заклинаний. — И теперь пришло время для наказания. Слабые духом будут отринуты Тьмой, дабы лишь терпеливые вошли в новый мир. Вы трое будете уничтожены во имя нашего Властелина. Итак, с чего начнем? С этого хмурого мраза? — Он ткнул пальцем в огра. Фозз зарычал, задергался, но щупальца держали крепко. — Если его мохнатую шкуру отмыть и вымочить в уксусе, то получится отличная подстилка для ног. Думаю, она будет греть меня вечерами… Или, — он крутнулся и оказался рядом с Джаладом, — начать с человека. С мягкого, вкусного и сочного. Кротолюды здесь многочисленны, но жестковаты — одним зерном, твари, питаются. А я его нашего магика посолю, поперчу и зажарю. Как думаешь, хорошо под вино из горгонадских подвалом пойдет? Или…

Он подошел вплотную, взирая снизу вверх на распятого на стене цверга.

— Или все-таки ты первый, мой заблудившийся в неверии брат? Ради уважения и преклонения пред нашим благородным видом ты упокоишься в объятиях Проводника, и тело твое станет гумусом, на котором взойдет новое древо Тьмы! Нет, ты должен всю полноту страданий и лишений, дабы душа твоя зияла Бездной. Да, это будет хорошо.

Он развернулся и шагнул к Джаладу.

— Начну с него. Вы испортили мой ужин, а я все еще хочу есть.

Тяжелый арбалетный болт словно по волшебству возник у него в шее. Лардарнагдаррен споткнулся, булькнул — изо рта хлынула кровь, обильно пятная его грудь. В неимоверном удивлении он перед тем, как повалится на колени, ощупывая новый диковинный нарост из дерева и металла, повернулся и уставился на несколько невысоких коренастых силуэтов, возникших на границе освещенного круга.

Заклинание мигом пропало, и Шмиттельварденгроу без сил рухнул на землю. Повалился мешком с брюквой — шевелиться сил уже не было. Только и оставалось, чтобы с жадностью глотать воздух, раскрывая рот, как рыба.

Огр разорвал нити Тьмы легко, как гнилую ткань. Демон на спине Джалада иссякал, растворяясь в воздухе: он не имел приобретенной плоти, лишь силы заклинателя поддерживали.

Фозз набычился, расставив руки в стороны, ощерил свои внушительные клыки и глухо зарычал.

С неимоверным удивлением Шмиттельварденгроу узнал могучую бугристую фигуру и окладистую бороду, красную, с явственным металлическим оттенком. Пришелец шагнул ближе. В руках он сжимал массивный станский топор, рукоять которого покрывали многочисленные «бородатые» руны.

— Ну, вот мы и опять свиделись, мой темный друг, — пророкотал, улыбаясь, Норманг Меднобородый. — А я еще боялся…

13.

— А я еще боялся, что не увижу тебя. Видать, сама судьба сводит нас вместе.

Улыбка, словно приклеенная не желала слазить с лица. Норманг был доволен, но еще удовлетворится он только тогда, когда топор взыскует темной крови.

В луже черной крови затихал второй цверг — «Развелось их, как тараканов!». Воздух сдавливал грудь, звуки тонули в густой атмосфере Тьмы, царившей здесь, но вот завеса тут не действовала, и Норманг отлично чувствовал направление, как и любой гном, оказавшийся в любом подземелье.

Огр, поднявшись, был выше двух дварфов, поставленных друг на друга. И при этом еще распушил свой мех, став раза в полтора больше. Сильнее. Злее. Кровожаднее. Норманг махнул ему.

— А ты, волосатик, ни с места, а то ребята нашпигуют тебя стрелами, как подушечку для булавок какой-нибудь торгмарской мадамы. Останется лишь пудрой присыпать, чтоб и цвет был соответствующий.

«Ребята» красноречиво повели арбалетами. Один протяжно и мощно сплюнул. Плевок улетел в черный колодец, занимавший середину пещеры.

— Эй, человече, — Норманг холодно ухмыльнулся, — ты тоже не дергайся. Кто ты там? Огненный маг? И какой дхар свел тебя с этими образинами… Ладно, а это для подстраховки.

Он тщательно затоптал костер и последние жалкие обрывки пламени. Даже тлеющие угли хрустнули и рассыпались в пыль под стальными каблуками.

— Лады, значит так, цверг. Ты у меня, признаюсь, в печенках сидишь. Ты даже не представляешь, какой урон учинил. Паротяг уничтожил — а он три тысячи полновесных талеров стоил. Да-да, треть пуда каждый. Четвертый забой завален и все, кто там работал… — Он провел пальцем по горлу. Четыре сотни голов, если быть точным. Из них три сотни пришлось оставить внизу, под завалами — не было времени разбирать. Сейчас, наверное, извлекают последних. В виде мяса. — Но главное — ты оскорбил меня. Смертно. Наверное, стоило устроить честный бой, как по кодексу, но ты тварь, поганая лживая тварь, как и любой из твоего народца. Можно просто пришить, но это было бы для тебя слишком легко. А значит…

14.

— А значит я буду резать тебя по кусочку!

Шмиттельварденгроу уже не слушал напыщенного идиота с медной бородой, а внимательно следил, как шевелится Лардарнагдаррен. Тьма все никак не давала ему умереть. Серая рука, выпроставшаяся из-под плаща, все еще сжимала обломок кинжала. Проклятого кинжала — в этом цверг не сомневался. За те мгновения, что хранитель размахивал оружием перед ним, он успел разглядеть детали: матовая чернота клинка, или, вернее, того, что от него осталось, вычурная гарда все из того же вороненого металла, рукоять в виде искаженного в муках человеческого тела. Очень медленно рука уползала под плаща, а он сам бугрился, вспучивался, словно горгонадец пытался поднять.

Нет, он и в самом деле поднимался. Неумолимо: сначала — на четвереньки, потом — на корточках. Голова безжизненно свисала, но вокруг него клубилась Тьма. Невидимая, но вполне ощутимая.

Джалад тоже смотрел прямиком на него. И глаза человека округлились и выпучились из орбит, что, наверное, уже не позволяла их анатомия.

— Что?.. — Наконец, выражение лица мага заметил и дварф. Он нахмурился, сведя густые желто-красные брови к переносице, дернулся, пытаясь одновременно и оглянуться, и не отвести взгляда от цверга, человека и огра.

Но как только он увидел вздымающегося Лардарнагдаррена, то забыл про все остальное. Челюсть мягко упала в бороду.

— Какого дхара?!

Тут же еще четыре стрелы выросли в теле хранителя. Гномы быстро, но без суеты перезарядили арбалеты и выпустили еще четыре. И одна не ушла мимо. Но цверг продолжал подниматься, лишь дернулся, когда в него впились стрелы.

Наконец, он выпрямился полностью. Глаза его сочились Тьмой. Он вытянул палец — и два гнома мгновенно обратились в прах. Без взрывов, без молний и всякой другой магической мишуры. Просто — пуф, и на месте двух дварфов возникли два серых облака. Остальные двое по вполне понятным причинам шарахнулись в стороны.

— Все демоны Бездны! — прошипел Шмиттельварденгроу и, не вполне осознавая, зачерпнул Тьму, словно воду, полной пригоршней. Размахнулся и швырнул в Норманга.

На лету Тьма обрела вещество и превратилась в несущиеся с огромной скоростью иглы.

Будто шрапнель из дварфской митральезы они рванули кожу на лице стана, высекли искры на наплечниках. И срезали половину бороды. Но гном все равно успел заслониться своим оружием.

С диким ревом он развернулся и бросился на цверга, бешено вращая топором. И со столь же бешено перекошенной мордой. Шмиттельварденгроу загреб двумя руками, взмахнул ими. Рой черных игл почти скрыл дварфа. Но тот с ловкостью, достойной гоблина, нырнул вниз, перекатился бронированным колобком, и поднялся по эту сторону. Иглы чиркнули по камню, оставив длинные, хоть и не глубокие борозды.

Вблизи топор дварфа смотрелся еще внушительнее, чем на расстоянии в несколько десятков футов. «Хороший», — со странной смесью благодушия и страха подумал Шмиттельварденгроу. — «И достаточно острый, чтобы развалить меня от макушки до яиц. Смешно, наверное, будет. Клянусь всеми демонами Бездны!»

Как завороженный он следил за острейшим лезвием, выгнутым разрубленным посередине полумесяцем. Кровавые отблески сверкали на стали. И они, танцуя, приближались все ближе.

Черная коса протянулась через весь зал и легко, словно помарку на пергамента, перечеркнула Норманга Меднобородого. Опали, колышась в воздухе, последние волоски красной, с металлическим отблеском, бороды. Потом отвались левая рука, где-то чуть выше локтя. С косого среза, булькая и пенясь, обильно полилась кровь. Дварф удивленно хекнул, склонил голову.

И с застывшим удивлением наблюдал за тем, как грудь расползается надвое.

Верхняя половина туловища соскользнула вниз по наклонному срезу. Лязгнул выпавший из руки топор. Из груди ударил вверх красный фонтанчик, брызнув Шмиттельварденгроу на лицо. Он слизнул каплю крови, повисшую на губе, и располовиненное тело дварфа осело на пол.

Коса из чистейшей Тьмы втянулась назад, превратившись в правую руку Лардарнагдаррена.

— Только праведный заберет твою жизнь! — выкрикнул он и двинулся к нему, тяжело раскачиваясь из стороны в сторону. Один из болтов застрял у него в колене, не позволяя сгибать ногу. Зато вокруг него клубился целый ворох черных щупалец, одновременно и материальных и казавшихся плоскими, нарисованными чернилами на несуществующем холсте.

— Твою ж мать! — устало выдохнул гном.

Лардар не проковылял и десятка шагов, как его буквально снес Фозз. Огр, рыча, поднял его вверх, и щупальца мгновенно превратились в десятки острейших лезвий. Взмах, и они разом пронзили волосатую шкуру. Кровь десятком ручейков засочилась вниз, оставляя длинные тонкие дорожки. Фозз лишь стал рычать еще яростнее и обхватил хранителя поперек тела.

Сжал, да так, что было слышно, как хрустнули кости. Лардарнагдаррен застонал и еще с десяток черных клинков появились из тела и прошили огра насквозь. Шкура на спине вспучилась и выпустила пять или шесть черненых жал — Шмиттельварденгроу стало лень считать. Фозз был уже покойником, но, видимо из-за собственной тупизны, просто не желал этого понимать и продвигался в сторону колодца с Проводником. Понял это и хранитель.

Он забился с объятиях огра, силять выбраться, но добился лишь того, что тот сжал руки еще сильнее. Лардарнагдаррен завыл. Одна рука каким-то чудом выпрасталась и, сжимая проклятый клинок, стала наносить удар за ударом. Фозз вздрагивал каждый раз, но шага не замедлил.

Горгонадец слабел. Наконец, он перестал сопротивляться и опять потек, превращаясь в тающее желе. Правда, было уже поздно. Еще один шаг — и нога огра не нащупала земли. Он покачнулся и, все еще сжимая растекающуюся черную бурду, как прохудившееся ведро с водой, упал в темноту.

Крик Лардарнагдаррена не длился и пары секунд. Раз — и наступила абсолютная тишина. Лишь через мучительно долгое мгновение, что никак не желало заканчиваться, размазываясь, как масло по ломтю хлеба, Шмиттельварденгроу почувствовал дрожь, исходившую из-под земли. Почти на пределе слышимости, но было в ней нечто…

Удовлетворенное.

15.

Голова Миро показалась из темноты. Вскоре на свет вылезло и все остальное. Он кашлянул и шумно высморкался чем-то белесым. Вслед за ним появился Даркар. Кажется, эпитетом у него было Пыльный. Что ж, нынче очень подходящее прозвище: как и Миро, Даркар был с ног до головы покрыт белой пылью.

— Ну че? — Рогнак присел на краю наклоненной плиты.

— Ходу нет. Шахта обвалилась.

— А стан?

Миро пожал плечами.

— Были… трудности. Он не выжил.

Рогнак кивнул.

— Очень жаль, конечно, но надо двигаться дальше. Собираемся наверху. Говорить будем.

Темнело. Причем неестественно долго. Железнолобый мог поклясться, что несколько часов назад было также: густые горгонские сумерки, пронизанные ветром и снегом, никак не хотели сменяться ночью. Но, хотя бы, пропало давящее ощущение пустоты, исчезла белесая мгла, скрадывающая очертания городища. А внизу вокруг их убежища горели сотни огней, слышалось фырканье шагратов и рокот орочьих голосов.

Миро взял Рогнака под руку, отвел в сторонку от тихо шелестящих бородами гномов.

— Там был второй цверг.

— Что?

— Мы нашли пещеру, большую, с колодцем посередине. И там был второй темник. Мы нашпиговали его стрелами, но он, дхаров выродок, никак не хотел помирать. Он-то и разрезал стана, как пучок сельдерея.

— И что же потом случилось?

Миро вздохнул.

— Не знаю, мы ушли раньше. После того… — Он сглотнул. — Я привык биться на топорах, мечах, стоять в строю фаланги, когда на тебя мчит тяжелая конница, но меня не учили противостоять волшбе.

Гном отвернулся. Рогнак успел заметить, как еще больше сморщилась его физиономия. Будто печеное яблоко.

Железнолобый положил старику руку на плечо, заставил вновь повернуться к себе.

— Ты правильно поступил, брат. Не наша эта война. Норманг гнался за своим цвергом, и он получил то, чего заслужил. А мы должны жить дальше и думать, как вернуться в долину. Что же ты предлагаешь?

Миро почесал под бородой, что-то щелкнуло: видать, выловил блоху.

— Может, поговорим?

16.

Хамок вздрогнул, когда пропала завеса. Заныли старые кости, сдавило в груди: он закашлялся, прижимая к себе дрожащие руки.

Почувствовал это и Язык. Он дернулся, замотал головой.

— Что… что случилось? Стало как-то, гм, легче.

— Немудрено. Цверг пал.

— Который?

— Местный. Не им завеса было создана, но им поддерживалась.

— Это хорошо?

Хамока передернуло. Все, что получилось, когда он попытался пожать плечами.

— Не знаю.

Язык склонился над своим хопешом. Огромное изогнутое лезвие переливалось всеми оттенками красного, словно предвкушая кровь. Орк установил точило и медленно, словно наслаждаясь шелестящим звуком, провел им вдоль кромки клинка.

— Все равно это не имеет значения. Он — прошлое, как и весь Город Забытых Богов.

Долговязому очень захотелось ударить Языка. Да так, что рука уже начала подниматься. Новый приступ заставил его остановиться и опустить кулак. Хамок сплюнул в костер.

— Нам надо найти сердце Города.

— Чего? — Хитрый вылупился на него.

— Цверг откуда черпал силу — слишком завеса могучая. Это заклинание Хозяина. Мне… нам тоже нужна эта сила.

Теперь сплюнул Язык.

— Какого?.. Пусть прошлое останется прошлым. Не надо тянуть его к нам.

Хамок ощерился.

— Ты не понимаешь!

Язык подскочил. В руке он сжимал хопеш. Клинок покачивался в опасной близости от лица Долговязого.

— Ты слишком увлекся, — медленно и с преувеличенным спокойствием произнес Хамок, глядя в сторону. — Карлики могут в своем убежище просидеть достаточно долго, чтобы ты успел обломать зубы о камень. Скольких воинов ты еще готов потерять? Свою задачу мы выполнили. Краснобородый ушел из Железной долины, а с ним пятая часть всех воинов. Времени прошло достаточно, чтобы Дикий Крюк выполнил свою часть плана. Вам пора возвращаться назад.

— «Вам»?

Хамок прикрыл глаза.

— Я остаюсь.

17.

Шмиттельварденгроу поднял проклятый кинжал. В нем чувствовалась сила, и, стоило его только сжать в руке, как невероятная сила пронзила цверга от запястья и до пяток. К затылку словно приложили кусок льда.

— Ты… ты хочешь остаться? — Голос за спиной заставил очнуться от сладостного ощущения.

Гном обернулся. Джалад казался жалким, словно трехногая собачонка. Скривившийся, в серых лохмотьях, а под слоем грязи не был виден истинный цвет кожи. Джаффец облизнул пересохшие губы.

— Нет, — Шмиттельварденгроу с усилием покачал головой. Перевернул кулак и разжал его. Звякнув, кинжал отлетел к колодцу. — Это не моя война.

— Ты теперь последний из цвергов.

Он криво улыбнулся.

— Надеюсь. Таких родственничков, как у меня, не пожелаешь и врагу. — Он отвернулся от колодца Проводника. Прошагал мимо мага к выходу.

Человек остался стоять.

Шмиттельварденгроу помянул дхара и тоже остановился. Обернулся.

— Что опять?

— Ни слова не скажешь?

— О чем? — Цверг нахмурился. На малую долю времени он смог назвать человека своим другом, но сейчас наваждение прошло.

— О Фоззе! — развел руки в стороны Джалад. — Великан пожертвовал ради нас собой. Ради тебя. И ты просто уйдешь?

— Хочешь — говори, — хмыкнул Шмиттельварденгроу. — А мне что сказать? Это был его выбор — не мой.

— Неужели ты не сделал бы того же для него?

— Нет. Я не такой дурак.

Джалад открыл было рот, но потом снова закрыл, не проронив ни слова. Он подошел к колодцу, присел, закрыв глаза. Ненадолго, но достаточно, чтобы Шмиттельварденгроу почувствовал угрызения совести. И даже удивился: откуда она у него? Но он успел раньше, чем она обрела голос. Прогремел на весь зал:

— Ты идешь?!

Человек поднялся и двинулся следом. Им все еще предстоял долгий путь.

18.

Рогнак Железнолобый и Хитрый Язык встретились на пустыре, в окружении трупов. Рогнак жестко ухмылялся, Язык — скалился. Говорить первым начал орк, не дождавшись высокомерно улыбающегося гнома.

— Слишком много быков легло, гноме. — Всеобщий давался ему нелегко. — Хватит.

— Удивительное благоразумие.

— Ты можешь смеяться, гноме, — ухмыльнулся и орк. Он склонил голову к плечу, хитро осклабился. — А где Краснобородый?

Рогнак замялся.

— Погиб.

— Хорошо, — закивал Язык. — Ну, тады, гноме, вы можете уходить. Оставьте оружие — и валите.

— Оружия мы не сложим. — Дварф сплюнул ему под ноги. Слюна попала прямиком на лапу. — Дварфы Стального Пика никогда не сдаются.

Язык флегматично вытер плевок, потерев ногу о штанину. Хмыкнул, отворачиваясь. За ним в руинах виднелось с сотню зеленокожих головорезов. Столько же видно не было. Было видно, как закаменело лицо гнома, побелели костяшки пальцев, сжимавших оружие. Он ждал битвы.

Но орк лишь пожал плечами.

— Лады, оставайтесь при оружии и убирайтесь. Я все сказал.

Он развернулся и собрался уходить, но взволнованный окрик дварфа остановил его:

— Но почему?!

Язык хрипло рассмеялся. Когтистым пальцем утер слезу, набежавшую на испещренную шрамами щеку.

— Почему? Вы проиграли.

И ушел, оставив Рогнака с разинутым ртом на пустыре.

После ни одной стрелы не вылетело из руин. Орки развернули шагратов и уползли в сторону врат. Вслед за ними, обождав с час, двинулись и гномы. В своем строгом боевом порядке, закрывшись щитами и ощетинившись арбалетами и мечами — они в любой момент ждали нападения. Но ничего не случилось.

Хамок закряхтел, поднимаясь на ноги. Посохом ему служило старое копье с иззубренным бронзовым наконечником. За пояс под мешковатой накидкой он засунул несколько факелов, спрятал в сумку трут и кресало. Он был достаточно умен, чтобы сложить все, что случилось: приход гномов и падение завесы. Ведомо ему было и то, что земля Горгонада испещрена подземными ходами. За несколько десятилетий после Падения часть из них, наверняка, обвалилась, часть — сохранилась, но ни один ход не вел в них. Часть… Кое-что осталось и гномы, как добрые камнезнатцы, могли найти вход, но если не ушли через них, значит, встретили нечто, что заставило их пойти на переговоры. Хамок надеялся, что догадки его правдивы.

Он зашел в старый мортуарий. Один из сотен в Горгонаде. Когда-то некросы Повелителя проводили здесь свои эксперименты, но нынче ничего не осталось от былого, лишь каменные лежаки с темными пятнами от вьевшихся алхимических зелий. Были следы и гномов: потухший костер, обглоданная кость.

В дальнем углу был люк из черного металла. Карлики разбили петли и надежно заклинили, присыпали щебнем. Хамок вздохнул: легких путей не бывает. Он прикрыл глаза и простер руку. Заклинание вспомнилось с трудом, и с первого раза ничего не получилось. Орк втянул побольше воздуха и вновь проговорил заклинание.

Тьма отозвалась. Здесь в мортуарии праха было много, как страданий, ужаса и смерти. Черные ленты соткались прямиком в воздухе, протянулись к люку, отыскали мельчайшие щели и проникли в них. Хамок резко сжал кулак.

Затрещал камень, застонал металл — над крышкой сгустился воздух. Орк повернул кулак тыльной стороной вниз — и люк выскочил пробкой, лязгнул о потолок и откатился в сторону. Его смяло, как неудачное письмо.

Внизу уже света для орочьих глаз не хватало, и он зажег первый факел. Часть пола обрушилась, образовав пандус, который вел в открывшуюся пещеру. Хамок зашагал дальше, звонко стуча по камням тупым концом копья. Спустя некоторое время он почувствовал, как за ним следят. В глубине мелькнула фигура, позади что-то зашуршало. Орк остановился и, чиркнув им об стену, затушил факел. Звук стал явственнее, повторился. Снова и снова — со всех сторон.

Хамок закрыл глаза: все равно они пока никак не могли ему помочь. Опустил копье наконечником вниз. Звуки обрели плотность и объем. Что-то коснулось его ноги, и шаман выбросил вперед руку с зажатым в ней копьем. Молниеносно, как в молодости. Наверняка, не хуже, потому что острие с легким сопротивлением вошло во что-то мягкое. Тьма запищала и тут же утихла. Хамок зажег второй факел.

Копье пригвоздило к полу жалкую тварь. Бледная дряблая кожа, уродливое безглазое лицо с плоским носом и вывернутыми ноздрями, изогнутые лапы, которыми легко загребать, но не ходить. Отдаленно создание напоминало человека. Весьма отдаленно.

Его смерть была весьма красноречивой, чтобы остальные кротолюды тут же затихли и больше не пытались сопровождать Хамока. Он сочно харкнул в плоскую морду со скошенным подбородком и зашагал дальше.

Конечно, у него не было ни гномского дара ориентации в подземельях, ни точной карты, но чутье и тонкая струйка, даже волосовина темной магии вела его также надежно, как звезды и память погонщиков орду Хитрого Языка по пустошам Побережных Равнин.

Вскоре показалась пещера, чтобы осветить которую не хватило бы и сотни факелов. От черного колодца посередине волна за волной плескала Тьма. На краю застыл изваянием человек в полном доспехе. Латы его сверкали чернотой, как если бы ослепительный свет обратили в полную противоположность неведомой магией. Хамок остановился, тяжело опираясь на копье: все-таки в его возрасте такие походы уже давались нелегко.

— Кто ты? — хрипло прокаркал он, пытаясь совладать с дыханием. — Хранитель?

Человек обернулся. Забрало его шлема было выковано в форме умиротворенного лица с гордым профилем забытого правителя.

— Хранитель погиб, оберегая колодезь. — Голос его был подобен могучей реке, пробившей свой путь сквозь тысячи и тысячи миль долин, равнин и гор к далекому морю. — И мне нужен новый.

— Кто ты? — Хамок хрипел уже не от усталости, а от волнения. Он догадывался, но ждал, пока заветные слова будут произнесены.

— У меня много имен. И еще большим множеством назовут в будущем. — Фигура на миг стала плоской и пошла рябью.

Всего лишь астральная проекция, но от него веяло такой силой, словно от сильнейшего из магов.

— Я есть Посланник. Я есть Сын. Я есть Властелин. Я есть Хозяин… Достаточно ли ты услышал, или мне назвать еще? — Он поднял забрало.

Миг — словно слепота. А потом прозрение.

— Достаточно, Повелитель! — произнес Хамок, уже стоя на коленях и склонив голову. — Прости меня — годы и возраст затмили мой взор. Я готов служить.

— Тогда прими дар Хранителя. — Повелитель вдруг оказался совсем близко. На его вытянутой руке покоилась черная рукоять в форме человеческого тела, искаженного невероятным страданием, вычурная когтистая гарда и осколок вороненого клинка.

Стоило только коснуться его, и поток темной силы хлынул в орка. Тело на мгновение пронизала сильнейшая боль. А после пришло блаженство могущества.

Хамок почувствовал, как разглаживаются морщины.

Он выпрямился, и колени больше не хрустели при каждом движении.

— Ты верен мне, Хамок Долговязый?

— Всегда.

ЧАСТЬ 7. ГЕРОЙ-ПРЕДАТЕЛЬ

1.

Если бы кто сказал, что знает усталость, то Джеремия попросту плюнул бы ему в лицо. Нет, не изведав сотни миль пешего хода в колодках и лохмотьях, не измерзнув студеными степными ночами и не изжарившись безжалостным белесым солнцем днем, никто не может сказать, что испытал настоящую усталость. Которая теперь всегда была с ним. И даже теперь, когда уже третий день они ничего не делали, лишь спали, сидели в загонах и ели полужидкую бурду в корытах, как скот, усталость не уходила. Она словно вьелась в кости. И Глазастик подозревал, что даже мягчайшие из перин не изгонят ее.

— О чем задумался, зеленый? — Рядом лениво пошевелился Гернор.

Цепь, соединявшая их лодыжки, звякнула. Звенья, словно старая усталая змея, пошевелилась в грязи. Здесь, у побережья моря Седрэ, уже давно зарядили осенние дожди. Косые струи, подгоняемые штормовыми пассатами, казалось, все время били в лицо. В отдаленные гремели волны, что, словно стая голодных псов, неутомимо грызли прибрежные скалы. Хоть по ночам не было так холодно, как в степи, постоянная влажность добивала не хуже голода, что постоянным спутником оставался всегда рядом.

— А тебе какая разница? — буркнул, отворачиваясь, Глазастик.

— Хе-хе, большая, мой зеленый друг, — хохотнул Гернор. — Самая, что ни на есть. Ведь мы с тобой связаны. Во всех, дхар раздери, смыслах!

Он вновь пошевелил ногой, звякнув кандалами, запустил руку под лохмотья, оставшиеся от штанины, и почесал одну из своих кровоточащих язв, оставленных ржавым железом. Другой конец цепи, соединялся с грубым стальным кольцом на лодыжке гоблина.

— Так что: о чем думаешь?

Джеремия хотел бы плюнуть в лицо старому разбойнику, но передумал: разбитая скула все еще ныла по ночам.

Однажды, они повздорили, и каждый закончил спор с различными результатами: Глазастик с заплывшим от синяков лицом, Гернор — со сбитыми в кровь костяшками.

— О будущем.

— Че?

— О том, что нас ждет.

— Ха, — выдохнул, беззубо осклабившись, Гернор. На следующий день после их «дискуссии» его ухмылка не пришлась по душе какому-то степняку, сопровождавшему пленных, и уже их противостояние завершилось весомым аргументов против Гернорового мнения: звучным тычком древка копья в зубы.

Джеремия улыбнулся, вспоминая. Наконец, закончив с приятным, он уставился на ополченца:

— Опыту?

Гернор расплылся в довольной ухмылке, но промолчал, уставившись перед собой. На рассаженной физиономии застыло мечтательное самодовольное выражение, словно он не протопол несколько сотен миль по высушенной степи с кандалами на ногах.

Спустя несколько ударов сердца и несколько капель дождя, упавших на лицо Джеремии, человек заговорил опять:

— Кем ты был, гоблин? Вором, грабителем, убийцей или хитрым сукиным сыном, надумавшим обдурить какую-нибудь крупную шишку?

Отвечать не хотелось, но, блин, в голову лезли отвратные мысли. Настойчивые, как тараканы на остатках вчерашнего обеда.

— Наверное, всем сразу, — пожевав губами, ответил Глазастик. — И полным придурком в придачу. Такой вот компот.

Гернор понимающе кивнул, присвистнув.

— Да уж, на каждую хитрую жопу найдется свои винт с левой резьбой. Вот и на мою нашелся.

— А ты кем был? — Джеремия вновь повернулся к ополченцу.

Тот цыкнул сквозь зубы, сплюнул чем-то бурым в грязь.

— Развеселым лесным братом. Слыхал о таких?

— Слыхивал. Только вот… — гоблин задумался, — не сочти за грубость, но таких, как ты, вешают на первой ветке — закон такое разрешает. Но не в армию отправляют.

— А это, мой маленький гоблин, — тихо посмеиваясь, ответил Гернор, — такая моя удача. И еще подумать надо, нужна ли она мне!

За оградой их загона раздались крикливые возгласы на степняцком наречии: стражники о чем-то переругивались за стеной, плетенной из ивняка, легкой и какой-то совсем не серьезной. Даже такой «силач», как Джеремия, мог повалить одну секций, связанных гнилыми веревками и растительными волокнами, но даже такой дурак (коим он в последнее время стал почитать себя) не решится на такое.

Вокруг загона располагался лагерь хорвашей и микка — двух племен из огромной степной орды, даже не армии, а целого народа, кочевавшего на восток. Вокруг теснились шатры из серой шерсти и грубых полотен в ярких заплатах, фыркали лошади, невысокие, неказистые, но невероятно выносливые, ревели бараны, шмыгали чумазые дети и переругивались некрасивые маленькие женщины. И, конечно, шастали мужчины в старых халатах и бараньих тулупах, но все с саблями и луками, с маленькими круглыми щитами из кожи и кости, закинутыми за спины. Те, кто побогаче, и одеты были получше: яркие ткани, блестящие чешуйчатые панцири и кривые чагаши в узорчатых ножнах. Но даже женщины преотлично стреляли с луков и нисколько не жалели нескольких грязных, вонючих эратийцев.

Как-то двое попытались бежать на марше. Недолго они звененели цепью. Неудачники не сделали и сто шагов, как их спины были утыканы стрелами. Степняки деловито собрали стрелы, но тела трогать не стали, мудро рассудив, что через сутки от них не останется и следа: в степи всегда найдутся лишние рты и голодные желудки.

— Хор-рак! — властный голос прервал вялое переругивание.

Это было что-то новое. Пока что Джеремия с горем пополам разбирал отдельные слова на ховрашском наречии и даже стал улавливать общие закономерности произношения, и это возглас был чем-то чужим. Иным языком, одним из сотен, на которых разговаривала Орда. Хотя потом гоблин понял, что ошибался: это были слова, которые стояли выше всех прочих. Это был язык самого га'хана.

Поэтому, услышав грозное «хор-рак», Джеремия подобрался и с тревожным любопытством уставился на врата загона.

Вскоре скрипнул грубый деревянный засов и часть ворот отворилась. Внутрь протиснулся старый ховраш с чагашем без ножен и нагайкой за широким поясом-кушаком. Влажные букли овечьей безрукавки лоснились под дождем.

Степняк нервно огляделся, хмурясь при виде измученных, перепачканных грязью по самые уши пленных, и отступил в сторону, подобострастно склонившись. При этом он попридержал ворота, не давая им захлопнуться. Следом прошествовал второй. Высокий, широкоплечий, гремящий тяжелыми доспехами.

Этот был из «гром-сотни». Элита элит, степные рыцари, как их называли некоторые из пленных ополченцев, когда их доводилось видеть издалека во время марша. Дважды доводилось видеть их во время слаженной атаки. Битва при Черных Холмах, когда громовики, как их называли сами степняки, смяли строй эратийского ополчения и во время штурма Каргола, когда придурок-комендант почему-то вывел свой гарнизон в поле. Видать, светляки-паладины во время своего отступления чего-то нашептали. Само собой, и каргольцев растоптали, а саму крепость сожгли.

Чешуйки наборного панциря, спускавшегося до пояса и еще ниже, двумя хвостами, до колен, сверкали и при каждом движении могучего тела поскрипывали. Одну руку в латной рукавице громовик положил на оголовье своего тяжелого чагаша в усыпанных драгоценностями ножнах, а второй держал под мышкой гривастый шлем с острым наносником. Пряди плюмажа из конского волоса, окрашенного в красный, свисали до самой земли, ниже сапог, укрепленных стальными пластинами.

Широкоскулое безбородое и абсолютно бесстрастное лицо, медленно повернулось из стороны в сторону. Маленькие, утонувшие под кожистой складкой черные глаза внимательно и цепко оглядели каждого в загоне. На миг взгляд задержался на съежившемся гоблине, но это было всего лишь холодное любопытство. На лице ничего не отразилось.

Громовик бросил что-то короткое и емкое на королевском наречии. Ховраш, запинаясь и кряхтя, возразил. Джеремия узнал слово «добыча» и почувствовал почти умоляющий тон старика. Но громовик, не меняясь в лице, сгреб степняка, что был раза в полтора ниже его, за отворот безрукавки и швырнул в грязь. И пророкотал на грубом эратийском:

— Выввод-д'и!

— Что ж, — Гернор с готовностью поднялся, отряхнулся, похлопав себя грязными руками по грязным бокам, словно мог сделаться чище, — нам пора. Не будем заставлять господина в доспехах ждать: чую, если его настроение испортиться, нам будет очень больно.

2.

Их прогнали через весь лагерь. Степняки, наполнявшие его, ругались при их виде и швырялись грязью. Наверное, швырнули бы и какашкой, если только конский навоз не был бы здесь вместо дров.

Словно ручейки в полноводную зловонную реку, стекались небольшие группки пленных в кашлящую, стонущую, ковыляющую толпу. Сначала десяток Джеремии и Гернора, а после все больше и больше. Их окружали воины верхом на выносливых степных лошадках, в плотных кожухах, со щитами и пиками в руках, а вели бойцы из «гром-сотни», молчаливые, гремящие своими причудливыми чешуйчатыми доспехами.

Отовсюду доносились сдавленный шепот, лязг цепей, шарканье ног, громкое пыхтенье и кашель тех, кому недолго оставалось. А сверху обрушивался ливень, смывая грязь и кровь, дерьмо с ног и лиц. Джеремия задрал голову вверх, ловя ртом капли. Теплые и большие. Ветер швырял пригоршни воды в лицо и приносил с собой едкий морской аромат, который хоть на долю мгновений избавлял от неизбывной вони немытых людских тел.

— Хоть помоемся напоследок, — Гернор мерно двигал сильными челюстями, сглатывая дождевую воду, поподавшую в рот. Он даже прикрыл глаза от удовольствия. Зафыркав, он посмотрел на Глазастика: — Ну что, зеленый, кончилась наша удача. Жалею ли я об этом? Наверное, нет.

Но почему-то гоблину казалось, что все еще впереди. Пугающее чувство неизвестности подтачивало его изнутри, но это был не страх смерти. Да и смысл во всем том, что с ними произошло? Их не превратили в рабов, не забили в тех же Черных Холмах. Их гнали через всю степь, юг Восточной Эратии к побережью моря Седрэ и плавно понижающемуся к побережью Королевскому хребту. Они шли к Марану, восточным вратам Эратии.

Джеремия, следуя за кособоким ополченцем в рваном камзоле, перевалил через холм, у которого располагался лагерь ховрашей, и на миг увидел его. Могучие стены из огромных каменных блоков, плавно сменяющиеся неприступными скальными отрогами, остроконечные крыши построек, стяги и массивную башню с огромным куполом, по которому вились «бородатые» дварфские руны.

— Эк как! — воскликнул Гернор, щурясь на вершине. Он помедлил, всматриваясь в городские стены. — Восхитительный город! Все-таки, бородачи умеют строить, не то, что мы. Могет, нам еще и эскурсию устроят…

Но задние ряды напирали, и им пришлось спуститься по скользкой грязи в череду глубоких луж, в которые ноги уходили по щиколотку. Но вскоре им снова пришлось подниматься, хоть и невысоко. И перед ними был еще один лагерь.

Нет, не очередного племени с его неумолчным шумом и гамом, бытовой суматохой, в которую лишь вплетались нотки воинской подготовки и правленного оружия. Им открылась настоящая ставка командования, годного и для Магистра Ордена Света и даже для короля всея Эратия. Вокруг невысокий частокол с широкими вратами, в которых застыли громовики с чагашами в ножнах и копьями в руках. Застывшим взором они уставились прямо перед собой, не обращая никакого внимания на грязную змею пленной толпы, медленно ползущую вдоль лагеря.

Потом были длинные шатры из черного с красным холста, перед каждым в землю были воткнуты палки с бунчуками различных цветов — знаками гром-сотен.

Каждая такая казарма наверняка могла вместить если не сотню, то где-то около того. Под навесами рядом с шатрами сидели крепкие ребята и начищали доспехи, полируя каждую чешуйку, точили оружие и чинили щиты, чуть дальше — они же безжалостно расправлялись с чучелами, набитыми соломой и опилками. А за частоколом, по ту сторону лагеря виднелся табун отборных лошадей, высоких и крепких, совсем не похожих на степных пони.

А в середине круга казарм возвышался огромный шатер из потемневшего от дождя шелка, вход в который был завешан шкурами и коврами. Джеремия оглядел его, облизнулся и пошел дальше. Следом за остальными, к группке громовиков.

По толпе пробежалась команда, и люди, качнувшись было вперед, остановились. Не сразу, но достаточно оперативно, чтобы конвой не приступил к наказанию нерасторопных. От громовиков отделился один всадник. Он был в плаще и сильно отличался от остальных.

Мохнатый мех ложился на плечи, словно облитые металлом. У воина тоже был чешуйчатый доспех, но каждое звено было таким маленьким, что латы облегали поджарое тело, словно вторая кожа. Змеиная кожа. Подпоясан он был красным кушаком, из-за которого торчала рукоять не чагаша, а самого настоящего меча, только более узкого, чем те, которые привык видеть Джеремия у дружинников. Тем не менее, был и чагаш с изогнутой в виде обнаженной женской фигуры рукоятью в изукрашенных ножнах, притороченных к седлу великолепного опалового скакуна.

Доспехи поднимались высоким металлическим воротником на жестких сочленениях и заканчивались под самым подбородком, но затылок был закрыт металлической чешуей почти полностью, правда, двигаться она совсем не мешала. Воин легко повернул голову, оглядывая пленных. Вода стекала по красивому гладкому лице с чуть раскосыми глазами. В нем было грубых черт громовиков и, тем более, ранних морщин, к которым были склонны все степняки. В воине чувствовалась стать и порода.

Джеремия невольно сглотнул: перед ними гарцевал на коне сам грозный га'хан, степной царь и объединитель сотен племен Великой Степи, а теперь еще и победитель войск эратийского короля.

Он смахнул пряди длинных черных волос, липнувших к мокрой щеке, звенья диковинной брони заиграли разноцветьем, словно каждая чешуйка была драгоценным камнем.

— Свобода! — Голос у га'хана был чистый, приятный и чуть хрипловатый. По таким голосам сохли все женщины. В том числе, и гоблинские. И при этом степняк говорил на чистейшем всеобщем без всяких рычащих степных согласных. — Что вы знаете о свободе, черви? Достойны ли свободы?

Пленные молчали, угрюмо уставившись на степного царя.

— Достойны ли вы жизни? — уже тише произнес он, осматривая толпу. Глаза остановились на Глазастике, безошибочно разглядев темную зелень гоблинской кожи, длинные вислые уши и выдающийся нос. — Нет! Вы мокрицы по копытами степных коней. Вы — грязь, вроде той, в которой стоите. И знаете почему? Свобода, жизнь — это ответственность. Ответственность принимать тяжелые и опасные решения. Те из вас, кто пытался бежать, умерли достойно, сражаясь. Они умерли свободными! Вы же… — Он сплюнул, презрительно скривив губы. Бледное лицо горело яростным гневом. — Вы все достойны лишь рабского ярма и участи свиней в загоне! Вас всех стоило забить дубинами, как неразумных тварей… Но боги учат давать второй шанс. Степные боги жестоки, молчаливы, но они говорят: дай завоевать жизнь. Дай возможность стать вровень со свободными людьми Великой Степи.

Он замолчал, оглядывая толпу. Тяжелый взгляд словно заставлял пригибаться под своим весом каждого, на ком он задерживался хоть на миг.

— Завтра, мы войдем в город бородатых карликов. — Он воздел руку, указывая в сторону темневшего под дождем Марана. — И вас будет выбор: или вы пойдете впереди Орды, торя нам дорогу, зубами и руками вырывая свои жизнь и свободу, или же умрете здесь и сейчас. Умрете грязными рабами, презренными тварями, отказавшимися от того и другого. Ну, каков ваш выбор?

Молчание повисло в воздухе, нарушаемое лишь шорохом падающих дождевых капель. Гернор судорожно выдохнул сквозь сжатые зубы, глянул на Джеремию. Подмигнул. И вскинул руку, сжатую в кулак.

— Смерть грязным дварфам! За Великую Степь!

Джеремия судорожно заверещал вслед за ним. Словно волна прокатилась по толпе пленных, грязный, вонючий вал, поднимавший из-под спуда плена и безнадеги мусор слепой ярости и жажды жизни. Жажды любой ценой.

Гоблин кричал до хрипоты, потому что помнил: смерть — это конец. Итог всего и вся. А он все еще не был готов к подведениям итогов.

3.

Им выдали новую обувь — мягкие кожаные мокасины — и новую одежду: драные штаны и вонючие овечьи тулупы, в которых все тело начинало преть, пот ручьем тек по спине и разъедал натертую жесткими швами кожу. Но это все равно было лучше прежних грязных обносков. Волоча в цепи цепи, пленные ополченцы, солдаты Каргола, крестьяне и бургеры из мелких городков, уничтоженных Ордой, двигались в сторону врат Марана, гостеприимно распахнутых, похожих на огромную пасть диковинного зверя, зевнувшего на склонах Королевского хребта.

Да и дорога здесь была получше. Не земляная тропа, а широкий тракт, мощенный серой плиткой, уложенной так плотно, что сквозь стыки не пробивалась ни одна травинка. Или, может быть, столь оживленный, что никакая растительность не успевала здесь прижиться.

Джеремия оглянулся — они как раз взбирались вверх по полого поднимающейся дороге — и увидел длинную колонну людей, лощадей, возков. Она тянулась, казалось, до самого горизонта, теряясь за далеким подъемом на холмистое взгорье Марана.

По бокам от толпы пленных, покачиваясь в седлах, двигались степняки-погонщики с тонкими пиками с затупленными остриями, чтобы сподручнее было подгонять отстающих без лишней крови. Конники вяло переругивались между собой, покрикивали на пленных и, закинув по своему давнишнему походному обычаю одну ногу на седло, жевали дзафт, отчего вид у них было задумчивый и благожелательный.

— Актеры, блин! — выдохнул, не разжимая зубов, Гернор.

— Че? — Джеремия взглянул на своего соседа по цепи.

— Видал, сидят, будто ничего и не происходит!

— А что должно произойти? — перешел на шепот и гоблин, следуя примеру своего напарника.

Гернор был тертым калачом, и глаз, как у лесного брата, у него был наметан на неприятности.

Мужчина хекнул, покосился на Глазастика.

— Слышь, у тебя прозвища типа от противного?

— Че?!

— Через плечо! — проскрежетал Гернор. — Разуй глаза, придурок зеленоротый! Почему нету ни женщин, ни детей. Куда они подевали свои табуны?

Джеремия оглянулся и похолодел. А ведь действительно: Орда на марше была не слишком притязательным зрелищем. Правда, мало что может сравниться с ней в масштабности и величии, но то величие было нечистое, шумное и бесформенное. Табуны лошадей, отары овец, блеющих под тяжелой рукой погонщиков. Бегущие вдоль возков и племенных отрядов дети, тянущие заунывные мотивы жены, правящие морщинистыми костистыми тарквиниями.

Здесь ничего этого не было. Отряды воинов, напряженные, собранные, в воздухе плещутся значки племен и бунчуки военных вождей, возы сопровождают вооруженные до зубов люди и правят не женщины, а хмурые мужчины в плотно набитых шерстью тулупах с чагашами за поясами и луками за спинами. Перед колонной пленных двигались громовики под знаменами красной сотни — человек двадцать, не больше. В середине степной армии блестели броней желтые громовики и вилось на ветру волосяное знамя га'хана. Заметил Джеремия и странных людей в шелковых халатах и квадратых шапочках верхом на низеньких мулах. Они сопровождали отдельные возы, побольше, тщательно замотанные плотным сукном.

— Дхар! Точно! — выдохнул Джеремия.

— И еще, — продолжил Гернор, — я могу точно сказать, что за нами идет двое степняков, прячущих под одеждой оружие.

Гоблин попытался оглянуться, но разбойник так дернул ногой, что тот на миг потеряд равновесие и чуть повалился на каменные плиты гномьего тракта.

— Не верти головой, ушастый! Иди, как ни в чем не бывало.

— Что же это такое?! — в отчаянии пробормотал Джеремия, втянув голову в плечи.

— Что-то задумали. Хитрецы! Если Маран открыл врата, значит га'хан заплатил им. И неплохо так заплатил, раз уты забыли про свои договоренности с Цитаделью и Торгмаром. Но при этом большая часть Орды — женщины, дети, скот, остались в предгорьях. В город идут воины… И речь этого степного хероцаря. Что ж, кажется мне, что степняки будут возвращать свое золото. С процентами в виде Марана. Значит так, как только начнется буча, тикаем, что есть мочи. Ни степнякам, ни гномам до нас дела не будем. Скроемся где, а когда стемнеет выберемся за стену и тикаем.

— Куда?! — воззрился на Гернора Глазастик.

— Куда глаза глядят. А теперь не отвлекайся и готовься — нам главное не растерятся, когда наступит момент.

4.

Величие врат Марана было под стать величию Орды, медленно втекавшей в город.

Мощный барбакен, далеко выдающийся вперед. Он образовывал каменный коридор, в стенах которого были сделаны проемы, через которые нападающих, если таковые сыскались, можно было залить огнем. Джеремия при взгляде на них поежился. При таком раскладе от его бедной гоблиничьей шкурки не останется и пепла. Невыносимо сильно захотелось покинуть этот крематорий. Глазастик неосознанно ускорил шаг, но его остановил Гернор, похлопав по тощему плечу.

— Терпение, мой маленький и ушастый друг. Не тут, мне кажется, совсем не тут.

Впереди появился свет. Он ослепил, заставив зажмуриться. На глазах проступили слезы, но Джеремия заставил себя смотреть в плывущие от предательской влаги угловатые очертания дварфской архитектуры.

Возможно, кому-то показалось бы, что логичнее всего гномам, как большим любителям фортификации, было построить длинный коридор, сжатый могучими стенами. И тогда бы точно никакая хитрость не могла сработать. Но уты были уже не те самые дварфы, как их родственники труны и, тем более, грозные станы. Уты были торговцами и вся их жизнь была посвящена получению прибыли.

— Сильнее упорства дварфов лишь их жадность! — криво ухмыльнулся Гернор, оглядывая гномий город, единственное наземное поселение подгорного народа.

Конечно, никаких стен не было. А всего лишь бесконечные ряды лавок и лавчонок, забегаловок и джаффских кофеен под открытым воздухом, но над огромными чанами с кипящей черной жидкостью, похожей на нефть, корпели почему-то светлобородые коренастые силачи в узорчатых рубахах, а не чернокожие жители Земли Тысячи Огней. Здесь продавали все, что угодно: от хлеба, свежего, только что из печи, до совести, протухшей и никому не нужной.

Дварфский рынок располагался под стенами стоявших вплотную трех- и четырехэтажных домов с узкими окнами с каменными рамами, украшенными вездесущими параллельными бороздами — стилизованными «бородами предков». Пожалуй, эти здания могли сойти за стены, если бы не раскрытые настежь двери, развернутые лотки со всякой всячиной, так и приглашающие заглянуть на огонек. Маранцы свято верили, что только большой глупец посягнет на их благополучие.

Пожалуй, лишь тонкие высокие башни, возвышавшиеся по обе стороны дороги, через равные промежутки выполняли оборонительную функцию. Над частыми острыми зубцами виднелись шишаки городской стражи, выглядывали рыла арбалетов и баллист. Да в толпе торгашей можно было встретить внимательно наблюдавших на вереницей людей, лошадей и повозок степняков крепких гномов в угловатой тяжелой броне и шлемах с широкими наносниками, закрывавших лица так, что виднелись лишь русые бороды, заплетенные в две или три толстые косы.

Когда пленных прогоняли через промежуток между вратами и первой парой башен, там, где скопилось под две сотни дварфских пехотинцев, Джеремия увидал краем глаза, как гномы загружают крытую повозку тяжелыми бочонками, разгружая их со степняцких лошадей. Рядом стоял отряд громовиков под десяток голов во главе с самим га'ханом, — по крайней мере, примечательные доспехи в мелкую чешую гоблин узнал сразу. Как и разноцветное знамя, развевающееся у него над головой. Правда, красивое лицо скрывало забрало плотно облегающего голову шлема: изысканная маска холодной металлической красоты с черными провалами глазниц. Из-под шлема выбивались черные пряди. Сопровождали его еще двое приметных коротышек в халатах, изукрашенных золотыми драконами, и квадратных шапках. Они постоянно кланялись и улыбались, словно заводные болванчики. А Глазастик решительно ничего не понимал.

Их призывали драться, но пока ничего не происходило и ничего не намекало на предстоящее сражение, если не брать в расчет пыхтенье скрытых степняков позади него.

Они миновали первую пару сторожевых башен, скрылся из виду га'хан со своими бочонками, потянулись бесконечные торговые ряды. И при виде свежей выпечки, копченых окороков, висящих на крюках в мясницких лавках он почувствовал острую боль в животе: последние месяцы он не видел ничего, кроме помоев, которыми побрезговали и свиньи. Чтобы не соблазняться, он отвернулся, проглотив скопившуюся горькую слюну.

— Золото! — возбужденно прошипел Гернор.

— Чего? — Джеремия с готовностью отозвался, лишь отвлечься от мыслей об еде.

— Я грю — золото. В тех бочонках — золото, коим наш хреноцарь заплатил за проход. Это ж сколько-то всего: наверное, половина эратийской казны. Не меньше!

— Ты знаешь размер королевской казны? — Глазастик скептически хмыкнул.

— Ну, — бывший разбойник покрутил рукой, — представляю. Примерно. Может быть, и больше, но здесь все равно очень много золота.

— Много счастья, но не про нас спето, — угрюмо бросил гоблин.

Гернор вновь положил ему руку на плечо, похлопал ободряюще.

— Нужно мыслить позитивно. По крайней мере, мы до сих пор дышим.

— Надолго?

— А вот это мы…

Он не успел договорить. Ужасный грохот нагнал их, а теплый ветер, толкнувший в спину, заставил присесть.

Джеремия потряс головой, оглянулся. Позади, в районе ворот поднимался столб серого дыма пополам с пылью. И если бы не звон в ушах, он бы наверняка услышал бы завывание боевого клича степняков.

Позади опять толкнули. Гоблину пришлось упасть на колени. Инстинктивно он сжался и прикрыл голову руками. Наконец, слух восстановился и он услышал команды. Властные голоса на королевском наречии степняков. Так могли разговаривать только громовики.

Пока пленные прижимались к земле, то тут, то там поднимались фигуры, скидывали овчинные куртки. Под ними блестел металл, похожий на змеиную кожу.

Позади, звякнув, опала цепь. Разъединившись, двое степняков выпрямились, взмахнули руками и сразу несколько металлических шаров, шипя и отплевываясь искрами, полетели в торговые ряды.

Стражники среди толчеи запаниковавшего народа не успели среагировать. Сферы упали на торговые лотки, среди толпящихся дварфов. Пару ударов сердца, и череда взрывов сотрясла проход. Кто-то упал, заливаясь кровью, кто-то кричал, а кого-то просто разорвала на куски — Джеремия увидел, как прямо перед ним на каменные плиты дороги шлепнулась рука, оторванная по локоть. Пальцы еще судорожно сжимались и разжимались.

С ближайшей башни ответили слаженным залпом из арбалетов и баллист. Стрелы утонули в волнующейся толпе пленных. Степняки бросились врассыпную. Лишь несколько остались рядом с повозками, быстро и слаженно стягивающие накрывавшую их ткань. Миг — и показалось толстое бронзовое дуло. Еще миг — и раздувшееся тело со следами от грубого литья.

На повозку подскочил коротышка в шелковом халате и, властно командуя несколькими степняками, кое-как им удалось повернуть повозку на несколько градусов. По ним ударили из арбалетов, но воины успели скрыться за массивной бронзовой трубой. Стрелы лишь бессмысленно звякнули, опав на землю. Следом за этим любитель халатов подскочил на повозку и поднес горящий факел к торчащей из трубы веревке.

Дымно-огненная струя, похожая на драконий плевок, вырвалась из широкого дула, и гром опять накрыл Джеремию. На миг он опять потерял чувство реальности — ему казалось, что он плывет, волоча ноги по вывернутым камням. Он оглянулся: медленно, как во сне, и нереально беззвучно вершина сторожевой башни вместе со всеми арбалетами, баллистами и дварфами заваливается набок, осыпаясь осколками кирпичей. Это было почти смешно, и Глазастик улыбнулся, чувствуя, как корка, стягивающая губы, рвется.

— Да очнись ты наконец! — Грубый Герноров голос ворвался в сон и заставил судорожно откашляться. Кровь плеснула изо рта. Что-то влажное сочилось по шее. Гоблин коснулся виска и уха, посмотрел на руку. Она стала красной и скользкой, но он все еще слышал, хотя не был уверен, что также хорошо, как и раньше.

Наконец, Джеремия пошел сам, пробираясь между трупами и ранеными. Проход перекрыла павшая башня, а степняки разворачивали пушку для нового выстрела по второй, с которой их продолжали расстреливать из арбалетов. С остальных повозок, словно перезревшие бобы из стручка, посыпались степняки с чагашами наголо. В паникующую толпу полетели стрелы, короткие, но от этого не менее смертоносные. Степняки уже успели ворваться в несколько лавок и теперь хозяйничали в них.

— Нам надо выбираться отсюда!

— Погоди! — Джеремия уперся и заставил остановиться Гернора. Он повернулся, сжав кулаки. — Надо… поглядеть… Сориентироваться.

Впереди, перед упавшей башней разворачивались в боевой строй громовики. Один из них воздел руки с тонким мечом в одной и чагашем — в другой, и крупночешуйчатые доспехи, осыпались с него, словно прошлогодняя листва.

Га'хан, опуская на лицо забрало в виде тонко улыбающейся маски, выполненной с поразительным искусством, развернулся и выкрикнул:

— Жизнь! — Голос его гудел металлом из-под стальных губ. — Жизнь и свобода!

С ревом и криками «Бей коротышей!» безоружная толпа кинулась в стороны, гремя цепями. И, пожалуй, пугала поболей вооруженных степняков. В бездумной ярости бывших ополченцев и кадровых солдат, крестьян и ремесленников из разоренных поселений сплелись страх и боль, боль за предательство, за дварфскую жадность, ведь мало кто из них верил, что Орду вот так просто, за золотой звон, пустят в Маран. Все верили и готовились умереть, штурмуя неприступные стены, а не избивая безоружных (ну почти) торговцев.

— Насмотрелся?! Ну теперь пошли! — Гернор дернул цепь и потянул Глазастика ко входу в разоренную лавку, которую уже уничтожали бывшие пленные в борьбе за свои «жизнь и свободу». Кто-то уже завоевал свободу, одну ее и ничего более.

— Стой! Погоди! — Джеремия уперся, чуть не упал, но устоял, заставив человека вернуться к нему. Глаза его горели безумием, а кулаки плотно сжаты. Видать, Гернор уже готовился оторвать гоблину ногу, чтоб тот больше не досаждал.

— Там — ловушка! — быстро выдохнул Глазастик, в отчаянии глядя на ополченца. — Мы там, словно в ловушке.

Гернор нахмурился, но остановился. Очередный рев выстрела заставил его пригнуться. Снаряд ушел чуть в сторону, лишь чиркнув по кирпичам башни. Джеремия продолжил:

— Скоро проход окружит стража, и тут будет новый филиал Бездны. — Он сглотнул. — Я предлагаю другой выход.

— И какой же?

Гоблин указал пальцем в сторону вывернутого взрывом канализационного люка, открывавшего проход под землю.

— Мы пойдем под землей.

Гернор ухмыльнулся: редкозубый оскал на почернелом от копоти и крови лице.

— Женщины и дети вперед.

Глазастик сплюнул и полез первым. Гернор за спиной вздохнул с почти настоящей грустью:

— Жаль, а я стал привыкать к чистой одежде.

5.

Наверху что-то глухо грохотало, слышались приглушенные камнем крики, топот, а внизу, в широкой, больше человеческого роста трубе с выложенной красным кирпичом стенкой царила почти райская идиллия. Лишь журчал фекальный ручеек по дну да доносилось из-за спины брюзжанье Гернора.

— Это ж надо! Для того, чтобы дерьмо стекало, такие трубы отгрохать! Не зря говорят, что гномы того, с приветом. — Он покачал головой.

— Ага, — поддакнул Джеремия, — а ведь как хорошо, когда дерьмицо под ногами бежит, и главное какой аромат-то родной! Прям, детство свое вспоминаешь, да?

— Все шуткуешь? — скривился разбойник. — Это хорошо. Значит, нервы крепкие, а меня вот до сих пор всего трясет. После той здоровенной дурынды, из которой пальнули по башне. Грохоту-то — обосраться можно.

Он пощупал штаны. Облегченно выдохнул — видимо, не обнаружил ничего лишнего.

— Хорошо хоть, что не жрали давно. Слышь, — он приостановился, но быстро нагнал гоблина, — а куда, собственно, мы идем? В этих говнистых лабиринтах сам дхар голову сломит!

И действительно, канализация в Маране было большой и разветвленной — по крайней мере, до такой даже густонаселенному Торгмару было еще далеко. Лабиринты туннелей и труб, коридоров и лестничных спусков с аккуратными желобками стоков — все сплеталось в замысловатую сеть. И, главное, никаких указателей. Дварфам-то они не сильно были и нужны, но вот остальные вполне могли и заблудиться. И Джеремия чувствовал, что он не просто мог, а уже потерял направление и путь. Правда, особой цели у него и не было: он планировал отойти как можно дальше от места сражения, желательно в район стоков (а они должны быть — куда-то все это стекает!) и выбраться наружу. Далеко и от Орды, и от мстительных дварфов.

— Следуем за течением, — ответил Глазастик.

— И?

— Стоки, видимо, ведут к морю, — сказал гоблин. — Надеюсь, мы выберемся в районе порта, а там попробуем затеряться среди моряков. Судя по всему, дварфы будут стягиваться к торговому проходу, а остальные — бежать, куда глаза глядят.

Гернор хмыкнул и уважительно кивнул.

— А ты, мой маленький гоблин, не такой дурак, как кажешься. Видать, за дело тебя прищучили!

Он отмахнулся от косм светящейся плесени, свисавшей с потолка. Ею также поросли и все стены, порой полностью скрывая кирпичную кладку. В мертвенно-голубом свете Гернор походил на покойника: темные, почти черные