КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 348717 томов
Объем библиотеки - 403 гигабайт
Всего представлено авторов - 139841
Пользователей - 78125

Последние комментарии

Впечатления

leclef про Безелянский: Опасная профессия: писатель (Биографии и Мемуары)

Нельзя быть таким завистливым. Злобная книга.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
yavora про Полякова: Курляндский гандикап (Альтернативная история)

Художественности как по мне нету. Диалогов едва ли наберется десяток. Все изложение этакая хроника.. приехал туда-то .. поговорил о том то.. договорился об этом... И дальше во Франции бал. В России царь петр, В Англии король глупый. Все равно что читаешь новости в газете только 170 стр

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Люсия про Каргополов: Путь без иллюзий: Том II. Теория и практика медитации (Философия)

DefJim, конечно, без учителя соваться в духовные практики совсем нежелательно. Это утверждают все древние духовные учения и даже Каргополов говорит о том, что нужно искать учителя. Правда, здесь он имеет в виду исключительно собственную персону). Наверное, Вы обратили внимание, что все учения и известные духовные учителя, которые он рассматривает в своей книге, подвергаются им жесткой критике. Как это происходит. Например,при разборе наследия Согьяла Ринпоче используются такие словосочетания: "явно ошибочное мнение", "похоже, что уважаемый тибетский мастер никогда не практиковал..", глубоко ошибочно" и т. д. ". Эта критика, по видимости, призвана рассеять сомнения читателя в его компетенции и внушить мысли о некоей избранности автора. Мне было забавно читать эту критику, кое что совпадает с моим мнением, но уж очень автора гордыня распирает и чувство собственной важности. Недостойно для настоящего мастера. Впрочем, здесь его и нет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
kiyanyn про Кунин: Старшина (Современная проза)

Вот не могу понять... Как один и тот же человек мог написать "Старшину", "Сошедших с небес", "Хронику пикирующего бомбардировщика" - и тут же "Интердевочку" и "Сволочей"...

Не понимаю :(

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Соколов: Мифы об эволюции человека (История)

Не знаю, что скажут специалисты, а для неспециалистов написано очень и очень неплохо.

Крайне рекомендовал бы к прочтению всяким креационистам, прежде чем позориться на разных форумах публично :)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
юлина про Смирнова: Вязание на спицах (Хобби и ремесла)

Несмотря на то,что издание давнишнее и многие фасоны одежды устарели,все же техника вязания,узоры остаются вполне современными.Книга написана просто и понятно для желающих научиться интересному искусству вязания.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
юлина про Калогридис: Алая графиня (Исторические любовные романы)

Интересная книга от Джинн Калогридис.В ней рассказывается о страшном 15-ом
веке,о знаменитых семействах Италии-Сфорца,Медичи,Борджа,о заговорах,сражениях,интригах.Герои прорисованы тщательно,сразу представляешь каждого из них.Написано сочно,незатянуто,временами даже хотелось больше подробностей,но уж как есть.Сюжет разнообразный-тут тебе и история,и мелодрама,и мистика,и конечно,душевный мир человека-его надежды,чувства,искания.Об одной из главных исторических героинь-Катерине Сфорца, снят фильм-"Катерина Сфорца-римская львица".

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Чёрный менестрель (fb2)

- Чёрный менестрель (а.с. Гей не играет в хоккей-1) 783K (скачать fb2) - Дмитрий Александрович Орлов (Деметрий Скиф)

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:














Пролог


 




Глава 1



Клуб «Розовая пиранья»[В международном сообществе цвет геев – розовый, а не голубой, в отличие от привычного нам обозначения (прим. авторов)]

располагался в таком неприметном сером здании, что многие москвичи и гости столицы проходили мимо, не обращая на него никакого внимания — мало ли в Москве офисов малопонятных и практически никому не известных фирм? Однако те, кто являлся его постоянными посетителями, часто выглядели настолько экстравагантно, что вызывали нездоровый интерес у прохожих и стражей порядка; последние непременно требовали у посетителей клуба документы. С ещё большим удовольствием хранители закона провели бы внутри «Розовой пираньи» проверку документов в формате зачистки мятежного аула, но начальство (разумеется, не бескорыстно) данную акцию не санкционировало.

Внутри клуба в розовых тонах было выдержанно всё, включая потолок. Приглушённый, мягкий свет, проходя через розовые светофильтры, создавал атмосферу, в которой абсолютно инородными телами выглядели посетители «Розовой пираньи», все как один одетые в камуфляж всех цветов и фасонов. И только одежда официантов и официанток в стиле садо-мазо указывала, что в клубе происходит не съезд боевиков, а модная вечеринка людей, придерживающихся, скажем политкорректно, нетрадиционной сексуальной ориентации.

Слева от барной стойки, в полутемном углу зала за столиком сидели двое. Место они заняли не слишком удачное, между их столиком и барной стойкой находился вход в туалет. К сожалению, другого свободного места сидевшие здесь представители сильной (по крайней мере, с биологической точки зрения) половины человечества найти не смогли. Вот и сейчас изрядно выпивший посетитель чуть не рухнул на столик, и только быстрота реакции одного из молодых людей спасла две уже полупустые кружки с пивом. Закуску в виде фисташек, поданную вместо тарелки в большой пепельнице, второму спасти не удалось. Грустно посмотрев на разбившуюся пепельницу и рассыпавшиеся по полу фисташки, он поднялся во весь рост, а нужно признать, что росту был немалого, схватил незадачливого выпивоху за шиворот и, придав ему ускорения ногой чуть пониже спины, отправил в сторону туалета.

— Фи, как грубо, — заметил его приятель, спасший кружки с пивом. — Сколько мы с тобой знакомы? А ты всё время пытаешься при каждом удобном случае использовать грубую силу.

— Что значит — пытаюсь использовать грубую силу? — возразил его собеседник, садясь в своё кресло и задумчиво глядя в ту сторону, куда он только что отправил бедолагу, нарушившего их уединение, — я её только что использовал.

— Запомни, гей не играет в хоккей, — ответил на это его собеседник, протягивая кружку с пивом.

Молодой человек, употребивший эту ставшую впоследствии крылатой фразу, был среднего роста, худощав, черен волосом и имел крупный нос с горбинкой. Звали его Израиль Натанович Захерман. Родом он был из относительно небольшого городка, располагавшегося на крайнем юго-востоке европейской части России.

Его отец, Натан Моисеевич Захерман, был набожным хаббадистским равви, который мечтал, чтобы его единственный сын пошёл по его стопам в изучении Торы. К величайшему ужасу Натана Моисеевича, его дорогой Изенька интересовался только танцами, в которых весьма преуспел, да представителями своего пола. И если танцы Натан Моисеевич, проживший большую часть своей жизни при Советском Союзе, ещё мог стерпеть, то нетрадиционные наклонности дорогого сыночка вынести уже не смог. Когда все призывы одуматься и начать интересоваться не столько одноклассниками, сколько одноклассницами, разумеется, соответствующей национальности, пропали втуне, отец закрыл перед сыном ворота родного дома, а заодно и двери единственной на всю округу синагоги.

Не желая ссорится с единственным на всю округу раввином, бывшие «друзья» и просто «хорошие знакомые» Изи перестали общаться с ним. Очень скоро Израиль Натанович Захерман осознал, что для еврея в России остаться без поддержки общины – это всё равно, что стать русским. Поскольку после изгнания из отчего дома в родном городе Изе ловить было нечего, он, разбив камнем стекло синагоги и намалевав на её дверях свастику, отправился в Москву…


***


В МосквемарИзраиль Натанович Захерман прибился к иудейской общине реформатов, которые не только не осуждали половое влечение к представителям своего пола и спокойно совершали обряды бракосочетания между однополыми парами, но даже назначали женщин раввинами. И вот теперь, когда с религиозным самоопределением было покончено, перед сыном равви встал единственный вопрос: а на что, собственно, жить? Профессии у него не было, да и быть не могло, а разгружать вагоны, как какой-то презренный гой, он не собирался. Деньги стремительно заканчивались. Изю за долги выгнали со съёмной квартиры, и молодой представитель общины реформатов решил торговать… собой.

Во время своего первого «выхода в свет» (то есть на панель) Фира (так звали Израиля Натановича в определённых кругах) встретил(а) того, кто, как ещё не раз покажут последующие события, сыграет определяющую роль в его судьбе. Крепкий молодой человек, отзывавшийся на кличку Степняк (от фамилии Степняков, русский, беспартийный), в то время ещё не нашёл своего призвания в жизни, хотя и учился на третьем курсе инженерного химико-технологического факультета РХТУ им. Д.И.Менделеева. Степняк, который в тот момент был «слегка» подшофе по случаю сданного «хвоста», сначала даже не понял, что от него хотят, а затем, сообразив, впал в ярость и совершил акт благодеяния по отношению к Израилю. Он обеспечил последнему бесплатную крышу над головой вместе с питанием, правда, в травматологическом отделении первой городской больницы города Москвы. Вообще нужно сказать, что Виктор Степняков станет, причем не по своей воле, по отношению к Израилю Натановичу своего рода исполнителем приговоров судьбы. Впрочем, здесь мы забегаем вперёд, а пока Изя в больнице знакомится с эстрадной дивой мужского пола, которая «отдыхала» в соседней палате после автомобильной аварии. Общие интересы и любовь к музыке дали о себе знать. Восходящая звезда российской попсы и, по совместительству, гей Саша Синян, сразу оценил все достоинства Изи. И тот, вскоре после выписки, занял достойное место на подтанцовке у Синяна, чем с того времени и кормился…



Вернёмся, однако, в «Розовую пиранью». Не в меру драчливый собутыльник Израиля Натановича Захермана его отношение к хоккею не разделял. Хоккей, как, впрочем, и многое из того, что считалось «не кошерным» среди посетителей «Розовой пираньи», он любил. Даже больше. Степан Григорьевич Голушко в детстве, как и многие мальчики младшего школьного возраста, мечтал стать как минимум Третьяком.[Владислаав Алексаандрович Третьяяк — выдающийся советский хоккеист, вратарь, тренер, государственный и политический деятель.]

Возможно, жизнь Степана сложилось бы совсем по-другому, если бы не его мать, которая считала, что её дорогой сыночек просто обязан стать очередным Нуриевым.[Рудольф Хаметович Нуреев — артист балета и балетмейстер, солист Лениградского театра оперы и балета им. Кирова.]

Любовь матери Степана к балету была фанатичной. Ещё не успевшего научиться читать и писать Стёпу отдали в балетную школу. Закончил её он блестяще, но вот с карьерой вышел «облом». Приехав в Москву, он легко поступил в Большой театр, но солистом не стал – в Москве были танцоры и получше, так что он осел в кордебалете…[Кордебалет — ансамбль танцовщиков и танцовщиц, исполняющих в балете, опере, оперетте, мюзикле массовые танцевальные номера.]

Несчастный украинский парень так и остался бы в задних рядах кордебалета, если бы не два момента. Во-первых, приехавшему с «самостийной Украины» Степану Григорьевичу, как и большинству из кордебалета Большого, хронически не хватало денег. А во-вторых, мать Степана очень хотела видеть его по телевизору, благо наша история случилось ещё до того, как власти «ридной нэньки» поотключали все российские каналы на своей территории, точнее, запретили их озвучивать на «имперской мове»…

Знакомство Степана с уже известным нам Изей Захерманом произошло благодаря тому, что выписку Изи из больницы решил «поприветствовать» его «личный рок». Об этом он узнал, читая в Интернете на Иудея.ru статью, где было расписано, как «героический» Захерман надавал по шее ему и ещё пяти скинхедам, и только численное превосходство бритых антисемитов стало причиной отправки выдающегося сына самого демократичного народа на больничную койку. Возможно, Степняк и не отреагировал бы так остро на подобные измышления, но в той статье его назвали «бритоголовой сволочью», и это при том, что его шевелюре завидовали все студентки третьего курса инженерного химико-технологического факультета РХТУ им. Д.И.Менделеева. Участь Израиля была практически предрешена, однако, на свою беду и на счастье авторов и читателей данного произведения, как раз в этот же день и час в первую градскую приехал сдавать за деньги кровь Степан Голушко.

Нужно признать, что заступаться за Изю Степан полез только потому, что Степняк ударил доблестного сына украинского народа; тот факт, что он ударил Голушку Захерманом, который имел к тому времени «бледный вид и тонкую шею», существенной роли не играл. Опустим подробности, скажем только, Степняку в тот день не повезло – он заменил на больничной койке Изю, а Степан Голушко и Израиль Натанович отправились отмечать свою победу в небольшое кафе неподалёку…

Именно в этом, теперь уже не существующем кафе, Израиль и объяснил Степану, что нужно делать, чтобы мать увидела его на телеэкране. Искушение для сына «самостийной Украины», родившегося во Владимиро-Волынском, что в двадцати километрах от польской границы, было слишком велико. Именно тогдашнее его решение привело Голушко в «Розовую пиранью».

Пока официантка меняла кружки с пивом на рюмки с водкой двум постоянным посетителем «Розовой пираньи», в проходном дворе неподалёку Виктор Степняков, известный среди столичных скинхедов под кличкой Степняк, помахивал в нетерпении бейсбольной битой и слушал в компании своих товарищей напутственное слово отца Иоанна – одного из самых радикальных деятелей движения против нетрадиционных сексуальных меньшинств.

Крик «бей пидоров!» раздался именно в тот момент, когда Степан с Изей уже встали из-за стола, но ещё недалеко отошли от него к тому помещению, посещение которого необходимо не только любителям пенного янтарного напитка, хотя им необходимо особенно. Голушко и Захерман недоумённо переглянулись и посмотрели назад, в зал. Там уже кипел бой. Постоянные посетители, несмотря на свою камуфляжную форму, прятались под столами, которые, увы, не могли служить защитой, так как были стеклянными и разлетались на тысячи осколков под ударами бейсбольных бит скинхедов. Степан Голушко хотел было схватить любой предмет, который подвернётся под руку, желательно потяжелее, и броситься в гущу сражения. Но его «любовница» Изя Захерман с душераздирающим криком буквально втолкнул его в двери туалета. Захлопнув двери «ватерклозета» за собой, Изя схватил оставленную уборщиком швабру, которая вместе с ведром стояла справа от дверей, и, просунув швабру в ручку двери, заблокировал вход в туалет.

— На пару минут хватит, — с чувством облечения то ли громко простонал, то ли вскрикнул Изя.

— Не уверен, — мрачно ответил ему Голушко, увидев, как двери в туалет буквально содрогаются от ударов. А услышав за дверьми крики: «пустите-помогите!» предложил:

— Может, откроем?

—Ни-за-что! — проревел Захерман, и даже бросился спиной подпереть двери.

В ту же секунду, стук в двери туалета прекратился, а крики полные ужаса, сменились воплями, полными боли. В двери туалета снова начали ломиться, но уже с другими намерениями.

— Закурить есть? — флегматично спросил Голушко у Захермана.

— Да, есть, но только травка, — ответил тот.

— Тогда не стоит, — всё также флегматично констатировал Степан и предложил:

— Ну раз ты такой жуткий пацифист и не желаешь драться, то не пора ли нам отсюда валить?

Изя, конечно, с удовольствием согласился бы с данным предложением, но так как он посещал данный клуб дольше, чем его флегматичный собеседник, то точно знал, что выход из заведения, где они находились, есть только один, и он находится там же, где и вход, куда упорно ломились скинхеды. Поэтому молодой Захерман, отойдя от двери, достал «косяк» с чуйкой и закурил.

— Ты что, не собираешься бежать? — с некоторым удивлением в голосе спросил Голушко.

— Куда? — с полной безнадёжностью в голосе, ответил ему Изя, протягивая косяк.

Махнув рукой, как бы говоря «семь бед один – ответ», Степан затянулся. Всё что впоследствии произошло, навряд ли могло случиться, если бы «трава» была «беспонтовой», но она таковой не была. Примерно на третьей затяжке Израиль вспомнил древний каббалистический ритуал «перенесения в землю обетованную» и решил, что если куда и «мотать», то в Израиль. Голушко, правда, после четвёртой затяжки, решил принять участие в «интересном эксперименте» и даже пожертвовал «для прогресса и науки» случайно оказавшиеся у него свечи из Икеи.[Имеются ввиду так называемые греющие свечи высотой в 1.5-2 сантиметра в металлической оболочке.]За неимением мела пентаграмму на полу чертили чёрным маркером…

Никто не смог бы ответить, почему: то ли свечи и маркер были «не кошерные», то ли Изя что-то напутал с заклинанием, но, когда двери в туалет распахнулись под яростным напором скинхедов, чёрная, напоминающая торнадо, воронка, образовавшаяся в центре пентаграммы, унесла наших героев в края не только далёкие от «земли обетованной», но и не имеющие вообще никакого отношения к государству Израиль.


Глава 2



 


































































































































































Глава 3








































































































































































Глава 4

























































































































































Глава 5























































































































































































































































































Глава 6





























































































































































Глава 7























































































































































































Глава 8



На следующее утро караван с уже отмывшимся «менестрелем» вошёл в ворота города Маэд, куда он не успел попасть вчера. Особенность этого большого города состояла в том, что через него проходили два тракта, соединяющие северную и южную части вольных городов. Маэд жил торговлей, и в нём были постоялые дворы всех более или менее значимых вольных городов. Именно в Маэде Голушко впервые вблизи увидел жителя Тапии, того самого города, который он подрядился сжечь.

Произошло это вечером, когда караван уже расположился на отдых. На этот раз Степан решил не радовать публику своими вокальными данными и просто ужинал в окружении бойцов «Гвардии Валлинора», которые изображали караванщиков.

— Мастер Брокунн, если не ошибаюсь? — спросил соседа Голушко по столу подошедший посетитель постоялого двора.

— Да, это я, — ответил бывший капитан, а теперь лейтенант вольной роты, подделывавшийся под купца.

Нисколько не смутившись, что он обратился не к тому, посетитель перевёл свой взгляд на Брокунна и продолжил:

— Насколько мне известно, мастер Брокунн, Ваш караван идёт на юг?

— На юго-запад, если быть точнее.

— Это даже лучше.

— Кому?

— Нам обоим.

— В смысле? — не понял Брокунн и внимательно посмотрел на своего собеседника.

Лжекупец сразу же понял, с кем их столкнула судьба. Небольшая шапочка, внешне напомнившая Степану узбекскую тюбетейку, коротко стриженые волосы, за исключением косички до плеча, свисающей с левого виска. Длинный полосатый халат с широкими рукавами, подпоясанный дорогим поясом с узором в виде семиконечной звезды.

Самым сложным моментом в плане Голушко было проникновение в Тапию, которое не вызывало бы ненужных подозрений. Жители города Тапии в большинстве своём принадлежали к секте семикустников и чужестранцев не жаловали. Можно было бы войти под видом купеческого каравана, как это и планировал первоначально Голушко, но все равно оставалась вероятность привлечь внимание тайной стражи города. Лучше всего было бы попасть в Тапию по приглашению кого-нибудь из купцов-семикустников. В этом случае за ними тоже будут приглядывать, но не так рьяно. И вот удача сама шла в руки...

Через три часа после того, как Сууутту (именно так звали купца-семикустника), закончил свою беседу с Брокунном, Голушко понял, что те четыре дня, которые продлится дорога от Маэда до Тапии, будут насыщены велеречивыми и длительными разговорами. Забегая вперёд, можно сразу сказать, что Голушко не ошибся...

***

Под конец первого дня путешествия случилась неприятность. Уже смеркалось, когда у одного из фургонов купца-семикустника отвалилось колесо.

— И чего сидим? — спросил подъехавший к потерпевшему аварию фургону «капитан» Билко.

Возница, также семикустник, ничего не ответил, а подъехавший на лошади Сууутту объяснил:

— Согласно нашей вере дни сменяются с закатом, и именно сейчас наступил день верхней ветви великого куста.

— И? — не понял Билко.

— В этот день запрещается работать. В порядке исключения тем из нас, кто оказался в дороге, можно править лошадью, но вот чинить фургон уже нельзя.

— А разве это проблема? — спросил подошедший Степан. Голушко прекрасно понимал, что если они не двинутся в течение получаса, то ночь застанет их в пути, и им придётся остановиться в лесу, а не в уютном трактире. Поэтому он предложил:

— Давайте мы вам починим фургон.

— Что вы, что вы, — ужаснулся Сууутту, — по заветам наших предков мы не можем ездить на фургонах, которые собрали чужеземцы...

— Но ведь мы не собираемся собирать фургон, — удивился Степан, — мы только его починим.

— Увы, — тяжело вздохнув, ответил семикустник, — чтобы я смог пользоваться этим фургонам, после того как вы его почините, наш мастер должен будет его разобрать и собрать...


***

Утро следующего дня началось с заунывных молитв семикустников. Последователи официальной религии города Тапии распевали молитвы около четырёх часов, причём весьма немелодично. После этого, наскоро перекусив чищеными орехами, последователи золотого куста расселись кружком вокруг Сууутту, который достал книгу и начал читать на редкость нудным голосом, вгоняющим в сон:

— В начале был куст. Он ещё не был великим кустом, но семя его летало во вселенной... — читал Сууутту своим единоверцам, а все остальные разбрелись кто куда, лишь бы не слушать эту тягомотину. — И захотел великий куст...

Степан поймал себя на том, что начал клевать носом, встал и с удовольствием потянулся, чем заслужил неодобрительные взгляды последователей религии великого куста.

— ... создать нечто, — продолжил чтец-семикустник, — и отрастил он корень свой в пустоту, и напитался он в пустоте соком великой бездны...

Голушко, поняв, что у него от голода бурчит в животе, достал из холщового свёртка краюху чёрного хлеба, кусок сала и чеснок, и начал готовить себе бутерброды. Запах сала с чесноком донёсся до внимающих великому слову великого куста, и они нарочито поморщились, но по голодным взглядам на нехитрую снедь Степана чувствовалось, что они бы охотнее вкушали пищу земную, нежели духовную.

Один Сууутту, вставший, в отличие от остальных, спозаранку и заправившийся колбасой ещё до рассвета, как ни в чём ни бывало продолжал бормотать:

— ... И отрастил великий куст первую ветвь свою, и расцвели на ней два цветка, и были сии цветки...

Смачное хрумканье прервало повествование про великий куст.

— Господин менестрель, — оторвался от книги Сууутту, — не могли бы вы грызть свой чеснок где-нибудь в другом месте?

— Разумеется, мастер Сууутту, — пожав плечами, ответил Степан и, собрав в мешок свою снедь, двинулся подальше от круга семикустников...


***

Спозаранку следующего дня семикустники развили бешеную энергию. Быстро заменив колесо, и не дав никому позавтракать, они потребовали, чтобы обоз немедленно двинулся дальше. На робкие возражение путешественниковСууутту отвечал, что время дорого, они и так уже на сутки отстают от графика...

Обоз вошёл в город Суитсу с последними лучами солнца, еле успели до закрытия ворот. Уже в потёмках добравшись до постоялого двора, все мечтали только о том, чтобы перекусить и выспаться, но не тут-то было – мест на постоялом дворе не оказалось.

— Табачная ярмарка, — пояснил ситуацию Диргиниус и, строго обведя взором бойцов вольной роты под видом обозников, предупредил:

— Только не вздумайте курить внутри городских стен! В Суитсу, несмотря на то, что основным источником его дохода является табак, курить строго-настрого запрещено, и всех нарушителей продают в рабство на табачные плантации.

— Алак, — обратился к магу Голушко после того, как все разошлись устраивать лагерь внутри частокола на пустыре около постоялого двора, за что его хозяин содрал с каравана целых три шкела, — а почему хотя в городе табачная ярмарка, в нём запрещено курить?

— Да просто у глав магистрата, которые являются очередными потомками местного пророка, как когда-то и у самого пророка, табачный дым вызывает страшный кашель и жуткую сыпь по всему телу, — ответил Диргиниус. — Вот пророк в своё время и запретил курить табак, а его преемники поддерживают данный запрет.


***

Несмотря на то, что курить в городе Суитсу было категорически запрещено, Степан не смог отказаться от употребления никотина. Впрочем, табак он не курил, он его нюхал. Впрочем, даже это невинное занятие вышло Голушко боком, так как некий не в меру ретивый блюститель нравственности, после того как застукал Степана за этим занятием, прочёл нудную проповедь о вреде табака, а потом позвал стражу. Наряд охранителей спокойствия граждан оказался таким же падким на деньги, как и везде, и Голушко удалось разойтись полюбовно с блюстителями порядка всего за три золотых. Десятник стражи взвесил в руке, внимательно осмотрел при свете факела и укусил каждую монетку, после чего счел, что нюхать табак и курить его не одно и то же, и под возмущённые крики бдительного гражданина удалился.


На следующие утро обоз отправился рано, сразу после открытия ворот. Степан долго вздыхал по поводу непредвиденных расходов (четыре золотых, из них только один ушёл на табак). Как только обоз выехал за ворота, «господин менестрель» сразу же достал трубку, набил её табаком и закурил. Спустя пару минут обоз догнали верховые под предводительством «капитана» Билко.

— Господин менестрель, сэр, мне кажется, вы это обронили — произнёс Билко, доставая из кошелька, подозрительно похожего на кошелёк «ночного моралиста» четыре золотых монеты.

— Как говорил их пророк, — наставительно сказал Голушко встревоженному Диргиниусу, убирая золотые в свой кошель, — праведникам воздастся на том свете, а остальным, значит, на этом. Мы не праведники, так что приходится подтверждать слова пророка теми делами, которые ему угодны.

— Погони не будет? — тяжело вздохнув, спросил Алак у Билко.

— Нет, господин маг, мы чисто сработали, – пять трупов и ни одного свидетеля.

Окончания Голушко предпочёл не услышать, усиленно раскуривая и без того дымящуюся трубку...


***

До вечера обоз двигался по полузаброшенному тракту. На ночь пришлось расположиться под открытым небом, так как по дороге путники обнаружили вместо старого трактира пожарище. Ни попутного, ни встречного движения на тракте не было.

Ночь прошла спокойно, и с рассветом обоз двинулся дальше. К вечеру на горизонте показались развалины города. Сунния, догадался Голушко, но, посмотрев на ехавшего рядом с ним семикустника, предпочёл не оглашать свои мысли вслух.

В отличие от Степана, Сууутту, напротив, повеселел и начал рассказывать о преимуществах веры тапийцев и их образа жизни. Из его слов следовало, что все величайшие открытия и изобретения совершались исключительно семикустниками...

На ночлег обоз остановился среди руин города. Быстро собрав фургоны в круг, и разведя костёр, обозники приготовили себе поздний ужин, перекусили и без разговоров улеглись спать, предварительно выставив охрану. Вид некогда процветающего города, теперь обращённого в руины, производил тяжёлое впечатление на часовых, и они больше сидели возле костра, чем смотрели по сторонам. «Капитан» Билко, который проснулся, чтобы проверить посты, сделал часовым втык, но только и смог добиться, что охрана села спиной к огню...

Первая половина ночи прошла спокойно. Однако, когда непроглядная темень сменилась ещё едва различимой в это время предрассветной дымкой, раздался душераздирающий крик, полный боли, и из-за уцелевшей стены какого-то большого здания выбежал один из семикустников. По его левой щеке стекала кровь и капала на одежду, вся левая половина лица была буквально располосована от виска и до подбородка.

Семикустник не успел добежать до фургонов всего пару шагов, как арбалетная стрела вошла ему точно под левую лопатку, так что в круг фургонов упало уже мёртвое тело.

— К оружию! — заорал один из часовых. — На нас напали!

Но не успел ещё полуразбуженный обоз что-либо предпринять, как из темноты спокойно, не торопясь, вышла Ребана и громко произнесла:

— Отбой боевой тревоги!

От этой команды, которой в своё время безуспешно пытался научить бойцов «Гвардии Валлинора» Голушко, обозники из числа вольной роты растерялись окончательно, и один из них даже уронил своё копьё. Древко копья задело полупроснувшегося «господина менестреля», который вначале выругался, затем сел, потянулся и спросил:

— А что происходит?

— Сейчас узнаю, господин менестрель, сэр, — ответил Билко и спросил:

— Ребана, Сну тебя подери, что происходит?

— Господин капитан, — вытянувшись в струнку, ответила Ребана, — из-за неправильной оценки ситуации караулом была отдана ложная команда о боевой тревоге, и поскольку на обоз никто не нападал, я её отменила.

Несколько обалдев от такого ответа, Билко что-то промычал, а затем, взяв себя в руки, неуверенно спросил:

— А кто убил этого?

— Во время задержания подозреваемого последний оказал сопротивление и был убит при попытке к бегству, — казённым голосом ответила девчушка.

Этот ответ окончательно вверг господина капитана в прострацию, и только менестрель, который в своей жизни сталкивался с подобной манерой разговора, спросил:

— Подозреваемого в чём?

— В покушении на изнасилование.

— Кого? — не понял Голушко.

— Меня, — ответила Ребана, чуть смутившись и слегка покраснев.

— Да кто на тебя позарится-то, — ехидно заметил слегка пришедший в себя Билко, — мужик не собака, чтобы на кости бросаться.

— Но он же семикустник, а они все... — начала было отвечать Ребана, но её перебил Сууутту:

— Так ты признаёшь, что убила?

— Это не убийство, — железным тоном обрубила Ребана, и пояснила: — Подозреваемый застрелен при попытке к бегству.

На полминуты весь обоз затих, слышно было только фырканье лошадей. Затем, поняв, что ему уже не удастся заснуть, Степан встал и начал разбираться в ситуации. Попытки Сууутту возразить, что менестрель не является главой обоза, провалились по причине численного превосходства бойцов вольной роты «Гвардия Валлинора» над семикустниками.

А произошло следующее. За ужином Ребана пожадничала и выпила целых три чашки отвара из урюка и сушеных яблок. Поскольку «господин менестрель» в отличие от большинства капитанов вольных рот питался вместе со своими подчинёнными, он разорился на большой запас сахара, а Ребана была сладкоежкой. К середине ночи Ребане пришлось подняться и выйти за охраняемый контур обоза. Вслед за ней выскользнули и два семикустника, но девочка на них внимания не обратила и отправилась по своим делам за стену разрушенного здания...

Внезапно кто-то закрыл ей рот и схватил за грудь. Семикусник, который держал её сзади, не сразу понял, почему его товарищ завопил не своим голосом и отскочил от девочки. А это Ребана полоснула его ножом по лицу. Через мгновенье она уже перехватила нож и ударила им по запястью руки, которая закрывала ей рот.

Семикустник всё ещё держал девочку одной рукой, и та, вместо того, чтобы заголосить, резко дёрнулась, повернулась вправо, перехватила нож в другую руку и вогнала лезвие клинка в шею семикустнику. Последнее, что увидел захлёбывающийся своей собственной кровью насильник, был арбалет, который его несостоявшаяся жертва спокойно подобрала с земли и направилась в сторону обоза, по пути оттолкнув тело ногой...

Пока Степан разбирался со всем произошедшем, среди семикустников разгорелся спор, во время которого Сууутту открывал священную книгу и цитировал из неё куски.

— ...Великий куст учит нас, — благоговейно произнёс Сууутту и начал читать:

 — ...Но если кто будет врагом ближнему своему и будет подстерегать его, и восстанет на него, и убьет его до смерти, и убежит в один из городов внешних, то старейшины Тапии должны послать, чтобы взять его оттуда и предать его в руки мстителя за кровь, чтоб он умер; да не пощадит его глаз твой; смой с Тапии кровь невинного, и будет тебе хорошо.

Лязг мечей, покидающих ножны, раздался вокруг семикусников. Первый из них, кто увидел это, тут же закричал:

— Братья, братья – это не подходит!

— Почему не подходит? — удивился не въехавший в обстановку другой семикустник.

— Потому что не девица подстерегала, а её подстерегли! — с жаром ответил первый, косясь на обнажённые кленки. — Кроме того, данная девица некуда не сбегала, и мы точно не знаем, можем ли мы считать кровь нашего брата невинной...

— Это да, — согласился оторвавшийся от книги Сууутту, мгновенно оценив ситуацию, а главное - количество семикустников и их возможных противников. В результате он моментально пришел к выводу, что данный отрывок никак не подходит под ситуацию, во всяком случае, пока обоз не придёт в Тапию, где им смогут оказать помощь городские стражники.

Лихорадочно перелистывавший страницы книги Сууутту вдруг остановился и начал читать дрожащим голосом:

— ...И увидишь между пленными женщину, красивую видом, и полюбишь ее, и захочешь взять ее себе в жены, то приведи ее в дом свой, и пусть она острижет голову свою и обрежет ногти свои, и снимет с себя пленническую одежду свою, и живет в доме твоем, и оплакивает отца своего и матерь свою в продолжение месяца; и после того ты можешь войти к ней и сделаться ее мужем, и она будет твоею женою; если же она после не понравится тебе, то отпусти ее, куда она захочет, но не продавай ее за серебро и не обращай ее в рабство, потому что ты смирил ее.

— И что, вы уже всех нас взяли в плен? — поигрывая саблей, ехидно спросил Голушко.

— К тому же ни один из них не стал моим мужем, — чуть покраснев, заметила Ребана.

— Что значит - один из них? — удивилась Хиир, оторвавшись от своего арбалета.

— Да там второй, за стеной лежит, — махнув в сторону развалин, ответила Ребана.

— Ну, ты даёшь, девочка моя, — пробурчала себе под нос Лутка, глядя, как семикустники начали недоумённо переглядываться, сообразив, что ещё одного из них не хватает.

Тем временем Сууутту ещё быстрее стал перелистывать книгу, наконец, нашёл в ней заинтересовавший его отрывок и начал читать:

— ...Если будет молодая девица обручена мужу, и кто-нибудь встретится с нею в городе и ляжет с нею, то обоих их приведите к воротам города, и побейте их камнями до смерти: отроковицу за то, что она не кричала в городе, а мужчину за то, что он опорочил жену ближнего своего; и так истреби зло из среды себя. Если же кто в поле встретится с отроковицею, обрученною и, схватив ее, ляжет с нею, то должно предать смерти только мужчину, лежавшего с нею, а отроковице ничего не делай; на отроковице нет преступления смертного: ибо это то же, как если бы кто восстал на ближнего своего и убил его; ибо он встретился с нею в поле, и хотя отроковица обрученная кричала, но некому было спасти ее. Если кто-нибудь встретится с девицею необрученною, и схватит ее и ляжет с нею, и застанут их, то лежавший с нею должен дать отцу отроковицы пятьдесят шкелов серебра, а она пусть будет его женою, потому что он опорочил ее; во всю жизнь свою он не может развестись с нею.

Вот тут-то собрание семикусников возмутилось по-настоящему. Всё дело было в том, что, согласно их традициям, если кто-то из обоза умирал, то его имущество делилось на всех, а отдавать пятьдесят шкелов чужакам им не хотелось...

— Вы слышали братья, чему великий куст учит нас, — сурово произнёс Сууутту, чем заставил остальных семикустников замолчать. — Данная девица не обручена, но в тоже время и ни один из наших заблудших братьев не лёг с нею, значит, священный куст ничего не говорит о том, что нам делать дальше. Поэтому я спрашиваю вас, мои собратья, как нам быть...

В конечном итоге уже под утро собрание семикустников постановило, что претензий по поводу убиенных к девице нет, но и денег отцу данной девицы не заплатят, и, кроме всего прочего, мёртвые жениться не могут по определению. Сууутту даже свою священную книгу захлопнул с таким грохотом, как будто таким образом хотел утвердить это решение...

Поскольку ночь уже прошла, все начали собираться, чтобы двигаться по тракту дальше. Уже перед самым выходом Диргиниус отозвал Голушко в сторону и спросил:

— Ты думаешь, этим всё закончится?

— А почему нет? — удивился Степан, — ведь решение вынесено.

— Вынесено простыми семикустниками, но по прибытии в Тапию их старейшины могут и передумать.

— И что ты предлагаешь?

— Да так, есть одна идейка...

***

Поздно вечером, спустя два дня после вышеописанных событий, обоз подошёл к стенам города Тапия. Городские ворота были уже закрыты, так что обозу пришлось повернуть обратно к пригородному трактиру, где путешественники и заночевали.

Утром, несмотря на то, что Сууутту растолкал всех ни свет, ни заря и заставил двигаться к воротам города, даже не позавтракав, в очереди они оказались пятыми и прошли через ворота только к полудню.

Степан Голушко был новичком в этом мире, но ему уже неоднократно приходилось посещать различные города, и он привык к тому, что досмотр обозов происходит быстро и весьма поверхностно. Именно поэтому он сильно удивился, когда выяснилось, что тапийские стражники выполняют свои обязанности с параноидальной скрупулезностью – вытаскивают из фургонов все тюки и проверяют их иногда по три раза каждый.

«Совсем как наша таможня шмонает туристов», — подумал Голушко.

Следующим неприятным открытием для Степана стало то, что в Тапию запрещено было ввозить сало. На этом фоне запрет на ввоз раков, рыб без чешуи и червивых яблок казался просто лёгким недоразумением. Ещё Голушко совсем не понравилось, что в Тапии была разрешена работорговля, и пока их в третий раз перетряхивали стражники, мимо обоза прошёл караван с рабами.

— Неужели священный куст позволяет чадам своим обращать друг друга в рабство? — с ехидцей спросила Хиир у Сууутту, на что последний ответил,  как само собой разумеющееся:

— В мире живут не только чада великого куста, но и те, кто не принимает его милость, а потому мы можем делать с ними, что угодно.

— Мы уже в курсе, — заметила на это Ребана, поглаживая рукоять кинжала, висящего у неё на поясе.

Наконец стражи закончили досмотр вещей чужеземцев и приступили к фургонам своих соплеменников. Вот тут-то их и ждала немыслимая удача – в фургоне Сууутту под тюками с тканью был обнаружен мешок с салом.

— Господа, это не моё, — завизжал Сууутту и указал на Голушко, — это он, проклятый чужеземец, мне подбросил!

— У меня всё запрещённое вы только что уже забрали, — покраснев от злости, сказал Степан повернувшимся к нему служителям порядка, — как я мог что-то ему подбросить?

— Разберёмся, — ледяным голосом сказал старший и продолжил перетряхивать имущество Сууутту и его компаньонов.

В фургоне Сууутту больше ничего не нашлось, зато в следующем фургоне кроме тайника, в котором находились золотые монеты, был обнаружен ещё один тайник, в котором находилось около десятка деревянных выкрашенных красной краской кроликов.

Увидев это, владелец фургона упал на колени, разорвал на себе одежду, посыпал главу дорожной пылью и, вырывая волосы, начал всхлипывать и причитать, что вёз в тайнике совсем другой товар, а противных кусту идолов ему подбросили злобные язычники...

Тем временем досмотр продолжался. В тайниках ещё двух фургонов было найдено: шесть колец кровяной колбасы, около килограмма жареных в масле пауков и скорпионов, двадцать вяленых змей и одно червивое яблоко.

— Ну, колбаса – это понятно, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Степан, — кузнечики, скорпионы и змеи – это на любителя, но тоже понятно, а вот зачем яблоко?

— Признаёшь ли ты, Сууутту, сын Сууухху, что участвуешь в заговоре вероотступников, которые на своих противных кусту сборищах поедают запрещённое и славят демонов языческих... — грозным голосом начал начальник стражников.

— Не-ет! — с отчаяньем завопил Сууутту и упал на колени.

— Взять его!..



Глава 9



— Скажи, Ребана, — озираясь по сторонам, тихо спросил Голушко, — а что за товар лежал в тайнике того несчастного, которому ты подсунула этих красных кроликов, кстати, где ты их раздобыла?

— Кроликов я купила, впрочем, мне их продали как зайцев, а красными они стали после того, как я смазала их вишнёвым соком, — ответила Ребана. — В тайнике у него лежала солёная стерлядь, её семикустникам есть почему-то нельзя. И эта стерлядь ждёт нас в трактире за городом – хозяин разрешил положить её в погреб за два медяка...

— А золото ты всё-таки не нашла, — заметил Степан тоном учителя, который придирается к любимой ученице, чтобы та не расслаблялась.

— Разумеется, нашла, — слегка улыбнувшись, ответила Ребана тоном профессионала, разговаривающего с дилетантом, — но получилось бы странно, если бы пропало всё золото, а так... исчезновения десятой части никто не заметил.

— Ладно, будем считать, что с первым заданием ты отлично справилась, — сказал Голушко и, увидев знакомую фигуру, ускорил шаг.

Алак Диргиниус ждал их, как об этом заранее и договаривались, на углу кузнечной улицы. При входе на кузнечную улицу, как и на все другие, за исключением улицы, ведущей в квартал постоялых дворов, стояли шлагбаум и будка со стражником. Все входящие и выходящие, въезжающие и выезжающие должны были предъявлять особый медный жетон с изображением семиконечной звезды,  которая символизировала куст с семью ветвями – знак семикустников. Несколько посетителей предъявили стражнику серебряные жетоны, а один – даже золотой.

— Ну, как прошло? — спросил Диргиниус, протягивая Голушко руку для рукопожатия.

— Отлично Алак, — усмехнувшись ответил Степан, — но они же сами везли контрабанду, так что нам необязательно было жертвовать салом и подбрасывать кроликов.

— Всего сала не съешь, господин капитан, — ответил отрядный маг, — а с кроликами получилось очень удачно – об этом весь рынок с утра болтает.

— Как думаешь, их за это сильно накажут? — спросил Голушко.

— В лучшем случае всыпят десятка два плетей и взыщут штраф, в худшем – изгонят, — равнодушно ответил Диргиниус. — Со своим коллегой я вчера встречался. У него этот город уже в печенках сидит.

— Поможет? — спросил Степан.

— Разумеется, но небескорыстно, — ответил маг, и уточнил:

— Сто золотых и пятая часть от добычи.

— Какой добычи? — удивился Голушко, — мы же не будем захватывать Тапию.

— Мой коллега из рода куинов, и хотя он давно занимается магией и близких родственников, имеющих влияние в храме, у него не осталось, он знает множество тайн, в том числе, где расположен выход из тайного хода, — пояснил Диргиниус.

— Алак, а ты ему вообще доверяешь? — спросил Степан и пояснил:

— Какой смысл отпрыску знатного рода, заметь, не портовому грузчику, предавать свой город?

Он не слишком распространяется на этот счёт — ответил Диргиниус, —  Но я слышал, что он женился на иноверке, и по тапийским законам должен быть изгнан, а его имущество конфисковано. И поговаривают, что кое-кто из тапийских жрецов начинает поглядывать в его сторону слишком пристально.  Кстати, он уже вывез почти всё своё имущество. Наше вмешательство ему только на руку.



***

Рыночная площадь города Тапии Голушко не впечатлила – она была даже меньше крытой ярмарки в Лужниках, точнее, даже меньше её половины, и, конечно, не шла ни в какое сравнение с «Черкизоном» – на «Черкизоне» могло разместиться две Тапии. Впрочем, по меркам мира, где сейчас находился Степан, рынок города Тапии был большим. Не считая загона для скота, помоста для рабов и эшафота, на рыночной площади размещались более тысячи лавок. Некоторые из них были совсем крошечными, и состояли всего лишь из маленького столика и табуретки, на которой сидел продавец. Другие же - вполне большие павильоны, чем-то похожие на минимаркеты из родного мира Голушко, некоторые из них, судя по всему, наиболее успешные, имели второй этаж. Но абсолютное большинство лавок представляли нечто среднее между цветочным ларьком и табачным киоском...

Первым делом Степан изучил оружейный ряд. Ничего необычного, кроме явно завышенных цен, он там не обнаружил. Те же копья, мечи, кольчуги, что он уже видел и во всех остальных вольных городах, от классического средневекового оружия всё это многообразие колюще-режущих предметов отличалось только тем, что в Тапии, как и во всех остальных вольных городах, сталь явно вытеснила железо...

Затем Голушко зашёл прицениться в тот ряд, где торговали пряностями. Корица, как и везде, стоила дорого, а вот красный перец – основной предмет поисков – был достаточно дёшев. Договорившись о покупке пяти мешков самого острого перца, Голушко вместе с сопровождающими его магом и воровкой отправился дальше побродить по рынку уже без всякой цели.

Был ли в том перст судьбы, или просто «звёзды так сошлись», но приблизительно через полчаса они вышли к помосту для продажи рабов и эшафоту. Большинство рабов уже были проданы, и только один болезненного вида старик так и не обрёл своего нового владельца. Однако толпа не расходилась. Из здания городского суда, по совместительству являвшегося и тюрьмой, вышел невысокий человек в сопровождении десятка стражников и бодрым шагом направился к эшафоту. Поднявшись по крутой лестнице, чиновник развернул длинный свиток начал громко читать вслух:

— Сегодня в 18 день четвёртой ветви одна тысяча сто девяносто четвёртого   года от основания Тапиителесному наказанию подлежат еретик Сууту со товарищи – по двадцать пять плетей каждому, также на виновных налагается штраф в сто золотых монет, а затем преступники изгоняются из города...

В толпе раздался одобрительный гул и женские смешки...

— Также подлежат наказанию...

— Пошли отсюда, — сказал Голушко, обращаясь к Диргиниусу.

— Ну уж нет, господин менестрель, — перебила Степана Ребана, — я хочу посмотреть, как эти святоши испробуют на себе своё собственное лекарство.

— Хорошо, — со вздохом согласился Голушко, а тем временем чиновник продолжил:

— Также приговаривается к  погребению заживо девица Ноли, которая, будучи продана за долги отца своего благородному господину Местостосу, не смирилась со своей участью, и когда благородный господин возжелал познать её,  убила его.   Приговор городского суда окончательный и обжалованию не подлежит, однако, согласно завету Великого Куста, ежели кто выплатит городскому совету десять золотых, то может забрать указанную рабыню и пользоваться ею как её хозяин... — чиновник перевернул двумя руками большие песочные часы, которые стояли на помосте, и продолжил:

— В случае, ежели упомянутую рабыню по истечении отмеренного времени никто не купит, приговор будет приведён в исполнение...

— И какой же дурак купит такую рабыню? — под смех окружающих заметил один из богато одетых тапийцев. Был он в жёлтом с красными полосками халате и  пришёл на рыночную площадь явно с целью проведения культурного досуга – просмотра казни.

— Холощёный, вроде тебя, — под ещё более громкий смех ответил ему ремесленник-тапиец в весьма скромной коричневой тунике.

— Что же, в таком случае у нас есть шанс узнать, кого в нашем городе выхолостили, — глубокомысленно заметил ещё один тапиец из толпы, судя по виду – горожанин среднего достатка.

— А зачем кастрату рабыня? — спросили из толпы, Голушко не смог разглядеть, кто.

— Работать заставит, — всё так же глубокомысленноответил горожанин среднего достатка в синем плаще, — рабы - они, знаешь ли, иногда работают.

— Там, где работают рабы, толку нет! — с вызовом произнёс ремесленник в коричневой тунике, он, судя по виду, уже хотел разродиться речью, но тут же его перебил горожанин в жёлтом с красными полосами халате:

— Тебе видней, ведь Великий Куст определил тебе назначение работать руками, — несмотря на всю, на первый взгляд, благовоспитанность речи, всем было ясно, что богатенький издевается – физический труд у семикустников считался позором, недаром куинам, самым уважаемым членам общества семикустников, запрещалось самостоятельно даже выносить мусор из своего дома...

Пока вокруг разгорался спор, нечто среднее между богословским диспутом и профсоюзным митингом, Голушко размышлял. С одной стороны, ему было ужасно жаль несчастную девочку, которой на вид не было и четырнадцати, и поэтому юридические струны души Степана требовали её выкупить. С другой стороны, деньги, выделенные Снурией на накладные расходы (именно так Голушко мысленно называл операцию по поджогу города, что поделаешь, мать его воспитала очень законопослушным, и он по-прежнему оставался таковым где-то в глубине своей бездонной души) заканчивались. А платить из своего кармана, пусть даже для того, чтобы восторжествовала справедливость, Степан, как истинный сын «ридной окрайны», категорически отказывался.

На рыночной площади было весело, все ждали начала «культурного мероприятия» (казни) и убивали время до её свершения, как вдруг около помоста громко раздался звонкий девичий голос:

— Я покупаю!

На рыночной площади установилась гробовая тишина. Приблизительно через полминуты чиновник, объявлявший приговор, подобрал отвисшую челюсть и насмешливо спросил:

— А у тебя есть десять золотых?

— Ну да, — ответила Ребана и протянула к чиновнику правую руку, в ладони которой поблёскивали солнечным светом десять монет.

— А твои папа с мамой знают, что ты собираешься потратить такую сумму?— придя в себя от шока, спросил чиновник.

— Да, папа - купец, мы недавно приехали в ваш город,  он мне сам эти деньги дал, чтобы я купила себе на день рождения какую-нибудь безделушку, — прочирикала Ребана, пока Голушко стирал со лба пот. Он только сейчас понял, что девчушка, отданная под опеку Хиир, будет следовать заветам своей учительницы.

— Вот я подумала, что рабыня – это лучшая безделушка.

Чиновник несколько раз попытался что-то сказать, но только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыбина. Придя в себя, он спросил:

— Милая, ты разве не слышала, что она - убийца? Неужели ты не боишься, что она тебя тоже...

— А меня-то за что? — удивилась Ребана, — я же ведь не мужчина...

Чиновник хотел ещё что-то сказать, но хохот покрыл рыночную площадь, как прибой во время прилива покрывает прибрежную отмель.

Отсмеявшись вместе со всеми, чиновник виновато улыбнулся и сказал:

— Всё это, конечно, хорошо, но твой папа может подтвердить твои слова?

— Разумеется, нужно только послать в постоялый двор «Гусиная печень» и мой папа придёт сюда, чтобы подтвердить мои слова, — начала было Ребана, но увидев тень сомнения, набежавшую на лицо собеседника, быстро поправилась, и, указав на Голушко, сказала:

— Вот господин менестрель, он едет в нашем обозе и иногда приглядывает за мной, вот он всё подтвердит.

— Вы подтверждаете слова этой особы, господин менестрель? — грозно спросил чиновник.

— Да, разумеется, — ответил Степан, думая о том, что затеряться в Тапии теперь будет уже не суждено никогда – каждая собака узнает его в лицо.

— Ну что же, тогда займёмся формальностями, — сказал чиновник и приступил к делу...

Пересчитав (три раза!!!) деньги, чиновник попросил Ребану расписаться на восьми листах, а затем все отправились в магистрат для оформления купчей. До магистрата идти было недалеко, а вот в оплоте городской бюрократической власти походить из кабинета в кабинет пришлось. Очень быстро (не прошло и пяти часов) почти все подписи были проставлены. Покупатели прошли в небольшую комнатку, где за конторкой сидел ещё один представитель государственной власти. Увидев посетителей, он замахал руками и буквально простонал:

— Рабочий день окончен, приходите завтра.

Вместо ответа Голушко, которому хождения по чиновничьим кабинетам надоели ещё по прошлому опыту, молча положил два шкела на край конторки.

— Два шкела живому не дают! — возмутился чиновник.

Степан пожал плечами и убрал один шкел обратно в кошелёк.

— С другой стороны, — многозначительно сказал чиновник, — я почти что умер, — и, дождавшись, когда Голушко вернёт вторую серебряную монету на край конторки, быстро добавил, — но не совсем, так что мне нужны средства на лечение.

Тяжело вздохнув, Степан положил на край конторки ещё один шкел. Чиновник также тяжело вздохнул, убедившись, что ещё серебра не прибавится, и, открыв небольшой ящичек конторки (серебряные монеты в этот момент исчезли, как будто их никогда и не было), достал оттуда большую печать. С грохотом приложив печать к купчей, чиновник торжественно сказал:

— Вот и всё, молодая госпожа, поздравляю вас, вы стали владелицей рабыни по имени Ноли, — и протянул Ребане свиток из плотной бумаги.

— В данный момент ваша собственность находится в городской тюрьме, — начал чиновник, который сопровождал Ребану и Голушко с того момента, когда они вошли в магистрат, — но уже поздно, поэтому капитан ушёл, а без него никто не имеет права выпускать заключённых. Разумеется, я могу...

— Сколько? — перебил его Степан.

— Три шкела, — выдохнул чиновник...

Наконец Ребана воссоединилась со своей собственностью, стражник, который привёл Ноли из тюрьмы, передал её новой хозяйке цепочку, соединённую с ошейником на рабыне, и вывел их из магистрата. Пока оформлялись документы, наступила ночь. Освещения в Тапии, за исключением магистрата, не было. В этот момент к ним пошёл ещё один чиновник с горящим факелом в руках, и сказал:

— Позвольте предложить вам факел, молодая госпожа, всего за два медяка.

Степан тяжело вздохнул и полез в свой кошелек за деньгами...

Когда дверь магистрата с грохотом захлопнулась, оставив их одних на улице, Степан спросил:

— Ну и зачем ты всё это устроила, Ребана?

— Наставник учил меня, что деньги нужно красть по мере необходимости, а тратить – не дожидаясь, пока их украдут у тебя. К тому же скоро подойдёт моя очередь чистить ротный котёл, а я ненавижу работать, так пусть теперь моя рабыня сделает это за меня.

— Пошли,— махнул рукой Степан, и уже хотел отправиться на постоялый двор, как Ноли разрыдалась. Ребана обняла её и стала гладить свою новую собственность по голове, приговаривая:

— Не плачь, бедненькая, я научу тебя всему, что умею – красть, обманывать, убивать...

От подобных утешений Ноли разрыдалась ещё сильнее, а Степан посмотрел на звездное небо и, ни к кому не обращаясь, тихо произнёс:

— Господи, ну за что мне всё это?..

Бог Степану не ответил.

***

Заспанный конюх постоялого двора «Гусиная печень» открыл калитку, что-то бурча себе под нос,  и пустил припозднившихся постояльцев. В пустом зале было сумрачно, только в углу тихо трещал камин, а около него, в кресле, посапывал Алак Диргиниус. Когда маг издал уж очень громкую трель, Степан нарочно пнул табуретку, и та с грохотом рухнула на пол.

— Ни днём, ни ночью от тебя покоя нет, — произнёс маг, обращаясь к Голушко, а затем заорал:

— Корчмарь! Где тебя Сну носит! Постояльцы пришли голодные! Или ты опять хочешь...

— Не извольте беспокоиться, господин маг, сию минуту всё будет готово, — подобострастно проговорил корчмарь, высунувшись из подсобки, словно большая крыса, а затем, шмыгнув обратно, стал раздавать указания и оплеухи половым.

— Что это он? — удивился Голушко, — Когда мы въехали в этот трактир, он так не суетился?

— Да так, — многозначительно посмотрев на мгновенье возникший у него на ладони фаербол, ответил Диргиниус, — просто поторопил его своими методами.

— А ты того, не слишком круто завернул, — начал было Степан, но увидев,  что Алак его не понял, пояснил:

— Всё же он хозяин корчмы, а неприятности нам...

— Да какой он хозяин?! — возмутился маг и, достав из-под кресла кувшин, отхлебнул из него, — хозяин-то семикустник, а это так – мелкий арендатор...

— Алак, ты чего это, — начал было Голушко, рассмотрев, что у Диргиниуса не очень хорошо с координацией движений.

Вместо ответа Алак ещё раз глотнул из кувшина и с любопытством уставился куда-то за спину Степана. Голушко тоже не выдержал и обернулся. За одним из столов на лавке сидела Ребана и, не обращая внимания на подпиравшую стену Ноли, не торопясь раскладывала на столе многочисленное содержимое своих карманов.

— Скажи, девочка, зачем тебе столько кошельков? — снова приложившись к кувшину, поинтересовался Алак.

— Да я тут на рынке поработала немножко, — небрежно ответила Ребана, продолжая доставать из самых неожиданных мест всё новые и новые трофеи.

Среди прочего на столе оказались: напёрсток и катушка ниток, две иголки, стамеска, три серьги (все разные), четыре браслета (недорогих, но блестящих), две сливы (одна надкусанная), огурец (засохший) и роза (явно недавно сорванная и служившая украшением какой-то кокетке, розу Ребана срезала вместе с локоном волос...).

— У меня только один вопрос, — заглядывая в кувшин, сказал Диргиниус, — как ты со всем этим смогла ходить?

— С трудом, — печально ответила Ребана, — но чего не сделаешь, чтобы не потерять квалификацию.

— Помню, не так давно, — задумчиво начал Степан, — одна девочка на постоялом дворе, очень похожим на этот, обещала, что больше никогда не будет брать чужого.

— Так жить захочешь, и не такую глупость скажешь, — ехидно ответила Ребана.

— Как ты рассказывал про подобные случаи, — глубокомысленно заметил Диргиниус, — лучше всего эту ситуацию описать словами: «шах и мат». Так что вы проиграли, господин… менестрель...

***

Ночь близилась к своему завершению. На лучшем постоялом дворе города Тапии все давно уже спали. Только сторож, он же конюх, дремал вполглаза, да в небольшой каморке молилась девушка тринадцати с небольшим лет:


— ...Великий Куст, сущий и вездесущий, создавший всё и сокрытый ото всех, пребывающий в вечности и обещающий вечность... интересно, а мне он обещает вечность – меня же отлучили? Нет, нет! Людское отлучение ничто по сравнению с волей Великого Куста! Верю в твою справедливость, Великий Куст, ибо знаю, что я не согрешила... Стоп, стоп, но ведь меня искупали в бадье со свиной кровью и молоком... Но ведь это меня искупали, я бы сама в эту бадью ни в жизни не залезла бы! Кстати где они взяли в Тапии свиную кровь? — Ноли стукнулась головой об пол и, не замечая текущих по её щекам слёз, продолжила свою странную, явно не каноническую молитву:

— Знаю, что в книге Великого Куста сказано... Стоп! А если кровь не свиная тогда? Кровь нельзя мешать с молоком, но... Что, но? Я нечистая, проклятая язычница! Или нет? Куст ответь язычница я или нет!?  Ой! Прости, Великий Куст, деву неразумную, ибо это я от великой обиды на несправедливость, которая произошла со мной. Но ведь всё делается по воле Великого Куста, а значит, это его воля... Нет! Великий Куст добрый, он не хотел, чтобы со мной так поступали – это люди злы... — Ноли зарыдала и несколько минут из-за этого не смогла продолжить молитву, но затем, успокоившись, вновь зашептала:

— Великий Куст, защити меня... Что-то ты не очень меня защищал, когда отец умер, наделав кучу долгов, меня продали в рабство, а затем, если бы я не схватила тот нож, то этот, этот скот обязательно бы меня обрюхатил. Что же я говорю? Как есть кустохульница! Если бы не Великий Куст, то лежать бы мне под землёй навеки, а так... А что так? Она, Ребана, моя новая госпожа, обещает научить меня грабить и убивать! Не хочу грабить и убивать! Хотя, если язычников, отвернувших свой лик от Великого Куста, то можно... Ой! Я ведь тоже теперь вроде как язычница, так меня значит можно грабить, насиловать и убивать? Не хочу, чтобы меня... И вообще, может это не так уж плохо – грабить и убивать? Хотя нет! Ведь она же хочет заставить меня чистить котёл! А я никогда не чистила котлы – это всегда делали слуги! И что будет с моими прекрасными ногтями и с моей дивной кожей? — Ноли вновь захотела было заплакать, но залюбовалась своими руками, а спустя некоторое время продолжила свою молитву:

— И зачем я убила своего хозяина, такого достойного господина? Да какой он достойный – обрюхатил всех служанок в своём доме, нескольких - силой... Но котёл-то чистить он меня не заставлял? Не успел просто. Вначале видно хотел поразвлечься, а после заставил бы чистить котел. Правильно я его убила! Прости, Великий Куст, меня, недостойную, за эти грешные мысли! Верна я заповедям твоим! Люблю тебя всем сердцем своим, и преисполнена любви к ближним всем сердцем своим, и смирилась я перед волей твоею, и склоняю голову перед славой твоею, так сделай же, чтобы мне не нужно было чистить котёл, я лучше буду грабить, убивать... Прости, Великий Куст, я не то сказала! Да пребудет воля твоя во веки веков и да не придётся мне чистить котёл!..


Когда из каморки перестали доноситься всхлипы и бормотание, и спустя некоторое время по звукам, донёсшимся из-за закрытой двери, стало ясно, что Ноли перебралась с пола на тюфяк, Алак Диргиниус допил оставшееся в кувшине вино и со спокойной совестью отправился спать в свою комнату. Проходя мимо открытого окна, Алак поболтал в руке глиняный кувшин, определил, что вина в нём больше не осталось, и со вздохом поставил сосуд на подоконник. Перед тем, как отправится дальше, в свою комнату, Диргиниус тихо, размышляя сам с собой, произнёс:

— Дети отходчивы, так что, думаю, безумие Ноли не грозит. Но всё же удивительно, что я сам не рехнулся, слушая её молитвы почти всю ночь...

И вместо того чтобы отправится спать, маг пошёл ещё за одним кувшином – ему это было необходимо, хотя и предыдущий кувшин был явно лишним...

***

На рыночной площади было шумно – ещё бы, ведь ночью какие-то шутники обклеили половину города Тапия листовками. Текст прокламаций был, в общем-то, всем известен, однако знать содержание текста и слышать самому – не одно и тоже, так что, поддавшись на уговоры, младший писарь магистрата прочитал прокламацию:

— Я, Богиня Сну, которую вероотступники называют богиней хитрости и коварства, решила покарать город Тапию, жители которого ошибочно считают меня Великим Кустом...

— Ну вот, раньше сыновья банкиров и жрецов вино по кабакам пили, а теперь в кустохульство ударились, — перебил писаря мастеровой, — совсем оборзели.

— Уверяю вас, банкиры – самая кустолюбивая часть общества, — возразил богато одетый горожанин, который только немного не дошёл до банка, чтобы взять в нём ссуду.

— А у кого есть золотые жетоны, чтобы ходить по всем кварталам города? — хитро спросил всё тот же мастеровой. — Неужели ты думаешь, что сами жрецы...

— Не жрецы, а их детишки–шалопаи, — весело подсказал кто-то из толпы, чем вызвал смех.

— Дети жрецов – будущие жрецы, — грозно произнёс пузатый стражник, который явно был не на службе, — кто имеет что-нибудь против жрецов?

Так как ответа на данный вопрос не последовало, то пузан повернулся к младшему писарю и сказал тоном, не терпящим возражения:

— Чего замолчал? Читай дальше!

—...ибо возомнили они в гордыне своей, — начал читать писарь с того места, где он прервался, — что избраны мною повелевать другими людьми как рабами, а я, милосердная и всепрощающая...

— Милосердие – прямо как у нашего магистрата, — злобно вполголоса произнёс кто-то в толпе.

—...избрала вас, дабы вы осветили язычникам путь к Истине.., — продолжил читать младший писарь, предпочитая не слышать хулу на своё начальство.

— Ну точно как магистратские или жрецы, — произнёс голос того же злопыхателя, — те тоже перед тем, как поднять налоги, говорят, что всех нас избрали для чего-то...

—… Я терпела, когда вы обозвали меня Кустом и воздвигли медного позолоченного идола... — продолжил было писарь, но его перебил подошедший ученик жреца:

— Что за ложь, в храме Куст из чистого золота! Ты ответишь за своё кустохульство!

— А при чём здесь я! — испугано взвизгнул писарь. — Мне сказали читать – я читаю! Не нравится – сами читайте!

— Читай дальше! — разнеслось по толпе, а ученик жреца, поняв, что он оказался в меньшинстве, тихо ретировался...

—...Я терпела, когда вы объявили милость мою к вам вечной и неизменной и решили что Истина – ваша собственность, — побег ученика жреца так взбодрил младшего писаря, что он уже не просто читал текст, а проповедовал волю великой богини Сну. — Я терпела, пока вы обманывали язычников, грабили их и обращали их в рабство, но когда вы сожгли город Сунию и не покаялись – моё терпение закончилось!

— А нечего было сбивать цены на бумагу! — выкрикнул какой-то пожилой купец из толпы, но на него зашикали, а младший писарь, войдя в раж, продолжал обличать:

— Но и тогда я решила не карать вас, а дать вам срок покаяться в преступлениях своих, но срок сей истёк, а покаяния от вас нет, и теперь я предам город ваш страшной каре – да падёт на Тапию огонь и сожжёт он его. Но прежде огонь падёт на глаза, уста и ноздри ваши, и не сможете вы ни видеть, ни дышать, и будет великий плач и скрежет зубовный. И сожгу я дома ваши, и жён ваших, и детей ваших, и рабов со скотом вашим, и всё достояние ваше. А те из вас, кто спасётся от кары моей, будут развеяны по миру и станут вечными странниками в чужой земле, а своей земли да не будет у них во веки веков! Произойдёт же сказанное мной в любой день, который изберу, но не ранее трёх дней от дня сего, дабы прозревшие покинули вас и спаслись от смерти лютой...

— Люди! — заорала дурным голосом какая-то бабища. — Да куда же стража смотрит? Нас же поджечь хотят!

— Хотят или не хотят, мы пока ещё не знаем, — с металлом в голосе проговорил пузатый стражник, — а виновные в написании сих подмётных писем будут найдены и наказаны!

***

Настроение человека, сидящего в одном из углов главного зала постоялого двора «Куриная ножка», было плохим, несмотря на то, что он ел хорошо прожаренную, прекрасно приготовленную курицу и пил отличное пиво на дармовщину,. Уже несколько дней Луад по заданию одного из жрецов храма следил за странным менестрелем.

Начиналось всё вполне обычно, кто-то написал донос и оставил его в специальном ящике в храме. Подобные доносы опускали в ящик по дюжине в день. Большинству из них даже хода не давали – кого интересовали слова крамолы какого-нибудь иноземного охранника купеческого обоза, разумеется, сказанные не публично? Вот если купец, или кто-нибудь ещё достаточно состоятелен, чтобы «замять дело» за соответствующую плату – тогда да, а рисковать здоровьем и жизнью ради старого плаща и ржавой кольчуги...

Но Луаду не повезло. Донос попался на глаза самому Вагистаю – одному из Совета храма, и делу был дан ход...

Чем дольше ходил Луад за своим подопечным, тем больше понимал, что дело не чисто. Менестрель со странным именем Степан в деньгах явно не нуждался, и Луад ни разу не слышал, как он пел. Вообще у Луада создавалось впечатление, что этот странный менестрель занимался чем угодно, но только не тем, что должен делать всякий уважающий себя представитель этого славного цеха.

Вместо того, чтобы сидеть в зале какого-нибудь постоялого двора и развлекать публику песнями, Степан шлялся по городу в сопровождении девочки лет тринадцати по имени Ребана, которая тоже привлекла пристальное внимание Луада. Например, ещё до того, как Луаду получили это дело, Ребана выкупила приговорённую к смерти рабыню, убившую своего предыдущего хозяина. Удивительно было не то, что родители Ребаны выдали столь крупную сумму денег на карманные расходы своей дочери, и даже не то, что они не опротестовали купчую, а тот факт, что они и не пытались убрать от своей дочери столь опасное приобретение.

Вообще с рабыней по имени Ноли, после того как её купила купеческая дочь, начали происходить чудеса. Разве не чудом было то, что вместо профилактической порки – дабы навсегда отбить у рабыни охоту поднимать руку на кого бы то ни было, новые хозяева начали поощрять у своего нового приобретения самые кровожадные наклонности. С утра до вечера племянница купца Брокуна по имени Хиир заставляла Ноли метать ножи и устраивала с ней регулярные поединки на деревянных мечах. Иногда в этих играх участвовала и Ребана. Причём точность, с которой купеческая дочь метала ножи по мишеням, сделала бы честь почти любому представителю ночных охотников...

Вообще весь купеческий обоз, с которым прибыл менестрель, тоже был какой-то странный. Наведя справки у стражи ворот, Луад узнал, что путешествующие с этим обозом граждане города Тапии попались на контрабанде, причём не чего-нибудь, а идолов языческого бога Армастуса. Больше всего в этом печальном инциденте Луада удивил способ, которым провезли идолов. Обычно так в Тапию провозили обычную контрабанду. Выдать тюк шёлка за тюк льна, разумеется «подмазав» стражу ворот, для бывалого купца не составляло труда, а в тайниках запрещённый товар везли для того, чтобы подкупленные стражники ничего не увидели. Способ старый, но надёжный, как бы с ним не боролся бы магистрат. Но тащить в город запрещённое самим Великим Кустом и надеяться, что стража закроет глаза на столь явное кустохульство... Да стражники сдали этих купцов только потому, что испугались провокации жрецов (те давно стремились подмять под себя привратников, дабы подношения шли в храм, а не в магистрат...). При этом попавшийся на ввозе в Тапию сала купец Сууту утверждал, что сало ему подбросил именно менестрель...

Остальные члены обоза, не семикустники, тоже были весьма подозрительны. И если военная выправка всех приказчиков купца Брокуна не вызывала особого беспокойства, то наличие подобного у жены, дочери и племянницы купца не лезло ни в какие ворота...

Отношения среди остальных ехавших в Тапию с этим обозом чужаков также вызывали вопросы. Бойцы вольной роты, которую наняли для охраны обоза, хоть и выполнили свой контракт и теперь жили отдельно от остальных купцов, но никуда из города не уехали. Луад точно знал, что им уже предлагали пару раз выгодные контракты. Более того, обычно купцы и вольники относятся друг к другу с прохладцей, а тут они общались между собой, как закадычные друзья, знакомые много лет. Создавалось впечатление, что либо они сопровождают этих купцов уже не первый раз, либо, что, по мнению Луада, было более вероятно, сами купцы когда-то служили в этой вольной роте...

Конечно, на все несуразности в данной компании можно было бы и не обращать внимания, купцы, тем более, чужие, – люди всегда подозрительные, но не давал покоя господин менестрель. Вернее то, как к менестрелю относились  и купцы, и вольники. А относились они к нему, как к нанимателю, причём по долгосрочному контракту. Подобные отношения ассоциировались у Луада с отношениями имперских дворян и их вассалов. Хотя и здесь всё было того - не того. Если Степана ещё можно было принять за дворянина, то почти все остальные явно были не обычными простолюдинами, а жителями вольных городов, и потому всё это было невозможно в принципе...

Если бы не одна встреча у менестреля в Тапии, Луад уже давно написал бы отчёт, и все приехавшие с подозрительным обозом уже  беседовали бы в подвалах храма с заплечных дел мастерами, а храмовые палачи - они и мёртвых разговорят. Но именно в тот вечер, когда Луад хотел было отправить свой доклад по инстанциям, менестрель встретился с одним из городских магов. Мало того, что у мага был золотой жетон, (а с обладателями  этого знака отличия даже тайной жреческой стражи приходилось считаться), так этот маг ещё  и происходил из рода куинов. А его почтительность в разговоре с господином менестрелем более всего напоминала отношения самого Луада с его куратором, когда они встречались вне храма.

Это только посторонним казалось, что Тапия с её верой в Великий Куст незыблема, на самом деле всё было не так. Магистрат вёл подковёрную борьбу с храмом, а в храме тоже всё было не слава Великому Кусту. Там боролись за влияние несколько группировок. Причём вели себя, как пауки в банке, со всеми атрибутами тайной борьбы за власть. Высшие жрецы, стоявшие во главе группировок, благожелательно раскланивались на людях между собой, а их подчинённые резали и похищали друг друга, чтобы увеличить влияние своих патронов...

Тот куин-маг, с которым встречался господин менестрель, был дальним родственником второго в жреческой иерархии человека, и благодаря особенностям своего положения идеально подходил на роль посредника между вторым жрецом и чужестранцами...

— О Великий Куст, — тихо взмолился Луад, — если бы я знал, в каких сейчас отношениях мой покровитель и второй жрец. И вообще, кто против кого дружит среди высших жрецов. Но ты, о Великий Куст, свидетель, что мой покровитель держит меня в неведении...

Луад закончил молитву, тяжело вздохнул и взмахом руки подозвал полового с ещё одной кружкой пива, после чего принялся снова рассуждать, что же ему делать, и на кого же из высших жрецов, Куст их возьми, работает господин менестрель. Ошибка здесь непременно привела бы к неправильным действиям, и, как последствие, к трупу Луада в самом грязном закоулке деревянного квартала Тапии. И, без сомнения, следствие установило бы, что Луад покончил с собой, выстрелив себе в спину из большого лука тремя стрелами одновременно...



Глава 10



Луад пил пиво, размышлял о своей тяжелой судьбинушке и следил за господином менестрелем. А за самим господином Луадом в то же самое время наблюдала кареглазая красотка по имени Ватлея, известная широкой тапийской общественности как женщина нетяжелого поведения. В качестве работницы плаща и кинжала третьего стола магистрата города Тапии она была значительно менее известна. Ватлея числилась «правоверной» язычницей, что и неудивительно, поскольку представительницам кустоизбранного народа категорически запрещалось заниматься древнейшей профессией под угрозой смерти.


Сия «правоверная» язычница жила в заведении Пимп, расположенном на углу у городских стен возле гостевого квартала. Заведение располагалось в таком интересном месте, что не выходило ни на одну городскую улицу, и поэтому оно «не существовало» ни в одном из официальных документов города Тапии. Вследствие этого бизнес мадам Пимп не платил налогов в городскую казну, что не мешало магистрату и страже получать от мадам регулярные подношения.


Разумеется, не стоит напоминать уважаемому читателю, что во все времена у всех народов и при любом государственном строе и режиме представительницы древнейшей профессии обычно совмещали своё ремесло с секретной государственной службой. Большинство проживавших в заведении мадам Пимп «девочек» параллельно с работой «по-специальности» занимались осведомительством и регулярно «стучали» на своих клиентов, как, впрочем, и друг на друга, кто — страже, кто — в магистрат, кто — в храм, не забывая при случае, за соответствующее вознаграждение, «проболтаться» о чём-нибудь интересном заезжим «купцам» из других вольных городов.


Хотя господин менестрель, кем Ватлею настоятельно попросили поинтересоваться в третьем столе магистрата, в заведение мадам Пимп не заходил, она уже выяснила о нём много интересного. Пожалуй, даже слишком много.


Один из её небогатых клиентов наконец-то отдал все долги за оказанные ранее услуги и сообщил Ватлее, что уезжает из Тапии, так как продал свой дом в деревянном квартале за очень хорошую цену. Ватлея «на радостях» бесплатно «отблагодарила» своего постоянного клиента, в процессе чего, помимо всего прочего, угостила его неким количеством особого вина и выяснила, что покупателем был господин менестрель.


Заинтересовавшись, Ватлея обслужила одного из представителей «ночных хозяев города», который под воздействием всё того же вина рассказал, что интересующий Ватлею господин купил в деревянном квартале уже дюжину домов. Причём, когда представители «ночной власти» попытались поговорить с новоявленным домовладельцем на тему о том, что «нужно делиться», с некоторыми из них случилось несчастье, и их тела, а точнее, головы, были найдены следующим утром у постели одного из «ночных владык». Это происшествие, однако, того не заинтересовало, поскольку рядом с головами находился увесистый мешок со шкелами, на котором была вышита монограмма «ночного владыки» другого вольного города…


К своей досаде Ватлея в тот раз переборщила с особым вином, и больше ничего из своего клиента вытащить не смогла. И очень вовремя к мадам Пимп заглянул на огонёк главный купец каравана, с которым в город вошёл интересующий Ватлею менестрель. Новый гость очарованой милым щебитанием очаровательной дурочки так искренне восхищавшейся его умом и небывалой мужской силой под большим секретом рассказал, что менестрель не просто дворянин, но ещё и младший принц…


Ватлея как умная девочка в эту байку не поверила, пока не увидела, что за интересующим её объектом следит Луад, чьим покровителем был Вагистай – ни много ни мало, четвёртый жрец храма и глава следящих за едой [Следящие за едой – жреческий отряд стражи, который следит за тем, чтобы все в Тапии ели только разрешённую Кустом пищу (прим. авторов).] . Ставки в данной игре оказались для Ватлеи неожиданно высоки. Конечно «друг» из третьего стола магистрата мог защитить во многих случаях, а требовалось от Ватлеи всего ничего –нашептать интересующую «друга» информацию во время свидания, которое происходило не реже раза в неделю в заведении мадам Пимп, и за это получить плату по двойному тарифу. Но связываться с Вагистаем ей было явно не с руки, да и «друг» мог забыть о своей «подружке» в случае её конфликта со следящими за едой. С другой стороны, Ватлея знала, что если она не сообщит «другу» то, что она смогла раскопать о менестреле, и это станет известно, то «друг» может отказаться от этого звания. А Ватлея уже привыкла к еженедельной прибавке к жалованию, да и очень многие могут захотеть с ней посчитаться, если она останется без «дружеской» защиты…


***


А в это время в большом доме, не имеющем адреса, у окна, откуда открывался прекрасный вид на одну из угловых башен городской стены, сидела мадам Пимп. И лишь немногие знали о том, что она не мадам, а мадемуазель. На столе перед мадемуазель Пимп лежали: стопка бумаги, несколько очинённых перьев, рядом стояла чернильница. Один из листков был разрисован мелкими иероглифами в так называемом «низком стиле». Мадмуазель Пимп вновь перечитала написанное, тяжело вздохнула, изорвала очередной бумажный лист и швырнула его остатки в корзину для бумаг.


Вот уже два часа мадемуазель Пимп пыталась написать донесение своему куратору из Распознающих, однако низкий стиль вольных городов, который так удобно использовать при деловой переписке, не позволял ей выразить свои мысли во всей их полноте – ей просто не хватало иероглифов. Писать же высоким имперским стилем она не любила – он напоминал ей о монастыре.


История мадемуазель Пимп была довольно нетипична для мира, куда попал Голушко. Ещё в детстве мать посвятила её богу любви Армастусу. Однако девочка отличалась застенчивостью и больше всех из семи богов почитала Таркуса – бога мудрости. Что, однако, не помешало отдать любимицу матери Пимп в монастырь бога Армастуса, который отличался от борделя только тем, что проживавшие в нём девицы денег за свои богоугодные услуги не брали. Зато монастырь охотно брал добровольно-принудительные пожертвования Армастусу от многочисленных паломников мужского пола…


Пимп была почти образцовой монахиней, но ей мешало одно печальное обстоятельство – делить ложе с первым встречным мужчиной молодая монашка решительно не хотела. А служение богу Армастусу именно в этом и состояло. Кроме того, в Южном королевстве служение Армастусу давало весьма значительную прибавку казне.


Твёрдым желанием настоятельницы монастыря было как можно суровее покарать отступницу, но, во-первых Пимп была пусть из бедной, но очень знатной семьи, а во-вторых являлась подданной Северного королевства. Не желая лезть в большую политику, настоятельница решила привлечь к разбирательству Орден Распознающих Зло, — организацию транснациональную и независимую. Распознающие устроили показательный процесс и долго спорили, приводили всё новые и новые аргументы как в поддержку обвинения, так и в защиту обвиняемой, исписали тонну бумаги, ели, пили и всё это за счёт монастыря. Не забывали при этом и регулярно придаваться страстному служению Армастусу, чем крайне утомили монахинь. Когда же мать настоятельница в ультимативном порядке потребовала от служителей ордена закончить прения и выдать окончательный вердикт, они, посовещавшись, заявили, что вина Пимп относительна и не очевидна, и единственной формой наказания, которое они могут присудить, является изгнание из Империи. Конвой доставил отступницу до замка миротворцев поздно вечером, когда ворота были уже закрыты. Утром её должны были провести на другую сторону замка, где уже начинались вольные города, и предоставить самой себе. Понимая, что на той стороне она станет совсем беззащитной, девушка плакала, ей было страшно и одиноко.


Именно в эту ночь мадмуазель Пимп получила предложение, от которого она не смогла отказаться, а именно — работать связной Ордена для одного из его негласных осведомителей… Незаметно пролетело пять лет и талантливую девочку решили повысить до должности резидента в одном из рассадников ереси –Тапии. В качестве прикрытия мадам Пимп был куплен местный бордель.


Опыт пребывания в монастыре Армастуса сослужил Пимп хорошую службу. Никто так и не догадался, что мадам, знающая все тонкости древнейшей профессии, на самом деле не имеет никакого практического опыта и чуть ли не моложе, чем большинство её подопечных.


С тех пор прошло чуть более десяти лет. Бордель под руководством мадам Пимп процветал и приносил стабильный доход, позволявший иметь обширную агентуру. Причём подавляющее большинство агентов, работающих на Орден, даже и не подозревали об этом. Все они были уверены, что служат кому-то из местных богачей, по понятным причинам не желающем афишировать своё любопытство.


Тяжело вздохнув, мадмуазель Пимп открыла нижний ящик письменного стола, вынула оттуда большой лист бумаги, три кисточки, ещё две чернильницы с красными и синими чернилами и три небольших глиняных кувшинчика, в которые тут же и были поставлены кисточки. В отличие от текстов низкого стиля, для которых использовался один цвет, черный, а начертание иероглифов было упрощённым и поэтому их можно было относительно мелко рисовать, высокий стиль требовал трёх цветов, и иероглифы были сложными.


«Как же я ненавижу имперский стиль письма» подумала мадмуазель Пимп, и достав из кувшинчика одну из кистей, погрузилась в работу. Через полчаса трехцветные иероглифы сложились в следующие фразы: «Дорогая тётушка, молодой человек, что посватался к Вашей соседке, и за кем Вы просили меня присмотреть, попал в дурную компанию [Дешифровка предложения в депеше: «Куратору юго-западного направления Ордена Распознающих Зло: объект, за которым по Вашему указанию было установлено наблюдение, активно продолжает формировать команду для прикрытия своих силовых действий».] . Целыми днями, невзирая на неодобрение окружающих, он разгуливает по городу, совершенно забыв о ремесле менестреля, которое он для себя выбрал [Дешифровка предложения в депеше: «Несколько дней подряд в последнне время объект продолжал усиленную подготовку к реализации своего плана, невзирая на наблюдение за ним местной тайной стражи, и был вынужден несколько раз отрываться от преследователей. Такое поведение совершенно не согласуется с легендой менестреля, которую он себе выбрал».] . Вместо того, чтобы распрощаться с купцами обоза, с которым он прибыл в наш город, он постоянно находится в обществе дочери главы каравана [Дешифровка предложения в депеше: «Непосредственное силовое прикрытие объекта осуществляет боец высокого класса, по легенде – дочь главы обоза, обоз же является замаскированной вольной ротой как минимум средней по своему силовому потенциалу».] . Также он был замечен в компании магов, в том числе и одного из местных, с которыми беседовал более двух часов без свидетелей [Дешифровка предложения в депеше: «В настоящее время объект договорился о содействии его плану с магами нанятыми властями Тапии, один из магов — семикустник, подробности переговоров, к сожалению, узнать не удалось».] . Но самое неприятное, дорогая тётушка, заключается в том, что молодой человек занимается необузданным транжирством, недавно он приобрёл более десяти домов в квартале местной бедноты [Дешифровка предложения в депеше: «В настоящее время план, разработанный объектом, по-видимому, вступил в конечную фазу и будет реализован в течение ближайшего месяца, так как покупка объектом десяти домов в местном квартале бедноты, безусловно, заинтересует власти, что может привести к провалу плана, реализуемого объектом».] . На основании того, что мне удалось узнать об этом молодом человеке, я не рекомендую Вашей соседке выходить за него замуж, пока он не остепенится [Дешифровка предложения в депеше: «Считаю, что до момента реализации объектом своего плана нецелесообразно производить попытку его вербовки, поскольку он находится на территории вольных городов, и в случае отказа сотрудничества с нами мы не сможем устранить объект иначе, чем прямыми физическими действиями, причём без поддержки местных властей».] . Надеюсь с Вами увидеться в ближайшее время [Дешифровка предложения в депеше: «Согласно инструкции 24475/25875621 « О личной безопасности» в ближайшее время я покину Тапию до реализации объектом своего плана, дополнительные интересующие Вас сведения Вы можете получить, послав связного по варианту № 47».] ».


***


Ребел бежал по ночной Тапии. Небольшой файербол мага, летевший на шаг впереди него, освещал ему путь. Пробежав мимо заспанного стража, Ребел покинул квартал жрецов, где с древних времён находилась усадьба его рода, и выбежал на рыночную площадь. Файербол, освещавший путь магу, ударился о деревянную стену купеческой лавки и разлетелся тысячью искр. Не обращая внимания на задымившуюся соломенную крышу лавки, маг создал новый файербол и бросился дальше по направлению к центральной улице.


Пока Ребел пересекал рыночную площадь, ему пришлось ещё несколько раз создавать всё новые и новые файерболы. Наконец маг выскочил на центральную улицу и, перед тем как броситься дальше, обернулся. Над рынком города Тапии в свете звёзд были видны поднимающиеся вверх дымки. «А Сну времени зря не теряет», подумал маг, переводя дыхание. «Обещала спалить город, и слово держит – вот уже пожар на рыночной площади разгорается».


Крики: «Пожар!», — раздающиеся за спиной мага, только добавили тому прыти. Ребел мчался по центральной улице большими прыжками, словно гигантский кенгуру. Освещавший ему путь файербол и золотой медальон, болтающийся на шее, служили магу пропуском – связываться с носителем древнего рода или, по крайней мере, тугой мошны ночная стража не хотела…


Поворот налево, на Медную улицу, Ребел проскочил, так что ему пришлось пробежать назад около двадцати шагов и только потом уже повернуть направо. Гостевой квартал, в отличие от остального города, жил своей жизнью. Тусклый свет фонарей и патрулирующие стражники нисколько не мешали разворачивающемуся здесь ночному веселью. Ребел машинально погасил освещающий его путь файербол и понёсся дальше, не обращая внимания на веселье вокруг.


Вот парочка иноземных подгулявших купцов вышла из ближайшего трактира подышать свежим воздухом. Десяток обозников, распевая похабные песни, стройными, но шатающимися рядами держали свой путь в заведение мадам Пимп. Были и те, кому-то не нужно никуда ходить, дабы усладить свою плоть женскими ласками, «кто платит деньги – тот и заказывает музыку», так что пяток весёлых девиц под присмотром двух охранников разбойничьей наружности идёт на работу в самый дорогой постоялый двор.


Перепрыгнув через «отдыхающего» посереди дороги охранника какого-то обоза, Ребел взбежал на крыльцо «Куриной ножки» и без церемоний распахнул дверь постоялого двора ногой. Увидев золотой медальон на шее ворвавшегося и мантию мага, половой подобострастно согнулся и произнёс:


— Чего изволит благородный господин?


— Ма… ме… менестрель где? — запинаясь, спросил Ребел.


— В левом углу, у камина, — ответил половой и подумал, что менестрель, про которого спрашивает маг, очень странный – не поёт, а всем нужен…


***


Появление мага на постоялом дворе, причём не какого-нибудь, а члена магической гильдии Тапии, было неожиданным не только для наблюдающих за господином менестрелем, но и для него самого. Подлетев к столу, за которым Голушко весь вечер настраивал свою гитару за исключением моментов, когда он пил и ел, Ребел остановился, оперся рукой за угол стола и тяжело задышал.


— Чем обязан визиту глубокоуважаемого мага? — с раздражением спросил Степан, понимая, что вся его конспирация окончательно полетела к чёрту.


— Куандуку похитили! — всё так же тяжело дыша, ответил Ребел.


— Кого похитили? — не понял Голушко.


— Куандуку! — вновь повторил маг, но увидев по окружающим его лицам, что его не поняли, пояснил:


— Мою сестру.


— А при чём здесь я? — искренне удивился Степан.


— Просто мне больше не к кому обратиться, — ответил Ребел.


— Уважаемый коллега, а вы не пробовали обратиться в городскую стражу? — спросил сидящий за соседним столиком Диргиниус, который изображал случайно зашедшего посетителя.


В ответ Ребел вынул из висящего на его поясе кошелька кусочек угля и начертил на столе десять иероглифов.


— И что это за народное творчество? — удивлённо спросил Степан, почти ожидая услышать в ответ: «фигвам называется».


Вместо этого Ребел прошептал на ухо Голушко всего одно слово, а точнее, имя:


— Вагистай.


***


Наблюдавший за этой сценой Луад был слегка ошарашен тем, что когда маг закончил шептать менестрелю на ухо, тот встал и вышел, а вслед за ним и не менее трети находившихся в зале постоялого двора посетителей. Интересно, как-то отстранённо подумал Луад, они все тоже за менестрелем следят, или это его охрана?


Подойдя к столу, за которым не так давно сидел менестрель, Луад увидел надпись и застыл, как вкопанный. «Вот попал, так попал», подумал Луад, продолжая стоять, тупо пялясь на надпись. В отличие от Степана, Луад умел читать иероглифы низкого стиля, что естественно, ведь другие в вольных городах почти не применялись. Два крайних иероглифа обозначали, что между ними находится имя, которое следует читать по начальным звукам названия каждого из символов, обозначаемых иероглифами. И восемь иероглифов между ними складывались в имя: «Вагистай», имя, которое принадлежало покровителю Луада.


Машинально подойдя к стойке, за которой хлопотал хозяин, Луад бросил серебряную монету и потребовал:


— Бокал лучшего вина!


Выпив вино залпом, Луад медленно побрёл обратно за свой столик, но не дошёл до него, так как путь ему преградила весёлая девица:


— Привет, красавчик, — Ватлея одарила его профессиональной улыбкой представительницы древнейшей профессии, — хочешь развлечься всего за полцены?


Вопрос Ватлеи вывел Луада из ступора, и он сообразил, что вообще-то он должен следить за менестрелем, а менестрель только что ушёл. Выскользнув из объятий весёлой девицы, Луад метнулся к выходу, но на улице перед постоялым двором уже никого не было. Посмотрев сначала в одну, а затем в другую сторону, он понял, что упустил объект, и снова впал в ступор. Ватлее пришлось приложить немало усилий, чтобы донести до него простую мысль, что глупо стоять вот так посредине улицы, когда в заведении мадам Пимп есть хорошее имперское вино, тёплая постель и такая отличная барышня, как Ватлея, всего-то за полцены…


Глава 11



В заведении мадам Пимп было шумно и весело. Ватлея проводила гостя в свой будуар и отлучилась за вином. Луад, усевшись в удобное кресло, стал размышлять,  как он сможет завтра объяснить Вагистаю почему упустил объект и не успеет ли проклятый менестрель навредить его, Луада, покровителю.

Но тут в будуар впорхнула Ватлея, одетая только в серьги и колье, в руках она держала два серебряных кубка, до краёв наполненных вином.  Мысли Луада сразу же потекли в другом направлении...

Прошло немногим менее чесверти часа перед тем как они снова вспомнили про вино.

— Это особое вино, мне его тётка из Империи присылает, — сказала Ватлея, протягивая Луаду кубок.

Интересно, зачем присылать из Империи, если в нескольких южных вольных городах есть вина не хуже имперских, подумал Луад, но затем сообразил, что скорее всего у Ватлеи там нет родственников, а покупать вино самой накладно. Хотя Ватлея не простая весёлая девица, судя по её будуару, принадлежит к элитным «ночным бабочкам» заведения мадам Пимп.

А ведь она может знать много интересного, и не подсыпать ли ей храмового зелья, подумал Луад. Глядишь, что-нибудь расскажет...

В соседнем будуаре около небольшой дырки в стене, на обитом шёлком пуфике сидела весёлая девица Кёрва и слушала разговор за стенкой. Сперва она не могла понять, почему вдруг Ватлея стала рассказывать своему клиенту, что она работает на третий стол магистрата, потом догадалась, что Ватлея перепутала кубки. Однако эту версию вскоре опроверг клиент Ватлеи, которой стал ни с того рассказывать ей, что шпионит для храма, являясь личным агентом Четвёртого Жреца Вагистая...

Да они же друг  друга опоили, сообразила Кёрва и ещё крепче прижала ухо к стене.

— А ведь я думала, что сегодня плохая ночь – клиент не идёт, — пробормотала Кёрва, — а тут такая удача привалила. Завтра же мне за пересказ этого разговора мои благодетели из банковского дома отвалят полный мешочек шкелов...

***

И сподобил же Великий Куст попасть в одну смену именно с этим рабатом , - подумал стражник славного города Тапии по имени Корпсе. Будь командиром кто-нибудь другой, и можно было бы «для сугрева» хлебнуть чарку-другую вина. Но рабат по имени Кеха давно мечтал стать самалем  , как-никак внебрачный сын куина, правда от рабыни, вот и выслуживается, сволочь, - продолжал думать Корпсе. - И спрашивается, ну что может произойти на посту между крепостной стеной и концом улицы жрецов, где и днём-то никто не ходит, кроме внезапной проверки самара  ? Недаром на этот пост самар отправляет провинившихся, оставляя подобным образом без «законного» приработка, и попустил же меня Великий Куст опоздать на утреннее построение. Да ещё этот Кеха, чтоб его...

Между крепостной стеной и домами послышались неторопливые шаги. Вслед за шагами стражники услышали пьяную песню полупристойного содержания и девичье хихиканье. «Не иначе, какой-то иноземец заблудился» успел подумать Корпсе и мрачно представил как Кеха, вместо того, чтобы отнять кошелёк и отправить чужака восвояси, задержит его и отволочет в кутузку, где кошелёк всё равно изымут, но уже совсем другие люди. Вот же послал Великий Куст мне этой ночью напарничка - дурак, да ещё и честный, успел подумать Корпсе перед тем, как в круг света от уличного фонаря у поста стражников вступили трое.

По бокам, как пристяжные лошади в тройке, с трудом переставляли ноги под тяжестью своего спутника две девицы не старше четырнадцати лет. Спутником же был маг в мантии, забрызганной снизу грязью, и с золотым жетоном на шее.

Этих не задержишь – себе дороже, - подумал Корпсе и взмолился Великому Кусту, чтобы Кеха, будь он неладен, не вздумал не к месту соблюдать законы, а то ведь за компанию достанется, когда наутро придут представители из гильдии магов, хуже которых только банкиры и куины...

Но Кеха очень хотел стать самалем, и ему лишние проблемы тоже были нужны, как Великому Кусту древоточцы, так что он не стал изображать неподкупного представителя закона и согнулся в подобострастном поклоне. Компания из двух девиц и мага проследовала мимо поста, не проронив не слова, и скрылась в темноте. Ух, пронесло, - успел подумать Корпсе прежде, чем из темноты вынырнули обе девицы, но уже без мага.

— Помогите поднять нашего друга, а то он, кажется, совсем устал, — произнесла одна из них, на вид побойчее.

— Разумеется, — опередив Кеху, который пытался что-то сказать, произнёс Корпсе, уже предвкушающий, как в процессе оказания помощи кошелёк мага «случайно» упадёт на мостовую, а там...

— Идите, стражник Корпсе, и помогите уважаемому магу, — со злостью в голосе произнёс Кеха и уточнил:

— Но не долго.

— Слушаюсь, господин рабат, — вытянувшись в струнку, отчеканил Корпсе и нырнул в темноту...


***

«Хорошо, что второй не пошёл» поблагодарила всех богов Ребана, аккуратно вынимая кинжал из ножен, закреплённых под рукавом на левой руке, и готовясь метнуться вперёд, к фигуре идущего впереди стражника. «Только бы Ноли не подвела с другим», успела подумать Ребана и, сделав быстрый шаг вперёд, догнала стражника, оттолкнулась от земли, подпрыгнула вверх и схватила Корпсе левой рукой за подбородок. Бывшая ученица воровской гильдии ловко провела кривым, острым, как бритва, кинжалом по горлу стражника.

Корпсе перед смертью успел схватиться за перерезанное горло, что-то прохрипел и рухнул на спину, придавив юную девицу.

— Какой же тяжёлый, гад, — простонала Ребана, спихивая с себя тело, — только бы Ноли ничего не напортачила...

Но Ноли напортачила. Когда стражник и её хозяйка скрылись в темноте, она вместо того, чтобы заболтать рабата, как это было обговорено ранее, запаниковала, выхватила из рукава кинжал и метнула его в Кеху.

Кинжал попал в металлический нагрудник и со звоном упал на мостовую. В первый момент Ноли и Кеха уставились друг на друга, не понимая, что происходит. Затем до Ноли дошло, что ситуация развивается по сценарию, который господин менестрель описал как «... и не вздумай накосячить, а то тебя будут очень долго бить, и возможно, даже ногами».

Сообразив, что самое плохое уже произошло, Ноли не закричала только потому, что у неё внезапно пропал голос, и не убежала потому, что от страха у неё отнялись ноги. Когда первая волна ужаса у начинающей коммандос схлынула, она попыталась выхватить второй кинжал из другого рукава, но этот приём плохо ей давался даже на тренировке, при свете дня, а уж ночью и при таких обстоятельствах тем более...

Увидев, что девица судорожно разрывает свой правый рукав, Кеха (а он не был таким дураком, как о нём думал уже покойный Корпсе), сообразил, что происходит,  обнажил меч и шагнул к Ноли. Та, увидев приближающегося к ней стражника, прекратила судорожно рвать рукав, зажмурила глаза, рухнула на пятую точку и замерла.

— Так, эта пока не опасна, - подумал рабат. - А где вторая, и куда делся маг? Кеха взмахнул мечом, намереваясь ударить им Ноли плашмя по голове и оглушить её, чтобы двинутся за второй. Но тут из темноты со свистом вылетела стрела, пробила кольчугу стражника и вошла ему под левую лопатку...

— Всё-таки накосячили, — произнесла появившаяся из темноты белая фигура голосом господина менестреля. — Ну, Ноли понятно, но уж ты, Ребана? Кстати, куда делась эта девчонка?

— Не извольте беспокоиться, господин капитан, — раздалось из темноты, — второго стражника она завалила, да его труп её придавил. Тяжёлый, гад, никак не могла из-под него выбраться, пока мы не помогли.

— Ну и городок, —  подняв руки к небу, патетически произнёс Голушко, — одна забывает всё, чему её учили, другой, стражник, даже после смерти на девиц падает...

— Господин менестрель, а моя сестра..., — начал было возникший из темноты Ребел, который до этого изображал неподвижный столб.

— Ладно, двоим одеться стражниками, остальные - за мной, — приказал Степан и двинулся вглубь Золотого квартала...

***

Особняк жреца Вагистая, как и все остальные дома на улице жрецов, был окружён высоким забором из красного кирпича. В небольшой деревянной надвратной башенке, напоминающей Голушко пулемётную вышку, постоянно дежурил охранник. Для целей обороны это сооружение, лишь немного возвышающееся над двухметровым забором, особой ценности не представляло. Зато находившемуся там охраннику в свете масляного фонаря были видны все, кто подходил к воротам или шёл мимо. Этот же фонарь освещал ту часть общей ограды особняков, которая отделяла «скромное» жилище Четвёртого Жреца от улицы.

— Незаметно не пройти, — тихо констатировал Степан и, повернувшись к Хиир, спросил:

— Сможешь убрать того парня?

— Попасть-то я попаду, да вдруг он упадёт не туда – шум будет, — ответила командир подразделения арбалетчиков вольной роты «Гвардия Валинора», — тут в обход надо.

— Кто живёт рядом? — повернувшись к Ребелу, спросил Голушко.

— Слева – Первый Жрец, — ответил маг-семикустник, — но к нему лезть не советую – он настолько жалостлив, что собрал у себя во дворе всех бездомных собак. У него их, наверное, уже штук сто.

— А почему они на нас не лают? — удивилась Хиир.

— Мы просто подошли недостаточно близко, — пояснил Ребел, — а вот если пройти забор Вагистая...

— Так, что у нас справа? — перебил его Голушко.

— Справа у нас скромное жилище помощника казначея храма Великого Куста, — несмотря на обстоятельства, когда речь заходила о его религии, маг-семикустник начинал вещать торжественным тоном  — Сей скромный муж...

— Охрана у сего скромного мужа есть? — несмотря на то, что Степан прошептал эти слова, всем было понятно, что «господин менестрель» еле сдерживается.

— А зачем? — вопросом на вопрос, в лучших традициях семикустников  ответил Ребел. — Деньги сей почтенный муж хранит в банке, окон на первом этаже нет, на втором этаже – решётки, дверь крепкая, да и ещё кусты колючие вдоль забора – ни один грабитель не сунется.

— А кусты проходимые? — уточнил Голушко.

Ребел хотел уже что-то ответить, но тут его опередил «капитан» Билко:

— Господин менестрель, сэр, мы с ребятами и не в такие дома в своё время влезали, нужно только крепкую верёвку над забором натянуть и по ней через кусты перебраться

— А как ты её натянешь, Билко? — спросил Степан.

— Есть способ, — ответил «капитан», и уточнил, понизив голос:

— Мы с ребятами хотели побродить немного в последнюю ночь перед отъездом и всё необходимое у нас есть.


— Тогда думаю, не будет ничего плохого, если вы с ребятами побродите по дому Вагистая сегодня ночью, — сказал Голушко тоном вельможи, который отдаёт войскам город на разграбление.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Билко и пробормотал под нос:

 — Ну точно, младший принц...


***

Перелезть через два забора любителям ночных прогулок по чужим дворам и присоединившимся к ним оказалось не сложно. Зацепив кошкой за ствол растущего в саду дерева, злоумышленники приставили к забору длинную жердь,укрепили её нижний конец в земле, а к верхнему привязали верёвку.

Второй забор преодолели даже проще, чем первый – в саду помощника казначея храма Великого Куста нашлась отличная лестница. Оказавшись на территории противника, бойцы «Гвардии Валинора», аккуратно, стараясь не шуметь, начали перебираться к входной двери дома.

— А вы могли бы и не идти в обход, — раздался громкий шепот с надворной башенки.

Проникшие на чужой двор замерли и посмотрели в сторону башенки. На ней вместо охранника находилась женская половина отряда, которую по приказу «господина менестреля» оставили на улице «следить за шухером».

— Что вы там делаете? — изумлённо спросил Голушко.

— Стоим, — пояснила Хиир.

— Логично, — согласился Степан, и уточнил:

 — А охранник где?

— Спит, — весело ответила Хиир, — он так устал вчера...

— Не меньше полутора, а то и два кувшина вина, — уточнила Ребана.

— …что до утра проспит, — закончила Хиир.

— Ладно, Хиир на месте, изображает охранника, остальные ко мне, — распорядился Голушко и, повернувшись к остальным, скомандовал:

 — Маги обеспечивают подсветку, сержант Билко – вышибает эту дверь.

— А зачем вышибать, у нас же специалист есть? — искренне удивился Билко и приказал:

— Прауд, займись.

Щуплый невысокий мужчина достал из своего мешка небольшую тряпицу и стал на неё выкладывать инструмент. Затем, приложив к двери нечто похожее на стетоскоп, аккуратно по ней постучал, после чего, повернувшись к Билко, негромко произнёс:

— Крючок бугор, придётся повозиться.

После чего Прауд достал из мешка коловорот, закрепил на нём сверло и начал сверлить деревянную дверь. Голушко, внимательно наблюдавший за его действиями, искренне удивился, что патрон для сверла оказался весьма похож на его земной аналог.

Прауд просверлил отверстие, отложил коловорот на тряпицу и взял с неё металлическую трубочку, в которую была продёрнута бечевка с привязанным к одному из концов крючком-тройником. Вставив эту конструкцию в просверленное отверстие, Прауд начал стравливать бечевку и затем резко дёргать её, то вынимая, то пропихивая трубочку подальше. После седьмой попытки ему, наконец, удалось подцепить тройником крючок.

— Приготовьтесь! — тихо сказал Прауд и дождавшись, пока Билко с ещё несколькими бойцами располагались с обнажёнными мечами возле двери, резко потянул бечевку, и дверь открылась.

— Вперёд! — тихо прошипел Голушко, на чём его участие в штурме дома Четвёртого Жреца Великого Храма и закончилось.

Билко, как и те, кто пришёл в «Гварлию Валинора» вместе с ним, судя по всему хорошо были знакомы с техникой грабежа. Их слаженным действиям могли бы позавидовать и бойцы СОБРа, не говоря уже об остальных бойцах вольной роты. За весь штурм только Ребана успела один раз метнуть нож в какого-то появившегося словно из-под земли охранника. Остальных жителей дома Вагистая Билко и его люди зарубили раньше, чем те успели сообразить, что происходит, а некоторые не успели даже проснуться...

Штурм прошёл более, чем успешно, но ни Вагистая, ни младшей сестры Ребела в доме не оказалось.

— Облом, — прокомментировал ситуацию Голушко, который шёл позади всех, стараясь при этом не наступать в кровь.

— Уважаемый коллега, — ехидно начал Диргиниус, — Вы не подскажете, во имя какой конкретно ветви Великого Куста мы только что отправили к нему пятнадцать человек?

— Шестнадцать, — поправил его Билко, вытирая меч о шёлковую штору.

          — Я уверен, что моя сестра здесь. - ответил Ребел и нервно дёрнул плечом.

         — Ну вот, такую хорошую ткань на платье испортил, — проговорила Ноли, срывая с окна вторую портьеру, и с укором бросила Билко:

— Мужлан.

— Да что ты тряпки собираешь? — удивилась вышедшая из-за угла Ребана, — тут столько золота и серебра, я одна не справляюсь...

— Что значит одна?! — возмутился Билко, — мы с ребятами...

— Значит так, грабёж отставить, то есть отложить, — твёрдо пресёк несвоевременное мародёрство Степан, — мы здесь вообще-то по другому вопросу. Вот сделаем дело, хоть весь дом по камешкам разберите, а сейчас нам следует найти сестру нашего друга.

— Вечно у этих благородных сложности, — проворчал под нос Билко и первый отправился искать сестру Ребела.

За ним потянулись и остальные, но ни Куандуку, ни Васгистая после почти часа поисков (периодически прерываемых на  мародёрство) «Гвардия Валинора» так и не нашла.

— Это уже полный облом! — сказал Степан, после того как все вновь собрались в одной из комнат, и прислонился к одной из стен.

Именно в этот момент в противоположной стене открылась дверь, и из образовавшегося проёма в комнату шагнула фигура. Увидев собравшихся в помещении, человек от неожиданности замер, а затем... затем умер, ибо избыток железа в организме вреден – тем более избыток в виде ножа, который метнула Ребана.


***

— А вот попробуйте стерлядь, Ваша Святость, — угодливый тон и подобострастный поклон плохо сочетались с  внешностью говорившего – косая сажень в плечах и лицо, с которого можно было бы писать портрет благородного воителя.

— Ой, смотри, Кангелан, доиграешься – рыба-то недозволенная для всех истинных сынов и дочерей Великого Куста... — лениво промычал Вагистай.

— Так свининка-то тоже недозволенная, а вы её вчерась изволили откушать, да ещё и добавки просили, — всё так же подобострастно ответил Кангелан.

— Так то верным сыновьям и дочерям Великого Куста не дозволяется, —пошутил Четвёртый Жрец храма, и уже другим, полным злобы, голосом произнёс:

 — Чего стоишь! Пять минут уже истекли, а наша гостья замёрзла. А ну согрей её!

Заплечных дел мастер никак не отреагировал на выпад в свой адрес, спокойно дождался, пока последняя песчинка упадёт из верхней сферы песочных часов в нижнюю, и только потом взял из жаровни раскаленный металлический пруток и приложил его к левому плечу девушки. Куандука взвизгнула и попыталась отшатнуться от раскалённого железа, но ей это не удалось – она была прикована цепями к стене подвала так, что растянутые руки и ноги не позволяли ей пошевелиться.

Могла ли себе представить молоденькая девушка, принадлежащая к кругу «золотой молодёжи» города Тапии, ещё вчера с гордостью демонстрировавшая подружкам свой золотой жетон, что её, верную последовательницу Великого Куста, будут избивать плетью и жечь железом за вероотступничество?

— Ну-ка ты, язычница кустопротивная, признавайся в своих прегрешениях! — сказал палач, кладя металлический пруток обратно в жаровню.

— Признаю, признаю, Ваша Святость, сало ела, и стерлядь ела, и сама и... — запричитала, обливаясь слезами, Куандука, но Вагистай её перебил:

— Как-то ты неубедительно каешься, — закусывая пиво стерлядью, лениво проговорил четвёртый жрец. — Да и не интересует меня это. И на других свою вину не перекладывай, а лучше рассказывай, как порчу на деревянный квартал наводила...

— Извините, Ваша Святость, — удивился заплечных дел мастер, — а почему на деревянный квартал?

— А где народ болеет и мрёт чаще всего? — спросил Четвёртый Жрец, и сам себе тут же ответил, — в деревянном! Порча? По-о-орча...

— Так они же там вроде от голода мрут! — вновь не выдержал палач, который сам был выходцем из тапийских трущоб.

— Потому и голод, что порча, — пояснил Вагистай, с аппетитом жуя кусок копчёной свинины. — А не смогли мы снять её лишь потому, — тут Четвёртый Жрец остановился, чтобы отхлебнуть из кружки пива, — что порчу наводила дочь куина. А кровь куина – это вам не хухры-мухры! Тут пока ведьму не сожжёшь – толку не будет.

— Как вы мудры, Ваша Святость! — льстиво заметил Кангелан, — сразу порчу определили. А ведь ведьма может быть и не одна! Вот народу сколько в прошлый год от поноса кровавого перемёрло!

— Не одна, говоришь? — задумчиво спросил Вагистай, — ну что же, если ростовщики не пожертвуют храму на снятие порчи, то тогда точно не одна, а коли пожертвуют, так ведьма из куинов могла и одна управится.

Пододвинув к себе большую лохань с икрой, Вагистай огляделся вокруг в поисках хлеба и не нашёл его. Обратив свой взор на Кангелана, Четвёртый Жрец храма грозно спросил:

— Хлеб где?

— Сию минуту, Ваша Святость, — пролепетал Кангелан, и уже бросившись вверх по лестнице, добавил:

— Сейчас всё будет-с...

Он открыл тайную дверь из подвала и наткнулся на толпу вооружённых людей. Перед тем, как получить клинок в шею, Кангелан успел подумать: «Сходил за хлебушком…».

***

Не успело ещё мёртвое тело упасть на дорогой имперский ковёр, как «господин менестрель» с криком: «За мной!» бросился в открывшийся проход. К сожалению для Голушко, он не смотрел под ноги, оступился и кубарем полетел вниз, пересчитывая каменные ступени. Рядом с ним, звеня и высекая искры, летела выпущенная им из рук сабля...

Приземлился Степан на что-то мягкое, тёплое и шелковистое на ощупь. Не успел Голушко сообразить, что с ним произошло, как услышал сзади девичий вскрик: «Ой!», и на него что-то упало. Это что-то витиевато выругалось голосом Ребаны и попыталось слезть со спины Голушко, но не тут-то было. Второе девичье «Ой!» прозвучало почти сразу после первого, и на многострадальную спину упало ещё что-то.  Оно, правда, не ругалось, а поминало Великий Куст всуе голосом Ноли...

Когда Степан всё же сумел выбраться из-под двух девичьих тел, его взору предстала следующая картина. Подвальное помещение в лучших традициях дизайнерской мысли было разделено на две зоны. Зона ближе к лестнице представляла хаотичное нагромождение ковров, всевозможной мягкой мебели, шёлковых покрывал и разбросанных там и сям разноцветных парчовых подушечек.  Другая половина была оформлена в мрачном готическом стиле. Ржавые цепи, свисающие со стен и потолка, несколько коптящих факелов, жаровня, где на раскалённых углях грелись металлические пруты, а также небольшой деревянный столик с набором неприятных орудий заплечных дел мастера. Сам мастер лежалу входа со стилетом в горле. Но наибольшее впечатление на Голушко произвела красивая обнаженная девица со следами истязаний, прикованная к стене.

Не успел Степан рассмотреть прелести девицы, как слева от него послышался стон. Голушко повернул голову и увидел, что рядом с бесформенной фигурой, закутанной в шёлк, замерли Ребана и Ноли. Ребана, стоявшая справа, замахнулась ножом, а Ноли, находившаяся слева, занесла для удара ножку от сломанного стола. Фигура в шелках простонала ещё раз, с трудом оторвала голову от имперского ковра и едва разлепила глаза, так как её лицо было вымазано чёрной массой.

В этот момент «на сцене» наконец появились остальные бойцы вольной роты «Гвардия Валинора». Часть из них, ощетинившись мечами, ворвалась в помещение, но, не обнаружив достойного противника, принялась «изучать» всё, что плохо лежало на имперских коврах. Вторая волна наёмников, в отличие от первой, повела себя более адекватно – двое бойцов подхватили за руки фигуру и рывком поставили её на ноги, а остальные, отступив к стенам, застыли с мечами наголо...

Присмотревшись, Голушко понял, что, во-первых, это был мужчина, а во-вторых, чёрная масса у него на лице была не чем иным, как зернистой икрой. Степан перевёл свой взгляд на прикованную цепями девушку, затем снова на мужчину, одетого в шёлковый халат, и спросил, чувствуя себя полным идиотом:

— И кто из вас Куандука?

— Ну не он же, — сказал входящий в подвальное помещение Диргиниус, указывая на мужчину с икрой на лице.

— В таком случае, — глубокомысленно начал Степан, — методом исключения можно прийти к заключению, не обращая внимания на некоторую вероятность ошибки, и экстраполировав имеющиеся данные...

— Ты сам понял, что сказал? — перебил его Алак.

— Не совсем, — честно признался Голушко, и добавил:

— Но у нас учитель так говорил.

         В этот момент прикованная цепями девица заговорила светским тоном, затем всё более и более переходя на истеричный визг:

—Прошу прощения, что отрываю вас от столь интересного философского диспута, но не соблаговолят ли господа избавить меня от этих жутких цепей, вместо того, чтобы разглядывать меня недостойным образом?!

После её тирады в подвальном помещении установилась тишина, которую прервало появление Ребела и его крик:

— Куандука! Родная! Ты в порядке?

Увидев, в каком состоянии находится его младшая сестра, маг-семикусник спросил:

— Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Да, — ответила Куандука, — сними с меня эти цепи.

Тем временем мужчина в шёлковом халате наконец стёр с лица чёрную икру, и Ноли опознала в нём того самого жреца, который отправил её на невольничий рынок. Секунд десять Ноли просто молча стояла и смотрела на Вагистая, а потом все узнали, что она очень хорошо научилась метать ножи, просто раньше ей не очень хотелось попадать...

Вынув лезвие из горла Четвёртого Жреца, Ноли уселась на его живот и, уткнувшись лицом в колени, зарыдала. Сквозь рыдания до присутствующих доносились отдельные слова:

— Он меня... в ванну с кровью и молоком..., а сам икру лопает запрещённую... Да как он... смел... так со мной поступить! Я всегда... веру соблюдала... а этот... жрец... запрещённое... а я... все, все службы в храме всегда посещала..., и все, все посты... И этот... меня в рабство... Не считаю я себя отлучённой от благодати Великого Куста...

— А я больше в Куст не верю, — ледяным голосом проговорила Куандука, всё ещё закованная, так как ей пытались оказать помощь одновременно четыре бойца, что очень мешало освобождению из цепей.

После этих слов своей младшей сестры Ребел, пытавшийся до этого прикрыть её наготу какой-то шёлковой тряпкой, отскочил от неё, как от прокаженной.

— Как ты смеешь так говорить о Великом Кусте! — вскричал маг-семикустник.

— Говорю, как думаю, — ответила Куандука, — Пара часов в цепях в этом подвале избавит любого от заблуждений!

— Видеть больше тебя не хочу, вероотступница! — заорал Ребел и направился было к выходу из подвала, но Диргиниус его остановил:

— Уважаемый коллега, вероятно, забыл, что золото он получает не от Великого Куста, а от... — тут Алак на мгновенье замолчал,  взглянул на Голушко и продолжил:

— … господина менестреля. Так что он никуда не пойдёт, а будет выполнять свои обязательства, иначе...

— Не такой уж ты святоша, братик, — зло рассмеялась Куандука, которую, наконец, освободили от цепей. — Не знаю, какие ты обязательства на себя взял, но клянусь своей бывшей верой, Великому Кусту они бы точно не понравились...


***


На следующий день на рыночной площади города Тапии, точнее, на том месте, что осталось после пожара, собралась большая толпа. За закрытыми дверями магистрата явственно слышалось какое-то шевеление, однако к народу никто не выходил.

— Сколько можно! — доносилось из толпы. — Как налоги драть – так не спрячешься от них, а как такое дело случилось, так никого нету!

— Ой, вы слышали? — шептались в толпе. — На улице жрецов бандиты семь домов разграбили, пять жрецов убили.

— Не пять, а восемь.

— Говорят, Вагистай обещал живьём кожу содрать с нечестивцев.

— Как же он это сделает, если его первого прихлопнули?

— Люди, люди слыхали! — тапиец уже не мог сдерживать переполнявшие его чувства даже не смотря на страх перед стражей и, запрыгнув на какую-то бочку, обратился к народу:

— Купцы иноземные сбежали! Все как есть – ночью ушли!

— Да ты брешешь! — возмутился в ответ какой-то ремесленник из толпы и пояснил:

— Я сам на Медной улице живу, когда сегодня сюда шёл, всё было как обычно, это у вас в Золотом квартале этой ночью опять учудили.

Какой-то благообразный старичок нервно теребил посох и пытался что-то сказать. Наконец, не выдержав, он обратился к нескольким ремесленникам, стоящим возле него:

— Поверьте старому Джитбугу. Я повидал жизнь и был не в одном вольном городе. Даже в Империи пару раз приходилось бывать. Нас, семикустников, из-за того, что мы поклоняемся истинному богу, нигде не любят. И случись такая ситуация, как сейчас, в любом другом городе, я бы сказал, что будет погром.

— Какой погром? — рассмеялся в ответ слегка подвыпивший стражник, который явно был не на службе и поэтому позволял себе общаться с народом не как должностное лицо. — Кто будет громить? Стены крепкие, ров глубокий, ворота железом обиты, да нас ни одно войско не возьмёт.

Молодой ученик мелкого торговца, проходивший мимо, из озорства решил съязвить:

— А Сну как же, да защитит нас Великий Куст? Что есть город, что нет города... — и поняв, что его не воспринимают всерьёз, тихим угрожающим голосом спросил:

— Про подмётные письма слыхали?

— Тогда точно будет погром, — уверился Джитбугу и со словами «Пошёл собираться в дорогу» двинулся прочь с площади...


Глава 12




— Коллега, мы прибыли, — доложил Голушко седоусый капитан наёмников, войдя в придорожный трактир недалеко от Тапии.

— Вы прибыли на полдня раньше, — строго сказал Степан, отставляя от себя кружку с пивом.

— А что в этом плохого? — удивился старый наёмник.

— Видите ли, дорогой коллега, — капитан вольной роты «Гвардия Валинора» жестом пригласил вошедшего сесть к нему за стол и подвинул к присевшему наёмнику тарелку с мелко нарезанной вяленой стерлядью.

Трактирщик уже и без напоминаний Степана спешил к ним с подносом, на котором стояла пара кружек  пива. Расставив кружки перед посетителями, он начал прибирать грязную посуду.

Именно в этот момент Голушко хотел что-то сказать, но его перебил старый наёмник, который покосился на трактирщика и произнёс:

— Сэр, а вы не боитесь говорить при посторонних?

— К тому времени, когда этот посторонний сможет кому-нибудь насплетничать, дело будет уже сделано, — ответил Степан, а затем, отхлебнув пива, уточнил:

— А захочет уйти пораньше – живым не выйдет.

— Тогда к делу, — согласился седоусый капитан.

— Хорошо, приступим, — согласился Голушко. — Вы пришли на полдня раньше, ворота ещё открыты, кто-нибудь вас обязательно видел.

— Трудно не заметить около трёх тысяч мужиков, увешанных железом, — иронично заметил Диргиниус, присаживаясь рядом со Степаном.

— Виноват, сэр, так получилось, — ответил наёмник, но, судя по интонации в его голосе, никакой вины при этом он за собой не чувствовал.

— Ладно, сделаного не воротишь, — согласился Голушко и тут же сменил тему. — Ваша боевая задача состоит в том, чтобы разделиться на отряды и встать напротив всех ворот Тапии, за исключением тех, откуда идёт дорога к реке.

— Ворота, которые находятся рядом с ведущими к реке, также можете особо не охранять, — уточнил Диргиниус, — в той части города живут голодранцы, а вот остальные пять ворот  нужно прикрыть намертво...

— Господин маг, — перебил Алака наёмник, — намертво не получится – у меня в отряде нет магов. Или вы мне будете помогать?

— Нет, — ответил Диргиниус, — во-первых, я не могу находиться одновременно в пяти местах, а во-вторых  у меня другая задача. Вот мой коллега, — тут Алак кивнул на соседний столик, за которым сидели прибывшие за день до этого Уинди и Глакер, — вам поможет, но только после того, как выполнит своё основное задание. — И, повернувшись к столику магов, Диргиниус громко сказал:

— Кстати, уважаемый Глакер, поскольку эти обормоты пришли раньше, то вам придётся поспешить.

Глакер неторопливо отхлебнул пиво, так же неторопливо закусил  жареной колбасой и ответил:

— Сейчас допью пиво и иду, — затем, повернувшись к сидевшей на краешке трактирной стойке Ребане, криомант произнёс:

— Думаю, тебе пора переодеться.

Не сказав ни слова в ответ, бывшая воровка спрыгнула на пол и пошла наверх. Глакер же, доев жареную колбаску, залпом осушил свою кружку и отправился вслед за Ребаной.

Приблизительно через четверть часа в зал трактира со второго этажа спустились два семикустника. Первый, судя по одеянию, младший жрец храма Великого Куста с золотым жетоном на шее. С ним девушка, одетая в длинное жёлтое платье с красным шёлковым поясом, как подобает молодой госпоже, живущей в Золотом Квартале.

— Ну, мы пошли, — сказала молодая семикустница голосом Ребаны, подмигнув.

Затем, подхватив своего спутника под левую руку, «семикустница» очень деликатно, как будто это не она его, а он её ведёт, потащила «семикустника-жреца», которым был Глакер, к выходу из трактира. Не успела захлопнуться дверь за магом и его молодой спутницей, как в трактир влетел весьма помятый Ребел. Он прохрипел:

— Воды!

— Может быть, вина? — спросил тут же материализовавшийся трактирщик, убедившись, что новый посетитель - желанный гость для тех, кто оккупировал его заведение.

— Я сказал воды, значит воды! — рявкнул Ребел.

— Сию секунду, — поклонился трактирщик и испарился.

— Всё в порядке? — поинтересовался Голушко.

— Да, я их усыпил, — ответил Ребел.

Повернувшись к командиру наёмников, Степан покровительственно улыбнулся и произнёс:

— А вы зря боялись, уважаемый – магов в Тапии больше нет.

— Совсем? — чуть не поперхнувшись пивом, уточнил седоусый.

— Совсем, совсем, — подтвердил Голушко, — правда, только до завтрашнего вечера.

Голушко взглянул на ручные часы, что вызвало удивление у его коллеги-наёмника, и громко, на весь трактир, произнёс:

— Через час выступаем!

***

Ульдин стоял на городской стене. Алам тапийского войска был опытным полководцем, однако он никак не мог понять, что происходит. Прибывшие к стенам города наёмники вели себя странно. Вместо того, чтобы готовиться к штурму или к длительной осаде, они под прикрытием нескольких сотен лучников устанавливали около ворот города засеки, но делали это совсем не по правилам воинской науки. Две линии засек шли вдоль дороги, выходящей из ворот города, и уходили от стен на расстояние около полутора полётов стрелы. Да и засеки были какие-то хлипкие, одно название. Не острые колья и не земляной бруствер с поваленными на него деревьями, а нечто похожее на «ежей», укреплённых на трёх жердинах.

Они были наклонены в сторону дороги, верхушки, состоящие из крупных веток, заострены, местами навалены заострённые колья. Для большей устойчивости связанных между собой «ежей» на них навалили брёвна и камни, а местами даже присыпали землёй. Но всё равно организованное войско это препятствие могло бы остановить не более чем на полминуты, даже если бы предполагаемые защитники данных засек осыпали атакующих стрелами. Поэтому Ульдин и не понимал, чего добиваются осаждающие Тапию наёмники.

— Господин алам! — подбежал совсем ещё юный сагам  .

— Что тебе, Поисс? — чудом вспомнил имя сагама Ульдин.

— Чужаки ставят засеки, как будто ждут, что мы побежим из города... — начал было сагам, но его перебил командующий тапийского войска:

— Они ставят засеки у всех ворот?

— У ворот Босяцкой и обоих Забвения, и у северных, и у южных вообще засек нет. У Босяцких ворот нет ни одного вражеского война, — ответил Поисс.

— Вот оттуда они и попрут, — пробурчал себе под нос Ульдин.

— Простите, господин алам, вы что-то сказали? — спросил Поисс.

— Отзовите всех людей с пристани – с десантом они всё равно не справятся, а нам здесь лишние мечи будут полезны, — приказал Ульдин. — Караулы на стены по осадному расписанию. Расаны Расув и Ёхук со своими людьми - на рыночную площадь, до особых распоряжений. Остальные – все на восточную стену, но под прикрытием, не нужно, чтобы нас на стене видел враг. Все всё поняли? — спросил алам и, выждав мгновенье, взревел:

— Исполнять!

Глядя, как его подчинённые понеслись выполнять приказы, Ульдин подумал, что Поисс - толковый сагам, и в скором времени стоит сделать его сэгеном  , а если отличится, то сразу сэреном  . А что Поисс молод, и молоко у него на губах ещё не обсохло, так ведь молодость – это недостаток, который быстро проходит...

***

Несмотря на бравый вид и любовь прихвастнуть о своих подвигах, Глакер идти в Тапию боялся. Именно поэтому Ребане пришлось приложить немало усилий, чтобы протащить его через городские ворота и при этом не нарушить маскировку, ибо странно выглядят молодые  скромные девы, которые силой волокут младшего жреца.

Оказавшись внутри городских стен, Глакер сообразил, что отступать уже поздно, и постарался взять себя в руки. Впрочем, хватило его ненадолго, и  он заскочил в первую же корчму, где попытался принять ударную дозу «успокоительного», за что получил от Ребаны весьма чувствительный тычок.

— Куда теперь? — с деланным равнодушием спросил Глакер, когда Ребане всё же удалось вытащить его из корчмы.

— На конспиративную квартиру, — старательно произнося слово «конспиративную», ответила «опекунша».

— Куда? — не понял маг-криомант.

— Вообще-то у нормальных, — тут Ребана на секунду запнулась, подбирая слово, — людей это называется берлогой, но господин капитан выражается, как благородный.

Смирившись со своей нелёгкой участью, Глакер опустил голову и поплёлся вслед за Ребаной. Вид младшего жреца Храма, таскающегося за благовоспитанной барышней, так поразил горожан, что они даже забыли на некоторое время, что Тапия в любую минуту может оказаться в осаде. За время прогулки Глакер получил двести тридцать один бесплатный совет, как правильно ухаживать за девушкой.

Пройдя почти всю рыночную площадь, странная парочка зашла в небольшое, слегка закопчёное после недавнего пожара, отделанное мрамором здание, где они и разделилась – общественные туалеты в Тапии чётко разделялись на мужскую и женскую половину.

Из здания вышла уже не скромная девица, а одетая в траурный наряд молодая, но уже битая жизнью жительница деревянного квартала, а из другой двери - всё тот же младший жрец, но уже в одеянии для погребальной службы. Молодая вдова приблизилась к младшему жрецу, словно ища утешения, и жители Тапии были бы очень удивлены, если бы смогли расслышать её шепот:

— Запахни халат поглубже, а то спалишься!

— Что? — не понял лже-жрец.

— Заметно, что подкладка у тебя из такого же материала,  что и повседневное одеяние у жрецов, а они так не носят.

Глакер на самом деле был парнем неробкого десятка. Ему не раз приходилось вступать в схватки как один на один, так и стенка на стенку. Но он был совершенно не создан для игр плаща и кинжала – дворянская кровь и воспитание давали о себе знать.

Окончив академию магии, он подался на вольные хлеба, но так как города давно были поделены на участки, служившие кормовой базой более опытным криомантам, ловить ему было нечего.

Глакер был человек неглупый и сразу всё понял. Лучше уж рисковать своей жизнью в рядах вольной роты, чем ссориться с магической гильдией, так что он выбрал себе стезю наёмника...

И опять Глакеру не повезло. При первом же контракте вольная рота, где он подвизался, хоть и не потерпела поражение в бою, но задание выполнить не смогла. Вины Глакера в этом не было, правда, и денег в его кошельке – тоже, так что пришлось наниматься к человеку не просто странныму, но и, по мнению Глакера, сумасшедшему.

Идя вслед за «опечаленной молодой вдовой», Глакер размышлял о человеке, в чью команду он попал. Мысли были одна мрачнее другой, и только ирония мешала магу-криоманту сделать ноги.

Мыслимое ли это дело - подрядиться сжечь целый город, имея чуть более сотни бойцов, большая часть из которых ещё совсем недавно промышляла криминалом? А за каким чёртом, скажите на милость, нанимать почти три тысячи вольников, притом не худших, на семьдесят два часа, не считая дороги? Такое впечатление, что капитан Голушко либо круглый дурак, либо гений. Да ещё эта легенда о младшем принце Империи. Ну какой он, к Сну, младший принц – толком-то и меч в руках держать не умеет. А ещё вольную роту собрал, в командиры вылез. Командир должен быть лучшим бойцом, хотя вольники - народ странный, и капитаны у них тоже странные. Одно слово – варвары. Вот у них в Голубом Королевстве такого умника не взяли бы даже за лошадьми ухаживать, он, кстати, и этого не умеет. Ещё приказ этот идиотский. Вот зачем сейчас лезть в Тапию и замораживать все колодцы?

«Интересно, а Ребана знает, зачем всё это?» — подумал Глакер - «Может, спросить её, или не надо? И вообще, чего я боюсь эту девчонку, ей и лет-то всего ничего?».

Ребана тоже размышляла о сложившейся ситуации. Ей, в отличие от Глакера, Голушко рассказал свой план почти полностью. Чтобы план «сработал, как часы» очень важен момент синхронизации действий засланных в Тапию групп, а радиосвязь в этом мире ещё не изобрели... Именно поэтому Ребане было поручено руководить действиями бойцов в пределах Тапии, и бывшей воровке припомнился её диалог со Степаном:

— ...Ты поняла, что тебе нужно делать? — строго спросил Голушко, уставившись на свою собеседницу.

— Поняла, сэр, но почему именно я? — удивилась Ребана.

— Дело в том, что если стража решит задержать  кого-то из наших, то, скорее всего,  это будешь не ты – на тебя они вряд ли обратят внимание.

— А если стража схватит кого-нибудь из наших, то они смогут узнать ваш план?

— Весь не смогут, каждый из исполнителей, исключая тебя, знает только свою задачу и будет ждать условленного сигнала, но это всё.

Вначале столь высокая честь вызывала в Ребане чрезвычайную гордость. Однако впоследствии гордость сменилась лёгким раздражением, постепенно перерастающим в негодование. О боги, как же тяжело быть предводителем, думала Ребана. Иной раз проще сделать всё самой, чем заставить какого-нибудь обалдуя. Ведь все же сильно вумные, и думают, что знают свои обязанности лучше, чем командир. Взять, к примеру, этого кретина, который идёт сейчас за ней. Из благородных, маг, учился много лет, а ведёт себя, как дитё несмышлёное. Зашёл в город, и сразу же в кабак. Винище хлестал одну кружку за другой. Нормальный вор идёт на дело с трезвой головой, а этот... еле вытащила его из питейного заведения, где он, похоже, решил поселиться. Вообще работать с благородным ещё хуже, чем с идиотом. А капитан, Сну его побери, придумал хороший план, да только хоть один дурак сделает что-нибудь не так – и всё полетит к демонам Сну. Сразу видно, младший принц. Жизни не знает, думает, что всё будет, как в партии в шахматы. А люди не фигуры, они такого порой могут наворотить, что не знаешь, какому из Семи Богов молиться...

***


В то время, как Глакер вслед за Ребаной шёл на конспиративную квартиру, в одном из домов деревянного квартала шёл разговор - двое мужчин жаловались друг другу на жизнь. Это были сержант вольной роты «Гвардия Валинора» Билко и Шпикерс.

— Вот скажи, где это видано, чтобы изобретателю не давали возможности воспользоваться его же изобретением. Я всего лишь хотел посмотреть, как оно загорится, а он: «У вас золотая голова, у вас золотая голова, нечего Вам там делать!». Это что же выходит, моя племянница с самострелом врагов разить будет, а я как последний трус в обозе?

— Ну, здесь наш капитан прав, — возразил Билко. — Ты же сам понимаешь, что у каждого своё дело. У тяжелой пехоты своё, у вас алхимиков – своё. Ты же сам не послал бы лучников в лёгких доспехах в лобовую атаку на катафрактов  ?

— Да я и сам всё понимаю, — грустно согласился Шпикерс, — да только на душе погано.

— А кому щаз легко? — согласился сержант. — Вот скажи, разве можно моих орлов одних оставлять? Это всё равно, что дюжину лис запустить в курятник. И кур не будет, и лисы передерутся. Вот я здесь с тобой сижу, а они уже, может, кого-нибудь грабят, и про приказ забыли, и за сигналом не следят. И вообще, как можно было поставить командиром девчонку сопливую?

— Это ты о чём? — не понял Шпикерс.

— Да о Ребане, Сну её побери, — пояснил Билко.

— А она-то здесь с какого боку?

— Так это её вместе с этим магом-криомантом наш капитан послал поджигать сигнал, — сержант тяжело вздохнул, — чувствую, она тут позажигает, никому мало не покажется.

— Ещё и маг этот?! — то ли удивился, то ли возмутился Шпикерс. — Боюсь я чего-то – он же хотел её прикончить на пару с Луткой, всё свои услуги предлагал, как бы она ему не отомстила.

— Магу?! — не поверил Билко.

— А что такого, маги, они тоже смертные. От пера в печень в толпе погибло больше магов, чем во всех сражениях. А уж со стилетом эта соплячка ты видел, как обращается.

— Мдя-а, послали боги капитана, совсем жизни не знает, — подытожил разговор сержант, — ну точно, младший принц.

— Это почему? — удивился Шпикерс.

— А сам посуди. С одной стороны план гениальный. Если он сработает, то вся Тапия к завтрашнему вечеру будет у нас в руках. С другой стороны, при таком подборе людей всё может сорваться в любой момент. Вот к примеру Прауд вместо того, чтобы запалить свечу, пойдёт по окрестным домам шарить. И всё, как говорит наш капитан, «тушите свет, сливайте воду».

— А он что, сам этого не понимает?

— Похоже, не понимает.

— А с Праудом он кого послал?

— А с Праудом он послал Лоурика, иными словами, Прауд может вертеть своим напарником, как угодно, — сержант Билко на мгновенье замолчал, а затем поинтересовался:

— И о чём нам всё это говорит?

— О чём? — спросил Шпикерс.

— О том, что господин капитан, — Билко выделил голосом слова «господин капитан», как трактирщик, который принимает игру высокородного человека, желающего оставаться инкогнито, — воспитывался во дворце или, на худой конец, в замке. С кем он там общался, не считая воспитателей? Со слугами, да с гвардейцами. Первые – подхалимы, вторые – верные вассалы. Вот и получается, что задумано с умом, да без ума сделано. Кто на такое из дворян способен? Только младший принц...

***

— ...Младший принц, говоришь? — иронично переспросил Прауд, — ну-ну.

— А чё? Вся рота об этом только и болтает, — ответил Лоурик. — Сам посуди, благородный, а саблей махать не умеет, и весь из себя сильно умный...

— Оригинально, — проговорил на это бывший взломщик, но лошадник его уже не слушал, а продолжал излагать свои доказательства:

— А баллады, которые он на своей гитаре играет? Ты когда-нибудь слышал, чтобы хоть один менестрель так играл? Ваганты – они поют для народа, а наш капитан учился играть там, где ваганты не водятся, потому как если бы он слышал, как надо играть, то так бы и играл, но он-то делает не как все...

— А значит, может быть только младшим принцем, — ехидно перебил его Прауд, а затем уже серьёзно спросил:

— Ты вообще понимаешь, что несёшь, деревня?

— И шо, если ты вырос в городе, то ты можешь меня перебивать?

— Вырос я тоже в деревне, в город ушёл на заработки, но таким дураком, как ты, я и в родной деревне никогда не был, а уж когда в городе пообтесался, и подавно, — сказал Прауд. — А ты-то знаешь, откуда пошла легенда про младших принцев?

— Нет, — ответил Лоурик.

— Тогда слушай, — произнёс Прауд, и начал свой рассказ:

— У последнего императора было два сына, два брата-близнеца. Оба дураки, вроде тебя, что характерно. Император их называл «мои утята», в историю они потом войдут как Короли-утки, но это будет потом, а пока утята подрастают, император стареет, а Империя – гниёт.

— А как Империя может гнить, — удивился Лоурик, — это же не кочан капусты, и не морковь, а Империя!

— Подробности долго объяснять, да их и не помнят, — ответил Прауд. — В первом приближении...

— В чём? — не понял лошадник.

— В приближении, — ответил бывший взломщик и, глубоко вздохнув, пояснил:

— Это вот если у тебя растёт на огороде морковь, то, кто не видел никогда моркови, посмотрит и скажет: «Трава растёт», попробует ботву, скажет: «Невкусная», это – первое приближение. А вот если взять лопату, и выкопать морковь из земли...

— То это уже второе приближение? — невинно спросил Лоурик.

— Для тебя, деревня, можно и так сказать, — ответил Прауд, — но дело не в этом, а в том, что человек, не знающий про морковь, будет под морковью понимать ботву, что в принципе тоже правильно, но не верно...

— А это как? — снова перебил Прауда Лоурик.

В ответ от Прауда последовало местное непереводимое выражение, слова и смысл которого авторы приводить не будут из этических соображений.

Облегчив душу, Прауд не стал объяснять очевидное для него, но невероятное для Лоурика, и продолжил свой рассказ:

— Лордов в Империи было много – более двух десятков. Каждый из них управлял доверенной ему Императором провинцией. А поскольку императорская власть ослабла, то каждый лорд на своей территории творил, что хотел. Но Империя – это не только монарх. Приди кто-нибудь один из «утят» к власти, и лордам бы не поздоровилось. И тогда лорды юга решили подстраховаться, впрочем, первыми могли быть и северяне, хотя в той книге, где я это прочёл, говорилось о лордах юга...

— А когда ты книги читал? — с интересом спросил Лоурик.

— Да было со мной ещё при учении, — чуть смущаясь, ответил Прауд, — я тогда по ночам сокровищницу одну брал, неделю с замком возился, а чтобы время скоротать, пока стража обход делала, я в библиотеке отсиживался, якобы к экзамену готовлюсь, приходилось действительно свитки читать... Так вот, южные лорды стали развращать одного из братьев-«утят», балы там, охоты и прочие благородные развлечения. При этом они нашептывали «утёнку», что тот родился первым, и именно поэтому достоин императорской короны. Узнав об этом, северные лорды начали делать всё то же самое, но только с другим братом. В результате, когда император умер, «утята» терпеть друг друга не могли, да и завещание императорское куда-то пропало, так что кто станет императором, решили определить при помощи поединка, не принцев, естественно, а вассалов. Так началась первая война за императорскую корону.

— А что младший принц? — разочарованно, как ребёнок, которому обещали сказку, но не рассказали, спросил Лоурик.

— Не было никакого младшего принца! — твёрдо ответил Прауд, — Зато у братьев была сестра, старшая.

— А бабец этот тут причём? — удивился лошадник.

— Конкретно этот – ни при чём, — улыбнувшись, ответил бывший взломщик. — Просто перед тем, как вся эта заваруха началась, принцесса исчезла. Больше её никто не видел. Но спустя пятнадцать лет в Татэр, столицу Северного королевства, въехал торговый обоз, в одном из его фургонов сидела тринадцатилетняя девушка, у которой из всего имущества, за исключением одежды, был только свиток с императорской печатью. Именно этот свиток и не позволил рыцарю, охранявшему королевский дворец, вышвырнуть прочь пигалицу, которая потребовала ни много ни мало  встречи с королём. Пигалицей оказалась дочь старшей сестры Королей-уток. О своей прежней жизни она ничего не рассказывала, с памятью у неё явно поработал хороший маг-психомант, но при этом вела она себя как высокорожденная леди. Нужно сказать, что Короли-утки были государями своенравными, отчего подданные испытывали некоторую нервозность и молили всех богов, дабы те побыстрее забрали их в свои чертоги. Следует отметить, что молитвы эти частично были услышаны. Король Южного Королевства решил совершить великий подвиг и залез на высокую скалу – по легенде там хоронили великих императоров древности. И решил он на той скале совершить ритуал поминовения мёртвых. Влезть-то он влез, и даже ритуал совершил, но во время спуска пал туман, а Король-утка, вместо того, чтобы переждать его на вершине, всё же продолжил со своей свитой спускаться... В итоге южное королевство потеряло девяносто шесть благороднейших рыцарей, включая Короля-утку, и династия в Желтом Королевстве сменилась, так как на трон там взошёл брат безутешной вдовы Короля-утки... — здесь Прауд замолчал, чтобы промочить горло из своей фляги, а затем продолжил:

— В Северном же Королевстве боги не были столь милосердны к королевским вассалам. Поэтому те решили немного помочь богам и начали рокош  . Боги такую помощь не оценили, и восстание было утоплено в крови. Правда, одному барону на самом севере Голубого Королевства всё же удалось частично отстоять свою независимость. Поскольку участники рокоша «подняли на щит» неизвестно из какой дали взявшуюся внучку Императора, то бедняжке чуть не снесли голову. Но так как трон под «северной уткой» качался, он выдал свою племянницу за того единственного лорда, кто ему не изменил по малолетству - ему ещё восьми лет не случилось. В королевском указе о свадьбе кроме всего прочего были слова: «Не дело младшей восставать на старшего». В одной из копий этого указа писарь ошибся и написал: «Не дело младшего восставать на старшего». Указ успели огласить, а так как народ не особенно разбирался, что происходило при дворе, то появилась легенда о каком-то младшем принце...

— Так что, наш капитан не младший, а старший принц? — спросил Лоурик.

Прауд Лоурику не ответил.


Глава 13



На возвышенности, откуда открывался прекрасный вид на городские стены Тапии, прямо на траве сидели двое.

— ...Ну вот скажи, Алак, чем я здесь занимаюсь? — уже который раз вопрошал Голушко. — Это я, творческая личность, которая со временем стала бы солистом Большого театра. Я вынужден, чтобы не умереть с голоду,  держать ватагу бандитов, по недоразумению называемую вольной ротой, и убивать, грабить, насиловать... Всё потому, что других способов прокормиться я здесь не знаю. А то, что я умею, здесь не ценят, и за людей актёров не считают. Унас певец или танцор, если он звезда, может иметь доход не меньше, чем у ваших герцогов и графов, про рыцарей я вообще молчу. И вот я, кто до того, как попал в ваш мир, мухи не обидел, вынужден сжигать целый город, где женщины и дети. Я не хочу причинять никому зла, но вынужден, так как суровые законы выживания гласят: умри ты сегодня, а я – завтра. И не я в этом виноват, не я этот мир придумал, а вынужден жить по его законам...

— Господин капитан, — обратился к Степану подъехавший на коне наёмник, — засеки установлены, люди на позициях, ждём Вашего приказа.

— Действуйте по плану, — ответил Голушко, — до ночи, да и ночью, возможны вылазки. Тех, кто выйдет за стены с оружием – убивать, безоружных – грабить и отпускать. Если не сможете ограбить всех, грабьте наиболее богатых.

Наёмник слегка склонил голову, и поскакал к своим, чтобы довести до них приказ. А Степан вновь повернулся к Диргиниусу и продолжил жаловаться на свою горькую судьбинушку. Через пять минут Алаку это надоело, и он сказал:

— Наливай.

Маг огня и иномирянин-танцор выпили, закусили, и Голушко продолжил свой монолог...

***

— Эх, жаль я не увижу, как оно разгорится, — сказал Шпикерс поджигая свечу.

— Главное – чтобы разгорелось, — глубокомысленно ответил Билко, поджигая вторую свечу. — Кстати, почему мы должны поджечь три свечи? — уточнил сержант вольной роты, поджигая третью.

— Третья нужна для того, чтобы всё сработало, если потухнут две первые, — ответил изобретатель, складывая в мешок остатки ужина.

— Ты считаешь, что двух не хватит? — спросил Билко.

— На мой взгляд, хватит и одной, — ответил Шпикерс, завязывая мешок с продуктами, — но приказы капитана, пока он платит деньги, я не обсуждаю.

— Ладно, читай ту писанину, что тебе дал капитан, — приказал сержант.

Шпикерс достал из-за пазухи конверт, вскрыл его, и начал читать, водя пальцем вдоль строчек, при этом постоянно сбиваясь. Наконец Билко не выдержал, отобрал у изобретателя лист бумаги и начал бодро читать вслух:

— Дорогой племянник Фунтик  , прошу тебя срочно отдать за меня долг в десять шкелов, которые я задолжал госпоже Беладонне  , живущей в большом двухэтажном доме у крепостной стены слева от северо-восточной угловой башни, белая дверь с двумя красными петухами. С уважением, твой любящий дядюшка Мокус  .


***

— Это что за письмо?! — возмутился лошадник, — явно не от нашего капитана. И вообще, почему я должен отдавать какой-то Белладонне десять шкелов?

— Дярёвня, — фыркнул бывший взломщик и пояснил:

— Мы должны пойти по этому адресу, а про долг написано для того, чтобы стражники, коли к ним попадёт это письмо, ничего не поняли. Да вот  только боюсь, что стражников с мозгами, как у твоего Лоурика, во всей Тапии не сыщешь. Чудит наш капитан, где не надо. Ладно уж, пошли, тут у меня есть ещё одно дельце, я как раз присмотрел дом по дороге...


***

— Вот, теперь остаётся только ждать, — сказала Ребана, присаживаясь на труп стражника.

— Ты уверена, что на этом можно сидеть?! — изумился Глакер.

— Кольчуга немного колется, а так он упитанный был дядька, мягко, особенно на пузе. Могу подвинуться, если что.

— Да нет, лучше я постою.

— Тогда присядь на хозяйку дома, — предложила бывшая воровка, — нам ещё здесь пару часов куковать.

— А ты уверена, что первыми сюда придут те, кого мы ждём, а не друзья твоего кресла? — спросил маг-криомант.

— Это вряд ли, — ответила Ребана, и пояснила:

— Часть этого дома была снята людьми нашего капитана, а в подвале они прорыли подземный ход, чтобы мы могли спокойно покинуть Тапию. Затем, когда подземный ход был готов, его заделали, а «квартиранты»  съехали. Скажу честно, я не знала, что хозяйка крутила шашни со стражником. Она вообще здесь не должна была находиться, так как срок аренды истекает послезавтра. Как любит говорить наш капитан, и хозяйка этого дома, и стражник – её любовник, это неизбежный сопутствующий ущерб.

— Какой ущерб? — не понял Глакер.

— Неизбежный и сопутствующий.

— То есть?

— Если бы здесь никого из местных не оказалось, то мы бы никого не убили...

— Вообще-то это ты убила обоих, — перебил бывшую воровку маг.

— Ну извини, что я так выразилась, — ехидно ответила Ребана на эту тираду, — просто я подумала, тебе будет неприятно, если я напомню, что девушка сделала всё за тебя. Вообще как маг и как мужчина ты должен защищать меня, такую кроткую и невинную...

— А что же это ты подразумеваешь под невинностью? —  издевательски уточнил Глакер.

— То же, что и всё честные девушки.

— Ну да, с формальной, так сказать, точки зрения ты, без сомнения, девушка, а вот насчёт того, что ты не знала мужских объятий...

— Заткнись! — завизжала Ребана, — А не то я вспомню, кто хотел заработать на моих похоронах.

Ответить на это маг-криомант не успел, так как в дверь настойчиво постучали.

— Кого ещё Сну принесла, — пробормотала себе под нос бывшая воровка, мгновенно вскочив с трупа и доставая из рукава нож, — Для наших рановато.

Как выяснилось через пару минут, Сну принесла Билко вместе со Шпикерсом. Сержант «Гвардии Валинора», поговорив с изобретателем, лучше других осознал, что произойдёт, когда догорят свечи. Поэтому он небезосновательно решил, что оставаться в Тапии слишком опасно, и чем скорее он сделает отсюда ноги, тем лучше.

— Слава всем Семи Богам, успел, — отдышавшись и утирая выступивший на лбу пот, сказал Билко.

— Так вы, сержант, пришли даже раньше срока, — удивилась Ребана.

— Да я не про это, — отмахнулся сержант и пояснил:

— Я боялся, что ты с Глакером перецапаешься. Рад, что ошибся. Кстати, трупы обобрали?

***

— Самаль Будал, объясните мне, что за зелёный фонарь горит над тем домом?! — прорычал Ульдин.

— Не могу знать, господин алам! — бодро отрапортовал старый воин.

— Так узнайте!

— Есть! — вытянулся по стойке смирно Будал и, свесившись со стены, прокричал:

— Рабат Ноб, узнать, что там за зелёный фонарь!

— Ну что уставились – команды не слышали? — прорычал рабат Ноб своему десятку ополченцев. — Зажечь фонари и за мной, бегом, марш!

Алам Ульдин только слегка усмехнулся себе в усы. Что бы там ни говорили, все армии похожи друг на друга – никто не хочет ничего делать,  только пинают нижестоящих и получают пинки от вышестоящих.

Как только крепостная стена скрылась за поворотом улицы, рабат Ноб сразу же приказал:

— Шагом.

— Господин рабат, разрешите вопрос? — спросил своего непосредственного командира один из молодых ополченцев.

— Давай.

— А почему мы сейчас идём, вместо того чтоб бежать?

— Сынок, если ты хочешь побегать, то это я тебе могу запросто устроить в гарнизоне, когда всё закончится, а ополчение ещё не распустят по домам, — раздражённо ответил Ноб.

— А всё же, рабат, почему? — спросил ополченец явно постарше и побогаче Ноба. В его голосе слышалось превосходство, а выражение лица говорило: сейчас мы тебе подчиняемся, но как только ополчение распустят, то... произойти может всякое.

— Потому что если наш алам прав, и этот фонарь горит неспроста, то в доме могут оказаться враги. А они никуда не бежали, следовательно, полны сил, — пояснил свои действия рабат и, не выдержав, добавил:

— А ты обязательно хочешь измотаться перед боем, чтобы я и твои товарищи смогли потом утешить твою вдовушку?

— И не дождётесь, — прошипел ополченец в летах под хохот своих товарищей.

Весь оставшийся путь до дома с башенкой десятка выясняла у незадачливого бойца особенности натуры будущей вдовы.

— Ладно, хватит смеяться, — приказал рабат, доставая меч,  повернулся к самому крепкому в десятке с молотом в качестве оружия и приказал:

— Ломай дверь, да поаккуратней. Вдруг здесь живёт какая-нибудь дура, которая этим огоньком подаёт сигнал любовнику, что муж ушёл. А вы двое встанете с фонарями по бокам от двери...

Ополченцу, который в мирное время был молотобойцем, пришлось вышибить три двери прежде, чем рабат со своими подчинёнными добрался до башенки, наверху которой горел масляный фонарь с зелёными стёклами. Несколько ополченцев, которым Ноб поручил обыскать дом, спустя пару минут также поднялись в башенку весьма недовольные тем, что им не удалось ничегостащить, и доложили, что дом пуст, даже мебели в нём нет...

Тем временем на крепостной стене алам Ульдин вглядывался сквозь предрассветные сумерки. Он был уверен, что если нападение на Тапию и произойдёт, то со стороны реки. «Шума наступления не слышно, поэтому похоже, что противник высадится на берег на рассвете – ведь ночью к пристани не подойти. Нужно ещё немного подождать» думал Ульдин. «О Великий Куст, как же я не люблю неизвестность, ведь я даже не знаю, какой город их нанял. Хотя что это меняет, по большому счёту? Блокада, штурм города, после чего переговоры о сумме контрибуции, дабы наёмники ушли. Стандартная тактика».

— Господин алам! — подбежал к Ульдину самаль Будал и вытянулся в струнку.

— Что у тебя? — не оборачиваясь, раздражённо спросил Ульдин.

— Какой-то маг заморозил колодцы!

— Зачем?

— Не могу знать, — ответил Будал, — но разморозить их мы не  можем, все наши маги исчезли.

— То есть, как исчезли?! — разворачиваясь, зарычал Ульдин. — Что говорят бойцы, которых по моему приказу отправили охранять наших магов?

— Ни одного из магов не оказалось дома, их слуги говорят, что хозяева ушли в гости к Ребелу ещё до начала осады и с тех пор не возращались.

— Так значит было нужно пойти к Ребелу! — рявкнул алам, кляня в своей душе идиотизм подчинённых.

— Охранники так и сделали, — тоном верного, но недалёкого служаки, ещё больше вытягиваясь во фрунт, ответил Будал. — Но дом Ребела пуст, соседи сказали, что он ещё днём, до начала осады, уехал из города.

— Куда?!

— Не могу знать!

— Почему сразу не доложили?!

— Так во время прошлой осады, господин алам, — тут Будал доверительно понизил голос, — магов нашли уже после того, как всё закончилось, – они устроили грандиозную пьянку в заведении мадам Пимп,  и я не хотел беспокоить начальство из-за такой мелочи...

Ульдин, набрав в лёгкие побольше воздуха, собрался было высказать Будалу всё, что он о нём думает, но тут за спиной алама взошло солнце, и первые его лучи отразились в доспехах самаля.

Алам тапийского войска любил смотреть на рассвет. В юности, когда Ульдин ещё не был даже сэгеном, он всегда старался обернуться в сторону восхода и посмотреть, как солнечный диск медленно встаёт над горизонтом. Уже позже, став самым молодым росаном в истории тапийского войска, он  перестал каждый раз оборачиваться, но всегда с интересом наблюдал, как первые солнечные лучи прогоняют мрак, освещая великое творение Великого Куста...

Но сегодня аламу тапийского войска по имени Ульдин не удалось получить эстетическое удовольствие от первых солнечных лучей, потому что свет, разогнавший тьму, показал не только красоту творений лучших тапийских зодчих в золотом квартале, но и десяток поднимающихся столбов дыма в квартале деревянном. Не успели эти колонны дыма подняться на пару сотен метров, как неожиданно прилетевший от реки ветерок прибил их к земле. Там, где белые клубы дыма соприкоснулись с поверхностью земли, началось непонятное. Патрульные заметили дымы, побежали к ним, но, попав в белые клубы, побросали свою тяжелую амуницию и оружие, развернулись на сто восемьдесят градусов и понеслись прочь...

Спустя пару минут из лачуг, куда опустились клубы белого дыма, начали появляться полуодетые тапийцы обоего пола, которые, натыкаясь на различные препятствия, выбирались на улицы. До алама донеслись испуганные вопли и женские крики, а ещё не проснувшиеся до конца жители деревянного квартала, пометавшись по брусчатке мостовых, бросились по направлению к золотому кварталу вслед за воинами...

Тем временем с башни магистрата, служившей по совместительству пожарной каланчой, раздался тревожный звук большого медного гонга,  оповещающий о пожаре. Что бы ни говорили тапийцы про свою городскую стражу, бороться с пожарами она умела, и поэтому уже спустя пять минут из казарм при магистрате выступила колонна огнеборцев. Стражники шли, как на параде, – уверенные в себе, чеканным шагом, успевая при этом подшучивать над полуодетыми тапийцами из деревянного квартала. Но стоило только городской страже дойти до клубов белого дыма, как они тут же потеряли всю свою важность, и, побросав багры, топоры и лопаты бросились с криками ужаса назад...

А клубы белого дыма тем временем всё больше и больше заполняли Тапию, и уже в золотом квартале испуганные люди начали выпрыгивать из окон и выбегать из домов, при этом не забывая захватить с собой самое ценное. Город с испугом просыпался. Те жители Тапии, до чьих кварталов  ещё не добрался колдовской дым, весьма резво подхватив свой скарб направились к городским воротам. Там, куда клубы чародейского дыма  проникали, тут же начиналась паника, и с быстрой ходьбы люди переходили на бег...

«Вот тебе и раз» подумал алам Ульдин, наблюдая за происходящим с безопасного возвышения городской стены.


***

«А вот тебе два» подумал Голушко, глядя, как вслед за клубами белого дыма из домов, находящихся поблизости от восточной стены, появились языки пламени.

— А неплохо Уинди работает, я от мага воздуха второй ступени такого не ожидал, — заметил Диргиниус, оторвавшись от примитивной подзорной трубы, — дым медленно стелется по земле, как и задумано. Кстати, — тут Алак бросил взгляд на трубу в своей руке, — неплохую штуку изобрёл наш дорогой Шпикерс.

— Ага, изобрёл, — мрачно ответил на это Степан, — три часа ему объяснял, как подзорная труба устроена, и всё равно наш «гений» исхитрился сделать штуковину, которая всё искажает.

— Это ты так думаешь, — усмехнувшись, ответил Диргиниус, — а Снурия, если эта труба попадёт в её загребущие ручки, оценит её весьма высоко и закажет ещё десяток, если, конечно, не продаст самого Шпикерса кому-нибудь.

— Не знаю, как Снурии, а мне неприятно видеть даже идиотскую  Тапию вверх ногами, — проворчал Голушко и сменил тему:

— Слушай, Алак, а чего это Уинди так руками машет, когда колдует?

— Во-первых, не колдует, а творит магию, — с железными нотками в голосе ответил Диргиниус. — Во-вторых, махать руками необязательно, но  маги воздуха, особенно женщины, почти все это делают. Дело в том, что работу воздушного мага можно отследить только по результату, а результат  может и не быть следствием чар. Например, ветер может сам по себе дуть в нужную сторону, вот им и приходиться заниматься рукомашеством, — тут Алак прервался, чтобы взглянуть на особенно соблазнительно изогнувшеюся в этот момент Уинди, сглотнул слюну и продолжил, — вот почему почти все воздушницы учатся танцам.

***

— Хоть ты и старшая в этом деле, но я настаиваю на том, чтобы  подождать ещё! — твёрдо сказал Билко.

— Сколько же мы должны ещё ждать, господин ротный сержант? — ехидно прошептала Ребана.

— Пока не появится Прауд или местная стража, — спокойно ответил Билко.

— Я не собираюсь ждать стражу! — фыркнула Ребана.

— Хорошо, — сержант улыбнулся самой гадкой из своих улыбок, — но тогда завтра с утра ты чистишь походный котёл.

— А почему ты считаешь, что я буду чистить котёл? — изумилась Ребана.

— Потому что как только закончится это дело, ты станешь обычным бойцом, а я так и останусь сержантом, — добрым-добрым голосом, которому позавидовала бы сама Смерть, произнёс Билко.

Ребана невинно похлопала глазами, посмотрела на потолок и перевела взгляд на бледного до синевы Глакера. Затем она лениво произнесла:

— Хорошо, сержант, пусть остальные спускаются в подвал и ждут нас на том конце подземного хода, а мы с тобой подождём Прауда с Лоуриком здесь, — тут бывшая воровка проверила, как вынимается её нож, — или дождёмся местную стражу, а затем... — тут Ребана улыбнулась нежной улыбкой крокодила, — затем мы уйдём.

— Ну, мы пошли, — даже не спросил, а утвердительно произнёс Шпикерс, спускаясь в подвал. — Сержант, госпожа, надеюсь, вы прирежете, то есть я хотел сказать, не прирежете, друг друга до того, как здесь появится стража.

Вслед за Шпикерсом в подвал потянулись остальные бойцы «Гвардии Валинора». Вольные роты по большому счёту мало чем отличались от бандитских шаек, и когда среди командиров вольников начиналась борьба за власть, все, кто не был лично заинтересован в её исходе, моментально  занимали позицию «наше дело – сторона».

В отличие от остальных, у Бетура был личный интерес – под командованием Билко ему позволялось многое, чего не позволил бы любой другой сержант, так как Бетур входил во внутренний круг бывшего главаря бандитской шайки, промышляющей гоп-стопом на тёмных улицах Рахи.  Поэтому он не спустился в подвал к подземному ходу, а проверил, как выходит из ножен его кинжал и постарался зайти к Ребане со спины, так как прекрасно был знаком с её умением метать ножи...

Бывшая ученица воровской гильдии в Рахе никогда не была, но тёмные улицы Тулевотида давали закалку не хуже, так что подпускать врага со спины Ребана не собиралась. Она аккуратно передвинулась таким образом, чтобы держать обоих своих «оппонентов» в поле зрения. Ей было не по себе –  справиться с одним вооружённым мужчиной она ещё могла, особенно если  ударит первой, но вот с двумя...

Хотя внешне Билко и выглядел расслабленно, сердце его бешено  колотилось. Как хорошо Ребана мечет ножи, знал не только Бетур, к тому же сержант догадывался, в кого полетит первая «железяка». Поэтому он очень хотел разрешить дело миром, но терять лицо в глазах своего подельника он не мог – кто же будет доверять главарю, который боится какую-то девчонку...

Хотя Бетуру не раз приходилось смотреть в глаза смерти, свою жизнь он ценил. К тому же он понимал, что второй нож чёртова девка швырнёт именно в него, а он, в отличие от Билко, не носил под камзолом кольчуги – у него её просто не было. Если бы не Билко, Бетур сбежал бы вслед за остальными вольниками, но статус одного из друзей сержанта ко многому обязывал.

«Так, первый бросок Ребана сделает в главаря» лихорадочно  размышлял Бетур. Попадёт ли она в кольчугу, и пробьет ли её нож? А если пробьет, то насколько серьёзной будет рана, дело десятое, поскольку в него-то она никак не промахнётся. Другой разговор, что у Ребаны не получится швырнуть больше двух ножей. Значит нужно дождаться того момента, когда она бросит первый нож, и встать так, чтобы между ними оказался Билко в своей кольчуге. А уж там, если Семь Богов от него не отвернутся, он бросится вперёд и её прирежет.

Ребана знала, что сержант носит под камзолом кольчугу. Поэтому нужно попасть Билко в шею или в глаз, но этому не способствуют ни освещение, ни место, ни настороженность противника. Значит, размышляла бывшая воровка, первый нож она пошлёт Билко в корпус, а второй... Нет, не правильно. Все думают, что я нападу на Билко, а я их переиграю. Первый нож  достанется его шестёрке, а вот потом можно будет заниматься и «дорогим сержантом». Вот только Бетур очень неудачно стоит, как будто хочет прикрыться своим хозяином. Точно, хочет. Умный, гад. Так, попробуем его вывести из себя, заодно и Билко отвлечём.

— А ты, Бетур, всё ещё хочешь пустить меня по кругу? — приторно-сладким голосом спросила Ребана. — Ну, ну, смелей, те семикустники в Сунии тоже хотели со мной позабавиться. Правда, они были похрабрее, — здесь голос девушки наполнился желчью, — и, в отличие от тебя, не прятались за чужую спину.

— В отличие от тех идиотов-семикустников, — улыбнулся Бетур, — я умею учиться на чужих ошибках. Так что не надейся, душенька, мы тебя не по кругу пустим, а не очень больно зарежем. Чик - и ты уже на небесах.

— Не нужно, девочка, раздражать Бетура – он у нас вспыльчивый, кинжал может в ход пустить, — лениво заметил Билко. — Если считаешь, что  нужно что-то обсудить, то со мной говори, а не плюйся ядом. И вообще, единственное, чего я хочу здесь и сейчас – это встретить Лоурика с Праудом и свалить из этого проклятого Сну города, желательно без свидания с местной стражей.

— Сержант, — произнёс Бетур, втянув носом воздух, — город-то уже горит, пора утекать...

— Я сказал, что мы будем ждать Лоурика с Праудом до конца, значит – будем ждать! — жёстко перебил своего подчинённого Билко.

— Ну, если Бетур боится, то может проваливать.

— Змеюка подколодная, — прошептал в сторону Бетур.

— Мастер Бетур, может, вам действительно лучше уйти, тем более, что вы уже получили разрешение старшего командира. — Сидевший в углу тихо, как мышь, Глакер внезапно начал краснеть, и голос у него зазвенел. В глубине души он очень боялся столкновения с городской стражей, но  поскольку маги считались чем-то вроде тяжёлой артиллерии, уйти без разрешения командира он не мог. Раздор же в рядах соратников мог привести к тому, что возможный визит стражи будет чреват весьма печальными последствиями.

Услышав такое «лестное» определение своей персоны, Ребана скользнула к Глакеру, закрыла ему рот рукой и, повернувшись к Бетуру, грозно спросила:

— Это я, что ли, змеюка?

Бетур уже собрался произнести фразу, которая стала бы последней в его жизни, но тут со стороны двери раздался громкий стук и вопль Лоурика:

— Госпожа Беладонна, открывайте, это ваш племянник Фунтик принёс долг от дядюшки Мокуса!

***

На мародёров рабат Ноб со своим десятком наткнулся случайно. И хотя задержание преступников не входило в обязанности городского ополчения, но увидав людей, вылезающих с большим мешком из окна дома, где, по слухам, хранились капиталы ночных хозяев города, ополченцы решили сделать исключение. Разрешения у Ноба никто не спрашивал, так что рабату пришлось поспешать за своими людьми. Единственный, кому Нобу пришлось отдавать приказ присоединиться к погоне, был молотобоец из медного квартала, который и не знал, что могло находиться в этом мешке. Впрочем, услышав волшебное слово «общак», молотобоец вырвался вперёд...

Это его и сгубило. Сперва молотобойцу повезло – ему удалось нагнать одного из мародеров и стукнуть его молотом по ноге. Нога мародёра такого издевательства не выдержала и сломалась, но другой злоумышленник вместо того, чтобы героически спасать свою шкуру, вернулся и так огрел молотобойца мешком чуть ниже живота, что незадачливый ополченец сложился пополам и засипел.

Тем временем воришка с мешком подхватил кустохульствуещего мародёра, перевалил его через плечо и так припустил, что преследователи с трудом держались за ним, и то только потому, что бегун так и не выпустил из  рук столь вожделенный всеми мешок.

Страсть к золоту творит истинные чудеса, куда там Семи Богам вместе с Великим Кустом - молотобоец, несмотря на травму, смог встать на ноги и, шипя от боли, хромая на обе ноги, заковылял вслед за своими товарищами.  Направление движения ему подсказывали не только проклятия раненого мародёра, но и не менее сочные выражения его товарищей...

Спустя минуту злоумышленник с мародёром на плече и с мешком в левой руке уже дубасил ногой в белую дверь с нарисованными на ней двумя красными петухами и кричал:

— Госпожа Беладонна, открывайте, это Ваш племянник Фунтик, принёс долг от дядюшки Мокуса!

***

Будучи человеком опытным, рабат Ноб притормозил первым. Точнее было бы сказать - последним, так как вслед за ним ковылял только молотобоец, а правильнее – единственным. Все остальные его подчинённые в азарте погони даже не подумали, что если беглецы ломятся в какую-то дверь, то вполне возможно, что за ней находятся превосходящие силы.

Остановившись на почтительном расстоянии от белой двери с двумя красными петухами, рабат попытался перевести дух. Сердце Ноба бешено колотилось. Не успел он простоять так и пары секунд, как дверь открылась, и мародёры скрылись за ней, а стоявший ближе всех к открытой двери ополченец уже валился на землю с куском металла в шее.

Кто-то внутри дома отлично мечет ножи, подумал рабат и был прав, так как в этот момент ещё один ополченец последовал за предыдущим. Регуляры  бросились бы на штурм с мечами, прикрываясь щитами, подумал Ноб, а ополченцы сейчас быстро сообразят, что из дверного проёма вылетает смерть, и разбегутся по сторонам под прикрытие стен. Окружить дом они, конечно, не додумаются, и мародёры могут сбежать. Рабат уже открыл рот, чтобы отдать приказ, но не успел – мимо него с криком: «У-убью!» пронёсся оклемавшийся молотобоец. Молотобойцу снова, на этот раз уже фатально, не повезло. Как раз когда он пробегал мимо десятника, все ополченцы отхлынули от двери, а в её проёме сверкнула голубая колдовская вспышка.

Вылетевшая двухметровая сосулька прошила молотобойца насквозь, несмотря на то, что он был в кольчуге. Остальные ополченцы с криками: «Там маг!» и «Бежим!» бросились врассыпную. Впереди всех бежал рабат Ноб, в голове у которого крутилась одна только мысль: «Как же я об этом буду докладывать?!».



Глава 14



— Как там наши успехи? — спросил Степан у Алака, едва сдерживая зевоту.

— Деревянный квартал уже горит, — отрапортовал маг, не отрываясь от подзорной трубы.

— Тогда, пожалуй, нам пора спускаться, — констатировал Голушко, снова зевнув и доставая флягу с бодрящим настоем из местных трав.

— Согласен, — кивнул Диргиниус, оторвался от окуляра и первым перелез через край корзины...

...Спустя примерно полчаса маг и капитан вольной роты уже стояли возле небольшого оврага, по дну которого протекал ручеёк.

— Ты уверен, что это именно здесь? — спросил Голушко у Ребела.

— Да, уверен, — твёрдо ответил тапиец, гордо приосанившись, — этот ход прорыл мой прапрадед.

— Значит, ждём, — сказал Степан, и, повернувшись чуть в сторону, приказал:

 — Занять позиции.

Что такое позиции, бойцы «Гвардии Валинора» до конца не понимали, но что от них требуется, поняли прекрасно. Десяток «гвардейцев», пока их товарищи забрасывали кошки на деревья по ту сторону оврага, рассыпался вдоль обрыва. Они положили перед собой по два уже заряженных арбалета, и присели на краю оврага.

— Хаваатуудт, а чего ты всё носишься со своей кривой палкой? — язвительно спросил один из арбалетчиков, наблюдая как лучник, достав из колчана десяток стрел, втыкает их перед собой.

— Пока ты будешь перезаряжать свою игрушку, я сумею выстрелить трижды, да и то так мало потому, что у меня всё ещё болит рука, — флегматично, как будто объясняя очевидное маленькому ребёнку, ответил Хаваатуудт.

— Интересно, кто-нибудь из наших упадёт в овраг или нет? — скучающе произнёс другой арбалетчик, наблюдая, как второй десяток форсирует преграду, чтобы оказаться на противоположном обрыве.

— Вряд ли, — ответил ему третий, — капитан послал туда лишь тех, кто удачно прошёл полосу препятствий, а до этого, — тут арбалетчик понизил голос, — успешно передвигался по крышам, забираясь к состоятельным жителям либо сматываясь от стражи. Смотри, — уже громко удивился боец, — уже перелезли.

— Все быстро заткнулись и отползли от края оврага — прошипел Хаваатуудт, — в засаде нужно сидеть: а) незаметно; б) молча.


***

— Поисс, долго нам ещё ждать воды? — риторически спросил толстый, как бочка, расан Расув.

— Да, действительно, — поддержал его длинный, как жердь, расан Ёхук, — неужели так сложно добыть бочку-другую воды?

Ответить сагам Поисс не успел, так как к нему подбежал его самар и доложил:

— Господин сагам, все колодцы на Золотой улице заморожены! Прикажите обследовать центральную?

— Думаешь, всё так плохо? — приблизив голову к уху своего подчинённого, тихо спросил Поисс.

— Не могу знать! — громко отрапортовал самар, а затем тихо продолжил:

— Я думаю, нас выкуривают из города, как лису из норы.

— Полагаешь, выкурят? — всё также тихо спросил сагам.

— Без воды пожар не потушишь, а без магов – воду не достанешь, — так же тихо ответил самар, — а магов нет.

— То есть как - нет?! — от неожиданности Поисс проорал свой вопрос во всё горло, и тут же получил в ответ не менее громкий вопль:

— Не могу знать!

— В чём дело, Поисс, ваши люди так и не нашли воду? — лениво спросил расан Расув.

— Пока они могут предложить только лёд, — язвительно ответил сагам.

— Как это - лёд?! — грозно спросил подошедший расан Ёхук, а затем уже другим тоном, как будто на светском рауте, заметил:

— Странная штука этот лёд, вроде бы вода, и при этом не вода.

— И не говорите, — так же светски ответил ему Расув. — Я слышал, в Голубом королевстве есть баронство Медвежий угол, так говорят, что там зимой все реки покрываются льдом.

— Какой ужасть, — вздохнул Ёхук, — что же там люди и звери пьют?

— Да, как страшно жить, — скорбно произнёс Расув, а затем, повернувшись к сагаму, жёстко приказал:

— Чтоб через четверть часа ваши люди, Поисс, нашли хоть один не замороженный колодец! Выполнять! Бегом!

Сагам с самаром рванули бегом, но обежав каре воинов, стоявших на площади, остановились.

— Мне кажется, нужно сматываться, — тихо предложил самар своему командиру.

— Предлагаете дезертировать? — так же тихо уточнил сагам.

— А вы предлагаете тупо стоять и ждать, пока загорится весь город?

— Поодиночке всё равно не уйти – наёмники перекрыли все выходы из города, — возразил Поисс, — да и сестрёнка у меня в Железном квартале осталось.

— Не у вас одного родственники в городе, — возразил самар, — и все наши ребята готовы пойти за тем, кто их выведет.

— Бунт?

— А у нас есть выбор?

— А почему я?

— Вы быстро думаете, — ответил самар, а потом, замявшись, уточнил:

— Остальные сагамы просто не согласятся принять командование – они не так решительны, и слишком сильно боятся за свою шкуру.

— Великий Куст, ну почему всегда я, — пробормотал, подняв глаза к небу, Поисс, а затем решительно произнёс:

— Начинаем!


***

— Этот сагам Поисс испортит все наши планы, — мрачно заметил расан Ёхук расану Расуву.

— Только не нужно на меня так смотреть, — ответил Расув, — будь на то моя воля, я бы давно выгнал этого умника в шею, но вы же знаете, что его мне навязал алам. Не знаю, чем понравился ему этот сын краснодеревщика, но он следит за его карьерой, и поэтому я не могу прогнать его без веских оснований, а их, увы, нет.

— Да, конечно, — согласился Ёхук, — но зачем же вы тогда пригласили его сестру на свой званый ужин?

— Да не приглашал я её, — опечаленно махнув рукой, ответил Расув, — но она пришла на ужин, между прочим, с вашим с сэгеном Соитма – не выгонять же их было.

— Я не понимаю, чем вам сэген Соитма так приглянулся, что вы пригласили его на званый ужин? — ехидно уточнил Ёхук.

— Дорогой мой Ёхук, — улыбнувшись, ответил Расув, — ваш сэген Соитма является двоюродным братом моего серена, который в свою очередь – ваш племянник, и как не пригласить вашу родню на званый вечер...

— Кстати, она всё ещё находится в вашем доме? — поинтересовался Ёхук.

— Думаю, уже нет, — ответил Расув, — скорее всего она находится вместе со всеми в банке.

— Да вы с ума сошли, — злобно прошипел Ёхук.

— Но не могу же я выгнать невесту вашего сэгена, — улыбнулся Расув, беспомощно разведя руками.

— Ладно, сейчас не до этого, — сказал Ёхук и нервно посмотрел через плечо, — ветераны явно что-то задумали, и выдвигают этого кустопротивного Поисса. Вот, сюда идут.

— Господа расаны, — обратился к Ёхуку и Расуву сэрен Куум, — предлагаю силами моей роты пустить кровь этому сброду.

— Ты всегда был слишком горяч, Куум, — вступил в разговор второй сэрен по имени Салакавал. — Я ценю твою уверенность в верности твоих людей, но даже если они не всадят тебе меч в спину, то с ветеранами им не справиться. Вообще я не понимаю, как наш алам додумался поставить командовать ветеранами этого Поисса – они же вертят им, как хотят? Не иначе ему сам Великий Куст намекнул о нашей затее. Воистину, велика мудрость Великого Куста, если он узнал о ней ранее, чем мы её задумали...

— Что ты несёшь! Какой, к Сну, Великий Куст! В чём его мудрость?! Он же нам, гад, весь план сорвёт! — тихо, но злобно прошипел Куум.

— Нет, господа, именно сагам Поисс нам и поможет, — улыбнувшись, успокоил собравшихся Салакавал, — но разговаривать с ним буду я.

— Действуйте, сэрен, — уже в спину Салакавалу приказал расан Ёхук.


***

— О, дорогой мой сагам Поисс, — приторно улыбаясь, сказал Салакавал, — вы-то нам и нужны.

И не дав Поиссу что-либо сказать, продолжил тоном весёлого и полностью довольного своей жизнью человека:

— Когда вы только ещё, дорогой Поисс, записывались в нашу армию, я уже понял, что из вас выйдет толк, и я не ошибся – толк вышел, а дурь  осталась, что характеризует вас как настоящего тапийского патриота и офицера...

Глаза окружающих начали увеличиваться до размера пылезащитных очков, а сэрен тем временем продолжал «гнать пургу»:

— Вот и сейчас, в этот решительный момент, когда на кону будущее нашего благословенного Великим Кустом города...

У всех слушателей после этих слов глаза начали стекленеть, а у особо впечатлительных даже туманиться поволокой, а Салакавал тоном вождя, обращающегося к войску перед решающей битвой, вещал уже на всю площадь:

— Воины! В час величайшей опасности, нависшей над нашей любимой Тапией, от вас потребуются все ваши мужество и отвага, дабы развеять кустопротивных язычников, которые жадными глазами смотрят на ваших жён, сестёр и матерей!..

— Вы что-нибудь понимаете, самар? — тихо спросил у своего подчинённого Поисс.

— Нет, саган, но что дело дрянь – очевидно, — так же тихо прошептал ему в ответ самар. — Подобные речи я в своей жизни слышал только перед тремя битвами, и, что характерно, во всех трёх наше войско разгромили наголову.

— А я и не знал, что у вас такой большой боевой опыт, самар, — удивился Поисс.

— Эх, — в ответ тяжело вздохнул самар, — ещё бы к моему боевому опыту добавить молодость, а то ведь я больше не могу так быстро бегать, как раньше.

— ...по приказу нашего алама для недопущения беспорядков и мародёрства нам приказано занять здание банка! — продолжал вещать Салакавал. — Внутреннюю охрану обеспечивают офицеры в чине не ниже сегена, в связи с чем старшим охраны рыночной площади и дверей банка назначается сагам Поисс! — и совсем другим,командным голосом прикрикнул:

— Всем всё ясно?!

— Так точно! — откликнулась площадь.

— Выполнять! — заорал сэрен, и уже более спокойно обратился к Поиссу:

— Сагам, не сочтите за недоверие, но посты охраны лучше всего расположить...

Старый самар, ветеран трёх битв, слушал сэрена и не находил, к чему придраться. Всё было по делу и правильно. Но он чувствовал, что он что-то упустил, и лишь после того, как все двенадцать «отцов-командиров» скрылись за дверьми банка, он понял, что они их больше не увидят, так как те дали дёру, наверняка прихватив что-нибудь ценное из банка, например, войсковую казну...

***

— Всё уже разграбили до нас, — грустно произнёс Салакавал, заглядывая в очередное пустое хранилище.

— Надеюсь, воинскую казну они утащить не смогли, — проходя мимо очередных распахнутых настежь сундуков, в которых хранились монеты, произнёс расан Ёхук.

— Ключ от сундука с воинской казной был только у алама, так что вряд ли банкиры смогли его открыть, — ответил расан Расув.

— А почему сундук нельзя просто утащить с собой? — удивился сэрен Салакавал.

— Думаешь, ты один такой ушлый, — улыбнувшись, ответил своему коллеге сэрен Куум, — все сундуки вмурованы в пол, я уже не говорю о том, что извлечь их содержимое, не имея ключа, конечно, можно, но только это займёт пару дней.

— Пару дней, — ехидно уточнил Салакавал, — да подобный сундук любой маг-огневик вскроет за пару минут!

— Вскроет, — согласился его вечный оппонент, — но только не здесь, — и Куум рукой указал на прикреплённый к потолку хранилища большой кусок янтаря и пояснил:

— Грозовой амулет.

— Тогда понятно, — задумчиво ответил Салакавал.

Только один раз в своей жизни, Салакавал, тогда ещё саган, видел грозовой амулет в действии. Во время одного из набегов дюжина солдат во главе с Салакавалом решила воспользоваться шансом и повысить своё благосостояние – а именно, во время разведывательного рейда разграбить трактир. Сначала всё шло хорошо. Трактирщик и несколько постояльцев были убиты сразу, жена трактирщика и пара его дочерей – чуть позже... Добыча досталось неплохая, и разъезд уже хотел отбыть, как вдруг нелёгкая принесла во двор трактира мага-телекинетика из враждебной армии.

Маг, по-видимому, не ожидал, что нарвётся на вражеский разъезд. Солдаты Салакавала были ветеранами, и они сообразили, что если первыми не отправят на тот свет мага, то он отправит их. Луки у всех были приторочены к седлам, поэтому вся дюжина, кроме растерявшегося сагана, обнажила мечи и бросилась на противника. Маг тоже был не новичок. Он быстро сообразил, что происходит, и, рванув прочь от мечников, вскинул руку в колдовском жесте.

Того, что произошло далее, не ожидал никто. Из кошеля, висевшего на поясе у одного из меченосцев, вырвались молнии и в мгновенье ока поджарили как мага, так и большую часть тех, кто его преследовал...

Как пояснил позже один из оставшихся в живых подчинённых Салакавала: «Этот придурок нашёл где-то громовой амулет, который убивает всех вокруг себя на двадцать шагов, если кто-нибудь попробует воспользоваться магией. Хорошо хоть амулет был наполовину разряжен, а не то бы всем хана...».

— Магов у банкиров не было, но и у нас их нет, — мрачно заметил расан Ёхук, — так как же мы доберёмся до воинской казны?

— Очень просто, дорогой друг, — ответил своему коллеге расан Расув, — у меня есть дубликат ключа...

***

— Ну и что ты на это скажешь? — тихо спросил Поисс своего самара примерно через полчаса после того, как все старшие офицеры обоих батальонов скрылись в здании банка, — можешь говорить свободно.

— Господин сагам, при всём уважении, думаю, что все мы сидим по уши, и отнюдь не в меду.

— То есть? — не понял Поисс.

— Нужно спасать всех, кого можно, — самар нервно посмотрел по сторонам, — и как можно скорее, иначе нас порвут.

— А если... — тут молодой сагам на мгновенье запнулся, подбирая слова, а затем продолжил, — эти самые вернутся из банка?

«Они не вернутся», — хотел ответить самар и уже открыл рот, но не успел ничего сказать, так как двери банка открылись, и из дверного проёма появилась красивая девушка в длинном облегающем платье.

— Ты что здесь делаешь, сестрёнка?! — удивлённо спросил Поисс, когда её узнал, — ты же должна быть дома!

Солдаты, почуяв неладное, стали подтягиваться к брату с сестрой, но старый самар, опекавший своего сагама, уже подсуетился, и ветераны окружили своего командира плотным кольцом.

— Понимаешь, Соитма пригласил меня вчера на вечеринку, —беспечно, как настоящая блондинка, начала отвечать Тюрги, — а поскольку ты был, как всегда, занят...

При этих словах своей младшей сестры Поисс тяжело вздохнул. Когда ему пошла только третья ветвь  , их родители умерли, а поскольку Поисс стал посыльным при штабе алама, он считался на действительной службе, и воспитание младшей сестры ему же и доверили...

Его младшая сестра, которой вот уж год как пошла третья ветвь, отличалась святой простотой, но эта её черта почему-то проявлялась только тогда, когда ей было нужно - она просто «не понимала», что от неё хотят. Вот и теперь, когда Поисс уходил на службу, он строго запретил разговаривать и ходить куда-либо с незнакомцами. Однако Соитма был сослуживцем Поисса из другого батальона и носил чин сэгена. Вот Тюрги и решила, что её старший брат вовсе не запрещал ей общаться с сослуживцами, тем более с офицерами.

—...именно поэтому я и не смогла с тобой посоветоваться и спросить у тебя разрешения... — продолжала щебетать Тюрги.

— Ладно! — прервал свою младшую сестру Поисс, так как увидел, что окружающие уже начали посмеиваться над незадачливым воспитателем, — в банке-то ты что делала?

— А я пришла туда ещё  вчера, вместе с другими гостями расана Расува, — по-прежнему мило болтала Тюрги, — мы долго сидели в подвале, а сейчас пришёл Расув со своими друзьями, отправил меня к тебе и просил передать: «Расаны Расув и Ёхук вместе с офицерами преследуют неизвестных, похитивших воинскую казну, до следующей ночи они, скорее всего, не вернутся, так что приказывают сагаму Поиссу действовать по обстоятельствам».

После того, как Тюрги передала приказ «отцов-командиров», на рыночной площади некоторое время стояла гробовая тишина, а затем народ взорвался ругательствами...

***

— Господин расан, объясните, зачем вы отправили с этим дурацким поручением мою невесту! — зашипел Соитма, обнажив клинок.

— Господин сэген, потрудитесь соблюдать субординацию и уберите свой меч! — грозно произнёс в ответ Ёхук.

— Интересно было бы знать, — ехидно ответил Соитма, не убирая оружия, — какая у шайки дезертиров, бегущих из родного города и прихвативших при этом всю воинскую казну, может быть субординация?

— Куум, объясни своему двоюродному брату, что такое субординация, — бросил в сторону Ёхук, благоразумно отодвигаясь в задние ряды, так как знал, что Соитма - один из лучших клинков в тапийском войске. Дезертиры тоже это знали, поэтому стали осторожно отодвигаться от кузена Соитма.

— Вот что, братец, я тебе скажу по поводу субординации, — неожиданно мягко начал Куум, а затем заорал во всё горло:

— Ты какого спутался с этой Тюрги! Мало того, что она грязной крови, так ещё и отец её был плотником!

— Вообще-то краснодеревщиком, — возразил Соитма.

— Один хрен не кузнец, — всё больше распаляясь, ответил Куум. — Ибо сказано в книге пророка Валетая, которому Великий Куст даровал способность видеть будущее, что именно у плотника родится дитя, котороё произведёт раскол среди тапийского народа и уведёт лучших сынов Тапии на погибель, и посему со времени оглашения пророчества ни один истинный сын тапийского народа не становился плотником.

— Он не плотник, а краснодеревщик, — с тоской в голосе, поскольку ему приходилось уточнять это уже Куст знает сколько раз, ответил Соитма.

— Неважно, — свернул разговор Куум, до которого только сейчас дошло, что все остальные дезертиры уже ушли, а он остался один на один с опытнейшим бойцом Тапии, однако его религиозно-полемический запал ещё не дошёл до той степени, чтобы он был готов пожертвовать собой за идею.

— Ладно, братец, шёл бы ты вслед за остальными, — сказал Соитма и убрал меч в ножны, — а то ведь они свод подземного хода хотят обвалить, и останешься ты один на один с брошенными на произвол судьбы солдатами. А наши тапийские воины, боюсь, при данных обстоятельствах ни про субординацию, ни про откровение пророка Валетая слушать не будут, а просто тебя того...

Куум резко повернулся спиной к своему двоюродному брату и понёсся к подземному ходу, который вёл прочь из города.

Посмотрев вслед убегавшему кузену, Соитма горестно вздохнул, пробормотал себе под нос: «На всё воля Великого Куста», вспомнил свою так и не полученную долю и бросился разыскивать Тюрги...

Впрочем, искать свою возлюбленную Соитме долго не пришлось. В центре расчищенной после недавнего пожара рыночной площади по-прежнему толпились солдаты. Не без труда протолкнувшись в центр толпы, где стоял Поиис вместе со своей сестрой, окружённый ветеранами, Соитма весело произнёс:

— Привет, ребята, а чего вы все тут стоите-то?

Ответом внезапно появившемуся сэгену было молчание.

— Тюрги, лапочка, из-за случившегося нападения я не смог вручить тебе этот скромный подарок, — сказал Соитма, доставая из складок плаща небольшой кожаный мешочек. — Подставь ладошку, радость моей жизни.

Тюрги, не понимающая, как и все, почему Соитма тут крутится, вместо того, чтобы преследовать «похитителей казны», машинально протянула руку, и на её ладонь из мешочка вывалилось удивительной красоты кольцо с крупным бриллиантом.

— Понимаю, момент несколько неподходящий, — нарочито смущаясь, продолжал Соитма, — но давно хотел тебя спросить, согласишься ли ты выйти за меня замуж?

После того, как Тюрги услышала эти слова, она с радостным визгом повисла у Соитмы на шее, а  мужская часть присутствующих была несколько ошарашена.


Глава 15




Успокоившись после визита незваных гостей, одинокая птица продолжила оглашать окрестности премерзкими призывными звуками. К ней присоединилась ещё одна, затем ещё, и вот над оврагом уже стоял гвалт... Больше всего это напоминало музыкальные произведения современных Голушко композиторов-авангардистов. Как любой «балетный», Степан был тонким ценителем симфонической музыки. Посетив однажды концерт произведений современных американских композиторов, Степан сделал вывод, что хуже клубной музыки, когда бешеный ритм сопутствует полному отсутствию мелодии, могут быть только потуги некоторых особо продвинутых  мэтров. Что-то похожее раздавалось сейчас над головами бойцов гвардии Валинора. Эти «сладкоголосые» летающие твари так увлеклись своим «пением», что заглушили на какое-то время металлический скрежет давно не смазанных петель.

— Господин капитан, сэр, — начал Билко, — осмелюсь доложить, что противник вот-вот появится в овраге.

— Приготовиться, без команды не стрелять, — шепотом произнёс Степан и, улёгшись на краю оврага, посмотрел вниз.

Огромная гранитная глыба, выпиравшая из склона оврага, начала неторопливо двигаться вперёд и в сторону. Присмотревшись, Голушко понял, что двигается только часть глыбы толщиной около сорока сантиметров – открывается, словно обычная дверь или створка ворот.

За спиной Степана сержант Билко злобным шёпотом требовал от бойцов гвардии Валинора прекратить пялиться на это редкое в вольных городах инженерное сооружение и приготовиться к бою, а каменная дверь тем временем отодвигалась в сторону, открывая вход, выдолбленный в основной части гранитной глыбы.

— И охота им было камень долбить? — с пренебрежением произнёс Хаваатуудт, кладя стрелу на тетиву своего лука, — лучше бы стены нормальные сделали в своём городе, а то где это видано, чтоб от одних ворот до других по стене нельзя было пройти.

— А ты откуда знаешь? — удивился кто-то из арбалетчиков.

— Так моего брата шурин был семикустником, пока не сбежал из Тапии, когда напивался – рассказывал, — ответил Хаваатуудт, натягивая лук...

***

— Что тут у вас? — спросил Поиис у толстого купца в дорогом шелковом халате.

— Так это... масло тут...

— Вынести амфоры к ... отсюда! — приказал Поиис своему самалю, недослушав купца, — и не дай Куст хоть одну амфору разобьете!

— Господин сагам, а куда нести-то? — удивился самаль.

— К западной стене! — бросил Поиис и, развернувшись, двинулся дальше, не слушая причитаний купца в шелковом халате...

Соседний склад внутри ничем не отличался от предыдущего.

— Что здесь? — на всякий случай уточнил Поиис у купца, хозяина склада.

— Вино.

— Оставить, но стены склада обрушить, — приказал Поиис другому своему самалю и удалился, вновь не обращая внимания на проклятья очередного купца...

— Господин сагам, — произнёс, тяжело дыша, подбежавший самар, — заборы вдоль шкеловки обрушены, среди подразделения потерь нет, среди гражданских – двое убитых и пятеро раненых.

— Как это произошло? — недоумённо спросил Поиис.

— Препятствовали выполнению приказа! — вытянувшись в струнку и придав лицу выражение преданное и придурковатое, пояснил самар.

— С ранеными много возни, — задумчиво проговорил Поиис, вспоминая все те унижения, которые приходилось испытывать его семье от купцов из Серебряного квартала - те скупали изделия его отца, не допуская краснодеревщиков к самостоятельной торговле на рынке, — в случае малейшего сопротивления убивать сразу.

— Слушаюсь, господин сагам, — ещё больше вытянувшись в струнку, хотя, казалось бы, это было невозможно, гаркнул самар – у него, как и у остальных воинов-тапийцев, были свои «приятные» воспоминания о купеческом сословии.

С ещё большим усердием самар и остальные ветераны бросились ломать заборы и постройки на полушкеловке, хотя воины-тапийцы нет-нет, да и бросали плотоядные взгляды на Золотой квартал. Вот там бы они с ещё большим усердием выполняли приказ своего сагама о противодействии сопротивлению, понимая под этим любое появление жителей Золотого квартала на виду. Но увы, на Золотой квартал у подчинённых Поииса не было времени – пожар приближался...


***

— Господин сэген, — обратился подбежавший к Соитме рабат, — тут кузнец по имени Кандекалне не хочет уходить. Что делать?

— Да делайте, что хотите, рабат, — отмахнулся Соитма, на мгновенье оторвавшись от Тюрги, и, повернувшись назад к своей невесте, продолжил пояснения, указывая на горящий Золотой квартал:

— А вот тот особняк, который только что загорелся, да-да, вот тот, с башенкой, принадлежал раньше жрецу Вагистаю, его недавно убили.

— Говорят, это было в ту самую ночь, когда сгорели лавки на рыночной площади, — заметила Тюрги.

Вообще-то Тюрги было абсолютно всё равно, какой сейчас особняк горит – главное, что её любимый Соитма был рядом, а тема для разговора... Ну, если вокруг пожар, то почему бы не поговорить о пожаре...

— Ну что, рабат, — не скрывая сарказма, спросил самар, — хоть какой-нибудь приказ получил?

— Нет, — возмущённо ответил рабат, — я вообще не понимаю, как этот Соитма может в такой ответственный момент ворковать со своей куклой?!

— Сразу видно, что ты новобранец, — усмехнулся самар. — Вот когда наш сэген вместе с сагамом Поиисом посылали гонцов в Железный квартал, Соитма сразу им объяснил, кому и что сказать. Наш сэген прекрасно понимает, что всех мы всё равно не спасём, а поэтому нужно спасать тех, кто действительно дорог, ну и тех, кто сам хочет спасаться.

— А гражданские? — наивно спросил рабат.

— А что – гражданские? — вновь усмехнулся самар. — Ты что, хочешь спасти чужую старую тёщу вместо своей сестры?

— Нет, свою сестру, — не поняв подковырки, ответил рабат.

— А сестра где живёт?

— На улице Всадников.

— Вот её точно наш сэген спасёт, как и всех, кто живёт в Железном квартале, а с другими – как получится...

— Господин самар! — перебил старого умудрённого жизнью ветерана возникший, как из-под земли, рядовой. — На Ткаческой улице народ бузит – хотят взять с собой все свои ткани...

— Твой боец? — повернувшись в сторону рабата, строго спросил самар.

— Так точно, — вытянулся рабат.

— Вот ты и решай проблему, да не забывай, что главное - не людей вывести, а квартал разрушить...

***

Ульдин смотрел, как огонь пожирает Тапию, и не верил своим глазам. Слёзы катились по лицу старого воина. Алам тапийского войска прекрасно понимал, что ничего не может сделать, только лишь молить Великий Куст, чтобы хоть кто-нибудь в городе принял командование и смог организовать спасение жителей. Надежды на то, что это будут расаны Расув и Ёхук, у Ульдина не было никакой – он прекрасно помнил, что они получили свои чины по протекции магистрата.

— Вот, господин алам, раханское, — негромко произнёс самаль Будал и протянул главе тапийского войска кувшин с вином.

— Самаль! Что ты себе позволяешь?! — возмутился молодой сэген Саар.

— Действительно, вы же ветеран, самаль Будал, — «поддержал» Саара сааль Содолан, — почему не принесли пурджуское?

— Виноват, господин сааль, — подобострастно ответил Будал, — но здесь у нас есть только раханское, да ещё с десяток бочонков пива.

— Ну что же, подайте офицерам вина, солдатам – пиво, — тяжело вздохнув, сказал Содолан, — поскольку штурмовать стены города уже никто не будет, тем более здесь.

Подождав, пока все окружающие отвлекутся на бесплатную выпивку, сааль подошёл к Ульдину и тихо спросил:

— Господин алам, с пожаром мы ничего не можем сделать, так что нужно думать о том, как мы будем жить дальше, после того, как осада закончится...

***

Первый стражник упал, получив длинную стрелу в спину и не дойдя каких-то десяти шагов до конца оврага. Второй, шедший справа, быстро развернулся и даже успел вскинуть на грудь щит, но тут же рухнул на землю, получив короткую арбалетную стрелу в глаз. Третий бросился было бежать, но две стрелы, одна короткая, другая длинная, прервали его забег.

Стражники, шедшие в конце колонны, сообразили, что происходит, и даже не пытались достать оружие. Они рванули назад, к подземному ходу, но ни один из них не успел добежать до пещеры, не словив «свою» стрелу.

Младшие жрецы, которые несли сундуки по дну оврага, повели себя по-разному. Одни, поняв, что на них напали, замерли на месте, другие,  отпустив тяжёлые сундуки, метнулись кто куда. Кто-то выхватил стилет, кто-то побежал к выходу из подземного хода, кто-то бросился к концу оврага, а некоторые даже попытались залезть на его склоны. Как показали дальнейшие события, правильно поступили только первые, всех остальных, бросивших сундуки, пристрелили лучники.

Трое старших жрецов, которые шли в середине колонны, сразу же бросились на землю и лежали там до тех пор, пока бойня не прекратилась. Спустившиеся в овраг бойцы гвардии Валинора приказали им встать.

— Так это ты, Ребел, предал нас! — злобно прошипел один из старших жрецов.

— После того, Пахат, что Вагистай собирался сделать с моей сестрой, я вам, жрецам, хранить верность не обязан, — возмутился Ребел.

— И что хотел сделать Вагистай? — спросил другой жрец.

— Он хотел её сжечь, Кламлет, — ответил Ребел.

— А за что? — поинтересовался третий верховный жрец.

— Он обвинял её в том, что она наводила порчу на Деревянный квартал.

— А что, не наводила? — вновь вступил в разговор первый верховный жрец. — Насчёт Деревянного квартала не знаю, но на весь город кто-то точно навёл порчу, может быть, это был ты?

— Да погоди ты, Пахат, — перебил своего коллегу Кламлет, — значит ты, Ребел, решил предать Тапию именно тогда, когда Вагистай арестовал твою сестру. Что-то я в это не верю. Вагистай был убит наёмниками, как я понимаю - этими, — тут третий верховный жрец кивнул в сторону бойцов гвардии Валинора. — Так вот, Ребел. Ты лжёшь. Ты бы не успел нанять вольников после того, как Вагистай арестовал твою сестру, но до того, как это стало бы известно нам. А нам это стало известно только сейчас, да и то с твоих слов, отсюда можно сделать однозначный вывод, что ты знал наёмников раньше. И пошли они с тобой не за плату, точнее, не за те деньги, которые ты мог бы им заплатить, а за казной храма, которую ты помог им захватить. Так что независимо от того, что сделал Вагистай, предал ты свой город и свою веру...

— Кончайте базар, — влез в разговор подошедший Голушко и попросил:

— Ребел, отойди в сторонку.

Дождавшись, когда семикустник отойдёт, Голушко спросил:

— Вы знаете о других ходах из города?

— Другие ходы из города скорее всего есть, — мрачно ответил Пахат, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Кламлета, — но где они выходят и куда они конкретно ведут, мы не знаем.

— Что с нами будет? — жалобно прервал тишину, которая установилась после ответа первого верховного жреца, второй верховный жрец.

— Сколько здесь? — спросил Голушко, указав рукой на сундуки.

— Сто пятьдесят тысяч, — проблеял второй верховный жрец.

— Шкелов? — уточнила Хиир.

— Нет, золотых, — ответил Кламлет.

Повисла пауза. Степан нервно набил свою трубку, достал из кармана лупу, под удивлёнными взглядами жрецов и Ребела сфокусировал луч солнца на табаке, подождал, пока тот задымится, и затянулся ароматным дымом лучшего табака из Суитсу. Затем Голушко убрал в карман лупу и начал нервно ходить по оврагу, потягивая трубку. Наконец Степан докурил, выбил из трубки пепел, убрал её в карман и произнёс:

— Жадность фраера сгубила, а я не фраер. Ребята, берём сундуки и валим отсюда.

— А эти? — спросила Хиир, кивнув на жрецов.

— А что эти? — пожав плечами, ответил Голушко, — эти меня не интересуют, свяжите их, что ли...

***

— Господин сагам, прикажете открывать? — прокричал самар, командующий двумя десятками воинов, охраняющих ворота.

— Открывайте! — велел Поиис и, поморщившись от скрежета железа, спросил:

— А где стража с офицером?

— Наш сагам на соседних воротах стоит, а стража ворот сбежала, — ответил самар, вынимая из ножен меч.

— Щитоносцы – вперёд! — приказал Поиис, когда ворота открылись, выхватил клинок и рванулся вслед за своими солдатами.

Выскочившие из ворот тапийские воины увидели засеку, за которой в неком подобии боевого порядка стояли сотни две бойцов вольных рот.  При этом засека, точнее, две засеки вопреки всем правилам воинского искусства не перегораживали дорогу, а шли параллельно ей и служили своеобразными направляющими для выбирающихся из города.

— Стой! Перестроиться клином! Прикрыться щитами! — нервно отдавал команды Поиис, разглядывая из-за спин своих подчинённых позицию противника.

Вольники выстроились в два рассредоточенных трёхшеренговых строя справа и слева за засеками, которые отделяли дорогу от поля. Ближе к городской стене уступом стояли одношеренговые строи по две дюжины лучников в каждом.

Тем временем за спиной Поииса послышался грохот сапог. Сагам обернулся. Лучники, выбежавшие из ворот, начали строиться в боевой порядок за спинами щитоносцев, не дожидаясь команды. Когда стрелки заняли боевое построение, Поиис проорал:

— Шагом! Вперёд, марш!

Тапийские войны медленно двинулись по дороге от ворот. Впереди шли щитоносцы, их строй представлял нечто среднее между «свиньёй» и «черепахой», так что они защищались от стрелков вольников не только впереди, но и прикрываясь щитами сверху. За ними шли лучники, на ходу готовясь к стрельбе.

Обтекая с двух сторон Поииса, так и оставшегося стоять перед раскрытым проходом в город, из ворот выдвинулись четыре колонны тапийских воинов. Две внутренние колонны составляли пикинёры, а внешние – щитоносцы. Они присоединялись к клину с таким расчётом, чтобы каждого солдата с пикой прикрывал солдат со щитом.

Первый залп вольники и тапийские лучники произвели одновременно, причём с одинаковым результатом – никто не был ни убит, ни ранен. Собственно на этом залповая стрельба и закончилось – лучники с обеих сторон начали стрелять по готовности. Уже через полминуты тапийские воины, шедшие в первых рядах, стали походить на ёжиков из-за воткнувшихся в их щиты стрел. К огромному сожалению вольников на таком расстоянии щиты не пробивали даже бронебойные стрелы, так что обстрел пока существенных результатов не давал.

В свою очередь тапийские лучники были вынуждены стрелять практически наугад навесом из-за щитов, так что первый их залп лег с недолетом, а затем стрелы перелетали через вольных лучников и падали среди стоявших вдоль засек бойцов, не причиняя им особого вреда

— Дядечка, а чего они разбегаются-то? — спросил убелённого сединами ветерана безусый новобранец, шедший в первой шеренге щитоносцев.

— Жить хотят, вот и разбегаются, — флегматично ответил ветеран, глядя как вольники драпанули в разные стороны из-за спин своих лучников, — щитов-то у них нет, а ты свой держи, как на тренировке, а то...

Договорить ветеран не успел – в его щит воткнулись сразу две стрелы, а в только что вскинутый щит новобранца – четыре.

Ощутив за собой пустоту, лучники вольников почувствовали себя неуютно. Конечно, засека – это надёжная защита от врага, но всё равно не дело лучников сходится с противником в рукопашной. Поэтому лучники, находящиеся за правой засекой, разделились на два отряда, и пока одни меняли позицию, другие прикрывали их отход. Лучники же за левой засекой отступали все вместе, и лишь пару раз остановились, чтобы дать довольно жидкий залп после чего сразу бросались бежать.

— Дядечка, а кто правильнее бежит, те, которые справа, или те, которые слева? — снова вылез новобранец.

— А без разницы, ты щит, главное, держи! — ответил ветеран...

Организованная колонна тапийских беженцев миновала засеки, практически не встретив сопротивления наёмников – обстрел лучников можно не считать -  и гордо промаршировала на расположенное за небольшой рощей огромное кукурузное поле.

— Встать в оборонительный круг! Гражданских в середину! — орал Поиис, а вокруг него стояли вой и плач, заглушаемые треском ломаемых стеблей кукурузы.

— Дядечка, а зачем такое вот построение? — в очередной раз полюбопытствовал новобранец.

— Защищаем гражданских, — флегматично ответил ветеран и дёрнул плечом, на которое стоящий за ним пикинёр положил своё оружие.

Тем временем небольшая группа мечников, используя свои клинки вместо серпов, расчищала пространство перед образовавшимся строем.

— Дядечка, а что они делают-то? — никак не унимался новобранец, глядя на эти своеобразные сельхозработы.

— Место для битвы расчищают – чтоб наши пикинёры видели, куда бить, — всё так же флегматично ответил ветеран.

— Дядечка, а кукурузу не подожгут? — уже совсем жалобно спросил бестолковый молодец, представляя себе, как они окажутся в кольце огня.

— Дык, она ж неспелая, — в первый раз потеряв терпение, ответил седовласый ветеран. — Как они её подожгут-то? Ты меньше вспоминай байки жрецов, и щит правильно держи! А то учишь вас, учишь, а вы всё в строю правильно стоять не можете. Стрелы лучше пообломай, умник, а не вопросы глупые задавай...

***

— Хорошо горит, — сказал Степан, удобно расположившись в вороньем гнезде тримарана Снурии.

— Однако одна группа тапийцев ушла в кукурузное поле, — недовольно заметила капитан тримарана.

— Где? — уточнил Голушко.

— Чуть правее вот той рощицы, — сказала Снурия, передавая ему подзорную трубу.

— Действительно, тысяч пять, наверное, — согласился Степан, возвращая трубу хозяйке, и пожав плечами, меланхолично произнёс:

— Повезло им.

— А я считаю, что вы плохо выполнили работу.

— С чего бы это? Пожар уже вошёл в такую силу, что город сгорит в любом случае, — удивился Степан.

— Слишком много тапийцев выжили! — с ненавистью прошипела Снурия.

— Мадемуазель, — с трудом сохраняя серьёзную мину, проговорил Голушко, — я подрядился сжечь город, о его жителях уговора не было.

— Да, это так, но я всё равно вами недовольна, — еле сдерживаясь, чтобы не выкинуть своего пассажира за борт, ответила капитан тримарана.

— Могу вернуть деньги, — удерживая улыбку, ответил Степан.

— Всю тысячу золотых? — ехидно уточнила Снурия.

— А почему бы и нет, — невинным тоном ответил Голушко.

— Большая добыча? — понимающе уточнила Снурия.

— Хватает, — подмигнув, ответил Степан и, посмотрев вниз, гаркнул: 

 — Сержант! Вы уже отсчитали долю нашего агента?

— Да, сэр! — буркнул Билко.

— Отлично, отдайте ему, посадите в ялик, и попутного ветра ему в..., — тут Голушко примолк и смущённо глянул на Снурию, а потом даже чуток покраснел.

— Да не смущайтесь так, — улыбнулась первый раз за день Снурия, — мы, моряки, люди простые.

— В общем, я хочу, чтобы этот Ребел..., — тут Степана прервал звон отбиваемых склянок, — исчез отсюда до следующего удара гонга, тьфу, то есть я хотел сказать, рынды, тьфу, то есть колокола... Короче, вы меня поняли, сержант. — Помолчав ещё секунд пятнадцать, Голушко строго уточнил:

— И я не хочу, чтобы с ним произошёл «несчастный случай», в котором будут замешаны наши ребята. Надеюсь, вы всё поняли, сержант?

Судя по лицу Билко, он всё понял, но приказ ему категорически не понравился. Ещё вчера подобное распоряжение отрядный сержант, не задумываясь, проигнорировал бы, но сегодня... Сержант машинально огляделся вокруг в поисках поддержки, но не нашёл её. Они захватили огромную добычу, и Голушко был намерен честно её разделить. Это подняло авторитет капитана гвардии Валинора на такую немыслимую высоту, что пренебрежение его приказом могло стоить отрядному сержанту ОЧЕНЬ дорого. Даже Бетур, цепной пёс, служивший сначала главе городской шайки Рахи, а затем ставший отрядным сержантом гвардии Валинора, отвёл глаза...

В отличие от всех остальных на тримаране Голушко так и не понял, что он только что пережил кризис власти, и поэтому продолжал разговор со Снурией, как будто ничего не произошло, чем невольно добавил себе авторитета у капитана тримарана.


***

А тем временем в одной из кают тримарана разворачивался ещё один кризис власти, и, в отличие от кризиса на палубе, «власть» явно проигрывала «возмущённым массам».

— Никуда я с тобой не пойду, лицемер! — визжала Куандука. — Как родной город жечь, так ему Великий Куст не указ, а как сестру заставлять делать то, что ему нужно, так сразу начинаешь цитировать священную книгу!

— Хорошо, мне плевать на Куст, священную книгу и этот проклятый город, — закипая, зашипел в ответ Ребел. — Скажу больше, мне и на тебя наплевать, но отец завещал трактир в Кирвесе тебе, как дочери его второй жены, а он нужен мне! И ты пойдёшь со мной и будешь слушать меня и мою жену, иначе...

— Что иначе?! — истерично взвизгнула Куандука, пытаясь вырвать свою руку от сводного брата.

— Давно плетей не получала? — гнусно улыбнувшись, прошептал ей Ребел. — А моя жена тебя ещё и розгами приласкает, ей строптивая служанка в МОЁМ трактире не нужна...

— Помогите! — заорала во всю мочь Куандука, когда сводный брат, больно вывернув ей руку, потащил её на палубу.

— А что это ты делаешь, миленький? — игриво спросила Тулекача, невысокая ярко-рыжая девица, обхватив левой рукой шею семикустника.

В любом другом случае Ребел не обратил бы на вопрос, заданный подобным тоном, внимание. Однако в данном случае правая рука рыжей девицы подвела остро заточенный кинжал прямо ему под подбородок, поэтому Ребел выпустил сводную сестру и подрагивающем голосом произнёс:

— Воспитываю свою младшую сестру, на что имею полное право.

— Извини, миленький, — Тулекача переместилась к стенке прохода,  не забывая прикрываться кинжалом от возможного нападения Ребела, — но на корабле воспитывать кого-либо имеет право только госпожа капитан, — тут из голоса рыжей девицы исчезли игривые нотки, и она жёстко продолжила:

— Так что сейчас вы оба идёте на палубу и рассказываете о ваших разногласиях госпоже Снурии. Прошу, — Тулекача кивнула головой по направлению к выходу и, поигрывая кинжалом, добавила:

— И без глупостей, миленький, а то мне не хочется палубу отмывать от твоих крови и дерьма, если ты надумаешь со мной шутить...

***

— Значит, ты, девочка, не хочешь идти с братом? — с неприкрытым сарказмом спросила Снурия.

— Не хочу, — ответила Куандука.

— А ты, — тут капитан тримарана повернулась к Ребелу, — хочешь завладеть её постоялым двором?

— Он уже им завладел, — вместо брата ответила Куандука.

— Депупан, иди сюда, голубчик, — отвернувшись от брата с сестрой, позвала бывшего менялу Снурия.

— Да, госпожа, — кивнул подошедший Депупан.

— Сколько стоит постоялый двор? — спросила Снурия.

— Смотря какой постоялый двор, госпожа, — улыбнувшись, ответил Депупан, и принялся перечислять, что влияет на стоимость подобного предприятия:

— Расположение в городе: у городских стен или в центре, размер земельного участка постоялого двора, количество комнат для гостей, количество столов в зале, есть ли разрешение магистрата на, — тут бывший меняла немного смутился и сказал осторожно, — предоставление особых услуг. Также на стоимость влияют: находится ли постоялый двор на берегу реки или ручья. Имеется ли собственный ледник, насколько велика конюшня, есть ли постоянная клиентура и какого сорта, — увидев непонимание на лицах слушателей, Депупан пустился в объяснения относительно последнего пункта:

— Местные или приезжие составляют большую часть посетителей? Кто основные клиенты постоялого двора - купцы, ремесленники, воины, стражники? Например, если постоялый двор часто посещает стража, то «крыша» дань с него обычно не берёт, но и стража за обед платить не любит, — тут Депупан снова замолчал, вдохнул, и продолжил:

— Так что ваш вопрос, госпожа, не из тех, на которые легко дать ответ. Без учёта перечисленных мной факторов цена трактира может быть от одной тысячи золотых до десяти, а в особых случаях стоимость может быть даже вдвое больше, и это я ещё не все вопросы перечислил, госпожа.

Степан, глаза которого постепенно стекленели в процессе речи Депупана, потряс головой и спросил:

— А сколько постоялый двор стоит в среднем?

— Господин капитан, — начал отвечать на вопрос командира гвардии Валинора Депупан, не замечая, что своим обращением к предводителю вольной роты он вызвал недовольство Снурии, — как я уже говорил, существует множество вопросов, без ответа на которые...

— Короче, — перебил своего подчинённого Голушко, прекрасно понимающий, что с того момента, как Куандука была в последний раз на том постоялом дворе ещё со своим отцом, прошло уже больше пяти лет, и многое могло измениться, а спрашивать Ребела – глупо.

— Не берём в расчёт самые дорогие и самые дешевые постоялые дворы. Из оставшегося берём самую большую и самую маленькую стоимость подобных заведений. Складываем их, полученную сумму делим на два, и получаем результат. Так сколько, Депупан?

— Пять тысяч золотых, — с видом человека, умывшего руки и ни за что не отвечающего, произнёс Депупан.

Никого не смутило, что стоимость среднего постоялого двора была завышена Депупаном раза в три, если не в четыре, ведь никто, кроме Депупана и Ребела, в цене на постоялые дворы не разбирался. Ребел с облечением выдохнул – тот трактир, который он отобрал у своей сводной сестры, попадал как раз под особый случай и стоил приблизительно в три раза больше суммы, которую озвучил бывший меняла.

— Так, голубчик, — сказала Снурия, вновь обратившись к Депупану, — берите пергамент, кисти, тушь, и пишите.

Дождавшись, когда бывший меняла приготовит письменные принадлежности, капитан тримарана начала диктовать:

— Я, Куандука, дочь... Как имя твоего отца, девочка? Продаю принадлежащий мне трактир... Как название постоялого двора, Ребел? Расположенный в городе Кирвис, своему сводному брату Ребелу... Депупан, вставь имя отца этого жлоба, за пять тысяч золотых...

— Какие пять! Эта старая развалина не стоит даже тысячи!.. — взмолился Ребел.

— Ты называешь развалиной трёхэтажный каменный трактир со своей пристанью, конюшней, ледником, расположенный в двух шагах от берегового форта, связанного стеной с городом... — взвизгнула Куадука.

— Тихо все! — рявкнула Снурия и, дождавшись тишины, как ни в чём не бывало продолжила, — пять тысяч золотых. Регистратором сделки является глава совета города Сунии, Снурия дочь Протингаса, что подтверждается большой городской печатью города Сунии и её собственноручной подписью. В соответствии с законом города Сунии с покупателя, вставь имя этого жлоба, Депупан, взимается пошлина в размере стоимости покупки. Записано пятьдесят второго дня месяца доброты года тысяча двести двадцать второго от войны магов.

Дождавшись, когда высохнет тушь на свитке, Снурия взяла купчую у Депупана, поставила на ней кистью непонятную закорючку, сняла с шеи медальон, вынула из него печать и приложила её к купчей рядом со своей подписью. Затем, помахав несколько раз свитком в воздухе, капитан тримарана протянула купчую Ребелу и сказала:

— Расписывайся, жлоб, либо полетишь с камнем на шее за борт.

Тяжело вздохнув, Ребел взял кисточку и начертал на пергаменте родовой знак. Отобрав у семикустника купчую и кисточку, Снурия повернулась к Куандуке и мягко произнесла:

— Теперь ты, девочка.

После того, как Куандука поставила свою подпись, Снурия отдала купчую Ребелу и, найдя в толпе сержанта Билко, скомандовала:

— Вычтите из доли господина мага десять тысяч золотых, отдайте ему оставшееся, и проводите прочь с моего корабля.

С видом настоящего служаки отрядный сержант уставился на Голушко, и только дождавшись его подтверждающего кивка, принялся выполнять приказ Снурии. Правда, под конец выдержка Билко всё-таки ему изменила, и он поторопил пинком господина мага, который опасался перепрыгивать с борта тримарана на поджидающий его ялик. Затем отрядный сержант выхватил свой меч, перерубил канат под одобрительные крики и, оттолкнув ялик ногой, произнёс:

— Вали отсюда, и учти, увижу ещё раз – убью.

Вместо эпилога



Вечером пятьдесят второго дня месяца доброты года тысяча двести двадцать третьего от войны магов председатель Совета директоров компании «Золото Валинора» Степан Григорьевич Голушко пил вино в одном из принадлежащих данной компании гостиных домов и вспоминал события прошедшего года. Много утекло воды, вина, пива и самогона (который стал фирменным напитком во всей сети гостиных домов, после того, как под руководством  Голушко собрали первый в мире промышленный самогонный аппарат) с тех пор, как сгорела несчастная Тапия. Золотые, которые тапийские жрецы так любезно «подарили» Гвардии Валинора, сделали своё дело, и сейчас в распоряжении акционерного общества находился сорок один новопостроеный гостиный дом, каждый напоминал небольшой замок. В больших донжонах на трёх этажах располагались гостевые апартаменты: от самых дорогих на втором, до самых дешевых на четвёртом. Первые же этажи были заняты большими обеденными залами и кухнями, а в двухэтажных подвалах находились кладовки с разнообразными припасами и ледники. Впрочем, подобные гостиные дома, в отличие от настоящих замков, окружал не деревянный частокол, а добротные каменные стены, да и были эти строения раза в три больше – развалины Сунии давали много строительного материала.

— Как тебе наша штаб-квартира? — отсалютовав кубком, спросил Голушко у Снурии.

— Неплохо, только от реки далеко, — ответила капитан тримарана.

— Знаешь, я не хочу испытывать терпение тапийцев, — ответил Степан и, отпив из кубка, пояснил свою позицию:

— Они всерьёз решили отстроить свой сгоревший город, и мне совсем не интересно мозолить им глаза. К тому же, если бы ты не упиралась, мы могли бы неплохо заработать на продаже кирпича и камня...

— Кирпич и камень Сунии никогда не будут использованы для возрождения Тапии, — перебила Голушко Снурия.

— Да какое возрождение, — тоном человека, пытающегося объяснить очевидный факт уже в сотый раз, для проформы возразил Степан. — Они сейчас тратят последние деньги. И если мы не возьмем у них эти последние деньги, то их заберут другие. А Тапии не дадут возродиться соседи, вот Кирвис давно точит зубы на её земли. Да и... — тут Голушко снова отпил из своего кубка, — мы вырвали у Тапии её золотое жало, благодаря которому она существовала – банкиры бросили её и сбежали вместе со своими капиталами. Они ещё не поняли, что без опоры на собственный город деньги значат не так уж и много. Везде, куда бы они ни пришли, они чужие, и смотреть на них будут, как на дойную корову. Кто-то разорится, кто-то как-то устроится, кто-то даже сможет устроиться так, что будет иметь определённое влияние, но ни один из них не будет иметь того влияния, как в Тапии...

Договорить Степану не дал подошедший к их столу Депупан.

— Господин председатель, сэр, — слегка смущаясь, начал генеральный директор компании «Золото Валинора», — при всём уважении к вам, я вынужден сообщить, что денег для содержания сотни отборных бойцов, которых вы изволили нанять в этом месяце, у компании нет.

Голушко и сам знал, нанимая сотню, что денег для выплаты им жалования может и не хватить. Более того, он нанял их на свои деньги, так как прекрасно понимал, какой соблазн есть у всех из первого состава Гвардии Валинора - не очень уважаемые наёмники превратились в уважаемых господ, став управляющими гостиными домами и главами их охраны. Более того, и у Депупана, сменившего должность зампотыла вольной роты на генерального директора компании, и у Брокунна, доросшего до главнокомандующего вооружёнными силами компании, могли со временем возникнуть, если уже не возникли, нехорошие мысли о том, что надо бы сократить число акционеров и сэкономить таким образом на дивидендах.

Впрочем, до дивидендов ещё далеко, подумал Степан. Компания только развивается, и вся пока ещё небольшая прибыль вкладывается в дело. Главная же проблема была в том, что компанию приходилось развивать из-под палки. Подавляющее большинство акционеров, не говоря уже о сотрудниках, не понимали, зачем нужны централизованные поставки некоторых видов продуктов, а главное – зачем продавать одинаково приготовленные блюда по одной цене во всех трактирах. Не понимали они также, зачем компании нужна курьерская служба, которая обслуживает не только её интересы, но и выполняет функции почты для постояльцев.

Средневековый менталитет, подумал Степан, конечно, играет некоторую роль, но если вспомнить наше средневековье, то орден тамплиеров всерьёз занимался банковскими переводами и изобрёл вексель, а слово ямщик происходит от монгольского слова «яма», что означает почтовая станция. Эти же (тут Голушко на секунду задумался, подбирая подходящий эпитет) долбодятлы, имея огромную территорию, заполненную вольными городами, между которыми идёт активная торговля, даже не подумали о том, чтобы организовать нормальное почтовое сообщение. Хотя здесь я, пожалуй, несправедлив, продолжал думать Степан, почтовые службы зарождаются только когда появляется достаточно большое централизованное государство. Всё же интересно, а в Империи почта была? Скорее всего, нет, поскольку её нет в королевствах – ведь нельзя же считать почтой королевских гонцов, которые ничего, кроме королевских указов и графских отчётов не возят...

— Господин председатель... — спустя пару минут не получив ответа на свой вопрос, вновь начал Депупан.

— Я слышал, господин генеральный директор, — перебил Депупана Голушко. — Более того, я предполагал такое развитие событий, так что ещё две недели назад послал господина Билко...

Договорить Степан не успел, так как в этот момент в зал вошёл бывший отрядный сержант, а теперь один из членов Совета директоров господин Билко. Вслед за ним в зал вошла ещё дюжина человек, из них трое в просторных чёрных плащах с надвинутыми на голову капюшонами. Именно эти трое вслед за Билко подошли к столику, за которым сидел Степан.

— Господин капитан, сэр... — по традиции начал Билко, но Голушко смотрел не на своего бывшего отрядного сержанта, и даже не на незнакомцев в плащах, один из которых гордо демонстрировал всем висевший у него на шее знак Ордена Распознающих Зло, а на небольшую красную книжечку в руках у подошедшего. На ней когда-то золотыми, а теперь потерявшими от времени свой первоначальный цвет  РУССКИМИ буквами было написано: «Удостоверение КГБ СССР».

Так вот ты какой, северный олень, пронеслось в голове у Степана...









Оглавление

  • Деметрий Скиф, Енг Бо. Гей не играет в хоккей Книга первая Чёрный менестрель
  •   Пролог
  •   Глава 1
  •   Глава 2
  •   Глава 3
  •   Глава 4
  •   Глава 5
  •   Глава 6
  •   Глава 7
  •   Глава 8
  •   Глава 9
  •   Глава 10
  •   Глава 11
  •   Глава 12
  •   Глава 13
  •   Глава 14
  •   Глава 15
  •   Вместо эпилога