КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно
Всего книг в библиотеке - 339209 томов
Объем библиотеки - 383 гигабайт
Всего представлено авторов - 136363
Пользователей - 75731

Последние комментарии

Впечатления

Гекк про Дроздов: Реваншист. Часть вторая (Попаданцы)

"Окончание первой части. Продолжения не будет."

Это так радует! Автор, выпей яду. Ну что тебе стоит...

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
DXBCKT про Бриз: Гонка за горизонт (Альтернативная история)

Эта же книга автора с другим названием «Каких-то 5 минут будущего». По сюжету некий подросток получив от своего деда неожиданный дар «укол с неизвестным марафетом» (наследие советской оборонки) решает рискнуть и в результате начинает «предвидеть будущее» (не все, а на каких-то пять минут). Данную возможность автор обосновывает неизученными функциями мозга — мол на самом деле предвидеть по косвенным моментам могут все, а вот осознать что к чему, только единицы. В общем сначала ГГ использует данную возможность себе во благо, потом встретив единомышленников начинает задумываться о своей цели в жизни. Затем начинает (под мудрым и не очень руководством) своих товарищей (ну вы уже поняли из какой конторы) разные акции по зачистке всякой мрази, попутно играя на бирже и подготавливаясь к карьере в мире «больших гонок». Далее женщины, известность, много-много «зеленых лямов» на счету и тихо закравшаяся мысль о необходимости переворота в одном отдельном государстве. В общем написано неплохо — продолжение обещает быть интересным.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Антонов: Метро 2033: В интересах революции (Боевая фантастика)

По замыслу автора уже известный нам ГГ (наконец-то обретший свое счастье в казалось бы немыслимых условиях постапокалиптичного метро) вынужден идти в очередной поход против «недобитых коммунистических приспешников потомка доктора Менгеле». Как уже стало ясно из прошлой книги представителей данной партии автор «не жалует» и наверное поэтому они и здесь играют своеобразный «полюс зла». В остальном все как всегда: тупой садизм палачей с Лубянки (аналогом которого выступает подземный концлагерь), выход «наружу» где атмосфера напоминает Припять после «выброса» (S.t.a.l.k.e.r'а), новые «ништяки» добытые по случаю и штурм «ветви коммуняк» для освобождения любимой. Ах да, совсем забыл — еще и пропаганда анархизма... В целом написано крепко, но не на высший бал — 4-ка и отправляйся на полку для коллекции...

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
DXBCKT про Михайловский: Операция «Гроза плюс» (СИ) (Альтернативная история)

Видимо поняв что читатели устали от «толп одиночек» шастающих среди миров в кроваво-вечный 41-й, автор пошел чуть «менее проторенным путем» и решил «шире прорубить окно» прямо из кабинета президента РФ в кабинет тов.Сталина. Практически вся книга описывает «притирку» «тирана Сталина» и (как говорят на вражъем канале, не менее «тиранистого и злобного») тов. Путина. Сначала описывается само открытие, потом опыты-побегушки, затем «шо делать и как быть» в лице первых лиц государства, консультации с БаЦкой (тут он оказался более покладистым), посылка и звонок «тирану всех тиранов», разговоры на тему «а шо нам будет за Эта?» и развертывание ПРО в предвоенном 41-м. Далее закономерно нацики «получают по соплям», Адя жует ковер, а обновленная тактически и материально РККА громит вторгнувшуюся погань.... эээ.... вру! Как есть вру — это все походу будет уже во второй книге, а тут все еще притаились (злорадно потирая ладошки) и думают как бы половчей устроить «правильным арийским пацанам» карачун. В целом данная концепция далеко не нова и лучше Михайловского (с его вечно живущей сразу во всех временах эскадрой), это получилось у тов. С.Сергеева СИ «Достойны ли мы отцов и дедов». Продолжения пока не вижу.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
AN1317 про Круз: Мир Цитадели (Боевая фантастика)

Порадовал автор. Динамично и достойное продолжение.Весьма неплохая серия (если убрать 4 и 5 часть). Советую.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
андрей 50 про Хауи: Бункер. Иллюзия (Социальная фантастика)

Прочитал треть книги,плюнул и удалил.Начало похоже на фильм.Был такой в 80 или 90 г,называется по моему Последние амазонки,польский.Там тоже бункер,заражённая земля,а на самом деле враньё.На земле жизнь полным ходом идёт.Как здесь будет не дочитал.но мне и этого хватило.Очень долго спускаются вниз и наверное также будут подниматься.Но это меня уже не касается,мне не понравилось.Возьму я что нибудь полегче хотя бы Михаила Шторма.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
yavora про Макара: Билет в страну дождей (Альтернативная история)

Так, для школьников, в стиле Злотникова, мудрый Российский император "немцы работают а русские вкладываю душу". Легкое чтиво сюжет бесконечен. Особо философских мыслей нету. Чисто убить время не напрягаясь

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Зеленый фронт (СИ) (fb2)

- Зеленый фронт (СИ) 2454K (скачать fb2) - Рус

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Рус Зеленый фронт

1

4 ч. 5 мин. 22 июня 1941 г. Брестская крепость. Кольцевая казарма рядом с Тереспольскими воротами


Все началось неожиданно, словно и не было бесконечных перебежчиков с рассказами о стоявших наготове у самой границы танковых армадах, тайных разговоров в курилках о неизбежности войны, донесений разведчиков о грозно гудящих моторах за пограничным столбом родной заставы.

Сильный взрыв потряс здание казармы! Мощная кирпичная кладка стен устояла. Через секунду новый взрыв! С треском обвалился потолок, заваливая полураздетых бойцов крошкой. Третий взрыв! Стены ходили ходуном, осколки стекла дождем разлетались по казарме. Пригибаясь красноармейцы руками разгребали пирамиду с винтовками. Из полу разбитого ящика бойцы россыпью набирали патроны.

На какое-то время взрывы прекратились. Поднятая в воздух меловая взвесь медленно оседала на раскуроченные потолочные балки.

Через бойницы послышалась гортанная речь, прерываемая плеском.

— Братцы, к бойницам! — заорал, рванувшийся вперед боец.

Через окна были видны темно-зеленые штурмовые лодки, набитые солдатами. Сводная десантная группа лейтенанта Кремерса под прикрытием артобстрела рвалась вверх по течению к мостам через Мухавец.

— Огонь! — рявкнул молоденький политрук в разорванном до пояса исподнем. — Огонь по врагу!

Пулеметный-ружейный огонь прорубал целые просеки в штурмующих группах. Раздавались крики раненных, разорванные в клочья лодки камнем погружались на дно.

— Рота! Слушай мой приказ, — заряжая опустевший магазин прохрипел командир. — Бегом! К караулу по охране тюрьмы! Уничтожить врага! Ковальских, твою …, куда лезешь?

Чумазый парнишка с выпученными от ужаса глазами пытался пролезть в развороченное окно. Его сапог с рваной штаниной скользил по неровной кирпичной кладке. Наконец, он попал в крупную трещину, и тело вылетело из казармы. Снаружи царил ад! После разгрома немецкого десанта начала работать дивизионная артиллерия. Тяжелые гаубицы накрывали каждый клочок площадки перед казармой. Взрывы раздавались один за другим! Земля, осколки наполняли воздух смертью.

Андрей Ковальских пригибаясь понесся вперед. Винтовка с примкнутым штыком ходила ходуном в дрожащих руках.

Нет, нет, нет! — шептал он сквозь стиснутые зубы. — Это происходит не со мной! Мама! Мама!

Вдруг его нога подвернулась и он со всего размаха влетел в еще дымящуюся воронку.

— А-а-а-а-а! — заверещал солдат, уткнувшись в разорванное снарядом тело. — А-а-а-а-а-а! Я не хочу! Я не хочу умирать!

Вдалеке в очередной раз ухнула гаубица и выпущенный снаряд устремился по старой, уже натоптанной дороге, своим примером опровергая устоявшие истины.

…Дуб рос у этой дороги уже давно и видел столько, что с лихвой хватило бы не на одну книгу. Если бы он мог говорить, то рассказал бы и о чудаковатом гусаре, пьяным бегавшем за капитаном-исправником по пыльной дороге, и о деревенских бабах, часто ходивших мимо него за грибами, и о польских панах, с шумом проносившихся на лихих конях со сворой гончих. Однако он молчал! Дуб молчал, хотя чувствовал, что происходит что-то страшное. Он умирал! С самых корней, на десятки метров протянувшихся в глубь земли, поднималась чужеродная волна. Она медленно заполняло его старое тело, отнимая власть над могучими развесистыми ветками, загоняя древесного патриарха на самый верх.

Андрею было невыносимо страшно! Ему было страшно так, как боится темноты маленький ребенок! «Что? Что это? Что со мной? — слова, превращаясь в ужасные образы, всплывали перед ним. — Где я? Где я? Мама?! Почему здесь темно?!». Темнота перестала быть просто темнотой, перестала быть просто отсутствием света. Она казалась живой, осязаемой. «Где я? — метался голос в непонятном пространстве. — Где я?». Темнота медленно поглощала его — кусок за куском она глотала его самую суть, его душу. Но, вдруг, блеснул лучик света! В черноте образовалась крошечная прореха, из которой осторожно выглянул свет. Прореха начала расширяться. Лучи проникали все дальше и дальше.

«Свет! Там свет! — Андрей рванул прямо к нему. — Быстрее, быстрее!». Темнота отступала. «Что это? — перед ним всплыло что-то тонкое. — Ветки?! Это же ветки? Я в лесу?! Почему? Как?». Свет надвигался на него и на мгновение наполнил собой все… Потом случился Взрыв!

«Господи! Господи, что же я такое? — Андрей смог увидеть себя. — Что я такое?» Он увидел свое тело, свое новое тело! «Я дерево! — ошарашенно шептали крошечные листочки, раскачиваясь на ветках. — Я дерево!». «Господи, я дерево! — с ужасом скрипела потрескавшаяся кора. — Я дерево!».

Его сознание было в адском смятении. «Меня стерли, как карандашный рисунок, — огромный белый ластик нежно терся пожелтевший листок бумаги, стирая карандашные каракули. — Меня взяли и стерли, а потом взяли и нарисовали заново! Я — каракули! Я рисунок!». Вокруг было все чужое и непонятное. Все чужое и непонятное! Сознание кипело как вулканическая лава, пытаясь приспособиться. Чувства, время и пространство перевернулись с ног на голову. Словно по щелчку какого-то существа они превратились в кисель, густо замешанный на всех мыслимых и немыслимых физических и химических процессах.

…Для кого-то шло время — бежала по циферблату тоненькая секундная стрелка, отсчитывавшая минуты и часы, потом рождая дни и недели. Тяжелым катком вперед двигалась война, унося вместе с собой боль и ненависть. Немецкая машина, сметая на своем пути слабые заслоны, неудержимо рвалась к Москве. Все шло вперед и непрерывно двигалось, но не для Андрея! Его время остановилось! Оно остановилось в тот момент, когда он впервые понял, что по-настоящему стал деревом и что никто в этом мире его уже вернет обратно. Бежавшие вскачь секунды превратились для него в еле плетущихся развалин!

«Нет, нет! — словно безумный повторял он несуществующим ртом. — Я не дерево! Я не дерево! Я не дерево! Я человек! Я настоящий человек!». Слова вдалбливались в сознание калеными гвоздями, разжигая пламя ненависти. «Я не чурбак! Я не деревянная чурка! — неслись его слова из самой глубины сознания. — Я человек! Я Андрей Ковальских! Я человек!».

Его жизнь перестала быть только жизнью и просто жизнью; она стала войной. Эта война не человека с человеком, не человека с животным, не человека и силами природы! Он вступил в самый страшный бой, который только мог выпасть человеку. Он вел войну с самим собой — со своими страхами, со своим сознанием, со своей душой! Каждое мгновение стало тяжким испытанием, каждый миг превратился в ужасный экзамен, преодолеть который означало остаться человеком — разумным человеком.

2

Начало было самым тяжелым и в тоже время простым. Зрение! Мы умеем видеть и воспринимаем это обыденно до тех пор, пока не лишимся зрения, до тех пор, пока не почувствуем всю боль от этой утраты. Андрей учился видеть заново. Как младенцу, ему приходилось вновь осознавать всю сложность этого процесса. Его глазами стала старая, потрескавшаяся от времени, кора. Он стал видеть каждой древесной корочкой, каждой почкой, каждой клеточкой на молодом зеленом листочке.

— Господи, слышишь ли ты меня? — взмолился Андрей, когда увидел мир своими «глазами». — Господи, посмотри на меня! Что ты со мной сделал? Чем перед тобой я так провинился?

Кряжистый дуб шумно вздохнул, зашелестев пышной ветвистой шапкой.

— Что же это я такое? — шептали шуршащие по веткам желуди. — Кем же я становлюсь?

Следом за зрением пришла очередь слуха. С каждой своей новой попыткой, с каждым новым проделанным упражнением, его мир становился все более полным и стройным. Словно он медленно из зашторенной комнаты шел туда, где от света слепило глаза; из черноты выступали очертания, из очертаний складывались предметы… Окружающий мир окончательно стал приобретать свою законченность.

— Я слышу, — перестук дятла, ковырявшего жучков и червячков, донесся до него. — Я слышу! Я слышу, Господи!

Глухая стена развалилась на мелкие куски и в его сознание ворвалась неугомонная волна звуков. Сначала они возникали один за другим, словно существовал какой-то строгий порядок в их появлении. Журчание ручейка, пробивающего себе путь через бурелом, сменилось отголосками далекого мычания сельских буренок, потом послышалось конское фырканье. Вдруг, все эти звуки слились в один — в один большой журчащий-мычащий-фыркающий звук!

Лишь осязание заявило о себе другим способом. В тот день, когда Андрей наслаждался пением соловья, что неосторожно уселся по одну из его веток, ему вдруг совершенно дико захотелось почесаться. Захотелось так почесаться, как этого требует потное, давно немытое и грязное тело.

— Я брежу! — пронеслось в его, разучившемся удивляться, сознании. — Какой к черту чёс? У меня же нет рук! Как мне чесаться? А-а-а-а-а-а! Но как же хочется!

Сводящее с ума желание с неудержимой силой точило его изнутри. Не выдержав, Андрей мысленно пробежал по своему телу, стараясь найти то самое, беспокоящее место.

— Вот оно! Вот оно оказывается, где спряталось! — обрадовался он. — Сейчас мы тебя…

Около основания, возле одного из самого здорового корня, который чуть выныривал из земли, рылся грязный хряк. Это наверное просто позорище, а не хряк! Такого худющего замухрышку было стыдно не то что выгонять на улицу, но и даже держать дома. Весь поджарый, с настороженно поднятыми ушками, он лихо разгребал рылом землю. При этом каждый новый найденный желудь, хряк отмечал довольным похрюкиванием. Несмотря на свой малый размер, клыками свин обладал изрядными. Ими то он и задевал кору дерева, когда в очередной раз утыкался в землю носом.

— У, тварь! — не выдержал Андрей, вытягивая вниз одну из веток. — Сейчас я тебя!

Ветка, в мгновении ока превратившись в длинный хлыст, с силой опустилась на уткнувшегося хряка. Визг казалось наполнит собой весь лес. Обиженный и одновременно напуганный свин, ломая кусты, унесся в чащу.

— Вот это да! — удивился бывший красноармеец, продолжая размахивать импровизированным хлыстом. — Как же это так?! — В этот момент он еще даже не осознавал открывавшихся перед ним новых просторов. — Я могу шевелить ветками! Руки! Это мои руки! Мои руки! Господи, у меня есть руки!

Если бы в этот момент по дороге проходил любопытный путник, то ему был бы твердо обеспечен сердечный приступ. Дуб-патриарх, десятки лет стоявший возле дороги, начал дрожать, извиваясь своими ветками под стать самой искусной танцовщице. Массивное тело качалось из стороны в сторону. От сморщенной коры с громким щелчками отлетали кусочки.

— Руки! — смеялся дуб. — Руки! У меня теперь есть руки!

С этого дня все стало меняться. Андрею казалось, что был пройден какой-то водораздел, отделявший его от самого себя. Если раньше каждая его мысль была наполнена каким-то отчаянием и неверием, то теперь в сознании прочно поселилась надежда. Это было окрыляющее чувство, которое словно толкало его вперед, словно заставляло все ускоряться и ускоряться. Он все лучше и лучше чувствовал свое новое тело. С каждой вновь прожитой секундой ствол, ветки, кора, листья становились ему ближе и понятнее. Дерево стремительно теряло свою чужеродность…

Однажды Андрей даже поймал себя на том, что с жалостью думал о своем старом теле. И это была не грусть, а легкое презрение к телу, к его возможностям, к его потенциалу! «Как же человек слаб и беспомощен! — вспоминал он себя. — Он же букашка, которую можно легко раздавить. Раз и все, нет человека!». Он с неким восхищением осмотрел себя — могучий широченный ствол, который не обхватят и четверо мужчин; длинные узловатые ветки, тянувшиеся далеко в стороны; гибкие пруты корней, с упорством вгрызавшиеся в землю. Это было грандиозно! Это была настоящая сила, за которой стояли миллионы и миллионы лет эволюции, бесконечные века безумных случайных экспериментов великого ученого — природы!

Первые успехи настолько его поразили, что дальнейшие упражнения стали еще более интенсивными. Он метался словно сумасшедший, стараясь постичь все возможности своего тела — видеть, чувствовать, слышать и делать многое такое, что раньше могло ему только сниться.

3

— Какое прелестное дитя, Карл!

— Крути педали, олух! Нам нужно до вечера разобраться со связью, иначе обер-лейтенант будет вне себя…

Находиться в такой полудреме было безумно приятно. Это было состояние полной расслабленности, когда тебя ничто не беспокоит, не напрягает, когда даже расслаблена самая крошечная мышца, когда твое лицо обвевает легкий ветерок. В такие моменты не хотелось ни о чем думать.

— Карл, ты полный недоумок! Здесь же лес. До города почти 8 километров. Понимаешь?

— Ну и что? При чем тут эта девочка?

Ветки лениво колыхались на ветру, которые не веял, а всего лишь поглаживал изъеденные жучками листья. Это было божественно! Андрей нежился!

— О, черт!

Раздался резкий шуршащий звук. Потом на землю полетело что-то одновременно и гремящее и звенящее.

— Держи ее!

— Ты больной, Йохан. Она же девочка! Ей похоже нет и десяти лет!

— Хватай ее! Это же не люди! Это русские!

На мгновение голоса пропали и стало тихо. Вдруг воздух прорезал визг и чей-то испуганный голосок залепетал:

— Не надо, пожалуйста! Не надо! Не трогайте меня! Пожалуйста! Не трогайте меня!

Листва грозно зашелестела. Андрей недовольно зашевелился. «Что это такое? Какой-то крик?! Посмотрим, посмотрим…». Картинка окружающего пространства всплыла в его сознании. Он мгновенно очнулся от дремотного состояния, едва осознал то, что происходило почти у его ног.

— Баран, бросай свой велосипед! Иди, помоги мне! Будешь вторым.

— А если кто-нибудь узнает, Йохан? Ты знаешь что за это могут с нами сделать в Рейхе?

— За это славянское быдло нам ничего не будет! Наоборот, мы получим поощрение, так как освободим эту благодатную землицу для настоящих немцев! Понял?

Крохотная синичка, еще минуту назад беззаботно что-то насвистывавшая, обеспокоенно задергала головкой. Листья начали медленно подергиваться. «Господи, это же …, — ошарашенный Андрей не мог поверить в то, что происходило. — Что же такое происходит? Это же люди!». К стволу прижалась невысокая девчушка в ветхом сарафане, худыми ручками с силой вцепившаяся в складки коры. Она с отчаянием смотрела прямо перед собой.

— Какая красотка, Карл, — в восхищении зацокал толстый связист, растопыривая в стороны руки. — А я всегда думал, что с француженками никто не сравниться.

— Что-то она худовата, — бормотал второй, поправляя очки все время сползавшие на нос. — Кожа да кости!

— Что ты понимаешь в это деле?! — засмеялся боров, начиная расстегивать засаленный китель. — Это самое то! В самом соку деточка!

Корни, десятилетиями спавшие в земле, осторожно зашевелились. Здоровенные жгуты выныривали, высовывая на свет свои безобразные наросты и проплешины. Откуда-то из глубины лезли и их тонкие собратья. «Это не люди! Не люди! — набатом звенело в его сознании. — Люди не могут так поступать! Люди просто не могут так поступать!».

— Повсюду эти корни! — пробурчал очкарик, отрезая девчонки место для бегства. — Того и гляди голову сломаешь! Надо сжечь весь этот лес к чертям собачьим!

Все произошло практически мгновенно. Не помнящий себя от бешенства Андрей сорвался! Со свистом корни вырвались на воздух и начали стегать двух связистов.

— Мой бог, что это? — застыв столбом от увиденного, проговорил первый. — Я что, сплю?

— А-а-а-а-а-а! — завопил дурным голосом второй, пытаясь закрыть голову от древесных плетей. — Прочь, прочь, дьявольское отродье!

Полевой китель мышиного цвета оказался отвратительной защитой от обычных веток, так и норовящих выдавить твои глаза. Древесные плети вспарывали целые борозды на скорчившихся от боли и ужаса людях. Сквозь свисавшую лохмотьями ткань просвечивало не знавшее загара тело, превращавшееся в одну сплошную рану.

Андрей продолжал хлестать не переставая. Удар за ударом ветки обрушивались по распластанным телам. Они молчали, перестав даже хрипеть и стонать. В воздухе стояло лишь чавканье, с которым плети врезались в окровавленную плоть. Он остановился лишь тогда, когда почувствовал, что на него кто-то смотрит. От удивления Андрей даже вздрогнул — ствол пронзила легкая едва заметная судорога. На него смотрела девочка! Невысокое создание с огромными глазами с ужасом смотрело прямо на него и её взгляд пробивался сквозь шевелящуюся листву, охапку окровавленных веток, шершавую кору. Казалось ее взгляд проникал прямо в его душу. В этот момент он испытывал совершенно необыкновенные чувства, которые подобно бурлящей реке переполняли русло его сознания и грозили снести все преграды на своем пути.

Девочка буквально вросла в корневой клубок. Ее острые коленки вдавились в рыхлую землю у подножия ствола, а худенькое тельце съежилось. Она была похожа на дикого зверька, которого впервые взяли на руки, от чего он шипел, приподнимал шерсть на загривке и прижимал крошечные ушки к своей голове.

«Бедное дитя, — пробормотал он, еле шевеля тучей листвы. — Ты же боишься… Не бойся меня! Я тебя не обижу». Откуда-то из глубины зеленой массы начал вытягиваться тонкий «шнурок» с несколькими ярко-зелеными листочками на конце. Прямо на глазах от длинной веточки осторожно потянулись молодые побеги. «Не бойся, деточка, — шелестели листья. — Я не страшный». Ветка, превратившаяся в вытянутую и отдаленно напоминавшую человеческую кисть, замерла у плеча ребенка.

— Не надо, — прошептала еле слышно девочка, не сводя потрясенных глаз с дерева. — Не надо… Не трогай меня!

Застывая на миг ветка осторожно поползла обратно, втягивая в себя лишние пальчики. «Иди, кроха, домой, — махнул Андрей на прощание веткой. — Иди и быстрее». Она неуверенно кивнула копной спутанных волос и с трудом поднялась на ноги, а через несколько секунд ее потемневшие от грязи пятки уже сверкали на дороге.

«Ну вот, — добродушно бормотал Андрей, слегка покряхтывая корой. — Дел натворил, а теперь убирай… Чего же мне с этими делать-то? Закопать что-ли?». Нижние ветки, изогнувшись почти до самой земли, ухватили трупы за ноги и потащили к оврагу, что пробрался почти до самого дерева. «Полежите здесь! — распрямил ветки дуб. — Думаю, вам это пойдет на пользу, да и мне удобрения не помешают». Сверху на сгрудившиеся трупы он набросал земли, осыпав край оврага.

4

В справной избе, единственной из села, красовавшейся своей новой крышей, горел яркий свет, а из-за неосторожно приоткрытого окна доносился рассерженный голос.

— Вот, дуреха-то! — шипел, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, мужчина. — Сколько раз тебе говорил! Не ходи! Не ходи! Ничего с твоей бабкой не случиться!

Раз! Раздался громкий хлопок! Кто-то, по-видимому, не сдержался и тут сразу же заголосил женский голос:

— Ой, мамоньки, что же теперь будет? Что же теперь с нами будет? Боже ты мой, за что же нам такая напасть-то?

— Заткнись, Марфа! Бог мой, целый дом баб и никакого толку! Уймись, и без тебя тошно! … Подожди-ка, окно-то у нас открыто. Вот дура! Тише вы все! Идет кто-то!

В дверь громко постучали. Хозяин, крупный мужчина с длинными холеными усами, с тревогой посмотрел в сторону сеней. Стук раздался вновь и было в нем что-то знакомое. «Свой кто-то, — подумал староста, с кряхтеньем подходя к двери. — Чужие так не стучат! Немчура давно бы уже дверь ломала».

— Кого там еще принесло?! — с деланным возмущением закричал он.

— Степан! — донеслось из приоткрываемой двери. — Это же Григорий! По делу к тебе.

Из-за двери показался кряжистый мужик с крупным свертком в руках. Следом за ним в комнату вошли еще двое, являвших почти копией первого. Они также были невысокими полными мужиками с роскошными усами и едва пробивавшейся сединой. На всех троих красовались расстегнутые пиджаки и широкие темные порты, заправленные в смазанные дегтем сапоги.

— Вона сколько вас?! — даже не удивился хозяин. — Ну что же, прошу к столу, раз уж пришли! Марфа, где ты дура-баба! Гости у нас! Давай накрывай!

— Не суетись, хозяюшка! — густым басом проговорил один из гостей, вытаскивая из свертка крупную бутыль. — У нас все с собой…

Они степенно расселись за столом, который словно по мановению волшебной палочки оказался заставлен продуктами. Странное это было сборище! С одной стороны, собрались вроде бы как и знакомые друг другу люди, а с другой — сидели они молча, словно воды в рот набрали.

— Ну, панове, пора и честь знать, — прогудел Григорий, решительно ставя на стол граненный стакан. — Благодарствуем тебе Степан за хлеб да соль… Дело у нас к тебе одно есть. Поговорить треба.

Староста внимательно посмотрел на говорившего.

— Люди говорят, что с внучкой твоей несчастье сегодня приключилось?! Бают, вроде как ссильничать ее кто-то хотел, да не вышло!

Хозяин напрягся; его огрубевшие от работы пальцы вцепились в край стола, а лицо медленно наливалось багровым цветом.

— Мало ли что бабы языком треплют! — прохрипел он. — Нету им никакой веры! Сбрешут — не дорого возьмут! А внучка моя цельный день дома по хозяйству моталась — то в огород, то в хлев. Некогда ей шастать, да с нехорошими людьми разговаривать.

— Степан, мы тебе не чужие люди, — наклонился над столом Григорий. — Я кум твой, Михай вон шурин, а тезка друже твой давний… Не бреши нам! Галька моя видела, как твоя неслась как оглашенная со стороны леса, да орала. Говорят, совсем девчонка с ума сдвинулась. Такое гутарит, что смех и грех один! Что нам скажешь на это?

Тяжело вздохнув, староста пробормотал:

— Ладно, поговорим и сами решайте, что там случилось… Эй, Марфа, где тебя опять носит? Позови нашу бедову девку! Чтоб одна нога там, а вторая здесь!

Через пару минут перед мужиками появилась заплаканная девчонка. Он застыла посередине комнаты с низко склоненной головой, так что собравшиеся видели лишь ее макушку.

— Давай, Танька, рассказывай панам, как все было, — угрюмо проговорил Степан. Что все как на духу, а то опять ремня у меня получишь! Говори, не молчи!

Девочка робко подняла голову и большими глазами уставилась на гостей.

— Я к бабуле шла, — дрожащим голосом начала она. — Я к ней кажную субботу хожу прибираться… Иду я через Зиновий лужок, где буренку нашу в прошлом годе волки задрали. Иду, значит-ча, по дороге…

— Хватит тары-бары разводить! — рявкнул старик на съёжившуюся от испуга девочку. — Говори по делу! Что случилось!

— Немчины ко мне пристали! — внезапно разрыдалась она. — Двое… Лаялись они, лаялись, да полезли ко мне.

Мужики как-то странно переглянулись. Дело принимало опасный оборот, грозящий в случае огласки смертельной опасностью не только для семьи девочки, но и для всей деревне.

— Руки свои растопырили и идут на меня, — продолжала плакать она, размазывая кулачками слезы по лицу. — А я к дубу прижалась и плакать начала! А толстый такой…

— Подожди, деточка, — прервал ее один из сидевших. — Панове, нехорошее это дело — смердит оно плохо! Я не в обиде буду, если кто встанет сейчас и уйдет до хаты. О детках своих лучше подумайте…

— Ты что, Михей, совсем нас за иродов держишь! — вспылил его сосед. — Детки, детки… У всех у нас детки и что теперь сидеть и молчать! Сегодня у Степана внучку ссильничают, завтра у меня, а потом и к тебе заявятся! Давай, Татьяна, рассказывай, что дальше было. Куда немчура то делась?

— Боженька мне помог, — тихо прошептала она, перекрестившись на образа. — Боженька этих поганных от меня отвел! Дубу повелел он защитить меня, что тот и исполнил.

— Вот, панове, это она и твердит цельный вечер, — тоже перекрестившись кивнул староста. — Я её и так и эдак спрашиваю, а она все свое талдычет — Боженька ей помог, Боженька от беды спас! Дочка, мать её, покойница, царство ей небесное, набожная шибко была! Вот и внучка тоже туды подалась.

— Ты, дочка, не спеши, — подошел к девочке Михей и разгладил ее волосы, непослушными прядями спадавшими на лицо. — Поплачь, поплачь! Нету больше этих иродов! Нету. Боженька их всех прибрал к себе. А как, говоришь, дуб-то помог тебе?

С благодарностью посмотрев на него, Таня шмыгнула носом и продолжила:

— Он как потянется к ним ветками, как схватит! Они руками машут, кричат. Тут как начал дуб ветками хлестать их… Хлестал — хлестал, хлестал — хлестал!

До поздней ночи в доме старосты горел свет. За это время гости уже прикончили и первую бутыль, а потом и вторую, что незаметно выложила на стол хозяйка. Долго они говорили: и так и эдак спорили, да рядили. В конце концов, решили сидеть молча и ждать, что дальше будет.

5

Над столом кругами огромная жирная муха. Круг за кругом она кружила над склонившимся над бумагами человеком. Зеленоватое, переливающийся в восходящих лучах солнца, брюшко, то приближалось к самому уху, то наоборот отдалялось, что делало противный жужжащий звук еще более надоедливым. Хлоп! Не выдержав, человек резко ударил по зловредному насекомому пачкой бумаги.

— Проклятье! — закричал он, когда летающая тварь благополучно избежала гибели. — Что за чертова страна?! Чертовы мухи!

Через мгновение дверь открылась и в деревенской горнице появился заспанный солдат — глаза красные, гимнастерка в складках.

— Господин капитан?! — его голос был полон рвения и выражал такое почтение, что офицер почувствовал себя минимум на одно звание выше, а может быть и на два.

Несмотря на остро испытываемое раздражение, Курт Штеффель, командир истребительной команды 137 пехотной дивизии, сдержался от очередного проклятья и почти спокойным голосом спросил:

— Ты вызвал старосту? Так, что стоишь? Бегом!

Всегда отличавшийся крепкой выдержкой, практически стальными нервами, Курт с удивлением отметил, что срываться стал гораздо чаще. Если в польскую или французскую компанию о его самообладании и целеустремленности ходили легенды, что не раз было отмечено и командованием, то сейчас и здесь он словно с цепи сорвался.

— О, черт! — вновь вспылил он, с силой ударив по столу. — Это насекомое меня уже достало!

Сейчас, когда срок его командировки на Восточный фронт исчислялся уже несколькими месяцами, Штеффеля начали все чаще посещать странного рода откровения, о которых даже подумать было страшно. «Все дело в этой чертовой стране! — зло смотрел он на гору скопившихся перед ним бумаг. — Везде, как у людей! Все на своем месте, все ясно и понятно. Начальник сказал — подчиненные сделали. Но здесь… Эти…». Его уже мучило не злоба, а самая настоящая ненависть — ненависть ко всему, что он здесь видел, и кого здесь встречал.

— Где же этот баран? — заорал офицер в сторону двери. — Если через десять минут его здесь не будет, то ты, Зейдель, отправишься в штурмовые части!

«Как же можно равнять их и нас? — снова и снова возвращался он к мучающей его мысли. — Всегда и везде были и есть те, кто лучше, умнее и сильнее, те, кто более активны, культурны и, в конце концов, цивилизованны и все остальные! Это же закон мироздания! Это же понятный все принцип жизни! Как этого можно не понимать?!». Его рука во время всего этого мысленного монолога непроизвольно скользнула к кобуре и через несколько секунд на стол лег вороненный металл.

— Господин капитан, староста доставлен, — через приоткрытую дверь раздался голос ординарца и в комнату ввалился потрепанный мужичок.

— Наконец-то, вы почтили нас своим присутствуем! — преувеличенно радостно воскликнул капитан. — Я так долго вас ждал, так ждал, что почти и не надеялся на нашу встречу!

Степан, по всей видимости, радости немецкого офицера не разделял. Понурив плечи, он стоял около двери и с непроницаемым видом мял матерчатую кепку. Когда его сорвали с кровати и дали несколько раз по зубам, он чуть не умер от испуга. «Узнали, ироды! — до пят пробил его холодный пот. — Кто же рассказал?! … Боже! Что же будет с Танькой?!». Однако, разозленных солдат интересовал лишь он один и больше никто.

— И что мы молчим, господин Степан? — офицер говорил по русски довольно неплохо, правда с легким акцентом. — Кого мы ждем? Или может просто не хотим сотрудничать с германским командованием? А?

Продолжая мять кепку, староста сглотнул образовавшийся в горле комок.

— Так я за всегда готов, — с трудом вдавил он звуки из пересохшего горла. — Я что против?

— Отлично, господин Степан! — оживился Курт, энергично потирая руки. — Значит, мы готовы… Тогда рассказывайте, кто из вашего села помогает партизанам? Назовите мне имена, фамилии.

С лица старосты в этот момент можно было писать живописные полотна с психологическим уклоном. Его брови приподнялись, щербатый рот слегка приоткрылся, а в глазах плескалось просто вселенское удивление.

— Партизаны? — пробормотал он. — Господин офицер, помилуйте ради Бога, какие партизаны? Откуда в наше местности могут появиться бандиты? Да мы же за германску власть всеми руками и ногами согласны! Вот этими самыми руками любому сверну его поганую головенку, — староста протянул к немцу свои здоровенные, похожие на небольшую лопату, ладони. — Да, какие у нас партизаны?

— Хватит! — офицера словно подбросило со стула. — Хватит рассказывать мне сказки! Я, что похож на дурака, которому можно пудрить мозги?!

Он подскочил к старосте и начал выговаривать:

— Германский Рейх — это вам не большевики! Вы меня понимаете? Это раньше можно было без устали болтать языком и ничего не делать! Все! Хватит! Я вам покажу немецкий порядок! Я почти два года не вылазил из лесов… Ты меня слышишь, старый пень? Целых два года я скакал по лесам и ловил этих чертовых маки! За это время я понял одну вещь…

Он сделал недолгую паузу и с намеком посмотрел на старосту словно ждал от него какого-то откровения. Однако тот, по-прежнему, сохранял на своем лице столь искреннее недоумение, что было крайне сложно его в чем-то обвинять.

— Я понял одно — всегда, я повторяю всегда, партизан поддерживает кто-то из местных! — палец Курта выразительно устремился вверх. — Недалеко от вашего села происходят крайне неприятные события, которые мне приказано прекратить в самые кратчайшие сроки. И будьте уверены, я прилажу максимум усилий, чтобы полностью решить эту проблему! — через секундную задержку он продолжил. — Месяц назад пропали два связиста — от них нашил только погнутые велосипеды. Около двух недель назад пропал целый грузовик с обмундированием. Потом кто-то напал на полицая из соседнего с вами села. Его тело и оружие до сих пор не найдено. Все это произошло в непосредственной близости от вашего села! И ты мне еще будешь говорить, что у вас здесь нету партизан?!

Недоуменный вид стал медленно сползать с лица старика. «Как же плохо-то! Как же плохо! — забормотал он про себя. — Неужто и правда кто-то у нас в лесу поселился… Что же теперь будет-то?».

— Надеюсь вы меня понимаете?! — офицер вновь перешел на «вы». — Вы понимаете, что я вынужден принять превентивные меры?! У меня просто не остается другого выхода. Если вы не понимаете нашей доброты и мягкости, если вашим людям по душе власть большевиков евреев, то мне остается лишь одно — казнь! Даю вам последний шанс исправить положение и спасти себя и своих односельчан. Через два дня я должен знать все: кто, где и когда помогал партизанам. В противном случае… А теперь вон!

Мгновенно влетевший ординарец выпихнул на улицу ошеломленного старика и уже там, дав ему хорошего пинка, спровадил домой.

— Теперь посмотрим, насколько ты умен Степан, — бормотал Курт, меряя шагами просторную горницу. — А мне кажется, ты умен, и даже очень умен, просто не любишь этого показывать! Ты умен и труслив и, значит, узнаешь все, что мне надо! — замерев у большого зеркала, он понимающе подмигнул своему отражению. — Ты перевернешь это чертово село вверх дном, проверишь каждый дом и подвал, залезешь под каждую юбку, но все узнаешь!

Староста тем временем ковылял по пыльной дороге, поминутно оглядываясь, не едет ли кто-нибудь следом. Ему срочно нужно было с кем-нибудь посоветоваться, но как назло дорога была совершенно пустая.

6

Это утро ничем не выделялось из череды ему подобных. Андрей как и всегда наслаждался восходящим солнцем, под лучами которого начинали медленно нагреваться листочки на его макушке. Именно этот момент он ценил больше всего и когда был человеком. Ему постоянно казалось, что солнце словно пронизывало его с головы до ног. Это чувство было настолько сильным, что порой его пугало. «Хотя, если подумать, в этом наверное нет ничего сверхъестественного, — расслабленно размышлял он. — Я же чувствую дождь и мне приятно, когда капля за каплей вода стучит по листве и спускается вниз к самым корням. Значит, я могу почувствовать и солнечные лучи. Это похоже на дождь, только солнечный!».

Последние дни Андрей много размышлял, так как в его положении это оставалось одним из главных развлечений и единственным способом не сойти с ума. Он по-прежнему чувствовал себя человеком, правда не совсем обычным человеком! Сходившее первое время с ума сознание от совершенно кардинального физического, химического и эмоционального сдвига в организме оно выработало прекрасную защиту — оно очеловечило все, что происходило с человеком.

Вот и сейчас Андрей медленно потянулся одной из своих рук-веток в сторону здоровенного бугра на нижней части ствола и с наслаждением почесался. Почесывание было настолько энергичным, что хруст стоял по всему лесу. Однако, главное состояло в том, что почесывание или как это движение не называлось, действительно, приносило ему удовольствие. «До чего же это приятно! — если бы он мог свистеть, он наверняка бы начал посвистывать. — Бывало раньше, намашешься косой за цельный день до хруста в спине, да как завалишься спать в душистый стог луговой травы. У-у-у-у-у! Красота! О! Что это еще за крестный ход?». Прекратив скрести свой нарост, Андрей повнимательнее вгляделся в сторону видневшихся вдалеке домов. По пыльной дороге шло несколько десятков людей, что в такую жару было не самым обычным явлением для этих мест. «Куда это они собрались? — с удивлением размышлял он. — Через пару часов самая жара будет… Смотри-ка, вырядились как! Рубахи праздничные, узорчатые. На свадьбу что-ли? Вон и в корзинках что-то тащат».

Сельчане, ковылявшие в праздничных одеждах, действительно, несли в руках какие-то корзинки и свертки. Андрею даже показалось, что он почувствовал запах копченной грудинки. «Вот тебе и на! — попытался улыбнуться парень. — Сколько всего случилось, а от запах грудинки-то слюнки по прежнему текут! Значит, жив еще Андрюха!».

Делегация тем временем дошла до поворота и свернула в лес. Девочка, бежавшая впереди всех, ломилась прямо сквозь кусты и, как внезапно понял Андрей, направлялась она к нему. С каждым шагом ее образ становился ему все более знакомым. Наконец, он узнал девочку! «Добралась, значит, до дома! Вот, чертовка, молодец!». Подошедший вслед за ней крепкий старик внезапно бухнул на колени, что явилось знаком и для остальных. Мужики и женщины, старики и старухи, дети встали на колени и странно стали смотреть на дуб.

Андрей сразу же узнал этот взгляд. Зовущий, отчаянный, искавший утешения и надежды, верящий во что-то высшее и нечеловеческое, взгляд молил! «Как мама, — вспомнил он часами стоявшую у икон мать. — Как мама смотрят… Да, что это с ними?!». Ему, хотя и выросшему в религиозной и скрывавшей это семье, было странно видеть такое, да еще в таком, нынешнем его состоянии.

— Значит-ца, пришли мы, — густым басом начал тот самый старик, что первым бухнул на колени. — Ээ… Просить мы хотели.

Вдруг отпихнув его в сторону вперед протиснулся еще более древний дед, тут же заголосивший дурным голосом:

— Батюшки ты наш, родимый! Помоги внучкам своим! Совсем ироды замучали, сил больше нету терпеть! Погибаем, батюшки родные! Погибаем, аки агнцы, отданные на заклание. Батюшки!

Едва он закрыл рот, как вопли подхватили остальные:

— Батюшки родные! Помоги, не оставляй нас иродам на поругание!

Дедок словно безумный непрестанно клал поклоны, что получалось у него просто превосходно — чувствовалась долгая практика. Спина работала как хорошо отрегулированный автомат: позвоночник в бешеном темпе сгибался и разгибался, а голова с хорошо различимым стуком касалась земли.

«Да что же это такое твориться? — ошалело спрашивал себя Андрей, физически ощущая как голова творящего поклоны старика утаптывала землю у его корней. — Они что сошли с ума?».

— Не оставь нас одних! — вновь заголосил дед, прекращая кланяться. — Не оставляй! Защити нас!

Андрею, определенно, это все не нравилось! Какой-то бред! Кланяются, молятся! Ему просто в голову или то, что он считал головой, прийти не могло, что сельчане увидели в его случайной помощи ребенку настоящее божье откровение. Для глубоко верующих людей, знающих о Боге не из книжек сытых проповедников, любое такое событие приобретало оттенок чуда и к нему соответственно относились как к чудесному проявлению божьей силы.

— Дедушка Дуб, — неожиданно раздался тоненький голосок, перебивший завывания взрослых. — Дедушка Дуб, это я Танька!

Листва заинтересованно зашелестела, скрипнули ветки, словно великан просыпался от сна. Андрей смотрел на кроху, доверчиво прикоснувшуюся к морщинистой коре дерева.

— Ты нам поможешь? — она приподнялась на цыпочках и, задрав голову, со слезами всматривалась в листву. — Поможешь, а? Ты же сильный и большой!

Дернувшийся было в этот момент к девочке старик, окаменел. Нижняя ветка дуба, толстая, узловатая с синеватыми проплешинами мха, со скрипом начала опускаться. Через несколько секунд тоненькая веточка с нежными зеленоватыми листочками на конце осторожно коснулась волос девочки и начала медленно гладить ее по голове. Ошеломленные односельчане, разинув рот, наблюдали, как сквозь роскошные длинные волосы раз за разом проходил импровизированный деревянный гребешок.

— Боже мой, — ахнула какая-то бабка, сразу же схватившись за медный крестик. — Ожил, ожил! Дуб ожил… Боже мой! Что же это твориться?

— Ты хороший, — продолжала говорить девочка так, словно успокаивала огромного и страшного пса. — Ты нас любишь и не обидишь нас! Так, ведь?

В ответ дуб тихонько поскрипывал, словно полностью соглашаясь с ней во всех самых мыслимых и немыслимых просьбах. К его первой ветки вскоре присоединилась и вторая, заботливо обхватившая девочку за плечи. Теперь она находилась в настоящем коконе из древесных веток, которые местами ее совершенно скрывали. Андрею было ее очень жалко… «Бедный ребенок, — шептал он. — Чего же еще с тобой случилось? Кто тебя обидел, моя маленькая кроха?».

— Ладно, панове, видно Боженька нас услышал, — тихим голосом проговорил Степан, с трепетом смотря на улыбающуюся девочку. — Воно она как вышло… Значит-ца, грешники мы с вами большие, а дитя, вон, невинное. Бог, он то все видит и все знает! Давайте, бабы, кладите, что принесли под дерево и пойдем отсюда!

Несколько женщин, с испугом поглядывая на раскинувшееся дерево, положили у его корней принесенные свертки и корзинки, коих набралось приличная горка.

— Ну вот и все! — пробормотал староста, приподнимаясь с колен и помогая подняться закрасневшему дедку. — Оставим девчонку… Пусть поговорят… Вот оно как случилось! Ну помогай нам Бог!

7

Курт в очередной раз посмотрел на часы. Большие с четкими цифрами, покрытыми светящимся в темноте составом, они показывали ровно десять часов, что было совершенно немыслимо.

— Проклятье! — со всей дури хлопнул он дверью, показываясь на крыльце. — Русские свиньи! Не хотите по хорошему?! Да?! Хорошо! Сделаем тогда по моему! По машинам! Пришло время поразмяться! Навестим этих ублюдков.

Сонное царство, царившее во дворе, в мгновении ока преобразилось.

— Быстрее, быстрее, по машинам! — раздавался бешеный вопль унтер-офицера из окна. — Что это за вид? Фриц, ты забыл, кто мы? Бегом! Бегом, зададим им перцу!

До села они добрались за несколько часов, что изрядно не понравилось Курту и ввергло его в еще более отвратительное настроение.

— Оцепить село! — сквозь губы приказа он, направляясь к дому старосты. — Всех впускать и ни кого не выпускать! Обыскать каждый дом, каждый сарай! Выгнать всех на площадь! Выполнять!

Оба унтер-офицера, как хорошо выдрессированные псы, быстро скрылись из виду. И началось… Громкая лающая речь, выстрелы, лай собак — все это было густо замешано на женских криках и слезах, тычках и кровавых соплях. Все было максимально эффективно — быстро и жестко! Двое держали под прицелом окна и дверь дома, а третий вышибал дверь и выпускал в потолок очередь из автомата. Если оттуда не раздавались жалобные вопли и никто не выбегал, то в дом летела граната, а то две.

Курт Штеффель подошел к площади в тот самый момент, когда из дальних домов показались первые сельчане. Растрепанные женщины, плачущие дети, плетущиеся старики и старухи… А за их спинами медленно поднимался дым, хороня тех, кто не захотел или не смог выйти на улицу.

— Взять этих! — махнул капитан рукой в сторону одиноко стоявшей троицы — мальчонки-сорванца, старого деда и девушки. — Повесить!

Дюжие автоматчики сноровисто повалили всех троих на землю и быстро связали им руки. Никто даже испугаться не успел, как их подвели к дереву.

— А ну молчать и слушать! — заорал офицер, легко перекричав начавшуюся заводиться толпу. — По приказы германского командования эти лица подлежат немедленной казни, как пособники скрывавшихся бандитов. Мы будем вешать одного за другим, пока вы не выдадите мне тех, кто знает о месте расположения партизан. Приступить!

Ухмыляясь, высокий солдат быстро засучил рукава и ловко забросил конец веревки на дерево. Пара движение и в его руках появилась аккуратно скрученная петля.

— Готово, господин капитан! — вытянулся он перед командиром.

Первым к дереву подвели дедка со всклоченной бородой. Замусоленный пиджак на нем задрался, показывая дырявую подкладку и мятого вида подштанники.

— Подожди-ка…, — махнул рукой офицер. — Мы же не пригласили наших гостей! А какой праздник без дорогих гостей! Ганц!

Скалящийся с борта броневика чумазый механик мгновенно пристроился к пулемету и расчехлил его. Через несколько секунд оглушительное стаккато разорвало площадь и в сторону леса улетел немецкий подарок. Пули внушительного калибра насквозь прошибали древесные стволы, вырывая из них клочья.

— Отлично! Просто отлично! — начал аплодировать Курт. — Думаю теперь до них дойдет, что мы шутить не собираемся! Давай!

Старика приподняли над землей и, накинув веревку, отпустили. Толпа ахнула. Дед долго не хотел умирать. Его багровеющее лицо корчило гримасы, из рта раздавались хрипы, а ноги в ярко начищенных сапогах дрыгались в разные стороны.

— Теперь следующий, — палец переместился на девушку, безумными глазами следившую за трепыханием старика. — Видишь, Степан, до чего доводит гордость и своенравие?! Это по твой вине умер человек, а скоро умрут и еще…

Курт набрал воздуха в грудь, чтобы сказать еще что-то, но запнулся и с удивлением посмотрел на странные борозды, с немыслимой быстротой взрезавшие наезженную грунтовку. Появившись с окраин. откуда-то из-за домов, они рвали землю с такой силой, что крупные затвердевшие комья подлетали на несколько метров вверх и оттуда густым дожде падали обратно.

— Что это? — его рука автоматически потянулась к кобуре. — Что это такое?

Добравшись до одного из домов, как раз лежавшего на прямой между лесом и площадью, борозда вдребезги разнесла бревенчатую избенку. «Словно взрыв, — мелькнуло в его мозгу. — Как будто кто-то взорвал этот дом…». Разворотило весь угол, который на людей смотрел теперь не стеклами своих окно, а развороченными бревнами. На улицу вывернуло все содержимое комнат — какие-то грубо сколоченные стулья, массивный стол, перекрученная металлическая кровать, тряпки.

— Партизаны! — заорал кто-то это губительное слово. — На нас напали! Партизаны!

Собравшийся народ еще только разворачивался, как первый броневик, ближе всех стоявший к лесу, уже ломали какие-то щупальца. Здоровенные черные прутья с свисавшими с них лохмотьями вырывались из под земли и сразу же начинали оплетать машину. Среди иступленного женского визга особенно страшными были казались вопли мужчин. В какой-то момент, Курт подумал, что попал прямиком в ад.

— Прочь! — пнул он радиста и сам схватился за рацию. — Срочно дайте мне наседку! Бегом, мне наседку! Быстро!

Не растерявшиеся солдаты сразу же грамотного организовали оборону. Несколько десятков их сгрудились вокруг командира и ощетинились стволами. Остальные, кому еще посчастливилось остаться в живых, от бедра поливали свинцом разрывавшуюся вокруг них землю.

— Наседка, Наседка, это цыпленок! Это цыпленок! — захлебывался в трубку офицер. — Это цыпленок! На нас напали! Срочно пришлите помощь! На нас напали! Квадрат 43–13! Повторяю квадрат 43–13! Запрашиваю артиллерийскую поддержку. Дайте огня!

Первый ряд солдат, которые надеялись остановить древесные жгуты огнем автоматов, лег сразу — их просто запахали в землю. Черные склизкие корни лезли из земли, цепляясь за ноги, одежду, и сразу же пытались юркнуть обратно. Не успевших засасывало мгновенно вместе со всем его оружием и припасами. Над площадью стоял ор, мат, запах дерьма и звуки сминаемого металла!

— О, черт! Быстрее! Они близко! — пистолет в его руке дергался как заводной, выпуская в сторону земли пули. — Они близко!

Хрипящая голосом простуженного человека рация затихла, а на смену ей пришел кипящий ад! Дивизионное командование, решившее, что истребительный отряд банально попал в засаду и находится под огнем партизан, ударило из всех стволов! Сто пятидесяти миллиметровые пехотные гаубицы почти двадцать минут долбили по квадрату 43–13, разнося все в пух и прах.

— Цыпленок ответьте Наседке! Цыпленок ответьте Наседке! — надрывался дивизионный радист. — Цыпленок! Вызывает Наседка!

Дома разлетались как игрушечные, разбрасывая далеко в стороны разлохмаченные бревна, камни. Обезумевшие от страха люди метались как безумные, пытаясь укрыться от обстрела.

8

Несколькими часами ранее. Северная оконечность леса.


— Илюха, ты глянь! — крупный конопатый парень, вцепившийся в ветку дерева, был не просто удивлен, он был растерян. — Да, что же они творят?! Вешать собираются что-ли?

Илья, с перевязанными как у революционного матроса лентами, быстро забрался наверх и пристроился рядом с товарищем.

— Дай-ка! — он взял протянутый бинокль. — Вот твари, похоже всех троих повесят! Точно! Деда взяли… Слушай вертайся-ка к командиру и все доложи. Понял?! Они должны за все заплатить! Ой!

Со стороны села раскатисто задолбил пулемет. По деревьям словно прошлись молотом — стоял глухой стук, треск. Первый ни говоря ни слова мигом слетел с дерева и, пригибаясь, побежал вглубь леса.

— Стой! Стой! — вдруг ему в спину заорал товарищ. — Стой, кому говорю! Давай назад!

Из села донеслись первые крики. Илья на мгновение похолодел — крики были какие-то странные! Крики были нечеловеческими! Именно так, обреченно, с непонятным безумием, кричали загнанные животные. Но здесь то были люди! Живые люди! Потом начали раздаваться автоматные очереди. Кто-то палил с такой яростью, что очереди сливались в одну, непрерывную.

— Ой! Ё! — от увиденного Илья заговорил междометиями. — Это что же такое?

Дерево, на котором партизанские связные устроили наблюдательный пункт, неожиданно зашевелилось. По здоровенному стволу, на котором была так удобно сидеть, пробежали настоящие мурашки, со скрипом и скрежетом рвавшие столетнюю кору дуба.

— А-а-а-а-а-а! — прямо перед самым носом второго связного из земли вырвался огромный корень. — Б…! А-а-а-а-а-а!

Увешанного оружием партизана отшвырнуло в сторону как кутенка. Земля вокруг дуба-исполина стала напоминать кипящее масло: то там то здесь вспухал и сразу же лопался земляной нарыв, из которого во все стороны лезли осьминожьи щупальцы. Партизан с силой растирал лицо грязными руками, надеясь что это все ему мерещиться, но безумие продолжалось… Лес, еще недавно казавшийся ему таким надежным и спокойным пристанищем, ожил! Все вокруг него — высоченные стволы осин, узловатые фигуры дубов, раскидистый орешник — шевелилось, раскачивалось, дышало. Это было немыслимо и в тоже время грандиозно!

— Боже мой, боже мой! — откуда-то из-за спины шатающей походкой вылез Илья. — Боже мой… Этого же не может быть! Это все ненастоящее! Серега, этого же не может быть!

Он опустился на колени и с силой схватил напарника за шиворот.

— Серега, скажи, что это все мне сниться! — ткань десятки раз стиранного и штопанного танкового комбинезона начала жалобно трещать. — Это же не правда! Лес не может шевелиться! Лес же просто лес! Такого же не может быть!

В его глазах колыхало такое безумие, что хотелось тихо и незаметно уползти отсюда и где-нибудь спрятаться. Второй партизан попытался осторожно отползти назад, но скрюченные пальцы вцепились в него намертво.

— Илья! Илья! — он никак не мог разжать «мертвую» хватку. — Пора уходить! Это егеря… Да отпусти ты наконец!

Вдруг до его уха донесся до боли знакомый звук. «Б…! Обстрел! — сверкнул бывший танкист, не раз попадавший под раздачу от немецкой артиллерии. — Значит, это точно егеря! По нашу душу пришли». К счастью для них первая серия снарядов разорвалась прямо в центре деревни, однако потом досталось и им. Разрывы вставали один за другим, вырывая деревья с корнями и наполняя воздух металлическим осколками. Корни, несколько минут назад извивавшиеся подобно диковинным ползучим гадам, разрывало в клочья.

— Хватит! Прекрати! — скрюченные пальцы внезапно ослабили хватку и в воздух поднялся визгливый ор. — Хвати-и-и-и-т!

Партизан словно слепой начал метаться среди деревьев. Казалось еще минута и его размажет очередным снарядом… Его голова, руки были ободраны до мяса, но он не замечал этого и продолжал носиться. Наконец, взрыв, и тело сломанной грудой упало на землю. Второй связной беззвучно плакал…

— Человек! — он поднял перемазанное лицо и настороженно оглянулся. — Человек! Ты слышишь меня?!

Его кто-то звал. Даже среди рвущихся снарядов этот голос слышался столь отчетливо будто зовущий находился в самой близости от него.

— Все, амба! — негромко пробормотал он, переворачиваясь на спину. — Обошли все-таки… Так и знал. Ну ничего, сейчас я с вами поговорю.

Осторожно потянувшись, он вытянул из-за голенища пару магазинов и положил рядом с собой. Оставалось лишь ждать, пока егеря сделают следующий шаг.

— Не бойся меня человек, — вновь раздался этот голос. — Здесь нет твоих врагов — они все там… Они все исчезли! Ты слышишь меня, человек?

«Никого нет, — мозг Сергея лихорадочно работал. — Почему ни кого нет?! Кто же это разговаривает со мной?». Он осмотрелся в очередной раз — людей не было. «Может контузия? — его взгляд упал на сжимавшие автомат руки. — Нет! Не дрожат! Я в полном сознании».

— Кто ты? — наконец, не выдержал партизан, откладывая в стороны оружие. — Выходи, поговорим?! Ну, где же ты? Покажись?

— Я здесь, человек, — возник словно из ниоткуда голос. — Обернись.

— О, черт…, — ноги Сергея подогнулись; прямо позади него стоял дуб. — Дерево… Это же дерево! Ты, что дерево? — сразу же его начал пробирать совершенно неестественный смех. — Де-ре-во! Обычное дерево! Ты не можешь говорить! Ты не можешь двигаться!

Ох! Челюсть медленно поползла вниз! Одновременно стало так дурно, что он вновь зашатался. С дуба спустилась корявая плеть и не сильно, почти по отечески, «приласкала» его по щекам. Раз, и еще раз! Потом она охватила его плечи и ощутимо стала трясти.

— Да, хватит, хватит! — чуть не заикаясь закричал парень. — Хватит! Вот, дурной, я чуть язык не прикусил. Верю я, верю, что ты можешь говорить!

Через пару часов в этой части леса уже ничего не напоминало о недавнем прошествии, хотя вряд ли кто-нибудь смог бы найти следу двух человек в оставшемся после артобстрела буреломе.

9

Отправив раненного партизана со своим товарищем назад, Андрей решил воспользоваться небольшой передышкой и разобраться в том, что же с ним на самом деле сейчас происходит. За этот день с ним столько всего произошло, что разбираться в этом и копаться в себе можно было бы до скончания века. Вновь, как и много дней назад, когда он впервые очнулся в роли дерева, Андрей стал ощущать, что древесная суть начинает поглощать его, осторожно обходя или давая его человеческие мысли и желания.

— Что-то не то! Определенно, что-то не то! — чуткое ухо осторожного человека могло бы легко уловить странные слова, неведомо как запутавшиеся в ветвях покореженного огнем дуба. — Я становлюсь дубом! Ха-ха-ха-ха! Черт! — нижняя ветка, свесившаяся до самой земли, резко хлестанула по земле. — Дерьмо!

Какие-то несколько дней назад он впервые ощутил свои корни. Это было какое-то волнообразное движение вниз, в глубину. Сантиметр за сантиметром оживала его корневая система со всеми ее многочисленным разветвлениями и крошечными корешками-волосками. «О! Б…ь! — сводящая с ума паника на мгновение отступила перед нахлынувшей волной восхищения. — Да, я же до воды достал! Во-да! Во-да!». Кончики корешков провалились в водоносный слой и жадно присосались к нему. Крошечные струйки воды начали медленно подниматься вверх — по сотням, тысячам тоненьких трубочек она стекалась в одну большую полноводную реку. Это было восхитительное, не передаваемое чувство приобщения к чему-то новому, неизведанному, совершенно иному и непохожему на все то, что он знал раньше.

Его мир в очередной раз потерял целостность, которую он с таким трудом собирал. Осознание себя деревом, живым исполином, забылось словно по мановению волшебной палочки. Теперь Андрей видел и чувствовал себя так, словно его сознание разбилось на сотни маленьких осколков и они разлетелись по дубу по всей его поверхности, с самой макушки и до корней. В одну и ту же минуту он оказывался в множестве совершенно разных мест и узнавал столько всего, что понять был просто физически не в силах. Вот кусочек его сознания вместе с молекулой воды попал в одно из ответвлений корня и с немыслимой скоростью рванул вверх. Мимо него проносились бесчисленные повороты, закутки и тупички, менялись размеры корневых туннелей, изменялся состав несущейся жидкости. Потом мир вновь рушился и какая-то его часть оказывалась среди огромных зеленых шаров, пронизанных бесконечно ярким солнечным светом. Вокруг все находилось в непрестанном движении от простого к сложному, от одного ко многому, от крошечного к большому. Это был хаос, в котором в то же время все до самой последней частички было подчинено строгим законам жизни.

Андрей жил в новом мире, растворившись в его красочных и не понятных деталях. Его сознание металось по гигантским неизведанным просторам как резиновый мяч — сейчас оно здесь и полностью погружено в созерцание хлорофилла, а через секунду оно уже в складках и наблюдает за появлением личинок короеда. Время для него потеряло всякое значение, ибо в этом мире оно ничего не означало и ни на что не влияло. Времени совершенно не чего было делать там, где все существовало и умирало в один и тот же миг.

Все закончилось точно также, как и началось — совершенно внезапно. Вдруг… хаос исчез. Тысячи миров свернулись в первоначальную куколку, с которой все и начиналось. Множественные осколки, разбежавшиеся по самым далеким уголкам, вновь притянулись к единому центру и стали одним целым.

— О! О! Ба! О! Во! — какие-то обрывки слов, междометия вырывались из него и пытались стать связной речью. — Ну! Ё! О!

Мир, так быстро ставший привычным или по крайней мере таким, каким он видел его последние недели, показался Андрею пресным, банальным, а вернувшиеся ощущения и чувства — неполными и тусклыми.

— Вот это да! — наконец-то, ему мысль смогла оформиться в слова и скакание фантастических образов прекратилось. — Вот это было…

Шок от перехода все еще действовал и оказывал на него какой-то отупляющий эффект. Какое-то время он заново привыкал к своему телу, к своим старым возможностям. Все время что-то ему мешало, казалось каким-то чужим и непривычным, мешковатым. Словно он, подросший мальчишка, вынужден вновь одеть свой старый пиджак, который ему узок в плечах и не сходиться в талии.

— Ну как же так? — бормотал Андрей, снова и снова пробегаясь по своему телу. — Зачем же обратно? Там же было так… Так красиво… Я хочу обратно! Хочу туда, откуда меня вытурили!

Его уже не обуревали противоречивые чувства; он уже практически забыл, как боялся, что полностью забудет, что это такое быть человеком. Всем своим нутром, которое у него еще оставалось от человека, Андрей желал вернуть назад те безумные мгновения. «Ну еще чуть-чуть, — молил он неведомо кого. — Мне не нужно много! Я же не прошу вернуть меня в человеческое тело! Мне этого не надо! Нет! Тысячу раз нет! Я хочу вновь быть … везде и нигде… Я хочу туда!». Ему безумно хотелось попробовать еще раз этого наркотика — вновь ощутить себя другим — совершенно свободным и ни от кого не зависящим, совершенно раскованным, быстрым… Это чувство столь отчетливо охватило его, что он почти полностью потерял контроль над своим телом — ветви, корни и даже крошечные едва появившиеся листочки начали жить своей жизнью. Дуб, десятки лет неподвижно стоявший у обочины и никого не тревоживший своими проблемами, «сошел с ума». В самый зной, когда не ощущалось ни единого дуновения ветерка, его ветви лупили по воздуху, наполняя округу тяжелым гудением и сотнями сорванных листьев. Здоровенные корневые жгуты лезли из под земли словно взбесившиеся черви в поисках влаги; гибкие, еще хранящие земляную прохладу, они извивались на воздухе и цеплялись за малейшие неровности почвы. Испуганная сорока, свившая неподалеку гнездо, верещала как проклятая…

10

Болота еще не было и в помине, но его первые признаки уже начинались встречаться. Сначала начали исчезать высоченные сосны, прямыми и ровными стволами попиравшие небо. Вместо них появлялись какие-то чахлые, болезненного вида сосенки, своим видом внушавшие жалость. Потом как-то незаметно, то тут то там засверкали небольшие озерца с водой, а следы стали наполняться быстро появлявшейся влагой.

В самом центре болота на небольшой поляне, окруженной со всех сторон труднопроходимой трясиной, расположился крошечный партизанский отряд, состоявший из нескольких десятков бойцов — пограничников одной из ближайших разгромленных застав. Этот день, начавшийся для них совершенно так же как и десятки до этого, не предвещал ни чего нового и хорошего. Сразу же, едва рассвело, по еле заметным тропам в лес убежали несколько групп собирать оружие на местах боев. Оставшиеся, в основном тяжелораненые, молча лежали на широким еловых лапах, с отчаянием сжимая бесполезные винтовки в руках. Все патроны, которые они сумели наскрести за время поисков, забрали с собой поисковики.

— Серега! Братцы, Серега, идет! — вдруг с дальнего поста донесся радостный крик. — Встречай его…

Раненные оживились. Из палатки, с трудом ковыляя, вылез командир — старшина Голованко. Опираясь на изогнутую клюку, придававшую ему сходство с лешим, бородатый старшина напряженно всматривался в бредущие по подмосткам фигуры. Шли двое, на носилках тащившие еще одного. За плечами у обоих ходячих висели небольшие вещмешки.

— Товарищ старшина, докладывает красноармеец…, — начал было при виде Голованко докладывать Сергей, но остановился. — Поговорить бы нам надо.

— Хорошо, пойдем погутарим, раз надо, — прогудел он и кивнул на мешки. — Только раненного определи и вещи скидывай.

Напарника связного быстро осмотрели и напоили горячим отваром, а потом укрыли тряпьем. Лишь после этого Сергей начал показывать свою добычу. Под восхищенные взгляд своих товарищей на заботливо разложенную рубаху он выложил четыре вороненых автомата и два карабина, накрыв все это богатство несколькими десятками магазинов с патронами.

— Откуда это? — прохрипел командир, поглаживая сразу же облюбованную машинку. — Это же новье! Где взял?

Взгляды скрестились на Сергее, от чего сразу же стало как-то неуютно. Вроде никто никого и ни в чем не обвинял, а ощущение создавалось неприятное. Не прочитать все это партизан просто физически не мог. Выпустив из рук винтовку, он повторил:

— Нам бы поговорить с тобой. Об этом (кивок в сторону горы оружия) и о другом, что может нам помочь…

Старшина отвернулся и потопал в палатку, в которой через минуту скрылся и Сергей.

— Ну?

— Ждали нас в селе! — сразу же огорошил он новостью. — Два броневика и грузовик с солдатами. Человек сорок — пятьдесят было. Командир, это были какие-то странные солдаты! Согнали всех жителе в центр деревни и начали жечь дома. Староста тоже был; рядом с семьей стоял.

— Дальше что? — нетерпеливо перебил его командир. — Не телись! Дело говори!

Партизан замолк и странно посмотрел на старшину, словно о чем-то хотел спросить.

— Потом напал на них кто-то, — неуверенным тоном начал он, отводя глаза в сторону. — Мы с Илюхой возле дуба сидели, когда все началось. Стреляли егеря знатно… и орали, — его голос задрожал. — Командир, они страшно кричали! Будто их сжигали живыми.

— Ты что бормочешь, боец? — Голованко наклонился вперед, всем своим видом выражая нешуточную угрозы. — Немцев пожалел? — Его короткие, как молоденькие огурчики, пальцы схватили Сергея за шиворот его гимнастерки и сильно тряхнули. — Да? Пожалел? Иди на ребят посмотри и послушай, что они рассказывают… Или может заставу забыл? Как раненных бензином обивали и поджигали, помнишь? Жалостливый ты наш! Ладно, хватит! Договаривая, что там случилось…

— Командир, это все дуб! — неожиданно глухим голосом заговорил Сергей. — Это все дуб, что рос у дороги! Помните, он такой огромный, раскидистый.

— Что ты несешь, Сергей? — ярость вмиг слетела со старшины. — Какой к лешему дуб! Говори, кто напал на егерей? Сколько их и куда они идут? Мы же можем объединиться! Понимаешь?! — командир даже забыл про свою рану, воодушевленный неожиданно появившимися перспективами. — У нас будет целый отряд. Да, мы здесь такого натворим! Ты видел их? Оружие у них есть?

Он с надеждой смотрел на своего подчиненного, выискивая в его лице хотя бы малейший намек на радостное известие. Однако, Сергей хранил угрюмое молчание, прерываемое тяжелыми вздохами.

— Ну?! — в нетерпении прогудел он. — Рассказывай!

— Я же говорю, это чертов дуб все сделал, — с трудом выталкивал из себя слова партизан. — Дуб! Дуб! Он живой, он может говорить! Понимаешь, командир, он говорил со мной…, — его речь разгонялась все сильнее и сильнее, становясь бессвязной и прерывистой. — Его корни двигаются по земли, как змеи. Он разговаривал со мной… Спрашивал обо мне, обо всем… Он дал мне оружие, патроны…

Старшина от неожиданности крякнул и нервно зашуршал руками по карманам, пытаясь найти хотя бы несколько крупиц махорки. Курение его всегда успокаивало, но чувствовалось не в этот раз.

— Я что слышу, боец? — прохрипел Старшина, так и не найди курева. — Что это за бред? Тебя контузило? Ты, вообще, понимаешь что происходит? Что ты несешь? Трус! Сбежал! Под трибунал захотел?!

Искривленные болезненные деревья, окружавшие командирскую палатку, медленно зашелестели веками. Темно-зеленые листочки, насквозь проеденные каким-то жучком, густо попадали на землю. Осторожно хрустнул брезентовый край палатки, приоткрывая свое нутро. Рядом зашуршала земля…

— Прекратить! — командир едва сдерживался что бы не закричать в полный голос. — Прекратить рассказывать этот бред! Прекратить сеять панику! Забыл, что за это полагается?! Дуб?! Спятил?!

Кто-то легонько коснулся старшины. Что-то гибкое и влажное сомкнулось на его шее. Голованко попытался обернуться, но его приковал к себе взгляд Сергея. Тот ошалело смотрел куда-то ему за плечо и что-то шептал.

— Не надо волноваться, человек, — возник из ниоткуда голос. — Я не причиню тебе вреда… Я лишь хочу поговорить.

— Говори, раз поговорить треба, — сиплым от волнения голоса разрешил старшина, нащупывая пистолет. — Я разве против доброго разговора?! Да ни в жисть! Спроси кого хочешь, старшина Голованко всегда был горазд потрепать языком.

Рука почти дотронулась до рукояти пистолета, когда запястье кто-то сжал. У него дыхание в груди сперло.

— Отпусти, я все понял, — прошептал старшина. — Давай поговорим.

— Ну вот и хорошо, — одновременно со словами, удавка медленно сползла с шеи солдата. — Я дуб и все, что рассказал этот человек, правда!

11

— Фриц, Фриц, — раздался еле слышный шепот. — Надо осмотреть это место.

Высокий егерь осторожно присел и начал ковыряться во мху. Одежда бурого цвета, покрытая извилистыми разводами, прекрасно маскировала его фигуру на фоне густого подлеска.

— Они были здесь, — наконец, он поднял голову и с довольным видом показал небольшую пуговицу с отвисшей ниткой. — Капитан был прав. Партизаны были здесь… Примерно сутки назад. Двое. Одни ранен… Здесь его тащили.

Второй, солдат помельче, с отвисшим до самой земли пулеметом, напряженно всматривался в сторону оврага, густо поросшего лещиной. Сквозь густую листву ни чего не было видно.

— Вот кровь, — на клочках мха показались бурые пятна. — Ранен, серьезно. Пытался перевязать…

Эти мельчайшие крохи, мимо которых малосведущий человек пройдет мимо, для Фрица были не просто открытой книгой, а книгой с крупным шрифтом для слабовидящих людей. Лучший следопыт специального отряда по борьбе с партизанами, дважды чемпион ежегодного конкурса среди охотников Баварии, был полностью уверен в себе: свою задачу по обнаружению следов он выполнил на сто процентов и осталось всего лишь навести на цель оперативную группу, в полной готовности дежурившую на базе.

— Подожди-ка, Кранке, не спеши, — вдруг остановил он своего товарища, деловито готовящего рацию к передаче. — Здесь что-то не то!

Его взгляд был прикован к обрушенному краю оврага, который выглядел так, словно здесь что-то пытались скрыть. Кромка далеко выдавалась вперед почти по всей длине оврага и лишь в одном месте обрывалась, показывая свежий слом.

— Внимание! — его кулак взметнулся вверх и настороженно застыл. — Я вниз. Посмотрю, что да как… Стой здесь, если что, прикроешь.

Напарник мгновенно отложил рацию в сторону и схватил пулемет. Спуск в овраг не занял много времени, однако доставил много хлопот. Весь склон был покрыт вырывавшимися из земли корнями, которые назойливо цеплялись за одежду и мешали спуску. На дне Фриц начал осторожно разрывать землю.

— О, мой бог! — непроизвольно вырвалось у него, когда лезвие ножа во что-то уперлось. — Что это?

Клинок выковырял из земли подошву ботинка с характерными гвоздями. Ботинок был немецким. Вскоре показался и сам хозяин. Странным образом искореженное тело — осколки ребер вылезли из грудой клетки, конечности согнуты под немыслимыми углами.

— Да, это же пропавшие связисты, — удивленно присвистнул егерь, вспоминая недавнюю кутерьму с их исчезновением. — Вот, значит, куда их забросило! Оружия, значит, нет! Что?!

Сразу же под телом торчал деревянный приклад. Извлеченный карабин выглядел совершенно исправным и было не понятно, почему его не забрали партизаны.

— Кранке! — приглушенным голосом позвал он напарника. — Кранке! Куда, черт тебя дери ты спрятался? Здесь двое наших! Связисты! Оба мертвы, оружие при них… Слышишь?! Разворачивая свой аппарат и вызывай кавалерию! Одни мы здесь не справимся.

Ответа не было. Сдавленно чертыхаясь, Фриц полез наверх. Как назло автомат все время цеплялся за какие-то корешки и никак не хотел следовать за своим хозяином. Наконец, лямка соскочила и он вылез наружу.

— Где ты там, эльзаская задница?! — выдохнул он, переваливаясь через край. — Решил пошутить, да? Ну?!

Солдата нигде не было. О его присутствии говорила лишь примятая трава, распакованная рация и опрокинутый пулемет.

— Как-то не вовремя ты решил отлить, идиот! — с раздражением проговорил Фриц, направляясь к ближайшим кустам. — Я тебе оторву твою чертову бошку и засуну её в…!

Прямо перед внезапно заткнувшимся егерем показались коротковатые ноги, медленно исчезавшие в кустах. Перепачканные в глинистой земле ботинки оставляли в зеленоватом мху небольшие бороздки.

— О! Черт! …! — автомат, секунду назад болтавшийся за спиной, словно сам прыгнул ему в руки и затрясся огнем. — Черт!

Густой кустарник, поливаемый свинцом с нескольких метров, редел на глазах. Тоненькие кустики превращались в щепки, разлетавшиеся в разные стороны. С противным чавканьем пули попадали в лежащего солдата, заставляя его дергаться как припадочного. Палец снова и снова нажимал на курок, но автомат молчал. Магазин был пуст.

— Сейчас, я с тобой познакомлюсь поближе, — нервно улыбаясь, раздвигал оставшиеся кусты Фриц. — Где же ты?

Он нисколько не сомневался, что пули попали точно в цель и где-то совсем рядом валяется беззащитная добыча.

— Где же ты, дружок? — бормотал он, вглядываясь в кусты. — Папаша Фриц тебя не обидит… Он вообще никого не обижает. Ха-ха-ха!

Фриц, действительно, никого не обижал. Правда, понимал это он совершенно по своему! «Я никого не обижаю, — с этой фразы у него начинался почти любой разговор. — Я почти ангел! — после вполне искренней улыбки интеллигентного человека он продолжал. — Ведь обидеть — это причинить зло человеку, который ни в чем не виновен. Так ведь?! — как правило, с этим утверждением все соглашались. — А у нас ведь нет невиновных! Все мы в чем-то виновны. Так ведь, Курт?! Кто-то виновен в том, что в детстве воровал леденцы из бабушкиного комода… Это был точно ты, Курт! Ха-ха-ха! Ну, а кто-то проштрафился гораздо сильнее… Поэтому, все мы в чем-то виновны! Вот видите, я никого не обижаю! Я просто воздаю людям именно то, что они заслуживают».

— Иди ко мне, — с щелчком на свое место влез новый магазин. — Мы поиграем.

Вот показалась спина Кранке с растопыренными руками. На его шее блестел какой-то влажный шнурок, крепко стягивавший зону воротника. Из под плеча торчал еще один, более толстый. Оба они уходили в сторону громадного дуба, ствол которого виднелся в густом кустарнике.

— На удавочку, значит, взяли, — с некоторым удовлетворением от созерцания хорошо исполненной работы, прошептал Фриц. — Хорошо сработали. Даже пикнуть не успел. Ну, ничего, я и не таких ломал… Иди ко мне, дружок! Ты где-то здесь. Папашу Фрица, не проведешь. Я тебя нюхом чую! А-а-а-а-а-а!

Крик Фрица оказался на удивление тонким и женоподобным. От такого массивного и мужественного на лицо солдата можно было ожидать совершенно иного, например, такого зверского, буквально парализующего на месте, вопля или какого-нибудь яростного рыка, от которого просто падаешь в обморок.

— А-а-а-а-а-а! — непрерывный тонкий вопль продолжал звучать, наполняя лес жутким страхом и вонью. — А-а-а-а-а-а!

Все новые и новые, пахнущие землей и влагой, жгуты рвались из под его ног. Казалось, егерь попал в зыбучие пески, с жадным чавканьем поедающие его ноги. Гибкие путы за считанные мгновение оплели его тело и быстро потащили под землю, где любой биомассе можно было найти применение.

12

Его возможности непрерывно росли и эта скорость не просто поражала воображение, а более того, пугала его. Андрей не успевал осознавать то, что с ним происходит. Каждая секунда, каждая минута, новый день или наступающая ночь приносили с собой умопомрачительные открытия.

Корневая система дуба разрасталась бешеными темпами, завоевывая все новое и новое пространство. Гибкие тросы, которые ощущались им уже как неотъемлемые, прорывали за день десятки длинных извилистых ходов, превращая окружающее пространство в рыхлую массу. Еще недавно твердая и похожая на скалу земля стала мягкой как пух, а покрывающие ее листья, обломки веток, желуди рассыпались равномерно по всей поверхности.

Со стороны дороги Андрей уже давно добрался до деревни. Его корни вовсю хозяйничали под бревенчатыми домами, порой пробираясь в комнаты и подвалы. Он побывал во всех колодцах, разворошил добротно сложенные срубы и вдоволь напился. За эти дни и часы деревня, вообще, обзавелась дурной славой. После разгрома егерей и бегства жителей сюда хлынули толпы мародеров из окрестных деревень, сразу же столкнувшиеся с необъяснимыми явлениями. Ходуном ходящие дома, плывущая местами земля, ломающиеся как спички деревья — все могло отговорит от грабежа кого хочешь.

Однако, главное он обнаружил буквально недавно. Его корни, беспрерывное метание которых становилось системой, как-то странно стали реагировать на встречавшиеся деревья. Если раньше они просто игнорировались, то теперь все началось меняться… Первый раз Андрей ощутил это вечером, когда в очередной раз обдумывал свою судьбу. Вдруг он почувствовал какое-то давление, словно ему хотелось сделать что-то непонятно, не осознаваемое. Кусочек его сознания пробежался по телу — сначала сверху вниз, потом снизу верх. Все вроде было как обычно! Все было спокойно! Однако, вдруг вновь что-то появилось… «Ага! — обрадовался Андрей, обнаружив, наконец, источник своего беспокойства. — Вот оно где сидит-то». Один из его корней в своем путешествии коснулся корешков крохотной березки, растущей почти в сотне метров к северу. «Как это странно, — вздрогнул Андрей, пытаясь определить это новое для него ощущение. — Какой-то легкий холодок… Брр! О! Что это? Кажется … Как же это все легко!».

Андрей, пробуя на вкус и цвет новое ощущение, вдруг куда-то провалился. Вновь, как и раньше, возникло чувство падения в бездонный, бесконечный колодец, своими сходящимися стенками убегающий в темноту. Его несло в течении нескольких секунд, мотало и бросало из стороны в сторону. Вот показался свет! Из небольшого, едва заметного, пятнышка он вырос до целого мира, залившего светом все вокруг.

«Что за …? — пробормотал Андрей, вновь оказавшись в дереве, другом дереве. — Куда это меня закинуло? Береза! В березу!».

Все его новое тело просто вопило о себе новыми ощущениями. Андрей очутился в тоненьком тельце молоденькой березки, которая только едва начала кудрявиться. Крошечные листики с влажными зубчиками медленно шелестели на ветру. Вместо разветвленной и густой корневой системы он едва шевелил небольшими отростками, которые с трудом вгрызались в почву. «Вот это я скаканул! — выдохнул он, пробежавшись по стволу. — Но здесь похуже… Слабовато. Привык я что-ли к своему дубу». Ему было как-то не по себе. Он быстро нырнул обратно и по стволу добрался до корней. Нужный отросток нашелся практически мгновенно. Благо, разница между здоровенными корнями его дуба и хиленькими корешками березы была видна невооруженным глазом. Сделать переход во второй раз Андрею удалось гораздо быстрее, чем в первый.

«Значит, я могу ходить! — наконец-то, стало доходить до Андрея. — От дерева к дереву, от дерева к дереву, от леска к леску… Я могу ходить». Это было незабываемое для него открытие! Ходить! Обрести подвижность в тот момент, когда ты, казалось, был навечно заточен в деревянные оковы, когда ты с этим смирился… В этот самый момент он вновь почувствовал себя человеком. «Я могу ходить, — по ветвям и коре проходили едва заметные судороги. — Я увижу маму, братьев! Мама! Я скоро приду!». Он рисовал перед собой красочные картины встречи с родными. Родная деревня, вокруг которой он бегал босоногим мальчишкой. Глубокая речушка с переброшенным через нее крутым мостом. Старый жеребец Прошка с подслеповатыми глазами, так любивший ржаной хлеб. Эти видения были столь реальны, что, казалось, ткни в них пальцем и ты там!

Дуб шатало. Его узловатые ветви рвались из стороны в сторону, словно необъезженные скакуны. Желуди дождем сыпались на землю, покрывая ее блестящим ковром. Почва близ дерева кипела от грызущих землю корней. «У-у-у-у-у! — ревел парень, пытаясь заглушить невыносимую боль. — Я же дуб! Какая мама?! Какая к черту деревня? Откуда все это возьмется? Я же проклятый кусок дерева! Как я им покажусь на глаза?». Ему действительно было плохо, невыносимо плохо! Он был одинок, он был другим, он был непонятно кем и становился непонятно кем!

К горлу поступила тошнота — по крайней мере Андрей ясно ощутил это неприятное чувство гадости, медленно возникающий и ползущей наверх. Казалось еще немного, и все это выплеснется наружу. Он упал вниз и летел в бесконечность. Его мотало от одного дерева к другому! Один мир сменялся другим: коренастый вяз внезапно превращался в корабельную сосну, она в свою очередь сменялась раскидистой ивой, и потом по новой… Он несся через деревья, не успевая даже как следует ощутить их. В эти мгновения ему хотелось лишь одного — забыться! Хотелось перестать думать, перестать мучиться!

Лес угрожающе шумел. Шевелились не только верхушки высоких елей, которые всегда первыми подхватывали любой ветерок, но и все растущее. Волоски мхов трепетали словно живые. Трава лежала плашмя, будто боясь подняться. Трещали кустарники. Скрипели толстые стволы. Лес перестал быть просто кучей деревьев, растущих в системе сложных взаимосвязей! Все изменилось! Лес превратился в единый организм, в единую зеленую массу, которая была жутко недовольна!

Он был везде — в почке, листочке, кусочке коры. Он был вверху, в середине и внизу. Он дышал вместе с поверхностью каждого листа в лесу. Он пил с каждым корешком, нырнувшим глубоко вниз — к водоносным слоям. Он рос с каждым последним ростком, хило тянувшим свою макушку к солнцу. Андрей на какое-то мгновение перестал быть просто дубом, просто деревом. На доли секунды его сознание накрыло весь лес — гектары и гектары бесконечного пространства.

13

Лесная поляна. Слегка тлеющие угля. Пепел белым налетом покрывал разгоравшиеся огоньки. Люди сидели вокруг костра и молчали. Давно небритые лица, впалые щеки, кое-как перевязанные раны. Старшина Голованко молчал вместе со всеми. Где-то на заднем фоне, недалеко от командирской палатки, возвышался вяз, искривленным стволом напоминавший сказочные чащобы.

— Ну и что, хлопцы? — наконец, подал голос командир. — Вы все слышали. Что об этом кумекаете?

Ответом ему вновь было молчание. Партизаны, даже пройдя страшные испытания — тяжесть плена, потерю своих товарищей, по-прежнему, оставались людьми своего времени. Им с детства вдалбливали, что окружающий их мир совершенно прост и понятен и не претендует на какую-то сказочность и мифичность. Многочисленные лозунги, антицерковные кампании последовательно вытравливали из сознания последние остатки веры во что-то нерациональное и необычное. Сотни газетных статей, многотомные книжные серии, яркие плакаты, важные выступления седых профессоров твердили о том же, заставляя человека, еще вчера исполнявшего церковные обряды и прикармливавшего домового за печкой, поверить во всемогущество науки. Разве может обычный человек, лишенный каких-либо иных источников информации, сопротивляться столь яростному напору. Нет! Его сознание, особенно сознание молодежи, впитывает все это с яростью кутенка, сосущего свою мать, с неутомимостью арабского скакуна, оставляющего за собой сотни километров безводной степи.

— Что молчите? — вздохнул старшина, вновь пытаясь добиться от своих товарищей какого-нибудь ответа. — Языки отсохли что-ли?

Что могли ответить эти люди, в считанные мгновение осознавшие ошибочность своих жизненных представлений? Их картина мира, основанная на разуме, всемогуществе науки, обрушилась как соломенный домик самонадеянного поросенка от слабого дуновения волка. Стоявшее за их спинами дерево и осторожно тянувшее свои ветки к тлеющему огоньку, до сих пор заставляло их поеживаться и время от времени с дрожью оглядываться назад.

— Д-а-а-а-а-а, — вслед за командиром утвердительно вздохнуло дерево и непринужденно потянулось своим стволом. — Не бойтесь меня, люди, — искривленный ствол немного вытянулся и сразу же с хрустом вернулся на место. — Болит… Все затекло, — виновато, словно в оправдание пробормотал Вяз. — Ну это пройдет.

— Затекло? — вдруг подал голос один из бойцов, сидевший почти у самого дерева. — Так, встань и пройдись немного…

Несмотря на всеобщее молчание шутка была сразу же оценена. Смех на некоторое время разрядил обстановку и разу же посыпались вопросы.

— Братки, ведь точно говорит?! — удивленно восклицал кто-то из раненых, приподнимаясь на локтях. — А рот то где у тебя милок? Ха-ха-ха-ха!

— Эх, земеля, нашел чего спросить, — махнул на него рукой еще один неходячий. — Такой шанс может один раз в жизнь бывает! Вы посмотрите на него! Да, ниже! Во! Видали?! Вот это я понимаю агрегат! Да, если бы у меня такой был…

Все заинтересованно умолкли и уставились на то самое место, про которое шел разговор.

— Ого-го! — протянул старшина с усмешкой. — Действительно, штукенция!

— Не надо завидовать, — заскрипел своей корой Андрей. — Все что висит на мне это мое! Ха-ха-ха-ха!

Все. Лед тронулся! Тот холодок недоверия и страха, который царил между ними, незаметно исчез под напором шуток и дружеского смеха. «Вот, я снова среди людей, — с удовлетворением подумал Андрей, осторожно втягивая корешок в сторону костра. — Как же мне этого не хватало. Боже, как же это хорошо…». Это было странное зрелище! Гурьба оборванных и изможденных людей, громко ржали, словно и не было никакой войны, словно и не было никакой смерти.

— Ладно, хватит, хлопцы, — старшина прекратил веселье, строго посмотрев на товарищей. — Пора серьезно поговорить. Дело не ждет! Что делать будет? Кто, что думает? И, вообще, как нам звать-величать нашего нового друга?

— А чё думать-то? — вскочил с места Серега в лихо заломленной кубанке. — Это же сила! Силища! Это же он егерей пощипал! Вы бы видели, что он там делал. Как детей! Они орали, визжали…

— Верно! — поддакнул его сосед, все это время подкладывавший в костер сучья. — Хватит, как крысы прятаться! Оружие есть, подмога есть, — с этими словами он легонько хлопнул по вязу. — Давно у меня уже руки чешутся на один гарнизон, где полицая засели… Вот бы вдарить по ним! В землю втоптать!

— Угомонись, Петро, — усадил его старшина. — Все хотят воевать с врагом и мы будем его бить. Будем так бить, что только сопли кровавые будут летать! Среди нас нет трусов и любой, я повторяю любой, готов хоть сейчас отдать свою жизнь за Родину!

Блестящими от возбуждения глазами он прошелся по партизанам.

— Но воевать надо с умом, — на пол тона ниже продолжил командир. — Это вам не в песочнице играть. Ученые уже! Знаем, как пехота в землю ложиться и кровушкой своей поливает нашу землицу от безмозглых командиров! Думать треба! Хорошо думать, иначе смерть!

Думал старшина по настоящему, по отечески. За следующие часы в костер пришлось раз семь подкладывать дрова, чтобы темнота окончательно не поглотила поляну. «Бедный» вяз он буквально вывернул на изнанку своими вопросами. «Что можешь», «чем владеешь», «как долго», «как быстро», «часто ли», «плохо ли», «а что думаешь про это…», «а если попробовать по-другому», «а не слишком ли сильно…», «может сделать по-нашему», «откуда появилось», «почему владеешь» — Голованко изрыгал вопросы непрерывной очередью, подобно искусному пулеметчику на наступающего врага.

— Смотрите…, — прозвучал голос и началось действо.

Искривленное дерево, со стороны казавшееся таким беззащитным и страшным, превратилось в нечто… Огромные корневые жгуты смертоносным фонтаном выстреливали из под земли, наполняя воздух неприятным свистом. Во все стороны рассыпались земляные комья; перепуганные солдаты закрывали головы и бежали прочь от разбушевавшегося дерева. Корни хлестали по земле, оставляя на ней глубокие канавы.

— Хватит! Хватит! — закричал старшина, с трудом успевший отползти на безопасное расстояние. — Уймись, достаточно этого…

Резкое гудение внезапно прекратилось. Мгновения назад полосовавшие все вокруг корни успокоились и спрятались именно туда, где им положено было быть. С легким шуршанием они втягивались в еле заметные дыры, оставляя после себя вспаханную поверхность.

— Видели, люди, что я умею? — с гордостью спросил Андрей. — И это далеко не все… Это всего лишь мелочь! Фокус, которым опытные мошенники дурачат людей! Я могу гораздо больше! Я могу такое, что перевернет этот мир.

Высунувшиеся из под разных коряг и кустов головы с испугом смотрели на говорящее дерево. По их лицам отчетливо читалось, что в этот самый момент они готовы поверить во что угодно.

— Вот! Вот! — вновь заговорил он и умолк.

Голованко затравленно всматривался в его сторону, но ничего не происходило. Кругом было тихо. Его солдаты боялись даже пошевеливаться.

— Я здесь, — вдруг почти у самого уха возник знакомый голос и старшина от неожиданности подпрыгнул. — Обернись!

За его спиной из земли поднималась совсем крошечная березка, тянувшаяся своими ветками в сторону командира. старшина недоуменно рассматривал ее, пока дерево снова не подало свой голос.

— Я это, я! Чего молчишь-то?! Видел, как умею?!

— Бог мой! — ахнул один из бойцов, со всяческими предосторожностями кравшийся по направлению к ним. — Он теперь здесь! Смотри-ка, сначала был там, а теперь уже здесь! Чудо!

Андрей носился как угорелый, стараясь выпрыгивать из деревьев с максимальной скоростью. Вскоре деревья, растущие близ поляны, превратились в какое-то подобие живого организма, своими щупальцами вспарывавшими вокруг воздух.

14

Весь покрытый черной копотью и издававший время от времени пронзительный сигнал, больше похожий на рев, паровоз серии Сергей Орджоникидзе неторопливо взбирался в гору. Из вагонов, длинным хвостом тянувшимся сзади локомотива, гроздями свисали довольные солдаты. Раздавалось лошадиное ржание, кое-где, причудливо изогнувшись, справляли нужду.

— Бог мой, Отто, ты посмотри в окно! — казалась здоровенная туша рядового вывалиться из окна. — Сколько же здесь места!

В ответ раздалось какое-то ворчание и рядом с первым появилось еще одно тело. Солдат замотал головой по сторонам, словно высматривал что-то знакомое.


— Да, знатно, — пробормотал он, прикрывая глаза от падавших солнечных лучей. — Это тебе не Бавария… Леса, леса, кругом одним леса.

Вдруг, он сделал нырок обратно в вагон, а через секунду снова появился. Крупное, в оспинах лицо, приобрело загадочное выражение.

— Слушай, Зигги, — он развернулся к соседу, который пожирал глазами пролетавшие метры Белоруссии. — Парни говорят, фюрер здесь землю обещал. Я бы не отказался от такого хорошего кусочка землицы. Чтобы с лесом, с прудиком, да с деревней. Вот было бы здорово! А ты как?

— Вот это дело! — наконец-то отозвался сосед. — Лишь бы нам хватило. А то, сам знаешь, до нас может и дело не дойти. Оглянуться не успеешь, а уже все поделено. Надо с Карлом поговорить. У него брат в штабе. Тот-то уже все знает точно.

Поезд стал замедляться. Иссиня черный дым из мощного хвоста превратился в крошечный крысиный. В землю ударили струи пара и состав остановился.

— Что-то случилось, — Курт начал одергивать ворот. — Лейтенант!

Мимо, словно метеор, пронесся офицер.

— Куда-то понесся, — протянул Отто. — Неспроста все это. Смотри!

Оба они вновь высунулись в окно. Недалеко от головного вагона, где как раз и расположилось руководство, показалась колонна военнопленных.

— Большевики, — солдат с интересом всматривался в тех, о ком постоянно слышал от своих товарищей и командиров. — Вроде, люди, как люди…

Он был несколько разочарован тем зрелищем, что предстало перед его глазами. «Где эти чудовища? — недоуменно спрашивал он себя. — Где еврейские комиссары, которые сражаются до последнего?». По слегка заросшему склону устало брело людское стадо. Здесь уже не было солдат, жизнь которых подчинены исполнению присяги и выполнению воинского долга. Это была разобщенная, израненная, уставшая, сломленная толпа. Опустив лица, они брели мимо вагонов, не обращая внимание ни на летящие в них сигаретные окурки, ни на оскорбления. «Кто же из них тот самый грозный враг, о котором нам так проникновенно вещал рейхсфюрер? Может этот блондин? Черт! Это такой же еврей, как и мой кузен!».

Поток пленных, казался нескончаемым. Люди все шли и шли, провожаемые взглядами победителей, пока победителей.

— Мне кажется, мы с вами и повоевать то не успеем, — с хрустом потянулся Отто. — Если они будут сдаваться в плен такими темпами, то по Москве мы будем гулять уже через месяц. Так ведь, Курт?!

— Иногда, Отто, мне кажется, что в твоей голове слишком много шнапса и совсем не осталось мозгов? — не поддержал шутливый тон его товарищ. — Мы с тобой уже давно воюем и я привык к твоим шуточкам. Но кто-нибудь другой может и не понять!

— А что, я такого сказал? — попытался обидеться тот. — Все это говорят! Мы скоро раздавим большевиков. Они везде бегут! Парни из соседней дивизии, что перегружалась с нами в Варшаве, вообще сказали, что у Сталина больше не осталось войск и до Москвы дорога свободна. Что тебе непонятно?

— Знаешь, Отто, не все так просто, как нам кажется. У нас ведь говорят не только про это… Ходят слухи о том, что русские настоящие фанатики и не отступают даже тогда, когда попадают в окружение.

— Ха-ха! Большего бреда я не слушал! — напарник мощно и с чувством заржал. — Вон, смотри! — взмах головой на проходящую колонну военнопленных. — Это что, по твоему, фанатики?! Смотри внимательнее! Я скажу тебе, кто это… Русские всего лишь славянское быдло, которое занимает принадлежащее нам по праву место. Только сильная раса — нордическая раса может и должна владеть всеми этими и другими территория. Быдло! Оно не умеет воевать! Ударить исподтишка, как обиженный раю или незаметно укусить, как жалкая собачонка… Ха-ха-ха-ха! И он мне говорит о фанатиках?!

Вдруг он резко замолчал, словно чем-то подавился. Курт удивленно проследил за взглядом друга. Прямо на них из колонны не отрываясь смотрел солдат, в глазах которого было столько ненависти, что становилось не по себе.

Он брел в той же самой колоне, где были точно такие же люди. Выгоревшая на солнце гимнастерка, грязно-белые спутанные волосы, устало мотавшиеся почерневшие руки — это был всего лишь один из многих сотен солдат.

— Эта скотина смотрит на меня! — не выдержал Отто, отводя глаза. — Ладно! Посмотрим!

Казавшееся грузное тело быстро перевалилось через подоконник и оказалось прямо перед пленным.

— Смотреть на меня! — рявкнул немец, тыча стволом карабина в грудь. — Ты, грязная собака, должен знать свое место! Перед тобой стоит немецкий солдат! — взбесившегося Отто, оравшего со всей дури, ничуть не заботила языковая проблема. — Твой господин!

Небритое, немного вытянутое лицо с выпиравшими скулам, было словно вырублено из камня. Это впечатление еще более усиливал налет всепроникающей пыли. Пленный стоял неподвижно, будто совершенно не понимал бросаемых ему в лицо фраз. Наконец, он слегка отпрянул назад и харкнул. Землистый плевок попал прямо на немецкий сапог.

— Ты…, ты, — багровое лицо, наводило на мысль о скором сердечном ударе. — В меня?! На!

Приклад со всей силы влетел в грудь пленному, сразу же согнувшемуся от невыносимой боли.

— Хорошо! — ровный багровый цвет сменился какими-то непонятными красными пятнами. — Еще получи!

Приклад с постоянством кузнечного молота поднимался и опускался, поднимался и опускался, превращая человеческое тело в кровавое месиво.

— А теперь слизывай! — Отто тыкал сапогом в окровавленное лицо. — Чтобы было чисто! Быстрее!

Высыпавшийся из вагона солдаты обступили обоих и весело гоготали. Их можно было понять — в монотонном пути, наконец-то, появилось хоть какое-то развлечение.

— Что, Отто, хочешь, чтобы этот русские за тобой и белье стирал? — раздался из кампании чей-то веселый голос. — Тогда не бей его больше!

— Нет, камрады, он больше по другой части! — подхватил второй, из-за реплики которого грянул хохот. — Вон Фриц из второй роты знает, что это за части!

Среди хохота чуть остался незамеченным пленный советский солдат, который с трудом встал на карачки. Из под всклоченных волос он с бессильной ненавистью оглядел врагов и… вновь плюнул.

15

— Воды, воды, — раздавался еле слышный голос из дальней части каземата. — Что вы, словно глухие, дайте же наконец кто-нибудь воды! Не мучьте! Пить! Сволочи, дайте попить…

Вокруг царил полумрак. Остро пахло потом и гниль.

— Братцы, пить, — хрипел неугомонный голос. — Сами же пьете, а я что, рыжий? Уроды!

Лежащие вповалку люди никак не реагировали на мольбы раненного. «Уже второй день пошел, — с трудом раскрыл воспаленные глаза старшина Игорь Колокольцев, единственный из еще более или менее способных держать в своих руках оружие пограничников. — Да, точно, позавчера последний раненные котелок добили. А этот с тех пор так и надрывается…».

По стене мелькнула тень. старшина нащупал рукой приклад винтовки. В дальний угол скользнула светлая фигурка. «Валька пошла, — с облегчением расслабился Игорь, откинувшись на свою лежанку. — А что толку то идти? Воды все равно нету».

— Да что это такое твориться? — вновь захрипел раненный, по-видимому, набравшись сил. — Госпиталь, госпиталь, а воды то и нет! Кто-нибудь, позовите дежурного… Я вам покажу, как глумиться над раненным солдатом… Покажу, век будете помнить.

В той стороне опять что-то зашевелилось.

— Потерпи, родненький, — зашептала медсестра, осторожно протирая влажной тряпкой лицо солдата. — Еще немного. Чуть-чуть совсем. Скоро наши придут и сразу тебя в госпиталь отправим. Там быстро на ноги поставят. Ты только потерпи!

Раненный ненадолго затих, тыкаясь, словно слепой кутенок, в шершавые руки девушки.

— Там тепло, светло, — медленно, немного растягивая слова, шептала она слегка наклонившись. — Везде чистые простыни. Чистые до ужаса, аж скрипят. Положат, тебя родимые, на кровать и вылечат. Скоро, совсем скоро.

Ее тихий голос, хоть и адресованный всего лишь одному человеку, распространялся по всему каземату. Затихли шорохи, всхлипы, скрежетание зубов — все слушали… Яркие видения близкой помощи, ослепительно чистых палат госпиталя, одуряюще красного борща — все это представало перед людьми живыми картинами, заставлявшими тянуть к ним руки и не осознано причмокивать губами.

— Мамуля, я тоже хочу в госпиталь, — вдруг раздался дрожащий детский голосок. — На белые простынке хочу полежать хочу. И к папе хочу на ручки…

Это было последней каплей. старшина чуть не застонал от бессильной ярости, охватившей его. «Все, хватит, с меня! — стучало в его голове. — Хватит этих хрипов и стонов, лучше сдохнуть!». Он осторожно встал и не обращая ни на кого внимания пошел в темный проем.

— Лучше уж при свете, чем тут гнить, — шептал он, подходя к очередному проему. — И патрон малеха есть… Пару тройку этих гадов прихвачу.

Вход в катакомбы, которые служили надежным убежищем для группы последних защитников Брестской крепости — раненных пограничников и членов их семей, располагался в глубине основных корпусов, поэтому он сильно и не пострадал.

Последние метры, оставшиеся до показавшегося светлого пятна — полу заваленного прохода, Колокольцев полз. Силы его оставили. Винтовка волочилась, глухо постукивая по валявшимся кирпичам. Наконец, сбитые в кровь пальцы ухватились за деревянный проем и медленно подтянули остальное, ставшее таким тяжелым тело. В глаза ударил яркий свет раннего июльского солнца, щедро залившего своими лучами весь внутренний двор крепости. Он несколько раз закрыл и открыл веки, пытаясь привыкнуть…

— Боже мой! — непроизвольно вырвалось у старшинаа, уже давно старавшегося не вспоминать слова молитвы. — Это же… ад.

В очередной раз война показало свое настоящее лицо. Нет, не то, что видят раскормленные генералы, присутствуя на парадах! И даже не то, что показывают в победных кино реляциях! Оно явилось без всяких прикрас — с оскалом из мертвеющей плоти и почерневшей крови из разбросанных кусков тел, с волосами из стелющегося удушливого дыма, с телом из изуродованной военной техники.

Он смотрел на бывший плац, где еще недавно проводили занятия, и не узнавал его. Вскрывшимися гнойниками его покрывали многочисленные воронки. Огромные (дотошный и удивленный немец не жалел снарядов крупных калибров) ямы с ровными вывороченными краями они полностью искажали перспективу внутреннего двора крепости. Это уже были не ровные прямоугольники и квадраты, кое-где покрытые обрызганной брусчаткой, а ломанные плоскости.

То тут то там валялось какие-то деревяшки, размочаленные взрывами до потери своего внешнего вида. Возможно, когда-то они были ящиками и верно служили пограничникам в качестве тары для оружия, или это остатки выбитых дверей и рам. Дальше, ближе к внешним стенам, выходящим на западное направление, ветер шевелил кучи грязно-серой ткани, густо наваленной на земле. Почему-то именно на них и зацепился взгляд старшинаа, с ужасом гулявшего по плацу. «Прачечную что-ли взорвали? — проскользнула мимо всего этого хаоса мысль. — На белье больно похоже…».

Вдруг прямо у этих самых куч появилась темная фигура. Через секунду рядом с ней возникла еще одна, потом еще одна. Серо-мышинный цвет угадывался издалека.

— Немцы, — прошептал солдат, опуская голову ниже. — Сволочи проклятые …

Крайний из них, выглядевший просто до неприличия пухлым, взмахнул руками. Колокольцев до боли прищурил глаза, пытаясь рассмотреть все подробности. Прямо из рук толстяка вырвалась ярко-алая струя пламени и понеслась в сторону земли. Сразу же за этим раздался довольный гогот солдат.

Ткань разгоралась как-то нехотя, словно ей не хотелось. Там что-то потрескивало, шипело и, наконец, заполыхало. Вдруг огнеметчик, только что с таким упоением поливавший огнем землю, отпрыгнул назад.

— А-а-а-а-а-а! — сквозь треск пламени, зазвенел вопль. — А-а-а-а-а-а!

Пламя усилилось и, крик, наконец-то, затих. старшина с некоторым недоумением продолжал всматриваться в их сторону, надеясь, что все проясниться. «Это же наши! — ужасная мысль словно молния ворвалась в сознание. — Серая ткань — это же кальсоны… Они сжигали людей». Его взгляд одурело метался по плацу, ненадолго задерживаясь на точно таких-же кучах чего-то очень похожего на ткань.

— Они сжигали живых людей, — непослушные, искусанные до мяса, губы, шептали эти слова как заклинание. — Они сжигали живых людей.

Вслед за губами свей жизнью зажили и руки солдата. Это был туман. старшина все прекрасно видел и понимал, но почти не ощущал своего тела. Его лопатообразные ладони несколько раз бережно провели по деревянному приклады, счищая с него кирпичную пыль. Потом с нежностью зарядили ее.

— .. Сжигали живых людей, — губы уже не шевелились, шепот продолжал раздаваться лишь в его голове. — Но они же люди! Как же можно сжигать живых?

Тело устроилось по удобнее, голова склонилась вниз. Бух! Бух! Бух! Одни за другим гулко раздались три выстрела! Несмотря на все пережитое, старшина Колокольцев, по-прежнему, оставался одним из лучших стрелков Брестской крепости. Немцы, словно кегли, неторопливо попадали в землю.

…Земля плакала вместе с человеком. Маленькие тяжелые капли падали с неба и больно жалили ее, проделывая в плоти огромные раны. Серые куски земли вместе с красноватой каменной крошкой со свистом хлестали по стенам крепости. Чудом сохранившиеся после прошлого обстрела деревья, наконец-то, получили полной мерой. Тоненькие березки, крона которых едва бы укрыла человека от палящего солнца, рвало осколками снарядов. Они неутомимо вгрызались в светлые тельца, отрывая большие куски.

Гулкие удары продолжали молотить не переставая, хотя уже давно разметало на части тело старшину Колокольцева и полностью завалило тот проход, из которого он вылез. Чумазые от пыли и копоти расчеты, блестя на солнце своими зубами, бегали как заводные от ящиков к орудиям и обратно. Рука офицера вновь и вновь опускалась, заставляя говорить очередное орудие.

16

Солнце медленно, словно нехотя, поднималось над лесом. Было еще прохладно.

— Хорошо, человек, — глухо прошипел голос. — Я понял тебя. Мы будем вместе воевать…

Так и не ложившийся спать, старшина с противоречивым чувством оглядел стоявших перед ним солдат. С одной стороны, он видел серые лица с впавшими щеками, рваное обмундирование, худую обувку, а с другой — рыкающие бешенством глаза, стиснутые побелевшими пальцами приклады винтовок и автоматов.

— Ну, что, товарищи пограничники, — негромким голосом начал он, придерживаясь рукой за лесину. — Где бы мы с вами не находились, как бы мы не выглядели и какое оружие бы не держали в руках, мы по-прежнему, остаемся солдатами Красной Армии… Нас мало, почти нет винтовок и боеприпасов, но мы еще живы!

Он говорил о том, что они слабы и почти нет шансов на победу, но в их глаза не было страха. Это были бездонные колодца, наполненные лишь одной яростью.

— Пришел день нашего гнева, — продолжал говорить старшина, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарычать. — Мы до сыта напьемся их крови…

Едва затихла напутственная речь, как горстка солдат, набросив котомки за плечи, повернула в сторону крепости.

…В это время крепость еще жила. Глубокие казематы, образованные мощными полувековыми стенами, надежно скрывали несколько десятков раненых пограничников и членов их семей. Уже давно закончилась еда, почти не осталось воды, но продолжала жить надежда.

— Мамуль, а мамуль, а когда за нами папа придет? — открыв огромные черные глаза, прошептала кроха. — Он ведь придет за нами?

Исхудавшая ладонь с обрызганными в кровь ногтями осторожно погладила ее по головке.

— Конечно, доча, придет, — также тихо проговорила она, продолжая гладить девочку. — Помнишь, что он нам сказал? Я, говорит, приду за вами. А он ведь, красный командир, и всегда делает то, что обещает… Вот, еще маленько и придет… Ты подожди чуть-чуть.

Вновь посмотрев на темнеющий вход с надеждой, девчушка затихла. Он расковыряла в своем углу крошечную норку, куда положила свою любимую куклу.

— Ты, Танька, сиди здесь. Поняла?! — забормотала она ей, накрывая какими-то тряпками. — А то злые дяденьки придут и… Паф — паф! Возьму и застрелят тебя.

Она бы еще долго возилась с куклой, если бы не странный усиливающийся звук, который стал неожиданно раздаваться со стороны кукольного убежища. Сначала это напоминало своеобразный шорох, потом было больше похоже на какое-то шебуршание.

— Мам, ты слышишь? — наконец-то, не выдержала девочка, дергая за рукав свою мать. — Там кто-то роется.

Обессиленная женщина вновь приподнялась со своего места и наклонилась к ребенку.

— Что ты там такое услышала? — с ноткой недовольства спросила она. — Мышей или таракашек?!

Несколько секунд ее лицо ничего не выражало. Потом звук чуть усилился и, вскоре превратился в ясный и стабильный хруст или даже пережевывание.

— Это что же такое? — слабость, равнодушие и отчаяние несколько раз сменили друг друга. — Товарищи! Там, действительно, кто-то есть… Вы слышите?! Может это наши?

Еще мгновение назад лежавшие вповалку люди зашевелились, стараясь подползти поближе к источнику шума. Вдруг из самого низа стены посыпалась бурая крошка, затем оттуда осторожно вылез неровный кирпич. Затем кладка в этом месте начала покрываться мелкими трещинами, выстреливая в стороны небольшие коричневатые острые осколки. Через секунду кирпичи, поднимая тучу пыли, с треском рухнули внутрь каземата.

— Ой, мамочки, что это? — истерически всхлипнула молодуха, сидевшая к этому месту ближе всех. — Смотри, смотри!

Тыкая в сторону пальцем, она медленно отползала назад.

— Отойди-ка, дуреха, — хрипло проговорил солдат, казавшийся со своей развороченной рукой самым здоровым. — Дай-ка я гляну туда!

Прищуривая глаза, он осторожно пролез вперед и неожиданно для всех громко и с чувством выругался.

— Не знаю что это, но немцами здесь точно не пахнет! — удивленно пробормотал раненный, всматриваясь внутрь открывшегося подземелья. — Может от панов что тут осталось… Заховали поди от трудового народа свои богачества. Вот поди-ка целый ход тут!

Подтянувшимся к нему людям открылось необыкновенное зрелище. Из-за кирпичной кладки, в которой словно гигантские черви выгрызли здоровенное отверстие, темнел подземный ход. Его стены, края которых утопали в темноте, были гладко отполированы.

— Смотри-ка, это же не кирпич, а обычная землица! — крючкообразные пальцы, давно не знавшие мыла, осторожно поскребли ровную поверхность. — Дивно это… Ой! Ты… черт поганый!

Прямо из темноты на собравшихся надвинулось чумазое круглое лицо с блестящими глазами.

— Ну че, славяне! — громыхнула харя на отпрянувших людей. — Не ждали уже нас!

Отряхивая с головы земляную пыль, на свет вылез невысокий кряжистый солдат.

— Старшина Голованко. Четвертая застава, — рука попыталась метнутся к голове, но неуклюже застыла у груди. — Мы тут за вами пришли…

В тот момент никто из них не обратил внимание на странный тон старшины. Люди обрадовались… Перемазанная в земле кроха с радостью смотрела на мать и быстро тараторила:

— Мама, мама, это папа за нами пришел? Да? Папа пришел?

Раненные красноармейцы пытались приподняться на своих окровавленных культях.

— Нет, доча, это не папа, — зарыдала молодая женщина, крепко прижимая девочку к груди. — Папа потом придет…

— Ничего, ничего, мои хорошие, — виновато пробормотал Голованко, осторожно касаясь людей руками. — Теперь все будет хорошо. Сейчас мы с вами уйдем отсюда. Иди ко мне дочурка, иди, на ручки тебя возьму. Вместе пойдем…

Оторвавшись от матери, светлая головка настороженно посмотрела на старшинаа, а потом назад.

— Иди. Не бойся, — шептал он, не пытаясь скрыть слез. — Больше вас никто не обидит. Мы теперь не одни.

Говоря эти слова, он пытался непроизвольно оглянуться назад — туда, откуда только что вышел.

В конце концов, люди медленно потянулись в темное жерло подземного хода. Ходячие, взвалив на себя немудреные пожитки, подхватывали раненных и осторожно шли вперед.

Под землей было все по другому. Тепло, мягко, сытно, а главное, спокойно. Здесь не шумел ветер, пытаясь пригнуть вниз непокорные ветки; не шарился надоедливый хряк, настойчиво вгрызавшийся в корни; не ползал ненасытный враг, уничтожавший все на своем пути… Под землей царило мировое спокойствие.

Люди медленно брели по подземному ходу, испуганно прижимаясь друг к другу и ничего не замечая вокруг. Темнота становилась все более плотной и вскоре совсем поглотила человеческие фигуры.

— Не боись, народ, — неожиданно громко прозвучал голос старшины. — Вон с самого боку корешок длинный торчит. Да, вот там снизу. Вот за него и хватайся! Он выведет. Мы уж тут не раз ходили, знаем что по чем.

Действительно, где-то на высоте пояса руки встречали неровный корень, тянувшийся вдоль стены.

— Ой, мам, — прошептал знакомый детский голосок откуда-то издалека. — Он теплый и мохнатый, как наш Трезорка! Хи-хи-хи щекотно!

— Держи крепко, доча, — отозвалась молодая женщина. — Еще немного и дойдем.

Десятки рук — маленькие с крошечными пальчиками, большие с железными мозолями, с кровавыми тряпками — крепко держали длинный и как ни странно извивающийся корень. «Как приятно, — почему-то подумалось Андрею, давно уже не испытавшему таких эмоций. — Щекотно. Как же щекотно! Вот-вот… Совсем маленькая, почти кроха, а, смотри-ка, не боится. Молодец!».

Никто не заметил, как с потолка скользнул еще один корень. В полной темноте, извиваясь небольшой змейкой, он метнулся к невысокому человечку, который семенил подгибающими ножками. Древесная плеть вытянулась в узкую ладошку и невесомым движением легла на волосы девочки. Длинные корешки нырнули в спутанную косу, осторожно выпрямляя слежавшиеся пряди.

— Мам, ну не надо, — недовольно буркнула она, продолжая тем не менее, крепко держаться за материнскую юбку. — Хватит, я уже большая!

Вдруг детский лепет неожиданно был прерван. Раздался противный скрипучий кашель — надрыв был таким сильным, словно кто-то пытался выплюнуть от охватившей его боли свои внутренности.

— Худо мне братцы. Ох как худо! — метался на корявых носилках, сляпанных из ручке пары лопат, молоденький солдатик. — Все нутро горит. Тошно мне!

Он с силой вцепился в тащившего его старшину и истошно теребил его рукав.

— Кончаюсь я кажется, братка, — хрипел он. — Ты на груди посмотри… Да, в кармане там письмо адресом. Ты, мамке моей напиши. Смотри, только напиши, не забудь! Напиши, все как есть на самом деле… Так мол и так, погиб ваш сын на войне — от неприятельской пули. Понял меня?

— Напишу, сынок, обязательно напишу, — не останавливаясь пробормотал Голованко. — Не треба беспокоиться. Все будет в лучшем виде. Напишу, как надо. А лучше сам ей напишешь! Потерпи чутка — почти уже донесли. Сейчас в лесок выйдем, а там воздуха свежего глотнешь, и сразу полегчает. Потом перевязочку тебе наладим. Замотаем родимого так, что вся хворь убежит.

Голос старшины становился все тише и тише, а нотки в нем все более завораживающими. Вряд ли обычный старшина с восточной части Киева в тот момент знал, что гораздо позднее многие врачи в своей непосредственной практике будут применять точно такой же завораживающий голос.

Стоны были уже практически не слышны и вскоре раненный постепенно затих.

— Отмучился, кажется, — негромко пробормотал шедший сзади пограничник. — Считай уж пару дней так стонал. В живот ему прилетело осколком… Посмотреть бы, да сестрица наша не дала, говорит тут врач нужен.

После этих слов он чертыхнулся. Ноги в размотавшихся обмотках зацепились за какой-то корень и он с трудом сохранил равновесие.

— А говорили, что все ровно и чисто, — прошептал он, до рези в глазах пытаясь рассмотреть то, обо что споткнулся. — Вот падла, точно корень!

Однако через секунду, это странное препятствие растворилось во тьме, словно его и не было… Однако оно было! Толстый отросток с уже затвердевшей коричневатой коркой извиваясь коснулся тела. Грязная майка при этом задралась, открыв отвратительного вида рваную рану. Запыленные тряпки, когда-то бывшие обычными марлевыми бинтами, почти не скрывали ни сочившуюся кровь, ни белеющее ребро. Корень стал немного длиннее выпустив вперед небольшой отросток с косточкой на конце. «Странно, — неведомое до этого чувство пронеслось по огромной корневой системе. — Это все очень странно! Совсем как я…».

Крошечный кончик приподнялся и после некоторого раздумья нырнул в глубь раны. Кожистые края осторожно раздвинулись, обнажились порванные мышцы с кусками беловатой пленки. Корешок удлинился еще немного, а потом еще немного… Вот толстая кишка, больше похожая на изжеванный животным шланг. Дальше осколок ребра, зазубренным краев исполосовавший плоть на своем пути.

Эти мгновения могли бы стать для Андрея очередным откровением — открытие целого мира, мира человеческого тела, где все органы, функциональные системы были организованы с предельной гармонией и удивительной целесообразностью. Если бы не одно но… В ту секунду, в том самом месте, в то самое настроение, во внутренностях умирающего солдата копошился не тот самый Андрей — молоденький пограничник — первогодка, который родился и провел свое детство в далеком селе и с большим трудом закончил девятилетку, а совершенно другой человек или уже почти не человек. Под землей, возле тихо бредущих пограничников, женщин и детей, и над землей, вокруг полуразрушенной крепости, десятка деревень и леса, клокотало поразительное существо, раскинувшее свои органы-рецепторы на десятки километров в разные стороны. Узловатые корни, невесомые корешки пронизывали землю, вгрызались в кирпичные стены крепостных зданий и в бревенчатую труху изб.

То, что жило здесь, уже не было человеком или животным в обыденном смысле этого слова. Это было что-то другое — совершенно иной уровень жизни — сознания, который, как это и странно еще только начал познавать свое новое тело и окружающее пространство.

…Носилки ощутимо качнуло в сторону. Одна из ручек, подломившись, взбрыкнула и стрельнула темной щепкой куда-то в бок. Корень еще больше разросся, став похожим на ползущего удава.

— Вот черт-то, — буркнул старшина, резко останавливаясь. — Ручка, походу, обломилась… Глянь-ка… Ну? Треснула только? Ладно, тогда понесли. Тут еще пару метров и выйдем на свежий воздух.

Вскоре, действительно, ощутимо потянуло свежестью. После очередного поворота показался свет и колона прибавила шаг.

Корень зашевелился сильнее. Время почти не оставалось! Еще несколько мгновений и люди выйдут на свет. «Это просто удивительно! — древесное щупальце нежно коснулось еще теплого сердца. — Сердце… Мягкое и в то же время сильное. Теплое и в то же время мокрое. Упругое, сильное. Поразительно!… И правильно, это же сердце! Оно двигает кровь к органам!». «Зачем мне это все надо? — бормотала одна частичка, осторожно вылезая из глубин темноты наружу. — Зачем мне копаться в человеческом теле? Это же нехорошо! А если б кто-нибудь также копался во мне? Бр! Кости, мышцы, кишки…». Древесное щупальце дрогнуло и начало ползти обратно. Сантиметр за сантиметром оно вылезало из кровавой раны и исчезало в постепенно исчезающей темноте.

— Ну, наконец-то, мы на месте, — с видимым облегчением вздохнул старшина. — Не доверяю я этим подземельям. Хрен его знает, что может случить. Идешь так себе и идешь, а потом бац — и все! … И совсем забыл, рассказать мне вам надо много чего.

Однако его бормотание уже никто не слушал. Обрадованные люди словно с цепи сорвались. Одна за другой запыленные, грязные фигуры вылетали из под земли под лучи солнца.

17

В самой глубине леса раздавался ритмичный стук. Так-тук-тук-тук! Потом небольшой перерыв, и вновь — тук, тук, тук, тук! На старом дубу возле неглубокого оврага копошился маленький дятел. Он был весь какой-то нахохлившийся, взъерошенный, и долбил со странным ожесточением. После каждого такого тычка, сильно напоминавшего удар дровосека, от коры отлетал очередной кусок и мягко ударялся о землю.

Вот кроха сделал очередной перерыв и нацелился в другое место, которое по-видимому показалось ему более аппетитным. Удар, затем еще один удар… И вдруг раз! Из под с верхушки дерева вытянулся длинный хлыст и маленькое тельце рухнуло вниз, где сразу же начали вылазить крошечные корешки. За какие-то секунды птичка была словно машинка из детского конструктора разобрана на части и проглочена почвой.

«Тоже живое, теплое и хорошее, — бежали по дереву приятные образы и складывались в связные мысли. — Оно как человек! Похоже! Близко!». Дуб словно окаменел — ветки застыли, изъеденные насекомыми листья висели совершенно неподвижно. «Это дятел! Птица! — ясная картина мгновенно расплылась на множество противоречивых образов. — Это совершенно живая птица. Она ищет под корой разных насекомых! О, черт! Что же это я?». Андрей пристально посмотрел на на еще качающуюся невесомую ветку. «Зачем я ее тронул? Живых же не надо трогать! Они же живые — кричал он куда-то в пустоту. — Ни когда не надо трогать живых существ!». Вдруг перед ним врос образ грузного тела, одетого в серого цвета одежду, которое засасывало под землю в этом самом овраге. Через мгновение его сменила другая картинка — изломанные, словно игрушечные солдатики, тела валялись вокруг бревенчатых домов, у которых огонь жадно лизал соломенные крыши. «А они живые? — Андрей с трудом удержался, чтобы опять не пропасть в спасительной тьме. — Если они тоже живые, тогда зачем ты с ними это сделал? Или они не живые?».

Вокруг дуба-патриарха все замерло. Птицы с испуганными криками хлопали крыльями и вытягивали шеи. Им всюду мерещилась какая-то опасность, от которой следовало немедленно бежать. В течение нескольких минут в высь поднималось множество галдящих птиц и птенцов, в страхе метавшихся из стороны в сторону. Потом волна за волной они начинали лететь прочь, оставляя за собой изломанные перья, покинутые гнезда, копошащихся на земле птенцов.

Вслед за птицами из леса начался исход животных. Страх заставлял сходить с насиженных мест лосей, вылезать из глубоких нор лисиц и барсуков, бросаться на деревья волков и т. д.

С каждой новой секундой безмолвие распространялось все дальше и дальше в лес, захватывая целые группы деревьев. Трава переставала шевелиться, ветки склонялись к земле… Оно было в недоумение! «Так что есть что? — всплывал перед Андреем не заданный вопрос. — Что есть живое, а что не живое? И кто я? Остальные люди? Мы живые или нет?».

Лес замер. Тысячи гектар леса — густые дубравы, светлые березняки, высоченные сосны безмолвствовали.

«Живое может быть разным, — наконец, Андрей пришел в себя и начал медленно складывать в единую картину эти безумные частички. — Это может быть заяц или волк». Он заставил себя вспомнить когда-то виденного зайца, настороженно водящего длинными ушами, потом волка с впавшими боками. «Или человек, — продолжал он говорить. — Человек тоже живой! Но один человек не похож на другого. Есть человек-губитель, который уничтожает живое и от которого исходит лишь зло. А есть хороший человек, от чаще всего исходит добро». Образ щелкающего зубами волка сменился на невысокую девочку в светлом сарафане, которая доверчиво прижалась к дереву. Тоненькие ручки крепко вцепились в узловатую кору… «Плохой человек тоже живой, но его можно не жалеть! — рядом с девочкой появился рыхлый немец с одутловатым лицом и резко рванул ее за косу. — Плохого человека не надо жалеть! Он губит все, к чему прикасается. В его руках умирает все живое».

После череды этих безумных изменений его человеческое «Я» ужасно нуждалось в какой-то передышке, во время которой он сможет взглянуть на себя со стороны… Нужно было осмыслить все происходящее, понять, куда он движется. Отсюда эти бесконечные безмолвные разговоры, во время которых он для себя становился своим собственным собеседником, критиком и оппонентом.

Андрей молчал недолго. «Я, конечно же живой! Живой! Во мне есть движение. Я могу видеть, чувствовать, разговаривать». Он мыслил не словами, а образами. Вокруг него вспыхивали удивительные по яркости и масштабам картины. Андрей до мельчайших подробностей воссоздавал то крошечный полевой цветок с яркой желтой сердцевиной, то тихо журчащий по разноцветным камешкам ручеек. Он смешал в причудливую смесь десятки и десятки разных запахов, видений, ощущений, которые сплавлялись в невиданный по силе и остроте коктейль.

«Теперь ты понимаешь, что я хочу тебе сказать или нет? — наконец, закончив, сам себя спросил Андрей. — Вот все и отличает нас, живых, от всех остальных! Мы живые только потому, что воспринимаем и реагируем на все, что окружает нас…». Лес откликнулся сразу же, словно и не было недоуменных вопросов, словно было все просто и понятно. «Да… мне стало понятнее! — окружающее пространство как-то странно потеплело. — Я понял, что только живое постоянно изменяется. Оно не стоит на одном месте, оно постоянно в движении!».

Огромный лес встрепенулся и начал медленно оживать. По бесконечным гектарам пробежал оглушительный треск — распрямляющиеся деревья вытягивали гармошку своей коры в длину, заставляя ее лопаться и обнажать белое тело.

«Кажется, я что-то начинаю понимать в этом чертовом бедламе, — стал приходить в себя Андрей, осознавая наконец-то, неизбежность существования в своем новом теле. — Я теперь становлюсь лесом… Бесконечным лесом…». Вновь взметнулась в пространстве карусель образов, которые стали для них универсальным языком общения. Только в этот раз было все совершенно по другому! Андрей стал тонуть в создаваемой реальности… На многие мгновения он снова растворился в потоке ощущений. Его частички разбросало по огромному числу мест — он одновременно был то небольшим слегка подгнившим желудем, то верхушкой проросшего росточка, то гибким корневищем, то бурым краешком трухлявого пня… Потом его сознание вытолкнуло на самый верх — высоко в небо, откуда лес предстал перед ним бескрайним зеленоватым и колыхающимся морем. Раз! Живое море оказалось переплетено бесчисленным множеством нитей, которые находились в постоянном движении и шевелении. «Как же это безумно красиво! — проносилось в его сознании. — Я всегда был здесь! Я — это лес! Я — это каждая его частичка, которая шевелиться, дышит, пьет и ползет!…».

Ветер мягко касался длинных веток, заставляя их осторожно склоняться к земле. Взъерошенные птицы обеспокоенно обхаживали своих птенцов, тормоша их перышки. Лес окончательно ожил!

18

Отступление 2
Реальная история

Приказ № 24, распространенный по полевым частям вермахта в районе Брест — Барановичи. Пометка «срочно». «В связи с распространением бешенства среди домашних и диких животных и участившимися нападениями на немецких солдат приказываю сформировать специальные команды, непосредственной обязанностью которых будет уничтожение всех мелких домашних и диких животных в ближайшем тылу наступающей армии.

В состав формируемых групп включить солдат, оснащенных огнеметами. Спецкоманды оснастить автотранспортом для повышения мобильности и охвата большей территории…

Тушки животных предписывается сжигать для предотвращения дальнейшего распространения заболеваний.

Возложить ответственность на руководителей спецкоманд по информированию местных жителей о необходимости проведения массовой вакцинации всех домашних животных в специально предусмотренных местах, заранее определенных немецким командованием…

Приказываю организовать обязательную проверку всех продуктов питания, которые предназначены для питания немецких солдат. Руководитель каждого подразделения несет персональную ответственность за проверку продуктов питания.

Руководителям спецкоманд перед уничтожением тел зараженных животных обратить особое внимание на обстоятельства обнаружения источника заражения…

Главный … полковник медицинской службы Карл Велховец».

Отступление 3
Реальная история

Приказ № 27… Пометка «особо срочно». Пометка «секретно». «В связи с невозможностью идентификации заболевания, охватившего диких и домашних животных, приказываю ввести карантинные мероприятия…

Запрещается без специальных средств защиты касаться зараженных животных!

Незамедлительно сообщать обо всех подозрительных случаях, связанных с зараженными животными!

Местные жители и члены их семей, имевшие непосредственный контакт с зараженными животными, полежат превентивному расстрелу!

Главный … полковник медицинской службы Карл Велховец. Командир … дивизии генерал Отто Кольнер»

* * *
«Vor der Kaserne
Vor dem großen Tor
Stand eine Laterne
Und steht sie noch davor…,

— напевал весьма довольный собой солдат. Все своим внешним видом — румяными щеками, широкой улыбкой и мелодичным бормотанием — он демонстрировал свое хорошее настроение. «Все-таки, я молодец! — мысленно усмехнулся Вилли Хайнц, нагибаясь еще за одним поленом. — Тепло, сытно, да деньги всегда при мне. А говорили, война, война… И что? Если всегда так воевать, то я не против!».

Расщепив пару щепок, он забросил их по глубже в топку. Из под крышки бодрой струйкой выбивался пар, своим ароматом вновь пробуждая уже казалось бы утоленный голод. «Сейчас каша дойдет и все, можно подавать, — Вилли украдкой взглянул на часы — до обеда оставалось еще около пятнадцати минут. — Ничего, не опоздаю, как в прошлый раз! Ха! Эта собачонка опять приперлась раньше всех… А что? Жрать то все хотят!». Под самым колесом полевой кухни торчала местная достопримечательность — короткоухая дворняга с рыжей, как огонь шерстью, густо облепленной репьями.

— Что так вылупилась? — незлобно буркнул повар, зачерпывая из котла черпаком. — Сейчас налью. Вон, туда иди, а то обер-лейтенант снова увидит, ору не оберешься!

Больше не смотря на собаку, он слез с подножки и пошел к облюбованным им кустам в полной уверенности, что животное следует за ним.

— На, вот! — вылив содержимое черпака на землю, пробормотал он. — Иди, чего стоишь?! Вот-вот… А что это у тебя такое? Полоснул что-ли кто-то палкой?

Толстыми, похожими на сардельки пальцами, он потрепал пса по голове и нащупал какую-то странную ранку.

— Уж не во второй ли роте тебя так приложили? — продолжал Вили разглядывать длинную ранку. — Говорил же тебе блохастый коврик, чего ты там шляешься? Здесь что-ли мало? … Хм! И здесь тоже! Да это не палка. А чем же тогда так приложили?

На спине обнаружился еще один чуть более длинный порез, потом на боку, и, наконец, еле заживший шрам тянулся одной из задних лап. Повар вытянул руку и коснулся ранки. Собачонка насторожилась: уши встали торчком, а тельце напряглось.

— Не бойся, — успокаивающе шептал солдат, раздвигая слежавшуюся шерсть. — Странная какая-то рана… Толи порезали, то ли погрызли… Ого! Что это тут у нас? Так-так. Какой-то корешок, что-ли?! А если немного потянуть.

Крепко схватив пса за шею и прижав его к земле, Вилли осторожно потянул за выглядывающий из ранки конец какого-то шнурка. Собака, прекратив есть, глухо зарычала и начала со всей силы вырываться.

— О, черт! — вырвалось у него. — Не может быть!

Сантиметр за сантиметром на его палец наматывался тоненький древесный корешок. Казалось, в его руках была мягкая игрушка, тонким шнуром сшитая из нескольких кусков ткани. Корень выходил из тела с еле слышным чавкающим звуком, словно новорожденный малыш во сне продолжал причмокивать своими губами.

— Что же это такое? Боже, что я говорю? — вся веселость из него мгновенно испарилась. — Пса, что, оперировали что-ли? … А-а-а-а-а-а! Пошел прочь! Прочь!

Каким-то образом пес извернулся и вцепился в его правую руку.

— Вот тварь-то! — орал он как резанный, пытаясь одной рукой разжать его челюсть. — У-у-у! Как же больно!

Прижав уши к голове, псина с таким ожесточением грызла руку, словно пыталась откусить ее. Вставшая дыбом шерсть совершенно не скрывала, как ее по ее телу извиваясь поползли гибкие корни. Светло-золотистого цвета шнуры покрывали почти каждый ее сантиметр. Вскоре на обезумевшего от боли повара смотрела безумная харя, на которой не было ни одного живого места.

— Помогите! Помогите! — не выдержав боли, Вилли свалился с колен на бок и захрипел. — На помощь!

Вдруг откуда-то из-за его спины послышались быстрые шаги и сразу же за ними прозвучал выстрел.

— Помогите! Быстрее! — алая кровь толчками выбивалась из порванных запястий и заливала примятую травы. — Что же вы ждете? А-а-а-а-а-а!

Раздался еще один выстрел. Перед глазами повара промелькнуло какое-то темное пятно. Потом вновь выстрел, еще один!

— Прикладом ее бей! — закричал кто-то. — Он же сейчас истечет кровью! Долби, долби, я ее сапогом прижму!

Хрясть, хрясть! Ошметки плоти и волос полетели в разные стороны.

— Не туда! По морде бей! — продолжать орать первый голос. — Он же не отпустит!

— Что орешь? — возмущался второй. — Здесь же рука! Попаду!

Наконец, приклад припечатал голову, раскроив череп.

— Кровь, кровь! — суетились вокруг повара солдаты. — Где жгут? Давай ремень!

— Да, заткни ее чем-нибудь! Хлещет же! — несколько ладоней крепко обхватили разорванное запястье. — Вот так! Теперь вяжи, вяжи! Все, хорошо. Носилки! О! Парни! Это Фриц!

К полевой кухне бежал какой-то офицер, размахивая бумагой.

— Стоять! Стоять! — орал он, задыхаясь от бега. — Положить! На землю!

Ошеломленные непонятными приказами солдаты исполнительно выпрямились и неподвижно застыли, скосив глаза на посеревшего повара.

— Фу! Успел! — выдохнул высокий лейтенант, резко затормозив около носилок. — Где животное? Кто-нибудь его трогал? Что застыли? Я повторяю, животное кто-нибудь трогал руками?

Глаза у лейтенанта подозрительно блестели, а пальцы пытались вытащить пистолет.

— Где оно? А вот! Ханс?! Где ты там плетешься, бордельная отрыжка! — закричал он, обернувшись в сторону штаба. — Еще один случай!…А вы. Кто трогал это?!

Только тут солдаты обратили внимание, что руки лейтенанта были в перчатках. Казалось бы, что тут необычного?! Удивительное было то, что перчатки были резиновые!

— Никто что-ли? — глаза настороженно зыркали по побледневшим лицам солдат, до которых с ужасом стало доходить, что происходит что-то страшное. — А это что такое? — черный палец ткнулся в приклад, покрытый розово-белой массой. — Кто бил? Ты?!

— Я, господин лейтенант! — наконец, вышел вперед хозяин карабина. — мы когда услышали… Побежали, а потом…

— Отставить! — рявкнул лейтенант, достав в конце концов оружие. — Карабин на землю! Отойти в сторону! Ханс, задери тебя, к остальным его! Спокойно солдат! Согласно приказу, все, имевшие контакт с зараженными животными временно освобождаются от несения службы и изолируются от остальных военнослужащих.

— Да, я же бил по спине, — потеряно шептал солдат, пока его, подталкивая в спину, вели в сторону казармы. — Я Вилли то не трогал! Не трогал!

Офицер все это время молча рассматривал измолоченный труп собаки, с едва шевелившимися отростками. Остальные, включая продолжающего тихо постанывать повара, столпились вокруг него.

— Господин лейтенант, Вилли нужно к врачу, — наконец, осторожно, кося глазом на дрожащий пистолет, пробормотал один. — Повязку мы наложили, да кровь все равно идет… К врачу бы.

С таким же успехом ответа можно было бы ждать и от древнегреческой статуи, которые им с избытком встречались на Апеннинах. Остекленевшие глаза, неподвижно застывшие на трупе, совершенно ничего не выражали.

— Господин лейтенант, я говорю…, — чуть громче произнес осмелевший солдат. — Вилли бы к врачу отнести.

— Что? — очнулся офицер, поворачивая голову. — Что ты говоришь? К врачу…, — медленно повторил он, словно что-то припоминая. — Вилли к врачу. Ты что солдат? — в его глазах прибавилось осмысленности. — О чем ты говоришь? К какому еще врачу? Посмотри на него!

Палец в перчатке ткнулся в сторону раненного, вид которого был более чем странный. Вилли сотрясала мелкая дрожь, как при лихорадке. Однако ему не было холодно. Кожа мелко подергивалась вместе с мышцами.

— Ему уже не до врача! — внезапно перешел на визг офицер. — Там что-то есть! Вот-вот смотри! О боже! Ханс, огнемет! Да, жги же быстрее!

Пухлое тело на мгновение перестало извиваться. Кожа натянулась и начала покрываться крошечными разрывами, словно от бритвенных порезов.

— Огонь! Ханс!

19

Оглядывая лагерь, старшина еле уловимо улыбался в свои усы. «Вроде и ничего! — думал он, опираясь на командирский шалаш. — Устраиваемся по-немного. Думал зачем эта головная боль? А оно вона как повернулось…». Небольшая полянка, скрытая с трех сторон болотом, был покрыта ладными шалашиками. То там то здесь горели еле заметные костры, у которых шуровали довольные женщины. «Ничего, — продолжал старшина. — Обживемся чутка. Вон бойцов в строй введем и начнем… Главное не торопиться! В нашем военном деле, как все делается?». Бросив снова взгляд на стоявшую к нему спиной спиной Клавдию Степановну — дородную женщину, добровольно взявшую на себя нелегкую обязанность партизанского повара, он пробормотал:

— Осторожно! Вот как!

— Товарищ старшина, товарищ старшина! — вдруг загорланил с дальнего краю лагеря. — Где вы, товарищ старшина?

— Что же это за паскудник разорался? — разозлился командир, ковыляя в сторону раздававшегося голоса. — Сколько раз говорил, сколько раз… Не орать! Не орать! Молчать треба! Лес он шума не любит!

В это самое время прямо на него налетел парнишка лет тринадцати в совершенно расхристанном виде — волосы взлохмачены, рубашка на одной пуговице висит.

— Товарищ старшина, вот вы где! — начал тараторить он, словно боялся, что его остановят. — А я вас ищу по всему лагерю! Туды побег, потом сюды побег, а вас тама нету! И что? Потом я кричать! А тут…

— Отставить! — топнул ногой старшина, грозно при этом нахмурив брови. — Что это за лепет такой? А вид? Ты кто таков? А?

Со смачным звуком закрыв открытый рот, мальчишка начал себя осматривать. Грязные руки то там то здесь оттопырили рубашка, прошлись по штанам.

— Я? — недоуменно спросил он, не обнаруживая ничего предосудительного. — Я же Пашка Серов, товарищ старшина! Вона с той палатки! С мамкой мы тама! — Старшина продолжал угрюмо его рассматривать. — Да, Пашка я, Серов!

— Эх, Пашка Серов, Пашка Серов, — укоризненно закачал головой командир, кивая на его живот. — Никакой ты не Пашка Серов, а есть ты махновец! Самый что ни на есть настоящий махновец! Вот! Ты посмотри на свой вид! Люди то что скажут?! Вон видишь собрались… А скажут, что Сергееч совсем ополоумел! Кого же он берет в бойцы красной Армии?! А?! А берет он самый что ни на есть настоящих махновцев! А ну, оставить нюни! Привести себя в порядок и доложить по всей форме!

Грязный ручонки потянулись было к начавшему всхлипывать лицу, что бы добавить правдоподобности, и остановились. Через несколько минут перед старшиной вытянулся уже кое-как причесанный, застегнутый на все оставшиеся пуговицы, с подтянутыми до больше некуда штанами, солдатик.

— Товарищ старшина, докладывает боец партизанского отряда «Смерть фашистским оккупантам» Пашка Вихров, — четко выговаривая слова начал мальчишка. — Сегодня с самого утра со стороны села … жуткая пальба слышалась. Давеча вы нас с Машкой поставили наблюдать… А мы у речки стояли, да не видно там ничего! Мы ближе подошли, — на секунду он запнулся, увидев, как побледнел командир. — Да, мы вот на столечко ближе подошли! Только Машка запужалась и назад побегла, а я нисколько… А тут немчины наехали. Четыре, нет, пять больших машин, как у нас в крепости были. Потом слышу собаки забрехали, ну, думаю, постреляли наверное их… Я бежать назад!

— Так, за донесение, выражаю благодарность боец Павел Вихров! — проговорил командир, внимательно смотря на пацана. — А за нарушение приказа два наряда тебе! Поступишь в распоряжение Клавдии Степановны! Ясно! Выполнять!

Разом огорчившийся Пашка, пробормотал «есть» и умчался в сторону костра.

— Чего же там такое происходит? — задумался Голованко, почесывая забывший бритву подбородок. — Почитай третье село… Налетят, как коршуны, да всю живность постреляют. А зачем, да почему, непонятно! Ладно бы собак стреляли, так ведь все губят!

На протяжении последних нескольких дней в округе вообще творились странные вещи, о которых ему совершенно не хотелось не то что говорить, а даже вспоминать. «Черт знает что твориться, — мысленно продолжил он мусолить новость. — Сначала с Петькой непонятно что случилось! Ведь почти дотащили его живого из крепости, так нет помер. Да паскудина какой-то в ране его покопался! Что же за ирод какой-то?! И ведь не подходил никто! Все же на виду были… Потом этот бисов Андрюха откликаться перестал! То же мне помощник, леший его забери! Все он может! Все сделает! А как помощь нужна — черт, жрать скоро нечего будет — так нет его! Теперь вон немчура еще с ума сходит! Надо присмотреть за всем этим, а то как бы худо не было».

Мешковина, закрывавшая вход в шалаш вдруг отошла, явив довольную рожу Сергея. Однако, это нисколько не обрадовало старшину, так как такая широченная улыбка в конце концов всегда предвещала какие-то неприятности.

— Чего там такое опять стряслось? — поморщившийся, словно от зубной боли, спросил старшина. — Неужто харч какой раздобыли?

Лицо солдата в мгновение ока опечалилось.

— Это что же за хрен уже успел все разболтать? — раздосадованно пробормотал он. — Пашка! Кто же еще! Эх сорванец, и здесь успел свой нос сунуть!

— Хватит! — наконец, прервал его угрозы Голованко. — Никто мне ничего не рассказывал. С самого утра здесь сижу и ни хрена! Чего там случилось?

— О! Это другое дело! — вновь широченная улыбка вылезла на его лице. — Мясо лопать будем! Фрицы сегодня скотины жуть постреляли, ну а мы, не будь дураки, у них чуток слямзили. Две тушки поросей притащили с ребятами… Теперь живем!

Туши валялись у костра, где их уже начали разделывать.

— Командир, во, мясца добыли! — обрадованно засмеялся один из солдат, завидев хмурого старшину. — Эх, Клавдия Степановна гуляшу теперь наварит! Вкуснотища!

— Гуляш?! — от души хлопнул его по плечу второй солдат, державший мощную свиную ляжку. — Котлет бы заделать! Вот я понимаю дело будет… помню в столовой в гарнизоне такие котлеты бывало давали, объедение…

— Хватит лясы точить! — вдруг в разговор ворвалась новая фигура — Клавдия Степановна. — Вроде мужики на вид, а базар развели, как бабы прямо! Вона лучше ножи поточите, а то ни лешего не режут! Толи мясо жесткое такое что-ли…

Галдящие бойцы мигом примолкли и, похватав ножи, пошли искать точило.

— А что такое с мясом то? — задержался рядом с поварихой старшина. — Хряк староват что ли оказался?

Клавдия Степановна степенно, словно «птица высокого полета», повернулась и, посмотрев прямо в глаза командира, буркнула:

— Вон старшина полюбуйся, что твои солдатики принесли! Вон на столе лежит… И не поймешь, чи мясо, чи нет?!

Столешнице, сбитой из небольших березок, лежал разрубленная грудина.

— Да все вроде нормально, — бормотал старшина, деревенский житель, не раз свежевавший матерого хряка. — Годовалый, кажется… Хотя… Что это еще такое?

Изнутри у ребер, откуда он слегка оттянул кишки, тянулись какие-то тоненькие веревочки.

— Проглотил что-ли чего? — прошептал Голованко, осторожно наматывая на палец такую нитку. — Вона как… рвется и не поймешь ни черта.

Вытащив палец, он и так его и эдак повертел, да, ничего не поняв, в сердцах сплюнул.

— Вот, что, Клава, — неожиданно перешел он на «ты», поворачиваясь к поварихе. — Мясо конечно странное, да у нас совсем жрать не чего! Вона сколько голов, а из еды пескарей пара штук да грибов горстка. Скоро винтовку в руках не удержат… Поэтому, давай-ка, нажарь нам мяса. Попробуем! Бог даст, не помрем!

20

Природа не знает морали, ей неизвестен «плюс» и «минус». Все это придумано и создано человеком для человека и во имя человека. Зачем это всей природе? Её бог — это рациональность! Среди растений, животных, неживой материи царит лишь один закон — развивается и сохраняется только то, что позволяет выжить… И как следствие из закона — сильный при всех равных условиях всегда уничтожит (съест, поглотит, переварит, изменит) слабого. Таков закон, такова жизнь!

Несмотря на отсутствие головы на плечах в физическом плане, Андрей прекрасно осознавал, что с каждой секундой он меняется. Хотя страшно было даже не это! Тяжелее всего было осознавать, что начали медленно исчезать его воспоминания (о доме, о матери и друзьях), взгляды, его боль и радость. Постепенно, как-то не назойливо, исчезало все, что так или иначе связывало его с человеком — живым человеком — Андреем Ковальских!

Он медленно истончался, теряя желание жить. Все казалось каким-то невесомым, зыбким и ненастоящим. Все, что раньше вызывало хоть какие-то эмоции, сейчас становились совершенно безразличным. Это было все больше похожим на еле уловимый сон, который вроде и был, но совершено не запоминается.

Однако страшнее всего было даже не то, что он терял свою человечность и не то, что он растворялся в чем-то другом… Страшнее всего было другое! Это не вызывал отторжения! Кусочек за кусочком, личность Андрея исчезала в глубинах Леса, переставая быть тем самым Андреем. Ему совершенно не хотелось сопротивляться — куда-то «бежать» сломя голову, «кричать со всей дури»… Даже, наоборот, его все чаще и чаще охватывало странное состояние — противоречивой эйфории.

«Он (Лес) какой-то необычный, — всплывало в памяти Андрея. — Жадный до всего! Ему постоянно нужно что-то новое. Мои знания, мысли… Да… Пусть, разве это плохо?». Лес охотно принимал все, что ему давали…

«Я… маленький. Совсем маленький, — делился еще человек, погружаясь в далекое детство. — Зима. Лес прямо за околицей дома мне так нравился, что… Помню лыжи. Широкие, почти в две ладони… Мама говорила, что от отца они остались… Идешь по лесу, а кругом тишина. Мороз только щеки щиплет!». Образы шли широким потоком, превращаясь постепенно в бурный океан видений.

«Чуть отойдешь от села и начинают встречаться следы животных и птенцов, — он заново переживал далекий, но от этого не менее притягательный момент. — Мне всегда нравилось разгадывать их… Кто здесь прошел, а кто вот здесь пробежал. Чудно». В сознании вырастал кусок зимнего леса, покрытого теплым мохнатым белым одеялом. Между черными стволами, великанами возвышающимися посреди сугробов, мелькала еле заметная фигурка… На лыжах шел мальчишка, укутанный в старый полушубок. Одежка не по росту; перешита, кажется. Идет еле, головой по сторонам вертит.

Он улыбался! Улыбался по настоящему, когда не обязательно приподнимать вверх уголки губ и слегка сужать глаза… Андрею было хорошо! Он вновь переживал кусочек своего детства — одно из самых приятных его воспоминаний. Лес тоже это видел и воспринимал… Но не понимал! Череда этих образов, ярких и сочных, для него оставались лишь механически усвоенной информацией. Он добросовестно это принял, запомнил, пропустил через себя, но все без толку! Возникало непонимание! Противоречие! Образы, обычные и знакомые для него образы, не соответствовали таким бурным эмоциям!

Откуда столько теплоты, мягкости и спокойствия? Почему образ скрипучего и искрящегося на солнце снега будил у человека такие удивительный чувства? А слегка кислый запах старой овчины, из которой был сшит полушубок, чем он так дорог ему? Сознание Леса путалось… Рациональность, как неотъемлемое правило любого действия, сбоило и могло дать ответа на все эти вопросы!

Далекое детство сменилось юностью. «Парное молоко… Вкусно. Пенки, — новый, еще более бурный шквал эмоций накрыл Андрей и Лес. — Мама!». Отворилась потемневшая дверь и, пригибаясь, вошла стройная женщина. В ее руках был небольшой глиняный кувшин, накрытый льняной тканью. «Буренку только подоили, — толстый и влажной нос мягко ударился об его ладони и осторожно стал давить. — Вкусное молочко». Кувшин уже стоял на столе. Ткань лежала рядом, аккуратно сложенная треугольником. Стенки были теплыми, и приятно грели ладони… В нос ударил аромат парного молока… Подперев подбородок, женщина смотрела прямо на него. Еще молодое лицо… Вокруг глаз небольшие морщинки… Она улыбалась! «Мама, — Андрея «накрыло». — Где сейчас моя мама? Что с ней?».

Все это тоже впитал Лес, но вновь не было ясности… По огромной корневой системе, пронизывающей сотни гектаров старого леса, стремительно пролетали разряды. Они сплетались в немыслимые узоры, выдавая новые все более мощные импульсы… Новая информация, словно механизмы в огромной машине, вновь и вновь сталкивалась друг с другом, потом разбиралась до самых мельчайших элементов…

В нем все бурлило и клокотало! Зимний лес — цельный образ, где сплелись сотни и тысячи моментов, разбирался, словно игрушка в детском конструкторе. Элемент за элементом, деталь за деталью… Образ зимнего леса сменился видением деревьев, потом веток, коры, наконец, появились крошечные почки, какие-то орешки. Резкий импульс и все началось по новой! Огромный сугроб превратился медленно падающий снег, который сменился одной большой и геометрически правильной снежинкой…

Андрей метался! Не телом, а разумом! Тревога за мать вытолкнули наружу образы войны. «Что же с мамой? — терзала его страшная боль неизвестности. — Мама?!».

…Вновь всплыла казарма. Первые минуты обстрела! Грохот! Летящие кусочки кирпича! Пыль! Крики!

— Ковальских, твою мать! — возникло перекошенное от ярости лицо. — Чего телишься?! В ружье!

Дрожащие руки привычно искали штаны… Вот, на полу…

— Быстрее, быстрее!

Еще один взрыв, потом опять взрыв. Рядом кто-то упал, громко застонав при этом.

«Ремень, где мой ремень? — фрагменты страшной картины сменялись один за другим. — Куда же я его положил? Спинка кровати! Где?». Кто-то начал стрелять через бойницу!

— В атаку! Бойцы за мной! — голос, словно горн затопил все вокруг…

Потом снова пришла боль! «Война! Немцы! — вворачивало Андрея от вновь переживаемых минут катастрофы. — Вон они… Это плац!». Спотыкаясь на вывороченных кусках земли, он пытался успеть вслед за всеми. Винтовка вырывалась из его рук, норовя лягнуть по животу. Взрыв! Свет и все!

Видения лились непрерывно, становясь все более эмоциональными и контрастными. Все, что Андрей когда-то воспринял очень близко к сердцу, рвалось мощными толчками наружу… В нем все болело, горело, взрывалось!

22

Село Малые Хлебцы, бывшее Царство Польское.


Мимо немецкой комендатуры быстро проковыляла сгорбленная фигурка.

— Слышь, Михеич, глянь-ка в окно! — оживился Митрофан, грузный детина с похожим на картошку носом. — Кто это там такой шкандыбает?

За его спиной раздался скрип половиц и к окну прилипла морда по-меньше. Вихрастая голова с кое-как державшейся на ней фуражкой прижалась к самому стеклу, словно пыталась его выдавить.

— Ба, это же ведьма! — удивленно протянул он, осторожно протирая рукой потеющее стекло. — Ты же под и не знаешь ее… Живет у нас тут старая карга одна уж черт знает сколько. Думал, что окочурилась уже давно. А смотри-ка, живет себе и горя не знает.

— Что правда ведьма? — лицо у Митрофана имело настолько детские черты, что практически у любого вызывало смех. — Как же так?

Это собственно случилось и в этот раз. Увидев, как он разинул рот, напарник схватился за живот.

— Ты, Гнат, снова за старое?! — зло заговорил, не любивший такого Митрофан. — Снова? Что у тебя не спрошу, ты ржешь, как лошадь… Сейчас как дам в зубы!

Смех прекратился в мгновение ока. Кулаки у того, несмотря на детское выражение лица, были дай бог каждому. Кроме того, помахать он ими тоже был не прочь.

— Понял, понял, Митька! — пробормотал Гнат, на всякий случай отодвигаясь по дальше. — Говорят люди, что ведьма она… Зубы там заговаривает, рожениц охаживает, приворот какой там нашептать может. Ходил я как-то к ней… Любку чай знать должен? Митронину?

Митрофан наморщил лоб. Всплыли крупные морщины, как борозды на вспаханном поле.

— Ну, учитилишкина дочка, — продолжал тот, ерзая на месте. — Ну? Ладная такая деваха… Во! Приворот хотел сделать ей… Так, эта старая карга меня с порога спустила! Барбоса, вот такенного, натравила! Вот тварь! Ничего она у меня еще попляшет! Знаешь, что мы сделаем?

У Митрофана было детским не только лицо, но и умишко тоже не особо отличалось. Поэтому он всегда старался держаться с теми, кто соображал быстро.

— А? — акнул он, заинтересованно смотря на своего напарника. — Что?

— Смотри, мы с тобой кто? — Гнат выразительно постучал по нарукавной повязке, где чернела немецкая надпись. — Правильно, полицаи! — его палец рванул вверх. — Законная власть! Мы должны поддерживать настоящий порядок! Понял! Немецкий порядок! Во! А тут у нас не порядок! Давай собирайся! Пойдем к этой старухе.

После этих слов Митрофан заметался по комнате, ища свое оружие.

Бабка Милениха, тем временем, уже почти подошла до заветного дома. Толкнула калитку, прошла мимо пустой собачий будки и торкнулась в дверь.

— Кто там! — раздался тонкий голосок после некоторого времени. — А?

— Леська это ты? — тихонько спросила бабка, наклоняясь к тонкой щелке. — Открывая, бабка Милениха это! Давай быстрей!

— Дочь, открой, — из глубины дома донесся чей-то голос; на пороге стояла невысокая девчушка с длинной косой и испуганно смотрела на старуху.

— Что так смотришь, коза? — буркнула ей бабка, проходя в горницу. — Не укушу. Где мамка то? Фекла? Ты где там? Пошли. Поговорить надо!

Из-за перегороженной холстинной половины комнаты вышла встревоженная женщина. Тоже невысокая, можно сказать миниатюрная, с блестящими черными волосами.

— Садишь, матушка, садись за стол, — быстро забормотала она, вытаскивая что-то из печки. — Давно ты к нам не захаживала. Только вот и угостить-то тебя нечем. Вон картоха осталась, да хлебушка пол краюшки с обеда…

Продолжавшая стоять старуха на стол даже не взглянула. Она прошлась по комнате, строго посмотрела на девчонку, зажавшуюся в уголке.

— Фекла, от сынка твоего весточку принесла я, — вдруг скрипучим голосом проговорила она, смотря женщине прямо в глаза.

— Ох! — еле слышно вскрикнула та и, закатив глаза, начала медленно оседать на пол.

— Эх, дурья башка! — зашептала старуха, осторожно укладывая тяжелое тело на дощатый пол. — Как была дурехой, так и осталась! Сколько лет прошло, а такая же! А ты, что зенки вылупила? Драть бы вас обеих хворостиной по спине, чтоб по умней были! Да, поздно-то, драть уже… Давай, неси воды, а то время уходит!

Раз! Плеснули водой из ковшика. Закатившиеся глазенки вновь появились именно там, где им и положено быть. Щеки были бледными, почти белыми.

— Чего это ты, Фекла, грохнулась, как невеста на выданье? — опять захаркала Милениха, похлопывая женщину по щекам. — Говорю же тебе, весточку от сынка твоего непутевого принесла. Слышишь?!

— Слышу матушка, — тихо прошептала та, схватив старуху за руку и прижав к своей груди. — Уж не чаяла я, что дождусь этого дня… Все глаза выплакала. Думала, нету уже моего Андрюшеньки на свете. Думала, лежит он где в могилке, а я не знаю и где… Как он там, матушка? Где он? Не ранен чай? Ах! Он же в крепости был… Как же так?! Бабы баяли, что побили всех там! Никого не осталось!

Старуха медленно провела по ее лбу и проговорила с усмешкой:

— Бают… Бабы бают, что собаки брехают! Может взаправду брехают, а может и так — на луну! Дуреха ты, Фекла, как есть дуреха! Жив твой сынка ненаглядный! Здоров, — вновь усмехнулась она. — Почти здоров… Только худо ему сейчас! Опаска с ним может вскорости страшная приключиться… Да и с вами не все гладко! Идти тебе в лес надоть, к сыну! Все вместе будете… Чай вместе-то лучше, чем порознь!

Сидевшая женщина как-то подобралась, извернулась и бухнулась перед Миленихой на колени.

— Матушка, что же с ним приключилось? — зарыдала она; из угла к ее рыданию присоединилось еще чье-то всхлипывание. — Пойду я, пойду… Лишь бы жив он был… Пусть хворый какой, ну там израненный! Мне лишь бы живой был, живой! Сейчас все соберем… Леська, тащи сюда покрывало с печки.

В комнате началось столпотворение. Двое — мать и ее дочка метались по комнате и бросали на пол какие-то тряпки, узлы, свертки. То одна то другая что-то прижимала к груди и вновь бросала на пол. Наконец, старуха не выдержала и прикрикнула на них:

— Бросьте вы се это барахло! Ничего вам это не нужно будет там! А если не поторопитесь и жизнь вам вскорости тоже не нужна будет… Вона смертушка уже за вами идет, да в двери стучиться.

Бух! Бух! Бух! Кто-то по хозяйски забарабанил в дверь.

Обе посерели от ужаса и застыли посередине комнаты.

— Вона в окно лезьте, — махнула им рукой бабка. — Идите в лес… К болоту, там все и будет вам… Только осторожней! Плохое оно болото, чужих сильно не любит. Не шумите там!

Фигурки исчезли в окне. В дверь вновь стали ломиться.

— Открывайте! Полиция! — надрывался чей-то низкий голос одновременно со стуков в дверь. — Открывайте, а то сломаем!

— Это не ты уж там ломишься, как окаянный зверь, милый Гнатушка?! — крикнула в ответ бабка. — Твой, точно твой паскудный голосок! Что же тебя здесь надо Иудушка?

Добротная дверь, сделанная еще старым хозяином в пору расцвета его сил, вновь подверглась граду ударов.

— Открывай, старая карга! — проорал тот же голос, срываясь на визгливые нотки. — Хватит, попила нашей крови! Теперь здесь все будет по-германски! Всех мы вас ведьм постреляем!

— Эх дура, я дура, — вновь заговорила Милениха, подойдя к самой двери. — Вот этими самыми руками, тебя паскудника мелкого, держала… Знала ведь, что негодный человечишко из тебя вырастет! Знала! Надо было прямо там тебя удавить, да вон собакам бросить! Мамку твою пожалела… А рядом с тобой кто это? Уж не Митрофанушка ли?

Тот радостно отозвался:

— Ага! Я это, Митрофан!

— Слышь, Гнатушка, дорогой, ты бы поостерегся, — зловеще проговорила бабка. — Вон на Митрофана посмотри! Тоже ведь могу сделать с тобой!

За дверью сразу же все стихло. Что-то зашуршало, потом загремело.

— Кишка у тебя тебя тонка, ведьма, — раздался, наконец-то, визг. — Не хочешь открывать, ну и хрен с тобой! Петуха тебе пустим красного! Ха-ха-ха-ха! На, лови!

Крытый соломой дом занялся в считанные минуты. Огонь зловеще загудел, втягивая в себя все новые и новые потоки воздуха. Доски трещали, пузырилась смола, стреляли во всей стороны щепки.

— Как хорошо-то здесь…, — раздавалось бормотание у одного из окон, где мелькал чей-то силуэт. — Хорошо, пригоже… Наконец-то, уйду! А выживите, ха-ха-ха-ха! Живите! Ха-ха-ха-ха-ха! Живите или растите! Ха-ха-ха-ха! А я уйду!

С противным треском подломились прогоревшие толстенные балки и пылавшая крыша рухнула внутрь дома.

— Поживите у меня тут! Поживите! — продолжал хрипеть кашляющий старческий голос. — Попомните еще меня, старую! Попомните, ироды!

…Где-то с полчаса еще раздавались стоны из-под горящего дома, но собравшиеся вокруг жители села стояли и молча смотрели перед собой.

— Сдохни, наконец-то, старая карга! — в конце концов не выдержал Гнат, запустив деревяшку от плетня в огонь. — Живучая какая, тварь… И чтобы никто даже близко не подходил к огню!

Выставив вперед небольшой животик, закрытый цветастой рубахой, никчемный человечешко пошел в сторону комендатуры. Через секунду, волком оглядев собравшихся, за ним двинулся и Митрофанушка.

23

Недалеко от болота. Партизанский отряд «Смерть немецким оккупантам». Около 12 ночи. Возле небольшого костерка сгрудились люди: один лежал, накрывшись ободранной шинелью; другой сидел, протягивая руки к костру, третий протирал ветошью винтовку. Однако, кто что бы ни делал, он в тоже время и слушал…

— Тетя Агнешка, ну расскажите еще! — едва замолчал мелодичный, переливающий голос, занудел кто-то из малышей. — Мы совсем не устали. Расскажите еще сказку.

Одетая в жакет женщина, поправила спадавший на лицо локон, и лукаво посмотрела на старшину, тоже сидевшего возле костра.

— А вот что на это скажет товарищ командир? — с заметным польским акцентом спросила она и вновь стрельнула глазами в строну Голованко. — Уже поздно и детишкам пора спать…

Крошечные глазки с надеждой устремились на старшину. К его удивлению точно также на него смотрели и почти все остальные — здоровые мужики и бабы. Голованко застыл… «Лес, костер, гурьба ребятишек…, — с тоской думал он. — Будто бы и войны нет! Эх, люди, что вы делаете такое? Что же вам не хватает?».

Над ними висело черное, как тушь небо, густо усеянное сверкающими июльскими звездами. Казалось протяни руку, и вот они… Хватай! Совсем как тогда…

— Хорошо! — наконец, не выдержал такого давления старшина и махнул рукой. — Давай, Агнешка еще одну сказку и все! Завтра дел у нас полно, а вам учится.

Женщина, раньше работавшая в Бресте учительницей, развела руками и весело проговорила:

— Раз сам товарищ командир разрешил, тогда расскажу еще одну сказку… В одном далеком, далеком от нас городе жил один старик. Не было у него семьи: ни жены, ни детишек, ни братьев и сестер. Был один одинешенек на белом свете.

— А куда делись его детишки? — вдруг, спросил один из малышей, пристроившийся у нее на коленях. — Их, что убили фашисты? Расстреляли, как нашего папу?

На секунду вокруг костра воцарилась тишина, пока рассказчица не опомнилась.

— Что ты Олечка, какие фашисты? — принужденно рассмеялась она, гладя ее по лохматой головке. — Я же говорю, старик жил в далеком, далеком городе, где нет ни каких фашистов.

— А можно мне туда? — ни как не могла успокоиться девочка, просительно заглядывая ей в глаза. — Можно-можно?

Хрясть! Солдат, чистивший винтовку, громок щелкнул затвором.

— Конечно, можно, моя крошка, — учительница крепко прижала ее к груди. — Скоро мы все туда поедем… А пока слушай дальше. Взял как-то старик большое такое полено. Березовое, с сероватой корой. Погладил его и говорит: «А что это я один и один… Скучно и тяжело жить одному в нашем городе. Сделаю я себе сыночка из этого полена». Сказал так, да и начал стругать из дерева деревянного человечка. Долго он его стругал, потом полировал, потом краской покрасил. Стал человечек красивый — красивый… Вот почти как этот!

Тут она быстро выхватывает из-за спины что-то длинное с веревочками. Деревянный человечек с ножками и ручками на веревочках. Детишки завизжали от неожиданности. Старшина все это время улыбался: этого буратино он делал почти всю вчерашнюю ночь. Агнешка задрыгала человечком. Его руки стали подниматься и опускаться, подниматься и опускаться, совсем как у настоящего человека.

— И человечек открыл глаза. А старик сказа: «Назову-ка я тебя Буратино!. Больно это имя хорошее. Знавал я как-то одну семью с такими именами, так все они жили счастливо и долго».

— Тетя Агнешка, тетя Агнешка, а деревяшки не могут говорить, — задергали ее уже с другой стороны, где в точно такой же позе сидел вихрастый мальчишка. — У меня солдатики были деревянные. И я с ними разговаривал, а они молчали… Они же неживые!

Тяжело вздохнув, женщина обняла и эту головку.

— Да, Дима, не могут, — грустно проговорила она, тиская его. — К сожалению не могут, но не все так просто… Многое что окружает нас далеко не такое, каким кажется…

Последняя фразу, похоже, вообще никто не расслышал.

— Так ладно, давайте спать, — медленно приподнялся старшина. — А то вон и наша рассказчица уже устала! Все спать!

С недовольным бормотанием детишки разошлись по своим шалашам, где спрятались под теплый мамкин бок. Потом стали расходиться остальной народ. Возле костра осталось только игрушка — деревянный Буратино, который оказался никому не нужен. Ну, или почти никому не нужен!

Угли уже подернулись сероватым пеплом; лишь кое-где мелькал красноватый огонек. Темнота со всех сторон обступила бывшее кострище и уже наступала на на угли, грозя и их окутать своим пологом. Под ее покровом из леса вытянулся тоненький пруток, который своим гибким концом ухватился за тельце куклы и быстро утянул ее в темноту.

…Прошло несколько часов. Солнце только начинало подниматься над горизонтом. В лесу царил полумрак. Было сыро и свежо. Повариха, осторожно держа ведра, шагала по тропинке. На такой лагерь было нужно много воды и бойцы, выделенные ей не всегда управлялись к сроку. Поэтому иногда, кода командир не видит, Клавдия сама хватал два здоровенных ведра и бежала к ручью.

Шла она медленно, хотя было совсем не тяжело. Тропинка просто была просто усеяна корневыми узлами, которые змеями пересекали почти каждый ее участок. Видно было еще не очень хорошо, поэтому она внимательно смотрела себе под ноги.

Тук-тук-тук-тук! Раздался глухой ритмичный звук. Было похоже на что-то деревянное, которое стучало друг об друга. Повариха насторожилась и медленно положила ведра. В стороне от тропинки, примерно в паре метров, что-то блестело и дрыгалось.

— Ой! — вскрикнула она, хватаясь за сердце. — Боже ты мой! Ой!

Прямо по траве вышагивал тот самый деревянный человечек. Он смешно подбрасывал вверх ноги, словно они у него были загипсованы и не могли сгибаться в коленках. Все тело при этом дрыгалось, как наэлектризованное.

— А-а-а-а-а-а! — сорвалась на визг Клавдия Степановна. — А-а-а-а-а-а! Вона! Вона!

Ведра полетели в стороны и опрокинулись! Женщина с немыслимой для своих форм и лет скоростью понеслась в лагерь.

— А-а-а-а-а-а! — неслось вслед за ней. — А-а-а-а-а-а!

Бах! Шедшего ей навстречу солдата, несущего уже пустые ведра, просто снесло. Щуплый, еще толком не оправившийся от ранения боец, отлетел в кубарем покатился по траве.

— Ой! Что же это такое?! — никак не могла она успокоиться. — Что же такое! Что же такое?! Боже мой! Боже мой!

Единственным кто ее смог остановить оказался сам командир. Крепко схватив ее за плечи, Голованко сильно тряхнул Клавдию несколько раз. У него это получилось так сильно, что клацнули ее зубы.

— А ну прекратить! — приказал он, строго смотря в ее глаза. — Что за ор в бабьем батальоне?! Молчать! Давай-ка все с толком и с расстановкой…

Через пару минут старшина с непонятным, но нехорошим предчувствием, подумал, что вот и объявился Андрей

24

Андрей продолжал копаться в себе, пытаясь понять, что же с ним происходит. «Вот был человек, — размышлял он. — Вроде хороший и умный. И вдруг, раз! И не стало человека!». Ни чего не хотелось делать. Все то, что раньше хоть как-то скрашивало его удивительное перемещение, сейчас было ему практически недоступно. Лес мягко давил на него, забирая все больше и больше территории.

«Вот так однажды от меня вообще ничего не останется, — размышлял Андрей, наблюдая за колыханием веток на одном из деревьев. — Пшик! И нету Андрея Ковальских!».

Тут он почувствовал знакомое давление. Лес словно звал его. «Вот думаю я … о себе, о живых и мертвых, о плохом и хорошем, о людях, наконец. И чем больше я копаюсь, тем больше во мне появляется всяких вопросов… Кто мы такие? Те ли мы, люди, кем кажемся? Почему мы поступаем так, а не иначе? Я раз за разом вспоминаю свое прошлое, наблюдаю за своими мыслями, пытаясь понять… Все так сложно и туманно. Сейчас мне ясно лишь одно — в нас, то есть в вас людях, нет потребности следовать законам жизни! Люди абсолютно нелогичны и не последовательны! А главный закон жизни ведь так прост…».

В окружающей их темноте возник крошечный желудь с едва проклюнувшимся росточком. Он был не заметным, зеленым и, казался, совсем невесомым… Солнечные лучи. Капли дождя, щедро подаваемые природой, наполнили его силой и жаждой жизни. Вот из скрюченного состояния он стал медленно выходить, расправляя два небольших листочка в разные стороны. Еще через некоторое время росток стал еще выше и толще, пока наконец не превратился в небольшую веточку — предвестник могучего дуба… «Вот он закон жизни! — зашептал Андрей. — Цель любого движения, независимо от того, вперед или назад, стремление к целесообразности, Каждое движение, каждый шаг живого существа — это последовательный и логичный ответ на окружающую действительность и его внутреннее состояние! Так, маленький росток тянется вверх, потому что это самый эффективный путь!».

Дальше между ними вклинился другой образ. Небольшая группа косуль убегает от волка, который, в конце концов, настигает последнюю — хромую самку. «И это закон жизни — эффективность! Слабое питает сильное, делая его еще более сильным, а тот в свою очередь отдает свою мощь другому… Все живое логично, предсказуемо, эффективно, целесообразно, а главное, понятно! Ты, вы все, другие! Вы похожи на что-то страшное, расползающееся, ничем не объяснимое!».

Вновь все задрожало и появилась другая картина. Здоровенный, лязгающий металлом танк на скорости врезался в бревенчатую избушку и вышел из нее с другой стороны… Потом появилась серая фигура в ненавистной каске. Прикладом карабина, немец с ожесточением долбил по коленопреклонной женской фигурке, пытающейся защитить своего ребенка… Вот уже красноармеец, выскакивая из полузасыпанного блиндажа, втыкает саперную лопатку в голову своему противнику. Через мгновение все сменяется чернотой — густым, иссиня-черным дымом, который клубами валит от небольшого сарая. Из-за плохо прибитых досок вытягиваются тонкие ручонки…

«Но человек… — на секунду Андрей запнулся. — Мы…, они же другие! Совершенно другие! Боже, только сейчас я начинаю понимать, каким же страшным существом является человек! Нас же даже живыми существами назвать нельзя. Живые таким образом не поступают… Все, к чему мы прикасаемся, несет гибель. Любое наше движение, любое наше касание — это еще одна загубленная жизнь, еще одно уничтоженное существо!».

Напряжение постепенно нарастало. Если бы у него было тело, Андрей бы в этот момент наверняка орал от непереносимой внутренней боли. Ему хотелось крепко закрыть уши руками, чтобы все это не слышать. Потом разодрать ногтями свою грудь и, вытащив сердце, растоптать его в пыль. «Боже! — метались его мысли. — Ведь все это правильно! Каждое слово — чистая правда… Все, все, что мы ни делаем, — это какое-то убожество! Но как же так? Это же неправильно!».

«Нарисованные» им же самим образы были настолько реальными и одновременно правдивыми, что буквально убивали! «Ведь все именно так! Именно так! — в каком-то туман плавал Андрей. — Все мы губители живого и я тоже…». С каждой новой мыслью, с каждым невысказанным словом он снова нырял в пучину образов и видений.

«Вот маленький Андрейка задумчиво смотрел на смородиновый куст, растущий около изгороди. Ярко-красные ягоды манили его своим ароматом и размером. Он посмотрел по сторонам и, увидев, что никого кругом нет, решительно отломил ветку…». Боль затопила его сознание! Хрясть! Негромкий звук отломленной ветки вновь и вновь отдавался колокольным звоном. «Потом показался уже повзрослевший парень… Ночь. Он лезет во двор. Вдруг, на него с лаем бросается дворовый пес, спросонья не узнавший своего хозяина… Андрей с хрустом переломившихся досок падает на спину. Раз, Раз! На ластившегося пса полетел град ударов!». «Нет! Нет! — стонал он, пропуская через себя все новые и новые воспоминания. — Ну, зачем?». Они наплывали на него один за другим… «Озлобленные лица, от которых несло сивухой… Крепкие кулаки, сжимавшие деревянные оглобли… и кричавшие от боли цыгане, табор которых разгоняли озверевшие деревенские. Не щадили никого: ни детей, попавшихся под руку; ни женщин, прикрывавшихся своими тряпками; ни старых, бросавшихся под колеса повозок… Здоровые парни в красных рубахах, нарядившиеся словно на праздник, под пение перепившегося попика крушили утварь, разбивали топорами высокие телеги… Кругом все горело! Огонь! Огонь! Везде был один огонь! Вопила от боли молодая цыганка — почти девчонка, несколько часов назад задорно вытанцовывавшая перед всей деревней. Дебелая молодуха с лицом, покрытым красноватыми оспинами, с силой охаживала ей палкой. Платье на девчонке порвалось и висело лохмотьями, открывавшими белую спину. Вид голого тела еще больше раззадоривал тетку, начинавшую выкрикивать что-то несвязное и ухать при каждом ударе…».

«А-а-а-а-а-а! — кричал, вопил, стонал Андрей, выливая свою боль в никуда. — Да! Да! Да! Да! Сотни раз Да! Мы такие! И что! Это мы! Что же теперь!». Его сознание словно раздвоилось… «Что? — вопрос заполнил все пространство меду ними. — Ты спрашиваешь что? Я живое существо, вы — нет! Вы несете всем нам опасность! Что теперь будет с вами? Все просто…». Последняя фраза-образ показалась для Андрея погребальным саваном, накрывающим и его самого, и его давнишних друзей и родных, и все людей на земле. «Живое будет жить дальше так как всегда, а вы перестанете быть собой…».

Вроде бы ничего не случилось. Страшные образы растаяли, словно их и не было; ужасные слова, не высказанные вслух, разлетелись… Все было как и всегда. Почти все, за исключением совсем крошечных мелочей!

…Здоровенный сапог, с подбитыми снизу блестящими гвоздями, припечатал муравейник. Тащивший тяжеленную катушку с проводами, солдат ничего не заметил. Да, если бы и заметил, все равно бы не остановился. Что для человека несколько сотен крошечных муравьев, которых с высоты полутора — двух метров заметить-то сложно? Это пыль под ногами! Каждый из нас ежедневно делает тоже самое, не испытывая не то что угрызений совести, но и даже легкого сожаления… Шмяк! Сапоги второго оставили точно такой же след рядом, довершив то, что не доделал первый. И он тоже не обернулся!

Огромный дом, с десятками метров прорытых ходов, с сотнями заботливо сложенных яиц, с кучами схороненных припасов, превратился в ничто… Муравья бегали словно заведенные. Палочки, какие-то комочки из грязи, мертвые личинки, сероватые яйца, — все это куда-то передвигалось и пряталось. Раздавленный муравейник, если бы в этот момент кто-нибудь на секунду остановился и посмотрел на него внимательно, казался грандиозной стройкой. Все шевелилось и передвигалось с неимоверной скоростью! То тут то там мелькали длинные золотистые червячки, ворошившие втоптанные ходы. Немыслимым образом извиваясь, они приподнимали уплотнившийся верхний слой земли. Из глубины выплевывались множество яиц, раздавленный муравьи… Откуда-то сбоку, куда вдавилась пятка сапога, начал вылезать червяк побольше. Действительно, там земля была плотнее всего, и, соответственно, силы было нужно гораздо больше. Сантиметр за сантиметров тельце вылезало на поверхность, становясь, наконец, обыкновенным еловым корешком…

Дальше, километрах в в двух, при сооружения укрытия для танка, солдаты подрубили невысокую березку. Ствол-то был всего ничего — сантиметров двадцать в обхвате. Ей хватило пару ударов топора… Ближе к вечеру слом с шевелящимися щепами начал покрываться капельками смолы. Вязкая, желтая жидкость появлялась прямо из сердцевины ствола. Капля за каплей, она стекала по слому и накапливалась в углублении. За какие-то несколько часов «открытая рана» заполнилась на глазах твердеющей пленкой. Издалека могло показаться, что на согнувшемся дерево какой-то безумный мастер приладил увесистый кусок янтаря.

На другом конце леса в нескольких шагах от тракта трепыхалась подстреленная ворона. Солдаты, носящихся туда сюда грузовиков, развлекались… В этом месте обычно водитель притормаживал, объезжая глубокую лужу, и солдатам предоставлялась прекрасная возможность развлечься. Обычно это не приветствовалось, но в этот раз офицера поблизости не было, да и настроение было на высоте. Потребовался меткий стрелок и черная фигура, каркавшая с дерева, оказалась на земле… Трепыхалась она уже давно! Часа два, наверное. Клюв бессильно открывался, словно выкрикивал слова о помощи. Растопыренные перышки уже покрылись пылью, молотя о землю… Хлясть! Хлясть! Движения нет! Только пыль поднимается в воздух! Хотя нет, движение все-таки было. Из под мха вытянулось тонкое щупальце и осторожно обхватило ворону, затрепетавшую еще сильнее. Мох призывно приподнялся, открывая темнеющий провал. Медленно птицы затянуло в темноту…

25

Молодая женщина со вздохом опустилась на землю. Идти больше не было сил. Высокая грудь приподнималась и опускалась, словно детали хорошо отлаженного механизма.

— Садись, Леся, — потянула она за собой стоявшую рядом девчонку. — Не могу больше! Всю ночь шли… Нету больше моих сил.

Подросток примостился рядом. Сложив руки на передник, она с тревогой посмотрела на мать.

— Мамуль, а как же она? — ей даже имени не нужно было называть и так, о своей спасительнице думал каждый из них все это время. — Она ведь там осталась?

— Да, дочка, — прошептала Фекла, затуманившимися глаза всматриваясь в сторону дома. — Спасла она нас… Спаси бог, матушку Милениху! В ножки мы должны ей поклониться и руки целовать, что спасла она нас от смерти… Сожгли бы ироды, как есть сожгли! Или того хуже.

— А что хуже? — несмотря на усталость, Олеся по прежнему, оставалась крайне неугомонным и шебутным ребенком. — В неметчину гнали бы? Да?

— Помолчи лучше! — неожиданно повысила голос женщина, строго посмотрев на подростка. — Силы береги… Нам до болота еще идти и идти. Даст бог до вечера дойдем.

— Скорей бы уж, — вновь подала свой голос Олеся, зашуршав ногами. — Хоть с людьми будем… Ой! Мама! Смотри!

Прыжку девочки позавидовала бы и испуганная антилопа. Вскочив, она вцепилась в мать и уставилась широко открытыми газа куда-то в сторону.

— Отцепись, коза неугомонная, — разозлилась, ничего не понимающая мать. — Чего там такое? Ежа что-ли увидела! Нет здесь никого! В сторону болот немцы бояться ходить… Боже ты мой! Свят! Свят! Свят!

На ногах они стояли уже вдвоём и с ужасом смотрели на землю. От раздвоенного дерева, свесившего свои ветки на добрые метры в стороны, на них тянулась трещина… Земля с неприятным чмокающим звуком раздвигалась в стороны, а напитанные влагой комья вместе с прошлогодней прелой листвой осыпались куда-то вниз.

— Мам, мам, ты что молчишь? — девчонка с силой теребила женщины за рукав. — Мам!

Фекла впала в легкий ступор. Необразованная, с трудом читавшая по слогам и дальше деревенской околицы не выходившая женщина сильно испугалась… В доли секунды вспомнился их местный ксендз, и в годы советской власти продолжавший мутить воды в селе. «Истинно говорю вам, братья и сестры, — звучал в ее ушах испитый голос, сейчас похожий на откровение. — Грядет время Антихриста! И спасутся только лишь званные, а иных поглотит геена огненная! Истинно реку вам, мои дорогие! Именно так все и будет! Загрохочут небеса, сверкнут молнии и разверзнется земля… Молитесь, братья и сестры, господу нашему Иисусу Христу и просите его сжалиться над нами. Только так спасемся мы, только там избегнем страданий в геене огненной».

С пылающим фанатичным блеском в глазах, женщина медленно опустилась на колени и истово забормотала молитвы Святого Августина:

— Господь Иисус, дай мне познать себя и познать Тебя и ни к чему иному не стремиться, как только к Тебе.

Дай мне отвратиться от себя, и полюбить Тебя, и все делать ради Тебя.

Дай мне смирить себя, и вознести Тебя, и ни о чем другом не помышлять, как только о Тебе.

Дай мне умертвить себя и ожить в Тебе, и все, что случится, принять от Тебя.

Дай мне уйти от себя и последовать Тебе, и всегда жаждать идти к Тебе.

Дай мне убежать от себя и поспешить к Тебе, чтобы заслужить мне покровительство Твое.

Дай мне устрашиться себя и убояться Тебя, чтобы быть среди избранных Твоих.

Дай мне не доверять себе, но уповать на Тебя, чтобы стать послушным Тебе.

Дай моему сердцу не стремиться ни к чему, кроме Тебя, и стану как нищий ради Тебя.

Взгляни на меня — и возлюблю Тебя.

Призови меня — и увижу Тебя.

И вечно возрадуюсь о Тебе. Аминь.

Стоявший на пути расширявшейся щели, дуб медленно стал заваливаться на бок. Мощные ветки цеплялись за краю увеличивающегося оврага, словно это человек висит над пропастью и в отчаянии цепляется за края утеса. Пару минут трещина боролась с деревом, копая под его корни. Наконец, с грохотом осыпающихся камней и земли великан стал погружаться под землю.

— Мама! — не выдержав зрелища завизжала девчонка, тряся мать. — Мама, вставай! Бежим отсюда!

Женщина на мгновение оторвалась от молитвы, посмотрев бездонными глазами на подростка, и прошептала:

— Вставай на колени, доча… Пришел наш последний час! Молись! Кайся в своих прегрешениях! Тогда может он нас и простит, как прощает Исус Христос своих заблудших овец…

Земля вздрогнула и начала проседать вниз. В нескольких метрах от них пробежали тоненькие трещины. Змейками они протиснулись вдоль густых кустов и начали охватывать коленопреклоненные фигуры. Девочка с ужасом следила за тонущим кустарником. Бледные губы еле слышно что-то шептали…


— Бегите! Черт вас задери! — раздался со спины чей-то голос. — Пошли прочь! Давай! Давай!

Кто-то большой и пахнущий костром легко снес обе женские фигуры с плененного пяточка земли.

— У вас, что совсем мозгов нет?! — в раздражении заорал молодой парень с лохматой гривой светлых волос. — А если бы я не успел? Провалились бы и все… Поминай как звали! Вот черт! Где мой кепка?

В раздражении он начал хлопать руками вокруг себя.

— Значит, такова наша судьба! — вдруг, громко и четко проговорила Фекла. — Господь принял бы наши души…

Тот от удивления аж уронил найденную шапку.

— Вот тебе и на?! — подал, наконец, он голос. — Это кто же вы такие? Господь бы нас принял… Наши души… Что за бред?

— Это был знак! — продолжала женщина, внимательно смотря на партизана. — Мы все грешники! Господь подает нам знак, что мы должны покаяться.

Топнув по земле, парень рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Это знак?! К какому лешему знак? Какая же вы необразованная гражданка! Как же вам не стыдно… Это всего лишь самопроизвольное оседание почвы. Как нам рассказывал лектор на занятиях, такое случается в болотистой местности, где земля насыщена торфяной влагой. А вы, мне про какой-то знак талдычите! Вон на дочку посмотрите! Несмышленыш, а про такой бред ни слова.

Отвернувшись от них, он осторожно подошел к трещине.

— … Кажись остановилась, — пробормотал партизан, заглядывая вниз. — Значит, можно идти. А теперь позвольте пригласить вас к нам!

Его внезапно потеплевший тон был настолько неожиданным, что Фекла растерялась.

— А куда это к вам? — тоненьким голоском спросила осмелевшая девочка. — И кто вы такой, дяденька?

— Дяденька, дяденька, — весело передразнил он ее. — Зовут меня Сергей Анатольевич Брыкин, а по профессии я солдат Красной Армии. Вот так-то! Давайте, двигайте к нам в отряд! Там и обогреетесь… Накормим, напоим, и сказку расскажем! Ха-ха-ха-ха

Едва их шаги затихли, как глубокие трещины, открытыми ранами рвавшими почву, стали затягиваться. С тяжелым вздохом, шебуршанием осыпающейся земли и резкими хлопками вырывавшегося воздуха, огромные пласты земли медленно сдвигались навстречу друг к другу.

…«Упустил! Упустил! — ревело от бессилия раздвоившееся сознание Андрея. — Ушли! Упустил! Как же я мог?! Вот же… они были прямо здесь!».

Уже почти исчезнувшие трещины вновь рванули в стороны от огромного дерева, которое несколько минут назад закрывало собой женщин. Плотный дерн рвался с хрустом крепкой ткани, обнажая на изломе мешанину переплетенных корней.

«Надо догнать их, — ни как не мог успокоиться затуманенный разум бывшего человека. — Они не могли далеко уйти!».

Гибкие, покрытые тягучей слизью веревки корней змеились вслед за разрывами в земле. Подобно резвящимся дельфинам длинные черные тени неслись вперед, то погружаясь в землю, то наоборот вскакивая из нее.

«Все равно я их достану! — шептал он, представляя как земляные щели перемалывают попавших к ним жертв. — Достану…».

26

Помутнение нахлынуло на него, словно стихийное бедствие, о котором вроде бы все знали, но приготовиться вроде бы как не захотели. Окружающее его пространство приобрело странный болезненный оттенок. Все происходящее вокруг него сразу же находило в нем агрессивный отклик. Животные, люди воспринимались им совершенно по другому… Черные, костлявые, с огромными и уродливыми наростами, создания, которые каждым своим движением, каждой своей мыслью стремились причинить вред его лесу… Андрей уже не видел людей — немцев или русских, родных, знакомых или просто совершенно чужих — все стало черно-былм…

…Село Кривичи. Расположение одной из немецких ремонтно-восстановительных рот. Ранее утро.

— Карл, ты бачок наполнил? — раздался крик со стороны передвижной кухни, рядом с которой стоял раздраженный солдат в белом переднике. — Что? Так какого… ты еще стоишь? Бегом?

Молодой солдатик, схватив пару закопченных ведер, помчался в сторону колодца.

— Вот дал-то бог помощника, — недовольно сплюнул повар, наблюдая за бегущим пареньком. — Сейчас целая орава встанет… Нет, лучше уж на фронт, подальше от таких дебилов!

Отто Биргер был местной знаменитостью. Почти на сотню километров в округе его знали, как удивительного брюзгу, вечно всем недовольного человека, который постоянно грозился уйти на передовую, но никогда не делал этого.

— Опять ворчишь, старый волк, — вдруг проговорил кто-то за его спиной. — А ведь могу и отпустить!

— Да что вы господин обер-лейтенант, — искренне возмутился Отто, превращаясь в само добродушие. — Какое ворчание? Вон молодежь воспитываю… Прикрепили в помощники, а он, паскудник, воду не приготовил.

Офицер засмеялся и, покачав головой, приготовился было идти дальше. Бах! Прямо под его ноги полетели пустые ведра! Через секунду в тоже самое место влетел и их хозяин.

— Я же говорил, господин обер-лейтенант, — развел руками Отто, показывая на новобранца. — Бесполезный материал!

— Что? Какой материал? — задыхаясь от бега, пробормотал солдатик. — Там вон… Вода!

— Что вода? — угрожающе прорычал повар, надвигаясь на него. — Я не вижу тут воды. Вот ведра, а воды нет.

Офицер не смотря на раздражение рассмеялся.

— Нету воды, — испуганно проговорил Карл, оглядываясь то на одного, то на второго. — В колодце нет воды. Вся ушла! Вчера полный был- рукой прям черпал, а сегодня вообще ничего…

Из разжатого мосластого кулака выпал влажный комок песка.

— Как так нет воды? — не поверил повар, уперев руки в дока. — Ты шутишь что-ли? Куда же она делась?

— И это…, — вновь заговорил солдат, делая шаг назад. — Черви из земли лезут. Из вон той кучи…

После этих слов не выдержал и офицер. Раз! Рука в перчатке смачно приложилась по зубам!

— Смирно, рядовой! — заорал он прямо ему в лицо. — Неисполнение своих обязанностей в условиях военного времени знаешь чем грозит? Что за бред ты нам здесь несешь? Какие к черты черви? А ты (повернулся он к Отто), что за бардак здесь устроил? Повеселиться решили? Так я вам сейчас устрою веселье! Патруль! Патруль!

Послышался шум бегущих солдат. Через пару минут перед взбешенным офицером тянулись двое рядовых. У одного из них около рта остались белые пятно от недавно выпитого молока. Последнее еще больше разозлило обер-лейтенанта.

— Молоко пил?! — скорое констатировал, чем спросил он, тыча ему в зубы пальцем. — Так то вы несете службу? Разгильдяи! Бардак? Развели здесь французские порядки (часть еще несколько месяцев назад дислоцировалась во Франции)! Фамилии! Быстро!

Пока вспотевшие от волнения солдаты вспоминали свои фамилии, он начал вытаскивать из нагрудного кармана блокнот. Однако свое движение так и не довел до конца, так как его взгляд случайно упавший на сапоги обнаружил… червяка… Это был самый обыкновенный червяк или если быть точным самый обыкновенный дождевой червяк (лат. Lumbricina)… В мгновение позабыв о блокноте, о разгильдяях солдатах, о наглеце-поваре, он нагнулся. Все его внимание сконцентрировалось на этом довольно длинном беспозвоночном.

— Какая мерзость! — офицер брезгливо подцепил червя пальцами и замер. — О, черт! Святые небеса! Что это такое!

Хорошо утоптанная тропинка, которой вся рота активно пользовалась вот уже целой неделей, медленно покрывалась влажными, блестевшими на солнечном свете, червями. Где-то они еще только лезли, показывая крошечные кончики своих тел, а где-то уже вовсю красовались изгибающиеся «колбаски».

— Святые небеса и угодники! — вновь вырвалось у него. — Да, что же в этой чертовой стране твориться? Сначала животные, потом черви! Капрал! Срочно подъем! Всех поднять… Кажется опять что-то случилось! Как бы нам всем не вляпаться в новый карантин. От этих палачей потом просто так не отвяжешся! Бегом! Всех на ноги! Пусть поднимаются и мигом из домов!

Один из патрульных солдат, не говоря ни слова, рванул с места в сторону большого каменного дома, где располагалось пневматическая сирена. Ему удалось сделать лишь несколько шагов, как он подскользнулся и упал в сторону от тропинки, в высокую траву.

— Вот недотепа! — воскликнул офицер, стряхивая с сапога несколько заползших червей. — Что там разлегся! Бегом! Всех в ружье! Что! Сейчас ты у меня до мычишься!

Со стороны упавшего раздавалось какое-то мычание, прерываемое мощным трепыханием.

— За мной! — махнул рукой обер-лейтенант. — Бараны! Вы по домам! Ты, к господину майору! Надо найти бензин, чтобы залить эту дрянь! А ты что валяешся!

Подошедшему офицеру открылось совершенно неправдоподобная картина. Упавший капрал никак не мог подняться из травы. Глаза выдели отдельные фрагменты… Мелькали пыльные сапоги, казалось, они несколько лет не знали щетки… Дергалась поцарапанная рука с узким золотым кольцом. Судорожно сжимаясь и разжимаясь, она пыталась за что-то ухватиться… Отлетел в сторону карабин с оторванным ремнем… Блеснул бочонок патрона… Офицер сделал шаг с тропинки и присел, пытаясь рассмотреть, что же происходит в этих зарослях…

— Боже…, — отшатнулся он назад и упал назад. — Боже мой, спаси и сохрани…

Помогая себе руками, он пытался отползти от этого ужасного места подальше. Из под сапогов взметнулась трава и земля. Руки, наконец, коснулись твердой поверхности тропинки.

— А-а-а-а-а! — тонким, женских голосом засипел он, вскакивая на ноги. — А-а-а-а-а!

Дрыганье ног уже почти прекратилось, но гибкие древесные корни продолжали крепко стягивать грудь солдата, не давая ему подняться. По лицу копошилась луговая живность. Раздувая ноздри и дико вращая глазами, капрал еще боролся за свою жизнь… Крошечные темные усики все также растягивали его рот, словно держатели у опытного дантиста. Судорогой сводило его губы, бессильно трепыхался язык, пытаясь вытолкнуть наружу глубок склизких копошащихся червей…

— Да…! Вот! — что-то безумно бормотал офицер, на спотыкающихся ногах ковыляя в сторону ближайшего дома. — Это же… Черт! Как же так?!

Молодой выскочка, которого влиятельный папа-промышленник устроил подальше от боевых действий, но с прицел и здесь заработать железный крест, а то и не один, сошел с ума. Дотянув до дома, он начал скрести ногтями по бревнам и жалобно просить:

— Откройте мне. Откройте, ради бога! Скорее! Это же, обер лейтенант! Только не молчите!

Он пожалуй еще бы долго мог так стучать и царапать бревна, если бы не подломившиеся под ним доски. Импровизированный тротуар, который в дождливую погоды выручал хозяев, сейчас не смог помочь… Крепкие сосновые доски, хранившие на своих боках крошечные следы чьих-то укусов, оказались скрывали под собой настоящее грязевое болото.

— Нет! Нет! Папа! — рыдал он, стараясь ухватиться хоть за что-то. — Забери меня к себе домой!

С чавканьем земля приняла и его и остатки расковырянных досок.

Остальные также далеко не ушли. Один из патрульных и молоденький солдатик, первых показавшим на странных червей, дошли лишь до поворота, где практически без всякого шума провалились в яму. Повар пожил чуть дольше. Испытывая просто патологическую ненависть к любому ползающему и летающему существу, он шел строго по тропинке. Лишь около штаба, возле стены которого он остановился перевести дух, ему не повезоло — путь в дом преградила собака майора. Последние несколько недель тот всячески прятал своего любимого пса от любого начальства, опасаясь неумолимого требования исполнить приказ о введении карантинных мероприятий…

— Все! Похоже каюк, — пробормотал Отто, хватаясь за нож. — От этого хрен убежишь…

Пес, для которого повар по вполне объяснимым причинам был самым любимым другом, свирепо скалил зубы. Поджарое туловище с короткой черной шерстью, словно парадный мундир у эсесовцев, было перетянуто светлыми шнурами. Около головы шнуры заканчивались крошечными отростками, которые ныряли в ушные раковины.

— Аминь, — успел только сказать Отто, как пес бросился на него.

…Лес ни на кого не обижался, не старался кому-то отомстить или навредить… Нет, ни в коем случае! Он лишь действовал, как действует живой организм, когда в него попадает чужеродная ткань… Он просто осуществляет действие…

Солдаты умирали в избах даже не проснувшись. Мирно посапывая во сне, оглушительно выдавая храпака, они просто не успевали проснутся… Сотни корней вырывались из земляных полов и рвали человеческие тела на части.

27

Старшина не спал уже вторые сутки. Какая-то неосознанная тревожность душила его, заставляя выделять в кровь адреналин в убийственных дозах.

— Помните, я просил вас ничего не говорить о Лесе остальным? — угрюмым голосом спросил он у своих «старичков», с трудом забившихся к нему в шалаш. — Что-то хреново мне? Чую я что-то плохое…

Странно было такое слышать от кряжистого мужика с длинной бородищей и кулаками, больше похожими на набалдашники для кувалд. Однако, чувствовало, что разговор был серьезным. Старшина внимательно смотрел на товарищей.

— А в чем тревога-то? — не выдержал один из бойцов, сидевший справа. — Вроде дела идут нормально… С едой проблем нет. Крыша над головами есть. Может скоро связь с нашими наладим, да и, командир, Лес же с нами.

Промолчав немного, Голованко выдал:

— Вот о нем-то я и беспокоюсь больше всего… Леший его задери! Все знают кого Серега недавно приволок со стороны села? Бабу с ребенком… Воот! Если не слышали, что она гутарит, то расскажу.

Он развязал мешочек и достал понюшку табаку. Потом легким движение насыпал его в приготовленный заранее листочек и скрутил.

— Тут недалече, — начал он, задымив самокруткой. — Женщина с дитем чуть в яму не угодили. Серега говорит, что трещина сама собой шла по земле (кивок в сторону сидевшего рядом партизана).

— Точно, точно, — очнулся тот, ковыряя в своих ногтях. — Идет себе и идет ровно на них, а потом раз и в стороны… Я потом посмотрел. Яма глубоченная. Хрен ее перескочишь! Первый раз такое видел!

— Ой не спроста все это, — чуть не по бабьи запричитал старшина. — Леший его задери! Да и Андрюху толком то не слышно и не видно. Так, братцы… Давайте-ка вспоминайте, кто и что за последние пару дней видел или слышал странного… Надо покумекать хорошо! А то, чую, что-то плохое идет…

Случай с поварихой всплыл в самую первую очередь.

— Помню, помню…, — пробормотал Голованко, отмахиваясь от говорившего. — Шла с ведрами, увидела что-то и начала орать, как резанная… Что там было, хрен его знает? Знаете же эти бабские росказни. О каком-то человечке орала. Говорит, прыгал и бегал! Ладно, еще что?

Вдруг один из бойцов полез за пазуху и что-то вытянул на свет.

— Вот, сегодня только нашел у дерева, — проговрил он, вытягивая ладонь. — Сначала хотел выкинуть, а потом решил ребятишкам отдать.

Между пальцами лежал совершенно обычный патрон от советской винтовки. Золотистые бока, острая головка, четкий ободок — все было обычным, кроме… Само тельце патрона было пронизано крошечными, с игольное ушко, отверстиями, из которых вылезали вездесущие корни.

— Вот это уже интереснее, — начал вертеть в руках эту мохнато-блестящую штуку командир. — Чтобы мне провалится на этом самом месте! Какая тонкая работа!… Черт! К какому лешему работа! Ты, Микола, где его, говоришь, добыл? Там точно больше ничего не было? Можа еще пойти поглядеть?!

— Да, нет, командир, — отрицательно качнул головой боец. — Я там все сам на карачках пролазил… Думал ведь наши кто балуются! Может из ребятни кто-нибудь?

— Шибко тонкая работа, — проговорил в раздумье старшина, и так и эдак вертя патрон. — Нет, не они это! Тут что-то другое! Так, что еще есть странного?!

Собравшиеся, затягиваясь самокрутками, помалкивали.

— Тогда я добавлю чутка, — заговорил Голованко, устраиваясь по удобнее. — Вещи у людей пропадать стали… Все мелочи конечно. Я поэтому больно шум поднимать не стал… Кто-то тащит всякую мелочь! Ну там гривенник, заколку, кружку, вот смотрю патрон… Не ясно кому это все нужно? Что думаете?

— Точно ведь, зеркальце у меня кто-то тиснул третьего дня, — вдруг вспомнил Сергей, почесав голову. — Я когда заметил, еще подумал, что ребетня балуется… Ну, думаю, хрен с ней! Что мне жалко что ли!

— Так…, — протянул командир, вновь окидывая всех напряженным взглядом. — У нас определенно проблемы! Пока, конечно, непонятно, что это за проблемы и с кем… Но определенно они у нас есть! Черт!

— Черт! Бред какой-то! — дернулся оди из партизан. — Война идет, люди гибнут, а мы тут какие-то булавки ищем! Не стыдно, товарищи? Не пора ли бить фашистов? Или под женскими юбками лучше, теплее, веселее, да и приятнее?! А?!

Все, за исключением старшины, виновато опустили глаза. В воздухе повисло молчание.

— А ты нас не попрекай женскими юбками! — не стерпел такого обвинения командир. — Чай вместе с нами сидишь! И это не женские юбки! А жены и матери бойцов и командиров доблестной Красной Армии, кровью которой ты нас попрекаешь! Мы не прячемся от войны! Куда от нее, окаянной, спрячешься! Бельма то свои открой или не понимаешь что кругом твориться?! Какая к лешему борьба с немцами? Пока мы не разберемся со своими проблемами, за пределы лагеря ни ногой! Все надеюсь ясно! Только разведка и еще раз разведка! Поняли! Тогда пошли по делам!

После этого разговора старшина еще долго не мог успокоиться. Он еле сдерживался, чтобы не встать и заорать на весь лагерь.

— Женскими юбками меня попрекать вздумал, поганец? — с трудом сдерживал он себя. — Значит, за бабами мы прячемся? Сволочь! Герой! Меня, пограничника, старшину, трусом назвал? Трусом?! А ты иди-ка повоюй!… Да и с кем? Пятеро, нет шестеро бойцов в строю… Остальные бабы, дети да раненные, что я с ними навоюю. Людей только за зря положу! Эх!

Сопя от огорчения, он полез в кобуру и вытащил маузер. К этой затейливой машине он испытывал искреннее уважение, наверное поэтому возня в сним его всегда успокаивала.

— Да уж…, — бормотал он, любовно разбирая его на составные части. — Вот я понимаю машина. Сказка, а не машина!

Пальцы нежно гладили рукоятку, к которой пристал небольшой листочек. В памяти в это время всплывали картины его юности, когда он, восторженным солдатиком, воевал против белогвардейцев. Взор затуманился. «… С еле пробивающимися усиками, боец Третьего кавалерийского полка имени… стоял на вытяжку перед отчитывающим его командиром. В потертой кожанке, пролетарского цвета штанах, тот казался ему чуть ли не богом или, по крайней мере всемогущим человечищем. Его губы изрыгали какие-то слова, знатные усы при этом смешно подпрыгивали, но Голованко ничего этого не замечал. Взгляд его был прикован к вороненному металлу мазера, которым командир полка лихо размахивал».

— А что эти бандуры? — разговаривал он сам с собой, откладывая в сторону одну из деталей. — Ни черта в них нет! Ни красоты, ни силы! Во! Смотри-ка пятнышко! Хм… маслице бы треба, да где его взять-то?! Хоть прямо к немцам иди…

Не глядя, он потянулся за оставленной возле стола деталью. Заскорузлые пальцы несколько раз прошлись по этому месту, но ничего не обнаружили.

— Куда это он запропастился? — недоуменно пробормотал старшина, наклоняясь. — Под стол что-ли закатился? Нет. Черт, только что ведь положил! Хм!

Деталь пропала! Перспектива остаться без столь любимого пистолета настолько отчетливо замаячила перед ним, что Голованко заскрипел зубами.

— Черт побери! Опять! — его лицо пошло красными пятнами; его старые знакомые в этот момент предпочитали от него прятаться. — Убью, когда найду! Пора с этими исчезновениями наконец-то разобраться! Это партизанский отряд или табор?!

С этими словами он вылез из шалаша.

28

Этот двухэтажный дом с шестиколонным портиком на Зубовской площади в Москве привлекал чиновников многих наркоматов своим расположением и планировкой комнат. Однако, несмотря на высокие потолки, центральное отопление и все остальное великолепие здания редко кто отваживался даже подумать об это… Этот особняк занимало Разведуправления генерального штаба Красной Армии, бывшее 5-ое Управление Наркомата обороны Советского Союза.

— Идет война, а сюда присылают непонятно что! — буркнул капитан Смирнов, пытаясь разобраться в очередном, с его точки зрения, не совсем вменяемом разведдонесении. — Воевал себе, воевал, и на тебе… послали…

Смирнов Игорь Владимирович, бывший начальник штаба 21 стрелковой дивизии… несколько дней назад, как и десяток его коллег, был в спешном порядке переведен в Москву в целях укрепления кадров.

До 1941 г. включительно Разведуправление Красной Армии не могло оправиться от масштабных репрессий 1937–1938 гг., коснувшихся прежде всего среднего и высшего звена организации. За несколько лет было физически уничтожено руководство военной разведки и все начальники отделов: один армейский комиссар 2-го ранга, два комкора, четыре корпусных комиссара, три комдива и два дивизионных комиссара, 12 комбригов и бригкомиссаров, 15 полковников и полковых комиссаров.

— Чего же он тут наворотил? — бормотал про себя новоиспеченный сотрудник внешней разведки, с ужасом оценивая масштаб предстоящей работы. — … Гималаи настоящие!

Массивный стол, своими размерами немного не дотягивавщий до небольшого аэродрома, был завален бумагой — папками с личными делами, какими-то обрывками с буквенными и цифровыми кодами, приказами и распоряжениями. Эти горы, несмотря на ужасающие размеры, необходимо было срочно разобрать и доложить начальству обо всем, что могло его заинтересовать.

— Ладно, надо хоть как-то начать, — капитан потянулся за дальней в стопке папкой, чем-то ему особенно приглянувшейся. — Вот с этой что-ли…

Содержание папки оказалось ему знакомо. Десятки документов с разведывательными сообщениями из Германии и Венгрии были аккуратно сброшюрованы и пронумерованы. Недовольно морщась, капитан начал медленно переворачивать листок за листком, пытаясь не упустить что-нибудь важное…

— Февраль 1941 г., опять февраль 1941 г., — шептал он, вновь слюнявя палец. — Снова февраль, так потом пошел март…, и опять март. Здесь сам черт ногу сломит! Бляха муха, немцы в сотне километров от Москвы, а тут бумажки февральские перебирай! Чего толку-то! Все уже, поздно! Кому это все надо? Бывшему начальнику отдела? Ха-ха-ха-ха! Да, насрал он на все это старье!

— Так, что у нас тут… Сообщение «Арнольда» из Берлина от 27.02.1941 г. начальнику Разведуправления Красной Армии… О новом формирование 40 мотодивизий у меня данных нет, но сейчас идет штатно-организационная перестройка большого числа пехотных дивизий в сторону увеличения их мотомеханизации. В чем конкретно выражается реорганизация и каков новый облик дивизий, пока сказать не могу… Часть танковых дивизий также реорганизуется. В их выборке принимает участие генерал-майор Функ — командир дивизии, находящийся в Ливии…

— И это что, кому-нибудь может потребоваться? — наливался он злобой, переворачивая очередную страницы. — А, это…

— Сообщение «Марса» из Будапешта от 14.03.1941 г… По моим сведениям в Румынии и Болгарии на 14 марта немецких войск имеется около 550 тыс. Человек, из которых около 300000 в Болгарии. Всего переброшено 26–30 дивизий, из них 15 в Болгарию. Немцы сосредоточили в районе Лютца, Радомир около 7 дивизий… О, Боже!

С резким хлопком он закрыл папку и кинул ее в сторону дивана.

— Может в этой что-то другое?! — с надеждой в голосе Смирнов выцепил какой-то небольшой бумажный сверток. — Что тут у нас? Какие-то обрезки…

Упавшие на пол веревки раскрыли пакет, из которого на стол посыпались маленького размера бумажки серого цвета. При ближайшем рассмотрении они оказались выжимкой из перехваченных, довольно свежих, немецких радиограмм. Последняя, как убедился капитан, вытянув последний обрезок, была датирована прошлой средой, то есть буквально неделю назад.

— Интересненько получается, — бодро протянул он, изгоняя из своего голоса недовольство. — Центральное направление… Зона ответственности… г. Брест. Так, это район Бресткой крепости… Что же у нас здесь такое?

Капитан поднес документ ближе к окну, так как в одном из мест шрифт не очень хорошо пропечатался. Содержание разведывательных донесений оказалось довольно странным, что требовало самого пристального внимания к документам всей этой папки.

— Вот, кажется, еще что-то эдакое, — он отложил в сторону один кусок и взял следующий. — Был объявлены карантин… Осуществлены массовые карантинные мероприятия. Более 12 тысяч человек изолированы в местах своей постоянной дислокации… Так! И что ж у нас это такое? Уж не понос ли прошиб немчуру с наших продуктов? — хохотнул капитан, представляя себе картину многотысячной срущей толпы немцев. — Было бы неплохо… Ха-ха-ха-ха! Что же это такое?

Вытаскивая очередной документ, Смирнов ожидал, что вот сейчас все разрешиться и станет ясно. Однако, с каждым новым донесением ситуация становилась все более туманной.

— … Источники заражения не выявлены, — читал он, начиная делать краткие пометки в своем блокноте. — Созданы специальные команды… Так, здесь у нас численность, структура, вооружение… И что? Основная задача — уничтожение домашних животных у местного населения! Ничего себе! Уничтожение!

Вырисовывалось что-то совершенно противоречивое. В зоне наступления одной из дивизий возникла и начала странным образом распространятся неизвестная эпидемия. Откуда, в чем ее особенности, как поражает — десятки возникающих вопросов разведка так и оставила без ответа.

— … Отмечаются случаи нападения диких животных. Бешенство, что-ли?! — оживился капитан, делая очередную пометку. — Карантин. Массовые патрули… Общевойсковые костюмы противохимической защиты… Стоп, стоп…, — в голове зашевелился страшный червячок прозрения. — Химическое оружие! Да, нет! Не может быть! Кто отдал такой приказ?! Не может быть!

Откинувшись на старинный стул с высокой резной спинкой, сотрудник Разведуправления задумался: «Что-то здесь не чисто! Если бы немцы применили химическое оружие, то об этом было бы уже давно известно… Все бы уже стояли на ушах! Но ведь все тихо… Никто не трубит и не чешется. Значит, кто-то из наших?.. И кто тогда? Ладно! Это похоже уже не важно! Главное, докладывать или нет?! Ничего толком не ясно… Откуда все это не понятно. Бывший хозяин кабинет, кажется, уже не вернется вообще… С кого теперь спрашивать, хрен знает!».

Он встал о начал мерить кабинет длинными шагами. При ходьбе ему всегда хорошо думалось.

— Нужен источник, — еле слышно бормотал он, засунув руки в карманы. — Откуда поступали эти разведданные? Разведка какого фронта? Кто перехватывал, обрабатывал? Что-нибудь уже предприняли или нет? Решено! Доложить придется, и как можно быстрее!

Аккуратно собрав развалившийся сверток, Смирнов вышел из кабинете и поднялся на второй этаж, где и располагался Петр Иванович Орлов, заместитель начальника Разведуправления Красной Армии.

— Что там стряслось, Игорь Владимирович? — Орлов, несмотря на долгий срок работы в разведке, обладал крайне располагающей к общению внешностью. — Вы уже разобрались с делами своего предшественника? Нет! Плохо! Надо бы поднапрячься! Время, дорогой товарищ, как вы знаете, работает ни на нас, а против нас! Пока мы на шаг, нет, на два, а то и три шага, позади немцев!

По тону чувствовалось, что заместитель начальника с трудом осваивался на новом месте.

— С чем говоришь, пришел? — наконец, он сделал паузу.

— Товарищ подполковник, разбирая бумаги, наткнулся на странный архив разведывательных сообщений, — сразу же выдал капитан, выкладывая сверток на стол. — Их источник пока неизвестен, но содержание заставляет задуматься… Здесь (кивок в сторону документов) сообщается, что в районе г. Брест немецким командованием был введен карантин, в ходе которого было изолировано около дивизии солдат и офицеров противника. По сообщениям разведки в целях противодействия распространяющей эпидемии неизвестного происхождения немцами были организованы специальные команды, которые осуществляют уничтожение домашних животных местных жителей. Противником активно применяются огнеметы… Выжигаются целые деревни… В целом, масштабы эпидемии не известны, характер не известен, происхождение не известно, обстановка на сегодняшний день неизвестна!

— Вот тебе на! Раскопал!…! — не сдержался подполковник. — Эпидемия! Район Бреста… Дивизия в карантине, — опытный разведчик мгновенно расставил приоритеты над преподнесенной информацией. — Но, откуда? Подожди-ка… Садись! Надо позвонить, кое-что проверить…

Он выцепил телефонную трубку:

— Девушка, центральный госпиталь, пожалуйста… Да… Подожду! (через пару минут) Алло! Михаил Натанович! Орлов вас беспокоит! Да, я! Нет… в Москве уже как с неделю. Сейчас не могу! Служба! Михаил Натанович, просьба к вам есть одна! Не поможете?! Вы случайно не помните, за пару месяцев до войны в Белорусской АССР под Брестом ничего такого не было? Ну, может инфекции какие? Много заболевших? Что? Вот черт, плохо слышно!

По-видимому, их прервали. Что-то с линией.

— Девушка, госпиталь мне! Да, прервали! И что? А мне наплевать! Госпиталь! Вот бардак! Михаил Натанович! Что?! Так было что-нибудь или нет?! Нет! Так, ясно! Хорошо! Спасибо за информацию, Михаил Натанович…

Положив трубку, Смирнов некоторое время молчал. Его карандаш с синим стержнем что-то чертил на листке бумаги.

— Медицина докладывает, что эпидемий там сроду не было! — наконец, заговорил он. — Мы с ним давно знакомы… Мужик правильный, врать не будет!

— Товарищ подполковник, есть одно предположение, — вклинился капитан. — В сообщениях не раз мелькало, что специальные команды экипированы исключительно в общевойсковые костюмы химической защиты… Понимаете?! А вдруг химическое оружие?

Карандаш замер, не дорисовав кривую. Хряк! Длинный остро отточенный кончик хрустнул и оставил после себя некрасивую загогулину.

— Химическое оружие, думаешь? — Орлов бросил взгляд на капитана. — Знаешь, что такое химическое оружие для нас сейчас? Воот… Оно может стать не просто проблемой, оно может стать Проблемой с большой буквы! Надо бы разобраться в этом во всем…

Несколько секунд он задумчиво разглядывал карту Советского Союза, висевшую за спиной капитана.

— А ты семейный, капитан? — неожиданной спросил подполковник. — Дети есть?

28

…Партизанский лагерь «Смерть фашистским оккупантам».


— Пашка! Сукин сын! — закричал старшина, вылезая из шалаша. — Пашка Вихров! А ну подь сюды!

Пацан, который сам себя назначил ординарцем командира, как обычно, появился неожиданно, словно джин. Эта удивительная способность появляться будто из пустоты всякий раз до глубины души поражала Голованко, заставляя его поминать нечистого.

— Вот бисов сын! — вздрогнул старшина. — Где же ты был? Только что же никого не было! А?!

— Товарищ командир партизанского отряда, докладывает…, — звонко и четко начал докладывать Пашка, одновременно косясь куда-то в сторону. — О! Товарищ командир, смотрите…

Готовясь вновь на него прикрикнуть, Голованко не сразу среагировал на эти слова.

— Что? Куда? — он повернул голову в сторону той части лагеря, которая граничила с болотом. — Матерь божья! — непроизвольно вырвалось у него от увиденного. — Вода! Так… Пашка, давай мухой по шалашам! Чтоб через пятнадцать минут здесь никого не было! Давай, давай!

Высокий холм, закрывавший от остального лагеря угрюмый вид на покрытую зеленоватой ряской воду и уже давно ставший частью привычного пейзажа, медленно оплывал.

— Твою…, — шептал старшина, припустивший в сторону холма. — Как же так?

На покрытый мелкой травой пригорке с кое-где выглядывавшим песочком то там то здесь появлялись глубокие провалы, в которых неприятно бурлила болотная жижа.

— Вот, черт, — попытавшись перепрыгнуть через небольшой ров, он вдруг оступился и провалился по пояс. — Устроились называется… Лагерь! Приходи и бери тепленькими…

Сапоги через голенища мигом наполнились водой. Однако это было не самым страшным… Старшина переступил с ноги на ногу, примериваясь вылезти из ямы.

— Какого черта? — болото решило поторопиться, и старшина начал медленно погружаться. — Эй!

— Братки, хватай его! — две пары рук вцепились в него и с единым уханьем вытянули матерившегося командира. — Вот и все…

Еще недавно лагерь, сморенный июльской жарой, почти не подавал признаков жизни, а теперь… Небольшая поляна полностью покрылась водой и превратилась в крошечное озеро с островками, на которых метались женщины и дети.

— Вода слишком быстро пребывает, — пробормотал старшина, окинув взглядом бывший лагерь. — Бойцы, слушай приказ. Женщин и детей переправить к старому хутору… Там высоко, вода не должна дойти. Потом оружие! Вот, черт!

Время стремительно убывало. Вода добралась уже до шалашей и ее уровень продолжал повышаться. То здесь то там возникали водовороты, жадно хватавшие всякий мусор. «Мы здесь времени-то с гулькин нос, а мусора — то сколько! — автоматически отметил Голованко, ставя ногу на очередную кочку. — Говорил ведь, чтобы все закапывали! Нет! Чего только не плывет? Ветки, какие-то тряпки…».

— Какие к лешему, тряпки? — вдруг опешил старшина, опуская с плеч ящик с патронами — в воронке судорожно метался узорчатый кусок ткани. — Упал что-ли кто? Ба, девка!

— Леська! Дочка! — вдруг прорезал воздух отчаянный крик. — Доченька! Леська! Помогите! Леська!

— Стоять! Куда лезешь? Иди, иди отсюда! — резко замахал рукой командир, заметив метавшуюся у воды женщину. — Сама утопнешь! Иди отсюда!

Снимая на ходу гимнастерку, он бросился в воду.

— Командир, вон она! — кричал кто-то со спины. — На право! К дереву!

Бух! В воду еще кто-то прыгнул! Брызги накрыли старшину, на мгновение ушедшего под воды. Глубоко! До дна не достать!

— Еще ближе! Туда! — кричали уже с другой стороны. — Под воду ушла!

Где-то с боку мелькнуло что-то красное… Она! Мощный поток подхватил старшину и понес куда-то в сторону. «Сносит, — проносилось в его голове. — Не вытяну! Слишком сильное течение! Надо нырять!». Глоток воздуха и он ушел под воду.

Темнота! Руки с растопыренными пальцами судорожно загребали воду… Какая-то взвесь обволакивала открытые части тела, оставляя после себя неприятное чувство чьего-то прикосновения. «Где же эта девка? — начинал задыхаться старшина, делая еще один рывок вперед. — А! Вот! Что-то есть!». Правая рука по чему-то провела. Он метнулся туда! Нет! Пусто! … Опять! Уже что-то прошлось по ногам… «Не то! Наверх надо! — изогнулся Голованко, пытаясь всплыть. — Черт! Зацепился!». Правую ступню чем-то зажало. В висках отчетливо заломило! Бум! Бум! Бум! «Нож! — мелькнуло у него. — Нож! За голенищем!». Цепкие пальцы вытянули нож и стали кромсать воду… Какой-то корень! «Опять корень! — уж не соображал он. — Одни корни кругом!».

— Держи его! Да, за ногу! Утянет, сейчас! — сознание с трудом возвращалось в тело. — Сюда его тащи! Вот! Ватник подложи!

Старшина чувствовал, как кто-то рвет на нем майку. Потом его перевернули на живот и он опять отключился.

— Тетя Агнешка, он глаза открыл! — Яркий свет ударил по глазам, заставляя веки зажмуриться.

— Дурак! Он закрыл глаза! — другим голосом закричали уже в другое ухо. — Смотри, видишь?! А! Тетя Агнешка, а Пашка дерется! Тетя Агнешка!

Веки осторожно приоткрылись.

— Где я? — Голованко попытался приподнять головы, но резкая боль свалила его обратно. — У-у-у!

«Определенно, я в лесу, — кося глазами по сторонам, размышлял старшина. — Пацан — это Пашка! Так! Маузер мой, паскудник взял! … А это еще кто? А, Агнешка». Недалеко от его лежака стояла молодая женщина, строго что-то выговаривая мальчишке. Рядом с ней, крепко вцепившись в длинную юбку, с довольным видом стояла кроха в потрепанном платьице.

— Тетя Агнешка, смотрите, — вдруг девочка заметила открывшего глаза старшину. — Смотрите! Я первая увидела! Я первая!

Женщина вздрогнула и с надеждой посмотрела на него. «Что-то случилось, — отчетливо засосало у старшины под ложечкой — таким взглядом смотрят только тогда, когда случается что-то очень плохое. — Точно…».

— Товарищ командир! Товарищ командир! — первым долетел до него обрадованный пацан с маузером, кобура которого свисала через его плечо. — Вот! Видите! Сохранил для вас! Вы прыгнули в воду…, а я вижу… Валяется! Спас пистолет!

— Паша, подожди, — на этот раз на необычный польский акцент старшина совершенно не обратил внимания. — Товарищ старшина, здесь такое… твориться… Дети, идите позовите дядю Сергея! Давайте, давайте!

Проводив взглядом побежавших детей, она испуганно зашептала:

— Это просто ужас какой-то! Сначала вода пошла… Дети напугались! Вон, малышку еле успели спасти! Я так испугалась! Матка Боска! Вода! Кругом вода! Дети кричат!

— Всех спасли? — еле слышно пробормотал он, смотря ей прямо в глаза. — Эту девочку вытащили? Ну, ту, за которой я прыгнул?! Спасли?

Неожиданно она разрыдалась, положив голову на его грудь. Опешивший старшина даже шевельнуться не успел, как женщина его обняла.

— Товарищ старшина, что будем делать? — сразу же взял быка за рога, прибежавший Сергей. — Жрачки нет — вся утонула! Оружие спасли только то, что на нас было… Да, троих не нашли. Утопли, наверное! И девчонка ваша, тоже, того… утонула!

Было видно, что это происшествие совершенно выбило его из колеи. Прежний балагур и шутник испарился — вместо него остался дерганный и хмурый человек.

— Утопла, значит? — Агнешка смущено шмыгнув носиком, оторвалась от старшины. — Мать ее где? Фекла жива?

— Вон она, — нахмурился Сергей, кивая головой. — Похоже, совсем головой тронулась… На коленях стоит да молиться! О дочери словно забыла… Все о сыне своем талдычет. Говорит, что старуха ей какая-то сказала идти сюда… Мол, сын ее здесь! Черт, умалишенных нам только сейчас не хватало! Вон, слышишь командир? Завывает?!

— Приподними-ка. Точно, словно воет кто-то…, — пробормотал Голованко, всматриваясь в подлесок. — Убивается.

…Прямо в грязи на коленях стояла женщина со странным остановившимся взглядом. Не мигая, она смотрела куда-то вдаль и все это время еле слышно бормотала:

— Андрей-ка, сыночек… Где же ты, родненький мой! Что же с тобой приключилось?! Это мамка твоя! Мамка тебя кличет… Сынок, где ты!

Ее руки без устали накладывали накладывали крест. Один за другим, один за другим!

— Андрюшечка…, — шептала она, всхлипывая время от времени. — Сыночек, отзовись! Сынок! Что же с тобой?!

Около ее босых ног, наполовину погруженных в грязевую жижу, шевельнулся мохнатый мох. Длинные волосики, с приставшими к ним кусочками земли, разошлись в стороны и из под земли выглянул тонюсенький корешок. Словно осторожный хорек, он качнулся из стороны в сторону и скользнул к исцарапанной ветками светлой лодыжке…

«Вот-вот! — предвкушение расправы затопило его сознание. — Больше никто из вас не причинит вреда моему лесу… Никто!». Следом за крошечным корешком, из самых глубин земли тянулись узловатые влажные корни.

29

— Вот она, товарищ командир, — прошептал Сергей, кивая на стоявшую на коленях женщину. — С самого утра так стоит и рыдает. Голову ломаем, что с ней теперь делать. Вставать не хочет, кричать сразу начинает… На вопросы тоже не отвечает, а нам скоро на новое место уходить.

Старшина с кряхтением присел на поваленное дерево и стал с любопытством наблюдать за женщиной. На шепот своего товарища он не обращал никакого внимания, словно его совсем и не существовало.

— … Я вот и предлагаю, — продолжал что-то говорить голос где-то там далеко-далеко. — Может хоть руки ей что-ли скрутить, а то случиться чего?! А? Выделить все равно ей никого не сможем… Нету у нас никого лишнего! Все бабы с детишками возятся. Откуда еще человека возьмем?

— Помолчи, — неожиданно дернул его командир за рукав, усаживая рядом с собой. — Что-то разговорился не к месту. Мне вот тут подумалось кое-что… Посмотри-ка на нее повнимательнее!

Опешивший от такого поворота Сергей, опустился на бревно и в очередной раз окинул взглядом истово молящегося человека.

— Товарищ командир, чего на нее любоваться? — в недоумении спросил он, ерзая на месте. — Мы только время теряем! Надо срочно что-то делать… Хоть новое место лагеря что-ли поискать?! Командир, слышишь?

Тот опять замолчал, продолжая смотреть вперед.

— Знаешь, — вдруг Голованко очнулся. — Что-то меня гложет такое, а что, понять не могу… Где-то тут оно — совсем близко, а как его ухватить?!

— Что? — на секунду в голосе старшины мелькнули какие-то странный нотки.

— Говорю, мы что-то важное из виду упустили, — словно его и не прерывали, начал говорить командир. — Что-то, Сережа, очень важное! Ты понимаешь, мы забыли очень важное, что может изменить все это! Продукты, оружие, медикаменты — даже это кажется не таким важным… И я ни как не могу понять, что?

Все это время Фекла была в полной прострации и для нее не существовал окружающий мир с его странными наводнениями, земляными провалами и исчезающими людьми. В этот момент для нее существовало лишь одно — ее пропавший сын! Андрей, первенец, долгожданный в семье ребенок, которого любили сильнее чем дочь, — стал тем центром, вокруг которой остановился ее мир.

— … Что же ты, сыночек, совсем забыл свою матушку, — причитала она, устремив взгляд в никуда. — А я тебя не забыла! Уж сколько я слез выплакала, одному только богу известно! Уж сколько я ночей не спала и не вспомнить… Сыночек, что же ты молчишь?! Вот здесь, я… Пришла к тебе, а тебя то и нет! Андрюшечка, ненаглядный мой, отзовись! Дитятко ты мое, Андрюшечка!

Вдруг, старшина начал медленно сползать с бревна. «Этого еще не хватало, — схватил его за руку Сергей. — И этого что-ли стукнуло!».

— Вот, дурья башка-то! Вот дурак-то, — еле слышно забормотал старшина, пытаясь нащупать свой кисет. — Забыл… Надо же, такое забыть… Сергей! — на заросшем лице, кажется впервые за последние несколько дней, появилась улыбка. — Вспомнил я! Вспомнил! Знаешь, кто это?! — кивок в стороны женщины. — Ха! Это же мать Андрея! Андрея! Понимаешь, про какого Андрея я говорю?! Про того самого Андрея! Это его мама! Такого совпадения просто не может быть!

Стряхнув руку, старшина решительно встал на ноги.

— Гражданка! — громко проговорил он, стараясь не касаться молящейся фигуры. — Гражданка! Извините… Черт! Как сказать то? Э! Гражданка, я знаю где ваш сын!

Бормотание прекратилось и установилась тишина. Фекла стояла неподвижно: ее босые ноги по-прежнему утопали в черной жиже из грязи, а руки были скрещены на груди. Казалось, она глубоко задумалась и не слышала эти важные для нее слова.

— Ты знаешь, где мой сын, человек с оружием? — голос прозвучал неожиданно глухо, словно из огромной трубы. — Откуда тебе это знать?

Наконец, она повернулась к ним лицом. Немного вытянутое, с длинным, тонким носом и большими карими глазами, лицо смотрело на него с надеждой и недоверием. Это даже не надо было озвучивать — оба вопроса читались без всякого труда: где же он, где, говори скорее и не мучай сердце матери и не обманешь ли ты тех, кто доверился?

— Я, гражданка, старшина Голованко, — как-то сразу же смутился всегда бравый и уверенный в себе командир. — Мы сына вашего, Андрея Ковальских, знаем… Давно уж, знаем. Ковальских ведь его фамилия? Вот… Как сказать то? Здесь он! Где-то… Здесь, это точно! Он нам помог даже как-то…

Говорил то он все правильно, но что-то у него не получалось сказать главное. Выходили какие-то несвязные слова… А глаза смотрели на него не отрываясь, выворачивая на изнанку душу.

— Да чего тут политесы разводить, — буркнул Сергей, увидев, как поплыл командир. — Видели мы все тут Андрюху вашего! И, точно, помог он нам! Иначе не выжили бы! Да, вон посмотрите вокруг! Вот это и есть Андрей ваш…

Ничего не понимая, Фекла перевела взгляд в сторону. Потом посмотрела назад.

— Андрей…, — как-то беспомощно прошептала она, вновь оглядываясь вокруг. — Сыночек… Где?

Она осторожно словно слепая подошла к ближайшему дереву, толстенным стволом закрывавшим пол неба.

— Андрюшечка, — бормотала женщина, нежно касаясь рваной поверхности коры. — Где же ты?

— Ты, головой то думай! — выразительно прошипел старшина. — Что говоришь? Надо как-то тихо… По-другому что-ли… Вы, это… гражданка, не пугайтесь! Мы точно с ним разговаривали! Как есть говорю! Разговаривали с ним, как с вами сейчас… Только он лесом стал… Ну там деревом, кустиком, травкой… Бог мой, что я такое говорю?!

После этих слов, вырвавшихся наконец-то на волю, оба мужика напряглись, словно перед прыжком опасного зверя. Они ожидали от нее чего угодно — бешеных метаний, бесконечных слез и ужасной истерики, но никак не этого… Невесомая фигура оторвалась от дерева и повернулась к ним. По ее лицу текли слезы…

— Знаю, я все, знаю…, — устало проговорила она. — Все я про своего Андрюшечку знаю. Здесь он, рядышком со мной, — ее ладонь опять прикоснулась к стволу и медленно погладила узловатую морщину. — Он и тут в дереве, — вдруг женщина присела и столь же ласково коснулась толстого корня, выглянувшего из под земли. — И тут в корешке… Андрейка говорит со мной…

Сделав круглые от удивления глаза, Сергей с намеком покрутил пальцем около своего виска. В ответ командир незаметно показал ему кулак.

— А что он про нас говорит, — старшина в этот момент был готов поверить во что угодно. — Что нам-то делать? А? Ты, мать, спроси его… Черт задери, я не знаю что происходит? Мне непонятно, что вокруг твориться? Это не война, а какое-то сумасшествие! Спроси, мать, спроси, Андрея.

Еще звучала просьба и слова висели в воздухе, а Фекла уже присела на корточки и боком прислонилась к основанию дерева. Ее руки прикоснулись к коре… Она словно читала какие-то письмена, скрытые от всех и понятные только ей одной. Губы беззвучно шевелились, чутко реагирую на каждую шероховатость поверхности…

— Плохо ему совсем! Совсем свою матушку не узнает, — наконец, она оторвалась от дерева. — Что же ты сынка, таким стал? Али забыл как я тебя баюкала? Ночами не спала?!…

— Что?! — чуть не заорал Сергей, все это время завороженно наблюдавший за женщиной. — Плохо? Не узнает? Да хрен с ним! Уходить надо нам! Только, куда? На старую балку, что-ли? Или к заброшенному хутору?

— Уходить всем надо, — вдруг прошептала женщина, настороженно посматривая по сторонам. — Из леса! Все вон, из леса! Вон! — в голосе стали прорезаться истерические нотки; голова дергалась рывками, чутко реагируя на каждый шорох. — … Лес стал для нас чужим! Андрейка совсем меня не слышит! Всем бежать из Леса!

Ее рука, до этого касавшаяся дерева, вдруг резко дернулась, словно на нее капнули кипятком. Тело будто подбросило!

— Надо уходить, уходить отсюда! — пальцы с хрустом крепко вцепились в гимнастерку, а безумные, с влажным блеском глаза, близко приблизились к лицу старшины. — Уходим, товарищ командир… Уходим…

— Гражданка, — с испугом пробормотал старшина, осторожно хватая ее за запястья и пытаясь отцепить. — Ну что вы такое говорите? Как это так, уходить из леса? Это же наш главный защитник, наш кормилец и поилец! Куда мы без него?! Нас же враз немчура найдет… Да, что вы рыдаете… Ну зачем… Все будет нормально! Сейчас, потихоньку соберемся и всем женским табором, спокойно, без всяких истерик и рыданий, пойдем в другое место! Хорошо?! Заварим травки?! Давайте, держитесь за меня. Вот, так… Да, да, за руку… Осторожно, тут какая-то коряга, — он перенес ее через небольшой ров, из которого выглядывали какие-то полусгнившие ветки. — Так, а теперь и я… Сейчас. Раз и… Черт! Что же это такое, опять на голом месте навернуться?! И хватит ржать!

Однако, выражение лица, протягивавшего ему руку Сергея, было совсем не веселым, как показалось поначалу старшине.

— Думал, решил над стариком посмеяться, — пробормотал было Голованко, хватаясь за руку. — Ты что это? Что?

Глаза приготовившегося партизана расширились от удивления. Румяное лицо мгновенно покрылось белизной, а рот скривился в непонятной гримасе.

— Чего кривишься? Тащи! — буркнул старшина, напрягая руку. — Да, за руку, не за шею же! Сергей!

Что-то влажное, совсем как в тот раз — в воде, скользнуло между его лопаток. Он аж вздрогнул! Дальше протянулось вдоль шеи и медленно заерзало…

— …! — засипел старшина, левой рукой нащупывая какой-то шнур на шее. — Нож! Нож, дай!

30

…Андрей испытывал страх — необычный, не естественный. Это не была осознанная боязнь чего-либо конкретного и понятного, когда человек боится встреченного им дикого животного в лесу или важного завтрашнего мероприятия… Нет! Здесь было нечто совершенно иное и даже близко не стоявшее рядом… Страшное ощущение! Вроде бы вот, только сейчас ты был совершенно спокоен и уверен, что все тебе знакомо и развивается именно так, как хочется тебе. Все происходит и складывается в знакомую и радостную для тебя картину, но вдруг… Вмиг все меняется! Раз и все понятное тебе мироощущение оказывается полной глупостью! Более того, из под этой спокойной и устраивающей тебя оболочкой всплывает что-то ужасное и настолько неправдоподобное, что замирает сердце…

«Они везде, — едва коснувшись чужого мирка, ужаснулся Андрей. — Это же просто не может быть! Нет! Нет! Так не должно быть! Они вокруг меня! Они все окружили! А-а-а-а-а-а!».

Его картина мира окончательно сдвинулась. Свои — чужие, люди — животные — растения, плюс — минус — все это перемещалось в невообразимый клубок, в котором уже было невозможно разобраться.

Перед ним мелькали, пролетали, проползали миллионы образов — важных и неважных, свежих и давних, спокойных и эмоционально будоражащих… Все текло, словно полноводная река несет свои воды куда-то вдаль, не задумываясь о смысле и важности такой действа…

…Вот пронесся взмыленный лось, чуть не снеся ветвистыми рогами молодой клен. Андрей ясно видел раздувающиеся ноздри, стекающиеся бисеринки пота и кровоточившую на боку рану… Лось остановился около небольшого оврага и замер, вслушиваясь в звуки леса. Его бока бешено поднимались и опускались, заставляя кровь сочиться все быстрее и быстрее… Ноги его подогнулись, как спичечные палки и он упал! Крупное тело начала сотрясать дрожь. Конвульсии были настолько сильные, что откинутая назад голова рогами глубоко взрыхлила землю. Андрей чувствовал, как в умирающее с каждой падающей на землю каплей крови лосиное тело наполнялось чем-то другим — другой жизнью! Из под земли, в том самом месте, где шкура ее касалась, вырывались сотни крошечных иголок, сразу же впивающихся в мертвеющую плоть. Пробивая кожу, они устремлялись по кровяным каналам к органам. Валяющегося лося корежило: копыта ударял о землю, хвост молотил с бешеной скоростью…

«Они губители жизни…, — Андрей с каждым новым усвоенным им образом все ближе и ближе становился к Лесу, к его внутреннему миру. — Нужно защитить лес! Защитить от всего, от всех! Защитить лес!». Вдруг, лосиные ноги вновь подогнулись и с напряжением вытолкнули тело наверх. Тонкие, с более светлой шерстью, они немного дрожали, будто с трудом держали тяжелое тело. Голова, секунду назад бестолково свисавшая, с хрустом заняла свое законное место…

Лося сменили другие образы, созерцание которых открывало все новые и новые грани этого безумного миропонимания. Это были глубокие русла рек, менявшие свое устоявшее веками направление; лесные поляны, быстро зараставшие подлеском; глубокие обрывы, в течение нескольких дней исчезавшие с лица земли…

Потом обрывочные, несвязные друг с другом картины исчезли, передав эстафету непонятным звукам… Какое-то противное, сводящее с ума, чавканье, вызывающее целый поток неприятных ассоциаций — то вынимаемый из тягучей и липкой грязи сапог, то жрущее что-то животное.

«Теперь все измениться! Теперь все окончательно измениться и уже никогда не станет прежним, — шептал Андрей, погружаясь во все новые и новые видения. — Все измениться!!». Из чернильной темноты на него наползали белесые фигуры, с бессильно мотающимися конечностями. Огромные глаза с черными кругами под ними, отросшие до плеч волосы были покрыты какой-то слизью, медленно, капля за каплей, стекающей с лежавших тел. «Люди…, — он угадывал знакомые контуры, складывавшие очертания человеческих тел. — Теперь вы будете ближе к лесу…». Десятки людей были погружены в земляную жижу, из которой время от времени выходили пузыри и лопались с резким звуком. На смертельно бледных руках яро выделялись выпуклые синие вены… «Это все ближе и ближе… — он распалялся все больше и больше. — Мы станем едиными! Мы станем одним целым». Набухшие вены пульсировали, словно по ним неслась не кровь, а что-то более быстрое и тяжелое. Резкие хлопки! Кисти взрываются водопадом кровяных брызг и выпускают наружу гибкие корешки, которые сотнями маленьким змей начинают метаться по венам человека. Туловище лихорадит; то там то здесь на поверхности кожи вспухают все новые и новые кровяные фотанчики, щедро разбрасывавшие густую, почти черную кровь… «Одним целым! — его неумолимо тянуло дальше и дальше. — Больше не будет никого кроме леса ибо только он живой».

Словно в ответ на невысказанные мольбы и вопросы, подернутые грязью дергающие тела стремительно превратились в огромные темные пещеры, превращенные в настоящие бассейны с грязью. Повсюду — справа, слева, спереди и сзади — глаз натыкался на валявшиеся в беспорядке тела, которые пронизывали еле видимые волоски древесных корней. «Раз, два, три… Нет, десять! — светло-серая и влажная плоть бросалась вперед, словно красовалась перед необычным ценителем. — Здесь их десятки…, сотни…Нужно быстрее, быстрее и больше! Больше не будет людей, животных! Не будет этой губительной мерзости».

Взрыв! Еще один! Калейдоскоп ярко-белых вспышек заполнил нестерпимым светом окружающее пространство!

…Откуда-то из глубин выплывало все больше и больше ужасного и в тоже время поразительного, до глубины души удивительного… Падающий человек, в отчаянии хватающийся руками за воздух. Вот он уже лежит посреди высокой травы и нелепо дрыгает ногами, стараясь освободиться от пеленающих его пут. Крупное, почти круглое лицо быстро краснеет, его кривят гримасы! Широко открытый рот пытается что-то исторгнуть из себя… Нет, ни звуки! Нет, стоит абсолютная тишина! Лишь склизкая масса медленно переваливается через искусанные губы… «Человек! — он бессильно зарычал на всплывший в его сознании образ. — Снова человек!».

Вдруг сведенное судорогой лицо стало совершенно другим… Мясистый нос стал быстро утончаться и в конце концов превратился в классический греческий. Массивные надбровные дуги испарились, явив скорбно взметнувшиеся вверх тонкие брови. Сверху на самые глаза был тщательно надвинут черный платок. «… Такие знакомые черты. Нос, губы…, — вдруг заметалось его сознание, теряя, чешуйку за чешуйкой, свою новую скорлупу. — Это же…». Печально поникшая голова, молитвенно сложенные руки, коленопреклоненная фигура, все это напоминало памятник всем матерям и женам, которые долгие дни и ночи верно ждали своих родных…

31

— Капитан, — зашипел якут, еще при первой встречи давший понять, что субординация ему совершенно не знакома. — Тише!

Группа была сформирована в кратчайшие сроки. В обстановке максимальной секретности откуда-то из-под Минска вытянули якута Абай Тургунбаева, несмотря на свой неказистый вид — покрытого мхом и пеплом махорки древнего старика — оказавшегося прекрасным следопытом и метким стрелком. Вторым членом особой группы стал врач Центрального госпиталя города Москвы Карл Генрихович Завалов — один из наиболее опытных ученых инфекционистов с большим опытом практической работы.

Высохшая до состояния отменного пороха ветка, действительно, хрустнула вызывающе громко, что в очередной раз и отметил недовольный следопыт. «Вот глазастый какой! — и не думая обижаться, хмыкнул Смирнов. — Все видит, все слышит… Черт, завидно! С этой работой все навыки забудешь!… Хотя, все равно здесь тихо. До намеченного района еще ползти и ползти! Чего он шебутной какой стал?».

Действительно, якут последние несколько часов вел себя крайне странно. Всегда невозмутимый как скала, не делающий никаких лишних движений, он резко изменился. Движения стали более рваными, дерганными какими-то, словно его что-то грызло изнутри.

«Смотри-ка, опять Абай остановился, — прежде чем замереть коренастая фигура сделала характерный жест. — Случилось что-ли что-то?». Капитан, отводя ветку от своего лица, осторожно сдвинулся к нему.

— Что! — спросил он одними губами.

Вопрос остался без ответа. Абай, словно заведенный медленно водил головой из стороны в сторону, сопровождая каждый поворот движением винтовки.

— Абай, — капитан тронул его за плечо, привлекая к себе внимание. — Что случилось? Чего стоим-то?

Молчание… Узкие губы что-то шептали, а щелки глаз внимательно следили за зеленой стеной. Вдруг темно-коричневая кисть скользнула внутрь маскхалата и наружу показался какой-то потемневший от времени и кожного жира мешочек на перекрученной веревке. Крепко его сжимая, он что-то еле слышно забормотал.

— Подожди, капитан, — выдал, все-таки, он через несколько минут. — Что-то плохо мне. Постоим немного… Посмотрим, послушаем… и понюхаем.

Крылья носа раздулись и втянули в себя воздух.

— Не пойму я что-то…, — еле слышно пробормотал Турунбаев, стаскивая с головы плотный капюшон. — Не то…

Вслед за ним насторожился и Смирнов, машинально проверивший магазин автомата.

— Что не то? — в разговор вдруг вклинился подошедший сзади врач. — Я ни чего не слышу…

— Все не так! — Якут расстегнул комбинезон, обнажая шею. — Здесь все не так, как дома! Плохо здесь как-то…. Лес тут другой — чужой он, непонятный! Слушаю, его слушаю, а ни чего не слышно, будто и нет тут ничего… Странно! Не может быть лес таким… Лес живой! В нем всегда кто-то есть. То белка шумит, то филин ухает, а тут мертвая тишина. Надо обойти этот лес. Вон там пройдем… День, может два, и на месте будем.

Достать карту из планшета было делом одной минуты. «Так, — водил пальцем капитан по изгибам леса. — Если Турунбаев прав, то идти нам пара дней… Пройдем здесь и здесь, и 14-го будем на месте. Плохо, поздно! Напрямик тут ходьбы часов на десять!».

— Слишком долго, — капитан выразительно постучал по часам. — На месте нужно быть сегодня ночью, в крайнем случае, завтра утром…

Якут присел. Высеченное из камня лицо ни чем не выдало недовольство, словно это его полностью устраивало. Отложив в стороны винтовку, он осторожно коснулся бархатистого мха у самых корней полусгнившего дуба. Темные пальцы нежно вдавились в мох, оставляя на нем ясно видное углубление.

— Пойдем, командир, — чуть громче, без всякого шепота, проговорил якут. — Только палец с курка-то убери, пальнешь еще ненароком…. Да, и чуя я, не нужен от тут будет! Нам сейчас ни к чему тут шуметь. Лес он вообще никакого шума не любит — наказать может!

Его винтовка молниеносно перекочевала из рук за спину. Потом откуда-то справа возникло длинное узкое лезвие, заканчивавшееся толстой удобной рукояткой.

— Ну, смотри…, — недоуменно пробормотал капитан, косясь на столь странную смену оружия. — Знаешь же же как лучше!

Однако нож оказался совсем для другого. Узкий с голубоватым отливом клинок осторожно коснулся запястья темного. Несколько секунд ничего не происходило, словно в высохшей от времени кожи и не осталось никакой крови… Влажные края ранки слегка раскрылись, обнажая розово-белое нутро. Вот показалась алая капля, затем еще одна, и наконец, к пальцам протянулась тонкая струйка крови.

Якут встал на колени и стал медленно водить кровоточащей рукой в направление лесной чащи. Все это сопровождалось монотонным бормотанием.

— Смотрите, товарищ капитан, — прошептал, вынырнувший из-за плеча, врач. — Камлает. Слышал я, что так местные шаманы делают, когда хотят помощи духов… Вот, тебе и победили религиозный мрак! Бред, какой-то!

Он вознамерился сказать что-то язвительное, как в его живот воткнулось что-то твердое.

— А теперь меня послушай, очкастый хмырь, — также тихо, но более угрожающе прошипел, командир. — Это наш проводник и сейчас от него многое зависит… Да пусть хоть жертвы приносит! Главное задание! Выполнил — получи награду, не выполнил — зеленкой лоб намажем… Ты меня понял?

Во время этой довольно странной беседы якут исчез в ближайших кустах. Следом за ним нырнул и Смирнов, на мгновение прикрывая глаза от растопыренных во все стороны веток… Бац! Сразу же он натыкается на вновь застывшего Абая…

— Ты…, — вопль давиться в зародыше. — Боже мой!

Прямо перед ними, буквально в нескольких метрах, было нечто… Здоровенная куча металлического хлама, густо заросшая молодыми березками… Метра два в высоту, непонятного грязно зеленого цвета, это напоминала свалку металлолома, забытого кем-то десятки лет назад! С боку все это подпиралось небольшим земляным холмом, на которым гордо тянулся высоченный дуб. Его корни, словно им не хватало места под землей, змеились по ее поверхности.

— Нехорошо это, нехорошо, — не переставая бормотал якут, не приближаясь к холму. — Совсем нехорошо!

Смирнов сделал шаг вперед, потом еще один. Вблизи эта непонятная куча выглядела несколько иначе… Появилось во всем этом что-то неуловимо знакомое! Какие-то обводы, резкие углы — все это о чем-то напоминало… Прикладом он осторожно постучал по поверхности, с удовольствием отмечая металлический гул и обнажая крупный сварной шов.

— Вот тебе и встреча, — тихо рассмеялся он, вешая автомат на плечо. — Климент Ворошилов… Что же ты тут, в этой глуши делаешь? Экипаж что-ли бросил?

Без сомнения это был танк! КВ-2! Угадывались очертания массивной рубленой башни, с обрубком орудия впечатляющего калибра… Немного выступающая из-под земли трубка-ручка, с помощью которой танкисты взбирались наверх… Действительно, он! Но в каком виде!

— Это танк Климент Ворошилов? — впервые за все время совместного путешествия третий член группы проявил хоть какое-то любопытство. — Что за бред?! — тон его был крайне безапелляционный для человека, мало знакомого с военной техникой. — Климент Ворошилов — это мощь! Бывало по брусчатке идет, дрожь до домов в округе доходит! А это что? Какая-то оплывая куча, я извиняюсь дерьма… И эти деревья?! Этим березам лет семь — восемь, не меньше! Что танк все этой время делал здесь?

— Слушай, врач, — вдруг якут выпал из спячки. — Не надо кричать в лесу… Лес не любит шума… Плохой здесь лес! Странный здесь лес! Не слышу я его… Очень плохо это… Уходить надо отсюда… Капитан, говорю, уходить отсюда надо по-быстрее…

Смирнов в это самое время кряхтел над люком башни.

— Да, Абай, сейчас двинемся, — проговорил он, не отрываясь от не хотевшей открываться металлической крышки. — Только проверим, может, документы какие там остались?! Нехорошо так все оставлять… Не по-человечески…

— Товарищ капитан, — никак не мог успокоиться врач. — Год посмотрите? Год, вы слышите? Когда его выпустили? … Что? Какой? 41! Не может быть! Это же просто удивительно! Они не могли так вымахать за это время…

Ученый от услышанного и увиденного пришел в сильное возбуждение. Без всякого сомнения, если бы не тяжелый рюкзак, оттягивавший его плечи, он бы пустился в настоящий пляс. Врач сначала в одном, потом в другом месте что-то ковырял, пытаясь отделить какую-то деталь от металлической поверхности. Наконец, встав на четвереньки он принялся осматривать заваленное землей основание танка.

— Профессор Зелинкий точно съел бы свою собственную шляпу, чтобы хоть краешком глаза увидеть это…, — раздавалось откуда-то со стороны его торчавшего зада его несвязное бормотание. — Как же так? Вот один, вот второй, но почему именно так? … Они же не соединяются! О! Господи!

В сторону Абая, настороженно посматривавшего по сторонам, полетел из-под низа скрученный танковый трак. Через минуту к нему присоединился и его добытчик.

— Нет, вы посмотрите! — тыкал он массивной железкой в лицо якуту. — Видите, видите, вот здесь… Тут металла на несколько килограмм и замечу вам, первоклассного металла… А мы что видим? Вот тут! Вот дырочки, много дырочек… Там были какие-то ветки! Вы понимаете, ветки! … Это потрясающе! Вы знаете, в хмерских памятниках что-то подобное встречалось…, — он смотрел на Абая, словно в ожидании ответа. — Да, да, именно подобное! Там джунгли прорастали сквозь огромные каменные колонны, но никогда не трогали металл…

— Ладно, наука, хватит, — Смирнов, наконец-то спрыгнул с танка и что-то спрятал на груди. — Пора идти! Абай, вперед!

— Но, товарищ капитан, товарищ капитан, вы должны что-то сделать, — врач вцепился в него как клещ. — Вы просто не понимаете, что это такое?! — он тряс куском продырявленного металла. — Это надо сохранить и донести…

— Заткнись, — рявкнул капитан, за что заслужил укоризненный взгляд якута. — Тебе, что напомнить, зачем нас послали? Или сам вспомнишь?… На это совершенно нет времени! На все про все у нас пара дней! Источник сообщает, что в течение этой недели немцы полностью закроют этот район! Повторяю для глухих — полностью, что значит крах всего задания! Поэтому, помалкивать и идти строго за мной! Все ясно?! Вперед!

32

Плохо смазанные оси жутко скрипели, что однако совсем не влияло на скорость движения телеги.

— Тьфу! — смачно сплюнул Гнат, расстегивая на груди темно-зеленую рубаху. — Вот стерва, до сердца продирает! Говорил же тебе, смазать надо!

— Так нечем, — буркнул в ответ лежащий на боку детина. — Масло кончилось и, кажется, нам его вообще больше никогда не видать… Господин капитан сказал, что мы дураки и все наши запасы сгорели.

Лошадь медленно переставляла копыта, словно намекая, что неплохо бы и подковать ее заново. Впрочем, на меланхоличной морде было сложно что-то прочитать. Глядя на эти поникшие уши, заросшие бельмами глаза и отвисающую губу, вообще ничего не хотелось спрашивать, тем более у лошади.

— Дураки, дураки…, — не следя за дорогой, бормотал Гнат. — Это не мы, а ты дурак! Я же тебе говорил, ломай дверь! А ты, что? Не могу, не могу… Дверь дубовая, да из ладных досок, — он очень похоже, гнусавым голосом, передразнил напарника. — Не могу. Очень больно. Дохляк! Теперь все, алес! Изба сгорела! Девки убежали! От барахла осталась кучка пепла… Что сопишь? А? С кого теперь господин лейтенант спросит? С кого, с кого? С меня, конечно. Вот, опять Гнат Михеич за всех отдувайся… Молчишь?!

Наконец, так и не дождавшись ни какой реакции, полицай повернулся назад.

— Мить, ты чего? — напарник, чуть не свесился с телеги, всматриваясь куда-то вдаль. — Скачет за нами кто? А? Матерь божья! Людишки какие-то… Смотри сколько! Один, два, три…, человек десять кажись. Ненашеньские, вроде. Точно ведь, Митрофан?! Я всех в округе знаю! Нету у нас таких!

У самой кромки леса, действительно, виднелись какие-то фигуры.

— А что делать то будем? — почему-то с дрожью в голосе, спросил Митрофан. — Вона их сколько. Тикать надо! А то разом нас побьют.

Не смотря на свое тугоумие, Митрофан обладал поразительным чутьем на опасность, что не раз его выручало. Бывало еще в детстве, соберется местная шантрапа в колхозный сад за яблоками и обязательно зовет его. Знали хитрецы, что он всегда сухим из воды выходит.

— Тикать, говоришь? — внезапно Гнат дернул на себя вожжи. — Неее, Митка! — он с превосходством посмотрел на товарища. — Сейчас мы их уконтропопим, как говаривал мой папашка. Посмотри-ка, лучше… Винтарей то у них нету! А у нас есть! Поди совсем там в лесу оголодали, раз на дорогу лезут…

Спрыгнув с телеги, полицай начал заряжать винтовку. Как назло, именно в этот момент, затвор ни как не хотел открываться… Сгоревшее масло и здесь успело отметиться!

— Давай, вылазь! — зло он выкрикнул, ковыряя в железке. — Дурак, медали нам дадут! Господин лейтенант после этого, точно все забудет. Понял? А может и денег каких дадут… Нет! Если всех партизан в плен возьмем, в Неметщину поедем! Точно, в Неметчину! Люди бают, что там хорошо… В магазинах всего полно, морды у всех сытные, а бабы там знаешь какие? Вооо! Так что хватай винтарь, а то назад уйдут!

Фигурки людей приближались чересчур медленно, буквально еле передвигали ноги. «Как есть, оголодали, — про себя усмехнулся Гнат, с теплотой вспоминая припрятанный в котомке большой кусок сала. — Поди кору да лебеду там жрали… Дурни! Чего в леса переться?! Если мозгами то шевелить, то и здесь хорошо прожить можно… Ха-ха-ха-ха-ха! Так, скоро, глядишь, и начальником каким сделают».

Телега вновь скрипнула, освобождаясь от тяжелого груза. Митрофан, все-таки решился… Нервно оглядываясь, он застыл около лошади.

— Эх, вояка. Рожа, как у хряка, а малохольный что ли? — еле слышно пробормотал Гнат, увидев, как у напарника в руках ходит ходуном винтовка. — Что-то еле плетутся они… Может покричать им для скорости? — уже вслух проговорил он.

До них оставалось примерно с километр, если напрямую идти. Через болотистую ложбинку перемахнул и все, встречайте, дорогих гостей. К удивлению обоих полицаев. первый же ее бредущий партизан пошел прямо на них. Было прекрасно видно, как он с трудом вытаскивает ноги из илистого дна.

— Видно, допекла их такая жизнь, — приложив ко лбу руку, пристально наблюдал за переправой Гнат. — Сами в руки идут… Заживем теперя, Митька! Ух как заживем! Жрать будем от пуза, пить как господа! А это что еще?

Прямо за их спинами, как раз со стороны деревни, в которую они направлялись, кто-то ломился через камышовые заросли. В воздухе стоял хруст высохших стеблей и какого-то бормотания!

— Что-то не пойму я, — забеспокоился Гнат, поворачиваясь в сторону шума. — А там-то кто так прет… Эй, кто там такой шебутной? Отзовись-ка, а то возьму и стрельну для острастки!

— Гнатушка, — вдруг, в его плечо вцепился Митрофан. — Не нравиться мне это. Давай уедем отсюда! Вона до деревни сколько…

— Да что там может быть, — уже без твердой уверенности в голосе, пробормотал полицай. — Плечо отпусти, а то раздавишь! Сейчас я им пальну туда. Будут знать, как со мной шутки шутковать…

Клацнув затвором, он выстрелил в стороны камышей. Шум, раздававшийся до этого немного в стороне от них, не затих. Наоборот, теперь кто-то шел целенаправленно в стороны телеги.

— Похоже ты и прав, Митрофанушка, — ему окончательно поплохело. — В комендатуру надо сообщить. Пусть они и разбираются с этими…, — во рту вдруг оказалось подозрительно сухо. — Давай-ка, садись в телегу!

Едва стена камыша рухнула на дорогу, как кобыла попыталась изобразить галоп. Хлясть! Хлясть! Хлясть! Обезумевший от страха, Гнат, что есть силы хлестал лошадь по крупу. А та, выпучив от неожиданности и боли глаза, сорвалась с места.

— Стреляй, Митька! Стреляй в окаянных! — не оборачиваясь, заорал Гнат. — А то не уйдем!

На дорогу что-то упало! Человек! Непонятной кучей каких-то лохмотьев, он копошился. Неуклюже помогая себе руками, попытался встать… Выстрел! Еще один! Упал! Голова откинулась в сторону, а из груди толчками забила какая-то жидкость.

— Еще пали! — орал Гнат, продолжая лупцевать лошадь. — Не жалей патронов!

Телега уже исчезла за поворотом, а выстрелы все еще продолжали звучать.

Валявшийся на дороге человек в остатках покрытого пылью кителя шевельнулся снова. Обгрызаная до костей рука упорно царапала твердую землю, оставляя быстро засыхающие на солнце следы…

Через полчаса, показавшиеся полицаям вечностью, кобыла буквально влетела в село и была, чудом, не продырявлена огнем пулемета.

— Не стреляйте, — запоздало начали орать два голоса, демонстрируя при этом нарукавные повязки. — Не стреляйте! Мы не партизаны!

Телега, не успевая за резко свернувшейся лошадью, перекувырнулась перед шлагбаумом и два визжавших тела покатились к крыльцо. Сразу же раздался довольный гогот, собравшихся полюбоваться на зрелище, немецких солдат.

— Не надо стрелять, — продолжал бормотать Митрофан, подобострастно вглядываясь в лица здоровых и довольных собой молодых парней. — Мы не партизаны…

Это были настоящие хозяева жизни. Победители! Тогда еще победители, крепко стоявшие на своих ногам… Небрежно накинутые на плечи кителя, из под которых проглядывали белые майки… Широкие искренние улыбки на все тридцать два зуба…

— Нам нужно к господину лейтенанту… Можно? — с несмелой собачьей улыбкой, заговорил Гнат. — Мы там вон ехали… Около Малых Хлебцов, а там на дороге люди какие-то…

— Was? — пролаял загорелый здоровяк — настоящая ровня Геркулесу. — Papiren? Кто есть вы? О, mein Goot! — последнее он уже адресовал Митрофану. — Erlich gesagt, er ist echtes Wiking! Кароший soldat! О!

— Господин начальник, — продолжал Гнат, стараясь попасться ему на глаза. — Из Березы мы ехали… Господин начальник, нам бы увидеть господина лейтенанта…

Вдруг, солдат вздрогнул. Несколько секунд он их внимательно рассматривал, словно что-то вспоминал. Губы его при этом еле заметно шевелились.

— Was, was? Beresa? — нервно облизывая губы несколько раз повторил он, то ли спрашивая, то ли вспоминая название города. — Beresa?

Наконец, его глаза приобрели осмысленное выражение. Это был ужас! Лицо скривилось в гримасе. Рот приоткрылся…

— Achtung! Achtung! Achtung! — не хуже паровой сирены взревел он, бросаясь в сторону комендатуры. — Sie kommen aus Beresa! Herr Hauptman! Hier ist durchseucht! Achtung!

Мирная идиллия развалилась как карточный домик! Прозвучало страшное слово «Береза», ставшее в последнее время для солдат и офицером немецкой армии синонимом ада на земле.

— Не двигаться! Не двигаться — раздалось откуда-то с боку, со стороны покосившейся избенки, где к стене прижимался переводчик. — На землю! На землю! Сесть на землю!

Напуганные солдаты мгновенно очистили небольшую площадь перед комендатурой.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — Митрофан уже давно валялся на земле и, закрывая голову руками, рыдал. — Не надо! Не стреляйте! Это же мы…

В паре метров от него на животе лежал ничего не понимавший Гнат. До него только сейчас стало доходить, что вот-вот, в эти самые секунды, его могут пристрелить. Он даже физически представлял, как крошечный кусочек металла попадал в него…

— А-а-а-а-а-а-а! — не выдерживая оживающих в его мозгу картин, он попытался резко вскочить.

Прямо поверх его головы простучала пулеметная очередь.

35

…июля 1941 г. Барановичи все еще горели. Густые клубы черного дыма поднимались на окраинах города и корявыми столбами уходили в небо. В самом центре стояла удушливая гарь, все норовившая забиться в глаза, нос.

Возле здания горкома — одного из последних рубежей обороны до сих пор стояли подбитые советские танки. Обугленные, с рваными дырами в почерневших боках, они были зримым памятником мужеству сражавшихся здесь солдат.

По широкой парадной лестнице мимо массивных приземистых колонн то и дело пробегали офицеры. С деловым видом, в запыленной форме, они проносились около поста и исчезали за дверями.

— Когда будут понтоны? — командир 24 танкового корпуса генерал фон Гейр был слегка раздражен, о чем ясно свидетельствовало подергивание кисти его левой руки. — Еще немного и Минск будет взят без нас. Почему мой корпус не обеспечен всем необходимым? Кто ответственен за это?

Безупречно начищенными сапогами он мерил большой кабинет, где еще недавно заседал первый секретарь городского комитета партии. Возле окна висела огромная карта, на которой отражалась оперативная обстановка боев. Генерал остановился и стал внимательно что-то рассматривать.

— Завтра, в крайнем случае послезавтра, мы должны войти в Свислочь. Вот здесь это сделать лучше всего, — фон Гейр ткнул карандашом в точку на карте. — Авиация противника еще вчера уничтожила мосты через Березину… Понтоно-мостовые парки куда-то запропастились… Бесподобно! И как господа мы посоветуете мне переправлять мои танки? И еще… С утра мне подали какие-то документики, которые я лучше бы совсем не читал!

Он обвел взглядом тянувшихся перед ним офицеров словно ища того самого виновника всех бед и несчастий, которые в последнее время преследовали корпус. Взгляд не останавливаясь пробегал по лицам… Обветренные лица, блестящие возле виска струйки пота, и острый запах гари, который преследовал в последние дни каждого без исключения солдата и офицера и который нельзя было скрыть никаким средствами французского парфюма.

— Это какой-то бред! — никакого не выбрав продолжил выговаривать генерал. — Какой к дьяволу карантин?! Какие спецкоманды?! Это зона наступления моего корпуса, который уже вчера должен был выдвинуться на позиции… Я не понимаю… В этих условиях отвлечь куда-то мои коробочки?! Это…

Собравшиеся молчали. В такой момент, все знали, командира лучше не прерывать.

— Господин генерал, — в тишине вдруг раздался хриплый голос.

Все, как один дружно повернули голову, чтобы рассмотреть того человека, на которого сейчас обрушиться буря. К общему удивлению, «смельчаком» оказался человек далеко не гигантских пропорций и арийской внешности… Пожалуй, он больше подходил для плаката «Этого еврея разыскивает Гестапо!». Один к одному! Этот «самоубийца», как подумали многие, был невысокого роста, с жидко покрытой волосами головой и слегка выпученными глазами. Более того, на нем был безупречно выглаженный костюм, сверкающая белизной рубашка и даже, темно синий платок, кончик которого выглядывал из кармана.

— Господин генерал, майор Вилли фон Либентштейн, — представился человек, невозмутимо оглядывая собравшихся офицеров и готового взорваться генерала. — Разрешите с вами переговорить наедине?! — последнее он проговорил скорее не просительным тоном, а больше повелительным, демонстрируя при этом какую-то небольшую книжечку. — Срочно!

Первый раз офицеры, хорошо знавшие своего командира и силу его гнева, увидели чудесное превращение страшного волка в невинного агнца. Багровый цвет лица, который только что демонстрировал генерал, спал моментально и сменился смертельной бледностью. Руки странным образом забегали, не зная куда пристроиться… Пальцы лихорадочно сжимались и разжимались.

— Господин генерал, эти документики, как вы изволили выразиться, направлены в штаб не только вашего корпуса, — вошедший начал говорить мягким совершенно бесцветным голосом, будто его и не волновала реакция слушавшего человека. — Знаете, мне тоже не понятен ваш тон, но я не сотрясаю воздух по этому поводу. По-моему, все совершенно ясно: вы получили приказ и обязаны его выполнить.

Карандаш с хрустом переломился. Фон Гейр непонимающе посмотрел на оставшиеся в его руке две половинки и неуклюже высыпал всю эту «кашу» на стол. В установившейся тишине мусор медленно перетек на поверхность стола.

— Но господин генерал-полковник ясно приказал…, — попытался оказать хоть малейшее сопротивление фон Гейр. — Продвигаться вперед всеми силами и обеспечить плацдарм для наступления на Минск…

— Командующий второй танковой группой недавно получил все необходимые пояснения по поводу вас и вашего корпуса, — майор демонстративно посмотрел на часы. — Через час я жду от вас все необходимые распоряжения о количестве, составе и маршрутах выдвижения специальных групп!

— Через час? Количество, состав, маршруты? — солдат, прошедший две войны, встал в генерале на дыбы. — У меня нет никакой точной информации о характере и масштабах угрозы! Что я должен сказать своим людям? — командующий танковым корпусом начал приходить в себя. — Что вы прислали? Карантин?! Эпидемия?! Очистить предполагаемый район заражения… Обеспечить полный контроль над распространением… Что это? Откуда? Мирные жители… вплоть до ликвидации! Как это все понимать? У меня солдаты, а не палачи! Солдат должен сражаться с противником, солдатом!

— Как это все трогательно, — легко зааплодировал Либентштейн. — Я просто поражаюсь… Вы мне предлагаете заплакать, господин генерал?! У меня солдаты, а не палачи! — продолжая посмеиваться, повторил он. — Солдат должен заниматься лишь одним делом — выполнять приказы, приказы своего командира! Вам, надеюсь, все понятно?!

Он невозмутимо дошел до ближайшего угла, где располагалось глубокое кресло, и сел.

— Однако, я понимаю вашу обеспокоенность и ваше полное право знать о том, что происходит…, — уже совершенно другим тоном заговорил майор, закинув ногу на ногу. — Господин генерал, в зоне наступления вашего корпуса были зафиксированы случаи заражения солдат вермахта странным заболеванием. Вообще, по моему мнению, в этой истории слишком много странностей, которые пахнут крайне неприятно… Расследование на месте показало, что пораженные солдаты контактировали либо с местными жителями, либо с животными. Врачи до сих пор не могут определиться с чем мы столкнулись. Это вообще ни на что не похоже!

Майор уже не смотрел на собеседника. Казалось, что он рассказывал в никуда. Нога слегка покачивалась, взгляд задумчив и устремлен в сторону окна…

— Это ужасно! — его голос стал немного тише. — В телах словно проросла какая-то гадость… Такая мелкая — мелкая, немного пушистая, сетка покрывает почти все органы… Вы кажется еще не слышали о населенном пункте со странным именем Береза. Все у этих варваров не как у людей! Нет?

— Это не в зоне нашей ответственности, — задумчиво проговорил генерал. — Но я слышал о каких-то эксцессах… Вроде упоминалась именно Береза!

Раздался негромкий смех. Это был неживой смех, напоминавший больше воронье карканье.

— Он слышал о каких-то эксцессах?! — майор наклонился вперед и повысил свой голос. — Так вот мой генерал, Береза это ад! Там стояла наша ремонтно-восстановительная часть, приписанная к … дивизии, кажется. Это десятки людей, техника… Когда они впервые не вышли на связь никто поначалу ничего не заподозрил. Все обнаружилось, когда пропал очередной отряд с трофейной техникой, направленной для ремонта… Вы не представляете, что там было, — было видно, что рассказ ему дается не очень легко; лоб покрылся испариной, крылья носа слегка подрагивали. — Ужас! Из солдат сделали фарш! В некоторых домах вообще не было ничего целого. Стены, крыша… — все это было выедено словно муравьями! Я не могу представить, чем это сделали… Вы понимаете, я даже не представляю этого?!

— Все хватит! К черту эти подробности! — не выдержал генерал. — Это не совсем то, что я хотел бы услышать, но вполне достаточно для принятия решения! Через час буду готов предоставить вам список и состав специальных команд. В течение этого же времени вам будут предоставлены маршруты патрулирования для групп! Пусть каждый занимается своим делом! Врачи болезнями, а мы войной! Хайль Гитлер!

Через несколько часов военная машина вновь закрутилась, только в этот раз в ее движение вмешалась какая-то другая, никем и ничем не предусмотренная сила.

33

Старшина ожесточенно брыкался, пытаясь просунуть пальцы под гибкий прут.

— Тудыть его! — заорав, в яму спрыгнул Сергей. — Держись, Петрович!

Сверкнуло лезвие ножа! Раз! Раз! Обрубленный корень, извиваясь змеей и разве что не шипя, исчез в жирной глине.

— Фу! Брось ты её! — с трудом выдохнул Голованко, осторожно ощупывая шею. — Вот тебе и Андрейка! Падла! Хватай ее!

Взгляд старшины уткнулся в лежавшую рядом женщину, поливавшую слезами корявый сучок.

— Чую я, кончилась наша война, — негромко бормоча, вылез он из земляного плена. — Этот Андрейка спятил… Серега, быстро уходим! Здесь оставаться нельзя! Уж лучше к немцам… Что зыркаешь? Что, совсем ничего не понимаешь? Все! Кончилось война! Сначала вещи пропадали, потом вода начала наступать, теперь дело дошло до корней… Не понял? Учиться он!

Выливая из фляжки на лицо женщины воды, он продолжал с горечью говорить:

— Срочно уходить надо! В лесу мы не жильцы… Тут деревня одна есть… Да, та самая! К ней надо идти! Может там пересидим, пока все не утрясется… Слушай, если с нами он так, то что он с немцами он что делает?

Вопрос остался без ответа…

Сборы были недолгими. Растрепанные, напуганные люди брали все по минимуму — еда и оружие.

Голованко в этих сборах не участвовал; вся эта суета прошла как-то мимо него. Рядом то и дело кто-то пробегал, что-то спрашивал, таскал какие-то ящики и мешки. Он смотрел на то место, которое еще недавно надежно их укрывало и от дождя и от жары…

— Ну вот дождался, — забормотал он, останавливая взгляд на очередном партизане, выглядевшем одновременно и как погорелец и как потопленец. — И от сюда теперь бегу! Сначала с заставы, теперь вот из леса… Видно совсем из меня солдат никудышный!

Вдруг рядом с ним, как чертик из табакерки, выскочил малец.

— Что вы говорите, товарищ старшина! Никто нас не гонит… Мы, как это говорят, только отходим на другие позиции. Вот как! Так мой папка говорил. А вы хороший командир! Если бы не было вас, то не знаю что бы с нами было! — Пашка дернул его за рукав, с возмущением заглядывая в глаза мужчины. — Товарищ командир, все готово! — наконец, сказал он то, за чем пришел. — Все собрались, ждем только вас.

— Пошли, сынок, — покряхтел старшина, скрывая свою временную слабость. — Пора нам в путь.

Путь отряда лежал к одному из ближайших сел, где по сведениям партизан находилась одна из ремонтных немецких частей. «Хоть из леса выйдем, — размышлял он, шагая в начале растянувшегося отряда. — Немец там — это кажется точно… Надо посмотреть… Глядишь и нет там никого?! Фронт движется, эти ремонтиры точно за ним побегут… Нам бы к людям по ближе выйти. Тьфу! Чертов лес!». Глубоко задумавшись, он не услышал тихого окрика.

— Петрович, — вновь раздалось чуть громче. — Командир!

На тропу вышел партизан и откинул плотный капюшон. Сергей! Его немытое лицо с впалыми щеками улыбалось как всегда радостно.

— Товарищ командир, были мы в селе. Все чисто — немака нема! Но кажись, недавно часть какая-то точно стояла. Можа это она и убралась, — выдал он на дном дыхании итоги разведки. — Только еще кое-что есть…

— Так…, — разрешающим тоном поощрил старшина. — Что там еще?

Сергей замялся словно нашкодивший школьник.

— Крови больно много там, — наконец, решился тот. — Видно что кое-где затерто было, но в других местах еще остается… Не пойму я. Можа в нашем районе есть еще кто-то? Заставы то еще были, а вдруг кто спасся.

Сумбурный рассказ много не прояснил. Голованко никак не мог решиться, что делать дальше. С одной стороны, вроде бы можно и нужно идти в село, раз немцев там уже нет. С другой стороны, куда они делись? Если передислоцировались, это одно дело, а если нет — это уже совершенно другое!

— Думаю, посмотреть треба мне, — после небольшого раздумья решился старшина. — Значит так, Сергей… Отряду пока привал, а ты пойдешь со мной. Покажешь все. На месте все и решим!

Едва заслышав команду людская змея рассыпалась. Люди разбрелись по кустам…

Село, действительно, находилось довольно близко от них. Все расстояние они отмахали за несколько часов.

— Село как село, — прошептал Голованко, рассматривая маленькие домики с соломенными крышами в бинокль. — Все вроде на месте… Хотя… Никого нет, собаки не брехают, петухи не кричат… Плохо! Подожди! Гарью, кажется пахнет!

— Товарищ старшина, вон к тому дому я ходил, — в ухо зашептал Сергей, подползая ближе. — Он к лесу самый близкий. Сейчас до плетня дойдем, а там рукой подать и до крыльца.

Нагнувшись, они пробежали открытую часть крохотного поля с остатками каких-то трав и вышли к полуразвалившемуся заборчику из лесин.

— Вона посмотрите, — пальцем Сергей ткнул в стороны крыльца. — Доски у крыльца разворочены. Ломали, кажись… А стены видели… Вот-вот про это я и говорил!

Все, что он показывал, старшина уже разобрал и сам. «Крыльцо высокое, — проговаривал Голованко увиденное. — Доски толстые, крепкие — потапыча выдержат… Зачем ломали то? Немчура, одним словом! … Тогда что со стенами?». Покосившаяся изба раскуроченными окнами хмуро смотрела на них. Отливающие старинным серебром бревна были больше похожи на решето, столько в них было довольно крупных отверстий. «Кто-то в доме сидел…, — прищуриваясь, рассматривал он дальше. — Отстреливался! Окна выбиты, двери выломаны… Взять долго не могли. Похоже. Если все подступы к избе перекрыть, то все — амба! Потом подогнали вон ту дуру и дали прикурить нашим. Стоп! А почему нашим? Хрен поймешь?». Недалеко от дома, почти уткнувшись в развалившийся сарай, стояла немецкая танкетка.

— Давай-ка, ты Сергей к той дуре железной, — выдал наконец-то старшина, поворачиваясь к соседу. — Постой там, да осмотрись… Я полезу в дом. Кажется бой тут был. Надо присмотреться!

Дальше пришлось ползти. Вроде было тихо вокруг, но, кто знает.

Дверь висела только на одной петле. Верхняя, массивная кованная железяка валялась здесь же. Правда ее вид на несколько секунд ввел старшину в ступор. Полоска металла, толщиной почти в палец, была скручена почти в спираль, а в нескольких местах и покрыта здоровенными щербинами.

— Сильно! — подивился Голованко, прихватывая кусок металла в котомку.


Сразу же за дверью начинался крохотный коридор, буквально пара метров. Лишь скрывшись с улицы, старшина вздохнул с облегчением. Теперь можно было не прятаться.

— Трохи пощарим тута, — пробормотал он, внимательно осматривая стены и пол. — Кто же ту был? Кто это у нас такой лихой?

С первых же шагов ему стало как-то неуютно.

— Что за кротовое гульбище такое? — вырвалось у него, когда нога вместо утоптанного пола погрузилась в земляную кашу. — Земля перерыта…

Нога погружалась почти по щиколотку, оставляя четкие следы сапог. Он с кряхтением наклонился и медленно погрузил пальцы в земляную пыль. Это оказалась не просто рыхлая и лишенная мельчайших комочков, а доведенная до порошкообразного состояния земля.

— Вот тебе на, подарок! — прошептал Голованко, когда переступил порог комнаты и горлом ощутил холодный метал. — Осторожней железкой тыкай, чай не скотина какая!

Даже в этой ситуации самообладание ему не изменило. Старшина был готов к чему-нибудь такому и поэтому осторожно вытянул вперед руку. Из полумрака за ним напряженно следило несколько фигур. По крайней мере он точно видел два силуэта… Ладонь перевернулась. Пальцы сжимали последний довод разведчика — лимонку!

— Сдай-ка назад, Абай! — негромко произнес кто-то спереди и от шеи убрали нож. — Не похож он на немца то! Слышь, человек, не спеши… Давай спокойно поговорим. Вижу, что и тебе не с руки шуметь сейчас! Садись сюда…

После этих слов старшина с шумом выдохнул воздух и медленно убрал руку назад. Глаза начали привыкать к полумраку: фигуры людей приобрели объем, четкость… Всего в комнате оказалось трое человек, не считая его самого.

— А почему не поговорить с добрыми людьми? — жизнь его уже давно научила быть вежливым в любой ситуации. — Только точно с добрыми? А?

В ответ усмехнулся высокий мужчина, потирая заросший подбородок. Еле слышно хихикнул его сосед, нескладный полный здоровяк. Лишь третий, невысокий заросший по самые брови, человек не проронил ни слова. Он все также невозмутимо следил за старшиной.

— Конечно с добрыми! — проговорил высокий. — Разве может быть солдат Красной Армии быть злым человеком?! Так ведь Абай?

— Точно командир, — нарушил молчание третий, медленно перебираясь к окну. — В Красной Армии нет злых людей.

34

Лес лихорадило… Огромный организм, состоявший из миллионов и миллионов взаимосвязанных живых и неживых существ, продолжал болеть. Два антипода, две противоположности, рвали живое полотно леса на части, никак не желая стать единым целым!

Двое сошлись в болезненном сознании в кровавой битве, лишь исход которой мог решить судьбу каждого из них.

…Андрей воевал так, словно еще был жив и его руки сжимали обтертый приклад винтовки. Сменился враг! Поменялось поле боя! Лишь ярость, подпитываемая сметающей на своем пути ненавистью, бушевала в нем. «А-а-а-а-а-а-а-а-а! — снова и снова его губы кривились, извергая яростные крики. — В атаку! Вперед!». Оглушающие разрывы сносили крошечных, словно игрушечных, солдатиков в стороны. Воздух наполняли звенящие куски металла, с неистовостью дикого зверя искавшие себе жертву. «В атаку! — жажда крови переполняла его, заставляя судорожно метаться по пространству леса. — Убей! Убей! Убей!».

Сильный гнев заставлял его сжимать несуществующие кулаки, давить нереальных врагов… Пыльные сапоги в очередной раз с силой опускались на что-то мягкое и с хрустом раскалывали его. Снова удар! Серое пятно вдавилось в землю, скрежета металлом и костями… «На! Еще! Получи! — ощущение радости охватывало его с каждым новым ударом. — Да! Раздавлю! Получи!».

Одно сознание поглощало другое, отщипывая у него кусочек за кусочком и становясь от этого более сильным.

«Сколько же их? — ужасался Андрей в очередной раз выскакивая из казармы и бросаясь в самоубийственную атаку. — Почему же их так много?». Десятки шеренг ощерившихся солдат вновь и вновь поднимались из-за клубов дыма и мерно шагали на него. «Их же сотни, — бормотал он, перетаскивая свое тело в бойницу. — Сотни и сотни! Откуда же они берутся!». Высокие, с покрытыми жирной копотью лицами, солдаты были похожи на механические манекены, которые злая воля заставляла неутомимо передвигать пудовые сапоги вперед и вперед.

«Я не смогу! Не смогу! — шептали его губы и этот шепот медленно плыл вокруг него. — Я не могу! Никто не сможет!». Длинные пальцы, больше похожие на тонкие щупальца морского осьминога, скользили по прикладу винтовки. Непослушные, какие-то ватные, они бессильно падали вниз. «Они все ближе и ближе, — щерившие в улыбке пасти были рядом; ощущалось исходящее от них зловоние. — Давай же! Не выходит! — вслед за винтовкой на землю летит разорвавшийся подсумок, из которого золотой струйкой выскакивают патроны. — Стой!». «Ха-ха-ха-ха-ха! — дикий хохот разрывает пространство, вновь заставляя содрогаться его от ужаса. — Умри! Умри!».

Но второй был сильнее, гораздо сильнее. Его «я» было гораздо гибче и с легкостью отбрасывало все человеческое, стараясь как можно скорее врасти в лес. Его щупальца протянулись на многие километры вокруг, уподобляясь клоунским веревками исполинского паяца. С неимоверной скоростью они прорывались по веткам и корням деревьев, лоскуткам трав и кустарников, с каждой минутой вбирая в себя все больше и больше пространства.

«Быстрее, быстрее! Они уже во дворе! — гремел сильный голос. — Быстрее! В атаку! Вместе! За Родину! Все как один». В сотый раз Андрей, обдирая колено, вылетал из казармы и зарывался лицом в осколки кирпича. Снова, как раньше, окровавленный руками он начинал шарить вокруг себя, надеясь нащупать оружие. Взрывы! Крики ярости и боли! Дым режет глаза, тяжело дышать! Вот! Винтовка под рукой… Он медленно встает. Ноги подгибаются, трещат! «Надо идти, — шепчут непослушные губы. — Надо идти вперед, только вперед!». Спотыкаясь на воронках и кирпичных глыбах, Андрей несется вперед…

Это было не просто движение вперед или медленное наступление… Нет! Его безумный антипод расширялся всюду! Сознание бурной пеной захватывало не площади, а объемы. Он становился всеобъемлющим! Он был в деревьях, в воде, земле, воздухе… Кора начинала слушать и слышать, земляные зерна шептались друг с другом, по воздуху носились тонюсенькие паутинки корневых плетение… Сознание становилось вирусом, охватывавшим все и вся в геометрической прогрессии!

«Вот так, — штык хлюпаньем вошел в бежавшего на встречу солдата, который никак не хотел умирать. — А-а-а-а-а-а!». Скрюченные пальцы тянулись к его лицу. Раз за разом они почти доставали до носа, но мимо… «Сдохни! — рычал он, прижимая сапогом тело к земле. — Тварь!». Вот винтовка вновь направлена вперед, а штык блестит в лучах восходящего солнца и готов встреть очередного врага…

Но движение не может продолжаться вечно, несмотря на простирающиеся вокруг бесконечные пространства. Даже вирус требует определенных условий. В какой-то момент экспансия прекращается… Затухает и вирус начинает пожирать самого себя!

«Где я? — вокруг больше не было злополучной казармы и уже опостылевшие рожи в мышиной форме не мелькали перед глазами. — Что это такое?». Кругом была темнота… Он втягивал руки, но не мог разглядеть даже кончиков своих пальцев! «Ничего не видно! — бормотал он, оглядываясь то в одну, то в другую сторону. — Почему вокруг ничего нет!». Ноги бежали, отталкиваясь от чего-то похожего на землю. Андрей вновь и вновь протягивал руки вперед, надеясь хоть что-то выцепить. Однако пальцы снова ухватывали очередной кусок темноты, которая словно нежный шелк медленно скользила по пальцам.

Было страшно жутко… Куда-то снова бежать не было ни сил ни желания. Сильные руки опустились вдоль тела и плетями повисли вдоль плеч. «Андюша, сынок, — вдруг послышался далекий плач. — Где ты? Сыночек, мой миленький, отзовись…». Андрей вскочил на ноги и, забыв обо всем на свете, понесся на звук голоса. «Андрюша, скорее, — голос стал чуть ближе и немного сильнее. — Скорее беги ко мне! Тебе нельзя там оставаться! Андрюша!».

Темнота начала медленно отступать. Кое-где появились тени, из-за которых выплыли черно-белые фигуры. «Сыночек, — рыдал столь родной для него голос. — Где же ты?». Он побежал еще быстрее.

35

Медленно рассветало. Солнце осторожно выглядывало из-за деревьев, окидывая своими лучами деревенские постройки. Наконец, несколько крохотных, едва заметных, солнечных хвостиков проникли в проемы окон дома на краю села.

— Сейчас хорошо бы борщеца со сметанкой, — мечтательно протянул один из сидевших в доме, продолжая между делом пристально рассматривать напротив сидящих. — Бывало навернешь аж за ушами скрипит. Такой чтобы наваристый, с большой костью, постоявший денек, Эх! Помните, как Чапаев такой уминал?

Ответом ему стал негромкий смех, раздавшийся их дальнего угла.

— Давно меня так никто не проверял, — проговорил затем оттуда кто-то. — Борщ со сметаной, с косточой, да еще чтобы сам Чапай наворачивал… Откуда же там борщецу взяться, дорогой товарищ?

После осторожного шуршания на свет вышел среднего роста человек и мягко присел рядом со старшиной. Неторопясь развязал кисет и дружеским движением предложил закурить.

— Может серьезно поговорим? — уж без намека на какое-либо добродушие прозвучал его голос. — Смотрю ты старшина, пограничник? Скрывать ничего не буду! Вижу в развалочку перед тобой нечего ходить…

Голованко совершенно невозмутимо отсыпал себе добрую понюшку махорки и с удовольствием принюхался.

— Знатный табачок, — с наслаждением пробормотал он, начиная скручивая толстую цигарку. — Давно уж такого не пробовал… Давай поговорим, командир. Мне скрывать тоже нечего. Я старшина Голованко Илья Петрович … пограничная застава … отряда. Воюю потихоньку… Вот так-то!

После этих слов повисшее в воздухе напряжение немного спало.

— Понятно, — после некоторого молчания выдал собеседник, убирая кисет за пазуху. — Мое имя…, — он на мгновение запнулся и сразу же продолжил. — Михаил. Разведка.

Несколько минут оба снова молчали. Была сказано так много и в тоже время так мало…

— Тсссс, — прошипел от окна низкорослый, наклоняясь к подоконнику. — У сарая кто-то есть. Ползет в нашу сторону… Командир, не похож вроде на немца.

Винтовка вновь повисла на плече, а в руку удобно легла финка. Абай мягко заскользил в сторону выхода из комнаты.

— Слышь, друг, подожди-ка, — не меняя положения окрикнул его старшина. — Там мой человек. Проверить хочет. Человек он молодой и горячий, может подумать что дурное.

— Абай, отставить! — якут невозмутимо спрятал финку и вернулся на свое место, к окну.

— Старшина, сейчас не время играть в молчанку, — капитан повернулся лицом к собеседнику. — Я не могу сказать всю правду о том, кто я, откуда и зачем сюда пришел. Сам должен понимать — война! И мы сюда направлены для выполнения особо важного правительственного задания, от выполнения которого могут зависеть тысячи солдатских жизней. Понимаешь? Помощь мне твоя нужна! Срочно! Одни мы не справимся, не успеем!

— Срочно, говоришь?! Помощь нужна?! — откликнулся Голованко, резко бросая крохотный окурок на землю. — Выполнить правительственное задание… Хорошо! Как ты там сказал… Михаил?! Разведка?! А где же наша Армия? Что же это только разведка.

У него от злости чуть руки не затряслись. Перед глазами вставали землянистые лица бойцов, просящие взгляды женщин и детей… Маленькие ручонки тянулись к нему со всех сторон, прося хоть кусочек хлебца. Дай! Дай! Дай! Дядя, дай, хлебушка горбушку. А то кушать очень хоца.

— У-у-у, — еле слышно застонал он, опуская голову вниз. — Разведка пришла. Помощи нашей просит…

— Ты что это старшина такое говоришь? — неожиданно смутился капитан, не ожидавший такой реакции. — Я что-то тебя не пойму! Да, мы, всего лишь разведка! И здесь нет никакой армии! Нету, ну хоть режь меня на кусочки! И даже из кармана я ее тебе не смогу достать… Понимаешь?! Там она! — он махнул рукой на восток. — Бои там страшные идут. Люди как спички горят в танках, самолетах, окопах… Мрут как мухи… Да! И всех мне жалко! И тех, кто там, и тех, кто здесь…

Капитан наклонился вперед, ловя взгляд партизана.

— Война… Старшина, это страшная война. И мы можем бояться, плакать, ненавидеть. Мы можем зарыться в землю как кроты и грызть свои ногти от бессилия. Не надо делать лишь одного — отчаиваться! Нельзя нам сейчас этого делать!

Несколько секунд, стиснув губы, он молчал. Нет, он не подбирал слова, чтобы быть более убедительным. Совершенно не так, хотя и складывалось такое впечатление. Его переполняла злоба… Черная, страшная, мучительная, грызущая его изнутри как дикий зверь… Адски хотелось вскочить и кричать, совершенно не сдерживаясь, не скрываясь! Орать так, чтобы в соседних домах звенели окна, взлетали с деревьев встревоженные вороны… А потом броситься бежать. Безразлично куда. Лишь бы бежать и бежать! Бежать, вытягивая руки вперед, и безумно надеясь наткнуться на врага, чтобы вцепиться в его горло. В горло! Именно, в горло! Грызть, крепко держа тело руками, чтобы не смогли оторвать! Грызть, чтобы теплая кровь стекала по подбородку и лилась на грудь! Грызть, чтобы немец трепыхался! Грызть, чтобы воздух со свистом вырывался из его разорванной шеи!

Видения были настолько реальными, что капитан отшатнулся назад. Его тело привычно напряглось, чтобы через мгновение распрямиться и действовать…

— Помоги, старшина, — наконец, раздался его хриплый голос. — Помоги нам с заданием!

— Ладно, капитан, — выдавил из себя Голованко, с трудом отгоняя мысли о ждущих его в лесу людях. — Говори, что от меня нужно?

— Добро, — удовлетворенно кивнул тот, кивая кому-то назад. — Медицина, давай к нам. Поговорим с товарищем.

Из угла дома, почему-то согнувшись, вылез довольно высокий и рыхлый мужчина. На крупной голове он носил шапку растрепанных светлых волос, на шее на толстой витой веревке висели круглые очки. Однако, не это бросилось старшине больше всего в глаза! Пробегая взглядом по фигуре нового собеседника, он непроизвольно обратил внимание на его руки. Крупные, как лопата, с толстыми пальцами, они были выпачканы в земле. Даже, сейчас, в момент разговора с ним, он что-то растирал в правой руке и, прищуриваясь, пересыпал из ладони в ладонь.

— Будем знакомы, — эта самая грязная рука вытянулась к нему. — Карл Генрихович Завалов. Врач. Ой! Извините! — белый, из парашютного шелка платок, мгновенно прошелся по ладони, сметая с нее остатки земли. — Извините еще раз. Это все мои раскопки.

Однако, старшина не спешил жать протянутую ему руку. Уж больно резануло по его уху имя и отчество этого человека.

— Пусть вас не смущает мое имя, — было отчетливо видно, что он уже не раз попадал в такую ситуацию и ему крайне неловко от этого. — Я чистокровный русак! С Рязани!

— Старшина Голованко, — наконец, пожал его руку старшина. — Илья Петрович. Будем… Что же понадобилось командованию в этих местах, если не выжившие люди?

По пристальным взглядом нахмуренных глаз Завалов вновь смешался. Многострадальный платок снова и снова метался между пальцами, словно тонкая змейка.

— Понимаете, какое дело, — заговорил он, оглядываясь на капитана. — До командования дошли сведения, что здесь происходят какие-то странные события. Я сам до конца не могу понять… Информации крайне мало, а та, что находится в нашем распоряжении очень отрывочна и делать на основании ее какие-либо выводы практически невозможно.

— Стоп, стоп! — прервал его Голованко, который честно пытался понять что именно хочет сказать ему врач. — Сведения, информация, командования, события… Что-то я не разберу, я то тут при чем? Значит, здесь что-то произошло и вас прислали все проверить. Так?! Ну и разбирайтесь!

Врач протестующе приподнял руки, словно его в чем-то обвиняли. Вдруг из угла раздалось негромкое покашливание и к ним присоединился капитан.

— Не все так просто, Илья Петрович, — проговорил он задумчиво, поглаживая слегка заросший подбородок. — Последнее время нам встретилось столько всего, что и меня начинают посещать очень неприятные мысли. Короче… Нам важна любая информация…

Они встретились глазами. Капитан и старшина, вопрос и ответ.

Голованко молчал. «Да…, — размышлял он, невольно переводя глаза на врача. — Дождался! Что им теперь рассказать? Хрен поймешь! Правду?! Какую к лешему правду!».

— Что ж, — после паузы начал он. — Много я вам не смогу рассказать. Наш отряд стоял подальше. Километров за пятьдесят, в сторону Барановичей… Про это село я конечно слышал. Сразу, как фронт дальше двинулся, часть немецкая здесь остановилась… Ремонтники… Рота почти. Всю технику с округи к себе свезли. Свои и наши танки, трактора, грузовики — все тащили… Куркули! Недельки полторы назад шумно тут стало… Наши тут осторожно пошуршали, походили. У нас тут плохо с оружием, продуктами… Жрать нечего было! Кору варили. Думали подхарчится у них чем… Так, амба!

Старшина на пару минут задумался, будто пытался вспомнить.

— Перекрыто тут все было, капитан, — негромко проговорил он, вновь встречаясь глазами с командиром разведгруппы. — Кругом войска были. Полное оцепление! Муха не проскочит… Слух по округе шел, что кто-то из наших здесь погулял. Больше ничего сказать не могу! Опасно тут было. Больше сюда мои не ходили…

Со стороны окна, где все это время статуей стоял якут, послышалось кхеканье. Все сразу же повернулись на звук.

— Танк, командир, — глухим, словно из бочки, голосом напомнил тот.

— Вот…, — протяжно пробормотал капитан. — Абай говорит, что по пути сюда мы танк один встретили. Кв-2. В глухом лесу. Кругом ни дорог, ни просеки, словом ничего! Не встречали твои?

— Какой к лешему танк? — искренне удивился старшина, махая рукой. — У нас патронов то не всегда хватало… А ты танк, танк! Стрелять нечем было…

39

Отряд ждал командира. В небольшой впадине задымился костер, куда поставили готовиться немудреное варево.

Она встала на колени именно там, где и остановилась. Возле разросшегося орешника на вытоптанной людьми траве, она начала молиться.

— Вспомни, о всемилостивая Дева Мария,

что испокон века никто не слыхал о том,

чтобы кто-либо из прибегающих к Тебе,

просящих о Твоей помощи,

ищущих Твоего заступничества, был Тобою оставлен.

Исполненный такого упования,

прихожу к Тебе, Дева и Матерь Всевышнего,

со смирением и сокрушением о своих грехах.

Не презри моих слов, о Мать Предвечного Слова,

и благосклонно внемли просьбе моей. Аминь.

После каждого поклона она на долю секунды оборачивалась в сторону леса и со страхом всматривалась в неподвижно стоявшие деревья. Ей все время казалось, что вот-вот все начнется снова…

— Андрюшечка, — вновь кланяясь, заплакала она. — Что же ты меня не слышишь? Маму свою родимую не привечаешь?

— Тетя не плачьте, — вдруг вздрогнула она от тонюсенького голоска, раздавшегося из-за спины. — Не надо плакать! Плакать грустно… Я вот никогда не плачу… Ну, почти никогда! Один раз только заплакала, когда папа мой уехал…

На нее из под криво подрезанной челки смотрели большие детские глаза. Невысокая девчушка в еще угадывавшейся сиреневом платье выжидательно теребила ее за руку.

— А у вас, что тоже папа уехал? Вы поэтому плачете? Да?

Женщина никак не могла остановиться. Слезу сами текли из ее глаз.

— Вы же вон какая большая! Не плачьте! Вон посмотрите, что у меня есть?! Вот какая красивая!

Детская ручонка протягивала ей небольшой тряпичный ком. Грязновато-серая, она совсем не умещалась в ладошке.

— Откройте, — настойчиво просил голосок. — Я на дороге нашла! Сама! Она красивая, хорошая!

Видя, что Фекла не откликается, девочка сама приподняла конец тряпки и … окрестности прорезал пронизывающий женский визг.

— А-а-а-а-а-а-а! — верещала женщина, пытаясь отползти от девочки. — А-а-а-а-а-а-а!

На детской ладошке, закутавшись в рванину, ворочался птенец… Он пытался перевернуться с одного бока на другой. Помогая себе одним крылом, он неуклюже дрыгал лапками… Сам он весь был какой-то нахохлившийся, перышки растопырены в разные стороны. Кое-где просвечивала бледная кожица и какие-то нити.

— Не кричи! — совершенно не испугавшись крика, проговорила девочка. — Что кричишь, как дура! Он никого не укусит… Это просто птенец так болеет…

Она осторожно перевернула его брюшком вверх. Птаха легла на растопыренные крылья и вытянула лапки вдоль тела. Только клювик ее непрестанно открывался и закрывался, открывался и закрывался. Тоненькие пальчики гладили осторожно брюшко, нежно касаясь выпяченных поверх перьев переплетенных корешков. Изнутри даже крылышки были больше похожи на крылья летучей мыши, так сходно переплетались на них древесные плети.

— Болеет маленький, — шептала девочка, оставаясь на корточках. — Что ты клювик разеваешь? Больно тебе что-ли? Ничего, скоро мы тебя вылечим! У нас и врач есть…

— Что ты орешь! — наконец, до горки добежали люди. — Ребенка напугаешь! Вон он весь скрючился!

— Не кричите на нее! — вклинился кто-то другой. — У нее же горе. Дочка утонула…

— А у нас, что все живы и здоровы?! — буркнул в ответ первый голос. — У меня вон муж пропал на заставе. У Агнешки лейтенантика убили… Нам что легче что-ли? А?

Непонимающе смотря на сбежавшихся людей, Фекла только пыталась отползти дальше. Ее спина уперлась в густой орешник, а сбитые башмаки продолжали ковырять землю.

— У! — издавало она мычащие звуки, с ужасом смотря на девочку. — У-у-у-у!

— Совсем с ума сошла тетка, — пробормотал кто-то рядом с ней. — Вот что проклятая война делает!

Не обращая ни на кого внимания девочка вновь закутала свое птенчика.

— Вот ты где кроха, — ее ухватили сильные руки и крепко поцеловали в головку. — Я сильно испугалась за тебя! Зачем ты к ней подходила?

— Она же плакала, — печально проговорила та, крепко обнимая Агнешку, заменившую ей мать. — И ей было одиноко… Мне стало ее жалко. Я ей своего птенчика показала!

— Хм, — недоуменно приподняла брови Агнешка. — А где ты его нашла?

— Да, вон там на тропе, около двух такенных кривых березок, — пробурчала недовольно девчушка, махнув рукой куда-то назад. — Там еще много таких птенчиков было. Целая куча! И большие и маленькие! — она устроилась поудобнее на руках у женщины. — А ты никому не скажешь? Нет?! Никому-никому? — она перешла на шепот. — Там еще был волк! Настоящий волк! Представляешь?! Такой большой. Весь в корешках, словно в сетке… Я его испугалась… Сильно — пресильно!

После этих слов Агнешка чмокнула еще снова в макушку и, легко хлопнув по попе, отослала играть с остальными детишками. Затем, не показывая своей обеспокоенности, она медленно пошла в ту сторону, откуда они и пришли.

— Где же это? — бормотала она, переступая через очередную лужу. — Вот неугомонный ребенок! Все дети, как дети! А эта егоза носиться, как неугомонная!

От лагеря она отошла почти на километр.

— Напутала похоже, маленькая врунья, — засмеялась она, чувствуя, что такого места просто не существует. — Подожди-ка, подожди-ка… Так… Кажется, вот они красотки! — перед ее глазами показались переплетенные друг с другом березы. — Смотри-ка, не обманула…

Она нежно коснулась белоснежных стволов.

— Мои хорошие, — шептала она, обнимая их. — Никто вас здесь не видит… Ну и хорошо…

Вдруг нога ее подвернулась и она кубарем полетела вниз. К счастью, ничего кроме старых, пахнувших землей листьев, ей не встретилось.

— А это еще что такое? — снимая с волос ветки, невольно проговорила она. — Неужто здесь?

Подвернувшаяся нога вынесла ее точно в то самое место, про которое и говорила девочка. Все дно оврага, куда ее и угораздило залететь, было покрыто ползающим, шевелящимся ковром.

— Матка боска! — вырвалось у молодой женщины, с ошарашенным видом глядевшим на трепыхающуюся живность. — Вот… это … как же может…

Хрясть! Он сделала неосторожный шаг назад и что-то раздавила. Хрясть!

— О! — вскрикнула она, приподнимая ногу. — Что это?

Десятки каких-то птиц, больших, небольших и совсем крошечных, в беспорядке лежали на земле. Стуча расправленными крыльями, они с жалобным видом открывали клювики и пытались издать какие-то звуки.

— Матка боска! — вновь с придыханием произнесла Агнешка. — Да что здесь такое твориться?

Птицы были словно чем-то обвязаны… Веревками, прутами?! Она присела на корточки, каждую секунду готовясь вскочить и убежать. Тонкие длинные пальцы, осторожно, с какой-то брезгливостью ухватили одного птенца за крыло.

— Точно, какие-то ниточки, — прошептала она, внимательно всматриваясь в птицу. — Ужас! Как паяцы! Нет, это же корневая система…

Она тихонько поддела ногтем кусочек выступающего корешка и от крыла отвалился целый корневой пучок.

— Но они же живые! — Агнешка смотрела на болтавшийся пушистый пучок, начало которого терялось где-то в брюшке птицы.

Тушка упала и, трепыхаясь, птица поползла куда-то в сторону осыпавшегося склона. Удивительно, но и все остальные птицы тоже ползли именно туда.

— Мне это сниться, — она ущипнула себя за руку, ощущая полную нереальность происходящего. — Мне это точно сниться… Какие-то уродцы! Дыра! Ай!

Из темноты ямы что-то сверкнуло! Казалось, словно кто-то зеркальцем мигнул, подавая знак…

Возле провала, над которым почти полностью скрывая его нависли мощные корни, образовался настоящий живой, мохнатый ковер. Подергивание крыльев, приподнятые перышки, нахохлившиеся хохолки — все это создавало полную иллюзию роскошного, с высоким мягким ворсом, ковра.

— Полный бред, — качая головой, шептала она и все равно делала шаг вперед. — Такого не может быть…

Словно диковинный зверь дыра, подмигивала ей нависшими мохнатыми корнями, и продолжала поглощать птиц. Уродливые, с противным писком, они взбирались друг на друга, кусались, царапались… Кто-то падал… Кого-то топтали…

Женщина в нерешительности стояла совсем рядом с провалом. Солнце терялось где-то там высоко в небе. Из-за нависших деревьев его лучей было практически не видно. Оттого отверстие казалось еще более зловещим, темным и от этого более притягательным… Она сделал неуверенный шаг вперед, потом еще один… Все равно было не видно, а что там внутри… Вот Агнешка оказалась у самого провала. Осталось только протянуть руку и освободить вход от всякой травы и кореньев.

Узкая ладонь со свежими царапинами осторожно потянулась вперед. На самом видном месте свисал крупный с многочисленными отростками корень. Это был целый патриарх! Она с усилием отогнула его в сторону и зацепила за какой-то камень, освободив почти половину хода. Осталась какая-то мелочь…

— Сейчас, посмотрим, — она от волнения кусала свои губы. — Что же там такое?

В этот момент страх почти отпустил ее. На первое место выступило любопытство — настоящее, съедающее изнутри, толкающее на самые необдуманные поступки. Пока пальцы касались невесомых кореньев, ее воображения рисовало удивительные картины того, что могло скрываться в яме.

36

Солнце уже давно висело высоко над крышами домов, щедро поливая лучами выгоревшую солому. Абай, высунувшись из-за дверного проема, огляделся. Никого!

— Полз что-ли кто…, — пробубнил он про себя, внимательнее вглядываясь в заросший высокой травой огород. — Показалось.

Убрав лицо от в тень, якут устроился по-удобнее и продолжил наблюдать за окрестностями.

В доме в это время было прохладно. Легкий ветерок гулял по комнатам, приятно охлаждая вспотевшее тело и даря желанную свежесть.

— Эй, наука, — окликнул копошившегося в углу врача старшина. — Тебя то зачем взяли? Или и это военная тайна?!

Капитан молчал, словно давая свое разрешение на ответ. Его в этот момент вообще больше занимала карта. Смирнов, разложив большой, слежавшийся по сгибам, лист на досках, что-то чиркал синим карандашом.

— Понимаете, Илья Петрович, — одевая круглые с толстыми стеклами очки и приобретая от этого чрезвычайно строгий вид, проговорил Карл Генрихович. — У нас есть некие, и как я не раз высказывал мало обоснованные подозрения, что где-то в этих окрестностях применяли секретное оружие, — он вновь бросил настороженный взгляд на руководителя разведгруппы. — Возможно, это было даже химическое оружие… Химическое оружие!

Его длинный, испачканный в земле палец, ткнулся куда-то вверх, демонстрирую этим, по-видимому, особое значение высказанным словам. В кулаке второй руки, который он не разжимал, что-то изредка бренчало.

— Когда мне про это сообщили, я вообще-то возмутился, — поймав в этот момент ироничный взгляд Смирнова, врач смутился. — Да! Я высказал свое сомнение… Мне казалось… Мне кажется, что в военное время нецелесообразно тратить ресурсы на такого рода мероприятия! Откуда здесь химическое оружие?! Фашисты никогда на это не пойдут!

К последним фразам его голос окреп, приобрел нотки некого самодовольства. Видимо, эти мысли он уже не раз озвучивал и, сейчас, вновь нашел благодарного слушателя.

— Гитлер — это подлый и сильный враг, человеконенавистник если хотите, но отнюдь не сумасшедший! — Карл Генрихович окончательно «сел на своего любимого конька». — Мой друг (старшина от такого обращения чуть не поперхнулся, но вовремя совладал с собой), я вас уверяю, они совершенно здравомыслящие люди и никогда не пойдут на применение химического оружия… Я наверное не открою никакой тайны, — его взгляд снова упал на капитана. — Наша страна накопила столько такого рода боеприпасов, что даже страшно представить… Это тысячи и тысячи литров отравляющих веществ… Я уверен, что у других стран аналогичные запасы также отнюдь не крошечные. В таких условиях, даже попытаться применить что-либо подобное будет настоящим самоубийством!

Все это старшина послушал совершенно молча, даже кивая в некоторых местах, словно соглашаясь со всем, о чем ему говорили. Илья Петрович успел отучиться лишь пять классов, пока не в его дом не пришли немцы… «Они и тогда входили в русские села по-хозяйски, — почему-то вспомнилось ему в этот момент. — Поблескивая солнечными отблесками на остроконечных касках, запыленные мундиры вламывались в дома и лающими голосами требовали то одного, то второго… Хрен с ними! Отучусь еще! — его глаза на какое-то мгновение затуманились и он незаметно опустил козырек фуражки на глаза. — Надо будет и выше пойду — университет закончу!». Весь этот пиетет перед тем, кто закончил школу или бери выше — университет, заставлял его и в этот раз внимательно слушать. Однако Голованко не стал бы тем основательным и въедливым старшиной если бы всегда принимал на веру все то, о чем ему рассказывают.

— Знаешь, медицина, вот все ты правильно говоришь, да как-то по-научному, — хитро прищурив глаза, начал разговор Голованко. — Слушаешь тебя и кажется, вот он фашист стоит перед тобой… Нет! Фашист другой, не такой как мы! Он самый, что ни на есть ирод! Блазень настоящий! — он с легонько стукнул себя по затылку. — Вот здесь у него не хватает чего-то! Понимаешь, ты медицина? Сумасшедший он! И ему твои россказни вот…, — старшина смачно сплюнул в сторону от себя. — Плюнуть и растереть!

К ним незаметно подсел капитан, продолжавший изучать карту. Казалось, еще минуту назад он сидел у окна, где было много света. И вдруг раз, его склоненная фигура уже буквально в метре от тебя! Старшина не раз ловил на себе его изучающий взгляд.

— Что ему все это? — продолжал Голованко, подвигая к себе котомку. — Если фашисту будет нужно, то он не задумываясь жахнет химическим оружием! Не задумываясь!

— А знаете, я полностью согласен с Ильей Петровичем, — вдруг в разговор вмешался капитан, оторвавшись наконец-то от карты. — Зря вы Карл Генрихович, с таким жаром отметаете возможность использования или испытания в данной местности химического оружия. Смотрите, сейчас крайне благоприятное время — это раз! Лето, мало дождей… Стоят просто идеальные погодные условия для испытания новых образцов отравляющих газов, например. Во-вторых, здесь отличная территория для подготовки и проведения подобных экспериментов! Население угнано в специальные лагеря, много военнопленных. В понимаете, что в распоряжение гитлеровцев попало много здоровых мужчин, на которых вполне могут что-то испытывать…

— Вот-вот, — встрепенулся старшина, от интереса даже чуть наклонившийся. — Я, товарищ капитан, о том же самом. Фашист, он все может сделать…

Бросив эту фразу, старшина зашуршал в своей котомке. Пару минут он что-то искал там с такой энергией, что волей-неволей привлек и внимание споривших. Оба — капитан и врач с интересом уставились на старшину и его мешок. Наконец, с торжествующим видом он что-то нащупал.

— Вот! — протянул он врачу какую-то изогнутую железяку. — Говоришь, все здесь нормально, ничего не обычного. Вот, смотри! Я давеча, у дома этого нашел. А патрон этот в лесу, у своего шалаша. Кумекай теперь, все ли здесь в порядке или нет?!

Наклонившись вперед, Карл Генрихович не удосужился стереть со своего лица самодовольной улыбки — «мол, что там еще может быть такого». На крупной, с окаменевшими мозолями, ладони лежали две железки — длинная, похожая на пластину, и обыкновенный патрон.

— Любопытно-любопытно, — пробормотал врач, сразу же хватая самый любопытный, по его мнению, предмет — золотистый бочонок. — Что же это у нас такое?

— Это, уважаемый Карл Генрихович, патрон калибра 7,62 мм. к винтовке Мосина. Дайте-ка посмотреть на секунду, — заинтересовавшийся Смирнов, осторожно, кончиками пальцев ухватил тельце патрона и приподнял его к свету. — Если я не ошибаюсь… выпущен он после 1930 г… Так… Точно! — Прищурив глаза, он внимательно рассматривал что-то такое, что было знакомо ему одному. — Фаска у нас не сферическая, а прямая. Кстати, и опорная площадь здесь поболе… Нет, точно после 1930 г. Возьмите!

Приняв патрон, словно величайшую драгоценность в этом мире, врач сразу же вооружился лупой, которая появилась как будто из неоткуда.

— Многочисленные крошечные отверстия, — забормотал он, внимательно всматриваясь в лупу. — Так-так… Диаметр примерно четверть миллиметра. Четверть! Ничего себе! А это у нас что такое? — Голова склонилась еще ниже, а очки, казалось сейчас вообще спадут с его носа. — Что за веревочки? Постойте-ка… Пенька что-ли?! Нет! Растение что-ли? Очень похоже на корень… Просто удивительно похоже. Высох только.

Лохматая шевелюра, непослушной шапкой пристроившаяся на голове, поднялась. Увеличенные очками глаза уставились на старшину, с невозмутимым видом сидевшего напротив.

— Очень любопытный патрон, Илья Петрович, — он стал осторожно протирать круглые стеклышки очков. — Я скажу даже больше, крайне странный патрон.

Смирнов насторожился. «В этом чертовом задании слишком много странностей, — мелькнуло в его голове. — Что ни шаг — то непонятное явление, что ни взгляд — странный предмет! Ох, не к добру это все».

— Вот, посмотрите, на эти отверстия, — золотистое тельцем медленно проплыло перед ними. — Их очень много и они крайне маленького диаметра… Я конечно не практик-металловед, но тоже кое-что понимаю в плотности металла. На нашем оборудовании такие отверстия просверлить невозможно! — в конце фразы его голос приобрел таинственные нотки. — Это совершенно другой уровень технологического развития! Сверла, оставившие после себя подобные отверстия, должны обладать неимоверной плотностью… Это… Это достойно произведений Адамова, где наука шагнула далеко вперед!

Оба слушателя переглянулись между собой. Все было предельно ясно! Если это сделали не советские специалисты, значит это сделал кто-то другой! А вот по вопросу об этом таинственном мастере и старшина и капитан имели совершенно противоположные мнения.

— Могу лишь предположить, что это изделие немецких инженеров, — медленно проговорил Завалов, вновь и вновь поворачивая патрон в лучах солнца. — И до войны точная механика в Германии была необыкновенно развита… А сейчас я просто не знаю, что могло быть изобретено в этой сфере!

— Что это у вас за дудулька такая? — вдруг влез в разговор Абай, выглядывая со стороны двери. — Патрон что-ли? Хм! Развели тут… Тут такого добра лопатой греби!

Перед удивленной компанией на пол полетели точно такие же гильзы. Абай высыпал, наверное, десятка три — столько, сколько поместилось в его ладони. Все они, как один имели аналогичные отверстия!

37

Рука в телячьей перчатке небрежно коснулась плеча водителя. Знак был истолкован верно — штабной «Хорьх», проехав пару метров, застыл. Следом, соблюдая дистанцию, приткнулся грузовик, из которого посыпалось с десяток солдат.

Майор Вилли фон Либентштейн некоторое время раздумывал, а что это его толкнуло остановить машину. Возле окон уже маячил лейтенант из приданного сопровождения, всем своим видом выражая недоумение по поводу незапланированной остановки. «Действительно, что это я? — лениво подумалось ему. — Ехали и ехали бы себе дальше…». Его рука потянулась было к водителю, но остановилась на полпути. Майор был суеверен и привык полагаться на свои ощущения.

— Если я остановился, значит само провидение меня заставило сделать это, — пробормотал он, хватаясь за ручку двери. — Да, и пара поразмять ноги! Вперед!

Увидев выходящее начальство, незнакомый офицер скомандовал что-то солдатам и те рассредоточились. Передовое охранение расположило мотоциклы так, чтобы пулеметы контролировали заросшую лесом балку.

— Неплохо, — не мог не отметить военную сноровку солдат майор. — А теперь, посмотрим, что это ха русский лес такой?

На дороге было, пожалуй, еще более жарко, чем в автомобиле. Майор хотел было расслабить ворот кителя, но сразу же передумал.

— Фриц ….э …, — майор вопросительно посмотрел на стоявшего рядом лейтенанта с покрытым оспинами лицом. — Э…

— Зауэр! Фриц Зауэр, господин майор! — мгновенно сориентировался тот, вытягиваясь перед офицером. — Господин майор, а почему мы остановились?

Спокойно проигнорировав вопрос, фон Либентштейн кивнул в сторону леса.

— Значит, Зауэр?! Хорошо! — покровительственно пробурчал майор. — А что вы думаете о русском лесе, лейтенант?

Лейтенант несколько секунд молчал, сбитый с толку неожиданным вопросом. Его взгляд пару раз остановился на высокой стене деревьев, выходящих к дороге, потом — на редко стоявших молодых березках с другой стороны дороги.

— Господин майор, он другой, — наконец, проговорил он. — У нас он совершенно другой! Здесь все по другому!

— Хм, заладил «другой», «другой»…, — сквозь зубы выдал майор, демонстрируя, как ему тяжело общаться с такими людьми. — Понятно, что другой! Меня беспокоит вот, что… Птиц я не слышу. Они что вымерли что-ли?

Лес, действительно, поражал тишиной. Это была какая-то необычная тишина, чем-то похожая на предгрозовое состояние природы… Деревья стояли замерев, вытянув свои неподвижные ветки. Не колыхалась высокая трава, щедрыми пучками растущая на солнечных полянах. Пропал даже тот еле слышный шорох, который всегда слышится в лесу… Было просто неестественно тихо!

— Что не нравлюсь? — вдруг зло проговорил майор, внимательно всматриваясь в просветы между деревьями. — Лейтенант, дай-ка пару очередей по центру… Пусть попробуют немецкий гостинец!

Коротко пролаяла команда и, шедший в середине колонны, танк открыл стрельбу. 20-миллиметровое орудие с грохотом выпустило с пару снарядов, улетевших куда-то в чащу.

— Болван, из пулемета! — заорал майор, окончательно убедившись в тупости своих подчиненных. — Все, хватит! По машинам! До этого чертова поселения еще ехать и ехать… Будь проклята эта страна с ее гигантскими расстояниями!

Его отвратительное настроение так и не улучшилось до самого села.

— Что это такое? — недоуменно пробормотал он при въезде в село. — Где оцепление? Это же место возможного… Черт! Что за бездарности? Куда? Какого…? Только в спекостюмах! Стоять!

На вылезающих из грузовика солдат он чуть не сорвал голос. Еще больше досталось лейтенанту, который вообще первый раз слышал о таком приказе.

— Да, господин майор! Так точно, господин майор! — привычная стойка и четкая речь выручили его и на этот раз. — Есть, раздать обмундирование! Есть, обеспечить оцепление!

Майор сорвал ошейник с бульдога. По крайней мере именно такое впечатление вырисовывалось при виде того, как яростно лейтенант распекал своих подчиненных, которые также первый раз слышали о таком приказе.

— Чертовы застежки, — бормотал фон Либентштейн, натягивая прорезиненную ткань костюма. — Бог мой, в такую жару! Так… Где чемоданчик? Карл? Где тебя носит? Чемоданчик с инструментами? Где? Что? Почему? Я же приказал положить его вместе с костюмом!

Черная кожа, огромные натертые до блеска медные накладки… Чемодан производил крайне солидное впечатление, за что он и ценился. Мягкий щелчок, и майор осторожно провел рукой по аккуратно сложенным хромированным инструментам. Внутренности чемодана демонстрировали идеальный порядок, который больше приличествовал патентованному хирургу, чем военному. Каждый инструмент был ярко надраен, надежно закреплен и обязательно пронумерован. Словом, это был тот самый пресловутый немецкий порядок!

— Зауэр, живо мне двоих солдат! — полностью экипированный майор почти ни чем не отличался от обступивших его солдат — он был в таком же мышиного цвета костюме и обтягивающими руки и голенища ремнями. — Повторяю еще раз, выставить оцепление. Ничего не трогать, не брать! Полная осторожность! Всех посторонних задерживать! Я к штабу! По описанию это вон тот дом…

Дорога к приметному зданию оказалась далеко не простой. Село пару недель назад занимаемое немецкой частью и населением сейчас выглядело так, словно его покинули несколько месяцев назад. В недавнем прошлом крепкие, добротные дома сейчас зияли разбитый окнами, покосившимися крышами. Практически все без исключения заборы ввалились внутрь. Лишь кое-где словно часовые стояли ворота, с мотавшимися на ветре створками.

— Гляди, гляди…, — раздался шепот слева. — Это же колодец! Точно… Я в Померании видел такие же. Говорю тебе, это колодец!

Оглянувшись, майор обнаружил споривших солдат и источник их спора — небольшой — метр на метр — развалившийся сруб.

— Занимательно, — пробормотал майор, автоматически меняя направление движения. — Похоже, на колодец…

На первый взгляд, колодцем не пользовались уже лет тридцать. Больно уж все выглядело таким заброшенным. Однако, бревна, металлическая цепь, деревянная кадушка выглядели на удивление хорошо. Он даже не удержался и с силой ударил ногой по кадке. Крепкое дерево легко выдержало удар.

— Хватит, забудьте! — рявкнул майор на продолжавших шептаться солдат. — Приготовить оружие! Проверить костюмы! Напомню еще раз, от герметичности вашего костюма зависит, прежде всего, ваша жизнь! Мы уже у дома… Ты первый. Ничего не трогать!

Он зашел в дом почти сразу же вслед за нырнувшим внутрь солдатом. С первых же шагов открывалась сюрреалистическая картина… Широкий коридор, в конце которого застыл настороженный пехотинец, был завален каким-то хламом. Под ногами хрустели глиняные и стеклянные черепки, расщепленные обломки деревянной лавки.

— Брр! Мерзость, — прошептал майор, осторожно переступая через какое-то промасленное тряпье. — Как же здесь они могли жить-то?! Это самый настоящий хлев! Да, нет, какой там хлев? Это помойка… Что там?

Прямо на него, выпучив безумные глаза, шел солдат, что попал в дом первым. Его ноги подгибались, казалось, что вот-вот и он упадет… Скрючившиеся пальцы пытались расстегнуть ворот кителя, но тугая пуговица никак им не поддавалась. Наконец, его перегнуло по пополам.

— Сволочь! Куда? — серо-зеленый поток рвоты тугой струей пронесся в нескольких сантиметрах от командирских сапог. — Пошел вон! Вон! Ждать меня на улице! Бегом!

Прежде чем перешагнуть порог комнаты, Вилли расстегнул кобуру и взял чемоданчик в левую руку.

— Посмотрим, чего же это его так скрутило? — прошептал он, делая шаг вперед. — О, мой бог! — непроизвольно вырвалось у него. — Что это?

Прямо у стены огромной комнаты, залитой потоками света из приоткрытых окон, лежали части человеческого тела. Майор ухватился за косяк, что-то ему тоже стало нехорошо… «Словно в разделочной у мясника, — мелькало в его голове, пока он пытался сдержать рвоту. — Боже, его же вывернуло на изнанку!».

Первое тело, которого майор все же заставил себя коснуться, принадлежало судя по погонам офицеру. От человека осталась лишь верхняя половинка, да и то не вся.

— Это нелюди какие-то, — бормотал он, тыкая скальпелем в крупную резанную рану на животе трупа. — О, черт, здесь настоящая мешанина… Мышцы, кусочки костей… Уу!

Полоска остро заточенной стали неосторожно коснулась кишечника и сразу же по комнате поплыли отвратительные миазмы.

— Нет, это уже слишком! — вырвалось у него. — Боже, воздуха!

С силой ударив по расшатанной оконной раме, майор почти по пояс высунулся на улицу и с шумом вдохнул.

— Что расселись, олухи? — сразу же взъярился он, едва ему на глаза попались усевшиеся в тенечке солдаты. — Проверить вокруг дома! Мигом!

За те несколько часов осмотра, которые ему показались вечностью, проведенной в аду, фон Либентштейн составил примерную картину произошедшего… Несмотря на то, что она получалась довольно стройной и логичной, в нее совершенно не верилось!

— Бред! Это совершеннейший бред! — вырисовывавшаяся перед ним картина попахивала чем-то невообразимым. — Их же можно было просто застрелить! Банально, взять и перестрелять! Эти олухи все равно слишком расслабились на войне… Но так… Человек не может такое сотворить.

Прямо перед ним на широком столе, сколоченном из крепких дубовых досок, лежало несколько листов бумаги — результат его осмотра тел… Его майора вновь и вновь останавливался на некоторых абзацах, содержание которых опровергало все мыслимые и немыслимые устои.

«… Характер нанесенных ранений позволяет предположить, что они были нанесены диким зверем… Брюшная полость вывернута наружу… Множественные переломы ребер. Отсутствуют некоторые жизненно важные органы — сердце, печень, почки».

Он тихо застонал.

«Ценные вещи не тронуты… Серебряный портсигар с красным камнем в центре лежал на столе на видном месте… Крупная сумма денег… Личное оружие находилось в кобуре (застегнута)… По-видимому, нападение было внезапным».

— Все равно, ни черта не ясно! — отвернулся от от стола и нервно стал мерить комнату шагами. — Что тогда с полом? Древесные черви?! Что это за странные отверстия?

Перед его глазами продолжали стоять разорванные тела, части которых беспорядочным месивом наполняли комнату.

38

Отчетливое шуршание донеслось со стороны дверного проема. Абай, еще секунду назад внимательно всматривавшийся в окно, неуловимым движением переместился к выходу и приготовил финку. Вслед за ним прижались к стенам и остальные.

— Илья Петрович, — шуршание прервал чей-то встревоженный голос. — Илья Петрович, это я! Где вы там? Уходить надо!

Из-за бревен показалась голова с всклоченными волосами, на которой едва держалась помятая шапка с поцарапанной звездой.

— Здесь я, здесь, Сергей, — негромко проговорил старшина, высунувшись на свет. — Спокойно… Я не один. Здесь наши…

Высунувшийся на мгновение обрез с неровно обрезанным стволом, застыл в его руках.

— Опусти оружие! — вновь прошипел он, закрывая собой остальных. — Говорю же, наши…

Успокоенный партизан засунул обрез за пояс и, настороженно зыркнув в темноту, сказал:

— Немцы, командир. Несколько грузовиков… Закрыты тентом. Сколько солдат непонятно. Еще броневик… Со стороны моста заехали. Надо уходить.

— Подожди, не спеши, — хлопнул его по плечу старшина и кивнул в полумрак. — Видишь, не вас одних интересует эта деревня… Слушай, Сергей, они оцепление уже выставили или еще нет?

— Выставили, но оцепление не сплошное… Засек пару патрулей по два человека. Один у мельницы, а второй, вроде, в сторону МТС пошел… Да, вот еще что… Не знаю даже и как сказать. Они как-то странно одеты были.

Из темноты показались заинтересованные лица.

— Такие светлые комбинезоны. Вот с такенными карманами, как у клоунов! — партизан слегка улыбнулся. — И совсем забыл… У них были большие чемоданы.

— Вот видишь, наука, — пробормотал один из разведчиков второму, рыхлому здоровяку. — Солдаты определенно экипированы не совсем обычно! Это специальные костюмы, возможно, ОКД-4 или даже пятерка. А противогазы были? Вот такие изолирующие маски?

— Знаю, знаю, видел в школе, — махнул рукой Сергей. — Были противогазы. Только не у всех…

— Понятно…, — прошептал первый разведчик и осторожно подошел к оконному проему. — Уходить категорически нельзя! Нам просто сказочно повезло оказаться в самом центре событий… Такое может больше не повториться… Старшина, слышишь, это наш шанс!

Оба командира молча уставились друг на друга. Несколько минут продолжалась игра в молчанку. Наконец, партизан с кряхтением приподнялся и, затянув ремень потуже, сказал:

— Хорошо. Давай разведка, выкладывай диспозицию и покумекаем, что и как нам делать…

— Вот и славно, — выдохнул капитан, кивая в сторону низкорослого бойца. — Тогда, Абай, давай на часы и гляди в оба.

В следующие несколько минут земляной пол дома превратился схематичную карту местности, где с помощью партизан были выставлены основные ориентиры в деревне.

— Вот это здание правления колхоза, — тыкая пальцем в крупную железяку, вольготно расположившуюся несколько левее центра, проговорил старшина. — Был я там несколько раз. Добротное здание, кирпичная кладка. Если выставить пару пулеметов по окнам, хрен кого мы оттуда выкурим. Вот так-то!

— А они туда и пошли! — вставил «свои пять копеек» Сергей. — В комбинезонах своих, с автоматами.

Поглаживая пробивающуюся щетину, капитан задумчиво ткнул чуть в сторону.

— А тут что? Может отсюда зайдем?

Быстро переглянувшись, партизаны синхронно замотали головами.

— Нет, разведка, тут голо все, — категорично пробормотал старшина. — Мы тут как на ладони будем! Вот, если со стороны колхозной бани попробовать… Вот тута!

Практически черный от въевшейся копоти и гари, палец описал дугу и замер напротив небольшой вытянутой деревяшки, символизирующей баню.

— Летом тута бурьяну бывает видимо-невидимо, — продолжил он. — Сейчас поди-ка там вообще не пройти…

— Думаешь, старшина, пройдем? — с некоторым сомнением в голосе спросил капитан. — Днем все-таки идем, да и профессор с нами. Вона увалень какой! Как бы чего не было.

— А что я? — вдруг начал ворчать, молчавший до этого врач. — Да, я профессор, и не обучен там всяким вашим штучкам! Хожу я видите ли шумно, дышу — громко, может, извините за присказку, и испражняюсь тоже не так, как все! Я сугубо гражданский человек и мне сложно за вами угнаться!

— Ну, полноте, Карл Генрихович, — начал успокаивать его капитан. — Никто даже в мыслях не хотел посмеяться над вами… Мы все прекрасно понимаем., что в своей профессии вы царь и бог, а мы в своей… Ладно, хватит! Повторим! Абай, мухой сюда!

Наша главная задача — это скрытный сбор информации! В этот раз никаких пленных и показательных казней! Я понятно говорю, Абай! — Тот лишь хмуро кивнул в ответ. — Наше дело обнаружить искомое… Дальше Карл Генрихович, наступает ваше время. Каковы ваши действия, напомните для наших товарищей, чтобы потом не было никаких проблем.

Поправив круглые очки на носу, тот невозмутимо, с непоколебимым чувством собственного достоинства, начал рассказывать:

— Моя задача идентифицировать найденный объект или вещество. С помощью принесенных с нами реактивов, я произведу ряд несложных манипуляций и получу ответ на вопрос — что это такое? Хорошо бы и документацию захватить…

— Война план покажет, — прервал его лекцию капитан и начал проверять оружие.

Глядя на него, оружием занялись и остальные. Исключением был врач, который, открыв черный саквояж, с благоговением перебирал разного размера и цвета флакончики.

— Вот и отлично, — встал капитан. — Абай идешь первым. Дальше старшина, потом ты, Сергей. За ними профессор идете вы. Замыкающим я. Все, вперед.

Никакого оцепления, действительно не оказалось. По периметру довольно крупного села были обнаружены лишь несколько патрулей, которые оседлали единственную дорогу.

— Смотри-ка, глазастый, — буркнул капитан, высматривая двух приткнувшихся возле пулемета немцев. — Точно, ведь село почти не прикрыто. Странно, как-то это все… Оружие испытывают, а охраны практически и нет! У нас бы за такое разгильдяйство точно головы полетели, а тут смотри-ка, пусто! Вот, черт! Куда прешь! Абай! Абай!

Возле покосившегося забора какой-то потемневшей халупы врач принялся с диким энтузиазмом отрывать длинную доску.

— Убью! — прошипел капитан, с ужасом наблюдая за расположившимся метрах в ста немцами. — Урод! Сказал, ведь, ни звука! Ну, какого черта тебе там понадобилось!?

Пистолет словно живой сам прыгнул ему в руку. Распластавшись, он осторожно пополз в сторону патруля. «Вот падла! — раскаленными молоточками билось в его мозгу. — Только бы не услышали! Только бы не услышали! Услышат и все, хана! Тут дистанция аховая, дошколенок не промахнется… Убью, падлу!».

У края дома, от которого до немцев было рукой подать, капитан услышал какой-то приглушенный звук и сразу же обернулся. Глаза успели поймать лишь смазанный силуэт, исчезнувший в том самом месте, где с таким неистовством ломал забор врач.

— Все, амба, обнаружили! — прошептал он и, позабыв про осторожность, сиганул через кучу дров.

Оказавшись во дворе, он уже не скрываясь ломанулся в сторону своих товарищей.

— Командир, командир, все в порядке, — среагировал на перекошенное от злости лицо капитана Абай. — Я успокоил его. Хорошо далеко не ушел.

Возле невысокого шалаша, скрывавшего погреб, на корточках сидел весь его новоиспеченный отряд. Правда, как сразу же отметил наметанный глаз командира, один все же не сидел, а лежал. Врач лежал, широко раскинув руки словно пловец.

— Вот, гнида, чуть все не погубил, — ни как не мог успокоиться разведчик. — Старшина, плесни-ка на него воды немного, послушать хочу … И связать надо, а то рыпнется, пристрелить придется.

Несколько капель воды, упавшие на лицо врача, оказали на него просто магическое действие. Он сразу же открыл круглые от боли глаза и застонал.

— Рот, рот, ему закройте! — рукав чей-то рубахи сразу же запихнули ему рот. — Заорет ведь!

— Что же ты, дорогой Карл Генрихович, так плохо себя ведешь? — склонился над ним капитан. — Нехорошо! Говоришь, что русак, а сам к немцам хотел бежать…

— Товарищ майор, да что с ним говорить? — вклинился в монолог Сергей, ненавидящим взглядом впившись в связанного. — Шлепнуть его и все дела! Он же нас немцам сдать хотел.

Медик побагровел, а его и без того круглые глаза норовили совсем выскочить из орбит. Он в отчаянии мотал головой и издавал просительные мычащие звуки.

— Только тихо и по порядку, — капитан приложил палец к губам. — Не обмани меня, Карл Генрихович.

Несколько секунд врач быстро как рыба, выброшенная на сушу, глотал воздух.

— Я же свой, советский…, — жалостливо бормотал он, бегая глазами. — Вы что?

— Вот же гад! — коротко, почти без замаха, старшина ударил его по лицу. — Свой, советский? Да твоего стука по забору только глухие не слушали! Гнида, ты, а не свой, советский! Понял!

— Это какое-тол недоразумение… Я же за баллоном полез, — шевеля разбитыми губами, шептал врач. — Там, за забором, баллон лежал с какими-то надписями. Надо было лишь прочитать, что там написано. Вы понимаете, я же хотел подойти поближе?!

Разведчик с силой провел ладонью по лицу и с чувством выругался. Потом развернулся и скрылся в траве.

— Этот что ли? — бросил он что-то блестящее к ногам врача, когда вернулся. — Вон там надписи какие-то… Читай, наука, пока не шлепнули, как дезертира!

Пока врач разбирал немецкий шрифт, все молчали, стараясь не смотреть на друг на друга. Наконец, тишину прервал шепелявый голос.

— Это, несомненно, кислород, — блестящий баллон в крупных ладонях доктора выглядел эдаким недоросшим поросенком, которого оценивали покупатели. — Вот маркировка. Доставлен со складов кригсмарине. Он достаточно свежий и судя по манометру использован почти полностью.

— И? — не выдержал капитан.

— Находка таких баллонов определенно говорит в пользу версии об испытании химического оружия. Однако, это лишь один из кирпичиков… Нужно больше сведений!

39

Андрей продолжал бежать в полной темноте. Абсолютная чернота, чернильная, она окружала его со всех сторон. Временами, она приобретала просто осязаемую форму, плотно обволакивая его тело.

— Андрюшечка! Сыночек! — лился голос, время от времени прерываясь всхлипами. — Где же ты?! Нету моих сил больше терпеть это?

Столь родной голос словно острый нож вонзался в его сердце. Сильная жалящая боль скручивала его…

— Мама, тута я! — через силу кричал он в ответ. — Здесь! Я иду к тебе!

С каждым его криком вокруг становилось все светлее и светлее. Тьма распадалась на мятые рваные хлопья и медленно истончалась.

— Еще немного, мама. Потерпи немножко, — бормотал он, шаг за шагом отвоевывая себе свое старое тело. — Еще совсем чуть-чуть…

К нему рывками стали возвращаться старые чувства… Сначала он слышал какие-то обрывки из безумной мешанины птичьих трелей, гула ветра и человеческих голосов, потом в его сознании стали возникать какие-то картины. Наконец, Андрей словно провалился в яму: свет, звуки, ощущения разом заполнили его.

— Кровинушка моя, ты меня слышишь? — безумно родной голос, который ему так часто слышался, вновь возник в его сознании. — Вернись ко мне!

В мгновение ока огромный лес был перерыт с самого верха — с тонких едва уловимых раскачивающихся веточек березы — и до глинистой почву, где хозяйничали скользкие корни.

— Мама, мама, — шептал лес каждым листочком, каждой травинкой. — Я здесь мама! Я здесь с тобой!

…Сжимавшая в побелевших пальцах платок, женщина встрепенулась. Ее покрасневшие глаза встревоженно забегали по сторонам. Они в недоумении пробегали с корявой березы на длинноствольную сосну, с раскидистого орешника на раскачивающуюся осину…

Тонкие губы что-то зашептали. Еле слышно слова пробивались через воздух и уносились куда-то в пространство.

— Дева Мария, спаси и сохрани… Дева Мария спаси и сохрани…

Та самая корявая береза, что минуту назад медленно раскачивалась на ветру, осторожно склонилась перед женщиной и обхватила ветками ее лодыжки.

— … Господь есть мой щит, что защитит меня от врага человеческого и лукавого…

Гибкая плеть орешника ласкового коснулась ее головы и осторожно поправила выбившуюся из под платка прядь волос. Онемевшая от страха женщина не могла пошевелить ни рукой ни ногой. Вдруг, ветер, до этого теребивший верхушки деревьев, сник и в наступившей тишине послышался чей-то едва уловимый голос. Казалось, говоривший находился где-то за тысячи километров и его слова донеслись сюда по ветру, касаясь каждого из встречавшихся по пути деревьев.

— О, Боже, сыночек, — ее ноги подкосились и женщина медленно опустилась на траву, аккуратно придерживаемая с боков ветками деревьев. — Ты все-таки нашелся! Сыночек, я верила, что ты жив! Вот те крест, верила, что жива моя кровинушка…

Растущие на пригорке кустарники начали быстро сплетаться ветками между собой, закрывая от любопытных глаз плачущую женщину. Тонкие плети орешника с большими листьями осторожно двигались навстречу друг к другу, выстраивая плетеную стену. Из под мягкого изумрудно-зеленого мха рвались в небо тонюсенькие травинки, начинавшие своей массой укутывать ее обнаженные ноги.

«О, боже, что я натворил?». Андрей начал приходить в себя, отрывками вспоминая недавние события. Куски за кусками они врывались в его сознание, еще более усиливая ужас и стыд…

…Вот сеть змеевидных трещин в земле раскинулась вокруг ног визжавших от страха женщины и девочки. В мгновение ока из едва заметных они вырастали до угрожающих своей глубиной провалов, где с противным шуршанием исчезали кустарники и небольшие деревца. «Но, зачем? Нет! Нет!». Женщина упала на колени и, заламывая над головой руки, обратила свое лицо к небу. «Мама! Что же я с тобой сделал? Нет!». Большие пласты земли рассыпались прямо на глазах, приближаясь все ближе и ближе к людям…

Едва ужас от пережитого начал отпускать его, как старое сменило новое видение… Мощный поток воды непрерывным валом накатывался на метавшихся в панике людей. С громким ревом высокие волны обрушивались на хлипкие шалаши, сметая в единый кучу земляную грязь, тряпки, обломки деревьев, человеческие тела… Со всех сторон раздавались крики, плач. То там то здесь вертелись буруны водоворотов, в одном из которых мелькала какая-то светлая тряпка. «Это же лагерь! Партизаны!». Андрей не мог поверить, что все это было его «рук дело»… Коренастый бородач отбросив в сторону какой-о мешок с хеканьем нырнул в воду. Почти сразу же за ним попытался прыгнуть еще кто-то, но быстро поднимавшийся поток воды не дал этого сделать.

«Это уму непостижимо! Я напал на своих!». Его сознание кипело, пытаясь переварить произошедшее и понять, как же такое могло случиться. «Что же такое со мной было? Я же почти ничего не помню! Совсем ничего не помню!».

А память продолжала подкидывать все новые и новые сюрпризы — удивительные видения, бывшие то ли его недавним прошлым то ли возможным будущем!

«Что это еще? Что это такое?». Все его внимание заполнил какой-то овраг, склоны которого густо обросли мхом и мелкой травой. На самом его дне темнела пасть небольшой пещеры, больше смахивающей на берлогу. «Овраг? Трава? Зачем? Почему?». Возле входа копошилось что-то мелкое, едва различимое со высоты птичьего полета… Мгновение и картина стала гораздо ближе. Вот стали проявляться более мелкие детали. «Что? Боже мой! Это же какие-то птицы и зверьки!». Живым ковром дно оврага устилали едва оперившиеся птенчики, с натугой разевавшие клювики, и извивавшиеся тушки мелких грызунов. «Это какой-то бред! Такого же не может быть! Я просто не мог сотворить такое!». Пещера приблизилась еще немного и уже стало различимо какое-то шевеление в ее глубине, через секунду превратившееся в яростную борьбу. «Что?! Там кто-то есть!».

— Помогите! Прочь от меня! Прочь от меня, дьявольское отродье! — верещал пронзительный женский голос из глубины берлоги. — Помогите!

Яростно мелькали босые женские ноги, сотрясавшие края пещеры. Во все стороны отлетали маленькие уродцы, тем не менее продолжавшие ползти в ее сторону.

— Помогите же мне кто-нибудь! — крик сменился грудным рыданием. — А-а-а-а-а-а!

Андрей очнулся от пелены охвативших его видений. «Она где-то здесь! Я ее отчетливо чувствую! Ей нужна моя помощь! Быстрее, быстрее, быстрее!». В какое-то мгновение лес словно сжался в одну пружину и он оказался сразу же во всех его самых укромных местах одновременно. Раз! Он был везде и нигде! Каждая травинка, кусочек коры и крошечный корешок ощущался им как собственное тело… «Вот она! Вот!». Овраг! Стихавший истошный визг. Еще немного и он бы опоздал.

Земля с шуршанием разлетелась в стороны, осыпав черным дождем окружающие деревья. Глубокие трещины вспороли склон оврага, заставляя целые пласты земли сползать вниз. «Где же она?». Гибкие щупальца растущих недалеко деревьев чуткими щупами начали взрывать землю… «Вот…». Корень коснулся куска ткани, под которым прощупывалось скрюченное тело…

— У-у-у-у-у-у, — откопанная и положенная на мягкий мох женщина тихо скулила, стараясь не открывать глаза. — У-у-у-у-у-у! Не трогайте меня, пожалуйста! Я здесь была случайно… Совершенно случайно!

Пытавшиеся ее вновь коснуться корни бессильно опали.

— Я тебя не трону. Не бойся, — шептал он, внутренне ревя от боли. — Все, все! Все уже позади! Открой глаза! Никого здесь нет… Совсем никого! Тут и твои недалеко. Вон совсем рядышком. За пригорком.

Едва услышав голос, женщина заскулила еще громче. Руками и ногами она начала медленно скрести по земле, стараясь отползти подальше от источника голоса.

— Только не трогайте меня, — верещала она, отползая все дальше и дальше. — Пожалуйста не трогайте меня.

— Тетя Агнешка, тетя Агнешка! — вдруг зазвучал детский голосок откуда-то сверху. — А что вы тут делаете? Моих птичек захотели взять?

На самом верху оврага, точнее его сохранившейся части спокойно стояла маленькая девочка и внимательно на нее смотрела. Появление крохи произвело прямо таки магическое действие. Женщина вскрикнула и, открыв глаза, быстро полезла наверх.

— Деточка, деточка, беги, беги отсюда, — с торчащими во все стороны волосами, в рваном и грязном платье, она схватила в охапку девочку и побежала в сторону лагеря.

Андрей следил за ними некоторое время, незаметно убирая с их пути трухлявые пни с острыми краями, нависшие ветки, упавшие стволы деревьев. И лишь когда серо-грязное платье ворвалось в круг палаток, он вернулся назад.

«Что, в конце концов, здесь происходит?». Вспаханный овраг все никак не выходил из его «головы».

40

Село Береза. Центральная часть. Бывшая зона ответственности ремонтно-восстановительной роты … полка. Закрыта на карантин. Дом, где ранее располагалось колхозное правление.

Прорезиненный костюм был ужасно неудобным.

— О, небо, похоже все-таки это был не мой размер, — пробормотал с раздражением Фриц, с силой почесывая бок. — Говорил же этому толстому борову… Нет! Я не мог ошибиться. У меня просто идеальный глазомер! — последние слова он произнес писклявым голосом, пытаясь скопировать тон своего старинного приятеля, заведовавшего имуществом части. — Урод! Парься теперь в этом.

В очередной раз с силой дернув себя за свободно мотавшийся кусок костюма, часовой осторожно приподнялся и заглянул в окно. Майор, по-прежнему, сидел за столом и что-то яростно писал. Рядом с локтем его правой руки лежал пистолет с высунутым магазином. «Кажется, он тут надолго устроился… Но смотри-ка, скотина, сам то снял маску, — с ненавистью подумал Фриц, заметив не только это, но и небрежно висящий на спинке стула защитный плащ. — Как дома устроился, а тут…». Отвернувшись, он медленно потянул противогаз вверх. Тихо! Никто не орет.

— Я только пару глотков свежего воздуха сделаю и обратно надену, — прошептал он, продолжая стягивать резиновую маску. — Ого, как хорошо-то!

Прямые черные волосы были абсолютно мокрые, словно ему довелось искупаться.

— Фриц, немедленно одень, — раздалось со стороны угла глухой голос, откуда показался его напарник, делавший обход дома. — Не дай бог майор увидит! Замучаешься в сортире убираться!

— Да брось, — подставляя лицо палящему солнцу и не открывая глаз, проговорил тот. — Он весь зарылся в свои бумаги и еще долго будет так сидеть… Расслабься!

Его глаза открылись и взгляд лениво скользнул в сторону колодцы, который одним своим видом манил к себе. Вдруг, возле колодца мелькнуло что-то светлое… Опасность! В горле мгновенно пересохло.

— Вилли! — хрипло позвал он напарника, стягивая карабин с плеча. — Направление — колодец.

Второй среагировал еще быстрее. Затянутое мешковатый костюм, тело дернулось назад к углу здания.

— Что еще это такое? — прищурил глаза Фриц, не осознавая увиденного. — Местный? Здесь же карантин! Приказ 7-12. Тут вообще ничего не должно было остаться… Эй! Стоять! Руки вверх!

Светлое пятно, медленно вылезая из-за колодезного сруба, превращалось в какую-то перекошенную фигуру.

— Женщина, — вырвалось у Вилли, тоже уже снявшего противогаз, и сейчас с недоумением выглядывавшим из-за угла. — Эй, фройляй, остановитесь! Здесь зона карантина и находится категорически запрещено.

Развевающееся на ветру платье, покрытое бурыми пятнами, продолжало свое движение.

— Остановитесь! — Фриц громко клацнул затвором, делая шаг вперед. — Приготовьте документы к проверке!

Фигура сделал еще несколько шагов. Движения были ломанными, словно у подвешенной на ниточках марионетки. Голова опушена и грива спутанных волос полностью закрывает лицо.

— Вили, возьми вправо, — бросил он напарнику, осторожно продвигаюсь навстречу женщине. — Фройляйн, повторяю, вы находитесь на охраняемой территории! Вы должны остановиться и приготовить документы.

Их отделяло с десяток метров, когда она неловко дернулась и копна волос чуть сместилась, обнажив шею.

— Бог мой! — взгляд солдата зацепился за огромную рваную рану, которая словно вгрызалась в женскую шею. — Вили, она заражена! Предупреди господина майора!

— Что? — чуть не выстрелил от крика тот, до которого только сейчас начала доходить вся серьезность ситуации. — Стреляй! Стреляй!

— Отставить! — из окна почти до половины высунулся майор, сверкая безумными глазами. — Взять живой! Мне нужен образец!

Громкие крики словно подстегнули женщину, бредущую до этого в никуда. Голова мотнулась и все тело повернулось в сторону дома.

— Живой, живой…, — прошептал Фриц, нагибаясь к земле и вытаскивая из крапивы обгорелую ручку от лопаты. — Сейчас…

Перехватывая по удобнее длинный черенок, он двинулся ей навстречу. Два шага, замах, и с громким треском деревянная ручка раскололась. Прямо по плечу! Возле кровавой раны! Черенок разлетелся на длинные и острые щепки.

— О, мой бог! — вырвалось у Фрица, оставшегося с обгрызком в руках.

Нескладное тело, лишь слегка покачнувшееся от удара, бросило вперед.

— А-а-а-а-а-а! — заорал солдат, от неожиданности падая назад. — Вили, стреляй! Да стреляй же ты!

Взметнувшее вверх платье обнажило бугристые темные полосы, обвивавшие тонкие женские ноги.

— Нет, нет… Не надо, — бормотал фриц, вытягивая вперед руку, словно пытаясь выстроить перед собой хоть какую-то преграду. — Не надо!

Выстрелы прозвучали резко, отрывисто. Отчетливо послышалось как посыпались на землю гильзы.

— Я же сказал не стрелять! — сразу же раздался злющий до безумия голос майора, выбегавшего из дверей. — Безмозглые твари! Не стрелять! Ни при каких условиях не стрелять!

Пробитое пулями тело отлетело на несколько метров и сейчас напоминало о себе только куском белевшей из высокого бурьяна платья.

— Вставай, дурень! — буквально прорычал майор, пиная валявшегося солдата. — Разлегся. Что было так сложно выполнить приказ?

С трудом поднимаясь, Фриц попытался что-то вякнуть в свое оправдание:

— Но господин майор она же…

Тот даже не поворачиваясь к нему бросил:

— Хватит! Молчать! Только лишь молчать и исполнять! Бегом! Взяли тело и в контейнер его! В дом! Быстро-быстро! Не известно, как быстро начнется разложение…

Спустя час. Большая комната, еще недавно заваленная кусками тел и переломанной мебелью, неузнаваемо изменилась. Пол был аккуратно подметен, весь хлам свален в кучу, в дальней части комнаты. Массивный обеденный стол, стоявший возле глухой стены, был передвинут ближе к окнам. На нем расположился длинный контейнер с откинутой крышкой и видневшейся оттуда серебристой тканью.

Майор продолжал мерить комнату шагами.

— Ровно тринадцать! — бормотал он еле слышно. — Опять это число… Черт! Причем тут это?! Что мне делать?

Задержавшись у стола, он в очередной раз откинул хрустящую ткань и уставился на бледное женское лицо.

— Ровный нос, брови…, — шептал офицер, не отрывая глаз. — Четкий абрис лица. Совершенная форма черепа… Да такими чертами лица не все признанные арийки в Берлине похвастаться могут!

Тонкие пальцы в неизменных перчатках осторожно коснулся ее лба, прошлись по верхним прядям волос и остановились на макушке.

— Да… Одному мне здесь точно делать нечего, — протянул он, еле уловимо трогая выступающие на коже головы наросты. — Нужен специалист, и чем быстрее тем лучше.

41

Село Береза. В сто метрах от здания правления колхоза.


Неожиданно Абай, сапоги которого то и дело мелькали перед старшиной, остановился. Вслед за ним замер и партизан. Через минуту его уже тормошили сзади.

— Что случилось? — нетерпеливый шепот раздавался несколько громче, чем обычно. — Чего стоим то?

— Да не знаю, — не поворачивая головы ответил старшина. — И заткни ты свое радио!

Сапоги начали исчезать, Абай разворачивался. Вскоре к ним присоединился и капитан, встревоженный неожиданной остановкой и странным поведением бойца.

— Командир впереди пост, — указал пальцем Абай в сторону их цели. — В лоб нам не пройти. Лучше слева. Вон свернем сейчас возле колодца и…

Тут их импровизированное совещание неожиданно нарушили. Земля под лежащими людьми неуловимо вздрогнула. Казалось, в какую-то долю секунды почва поднялась на ничтожные сантиметры, и сразу же опустилась.

— Землетрясение, — мгновенно выдал Абай, не понаслышке знавший о первых признаках разрушительных землетрясений.

— Что? — поперхнулся капитан. — Какие к лешему землетрясения в Белоруссии? Здесь их вообще не может быть. Ты что, Абай, совсем того?

— Не скажи, командир, — с еле заметной дрожью в голосе. — Вон в двадцать шестом у нас в кишлаке Кара-Очтоже все так же начиналось… Сначала, еле-еле потрясло. Старики, помню, сказали, что вроде больше не должно и можно возвращаться в свои дома. Так почти все и потянулись назад, а как стемнело, так и бабахнуло…

— Слышал, вроде, — задумчиво проговорил разведчик. — Чуть не двести человек потом откопали из под завалов. Но, Абай, твой кишлак и где, мы?

— У! Черт! Головы, головы спрячь, мужики! — буквально в ухо прошипел Сергей, следивший в это время за обстановкой. — Идет кто-то.

Куча в миг рассосалась.

Старшина, оказавшийся ближе всех к дороге, осторожно раздвинул кусты и застыл. Метрах в двадцати, прямо около колодца, с земли кто-то неуклюже поднимался. Казалось, это пьяный мужичок, не проспавшийся с запоя, пытается встать на ноги. Это точно такие же заплетающиеся движения, ищущие опоры руки-крюки, мотающаяся из стороны в сторону голова… Все было похоже, кроме одного! Платье! На нем, точнее ней, было когда-то светлое, а теперь уже грязно-серое платье.

— Это баба! — отрывисто бросил назад Голованко, выдвигаясь чуть вперед. — Может из деревенских кто-то. Тут ведь село было дай бог. Переседела поди где-нибудь, а тут выползла на свет.

Рядом с ним пристроилась еще одна голова, с таким же вниманием следившая за вставшей, наконец, женщиной. Постояв несколько минут, словно задумавшись, она пошла вперед, неловко спотыкаясь на каждом шагу.

— Вот, дуреха-то, куды прет! Там же немцы! — старшина, выругавшись, попытался встать, но его кто-то крепко прижимал к земле. — Ты что, разведка? Пропадет ведь не за грош! Отпусти!

— Лежи, Илья, — еще сильнее вдавили его в землю. — Что-то здесь не то! Ты посмотри как она идет. А голова? Видишь как мотается?! Да шея не может так сгибаться! Не спеши. Посмотрим, подумаем…

Заскрипев зубами от осознаваемой правоты капитана, старшина перестал вырываться.

Женщина шла все дальше и дальше, с каждым своим нетвердым шагом, приближаясь к посту. В какой-то момент часовой, затянутый в нелепый на такой жаре защитный костюм зашевелился. До них долетели лающие звуки чужой речи. Через несколько секунд к первому присоединился и второй солдат, экипированный точно также.

— Товарищ капитан, товарищ капитан, — кто-то задергал разведчика за рукав. — Вы это видели? Видели?

Врач, с которого недавно сняли немаленькую стружку, куда-то восторженно тыкал указательным пальцем.

— Это же защитный костюм! — с радостью в голосе говорил он. — Да еще и противогазы… Значит, мы точно на верном пути! А я еще не верил вам! Эх я, разтакой ученый!

Женская фигурка почти закрыла собой двинувшегося ей навстречу часового. Вдруг, она дернулась вперед, и сразу же раздались несколько выстрелов.

— Все! Амба, — зло пробормотал старшина, с вызовом глядя на разведчика. — Отмучилась бедняжка.

— А ты не зыркая на меня! — выдержал взгляд капитан. — Чай не красна девица, чтобы так на меня глядеть! У нас задание. Ты понимаешь, задание! И никто, никто, не может препятствием его выполнению, — его палец с силой ткнул в грудь партизана. — А сейчас, продолжаем движение. Ориентир угол здания, направление на баню.

До колхозной бани они добрались без происшествий, если не считать провалившегося в какую-то яму Сергея, откуда он сразу же был вытянут.

— Так, — без всяких церемоний капитан начал готовит штурм. — Я войду через окно, Абай и Сергей в дверь. Запомните, на вас оба часовых. Ты, старшина, будешь на контроле, если кому понадобиться помощь. Всем все ясно? Ну, раз так, то вперед.

Смотря на исчезающих в траве солдат, капитан медленно отсчитывал секунды. «Сто двадцать секунд. Две минуты, — мелькнуло в его голове. — Они уже должны быть на позиции… Ничего, Абай мужик опытный. Справятся».

Его окна находилось довольно высоко над землей, так что с ходу в него было не запрыгнуть. Поэтому валявшийся рядом чурбак оказался для него очень кстати. Легкое касание ногой, и он начал балансировать у самой кромки окна, осторожно заглядывая внутрь.

Прямо напротив спиной к нему стоял низенький офицер и что-то рассматривал. «Похоже, пора, — решил капитан, фиксируя взглядом предметы в комнате. — Ждать больше нельзя!».

Вдруг, воздух прорезал выстрел. От неожиданности разведчик чуть не свалился с чурбака. Спустя несколько секунд выстрелы стали сливаться в непрерывную трель, а потом раздался жуткий, просто нечеловеческий вопль.

— О черт! — вырвалось у капитана.

Он снова заглянул в окно и … встретился взглядом с немцем. Глубоко посаженные глаза смотрели на него с каким-то странным выражением.

— Фойер! — заорал тот, наконец, хватая со стола пистолет и разряжая его в окно. — Зольдатен! Ахтунг! Хир ист русишь!

Пули веером прошлись по подоконнику и просто чудом не зацепили свалившегося на спину разведчика.

— Ком цу мир! — надрывался немец, на несколько секунд прекращая стрелять. — Доннерветтер!

Он ужом юркнул в траву, когда землю возле его ног вспорола автоматная очередь. Звон разбитого стекла! Высадив ногой окно и встав на подоконник, немецкий офицер поливал огнем траву перед домом.

— Вот черт…, — бормотал капитан, извиваясь в сторону колодца. — Угораздило! Черт, черт! Недоумок! Все дело завалил!

Вскоре, автоматные очереди смолкли.

— Капитан, капитан, — откуда-то сбоку нагнали его еле слышные окрики. — В сторону загребай! Да, не туда! Давай!

Извернувшись, он заметил яростно машущего рукой Голованко.

— Думал, все, амбец, — пробормотал капитан, прислоняясь к полуразрушенной кирпичной стене бывшего скотного двора. — Как мальчишку вычислил, падла! Вы то как? — он заметил молчащего Абая. — Ушли?

— Командир, — после утвердительного кивка, сказал тот. — У машин стреляли. Нас могут от леса отрезать. Надо бы драпать, пока немцы не очухались.

— Куда, Абай? Куда мы пойдем? И главное с чем? — устало пробормотал капитан, оглядывая притихших солдат. — У нас на руках ничего нет… Что мы доложим в Центр? Что обосрались? Сбежали? … Нет! Надо их дожимать. Прямо сейчас, пока неразбериха. Надо еще раз попробовать… Где их грузовики? Там?

Несколько секунд раздумий, чтобы карта села хотя бы приблизительно всплыла в голове.

— На востоке, значит, — пробормотал он, проверяя так и не стрелявшее оружие. — Там стреляли и, кажется, орали… Так… В доме трое, у машин человек десять — пятнадцать. Похож минут шесть — семь у нас есть.

Бросив быстрый взгляд на старшину, капитан продолжил:

— Абай отдай дягтерь старшине. Что, Илюха, подержишь пока немцев на расстоянии? А? Пару минут дай нам.

— С такой машинкой я вам не то что пару минут, с полчасика обеспечу, — прошептал Голованко, любовно поглаживая пулеметный приклад. — Вы только это… осторожнее там. И еще разведка… Я тогда тебе не все рассказал, что у нас тут твориться. Думал не надо… Короче, живы будем и поговорим.

— Добро! — бросил капитан, исчезая в за углом коровника.

Проводив их взглядом, старшина пополз к дороге.

— Сейчас мы тебя здесь поставим, — бормотал он, устраивая позицию для стрельбы. — Ровик малый. Это бы срезать надо, да времени нет… Ладно, поживем увидим…

Ожесточенно копавший ножом Голованко не знал, что мог бы и не спешить.

42

Штабной Физилер Fi-156 с бортовым номером 67, приписанным к …, в очередной раз провалился в воздушную яму. Мощный боковой поток ударил с такой силой, что относительно новый по военным меркам самолет жалобно застонал.

— Что за олух сидит за штурвалом этого самолета? — вновь взорвался профессор, в который раз вынужденный ловить разлетевшиеся по салону мелко исписанные листки бумаги. — Разве нельзя посадить кого-нибудь другого? Адик, мой мальчик, захвати и тот листок. Да, вон, за креслом! Вот-вот!

Высокий худощавый юноша с побитым оспинами лицом начал шарить под соседним креслом, куда улетела часть профессорских документов.

— Нашел, господин профессор, — протянул он смятые бумаги. — Только они немного помялись… Господин профессор, а вы не знает, почему вас направили на Восточный фронт? Ходят нехорошие слухи…

Нахмурившийся было профессор вдруг рассмеялся.

— Никогда не верь слухам, коллега! Эх, молодежь, одна болтовня на уме и ничего серьезного!

Он чуть наклонился вперед, настолько, насколько позволил страховочный ремень, и начал рассказывать:

— В принципе, это секретные сведения, разглашение которых карается имперской безопасностью, но нам предстоит работать вместе… Ну, ты меня понимаешь? Делая общее дело, мы просто обязаны информировать друг друга о достигнутых нами результатах.

Тот автоматически кивнул головой, полностью соглашаясь с этими словами.

— Мне прислали пакет оттуда, — Шпаннер выразительно ткнул пальцем куда-то вверх, прямо в небольшой люк. — Потом еще не раз звонили — давали инструкции… Мне приказано вылететь с генеральный округ «Белорутения» в качестве эксперта.

Со стороны было видно, что Шпаннер рассказывал не все. Он выдавал небольшие и строго дозированные информационные куски, которые крайне сложно увязывались в единую картину.

— Ты и я поступаем в распоряжение какого-то майора, — в его голосе мелькнула толика презрения. — Мне намекнули, что этот Вилли протеже одного небезызвестного тебе человека…, — Шпаннер быстро оглянувшись в сторону кабины, изобразил нечто вроде сухого скрипучего кашля. — Вот-вот, его самого.

В руках он продолжал теребить ту самую злополучную пачку листов, которая всякий раз норовила вырваться и разлететься по салону самолета.

— На территории, еще недавно находившейся под контролем коммунистов, военные что-то нашли…, — вот тут Адольф, ассистент профессора, заметил, оживление в его голосе. — Я толком ничего не понял из переданных мне сведений. Понимаешь, Адик, там было написано о каких-то экспериментах Советов над людьми и животными, — в какой-то момент он даже улыбнулся. — Они даже дописались до того, что будто-бы там оживляли мертвых… Вот бред-то! Чтобы там не думали эти железноголовые вояки, но мы то с тобой знаем, что пока наука этого не может, — Шпаннер стер с лица улыбку и сразу же продолжил. — Но это лишь пока, мой мальчик! Пока нам это не доступно, но я уверен, что пойдет совсем немного времени и немецкому гению удастся и это…

В этот момент он смотрел куда-то в сторону и его глаза затуманились. По-видимому, профессору грезилось что-то грандиозное, не поддающееся воображению.

— Ты представь, Адик, — вдруг его рука вцепилась в плечо ассистента. — Представь себе насколько грандиозными буду последствия этого открытия… Это совершенно изменит картину нашего мира! Вот!

Неожиданно он наклонился к иллюминатору, из которого были видны бескрайние леса с редкими вкраплениями желтеющих полей.

— Вот она будущая кладовая Рейха! Еще немного и точно такого же самолета мы увидим аккуратные усадьбы и ровные прямоугольники обработанных сельскохозяйственных угодий, принадлежащие трудолюбивым немецким хозяевам. Может быть где-то там будет и твоя усадьба с пышногрудой фрау и кучей маленьких малышей… Ха-ха-ха! Представил?! А теперь смотри! Рачительные хозяева управляют сотнями гектаров плодородных земель, на которых не зная усталости трудятся десятки существ! Существ, мой мальчик, конечно же существ! Потом мы придумаем им название, но сейчас пусть это будут существа… Это молодые, полные сил мужчины и женщины — представители неполноценных рас, которые не знают усталости, гнева, лжи и зависти. Это идеальные работники, цель всей жизни которых служить нам — истинным хозяевам планеты!

На какое-то мгновение Адольфу, завороженно вглядывавшемуся в иллюминатор, показалось, что внизу действительно находились ровные прямоугольники полей и лесов, где копошились как муравьи, тысячи рабов.

— Грандиозно! — выдохнул Шпаннер, вновь откинувшись на спинку кресла. — Новый мировой порядок, который принесет миру избавление от хаоса, получит настоящий прочный фундамент из миллионов и миллионов абсолютно покладистых существ…, — на мгновение он задумался и снова разразился речью. — Несомненно, мы добьемся, чтобы эти существа совершенно не забывали свой накопленный опыт и знания. Это будут идеальные слуги, рабочие, и даже может… Конечно, солдаты! Пушечное мясо! Сапог немецкого пехотинца легко пройдет там, где пронесется орда босых недочеловеков.

— Но профессор, — наконец, не выдержал его ассистент. — Это же нереально! Вы вдумайтесь сами, оживлять людей!

— Нет такого слова! — резко оборвал его профессор. — Во-первых, это не оживление людей! Это оживление мертвецов. Здесь две огромные разницы. Во-вторых, даже сейчас науке известны сотни случаев благополучного исхода клинической смерти. То есть, дорогой коллега, сам принцип то работает. Этот винтик, который запускает жизнь и смерть, функционирует…

Листки в его руках от охватившего возбуждения медленно захрустели.

— Ой, что же это я? — пробормотал профессор, расправляя смятые бумаги. — Мне сейчас ясно лишь одно — они, там в Берлине, не владеют никакой точной информацией. Нам остается лишь ждать и надеяться, что на месте нас будет ждать кто-то более осведомленный обо всем этом…

На этой ноте самолет снова бросило вниз. На этот раз не было никакой воздушной ямы, просто самолет снижался, чтобы сесть на полевом аэродроме. Пассажиров даже не успело толком потрясти, как ревущие винты затихли и откинулась дверца. Внутрь, осторожно придерживая высокие фуражки, вошли два офицера в плащах.

— Профессор Рудольф Шпаннер? Ассистент Адольф Мольтке? — скрипучим голосом пролаял тот, что постарше, и дождавшись кивка, продолжил. — Прошу следовать за нами в автомобиль.

Прежде чем сесть в блестящее полировкой авто со странной эмблемой на дверце в виде стилизованного пламени, Шпаннер успел обратить внимание на непривычную экипировку солдат в оцеплении. В отдалении от самолета стояло несколько десятков фигур, одетых в мешковатые серые комбинезоны с прозрачными масками. Только в этот момент он вспомнил несколько фраз из присланного ему документа, которые он благополучно забыл: «максимальный охват карантинными мероприятиями», полное обеззараживание территории и населенных пунктов».

— Профессор?! — требовательно не то спросил, не то приказал высокий офицер, придерживая дверцу. — Майор настаивал, чтобы вы приехали как можно скорее и он будет крайне недоволен, если мы задержимся в пути.

43

Майор Вилли фон Либенштейн, глава службы специальных исследований … имперской безопасности, впервые в жизни испытывал доселе незнакомое ему чувство абсолютной уязвимости, когда ты один и рядом нет никого, кто бы поддержал тебя.

— Эй, где вы там? — вновь без всякой надежды прокричал он. — Быстро ко мне!

Запасной магазин взамен опустевшего никак не хотел вставать на свое место. Руки ходили ходуном и в опустевшей комнате снова и снова раздавался скребок металла об металл.

— Черт! Черт! — прорычал он. — Да, сколько же можно?!

Наконец, раздался долгожданный щелчок. Все! Майор не сводил глаз разбитого оконного проема. Ему что-то чудилось и казалось вот-вот, там снова мелькнет искаженная яростью харя.

— Нужно срочно уходить к грузовикам, — пробормотал Вилли, задом пятясь к столу с контейнером. — Так, отчет в сумку… Еще один магазин…

Неожиданно, со стороны окраины села послышалась активная стрельба. Сначала оглушающе рявкал карабин, потом раздалась длинная автоматная очередь.

— А-а-а-а-а-а! — выстрелы практически полностью оглушил безумный вопль. — А-а-а-а-а-а! — вновь заработал автомат, потом что-то громыхнуло и все затихло.


Поразительно, но именно этот нечеловеческий вопль, похоже полностью вернул майору хладнокровие. «Охранение уничтожено. Это однозначно, — размышлял он, стараясь держать под прицелом окно и дверь. — Туда точно идти нельзя! Этих двух олухов, кажется, точно уже нет… Значит, контейнер не унести. Дерьмо! Помощи ждать бесполезно. Пока истечёт срок да поисковая группа доберется до сюда, от меня ничего не останется». Он с ненавистью смотрел на девичье тело, слегка обернутое в серебристую ткань. «Как же так? Нам же поразительно повезло! Буквально наткнуться на материал для исследования. Какие только загадки не таит в себе этот труп! Боже! Ладно! Хватит!».

В сумку к записной книжке с отчетом полетел и фотоаппарат, на который майор успел подробно запечатлеть все подробности найденного тела. До двери оставался буквально один шаг, когда ему в спину воткнулся чей-то хриплый голос:

— Ti kuda eto, suka, sobralsa?

Майор среагировал мгновенно. Словно олимпийский чемпион по плаванию он нырнул вперед, одновременно куда-то в сторону давая очередь из автомата.

— Stoat!

Чуть не выбитая головой дверь, распахнулась настежь. Он выкатился из дома кубарем и сразу же наткнулся на два валявшихся тела. «Вот они, голубчики, — обреченно подумал майор. — Значит, и эти где-то здесь! Стоп! В траву!». Бешеным кабаном он вломился росшие рядом высокие кусты.

— Abai, on gde to sdes! Padla, uiti daleko ne mog! Bistree, bistree!

Прямо на него, озираясь по сторонам, шел какой-то азиат, будто специально сошедший с плакатов канцелярии Гебельса. Невысокий, с жиденькими черными волосами, глазками-щелками, он даже не шел, а плыл по пыльной тропинке. Его узкие ступни, обернутые в какую-то темную ткань, мягко и практически неслышно ступали на землю. Небольшой рот с изгрызенной верхней губой время от времени щерился в оскале, открывая редкие желтые зубы.

— Komandir, net nikogo. Kasis ubeg, paskudina, — прокричал тот, поднимаясь на крыльцо. — Opasno! Komandir, uxodit nado.

Вилли медленно распрямил затекшую ногу и чуть не застонал от мощного прилива крови. Тут со стороны колодца показалось еще несколько человек. Один, два, три… Впереди шел высокий и какой-то весь нескладный человек. Его ноги постоянно за что-то цеплялись, висевший сзади рюкзак чем-то подозрительно позвякивал. Словом, впереди шел гражданский! Сзади него были двое — молодой парень и мужчина постарше. У последнего на плече покачивался пулемет.

— Narod, prinimai! Dewka, okasiwaetsi, siwa!

— Dawai!

— Stoi, eto se Olesa! Gospodi, spasi i pomilui! Kak se tak? Ona se utonula!

Среди них возникло какое-то замешательство. Майор видел, как старый солдат пришел в невиданное возбуждение и начал что-то говорить. «Узнал ее, кажется, старый хрыч! — подумал он, осторожно сдвигая переднюю ветку. — Значит, они все тут вмести были».

Тем временем девушку осторожно принял из окна и положили на траву. Около нее сразу же присел первый здоровяк, сразу принявший что-то рассматривать на женском теле. Его руки мелькали как птицы и за ними было сложно уследить.

— Hwatit! — раздался голос из дома и появилась новая фигура — тот самый, кто так напугал майора. — Pora idti! Skoro tut budut nemzi! O, zert!

Вилли чуть не вскочил от неожиданности, когда кучкой стоявшие враги резко дернулись.

— Smotri!

— Ona shewelitsa!

— Bog moi, siwai!

— Podnimai ee, podnimai!

Он медленно сглотнул образовавшийся в горле ком. Девушка пошевелилась. Бледно-серая рука, приподнявшись на миг, снова упала.

— Я же лично прощупал ей пульс, — бормотал Вилли, не веря своим глазам. — Сердце не билось. Там же всю грудь в клочья разорвало…

Девушку положили на носилки, в роли которых выступил тот самый злополучный контейнер для образцов. Буквально через несколько минут группа исчезла, оставив после себя лишь пару окровавленных тряпок и несколько крошечных окурков.

— Черт! Черт! Черт! — выпрямившись во весь рост, майор с яростью начал втаптывать в землю какую-то бумажку. — Опять ушли! Ушли-и-и-и-и!

Его истерика продолжалась всего несколько минут, пока тренированное сознание разведчика вновь не взяло все под свой контроль…

— Нужно двигаться, — бормотал он, осторожно вышагивая в стороны грузовиков. — Если повезет тот хоть один из грузовиков будет цел. Если повезет… А там час — полтора и я на месте.

Первые признаки того, что с оставленным охранением, действительно, не все в порядке показались уже через несколько десятков метров. Прямо на середине дороги широко раскинув руки и ноги валялся немецкий солдат. Форма на нем была совершенно не тронута, следов крови не видно. На минуту майору показалось, что солдат сильно пьян и поэтому вольготно прилег. Настороженно оглянувшись, Вилли ногой перевернул тело и сразу же отшатнулся.

— О! — непроизвольно вырвалось у него. — Боги, что это такое?!

На него смотрело кровавое месиво. На лице вообще ничего не было: кожа, мышцы, глаза, сухожилия — все это было словно стерто гигантским напильником. Только сейчас Вилли заметил четкий след, оставленный телом в пыли дороги.

— Его так волокли…, — с ужасом пробормотал он, быстро отходя к обочине дороги. — Это же настоящие звери!

Чуть дальше он наткнулся на переломанный на пополам карабин. Расщепленный приклад был немного похож на диковинный цветок, которые раскрылся своими лепестками — щепками на встречу солнцу. Метрах в тридцати обнаружился и хозяин карабина, лежавший в куче гильз.

— Дерьмо! — выплюнул из себя майор, присаживая на корточки возле тела. — Что за дерьмо здесь твориться?

Это был дородный капрал, крепко перетянутый ремнями амуниции. «Похоже при жизни ты любил хорошо покушать, — подумал офицер, внимательно рассматривая сквозную дыру в животе убитого. — Чем же это тебя приложили? Да, сюда и кулак легко пройдет… Насквозь…». Рука сама полезла в планшет за фотоаппаратом.

— Здесь творятся странные вещи, — шептал он, отщелкивая очередной кадр. — Нужно срочно во всем разобраться… Срочно, а то может оказаться слишком поздно…

Пощелкав всю пленку до коробки, майор сразу же повернулся в сторону леса. Лучшее, что он в данный момент мог предпринять — это как можно скорее попасть к своим.

44

Солнце медленно опускалось за кроны деревьев, погружая лес и всех его обитателей в темноту. То тут то там заалели огоньки костров, бросавших на густой орешник багровые отблески.

— Говорю же вам бабоньки, здесь не все чисто, — уверенным тоном говорила моложавая женщина со склочным лицом. — Сами посудите. Сначала эта Фекла умом тронулась. Все о сынке своем талдычет, который в крепости сгинул. Теперь вон и эта, — скосив глаза в сторону, она кивнула на заснувшую Агнешку. — Училка ведь совсем дурные вещи бает! Говорю вам, это дело рук нечистого…

Небольшая кучка сидевших возле костра женщин тревожно оживилась.

— Истинно вам говорю, это все проделки нечистого, бабоньки, — почуяв реакцию слушателей, обрела второе дыхание рассказчица. — Пропадем ведь в этом лесу не за грош! Уходить надо!

В миг возле костра поднялся галдеж.

— Куда!

— Кругом немцы.

— Может обойдется, а там и наши вернуться.

— Укроемся… Просто далеко в лес забредать не надо.

Склочная баба аж всплеснула руками от охватившего ее возмущения.

— Укроемся?! Как же! Про крепость тоже вон говорили… А?! Что вышло?! Бежать надо без оглядки, пока и с нами такое не сотворил!

Лежавшая в нескольких метрах от них Агешка шумно заворочалась и что-то горячо зашептала:

— Матка Боска! Это же чыкрыши! Уйдите от меня! Прочь! Прочь! Спасите!

На какое-то мгновение ехидная улыбка коснулась губ рассказчицы и сразу же испарилась.

— Вот, а я вам что говорила! — убежденным тоном начала она, с превосходством посматривая на остальных женщин. — Всем нам достанется, если здесь останемся! Нечистый ведь не шутит… Я ведь его видела, вот прямо как вас, — бабища сделала небольшую паузу после сказанной фразы, подчеркивая ее значимость. — Грязный весь такой, вонючий, словно в овчине вывалился. Морда заросшая вся, волосики такие малюсенькие-малюсенькие… Тьфу ты, мерзость! И мосластый будто и пожрать нечего! А носа вроде как и нет! Пятачок вместо него!

Вдруг из рук одной из женщин, внимательно слушавшей и молчавшей, вырвалась растрепанная девчушка. Глаза горят, волосы дыбом, а кулачёнки сжаты, словно побить кого хочет.

— Врете вы все! Врете! — обвиняющий детский голосок прозвучал словно выстрел. — Взрослая, а все равно врете! Нет там никакого нечистого! Там только Лес! И хороший он!

— А ну цыц малявка, — слегка растерялась та от детского напора. — Жизни еще не видала со взрослыми разговаривать!

— А вот и не цыц! — отпрянула девчонка. — А вот и не цыц! Все равно вы все наврали… Лес хороший. Он с нами постоянно играет, когда вы уходите. И игрушки нам делает! Правда ведь Мишаня?! Ну скажи, Лес хороший?!

Пригревшийся возле костра малышок, пошуршав в своей курточке, что-то вытянул на свет.

— Вот… Лодочку сделал…

В наступившей тишине все словно по команде уставились на то, что мальчишка держал в чумазой ручонке. Лодочка! Золотистые смоляные коренья, искусно переплетаясь между собой, образовали крошечный кораблик. В свете костра были прекрасно виды высокие борта с едва заметными иллюминаторами, длинные струнки канатов с тугими парусами… Словом это была не просто лодочка, как ее незатейливо назвал мальчонка, а самый что ни на есть корабль.

Внезапно, резко дернувшись вперед, бабища вырвала кораблик с яростью бросила его в костер.

— Мерзость, мерзость! — шипела она, сверкая бешеными глазами. — Изыйди от нас нечистый! Оставь нас в покое!

Мальчишка оторопело смотрел на костер, не веря своим глазам — тугие корни сосны от жара распрямлялись и разрывали лодочку на части. Губы его задрожали, на глаза начали медленно наворачиваться слезы…

Хлоп! Стук ладони по чьему-то загривку! Раздался вскрик!

— Заткнись, наконец-то, дура-баба! — вдруг из темноты послышался до боли знакомый голос. — Уймись! Не доводи меня! Сколько раз уже повторял, прекращай сеять у меня тут свои сектанские проповеди! Предупреждал ведь! Да?! Не понятно?! Сейчас, вон Сергей еще добавит для вразумления… А вы, бабоньки, ведь жены красный командиров… Как же вам не стыдно?! Нашли ведь кого слушать.

Качая головой Голованко, вышел из темноты.

— Совсем что-ли ополоумели в мое отсутствие. Куры! А ну быстро воды нагреть да лапника принести! Раненный у нас… и это гости еще… Живо!

Из темноты один за другим вышли еще несколько человек, среди которых узнали лишь одного — Сергея. Двое других несли какой-то ящик с видневшейся серебристой тканью.

— Давай, ее сюды клади, — старшина ухватился за край ящика. — Помедленнее! Разведка, что стоишь? Режь одежонку, надо на раны посмотреть.

Абай, что-то шепча одними губами, ухватился за ворот платья и принялся осторожно резать ткань. Длинные волосы, спадавшие на плечи, почти полностью закрывали лицо девушки.

— Эти паскуды чуть не в упор в нее стреляли, — Голованко осторожно отогнул край ворота. — Как же Леська ты там то оказалась? — бормотал он, скомканной марлей оттирая кровь. — Ведь думали утопла ты…

Якут медленно вытащил нож из сделанного разреза и трясущимися руками поправил платье.

— Командир, ты должен это увидеть, — каким-то сдавленным голосом произнес он. — Командир!

Тот глянул лишь одним глазом и сразу же весь напрягся словно сдавленная пружина — того и гляди вырвется на волю и все вокруг разнесет. Его рука быстро нырнула за гимнастерку и вытянула небольшое удостоверение, которое мгновенно оказалось вверху.

— Внимание! В этом месте действуют сотрудники наркомата внутренних дел! Всем гражданским лицам незамедлительно разойтись! Сержант Тургунбаев обеспечить выполнение приказа! — металл в его голосе в мгновение ока начал разогнать кучкующихся любопытных. — Старшина! Вас это также касается…

Голованко имел совершенно пришибленный вид и казалось ничего не воспринимал. С отрешенным лицом он стоял возле тела девушки и не отрываясь смотрел вниз — туда, где прошелся нож Абая. Острая сталь словно скальпель хирурга располосовала рукава и перед платья, обнажившее белую кожу. Нежная девичья кожа, практически не тронутая загаром, выглядела бы совершенно беззащитно, если бы не одно но… Верхняя часть груди, немного шея и руки почти до кистей были покрыты словно рыболовной сетью переплетенными темными шнурками.

Трясущие руки старшины осторожно коснулись одного из шнурков, берущих свое начало откуда-то из-за плеча.

— Боже… Корень…, — голос его задрожал и он медленно повернулся в сторону капитана. — Что же это такое делается, капитан?! Она же вся в каких-то кореньях… Да и, я же … Видел, как ее затянуло в водоворот…

— Черт! Этого еще не хватало! Абай, дери тебя за ногу! Почему он еще тут?! — недовольство разведчика грозило вырваться наружу. — Бегом! И чтобы больше никто ни ногой!

Почти не упиравшегося старшину со всем уважением оттерли в сторону его командирской палатки.

— Ну, кажется, все нормально, — пробормотал капитан, поворачиваясь к столу. — А теперь Карл Гернрихович, ваш выход. Что вы там шепчете?! Инфекционист?! И что? Вы врач? Так? Вот! Вам карты и в руки! И шевелитесь, профессор, здесь не так спокойно, как в Москве. Все может измениться в каждую секунду. Приступайте, а я пока за писурчака поработаю.

Что-то недовольно бормочущий про себя третий член отряда долго мыл руки в теплой воде и потом еще столько же вытирал их полотенцем.

— Я ведь даже не знаю с чего начинать, — ахнул он, едва подойдя к столу и мазнув по нему глазами. — Что они с ней сделали? Игорь… Вы это видели? Она же живая! Понял, понял! Тогда приготовьтесь все фиксировать.

Еще раз перебрав пару карандашей, командирский блокнот, капитан кивнул головой.

— … Пациент… Черт! Мы в лесу. Пациент — женского пола, предположительно тринадцати — пятнадцати лет. Лицо славянского типа… Так. Теперь медицинские параметры…

Правой рукой он медленно дотронулся до шеи, того места, где еле ощутимо билась жилка.

— Пульс нитевидный, прерывистый. Тяжело ей, борется… Так! Зрачки на свет реагирую нормально, — негромко перечислял он. — Кожа теплая… Полость рта свободная… А теперь приступим к главному. Говорите, было ранение в область живота? Что-то не похоже, — Карл Генрихович немного отогнул платье. — Область живота не повреждена. Странно! Точно-точно! Не повреждена! Так и запишите…

При этих словах капитан несколько раз пытался встать и посмотреть сам, но сдерживался и продолжать дальше фиксировать результаты медицинского осмотра.

— … Хорошо, — продолжал медик. — Значит, никаких ранений зафиксировано не было. Дальше… Всю видимою часть тела покрывает образования, напоминающие тонкие древесные корни. Они густо переплетены между собой и по внешнему виду похожи на рыболовную сеть мелкого плетения… Проверим, насколько они плотно прилегают к телу. Ого!

Руки, секунду назад мелькавшие над телом, замерли.

— Они входят в тело, — вновь заговорил он, склоняясь вниз. — Боже мой! Что за чертовщина? Какая-то пульсация?! Нужно что-то острое?! Полжизни за пинцет! Что там у вас? Финка?! Острая? Давайте!

Схватив протянутую финку, Карл Генрихович начал осторожно поддевать самый тонкий корешок, уходящий внутрь тела.

— Еще немного, еще чуть-чуть, — бормотал он. — Вот! Выдернул! Пишите! На кончике корешка расположена нитевидные отростки… Какая-то влага. Нет, не кровь… Не слабо! Отверстие, оставшееся после извлечения отростка, затягивается буквально на глазок… Потрясающе! Бесподобно! Какая фантастическая регенерация! Вы записываете? Секунды! Какие-то секунды… А если…

Не известно, что в голове ученого промелькнуло, но, сжав финку по удобнее, он приноровился сделать надрез побольше.

— Ей, уважаемый профессор, вы что тут наметились сделать? — прозвучало прямо под самым ухом медика. — Уж не эксперимент ли какой наметили? А?

Рука того дрогнула.

— Это же настоящая загадка, Игорь, — прошептал он, сверкая глазами из-под очков. — Вы понимаете, что мы сейчас вами наблюдали? Осознаете всю важность этого? Сейчас идет война и такое нам может не просто пригодиться… Мы категорически обязаны изучить данный феномен с использованием всего возможного! Повторяю — должны!

Отвернувшись от капитана, врач жадными глазами вперился в девичье тело. Его взгляд раз за разом пробегал по причудливо переплетенным кореньям, прикидывая где бы сделать надрез.

— Это же открывает потрясающие возможности для советской медицины, — от волнения начиная заикаться, шептал тот. — Мы сможем излечивать всех… А вдруг, это абсолютная регенерация? Да! Все может быть! Это же… Абсолютная сила! И она в наших с вами руках!

— Ладно, черт с вами! — махнул рукой капитан, и чуть слышно, одним губами, прошептал. — Значит Управление с вами не ошиблось…

— Вот тут, под грудью…, — оживился врач, вновь поднимая нож. — Мы легонько…

45

За время его отсутствия в шалаше совершенно ничего не изменилось. Старый ватник, небольшая куча еловых веток с краю и латунная гильза от снаряда — вот, пожалуй и все, что заслуживало внимания.

— Совсем нервы ни к черту! — шептал Голованко, тяжело опускаясь на ватник. — Бедная девочка… Как же тебя так угораздило?

Ветки под ним мягко пружинили, а еловый аромат наполнял собой все пространство.

— Человек, ты меня еще не забыл, — словно из ниоткуда прозвучал голос. — Помнишь?

— Ой! — старшина буквально взвился в высоту, больно ударившись при этом в перекладину. — Черт! Сволочь! — в трясущихся руках в миг оказался немецкий автомат.

Его сердце стучало так, словно хотело вырваться наружу из своего плена. Тяжело дыша, Голованко прижался к стенке шалаша и пытался разглядеть нежданного пришельца.

— Кто тут со мной шутки шуткует? — негромко спросил он в полумрак. — Ты это дело брось!

— Значит, совсем забыл, — вновь прозвучал тот же самый голос. — Я Андрей.

Автомат чуть не выстрелил от вздрогнувшего старшины. До этих слов Голованко до последнего надеялся, что этим шутником окажется кто угодно, но только не он.

— Значит, ты вернулся…, — прошептал старшина, роняя автомат на землю. — Что пожалел нас? Давил, давил, а теперь, взял и пожалел?! Да?! Сволочь! Ты что же с нами делаешь? Со своей земли гонишь! Или посмеяться пришел?

Ответом была тишина. Однако Голованко мог поклясться чем угодно, что словно слышал чье-то тяжелое дыхание.

— Зря ты так, человек, — наконец-то, прозвучал ответ. — Это был не я… Точнее не совсем я… Я был болен.

— Что? — взъярился тот, топая от избытка охвативших его чувств ногой. — Не ты? Болел? Да, мы чуть все не потопли тогда! Еле ушли… Женщины, дети малые… Леська вон… А ты, паскудина, говоришь болел!

Старшину переполняла злость, которая на время скрывала всю абсурдность ситуации.

— Вон, иди посмотри! — кивнул он в сторону выхода. — Посмотри на них! Они до сих пор бояться… Понимаешь, они бояться не немцев, а леса родного бояться! Куда им теперь прикажешь идти? А?! К врагу? Женам и детям командиров Красной армии к врагу посылаешь? Что же нам теперь остается, сдохнуть только… На родной земле сдохнуть…

Вдруг, метнувшийся из-под земли гибкий корень цыпанул его за руку и рез дернул вниз. Не ожидавший такого старшина рухнул прямо на лежак.

— Садись, старшина, — в голосе, таком нейтральном и безвольном сначала, послышались нотки недовольства. — Я же сказал, я Андрей! Ты меня слышишь, Андрей! И хрен с тем, что было! Главное, что сейчас и здесь! Все, амба! Я с вами! Я здесь родился и рос, и здесь же и сдохну, если надо будет… Пусть я урод непонятно какой, пусть! Но я никогда не был мразью! Понял меня, старшина?

Тот сидел и молчал, словно немой, уставившись в пустоту.

— Молчишь? — возле его ног что-то зашуршало; утоптанная земля покрылась трещинами и лопнула, открывая крошечный лаз. — Не можешь простить? Тогда может это поможет…

Земля мягко ссыпалась куда-то внутрь. Сантиметр за сантиметром яма становилась все больше. Удивленный человек, вскочив со своего места, начал пятиться к выходу.

— Не бойся, — остановил его голос. — Я умею просить прощение.

Вот из-под земли показалась черно-зеленая деревяшка. Казалось, в шалаше развелась трясина, которая не затягивала, а наоборот, выталкивала что-то из себя. За какие-то секунды деревяшка превратилась в самый натуральный ящик. Небольшой, с бросающейся в глаза выжженной свастикой, он был дьявольски похож на что-то…

— Гадаешь, что это? — голос не оставлял его в покое. — Это немецкие колотушки. Гранаты. Немцы со мной недавно поделились… И это тоже они одолжили.

После острожного толчка ящик вылетел из ямы и перевернулся, рассыпая свое содержимое. Следом выползало оружие: несколько карабинов с расщепленными прикладами, один кургузый пистолет и автомат с погнутым стволом.

— Андрей, это точно ты? — произнес, наконец-то, Голованко хриплым голосом. — Или может со мной говорит какая-нибудь гадость?

— Я, я, — донеслось до старшины. — На этот раз ты не ошибся, командир. И вот еще тебе подарок… Те, кто пришли с тобой, совсем не лечат ты девчушку… Крови на них много, чтобы лечить!

Рука пограничника метнулась к ящику и вылезла оттуда с гранатой, а сам он мигом исчез.

— … Вы точно все правильно фиксируйте? — доносилось со стороны разведчиков. — Да, да… Хорошо! Пишите! Было сделано 12 надрезов примерно по три сантиметра в следующих областях — предплечье, верхняя часть лба, грудь, область живота и середина бедра. Сделали? Дальше… Из надрезов были извлечены образцы — небольшие древесные отростки бурого цвета, внутри которых были едва заметные полости. В целом, отростки напоминают собой резиновые трубки, используемые в медицине… Так, а теперь сделаем пару кадров. Что вы стоите?

Не веря своим ушам, старшина медленно приближался к центру лагеря, где вокруг стола ярко горели четыре костра. Возле стола копошилось два человека, не замечавшие ничего кроме лежащего на столе тела.

— … Вот, и отлично! Значит, отметьте, еще до войны подобные резиновые трубки я видел в анатомическом институте доктора Шпаннера, что располагался в Данциге… Хоте подождите, тогда он был еще Гданьском. Вот, именно он использовал что-то подобное для вливания разного рода препаратов в человеческий организм… Черт! Света все же не хватает! Плохо заметен сам процесс затягивания ранки. Может попробовать посветить вашим фонариком?

В самой дальней части освещенного места, облокотившись спиной на дерево, стоял якут. Его излюбленная винтовка стояла у ноги и сам он выглядел совершенно расслабленным.

— Знаете, о чем я сейчас подумал? — вдруг оторвался от девушки профессор и повернулся к тщательно все фиксировавшему капитану. — Мне эти отростки больше всего напоминают даже не какие-то резиновые трубки, а наши с вами артерии. Вы сами подумайте! Вот! — Финка была отложена в сторону, а рукав на правой руке закатан до предплечья. — Смотрите! Видите какую сеть образуют наши вены… Вот, они идут отсюда и устремляются вверх, в самый вверх. Что не замечаете? Это же точно такая сетка, как на девушке! — Врач пришел в сильное возбуждение, что у него выражалось в постоянном протирании очков. — Это такие же вены, как на человеке! Что же получается? Они также гонят кровь по телу девушки?! Так что ли?

Его рука вновь схватила финку и он повернулся к столу, чтобы проверить внезапно возникшую мысль.

— Сейчас мы сделаем надрез поглубже, — забормотал Карл Генрихович, осторожно протирая спиртом кожи девушки. — Неужели это правда? Боже!

— Командир! — вдруг донесся крик сзади, сразу же сменившийся отвратительным хрипением.

Капитан оторвался от планшета, на котором продолжал записывать результаты эксперимента, и тут же толкнул в бок забывшего обо всем врача.

— Профессор, — еле слышно прорычал он. — Поднимите вы наконец свою башку! Быстрее!

Из темноты, окутавшей лес, шла знакомая фигура, державшая что-то на вытянутых руках.

— Я не пойму, что вы толкаетесь? — удивленно пробурчал врач, подслеповато щуря глаза в сторону шагающего человека. — Надо же спешить…

— Я тебе сейчас продолжу, — зло проговорил старшина, выходя на освещенную часть поляны. — Продолжу, черная твоя душонка, так продолжу, что мало не покажется! Отойди от нее! Быстро! Оба!

Не делая резких движений, разведчик медленно встал с пня и отошел в сторону. Следом за ним, почему-то держа руки над головой, двинулся и медик.

— Вы что себе позволяете, старшина Голованко? — вдруг с угрозой в голосе спросил капитан. — Как вы разговариваете со страшим по званию?! Немедленно, успокойтесь! Положите гранату!

На мгновение пограничник дрогнул. Его рука, крепко сжимавшая немецкую колотушку дрогнула и пошла вниз. Уж слишком знакомые интонации промелькнули в голосе капитана — интонации мстительного и жесткого человека, который способен доставить громадные неприятности любому не понравившемуся ему человеку.

— Вы препятствуете сотруднику НКВД в осуществление приказа командования! — разведчик только начал разогреваться, видя как плывет партизан. — Что за махновщину вы здесь развели? Это дело особой государственной важности, препятствие которому намерен расценивать как предательство интересов Советского государства! Сдайте свое оружие.

Пожалуй последнее было излишним, о чем капитан догадался слишком поздно. Взгляд пограничника вновь обрел осмысленность.

— Что мы тут такое говорим? — глухим голосом начал старшина, вновь вытягивая руку с зажатой гранатой. — Предательство интересов Советского государства… Приказ командования… Махновщина… Сука, ты капитан, а этот, вообще нелюдь! Эта девочка, что не Советское государство?! А мы, тогда кто? Вот мы все, кто тут в лесу прячется? А? Тоже не советское государство?! Что же ты нас так быстро списал?

Голованко сделал небольшой шаг к столу и с нескрываемой печалью посмотрел на едва прикрытое платьем девичье тело. Лицо капитана во время этого монолога начало покрываться красными пятнами. Он отчетливо видел, что ситуация совершенно выходит из под контроля. «Этот кадр, похоже, съезжает с катушек, — проносилось в мозгу разведчика. — Еще немного и он нас тут шлепнет».

— Вона какой ты шустрый оказался, капитан, — Голованко устало вздохнул. — Не по человечески это, не по людски! Я бы сказал даже так, по вражески это! Понимаешь, капитан, ты же с нами как с немцами поступить хочешь… Как с варжинами… Посмотри вокруг! Да, да, посмотри!

Привлеченные громкими голосами, люди медленно подтягивались к центру лагеря. Они испуганно жались друг к другу, время от времени бросая полные недоумения взгляды на лежавшую на столе девушку.

— Вот, Мишка стоит. Вон там! — старшина кивнул в куда-то в бок. — Пацан совсем, а уже хлебнул такого, что не дай бог каждому! И его ты тоже исполосовать решил?! Так?! А Агнешку, учительницу с крепости, что детишек красных командиров учила, тоже? Что же с вами случилось такое? Совсем испоганились!

Молчавший до этого медик незаметно положил финку на стол и растерянно проговорил:

— Да, что вы такое говорите, Илья Степанович? Что за напраслину вы на нас возводите? Помилуй вас бог! Мы же помочь ей хотим… Исключительно помочь. Перевязать там, укольчик сделать… Вы, что не понимаете?

47

Бывший загородный дом графа Воронцова к началу июля окончательно растерял остатки былой роскоши. Бытовало мнение, что если уж господский дворец устоял и при бывших беспризорниках, обосновавшихся тут, то стоять ему вечно. Однако, начавшаяся война полностью перечеркнула эти надежды.

Ожесточенные бои оставили на некогда белоснежных колоннах огромные рваные раны, из которых выглядывал красный кирпич. Рассыпались в мелкую крошку завитые кругляшки, украшавшие верх портика. В добавок, от прямого попадания танкового снаряда обрушился целый угол здания. Тем не менее, командующий 40-ым танковым корпусов генерал фон Гейр выбрал именно этот дом в качестве своего штаба. Как оказалось руководствовался он совершенно практичными соображениями — большой простор бывших господских комнат и чрезвычайно выгодной расположение дома.

— Но, господин генерал, позволю себе заметить, что 24-ый танковый корпус уже в тридцати километрах от Оскола, — длинные пальцы цепко держали витую телефонную ручку. — Еще одно усилие и мы соединимся с частями 48-го танкового корпуса. Это будет котел — шах почти для всего фронта! — в ответ трубка изрыгнула что-то совершенно непечатное, от чего лицо старого солдата вытянулось еще больше. — Так точно! 40-му танковому корпусу повернуть в северное направление для соединения с 4-ой танковой армией. Так точно! Немедленно отдам приказ!

После этих слов телефонная трубка легла на свое место с несколько большим стуком, чем обычно. Генерал недовольно посмотрел на телефонный аппарат и раздраженно пробормотал:

— Старею… Начинаю терять выдержку. Кессель!

В дверь буквально влетел подтянутый адъютант генерала. Все своим видом он демонстрировал, что готов исполнить совершено любой приказ генерала.

— Готовьте приказ, Кессель. Как можно скорее он должен быть доведен до командующих соединений, — в руках адъютанта словно по мановению волшебной палочки из ниоткуда появился блокнот. — Проверить боезапас и горючее, приготовиться к длительному маршу. Срок сутки! Через двое суток мы уже должны соединиться с 4-ой танковой армией в 21 квадрате. Ты еще здесь?

— Мой генерал, к вам пытается прорваться тот самый майор, — слегка замялся Кессель. — Я не пускал его, как вы и велели… Так точно!

Дверь вновь открылась, правда уже по-хозяйски, широко, без опасения, что кого-нибудь заденет и на пороге появился Вилли фон Либентштейн. Только насколько разительна была перемена, произошедшая с некогда щеголеватым и самодовольным офицером. В первые секунды генерал даже не сразу поверил, что Вилли фон Лебентштейн и тот, кто вошел в его кабинет, одно и тоже лицо. Землистый цвет лица, глаза на выкате, шаркающая походка, и все это, на фоне измазанного в грязи порванного в нескольких местах кителя.

— Кажется, дорогой майор, — не смог отказать себе в удовольствие и рассмеялся генерал. — В прошлую нашу встречу вы выглядели более свежо что-ли… или на вас было одето что-то другое…

Майор нашел в себе силы, чтобы тоже улыбнуться в ответ.

— У меня, мой генерал, просто был очень тяжелый день.

— Да… Удивили вы старика… Признаюсь, не ожидал от вас такого! — фон Гейр окончательно развеселился. — А почему вы один? Где мой человек? Почему с вами нет капрала Зонке. Где эта толстая задница? Снова упился в свинью, наверное… Говорите, говорите, чего молчите! Ну, не съели же вы его?!

Молча Вилли добрался до глубокого кожаного кресла, где с кряхтением устроился. Потом потянулся к небольшому столику, где, мгновенно вспомнил генерал, стоял его любимый коньяк, и налил себе полную рюмку.

— Какой чудесный напиток! Просто амброзия. Напиток богов, — проговорил он, смотря на солнце через янтарный напиток. — А вы, господин генерал, чрезвычайно прозорливы. Вашего капрала съели, ну или почти съели… Ха-ха-ха-ха! Теперь, кажется, пришло время рассмеяться мне! Этого неповоротливого жирного урода просто сожрали! — Майор даже хрюкнул от удовольствия, сделав еще один затяжной глоток. — Представляете, сожрали! И судя по его диким воплям, они сделали это живьем! Ха-ха-ха-ха!

Генерал окаменел. Так с ним еще никто не разговаривал! «И кто? Этот выскочка, толком-то и пороха не нюхавший? — его глаза метали молнии на ничего не подозревавшего Вилли. — Да пусть засунет эту бумажку в … Нет лучше пристрелить этого наглеца! Война все спишет…».

Расстегнуть кобуру секундное дело. Еще меньше времени нужно для того, чтобы прицелиться и нажать на курок. Хотя с такого расстояния можно было и не целиться. Каких-то пара метров!

Бах! Бах! Грохот выстрелов сотряс воздух! Сразу же в дверь вломились дюжие гренадеры во главе с адъютантом, размахивающим вальтеров. «Молодец! — автоматически зафиксировал генерал. — Надо запомнить».

— Все нормально, — негромко произнес генерал, засовывая пистолет в кобуру. — Я повторяю, что все нормально!

Все мигом убрались, оставив генерала и приумолкнувшего майора, держащего в руке остатки бокала с коньяком.

— Надеюсь вы поняли, дрогой майор, что в таком тоне со мной разговаривать нельзя, — прошипел генерал — прусская косточка, даже в ярости путавшийся демонстрировать отменную выдержку и хладнокровие. — Еще одно слово в таком тоне и вас не защитят ваши бумажки! А теперь быстро и связно отвечайте на вопрос, что, черт побери, случилось с моими солдатами?

Майор глядел на него уже совершено другими глазами. Перед ним определенно был равный противник, если даже не в более тяжелой весовой категории. «Вот оказывается, почему его называют сумасшедший старик, — промелькнуло у него в мозгу. — Тогда от такой бестии надо держаться на расстоянии».

— Господин генерал, — Вилли встал на вытяжку. — В ходе выполнения командования в населенном пункте Береза был атакован крупными силами противника. Мною было замечено, что это скорее всего нерегулярные части… Практически все были одеты в гражданское, лишь некоторые находились в форме. Определенно это было население одной из окрестных деревень с примкнувшими к ним окруженцами. В завязавшемся бою капрал Зонке и сопровождавшие меня солдаты погибли прикрывая мой отход. Ходатайствую о награждении капрала Зонке к железному кресту за проявленное мужество!

Услышав такое, генерал отвернулся от него и прошелся до двери. Потом четко развернулся и, дойдя до своего кресла, уселся в него.

— Значит, вы, майор, утверждаете, что сопровождавший вас группа гренадеров с танковым усилением была уничтожена каким-то отребьем? — генерал скрестил пальцы, пристально рассматривая стоявшего перед ним майора. — Я вас правильно понял?

Что-то нехорошее появилось в глазах командующего 40-ым танковым корпусом. Это «что-то» было настолько нехорошим, что Вилли постарался вытянуться еще больше.

— Господин генерал, это скорее всего были окруженцы, — его голос предательски задрожал. — У них был даже пулемет!

Бац! Удар кулака был, конечно, силен, но столешница из моренного дуба даже не шелохнулась.

— Хватит! Я сказал — хватит! — заорал одновременно с ударом генерал. — В тылу у наступающей немецкой армии гибнет целый отряд! Как это понимать?! В преддверии наступления какие-то недобитки убивают моих ребят! Хватит! Я больше не хочу никого терять! Кессель! Кессель, где тебя черти носят!

Многострадальный дверь в этот раз открылась точно также. Майору даже показалось, что слетит с петель.

— Пусть незамедлительно размножить и расклеить приказ для местного населения! За найденное в доме оружие — расстрел! За укрывательство врагов Рейха, коими автоматически считаются все военнослужащие Советской армии, комиссары, евреи, партизаны и им сочувствующие, — расстрел! За не доносительство — расстрел! За нападение на немецкого военнослужащего расстрел! С сегодняшнего дня на территории любого населенного пункта, где располагается хоть один солдат 40-го танкового корпуса, будут браться заложники! В случае, если пострадает хоть один солдат или имущество Рейха, будут расстреливаться заложники!

Загрохотав сапогами, Кессель умчался.

— А вы майор слушайте внимательно…, — фон Гейр наконец обратил свое внимание на него. — За такие потери любой из моих командиров понес бы самое жестокое наказание… К несчастью, вы не в моем подчинении, но все же кое-что я могу сделать… Не позднее завтрашнего утра вы лично, своей рукой, должны расстрелять двадцать…, нет пятьдесят человек! Вы лично! Понятно! Отберете людей и расстреляете! Возможно после этого я вас и смогу уважать. Исполнять!

«Вот же железный старик! — думал про себя Вилли, выходя из кабинета. — Сволочь!».

48

Голованко сидел в своей неизменной зеленой фуражке — единственной детали одежды, которая напоминала о том, что он пограничник, и курил. Курил он что-то мало похожее на табак и даже на самосад, так как клубы вырывавшегося дыма были даже не белые, а желто-серые. Однако, это совершенно его не печалило, даже наоборот, он был в хорошем настроении.

— Хорошо же все-таки, — прошептал он, выпуская очередной клуб дыма. — Хорошо!

Прошедшие несколько дней вместе с клубами дыма тоже устремлялись вверх исчезали в набегавшем потоке воздуха.

Вот перед ним на миг всплыло пунцовое от злости лицо капитана, нехотя пожимавшего руку старшине. Они все-таки смогли решить дело миром и договорились о том, что при выполнении своих приказов капитан будет обязательно советоваться со старшиной, и наоборот. Тут же ему привиделась недовольная харя медика, опечаленного невозможностью продолжать свои эксперименты.

Потом перед глазами появилась Олеся — девчонка, из-за которой все и началось. Она, к счастью очнулась, и практически оправилась от всех тех напастей, что на нее свалились. Мать свою признавать стала… Лишь одно только — корешки те, так на ней и висят, словно сеть какая. Мальчишки несмышленые так и зовут ее теперь — «водяного дочка».

— Эх, дети-дети… Маленькие ведь, а все туда же, — проговорил он одними губами. — Все норовят другому гадость какую-нибудь сделать. Вроде смотришь, вот он махонький, ну сморчок, а как подлость какую сделать или сморозить чего гадкого, так он первыйй…

Но это на фоне другой новости было просто мелочью, о которой даже упоминать не стоило. Голованко вновь затянулся и с диким кашлем выдохнул очередной ком желтого дыма.

— Ничего, ничего, — шептал он, улыбаясь одними губами. — Ничего, главное Лес снова с нами… Главное он снова нас защищает… Эх! Молодец Андрюха.

Действительно, за несколько дней, что прошло с момента столь чудесного перерождения Леса, произошло столько все, что… Голованко аж зажмурился от удовольствия. «Это и лагерь нам теперь оборонять, как высморкаться! — сам для себя перечислял он. — Это же надо было придумать — воду из под землицы направить в овраги, до корнями там в землице пошуровать! И вот на тебе! Болотце готово — ни пешему, ни конному, ни машине тем паче ходу нет… А с едой как было? Страх ведь! И это летом. А что было бы потом, как дожди пойдут и холода начнутся? Теперь с харчем проблем гораздо меньше… Да вон и гатью Андрейка помог, что ни в сказке сказать ни пером описать!».

Он еще раз втянулся и бросил сигарету Внезапно старшина почувствовал, что что-то не так. Вытянув голову, он увидел, как в сторону родника, где женщины обычно стирают, мчится маленький мальчишка. С большой копной выгоревших на солнце волос, босой, в одних портах он буквально летел, едва касаясь пятками травы.

— Маманя, маманя, побъют увсих! — кричал он, раздирая легкие. — Тама в городе. Увсих побъют! Бабка Степанида видела, да сказала всем передать… Маманя, маманя!

Бросив цыгарку, старшина уже бежал.

— … Да толком говори, толком, — тормошила одна молодуха мальчонку.

— Нимцы увсих собрали у старой цэрквы, — затараторил он, переводя глаза с одного взрослого на другого. — Сказыв, что побъют увсих! Вона сколько! — он растопырил пальцы на руках и что-то пытался ими изобразить. — Тама и Алька, и Колька! Бабка Степанида сказыв… Беги! Я зараз, как побег, как побег!

Часом позже в командирском шалаше.

— Что думаешь капитан? — Голованко недвусмысленно давал понять, то пора забыть о всех разногласиях и держаться друг друга. — Что это?

Тяжело вздохнув, разведчик стянул себя фуражку.

— Да все понятно, Илюха, — пробормотал, вновь вздыхая, словно вытягивая тяжеленный воз. — Наша по сути это вина! Помните, что в Березе было… Вот это и их ответ.

— Но как же так, — возмущению старшины не было предела. — Но мы же считай никого и не убили! Двое часовых у входа! Все! Больше никого и пальцем не тронули! За двоих пятьдесят человек?!

— Не знаю, что да как, но через мальчонку передали, что немцев кто-то покрошил знатно… Получается, что мы убили двоих. Кто же тогда остальных положил? Вы здесь не одни, старшина? Может из крепости кто уйти смог?

Тот в ответ только махнул рукой.

— Куда там! Кого в крепости нашли, все здесь… Вон они! Знаешь капитан, бои здесь сильные были… Заставы до последнего стояли. Там в землю их и закапывали! Но этой земле немцы пленных- то почитай и не брали…

Несколько минут после этих слов они сидели молча и каждый думал о своем. Старшина с горечью вспоминал свой первый и последний бой, когда его застава, ведя бой, каждую минуту ждала подкрепления. Капитан думал о другом. Он никак не мог поверить в то, что кроме них здесь был еще кто-то. «Место здесь больно приметное, — размышлял он. — Этих чудом еще не взяли… Ну не могут тут еще кто-то прятаться! Да, какой там прятаться?! Входит они почти танковый взвод разбили! Не уж-то окруженцы где-то здесь ходят?». Вдруг, его обожгла совсем другая мысль. «А если это кто-то из моего ведомства? Вторая группа?! Дублирующий состав, а может и основной… Тогда, получается это мы дублирующие. Точно, если смогли положить танковый взвод, то группа серьезно вооружена… Входит, мы шумим отвлекаем на себя внимание, а они спокойно собирают образцы и уходят на Большую землю».

— Все! Не могу так сидеть! — не выдержал старшина и вскочил. — Вы набедокурили, а кто-то там отдувайся!

— А, что нам делать? Сдаваться что-ли? Это война, старшина и мы солдаты этой войны!

— Понимаю, но все равно не могу! — не сдавался тот. — Не так я воспитан! Ты пока посиди тут, а я сейчас до одного места тут сбегаю… Хорошо?! А потом и поговорим, сдюжим что-нибудь сделать или нет. Вот и ладушки!

Старшина только исчез из шалаша, как капитан свистнул якута.

— Слушай, Абай, дело есть, — тихо проговорил капитан, глядя на меланхолично жующего разведчика. — Старшина только что куда-то вышел. Нужно тихонько посмотреть, куда и зачем… Только так, чтобы никто и подумать даже не мог… Ясно?! Давай, давай, родимый, догоняй.

«Отлично, — размышлял капитан, оставаясь один в шалаше. — От Абая не уйдешь… Пора, наконец-то, выяснить, что он от нас тут скрывает. А то развел, понимаешь, секретность! Оружие ему какие-то добровольцы приносят, еду — окрестные колхозники, гать лесовики делают… Что, он за идиота меня держит что-ли?».

Тем временем Абай, выйдя за пределы лагеря, привычно присел на корточки и начал вглядываться в едва примятую траву.

— Совсем не умеет ходить, — тихо бормотал он, осторожно трогая надломанный куст. — Зачем тогда в лес ходишь, если такой?

Здесь все было просто и понятно. Вот здесь выступило немного влаги на глинистой земле, поэтому и остался четкий след от сапога. Дальше старшина наступил на толстый корень дуба, покрытый плотным покровом мха. Примял немного его…

— Тут он постоял — постоял и все, — задумчиво пробормотал якут, внимательно всматриваясь в землю. — Нет ничего…

Он осмотрел все вокруг старого следа, но… Мох был не тронут. Густо росшие ветки стояли без единой царапины. Абай даже вверх взглянул, думая увидеть старшину раскачивающимся на дереве.

— Ай-яй! — недовольно пробурчал он, садясь прямо на ковер из буро-зеленого мха. — Совсем старый стал, совсем глупый… В лесу след найти не могу! Что бы сказал отец, если увидел меня?!

Абай снова и снова смотрел себе под ноги, надеясь обнаружить хоть какой-то намек на след, но все было напрасно. Старшина просто исчез с места, словно умел летать…

— Значит, старшина хитрый очень, — прошептал якут, сильно втягивая ноздрями воздух. — Хитрый и ловкий! Он почти обманул старого Абая! Почти обманул… Только курит он много… Очень много курит…

Все-таки старшина оставил один след и был он не на земле и не на дерево, а в воздухе. Чуткое обоняние якута уловило запах жуткой смеси, к которой так пристрастился Голованко.

— Уж не к старому лагерю ли ты пошел? — разговаривая сам с собой, якут перелез через нанесенные водой стволами деревьев. — Точно! А вот и следы!

Тут он резко пригнулся, заслышав чьи-то голоса. Осторожно выглянув из-за дерева, Абай увидел темный ватник пограничника. Старшина стоял к нему спиной и с кем-то громко разговаривал.

— … Я говорю тебе мы должны их выручить! — его голос слышался очень отчетливо, словно стоял он на расстоянии вытянутой руки. — Из-за нас их расстреляют… Понимаешь, из-за нас, из-за нашей глупости! Мы просто обязаны помочь! Мы должны их спасти! Теперь нас стало больше. У нас есть оружие! Ты ведь с нами?

Чужой, немного скрипучий голос, в ответ что-то пробурчал.

— Но там же рядом тоже лес, — не успокаивался Голованко. — Город просто утопает в деревьях… Это же просто находка для тебя! Помоги?! Там же дети и женщины! Это же не солдаты!

Голос опять что-то сказал. Абай совершенно ничего не понял. Слова вроде бы и слышались, но было не понятно, какие именно. Он осторожно перетек за ствол дерева и начал медленно сползать в овраг, откуда было совсем рукой подать до говоривших.

— Это точно поможет нам? Точно как у Леськи? — в голосе пограничника послышалось сильное сомнение. — Но все же узнают?! Да, да, я понял — главное спасти женщин и детей!

Якут уже был на дне оврага, когда под ногой предательски треснула толстая ветка. Она высохла уже давно и словно ждала, когда он придет и наступит на нее. Хруст был таким, словно кто-то выстрелил! Или это ему показалось. Он сразу же замер… Тело прильнуло к земле, стараясь слиться с ней, стать одним целым.

— Ох! — не успевшего перевести дух Абая, что-то резко прижало к земле. — У!

Это было словно упавшее бревно. Длинное, тяжелое! Однако не было ничего слышно! Нет! Был шорох… Тихий, незаметный, угрожающий. Раз! Тянувшиеся к финке руки, пришпилило к телу.

— А-а-а-а-а! — негромко застонал Абай, когда гибкие прутья врезались в предплечья. — Больно!

— Подожди! Не надо так, — раздался сверху голос старшины и руки немного ослабли. — Это же Абай!

49

Абай с трудом приходил в себя. Было тяжело дышать — лицо практически уткнулось в мохнатый пучок пахнущего гнилью мха. Вдобавок затылок отдавался тяжелой ноющей болью.

— … Все будет нормально, Степаныч, — успокаивающе пробурчал незнакомый хрипловатый голос. — Есть у меня еще кое-какие секреты… Немцы будут сильно удивлены, когда увидят нас.

Судя по голосу говоривший был совсем рядом, чуть не на расстоянии вытянутой руки.

— Хорошо, — проговорил старшина, словно смиряясь с чем-то неизбежным. — Сделаем по твоему! А с ним-то что делать? Кажется, он все слышал. А мне сейчас не нужны никакие лишние вопросы.

Земля по якутом неуловимо зашевелилась. Казалось, земляные пласты выгнулись и подбросили его в воздух. Не успев даже охнуть, Абай оказался на ногах, но по прежнему полностью спеленатый словно младенец.

— Смотри-ка очнулся, — недовольно пробормотал пограничник, переминаясь с ноги на ногу. — Вот сукин сын нашел все-таки меня… Думал, что покружу-покружу и оторвусь от него. Ан нет, не получилось! Ну и что будем делать?

Вокруг стало совершенно тихо. Якут прищурил глаза, отчего он вообще превратились едва заметные щелки. Старшина стоял совершенно один и рядом не было ни души!

— Думаю, он понятливый, — вновь прозвучал чей-то голос, но уже совершенно рядом с ним. — Ему ни надо ничего объяснять, он сам все поймет.

Тот тем временем попытался повернуть голову, но что-то его держало чересчур надежно.

— Что, Абай, ты ведь ничего не видел и не слышал? — якут не верил своим глазам — этот странный голос шел прямо от дерева. — Мы ведь понимаем друг друга?

Это было дерево! Дерево с большой буквы «Д»! Огромный дуб патриарх, корни которого выползли наружу будто им не хватает места под землей. Ствол, нависавший над ними, был весь в буро-черных складках, местами отчетливо напоминавших человеческие раны… Весь мир якутского охотника в мгновение ока перевернулся с ног на голову. Всю свою молодость он презирал своего отца — потомственного шамана целого десятка стойбищ. Ведь как же иначе, он был активистом, боровшимся с пережитками прошлого, с мракобесием, в котором погряз якутский народ. Разве мог он, убежденный комсомолец, уважать своего отца, который, подумать только рассказывал о каком-то великом дереве — опоре всего мира. Нет! Все его речи он отвергал сходы, обвиняя того в старческой глупости…

— Как же я мог? — шептал он в каком-то забытьи. — Почему я стал таким? Отец?! Отец, это я, Абай?! Смотри, вот он я, стоя перед тобой на коленях…

Перед его взором стояла давняя картина, которую он, как ему хотелось думать, уже давно и благополучно забыл… Умиравший отец, палец крючковатый палец которого был обвиняющие направлена в сторону Абая. «Попомнишь меня! Попомнишь мои слова! — билось в его мозгу огненными молотками. — Аал Луук Мае, прими мое тело в свои объятия! Иччи, сопроводите меня к подножию великого дерева! Я честно служил вам в этом мире и буду также служить в другом…».

Ноги пожилого охотника медленно подогнулись и он рухнул вниз прямо на кусок узловатого корня.

— Отец, отец, ты меня слышишь? — сын старого шамана шептал, обращаясь в сторону дерева. — Отец, я увидел Аал Луук Мае… Ты мне говорил, но я глупый молодой тырген не верил тебе! — По морщинистым щекам текли слезы. — Я увидел Мировое дерево. Значит иччи не забыли старого Абая и явили ему свою милость…

Зрелище стоявшего на коленях, плачущего и вдобавок что-то бормотавшего человека так поразили пограничника, что он растерялся.

— Абай, ты что? — он похлопал его по маскировочному халату. — Перестань! Все будет нормально! Это же я, Голованко! Ты, что не узнаешь меня?

Но взглянув в помутневшие глаза он понял, что хлопки по спине и крики здесь вряд ли помогут. Хлипкое тело, с которого начали медленно сползать гибкие корни, медленно закачалось.

— О, Аал Луук Мае, пусть вечно твои ветки купаются в голубом небе и ночами тебя укрывают самые пушистые облака…, — Абай мерно раскачивался из стороны в стороны, тихо что-то приговаривая. — Пусть корни твои никогда не знают недостатке в живительной влаге! Пусть дикие звери обходят тебя стороной!

Переминавшийся с ноги на ногу, Голованко отошел от него подальше.

— Что, Степаныч, страшно? — Лес оказался тут как тут, возле его уха. — Я же говорил, с ним проблем не будет!

— Что ты такое говоришь, Андрей? — удивился Голованко. — Посмотри на него? Что я капитаны скажу? Что он тронулся умом, когда услышал как разговаривает дуб?

Гибкие путы корней окончательно сползли с тела якута, но он словно этого не заметил. Его туловище продолжало раскачиваться из стороны в сторону как маятник.

— Старшина, он же сделает все, что ему не скажут, — дубовая ветка качнулась в сторону якута. — Мне кажется, меня приняли за какое-то божество…

Наконец, человеческий маятник качнулся слишком сильно и Абай упал на живот. Он раскинул руки и начал медленно ползти к дубу. Его голова при этом буквально ковыряла собой мох.

— О, Аал Луук Мае, не гневайся на твоего сына, — коричневатые пальцы с благоговением коснулись морщинистой коры и начали осторожно скользить по ее складкам. — Если такова твоя воля, выпей мою жизнь! Я ничто перед тобой, Аал Луук Мае!

Ветер, шевеливший до этого ветки деревьев, затих. Вокруг стало тихо. Не слышалось даже бормотание якута.

— Ты готов, тырген? — Старшина от неожиданности даже вздрогнул, насколько изменился голос Андрея. — Хватит ли у тебя мужества посмотреть на меня своими лживыми глазами? Или ты снова убежишь, прикрываться бесполезными железками? Посмотри на меня?

Если старшина вздрогнул, то из якута пронзил настоящий разряд. Его тело задергалось, руки и ноги разбросало в разные стороны. Трясучка продолжалась пару минут.

— Я готов…, — еле слышно прошептал Абай, поднимая голову наверх. — Я еще сильный… Я пригожусь…

Почва вздрогнула, выпуская из себя черные жгуты корней. Жутко извиваясь, они вновь вцепились в его конечности, оттягивая их в сторону.

— Я готов, Аал Луук Мае, — страх уже исчез из его глаз, теперь там поселился все сметающий экстаз. — Я готов служить тебе! Только скажи, я все исполню!

Его душа ликовала. Он смотрел на великое божество, о котором в своем босоногом детстве слышал столько легенд. Оно тоже смотрело на него! Аал Луук Мае призвало его служить себе! Его, изменника Абая, уже давно забывшего веру предков, Мировое дерево призвало к себе…

— Тогда закрой глаза и…, — дерево уже шептало, почти мурлыкало. — Верь мне, сын Великого леса! Закрой глаза и засыпай! Я дам тебе великую силу и укажу врага, который грозит мне. Засыпай… Ты проснешься великим богатырем…

Его глаза медленно закрылись, дыхание начало выравниваться, лишь губы что-то шептали.

— Я Элей Боотур… Я великий Боотур, не знающий страха…

Тело якута осторожно спеленали корни и накрыли длинные ветви.

— Андрей, ты его не того? — вдруг очнулся Голованко от увиденного. — Нельзя же так! Он свой!

— А я кто, по твоему? Выродок, что-ли?! — совсем по человечески огрызнулся Андрей, на глазах становившийся все более похожи на прежнего Андрея. — Не бойся, с ним будет все хорошо… Помнишь, я обещал немцам сюрприз? Вот с его помощью я это и сделаю… Иди и готовь отряд.

Ничего не сказав в ответ, Голованко повернулся и двинулся обратно, стараясь больше ни на что не обращать внимание.

— Как говориться меньше знаешь — лучше спишь, — пробормотал он, перепрыгивая небольшую яму. — Завтра с ним и решим остальное… Главное спасти женщин и детей. Главное они, а все остальное ни единой копейки не стоит! — разговаривая сам с собой старшина все больше и сам верил в свои слова. — Спасем, значит не зря живем на этом свете! А нет, так нам надо! Что же мы за мужики, если годимся только на то, чтобы жрать да спать!

50

Прямо напротив здания горкома партии, которое сейчас занимала немецкая комендатура, располагалась небольшая площадь или, лучше сказать, довольно широкая улица. Ее часть была покрыта довольно неровной брусчаткой, которую судя по камням добывали совсем недалеко, в местном карьере. По обеим сторонам улицы стояли бывшие купеческие дома, глядевшие на людей разбитыми или заколоченными окнами. Кое-где и уцелевших стекол время от времени выглядывали какие-то тени, которые мельком взглянув сразу же прятались в полумраке комнат.

— Господин майор, ваше приказание выполнено! — фон Либентштейн спускался с высокого крыльца комендатуры, когда перед ним вытянулся худой до невозможности солдат. — Профессор доставлен.

Легкое, почти барское, движение руки отпустило рядового, чем тот сразу же и воспользовался. «Что за сброд набирают в армию? — с некоторым возмущением подумалось Вилли, отметившего и нескладную фигуру солдата, и висящее мешком обмундирование, и отсутствие на лице должного выражения. — Расслабились!».

Рудольф Шпаннер стоял возле одного из домов и с презрением рассматривал каменную кладку одного из домов.

— Какое убожество…, — бормотал тот сквозь зубы, ощупывая выщербленные красные кирпичи. — О каких архитектурных направлениях тут можно говорить? Это быдло может строить лишь такие казармы…

«О! Да, наш профессор считает себя настоящим арийцем, — сделал себе зарубку майор. — Надо это запомнить».

— Профессор Шпаннер?

— Да, — тот повернул недовольное лицо на человека, посмевшего его отвлечь. — Уж не вы ли вы тот самый Вилли фон Либентштейн, о котором мне сообщили в письме?

«А досье не обмануло, — внутренне улыбнулся майор, услышав такое приветствие. — Этот чертов профессоришка считает себя пупом земли. Думает, если к нему благоволят на верху, то со мной можно и не считаться… Интересно».

— Хм…, — Шпаннер терпеливо дожидался реакции на свои слова. — У вас видно отнялся язык?

— Знаете, дорогой профессор, — наконец-то, соизволил начать говорить Вилли. — Вы видно не совсем хорошо поняли то, что было написано в письме. Странно! Там отличный шрифт. Но я сейчас вам освежу память и потом мы с вами сразу же приступим к работе как настоящие друзья. Так, ведь, профессор?

В полном недоумении тот смотрел на офицера, словно пытался обнаружить в нем признаки сумасшествия.

— Вот смотрите, это самый обыкновенный парабеллум, — майор вытащил свое оружие и неожиданно выстрелил возле самого уха Шпаннера. — Это одно из самых прекрасных убеждающих средств из тех, которые мне известны… Вы поймите одно, профессор, здесь вам не Германия! Это Восточный фронт и здесь с вами никто сюсюкаться не будет!

Лицо Шпаннера медленное меняло свой цвет с естественного на серый, через несколько секунд на нем появились красные пятна.

— Надеюсь, теперь мы с вами друг друга понимаем, — продолжал улыбаться Вилли, застегивая кобуру. — А раз так, то вот вам первое задание… Я собрал тут кое-какие образцы и мне нужно ваше заключение!

— Я все-таки не пойму, — голос ученого чуть дрожал после такого представления, да и вид его был несколько пришибленным что-ли. — В связи с чем вам может быть так интересно мое мнение…

Во время их разговора пустая площадь начала медленно заполняться народом. Группки по два — три человека выходили из каких-то подворотен, кучки по-больше выползали из прилегающих улиц. С неприятным скрипом открывались двери домов, выпуская прижимавшихся друг к другу его жителей.

— Кстати профессор, вы присутствуете при очень любопытном мероприятии, — перебил его майор, показывая рукой в сторону. — Сегодня мы повесим с десяток большевиков. Надеюсь вы останетесь с нами…

Прикладами карабинов солдат быстро выстроили толпу возле странной деревянной конструкции, в которой профессор только сейчас опознал виселицу. Высокое напоминавшее футбольные ворота сооружение блестело на солнце свежеобтесанными бревнами. На верхней перекладине кто-то уже закрепил веревки.

— Смотрите, сейчас все начнется, — майор участливо развернул профессора за локоть. — А вы цените, профессор, мое к вам расположение…. Мы ведь с вами находимся на самых удачных местах, почти в ложе! — пошутил офицер.

К людям вышел какой-то невысокий лысоватый человек и начал что-то зачитывать с листка бумаги.

— О чем он говорит? — спросил заинтересовавшийся профессор.

— Совершенную банальность, — бросил в ответ майор, внимательно следя за толпой. — За совершенное на немецких солдат нападение… подлежат … заложники… Это ни так интересно. А вот дальше…

Он получал просто иезуитское наслаждение, наблюдая за реакцией толпы на выкрикиваемые фамилии, приговоренных к смертной казни.

— Смотрите-смотрите, профессор, как это мило! — ухмыльнулся Вилли, демонстрируя идеальный оскал. — Верная супруга рыдает на груди у приговоренного мужа! Прелестно! Просто прелестно!

У деревянного помоста стоял плотный мужчина, повиснув на котором рыдала молодая женщина. С ее головы сбился темный платок, освобождая иссиня черные волосы.

— А этот? — палец лениво ткнулся во второго. — Как держится? Ему через пару минут в петлю, а он выглядит молодцом. Признаться, даже я не уверен, смог бы держаться с таким же мужеством… А вы, профессор? Насколько я знаю, с учетом всех ваших заслуг перед большевиками, вам тоже может предоставиться такой шанс?!

— Знаете, господин майор, — пропустил мимо ушей последнюю фразу Шпаннер. — Есть достаточно достоверные научные изыскания, которые доказывают, что славянские народы по своей сути не так далеко отошли от животного состояния. Может быть именно этим и объясняется такое их поведение…

Продолжавшую рыдать женщину тем временем оттаскивали двое немцев, с трудом оторвавшие ее от мужа.

— Очень может быть, — задумчиво проговорил майор, пристально наблюдая за вторым приговоренным. — Говорите, почти животные? Очень может быть! Я бы с превеликим удовольствием почитал такую монографию… Капрал, что это за старик? Нет! Вон тот! Да! Второй!

Уже через несколько минут ему все доложили.

— Рудольф, вы разрешите так вас называть, — не дождавшись ответа Вилли продолжил. — Это бывший управляющий сельскохозяйственной артелью, его еще называют, если не ошибаюсь, «колхоз». Ему 61 год. Как следует из доноса убежденный противник Германии… Шпаннер, а как вы посмотрите на то, чтобы придать этому представлению немного динамизма? А? Капрал, объявите, что тот кто согласиться привести приговор в исполнение, будет освобожден от наказания! Каков ход?

Взмыленный переводчик, ежеминутно протиравший вспотевшую лысину, объявлял новость громко, но при этом немного заикался.

— Вот сейчас мы и проверим, насколько далеко они ушли от животных, — с улыбкой произнес офицер в строну Шпаннера. — Уверен, сейчас они сцепятся друг с другом…

По-видимому, невиданное зрелище захватило и профессора. Он подслеповато щурил глаза, пытаясь не упустить ни единого акты драмы. Лицо раскраснелось.

— Какие экземпляры! — в восхищении бормотал он. — Какой чудесный материал пропадает! Мне так этого не хватало!

Люди у эшафота стояли неподвижно словно статуи. Солдаты ждали, ждали люди, ждало и Верховное командование.

— Ну! Кто-нибудь?! — не мог устоять на месте майор. — Капрал, объявите, что даю 100 рейхсмарок этому человеку! Опять никого?! Ладно! Будем расстреливать по одному человеку из толпы, если этот человек не появиться!

Услышавшие перевод люди на секунду замерли и сразу же попытались разбежаться! Воздух прорезали очереди! Одна за другой! Люди вновь отхлынули от краев площади и сгрудились в одну кучу.

— Похоже, профессор вы правы, это ублюдки гораздо ближе к животным чем к человеку! — заметил майор, прижимая к носу надушенный шейный платок. — Они даже смердят как-то по особому… Думаю, пора заканчивать этот цирк!

— Господин майор, подождите! — Шпаннер как-то странно посмотрел на офицера. — Не кажется ли вам, что это очень расточительно…, — перехватив непонимающий взгляд, тот поспешил объясниться. — Ну, уничтожать такой великолепный материал для научных изысканий. Мне бы пригодились пару таких экземпляров для опытов.

«В чем-то конечно этот самовлюбленный болван прав, — подумал Вилли, не торопясь с ответом. — Нам вполне может понадобиться расходный материал и не факт, что потом может оказаться поблизости что-то подходящее. С другой стороны, этим варварам нужно показать, что с нами шутить нельзя! Надо сразу показать, кто здесь хозяин… И пролитая кровь при этом может оказаться очень хорошим аргументом».

— Дорогой Рудольф, — майор смахнул с плеча профессора невидимую пылинку. — Я понимаю, что ваши изыскания крайне важны для Рейха, но и вы поймите меня. Если раба хотя бы изредка не наказывать, то он перестанет вас слушаться! Эта экзекуция должна стать показательной, иначе мы можем посеять неверие в нашу силу… Вы понимаете меня, профессор? Для ваших опытов в самое ближайшее время мы найдем все необходимое…

Увидев поданный знак, капрал скомандовал и приговоренных повели к месту казни… Они шли в полной тишине. Раздавалось лишь шарканье ботинок и сапог по брусчатке. На это мгновение, пока они поднимались по деревянной лестнице, смолкли даже разговоры среди солдат.

— Товарищи, — закричал вдруг, поднимавшийся последним. — Товарищи, не верьте им! Красная Армия раздавит эту гниль! — от толчка в спину он потерял равновесие и слетел с импровизированного эшафота. — Железным катком она раздавит…, — раздосадованный солдат пустил в ход приклад карабина, отчего парень с хрипом согнулся.

Пока его поднимали, остальным уже накинули петли на шеи.

— Ну вот и все, — пробормотал майор, в мыслях вновь возвращаясь к поиску ответов на мучающие его вопросы. — Нужно прочесать весь этот гнилой угол и вернуть все, что эти выродки у меня унесли! Профессор, там уже нет ничего интересного! Через несколько секунд на веревках будут мотаться труппы, — майор решил рассказать профессору обо всех странностях, сопровождавших его задание последние недели. — В эти чертовы дни я видел много очень странного и крайне непонятного! И чтобы со всем этим разобраться я нуждаюсь в вашей помощи…

Шпаннер, едва успел открыть рот, как угол комендатуры — довольно крепкого кирпичного дома еще дореволюционной постройки, покрылся трещинами и на глазах стал разваливаться. Казалось, его что-то распирало изнутри… То тут то там длинные кирпичные ошметки вырывались из кладки и падали на землю. Извилистые трещины с хрустом рвали кирпичное полотно, и наконец, угол полностью рассыпался.

— О, черт! — заревел, покрытый с ног до головы побелкой, майор. — Капрал! Что здесь такое твориться?

Толпа заволновалась. Головы, покрытые кепками, картузам, цветастыми платками, нервно задергались по сторонам. Капрал, зажимая рукой висевшее на ошметках кожи ухо, бестолково метался между солдатами.

— Господин майор, господин майор, — почти оглохшего Вилли кто-то сильно дергал за рукав кителя. — Где ваши солдаты? Куда они делись? Что это такое? — наконец, он встретился глазами с побелевшим словно снег лицом профессора. — Это … Это …

Словно во сне Вилли медленно повернулся.

— Бог мой! — от увиденного вырваться могло только это и ничто другое. — Господи! Солдат! Стреляй! Огонь! Огонь!

Стоявшие возле комендатуры солдаты с лающими воплями стреляли куда-то в сторону подвала, из которого кто-то или точнее что-то лезло. Небольшое окошко с торчавшими из него огрызками железной решетки изрыгало какую-то массу.

— А-а-а-а-а! — завизжал один из солдат, до которого дотянулась темная жижа. — А-а-а-а-а!

— В комендатуру! Быстрее! — закричал майор, толкая вперед профессора. — Там телефон! Генерала фон Гейера! Быстрее!

— А-а-а-а-а! — подскользнулся и упал второй солдат, через мгновение исчезнувший в темноте подвала. — А-а-а-а! — раздавалось его булькание.

50

Разведчик сидел возле костра и с меланхоличным видом смотрел на переливающиеся сполохи огня.

— Вот так и мы, — еле слышно бормотал он. — Все разные, а сгораем и становимся одним пламенем… Ну, наконец-то! Я уж подумал чего! — со стороны оврага медленно шел якут. — Что так долго? Давай рассказывай. С кем он там встречался?

Якут сел как и всегда, скрестив ноги. Невозмутимо вытащил свою неизменную трубку и выбив искру, закурил. Все это он проделал молча, без единой эмоции на своем словно вырубленном из дерева лице.

— Рядовой Тургунбаев, встать! — прошил, не выдержав, Игорь. — Встать и доложить по всей форме!

Тот лишь раскрыл чуть по шире свои щелки-глаза и тихо проговорил:

— Все, командир, нет больше рядового Тургунбаева… Он был там, в другом мире… Великая Аал Луук Мае призвала меня служить ей.

Слово «охренеть» крайне слабо характеризовала состояние разведчика, в которое он впал после таких слов. У него просто в голове не укладывалось, что Абай, старина Абай, которого даже облезлые обозные собаки не признавали за серьезного противника, решил дезертировать…

— Абай, ты что? Абай, ты пьяный что-ли? — с надеждой в голосе спросил он, пытаясь хоть учуять запах алкоголя. — Это старшина чем-то напоил?

Пожалуй, только это могло все объяснить. Зная сладость якута к алкоголю, капитан решил, что Абая кто-то напоил и тем самым спокойно вывел из игры.

— Нету больше Абая Тургунбаева, — вновь подал голос тот, выдыхая густо и едкий дым. — Перед тобой, командир, Элей Боотур! — голос вечно индифферентного мужичка с ноготок заметно окреп. — Я Элей Боотур — защитник Великого Леса!

Такого бреда капитан слушать больше не мог и с размаху двинул ему в челюсть. У него, бывшего чемпиона по боксу в среднем весе среди юниоров Ленинграда, удар был поставлен что надо. Если уж попадет, то сразу можно было выносить.

— О! Падла! — кулак словно и кирпич ударился; судя по хрусту с кистью на время можно было по прощаться. — Что там у тебя?

— Не надо, командир, даже не пытайся, — твердо проговорил Абай, качай головой. — Ты не справишься со мной! Аал Луук Мае наделила меня силой! Теперь я Элей Боотур, сметающий врагов в славу Великого Леса.

— Что здесь такое твориться? Что с тобой сделали, Абай? — шипел от боли капитан, поворачиваясь на бог, чтобы освободить кобуру. — Это Голованко? Да?! Отвечай, старый кусок дерьма, когда тебя спрашивает твой командир!

Кобуру он уже давно держал расстегнутой. Оставалось только левой рукой достать пистолет и расставить все точки над «и».

— Тебе же говорят, не спеши, разведка, — в кобуру вцепилась чья-то рука. — Сейчас тебе все объяснят… Что вы все какие, чуть что, так сразу за пистолет хвататься? А?

Ненавидящий взгляд наткнулся на присевшего рядом старшину.

— Не надо, не надо, — вновь проговорил Абай, садясь чуть ближе. — Старшина все расскажет, старшина все знает…

— У тебя ведь много вопросов, Игорь? — при свете костра Голованко выглядел столетним стариком, который чудом доживает свои последние годы. — Думаешь, мы от тебя что-то скрываем… Да-да! Скрываем! Но, поверь мне, плохое это знание. По нем, лучше бы тебе этого и не знать… Что не согласен? По глазам вижу, что не согласен! Ведь свои же шлепнут, если что прознается. Понимаешь, какие тут вещи замешаны?

Капитан набычился.

— Не тебе решать, кто и что должен знать, — пробурчал он, продолжая баюкать поврежденную руку. — А ты, гад, под трибунал пойдешь! — бросил он в сторону приумолкнувшего Абай. — Говори, что хотел или идите оба к черту!

Старшина устало вздохнул и разве руками, словно говоря, что предупреждал.

— Ты искал, почему немцы так интересуются этим районом? Тогда вот в чем дело! Абай, покажи! — длинный потертый плащ явно с чужого плеча распахнулся. — Смотри, вот оно…

Ничего не понимающий, Игорь наклонился вперед. Костер уже догорал и было сложно что-то разглядеть в его свете.

— Повернись-ка к свету, — буркнул он якуту. — Ни черта не видно!

Тот послушно повернулся и совсем освободил руку из рукава.

— Что это такое? — в первое мгновение капитана чуть не вывернуло на изнанку от увиденного. — Старшина, какого черта это у него?

— Это дар Аал Луук Мае, командир, — прошептал Абай с благоговением ощупывая коричневые наросты на коже. — Теперь я настоящий воин подобно героям древности! Теперь я Элей Боотур!

Освещаемое красноватым пламенем обнаженная часть тела выглядела ужасающе. Багровые сполохи играли на выбивающихся тот там тот тут из тела крошечных, небольших и совсем огромных рубцов, так похожих на отвратительных червей. Абай, видя брезгливость на лице капитана, приподнял руку и медленно ее согнул в кулаке…

— Черт! — отшатнулся разведчик. — Что это за дерьмо такое?

Пальцы осторожно сжимались, заставляя темные наросты набухать и двигаться одновременно с этим.

— Это всего лишь одежда, — шептал Абай, поворачивая руку перед глазами капитана. — Она ни что!

Он вытащил из брезентового подсумка мутноватый патрон, еще хранивший остатки смазки, и сжал его двумя пальцами.

— Что за фокусы вы мне показываете? — разведчик взял протянутый ему патрон. — Объяснит мне кто-нибудь или нет?!

Металлическое тельце, удобно устроившееся между двумя пальцами, было окончательно изуродовано. Его сплющили, словно это была пластилиновая трубочка.

— Игорь, — негромко произнес старшина. — Тут такое дело… Я сам сразу не поверил, ну, потому что такого просто не могло быть… Этот лес, что вокруг нас… Он не простой! Вот!

Капитан чувствовал себя так, словно над ним издевались. Да, да, издевались, в прямом смысле этого слова! Ему, боевому командиру, разведчику, рассказывали какой-то бред, достойный в лучшем случае в качестве сказок для малышни.

— Короче, не могу я рассусоливать, что да как…, — решился, наконец-то, старшина. — Лес этот живой! Вот так-то, разведка.

Чувство нереальности от происходящего с ним еще более усилилось. Капитан еще раз бросил внимательный взгляд на сидевших напротив него людей.

— Подожди, подожди, не делай поспешных выводов! — словно прочитав что-то в его глазах, вскочил Голованко. — Подожди несколько минут! Андрей! Андрей, ты слышишь меня! Покажись ты, черт тебя дери, а то капитан может наделать глупостей…

«Надо решаться, — капитан как можно более естественно подтянул руку к поясу. — Их только двое! Абая придется в расход, а то проблем потом не оберешься с этим психом. А вот чертова погранца надо бы взять живьем…». Кончики пальцев левой руки скользнули к кобуре, нащупывая ребро пистолетной рукояти. Пока все шло именно так, как и должно быть. Старшина стоял не так далеко и смотрел в сторону высокого дуба, продолжая сотрясать воздух. Сидевший на корточках Абай, также не отрывал взгляда от дерева.

Ноги отозвались ноющей болью, когда разведчик попытался резко вскочить. «Черт! Скрутило! — чертыхнулся он, вырывая пистолет из кобуры. — На!». Вскинутая рука направила оружие прямо на якута. Шаг в сторону, чтобы удержать равновесие. Еще один напротив!

— А! Падла! — зарычал он от боли в ногах. — Отпусти!

Кто-то резко подсек его сзади и всей своей тушей капитан нырнул прямо к костру. Бесполезный пистолет выскочил из его руки прямо под ноги старшине.

— Что за сволочь? — попытался всем телом выгнуться капитан, чтобы добраться до нового противника. — Где ты?

Сзади никого не было! Лишь только его ноги, почти у самых сапог, были крепко прихвачены каким-то странным, блестящи при свете костра, ремнем, конец которого уходил под землю.

— Аал Луук Мае, — с придыханием прошептал якут, успевший к этому времени схватиться за винтовку. — Явила свою волю…

— Андрей, но не так же, — недовольно произнес старшина в никуда, пытаясь развязать этот жгут. — Зачем это было делать? Просто показался бы и все!

— Хорошо, хорошо, — ворчливо кто-то пробурчал. — Вот он я…

Почти около них что-то заскрипело. И звук был какой-то непонятный… То ли скрипели плохо смазанные дверные петли, то ли какой-то механизм с трудом проворачивался… Вдруг, раздался громкий хруст, и резко вспотевший капитан почувствовал, что его кто-то приподнимает за шиворот.

— Что за… — едва начал он, заелозив ногами. — Черт!

Через мгновение он уже висел над поляной, как провинившийся кутенок, которого хозяин прихватил за шкирку.

— Ты все еще не веришь в меня, человек? — звук раздался прямо у самого уха, будто кто-то залез на дерево, потом прополз по ветке и наклонился к повешенному человеку. — Веришь? Или повесить тебя чуть выше?

Снизу, где-то метрах в двух — двух с половиной, открыв рты смотрели люди.

— Отпусти меня, — сипло прошептал капитан, горло которого ощутимо сдавило. — Отпусти, поговорим…

— Но смотри у меня! Не лапай больше оружие, пока с тобой говорят! Понял?!

Хруст повторился и подвешенное тело начало медленно опускаться. Едва его ноги коснулись земли, как он шумно задышал…

— Черти полосатые! — отдышавшись произнес капитан, демонстративно держа руки чуть согнутыми в локтях. — Хорошо! Давайте поговорим… Где этот ваш Лес? — Чуть не задохнувшись, Игорь, как ему казалось, был готов практически ко всему. — Поговорим…

Стоявший перед ним дуб неожиданно встряхнулся. Это чем-то напоминало то как у кошки волосы встают дыбом на холке. С неуловимым шуршанием по стволу пробежала серая волна, после которой бугристая кора начала трескаться. На ее неровностях поплыли острые валы, глубокие ямы, тот тут то здесь начали образоваться светлые проплешины.

— Стоп, стоп, — забормотал пораженный капитан, непроизвольно нащупывая кобуру. — Что это вообще такое? Лес? Какой к черту Лес? Старшина, — в какой-то момент ему даже захотелось сбежать, но он с трудом пересилил себя и остался стоять. — Все хватит! Хватит! Кто ты такой?

Кора вмиг одеревенела! Древовидные чешуйки вновь застыли неподвижной стеной!

— Теперь я Лес! — зашуршала словно от сильно ветра листва дуба. — Я Лес! — голос послышался уже чуть ближе. — Для тебя я лес! — твердо проговорил кто-то.

51

г. Москва. 2 июля 1941 г. далеко за полночь


Окна в кабинете задернуты тяжелыми шторами, но все равно несколько еле заметных лучиков выбивается.

— Ты когда-нибудь думал о том, почему я такой? — давно погасшая трубка лежала на зеленом сукне, словно напоминание о позднем времени. — А, Лаврентий?

Сидевший напротив него невысокий мужчина бросил массировать переносицу и попытался встать со стула, но был остановлен взмахом руки.

— Иосиф Виссарионович…, — начал он.

Тот вскинул голову и недовольно произнес:

— Брось ты это… Мы с тобой не первый год знаем друг друга… Скажи мне честно, ты думал о том, почему я такой жесткий?

Молчание было недолгим.

— Знаешь, Коба, что я тебе скажу, — легкий акцент делал речь слегка растянутой, отчего создавалось впечатление, что человек не знает что сказать и тянет время. — Мы жили и живем в очень непростое время… Ты помнишь, царскую охранку? Нас называли боевиками и травили как крыс… Потом белые…, их сменили свои… Врагом может оказаться любой или почти любой. Может это сделало нас такими какими мы есть.

Из трубки вновь потянулся неуловимый дымок. Крепкий табак помогал думать…

— Жизнь, враги…, — откинулся он на спинку кресла. — Нет, Лаврентий! Нет! Это было бы слишком просто! Всю свою жизнь я провел на ногах! Я метался, рвался, я был везде… Понимаешь, я боюсь за всей этой мишурой, что меня сопровождала, упустить что-то важное! Запомни, какой бы ты не владел важной и полной информацией, всегда где-то рядом может быть что-то такое, может и незаметное вовсе, что мгновенно перевернет все с ног на голову! Вот только как найти это! Вот в чем главная проблема…

Его взгляд с беспомощностью прошелся по стене, на которой висела истыканная красными и синими иголками карта Союза, потом по огромному столу, на котором в беспорядке лежали какие-то документы, справки, книги.

— Смотри, видишь, сколько всего навалено? — рука тяжело опустилась на подлокотник кресла. — Сводки фронтов, донесения, информации! Они вес ждут, что я им скажу! Совсем своей головой думать разучились…. Лаврентий, я боюсь, что делаю что-то не то…

Небольшие очки уже давно были отложены в сторону. Берия смотрел с таким искренним удивлением, что даже не пытался этого скрыть.

— Вот-вот…, — заметив это, тяжело пробормотал Сталин. — И ты тоже чего-то ждешь от меня… Думал, что я железный? Может я был когда-то таким… Но те времена уже давно прошли! Ладно, Лаврентий, забудь об этом обо всем! Мы поговорили и поняли друг друга, но об этом надо забыть…

Он тщательно постучал о пепельницу, выбивая сгоревший табак. Потом вытащил из груды документов какую-то подшивку с кучей самого разного рода грифов.

— Вот посмотри на это, — проговорил он, протягивая пачку листков. — Что-то мне подсказывает, что это и есть то самое важное, что мы упускаем… Посмотри-посмотри и выскажи, что думаешь об этом.

Они сидели молча минут десять — пятнадцать, в течение которых тишину кабинета прерывало лишь шуршание переворачиваемых страниц. Наконец, Берия оторвался от документов и посмотрел на Сталина.

— Смотри-ка…, — проговорил он, усмехаясь. — Думал, что разведупр совсем мышей не ловит, а они вон что накопали. Молодцы! Голиков только пришел и уже есть результат… Только Коба не уверен я, что это все правда! Гитлер не пойдет на применение химического оружия. Травить гражданских в лагерях — это одно, но применить его в войне с нами — это совсем другое!

Кресло тихо скрипнуло. Сталин встал и, заложив одну руку за спину, пошел вдоль стола. Берия сразу же передвинул стул, чтобы следить за шагающей фигурой.

— С одной стороны ты совершенно прав. Немцы уже добились многого: захвачены некоторые промышленные и сельскохозяйственные центры нашей страны, разбиты или сдались в плен тысячи советских солдат. В таких условиях скорее мы должны пойти на применение химического оружия, чем они! Думаю, что это не химическое оружие! Есть мнение, что это игра. Так сказать нам кидают кость, чтобы скрыть что-то еще более страшное. Вот мне и хотелось бы узнать, а что они там прячут такого… Думаешь наши справятся?

— Не знаю, не знаю, Коба, — задумчиво сказал тот, в очередной раз протирая стекла очков. — Разведупр последнее время остался почти без кадров. Голиков конечно мужик основательный, дотошный, но один он все не вытянет. Ему бы в помощь кого выделить… Посмотрю я у себя. Есть у меня на примете хорошие ребята.

— Ладно, иди, поздно уже, — проговорил Сталин, устало усаживаясь в кресло. — Я еще посижу немного… Давай, давай, иди. Завтра поговорим.

Дверь за ним мягко закрылась и настала тишина.

— Чую я Лаврентий, нюхом чую, — шептал оставшийся один человек. — Чую, что здесь что-то есть… А ты, ведь удивился. Не ожидал видно, что у меня есть в запасе такой козырь.

Он не все показал своему верному псу.

— Эх, Лаврентий, Лаврентий, не любишь ты работать в команде, — продолжал шептать хозяин кабинета. — Все норовишь один да один, и чтобы все было под контролем… И чтобы никто ни ухом ни рылом… Чувствую, не доведет это тебя до добра!

В руках у него оказалась еще одна папка с бумагами. Он открыл ее и перед глазами оказались с десяток разнокалиберных бумаг, с тщательностью разложенных в хронологическом порядке с приведенной тут же небольшой аннотацией.

— Значит, немцы зашевелились, — вновь произнес он вслух, вглядываясь в нечеткий печатный текст. — Так… Осуществляются карантинные мероприятия. Что у нас тут еще? Формируются специальные группы. Это у нас состав, численность. Ого! По сведениям радиоперехватов было изолировано более ста человек, из которых половина умерла в первые два дня.

Остро заточенный карандаш с нажимом прошелся по поля документа, оставляя небольшую заметку — «передать ученым для уточнения».

— Документ от 1 июля, — перевернул он очередную страницу. — Приказ генерала Гейера об ужесточении карантинных мероприятий. Смотри-ка, как размахнулись! Это же почти 100 квадратных километров! … «Полностью изолировать! … Обеспечить тотальный контроль за всеми выезжающими немецкими подразделениями. Досмотру подлежат… В случае обнаружения случаев распространения эпидемии на гражданское население уничтожению подлежат все инфицированные, включая членов их семей…», — карандаш вновь сделал заметку — «разведупру разобраться». — Это нельзя пускать на самотек!

С каждым новым документом ситуация становилась все более запутанной. При разговоре с Берией Сталин был практически уверен, что в этом районе немцы испытывали какое-то новое оружие. Все известные ему на тот момент факты очень хорошо укладывались в это предположение. Это и абсолютная секретность, и изоляция громадной территории, и карантинные мероприятия. Но дальше начали всплывать все новые и новые факты, которые говорили совершенно о другом.

— Если конечно у них что-то пошло не так, — размышлял он, пытаясь собрать воедино разные кусочки этой мозаики. — И сейчас они заметают следы. Очень возможно, очень даже возможно… С другой стороны, что же тогда случилось с первой разведгруппой?

В его руках были несколько скрепленных друг с другом бумаг серого цвета от которых ясно пахло чем-то медицинским.

— «Дошли до места…». Это понятно. «Встретили связника и выдвинулись в указанный квадрат», — карандаш застыл над строчками машинописного текста. — Какой-то бред! — вдруг вырвалось у него. — Целая немецкая часть?! Дело рук партизан? Окруженцы? Чем больше бумаг, тем больше возникает вопросов! … Что же они там готовили? Как бы это потом не вылилось нам боком…

52

Та ночь, когда он вновь стал хозяином леса, явилась для него неким водоразделом, который окончательно отделил всю его прежнюю жизнь от новой, совершенно другой, нечеловеческой. Если раньше у него и оставались хоть какие-то иллюзии по поводу своего будущего — «а, вдруг», «советская наука все может», «я никогда не перестану быть человеком», «я один из людей, я такой же как и они, пусть и выгляжу иначе», то после схватки со своим антиподом — низменной, животной частью своего сознания, которая хотела жить несмотря ни на что, Андрей понял, что возврата назад не будет.

«Назад хода нет! — окончательно решил он. — Хватит тешить себя надеждой, что когда-нибудь что-то может измениться! Нет! Теперь это моя жизнь! И я буду жить — жить так словно это последние мои дни…».

Не верьте мировым классикам, герои которых мямлили и тянули при решении судьбоносных для них вопросов; не слушайте также тех, кто рыдает на вашем плече от невозможности на что-то решиться. Это все бред! Любой вопрос, даже самый адски важный и жизненный, мы раскалываем в мгновение ока. Все наши поздние метания, страдания и сопли — это всего лишь страх перед тем, как сделать первый шаг или второй, или третий…

«Пусть я теперь другой, пусть у меня нет рук и ног, пусть у меня другой цвет глаз или совсем нет глаз, но я все же это я! — распалял он сам себя. — И мне тоже есть ради чего жить! — перед ним вставали его близкие, друзья и просто знакомые, от чего как-то странно защипало где-то там глубоко внизу — в самой глубине. — Вот ради них и буду жить! Буду жить их защищая!».

Расставив перед собой приоритеты, Андрей развил бурную деятельность. Если бы у него в этот момент вдруг снова появилась голова, то она в мгновение ока разбухла и лопнула словно гнилая тыква. Однако голова у него не появилась и поэтому…

«Посмотрим, что наворотил этот чертов безумец, — наконец, решился он проверить странное «шевеление» в своих владениях, доставшееся ему после поглощения своего противника. — Наворотил-то, наворотил, просто настоящие катакомбы!».

Был ли тот другой безумцем или не был, правильно ли он делал или нет, наверное, сейчас это было совсем не важно! Главное, этот … оказался настоящим параноиком!

«К чему черт его дери он тут готовился?! — Андрей уже думал, что полностью потерял способность чему-то удивляться. — По всему лесу натыкал каких-то берлог!». Его ощущение леса как некого единого с ним целого возвращалось к нему слишком медленно… Что-то после этой схватки изменилось. Все пространство леса, что раньше было словно продолжение его сознания, стало одним темным пространством, которое пришлось открывать заново — шаг за шагом.

«Зачем ему все это было надо? Для чего? — вопросы уходили в никуда — к адресаты, которого уже давно не было в этой реальности. — Это же люди! Для чего ему нужны были люди». Андрей накрывал своим вниманием десятки и десятки глубоких берлог под корягами развесистых дубов и узких ям в стенках оврагов, где что-то копошилось, дышало, двигалось… «Что он с ними делал? — в темных катакомбах, заросших густо переплетенными между собой мохнатыми корнями, свисали живые существа — птицы с переломанными косточками, мелкие зверьки с дико дергающимися лапами и закатанными куда-то верх глазками-бусинками. — Черт! Черт! Что он творил?».

Сознание человека, еще пока человека, с трудом вмещало в себя увиденное. Оно как-то пыталось сопротивляться, защититься, выстроить какие-то барьеры между страшной, открывающейся реальностью. «Этого не может быть! — бились в его сознании спасительные слова, за которые еще можно было зацепиться, чтобы не видеть и не понимать всего этого. — Это противоестественно!». Однако, все его защитные барьеры словно хрупкое стекло рассыпались перед все новыми и новыми картинами.

…В полумраке, где лишь редкие гнилушки давали крохотную толику света, полностью спеленатые висели обнаженные люди. Женщины и мужчины, старики и дети. Влажные тела, по которым стекали грязные ручейки пота, были полностью неподвижны и на первый взгляд казались мертвыми. Но их выдавали глаза! Веки были плотно закрыты, словно плотные шторы, за которыми бешено метались глазные яблоки… Люди были живы и чувствовали все, что с ними вытворяли!

«Он точно был безумец! — ему хотелось в этот момент то дико смеяться, то дико рыдать, чтобы хоть на какие-то мгновения отрешиться от увиденного. — Только полный псих мог придумать такое!». Между струйками пота было что-то еще, что медленно ползало по человеческим телам. Корни — множество мелких, бесконечно крохотных, почти пушистых, жгутиков, кончики которых уходили куда-то в кожу! Они образовывали плотную сеть с ячейками разного размера, которая тесно облегала людей…

«Но разве это придумал он? — вдруг совершенно неожиданно для него самого возник вопрос, ответ на который мог оказаться далеко не таким простым. — Разве это безумие придумал он сам? — Его сознание медленно доходило до чего-то крайне неприятного. — Но ведь он — это же я сам! Я же помню, что он чувствовал, что шептал! Это был зверь, страшный зверь, который до умопомрачения хотел защититься от всего на свете! Это же все мое!».

…Крохотный жгутик — корешок с еле слышным чмокающим звук отваливался от небольшой ранки, которая сразу же начинала кровоточить. Лишь после этого он осторожно полз вперед — туда, где было что-то еще. Тыкаясь по бугоркам и впадинам плоти, он искал… Вот! Корневая сеть чуть растянулась и мелкий корешок вновь ткнулся в глубь человеческого тела, проникая в верхние кожные покровы.

«Значит, во всем этом есть и часть моей вины! — ужас от приходившего понимания медленно охватывал его, заставляя страдать от… Нет не от стыда, этот всеохватывающий ужас нес чувство мерзости, гадливости к себе, к своей сути, в глубине которое могло таиться такое». «Боже! Получается, во мне тоже находиться монстр! — эти «произнесенные» в сознании слова еще больнее ударили Андрея, воспитанного глубоко верующей матерью. — Но как же так?! Откуда? Почему? Я же ничего этого ни хотел!».

Небольшая ранка начала пульсировать. Покраснение вокруг нее расширилось. Жгутик осторожно пополз еще дальше… Висящая девочка, еще подросток, застонала от боли…


«Нет я не монстр! Нет! Я настоящее чудовище! — Андрей медленно погружался в пучину самоунижения. — Надо срочно все исправить! Все исправить! Боже!». Натянутые корни начали рваться с звуком лопнувших струн. Дзинь! Дзинь! Дзинь! То одно то другое тело провисало на оставшихся жгутиках и начинало кровоточить и десятков появившихся ранок. «Надо всех освободить! — Тела падал на землю вместе с осыпающейся с потолков землей. — Всех! Это чудовищно! Это чудовищно!»… Подросток лежал так, как и упал, неудобно скрючившись, поджав под себя руку. Вдруг, его резко скрючило! Тело выгнуло, словно свело судорогой каждую мышцу. Рот раскрылся в безмолвном крике и оттуда пошла кровь.

«Но почему? Они же умирают! — освобожденные от корней тела один за другим начинало скручивать. — Я же их освободил! Он же должны жить!». Лишь только сейчас Андрей заметил, что у каждого из тех, кто висел на корнях, были раны… Нет! Не ранки, оставленные крохотными жгутиками! Это были раны, оставленные людьми! «Раны! Раны! Кровь! — На лежавших на земле людях расползались швы, открывались резанные, стрелянные раны. — Как же так? Он что лечил их?».

Девочка продолжала кашлять кровью. Ее руки царапали влажную землю, оставляя длинные борозды. Сводившие тело судороги бросали тело из стороны в сторону.

«Значит, это ошибка! Получается я ошибся! — подземные катакомбы вновь начали оживать, повинуясь воле хозяина. — Черт! Недоумок! Зачем!». Словно змеи пучки длинных корней полезли с земляного потолка, вновь подхватывая валявшиеся изломанной грудой тела и подвешивая их.

«Это же больница, — стало доходить до него. — Своеобразная больница, где лечили людей… Боже, какой же оказывается идиот!»… Судороги, мгновения назад сотрясавшие подростка, прекратились едва кончики корешков вонзились в тело и начали судорожно пульсировать. Глубокая рана между ее лопатками сразу же покрылась черной пеной, которая словно огнем выжигала попавшие сюда крохотные земляные песчинки. Едва пена спала, как невесомые нитки присохли к краям раны и начали плести на ней полотно. Слой за слоем, нитка за ниткой, на длинной ране появлялось большая заплатка…

Осознав правду, чудовищную, но вместе с тем спасительную, Андрей двинулся дальше — туда, куда его внимание еще не добиралось и где до сих пор оставались неизвестные пятна пространства. Как в самом начале, двигался он очень медленно, почти неуловимо, открывая для себя все новые и новые стороны леса и своих возможностей… Он словно растекался по корневой системе леса, сначала опускаясь глубоко вниз, где огромные корни утончаются до тончайших иголок, потом резко взбирался на очередное дерево вплоть до кончиков веток.

Это было прекрасное чувство! Бесподобное чувство! Его сознание расширялось, ощущая больше пространства, больше живых существ… Он вновь был везде и нигде! Лес вновь начинал ощущаться им как единый организм, с бесконечными возможностями роста, движения…

53

8 июля 1941 г. Небольшое село в 10 километрах от Старого Быхово.


Передовые части 24-го немецкого танкового корпуса пополняли боекомплект и горючее. Большой дом в центре села.

— Дзинь! Дзинь! Дзинь! Дзинь! — несколько секунд надрывался телефон у окна. — Дзинь! Дзинь! Дзинь!

— Думаю, это вас дорогой майор, — усмехнулся генерал, видя на лице вошедшего явное нежелание брать трубку. — Берите, берите, это точно из вашего ведомства. Они уже несколько раз о вас справлялись.

Фон Либенштейн, в этот раз выглядевший еще хуже чем в прошлый, нерешительно дотронулся до телефона. Форма вновь висела на нем клоками, на лице появилось еще несколько глубоких царапин.

— Я слушаю, — наконец, решился он. — Так точно! Как я докладывал… Нет! Все было совершенно иначе! Господин профессор просто не владеет полной информацией! Что? Так точно!

Генерал на время отложил все свои дела. Разворачивающая перед ним картина была настолько занимательной, что доставляла ему огромное удовольствие. Что говорить, он не каждый день видел, как «снимают стружку» с таких высокомерных штабистов, «ни разу не нюхавших пороху», каким по мнению генерала, был фон Либентштейн.

Майор сначала побагровел, потом так же стремительно побледнел.

— Так точно! Есть исполнить и доложить! — не смотря на телефонный разгром майору удалось справиться с собой. — Есть двое суток!

Телефонная трубка со щелчком легла на место. Не торопясь, Вилли ослабил ворот кителя и глазами поискал воду.

— Мне дали двое суток, — хрипло проговорил он, обращаясь к генералу. — За двое суток я должен дать результат или его дадут другие!

В его голосе прозвучала такая обреченность, что фон Гейер не выдержал:

— Это связано с недавним нападением на наш гарнизон? Так что-ли?

Тот кивнул.

— Вам то какая в этом забота? Пусть тыловики разбираются! Это их работа! Не все же время на толстой заднице сидеть, жрать шпик и пить французское вино.

— Господин генерал, простите меня за грубость! — майор с яростью одернул рванину кителя. — Это уже не просто моя забота! Это, дьявол его победи, наша общая забота! Мне порекомендовали обратиться к вам за полноценной помощью! — теперь пришла его очередь улыбаться, наблюдая как вытягивается лицо фон Гейера. — Думаю через пару минут позвонят и вам…

Действительно, информация полностью подтвердилась.

— Господин генерал, я не могу вам всего рассказать, — начал рассказывать майор, дав время им обоим несколько спустить пар. — Поймите, я связан тайнами своей службы… Сообщу лишь самый минимум, который вам необходимо знать. Мне необходимо попасть в один лесной район, который, как выяснилось, практически полностью контролируется большевистскими бандитами, и забрать некоторые материалы. Я сейчас не знаю точно, что это может быть — документы, человек или, чем бог не шутит, животное! Не важно! Нужно обеспечить беспрепятственный доступ в данный район мне и еще паре моих людей…

Командир танковой группы, части которой готовились со дня на день форсировать Днепр, кривил губы.

— По-видимому, нужна настоящая войсковая операция, с применением танков и минометов. Возможно, понадобиться и авиация. Все будет зависеть от обстановки, — не обращая внимание на нарастающее раздражение генерала, продолжал Вилли. — Господин генерал, совершенно определенно, что понадобятся опытные солдаты. Меня не устроит всякий сброд — обозники, повара и остальные… Только солдаты с опытом, толковые офицеры…

Вдруг, со стороны фон Гейера послышался язвительный смех, резко прервавший монолог майора.

— В преддверии наступления вы требуете организовать войсковую операцию. И где? В тылу! Вы понимаете о чем говорите?! Танки, авиация, опытные солдаты?! — он с силой ударил по столу. — В эти несколько недель решается судьба всей восточной кампании! В течении самого короткого времени мы должны разгромить основные силы русских! Вам ясно?! В какие-то несколько недель! Выбить всю живую силу противника! Вот здесь и здесь! — расположены крупные опорные пункты русских, защищающие наиболее удобные подступы к Днепру. Это настоящие крепости, если вы еще не знаете! О каком отвлечении танков можно говорить в такой момент?! Какая к черту авиация?! Она вся работает в прифронтовой полосе! Единственное на что вы еще можете рассчитывать, это тыловики, усиленные моторизованными частями… Все!

Несколько секунд они сверлили друг друга яростными взглядами. Первым сдался Вилли, который все продолжал выступать в роли просителя.

— Хорошо, господин генерал, я погорячился. Прошу меня извинить, — судя по небольшому проявившемуся заиканию, что-то подобное он произносил впервые. — Тогда я просто вынужден вам все рассказать… Уверен, что только услышав это, вы поможете мне… Все началось несколько недель назад, буквально с первых дней восточной кампании. Моему шефу попались на глаза неоднократные сообщения о странном поведении сначала мелких и крупных животных, а потом и людей на оккупированной территории. Случаи были настолько многочисленными и крайне странными, что была заподозрена целенаправленно организованная русскими эпидемия. Едва изучив первые донесения, наши аналитики высказали следующее предположение… Мол, русские, отступая, разрывали старые скотомогильники и разбрасывали остатки скота по местам, которые были наиболее приспособлены для немецких гарнизонов. В принципе, все было достаточно логично, если не одно но! Среди людей были заражены лишь немецкие солдаты… Этот факт больше говорил в пользу не просто об специальным образом организованной эпидемии, а о целенаправленном применении неизвестного химического оружия.

Едва прозвучали последние слова, генералу стало плохо. Человеку, пережившему газовые атаки 1916 г, сразу же привиделись корчившиеся от боли люди, стаскивавшие бесполезные противогазы вместе с лоскутами кожи.

— Бог мой! — вырвало у него. — Русские пошли на это?!

— Господин генерал, мы еще в начале пути, — продолжил майор. — Многие факты говорят об этом. И самый главный из них, это ожесточенное сопротивление русских в этом чертовом районе! Как вы знаете, не так давно я потерял там всю свою группу. Мне почти удалось добыть образец, но, проклятье, все сорвалось! На нас напали настоящие асы. Если я не ошибся, то в диверсионной группе были и азиаты. Это настоящие звери! У нас вообще не было ни шанса!

Фон Гейер был потрясен. Конечно, защита от химических атак в германской армии была давно уже налажена — созданы соответствующие службы, солдаты получили необходимое обмундирование, регулярно проводились учения. Но, боже, как это все усложнит!

— Об этом же надо срочно сообщить в подразделения! — он был готов вскочить и бежать. — Нужно принимать меры! Кто еще знает? Почему до нас этого не довели? Мы же на острие атаки… Если большевики нанесут неожиданный удар, у могут быть огромные проблемы. Вы понимаете это?

— Спокойно, господин генерал, — успокаивающе проговорил фон Либенштейн. — На эту информацию наложен гриф «совершенно секретно». Никто, вплоть до особого распоряжения, ни должен ничего знать! Мы должны быть абсолютно уверены! Вы сами осознаете, что будет если германские войска первыми применят химические оружие?! У Советов столько этой гадости, что просто берет ужас… Нас просто затопят!

— Нет, нет, — отрицательно замотал головой генерал. — Совершенно очевидно, что ваше предположение не подтвердиться! После тех ужасов, что натерпелся мир в 1916 г. никто не пойдет на применение химического оружия… Даже фюрер неоднократно заявлял, что в условиях превосходства германской тактики и немецкого оружия воспользоваться химическим оружием на поле боя было бы полным безумием. Вряд ли русские придерживаются иного мнения.

Вилли некоторое время задумчиво смотрел в окно, словно в ночной темноте что-то можно было увидеть.

— Я помню совместные учения 1934 г., — вдруг он начал рассказывать что-то совершенно не относящееся к предыдущей теме разговора. — Ваши подразделения, уверен, тоже были задействованы. Не так ли? Одним вечером мы сильно напились. Не знаю, что мы тогда пили, но это было просто оглушающе. Хотя это совершенно не важно! Главное другое… Один капитан, его фамилия совершенно вылетела из головы, рассказал, что лет десять назад, то есть в 20-е гг. они подавляли кулацкое восстание в восточной губернии. Вот тогда, господин генерал, им было использовано химическое оружие. Во время целой войсковой операции, с применением танков и авиации, они вылили на восставших целое море всякой дряни… Вы понимаете куда я клоню?! Против своих же! И это не была ошибка, небрежность или предательство! Нет! Это был прямой приказ с самого верха! Ха! Вы думаете, с нами они поступят лучше? Испугаются? Загнанный в угол зверь может броситься и на охотника… Лучше готовиться к худшему, что обрадоваться лучшему…

54

Днем ранее. Центральная площадь небольшого городишки, выбранная в качестве места показательно казни. Комендатура продолжала гореть. Огромные черные клубы дыма окутали невысокое двухэтажное здание. С пустеющей на глазах улице непрерывно раздавались выстрелы.

— Срочно штаб! — орал перемазанный в саже Вилли на скорчившегося офицера связи. — Дай мне связь со штабом!

Тот забился по стол, откуда торчали лишь подметки его сапог и тихо скулил. Бах! Бах! Бах! Кто-то настойчиво стрелял по окнам здания. Пули цокали по кирпичной кладке и отлетали в разные стороны.

— Ах ты крыса, срочно мне связи! — пнул со всей силы майор, пытаясь одновременно пригнуться. — Пристрелю! Поднялся! Бегом!

Со стороны двери кто-то яро отстреливался. «Похоже, пулемет, — с облегчением вдохнул Вилли, садясь у стены. — Кто-то закрепился у входа… Там узко. Пройти не должны. Так, где еще патроны? Черт!». Пулемет замолк.

— Ej, nemzura, wihodi s podnjtimi rukami, — с улицы раздался чей-то звонкий голос. — Polosil ja washego pulemetzika! Hande hoch!

— Сволочь, сдаться предлагает, — пробормотал майор, осторожно выглядывая в коридор. — Точно, грохнули пулеметчика… Но как? Там же близко не подобраться! Смотри-ка, бегут, — из окна было видно, как к комендатуре бежали человек десять гражданских с оружием. — Еще немного и возьмут в клещи… Эй, профессор, ты здесь? Его не должны захватить в плен.

В ответ никто не отозвался. Эта часть здания казалась совершенно вымершей. По просторной комнате ветер гонял невесомые бумажные листки с готическим шрифтом. С одной из стен прямо на разбитые окна воодушевленно смотрел Гитлер, всем своим видом должный внушать неизбежность победы арийского духа над всеми недочеловеками.

— Что-то не помогает, — рассмеялся фон Либентштейн, подмигивая портрету. — О! Вот это сокровище…, — за шкафом, возле которого он так удачно присел лежал ящик с гранатами; по-видимому, убрать еще не успели. — К счастью, не успели! Это мы еще повоюем! Эй, ты, мешок дерьма, здесь есть еще выход? — вопрос он сопроводил смачным ударом по едва виднеющейся фигуре офицера. — Что? Громче! Туда! Дерьмо!

— Nemzura, nu kak, reshil sdawatsj? — голос с улицы не унимался, видимо, предлагая сдаться. — Wihodi, padla!

— Иди и возьми меня, большевистская мразь! — со смехом заорал майор, вставляя новую обойму в автомат. — Я жду тебя!

— Ah, ti kosel! — в ответ грянул выстрел, сделавший еще одну дырку в портрете фюрера.

— Все, пора! — решился Вилли, делая бросок в коридор. — Держи, подарок из Германии! — в сторону выхода один за другим полетели две гранаты.

Не дожидаясь взрыва майор бросился в обратную сторону коридора. Где-то там должен был находиться еще один вход, который для него мог стать спасительным выходом.

— Stojt, padla! — гремел ему вслед злой голос. — Wse rawno ne ujdesh! Ej, Abaj, on k tebe idet! Prinimaj!

Даже не оборачиваясь, он дал в сторону голоса очередь из автомата. «Кажется, здесь, — грохот выстрелов отдавался ему в виски. — Лестница! Вниз! Вот! Замок, черт!». Не останавливаясь, Вилли пинает дверь ногой, от чего ее вышибает наружу. Свобода!

— Sdorowa, nemezkij zelowek! — он буквально налетел на что-то невысокое, но тяжелое, словно хороший немецкий шкаф. — Moj powelitelniza Aal Luuk Mae dawno use sdet tebj!

Сбитый с ног майор, снизу вверх, смотрел на стоявшего перед ним невысокого человека, голова которого была укрыта капюшоном. Темно-зеленая ткань в грязных разводах медленно сползла на плечи и на офицера глянули темные, почти чернильные глаза. Азиат!

— Aal Luuk Mae! Aal Luuk Mae! — глаза горели каким-то фанатичным блеском, а губы шептали чье-то имя. — Aal Luuk Mae!

Но главное были даже не глаза! Нет! Глаза майора были прикованы к рукам, которые держали клинок перед его глазами. Это были обычные руки! Совершенно обычные руки, если бы не иссиня черные пруты, которые плотно обвивали пальцы и ладони человека. Они казались живыми, потому что легонько пульсировали и дергались…. Длинные черви, ожившие чтобы грызть плоть! Клинок и руки медленно начали приближаться к его голове!

— Aal Luuk Mae, primi etogo zeloweka k sebe! — губы расплылись в безумной улыбке, обнажая желтые выщербленные зубы. — Eto nastojsij wrag! Eto nastojsaj krow!

Вилли покрылся холодным потом. Он попытался отодвинуться назад, но уткнулся в остатки висевшей двери.

Eto nastojsij wrag! Eto nastojsaj krow! — человек продолжал что-то говорить. — Aal Luuk Mae! Aal Luuk Mae! A-a-a-a-a!

Бах! Бах! Бах! Майор вздрогнул! Азиат что-то зашипел…, глаза закатились и он рухнул прямо на Вилли.

— Это, я, Шпанер! — кто-то тормошил майора, пытаясь привести его в чувства. — Да поднимайтесь же скорее! Сейчас здесь появятся эти бандиты! Нам надо срочно уходить!

— Сейчас, профессор, — мотая головой, бормотал Вилли. — Признаюсь, вы появились очень вовремя… Но подождите пару минут. Мне надо посмотреть этого азиата. Да, знаю! Сейчас!

Шпаннер изломанно дергал головой по сторонам, опасаясь партизан. Майор тем временем брезгливо приподнял капюшон и сразу же отбросил ткань.

— Боже мой что это такое? — его пальцы вновь ухватились за край ткани и потянули вверх. — Это же то, что мы ищем! Профессор, дери вас за ногу! Смотрите, видите это! Да, смотрите на черные жгуты. Видите! Они до сих пор сокращаются! Бог мой! Сколько раз вы в него стрельнули? Два — три! Вы же попали… Но он до сих пор жив!

— Не может быть! Три раза! Я три раза нажал на курок…, — шептал профессор. — Этот варвар не может выжить после такого.

Зеленая ткань с треском порвалась на груди азиата. Майор сразу же отдернул руки от тела, со страхом уставившись вниз. Обнажилось что-то светлое. «Кожа! — подумал фон Либенштейн, пытаясь унять пробившую его дрожью. — А что это такое? Боже! Это же выходное отверстие…». Потом с чавканьем что-то брызнуло в сторону.

— Пуля! — изумленно прошептал Вилли, не веря своим глазам. — Это же ваша пуля… Смотрите, профессор! У вас ведь вальтер? Так? Точно! Его организм не принимает железо! Он регенерируется! Боже мой!

На светлой коже, где несколько минут назад виднелись отверстия от пуль, остались лишь едва заметные шрамики. Ткань в области сердца вновь приподнялась и опустилась, а потом опять приподнялась и опустилась… Было похоже, что одежда азиата живет своей собственной жизнью, которая никому не подвластна.

— Это наш шанс, — быстро заговорил майор, цепляя свой выроненный ранее автомат. — Мы должны его взять с сбой, к нашим… Профессор, это же наш билет туда, на самый верх! Это будет настоящий переворот! Мы, с вами профессор, навороти такого, что не снилось и самому богу!

Вдруг в коридоре кто-то хлопнул дверью и со злостью заорал:

— Usel, gad! Usel! Abaj, gde ti? Gde tebj nosit, zert poberi!

Сразу с другой стороны начал ритмично что-то выстукивать пулемет. Было совершенно не понятно, кто и где находится. Профессор заметался, а пистолет в его руке ходил ходуном.

— Да, уберите вы пистолет. Пристрелите еще не дай бог, меня! — прошептал майор. — Хватайте его и тащите! Я с автоматом прикрою! Хватит! Тащите! Без него нас там не ждут! О, черт!

Шаги приближались. Доски противно скрипели. Напряжение нарастало.

— Ладно, бросайте его! Иначе не уйдем! — Вилли передернул затвор и направил ствол автомата на выход из здания. — Давайте, к тому проходу. Я кажется знаю этот проулок. Здесь дворами можно выйти к посту, где, если нам повезет, еще есть солдаты…

Едва они скрылись за углом здания, как за спиной раздалась чья-то ругань.

— Urod! Wonuzij urod! Stoj! Stoj!

— Не останавливайтесь, профессор, а то догонят! — тяжело дыша, хрипел майор. — Еще немного! У вас еще есть патроны? Мои почти кончились…

Наконец, Шпаннер остановился и рухнул на кучу булыжников у стены. Он с хрустом разорвал на груди рубаху, пытаясь отдышаться. Грудь тяжело поднималась и опускалась.

— Поднимайтесь, рано еще отдыхать! — Вилли развернулся в сторону противника и приготовился стрелять. — Давай, давай, профессор. Еще пара шагов. О, боже! Профессор, отойдите от этого чертова окна! Быстрее! Да, шевелитесь же, наконец!

Со вздохом Шпаннер повернулся назад и застыл. Из-за кучи булыжников, которые были навалены возле подвального окна, торчало что-то совершенно инородное. Темное, влажное, склизкое, шевелящееся!

На него навалил ступор! Тело сковало! Работало лишь сознание… «Это же прекрасно, — кровь бешено пульсировала по воздействием гигантских порций адреналина. — Пульсирующая масса, немного напоминающая вспенивающиеся дрожжи… Явно тяжелая, скорее всего содержит много жидкости. Что же это такое? Определенно, не животное! Ни в коем разе! А почему именно живое? Если это какое-то химическое вещество дает такой эффект?!».

Его глаза дергались, фиксируя каждый бугорок и впадинку на выползающей из подвального окна субстанции.

— Чертов старик! — Шпаннера кто-то резко дергает за шиворот и тащит в противоположную сторону. — Чтоб ты сдох! Позже! Сам! Очнись же наконец!

Раздался треск ткани.

55

Берлин. Неприметный особняк на Пюклерштрассе. 11 июля 1941 г.


— Посмотрим, посмотрим, что же нам прислал малыш Вилли, — пробурчал полноватый старичок с лихо закрученными усиками, открывая запечатанный бумажный пакет. — Надеюсь, он все сделал правильно.

Массивный стол из мореного дуба, за которым он сидел, располагался в нескольких метрах от зажженного камина. Вальтер Грайте, возглавлявший исследовательский отдел биологии Аненербе, любил смотреть на огонь и слушать треск сгоравших дров. Вот сейчас, получив пакет с документами от своего сотрудника, он не стал сразу же читать то, что в нем было. Сначала оберточная бумага лоскутами полетела в огонь, где мгновенно вспыхнула, и лишь после этого, давно сложившегося ритуала, Грайтер взял первый листок.

— О чем это он пишет? — он едва успел вникнуть в первые строки, как сразу же начал ворчать. — … Первоначальное предположение не подтвердилось. Следы испытания или применения химического оружия обнаружить не удалось… Почему, не удалось? Значит, плохо искал! Мальчишка!

Грайте скомкал листок и кинул его в камин.

— Такой шанс! Такой шанс, — шептал он, вновь склоняясь над бумагами. — Подумать только… я лично мог сообщить фюреру о том, что русские тайно применяют химическое оружие… Тогда… Тогда, я бы не копался в в этих чертовых тушках!

Его взгляд с ненавистью прошелся по стенам кабинета, где висели искусно выполненные чучела экзотических животных и птиц. Они разевали свои пасти и клювы, сверкали искусственными глазами, словно насмехаясь над очередной неудачей когда-то подавшего блестящие надежды ученого.

— Кому это все нужно? — от разбиравшей его злобы глаза никак не могли сконцентрироваться на тексте. — Вымершие птицы, ископаемые животные… Тьфу! Это не дело для настоящего ученого! Вот человек… постойте-ка, постойте-ка… Что тут у нас такое? Любопытно, очень даже любопытно… Может быть это даже и лучше.

Пальцы, мгновения назад пытавшие скомкать и выбросить и этот листок, бережно разгладили его перегнутые края и поднесли ближе к глазам.

«… В ходе поиска следов применения химического оружия была четко очерчена территория, где чаще всего фиксировались источники заражения германских солдат и офицеров. Исходя из этого была организована зона изоляции с охватом более пятидесяти километров площади… Значительного эффекта карантинные мероприятия не дали: по-прежнему, около ста солдат и офицеров остаются в спецлагере под наблюдением… Продолжается приток зараженных…

Медицинская служба оказалась не в состоянии точно идентифицировать источник заражения. Были высказаны предположения, что таковым может быть неизвестный науке гриб с аномально быстрой приспособляемостью к новым условиям среды обитания. Грибница такого гриба, по мнению части врачей, способна в рекордно короткие сроки поражать человеческие ткани, пронизывая кожу, мышцы и костное вещество».

Старик крутанул один ус, отчего тот еще более задрался вверх.

— Где же это было? — продолжал бормотать он, шевеля губами. — Кажется, вот…

Текст письма ближе к концу стал совершенно неровным. Буквы потеря свою готическую строгость и начали напоминать, как показалось Грайте, какие-то азиатские каракули. «Черт разберешь, — подумалось ему, пока его палец скользил вдоль строчек. — Ну разве можно так относиться к своим обязанностям… Хотя… если это не он?! Подмена?! Часть письма написал кто-то другой?».

«… Здесь нет никакого химического оружия! Сейчас, в этой чертовой землянке, в грязи и поту, меня пробирает смех от того, что мы могли поверить в этот бред. Какое здесь может быть химическое оружие? Практически около границы, да еще в непосредственной близости от крупных поселений?». Этот абзац писавший несколько раз жирно подчеркнул, явно желая привлечь нему внимание.

«… Но не это главное! Тут мне пришлось встретиться с таким, что все мои знания и навыки оказались совершенно ненужными… Представляю, как вы читаете эти строки и гадаете, а не спятил ли старина Вилли в этой чертовой России?! Могу вас заверить, что хотя и и пишу как псих, да и выгляжу не лучше, но с моим рассудком все в полном порядке… Просто, эти чертовы русские здесь занимались тем, о чем мы даже не могли подумать. Вы представляете, пока наши ученые оформляли свои умозрительные теории о превосходстве арийского духа, большевики уже начали делать первые, а может и вторые шаги по созданию сверхлюдей…».

— Вот это место, — с трудом оторвался он от чтения, делая пометку на полях. — Я то подумал, что мне показалось.

«… Моя группа не раз сталкивалась с ними. К несчастью, русские добились феноменальных успехов. Моя команда (вы несомненно помните тех, кто со мной отправился в этот чертов край) легла полностью в этих поганых лесах. Вы понимаете, полностью? Отлично подготовленные и экипированные, оказались полностью беспомощными перед проклятыми азиатами… Кстати, я ведь еще не рассказывал, что напавшие на нас суперсолдаты были настоящими азиатами…».

— Кажется, у него сдают нервы, — с неудовольствием пробормотал Грайте, протягивая руку за новым листком. — Очень жаль, очень жаль… Такой перспективный экземпляр. Из него мог бы получиться настоящий внук Одина…, — последнюю фразы он почти проглотил.

Новый лист был полной противоположностью предыдущему. По белоснежному бумажному полю располагались практически идеальные строки — шеренги точно выверенных букв. Чувствовалось, автор писал этот отрывок чуть попозже и его состояние почти пришло в норму.

«При нашей последней встрече, я видел этого человека очень близко. Скажу сразу, я выпустил в него четыре пули. Все попали в цель — в грудь. Вы знаете, в таких вопросах я не ошибаюсь… Разворотил ему всю грудь! Было много крови! Но, черт меня побери, через пять — шесть минут у него вновь появился пульс. К сожалению, мне не удалось сфотографировать сам процесс заживления…

…Это был низкорослый мужчина, примерно 150–160 см. На его голове росли черные прямые волосы. Форма черепа была почти идентично № 5, что может говорить о его принадлежности к северным народам. Явный монголоид..».

— Все-таки, дорогой Вилли, тебе удалось меня по настоящему удивить, — прошептал склонившийся над письмом человек. — Значит, я не зря тебя выделил из массы этих баранов! У тебя потрясающее везение. Надо же, отправиться проверить какие-то непонятные отравления и наткнуться на такое! Интересно, что же ты нам еще такое приготовил?

«… Его кожа был буквально изгрызана небольшими отверстиями, через которые выглядывали черные жгутики. Взять образец не удалось. Все это было очень похоже на хирургическое вмешательство по вживлению в человека каких-то материалов. Каких выяснить не удалось! По внешним признаком это не было металлом или минералом, возможно это что-то было растительного происхождения… Однако, полной уверенности нет».

Потом Грайте встал и подошел к небольшой черной крутящейся доске и после некоторой неподвижности начал что-то писать.

— Информации много и одновременно мало, даже скажем очень мало, что делать какой-то основательный вывод. Однако, разложить все по полочкам все же придется, так как без этого она совершенно не удобоварима.

Что из всего этого следует? Во-первых, этот район русским крайне интересен, хотя не понятно чем. Он и интересен настолько, что здесь, как сообщил майор, действуют их специальные агенты. В принципе, одно это может говорить об очень многом. Иначе, чем могла заинтересовать Москву, а кого же еще, одна из сотен совершенно одинаковых оккупированных деревень? Ответ понятен. Что-то рядом с ней было или есть крайне важное. Это может быть какой-то секретный полигон, особая часть, лаборатория или что-то еще…

Теперь второе. Чем занимались эти кто-то? Поправка! Чем настолько важным они занимались? Вот тут я бы не бы столь категоричен, как фон Либентштейн. Хотя, о чем это я говорю, ведь юности свойственен максимализм… У нас есть эпидемиологическая ситуация с совершенно неизвестными ранее симптомами у заболевших и переносчиком заразы. Еще мы имеем крайне странного монголоида с просто фанатическими физическими данными.

Темная доска оказалась покрыта разными значками, обрывками слов, монограммами и аббревиатурами, которые были соединены между собой разнокалиберными стрелками и черточками.

— Что мы имеет в итоге? — он удовлетворенно окинул взглядом свои писанину. — Кто-то, прямо в подбрюшье у нашей наступающей армии проводит опыты по увеличению живучести солдата… Если конечно, Вилил не подводит зрение и, надеюсь, мозги, то речь идет просто о феноменальных успехах Советов…. Конечно, не помешал бы хоть какой-то экземпляр.

Итогом, всех этих размышлений явилось предписание официально продолжить расследование заражения немецких военнослужащих, концентрирую на самом деле все свои усилия на основной миссии — поиск и захват материалов по лаборатории русских с последующей отправкой всего добытого в стены Аненербо.

56

Над большим котлом медленно вился сизый дым, клочья которого с трудом пробирались сквозь густую листву деревьев. Клавдия Степановна, дородная женщина впечатляющих пропорций, сама себя назначившая поварихой, молча мешала густую похлебку.

— А чи не похлебка? — сама с собой разговаривала она, в очередной раз заглядывая в котел. — Бульбу кинула, грибочков цельное лукошко закинула… Соли вот только треба малую дольку.

Вдруг ложка, только что скользившая по ароматной жиже, застыла.

— Який еще там шум? — пробормотала она, оборачиваясь в сторону болота. — Кого еще там несет? О! Мати, мои родные! Идут, наш родненькие…

Словно молодуха какая, повариха вскочила на ноги и тонко закричала:

— Ой, бабоньки, наши идут! Идут, мои хорошие!

Из-за невысокого завала, образованными сваленными друг на друга деревьями, появлялись люди.

— Петро! — подхватил ее крик кто-то сбоку. — Петро!

Чуть не свалив невысокого дядьку, с трудом тащившего огромный мешок, рванула вперед улыбающаяся женщина.

— Вон он, вот он, мой ненаглядный! — молодой парнишка едва успел сбросить рюкзак с плеч, как на него налетел вихрь радости и счастья. — Как же я тебя ждала… Петро! Что такое? Рука?

Шедший следом партизан добродушно хлопнул парня по плечу.

— Добрая у тебя жинка, хлопец, — проговорил он. — А ты, что глаза на мокром месте? Ничего с твоим не случилось! Мы его як красного сокола берегли.

В какие-то секунды притихший, словно перед тяжелой грозой лагерь, взорвался.

— Смотри, Мишка, не надорвись, аж две девки обнимать! — скалил кто-то громко зубы. — Охальник!

Раздавался смех…

— Да, сестренки это мои! — откуда-то доносился возмущенный ответ.

— Сыми-то сумищу свою! Не бойся не укушу! — повариха тянула за рукав длинного как верста парня. — Что и мамку свову не признаешь?

Из палатки кто-то вытащил гармонь и с чувством начал выводить залихватскую мелодию.

— Эх, девки, бабы, молодежь, подходи, не зевай! — заводил народ юморной гармонист. — Расскажу я вам как делить мой каравай!

— Дурак, ты Федька! — рассмеялась в ответ разбитная деваха с шальными глазами. — Че у тебя там делить-то? Шишь с маслом!

Шум нарастал, подобно валу, обрастая все новыми и новыми звуками. Мягкие шлепки снимаемых сумок и рюкзаков, приятный слуха металлический перезвон патронов дополнялись звонкими поцелуями и заливистым смехом.

— А ты, что видела что ли? — ни как не успокоится гармонист, хитро поглядывая на стоявшую напротив него бабенку. — Можа там и ого-го!

— Да, тихо ты! — вдруг кто-то шикнул на него из-за спины. — Уйми свою музыку!

От неожиданности его руки дернулись и гармонь, издав жалобный полувздох, умолкла.

— А… Что? — дернув головой, гармонист повернулся назад.

Все молча стояли. Десятки человек, которые мгновения назад шумно радовались встречи, с недоумением перешептывались. Федька решительным движением отложил инструмент и начал пробираться в центр лагеря. Лишь отодвинув в сторону очередную одетую в ватник спину, он увидел причину всеобщего оцепенения…

— Я смотрю у тебя совсем плохо с головой, старшина? — Смирнов угрюмой глыбой нависал над невысоким собеседником. — Ты отказываешься исполнять приказ высшего командования? Идешь против советской власти, гнида? Что молчишь, Илья Степанович? — имя и отчество он произнес так, словно выплевывал каждую букву по очереди.

Перекошенное лицо разведчика не предвещало ничего хорошего.

— Вот, значит ты как заговорил, капитан, — буркнул в ответ тот, скидывая со спины котомку. — Гнидой меня называешь… Может еще и под трибунал хочешь отдать?! Что буркала свои выпятил? ….Хрена ты получишь моих людей!

Капитан усмехнулся кончиками губ и медленно расстегнул нагрудный карман. Под пристальными взглядами окружающих, он вытащил небольшой клочок темной ткани и, поднеся его к глазам, начал громко читать:

— … Оказывать всестороннее содействие Смирнову Игорю Владимировичу… Имеет право брать на себя командование военными частями… Подпись: И.В. Сталин,

Он высоко вскинул руку, демонстрируя небольшой клочок ткани.

— Все слышали? — спросил он, пытаясь каждому заглянуть в в глаза. — Я должен забрать с собой в Москву одного человеку — Ковальских Алесю… А, ты слышал, старшина, кем подписан мой мандат?

Голованко шумно выдохнул воздух сквозь сжатые зубы. Мелькнувший перед ним документ был не простой «бумажкой», о чем он, пограничник, не раз слышал.

— Я ее не отдам, — еле слышно проговорил он, набычившись словно боксер перед ударом противника. — Капитан, я ее все равно не отдам…

После этих слов передние ряды словно отхлынули от них. Пятачок пустого пространства вокруг двух людей становился все больше и больше.

Смирнову показалось, что он ослышался. «Что? Какой-то вшивый пограничник вякает против такого документа? — в его голове просто не укладывался сам факт такого ответа старшины. — Это же подпись товарища Сталина!». Его руки сами дернулись вперед и крепко вцепились в воротник партизана.

— Ты, что же старый пень совсем ошалел? — крепкие руки словно мощный механизм с силой трясли старшину. — Тебе сам товарищ Сталин приказывает какую-то девку доставить в столицу… Сам товарищ Сталин! Да, я тебя прямо здесь шлепну! — тряхнув в очередной раз, он отпустил трещавший воротник. — Ты меня слышишь, прямо вот этими руками шлепну! О! Падла!

Воздух словно выдернуло из его легких, а живот сразу же скрутило невыносимой болью. Разведчик даже не уловил сам момент удара, он лишь ощутил его последствия.

— Ты?! Сволочь! — задыхаясь и сипя от боли, бормотал капитан. — Ты поднял руку на старшего командира?

Неожиданно его осторожно подхватили под руку и мягко опустили на землю. Оказавший эту помощь, Голованко присел рядом с ним.

— Успокойся, разведка, — тихо проговорил он, наклоняясь к лица Смирнова. — Прежде чем орать, ты бы сам башкой своей подумал, о чем просишь?! — наткнувшись на недоуменный взгляд, Илья продолжил. — Знаешь, что это за девка?

Тот с шумом выплюнул тягучую слюну и выдохнул:

— Какое это имеет значение? Кто она сама? Кто ее родители? С кем она спит и что она есть? Главное, она может принести пользу стране! Только это сейчас имеет значение.

Старшина печально вздохнул.

— Это же сестра его, — прошептал он, кося взглядом в сторону высокого дуба. — Родная сестра… И ты мне предлагаешь, отдать ее… Лучшего способа подписать себе смертный приговор ты точно не найдешь!

Боль сразу же отступила куда-то в сторону. «Его сестра…, — прозвучавшая мысль просто снесла его мозг. — Да, он же… Боже мой! Какая к лешему Москва?».

— Что тут такое? Что за столпотворение? Вот где они сидят? — прямо из толпы вылез и начал орать врач, также ходивший с ними на операцию по освобождению заложников. — Товарищ капитан, вы собрались улетать? Да? Как, мне интересно бы узнать? А на Абая не надейтесь… В самые ближайшие время он умрет. С такими ранами как у него, люди вообще не живут!

Оба командира вскочили как ошпаренные. Смерть Абая сильно ударяла по обоим. Если первый точно терял как минимум опытного солдата и потенциального «подопытного кролика» для советских врачей, то второй оставался без одного из самых сильных защитников партизан. Оба не сговариваясь рванули в сторону наспех оборудованной операционной. Таким громким словом называлась здоровенная немецкая палатка с огромным пологом, куда запросто можно было вместить около двадцати человек.

— Да вот он, — махнул рукой врач на небольшой занавешенный уголок. — Вы посмотрите сами!

Действительно, врач не преувеличивал. Пока два лидера сотрясали воздух, якут продолжал терять кровь.

— Как это так, доктор? — из капитана, казалось, окончательно вынули внутренний стержень. — Вы, что совсем ничего не можете сделать? — Плотные марлевые тампоны медленно впитывали кровь, становясь похожими на огромных пиявок, присосавшихся к ране.

Невысокий человек с жидкими черными волосами лежал практически неподвижно. Его руки были неестественно выгнуты, словно имели дополнительный сустав. Потрепанный комбинезон на груди был порван в клочья и из темно-зеленого приобрел буроватый оттенок.

— Я похож на волшебника? — Карл Генрихович, осторожно касаясь рваной ткани, освободил раны. — Видите? В него выпустили почти обойму… А с боку кажется ножом задели. И что с ним делать?

Скрюченное тело начало трясти. Все нарастало волнообразно. Легкие, еле заметные судороги, резко сменялись мощными рывками от которых тело едва не подпрыгивало.

— Олухи! — если только не взвизгнул врач. — Держите его! Руки! Сверху налегай! О! Больно! Лягнул меня…

Два здоровых мужика навалились на Абая, который несмотря на свое тщедушное тельце, оказался исключительно здоровым. Девяностокилограммовые туши Смирнова и Голованко с трудом удерживались на лежащем якуте.

— Осторожно! Кровь! Опять пошла кровь! — Очнувшийся от удара, врач снова взялся за руководство. — Крепче наддай! Надо остановить кровь! Да, что же это такое?! Нож! Ноже мне! Реж, старшина! Реж!

Из ран вместе с вступающей кровью лезли светлые нитевидные отростки, так отвратительно похожие на заразных паразитов. Они пробивались сквозь марлевые тампоны, окрашиваясь в ярко красный цвет. Небольшие тельца мягко покачивались, будто извиваясь…

— Еще лезут, боже мой! — плоть якута в некоторых местах с треском лопалась и оттуда лезли целы пучки древесных нитей. — Откуда же они берутся!

Внезапно, якут захрипел. Багровое от напряжения лицо немного приподнялось и выплюнуло темный сгусток какой-то мерзости.

— Аал Луук Мае, — шевелились потрескавшиеся губы. — Я иду к тебе! Элей ботур готов служить тебе, Владычица Великого леса…

— Что он говорит? Я ни чего не расслышал! — воскликнул капитан, державший раненного за ноги. — Что он там бормотал?

— Отпустите меня, дети железа, — шептал Абай, открыв красные как кровь глаза. — Отпустите меня в лес… Я не могу больше здесь находиться… Аал Луук Мае, я иду к тебе!

Тело дернулось в последний раз и замерло. Шумно дышавшие мужики не сразу сообразили, что стиснутое со всех сторон тело, больше не старается вырываться. Карл Генрихович осторожно коснулся его виска, стараясь нащупать биение сердца.

— Кажется, теперь точно все, — с горечью вздохнул он. — Что теперь делать? — его взгляд остановился на Смирнове. — Товарищ капитан, его надо доставить в Москву. Этому телу просто цены нет… Здесь я с этим примитивом ничего не смогу узнать!

— В Москву…, — пробормотал разведчик, не отрывая взгляда от лежащего тела. — Как? Пока будет запрос да прибудет самолет, от тела может ничего не остаться… Черт! Что же я предъявлю там?! А?

57

Дальний секрет партизанского отряда расположился прямо в самой гуще орешника, в его тесно переплетенных лещинах. За многочасовое бдение караул оборудовал себе удобный наблюдательный пункт. За стеной прутьев было все аккуратно срезано, на слегка торчащие обрезки накидали земли и все это сильно утоптали. Однако Пашку, одного из самых юных бойцов отряда, такие удобства совсем не радовали. Пожалуй все было совсем наоборот…

— Вот, черти полосатые, — ругнулся тот в полслова сразу же оглянулся, не слышало ли кто. — Чего толку здесь сидеть? Почитай возле самого болота штаны протираю… Вона, дальше только тина да жабье!

С угрюмым видом он вытащил из-за пазухи с трудом выпрошенный наган. Сергеевич его выдавал с таким лицом, словно отрывал от груди собственного ребенка.

— И чего он? — продолжал спорить Пашка с командиром. — Як на посту можно без оружия? Да ни в жизнь нельзя! А вдруг немчура какая пойдет… Я раз! На! На!

Боек револьвера несколько раз щелкнул. Юный партизан с настороженным видом водил стволом оружия по сторонам, выцеливая скрывающегося врага.

— Где же ты, немец проклятый? Подь-ка сюды! — бормотал она, крепко сжимая ободранную рукоять. — А-а-а-а-а! Больно ведь! Ну-ка отпусти ухо!

Невысокий потрепанного вида дядька неожиданно выскочил из-за дерева и уцепил мальчишку за ухо. От испуга тот выронил револьвер на земля и засучил ногами по ореховым пруткам.

— Отпусти, дядька! — с трудом не срываясь на плачь, кричал он. — Больно ужо! Отпусти, а то щас как крикну! Наши в миг тебе выдадут горячих…

— Не балуй малец, — невозмутимо проговорил незнакомец, поднимая с земли оружие. — Кричи сколько влезет. Вот пусть придут и полюбуются на такого партизана! Рубаха в грязи, морда в каких-то цыпках, да вон и револьверт без патрон. Тоже мне боец! Смех один! Таких бойцов вон на кухню надо! Щи варить, да картоху чистить. Эх ты!

Отпустив ухо притихшего пацана, он поправил на нем рубашку и пригладил кое-как его волосы. Потом с укоризненным видом осмотрел его и сунул в руки пистолет.

— На, держи, боец, — усмехнулся мужичок, расстегивая карман на пиджаке. — Вот тебе и документ! — говор был у него немного тягучий, да и окончания некоторых слов он проглатывал, словно не выговаривал. — Читать то поди научили, партизанский часовой?!

Цепко ухватив револьвер, Пашка вновь приобрел свой прежний залихватский вид, а с ним и старые ухватки. Подбоченясь, он внимательно оглядел своего обидчика. Прохожий, как прохожий… Выглядел он совершенно обычно для этого времени. Приглаженные черные волосы, немного навыкате глаза, сверкавшие из под светлой кепки. Из одежды Пашка обратил внимание только на сапоги. Хорошие, крепкие на вид, густо смазанные дегтем — сто лет носить и не сносить.

— Чай не маленький, сумею буквы разобрать, — буркнул он, наконец, в ответ, когда закончил с рассматривать сапоги. — … Э… Маркин Семен Николаевич… Кузьминской школы … село…, — желтоватая бумага с расплывшимися чернилами с трудом поддавались усилиям мальчишки. — Вот, направляется учителем… Учитель что-ли? — пацан уже с любопытством уставился на мужика. — У нас есть уже учительница — тетя Агнешка. А ты?

— Эх, молодежь, — вновь усмехнулся тот, не отвечая на вопрос. — Звать то тебя как, чудо лохматое? — Мальчишка сразу же насупился и спрятал документ куда-то за пазуху. — Меня зовут Маркин Семен Николаевич. Учитель математики.

— Ты мне тут не обзывайся, — обиделся Пашка, хватая собеседника за рукав пиджака. — Во придем к командиру, он тебе и покажет, кто тут чудо лохматое. Понял?! — а сам он в это время пытался незаметно пригладить непослушный вихор на самой макушке головы. — Пошли-пошли, тут недалече… Вона за тем оврагом будут деревья поваленные, а оттуда и рукой подать.

Несмотря на заверения паренька идти им пришлось почти с час, в течение которого Пашка практически не умолкал. Вынужденное одиночество на посту помноженное на долгое ожидание буквально взорвали его. Он что-то постоянно рассказывал, через каждую минуту теребил рукав учителя, а потом забегал вперед и требовательно заглядывал ему в глаза.

— … Я раз и прибег! А Сергеич мне и говорит… Ты Пашка истинный махновец, — тараторил он без умолку. — Посмотри на себя. А что смотреть? Вона все тута! На мне! Рубаха да порты, а что грязные, так я на посту…

— Стоять! — откуда-то сверху из-за наваленных деревьев раздался громкий окрик. — Пашка, подь сюды, стервец! Кого там привел?! А? Быстро! — слышалось, как сверху кто-то шумно слазил, обламывая ветки. — Давай, зови командира! Ну!

Ветки раздвинулись и появилось сначала массивное тело в толстом свитере. Затем с кряхтением показалось и красное от приложенных усилий лицо. Отдуваясь пожилой партизан поправил висевшую за спиной винтовку и только потом спросил:

— Кто таков будешь? Давай, говори все без утайки. Можа ты ихний шпиен? А?

Тот в ответ тихо рассмеялся.

— Отец, ты на мое лицо посмотри, — кепку учитель сдвинул на затылок, обнажив для июльского солнца высокий лоб. — У меня же на лице написано, что я еврей! — однако старый не разделял его оптимизма; такое впечатление, что его вообще было сложно чем-то прошибить. — Юде, отец я, настоящий юде, как немец говорит…. Таких, как я они не любят. Слухи ходят, что в лагеря нас сгоняют…

— … Похож вроде, — тем временем бормотал партизан, хмуря брови. — Жиденок — он и есть жиденок…

— Что же ты Михал Силыч такое говоришь? — укоризненно проговорил другой голос, обладатель которого оказался плотным человеком невысокого роста. — Значит-ца, говоришь еврей, да к тому же учитель. Хорошоооо, — протяжно протянул он. — Нет! Даже не хорошо, а просто замечательно. У нас как раз детишек целая туча — будет чем заняться.

После некоторого молчания он продолжил:

— Меня зовут Голованко Илья Сергеевич. Я местный командир, — последнюю фразу старшина произнес каким-то виноватым тоном. — Ты уж земляк не обижайся на такой «теплый прием». Война, сам должен понимать… Ну, что стоишь как жених на свадьбе, пошли знакомиться с хозяйством!

Пришлый кивнул головой на такое скорое посвящение в партизаны и нырнул вслед за старшиной в густую листву. Внутри он пробирался чуть не на ощупь. Пеньки с разлохмаченной щепой, острые прутки так и норовили ухватить его за штаны и вцепиться в ноги.

— Давай, земеля, вылазь, — из гущи кустов, из которых он уж и не знал как выбираться, его буквально выдернули. — Заблудился?! — засмеялся командир, показывая рукой на небольшую вырубку. — А теперь знакомься… Вона нам сколько! И не чинись, у нас все по простому… Эй, народ! В нашем полку прибыло! Прошу любить и жаловать, Семен Николаевич Маркин. По профессии учитель. Вот, Агнешка, будет тебе помощник! — бросил он в сторону статной светловолосой женщины.

Не прошло и нескольких минут, как со всех сторон набежал народ. Сначала оторопевшего учителя, мнущего в руках кепку, обступили галдящие женщины. С надеждой заглядывая ему в глаза, они спрашивали о своих родственниках, знакомых. Кто-то тут же ему сунул в руку краюху хлеба…

— Откуда это он нарисовался? — недовольным голосом поинтересовался, вынырнувший откуда-то сзади Смирнов.

— Да, спросил я еще толком, — не оборачиваясь ответил тот, разглядывая как Маркин пытается свернуть козью ножку. — Пожду трошки, пусть человек хоть чутка отойдет.

— Смотрю, теряешь ты хватку старшина, — капитан встал рядом с ним. — Что-то не нравиться он мне! Что-то в нем такое есть… Чистенький он какой-то весь, — выдал, наконец-то, Смирнов. — Прилизанный, что-ли… Да, и на спину посмотри! Видишь, как держит?! Ох, непрост он, ох непрост!

Игорь, давай на чистоту, — старшина повернулся к нему лицом. — У нас с тобой трошки не все гладко. Так ведь?! Что кривишься-то? Ну, не нравлюсь я тебе! Поди деревенщиной меня считаешь… Хм, не уж-то угадал. Ну и хрен со всем этим!

На секунду он прервался и быстро окинул взглядом поляну.

— Ты пойми! Чтобы там между нами не стояло, людей это касаться не должно…, — продолжил Голованко, буравя глазами капитана. — Тебе не сегодня завтра назад надо будет уходить, а мне тут жить, с ними… Вон с бабами, детишками, да увечными воевать буду немца. Ты будешь там далеко, а им вот здесь помирать придется… Так что не замай мне их, — он легонько повернул капитана в сторону курящих мужиков. — Ты посмотри на него. Ну какой из него немец?! Пузо торчит, небритый, глаза как стеклянные… Напяль на него китель? А? Тьфу! Мерзость одна получается!

Прищурив глаза, капитан рассматривал новоиспеченного партизана. На свою голову он уже успел напялить кепку с широкой алой лентой. «Не иначе это Пашка, стервец, постарался, — с какой-то затаенной грустью прошептал он. — Друга себе нового нашел… И правда, ведь, несуразный какой-то. Нескладный!».

— Да, Сергеич, пожалуй не прав я, — с трудом смог выдавить из себя капитан. — Ты меня извини… Ладно, пойду, хоть подберу твоему новому бойцу что-нибудь из оружия.

Резко развернувшись, он энергично зашагал в сторону неспешно разговаривающей кучи. Сам Маркин был в середке и судя по его раззадоренному виду неплохо себя чувствовал.

— Видал? — донесся до Смирнова обрывок вопроса.

— Хм, — с ярко выраженным оттенком презрения протянул мальчишечий голос. — Это что… Вот у Абая силища была, это да! Один раз он кружку как сжал, — захлебываясь рассказывал Пашка. — Даже вот следу остались…

— Ты что малец, — рассмеялся учитель. — Шутишь что-ли?

58

2 августа 1941 г. Москва. Высокий дом с мощными колоннами, выстроенный еще при Александре III.


3 часа 41 минута. По огромной пятикомнатной квартире прозвенела трель звонка. Звук был дребезжащий, неприятный. Казалось, его царапающий голос доставал до самой глубины души, заставляя сердце сжиматься от испуга.

— Саш, — в спальне раздался сонный женский голос. — Ты слышишь, Саш, кто-то в дверь звонит?! Да вставай же! Опять из госпиталя наверное…

В ответ низенький плотный мужчина начал сползать с кровати, одновременно с силой растирая воспаленный от недосыпания глаза.

— Боже мой, только лег, — бурчал он, стараясь попасть рукой в рукав халата. — 3.45… Ну, кого еще там принесло?

Звонок, тренькнув в последний раз затих, от чего сделалось еще более жутко. Словно в подтверждение, в дверь кто-то мощно ударил. Это был не просто удар… Нет! Это был Удар! Внушительный, сразу же подкрепленный еще серией таких же, но чуть менее сильных. Так не стучат родственники или подвыпившие друзья, желающие вас проведать.

— Саша, что это такое? — сна уже не было ни в одном глазу. — Саша, не открывай! Спроси, кто там! — Следом послышался звук шлепков босых ног по паркету и через мгновение женщина уткнулась в спину вспотевшего от испуга мужа.

— Александр Александрович, откройте! — из-за двери прокричал чей-то до боли знакомый голос. — Александр Алесандрович, это я Витя! Вы дома?

После еле слышного шороха за дверью появился новый голос:

— Профессор Вишневский, к вам из наркомата внутренних дел! Открывайте!

Его руки сами потянулись к большому, сверкавшему блеском латуни замку. Раздался щелчок, и после скрипа двери в прихожую вошли трое мужчин. Первый из них, высокий и нескладный мужичок, в халате, когда-то, по всей видимости, имевшим белый цвет. Двое, стоявшие чуть позади, были в темно-зеленой форме с синими шароварами с малиновыми кантами. Именно на этих кантах почему-то и остановил свой взгляд Александр Александрович, профессор медицины, руководитель Особого Московского клинического госпиталя.

Вошедший первым, обернувшись назад, нервно кивнул. Тогда вперед выступил среднего роста лейтенант (по крайней мере три эмалевых квадрата у него в петлицах было) и, вскинув кисть к фуражке, представился:

— Лейтенант государственной безопасности Филипов. Вам, Александр Александрович, надлежит с нами проехать.

— Сейчас? — спросил в нерешительности профессор, отводя глаза от лейтенанта. — А куда? — Стоявшая за его спиной супруга, тихо пискнула с явным намерением зарыдать.

— Вы только не волнуйтесь, — поспешно заговорил Филипов. — Нам самим буквально недавно позвонили из управления. Приказали срочно доставить вас в госпиталь.

— А… в госпиталь, — протянул, с явным облегчением, Вишневский. — В госпиталь…. Тогда все понятно. Сейчас я! Одну минутку! Вот располагайтесь пока… Сейчас!

Он стремительно словно вихрь исчез в одной из многочисленных комнат, откуда сразу же начало раздаваться какое-то подозрительное шуршащие. Ровно через минуту, лейтенант несколько раз специально бросил взгляд на часы, профессор появился при полном параде. В темном без единой морщинки костюме, с жилетке из под которой выглядывала с ярко-белая рубашка, Вишевский выглядел совершенно иным человеком. Профессором с большой буквы «П».

— И так молодой человек, идемте, — решительно проговорил он, подхватывая с тумбочки светлый портфель. — Посмотрим, зачем так рано понадобился профессор Вишневский.

Столь разительная перемена настроения, да и поведения, объяснялась довольно просто. Профессор полагал, что ночной визит связан с лечением одного из высокопоставленных сотрудников наркомата, который наблюдался у него, в Особом Московском клиническом госпитале.

Однако, Вишневский ошибался! В этим самые часы черные как смоль кургузые автомобили колесили по всей столице, останавливаясь около самых разных домов. В одних случаях это были дворцоподобные кирпичные высотки, где проживали светила советской медицинской науки, в других — воронки тормозили рядом с неказистыми рабочими общежитиями. Лишь одно объединяло все это — грозное выражение «государственная безопасность», открывавшее самые закрытые двери и приводящее в замешательство самых сильных мира сего.

— Вот же госпиталь, — Вишневский дернулся, указывая на окно, за которым проносился роскошный парадный вход в госпиталь. — Почему же мимо едем?

— Не беспокойтесь, Александр Александрович, — обернулся к пассажиру лейтенант. — Мы подъедем к заднему входу… Такое было указание.

Едва автомобиль остановился возле небольшой площадки, на которой уже находилось 4 машины, профессор выскочил из машины и быстро пошел ко входу, где виднелось несколько фигур в белом. Они молча смотрели на приближавшегося Вишневского, которые с радостью узнал в парочке дежурную смену.

— Николай Николаевич, дорогой, — воскликнул он, двумя руками пожимая руку пожилому с роскошной бородкой врачу. — Что-то случилось с нашим пациентом? Все же было нормально, когда я уезжал… Ведь операция не выявила никаких опухолей.

— Товарищи врачи, все уже почти собрались. Ждем еще пару человек; они живут на самой окраине, но вскоре к нам присоединятся, — вклинился кто-то решительным голосом. — Давайте пройдем в кабинет, где через некоторое время вам все объяснят… Осторожнее, здесь ступенька.

— Но позвольте, мы же спускаемся? — в некотором раздражении воскликнул старичок, тряхнув окладистой бородой. — Конференц-зал на первом этаже, возле смотровой…

Однако, прямая спина, ровно вышагивавшего лейтенанта, выражало полное пренебрежение к мнению врача.

— Вот здесь мы и подождем остальных, — кивнул головой на с десяток людей, столпившихся в просторном коридоре. — Сейчас наши сотрудники принесут горячий чай и теплые халаты… Располагайтесь.

Вишневский бросил недоуменный взгляд на своего соседа, но тот тоже ничего не понимал. «Какие к черту теплые халаты и горячий чай в начале августа, — не мог понять врач, подходя к стоявшим людям. — А тут кто у нас! — профессор близоруко прищурился, пытаясь с расстояния узнать знакомых. — Этих двоих я кажется припоминаю. Из Военно-воздушно госпиталя… Хирурги оба! Точно! Гуссейн Гардашевич — это черный, а второго не помню… Этих не знаю. Постойте-ка, постойте-ка, а кто у нас там возле туалет курит?».

У профессора аж округлились глаза от удивления. Несколько секунд он оглядывался по сторонам, пытаясь понять этого человека видит только он один или нет. Наконец, до него дошло, что тот человек реален, как и все остальные. Вишневский, стиснув зубы, двинулся в его сторону.

— Если мне не изменяет память, Костромской, — сквозь зубы пробурчал он, останавливаясь напротив врача, который так его взволновал. — Что-то я не могу понять, кто вам разрешил находиться в этом месте? Вы мне скажите, что делает шарлатан и прожектер в месте, где спасают жизни людей? А? — Последний вопрос, состоящий из одной буквы, профессор буквально выкрикнул, привлекая к себе внимание.

Все стоявшие в зале — врачи, несколько медбратьев и с десяток людей в форме заинтересованно уставились в их сторону. Чувствуя поддержку, Вишневский усилил напор:

— Я не позволю, слышите, не позволю позорить советскую науку и вверенное мне Партией учреждение в такое страшное время! Выйдите вон! — его крючковатый палец на вытянутой руке резко ткнулся в сторону выхода на поверхность. — Вон!

Виновник всего этого переполоха молча курил. Он стоял возле открытого окна и неторопливо затягивался. Было видно как сигарета медленно превращалась в пепел, за падением которого он продолжал завороженно наблюдать.

— Вы, что меня не слышите? — глубоко уязвленный такой реакцией, вернее ее полным отсутствием, Вишневский набрал в грудь еще больше воздуха. — Кто вам разрешил здесь находиться? Потрудитесь объясниться!

Наконец, в кончиках пальцев застрял крошечный сигаретный огарок, который окурком то назвать сложно. Костромской поднял голову и удивленно, словно всех этих людей видел в первый раз, осмотрелся.

— Не надо кричать, уважаемый профессор… Вы мне делаете больно, — с характерным акцентом рассмеялся он. — Вы меня спрашиваете, кто мне позволил?! Таки я вам отвечу… Партия и Правительство! Так что я стою здесь рядом с вами на полном серьезе, понимаете милейший профессор?

Тот побледнел после этих слов.

— Товарищи, товарищи, послушайте меня, — наконец, раздался властный голос, мгновенно разведший их по разные стороны баррикад. — Сейчас вам объяснят для чего, вы были собраны.

Из одной из дверей вышел подтянутый человек со знаками капитана государственной безопасности. Малейшие шуршания и движения мгновенно стихли. Люди внимательно слушали. Стоявшие позади своих коллег осторожно привставали на цыпочки.

Вошедший пригладил свои волосы и сразу же надел фуражку.

— Меня зовут Смирнов Игорь Владимирович. Каждый из вас, кто был сюда доставлен, является признанным экспертов в разных областях медицинского знания. Здесь есть и хирурги, и неврологи, и физиологи и многие другие. Сейчас вам будет представлен некий образец человеческой ткани, после изучения которого вам необходимо подготовить развернутый отчет об основных свойствах данного образца. Срок не более суток… Отчет пойдет на самый верх. А теперь пройдемте.

Оббитые металлом створки дверей тихо отворились и вошедшие очутились в залитом светом помещении с низкими потолками. Вот тут-то Вишневский и вспомнил о горячем чае и теплых халатах. На врачей смотрели длинные ряды тел, укрытых серыми простынями. Морг был переполнен…

— Профессор, оденьте, — его ассистент заботливо накинул на его плечи толстый халат и повернул в сторону дальнего угла помещения, где виднелся боец винтовкой. — Нам кажется сюда…

Перед собравшимися, тесно обступившими длинный стол, предстал небольшой ящик размером с футляр для скрипки. Он был сколочен из потемневших досок, на которых еще кое-где проглядывал выжженный готический шрифт. Капитан осторожно приподнял заранее вскрытую крышку и все увидели, что внутренность ящика заполнена какой-то янтарно массой.

«Боже мой, — выдохнул Вишневский, принюхиваясь. — Это же мед! Липовый!». Судя по шмыгающим носам, остальные также догадались, что это за странная на вид субстанция.

— Боец, перчатки, — через несколько секунд Смирнов что-то начал вытаскивать из ящика. — Вот…

На растянутую простынь упали первые капли меда, затем тихо шмякнулась… почти целая человеческая рука! Несмотря на темный цвет и склизкую поверхность, немного скрадывающую поверхность, это была определенно настоящая рука.

— Осмотреть, вскрыть, выявить особенности и доложить, — капитан внимательно посмотрел сначала на всех, а потом на каждого в отдельности (или, по крайне мере, многим именно так и показалось). — За работу.

59

Состав еле тащился. Через каждые полчаса — час, вагоны содрогались от оглушительного визга гудка и с шипением поезд вставал. Сразу же за окнами начиналась беготня: то и дело мелькали погоны с серебром, мчавшиеся куда-то с докладом; проносились вестовые с кипятком… Словом прощай далекий Фатерлянд и здравствуй незнакомая и таинственная страна.

«… Дорогая Гретхен, как и обещал тебе, пишу с каждой новой станции, которую мы проезжаем по пути на Восточный фронт. Как ни странно, делать мне это совсем не тяжело. Поезд еле плетется; иногда ловлю себя на мысли, что мы никогда не доедем до места своей службы. Сослуживцы поговаривают, что кто-то из местных устраивает диверсии на железной дороге, поэтому и нет нужного хода. Это настоящее варварство, правда ведь моя милая голубка! Настоящий солдат должен сражаться лицом к лицу с врагом, а не нападать исподтишка.

…Ты просила меня рассказывать обо все, что я вижу. Вынужден тебя огорчить, мое сокровище, порадовать мне тебя практически нечем. Ты даже не представляешь, насколько здесь пустынно. Иногда мы в течение нескольких часов за окном ни встречается ни одного дома. Не то что у нас в Вестфалии… Помнишь сколько небольших и уютных деревушек у нас раскидано по окрестностям. Это настоящая пустыня! Говорят, наш фюрер обещал каждому офицеру здесь имение. Если все сложиться именно так, то я даже не знаю, что нам с тобой подобрать… Но земля здесь, скажу я тебе, одно загляденье! Я тут в руки взял комок и попытался растереть его. Она жирная, как творог от хорошей коровы…».

Состав в очередной раз сильно дернуло и он встал, как вкопанный. Лейтенант Отто Шеер с сожалением перевернул листок бумаги и, аккуратно перегнув, вложил его в конверт.

— Что за вид, старина? — скалил крупные как у лошади зубы его закадычный друг, Вилли. — Ты успел написать всего лишь одно письмо своей ненаглядной красотке Гретхен? — часть вагона, которая от скуки была уже готова лезть на стены, грохнула от смеха. — Учти, Отто, вся почта нашей дивизии работает на тебя одного! Это совсем не по товарищески! А как же мы? Ты думаешь, нам не кому писать? Вон толстяк спит и видит, как написать женушке нашего капитана, — полный, в плотно обтянутом кителе, офицер дернулся словно от удара электрически током. — Ему, что теперь страдать от невнимания?

Вагон вновь зашелся в хохоте, а жертва лишь криво усмехнулся и отвернулся к окну.

— Что вы ржете? — вдруг его взгляд за что-то зацепился в окне. — О, черт! Полковник! Кажется, что-то случилось…

Через секунду окна с правой стороны вагона были облеплены людьми, жадно выискивающими новости. Поезд остановился на какой-то небольшой станции. Не было видно ни указателей, ни названий на фасаде древнего вокзала.

— Похоже здесь недавно шел бой, — пробормотал кто-то, оттирая от окна своего товарища. — Вон, развалины еще дымятся… Слушайте, это же глубокий тыл. Отсюда до передовой еще ехать и ехать!

— Что у тебя заело? — ткнул его локтем в бок сосед. — Капитан же вчера говорил, что на дороге были диверсии большевиков…

— Какие к черту диверсии? — насмешливо хмыкнул первый, тыча куда-то в стекло пальцем. — Здесь же был бой, самый настоящий бой!

Возле одной из стен вокзала медленно чадила какая-то груда железа, в формах которой угадывался грузовик. Возле него суетились солдаты, тащившие тяжелый брезентовый шланг. К ним то и дело подбегал какой-то офицер и судя по приглушенным крикам, за что-то их распекал.

— А наш-то, смотрите, как вытянулся! — усмехнулся Отто, кивая на стоявшего капитана. — Ему, видно, тоже досталось… Вот как бы и нам за одно не попало…

И действительно, через несколько минут состав затрясло от забегавших как тараканы солдат. Батальон, перебрасываемый из местечка Ле Бурже, наконец-то, добрался до передовой. И кому какое дело, находиться ли передовая на стыке двух сражающихся армий, или ее линия проходит где-то в самой глуше по сердцам обычных людей…

Ругань! Гомон! Топот! Лязг оружия! Топая сапогами, солдаты строились на перроне.

— Быстрее, быстрее, лейтенант! — сквозь зубы шипел капитан, зацепившись взглядом за бежавшего последним Отто Шеера. — Если вы воюете точно также, как и выполняете мой приказания, то мы можем вообще большевиков не видеть! Быстрее, быстрее… Полковник смотрит…

Наконец, строй замер. Идеально выверенная линия, образованная кончиками сапог, могла навести на мысль о специально натянутой веревке или линии, начертанной мелом на земле.

— … На станции была совершена диверсия местными коммунистами. Практически все бандиты уже пойманы, оставшиеся скрываются в домах и подвалах. Командирам подразделений оцепить прилегающие к станции и комендатуре улицы. Обеспечить сплошной обыск домов и всех находящихся в них. Внимание. Подвалы домов осматривать только те, которые помечены как безопасные, — капитан все это время почему-то смотрел именно Шеера, словно это именно он должен все сделать. — Участки уже нарезаны. Квадрат 1 и 2 в зоне ответственности первой роты, — офицер, стоявший с краю строя, что-то отметил у себя в блокноте. — Квадрат 3 и 4 в зонте ответственности 2 роты …

Строй на мгновение замер и сразу же пришел в движение. Небольшие подразделения словно ручейки растеклись по улочкам городка, перекрывая все подходы к станции и комендатуре.

…Отто был в недоумении. На его участке было целых пять домов, два из которых были большими, сделанными из добротного красного кирпича, и три больше похожи на бараки, в которых держат скотину. «У меня только десять человек, — теребил он листок блокнота, на котором схематично были изображены некоторые улицы города. — Черт, да в этих домах жителей с полсотни… Как их всех проверить?».

Однако его солдаты оказались более опытными. Особенно выделялся красномордый ефрейтор, успевший уже где-то раздобыть нашивку за тяжелое ранение.

— Всем выйти на улицу! — рявкнул он со всей дури и продублировал приказ парой выстрелов из карабина. — Быстрее, быстрее, русские свиньи!

Под его руководством двое солдат быстро высадили рамы из двух окон первого этажа.

— Люди, выходите на улицу! — верещал под звон оконного стекла приданный им переводчик из местных — пожилой дядька в мешковато сидевшем на нем костюме. — Это всего лишь проверка документов! Быстрее! Немецкие солдаты, только проверят документы!

Откуда-то из глубины здания раздался женский визг, а потом из распахнувшейся двери выбежала светловолосая женщина, прижимавшая к себе ребенка. Следом скатился со ступенек невысокий мальчишка.

— Выходите на улицу и приготовьте свои документы! — переводчик подошел ближе к выходившим людям. — Строиться возле стены… всем приготовить документы…

Жители испуганно жались друг к другу. Некоторые теребили в руках какие-то бумаги, на таких смотрели с завистью, а кое-кто и с ненавистью.

— Ты, ты и ты в сторону, — мужичок ткнул пальцев в троих, протягивавших выписанные комендантом разрешения на работу. — Стоять здесь и ждать, что скажет господин лейтенант.

Вдруг из дома раздались выстрелы. Один! Второй! Гулко лопнуло стекло на втором этаже!

— Туда, живо! — Шеер кивнул головой двоим солдатам, стоявшим рядом с ним.

Через несколько минут из дома выволокли окровавленное тело, своим видом напоминавшую освежеванную говяжью тушу на бойне. Человека бросили в пыль и только тогда стало видно, что в его руке был зажат обычный кухонный нож.

— Господин лейтенант, — вытянулся перед офицером ефрейтор. — Этот человек оказал сопротивление при проверке документов — бросился на меня с ножом… Это несомненно большевистский диверсант и возможно он участвовал в нападении на станцию…

— Отлично, ефрейтор, — Отто с трудом отвел глаза от окровавленных кулаков солдата. — Он хоть жив? Его можно будет допросить?

Тот ухмыльнулся и с силой растер правый кулак, больше похожий на огромную деревянную колотушку.

— Я его не сильно, — проговорил он. — Так помял немного… Эй, ты иди сюда! Господин лейтенант хочет допросить этот кусок мяса, — переводчик испуганно дернул плечами и бросился к ним. — Спроси, где прячутся остальные диверсанты? Давай, давай!

Избитый захрипел, выплевывая сгустки крови. Это было настолько омерзительное зрелище (когда сгустки крови, разбавленные слюной, скатываются в шарики в густой пыли и становятся из багрово-красных серыми или даже почти черными), что Отто даже вздрогнул.

— Эй, ты живой? — мужичок осторожно коснулся лежащего человека. — А? — лежащий зашевелился, а потом открыл глаза. — Где твои товарищи? Ты расскажи все, мил человек… Умирать-то все равно легче будет. Слышишь?

Тот осмысленным взглядом посмотрел на него, потом перевел взгляд на стоявших рядом лейтенанта и ефрейтора.

— Что, гнида, врагу служишь? — еле слышно прошептал он, не отводя взгляд от переводчика. — Свой народ предал?

— Ты меня не жури, милок, — мягко, ласково прошептал мужичок в ответ. — Не надо меня журить и хаять! Это ведь не мой народ… Я сам-то из местечка под Вильно, вот там все мои… А здесь быдло одно, которое только и умеет все хапать да загаживать своими грязными руками! Вот сметет вас немец как крошки со стола, а мы тут и заживем по своему…

Ефрейтор в нетерпении пнул переводчика сапогом по спине словно давая понять, что пора и спрашивать.

— Холуй ты, — раздвинул в улыбке изгрызенные губы человек, увидев этот пинок. — Подстилка немецкая! Вот так они всех вас и наградят за верную службу… Передай своих хозяевам, что я пришел из леса и уйду в лес…, — его скрюченная рука при этих словах пыталась дотянуться до росшего рядом куста сорной травы. — Все вы тут сгинете и не станет вас, как не стало тех, кто приходил до вас…, — переводчик, морщась, переводил подошедшим ближе немцам. — Теперь все изменилось… Все стало по другому, — люди у стены дома неуловимо зашевелились, словно тихие слова умирающего что-то значили для них. — Лес вам не просит такой обиды, — он закашлял, отхаркивая вместе с краснотой что-то беловато-серое, еле заметно извивающееся…

Шеер сразу же отодвинулся в сторону.

— Вы отлично сработали, ефрейтор, — похлопал он по полечу здоровяка. — Похож, это действительно тот самый диверсант, которого мы и искали. Я доложу о вас командованию.

Еще более раскрасневшийся ефрейтор, рожа которого сияла неимоверным довольствием, гаркнул:

— Хайль Гитлер!

— Осмотреть оставшиеся дома, — кивнул в ответ лейтенант, подзывая после этого стоявшего рядом словно собачонка переводчика. — Ну-ка, рассказывай по подробнее, что говорил этот большевик…

«Угадал ведь, — довольно улыбнулся Шеер, заметив как вытянулось от ужаса его лицо. — Что-то скрывает от нас. Это плохо! Как говорил дедушка, если обманывают, значит, тебя не уважают… Надо преподать этому отребью урок».

Переводчик что-то пытался прошептать, но Отто не дал ему ничего сказать. Кулак, обтянутый в черную перчатку, со смачны звуком бросил его на землю.

— Дошло, как это, лгать немецкому офицеру? — с усмешкой спросил он, наблюдая как тот пытается отползти от него по дальше. — Вставай, и рассказывай все, о чем вы там говорили! И следи за своим языком, больше я предупреждать не буду… Если, что с тобой говорить будет мой ефрейтор.

— Я все расскажу, господин капитан, — переводчик с трудом поднялся с колен. — Все расскажу… Этот человек говорил о лесе…

— Ты уже про это говорил, — в нетерпение прервал его Отто. — Что-то еще?

— Я просто испугался, господин лейтенант! — забормотал тот, с настоящим ужасом глядя на Шеера. — Про этот лес рассказывают страшные вещи, — глядя на него в этот момент, Отто с удивлением осознал, что этот русский боится не его и, кажется, даже не звероподобного ефрейтора. — Понимаете, там начали пропадать люди. Сначала один-два человека, потом их стало больше… Кого-то находят, кого нет… Я видел одного такого… Господин лейтенант, это был управляющий одного из фольварков. Тут совсем недалеко. Там еще раньше большая ферма была…

Шеер несколько раз порывался остановить эту полусвязную речь, от которой попахивало настоящим безумием. Но всякий раз, за доли секунды до удара, его что-то останавливало.

— Он был весь синий и раздувшийся, — его голос то и дело спадал до шепота. — Полицаи говорил, что он висел на еловом корневище, — увидев, что последнее слово было офицеру не совсем понятно, он попытался изобразить сказанное руками. — Это длинный и очень гибкий корень… Если его хорошо отмочить из него знатные хлысты выходят.

Использования в качестве веревки корней, показалось Шееру занимательным. «Настоящие варвары, — мелькнуло в его голове. — Я не удивлюсь, если некоторые из ник еще ходят в шкурах…».

— … Это еще не все, господин лейтенант, — переводчика словно прорвало; чувствовалось, что это так его пугало, что выговориться ему было просто необходимо. — Они… Они ему поклоняются! Ему приносят жертвы! Они там все совершенно сошли с ума!

— Кому ему? — недоуменно спросил лейтенант. — Они язычники что-ли?

…Жители уже давно забились по квартирам, окна которых были плотно занавешены тканью или забиты досками. Окровавленное тело все это время продолжало лежать на земле. Для немцев он уже не представлял ценности, а местных сковывал страх.

Кровь уже давно свернулась, превратившись в неопределенного цвета комочки. Однако, ее вид, похоже, все же устраивал какую-то приблудную собачонку, которая с жалобным скулежом осторожно подбиралась к телу. Худая, с выпирающими ребрами, она постоянно оглядывалась и не переставая тихо скулила. Ее хвост был прижат к телу и рыжеватая щетина то и дело вставал дыбом.

Она жадно начала вылизывать кровь, застывшую на щеке человека. Длинный влажный язык словно напильник чисто стирал кровяные потеки с лица. Собачонка на секунду остановилась и ее глаза напряженно уставились в сторону одного из окон.

Вдруг, во дворе раздался дикий визг, резко сменившийся хрипением. Житель первой квартиры, наблюдавший за собакой из забитого досками окна, мгновенно отпрянул назад. Только позднее он признается, что что-то видел какую-то метнувшую перед его глазами фигуру. Но никому и даже себе он не признается, что на самом деле никого там больше не было…

60

Сухие дрова горели с треском и почти не давали дыма.

— Сваливая дрова здесь и довольно, — Клавдия Степановна махнула рукой и снова принялась помешивать терпко пахнущее варево.

Невысокий щуплый мужичок, отряхнув пиджак от приставшей коры, пошел навстречу бегущему мальчишке. Они о чем-то переговорил и оба исчезли за деревьями.

— И как тебе наш новый дежурный по лагерю, Степановна? — с удовольствием втянул носом аромат похлебки Голованко. — Добрый хлопец? А?

Та в очередной раз попробовала и накрыла котел металлической крышкой. Только после этого она повернулась.

— Что ты к нему пристал Илья Сергеевич? Хороший хлопец! Слова дурного не скажет, в руках все горит и не скажешь, что учительствовал… Прямо як мой Яшка был! Такой же спорый. А к малец как к нему привязался? Посмотри! Пашка ведь такой сорванец с кем попало не свяжется!

— Ну что-ж добре, — пробормотал Голованко, вставая с пня с седушкой. — Значит, пора и его и на задание отправить… Посмотрим, як себя там выкажет…

Сам новичок в это самое время сидел на сваленном стволе липы и драл лыко. Рядом притулился его неизменный спутник — Пашка, под руку что-то продолжавший рассказывать.

— … Вот понимаешь какие здесь дела творятся, а ты говоришь учиться надоть, — пацан укоризненно качал головой, поучая взрослого дядьку. — Цельный город освободили! — после брошенного на него вскользь взгляда невозмутимо поправился. — Ну может не совсем освободили… А все равно немцам знатно дали прикурить! Вот!

Со стороны казалось, вот надень на пришлого учителя сермяжный кафтан, сверху накинь заячий треух и получиться настоящий мужичок столетия эдак XVIII. Сидит себе на бревне, а лыко из под его ножа выходит ладное, да ровное. Раз дернет и целое полотно отходит от ствола, второй раз — и лента пошла дальше.

— Сколько потом оружия принесли, просто жуть, — Пашка аж надул щеки, демонстрируя значимость сказанного; руки его в это время продолжали аккуратно сматывать протягиваемую ему полоску лыка. — Я сам видел… Восемь мешков на носилках было… Командир сказал, что карабин мне выдаст, когда на пост пойду. Атак, говорит, тебе и нагана хватит! А почему хватит? — от обиды у него вмиг испортилось настроение. — Что этой пуколкой навоюешь? Ворон что-ли стрелять? Мне бы карабин, а еще лучше автомат.

Сам Маркин продолжал работать ножом, практически не реагируя на слова мальчишки. По крайней мере, именно так казалось. Он внимательно следил за целостностью отдираемой от внешней части коры полотна и лишь изредка бурчал что-то, что можно было счесть за одобрение.

— Говоришь немцам врезали, а как же Абай тогда? — вдруг спросил он Пашку, с угрюмым видом рассматривавшего выданный ему наган. — Что же с ним то случилось?

Пашка дернулся от вопроса словно от удара. Было прекрасно видно, что он что-то хотел рассказать, но как-то мялся…

— Вот видишь, учиться надо. И не тебе одному, а всем нам партизанам, — покровительственным, всезнающим тоном произнес учитель, насмешливо глядя на мальчишку. — Нужно учиться, чтобы лучше бить врага!

— Как учиться? Кому учиться? — обиделся он за своих старших товарищей. — Сереге что-ли, который пулеметчика голыми руками задушил? Или может командиру? Да они, если хочешь знать, все знают! Все при все! И товарища Ворошилова лично видели… Вот как тебя сейчас!

На несколько секунд он умолк; сомнения его одолевали — с одной стороны, он вроде и обещал никому постороннему ничего не рассказывать, а с другой — учитель стал своим, партизаном.

— Хорошо. Только ты никому ни ни, — парнишка серьезно посмотрел мужчине в глаза и лишь когда там что-то такое обнаружил, продолжил. — Сергей гутарил, что Абай самым первым в комендатуру ворвался… Они из окон стреляли по нему, стреляли, а ему ни почем! Он маленький был совсем, почти как я. В него из винтаря раз, а ему мимо, — в некоторых моментах Пашка даже старался пояснить руками.

— Он как присядет, да как прыгнет и в окно, — мальчишка схватил обломок короткой палки и запыхтел, изображай стрельбу. — Вот вам, вот вам, кричал он! Сказали, весь караул застрелил он… Представляешь пятерых! Серега говорит, те даже пикнуть не успели… Только потом он один в коридор пошел…

К тому моменту, когда около ног Маркина лежало уже несколько внушительных клубков с лыком, Пашка уже рассказал о нападении на город практически все, что знал.

— Ладно, Паш, пошли, а то обувку некогда делать будет, — начал подниматься с ободранного бревна учитель. — И так мы уж задержались больше, чем надо.

— … И еще забыл сказать, — дернул его за рукав пацан, недовольный потерей такого слушателя. — Здесь где-то рядом его похоронили… Никто не знает, а я видел.

— Да ты что, — удивился мужчина, давая оба клубка мальчишке. — Иди-ка отнеси в лагерь, а я тебя сейчас догоню. Малины к чаю Клавдия Степановна просила собрать. Давай, беги.

Тот, ухватив оба лыковых шара, припустился бежать. Едва его стало неслышно, учитель осторожно пошел вперед по едва заметной тропке. Было видно, что ей редко, но все же пользуются.

— Где-то здесь, где-то здесь, — бормотал он, внимательно смотря под ноги. — Да, откуда ему знать?

Наконец, он вышел к небольшому оврагу, который, по всей видимости, разрастался в сторону от их лагеря. Тропка здесь и заканчивалась. Маркин встал на колени и начал что-то искать в траве.

— Не могли же его тащить столько, — на грани слышимости шептал он, пропуская между пальцев шелковистую траву. — Подожди-ка…

У корней невысокой осины что-то тускло блеснуло. Металл? Осколок стекла? В свете заходящего солнца толком было не разобрать.

— Черт побери! — резко отдернул от руку от вытащенного из травы предмета, оказавшегося небольшой косточкой — фалангой пальца. — Это не может быть он! Прошло всего то пару дней…

Валившаяся прямо перед его лицом косточка была идеально белого цвета, без единой желтинки. Он подобрал тонкий пруток и начал осторожно ворошить слежавшиеся ветки на том самом месте.

— Да что же это такое?! — едва верхний слой веток и тонкий ковер дерна был сдернут, как ему в нос ударил тяжелый запах гниения. — …!

Зрелище открывавшегося по кусочкам полуразложившегося тела, наоборот, словно подстегнуло его. В течение нескольких минут толстый слов лесного покрывала оказался сдернут с трупа.

— … Это мужчина, — бормотал Маркин, стараясь проговаривая все увиденное точно зафиксировать. — Характерная форма черепа. Отмечены множественные повреждения кожного покрова… Отсутствует рука… Предположительной причиной смерти являются ранения в области грудной клетки… Так, вот входные отверстия… Это точно он! Проклятый азиат! Все-таки я его достал! — из кармана брюк он вытащил перочинный нож и, отковырнув кусочек плоти, положил его в заранее припасенный пакетик. — Что же они с тобой сделали такого? — лезвие ножа легко вошло рядом с раной. — Так, еще надрез… посмотрим из чего ты сделан.

Лоскутья кожи словно ужасная ткань вывернулась и обнажила грудную клетку.

— О! — издать восторженный возглас в такой ситуации мог определенно лишь полный безумец или настоящий профессионал; кем из них был Маркин сказать сложно, но определенно он не был дураком. — Какие прелестные косточки! — Тонкие пальца мягко касались странных утолщений на грудине. — Это же настоящий рыцарский панцирь! — вдруг в сочленении костей он нащупал какой-то металлический кусочек. — Вот значит как… Пуля! — Большой и указательный палец держали деформированную пулю. — Но почему не видно следов хирургического вмешательства?! Где швы? Где они?

Это было страшное зрелище, ужасающее своей сюрреалистичностью. Вспотевший небритый мужичок с горящими глазами ковырялся в человеческих останках. Голыми руками он что-то поднимал, отодвигал, потом снова приподнимал…

— … Все, пора, — буркнул он, закидывая тело ветками и мхом. — На это я даже и не надеялся.

До лагеря он добрался к вечеру. Его одежда была насквозь мокрой, хоть выжимай!

— Где же ты в такую сушь воду то отыскал, Семен? — со всех сторон слышались легкие подначки.

— Что же меня купаться не позвал? Я бы пошла…

— А ведра то, ведра, где?

Он лишь смущенно разводил руками — мол, дурак, чуть в болоте не утоп. Именно так с улыбкой на губах он бы и добрался до своей землянке, если не одно но… Из-за дерева прямо на него вышла высокая девушка в мужских брюках и солдатской гимнастерке. Ее распущенные волосы волной растекались по плечам и пропадали на спине.

Он встал, как вкопанный. Улыбка, которую он мгновение назад так щедро раздавал, медленно превращалась в неопределенную гримасу. Она тоже остановилась… Их разделяло несколько метров.

— Леся, солнышко мое, что ты тут делаешь? Пошли домой, пошли, — какая-то закутанная в шаль женщина встала между ними и попыталась ее увести. — Ну, что ты заупрямилась… Командир же сказал тебе…

Девушка смотрела прямо на него, а ее ярко-синие глаза, казалось, прожигали в нем страшные раны. «Это же она! — его сердце ухнуло в бездонную пропасть, увлекая за собой и его самого. — Это же та самая девка из села!». Перед глазами словно наяву встала часто прокручиваемая в мозгу картина… Медленно летит пуля. Видна каждая ее щербинка, каждая бороздка… Вот она касается легкого девичьего платья и от него летят клочья ткани и плоти. Стреляет второй. Карабин дергается словно живой, выбрасывая золоченную гильзу куда-то в высокую траву! Снова попадание! Девушку делает шаг назад… На ее бледном лице ни кровинки, только глаза сверкают синим пламенем… Еще выстрел! На животе расцветает кровавый цветок!

— Ты… Ты кто? — его голос дрожал, но он никак с этим ничего поделать не мог. — Как твое имя?

Женщина, не оборачиваясь, пробормотала:

— Дочка это моя Леська! Болезная она совсем…Как немец проклятый пришел, так толком и слова то не говорит… Иди, родимый, куда шел! Доча пошли! Ну, пошли, моя хорошая!

Женщина пыталась ее повернуть, но легкое, почти невесомое тело словно приросло к земле. Девушка продолжала смотреть на Маркина.

— Что уставилась? — с ожесточением в голосе спросил мужчина; в этот самый момент он ясно почувствовал, как необъяснимый ужас начал медленно его душить. — Что тебе надо?

Паника заполняла каждую клеточку его организма. Мозг просто выл от страха, от чего в кровь выплескивались громадные дозы адреналина. Неимоверно хотелось куда-то бежать сломя голову, нестись не разбирая дороги… Убежать, спрятаться, зарыться, лишь бы не видеть этого, лишь бы не ощущать этого ужаса…

Ноги сковало. Дернуться не было сил! Синие глаза пожирали его изнутри!

— Алеся, что ты тут делаешь?! — раздался недовольный мужской голос, мгновенно разрушивший оцепенение. — Я же сказал, что не надо бродить одной по лесу! Так я смотрю выполняешь мой приказ?! Да?! А вы, мамаша, куда смотрите? Видите девка не в себе… Вдруг, что сотворит… Прямо не партизанский отряд, а детский лагерь!

Из девушки будто вынули стержень. Мать сразу же ее подхватила за руку и повела в сторону поляны.

— А, Семен, искал тебя я. Говорят, чуть не утоп ты…, — заметил его Голованко. — Осторожнее надо быть. Ты еще тут новенький… Как тебе у нас? Привыкаешь?

Тот кивнул головой, не в силах ответить. Оцепенение его лишь начало отпускать. Но проклятые ноги продолжали предательски дрожать, что впору было задуматься о костылях.

— Хорошо! — в сумраке, который лишь слегка разгонялся отблесками далекого костра, сложно было заметить состояние Семена. — Есть мнение, в город тебя послать… А, что? Человек ты новый, не примелькавшийся. Бумаги у тебя добрые… Походишь, посмотришь. В школу заглянешь. Слух есть, что открыть ее хотят… Давай, завтра до рассвета подходи ко мне и подумаем, как все обустроить.

61

Москва. Кремль. 3 часа 21 минута.


Дверь тихо закрылась, оставляя в кабинете двоих человек. Мягкий свет, падавший от лампы с зеленым абажуром, освещал только часть комнаты, отчего хозяин оставался в легком полумраке.

— Вижу, доктора хорошо потрудились, — негромко произнес человек, сидевший в кресле. — Увесистая получилась пачка с материалами. Читать и читать… Но ты же знаешь, ничто не заменит личного общения.

Второй собеседник, до этого внимательно слушавший, быстро произнес:

— Капитан Смирнов, товарищ Сталин, уже доставлен и ожидает в приемной, — дождавшись кивка, он приоткрыл дверь и что-то сказал.

Дверь открылась шире и в комнату вошел высокий, подтянутый капитан.

— Товарищ Верховный главнокоман…, — громко начал он докладывать, отпечатав несколько шагов вперед.

— Садитесь, — Сталин тяжело поднялся с кресла и указал собеседнику на стоявший рядом стул. — Мы вызвали вас за столько километров не для того, чтобы терять время на парадные доклады… Они уже и так нам слишком много стоили, — он положил руку на толстую папку с документами. — Есть мнение, что своим рассказом вы поможете нам кое в чем разобраться.

Капитан в нерешительности присел на краешек стула.

— Смотри, Лаврентий, товарищ Смирнов отлично себя показал в тылу врага, не спасовал на передовой, а тут…, — Сталин сделал паузу, постукивая трубкой по ладони. — Вы рассказывайте, рассказывайте…

Тот в очередной раз отдернул свою гимнастерку, пытаясь собраться с мыслями.

— Товарищ Верх… товарищ Сталин, — поперхнувшись, быстро поправился он. — Моей спецгруппе был дан приказ разведать обстановку в районе села Береза Сивиловской области на предмет испытания немецким командованием новых видом отравляющих веществ. В ходе выполнения задания группа столкнулась с высокой партизанской активностью в заданном районе. Было принято решения выйти на контакт в целях более оперативного получения необходимой информации…

Хозяин кабинета медленно шел мимо длинного стола, поверхность которого была покрыта зеленым сукном. Постороннему наблюдателю, если таковой по чистой случайности мог оказаться в том же самом месте, могло показаться, что его интересует не сам рассказ капитана, а зажатая в руках трубка с табаком.

— Боестолкновение с противников и последующее изучение захваченных трофеев показало, что в заданном районе противник не проводил испытаний химического оружия. Более того, согласно полученной от партизан информации, массовые противоэпидемические мероприятия, проводимые немецким командованием, были, действительно, направлены на локализацию неизвестного заболевания.

После более плотной работ с пленными удалось оценить масштабы распространения заболевания. В полевых госпиталях, развернутых на базе очищенных от местного населения деревень и сел, на настоящий момент содержится более тысячи солдат и офицеров противника, в разной степени пораженных заболеванием…

— Нехорошие вы вещи нам сообщили, — заговорил вдруг Сталин, оказавшись в этот самый момент в самой дальней части кабинета, отчего его голос звучал приглушенно. — Это может быть опасно и для наших войск. Что удалось узнать о самом заболевании? Вы не спешите. Я знаю, что вы все подробно описали вот тут… Главное, сейчас важно ваше впечатление… Что там дать?

Дернувшийся было в сторону стола, капитан вновь замер подобно мраморной статуе.

— … Товарищ Сталин, прежде чем, я начну говорить у меня есть просьба, — неожиданно произнес Смирнов, смотря прямо на себя.

В кабинете воцарилась тишина.


— Что вы говорите, товарищ Смирнов? — Сталину показалось, что он ослышался. — Вы говорите о какой-то просьбе?

— Ты забыл с кем разговариваешь? — прямо в лицо сидящему капитану бросил забытый всеми народный комиссар. — Тебе задал вопрос сам товарищ Сталин! Капитан Смирнов! Встать! И отвечать на поставленный вопрос!

Этот кабинет, являясь фактически домом для руководителя самого большого государства планеты, хранил много тайн. Он видел такое, на что автоматически нужно накладывать гриф «хранить вечно». Происходящее в этот самый момент, по-видимому, должно стать одной из таких тайн.

Капитана словно подбросило с места. Он вскочил и, выпрямившись, застыл.

— Лаврентий, отойди, — Сталин с любопытством смотрел на капитана и было в его взгляде что-то медицинское: он словно ученый, который в давно изученном вдоль и поперек явлении, нашел что-то совершенно новое и раньше не встречавшееся в реальной жизни. — Давай говори, капитан, что там у тебя…

Взгляд Смирнова из остекленевшего медленно стал нормальным, правда в нем все равно время от времени проскальзывали шальные нотки.

— Товарищ Сталин, я прошу прямо сейчас, до того как начну говорить, провести обследование моего психического здоровья, — в кабинете возможно впервые в его истории прозвучала крайне странная просьба. — Это, действительно, необходимо, товарищ Сталин.

Они на мгновение встретились глазами и верховный что-то там прочел такое, что перечеркнуло все его сомнения.

— Профессор Виноградов тебя устроит? — улыбнувшись от несуразности ситуации, спросил Сталин. — Хорошо! Профессора Виноградова ко мне и пусть захватит с собой инструменты.

В Кремле очень многое решалось быстро или почти мгновенно, и это свойство, как ни странно, совсем не определялось тем, что страна вела страшную войну.

Какие-то минуты прошли с момента телефонного звонка, но вот раздался стук и дернулась дверь, из-за которой показалась густая борода с лежащими чуть выше массивными очками с роговой оболочкой.

— Ээ… товарищ Сталин…, — негромко произнесла борода, оказавшаяся профессором Виноградовым. — Разрешите.

— Проходите, Алексей Петрович, проходите, — повернулся к нему хозяин кабинета. — Для вас есть работа. Вот!

Доктор несколько раз дернул головой по сторонам, стараясь оценить характер этой самой работы.

— Вот, капитан Смирнов Игорь Владимирович опасается за свое душевное здоровье, — продолжил Сталин, подходя ближе к разведчику. — Есть мнение, с которым совпадает и желание самого капитана, провести его полное психическое обследование! Как вы на это смотрите?

— Душевное…? Э?! — совершенно растерялся профессор, вцепившись в саквояж, который в этот самый миг оставался для него настоящим спасательным кругом. — Я, товарищ Сталин, готов, конечно готов… Вот сейчас.

На зеленое сукно лег саквояж, через секунду открывший свое нутро. Алексей Петрович, быстро поковырявшись, вытащил оттуда перчатки и несколько блестящих инструментов.

— Сейчас, посмотрим…, — одев резиновые перчатки, профессор словно обрел невидимую защиту, настолько радикально изменилось его поведение. — Так, молодой человек, смотрим сюда. Хорошо! Теперь сюда… Отлично! Реакция зрачков в норме. Травм головы не было? Может контузии? Нет! Ладно… Давайте, наклоняйте голову. Еще, еще, не бойтесь.

Сильный пальцы быстро пропальпировали поверхность головы, ища внешний повреждения.

— Неплохо, молодой человек, — отпустил его головы профессор. — Теперь, на пару вопросиков мне ответите. Хорошо?

Тот утвердительно кивнул, всем своим видом демонстрируя, что готов исполнять все требования доктора.

— Вопрос первый: какой сейчас год? — врач вытащил небольшой блокнот и остро отточенный огрызок карандаша. — 1941 г. Хорошо! Отметим… Теперь второй — объясните мне разницы между сеном и соломой?

Кто-то за их спиной издал тихой смешок по поводу такого вопроса.

— Сено — это высушенная на солнце луговая трава, — ни чуть не смущаясь от характера вопросов, отвечал Смирнов. — Солома — это высушенный остатки стеблей злаковых трав, в частности, пшеницы, ржи.

— Очень хорошо, а теперь можно вашу руку, — тот сразу же протянул ему твердую в заусенцах ладонь. — Теперь смотрим внимательно на меня… Так… Вот, раз! — капитан неуловимо дернулся, когда его указательный палец неожиданно поцарапали чем-то острым. — Ничего, ничего — это всего лишь комариный укол… Вот вам вата! И еще вопрос: среди родных кто-нибудь болел психическими заболеваниями? Нет! Понятно! Собственно, вот и все товарищ Сталин.

— И чем вы нас порадуете, — тот сел в свое кресло и выжидательно посмотрел на доктора. — как душевное здоровье, товарища Смирнова?

— Я абсолютно уверен, что товарищ капитан, психически здоров, — профессор Виноградов говорил уверенным, даже немного безапелляционным тоном. — Осмотр показал, что молодой человек полностью адекватен и совершенно отдает отчет в своих поступках… Естественно, более полное заключение я бы мог выдать в случае недолгого стационарного наблюдения.

— Вот и хорошо, — вздохнул со странным чувством Сталин, выпроваживая профессора. — А теперь, товарищ Смирнов, мы вас внимательно слушаем! — в его тоне полностью исчезли нейтральные нотки, стало больше стали.

Разведчик встал по стойке смирно.

— Товарищ Сталин, в ходе выполнения задания группа столкнулась с необъяснимым явлением…, — бодрый тон капитан на некоторых словах словно спотыкался. — Там был Лес, товарищ Сталин… Живой Лес! — лицо раскраснелось, воротник ощутимо сжал шею. — Я лично разговаривал с деревом… Потом один из членов моей группы был чем-то заражен. Партизаны говорили, что так лес делает так, когда хочет кого-то изменить…

Сталин молчал. Пожалуй, за всю его достаточно долгую жизнь впервые сложилась такая ситуация, когда он не знал, как ему реагировать на случившееся.

— Разреши, Коба, — вдруг прошептал кто-то рядом с ним. — Он сошел с ума… Надо с ним что-то делать. Он может быть опасен! Позвать охрану? — однако его руки легко коснулся хозяин кабинета, призывая замолчать.

— … Разрешите мне договорить, товарищ Сталин? — глухо прозвучал голос. — Я не случайно попросил привести доктора… Мои слова похожи на бред, но они явл