КулЛиб - Классная библиотека! Скачать бесплатно книги
Всего книг в библиотеке - 250479 томов
Объем библиотеки - 218 гигабайт
Всего представлено авторов - 100816
Пользователей - 36131

Последние комментарии

Впечатления


Кара про Гранже: Присягнувшие Тьме (Криминальный детектив)

Первая книга Гранже, которую я прочитала и одна из немногих при прочтении которой мне было страшно. С нее началось мое увлечение этим автором. До сих пор все новые книги Гранже автоматически становятся первыми в моем списке книг, которые я планирую прочитать. Советую прочитать всем любителям детективов и триллеров!


der про Перри: Призрак с Кейтер-стрит (Исторический детектив)

Сразу скажу, что книга мне понравилась, и я прочитал ее с интересом. Хотя поклонников лихо закрученного детективного сюжета она слегка разочарует. Действительно, интрига там не слишком закручена, лично я уже к середине догадывался кто преступник. Впрочем, вовсе не лихо закручены детектив главное достоинство книги, а историческая ее часть. То как хорошо описаны пороки, лицемерие и ханжество высшего общества викторианской Англии. И все это не слишком при этом затянуто и «обернуто» в легкую детективную обстановку. Именно это не самое плохое сочетание исторического детектива и легкости понравилась мне, поклоннику на равне и детектива и истории. Посмотрим, что будет дальше.


каракурт про Поселягин: Передовик маньячного труда. (Черновик). (Фэнтези)

прочитал нормально так следуюшая будет МАНЬЯК В ЗОНЕ наверное


Joel про Ходаковский: Академия Тьмы (Фэнтези)

Леденящий душу звездец. Автор, судя по манере написания - прыщавый задрот школьного возраста, размечтавшийся о величии и могуществе. Берегите свой мозг от таких "книг".

Нечитаемо.


pusikalex про Джордан: Возрожденный Дракон (Фэнтези)

Но можно и не скачивать: http://coollib.net/b/104157
Один и тот же текст,буква в букву(сравнил с помощью CompareIt!4.2.2221)
А,обложка иная.Кто это догадался?


Darkleopard про Джордан: Возрожденный Дракон (Фэнтези)

Здесь можно скачать исправленный перевод первой половины книги http://yadi.sk/d/BEChK5_qHGEMW


Лилёка про Грэхем: Любовница греческого магната (Короткие любовные романы)

Роман на троечку,и то с натяжкой. Главный герой постоянно оскорбляет и обижает главную героиню,а когда она в ответ злится на него,он думает про себя-наверное это ее любовник чем то разозлил,а злится на меня.Странно. И главная героиня без гордости вообще,зато вечно с ''возбужденными сосками'' и ''трепетом тела'' бесит на протяжении всего романа.


загрузка...

Необитаемое сердце Северины (fb2)

- Необитаемое сердце Северины 896K (скачать fb2) - Нина Васина

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Нина Васина Необитаемое сердце Северины

Северина утром глаза открыла, а и не утро еще – сумерки чуть просветленные. Она задержала дыхание и прислушалась. В коровнике – тихо. Нет ветра с запада – ветка не стучит в окно большой комнаты. Ветра нет и с севера – в холодной мансарде наверху стекло не дребезжит. А двух других ветров Северина не боится. Она потягивается, слезает с печки, перебегает в грубых шерстяных носках на другую половину дома и смотрит в замерзшее окно на восток. Изморозь на стекле розовеет. Северина дожидается, когда предметы в комнате определятся своими очертаниями и идет одеваться. На первый призывный крик Мурки из коровника она уже спешит в валенках и с ведром по розовому снегу, и ее следы – единственные.

Мурка шумно пьет пойло. Поднимает голову с благодарностью в огромных чудесных глазах с длинными ресницами, из ноздрей вырываются облачка пара, а с ворсистых губ капает. Северина за нежный взгляд гладит Мурку по огромному вздувшемуся боку – белому, с черным пятном. Высыпает курам горстями пшеницу из мешка. Подкладывает в стойло сено. Разбивает в миске на полу ледяную корку. Три нахохлившиеся курицы на насесте недовольно ворчат, слезать не спешат: хозяин молчит. Петух нехотя квохчет нутром, как прокашливается, потом напрягает шею, расставляет крылья и выдает первый свой кукарек с хрипотцой. На втором он уже мощно разгоняет воздух крыльями и голосит умело.

По такому морозу тепло в доме будет только до обеда. Потом начнет подкрадываться стынь. Можно пойти к тетке Армии до вечера, та дров не жалеет – есть кому их привезти летом и наколоть. Северина ставит чайник на электрическую плитку и заливает кипятком разложенные на тарелке ржаные сухарики. Совсем чуть-чуть воды, только чтобы размочить. На сухарики она капает подсолнечное масло и кладет на каждый мед – пальцем из ложки понемножку сдвигает. Нюхает еду. И, закрыв глаза, начинает есть, медленно смакуя каждый сухарик.

Готовит пойло корове на вечер, довязывает варежку, считает ворон на заборе – семь, а вчера было восемь... расчесывает волосы гребенкой, заплетает короткую косицу, а волосы с расчески складывает в холщовый мешочек... откалывает щепки для растопки на вечер... отложив топорик прислоняется спиной к чуть теплому боку печки и замирает в дреме, подставив лицо солнцу из окошка... Северина...

Как позвал кто-то. Вскочила. Дом начал остывать. Северина берет книжку, укутывается в пуховый платок поверх ватника и выходит, закрыв дверь на щеколду и закрепив ее щепкой. На улице считает дымки. Из восьми жилых домов затопили трое. Северина бежит дворами к дому тетки Армии, определяя натоптанную тропинку по небольшим выемкам в легком пушистом снегу.

Тетка Армия мощна как танк. Сурова и правдива до обид и унижения окружающих.

– Севка! – кричит она. – Закрывай дверь быстрей, чего застыла? Дом выстудишь! В свою дверь небось проскакиваешь моментом!

Северина и правда застыла в двери, слегка отяжелев сердцем, как у нее всегда случается при виде тетки Армии. Та, закатав рукава, месит в тазу тесто. Под тонкой тканью кофточки вздуваются мышцы. Значит, она на этой неделе печет хлеб на всех. Хлеб у тетки Армии самый вкусный.

Северина, прогрев глубокими вздохами грудь внутри, начинает раздеваться. Снимает платок, валенки, маленькую телогрейку, толстые ватные штаны. Остается в шерстяных брюках и свитере. Садится у окна и затихает от величия того, что из него видит. Дом тетки Армии стоит на пригорке. Отсюда вся деревня как на ладони. На ладони искрящейся счастьем зимы. Слышится тяжелое дыхание тетки Армии и жалобный скрип стола от толчков ее мощных рук.

– Армия – мать наша! – восклицает тетка, начиная лупить тесто ладонями. – Что-то не то. Слышишь, какие хлопки тусклые? А должны быть тугие. Тугие и хлесткие! Что читаешь? Толстые книжки – враги для глаз. Смотри, не ослепни. Читал тут один прапорщик. Дочитался! Жену застрелил по ревности. А в тюрьме ослеп. А я беременная осталась, вот тебе и книжки!

Северина ошарашенно смотрит на тетку Армию. Та продолжает лупить по тесту ладонями, явно повышая силу ударов. Останавливается, тычет в тесто пальцем и дожидается, пока углубление выровняется. Удовлетворенно кивает.

– Другое дело, армия – мать наша! – удовлетворенно замечает она и идет пить, зачерпывает ковшиком из ведра. Вдруг весело подмигивает. – Севка, знаешь, за что я тебя люблю? Ты – могила! Что хочешь при тебе говори, хоть словами задавись, в тебе все и умирает. Ну? Чего читаешь сегодня?

– Словарь... Даля, – тихо отвечает Северина.

Тетка Армия качает головой.

– Ну ты даешь, Севка. Как можно читать словарь?

– Вчера я тебе читала учебник по физике.

– Так то ж – физика! От нее хоть удивиться можно, потому что фантастика полная. А словарь зачем? Те понятии, что ты знаешь, сумеешь и словом назвать. А которые не знаешь, тебе и слова не нужны, нечего мозги засорять.

Северина на всякий случай взяла книгу со стола и прижала к себе.

– И на какой ты букве? – спросила тетка Армия, набивая табаком трубку.

– На «в».

– Ну, что там у тебя на «в»? Назови чего-нибудь.

– Ладно, – Северина кивает, заводясь. – Что такое ворвань, знаешь?

– Рыбий жир!

– А вороба?

– Доска на шпеньке, чтобы круги чертить! – насмешливо объявляет тетка Армия и затягивается.

– Ладно, и про вольтижёрку знаешь?

– И про вольтижерку. Гимнастку так назвать можно. Вот если бы наша единственная лошадь не пала в прошлом году, и ты бы на нее, уж не знаю с какого перепуга, запрыгивала и скакала в разных позах, была бы вольтижеркой. Зачем тебе эти слова, если ты их понятий не знаешь и по жизни не говоришь?

Ответить на это Северине нечего. Она отворачивается к окну. Тетка Армия подходит сзади и пыхает трубкой, щурясь от яркого солнца и слепящего снега. На белом пространстве появляется черная точка, которая перемещается от леса к деревне. Северина замирает, дожидается, когда точка увеличится – это быстро идущий на лыжах человек, и поднимает глаза на тетку Армию.

– Инспекция! – кивает та. – По твою душу.

Мужчина на лыжах у домов пошел медленно, разглядывая снег. Он в мохнатой шапке-ушанке и с рюкзаком за спиной. У дома тетки Армии мужчина остановился, рассмотрел следы и стал снимать лыжи.

– Следопыт, армия – мать наша! – хозяйка решительно направилась к двери.

В избу входит мужчина лет сорока с красным носом. Его борода, брови и ресницы покрыты инеем, на усах сосульками нависает то, что вытекло из носа.

– С Новым годом! – объявляет он от двери, снимая сосульки с усов.

– Запозднился ты, Берия, неделю назад по-старому встречали, – тетка Армия помогает ему снять рюкзак.

– Попрошу не оскорблять, – спокойно заметил мужчина. – Созвучие моего имени и отчества права на это вам не дает. Здравствуй, девочка!

– Здравствуйте, Лаврентий Павлович, – встает Северина.

Солнце из окна заливает ее гладко зачесанные волосы золотом.

– Вот то-то же, – кивает Лаврентий, берет рюкзак и идет к столу. – Я тебе подарок со школьной елки принес. Без мандаринов! – он многозначительно поднимает палец. – Мандарины – продукт скоропортящийся, сама понимаешь...

– Скажи просто, что сожрал мандарины или девкам своим скормил, – беззлобно замечает тетка Армия.

– А хоть и девкам? Детям – не зазорно. – Он смотрит на Северину и растягивает рот в косматой улыбке, поддавшись ее свечению. – Тут вот тебе учебники, что просила осенью. Тетрадки. Контурные карты для географии. Газеты.

В дом заходят две старушки. Здороваются, снимают платки и полушубки. Идут к столу. Тетка Армия закрывает таз с тестом полотенцем и убирает его на табуретку у печки. Смахивает фартуком со стола, достает рюмки. Лаврентий вытаскивает папку – кожаную с застежкой на кнопке. Засовывает шариковую ручку пишущей частью в рот для разогрева. Тетка Армия ставит тарелки с квашеной капустой, маленькими солеными огурчиками, хлебом и салом. Одна старушка достает из-за пазухи три вареных яйца. Вторая ставит на стол банку шпротов. После чего все затихают и выжидательно смотрят на Лаврентия. Тот, показательно вздохнув, достает из рюкзака бутылку водки. Тетка Армия усмехается, старушки кивают. Северина улыбается. С прошлого года пошло, что бутылка – непременное условие ее появления перед Лаврентием Павловичем. Без бутылки для старушек хоть со взводом солдатиков всю деревню обыщи – не найдут Северину!

Все усаживаются. Северина ставит табуретку поближе к Кукушке – маленькой полной старушке с морщинками, сцепившими ее мордочку в застывшую виноватую улыбку. Старушка обнимает Северину и тихонько засовывает в карман ее брюк бумажную денежку.

Тетка Армия открывает бутылку. Лаврентий выставляет ладонь.

– Рано! – он достает из папки листы бумаги. – Вы порядок знаете. Северина! Не надумала поехать в интернат?

– Нет, – Северина качает головой.

– Ладно. Пусть твои опекуны подпишут, что против интерната. – Он протягивает ручку тетке Армии.

Та сердито черкает на бумаге завитушку. Лаврентий косится на старушек. Они переглядываются. Маленькая улыбчивая, которую Северина зовет Кукушкой, неуверенно тянет руку к бумажке.

– Не пойдет, – качает головой Лаврентий. – Где второй опекун?

– Любава на работе. Ей некогда с утра до ночи сидеть у окошка дожидаться, пока ты просроченный подарок с елки привезешь! – разъяснила тетка Армия.

– Тогда вы порядок знаете. Пусть председатель подпишет, как официальное лицо.

– Нашел официальное лицо! Он уже не помнит такое слово – колхоз! – заметила высокая тощая старушка.

– Главное, что ему государство доверяло важную работу, – не сдается Лаврентий.

Северина бросилась к двери. Накинула платок, ноги – в валенки, и только ее и видели. Она бежит к дому Бугаева, бывшего председателя бывшего колхоза. Бугаев чистит снег у калитки.

– Чего раздетая бегаешь? – укоризненно спрашивает он. – Докторов тебя наблюдать у нас нету.

– Лаврентий приехал, а Любава на работе. Подпишите, чтобы меня в интернат не забрали.

– А вот я хочу, чтобы тебя в интернат определили! Чтобы ты кроме этих старух замшелых с одногодками своими общалась! Приобщалась, опять же...

– К социалистической культуре!.. – закончила за него Северина. – Пойдемте уже, холодно, про заботу государства – по дороге скажете. Все время одно и то же говорите, каждые полгода, как наизусть.

Бугаев поспешил за ней.

– Кто пришел-то? Не беги, горло застудишь!

– Кукушка с Солодухой пришли, тетка Армия хлеб замесила, Лаврентий бутылку принес.

* * *

В избе тетки Армии Бугаев сразу перешел к делу. Став у стола и оглядев сидящих, он заявил:

– Сначала я намерен объяснить свое согласие на данную подпись. Как лицо ответственное, которому государство доверило...

Тетка Армия его перебила:

– Бугай, если заведешься про заслуги, у меня тесто скиснет. Не тяни, подписывай.

– Я должен в присутствии официального лица объяснить условия нашего существования, которые вынуждают меня...

– Хватит одно и то же мусолить! – перебила его сухопарая восьмидесятилетняя Солодуха. – Два года как у Севки мать померла. Два школьника у нас в деревне было. Той же зимой волки задрали мальчонку наших Кикимор. Он в школу на лыжах ездил за шесть километров. Кикиморы до сих пор как в отключке. Выпьем за малого, пусть ему на том свете...

Солодуха подвинула рюмочку к бутылке. Бугаев решительно забрал бутылку со стола и повысил голос:

– Отсутствие дорог и транспорта, чтобы перевозить школьников, отсутствие этих самых школьников, которых осталось в единственном числе – наша Северина, которой в этом году исполняется десять!..

– Да он уже принял! – заметила тетка Армия. – А ну не тронь бутылку! Северину в интернат не отдадим, потому что там каждый год то корь, то свинка повальная! Кормят отбросами. А школу Севка экстерном кончит, если захочет. Я как ближайшая родственница...

– Любава ближайшая! – перебила ее Кукушка.

Как всегда, перешли к выяснению родства. Северина стащила со стола подарок – цветной пакет из плотной бумаги – и села у печки поедать конфеты. Конфеты были разные – каждой масти по три штуки. Еще маленькая упаковка с четырьмя печеньями и большая ириска гематогена. Северина начала с шоколадных конфет, постепенно освобождая их от фантиков, по мере отгрызания передними зубами маленьких кусочков.

Ближайшей родственницей Северины была Любава Полутьма – троюродная сестра умершей Варвары. Осиротев, восьмилетняя девочка собрала всех прописанных деревенских – девять человек – и попросила оставить ее в деревне на проживание. Собравшиеся стали распутывать родственные связи всех Полутьмов, которых в деревне было большинство, да и деревня называлась Полутьма. Армия вынуждена была признать, что для матери Северины троюродная сестра ближе по родству, чем свояченица, к тому же – сама она не Полутьма, а просто Петрова. И согласилась быть опекуном номер два. Единственным человеком, который молчал все четыре часа выяснения родственных связей и небольших потасовок при этом, был Немец – второй мужик в деревне кроме бывшего председателя колхоза. Дождавшись полного утомления спорящих, он в конце спокойно заявил, что детей, подобных Северине, государство должно наблюдать в специальных исследовательских центрах. За что получил сильный удар в лицо от тетки Армии и был изгнан из-за стола переговоров с обещанием сжечь его усадьбу, пасеку и лодочную пристань, если он еще хоть раз скажет про обследование Северины.

За столом налили рюмочки уже по второму разу.

– За новый тыща девятьсот девяносто второй! – объявил вставший Лаврентий.

Когда бутылка опустела, Солодуха достала из-за пазухи чекушу самогона, но тетка Армия категорически воспротивилась.

– Мне еще хлебом заниматься, а от твоей бурды я в отключку – штопором!

Солодуха убрала бутылку и обиделась. Поднялась, засобиралась уходить.

– И нам пора, – встал Лаврентий и многозначительно посмотрел на Северину. – Пойдем проверим условия проживания несовершеннолетней. Произведем, так сказать... осмотр...

Он пошатнулся, наклонился за упавшей у стола ушанкой, а сам быстрым взглядом окинул Северину. Девочке стало интересно – она поняла, что Лаврентий совсем не пьяный.

Пришли в ее избу. Солнце шло на закат. В избе холодно. Лаврентий сел у двери на скамью, положил рядом рюкзак, снял ушанку, пригладил волосики на макушке и сказал буднично.

– Раздевайся.

Северина постояла, раздумывая, потом спросила:

– Как раздеваться?

– Наголо, – велел Лаврентий.

– А зачем?

– Проверим, нет ли побоев... увечий каких или еще чего...

Северина сняла телогрейку, свитер... Пока расстегивала пуговки байковой рубашки, смотрела на Лаврентия. Тот разглядывал печь, стол у окна, старинную этажерку с книгами. На верхний полке ряд одинаковых корешков – Эмиль Золя. Северина сняла майку. Лаврентий рассмотрел ее тонкое тельце, тяжко вздохнул.

– Плохо ты ешь, Северина Полутьма. Развитие имеешь недоразвитое. Десять лет – пора уже... припухлости разные иметь, месячные... У моих вон девок – с девяти лет пришли. Ладно, одевайся, штаны не надо снимать.

Северина быстро закуталась в платок и спросила:

– Зачем вам мои припухлости?

– Вот когда будут, тогда покажу, зачем, – Лаврентий поднялся и пошел к двери. Задержался. Не поворачиваясь, заметил: – Холодно в избе, плохой за тобой пригляд.

Дверь резко распахнулась, вошла тетка Армия с короткоствольным автоматом. Лаврентий замер, уставившись на дуло у своего живота.

– А мы бабы северные, архангельские, позднее созревание имеем! – заявила она. – У меня, к примеру, только в шестнадцать пришли. Севка, оденься! А я с дядей на улице поговорю.

– Не бей его, – просит Северина, наблюдая процесс протаскивания Лаврентия через порог за шкирку.

– А чего его бить? Пристрелю на ..., и все дела!

Северина одевается у окна и смотрит, как на улице тетка Армия что-то с улыбочкой говорит Лаврентию, и от этого он резко наклоняется в приступе тошноты. И выливает все застолье рвотой. Армия пинает его ногой в зад, Лаврентий падает лицом в свое добро. Потом садится и вытирается снегом. Армия сует ему в руки лыжи. Лаврентий смотрит жалобно, показывает рукой на багровое солнце, уже просевшее в черноту леса. Скоро стемнеет. А до проезжей дороги шесть километров. Северина уверена – он боится волков в темноте. Еще она знает, что ему отвечает Армия – Гераська тоже боялся по темноте в школу на лыжах ходить. Лаврентий становится на лыжи и уходит вразвалку. Тетка Армия машет рукой в окно девочке. Северина выходит на крыльцо.

– У кого ночевать будешь? – спрашивает Армия.

– Дома буду. Сейчас затоплю. Сегодня по телеку «В мире животных».

– А не забоишься?

– Нет, – мотает головой Северина.

– Испугал тебя этот боров?

– Не-ет!

– Ни капельки?

– Ни капельки! – подтверждает Северина.

– Молодец, – кивает Армия и уходит, унося на выступающем животе автомат.

Северина осматривается, кивает сама себе и улыбается. Подает голос корова. Девочка тащит ведро с пойлом с крыльца. Снег под ее валенками оглушительно хрустит, перекатывается эхом до невидимой речки и обратно, тревожа промерзшую искорками льда тишину.

* * *

ФеликсМамонтов-младший зимой девяносто второго отметил свое тридцатидевятилетие в дорогом ресторане. Гуляли культурно – все люди со степенями, химики-физики, да их жены биологи-филологи. Платил Феликс, он один из круга близких друзей ушел из НИИ и имел небольшой бизнес и дорогой автомобиль.

Наутро Феликс чувствовал себя неплохо, но в который раз отметил, что потребление спиртного странным образом действует на его зрительное восприятие – выравнивает окружающую действительность в плоскость, сплющивая объемные предметы и живность в черно-белые картинки. Поэтому минут тридцать после сна, пока чашка кофе усваивалась организмом, Феликс неуверенно ощупывал в квартире все, что встречалось ему на пути. Это притом, что Феликс совершенно не пьянел и сохранял остроту ума и внятность речи при любых дозах. А вот наутро мир превращался в черно-белый журнал комиксов. Из живности в его квартире находились: юная блондинка лет двадцати с выдающимися формами, собака – белая болонка с красным бантом и воспаленными глазами (Феликс по завещанию взял к себе любимую собаку умершей матери) и канарейка в клетке. Канарейка первой приобрела реальные очертания – Феликс как раз стоял около нее с пустой чашкой, когда черно-белая картинка с прутьями клетки, окном и непонятной птичкой постепенно расцветилась и ожила. Болонка спала на фиолетовом шелковом покрывале в ногах женщины. В большой синей вазе на полу стояли белые хризантемы. Феликс машинально отметил, что сегодня у него в квартире три блондинки и заторопился на встречу с отцом.

Виделись Мамонтов-старший с Мамонтовым-младшим (оба – Феликсы) часто, поэтому младший удивился настойчивости и торжественности, с которой отец приглашал его прийти утром в воскресенье в зоологический музей на Малой Грузинской улице.

В музее было пусто. Никто в десять утра не торопился идти рассматривать коллекции засушенных бабочек и чучела млекопитающих. Отец был в зале с флорой и фауной степных районов. Сидел на стуле рядом со смотрительницей, держал ее руку в своей и что-то проникновенно говорил в застывшее лицо пожилой женщины. Увидев сына, старший Мамонтов встал, поцеловал руку и еще погладил женщину по голове. Феликс занервничал. Последнее время он стал замечать за отцом некоторые странности. Конечно, по сравнению с тем, что он видел в детстве, эти странности можно было отнести к очаровательным особенностям поведения старого ловеласа, не более, но смотрительница выглядела расстроенной.

Отец и сын обнялись (кстати, еще одна «очаровательная» особенность – Феликс-старший после шестидесяти стал обниматься, целоваться и рассказывать об увлечениях юности всем подряд).

Отец отвел Феликса в небольшую комнатку со столом, старым диванчиком и множеством цветочных горшков. На маленьком столе стояли телефон, электрический чайник и вазочка с печеньем. И Феликс понял, что смотрительница – не случайная знакомая, отец знает ее давно, она предоставила свое дежурное помещение, и ему стало легче. Они уселись, соприкасаясь в тесноте коленками.

– Чем ты только что огорчил даму? – спросил Феликс.

– Сказал, что скоро умру, и мы, наконец, будем вместе.

– Наконец? – уточнил Феликс, намеренно игнорируя тему близкой смерти.

– Мы знакомы с детства. Это Феофания.

Феликс задумался. Он сразу понял, о ком говорит отец, но тянул время, чтобы определиться со своей реакцией.

– Феофания... не помню.

– Ну как же, я столько рассказывал о ней вам с матерью. Дочка дворника, которая оживляла насекомых и мелкую живность. Ну?

– Да... – замялся Феликс. – К вам на Новый год прилетали мадагаскарские бабочки.

– Ну вот, молодец, – заулыбался отец. – Это Феофания, уж извини, я тебя с ней ближе знакомить не буду, на то есть основания. – Мамонтов-старший задумался. – Да. Как раз насчет этих самых оснований мы сегодня и встретились. Сам понимаешь, почему – здесь. Здесь безопасно, а я человек...

– Ты выбрал место, в котором нас не смогут прослушать.

– Да, и не надо иронии!

– Я совершенно серьезно, – Феликс, как мог, изобразил на своем лице нечто вроде готовности к борьбе и обороне.

– Феликс, мне шестьдесят девять, мои возможности существовать в этом мире исчерпаны. И физически, и эмоционально. Я стал совершенно безразличен к удовольствиям, подвигнуть меня на передвижения или какие-то поступки может только раздражительность, злость или желание настоять на своем, даже если это старческий маразм. Не перебивай. Наш разговор сегодня касается не меня, а тебя. Ты ждешь ребенка?

Феликс опешил. Он несколько секунд рассматривал лицо отца, его руки, чтобы справиться с детским чувством неуверенности и страха, которого не испытывал с тех пор, как стал жить отдельно.

– Ребенка?.. – выдавил он, наконец.

– Значит, твоя женщина тебе не сказала?

– Женщина?.. Э-э-э... которая?

– Прекрати, что ты мямлишь, как маленький! Ко мне пришла твоя женщина, сказала, что она, возможно, беременна и должна хорошо представлять себе будущие условия вашего совместного существования. Собственность, имущество и все такое. Очень деловой подход, учитывая, что вы с нею не женаты.

– Как она... выглядела? – продолжал «мямлить» Феликс.

– Это некая Алина Фейсак, я потребовал показать паспорт, – пришел на помощь отец. – Я знаю, что у тебя есть и другие женщины, но это дела не меняет. Важно только, хочешь ли ты стать отцом.

– Подожди, что ты ей сказал?

– Я велел ей сделать аборт и не беспокоить меня больше подобными визитами до появления в ее паспорте штампа о замужестве.

Феликс откинулся на спинку стула и расставил ноги пошире. Теперь колени отца оказались между его ног. Две плотно прижатые друг к другу коленки, на них – ладони со вспученными старческими венами. Феликс поднял глаза.

– Ты ведешь за мной слежку?

– Иногда. После твоих проблем с закупкой в Польше подержанных иномарок я прошу своих бывших коллег... Короче, у меня сохранились кое-какие связи... – Отец замялся, но потом выпрямился и открыто посмотрел в глаза сыну. – Это не то, что ты думаешь. Меня интересует только возможность твоего размножения.

– Возможность чего?.. – не поверил своим ушам Феликс.

– Ты должен быть очень осторожен при решении завести ребенка. Для этого я тебя и позвал. Ты должен знать о последствиях.

Феликс положил свою ладонь поверх ладони отца.

– Я не намерен в ближайшее время, как это... размножаться. Я не готов стать отцом. Может, это тебя успокоит, и мы пойдем в кафе выпить кофе с коньяком?

– Нет ближайшего или отдаленного времени для рождения ребенка. Есть только факт наличия у тебя дееспособной спермы.

Феликс убрал руку, а отец сжал свои ладони в кулаки, запрятав внутрь большие пальцы.

– Когда тебе было десять лет...

– Я помню. – Феликс перебил его, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. – Ты ходил по квартире с ведром на голове, в ведре были проделаны дырки для глаз. Но потом оказалось, что через глаза тоже можно посылать особые лучи в мозг человека, и ты стал надевать очки с зеркальными отражающими стеклами, и даже спал в очках. Правда... без ведра.

– С пятьдесят восьмого года я наблюдался в строго засекреченной лаборатории биоинформации. Меня обследовали на предмет возможностей мозга сканировать и мысленно отдавать приказы.

– Ты двигал предметы, – кивнул Феликс, не открывая глаз. – Но это ты умел и до пятьдесят восьмого. Твои фокусы на мой день рождения – ложки ползут по столу к вазе. Почему ты стал носить ведро на голове?

– После опытов. Я реально боялся возможностей собственного мозга. Я должен был защитить вас от воздействия моих мозговых импульсов!

– А ребята во дворе говорили, что тебя в дурку определят. Замолчали только, когда ты молнию поймал.

– Ты помнишь? – оживился отец.

– Да. Протянул руку, и молния вошла в твою ладонь. Ты сжал ладонь в кулак, как сейчас, – большим пальцем внутрь, и убрал ее в карман. Больше со мной во дворе никто не разговаривал – боялись. Мы скоро переехали...

– Феликс, я не оправдал ожиданий ведомства, которое потратило на меня больше двадцати лет работы и массу дорогого оборудования. Из меня не получился сканер.

– Сканер?

– Была поставлена конкретная задача. Я должен был считывать информацию из любого другого мозга. Облом начался уже на мышах. Они впадали в коллапс от контакта со мной, но информация в их мозгах была категорически неопределима. Более того, я тоже впадал в коллапс от контакта с ними. Только представь! Животные мыслят не так, как люди! Не образами! Они гораздо развитей нас.

Отец в радостном восхищении посмотрел на сына. Феликс как мог изобразил ободряющую улыбку. Отец от такой его улыбки потихоньку затух глазами.

– Есть и положительные стороны, – вздохнул он. – Я выучил пять языков и досконально знаю историю, экономику и военные возможности многих зарубежных стран. Закрыв глаза, я могу представить улицы Парижа шестьдесят девятого года. До номеров домов, до мелочей! Тысячи метров кинопленки... А выехать никуда не могу. Даже сейчас. Зачем я тебя позвал... Мой дед был картежником. Отец мне рассказывал. Весь свой капитал дед заработал игрой. Перед смертью признался – он читал мысли игроков. Видел их глазами. Но только в моменты сильного напряжения и концентрации. Еще от страха. У отца ничего такого не наблюдалось. У меня – частичные намеки на сверхъестественные способности. Скажу честно – я мечтал о цирке. Лучше всего я обращался с огнем и электрическими разрядами. Я не просто ловил молнии. Я мог носить их, фигурально выражаясь, в кармане, а потом выпускать в любое место. Я мог стать самым известным фокусником, повелителем огня, но первое же сканирование мозга сильно уменьшило эту мою способность. Из меня готовили разведчика. Знаешь, жизнь, оказывается, такая нелепая штука... Она лишает человека возможности выбора, что бы там ни говорили на эту тему астрологи. И ведь как хитро лишает! Заманивает невероятными посулами, уводит в сторону от самого естественного – детских мечтаний...

Феликс смотрел на опущенную голову отца, на круглую плешь в обрамлении седого ежика и с трудом удержался, чтобы не накрыть эту плешь ладонью. Отец в детстве частенько заставлял его закрывать мозжечок рукой или шапкой, чтобы космические лучи не навредили мозгу в период своей сильной активности.

– Ладно тебе... – Он ограничился тем, что потрепал отца по плечу. – Не все так плохо. Зато мы жили, как сыр в масле катались. Черная икра по воскресеньям, спецобслуживание...

– С этой икрой – не поверишь! – оживился отец. – Мне же ее выдавали по разнарядке, когда к нам начальник из лаборатории КГБ на обед приходил! А я тогда сразу звонил сестре, чтобы племянники приходили покушать. Да... О чем это я?.. Ах, да! О тебе и твоем потомстве.

– Ты беспокоишься, что мой ребенок может быть сканером? – Феликс устал и решил двигаться к завершению этого странного разговора.

– Да, – просто ответил отец. – И это самая никчемная и трудная судьба для любого человека, уж ты мне поверь.

– Хорошо, – Феликс встал. – Я все понял и очень внимательно отнесусь к этой информации.

– Сядь! – сказал отец, не двигаясь. – Конечно, ты внимательно отнесешься к этой информации! Мне стоило больших усилий оградить тебя самого от исследований.

И Феликс сел.

– Хочешь сказать, что меня, как твоего ребенка, должны были...

– Хочу сказать, что мы срочно переехали после того, как на тебя напала собака!

Феликс ошарашенно посмотрел на отца. Он не помнил никакой собаки.

– Понятно, – кивнул отец. – Ты не помнишь. А переезд помнишь? Наш первый переезд, тебе было десять?

– Переезд помню, а собаку – нет...

– Хорошо. – Отец кивнул, как показалось Феликсу, с удовлетворением. – Посмотри на меня. В глаза посмотри. Ты шел после занятий из Дома пионеров. Скверик небольшой, на тебя зарычала собака...

Феликс вдруг увидел чахлый фонтанчик в сквере из детства так отчетливо, что вздрогнул. И собаку – большая овчарка с волочащимся поводком. И свои ноги – в сандалиях с дырочками...

– Вспомнил! – воскликнул он радостно. – Я убегал, а потом остановился, чтобы не быть трусом. Отец!.. – Феликс схватил его за руку. – Ты заставил меня вспомнить? Ты так умеешь?

– Ерунда. – Отец взял его ладони в свои. – Это ерунда, такое каждый захудалый психиатр сможет. С задатками гипноза, конечно... Вот заставить тебя забыть тот случай было сложно.

– Собака не напала, она свалилась в обмороке, я помню. – Феликс почувствовал радостное возбуждение. – И день тот помню, лето было, я сделал макет молекулы водорода!

– Собака умерла, никакого обморока. Свалилась, можно сказать в прыжке. Она прыгнула на тебя, это видели прохожие. И хозяин, кстати, видел. Важный чин в министерстве образования. Он пришел ко мне через три дня. Тебе конфеты принес за пережитый стресс, а мне справку от ветеринара. Смерть овчарки наступила от сильных изменений мозга. Он сварился. Чиновник просил не жаловаться, собака, получается, была не совсем здорова, и все такое...

– Подожди. Кто сварился?.. – не понял Феликс.

– Мозг собаки выглядел так, как будто его сварили в кипятке. Приди этот чиновник к другому какому человеку, тот бы ничего не понял. Но я-то уже был лабораторной крысой, я уже знал, как воздействуют на все живое электромагнитые волны. Вот так...

– Ты хочешь сказать, что собака в прыжке получила микроволновый заряд...

– Ее мозг, – уточнил Феликс-старший и постучал себя по голове.

– Ладно, я понял. – Сын встал. – Ты намекаешь, что я тоже не без способностей, спасибо. – Мне душно в этой комнатке и как-то не по себе. Пойдем на улицу. Хотя, честно говоря... – Феликс посмотрел на часы.

– Мне тоже пора, – отец встал. – Самое главное обсудим стоя. Две минуты – и я уйду. Особые обстоятельства – вот самое главное в проявлениях способностей. Человек может прожить жизнь и не знать, на что способен его организм. Пока он не научится замедлять время.

– Понятно, замедлять время, – кивнул Феликс, уже жалея, что не ушел сразу.

– Страх или сильное волнение заставляет человека лучше ориентироваться в отведенных ему секундах опасности. Многие избежавшие беды в критических для жизни ситуациях и те, кто смог спасти других в этих ситуациях, говорили, что у них было время на реакцию, как в замедленном кино. Они все успевали – уклониться, отскочить, выдернуть из-под машины ребенка, удержать падающую трехсоткилограммовую плиту. И это – люди с ординарными способностями. Что же говорить об особо одаренных!

– То есть – обо мне! – И Феликс перешел к решительным действиям.

Он обнял отца и почти силой вывел его из комнатки в коридор музея. Публики прибавилось, бегали дети.

– Ты должен знать, – сказал устало Мамонтов-старший, – это был не единственный наш переезд...

– Отец, – проникновенно заверил Феликс, – как только я надумаю жениться или размножиться, клянусь, ты узнаешь об этом первым после моей избранницы! Мы все тогда хорошенько обсудим, ладненько?

Ответа он не получил. Отец ушел, отвернувшись. Феликс выдохнул, потер виски и огляделся. У стенда с коллекцией бабочек стояла кучка детишек лет шести-семи. Знакомая отца что-то тихо им говорила, показывая на бабочек. Феликс окинул глазами просевшую к земле фигуру пожилой женщины, вспомнил, что она и отец – одногодки. Отец рассказывал, как в шесть лет его соседка по коммуналке – одногодка Феофания, которую все звали Феней, на его глазах оживила для него засохшую бабочку на чердаке. А самое прекрасное видение отца – это девочка Феня в речке, тем же летом, с расставленными в стороны руками, вся в сверкающих стрекозах. Они сидели на руках, голове, на растопыренных пальцах и, что его особенно поразило – на крошечных сосочках плоской груди, и Феня кривилась от цепких стрекозьих лап, но терпела, чтобы поразить его наповал.

Феликс невольно улыбнулся, столь отчетливо вдруг представив себе смотрительницу шестилетней, и замер. Феофания открыла стеклянную дверцу и что-то спрашивала у детишек. Одна из девочек показала на самую большую бабочку с фиолетовым свечением крыльев. Мальчики спорили, показывали на другую. Феофания успокоила их, выставив перед собой ладони. Феликс задержал дыхание, предчувствуя что-то необычное. Феофания вытянула губы трубочкой и подула на фиолетовую бабочку. Потом – на другую, со сложным разрезом крыльев. Бабочки... пошевелили крыльями. И взлетели! Открыв рты и запрокинув головы, дети смотрели вверх, на их полет, и Феликсу стало тошно до слез. Он готов был заплакать. Сделав круг по залу, бабочки вернулись на стенд. Дети захлопали. Феофания приложила указательный палец к губам, призывая их к тайне. И в этот момент Феликс покрылся мурашками от страха – он отчетливо вспомнил то происшествие с собакой – овчарка сзади, с оскаленной мордой, и ему не убежать, это уже понятно. И тогда он остановился и замедлил... время. Прыжок стал тянуться... тянуться... собака зависла в воздухе...

– Вам плохо? – спросил кто-то рядом.

Феликс очнулся, провел по лбу рукой, вытирая ледяной пот, и заспешил к выходу.

– Спасибо, все в порядке.

Феофания закрыла стекло на стенде с бабочками. Дети окружили ее молча, с ожиданием следующего чуда. Она улыбнулась. Две молоденькие учительницы, которые привели детишек, болтали о чем-то неподалеку.

– Мыши-полевки, – сказала Феофания, показывая рукой, куда идти. – Удивительные существа! Умеют танцевать. Не верите?

– Боюсь!.. – поверила одна девочка.

– Они же сушеные! – успокоил ее мальчик. – И за стеклом.

* * *

Северина проснулась ночью от крика Мурки в коровнике. Забегала по комнате, причитая:

– Мамочки, что же делать?.. Еще целый день, она же обещала подождать!..

Кое-как одевшись, девочка выбежала на улицу. Включила фонарь, который ей приладила тетка Армия как сигнал в случае опасности. Побежала в коровник.

В тусклом свете засиженной мухами лампочки под потолком она увидела лежащую Мурку. Подняв голову, корова издала утробный крик. Северина бросилась к ней и приложила ладони к огромному раздутому животу.

– Нет-нет-нет, – прошептала она, – подожди, маленькая, подожди, солнышко... Рано еще, подожди чуток... – Она легла на горячее брюхо щекой.

Мурка подняла голову и посмотрела на девочку полными боли глазами.

В коровник зашли Солодуха с теткой Армией.

– Я как чувствовала, – мрачно сказала Армия. – Мы с Солодухой у меня ночевничали. В карты играли.

– Я спросила, наточен ли нож, – кивнула Солодуха.

– Где нож? Какой нож? – подняла голову Северина.

– Если не растелится, резать будем, пока корова жива. Чтобы хоть мясо продать можно было, – разъяснила Армия. – Уж больно живот большой. Никогда у Мурки такого огромного пуза не было.

– Она растелится! Она подождет до завтра! – закричала Северина, глотая слезы. – Плевала я на ваше мясо!

Дверь коровника открылась, впуская Бугаева. Он осмотрелся, кивнул женщинам и спросил:

– А что у нас будет завтра?

– Завтра пятница, – объяснила Армия, – хахаль Любавы доставит ее на санях с работы. Севка заказала ветеринара. Обещали привезти.

Бугаев подошел к корове сзади и тщательно ощупал промежное место. Вытер руку о солому.

– Это какой хахаль? – спросил он. – У которого вороной жеребец с завода?

– Ну, – кивнула Армия.

– Мясо кому продавать будете? – спросил Бугаев, усаживаясь на перевернутое ведро.

– Никакого мяса! Мурка подождет ветеринара! – глотая слезы, крикнула Северина.

– Я к тому, что можно его разделать и заморозить. А весной – на рынок. Все дороже, чем на мясокомбинате.

– Убирайтесь немедленно, – приказала ему Северина, – а то я передумаю вам телочку продавать! А она крупная будет, такую телочку еще поискать надо!

– Телочка... бычок. Кто знает, чего там? – пробормотал Бугаев, но ушел.

Северина легла рядом с коровой на левый бок, стараясь как можно дальше просунуть левую ладошку под вспученный живот. Правую она положила сверху на брюхо Мурки.

– Ты это... Того... Не ложилась бы так близко, – предупредила ее Солодуха. – А ну как дернется – встать захочет, придавит насмерть.

Тетка Армия оголила свою правую руку и смазала ее маслом до локтя.

– Ну чего, Севка? Посмотрю, как там телочка идет? Отползай.

– Нет! – уверенно сказала Северина. – Не идет она. Затихла.

– Мало ли – затихла! Мурка уже подтекла.

– Нет! – повторила Северина.

Мурка стала дышать спокойней. Судорожные подергивания задних ног прекратились. Женщины прошлись по коровнику.

– Чего, так и будешь тут лежать? – спросила Солодуха.

Северина осторожно вытащила левую руку, правой поглаживая живот коровы. Встала, вышла из коровника. Женщины переглянулись. Армия пожала плечами. Северина быстро вернулась. Положила возле Мурки побольше сена. На сено – принесенную старую телогрейку. Села на нее и достала из кармана кусок домашнего сыра в белой тряпице. Развернула. Разломила сыр на три куска.

– Угощайтесь.

Армия села рядом на телогрейку. Взяла масляной рукой желтоватый кусок сыра, больше похожий на прессованный творог. Солодуха стала на колени и отломила немного. Положила в рот и начала мять его языком. Тетка Армия откусила много и набила рот, жуя с закрытыми глазами и покачиваясь от удовольствия.

– Ох, и хорош у тебя сыр, – похвалила Солодуха, перестав плямкать. – У матери твоей Варвары, царство ей небесное, всегда был лучший сыр. А у тебя еще лучше!

Армия достала из кармана четвертинку хлеба. Пахнуло так, что Мурка подняла голову, шумно втягивая воздух ноздрями. Женщины замерли. Северина положила ладонь на живот коровы. Мурка простонала завистливо и уронила голову.

– Сев, а Сев, – сказала шепотом Солодуха, – ты заметила, сколько я на коленках стою? И ничего! Давеча так навернулась у колодца, думала – кости уже не соберу или замерзну насмерть, пока кто хватится. И подняться ведь боюсь – все кружится каруселью. А потом стала на четвереньки и потихоньку, потихоньку доползла до дома. Вот какие коленки у меня теперь. А с прежними-то никогда бы не доползла. Спасибо, душа-девица, дай бог тебе мужа уникального, какого ни у кого нет!

– Какого мужа? – прищурилась тетка Армия.

– Уникального... – уже не так уверенно повторила Солодуха.

– Где ты слово-то такое откопала, – покачала головой Армия. – Вот ведь всегда по жизни как скажет что – хоть стой, хоть падай! Уникального! Нет, чтобы пожелать доброго да здорового, чтобы умел и с оружием любым справиться и погладить между ног так, чтобы...

От толчка Солодухи в плечо Армия замолчала и закрыла рот ладонью. Солодуха не удержала равновесия и завалилась набок.

– Солодуха, сколько тебе лет? – спросила Северина.

– Вроде, восемьдесят, – ответила та, оставшись лежать, привалившись к Армии. – Я крестины твои помню, – она опять толкнула Армию кулаком в бок. – Не пискнула, когда тебя в купель сунули! Отец-то ее мальчонку хотел. Сказал тогда, что бой-баба вырастет. Вот уж, прости мою душу грешную, вырослотак выросло. А из меня какая крестная – двадцать лет было...

– Не может такого быть, – категорично заявила Армия.

– Говорю – двадцать!

– Не может быть, чтобы мне уже шестьдесят стукнуло. Поэтому – замнем для ясности. Пробуйте хлеб.

Солодухе Армия выковыряла мякиш и полила его подсолнечным маслом из бутылки. Остаток поделила с Севериной. Теперь Северина набила рот теплым хлебом и покачала головой – как вкусно! Доели сыр.

– А как на ровном береш-шку я пасу коровуш-шку... – тихо, почти шепотом, затянула Солодуха.

– А моя коровушка – девушка-молодушка... – поддержала ее тихонько тетка Армия. – А за ей пришел бычок – неказистый мужичок. Он сердитый и лихой, у ево зуб золотой... Ох, мамушка родная, не отдай за подлова-а-а...

Они затихли, думая о своем.

Северина спит, свернувшись калачиком на телогрейке. Спокойно и мощно дышит корова, ее живот поднимается-опускается, покачивая прислонившуюся Северину. Пахнет коровьим навозом, подсолнечным маслом и совсем чуть-чуть свежим хлебом.

– Замерзаю, однако, – подала голос Солодуха.

* * *

Северина открыла глаза и ничего понять не может – будто в мешке лежит. Кое-как руками разгреблась и увидела над собой Мурку: стоит, смотрит спокойно, без боли в глазах. Сама Северина лежит в козьих шкурах – четыре насчитала. Пошла в дом. Обнаружила спящих за столом тетку Армию и Солодуху: лежат головами к пустой бутылке. Пили из чашек с синим ободком с позолотой – мамин чайный сервиз. Северина чашки вымыла, картошки начистила, поставила вариться. Сама – начеку, все прислушивается. Отнесла Мурке пойло. Корова пить не стала, стоит и слушает себя – что внутри.

Картошка сварилась. Северина полила ее маслом, нарезала мелко лучок с чесноком и посыпала сверху. Поставила на стол. Вкусный запах пошел на весь дом. Зашевелились женщины за столом. Головы подняли, посмотрели на кастрюлю с парком над ней, потом – друг на друга, как первый раз видят, потом – на Северину и быстро очнулись.

– Что? – удивилась Северина.

Ощупала голову, а платок пуховый весь в сене. Было заботы потом выковыривать, когда гости ушли. А ушли они сразу как пристыженные, и бутылку пустую унесли, и еще тетка Армия напоследок сказала, что посадит Солодуху на старости за поганое пойло. Так что Северина одна ела. Часов пять она в доме убирала да бегала к коровнику и обратно. Потом села и затихла. И вдруг представила слонов. Целое стадо. Идут не спеша и важно через их речку, а на берегу пасется корова Мурка, и слоны ее вежливо обходят. Хорошо стало Северине. Спокойно. А там и Любава со своим сожителем прикатили на санях. И ветеринара Колю привезли. Сани знатные – полозья спереди загнуты завитушкой, дерево отполировано, а на сиденье настоящая медвежья шкура лежит. Хозяин саней набросил на своего жеребца одеяло и пошел в дом картошку есть – еще теплая была, потому что Северина кастрюльку хорошенько укрыла. Любава побежала домой к матери Елке, которую не видела с понедельника, и еще баньку протопить – мужикам обещала. А ветеринар отдал Северине тулуп, сам пошел в коровник. Закатал там рукава, надел резиновый фартук, расстелил на лавке сумку-разворотку с инструментом страшным-престрашным и еще шприц заготовил. Мурка стоит как вкопанная – не шелохнется, а дышит часто. Ветеринар Коля послушал ее живот эндоскопом. Он Северине два года назад все инструменты показал, перечислил их названия и для чего нужны, потому что прочил ей по жизни ветеринарное будущее, но Северина запомнила только эндоскоп. Ветеринар Коля эндоскоп убрал, налил себе на руку из большого пузырька масло, как тетка Армия ночью. Потом подмигнул Северине и сказал:

– А завари-ка мне, девочка, чаю покрепче. Пачку моего грузинского на пол-литровую банку. Возьми в чемоданчике.

И Северине сразу стало хорошо и спокойно, как будто слоны прошли.

* * *

Феликс после посещения музея ночью не спал. Только глаза закроет, как тучи бабочек начинают кружиться над головой, засыпая его пыльцой. Тошно становилось и дышать нечем. Феликс стал «отстреливать» их взглядом – бабочки падали одна за другой, Мамонтов-младший уже в дреме представил мозг бабочки – не больше рисового зернышка... Дернулся и очнулся.

На рассвете, совсем измученный, он подошел к балконной двери, потому что голуби прилетели и начали гундеть. Стоял и с гримасой брезгливости на лице смотрел на пару голубей, постоянно гадящих на перила, которые с наступлением тепла приходилось драить металлической щеткой. Присмотрелся к голубю покрупнее. Птицы, вероятно, заметили человека сквозь стекло, затихли и уставились на него – каждая одним глазом. Феликс попытался представить себе мозг голубя, даже вспомнил строение птичьего черепа. Голубь покрупнее покачнулся, его глаз затянулся голубой пленкой, и птица комом свалилась на балкон. Второй голубь сразу улетел. Феликс открыл балконную дверь, с шумом отодрав при этом утеплитель с липучкой, и плохо соображая, уставился на валявшуюся без признаков жизни птицу. Выставил ногу и потрогал голубя шлепанцем. Закрыл балкон, не в состоянии оценить происходящее. Побрел в кухню, зевая и вздрагивая от воспоминания заплывающего пленкой птичьего глаза.

Пришлось позавтракать – в желудке начались странные спазмы, и голова сильно кружилась. Феликс решил, что это от недосыпания. Сделал гренки, порезал сыр, сварил кофе. Потом, удивляясь самому себе, достал еще яйца и вчерашнюю колбасу. Яичницу съел со сковороды, еще и куском булки вытер ее напоследок. Осмотрев стол с грязной посудой, Феликс решительно направился в ванную. Внимательно – сантиметр за сантиметром изучил свое лицо. По утрам он всегда ограничивался только чашкой кофе. Непонятный приступ голода навел его на размышления о переменах в организме. О грядущей полноте – его знакомые одногодки почти все сильно увеличились в объеме. Феликс гордился подтянутой стройной фигурой и как минимум раз в неделю созерцал себя голым в большом зеркале. Зеркало его пока не огорчало.

Пошатываясь, в коридор вышла болонка. Феликс увидел ее из ванной. Болонка прислонилась боком к стене и странно дергала ногой. Феликс вдруг понял, что она ужасно старая, но, как ни напрягался, не мог вспомнить, сколько ей лет. А если она сейчас умрет?.. Болонка, потоптавшись, направилась в спальню, оставив после себя на паркете темно-желтую лужу. Феликс схватил на тумбочке в коридоре газету, накрыл лужу и проследил за собачонкой. Болонка подошла к резной маленькой табуретке и вскарабкалась на нее. С табуретки – на пуфик в ногах кровати, с пуфика – на кровать, на фиолетовый шелк покрывала. Феликс подошел и наклонился, рассматривая болонку. От нее пахло духами и мочой.

Одеваясь, Феликс задержал дыхание и прислушался. Где-то внутри его тела двигалась кровь, пульсируя толчками в висках. Еще шумело в ушах, бурчало в животе, непривычном к утреннему наполнению. Феликс выдохнул и решительно подошел к кровати. Он не услышал дыхания болонки. Сел рядом в отчаянии от предчувствия смерти, и необходимости прикоснуться к собачонке, и вообще что-то делать с ее тушкой.

Зазвонил телефон. Феликс выждал восемь звонков, не двигаясь. Тишина, потом – все заново. Пришлось встать и взять трубку. Огаров, напарник Феликса по бизнесу, заикаясь, пытался объяснить, как их подставил «Уникум», с которым год назад был заключен договор о поставках.

– Мне по барабану, – сказал странно спокойный Феликс, – если ты меня сдал и скинул им информацию по сделкам. И если не сдал – тоже по барабану. Я через полчаса буду, попробуй успокоиться и придумать варианты выхода из ситуации. Для тебя и для меня.

Феликс сделал пару звонков и узнал, что он банкрот. Ничего не надо придумывать. В этот момент его больше всего волновал вопрос, что делать с болонкой. Странно, но ему казалось, что это гораздо важнее всего остального. Он подошел к кровати и убедился, что собачонка мертва. Она не дышала, из посмертного оскала сбоку рта свешивался кончик языка. Феликс взял болонку за лапы и вынес на балкон. Закрыл дверь, задернул занавеску. Уже сев за руль, он подумал, что похоронить болонку можно вместе с голубем, и даже улыбнулся, представив эту парочку на том свете – птица, летящая над семенящей с подскоками собачонкой.

В офисе его ждал уже изрядно выпивший Огаров. Поговорить толком не удалось. Феликс отобрал несколько папок с документами, остальные бумаги заложил в бумагорезку. Потом они с Огаровым выпили по рюмочке, пригласили Светлану – бухгалтера, юриста и секретаря в одном лице – и выпили еще по одной. Пытались объяснить друг другу, как все случилось, но, в общем, просто по-русски бестолково мусолили два основных вопроса. Кто виноват, Феликса совсем не интересовало. Что делать дальше никто из троицы пока определиться не мог. Кооператив был зарегистрирован на группу товарищей из пяти человек – двое подставных. У присутствующей троицы потери были приблизительно одинаковы. Феликс присмотрелся к напарникам и не нашел в себе никакой обиды на их бестолковость, если все сорвалось из-за их глупости. Не нашел он и злости, если это было подстроено, и желания раскопать все и выяснить, как так получилось, тоже не было.

Зато было сильное желание позвонить отцу и узнать, сколько раз они переезжали. Огаров со Светкой ударились в воспоминания «как все начиналось», Феликс набрал номер отца.

Ему ответил тихий женский голос. Отец в больнице – адрес, номер отделения. Феликс заторопился. Попросил Огарова закрыть аренду помещения, он берет на себя склад. Огаров пьяно предлагал дружбу и сотрудничество, чтобы завертеть еще чего-нибудь. Светлана на прощание молча обслюнявила его щеку. Феликс автоматически отметил, что одной рюмки не хватило, чтобы окружавший его мир совсем обесцветился. Местами все посерело до состояния старой кинопленки, но кое-где просвечивали краски: цвет помады на его щеке в зеркале автомобиля был свекольный.

* * *

В больнице он с удивлением осмотрелся в огромной дурно пахнущей палате. Насчитал двенадцать коек, потом увидел отца и пошел к нему. Странно, но его организм затаился, как недавно возле мертвой собачонки – никаких эмоций. Отец заметил его и слегка растянул рот в вынужденной улыбке, показывая на стул у кровати. Феликс сел и взял отца за руку.

– Что случилось?

– Сердце, – пожал тот плечами. – Печень, почки, суставы, сосуды... Одним словом, старость.

– А что врачи говорят?

– Пока ничего. Изучают анализы.

– Тебя сюда по «Скорой» привезли?

– Нет, я сам... Меня Феофания привезла на такси. И фамилия здесь у меня Скворцов, не удивляйся. У меня по жизни всегда было несколько паспортов.

– Можно тебя перевезти в нормальную больницу?

– Нельзя, – категорично ответил Мамонтов-старший. – Здесь у Феофании знакомая работает, она все сделает правильно. Сиди, не дергайся! – отец цепко захватил руку Феликса, не давая ему встать. – Куда собрался? С доктором беседовать? Что он тебе скажет? Если честный попадется, скажет, что мое тело больше не хочет жить. Если умный и голодный, назначит сумму, за которую меня перетащат в отдельную палату и прицепят к капельнице. Тебе, конечно... удобней изобразить заботу, деньги давать... А мне главное – умереть незаметно. Чтобы не попасть на разделочный стол для последующего изучения. Не дергайся. Завтра похоронишь меня по-тихому, Феофания все подготовит. Она тебе и место на кладбище покажет. Главное, чтобы девять дней мое тело не трогали. Потом все равно, потом – можно, потом – памятник, мое имя на нем... Да! Никаких поминок, я этого не люблю.

Феликс отнял свою руку, откинулся на спинку стула и уставился на отца с любопытством. Ему стало интересно, каким способом тот собирается уйти из жизни.

– Что смотришь? Умру естественной смертью в пятнадцать тридцать, – раздраженно подгадал его мысли отец.

– Почему не позвонил? – помимо воли улыбнулся Феликс.

– Феофания должна была тебе позвонить, как только...

– А попрощаться? – удивился Феликс. – Последнее слово... Напутствие какое-нибудь.

– Вчера в музее попрощались. Ты не заметил?

– Нет, – еще больше удивился Феликс. – Я как раз утром тебе позвонил, чтобы узнать, сколько раз мы переезжали.

– Три, – сразу же ответил Мамонтов-старший. – Ты что, не помнишь?

– Я помню, что переезжали. Я хотел узнать, это из-за меня или... – Феликс замялся.

– Из-за тебя, можешь не сомневаться.

Они замолчали. Феликс покосился на соседнюю кровать. Там совершенно неподвижно лежал старик с закрытыми глазами.

– Не смотри, он мертвый, – спокойно заметил отец. – Я уже нажал на эту кнопочку, должен врач прийти. Здесь то и дело кто-то умирает.

– Папа, почему я не могу провести твои последние часы рядом с тобой и в более приличном помещении? Зачем это показное убожество?

– Сиди тут, сколько хочешь. Только разговаривать нам особо не о чем. Рассказывать тебе в подробностях, после чего мы устраивали переезды, я не собираюсь. Все, что нужно, ты обо мне знаешь. Если хочешь, сам что-нибудь о себе расскажи.

Феликс задумался.

– Наш кооператив рухнул. Нужно искать работу...

– Ерунда, – перебил его отец. – Ерунда то, что ты говоришь. Это все несущественно. Ты даже не представляешь, насколько несущественно. Я тебе назвал точное время смерти, а ты собираешься потратить мои последние часы на обсуждение твоих мелочных проблем. Теперь понимаешь, почему я ничего заранее не сказал?

– А на что ты собирался потратить свои последние часы? – спросил опешивший Феликс.

– На разговоры с Феофанией, конечно, – уверенно ответил Мамонтов-старший. – Ее сейчас нет, потому что она поехала в квартиру за моими вещами.

– Ты что, вообще не собирался мне ничего сказать? Завещание, последняя воля... я не знаю... в конце концов, это дико! – рассердился Феликс.

– Завещание мое найдешь в квартире или узнаешь у нотариуса, воли у меня больше никакой нет, потому и умираю. Напутствий тебе я давать не имею права, если доживешь обычным человеком, буду рад, если нет... Уж чему быть, того, как видно, не миновать. На этот счет я тебе записочку оставил.

– Записочку? И где она? – разошелся Феликс.

– Тут, – отец открыл ящик тумбочки и достал свернутую бумажку.

Протянул сыну.

Феликс несколько секунд тупо смотрел на свое имя, написанное чернилами. Развернул бумажку. Семь цифр.

– Что это? Номер телефона?

– Точно, – кивнул отец. – Если заподозришь у себя некоторые странности, испугаешься сделанного или захочешь резко изменить свою жизнь... В общем, лучше позвонить туда, чем попасть в психушку.

– Вот спасибочки, папа, – съерничал Феликс, вставая и кланяясь.

– Вот уж не за что, сынок, – серьезно сказал Мамонтов-старший.

* * *

В половине третьего Феликс сидел в коридоре на стуле и неотрывно смотрел сквозь стеклянную стену в палату. Койка отца просматривается плохо, зато хорошо видна фигура женщины возле нее. Феофания в черном, и платочек на седых волосах – черный, кружевной. Феликс иногда начинал заваливаться на стуле, потом встрепенется и дико осматривается, приходя в себя. Он устал до полного бесчувствия и не в состоянии объяснить самому себе, что здесь делает. Ждет половины четвертого?.. Чтобы – что? Допустим, он настоит и заберет отца домой, если тот не умрет... Домой – это куда? Допустим, в квартиру отца. И что дальше? Жить вместе они не смогут. Завалившись в какой-то момент совсем низко, Феликс почти упал, едва успел упереться ладонью в пол.

Он встал и прошелся по коридору. Абсурдность ситуации его уже не забавляла, он решил принять какое-то решение. Например, ограничить себя во времени. На круглых больничных часах было три двадцать. В три сорок – решил Феликс – он уйдет по делам, а потом после пяти еще раз заедет сюда и обсудит с отцом, куда тот хочет поехать. Три двадцать три. Феликс выбрал удобную позицию и смотрел сквозь стекло на профиль отца – изголовье кровати поднято, отец полусидит и внимательно, с напряженным лицом слушает Феофанию. Феликс вздохнул: что можно слушать с таким вниманием в шестьдесят девять лет? Женщина по ходу разговора с легкой улыбочкой протягивает к лицу отца свои руки – почему-то сжав их в кулаки. Открывает правый, и Феликс вздрагивает – у нее на ладони он отчетливо видит зеленую изящную ящерицу, дергающую тонким игольным хвостиком. Ящерица быстрым скользящим движением забирается... в ноздрю отца.

Феликс закрыл лицо ладонями, потом отхлестал себя по щекам. Отдышался, осмотрелся и понял, что пропустил второй фокус – обе ладони Феофании уже были пусты. Она гладила отца по щекам, а потом тем же спокойным и ласковым движением опустила его веки. Феликс невольно улыбнулся, и только когда женщина встала, понял, что отец умер. Помимо воли, рефлекторно, он посмотрел на часы. Три часа тридцать минут. Феликс вошел в палату, низко наклонился над отцом, прислушиваясь. В лице Мамонтова-старшего ничего не изменилось – тот же напряженный интерес. Подошел врач, потеснил Феликса, осмотрел тело и накрыл лицо отца одеялом.

– Не надо, – нервно и громко воспротивился Феликс. – У него ящерица в голове. Зеленая. Не надо закрывать лицо.

Врач захватил его запястье, с ходу нащупав пульс.

– Вы – сын?

– Сын.

– Пили с утра?

– Что?.. Нет, это не то, что вы...

– Выпейте еще.

И ушел.

* * *

Феликс стоит на кладбище у свежей могилы и считает стрекоз. Восемь, девять... десять... Пошел снег. Стрекозы улетели. У могилы отца стоят трое – он, Феофания и копатель с лопатой. На черенке лопаты застыла последняя стрекоза. Феликс хотел сморгнуть видение, не получилось. Он стоял и равнодушно смотрел, как сначала медленно осыпаются перламутровой крошкой ее крылья, потом – длинное тельце...

– Не могу ничего есть, – зачем-то говорит Феликс старой женщине. – Как вчера с утра нажрался... А быстро вы это все устроили – кладбище, похороны...

Феофания молча берет его под руку.

– Ну что вы, Феликс, – тихо говорит она, – я как могу замедляю время. Сколько сил хватает.

– И давно это... у вас? – осторожно интересуется Феликс, стараясь потактичней освободить свой локоть.

– Тридцать-сорок тысяч лет – это давно? – она останавливается, смотрит снизу и вдруг спрашивает: – Вам нужна жена?

Феликс задумался на несколько секунд, потом отчаянно замотал головой.

– Нет, спасибо, нет!..

Он, наконец, освободил руку и отошел на пару шагов.

– Тогда я пойду? – Феофания отворачивает от снега лицо, захватывает платок под подбородком. На пальцах у нее крупные перстни, один с янтарем. В янтаре застыло какое-то насекомое.

– Заходите ко мне в музей. Чаю попьем, – она уходит к воротам, оборачивается. – Придете?

– Не знаю... Я видел, как вы там... бабочек выпустили. – Феликс подумал и решился: – Я вас боюсь.

– Да нет, – улыбнулась Феофания, – просто вы меня сейчас не узнали. А шестьдесят три года назад сразу узнали.

– Это не я, это отец, ему шесть лет тогда было, он мне рассказывал, – поспешил с объяснениями Феликс.

– Вы одно и то же, – сказала Феофания и ушла, исчезнув за несколько шагов от него в кромешном снегу.

* * *

Поминок не было. Феликс, вернувшись домой с кладбища, свалился на кровать в тягучем сне и проспал больше суток. Проснулся он от солнца в лицо. Долго ходил туда-сюда по квартире, пытаясь справиться с хаосом в голове. Добрел до балконной двери и увидел, что на перилах сидит парочка ворон и примеривается к чему-то на балконе. Несколько секунд Феликс просто наблюдал, как вороны вытягивают головы, распрвляют крылья, чтобы спуститься, но что-то им мешает. И только разглядев внизу еще одну ворону, потрошащую тушку мертвого голубя, Феликс дернулся и шепотом приказал: «Кыш!» Первое движение было – открыть балконную дверь и прогнать ворон. Он уже и руку протянул, потом замер и в странном оцепенении стал смотреть на парочку птиц на перилах. Через несколько секунд одна птица свалилась на балкон, а вторая упала вниз. Феликс напрягся, поджидая реакцию третьей вороны, плохо видной внизу. Вот она взлетела, зависла над перилами, не решаясь сесть... Шлеп! Эта тоже свалилась на балкон. Феликс открыл дверь и убедился, что замерзшая тушка болонки не тронута. Закрыл дверь и ощутил, что... сильно проголодался. Он поспешил одеться, чувствуя странное возбуждение и опасность. Как в западне. Проходя мимо канарейки, дернулся на движение у лица – птица в клетке на его глазах порхнула и упала на опилки, скрючив в последней судороге лапки с коготками. Феликс равнодушно занялся одеждой и позвонил другу – бывшему коллеге из НИИ.

Коллега позвонил своей жене на работу, жена-биолог перезвонила Феликсу и через сорок минут они встретились в ресторане. Феликс был так голоден, что некоторое время не мог говорить – только набивал рот и мычал. Его друг, переглянувшись с женой, тактично удалились «покурить». Когда они вернулись, Феликс кое-как пришел в себя, вытер руки и лицо вокруг рта и уже спокойно приступил к десерту, наблюдая, как едят его гости.

– Ты так разоришься на застольях, богатенький Буратино, – заметил друг. – Уж извини, не могу еду оставить, подъем все! Ты говори, не стесняйся. У жены обеденный перерыв сорок пять минут. Успеешь?

– Запросто, – кивнул Феликс. – Тема такая. Вокруг меня все дохнут, как мухи. То есть конкретно о мухах я как раз не могу ничего сказать. А вот птички... некоторые... – Феликс задумался. – Болонка моя, конечно, могла и от старости сдохнуть. Отец, опять же, умер...

Супруги перестали есть и переглянулись.

– Нет, не подумайте ничего такого, – усмехнулся Феликс, – отец умер по расписанию. Сказал, что умрет в половине четвертого, так и было, а вот птички...

– Когда умер твой отец? – спросил друг.

– А какое сегодня число? – задумался Феликс.

– Все ясно, – сказала жена друга Наталья. – Давай конкретно по теме. Судя по твоему аппетиту, ты вполне здоров. Что там было по телефону о биологическом материале?

– Материал?.. Вот... – Феликс подтолкнул ногой спортивную сумку на молнии.

Наталья тронула сумку рукой. Посмотрела на Феликса и кивнула. Он наклонился, открыл молнию и пошире раздвинул края сумки, чтобы было лучше видно. Наталья изменилась в лице. Заметив это, ее муж встал и через стол тоже заглянул в сумку на полу. Сел, выскреб ложкой из вазочки последнюю красную икру, уложил ее горкой на булочке. Наталья и Феликс завороженно проследили, как он закладывает булочку в рот.

– Прекрати жрать! – не выдержала Наталья. – Лучше спроси у Лекса, где он это насобирал.

– Лекс, где ты взял столько дохлых птиц? – спросил друг.

– На балконе, – спокойно ответил Феликс. – Сначала – голубь, потом я туда же болонку вынес, чтобы полежала, пока придумаю, где ее похоронить. А потом на мертвечинку прилетели вороны, и... тоже... Канарейка могла и от голода свалиться, я про нее совсем забыл. Это не моя птица, ее Фея притащила, а потом...

– Ты поругался с Феей, – не то спросила, не то утвердительно заметила Наталья. – С этой шикарной белотелой касаткой?

– Нет, не ругался... – пожал плечами Феликс.

– Ясно, давай закругляться. Что мне с этим делать? – Наталья тронула сумку ногой.

– Исследовать! – удивился он ее непониманию.

– На предмет чего? – подалась к нему Наталья. – Я работаю в лаборатории вирусологии.

– Ну вот, – кивнул Феликс, отводя глаза. – Определи, пожалуйста, от чего это все... сдохло, а то мне как-то не по себе.

– Лекс! – возмутилась Наталья. – Тебе не по себе, а я-то как затащу это в лабораторию?! Кто мне разрешит проводить исследования?

– Я об этом подумал, – поднял на нее глаза Феликс. – Я бумагу заготовил. От нашего кооператива. Спецзаказ на исследование биологического материала. С соответствующей оплатой. Печати, подпись, все такое. Только ты формулировку и нюансы сама продумай.

Наталья посмотрела на бумагу. Потом – растерянно – на мужа.

– Голова! – восхитился тот. – Лекс всегда отличался прикладным умом.

– А если пернатые сдохли от какого-то птичьего вируса? – предположила Наталья. – Еще неизвестного? Знаешь, чем это грозит? Весь твой кооператив в принудительном порядке поместят в карантин!

– Нет больше кооператива, – спокойно заметил Феликс. – Я банкрот.

– Ну?! – поразился друг. – И чем думаешь заняться?

– Это зависит от результатов работы твоей жены, – ответил Феликс.

* * *

Фея в девяносто втором училась на третьем курсе факультета журналистики МГУ и всем своим внешним видом категорически опровергала устоявшийся стереотип студентки и уж тем более – журналистки. Она была немногословна, медлительна и пышногруда, с длинными русалочьими глазами, словно застывшими в подводной дреме, – чтобы переместить взгляд, Фея каждый раз прикрывала веки, скрывая движение зрачков, отчего у собеседника появлялось ощущение, что он потихоньку тонет.

Заметив Феликса как-то ночью в кухне своей квартиры – родители собрали друзей есть селедку при свечах и вспоминать студенческие годы, – Фея забыла о своем врожденном переутомлении жизнью и жадно обшарила его глазами, ни разу не прикрыв веки. Ее родителей так поразила Феина горячность, что они поспешно распрощались с душой компании – мамонтом Лексом, но ей это не помешало найти Феликса уже через неделю и переспать с ним в тот же вечер. Ранний ребенок, она к своим двадцати годам была гораздо взрослее родителей, поскольку преобладающим стимулом ее существования был инстинкт размножения.

Осмотреть квартиру и оценить приблизительный уровень материального благосостояния Мамонтова-старшего Фея пришла через три месяца после первой встречи с Лексом. Она соврала отцу Феликса о беременности, более того, определив по мебели, картинам и дорогим безделушкам уровень благосостояния Мамонтова-старшего как вполне достаточный, Фея решила продолжать пользоваться противозачаточными таблетками и не форсировать события. Делать сейчас из выбранного самца мужа и добытчика было ни к чему, пусть пока самоутверждается по собственному усмотрению, и у нее будет время спокойно закончить учебу. А в том, что Фекликс никуда не денется, несмотря на предоставленную ими друг другу свободу выбора, Фея была уверена. Она интуитивно прикинула возраст, когда Феликс слегка подустанет от этой свободы – после сорока, а у нее к тому времени как раз подоспеет диплом, и к великолепному телу, рассудительности, немногословности и почти иконописной красоте лица, добавится еще и высшее образование. Рассудительность Феи иногда отдавала равнодушием к возникающим проблемам, например, к изменам Феликса, но ему и в голову не приходило поразмыслить над этим, потому что любовь еще ни разу не обжигала до обнаженного эпителия чувств. Мамонтов-младший, дожив почти до сорока лет, в силу мужского эгоцентризма считал такое спокойствие Феи в отношении его измен большим достоинством и даже прилагал некоторые усилия для сохранения их связи (когда Фея для затравки изображала уж совсем безысходную грусть), к чему раньше с другими женщинами никогда не стремился…

Узнав о смерти канарейки, Фея тут же купила двух волнистых попугайчиков. Но Феликс поставил непременное условие: никакой живности в квартире, а если она не может без птичек, то должна сделать выбор между ним и пернатыми.

Попугайчики вернулись в магазин «Природа».

Феликс никогда не говорил с Феей об отце, о ее посещении квартиры Мамонтова-старшего и о гипотетической беременности, он высоко ценил умение этой женщины решать свои проблемы самой и молча. Фея догадывалась, что Мамонтов-старший проговорился сыну о визите, ее забавляло и вполне устраивало молчание Лекса на эту тему.

Фея собиралась родить этому великолепному мужчине трех сыновей. Она вообще предпочитала мужское общество женскому, и мысли о том, как трое мальчишек будут взрослеть в ее руках, расти и мужать телом, наполняли ее гордостью и предчувствием особого счастья.

* * *

Северина загрустила, когда к концу зимы задул западный ветер, и стала часто ходить к Елке – матери Любавы. Елка оставалась одна с вечера воскресенья до вечера пятницы. Северине она была рада, называла ее ласково утелькой. Рассказывала всякие истории, забредая почти всегда из реальности в воображаемое, а воображение у Елки было больным, как сказала Любава. Ее мать давным-давно свихнулась от любви.

Северина по совету тетки Армии, который отдавал приказом, должна была для общего развития посещать всех жителей Полутьмы, чтобы получать всестороннее представление о жизни. А жители должны были подробно описывать девочке разные истории, а которые совсем к рассказам были неохочи, такие, как Кукушка, – учить ее шитью и готовке или смотреть телевизор с обязательными при этом комментариями.

Исключение составляли близнецы Кикиморы, старушки под семьдесят, которые после того как их внука-подростка волки съели, тоже сильно ушли в воображение и печаль. К ним Северина шла помолчать и на угощение. Приходила с книжкой, чаще всего это был учебник, и читала про себя, пока старухи потихоньку по очереди плакали, глядя на девочку. До Северины не сразу дошло, что это такая реакция на книжку. От внука Кикимор на опушке остались клочья одежды, лыжи, порванный ранец, и книжки под деревом, на котором он пытался отсидеться, да не смог – замерз и свалился. Пришлось прекратить чтение. Северина просто сидела и смотрела на старушек, тогда они не плакали, а – наоборот – улыбались нежно и бессмысленно. Северина поначалу пыталась с ними разговаривать, но получалось совсем уныло. От звука ее голоса старушки замирали, переглядывались, как от большого чуда, и начинали петь псалмы тонкими дрожащими голосами. Потихоньку Северина приспособилась к странностям Кикимор, старушки постепенно перестали плакать и научили девочку прясть, общаясь с нею жестами как с глухонемой, и вышивать крестиком. У них одних в поселке всегда были конфеты и печенье, Кикиморы заготавливали сладости, чтобы угощать детей на день рождения внука, на день его смерти, на «первый зубок», на крестины, на поминальный день, на день ангела – всего не упомнишь. Из детишек в Полутьме осталась одна Северина, ей и скармливались запасы сладкого, которые всегда тщательно пополнялись летом, когда на станции в шести километрах от поселка открывался магазин для дачников.

Северина не ходила ни к Бугаеву, ни к Немцу. Сложилось так само собой: ей не хотелось. Мужчины иногда захаживали в тот дом, где гостевала Северина, сидели недолго, напоследок говорили что-нибудь важное, типа: «Если не будешь уважать Родину, вырастешь проституткой» – это Бугаев. Или: «Учиться тебе надо, а не тут сидеть, чтобы всю жизнь в навозе не копаться» – это Немец.

Северина не имела ничего против навоза. Навоз – это корова, а корова – это очень хорошо. Это – еда, красота и сила.

И вот как раз в среду, когда Елка рассказывала Северине невероятную историю о любви военнопленного немца к женщине-друиду – тут недалеко, под Сурками, в рабочем поселке это было, – вдруг приехала Любава, а с нею, кроме хозяина жеребца с санями, женщина молодая и незнакомая. Любава не побежала как обычно топить баньку, быстро выложила из сумки продукты, увела Северину в дальнюю комнату и еще плотно закрыла двери. Так Северина и не успела узнать, кто такие друиды.

Темнело уже – окошки посинели. Любава нервничала и подбирала слова, а Северина вдруг испугалась, как будто ее судьба должна решиться.

– Помнишь, как ты проверяла, есть ли у Мурки теленок в животе? – перешла к делу Любава.

– Чтобы ее лишний раз не вести к быку? – почему-то шепотом спросила Северина.

– Правильно. Чтобы лишний раз не покрывать. Помнишь?

– Помню. Теленочек не образовался, ты привезла Колю, и он шприцем все сделал вместо быка.

– Молодец, – улыбнулась Любава и, не выдержав пристального взгляда девочки, обхватила ее голову рукой и прижала к груди, чтобы укрыться от ее глаз. – Севка, помоги моей двоюродной племяннице. Ей такое счастье подвалило – жених иностранец образовался, а она боится, что забеременела.

– Жених не хочет ребеночка? – подняла голову Северина.

– Да не от него ребеночек! – выдохнула отчаяние Любава, отстранилась от Северины, села к столу и обхватила себя за плечи. – Она же дура еще совсем – девятнадцать лет, что она понимает! Пойду на аборт, говорит, и никто меня не остановит! Ой, дура-а-а! Я такая же была, мне Елка не указ!.. Она сильно просила родить ребеночка. А теперь – что? Выхолощенная живу после того аборта! И эта дура может остаться на всю жизнь пустой. Если ты не поможешь, она все одно пойдет под чистку.

– Я?.. – от неожиданности Северина облокотилась на кровать – с высокой периной и горой подушек.

– Ты не думай ни о чем, он там еще и не ребеночек вовсе, это вроде зародыша на курином желтке, не больше четырех недель.

– Я знаю, как выглядит четырехнедельный человеческий зародыш, – закрылась руками Северина, словно Любава посветила ей в лицо фонариком.

– Как это – знаешь?.. Ты уже такое видела?.. – опешила Любава.

– Видела. В книжке. Называется общая биология. У него есть глаза, жабры и хвост.

– Хвост?.. – Любава схватила себя рукой за горло.

– Я не смогу, – помотала головой Северина. – Это же не опухоль, не нарыв. Это же... не рассосется... Я не знаю, что с таким делать!

Любава со стула сползла на пол и пошла на коленях к Северине.

– А ты с ним поговори. Как ты говоришь с болезнью? Скажи, пусть уходит, раз он не нужен этой дуре. А то ведь соскребут его. А ты... знаешь что, посмотри сначала, ладно? – уговаривала она девочку, гладя ее ладонью по спине. – А как посмотришь, так сама и реши, ладно? Нет – так нет. Посмотри, заодно и узнаешь, правильно ли в книжке нарисовано, а?

– Да что я – насквозь вижу что ли? – невольно улыбнулась Северина. – Я это чувствую... нет, не могу объяснить!

– А я тебе любую книжку привезу. У нас, знаешь что?.. У нас на свалку скинули целых два самосвала добра после пожара. А там книжки старинные есть, некоторые совсем чуток обгорели. Я ведь не особо читаю, а отгребла несколько. Ничего, что без обложек, там люди изображены в разрезах и надписи медицинские, как чего называется. А год, знаешь какой? Тыща восемьсот пятьдесят пятый!

– Тогда уже были книжки? – поразилась Северина.

– Так я позову Шурочку? – встала с пола Любава.

* * *

Шурочка вошла бесшумно и застыла у порога. Полненькая, ладная, хоть и невысокая, беленькая, с чистыми глазами, на все готовая. Такая она стояла отчаянно готовая, что Северина сразу почувствовала себя старше и умней.

– Садись, – сказала, – не стой у порога. У порога и у черта два рога.

– Я помню, – улыбнулась Шурочка. – Так Солодуха говорит: «А под иконой в избе его не видно нигде». Ты, это... Ты не думай, я не злая. Просто выбраться хочу, пожить сытно с добрым мужиком. Ты только глянь, есть там чего, а то я к врачу идти боюсь – сразу поставит на учет по беременности, если залетела... У нас ведь на заводе и к врачу этому лишний раз не сходишь – а ну как все узнают?..

– Ты что, сама не чувствуешь?.. – удивилась Северина.

– Нет, – ответила Шурочка. – Я только боюсь, что у меня месячных нет, а чувствовать – не чувствую, – она вдруг решительно шагнула к столу, задирая на ходу свитер вверх, к подбородку.

Северина увидела надвигающийся на нее пупок и – само собой как-то вышло – положила на него руку. Закрыла ладошкой. И Северину озарило. Как будто изнутри светом обожгло. Первый раз она вдруг поняла, что умеет. До этого – с животными и старухами – вроде игры было. От жара внутри Северина задохнулась, руку отняла и забилась в угол. Села, скорчившись, на пол, зашибленная своей причастностью к божьему промыслу. Шурочка испугалась, бросилась к девочке, хотела ее приласкать, успокоить, что сама все решит, а Северина голову подняла, Шурочка и отшатнулась. Смотрела Северина сквозь нее далеко-далеко, совсем чужая и потрясенная.

– Чего там?.. – шепотом спросила Шурочка.

– Ничего, – тоже шепотом ответила Северина. – Там не человек еще был. А теперь – ничего...

– Не человек? – Шурочка стала на коленки, вглядываясь в пустые глаза девочки. – А кто? – спросила она с ужасом.

– Такое... с ноготь, еще даже без сердца. Значит, не больше трех недель. Так в учебнике было написано. Сердце – после четырех недель.

Дверь в комнату открылась. Вошла Армия. Отстранив Шурочку, силой подняла Северину за руку и приказала:

– А ну, марш домой! Загостилась тут.

– Даже сердца еще не было, и глаз не было!.. – возбужденно объясняла Северина. – Не больше сантиметра!

– Домой! – подтолкнула ее к двери Армия.

Любава быстро накинула на девочку ватник и платок. Вывела ее на крыльцо. Вернувшись, стала перед Армией – руки в боки. Шурочка с Елкой быстренько ушли в дальнюю комнату.

Женщины стояли друг перед другом минуты две. Армия, стиснув зубы, внимательно изучала лицо Любавы – сантиметр за сантиметром. Любава трусила, но вида старалась не подавать, напряженно, откинув голову назад, смотрела в глаза Армии с вызовом и напором. Первой заговорила Армия:

– Кто еще знает, кроме твоей племянницы?

– Никто! – как выплюнула Любава.

– Мужику своему сказала, зачем Шурку привезла?

– Нет!

Армия выдохнула, прошлась по комнате и села у окна на лавку. Любава осторожно присела на расстоянии.

– Тварь ты поганая, – уже беззлобно заметила Армия.

– И сучка бездетная, – добавила Любава.

– Ну вот что, Любава, ты меня знаешь, я что обещаю – всегда выполняю. Если привезешь сюда еще кого по этому делу, я тебя пристрелю. Отведу в лес и пристрелю. Остальное волки доделают. Хочешь так подохнуть?

– Пристрели меня, Армия, мать наша...

* * *

В доме у Северины темно. Дверь не заперта. Армия затопала в коридоре, зашумела.

– Чего дверь не закрываешь? Почему темно?

– Сплю я, – отозвалась с печки Северина.

– Спит она... – Армия зажгла свет и подошла к печке.

Ее голова оказалась как раз рядом с головой девочки. Северина положила подбородок на руки и смотрела на тетку Армию горящими глазами. Ее лихорадило, а глаза сияли.

– Нельзя так, – укоризненно сказала Армия. – Нельзя делать все, о чем тебя просят. Ты ж не дура, зачем откликаешься каждому?

Северина задумалась, потом неуверенно сказала:

– Мне, наверное, интересно, как все устроено...

– Интересно ей! – повысила голос Армия. – Сколько раз говорено, что ты хорониться должна! Вот вырастешь, паспорт поимеешь, иди на все четыре стороны, расстилайся половицей под любой сапог. А пока – сиди тихо и не высовывайся! Севка, – перешла она на доверительный тон, – ты не можешь решать такое, не божеское это дело. Нельзя эту тяжесть на душу брать – не отмолишься ведь.

– Тетка Армия, – прищурилась Северина, – ты всегда говорила, что религия – опий для народа.

– Религия – ерунда! Твоя же душа тебе покоя не даст! Интересно ей, видите ли!.. – Армия прошлась по комнате.

– Все нормально. Я заговор сказала, чтобы пустоты не образовалось, – тихо ответила на это Северина.

– Тьфу – твой заговор! – рассердилась тетка Армия. – Как бабка дремучая рассуждаешь!

– Ничего не тьфу! – рассердилась и Северина. – Заговор важный, мне его мама сказала, чтобы пустоты не образовалось, когда человек нерожденный исчезает. Потому что пустота может все в себя засосать. И не будет тогда ни людей, ни зверей, ни земли самой не будет!

Тетка Армия подошла к печке, приблизила свое лицо к лицу девочки:

– Севка, твоя мать хоть и была акушерка, но не умела делать того, что ты умеешь.

– А чего я умею? Армия, я снегиря замерзшего нашла. Помнишь, в фильме «Морозко»? Настенька взяла птичку заледеневшую, погрела ее в руках, птичка и ожила.

– И что?.. – спросила Армия.

– Я когда этот фильм увидела, мне пять лет было. Я сильно захотела всех оживлять... Сильно-сильно! – Северина замолчала.

– И что? – повысила голос Армия.

– Ничего! Не ожил снегирь. Я его в ладонях долго держала, а он мертвый остался.

– Слава богу, не допустил! – громко объявила Армия и первый раз на глазах Северины показательно перекрестилась. – Знаешь, Севка, ты уж о мертвых-то не радей, не твоя это территория. У мертвых свои законы, думай о живых. Что за заговор такой, говори.

– Зачем тебе? – напряглась Северина.

– На всякий случай. Глядишь, уверую.

Северина приподнимает голову с настороженным серьезным лицом и шепчет:

– Ни зверь не родись, человек не родись, ангелом не возвысь, чертом не определись, умри-воскресни!

Тетка Армия протягивает руку, гладит девочку по голове, потом прижимает ее голову к подушке.

– Спи, спасительница ты наша.

* * *

Феликс выждал девять дней после похорон и поехал в квартиру отца. День был пасмурный, на улице – чуть ниже нуля. Феликс брел не спеша от метро, разглядывая прохожих и удивляясь разнообразию лиц. В автомобиле невозможно увидеть столько физиономий, Феликс поразился желанию многих встречных выдержать его взгляд с показной напористостью, а две женщины улыбнулись – как ему показалось – с участием.

В прихожей он с порога сразу сел на удобно стоявшую у двери тумбочку. Осмотрелся. Пахло, как всегда в квартире отца, чем-то странным – то ли сандаловыми палочками, то ли лекарствами. Феликс наклонился снять обувь и влип взглядом в грязный след на полу. Чуть дальше – еще один. Кто-то с большим размером обуви оставил на паркете совсем недавно подтаявшие остатки грязного снега. Феликс прислушался: тихая возня в кухне – шуршат пакеты. Он не стал разуваться и на цыпочках прошел по коридору. Заглянул в комнату. На кресле валялось брошенное мужское пальто, поверх него – мохеровый шарф. Дойдя до кухонного проема – аркой, Феликс несколько секунд рассматривал высокого мужчину с густой шевелюрой, который стоял у подоконника и изучал коммунальные платежки – Феликс узнал пакет, в котором отец их хранил. Не поворачиваясь, мужчина спокойно предложил:

– Проходите, не стесняйтесь. Я здесь по службе.

И, развернувшись, выставил перед собой в ладони удостоверение. Феликс послушно шагнул в кухню и даже успел захватить смазанным взглядом кое-какие надписи типа «...государственной безопасности... отдел № ...» до того, как незнакомец с громким звуком захлопнул свое удостоверение.

– Феликс Мамонтов ваш отец, если не ошибаюсь?

– Да... Мы одноимёнцы и однофамильцы... – растерянно объяснил Феликс. – А как вы вошли?

– Служба, – лаконично объяснил незнакомец.

– Извините, я могу еще раз посмотреть на ваше удостоверение? – решился Феликс. – Я не успел прочесть имя.

– Алексей, – с готовностью доложил посетитель, не собираясь ничего показывать. – Вы располагайтесь, я здесь надолго. За день не управлюсь.

Он выдвинул ящик кухонного стола, вернул на место пакет с платежками и сосредоточенно стал изучать содержимое следующего ящика. Когда этот... Алексей достал маленький фотоаппарат и стал фотографировать вилки-ложки и ножи в этом ящике, Феликс обнаружил в себе гнетущее чувство тревоги и раздражения. И попросил назвать номер телефона, по которому ему смогут подтвердить полномочия присутствующего.

– А разве вам отец не оставил номерочек? – насмешливо поинтересовался посетитель.

Феликс решительно прошел в большую комнату к телефону и набрал ноль-два. Слушая долгие гудки, он не заметил, как незваный гость подошел сзади и нажал кнопку на аппарате. Феликс резко повернулся. Мужчина с силой выдернул у него из руки трубку и положил ее на телефон.

– Вы какой-то дикий, Феликс Феликсович, – участливо сказал он. – Хотите испортить мне работу приходом участкового? Или вообще решили вызвать опергруппу на ограбление? Неужели вам папаша не оставил номер телефона? – И вдруг крикнул громко и визгливо: – Сидеть!

Феликс от неожиданности дрогнул в коленках и после толчка в грудь плюхнулся в кресло позади себя. Переждав несколько сильных ударов сердца, он медленно поднял голову, но почему-то при этом закрыл глаза – мысль встретить наглый холодный взгляд посетителя была невыносимой. Раздался странный шум, как будто резко отодвинули второе кресло. Когда Феликс все же открыл глаза, он никого не увидел, пока не опустил голову вниз. Мужчина лежал перед ним на полу с неудобно вывернутой шеей. Падая, он свалился мимо кресла. Феликс замер и просидел неподвижно над телом так долго, что затекла спина. Тогда он наклонился и вытащил из внутреннего кармана пиджака удостоверение. Изучил его. Вернул на место. Решился и внимательно рассмотрел открытые глаза валяющегося капитана службы безопасности. Глаза очень напоминали рыбьи из ухи – ни зрачка, ни радужной оболочки не было видно, сплошной белесый отек. Как и вареные рыбьи, они чуть увеличились и выступили из глазниц.

Феликс добежал до туалета, где его вырвало. Побродив после этого бесцельно по квартире, он порылся в письменном столе отца и нашел папку с завещанием. В папке еще был крестик на бечевке. Крупный, без излишеств – два параллелепипеда из белого металла с четкими углами. На перекрестье выгравирован круг с палочкой посередине – простое «Ф». Он никогда не видел, чтобы отец носил крест. Отложив его, Феликс занялся завещанием. Сел за стол, все еще в пальто, и прочитал завещание. На исследование и реабилитацию пациентов лаборатории биоинформации и аномальных явлений отец завещал свои вклады. Все остальное имущество, кроме дома в деревне с участком в полгектара, отписывалось сыну Феликсу. Дом и землю в деревне Полутьма Архангельской области он оставил Феофании Лауренти-Крафт в «ее вечное пользование». Это уточнение рассмешило Феликса, как и фамилия смотрительницы музея, а уж что говорить о названии деревни!.. Феликс не знал, что у отца есть земля и дом. Порывшись в других документах, он очень удивился, обнаружив, что отец буквально в этом году оформил землю и строение в Архангельской области по новым требованиям. Из старых бумаг следовало, что дом был им приобретен у некоего Крафта десять лет назад и, судя по фамилии, это был кто-то из родни Феофании.

«Муж?..» – задумался Феликс, разглядывая на ковре ноги капитана в дорогих ботинках. Дочка дворника по имени Феня имела девичью фамилию Лауренти?.. Сложно это представить. Вероятно, Лауренти – первый муж... Итальянская фамилия... Итальянские ботинки, носки – в тон...

Ботинки вернули Феликса к проблеме – куда девать тело? Как-то само собой получилось, что он подошел к балконной двери и открыл ее. Балкон был застеклен и изрядно захламлен. Но Феликс нашел место, куда приткнуть тело. Капитана государственной безопасности Алексея пришлось посадить и даже согнуть ему ноги в коленях, после чего он почти целиком прикрылся своим же пальто. Феликс завалил его сверху полураскрытой раскладушкой и открыл все окна.

В состоянии полнейшей апатии Феликс вернулся в комнату, тщательно закрыв за собой балконную дверь. Осмотрел шкатулку, где отец хранил деньги на ежедневные расходы, и второй том всемирной энциклопедии для заначек покрупнее. К его удивлению, набралась большая сумма – только долларов около пяти тысяч. Феликс подумал, что отец жил в общем-то неплохо, ни в чем себе не отказывал, и у него на душе стало спокойно, что он не доставал отца своими проблемами и никогда не просил денег.

Проходя по коридору в пятый-шестой раз, Феликс обнаружил, что вспотел и хочет есть. Он снял пальто, но из еды ограничился бутербродом с сыром, выбросив заодно кое-какие просроченные запасы. Необходимость что-то решать и найти приемлемый выход из ситуации «с рыбьими глазами» начала его угнетать. Феликс сел за телефон и позвонил Наталье. Хорошая новость – биоматериал не имеет ни одного из известных вирусных штаммов, если не считать некоторых голубиных. Плохая новость...

В этом месте Феликс решительно перебил Наталью и попросил плохую новость выложить либо в кафе, либо в магазине женского белья, где она может выбрать себе чего захочет в пределах приемлемой для ее душевного спокойствия суммы. К удивлению Феликса, Наталья предложила встретиться в его квартире, и сказала, что для его душевного спокойствия они придут вдвоем с мужем.

Таким образом необходимость что-то срочно решать отпала до вечера. Зазвонил телефон. Феликс дернулся было взять трубку, но потом очнулся и выдернул провод из розетки. Нужно было уходить. За капитаном могли приехать коллеги... Феликс встал, кое-как добрел до дивана и свалился, не в силах даже подтянуть ноги. Заснул на боку со спущенными ногами, заметив краем глаза, что на спинке кресла остался мохеровый шарф.

Звук открываемого замка. Феликс, дернувшись, садится и не сразу соображает, где он. В комнату входит мужчина средних лет и смотрит в его ополоумевшее лицо, не отводя взгляда, кричит:

– Лешка! Ты где?

Не дождавшись ответа, подходит к дивану, смотрит на Феликса вблизи. Феликс зажмурился и приготовился к худшему. Он постарался сконцентрироваться на балконе – хватит ли там места для двоих?.. Потом подумал о погоде – вдруг все растает до большого плюса, и парочка трупов тогда... Нет, не думать о смерти, думать о... думать о... О бабочках!

– Мужик, открой глаза. Ты – сын?

– Сын, – кивает Феликс, не открывая глаз.

– Лешку видел?

– Видел, – опять кивает Феликс.

– И где он?

– Ушел. Я его... попросил, он и ушел. Я хотел тут один побыть. Какой сегодня день? – встрепенулся Феликс.

– Пятница, – вежливо ответил незнакомец.

– Пятница... Пятница – это хорошо. Это значит – два выходных, так? У вас бывают выходные в субботу и воскресенье?

– А как же!

– Отлично... А погоду на выходные знаете?

– Подморозит, – уже с оттенком насмешки ответил агент. – До минус десяти. Еще чего хочешь узнать?

– Подморозит – это хорошо! – Феликс открыл глаза и посмотрел на левое ухо незнакомца. – Это очень даже кстати.

Он встал и надел пальто. Агент прошелся по квартире, заглянул во все комнаты, ванную и туалет. Открыл дверь на балкон, осмотрел и его, не заходя. Феликс про себя отметил полнейшую тишину и покой внутри своего организма – вот что значит вовремя отдохнуть. Теперь главное – не смотреть никому в глаза.

– Кто отключил телефон? – спросил посетитель, послушав трубку.

– Я отключил. Я хотел побыть тут один... в тишине и покое. А ваш коллега был столь любезен, что удалился. Шарф вот, кстати, забыл... – Феликс показал рукой. – Передайте ему. Мне пора идти. Можете шмонать дальше.

– Что я могу? – в голосе незнакомца послышались угрожающие нотки.

– Не надо вот этого, пожалуйста! – заспешил Феликс. – Не говорите ничего, я и так с трудом убеждаю себя, что вы хороший человек!

– Ну ты, потомок аномалии! – незнакомец вышел в коридор. – Мне твои убеждения по фигу. Пойдем, подвезу домой. Лешка мог к тебе пойти осмотреться.

– Ко мне? – удивился Феликс и только поэтому не расхохотался после «потомка аномалии».

* * *

Осмотрев квартиру Феликса и засунув в рот зубочистку, незнакомец удалился. Так что, провожая его у двери, Феликс целиком сконцентрировался на зубочистке, постоянно перемещающейся туда-сюда под крупным носом. Закрыл дверь, попытался вспомнить лицо агента. Не смог и с облегчением себя с этим поздравил.

Феликс принял душ, переоделся, поел и вдруг понял, что у агентов были ключи и от его квартиры! Из этого, естественно, вытекало, что проводить беседы дома нельзя. Некоторое время Феликс потратил на наружный осмотр предметов мебели, стен и коробок дверей – это из детства, отец частенько так делал. Он искал прослушки, пока не начались спазмы в желудке, тогда Феликс лег, и реальность обрушилась на него с подкатывающей тошнотой. Он уже точно знал, что скажет Наталья. Обсуждать с ней причину смерти мертвечинки с балкона не было никаких сил. Значит, нужно встретить супругов у подъезда и увести их для разговора в общественное место.

Так он и сделал. Быстро оделся, вышел на улицу и топтался у подъезда, пока не подошли Наталья с мужем. С первого взгляда на супругов он понял, что те полны участия и решимости навести порядок в его жизни. Наталья притащила какой-то анализатор воздуха, чтобы снять пробу в квартире и на балконе, а бывший коллега из НИИ – сложный прибор для измерения волновых колебаний. Их пионерский энтузиазм так испугал Феликса, что он стал что-то бормотать о невозможности пройти в квартиру, о плохой ауре и всякую другую ерунду.

– Какая к черту аура! – возмутилась Наталья. – У твоих тушек из сумки сварились мозги, знаешь, что это значит!

– У тебя в квартире или на балконе есть сильный источник электромагнитных волн, – поддержал возмущение жены бывший коллега. – Я на всякий случай и счетчик Гейгера прихватил.

Наступил момент, когда Феликс испугался, что неприятие им такого поведения друзей приведет к фатальным последствиям, поэтому он, молча и не глядя супругам в глаза, протянул ключи и отошел к лавочке во дворе. Сидел там, ссутулившись, разглядывая освещенные окна дома, и пытался придумать варианты самоконтроля, но ничего в голову не приходило. Он совершенно не понимал, в какой момент и отчего у него случается этот самый выброс электромагнитных волн – от страха?.. злости? Как это предотвратить? Чем отвлечь мозг?

Посещение квартиры супругами имело самые неожиданные последствия. Наталья с мужем вышли из подъезда и, оглядываясь, подбежали к лавочке. Феликс с удивлением уставился на протянутую ладонь бывшего коллеги по науке, плохо различая в темноте, что там такое.

– Что-нибудь нашли?.. – отважился на вопрос Феликс, потому что супруги многозначительно молчали, ожидая его реакции.

– На балконе ничего не фонит, воздух в норме, – шепотом ответила Наталья, – а в квартире муж нашел жучки. Мы решили дальше не искать и ретировались.

– А почему ты шепчешь? – спросил Феликс, взял одну продолговатую пластмассовую коробочку и попытался рассмотреть ее в темноте.

– Не знаю, – шепотом ответила Наталья. – Тебя кто-то прослушивает, это понятно?

– Понятно, – пожал плечами Феликс.

– А поскольку возле тебя еще и птицы с собаками дохнут, то намерения этого лица могут распространяться и на твою жизнь и здоровье. Понятно?!

– И это понятно, – кивнул Феликс. – И кто установил прослушки, мне известно. Это наши спецслужбы. Я секретный агент, а вы что, не знали?

Выговорив это, Феликс вдруг понял, как можно выйти из сложной ситуации с трупом на балконе отца. И все стало просто. Чему быть, того не миновать?..

– Лекс, не дури, – муж Натальи ссыпал добычу в ладонь Феликса. – Птицы и собака из твоей сумки умерли из-за того, что их мозги подверглись излучению электромагнитных волн.

– И собака... тоже? – уточнил Феликс.

Размахнулся и выбросил три маленьких приборчика.

– И собака тоже! – повысила голос Наталья. – Хочешь ключи от нашей дачи? До лета там никого не будет.

Феликс задумался, представив полнейшее «никого» – ни одного человека, ни души!..

– Хочу, – кивнул он и вдруг затрясся от тихого хохота.

Потому что представил, как устанет от самого себя до отвращения, и тогда... Как это можно сделать – с самим собой?.. Может, перед зеркалом? Для такого способа самоубийства необходим, как минимум, отражатель.

– Ребята, у вас на даче есть зеркало? В шкафу или трюмо?

– Нет у нас там зеркала, но мы можем тебе его привезти, когда дороги оттают, – ласково, как больному, сказала Наталья.

Феликс прикинул, что полная изоляция ему не помешает. У него есть, по крайней мере, пара дней, пока не начнутся активные поиски капитана, который сидит на балконе отца. Он решительно встал.

– Еду!

Но не учел одного очень важного фактора. Феликс давно, почти со студенческих времен не ездил на электричках. Была пятница. Поздний вечер. В вагон вошла группа пьяных работяг. Феликс, отвернувшись к окну, вспоминал книжку Вени Ерофеева, чтобы понять, как тому удалось передать в описании этого самого пути – «Москва – Петушки» – болезненную романтику алкоголизма и одиночества. Пьянчуги в его вагоне воняли, матерились, один демонстративно облил мочой сиденье, с которого убежала пожилая пара, а потом затеяли драку, проносясь смерчем по вагону. Феликс попал в этот смерч с еще одним трезвым пассажиром, и первое время они оба бестолково размахивали рукам и ногами, держась друг друга спинами. Потом Феликс обнаружил себя в тамбуре, по лицу текла кровь – его ударили пустой бутылкой, это он еще помнил, потом, когда пьяный укусил его за ладонь, озверел, и следующая реальная картинка – приемное отделение больницы.

У него – ни денег, ни документов. Позже оказалось, что документы все-таки есть, их забрал милиционер, который провел его по коридору в странную комнату, уставленную каталками. О деньгах – ни слова. Его голова перебинтована. В комнате уже находится трезвый попутчик из электрички. Он с гипсом на подвешенной руке. Подталкивая Феликса от каталки к каталке, милиционер что-то спрашивает, но поскольку Феликс определил, что на каталках – пьяные из электрички, то он особо не вслушивается, стараясь заглушить гул в голове. В какой-то момент он вдруг понимает, что лежащие – мертвы, и начинает их считать.

– Один, два... шесть, семь... – поворачивается к милиционеру и удивленно замечает: – Ни хрена себе! Это что, мы вдвоем справились?

– Я ни при чем! – тут же громко заявляет попутчик. – Гражданин потерял сознание, когда вся кодла вывалилась на перрон. Двое до закрытия дверей провалились в щель между перроном и электричкой. Вот этот и этот. Что с остальными – я не понимаю. Они начали падать, как в отключке. Пока вы приехали, я гражданина оттащил и посадил у фонаря. Вы же взяли анализы, у нас нет алкоголя в крови! Я никого из них не знаю – первый раз вижу.

– Разберемся, – сквозь зубы бросил милиционер и посмотрел на Феликса. – Вы кого-нибудь узнаете?

– Вот этот... с бородой, он мочился на сиденье. А вот этот, рядом, ударил меня бутылкой. А что с ними?

– Разберемся...

* * *

Через час Феликс и попутчик из электрички все еще сидели в коридоре приемного отделения, привалившись друг к другу и не борясь с дремотой. Из разговоров медицинского персонала и милиционеров Феликс узнал, что они находятся в городе Железнодорожный, ждут транспорт, чтобы их двоих отвезли в Москву в изолятор временного содержания. Оказалось, что дралось уже на перроне человек пятнадцать. Кто был в состоянии – сбежали, как только появилась милиция. Феликс был в отключке, а его товарищ по несчастью со сломанной рукой, их и забрали. Других свидетелей и участников массового убийства нет. При словах «массовое убийство» Феликс очнулся и прислушался к своему организму. Если не считать совершенно зачумленного сознания и сильного гула в голове, он легко отделался. Еще он понял, что не хочет в изолятор. Там, наверняка, хуже, чем здесь. А где ему теперь лучше?.. Семеро мужиков мертвы, а он ничего не помнит. Их ждали сегодня дома... А его – кто ждет? Феликс залез рукой под свитер, достал из кармана рубашки бумажку с номером телефона, подозвал милиционера.

– Разрешите позвонить?.. – и показал на телефон на стойке. – Одну минуту только, не больше. Я бы вам заплатил, да у меня пьяные на перроне все деньги украли... наверное.

– Не положено отсюда звонить, – милиционер отвернулся.

Попутчик помотал головой и горько усмехнулся. Феликс тронул милиционера за рукав.

– Тогда вы сами позвоните. Назовите мое имя и фамилию. Обещаю, через полчаса подкатит транспорт. На всех места хватит.

Милиционер взял бумажку. Феликс внимательно отслеживал выражение его лица в момент звонка. Докладывает. Вот лицо застыло – и так с полминуты, потом молодой милиционер осторожно положил трубку и пробежался по коридору. Вернулся он быстро, с двумя напарниками в форме. Эти двое взяли обалдевшего попутчика сцепкой из рук и перетащили его, болтавшего ногами в воздухе, на другой диван. А Феликсу приказали:

– Лечь на живот! Руки на голову!

И сами стали рядом, спиной к нему.

Феликс медленно лег на короткий диванчик с металлическими подлокотниками. Ноги было не выпрямить, поэтому он лежал, закрыв голову руками и подняв согнутые в коленях ноги. Старался думать о бабочках, стрекозах, потом вспомнил зеленую ящерицу, и как Феофания спросила: «Вам нужна жена?» Это же надо, такое спросить. Слово «жена» вдруг навеяло воспоминания о Фее, ее теле – белом до удивления. Он, действительно оторопел, когда увидел девушку раздетой. Невероятная молочная белизна с розовыми разливами вокруг бледных сосков. А внизу живота – желтая пена, светится золотом...

Феликс завел руку под живот, чтобы поправить кое-что у себя в брюках. Ему тут же было приказано «лежать и не двигаться». Искусственная кожа липла к щеке. Пахло хлоркой. Феликс вдруг понял, что сейчас его жизнь изменится. Ему не было страшно. Чего бояться, если от него ничего не зависит?

Когда подъехавшие люди в штатском – все в черных пальто – осторожно усадили его, и один из них достал из чемоданчика шприц, и стал тихим голосом извинительно просить оголить руку до локтя, Феликс отрицательно покачал головой и сказал:

– Не надо. Не поможет. Эти семеро, которые в морге, свалились, когда я был в отключке. Лучше дайте какой-нибудь журнал.

– Журнал! – крикнул старший в группе.

По коридору пробежалась медсестра. В руках Феликса оказался изрядно потрепанный прошлогодний «Огонек», Феликс влип глазами в яркую женщину на обложке и так, с журналом перед лицом, вышел на улицу к машине.

* * *

Фею забрали с лекции из аудитории. С тактичной настойчивостью: «Это вы – Алина Фейсак?» – попросили показать документы и предложили проехать – «тут недалеко». Двое молодых мужчин были одинаково подстрижены, это Фея отметила сразу. В новых костюмах. Рубашки, галстуки, оттенок полосок на костюмах – все в тон. В удостоверениях обоих значился один отдел. Что такое «государственная безопасность» Фея представляла смутно. Они вошли в неприметное обшарпанное здание в старом дворике, поднялись на второй этаж и очутились в хорошо обустроенной квартире. Фею усадили за стол и дали подписать бумагу о неразглашении всего, что она услышит в этой комнате. Фея подписала. Она совсем не нервничала и была почти уверена, что находится здесь из-за родителей, которые с торжественностью, отдающей по ее мнению идиотизмом – никакого чувства самосохранения! – провожали всех своих знакомых и дальних родственников, улетающих в Израиль и Америку. Еще маленькая Алина Фейсак в подробностях запомнила обыск на их квартире в семьдесят девятом – искали самиздат. Нашли «Собачье сердце» Булгакова, отец получил два года условно.

Однако через несколько минут беседы Фея с удивлением узнала, что дело не в ее родителях, а в отце Феликса. Оказывается, этот надменный старый сноб всю свою жизнь работал на КГБ! Фея тут же подумала – мог ли он обыскивать их квартиру? Представив, что Феликс-старший в семьдесят девятом был копией своего сына, она так увлеклась воображаемыми картинками – Лекс потрошит книжные шкафы ее родителей, роется в антресолях... – что впала от воображаемых вариантов их первой встречи в напряженное обдумывание навязанного ей судьбой предназначения. Это самое обдумывание выглядело у Феи как обморок с открытыми глазами – она даже дышать перестала, завороженная результатами наложения реальности на кальку ее воображаемого.

Пришлось двум агентам щупать пульс у шикарной блондинки, застывшей в коллапсе после сообщения о секретной деятельность отца ее возлюбленного. И подсовывать ватку с нашатырем ей под нос. Фея долго не могла понять, чего от нее хотят. Когда круг ее обязанностей был определен совершенно конкретно, Фея не сразу поверила, что именно в этом и заключается тяжкий труд добровольного помощника службы безопасности. Она должна была любой ценой сохранять отношения с Феликсом Мамонтовым и докладывать о любых странностях в его поведении – для его же блага. Поскольку здоровье и настроение Феликса теперь весьма важны для государства.

– Теперь? – удивилась Фея.

– Да, теперь, когда Мамонтова-старшего нет в живых. Нам важно знать, кто и когда выходит на контакты с Феликсом, – объяснили ей. – Мы будем вам сами звонить. Если появится что-нибудь срочное или подозрительное, вот номер телефона. А сейчас забудьте все, что здесь слышали, и просто живите своей обычной жизнью. Вы любите Феликса?

– Не знаю... – задумалась Фея. – Я хочу детей только от него. Но почему-то совсем его не ревную. При любви так бывает?

Фею уверили, что она редкий и великолепный экземпляр здравомыслящей женщины. И если она не наделает ошибок, то Родина ее обязательно поощрит.

– Понимаете... – Фея подалась через стол к собеседникам, – мне уже сейчас кое-что ужасно подозрительно. Феликса нет пять дней. Он никогда не пропадал так надолго, не предупредив. В своей квартире он не появлялся с прошлой пятницы.

– А разве вы не нашли записку на кухонном столе? – спросили ее.

– Это и подозрительно, – сказала Фея. – Записка отпечатана на пишущей машинке. У Лекса машинки нет.

– Сработаемся! – агенты встали, улыбаясь.

* * *

Феликс свой первый рабочий день в Конторе (вернее, сутки, потому что день плавно перетек в рабочую ночь) провел с двумя очаровательными брюнетками. Невысокие, ладненькие, обеим около тридцати, со смешинками в глазах. Они ловко заболтали Феликса до полного расслабления сжавшегося желудка, до спокойных вдохов-выдохов, а потом он вдруг обнаружил, что улыбается, и квартира казенная стала казаться ему уютной, и медицинская аппаратура в ней уже не вызывала спазмов тошноты. Хотя утром, когда его привезли в главное здание, первое, что Феликс сказал в кабинете с задернутыми шторами, было: «Мужики, усыпите меня, пожалуйста!.. и заберите вашего агента с балкона...»

Присутствующие в кабинете «мужики» в штатском молча переглянулись, и через полчаса его уже привезли в казенную квартиру на психотерапию.

Женщины оказались родными сестрами, Феликс воспринял это с выдохом облегчения, потому что первые полчаса общения был уверен, что в глазах у него двоится. Лика и Ника умело управлялись с медицинской аппаратурой, приготовили приличную баранину с черносливом, и вино на столе оказалось грузинским полусухим, так что Феликс после обеда даже подстерег в своем теле нечто вроде удовольствия. А устроившись на кушетке с датчиками и присосками по всему телу, заснул легко и комфортно, хотя был практически голый – в одних плавках.

Выспавшись, Феликс попробовал отлично приготовленный кофе, выиграл у Ники шесть раз из шести в дурака, рассказал о своей работе в НИИ, заполнил несколько анкет с банальными вопросами и одну – медицинскую. Он долго разглядывал запись о «склонности к гомосексуализму, педофилии, некрофилии, зоофилии» и указание – «нужное подчеркнуть». Феликса рассмешило слово «нужное» в данном контексте, он написал: «Не знаю, не пробовал, но если Родине нужно!..» И рассердился на себя за эту издевку, когда Лика посмотрела на него поверх листка анкеты быстрым насмешливым взглядом.

В графе «другие странности и отклонения» Феликс написал: «Становлюсь собакой после 80 граммов водки». Ника погрозила пальцем с коротким ногтем:

– Оборотни и вампиры наблюдаются в другом отделе! Объясните подробней.

Феликс придвинул к себе анкету, добавил объясниловку: «После употребления спиртного вижу все в черно-белом цвете», и спросил, в каком отделе он числится.

– В строго засекреченном, – округлила глаза Ника, потом добавила серьезно: – Не будет никакого отдела, пока вы не определитесь со своими способностями, а главное – с возможностями их контролировать. Сейчас вы просто объект изучения.

От слова «объект» Феликс почувствовал внутри досаду – легкую, как неглубокую занозу. И датчик на его запястье тихо пискнул – пульс чуть ускорился.

* * *

На второй день изучения «объекта» Лика предложила Феликсу выбрать «установку на неординарность» и потом в соответствии с нею отрабатывать психологическую устойчивость образа.

– Неординарность? Вы так называете особенность моего организма запекать мозги млекопитающих? – поинтересовался Феликс.

Пульс – в норме.

– Поймите, главное – определить ваше личное отношение к подобным возможностям организма, – участливо заметила Лика. – Вы можете считать себя суперкиллером, а можете – человеком с тяжелой формой болезни мозга. От того, что вы выберете, зависит наработка поведенческих и психологических навыков.

– Думаете, это делает мой мозг? – спросил Феликс.

– Это не важно, важен выбор – вы инвалид по жизни, не отвечающий за свои поступки, или супермен с невероятными особенностями организма. Вы выбираете, мы – помогаем в создании образа. – Лика извинительно улыбнулась.

– А если я... ошибусь? – задумался Феликс. – Выберу, к примеру, образ супермена, а сам буду все время бояться и еще страдать от чувства вины?

– Психиатрия в своих исследованиях далеко шагнула, – ответила на это Ника. – Можно стереть память выборочно, несколько конкретных часов или минут. Можно закодировать человека на звук или зрительный код, после которого он выполняет намеченное задание и ничего не помнит. А на крайний случай есть старый добрый электрошок.

– Пожалуй, мне лучше остаться как есть – больным на голову... – задумчиво заметил Феликс. – А если захочется вдруг поиграть в Джеймса Бонда, можно будет объяснить это нервным срывом идиота. Как вам такая мысль?

– Вы не больны, – строго заметила Лика.

– Вы убивали кого-нибудь физически при непосредственном контакте? – спросила Ника и поставила на стол небольшую коробку.

Феликс уставился на коробку, датчик на его запястье издал писк. Ника открыла картонные створки. Феликс заглянул в темную внутренность и отшатнулся от смрадного запаха.

– Кто это? – спросил он, отворачивая лицо.

Небольшой рыжеватый зверек сверлил его злобными глазками.

– Хорек, – сказала Лика. – Попробуйте его убить.

Феликс осмотрелся. Чужое пространство, чужие предметы вокруг. На стенных часах – половина двенадцатого. За окном – темнота. Ночь. А в люстре над столом – совсем как у него в детстве в какой-то из квартир – из четырех рожков горят три. Он еще раз заглянул в коробку и неуверенно спросил:

– Руками?..

– Можно ногами, – тихо предложила Лика. – Или зубами.

Феликс внимательно посмотрел на нее и не нашел в ее лице и намека на усмешку. Лика смотрела серьезно, с участием, но без излишней демонстрации, как дальний родственник на похоронах. Пищал прибор на запястье. Феликс протянул руки и схватил хорька. Хотел вытащить его из коробки, почувствовал сильное – судорогами – сопротивление, и решил его не вытаскивать. Быстро прижал зверька к картонному дну и навалился всем телом на руки. На все ушло секунд десять. Хорек обмяк, Феликс вынул из коробки окровавленные ладони и с ужасом уставился на них, осев на стул.

– Он меня покусал! Он может быть бешеным!

Ника залила его раны перекисью и заверила, что все животные – лабораторные. Уколов от бешенства делать не придется.

– А от столбняка?.. – не мог успокоиться Феликс.

Ника унесла мертвого хорька в соседнюю комнату. Лика, осмотрев внимательно лицо Феликса, промокнула салфеткой его потный лоб и заметила:

– Пожалуй, образ супермена вам не подойдет. Не впишется органично.

– Потому что я не загрыз его зубами, да? – рассердился Феликс.

Из комнаты вышла Лика с окровавленными перчатками на руках.

– Не загрызли и не убили руками, – заметила она. – У грызуна сильно поврежден мозг. Хотите посмотреть?

Феликс раздумывал с полминуты. Потом решительно направился в комнату. Хорек лежал в металлическом лотке на животе, распластавшись в стороны лапами, его голова была вскрыта, и Феликс сразу заметил, чем – небольшой электропилой с ручкой. Обшарив глазами место, где вскрывали хорька, Феликс обнаружил на металлическом лабораторном столе микроскоп, неизвестные ему приборы и набор медицинских инструментов.

– Значит, я его...

– Импульсом, – подсказала Лика. – Давайте посмотрим показания датчиков.

* * *

Женщины занялись приборами и отчетами по проделанному опыту. Феликсу сделали укол, после чего он проснулся только к десяти часам утра. Из кухни пахло хорошим кофе и жареной колбасой. Феликс дождался, пока с него снимут датчики, и пошел в ванную. В коридоре стояла картонная коробка. Он пнул ее ногой. Раздалось шипение. Те полчаса, что Феликс ел, он тщательно обдумывал, как именно нужно захватить хорька, чтобы удушить его безопасно для рук.

Только с четвертого раза получилось убить зверька руками аккуратно, без лишних движений. Феликс настолько отупел за эти четыре дня от необходимости все время обдумывать безопасный способ удушения хорька, что, рассмотрев в ванной в зеркале свое отражение после «удачного» убийства грызуна (мозг хорька оказался в полном порядке, он умер от асфиксии), поздравил себя с явными признаками слабоумия. Глаза смотрели бессмысленно и настороженно, отросшая щетина придавала ему запойный вид, физиономия отекла, под глазами – мешки. Феликс прошелся по квартире и открыл дверь в третью комнату. Там стоял спортивный тренажер и две кушетки. Он решил выяснить, сколько еще времени придется находиться здесь безвылазно. И узнал, что может ехать домой при условии обязательного употребления всех выданных ему таблеток и строгого соблюдения инструкции по общению со знакомыми и незнакомыми людьми. И Лекс поехал домой.

* * *

– У меня новая работа, это по специальности, – сказал он с порога, соблюдая инструкцию.

Фея бросилась ему на шею, потом внимательно осмотрела его лицо.

– Ты где-то пил, да? Запойно? Чем от тебя пахнет?

– У меня новая работа, – повторил Феликс, убирая ее руки с плеч.

– Почему не позвонил? Что ты делал на работе столько дней подряд?

– Душил хорьков.

* * *

Понемногу приспособившись к почти ежедневному посещению «рабочей» квартиры, Феликс за три месяца научился быстро и адекватно отвечать на вопросы друзей и знакомых о его новой работе и даже называл тему докторской, которой он «напряженно занимается». Привык он и к обсуждению своего поведения у себя дома – его «писали» всегда. Первые недели «разбора полетов» он с удивлением выслушивал свой голос на магнитофоне и вынужден был соглашаться с Ликой и Никой – да, в этот раз он наговорил лишнего, но вряд ли его женщина понимает, о чем вообще идет речь. Феликсу сказали, что не стоит пренебрегать женской интуицией. Записи его постельных подвигов и все, что при этом проговаривалось, никогда не обсуждались. Феликс обнаружил в себе странное безразличие к подобному вмешательству в его личную жизнь, он стал настоящей лабораторной крысой и даже иногда проявлял интерес к отчетам кураторов – кое-что ему разрешали читать.

По субботам он приносил домой так называемый «продуктовый заказ с работы», Фея даже захлопала в ладоши, распотрошив первый пакет с едой.

– Я икры не видела уже год, а еще говорят, научным сотрудникам мало платят!

Спросила, сколько все это богатство стоит. Феликс впал в задумчивость и похлопал себя по карманам, изображая поиски чека. Вспомнил воскресные обеды из детства, спецобслуживание отца и отвернулся, пряча глаза.

Выдерживать каждодневные занятия на выносливость и тренировку навыков самоконтроля было трудно. По воскресеньям Лекс напивался с друзьями, превращая мир вокруг себя в черно-белое кино, но ни разу, даже в отключке, не потревожил микрофон на груди и датчики, и дважды ненавязчиво избежал раздевания себя пьяного Феей. К утру следующего дня Лекс восстанавливался без малейших признаков похмелья. Учитывая все это, кураторы снисходительно относились к его воскресным попойкам и в субботу сводили дозу медикаментозного воздействия на объект до минимума.

Лекс похудел и натренировал мышцы – по средам он в обязательном порядке проходил уроки самообороны и рукопашного боя. А по четвергам посещал с Феей бассейн в закрытом спортивном клубе, наматывая кролем до пяти километров с измерителем давления и пульса на запястье. Пока Фея, скучая, болталась в воде и тоскливо осматривалась. В одиннадцать вечера, в полутемном помещении они плавали в абсолютном одиночестве, если не считать двух охранников у входа в зал, которые, конечно, на таком расстоянии не могли оценить то, что Фея называла «купальником».

Все это время он жил по инерции, прилежно выполняя программу, и почти разучился думать на посторонние темы, объясняя это воздействием таблеток. Вероятно, в их числе были и антидепрессанты, потому что Феликс забыл думать о самоубийстве, стал необычайно вынослив физически и обнаружил, что впадает в экстаз от музыки, созерцания своего тела в зеркале и секса. А когда эти три вещи совмещались, экстаз превосходил все возможности проявления его приличными способами, и Фея несколько раз показывала на своем перламутровом теле следы укусов и говорила невероятные вещи о его «сексуальном бешенстве».

За это время им было пересмотрено сотни метров кинопленки. Там было все: поведенческий анализ объектов, жертв, случайных свидетелей, поиск на местности оптимальных путей ухода от преследования... навыки поведения в непредвиденных обстоятельствах форс-мажора или стихийных бедствий... способы спровоцировать конфликт в условиях общественных мест... способы загасить конфликт... отвлечение внимания в заранее выстроенной ситуации с употреблением пиротехнических средств... привлечение к себе внимания толпы... Актерское мастерство, иностранные языки, тренировка жестов и взглядов для передачи информации наблюдателю – почти что язык глухонемых.

Танцы!..

В ответ на его стенания и сомнения в необходимости всего этого Лекс получил доходчивое объяснение – он должен пройти краткие курсы по установке поведения при создании образа. Что-то вроде когда-то обязательного в каждом вузе изучения истории КПСС на первом курсе, помните такое, Феликс Феликсович?..

* * *

Через шесть месяцев был проведен пробный эксперимент. Феликса Мамонтова привезли в тюрьму для осужденных пожизненно, в лечебном изоляторе которой он за пять секунд избавил двух старых туберкулезников от бессмысленных страданий и сэкономил средства государства, как ему потом объяснили, на лечение этих убийц. По отчетам эксперимент не удался. Объект «отработал» именно тех больных, на которых ему указали, но по показателям датчиков не удалось сделать никаких выводов, поскольку эти самые датчики не обнаружили ни малейшего отклонения от нормы. Феликс посмотрел по очереди на двух стариков, после чего повернулся к сопровождающей его Нике, чтобы та дала знак начинать, и в это время два прибора у кроватей стариков перешли от пиков к протяжному звуку. Заключенные умерли. Феликс впервые заметил на лице своего куратора растерянность и что-то вроде страха.

Когда через восемь месяцев его сняли с таблеток и положили под капельницу для очищения организма, реальность обрушилась на голову Феликса с беспощадностью мартовской сосульки в солнечный полдень. Он ощутил восторг от своего сильного здорового тела и ужас от осознания того, что никакие опыты над этим телом не приблизили ни кураторов, ни его самого к определению момента импульса. В какое мгновение и отчего его мозг посылает этот импульс так и осталось невыясненным.

За три недели без химии Феликс привык к плохому настроению по утрам, обнаружил сильное отвращение к воскресным попойкам, убрал из спальни диски с музыкой Брамса и Шнитке и перестал кусать Фею. Он полностью отказался от мяса, серьезно задумался о научной работе и стал обсуждать это с кураторами. Через месяц после оценки всех плюсов и минусов его пребывания в научном учреждении, было решено продолжить исследования объекта в условиях максимально приближенных к естественным – хочет заниматься наукой, пусть занимается. Феликс вызубрил кодовые словосочетания, услышав которые по телефону или в толпе от случайного прохожего, он должен будет срочно отправиться в указанное место. Узнав, что ему даже не придется искать место работы – Феликс по документам уже числился научным сотрудником Объединенного института ядерных исследований Академии наук – он ощутил странный азарт предчувствия перемен и тем же вечером заявил Фее, что скоро, вероятно, переедет в Дубну. Фея по обыкновению сразу ничего не сказала, впала в сильную задумчивость и впервые позвонила в Контору из автомата на улице, назвав свой код из трех цифр как добавочный номер.

Ее успокоили – они в курсе, все идет по плану.

* * *

Фея думала два дня. Ее совершенно не устраивало то, что придется ездить на учебу из Дубны. И бросать Лекса Великолепного, как она его теперь называла, Фея тоже не собиралась. Более того, она предчувствовала, что Лекс быстро найдет ей замену в постели, если их встречи сведутся к выходным дням, потому что этот мужчина занимался сексом по четыре-пять дней в неделю. Фее пришлось собраться с силами, применить навыки журналиста по добыче закрытой информации и перелопатить кучу печатного материала, чтобы выяснить, где еще в Москве Лекс может заняться своей специальностью – он защитил диплом по ядерной физике. Она нашла одно закрытое предприятие и один завод «среднего машиностроения», но это были не научно-исследовательские институты. Фее пришлось поднимать все налаженные связи и случайные знакомства, отягченные какими-либо обязательствами. Знакомые знакомых из ИТАР-ТАСС дали возможность порыться пару вечеров в их базе данных.

В один из этих вечеров, пошарив по Европе и почитав тамошние газеты и научные бюллетени, Фея ощутила странный азарт, представив как можно кардинально изменить будущее.

* * *

Северина в сентябре девяносто четвертого впервые пришла в церковь. Ее привела Елка. С трудом передвигаясь, мать Любавы обставила этот поход как настоящее путешествие – они шли со спичками, водой и запасом провизии. Они не воспользовались автобусом до станции, чтобы потом оттуда проехать другим автобусом до прихода. На рассвете пошли лесом напрямую, с котомками и палками. Восемь километров поделили на три части, устраивали привалы и даже разожгли один раз небольшой костерок, чтобы вскипятить воду в кружке. Северине поход понравился, только по дороге туда она набрала два десятка тугих молоденьких боровичков. Елка пыталась наставить ее, как разговаривать с батюшкой, и посоветовала заранее подготовить важные для жизни вопросы. Северина стала выяснять, какие вопросы самые важные, и тут узнала, что Елка – неверующая, идет в церковь только из-за нее, крещеной.

– Ты совсем не веришь в Бога? – поразилась Северина.

– Вера у каждого своя, – ответила Елка. – Я в жизнь верую, которая внутри меня и внутри земли и воды. В любовь, в дерево вот это верую, – Елка остановилась и ткнула палкой в толстенный ствол дуба. – Верую, что не умру совсем, буду жить, пока живет земля.

– Так ты – язычница! – определила Северина.

В одной из книжек со свалки, сильнее всех обгоревшей, много было написано про разные религии и богов, и как люди им поклоняются и даже воюют, чтобы их бог стал главным. Северина иконы не воспринимала, по привычке просила чего или жаловалась умершей маме и очень боялась, что ее лицо вдруг забудется и придется тогда говорить с крашеными деревяшками, которые она видела в некоторых домах Полутьмы.

– И не молишься Богу Иисусу Христу?

– Не молюсь, – покачала головой Елка. – И в церковь не хожу.

– И не крестишься никогда?

– Не крещусь. Мне креста не надо. У меня другие символы.

Северина эти символы видела – Елка их рисует иногда на стенах угольком, когда сильно испугается или затоскует. А Любава потом забеливает.

– А что же тебе тогда на могилу поставить, если креста не надо? – спросила Северина с детской простотой.

Елка тяжко вздохнула и созналась, что это больной вопрос. Вдруг Любава не уважит ее просьбы посмертной и не развеет прах над рекой? Зароет тело в землю гнить. А Елка хотела доверить свое мертвое тело только огню, а прах – воде.

В этом походе Северина узнала много удивительного, но самым удивительным был рассказ Елки о сожжении мертвых. Еще она узнала, что Елка училась в институте и работала на хорошей работе в городе, пока ей не поставили диагноз в психушке. «А это клеймо на всю жизнь», – сказала Елка. Северина сразу же вспомнила, как санитарная служба на рынке клеймит прошедшее контроль мясо и представила синюю чернильную надпись на ягодице Елки.

* * *

Церковь оказалась полуразрушенным строением с небольшим отремонтированным помещением внутри. Они вышли оттуда во двор и сели на скамейку под липой. Батюшка – нестарый еще улыбчивый человек с грустными глазами и красивыми руками – взял ладошки Северины в свои, чтобы доходчивей объяснить ей происхождение Бога. Начал с устройства бесконечности космоса вокруг человека и внутри него. А все потому что первым делом спросил, увидев напряженное лицо Северины:

– Девочка, ты чего-то боишься?

– Пустоты боюсь, – честно ответила она.

– А что для тебя пустота? – заинтересовался батюшка.

– Это такая воронка с чернотой внутри, мне мама говорила.

Ответ Северины так взбудоражил батюшку, что он тут же взял руки девочки в свои и спросил, что для нее Бог?

Подумав, Северина ответила:

– Может, это тот, кто не дает всему живому засосаться в воронку?

Батюшка посмотрел на девочку в озарении и его «понесло», как потом заметила Елка. «Высшее образование молитвами не задавишь, – сказала она, – ишь, как его понесло в дебри науки! Небось, сам потом пугается неожиданных открытий при таких заносах».

Первым делом батюшка сказал, что все вокруг, что можно потрогать руками, это – реальная материя, и она, Северина, тоже. Существование реальной материи возможно только из-за сил притяжения, электромагнитных сил и... многих других сил. Электромагнитные силы строят из атомов молекулы и кристаллы и удерживают все их вместе. «Можешь представить, что без этого ты рассыплешься на протоны и электроны?..» Северина подумала, подумала и покачала головой – не может. Оказывается, все дело в гармонии существования разных структур. И гармонию эту определяет квант, частица, константа, самая маленькая порция энергии, которую можно передать от одной элементарной частицы к другой. Правильно подобранный квант позволяет существовать каждому виду материи в своих оболочках, предметно! Девочка знает, что такое квант? Северина пожала плечами и сказала, что она прочитала только первый учебник по физике.

– Ничего страшного, – успокоил батюшка. – Мы ведь о чем говорим? Как тебе осознать Бога. Потому что, только правильно определив Бога, можно найти в себе и в окружающем мире гармонию. Пока придется тебе просто запомнить, что божественный квант всеобщей гармонии – это бозон Хикса[1].

– Что еще за бозон?.. – удивилась Северина.

– Вот подрастешь, выучишь физику, придешь сюда и сама мне расскажешь, что это за бозон и кто такой Хикс. Договорились?

Северина шепотом про себя повторила «бозон Хикса...» – и в предчувствии невероятных открытий впервые после смерти матери обнаружила в себе восторг и ожидание чуда.

– Откуда вы все это знаете? – спросила она с придыханием.

– Я это изучал. – Батюшка встал и осмотрелся, вспоминая себя и определяя новый свой мир стенами старой церкви. – Как тебя зовут?

– Северина.

– Да-да!.. Северина... Ты – сирота из Полутьмы? Приходи в церковь, если что наболевшее будет или вопросы какие. Помогу, чем могу.

И Северина перешла к наболевшему. Своими анатомическими вопросами она сильно озадачила бывшего физика, который ушел в религию не так давно – лет пять назад, а до этого преподавал в вузе, имел ребенка, жену и любовника. Из наболевшего у Северины самыми важными вопросами были: является ли четырехнедельный зародыш человеком; когда и в каком месте у него образуется душа; как Бог может покарать, если отменить намеченное им рождение зародыша и считается ли членовредительство тяжким преступлением.

Слегка оторопев, батюшка решил начать с конца и поинтересовался, что девочка имеет в виду под членовредительством? Северина ответила, что это самое и имеет – навредить мужскому члену. На следующий вопрос батюшки – зачем нужно вредить мужскому члену? – Северина, подумав, ответила, что иначе член навредит ей. Пока батюшка метался взглядом по деревянному полу, собираясь с духом для следующего вопроса, Северина его успокоила: это будет не скоро, а только когда у нее появятся припухлости в разных местах, но знать меру наказания за подобное ей нужно заранее.

Так Северина впервые узнала о книжке с названием «Уголовный кодекс», и очень этой книжкой о наказаниях за преступления заинтересовалась. Батюшка тут взволновался и уверил ее, что Бог... не тот, который квант, а... для решения моральных проблем придется его представить просто Богом с иконы, он судит сам и по своему разумению, и к «Уголовному кодексу» руку не приложил. Тогда Северина потеряла всякий интерес к церкви и быстро ушла.

* * *

Лаврентий в осеннее свое посещение сироты сказал Северине, что «Уголовного кодекса» в библиотеке нет. Северина после осмотра инспектором ее тела на предмет увечий или истязаний, выслушала его замечания о худобе и плохом развитии у нее первичных половых признаков и стала думать, кого попросить достать книжку.

Бог не имеет отношения к книге наказаний за преступления. Он судит сам, и пойди пойми – как и когда?.. Опять же, его «не навреди ближнему своему» звучит слишком размыто – что за вред будет?.. Северина перебрала в уме всех жителей Полутьмы, которые два года назад решали ее просьбу остаться жить в деревне, и выбрала того, кто был сильно против, и самого молчуна в деревне. Она пошла к Немцу.

Немец, выслушав ее просьбу купить где-нибудь «Уголовный кодекс» и рассмотрев протянутые деньги, ушел в дом. Северина осталась стоять на улице. Она очень удивилась, увидев в руке вернувшегося Немца книгу. С интересом поискала в его лице намек на необходимость держать такое дома, но ничего не обнаружила, кроме еле скрытой насмешки. Стоит отметить, что эта самая насмешка все же была какой-никакой реакцией на нее, Северину. Немец ранее всегда обходил ее стороной и заговаривал в редких случаях, а уж посмотреть в лицо, да еще развеселиться! – такого Северина и не помнит.

Книжка оказалась на редкость бестолковой. Северина уставала читать ее и перечитывать, пока не догадалась зачеркивать карандашом все непонятное. Появилось много вопросов, основной по ее интересу – что считается ущербом для жизни и здоровья. Пришлось идти выяснять к Армии. У нее во дворе в тот день четверо солдат залихватски кололи дрова, а сама Армия варила для них в большой кастрюле курицу с картошкой. Воинская часть из-под Сурков уже который год вела шефство над майором в отставке Петровой. Майор Петрова вопросам девочки удивилась, но отвечала открыто, отрабатывая свою долю общения с сиротой.

Северина с удивлением узнала от Армии, что мужчина сам толком не управляет своим членом, и член этот может подняться в любой даже неподходящий момент, а у некоторых – он вообще вместо мозгов. Что умная женщина знает, как управляться с таким явлением и руководить поведением мужчины. И что самое главное – к сорока годам у большинства пьющих мужиков член вообще перестает подниматься сам по себе. И никакого вредительства тут не понадобится, самогона и водки достаточно. А если какой несгибаемый попадется, который сильно гуляет и ни одной юбки не пропускает, так и на него найдется ведунья, которая его елдак опустит быстро и надолго, но она, Армия, в заговоры не верит, а верит в медицину, пусть даже и травяную. Потому что – как получается? Придет к бабке-знахарке жена такого гулящего, чтобы ему отворот от разлучницы сделать, бабка даст травки, мужик попьет-попьет и перестает гулять вообще. Сидит дома. Скучный – но дома. А почему?

– Почему?.. – шепотом спрашивает Северина.

– А потому что от травки этой, пока он ее пьет, у него вообще ничего не стоит! Ни на кого! Вот тебе и вся порча – гомеопатия называется.

– И бабку эту... знахарку по статье за причинение вреда члену не судят? – спросила Северина.

Тетка Армия от такого вопроса даже ухнула внутри себя. Села, пристально осмотрела девочку и осторожно заметила:

– А поди докажи, если все на месте болтается и без видимых повреждений... Севка, зачем тебе это? Телевизор небось с утра до вечера смотришь? Унесу-ка я этот ящик из твоего дома! Давай, помоги накрыть на стол, пора солдатикам обедать.

Северина осталась поесть у тетки Армии. За столом солдатики сидели голые по пояс, пахло от них крепким потом, они шутили, чавкали и смеялись. Девочка впервые видела молодые мужские тела и тут же тайно в одно влюбилась. Юноша заметил ее интерес, подмигнул и скорчил рожицу как маленькой.

* * *

Феликс Мамонтов, возвращаясь осенним вечером с Феей из театра, в подворотне своего дома подрался с хулиганами. Подошли двое, попросили закурить. Лекс стоял спокойно, закрывая собой женщину, и ждал. Один из хулиганов резким выбросом руки обнажил лезвие ножа. Феликс напал первым. Осмотрев напоследок два валяющихся тела, он отвел Фею домой и позвонил с домашнего телефона, попросив в конце сообщения держать его в курсе. Хулиганов забрала «Скорая», которую вызвал случайный прохожий. Ника заехала за Феликсом ранним утром следующего дня. В машине сказала, что оба нападавших живы, имеют по несколько переломов ребер, у одного сломан нос.

Феликс несколько минут думал. Ника за это время сняла показания на свой прибор с его «белого ящика» – так Феликс называл небольшую коробочку на теле. И выехала со двора.

– Что болит? – Она покосилась на его рассеченную щеку, кое-как заклеенную пластырем.

– Палец вывихнул на левой руке, еще один из этих мудаков заехал мне башмаком по лодыжке.

– Головой ударялся? Сознание терял?

– Нет.

– Почему они живы? – буднично спросила Ника.

– Не знаю, – Феликс пожал плечами. – Может, я перезанимался борьбой? Захотел проверить свои новые способности на практике? Короче, не было у меня установки убивать. Дебильно решил подраться. Я тут подумал, кстати... Пока отец не рассказал мне о собаке, ничего такого со мной не происходило.

– Откуда ты знаешь?

– Да уж как-нибудь заметил бы!..

– В толпе и бессознательно... – задумалась Ника. – Мог и не заметить. Нежно ты жил, Феликс Мамонтов. Без дворовых разборок, законы не нарушал, в армию не ходил и всем нравился, так?

– Нет, не так! На первом курсе с парнем одним подрался из-за девчонки. Он сознание потерял, а когда очнулся, обозвал меня порождением дьявола. А я его – гомиком.

– И что было потом?

– Я угадал! Он после универа женился на этой девчонке, а потом пришел и сказал, что я ему жизнь испортил.

– Не вижу связи, – заметила Ника.

– Спустя семь лет он обнаружил в себе сильную тягу к мужчинам и обвинил в этом меня.

Они подъехали к дому с рабочей квартирой. Ника выключила мотор, развернулась на сиденье и внимательно посмотрела на Лекса.

– И это все твои невыносимые страдания? – спросила она.

– Я хотел сказать, что не всем нравился.

– Понятно... У нас с тобой сегодня полный рабочий день, а вечером – секс. Втроем, естественно.

– В каком смысле?.. – опешил Феликс.

– В смысле тестирования. Ты вчера ночью имел половые сношения со своей женщиной?

– После мордобоя? С отбитой лодыжкой? Ты за кого меня принимаешь?..

– Отлично. Вперед!

Женщина наклонилась к нему и открыла дверцу. Феликс вдохнул ее запах и быстро мазнул глазами по коротко стриженым волосам. Не обнаружил в себе никакого интереса, поэтому вышел, улыбаясь от предвкушения забавного приключения.

* * *

Однако ночью сестрички за десять минут довели его до состояния полнейшей эйфории. А потом для чистоты эксперимента выключили свет и забавлялись на ощупь. Феликс продемонстрировал свою сексуальную мощь три раза. Причем в третий раз с мешком на голове. Сначала кураторы собственноручно, как и дважды до этого, надели ему презерватив, а потом мешок из металлизированной ткани на голову. До классического садомазохизма дело не дошло, но на Феликса еще надели наручники и закрепили ноги в растяжке. Он почувствовал, что именно в этот раз девочки завелись не на шутку.

* * *

Отмокая потом в ванне, он как в бреду смотрел на присевшую на ее край голую Нику с длинной тонкой сигаретой в руке и не мог пошевелиться.

– Я ухожу из проекта, – сказала она. – Это мой последний день.

– Проекта?..

– Ты – проект номер 1072. Лика решила пока остаться.

– Почему... ты уходишь?.. – Феликс опустился под воду с головой и медленно всплывал.

– Я боюсь, – серьезно ответила Ника. – Я боюсь всего, что не могу изучить и контролировать.

– Мешок на голове – это...

– Предосторожность, – подсказала Ника.

– А кто меня бил? И тыкал милицейской дубинкой? Больно же!..

– В основном – я. Прощай, Мамонт.

* * *

В отчете – диаграммы, цифры, латинские слова из медицинского лексикона. На улице – дождь. В его квартире – зареванная Фея. Сидит на кровати, смотрит на спящего Феликса. Ввалился в половине третьего, сразу – под одеяло и отрубился, а на груди и боках – красные полосы от новых побоев. На щиколотках и запястьях – следы от связывания, лодыжка опухла и посинела. Фея берет йод, спичкой рисует сеточки на синяках, и шепчет:

– Бедный, бедный Лекс!..

* * *

Нику заменил угрюмый немногословный мужчина, ровесник Феликса. При знакомстве он заявил фамильярно:

– Называй меня Маркус. Имей в виду, ты для меня – больной человек. И обращаться я с тобой буду как с больным. Чтобы потом никаких претензий не было. Смотрел отчет по третьему оргазму?

Феликс только молча открыл и закрыл рот. Маркус кивнул со снисходительной ухмылочкой:

– Не интересуешься, значит, анамнезом. Садись. Обсудим.

Феликс сел за стол и просмотрел бумаги с графиками. Писк из датчика на руке участился. Маркус усмехнулся криво и покачал головой.

– Засунь эмоции в задницу и включи мозги! – сказал он. – Это сейчас твоя работа.

Феликс рефлекторно потрогал присоски на висках. Он уже привык к проводам и датчикам на своем теле. Маркус ткнул пальцем в один из графиков.

– Вот здесь, видишь, сильный всплеск синусоиды. Это по датчикам с головы. Обрати внимание на время. В этот момент ты «получал незначительные болезненные побои в области туловища», как указано в отчете. А это – точка оргазма.

Подняв глаза от бумаг, Феликс посмотрел на Лику. Она сидела на подоконнике, уставившись в окно. Почувствовав его взгляд, повернула голову и улыбнулась ободряюще. Они замерли – глаза в глаза.

– Что смотришь? – ухмыльнулся Маркус. – Если бы не мешок на твоей голове, она бы сейчас в морге валялась. Такое вот мое мнение. Не нравится, когда тебе делают больно? Или ты не любишь подчинения в сексе? А если – не с бабами?.. Под мужика ляжешь или захочешь доминировать?..

Маркус в азарте подался к Феликсу, потом выдохнул и прилег головой на стол. Его правая рука соскользнула и повисла, покачиваясь. Первой переместила взгляд на Маркуса Лика. Побледнев, медленно слезла с подоконника. Тогда и Феликс посмотрел на половину лица – новый куратор лежал на столе щекой. Рассмотрев мясистый нос и застывший распахнутый глаз, заплывший белой мутью, Феликс встал. Лика пощупала шею у Маркуса и бросилась к приборам. Феликса такое рвение рассмешило. Он взял женщину за руку чуть повыше локтя и развернул к себе.

– Не испугалась? Совсем?

Лика посмотрела на него ошарашенно и прошептала:

– Никаких отклонений!.. Только пульс участился. Лекс, ты хотя бы сам заметил?..

– Скажем так, я склонен считать этот эксперимент успешным, – Феликс отпустил ее руку и сел на диван.

– Эксперимент?.. – удивилась Лика.

– Товарищ... Маркус вел себя со мной крайне провокационно, – пожал плечами Феликс. – Похоже, это не образ, он по жизни хам и дуболом. Я подумал, может, ваше... вернее, наше ведомство послало его сюда, чтобы сэкономить на пособии по увольнению?..

* * *

Дальнейшие эксперименты по изучению феномена Мамонта, как теперь в кругу наблюдателей называли Феликса, проходили с защитой. За два года исследований металлическая накладка на голове Лекса сменилась вполне приличной шляпой из специального материала – изобретение лаборатории по изучению космических излучений. К шляпе спустя некоторое время добавились очки с затемненными стеклами из той же лаборатории. Очки появились после множества экспериментов по умерщвлению лабораторной живности: с использованием разных по заполнению атомами металла стекол были достигнуты разные варианты частичного повреждения мозга животных.

Дважды Феликс выезжал на задания в другие города. Оба задания прошли успешно. Лексу вручалась разработка по объекту: подробное описание его привычек, места регулярных посещений и почти поминутный план появления Феликса рядом с этим человеком. Для поездки в нужный город Лексу оформлялись реальные командировки с места работы. Для себя он решил, что не станет интересоваться причинами приговоров, исполнителем которых являлся и вообще он старался использовать минимум информации. Из этого минимума Феликс знал, что двое убитых им людей занимали высокие посты, а пришли в политику из криминального мира. Первый был убит без употребления средств защиты, а второй – с использованием Феликсом очков и шляпы. Во втором случае глаза жертвы не «запеклись» и еще несколько часов врачи в больнице пытались бороться с необратимыми изменениями в мозгу пациента.

С точки зрения Конторы частичное повреждение мозга жертвы стало основным достижением в работе с феноменом Мамонта за эти два года. Такой способ «медленной ликвидации» не воспринимался сразу как убийство, и мозг пострадавшего потом долго исследовался медиками на предмет неизвестной болезни.

С точки же зрения Феликса, это было полнейшей мерзостью, хотя его и уверяли, что жертва при этом ничего не чувствует, превращаясь в растение.

Суммы, которые переводились на его счета, впечатляли. Один из них был в швейцарском банке – Феликс на этом настоял. Воспользоваться деньгами было невозможно, пока он не начнет работать в Европе в числе русских специалистов по исследованию экспериментов на новом ускорителе элементарных частиц, создание которого было одобрено ЦЕРНом[2]. Добиться любой ценой договора с ЦЕРНом посоветовала Фея и заразила Феликса своей мечтой пожить за границей и поработать в тамошних «человеческих» условиях.

Оценивая перспективы, развернувшиеся перед ним за это время – деньги и престижная научная работа в Швейцарии – Лекс иногда цепенел от громадности этих перспектив и совершенно реально стал опасаться своих «профессиональных срывов», поскольку, отчего именно и в какой момент срабатывает импульс, так и не было выяснено. Нужно заметить, что Феликс Мамонтов после драки в электричке постепенно осознал свои способности убивать как врожденную данность. Не пользуясь оружием и не видя крови, он за время спецподготовки избавился от угрызений совести при помощи профессиональных психологов, убедив себя, что киллеры и забойщики скота тоже необходимы человечеству. Но согласившись с подобным видом заработка (никакие идеологические мотивы и довод «на благо Родины» на него не подействовали), Феликс, как человек исполнительный и ответственный, стал опасаться осечек со стороны своего организма.

Рассмотрев себя как-то в зеркале – низко надвинутая шляпа, очки и длинное черное пальто – он со щемящей грустью вспомнил отца с ведром на голове и вдруг захотел увидеться с Феофанией.

Для этого Феликс пошел в музей. Странно, но ему и в голову не пришло, что Феофании там может не быть. Больше того, он вдруг понял, что она будет всегда, и его переживет.

* * *

Они сидели в той самой тесной комнатке на старом продавленном диванчике, Феликс и вазочку на столе узнал. На душе у него при виде Феофании стало хорошо, как в детстве, когда валяешься на даче в траве и рассматриваешь небо. Сидели молча, и Феликсу было комфортно – так бы помолчал с полчасика да и ушел... Но Феофания минут через десять тронула его за руку и спросила:

– Зачем пришел?

Феликс задумался. Он и сам толком не знал – зачем. Пожал плечами, потом внимательно посмотрел в лицо женщины.

– Дом в деревне Архангельской области, который отец... Который он вам завещал, что это значит?

– Это значит, что Феликс мне во всем доверял.

– А зачем отец приобрел этот дом?

– Я попросила именно в том месте купить дом и землю к нему. Думала, что Феликс воспользуется случаем... – Феофания замялась, потом решилась: – В общем, признаюсь, я хотела свести его с одной женщиной из того места. Это звучит странно, но поскольку ничего не получилось, не стоит и обсуждать. Землю тогда можно было приобрести только в придачу к дому.

– А кто там сейчас живет?

– Мой пасынок из второго брака рядом живет. По фамилии Крафт. Он прав на дом и землю не имеет. Детей тоже. Живет, сколько захочет, пока присматривает за местом.

– И что это за место такое, если за ним нужен присмотр? – удивился Феликс.

– О-о-о... Это важное место. Одно из последних пристанищ язычников. Потом там был скит, и царь жестоко уничтожил староверов. Спалил больше двухсот человек. Это самое пожарище и землю вокруг него я и попросила Феликса купить.

Феофания потеплела глазами и ушла взглядом в себя.

– Бред какой-то, – пожал плечами Лекс. – Кто захочет селиться на пожарище?

– Через триста лет после сожжения староверов дом в этом месте и пристань на реке построил никому не известный пришлый человек. Не из архангельских. Его сыновья были призваны Петром на государеву службу, а уже сыновья сыновей... Зачем ты спрашиваешь? – очнулась Феофания.

– Да так... Название странное – Полутьма.

– Это не просто название. Это именно то, из-за чего то место нужно хранить как зеницу ока. Есть такие места на планете, которые объясняют прошлое человечества и определяют его будущее. А определяется это будущее рожденными там людьми. Ну ты сам потом все поймешь.

– Как зеницу ока, значит... – улыбнулся Феликс. – Полутьма, полусвет... А что будет, если это место не хранить? Как зеницу.

– Будет тьма, – просто ответила Феофания и опять легонько тронула его руку на столе. – Расскажи лучше о себе.

Феликс начал с перемен. Рассказал о Фее, как она уговорила его заняться наукой всерьез и не в России. И он согласился – научные лаборатории разваливаются, денег на исследования нет, физики стараются найти возможность хотя бы эксперименты ставить за границей. Феофания налила ему заварки из чайника и подвинула чашку. Феликс попробовал, кивнул благодарственно – он предпочитал в последнее время крепкую неразбавленную заварку без сахара.

– Тебе разрешат выехать за границу? – удивилась Феофания.

– Разрешат, – кивнул Феликс. – В Швейцарии приступают к созданию мощнейшего ускорителя элементарных частиц. Я направил свое резюме, ответ положительный. Буду работать по договору через ЦЕРН – есть такая европейская межправительственная организация, которая отвечает за ядерную науку, – Феликс заметил, что разволновался. – Это будет огромная труба, замкнутая в кольцо, двадцать семь километров в длину, разогнать частицы можно до околосветовых скоростей и воссоздать микромодель большого взрыва, представляешь?.. – Он осекся и сам удивился, как легко получилось перейти на «ты».

– Представляю, – Феофания опять успокаивающе тронула его за руку.

Они помолчали. Феликс допил заварку, разглядывая цветы в горшках на подоконнике.

– Даже удивительно, как она все здорово придумала! – Он покачал головой. – Я не верил, что такое возможно, а она всего добивается.

– Всего?.. – тихо спросила Феофания. – Ты говоришь о своей женщине?

– Два года назад Фея сказала, что не стоит тратить время и силы на переезд в Дубну. Все институты сейчас одинаково заброшены, люди работают на чистом энтузиазме. Настояла, чтобы я выбрал тему и разрабатывал ее в любом институте на ранее мной поставленных экспериментах, писал статьи и почаще светился с докладами на научных форумах и конференциях. Она помогла мне с переводами и вообще... с английским опять же. И угадала.

– Мне всегда казалось, – заметила Феофания, – что женщина своей основной целью ставит рождение ребенка.

– Нет, – ответил Феликс.

– Нет?..

– У меня не будет детей, – уверенно кивнул он, потянулся к вазочке, выбрал сушку и сломал ее пальцами.

Феофания на его слова только улыбнулась.

– Я слежу за этим, – уверил ее Феликс. – Я совершенно твердо решил, что детей у меня быть не должно.

– Это решаешь не ты, – ласково сказала Феофания.

– То есть ты уверена, что у меня будет ребенок?.. – он нервно крошил сушку.

– А ты за этим пришел? Спросить, будут ли у тебя дети? Лекс, послушай, не важно, знаешь ты это заранее или нет.

– Это важно! – повысил голос Феликс. – Для меня принципиально важно. Если ты скажешь «да», я пойду на стерилизацию!..

– Ну ладно, ладно тебе... – теперь Феофания легонько прикоснулась пальцами к его щеке возле уха.

Феликс содрогнулся. Ему показалось, что кто-то упругий и гладкий скользнул в его голову через ушное отверстие.

– Феликс, ты же физик, ты должен хорошо понимать, что такое гармония взаимодействия сил. Чуть сдвинь одну силу не туда, и материя рассыплется в пыль, на микрочастицы! Пойми, мы все живем заданно, мы части хорошо продуманного и отлаженного механизма.

– Гармония взаимодействия сил? Ты будешь говорить мне о физике? – раздраженно спросил Феликс.

– Да нет же. Я говорю о Боге, о судьбе, о предопределенности всех наших поступков. Кто знает, может быть главное в твоей судьбе – рождение ребенка?.. Для чего вообще появился на свет ты, и твой отец...

– Не надо вот этого! – Феликс встал, потоптался на месте и, не найдя возможности пройтись в такой тесноте, опять сел. – Могу сказать точно – я и только я решаю что делать со своим продолжением, и судьба тут ни при чем! Я – урод, отклонение, ошибка природы! Такие не имеют права размножаться.

Феофания, улыбаясь, достала из кармана кофты свернутую потрепанную бумажку. Протянула Феликсу.

– Прочти. Извини, это конец письма, начало я оторвала, оно касалось только меня.

Осторожно развернув бумажку, Феликс нарочито бесстрастно зачитал:

– Я урод... отклонение... ошибка природы... я не имею права размножаться... Что это?

Он пытался рассмотреть странный значок внизу, что-то вроде интеграла с крылышками – то ли условное летающее насекомое, то ли оригинальное «Ф».

– Письмо твоего отца, – сказала Феня. – Сорок лет назад.

– Ерунда какая-то! – Феликс опять вскочил. – Мне нужно на воздух. Тесно тут... Дышать нечем.

– Иди уже, – вздохнула Феофания. – Один человек по имени Джалал говорит так: «Мы начинаем как минералы, мы развиваемся в растение и в животное состояние, а затем в человеческое существо, всегда забывая о своих прежних перерождениях, и только раннею весной мы с трудом припоминаем, что зазеленели вновь»[3]. Идиё человеческое существо...

* * *

Ночью спросонья Феликс почувствовал странное неудобство и не сразу понял, что это Фея весьма ощутимо надавливает ему пальцами на глазные яблоки. Он схватил ее запястья, отвел руки и, моргая, добился, чтобы разноцветные пятна перед глазами потихоньку поблекли, и пространство спальни и предметы в ней определились узнаваемыми очертаниями в зеленом свете ночника. Фея нависала над ним, пытаясь освободить руки.

– Что ты делаешь? – спросил Феликс.

– Включаю твой зрительный фактор, – сонно объяснила Фея.

Феликс так удивился ее словам из чужого лексикона, что проснулся окончательно и сел, отодвинув Фею от себя. Она легла с закрытыми глазами и задышала спокойно. Лекс посмотрел на часы. Половина второго.

– Какой, к черту, зрительный фактор в половине...

– Ты стонал как в оргазме и называл меня другим именем, – бесстрастно объяснила Фея и от души зевнула. – Знаешь, зачем человеку нужны глаза?

– Глаза?.. – перестал что-либо понимать Лекс.

– Глаза и другие органы осязания. Не только, чтобы познавать окружающее. Но и для отвлечения мозга. Что ты представляешь, когда устаешь думать?.. Правильно, – кивнула она, не дожидаясь ответа. – Ты представляешь то, что раньше видел и щупал. Это банально.

– Фея, что ты несешь? – наклонился над ней Лекс.

– Иллюзия! – прошептала Фея. – Тебя отвлекают бабочки? Если бы в момент сильного напряжения на тебя слетелись бабочки или стрекозы, а? Это помогло бы? Знаешь, зачем человечеству наркотики? Чтобы вызывать у себя иллюзии. Для кратковременного выживания в полном дерьме и хаосе. Так вот, великий и ужасный мамонт Лекс, твои глаза видели не меня!

– Алина! – Лекс решил, что настал момент озвучить настоящее имя своей женщины. – Как я тебя называл?

– Ты называл меня Феней.

– Ерунда! – с нарочитой уверенностью заявил опешивший Лекс. – Тебе показалось, я наверняка говорил «Фея»!

– Ты говорил Фе-ня! И предлагал снять с моего соска стрекозу. Какая гадость!.. Они же кусаются... – Фея содрогнулась. – И вообще... Ничего я тебе в ухо не совала! – Она села, немного растерянно посмотрела на Лекса, потом – на часы и вдруг нежно и осмысленно улыбнулась: – Почему ты не спишь? Бессонница?..

Феликс молча встал, прошел в кухню и только там выдохнул. Глаза!.. Он впервые подумал, что убивал то, что видел. Или... представив, например, человека рядом, но тоже после того, как его увидел, – так получилось с агентом в квартире отца. Он тогда сильно зажмурился... Еще были хулиганы из электрички, он потом узнал их всех в морге, ни одного незнакомого не полегло. Интересно, ему удастся убить невиданную ранее цель?.. И почему это вдруг женщина, с которой он делит постель, решила выдавить ему глаза?.. Лучше не думать, а то можно превратиться в параноика. Феликс поставил чайник, посмотрел из окна вниз, на светящийся ночной город. И решительно направился в спальню.

Пыхтя, он кое-как отодвинул одну тахту от другой. Когда Фея перебралась к нему жить, он купил еще одну полуторную тахту, чтобы вплотную поставить к имеющейся и резвиться на этом сексодроме в любых позах. Тахта с отделением для белья внизу оказалась тяжелой, шла по паркету с трудом, пришлось перемещать ее толчками. Оценив расстояние между спальными местами, Феликс решил его еще увеличить. Для этого он перенес спящую Фею на передвинутую тахту и потом толкал другую к противоположной стене.

Вспотел. Устал. Беззлобно ругнулся про себя, когда соседи стали стучать чем-то по трубам, и пошел в кухню выключить свистящий чайник. От пара запотели стекла, Феликс подошел к окну и написал «Феликс, Фея, Феофания». В столбик. Потом вытер все, кроме трех первых «Ф». Потом прямую линию в буквах искривил интегралами, удлинил полукружья – крылышками... Из спальни раздался грохот. Он стоял и смотрел на стекло, пока обнаженная Фея не потрогала его за плечо. Тогда Феликс медленно повернулся и угодил взглядом в ее испуганные глаза.

– Лекс!.. – прошептала Фея. – У нас этот... как его называют? Полтергейст! Посмотри, как раскидало кровати! Я свалилась... Это ты написал на стекле? Кто третий?..

И неожиданно бросилась ему на шею. Феликс едва устоял.

– Ты тоже об этом думаешь, да? – шептала она ему в ухо. – Если правильно рассчитать сроки, можно угадать, чтобы был мальчик!

Феликс отстранил голову женщины, поймал ее взгляд. Отвел с лица желтую прядку и нарочито медленно сказал:

– Мы будем теперь спать в разных кроватях. Это для того, чтобы быть порознь ночью. Во сне мы слишком уязвимы. Чтобы твой сон не причинил мне вреда. Чтобы я со сна не отреагировал жестоко.

– А... – начала опешившая Фея, но Лекс закрыл ей рот ладонью.

– А трахаться будем, где захочешь – на твоей кровати или на моей. Или на полу, или в ванной, на крыше самой дорогой гостиницы мира, в лифте, на балконе... – подумал и покачал головой: – Нет, на балконе не будем. Ты поняла? Спать – порознь.

– А-а-а?..

– А-а-а детей у меня не будет. – Лекс ласково погладил Фею по голове. – Попробуй свыкнуться с этим фактом.

* * *

Северина к четырнадцати годам особо не вытянулась – при измерении в районной поликлинике оказалась ростом метр пятьдесят три. Но округлилась в разных местах на радость инспектору опекунского совета Лаврентию. Новый 1996 год в Полутьме праздновали без сестер Кикимор. Умерли сестрички осенью, а за месяц до смерти перестали Северину к себе пускать и не давали ей к ним притронуться.

– Отпусти нас, пойдем к Герушке уже, пора, – сказала одна из сестер, закрыв перед Севериной дверь на засов.

Тетка Армия назвала такое поведение Кикимор рациональным, поскольку похоронить мертвого зимой в Полутьме было большой проблемой – до кладбища восемь километров, а дороги уже с конца ноября становятся непроходимыми. Рассказала Северине, как в Залесье старики, угоревшие в январе прошлого года, пролежали в сарае в гробах до конца марта, все потому, что последний трактор в лесничестве сломался, а два военных вездехода заняты были заготовкой дров. Да и не прошли бы они по болотам заречным.

Северина подумала-подумала, да и «отпустила» свою Мурку. Позвала Бугаева в конце декабря, сказала, что Мурка умрет через два-три дня.

– Я ее больше нигде не глажу, – спокойно объяснила девочка. – Она устала жить и меня не узнает. Не ест второй день. Чего ее мучить... Вы мастер по этому делу.

Бугаев с интересом взглянул в лицо Северине и потрепал ее по плечу:

– Молодец! Взрослеешь!

Но корову осмотрел с сожалением.

– Стара уж очень, – заметил он, вздыхая. – Разве что на консервы ее сдать в комбинат... А как отвезти, опять же?.. Чего ты столько тянула? Почему осенью не порешила? Осень сухая какая была, дороги до конца октября стояли.

Слово «порешила» покоробило Северину. Она прошлась по коровнику, разглядывая лежащую Мурку. Глаза коровы уже были бессмысленны, она смотрела мутно и в никуда, старчески покачивая головой.

– Этой осенью городские перестреляли всех лосей. Осталась одна матка с детенышем, да выживший старый подранок. За Выселками лес рубят. А там три берлоги медвежьих заложены. Сгонят медведей, те пойдут в нашу сторону.

– Ты про что? – заволновался Бугаев.

– Зима будет холодная. Помогите Мурку разделать. Может, кто из деревенских себе возьмет чего от нее. Что останется, я в лес оттащу. Медведям и волкам. На подкорм.

– Сбрендила совсем в нашей глухомани? – возмутился Бугаев. – Волков с медведями кормить?!

– Так надо, – устало отмахнулась Северина. – Скоро ни одного зверя не останется. Неправильно это – лес без зверей.

– А я говорю, что дурь в тебе играет! – повысил голос бывший председатель колхоза. – Оттащит она!..

– Пошел на ...! – крикнула Северина. – Забыл, как в свое председательство план заготовок по волчьим шкурам выполнял? Как волков прикармливал и калечил в капканах? Ведь прикармливал?

– Не ори, – отступил Бугаев. – Мала еще на меня ругаться. Разоралась!.. Корову твою завтра прирежу, как полагается и разделаю. Раз уж обязан – денег за Машку почти и не взяла. Да, и это... Зайди Машку посмотреть. Что-то пучит ее последнее время.

– Не корми дрянью всякой, не будет пучить. А то ты, что кабанчику наливаешь, то и ей.

– Так зайдешь?

– Зайду.

Бугаев вышел из сарая, осмотрелся, покачал головой.

– Подумать только – выросла, сиписявка! Глядишь, скоро командовать станет...

* * *

Новогоднее застолье проходило у тетки Армии. Северина как села за стол, так и влипла глазами в тарелку с котлетами.

– Отличные котлеты получились, – кивнула Армия. – Два раза мясо перекрутила, сала добавила, лучка побольше, и все дела.

Северина отвернулась.

За столом сидел новый житель Полутьмы – Данилка. Солодуха называла его «мой Даунька». Ровесника Северины родственники привезли летом в гости к прабабушке, да и забыли забрать его осенью. А Солодуха и рада – Даунька ходит за ней как собака, во всем слушается и по дому много чего делает. Одна беда – ест много, толстоват.

– На котлеты смотрит, – сказала Солодуха. – Мясо любит. Ешь, Даунька, наша-то девчонка, похоже, ни одной не возьмет. А мне организм уже не прощает мяса. И суставы чего-то совсем отказывают...

– Болезни – это не конец жизни, – поучительно заметила Елка. – А всего лишь дополнительное условие ее продолжения.

– Что-то умное опять сказала, – Любава толкнула локтем Армию. – Почти не ходит, ничего не ест, а цитаты так и прут из нее.

Бугаев открыл водку и в ряд выстроил рюмочки. Лаврентий пожирал глазами Северину. Немец выложил на стол кусок копченой медвежатины, Северина от такого зрелища закрыла глаза.

– За новый тыща девятьсот девяносто шестой! – Лаврентий Павлович встал и опрокинул рюмку в рот.

Северина внимательно, совсем по-женски наблюдала, как дернулся его кадык, как Лаврентий вытер рот рукой, не закусывая и не занюхивая, сел и подмигнул ей.

Она вышла из-за стола и собралась уходить. Армия подошла к ней уже у дверей. Протянула Северине сверток.

– Пирожки с грибами, теплые еще. Хочешь, я этого козла напою так, что он ни про какую инспекцию три дня не вспомнит. Я у Солодухи как раз ее самогонку на такой случай конфисковала.

– Нет, – покачала головой Северина. – Я сама с ним разберусь. Спасибо за пирожки. Знаешь, Армия... – Она замешкалась, опустив голову. – Ты сегодня не приходи с автоматом.

Армия схватила ее за плечи и вытолкала в сени. Горячо задышала в лицо:

– Ты чего удумала? Ты этому козлу разрешишь?..

– Что вы все пристаете с советами? Что вы все лезете?! – в отчаянии зашептала Северина, подняв голову.

Армия нависала над нею глыбой.

– Не поняла!.. – повысила она голос. – Кто это лезет?

– Я. Разберусь. Сама! – прошипела Северина. – И перестань по делу и без дела размахивать автоматом, еще выстрелишь нечаянно, с кем я тогда здесь останусь?

Армия в недоумении выпрямилась, осмотрела девочку и в озарении прищурилась:

– У тебя, что, месячные пришли? Ты нарываешься, как я – в климаксе!

Северина поневоле улыбнулась. Обхватила Армию, прижалась к ее животу.

– Обойдемся без нежностей... всяких... – Армия потрепала девочку по голове.

Северина запрокинула к ней лицо.

– Сходишь со мной в церковь на днях? С автоматом.

– Куда-а-а?..

– В церковь. Я одна боюсь. Волки.

– Тогда – конечно. – Армия отстранила от себя девочку. – Чего не прогуляться на лыжах. Тебе, кстати, не помешает научиться стрелять. Ружье материно висит в коридоре?

– Висит.

– Вот и ладно. Если сегодня не упьюсь, завтра проведем курс боевой подготовки.

* * *

Северина пришла домой и села, не зажигая света. Половина пятого, а сумерки уже затянули окна. Она сидит, смотрит в окно и прислушивается. Почти месяц прошел, а ей все хочется в сумерках побежать к Мурке в сарай. Лаврентия увидела, когда он подходил к калитке. Скрип шагов у дома, стук двери. Голос от порога:

– Чего свет не зажигаешь?

– Пусть так будет, – сказала Северина, не поворачиваясь.

– Пусть будет, – хохотнул Лаврентий.

Слышно, как он снимает полушубок. Топчется у вешалки. Проходит на середину комнаты. Вот стул взял от стола. Поставил ближе к окну. Сел. Откашлялся. Тишина. Северина повернулась.

– Холодно тут у тебя, – сказал Лаврентий. – Не топила сегодня? А как раздеваться будешь? Замерзнешь.

– Я сначала посмотрю, что у вас... там, – Северина кивает вниз и подходит ближе.

Лаврентий с недоумением смотрит на свой живот.

– Ты – в смысле?.. Ну да, для познавательных целей, я понимаю... Посмотри, посмотри... Такое чудо-юдо ни у каждого увидишь... – Он встал и завозился с пуговицами на ширинке. Чуть спустил ватные штаны и сдернул с причинного места цветные семейные трусы.

Северина подошла совсем близко и присела, рассматривая. На ее глазах висящее чудо-юдо стало увеличиваться в размерах и приподниматься.

– Можно я его потрогаю?

Лаврентий крякнул и потоптался, потеряв голос. Его чудо удивительным образом подпрыгнуло вверх. Северина улыбнулась. И накрыла чудо двумя ладошками. Потом подумала, оставила левую ладошку, а правой обхватила снизу придатки к чуду. Через пару секунд она выпрямилась и пошла к рукомойнику. Лаврентий длинно выдохнул, сел и с удивлением ощупал себя снизу. Северина вымыла руки, обошла его кругом с полотенцем в руках.

– Как вы себя чувствуете, Лаврентий Павлович? – спросила она.

– Так ведь... Это самое, как сказать?.. Возраст, знаешь ли... Слишком долго ты округлялась Северина. Видишь, какой облом вышел. – Он посмотрел на нее виновато. – Ты мне чайку, а?.. Что-то голова кружится. Чайку покрепче.

Северина бросилась к столу, выложила на тарелку пирожки тетки Армии, кусок своего сыра, и черничное повидло – пластинками. И чаю заварила, как учил ветеринар Коля, и налила потом Лаврентию заварку в праздничную чашку – синюю с позолотой, и мед подвинула, и бросилась к печке растапливать заготовленную с утра закладку. А когда огонь занялся и осветил ее лицо горячим золотом, в дом вошла тетка Армия с автоматом и подозрительно спросила:

– Чего это вы тут сидите без света? А-а-а?!

– Чаевничаем мы. Садись с нами, Армия. У меня сыра немного осталось. Угощайся. Последний, наверное. Без коровы я теперь, – сказала Северина от печки. – Вы, Лаврентий Павлович, у кого будете ночевать? А то оставайтесь у меня, сейчас дом нагреется, я вам у печки на лежанке постелю, сама вверху лягу, расскажете мне про море-океан. Вы же плавали в молодости. Пальмы, мулатки, акулы...

А сама – улыбается. Армия не выдержала, свет зажгла, подозрительно осмотрела сидящего у стола Лаврентия. Он бессмысленно таращился перед собой, забыв про надкушенный пирожок, и про расстегнутую ширинку. Но Армия была слишком удивлена происходящим, чтобы заглянуть под стол. Она с возмущением заявила:

– Да ведь врет все! Нигде он не плавал. Это он чтобы тебе мозги запудрить придумывал. Он так баб под себя укладывал – морскими историями. Хватит врать, Берия! – Армия толкнула мужчину в спину.

Лаврентий дернулся так, что голова качнулась до соприкосновения подбородка с грудью. Выпрямился, очнулся, открыл глаза пошире. Провел ладонью по лицу и назидательно изрек:

– Корова – дело наживное. А вот я, похоже – все! Спекся. Не ходок больше, вот так, Армия.

Та села, посмотрела в его лицо, потом – на Северину.

– Ты... В смысле – этого?.. – Она показала пальцем Лаврентию на низ живота.

Он горестно кивнул.

– Не поверишь – как отрезало. Даже стыдно стало себя прошлого. Вот так, Армия...

Армия посмотрела тогда на Северину и засмеялась громко и от души. Показала пальцем на Лаврентия, и опять – хохотать, а когда устала и вытерла слезы, сказала:

– Ну, Севка, ты даешь!..

* * *

Феликс зимой девяносто шестого года неожиданно для себя решил съездить посмотреть на недоставшуюся ему часть отцовского имущества. Он как раз был с Феей в очередной размолвке. Размолвки начались, как только Алина Фейсак получила диплом. Она стала требовать регистрации их отношений. Согласна была просто на поход в загс – никакой свадьбы. Контора настоятельно посоветовала Феликсу узаконить отношения с женой. Феликс узаконил. Но, получив свидетельство о браке, Фея начала говорить о ребенке и не могла остановиться. Феликс был удивлен – жена не реагировала даже на его угрозы уйти от нее. От разумной женщины, предугадывающей все его желания и закрывающей глаза на случайные измены, не осталось и следа. Феликсу пришлось взять на себя защиту в сексе, это его раздражало и смешило одновременно – приходилось прятать презервативы, чтобы Фея их не испортила, или все время держать при себе минимальный запас. Заметив как-то жену в половине пятого утра, роющейся в мусорном ведре, Феликс стал спускать использованные презервативы в унитаз. Все уверения о том, что ребенка у него никогда не будет, Фея называла бредом впавшего в нарциссизм шизофреника.

Она перетащила две тахты в гостевую комнату, а в спальне появилась огромная кровать. Лекса это устроило – теперь после секса он уходил спать с кровати на свою тахту в гостиную.

В поисках соперниц, которым Феликс мог безответственно скидывать свою сперму, Фея обшаривала все вещи, одежду и бумаги, которые он приносил домой. Накануне Нового года ему показали несколько снимков и записи телефонных разговоров – Фея наняла частного сыщика следить за мужем.

От абсурдности этой ситуации Феликс стал нервничать до спазмов в желудке. Контора разобралась с сыщиком. Фея получила поминутный перечень всего, что делал ее муж в течение двух недель, с фотографиями и записями телефонных переговоров. За такую отработку двухнедельной легенды с Феликса показательно вычли кругленькую сумму и настоятельно рекомендовали помочь жене в ее страстном стремлении к размножению, направить ее огромную энергию на благие цели продолжения рода. Во избежание подобных внештатных ситуаций, которые, учитывая особенности основной работы Феликса, исключают любых свидетелей типа сыщика.

Фея после «отчета сыщика» тоже притихла в предновогодней суете. В первых числах января Феликс сказал, что он начинает работать в ЦЕРНовском институте как штатный сотрудник, и они могут теперь поехать туда вдвоем. Фея кинулась ему на шею с криком: «У меня получилось!.. Получилось!» Феликс предложил это отметить, но Фея не отреагировала – отвлеклась на чемоданную возню. И Лекс остался в одиночестве среди разоренных шкафов, забытой грязной посуды и бегающей по квартире растрепанной блондинки. Он черкнул записку и, пока жена выясняла у кого-то по телефону, что носят зимой в Швейцарии и где удобней менять деньги – здесь или там, тихонько уехал на вокзал.

* * *

Из билетов был только плацкарт. Ему досталось верхнее место. Феликс воспользовался настоятельными рекомендациями наблюдавших его медиков – находясь по необходимости в большом скоплении народа, принимать успокоительное, чтобы случайные контакты не привели к внезапному и неконтролируемому импульсу. Он быстро заснул и отлично выспался. На рассвете пересел в электричку. Потом – два часа трясся на автобусе и еще тридцать минут на электричке.

Оказавшись, наконец, на нужной станции, Феликс обнаружил там в буфете чай, пирожки с капустой и грибами и ватрушки с творогом. Все оказалось неожиданно вкусным, поэтому Феликс поначалу воспринял информацию о его дальнейших передвижениях с оптимизмом сытого человека. Буфетчица сообщила, что до Полутьмы зимой можно добраться только на лыжах. На станции живет человек, который дает напрокат стертые лыжи по цене новых. Так что Феликс может потом оставить их себе на память. Обратно, к станции – тоже на лыжах. Всего получится километров двенадцать, но это – если напрямки. Идти нужно лесом, а «как он человек не здешний, значит, и дойти ему будет возможно, только если лыжня осталась, а лыжня могла занестись – вчера метелило».

– Что же у вас жители Полутьмы зимой на станцию только на лыжах попадают? – спросил Феликс с надеждой.

– Да какие там жители? Какие жители? Зачем им на станцию, а? – с пристрастием спросила буфетчица, обрадовавшись подвернувшемуся собеседнику.

– Ну, я не знаю, – Лекс опешил от ее напора.

– Вот то-то и оно, что не знаете! А я – знаю! Там из работающих одна Любка осталась, ей до рабочего поселка ловчее от дороги проезжей добираться, там теперь автобус пустили.

– А дорога?.. – успел вставить Лекс с надеждой.

– А дорога с другой стороны совсем, а от нее все одно – на лыжах! – радостно подсекла его буфетчица. – Те же шесть километров. Любка на свалке работает, на пятидневку из Полутьмы уезжает, у нее квартирка своя есть, хотя, поговаривают, живет она у мужика в поселке. Зажиточный. Лошадь имел, так возил ее на санях. А теперь лошадь пала, а он – возьми да эту лошадь...

– Простите, – перебил Лекс, – но как-то же у вас другие... люди добираются со станции в Полутьму?

– Вот смешной человек! – восхитилась буфетчица и доверчиво подалась к Феликсу, уложив на стойку грудь и полные руки. – Да кому там добираться? Осенью все, кто может – дачники или родня какая, – сматываются оттуда, пока землю на грунтовках не расквасило. Есть у нас один человек из администрации – сирот наблюдает, так даже он... – женщина многозначительно подняла указательный палец, – чтобы сироту проведать, на электричке едет и лыжи с собой везет. Вот вы, к кому туда едете?

– Я?.. – задумался Феликс. – Я еду просто посмотреть, у меня в Полутьме никого... Хотя, там живет человек по фамилии Крафт...

– К Немцу – я так и подумала! – Буфетчица в азарте шлепнула ладонью по стойке так, что Феликс вздрогнул. – Ну и на что вам этот бирюк сдался? Если вы без договора едете, он вам и двери не откроет, крошки хлеба не вынесет, воды...

– Минуточку! – Феликс поднял руки, сдаваясь. – Скажите, где лыжи можно купить.

– Так я же вам говорю – вчера метелило, ведь потеряете лыжню!..

– Не потеряю, – строго ответил Феликс.

– А волки? – не сдавалась буфетчица. – У нас тут, слыхали, мальчонку как раз из Полутьмы волки задрали! По телевизору даже показывали.

Феликс в запале уже собрался доложить ей, что каждую зиму оттягивается на горнолыжных склонах, и не где-нибудь, а в Швейцарии! – да вовремя опомнился и рассмеялся.

Буфетчица сразу приуныла и сказала, где можно купить лыжи.

Феликс вышел на площадь перед вокзалом и увидел двух хорошо откормленных лошадей, запряженных в телегу на полозьях, и человека, который устанавливал на этой телеге коробки. Лекс решил поспрашивать и его на всякий случай и подошел.

– Я в приход еду, – покачал головой пожилой бородатый мужик, вытирая под носом меховой рукавицей. – Это не по пути. Это в другую сторону. А до Полутьмы можно на лыжах. – Тут он посмотрел на ботинки Лекса и покрутил головой, усмехаясь. – С такой обувкой в охотничьи лыжи впритирку не влезете.

– Не влезу?..

– Вы наших лыж не видели. Они короткие и широкие, с захваткой посередке, чтобы валенок было удобно совать. Даже и не знаю, что вы будете совать в захватку. Разве что попросите к лыжам валенки?..

Лекс потоптался, уже жалея, что приехал. Из окна станции на него смотрела буфетчица. От рельсов шел еще один человек с коробкой. Он был в длинной черной рясе под полушубком и в монашеской шапке.

«Наверное, коробки подвезли с электричкой», – тоскливо подумал Лекс, смутно представляя, что делать дальше. Он топтался, оглядываясь, и вдруг услышал:

– Мамонт?.. Лекс Мамонт?

Феликс несколько секунд вглядывался в лицо мужчины в рясе, застывшее в ожидании узнавания. Потом неуверенно усмехнулся:

– Евсюков?..

Он лихорадочно вспоминал имя студента, с которым подрался на последнем курсе.

– Зови меня Пантелей, мирское имя ни к чему. Как ты оказался в наших краях?

– В ваших краях? Это говоришь ты – сын московского академика?

Они неуверенно потоптались друг напротив друга, потом Феликс помог батюшке поставить тяжелую коробку на телегу.

– Я теперь просто Пантелей. Сын человеческий. – Евсюков внимательно посмотрел в глаза Лекса. – А ты кто?

– Физик... – неуверенно усмехнулся Лекс. – Еще – муж, еще... – Он задумался и замолчал.

– Куда путь держишь, муж?.. – улыбнулся Пантелей.

– Да вот, собрался в Полутьму, но туда зимой не попасть, – Феликс развел руки. – А ты куда на телеге едешь, сын человеческий?

– В свой приход. Я теперь живу при церкви и проповедую, да-да, представь себе! И причащаю, и исповедую, все, как полагается. Милости прошу в гости. Михалыч нас отвезет, а на станцию обратно повезет двух богомолок часа через два, с ними и вернешься. И тебе удачно получится: электричка ближайшая тогда и будет. А если откажешься, не обижусь. Только буфетчица со станции насмерть тебя здесь заговорит, вот как есть – насмерть!

– Батюшка, дайте гостю мой старый тулуп ноги прикрыть. Студено, – сказал Михалыч.

* * *

Ехали лесом как из сказки – все деревья в инее, могучие, неподвижные. И – тишина, только скрип полозьев слышен. Феликс, привалившись к коробкам, начал через полчаса спокойной лошадиной ходьбы подмерзать. Только ногам под тулупом было тепло.

Когда приехали, он помог перенести коробки и прилип к печке в небольшой сильно заставленной комнате.

– Хочу библиотеку при церкви открыть, – сказал Евсюков. – Книжки заказываю по истории религии и по искусству. А вот эти, глянь, девчушка одна из Полутьмы мне принесла. Говорит, ей больше не понадобятся, зачитала уже. Подгоревшие...

– Ого! – удивился Лекс. – «Атлас человеческой анатомии и хирургии». Боерджери!.. Надеюсь, не прошлого века? Переиздание?

– Там в конце есть – переиздан в тридцатые годы. Вот так! – воскликнул Евсюков. – А ты собрался спросить, кому здесь в библиотеку ходить, да? – Он подумал и сказал с грустной улыбкой: – Да и то верно – некому. Пусть останется на лучшие времена. А ты по какому делу в Полутьму собрался?

– Не то, чтобы по делу... – задумался Феликс. – После смерти отца я нашел в его бумагах свидетельство на дом в Полутьме. Отец купил старую избу и довольно много денег вложил в ее ремонт. Я хотел этот дом посмотреть, и вообще...

– Там живет странный человек, его местные Немцем зовут. Так этот Немец каждый год вызывает меня на очищение. Обхожу с молитвами и кадилом его подворье и дом. Здоровый мужик, опрятный, начитанный. А верит в пришествие антихриста.

– А где ты моешься? – решил сменить тему Лекс, разглядывая сохранившиеся иллюстрации человеческих внутренностей.

– А где сплю, там и моюсь. Зимой от мыслей грешных могу и снегом обтереться по голому телу.

– Ты странно говорить стал, – улыбнулся Феликс.

– Что, неестественно получается?

– Да по мне здесь все неестественно. Мое естество погрязло в удобствах цивилизации.

Они грустно посмеялись.

– Пошли, церковь покажу, – сказал Евсюков.

– А чего так гордо?

– Горжусь, грешен. Больше половины отстроили заново. На голом энтузиазме.

Прошли длинным полутемным коридором. В церкви Лекс как мог скрывал свое равнодушие. Евсюков помрачнел. На скамейке у входа сидели две старушки и девочка. Они встали при появлении батюшки и поклонились. Евсюков кивнул и перекрестил их на расстоянии.

– Не обижайся, – сказал Феликс. – Не люблю украшательства там, где человек должен бога в себе искать. Эти восковые цветы, позолота... Я лучше с улицы здание осмотрю. Восемнадцатый?

– Эта часть – девятнадцатый. Налево – новострой, а справа сохранилась стена с кладкой пятнадцатого века.

Они пошли к выходу. Феликс вышел во двор первым и замер, обнаружив в двух шагах от дверей церкви высокую мощную женщину с короткоствольным автоматом на выступающем животе. В ватнике, толстых штанах и с ярким платком на голове, она прохаживалась и курила трубку. Неподалеку торчали из снега две пары широких лыж, одна – поменьше размером. Евсюков не смог скрыть улыбки, заметив выражение лица Феликса.

– Здесь все настоящее, – сказал он. – У нас дети ходят в школу за шесть километров и в церковь за восемь. Потому что хотят. А ты как? Докторскую защитил?

– Не пошло, – Феликс с трудом отвел взгляд от женщины с автоматом. – В Швейцарии строят новый ускоритель элементарных частиц на встречных пучках. Адронный коллайдер. Самый мощный будет. Так что, сын человеческий, может и осуществится наша студенческая мечта – обнаружить божественный элемент в устройстве Вселенной.

– В Швейцарии? А собирались, вроде, в Америке, – удивил его Евсюков своей осведомленностью. – Знаешь, почему американцы отказались?

– Не в курсе, – Феликс присмотрелся к нему повнимательней.

– Они верят предсказаниям астрологов и Нострадамуса. Было предсказано, что к 2009 году именно Америка может погубить планету своими научными экспериментами и войнами. Американцы реально опасаются черной дыры. Кстати, именно в Америке родится Антихрист. В год ближайшего солнечного затмения. – Евсюков окинул быстрым пронизывающим взглядом Феликса, вздохнул и уточнил: – Через три года это будет. Ты в курсе?..

– Я?.. – удивился Феликс. – Не интересуюсь астрологией и предсказаниями конца света. А тебе, похоже, есть о чем поговорить с немцем из Полутьмы. Думаешь, этот коллайдер был предсказан? Ты же физик! Мысли реально.

Женщина с автоматом громко сплюнула и стала выколачивать трубку, стуча ею об валенок. Евсюков пожал плечами.

– Не знаю. На какой максимум они будут разгонять пучки?

– Мы. Мы будем. Там из экспериментаторов половина – русские, – Лекс уклонился от ответа.

– Не божеское это дело, – покачал головой Евсюков. – Не боитесь, что ваша модель микровзрыва приведет к возникновению микроскопической черной дыры? А ведь для дыры размеры не важны. Хотя... Я рад, что далек от всего этого. Живу одним днем. Рад, что просыпаюсь утром. Рад, что вечером устаю до отключки.

Феликс отвернулся от женщины с трубой и внимательно посмотрел на Евсюкова.

– Если здесь так хорошо, скажи, ты себя нашел?

– Нашел, – кивнул Евсюков. – Я делаю только то, что хочу.

– Смело сказано. Как это сочетается с религиозными запретами?

– Знаешь, Мамонт, мое время счастья пришло – я хочу только того, что Богу угодно. И... прости меня за ту драку в юности. Я тогда совсем потерянный был. Я ведь в тебя влюбленный был, за что люто ненавидел. Вот такие пироги.

– А как же эта... Как ее? Из-за которой мы подрались? – опешил Лекс.

– Имя моей жены вспомнить хочешь? Это важно?

– Нет. Ты прав – ни к чему, – Лекс тоскливо осмотрелся.

Помогла женщина с автоматом. Она подошла и по-родственному попросила:

– Пантелей, ты уж поговори с девчонкой. А то нам придется в нашу Полутьму иди по полной тьме. Второй час ведь ждем.

* * *

Мужчины вернулись в церковь. Евсюков повел девочку за темную занавеску. Феликс сел на скамейку рядом со старушками.

– Бозон Хикса, – услышал он вдруг тонкий голос из-за занавески. – Я пришла сказать, что его не существует. Это выдумка физиков. Надежда на константу, которая дает возможность материи существовать в разных видах.

Что-то тихо – не разобрать – отвечает мужской голос.

Феликс подвинулся по скамейке поближе к занавеске.

– Ваш знакомый делает черную дыру? – спросила невидимая девочка. – Настоящую? Я слышала, как вы говорили там, на улице...

– Не обязательно, – ответил ей Евсюков за занавеской. – Люди делают ускоритель элементарных частиц, чтобы столкнуть встречные пучки протонов. Протоны – это...

– Я читала, что такое протоны, но как же черная дыра?.. – испуганно спросила девочка.

Феликс не смог сдержать улыбку. Невидимый за занавеской Евсюков, вероятно, тоже, потому что голос его потеплел:

– Знаешь, в чем измеряется масса бозона? В гига-электрон-вольтах. А почему масса измеряется не в граммах, к примеру, а в показателях энергии, знаешь?

– Читала. Потому что при сильном столкновении энергия переходит в массу. Откуда же появится черная дыра?

– Она может появиться только в случае складки или воронки в материи, когда...

– Воронки?! – с ужасом вскрикнула девочка.

– При столкновении протонов образуется сильный всплеск энергии – так называемый взрыв, – успокаивал ее батюшка. – Предполагается, что в этот момент и появляется материя. Люди хотят спроектировать условия возникновения нашей Вселенной, и найти при этом то, что организовало эту материю, уравновесило силы, позволило ей существовать...

– Да это понятно, – перебила его девочка, – они хотят найти бозон Хикса, а кому он нужен этот ваш бозон? Он совсем и не важен, важно только появление воронки при таких экспериментах! Зачем люди это делают? Они совсем не верят в счастье? Они уже... заранее решили, что все погубят, да? Ради науки?..

За занавеской установилась тишина. Потом – шорох и тихий голос Евсюкова:

– Северина, не плачь. Ей-богу, люди не стоят этих слез. Просто у тебя детская боязнь пустоты и воронок.

– Где это будет? – спросила девочка.

– Где-то в Швейцарии.

– Ка... Когда?.. – она судорожно вздохнула.

– Не знаю. Такие дела быстро не делаются.

– А ваш друг знает?

– Он мне не друг.

Занавеска чуть отодвинулась, и выглянуло заплаканное личико. Феликс от неожиданности встал и растянул рот в ободряющей улыбке. Девочка вышла. Он осмотрел ее – маленькие валенки, ватные шаровары, телогрейка, пуховый серый платок, обвязанный крест-накрест. За ней вышел Евсюков и покраснел скулами, поняв, что Феликс все слышал. Девочка подошла и строго спросила, глядя снизу:

– Когда?

Феликс развел руками.

– Ребенок, тебе нечего бояться, – усмехнулся он, чувствуя себя ужасно глупо.

– Это вам нечего бояться, вы – старые!

Северина с укором посмотрела на Евсюкова и ушла. Феликс вышел за ней. Девочка и женщина с автоматом надели лыжи. Северина просунула руки в толстых варежках в держалки для палок и посмотрела на небо. Феликс тоже поднял голову вверх. Он давно не смотрел на небо. Тяжелые облака кое-где в разрывах просвечивали нежной голубизной. Неяркое солнце просело в верхушки деревьев, на него можно было смотреть, почти не щурясь. Феликс смотрел, смотрел... Девочка двинулась первой, за ней – ее конвой. Они быстро уходили – две темные фигурки в красных пятнах от солнца, залившего его зрачки.

Михалыч принес валенки и тулуп побольше. Переобувшись, Феликс укутался и залег в телеге. От тулупа пахло конским навозом и дегтем. Сердцу вдруг стало спокойно до невесомости. Оказалось – нечего просить у Бога!.. В этот закатный час у церкви, в охватившей его младенческой беспомощности, Феликс закрыл глаза и блаженно согласился принять все, что с ним будет.

* * *

Фея запаниковала первый раз летом девяносто седьмого в аэропорту Цюриха. К ним тогда подошли трое в штатском и попросили пройти в служебное помещение. Феликс пожал плечами и ободряюще улыбнулся. В небольшой комнате провели наружный осмотр, прослушали их сканером и попросили показать содержимое сумок. Багаж был невелик, в момент его тщательного досмотра Фея еще не нервничала. Просто наблюдала и сравнивала поведение этих федералов и своих, отечественных. Потом Лекса отвели в другую комнату, ей предложили напитки, но Фея отказалась. Они только прилетели, спешить было некуда, Фея занялась разглядыванием ярких глянцевых журналов. Через стеклянную дверь с поднятыми жалюзи ей был виден соседний кабинет и Феликс, спокойно беседующий с двумя агентами службы безопасности аэропорта – так они представились. Фее с ее места был виден еще монитор компьютера в соседней комнате, и она вдруг заметила на нем фотографию Феликса, который не мог видеть свое открывшееся досье – его так посадили. Человек у компьютера листал страницы, Фея не могла ничего прочесть, она различила только некоторые названия городов – Прага, Париж, Брюссель, Лондон... Текст шел на немецком, находясь чуть ближе, она перевела бы с ходу ...

Заметив ее напряженное внимание, оставшийся с ней агент службы безопасности опустил жалюзи на двери, сел поближе и задал несколько вопросов. Фея спокойно и не спеша ответила, что ее муж, действительно, часто летает в командировки по службе – он работает... Она выдержала паузу, достаточную, чтобы агент проявил свою осведомленность, но поскольку тот только молча улыбался, Фее пришлось назвать институт в Москве, должность Феликса – старший научный сотрудник, и название научного городка в Швейцарии, где они с мужем теперь проводят большую часть года. Муж работает по договору, а она, соответственно, обеспечивает ему комфортный быт.

Агент после ее немецкого завис глазами где-то поверх головы Феи. Она зевнула, прекрасно понимая, что никого здесь не интересует, но агент вдруг встрепенулся и показал ей четыре фотографии. Мужчины на них были ей незнакомы и все – мертвые. Двое лежали на полу, один сидел, вероятно, в кинотеатре в кресле, с коробкой поп-корна. Еще один – за столиком уличного кафе, запрокинув голову и открыв рот. Оказалось, что все они – русские. Фея присмотрелась повнимательней. Нет, она никого не знает, а должна?.. То междометие на немецком, которое за этим последовало, по-русски означало что-то вроде «ну, мало ли?..». Не встречала ли фрау этих людей в окружении своего мужа? «Они физики?» – спросила Фея. И узнала, что убитые не занимались физикой, и вообще никакой наукой не занимались. В этот момент Фея заподозрила неладное. Испуг подкрался легкой тошнотой. Фея попросила воды.

Когда перед ней поставили бутылку содовой, Фея оцепенела, стараясь совладеть с паникой. Она почти физически ощутила принадлежность Феликса к убитым, но паниковала по другому поводу. Выстроенный ею мир благополучия и достатка в цивилизованном обществе, с приличными людьми и автомобилями, мог обрушиться в один момент. Ребенок!.. не родится, если Феликс... Фея подняла глаза на озабоченного ее ступором агента, и испуг даже не пришлось изображать:

– Моему мужу что-то угрожает, да? Его хотят убить? Скажите правду!

Две-три минуты агент, как мог, успокаивал Алину Фейсак, двадцати пяти лет, гражданку России, дипломированную журналистку. Фея встала, попросила открыть жалюзи на двери, чтобы видеть мужа. Поколебавшись, агент открыл. Феликс за столом просматривал какие-то бумаги. Кусая нижнюю губу, Фея смотрела на мужчину своей мечты и начинала потихоньку его ненавидеть. Пять лет жизни!..

Феликс повернул к ней голову и улыбнулся ободряюще. Через несколько минут их отпустили. Они вышли в большой зал. Сели в кресла. Фея толкнула ногой саквояж мужа, который тот поставил на пол.

– Что они искали?

– Не знаю, – пожал плечами Феликс. – Мне объяснили, что за последние два года в Европе убили нескольких русских. Они проверяют всех русских, которые в то время находились проездом в тех же городах. Вот и все.

– У тебя есть оружие? – спросила Фея, покосившись на саквояж.

– Оружие? Конечно нет! – с возмущением ответил Феликс.

– А как... как убили этих русских?

– Понятия не имею! Мы чего-то ждем?

– Нет... Мне нехорошо. Пойду в туалет.

Фея встала и пошатнулась. Феликс взял ее под руку и провел через зал. Она вошла в дамскую комнату. Лекс осмотрелся. Выделил из толпы двоих, которые за ним явно наблюдали. Это его позабавило, но ненадолго. Феликс слегка опешил, когда мимо него прошел клиент, которого он потерял при появлении агентов службы безопасности. Невысокий коренастый мужчина в сером костюме косолапой походкой вошел в мужской туалет. В левой руке – металлический кейс. За ним вошли двое в одинаковых синих костюмах. Феликс думал пару секунд, потом решительно подошел к наблюдателю и сказал на немецком:

– Пожалуйста... моя жена расстроилась после обыска, она слишком долго не выходит из туалета. Я опасаюсь...

Наблюдатель поднял руку и, цокая каблучками, к ним подошла высокая брюнетка в форме. Феликс с брюнеткой вошли в женский туалет. Фея стояла возле умывальников и смотрела на свое отражение в зеркале с отчаянием и страхом. Брюнетка потрогала ее за плечо. Та не отреагировала. Феликс взял жену за руку и развернул к себе.

– Тебе плохо?

– Нет, – шепотом сказала Фея. – Мне страшно.

К удивлению Феликса, брюнетка достала из кармана маленькую плоскую фляжку и протянула Фее. Его жена сначала смотрела на фляжку, не понимая, потом схватила и жадно отпила несколько глотков. Брюнетка обняла ее за талию и стала что-то тихо говорить. Феликс смотрел на зеркало и думал о забытом в зале ожидания саквояже. Что это с ним?.. Все нормально, жене стало плохо, он обо всем забыл. Ничего с саквояжем не случится при такой тотальной слежке... Потом он подумал о расположении кабинок и зеркала в мужском туалете. Больше всего в этот момент его интересовало, отразит ли зеркало импульс?.. Секунду Феликс видел себя, лежавшего с выпученными рыбьими глазами на полу в женском туалете. Нет, так не годится, надо собраться. Он представил коренастого мужчину через стену, возле умывальников... Интересно, как он моет руки с пристегнутым кейсом?..

– Надеюсь, ваша жена не будет жаловаться, – извинительно сказала брюнетка. – Мои коллеги просто выполняли свою работу, на нее не давили...

– Не беспокойтесь, я понимаю, – кивнул Феликс, повернувшись к ней от зеркала. – Аэропорт – зона повышенной опасности, я часто летаю, привык к досмотрам. А жене это в новинку. Вот она и разнервничалась.

Брюнетка вышла первой. Обняв жену за плечи, Феликс вывел ее из туалета. В коридоре образовалась небольшая толпа – двое в форме никого не пропускали в мужской туалет. В проеме открытой двери был виден лежащий на полу возле умывальников мужчина в сером костюме и металлический кейс рядом, пристегнутый наручниками к его руке. Двое в синих костюмах, что-то возбужденно доказывая, показывали свои документы человеку в форме. Пиджаки их были расстегнуты, у каждого виднелась наплечная кобура.

– Надеюсь, он не русский... – пробормотала Фея, пошатнувшись. – А то мы тут застрянем на весь день.

Прибежали агенты в штатском. Тихо поговорили между собой. Потом допрашивавший Феликса агент и брюнетка проводили супружескую пару до стоянки такси. Принесли забытый саквояж и даже уложили его в багажник. Феликс помог сесть жене на заднее сиденье. Они стояли и смотрели. Феликс помахал им рукой из открытой передней дверцы.

Агент и брюнетка в форме переглянулись и тоже неуверенно помахали ладошками.

* * *

Феликс прилетел в Москву через полтора месяца. К этому времени по проекту 1072 работало шесть человек. Только двое из них знали Феликса в лицо – Лика, которая за эти годы дважды была повышена в звании, и Куратор – ее начальник. Остальные четверо – психолог и аналитики – свои разработки делали по схемам, общались по селекторной связи, если «проект» на этом настаивал. Феликс за все время настаивал два раза. Голос Феликса при этом был изменен, сам он на экране выглядел условным компьютерным персонажем. Настоящее обсуждение было третьим за все время его работы в Конторе.

Начали со статистики. Впервые Феликс узнал, что «отработал» за время сотрудничества с Конторой двадцать три заказа, из них восемь – за границей. Осечек не было. Сам он никогда ничего не считал и теперь удивился – так много?.. Перешли к случайным жертвам. Десять. Семеро по инциденту в Железнодорожном, двое офицеров из Конторы, один офицер из МВД.

– Милиционер вовсе не жертва, тем более случайная! – возмутился Феликс. – Он был пьян и целился в меня из пистолета. Его, видите ли, рассердила моя шляпа и очки! Это была самооборона, я настаиваю!

Милиционера оставили в случайных жертвах, поскольку по нему не велась разработка на ликвидацию.

Инцидент с последней жертвой в аэропорту обсуждался сообща. Феликсу заявили о недопустимости подобного ребячества. Он не должен был после обыска так рисковать, запланированную операцию следовало отложить. Феликс оправдывался: объект собирался улететь в Арабские Эмираты, где оказался бы в полной недосягаемости. От кого-то из аналитиков поступил слабый намек на жадность Мамонта – этот заказ был самым дорогим из всех. Лекс особо не отпирался, хотя ради справедливости сказал, что зеркало, да еще через стену!.. – это был эксперимент. Он рискнул. Ему удалось.

Лекс «засветился» в Европе давно. Английская разведка вычислила его как возможного подозреваемого еще год назад. Феликс Мамонтов оказался единственным человеком, причем русским, который по каким-то причинам присутствовал во всех местах, где странным образом умирали не совсем простые граждане, в основном – тоже русские. Причина смерти этих людей – необратимые изменения мозга. Присутствие физика Мамонтова в тех местах всегда объяснялось правдоподобными обстоятельствами. Придраться было не к чему. Никакого оружия или источника радиоволн у Мамонтова ни разу за четыре обыска в аэропортах обнаружено не было. В предоставленной на время его научного контракта квартире – тоже ничего. По отчетам слежки он вел себя на редкость примерно. Последний обыск, когда его задержали с женой, был проведен именно потому, что Феликс оказался в аэропорту Цюриха в одно время с очень важной персоной, которую охраняло лучшее немецкое агентство. Феликса решили заранее обыскать и наблюдать за ним. Эта самая персона, прикованная к кейсу, умерла в мужском туалете на глазах охранников, когда Феликс находился через стену в женском туалете под присмотром офицера службы безопасности аэропорта.

К концу обсуждения шестерка единогласно пришла к выводу: Феликс вел себя безответственно. Последствием его «ребячества» будет удаление чипа, что рассматривается в данном проекте как большая потеря в исследованиях, не говоря уже о сложностях со слежкой и контролем Мамонта. Очки и шляпа тоже исключаются. Придется вводить в проект двойников Феликса для создания иллюзии его присутствия сразу в нескольких местах. Таким образом он протянет еще несколько лет, если, конечно, отчаявшиеся службы разведки не выкрадут его для исследований или просто не ликвидируют на всякий случай.

Феликс задумался. Вживленный под кожу девять месяцев назад новый чип был не просто отслеживающим его передвижения прибором, как предыдущие. Он пересылал в лабораторию показания состояния организма Феликса – давление, пульс и даже состав алкоголя или наркотиков в крови. Чип помог Феликсу избежать смерти – его пытались отравить в баре гостиницы под Брюсселем. После сигналов с чипа в гостиницу был направлен ближайший агент-нелегал из местных, который спас Феликсу жизнь. И это было не банальной попыткой ограбления русского туриста – нелегалу пришлось убить человека, который грузил неподвижного Феликса в багажник своей машины.

Конечно, при большом желании обнаружить вживленный чип агентам контрразведки не составит никакого труда. Пока что службы безопасности в Европе ищут неизвестное оружие или просто излучатель электромагнитных волн. Но Мамонту не миновать более пристального исследования. Чип – единственное, что связывает Феликса с Конторой, и его обнаружение даже случайным врачом «Скорой помощи» сведет на нет все усилия по созданию легенды физика из Москвы.

Придя в Контору человеком зрелым, Феликс имел надежное и практически непогрешимое прошлое. Такая великолепная легенда с реальным детством, студенчеством и женитьбой случается редко. Конечно, Мамонтов-старший тут слегка напортил своим существованием – он был проектом 952, но это могли выяснить и сопоставить только свои, отец Феликса никогда не выезжал за границу.

Услышав о сроке, который определила ему Контора, Лекс повел себя агрессивно, и обсуждение неожиданно сменило направление. На пределе громкости Феликс заявил, что его не устраивают несколько лет жизни в Европе. Он должен дождаться запуска адронного коллайдера, а это дело не скорое – лет 10 – 12 как минимум. Оказывается, именно ради этого эксперимента он и согласился на «ерунду с убийствами».

Первым из шестерки обрел голос психолог. Он предположил, что это у Мамонта последствия перенапряжения – налицо факт убийства через стену даже при наличии отражателя. Осознание сверхвозможностей организма в таких случаях иногда приводит к нервному срыву и попыткам выбрать другую направляющую существования, отвлечься на что-то реальное и естественное.

Феликс неожиданно для себя рассердился так, что наговорил много обидного своим наблюдателям. Они, конторские крысы, ничего не смыслящие в науке, называют естественным запуск ускорителя элементарных частиц и имитацию взрыва, последствия которого непредсказуемы?! Почему целая команда таких умных, как они, считающих себя специалистами, не может до сих пор выяснить самое главное – момент импульса и его причину? Зеркала и стены, как оказалось, не преграда! И это он еще ни разу не напрягался! Кто может определить его энергетический потенциал? А если этот потенциал больше, чем тот, что имитируют люди на ускорителе, что тогда, а?! А если он, Феликс Мамонтов – черная дыра?! Или тот, кто спасет мир от черной дыры после столкновения пучков! Почему его изучает и использует разведка службы безопасности, а не ученые?!

Лика, которая при «разборе полетов» находилась в квартире рядом с Феликсом, бросилась за шприцем, как только услышала о «ерунде с убийствами». Через пару минут после укола Феликс стал говорить медленней и спокойней. Даже изобразил попытку извиниться за резкие слова. В доказательство, что не сбрендил и не поддался мании величия, он внес предложение ограничить заказы до минимума. Использовать его возможности для целей Конторы только в исключительных случаях. Имитировать похожие смертельные исходы с применением излучателя электромагнитных волн в местах, где он, Феликс Мамонтов, никогда не появлялся. Позволить ему завершить научную работу по коллайдеру. Он должен находиться там в момент запуска и лично участвовать в эксперименте.

– Ты хочешь пободаться с ускорителем? – не сдержала улыбки Лика. – Ты больной!

– Знаю, – сказал Феликс. – На всю голову.

* * *

Северина летом девяносто седьмого прошла небольшой курс боевой подготовки. На этом Армия настояла.

– Я хлеб пеку знатный и с оружием управляюсь профессионально, больше с меня взять нечего. Почему у меня такой хлеб получается, толком объяснить не могу. Сколько желающих рядом стояло, делали все, как я, а хлеб все равно мой вкусней. А вот оружие я знаю досконально. Тащи материно ружье.

– Я не люблю оружие, – покачала головой Северина. – И не собираюсь стрелять зверей на охоте.

– А чего его любить? Научись пользоваться, вдруг по жизни пригодится. А не хочешь охотничье ружье изучить, вот тебе «макаров», а вот чешский автомат. Чем плохо, если ты научишься их разбирать, чистить, смазывать и собирать.

– А можно я... – приуныла Северина.

– Нельзя! – перебила Армия. – Вся история человечества – это войны и сражения. Согласна?

– Согласна...

– Тогда приступим к подробному изучению истории. Мечи, пушки, однозарядные пистолеты пропустим, начнем с «макарова». Сначала я разбираю-собираю, а ты – смотришь. Потом наоборот.

Северина взяла тяжелый пистолет, повертела его в руках и спросила:

– Стрельнуть можно?

– А как же! – Армия отобрала пистолет. – Как только научишься чистить, смазывать, собирать и заряжать, пойдем стрелять по мишени.

* * *

Осенью родня увезла Дауньку в город. Солодуха попросила отметить его как инвалида и вернуть ей обратно. Но родня то ли замешкалась с медкомиссией, то ли побоялась ехать в Полутьму по бездорожью – сентябрь оказался мокрым. Северина напоследок при прощании обхватила голову Дауньки ладонями, да и застыла так, глядя в пустоту при всем народе. Ощупав после этого головы Солодухи, Армии и рыжей суматошной собачонки по кличке Чубайс, девочка впала в задумчивость.

– Чего у моего Дауньки не хватает в мозгу? – спросила Солодуха, когда старый «Москвич» родни скрылся из вида.

– Не в мозгу... – задумалась Северина. – Он... другой.

– Он идиот, – вступил в беседу Бугаев, – потому что в крови не хватает одной хромосомы.

– Сам ты идиот, – осадила его тетка Армия. – Не в крови, а в кодовой цепочке человека.

Присутствующая при этом дачница – дальняя родственница Кукушки – заметила, что, наоборот, у даунов присутствует лишняя хромосома в цепочке ДНК. Северина, услышав что-то совсем незнакомое, после ее слов сильно загрустила. Все тогда сидели во дворе у Солодухи за столом под навесом, и сразу заметили, как у нее чуть слезы из глаз не полились. Любава обняла девочку и прижала к себе. Поцеловала в макушку.

– А ты думала, что все про человека узнала, да? Думала, если анатомию выучила по картинкам...

– Человек – существо необъяснимое, – поддержал ее Лаврентий Павлович, – но вполне подвластен изучению. Пообещай, Северина, что пойдешь изучать болезни всякие и строение клеток, и ДНК. А я тебе за это аттестат к весне сделаю. Настоящий. О неполном среднем образовании.

– Ну это ты загнул! – поразилась Армия. – Аттестат?..

– Да она умней любого городского ребенка, – поддержала Берию Кукушка.

– Будешь учить латынь, – сказала Любава. – И не только медицинские термины из атласа.

– А я не поняла, что у нас будет следующей весной? – спросила Солодуха. – Чего все радуются?

– Северине шестнадцать будет в следующем году, – гордо, как о своих заслугах доложил Берия. – Пора ей идти в народ со своими способностями. Хватит в этой вашей... тьме старух обхаживать.

* * *

К зиме Солодуха сильно загрустила по Дауньке, и Северина предложила ей взять к себе «на пригляд» Кукушку. Вдвоем веселей, да и ей удобней будет к одной избе дорожку чистить, а им – одну печь топить.

– А она захочет? – засомневалась Солодуха. – Я чего обидного могу ляпнуть по дурости, сама знаешь.

– Как я скажу, так она и сделает, – ответила Северина.

Солодуха подумала и согласилась. Так что зимой нового девяносто восьмого года Северина засела за учебники в доме Солодухи: читала по утрам двум лежащим старушкам историю России и прозу Пушкина. Потом втроем обедали, смотрели телевизор, обсуждали, что видели и «куда катится мир». Иногда Северина и ночевать оставалась, тогда Кукушка ночью рассказывала тонким голосочком про упырей и оборотней. А Солодуха ее поддевала и высмеивала, пока сама не начинала бояться – тонким голосочком в темноте страшней получалось. Северина, если не засыпала к этому времени, старалась объяснить, аргументируя свои доводы различием в строении скелетов человека и псовых, почему такие превращения невозможны, но Кукушка стояла на своем: Немец – оборотень! Он ночами превращается в волка и бегает по лесам, собирая стаю. «Как, по-вашему, он мог завалить медведя, да еще шатуна? Он же хилый, когда в людском обличье».

Солодуха уверенно заявила, что Немец – вурдалак, живет в Полутьме стражем, а что сторожит, то никому не ведомо.

Устав от обсуждения нечисти, Северина как-то попросила рассказать ей... про любовь.

– Вы же любили кого-то? – удивилась она молчанию старушек после ее просьбы.

– Кукушка любила, – сказала Солодуха. – Так любила, что жизнь свою загубила. А я так нет. Теперь понимаю, что и не любила вовсе. Замужем была, рожала, мужу не изменяла. А теперь вот, к смерти, тоскую сильно по Дауньке. Так бы и смотрела на него, лапушку, как он картошку чистит, на его улыбку нежную...

– Кукушка, расскажи, – попросила Северина.

– Так ведь я плакать буду, – предупредила Кукушка. – Вы уж не обессудьте. Убила ведь я свою любовь. Из пистолета. Уверена, что хочешь такое слушать?

– Как можно убить любовь из пистолета? – Северина постаралась не выдать голосом улыбку.

– А и правда, – согласилась Кукушка. – Мужика я убила, которого любила, чтобы эту самую любовь сохранить. Его нет уже давно, а я любовь в себе ношу. Права ты, Севушка, мужика я убила ради большой любви.

– Рассказывай уже, а то напустила тумана! – потребовала Солодуха.

– В конце войны это было, – послушно зачастила Кукушка. – Оказалась я после немецкого плена в белорусской деревушке. Из Германии шла, считай, всю Европу прошла. Да и задержалась в белорусской деревне у границы. Потому что влюбилась сильно. Так сильно, что под ноги ему стелилась. Он тоже с меня глаз не сводил, женой назвал. А мать его против была. Она ему другую невесту подобрала, пока он воевал. Ну вот, как мы вместе – счастье меня защищает, а как он в рейс уйдет, свекровь меня со свету сживает. Так и мыкалась с полгода, пока свекровь не решилась меня отравить. Уехал мой любимый, а она дала мне отвару выпить, я и умерла. Свекровь поспешила с похоронами – приехал мою любимый через день, а я уже закопанная лежу в гробу. Он сильно расстроился, так сильно, что захотел меня увидеть. И пошел могилу раскапывать. Народ, конечно, собрался. Свекровь его волоком с кладбища тащит, а он одно твердит – попрощаюсь, мол, и закопаю. Раскопал. Гроб открыл. А я и села в гробу. Воздуха глотнула и села. Свекровь от такого свалилась замертво. А мое состояние врачи потом определили как летаргический сон. Заснула я крепко от того отвара. Так крепко, что даже пульс не нащупать было, и зеркало не потело от дыхания. А свекровь-то померла на кладбище от вида моего сидячего. Как ни разбирались, виноватого не нашли, а хоронить ее все одно надо. В моем гробу в ту же могилу через неделю и опустили. И вот после похорон муж стал смотреть на меня как на убийцу матери, бить и оскорблять. Даже видеть меня не мог – отворачивался. Вот я его через месяц такой жизни из пистолета и застрелила.

– Ну и дура, – вздохнула Солодуха. – Семь лет лагерей дали. Да и то потому мало, что врачи нашли у нее после закапывания в могилу психический сдвиг.

– Ты застрелила мужа, потому что он тебя бил, – подвела итог Северина.

– Я его застрелила, чтобы любовь свою сохранить. Чтобы не убил он любовь во мне жестокостью, чтобы вспоминала только наше счастье. Я сейчас его помню веселым и ласковым. И ни о чем не жалею.

– Подумаешь, бил! – хмыкнула Солодуха. – Мой тоже руки распускал. Пока я через три года не стала сопротивляться. Отходила его как следует поленом, а потом мы помирились, и сладко было вместе ночку проводить. А про любовь могу рассказать тебе только про чужую. Сестра моя Зина сильно любила своего мужа. А он был партийный, это еще при построении коммунизма было. Должность высокую занимал – председатель райкома партии. Зина умерла молодой – не больше тридцати ей было. Похоронили, все нормально. И стала она мужу сниться.

– Опять – о кладбище и покойниках? – Северина закуталась в одеяло и забралась на печку к Кукушке.

– Не о кладбище. О любви. Что ж поделать, если любовь и смерть рядом ходят. Стала она, значит, ему сниться. Что-то сказать хочет. А муж этот, который уже вдовец, потерял свой партбилет. Не может найти после похорон. И доложить боится – за такое могли тогда запросто с должности снять. Ну вот, Зинка ему во сне и говорит: «Не переживай, твой партбилет у меня, только когда гроб откроешь, не смотри мне в лицо, не поднимай покрывало».

– Ты уверена, что это про любовь?.. – стучит зубами Северина.

– Уверена! Он подумал, и решил гроб откопать. Откопал. Открыл. И – вот он, партбилет. Завалился в покрывало между накрытым телом и стенкой гроба. Видно, при прощании, когда он наклонился мертвую поцеловать, билет и выпал из нагрудного кармана. Вот та-а-а-ак.... – Солодуха от души зевнула. – Такая любовь у нее была, что и на том свете заботилась о карьере мужа...

Через полминуты тишины Северина услышала тихий храп снизу с кровати. И громко спросила, стараясь унять дрожь:

– Он посмотрел ей в лицо?

– Так ведь... – пробормотала Солодуха, вздохнув, – конечно. Как не посмотреть?.. Посмотрел. Открыл покрывало с головы, а там!.. Лица уже считай и нету – все сожрал солитер, местами – до черепа. Сожрал, обернулся вокруг Зинкиной головы, да и помер тоже.

– Кто эт-то? – спросила Северина. – Кто это был?!

– Бычий цепень, червь такой, – разъяснила Солодуха, борясь со сном. – Живет в человеке и жрет его изнутри. Так вот и узнали, отчего Зинка померла... А то все – чахотка... чахотка...

– Это что-то вроде большого глиста? – сразу успокоилась Северина, но Солодуха уже всхрапывала внизу. Тихо посвистывала носом Кукушка рядом с девочкой.

Северина спустилась в одеяле вниз и села у окна смотреть на залитый луной снег. Кладбище было далеко от Полутьмы, но Северина ясно вспомнила похороны мамы, могилы под снегом, гробы... и в каждом – любовь.

* * *

– Ты их слушай поменьше или поправку делай на маразм, – посоветовала Армия на другой день. – Нашла о чем спрашивать – о любви! Да еще грустить после. Есть серьезный повод погрустить и без того. Елка ночью умерла. Просила же ее по-хорошему в августе помереть, так нет, все – по-своему. «Не могу, – говорит, – умереть в золоте. Только в серебре!» Лежи теперь в этом серебре в сарае до весны. Нападало его выше крыши. А ты что, плакать собралась?

– Когда... она?.. – спросила сквозь слезы Северина.

– Говорю же – ночью!

– Я должна это проверить!.. – Северина бросилась бежать.

– В каком смысле?.. – удивилась Армия вслед.

* * *

Северина прибежала к Елке, а та лежит на кровати в белом платье. Руки – вдоль тела, на лбу – веночек из засушенных ромашек. На платье чем-то черным нарисована рыба, которую крест перечеркивает и два треугольника друг на друге шестиконечной звездой. Северина встала на колени и положила ладошки на грудь Елки. И замерла.

– Умерла, умерла, – сказала Любава. – Можешь не сомневаться. Фельдшер из Шалакуши возле нее с вечера дежурил, недавно ушел. В три часа ночи умерла. Вот... я ее платье свадебное испортила... Но все нарисовала, как велено было. Выпьешь?

Северина встала, подошла к столу. Любава сидит перед бутылкой и бессмысленно ей улыбается.

– Зачем ты пьешь? Кто же хоронить мать будет? – укоризненно спросила Северина.

– Хорони-и-ить? – издевательски удивилась Любава. – И как это, интересно?..

Северина села к столу и взяла печенье из раскрытой пачки. Покрошила его в тоске на маленькие кусочки и высыпала в рот. Осмотрела тарелки с картошкой, огурцами, грибочками маринованными, орехами и – россыпь гроздей калины и рябины по столу.

– Поминать не велено, – развела руки Любава. – Никакого застолья. Из еды должны быть только дары природы. Дары... От чего она умерла? – Любава уставилась на Северину. – Ну? Что смотришь? Я спрашиваю, от чего она умерла?

– Не знаю, – опешила Северина. – Могу сказать, что у нее болело, когда она жива была. Кровеносная система у почек стопорилась. Почки болели. Утолщение в сердечном клапане было. А так...

– От любви она умерла! – громко объявила Любава, ложась на стол головой.

Северина встала и сердито крикнула, уходя:

– Пошли вы все с вашей любовью!

* * *

– Севушка, Севушка, просни-и-и-ись!.. – Любава гладит Северину по голове и дует на веки. – Сильвестров день сегодня, середина января. Нужно на улицу идти, навозные кучи ворошить, яйцо черного петуха искать. А как не найдем, то из яйца этого весной вылупится...Что вылупится?..

– Змей-василиск, – бормочет Северина и открывает глаза. – Солитера десятиметрового можно назвать змеем?.. Может, этот умный Сильвестр наказал людям зимой навоз ворошить, чтобы в нем замерзали яйца паразитов, а?.. – Северина осмотрелась, потерявшись со сна.

Она у себя дома. Заснула за столом на раскрытой книжке. Ярким кругом на клеенке – свет от настольной лампы. За окном – темно, вороши навоз, не вороши, ничего не увидеть. Да и навоз большой кучей лежит только у Бугаева, от коровы Машки. Северина посмотрела на ходики на стене, а они стоят. Тогда она посмотрела в близкое лицо Любавы и вздрогнула: у той в глазах жуть болотная дрожит, как говорила Елка, когда дочь уходила в загул.

– Ты чего?.. – спросила Северина.

– Ничего.

– Давно темно?

– Часа два.

– Пьяная? – Северина принюхалась.

– С утра – ни капли. Помоги мне, Севка. Помоги, а то я за себя не ручаюсь.

– Ладно. – Северина встала. – Где болит?

– Все, что у меня болит, лежит в сарае.

– В сарае?.. Ты уже перенесла ее в сарай?.. Ладно. Идем.

* * *

Северина не сразу разглядела странное сооружение при слабом свете керосинки на полу. Сначала ей показалось, что голая Елка парит в воздухе. Приглядевшись, она поняла, что Елка лежит на досках, а доски уложены на двух табуретках. За деревянной перегородкой – шорох. Куры. Распушились от холода и головы попрятали. Любава поставила девочке ящик, усадила, а сама ходит туда-сюда и говорит, говорит, а иногда наклоняется и смотрит близко в лицо, тогда Северина отводит свои глаза от ее, желто-зеленых.

– Мать моя неверующая была, все знали, да и ты, наверное, знала. Знала?.. Вот так. А я на свалке работаю. Сама в мусоре не ковыряюсь, за сортировку отвечаю, разгрузку-погрузку... Я там за мастера вроде. Ты, наверное, знаешь, что под Сурками коммерсант из Архангельска построил заводик для переработки мусора. Я с его дела процент свой имею. Не знаешь? И ладно... На свалку мусор привозят, и те же машины увозят на заводик отобранный материал, это по дороге. А у нас прямо на свалке в разрушенном бараке стоит газовая топка для очистки местности от некондиции, раньше в ней кирпич обжигали... Там еще бараки были для военнопленных немцев, они же их и строили после войны, когда железку делали, а теперь – свалка... О чем это я?

– Не знаю, – созналась Северина, стараясь не смотреть на тело Елки.

– Не знаешь... Сжечь нужно Елку, она так приказала, это ее последняя воля! – Любава присела перед девочкой.

– Здесь?.. – огляделась Северина. – Вместе с сараем?

Любава тоже осмотрела сарай.

– Нет, здесь нельзя. Огонь может перекинуться на соседний двор. Но мысль интересная.

– Нет, не интересная, – замотала головой Северина. – Елка хотела, чтобы ее прах развеяли над речкой, а как его потом найти на пожарище?

– Правильно мыслишь! – Любава кинула на нее безумный взгляд. – Так ты мне поможешь? Сегодня воскресенье. Топку выскребли в пятницу, удобно получилось.

Северина увидела в слабом свете керосинки что-то блеснуло в сене между табуретками. Присмотрелась и крепко зажмурилась, угадав в странных предметах небольшой топорик и охотничий нож.

– Почему она голая? – спросила девочка, заливаясь страхом от кончиков пальцев на ногах до самого горла.

– Голая?.. – Любава оглянулась на мертвую. – Да. Голая. Так надо. Я все подготовила. И все продумала. Зимой народа на свалке мало. Я лично отвечаю за топку. Елку можно сжечь на свалке и собрать весь ее прах. Только не сразу. Частями. Зато – весь.

– Что значит – частями? – прохрипела Северина, потому что горло застыло.

– Я на санках до дороги пару сумок по шесть-восемь килограммов запросто доволоку на лыжах. Там сяду в автобус, а на свалке можно уже по одной сумке перетащить к бараку. За три дня всю Елку перевезу и сожгу, как она хотела. Ты только помоги мне...

– Нет! – вскочила Северина. – Я не смогу такое... с человеком!

– Сядь... Она не человек уже, она часть природы. И всегда была такой. Знаешь, почему ее с семи лет все Елкой зовут? Потому что она не разрешила родителям в лесу елочку срубить на Новый год. Сказала, что сама вместо елки будет стоять, обвешанная игрушками. И ведь простояла! Я за всю ее жизнь ничего хорошего для нее не сделала. Только нервы портила своими загулами. Неужели последнюю просьбу матери не выполню?.. Кто тогда буду после этого? Что ж ты меня так унижаешь, когда я тут перед тобой на любое готовая! Я подлая низкая тварь и по жизни всегда была такой, а вот сейчас костьми лягу, но устрою ей правильное сожжение! Она когда узнала, что мы в этой топке трупы собак и кошек сжигаем, так обрадовалась. Сказала, что это даже удобно, потому что пепел можно правильный собрать. А если делать во дворе костер из дров как в Индии, придется потом несколько ведер золы к речке перетаскать.

– Не-не... несколько ве-д-д-дер? – стучит зубами Северина.

– Конечно. Елка хоть и высохла за последний год, а два с половиной куба дров под нее положить придется. Сама подумай, ну как я могу ее жечь здесь, в Полутьме? Меня потом в психушку отправят или в тюрьму! – Любава присела перед девочкой на колени.

– Но ты просишь сделать еще более страшное!..

– Никто не узнает, вот в чем разница. Понимаешь? Того, чего не знают люди, не существует.

– А может, есть такое место для людей, где сжигают по их воле? – спросила в отчаянии Северина.

– В Шалакуше возле бойни есть крематорий, там иногда бомжей и неопознанных сжигают. Только попробуй потом Елкин пепел выбрать и именно его высыпать на воду. Поняла разницу? То-то… А иначе – только могила на кладбище, когда земля оттает. Тебе страшно, что я ее частями повезу, а смотреть всю зиму на этот сарай, где тело будет лежать, не страшно? И на волков вокруг него капканы ставить?

Северина в отчаянии опять крепко зажмурилась и замотала головой:

– Любава, не проси, я ни за что не смогу ее...

– Ты – ее?.. При чем здесь ты?! – Любава схватила девочку за плечи и потрясла. – Мне помоги, мне! Сделай так, чтобы я смогла! Чтобы мозгами не тронулась. Чтобы все аккуратно сделала и потом забыла, как этого и не было. А то ведь даже напиться в отключку нельзя, завтра с утра автобус!..

Северина сглотнула ком в горле и уже осмысленно посмотрела в глаза Любаве.

– Ты не сомневайся, – зашептала та ей в лицо, – я без обмороков! Я коз сама разделывала, когда мы их держали. А три года назад с мужиками из воинской части на охоту в Карелию летала на вертолете. Помнишь вертолет у нас садился? Ну?.. Так я сама лично тогда кабана разделала, а в нем было больше ста килограммов! Ты только меня застопори на часок, а? Я ведь тогда по-человечески свою жизнь доживу. С осознанием, что хоть для мертвой матери сделала то, чего другой человек в жизни не делает.

– А где... где это место, которое я должна?.. – зашептала Северина.

– Это уж тебе видней, где у меня может быть место, которое за такое отвечает... – шепотом ответила Любава. – Одно знаю точно. Внизу живота у меня пусто.

Северина встала, подышала на замерзшие руки и медленно уложила ладони – одну на голову стоявшей на коленях женщины, а вторую ей на позвоночник чуть ниже шеи...

* * *

Проснулась она как от толчка. В доме ее холодно и тревожно. И ветер дует с запада – ветка дерева постукивает в окно большой комнаты. Ходики остановились. Северина быстро оделась и вышла в темноту. В двух домах горели окошки слабым из-за наледи светом, это значит – уже утро. Одно окошко – Бугаева, он корове пойло готовит. Второе – в доме Елки... Северина пробежала напрямик огородами через завалившиеся заборы, и присела за домом Кукушки. Оттуда были хорошо видны дом Елки и Любава у крыльца, надевающая лыжи. Вот она обвязалась по поясу лямками от санок. Вот и санки с двумя клетчатыми полиэтиленовыми сумками поползли за нею сзади. Северина и сумки узнала, именно в них она отвозила так же на санках в лес зверям все, что осталось от Мурки. Придется Любаве сегодня у дороги к автобусу санки с лыжами припрятать. А вдруг, найдет кто и унесет?.. Северина даже вздрогнула – как тогда Любаве вернуться в Полутьму лесом?.. Но тут же выдохнула – никто не найдет, потому что нет никого вокруг. Никого.

Убедившись, что вчерашний ночной кошмар был реальностью, Северина пошла к Солодухе, разделась, разулась, залезла на теплую печку и легла там рядом с Кукушкой. Болеть.

* * *

Солодуха на второй день привела тетку Армию.

– Вот, полюбуйся! – показала она на лежанку. – Не встает, не ест, не пьет. Даже по маленькому ни разу не сходила.

– Мы дом протопили и еды наготовили, а она глаз не открывает и не разговаривает, – подтвердила Кукушка. – Тут дело такое, что батюшка нужен. Пусть над ней молитву прочтет, как бы девчонка совсем... не того!..

Армия потрогала лоб Северины, ощупала ее горло и потрясла за плечо. Никакой реакции.

– Никого чужого не было? – спросила Армия. – Любава никого не приводила?

Кукушка с Солодухой только руками развели. Армия прошлась по деревне к дому Елки. Нашла следы Любавы, ее лыж и тяжелых санок. Обнаружила замок на двери дома и, что ее особенно поразило – замок на двери сарая. Но вывод из всего увиденного так и не смог образоваться, потому как водочка, оставшаяся еще с Рождества, и в большом количестве, была ею вчера допита на помин неприкаянной души язычницы Елки, а по паспорту – Елены Каримовны Крафт.

* * *

Вылечил Северину Немец. На пятый день пришел к Солодухе, молча взял девочку в одеяле на руки и унес, отбиваясь от старух ногами. Пока старушки суматошно потом одевались и причитали, пока сообразили позвонить в маленький пожарный колокол на доме, пока прибежали Армия и Бугаев, Немец уже дотащил Северину до пристани у своего дома и спустился на лед речки. С пригорка четверке спасателей было хорошо видно, как он положил девчонку на лед, а потом развернул одеяло, поднял Северину за руки, да и скинул в прорубь. Кукушка с Солодухой вцепились друг в друга и завыли. Бугаев крикнул: «Утопит ведь, немчура проклятый!» Тетка Армия побежала вниз к реке и не видела, как Немец стал у проруби на колени и выудил Северину за косицу, а потом поволок за руку по льду до одеяла, как рыбину оглушенную. Пока все дотащились к реке, Немец уже отнес девочку в свой дом. Когда четверка собралась у его крыльца, Бугаев достал из-за пояса небольшой топорик, но он не понадобился: дверь в дом оказалась открытой.

Вошли настороженно, еще зачумленные погоней. Солодуха поддерживала Кукушку. Армия кляла себя, на чем свет стоит, что не прихватила оружие.

Северина в шерстяном мужском исподнем сидела на табуретке у печки, прислонившись к ней спиной, и пила горячее из кружки. Щеки ее горели огнем, глаза сияли.

– Тетка Армия, Кукушка! Вы только гляньте, сколько книг!..

Все стены большой комнаты были застроены полками с книгами. Даже над дверью – до потолка. Армия подошла к девочке и принюхалась.

– Что пьешь?

– Чай с коньяком, – весело ответила Северина. – А можно я здесь поживу пока, тетка Армия, ну пожалуйста!..

– Нельзя, – сказал Немец, выходя из другой комнаты. – Собирайся домой. Белье мое, валенки и тулуп потом принесешь. И забери свои мокрые тряпки.

– Вы же не злой, – встала обидевшаяся Северина.

– Не будешь крест носить, покалечу, – тихо сказал Немец. – Тогда узнаешь, злой я или нет. Где ее крест нательный? – он повысил голос и шагнул к Армии, которая после слова «покалечу» сжала кулаки. – Собрались тут, кликуши, ничего проследить не можете!.. А эта... – он ткнул трясущимся пальцем в Северину. – Эта ходит без креста! А мне обещали!.. Мне крест на ней обещали!..

Армия почти без размаха ударила его в лицо правой, и Немец сразу с грохотом завалился. Бугаев даже крякнул от удовольствия, что Армия угадала его намерение. И получилось у нее, конечно, здорово.

– Это потому, Армия, что ты телом тяжелее. От тебя кинетическая энергия столкновения больше, правильно я говорю, Северина? – выяснял Бугаев, помогая девочке одеться.

Северина, потрогав руку лежащего Немца, потеряла к нему всякий интерес и стала разглядывать большую раскрытую книгу на столе у окна, позволив Бугаеву надеть на себя большой тулуп. Подошла Кукушка и со счастливой дрожью в руках ощупала девочку. Потом перевернула обложку и прочла название.

– «Знаки Антихриста. Хроники будущего». Интересное дело. Ну-ка открой еще. Астрологические карты... Немец-то наш, похоже, или конца света боится, или выясняет время пришествия антихриста. «Ребенок солнечного затмения»... Ну-ка, погоди, – она задержала руку Северины, чтобы та не перевернула страницу. – «...родится накануне полного затмения солнца в 1999 году. Три перевернутых шестерки... До десяти лет ребенок никак себя не проявит...»

Бугаев поднял Северину сзади под мышки, чтобы вставить ее ноги в валенки.

– Хватит книжки читать, уходим, – сказал он, косясь с опаской на пошевелившегося Немца.

– Сейчас... – Северина отстранила Кукушку и вырвала страницу из книги.

Полистала и вырвала еще одну.

– Севка! – опешила Армия. – Что ты делаешь?..

– Мне это нужно, – спокойно заявила Северина. – Я же просилась у него по-хорошему тут пожить и почитать. Не волнуйтесь, у него таких книг полно. Просто эта самая большая и старая.

* * *

– Ты всегда аккуратно относилась к книжкам, – заметила Солодуха на улице.

– И что? К людям нужно аккуратно относиться. Книги живут дольше людей. – Северина запрокинула голову, покружилась и объявила: – Есть хочу. И спать хочу. Долго. На печке.

– Не выспалась за пять дней болезни? – удивилась Армия. – Всех переполошила, я уже завтра собралась или за батюшкой, или за фельдшером идти.

– Я не спала, – сказал Северина.

– А глаза тогда зачем все время закрывала? – едва поспевала за нею Кукушка.

– Чтобы побыть в темноте. – Северина остановилась, осмотрела попутчиков и вдруг спросила: – Кто моя крестная мать? Немец уверен, что я крещеная.

Женщины озабоченно посмотрели друг на друга. Кукушка пожала плечами. Бугаев почесал за ухом.

– С чего бы Варвара стала дочку крестить? Она у нас партийная была, – заметила Армия.

– А я тетку из Ленинграда помню, – озарило Солодуху. – Родственницу нашего Немца. Вроде, она приезжала как раз в тот год, что родилась Северина.

– И я помню. Хорошая женщина. – Подтвердила Кукушка. – Она не одна приезжала. С мужиком интеллигентского вида. Он все время в очках с зеркалами ходил.

Бугаев в сердцах стащил шапку, бросил ее на снег и заявил:

– Вот балаболки! Ведь в каждую щель суете свои носы, а выводы делать не умеете. Слушай сюда, Северина, – он выдернул у девочки из рук свою шапку, которую та подняла и отряхивала. – Крафты давно здесь живут, никто не знает точно, с каких пор. Этот Немец бобылем живет, а его отец имел когда-то в женах Елену Каримовну, нашу Елку, то есть. На моей памяти она была его третья жена.

– Вторая! – возразила Солодуха. – От первой у него сын родился еще в молодости. Этот сын, поганец, сегодня нашу Северину и кинул в прорубь. А третья жена потом как раз приехала из Ленинграда на крестины.

– Эта третья ведьмой была, я сама видела, как она у себя из волос лягушат достает, – вмешалась Кукушка.

– Не сбивать меня с мысли! – шикнул на старушек Бугаев и двинулся вперед.

Все побрели за ним.

– В восемьдесят втором, когда родила Варвара, старшего немца уже давно похоронили, а Елка отказалась идти в церковь. Сказала, что не крестить Северину надо, а жертвенный камень кровью окропить. Какой камень?.. Никто не понял. И тогда приехала третья?.. жена Крафта, – он обернулся к Кукушке.

– Третья! – удовлетворенно кивнула та. – И уже вдова.

– Эта третья жена вместе со своим пасынком, Немцем то есть, и пошли крестить Северину. А с ней был мужик, точно был, я помню. Он тоже на крестины ходил. Вот тебе крестная мать и крестный отец.

– Ну вы, бабы, даете! – возмутилась Армия. – В наши края понаехали черт знает кто, повели Варвару в церковь крестить ребенка, а я – ни сном, ни духом?

– А ты, Армия, тогда находилась на Выселках. Бл...ла с военными мужичками, – услужливо подсказала Кукушка. – Неужели не помнишь? Вся исстеналась потом, как бы не залететь. Все боялась климакс с беременностью спутать.

– Верно... – улыбнулась мечтательно Армия. – Была такая военная подготовка.

– Немец мой крестный отец? – удивилась Северина.

– Нет, не он. Думается мне, это был тот незнакомый мужик в очках, – сказал Бугаев. – Иначе, зачем ему сюда приезжать? Опять же, он денег Варваре оставил и потом еще приезжал года через два.

Все остановились у дома Армии.

– Ну чего? – спросила та, притопывая от холода. – По маленькой?

Пошли к ней. Расселись, не раздеваясь. Армия из бартерных запасов достала пол-литровую бутылку и налила в четыре рюмки. Северина подставила еще одну. Взрослые переглянулись и загудели:

– Ну-у-у!..

Армия налила и Северине, потом подняла свою рюмку, приглашая всех чокнуться.

– За нашу девочку! – сказала она. – За живую!

– Даст бог, не заболеет, – кивнула Кукушка.

Выпили, не закусывая. Северина выровняла дыхание и спросила:

– А где мне найти этих людей? Крестные называются... Ни разу меня не навестили.

– Это не простые люди были, – покачал головой Бугаев. – А найти их можно по записям в церковной книге, там все регистрировали. Но я думаю, они тебя сами найдут, когда надо будет. Одно знаю – Варвара по жизни нужды никогда не имела.

– Ей мог помогать... мой отец... – неуверенно сказала Северина. – Пока не умер...

Взрослые переглянулись.

– А он уже умер? – удивилась Кукушка, заметила взгляд, который метнула в нее Армия и зачастила: – Я к тому, что никто ведь знать не может – жив он или мертв, а то бывает...

– Тебе какое отчество в паспорте Берия обещал записать? – Перебила ее стенания Армия.

– Отчество?.. – растерялась Северина. – Не знаю. Я посмотрела свое свидетельство о рождении, а там отчества нет. Прочерк... Что это вы глаза отводите? Солодуха? Кто был мой отец?

– Он был... как бы это сказать... – забормотала Солодуха.

– Он был оленем, – пришла на помощь Кукушка. – Так сказала Варвара, когда забеременела.

Северина от неожиданности встала.

– Вы что, издеваетесь?.. Каким еще оленем? Тетка Армия?!

– Ну, каким... – забормотала Армия, пряча глаза. – Северным, каким же еще. К нам после шестьдесят первого года в леса пришло много тундровых оленей.

– Прекратите девчонке мозги пудрить! – потребовал Бугаев. – Она уже водку с нами пьет, а вы все – олень, олень!.. Нагуляла Варвара тебя неизвестно от кого, вот прочерк и поставила, – повернулся он к Северине. – А Елка наша тогда как раз вернулась жить в Полутьму после своей большой любви, так они с Варварой спелись на тему... как бы это сказать, любви к животным.

– А почему мама мне ничего не говорила?! – еле сдерживает слезы Северина. – Просто сказала в четыре года, что отец умер!.. В четыре года мне бы понравилась эта сказка про оленя!.. А фотография? В рамочке на стене ее фотография с мужчиной?..

– Ладно, ладно, – Армия подошла к девочке, погладила ее по голове и усадила. – Не говорила, значит – это правда. А если сказала, что умер, значит, умер ее олень, ей лучше знать.

– Вы!.. ненормальные. – Северина села и закрыла лицо ладонями.

Бугаев кивнул:

– Это точно – место у нас аномальное. Елка тоже потом в лес ходила... как бы это сказать прилично... К медведю.

Северина растопырила пальцы и осмотрела сидящих. Не обнаружив и тени насмешки в их лицах, убрала руки.

– Ты когда мне сказала, что хочешь прикармливать волков и медведей, – продолжал Бугаев, – и я уж подумал... Никто ведь не знает, отчего в наших местах бабы чумеют. Хотя я, к примеру, имею определенную точку зрения! – Он многозначительно осмотрелся и указал пальцем в потолок. – Атомная бомба!

– Сейчас заведется, – вздохнула Армия.

– И заведусь! Пусть молодежь потом своим детям расскажет, отчего в наших краях там много аномалий всяких! Оттого, что Хрущев на наш север бомбу сбросил в октябре 61-го! Это вам не граната – пятьдесят пять миллионов тонн в эквиваленте ка-а-ак шарахнул!.. По Новой Земле. Я все помню! Я помню, как в наши края после того гриба от Варандея через реку Мезень зверье повалило! Из ненецкого округа шли олени. Тысячами! А лесники еще десять лет спустя встречали в наших лесах белых медведей.

– Не белых, а желтых, – поправила Солодуха.

– А медведя Ёлкиного Немец убил, – вздохнула Кукушка. – И следующего... тоже убил. Видно, еще любил свою мачеху.

– Ну какую мачеху?.. – простонала Северина.

– Елка ведь... загуляла с пасынком, – заплетающимся языком объяснила Кукушка.

– Старший немец ее в жены взял с довеском, – кивнула Солодуха. – Тот еще довесочек – Любавушке нашей пятнадцать в шестьдесят втором году было, я помню. Елка тогда в городе жила, приехала в Полутьму мужа показать.

– А у немца старшего тоже сынок имелся, так что забот у них было поровну, – добавила Кукушка. – Любава влюбилась в младшего немца, он влюбился в мачеху, а старший немец возьми да и свались от всего этого в ударе.

– Он не от этого свалился, – возразила Солодуха. – Его инсульт хватил, когда он узнал, что падчерица беременна от сынка. А та женщина, что привезла его сюда в коляске, и стала потом его третьей женой. Любава матери не послушалась, сделала аборт и уехала учиться куда подальше. А Елка с пасынком жили несколько лет в городе гражданским браком, пока оба от такой любви не свихнулись.

Тихонько всхрапнул задремавший Бугаев, дернулся от собственного храпа и осмотрел женщин.

– Все имущество старшего немца перешло к его третьей жене. Сын прав не имеет дом продавать или завещать, – строго заметил он. – А мужик, что приезжал сюда на крестины, прикупил у их дедовскую развалюху рядом, так что наш Немец гол как сокол. И твои угрозы, Армия, по делу и без дела, в его отношении получаются совсем пустые – чужой дом грозишься сжечь. А вмазала ты ему сегодня достойно, хвалю. Ну что, по домам? – он встал.

Женщины молча проводили его взглядами, не двигаясь с места. Только Северина сходила к ведру на табуретке и зачерпнула воды попить. Пила она жадно, и в какой-то момент заметила, что женщины на нее смотрят. Странно так смотрят, будто выискивают что-то новое.

– Вы чего это?.. – спросила она. – Со мной все нормально. Я тайно влюбилась в солдатика, когда он тетке Армии дрова колол, а потом все прошло, только стыдно было за мысли разные.

– Оленей в лесу не видала, часом?.. – спросила Кукушка, бегая глазами. – Погулять там ночью не тянет?

– Нет. Я вижу иногда, как идут слоны, – мечтательно сказала Северина. – Мне становится так хорошо и спокойно, как никогда больше не бывает.

– Слоны?.. – в ужасе выдохнула Солодуха.

– Спаси тебя господь!.. – закрестила ее Кукушка.

* * *

Весной, как только лед сошел, Любава с Севериной пришли к речке с глиняным горшком. День был ветреный, а ветер – северный, так что даже на солнце стыли лицо и руки. Они нашли затишек, где не дуло, и молча посидели у речки на бревне. Потом Любава пошла к воде, ветер трепал ее платок и заваливал ее набок. Она повернулась к Северине и крикнула:

– Высыпать не удастся!.. Все снесет в сторону.

Северина подошла к воде. Холодная серая стынь неслась перед нею неведомо куда, ветер дул против течения. Вода от него закипала барашками и рассыпалась далекими брызгами. Утерев лицо от капель, Северина предложила бросить пепел в воду вместе с горшком.

Так и сделали. Проводили темно-коричневое пятно глазами и, поддерживая друг друга, поднялись по скользкому берегу вверх. Сели на прежнем месте. Любава достала маленькую чекушку водки, отвинтила крышку и протянула девочке. Северина сделала глоток. Допив остальное, Любава толкнула ее плечом:

– Не кисни. Дело сделано. Мы молодцы, выполнили наказ Елки. Пусть будет, кем хочет.

– Кукушка умрет летом, наверное, – спокойно заметила Северина.

– Давно пора. Зажилась. Ей сто лет небось? Куда столько...

– Семьдесят пять всего, – уточнила Северина.

– Да-а-а... – протянула Любава и в озарении опять толкнула девочку. – Слушай, тебе ведь шестнадцать стукнуло в феврале! А я где была?..

– Работала...

– Да уж. Опекунша из меня хреновая. Скорей, это ты меня опекаешь. А паспорт? – встрепенулась Любава.

– Получила на прошлой неделе. Я тебе фотографию хочу оставить. Возьми, – Северина протянула маленький снимок из паспортных. – Тетке Армии и Кукушке с Солодухой я тоже оставила. Специально заказала больше.

– Ладно, – прониклась Любава, пряча фотографию. – А чего так похоронно?

– Плохо мне, – тихо сказала Северина.

– Плохо – выпей! Не помогло – выпей больше!

– Не идет больше. Блюю.

– А скажи, какое у тебя отчество в паспорте? – сменила тему Любава.

– Оленьевна, – вздохнула Северина. – В милиции сказали заявление писать на отчество. Лаврентий добился потом такой записи.

– Да ты что?! Ну, Берия, ну молодец! Слушай, говорят, он пить бросил, и по бабам больше не ходок, а? Девки его выросли, член не стоит, никакого интереса в жизни. Теперь ему, борову, осталось только повеситься от тоски.

– Я пойду, – встала Северина.

– Куда – пойду?.. Посиди, попоем, а?

– Не поется.

Северина шла в лесу по снегу, а на пригорках у Полутьмы снег сошел, на них распушились первые желтые птенцы весны – пучки мать-и-мачехи. Вела себя к дому Северина осторожно, стараясь не расплескать тоску и не залить ею солнечные пятнышки цветов – еле ноги передвигала. Вчера она положила себе ладони на грудь, чтобы попробовать умереть, и замедлила сердце до двух ударов за десять «тиков» часов на стене. Потом испугалась и раскинула руки.

Вечером Северина достала мешочек, в который она собирала волосы с расчески, засунула его в печку, в приготовленные к растопке дрова, и пошла к старушкам. Солодуха уже спала. Кукушка вязала перед телевизором. Северина стала на колени и прислонила к ней голову.

– Что, солнышко наше? Что?.. – забеспокоилась та.

– Я не хочу жить, – прошептала Северина.

Кукушка отложила спицы и погладила ее по голове:

– А кто хочет? Только тот, кто жизни не знает. Перетерпи.

* * *

Феликс весной девяносто восьмого года впервые подумал об уходе из Конторы. Мысль мелькнула нечаянно, он даже потом не вспомнил, по какому поводу. Анализируя позже свои ощущения, Феликс вынужден был согласиться, что вдруг проклюнувшийся в нем авантюрист провоцирует осторожного человека, которым он себя считал. Не более того. Иначе как объяснить, что он тут же доложил об этих мыслях Лике.

– Это нормально, – спокойно отреагировала та. – Все хотят уйти. Вполне естественное желание человека, который работает за деньги и не имеет идейных мотиваций своих поступков. Я даже могу предсказать твой первый ход. Ты захочешь снять свои вклады, чтобы их перепрятать.

– Это тоже все делают? – поразился Феликс, потому что как раз об этом думал.

– Скажем так... – Лика задумалась. – Почти все пробуют это сделать. И частенько сами себе вредят. Швейцария в плане анонимности банковских кладов идеальна – традиции. Но почему-то все считают, что даже она не устоит перед методами Конторы и начинают перемещать вклады в другие места.

– И что это за методы у Конторы? – напрягся Лекс.

– Не знаю, – открыто глядя ему в лицо, сказала Лика.

– Но ведь есть какие-то примеры, когда ваш агент не смог получить свои деньги? – настаивал Лекс.

– Полно, – кивнула Лика. – Еще никому не удавалось нагреть Контору на деньги за невыполненную работу. Но в большинстве случаев своими накоплениями не могут воспользоваться перебежчики. Не успевают, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Ну... – Феликс задумался.

– Четверых таких желающих перейти на другую сторону ты лично ликвидировал, – прервала Лика его потуги сообразить. – Наследование подобных средств весьма проблематично, и на моей памяти никто из родственников умерших не подал в суд после наложения запрета на пользование вкладами. Дальнейшая судьба этих денег решается в кабинетах других структур.

– А недвижимость? – спросил Лекс. – Например, за границей.

– Для пользования ею нужно как минимум быть гражданином другой страны, причем живым. Опыт показывает, что люди нашей профессии почти всегда покупают недвижимость за границей через подставных лиц. А это дополнительный риск все потерять.

Лика присела перед сидящим в кресле Феликсом и посмотрела снизу в его лицо.

– Ну что за детский сад, Лекс? – спросила она с упреком. – Чего тебя колбасит? Захотел приключений, да? Перестрелок, погонь, допросов?..

– Сплюнь! – Лекс поднял руки, сдаваясь.

– Меня бесят чистенькие образованные мальчики со счастливым детством, – Лика встала. – Они никогда не ценят того, что имеют. Как капризные балованные барышни всегда найдут повод для истерики, так и они всегда готовы ради острых ощущений дело испортить! – Лика заметалась по комнате, перекладывая вещи.

– Лика, я... – пытался защититься Феликс и тоже встал, чтобы поймать сердитую женщину и прижать к себе.

– Ты!.. имеешь то, чего никто из нашего отдела никогда не имел! Полную свободу и выбор места проживания. Большие деньги за прогулки по Европе без всякого риска! Твое секретное оружие как слегка контролируемый пук!.. Приехал в нужное место, пукнул, осмотрел достопримечательности и, зевая, отправился домой! Что смотришь? Ты никогда не лежал часами на крыше со снайперской винтовкой в полной неподвижности! Не сидел сутками в фургоне на контроле операции... Ты...

– Ладно, меня не возьмут в космонавты, – обнял ее Лекс. – Вам нравится моя задница? Не дергайся, шучу. Слегка контролируемый пук – это все, что вы придумали насчет моих способностей?

– Дурак! – освободилась Лика.

– Согласен, я дурак. В каком «вашем» отделе работает этот избалованный пукающий дурак? Я до сих пор не знаю.

– Контрразведка, – выдохнула с улыбкой Лика. – И отдел аномальных явлений.

– Так я – аномалия...

* * *

То ли Лика обидела «пуком» и «аномалией», то ли авантюрист в нем победил, но следующие две недели Феликс Мамонтов только и думал, как уйти из конторы, сохранив все свои деньги. Он стал интересоваться ценами акций. Познакомился в Цюрихе с биржевыми игроками. Совершенно очаровав двух напористых и хитрых немцев – наивные русские физики им еще не попадались, – поил их в баре неделю за свой счет, чтобы из разговоров понять сложную систему перемещения виртуальных денег.

Феликс даже согласился на несколько экспериментов по покупке-продаже акций совершенно ему неизвестных предприятий, и после ужасно нервных трех часов у компьютера так ошалел, что к вечеру, выпив в баре, потихоньку сбежал от новых знакомых в увеселительное заведение с красной подсветкой.

Рассуждения немцев о бизнесе в России, о приобретении в собственность частными лицами крупнейших сырьевых компаний, все же навели его на мысли, куда девать деньги.

В июне он приехал в Москву для участия в международной выставке высоких технологий. Выставка длилась десять дней. Феликс представлял разработки по детекторам треков элементарных частиц Объединенного института ядерных исследований вместе с двумя «оияйками» и тремя «оияйцами», как себя называли коллеги из Дубны. Коллеги при встрече первым делом переименовали Лекса из «мамонта» в «мерина» – по названию научного городка в Швейцарии, и своей шумной искренней радостью тронули сердце давно растерявшего друзей Феликса.

На четвертый день работы Лекса срочно вызвали с выставки. Он приехал в маленькое кафе на Сретенке и минут десять ждал. Пожилой человек с одышкой подсел за его столик, достал из потрепанной спортивной сумки небольшой сверток, положил его на стол и попросил разрешение допить кофе. С хлюпаньем засосав из чашки остатки капучино, старик ушел. Феликс посидел еще несколько минут, положил деньги и забрал дискету, обернутую мятой газетой.

Он давно не играл в конспирацию. Направляясь домой, внезапно останавливался на полном ходу и оглядывался, запоминая людей сзади. Потом несколько раз приседал «завязать шнурок», чтобы найти кого-то из запомнившихся. Напоследок спрятался за угол дома и резко высунулся на звук шагов, испугав немолодую женщину с хозяйственными сумками до визга и ругани потом. В общем, дурачился от души.

Дома принял душ, выпил холодного сока и минут пять смотрел новости по телевизору. Наконец, устроившись за компьютером, вставил дискету. На ней было досье приехавшего на выставку англичанина Саймона Пирса. Приехал в Москву как представитель компании... гостиница... представляет оборудование фирмы... тридцать три года, Оксфорд. По данным Конторы, он секретный агент МИ-6, фотографии. Внимательно все прочитав, Лекс, стер информацию, как было приказано, и набрал код связи. Через тридцать секунд увидел на экране Лику и присвистнул. Она была в форме.

– Отлично выглядишь, – сказал он в динамик. – Ты в лифчике?

– И в трусах, – ответила Лика, не потеряв серьезности. – Со мной замдиректора отдела контрразведки и два офицера по внешним связям. У нас красный код.

– У вас? – глупо спросил Лекс.

– У нас с тобой. Ты изучил досье?

– Я этого типа видел.

– Где?

– В Цюрихе. Он крутился в брокерской конторе возле двух немцев. Якобы чей-то знакомый. Теперь понятно. Он крутился возле меня.

Наступило молчание. Лика пропала с экрана. На секунду мелькнуло чье-то лицо и – стена с грамотами в рамочках. Появилась Лика.

– Трудно представить, что английский шпион притащился в Москву меня убивать, – сказал Феликс, обнаружив в себе полнейшее спокойствие. – Может, мне пойти с ним на контакт?

– Исключено. Не должно быть ни малейшего намека на твои способности. Если уж Пирсу придется умереть в Москве, то его мозг должен остаться в полном порядке. У нас есть кое-какие соображения. Познакомься, это – Фантомас, – сказала Лика и пропала с экрана.

Какое-то движение, ничего не видно, потом – знакомая улыбающаяся физиономия на экране. Лекс несколько секунд смотрит на свое лицо. Неуверенно трогает нос.

– Ерунда... – Он напряженно смотрит на экран. – У меня не такой ужасный нос.

Из-за плеча двойника появилась Лика.

– Где твоя жена? – спросила она.

– В Мейрине. Надеюсь...

– Я тоже надеюсь. Курьер привезет тебе билеты. Из квартиры не выходить. Спокойно собираешь вещи и рано утром вылетаешь куда подальше.

– Я хочу в Норильск, – вдруг сказал Феликс.

На экране Лика и двойник Феликса посмотрели друг на друга.

– А еще подальше не хочешь? – не удержалась от ехидства Лика.

– А чего, нормально, – заговорило это. – В Норильск без темы и без понтов англичанину завалиться сурово. Да и кто ему даст, – двойник снисходительно гоготнул.

– Он что, из новых русских? – повысил голос Лекс. – По понятиям живет, да? Вы и таких берете? Не вздумай запустить его на выставку.

– Я рада, что вы друг другу понравились, – Лика сделала ручкой на прощание.

* * *

Через шестьдесят восемь минут – Лекс сидел на тумбочке в коридоре и смотрел на часы – прибыл курьер с билетами. Рейс в десять сорок утра. В аэропорт нужно попасть за два часа, итого... У него семнадцать часов. Торопиться некуда. Можно спокойно выбрать резиновые накладки и парик. За шестьдесят восемь минут Лекс в малейших подробностях спланировал, как проведет этот вечер. Физиономия двойника не шла из головы. Его нос, глаза, манера говорить – все было противным, особенно эта высокомерная наглость!.. Как будто Феликсу показали его незнакомую часть, другой вариант существования. Никакие доводы на свете не могли убедить его остаться дома. Он совершенно сознательно, все обдумав, шел наперекор Конторе, избавляясь от веревок марионетки.

Больше всего времени заняла перенастройка двух камер наблюдения на видео. Лекс не первый раз уходил таким образом от постоянного просмотра своей жизни, но впервые – по серьезному делу. Убедившись, что камеры показывают запись – пустой коридор и запертую входную дверь, Феликс занялся своим внешним видом.

Через час десять Феликс Мамонтов вышел из своей квартиры с гвоздодером. Поднялся на последний этаж дома. Взобрался по отвесной лестнице к люку на чердак и открыл замок давно заготовленным для такого случая ключом. Прошел по чердаку к другому подъезду. Поддел гвоздодером петли люка. Спустился вниз и удачно вышел из подъезда – открыл дверь пожилой женщине с двумя ожиревшими бульдожками, заговорил с ней и потом еще шел некоторое время рядом, обсуждая прекрасную погоду. После удаления чипа наружная слежка Конторой велась за ним в редких случаях, но, перестраховавшись, Лекс потащился с женщиной и собаками на площадку и там на скамейке еще минут тридцать оценивал обстановку у своего подъезда. Он дважды ранее попадал в ситуацию сбоя в работе камер, и дважды фургон с надписью «лаборатория» подкатывал к подъезду не позже, чем через двадцать три минуты.

Полчаса прошли с пользой. Он задумался о причине своего противостояния Конторе и признал, что это банальный страх умереть. И мысль об уходе тоже пришла из-за страха смерти. Он вдруг ощутил свою уязвимость и перестал слепо подчиняться и доверять кому-либо, как ребенок, который, взрослея, осознает, что взрослые не всемогущи. Потуги спасти свое чадо иногда убоги до стыда за них – чего стоит этот Фантомас!.. Увидев двойника, Феликс понял, в какую нелепую идиотскую игру втянут и как высока в ней ставка.

Распрощавшись с собачниками, Лекс неспешной старческой походкой пошел к дороге, остановил такси и доехал до выставочного центра. Седой косматый парик, длинный нависший нос, очки, неопрятные усы, дорогой костюм, мокасины из замши, золотой перстень-печатка, шаркающая походка и чуть согнутая спина – он любовался своим отражением у каждой зеркальной колонны, тут же скрываясь в толпе посетителей выставки.

Добравшись с кипой рекламных бумаг к стенду, соседнему с ОИЯИ, Лекс издалека рассмотрел Фантомаса. Тот сидел за перегородкой, уложив вытянутые ноги на столик. Руки перекрещены на груди, в зубах – спичка, взгляд устремлен в никуда. За полчаса к двойнику подошли три человека, пытались заговорить – бесполезно. Озверев до состояния тихой ненависти к этой горилле, Лекс прошелся по первому этажу. Никого похожего на Пирса. Он задумался. Посетил туалеты, осмотрел кабинки. По идее, и Фантомас, и Пирс, будь англичанин на выставке, должны были воспользоваться туалетом. Лекс представил себя в засаде, сидящим на унитазе на корточках. Проблема была в том, что туалетов оказалось два, с противоположных сторон огромного выставочного пространства первого этажа. Оставалось следить за подсадной уткой и надеяться, что Пирс придет на выставку.

Дело шло к вечеру. Огромный зал понемногу пустел. Феликс уже больше часа развлекал анекдотами двух милых девушек у дифрактометра из Польши, смешно вставляя в английскую речь польские слова, поразившие его своим звучанием еще в кооперативный период. Его двойник все это время не двигался с места, только спичку во рту заменил, выплюнув старую под ноги оияйке Валечке. Феликс даже зубами заскрежетал от такого зрелища. До закрытия выставки оставалось полчаса. Определились люди Конторы. Феликс насчитал на первом этаже пятерых. Как милые польки ни протестовали, но он настоял и помог им упаковать коробки с печатным презентационным материалом.

После объявления по громкой связи о завершении работы, Фантомас встал и пошел по проходу в сторону туалетов. Уговаривая себя не спешить, Лекс распрощался с дамами и пошел за ним по соседнему проходу, потеряв на некоторое время двойника из вида. Он шел и думал, как завалит Пирса. Ему нравилось слово «завалит». Увидев, что за Фантомасом идут двое, Лекс притормозил, рассматривая журналы у какого-то стенда. Сначала в туалет зашли эти двое. Проверка – почти сразу вышли и стали прохаживаться в коридоре у дверей. Фантомас стал расстегивать ширинку еще в коридоре. Феликс вдруг подумал, что Пирс тоже мог изменить внешность. Ему стало не по себе.

Агенты закурили. Феликс прошел мимо них и взялся за ручку двери, ожидая окрика. Однако агенты никак не отреагировали. Входить без свидетелей не стоило. Потоптавшись, Лекс повернулся и попросил у одного сигарету. Проигнорировав его просьбу, агенты направились в туалет. Тишина. Тогда он медленно открыл дверь и тоже вошел.

Феликс увидел своего двойника на полу с простреленным затылком. Из незакрытого крана в раковину текла вода. Все дверцы кабинок – настежь. Агенты стояли над трупом. Повернулись на звук его шагов. Феликс первый раз видел человеческие мозги, и хотя он в этот момент лихорадочно соображал, куда мог подеваться убийца, лицо его сильно побледнело.

– Иди отсюда, дед, – тихо сказал один из агентов.

Лекс вышел в коридор и замер, осматриваясь. Его руки дрожали. Из соседней двери женского туалета вышла пожилая женщина.

– Вам плохо? – спросила она.

Лекс кивнул и поспешил в женский туалет. Зашел в кабинку, стал стаскивать с лица резиновые накладки. Все бросил на пол – парик, очки. Снял перстень и убрал в карман. Вышел из туалета и, уговаривая себя не спешить, чтобы не привлекать внимания, направился к выходу. Если Пирс только что был здесь, он не мог далеко уйти.

У выставочного зала народу было немного, основная толпа ушла к метро. Лекс пробежался вдоль здания. Он просмотрел англичанина. Заметил случайно краем глаза, что какой-то щуплый мужчина с кейсом дернулся при его появлении и стал отступать задом. Феликс бросился к нему. На фотографиях Пирс выглядел старше. В жизни он едва доставал макушкой до подбородка Феликса. Подойдя к Пирсу почти вплотную и осматривая поверх его головы прохожих рядом, Лекс тихо спросил:

– Где оружие, которым ты меня убил?

Пирс побледнел и с трудом заставил себя открыть рот:

– Выбросил. В здании.

– Не делай лишних движений. Мне оружие не понадобится.

– Я знаю, – тихо сказал Пирс.

Лекс обнял его за плечи левой рукой и поднял правую, останавливая частника. Через сорок пять минут они подъехали к гостинице на юго-западе Москвы.

Англичанин пришел в себя и, когда оказался в толпе вьетнамцев, начал осмысленно – с тревогой – смотреть по сторонам. Лекс снял номер на восьмом этаже. В помещениях первого этажа, сданных под фирмы, толклись вьетнамцы, таская туда-сюда огромные клетчатые сумки. Один лифт не работал. Второй пришлось ждать почти пять минут.

В номере пахло хлоркой. Пирс выглядел плохо. Лекс даже забеспокоился, пока его обыскивал, что тот в обморок упадет. Пришлось толкнуть англичанина на кровать, и он сразу завалился навзничь со свешенными вниз ногами. Лекс внимательно рассмотрел содержимое его кейса. Полупустой. Ничего интересного. Стандартный набор для срочных передвижений с чрезмерным количеством кремов и лосьонов. Лекс сел в кресло и почувствовал, как сильно устал. Попадись ему англичанин сразу, в туалете!.. Однако дела это не меняет. Мысль убить совсем не страшного теперь Пирса другим, не своим коронным способом, пришла ему в голову еще в машине. Только от сильной усталости он никак не мог решить, как именно.

Англичанин пошевелился и сел. Он смотрел только перед собой, не делал резких движений, дышал тихо. Феликс, глядя на его несчастную понурую фигуру, понял, что если промедлит еще полминуты, никогда не убьет. Он решительно встал, осмотрелся. И... растерялся, потому что не нашел ничего, чем можно ударить по голове. В холодильнике – ни одной бутылки. Уже торопясь, Феликс взял кейс и, размахнувшись, ударил им англичанина по затылку.

Пирс свалился назад, в прежней позе. Припомнив в малейших подробностях три первые дня своего обследования (упражнения с хорьками по остроте впечатлений, как ни странно, до сих пор были на первом месте среди всех других кошмаров его нынешней профессии), Лекс сел на живот англичанина и положил руки ему на шею.

Через десять минут с трудом передвигающийся Феликс Мамонтов зашел в открытую дверь какого-то офиса на первом этаже гостиницы. Покрутив руками перед кучкой замолчавших при его появлении вьетнамцев, пробормотал:

– Тель-ефон. Позвонь-ить. Амэрыка.

Его отвели в комнату без окон, посадили за стол и подвинули телефонную трубку, прикрепленную проводами к небольшому ящику. Лекс положил на стол зеленую сотню и показал жестом, чтобы оставили его одного. Набрал номер срочной связи, назвал код. Говорил на английском.

Лика, выслушав подробные указания, куда ей нужно приехать и что привезти с собой, не удержалась от мата. У них по выставке код сорок два, а сбрендивший агент требует срочно привезти ему в захудалую гостиницу товары из секс-шопа?! Пришлось ей объяснять, что набор для сексуальных развлечений нужен не ему, Лексу, а Пирсу, тело которого требует дополнительной обработки перед его обнаружением.

– Только не говори, что ты убил Пирса, – прошептала Лика, в волнении перейдя на русский. – Откуда ты звонишь, идиот?!

– Мне всегда нравилось работать с женщинами, – сказал на это Феликс, – пока они от страха или злобы не теряют чувства реальности. Пришла в себя? Еще раз назовешь идиотом, брошу трубку. Я все сделал правильно, никак не обнаружив своих уникальных способностей. От тебя требуется только грамотно обставить случайное происшествие в гостинице. Двое мужчин сняли номер. С одной кроватью. По паспорту англичанина и засунутой внутрь двадцаткой.

Через пять секунд в трубке – прозвучало спокойное «извини».

– Принято. Почему Пирс без слежки прошел на выставку?

– Платье, туфли и накладной бюст в женском туалете. Поэтому наши камеры на входе его не засекли.

– Как он выбрался незамеченным из мужского туалета?

– Женский и мужской имеют общую стену у канализационного стояка. Гипсокартон выпилен и приставлен на место в обоих туалетах. Кстати, в женском обнаружены некоторые предметы...

– Это мое, не теряйте время, – перебил Феликс. – Судя по содержимому кейса он может быть гомиком.

– Не думаю, – с задержкой в несколько секунд сказала Лика, – но можно рискнуть и оформить эту версию. Как... ты?..

– Не люблю хорьков.

– Ясно. Наследил?

– Без перчаток.

– Ясно... Ты звонишь по хорошо законспирированному каналу. Мы все еще не определили твои координаты. Но это дело времени. Чем быстрей ты вытащишь симку и смотаешься...

– Женщина, не теряй чувство реальности.

– А сейчас это на какую тему? – голос Лики потеплел от невидимой ему улыбки.

– Не говори мужчине, что ему делать. Он всегда или сильнее тебя или умнее.

– За «или» уважаю. А за то, что испугался и из квартиры ушел, – нет.

– Кто испугался! Чего мне бояться?..

* * *

Через час Феликс Мамонтов, сменив свой пиджак на ветровку с капюшоном из пластиковой сумки вьетнамцев, добрался до аэропорта и попросил билет на любой ближайший рейс. Девушка за стойкой, окинув его быстрым взглядом, извинительно улыбнулась:

– Есть место только до Тюмени. Лето...

– Мне подходит, – кивнул Лекс.

– Багаж? – она посмотрела вопросительно.

– Я налегке, – Феликс развел руки в стороны.

– Как?.. И ручной клади нет? – опешила девушка.

Он доверительно подался к ней, понизив голос:

– Пришлось срочно скрываться. Документы и деньги при мне, а что еще нужно секретному агенту?

Кончилось это заигрывание обыском и проверкой по базе МВД его персоны на предмет розыска. В самолете Феликс попросил у проводницы бутылку водки, не глядя протянув ей сто долларов, – устал. Он был сильно удивлен, когда невозмутимая молодая женщина принесла вместе с бутылкой... сдачу. Зеленую пятидесятку. Как будто и доллары и водка бутылками в самолете – дело обычное. Покосившись по сторонам, Феликс оценил попутчиков, направляющихся в Тюмень, и все понял. И расслабился до черно-белого восприятия окружения.

* * *

Северина пришла в церковь в конце мая. Подождала, пока батюшка переоденется, оставив рабочих на стройке. Попросила показать книги, что Евсюков собрал для библиотеки. В той же комнате, около книг и огромного напольного глобуса они и сели поговорить.

Был пасмурный день, с утра накрапывало. Северина положила небольшой рюкзак на пол и пригладила мокрые от дождика волосы плавным движением крепко прижатых к голове ладошек – от лба назад. После чего волосы стали похожи на натянутый шелк, и Евсюков залюбовался их гладкостью и цветом – так мягко светится на срубе влажная березовая древесина. Северина села на табуретке ровно и уставилась в пол. Евсюков, чтобы не смущать ее разглядыванием, наклонился на своей табуретке и уперся локтями в колени, опустив голову.

– Я пришла поговорить о смерти, – сказала Северина.

– О смерти? – удивился батюшка. – В твоем возрасте нужно говорить о любви.

– Нет, о любви не будем, мне о ней уже много всякого рассказали. Я пришла сказать, что не хочу жить. Не интересно мне. Совсем.

Северина замолчала, не поднимая глаз. Евсюков задумался.

– Совсем не интересно жить? И что ты собираешься делать?

– Хочу покончить со всем этим, – девочка неопределенно махнула рукой. – То есть, конечно, не с вашим... пространством, а с тем, с моим...

– Пространство? Ты так называешь церковь?

– Церковь и все вокруг, что вы себе устроили. Я вижу, вы не понимаете. Ладно, сейчас... – Она подняла глаза и посмотрела в окно, подбирая слова.

Молчание затянулось.

– Сколько тебе лет, Северина? – нарушил его батюшка.

– Мне шестнадцать исполнилось, я получила паспорт. И аттестат в интернате о неполном среднем образовании.

– Подожди, какой интернат? – удивился Евсюков. – Ты сама говорила, что живешь со старушками в Полутьме. К тебе еще этот... инспектор приезжал проверять условия проживания.

– Да. Он приставал ко мне с раздеваниями. Давайте будем считать, что у нас сейчас исповедь. Вот именно, – кивнула Северина, найдя нужное слово. – Исповедь. Я плохо поступила – сделала инспектора импотентом, чтобы он меня не тронул.

Опешивший Евсюков встал и отошел к окну, повернувшись к девочке спиной.

– Еще я избавила от зародыша девушку Шуру, племянницу Любавы. Любава мой опекун, это она сдала меня в интернат, когда мама умерла. Ребеночек у Шуры был еще совсем крохотный, вот такусенький... – заметив, что батюшка на нее не смотрит, она добавила: – Не больше четырех недель. Я знаю, что Шура потом уехала со своим иностранцем жить во Францию, у нее теперь двое детей, но это мой поступок не оправдывает, хоть и получилось все нечаянно.

– Ты хочешь сказать, что жила после смерти матери в интернате? – повернулся Евсюков.

– Да. Подождите, это еще не все. Когда у Любавы зимой мать умерла, она попросила помочь ей в разделке трупа на части. Я помогла. Потому что Елка была язычница или поклонялась друидам, точнее не скажу, и потребовала от дочери...

– Ну хватит, Северина!.. – взмолился Евсюков.

– И то правда, – улыбнулась девочка. – Хватит. Не было этого ничего. Я все придумала. У вас так бывает?

– Как?

– Вы придумываете другой мир взамен обидевшего вас, и он становится реальным. Вот эта церковь, к примеру. Вы ведь ее придумали. Чтобы жить тут впроголодь, строить, уважать себя. Я придумала другую жизнь для жителей Полутьмы. Как будто они оставили меня жить в деревне. Любили, охраняли. Я их лечила.

– И зачем все это? – усмехнулся растерянный Евсюков.

– Вы когда-нибудь жили сиротой в интернате? Понятно, не жили. Я все придумала для замены, чтобы легче было выжить.

– А если я, к примеру, захочу на днях приехать в Полутьму? Я увижу твой выдуманный мир?

– Вы прям как маленький, – серьезно заметила Северина. – Еще спросите, как в мой сон пробраться и вместе его посмотреть. А в Полутьму приезжайте, почему не приехать. Кукушка еще ходит, Армия печет хлеб... – Северина мечтательно улыбнулась, потом неуверенно добавила: – Наверное...

– А что там будет, когда ты уедешь насовсем? – спросил батюшка.

– Тьма там будет, вот что. Зимой туда лучше не соваться.

– Понятно, тьма... Подожди, я бывал у вас несколько раз, приезжал к Крафту. Я помню этих старух... – Евсюков запнулся, потому что за секунду как раз вспомнил, что никого, кроме Крафта, не видел. – Ладно, я точно помню, как ты приходила сюда не одна, а с вооруженной женщиной! Зимой.

– Приходила, – кивнула Северина. – Это была Армия, завхоз и по совместительству охранник из интерната. Она ничего, добрая, хоть и контуженная в Афгане. А в церковь со мной пошла, потому что я несколько раз сбегала. Сюда, в Полутьму сбегала. Армию обязали сопровождать меня и доставлять потом обратно.

Евсюков решительно подвинул табуретку поближе к девочке, сел и посмотрел в ее глаза.

– Давай по делу, ладно? Сколько тебе было, когда мама умерла?

– Восемь.

– Восемь... И ты говоришь, что потом восемь лет прожила в интернате?

– Летом Любава привозила меня в Полутьму, и иногда в городе брала к себе, – уточнила Северина.

– Допустим. Ты жила в интернате, тебе было плохо, и ты придумала для себя другую жизнь в деревне, и тем спасалась от реальности. Я правильно понял?

– Неправильно, – покачала головой Северина. – Я не спасалась от реальности. Я придумала новую и поселилась в ней. Понимаете? Как только я ее придумала, она образовалась! В этом вся проблема.

– Хорошо, хорошо!.. Не будем отклоняться в сторону непонятного, я не писихиатр, просто озвучим, чего ты теперь хочешь.

– Да ведь я уже сказала! – рассердилась Северина и покраснела. – Ничего больше не хочу! Не интересно мне жить! Я ждала, когда стану взрослой, чтобы узнать что-то новое, счастливое... А теперь, что?

– Что?.. – растерялся батюшка.

– Ничего больше не будет. Я сама себе все делаю, понимаете? Как только мне что-то не понравится, я придумаю все, что захочу. Разве это – жизнь?..

– Это, конечно, не совсем жизнь... Но почему ты считаешь, что я тоже нахожусь в мире, – Евсюков обвел рукой вокруг себя, – который не настоящий, а...

– Он настоящий! – устало перебила его Северина. – Для вас и тех, кого вы в него заселили.

– Те – это кто?

– Варианты. Не знаю, как объяснить... Мне кажется, что люди живут сразу в нескольких временах и местах, потому что они всегда – чья-то выдумка.

– По логике, тогда и ты чья-то выдумка.

– Нет, я из полутьмы, я с детства выдумываю все, что мне нужно. А вы приехали зачем-то жить в полутьму. И ваша жизнь переменилась, правильно? И теперь вам хорошо. Тут, в глуши, после яркой Москвы. Может, вы тоже?..

– Нет! – покачал головой Евсюков. – Давай покончим с философией и мистикой. Просто скажи, чем я могу тебе помочь. Кстати, можно посмотреть твой паспорт?

Поколебавшись, Северина достала из рюкзака паспорт и протянула батюшке.

– Северина Оленьевна... – пробормотал Евсюков. – Как звали твоего отца?

– Не знаю, как его звали, – отбирает Северина паспорт. – Он был оленем. Я думаю, мама его... придумала. А что? Дева Мария тоже себе голубка придумала, только моя мама была не такой безгрешной.

– Ага!.. Оленем, значит... – кивнул батюшка, завис взглядом поверх головы Северины, потом встрепенулся: – На чем мы остановились?..

– На вашей помощи. Помогите найти моих крестных. Бугаев сказал, что должны быть записи в церковной книге за 1982 год.

– То есть ты не можешь найти кого-то из выдуманных тобой персонажей? – с хитринкой заметил батюшка.

– Они не мои, – серьезно ответила Северина. – Эти люди зачем-то окрестили меня, а крестика не оставили.

– А крестик тебе нужен, чтобы?.. – батюшка повертел перед девочкой указательным пальцем.

– Чтобы. Покончить. Со всем. Этим. – Сказала Северина со спокойствием уставшей сиделки.

Евсюков оживился и с озарением подался к девочке:

– Ты веруешь! Ты сама не осознаешь, а веруешь. В крест, в предназначение! В твоей головке много мусора, но привело тебя сюда желание осознать собственное предназначение!

– Да нет же, – устало заметила Северина. – Крестные и крестик – это единственное, что я не придумывала, они сами возникли, это не мое. Просто интересно, зачем незнакомые люди меня окрестили. Вдруг, я кому-то нужна... Хотелось бы знать, кому и зачем.

Батюшка длинно выдохнул и посмотрел на девочку с печалью.

– Мы с тобой общаемся, как глухонемой со слепым. Так дело не пойдет.

– А я вам очень благодарна. Что слушаете внимательно и не говорите о молитвах, воздержании, искуплении грехов.

– Да уж... Благодарить меня пока не за что. Ты пришла ко мне и сказала, что собираешься покончить с жизнью. Вот тебе мой совет. – Батюшка встал. – Умереть можно разными способами. Самый продолжительный, но интересный – это пожить в невыносимых условиях, ничего не придумывая.

– То есть, – грустно усмехнулась Северина, – стать чьей-то выдумкой.

– Не чьей-то, а Бога. Все под ним ходим. Живи, Северина! – заводясь, повысил голос батюшка. – Живи, и жизнь найдет способ тебя убить, уж не сомневайся, ты только пробуй все подряд. Все, что попадется!.. Это лучший способ умереть.

Северина, задержав дыхание, уставилась на батюшку снизу, приоткрыв рот.

– Пойдем! – он протянул девочке руку.

– Куда?.. – прошептала Северина.

– Посмотрим записи крестин за восемьдесят второй год.

Они вышли из комнаты друг за другом, петляя между завалами книг на полу, и Северина сзади Евсюкова вдруг сказала:

– Вы мне напомнили о коллайдере. Когда предложили интересный способ умереть.

– Да-да-да... – ответил уже невидимый за поворотом коридора батюшка. – И что у нас с коллайдером?..

– Можно попробовать сорвать его запуск, – буднично сказала Северина. – Мне это раньше в голову не приходило.

– Прекрасная мысль! – опять на пределе громкости воскликнул остановившийся батюшка. – Эта мысль прекрасна своей невыполнимостью! Знаешь, почему? Потому что ты, создавая от отчаяния другую реальность, можешь представить себе все, что угодно, но только не устройство ускорителя элементарных частиц! Это... очень трудно.

Евсюков двинулся по переходу из нового здания церкви в старое, его слова приглушились, Северина еле их разбирала.

– Но если бы я задался такой целью, то пошел бы по пути неправильной настройки фазы... при запуске. Или занялся программным обеспечением. Это проще – сменить кое-что в программе... Для этого, правда, нужно работать на коллайдере. Кстати! Мой знакомый со студенческих лет, ты его видела... физик с большими перспективами... как раз занимается... Северина?.. Ты где? – Евсюков остановился в старом здании и огляделся.

Девочка вышла из темноты перехода и посмотрела на арочное окно церкви, поймав свет лицом. И Евсюков от такого зрелища впервые за время своей причастности к Богу неосмысленно перекрестился – рука сама все сделала.

* * *

Не в силах отделаться от странного ощущения тревоги после ухода девочки, Евсюков в середине лета решил съездить верхом в Полутьму. Немолодой жеребец Рыжик с неспешной покорностью повез его на себе лесом. На подъемах батюшка слезал на землю для облегчения скотинки и шел рядом, глубоко вдыхая терпкие запахи земли.

Выйдя по лесной просеке к Полутьме, на окраине деревни он встретил женщину с двумя маленькими детьми и собачонкой комнатной породы. Женщина сказала, что ее вывезли с внуками на лето, что она родственница покойной Марии Кукушкиной. Арину Петрову, которую все зовут Армией, она знает, но давно не видела, говорят, та в городе работает, то ли истопником при интернате, то ли завхозом. А Любава, дочка покойной Елены Каримовны, приезжала в апреле, они виделись.

К ним подошли еще две женщины лет пятидесяти, они приветливо поздоровались с батюшкой. Евсюков узнал, что Немец так и живет бобылем, а бывший председатель Бугаев зимой помер. Перед смертью «вызвал не вас, как полагается», а девчонку из интерната, дочку гулящей Варвары, ее Армия доставила.

Между женщинами завязался небольшой спор, стоит ли плохо отзываться о Варваре – известной акушерке, которая много добра людям сделала.

– А что Бугаев хотел от Северины?.. – успел внедриться в спор батюшка.

– Да кто знает, – заметила одна из женщин. – Он дочку Варвары никогда особо не привечал, а тут...

– Армия знает, – вступила другая женщина. – Она мне говорила, что Бугаев рассказал девочке о крестных. Северина не совсем сирота, крестные у нее есть то ли из Москвы, то ли из Ленинграда. И молодец, что побеспокоился. Может, девчонке и повезет – признают ее крестные, устроиться помогут. А то ведь сопьется она тут с Любавой.

Женщины попросили батюшку благословить детей. Евсюков положил ладони на головки двоих, что стояли рядом. Потом подождал, пока приведут еще двоих, постарше. А на лошади покататься не разрешил.

* * *

Через неделю он поехал на телеге с Михалычем на станцию. Оттуда – до Сурков – на автобусе. В паспортном столе милиции ему дали адрес Любавы Полутьмы, а где расположен интернат, он и так знал – пару раз привозил туда книжки. Евсюков решил начать с Любавы. Интернат никуда не денется. Напоследок внимательно окинул взглядом паспортистку – женщину лет тридцати, которая отличалась от посетителей и стражей правопорядка веселым открытым взглядом счастливого человека.

Любава минут пять пыталась понять, чего от нее хочет незнакомый мужик с бородой. Она стояла в проеме двери двухкомнатной хрущевки в ночной рубашке и неудержимо зевала, закрыв собой проход. Евсюков, отворачивая лицо от запаха перегара, пожалел, что не в рясе.

– Вы это... – приняла решение Любава, – вы подождите во дворике на скамейке. Мне неудобно вас приглашать в квартиру – не убрано. Я выйду, только оденусь.

Она оделась, причесалась и даже почистила зубы. Евсюков внимательно присмотрелся к присевшей рядом женщине. Если после запоя, с седыми прядями в волосах она так хороша собой, то как же эта женщина выглядела в молодости?.. Почему не устроила свою судьбу с такой внешностью? Любава заметила взгляды батюшки и грустно усмехнулась, подгадав его мысли:

– Мать замуж вышла, когда мне было пятнадцать. А я по натуре разрушительница. Уложила в постель сводного брата. А потом оказалось, что он в мачеху влюблен... В общем, и себе и ей жизнь поломала. Вы что про Севку хотите узнать?

– Это вы отдали девочку в интернат?

– А куда мне было ее девать? В Полутьме остались три с половиной старухи, зимой там все от мира отрезаны. Ребенку восемь лет было! – Любава повысила голос, заводясь.

– Я же без упрека, – тихо заметил Евсюков.

– Севка нигде не пропадет, – сбавила тон Любава. – Она так людьми умеет вертеть, куда там экстрасенсам всяким! Не поверите, я иногда с ней вроде в другом месте оказываюсь, и такое привидится... Совсем другая жизнь, понимаете? Рассказать невозможно. Никому... – женщина застыла с остановившимся взглядом. – Мне все кажется, что я мать свою, Елку... – она замолчала.

Батюшка выждал пару минут и тронул ее за руку.

– А кто жил в Полутьме постоянно, когда мать Северины умерла?

– Кикиморы – сестры-близнецы, они внука потеряли, его волки съели... – тихо сказала Любава, еще в оцепенении. – Обе были не в себе, из дома почти не выходили. Летом, правда, когда Севка приезжала в деревню, конфетами ее закармливали. Кто еще?.. Кукушкина Мария, мы ее между собой восставшей из гроба невестой звали, умерла позже всех. А этой зимой Солодухина Катерина замерзла. Упала у колодца и не смогла доползти до дома, ноги болели. Кому было оставлять Севку? Арина, вояка наша, тоже большую часть времени тут живет, в городе. Работать-то надо, пока берут. Бугаев мне доверия не внушал, он за копейку мог удавиться. А Немец Севку боится как чумы. Этой зимой чуть не утопил ее в проруби, можете представить? Закинул, а потом, правда, сам и вытащил. А вы говорите – интернат... Ну что, – Любава встала, – пойду я уже? Чаю выпить не приглашаю. Чего доброго, в постель уложу. Очень уж вы на меня жалостливо смотрите.

* * *

– Северина была выдумщица, каких поискать! – с радостью отвечала на вопросы директор интерната – цветущая женщина лет сорока с натруженными мозолистыми руками. – Ну такое иногда удумает, не поверите! И ведь, если решила сбежать – обязательно сбежит! Ее и так было обычно не видно и не слышно, все время искать приходилось, а уж если захотела сбежать... Училась так себе. Хорошо, хоть читать и писать умела, когда к нам пришла. Поначалу учиться хотела, подтянулась за год до второго класса, а потом вместо нужных учебников брала совсем другие. Биологию, например, или физику, и сидела над ними, а по предметам из программы больше троек не имела. И сбегала всегда в деревню. Когда вернут обратно, она и давай рассказывать всякие небылицы. И корова у нее отелилась, и старух она вылечила... Мне сильно надоело милицию вызывать да выговоры получать за ее побеги, решила по-хорошему договориться. Договорились! С двенадцати лет она мне говорит, когда ей в деревню приспичит, а я с нею нашу Армию отпускаю, вот всем и хорошо, всем спокойно...

– Простите, сколько вам лет? – прервал Евсюков бурный поток слов.

Директор на секунду уронила улыбку с лица, потом многозначительно сказала:

– Батюшка как врач, да? Мне шестьдесят два.

– Отлично выглядите. Скажите, а Северина действительно обладает даром врачевания?

– Глупости! – угрожающе повысила голос директор.

– А вот я думаю, что обладает. Иначе как объяснить ее свободу передвижения и особые привилегии? Захотела девочка в деревню съездить или в церковь, ей охрану выделяют. Не хочет она учить скучные предметы, в библиотеке всегда выдадут любой учебник из старших классов. Вписать в паспорт странное отчество – тоже нет проблем. Чем вы болели, когда здесь появилась Северина?

– А вот это, батюшка, не ваше дело!

* * *

Феликс, помаявшись несколько дней в тюменской гостинице, решил все-таки посетить Норильск и вообще разведать обстановку с вложением денег во что-то отечественное. Выяснив, куда приходят посидеть и выпить инженерные кадры никелевого комбината, он за неделю приобрел двух интересных собеседников и одного соглядатая, который притерся к москвичу с деньгами на второй день его посещения пивной. Феликс с первых минут заподозрил в странном человечке с напомаженными волосами «коллегу», но ошибся. Человечек разбирался в перемещении денег в виртуале как матерый финансист и оказался обладателем базы телефонных номеров нужных бухгалтеров в любом городе России. А начальники плавильных смен за три застолья объяснили Лексу особенности неподконтрольного изымания драгметаллов при выплавке.

Так что, вернувшись в Москву, Феликс позвонил московскому бухгалтеру по номеру телефона, который можно было узнать только в Норильске и только в пивной «Друзья». Бухгалтер дал ему адрес брокера. Брокер направил его в определенный банк, где Феликс открыл счет, на который и перевел почти все свои заработки в Конторе. Через три часа после этого в брокерской конторе – небольшом съемном помещении при книжном магазине – пожилой сотрудник вручил ему пластиковый пакет с увесистой пачкой акций «НорНикеля» и ключ от камеры хранения автовокзала. Феликс расписался три раза в каких-то бумажках. Попрощался за руку с брокером. Рука оказалась вялой и холодной, Лекс пожалел, что к ней прикоснулся. Купил по дороге к выходу книгу Достоевского. Нет, не «Идиота», хотя обнаружив после только что совершенной сделки это название на торце – крупными золотыми буквами, – он дрогнул.

* * *

– У меня тоже был период, когда я хотела ощутить свои деньги реально, – сообщила ему Лика на следующий день. – Я чувствовала, что они... как бы это сказать...

– Грязные, – подсказал Лекс.

Лика покачала головой.

– Нет. Легкие.

– И как ты...

– Купила дом за городом. В дорогом месте.

– Я хотел спросить, как ты заработала легкие деньги?

– Сорвала незаконную операцию по продаже оружия, – спокойно ответила Лика. – Хочешь подробности?

– Нет! – быстро отреагировал Лекс. – Никаких подробностей.

– Даже не хочешь узнать, как я прижала Контору?

– Не хочу! – забеспокоился Феликс. – Ты что, меня провоцируешь?

– Нисколько. – Лика вдруг подошла и села к нему на колени, обхватив рукой за шею. – Я же взамен ничего у тебя не спрашиваю.

Лекс покосился по сторонам. Они сидели в кафе на Крымском валу среди студентов и служащих. Шесть вечера.

– А если бы ты спросил, – шептала Лика ему в лицо, – я бы сказала, что это была моя самая удачная разработка для государства. Заслужила поощрение, так сказать.

Ее дыхание пахло вином и шоколадом.

– А разве не я твоя самая удачная разработка? – решил отшутиться Лекс, ссаживая Лику с колен.

– Ты мой провал, – вздохнула она, усаживаясь напротив.

– Послушай, я приблизительно представляю, как силовики из контрразведки обеспечивают себе приличную жизнь в старости. – Лекс завелся, обидевшись за «провал». – Не какими-то там вкладами в подконтрольном Конторе банке. И не домиком за городом. Они контролируют государственные структуры, для чего проталкивают в правительство своих людей. Неужели вашей!.. извини, нашей организации есть резон беспокоиться из-за заработков какого-то там киллера.

– Никто не беспокоится за твои деньги, – усмехнулась Лика.

– А почему тогда ты в людном месте лезешь ко мне на колени?

– Ну уж не потому, что ты скинул черному брокеру все свои накопления, – Лика показала на открытую бутылку вина.

Феликс налил ей и себе, подумал и посмотрел на нее долгим взглядом.

– Как ты отличаешь черных брокеров?

– По мобильности. Если через час после крупной сделки он сворачивает свое рабочее место и больше там не появляется, и его юридический адрес оказывается на складе автомобильных покрышек в Люблино, а лицензия наверняка поддельная, можешь подтереться теми так называемыми акциями, которые ты получил взамен переведенных денег.

– То есть меня вчера кинули, – улыбаясь, констатировал Феликс.

– Не строй из себя идиота, – нахмурилась Лика. – Переведенные тобой деньги уже много раз переместились на подставных счетах фирм-однодневок.

– А если акции настоящие?

– Все равно можешь ими подтереться. Твои потери – твоя проблема. Не хочется сейчас дискутировать о психической нестабильности проблемного агента. Скажем так, мне просто обидно, что ты решил продемонстрировать самостоятельность таким способом. Убить англичанина и запрятать свои деньги. Да еще и совместить эти два события в накатившей потребности противостояния. Как это все... по-мужски! – Она брезгливо изогнула губы.

– Без психоанализа, пожалуйста, – Феликс подался к ней через стол. – Давай дебильно заключим пари. Ты считаешь, что меня кинули, как лоха. Если найдешь деньги, они твои. Что? Что ты так смотришь? Ты аналитик в главной службе безопасности страны, неужели – тебе слабо? И потом, ты знаешь меня до... этого самого, короче, во всех местах. А значит, можешь предсказать.

– А что с моей стороны? – тихо спросила Лика, внимательно, как в незнакомца, вглядываясь в Лекса.

– С вашей! – многозначительно поправил ее Лекс. – Если за шесть месяцев не найдете, я ухожу с концами. Без каких-либо условий. Просто исчезаю, будто меня не было. Даю подсказку. Где-то в душе я патриот. Надеюсь на счастливое будущее своей страны.

* * *

Спустя неделю Лика доложила куратору о невозможности найти деньги Феликса обычными способами, а излишне напрягаться, отслеживая их путь, только время тратить. 1072 что-то приобрел, и это что-то за границу не ушло.

– Акции, кстати, оказались настоящими, но их количество, конечно, несоизмеримо с суммой ушедших денег – уныло закончила Лика.

– Куда он поехал из книжного магазина? – спросил Куратор.

– Из интересующих нас мест – автовокзал и камера хранения там на следующее утро. Приехал с пустыми руками, так же и уехал. Можно предположить, что в камере была информация – документ, дискета?.. Я проверила его компьютер, чисто – ничего нового для нас.

– Небольшое количество стекляшек можно увезти в кармане.

– По камням контакты проверила. Чисто. Осталась одна тема – Норильск. Я не верю, что 1072 потащился туда, чтобы разузнать об акциях.

– Ты считаешь, что он мог конкретно интересоваться хищениями драгметаллов? И заказать себе килограммов тридцать-сорок? Сомнительно. Так или иначе... – Куратор вздохнул, как умеют пожилые – тяжко и со значением, – сейчас «НорНикель» – проблемная территория. Отделу контрразведки туда соваться вообще не стоит, пока Контора не определит свои прерогативы. Там сейчас Прохоров уходит из генеральных. Для затравки выдвинута фигура Морозова.

– Не знаю такого, – сказала Лика.

– И не должна. Дядя не простой, особо не светится. Директор департамента по коммерческим сделкам АКБ. В этот момент любой случайный факт, например, что отдел ФСБ интересуется схемой хищений драгметаллов на «НорНикеле», может сработать неожиданно. Объясняй потом начальству, что ты, азартная наша, сунулась в этот покер потому, что с киллером поспорила. Что приуныла? Выше нос, Лукерья Дмитриевна. У нас еще есть время поискать, хотя... Уж не знаю, каким образом – чутьем или анализом, но твой подопечный выбрал самое неподходящее время для проявления любой нашей активности.

– Вы о смене директора Конторы?

– Да. Скорей всего Ковалева заменят уже в июле. Мы попадаем в зону перемен, неизвестно, какие проекты по аномальным явлениям будут свернуты при новом директоре. Ходят слухи, что придет питерский. Другой город – другой близкий круг.

– 1072 не мог настолько проанализировать ситуацию, что именно этим летом... – ошарашенно посмотрела на куратора Лика.

– Но он правильно определил продолжительность смутного времени в нашем ведомстве – пять-шесть месяцев. И еще. Не думаешь же ты, что мы сможем отпустить 1072 на все четыре стороны? Конечно, не думаешь! – повысил голос Куратор, сверля глазами загрустившую Лику. – Займись лучше делами. Что у нас по Пирсу?

– Чисто. Англичане на удивление быстро замяли этот инцидент. Пирс действительно имел некоторые нетрадиционные наклонности... – бормочет Лика.

– Да, нам повезло – он был педиком! – громко перебил ее куратор. – Соберись уже! Надеюсь, его «случайного партнера» никто не смог описать?

– Описали все из почти сотни свидетелей. По их словам это был огромный потный американец.

* * *

Северина в конце июня села в поезд до Вологды. Шалакуша уплывала мимо окон в теплом летнем дождике как размытый мираж. При девочке был небольшой рюкзак с кое-какими вещами, из документов – паспорт, аттестат и характеристика из интерната. За накладную обложку паспорта засунута фотография Варвары, которая стоит рядом с коровой Муркой и улыбается. Деньги Северина везла в пришитом на майку кармане, и частенько проводила рукой под грудью, чтобы убедиться в их сохранности. А попутчики – немолодая пара в трауре и строгая старушка в очках – восприняли такое ее беспокойство как поглаживание пустого желудка, и стали девочку потчевать. Муж и жена выложили на стол поминальную еду, старушка – еще теплые пирожки. Она села вместе с Севериной в Шалакуше. Завязались разговоры. Для Северины было в новинку, что посторонние люди могут через полчаса после первой встречи начать выкладывать все о своих радостях и печалях. Старушка ехала в Вологду с радостью – родилась правнучка. Пожилая пара с печалью везла домой прах погибшего на военных маневрах сына.

– Вы его сожгли? – заинтересовалась Северина.

Муж с женой переглянулись.

– Да там и не осталось почти ничего после взрыва, – сказала женщина, задержала дыхание, но слез не дождалась – усталость и горе высушили глаза.

Мужчина безучастно смотрел в окно и стопочками потихоньку опорожнял бутылку водки. Пришла проводница проверить билеты. Ее тоже пригласили выпить. Старушка сказала, что правнучку назовут в честь прабабушки – Прасковьей.

– Вот радости будет девчонке на Парашу откликаться, – заметила быстро захмелевшая женщина в трауре.

– Не знаю, – покачала головой старушка. – Меня так в девчонках Пашей звали. А тебя, детка, как зовут? Куда одна едешь?

– Она взрослая уже, с паспортом. Может и одна ездить, – сказала проводница и положила большую теплую ладонь на колено Северины.

* * *

Северина вышла в Вологде затемно, посидела на лавочке у вокзала до рассвета и пошла погулять по городу. Ей понравились улицы на окраине – прямые, все из аккуратных деревянных домиков, с клумбами под окнами и невысокими заборчиками, чтобы можно было хорошенько рассмотреть, чего диковинного вырастил каждый. К девяти утра она вернулась к вокзалу. Устала, выпила газировки из автомата и села подумать на лавочку.

Она еще не решила, куда ехать. Мужчина, который захотел стать ее крестным, по паспорту тогда был прописан в Москве. А женщина – в Петербурге. Ей хватит денег на одну дорогу до любого из этих городов и на месяц пропитания. Но что-то сдерживало Северину, заставляя ее не спешить. Что-то важное, вроде предчувствия обязанностей, от которых она не сможет отделаться, как только встретит кого-то из крестных. А ощущение свободы и абсолютного сиротства вдруг оказалось таким приятным – не нужно ни о ком беспокоиться! Она никому ничего не должна. И может теперь запросто стелиться под любой сапог, как обещала Армия, уговаривая ее не спешить врачевать людей.

Северина улыбнулась и осмотрелась. Врачевать пока было некого. Люди сновали туда-сюда, суматошно заполняя пространство вокруг. В этой равномерной суете появился посторонний тревожный звук – визг тормозов. Сильный удар, скрежет металла. Северина встала. Она увидела аварию на повороте дороги и побежала туда, тревожась и удивляясь ощущению исполнения загаданного.

Грузовик смял легковушку, протащив ее перед собой до упора в столб. Подбежавшие прохожие и водитель грузовика к моменту появления Северины пытались вытащить из легковушки зажатого сзади пассажира. Водитель и женщина с переднего сиденья лежали на земле рядышком, над ними Северина и присела, положив ладони на грудь каждому и потихоньку потом перемещая их по телам.

– Нельзя шевелить! – крикнула она водителю грузовика, который хотел положить под голову окровавленного мужчины свою свернутую спецовку.

Понемногу толпа плотным слоем, обступила пострадавших и Северину. Кричал на каждом выдохе пассажир легковушки с заднего сиденья. Наконец, послышалась сирена «Скорой помощи». У Северины затекли ноги, она стала на колени, не убирая ладоней от неподвижных тел.

Выбежавшая из «Скорой» врач увидела между лежавшими пострадавшими девочку с рюкзаком за спиной. Девочка стояла на коленях, опустив голову, и почему-то держалась руками за раненых. С ее носа стекали капли пота.

– У женщины повреждена слезенка и брюшная аорта, – сказала девочка громко, не поднимая головы. – Перелом шестого ребра. У мужчины... правая подвздошная вена – открытая рана... седьмой шейный позвонок смещен... наверное.

– Девочка, что ты тут делаешь? – опешила врач.

Северина, не поднимая головы, повернула ее вбок, посмотрела снизу и сказала:

– Кровь торможу. Если сможете уложить обоих в одну машину, довезем живыми.

Ее подняли под руки два санитара и отнесли в сторону. Асфальт под пострадавшим мужчиной моментально затек кровью. Врач кивнула девочке на фургон «Скорой». Северина, еле передвигая затекшие ноги, залезла в него первой.

* * *

В больнице она просилась в операционную «посмотреть», но ее не пустили. Пожилая нянечка отвела Северину в ординаторскую, боясь лишний раз к ней прикоснуться. Кое-как уговорила снять рюкзачок. Врач из «Скорой» тоже пришла с худой до безобразия женщиной в белом халате и в туфлях на высоких каблуках – главврачом. Они стояли у двери и смотрели на лежавшую на кушетке Северину. Легкое ситцевое платье, кофта с пуговицами, на голых ногах – носки и кеды. Платье снизу и ноги ниже колен перемазаны чужой кровью. Северина лежит на спине с закрытыми глазами, заложив руки под голову, и спрашивает:

– Я правильно определила места повреждений?

Переглянувшись с коллегой из «Скорой помощи», главврач молча подошла к кушетке, села, открыла рюкзак и стала в нем рыться.

– Пострадавшие твои знакомые? – спросила она, обнаружив паспорт и аттестат.

– Нет, – Северина глянула на нее и опять закрыла глаза.

– Понятно... Северина Полутьма, 16 лет, проживает... Ты понизила температуру тел и давление у пострадавших до критического минимума. Покажи ладошки.

Северина села и протянула руки. Женщина, не прикасаясь, внимательно изучила ее ладони. Посмотрела в лицо девочки.

– А что ты еще умеешь, Северина Оленьевна?

– Умею лечить, если найду что.

– Где твои родные?

– Я сирота, – пожала плечами Северина.

– Хочешь стать врачом?

– Что значит – стать? – усмехнулась Северина.

– Ну да... – женщина обшарила глазами ее лицо. – Глупо я сказала. Пойдем ко мне в кабинет, покажешь, что умеешь. Зови меня Аллой Петровной, я здесь главная.

– Помыть бы малую, – осторожно предложила нянечка. – Покормить...

– Да-да... – рассеянно кивнула Алла Петровна, вставая. – Полина, пойдем с нами, – позвала она врача из «Скорой».

Пришли в кабинет Аллы Петровны. Северина с полминуты рассматривала рентгеновские снимки, потом покачала головой и положила их на стол.

– Я тут ничего не понимаю. Мне бы... потрогать.

Пошли трогать третьего пострадавшего из легковушки. Он лежал без движения на кровати с растяжками. Обе ноги были в гипсе, одна – подвешена. Северина обошла кровать, рассматривая механизмы.

– Что я должна делать? – спросила она.

– Трогай, – пожала плечами Алла Петровна.

Северина положила ладонь на грудь мужчины. Потом – на лоб. Потом – на живот.

– Сильно увеличена печень. Правое легкое с двумя темными пятнышками. Сотрясение мозга. Я перечислила в порядке уменьшения проблем, – объяснила Северина.

Женщины переглянулись.

– А что у него с переломами, можешь сказать? – спросила Алла Петровна.

– Зачем? Он уже в гипсе, – пожала плечами девочка.

Полина из «Скорой» решительно шагнула к Северине.

– Ладно, раз уж такой цирк пошел, потрогай мою грудь. Да не под шеей, на груди руки клади, – она решительно сдвинула ладони девочки пониже.

Северина сразу застыла и глаза расширила, словно тайну страшную нащупала.

– А правая здоровая... – прошептала она. – Так бывает? Когда вам... отрезали левую?

– Два года назад. – Полина оттолкнула руки девочки. – Правая вся здоровая, точно?

– Вся... А что вы носите такое мягкое, как настоящее?..

– Протез.

– У вас щитовидка увеличена. Извините... – отвела глаза Северина.

– Что я тебе говорила! – повысила голос Алла Петровна. – Тебе всю лимфосистему проверить надо!

– Нет, а чего она глаза отводит? – завелась Полина. – Чего отводит, а? Что, так все плохо со мной?

– Не ори на меня! – крикнула Северина.

Стало тихо. Пошевелился и застонал больной в растяжках.

– Ты куда-нибудь спешишь? – спросила Алла девочку.

Северина покачала головой.

– Тогда вот тебе ключ, пятый кабинет на первом этаже. Там есть душ и кровать, и во что переодеться. Вымойся, поспи, если хочешь. Потом поговорим. Столовую найдешь по запаху.

– Мне можно здесь остаться?

– Можно, – сразу и, как показалось Северине, с облегчением согласилась Алла Петровна, – оформлю тебя на лето на полставки.

– Что такое полставки?

– Половина зарплаты младшего медперсонала. Питание бесплатно. Тебе шестнадцать? У нас в больнице летом такие же ребята из медицинского техникума подрабатывают. А ты зачем хочешь остаться?

– У вас должно быть место, где трупы исследуют, – сказала Северина.

– Есть такое... – главврач растерянно посмотрела на Полину.

– Я никогда не видела, все внутренности сразу. Как это уложено. Хочу посмотреть. А такие приборы, чтобы хромосомы увидеть, есть?

– Найдутся в лаборатории, – ответила Полина.

– Решено – остаюсь. – Северина взяла ключ и вышла из палаты.

Женщины переглянулись.

– Странная она, – сказала Полина.

– Да. Странная. Что думает, то и говорит. Что еще в наше время может быть более странным.

* * *

Две недели Северина бродила по больнице, где хотела и в любое время. Начала с палат умирающих, трогала всех подряд, даже тех, которые с пролежнями были, и сильно пропахли разложением. Заодно, ни разу не поморщившись, меняла прокладки, подставляла судно, убирала рвоту, если при ней случалась. Она не смогла найти общий язык со своими ровесниками из медицинского техникума. Пообщавшись с шестью одногодками минут пять, и рассмотрев как чудо невиданное накрашенные длинные ногти у одной из девушек, старалась потом избегать тех мест, где будущие медики получали первый опыт общения с больными.

– Они брезгуют больного потрогать и крови боятся, разве таких берут в медицину? – ответила Северина вопросом на вопрос Аллы – почему та не общается со сверстниками.

– А ты не говори с ними о болезнях, говори о жизни, как они выходные проводят, какие фильмы смотрят.

– Не будут они со мной водиться, – опустила девочка голову. – Они видели, как я мочу из банок с анализами нюхала. Темненькую Юлю сразу вырвало в коридоре у лаборатории.

– И что ты унюхала в моче Редькиной? – вздохнула главврач.

– Не знаю, как сказать!.. – сразу оживилась Северина. – Но моча двух других из урологии и с таким же диагнозом пахнет по-другому! Различия по анализам в количестве белка, я тут подумала...

– Они умирают, Северина, – перебила ее Алла Петровна. – И нюхаешь ты не чистый продукт выведения, а сильно измененный потребленными лекарствами, так что только портишь свой нос. Завтра Редькину оперируют. По моим предположениям ее опухоль не операбельна – разрежут и зашьют. Ты можешь присутствовать на операции, если уж так сомневаешься в диагнозе. Но при одном условии! – Алла успела остановить вытянутой ладонью радостно бросившуюся к ней Северину. – В шесть тридцать вечера – конец рабочего дня. Мы с тобой уходим из больницы. Ночевать теперь будешь у меня. Я живу одна, ты мне подходишь, с тобой есть о чем поговорить и вообще... – Алла задумалась. – Сейчас пойдем по магазинам покупать тебе одежду и обувь. Если хочешь приходить в больницу и дальше, должна делать все, что я говорю. Беспрекословно! А теперь – главное. Ты ходила в двенадцатую палату общей терапии?

– Не ходила, – замотала головой Северина. – Я со второго этажа только в морг спускаюсь. Еще на пятом этаже была, смотрела рыбок в аквариуме.

– Эту женщину видела? – Алла раскрыла историю болезни и показала на фотографию в ксерокопии паспорта.

– Видела ее в коридоре на втором этаже. Посмотрела поджелудочную, а что такого? Она сама попросила. Сказала, что сомневается в диагнозе.

Алла Петровна закрыла историю болезни, откинулась на спинку кресла и покрутилась в нем туда-сюда, разглядывая Северину. Девочка стояла у ее стола в зеленом костюме медицинского персонала – застиранные холщовые брюки на резинке, рубашка с вырезом под горлом, тряпичные туфли на мягкой подошве.

– О тебе слухи пошли, – сказала Алла. – Я не хочу превратить больницу в место паломничества всех страждущих. Когда я согласилась на твое присутствие здесь... – Она задумалась.

– Я же вам при первой встрече сразу сказала, что умею делать. Вы не поверили?

– Теперь верю, – Алла нервно закурила. – Я думала, что ты не настолько глупа, чтобы в открытую лечить здесь больных! У такой умной девочки – нет никакого чувства самосохранения?

– Извините, я больше не буду... – пробормотала Северина. – Не выгоняйте меня. Я только стала понимать, как все устроено...

– Ты осознаешь, что находишься на чужой территории? – шепотом спросила Алла.

– Да, конечно. Это ваш мир, я все понимаю! Простите...

– Вот и умница, – главврач встала и начала собираться. – С неизлечимыми можешь делать, что хочешь. Это не выйдет за пределы больницы. Даже если навредишь, все покроется. Пока они неизлечимы... – Алла застыла и озабоченно посмотрела на девочку. – Ты же не нашла у них ничего, что можешь изменить?

– Нет, – замотала головой Северина. – Я и не искала, я все поняла еще в детстве – смерть не моя территория.

Алла Петровна с облегчением выдохнула.

– А с другими пациентами будешь общаться, когда я скажу. Не поддавайся на их уговоры и просьбы, все не так просто, как кажется. Если люди узнают, что ты умеешь, тебе не выжить.

* * *

Вечером Северина примеряла свой первый в жизни бюстгальтер. И крошечные трусики с кружевами. Короткую юбку в обтяжку и шелковую блузку к ней. Туфельки на невысоких каблучках с пряжкой и сандалии с застежкой вокруг щиколотки. Колготки – черные, телесного цвета и сеточкой. Коричневый замшевый пиджачок в талию, мохеровый свитер с высоким воротом и джинсы, которые обтягивают, как резиновые.

– Надеюсь, тебе это поможет, – одобрила сильно принявшая за время примерки Алла.

Она опустошала бутылку вина, сидя на диване в нижнем белье – короткая прозрачная сорочка на бретельках и трусы-шорты. Северина подсела к ней, осмотрела вблизи плечи и выступающий костяк грудины. Чуть коснулась пальцем локтя Аллы и спросила:

– Тебя можно потрогать?

– Нельзя... Мои болячки не твое дело. Что смотришь?.. Ужас, да?

– Никогда не видела такой красоты!.. – прошептала Северина. – Ты очень красивая, как тебе удалось сделать такое с телом?

– Я-а-а?.. – удивилась Алла.

– Конечно! Я вижу рукоятку грудины!.. – Северина издалека показала пальцем. – А это акромион! – Она решилась и осторожно тронула выступ над головкой плечевой кости. – Видны почти все кости и суставы, и как кровь пульсирует по венам. А лопатки!.. Ты видела свои лопатки?

* * *

Три месяца Северина изучала медицину на практике. Она была любознательной и выносливой ученицей. Как сказал старый хирург Панин, девочка наверняка послана ему в утешение после долгих лет никчемного преподавания дуракам в институте и унылой практики потом в больницах среди тех же недоучившихся дураков.

– Истинный талант от Бога и сильное желание при этом учиться – невероятное сочетание! – восклицал он. – Удочерю! Удочерю со всеми вытекающими!

– Опоздал, – ухмылялся нефролог. – Ее Алла ни на шаг от себя не отпускает. Однако девочка ни разу не пришла к психиатру. А заскоки у нее имеются.

– Ерунда, – отмахнулся Панин. – У ребенка сильно развито воображение, что при ее таланте диагноста не лишнее.

– Девочка действительно имеет несколько измененное представление о структуре мироздания, но кто из нас полностью нормален в этом смысле? – поддержала Панина гинеколог – тучная женщина лет сорока.

– Я все слышу, – сказала Северина, приподнявшись с кушетки и осмотрев стол, за которым доктора пили чай. – Оставьте мне конфет вафельных.

– Вы, Панин, очень, очень недальновидны, – строго заявила Алла Петровна, выбирая из вазочки «Мишек косолапых» и складывая их отдельной кучкой. – Вы похвастались ревматологу выздоровевшими коленками, а когда он вам не поверил, настояли на рентгене.

– Коллега!.. – погрозила ему толстым пальчиком гинеколог. – Вы позволяете юной деве трогать свои коленки?

– И про грыжу позвоночника сказали? – села возмущенная Северина.

– Но ведь... поймите, это же нонсенс! – обескураженно забормотал Панин. – Исчезновение грыжи в моем возрасте после двух прикосновений...Что?.. – Он испуганно взглянул на посерьезневших коллег.

Алла развернулась от стола и укоризненно посмотрела на Северину.

– И что?.. – покраснела девочка. – Панин лучший хирург из всех! Кому плохо, что он теперь без обезболивающего простаивает по шесть часов на операции? Раз уж мне не разрешают лечить больных... – закончила она тихо.

Алла встала и окинула взглядом всех присутствующих. Гинеколог с излишней поспешностью потянулась к чайнику. Алла обошла стол и опустилась возле тучной женщины на колени.

– Ты без чулок, надо же! – сказала она шепотом, глядя снизу. – Вытяни ноги. Не зли меня, просто вытяни ноги. Спасибо. Ни одной язвы?

– Ни одной вспученной вены, – кивнула гинеколог.

Все оглянулись на Северину.

– Делов-то!.. – пробормотала она. – Вот с диабетом проблема, это да. Если Маша не будет соблюдать...

– Ты у нас теперь просто Маша?.. – Встала с коленей Алла Петровна. – Уважаемая задавака, доктор наук Климова Мария Иннокентьевна?

– Ну... да, – неуверенно кивнула гинеколог.

– Отлично, – Алла подошла к кушетке, селя рядом с девочкой и потрогала ее за тощую косичку. – Что, всех тут обиходила? Вот и ладненько. Посмотри, пожалуйста, нянечку Дуню из общей терапии. И можешь собирать вещи.

– А что с Дуней? – озаботилась Северина.

– Что значит – собирать вещи?.. – забеспокоился хирург Панин.

– Девочке пора в путь. Пока она не погрязла в наших реальностях до полного бесчувствия. Я правильно сказала? – Алла подмигнула Северине. – В свою-то реальность ты... никого не пускаешь! Собирайся. Ищи тех, кого пустишь к себе. А мы тут как-нибудь сами справимся.

– Я хотела бы... – Северина тронула Аллу за руку, – ты обещала, что я смогу изучить мозг человека...

– Обещала – выполню! – Алла стукнула кулаком по столу.

Все вздрогнули.

– Может, все-таки позовем на чай психиатра Лукашину? – осторожно предложил тридцатилетний нефролог. – Разберемся с разными реальностями. Поможем девочке с высшим образованием, устроим ее обучение. Я готов, так сказать, материально...

– А кто сказал, что она хочет быть врачом? – перебила его Алла. – Не путайте желание помогать с желанием изучать и исследовать. За эти три месяца Северина ни разу не поинтересовалась ни одним анамнезом. Ей не интересны течение болезни и ее причины. Правильно я говорю? – Алла посмотрела на девочку. – Ты ведь не хочешь знать, почему образовалась болезнь, ты просто хочешь убрать то, что мешает жизни?

– А может, в этом желании и есть предназначение врача? – тихо заметил Панин.

– Нет, коллега! – в сильном волнении возразила Алла. – Это не суть врача! Врач должен изучать болезнь и ее предпосылки, вместо того чтобы одним прикосновением уничтожать ее как фокусник. Знаете, что для Северины истинная красота? Показать?.. – Алла дрожащими руками стала расстегивать блузку и стаскивать юбку. – А то я вижу... вы не осознаете проблемы. Идеальный мир здоровых органов!..

– Алла!.. – вскочила было гинеколог Маша, но Северина остановила ее улыбкой, покачав головой.

Обнаженная Алла Петровна стала перед коллегами, разведя руки в стороны и расставив ноги «на ширину плеч».

– Вот!.. – шепотом сказала она. – Ни одного лишнего отложения. Все внутренности в порядке! Только скелет во всех подробностях и минимальная мышечная масса. Я – идеал!

– Правда, она прекрасна?.. – с придыханием сказала Северина, осмотрев обескураженные лица присутствующих.

* * *

Этим же вечером Северина сидела перед своим собранным рюкзаком.

– Запомни, ты – племянница Марии Климовой, у нее есть племянница твоего возраста в Архангельске, – наставляла ее Алла. – Лиза, мать мальчиков, с Климовой связана дальним родством. О своем проживании здесь не распространяйся. Вообще старайся говорить о себе поменьше. Я подозреваю, что этот коттедж на свежем воздухе весь напичкан видеокамерами и прослушками.

– Что такое прослушки?

– Не отвлекайся. В Ярославле тебя встретят на вокзале, к дому довезут на машине. Там большой участок, бассейн, сад. Короче, есть где погулять, за ограду выходить не обязательно. Дом богатый. Охранники, няньки, медсестра для детей, почти все живут там постоянно. Лиза – моя давняя знакомая, сделает все, что ты скажешь. Хозяин – самодур, дома бывает редко. Никто не должен узнать о том, что тебя рекомендовала я. Теперь о главном. Мальчики – близнецы. Семь лет. У обоих неизвестное заболевание мозга. Пока они ограниченно контактны. На мой взгляд, сильно залечены – потеря иммунитета, сидят на иммуноглобулине. Присмотрись. Действуй аккуратно. Захочешь со мной посоветоваться, звони в любое время. Только не с городского. Возьми мобильный у Лизы и назови ключевые слова. Если все в порядке...

– Я говорю «привет, коллега», – кивнула Северина. – А при опасности – «собака». Хочу собаку, нужна собака, и так далее. А если там уже есть собака?

– Нет – отвела глаза Алла. – Там нет ни кошек, ни собак.

– В загородном доме с участком – ни кошек, ни собак? – удивилась Северина. – А что за опасность может мне угрожать?

– Не отвлекайся на то, чего может и не быть. Просто запомни – скажешь про собаку, я все бросаю и еду на помощь. Ты пока изучай, экспериментируй, только не вздумай привыкнуть к детям. Если поделишься потом со мной результатами наблюдений, буду признательна, коллега... Готова? Тогда присядем на дорожку.

– Алла... – растерялась от такого напора Северина, – я давно хотела спросить. Ты кто по специальности?

– Нейрохирург, – грустно усмехнулась Алла Петровна. – Первый медицинский и клиника Бурденко в Москве. Потом перевели на научные исследования в закрытую лабораторию. Я ведь военнообязанная, как большинство врачей. Потом – ссылка, районная больница. Я не сдалась – писала докторскую, верила в науку... Пока ко мне не попали эти дети.

* * *

Через полтора месяца Северина проводит прощальную беседу с мамой Лизой – ухоженной женщиной с несчастными глазами и ранними морщинами. Они сидят на застекленной террасе. Северина одета для улицы, и чемодан на полу рядом. Зареванная Лиза кутается в плед. У дома возятся мальчики, отбирая друг у друга мяч. Возле них суетится няня, иногда в радостном изумлении поглядывая в сторону террасы. Ночью выпал первый снег, мальчики пытаются сгребать его в кучки.

Лиза плачет и все хочет взять Северину за руку. Северина отстраняется и подсовывает ей картинки – человеческий мозг в разрезе. Лиза сквозь пелену слез посмотрела, наконец, на картинки. Потом раздраженно их отбросила.

– Они... разговаривают со мной, они сами кушают, они... ходят в унитаз, перестали кусаться!.. Ну пожалуйста, пожалуйста... не уезжай! Вдруг, это кончится?.. – подвывает она.

– Я не могу остаться. От тебя нет никакой помощи! Все время плачешь, жалуешься. Когда ты уже радоваться начнешь?

– Я радуюсь, радуюсь!.. Я только боюсь, что все кончится, и они опять все забудут...

– Мне здесь плохо... – прошипела Северина, наклонившись к Лизе. – Я хочу уехать. Я все сделала, что могла, могу поклясться, что у твоих детей нет опухолей! Им не нужны операции на мозге. Это главное. А теперь... – она опять подвинула картинки и два рентгеновских снимка. – Повтори, на чем мы с мальчиками остановились.

– Ты нейтрализовала по одному участку мозга... – послушно забормотала Лиза, тыча в картинки. – И активировала зону вот тут и тут... И теперь они будут сами есть, ходить в туалет, разговаривать со мной, учиться...

– Это неизвестно, – перебила ее Северина. – Твои мальчики отстают в умственном развитии. Могут навсегда остаться на уровне восьмилеток, а могут начать развиваться, опережая сверстников. Будь всегда начеку. Опасаться серьезных перемен стоит, когда начнутся гормональные изменения. Есть кое-что, чего я не понимаю. Вот здесь, видишь? Эти участки между лотеральными бороздами и нижними лобными, они бездействуют, но не мертвы. У меня появилась мысль, что эти места вполне могут активизироваться при половом созревании. Это только предположение – мне не с чем сравнивать.

– Это опасно? – мгновенно перестала страдать Лиза и сконцентрировалась. – Сколько таких участков у моих мальчиков?

– Как минимум, по три у каждого. Судя по снимкам, эти участки потихоньку меняют очертания.

– Как минимум – три? Именно столько предполагаемых опухолей у них и находили!

Северина посмотрела в окно на мальчиков. Они ползли на четвереньках навстречу друг другу.

– Я – медведь! – кричал один.

– Я – волк! – кричал другой.

Вздрогнув, Северина посмотрела на Лизу, не успев спрятать испуг в глазах.

– Что?.. – забеспокоилась та. – Что не так? – она вскочила.

– Нет, ничего, – отвела взгляд Северина. – Твои мальчики необыкновенные, я уверена. Если они сильно испугают тебя во время взросления, бери обоих и приезжайте в Полутьму. Это деревня в Архангельской области.

– Куда?.. – опешила Лиза.

– В Полутьму. Легко запомнить. Спросишь, где мой дом. Если меня не будет, селитесь запросто.

– Никуда я без тебя не поеду!

– Еще как поедешь. Если придется выбирать между психушкой и Полутьмой.

– Зачем ты меня пугаешь? – глаза Лизы опять налились слезами. – Скажи лучше, что с моими мальчиками?

Северина задумалась. Она внимательно посмотрела на Лизу. Нервная слишком. Сказать ей, что ждет мальчиков, если она все-таки согласится на операции? А если не согласится, сможет ли принять их такими, какими они вырастут?.. Всегда готовую к самопожертвованию, эту женщину постоянный уход за недееспособными инвалидами в любом случае устроит больше, чем их насильственная смерть среди нормальных людей. Северина вздохнула и решила обойтись общими рассуждениями.

– В медицине описаны случаи, когда мозг человека отключается при угрозе смерти. Чтобы помочь организму выжить.

– Как это? – удивилась Лиза.

– Чтобы пережить шок, например. У беременных женщин, опять же, во второй половине беременности одно полушарие отдыхает, затормаживая негативные реакции нервной системы. Я подумала, если у мальчиков это с момента рождения... – Северина задумалась, уже решившись сказать, что она думает, но Лиза перебила, замотав головой:

– Кесарево могло сыграть свою роль? Все-таки это неестественные роды.

– Не могло, – сникла Северина. – Если прошло без осложнений.

– Без осложнений!

Северина глянула на Лизу и осторожно заметила:

– У тебя ведь есть родня в Архангельской области.

– И что с того? У них нет заболеваний мозга. Я узнавала.

– Давай все-таки сконцентрируемся на родах, – устало сказала Северина. – Для плода это переход в новое состояние. Мне кажется, что новорожденные в тот момент испытали сильный страх, и поэтому...

– Что могло испугать моих мальчиков при вынимании из живота до степени отключения участков мозга? – Лиза опять поддалась истерике.

– Жизнь, – Северина встала.

Она взяла с пола небольшой чемодан из натуральной кожи, вышла из дома, посмотрела на мальчиков и тихо сказала сама себе:

– Жизнь в чужом теле.

До вокзала ее довез шофер и охранник Лизы, который сторонился девочки и никогда с ней не заговаривал. Обязанный в подробностях все доносить хозяину, он так запутался в поведении Северины, что пару раз попадал в идиотские ситуации с выдергиванием оружия. Потому что девчонка иногда вела себя как запуганный насмерть заложник – убежит от мальчиков, запрется, кричит и прячется под кровать. А то как слабоумная ползает полдня с детишками по ковру и мычит. Шофер вздохнул с облегчением, когда Северина предложила ему сразу возвращаться обратно – до поезда на Москву был еще почти час.

Она села в помещении вокзала на неудобное пластмассовое кресло, поставила чемодан на пол, запрятала ладошки в рукава мутоновой шубки и натянула на голову капюшон – в зале ожидания было холодно. Пыталась подремать – не получилось. Муторно было на сердце, и еще она досадовала на себя, что поделилась своими соображениями с Аллой Петровной. А ну как это навредит мальчикам?.. Зря она поспешила. Вдруг Алла захочет изучать их мозги более подробно? Мальчикам бы дожить спокойно, без трепанации черепа до полового созревания, потом все само собой определится, потому что ничего нельзя будет изменить...

Через сорок пять минут Северина отъехала от Ярославля в купейном вагоне. Ноябрь заметал платформу снегом, провожающие говорили напоследок что-то самое важное, шли за поездом и стучали в окна. И Северина стала потихоньку успокаиваться. Сжавшееся в постоянной готовности к нападению тело расслаблялось. Она до судорог, до потери иногда дыхания долгое время боялась мальчиков, пока не выстроила мостик, по которому провела к ним своих слонов.

* * *

Фея в ноябре девяносто восьмого позвонила в Москве по секретному номеру и настояла на встрече. Принимали ее в знакомой квартире двое – седой мужчина в возрасте и женщина, при виде которой Фея запаниковала. Женщина эта представилась Ликой, смотрела ей в глаза открытым взглядом, и от этого взгляда карих глаз Фея сразу напряглась, почуяв соперницу. Снисхождение – вот что было в глазах женщины. Легкая насмешка и снисхождение. Запаниковав, Фея скомкала заранее заготовленную вступительную речь, и после неудачных попыток объяснить все приличными словами, неожиданно для себя вдруг заплакала и выкрикнула:

– Он е...ся со мной только с презервативом!..

В сложной для себя обстановке она почти всегда интуитивно угадывала правильную манеру поведения, не пренебрегая и нечаянными, но вполне, как потом оказывалось, уместными истериками. И теперь угадала.

Успокаиваясь, внимательно наблюдала за парочкой агентов, оценивая их желание помочь. Седой, похоже, проникся. А по лицу брюнетки трудно было что-то понять. Надменная невозмутимая сучка.

Фея выпила воды из поднесенного к ее лицу стакана, промокнула глаза салфеткой, которую подал ей седой, и милостиво приняла раскуренную брюнеткой сигарету.

– У Лекса такая установка, – Лика присела на подлокотник ее кресла, – не иметь детей.

– Откуда... откуда вы знаете, что я курю потихоньку от мужа? – спросила Фея, подавив судорожным вздохом истерику.

– Когда у вас были месячные? – проигнорировала ее вопрос Лика.

– Я все просчитала... У меня есть четыре дня, благоприятных для зачатия. Вероятность, что получится мальчик – восемьдесят три процента.

– Восемьдесят три? – удивился седой и переглянулся с Ликой.

– Да... – кивнула Фея, – известный немецкий доктор установил, что пол будущего ребенка можно определить по циклам обновления крови родителей. Я прошла обследование в его клинике, он все мне рассчитал. У женщины кровь полностью обновляется за три года, а у мужчины за четыре. Чтобы точно родился мальчик, нужно, чтобы кровь мужчины прошла почти полный цикл обновления, а моя...

– Мы знаем, что Лекс настроен категорично, – опять перебила ее Лика. – Я выясняла специально, вы здесь ни при чем. Он не хочет детей вообще, не только от вас. Скажу больше – он боится.

– Да-да, – поддержал ее седой. – Извините за прямоту, но мы предлагали Лексу просто сдать сперму на всякий случай, мало ли...

– И что? – подалась к нему Фея. – У вас есть замороженная сперма Лекса? Но это же выход!

– Спермы нет, – покачал головой седой. – Он категорически отказался и стал относиться к медицинским осмотрам с пристрастием человека, который подозревает ловушку. Мы не настаивали.

Лика с кошачьей грацией сползла с подлокотника, прошлась перед Феей, разглядывая ее, и спросила:

– Алина, на что вы готовы пойти, чтобы забеременеть от Лекса?

– Я?.. – опешила Фея. – Я думала, что вы его уговорите, объясните...

– На что, Алина? – настойчиво переспросила Лика.

Фея задумалась.

– Хотите сказать, что я могу самостоятельно предпринять в отношении Лекса нечто, что поможет мне забеременеть?

– Вы готовы пойти на обман мужа?

– Я никогда его не обманывала, я не знаю, – честно ответила Фея. – Он так предохраняется!.. Он ведь смывает использованные презервативы в унитазе! Это нормально? А новые так искусно прячет, вы не поверите – как шпион какой-то секретные материалы! Ой, простите, я не хотела...

Она нервно оглянулась на шум – это Лика открыла выдвижной ящик стола и рылась в нем.

– Да-да, мы вас слушаем, – седой участливо тронул Фею за коленку. – А упаковки от презервативов?

– Ни разу не находила! – обрадованная пониманием воскликнула Фея. – Он пользуется только теми презервативами, которые сам покупает. И я не могу их найти и попортить... ну, вы понимаете? Я даже не знаю, какие он предпочитает.

– Эти, – сказала Лика, протянув ей упаковку.

* * *

После инструктажа Алина Фейсак больше часа ходила по улицам и думала. Пришла домой поздно. Лекс смотрел телевизор. Фея переоделась в рискованный пеньюар, налила в два бокала красное вино, подсела к мужу и подала ему тот, в который бросила таблетку.

Лекс вино не допил. Он свалился на диван через пять минут на полуслове. Говорил Феликс Мамонтов в тот момент о своих новых приобретениях – еще два «колобка», как он называл металлические шары сантиметров семь в диаметре, и пирамидка. Предметы эти Лекс расставлял на подоконниках. Фея была равнодушна к мужским безделушкам, но ей нравилось брать в руки самый маленький и неожиданно оказавшийся ужасно тяжелым шар с выгравированной на нем буквой «Ф». Феликс грозил пальцем, когда жена трогала его игрушки – «уронишь на ступню, будет перелом косточек». А самый маленький и тяжелый потом куда-то спрятал.

– Что там внутри? Свинец? – спросила она как-то.

– Да! – чему-то обрадовался Лекс и улыбнулся ее сообразительности. – Именно свинец. Из пуль, которыми убили людей.

* * *

Осмотрев лежавшего без движения мужа, Фея начала раздевать его снизу. Бросив на пол брюки и трусы, уложила Феликса на правый бок, согнув левую ногу. Достала из сумочки небольшой приборчик, похожий на электрошокер. Смазала руку вазелином и настроила любимый орган. Надела на него презерватив. Примерилась и ударила разрядом по яичкам. Сняла презерватив. Наполнила его содержимым влагалищный шприц.

Через две минуты она лежала на угловом диване, закинув ноги на стену и свесив свои шикарные волосы на пол. Напевала мелодию из «Риголетто», грызла яблоко. Феликс тихо дышал рядом и не шевелился. В комнате была полутьма. В окнах – подсвеченное огнями города снизу небо без звезд.

* * *

Феликс проснулся ночью от странного ощущения внизу живота. Был третий час. Фея спала рядом на кровати. Он совершенно не помнил, как разделся и лег. Пошатываясь, сходил в кухню, выпил холодного молока из пакета. В гостиной осмотрел свою раскиданную у дивана одежду, два бокала с недопитым вином на столике. Вернулся в спальню. Осмотрел жену, почему-то спящую в нарядном пеньюаре. Решил ее раздеть, чтобы все было честно – он голый, и жена тоже. И угодил в шикарное тело Феи, едва успев достать из тайника и надеть презерватив.

Ему показалось, что она все делала во сне. Следующая неожиданность – Лекс стоит в туалете перед унитазом и рассматривает два презерватива в сливе. Он выбросил тот, что снял, и заметил еще один, когда уже потянулся смыть. Феликс не поленился стать на колени и выловил двух скользких утопленников. Чтобы наверняка, чтобы потом не думать, что ему показалось. Пришлось еще раз обойти квартиру в попытке восстановления памяти. Через пять минут он понял – дела плохи. Он абсолютно не помнит, как выбрасывал первый презерватив и, тем более, почему не смыл после этого. На всякий случай Лекс решил пересчитать обертки от презервативов, которые не успел выбросить. Восемь. Решил пока не выбрасывать.

Усевшись на диване, он включил ночной канал, захватил со столика рядом ближайший бокал и допил вино. Через пять минут – пустота.

Утром Фея растолкала скорченного на диване голого Лекса – он замерз. Отвела к наполненной ванне, помогла в нее залезть. Фея по утрам вместо кофе предпочитала поднимать давление горячей ванной минут на пятнадцать. Феликс поймал ее руку, когда она выходила, и спросил:

– Сколько раз мы вчера трахались?

– Два, кажется – зевнула Фея.

– А какое вино пили?

– Красное грузинское. Ты покупал на той неделе, помнишь?

– Вылей его, – сказал Феликс.

* * *

Через день странная амнезия повторилась. Были гости. Бывшие сокурсники Феи и женатая пара немцев – новые знакомые из Берна. Несмотря на раскованность двух журналисточек из скандальной газеты, все было прилично до вывихнутых в зевоте челюстей. Нанятая прислуга – пожилая женщина – вымыла посуду после гостей, убрала все в комнатах и получила на прощание так и не тронутый торт. Феликс со стоном удовольствия влез в пижаму, сел на диван перед телевизором и потребовал «нормальной» еды. Фея принесла ему отварную рыбу с оливками и сыром. Сама села рядом с остатками фруктового салата в хрустальном салатнике.

– А чай? – возмущенно спросил Феликс.

Фея застыла с полной ложкой на полпути. Бросила ее в салатник, повернулась и внимательно осмотрела лицо Феликса. Она впервые осматривала его как лицо будущего сына. И в ее глазах появилась тень сомнения.

– Сколько тебе лет, Феликс? – спросила Фея.

– Где мой чай? – он даже не отвел взгляд от телевизора.

– Тебе сорок пять. Ты коллекционируешь свинец, которым убили людей. Это все равно, что коллекционировать чью-то смерть.

– Чью-то смерть, отлично сказано. Две ложки сахара.

* * *

Чаю Феликс выпил ровно половину чашки. Это было последнее, что он помнил. Фея убрала тарелку с рыбой и небольшое количество еды с груди Феликса, которое вывалилось изо рта после его отключки. Походила по комнате. Выключила телевизор. Она не спешила укладывать мужа на диван в нужную позу. Фея понимала, что вторая отключка сильно насторожит Феликса, и решила сначала проверить, все ли сделано правильно.

Пошла в кухню, вылила остатки заправленного таблеткой чая и тщательно вымыла чашку. Подумала и решила, что это странно – вымыть чашку и не тронуть тарелку с остатками еды. Пришлось выбросить еду, вымыть тарелку и салатник. Вытерла столик у дивана, подумала и сняла с Феликса пижамную куртку. Застирала пятно от вывалившейся еды. Что еще не так?.. Она осмотрелась в кухне, размышляя. Использованный презерватив, как фетиш подозрений и маниакального страха продолжения рода, Феликс смывает в унитаз. Куда он девает обертку от него? Раньше Фея уже убедилась, что в мусорное ведро он ее не выбрасывает. Достаточно изучив бытовые привычки мужа, Фея была уверена, что он не будет засорять слив унитаза таким мусором. Тогда – куда? Она прошла в спальню, из спальни – в туалет, представляя Феликса сразу после сношения. Унитаз смыт, он – голый, с оберткой от презерватива в руке... Идет... Идет в ванную, чтобы помыться.

Осмотрев раковину в ванной, Фея открыла полку над ней и стала ощупывать туалетные принадлежности. Бритва, гель, лосьон... Обертки от презервативов лежали аккуратно свернутые в картонной упаковке с запасными лезвиями. Восемь штук.

Довольная собой, Фея отправилась в гостиную, уложила мужа в нужную позу, подготовила все необходимое и повторила позавчерашнюю процедуру. Потом она закинула свои ноги вверх и залегла рядом с неподвижным мужем минут на пятнадцать, раздумывая, считает ли он свои запрятанные презервативы? С него станется... Обыскать одежду и обивку матраца?.. Это так утомительно.

Она сходила в ванную, заправила в упаковку с лезвиями свернутую обертку. По полу за руки проволокла мужа в спальню. В два приема закинула на кровать и надела на него пижамную куртку с непросохшим пятном.

Устала ужасно.

* * *

– Раз, два, три... – считает Феликс обертки от презервативов. – Семь, восемь, девять. Девять!.. Еще раз...

Получилось опять девять. Феликс смахнул в мусорный пакет обертки с кухонного стола, за которым устроился в половине шестого утра, и пошел к входной двери, совершенно зашибленный непонятной амнезией. В сливе унитаза – использованный презерватив. Позавчера он посчитал обертки. Теперь их девять! Последнее, что помнил с вечера после ухода гостей – рыба с оливками и крепкий сладкий чай. Он не мог забыть, как занимался сексом с Феей!

Феликс открыл входную дверь и вышел на площадку в пижаме и без тапочек. Подсматривающая Фея забеспокоилась и шагнула в коридор.

– Лекс, ты куда босиком?..

– Ведро выброшу. Мусора развелось!..

* * *

Сканирование мозга ничего не дало.

– У тебя на редкость стандартный мозг. Никаких отклонений, – в который раз с сожалением заметила Лика.

– Два раза! С перерывом в один день. Два раза, понимаешь? – Лекс настаивал на других исследованиях. – Может, это болезнь Альцгеймера? Провалы в памяти, а?

– Именно при занятиях сексом? – Лика изо всех сил старалась быть серьезной.

– Не веришь? Покажи мне записи камеры!

– Для этого нужно ехать в отдел. Но по твоей же просьбе мы уже два года не пишем спальню.

– Настаиваю на анализе крови! – никак не может успокоиться Феликс. – А вдруг она меня чем-то опаивает и трахает без презерватива?.. Она сдвинулась на беременности.

– А что ты тогда вылавливаешь из слива? – рассердилась Лика.

– Да, глупо... – согласился Феликс.

Лика мысленно поздравила Алину с отличным чутьем – эта на вид заторможенная блондинка не стала смывать использованные презервативы, как было договорено.

– Я боюсь, – сказал Феликс.

– Ну чего ты теперь боишься? – устало спросила Лика.

– Боюсь, что забуду вытереть задницу, смыть унитаз... Обещай, что тогда усыпишь меня. Никаких исследований! Поклянись!

– Успокойся. И без меня найдутся желающие тебя усыпить.

* * *

Северина приснилась Евсюкову в середине ноября. Обычно он спал беспробудно и втемную – никаких снов после тяжелой работы. А тут эта девчонка. Стоит у речки, вынимает что-то у себя из дырки в животе и бросает в воду. Утром он встал с тяжелым сердцем. Впервые за все время проживания при церкви.

После утренней службы батюшка сел на ступеньку алтаря и вспомнил их последний разговор, когда отдавал Северине бумажку с адресами крестных.

– Ты не глупа, – сказал он на прощание. – Объясни мне, верующему, простыми словами, как твой выдуманный мир может существовать одновременно с тем, что Бог сотворил?

– Я думала об этом, – кивнула девочка. – Все дело в вариантах существования. Вот вы верите в Бога. А что это значит?

– Скажем так, я верю в человеческий разум и справедливость, – ответил Есюков. – Раз уж бозона гармонии – одного на всех людей – не существует, – он грустно усмехнулся.

– Это точно, – сказала девочка. – Не существует. Понятие разумности и справедливости тоже имеет варианты. Вы надеетесь, что Бог выберет лучший для вас. А это не значит – лучший для всех. Кто-то рядом молится за лучший для себя вариант, который окажется худшим для вас. Что делать Богу? Кому дать счастье, а на кого наслать беды страшные для закалки веры?

– Ты смысла веры не понимаешь. Прежде всего, человек должен поверить в себя.

– Нет, не сходится. – Северина покачала головой. – Кто больше всего надеется на божескую справедливость и прощение? Безответственные, ничтожные и слабые духом люди. Они самые верующие, потому что себе не доверяют. А вы сильный. Что вы тогда здесь делаете?

* * *

Помаявшись в сомнениях, Евсюков помолился и на следующий день собрался в путь. В Полутьму. На лыжах. Вышел утром, когда просветлело. Мешало охотничье ружье за спиной, но только пока Евсюков не заметил свежие волчьи следы на снегу – не меньше четырех крупных волков прошло ночью. Он ускорился и вспотел. Пошел потише, и стали слышны странные звуки зимнего леса – потрескивания, шорох, звон соприкоснувшихся наледью веток.

В Полутьме в небо струились два дымка – из дома Крафта у речки, и из большого деревянного на окраине деревни. Евсюков пошел к незнакомому дому. Тронул калитку – открыта, а снег не чищен. Следов к дому тоже нет – целина. Он снял лыжи, поднялся на три ступеньки и постучал в дверь. Никакого ответа. Толкнул от себя – дверь открылась. В сенях вкусно пахло хлебом. Он постучал в другую, теплую дверь. Тишина. Открыл ее, вошел и замер. За большим столом сидит совершенно седая женщина с длинными космами волос и смотрит, не отрываясь, на хлеба. А хлебов – восемь штук на белой скатерти. Румяных, пышных. Евсюков осмотрелся. На гвозде у двери висит короткоствольный автомат. Рядом – охотничья двустволка. Настенные часы с гирями. Не ходят. На плюшевом коврике над диваном – олень с оленихой и олененком у чернильной воды.

– Мир вашему дому, Арина, благослови вас господь!

Женщина не пошевелилась. Евсюков подошел близко и никакой жизни в ней не услышал, и глаза смотрят на хлеба, не моргая. На цыпочках он прошел к двери и тихонько вышел из дома.

Отдышался на улице, перекрестился и пошел к следующему дому, взрыхляя валенками снег. Солнце чуть светилось размытым кругом сквозь серое полотно вчерашней непогоды. Подул ветер. У дома – никаких признаков жизни. Уже не раздумывая, Евсюков вынимает щепку из щеколды, дергает на себя дверь, входит в сени и видит... маленькие валенки и ватник на гвозде. На двери в дом мелом написано: «Меня нет дома, кто хочет, живите, сколько надо». Потоптавшись, Евсюков решил не входить в пустой дом Северины. Закрыл холодную дверь снаружи щеколдой, как было. И вдруг заспешил, торопя себя. Бегом – к следующему дому. Заперто – замок. К следующему!

Щеколда со щепкой. Внутри на кровати лежат рядышком две мумии с остатками волос на иссохшей коже черепов. На стене – фотография веселого мальчика. К следующему!

Щеколда со щепкой. В кресле у телевизора сидит мумия в женской одежде, спицы с нитками запутались в высохших пальцах.

Как в бреду Евсюков бежит от дома к дому. Еще два оказались с замками и – напоминания о дачном отдыхе во дворах. В следующем – лежит у порога мумия мужчины в теплом нательном белье. Евсюков открыл и тут же захлопнул эту дверь. Направился к реке, бормоча:

– Этого не может... быть... Их должны были похоронить, значит!.. Значит, это вижу только я!

Добежав до дома Крафта, Евсюков обнаружил тщательно вычищенные от снега дорожки и начал успокаиваться. Чтобы отдышаться, он поставил лыжи с палками в снег и прислонился к забору. Дверь дома Крафта отворилась, на крыльце возник хозяин.

– Ты их видел? – крикнул он.

– Я... Минуточку... – задыхался Евсюков.

– Я знаю, ты их только что видел! – закричал Немец еще отчаянней, потом сник, сел на ступеньку и нормальным голосом спросил: – Это отродье к тебе приходило? Ты его узнал? Видел его свиное рыло?

– Вы так... о девочке? – Евсюков согнулся от боли в боку.

– Ты дал ей крест?

– Я... нет.

– Она вошла в церковь без креста?! – Крафт побледнел лицом и встал. – Убирайся. Бог тебя не признал. Ты ничего не можешь. Она сильнее тебя.

Дверь за ним закрылась. Евсюков поплелся, разгребая снег валенками, потом стал на лыжи. И осмотрелся, соображая, куда идти. Его подташнивало. В голове – пустота. Евсюков по своим следам вернулся к просеке в лесу и только там, в деревьях, сердце его стало замедлять бешеный ритм. Он пошел совсем тихо, еле передвигая ноги в спокойствии и красоте зимнего колдовства, и охватила Евсюкова радость, что сердце выдержало, и он остался жив.

– Спасибо тебе, Господи, – поблагодарил батюшка.

Именно в это мгновение, когда перед его глазами еще не прошли синие пятна, Евсюков услышал страшный треск впереди. Кто-то огромный шел на него из-за деревьев, сваливая их по пути. Евсюков снял ружье и тут же бессильно его опустил, проследив медленное падение сосен впереди – кабан так не может валить деревья. И медведь не может! Он вглядывался до слез в глазах и не мог ничего понять. Странная серая масса двигалась на батюшку, сваливая деревья. Раздался ужасный трубный звук. Ему сразу захотелось снять лыжи и упасть на колени, но что-то воспротивилось в душе – вот оно, мгновение истины! – батюшку победил грешный человек. Евсюков отступил с просеки к деревьям. Пошатнувшись, он завалился на бок и смотрел на приближающихся чудовищ без страха, с любопытством готового к смерти человека. Пока не понял, что на него идут... слоны. Застыв, он смотрел на их огромные серые тела рядом – «один, два, три, четыре!..» – на кожу в складочках, и как они поднимают хоботы перед криком, и на ужасные бивни, и шептал: «Этого не может быть... этого не может быть... пять, шесть!..» Пока не заметил, что между слонами идет корова. Белая, с крупными черными пятнами. Тогда Евсюков, униженный и потрясенный, закрыл лицо ладонями и зарылся головой в снег.

* * *

Феликс после обследования пропал на несколько дней. Телефон его не отвечал. Пейджер для срочной связи – тоже. Лика, опасаясь, что с «провалами в памяти» у 1072 они переборщили, задействовала поиск по сигналу с телефона, но позвонила Алина Фейсак. Сказала, что Лекса нет вторые сутки, а его телефон и пейджер лежат дома на тумбочке.

– Он мог до такой степени испугаться своих отключек?.. Он ничего с собой не сделает?.. – спрашивала Фея. – Мой первый и единственный в жизни мужчина! Я не могу его сейчас потерять, понимаете?.. Я беременна!

– Уже?.. – опешив, спросила Лика. – Ты уверена?

– Уверена! У меня температура в заднице тридцать семь и два! Вы должны его найти. И не надо меня обманывать разными отговорками!

– Никогда! – уверила Лика. – Только правду. Как только его найдем. А ты все-таки пописай на индикатор, ладно?

И доложила куратору о пропаже. Они провели короткое совещание. Куратор начал с вопроса о деньгах Феликса.

– Деньги могут быть не главным. У 1072 идет возрастное переосмысление жизненных ценностей. Я называю это мужским климаксом, – сказала Лика.

– С чего ты взяла?

– Как вы помните, Алина Фейсак в октябре донесла, что он приносит домой поделки из свинца. А свинец берет из пуль, которыми убивали людей. Так он ей объяснил необходимость этих предметов у себя дома.

– Оригинально. А пули он насобирал на полях сражений? Такое количество!.. – развеселился куратор. – Это имеет какое-то отношение к его деньгам?

Лика достала из папки бумаги и зачитала отчет из лаборатории:

– «Изъятый из квартиры агента 1072 ... октября предмет круглой формы с удельным весом вещества около 11,34 гр./см3, оказался шаром с диаметром в 7 см, по анализу состава – свинец, весом 2 кг 35 г, с наружным покрытием его металлизированной краской... характеристики краски...»

– Это я уже слышал, – отмахнулся куратор. – Что-то новое есть?

– «Изъятый из квартиры агента 1072 ... ноября конусообразный предмет с площадью основания 16 см2, с удельным весом вещества ... оказался по своему составу свинцом, общий вес металла – 1кг 540 г, наружное покрытие – белая металлизированная краска...»

– Вы все его свинцовые игрушки из квартиры проверили? – Куратор с трудом скрыл насмешку.

– Все. Еще четыре предмета из квартиры отца. Аналогично. Все вернули на место.

– И дырки от высверливания замазали, да? – вкрадчиво поинтересовался куратор.

– Так точно! – закипая, Лика вытянулась по стойке «смирно».

– Ладно, не заводись. Мне просто интересно. Вот вы проверили первый образец. Обнаружили свинец. Зачем возились с остальными, если проблема в мужском климаксе? Посчитал мужик, сколько пуль ему бы понадобилось, чтобы уложить всех своих жертв из автомата Калашникова, учитывая, что он никогда этот автомат в руках не держал. Оказалось – много пуль понадобилось бы. Впечатлило. Он заказал себе фетиши из свинца, которые теперь валяются немым укором в его квартирах. Я правильно трактую предполагаемые психологические проблемы агента 1072?

– Правильно. Только таким количеством свинца можно расстрелять небольшой поселок – слишком много даже для человека, плохо обращающегося с оружием. Зачем мы возились? Потому что среди этих свинцовых игрушек мог валяться шар, конус или кубик совершенно другого состава.

– Понимаю, – кивнул куратор, стерев улыбку. – Думаешь, он смог организовать доставку сюда золота или платины? А на подмену подсунул нам свинцовых двойников?

– Куда – сюда? – спросила Лика.

– Сама сказала, что он патриот, и за границу такое количество добра невозможно перетащить незаметно даже в ценных бумагах! Сколько сейчас стоит платина?

– От трехсот до четырехсот долларов за тройскую унцию. Золото чуть дешевле.

Куратор задумался.

– Сколько килограммов свинца он нам подсунул?

– В общей сложности около тридцати.

– Да-а-а... – покачал головой куратор. – Значит, где-то валяется сорок килограммов платины или золота. Удельный вес этих металлов, если я не ошибаюсь, больше, чем у свинца.

– Не ошибаетесь. Самая тяжелая – платина. Более точно рассчитать предполагаемый вес спрятанного можно по количеству денег, которые Лекс перевел из банка. На четыреста двадцать тысяч долларов в июле можно было приобрести от 38 до 45 килограммов платины, – Лика протянула Куратору листок бумаги. – «НорНикель» выпускает платины больше, чем золота.

– За три-четыре месяца обеспечить доставку из Норильска такого объема металла одному заказчику?.. – задумался куратор. – И никто из криминала не заинтересовался? И не кинули его?.. И ведь как вовремя подсуетился – до августа все выгреб! – Куратор присмотрелся к Лике. – Насколько хорошо ты искала?

Лика пожала плечами и промолчала.

– Понимаю, – кивнул седой мужчина, – нет стимула. Зря я тогда сказал, что агенту 1072 все равно не уйти из Конторы.

– Это точно. Зря. Но я исполнительна. Все наработки по его контактам проверены. Оценка нелегального поступления в Москву драгметаллов, из расчета среднегодового объема в 100 – 150 кг на черном рынке, показывают, что 1072 своим гипотетическим заказом квоту не превысил, поэтому концов не найти. Возможные места его пребывания исследованы. Если он опять заигрался в самостоятельного мальчика, то вскоре выдаст свои тайные убежища, о которых мы еще не знаем.

– А если он соврал о патриотизме, заранее заготовил себе другие документы и перевел деньги на подставные счета? А для затравки перед этим смотался в Норильск, чтобы мы потом все его свинцовые игрушки распилили в поисках золота, как Шура Балаганов!.. Что тогда?

– Тогда крайняя мера. Ликвидация агента, – спокойно сказала Лика.

– Да уж!.. – с досадой кивнул куратор. – Попробуй такого ликвидировать. Это же ходячее оружие массового поражения. Разве что, кто-то близкий... – он оценивающе посмотрел на женщину.

– Агент 1072 всегда действовал в строго определенных рамках задания, – поспешно уверила его Лика.

– Да потому что на этих заданиях он не боялся преследования! А как он поведет себя в панике, если ему померещится угроза жизни, никому не известно. Он был без сознания, когда уложил семь здоровых мужиков на платформе – как чихнул. Короче. Крайняя мера может нам дорого обойтись. Ищи его. Задействуй все возможные каналы.

* * *

Лекс в это время в Шалакуше взял напрокат сани с тяжеловесной лошадкой, кучера к ней и валенки.

К церкви он подъехал еще засветло. Сгрузил тяжелые коробки с книгами, попросил строительных рабочих перетащить их внутрь. На вопрос, где батюшка Пантелей, ответа не добился. Феликс занервничал – нужно было решать, отпускать ли сани в Шалакушу.

– Пущай едут, – успокоил его появившийся на шум Михалыч. – Если что, я вас сам завтра довезу. Только вы уж поучаствуйте в самочувствии батюшки нашего. Совсем он плох.

Феликс расплатился за транспорт и пошел за Михалычем.

– В запое, что ли? – спросил он в длинном полутемном коридоре.

– Куда там! Если бы пил. Вы, случаем, с собой не привезли? Тока ради лечения. А то ведь – он совсем плох.

Стало интересно.

– Я, знаете, стараюсь не пить... – Феликс остановился перед дверью.

– Знаю, знаю! – проникновенно прошептал Михалыч. – Я на этот счет приготовил, вот!.. – Он достал из-за пазухи пол-литровую бутылку. – Чистый самогон, сам делал. И для здоровья иногда полезно. Батюшка со мной не будет, а с вами – обязательно! Ради дружбы вашей, очень прошу. А то ведь свихнется совсем.

– Да что случилось? – Феликс взял бутылку – это как-то само собой получилось.

– Три дня тому сходил на лыжах в Полутьму. Уж как я его просил не ходить – гиблое ведь место! А он все одно пошел. Теперь себя полосует. Молится и опять полосует.

– Полосует?.. Как это?

– Плетью, батюшка. А вчерась, смотрю, он к себе пару цепей затащил. Вы уж выпейте с ним по душам, очень вас прошу!..

Михалыч добавил к бутылке сверток с чем-то теплым. Перекрестил Феликса и открыл дверь в темноту. Лекс остановился у порога, чтобы глаза привыкли. В темной комнате постепенно проявился стол и горящая свечка на нем. Он шагнул внутрь, стал шарить свободной рукой по стене в поисках выключателя.

– Еда? – раздался голос откуда-то снизу. – Неужели пирожки?..

Феликс подошел к столу, поставил бутылку, развернул льняное полотенце и теплые пирожки запахли сдобой.

– С капустой, точно с капустой... – бормочет где-то внизу Евсюков.

Феликс разглядел лампочку под потолком, вернулся к двери и нашел выключатель. Осветилось длинное – кишкой – помещение без окон. Стол, три стула и деревянная лежанка у стены вроде широкой лавки. Евсюков встал с пола, покачиваясь. Он был в длинной полотняной рубашке. Лексу он не удивился. Сел на стул и взял пирожок. Прижал к щеке. Феликс подошел и заметил, что вся рубашка на спине Евсюкова в крови. Найдя на полу орудие истязаний, взял плетку, рассмотрел ее и спросил:

– Помогает?

– Нет, – покачал головой Евсюков. – Непотребные мысли отшибает, пока больно, а глобально – нет.

Феликс сел напротив него, посмотрел на бутылку, огляделся и пошел к двери. Он собрался поискать стаканы. Открыл дверь, а там – Михалыч. Кивает головой, улыбается умильно и протягивает две алюминиевые кружки.

– Боится за меня, – сказал Евсюков, когда Феликс разлил по кружкам самогон.

Выпив, батюшка стал судорожно есть, тряся головой и бессмысленно улыбаясь.

– Говори, – сказал Лекс после второго наполнения кружек.

И Евсюков перестал заглатывать пирожок, начал отщипывать понемногу, сосать кусочки и говорить. Феликс слушал, затаив дыхание.

– А может, это были и не слоны, – закончил Евсюков. – Я снизу смотрел. Огромные бивни! Может, это мамонты шли. Корову запросто могли растоптать.

Феликс разлил по кружкам последний самогон. Евсюков попросил еще принести. Щеки батюшки потемнели, кровь на его спине и на плечах стала черной, и Феликс понял, что ему хватит.

– Не надо, – сказал он. – А то говорить не сможем.

– А-а-я-а-а все сказал, – пьяно протянул Евсюков.

– Выводы?

– Какие тут выводы? Выводы... – бормочет Евсюков. – Надеюсь, что я – выдумка Бога, а не пьющей московской соседки, которая может оказаться родом из Полутьмы и вообще не осознает, что думает... и силы своей не знает.

– Параллельные миры, варианты жизней... – Лекс задумался. – Думаешь, эта девочка может изгибать плоскости пространства и времени как листки бумаги просто потому, что родилась в определенном месте?

– Не знаю. Может, для этого нужно еще быть зачатой от женщины и животного? Опять же, с кем мамочка полюбится? С добрым оленем... А если – с волком или с кем-то со свиным рылом?! А?.. Некоторые всю жизнь на Бога пеняют за свои несчастья, мол, мы забыты Богом. А Бог их и не знал никогда! Вот для чего нужно повальное крещение! – Евсюков поднял вверх руку с готовой для креста щепотью из трех пальцев. – Чтобы всем встать на учет у Бога, даже выдумкам! – Он уронил руку, уставился на Лекса задумчиво и спросил: – А ты чего вообще... тут?

– Книги тебе привез. Как обещал. Все нашел, что ты заказывал.

Феликс еще раз сходил за дверь. Михалыч стоял на страже. Феликс ему кивнул. Михалыч просиял лицом и ринулся в комнату. Он помог батюшке встать и потащил его на себе к выходу.

– Вот и хорошо, вот и ладно, – бормотал он, – я как чувствовал, третьи сутки баньку в тепле держу. Как чувствовал!..

– Оставь меня, мужик! Пошел прочь!.. – Евсюков бессмысленно размахнулся рукой.

– Ну как же без баньки?.. Без баньки нам рубашку на спине не отмочить...

Феликс задул свечку, выключил у двери свет. Комната потеряла свои очертания, превратившись в безразмерную пустоту. Он стоял на границе слабого света и тьмы. Ему вдруг показалось, что если ступить обратно в комнату, то просто провалишься в бесконечность. Феликс Мамонтов испугался и быстро пошел по коридору на свет.

Банька все расставила на свои места. Страх смерти отступил. Захотелось жить, захотелось философствовать и мочиться прямо с порога на снег. Понемногу и Евсюков стал смотреть и говорить осмысленно.

– Она меня посрамила. По-детски беззлобно посрамила, – усмехнулся батюшка грустно. – Сам виноват – поверил ей, засомневался в вечном, да еще сунулся без спросу, поделом мне.

– А где сейчас эта девочка? – спросил Феликс.

– Не знаю. В начале лета она попросила записи посмотреть из книги крещений. Я дал ей два адреса. Московский и питерский. Из Питера, кстати, на ее крестины приезжала родственница немца Крафта. Или не родственница, а жена старого немца?.. Не помню. Фамилия у нее странная, как из другого мира. Лауренти-Крафт. То, что надо, для крестной из сказки.

Феликс подумал-подумал, вылил себе на голову ушат холодной воды и спросил как можно равнодушней:

– А из Москвы кто приезжал девочку крестить с этой Лауренти-Крафт?

– Какой-то Скворцов.

Уговаривая себя не спешить и не поддаваться вдруг накатившей панике, Феликс вытерся, кое-как оделся и побежал искать Михалыча.

Через час обескураженный Евсюков прощался с ним у запряженных саней.

– Ты прекращай со своим мазохизмом, – посоветовал закутанный в тулуп Феликс.

– О себе побеспокойся. Куда тебя несет на исходе ночи, муж?

– Сам не понимаю. Никогда такого не было, а вот только если не уеду срочно в Москву, плохо мне будет. Такое дело... – Феликс отвел глаза. – Из коробок там самые тяжелые четыре скотчем замотаны. Пусть у тебя побудут. Если нужда заставит, используй по своему разумению.

– Продавать книги? – удивился Евсюков.

* * *

Лика нашла Феликса, когда он сел в Архангельске на самолет. Через сорок восемь часов поиска она перешла от проверки данных выезжающих из России за рубеж к сравнительному анализу фотографий покупателей всех авиа– и железнодорожных билетов за последние пять суток. У Мамонтова старшего с сыном по жизни было мало общего, а вот строения черепов оказались сильно схожими. Увидев на экране компьютера фотографию Скворцова Николая, 1923 года рождения, паспорт выдан в 1980 году взамен потерянного, она так определила свое отношение к мамонту Лексу:

– Ну ты и скотина!..

Феликс-старший на паспортной фотографии в свои пятьдесят семь лет был не очень похож на сына. Лика вспомнила резиновые накладки и парик из женского туалета в выставочном зале и злорадно подумала, что Лексу пришлось попотеть, чтобы изобразить из себя при досмотрах в аэропортах старика семидесяти пяти лет. К прилету его самолета из Архангельска, оперативная группа была на месте.

Через сорок минут после приземления Лике доложили, что 1072 едет не домой. Еще через двадцать минут, что он рассчитывается с таксистом у дома своего отца. Избавившись во время поездки от седой шевелюры, сгорбленной спины и хромоты, человек из слежки поднялся на несколько пролетов за Феликсом, убедился, что тот вошел в квартиру. Не один. Наружной слежке дали отбой, когда подкатил серый фургон с надписью «лаборатория» и дорогим оборудованием по «стекольной» прослушке.

Это из фургона Лика через полчаса услышала, что объект, похоже, снял малолетку на ночь. Она чертыхнулась и позвонила Алине Фейсак – ее муж обнаружен, он на задании, жив и здоров.

* * *

Феликс с небольшой дорожной сумкой забежал по ступенькам на третий этаж и застыл, тяжело дыша. Под дверью в квартиру отца сидела девочка в коричневой шубке и смотрела с укором.

– Где вас носит? – спросила она строго.

– Се... Северина?.. Ты как тут?.. Давно? – задыхался Феликс. – Помнишь меня?

– Второй день, – девочка встала. – Вам плохо? Вы очень бледный.

– Нет, ничего, это от страха. Я боялся, что не успею... – Лекс пытался вставить ключ в замок, но у него это плохо получалось. – Что ты уедешь в Питер, а Феофания давно живет в Москве...

– Давайте я попробую открыть, – предложила Северина.

– Нет-нет... Я сам. Знаешь Окуджаву? «...А последняя любовь – ключ дрожит в замке, ключ дрожит в замке, чемодан в руке...» – Феликс открыл дверь и взял с пола ее чемодан.

Северина прошла мимо него в квартиру, сильно покраснев. Он помог ей раздеться. Даже встал на колени и снял замшевые сапожки.

– Перестаньте так нервничать, – шепотом сказала Северина, – а то я слабею. Вы – мой крестный Николай Скворцов?

– Что?.. Нет, не я... Я – его сын. Феликс Мамонтов. А что, так старо выгляжу? – Лекс встал и обеспокоенно обшарил глазами свое лицо в зеркале прихожей.

– Я вас помню. Вы мало изменились.

– И я тебя помню. Еще тогда назвала меня стариком. А теперь выросла и стала...

– Не надо, я же просила!.. – перебила Северина и пошла осматривать квартиру.

Феликс направился в кухню и изучил содержимое холодильника.

– Я тут редко бываю, – извинительно улыбнулся он подошедшей Северине. – Поесть хорошо не получится. Знаешь что? У меня – идея. Пойдем в ресторан!

Северина обошла его сзади, рассматривая продукты в холодильнике.

– Рыбные консервы можно смешать с черным хлебом и луком и хорошенько размять. Так мама делала в Полутьме. А это что в пакетике?

– Сыр, – сказал Лекс, улучил момент, опустил голову и понюхал ее волосы.

– Потертый? – удивилась Северина.

– Да... Слушай, ребенок, – он решительно взял ее за плечи. – Почему ты трешься возле меня?

– Извините... – пробормотала Северина.

– Скажи, я хочу это слышать! Говори!

Девочка подняла голову и решительно ответила:

– Потому что мне шестнадцать и я не ребенок. Мне нравится, как от вас пахнет. А вы зачем так смотрите, что я слабею?

– Да... – Феликс отпустил девочку. – Извини.

– Я хочу поесть, попить, помыться и найти свой крестик.

– Конечно!.. – засуетился Феликс. – Поесть...

– Я сама сделаю, только откройте консервы. Луковица найдется?

– Луковица... Что может быть лучше в такой ситуации, да? По крайней мере, целоваться не будем.

– Вы – опять?.. – покраснела девочка.

– Извини! – Феликс кое-как справился с душной волной счастья, которая его захлестнула с головой.

* * *

Через полчаса они сидят в кухне за столом напротив друг друга. Перед ними открытая бутылка белого вина («под рыбу – белое!» – сказал Феликс, понюхав салат из хлеба, лука и горбуши из банки), два бокала на длинных ножках, поломанная шоколадка, выеденные половинки грейпфрута и крестик на бечевке с буквой «Ф» на перекрестье.

– Это не мое, – кивнула Северина на крестик.

– Наверное, мое, – ответил Феликс. – У отца свой крестик был.

– Придется искать крестную мать.

– Обязательно. Только завтра.

– В комнате на фотографии это вы с отцом? – спросила Северина.

Феликс молча кивнул.

– Я видела этого человека. На фотографиях в моем доме. Так странно все. Он был знаком с моей мамой, они там... вместе.

Северина закрыла глаза, чтобы не выпустить слезы, и прошептала:

– Извините, я совсем засыпаю. С Ярославля не спала. Можно мне... водочки?

– Что? – не поверил своим ушам Феликс.

– Рюмку водки.

– Конечно, – Лекс полез в навесную полку. – Думаешь, тебя это взбодрит?

– Нет... Не знаю, как сказать, но мне некуда идти. Если вы не против... Налейте сначала, а то стыдно просить.

– Оставайся здесь и живи, сколько хочешь! – объявил Феликс, отвинтив пробку на бутылке. – Если это все, что ты хотела узнать, то и наливать не стоит.

– Налейте. Спасибо. – Северина, не поморщившись, выпила, медленно после этого выдохнув. – Ну вот, – кивнула она. – Теперь и попросить можно. Останьтесь со мной на ночь, пожалуйста.

Феликс сел, стараясь выровнять дыхание.

– Вы только сегодня ничего не делайте... такого. Просто побудьте рядом. Мне страшно. Почему-то кажется, что у нас мало времени.

– Я помню! – улыбнулся Феликс. – Мне тоже было страшно, когда я первый раз влюбился в детстве. Все казалось, что нас разлучат или кто-то умрет.

* * *

Феликс и Северина стоят в дверях спальни. В углу комнаты светится напольный светильник. Тяжелые шторы закрывают окно.

– Вот... кровать отца, – глупо говорит Феликс и показывает рукой. – Не подумай чего, он умер в больнице. Можно, в принципе, в гостиной на диване лечь.

– Нормально, – Северина ложится на спину поверх покрывала, не раздеваясь.

Феликс лег рядом тоже в одежде. Девочка прижала к груди кулачки и прошептала:

– Ой, мамушка родная... не отдай за подлова...

– Спокойно!.. – опешил Феликс и погладил ее по плечу. – Ты что, молишься?

– Нет. Это песня такая. О девушке-коровушке и мужичке-бычке. У нас в Полутьме все песни о людях-животных.

– Северина... – прошептал Феликс. – Назови меня по имени.

– Феликс... – прошептала Северина.

– Отлично. Теперь разожми кулачки и посмотри мне в глаза.

Северина повернула голову набок.

– Темно, – сказала она. – Я тебя не вижу.

Феликс взял ее ладошки и прижал к своей груди. Северина повернулась к нему.

– Хорошо развитые бронхи... – пробормотала она. – Повышенное давление... Учащенный пульс, здоровое... сердце... – выдохнула расслабленно и заснула.

– Чтоб я сдох!.. – прошептал Феликс через полчаса неподвижности, обнаружив, что ловит ее близкое тихое дыхание с запахом лука и водки, и от такого счастья готов заплакать.

* * *

Утром они проснулись от яркого света. Шторы открыты, у кровати в ногах стоит Феофания и улыбается.

– Феня... – пробормотал Лекс. – Смотри, кого я нашел.

– Да уж вижу, – сказала Феофания. – Здравствуй, крестница.

Северина села и вопросительно посмотрела на Феликса. Он кивнул.

– Здравствуйте, – сказала тихо Северина.

– Идите сюда оба. – Феофания показала рукой возле себя. – Станьте на колени. Вот так. Рядышком. Ты, Феликс, надень девочке ее крест. А она тебе – твой.

Северина рассмотрела крестик на ее ладони. Такой же, как лежал на столе, только буква другая – «В».

– Да, – кивнула Феня. – Это твой крестик.

– Я же Северина.

– Ты – Вера. Верочка... Так тебя крестили – Верой.

Северина наклонила голову. Потом надела крест на Феликса.

– Вот и ладно, вот и хорошо, – просияла морщинками Феофания. – Я ключи от квартиры положу на тумбочке в коридоре. Они мне больше не нужны. Я их не отдавала раньше, потому что приходила сюда Верочку встречать. Я тебя с весны ждала. А до этого – в девяносто шестом зимой.

– У меня были дела, – сказала Северина, спокойно выдержав взгляд Фени.

Уже открыв входную дверь, Феня обернулась и сказала Лексу:

– Позвони жене.

И быстро ушла, чтобы не видеть лица девочки.

* * *

– Жена?.. – сквозь нахлынувшие слезы прошептала Северина.

– Послушай, ты не родилась еще, когда я...

– Жена?! – она начала быстро, с отчаянием на лице раздеваться. – Ты пойдешь к жене? Тогда сделай сначала это. Сделай мне!.. Пока не ушел!

– В каком смысле?.. Я так не могу, – опешил Феликс. – Не надо, успокойся...

– Не можешь?.. – Голая Северина присела перед ним и начала обшаривать место внизу живота, пытаясь расстегнуть его брюки. – На тебя навели порчу? Потому что ты изменял жене?

– Какую порчу, что ты несешь?.. – Он как в бреду отталкивает руки девочки, комната кружится перед глазами. – При чем тут измены?..

– Вот же!.. – разом успокоилась Северина и поднялась с пола. – Все стоит.

* * *

К шести утра у Лики была готова почти полная разработка перемещений Феликса.

– Чего его понесло в Архангельск? – спросил куратор.

– В деревне Архангельской области недалеко от станции Шалакуша у старшего Мамонтова был дом и большой участок земли. После его смерти все досталось Феофании Крафт. Интересно, что девушка в квартире Лекса из той же деревни.

– Неплохо, неплохо, – кивнул куратор. – Когда отправляешься?

– В десять утра, если погода позволит.

– Удачной охоты, коллега.

– Какая охота? Хоть бы обыскать толково. Там наверняка снега по колено – никакой сканер по металлу не поможет. Даже если он запищит, кто будет клад выкапывать – по ночам минус двадцать?

– Об этом не беспокойся. Если запищит, я тебе пришлю копателей с бульдозером.

* * *

Насчет бульдозера куратор погорячился. Военный вертолет с большим трудом сел на окраине Полутьмы – снега много, еле нашли ровную площадку.

Лика осмотрелась. Шесть экипированных мужиков с поисковым оборудованием ждали ее команды. Деревня казалась совершенно опустевшей. Только из дома у реки шел дымок. Лика в бинокль рассмотрела довольную улыбку на лице седого мужчины, который вышел на крыльцо. Она достала из планшетки план деревни. Показала три крестика на нем. Группа двинулась к дому двенадцать, он оказался ближайшим.

Щеколда со щепкой вместо замка развеселила оперативников. Прочитав надпись на двери из сеней в дом, Лика пнула ногой в высоком зашнурованном ботинке маленький валенок. Валенок завалился набок. Осматривая дом, она задержалась у фотографии Мамонтова-старшего рядом с белокурой веселой женщиной. Девочка лет пяти с куклой на следующей фотографии была, вероятно, дочь этой белокурой. Странное ощущение западни заставило Лику тщательно осмотреть все комнаты и холодную мансарду. Ребята из опергруппы прослушивали стены и мебель, спустились в подпол. Двое отправились в сарай. Из металла, кроме садового инвентаря, топора, пилы и старой ржавой цепи, ничего не нашли.

Немец Крафт за это время оделся, поднялся с биноклем на свою смотровую вышку и хорошенько разглядел вертолет. Он видел, как служивые проверяют дом и сарай девчонки. Притопывая от возбуждения на деревянном настиле вышки, Крафт дождался, когда группа экипированных мужиков вышла со двора Северины и двинулась в его направлении. Он начал спускаться, решив, что следующим пунктом досмотра должен быть дом москвича. И угадал. Оперативная группа пропахала снег к соседнему с ним дому. Дом москвича стоял в низинке, снега – по колено. Крафт спустился с вышки и отправился домой. Готовиться к встрече гостей. Дом москвича он знал досконально, там искать некого. Судя по вертолету люди прибыли серьезные, такие по слою пыли быстро определят, что в дом никто не совался с весны. Крафт стал накрывать на стол.

Из своего окна он заметил, что служивые из дома москвича пошли к его шестиметровой смотровой вышке. Пусть проверяют, у него все надежное. Могут все сразу залезть, выдержит.

Залез только один человек, Крафт с удивлением угадал по движениям и стройности тела женщину. Тем лучше. Бабы сообразительней, когда речь идет о конце света, потому что пугливы. А вот и в дверь стучат.

Лика вошла с четырьмя оперативниками, двое остались проверять двор и хозяйственные постройки. Она удивленно осмотрелась в большой комнате, стены которой были заставлены книгами. Подавила в себе желание разуться – вставший при их появлении хозяин, был в белых шерстяных носках. Показала документы. Представилась.

– Крафт, – мужчина подтянул живот и резко кивнул головой.

Он ничего не спрашивал, только улыбался понимающе, как будто ждал именно их. Сел только когда женщина присела к столу. Показал рукой на еду.

– Спасибо, нет, – не церемонясь, отказалась Лика, сразу определив кратковременность своего пребывания.

– Ваше ведомство изучает аномалии? – спросил Крафт.

– Почему вы так решили? – напряглась Лика.

– По домам, которые досматривались. Я давно жду чего-то подобного. Я писал, кому следует. – Крафт многозначительно поднял брови.

Лика подалась к нему, положив локти на стол.

– Расскажите.

– Сейчас затишье полное, девчонка с весны тут не появлялась, – Крафт обеспокоенно привстал на звук из соседней комнаты – там шел досмотр.

– Понятно, – многозначительно протянула Лика. – А в доме Мамонтова? Рядом с вашим.

– Тоже с весны – никого. А в конце весны моя мачеха в доме Кабана была, она ждала девчонку пару дней. Не дождалась. Разминулись они.

– Вы сказали – кабана?

– Я так москвича Мамонтова называю, который тут дом моего деда купил. Его моя мачеха привозила сюда для спаривания с Варварой Полутьмой. Ничего у них не получилось! – Крафт оглянулся и перешел на яростный шепот. – Женатого мужика привезла, сводница! Настоящего кабана, представляете? У него же рыло кабанье, клыки!.. Глаза все время очками зеркальными закрывал, только нутро свое за очками не спрячешь!..

– Спокойно!.. – отстранилась Лика, вытирая со щеки слюну Крафта.

– Варвара не захотела, – продолжал шептать Немец. – Она у нас оленей предпочитала.

– Почему вы шепчете, Крафт? – спросила Лика, показав знаком обеспокоенному их беседой оперативнику, что все нормально.

– Не знаю. – Немец сел и уже спокойно осмотрелся. – Привык сам с собой разговаривать. На себя не поорешь. Все больше шепотом. Достало меня это скотоложество. У Кабана уже был взрослый сын. Наверно, от обычной женщины и потому, по мнению моей мачехи, недостаточно хорош для передела мира. Думаю, вы этого сына знаете, – Крафт метнул в Лику хитрый взгляд, – иначе не прилетели бы сюда дом его отца досматривать. Он сбежал от вас, да? Сын Кабана?

Не получив ответа, Крафт взял со стола бутерброд и зажевал его, тоскливо глядя перед собой. Лика пыталась упорядочить в уме полученную информацию.

– Варвара потом через несколько лет девчонку нагуляла в лесу, так Кабан ее крестить приехал. Думаю, у них на эту девчонку большие надежды. – Крафт, быстро оглянувшись, опять подался к Лике и зашептал: – Я знаю, чего теперь хочет моя мачеха! Скрестить сына кабана и девчонку Варвары. Надеюсь, вы его кастрировали?

– Кого? – совсем запуталась Лика.

– Сына москвича Мамонтова, которого зовут так же, как отца! – Крафт вскочил.

Лика выдернула оружие. Подбежавший оперативник заломил Крафту руки назад, уложив его щекой на стол.

– Неужели не кастрировали?.. – не успокоился Крафт. – Младший Мамонтов, пока вы его тут ищете, найдет Северину, не сомневайтесь! Он по запаху течки ее найдет! И тогда через девять месяцев нам всем мало не покажется! Тогда антихрист родится в августе следующего года, перед солнечным затмением!.. Неужели, его не кастрировали?

Лика в уме прибавила девять месяцев к ноябрю, сильно удивилась и дала знак отпустить Немца. Он сел, тяжело дыша и потирая запястья. Двое оперативников с улицы вошли в дом. Покачали головами – ничего интересного, если не считать большого количества капканов разных размеров. Мужчины окружили стол и ждали. Лика встала, прошлась по комнате, рассматривая массивную старую мебель, штучные изразцы на печке, современные кожаные кресла, гравюры и рисунки в рамочках, которые кое-где закрывали корешки книг. На них – пентаграммы, знаки из мексиканского храма надписей, ад Босха. Беспокойный коренастый человечек в меховой безрукавке, с ежиком седых волос на голове и воспаленными глазами никак не вписывался в интерьер. Лике стало его жалко.

– Верите в пришествие антихриста? В предсказания альмеков? По календарю майя конец света наступит не раньше декабря 2012 года. Расслабьтесь. Ребенок у сына Кабана родится от обычной женщины.

Крафт вздрогнул и поднял на нее полные муки глаза.

– Ребенок? Когда?..

Лика посмотрела на него и ничего не сказала. Удивилась вдруг накатившему ознобу, показала рукой – уходим. Через десять секунд дом Крафта опустел.

В вертолете Лика перерыла свои бумаги в поисках паспортных данных Северины Полутьмы. Она захотела найти ее отчество, что-то странное было с этим отчеством.

Нашла.

* * *

Феофания на третий день забрала Северину к себе пожить. Феликс отправился домой к жене. Пошатываясь от усталости и недосыпания, он стоял в дверях, разглядывая Алину с напряжением потерявшего память. Он даже оглянулся тоскливо назад, на лестницу, тогда Фея схватила его за куртку и затащила в дом.

– Чего такая бледная? – подчинился неизбежному Феликс, усаживаясь на коридорный диванчик.

– Меня тошнит, – сказала Фея.

– Понимаю, – кивнул Феликс. – Меня самого от себя тошнит.

Фея подошла и понюхала его макушку. Села рядом, вздохнула и призналась:

– Если бы не тошнота, я бы разбила сейчас твою вонючую башку вот этим свинцовым кубиком.

Феликс посмотрел на белый кубик у полки с обувью. Провел рукой по волосам.

– Чем пахнет? – спросил он.

– Чужим лобком, – спокойно ответила Фея. – Хоть бы помылся для приличия. И эта твоя сучка коллега!.. Сколько не звоню – бесконечные секретные задания. Лекс, ты меня достал, я тебя видеть не могу, и думать о тебе не хочу. Можно, я уеду?

– Куда?.. – Феликсу от накатившего облегчения стало стыдно и радостно одновременно.

– У меня билеты на самолет до Цюриха. Поеду в клинику, пусть мою тошноту изучают.

Феликс вдруг увидел дорожный баул у стены, и жену рядом – в пальто и шляпке. И перчатки с маленькой сумочкой на столике у зеркала. Он вскочил.

– Ты – уже?.. Ты в дверях стояла, когда я позвонил! – дошло до него.

– Самолет через три часа.

– Я провожу, я только...

– Ну уж нет, избавь! Вдыхать тебя еще целый час...

* * *

Когда дверь захлопнулась, он заметался по квартире, не в силах сообразить – сразу рвануть к Феофании, чтобы забрать Северину, или все-таки сначала помыться и переодеться. Он так вымотал себя подготовкой к предстоящему скандалу с женой, что отсутствие этого скандала подсекло его до потери соображения. Наконец, решил вымыться. Проснулся через час в остывающей воде, кое-как добрел до кровати и свалился в беспробудном сне почти на сутки.

Странно, когда он проснулся, то сразу подумал о Фее. О том, что она опять оказалась выше его, удивила и одновременно унизила своей нестандартной реакцией. Унижение избавляет провинившегося от раскаяния, Феликса это всегда устраивало – после подобного «понимания» просить прощения уже в голову не придет. Но сейчас ему стало жалко Фею. И эта ее дурацкая шляпка... Он мысленно прошелся по всей одежде жены – пальто новое... Потом подумал, что дорожная сумка была слишком легкой, потом – о темных кругах под ее глазами... Пока не понял, что думает о жене, потому что панически боится думать о девочке шестнадцати лет, которая уложила его на себя, а он был настолько не готов, настолько расслаблен размеренной женатой жизнью – единственный презерватив в кармане...

* * *

К обеду он был у Феофании. Втроем, молча, за кухонным столом они выпили вина. Северина казалась какой-то незнакомой, пока Феликс не понял, что она отрезала свою косичку.

– Не нравится? – спросила девочка, ловя каждый его взгляд.

Феликс впал в ступор. Нормальные житейские понятия отступали, когда он ее видел. При чем тут «нравится – не нравится»?.. Уговорить бы сердце так не колотиться, когда он смотрит на ее пепельные волосы. Если бы она была лысая... с этим лицом малолетней божьей матери... Он представил такую икону в церкви Евсюкова и вздохнул, так это было замечательно.

– Феликс, зачем ты надрываешь свое сердце? – тихо спросила Феофания, взяв его за руку.

– А оно мое?.. – усмехнулся Феликс.

Раскрыл ладонь Феофании и рассмотрел хорошенько. Ладонь его удивила. Она была гладкой, с белой кожей и ухоженными ногтями. Знакомые перстни болтались свободно на исхудавших пальцах. Феликс подумал, что ей сейчас должно быть семьдесят пять.

– Не смущайся, посмотри мне в лицо, – сжала его руку Феофания.

Феликс поднял голову.

– Похудела... – сказал он через полминуты тщательного изучения ее морщин. – Молодеешь, мать Природа?

– Да. Зазеленела вновь, – она грустно усмехнулась и отняла руку.

– А я вот думаю, что скоро умру, – серьезно сказал Феликс.

Северина с испугом взглянула на Феофанию.

– Нет, Феликс, – сказала та. – Ты скоро родишься.

Он побледнел после ее слов и вскочил.

– Что это значит – скоро родишься? Кто родится? У меня... будет ребенок? – Феликс в озарении посмотрел на Северину.

Девочка вздрогнула, прижала ладони к своему животу, застыла на несколько секунд и длинно выдохнула, опустив глаза.

Феликс сел, уставившись в стол. Феофания легонько погладила его по плечу.

– Моя жена забеременела, да? – тихо спросил он. – Я так и думал, что с провалами в памяти не все чисто. – Он стал загибать пальцы, досчитал, сложил их в кулак и тихонько стукнул по столу. – Август девяносто девятого! Солнечное затмение. Поздравляю нас всех – это будет антихрист!

– Не говори о том, чего не знаешь, – улыбнулась Феофания.

– Ну почему так?! – спросил Феликс с надрывом и показал на девочку. – Я хочу ребенка от Северины! Много детей!

Северина покраснела и, стыдясь, глянула, на Феофанию. Та улыбалась.

– У вас будет ребенок, обещаю, – сказала она, – только не сейчас. Через двадцать лет.

Увидев после своих слов обескураженные лица мужчины и девочки, она засмеялась, закрыв лицо ладонями.

* * *

Фея, дождавшись предельного для аборта срока, решила, что в марте уже можно обрадовать муженька. И... не смогла его найти по телефону. Пришлось звонить коллеге мужа. Лика намеками дала Алине понять, что Феликс не остался после ее отъезда в одиночестве.

– Бедненький, – весело заметила на это Фея, – что ему оставалось делать без секса при беременной жене.

– Бедненькая жена, – включилась в игру Лика, – ей пришлось спасаться бегством, чтобы муж не узнал о беременности. Он тут посетовал, что ты выгребла из вашей квартиры в Мейрине не только свои вещи, но и некоторые предметы мебели. Неужели в Америке нет плетеных кресел-качалок?

– Откуда ты знаешь, что я в Америке? – напряглась Алина.

– Дурацкий вопрос.

– Он знает, где я?

– Не интересовался.

– Это кресло я ему подарила на день рождения. Оно из Африки. Вы!.. Ваша контора еще побегает за моим ребенком!

– Тебе тоже всего хорошего. Привет родителям.

* * *

Северина в феврале закончила курсы медсестер, и когда Феликс уезжал на пару недель в Швейцарию по работе, пропадала по две смены подряд в детском онкологическом центре. А потом спала по двенадцать часов, а когда Феликс возвращался, брала отгулы. Оставаясь одна, Северина жила у Феофании. С Феликсом они обитали в отцовской квартире. Москва нравилась Северине только ночью. Днем она боялась близости людей в метро и ощущения своим телом их разлагающихся внутренностей. Пару раз, зажатая в час пик, она теряла сознание от предчувствия скорых смертей рядом. Феликс настоял, чтобы Северина ездила на работу на такси. Она согласилась – ей как раз хватало заработка медсестры, чтобы оплачивать свои утренние поездки.

Как Северина ни старалась быть незаметной, но через три месяца ее работы врачи центра стали проявлять повышенное любопытство к необычной медсестре. Некоторые дети в своем больничном сиротстве интуитивно почувствовали в сестре Вере возможность выхода в другое состояние и стали исступленно бороться за жизнь. А некоторые просто ждали обезболивания от ее ладошки на лбу. Вспоминая наставления Аллы Петровны, Северина строго соблюдала дистанцию в общении с детьми. Ей пришлось уйти из центра из-за настойчивого желания медперсонала изучить «феномен Верочки».

Уволившись, она обошла московские музеи. Согласилась посетить с Феликсом оперу, но убежала из зала через пятнадцать минут после начала. Феликс, смеясь, согласился с ее определением такого подражания жизни – онанизм. Но как он потом ни уговаривал ее сходить на балет, обещая зрелищную имитацию оргазма, Северина отказалась от еще одного посещения Большого театра.

Уютно в этом городе Северина себя чувствовала только на продавленном диванчике в крошечной комнатке для персонала Биологического музея.

* * *

Они никогда не говорили о Фее. Как-то валяясь в подушках на ковре, Северина осмотрелась среди мебели, картин и статуэток – в основном это были охотничьи собаки в разных позах и разных размеров, взяла руку лежащего рядом Феликса и спросила, чем его отец зарабатывал на жизнь.

Феликс ответил, не раздумывая:

– Мой отец был аномалией, как и я. Его государство изучало и платило за это.

Северина повернула голову набок и внимательно посмотрела ему в глаза.

– А чем зарабатываешь на жизнь ты? – спросила она.

Феликс улыбнулся – любая другая женщина первым делом поинтересовалась бы аномалией.

– Я убиваю людей. За деньги. Без оружия, – ответил он.

И все стало на свои места, потому что девушка рядом спокойно моргнула, не потеряв в глазах обожания.

– А как же ускоритель элементарных частиц? – продолжала допытываться она. – Физикам мало платят?

– Несравнимо меньше. Особенно в России. Из последних анекдотов. Физикам сказали, что теперь они должны платить за посещение своих научно-исследовательских институтов в свое рабочее время.

– А кого ты убиваешь? – Северина села, обхватив колени.

– Кого прикажут.

Феликс закрыл глаза и вздохнул – какая же она маленькая...

– А как эти люди, которые приказывают, узнали, что ты умеешь делать?

– Это случайно получилось. Я сам не знал до сорока лет.

Он повернулся набок, залез рукой под шкаф и выкатил оттуда белый шарик. Подкатил его по ковру к Северине.

– Я от дедушки ушел, – сказал Феликс. – И от бабушки ушел. От волка ушел, от медведя ушел. А от тебя, лисичка, никуда не уйду.

– Тяжелый!.. – Северина взяла шарик и рассмотрела букву «Ф».

– Все еще боишься черной дыры? – улыбнулся Феликс.

– Нет. Больше не боюсь.

– И почему, интересно?

– Потому что у нас с тобой будет через двадцать лет ребенок, а это значит – не сработает твой коллайдер на черную дыру. А если даже сработает... мы выживем.

– Если сработает, никто не выживет, потому что наша планета станет вот таким маленьким шариком перед тем, как превратится в точку. Дарю. Он твой. Весь земной шар за мгновение до своего исчезновения. Что?.. Что я такого сказал? – опешил Феликс от ужаса на лице девочки.

– Я разверну эту точку в прямую линию, а линию – в плоскость! – Глаза Северины налились слезами. – Я придумаю новый мир!.. Сверну плоскость серпантином!.. Спрячу всех, кого люблю, в разных временах! – Она скорчилась, опустив голову и закрыв ее руками.

– Ты что!.. – бросился к ней Феликс. – Я не хотел тебя расстроить, извини...

Он накрыл девочку своим телом.

– У тебя есть золотой зуб? – спросила она снизу приглушенно. – Ты какой-то сердитый на людей.

– Что?.. – Феликс сел. – Нет у меня золотого зуба!

– Точно?.. – Она подняла голову. – Покажи.

Феликс открыл рот. Северина стала на коленки и внимательно изучила его зубы.

– Теперь – ты, – сказал Феликс. – Открывай рот.

Осторожно потом потрогал пальцем ее язык перед тем, как приблизиться губами.

* * *

Феликс принес домой конверт с фотографиями объекта, и с этой ошибки начался отсчет последних дней его жизни. Лика предложила ознакомиться с заданием в рабочей квартире, но он слишком спешил. Его подгоняло ощущение ускользающего времени, ни одной минуты не хотелось быть вдали от Северины. В Москве распушился тополями июнь.

Открыв дверь отцовской квартиры, он уже мог сразу определить, дома его девочка или нет. Когда ее не было, сердце замирало от сквознячка одиночества. В этот день сердцу было тепло и спокойно. Северина спала на диване в гостиной. Он потихоньку прошел в кабинет отца, закрыл дверь и устроился за письменным столом. С момента появления в Москве Северины, его ни разу не оправляли на задание. Вытряхнув из конверта фотографии, Феликс вздрогнул: на него смотрела женщина. Немолодая, худая, с усталыми глазами. Он сразу включился и вышел на связь с Ликой.

– Открыл конверт и испугался, да? – сказала она с экрана без вступлений. – Я предлагала тебе посмотреть работу вместе. Думаешь, я просто так что-то предлагаю?

– Я никогда... – начал было Феликс, но Лика перебила.

– Не имел рабочих контактов с женщинами, да? Что это меняет?

Феликс задумался, разглядывая фотографию, потом сделал то, чего никогда раньше не делал – потребовал «раскрыть файлы». Это означало, что агент 1072 желает знать причины, по которым объект подлежит ликвидации. На первых заданиях Лексу предлагали для наработки уверенности знакомиться подробнее с делами объектов, но он категорически отказался от любой дополнительной информации. Контору тогда это вполне устроило.

Лика не удивилась его требованию.

– Офицер медицинской службы, отработала три года в закрытой лаборатории нейрохирургии. Считалась лучшей по аномалиям мозга. Ты к ней не попал, потому что пришел к нам позже. Отстранена от работы за утаивание некоторой научно-исследовательской информации. Понижена в звании, выслана из Москвы в провинцию с запретом работать по основной специальности. Неделю назад приобрела билет на самолет в Израиль. Гостевая виза. Доказательств ее контактов с израильской разведкой пока нет, но рисковать не стоит.

– Значит, я ее «работаю» только потому, что она собралась в Израиль?

– Не только! – повысила голос Лика. – Ты делаешь это, чтобы исключить даже предполагаемую возможность утечки информации! Остальное – вроде подставного агента для израильской разведки – тебя не должно интересовать.

– Опять орешь, – спокойно заметил Феликс. – Значит, в Израиль улетит подставная. Хоть что-то «на благо Родины».

– Лекс, я сочувствую, – сменила тон Лика, – мне тебя, правда, жалко. Так влипнуть с малолеткой. Я уже пересмотрела по срокам два задания в Европе. Думала, у тебя это постепенно выветрится.

– Не выветрится.

– Тогда приступай. Задание простое. Ничего неординарного произойти не должно – ты у себя дома. Время и место указаны. Территория готова для зачистки. Главное – соберись.

Феликс вышел из системы, еще раз внимательно рассмотрел лицо женщины на фотографии. Сходил в кухню, приготовил себе чай. За это время в кабинет пришла Северина, заметила фотографии и вытащила одну из конверта, совсем немного – на пол-лица. Услышав шаги Феликса, быстро забралась на диван с ногами.

– У меня дела, котенок, – сказал он, забирая конверт. – Увидимся завтра. Не скучай.

И ушел, не притронувшись к ней. Северина застыла на диване, забыв дышать. Через двадцать секунд паники она для себя решила так – если придут слоны, вздохнет и будет действовать. Если не придут – просто поддастся пелене обморока, когда мозг совсем очумеет от нехватки кислорода.

Слоны пришли.

* * *

Регистрация рейса на Тель-Авив еще не началась. Феликс обнаружил объект в зале ожидания и сел неподалеку. Женщина в кресле читала газету. Рядом стоял ее багаж – небольшая дорожная сумка. За десять минут она ни разу не посмотрела поверх газеты, не оглянулась, якобы невзначай. Никакого интереса к окружающим, полнейшее спокойствие, как у человека, привыкшего к постоянным перелетам. Или... отлично закаленная нервная система?

– Чертовы перестраховщики!.. – тихо ругнулся Феликс, насчитав в радиусе двадцати метров как минимум четырех наблюдателей.

Объявили начало регистрации на ее рейс. Феликс, дождавшись активного передвижения народа по залу, решил, что пора действовать. Он откинулся на спинку кресла, вздохнул и...

Теплые ладошки закрыли его глаза. Феликс замер и провалился в черноту, даже не успев предположить, кто может стоять сзади. Страх тошнотой поднялся к горлу раньше, чем Лекс понял, кто это.

– Се... Северина?.. – выдохнул он, пытаясь справиться с сильным головокружением.

Пальцами она крепко сжимала его веки, а ладонями – виски.

– Угадал, – девочка убрала ладошки от его головы и села рядом.

Феликс пытался остановить вращающийся вокруг его головы черно-белый мир. Он несколько раз сильно зажмурился и вытаращил потом глаза. Краски постепенно возвращались блеклыми пятнами размытой акварели.

– Я сейчас, – девочка встала и пошла вдоль кресел.

Алла Петровна сложила газету, оценила очередь у стойки регистрации и собралась встать, когда заметила быстро идущую Северину. Она вздрогнула и привстала, но девочка посмотрела пустыми расширенными глазами, а когда подошла совсем близко, бросила ей что-то тяжелое. Алла тихо вскрикнула от неожиданности, опустила глаза и нащупала у своего живота бронзовую статуэтку собаки.

Она сидела и думала пару минут, сжимая собаку. Потом незаметно затолкала ее под свитер за пояс юбки. Встала, осмотрела людей поблизости и демонстративно, вытянув перед собой руки, порвала билет, рассыпав его клочки по полу. Подняла с пола сумку. Медленно направилась к выходу на улицу.

Сделав круг по залу, Северина вернулась к Феликсу и сказала жалобно:

– Пошли домой, а?..

Феликс улыбнулся, провожая глазами уходящий объект.

– Пойдем, – тянет его за руку Северина, не сдерживая слез.

– Что же ты плачешь, котенок? – Он вытирает щеки девочки тыльной стороной ладони. – Такие вещи нужно делать осознанно и с радостью.

– Я боюсь, за тебя!.. – шепчет Северина.

– Поздно бояться.

* * *

Они взяли такси. На въезде в город такси блокировали две машины. Из иномарки сзади вышел молодой человек, и застыл в ожидании у открытой двери. Феликс ободряюще улыбнулся Северине.

– Странно, да? Нужно сказать что-то главное, а я не знаю, что именно. Давай сделаем так. Ты поедешь домой и будешь меня ждать. Я постараюсь за время отсутствия хорошенько подумать, что у меня в жизни главное. Если не смогу вернуться, скажу тебе это по телефону.

Феликс вышел. Северина, обернувшись, смотрела, как он садится в машину сзади и уезжает. Чтобы унять дрожь и страх, она сильно укусила свою правую ладонь. В мякоть у большого пальца.

– Девочка, – обернулся шофер такси, – у тебя деньги-то есть?

* * *

Феликса довезли до конспиративной квартиры и оставили одного у подъезда. Он приободрился – стрелять на лестнице в затылок не будут. Потом, поднимаясь по ступенькам, подумал – его голова должна после смерти остаться целой. Что-то же нужно будет предъявить как предмет исследования. Слегка развеселившись, после третьего пролета он стал воображать, как Лика прикончит его в постели. Или это ее сестра любила садистские игры?.. Придумал позу, в которой хотел бы умереть – его голова зажата между внутренними сторонами женских бедер... бедра сжимаются... резкий рывок с поворотом набок, и шея свернута!

Лика поджидала его в открытом проеме двери.

– Чего ты опять улыбаешься как последний идиот?! – ее затрясло при виде веселого Феликса.

Не потеряв улыбки, он подошел, взял левой рукой женщину за плечо, а правой залепил ей сильную пощечину.

Голова Лики дернулась, глаза потемнели.

– А теперь, – сказал Лекс, – можешь свернуть мне шею, зажав голову между ног.

Лика посмотрела дикими глазами и ушла в ванную облить лицо холодной водой. Через пару минут она с полотенцем на плечах озадаченно уставилась на Феликса, раскинувшего ноги в кресле. Подошла, наклонилась, упираясь руками в его колени, и прошипела в лицо:

– Ты увидел, что женщина порвала билет, и решил самостоятельно отменить задание?

– Ничего подобного, – помотал головой Феликс. – Просто у меня сбой в системе.

– В какой системе?..

– Вот, молодец, удержалась от оскорбления, – Феликс развернул Лику, посадил к себе на колено и коснулся пальцем щеки. – Больно?.. Ладно, ладно!.. Не дергайся. Вот тут сбой, – он постучал себя по лбу.

– А может у тебя вот тут!.. сильная изношенность от постоянной эксплуатации?! – Лика наклонилась и ловко ухватила его хозяйство между расставленных ног. – Почему ты притащил в аэропорт свою малолетку?

– И-и-и!.. – выдернув ее руку, Феликс скорчился. – Я больше не смогу убивать, – сказал он в пол. – У меня пошла гормональная перестройка системы.

– Это так ты называешь свой климакс? – уточнила Лика.

– Нет. Так я называю любовь. Ты знаешь, каким способом мозг человека общается с телом? При помощи электромагнитных сигналов. Состояние любви сравнимо с заболеванием и перестройкой налаженных связей всех органов. Можно предположить, – бубнил он в пол, – что электромагнитные связи моего мозга с телом... нарушены из-за любовного сдвига.

– Ага. Значит – любовь? – рассердилась Лика.

Странные звуки, как будто что-то тащат по полу. Феликс поднимает голову и замирает: Лика толкает ногой картонную коробку. Когда коробка уперлась в его туфлю, Лекс принюхался и страдальчески посмотрел на женщину.

– Да-да! – кивнула Лика. – Проверим по факту. Здесь и сейчас. Вспомни, как ты начинал. Или у тебя к хорькам тоже большая любовь завелась?

– Откуда это? Ты что, всегда держишь при себе парочку хорьков?..

– Нет, – злорадно объявила Лика. – Я заказала его в лаборатории, как только узнала, что объект порвал билет и ушел на остановку автобуса.

– То есть ты предполагала, что может случиться осечка? Что мой мозг откажется...

– Всегда предполагала! – выкрикнула Лика. – Никогда тебе не доверяла как киллеру.

Феликс выпрямился и сказал серьезно:

– Спасибо, добрая женщина.

Он устал изображать идиота – правильно его Лика обозвала. Еще подумал, что присутствие в аэропорту Северины, похоже, спишут на их любовную неразлучность. Почему бы для самого себя не выяснить, насколько ее ладошки на его голове были фатальны?..

Он сосредоточился и, вспомнив в подробностях хорька, его маленькие злые глазки и затертую шкурку на боках, уставился на коробку. Через минуту Лика заглянула внутрь. Подняла голову и покачала головой. Тогда Феликс раздвинул створки коробки и уставился на хорька в упор. Хорек встал на задние лапы и начал принюхиваться, двигая влажным коричневым носом. Так они смотрели друг на друга минуты две. Потом хорек к человеку потерял интерес.

– Не такой уж он и отвратительный, – задумчиво заметил Феликс. – Вон у него какой носик... смешной.

* * *

Следующие двое суток Феликс был рядом с Севериной. Большую часть времени они провели в постели – лежали, крепко обнявшись и слушая дыхание друг друга. На третий день позвонила Лика. Феликс выслушал все молча, без комментариев. Оделся и ушел на несколько часов, а когда вернулся, вытащил Северину из постели, и они поехали к Феофании «прощаться». Северина ни о чем не спрашивала. Она пребывала после аэропорта в странной апатии – болезненная усталость сменялась тихими истериками. Страх и ожидание несчастья истощили ее сердечко до готовности побыстрей уже окунуться в ужас потери, чтобы в блаженном одиночестве вернуться потом в свое сиротство. Северина стала думать, как должно быть счастливы необитаемые одинокие сердца, и дала себе слово когда-нибудь обязательно стать счастливой.

Феофания встретила их с улыбкой, погладила девочку по голове, а Феликс уклонился от ее руки.

– Феня вынимает из себя маленьких изумрудных ящериц и запускает в человека перед смертью, – сказал он Северине.

– Зачем?.. – прошептала Северина, покосившись на улыбающуюся женщину рядом.

– Такая любовь! – развел руки Феликс. – Давайте уже сядем и поговорим о деле. Итак. В Тель-Авиве погибла в автокатастрофе женщина, которая отправилась в Израиль вместо нейрохирурга, – он кивнул Северине. – Либо израильская разведка вычислила подставного агента, либо это была случайность, что маловероятно. И еще. Я провел больше часа на Тверской у загаженного памятника Пушкину и не смог завалить ни одного голубя. Абсолютно профнепригоден!

– Я ничего не поняла, – пробормотала Северина, – Алла Петровна жива?..

– По моим сведениям – жива, вернулась в Вологду. Как ты узнала, что я поехал в аэропорт?

– Я слышала, как ты говорил по телефону «она собралась в Израиль», потом увидела фотографию Аллы... Потом позвонила в справочную и узнала, когда ближайший рейс в Тель-Авив.

– Отлично, – не удержался от ухмылки Феликс. – А как ты ее предупредила об опасности? Я не заметил, чтобы вы разговаривали.

– Я бросила ей собаку, – прошептала Северина, опустив голову. – Ту, с полки над секретером в кабинете.

– Собаку!.. – восхитился Феликс. – Бросила! А почему не бюст Ленина с письменного стола? Им можно убить наповал, и задание было бы выполнено.

– Перестань расстраивать девочку. Уже ничего не изменить, – сказала Феофания. – А ты, Верочка, не нервничай. Не всегда наши поступки определяются человеческой логикой. Иногда в них есть предопределенность, навязанная чужими судьбами. Люди просто обречены делать что-то вопреки логике.

– А-а-а вот как раз о чужих судьбах я и хотел с вами поговорить, – подхватил Феликс. – В связи с последними событиями я уверен, что умру на днях. Банальная ликвидация отработавшего свое киллера. Верочка, обещай, что найдешь меня и заберешь у жены. Сначала я буду маленький и беспомощный, ты меня вырастишь, и годам к десяти я точно вспомню, что тебя люблю.

– А она отдаст?.. – опешила Северина.

– Конечно нет, – хмыкнул Феликс. – Придется ее убить.

Феофания приложила палец к губам, приказывая побледневшей после его слов Северине молчать. Не дождавшись реакции, Феликс сказал.

– Ну что ж, если такие условия обладания мною вас обеих не смущают, то на этом – все.

Заговорила Феофания:

– Мне понятно твое беспокойство о ребенке. И отрадно слышать, что ты осознаешь, наконец, своего отца, себя и своего сына как единое целое. Не беспокойся ни о чем. Все идет своим чередом. Теперь ты, Верочка. Говори, что тебя мучает.

– Я... иногда не понимаю, зачем что-то делаю. Зачем я посмотрела фотографию, поехала предупредить Аллу, зачем положила руки на голову Феликса... Не перебивайте!.. Я поняла – это и есть та самая предопределенность. Но хочу знать, зачем это происходит! Зачем я умею то, что умею? Зачем я встретила Феликса и лишила его силы? Получается, я оказалась в Москве, чтобы спасти Аллу? Или?.. – она посмотрела на Лекса полными слез глазами.

– Или убить меня! Или выманить моими похоронами Фею в Москву! – выкрикнул Феликс и подмигнул Феофании безумным глазом. – Она же собралась рожать в Америке. Кто главный туз в колоде? Ребенок, который родится в августе, так, Феофания? Ты уже знаешь о его уникальных способностях?

– Я только знаю, что ваш с Севериной ребенок сохранит жизнь на этой планете, – сказала Фея. Подумала и уточнила: – Если все сложится.

– Так, значит!.. – взвился Феликс. – Наш с Феей сын и... моя девочка?.. – он ткнул пальцем в Северину. – А я в этой цепочке появления спасителя человечества что-то вроде промежуточного набора сперматозоидов?

– Большинство людей всего лишь носители генетической информации прошлой и будущей жизни человечества, – тихо заметила Феофания. – Но есть аномалии. Ты из их числа, если тебя это утешит. И твой набор сперматозоидов определяет не просто жизнь, а возможность ее продолжения в условиях грядущих катастроф.

– Хватит лекций! Я устал от бессмысленных предположений. Северина, мы уходим! – Феликс взял девочку за руку и потащил к двери. – Прощание закончено. Мне сорок шесть лет!.. И я не понимаю, кого люблю – собственную сестру, или будущую невестку! Вариантов моей жизни так много, что я больше не хочу их пробовать. Все! Мне не интересно!..

* * *

Следующие три недели Феликс был занят тем, что подкарауливал момент своего убийства, а когда сильно уставал от бессмысленного напряжения, пил в одиночестве. Северина поначалу была рядом, потом куда-то пропала, и ее почти насильно привела Феня. Феликс, упав на колени, положил себе на голову руки девочки и попросил:

– Закрой мне глаза!

Северина вывела его из запоя за пару дней, они стали бродить по улицам ночами, Феликс читал стихи Гумилева о зверях и дальних странах. Он так устал от неопределенности, что за эти дни состарился и поседел. Сначала он пугался морщин, а потом начал с исследовательским интересом их подолгу рассматривать в зеркале и даже стал представлять, каким будет старцем через... двадцать?.. сто?.. лет.

В последних числах июля Феофания разбудила Северину ночью, помогла ей одеться и ни слова не говоря, повезла в квартиру Феликса-сына.

– Он умер? – тихо спросила Северина в такси.

Феофания молча сжала ее руку. В подъезде они поднимались по лестнице, стараясь не издавать звуков. Дверь в квартиру Феофания открыла своим ключом и вошла первой. Свет не зажигали. Северина никогда здесь не была и застыла в темноте в коридоре.

– Сейчас глаза привыкнут, ничего руками не трогай, – тихо сказала Феня и направила девочку в спальню.

Феликс лежал на кровати голый, на спине, раскинув руки и ноги в стороны. Северина наклонилась над его лицом и прикоснулась щекой. Положила одну ладонь на грудь. Другую завела под голову.

– Как его?.. – спросила шепотом Феофания.

– Сломаны шейные позвонки. Тут странно пахнет. Он был с женщиной, да? Красиво... – Северина осмотрела обнаженное тело на шелке покрывала и повернулась к Фене: – Зачем мы здесь?

– Ты должна сказать, все, что требуется, пока в нем кровь теплая.

– Я?.. – удивилась Северина.

– Это умеешь только ты. Поспеши. Иначе он потеряется.

Северина запаниковала, но потом все вспомнилось. Она положила ладони на тело и тихо сказала, закрыв глаза:

– Ни зверь не родись, человек не родись, ангелом не возвысь, чертом не определись... Умри – воскресни...

– Уходим, – тронула ее сзади Феофания.

– Он из-за меня умер, – не двинулась с места Северина. – Это я его убила.

– Но не ты определяешь степень вины и меру участия в этом. Вспомни – все под Богом ходим. Зря, что ли, тебя крестили?

* * *

Фея приехала через четыре дня. При сроке беременности ее врач настоятельно советовал отказаться от путешествия, и родители уговаривали и стращали, но Фея никого не послушалась, потому что твердо решила «запустить Лекса в космос». А это было возможно только с ее настойчивостью безутешной беременной вдовы. Когда сын Феликса подрастет настолько, чтобы понимать что такое Вселенная, планеты и космос, она покажет ему, где находится прах его отца. Пальцем – в небо. Фея представляла, что это произойдет ночью, и мальчик потом всегда будет смотреть на звезды вверху как на могилу Феликса.

И она добилась, чтобы тело Феликса Мамонтова было ей выдано после вскрытия для кремации. Тело выдали, но, как оказалось, не полностью. Отсутствовал мозг. Это Фея выяснила, пригрозив независимой патологоанатомической экспертизой на предмет наличия всех органов. Два дня ушло на препирательства беременной вдовы со Конторой. Наконец, было решено вернуть мозг на место, но в лаборатории оставили несколько срезов для последующих исследований и получили от Алины Фейсак разрешение на наблюдение ее ребенка с одиннадцати лет в лаборатории ФСБ.

* * *

Северина не пошла в крематорий прощаться с Феликсом. В тот день она вместе с Феней в квартире Мамонтова-старшего рассматривала семейный альбом: маленький Феликс на ковре с пирамидкой. Первоклассник, пионер с галстуком...

– Жена его правда сожгла? – спросила Северина, вспоминая, как впервые узнала, что людей после смерти можно сжигать.

– Кремировала тело в полной комплектации, получила пепел и купила билет до Нью-Йорка, – восхищенно покачала головой Феофания. – Никаких церемоний и поминок. Очень целеустремленная женщина. Не хочу даже думать, чего бы мне стоило провернуть подобное. Она молодец.

– Но как же... – не понимает Северина. – Как это возможно – в космос?

– Возможно. В Америке за большие деньги прах человека могут отправить в космос и там рассеять.

– Земля – без Феликса? – прошептала оцепеневшая Северина. – Он там, наверху, рассыпанный в пустоте...

– Ну уж нет, – усмехнулась Феофания. – Никогда.

– Сама сказала, что она уезжает в Америку...

– Не успеет до родов, – спокойно заметила Феофания. – Контора подсуетится и найдет повод отозвать визу. Там же не дураки сидят, они понимают, что Фея улетает навсегда, и только поэтому подписала бумагу на исследование ребенка. Ты, Верочка, съезди в Полутьму. На речку сходи. Себя маленькую вспомни. Трудные времена скоро наступят. Отдохни там недельку, ладно?

* * *

Северина добралась до Полутьмы, а там новые люди появились – на месте двух завалившихся домов затеяли строительство. Дачный сезон наполнил деревню жизнью. Северина переночевала одну ночь и с утра отправилась в приход.

Пришла в церковь, поставила свечку, положила записочку на отпевание. Отец Пантелей, обнаружив эту записочку во время службы, застыл, онемев. Стоял, смотрел в арочное окно, вспоминал почему-то себя ребенком, как в пять лет пытался пить воду из всех канавок после сказки о братце Иванушке. Очень хотел стать козленочком – наивная попытка в удобном обличье выжить в мире, где души людей частенько сами выбирают не те тела, что Бог выделил. Очнувшись, Евсюков рассмотрел шестерых прихожан – не нашел среди них Северины, и негромко начал читать с ее листка: – А где-то есть края, где пухом вся земля... – закрыл глаза и кивнул: – пухом вся земля! Где я в себе живу как наяву, там по снегам зимой и по цветам весной слоны на водопой идут толпой, покуда с потолков не сыплются песком в отверстие моей луны чужие сны... – набрал воздуха и пропел так, чтобы его услышал кто-то главный там, над потолками: – За упокой души раба Божьего Феликса помо-о-олимся-а-а!..

* * *

А Северина в это время уже ехала на попутке к станции. Добралась до Вологды, пришла в больницу через приемный покой. Прилегла на диванчике в кабинете главврача. Очнулась, когда Алла гладила ее по голове.

– Я хотела убедиться, что ты жива, – вздохнула, не открывая глаз, Северина.

– А что мне сделается в этой глуши? Буду жить, если за границу не стану соваться. Ты-то как оказалась в аэропорту?

– По любви, – сказала Северина. – Испугалась, что любовь в себе потеряю, если он тебя убьет. Получилось, как у Кукушки.

* * *

Возвратившись в Москву, Северина не нашла Феофанию. В ее квартире все было прибрано для долгого отсутствия – пустой холодильник отключен, мягкая мебель закрыта простынями. В музее сказали, что Феня уволилась. В квартире отца Феликса Северина нашла от нее записку – «Не ищи меня, я сама тебя найду» и даже застонала от такого предательства – кто заберет прах Феликса у его жены?

Поехала к их квартире и увидела издалека Алину – она шла из магазина. Огромный ее живот испугал девочку до фантастических видений – скорчившийся внутри своей жены Феликс делал предупреждающие знаки, которые она не смогла понять, и от отчаяния убежала, заплакав. Вернулась в квартиру с бронзовыми собаками. Несколько раз набирала номер телефона Алины, потом опускала трубку.

Она почти не ела и не спала два дня. Как-то вечером очнулась на улице под дождем. Вспомнила – смотрела на воробьев в пузырящейся луже. Наверное, задремала, прислонившись к киоску, и сползла потом вниз. Брезгливые взгляды прохожих и початая бутылка пива, из сострадания оставленная кем-то рядом на асфальте, привели ее в чувство. Северина решилась, наконец, просто пойти к Алине и поговорить. Еще подумала у подъезда: «...Не убьет же она меня, в конце концов!»

Осторожно, как тогда ночью с Феней, она поднялась по ступенькам и оказалась у приоткрытой двери квартиры, не понимая, что делать. Из квартиры не доносилось ни звука. В щель просачивался странный запах, такой знакомый больничный... Северина вспомнила этот запах крови и вошла, обмирая сердцем от предчувствия беды.

Как и при первом ее посещении в квартире было темно. Она включила светильник в коридоре, заглянула в кухню – пусто, и пошла на запах. Нащупала выключатель на стене. Алина в халате сидела на полу, раскинув ноги в стороны, прислонившись спиной к кровати и свесив голову вниз. Желтые волосы закрывали ее грудь, поэтому Северина не сразу заметила дырку от пули и кровь – впиталась в ковер. Из правой руки Алины наполовину выпал пистолет.

Напротив у стены сидел, завалившись набок, немец Крафт. С пистолетом в левой руке и большой лужей крови под собой.

Северина присела перед Алиной, отвела ее волосы от лица, потрогала шею и убедилась, что женщина мертва. Дрожа, она положила руку на ее живот и почувствовала пустоту. Вскочила, обежала квартиру. Никаких следов родов и ребенка. Подвывая, Северина перерыла грязное белье в корзине, но обнаружила всего лишь замытое пятно на одной простыне. Села на пол там же, в ванной, ничего не понимая. Два дня назад она видела Фею, которая тащила вразвалку свой большой живот!..

Ощущение западни заставило ее собраться и более тщательно обыскать квартиру. Когда все шкафы и тумбочки были перерыты, Северина вернулась в большую комнату, осмотрела Крафта. Две дырки в груди. Получается, что они стреляли друг в друга?.. Допустим. Чего нет в квартире? Ребенка и урны с прахом Феликса. Это значит...

Она услышала шум на лестничной клетке и зажмурилась от отчаяния – включенный свет!.. Открытая дверь... Вышла в коридор и села на пол у стены, приготовившись к трудным временам.

* * *

Двое суток после ареста Северина молчала. Не говорила ни слова. За это время ей рассказали в подробностях, как она следила за Алиной Фейсак, о чем есть показания свидетеля. Как пятнадцатого августа в период от двенадцати до четырнадцати часов (приблизительное время смерти) заметила, что в квартиру Фейсак проник гражданин Крафт, пошла за ним, увидела, что он стреляет в Фейсак и выстрелила в Крафта. Два раза. Один раз – лично, другой раз – вложив пистолет в правую руку уже мертвой Алины с целью ввести следствие в заблуждение.

Почему после таких действий Северина пробыла в квартире до вечера, оставила везде свои отпечатки и спокойно дождалась прихода вызванной соседями милиции, следователь не объяснил. Поскольку девушка продолжала молчать, к следователю присоединился назначенный адвокат.

Он пробормотал о ее праве не свидетельствовать против себя и тут же предложил Северине признать убийство Крафта с целью самозащиты и гарантировал «смешной» срок, если она скажет, где ребенок. После упоминания о ребенке Северина заговорила.

– Вскрытие Алины провели? Она вообще была беременна? – спросила девушка, озадачив адвоката. – Если да, я хочу знать, когда прошли роды.

– Э-э-э... Давайте для начала определимся с оружием. Пистолет Макарова...

– Пока не скажете, когда были роды, разговаривать не буду, – перебила его Северина.

* * *

Через два часа ее перевели в следственный изолятор ФСБ. В комнату для допросов пришла ухоженная женщина лет сорока. Сказала, что ее зовут Лукерья Дмитриевна и предложила обменяться информацией. Северина внимательно осмотрела ее руки и кивнула.

– Вскрытие показало, что Алина Фейсак родила ребенка суток за семь до смерти, – сказала Лика. – Восьмого или девятого августа.

– Значит, она правда была беременна, – сказала Северина.

– Ты в этом сомневалась?.. – удивилась Лика.

И вдруг поняла, что знает о беременности только со слов Алины. Она не видела ни одного анализа.

– В квартире нет никаких следов родов, – пожала плечами Северина. – Я подумала, что Алина могла родить в Америке. А сюда приехала с накладной подушкой, чтобы ввести вашу... вас в заблуждение. Но она прилетела четвертого августа... семь суток – это значит, родила в Москве.

Лика откинулась на спинку стула и задумалась. Похоже, жена Феликса провела их с родами. Получается – действительно накладная подушка в последние дни?.. И место родов, скорей всего – квартира. Почему этой девочке такая мысль пришла в голову, а ей – нет?

– Она ходила с накладным животом, чтобы успеть спрятать ребенка, – вздохнула Северина. – Знала, что вы за ней следите, поэтому устроила роды не в больнице. А раз вы следили, значит, точно знаете, что я никого не убивала.

– Мы настолько плотно не следили, – сказала Лика. – У нее по моим данным роды должны быть через неделю. Но я знаю, что ты не убивала.

– По вашим данным? – усмехнулась Северина. – А Крафт был точно уверен, что она родит до 11 августа. Он говорил о рождении антихриста перед солнечным затмением. И приехал предотвратить это в квартиру Феликса Мамонтова. У вас ведь должны там быть какие-нибудь прослушки, или камеры наблюдения как в магазинах.

– Почему ты так думаешь? – прищурилась Лика, сдержав улыбку после «каких-нибудь прослушек».

– Феликс мне говорил, что работает на Контору, – сказала девочка, выдержала паузу и добавила: – как секретный... физик.

Лика медленно выдохнула после «физика».

– За входом в подъезд наблюдения не было. А в квартире, как потом выяснилось, Алина иногда переключала камеры на запись с диска компьютера. Мы несколько дней смотрели кино, – объяснила она, заметив, что девочка нахмурилась. – Откуда у тебя «макаров»?

Северина молча пожала плечами.

– Глупо отпираться. На нем твои отпечатки.

– Где именно? – тихо спросила девочка.

– На самом пистолете отпечатки только Алины Фейсак. Твои отпечатки внутри. Старые, но отлично сохранившиеся на некоторых деталях. Качественная смазка. У меня к тебе два вопроса: где ребенок и откуда пистолет.

– А чей это пистолет? – осторожно поинтересовалась Северина. – Его должны были продавать по паспорту, так ведь?

– Так! – начала заводиться Лика. – Это личный пистолет Арины Петровой, 1932 года рождения, майора в отставке, твоей соседки в Полутьме. Петрова утверждает, что последний раз видела его у себя дома год назад, а потом могли бродяги стащить – есть заявление участковому, что кто-то посторонний посещал ее дом в декабре прошлого года и шарил по другим домам в деревне.

Северина улыбнулась, вздохнула с облегчением и уточнила:

– Снаружи на пистолете нет моих отпечатков, а по всей квартире есть?

Лика кивнула, пытаясь сообразить, что из ее слов успокоило девочку.

– И я пришла в квартиру Феликса с пистолетом, чтобы спасти его жену и ребенка от сумасшедшего Крафта, но не успела? – продолжила Северина.

– Вроде того.

– И почему вы спрашиваете о ребенке меня? Если я до последнего ходила за Алиной, тоже обманутая ее накладным животом.

– Послушай, девочка, – Лика подалась через стол к Северине, – объясняю дебильно. Ты говоришь, где ребенок, и получаешь условный срок за применение оружия при угрозе жизни. Или садишься по полной за кражу оружия, преднамеренное убийство и организацию похищения ребенка. Вопросы есть?

– Нет, – покачала головой Северина. – Я не буду больше ничего говорить, потому что имею право не свидетельствовать против себя, но, чтобы вы знали, я согласна сесть по сто пятой за убийство. Это будет справедливо.

Опешив, Лика уставилась на девочку.

– Убийство кого?

– Феликса Мамонтова.

* * *

На суде Северина получила по полной – двенадцать лет колонии общего режима. Колония оказалась под Вологдой, Северина восприняла это как хороший знак – близкие места. К этому времени она почти разгадала тайну исчезновения ребенка, и была совсем не в обиде на Феофанию. Сама виновата – приехала раньше, не просидела неделю в Полутьме, как Феня советовала. Навязанная чужими судьбами предопределнность...

* * *

Когда на суде спросили, считает ли она себя виновной, Северина ответила: «Да. Я виновна в неумышленном убийстве человека».

* * *

Никого из знакомых Северины на суде не было. Уже перед самой отправкой в колонию к ней пришла Лукерья Дмитриевна и молча смотрела минут пять, как Северина листает толстую книжку с поспешностью человека, забывшего нужное слово.

– Я все еще могу тебе помочь, – сказала Лика.

– Не стоит, – девочка даже не подняла на нее глаз, – я сама могу о себе позаботиться.

Она нашла нужную страницу и вырвала ее. Подняла глаза на Лику. В глазах была насмешка. Лукерью Дмитриевну захлестнула волна ненависти.

– Послушай, ребенок, усмири свою подростковую душонку, тебе придется многое вытерпеть из-за собственной глупости. Самые трудные годы – первый и последний. Возьми мой номер телефона. Он будет доступен ближайшие шесть месяцев.

Северина даже не взглянула на карточку.

– У вас маленькие руки, – сказала она задумчиво. – А Феликс был крупный и сильный мужчина.

– А я сделала это не руками! – прошептала Лика. – Голову мужика женщина иногда засовывает себе между ног, знаешь, зачем?..

– Спасибо, – серьезно сказала Северина. – Я думаю, вы сделали все, что он хотел.

Лика вышла за девочкой в коридор и с удивлением увидела, как она отдала вырванную страницу пожилой охраннице. Они о чем-то тихо переговорили, охранница увела арестованную. Лика вернулась в камеру посмотреть на книжку. Это был справочник лекарственных растений.

* * *

Через две недели в колонию к заключенной Северине Полутьме приехали на свидание родственники.

Армия с Любавой сидели в большой комнате, разглядывая посетителей за другими столами, нервничали, а Северина все не шла. Когда она появилась, женщины схватили друг друга за руки, а Любава громко вскрикнула: на лице девочки были ссадины и синяки.

Она села, улыбаясь одной стороной подживающего рта, положила ладошку поверх их сцепленных рук и сказала:

– Не беспокойтесь. Уже все нормально. Это обязательная для новеньких процедура унижения. Мне она только помогла – в потасовке можно нащупать много проблем. Эй!.. Улыбнитесь, я выжила в первые дни, теперь все будет хорошо.

– Севка, зачем ты это сделала?.. – прошептала плохо двигающимися губами тетка Армия.

– Я должна отвечать за свои поступки, – сказала Северина.

– Хватит пионерку изображать, зачем ты все взяла на себя? Зачем полезла в ту квартиру?

– А ты? – девочка наклонилась через стол к Армии.

– Я за Крафтом десять дней шла! – зашептала та. – От Полутьмы! Я была уверена, что он идет тебя убивать. Тебя, понимаешь?! Ты же по слухам с ноября жила с сыном москвича Мамонтова, а Крафт именно от него ожидал рождения антихриста! В последних числах июля он при мне снарядился – святая вода, крест, книжка, порошок какой-то. Я – ничего, сижу, смотрю. А когда он пистолет достал!..

– Ты взяла «макарова» и двинулась следом, да? – кивнула Северина.

– Не сразу. Два дня я была в сомнениях. Спасибо, в Москве потом однополчане помогли с адресами отца Мамонтова и сына. Нашла Немца – он сторожил в подворотне. Жалко, что не успела предупредить женщину. Я же за тебя беспокоилась, видела эту беременную, а два и два вместе не сложила. Думала, он тебя караулит. Я и в квартиру-то за ним пошла, чтобы просто проследить. А когда он выстрелил... Сама не ожидала – сработала на автомате. Армия – мать наша, никогда даром не проходит. Потом вытерла ствол и второй раз уже... ее рукой, чтобы следы пороха...

– Ты никому это не рассказывала?

– Мне рассказывала, – сказала Любава. – Я в курсе была. Помогла ей с билетами на поезд. Армия военный человек, все сделала грамотно. Что тебе предъявили?

– Отпечатки внутри «макарова». Помнишь, как учила меня разбирать оружие? Ты не виновата, – Северина попробовала улыбнуться застывшей от ужаса Армии, – ты хотела, как лучше.

– Севка, я пойду сдаваться! Заявление напишу, пусть пересмотрят дело! Я не позволю...

Армия выпрямилась со слезами на глазах. Седая голова затряслась. Северина взяла ее за руку, крепко сжала и прошептала:

– Никуда ты не пойдешь! Я здесь по своей воле. Лучше помоги. Сколько дней ты следила за Немцем у дома?

– Почти шесть дней бомжевала. Днем он сидел у входа в дворницкую – это если от подъезда налево вниз спуститься. По ночам в подъезде околачивался, но выше второго этажа не поднимался. А на шестой день поднялся к квартире, позвонил и громко так назвался – Эдуард Крафт! Я и не знала, что Немец у нас – Эдуард. До сих пор думаю – почему она открыла?..

Северина в озарении посмотрела на женщин.

– Ну конечно! Потому что услышала фамилию Крафт! Она Фене доверилась! Теперь все сложилось. Армия, вспомни, что тебе показалось необычным за эти шесть дней? Какой-то странный человек входил-выходил, или беременная вела себя не как всегда.

Седая женщина задумалась, глядя в стол.

– Тут курят?

Подняла низ свитера грубой вязки, достала из кармана брюк трубку и мешочек с табаком. Раскурила и застыла после нескольких затяжек.

– Беременная эта, как я теперь понимаю – жена твоего Феликса, вела себя затворницей. Комнатных собачонок и то больше гуляют. А эта дойдет до магазина и – обратно. Во дворе иногда посидит на скамейке минут десять. Пару раз сходила в парикмахерскую, там торчала около часа. За день до смерти к мусорке раз пять ходила пакеты выбрасывать. Я еще подумала – не стоит с таким животом генеральную уборку делать. А из странных посетителей подъезда... Была одна баба лет тридцати. Я ее в первый день увидела, незамыленным еще глазом, и подумала, что медсестра пришла – она сверялась по бумажке с номерами квартир на подъезде. Одета была в гражданское, и с таким чемоданчиком, как у врачей. А вышла она из подъезда часа через два без чемоданчика, но с детской коляской. В подъезде не живет, понимаешь?.. А вышла с детской коляской. С другой стороны, она могла быть няней приходящей. Я прогулялась за ней от скуки, а за домом ее «Скорая» ждала. Так она в эту «Скорую» с коляской и залезла. Стоило бы, конечно, по-хорошему позвонить про такие дела в милицию, но тогда делу конец.

Северина встала и потянулась через стол обнять Армию.

– Спасибо, я так и думала! – прошептала она, закрыв глаза и жестикулируя. – Алина попросила помощи у Фени, Феня нашла ей акушерку, роды прошли в квартире, ребенка из подъезда в коляске акушерка вывезла... Все хорошо... ребенок – у Фени.

– А чего ты бормочешь как в бреду, если все хорошо? – не сдержала слез Любава. – Севка, здесь столько больных баб! С твоими способностями...

– Я знаю. У меня будет все, что захочу. Не беспокойтесь. И дождитесь меня.

* * *

Армия с Любавой смотрели вслед Северине. Охранник закрыл за ней решетку комнаты для свиданий и что-то говорил, наклонившись. Что-то ободряющее, как ребенку после обиды. Северина улыбнулась ему, подняв голову.

– Она такая маленькая!.. – прошептала Любава. – Совсем девочка. Семнадцать лет, как такое могло произойти?..

* * *

Через три года нанятый Феофанией адвокат посетил Северину Полутьму в колонии и предложил ей написать прошение о досрочном освобождении. Северина только молча покачала головой. Тогда адвокат предложил свою помощь в пересмотре дела – слишком много упущений в ходе следствия.

– Передайте Фене, что мне лучше побыть здесь, пока Лукерья Дмитриевна интересуется моим здоровьем, – грустно улыбнулась Северина. – В этом году она интересовалась два раза. А в прошлом целых шесть. Я думаю, лет через пять она совсем меня забудет. Уйдет в отставку или на пенсию, мне Армия говорила – военные уходят на пенсию в сорок пять лет.

Северина задумалась, потом внимательно посмотрела в глаза мужчины напротив, оценивая его.

– Вы можете мне помочь перейти на поселение? Уверена – руководство колонии поддержит мое прошение.

– Вы такая... – замялся адвокат, потом нашел слово, – уникальная личность, я при вас теряю уверенность даже профессиональную. Разрешите мне вытащить вас из колонии.

– Нет. Поселение! – Северина встала. – Неподалеку есть деревня. Здесь чудесные первобытные места.

– Без дорог и электричества?

– Кстати, об электричестве. Его можно туда провести. От существующей линии всего-то нужно протянуть два с половиной километра. Вы говорили в прошлый раз, что у меня есть деньги. Откуда?

– А!.. Вот, извините... – адвокат роется в портфеле и достает фотографию, – Феофания просила вам показать, если спросите.

Северина берет фотографию и замирает. Маленький желтоволосый мальчик сидит на ковре с пластмассовым конструктором.

– Сколько?.. – прошептала Северина, застыв.

– Два килограмма четыреста пятьдесят граммов. По курсу тысяча двести долларов за тройскую унцию, приблизительно... Это чуть больше семидесяти тысяч долларов, – определился адвокат. – Феофания просила узнать, насколько вам дорог этот предмет, как память, понимаете? Она забрала свои и ваши вещи из квартиры старшего Мамонтова. Квартиру наследуют родители жены Мамонтова-младшего, поэтому...

Изучив фотографию более внимательно, Северина заметила среди пластмассовых кубиков и пирамидок небольшой белый шар – подарок Феликса. Земля за секунду до своего исчезновения... Она коснулась пальцем лица мальчика.

– Я спросила о возрасте ребенка. Три года, правильно?

– Ребенка?.. – удивился адвокат. – Я не знаю этого ребенка. Фотографию Феофания дала из-за шара. Узнать, насколько он вам дорог как память.

– Нисколько не дорог. Он мне не нравится. Но... Семьдесят две тысячи долларов?! – дошло до Северины.

– Платина, – пожал плечами адвокат.

* * *

В 2003 году Северина была переведена на поселение, имела собственную избу, корову, лошадь, пять овец и одного барана. С 2005 года в деревню «к Верочке» приезжало по пять человек в месяц на предварительную диагностику и два-три человека всегда жили в соседнем (гостевом) доме на излечении. Местных жителей деревни – четырех человек, их родню и детей Северина лечила бесплатно. С других посетителей руководство колонии брало деньги, по договоренности с Севериной контролировало количество желающих попасть к лекарке и обеспечивало ее безопасность. Раз в полгода Северина сама выбирала кого-то из охранников. Обычно это был самый молодой и – обязательно! – неженатый мужчина.

В деревне к новому гостевому дому добавилось еще четыре добротных избы, в которые из Вологды переселились несколько служащих колонии с семьями. Для восьмерых детей окрыли начальную школу. Три женщины из заключенных (все – по сто пятой) преподавали математику, русский, английский, основы живописи и астрономию – как говорится, чем богаты... Оценив овец по шерсти, мясу и молоку, соседи Северины от ее пяти овечек скоро завели небольшое стадо, и в деревню Закопалку стали приезжать из Вологды еще и за отличным сыром.

* * *

Осмотрев как-то с пригорка «всю эту идиллию» ранним летним утром, Алла Петровна, задумчиво посмотрела на Северину и спросила:

– А ты не хочешь стать еще и владычицей морскою?

– Да... Речки мне не хватает, – улыбнулась Северина.

* * *

Зимой 2008 года Северина подала прошение о досрочном освобождении. Адвокат сказал, что процедура завершилась на удивление быстро. В июне Северина вышла из электрички в Шалакуше. Невысокая хрупкая женщина с пепельными волосами и большими серыми глазами.

– Ну и чего ты ждала так долго? – шумно встретила ее в Полутьме Любава.

– Запуска адронного коллайдера, – ответила Северина, освободившись от крепких объятий.

– Все чудишь? А у нас тут... – Любава замялась. – Шурочка приехала две недели назад и поселилась в твоем доме. С детьми приехала, такие вот дела.

– Вот это – отличная новость! – искренне обрадовалась Северина.

– Да?.. А я, ты знаешь, сомневалась. Она говорит – ты ее сама пригласила, а я...

– Муж с ней? – перебила ее Северина.

– Ой, слушай, та-а-акой муж... Норвежец! Здоровенный, как... Как слон! Раз ты такая радая, пойдем ко мне жить, я тебе комнату приготовила.

– Спасибо, я буду жить в доме Крафта.

– Крафта?.. – опешила Любава. – Да там же все эти годы никого не было! Там – мыть-перемыть, пока от пылищи освободишься! Почему у Крафта?

– Ко мне туда скоро мальчика привезут. Поможешь все убрать?

– Мальчика ей привезут! Тогда, конечно, – Любава толкнула Северину плечом. – Поделишься мальчиком?

Северина взяла ее лицо в ладони и осмотрела его с нежностью. Потом пригладила вьющиеся седые прядки.

– Молодец, дождалась меня. Красавица...

– Скажешь тоже... – не удержалась от слез Любава.

* * *

А в доме Северины богатый стол накрыт, полевые цветы стоят в ведре у порога. Хозяйку встретили: Армия – в инвалидной коляске, Шурочка – грустная толстушка, муж ее – огромный здоровяк в соломенной шляпе, мальчик подросток – худой, черноволосый, и...

– А где девочка? – осмотрелась Северина. – Девочку хочу увидеть.

– Да прячется она все время от света, – подошла обняться Шурочка.

– Я тут... – вышла девочка лет десяти.

– Беленькая, вся в мать, я так и думала! – прошептала Северина, потрогав белые блестящие волосы девочки.

– Бонжуг, мадам, – подошел сын Шурочки. – Же мапэль Анри.

– Этот мапэль только что говорил со мной по-русски! – доложила Армия. – Я уж встану обняться с Верочкой, посторонитесь.

* * *

Ночью за столом со свечкой Северина слушала про Шурочкину беду.

– Я поначалу думала, что мой мальчик такой родился из-за наших мест, – тихо говорит Шурочка. – Из-за того, что я здесь выросла. Ладно, думаю, пусть так, но девочку все одно рожу. Родила. Вроде все нормально. А потом Катрина стала солнца бояться. Если долго на солнце побудет, покрывается красными пятнами, дальше – раны. Врачи сказали – это болезнь такая, в ее карте записано, я привезла. Ладно, смирилась понемногу, окна занавесками закрыла, день с ночью поменяла. Трудно, конечно, было. А тут – муж! Такое мне рассказать после пятнадцати лет совместной жизни! Он, видите ли, вдруг осознал, что нужно жить в природе! Знаешь, какую природу он мне предложил? Леса в Австралии! А я сказала, что сначала пусть мою природу попробует. Австралия!..

– Про детей я уже знаю, ты мне писала. Девочку твою вылечить несложно. А что с мужем?

– То же, что и с сыном – одна ведь кровь! Рога растут!

– Рога надо еще уметь вырастить, – подъехала Армия в коляске.

– Ты хоть молчи, тетка Армия! – жалобно попросила Шурочка.

– Я хочу это видеть, – Северина встала.

– Кого смотреть первым будем? – встала и Шурочка.

* * *

Разбудили большого Янсена. Спросонья, еще не открыв глаза, он стал нащупывать свою шляпу.

– Не надо, – Северина подошла к севшему мужчине и положила ладони ему на лоб.

– Выяснилось, ему с четырнадцати лет уже три раза отпиливали наросты вверху лба, – прошептала сквозь слезы Шурочка. – Его отец был лесник, мой инженер оказался мальчишкой из дремучего леса!

Северина развернулась и выбежала из дома. На дворе – темень. Она запрокинула голову, глазами – в звезды, и прошептала:

– Господи, настоящий олень, представляешь! Прошу тебя, родненький, спаси и сохрани всех детей и зверей! Ведь только ребенок и зверь вместе есть человек, ты сам так придумал!..

Мимо Северины бесшумно прошла девочка. Ее голова осветилась выплывшей из-за тучки луной, и над ней замелькали ночные мотыльки.

* * *

В августе приехала Лиза с сыновьями. Ее отвели к Северине. Иссохшая, седая, рядом с двумя юношами она выглядела бабушкой.

– Да как ты посмела довести себя до такого? – рассердилась Северина.

– Долго с мужем воевала, – улыбнулась Лиза. – А тут узнала недавно, что он оплатил дорогую лечебницу. Представляешь, хочет увезти моих мальчиков заграницу в психушку!..

Юноши переглянулись и подошли к Северине. Ей странно было смотреть на них, подняв голову вверх.

– Мама больная, вылечи ее, – сказал один.

– Мы за это работать будем и тебя стеречь, – сказал другой.

– Вы меня помните? – Северина взяла братьев за руки.

– Ты любишь слонов, – улыбнулся один.

– Здесь есть пианино? – спросил другой.

– Пианино?.. – растерялась Северина.

К дому Крафта прибежали дети Шурочки. Любава привезла Армию. Все собрались на террасе и смотрели, как из леса идет Янсен с бревном на плече. Сыновья Лизы побежали к нему навстречу, и Северина заметила даже издалека, как они восторженно переглянулись, оказавшись рядом с мужчиной. Как будто, пребывая в постоянном страхе и унижении из-за собственных тел и мыслей, нашли, наконец, себе подобного, но свободного, сильного и гордого.

– А в лес можно? – крикнули братья.

Северина махнула рукой. За ними побежал сын Шурочки.

– Но!.. – Лиза вскочила. – Я должна тебе сказать... Не надо этому мальчику с моими...

– Сами разберутся, – усадила ее Северина. – Все хорошо.

– А собаки и кошки здесь есть? Я должна предупредить... – не может успокоиться Лиза.

– Отродясь не было ни кошек, ни собак, – заметила Армия. – Они у нас как-то не приживаются. Одну только на своей памяти и помню, приблудилась и прожила лет пять.

– Выбери себе комнату и выспись, – Северина повела Лизу в дом. – Отдохнешь, начнешь гулять и сразу помолодеешь. Твои мальчики будут все больше и больше времени проводить в лесу. Они могут оставаться там ночевать и утолять свой голод.

Любава после этих слов быстро перекрестилась.

– Не на-а-адо!.. – громко завыла уже невидимая Лиза.

– Вы для этого сюда приехали, – уговаривала ее Северина. – Они могут однажды не вернуться, но это – их жизнь. У тебя есть несколько лет, чтобы наблюдать, как сыновья становятся сильными и счастливыми. А если перестанешь надрывать свое сердце паникой, доживешь до внуков.

После этих слов Любава попыталась еще раз перекреститься, но опустила руку после пупка. Посмотрела растерянно на Армию. Та кивнула ей, затянувшись трубкой, и заметила:

– Твоя мать описалась бы от счастья при такой компании.

* * *

Через неделю Северина провожала Шурочку. За забором уже стояла легковушка, чтобы отвезти ее до Шалакуши. На крыльце невозмутимый Янсен, от которого Северина ни разу не слышала ни одного слова, что-то сосредоточенно выстругивал из деревяшки. Сын его сидел рядом и наблюдал.

– К декабрю вернусь, – сказала Шурочка. – Даст бог, все у нас получится.

– Она обязательно попадется, – заметил Анри. – Она пять раз на права сдавала. До сих пор плохо говорит по-французски.

– Зато ты хорошо говоришь по-русски, – улыбнулась мальчику Северина. – А твой отец отличный инженер-электрик, он все подробно объяснил твоей маме, – она покосилась на Янсена, тот никак не отреагировал.

– Да отец ей десять раз объяснил, где чего испортить надо, только она не дойдет до трансформатора! – нервничает Анри. – Она занервничает и попадется с пропуском отца еще на входе. И тогда ему уже не вернуться обратно на работу после такого облома. Далась вам эта магнитная труба!.. Я вот что… – Мальчик встал, покраснев от волнения. – Я хочу знать сейчас, где мы будем жить, если мать попадет в переделку с твоим пропуском. – Анри посмотрел на отца.

– А ну хватит из меня слабоумную делать! – взвилась Шурочка. – Все выполню, что требуется, и следов не найдут, не беспокойся! Обеспечу сбой в напряжении ровно через полторы минуты после запуска коллайдера. Все получится, если не введут дополнительную защиту. А уж если изменят программу, тогда не обессудьте. А жить мы будем там, где отцу хорошо! – повысила она голос. – Не тебе решать! Вырастешь, уйдешь в свои леса, куда захочешь. – Шурочка нашла глазами Северину и улыбнулась, выдохнув раздражение: – Пойду уже, а то психовать начну: до самолета из Питера всего двое суток.

Она посмотрела на мужа и потеплела глазами.

– Ничего, пусть здесь осмотрится пару месяцев, наш лес попробует. А вернусь, там все и решим. Австралия – так Австралия...

Женщины обнялись. Янсен, усадив жену в машину, протянул ей выструганную свистульку и прижал потом на несколько секунд голову Шурочки к своему животу.

* * *

Через несколько дней приехала Феофания с мальчиком. У Северины с утра все из рук валилось. Маленькая Катрина ходила за ней хвостиком, Лиза обнаружила на рубашке кого-то из сыновей кровь и устроила истерику. Северина кое-как ее успокоила и поднялась на вышку. Ветер обхватил сразу все тело, как влажной простыней укутал – холодало. По разбитой дороге медленно тащилась черная иномарка. Северина слезла, стараясь не спешить, а потом все-таки побежала к деревне.

Феофания вышла из машины первой и протянула к ней руки. Они обнялись. Окинув ее лицо глазами, Феофания кивнула довольная:

– Ты, Верочка, просто загляденье.

Светловолосый мальчик близко не подошел, помахал на расстоянии рукой и небрежно бросил:

– Привет, котенок! Как ты тут без меня?

Северина вздрогнула.

– Не обращай внимания, Алекс иногда так чудит, – тронула ее за руку Феофания. – Он со мной временами разговаривает как Феликс, когда нам было по десять лет. Слово в слово.

– Алекс? – Северина подошла к мальчику и присела, жадно разглядывая его.

– Не напрягайся ты так, я все помню, – он провел ладонью по щеке Северины.

Она покраснела и выпрямилась.

– Ну, почти все, – он развеселился, довольный ее смущением и протянул руки. – Давай обнимемся. Феня велела сразу обнять тебя, как приедем.

Северина, наклонившись, осторожно обняла мальчика, провела ладонями по его спине.

– Как твое имя? – спросила она.

– Алекс Крафт.

– А отчество?.. – Северина покосилась на Феню.

– А отчество ты мне сама потом придумаешь. Где тут речка? – он завертелся, осматриваясь. – А лодка есть?

* * *

– Как он? – Спросила Феня, когда мальчик убежал.

– Здоров.

* * *

Вечером за чаепитием Феня посетовала на дороги и предложила проложить к деревне от шоссе асфальт, чтобы и зимой можно было ездить на машине. Армия заметила, что дорогу зимой нужно чистить, для этого необходим трактор, а для трактора, как полагается – тракторист. Любава сказала, что столько денег – и на дорогу, и на трактор, собрать не удастся.

– Трактор все одно нужен землю пахать, – сказала Армия. – Столько народу требует большого огорода. А там, глядишь, Севка захочет лошадь да корову завести, а им корм понадобится.

– Главное, что тракторист уже появился, – заметила Феня, кивнув в окно на Янсена.

– Я свой колобок потратила на лошадь и овец в другой деревне, – вздохнула Северина.

– У меня могло остаться много таких колобков, – сказал Алекс. – Я их спрятал от Конторы, получилось выгодное вложение. По последним биржевым сводкам платина подорожала до полутора тысяч долларов за унцию.

Северина вздрогнула. Феня потерла себя ладонями и заметила:

– Он иногда так скажет, что мурашки по телу бегут.

* * *

Батюшка Пантелей приехал в Полутьму в начале октября. Остатки бабьего лета осыпались с деревьев золотом, уже прихваченным инеем, а по утрам земля через лужи примерзала к небу тонким ледком. Приехал батюшка на телеге один – Михалыч помер, а другому помощнику он, чтобы ехать сюда, не доверился. По памяти остановился у дома Северины, слез с телеги, огляделся. Из дома вышел здоровенный мужик и посмотрел на него со спокойной доброжелательностью сильного человека. Из-за его ноги высунулась девочка с белыми волосами. Евсюков представился, сказал, кого ищет. Мужик молча показал рукой в сторону реки. Девочка побежала впереди лошади.

Северина вышла встретить его с мальчиком лет десяти. Мальчик расставил руки и радостно крикнул:

– Здравствуй, сын человеческий! Поседел, погрузнел. Не узнаешь? Это же я, Лекс! Северина, скажи ему!

Евсюков обомлел. Северина обняла мальчика за плечи и улыбнулась.

– Да, это вот... муж мой будущий, Лекс. Здравствуйте, батюшка, очень рада вас видеть.

– Здравствуй, муж... – выдавил из себя батюшка. – Я... вот...

– Он мои коробки привез! – обрадовался Алекс.

– Я... пришлось воспользоваться твоим предложением, уж не обессудь, я узнал, что в них платина... – бормотал, застыдившись, Евсюков, снимая первую коробку с телеги. – Нужда прижала, а ты помер вроде, а я как увидел эти шары да кубики, сразу понял, отчего такие коробки тяжелые. Я всего и взял на церковь кубик да пирамидку…

– Я тебе верю, – серьезно заявил мальчишка. – Хоть бы все мои шары взял.

– Не надо так говорить, я как узнал, что Северина вернулась, сразу и повез... Чтобы она отдала это сыну Феликса... То есть тебе... То есть ему... – запутавшись, батюшка с отчаянием посмотрел на Северину.

– Евсюков! – позвал мальчик. – Хватит объяснять, взгляни на меня.

Батюшка выпрямился, выдохнув остатки стыда. Сразу проявились его стать и гордая посадка головы с пышной бородой. Подошла Феофания. Алекс посмотрел с торжественной серьезностью и попросил:

– Батюшка, благослови на жизнь в Полутьме.

А как только Евсюков его благословил, выдернул голову из-под его руки и убежал, смеясь. Остался батюшка в недоумении, то ли что-то важное он сейчас сделал, то ли в игру какую с ребенком сыграл.

– Он?.. – батюшка растерянно показал рукой на убегающего мальчика.

– Крещеный, – кивнула Феофания, поклонясь.

* * *

После обеда батюшка с Севериной вышли из дома и взошли на пригорок. Деревня открылась вся в окружении осеннего леса. На душе у Евсюкова стало светло и тихо. Он вспомнил, как первый раз увидел девочку в церкви.

– Ты... Вы теперь черной дыры не боитесь, Северина Оленьевна?

– Боюсь, – засмеялась Северина. – Меня физик один застращал. Но до двенадцатого года ничего плохого не случится.

– А как же запуск коллайдера этой осенью? – удивился Евсюков.

– Не получится запустить этой осенью, – хитро улыбнулась она.

– И как же не получится? – заинтересовался батюшка. – Даже не могу представить, кого из ученых и как именно вы сумели уговорить изменить фазу запуска в программе.

– Да нет, мне женщина одна из Полутьмы обещала помочь. – Буднично объяснила Северина. – Она давно живет с мужем у границы Франции со Швейцарией. Муж работает в обслуживающей создание коллайдера компании. Я думаю... – она осмотрелась и улыбнулась, – трансформатор, который питает всю эту трубу с магнитами, выйдет из строя. Все очень просто: сбой в системе охлаждения коллайдера в результате отказа энергопитающих систем, приблизительно так это объяснят и отложат запуск.

Батюшка только молча повертел головой и недоверчиво усмехнулся. Он увидел детей, играющих у леса, и подошел поближе. Четыре мальчика – двое постарше других – и девочка с белыми волосами бегали вокруг пенька, строго соблюдая между собой дистанцию.

– К нам медведь пришел, еще волк пришел... – напевала девочка, – и барсук пришел, и олень пришел... и все стало хорошо!

Дети бросились к пеньку, кто первый сядет. Победил мальчик лет четырнадцати с большим выступающим лбом. Дети опять собрались в круг и стали бегать вокруг пенька. Теперь водил победивший.

– К нам удав пришел, кенгуру пришел, крокодил пришел, старый лев пришел, и шакал пришел... и все стало... плохо!

Дети бросились бежать от пенька, пока Алекс всех не обогнал.

– Во что они играют? – спросил батюшка Северину.

– В царя зверей. Тот, кто водит, называет животных, а когда он перечислит всех, кого знает, говорит «хорошо» или «плохо». Соответственно, нужно занять трон или бежать, кто дальше. Победитель потом водит и называет других животных, которых еще не упоминали.

– А кто будет царем зверей? – задумался Евсюков.

– Кто вспомнит такое животное, которое все забыли.

* * *

– К нам кентавр пришел! – начал водить Алекс. – Козерог пришел, Минотавр пришел... Единорог пришел... Динозавр... пришел!.. И все стало хорошо!

Примечания

1

Бозон – квазичастица с целым спином, названа по имени индийского физика Ш. Бозе. Хикс – английский физик.

(обратно)

2

ЦЕРН (CERN) – Европейский центр ядерных исследований.

(обратно)

3

Джалал ад-дин Руми. Меснави.

(обратно)

загрузка...