КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590884 томов
Объем библиотеки - 895 Гб.
Всего авторов - 235235
Пользователей - 108089

Впечатления

Stribog73 про Лазар: Ложь Тимоти Снайдера (История: прочее)

Я против удаления книг, пусть даже лживых. Люди сами должны разбираться - что ложь, а что правда!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
eug2019@yandex.ru про Берг: Танкистка (Попаданцы)

На мои замечания по книге автор ответил, что он не танкист и в танк даже ни разу не залезал (и не стрелял ес-но), поэтому его герои-малолетки (впервые влезшие в танк!) в одном бою легко подбивают 50 немецких танков (это в самом начале - сразу весь экипаж - трижды Герои СССР!) и он (автор) мне задает вопрос: -А разве такого не могло быть? Я ему ответил: -Могло! только на войне орков с эльфами на другой планете за миллиард лет до рождения нашей Земли.

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Ника Энкин: Записки эмигрантки 2 (Современные любовные романы)

на флибусте огрызок. у нас полная. так что не исключена возможность бана. скачиваем а то могут заблокировать

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
napanya про Лазар: Ложь Тимоти Снайдера (История: прочее)

Я заливал Снайдера. Баньте. Взрослые люди должны сами разбираться, что ложь, что правда, без вертухаев.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Шопперт: Вовка-центровой - 4 (Альтернативная история)

очень лаже хорошо, жаль, что автор продолжение не скоро обещает

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Лазар: Ложь Тимоти Снайдера (История: прочее)

Всем рекомендую. Кто то залил недавно очередную ложь Тимоти . Успела попросить чтоб удалили эту гнусную клевету. Внимательно следите что ЗАЛИВАЕТЕ! А то сами НАВЕЧНО в бан попадёте!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Эрленеков: Конкретное попадание (СИ) (Космическая фантастика)

Чтиво для гнуси и маньяков. Чтоб у автора рождались одни девочки или лучше отрезали яица, что не был придатковом своего члена, так как торговля своими детьми и покупка их для утех для него норма. ГГ и автор демонстрирует отсутствие интеллекта. Всё очень примитивно написано.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Убийство в Тауэре [Виктория Холт] (fb2) читать онлайн

- Убийство в Тауэре (пер. Л. А. Игоревский) (а.с. the stewart saga -1) 945 Кб, 277с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Виктория Холт

Настройки текста:



Виктория Холт Убийство в Тауэре

Глава 1 НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ НА ТУРНИРЕ

Со своего трона, установленного на помосте арены для турниров в Уайтхолле, король смотрел, как лучшие из лучших соревнуются в мастерстве друг с другом. Якову шел сорок первый год, и он сам не принимал участия в состязаниях – отдавал предпочтение охоте, но его юные друзья горели нетерпением показать свое превосходство друг над другом этим безобидным способом. «Ну и пускай», – размышлял Яков. Он смотрел на них – такие красивые молодые парни, и все всей душой стремятся показать своему старому папочке и другу, королю Якову, насколько они лучше своих товарищей.

– Наполни кубок, мальчик, – обратился он к высокому молодому человеку, стоявшему за его троном в полной готовности услужить.

Юноша – милое создание – принялся выполнять свои обязанности. Яков настаивал, чтобы его окружали красивые молодые люди, а этот был занят все время, поскольку король испытывал постоянную жажду, и ничто не могло ее унять, кроме неразбавленного сладкого вина, которое многие его придворные находили слишком крепким. Сам же Яков гордился тем, что он редко, как говорится, «перебирал», и все потому, что знал свою меру.

Он заерзал внутри своих плотных одежд, которые придавали ему вид толстяка, – со времен Порохового заговора король требовал, чтобы его камзолы и панталоны были подбиты толстым слоем ваты, а также и его бриджи, ведь как он мог быть уверен, что у кого-то, кто настроен против Стюартов или протестантов, не возникнет мысль всадить в него кинжал? Многие англичане не испытывали радости оттого, что на британском троне сидит Стюарт. Яков прекрасно знал, они перешептываются о временах доброй королевы Бесс и не питают особой любви ни к шотландцам, которых он привел к королевскому двору, ни к их шотландским манерам. Они время от времени приходят к выводу, что ему недостает подлинно королевского величия, которым обладали Тюдоры.

Яков лишь смеялся над ними. Возможно, внешность у него неподобающая для короля. Он знал, что его предшественник Генрих VIII был видным мужчиной, более шести футов роста, и людей бросало в дрожь, когда он хмурился. Яков был не высок и не низок, взъерошенная борода характеризовала его как нельзя точнее, глаза его были слишком навыкате, а речь – невнятной. К тому же, поскольку он не делал попыток избавиться от заметного акцепта и иногда срывался на шотландские выражения, англичане частенько изумлялись его высказываниям.

Сидел Яков с удовольствием – он не чувствовал себя свободно, когда ноги служили ему единственной опорой, потому что они в любой момент могли его подвести. Вероятно, это были последствия тугого пеленания в младенчестве – более того, Якову не позволяли ходить, пока ему не исполнилось пять лет, и временами он до сих пор ковылял нетвердой походкой, как двухлетний ребенок или пьяный.

Обладая философской натурой, Яков мирился со своими физическими недостатками, гордясь умственным превосходством над большинством современников. Титул «мудрейшего короля всего христианского мира» не присваивается просто так, и Яков считал, что, стоит ему напрячь свои умственные способности, он не уступит ни Нортгемптону, ни Саффолку, ни Ноттингему, ни вообще любому из своих министров.

Король почесал грязными пальцами плотный, украшенный драгоценными камнями камзол. Он не любил мыться и никогда не опускал руки в воду, хотя время от времени разрешал одному из своих слуг протирать их влажной тряпицей. Англичане жаловались на вшей, которые частенько их беспокоили, но Яков полагал, что уж лучше приютить на своем теле несколько мелких созданий, нежели подвергать себя пытке мытья.

– Во времена правления доброй королевы Бесс, – ворчали эти англичане, – дамы и господа искали при дворе почестей, а теперь ищут блох.

– Это более безобидное занятие, – говаривал им в ответ Яков.

Казалось бы, со времен Тюдоров двор измельчал. Но Яков не считал, что Тюдоры были такими уж снисходительными суверенами. Они требовали лести, которую он презирал, тотчас же понимая мотив, стоящий за ней, и ни на мгновение не обольщаясь мыслью, что он самый красивый мужчина на свете. Старой королеве приходилось заигрывать с министрами, когда она стала развалиной с почерневшими зубами. Было ли это мудро? Нет, Яков прекрасно знал, что он из себя представляет, и не просил лжи. Подданным не нужно было опасаться, что их головы отделят от тел за незначительный проступок. Его называли Соломоном, и он гордился этим, хотя не слишком жаловал шутки о том, что это имя дано ему, потому что он – сын Давида. Он был сыном графа Дарили и королевы Марии, и предполагать, будто его мать взяла себе в любовники Давида Риццио и Яков был плодом их любви, – чистая клевета!

Подобные сплетни существовали всегда, но разве они имеют какое-то значение теперь, когда корона, объединившая Англию и Шотландию, венчает его голову? Результатом стал мир на этом острове, какого там никогда не было прежде, а все потому, что мудрейший король всего христианского мира, который прежде был Яковом VI Шотландским, теперь стал Яковом I Английским.

– Наполни, мальчик! – ласково попросил он.

Вино! Доброе вино! Когда король был младенцем, его кормилицей была горькая пьяница, о чем долгое время никто не подозревал. Иногда Яков размышлял, не из-за того ли, что ее молоко было сдобрено более крепким напитком, он, взращенный на нем, приобрел не только вкус к вину, но и потребность в нем.

Его детство было не совсем обычным. Юные годы королевских детей зачастую бывали опасными, поэтому, приходя к власти, они частенько поминали их нелестными словами. Но детство Якова было еще более беспокойным, чем у других, что не вызывало у него никакого удивления, когда он размышлял над событиями, происходившими в то время в его семействе. Отец Якова был убит любовником матери, и некоторые поговаривали, что и мать приложила к этому руку. Поспешный брак матери с графом Босуэллом, гражданская война, побег матери в Англию, где она оставалась пленницей доброй королевы Елизаветы почти двадцать лет. Не слишком безопасное детство для ребенка со слабыми ногами, который лишь благодаря уму сумел сохранить свое место среди честолюбивых лэрдов,[1] окружавших его.

Как он упивался своим острым умом! Может, он и не умел ходить, зато быстро научился говорить. Он обладал отменной памятью, его глаза навыкате, казалось, видели гораздо больше, чем глаза взрослых, – от них мало что могло укрыться, и он с детской откровенностью, без колебаний, комментировал увиденное. Как только Яков начал говорить, его ум стал очевиден, и все те амбициозные люди, которые хотели, чтобы он служил всего лишь марионеткой в их интригах, зачастую бывали напуганы.

Прекрасная память Якова сохранила множество картин прошлого, а больше всего ему правилось вспоминать, как его, еще не достигшего пяти лет, вносит в большой зал Стирлингского замка его опекун, граф Map, и сажает на троп, чтобы он повторил речь, которую без труда выучил наизусть. Тогда Яков удивил всех – во время речи его наблюдательный взгляд отметил, что одна из шиферных плит крыши сдвинулась, и в образовавшуюся щель он увидел яркую синеву неба.

Яков до сих пор слышит свой четкий детский голос, сообщающий собравшимся: «В этом парламенте образовалась дыра».

С тех пор его зауважали, потому что то, что для него являлось констатацией факта, было истолковано как зловещее пророчество. Регент Морей был убит, а графа Леннокса, деда Якова по линии отца, избранного следующим регентом, тоже быстро постигла насильственная смерть.

Шотландские лэрды были уверены, что их юный король – необычный ребенок.

Яков был доволен жизнью. Он не мог ходить, но пока у него были слуги, которые носили его, куда ему вздумается, какое это имело значение? Рано или поздно ноги должны были начать ему повиноваться, а в ожидании этого дня он мог читать, наблюдать и учиться.

Ему пришлось пройти долгий путь от парламента в Стерлинге до дворца Уайтхолл.

Глаза Якова загорелись, когда он стал следить за всадниками. Среди них был сэр Джеймс Хей. Он был красивым мальчиком, когда король привез его в Англию из Шотландии, а теперь превратился в изысканного джентльмена. Яков благоволил юному Хею и решил способствовать его продвижению. Приятный молодой человек, воспитывавшийся во Франции и потому обладавший хорошими манерами, нравился англичанам, более лощеным, нежели большинство шотландцев. Яков сделал его постельничим, и юный Хей оказался славным товарищем, характер у него был легкий, и раздражительность ему не была присуща.

«Конечно, он несколько тщеславен, но кто не лишен тщеславия, – снисходительно вопрошал себя король, – обладая таким очарованием?»

Молодой человек любил покрасоваться, а поскольку Якову доставляло удовольствие награждать деньгами своих друзей, ему не было никакого дела до того, на что они их тратили. Если их вкусы не шли дальше изысканных нарядов и демонстрации собственной расточительности, то пусть радуются, но помнят, чья щедрая, пусть даже несколько грязноватая рука даровала им все эти милости.

За сэром Джеймсом повсюду следовала свита пажей – все красиво одетые, хотя чуть менее изысканно, чем их хозяин. Они являли собой приятное зрелище.

Яков поймал на себе взгляд королевы. Выражение ее лица было укоризненным. Бедная королева Анна! Она здорово растолстела после семи беременностей, хотя до сих пор сохранила капризное выражение лица, которое, как ему когда-то казалось, не было лишено привлекательности. Но это было в дни романтической юности Якова, когда он, борясь со штормами, поплыл на ее родину и привез свою невесту назад в Шотландию. Теперь Яков с улыбкой вспоминал их первую встречу – то, как он был доволен своей юной датской принцессой и как он, вовремя приплыв с ней в Шотландию, свершил правосудие над ведьмами, которые, как ему казалось, хотели, чтобы она утонула по пути. Славные дни, но давно минувшие, а Яков был слишком мудр, чтобы желать вернуть свою молодость, – он обменял бы ее в любой момент на жизненный опыт, отдавая предпочтение знанию перед силой.

Их брак не был несчастливым, хотя они теперь время от времени держали раздельные дворы. Это было благоразумно, поскольку их интересы не совпадали. Анна была глупой женщиной – такой же легкомысленной, как по приезде, и все еще не сомневалась, что то, что было очаровательным в семнадцать, остается таковым и в тридцать два. Она держала при себе двух датчанок – Катрин Скинкел и Анну Кроас. Якову казалось, что их основное занятие – планировать балы, так как непреодолимой страстью королевы были танцы. Впрочем, нужно быть справедливым – танцы и ее дети.

Время от времени взгляд королевы с гордостью останавливался на их старшем сыне, принце Генрихе, и Яков разделял ее гордость. Он часто задавался вопросом, как у таких, как он и Анна, мог родиться такой мальчик. Придет день, и Генрих станет безупречным королем. Народ верил в это, каждый раз приветствуя его радостными криками. Генрих – настоящий английский принц, думали они, хотя и родился в Стирлинге. Несомненно, они не станут выражать недовольства, когда их старый папочка передаст свою корону ему.

«Но в старом болтуне еще теплится жизнь», – думал Яков.

Его внимание привлекла одна фигура в свите сэра Джеймса Хея. Это был высокий, стройный молодой человек, который пес щит и эмблему сэра Джеймса и чьей обязанностью было в соответствующий момент вручить их королю.

«Паренек кажется мне знакомым, – размышлял Яков. – Где я видел его раньше? При дворе? Возможно. Но неужели, увидев его один раз, я бы его не запомнил?»

Яков забыл о королеве, о юном Генрихе и о своих размышлениях о прошлом.

Его внимание было приковано к молодому незнакомцу, и Яков с нетерпением ждал, когда же, наконец, юноша подъедет к помосту и спешится, чтобы преклонить перед ним колена, протягивая щит и эмблему королевского фаворита.


Молодой человек, который привлек внимание короля, был бы доволен, знай он, что Яков подметил его, так как именно на это он возлагал свои надежды.

Он недавно вернулся из Франции, где наслышался о состоянии дел при английском дворе. Король, как говорили, окружил себя красивыми молодыми людьми, у которых, как казалось, не было других забот, как только хорошо выглядеть – что было довольно несложной задачей, если ты рожден красавцем, а ему, Роберту Карру, в этом отношении явно повезло.

Такое королевское пристрастие считалось предосудительным более серьезными государственными деятелями, но они мирились с этим, пока были в состоянии держать фаворитов под своим контролем. У королей бывают пороки и похуже.

Роберт Карр, высокий, стройный, с совершенными руками и ногами, прекрасной кожей, которой солнце Франции придало легкий золотистый загар, с такими точеными чертами лица, что люди на него оглядывались, с густыми, кудрявыми волосами, блестящими золотом на солнце, был исключительно красивым молодым человеком. Женщины постоянно липли к нему, но, несмотря на то, что ему доставляла удовольствие их компания, он не позволял им отнимать у него слишком много времени.

Роберт всегда был честолюбив, и то, что он являлся младшим сыном в не слишком состоятельном шотландском семействе, уже в раннем возрасте придало ему решимости добиться успеха в жизни, и он увидел свой шанс, когда его отец, сэр Томас Карр из Фернихерста, нашел ему место при королевском дворе.

Король с удовольствием принял юношу, поскольку сэр Томас Карр был преданным другом его матери, Марии Шотландской, во время ее длительного плена, и Яков чувствовал, что его семейство должно быть как-то вознаграждено.

Итак, юному Роберту было позволено прибыть ко двору, чтобы служить пажом, но он был юн и совершенно ничего не знал о дворцовых манерах, редко видел короля и тогда был слишком молод, чтобы привлечь к себе его интерес.

Он недолго пробыл при дворе, когда произошло то самое событие, которое должно было объединить две нации, веками находившиеся в состоянии войны друг с другом. Королева Елизавета умерла, и Яков был провозглашен королем Англии и Шотландии.

Естественно, Якову пришлось оставить меньшее королевство, чтобы управлять большим, хотя он и объявил в соборе Святого Джайла, что никогда не забудет о правах своей родной Шотландии и будет стремиться, чтобы она не только ничего не потеряла от этого союза, но и многое приобрела. Яков держал свое слово, и теперь многие шотландцы по ту сторону границы пользовались этим.

Роберт отправился на юг в составе королевской свиты, но Яков, найдя, что его двор несколько перенаселен шотландскими джентльменами, счел необходимым успокоить своих новых подданных, заменив некоторых шотландцев англичанами. Юного Роберта отправили во Францию, что, как он теперь понимал, пошло ему только на пользу. В этой стране он научился более изысканным манерам, чем те, которые мог бы приобрести на родине, и, они несомненно, добавили ему привлекательности. Во Франции он узнал цену приятной внешности, и неотесанный шотландский мальчишка превратился в амбициозного молодого человека.

Роберт был доволен, попав в свиту сэра Джеймса Хея, который сам воспитывался во Франции и обладал достаточно красивой наружностью, чтобы заслужить королевскую благосклонность. С такого человека можно было с легкостью брать пример.

Королевские подарки тем, к кому Яков благоволил, были разнообразными, и сэру Джеймсу была дарована в жены богатая наследница. Роберт, нуждаясь в деньгах, также не возражал бы против столь полезного приобретения. У него не было намерения оставаться пажом королевского фаворита, когда он сам – отрицать это было бы ложной скромностью – был гораздо более привлекателен. Конечно, ему не хватало жизненного опыта, но ведь опыт приходит с возрастом.

И в тот день взволнованный, полный надежд юноша въехал на коне на арену для турниров.

Он увидел короля, сидящего на троне; драгоценные камни сверкали на его камзоле. Яков не умел носить парадные одежды с элегантностью, но восхищался этим умением у других. Возможно, из-за того, что он был некрасив, грузен и слаб ногами, Яков восхищался физическим совершенством в других людях. Присутствовала и королева, по умные молодые джентльмены не слишком обращали на нее внимание. Конечно, если юноша не сумел продвинуться при дворе короля, он мог попытать счастья при дворе королевы, и были случаи, когда благосклонность королевы способствовала благосклонности короля. Но Анне не правилось чрезмерное внимание супруга к красивым молодым людям, поэтому на этом помосте от нее было мало пользы.

Рядом сидел принц Генрих – очень привлекательный, но еще слишком юный. У него тоже имелись свои друзья, и Роберт слышал, что принц пользуется влиянием на короля в пользу тех, кому он благоволит. Итак, на помосте находилось королевское трио, от каждого из участников которого могли исходить благодеяния.

Вознамерившись привлечь внимание короля, Роберт подъехал как можно ближе к помосту. Но в тот самый момент, когда он приготовился грациозно спешиться, его копь взвился на дыбы, а потом взбрыкнул задними ногами, выбросив из седла седока, который кубарем полетел через голову.

Роберт несколько раз перевернулся в воздухе, а потом потерял сознание.

Роберт Карр, так надеявшийся произвести на короля впечатление своим опытом наездника, постыдно рухнул наземь и лежал неподвижно перед королевским помостом.


Король неловко поднялся. Он не любил несчастных случаев, постоянно опасаясь, что нечто подобное может случиться с ним, и легкость, с которой они происходили, причиняла ему боль.

Яков спустился с помоста, и к тому времени вокруг упавшего уже собралась небольшая толпа. Она расступилась, чтобы пропустить короля.

– Он сильно пострадал? – осведомился Яков.

– У него сломана рука, сир, – ответил один из любопытствующих.

– Бедняжка! Пусть его осторожно отнесут во дворец, и пошлите одного из моих лекарей, чтобы он о нем позаботился.

Кто-то снял с Роберта шлем, и золотые волосы упали на его бледный лоб.

Яков смотрел на него. Он походил на греческую статую. Что за прекрасные, точеные черты! Ресницы чуть темнее волос отливали золотом на фоне смуглой кожи.

В эту секунду Роберт открыл глаза, и первое лицо, которое он увидел, было лицом короля.

Он сразу же вспомнил о своем позоре.

– Я послал за человеком, который присмотрит за тобой, мальчик, – ласково произнес Яков. – Не бойся. Он о тебе позаботится.

Король улыбнулся той нежной улыбкой, которой награждал всех красивых юношей.

Он отвернулся, и Роберт застонал.

Ему представилась великолепная возможность, а он ее упустил!

* * *
Вечером Яков позвал к себе своего фаворита, сэра Джеймса Хея, и осведомился, как себя чувствует молодой человек, упавший с лошади во время турнира.

– Сломанная рука, сир, похоже, оказалась самым серьезным увечьем. Парень быстро поправится – ведь он молод.

– Да, молод, – согласился король. – Джейми, а где этот юноша?

– Ваше величество приказали, чтобы его поместили к вам во дворец и чтобы ваш лекарь ухаживал за ним. Распоряжение выполнено – он помещен рядом с вашими покоями.

– Бедный мальчик! Боюсь, он страдает. Ему так хотелось показать себя с лучшей стороны на турнире!

– Возможно, ему не так уж не повезло, сир, – буркнул сэр Джеймс.

– Пойду и скажу ему это. Клянусь, он будет рад услышать это от меня.

– Он может даже подумать, что ради этого стоило сломать пару костей, – съязвил сэр Джеймс.

– Что?! Ради визита короля? Вы, мальчики, всегда хотите польстить своему старому папочке, Джейми.

– Нет, сир. Я и не думал о лести.

Яков рассмеялся, радуясь своей тайной шутке. Его мальчики всегда опасаются, что он выделит одного из них для особых милостей. Ревнивые щенки всегда дерутся. Однако они никогда так его не забавляли, как когда соперничали за его благосклонность.

Итак, Яков отправился навестить Роберта Kappa, который лежал в постели, а его красивая голова покоилась на подушках. Когда он увидел короля, то попробовал приподняться.

– Лежи спокойно, мальчик.

Яков уселся рядом с кроватью.

– Ты уже лучше себя чувствуешь?

– Д… да, сир, – запинаясь, ответил юноша.

Очень милая естественная скромность, подумал Яков. На лице юноши появился слабый румянец – видит бог, при дворе нет и никогда не было более прекрасного лица!

– Не бойся, мальчик. Забудь о том, что я король.

– Сир… я лежу здесь и…

– Правильно – я запрещаю тебе делать что-либо другое.

– Мне следовало бы преклонить колена.

– Так ты и сделаешь, когда достаточно поправишься. А сейчас скажи: это верно, что ты – Робби Карр из Фернихерста?

– Да, сир.

– Я наслышан о твоем отце. Он был хорошим и преданным слугой моей матери, шотландской королевы.

– Он был готов отдать за нее свою жизнь, как я готов…

– Отдать свою за своего короля? Нет, не надо! Он этого не просит. Этот король не любит слушать о смерти… а особенно о смерти тех, кто молод и хорош собой. Разве с тебя не хватит сломанного плеча, а? Оно сильно болит?

– Немного, сир.

– Мне сказали, что ты скоро поправишься. Молодые кости срастаются быстро. Ну, Робби Карр, ты ведь был моим пажом в славной Шотландии?

– Да, сир.

– Приехал со мной на юг, а потом оставил меня?

– Меня отправили во Францию, сир.

– Где, как я понимаю, тебя учили хорошим манерам. Теперь ты вернулся ко двору, и, Робби, твой король надеется, что ты здесь и останешься.

– О сир, мое самое большое желание служить вам!

– Что ты и будешь делать.

Роберт слышал, что короля впечатляет смазливая внешность, но не ожидал, что именно его лицо произведет подобный эффект. Король был по-отечески снисходителен – хотел знать о детстве Роберта, о том, как он жил в Фернихерсте.

Роберт поведал ему, как его учили сражаться на турнирах и стрелять и что он в совершенстве овладел этими мужскими занятиями.

– А как насчет книг, юноша? – допытывался Яков. – Разве тебе не говорили, что удовольствие от книг более продолжительное, нежели от турниров?

Роберт испугался, потому что его учителя потеряли всякую надежду научить его хоть чему-нибудь, он чувствовал себя более счастливым на воздухе, чем в классной комнате, – его родителям было важнее, чтобы он вырос сильным физически, а не умственно.

Яков был разочарован.

– Сдается мне, мальчик мой, что твоим образованием пренебрегали самым позорным образом. Это тем более вызывает сожаление, что мозги у тебя вовсе не плохие, и если бы кто-то взял на себя заботу развить их…

Яков удалился раздосадованный, но на следующий день вернулся к постели Роберта. С королем пришел один из его пажей, принеся книги, которые Яков приказал положить на кровать.

Глаза короля весело блестели.

– Латынь, Робби! – воскликнул он. – Ты прикован к постели на несколько дней, и, конечно, тебе не терпится снова оказаться в седле и на солнышке. Пока это невозможно, Робби. Но есть кое-что, что ты можешь делать. Ты можешь слегка наверстать упущенное изучением латинского языка и поймешь, что выучить одну страницу интереснее, чем месяцами торчать на турнирах. Потому что у тебя будет хороший наставник, Робби, лучший во всем королевстве. Можешь угадать кто, мальчик? Не кто иной, как твой король.

При дворе обсуждали последнюю причуду короля. Каждое утро он проводил у постели Роберта Карра. Молодой человек оказался не слишком способным учеником, но учитель с готовностью прощал ему промахи, потому что юноша обладал избытком достоинств, которые доставляли ему удовольствие.

Стало ясно, что у короля появился новый фаворит.

* * *
Напротив входа на арену для турниров в Уайтхолле стояла привратницкая сторожка у ворот – великолепное огромное здание, построенное Гольбейном из квадратных камней и кремневых валунов, отполированных и украшенных разноцветными плитками. Несколько терракотовых и позолоченных бюстов украшали дом, один из них изображал Генриха VII, другой – Генриха VIII, и все это вместе взятое называлось Кокпит-Гейт.

У одного из окон стояли дети – мальчик и девочка – и смотрели на арену для турниров, где медленно прогуливалась группа людей во главе с королем, опиравшимся на плечо высокого золотоволосого молодого человека.

Мальчику было около тринадцати, хотя он казался старше, и его красивое лицо выглядело очень серьезным. Девочка, которая была на два года моложе брата, взяла его под руку.

– О Генрих, – сказала она, – пусть это тебя не беспокоит. Если не этот, то был бы кто-нибудь другой.

Принц Генрих с хмурым видом повернулся к сестре:

– Но король должен подавать пример своим подданным!

– Подданные и так достаточно любят нашего отца.

– Достаточно, но не от души.

– Все будет по-другому, когда ты станешь королем, Генрих.

– Не говори так! – резко оборвал ее брат. – Ведь я могу стать королем лишь в случае смерти нашего отца!

Елизавета пожала плечами. Хотя ей исполнилось только одиннадцать лет, она уже была очаровательна. Елизавета обожала своего брата Генриха, но предпочитала, чтобы он был менее серьезен. При дворе столько удовольствий – к чему забивать себе голову странностями в поведении их родителей? По крайней мере, им было не на что жаловаться. Их отец, возможно, и был разочарован, что они не проявляли признаков такой же образованности, как у него самого, но в целом был снисходительным родителем.

Однако Генрих обладал чувством такта, – именно поэтому все им восхищались и уважали его. Он постоянно учился, как стать хорошим королем, когда придет его время, замечательно сидел в седле, но не любил охоту, считая, что нельзя убивать ради убийства. Многие находили это странным, но никого не удивляло, что у сына короля Якова время от времени возникают странные идеи.

Если бы Генрих не предпочитал игры учебе, он был бы чересчур совершенным, чтобы обрести популярность, но его маленькие слабости очаровывали всех.

Елизавета склонила голову набок и смотрела на брата любящим взглядом.

– О чем ты думаешь? – спросил Генрих.

– О тебе, – призналась она.

– Могла бы выбрать более достойный предмет!

Сестра обняла его за шею и поцеловала.

– Никогда! – Она засмеялась. – Я слышала, как сегодня двое твоих слуг жаловались друг другу. Оказывается, ты услышал, как они чертыхались, и заставил их внести штраф в твою копилку для бедных.

– И им это не понравилось?

– Еще бы! Но я думаю, они любят тебя за то, что ты заботишься о приличиях. А теперь, Генрих, скажи-ка: разве ты не рад, когда твои слуги ругаются?

– Что за вопрос! Я ведь и оштрафовал их за сквернословие.

– Да, но чем больше штрафов они заплатят, тем больше будет денег для бедных. Вероятно, беднякам хотелось бы, чтобы твои покои были заполнены богохульством.

– Ты сама становишься такой же серьезной, как и я.

– О нет! – Елизавета рассмеялась и сменила тему. – Нашему отцу не нравится, что ты навещаешь своего друга в Тауэре.

– Он не запрещал мне туда ходить.

– Да, не запрещал. Наш отец – странный человек, Генрих. Он надеется, что ты не будешь этого делать, но понимает, что ты должен, и поэтому не вмешивается.

– Зачем ты мне все это говоришь?

– Потому что это как штрафы в копилку для бедных. С одной стороны – хорошо, с другой – плохо. Трудно определить, что перевешивает. Многое из того, что делает наш отец, тебе не нравится, но он все равно хороший отец.

– Моя дорогая сестричка, – улыбнулся Генрих, – я принимаю твой упрек.

– К чему забивать голову тем, что нас не касается? Ты сейчас займешься вольтижировкой? Можно мне посмотреть?

– Я иду в Тауэр.

В этот момент открылась дверь, и вошла женщина, ведя за руку маленького мальчика. Ребенку было около семи, но ходил он с большим трудом.

– Милорд, миледи, – сказала она, – я не знала, что вы здесь.

– Входите, леди Кэри, – пригласил ее Генрих. – И как сегодня чувствует себя мой братец?

Лицо женщины осветилось любящей улыбкой.

– Скажи своему брату, мой сладкий, – сказала она. – Расскажи ему, как ты сегодня утром ходил совсем один.

Бледнолицый мальчик кивнул и поднял заискивающий взгляд на старшего брата.

– Я х… ходил, – запинаясь, произнес он, – один.

От легкого заикания его речь звучала приглушенно.

– Это хорошая новость, леди Кэри, – обратился к ней Генрих.

– Конечно хорошая, милорд. Когда я думаю об этом малыше, каким он был… не так давно!

– Ему с вами хорошо, – вставила Елизавета.

– Он – мой золотой мальчик, – подтвердила леди Кэри. – Верно, Карл?

Карл кивнул и хрипло подтвердил сказанное. Подойдя, Елизавета опустилась на колени рядом с младшим братом и коснулась его лодыжек.

– Они больше не болят, правда, Карл? – спросила она.

Мальчик покачал головой.

Леди Кэри взяла его на руки и поцеловала.

– Мой малыш скоро будет выше и сильнее любого из вас – вот увидите!

Елизавета отметила, как мальчик схватился за корсаж леди Кэри. Бедный маленький Карл! Ему так не повезло! Но по крайней мере, он теперь хоть как-то умеет ходить, а ведь совсем недавно они все думали, что он никогда не сможет ни ходить, ни говорить, и несколько придворных дам отказались от чести воспитывать его, считая эту задачу невыполнимой. Однако леди Кэри посмотрела на бедного беспомощного малыша и решила посвятить себя заботе о нем. Неудивительно, что она гордится тем, что делает, несмотря на то, что маленький Карл вызывал жалость у большинства, кто его видел.

Елизавета взяла брата у леди Кэри и поставила его на стол.

– Осторожней, миледи! – взмолилась леди Кэри и тут же оказалась рядом со своим воспитанником, чтобы взять его за руку и убедиться, что с ним ничего плохого не случится.

Генрих подошел к столу.

– Ну, Карл, – сказал он, – ты теперь почти такой же большой, как я.

Карл кивнул. Он был достаточно смышленым. Просто из-за слабых ног опасались, что у него вывихнутся лодыжки и он всю жизнь будет хромать. К тому же небольшая деформация рта не позволяла ему четко выговаривать слова.

Генрих, глубоко тронутый состоянием младшего брата, начал беседовать с ним о верховой езде, турнирах и других развлечениях, в которых он сможет принимать участие, когда вырастет и станет сильнее. Маленький Карл жадно слушал, время от времени кивая и довольно улыбаясь. Он был счастлив, потому что находился с людьми, которых любил больше всех на свете, – с его обожаемой воспитательницей, заменившей ему мать, со своим замечательным братиком и милой сестренкой.

Именно этот момент выбрала королева Анна для визита в королевскую детскую. Она приходила, когда могла, потому что очень любила своих детей, особенно первенца, казавшегося ей воплощением всех достоинств, которые должны быть присущи принцу.

Итак, пока Генрих с Елизаветой разговаривали с малышом, сидящим на столе, вошла королева в сопровождении Катрин Скинкел и Анны Кроас.

– Мои дорогие детки! – воскликнула она своим гортанным голосом. – И маленький Карл тоже здесь со своим братиком и сестричкой!

Леди Кэри присела в глубоком реверансе, Елизавета последовала ее примеру, Генрих поклонился, а Карл смотрел на нее серьезным взглядом.

– Генрих, мой принц, как хорошо ты выглядишь! И ты тоже, дочка. А как поживает мой маленький Карл?

– Делает успехи, ваше величество, – сообщила леди Кэри королеве.

– А он еще не может поклониться своей мамочке? – осведомилась королева.

Леди Кэри сняла маленького мальчика со стола и поставила его на пол, где он постарался отвесить поклон.

Анна знаком приказала леди Кэри поднять его и принести ей, потом поцеловала малыша.

– Мой драгоценный, – приговаривала она. – Какая радость, что вся моя семья собралась при дворе!

Выражение обиды появилось на ее обычно спокойном лице. Анна любила своих детей и хотела бы воспитывать их сама. Она ненавидела королевский обычай, который диктовал, что о них должны заботиться другие. Она была бы хорошей матерью – несмотря на склонность баловать детей, – если бы ей только позволили!

И вот Карл теперь больше привязан к леди Кэри, чем к ней, а Генрих, любимый Генрих, сын, каким гордились бы любые родители, – хотя и любит мать, но совсем от нее не зависит.

Глядя на Генриха, Анна всегда вспоминала свою радость после его рождения, когда она считала себя самой счастливой женщиной в мире. Радость сменили гнев и отчаяние, когда она узнала, что ей не позволят воспитывать собственного сына! Анна не могла смириться, что его отберут у нее и передадут старому графу и графине Map. Яков, всегда такой нежный и терпеливый муж, сочувствовал ей, но настаивал, что по обычаю Шотландии короли должны воспитываться в замке Стерлинга под присмотром графа Мара и что он ничего с этим не может поделать.

Анна гневалась и бушевала. Возможно, с этого момента ее отношения с Яковом изменились. Она доказывала, что именно королю решать, как будет воспитываться его сын, и, если королева всем сердцем желает сама вырастить собственного сына, ему следует преступить обычай.

Как же она ненавидела Маров! Анна никогда не упускала случая продемонстрировать эту ненависть, а поскольку имелось множество буйных лэрдов, которые с удовольствием устроили бы беспорядки, Яков, будучи очень дальновидным, ласково упрекал королеву.

– Я сам пережил беспокойное детство, – говорил он ей, – и честолюбивые люди использовали меня в своих интригах против моей матери. Умоляю тебя, жена, не вноси раздора в королевство!

Анна была молода, беспечна и не готова смирять собственные желания. И если бы у Якова был другой характер, легко могли бы возникнуть неприятности, но, поскольку он желал угодить королеве, устроив так, что она могла видеть сына по возможности часто, Яков никогда не позволял ей отравлять мысли ненавистью к Марам.

Анна так и не простила этого Якову и продолжала переживать за сына, но вскоре снова забеременела. Родилась Елизавета, однако лишь для того, чтобы быть отданной на попечение лорда Ливингстона и его жены.

За этим последовали другие беременности, и Анна в какой-то степени смирилась. Дети подрастали, и она устраивала так, чтобы они как можно больше находились при дворе. Они ее обожали, Анна старалась забыть ревность, которую чувствовала к их воспитателям, отдаваясь удовольствиям балов и пиров.

Анна стала легкомысленной, и поговаривали, что она приложила руку и к заговору Гаури, по это было чепухой: Анна никогда не стала бы участвовать в заговоре против мужа, который был так терпелив с ней. Ходили слухи, что она предпочитает королю графа Маррея, что тоже не было правдой. Анна не была интриганкой – она просто была беспечной и несколько избалованной женщиной, которая, став матерью, хотела посвятить свою жизнь обожаемым ею детям.

И вот, когда она с удовольствием беседовала с ними, Анна Кроас подошла к ней и шепнула:

– Король вошел в Кокпит-Гейт, ваше величество. Он направляется в детскую.

Выражение лица королевы Анны почти не изменилось.

– Неужели, Анна? – мягко осведомилась она. Анна Кроас хотела сказать, что видела из окна короля с новым молодым человеком, который сломал руку на арене для турниров и о котором судачил весь двор. Но ее хозяйка и сама скоро увидит это. Анна надеялась, что королева не станет открыто демонстрировать неприязнь к новому фавориту.

Дверь открылась, и Яков вошел в комнату, совсем не по-королевски. «В нем нет ни капли достоинства!» – сердито подумала королева. Когда его молодые люди пребывали в хорошем настроении, она иногда слышала его смеющийся голос:

– Вы, мальчики, уморите своего старого папочку!

Старый папочка! Скорее старый болтун! Милая манера поведения для короля! Неудивительно, что англичане вздыхают по дням Тюдоров, когда король или королева были существами, стоящими высоко над нами, чьих улыбок домогались, а хмурых взглядов страшились.

– Значит, все семейство в полном сборе! – воскликнул Яков со смешком.

Он тяжело опирался на плечо Роберта Карра, который, увидев королеву, покраснел и не знал, как себя вести.

Молодой человек смущенно поклонился, но Анна не удостоила его взглядом.

– Генрих, – сказал Яков, – мне приятно видеть тебя таким цветущим. И Елизавету тоже.

Анна с гордостью отметила, что дети проигнорировали грубое поведение отца и выказывали дань уважения великому королю.

– Ну-ну! – рассмеялся Яков. – Встань с колен, мальчик. Это не событие государственной важности. А ты, Елизавета, с каждым разом, как я вижу тебя, становишься все выше. Он улыбнулся Анне: – Верно, ваше величество?

– Верно, сир, – ответила Анна. Ее голос стал ласковым, как всегда, когда она говорила о своих детях.

– И я не должен забывать о нашем младшеньком. Ну, как мой маленький мужчина?

Леди Кэри, стоявшая рядом с Карлом, ободряюще сжала его руку, когда король подошел к младшему сыну и взял его за подбородок. Карл бесстрашно посмотрел ему в глаза – никто не боялся Якова, если только не нанес ему глубокой обиды, и даже тогда он бывал спокойным и рассудительным.

– Принц Карл уже немного ходит, ваше величество, – сообщила королю леди Кэри.

– Хорошая новость. А он умеет разговаривать?

Леди Кэри шепнула мальчику:

– Скажи «да, ваше величество».

Карл открыл рот и постарался как можно лучше произнести слова, но язык его не слушался. Яков кивнул и погладил малыша по плечу.

– Хорошо сказано, – ободрил он.

Положив руку на плечо Генриха, он подтолкнул его к столу, на котором сидел маленький Карл.

– Поговори со своим братом, мальчик, – предложил он. – И ты, Елизавета.

Взяв королеву под руку, Яков отошел от стола и направился к окну, приказав через плечо леди Кэри следовать за ними.

– У мальчика нет никаких улучшений, – тихо сказал он ей, когда они подошли к окну.

Лицо леди Кэри болезненно сморщилось.

– Нет, ваше величество, есть. Он стал гораздо лучше!

– Карл уже не младенец!

– Но он умеет немного говорить. Простите меня, ваше величество, но он просто испугался вашего присутствия.

– Тогда он единственный при дворе, кто меня боится, – хихикнул Яков.

Леди Кэри тоже испугалась, потому что королева смотрела на нее с неприязнью, которую чувствовала ко всем тем, кто отнял у нее детей.

– Так больше не может продолжаться, – задумчиво сказал Яков.

– Ваше величество, он действительно исправляется. Уверяю вас!

– Я консультировался со своими лекарями, леди Кэри, и они полагают, что ему следует надевать железные сапоги для укрепления костей и разрезать жилку под языком.

– О нет, ваше величество, умоляю вас! Разве вы не видите, как сильно он изменился за то время, пока был вверен моим заботам? Эти сапоги будут для него слишком тяжелы, и мальчик никогда не сможет ходить. Он их ужасно боится. Пожалуйста, ваше величество, умоляю вас, не делайте этого!

Глаза леди Кэри были полны слез, губы скривились, руки тряслись. Она умоляюще посмотрела на королеву.

«Почему эта женщина должна заботиться о моем ребенке? – спрашивала себя Анна. – Она ведет себя так, словно она его мать!»

Леди Кэри так разволновалась, что положила руку на плечо королю.

– Ваше величество, он говорит сейчас гораздо чище, чем месяц назад. Ему нужна уверенность… и забота любящих людей. Если разрезать жилку, он вообще может больше не заговорить, или, в лучшем случае, останется заикой на всю жизнь! – Ее глаза сияли уверенностью. – Я знаю, что могу ему помочь! – Леди Кэри перевела взгляд с короля на королеву и, казалось, вдруг осознала свою безрассудную смелость. – Нижайше прошу прощения, – невнятно произнесла она, склонив голову.

Король и королева увидели, что она изо всех сил старается сдержать слезы.

Яков посмотрел на свою жену, но она опустила глаза. «Эта женщина любит моего Карла, словно она его настоящая мать, – думала Анна. – А я ненавижу ее, потому что она забрала его у меня. Но для Карла хорошо, когда рядом та, кто так его любит».

Материнский инстинкт был в Анне сильнее, чем другие чувства, и она могла забыть о своей ревности, заботясь о сыне. Поэтому она сказала:

– Леди Кэри нужно дать возможность доказать ее слова. Действительно, Карлу лучше с тех пор, как она стала о нем заботиться. И я не желаю слышать ни о каких железных сапогах и разрезании жилки… пока.

– Моя дорогая, – ответил Яков, – таков совет лекарей.

Но обе женщины твердо стояли на своем – между ними возникла невидимая связь, они разделяли веру в то, что сила материнской любви превзойдет эксперименты лекарей, какими бы мудрыми они ни были.

Яков добродушно смотрел на них. Они любят мальчика – в этом нет никаких сомнений, как и в том, что маленький Карл любит свою воспитательницу.

Король часто предпочитал откладывать решения на потом.

– Тогда пусть некоторое время все остается как есть.

Леди Кэри схватила его руку и поцеловала.

– Нет, – ласково сказал он, – это мы с королевой должны выражать вам благодарность, моя дорогая.

Королева поджала губы.

– Я знаю, – добавила она, – что леди Кэри заботится о мальчике, словно настоящая мать. Она не могла бы делать этого лучше.

Яков повернулся к Роберту Карру, стоявшему в некотором отдалении, пока шел этот разговор.

– Подойди сюда, Робби, – сказал он. – Подставь мне свое плечо.

– Значит, вашему величеству требуется поддержка, как маленькому Карлу? – мстительно осведомилась Анна.

– Да, – отозвался Яков, – мне нравятся сильные плечи, на которые можно опереться.

– Существуют более сильные и более умелые плечи, – заметила королева.

И когда Роберт Карр приблизился к королю, она демонстративно повернулась к нему спиной.

Яков, улыбаясь, подошел к детям, обменялся с ними несколькими шутливыми словами и, опираясь на плечо Роберта Карра, покинул детскую.

* * *
Яков направился в собственные покои и, когда его маленькая свита прибыла туда, отпустил всех, за исключением Роберта Карра, так как почувствовал, что неприязнь королевы расстроила его любимца.

– Присядь, юноша, – сказал он, когда они остались одни.

Роберт взял табурет и поставил его рядом с королевским креслом. Он сидел, прижавшись головой к колену Якова, покуда неопрятные королевские пальцы ласково перебирали его золотые волосы.

– Ты не должен позволять королеве расстраивать себя, – продолжал Яков. – Она никогда не любила моих мальчиков.

– Я думаю, она меня ненавидит, – сказал Роберт.

– Не больше, чем остальных. Королева – по-своему добрая женщина, и мне не нравится ее огорчать. Наш брак удачный, и доказательством тому наши дети. Из семерых в живых остались два мальчика и девочка, и старший – здоровый, цветущий парень, Маленький Карл… ну, ты слышал, как женщины объединились против меня, Робби. Но это из-за того, что они боятся за малыша. Моя жена была бы хорошей матерью, если бы занимала другое положение. Королевам, бедняжкам, не разрешается воспитывать своих отпрысков. Со времени рождения Генриха ее отношение ко мне изменилось, и все потому, что я не прогнал Маров и не разрешил ей самой заботиться о ребенке.

– Боюсь, ваше величество, она настроит вас против меня.

– Нет, мальчик. Никогда. Я стал счастливым человеком с тех пор, как появился Робби, чтобы развеселить своего старого папочку. Не слишком обращай внимание на мелкие уколы королевы. Другим, которые были до тебя, тоже доставалось.

– Сир, я должен вам кое-что объяснить.

– Твой старый папочка слушает, Робби.

– Ваше величество, вы подняли меня на такую высоту за столь короткое время. Но я часто чувствую себя не в своей тарелке при дворе. Ваши министры смотрят на меня сверху вниз – к примеру, такие люди, как Хауарды. Я не из их числа. Я – поизносился… я беден.

– Дай время своему старому папочке, мальчик. Я собираюсь сделать тебя самым великолепным джентльменом, не чета им всем. У тебя будут изысканные одежды, а со временем и собственное имение. Я могу подыскать тебе богатую невесту. Это отличный план, не так ли?

– Ваше величество, вы слишком ко мне добры.

– Мне нравится видеть, что мои мальчики счастливы. А сейчас не бойся. Все будет хорошо. Если наряды сделают тебя счастливее, ты получишь самые лучшие. Сегодня же посмотришь шелка и атлас, парчу и бархат и сделаешь свой выбор. Никто не будет достоин держать тебе свечу. Хотя твой старый папочка думает, что в этом случае можно обойтись без нарядов вообще.

– Как я могу отблагодарить ваше величество?

– Ты и так достаточно делаешь, Робби. А теперь дай мне немного поболтать с тобой. Разговоры – приятное времяпрепровождение. Когда ты чуть больше времени станешь проводить со своими книгами, нам будет о чем с тобой поговорить.

– Боюсь, я такой невежда, а ваше величество так образованны.

– Но ты красивый парень, а я – старое огородное пугало. И не смей возражать, парень! Я никогда не блистал красотой. Что удивительно – ведь моя мать была одной из первых красавиц своего времени. Да и отец был видным мужчиной. Но понимаешь, на меня никогда не обращали внимания в детстве. Слишком многие хотели того, что досталось мне, – корону. А я получил ее слишком молодым, Робби, потому что ее отняли у моей бедной мамочки – пленницы английской королевы, а корона им была нужна… очень нужна. Теперь я уже не мальчик, но до сих пор есть люди, которые хотели бы убрать меня с пути. Посмотри на эти подбитые войлоком одежды. Я часто думаю, когда мои подданные слишком близко окружают меня, не поджидает ли кто-нибудь из них… со спрятанным кинжалом.

– Нет, никто не причинит вреда вашему величеству.

– О, мальчик, ты совсем недавно при дворе. Разве ты никогда не слышал о Пороховом заговоре? Не слышал, как католики задумали взорвать парламент в то время, когда я со своими министрами заседал там?

– Да, ваше величество. Все говорили об этом тогда и радовались, что вам удалось спастись.

– Ага, – буркнул Яков. – Но негодяи легко могли бы и преуспеть. Знаешь, мальчик, если бы один из заговорщиков не захотел спасти жизнь лорду Монтиглу и не предупредил его, чтобы он не ходил в парламент, подвалы бы не стали обыскивать, и мы никогда бы не нашли пороха и Гвидо Фокса, стоящего на часах. И тогда парламенту бы пришел конец, и твоему королю тоже, Робби!

– Но у вашего величества были преданные подданные, которые предотвратили измену.

– Да, преданные подданные – и удача. Никогда не знаешь, какой жизнь может принять оборот, мальчик. У меня были неприятности. Ты слишком молод, чтобы помнить заговор Гаури, но я был так близок к смерти, как только может приблизиться к ней живой человек и не умереть. И я не намерен больше оказываться от нее так близко… если только это будет в моих силах. О, Робби, жизнь – штука опасная, особенно для королей. Было время, когда я думал, что даже королева заодно с моими врагами.

Якову доставляло удовольствие делиться воспоминаниям о прошлом с красивым молодым человеком. Ему нравилось размышлять о том, как часто он был на волосок от смерти и ему удавалось спастись. Именно по этой причине он и носил подбитые одежды, что некоторые считали проявлением робости. Яков желал убедить всех, что заботиться о сохранении жизни, которой он неоднократно мог бы лишиться, его побуждал здравый смысл.

– Да, – продолжал он, – я действительно подозревал королеву, но теперь знаю, что она никогда не принимала участия ни в одном заговоре против меня. Она живет своей жизнью, а я – своей, но она была хорошей женой и родила мне детей. Я даже подозревал, что она положила глаз на какого-нибудь хорошенького молодого придворного. А Александр Рутвен был красивым парнем. Именно Рутвены, как тебе известно, строили заговор против меня. Граф Гаури и его брат Александр Рутвен никак не могли простить мне то, что их отец получил по заслугам за свое злодейство. Беатрис Рутвен, их сестра, была одной из придворных дам, и не исключено, что именно она обратила внимание своей госпожи на Александра. Помню, однажды летом – это было еще до рождения Карла, – когда я прогуливался со своими мальчиками по садам Фолклендского дворца, то набрел на юного Александра Рутвена, который крепко спал под деревом. Вокруг шеи молодого человека была обвязана лента – очень красивая серебряная лента, – и я узнал ее, потому что сам подарил ее королеве. Тогда я был ревнивым мужем, Робби. Я сказал себе: «Почему этот молодой человек носит ленту королевы?» – на всех парах помчался к ее покоям и попросил: «Покажи мне ту серебряную ленту, что я тебе подарил. Мне что-то захотелось ее увидеть». Королева открыла ящик и вынула оттуда ленту – это была та самая лента, которую я ей подарил.

– Значит, было две серебряные лепты, – пришел к заключению Роберт.

Яков покачал головой:

– Нет. Лента была одна, и я думаю, что в глубине души не был ревнивым мужем, каким хотел казаться своим подданным. Я видел, как Беатрис Рутвен следила за мной из-за дерева. На ней было алое платье, и она не слишком хорошо спряталась, хотя полагала обратное. И что она сделала? Как только я повернулся и направил стопы к покоям королевы, она сдернула ленту с шеи брата, побежала кратчайшим путем к королеве, сунула ленту в ящик и, задыхаясь, рассказала ей о том, что произошло. Когда подошел я, там уже сидела усердная молодая женщина с шитьем на коленях, которая думала, что я не замечу, как вздымается ее грудь, пока она старалась отдышаться.

– Так, значит, королева подарила ленту Рутвену?

– Конечно! Но в дружбе королевы с этим молодым человеком не было ничего распутного. Она любит, когда молодые люди ею восхищаются, но не одобряет моих друзей. В наших отношениях образовалась трещина, поэтому она делала вид, будто ей все равно, что я провожу много времени с друзьями, и сама позволяла молодым людям выражать ей свое восхищение. Один из них был Марри, а другой Александр Рутвен. Он был моим врагом и получил по заслугам. Не говори мне, мальчик, будто ты забыл, что произошло с Рутвенами после того, что они пытались сделать с их королем. Хотя ты был еще совсем ребенком – ведь это случилось еще до того, как я пересек границу и принял английскую корону!

Яков хитро улыбался, вспоминая прошлое, – он не мог удержаться, чтобы не рассказать своему юному другу эту захватывающую историю, полагая, что ловко выпутался из нее, и стараясь убедить юношу, что не был трусом, несмотря на плотно подбитую одежду, – хотел показать своему дорогому Робби разницу между страхом и здравомыслием.

Рассказывая о случившемся, Яков словно переживал все заново. Он видел себя, вставшего рано утром в тот судьбоносный августовский день 1600 года. Он вспоминал, как Анна сонно наблюдала за одевавшими его слугами, потому что в те дни они с ней еще делили одну постель. Тогда она была с большим животом – Карл родился три месяца спустя.

– Ты рано поднялся, – сказала она. – Почему?

Яков улыбнулся ей, – возбуждение его было так велико, что он, обычно спокойный, с трудом сдерживался.

– Потому что я могу убить превосходного оленя до полудня.

Яков не сказал ей, что направляется на поиски священника-иезуита, который, по словам Александра Рутвена, будет в доме Гаури. Этот иезуит, как сообщил ему Рутвен, имеет мешок испанского золота и замышляет недоброе, поскольку он определенно был послан из Испании, чтобы сеять мятеж в протестантской стране Шотландии.

Выезжая верхом на охоту, Яков пообещал себе приятную награду в виде испанского золота и, что доставляло ему почти равное удовольствие, дискуссии с иезуитом. Мало что так радовало его, как одухотворенная беседа, а теологические споры были для него истинным наслаждением.

Ускользнув от охотников и взяв с собой только молодого постельничего по фамилии Рэмзи, он направился в дом Гаури, где сам граф и его младший брат Александр Рутвен поджидали его. Для короля были приготовлены еда и вино, и он набросился на них с энтузиазмом, потому что был голоден, но вскоре потребовал отвести себя к иезуиту. Молодой Александр предложил свою руку и повел его вверх по винтовой лестнице в круглую комнату, которая, как догадался Яков, была темницей в доме Гаури. Как только тяжелая кованая дверь захлопнулась за ним и Александром, король стал оглядываться в поисках иезуита. Его там не было. Тогда Яков заметил какую-то небольшую дверцу, но не успел открыть рта, как Александр запер большую дверь и обнажил свою шпагу.

Яков смотрел в лицо молодому человеку и прочел в нем намерение лишить его жизни. Его первым чувством был скорее гнев на собственную глупость, чем страх за свою жизнь. Он понимал, что попал в ловушку и что Гаури заманили его сюда, чтобы убить.

И они убили бы его, если бы не счастливая случайность. Яков был другом Рэмзи, и тот был готов рисковать своей жизнью ради него. Таких, как он, было немного, поэтому то, что в тот день Рэмзи находился с ним, было счастливым совпадением. Юноша, заволновавшись из-за долгого отсутствия короля, принялся бродить по дому в его поисках и, услышав крики своего господина, нашел способ проникнуть в круглую комнату через потайную дверь. Рэмзи прибыл вовремя, потому что Рутвен имел преимущество и, если бы не юноша, в доме Гаури непременно произошло бы убийство.

Слуги Рутвена, получившие наказ держаться подальше от круглой комнаты, поспешили за Рэмзи и присоединились к драке. Несколько минут Яков и его слуга сдерживали Рутвена и его людей, и, видя равновесие сил, один из слуг Рутвена отказался помогать своему хозяину, объявив, что не желает принимать участие в убийстве короля.

Map и Леннокс, которые тоже в тот день были на охоте, хватившись короля, подъехали к дому Гаури. Услышав топот копыт, Яков с трудом добрался к окну и выкрикнул:

– Измена! Меня убивают!

Леннокс отыскал приставную лестницу и забрался по ней, но король был спасен только тогда, когда граф Гаури и Александр Рутвен были убиты.

– Вот, Робби, – закончил Яков, – каким был заговор Гаури. Это случилось в Шотландии, а потом я приехал в Англию, и мои враги решили попытать счастья с порохом.

Он заметил, что Роберт с трудом старается его слушать. Бедный мальчик, ему придется научиться сосредоточивать свое внимание!

– Сосредоточенность, юноша, это секрет приобретения знаний – тебе об этом известно? Тренируй мозг, чтобы мысли не блуждали, вне зависимости от того, сколь скучна дорога и сколь приятны могут показаться луга на обочине. Эту науку я рано усвоил. Придется мне преподать тебе урок этого искусства.

– Ваше величество, вы и так мне так много дали!

– Сейчас все твои мысли заняты парчой и бархатом, не так ли? А твой старый папочка пытает тебя своими байками о кровавых убийствах. Дай мне руку, мальчик. Мы пойдем и выберем бархат на камзол и панталоны. И позаботимся, чтобы их сшили без малейшего промедления.

Яков поднялся на ноги и нерешительно раскачивался, пока не оперся на Роберта.

– Не бойся королевы. Она не любит тебя, мальчик, но не сможет повредить тебе. Королева – хорошая женщина, хотя, между нами, я часто считаю ее легкомысленной. А теперь… парча и бархат… шелка и атлас. Мы сделаем из Робби Карра человека, достойного находиться при дворе.

* * *
Принц Генрих выехал верхом из дворца Уайтхолл и свернул на восток. Он был скромно одет и взял с собой только одного слугу, поскольку не желал быть узнанным. Его визиты в Тауэр становились все чаще и чаще, и принц не хотел, чтобы о них пошли разговоры, иначе его отец запретит их. Но если Яков и поступит так, Генрих все равно найдет возможность навещать своего друга. Он мог проявлять упрямство, когда считал себя правым, но был не из тех, кто ищет неприятностей.

Было приятно ехать через Сити, и прогулка всегда доставляла ему удовольствие. Генрих гордился своей страной, которой, как он верил, в один прекрасный день станет управлять. Принц был решительно настроен приносить ей пользу, его голова была полна сотнями идей. Вот почему ему так нравились беседы с его дорогим другом – человеком, которым он восхищался, вероятно, больше всех на свете.

– Такие люди, как он, сделали Англию великой, – говорил Генрих своей сестре Елизавете, и его взгляд становился мечтательным. – Когда он говорит со мной, то открывает мне целый мир. Он должен иметь прекрасный корабль и быть его капитаном. А я бы сопровождал его в его путешествиях к еще неоткрытым землям. Но, увы, я – еще мальчик, а он – узник. Только мой отец может держать такую птицу в клетке.

Вдоль берегов Темзы стояли богатые дома с остроконечными крышами, высокими печными трубами и ухоженными садиками, спускающимися прямо к воде. Генрих чувствовал себя отважным, выехав в путь почти в полном одиночестве, но он решил никогда не проявлять трусости и поклялся, что у него никогда не будет нарядов, подбитых войлоком от кинжала убийцы. Лучше умереть, чем напоминать каждому смотрящему на тебя, как сильно ты боишься смерти!

Когда он станет королем, то непременно окажет поддержку смелым мореплавателям, а если они не будут согласны с ним в отношении государственной политики, не станет обращать на это внимание.

Генрих улыбался, глядя вперед, туда, где на горизонте возвышалась крепость, дворец и тюрьма.

Много людей с чувством обреченности побывало в этих застенках. Как много авантюристов бросало отсюда, с Тауэр-Хилл, последний взгляд на мир. Трава Тауэр-Грин была запятнана кровью королев.

И все же Генрих с содроганием смотрел на Тауэр – серые неприступные стены, бастион, казематы, покрытые свинцом крыши, зубчатые башни. Генрих искал взглядом ту, где томился его друг, – Кровавую башню.

Он чувствовал дрожь отвращения, входя в ворота. Охранники, хорошо знавшие его, отдали ему честь, прекрасно понимая, куда направляется принц. Их сочувствие было на его стороне – в Лондоне многим не нравилось, что ими правит шотландец. Генрих не казался им иноземцем, тем более что бросал вызов отцу, заведя дружбу с одним из его узников.

Стена, окружавшая внутренний двор, была увенчана двенадцатью башнями с фресками. Теперь перед ним простиралась старая крепость со рвом под стеной. Здесь находились центральная башня, королевские апартаменты и тюремная церковь Святого Петра.

Войдя в Кровавую башню, Генрих поднялся по лестнице в верхнюю камеру, где у окна за столом сидел мужчина и что-то быстро писал. Несколько секунд он не замечал принца. Генрих наблюдал за ним, и его гнев походил на физическую боль, он всегда так чувствовал, когда приходил проведать своего друга.

Мужчина поднял глаза. Его лицо было самым красивым из тех, что доводилось видеть Генриху. Но красивое не такой красотой, как у людей типа Роберта Карра. В лице заключенного ощущались сила и даже надменность – нечто, дававшее понять, что годы заключения не сломили его гордый дух.

– Мой принц! – произнес узник и встал из-за стола.

Он двигался скованно. Было известно, что сырой холод Тауэра проникает в кости и разрушает их.

«И такой человек должен так страдать!» – кипел от злости Генрих.

– Я пришел снова, – сказал он.

– И как и прежде, вы желанный гость.

– Как ваши кости?

– Дают о себе знать. Но я считаю, что мне повезло больше, чем другим. Как вы знаете, мне прислуживают трое слуг.

– А ваша жена?

– Она пребывает в Шерборнском замке с детьми. Генрих хотел что-то сказать, но не мог себя заставить. Он принес плохие вести, которые нужно было сообщить поделикатнее.

Взяв узника за руку, Генрих подвел его к столу. Как он высок и как красив, хотя ему перевалило за пятьдесят! Лицо его было бронзовым от тропического солнца – ведь он был великим путешественником. Даже теперь, будучи заключенным, он был привередлив в одежде, и его камзол украшали драгоценные камни, которые наверняка стоили целое состояние. Волосы были тщательно завиты. Генрих знал, что причесывать его входило в обязанности одного из его слуг, который занимался этим каждое утро, пока не появились первые визитеры – ведь сэра Уолтера Рэли посещали влиятельные знаменитости, несмотря на то, что он и был узником Тауэра.

– Как корабль, который вы готовите для меня? – спросил Генрих.

Сэр Уолтер улыбнулся.

– Подойдите и посмотрите. Он прекрасен. Видит бог, как бы мне хотелось скопировать его в натуральную величину и выйти на нем в море!

– И как бы мне хотелось отправиться с вами! Может быть, когда-нибудь…

«О! – думал Генрих. – Если бы я был королем, моим первым долгом и удовольствием было бы освобождение этого человека из тюрьмы».

– Жизнь полна неожиданностей, – сказал ему Рэли. – Кто знает, что случится с нами через год, через неделю или через день?

– Я обещаю вам… – быстро начал Генрих. Но Рэли положил руку ему на плечо:

– Не давайте поспешных обещаний, ваше высочество. Подумайте, как вам будет грустно, если вы окажетесь не в состоянии их исполнить.

Здесь, в верхней камере башни, Рэли позволял себе фамильярные отношения с принцем. Он ждал его визитов и восхищался этим мальчиком столь же сильно, как презирал его отца. Когда Рэли говорил с ним и напоминал себе, что это, возможно, будущий король Англии, то переставал тосковать о днях своей славы, когда на троне сидела женщина, которая стала жертвой его очарования и указала ему путь к славе и богатству.

Он подвел Генриха к модели корабля, и они почти полчаса беседовали о морских судах. Рэли был щедро одаренным человеком – не многие обладали такими разнообразными способностями. Он был поэтом, историком, блистательным государственным деятелем, не без способностей к ораторскому искусству, великим мореплавателем. Когда Рэли говорил о море, его речь была вдохновенной, глаза блестели, и Генрих представлял себе, что модель, которую он держит в руках, плывет по волнам и он командует ею вместе с Рэли.

Принц почти забыл о неприятном известии, которое должен был сообщить. «Нет, не теперь, – говорил он себе. – Сначала насладимся этим часом общения».

Потом мореплаватель превратился в историка и объяснял Генриху, насколько он продвинулся во всемирной истории, которую писал. Когда он заговорил об испанцах, огонь ненависти блеснул в его глазах.

Генриху было кое-что известно о политических интригах, и он полагал, что во многом благодаря Испании его друг стал узником. Испания ненавидела сэра Уолтера Рэли и ощущала беспокойство, пока такой человек свободно бороздит моря. При королеве жизнь в Англии была совсем иной. Елизавета бросала вызов Испании, а Яков, испытывавший отвращение при одной только мысли о конфликте, желал умиротворить эту страну. Он хотел жить в мире, читать книги, которые так любил, пестовать своих молодых людей, и единственными сражениями, от которых он получал удовольствие, были словесные баталии.

Люди, подобные Рэли, больше не были придворными фаворитами, как во времена старой королевы.

Яков знал еще до смерти Елизаветы, что Рэли против его вступления на престол, и отметил его как своего врага. А у Рэли их было немало в Англии. Это было неизбежно для того, кто наслаждался милостями королевы и в свое время являлся ее советником. Он достиг вершин власти, и, естественно, многие хотят увидеть, как он падет в бездну унижения.

Его большим недостатком была запальчивость вкупе с надменностью. Рэли считал, что может делать то, что не смеют другие. Когда он соблазнил Бесс Трогмортон, то потерял благосклонность королевы, так как она не могла смириться с тем, что он обратил внимание на другую женщину, кроме нее. Разразился скандал, потому что Бесс была беременна, а другая Бесс, всемогущая Глориана, послала за ним и настояла, чтобы он исправил совершенное зло и женился на ее тезке.

Бесс стала ему хорошей женой – она всегда была рядом во всех его невзгодах. Их сын Уолтер был славным мальчиком, а маленький Кэру родился в Тауэре, поскольку Бесс жила там с мужем, чтобы присматривать за ним так, как, по ее словам, не смогли бы слуги, и неутомимо строила планы его освобождения.

Рэли сказал Генриху, что он счастлив… как только может быть узник, и повел его к галерее вдоль стены, которой ему разрешали пользоваться, чтобы размять кости и немного подышать свежим воздухом.

– Сколько заключенных имеют такие привилегии? – спросил он.

Генрих знал, что Рэли горит желанием показать ему свои новые эксперименты, которые он проводил в хижине в конце галереи.

Внутри хижины была скамья, на которой стояло множество пробирок и колб.

– Я работаю над эликсиром жизни, – поведал он принцу. – Если я усовершенствую его, вполне возможно, люди смогут жить гораздо дольше, чем теперь.

– Вы должны иметь для работы дворец, а не хижину, – заметил Генрих.

– Она отвечает своим задачам. Мои препараты становятся широко известными.

– Королева сказала, что слышала, будто ваш бальзам из Гвианы чудесный.

– Я польщен. Этот бальзам пользуется успехом. Только вчера графиня Бомонт, придя в Тауэр, увидела меня на галерее и попросила прислать ей немного.

– Вы должны быть на свободе! Как несправедливо, что мой отец держит вас здесь!

– Тише! Это измена! Одно словечко, мой принц, может превратить свободного человека в узника. Хорошенько запомните это. Скажите, а как новый красавчик?

– Карр?

– Я слышал, он очень красив и расхаживает по двору в павлиньих перьях.

– Теперь он одет необычайно пышно.

– И король в нем души не чает. Ну, похоже, дорога ему открыта. Богатая жена сможет принести ему состояние и высокий титул… Разве я не прав?

– Я вам должен кое-что сказать, сэр Уолтер.

– Вас это беспокоит? Тогда не говорите.

– Но я должен! Я специально для этого сюда пришел.

– Неужели весть столь плоха, что ее нельзя отложить?

Генрих кивнул:

– Очень плоха. Уолтер, вы сильно привязаны к Шерборнскому замку?

Рэли слегка побледнел, хотя это было едва заметно из-за загара.

Когда он заговорил, его голос был хриплым.

– К Шерборнскому замку? Ну, он и земля вокруг него – почти все, что у меня осталось. Я всегда утешал себя, что, если по королевской прихоти решат, что настала моя очередь взойти на Тауэр-Хилл, Шерборнский замок и земли не дадут моей жене и сыновьям стать нищими.

Генрих печально посмотрел на человека, которым так восхищался, и произнес, сделав над собой усилие:

– Мой отец решил, что Карр должен получить большое поместье. Он даровал ему Шерборнский замок.

Сэр Уолтер ничего не сказал. Он отошел к двери хижины и постоял несколько секунд на галерее, уставившись на серые стены и зубчатые башни.

Генрих встал рядом с ним.

– Если бы он не появился при дворе, если бы не этот несчастный случай на арене для турниров… – начал Генрих.

Рэли с улыбкой повернулся.

– А если бы я не родился, то сейчас бы здесь не стоял! Если бы да кабы… Такова жизнь, мой мальчик. Меня лишили моих владений! Но запомните: я уже пережил потери побольше. Меня лишили свободы. И все-таки я продолжаю жить и работать.

Они вместе вернулись по галерее в верхнюю камеру Кровавой башни.

И никогда еще она не казалась им такой безнадежной тюрьмой.

Глава 2 ДИТЯ-НЕВЕСТА

Томас Хауард, граф Саффолк, улучил свободное время от дел при дворе, чтобы навестить свои сельские владения, и у него была очень веская причина для этого. Томас Хауард, как большинство членов его семейства, был очень честолюбивым человеком. Хауарды считали себя первостепенной фамилией и втайне полагали, что в том, что касается королевской крови, они не уступают ни Тюдорам, пи Стюартам. В прошлом многие из них без колебаний готовы были дать об этом знать всякому, за что им и приходилось расплачиваться. Саффолк извлек урок из несчастий своих предков и научился мудрости – его отец взошел на эшафот, потому что задумал жениться на королеве Марии Шотландской, а с таким примером в роду Саффолк не имел намерений совершать глупых поступков.

Его жена Кэтрин была с ним – ее не привлекала идиллия сельской жизни, но она была готова ехать с мужем, особенно по такой причине.

Они сидели в изысканной комнате с окнами, выходящими в парк, и выражения их лиц говорили о самодовольстве. Подобное же выражение было и на лице их гостя – еще одного члена фамилии Хауард, точнее, можно сказать, главы семейства. Это был Генри Хауард, граф Нортгемптон.

Граф Нортгемптон, мужчина уже в преклонных летах – в то время ему давно перевалило за шестьдесят пять, – был одним из самых могущественных людей в стране. Он играл в замысловатые политические игры так долго, что делал это с большим умением, и, несмотря на возраст, не намеревался выпускать из рук хоть малейшую частицу своего влияния, если можно было этого избежать.

Будучи тайным католиком, Нортгемптон горел желанием вернуть католицизм в Англию, и его план состоял в женитьбе принца Генриха на испанской инфанте. Но он ни на минуту не забывал об опасности своего положения. Нортгемптон был свидетелем тому, как его старший брат лишился головы, что придало ему стремление больше сохранить свою.

Теперь, в доме своего племянника, он был с совершенно другой миссией – приятной и семейной, – хотя все в жизни графа Нортгемптона, даже события, касающиеся его племянника, графа Саффолка, и его жены, носило политический оттенок.

– Этот брак будет выгодным для нас всех, – говорил граф Нортгемптон. – Яков поддерживает его, и, несмотря на то, что он неуклюжий, невоспитанный шотландец, нельзя не принимать во внимание то, что ему посчастливилось надеть на себя корону.

– Король с радостью окажет честь любому родственнику графа Эссекса. Несомненно, он чувствует угрызения совести, потому что его предшественница, избаловав этого молодого человека, позволила его врагам укоротить его на голову.

– О, старая королева окружала себя красивыми мужчинами, которые, как ей казалось, были влюблены в нее. Но ни к кому она так не благоволила, как к Дадли и Эссексу. Мальчик – приятный юноша. Этот союз будет на пользу нам всем.

– Я встречал молодого Роберта. Это многообещающий молодой человек. Об одном я сожалею – детки слишком зелены.

– Разве? Мальчику четырнадцать, а девочке?

– Франсис только двенадцать, – уточнила леди Саффолк.

– Ну, она может вернуться к своим урокам, пока юный Роберт отправится за границу заканчивать образование. Вопрос об осуществлении брачных отношений пока не стоит. Мне бы хотелось взглянуть на малышку. Настало время сообщить ей о ее счастье.

– Я пошлю за ней.

Через несколько минут в комнату вошла Франсис Хауард. Подойдя к взрослым, она остановилась на некотором расстоянии от них и присела в глубоком реверансе, деликатно расправив свои синие юбки. Платье шло ей, но она сама была настолько хороша, что ничего не отвлекало от ее внешности. Длинные золотые локоны ниспадали до талии, кожа была нежной, большие синие глаза обрамляли черные ресницы.

«Это не просто хорошенькая девочка, а настоящая красавица», – подумал Нортгемптон.

– Франсис, – сказал ее отец, – твой двоюродный дедушка приехал из королевского дворца, чтобы сообщить тебе приятную новость.

Франсис с надеждой повернулась к Нортгемптону. В ее манере вести себя не было никакой застенчивости, что обрадовало и в то же время встревожило старого графа.

– Подойди сюда, детка, – велел он. Девочка стояла перед ним в ожидании, пока граф вглядывался в ее овальное личико, ища недостатки. Он не нашел ни одного изъяна.

– Ну, тебе хотелось бы поехать ко двору?

– Больше всего на свете, – отвечала она пылко, и ее глаза засверкали.

– И как ты думаешь, что будет требоваться от такого ребенка, как ты, при дворе?

– Не знаю, дедушка, но хочу услышать от вас. «Неужели она дерзка?» – с сомнением подумал граф.

– Уверяю тебя, будет Франсис Хауард при дворе или не будет, никого не волнует.

– И все-таки Франсис Хауард поедет туда, не так ли, дедушка?

– Тебе повезло, что у тебя есть отец, мать и двоюродный дед, которые заботятся о твоем благополучии.

– Да, дедушка.

– Дело в том, что мы подыскали тебе мужа.

– Мужа… мне! О, и где же он?

– Ты что же, думаешь, что я ношу мужей в кармане, девочка?

– Я слышала, что граф Нортгемптон способен на все, сэр.

Да, она дерзка, но и умна. Что ей нужно – место при дворе, деньги, которые будут ее осыпать золотым дождем, или кнут? Он со временем это уточнит, и она получит то, что заслуживает.

Нортгемптон увидел, как леди Саффолк сдерживает улыбку. Ей следует быть осторожной. Ее репутация не слишком хороша. Говорили, что она извлекает выгоду из положения мужа при дворе и берет взятки за определенные услуги. Да и моральные качества этой женщины тоже не слишком высоки, к тому же она тратит целое состояние на платья и драгоценности.

Нортгемптон решил пропустить замечание девочки мимо ушей, сказав себе, что, вероятно, сам на это напросился.

– У тебя будет свадьба при дворе, малышка. Сам король заинтересован в твоем женихе и желает видеть союз между его семейством и нашим.

– Могу я узнать его имя, сэр?

– Роберт Девере, граф Эссекс.

– Граф! И сколько ему лет?

– Столько же, сколько и тебе… или чуть постарше. Какая разница? Твоя мама сказала мне, что тебе двенадцать. Роберту четырнадцать.

– Всего только четырнадцать, а уже граф!

– Его отец умер несколько лет назад.

– Полагаю, он лишился головы, – сказала Франсис. – Я слышала о графе Эссексе.

– Это несчастный случай, который время от времени происходит даже в самых знатных семействах, – буркнул Нортгемптон.

– И чем знатнее семейство, тем чаще это происходит, – вставила леди Саффолк. – Этот факт, дочка, мы все должны принимать во внимание.

– Я запомню, – пообещала Франсис.

– Уверен, ты будешь благодарна своей семье за устройство такого выгодного брака, – продолжал Нортгемптон.

– Разве это такая уж и выгодная партия? – спросила девочка.

– Неужели ты сомневаешься, Франсис? – воскликнула ее мать.

– Ну, мамочка, меня всегда учили, что роду Хауард равно лишь королевское семейство.

Нортгемптон мрачно ухмыльнулся, глядя на ее родителей.

– И вы говорите, что этой девочке только двенадцать лет?

– Я прекрасно помню день, когда она родилась, – сказала леди Саффолк. – Хотя должна сказать, что с тех пор, как я вышла замуж за Саффолка, беременности вошли у меня в привычку. Семь мальчиков и три девочки – неплохой счет, верно, дядя?

– Хауарды никогда не оставляли колыбель пустой – не в пример Тюдорам, участь которых – оставаться бесплодными. Но у этого ребенка на все готов ответ. – Он обратился к Франсис: – У тебя острый язычок, девочка.

– Ну да. – Она тут же высунула язык, и, судя по выражению ее лица, ей ужасно поправилась собственная находчивость.

– Держи его за зубами, – предостерег старый граф. – Я чувствую в тебе своенравие. Когда окажешься при дворе, ты не должна разговаривать так свободно, как здесь, в деревне.

– Понимаю, дедушка.

– А теперь тебе нужно подготовиться к свадьбе.

– Да, Франсис, – вставила ее мать, – нам сразу же следует заняться твоим приданым. Ты должна быть достойна графа Эссекса.

– Красивые платья! Драгоценности! – воскликнула Франсис, сжимая руки. – Как мне все это нравится!

Нортгемптон подумал, что родителям следовало бы держать девчонку в узде. Теперь ему хотелось, чтобы она побыстрее ушла. Он увидел ее, удостоверился, что маленькая красавица через пару лет созреет для брака, и этого вполне достаточно.

Нортгемптон махнул ей рукой, а ее отец сказал:

– Ты теперь можешь оставить нас, Франсис.

– Да, отец, – ответила девочка и заколебалась.

– Ну? – спросил Нортгемптон.

– Когда же я поеду ко двору?

– Как только будет готов твой гардероб, – ответила ее мать. – Мы не будем терять времени. Сам король желает выдать тебя замуж.

– Интересно, почему? – начала Франсис. Но старый граф нетерпеливо прервал ее:

– Не твоего ума дело, девочка. Ты должна не рассуждать, а слушаться своих родителей. Кажется, я слышал, что твой отец велел тебе оставить нас.

Франсис скромно опустила глаза, сделала еще один реверанс и с радостью покинула взрослых.

* * *
Придя к себе, Франсис позвала трех любимых горничных. Это были воспитанные девочки, которые больше походили на подруг, чем на служанок, и их родители были довольны, что они растут в доме графа Саффолка, который слыл влиятельным человеком при дворе и нес службу лорда-камергера. Эти трое были всего на год-другой старше Франсис, но благодаря положению и личным качествам она полностью властвовала над ними.

– Слушайте! – сообщила Франсис. – То, что мы подозревали, верно! Мои родители здесь потому, что я выхожу замуж. Мой двоюродный дедушка собственной персоной счел необходимым передать мне это известие.

Она пересказала подробности разговора, немного их приукрасив, чтобы сделать себя чуть более дерзкой, чем на самом деле, принимая на себя роли то графа Нортгемптона, то Франсис Хауард.

– Госпожа Франсис! – воскликнула одна из девочек. – Вы меня убиваете! Неужели вы правда показали язык милорду?

– Показала. Он сам напросился. Думаю, он пожалел, что спровоцировал меня. Хотелось бы мне, чтобы кто-то очень важный… кто-то вроде короля или принца вошел бы и увидел, как я там стою, высунув язык графу Нортгемптону.

– Я уверена, король подумал бы, что это замечательная шутка. Он дал бы вам высокое место при дворе и сделал бы одной из фавориток.

– Сперва мне пришлось бы надеть панталоны и остричь волосы, – отвечала Франсис, взявшись за длинные локоны и любовно их держа. – Король не смотрит на девушек. Вам следовало бы об этом знать.

– Неужели, госпожа Франсис?

– Разве вы не знаете?

– Мы не смеем подслушивать у дверей, как вы, госпожа, – спокойно вступила в разговор другая девочка.

Франсис размахнулась и ударила ее по лицу.

– Если мне захочется подслушивать у дверей, мисс, я буду это делать! А вы сперва хорошенько подумайте, прежде чем что-то говорить мне. Я могу приказать вас высечь. И не забывайте об этом! Я даже могу сделать это сама… чтобы удостовериться, что вы избиты до крови.

Ее глаза вдруг гневно сверкнули. Девочки попятились. У Франсис слова не расходились с делами. Она могла быть дружелюбной и щедрой, но если ее обидеть – мстительной.

Виновница стояла потупив взгляд, покуда на месте удара постепенно выступало красное пятно.

Франсис повернулась к ней спиной и продолжала:

– Никак не дождусь, когда поеду ко двору! Я устала оттого, что в деревне меня все принимают за ребенка.

– Замужество – это первый шаг, госпожа. А когда вы появитесь при дворе, все мужчины наверняка…

– Продолжай! – скомандовала Франсис. – Влюбятся в меня, потому что я такая красивая. Ты это хотела сказать, верно? Интересно, что обо мне подумает мой жених? Ему всего четырнадцать, и он пока не будет выполнять свои супружеские обязанности. Я слышала, как они об этом что-то говорили. Мне придется поехать ко двору, выйти замуж, а потом опять вернуться сюда… назад к моим учебникам, пока я не достигну возраста, чтобы разделить с моим мужем постель. Я хотела было сказать, что уже достигла этого возраста.

– Возможно, лучше подождать.

– Ненавижу ждать! Я могу прождать до тех пор, когда моя красота увянет.

– Вы всегда останетесь красивой.

– Конечно останусь! Постараюсь оставаться красивой до самой смерти.

– Все пытаются это сделать, госпожа.

Франсис задумалась. Ее мать все еще была красивой, хотя не такой красивой, как в молодости. Возможно, изысканные наряды и драгоценности, которые она носила, ослепляют взгляд.

– Я знаю способ остаться красивой, – послышался спокойный голос. Воцарилось молчание, потому что этот голос принадлежал той девушке, которая только что получила пощечину.

Франсис повернулась к ней, на ее лице зажегся интерес.

– И как, Дженнет? – потребовала она ответа. Вся злость ее исчезла – Франсис говорила так, словно между ними и не возникало никаких трений.

– С помощью заклинаний и зелья, – ответила Дженнет.

– Неужели от них люди не теряют красоты? – спросила Франсис.

– Они могут все. Есть приворотное зелье, чтобы завоевать любовь того, кто к тебе равнодушен. Есть зелье, чтобы устранить тех, кто стоит на твоем пути. Это называется заключить сделку с дьяволом.

– Как бы мне хотелось заключить сделку с дьяволом! – воскликнула Франсис, довольная, что шокировала всех троих.

– Это способ получить то, что хочешь… если, конечно, хватит смелости, – сказала Дженнет.

– У меня смелости хватит! – заявила Франсис.

* * *
Следующие недели для Франсис пробежали незаметно. Она постоянно примеряла наряды, которые потребуются ей для свадьбы, а когда увидела драгоценности, которые должна была надеть, то объявила, что никогда в жизни не была так счастлива.

Франсис знала, что после свадьбы ей придется вернуться в деревню, но старалась не думать об этом.

Через несколько недель она отправится в Лондон в сопровождении своих родителей, везя с собой свой изысканный гардероб. Она увидит двор, о котором так много наслышана, и будет жить там до тех пор, пока не состоится свадебная церемония. Она размышляла, удастся ли ей убедить родителей оставить ее в Лондоне. Жаль, что в своих решениях они полагаются на двоюродного дедушку. Он наверняка не согласится.

Но Франсис была из тех, кто живет сегодняшним днем, не слишком задумываясь о будущем. Она отправляется ко двору, и этого достаточно.

Ее мать была так же взволнована. Леди Саффолк любила великолепие, а эта свадьба обещала быть одним из знаменательных событий при дворе.

– Понимаешь, дочка, сам король с нетерпением ждет твоей свадьбы. И он, и королева, и принц Генрих почтят тебя своим присутствием.

Нужно было еще разучить танцы. Какая радость! Франсис обожала танцевать. Следовало отрепетировать реверансы и выслушать тысячу советов по всяким мелочам.

– Ты прекрасно со всем справишься, – говорила ей мать, – если только будешь не слишком дерзкой. Это может забавлять короля, но королеве и принцу не понравится. Гораздо важнее угодить королеве и принцу, нежели королю. И я не сомневаюсь, что ты это сделаешь.

– Я слышала, мамочка, что девушки королю не по вкусу.

– Вот это держи в уме, а не на языке!

Франсис высунула кончик языка между безупречными зубками.

– Дедушка Нортгемптон уже предупреждал меня, – сказала она.

– Тогда хорошенько запомни это, – напомнила ее мать.

* * *
Какое удовольствие получила Франсис от этих дней! Веселье, яркие краски, возбуждение. Что за славное место Лондон! И как здорово было ехать по улицам и видеть, как женщины приседают в книксене, а мужчины снимают шляпы, когда они проезжают мимо.

Многие из них узнавали ее. Казалось, все знали, что она собирается выйти замуж. Франсис скромно сидела на своей лошади и с ниспадающими на плечи длинными локонами представляла собой очаровательное зрелище.

– Да благословит Бог маленькую невесту! – кричали люди.

Жених доставил ей некоторое разочарование. Она даже не понимала почему. Роберт Девере был довольно милым мальчиком, но, несмотря на то, что старше ее на два года, казался гораздо моложе.

– По внешности он не идет ни в какое сравнение со своим отцом, – говорили некоторые, а другие возражали:

– Вспомните, куда завела его внешность! Но все сейчас уже было в порядке. Состояние Эссексов и земельные владения возвратили юному Роберту, и король Яков горячо желал удостоить его своими милостями.

Молодость жениха и невесты очаровывала всех.

– Конечно, пока они еще слишком юны…

– Но какой союз!

– К тому же неплохо заключить его, пока они молоды, ведь брачные узы в двенадцать и четырнадцать столь же крепки, как в любое другое время.

Брачные узы, размышляла Франсис. Она будет связана с этим застенчивым мальчиком!

На свадебном пиру они сидели рядом, Роберт мало говорил, а Франсис болтала без умолку. И если она и была разочарована в нем, он никакого разочарования не чувствовал, полагая, что его невеста такая, какими и должны быть все невесты.

Франсис объясняла ему, что человек, написавший пьесу-маску, которая в тот момент исполнялась, и игравший в ней главную роль, был сам Бен Джонсон – лучший драматург и актер, которого пригласили, чтобы доставить им удовольствие.

– Посмотри на танцоров! – восклицала она. – А разве декорации не восхитительные? Ты знаешь, что их делал сам Иниго Джонс?

Роберт отвечал, что слышал об этом и что во всем королевстве нет актеров и художников лучше, чем Бен Джонсон и Иниго Джонс.

Франсис, сжав руки, внимательно смотрела на Гименея, который вел вперед свою невесту, танцоры выпрыгивали из огромного глобуса, который вращал Джонсон. Никогда еще Франсис не видела такого множества драгоценностей, никогда не видела она танцев, которые были неистовыми и грациозными одновременно.

– О, какая у нас замечательная свадьба! – воскликнула она.

– Я счастлив, потому что ты счастлива, – отвечал ей Роберт.

– Мы потанцуем вместе, когда пьеса закончится.

– Я плохо танцую, – признался ей Роберт.

– Зато я хорошо. Я танцую прекрасно, и люди будут смотреть на меня, а не на тебя!

– Да, – смиренно подтвердил Роберт, – полагаю, они будут смотреть только на тебя.

– Скоро мы должны будем говорить с королем и королевой, – сообщила ему Франсис. – Ты боишься?

– Немного.

– А я не боюсь! Я сгораю от нетерпения с ними поговорить.

Франсис восхищенно уставилась на стол, за которым сидело королевское семейство, и в этот момент принц Генрих бросил взгляд в ее направлении, и они несколько секунд не спускали глаз друг с друга.

Франсис вдруг рассердилась.

В доме Хауардов всегда повторялось, что с ними достойна породниться лишь королевская семья.

И Франсис верила этому. Не Роберт, а мальчик, сидящий по правую руку от своего отца, красивый какой-то неземной красотой, должен был стать ее мужем.

Если бы Франсис Хауард сегодня выходила замуж за наследника престола, она была бы полностью счастлива.

Неужели она хотела стать королевой? Было ли это ее страстным желанием? До этого момента она никогда не задумывалась над этим.

Что-то в этом мальчике привлекало ее. «Если бы ОН был моим мужем, – думала Франсис, – я бы настояла, что мне достаточно лет, чтобы выйти замуж по-настоящему».

Однако Генрих, возможно, был чуть моложе, чем она. Но он заметил ее, Франсис была в этом уверена.

Франсис повернулась взглянуть на Роберта, и легкое презрение скривило уголки ее губ.

– Знаешь, – сказал он ей, – мне придется очень скоро уехать за границу, обучаться военному искусству и иностранным языкам. Это часть моего образования. Теперь, когда я женат, я буду стремиться вернуться к своей жене.

Франсис не ответила. Она едва слушала Роберта. Она воображала, что вышла замуж за принца Генриха, и припоминала слова, которые слышала совсем недавно:

«Это способ получить то, что хочешь… если, конечно, хватит смелости».

Где она это слышала? И верно ли это?

Тут Франсис вспомнила. Это сказала Дженнет, хитрая девчонка, которая как будто всегда знала больше других.

Роберт подвинулся чуть ближе и взял ее за руку.

Многие снисходительно улыбнулись, говоря про себя, что редко они видели таких очаровательных молодоженов.

* * *
Слова прощания были сказаны. Роберт уехал за границу. Франсис должна была вернуться в деревню, в то время как ее родители оставались при дворе в погоне за восхитительной жизнью.

Франсис пребывала в мрачном расположении духа.

– Сколько времени мне потребуется, чтобы стать взрослой? – требовательно осведомилась она.

Ее мать рассмеялась:

– Два года, может, три.

– Это целая вечность!

– Время быстро летит, детка. Возвращайся к своим урокам. Ты удивишься, как быстро ты станешь женщиной. И не слишком напрягай глаза учением. Мы не хотим, чтобы их блеск потух. А когда ты вернешься ко двору, то приедешь туда графиней, запомни. Прощай, маленькая графиня Эссекс!

Итак, Франсис была вынуждена вернуться. Дом показался ей тюрьмой. Она ненавидела своих служанок и гувернантку. Она не хотела учить уроки… во всяком случае, не те, которые можно почерпнуть из учебников.

Ей хотелось учиться на жизненном опыте.

Ее большим утешением была Дженнет.

Она частенько приказывала служанке прийти в ее спальню, и они полночи проводили в разговорах о заклинаниях и зельях и о том, как, используя их с осторожностью, можно заполучить желаемое.

Вера в это помогала Франсис переживать время ожидания.

Глава 3 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В УАЙТХОЛЛЕ

Все те четыре года, что промелькнули с тех пор, как Роберт Карр упал с коня на арене для турниров в Уайтхолле, он был постоянным компаньоном короля, и то, что молодой человек оставался все это время первым королевским фаворитом, было источником раздражения многих придворных.

Роберт, хотя и не слишком большой интеллектуал, обнаружил наличие изворотливого ума. Он был робким в присутствии короля – приятная перемена манер по сравнению с избалованными бывшими любимцами. Он признавал, что не слишком образован, и сомневался, что когда-либо станет таков. Но Яков отвечал, что, несмотря на то, что его дорогой мальчик не разбирается в литературе и имеет мало опыта, он обладает спокойным ясным умом, что дает ему возможность рассуждать логически. Королю нравились его манеры, а его общество доставляло ему самое большое удовольствие при дворе.

Роберт изо всех сил старался не раздражать важных министров, он никогда не бывал с ними высокомерен, а когда они просили положить перед королем ту или иную петицию, всегда обещал сделать все, что в его силах. Со временем они стали говорить о нем: «Могло бы быть и хуже. И если уж королю понадобилась ручная собачонка, эта – наилучшей породы».

Роберт становился амбициозным. Он верил, что со временем займет какой-нибудь высокий пост в королевстве. И Яков пообещал не обойти его.

– Когда у тебя будет чуть больше здравого смысла, Робби.

Тем временем его любящий благодетель возвел его в рыцарское звание, даровал ему прекрасное имение и пообещал богатую жену. В связи с этим было произнесено имя леди Анны Клиффорд.

Роберт не горел желанием жениться и полагал, что его нерешительность не вызывает неудовольствия у его господина. Он решил выждать, веря, что его ждет великая удача и что к ней нужно приближаться осторожно, шаг за шагом.

Когда граф Нортгемптон, этот лукавый придворный, решил заручиться его дружбой, Роберт встретил его более чем равнодушно. Нортгемптон, тайный католик, хотел альянса с Испанией и полагал, что Роберт может ему в этом помочь. Роберту польстило внимание старика, но он пожалел о том, что из-за этого королева невзлюбила его еще больше, а поскольку принц Генрих на стороне своей матери, это означало, что и принц стал его врагом.

Но Роберт отмахнулся от этого неприятного факта. Он знал, что принц Генрих стал бы его врагом в любом случае, поскольку ненавидел отцовских фаворитов.

Восхождение было медленным, но постоянным, и с каждой неделей привязанность короля становилась все глубже.

Но однажды, когда они вместе прогуливались в садах Уайтхолла, Яков завел с Робертом серьезный разговор.

– Робби, – сказал он, – я бы сделал тебя своим секретарем, если бы ты умел владеть пером с большим благородством. Но с твоими способностями это непросто. Если бы у тебя был сообразительный писец, который мог бы отвечать на письма от твоего имени… Ну, тогда бы это не составило труда. О, как бы я хотел, чтобы ты более усердно учил свои уроки, когда был еще малышом!

Роберт призадумался. За словами короля крылось то самое предложение, о котором он думал раньше.

* * *
Во дворце Уайтхолл состоялась пышная церемония, и королева снова и снова повторяла, что никогда за всю свою жизнь не была так счастлива.

Бывали радостные дни, но все они не выделялись из обыденности. А Анна ничего не любила больше, чем балы и пьесы-маски. Вызвали Иниго Джонса, поручили ему превратить Уайтхолл в волшебную сцену представлений, которые будут созданы такими поэтами, как Дэниелс и Джонсон.

Все затевалось по случаю присвоения ее старшему сыну титула принца Уэльского.

Яков смотрел на все эти приготовления и забавлялся. Подобное легкомыслие шло вразрез с укладом его жизни, но пусть лучше его подданные проводят время в развлечениях, чем в заговорах. Королева была счастлива, а ему нравилось видеть ее такой. Что же касается его детей, то он гордился ими – каждым из них. И теперь, когда маленький Карл ходил, как нормальный мальчик, и почти преодолел заикание, он считал, что может забыть о тех четырех детях, что они потеряли, предавшись заботам о тех трех, что у них остались. Какое славное трио они составляют! Откуда у них взялась такая красота? От бабушки по отцовской линии, полагал он. Точно. Красота шотландской королевы Марии не досталась ее сыну, зато передалась внукам.

Яков зашел к королеве, зная, что в такое время визит будет приятным. Он застал ее в разгаре суматохи, приказывающей женщинам делать то и это и пребывающей, как ему показалось, почти в истерике от возбуждения.

– Ну, моя дорогая, – сказал Яков, – можно подумать, что все это затевается в твою честь.

Королева повернулась к нему с сияющими глазами, и на мгновение он почувствовал, как в нем зашевелились прежние эмоции. Она была похожа на ту юную девушку, ради которой он пересек моря. Ему пришло в голову, что он состарился, а Анна так и осталась молодой. Яков не завидовал ей. «Бедняжка, – думал он, – у нее разум ребенка».

– Конечно в мою честь! – воскликнула она. – Когда моему красавчику воздаются почести, они воздаются и мне тоже.

– Ты любишь мальчика, – с улыбкой сказал Яков, – и я тоже, несмотря на то что он настроен против меня.

Анна выглядела обиженной.

– Генрих никогда не был бы настроен против вашего величества, если бы…

– Если бы я совершал поступки, которые вызывали бы его одобрение? Ему всего шестнадцать лет, жена. Я немного постарше. И как бы я ни желал угодить тебе и ему, я должен сам принимать решения. Но довольно об этом. Расскажи мне об этой маске. Ведь Джонсон написал прекрасные стихи, верно? Мне нравятся его произведения. И Дэниелса тоже. А что Иниго?

– Вы все узнаете в свое время, – отвечала ему Анна. – И у меня есть для вас сюрприз. Он очень волнуется. Надеюсь, волнение ему не помешает. В конце концов, прошло не так уж много времени с тех пор, как…

– Карл?

Анна недовольно надула губки:

– Ну вот, вы отгадали! Никакого сюрприза не получится!

– Не бойся! Я запрячу эту информацию на задворки своей памяти и буду искренне удивляться, когда увижу его. Мне всегда доставляет удовольствие наблюдать за этим малышом.

Недовольство Анны исчезло, ее лицо преобразилось материнской любовью и стало почти красивым.

– Это чудо! – сказала она. – Не могу выразить, как я благодарна леди Кэри! Она так много ему дала!

– Мы не забудем этого.

– Она уже вознаграждена, но для нее самая лучшая награда – смотреть на него. Я сама не смогла бы сделать больше. Леди Кэри придала Карлу уверенность в себе. Она отдала ему всю свою нежность и любовь. О, Яков, я люблю эту женщину, хотя она узурпировала мое место!

Яков погладил ее по руке.

– Но ты – слишком хорошая мать, чтобы ревновать к ней. Какое это имеет значение? Ее задача выполнена. И я увижу, как маленький Карл танцует на церемонии в честь своего брата, верно?

– Но это же секрет, Яков!

– О да, помню. Никто не удивится больше, увидев Карла танцующим, чем король Англии.

* * *
Принц Генрих, который имел свой отдельный дворец и штат придворных в Ричмонде, ехал на королевской барже в Вестминстер.

Стоял великолепный майский день, и река была гладкая, словно шелк. Луговой сердечник и кукушкины слезки украшали речные берега, а в садах, расположенных у воды, был виден розовый цвет яблонь. Генрих уже не был мальчиком – ему исполнилось шестнадцать: достаточный возраст, чтобы получить первый титул после королевского – принц Уэльский.

В тот день, пока он плыл вниз по реке, в голове его бурлили идеи. Шпили и пирамидальные крыши столичных домов и церквей задевали его за живое. Когда-нибудь он станет правителем этой страны и был решительно настроен сделать ее великой. Он полностью посвятит себя царствованию – будет ревностным, но скромным, будет тщательно подбирать себе министров, отправит в отставку таких людей, как Нортгемптон, которого подозревал в шпионаже на Испанию, как Саффолк и его жена, которые пользовались своим положением, чтобы обогащаться. При его дворе не будет места таким, как Роберт Карр. С другой стороны, его первой заботой будет освободить из Тауэра своего любимого друга сэра Уолтера Рэли. Люди, которые доказали свою значимость для страны, будут его первыми советниками. При его правлении Англия станет совсем другой. И сегодня эта торжественная церемония будет первым шагом к переменам. Жизнь – не стоячее болото! Пока он еще молод, но с этого дня он перестанет быть мальчиком и посвятит всего себя своей стране.

На одной из сопровождающих барж играла приятная музыка. В свите находились лорд-мэр и влиятельные лица Сити. Река кишела и более мелкими судами, поскольку по такому случаю все, кто имел лодки, спустили их на воду, чтобы воздать почести молодому человеку, который, как они полагали, станет когда-нибудь их королем.

Подойдя к Вестминстеру, баржа принца оказалась у мола, известного как Мост Королевы. Он был воздвигнут Эдуардом Исповедником и вел в апартаменты Анны в Вестминстерском дворце. Генрих кивал и улыбался приветствующим его людям, и, когда наконец добрался до личной комнаты матери, та ждала у дверей, чтобы обнять его со слезами гордости на глазах.

– Мой любимый сын! – воскликнула она. – Это действительно самый счастливый день в моей жизни!

* * *
Несколько дней спустя отец представил Генриха парламенту, который собрался, чтобы увидеть, как наследник престола превратится в принца Уэльского.

Как только закончилась торжественная церемония, был подан сигнал к началу представления, и в одном из залов дворца несколько молодых женщин взволнованно щебетали, поджидая своей очереди занять свои места.

Самым красивым придворным дамам было поручено изображать какую-нибудь реку Англии.

Одна из них была гораздо моложе и живее остальных – четырнадцатилетняя графиня Эссекс.

Франсис надоедала своим родителям до тех пор, пока те не позволили ей прибыть ко двору. Хотя ей только четырнадцать лет, напоминала им Франсис, она уже замужняя женщина и, увидев мельком великолепие придворной жизни, сойдет с ума от тоски, если ее принудят снова влачить свои дни в деревне.

Ее отец, граф Саффолк, был снисходителен. Бедняжка Франсис слишком весела, чтобы вести замкнутую жизнь в сельской местности! Пусть едет! Жена согласилась с ним. Она сама рано повзрослела и считала, что участь Франсис тоже будет такова. Девочку благополучно выдали замуж, несмотря на то, что до брачного ложа еще далеко, а муж находится вдали от дома. Пусть поедет ко двору.

Таким образом нимфа реки Ли заняла место среди других и втайне была довольна, уверенная, что сможет привлечь внимание к себе даже среди таких красавиц.

Франсис бесстрастно их рассматривала. Не такие уж они красавицы! Конечно, леди Арабелла Стюарт – очень важная дама. Но она ведь древняя старуха, думала Франсис. Ей, должно быть, лет тридцать пять! Тридцать пять – и не замужем! Бедняжка Арабелла Стюарт! Король глаз с Арабеллы не спускает и не слишком ее жалует из-за близости к трону. Она участвовала в заговорах, и Яков никогда не позволит ей иметь мужа.

«Не хотелось бы мне быть на месте Арабеллы Стюарт, хотя и она и королевской крови», – думала Франсис. Арабелла представляла нимфу реки Трент. Вид у нее был задумчивый – Франсис слышала, что она влюблена в Уильяма Сеймура и твердо решила не упустить его, несмотря на то что король однозначно против этого брака.

Пожав плечами, Франсис выбросила из головы мысли о любовных делах этой старухи. Дела самой Франсис Хауард были – или скоро будут – гораздо интереснее.

Ни одна дама не могла сравниться с ней в красоте. Уж конечно, не Элизабет Грей, которую выбрали нимфой реки Медуэй только потому, что она была дочерью графа Кентского, и не графиня Арандельская – нимфа Арана. Из всех привлекала внимание принцесса Елизавета, которая представляла нимфу Темзы. «Но и то лишь потому, что она королевская дочь», – с презрением заверяла себя Франсис.

Леди Анна Клиффорд заметила Франсис, которая кружилась, будучи не в силах усидеть на месте, и, улыбаясь, подошла к ней.

– Это ваше первое появление при дворе? – спросила она.

– Откуда вы знаете?

– Вы так волнуетесь. Франсис сжала руки.

– Ну разве это не замечательно, быть при дворе?

Анна рассмеялась:

– Осторожнее! Вы слишком молоды для придворной жизни.

– Мне четырнадцать.

– Так молоды? Я думала, вы немного старше. Франсис была довольна.

– Какое препятствие выглядеть ребенком!

– Вы должны соблюдать осторожность. При дворе встречаются люди, которые не погнушаются воспользоваться столь юной леди.

– Какие еще люди?

– Мужчины.

Франсис презрительно рассмеялась:

– Это я буду ими пользоваться.

Некоторые из дам согласились, что в нимфе реки Ли есть нечто, из-за чего ей следует быть осторожной.

В огромном зале были установлены прекрасные декорации. Должны были представить несколько сцеп, и первая изображала Милфорд-Хейвена и прибытие Генриха VII. Пели песни, написанные поэтами специально для этого случая, превозносящие красоты рек, и все нимфы перечислялись по очереди, когда они занимали свои места в танце.

Франсис была пьяна от счастья.

«Прекраснейшая нимфа кристально чистой стремительной Ли…» – пели певцы, и на мгновение все находящиеся в огромном зале посмотрели на Франсис Хауард.

Вскоре начали превозносить прелести нимфы Эйра, Анны Клиффорд, но в ушах Франсис все еще звучали слова о нимфе реки Ли.

Когда она исполняла с другими нимфами танец, который они долго репетировали, то пыталась оказаться как можно ближе к тому месту, где рядом со своим отцом сидел принц.

Он тоже повзрослел с тех пор, как она видела его в последний раз, – теперь его трудно было назвать мальчиком.

Франсис была уверена, что он заметил ее. Каждый раз, как она искоса бросала на него взгляд, он смотрел на нее.

«Это – самый счастливый момент моей жизни… пока», – сказала Франсис себе.

* * *
Королева Анна заверяла окружающих, что это – самый счастливый момент ее жизни, потому что теперь, когда нимфы отошли в сторону, появился маленький Зефир. Его зеленый атласный костюмчик был украшен золотыми цветами, а крылышки, сделанные из серебряного батиста, были прикреплены на спине сзади. На распущенные волосы был водружен венок из цветов, и взгляд Анны искал бриллиантовый браслет, который она надела на маленькую ручку сына, когда ходила смотреть, как его одевают.

С ним были наяды – прелестные детки с распущенными волосами, одетые в бледно-голубые туники, украшенные серебряными цветами.

Дети представляли собой очаровательное зрелище, особенно когда умело танцевали под музыку, которая была специально написана для этого случая.

Разразились аплодисменты, и в толпе пробежал шепот удивления, потому что Зефиром, который сейчас танцевал так ловко, был не кто другой, как десятилетний принц Карл, который еще несколько лет назад не мог ходить, и ему грозила опасность того, что его ноги обуют в железные подпорки.

Леди Кэри стояла рядом с королевой, по лицу ее катились слезы, но она, казалось, не замечала их. Анна стиснула ее руку.

– Ваше величество… – прошептала леди Кэри.

Но Анна приложила палец к губам и прошептала:

– Замечательно! Я никогда этого не забуду!

* * *
Декорация Милфорд-Хейвена была убрана, и взорам зрителей предстала другая, еще более впечатляющая. Над гротом виднелись водопады, а внутри стоял трон, на котором сидела Тефия, дочь Урана и жена Океана. Ею была не кто иная, как королева Анна собственной персоной, которая всегда с удовольствием играла какую-нибудь роль в представлении. Целыми днями она только и думала, какой костюм наденет, и он был действительно поразительным. На ее голове был шлем в форме раковины, украшенный кораллами, а с него спускалась серебряная вуаль. Платье из синего шелка было расшито серебряными морскими водорослями, а великолепный синий с серебром шлейф драпировал трон.

У ее ног сидели речные нимфы. Франсис уселась в самом выгодном месте и время от времени бросала взгляды в направлении принца Генриха, потому что, как говорила она себе, разве все это затевалось не ради него и разве каждая из нимф не хотела доставить ему удовольствие?

Поэма, которая в этот момент декламировалась, объясняла происходящее.

Маленький Зефир будет принимать подарки от Тефии и доставлять тому, кому они предназначались.

Он грациозно подошел к королеве, и та, вручив ему трезубец, который держала в руках, что-то прошептала на ухо. Карл отнес его отцу и поклонился. Яков неловко его принял, а Карл снова вернулся к своей матери и получил меч, инкрустированный драгоценными камнями и стоящий, как говорили, четыре тысячи фунтов, и шарф, который королева собственноручно вышила. Все это предназначалось ее любимому сыну, ставшему теперь принцем Уэльским.

Зрители с энтузиазмом аплодировали, и маленький Карл поднял руку, как его научили, чтобы напомнить им, что это не все, потом повернулся к матери и, преклонив колена, попросил ее высоким, нежным голоском, едва заметно заикаясь, сойти с трона и потанцевать с ее речными нимфами к удовольствию придворных.

Королева сделала вид, что размышляет над этой просьбой, в то время как Карл, подав знак своим маленьким наядам, снова принялся танцевать с очаровательными подружками.

Тогда королева встала, и девушки, которые выстроились в ряд вокруг нее в гроте, расступились перед ней. Она вышла вперед, и все они принялись танцевать парный бальный танец, который репетировали несколько дней.

Анна в своем шлеме и синем с серебром платье была в полном восторге. Ей казалось, что в этот день у нее есть все, о чем только можно мечтать. Она в центре танцующих, Яков смотрит на них слегка скучающим, но терпеливым взглядом, понимая, что время от времени такие представления просто необходимы; ее любимый старший сын стал принцем Уэльским; дочь – очаровательная послушная девочка; младший сын, из-за здоровья которого она пролила столько слез, теперь стал нормальным ребенком, обещая превратиться в такого же красивого юношу, как его старший брат.

«О, как бы мне хотелось, – думала Анна, – чтобы этот день никогда не кончался!»

* * *
Роберт Карр, который сидел рядом с королем, поймал себя на том, что его мысли далеки от танцев. Он снова мысленно возвращался к тому, что недавно сказал ему Яков. Почему бы ему не найти себе сообразительного писца?

Легче сказать, чем сделать. Где Роберт найдет такого человека? Но как соблазнительно это предложение. Быть королевским секретарем! Один из самых важных постов, особенно если человек пользуется благосклонностью короля. Лишь его ограниченные способности удерживают его от достижения вершины его амбиций. Яков готов дать ему все, что он хочет, но даже король не может дать ему поручение, которое, как известно всем окружающим, он не в состоянии исполнить.

Писец? Ему нужен больше чем писец. Ему нужен кто-то, на кого он мог бы во всем полагаться, кто-то, кто будет готов работать на него тайно, знающий, как использовать слово, и обладающий острым, гибким умом. Но не станет ли такой человек искать почестей для себя? Нет, если у него будет мало надежды этого добиться. Более того, как легче продвинуться честолюбивому человеку, чем оказывая услуги Роберту Карру, который может обратить на него внимание короля?

Как и Якову, Роберту немного наскучила королева с ее танцующими девушками.

Словно в ответ на его молитвы, пока королева танцевала с речными нимфами, он заметил молодого человека, которого знал несколько лет тому назад, но с тех пор не видел.

Они были близкими друзьями. Томас Овербери – парень с умом, поэт, выпускник Оксфорда, очень приятный молодой человек. Он старше Роберта – сейчас ему около двадцати девяти. Что происходило с Томом Овербери с тех пор, они встречались в последний раз?

Удача явно не улыбалась ему так, как Роберту. Он присутствовал на представлении, но не среди придворных, а где-то с краю. Ему очень нравился Роберт – он подшучивал над его необразованностью, но, подобно королю, отдавал должное его проницательному уму и сообразительности.

При первой же возможности нужно отыскать Тома Овербери.

* * *
Такая возможность представилась во время бала, последовавшего за представлением. Король, вопреки своему желанию, должен был вместе с королевой открывать бал, и Роберт воспользовался случаем улизнуть.

Когда он проталкивался через толпу, его встречали улыбками, вызывающими у него раздражение.

– Сэр Роберт, у меня к вам просьба…

– Сэр Роберт, покорнейше прошу…

Он всем отвечал:

– Приходите завтра. В данный момент я занят поручением короля.

Будучи неуверенным в себе, он взял себе за правило никогда не наживать себе врагов, вне зависимости от того, какое бы скромное положение они ни занимали. Возможно, это было одной из причин, по которой Роберт так долго оставался первым фаворитом короля. Яков любил людей, которые были легки в обращении с другими и не нарывались на неприятности.

Роберт взял Овербери за локоть.

– Рад тебя видеть, друг!

Худое умное лицо Томаса Овербери озарилось удовольствием.

– Приятно слышать, Роберт, когда такой важный человек называет тебя другом, – отозвался он.

Роберт рассмеялся – у него была привычка притворяться скромником, которым он никогда не был.

– Важный? – переспросил он. – Это Роберт-то Карр, неумению которого написать собственное имя ты не переставал удивляться?

– Похоже, орфография в жизни не самое главное. Любой школяр умеет писать без ошибок. Ученых людей полно, а вот Роберт Карр – только один.

– Мне хотелось бы переговорить с тобой с глазу на глаз… в память о нашей старой дружбе.

– Только скажи, и я в твоем распоряжении!

– Тогда сейчас.

– Я готов.

– Следуй за мной. У нас мало времени, потому что король желает, чтобы я всегда находился поблизости.

Карр направился в маленькую угловую комнату и, когда они вошли, закрыл за собой дверь.

– Ну, Том, – начал Карр, – скажи, когда ты вернулся?

– Несколько недель назад.

– Из Нидерландов, не так ли?

Овербери кивнул.

– Если ты помнишь, мне пришлось удалиться от двора, попав в немилость.

– Еще бы не помнить! – засмеялся Роберт. Овербери предостерегающе поднял палец.

– Не жди, что я присоединюсь к твоему веселью, Роберт. Из-за смеха я и попал в немилость.

Оба вспомнили те дни, которые последовали за несчастным случаем на поле для турниров. Добродушный Роберт хотел помочь своему старому приятелю, и казалось, что Томас Овербери вот-вот будет греться в лучах его успеха. Но королева, невзлюбив Роберта, невзлюбила и его друга, и, хотя не могла навредить Роберту, которого так защищал его благодетель, это не относилось к его друзьям.

Однажды Томас Овербери, которому по просьбе Роберта было даровано рыцарское звание, прогуливался в садах Гринвича с Робертом, когда Анна заметила их из окна. «Вот идет Карр, а где же его господин?» Ни Роберт, пи Овербери не слышали замечания, но именно в этот момент Овербери громко рассмеялся над чем-то, что сказал ему друг. Придя в ярость, уверенная, что он смеется над ней, Анна заявила, что не стерпит такого оскорбления, и приказала отправить Овербери в Тауэр.

Даже теперь Овербери била дрожь при воспоминании о серых стенах Тауэра, которые сомкнулись за ним, о запахе сырости этих скользких стен, звяканье ключей в руках охранников, звуках шагов по каменной лестнице…

Роберт его понял и положил руку ему на плечо.

– Королева тогда разгневалась на тебя, Том, – сказал он.

– На тебя тоже, но тебе она не смогла ничего сделать.

– Но и я больше не позволю ей отыгрываться на тебе.

Томас сощурил глаза.

– Ты всегда был мне верным другом. И когда стал правой рукой короля, и когда был простым пажом в свите графа Данбара, помнишь?

– Я часто думаю о днях, проведенных в Эдинбурге.

– Мне повезло, что мой отец решил отправить меня в гости в Эдинбург в сопровождении своего старшего клерка. Если бы не это… мы никогда бы не встретились!

– Мы встретились бы позднее при дворе.

– Тогда мы не были бы так близки, Роберт. Мы с тобой были простыми юношами, а теперь тебя простым не назовешь.

– Да и тебя тоже, сэр Томас.

– Простой по сравнению с сэром Робертом.

– Открою тебе один секрет. Меня скоро сделают виконтом Рочестером.

– Нет конца титулам и благам, которые в один прекрасный день могут стать твоими.

– Надеюсь, ты собираешься остаться в Лондоне, Том?

– При условии, что королева не сочтет уместным выслать меня.

– С чего бы ей?

– Возможно, просто потому, что сэр Роберт Карр… или виконт Рочестер… остается моим другом. Ради этого я готов рискнуть.

Роберт схватил друга за руку.

– Я уверен, мы навсегда останемся друзьями. Разве я не добился вскоре твоего освобождения из Тауэра?

– И устроил так, чтобы меня отправили в Нидерланды?

– Это был единственный выход, Том. Король не может открыто игнорировать королеву. Но как видишь, ты не так уж долго пробыл в Нидерландах.

– В ссылке год показался мне вечностью.

– Больше никаких ссылок! Ты все еще пишешь свои замечательные стихи?

– Стихи пишу, а замечательные они или нет, судить не автору. Одно скажу: Беи Джонсон сказал мне, что восхищается моими произведениями, а так как я восхищаюсь его, то это комплимент.

– Королева всегда настаивает на приглашении Бена Джонсона, если желает, чтобы для ее представления были написаны стихи.

– Беи Джонсон – редкий человек.

– Уверен, что не такой уж редкий, Том. Я хочу сказать, есть и другие, которые восхищаются твоими стихами.

– Я пишу скетчи, которые называю «характерами». Непременно покажу их тебе. Думаю, это тебя позабавит.

– Однажды ты станешь знаменитым, Том. У тебя великий дар. Тебе нужен покровитель… кто-то, кто поможет тебе полностью раскрыть твои таланты.

– Покровитель? Да кто им станет?

– Том, ты видел, как я возвышался. Я пойду еще дальше. Те, которые пойдут со мной, тоже достигнут высот.

– Что ты предлагаешь, Роберт?

– Мне нужен секретарь – кто-то, кто умеет обращаться с пером, усерден, умен и предан. Я прекрасно тебя знаю и знаю, что ты обладаешь всеми этими талантами. Том, брось жребий вместе с моим. Я стремлюсь к вершинам – ты можешь меня сопровождать.

Овербери пристально посмотрел на своего друга. Он любил Роберта и доверял ему. Соединить свою судьбу с ярчайшей звездой при дворе, с обласканным мальчиком, которому стоит лишь шепнуть свое желание королю на ушко, и оно будет тут же исполнено?

Овербери был честолюбив, но никогда не думал, что ему подвернется такая возможность.

* * *
Музыка едва перекрывала разговоры в переполненном бальном зале.

Веселье продолжалось. Королева была среди танцующих, а король в это время сидел рядом с Робертом Карром и смотрел на танцы.

Принц Уэльский танцевал с одной из речных нимф. Он заметил ее в балете, счел гораздо красивее остальных и удивился этому – до сих пор девушки мало его привлекали. Но эта была не такой, как все. Она была такой жизнерадостной, такой юной. Прекрасные глаза, решительно настроенные ничего не пропустить, выдавали ее неопытность. Принц был уверен, что это ее первое появление при дворе.

Их руки соприкоснулись.

– Мне понравился танец нимф, – сказал он ей.

– Я заметила, как вы наблюдали за нами.

– Неужели? Вы казались полностью поглощенной танцем.

– Все это было устроено в честь принца Уэльского, а я так хотела ему угодить!

– Вам доставит удовольствие, если я скажу, что вам это удалось?

– Величайшее.

– Тогда это правда.

– Благодарю вас, ваше высочество.

– Мне кажется, я вас видел раньше, но ведь это ваше первое появление при дворе? Я нахожу это странным. Мне кажется, будто…

– Нам суждено было встретиться, ваше высочество?

– Вот именно.

– Я удивлена, что ваше высочество заметили меня. Здесь так много девушек…

– Полагаю, что так, но я никогда прежде не обращал на них внимания. Надеюсь, вы часто будете появляться при дворе.

– Я намерена появляться здесь при первой же возможности.

– Мы можем это устроить. Я буду держать свой двор в Оутлендсе, или Нонсаге, или, возможно, в Хэмптоне или Ричмонде. Вы должны приехать туда.

– Ваше высочество, как я была бы рада! Принц поднес ее руку к губам и поцеловал.

Некоторые заметили этот жест – ведь всегда находятся те, кто следит за принцем Уэльским и замечает все его поступки.

– Скажите мне ваше имя.

– Франсис.

– Франсис, – нежно повторил он.

– Графиня Эссекс, – продолжила она.

Генрих выглядел удивленным.

– Теперь я вспомнил, где видел вас раньше.

Франсис улыбнулась:

– На моей свадьбе.

Но выражение лица Генриха утратило свою веселость.

– Вы выходили замуж за Роберта Девере, графа Эссекса. Итак… значит, вы его жена.

– Жена и не жена, – ответила она. – Сразу же после церемонии мой муж уехал за границу. С тех пор я его не видела. Наши родители сочли нас слишком юными, чтобы жить как муж с женой.

– Но он вернется, – сказал принц.

– Я не знаю когда. Мне все равно.

– Но мне не все равно! – почти холодно отозвался Генрих. – Я отведу вас к вашему опекуну.

– О, пожалуйста… не надо…

– Так будет лучше, – ответил он. Франсис чуть не заплакала от разочарования.

Он заметил ее! Более того, она ему приглянулась. А из-за того, что она замужем, он хочет положить конец их дружбе еще до того, как она началась!

Так оно и было. Принц Уэльский был строг и не в меру щепетилен. Он был готов стать другом молодой девушки, но не желал вызвать скандал из-за замужней женщины.

Кто бы мог подумать, что Франсис найдет подобную щепетильность при дворе? Да еще в принце Уэльском!

Но Франсис была не из тех, кто смиряется с поражением. В этот момент она поняла, что ей нужен любовник, и этим любовником должен стать принц Уэльский.

Глава 4 ПРИНЦ УЭЛЬСКИЙ ЗАВОДИТ СЕБЕ ЛЮБОВНИЦУ

Король был встревожен, и никто, кроме Роберта Карра, не мог его успокоить. Яков ходил туда-сюда по комнате, а Роберт беспомощно сидел и наблюдал за ним. При каждом звуке Яков вздрагивал – он так и не мог избавиться от мыслей о предательстве Гаури и Пороховом заговоре.

– Понимаешь, Робби, – говорил он, – у меня есть враги. Они среди придворных, по я не знаю, где их найти. Как подумаю о том, как Рутвены расставили для меня западню… и как я в нее попался, то удивляюсь, что вышел оттуда живым.

– Наверное, само Провидение помогло вам, ваше величество.

– Провидение переменчиво, Робби. Сегодня оно тебя охраняет, а завтра поворачивается спиной. Я предпочитаю полагаться на собственную голову, чем на удачу. А Провидение – лишь еще одно имя последней.

– Ваше величество чрезмерно обеспокоены. Вы поступили с присущим вам здравым смыслом. Арабелла Стюарт больше не может представлять собой угрозу.

– Не может, Робби? Неужели? В этом городе полным-полно людей, которые хотели бы увидеть меня по ту сторону шотландской границы… или в могиле. Многие подыскивают королеву, чтобы возвести ее на трон. Англичанам нравится, когда ими управляет женщина. Разве ты никогда не слышал, как они говорят о моей предшественнице? Можно подумать, что она – сам Бог Всемогущий. Шотландцы не пожелали моей матери, а англичане боготворили свою королеву. Откуда мне знать – а вдруг они тайно поднимают тосты за здравие королевы Арабеллы?

– Ваше величество – истинный король Шотландии и Англии, а принц Генрих – законный наследник.

– Да, мальчик. Это верно. И Генриха многие поддерживают. Ты заметил, как они стекаются к его двору, покидая двор короля? Удивительно, как это они еще не провозгласили Генриха королем! Этот мальчик похоронит меня заживо, если я не буду осторожен!

– Его провозгласили принцем Уэльским.

– И ждут не дождутся, когда он станет королем. Не пытайся заговаривать мне зубы, Робби, я знаю!

– Но это значит, что они не хотят Арабеллы.

– Людям нравится строить заговоры. Для молодых жизнь становится ценнее, когда они ею рискуют. Арабелла – такой же предлог для мятежа, как любой другой. А теперь она выказала мне открытое неповиновение. Несмотря на мой запрет, вышла замуж за Уильяма Сеймура, и не без выгоды для себя.

– А вы, ваше величество, поступили мудро, предоставив ее заботам Перри и заключив ее мужа в Тауэр.

– Да-да, мальчик, но мне это не по душе. Дамочка превратилась в мученицу, и притом мученицу любви. До этой свадьбы она была женщиной не слишком молодой, чтобы вызывать рыцарское рвение у других молодых кавалеров. Леди Арабелла Стюарт была радушно принята при дворе. Мне не правится этот брак. А что, если у них будут дети?

– Ваше величество сделали это невозможным, разлучив влюбленную парочку.

– Ты пытаешься успокоить своего старого болтуна. И у тебя это получается, Робби. А теперь дай взглянуть на письмо принцу, которое ты составил. Боюсь, ему не понравится мое предложение, но мы должны найти ему жену поскорее, и я не вижу, почему бы не найти ее в Испании или во Франции.

– Это будет отличный шаг, ваше величество. Ведь гораздо легче примириться со страной, породнившись королевскими семьями.

– Это верно. Давай письмо, мальчик!

Яков прочитал письмо, и его лицо расплылось в довольной улыбке.

– Изложено аккуратно, Робби. Да-да, благослови тебя Бог, мальчик! В тебе все-таки есть что-то от писца! Я бы сказал, даже от поэта. Кратко и по существу. Вижу, ты хорошо усвоил свои уроки. Ты будешь мне полезен, Робби.

Яков не задал очевидного вопроса, поскольку знал на него ответ. Ведь Роберт признался бы, потому что не умел лгать.

Мальчик наконец-то нашел решение. Яков не хотел знать, кто написал это письмо. Достаточно того, что работа сделана прекрасно. Роберт нашел человека, который будет работать за него и оставаться в тени.

* * *
Принц Уэльский держал двор в Оутлендском дворце. Ему нравилось жить там во дворце со своей сестрой Елизаветой, и их двор резко отличался от двора их родителей.

Генрих пользовался репутацией серьезного молодого человека – он не выносил грубых шуток, которые были характерны для двора его отца. Не то чтобы Яков приветствовал их, но его фавориты предавались им с таким смаком, а поскольку ему нравилось, когда они получали удовольствие, то и он присоединялся к общему веселью. Идеал Генриха состоял в том, чтобы иметь двор, где могли бы обсуждаться серьезные дела и где не было бы места шуткам. Он очень хотел избавить сэра Уолтера Рэли от тюрьмы. Иногда Генрих даже немного сердился на своего друга, который частенько производил впечатление, будто ничуть не сожалеет о своем заключении. Как в противном случае, вопрошал Рэли, ему бы удалось посвящать необходимое время написанию мировой истории, которую он хотел посвятить принцу Уэльскому?

При дворе короля многое происходит не так, как надо, говорил Генрих себе и Елизавете.

– А теперь они хотят устроить мою женитьбу на католичке, – жаловался он. – Я этого не перенесу! Ты знаешь, что наш отец взял Карра в секретари и я от него получаю письма?!

– Никогда не думала, что он настолько образован, чтобы уметь писать письма.

– Оказывается, образован. И умеет сочинять цветистые послания.

– Значит, мы просто не подозревали в этом молодом человеке таких качеств.

– Я ненавижу его и всю его породу!

Елизавета улыбнулась:

– Я не могла удержаться от смеха, когда ты ударил его по спине теннисной ракеткой.

Генрих рассмеялся вместе с ней:

– Меня снедало желание убить его.

– Однако он, похоже, не затаил злобы.

– Кто может сказать, что таится под этой красивой внешностью?

– Ну давай забудем о нем, Генрих, и подумаем о бале, который даем сегодня вечером. Юная леди Эссекс так искрение просила приглашения, что я не могла ей отказать.

Генрих отвернулся и посмотрел в окно. Он не хотел, чтобы его сестра увидела, как вспыхнуло его лицо.

– Она очень молода… слишком молода, – буркнул он.

– О нет, Генрих! Ей шестнадцать.

– И уже замужем, – продолжал Генрих. – А где ее муж?

– Их поженили детьми. Они еще не жили вместе, – улыбнулась Елизавета. – А глядя на нее, я бы сказала, что давно пора.

– Какой у тебя опыт в подобных делах?

– Дорогой Генрих, есть вещи очевидные, и не нужно никакого опыта, чтобы это понять.

Елизавета заговорила об Арабелле. Она жалела свою родственницу, и Генрих тоже. «Если бы я был королем, – думал он, – не позволял бы себе волноваться из-за других претендентов на престол». Право его отца на царствование было гораздо обоснованнее, и Генрих был уверен, что народ не намерен посадить на трон Арабеллу. Ужас, который отец питал к заговорам, заставляет его так нервничать.

Генрих высказал это Елизавете, по на самом деле он думал вовсе не об отце и Арабелле. Он размышлял, не потанцевать ли вечером с леди Эссекс.

* * *
Королевский дворец развлечений, Оутлендс, располагался неподалеку от берегов Темзы. Он был выстроен в форме двух четырехугольников и имел тройную ограду, а его сады были просто великолепны. Когда Франсис миновала привратницкий дом с навесными бойницами и посмотрела на угловые башни и массивные эркеры, она решила, что в этом дворце принц Уэльский станет ее любовником.

С ней была Дженнет. Франсис выбрала эту девушку своей самой доверенной служанкой. Она могла бы найти других, более подобострастных, но дерзость Дженнет, которая всегда была завуалированной и только в редких случаях давала о себе знать, правилась Франсис. Эта девушка знала о таких вещах, которые, как подозревала Франсис, могли бы ей пригодиться в будущем. Между ними возникла невидимая связь. С Дженнет Франсис говорила более свободно, чем с кем-либо еще. Она была уверена, что Дженнет сохранит ее секреты. У Франсис часто возникало чувство, что если Дженнет принадлежала бы к ее кругу, то была бы очень похожа на нее, а если бы Франсис сама родилась в такой семье, как Дженнет, то стала бы такой, какая она теперь.

Служанка, к примеру, знала о надеждах Франсис в отношении принца Уэльского. И ее ничуть не смущало, что молодая девушка, будучи замужем за одним мужчиной, который так и не стал ее мужем, стремится стать любовницей другого. Дженнет производила впечатление, что она здесь для того, чтобы выполнять все желания своей хозяйки, и, что бы пи пожелала Франсис, она считала естественным и разумным.

Пока служанка помогала ей одеваться на бал, Франсис критическим взглядом смотрела на собственное отражение в зеркале. Дженнет, потупив взгляд, заверяла свою хозяйку, что та никогда прежде не выглядела лучше.

– На сколько лет я выгляжу, Дженнет?

– На все восемнадцать, миледи.

Дженнет не сказала бы этого, не будь это правдой. Франсис рано повзрослела.

– А мое платье?

– Идет, как никогда. С вами ни одной даме не сравниться!

– Как бы мне хотелось, чтобы меня не выдали замуж за Эссекса!

– Тогда вы не были бы графиней, миледи.

– Да, но это не имеет значения. Я оставалась бы дочерью своего отца, и благодаря этому меня приняли бы ко двору принца.

– Вы старше его, миледи.

– О нет!

– Я не имела в виду по годам.

– Я тебя понимаю.

– А старший показывает пример.

– Он не такой, как другие, Дженнет. Генрих совсем неиспорченный молодой человек. Он не желает делать то, чего потом будет стыдиться.

Дженнет издала короткий смешок.

– Когда добродетель впадает в соблазн, то надает гораздо ниже.

– Иногда я думаю, что он никогда не поддастся соблазну.

– Есть способы, миледи.

– Какие?

– Я знаю, как добыть приворотное зелье, которое наверняка сработает.

Сердечко Франсис забилось чуть быстрее.

Потом она взглянула на собственное блистательное отражение. Франсис была уверена в своих чарах и не верила, что они ее подведут.

А если подведут, тогда она серьезно задумается о приворотном зелье Дженнет.

* * *
В Оутлендсе было меньше церемоний, нежели в Сент-Джеймсе или Хэмптон-Корт, и почти все здесь вскоре поняли, что принц, который никогда прежде не интересовался женщинами, увлечен юной графиней Эссекс, поэтому, когда она выманила его после танца в сад, никто за ними не последовал, полагая, что принц желает, чтобы их оставили наедине.

Франсис, которая инстинктивно знала, как и когда нужно действовать в подобных делах, была уверена, что если хочет стать любовницей принца, то должна заставить его преодолеть все сомнения до того, как он поймет всю силу ее чар. Если он поймет, как ей не терпится заполучить его, он воздвигнет между ними такой барьер, что соблазнение станет невозможным.

Хотя они оба были девственниками, Франсис была готова подать пример, и более того – твердо решила сделать это.

Прогуливаясь между цветочными клумбами, таинственными при свете луны, она все теснее прижималась к принцу. Он колебался и вернулся бы во дворец, но Франсис взяла его под руку и сказала, что счастлива находиться при дворе, а особенно при дворе принца.

Приличия подсказали ему ответ, что и он счастлив видеть ее в числе его придворных. Услышав это, Франсис поднесла его руку к губам и поцеловала.

Генрих резко ее выдернул.

– Я вас обидела? – спросила она, и ее прекрасные глаза смотрели в ужасе.

– Нет… нет. Но лучше не надо…

– Не надо что?

– Целовать… целовать мою руку.

– Вы предпочли бы, чтобы я поцеловала вас в щеку или в губы? – страстно вскрикнула Франсис.

Генрих был испуган и изумлен охватившим его возбуждением. Он попытался проанализировать свои чувства.

– Если бы вы не были замужем…

– Но я никогда не знала своего мужа!

– Вы должны сохранить для него свою девственность.

– Это желание вашего высочества?

Генрих ничего не ответил. Тогда она прижалась к нему и торжествующе воскликнула:

– Значит, нет!

Взяв его за руку, Франсис побежала вместе с ним. Сейчас Генрих совсем не походил на серьезного юного принца, порицающего упадок морали при дворе своего отца.

Франсис отпустила его руку и продолжала бежать. Теперь Генрих преследовал ее. Она позволила ему догнать себя в беседке и ждала, пока он обнимает ее, прислушиваясь к звукам музыки, доносящимся из дворца.

Генрих проявлял нерешительность, Франсис же наоборот.

Франсис Хауард всегда знала, чего хочет, а она хотела принца Уэльского с того самого момента, когда увидела его в день своей свадьбы с Робертом Девере.

* * *
Дженнет узнала об этом, как только Франсис оказалась в своей комнате с ней наедине.

Франсис стояла с блестящими глазами, пока Дженнет снимала с нее платье и украшения.

– Итак, миледи, – лукаво сказала Дженнет, – нам не нужно обращаться к моей приятельнице миссис Тернер за любовным зельем?

И вскоре досужие придворные уже перешептывались между собой о том, что принц ведет себя как нормальный молодой человек.

Он завел себе любовницу – Франсис, графиню Эссекс.

* * *
Франсис расцвела и стала еще красивее, чем прежде. Она получала удовольствие от интриг и тайных встреч. Более того, ее радовало то, что она любима самым важным человеком при дворе.

Генрих тоже переменился – был весел и легкомыслен, хотя у него случались приступы угрызений совести. Но, уверял он себя, почему бы ему не завести любовную интрижку, когда почти все при дворе считали это естественным поведением. Во всяком случае, как только он видел Франсис, все благие намерения быстро сходили на нет, и он предавался удовольствиям.

Генрих хотел, чтобы у него была возможность жениться на Франсис. Тогда он был бы полностью счастлив. Он признался в своей проблеме сэру Уолтеру Рэли, который лишь пожал плечами, сочтя ее не столь уж важной. Никто не будет думать о нем хуже из-за того, что у него любовная интрижка, заверял он принца. И Генрих со временем позабыл о своих сомнениях.

Это были волнующие месяцы. Никогда еще Генрих не был так погружен в удовольствия. При его дворе толпились все самые блистательные придворные, и Яков, наблюдая, изображал досаду, которой не чувствовал. Он был рад видеть своего сына пользующимся такой популярностью, и, если мальчик ведет себя не столь пуритански, нежели прежде, это к лучшему. В парках вокруг дворца Нонсага Генрих ездил верхом и прогуливался пешком с Франсис; они предавались любовным утехам в беседках, колонны и пирамиды с каменными птичками, из клювов которых текли потоки воды, составляли прекрасный фон для их идиллии. В более величественном Сент-Джеймском дворце они тоже были вместе, и Ричмонд, где принц любил держать свой двор, стал еще одной декорацией для любовников.

Те, кто наблюдал за ними, интересовались, как долго продлится эта романтическая история. Многие молодые дамы строили планы занять место Франсис – они были уверены, что молоденькая подружка скоро наскучит Генриху.

Но Генрих оставался верным Франсис, и она не сомневалась в нем.

Франсис играла ведущую роль в их любовной интриге и не сдавала своих позиций. Часто ей казалось, что Генрих еще слишком молод. «Почему, – спрашивала она себя, – я должна его всему учить? Он принц Уэльский – и все-таки еще совсем ребенок!»

Как все было бы по-иному, если бы ее любовником был мужчина – кто-то более зрелый, кто не стал бы слепо следовать за ней, а старался бы подчинить ее себе. Генрих, конечно, никогда этого не добьется, – Франсис была решительно настроена взять над ним верх, но было бы интересно, если бы он хотя бы сделал попытку.

Дженнет, наблюдая за ними, знала еще прежде самой Франсис, что ее хозяйка устала от принца Уэльского.

* * *
Когда Франсис получила приглашение поужинать со своим двоюродным дедушкой, могущественным графом Нортгемптоном, она не выразила особого удовольствия. Это означало отсутствие при дворе принца, и, хотя Франсис уже не так стремилась к его компании, как прежде, она не желала сидеть за ужином с друзьями старого графа, которые, как ей казалось, должны быть одного возраста с ним, или, по крайней мере, с ее родителями.

Но Франсис сознавала, что не осмелится пренебречь подобным приглашением, поскольку Нортгемптон считался главой семейства, и, если она обидит его, он может настоять, чтобы ее родители снова отослали ее в деревню.

Франсис хмурилась, пока Дженнет одевала ее.

– Миледи мрачна как туча, – заметила Дженнет с ухмылкой.

– Я размышляю, слышал ли сплетни обо мне мой двоюродный дедушка.

– Нет-нет, миледи. Да и милорд Нортгемптон не стал бы возражать против вашей дружбы с принцем Уэльским.

– Странно, зачем он хочет, чтобы я сидела за одним столом с этими ужасными стариками и старухами?

– В подобном окружении вы покажетесь еще милее, если только сотрете это хмурое выражение с вашего прелестного личика.

Франсис оскалила зубки на свое отражение в зеркале.

– Мне улыбаться так? Говорить жеманно и принять самый скромный вид?

– Не сомневаюсь, что миледи найдет подобающие манеры для этой компании.

Франсис в самом скромном платье и почти без украшений сопровождала своего двоюродного деда, а сидя за ужином, жалела, что не выбрала более подходящий наряд, потому что оказалась рядом с мужчиной, которого видела только на расстоянии и никогда прежде не стремилась привлечь его внимание.

Она мгновенно почувствовала особо почтительное отношение к нему графа Нортгемптона, заметила, как все замолкали, когда говорил он, как его самая невинная шутка встречалась громкими аплодисментами и как все за этим столом старались попасться ему на глаза.

Как же он был красив! Франсис стоило большого труда не смотреть на него. Никогда еще не видела она такого профиля! У него были длинные золотистые волосы, слегка загорелая кожа, приятное, но несколько отстраненное выражение лица, и эта отстраненность была для Франсис словно вызовом. При каждом движении его камзол сверкал, поскольку был украшен драгоценностями, а бриллианты и рубины подчеркивали совершенство его точеных белых рук.

– Милорд Рочестер, умоляю, выскажите нам ваше мнение…

– Милорд Рочестер, вы меня уморите! Я давно так не смеялась…

Он расточал свои ласковые улыбки подхалимского вида джентльмену напротив, раболепной даме слева, удивленной Франсис справа. «И все равно, – думала Франсис, – ему наплевать на всех нас!»

Но почему он задает всем топ? Потому что сам король желает всячески угодить ему. Если он кладет петицию перед Яковом, она наверняка будет удовлетворена; один совет Роберта Карра, милорда Рочестера, – и король готов действовать.

«Такого человека еще не было!» – думала Франсис. Как досадно то, что для него она лишь молодая придворная дама, представляющая не больше интереса, чем какая-либо другая.

«Но так не будет!» – пообещала себе Франсис.

Она тихонько подергала его за рукав. Роберт повернулся к ней с той же ничего не значащей, снисходительной улыбкой.

– Милорд, боюсь, мое соседство вам скучно. Простите меня. Я еще не так давно при дворе.

– Вижу, вы очень молоды.

– Возможно, я старше, чем выгляжу. Я долго жила в деревне.

– Неужели?

Но он уже улыбался мужчине напротив, который изо всех сил старался привлечь его внимание. Ему было все равно, сколько ей лет, жила ли она в городе или в деревне. Она для него ничего не значила. Его не тронула ее красота, перед которой не устоял принц Уэльский, и, как только она встанет из-за стола, он тут же забудет о ней.

«Он должен меня заметить!» – поклялась себе Франсис.

Неистовство собственных чувств часто удивляло ее. Нервным жестом она опрокинула кубок. Короткие панталоны лорда Рочестера были облиты вином, и на мгновение все его внимание обратилось на Франсис. Она поднимала кубок, испуганно глядя на него. Конечно же теперь он должен заметить, как хороши у нее глаза; у кого еще при дворе такие длинные ресницы? Он должен это заметить! Должен!

Роберт Карр заметил, но только на минуту, встряхнул панталоны беспечным жестом.

– Это не страшно, – ласково сказал он. – Не стоит расстраиваться.

– Но я боюсь, что рассердила вас!

– Разве у меня сердитый вид?

– Нет, но я знаю, что вы должны быть любезным. Мой дедушка поедает меня взглядом. Мне от него здорово попадет.

Роберт Карр улыбнулся.

– Я буду вас защищать, – пообещал он.

– О, благодарю вас! – Франсис благодарно прикоснулась к его руке и опустила свои очаровательные глазки, чтобы он мог разглядеть ее длинные ресницы. – Но я испортила ваш наряд.

Хорошенькая белая ручка коснулась его бедра. Роберт погладил эту руку, и его пальцы на секунду задержались.

Именно в этот момент, говорила она себе потом, ей стало ясно, что Франсис Хауард, графиня Эссекс, безнадежно влюбилась в Роберта Карра, виконта Рочестера и первого фаворита короля.

* * *
Франсис была в отчаянии.

С тех пор она видела его несколько раз, и он всегда рассеянно улыбался ей, словно пытался вспомнить, где видел ее раньше.

Что же делать? Встретиться с виконтом Рочестером было непросто. Каждый день мужчины и женщины поджидали у дверей его апартаментов в надежде увидеть его. А когда он находился с королем, то вовсе был недоступен.

Франсис стала безразличной в обществе принца Уэльского и постоянно сравнивала его с Робертом Карром. Принц был мальчиком, мальчиком, который, казалось, немного стыдился, когда они занимались любовью. Так хорошим любовником не станешь. Как отличался бы от него Роберт Карр, если бы влюбился в нее!

Если бы влюбился! Но он не проявлял особого интереса к женщинам. Вероятно, не осмеливался из опасения обидеть короля. Время от времени Франсис понимала, что отдать свое сердце такому человеку – большая глупость, но поскольку он был недосягаем для нее, то казался все более и более желанным.

Дженнет быстро оценила ситуацию.

– Миледи может попробовать приворотное зелье, – предложила она.

– И как я дам его ему?

– Есть такие зелья, которые пьет сама леди, и ни один мужчина не может перед ней устоять.

– Неужели правда?

– Мы можем попробовать, миледи. Дайте мне отпуск, чтобы навестить свою приятельницу. Я скажу ей, что нам нужно, и мы посмотрим, что произойдет.

– Ты действительно знаешь такую женщину?

– Да, миледи.

– И где она?

– Живет в Хаммерсмите. Отпустите меня навестить ее, и я ей все расскажу о вас, конечно, не упоминая имен.

– Вреда от этого не будет.

– Только польза, если моя приятельница сможет сделать так, что перед миледи не устоит определенный мужчина.

– Тогда попробуй.

– Это будет стоить денег.

– Сколько?

– Я должна спросить. Но думаю, если это сработает, денег не жалко.

Франсис сжала руки.

– Я с удовольствием заплачу сколько потребуется… за милорда Рочестера.

* * *
Роберту Карру казалось, что он, куда бы ни пошел, везде видел юную графиню Эссекс. Он был не так безразличен к ней, как старался выглядеть. Она, несомненно, самая хорошенькая женщина при дворе, и ему нравилась ее настойчивость. Определенно она вздыхает по нему и приглашает стать ее любовником.

Роберт постарался узнать о ней побольше. Она все еще была любовницей принца Уэльского. Как забавно унизить этого зеленого юнца! Роберт не забыл удара ракеткой по спине. Если бы это был не принц Уэльский, он не дал бы ему спуску. Но Роберт был достаточно умен, чтобы не затевать ссору с наследником престола.

Однако потихоньку увести его возлюбленную – совсем другое дело.

Почему бы нет? Яков не возражает, чтобы его молодые люди женились или время от времени заводили себе любовниц. Эта девица уже замужем за Робертом Девере, молодым графом Эссексом. Легкая интрижка с ней не повредит. А как разозлится принц!

Когда он ее встретит в следующий раз, то остановится и поговорит с ней, даст ей понять, что к ней неравнодушен. Забавно посмотреть, как далеко она зайдет. Роберт не сомневался, что она уже созрела для немедленного обольщения.

* * *
Франсис торжествовала. Все, что она задумала, сбудется, потому что зелье сработало. Она дорого за него заплатила, но не жалеет ни пенни. Франсис выпила довольно неаппетитного вида настой, и в следующий раз, когда увидела Роберта Карра, тот остановился, чтобы поговорить с ней. Его голос был ласкающим, а взгляд – того больше.

Итак, несомненно, этот холодный молодой человек не устоит перед ней. Франсис вошла в свою комнату и обняла Дженнет.

– Зелье действует! – воскликнула она. – Он говорил со мной. Его взгляды сказали мне все, что я хотела знать. Ждать осталось немного.

Так оно и было.

Роберт Карр выбрал случай, когда король отдыхал, а принц почтил своим присутствием отцовский двор.

Он постарался оказаться поближе к Франсис в танце и, когда их руки соприкоснулись, сжал ее руку.

Франсис была готова на все. Ему не пришлось ее уговаривать. Ускользнуть было нетрудно, потому что искушенные придворные имели дар узнавать, когда двое хотели побыть наедине, а желания таких, как Карр, нужно было предвосхищать.

Их оставили наедине на час в одной из приемных.

Это был восторженный час для Франсис и довольно приятный для Карра.

После этого Франсис поняла, что именно с этим мужчиной она хотела бы провести остаток своей жизни. Она попеременно то теряла голову от радости, то впадала в отчаяние от горя.

Почему ее так рано выдали замуж за Эссекса, когда она могла бы выйти за Роберта Карра? Франсис знала, что у него нет любовницы и что их у него было немного. Но перед ней он не устоит – как она полагала, из-за приворотного зелья.

Роберт был самым важным человеком при дворе. И с чего это она решила, что принц самый важный? Принц – просто мальчик, которому истинная страсть неведома. Франсис теперь очнулась и горела желанием – никто, кроме Карра, не сможет удовлетворить его.

Все почести, которых он попросит, достанутся ему. Он может занять любой пост, получить любой титул. В качестве его жены она стала бы самой могущественной придворной дамой.

– О господи! – жаловалась она Дженнет. – Как я хочу выйти замуж за Роберта Карра!

* * *
В Сент-Джеймсе давали бал. Роберта Карра там не было, и поэтому Франсис была скучна и безразлична – она ждала окончания вечера и жалела, что пришла.

Генрих не навязывал ей своего внимания, хотя его отношение к ней не изменилось. Франсис полагала, что он переживает один из своих приступов добродетели. Ну и пусть. У нее не возникало по отношению к нему никакого желания. С этого времени у нее будет только один мужчина, единственный на всю жизнь.

Танцуя, она уронила перчатку, и, увидев это, один из придворных поднял ее.

Будучи неосведомленным о новом положении дел и полагая, что принц хотел бы обладать перчаткой своей дамы и, по широко распространенному обычаю, сочтет честью носить ее, этот человек отнес перчатку принцу и с низким поклоном протянул ее ему.

Танец подошел к концу, музыка внезапно оборвалась, и все наблюдали за этой неловкой сценой.

Генрих посмотрел на перчатку, но не протянул к ней руку. Воцарилась полная тишина, поэтому многие услышали произнесенные слова:

– Ваше высочество, миледи Эссекс уронила свою перчатку.

Принц посмотрел на нее презрительно, а потом промолвил четким высоким голосом:

– Я не прикоснусь к тому, что предназначено другому.

Весь двор понял, что принц Уэльский узнал о неверности своей любовницы и положил конец их связи.

* * *
– Мне все равно! – жизнерадостно объявила Франсис Дженнет. – Я рада. Не хочу, чтобы он донимал меня. Глупый мальчишка с его «я не смею», «лучше не надо», «это грех». Что это за любовник! О, мой Роберт совершенно другой! – Франсис слегка нахмурилась. – Однако он слишком холоден.

Он никогда не бывает пылок. Когда Роберт не приходит на свидание, у меня всегда такое ощущение, ЧТО он просто о нем забыл.

– Возможно, – предположила Дженнет, – нужно новое зелье. Теперь, когда вы встречаетесь друг с другом, вы могли бы пригласить его поужинать с вами. Я уверена, миледи, что приворотное зелье, выпитое им, будет гораздо более действенным, чем выпитое вами.

Франсис крепко стиснула руки.

– А оно сработает?

– Миледи видела, что первое сработало.

– Тише! – сказала Франсис. – Кто-то идет. – Она взяла Дженнет за руку и так крепко сжала, что служанка поморщилась от боли. – Ни слова никому… поняла?

– Конечно, миледи. Вы же знаете, что можете доверять мне.

– Входите! – пригласила Франсис. Вошла одна из ее служанок.

– Миледи, граф, ваш отец, просит вас немедленно прибыть к нему. У него для вас есть новости.

– Я прибуду, – пообещала Франсис, отпуская женщину взмахом руки. Потом она повернулась к Дженнет, и ее лицо побледнело. – Как ты думаешь, им стало известно, что мы с Робертом…

– Они не могут командовать милордом Рочестером, миледи. Это он отдает им приказания.

– Король…

– Миледи, лучший способ узнать – это отправиться к вашему отцу.

* * *
Граф и леди Саффолк пристально разглядывали свою дочь. Ее матери было ясно, что Франсис больше не ребенок. Ходили слухи, которые забавляли ее, и хотя она не давала себе труда удостовериться в их верности, но не сомневалась, что они правдивы.

Франсис – ее дочь, следовательно, она знала, как развлечь себя и каким именно способом.

– Для тебя хорошие новости, дочь моя, – сказал граф.

– Да, отец?

– Твое положение было затруднительным. Вроде жена и вроде не жена. Роберту тоже было нелегко.

– Роберту? – ничего не понимая, повторила Франсис, поскольку для нее был только один Роберт.

– Роберту Девере, твоему мужу, дитя. У меня от него вести, которые обрадуют тебя. Он на обратном пути в Лондон, и через несколько недель ожидается его приезд. У меня от него письмо для тебя. Роберт пишет, что ждет не дождется, когда увезет тебя домой в Чартли, потому что теперь, когда вы уже выросли, он хочет забрать свою жену.

Франсис была сбита с толку. Ужас, отчаяние и гнев охватили ее.

Беспомощно она переводила взгляд с отца на мать, но знала, что они ничем не могут ей помочь.

Теперь, когда она поняла, что есть только один мужчина, который может удовлетворить ее чувственные потребности, теперь, когда он готов принадлежать ей, этот незнакомец возвращается из прошлого, чтобы потребовать свою жену, увезти ее от восхитительного двора в скучное сельское поместье и похоронить ее там заживо.

– Нет! – прошептала Франсис.

Но, говоря это, она понимала, что положение ее безвыходное.

Глава 5 ДОКТОР ФОРМАН

Мысли Роберта Девере, въезжавшего верхом из Дувра в Лондон, были приятными. Он радовался, что возвратился домой после такого долгого отсутствия, и с нетерпением ждал встречи со своей женой, которая теперь пребывала при дворе. Но Роберт пообещал себе, что они не останутся здесь долго, а скоро поедут верхом на север. Он был уверен, что замок Чартли понравится Франсис так же, как всегда нравился ему.

Роберт Девере никогда не стремился к придворной жизни. Несомненно, это было потому, что ему никогда не удавалось избавиться от тени своего отца. Первый граф Эссекс – тоже Роберт Девере, как и он, – был слишком знаменитым человеком. Обласканный королевой, он был таким же могущественным фаворитом, как Роберт Карр у ее преемника, а потом еще в довольно молодом возрасте лишился головы. Это была слишком яркая жизнь, чтобы о ней забыли, и быть сыном такого человека означало, что, куда бы он ни пошел, люди всегда вспоминали о его отце.

Нет, для него и для его юной жены предназначен замок Чартли. Он научит ее любить его, как любит его он. Ей понравится быть первой леди графства, а уж как народ полюбит ее!

Роберт постоянно думал о жене во время своего отсутствия. Он вспоминал, как она улыбалась на свадьбе, как они танцевали, как сверкали ее глаза. Милая малышка Франсис! Не только гордость подсказывала ему, что она была самой прекрасной девушкой при дворе.

Роберт понимал, что они очень разные. Возможно, поэтому она его так сильно привлекала. Он слишком серьезен для своего возраста. Ему было десять лет, когда его отец взошел на эшафот, и это оставило след. Роберт до сих пор помнил годы после смерти отца, когда ему и его семейству грозила бедность. Его двое братьев умерли в младенчестве, но он и его маленькие сестрички, Франсис и Дороти, часто задумывались, что с ними будет.

Потом судьба повернулась к ним лицом. Король проявил особый интерес к тому, с чьим отцом, по его мнению, королева Елизавета обошлась несправедливо. Ему не только были возвращены владения, но и дарована жена – юная леди равного с ним положения и исключительного очарования.

Роберт не мог дождаться, когда увидит ее снова, и, подъезжая к Лондону, предавался приятным мечтам об их грядущей встрече.

* * *
Роберт Девере ждал в приемной дворца Уайтхолл.

Он уже виделся с отцом Франсис, графом Саффолком, который послал за ней.

– Готов поклясться, – сказал граф, – что вы предпочли бы остаться наедине.

Роберт признался, что так оно и есть, и теперь Франсис могла появиться в любую минуту.

И вот она здесь – обрамленная дверным проемом, – самая красивая девушка, какую только ему доводилось видеть. Одета в голубое, которое ей так к лицу, золотые локоны рассыпались по плечам.

– Франсис! – воскликнул Роберт и подошел к ней с такой поспешностью, что у него не было времени заметить сердито поджатые губки.

Он взял ее руки в свои, потом отпустил, чтобы прижать ладони к лицу и поцеловать в губы. Его поцелуй остался безответным.

«Милое, чистое дитя!» – подумал Роберт, моментально возликовав, но почти сразу же спросил себя, действительно ли она была так же рада видеть его, как он ее.

– Наконец-то я дома!

– Похоже на то, милорд.

– О, Франсис! Как ты выросла! Ведь, когда я уезжал, ты была совсем ребенком. Ты рада меня видеть? Я так ждал этого дня! Хотя я и находился далеко от тебя, мои мысли постоянно были с тобой. А ты думала обо мне?

– Думала, – ответила Франсис.

И это было правдой. Она думала о нем с растущим сожалением и антипатией, и его появление никоим образом не смягчило эти эмоции.

– Вижу, – продолжал Роберт, – ты стесняешься меня. Моя милая маленькая жена, тебе нечего бояться!

Франсис отвернулась от него со жгучим разочарованием в сердце – подумать только, он хотел польстить ей!

– Ну, Франсис, ты еще так молода и… Франсис освободилась от его руки, которой он обнимал ее.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – спокойно, но решительно сказала она. – Я не желаю, чтобы вы ко мне прикасались.

– Разве твои родители с тобой не поговорили?

– Я не желаю слушать моих родителей. Я только хочу, чтобы меня оставили в покое.

Роберт непонимающим взглядом уставился на нее, потом ласково улыбнулся.

– Конечно, для тебя это потрясение. Я забыл, что ты так молода. Ты не хочешь оставлять своих родителей, свою семью… но ты привыкнешь к этой мысли. В конце концов, мы ведь женаты, Франсис.

Эти слова звучали в ее ушах, словно удары судьбы.

Она замужем, выхода нет.

Но следующие слова вселили в нее надежду.

– Я вовсе не хочу сделать тебя несчастной, Франсис. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть ко мне… и к мысли о браке. Не бойся. Я не хочу спешить. У нас впереди вся жизнь.

– Благодарю вас. – Голос ее был тихим и благодарным.

Время. Если у нее будет время, она сумеет придумать что-нибудь, что поможет ей избежать этой жестокой судьбы.

* * *
Франсис была напугана так сильно, что дала волю слезам.

Дженнет пыталась успокоить ее. Слезы хозяйки внушали ей тревогу.

– Он хочет увезти меня в деревню, Дженнет. В деревню! Я умру от скуки! Ты знаешь, как сильно я ненавижу деревню! Лучше умереть, чем жить там. Я не поеду в деревню. Что мне делать?

Дженнет задумалась, потом спокойно сказала:

– Есть способ.

– Какой?

– Помните, как я добыла порошок, который сделал так, что милорд Рочестер не устоял перед вашими чарами?

– Да, Дженнет.

– Ну, может, я смогу раздобыть порошок, который внушит милорду Эссексу такое отвращение к вам, что он сам захочет от вас избавиться.

– Сделай это, Дженнет! И безотлагательно!

– Это не так-то просто.

– Хочешь сказать, это будет стоить денег? Ты знаешь, что я могу их раздобыть. У меня есть драгоценности. Я отдам все, что угодно, лишь бы избавиться от Эссекса!

– Вы за ним замужем, и освободиться будет трудно. Может статься, что даже если он вас возненавидит, то все равно заставит жить с ним, как с мужем. Если граф увезет вас в Чартли, а потом отвернется от вас, вы будете не менее несчастны, чем ежели бы он вас любил!

Франсис расхаживала туда-сюда по комнате. Внезапно она воскликнула:

– Я увижусь с моим Робертом! Я расскажу ему о своих затруднениях. Он самый могущественный человек при дворе. Он знает, что делать!

* * *
Роберт Карр нежно ее обнял. Его чувства к ней были более сильны, чем он предполагал. Жизнелюбие Франсис была несравненным, она была страстной любовницей, и ему было бы жаль потерять ее.

В тот день Франсис явно была чем-то озабочена.

– О, Роберт! – воскликнула она. – Ты должен знать, что со мной случилось! Я в отчаянии. Но я знаю, что ты меня спасешь. Ты так могуществен! Никто не посмеет ослушаться тебя!

– Успокойся! – отозвался он. – И расскажи мне все.

– Мой муж вернулся и хочет увезти меня от двора… в деревню.

– Но это же естественно!

– Естественно?! – возмутилась Франсис. – А почему бы ему не остаться при дворе? Почему это он хочет похоронить меня в деревне… даже если ему там нравится?

– Обычно жены живут вместе с мужьями.

– И ты говоришь об этом так спокойно?!

– Моя дорогая Франсис, между нами была нежная дружба…

– Нежная дружба? И это все?

Она схватила его за руки посмотрела ему в глаза.

– Роберт, если бы я была свободна, ты бы женился на мне?

– Моя милая Франсис, но ты же не свободна!

Она притопнула ножкой.

– Я сказала «если бы»! Если бы!

– Ну, если бы тебя не выдали за Эссекса, все было бы совсем по-другому.

– Тогда ты женился бы на мне?

Жениться на дочери Хауардов, одного из первых семейств в стране – богатых и влиятельных? Конечно женился бы. Роберт колебался бы относительно Анны Клиффорд, но только не Франсис Хауард.

– Конечно, я женился бы на тебе, – искрение ответил он.

– Мой дорогой! Мой любимый! – с восторгом воскликнула Франсис.

– Но ты забыла кое-что, милая. Ты не свободна и не можешь выйти за меня. У тебя уже есть муж.

– Я никогда не забуду того, что ты только что сказал мне, Роберт. Никогда!

– Я тоже буду тебя помнить.

– Ты говоришь так, будто мы расстаемся. Выражение болезненного удивления отразилось на его красивом лице.

– Увы, но так оно и есть, – сказал он.

– Роберт, я никогда не расстанусь с тобой. Я никогда не оставлю надежду. Ты можешь предотвратить мой отъезд в деревню. Ты можешь попросить короля приказать, чтобы мы остались здесь. Он удивленно приподнял брови.

– Это будет крайне неразумно.

– Неразумно! Что такое разум в сравнении с такой великой любовью, как наша?!

– Ах, – вздохнул он. – Ты права. Мы потеряли рассудок. И я боюсь последствий, если ты останешься при дворе. Что будет, если твой муж узнает, что мы любовники?

– Пусть узнает!

Роберт отодвинулся от нее. Она просто смешна. Несмотря на то, что Яков был не против его любовных похождений, вряд ли ему придется по душе скандал. А скандала не избежать, если Эссекс узнает, что ему наставили рога. Нет, интрижка закончена. Роберт чувствовал сожаление, но знал, что со временем оно уменьшится. Франсис – очаровательная любовница, а он был далеко не безразличен к ней. Роберт мог бы искренне сказать, что никогда еще не был столь неравнодушен ни к одной женщине, но это не означало, что он стал жертвой великой страсти.

Франсис смотрела на него в ужасе. Она почувствовала, как мелки его чувства по сравнению с ее собственными, и пришла в отчаяние.

Роберт был готов расстаться с ней. Возможно, он даже желает сделать это. Ему не нужны неприятности с Эссексом.

* * *
Рано утром две женщины, скромно одетые, с накинутыми на голову капюшонами, ехали верхом вдоль реки к деревне Хаммерсмит.

– Нам следует избегать людных улиц, где может быть слишком шумно, – сказала Дженнет.

– Мне не хотелось бы, чтобы меня узнали, – согласилась ее хозяйка.

– Миледи, вы уверены…

– Что хочу поехать? Конечно же хочу, глупышка. Разве мы не решили, что это единственный выход?

– Очень хорошо, миледи, но если нас поймают…

– Да успокойся! Я возьму вину на себя. Скажу, что силой заставила тебя отвезти меня туда. Да разве могло быть иначе? Не могла же ты заставить меня поехать, верно?

Похоже, Дженнет такой ответ вполне устроил.

Ее хозяйка знает, как позаботиться о них обеих, – возможно, ей не стоит так волноваться о неприятностях, которые могли с ними случиться на лондонских улицах. И все-таки Дженнет бросало в дрожь при мысли, что леди Франсис едет по улицам Сити, которые кишели карманниками, проститутками и распутными искателями приключений. Дженнет увидела, что из-под капюшона хозяйки выбился локон, да и в любом случае даже беглый взгляд скажет о том, что красавица пытается скрыть свою внешность от посторонних глаз.

Но Франсис решила ехать, а кто может ее переубедить, если она уже приняла решение?

Дженнет вздохнула с облегчением, когда они въехали в окрестности Хаммерсмита и вскоре остановились у дома.

Их впустила служанка. Ее песочного цвета волосы были собраны в узел на затылке, на плечи была накинута шаль, тугой корсет венчал льняной воротник, а юбки были пышными, хотя, естественно, нижней юбки с фижмами она не носила.

– Мадам ожидает вас, – сказала служанка испуганным шепотом.

– Тогда веди нас к ней немедленно, – приказала Дженнет. – Миледи не любит ждать.

Дверь отворилась, и Франсис с Дженнет вошли в приятного вида комнату. Помещение казалось маленьким по сравнению с теми, к каким привыкла Франсис, но она сразу отметила удобную обстановку. Потолок был узорчатым, а на стенах висело несколько неплохих картин. Женщина, сидевшая у окна, поднялась, когда они вошли, и быстро вышла вперед. Она присела в реверансе перед Франсис, а потом взяла ее за руку и сказала:

– Добро пожаловать, миледи!

Кивнув Дженнет, хозяйка пригласила их сесть и приказала принести напитки и закуски.

Служанка принесла вино с маленькими пирожными, которые Франсис, никогда не жаловавшаяся на отсутствие аппетита, нашла очень вкусными. Но она была слишком взволнована, чтобы уделять много внимания еде и питью, и очень хотела приступить к делу, которое привело ее сюда.

– Дженнет часто рассказывала о вас, миссис Тернер, – сказала Франсис.

– Я польщена, – ответила женщина.

Она была красивой и богато одетой, хотя уже не молодой – возможно, лет на пятнадцать старше Франсис, но все еще оставалась очень привлекательной. Франсис пришло в голову, что миссис Тернер не выглядела бы неуместно в кругу придворных.

– Дженнет объяснила вам, зачем мы приехали?

– Насколько возможно, миледи, – отозвалась Дженнет.

– Вы сами должны сообщить мне точно, что желаете, – сказала миссис Тернер. – Уверена, я смогу вам помочь.

Франсис не стала терять времени:

– Меня выдали замуж ребенком, вопреки моему желанию. Я не жила с моим мужем, который сразу же уехал за границу. Теперь я повстречала мужчину, за кого хотела бы выйти замуж, но мой муж настаивает, чтобы я уехала с ним в деревню. Я не могу этого сделать. И не сделаю. Я хочу избавиться от своего мужа, но быть уверенной, что сохраню любовь другого.

– Миледи опасается потерять любовь, которую хочет сохранить?

– Да, – твердо ответила Франсис.

Миссис Тернер взяла веер и принялась им обмахиваться. Она приняла задумчивый вид. Потом сказала:

– Миледи, вам давали не так давно приворотное зелье?

– Да, давали.

– И оно… подействовало?

– Именно по этой причине я сейчас здесь. Миссис Тернер весело рассмеялась.

– Вижу, мы неплохо продвигаемся. Вы говорите все, что у вас на уме. Я буду откровенна. Должна признаться, что я лишь любитель в этом искусстве. Я и сама пользовалась приворотным зельем.

– И успешно?

– Чрезвычайно. Я была при дворе. Моим мужем был доктор Джордж Тернер. Покойная королева была очень добра к нему и заботилась о его карьере. У него была довольно большая практика среди придворных.

– Я так и думала! – сказала Франсис, которая нашла родственную душу в этой женщине и с каждой минутой проникалась к ней все большей симпатией. Она ожидала встретить здесь какую-нибудь похожую на ведьму старуху, какую-нибудь замарашку, которая даст ей то, что ей нужно, и потребует за это непомерную цену. Обнаружить воспитанную даму, которая знает кое-что о жизни при дворе, было приятным сюрпризом.

– О да! Я вела достойную жизнь. Доктор Тернер был умным человеком. И к тому же хорошим мужем. Конечно, я была гораздо моложе его, и он это понимал. – Ее тон стал игривым. – Тогда-то мне и понадобилось приворотное зелье. Я влюбилась в одного галантного джентльмена. Возможно, вы о нем слышали – в сэра Артура Мэнуэринга. Зелье возымело действие, какое мне требовалось. У меня от него трое детишек – такие милашки! Они все здесь со мной.

Франсис выглядела удивленной, и миссис Тернер добавила:

– Я рассказала вам все это, дорогая, чтобы вы тоже знали мои секреты. Ведь я должна узнать ваши. А я всегда считала, что будет честнее поделиться друг с другом секретами. Теперь вы понимаете, что все, рассказанное вами, будет сохранено в тайне, заперто здесь. – Она прикоснулась к шелковому корсажу под желтым рюшем, указывая на сердце.

– Вы правы, – согласилась Франсис. – Я действительно немного опасалась рассказывать о своих чувствах.

– Тогда отбросьте все свои опасения. Некоторые возвели бы очи к небу и приняли бы благочестивый вид, все потому, что красивая женщина ищет любовника вне брачного союза. Я – не из таких. Со мной такое случилось раньше, чем с вами.

– Вы можете помочь миледи, миссис Тернер? – спросила Дженнет.

– Конечно могу.

– Вы можете дать мне два зелья? Одно – чтобы мой муж разлюбил меня, а другое – чтобы мой любовник продолжал меня любить и не успокоился, пока я не стану его женой? Миссис Тернер задумалась.

– Не так-то просто помочь замужней женщине выйти замуж за другого, – сказала она.

– Но почему же?

– Потому что гораздо опаснее, когда существует нелюбимый муж.

Дженнет поспешно вставила:

– Миледи не хочет причинить своему мужу никакого вреда.

– Конечно нет. Но тут есть некоторые трудности. Думаю, в такой деликатной ситуации я должна прибегнуть к помощи самого мудрого человека в Лондоне.

– И кто же это? – требовательно спросила Франсис.

– Мой отец, доктор Форман.

– Никогда о нем не слышала!

– Скоро услышите. Это он научил меня всему тому, что я знаю. Но его гениальность всем хорошо известна. Когда вы закусите, предлагаю поехать к нему домой. Я предупредила его, что мы, возможно, придем.

Дженнет испуганно посмотрела на Франсис, но Анна Тернер настолько завоевала ее доверие, что она была готова пойти за ней куда угодно.

* * *
В своей резиденции в Ламбете доктор Саймон Форман поджидал гостей.

Комната для их приема уже была подготовлена. Графиня Эссекс – отнюдь не первая высокопоставленная клиентка, которую он принимал здесь. Часто придворные дамы, наслышанные о его славе, приходили просить у него услуг, и он с готовностью продавал их им.

Доктор весело потирал руки. Было приятно думать, что член благородного семейства Хауард придет к нему за советом.

На стенах висели шкуры животных, на скамейке лежало чучело аллигатора, а рядом стояли пузырьки с разноцветными жидкостями. Степы были разрисованы знаками зодиака, а у скамьи стояла карта звездного неба. Занавески на единственном небольшом окне были задвинуты, а по всей комнате расставлены свечи в канделябрах.

Доктор Форман был доволен этой комнатой – она должна произвести желаемый эффект на посетителей еще до начала разговора.

У него было заостренное умное лицо, он прожил почти шестьдесят лет и за эти годы приобрел обширный опыт. Саймон Форман всегда стремился к знаниям, и с самого раннего возраста понял, что он – не такой, как другие. Ребенком его мучили странные сны, и он очень быстро обнаружил, что, пересказывая эти видения и облекая их в правдоподобную форму, можно сделать предположение о том, что ожидает некоторых его знакомых. Очень скоро Форман завоевал репутацию человека, обладающего сверхъестественным даром. И он решил извлечь из этого пользу.

Саймон Форман родился в Куидхэмптоне в графстве Уилшир. Его дед был управляющим Уилтонским аббатством, но после закрытия монастырей был лишен своей должности и выполнял незначительную работу по содержанию парка.

Еще в молодости Саймон составил генеалогическое древо, которое, как он утверждал, свидетельствовало, что Форманы были семейством благородным и что некоторые его предки были рыцарями.

В детстве его гордый нрав был глубоко уязвлен, поскольку бедность унизительна для того, кто уверен, что обладает сверхъестественными способностями. Но он никогда не упускал из виду необходимость получения образования, и, когда Уильям Риддаут, бывший сапожник, сменил священника, который сбежал из Солсбери из-за чумы, и поселился рядом с семейством Форман, Саймону было позволено брать у него уроки.

Отец Саймона питал такое же уважение к образованию, как и его сын, и внушил Саймону стремление к самосовершенствованию. А когда оказалось, что Риддаут обучил мальчика всему, что знал сам, Саймона отправили в школу в Солсбери.

Он там много выстрадал от учителя по имени Боул, который неоднократно и жестоко его избивал, поэтому Саймон поумерил свое стремление к учению. Но он был сообразительным мальчиком и скоро научился избегать порки успешней, чем его соученики.

Саймон был рад, когда его отец решил забрать его из школы и поручить заботам каноника собора в Солсбери. Но этот человек, которого звали Минтерн, жил очень аскетично, и жизнь у него в доме была сплошной мукой. Еды никогда не хватало, а зимой холод был просто невыносимым.

Каноник Минтерн был противником потакания своим слабостям и не держал угля в доме, хотя позволял пользоваться дровами – но не для печки.

– Физические упражнения, – говорил он Саймону, – доставляют телу больше пользы, чем сидение у камина. Если тебе холодно, мальчик, делай как я! Возьми эти вязанки хвороста и отнеси их как можно быстрее на чердак. Потом снова спустись вниз и повторяй, пока не согреешься.

Мальчик жалел себя, пребывая в доме каноника, но ему пришлось страдать куда больше, когда умер его отец, а мать, измученная нищетой, объявила, что у нее кончилось терпение смотреть, как мальчишка попусту тратит время на учение. И тогда Саймону пришлось начать зарабатывать на жизнь.

Какое унижение! Он, Саймон Форман, обладатель сверхъестественных способностей, был определен в подмастерья к торговцу в Солсбери, и более того, к торговцу, жена которого считала своим правом охаживать подмастерьев мужа палкой, когда ей вздумается. Но Саймон не оставил мечту стать ученым человеком и нашел способ для этого. В доме его хозяина снимал комнату школьник, и Саймон уговорил мальчишку учить его по ночам тому, что он сам узнавал за день.

Когда Саймон счел, что достаточно выучился, чтобы учить других, он сбежал из дома торговца и стал школьным учителем. И тут ему повезло. Он познакомился с двумя легкомысленными молодыми людьми, которые были студентами Оксфорда – или притворялись таковыми. Им был нужен слуга. И Саймону представилась счастливая возможность. Прислуживая этим молодым господам, помогая им в ухаживании за некой дамой (они оба были ее поклонниками, что очень упрощало дело), Саймон смог учиться в университете – это пригодилось в будущем, несмотря на то что обстоятельства не позволили ему получить степень.

После этого он занимал незначительные должности в школах, но, считая, что денег и почтения можно заслужить куда больше с помощью своих сверхъестественных сил, чем преподавания, решил сделать себе карьеру в этой области. Саймон изучил астрологию и медицину и имел некоторый успех. Однако кое-кто счел его шарлатаном, и Саймона отдали под суд.

Когда на его практику был наложен запрет, Саймон на некоторое время уехал за границу, а по возвращении обосновался в Ламбете в качестве врача и астролога. Это было в 1583 году. Иногда на него жаловались, и он снова попадал в тюрьму, но его репутация росла, и многие состоятельные люди приходили к нему и рекомендовали его своим друзьям.

Хотя Саймону было около шестидесяти, он был таким же энергичным, как в молодости. Жил он с удобствами, и несколько слуг прислуживали ему. Женщины-служанки делили с ним постель, когда у него возникала охота пригласить их, что случалось довольно часто, – факт, с которым его жене приходилось мириться. Саймон всегда любил женщин. Его клиентура в основном состояла из представительниц женского пола, и ему доставляло большое удовольствие выслушивать рассказы об их амурных делах, о необходимости привлечь любовника или избавиться от такового. Он испытывал наслаждение, о котором они даже не подозревали, когда сидели в этой полутемной комнате и позволяли ему проникать в тайные уголки их душ.

В бедных районах Лондона помнили, что во время чумы доктор Форман приходил туда, куда не осмеливался заглянуть ни один другой лекарь, и что его снадобья спасли многие жизни. Поэтому у него были приверженцы как среди богачей, так и среди бедняков.

Пускай власти презирали его и время от времени отдавали под суд. Пускай называли его мошенником и шарлатаном, не имеющим ни малейшего представления о медицине. Саймон только смеялся.

– Я смотрю на звезды, – отвечал он на оскорбления. – Они говорят мне о болезнях все, что я хочу.

Форман был тщеславен, жаждал признания и, как большинство людей его профессии, проводил долгие и частые эксперименты по поиску философского камня, а поскольку время от времени его пророчества сбывались, он, как многие ему подобные, запоминал эти случаи и благополучно предавал забвению те, где он не преуспел.

– Я добился своего сегодняшнего положения тяжким трудом, – частенько говаривал Форман какой-нибудь из своих служанок, чьи молодые тела согревали его по ночам, – и это лучший способ, моя дорогая. Потому что когда человек испытывает трудности и препятствия на своем долгом восхождении к вершинам, он готов к любым случайностям, которые могут на этом пути возникнуть.

И сейчас как раз собиралась возникнуть довольно интригующая случайность.

Франсис Хауард, графиня Эссекс, направлялась на встречу с ним.

* * *
Франсис преисполнилась благоговейным страхом при виде комнаты, в которую ее проводили. Еще более сильное впечатление на нее произвел человек в длинном черном одеянии, украшенном разноцветными каббалистическими знаками, из-под которого, когда он двинулся ей навстречу, мелькнула кроваво-красная подкладка.

– Не бойся, дочь моя, – сказал он.

– Я не боюсь, – ответила Франсис.

– Называйте его отцом, – шепнула ей Анна Тернер.

Как ни странно, Франсис была под таким впечатлением, что повиновалась.

Дженнет с широко раскрытыми от любопытства глазами осталась стоять у двери.

– Усаживайся, – пригласил Саймон Форман. Франсис опустилась на предложенный стул, а Саймон вручил ей хрустальный шар. Потом длинными костлявыми пальцами он откинул назад ее капюшон.

В сумраке комнаты ее красота казалось поразительной. Даже Саймон был удивлен. Он облизнул губы. «Что же это за мужчина, которого добивается такая красавица?» – спрашивал он себя.

Его опытный глаз заметил в этой девушке не только красоту. Огонь, страсть, желание – и все предназначено тому, кто не слишком этого жаждет.

Саймон Форман мог бы благословить свою дочь Анну за то, что она привела ее к нему.

Он потирал руки. Вот-вот ему приоткроется завеса пикантного придворного скандала, который может принести ему немало денег. Девушка молода, неопытна и очень хочет получить желаемое.

– Дочь моя, – сказал он, – расскажи мне все как можно подробнее.

Франсис снова поведала о своем несчастливом браке, нелюбви к своему мужу и любви к другому и о том, как важно для ее счастья найти выход из положения, которое для нее стало невыносимым.

– Вы можете мне помочь… отец? – спросила она.

Форман тихонько рассмеялся:

– Это не кажется мне такой уж невыполнимой задачей, дочь моя. Во-первых, имеется молодой человек, чья привязанность охладевает. Мы можем дать тебе снадобье, чтобы усилить его страсть. Говоришь, его привязанность остыла, когда приехал твой муж? Значит, его можно назвать человеком, который ужасно боится быть вовлеченным в скандал?

– Можно сказать и так.

– Ну, тогда нашей первой задачей будет поработать над твоим мужем. Мы должны найти средства, чтобы охладить его страсть. Когда он реже станет искать твоего общества, твой любовник будет меньше опасаться. А это облегчит нам работу над его чувствами.

Франсис сжала руки.

– Уверена, что вы правы!

– Тогда сначала поработаем над мужем. Ты можешь устроить так, чтобы в его пищу незаметно для него подсыпали порошок?

Франсис заколебалась.

– Он окружен своими слугами. Но я могу это устроить.

Саймон кивнул:

– Гм-м-м. Мы поразмыслим над этим. Возможно, мы посодействуем тому, чтобы твоя жизнь стала не такой тяжкой. Нашим первым шагом будут порошки. Но чтобы их приготовить, нужны деньги.

– Я знаю… Я готова заплатить.

– Миссис Тернер все объяснила?

– Да.

– Она уже не богата. Она потратила много времени и сил, чтобы…

– Я готова заплатить вам обоим, сколько вы скажете.

– Ты должна простить мою настойчивость, дочь моя. Нам нужно как-то жить, пока сохраняем земной облик. Ты знакома с миссис Тернер, дочь моя, и она будет твоим доверенным лицом. А при необходимости будет приводить тебя ко мне. Было бы неразумно, если бы ты появлялась у меня слишком часто, но почему бы тебе не поддерживать дружеские отношения с миссис Тернер? Она – такая же леди, как и ты, хотя и не столь высокого положения. У вас будет много общего.

– Спасибо, – поблагодарила Франсис.

Ей дали две маленькие склянки.

– Положи содержимое в его еду, и посмотрим на результат. Хочу тебе напомнить, что мы имеем дело с трудной задачей. Сначала результатов может и не быть, особенно если у тебя возникнут трудности в том, как подсыпать порошок. Но мы не будем отчаиваться. Обещаю тебе, дочь моя, что со временем ты получишь желаемое. Я повторяю… со временем.

Франсис удалилась довольная. На нее произвели сильное впечатление и доктор Форман, и миссис Тернер.

Когда она ушла, Саймон записал в своем дневнике:

«Сегодня приходила графиня Эссекс. Она горит желанием избавиться от мужа, чтобы выйти замуж за джентльмена, занимающего очень высокое положение при дворе».

* * *
Роберт Девере стоял перед родителями своей жены. Он был бледен, но линия его подбородка выражала решимость.

– Полагаю, я долго терпел, – говорил он, – но так продолжаться не может. Ваша дочь просто-напросто отказывается жить со мной как моя жена. Я вынужден просить вас поговорить с ней и сказать, что хотя я и долго ждал, но не готов ждать еще.

Граф с графиней переглянулись.

«Вот что получается, – думал граф, – когда позволяешь девчонке жить при дворе. Ей нужно было оставаться в деревне, пока за ней не приедет ее муж. Тогда она была бы гораздо сговорчивей и хотела бы с ним уехать. Придворная жизнь вскружила ей голову».

Графиня пожала плечами. Она прекрасно понимала свою дочь, потому что они были очень похожи. Франсис не была рождена для того, чтобы вести тихую жизнь в деревне. Она все равно восстала бы против этой жизни рано или поздно. Жаль, что это случилось слишком рано.

Сама же графиня была слишком поглощена собственными развлечениями, чтобы заботиться о дочери. Франсис конечно же должна жить с человеком, за которого вышла замуж, – пока не сможет сделать другой выбор. И родительский долг состоит в том, чтобы дать ей это понять.

– Я переговорю с Франсис, – сказал граф. – Она молода и, боюсь, капризна.

– Передайте ей, – попросил Девере, – что я твердо намерен уехать в Чартли через несколько недель и взять ее с собой.

– Я буду настаивать, чтобы она сопровождала вас, – отвечал его тесть. – Положитесь на меня.

И как только Девере ушел, он послал за дочерью.

Франсис стояла перед ним, сердитая и дерзкая.

– Ты, должно быть, сошла с ума! – набросилась на нее мать. – Вести себя так!

– Очевидно, вы имеете в виду мой злополучный брак…

– Злополучный брак! Это с Эссексом-то? Моя дорогая, он – покладистый молодой человек. При желании ты можешь получить от него все, что пожелаешь.

– Я хочу от него только одно – свободу.

– Послушай, детка, ты не даешь своему браку шанса, – сказал граф. – Тебя испортил двор.

Господи! И зачем только мы позволили тебе приехать сюда!

– Я не покину двор с Эссексом!

Граф почувствовал на себе презрительный взгляд жены. Он подошел к Франсис и крепко взял ее за руку.

– Мы были слишком добры к тебе, – сказал он. – Это ошибка. Но больше ошибок не будет. Ты станешь вести себя, как подобает хорошей жене. И смотри не оступись!

– Никто не может меня заставить! – крикнула Франсис.

– Ошибаешься. Я твой отец и могу тебя заставить. Я могу приказать тебя высечь, если понадобится, могу запереть тебя в твоей комнате. Я прикажу тебя связать, если будет необходимость, и доставить к твоему мужу.

Складка его рта стала мрачной. Франсис знала, что, как большинство покладистых людей, его можно было подвигнуть к действию, и в этих редких случаях он становился упрям и решителен.

Она была в отчаянии.

* * *
Покинув графа и графиню Саффолк и чувствуя себя отвратительно, Роберт Девере захотел вырваться из замкнутого пространства дворца. Роберт вышел на свежий воздух и бесцельно зашагал, не видя ни реки, ни толпы – лишь Франсис с выражением отвращения на лице стояла у него перед глазами. Он сравнил реальность возвращения домой со своими надеждами на будущее, и его печаль усилилась.

Роберт был не из тех, кто совершает импульсивные поступки, но, приняв решение, не отступал от него.

Говоря, что решил оставить двор через несколько недель и забрать с собой Франсис, он это и имел в виду.

Роберт оказался рядом с собором Святого Павла и, все еще не заботясь о том, куда направляется, вышел на главную галерею, где кипела работа. Шум был оглушающим, но он не обращал на него внимания. Многие острые глаза следили за ним, потому что он явно был придворным – его выдавала одежда. Два карманника не спускали с него глаз, а третий наблюдал за ними.

Брачный аферист окликнул его, когда он проходил мимо:

– Вы не меня ищете, сэр?

Сводник под руку с двумя бесстыдными девицами закричал:

– Не желаете ли прихватить с собой домой хорошенькую барышню?

У одной колонны бокового нефа писарь обслуживал клиента, у другой стоял торговец лошадьми, повсюду прятались проститутки.

Роберт внезапно понял, как глупо было идти но галерее собора Святого Павла в такое время. Он с таким же успехом мог бы пойти к галерее у Королевской биржи, чтобы ему докучали торговцы и шлюхи.

Толпа сжималась вокруг него, запах одежды и тел был отвратительным. К нему подошел нищий и взял его за руку. Пальцы нищего были горячими, а лицо покрывали красные пятна.

– Пожалейте слепого, господин!

Роберт дал нищему монету и немедленно был осажден со всех сторон.

Он презирал себя. Если он не может пройтись по улицам без неприятностей, то каким образом надеется приструнить капризную жену?

Роберт раздал милостыню и с криками: «Хватит! Довольно!» – выбрался из толпы. Только отойдя на некоторое расстояние от собора, он понял, что у него украли кошелек и золотые украшения с камзола.

Прогулка не принесла ему облегчения. Она лишний раз напомнила ему о его никчемности. В горле у него стоял ком, кожу покалывало, а руки были такими же горячими, как у слепого нищего.

* * *
Франсис и Дженнет остались одни. Глаза Франсис сверкали.

– Это случилось, Дженнет! Это дело рук доктора Формана!

– Что, миледи?

– Граф Эссекс опасно болен лихорадкой.

– Неужели?

Франсис восторженно подняла глаза к потолку.

– Он опасно болен. У него сильная лихорадка. О, разве ты не понимаешь, Дженнет? Это результат работы доктора Формана. Мне не удалось подсыпать порошок Эссексу, и доктор Форман понял это. Поэтому он воспользовался своим колдовством, чтобы помочь мне.

– Я не сомневалась, что он вам поможет, миледи.

– Не знаю, как благодарить его и милую миссис Тернер, да и тебя, Дженнет! Ведь скоро я буду свободна, а тогда мой Роберт не будет колебаться. Он любит меня, но не может рисковать нарваться на скандал. Это понятно. Король будет в ярости, а мы не смеем оскорблять короля. О, Дженнет, это то, чего я добивалась! До сих пор я думала, что если только Эссекс уедет, перестанет досаждать мне и оставит меня при дворе с моим возлюбленным, то я буду счастлива.

– А теперь миледи хочет большего.

– Да, Дженнет. Я хочу большего. Я больше не хочу быть женой Эссекса. А если он умрет, то я уже не буду его женой. И теперь он умирает, Дженнет. Скоро я буду свободна!

* * *
Франсис присела в реверансе перед королем.

Яков улыбнулся ей ласково, хотя несколько рассеянно. Она тоже не могла сосредоточить свое внимание на короле, потому что рядом с ним стоял его фаворит, виконт Рочестер.

– Ну, моя дорогая, – заговорил Яков, – мы радуемся вместе с вами. Трагедия миновала. Мне сообщили, что самый худший этап лихорадки закончился. Вы, должно быть, очень счастливая женщина.

– Да, ваше величество, – тихо произнесла Франсис, а сама думала: «Счастливая! Да я самая несчастная женщина при вашем дворе!»

Снисходительная улыбка Роберта Карра, копия королевской улыбки, лишь усугубила ее несчастье. Казалось, он тоже был доволен тем, что Эссекс поправляется от лихорадки, и ему не приходит в голову, какое было бы для них благо, если бы Эссекс умер.

Франсис пришла в отчаяние.

Уж лучше бы Эссекс совсем не болел лихорадкой! Тогда бы ей не светила такая великолепная возможность, но то, что она была так близка, казалось невыносимым.

– А теперь мы лишаемся вашего общества, леди Эссекс, – продолжал король. – Я переговорил с вашим мужем, и он сообщил мне, что как только поправится, то увезет вас от нас.

Ей хотелось закричать: «Говори же, Роберт! Скажи ему, что я не должна ехать!»

– Нам будет не хватать леди Эссекс, верно, Робби?

– Да, ваше величество.

– Ну, моя дорогая, теперь ваша цветущая улыбка будет веселить старый Чартли вместо Уайтхолла. Чартли нуждается в вашем жизнерадостном присутствии. Ведь это одна из тюрем, где держали в заточении мою мать. Хотя, думаю, она ненавидела его не так, как некоторые другие. Не сомневаюсь, вы еще вернетесь ко двору.

Франсис пришлось сдаться. Она понимала, что кроется за словами Якова. Это был приказ отбросить непокорность и подчиниться супругу. Очевидно, ее отец сказал королю, что она отказывается оставить двор и уехать с мужем.

Яков выразил свое желание, а королевской воле следовало подчиняться.

* * *
Никогда не забудет Франсис наводящее тоску путешествие в Чартли. Молодая пара ехала верхом бок о бок, не разговаривая. Их лица выражали решимость: его – подчинить ее, а ее – не подчиниться ему.

Перед тем как отправиться на север, Франсис съездила в Ламбет. Единственным ее утешением была мысль о том, что там произошло.

– Духи были недостаточно сильными, – сообщил ей доктор Форман. – Против пас действуют какие-то силы. Требуется время, чтобы добиться желаемого. Еще немного, и лихорадка могла бы стать смертельной.

За последние недели Франсис переменилась. До сих пор она была избалованной девчонкой, которая хотела обладать всем, чего только пожелает. Она не думала о смерти, когда замышляла избавиться от Эссекса. Ей только хотелось, чтобы он уехал и оставил ее в покое.

Но Роберт оказался упрямым, и Франсис изменилась. Теперь она превратилась в женщину, которая без колебаний пошла бы на убийство, если бы ей подвернулась такая возможность.

При ней были порошки, которые ей дал доктор Форман. Некоторые нужно добавить в еду мужа, другими посыпать его одежду.

Если она будет следовать указаниям, ее заветное желание вскоре исполнится.

Франсис верила доктору Форману, но по мере продвижения на север ее решимость таяла.

Каждая миля все больше отделяла ее от двора, от Роберта Карра. Станет ли он думать о ней, пока ее не будет с ним рядом? Он никогда не любил ее так сильно, как она его. А теперь, когда она далеко, не станут ли другие соблазнять его с помощью приворотного зелья и порошков? Они легко могут это сделать, пока она отсутствует и не может с ними бороться.

Итак, Франсис была печальна и грустила бы еще больше, если бы не мысли о докторе Формане и миссис Тернер, которые, по их заверениям, будут продолжать стараться ради ее блага в Лондоне.

Франсис увидела свой новый дом – замок на возвышенности в плодородной долине. Она с отвращением смотрела на окружающие замок степы, на круглые башни.

Замок Чартли – ее тюрьма.

Глава 6 СМЕРТЬ ПРИНЦА

Роберт Карр с облегчением узнал об отъезде Франсис. Он был увлечен ею, как никакой женщиной до того, и, когда говорил, что, если бы не препятствия, с удовольствием женился бы на ней, это было правдой.

Роберт хотел иметь сына, которому мог бы оставить свое состояние и дать свое имя, а Франсис обладала всеми качествами, которые он искал в жене, – положением, состоянием, влиятельным семейством и физической привлекательностью, куда большей, чем у других знакомых ему женщин.

Но поскольку Франсис имела слишком необузданный характер и уже была замужем за очень благородным джентльменом, Роберт предпочел о ней забыть.

Он все больше и больше погружался в дела короля. Удивительно, какие перемены внес в его жизнь Томас Овербери! Том не только вел его переписку – он умел объяснить трудные дела так, что они становились понятными Роберту, мог дать дельный совет и выдвинуть предложения, которые Роберт доводил до сведения короля к вящему удовольствию Якова.

Несомненно, Том был человеком выдающегося ума и был в своей стихии, работая на заднем плане, зная, что оказывает влияние на события в стране. Как только у Роберта возникали какие-то затруднения, он шел к Тому и получал объяснения. Между молодым людьми возникла крепкая дружеская связь.

Роберт одаривал своего друга подарками. Сначала Том протестовал:

– То, что я делаю для тебя, Роберт, я делаю ради нашей дружбы!

– То, что я даю тебе, Том, я тоже даю ради пашей дружбы, – отвечал Роберт.

Но когда Том увидел, что его предложения принимаются, а вся слава достается Роберту, он стал задаваться вопросом, почему бы ему не получать за это вознаграждение. В конце концов, он зарабатывал все, что получал. Роберту доставались почести и королевские дары, так почему же Том колеблется подобрать крошки с барского стола? Он их заслужил!

Его отношение к Роберту слегка переменилось. Он был предан ему, как прежде, но начал смотреть на него как на творение своих рук – марионетку, которую дергал за веревочки.

Мысль о том, что он, Том Овербери, сын безвестного рыцаря из Бортона-на-Холме в Глостершире, приехавший ко двору без каких бы то ни было родственников, которые могли бы ему помочь завоевать славу и состояние, теперь дает советы королю – потому что это были именно его советы, хотя король и остальные ничего об этом не знали, – опьяняла его.

Да, он рад был помочь хорошему другу и с радостью смотрел, как Роберт поднимается все выше и выше во мнении короля, ибо чем выше парил Роберт, тем выше поднимался вместе с ним и Том Овербери.

Именно Том понял, что человек, который намеренно пытался затруднить восхождение Роберта к высотам, был граф Солсбери.

Роберт Сесил, первый граф Солсбери, был величайшим политиком своего времени. Якову он достался по наследству от Елизаветы, и король понимал, что это человек, который с радостью будет трудиться на благо страны, не заботясь о собственном возвышении.

Солсбери не нравилось влияние на короля его фаворитов, ему хотелось очистить двор от них всех, и тут, возможно, не обошлось без личного пристрастия, поскольку фавориты обладали очарованием, которого сам Солсбери, как ни печально, был лишен. Он был очень невысокого роста, чуть выше пяти футов, страдал искривлением позвоночника, отразившимся на форме шеи, за что и получил прозвище Гном. Елизавета и Яков наградили его собственными прозвищами. Елизавета любовно называла его эльфом. Прозвища же Якова были менее романтичными. Для него он был «пигмеем», и король частенько называл его таксой прямо в глаза.

Снова и снова, когда Яков хотел назначить Роберта Карра на какой-нибудь пост, Солсбери указывал на нецелесообразность этого, и Якову приходилось признавать, что он прав. «Такса» была слишком умна, чтобы на нее не обращать внимания, следовательно, несмотря на то что Роберт Карр все сильнее упрочивал собственное положение при дворе и в особенности во мнении короля, он до сих пор не добился постов и почестей, на которые мог бы рассчитывать.

Овербери был слишком умен, чтобы полагать, будто он и его друг сейчас в состоянии тягаться с «таксой», но он не видел, почему бы Карру со временем, когда он, Овербери, поглубже вникнет в суть дел, не вытеснить соперника с его места. Овербери верил, что со временем высшим государственным деятелем Британии будет не Роберт Сесил, граф Солсбери, а Роберт Карр, виконт Рочестер.

Битва между Солсбери и Карром должна была когда-нибудь начаться, и, похоже, время пришло, когда королю потребовались деньги и он обратился за ними в парламент. В парламенте ему отказали, намекнув, что, если король претерпевает финансовые затруднения, первым шагом к облегчению этого положения могло бы стать удаление от двора его шотландских фаворитов, к которым он слишком щедр. Роберт был обеспокоен, понимая, что это предложение нацелено на него, как на главного фаворита.

Он тотчас же отправился за советом к Овербери, который разделял его беспокойство. Том напомнил ему, что Роберт, будучи фаворитом короля, нажил слишком много высокопоставленных врагов и что первый из них – старый государственный секретарь, лорд Солсбери.

– Тебе нужно действовать осторожно, Роберт, – сказал Том, – иначе Солсбери добьется своего. Если тебя отправят в Шотландию, это конец всему.

– Я боюсь Солсбери.

– А кто не боится? Он – выдающийся политик, и Яков это знает. О, как бы мне хотелось присутствовать при твоем разговоре с королем! Ты должен дать ему понять, что он не должен давать спуска парламенту. Иначе они возьмут верх и нанесут тебе удар.

– Но даже если король распустит парламент, это не даст ему денег, которые ему нужны.

С минуту Овербери помолчал, потом сказал:

– Должен быть способ получить деньги без помощи парламента. Яков верит в божественное право королей, поэтому не откажется сделать попытку им воспользоваться.

– И какой же это способ?

Овербери немного поразмыслил.

– Ну, с одной стороны, при дворе есть много богатых людей, которые не могут похвастаться знатным происхождением. Они бы многое отдали, чтобы получить титул. Почему бы королю не начать продавать титулы? Это принесет ему неплохой доход.

– Замечательная идея! – воскликнул Роберт. – Я сразу же сообщу о ней Якову.

– Не торопись. Выскажи эту мысль как бы случайно, словно она только что пришла тебе в голову.

– Я так и сделаю. Ты – умница! Что бы я делал без тебя?

* * *
Королевские министры стали подумывать, что Карр гораздо хитрей, чем они предполагали. Король распустил парламент, когда пошли слухи, что его члены требовали вернуть некоторых шотландцев в их страну. Положение стало бы чрезвычайно неловким для Роберта Карра и Якова, если бы парламент издал указ об изгнании фаворитов.

Это было шоком для королевских министров, так как они полагали, что из-за неотложной нужды в деньгах король не сможет обойтись без их помощи. Более того, только рассудительный Солсбери сумел помешать королю отправить самых несговорчивых министров в Тауэр.

Стало попятным, почему король вдруг решил обойтись без помощи парламента. Поговаривали, что у него возникла новая идея, которую предложил ему Карр.

Любой состоятельный человек, желающий стать баронетом, может получить титул, если пожертвует чуть больше тысячи фунтов в королевскую казну.

Это предложение было принято всей страной. Деньги потекли рекой, и, если баронетов стало слишком много, короля это мало заботило.

Он был доволен своим умным Робби, который сумел придумать план, как добыть желаемое своему старому папочке и старому сплетнику.

* * *
Яков пришел в ужас.

Он вызвал к себе Роберта, а когда тот пришел, велел запереть двери своих покоев.

– Я чую в этом предательство, – заявил он.

– Ваше величество, умоляю, успокойтесь! – просил Роберт.

– Я не могу избавиться от подозрения, что это еще один из их трусливых заговоров. Ты слышал, что произошло?

– Леди Арабелла сбежала из Барнета.

– Да, мальчик. Сбежала на всех парусах. Я приказал, чтобы за ней в Дувр послали корабль. Но если она доберется до Франции и спрячется там, откуда мы сможем узнать, какие черные замыслы вынашивает она… и этот предатель Уилл Сеймур?

– Ваше величество, я уверен, что ей не дадут достигнуть Франции. Мы ее поймаем и привезем назад!

– Из тебя получается прекрасный утешитель, мальчик. Но вот так и начинаются заговоры. Мне они во сне снятся, Робби. Мне снится, что снова заложили порох в подвалы и что те, которые хотят убрать меня со своего пути, как однажды пытались Рутвены, снова что-то замышляют. Пока мне везло, Робби. Но логика говорит, что это не всегда будет продолжаться.

Яков думал о министрах своего парламента, которые недавно выступали против него. Что они задумали? Не воспользуются ли они возможностью сплотиться вокруг Арабеллы? Даже если она и не желает начинать войну, они заставят ее. Из нее выйдет неплохая подставная глава заговора. А кто может сказать, сколь честолюбив Уилл Сеймур?

Вероятно, было ошибкой забирать ее от сэра Томаса Перри, под присмотр которого он ее определил, когда Арабелла выказала ему свое непослушание, выйдя замуж. Она, должно быть, пришла в отчаяние, когда услышала, что должна отправиться в Дарем, чтобы быть там под опекой епископа. Ее здоровье настолько пошатнулось, что по пути на север она казалась серьезно больной и была вынуждена отдохнуть в Барнете. Теперь Яков понимал, что это, по-видимому, было уловкой.

Арабелле наверняка помогли друзья, иначе она никогда бы не смогла сбежать. Где бы она нашла плотно обтягивающие ноги штаны по французской моде и мужской камзол? Должно быть, ей их подыскали друзья, а она, в то время как он считал ее больной, переоделась во все это, добавила мужской парик, черную шляпу и плащ – не забыв о шпаге – и ускользнула в компании каких-то приятелей. Добралась до Темзы, где села на поджидавшее ее судно, а потом пересела на французский корабль, который был готов к отплытию.

Но это еще не все. В то же самое время Уильям Сеймур, также в парике и фальшивой бороде, выбрался из своей темницы в Тауэре и спустился к реке, где его ждала лодка.

– Разве все это могло произойти, – требовал ответа Яков, – если бы у них не было друзей, которые им помогли? Но заметь, им не все время везло. Мне сообщили, что в то время, когда Уилл Сеймур сбежал, французский корабль с леди Арабеллой уже отплыл, потому что она побоялась ждать дольше. Где находится Сеймур, мы не знаем, но мы его найдем. И когда эти птички станут снова моими пленниками, для них приготовят такую клетку, из которой они больше никогда не улетят!

Опасения Якова вскоре уменьшились. Прежде чем корабль пристал к берегу Франции, его перехватил быстрый преследователь, и леди Арабелла была возвращена в Англию.

– Заточите леди в Тауэр, – приказал Яков. – И на этот раз позаботьтесь о хорошей охране. А что слышно об Уилле Сеймуре?

Несколько недель никаких вестей о Сеймуре не было, а потом до двора дошли слухи, что он благополучно достиг Франции и скрывается там.

Яков тревожился. Молодой человек неоднократно являлся ему в ночных кошмарах. Хорошо, что Арабелла находится в заточении под надежной охраной, по, пока Сеймур на свободе, несомненно, заговоры будут продолжаться.

Леди Арабелла горько плакала в камере над своей несчастной судьбой. Она не желала носить английскую корону, только хотела мирно жить со своим мужем.

Арабелла молилась, чтобы он пребывал в безопасности во Франции и чтобы когда-нибудь она смогла бы присоединиться к нему.

Готовая схватиться за любую соломинку, она думала о Роберте Карре, который казался ей добрым человеком и имел такое большое влияние на короля.

Арабелла взяла перо и написала ему, умоляя походатайствовать о ее деле перед королем. Она просила его внять ее печальным мольбам и подписалась: «Самое несчастное существо в мире».

Роберт огорчился, когда прочел письмо. Он лишь формально был знаком с леди Арабеллой, но всегда считал ее мягкой и безобидной.

Он хотел ходатайствовать о ней перед королем, но сначала решил обсудить это дело с Томом Овербери.

– Ты ничего не сможешь сделать, – сказал ему друг. – Даже я, которому король и двух слов не сказал, знаю, как он боится заговоров. Он приходит в ужас от мысли о ноже убийцы или спрятанном порохе. Нет, Роберт, не будь дураком. Твоя сила заключается в способности делать так, чтобы король чувствовал себя спокойно. А он потеряет покой, если ты станешь просить об Арабелле. Ты даже можешь обидеть короля. Не будь слишком уверенным в себе, Роберт. Всегда помни, что другие красивые молодые люди только того и ждут, как бы занять твое место. Даже не говори об этом!

Как обычно, Роберт внял дружескому совету. Поэтому леди Арабелла продолжала чахнуть в Тауэре – меланхоличная узница, не совершившая никакого преступления, за исключением того, что принадлежала к ветви королевской фамилии. Все, что она просила, это спокойно жить со своим мужем, пускай даже в деревне, лишь бы подальше от дворцовых интриг.

Увы, Арабелла!

* * *
В верхней камере Кровавой башни сэр Уолтер показывал принцу Генриху план путешествия, в которое надеялся отправиться.

Редко Генрих видел Рэли таким бодрым. Если бы он мог обрести свободу, то был бы так же полон энергии, как всегда, подумал принц.

– Знаете, – говорил Рэли, – на этот раз я действительно верю, что меня минует разочарование. Я говорил: назначьте меня проводником в этой экспедиции, если я не найду дорогу к горе из серебра и золота, пусть тогда командир отрубит мне голову.

– Вы, похоже, уверены, что найдете сокровища, Уолтер.

Рэли рассмеялся:

– О мой принц! Это будет рискованное предприятие.

– Но вы рискуете своей жизнью!

– Всегда готов ради свободы.

– Я буду молиться за ваш успех. – Глаза Генриха загорелись. – Как вы думаете, я могу поехать с вами?

– Ни в коем случае, мой дорогой друг. Наследнику престола никогда не позволят рисковать своей жизнью.

– Если бы я мог принимать решения, я бы поехал!

– Когда для вас наступит время принимать решения, вашим долгом будет находиться здесь, а не на Ориноко.

– Никто не обрадуется больше меня в тот день, когда вы вернетесь с триумфом. И, Уолтер, когда я стану королем, все, что вы выстрадали, будет вознаграждено… во сто крат!

Рэли похлопал молодого человека по плечу.

– Я буду жизнью служить моему королю. Генрих, почувствовав, что его переполняют эмоции, поспешно сменил тему.

– Вы конечно же слышали о стараниях выдать Елизавету за принца Пьемонтского.

– Слышал. – Рэли покачал головой. – Меня не заботит, выдадут ли нашу принцессу замуж за сына герцога Савойского, но я слышал и о другом плане.

– Чтобы я женился на его дочери. Что вы думаете об этом?

– Подобный союз мне не по душе.

– Тогда, не колеблясь, выскажите свои возражения.

– Не стану.

– Было предложение, чтобы Елизавета вышла замуж за короля Испании. Как вы знаете, при дворе много тайных католиков, несмотря на гонения, которые предпринял мой отец. И я полагаю, некоторые министры подкуплены Испанией. Я буду изо всех сил противиться католическому браку моей сестры, и она тоже.

– Многое зависит от отношения Солсбери.

– Его желание – более тесный альянс с германским протестантским союзом, а молодой пфальцграф ищет себе невесту.

– А Елизавета, что думает она?

– Бедная Елизавета! Вы же знаете, она очень молода. Печальная участь выпадает принцессам. Они должны выходить замуж и уезжать в чужую страну. Нас-то, по крайней мере, подобная участь миновала.

– Вы очень привязаны к своей сестре и будете страдать от разлуки.

– Я буду приходить к вам почаще, и, надеюсь, вы меня утешите. Но возможно, к тому времени вы уже будете на пути к Ориноко. Кто знает?

Генрих увидел отрешенный взгляд в глазах своего друга и понял, что тот уже представляет себя далеко в море.

«Ему не терпится поднять паруса, – подумал Генрих. – А когда он уедет, я потеряю его на нескорое время, а если ему не повезет, возможно, что и навсегда. А если Елизавета выйдет замуж и уедет, я потеряю и ее тоже».

Был еще кое-кто, кого он уже потерял.

Генрих вспоминал о ней время от времени и чувствовал ностальгию по дням своей невинности. Он так и не нашел замену Франсис, не желая заводить новую любовницу. Франсис до сих пор вызывала у него печальные мысли. Генрих считал ее совершенством, и его идеал пошатнулся в тот день, когда он узнал, что Карр тоже ее любовник.

Здесь, в верхней камере Кровавой башни, Генрих чувствовал желание никогда больше не взрослеть, если это означает потерю того, что он нежно любил в невинном возрасте.

* * *
С приходом лета при дворе усилились интриги, имеющие отношение к принцессе Елизавете: одна фракция старалась ради католического брака, другая – ради германского.

Нортгемптон, подкупленный Испанией, подружившись с Карром, хотел перетянуть его на свою сторону. С другой стороны, принц Генрих и его сестра яростно противились католическому браку.

Генрих, который любил свою сестру более преданно, чем кого-либо другого, был убежден, что она может быть счастливее с человеком одной с ней веры, да и она сама полностью разделяла это мнение.

Антагонизм между Робертом Карром и принцем Уэльским усиливался, хотя открытое противостояние было затруднительным из-за приятного, легкого характера Роберта. Он редко обижался и всегда был почтителен к принцу, а вот Генрих ненавидел его и при встрече сразу же представлял картину, как он занимается любовью с Франсис, которой, пока она тосковала в замке Чартли, принесло бы облегчение то, что ее не забыли при дворе.

Том Овербери постоянно следил за врагами своего друга. И двое из них давали ему вескую причину для тревоги. Первым был принц Уэльский, вторым – лорд Солсбери. Но Солсбери был человеком почтенного возраста, а в последнее время выказывал признаки ухудшения здоровья. Овербери лелеял тайные надежды, которые, как он надеялся, исполнятся, когда старик умрет. Кому достанутся посты государственного секретаря и казначея? Почему бы не Роберту Карру?

Возможно, эти надежды были чрезмерными? Но Роберт – с Овербери, трудящимся за его спиной, – вполне способен занимать эти посты.

В эти месяцы Овербери становился все более и более беспокойным.

Солсбери в конечном счете удалось заставить короля увидеть преимущества германского брака, и принцесса Елизавета была официально помолвлена с пфальцграфом Фридрихом V.

Это явилось в некотором роде поражением Нортгемптона, с которым сдружился Роберт Карр, и Овербери был в отчаянии, потому что такого прецедента было достаточно, чтобы придворные начали задавать вопрос: «Неужели фаворит теряет свое влияние на короля?»

Сам Роберт вел себя, как всегда, беспечно и ни словом ни взглядом не выдал, что он расстроен. Именно за это качество король его и любил. Роберт всегда производил впечатление, что он рядом с королем, чтобы выполнять его желания, а не навязывать собственные.

Солсбери отправился в Бат в надежде, что воды принесут ему облегчение, и принц Уэльский с удовольствием занялся приготовлениями к будущему визиту в Англию жениха своей сестры.

* * *
Роберт отыскал Овербери, и сразу стало ясно, что он взволнован.

– Новости, Том, которые вот-вот будут у всех на устах. Солсбери умер.

Овербери так и остался с разинутым от удивления ртом, но постепенно изумление на его лице сменила радость.

– Это действительно правда?

– Я только что узнал об этом от самого короля. Солсбери покинул Бат, чувствуя, что ему лучше не станет. Путешествие домой оказалось слишком утомительным для него. Он добрался до Мальборо, там и умер. Король горюет по своей «таксе». Он говорит, что мы долго не увидим такого блестящего государственного деятеля.

– Мы не станем разделять печали короля!

– Я восхищался этим маленьким человечком.

– Он был слишком умен для нас. Вот почему я рад, что его больше нет здесь. Разве ты не знаешь, что эта «такса» поставила на твоем пути гораздо больше препятствий, чем принц Уэльский?

– Он не считал меня достойным высоких постов и был прав.

Овербери поджал губы.

– Вот что я тебе скажу, Роберт: пока я стою у тебя за спиной, ты достоин любого поста, какой только может дать тебе король. А теперь мы должны быть осторожны и поступать осмотрительно. Когда умер Солсбери, все начнут чего-то требовать. И если ты собираешься быть первым человеком в королевстве, пробил твой час!

– Послушай, Том…

– Нет, это ты меня послушай! Ты займешь должности, которые освободил Солсбери. Ты должен это сделать, Роберт! Не время бездействовать. Теперь или никогда! Я знаю, что говорю!

Роберт понимал, что его друг прав, потому что он был прав всегда. Поэтому он должен следовать его указаниям.

* * *
Яков смотрел циничным взглядом, как все его приближенные, толкаясь, примеряют башмаки умершего. Ни один из них и в подметки не годится «таксе». Якову будет не хватать своего «пигмея», по он был решительно настроен не сажать другого на его место.

Он уже принял решение. Роберт Карр будет единственным, кто получит выгоду от смерти Солсбери! «Такса» был несправедлив к Робби. И неудивительно. Несчастный убогий наверняка завидовал тому, кто был награжден необычайно красивой внешностью.

Роберт станет идеальным секретарем, потому что всегда будет делать то, что хочет его господин. Официального звания он не получит – это вызвало бы слишком много протестов. Яков воспользуется возможностью осуществить политику, которой всегда отдавал предпочтение: божественное право королей поступать по своему разумению.

Робби будет секретарем – он стал гениально владеть пером, и на него всегда можно положиться в том, что касается обработки строк, которые предлагает его господин.

Шли недели, и становилось ясно, что Роберт Карр – самый влиятельный человек в стране после короля.

Произошло именно то, о чем многие подозревали и чего опасались.

Но были и другие, которые выглядели торжествующе.

Среди последних был Томас Овербери, который видел себя тайным правителем Британии. Другим был граф Нортгемптон, лорд – хранитель печати, который решил искать расположения Роберта Карра, чтобы они и в дальнейшем могли вместе воплощать планы Нортгемптона.

* * *
Принц Уэльский с головой ушел в приготовления к свадьбе сестры. Он убеждал ее, как ей повезло в том, что она смогла избежать католического брака, и поскольку Елизавета всегда следовала его советам, то поверила ему.

По мере прохождения летних месяцев возбуждение росло. Елизавета была занята примеркой новых нарядов, проверкой драгоценностей, которые будут принадлежать ей. Она получила портрет пфальцграфа. Его внешность пленила ее – Елизавета поставила картину у своей постели и каждый день объявляла, что любит его все больше и больше.

Однажды Генрих сказал ей:

– Думаю, я поеду в Германию вместе с тобой, когда ты уедешь с мужем. Может быть, я там смогу подыскать себе невесту.

– Тогда я буду абсолютно счастлива, Генрих, ибо меня в моем замужестве тревожит лишь то, что мне придется покинуть свою семью. Мне будет недоставать моих родителей и Карла, но с тобой я всегда была ближе, чем с другими. У меня никогда не было такого друга, как ты, Генрих. Иногда я жалею, что выхожу замуж, потому что не вижу, как я могу быть счастливой, если расстанусь с тобой.

– Значит, решено, – сказал Генрих с улыбкой. – Я должен тебя сопровождать.

– В таком случае я жду не дождусь своего жениха.

Генрих ласково улыбнулся ей.

– Я не пожалею, если совершу небольшое путешествие за границу. Временами мне кажется, что приятно будет уехать подальше от Рочестера.

– Боюсь, он стал очень важным после смерти милорда Солсбери.

– Если наш отец еще больше потеряет голову, то отдаст ему свою корону. Потому что отдавать больше нечего. Рочестер теперь стоит во главе всего. Ты знаешь, что он отвечает за перезахоронение останков нашей бабушки в Вестминстере?

– Ты хочешь сказать, что они собираются нарушить покой могилы Марии – шотландской королевы?

– Это предложил отец. Ему не нравится, что останки его матери находятся в Питерборо. Он желает почтить их достойной погребальной церемонией в Вестминстере.

Елизавета молчала, по ее лицо приобрело меланхоличное выражение.

– Что тебя беспокоит? – спросил Генрих, подходя к ней и обнимая ее.

Посмотрев на него, Елизавета подумала, что брат выглядит усталым и переутомленным.

– Генрих, – сказала она, – ты переусердствовал на арене для турниров. У тебя усталый вид.

– Чувствовать усталость приятно.

– Я заметила, что ты уже несколько недель плохо выглядишь.

– Просто было очень жарко. Ну что на тебя нашло? Почему ты вдруг опечалилась?

– Думаю, это из-за воспоминаний о нашей бабушке. Столько лет в тюрьме все эти годы, а потом ее отвезли в Фозерингей. Как они смели, Генрих?

– Если бы королева Елизавета была жива, ты могла бы спросить у нее.

– Я думаю, нашу бабушку следует оставить в покое.

– Несомненно, она была бы довольна, что наш отец желает удостоить ее такой чести.

– Но разве ты не понимаешь, Генрих? Нельзя беспокоить мертвых! Это приносит несчастье.

Нет, ее душа успокоится, когда она узнает, что сын искренне горюет о ней.

– Это все было так давно. Зачем тревожить ее теперь?

Генрих беззаботно поцеловал сестру в щеку.

– Я знаю, ты думаешь… об этом старом суеверии.

Елизавета кивнула.

– Какой-то член семьи умершего должен заплатить за нарушение могильного покоя… заплатить своей жизнью.

Генрих рассмеялся.

– Моя дорогая сестричка, что это на тебя нашло? В нашем семействе скоро состоится свадьба, а не похороны!

Рассмешить ее не составляло труда. Елизавета собиралась замуж, она верила, что полюбит своего жениха и что не так уж скоро расстанется с любимым братом.

* * *
Другие тоже заметили перемену в принце Уэльском. Он выглядел более бесплотным, чем всегда, и его лицо осунулось так, что греческий профиль стал еще четче. Но на его щеках играл свежий румянец, и это создавало впечатление здоровья, хотя он так часто кашлял, что трудно было не обратить на это внимания. Генрих старался скрывать это, и прошло довольно много времени, прежде чем кто-то из слуг обнаружил, что его носовые платки забрызганы кровью.

Генрих удивлялся, почему он никак не может избавиться от этого кашля? Он пытался закаляться – регулярно играл в теннис и плавал в Темзе после ужина, что, казалось, его подбадривало. Но по ночам он сильно потел, и кашель не отступал.

Принц старался изо всех сил, чтобы Елизавета и мать не узнали об ухудшении его здоровья, и был особенно весел в их компании, но все чаще и чаще ему приходило на ум опасение Елизаветы, когда они разговаривали о переносе праха Марии Шотландской из Питерборо в Вестминстер.

Жизнь члена семьи – цена, которую нужно заплатить за нарушение покоя умершей. Это было смешно.

В то лето все казалось Генриху более красочным, чем на самом деле. Солнце светило ярче, цветы в садах были более красочные. Он часто вспоминал о Франсис Хауард, которую любил и которая предала его. Их отношения теперь казались ему чудесными. Принц хотел, чтобы Франсис вернулась ко двору. Ему было жаль пленницу замка Чартли, потому что он знал, как сильно она противилась отъезду туда со своим мужем. Но может быть, она теперь полюбила его. Франсис – такая переменчивая натура. Хорошо, что она в деревне. Если бы она вернулась, у него возник бы соблазн согрешить еще раз. А Генрих не хотел этого. Он желал прожить эти дни интересно и ярко, что было новым для него. Ему хотелось наслаждаться каждой минутой и ни одну из них не потратить впустую.

Теперь Генрих посещал сэра Уолтера Рэли не так часто, как прежде. Иногда он спускался на лодке вниз по реке и смотрел на Кровавую башню. Принц старался, чтобы острые глаза матросов не заметили то, что он предпочел бы хранить в тайне.

Генрих не хотел оглядываться на то, что быстро настигало его. Он знал, что в один прекрасный день смерть протянет свои холодные руки и обнимет его. И ускользнуть из этих объятий будет невозможно. Когда она придет, он должен быть готов.

* * *
Королева ничего не подозревала о состоянии здоровья своего сына, потому что он старательно скрывал это от нее.

И когда она осведомлялась: «Как сегодня чувствует себя мой любимый сын?» – Генрих всегда отвечал: «Превосходно. Здоров. Надеюсь, что и моя дорогая матушка чувствует себя так же».

Анна видела его раскрасневшимся от верховой езды и принимала румянец за признак отменного здоровья. Генрих был слишком худ, и она бранила его за это. Он должен лучше питаться. Это был приказ матери.

Генрих часто беседовал с ней, рассказывал, как отличился на арене для рыцарских турниров, и королева с удовольствием его слушала. Он изо всех сил старался сдержать кашель в ее присутствии и обычно добивался успеха.

Когда же ему этого не удавалось, она говорила:

– Я думаю, что твой приятель, Уолтер Рэли, мог бы дать тебе какое-нибудь средство от этого кашля. Говорят, он в этих делах разбирается.

– Непременно попрошу его об этом при следующей встрече.

– Попроси. Мне не нравится твой кашель.

Если бы Анна не была так озабочена предстоящей свадьбой, она могла бы обратить побольше внимания на состояние Генриха. Брачный союз с пфальцграфом, который был известен в Англии как Пэлсгрейв, не слишком радовал ее, потому что она считала, что этот молодой человек – не ровня ее дочери.

– Мое сердце лежит к тому, чтобы она стала испанской королевой, – ворчала она. – Кто такой этот Пэлсгрейв?

– Думаю, он прекрасная партия, матушка, – утешал ее Генрих. – Меня это устраивает.

Анна снисходительно улыбалась сыну и ради него старалась скрыть свое разочарование, но не могла полностью справиться с этим.

Когда Елизавета присоединилась к ним, она сказала:

– Итак, наша будущая Гуди Пэлсгрейв собралась навестить принца и королеву.

– Она выглядит очень счастливой, – заметил принц.

– Может, она забыла, что когда-то была принцессой. Подойди, Гуди. Теперь ты должна приседать ниже.

Но Елизавета обняла свою мать и сказала:

– Прости меня, дорогая матушка, но я думаю, что верная жена миссис Пэлсгрейв будет очень счастлива.

Королева Анна презрительно хмыкнула, а Генрих рассмеялся. Анна была счастлива, что ее любимые дети с ней.

* * *
Наступил октябрь, когда пфальцграф Фридрих V прибыл в Англию. В честь этого события улицы столицы были украшены, и люди сотнями высыпали на улицы, чтобы приветствовать его.

Обладая приятной внешностью и желанием всем угодить, он сразу же стал популярным, и протестанты по всей стране радовались этому союзу.

Когда Елизавета встретилась с ним, то нашла, что жених не обманул ее ожиданий, и не было никаких сомнений, что и он был очарован ею.

Двое, которым выпало пожениться из политических соображений, полюбили друг друга при первой же встрече. Дела складывались крайне удачно.

Даже королева не могла нарадоваться, хотя продолжала оплакивать потерю испанской короны.

Состояние Генриха ухудшалось, и ему все труднее становилось это скрывать. Но во время празднования он с огромным воодушевлением с головой ушел в торжества.

Елизавета была влюблена и счастлива. Генрих хотел, чтобы ее свадьба стала событием, которое она с радостью вспоминала бы всю жизнь.

В соревновании по теннису Генрих стал чемпионом, и все восхищались его сноровкой. Стояла холодная октябрьская погода, но он играл в шелковой рубашке, чтобы одежда не стесняла движений.

Когда игра закончилась, Генриху было очень жарко, но его почти тотчас стала бить дрожь.

На следующее утро у него начался жар, и он не смог встать с постели.

* * *
Весть о том, что принц болен, распространилась по Сити. Его болезнь увенчалась злостной лихорадкой, которая, по мнению лекарей, была чрезвычайно заразна.

Принц, зная об этом, умолял докторов не подпускать к нему мать, отца, сестру Елизавету и брата Карла.

Он лежал в постели, не совсем сознавая, где находится.

Были моменты, когда ему казалось, что он танцует с Франсис Хауард или плавает в море под парусами с сэром Уолтером.

* * *
Королева ходила туда-сюда по своим покоям и ломала руки. Слезы катились по ее щекам.

– Это невозможно! – рыдала она. – Мой Генрих! Он всегда был таким здоровым мальчиком! Это неправда! Он поправится!

Никто ей не отвечал. Никто не верил, что принц выздоровеет, но не осмеливался сказать ей об этом.

– Его забрали у меня, – продолжала она, – когда он был совсем малышом! Мне, его матери, не позволили растить собственного сына! И с другими было то же самое! А теперь… это!

Но, несмотря на свое горе, Анна не делала попытки пойти к Генриху. «Это расстроит его!» – уверяла она себя, хотя сама была в ужасе от возможности заразиться. Но внутри ее происходила яростная борьба. Анна хотела пойти к нему – место матери у постели больного сына. Но если она заразится… болезнь распространится по всему дворцу… Она не должна делать глупостей. Придется держаться подальше от своего любимого сына. И это еще одна беда, которую ей нужно было перенести.

Королева позвала одну из своих придворных дам.

– Пошлите к сэру Уолтеру Рэли в Кровавую башню. Скажите ему о болезни принца. Он – умный человек. Пусть даст ему один из своих эликсиров жизни. Это спасет его.

Она упала на постель и разрыдалась. Но ей стало лучше. Ее Генрих благоразумен, и он всегда заявлял, что сэр Уолтер Рэли – величайший из всех англичан – не только отличный мореплаватель, но и великий ученый. Сэр Уолтер любит принца. И теперь он спасет ему жизнь.

* * *
Когда сэр Уолтер услышал новости, то пришел в ужас. Он уже некоторое время опасался, что принц болен, но для него было шоком узнать, что этот здоровый на первый взгляд молодой человек сейчас находится на пороге смерти, став жертвой не только изнурительной болезни, но и заразной лихорадки.

Но сэр Уолтер всегда верил, что его ждет успех во всех предприятиях. В прошлом, казалось, так и было, и только когда его постигла большая неудача и он потерял свободу, то стал сомневаться в истинности своей доктрины.

Несмотря на это, оптимизм брал верх, и иногда Рэли думал, что его заключили в неволю для того, чтобы он смог написать историю, вместо того чтобы делать ее, чтобы он смог сохранить себе жизнь своими научными открытиями, а не рисковать ею, бросаясь в авантюры.

Рэли полагал, что обладает секретом панацеи от всех болезней, которая излечит принца, и с полной уверенностью отправился в свою каморку в конце галереи за лекарством.

Прежде чем отпустить посыльного, он торопливо написал записку: «Это вылечит от всех смертельных болезней, за исключением яда».

* * *
Добрая весть распространилась по дворцу и Сити. Принц достаточно пришел в себя, чтобы понять, что жидкость, которую ему дают, прислал его добрый друг, сэр Уолтер Рэли, и настолько поверил в силы своего друга, что, кажется, стал поправляться.

Толпы собирались вокруг Сент-Джеймского дворца. Люди заполнили улицу, ведущую от дворца к Сомерсет-Хаус, и некоторые на коленях молились за жизнь юноши, которого народ уважал и любил.

В Сити были отмечены и другие случаи лихорадки. Люди заболевали, начинали бредить и через несколько дней умирали.

Королева удалилась из Сомерсет-Хаус подальше от заразы. Она была безутешна, страстно желала находиться у постели сына, но боялась заразиться.

Когда до нее дошли вести о том, что ее сыну стало немного лучше после приема эликсира жизни, она упала на колени и стала благодарить Бога.

К ней прибыл король с Елизаветой и Карлом. Они все горько плакали, и Елизавета никак не могла поверить, что теперь, когда у нее есть жених, которого она любит, ей грозит опасность потерять брата, до сих пор занимавшего первое место в ее привязанностях.

– Эликсир Рэли творит чудеса! – воскликнула Анна. – Наш сын будет жить, и мы должны отблагодарить этого человека. Вы из благодарности должны вернуть ему свободу. Я никогда не смогу достойно отблагодарить его.

Яков молчал. Он не был столь оптимистичен, как королева. Король знал, что Генриху сейчас лучше, но считал, что им следует выждать некоторое время, прежде чем позволить себе надеяться.

– Почему вы молчите? – требовательно спросила Анна. – Рэли говорит, что его снадобье излечит от чего угодно, кроме отравления ядом. Почему вы боитесь радоваться? Вы считаете, что нашего сына отравили?

– Не волнуйся так, дорогая! – умолял ее король. – Для нас настало время печали. Давай встретим его спокойно.

Но разве Анна могла быть спокойной? Если ее сын поправляется, она с ума должна сходить от радости. Если он умрет, она лишится рассудка.

* * *
На улицах слышны были громкие стенания.

Разнеслась весть, что около двенадцати часов ночи 5 ноября принц Генрих скончался.

5 ноября! Великая дата в истории королевской фамилии. За несколько лет до этого в тот самый день был раскрыт заговор с целью взорвать короля и парламент.

На улицах католики заявляли, что это – расплата за преследования, которые последовали за раскрытием Порохового заговора. На улицах возникали стычки и драки, поскольку всегда находились негодяи, готовые по любому поводу устроить беспорядки. Но основным звуком, который наполнял улицы той ночью, был плач о смерти самого любимого принца королевской семьи – молодого человека, который, казалось, подавал большие надежды и который, как надеялся народ, мог бы стать королем.

Когда печальная весть дошла до королевы, она некоторое время отказывалась верить.

Но в конце концов ей пришлось это осознать, и единственный способ сдержать свое бесконечное горе она обрела в ярости и обвинениях.

– Рэли сказал, что его средство вылечит ото всего, кроме отравления ядом. Яд! Кто-то отравил моего сына! Кто мог сделать такое черное дело с тем, кто был так любим всеми? Каких врагов имел он среди праведных людей? Никаких. Но у него были враги. К примеру, Роберт Карр, которого он всегда ненавидел! А эта его хитрая тень, Том Овербери? Я не доверяю Овербери. Он отравил моего сына по приказу Карра. И я это докажу. Будет вскрытие. И если найдут яд, я не успокоюсь до тех пор, пока не отдам этих людей в руки правосудия!

Те, кто слышал стенания королевы, не преминули сообщить об ее подозрениях. Скоро об этом уже перешептывались, и не только во дворце, но и в Сити.

* * *
Даже когда вскрытие показало, что принц Генрих умер естественной смертью, продолжали ходить слухи, что его отравили, и в этой связи упоминали имена Роберта Карра и Овербери. Говорили, что принц ненавидел фаворита отца и стоял на пути его продвижения к более высоким почестям. У Карра имелись причины убрать его с дороги, а всем и каждому известно, что Овербери был предан ему телом и душой.

Яков, который проявил большую стойкость, чем королева, во время болезни принца и находился у его постели, несмотря на предупреждение, что болезнь заразна, отмахивался от этих подозрений и просил Роберта выбросить их из головы.

– Так всегда происходит, мальчик, – говорил он. – Умирает высокопоставленная персона, и из уст в уста передаются сплетни об отравлении. Вскрытие показало причину смерти, и со временем все с этим согласятся.

Роберт был благодарен королю за сочувствие, но чувствовал себя неловко. Очень неприятно, когда тебя подозревают в убийстве.

Однажды вечером стража Сент-Джеймского дворца была потревожена появлением совершенно обнаженного человека. Он был высоким и светловолосым и при тусклом освещении очень походил на принца.

– Я – призрак принца Уэльского! – кричал голый человек. – Я восстал из могилы, чтобы требовать справедливости! Отправьте моих убийц на эшафот! Там им самое место!

Некоторые стражники в ужасе разбежались, по двое оказались смелее остальных, подошли к человеку и увидели, что он вовсе не принц Уэльский.

Они энергично втолкнули его в привратницкую и потребовали ответа, кто он таков.

– Принц Уэльский, – отвечал тот. – Восстал из могилы требовать справедливости.

– Это все подстроено, – сказал один стражник. – Кто-то послал его. И мы узнаем кто.

Они взяли хлыст и принялись охаживать им бедолагу, пока тот не завопил от боли, но все равно настаивал на том, что он – привидение принца Уэльского.

Привидения не позволяют себя избивать – стражники были в этом уверены. Они попытались заставить его признаться в том, что он человек, а не призрак, но пленник настаивал на сказанном, и его продержали всю ночь, время от времени стараясь убедить его внять здравому смыслу и сознаться.

Утром весть о случившемся разнеслась по дворцу и достигла ушей короля. Яков сам отправился в привратницкую, чтобы посмотреть своими глазами на «призрак» принца.

Увидев следы хлыста на обнаженном теле, он нахмурился.

– Неужели, – спросил он, – вы не поняли, что он болен? Он болен той же самой лихорадкой, которая унесла принца Генриха. Ему нужны лекари, а не хлыст.

Король попытался успокоить человека, чей разум, несомненно, помутился.

– Не бойся, парень! О тебе позаботятся.

Яков приказал, чтобы разузнали, кто он такой.

Вскоре обнаружилось, что он был студентом Линкольн-Инн, который встал с постели, снял одежду в выкопанной могиле и пробрался во дворец.

По приказу короля его заперли в привратницкой, и однажды вечером, когда его сиделки подошли к его постели, оказалось, что он исчез.

Предположили, что бедняга выбрался из привратницкой, возможно, в попытке найти путь назад к могиле, из которой, как он верил, восстал.

Как-то лодочникам показалось, что видели его на берегу реки, и, поскольку он больше нигде не появился, все сочли, что он утопился в Темзе.

Слухи об отравлении стихли, но не были забыты совсем. Скорее просто отложены до удобного случая, когда о них можно будет напомнить людям.

Глава 7 ИНТРИГА В ЗАМКЕ ЧАРТЛИ

Когда Роберт Девере, граф Эссекс, уехавший от двора со своей строптивой женой, оказался в двух-трех милях от замка Чартли, то местные жители вышли приветствовать его. Он отвечал им поклонами и улыбками и чувствовал себя ужасно неловко, видя их удивленные взгляды на прекрасную, по угрюмую девушку, ехавшую верхом рядом с ним.

Франсис смотрела прямо перед собой, словно не замечая людей. Она не собиралась притворяться счастливой женой.

Когда они въехали в старый замок и увидели слуг, выстроившихся, чтобы выказать свое почтение, Франсис прошествовала мимо, даже не взглянув на них, поэтому всем стало ясно, что в браке их хозяина было что-то очень необычное.

– Графиня утомлена долгим путешествием, – сказал Эссекс. – Немедленно проводите ее в покои, чтобы она могла отдохнуть.

– Я нисколько не утомлена! – возразила Франсис. – При дворе я проводила в седле по нескольку часов без малейшей усталости. Но все равно, пусть меня проводят в мои покои.

Величественный слуга подал знак двум молодым женщинам – обе поспешно шагнули вперед, еще раз присели в реверансе перед графиней и, повернувшись, направились к широкой лестнице.

– Пошли, Дженнет! – позвала Франсис и, не глядя на мужа, последовала за двумя служанками.

– Какие тут сквозняки! – жаловалась она. – С таким же успехом можно жить в Тауэре. Куда вы меня привели? Неужели это апартаменты, которые занимала шотландская королева, когда была тут пленницей?

– Я не знаю, миледи, где были апартаменты шотландской королевы, – сказала старшая из служанок.

Франсис пожала плечами.

– Бедняжка! Как она, должно быть, страдала!

Они подошли к коридору, и перед ними предстала винтовая лестница. Поднявшись, они оказались в покоях, приготовленных для графа и графини.

Комнаты были роскошно обставлены, а из окна открывался вид на прекрасные просторы Стаффордшира.

Франсис посмотрела на широкую кровать и прищурилась.

– Скажите-ка мне свои имена, – обратилась она к служанкам.

Старшая, девушка лет двадцати, ответила:

– Я – Элизабет Рей, миледи. – Она повернулась к своей подружке, которой было около шестнадцати. – А это Кэтрин Дарднелл. Нас выбрали прислуживать вам.

Франсис окинула их внимательным взглядом, пытаясь определить, насколько они преданы графу. Может так случиться, что девушки потребуются ей для выполнения специальных поручений. И она решила добиться их доверия.

– Уверена, вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы помочь мне, – сказала Франсис, и ее лицо преобразила улыбка.

Девушки смущенно присели в реверансе.

– Мы постараемся, миледи, – пробормотала Элизабет Рей.

– А теперь принесите мне поесть. Я голодна. Принесите, чтобы хватило и моей служанке.

– Да, миледи. Но ужин будет в большом зале, и повара несколько дней обдумывали блюда, которые они подадут милорду и миледи сегодня.

– Я не буду ужинать в большом зале. Понятно?

– Да, миледи.

– Когда принесете еду, постучите в дверь. Вам откроют, если придете только вы вдвоем.

– Да, миледи.

– А теперь идите, потому что я проголодалась.

Когда они ушли, Франсис обратилась к Дженнет:

– Вынь ключ снаружи и запри дверь изнутри.

– Но, миледи…

– Делай как я велю! Дженнет повиновалась.

– В одном я уверена. В эту комнату он не войдет!

– Вы думаете, что сможете противостоять ему здесь, в его собственном замке?

– Я должна ему противостоять! Дженнет покачала головой.

– Думаешь, он прибегнет к силе? В этих ножнах у меня кинжал – они похожи на футлярчик с ароматическим шариком, которые некоторые носят у пояса. Я убью его при первой же попытке к насилию.

– Осторожней, миледи!

– Дженнет, я буду очень осторожна.

* * *
Граф постучал в дверь.

Франсис подошла к ней и осведомилась:

– Кто там?

– Это я, твой муж.

– Что вам нужно?

– Увидеть тебя. Узнать, довольна ли ты покоями.

– Я довольна, насколько может быть доволен узник в тюрьме, до тех пор, пока вы не разделяете их со мной.

– Ты понимаешь, Франсис, что, если будешь так себя вести, разразится большой скандал?

– Вы полагаете, я боюсь скандалов?

– Я боюсь!

– Бойтесь на здоровье!

– Франсис, будь благоразумна! Здесь жил мой отец. Это мое родовое поместье!

– И что с того?

– Я прошу тебя, не устраивай скандал!

– Трудно устроить больший скандал, чем устроил ваш батюшка!

– Франсис, позволь мне войти! Я только хочу поговорить с тобой!

– Мне не о чем с вами говорить!

– Ты – моя жена!

– Увы!

– Что ты имеешь против меня?

– Все!

– Чем я заслужил такое презрение?

– Тем, что женился на мне!

– Франсис, будь благоразумна!

– Я готова быть благоразумной. Это вы не хотите внимать разуму. Оставьте меня в покое. Разрешите вернуться ко двору. Если вы так любите свой замок, где гуляют одни сквозняки, оставайтесь в свое удовольствие! Я не буду указывать, где вам находиться, – лишь бы не со мной.

– Я не стану терпеть подобного! Ты – моя жена и должна быть женой… во всех отношениях. Ты меня понимаешь?

– Вы высказались как нельзя понятней.

– Впусти меня и давай поговорим!

– Повторяю, нам не о чем разговаривать! Роберт умолк, потом глубоко вздохнул и печально промолвил:

– Может быть, к утру ты придешь в чувство. Франсис не ответила, но приникла к двери, вслушиваясь в его удаляющиеся шаги.

Потом она повернулась к Дженнет.

– Ты говорила, что он может применить силу. Он никогда на это не пойдет. У него нет характера. Этот мужчина мягок как воск. О, зачем только меня выдали замуж за такого! Если бы я была свободна…

Дженнет покачала головой и отвернулась. Франсис так сильно вцепилась пальцами ей в плечо, что она охнула.

– О чем это ты подумала? Отвечай сейчас же!

– Миледи, мне больно!

– Тогда говори!

– Я подумала, что вы несвободны, а милорд Рочестер не выглядел таким несчастным, как вы, когда уезжали из Лондона.

Франсис замахнулась, чтобы ее ударить, но передумала. Ее лицо внезапно сморщилось.

– Дженнет, боюсь, что, если я пробуду тут слишком долго, я его потеряю.

Дженнет согласно кивнула.

– И ты так думаешь, верно? – взорвалась Франсис. – Какое право ты имеешь? Да что ты понимаешь в этом!

– У меня есть глаза, миледи, не так ли? Но почему вы в таком отчаянии? Вы же видели доктора Формана и миссис Тернер перед тем, как оставить двор.

– Как бы мне хотелось, чтобы они были поближе, Дженнет! Как бы мне хотелось поговорить с ними!

– А порошки при вас?

– Да, но как их подсыпать?

– Это было бы проще, если бы вы позволили ему жить с вами.

Франсис бросило в дрожь.

– Никогда. Если позволю, мне конец. В этом случае милорд Рочестер порвет со мной.

– Он так сказал?

– Намекнул. Дженнет, мы должны найти выход. Мы должны выбраться отсюда. Я чувствую себя словно в тюрьме. А мне нужна свобода. Я не могу тут даже дышать.

– Надо постараться, – сказала Дженнет.

* * *
Эссекс почти жалел, что вернулся в Чартли. Здесь гораздо труднее хранить в тайне не совсем обычные отношения с женой. Теперь его вассалы знают, что он настолько противен своей жене, что она отказывается жить с ним. Эссексу было немногим больше двадцати лет, и он имел мало опыта с женщинами. Франсис, будучи на два года моложе его, по сравнению с ним была более осведомленной: она видела его насквозь, а он все время попадал в затруднительное положение.

Будь у него более сильная воля, он мог бы силой проникнуть в покои жены и доказать ей, кто здесь хозяин, по его характер был слишком мягок, чтобы воспользоваться таким способом, и Роберт надеялся, что сможет убедить Франсис поступать благоразумно.

Он даже находил ей оправдания – она невинна, не подготовлена к замужеству и смотрит на брак с отвращением. В конце концов, Франсис очень молода – со временем она повзрослеет, и тогда ей будет стыдно за все неприятности, которые она доставила ему.

Все соседи были в курсе, что в замке происходит нечто странное. Графиню ни разу не видели за пределами замка. Она отказывалась покидать свои покои, ее дверь была всегда заперта. Однако граф полагал, что по ночам в сопровождении Дженнет Франсис выходила из замка и прогуливалась по садам.

Дженнет всегда была при графине, и ей прислуживали две служанки из Чартли – Элизабет Рей и Кэтрин Дарднелл. Остальные слуги, которым они говорили, что графиня на самом деле очень милая дама и что красота не уступает ее доброте, относились к ним с большим уважением. И Элизабет и Кэтрин были обласканы ею, а ее служанка Дженнет, которую она привезла с собой, была предана ей всей душой. Кэтрин с Элизабет уже начинали подумывать, что, возможно, виноват во всем граф.

Эссекс проводил много времени в размышлениях над ситуацией. Он часто уходил из замка и вышагивал целые мили, пытаясь придумать какое-нибудь решение.

Конечно, Эссекс мог разрешить Франсис вернуться ко двору и оставить ее в покое – ведь именно этого она и хотела. И она была бы ему хорошим другом, если бы он пошел на это. Но в одном Роберт проявлял упрямство – она его жена. С самой свадьбы он мечтал о том, как приедет с ней домой, поскольку все время, будучи за границей, лелеял воспоминание о милой молодой девушке, на которой женился. Создав в своем воображении идеал совместной жизни, граф не мог смириться с создавшейся ситуацией. Он не откажется от своей мечты так легко.

Во время одной из прогулок, глубоко погруженный в свои мысли, Роберт услышал крик о помощи, который доносился со стороны быстро текущей речки. Он резко очнулся от своих меланхолических грез и, повернувшись в том направлении, откуда исходил крик, узнал своего управляющего Уингфилда.

– В чем дело, Уингфилд? – окликнул Роберт.

Не успел Уингфилд ответить, как он увидел все сам – какой-то человек выходил из реки, поддерживая молодую женщину, которую, очевидно, спас.

Граф поспешил к берегу и помог двум мужчинам отвести женщину, которая была одной из служанок, назад в замок.

Примерно через час Эссекс вызвал Уингфилда с мужчиной, который спас девушку, в свои покои.

Уигнфилд представил этого человека как Артура Уилсона, которого он пригласил в замок ненадолго погостить.

– Переживая тяжелые времена, милорд, я не упустил возможности воспользоваться гостеприимностью мистера Уингфилда в обмен на некоторые услуги.

– Этой бедной девушке повезло, что вы оказались здесь, – сказал граф.

И, заметив, что Уилсон был образованным человеком, он пригласил его выпить с ним бокал вина.

Когда принесли вино и они остались вдвоем, Уилсон поведал графу свою историю.

– С тех пор как я научился читать и писать, милорд, я никогда не прекращал ни того, ни другого. Одно время я служил клерком у сэра Генри Спиллера в казначействе, но был уволен.

– За какую-то провинность?

– За неспособность оставаться в дружеских отношениях с людьми, которые выше меня по положению, милорд.

Эссекс рассмеялся. Этот человек нравился ему все больше и больше – особенно его радовала возможность отвлечься от своих неприятных мыслей.

– Я полагал, – продолжал Уилсон, – что смогу заработать на пропитание, сочиняя стихи. Но это оказалось заблуждением.

– Вы должны показать мне свои сочинения.

– Если милорду интересно…

– Расскажите, что с вами случилось, когда вы оставили казначейство.

– Я жил в Лондоне и писал стихи, пока не кончились почти все мои деньги. Потом, к счастью, появился Уингфилд и предложил предоставить мне временное пристанище здесь, в Чартли.

– Я мог бы предложить вам здесь постоянное место. Если я это сделаю, вы согласитесь?

Лицо Уилсона слегка покраснело.

– Милорд, – тихо сказал он, – вы щедры сверх моих ожиданий.

И в этот момент между ними зародилась дружба.

* * *
Артур Уилсон быстро пришелся ко двору в Чартли. Он стал личным слугой графа, сопровождая его в поездках по имению, на охоту или любых других и, таким образом, постоянно пребывая в компании Эссекса. Очень скоро Уилсон стал его самым доверенным слугой, а поскольку это очень заботило его хозяина, проявлял большой интерес к взаимоотношениям графа и графини.

Будучи ярым сторонником графа, Уилсон относился к Франсис очень критически. Он не разделял мнения хозяина о ее невинности и решил потихоньку от всех внимательно следить за ситуацией.

Каждую ночь, удаляясь в свою комнату, Уилсон записывал в своем дневнике отчет о событиях дня, где неизбежно фигурировали отношения графа с его женой. Он отмечал необычайное терпение Эссекса и доброе отношение к женщине, которая так гадко вела себя с ним. «Мягкий и вежливый граф старается изо всех сил», – писал он.

Уилсон стал задумываться над тем, какие черные замыслы лелеет эта женщина в покоях, из которых так редко выходит. Это выглядело неестественно. Она жила там с этой женщиной, которую привезла с собой, впуская только Элизабет Рей и Кэтрин Дарднелл. Что они все замышляют? Если хотят навредить графу, то Уилсон не допустит этого.

Он продолжал наблюдать…

* * *
– Кэтрин, дитя мое, – сказала Франсис, – какие у тебя красивые волосы!

– Вы сделаете девушку тщеславной, миледи, – возразила Элизабет Рей. – Она и так все время любуется собой с тех пор, как Уилл Каррик положил на нее глаз.

– Значит, Уилл Каррик вздыхает по тебе, Кэтрин? Я его прекрасно понимаю.

Кэтрин глупо улыбалась. Она никак не могла понять, почему некоторые слуги так подозрительно относятся к графине, которая всегда добра к ней и Элизабет. Графиня интересуется ими, и она уже почти пообещала, что, когда молодой человек Элизабет решит на ней жениться, позаботится, чтобы свадьба была достойной. Щедрая леди и добрая хозяйка, а если между ней и графом кошка пробежала, она да и Элизабет были готовы возложить всю вину на графа.

– У меня есть голубая лента, которая тебе пойдет, – сказала Франсис. – Дженнет, принеси ее и покажи Кэтрин, как завязать ей волосы.

Дженнет повиновалась.

– Как красиво, миледи! – воскликнула Элизабет, и Кэтрин порозовела от удовольствия.

Франсис склонила голову набок.

– Элизабет тоже должна получить ленту. Как ты думаешь, Дженнет, какого цвета?

– По-моему, розовую, миледи.

– Тогда принеси.

Девушка смущенно стояла, пока ей завязывали ленту.

– Какие они хорошенькие! – вздохнула Франсис и приняла печальный вид.

Элизабет неловко поблагодарила:

– О, миледи, мы рады вам служить!

* * *
Франсис осыпала своих служанок мелкими подарками. Любые ее приказания выполнялись с удовольствием, и девушки изо всех сил старались ей угодить. Затем настал день, когда Франсис решила, что пора действовать.

– Как там поживает Каррик? – спросила она однажды Кэтрин, когда оказалась с девушкой наедине.

Кэтрин вспыхнула и пробормотала, что как всегда.

– И готов на все, чтобы угодить тебе, могу поспорить!

Кэтрин не ответила.

– Паж графа обязан следить за его одеждой, не так ли?

– Да, миледи, это одна из его обязанностей.

– Это хорошее место, и, наверное, он скоро попросит разрешения жениться.

– Да, миледи.

Франсис потрепала девушку по щеке.

– Тебе повезло. Знаешь, временами я тебе завидую.

– О нет, миледи!

– Иметь кого-то, кто тебя любит, в ком ты можешь быть уверена.

– Но, миледи…

– Я знаю, что меня обсуждают в замке. Но есть кое-что, что известно только мне… и графу. Дела не всегда обстоят так, как кажется, дитя мое. Я – несчастная женщина. Кэтрин, ты мне поможешь?

– От всего сердца, миледи!

– Я могу доверять тебе, Кэтрин, как доверяю немногим. Ты поклянешься не говорить никому о том, что ты сделаешь для меня?

– Конечно же, миледи!

– Я очень хочу, чтобы чувства графа ко мне переменились.

– Но, миледи, говорят, граф только того и желает, чтобы быть вам хорошим мужем.

Франсис нахмурилась.

– Говорят! Говорят! – резко воскликнула она. Потом ее тон смягчился. – Кэтрин, люди не могут всего понять. У них поверхностный взгляд на вещи.

– Да, миледи.

– Когда ты встречаешься с Карриком, ты приходишь в покои графа?

Кэтрин вспыхнула.

– Ну, миледи, только когда…

– Не бойся, моя дорогая. Я всегда сочувственно отношусь к влюбленным.

– Да, миледи.

– И Каррик встречается с тобой там… скажем, когда граф на охоте?

– Да, миледи.

– Тут нечего стыдиться. Вы не делаете ничего плохого. Другие слуги знают, что вы ходите в графские покои, и не удивляются, когда вы потихоньку пробираетесь туда, верно? Кэтрин кивнула.

– Слушай. У меня есть волшебный порошок. Я хочу, чтобы ты вошла в покои на десять минут раньше времени встречи с Карриком. Понимаешь? И я хочу, чтобы ты посыпала порошком одежду графа. Его панталоны… его рубашку… все то, что он надевает на голое тело. Когда сделаешь это, осторожно сверни одежду, чтобы никто не узнал, что ее трогали.

– Порошок, миледи?

– Говорю же, порошок. Это ради его блага. Я принимаю благополучие графа близко к сердцу. Могу я доверять тебе, Кэтрин? Ты никому не расскажешь?

– Нет, миледи!

– Ты должна сделать это быстро и осторожно. Если тебя кто-нибудь застанет там, ничего не делай! Важно, чтобы это оставалось в тайне. Ты не должна упускать такой возможности, Кэтрин. Я знаю, что ты умная девушка и что я могу доверять тебе. Поэтому когда я отправлюсь ко двору, то возьму тебя с собой.

– О, миледи…

– Я награждаю тех, кто хорошо мне служит.

– Я сделаю все, что вы скажете, миледи.

– Вот и хорошо. Подожди здесь минутку. Кэтрин стала ждать. Она уже видела себя едущей верхом в Лондон со своей щедрой госпожой. Возможно, ей даже дадут какое-нибудь старое платье леди. Кто знает? С такой хозяйкой все может случиться.

Франсис вернулась и вручила ей пакетик.

– Смотри не потеряй! Запомнила, что нужно делать?

– Да, миледи.

– Не забывай, что это секрет. Дождись удобного случая.

Кэтрин заверила свою хозяйку, что все сделает надлежащим образом.

* * *
Будучи личным слугой графа, Артур Уилсон серьезно относился к своим обязанностям. Эссекс доверился ему до такой степени, что сметливый Уилсон быстро понял настоящее положение дел.

Несмотря на жестокое поведение жены, граф был все еще очарован ею, одержим навязчивой идеей превратить ее в любящую супругу. Франсис обладала невероятной красотой, и Уилсон понимал, что муж не захочет ничего слышать против нее, потому что желает сохранить ее образ незапятнанным. Для графа графиня была юной невинной девушкой, которую связали узами брака до того, как она была готова к нему. В своей удивительной чистоте она не могла представить последствий. Но это, конечно, со временем пройдет.

Ну, не стоило убеждать графа в обратном. Уилсон верил, что постепенно у него откроются глаза.

Тем временем Уилсон узнал о зловещих подводных течениях в сложившейся ситуации. Что одурманило головы служанкам? Возможно ли, чтобы такая гордая и высокомерная женщина стала прилагать столько усилий, чтобы снискать расположение девушек в услужении?

Нет, если только она не замышляет как-нибудь использовать их.

Как личный слуга, Уилсон имел доступ к гардеробу графа и однажды, складывая какую-то одежду в ящик, обнаружил, что его пальцы начали как-то необычно покалывать и чесаться. Внимательно осмотрев их, он обнаружил на них несколько крупиц порошка и тотчас же понял, что порошок попал ему на руки с одежды графа.

Уилсон вынул аккуратно сложенное нижнее белье и, встряхнув его, принялся кашлять и чихать, а в горле возникло чувство жжения.

Тщательно осмотрев всю нижнюю одежду графа, он понял, что вся она обработана порошком.

Уилсона охватила тревога. Может ли яд через поры кожи попасть в кровь? Он слышал о подобных вещах.

Его первым порывом было побежать к графу и рассказать о своей находке, но он быстро понял, что хозяин откажется подозревать настоящего виновника. Сам Уилсон не сомневался, что это была часть заговора, тайно составленного этими дьявольскими женщинами.

Уилсон унес одежду и выстирал ее сам. Он решил, что будет следить сам за одеждой графа, а кроме того, приглядывать за его едой, не сомневаясь, что будет предпринята попытка отравить его друга и хозяина более привычным способом.

* * *
Франсис была в отчаянии. Ситуация нисколько не изменилась с тех пор, как она приехала в Чартли, а она все ждет, когда же Эссекс решит, что устал от нее, и отпустит ее на все четыре стороны.

Порошок, которым посыпали его одежду, не возымел никакого действия. Одна-две попытки подсыпать другой порошок ему в еду также провалились. Этот Уилсон взял в привычку проверять все, что ест граф, а теперь еще и присматривал за его гардеробом. Ей сообщали, что он сует свой нос во все дела и сразу появляется, как только кто-нибудь из других слуг приблизится к его господину.

Франсис считала, что Уилсон что-то подозревает.

Дженнет была права, когда говорила, что если бы Франсис жила со своим мужем, то было бы сравнительно легко воспользоваться порошками. А сейчас это кажется совершенно невозможным. Но даже ради этого она не станет жить с ним вместе!

Граф написал родителям Франсис, жалуясь на ее поведение, и она получила предостерегающее письмо от них. Эссекс – ее муж, и она должна смириться с этим. Они даже послали одного из ее братьев урезонить ее. В результате возникли долгие пререкания, которые, как объявила Франсис, скоро сведут ее с ума.

– Моя семья и та против меня! – рыдала она.

Вестей от Роберта Карра не было. Вероятно, она для него больше не существовала.

В отчаянии Франсис написала миссис Тернер.


«Милая Тернер!

Я больше не надеюсь ни на что хорошее в этой жизни. Мой брат Хауард был здесь, и мне нет покоя. Мой муж чувствует себя так же хорошо, как и прежде, поэтому вы должны понять, в каком я жалком положении. Пожалуйста, передайте это доктору. Он уверял меня, что все будет хорошо и что лорд, которого я люблю, полюбит меня. Поскольку вы взяли на себя труд помогать мне, пожалуйста, сделайте все, что в ваших силах, ибо никогда еще не была я столь несчастна, как теперь. Я не могу выносить такое существование, и мне не будет покоя, пока этот человек жив. Поэтому помолитесь за меня. Я нуждаюсь в ваших молитвах! Мне стало бы легче, если бы я могла пообщаться с вами. Если моя затея увенчается успехом, вы получите столько, сколько пожелаете, так как я считаю, что это честно заработанные деньги.

Ваша сестра Франсис Эссекс».

* * *
Уилсон действительно был обеспокоен. Он не сомневался, что графиня замышляет отравить своего мужа. Он знал, что Франсис посылает письма в Лондон, и полагал, что она пишет либо своему любовнику, либо тем, кто передает ей порошки. Уилсон жил в Лондоне и знал, что профессиональных отравителей не меньше, чем дилетантов-колдунов. Он был уверен, что Франсис Эссекс в руках у подобных людей.

Если так, то жизнь графа в опасности, ибо он, Уилсон, не может надеяться, что ему всегда будет улыбаться случай спасти жизнь своего господина.

Как опытный человек, он полагал, что есть один-единственный способ спасти графу жизнь – позволить графине наслаждаться своим любовником.

Граф доверился Уилсону, ставшему не только его преданным слугой, но и его близким другом. И хотя Уилсон всегда был осторожен в проявлении враждебности к графине, со временем он убедил графа, что леди Франсис будет более дружелюбна, если они покинут Чартли – место, которое, по ее словам, она ненавидит и считает тюрьмой.

Граф счел это разумным, и, когда предложил Франсис посетить сельский дом ее родителей в Одли-Энд в Эссексе, она с готовностью согласилась.

Франсис действительно вела себя более дружелюбно, когда они ехали на юг, и неоднократно снисходила до обращения к своему мужу, безо всякой попытки с его стороны завязать разговор.

У графа улучшилось настроение. Но Уилсон, как всегда, держал ухо востро. Он не доверял графине.

Когда они прибыли в Одли-Энд, все члены семейства Франсис журили ее за поведение с мужем. Она смиренно слушала, а потом принялась расспрашивать о новостях при дворе.

Франсис сделала вид, что огорчилась, узнав о смерти принца Уэльского, но ей было совершенно все равно. Она жадно ловила каждую крупицу сведений о Роберте Карре и стремилась снова попасть ко двору. В Лондоне она сможет навестить доктора Формана и миссис Тернер, а Франсис верила, что ее спасение зависит от них. Она снова увидит своего любимого Роберта, и если он и думать забыл о ней в ее отсутствие, то с помощью умного доктора и милой миссис Тернер ей скоро удастся его вернуть.

Франсис чувствовала себя несчастной, по в меньшей степени, чем в Чартли.

И в конце концов Эссекс дал согласие вернуться ко двору.

Глава 8 ВРАГИ

Свадьба принцессы Елизаветы с пфальцграфом была отложена из-за траура по принцу Уэльскому. Генрих умер в ноябре, а свадьбу отложили до февраля – это означало, что пфальцграф и его свита должны жить и развлекаться в убыток королевской казне. Яков подсчитал, что свадьба его дочери обошлась ему почти в сто тысяч фунтов.

Придворные соперничали друг с другом, чей наряд великолепнее, и Яков настоял, чтобы его Робби сверкал ярче остальных, так как это лишь соответствует его красоте. Поэтому он щедро одарил своего фаворита драгоценностями. Но, несмотря на то, что его привязанность к Роберту Карру была самой сильной, Яков не забыл и о других юношах, которые были достаточно красивы, чтобы демонстрировать подаренные им изысканные наряды и украшения.

Кроме того, королеву, которая хотя и была подавлена горем, да и в любом случае не испытывала удовольствия от свадьбы своей дочери, также нужно было дорого одеть, и цена ее гардероба составила немногим меньше шести тысяч фунтов, потраченных на свадебное платье и приданое Елизаветы.

Что до самого Якова, он должен был помнить, что он король и в присутствии иностранцев обязан хорошо выглядеть. Яков был к этому готов – лишь бы его одежда не только была расшита драгоценными камнями, но и плотно подбита и лишь бы ему не пришлось мыться.

Итак, Елизавета венчалась в Уайтхолльском соборе и прекрасно выглядела в белом платье с золотыми волосами, ниспадающими до плеч, в короне из жемчугов и бриллиантов. К венцу ее вели Карл – теперь ставший красивым и наделенным достоинством, подобающим наследнику трона, – и Генри Хауард, граф Нортгемптон. Королева тихонько всплакнула, пока архиепископ Кентерберийский проводил обряд. Яков знал, что она думает о том, что потеряла дочь, отдав ее иноземцу, как потеряла сына, отдав его смерти.

Празднества, следовавшие за венчанием, были не слишком шумными, потому что, хотя прошло уже три месяца после смерти Генриха, это печальное событие еще не забылось.

Роберт Карр предложил, чтобы прощальный банкет проходил в его собственном замке в Рочестере, и король, обрадованный возможностью видеть своего дорогого Робби хозяином, принимающим весь его двор, с радостью согласился.

* * *
Последние слова прощания были сказаны, и Елизавета отплыла из Англии к своему новому дому, а двор вернулся в замок Рочестера, чтобы еще несколько дней пользоваться гостеприимством виконта перед возвращением в Уайтхолл.

Замок, стоящий на берегу реки Медуэй, был великолепным образцом норманнской архитектуры. Он явно был построен как крепость и располагался на холме, а с главной башни открывался вид на деревню и реку. Роберт Карр гордился им, поскольку замок был местом действия многочисленных исторических событий со времени его постройки в 1088 году норманнским монахом Гундульфом, который был епископом Рочестерским и выдающимся архитектором. Это было идеальное место, чтобы принять весь двор, и то, что Роберт мог это сделать, свидетельствовало, как быстро он возвысился после смерти Солсбери.

Роберта одевали слуги в его покоях, когда человек, которого он стал считать одним из своих ближайших друзей и сторонников, попросил приема.

Это был Генри Хауард, граф Нортгемптон, который усердно обхаживал фаворита с тех пор, как понял всю твердость его обладания королевской привязанностью.

– О! – воскликнул лукавый старый придворный. – Я вам помешал!

– Нет, – ответил Роберт. – Я уже почти готов. «Боже, – подумал Нортгемптон, – какой он красавчик! И выглядит все таким же свежим и молодым, как в тот день, когда верхом въезжал на арену для турниров и так предусмотрительно свалился с коня».

– Прошу вас, садитесь! Я минут через пять буду готов к выходу в банкетный зал, – сказал Роберт.

– Тогда мы пойдем вместе, – отозвался Нортгемптон.

Ему было на руку, чтобы его видели с фаворитом – это напомнит его врагам, что у него есть высокопоставленные друзья. Добродушный и беспечный Роберт никогда не давал себе труда поинтересоваться, почему высокомерный Хауард так стремится к его дружбе, и, когда Овербери сказал ему: «Генри Хауард перестанет с тобой разговаривать на следующий же день после того, как ты лишишься королевского расположения», – он ответил: «С чего бы?» Это означало, что, пока Нортгемптон предлагает свою дружбу, Роберт Карр готов ее принять.

Роберт отпустил слуг только из вежливости, догадываясь, что Нортгемптон не хочет, чтобы они слышали их разговор, а поскольку оба являлись высокопоставленными министрами, было ясно, что они рано или поздно примутся обсуждать государственные дела. Став членом Тайного совета, Роберт чувствовал необходимость держать язык за зубами в присутствии слуг.

Когда они остались одни, Нортгемптон спросил Роберта, знает ли тот, что некий джентльмен был вынужден подписать Акт о супремации.[2]

Роберт, насколько мог, заверил его, что этого человека никто не принуждал. Нортгемптон почувствовал облегчение. Такие вопросы было лучше задавать с глазу на глаз. Нортгемптон немного волновался, поскольку, будучи тайным католиком, он не имел ни малейшего желания подписывать Акт о супремации. Он опасался, что, если тот человек, о котором шла речь, был вынужден так поступить, не исключена возможность, что приглашение поставить подпись последует и Нортгемптону.

Подписание этого акта было уловкой, которую Яков замыслил, когда ему в очередной раз требовались деньги. Он придумал заставить католиков подписать клятву, а если те станут отказываться, подвергнуть их жестоким штрафам или тюремному заключению. Поскольку папа призвал католиков не подписывать клятву, так как она содержала предложения, унизительные для католической веры, подписать ее было бы равносильно отказу от своей религии. Многие католики отказались это сделать и, следовательно, лишались собственности, на что и надеялся Яков, поскольку он выдумал этот план, чтобы раздобыть денег.

Роберту не нравился этот замысел, потому что он считал несправедливым наказывать людей за их религию, и он предпочел бы видеть католиков и протестантов, живущих в мире и согласии.

Однако время от времени его обязанностью было писать католикам приказы о принесении присяги, и он делал это, потому что всегда повиновался королю, хотя никогда не привлекал его внимания ни к одному католику и ничего не предпринимал до тех пор, пока Яков сам не заставлял его проводить в жизнь этот неприятный закон.

Тем не менее Роберт никогда не намекал Якову, что не одобряет его. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что, если бы попытался сделать какое-нибудь критическое замечание, Яков моментально опроверг бы его каким-нибудь хитроумным аргументом, и понимал, что Яков продолжает любить своего Робби потому, что тот никогда не был тем, кого король называл сварливым придирой.

Нортгемптон был осведомлен об этом качестве Карра и знал, что может спросить его о наказаниях отказавшихся подчиниться закону без всяких последствий для себя. Если же его, Нортгемптона, попросят подписать присягу, он решил, что подпишется, – его политическая карьера всегда значила для него больше, чем религиозные пристрастия, но он предпочитал, чтобы ему не пришлось делать такой выбор. Поэтому иметь в друзьях Роберта Карра было весьма кстати.

Решив, что опасность ему не грозит, Нортгемптон продолжал:

– Я позволил себе воспользоваться вашим гостеприимством и полагаю, вы не подумаете, что я злоупотребляю вашей дружбой.

Роберт улыбнулся своей очаровательной улыбкой и ответил:

– Мой дорогой Нортгемптон, мне доставляет удовольствие, что вы можете злоупотреблять моей дружбой. Это показывает, что вы в ней уверены.

– Спасибо, мой дорогой друг. Дело в том, что некоторые члены моего семейства неожиданно вернулись ко двору. Я позволил себе пригласить их в замок. Они, наверное, уже приехали.

– Любой, принадлежащий к вашему семейству, будет радушно принят.

– Спасибо, Роберт. Я так и думал, что вы скажете это.

– И кто эти родственники? Я с ними знаком?

– Думаю, вы знакомы с моей внучатой племянницей. Она некоторое время жила с мужем в провинции. Ха, я никогда не верил, что деревня устроит мадам Франсис надолго.

– Насколько я понимаю, – спросил Роберт, – вы говорите о графине Эссекс?

– Вы правы. Эта молодая особа любит поступать по-своему. Она упросила меня позволить ей приехать сюда. Франсис не могла дождаться, когда весь двор переберется в Уайтхолл. Она говорила, что слишком долго отсутствовала.

– Ну да, – сдержанно согласился Роберт. – Должно быть, прошло немало времени с тех пор, как она была при дворе.

* * *
Во время танцев в большом зале Франсис оказалась рядом с ним.

Роберт забыл, как она красива. Ни одна женщина при дворе не могла с ней сравниться, и Роберт пришел в возбуждение лишь от одного ее вида. Их руки соприкоснулись в танце, и на секунду Франсис сжала его пальцы.

– С возвращением ко двору, леди Эссекс.

– Как приятно видеть вас, виконт Рочестер.

– А граф Эссекс тоже при дворе?

– Увы, да.

Роберт повернулся к следующей партнерше, как того требовал танец. Франсис была такой же волнующей, как всегда.

Она уже приготовила фразу, когда Роберт снова повернулся к ней.

– Я должна увидеться с тобой… наедине.

– Когда?

– Сегодня ночью.

– А граф?

– Откуда мне знать? Мне все равно! Он мне не муж и никогда им не был.

– Как это может быть?

– Потому что я люблю другого.

– А этот другой?

– Сегодня ночью он мне скажет, любит он меня или нет.

– Где?

– В нижних покоях башни Гундульфа. Там темные и мрачные кладовые, куда мало кто ходит.

Роберт промолчал, и она умоляюще посмотрела на него.

Он скучал по Франсис и хотел возобновить их отношения. Ему так и не удалось ее забыть. В ней бурлила такая жизненная сила, что устоять было невозможно. Если они с графом живут отдельно по взаимному согласию, то ничего плохого в этом нет.

В ту же ночь, когда замок затих, они встретились в нижних покоях башни Гундульфа и снова стали любовниками.

* * *
Франсис сидела напротив Анны Тернер в ее доме в Хаммерсмите и изливала свои опасения.

– Вы все еще не уверены в нем? – спросила миссис Тернер.

Франсис кивнула.

– И все-таки я думаю, он нуждается во мне больше, чем прежде. Перемена заметна.

– Наш милый доктор поработал ради этого.

– Знаю. Но мой возлюбленный все время помнит о сопернике. – Ее лицо помрачнело. – А тот всегда рядом, всегда угрожает. Я скорее умру, чем дам увезти себя назад в деревню.

– Моя милая леди, вы не должны говорить о смерти. Неужели было так трудно подсыпать порошки, которые предложил доктор?

– Просто невозможно. Я не выходила из своих покоев, потому что не могла терпеть его рядом с собой. Там есть две служанки, которые были готовы исполнить мою просьбу. Я подкупила их, и они старались изо всех сил. Но муж всегда окружен своими слугами, и среди них был один человек, Уилсон, которого перехитрить не удалось.

Миссис Тернер кивнула.

– Печально – у нас столько препятствий!

– Больше всего я боюсь, что, если возникнет слишком много препятствий, мой возлюбленный будет готов отказаться от нашей любви.

– Мы должны привязать его так сильно, чтобы он не смог сбежать.

– А это возможно?

– С помощью доктора возможно все. Думаю, вы должны снова увидеться с ним… и как можно скорее.

– Я сделаю это.

– Позвольте рассказать ему о вашем визите, и он назовет день, когда вас примет. Я сумею передать вам сообщение.

– Дорогая Тернер, что бы я без вас делала!

– Милая подруга, я с удовольствием вам помогаю! Я немного училась у доктора и понимаю, что того, кто стоит между вами и вашим возлюбленным, следует удалить, потому что в противном случае все наши усилия будут бесполезны. Франсис стиснула руки.

– Да поможет мне Бог больше никогда не видеть его лица!

– Вам поможет доктор. – Анна Тернер склонилась вперед и коснулась руки Франсис. – Не забывайте, – тихо повторила она, – с помощью доктора нет ничего невозможного.

* * *
Томас Овербери сидел за столом в покоях милорда Рочестера и писал. На его лице блуждала довольная улыбка, и в комнате не было слышно ни звука, кроме скрипа пера. Томас прочел написанное, и его улыбка превратилась в самодовольную ухмылку. Он всегда был доволен своей работой.

Роберт сидел на подоконнике и смотрел на дворцовые угодья; его красивое лицо было задумчиво.

– Послушай это, Роберт! – воскликнул Томас и принялся зачитывать вслух только что написанное.

– Прекрасно… как всегда, – похвалил Роберт, когда он закончил.

– Вот так, дорогой мой! Что бы ты без меня делал!

– Ради бога, Том, что бы мы с тобой делали друг без друга!

Томас на момент задумался.

– Что правда, то правда, – согласился он наконец.

Но в его голове поселилось сомнение. В таверне «Русалка» он обедал с писателями, среди которых был сам Бен Джонсон, и с ним обходились как с равным. Там он держался как человек, имеющий отношение к литературе, там он был самим собой, а не призраком, не тенью другого. Томас представил Роберта Карра в этой компании. Он даже не понял бы, о чем они говорят. Однако где бы он теперь был без Роберта? Что бы принесла ему его писанина? Достаточно, чтобы жить впроголодь на чердаке?

И Томас повторил со вздохом:

– Что правда, то правда.

Роберт не заметил ни малейшего недовольства в словах своего друга, поскольку был занят собственными проблемами.

– Том, – сказал он, – я хочу, чтобы ты еще кое-что сделал для меня.

Томас ожидал продолжения, но Роберт колебался.

– Я хочу, чтобы ты написал вместо меня даме. Сообщи ей, что я не смогу увидеться с ней, как мы договаривались. Король отдал приказ, чтобы я прислуживал ему.

Томас снова взялся за перо.

– Мне выражать сильное сожаление? Дама стала обузой?

– О нет-нет! Мне хотелось бы быть с ней. Вырази самое что ни на есть сильное сожаление.

Овербери кивнул.

– Расскажи мне, какова она из себя, и я напишу оду ее красоте.

Роберт описал ее так точно, что Томас спросил:

– А не может этот образчик красоты быть графиней Эссекс?

– Ну Том, как ты догадался?

– Ты сам мне помогал. Это хорошо. Теперь я знаю, кому пишу, и постараюсь, насколько мне хватит таланта.

«Прекраснейшая из прекрасных, – начал писать он. – Я в полном отчаянии…»

Роберт следил, как его перо бегает по бумаги без запинок. Как здорово обладать таким даром слова! Если бы он был так же умен, как Овербери, то сам смог бы писать письма, осуществлять собственные идеи, – был бы таким же умным, как покойный Солсбери. С мозгами и красотой он мог бы ни от кого не зависеть.

Роберт удивлялся, почему эта мысль пришла ему именно в тот момент, когда он наблюдал, как его умный друг улыбается за работой.

Но мысль исчезла так же быстро, как появилась, – Роберт был не из тех, кто анализирует свои чувства.

Том отложил перо и принялся читать.

Страдания влюбленного были выражены в письме деликатно, но страстно и поэтично.

Франсис удивится, но будет довольна.

* * *
Доктор Форман сидел за столом напротив Франсис. Опершись на локти и склонившись вперед, он выразительно жестикулировал руками во время разговора и не сводил глаз, блестящих от распутных мыслей, с нетерпеливого прекрасного лица собеседницы.

В полутемной комнате мерцали свечи.

Конечно, он колдун – Франсис догадывалась об этом. Она верила, что Форман заключил соглашение с дьяволом, и если охотники за ведьмами внезапно ворвутся в комнату и осмотрят его, то наверняка найдут на его теле дьявольскую отметину.

Но ей все равно. Она повинуется лишь своему настойчивому желанию.

Франсис хотела, чтобы Роберт Карр оставался ее верным возлюбленным, она стремилась вызвать в нем такую же фанатичную страсть, как у нее, и хотела убрать с пути Эссекса.

Именно по этой причине Франсис совершала опасные поездки в Ламбет. Ради удовлетворения своих желаний она была готова участвовать в колдовстве, хотя и знала, что колдовские культы считаются преступлением. Король верил, что колдуны способны творить злые дела, и старался очистить от них свою страну. Наказанием служила казнь через повешение или сожжение на костре. Ничего, говорила себе Франсис; она была готова пойти на любой риск ради того, чтобы привязать к себе Карра навсегда и избавиться от мужа.

Голос Формана стал вкрадчивым.

– Дорогая леди, вы должны рассказать мне обо всем… не упуская ни одной подробности.

Расскажите, как пылок ваш возлюбленный в любви.

Франсис заколебалась. Но она знала, что должна повиноваться этому человеку, поскольку он сможет ей помочь лишь в том случае, если она расскажет ему все.

Поэтому Франсис отвечала на все заданные ей вопросы. Она видела, как ее собеседник облизывал губы от удовольствия, словно сам участвовал в пересказываемых событиях. Сначала Франсис было не по себе, но потом она перестала смущаться. Ей казалось, что сверхъестественные способности этого человека дают возможность снова пережить наслаждение экстаза.

Когда рассказ закончился, доктор попросил ее встать. Он положил руки ей на плечи, и Франсис почувствовала, как его сила вливается в нее. Доктор делал пассы руками перед ее глазами, и она снова представила, что находится с Робертом в какой-то темной комнате.

Доктор Форман раздвинул черные занавеси в углу, за которыми оказалась рогатая голова козла. Он стал повторять заклинания, и, хотя Франсис не могла разобрать слов, она верила в их могущество.

Наконец доктор повернулся к ней.

– То, о чем вы просите, исполнится… со временем, – пообещал он.

Франсис должна посещать его как можно чаще и в тайне ото всех, продолжал Форман. Нужно создать восковые фигурки трех действующих лиц этой драмы. Того, от кого она хотела избавиться, того, чью страсть нужно усилить, и женщины. Но это стоит больших денег.

– Вы получите все, что пожелаете, если сделаете это для меня.

Доктор наклонил голову.

– Мне придется воспользоваться помощью некоторых моих слуг, чтобы добыть все необходимое. Но им тоже нужно заплатить за услуги.

– Понимаю.

– Зовите меня отцом – потому что им я для вас и являюсь, дорогая дочь.

– Да, отец, – послушно повторила Франсис.

* * *
Франсис теперь часто получала письма от Роберта. Их страстность удивляла ее, к тому же они были написаны таким поэтическим языком, что она перечитывала их, пока не запоминала наизусть.

– Только влюбленный мог написать такое, – заверяла она Дженнет. – Знаешь, он изменился. Роберт начинает чувствовать так же глубоко, как и я. О да! В последнее время он переменился.

– Кажется более страстным? – осведомилась Дженнет.

– Когда мы вместе, он любит меня не больше, чем прежде, но письма выдают его истинные чувства. Как они красивы! И это все благодаря доктору и милой Тернер! Это они заставляют его мечтать обо мне и сделают так, что мой образ всегда будет в его мыслях.

Франсис подумала о трех восковых фигурках, которые сделал доктор. Фигурку Эссекса пронзили булавками, разогретыми на пламени свечи, и во время этой процедуры доктор, облаченный в черную мантию с каббалистическими знаками, бормотал магические заклинания. Фигурка Роберта была одета в атлас и парчу, а фигурка Франсис была обнаженной. Доктор попросил, чтобы она попозировала, так как было важно, чтобы фигурка была совершенной во всех деталях. Теперь Франсис полностью ему доверяла – она смотрела на него как на любимого отца и, поборов смущение, позировала, пока изготовлялась фигурка.

Франсис помнила ритуал – горящий фимиам, который наполнил комнату ароматическими запахами и парами. Она помнила, как восковую мужскую фигурку раздели донага, положили вместе с женской на маленькое ложе и придали им позы любовного акта, одновременно втыкая нагретые булавки в фигурку Эссекса.

Сначала зрелище вызвало отвращение у Франсис, но постепенно стало ее возбуждать.

Франсис верила в черную магию – разве она не заметила перемен в своем возлюбленном с тех пор, как начала принимать в ней участие? В его пере появилась свежая сила, потому что только влюбленный мог написать письма, которые он писал ей. Роберт не ждал особой необходимости – письма приходили часто с приложением стихов, восхваляющих ее красоту и радость, которую ему приносит их любовь.

* * *
Из верхнего оконца дома в Ламбете женщина смотрела, как леди Эссекс отъезжает верхом в сопровождении своей служанки.

– На этот раз знатная дама, – с ухмылкой сказала женщина самой себе. – Саймон знает, как заполучить нужных клиентов.

Она отошла от окна, подошла к лестнице и посмотрела вниз. Где он сейчас? В той комнате, где принимает клиентов? Наверняка манипулирует с непристойными фигурками!

Что за человек!

Джейн Форман рассмеялась, удивляясь, как это ей удалось выйти замуж за Саймона. Она сделала это с радостью. В Саймоне было что-то, отличающее его от обыкновенных людей. Он был колдуном.

Однажды Джейн сказала ему:

– А что, если я выдам тебя охотникам за ведьмами, Саймон?

Он посмотрел на жену таким взглядом, что кровь застыла у нее в жилах. Джейн понимала, что, если у нее хватит глупости так поступить, Саймон заставит ее поплатиться за это. Но разве она способна на такое? Когда он устроил им такую приятную жизнь!

Джейн была ему хорошей женой, – она никогда не ворчала, когда он соблазнял служанок. Саймон говорил ей, что нуждается в разнообразии. К тому же его хозяин приказал ему не иметь под одной крышей девственниц, потому что они встанут между ним и его ремеслом, принося чистоту в дом, а это нехорошо, когда работаешь на дьявола.

Джейн могла бы возразить, что Саймон уже изгнал девственность из своего дома и что ему не нужно больше так усердно выполнять приказ своего хозяина. Но с Саймоном не поспоришь. Она должна быть благодарна за безбедную жизнь, которую он ей дал, и мириться с ним, его любовницами и внебрачными детьми, одной из которых, несомненно, была эта заносчивая Анна Тернер.

Они запирались вдвоем на несколько часов кряду. Саймон говорил, что они строят планы обработки новой клиентки, которая была самой богатой из тех, что попадали к ним в руки.

Джейн медленно спустилась по лестнице и направилась к двери комнаты, где Форман принимал клиентов.

– Саймон, – окликнула она, – ты звал меня?

Ответа не последовало, поэтому Джейн осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Ароматы все еще витали в воздухе, по занавеси были раздвинуты, впуская дневной свет, а свечи потушены.

Джейн тихо закрыла за собой дверь, подошла к столу и принялась оглядываться по сторонам. Заметив большую коробку на скамейке, она открыла и увидела восковые фигурки.

– Что за благородный красавчик! – хихикнула Джейн. – А здесь еще и дама с настоящими волосами. Ну и фигура!

Она могла представить, какие штуки Саймон с ними выкидывал.

Однако за всем этим кроются деньги, а они на них живут.

– Нельзя, чтобы он меня тут застукал, – прошептала Джейн.

Открыв дверь, она выглянула, удостоверилась, что ее никто не видит, и тихонечко прокралась вверх по лестнице.

* * *
Роберт поспешно вошел в покои, где Овербери сидел за работой.

– Том! – крикнул он. – Напиши мне быстро письмо… выражающее сожаление.

– Прекрасной графине? – спросил Овербери с улыбкой.

– Да. Я пообещал встретиться с ней сегодня вечером, но король приказал сопровождать его.

– Иногда неудобно быть таким популярным! – пробормотал Овербери.

– А когда закончишь, не мог бы ты отнести его в Хаммерсмит?

– В Хаммерсмит?

– Да, я должен был встретиться с ней там… в доме миссис Тернер. Сейчас мне нужно идти, но ты знаешь, что делать. Твои письма доставляют ей удовольствие. Напиши, что я в отчаянии… ты умеешь выразить это словами.

Роберт ушел, а Овербери вернулся к своему столу слегка раздосадованный. Одно дело писать цветистые послания, но доставлять их, как какой-нибудь паж, унизительно. И еще в Хаммерсмит! Какой-то миссис Тернер! Где-то он уже слышал это имя. Тому казалось, что она имеет отношение к доктору Форману – известному мошеннику, а возможно, даже колдуну. У этого человека не раз бывали неприятности – его призывали к ответу за грязные делишки. Не может быть, чтобы графиня Эссекс была связана с подобными людьми!

Однако ничего не оставалось, как написать письмо и отнести его этой женщине.

Час спустя Овербери скакал в Хаммерсмит, но по пути туда настроение его не улучшилось. Разве не абсурдно, что человек, наделенный такими талантами, как он, должен выполнять подобные поручения? В некоторых кругах говорили, что Рочестер управляет королем, а Овербери управляет Рочестером, а разве в этом случае Овербери не правит Англией?

Ему нравилось слушать подобные разговоры. Но это делало вдвойне досадным быть на посылках у тайных любовников.

Служанка впустила его в дом, а когда он сказал, что ему необходимо срочно увидеть графиню Эссекс, его препроводили в красивую комнату. Вскоре дверь распахнулась, женский голос воскликнул: «Роберт, любимый мой…» – затем умолк.

На графине было платье с глубоким вырезом, который, по новой моде, почти целиком открывал ее грудь. Длинные волосы были распущены, шею окружал серебристый воротник, собранный в складки.

Когда она посмотрела на него, выражение ее лица стало холодным.

– Миледи, я принес вам письмо от виконта Рочестера.

Франсис грубо выхватила письмо.

– Значит, он не придет, – сказала она.

– Королю понадобилось его присутствие.

Губки ее надулись, и она, как ребенок, ожидающий лакомства, обратила свой гнев на того, кто сообщил, что получить его сейчас же он не может.

– Возвращайтесь к милорду, – приказала она, – и поблагодарите его за то, что он послал вас. Но вам нужно закусить. Еду подадут в кухне.

– Мне вовсе не нужно закусывать, миледи, и я не ем в кухнях. Возможно, я должен был представиться. Сэр Томас Овербери к вашим услугам.

– Да, я знаю, что вы слуга милорда Рочестера.

И Франсис презрительно отвернулась.

Ярость охватила Овербери. Распутная девка! Да как она смеет! Она, видите ли, слышала о нем! А знает ли она, что благодаря его услугам Роберт Карр сумел запять пост министра? Как она смеет обходиться с ним так высокомерно!

Франсис удалилась, а Овербери вышел к своему коню и поскакал назад во дворец.

«Я не забуду ваших оскорблений, леди Эссекс!» – думал он.

* * *
Сентябрьский день выдался теплым, и окна в сад были открыты, когда Джейн Форман сидела рядом с мужем, пока служанки подавали им ужин.

Доктор был в благодушном настроении. Графиня приходила сегодня, а это событие всегда доставляло ему удовольствие.

Джейн размышляла, сколько денег он получает с этого дела и как долго ему удастся их тянуть. Тайком наведываясь в комнату, где Саймон принимал клиентов, и заглядывая в дневник, который он вел (Джейн немного умела читать), она узнала, что графиня влюблена в виконта Рочестера, который, как все знают, был самым известным человеком при дворе, и хочет избавиться от своего мужа, графа Эссекса. Джейн знала один-единственный способ избавления от мужей, а также то, что Саймон опасался торговать ядами. Он и так уже имел много неприятностей, чтобы нарываться на новые, а продажа ядов может довести его до настоящей беды.

«Ах, – подумала она, – в один прекрасный день он кончит жизнь на виселице!»

А ей от этого добра не будет – ведь жизнь здесь, в Ламбете, такая уютная, даже роскошная, а Джейн нравились удобства.

Она пристально посмотрела на мужа и при свете, падавшем ему на лицо, подумала, что Саймон за последнее время сильно состарился – его бледность стала более заметной, и он выглядел усталым.

Форман хорошо поел и подремывал за столом, поэтому Джейн не предполагала, что он чувствует ее испытующий взгляд.

– Ну, жена, – вдруг спросил Саймон, – о чем ты думаешь?

Джейн иногда верила, что он может читать ее мысли, поэтому не солгала ему.

– О смерти, – просто ответила она.

– И что именно о смерти?

– Я думала, кто из нас с тобой умрет первым. Ты знаешь? Конечно же знаешь? У тебя предчувствие на подобные вещи.

– Первым умру я, – спокойно сказал Саймон.

Джейн склонилась к нему и быстро спросила:

– Когда?

– В следующий четверг, – ответил он.

Джейн вскочила на ноги.

– В четверг?

Форман был удивлен не меньше ее.

– Эй! – воскликнул он. – Что такого я тут наговорил?

– Ты сказал, что умрешь в четверг.

Форман выглядел испуганным. Он говорил не думая, и слова слетали у него с языка почти помимо его воли. Саймон был встревожен, потому что такое происходило в тех редких случаях, когда он предвидел будущее.

– Забудь об этом, – сказал он.

Но никто из них не мог об этом забыть.

«Он выглядит еще старше, – думала Джейн. – И еще более усталым. Еще ближе к смерти – ближе к четвергу».

* * *
В среду Джейн сказала, шутя:

– Ну, тебе осталось жить один день, Саймон. Надеюсь, твои дела в порядке?

Он рассмеялся вместе с ней, и она почувствовала облегчение. Конечно же он пошутил!

В четверг Саймон сказал, что у него дела в Паддл-Доке, и поехал туда на лодке. Он спокойно греб, когда весла выпали у него из рук, и он упал лицом вниз.

Когда тело принесли домой, Джейн не могла этому поверить. Хотя некоторые его пророчества сбывались, но другие нет. Этому она не поверила, потому и была ошеломлена и сбита с толку.

Немного оправившись от шока, Джейн пошла в комнату, где Форман принимал клиентов. Очевидно, он сам не поверил своему пророчеству, поскольку не сделал попытки привести свои дела в порядок.

– Я должна уничтожить все это, – сказала Джейн, вынимая восковые фигурки, порошки и флаконы с какими-то жидкостями.

Она поставила все это на скамью и принялась копаться в ящиках его бюро. Здесь она обнаружила его дневник и стала переворачивать страницы.

Это было увлекательно, поскольку там содержался отчет о многих интригах и любовных делах, а Саймон без колебаний упоминал имена связанных с этими делами леди и джентльменов.

Сколько историй могла рассказать эта книга!

Джейн посмотрела на недавние записи и прочла отчет о любовной связи леди Эссекс и графа Рочестера с описаниями того, что она говорила и делала в этой комнате.

Джейн захлопнула книгу, а потом обнаружила письма. Форман сохранил все до одного.

«Дорогой отец», – называла его Франсис и подписывалась любящей дочерью.

Джейн разожгла камин в комнате и принялась сортировать письма и бумаги. Среди них были заговоры, заклинания и рецепты приготовления некоторых снадобий.

Возможно, не стоит уничтожать такие вещи – они могут пригодиться.

Она повернулась спиной к камину, нашла большую коробку и положила туда восковые фигурки, рецепты, письма и дневник с захватывающим отчетом о дворцовых интригах, в том числе о самой недавней – с участием леди Эссекс и королевского фаворита.

* * *
«Печальные новости! – писала миссис Тернер. – Умоляю добрую миледи прийти ко мне безотлагательно. Мы утешим друг друга».

При первой же возможности Франсис отправилась в Хаммерсмит, и обе поплакали вместе.

– Все уже начинало действовать, – горевала Франсис. – Милорд все больше влюблялся в меня. Его письма были таким замечательными. И я поняла, что ему легче выражать свои чувства на бумаге, чем поступками. Я знаю, это все благодаря моему любимому отцу. Что мы будем делать без него?

– Не отчаивайтесь, мой добрый друг. Есть и другие – хотя, возможно, не столь искусные, как наш отец. Но они существуют, и я их отыщу.

– Дорогая Анна, что я без тебя буду делать?

– Нет необходимости делать что-то без меня. Зная, что вам нужно, я уже обдумала ваше дело. Мой муж был лекарем, помните? Поэтому я знаю людей, которые понимают толк в снадобьях.

Франсис задумалась.

– Хотя милорд и стал любить меня больше, – медленно произнесла она, – тот, другой, остается источником моих бед. Как бы мне хотелось избавиться от него! Тогда бы мой милорд любил меня еще больше, так как я уверена, что соперник не идет у него из головы. Исполняя государственные дела, ему часто приходится писать или поддерживать отношения с тем, другим, и он делает это с исключительной вежливостью. Милорд чувствует себя неловко в такие моменты, а потом слегка охладевает и ко мне.

– Именно в этом я не всегда соглашалась с нашим любимым покойным отцом. Он хотел работать над вашим лордом и преуспел в этом. Но я всегда чувствовала, что мы должны избавиться от того, другого, чтобы добиться полного успеха.

– Хорошо бы! – вздохнула Франсис.

– У меня много друзей в Сити, – продолжала миссис Тернер. – Среди них имеется некий доктор Сейворис, который, как я полагаю, не уступает умом нашему дорогому отцу. Я могла бы посоветоваться с ним. Он берет дорого… гораздо дороже, чем наш дорогой отец. Но нельзя же надеяться, что все будет по-прежнему!

– Ты должна увидеться с этим доктором Сейворисом.

– Обязательно. И есть еще один человек, по имени Гришем, который предсказал Пороховой заговор в своем календаре и, бедняжка, поплатился за это, потому что многие говорили, что он был одним из заговорщиков. Но это не было доказано – просто он оказался прав в своем пророчестве.

– Я знаю, ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы помочь мне, Анна.

– Можете положиться на меня, – заверила миссис Тернер, – и мы вместе достигнем желаемого – даже без помощи нашего дорогого отца.

* * *
Роберт заметил перемену в отношении к себе Овербери, который стал держаться холодно и отчужденно. Он спросил, что случилось.

– Случилось? – проворчал Овербери. – А что может случиться? Все идет хорошо, разве нет? Король доволен моей работой.

– Мне кажется, Том, что недоволен ты.

– О, я уже привык, что ты получаешь похвалы за сделанную мной работу.

– Если тебе что-нибудь нужно…

– Ты щедр ко мне, – согласился Овербери. – В скупости тебя не упрекнешь.

– Я бы презирал себя, если бы скупился. Ведь не забываю того, что ты для меня сделал.

Овербери смягчился. Он не мог устоять перед очарованием Роберта. Красивая внешность и покладистый характер были очень привлекательны. К тому же его раздражал не сам Роберт, а его женщина.

– Знаю, – сказал он. – Роберт, могу я поговорить с тобой откровенно?

– Я всегда жду от тебя откровенности.

– Думаю, ты совершаешь большую ошибку, так часто встречаясь с этой женщиной.

Роберт удивился, и щеки его зарделись румянцем, но Овербери поспешно продолжал:

– В ней есть что-то… что-то порочное. Осторожнее, Роберт. А как же Эссекс? Ты сделал его рогоносцем. Если об этом пойдут слухи при дворе, будет очень неприятно.

В первый раз за всю их дружбу Овербери увидел гнев Роберта.

Он сказал как отрезал:

– Ты мне очень помог, но я прошу тебя не лезть в мои личные дела!

Они посмотрели друг на друга – оба были необычайно бледны, потому что румянец исчез с лица Роберта так же быстро, как появился. Не сказав ни слова, он повернулся и быстро вышел из покоев.

«Дурак! – подумал Овербери, когда захлопнулась дверь. – Неужели он не видит, куда это его заведет? Эта женщина погубит его».

И тут же последовала другая, более неприятная мысль: «А что будет со мной?» Ибо никогда еще людские судьбы не были так тесно связаны, как судьбы Тома Овербери и Роберта Карра.

Том принялся вышагивать по комнате. Так ли это? Многие догадывались, что неожиданные способности фаворита могли только означать, что он обладает призраком, который работает в его тени. Некоторые знали, что рука Овербери пишет письма, а его мозг создает блестящие идеи. И если Роберт Карр выйдет из милости, запятнав себя скандальной связью с женой Эссекса, никто не обвинит Тома Овербери. Люди могут вспомнить, что это он был мозгами этого красавчика. Эта мысль была утешительной.

«Нужен ли мне Роберт Карр так же, как я нужен ему?» – вертелось у него в голове.

Томас отправился в таверну «Русалка», где ему всегда были рады, как поэту, который был также близким другом самого влиятельного человека при дворе. Естественно, что ему льстили, поскольку он был богаче большинства завсегдатаев таверны и мог развлечь их своим остроумием и изысканной беседой о придворной жизни. Однако Томас всегда был осторожен, никогда не выдавая, насколько сильное имеет он влияние на Роберта Карра.

Но в тот день Овербери был опрометчив и, выпив лишнего, разговорился. Мысль о том, как его оскорбила Франсис, не выходила у него из головы, смешавшись с резкими словами его друга. И он задавался вопросом: «Кто потеряет больше – я или Роберт?»

В таверне «Русалка» Томас свободно распространялся о своих отношениях с Робертом Карром, и, когда кто-то сказал: «Так, значит, настоящий правитель – Овербери!» – не стал отрицать этого.

Но на следующее утро он более трезво обдумал ситуацию, и ему стало не по себе.

Глава 9 ГРАФ – ИМПОТЕНТ?

Следующие недели были самыми счастливыми в жизни Франсис. Роберт, уязвленный вмешательством Овербери, был более нежным, чем прежде. Свидания стали чаще, и Франсис была уверена, что все это благодаря заклинаниям и колдовству.

Она встретилась с доктором Сейворисом и доктором Гришемом, которые выразили искреннее желание служить ей. Они были менее осторожны, чем доктор Форман, и согласились с миссис Тернер, что нужно поработать над графом Эссексом. Франсис виделась с несколькими женщинами, которые могли достать необходимый, по мнению докторов, ингредиент или обладали способностью к колдовству. Всем нужно было платить, и они с удовольствием принимали какое-нибудь драгоценное украшение.

Роберт с опаской относился к любовным свиданиям при дворе, где поблизости мог оказаться граф Эссекс, поэтому Франсис устроила так, что они встречались в Хаммерсмите. Но, почувствовав, что Роберт не совсем свободно там себя чувствует, потому что это был дом Анны Тернер, она решила купить загородный дом – маленькое местечко, которое она могла бы считать своим убежищем.

Импульсивная как всегда, Франсис вскоре приобрела дом в Хаунслоу, который был собственностью сэра Роджера Эстона, и сюда Роберт частенько наведывался, поскольку дом находился на расстоянии, легко покрываемом верхом от Уайтхолла.

Именно там Роберт выразил свое недовольство положением дел и объяснил, что испытывает неловкость каждый раз, когда ему приходится сталкиваться с ее мужем.

– Ты не должен обращать на него внимание, – ответила Франсис.

– Но я не могу! Он, в конце концов, твой муж, и при одной мысли о том, как мы с ним поступаем…

– Мой дорогой, ты не делаешь ему ничего плохого.

– Но как же так? Наши с тобой отношения…

– Он никогда не мог быть на твоем месте. Я же говорила тебе, что как муж он мне не дал ничего, кроме своего имени.

– Но это невероятно!

– Почему же?

Франсис вспомнила дни в Чартли, и ей пришла в голову ложь. Было необходимо успокоить Роберта. И что такое невинная ложь по сравнению со всем, что она делала?

– Почему же, – повторила Франсис, – если он импотент.

Она не была готова к эффекту, который произвели ее слова на Роберта.

– Так вот оно что? Он импотент? Неужели ты не понимаешь, как это важно? Если это так, я не понимаю, почему ты считаешь, что тебе трудно будет с ним развестись.

– Развестись с Эссексом?

– Тогда мы могли бы пожениться. И положить конец всем этим низкопробным уверткам.

И конец интригам, подумала Франсис. Конец поездкам в Хаммерсмит. Больше ей не нужно будет тайно сговариваться с доктором Сейворисом и доктором Гришемом, не нужно выражать признательность женщинам, которых она подозревала в колдовстве.

Избавление от Эссекса! Брак с Робертом, который сам его предложил!

Франсис была уверена, что на Роберта подействовали чары. Успех был не за горами.

* * *
Роберт решил переговорить с Нортгемптоном.

– Я частенько подумываю, что мне пора жениться.

Нортгемптон улыбнулся – он всегда заискивал перед фаворитом.

– Я удивлен, что Яков давным-давно не нашел вам достойную невесту.

– Мне ни одна не нравилась… до сих пор.

– И кто эта счастливица?

– Ваша внучатая племянница. О, я знаю, что в настоящее время у нее есть муж, но, поскольку он импотент, не думаю, что у пас возникнут трудности с разводом. Думаю, вы, как глава семейства, не станете возражать.

«Ну и Франсис! – размышлял Нортгемптон. – Подумать только, Эссекс – импотент! В первый раз об этом слышу!»

Он подумал о браке своей внучатой племянницы. Семейство было довольно, потому что у Эссекса есть и положение и состояние. Но конечно, мужчиной, который может предложить женщине больше, чем любой другой, был Роберт Карр, который так прочно удерживал привязанность короля.

– Ну, – настаивал Роберт, – как вы на это смотрите?

– Мой милый Роберт, никого бы я с такой радостью не принял в члены своего семейства, как вас.

– Тогда вы переговорите с графом и графиней Саффолк?

– С удовольствием и сообщу им свое мнение.

– А я поставлю в известность короля.

Нортгемптон ликовал. Он знал, что с родителями Франсис трудностей не возникнет, если он развернет перед ними перспективу блестящего будущего ее и семейства Хауард, когда она выйдет замуж за Роберта Карра.

* * *
Яков милостиво улыбался своему фавориту.

– Итак, у тебя возникла прихоть стать мужем, а, Робби?

– Думаю, настало время остепениться.

– Ну-ну! Никогда не думал, что тебя интересуют женщины.

– Одна женщина, ваше величество.

Яков похлопал Роберта по плечу.

– И она замужем. Было бы гораздо проще, мальчик, если твой выбор пал на ту, которая свободна.

– Ваше величество, графиня Эссекс должна быть свободна. Она связана узами брака с мужем-импотентом и никогда не жила с ним как жена.

– Неужели? Эссекс – импотент! В первый раз слышу об этом! Я, правда, никогда не обращал внимания на Роберта Девере. Слишком серьезен, но без проблесков ума. Всегда так выглядит, словно пребывает в дурном расположении духа.

– Ваше величество поймет, что графиню следует освободить от такого человека.

– И отдать тебе, Робби. Вижу, куда ты клонишь. А что на это скажут Нортгемптон и Саффолки?

– Я уже обсудил это дело с Нортгемптоном.

– И он не против?

– Очень даже не против, ваше величество.

– Это будет необычный случай, мальчик. Не знаю, полагается ли по закону жене подавать на развод с мужем. Не уверен, сочтут ли его половое бессилие причиной для развода. Очень даже интересно. Я сам рассмотрю это дело. – Яков рассмеялся. – Предвкушаю разговор с судьями. Не бойся, мальчик. Клянусь, твой старый папочка найдет выход из этой путаницы, и ты получишь девочку, как и все остальное, что ты просил.

Роберт поцеловал немытую королевскую руку.

– Ваше величество, как всегда, щедры ко мне.

* * *
– Король согласен. – Нортгемптон расхаживал по комнате, а граф и графиня Саффолк не сводили с него глаз. – Боже правый! Неужели вы не видите, какое благо это будет для всего нашего семейства?

– Да-да, – вставил Саффолк, – при условии, что ей дадут развод. Вы знаете, как эти юристы любят копать и вынюхивать.

– Ерунда, мой милый. Они сделают то, что хочет от них король. Роберт заверяет меня, что Яков сам будет рассматривать это дело.

– Меня беспокоит обвинение в импотенции, – сказала леди Саффолк. – Почему же тогда Эссекс требовал, чтобы она жила с ним, когда они находились в замке Чартли, а она запирала свою дверь от него? Он умолял нас воспользоваться родительской властью и убедить ее разделить с ним ложе. А вы называете его импотентом!

– Похоже, Франсис в этом уверена, – отозвался Нортгемптон с хитрым смешком. – Эссексу трудно будет доказать обратное, если такая женщина, как Франсис, готова поклясться в этом!

Леди Саффолк разразилась хриплым смехом.

– Определенно Эссексу не составит труда доказать свои возможности.

– Вы слишком вдаетесь в детали. Пусть король проявит свое желание развода, и если Эссекс умный человек, то не станет противиться. В конце концов, он горит желанием снова вернуться в провинцию. Дайте ему развод и новую жену, которая готова жить той жизнью, которая ему нравится, и он будет сговорчив.

– Я не уверен, – сказал Саффолк.

– Брось! – прервал его Нортгемптон. – Тебе везде мерещатся препятствия. Карр – самый влиятельный человек в этой стране. Яков никогда не назначает аудиенций, не посоветовавшись с ним. Подумай, что этот брак будет значить для Хауардов! Все важные посты в стране могут попасть в наши руки. У вас есть причина радоваться, что вы произвели на свет такую дочь, как Франсис.

– У меня горло пересохло, – сказала графиня. – Давайте выпьем за брак Франсис Хауард с Робертом Карром!

* * *
Посыльный из Хаммерсмита прибыл ко двору. Он безотлагательно хотел увидеться с графиней Эссекс.

Франсис, пребывавшая в состоянии ошеломленной радости с тех пор, как Карр предложил развестись, а ее семейство подхватило эту идею с таким энтузиазмом, принесла записку в свои покои и прочла ее дважды, прежде чем поняла всю срочность, скрывающуюся за словами.

Послание было от миссис Тернер, которая просила ее приехать в Хаммерсмит как можно скорее. Необходимо было встретиться, потому что миссис Тернер узнала нечто слишком секретное, чтобы довериться бумаге.

При первой же возможности Франсис в сопровождении Дженнет поехала в Хаммерсмит.

Анна Тернер поджидала ее, и Франсис тотчас же поняла, что она обезумела от беспокойства.

– Я должна была увидеться с вами, – сказала Анна, и руки ее тряслись, когда она обнимала Франсис. – Случилось ужасное!

– Расскажи скорее!

– Вы помните Мэри Вудз… ну конечно же не помните. Она одна из многих. Вы дали ей кольцо, усыпанное бриллиантами, а она пообещала взамен определенный порошок.

– Теперь мне больше не нужны никакие порошки – я развожусь с Эссексом. Мне все равно, что с ним будет!

– Но послушайте, дорогая подруга! Мэри Вудз арестована, и при ней обнаружили бриллиантовое кольцо. Когда ее допрашивали, она сказала, что его ей дала одна знатная дама за яд, чтобы избавиться от своего мужа.

– Она назвала имена?

Анна взволнованно кивнула.

– Но это ужасно! Она сказала, что я…

– Она сказала, что кольцо ей дала графиня Эссекс.

– И где она это сказала?

– В суде графства Саффолк, где она и предстала перед правосудием.

Франсис закрыла лицо руками. Этого не может быть! Только не сейчас, когда она собирается разводиться с Эссексом, когда Роберт захотел жениться на ней, и они смогут жить счастливо и открыто до конца дней.

– О, Анна! – простонала она. – Что мне делать? Будет такой скандал!

Анна взяла ее за руки и крепко их сжала.

– Скандала нельзя допустить! – сказала она.

– А как это сделать?

– У вас есть влиятельные друзья.

– Роберт! Рассказать Роберту, что я встречалась с такими людьми! Он придет в ужас. Он перестанет меня любить. Не нужно будет разводиться, потому что он не захочет жениться на мне.

– Я имела в виду вашего двоюродного дедушку. Он желает этого брака. Он – лорд – хранитель печати. Могу поклясться, он может положить конец судебному расследованию в маленьком суде Саффолка, если пожелает.

Франсис смотрела на свою приятельницу испуганными глазами.

– Вы не должны терять времени, – посоветовала Анна. – Ведь если дело зайдет далеко, даже лорд – хранитель печати не сможет прекратить его, когда об этом станет известно по всей стране.

* * *
Нортгемптон сурово смотрел на свою внучатую племянницу, пребывавшую в отчаянии.

– Итак, ты дала этой женщине кольцо?

– Да, дала.

– В обмен на порошок?

– Нет, для того, чтобы она его достала.

– Ты знала, что эта женщина – колдунья?

– Я ничего не знала, за исключением того, что мне сказали, что она может отыскать этот порошок.

Нортгемптон увидел свою родственницу в новом свете. «Боже правый! – подумал он. – Ее ничто не остановит. Она пыталась отравить Эссекса!»

Ему было прекрасно известно, что такое иметь амбиции и видеть стоящих у тебя на пути. Но поскольку это была юная и прекрасная женщина, он был шокирован.

Франсис никогда не должна забывать, что она представительница рода Хауард, и она потрудится на благо семейства, когда выйдет замуж за Карра. А выйти за него она просто обязана, потому что этот план для Нортгемптона стал так же важен, как для нее.

– Предоставь это мне, – сказал он. – Дело не должно пойти дальше. Будем надеяться, что оно не зашло слишком далеко.

Нортгемптон не стал тратить время на дальнейшие разговоры – ему было нужно отослать приказ в графство Саффолк. Это было делом времени. Если записка придет в суд до вынесения приговора, он мог положиться на то, что все, кто рассматривает дело, выполнят его желание.

Женщину нужно освободить и отослать куда-нибудь подальше. За ней будут следить, и какой-нибудь охотник за ведьмами обвинит ее позже, потому что она, несомненно, ведьма. Но о кольце, которое, по ее словам, ей дала графиня Эссекс, следует забыть.

Пришлось некоторое время поволноваться, но в конце концов Нортгемптон послал за своей внучатой племянницей и сообщил ей, что дело удалось замять. Расследование прекратили, а женщину отпустили вместе с кольцом.

– Будем надеяться, племянница, – сказал он мрачно, – что ты больше не рыла другим ям, в которые можешь попасть сама.

Франсис несколько дней чувствовала себя не в своей тарелке, но не могла пребывать в таком состоянии долго.

Она была слишком счастлива – горела нетерпением покончить с Эссексом и выйти замуж за Роберта Карра.

* * *
Овербери не верил своим ушам. Когда ему рассказали новость, он только рассмеялся.

– Чепуха, – сказал он. – Дворцовые сплетни, ничего больше. Эссекс – импотент! Посмотрите на него! Этот молодец – самый что ни на есть нормальный муж для любой жены.

– Очевидно, не такой уж и нормальный для графини Эссекс, – был ответ.

Овербери отправился в свою комнату, смежную с покоями Роберта Карра.

Если такое действительно правда, а он опасался, что так оно и есть, то тому есть одна-единственная причина. Графиня Эссекс надеется выйти замуж за Роберта Карра.

Если это случится, то дружбе между Робертом Карром и Томасом Овербери придет конец, потому что он, Овербери, ни за что не станет терпеть ее оскорбительное высокомерие. Он вспомнил все те случаи, когда критиковал Франсис в присутствии Роберта, а его друг отмахивался от его измышлений.

Роберт такой простодушный – он ничего не видит за этой прекрасной маской. Овербери был готов согласиться с тем, что эта леди очень привлекательна и вполне могла бы считаться самой красивой женщиной при дворе. Но он-то видел, что ее красота скрывает распутство, похоть, честолюбие, эгоизм и жестокость.

Роберту нужно дать понять, что это за женщина и что если он хочет сохранить свое высокое положение, то не должен на ней жениться.

В пылу гнева против графини и злости на глупость своего друга Овербери перехватил последнего на пути из королевских покоев и сказал, что должен с ним безотлагательно переговорить.

– Что с тобой, Том? – осведомился Роберт. – Ты выглядишь расстроенным.

– Я только что услышал тревожную новость. Хочу услышать от тебя, что это неправда.

– Да? И что же это за новость?

– Что графиня Эссекс задумала развестись со своем мужем по причине его импотенции.

На лице Роберта появилось настороженное выражение.

– Полагаю, это правда.

– Мотивы графини ясны.

– Тебе?

– Да, и всем, кто в курсе происходившего за последние месяцы.

– Ты перевозбудился, Том.

– Конечно перевозбудился. Я вижу тебя на краю гибели. Разве этого не достаточно для того, чтобы перевозбудиться?

– Ты слишком много пьешь.

– Я абсолютно трезв, Роберт. Неужели ты не понимаешь, что эта женщина опасна?

Роберт пожал плечами.

– Я не хочу обсуждать ее с тобой, Том. Я уже говорил об этом.

– Тебе придется обсудить ее со мной, Роберт.

– Ты забываешь свое место.

– Нет, я ничего не забываю! Это я писал ей письма, помнишь? Я писал ей стихи. Я знал, что происходило между ней и тобой в то время, как ты изображал дружбу с Эссексом.

Роберт покраснел от злости. Том задел его за живое. Он не мог избавиться от мысли об Эссексе даже на пике страсти и был так рад, когда Франсис объявила, что этот парень импотент, потому что это все меняло. Роберт больше не чувствовал угрызений совести, занимаясь любовью с замужней женщиной, так как ее муж был не способен на это. А когда процедура развода закончится и они поженятся, то станут людьми, не нарушающими приличий. Именно этого он с таким нетерпением ждал, а Том все испортил. Он жалел о том, что позволил ему писать эти письма. Том слишком много знает.

– Эссекс – импотент, – начал Роберт.

– Это все сказочки, которые она выдумала. Почему же тогда в Чартли ей приходилось запирать от него дверь на замок? Спроси Уилсона.

– Кто такой этот Уилсон?

– Конечно, он не занимает высокого положения и недостаточно могуществен, чтобы водить знакомство с благородными лордами. Уилсон – ученый и джентльмен, который служит Эссексу и является его другом.

– Я рад, что у него есть такой друг.

– Понятно – украв у него жену, ты желаешь, чтобы его было кому утешить. Очень великодушно с твоей стороны, Роберт.

– Давай не будем ссориться по этому поводу, Том.

– Будем. Роберт, ты очарован этой женщиной. Ты не видишь ее в реальном свете. Ты потерял рассудок. Если ты женишься на ней, она тебя погубит! Я уверен в этом, как ни в чем другом за всю свою жизнь.

– Ты просто относишься к ней пристрастно. Не в первый раз ты пытаешься настроить меня против нее.

– И не в последний, Роберт. Я не успокоюсь до тех пор, пока не заставлю увидеть тебя, в какую петлю ты суешь свою шею. В этой женщине есть что-то пагубное. Не знаю точно что, но есть. Клянусь всем святым, я сделаю все, чтобы воспрепятствовать этому браку. Боже, как я надеюсь, что ей не дадут развода!

Привычное спокойствие покинуло Роберта, и он показал свой гнев.

– Ты слишком многое позволяешь себе, Овербери, – сказал он. – Ты забываешь, что не имел бы такого положения сегодня, если бы не снискал моей благосклонности. Если будешь и дальше продолжать в том же духе, то можешь больше не рассчитывать на эту благосклонность.

– Что? Ты сам будешь писать письма? Не думаю, что ими будут восхищаться. Ты помог мне, но вспомни, как я тебе помогаю. Вспомни, что я знаю все об этой леди. Интересно, что скажет король, когда весь двор будет смеяться над тем, как Роберт Карр, виконт Рочестер, ускользал от его величества при первой же возможности, чтобы удовлетворить свою похоть с этой распутницей, которая хочет заставить нас поверить, будто ее муж, который требовал от нее нормальной супружеской жизни, все это время был импотентом. Я слишком много знаю, Роберт Карр. Пойди и скажи это своей даме. Возможно, она поймет побольше тебя.

Роберт широкими шагами вышел из комнаты.

Он направился прямо к Франсис и выложил ей все, что только что сказал ему Овербери.

Она слушала прищурясь, мысли вихрем носились у нее в голове. В том, что говорит этот гнусный тип, слишком много правды. Роберт, может, и не понимает всего, но Овербери в состоянии им очень сильно навредить. Что, если он начнет совать нос в ее деятельность? Это дело с Мэри Вудз было для нее таким потрясением!

Франсис поняла, что никогда не будет чувствовать себя в безопасности, пока Томас Овербери на свободе и может копаться в ее прошлом, так как он, похоже, находит удовольствие в развенчивании ее личности.

* * *
Имелось одно оружие, которым Овербери успешно пользовался всю свою жизнь, – его перо. Теперь он решил воспользоваться им снова, Томас был уверен, что карьере, которую он планировал для себя, придет конец, если Карр женится на графине Эссекс. Эта женщина ненавидит его и хочет уничтожить. Более того, он полагал, что, так как Франсис связалась с Анной Тернер, она контактировала и с такими людьми, как покойный доктор Форман. Том слышал от Уилсона, с которым поддерживал знакомство, о загадочном порошке, который тот обнаружил на одеждах мужа графини. Возможно, безжалостная графиня нажила себе и других врагов, кроме Овербери. Было какое-то странное заявление женщины в суде Саффолка. Овербери понимал, что женитьба на графине быстро погубит Роберта Карра. Возможно, молодой простак не сознает, как легко тем, кто на вершине успеха, скатиться до безвестности – или даже хуже. Тем более что триумф Карра зиждется не на его умственных способностях. Смазливое лицо, очаровательные манеры и легкий характер – вот качества, которые вознесли его туда, где он теперь, – и не без помощи Овербери.

«Нет, – думал Овербери, – мадам графиня от меня так просто не отделается! Я в этом деле значу гораздо больше, чем им кажется».

С тех пор как Том выболтал секрет своих отношений с Робертом Карром приятелям в таверне «Русалка», те стали относиться к нему с еще большим уважением, чем то, которое воздавали ему за литературные таланты. Овербери все чаще и чаще слышал, что настоящий правитель Англии – он.

Неужели он отступится и будет наблюдать со стороны, когда разразится эта катастрофа? Конечно нет!

Итак, Овербери взялся за перо, вложив в него пламя и яд и назвав созданное им стихотворение «Жена».

Они были нацелены на графиню Эссекс, и любой, кто хоть немного знал предысторию всех событий, понял бы это.

Стихи разошлись не только в таверне «Русалка», но и по всему двору.

* * *
Когда Франсис прочла стихотворение, то пришла в ярость. Скоро Овербери открыто будет говорить о ней. Он – человек умный и показал, что уже начал копаться в ее прошлом, а там можно было отыскать немало мерзостей.

Франсис не опасалась Эссекса. Пока они жили при дворе, он узнал, что его жена состоит в любовной связи с Карром, и наконец-то понял, что ее отказ исполнять супружеские обязанности не имеет никакого отношения к невинности, просто Франсис хотела быть любовницей другого мужчины. Эссекс также узнал, что и принц Уэльский был ее любовником и что в Чартли он повез вовсе не девственницу.

Разочарованный, чувствуя себя глупцом и прислушиваясь к тонким намекам Уилсона, мнению которого он доверял, Эссекс пришел к выводу, что от такой женщины лучше избавиться. Он находил успокоение в охоте и других занятиях на свежем воздухе с друзьями одного с ним пола и, когда услышал, что Франсис жаждет развестись с ним, пожал плечами и подумал, что, возможно, будет к лучшему освободиться от нее и со временем найти жену, которая будет готова вести с ним нормальную жизнь.

В последнее время они редко виделись друг с другом, и теперь, когда Франсис верила, что скоро освободится от мужа, она думала о нем реже.

Но на его месте возникло другое чудовище: сэр Томас Овербери.

Франсис не рассказала своему возлюбленному о своих страхах из опасения, что он посмеется над ними, не понимая, как может навредить им Овербери, если разнюхает слишком много. Роберт не должен знать, как много он может открыть. Но был один человек, которого, как она была уверена, не шокируют ее злодейства при условии, что они будут тайными и не станут причиной скандала. И теперь, когда он с ней заодно, то может воспользоваться своей немалой властью, чтобы все не выплыло наружу. Это ее двоюродный дедушка, граф Нортгемптон. И Франсис отправилась к нему.

Нортгемптон прочитал «Жену» и строго посмотрел на свою внучатую племянницу.

– Да, – сказал он, – этот человек может доставить неприятности – большие неприятности.

– Поэтому мы должны позаботиться, чтобы этого не произошло, – ответила Франсис.

– Ты была очень неблагоразумна.

– Возможно. Но не вам бранить меня, потому что вы сами рады тому, чего я добилась.

«Что за несносное создание!» – подумал Нортгемптон. Несмотря на то, что она была молода и неопытна, а он умудрен годами и опытом, ему не хотелось бы иметь ее среди своих врагов.

– Хм, – произнес Нортгемптон после паузы. – Мы должны положить конец деятельности этого человека.

– Я уже пыталась.

Брови Нортгемптона полезли вверх.

– Что?! – воскликнул он.

– Я предложила одному человеку тысячу фунтов, чтобы он вызвал его на дуэль и убил.

– Моя дорогая племянница, ты слишком импульсивна. И что это за человек?

– Сэр Дэвид Вудз, который, как я знаю, ненавидит его за то, что благодаря Овербери Роберт отказал ему в должности, которой он домогался.

– И что он ответил?

– Что это слишком опасно и что он возьмется за это, если только ему прикажет сам Роберт и пообещает ему покровительство впоследствии.

– А Роберт?

Франсис рассмеялась.

– Ясно, что вы совершенно не знаете Роберта. Он такой наивный. Он многого не понимает.

Нортгемптон пристально посмотрел в лицо своей внучатой племянницы.

– Я тоже так считаю, – сказал он. Франсис нетерпеливо отмахнулась.

– Хватит читать мне нотации. Вы думаете, я не знаю, что вы берете взятки у Испании?

– Тише, племянница, тише!

– Тогда не смотрите так, словно я – единственная грешница в нашем семействе. Моя мать берет взятки и имеет любовников. А вы…

Нортгемптон поднял руку и оглянулся.

– Моя дорогая Франсис, будь благоразумна. Я не виню тебя за содеянное. Я только прошу соблюдать приличия, дабы тебя не разоблачили.

– Именно это я и пытаюсь сделать. Вот почему я и хочу покончить с Овербери.

Нортгемптон задумался.

– Полагаю, мы должны, – сказал он наконец, – найти какой-то способ отправить его в Тауэр. Надежно запертый там, он не сможет нам повредить.

– Роберт никогда на это не согласится.

– Мне кажется, Роберт с ним поссорился.

– О да, но Роберт все еще благодарен ему. Он говорит, что Овербери – его друг. Ссоры возникают, когда эта змея оскорбляет меня. Роберт отказывается слушать – и за это я должна быть ему благодарна. Роберт думает, что Овербери ревнует, а вы знаете, как он снисходителен. Пожалуйста, поймите: Роберта нужно заставить понять, что против Овербери необходимо принимать меры. Вот где вы понадобитесь. Если я попытаюсь все объяснить ему, он наверняка подумает, что я боюсь клеветы, которую распространяет обо мне Овербери. Вы должны убедить Роберта.

– Как?

– Это уж вам решать! В конце концов, вы ведь тоже большой кусок урвете от нашей свадьбы, не так ли?

Нортгемптону ничего не оставалось, как признать, что это правда.

* * *
Нортгемптон позаботился о том, чтобы никто не мог услышать их разговора, когда сообщал Роберту, о чем хочет с ним переговорить в покоях последнего.

– Этот Овербери беспокоит меня, – признался Нортгемптон.

– Том? О, он немного вышел из себя, но гарантирую, он скоро успокоится.

– Кажется, он высказывает оскорбительные вещи о моей внучатой племяннице.

– За что, – продолжил Роберт, – мне трудно его простить. Но он мой очень близкий друг и, боюсь, немного ревнует.

– Роберт, вы слишком простодушны. Вы смотрите на зло и видите добро.

– Откуда взяться злу в Томе Овербери?

– Все зависит от того, что вы называете злом. Я слышал, он похваляется своими талантами и рассказывает приятелям, что вы достигли успеха благодаря ему.

– Мы не должны слишком серьезно относиться к тому, что он сейчас говорит.

– Но это серьезно, Роберт. Он против развода и вашей свадьбы и говорит, что не остановится ни перед чем, чтобы предотвратить и то и другое.

Роберт был потрясен.

– Неужели он так говорит?

– Более того. Он распускает слухи о Франсис. Вот этого я не могу ему простить.

– И я тоже, – поспешно добавил Роберт.

– Короче говоря, он опасен. Я знаю, Овербери был хорошим слугой вам в прошлом, но не теперь. Думаю, ему следует преподать урок, чтобы он охладил свой гнев.

– Я с ним поговорю.

– Вы лишь раздуете пламя, Роберт. У меня есть одна задумка. Ходили неприятные слухи, когда умер принц Уэльский. И всем было прекрасно известно, что вы недолюбливали друг друга.

– Принц всегда стремился меня уязвить.

– А люди шептались, что перед смертью он был вполне здоров и полон сил. Как получилось, говорили они, что он умер так внезапно?

– Он умер от изнурительной болезни, осложненной лихорадкой.

– Некоторые люди в Лондоне, неподалеку от Уайтхолла, знают, как сделать так, чтобы казалось, будто жертва умерла от изнурительной болезни.

– Что вы имеете в виду?

– Я говорю о слухах, которые дошли до моих ушей. Если Овербери скажет свое веское слово, эти слухи обретут значительный вес.

– Неужели вы думаете, что я приложил руку к смерти принца?

– Я так не думаю. Слухи не всегда должны быть правдивыми, Роберт. Одно время принц был влюблен во Франсис. Принц умер, а она стала вашей любовницей. Это не всем известно. Король об этом не знает. Он полагает, что вы с Франсис влюбились друг в друга, потому что ее муж импотент. Он жалеет вас и хочет помочь. Но если произойдет небольшой скандал, кто знает, что случится? Кто знает, кого в чем обвинят? А Овербери расположен устроить скандал. Он – надменный человек и высокого мнения о себе, Роберт. Нам нужно быть с ним очень острожными. Если мы смогли бы убрать его с дороги… О, лишь на пару недель, не больше – пока он не охладит свой пыл – ну, тогда жизнь стала бы для всех нас гораздо счастливее. Роберт погрузился в раздумье.

– Если он собирается нам навредить…

– И сделает это быстро. Будет нетрудно устроить ему небольшой отпуск в Тауэре.

– Но он же был моим другом… и все еще мой друг. Думаю, мне нужно ему все объяснить.

– Роберт, всего не объяснишь. Попытаемся засадить его в Тауэр. Когда он придет в чувство, его легко будет освободить.

Выражение лица Роберта было несчастным. Нортгемптон положил руку ему на плечо.

– Подумайте об этом, – сказал он. – Но не стоит медлить слишком долго.

* * *
Роберт никак не мог согласиться с планом засадить Овербери в Тауэр. Он не мог забыть дружбы с ним и был уверен, что Овербери со временем откажется от этой смехотворной затеи – воспрепятствовать разводу.

Ему пришла в голову идея, когда Яков отправлял новых послов в Нидерланды и во Францию. Почему бы не послать Тома? Это будет для него хороший опыт, он достаточно квалифицирован для этой миссии, и она удалит его на время, пока Франсис не получит развод.

Когда Роберт предложил это Нортгемптону, тот сказал, что это замечательная идея и что нужно немедленно предложить ее королю.

Яков никогда не жаловал Овербери. Он считал, что тот оказывает слишком большое влияние на Роберта и слишком властен. Роберт считал его хорошим секретарем, но Яков слышал, как Том хвастает своей значимостью.

– Мы отправим сэра Томаса Овербери в Нидерланды, – сказал Яков. – Или, если ему больше нравится, во Францию. Думаю, он прекрасно справится с этой должностью.

В результате Овербери был вызван лордом-канцлером, лордом Эллсмором и графом Пемброком явиться к ним и выслушать повеление короля.

Овербери, немного напуганный приказом, был совершенно не подготовлен к такому предложению.

– Послом в Нидерланды или Францию! – воскликнул он. – Нет, спасибо! Я предпочитаю остаться в родной стране.

Брови лорда-канцлера полезли на лоб от изумления.

– Но ведь сам король пожелал, чтобы вы заняли этот пост.

– У меня для него недостаточно хорошее здоровье.

– Мне казалось, – заметил лорд-канцлер, – что на здоровье вы не жалуетесь.

– Буду жаловаться, если поеду за границу.

– Сэр Томас, – сказал Пемброк, – вы глубоко ошибаетесь, отказываясь от этого назначения. Я полагаю, это лишь прелюдия к посту при дворе, возможно в казначействе. Король хочет убедиться, что вы будете преданно ему служить.

– Король знает, что я буду преданно служить своему господину.

– Тогда почему вы не хотите оправдать его доверие?

– Потому что я не хочу сейчас покидать Англию.

– Это ваше последнее слово?

– Можете считать, что да.

Когда королю сообщили об этом разговоре, он был раздосадован.

– Мне не правится его самомнение, – проворчал Яков. – Что за надменный человек! Хвастает, что управляет двором и страной. К тому же слишком несдержан. Это неуважение к власти и наказуемо тюремным заключением. Пусть не думает, что это сойдет ему с рук.

* * *
Овербери писал, сидя за своим столом, когда услышал звук шагов за дверью.

Он с удивлением поднял голову, когда дверь настежь распахнулась, и увидел стражников.

– Сэр Томас Овербери, – сказал начальник конвоя. – Именем короля, вы арестованы!

Овербери вскочил на ноги и, брызгая слюной от возмущения, спросил:

– В чем меня обвиняют?

– В неуважении к королевской особе, – последовал ответ.

– Я протестую! Вы не можете сделать этого. Позовите виконта Рочестера.

Ответом было предъявление ордера на его арест.

Ничего нельзя было поделать. Ему ничего не оставалось, как последовать за стражниками из дворца к поджидающей барже.

Они поплыли к мрачной серой крепости.

На сердце у Овербери было тяжело от недобрых предчувствий, когда он ступил на территорию лондонского Тауэра.

* * *
Новость о том, что Овербери в Тауэре, быстро распространилась при дворе. Неужели Рочестер не мог спасти его? Означает ли это, что Рочестер теряет свои позиции? Кто займет его место?

Роберт был испуган. Все произошло слишком быстро. Он жалел, что не смог спасти Овербери от тюрьмы. Странно, но все случилось именно так, как хотел того Нортгемптон. Мысль о том, что бедный старина Том сидит в камере, не доставляла удовольствия.

Нужно поговорить с королем. Яков наверняка поступил так в момент гнева, потому что Том слишком высокомерен. Он слишком большого мнения о собственной значимости. Ему следовало бы занять пост посла в Нидерландах. Он мог бы вернуться домой через некоторое время.

Роберт обратился бы к королю, если бы не Нортгемптон, который посоветовал не делать этого.

– Это лучшее, что могло случиться, – сказал он. – Пусть немного охладит свой пыл в крепких каменных стенах. Это пойдет ему на пользу. Мы продолжим дело с разводом, а когда все закончится, обещаю, что Том Овербери выйдет из тюрьмы поумневшим.

Роберт увидел в этом рациональное зерно, поэтому не стал говорить с королем о сэре Томасе Овербери.

* * *
Франсис ехала к Анне Тернер в Хаммерсмит. Обнимая свою приятельницу, она вся сияла красотой.

– Хорошие новости, Анна! – воскликнула она. – Овербери оказался там, где мы хотели. В Тауэре.

Анна захлопала в ладоши от удовольствия.

– Это лучшая новость за последнее время!

– И она весьма кстати, – продолжала Франсис, – так как этот человек стал угрозой.

– Какой мерзавец!

– Да, он вознамерился доставить нам неприятности. У него были свои шпионы. Он был готов оклеветать меня. На все мог пойти, лишь бы Роберт от меня отвернулся. А этого я бы не пережила!

– Еще бы. После всего, что вы сделали, чтобы завоевать его любовь и удержать его!

Франсис вздохнула.

– Мне нужно еще приворотного зелья, потому что он при малейшей неприятности готов отступиться.

– Бедняжка! Какие вам выпали испытания! Да, вы должны его удержать!

– Боюсь, Роберт может навестить Овербери в тюрьме и даже добиться его освобождения. Кто знает, что ему известно? Подозреваю, что Овербери покупал секреты у людей, которые желали получить за них деньги. Он может остановить развод и намерен это делать. Если он доведет до сведения короля, что…

Анна вздрогнула.

– Его надо остановить!

– Король не любит и боится колдовства.

Анна кивнула.

– Если он подумает, что я…

– Миледи, вы преувеличиваете. Он никогда ничего не узнает.

– Как мы можем быть в этом уверены?

– Держа Овербери в Тауэре, пока он не умрет.

– Пока он не умрет, – повторила Франсис. Она уставилась широко открытыми глазами на свою приятельницу и тут же приняла решение. Овербери не должен выйти из Тауэра живым.

Глава 10 УБИЙСТВО В ТАУЭРЕ

Граф Эссекс был удивлен, но не тому, что его жена желает развода, а причине, которую она выдвинула для этого. Она обвиняла его в импотенции! Он пришел в ярость. Да как она смеет выдвигать подобное обвинение, когда не дала ему ни единой возможности доказать обратное!

Если есть справедливость на земле, вскоре обнаружится, что она лжет.

Артур Уилсон, который стал его доверенным лицом, не выразил особого неудовольствия, услышав эту новость. Он полагал, что он своей бдительностью предотвратил отравление графа по приказанию его жены. Если Эссекс получит развод, не важно, какими средствами, он навсегда избавится от злого влияния этой женщины, сможет снова жениться и вести нормальную жизнь, что, по мнению Уилсона, было вполне желательным положением дел.

– Милорд, – сказал он, – учтите: освободиться от графини – самое лучшее, что может с вами произойти.

– Ты прав.

– Ведь если вы воспротивитесь разводу, то будете связаны с ней всю оставшуюся жизнь. А в этом случае, я уверен, ваша жизнь будет в опасности.

– Ты ведь слышал обвинение, выдвинутое против меня?

Уилсон пожал плечами.

– Когда вы освободитесь от нее, то сможете снова жениться, и ваши дети докажут, что эта женщина – лгунья. Но тогда будет слишком поздно что-то предпринимать по этому поводу.

– Было бы большим облегчением узнать, что пас с ней больше ничто не связывает.

– Для меня тоже, милорд. Мне больше не нужно будет проявлять бдительность, чтобы она не причинила вам какой-нибудь вред.

Граф положил руку на плечо Уилсону.

– Я тебе стольким обязан, друг мой, – сказал он.

– К чему эти разговоры, милорд? Я служу вам от всего сердца по мере своих сил, и взамен – хотя мне не нужно ничего взамен – я имею вашу дружбу. Если говорить о плате между друзьями, то мы в расчете.

– Да благословит тебя Бог, Уилсон!

– А вы, милорд, не станете возражать против развода?

– Я хочу свободы не меньше, чем ты жаждешь ее для меня. Несомненно, мне придется отвечать на вопросы и говорить правду. Но я открыто заявлю, что, так же как и она, горю нетерпением разорвать этот брак.

– Тогда, милорд, в первый раз в жизни я буду молиться за то, чтобы графиня преуспела в своих стараниях.

* * *
Король вызвал архиепископа Кентерберийского – человека, перед которым испытывал огромное восхищение.

Джордж Эббот благодаря неординарным способностям достиг высшего поста в церкви, и именно это вызывало к нему королевскую симпатию. Его происхождение было весьма скромным – он был сыном суконщика из Гилдфорда и родился в маленьком коттедже. Хотя в этой семье таланты не были в диковинку – два брата Джорджа отличались незаурядным умом и были решительно настроены завоевать себе место в этом мире, – он смог выделиться даже в таком окружении.

Джордж отправился в Оксфорд, принял духовный сан, очень скоро проявил свои необычайные дарования и, несмотря на отсутствие знатного происхождения, с годами начал неуклонно расти в званиях, пока не стал епископом Лондонским.

Воспитанный в строгой пуританской манере, Эббот всегда твердо придерживался своих принципов. Яков ценил его честность, а также его способность к богословским дискуссиям, всегда вызывавшим интерес короля.

Когда место ахриепископа Кентерберийского стало вакантным, Эббот был не меньше других удивлен, что король даровал его именно ему, хотя он и пользовался поддержкой Солсбери, который тогда занимал пост лорда-казначея, и лорда-канцлера Эллсмора, а также приобретающего вес государственного деятеля сэра Ральфа Уинвуда. Естественно, он должен был иметь и врагов – к ним принадлежали те, кто тайно искал дружбы с Испанией, во главе с графом Нортгемптоном.

Как только архиепископ прибыл в Уайтхолл, Яков объяснил ему, зачем его вызвал.

– Милорд архиепископ, – сказал он, – графиня Эссекс хочет развестись со своим мужем.

Эббот поджал губы. Как пуританин, он не одобрял разводов.

– Это особый случай, – продолжал Яков. – Похоже на то, что граф импотент.

– Ваше высочество, я считаю своим долгом выразить свое неодобрение разводам.

Яков махнул рукой.

– Мы все их не одобряем, – поспешно сказал он. – Но бывают случаи, когда просто необходимо выполнять неприятные миссии. Я желаю, чтобы вы рассмотрели это дело и помогли графине освободиться от союза, который не может найти одобрения в глазах Господа нашего, повелевшего нам плодиться и размножаться.

– Ваше величество…

– Повторяю: граф – импотент. Как графиня может повиноваться божественному повелению, если ее муж на это не способен?

– Ваше величество приказывает мне…

– Рассмотреть дело и дать ей развод.

– Ваше величество, если я должен быть судьей в этом деле, то прошу вызвать других епископов мне в помощь.

Яков мысленно взвесил эту просьбу.

Это означало некоторую задержку в исполнении желания Робби, но было любопытно посмотреть, как епископы будут пререкаться друг с другом. Он даст им понять, какой вердикт они должны вынести, поскольку Робби не должен быть разочарован, но это требование достаточно справедливо, а король всегда должен быть справедлив.

– Ну и кого вы предлагаете? Эббот быстро прикинул в уме.

– Думаю, епископов Лондона, Или, Личфилда и, возможно, некоторых других.

Яков кивнул. Да, будет забавно услышать, как они спорят. Эббот станет сопротивляться, потому что, несмотря на то, что король явно выразил свое желание, он не пойдет против собственных убеждений. Такой уж он человек. Один из предшественников Якова, Генрих VIII, мог бы отправить его в Тауэр, но Яков питал уважение к принципам – особенно если человек обладал способностью их выражать.

Король усмехнулся. Похоже, он с нетерпением будет ждать разбирательства. Но одновременно Яков решительно был против того, чтобы Робби обманулся в своих надеждах.

– Действуйте, – сказал он. – Создавайте вашу комиссию. И незамедлительно, потому что я хочу, чтобы это неприятное дело было решено как можно скорее.

* * *
Франсис мучили ночные кошмары. Но это были не просто сны – иногда она просыпалась, понимая, что зловещие видения, увы, соответствуют действительности.

Однажды утром Франсис проснулась вся в поту от страха. Овербери в Тауэре, но это человек, который живет за счет своего пера, и он все еще может им воспользоваться. Ей приснилось, что Овербери уже это сделал с губительными для нее последствиями.

Нельзя допустить, чтобы Овербери остался жив, но его смерть не должна вызывать подозрений. Он не должен умереть внезапно – пусть все заметят, что его здоровье постепенно ухудшается. А тем временем нужно не позволить ему писать письма тем, кто мог бы использовать их против нее. Франсис уже знала, что архиепископ Кентерберийский стоит во главе комиссии, рассматривающей дело о разводе, и была прекрасно осведомлена о взглядах старого пуританина.

Им нельзя давать ни единого шанса.

Она тут же отправилась к своему двоюродному дедушке, с которым теперь проводила времени гораздо больше, чем раньше. В деле о разводе они стали сообщниками.

– Дедушка, – сказала Франсис, – мы должны быть уверены, что ни одно письмо Овербери не достигнет того, кому оно предназначено, не пройдя сначала через наши руки.

Нортгемптон сразу же ухватил суть вопроса. Он не знал, как далеко может зайти его внучатая племянница в попытках избавиться от графа Эссекса, и не пытался узнать, потому что предпочитал пребывать в неведении. В то же время он, как и она, стремился, чтобы ее прошлые приключения оставались в тайне.

– Как мы можем устроить, чтобы его корреспонденция попадала к нам? – спросила Франсис.

– Только через коменданта Тауэра.

– Вы можете переговорить с ним?

– Посмотрю, что можно сделать. Мы должны знать, что пишет Овербери. Предоставь это мне.

* * *
Комендант Тауэра принял графа Нортгемптона в своем кабинете.

Сэр Уильям Уэйд, мужчина лет шестидесяти, который часто выполнял дипломатические миссии и был членом парламента от Тетфорда, Престона и Уэст-Лу, был не из тех, кого можно было запугать, и быстро сообразил, что кроется за просьбой графа Нортгемптона.

– Милорд, – сказал он со спокойной улыбкой, – я превышу свои полномочия, если стану передавать вам корреспонденцию своих заключенных.

– Но это случай особый.

– Тогда, возможно, король даст мне свой приказ. Я не могу повиноваться никому, кроме его величества.

Нортгемптон пришел в ярость. Этот дурак собирается устроить ему неприятности. Как он может пойти к Якову и сообщить ему, что желает изучать письма Томаса Овербери, прежде чем они достигнут адресата? Ясно, что Яков пожелает узнать причину. Овербери посадили в Тауэр не за измену. Он всего лишь выказал презрение к королевским приказам и пробудет там некоторое время, чтобы остыть. Яков удивится, что его корреспонденция столь важна для лорда – хранителя печати, и, будучи любопытным по натуре, захочет узнать почему.

– Значит, я должен увидеться с королем? – спросил Нортгемптон с ледяной улыбкой.

– Вот именно, милорд.

«Очень хорошо, старый дурак, – подумал Нортгемптон. – Тебе пришел конец».

* * *
Якова всегда можно было заставить действовать из страха перед заговорами, и Нортгемптон решил воспользоваться этим для того, чтобы обезопасить переписку Овербери.

Он добился частной аудиенции у короля и, когда они остались наедине, сказал:

– На днях я нанес визит в Тауэр, ваше величество, и обнаружил нечто, очень меня обеспокоившее.

– И что же это? – поинтересовался Яков.

– Леди Арабелле дали ключ, чтобы она могла покидать камеру по своему усмотрению. Должен заметить вашему величеству, что считаю это чрезвычайно опасным.

– Разве была предпринята попытка освободить ее?

– Пока нет, ваше величество, но я буду за этим пристально следить. Я еще ничего не обнаружил, но подозреваю лейтенанта, который дал леди ключи. Особенно когда вспоминаю, что именно он позволил сбежать мужу леди Арабеллы.

– Мне все это не правится, – пробормотал Яков.

– Да, ваше величество, я с вами полностью согласен. Поэтому я спросил себя, когда узнал об этом, разумно ли позволять человеку, который дал леди Арабелле ключи, продолжать быть ее тюремщиком.

– Вы подозреваете Уэйда в измене?

– Я не захожу так далеко, ваше величество. Но поскольку она обманом заставила его дать ей ключ, я не успокоюсь, пока этот человек распоряжается в Тауэре.

– И я тоже.

– Не кажется ли благоразумным вашему величеству освободить его с этого поста? Если так, то я знаю кандидатуру, которая прекрасно подойдет на это место.

– И кто же это?

– Сэр Джервас Хелвиз. Ваше величество, возможно, помните, как вы посвятили его в рыцари в 1603 году. Он юрист и прекрасный человек. Всего на несколько лет моложе старого дурака Уэйда, но еще в здравом уме. Не соизволите ли, ваше величество, приказать мне вызвать его, чтобы вы смогли сами в этом убедиться?

Яков колебался, и Нортгемптон продолжал:

– Он человек состоятельный и готов заплатить за этот пост четырнадцать сотен фунтов.

– Неужели? – удивился Яков. – Такие деньги нам подходят.

– Я пошлю сэра Джерваса к вашему величеству. А когда вы прикажете, я с превеликим удовольствием уведомлю этого выжившего из ума старика Уэйда о его отставке. Я буду спать спокойней, зная, что он больше не может вступать в заговоры с леди Арабеллой.

Таким образом сэр Уильям Уэйд был снят со своего поста в Тауэре, а на его место заступил сэр Джервас Хелвиз, – человек, решительно настроенный служить своим покровителям Хауардам, которые помогли ему в продвижении по службе.

* * *
Архиепископ Кентерберийский встретился с графом Нортгемптоном в одной из приемных Уайтхолла.

– Мне не нравится это дело, – сказал архиепископ.

– О разводе? – уточнил Нортгемптон. – Почему же? Похоже, дело-то простое.

– Разорвать узы между теми, кого соединил Бог, всегда непросто.

– Ну-ну, король выразил пожелание, чтобы этот случай разобрали как можно скорее.

– Я не могу давать подобные советы епископам. Тут многое нужно взвесить. Я имел случай побеседовать с милордом Эссексом.

– И он отрицает обвинение в импотенции? Ну что вы, милорд архиепископ, какой светский молодой человек по своей воле признает такой порок?

– Он сказал, что хотя не имеет желания исполнять супружеские обязанности с леди Эссекс, но станет примерным супругом какой-нибудь другой дамы.

– Что он имел в виду? Что какое-то колдовство делает его бессильным с женой?

– Не знаю, милорд, граф. Одно могу сказать: мне это дело не по душе. И я не думаю, что его можно решать в спешке.

Нортгемптон удалился в ярости. Когда он увиделся с внучатой племянницей, то сообщил ей, что старый архиепископ против развода и, безусловно, сделает все возможное, чтобы затянуть рассмотрение дела.

* * *
Франсис все больше и больше проявляла нетерпение. Она была в ужасе от власти над ней Овербери, поэтому отправилась к Анне Тернер и заявила, что необходимо быстро что-то предпринять, иначе она сойдет с ума.

– Кто знает, что он обо мне может рассказать? Овербери приходил в этот дом, расспрашивал о наших друзьях. Что ему о нас известно?

– Мы должны действовать.

– И как можно скорее. Что делает Гришем?

– Увы, миледи, он очень болен. Я на днях посетила его дом на Темз-стрит и нашла его на смертном одре. Гришем уверен, что умрет, а он знает, что говорит.

– И что же мы можем сделать теперь?

– Не думайте, что, узнав об этом, я не стала действовать немедленно. Доктор Форман и доктор Гришем – не единственные мудрые люди в Лондоне. Я позвала Ричарда Уэстона, который был ассистентом моего покойного мужа и аптекарем. Он назвал мне доктора Франклина, и я вспомнила, что мой муж и доктор Форман говорили о нем. Доктор Франклин – человек умный и, могу добавить, более склонен к небольшому риску, чем доктор Форман.

– Тогда хорошо. Мы подошли к такой стадии, когда риск необходим. Я не буду спать спокойно, пока Овербери жив.

Анна Тернер опустила глаза. Хотя у обеих на уме было убийство, они не часто говорили об этом, и слова графини свидетельствовали о состоянии ее ума.

– Моя милая подруга, – сказала Анна Тернер, – я понимаю ваши чувства, и я с вами, что бы вы пи сделали. Я уже переговорила с доктором Франклином, и он меня верно понял. Он достанет то, что нам нужно, но говорит, что это средство следует давать регулярно и в течение определенного времени.

– Правильно, – согласилась Франсис. – Если Овербери умрет внезапно, пойдут слухи, и бог знает, куда они могут завести.

– Доктор Франклин предлагает устроить одного из наших людей в услужение к заключенному и таким образом обеспечить, чтобы зелье давал ему он, и никто другой.

– Превосходная идея! Но кто же?

– Не кто иной, как Ричард Уэстон. Он согласен при условии, что вы ему хорошо заплатите.

Франсис поспешно сказала:

– Ты же знаешь, что я всегда хорошо плачу за то, что мне нужно.

– Тогда, дорогая подруга, нам больше нечего бояться. Путь перед нами свободен. С того момента, как Ричард Уэстон попадет в Тауэр, мы начнем делать свое дело.

Франсис уехала из Хаммерсмита слегка успокоенная. Она всегда чувствовала себя лучше, если могла что-то предпринять.

* * *
На следующий день Франсис заглянула к сэру Томасу Монсону в лондонский Тауэр. Сэр Томас был начальником арсенала и с тех пор, как появился при дворе, пользовался умеренной королевской благосклонностью. Это означало продвижение, достигшее высшей степени в недавно полученном титуле баронета и посте, который он теперь занимал в Тауэре.

Сэр Томас был счастлив видеть графиню Эссекс, зная, что она пытается развестись со своим мужем, а получив развод, выйти замуж за виконта Рочестера.

При дворе был один человек, с которым следовало находиться в хороших отношениях, надеясь сделать карьеру. Этим человеком являлся виконт Рочестер, который теперь постоянно пребывал рядом с королем, и казалось, что любое назначение при дворе должно иметь его одобрение. Естественно, желая угодить Рочестеру, нужно было угождать графине, поэтому Монсона обрадовал визит очаровательной молодой женщины, которая улыбалась ему так приветливо.

– Я чрезвычайно польщен визитом миледи, – пробормотал он, целуя ей руку.

– Ну, сэр Томас, я столько слышала о вас от моего дядюшки Нортгемптона и милорда Рочестера, что сама захотела поговорить с вами.

Удовольствие Монсона возросло.

– Я слышала, что вы выполняете свои обязанности с величайшим умением и что сэр Джервас Хелвиз доволен начальником арсенала.

– Неужели, леди Эссекс? Я очень рад.

– Неудивительно. Я часто думаю о бедных узниках, заключенных здесь, и меня просто в дрожь бросает.

– Вы не должны расстраиваться. Большинство из них заслужило наказание.

– Знаю. Но должно быть, тяжко быть заключенным. У вас тут есть человек, который служил милорду Рочестеру. Здесь для него, наверное, жизнь совсем другая!

– Вы имеете в виду сэра Томаса Овербери?

– Вот именно. Милорд Рочестер старается, чтобы его освободили.

– Тогда я уверен, что он скоро будет на свободе.

Франсис рассмеялась:

– О, не так скоро.

Монсону не следовало думать, что Роберт не в состоянии добиться освобождения Овербери хоть на следующий день. У него не должно возникнуть и минутной мысли, будто фаворит теряет свое влияние на короля.

– Вижу, вы схватываете все на лету, сэр Томас. Поэтому я и пришла к вам. Я чувствую – и милорд Рочестер тоже, – что вы нас поймете.

Монсон выглядел таким довольным, что Франсис чуть не рассмеялась вслух.

– Дело в том, сэр Томас, – продолжала она, – что Овербери стал несколько заносчив. Боюсь, он был склонен преувеличивать свое значение.

Монсон кивнул.

– И милорд Рочестер опасался за бывшего слугу, потому что он наживал себе врагов.

Монсон снова кивнул.

– Поэтому заключение оказалось печальной необходимостью. Но уверяю вас, оно огорчает милорда Рочестера не менее, чем его бывшего слугу.

– Всем известно, что милорд Рочестер – человек добрый и великодушный.

– Самый добрый и великодушный в мире. Вот почему он так беспокоится о своем друге. Милорд хочет быть уверенным, что о нем хорошо заботятся, прислать ему слугу, на которого мы можем положиться и который присмотрит за тем, чтобы ему было удобно, пока он пребывает в заключении.

– Превосходная мысль.

– Такой благоразумный человек, как вы, должен понять – милорд Рочестер не желает, чтобы Овербери знал, что именно он посылает этого слугу. Если он узнает, то поймет, что его заключение… ну, нельзя принимать всерьез. Вы меня понимаете?

– Да, леди Эссекс.

– Мы будем благодарны, если вы напишете сэру Джервасу Хелвизу и сообщите, что некий Ричард Уэстон прибудет в качестве личного слуги сэра Томаса Овербери. Можете упомянуть – конечно, не в письме, а просто намекнуть, – что это желание милорда Рочестера. Вы сделаете это… для нас?

Монсон сделал бы все, что в его силах, дабы угодить самому влиятельному человеку при дворе.

– Леди Эссекс, вы можете положиться на меня, – сказал он. – Я от всего сердца рад вам услужить.

– Знаю, – ответила она, сладко улыбаясь. – Я передам милорду Рочестеру, что это дело можно спокойно поручить вам.

* * *
Теперь, когда Ричард Уэстон был устроен в Тауэр в качестве слуги сэра Томаса Овербери, Франсис не терпелось приступить к делу, и Анна Тернер организовала ее встречу с доктором Франклином.

Уверток больше не требовалось, и Франсис четко заявила о своих желаниях.

– Нам нужен яд, который не убивает мгновенно. Это должен быть медленный процесс, чтобы казалось, будто человек умирает от какой-то тяжелой болезни. Тогда никто не удивится, если примерно через месяц-другой он умрет.

– Полагаю, подойдет аквафортис, – сказала Анна Тернер.

Франклин покачал головой:

– Аквафортис подействует слишком быстро, а поскольку нужно создать видимость, что человек страдает от изнурительной болезни, он окажется бесполезен.

– Я слышала о белом мышьяке… – начала Франсис.

Но Франклин снова замотал головой:

– Он окажет тот же эффект, что и аквафортис. Будет очевидно, что болезнь возникла в результате того, что человек что-то съел. Мы должны во что бы то ни стало этого избежать. Есть бриллиантовый порошок… очень дорогой.

Франсис нетерпеливо отмахнулась. Почему они все время говорят о цепе? Разве она не сказала, что не постоит за деньгами, если ей дадут то, что нужно?

– Тогда достаньте его.

– Миледи, я не бедный человек, потому что моя практика приносит хороший доход, но у меня нет капитала, чтобы производить эксперименты с такими веществами.

Франсис тотчас же вытащила кошелек и отдала ему.

– Купите бриллиантовый порошок и проверьте, можно ли им воспользоваться, и главное, сделайте это быстро.

– Всегда к услугам вашей милости, – заявил Франклин.

Франсис покинула Хаммерсмит в несколько лучшем расположении духа.

* * *
Когда Франклин приготовил препарат, возникла проблема, как переправить его в Тауэр Уэстону, не вызывая подозрений. Анна Тернер припомнила, что у Уэстона есть сын Уилли, который может быть им полезен. Уилли служил подмастерьем галантерейщика, который снабжал товарами придворных дам, и Франсис покупала у него веера и перья. Уилли мог передавать сведения графине во время ее визитов к галантерейщику и навещать своего отца в Тауэре, не привлекая особого внимания – что может быть естественнее, чем сын, навещающий отца?

Поэтому Анна Тернер отправилась к галантерейщику, прихватив с собой пузырек, содержимое которого следовало добавлять в еду Овербери, чтобы у него началась загадочная болезнь, которая через месяц окажется смертельной.

Уилли выполнил поручение, доложив Анне, что передал пузырек отцу, когда они были наедине, и что отец знает, чего от него ожидают.

Ричард Уэстон чувствовал, что ему оказали честь, выбрав на этот пост. Он был бедным человеком, и ему наконец-то улыбнулась удача. Попав в Тауэр, Уэстон стал мечтать о власти и богатстве. Почему бы ему, когда он выполнит свою задачу, не основать собственное дело? Чем он хуже доктора Франклина или Формана? Мысль о деньгах, которые они заполучили, наполняла его возбуждением. Хранение тайн сильных мира сего тоже дает власть. А он оказывает услугу графине Эссекс, очень знатной даме и представительнице семейства Хауард. Уэстон еще ни разу не видел никого, кто платил бы так щедро за услуги.

Определенно он выходит в люди, поскольку теперь принимает участие в заговоре, который касается таких высокопоставленных особ, которые готовы платить за то, что он для них делает. То, что для него богатство, для них ничего не значит. Он разбогатеет, так как его отблагодарят влиятельные особы, когда этот Овербери будет убран с пути.

Уэстон взял маленький пузырек и посмотрел на него. Склянка выглядела вполне безобидно, и все, что ему нужно было сделать, это вылить содержимое в бульон, который он принесет на ужин.

Уэстон слышал о том, что графиня собирается развестись с мужем и выйти за виконта Рочестера. Рочестер! Конца не будет благам, которыми осыплют Ричарда Уэстона. Что, если ему предложат место при дворе? А почему бы нет? Рочестер должен быть ему благодарен.

Голова идет кругом, как подумаешь о влиятельных людях, которые участвовали в заговоре вместе с ним, – Рочестер, графиня и комендант Тауэра, сэр Джервас Хелвиз.

Уэстон отправился на кухню за ужином для Овербери, а вернувшись, поставил миску и вытащил из кармана пузырек.

Он внимательно рассматривал его, размышляя, вылить ли содержимое сразу, когда услышал за спиной шаги и увидел сэра Джерваса Хелвиза, направляющегося к нему. На мгновение Уэстон испугался, но сразу же успокоился, потому что именно сэр Джервас Хелвиз позволил ему быть здесь и он получил это место по желанию графини и ее двоюродного деда. Следовательно, все они тоже участвуют в заговоре.

Уэстон сказал:

– Сэр, я тут размышляю, вылить это в бульон сейчас или в последнюю минуту.

– Что это? – изумился сэр Джервас и взял пузырек у Уэстона.

– Ну, сэр, это снадобье, которое я должен вылить в бульон.

Сэр Джервас побледнел. Он был в ужасе от того, что узнал. Его назначили на этот пост, чтобы перехватывать письма Овербери, а не чтобы позволить отравить его.

– Я забираю этот пузырек, – сказал комендант. – Подай сэру Томасу Овербери его ужин, а потом немедленно приходи в мои покои.

Уэстон так дрожал, что чуть было не расплескал весь бульон. Сэр Джервас повернулся и вышел, а Уэстон, охваченный паникой, принес узнику ужин, проклиная себя за то, что упустил самую замечательную возможность в своей жизни.

* * *
Сэр Джервас посмотрел на перепуганного беднягу.

– Лучше расскажи, кто дал тебе этот пузырек.

Глаза Уэстона бегали из стороны в сторону. Он не собирался впутывать в это своего сына.

– Его прислали мне… с указанием вылить в бульон, сэр.

Сэр Джервас вспоминал свой разговор с графом Нортгемптоном, когда ему сообщили, что от него ожидают. «Этот Овербери, – говорил Нортгемптон, – из-за близости к милорду Рочестеру осведомлен о некоторых государственных тайнах, которые, попав в руки наших врагов, могут повредить нашей стране. По этой причине я и хочу, чтобы вы передавали всю его корреспонденцию мне».

Сэр Джервас согласился на это. Он был признателен своему благодетелю. Хауарды не каждого выбирают для работы на них. Сэр Джервас знал, что именно из-за этого узника Уэйд был уволен, а он получил его место и радовался, что ему поручили задачу предотвратить утечку государственных секретов. Но убийство – совсем другое дело.

Для амбициозного человека было ужасно осознавать это. Уэйда уволили благодаря влиятельности Хауардов. Какова будет их реакция, если они узнают, что он отказывается работать на них?

Они хотят избавиться от Овербери, хотят, чтобы его убили в Тауэре. Сэр Джервас был готов пойти на многое ради собственного возвышения, но убийство никогда не приходило ему в голову.

А тут еще этот Уэстон – орудие великих мира сего – стоит перед ним и дрожит, пойманный на месте преступления. Монсон рекомендовал его и намекнул, что Рочестер желает видеть этого типа на посту тюремщика Овербери. Рочестер хотел быть уверенным, что его бывшему другу удобно. Слово «удобно» теперь казалось зловещим.

В результате дорога к славе честолюбивого сэра Джерваса оказалась загороженной вратами с надписью «Убийство».

Ему нужно время, чтобы все взвесить. Но времени нет. То, как он поступит через несколько минут, может стать решающим в его карьере.

Сэр Джервас услышал собственный голос:

– Ты знаешь, что в пузырьке находится яд?

– Ну да, сэр, – запинаясь, ответил Уэстон.

– И был готов вылить его в бульон?

– Ну, сэр, мне приказали…

Приказали! С губ коменданта чуть не сорвался вопрос: кто приказал? Он вовремя остановился. Если Уэстон ответит, что ему делать тогда?

Нужно действовать с чрезвычайной осторожностью.

– Ты чуть было не совершил величайший грех. Вот. То, что надо. Слова полились из его уст. В течение пяти минут он разглагольствовал, покуда Уэстон, опустившись перед ним на колени, едва слушал, представляя, как его уводят в одно из мрачных подземелий, куда отправляют простолюдинов. Конец надеждам на беззаботную жизнь – и все из-за одной глупой ошибки.

Но бросить Уэстона в тюрьму сэр Джервас не мог. Разве его не рекомендовал на это место Монсон по желанию милорда Рочестера? В подобных обстоятельствах умный человек мог сделать только одно: закрыть глаза на то, что происходит в камере сэра Томаса Овербери.

Он не станет принимать никакого участия в убийстве: ни содействовать ему, ни противодействовать.

Джервас взял пузырек и, открыв окно, вылил его содержимое.

Потом обратился к Уэстону.

– Вижу, ты простой человек, – сказал он, – и верю, что мои слова возымели действие. Надеюсь, ты понял злонамеренность своего поведения.

– О, сэр! – воскликнул Уэстон. – Жаль, что я не умер, когда мои руки коснулись этого пузырька.

– Ты раскаиваешься. Это хорошо. Возвращайся к своей работе. Мы никому не скажем об этом деле. Но прошу тебя, следи за своими поступками в будущем.

«Следи за своими поступками в будущем! Так, чтобы я не видел, что происходит?»

Лицо Уэстона просветлело от облегчения.

– О, сэр! Вы так добры ко мне, сэр. Клянусь…

– Довольно. Помни, что я тебе сказал.

– Непременно, сэр.

Сэр Джервас отпустил его, и Уэстон потопал прочь, совершенно сбитый с толку.

После того как он ушел, сэр Джервас впал в задумчивость, ему было не по себе. Для амбициозного человека было совсем некстати оказаться вовлеченным в план убийства.

* * *
Комиссия, которая была назначена, чтобы устроить развод, не пришла к согласию.

Этот красноречивый человек, Джордж Эббот, архиепископ Кентерберийский, был главным камнем преткновения. Он расспросил графа Эссекса, который решительно не соглашался с обвинением в импотенции, хотя и признавал, что жена не вызывает в нем никакого желания. Архиепископ пришел к заключению, что граф ни в коей мере не импотент, но, как и его жена, хочет положить конец этому браку.

Он высказал эту точку зрения комиссии, объяснив, что это серьезное дело и они не должны руководствоваться фактом, что знатные люди, обласканные королем, горят нетерпением услышать определенное решение. Им следует вынести справедливый вердикт, кого бы он ни оскорбил.

* * *
Уэстон не был таким простаком, каким его счел сэр Джервас. Как только он избавился от коменданта и поразмыслил о происшедшем, ему пришло на ум, что он слишком легко отделался для человека, пойманного за руку при попытке отравить заключенного.

Этому могла быть только одна причина: либо сэр Джервас тоже участвует в заговоре против сэра Томаса Овербери, либо он не хочет задеть тех, кто в нем состоит.

Чем больше Уэстон размышлял над этим делом, тем смелее становился, и когда через несколько дней он решил появиться в доме миссис Анны Тернер в Хаммерсмите, то пришел к заключению, что сэр Джервас никогда не осмелится рассказать о случившимся, и поэтому сказал миссис Тернер, что содержимое пузырька попало по назначению.

– Теперь, – закончил Уэстон, – я заслужил вознаграждение.

– Чепуха, – заявила миссис Анна Тернер. – Вознаграждения не будет до тех пор, пока Овербери не умрет. Ты исполнил лишь одно задание. Будут и другие.

– Мне эти задания не слишком-то по душе.

– Конечно нет. Ты рассчитывал получить деньги за то, что тебе по душе? Лучше сделай так, чтобы мы больше не слышали от тебя никаких жалоб. Возвращайся к своим обязанностям. Скоро ты получишь новое поручение, и, если исполнишь его со всей старательностью, дело вскоре подойдет к концу и ты сможешь обратиться за наградой.

Уэстон вернулся в Тауэр и стал ждать дальнейших указаний.

* * *
Франсис пребывала в нервном напряжении. Каждый день жизни Овербери представлял для нее опасность. Этот старый дурак Эббот откладывает развод и ищет причину, чтобы его не дать. Если Овербери удастся послать ему письмо и если обнаружится, что она доставала порошки у людей с дурной репутацией, то архиепископ получит то, что искал. Этого не должно случиться!

Нужно поторопить Франклина. Он планирует длительную смерть, но ее придется ускорить.

Франсис приказала Франклину явиться в дом к миссис Тернер и отправилась на встречу с ним. Графиня заговорила об отсрочке, которая вызывает у нее столько волнений.

– То, что Уэстон подлил в бульон, не дало никакого результата, – жаловалась она. – Овербери так же здоров, как был, когда его отправили в Тауэр. Я не намерена платить вам, если вы не собираетесь выполнять свою задачу.

– Я говорил миледи, что необходимо провести определенные эксперименты.

– Тогда ускорьте их. Я слышала, узник проводит много времени за письмами. Что, если одно из писем проскользнет на волю? Тогда все наши старания будут напрасны. Он должен заболеть слишком тяжело, чтобы воспользоваться пером.

– Думаю, миледи, нам следует попробовать белый мышьяк.

– Его можно добавить в соль, – предложила Анна Тернер.

– Я слышала от Уэстона, что Овербери не употребляет соли.

– Тогда подсыпать ему в еду, миледи.

– А какие другие яды вы можете применить?

– Аквафортис, миледи, и ртуть. Я экспериментировал с бриллиантовым порошком, и мы вполне можем использовать и его. А также lapis costitus и шпанскую мушку.

– Воспользуйтесь всем, – воскликнула Франсис, – лишь бы я вскоре услышала, что здоровье Овербери быстро ухудшается, и это кончилось смертью!

* * *
«Если очень сильно чего-то желаешь, то нужно добиваться этого своими силами, – думала Франсис. – Нельзя полагаться на других».

Она заглянула к сэр Джервасу Хелвизу в его покои в лондонском Тауэре, где была принята с большими церемониями. Будучи женщиной благородного происхождения и к тому же необычайной красоты, Франсис с детства привыкла к подобному отношению. Но в последнее время ее принимали гораздо почтительнее, нежели прежде, и она ликовала, зная, что причина в предстоящем браке с Робертом Карром.

– Я пришла из-за беспокойства милорда Рочестера о том, кто ранее был его другом, – объяснила Франсис.

Сэр Джервас слегка побледнел, но Франсис не заметила этого.

– Я знаю, что у милорда Рочестера доброе сердце, – промямлил он.

– Такое доброе, что, несмотря на не слишком хорошее поведение его слуги, он не даст ему страдать. Милорд Рочестер попросил меня приносить ему угощение, пока он в тюрьме. Он знает, что бедняга сладкоежка, поэтому я хочу передать ему несколько фруктовых пирожных.

Сэр Джервас невольно вздрогнул.

– Как пожелаете, леди Эссекс, – с трудом выдавил он.

– Благодарю вас.

Ее улыбка была такой очаровательной, что ему ничего не оставалось, как поверить, что она не посягает на жизнь узника. Рочестер и Нортгемптон, два самых влиятельных человека в стране, задумали избавиться от Овербери, и нетрудно было догадаться, что тот знает какой-то секрет, важный для них обоих. Они решили использовать эту красавицу в качестве ничего не подозревающего исполнителя своих замыслов.

Но что остается человеку, который надеется сделать карьеру при дворе? Только одно: перестать думать, что бы это значило.

– Сэр Джервас, – продолжала тем временем леди Эссекс, – пирожные, которые я приношу, предназначаются только сэру Томасу Овербери. Проследите, чтобы они попали именно к нему, и ни к кому иному. Будет жаль лишить его маленького утешения.

– Никто другой к ним и не прикоснется, – заверил он ее. – Я сам прослежу за этим.

Это удовлетворило Франсис, и она удалилась.

На следующий день прибыли пирожные, а поскольку сэра Джерваса Хелвиза в тот момент не оказалось, их получил его слуга. Таким образом, они несколько часов пролежали в покоях коменданта, прежде чем их обнаружили. К тому времени они почернели и странно фосфоресцировали.

К таким пирожным никто бы не прикоснулся. Сэр Джервас выбросил их, оказав услугу не только Овербери, но и тем, кто их послал, так как если бы пирожные увидел бы кто-то еще, то заподозрил бы с первого взгляда, что при их изготовлении использовали ядовитые вещества.

* * *
Архиепископ Кентерберийский был в отчаянии. Представляя дело на рассмотрение комиссии, он был уверен, что справедливость восторжествует и что не будет никаких уступок из-за знатности и положения при дворе людей, которых это касается.

Король торопил архиепископа. Якову не нравилось это дело – он хотел бы, чтобы Роберт выбрал себе в жены незамужнюю девушку. Однако, если Роберту нужна эта женщина, он ее получит. Но, несмотря на то, что Яков ясно дал понять архиепископу, что желает развода, Эббот воспротивился и привлек на свою сторону большинство членов комиссии.

Однако Яков отвел двоих из них в сторонку и дал им понять, чего он от них ждет. На следующем заседании они уже не поддерживали архиепископа.

Франсис предстала перед семью избранными дамами, которым велели расспросить ее об интимных подробностях замужней жизни. Среди них была ее мать, и, будучи исключительно властной женщиной, она скоро сделалась главой группы. С помощью матери Франсис устроила трогательный спектакль, объясняя, как ее муж был не способен осуществлять брачные отношения.

Эссекс, подвергаемый допросам комиссии, горел нетерпением завершить расследование и стать свободным от брака, который становился ему по мере рассмотрения дела все отвратительнее. Он уже был готов ради обретения свободы запятнать свою репутацию мужчины признанием в импотенции.

Эссекс заявил, что он не импотент, но не испытывает желания к своей жене. Он любил ее, когда приехал из Франции в Англию, по больше не любит и никогда не сможет ее полюбить.

Возникло предположение, что тут не обошлось без колдовства. Это объяснило бы, почему он может быть хорошим мужем любой другой женщине, но не своей жене.

Тем не менее дело не было решено, и Яков был раздражен, потому что на улицах поползли сплетни и стали говорить, что, если женщина хочет избавиться от мужа, ей нужно всего лишь объявить его импотентом.

Король вызвал членов комиссии в Виндзор, где сам пребывал в это время, и с ними прибыл отец Франсис, граф Саффолк, который во время поездки сообщил спутникам, что он и лорды Рочестер и Нортгемптон начинают проявлять нетерпение. Они просили, чтобы это простое дело было поскорее разрешено, а комиссия намеренно его затягивает. Он намекнул на награду, которая ждет тех, кто будет уступчив, и на наказание, которое понесут несогласные.

К тому времени, когда комиссия предстала перед Яковом, некоторые ее члены переменили свое мнение и выступили против архиепископа Кентерберийского. Но старый Джордж Эббот не собирался поступаться принципами, независимо от выгоды или ущерба.

Яков не выразил неудовольствия таким расхождением во мнениях, потому что это давало ему возможность подискутировать, а это занятие доставляло ему массу удовольствия, особенно если предмет дебатов был теологического характера. Он гордился тем, что был более сведущ в Священном Писании, чем любой священник, и мог всегда подкрепить свои аргументы цитатами.

Король вызвал Джорджа Эббота и вовлек его в дискуссию. Архиепископ был утомлен, а Яков бодр. Каждый довод, который выдвигал священнослужитель, Яков опровергал цитатой из Библии и собственными изощренными аргументами.

В случае необходимости он нашел бы аргументы и цитаты, чтобы опровергнуть собственную позицию, но это было одной из радостей диспута. Яков мог бы прекрасно представить рассмотрение дела в пользу каждой из сторон. Не зря его называли британским Соломоном.

В Библии сказано, что мужчина должен взять себе жену и оставаться ей верным, пока смерть не разлучит их. Но это вполне могло быть написано до того, как на земле появился отвратительный культ колдовства. Что, если Эссекса околдовали, сделав импотентом по отношению к собственной жене? Когда искоренят колдовство, подобных случаев больше не возникнет.

Яков оседлал своего любимого конька. С тех самых пор, как он счел, будто ведьмы пытались утопить королеву, чтобы не дать ей добраться до Шотландии, его приводило в ярость само слово «колдовство». Вследствие его ненависти во всем королевстве процветала охота на ведьм, и каждый день какую-нибудь старуху тащили в суд и подвергали пыткам.

Якову казалось, что колдовство кроется за каждым злым умыслом, какой только удавалось раскрыть, и он верил, что колдовство сделало неосуществимой нормальную супружескую жизнь между графом и графиней Эссекс, поэтому лучше всего расторгнуть их брак и дать обоим возможность найти себе новых партнеров.

Король напомнил архиепископу о событиях, имевших место в Шотландии, когда он был еще юношей. Одно касалось некой женщины, которую насильно выдали замуж и которая сбежала от мужа. Но ее отец настоял на том, чтобы она была ему возвращена.

– И кто же поплатился за это? Муж! Она отравила его и была за это сожжена на костре. Мы не можем заставить жену вернуться к своему мужу или мужа к жене, если в этом замешаны злые чары. Запомните это и распустите комиссию. Она соберется снова, когда вы хорошенько над всем поразмыслите. Может быть, возникнет необходимость собрать более представительную комиссию. Чем больше умов подумают над этим делом, тем лучше.

Итак, до заседания новой комиссии возникла пауза, и постепенно стало известно, что король готов вознаградить тех, кто вынесет такой вердикт, какой ему требуется. Некоторым, чьей поддержкой заручились, были пожалованы титулы. Придворные остряки издевались над почестями, дарованными в качестве аванса за признание брака недействительным, и, когда епископ Уинчестерский, который проявлял рвение, отстаивая интересы Рочестера и графини Эссекс, привез своего сына ко двору для посвящения в рыцари, молодого человека в шутку обозвали «сэром Недействительным».

Для Франсис и Рочестера было большим утешением знать, что король на их стороне.

Однако они все еще ожидали развода.

* * *
В своей темнице сэр Томас Овербери ощущал перемены. Его охватила апатия, его донимали тошнота и приступы болей в желудке.

– Я умру с тоски, – говорил он, – если останусь здесь еще на некоторое время. Меня тошнит от тюрьмы.

Томас быстро терял в весе, а его лицо утратило былой здоровый блеск – кожа стала мертвенно-бледной и покрывалась испариной. Бывали дни, когда он чувствовал себя так плохо, что не мог встать с постели.

Овербери написал своим родителям и сообщил, что в последние недели здоровье его заметно ухудшилось и, если ничего не будет предпринято, чтобы вызволить его из тюрьмы, он опасается, что простится здесь с жизнью.

Получив такое письмо, сэр Николас Овербери и его жена забеспокоились.

– Никак не возьму в толк, – говорила леди Овербери, – почему его заточили в Тауэр? Ведь он же ничего не сделал – просто отказался от назначения. И это называется правосудием!

Сэр Николас покачал головой и сказал, что им остается лишь строить догадки о таком странном поведении высокопоставленных особ.

– Но виконт Рочестер так его любил! Наш Томас был важной особой при дворе!

– Важные особы при дворе наиболее уязвимы.

– Я не намерена пускать это дело на самотек. Мы должны поехать в Лондон и узнать, что можно предпринять!

Сэр Николас понимал, что его жена уже приняла решение, а поскольку он тоже начинал волноваться за судьбу сына, то согласился поехать в столицу.

– Как бы мне хотелось увидеться с королем и попросить его о помощи! – говорила леди Овербери.

Ее муж понимал, что это абсурдное желание, потому что такие бедные люди, как они, никогда не добьются аудиенции у короля.

– Мы можем подать прошение, – предложил он.

– Объясняющее наши опасения, – добавила его жена.

Так они и сделали, умоляя короля позволить какому-нибудь лекарю лечить их сына.

Яков прочитал прошение и понял беспокойство родителей. Он милостиво соизволил собственноручно отписать чете Овербери, сообщив, что посылает собственного лекаря присматривать за их сыном.

* * *
Сэр Николас чувствовал, что ему с женой удалось кое-что сделать, но когда он услышал, что его сын страдает от какой-то неизвестной болезни, естественной при подобных обстоятельствах, то еще сильнее захотел с ним повидаться. Он написал виконту Рочестеру, умоляя его получить разрешение для родителей посетить их сына.

Рочестер был тронут этим письмом и уже хотел ответить, что немедленно устроит встречу Томаса Овербери с родителями, но, прежде чем принять решение, посоветовался с Нортгемптоном.

Граф был более осведомлен, чем Рочестер, и к болезни пленника отнесся с подозрением. Возможно, Овербери также вскоре заподозрит, что внезапная болезнь, поразившая его, вызвана не естественными причинами, и тогда могут возникнуть серьезные неприятности. «Интересно, что еще задумала Франсис?» – размышлял Нортгемптон. Он был уверен, что она никогда не допустила бы естественного хода событий и что у нее гораздо больше причин опасаться Овербери, чем она дала понять даже ему.

Никоим образом родителям Овербери нельзя позволить видеть сына.

– Милорд, – сказал он, – Овербери болен. Он сидит в тюрьме несколько недель. Можете не сомневаться, что он затаил на вас злобу. Откуда нам знать, какую ложь он припас? Я слышал пересуды, что он сейчас в Тауэре из-за того, что ему известна какая-то мрачная тайна, касающаяся вас и смерти принца Уэльского. Клянусь Богом и всеми Его ангелами, Роберт, если подобные сплетни распространятся – хотя, как мы с вами знаем, это ложь, – они могут погубить вас. Тогда даже Яков не сможет вас спасти.

– Поверить не в силах, что Овербери мог так оговорить меня!

– Не мог, пока был вашим другом. Теперь же он – ваш враг, и нет врага опасней, чем тот, кто был когда-то близким и любящим другом. Овербери – опасный человек. Нет, Роберт, давайте покончим с разводом, а потом начнем разбираться с ним. Мы дадим ему свободу в обмен на обещание никогда не произносить о вас плохого слова.

– Но как же быть с его родителями? Что я им скажу?

Нортгемптон задумался.

– Что он очень скоро обретет свободу и что ему лучше сидеть тихо и не высказывать ничего, могущего повредить вашим планам. Вы не хотите говорить ему, как близко его освобождение, на случай, если на это потребуется несколько больше времени, чем вы надеетесь. Следовательно, пусть все идет своим чередом.

– Ну хорошо, если вы считаете, что это необходимо.

– Абсолютно необходимо, мой милый. Это важно для вашего будущего – вашего и Франсис. Поверьте мне, мое самое большое желание видеть вас двоих в счастливом браке.

– Тогда я напишу сэру Николасу и леди Овербери.

– Конечно. Они будут довольны.

– Другие тоже просят разрешения увидеться с ним. Некоторые из его родственников.

– Скажите им то же самое. Так будет лучше всего. И к тому же это правда. Ведь, как только разрешится дело с разводом, Овербери освободят.

Итак, Роберт написал то, что ему подсказали, и это было все, что получила чета Овербери и их обеспокоенные родственники.

* * *
Томас Овербери осознавал весь ужас своего положения. Он больше никогда не выйдет из Тауэра!

Бывали дни, когда из-за болезни он не мог четко мыслить, но за ними следовали другие, когда, несмотря на телесную слабость, ум его был ясен.

Почему его заключили в тюрьму лишь из-за того, что он отказался от назначения за границу? Разве это такой уж веский проступок? К тому же это произошло, когда он поссорился с Робертом из-за его порочной женщины!

Что кроется за его арестом? Какова настоящая причина?

Его перо всегда служило ему утешением, и теперь Томас им воспользовался. Он собирался записать все, что произошло с того дня, когда он повстречал Роберта Карра в Эдинбурге, и намеревался разослать копии своим друзьям. Вдруг кто-нибудь, прочитав записки, догадается, что же все-таки привело его в тюремную камеру Тауэра?

Эта идея вдохнула в него жизнь, и он почувствовал прилив сил.

Овербери написал письмо Роберту – длинное горькое письмо с упреками и обвинениями, где осуждал его за то, что он отказался от их дружбы ради дурной женщины. Томас сообщил ему, что написал отчет об их взаимоотношениях, о своих страхах и подозрениях и снимет восемь копий этого документа, который разошлет своим восьмерым друзьям. Овербери не верил, что Рочестер сможет отрицать хоть слово из написанного, и он хотел поведать людям о своих подозрениях, что его заключили в Тауэр, потому что он слишком много знал об отношениях Рочестера с этой злой женщиной, которая была его любовницей и которую тот хочет теперь сделать своей законной женой.

* * *
Когда Нортгемптон увидел письмо, которое Роберт показал ему, он приказал Хелвизу быть более бдительным, чем всегда. Восемь писем, которые пишет Овербери, должны быть доставлены ему, не попадая в руки адресатов.

Нортгемптон был очень обеспокоен. Развод, благодаря архиепископу Кентерберийскому, откладывался. Овербери становился подозрительным и агрессивным, хотя Хелвиз докладывал, что он с каждым днем делается все слабее.

Когда два лекаря, рекомендованные королем, осматривали Овербери, пришлось здорово поволноваться. Нортгемптон почувствовал огромное облегчение, когда они доложили, что узник страдает от чахотки, осложненной меланхолией.

Чувство справедливости Якова было поколеблено, когда он получил этот доклад. Овербери заключен в Тауэр по пустяковому поводу. Он разгневал короля резким отказом принять пост за границей, и Яков понимал, что, будь на его месте любой другой, его гнев был бы не столь продолжителен. Он видел что-то подозрительное в дружбе Роберта с Овербери и знал, что Овербери – человек умный. Суть в том, что король слегка ревновал Роберта к этому человеку. Вот почему он, по наущению Нортгемптона, поступил с ним более жестоко, чем заслуживал того его проступок.

Яков послал за знаменитым лекарем, доктором Мейерном, и попросил его сделать для Овербери все, что в его силах.

Доктор Мейерн посетил Овербери один раз, не увидел причин для сомнения в поставленном диагнозе (чахотка, осложненная меланхолией) и, поскольку в его намерения не входило тратить много времени на пациента, который был в немилости, поручил своему аптекарю Полю де Лобелю пользовать Овербери.

* * *
Каждое утро Франсис просыпалась от беспокойных снов. Она была так близко к достижению своих желаний, и тем не менее они легко могли стать недосягаемыми.

Франсис не могла выносить ожидания – оно выводило ее из себя.

При встрече в Хаммерсмите она открыла свое сердце миссис Тернер.

– Я начинаю сомневаться, столь же ли доктор Франклин искусен, как мы полагали, – жаловалась Франсис. – Прошло столько времени, а этот человек все еще жив!

– Он не желает применять большие дозы из опасения, что все может открыться.

– Из опасения! Такие люди всегда всего боятся! Моя дорогая Тернер, если они не могут обеспечить то, что нам нужно, остается брать все в свои руки.

Анна Тернер задумалась.

– Я слышала, его лечит Поль де Лобель, – сказала она.

– Ну и что?

– Я иногда посещаю его заведение на Лайм-стрит и заметила там мальчишку, который не прочь услужить мне… за вознаграждение, разумеется.

Франсис насторожилась.

– И что же, моя милочка?

– За то время, что Овербери провел в тюрьме, ему несколько раз ставили клистир, и де Лобель тоже прописал их ему. Готовят их на Лайм-стрит перед отправкой в Тауэр. Если я сумею переговорить с этим пареньком… предложить ему достаточно большую сумму…

– Предложи ему двадцать фунтов. Наверняка он не откажется от таких денег.

– Для него это целое состояние.

– Тогда скажи ему, что он получит свои денежки, когда сэр Томас Овербери отправится к праотцам!

* * *
– Три месяца и семнадцать дней я сижу в этой камере, – говорил Овербери. – Сколько еще мне осталось?

Доктор де Лобель посмотрел на своего пациента и подумал: «Судя по виду, не слишком много. Если король не освободит тебя, это сделает смерть».

– В любой день, сэр, вы можете выйти на свободу, – сказал он. – С узниками всегда так бывает. Однажды я прихожу к заключенному и узнаю, что его больше нет в тюрьме. «О! – говорят мне. – Его освободили на прошлой неделе».

– Однажды вы придете сюда, доктор, и узнаете, что меня нет.

– Надеюсь, что так и будет, сэр.

– О господи! Уж поскорее бы! – воскликнул Овербери с жаром.

– Как вы сегодня себя чувствуете?

– Полумертвым. Какую боль мне приходится выносить! Но как только меня выпустят отсюда, я непременно поправлюсь.

– Вы писали слишком много писем и утомили себя.

– Это того стоило, – улыбнулся Овербери. Теперь его письма прочитают и узнают, что человек, которому он сделал столько добра, бросил его в несчастье, узнают о порочной особе, которая превратила лучшего из людей в злодея.

– От этого клистира вам станет легче.

– Еще один клистир?

– Сэр, мой долг и удовольствие сделать вас снова здоровым. Ну, приготовьтесь!

* * *
После этого клистира Овербери стало так плохо, как никогда прежде.

Томас больше не хотел ни освобождения, ни отмщения – он желал только смерти.

На следующий день тошнота продолжалась, и он лежал, борясь за каждый вздох.

«Что это на меня нашло? – спрашивал себя Томас в моменты облегчения. – За что мне все это?»

Никто не мог ему ответить. Все только покачивали головами и говорили друг другу, что тяжелая болезнь сэра Томаса Овербери приняла критический оборот.

В течение семи дней он лежал, оглашая стонами камеру, на восьмой день, когда его тюремщики пришли к нему, не смог им ответить.

Подойдя ближе, они увидели, что он мертв.

Глава 11 СВАДЬБА

Овербери мертв!

У Франсис голова шла кругом от радости. Но что же с разводом? Если бы только можно было поставить клистир старому архиепископу!

Она знала от Роберта и своего двоюродного деда, что, если бы не архиепископ Кентерберийский, они уже давно получили бы развод. Похоже, у старого дурня есть совесть, и даже страх перед королевским неудовольствием не может заставить его пойти против нее.

«Но почему же, бога ради, почему двое не могут получить развод по обоюдному согласию? – задавалась вопросом Франсис. – Какое отношение это имеет к старику, который приближается к концу жизни и не в состоянии понять страсти молодых?»

Король в нетерпении покончить с этим делом, поскольку оно вызывало слишком много кривотолков при дворе и за его пределами, послал за архиепископом и осведомился о том, как продвигается развод.

Джордж Эббот выглядел серьезным.

– Подобные дела мне не слишком по душе, ваше величество, – ответил он.

Яков был явно раздражен.

– Ну, дружище, нам всем время от времени приходится сталкиваться с неприятными проблемами. В таких случаях наилучший выход – поторопиться и покончить с делом как можно скорее.

– Ваше величество, это дело не из тех, что решаются простым «да» или «нет», и я огорчен, что вы упрекаете меня за то, что я прислушиваюсь к голосу собственной совести.

– Что случится с вашей совестью, если леди Франсис перестанет быть женой графа Эссекса?

– Меня мало волнует, ваше величество, чьей женой будет леди Франсис – графа Эссекса или кого-нибудь другого. Но я не могу вынести вердикт, который не считаю справедливым. Вот в чем моя проблема, сир. Мне пятьдесят один год, и я никогда еще не шел на сговор со своей совестью в том, что касается моего долга. По-видимому, я буду вынужден огорчить ваше величество, – ведь, к несчастью, этот вердикт для вас очень важен. Но если я скажу «да», когда считаю «нет», тогда вы можете сказать, что человеку, который не служит своей совести, нельзя доверять служить своему королю.

Яков видел, что архиепископ сильно взволнован, и из чувства справедливости ему пришлось признать, что служитель церкви прав.

Но зачем поднимать шум из-за этого дела? К тому же Роберт не будет счастлив до тех пор, пока не получит невесту, да и Хауарды хотят этого союза.

Однако король ласково положил руку на плечо архиепископа.

– Я прекрасно знаю, что вы – честный человек. Но моя воля такова: леди Франсис должна быть разведена с графом Эссексом.

* * *
Архиепископ молился, стоя на коленях. Для него это было испытанием силы духа. Если он потеряет королевскую благосклонность из-за этого дела, пусть. Служитель Божий должен повиноваться голосу совести.

Поднявшись с колен, Эббот почувствовал прилив сил – он точно знал, что скажет на заседании комиссии. Он намерен доказать этим людям, что нет причины, по которой этот брак следует разорвать, кроме той, что двое – женщина из влиятельного семейства и королевский фаворит – возжелали пожениться. Если им дадут развод, это будет ударом по всему институту брака во всей стране. Этого развода никто и никогда не забудет, – жены станут обвинять своих мужей в импотенции, когда захотят соединиться брачными узами с другими. Все, во что он, будучи духовным лицом, верил, протестовало против этого развода.

Архиепископ чувствовал силу своего красноречия. Он был уверен, что сможет наставить этих людей на путь, по которому они обязаны идти – даже те, кто уже получил королевские милости, и те, кому их пообещали, должны будут их отвергнуть ради своих бессмертных душ.

Эббот знал, что может положиться на пятерых честных людей, возглавляемых лондонским епископом. Независимо от последствий для себя они проголосуют так, как велит им совесть. Но оставшиеся семь? Он не был уверен в них, зная, что некоторые уже подкуплены.

Тем не менее архиепископ спокойно ожидал прибытия членов комиссии в Ламбет. Он был прекрасно подготовлен, не сомневаясь, что ему даны силы свыше. Он будет убеждать их с пылом, зажжет огонь истины и заставит увидеть грех, который они совершают, продавая ради богатства и почестей свое право голоса.

Когда все собрались, Эббот поднялся, чтобы произнести речь, но не успел он и рта открыть, как прибыл королевский посыльный и сообщил, что имеет приказ от его величества.

– Соблаговолите довести его до нашего сведения, – сказал архиепископ.

– Он состоит в том, милорд, чтобы вы не тратили времени на разговоры друг с другом. Его величество приказывает вам просто вынести вердикт, и все.

Архиепископ понял, что его унизили. Великолепная речь, которую он подготовил, произнесена не будет. Эббот заметил, что те, кто, как он подозревал, намеревались голосовать за развод, были довольны. Они горели желанием покончить с этим делом и удалиться, заработав причитавшиеся им королевские милости.

Никто не посмел ослушаться приказа короля. Провели голосование.

Пять против развода, семь за развод.

– Большинство за! – воскликнул Нортгемптон, услышав новость. – Наконец-то мы победили!

Франсис получила это известие с восторгом. Овербери мертв! Она больше не жена Эссексу и выйдет замуж за любимого человека!

Она достигла всего, чего так сильно желала, ради чего шла на обман и хитрости.

– Я – самая счастливая женщина в мире, – сказала она Дженнет.

* * *
Яков благодарил Небо за то, что это дурно пахнущее дело счастливо закончилось. Пускай теперь о нем забудут. Пусть Роберт женится так скоро, как ему хочется, и пусть все забудут, что Франсис Хауард была когда-то Франсис Эссекс.

Были и другие неприятности. Торговцы осаждали дворец и угрожали слугам прекратить все поставки, если не оплатят их счета. Неудивительно, что народ сравнивал Стюартов с Тюдорами. Разве можно представить себе, чтобы Генриха VIII или Елизавету кто-то осмелился попросить оплатить счет?

Якову не хватало королевского достоинства – он всегда был готов посмеяться над собой или выслушать мнение другого. Но зрелище торговцев, требующих оплаты счетов, переполняло чашу его терпения.

Он поделился этим с Робертом.

– Печальное состояние дел, Робби. А я собирался устроить тебе такую свадьбу, какой еще никогда не видали при дворе!

– Ваше величество не должны думать обо мне. Вы и так были ко мне слишком щедры.

– Ты получил лишь то, что заслуживаешь, мальчик. У тебя печальный вид. А ведь ты вот-вот станешь счастливым женихом!

– Меня печалит положение вашего величества.

– Да бог с тобой, мальчик! Твой старый папочка был в затруднениях и прежде. Мы найдем выход.

Выход нашел Роберт. Он пополнил королевскую казну двадцатью пятью тысячами фунтов.

Когда Яков услышал об этом, то, расчувствовавшись, пустил слезу.

– Славный мальчик, – повторял он. – Да благословит Бог его милое личико!

Яков знал, как его отблагодарить.

– Робби, – сказал он однажды, – кажется, титул виконта Рочестера вряд ли тебе подходит.

– Я благодарен, что получил его из рук вашего величества.

– Знаю, мальчик. Но мне хотелось бы видеть тебя на одном уровне с лучшими людьми государства. Конечно, ты принадлежишь к их числу, но я хочу, чтобы и они тоже поняли это. Ты станешь графом.

– Ваше величество!

– Это мой свадебный подарок тебе и твоей будущей жене.

– Ваше величество, как я могу?

– Ты заслужил это, мой мальчик.

Глаза Роберта засверкали от возбуждения. Как будет рада этому Франсис!

Несколько дней спустя Яков даровал ему титул графа Сомерсета.

* * *
Франсис одевали ее служанки. Для свадебного платья она выбрала белый цвет и надела бриллианты. С ниспадающими на плечи золотыми волосами Франсис никогда не выглядела такой красивой, как в этот день.

Она старалась выбросить из головы мысль о мертвом сэре Томасе Овербери, но ей пришлось заставлять себя не думать о нем. Зачем вспоминать о покойнике? Что он теперь может ей сделать?

– О, миледи! – воскликнула одна из служанок. – Еще никогда не было такой прекрасной невесты!

Дженнет поправляла белый рюш вокруг ее шеи, опустив глаза.

– Именно такой и должна быть невеста, – продолжала словоохотливая служанка. – Говорят, белый – цвет невинности.

Франсис резко повернулась и посмотрела на девушку. Ей показалось, что служанки многозначительно переглянулись. Неужели они шепчутся о ней по углам?

Она с трудом поборола желание ударить девушку по лицу. Нужно соблюдать осторожность.

Франсис повернулась к Дженнет, которая по-прежнему не поднимала глаз. Действительно ли ее губы скривились в ухмылке?

«Они не посмеют!» – уверяла она себя. Это просто нервы. Но как быть дальше? Неужели ей и в будущем придется быть настороже и всегда задаваться вопросом, как много им известно?

* * *
Франсис ввели в часовню Уайтхолла Нортгемптон и герцог Саксонский, гостивший в это время в Англии.

Эта свадьба привлекла к себе столько же внимания и была почти такой же пышной, как свадьба принцессы Елизаветы. Король выразил желание, чтобы не экономили пи на чем: церемония должна была проходить в Уайтхолле, а банкетный зал был увит гирляндами и украшен с таким же великолепием, что и на свадьбе королевской дочери.

Желание Роберта Карра обзавестись женой ни в коей мере не уменьшило привязанности короля, и теперь, когда его фавориту пожалован графский титул, казалось, что выше ему подниматься уже некуда. Его задача в будущем – удержать место на самой вершине власти.

Главный советник и фаворит короля породнился с самым могущественным семейством в стране – теперь ему ничто не грозило.

Когда епископ Батский и Уэльский венчал Франсис с Робертом, она не могла не вспомнить, как тот же самый человек венчал ее в том же самом месте с другим Робертом. Франсис выбросила из головы неприятное воспоминание – она никогда больше не будет думать о Роберте Девере, как будто они никогда не были знакомы. Теперь он может жить своей жизнью, а она – своей.

Она должна быть счастлива! Рядом с ней стоял улыбающийся Роберт, который, вне всяких сомнений, был доволен. Он стал респектабельным, женатым человеком – больше никаких тайных свиданий и тайных писем.

Никаких опасений – только удовольствия.

* * *
В банкетном зале устроили великолепную сцену. Король, королева и принц Уэльский заняли свои места – рядом с королем сидели новобрачные.

Занавес поднялся, продемонстрировав декорации, выполненные с такой фантазией, что у всех зрителей вырвался возглас удивления. Наверху были искусно изображены облака, а под ними – море, по которому плыли корабли, словно гонимые ветром. По обе стороны нарисованного моря находились два мыса, поросшие лесом. Вперед вышли танцоры – одежда каждого из них что-либо символизировала. Первыми вышли отрицательные герои: Ошибка, Сплетня, Любопытство; за ними следовали Гармония и Судьба – последнюю представляли три красивые девушки. Затем шли Вода и Огонь, Земля и Загробный мир в сопровождении континентов – Африки, Азии и Америки. Костюмы были красочными и задуманы так, чтобы дать зрителям намек на то, что представляют их владельцы, еще до того, как те пропоют объясняющую песню.

Королева Анна, которой такие пышные зрелища доставляли удовольствие больше, чем остальным членам королевского семейства, внимательно следила за действием, ожидая, когда ее позовут сыграть свою маленькую роль, ибо она никогда не перенесла бы того, что ее исключили из подобного мероприятия. Когда три богини Судьбы вынесли ей золотое дерево, она отломила от него ветку и протянула одному из рыцарей, который вышел вперед и преклонил колено, чтобы принять ее. В этот момент появился хор и запел песнь, восхваляя достоинства молодоженов.

Затем из-за золотых колонн, стоящих по обе стороны большой сцены, появились маски. Их было шестеро, и их одежды сверкали, когда они шествовали перед королевским семейством и женихом с невестой.

Маски начали танцевать, изгибаясь, кружась, подпрыгивая и сопровождая танцы пением:

Споем о радостях любви.
Сегодня правят бал они.
Мужчины дружат меж собой,
Супругов же роднит любовь.
Лишь куст, земной чей краток век,
Не плодоносит, не цветет.
Кусту подобно, человек
В потомстве вечность обретет.
Все зааплодировали этим словам, даже король, который мог бы счесть их грязным намеком на себя, если бы не его сын – высокий, красивый, ставший таким же очаровательным принцем, как и его покойный брат, – который сидел рядом с ним и королевой.

Занавес опустился, а когда поднялся снова, на сцене оказались Лондон и Темза, с баржами, откуда сходили веселые матросы, чтобы исполнить танцы и спеть песни.

Франсис, наблюдая все это великолепие, устроенное для ее удовольствия, решила отбросить мелкие опасения, которые не давали ей покоя. Ее ожидает замечательное будущее. С новым мужем ей не грозит жизнь в деревне. Они станут весело проводить время при дворе, и не будет женщины более уважаемой, чем графиня Сомерсет, поскольку ее муж во всем, кроме имени, правитель Англии.

«Как я счастлива!» – думала Франсис. Но ей все время приходилось напоминать себе об этом.

Роберт не испытывал подобных сомнений – он был по-настоящему счастлив. Отвратительная процедура развода закончена, он женат на женщине, которую любит, а Яков ведет себя, как добрый папаша, который не знает, как угодить любимому сыну.

Правда, у него есть враги, но это неизбежно. Многие из тех, что собрались здесь сегодня и принесли дорогие свадебные подарки, завтра с готовностью обратятся против него, если он потеряет королевскую благосклонность. Это заложено в человеческой натуре, и каждый должен быть к этому готов.

Нортгемптон – его друг; Роберт совершенно уверен в этом. Они теперь родственники – хорошо иметь в друзьях такого влиятельного человека. Подарки, которые преподнес Нортгемптон, говорили о том, как он одобряет их союз. Одно золотое блюдо стоило около полутора тысяч фунтов, а шпага, которую он подарил Роберту, имела эфес и ножны из чистого золота. Подарок Якова, конечно, превзошел все остальные; так как не все сочли графский титул свадебным подарком, король еще пожаловал ему драгоценности на десять тысяч фунтов.

Они богаты, они влиятельны, они любят друг друга. Чего им может не хватать?

Однако имелись люди, в присутствии которых Роберту становилось не по себе. Одним из них был сэр Томас Лейк – амбициозный человек, который состоял при дворе со времен королевы Елизаветы и служил секретарем у сэра Фрэнсиса Уолсингема. Лейк усердно добивался расположения нового графа Сомерсета и подарил ему на свадьбу шесть красивых подсвечников; но он рассчитывал на продвижение, и Роберт не слишком доверял его дружбе.

Был еще сэр Ральф Уинвуд, который высказывал большое почтение, но присутствовал в простом одеянии, отказавшись от шелка, парчи и ювелирных украшений. Он был убежденным пуританином и хотел, чтобы все знали об этом; и его речи были так же просты, как одежда. Но, несмотря на это, Уинвуд был честолюбив и, вернувшись в Англию с заграничной службы, быстро понял, что, если хочешь сделать карьеру, нужно стать другом фаворита короля.

Еще один человек, в присутствии которого Роберт чувствовал неловкость, – граф Гондомар, новый посол Испании, очень красивый джентльмен с обходительными манерами, всегда изысканно одетый, чрезвычайно галантный, но его настороженные черные глаза мало что упускали из виду.

Роберт подозревал, что эти глаза наблюдают за ним. Среди подарков посла была шкатулка с драгоценностями, которые стоили не меньше трехсот фунтов. «Граф Гондомар желает, – гласила приложенная записка, – чтобы этот маленький знак внимания доставил жениху удовольствие».

Вид этих драгоценностей напугал Роберта, так как до него доходили слухи, что некоторые министры получают взятки от Испании. Этого он никогда делать не будет! Чем больше Роберт смотрел на драгоценности, тем большую неловкость ощущал – ему казалось, что в этой маленькой шкатулке находится нечто большее, чем свадебный подарок.

Роберт тут же отправил письмо графу, написав, что было очень любезно с его стороны послать такой замечательный подарок, но он не может его принять без королевского соизволения.

Подобный ответ, должно быть, показался очень странным испанскому послу, у которого было столько добрых друзей при дворе в Англии. Это означало, что граф Сомерсет – необычный человек, потому что его нельзя подкупить.

Когда Роберт поведал Якову об инциденте, король ласково улыбнулся.

– Возьми драгоценности, Робби, – велел он. – Я знаю, что тебя не подкупишь. Значит, ты написал испанцу? Ну, ему будет полезно узнать, что в Уайтхолле есть по крайней мере один честный человек.

Роберт принял драгоценности, но, увидев графа на свадьбе, вспомнил об этом случае.

Теперь он должен быть очень осторожным – ведь Овербери больше ему не сможет помочь.

Франсис, заметив его смущенный вид, прошептала:

– Тебя что-нибудь беспокоит, любимый? Роберт поспешно улыбнулся:

– Нет, я просто подумал о бедняге Томе Овербери, вспомнил, как мы с ним расстались, и мне стало грустно, что я больше никогда его не увижу.

По ней пробежала волна дрожи.

«Это же день нашей свадьбы! – хотела она закричать. – Мы победили. Мы вместе. Неужели мы никогда этого не забудем?»

* * *
Наконец-то они остались одни. Роберт был счастлив.

– Нам больше не придется бояться, что за нами шпионят, – сказал он. – Мы официально женаты. Именно этого я всегда и хотел.

– И я, любовь моя, – отозвалась Франсис. Если бы он только знал, сколько ей пришлось ради этого сделать: как она строила козни и интриги сначала против Эссекса, а потом против Овербери!

Франсис хотелось рассказать ему все, чтобы он мог оценить степень ее любви к нему. Ей хотелось закричать: «Это все я сделала ради тебя!»

Но она не осмеливалась рассказывать ему. Роберт был бы шокирован до крайности, и его чувства к ней могли бы измениться.

Нет, она должна насладиться этой замечательной ночью!

Однако, когда Роберт занимался с ней любовью, у нее из головы не шли восковые фигурки – обнаженная женщина с волосами похожими на настоящие, лежащая на миниатюрной кушетке с другой обнаженной восковой фигуркой. Она почти ощущала запах благовоний, горевших в комнате доктора Формана.

Казалось, с ними в спальне находится насмешливый призрак. Призрак сэра Томаса Овербери, который незадолго до того был убит в лондонском Тауэре.

* * *
Но на следующий день Франсис снова была веселой молодой женой. Рождественские торжества и свадьба праздновались в одно время – ведь они поженились 26 декабря. Затем следовала неделя веселья, потому что Новый год не за горами, и Яков хотел отметить его таким же пышным спектаклем и пиром, как и Рождество.

Франсис была так горда, когда сидела в первый день нового года среди приближенных короля на арене для турниров – теперь она принадлежала к их числу, потому что Роберт всегда был рядом с королем, а Франсис всегда будет рядом с Робертом.

– Мы никогда-никогда не расстанемся, – говорила она ему.

В тот день в турнире участвовали самые благородные лорды, и они почли за честь надеть желтое и зеленое – цвета графа Сомерсета – или белое и багровое – цвета дома Хауардов.

«Так будет и дальше, – размышляла Франсис. – Куда бы мы ни пошли, нам будут оказывать почести».

Лорд-мэр Лондона по приказу короля принимал королевскую чету, а народ глазел на процессии, проезжающие по улицам.

В толпе пробегал шепоток – мужчины и женщины отпускали шутки:

– Если вы устали от своего мужа, дамы, просто пожалуйтесь, что он импотент. Окажетесь в благородной компании.

– Кто этот шотландец? – спрашивали другие. – Почему нас облагают налогами, чтобы он мог покупать свои драгоценности? Король давно вырос, и ему больше не нужны ручные собачонки.

Но им нравились процессии, а молодая графиня Сомерсет была очаровательна – она улыбалась и дружески махала людям, и они переставали злиться, когда смотрели на нее.

Одним из свадебных подарков Франсис была красивая карета, но ни у нее, ни у Роберта не было достаточно красивых коней для нее, а достать их для процессии не хватало времени. Поскольку сэр Ральф Уинвуд был знатоком лошадей и имел в своих конюшнях лучших во всей Англии, Роберт спросил, не одолжит ли он две пары для этого случая.

В ответ сэр Ральф безотлагательно послал им лошадей.

«Такая высокопоставленная леди, как графиня Сомерсет, не должна пользоваться нанятыми лошадьми», – писал он, умоляя принять лошадей в подарок.

Довольная Франсис показала записку Роберту, но он нахмурился.

– Любовь моя, – сказал он, – мы должны принимать подарки с осторожностью.

– Но у него так много лошадей, и он хочет нам их подарить!

– Он хочет место при дворе. Думаю, секретаря. Я не могу позволить ему считать, что, подарив тебе четырех замечательных лошадей, он может заручиться моей поддержкой.

Роберт тут же написал благодарственную записку Уинвуду, сообщив, что его жена не может принять такой дорогой дар. Но Франсис была так разочарована, а Уинвуд так хотел сделать ей подарок, что в конце концов Роберт смягчился; и Франсис ехала по городу в своей прекрасной карете, запряженной четверкой самых великолепных коней, каких только можно было увидеть.

А сэр Ральф Уинвуд, глядя на нее, поздравлял себя с. тем, что совершил очень мудрый поступок.

* * *
Франсис следовало быть счастливой – ведь Роберт был нежным мужем. Ей нравилась его простота и казалось удивительным, что, пробыв столько времени при дворе, он сохранил такую наивность.

Роберт так не похож на нее. Может быть, именно поэтому она любит его так страстно? Ведь ее любовь нисколько не уменьшилась из-за женитьбы – скорее еще усилилась.

Однако Франсис иногда просыпалась по ночам в поту от ужаса. Как странно, ведь она никогда прежде не мучилась угрызениями совести! Когда Франсис старалась ради своей цели, то думала только об успехе. А теперь, достигнув его, она не могла забыть путь, который ей пришлось пройти, чтобы добиться своей цели.

С чего это все началось? Со взгляда Дженнет, когда она резко заговорила с ней? Неужели Дженнет напоминала ей, что знает слишком много?

Дженнет всегда была дерзкой девушкой – правда, она выказывала должное уважение, но частенько за ним крылась насмешка.

– Дженнет, – сказала как-то Франсис, – ты хотела бы это платье? Я его почти не носила, и думаю, оно тебе пойдет.

Дженнет взяла платье с выражениями меньшей благодарности, чем подобало бы служанке.

– Могу поклясться, у тебя никогда не было такого платья, – продолжала Франсис.

– Нет, миледи.

– Тем не менее ты нисколько не удивилась, получив его.

– Я знаю, что миледи благодарна мне. Мы через столько прошли вместе, чтобы достичь этого счастья.

Тут Франсис вспомнилась полутемная комната, запах благовоний, тихий, почти ласковый голос доктора Формана и Дженнет, наблюдающая в тени.

Ей хотелось избавиться от Дженнет, но та слишком много знала.

Она, Франсис Хауард, не осмеливалась избавиться от служанки!

Неудивительно, что она время от времени просыпается в страхе.

* * *
– Миледи, вас хочет видеть какая-то женщина.

– Женщина? Спроси, что ей нужно. Нет, не стоит. Минуточку. Что это за женщина?

Ее снова охватил страх. Она должна быть осторожна. Ей столько всего приходится скрывать.

– Довольно респектабельного вида, миледи.

– Я ее приму. Приведи ее ко мне. Женщину привели, и, как только закрылась дверь, они остались наедине.

– Мое имя миссис Форман, миледи. Вы были другом моего мужа, покойного доктора Формана.

– Думаю, вы ошибаетесь.

– О нет, миледи! Вы частенько писали ему письма, помните? Он называл вас своей дочерью, а для вас он был «любимым отцом».

– Кто вам это сказал?

– Он имел обыкновение показывать мне свои письма. У меня они имеются. Все. Видите ли, я была его женой и помощницей. Вот почему теперь, когда он ушел в мир иной, я переживаю тяжелые времена и подумала, что такой близкий друг доктора…

Эта женщина не должна знать, что Франсис испытывает страх.

Она улыбнулась и сказала:

– Ну, если у вас настали тяжелые времена, вы должны позволить мне помочь вам.

«Дать ей денег. Это просто». Денег было достаточно.

* * *
– Миледи, – сказал доктор Франклин, – снадобья, которые я раздобыл для вас, были очень дороги. Мои эксперименты требовали щедрого их использования. Я пренебрегал другими клиентами, чтобы услужить вам, миледи, и в этому году мои убытки составили двести фунтов.

– Двести фунтов?

– Двести фунтов в год, миледи, меня прекрасно устроят, с небольшой доплатой за питание и наем лодки.

Франклин улыбнулся ей ленивой улыбкой человека, чувствующего свое превосходство. Эти люди уже не такие скромные, какими были прежде. Они работали на нее, и в результате человек лишился жизни. Этого они никогда не забудут.

* * *
«Интересно, сколько их будет еще?» – размышляла Франсис. Служанка миссис Тернер, Маргарет, которая выполняла многочисленные поручения и находила то, что было нужно леди, слуга миссис Тернер, Стивен. Все они ждали своего вознаграждения – денег за молчание.

А тут еще и сама миссис Тернер – не то чтобы она опустилась до столь вульгарных поступков и просила денег. Но они были близкими подругами, не так ли? Их приятельские отношения не должны оборваться из-за того, что они преуспели в задуманном.

– Должна признаться, дорогая леди, – говорила Анна Тернер, – мне очень плохо вдали от вас. Мы прекрасно провернули это дельце, не так ли? Это глупо, но я почти жалею, что мы добились успеха и вы больше не нуждаетесь в моих услугах.

Миссис Тернер была частой гостьей в доме графа и графини Сомерсет, и ей доставляло большое удовольствие снова появляться при дворе.

Как ни старалась Франсис забыть сэра Томаса Овербери, эти люди не позволяли ей этого. Казалось, каждый день кто-то или что-то напоминало ей о прошлом.

Франсис занедужила, и Роберт заволновался.

– Что с тобой, любовь моя? – спрашивал он ее. – Ты кажешься такой нервной. Ты чем-то обеспокоена?

– Нет, Роберт, – отвечала она. – Я чувствую себя хорошо.

– Но это не так, – ласково настаивал он. – Ты изменилась. Другие тоже это заметили.

– Полагаю, долгое откладывание развода оказалось более огорчительным, чем я думала. Я так ждала, когда все закончится!

– Ну, теперь мы можем забыть об этом. «Ты можешь, – подумала она, – но могу ли я?» Франсис раньше казалось, что очень легко убить человека, который стоит у нее на пути. Но вышло совсем наоборот.

Овербери преследовал ее. Он не давал ей ничего забыть. Правда, она не видела его призрака, но призраки могут принимать разные формы: им не обязательно материализоваться, чтобы дать почувствовать свое присутствие.

Роберт, обеспокоенный состоянием здоровья жены, снял для нее дом в Кенсингтоне, но, поскольку ей не становилось лучше, они переехали в Честерфилд-парк. Потом Роберт решил, что Франсис необходимо показаться королевскому лекарю, и Яков тоже на этом настаивал. Он не допустит, чтобы его Робби так волновался после всех неприятностей, которые пришлось преодолеть на пути к его женитьбе.

Поэтому Роберт купил дом в Айлуорте, а королевский лекарь Берджесс пользовал графиню.

Он не мог понять, что подрывает ее здоровье, но считал, что она поправится с приходом весны.

Зима была холодной: Темза замерзла, и нигде не было спасения от ледяного ветра.

Глава 12 ПОЯВЛЕНИЕ ДЖОРДЖА ВИЛЬЕРСА

Яков был погружен в беспокойные раздумья, когда ему доложили о прибытии во дворец сэра Джона Дигби.

Деньги! Он никогда не мог их найти в достаточном количестве. И не то чтобы он тратил много на себя. Если Яков просил денег у парламента, тут же начинались разговоры о его фаворитах, и утверждали, что именно их жадными руками опустошена казна.

Один из министров заявил, что эти красивые молодые люди для короля – домашние собачки, а для народа – волки. Яков знал, что они просто горят желанием уничтожить Роберта. Они завидовали ему, так как он полагался на него все больше и больше. Роберт был прекрасным компаньоном и отличным министром, он никогда не высказывал критических замечаний, не делал попытки навязать свою волю, а усердно и с любовью трудился ради своего повелителя.

Но ситуация осложнилась, когда пивовары собрались у входа во дворец и объявили, что прекратят поставки, пока их счета не будут оплачены. Они говорили, что дворец задолжал им шестнадцать тысяч фунтов, и поэтому они на грани разорения. Пивовары даже осмелились обратиться в суд. Подобное положение дел непозволительно. Торговцы не имеют права подавать в суд на короля. Есть единственный способ уладить подобную ситуацию, сохранив монаршее достоинство. Пивовары, которые осмелились так поступить, должны быть отправлены в тюрьму Маршалси за оскорбление величества.

Но Яков был человеком, который считал своим долгом рассмотреть дело со всех точек зрения. Поставив себя на место пивоваров, он признал, что несправедливо, когда торговец поставляет товар и не получает платы, а когда требует денег, его отправляют в тюрьму. Лишь пламенная вера Якова в божественное право королей давала ему возможность поступать так, как он решил, но даже в этом случае это доставляло ему огорчение.

Вот какие мысли досаждали ему, когда вошел сэр Джон Дигби и попросил аудиенции.

Яков охотно согласился. Он симпатизировал Дигби, привлекательному мужчине лет тридцати пяти, который приехал ко двору из своего родного Уорикшира в надежде сделать дипломатическую карьеру. Яков приметил его во время Порохового заговора, когда он был послан с сообщением королю. На Якова сразу же произвели впечатление его красивая внешность и ум, и Дигби стал членом Тайного кабинета. Одним из королевских резчиков мяса.

Яков отдавал должное честности этого человека – качеству, которое слишком редко встречается при дворе, – и решил повысить его по службе.

Случай представился для Дигби несколько лет назад, когда Яков отправил его в Мадрид своим послом, чтобы устроить свадьбу инфанты Анны с принцем Генрихом. Дигби быстро разузнал, что инфанта уже помолвлена с Людовиком XIII Французским, а когда Филипп III предложил союз между принцем и своей младшей дочерью Марией, Дигби почувствовал отсутствие серьезных намерений со стороны испанского монарха и отсоветовал эту свадьбу. Несмотря на то, что дело закончилось ничем, Дигби показал себя стоящим дипломатом во всех отношениях.

Когда он кланялся королю, то был очень серьезен.

– Ну, Джонни, – сказал Яков, – вижу, ты принес мне новости, которые не решаешься выложить. Неужели они настолько плохи?

– Боюсь, ваше величество, это будет потрясением для вас.

– Ну, мой мальчик, я за свою жизнь пережил столько потрясений, что переживу еще несколько до того, как умру. Итак, я тебя слушаю.

Дигби вынул из кармана свиток и медленно произнес:

– Я подготовил этот список и считаю своим долгом представить его вашему величеству собственноручно – пока я здесь, в Лондоне.

Яков взял свиток, развернул его и нахмурился. Это был список имен, хорошо известных при дворе.

– Я решил, ваше величество, что определенная информация просачивается в Испанию, и поручил моим шпионам проследить, как это может быть. Теперь я закончил свое расследование. Этот список, ваше величество, содержит имена ваших министров и придворных, которые получают плату от короля Испании за оказанные ему услуги.

– Изменники? – пробормотал Яков.

– Вот именно, ваше величество. Боюсь, что, когда вы прочитаете эти имена, вы будете глубоко потрясены.

Яков поспешно пробежал глазами список. Он знал, что может доверять Дигби, но едва верил прочитанному. Однако здесь были представлены не только имена, но и размер взяток.

Яков не стал тщательно изучать список, опасаясь, что найдет там одно имя. Если бы такое произошло, он больше никогда не смог бы никому доверять.

– Спасибо, Джонни, – сказал он. – Ты – хороший подданный. Оставь этот список мне. Я хочу как следует изучить его. Ты еще об этом услышишь, а сейчас оставь меня и скажи моим слугам, что я хочу побыть один.

Когда Дигби удалился, Яков вернулся к свитку.

Нортгемптон! Негодяй! Ведь он был близким другом Робби, а теперь стал его родственником!

Графиня Саффолк – его теща! Яков всегда относился к ней с недоверием, зная, как она жадна.

Слава богу! Имени Робби здесь нет!

Неужели он думал, что Робби – предатель? Никогда! Слава богу, он может ему доверять.

Свиток перестал казаться важным. В конце концов, так ли уж удивительно, что его окружают мздоимцы?

Но Яков был рад, что увидел этот список, так как получил еще одно доказательство, что не ошибся в своем Робби.

* * *
Яков решил ничего не говорить о своем открытии. Он был предупрежден, что его окружают люди, подкупленные Испанией, но не видел никакой пользы в том, чтобы выносить сор из избы. Конечно, ему нужно остерегаться этих людей, но затевать сейчас скандал было бы неразумно. До сих пор обсуждался развод Эссекса, и стало известно, что король предлагал даровать титул баронета любому, кто в состоянии заплатить за него шесть тысяч фунтов. Предложение осталось втуне, в основном потому, что тех, кто готов был уплатить такую цепу за титул, было не так уж и много. Однако слухи об этом просочились и широко обсуждались. Нет, он не хочет нового скандала!

Поэтому Яков не подал вида подкупленным Испанией, что ему об этом известно, но стал пристально за ними следить.

А тем временем Нортгемптон несколько раз тайно встречался с испанским послом.

Граф Гондомар быстро понял влиятельность этого хитрого политикана, который теперь был связан родственными узами с королевским фаворитом, а поскольку этот молодой человек легко поддавался влиянию, граф Гондомар возлагал большие надежды на будущее.

– Было бы замечательно, – говорил он Нортгемптону, – устроить женитьбу принца Уэльского на инфанте Марии. Полагаю, если этот брак состоится, через несколько лет католицизм вернется в Англию.

Нортгемптон соглашался. Он был готов отработать деньги, которые получал от Испании, и противился французскому браку принца Уэльского, который теперь предполагался.

– А что думает граф Сомерсет об испанском браке?

Нортгемптон улыбнулся.

– Не сомневаюсь, – сказал он, – что, когда я переговорю с ним, он сочтет его превосходной идеей.

– Тогда, мой добрый друг, король будет на нашей стороне. Ведь, как я слышал, то, что Сомерсет желает сегодня, его величество возжелает завтра.

* * *
– Ваше величество испытываете крайнюю нужду в деньгах, – говорил Роберт. – Почему бы вам не наполнить сундуки испанским золотом?

– Согласясь на брак Карла с испанской инфантой, Робби?

– Да, сир. Филипп даст инфанте великолепное приданое.

– Народ против испанского брака, мальчик.

– Так как боится, что католическая вера вернется в Англию.

– Этого никогда не будет. Я знаю англичан. Они помнят Марию Кровавую и угрозу Армады. Эта страна превратилась в заклятого врага Испании еще в дни Дрейка и Елизаветы. Легенды плохо забываются. Англичане не потерпят инквизиции, поэтому подозрительно относятся к католиками, а особенно к испанским.

– Значит, ваше величество не желаете извлечь прибыль из испанского золота?

– Я бы так не сказал, Робби. Нет никакого вреда в том, что ты ведешь кое-какие переговоры с Гондомаром. Прощупай его. Узнай, что они предлагают. Решим ли мы породниться с Францией или с Испанией, неплохо знать все возможные последствия. К тому же, Робби, мы довольно долго пребывали без государственного секретаря. Я остановил выбор на Уинвуде.

Роберт был удивлен. Уинвуд не был человеком, которого выбрал Нортгемптон, и, следовательно, поддерживал Роберт. Нортгемптон считал, что сэр Томас Лейк подходит для этой должности, так как является, по мнению старого графа, «человеком Хауардов». Что скажет Нортгемптон, когда узнает, что выбор короля пал на Уинвуда?

Неужели король выбрал Уинвуда потому, что, как верный протестант и пуританин, он был категорически против союза с Испанией?

Яков ждал, что Роберт выразит разочарование его выбором, по тот воздержался. Хотя этот человек не из числа его сторонников, но, как только король упомянул о нем, кандидатура сразу же стала приемлемой для Роберта.

«Как я его люблю за это! – думал Яков. – Никогда никто другой не встанет между нами. Роберт Карр всегда будет стоять на первом месте в моем сердце».

* * *
Услышав о назначении, сэр Ральф Уинвуд преисполнился радостью. Он так долго этого хотел! Теперь у него есть положение, позволяющее воспользоваться своим голосом против всех идолопоклонников; а это особенно важно, поскольку ему известно, что Нортгемптон содействует испанскому браку и убедил Сомерсета последовать своему примеру.

По мнению сэра Ральфа Уинвуда, его долг состоял в деятельности, направленной против фаворита.

Он узнал, что королева втайне придерживается католической веры, и это его глубоко потрясло. Настало время для верного протестанта контролировать состояние дел.

Уинвуд считал предосудительным увлечение короля красивыми молодыми людьми. Насколько лучшим правителем он стал бы, окружив себя серьезными людьми – обладающими не красотой, а опытом.

Однако не исключено, что Сомерсет не всегда сможет удерживать свое сегодняшнее положение, и тот факт, что сэр Ральф Уинвуд стал государственным секретарем, был шагом в верном направлении.

* * *
Среди придворных начались трения. Предложенный испанский брак наследника трона непременно должен был вызвать конфликтную ситуацию, а теперь, когда Сомерсет вступил в клан Хауардов, их партия была самой могущественной в стране. Нортгемптон, ее глава, был тайным католиком, – что же касается короля, он знал, что Нортгемптон подкуплен Испанией, но ничего не предпринимал, чтобы лишить его влияния. Казалось, правителями Англии были Сомерсет, Нортгемптон и тесть Сомерсета, граф Саффолк.

То, что королева приняла католичество, вызвало еще большее волнение, поскольку она всегда чувствовала глубокое презрение к Сомерсету и часто вспоминала о смерти своего сына и о подозрениях, которые тогда высказывались в отношении Сомерсета и Овербери.

Сторонники Сомерсета и Хауардов, приверженцы королевы, протестанты, такие, как сэр Ральф Уинвуд, те, кто отстаивали испанский брак принца Карла, и те, кто стоял за французский, – все они воевали друг с другом, и эти раздоры вели к оскорблениям, которые заканчивались дуэлями. Яков был расстроен и все чаще обращался к Роберту за утешением. Еще никогда Роберт не был так могуществен, никогда еще столько людей не хотело увидеть его падение.

Именно в это время король и некоторые придворные предприняли поездку в Кембридж, а так как граф Саффолк был президентом тамошнего университета, устроительство развлечений для королевской свиты было возложено на него. Показателем того, насколько дерзок стал клан Хауардов, стало то, что Саффолк не пригласил королеву.

Анна была разгневана – ведь она так любила всякие развлечения. Королева сочла это оскорблением и, как обычно, во всем винила Роберта Карра, хотя тот не имел к этому никакого отношения.

– Он доиграется, – заявила она. – Я отомщу ему за это!

Во время пребывания короля в Кембридже там присутствовало очень мало представительниц дамского пола, если не считать принадлежавших к семейству Хауард.

Франсис состояла в свите, и, как только она выехала из Лондона, настроение ее улучшилось; теперь ее отделяли мили от таких мест, как Ламбет и Хаммерсмит, рядом с ней был Роберт, преданный муж, всегда заботившийся о ее здоровье и удобствах. Она вознамерилась быть веселой и наслаждаться положением, за которое так долго боролась.

Ее отец, Саффолк, будучи хозяином, расположился в колледже Сент-Джонс, но леди Саффолк с Франсис и другими дамами семейства остановились в колледже Магдалены, Яков и Карл с Робертом – в колледже Троицы.

Университетские умы твердо решили предоставить королевской свите развлечения; весь город горел нетерпением воздать почести гостям, в колледжах Сент-Джонс и Троицы давали балы, но, поскольку это был университетский город, развлечения старались поддерживать на интеллектуальном уровне.

Однажды вся компания собралась посмотреть пьесу под названием «Невежда»,[3] которую представляли для удовольствия короля и его друзей.

В пьесе играл юноша, такой красивый и полный жизненных сил, что когда он выходил на сцену, то привлекал всеобщее внимание. Природа редко кого удостаивала подобной внешностью, при дворе с ним мог сравниться по красоте только Роберт Карр.

Король склонился вперед в своем кресле и наблюдал за действием с куда большим интересом, нежели оно того заслуживало. Но за пьесой ли он следил?

Яков обратился к одному из своих придворных:

– Скажи-ка, как зовут этого мальчика?

Ответить на этот вопрос было невозможно, поскольку молодой человек не пользовался известностью.

– Узнайте и сообщите мне, – приказал Яков. Придворный поспешно отошел и через несколько минут возвратился.

– Его зовут Джордж Вильерс, ваше величество.

– Джордж Вильерс, – медленно повторил Яков, словно хотел запомнить это имя.

Многие заметили этот инцидент; одни с мрачным предчувствием, другие с радостью.

Значит ли это что-нибудь? И можно ли так сделать, чтобы это что-то значило?

Едва ли, так как король не приказал привести к нему Джорджа Вильерса, а когда выходил из Клэр-Холл, где давали пьесу, то любовно опирался на плечо Роберта Карра.

* * *
По возвращении из Кембриджа лорд Пемброк, который заметил мимолетный интерес короля к юному Джорджу Вильерсу, отправился с визитом к королеве.

Анна всегда относилась к Пемброку по-дружески, и, когда он попросил у нее аудиенции, она с готовностью предоставила ее ему.

Пемброк нашел Анну забавляющейся со своими резвыми миниатюрными борзыми, которых она держала на темно-красном поводке; узорчатые ошейники на их шеях были украшены золотыми буквами «А. R.»,[4] что говорило о их принадлежности королеве.

– О, милорд, – сказала она. – Вижу, вы в добром здравии. Полагаю, вы недавно возвратились с кембриджских увеселений.

Анна с досады надула губки – ведь ее развлекаться не пригласили. Нечасто королева сносила подобные унижения! Но чего еще можно ожидать, если король все свое внимание отдает смазливым мальчикам, а самый худший из них – Роберт Карр, который, как она всегда считала, приложил руку к смерти ее любимого сына.

При этой мысли королева всегда была готова расплакаться, и в ее обычно ласковом взгляде вспыхнул гнев.

– Я сразу же пришел к вашему величеству, поскольку уверен, что вы захотите узнать об увеселениях.

– Могу поклясться, там повсюду были одни Хауарды!

– Вы правы, ваше величество. Женщин там почти не было, если не считать представительниц клана Хауардов.

– А леди Сомерсет?

– Как обычно, блистала своей красотой.

– Мне она никогда не нравилась. Они с мужем друг друга стоят.

– Ваше величество, там ставили пьесу.

– Пьесу? Хорошую? Всем известно, как я люблю всякие представления. Вы не считаете, милорд, что Саффолку стоило бы сделать выговор за то, что он так меня оскорбил? Не пригласить королеву! Разве с какой-нибудь королевой обращались подобным образом?

– Преданные друзья вашего величества были на страже ее интересов.

– И что они видели? Что слышали?

– В пьесе, ваше величество, играл очень красивый молодой человек.

– Еще один?

– Готов поклясться, этот по красоте не уступает Сомерсету.

– И наш красавчик был расстроен?

– Не думаю, что он это заметил, ваше величество. Он в последнее время стал слишком уверенным в себе.

– Сомерсет действительно слишком самоуверен, милорд. Настанет день, и он за это поплатится.

– И возможно, скорее, чем он думает, ваше величество.

– Так что же вы заметили, милорд?

– Король спросил имя этого юноши.

Анна кивнула.

– Более того, – продолжал Пемброк, – он настоял, чтобы его имя специально разузнали.

– И это имя?

– Джордж Вильерс.

– Никогда не слышала такого.

– Ваше величество, когда я смотрел пьесу, мне пришло в голову, что вам, возможно, предстоит его услышать.

– Что за планы вы вынашиваете, Пемброк?

– Если бы мы смогли заменить Сомерсета на своего человека…

Глаза Анны засверкали. Это было бы замечательной местью Сомерсету!

– И вы полагаете, это возможно? – поспешно спросила она. – Вы же знаете, что король до безумия любит Сомерсета.

– Думаю, что при определенной подготовке мы сможем кое-что сделать. Этот мальчик Вильерс, сдается мне, один из тех немногих, кто в состоянии со временем вытеснить Сомерсета с его места.

– Неужели он так красив?

– Он напоминает мне голову святого Стефана – итальянскую скульптуру. Вы помните ее, ваше величество?

– Здесь, в Уайтхолле? Да, хорошо помню. Неужели этот юноша столь же красив?

– Полагаю, ваше величество согласится со мной, когда его увидит.

– И что вы намерены делать?

– Привезти его ко двору, обучить его, как следует себя вести, и, когда настанет подходящий момент, попросить ваше величество представить его королю.

Анна рассмеялась. Она подняла одну из собачек и прижала ее к шее.

– Заменить одного красавчика другим! Ну, если милорд Сомерсет лишится своего высокомерия, это доставит мне удовольствие. Присмотритесь к этому Вильерсу, милорд, и доставьте его ко мне. Хочу сама взглянуть на него.

* * *
После поездки в Кембридж Франсис почувствовала себя чуть лучше. Ей всегда становилось лучше, когда она уезжала из Лондона, потому что Лондон напоминал ей слишком о многом. Было мало вероятно, чтобы какая-нибудь нуждающаяся в деньгах личность последовала за ней в Кембридж, заверяя, что сделала все возможное, чтобы помочь графине добиться теперешнего положения. Поэтому в Кембридже Франсис попыталась забыть о своих страхах и веселиться вместе с матерью и сестрами, а успокоившись, заново обдумала ситуацию. Почему она должна бояться этих ничтожных людей? Если бы она могла все рассказать Роберту, они завтра же перестали бы докучать ей. Но конечно, муж не должен знать правду.

Однако есть человек, с кем она может быть откровенной, – ее двоюродный дед, Нортгемптон. Старый мошенник все поймет и посоветует, как ей поступить.

Вернувшись в Лондон, Франсис решила навестить Нортгемптона в его доме на Чаринг-Кросс.

Когда она прибыла туда, ей сказали, что граф в парламенте, где, как ей было известно, в это время шли бурные дебаты, поскольку многие министры все еще решительно придерживались мнения о том, что шотландских фаворитов следует снова вернуть за границу. Нортгемптон вел с ними жестокую битву. Он не намеревался позволять, чтобы Роберта выслали из Лондона, поскольку его дальнейшая судьба и судьба клана Хауардов была связана с Робертом Карром. При одной мысли об этом Франсис успокоилась. Ее двоюродный дед всемогущ и непобедим.

– Граф вернется на барже, миледи, – поведал ей один из слуг. – Вы увидите его прибытие задолго до того, как он появится здесь.

Франсис сказала, что пойдет в сад ждать его возвращения.

Жаркое июньское солнце освещало цветущие пирамиды вербейника на речном берегу, и было приятно слушать плеск весел по воде, когда мимо проплывали лодки. Франсис давно уже не чувствовала такого покоя. Как глупо было волноваться, идти на поводу у людей, которые так много требуют! Почему она раньше не догадалась попросить помощи у своего двоюродного деда? Он знает, что делать.

Франсис спустилась к реке и, увидев баржу Нортгемптона, поспешила к причалу, чтобы приветствовать его.

Но что происходит? Его выносят, он так бледен, что сам на себя не похож.

– Что случилось? – закричала она. – Милорд болен?

Ей не ответили – все были заняты тем, что выносили Нортгемптона на берег.

Говорили, что он умирает, но Франсис не верила этому – не смела верить. При мысли об этом ее охватывала истерика, так как она решила, что никто, кроме него, не может помочь ей.

Франсис знала, что у Нортгемптона на бедре жировик, но у многих пожилых людей встречаются такие вещи. Но оказалось, что опухоль разрослась до таких размеров и вызывала такую боль, что когда граф потерял сознание в парламенте, то решил согласиться на операцию. Его хирург Фелтон тотчас же прибыл в дом на Чаринг-Кросс, чтобы его прооперировать, потому что возникли опасения, что, если этого не сделать, граф может поплатиться своей жизнью.

«Он скоро поправится, – утешала себя Франсис. – И тогда он скажет мне, что я должна делать».

* * *
Говорили, что, когда Фелтон разрезал опухоль на бедре графа, оттуда брызнуло столько гноя, что сам хирург мог умереть от заражения.

Что же касается графа, то он лежал на кровати, зная, что конец близок.

– Теперь нет необходимости держать в тайне мое вероисповедание, – сказал он. – Пошлите за католическим священником, чтобы я мог пройти обряд соборования.

Когда священник ушел, Франсис подошла к его постели и встала на колени. Но взгляд графа был почти остекленевшим – как будто он не узнавал ее.

«Вы не можете так поступить! – хотелось ей сказать. – Вы погрязли в этом деле, как и я. Вы должны жить и помочь мне!»

Но у постели находились посторонние, а разве она могла говорить о таких секретах в их присутствии?

– Это конец, – сказал Нортгемптон. – Кто бы мог подумать, что я умру от какого-то гнойника? Похороните меня в замковой часовне Дувра – не забудьте, что я умер комендантом Пяти портов.[5] Длинная процессия выйдет из Лондона и направится через Кент к побережью – это будет последнее путешествие Нортгемптона.

– Дедушка, – прошептала Франсис, – не говорите так! Вы поправитесь. Вы должны поправиться!

Он пристально посмотрел на нее.

– Это еще кто? Франсис… Роберт позаботится о ней. Любите друг друга, Франсис.

– Вы не должны умирать… сейчас! – плакала она.

Но его дыхание участилось, а взгляд остекленел.

Нортгемптон больше ее не видел. Он готовился к своему последнему путешествию в Дувр.

* * *
Тело графа накрыли покровом из бархата с белым крестом, и при свете свечей его приближенные по очереди сменялась во время ночного бдения.

Они говорили о нем шепотом. Им внушало благоговейный страх то, что кто еще вчера был всемогущим на земле – стал ничем.

В своих апартаментах Франсис плакала, а Роберт пытался успокоить ее.

– Ты не должна лить слезы, любовь моя, – говорил он. – Граф был великим, но старым человеком. А смерть ждет пас всех…

Но что мог знать Роберт? Он считал, что Франсис плакала из-за любви к старику, не догадываясь, что страх перед будущем без помощи графа приводил ее в ужас.

* * *
Франсис злилась сама на себя. Что это с ней? Она всегда была смелой, целеустремленной и не считалась с последствиями, когда добивалась желаемого. Чего ей бояться, если кто-то умер в Тауэре?

Это вселило в нее силы, и прежняя жизнерадостность вернулась к ней. Франсис будет продолжать платить всем этим людям, но даст им понять, что, если они попытаются получить больше, чем, по ее мнению, заслуживают, она найдет способ заставить их пожалеть об этом.

Роберт слишком мягок. Он не умеет пользоваться случаем. Яков так привязан к нему, что Роберт может получить все, что захочет, а он настолько глуп, что не пользуется этим. Королева ведет себя оскорбительно по отношению к ней и к нему. С какой стати они должны мириться с этим? Роберт действительно не понимает собственной власти. Ей ничего не остается, как руководить им.

По ночам, когда они лежали рядом после занятий любовью, Франсис говорила ему о том, что он может сделать и что она ожидает от него.

– Хоть Яков и король, но ты можешь управлять им, Роберт. Ты – некоронованный король Англии, а я – некоронованная королева.

Роберт был так доволен тем, что Франсис вышла из депрессии, что был согласен на все. Она постоянно подталкивала его на разные поступки. Иногда Франсис настаивала, чтобы он не ходил на назначенные королем встречи. «Какое это имеет значение? – спрашивала она. – Яков тебя простит».

Яков всегда прощал – хотя слегка укорял его.

– Это на тебя не похоже, Робби, – печально говорил он.

И Роберт начинал понимать, что Франсис права. Он был настоящим правителем Англии, так как Яков всегда делал то, что он хотел.

– Теперь, когда умер мой двоюродный дедушка, – сказала Франсис, – ты должен быть комендантом Пяти портов.

– Мне король еще не предлагал этот пост.

– Тогда попроси его.

Роберт попросил и получил желаемое.

– А как насчет лорда – хранителя печати?

– Я и так уже занимаю высокие посты.

– Печать должна быть твоей. Попроси. Он попросил, и печать стала его.

Яков был сбит с толку. Что происходит с его милым Робби? Его поведение изменилось, он стал слишком требователен, попросил сделать его камергером, а своего тестя Саффолка – казначеем.

Яков исполнил эти просьбы, но ему все больше и больше становилось не по себе. Впервые он засомневался в бескорыстной преданности Роберта.

* * *
В своей резиденции в замке Бейнарда на северном берегу Темзы, неподалеку от собора Святого Павла, граф Пемброк созвал своих друзей.

Он тщательно отбирал этих людей, и они имели одну общую черту: все ненавидели Сомерсета и были бы рады его падению.

– После смерти Нортгемптона, – заговорил Пемброк, когда все собрались, – Сомерсет стал еще могущественнее, чем прежде.

– Комендант Пяти портов, – подтвердил сэр Томас Лейк, – а теперь еще и лорд – хранитель печати и камергер. Любопытно, что будет дальше.

– Корона, – одновременно пошутило несколько человек.

– Зачем она ему? – с горечью спросил Лейк. – Она и так уже его. Единственное упущение, что он не может ее носить.

– Какая польза от того, что мы здесь ворчим? – настаивал Пемброк. – Мы должны действовать. Именно поэтому я попросил вас всех прийти сюда сегодня.

– Говорите, что у вас на уме, – взмолился Лейк.

– Джордж Вильерс, – ответил Пемброк. – Я видел, как король смотрел на него, и полагаю, для нас настал удобный момент.

– Ваш план состоит в том, чтобы заменить Сомерсета на Вильерса?

– Совершенно верно. Мы подготовим его, и он будет нашим человеком. Он станет работать на нас, как Сомерсет работал на Хауардов.

– Эти фавориты склонны становиться заносчивыми, когда уверены в королевской благосклонности.

– Сомерсет неплохо потрудился на Хауардов.

– Но в последнее время он изменился – разве вы не заметили?

– Заметил, – согласился Пемброк. – И это нам на пользу. Он становится заносчив. Неоднократно я замечал явное неуважение к королю в его поведении. И это дает мне надежду.

– Сомерсет глупец. Можно подумать, он не понимает, что держится на своем месте только благодаря мягкому характеру. Если бы Нортгемптон был жив, он его бы предупредил.

– Или Овербери.

– О, Овербери! Этот парень, если хотите знать, делал за него всю работу. И еще давал хорошие советы. Сомерсет без Нортгемптона и Овербери очень уязвим.

– Вот почему, – продолжил Пемброк, – мы должны действовать быстро. Я снабдил мистера Джорджа Вильерса одеждой, чтобы ему было не стыдно появиться при дворе. Вильерс несколько поизносился и, хотя с такой внешностью заметен в любой компании, в красивой одежде он выглядит, как молодой греческий бог. Король отметил его, но не решается показывать свою благосклонность, хотя, я уверен, он отворачивается от Сомерсета, но отворачивается медленно. Вы ведь знаете, что король всегда по-дружески относится к бывшим фаворитам, даже если их заменяют другие.

– Нужно сделать так, чтобы король получше разглядел этого Вильерса, – сказал Лейк. – Я куплю ему место королевского виночерпия. Что вы об этом думаете?

– Превосходно! – воскликнул Пемброк. – Это будет следующим шагом. Очень скоро я обращусь к ее величеству, которая в курсе наших планов, с просьбой ходатайствовать перед королем о месте постельничего для юного Вильерса.

Заговорщики были уверены, что лучшая пора царствующего фаворита подходит к концу. Попрощавшись с Пемброком, они весело поскакали назад в Уайтхолл.

Проезжая по Флит-стрит, они миновали несколько прилавков, на которых торговцы разложили свой товар. На одном прилавке художник выставил свои работы, среди которых выделялся портрет Роберта Карра.

Кавалькада остановилась, чтобы посмотреть на портрет. Он был очень похож на оригинал. Один из всадников приказал своему груму:

– Возьми пригоршню грязи и брось в эту картину.

Грум очень удивился:

– Я правильно вас понял, сэр?

– Правильно. Действуй!

С ухмылкой грум повиновался.

Художник, который находился поблизости, разглядывая кавалькаду придворных в надежде продать картины, застыл в изумлении, увидев, что его лучший портрет испорчен.

Он бросился вперед с криком:

– Господа! Это скверная шутка!

– Нам не нравится оригинал твоего портрета, – заявил джентльмен, приказавший своему груму бросить грязь.

– Это милорд Сомерсет! – запротестовал художник. – Разве в нашем королевстве может быть оригинал лучше?

– Вы слишком хорошо рисуете, приятель, – последовал ответ. – Мы узнали его с первого взгляда. И это первая пригоршня грязи, брошенная в этого человека.

– Вы испортили мою картину и должны за нее заплатить!

Но придворные уже подстегнули своих коней и галопом поскакали прочь.

Художник закричал им вслед:

– Не думайте, что вам это сойдет с рук! Я знаю, кто вы! Я пожалуюсь милорду Сомерсету! Вы еще об этом пожалеете!

* * *
Роберт слушал художника, загораясь гневом. Теперь он часто злился и нервничал. Его отношения с Яковом изменились, и он сам удивлялся своей вспыльчивости.

Роберт заметил Джорджа Вильерса при дворе, и ему показалось, что очень многие прилагают усилия, чтобы король обратил внимание на этого молодого человека. Он догадывался почему. Роберт внимательно рассмотрел Вильерса, отметив гладкую чистую кожу, красивые черты лица, юношеский румянец, и это заставило его взглянуть на себя в зеркало. Он постарел со времени развода – возможно, начал стареть после встречи с Франсис, так как то, что они обманывали ее мужа, причиняло ему слишком много огорчений. Роберт понимал, что по внешности он не идет ни в какое сравнение с этим свежим юношей.

Это было унизительно, так как его соглядатаи донесли ему, что Пемброк и Лейк стоят во главе сторонников этого юноши, а он прекрасно знал, как они к нему относятся. Было ясно, что они пытаются сделать.

Возможно, это являлось причиной его вспыльчивости. Роберт хотел доказать, что его власть над Яковом не изменилась – вот почему он выходил из себя так часто.

Роберту хотелось, чтобы Овербери был жив, чтобы они снова были добрыми приятелями, чтобы он мог обсудить это дело с проницательным и сочувствующим другом.

– Грязь! – воскликнул он. – Они бросали грязь в мой портрет!

– Да, милорд. И это не мальчишеские забавы. Это были придворные, и один из них приказал своему груму сделать это. Остальные тоже были с ним. Я кричал им вслед, что это моя лучшая картина, которая была скопирована с портрета вашей милости, что я где-то видел.

– Они знали, что на портрете изображен я?

– Конечно, милорд. Они сказали, что им не нравится оригинал и что это первая пригоршня грязи, которая будет брошена в вашу милость.

Роберт справился с гневом, вознаградил художника и попытался выбросить этот случай из головы. Нет ничего удивительно в том, что у него есть враги.

* * *
Когда Франсис услышала о происшествии, то пришла в ярость. Она тоже знала о Джордже Вильерсе и больше всего хотела, чтобы ее муж сумел сохранить свое прежнее положение. Он просто обязан быть первым джентльменом при дворе, а она – первой леди. Какая ирония судьбы, если после всего, через что ей пришлось пройти, дабы достичь нынешнего положения, она потеряет его из-за такого ничтожества, как Джордж Вильерс!

Франсис разузнала, кем были обидчики. Они из сторонников Пемброка – те самые люди, что снабдили Вильерса новыми нарядами, устроили ему должность королевского виночерпия и прилагали все усилия, чтобы при каждом удобном случае юноша попадался на глаза королю.

– Ты не можешь спустить им с рук такое оскорбление, – бушевала она. – Им нужно показать, что ты всемогущ. Было бы совершеннейшей глупостью игнорировать это!

– Мне это не так уж важно, Франсис.

– Зато мне важно! – кричала она. – Мы должны отомстить за себя и дать им знать, что нам известно, кто это сделал!

– Но как?

– Я придумала способ. Этот молодой выскочка сегодня будет щеголять за королевским столом в изящном наряде, который ему купили. Когда он начнет подниматься, чтобы налить королю вина, один из наших людей перевернет на него супницу. Это будет справедливое возмездие за то, что они сделали с твоим портретом.

– Ну, это довольно безобидно, – согласился Роберт.

* * *
Роберт сидел по правую руку от короля, и Яков казался довольным, потому что он пребывал в хорошем расположении духа. Хотя печально, что Роберт стал, как и другие юноши, которым Яков свою привязанность, подвержен вспышкам раздражительности.

Взгляд короля задержался на юном виночерпии, который сидел на некотором расстоянии от него. Обаятельный мальчик, мог бы быть моделью для головы святого Стефана. Редкий красавчик – от его лица трудно отвести взгляд. Но он не должен злить Роберта. Роберт стал очень наблюдательным и начинает дуться, если король слишком заглядывается на парня помоложе.

Яков хотел сказать: «Послушай, Робби, прошло несколько лет с тех пор, как ты лежал на траве арены для турниров со сломанной рукой и завязалась наша дружба. Никогда никто не займет твоего места. Но почему же ты не можешь быть таким, как прежде? Когда-то не было более покладистого мальчика в моем королевстве. Я хочу вернуть моего Робби. Если он вернется, я никогда даже не взгляну на другого, раз это причиняет ему боль».

Яков почувствовал, что Роберт заметил молодого человека, который сидел беспечно, словно его красота ставила его на один уровень с другими.

Несчастный случай произошел внезапно. Один из королевских слуг, который поднялся, чтобы подать королю суп, должен был пройти мимо места, где сидел Вильерс. Очевидно, он поскользнулся и опрокинул супницу на камзол юного Вильерса и атласные панталоны юноши.

Вильерс встал, его красивое лицо налилось краской (но, как заметил Яков, не стало при этом менее красивым) и совершил непредсказуемый поступок. Он поднял руку и дал пощечину королевскому прислужнику.

На несколько секунд воцарилась полная тишина. Роберт увидел, что глаза Франсис расширились от удовольствия. Он знал, о чем она думает.

Если в присутствии короля один человек ударит другого, это преступление, которое заслуживает сурового наказания – лишения ударившего правой руки.

Сомерсет встал. Он знал, что все взгляды обращены на него. Королева, Пемброк и все те, кто поддерживал этого молодого человека, сочли, что этим необдуманным поступком он погубил свое будущее и их надежду заменить Сомерсета.

– Эй, ты, юный болван, – сказал Роберт. – Подобное поведение в присутствии его величества заслуживает наказания.

Вильерс побледнел и стал еще больше похож на статую святого Стефана. Он понимал, что Сомерсет имеет в виду, поскольку при дворе не было человека, который не знал бы о наказании за рукоприкладство в присутствии короля. Все обратили внимание, как он левой рукой закрыл правую, словно хотел ее защитить.

– Подойди сюда, юноша, – сказал Яков. Вильерс предстал перед королем.

– Ты переусердствовал, мальчик, – продолжал Яков.

Молодой человек ясным взглядом смотрел прямо на него. Глаза у него были такие же прекрасные, как у Роберта в его возрасте. Взгляд Якова переместился на его правую руку. Она была красивой формы, с длинными и тонкими пальцами.

«Искалечить это прекрасное тело? – подумал Яков. – Никогда!»

– Прекрасный камзол испорчен, – заговорил король, скривив губы.

– Да, ваше величество, – пробормотал молодой человек.

– Но камзолы можно заменить, руки же не заменишь.

Король увидел ужас в глазах юноши и самодовольную улыбку на лице Роберта. И с этого момента Яков начал чувствовать к Роберту неприязнь.

– Ну, – продолжал он, – ты молод и новичок при дворе. Держи себя в руках, мальчик, и не позволяй себе снова подобных поступков в моем присутствии.

Когда молодой человек преклонил колена перед королем и поднял свое прекрасное лицо, Яков был глубоко тронут.

– Вернись на свое место, мальчик, – сказал он. – И запомни мои слова.

Придворные лукаво переглядывались и шепотом отпускали комментарии.

Одни падают с коня, а другие, что посмелее, дают пощечину джентльмену в присутствии его величества.

Какая разница? Для красивого молодого человека все способы хороши, чтобы обратить на себя внимание короля.

Джордж Вильерс стал настоящим придворным.

* * *
Группа приверженцев Пемброка ликовала, особенно когда через несколько дней после случая с испорченным костюмом в королевской опочивальне освободился пост.

– Лучшей возможности и быть не может! – воскликнул Пемброк. – Настало время ввести Вильерса в интимный круг короля. Один из нас просто обязан сообщить его величеству, что мистер Джордж Вильерс прекрасно сможет заполнить вакансию.

Когда Якову было сделано это предложение, он обрадовался. Король не забыл юного Вильерса и с радостью исполнил бы просьбу, но, зная о чувствах Роберта, заколебался и сказал, что подумает и даст ответ через несколько дней.

Это было ударом, поскольку те, кто поддерживал Вильерса, полагали, что Яков сразу же даст свое согласие.

У Роберта все еще оставались друзья, которые знали, что, если его заменят на Вильерса, их карьеры сразу же пострадают. Поэтому Роберт вскоре узнал, что Пемброк и его сторонники пытаются раздобыть для Вильерса пост в королевской опочивальне.

Он сообщил об этом Франсис, и ее глаза потемнели от гнева. Она со всей страстью устремилась в конфликт с Вильерсом, находя стимул в том, что у нее есть ради чего бороться; к тому же это отвлекало ее ум от шайки мелких шантажистов, которым она регулярно платила.

– Вильерс не должен получить этот пост! – воскликнула Франсис. – В противном случае он скоро займет твое место.

– Он не сможет. Вильерс слишком молод и неопытен.

– Ты тоже был таким.

– Мне понадобились годы, чтобы достичь теперешнего положения.

– Вильерс выглядит не таким уж глупым.

– Следует понимать, – с горечью сделал вывод Роберт, – что глуп я!

– У тебя есть друзья, которые тебе помогают.

– У него тоже.

– Это я и хочу сказать. Его поддерживают влиятельные люди. За тобой стоял мой двоюродный дедушка, но он теперь умер.

– Как бы мне хотелось, чтобы со мной был Овербери!

Франсис сжала кулаки и завизжала:

– Овербери тебе только вредил! Он вредил нам! Глупо было доверять этому человеку, Роберт. Ради бога, будь благоразумным!

Она выбежала из комнаты, и Роберт нахмурился, глядя ей вслед.

Что происходит с его жизнью? Что происходит с ним самим?

Франсис вовсе не такая милая и любящая женщина, какой он ее себе представлял. Она постоянно подстрекает его. Неужели он в самом деле глуп? Роберт подумал о тех, которые брали взятки, что он всегда презирал. Неужели он был простаком? Он всегда соглашался с королем – до сегодняшнего дня – и никогда не навязывал Якову своего мнения.

Неужели и Яков считает его глупцом? Неужели король думает, что сможет ввести этого хитрого мальчишку в свою опочивальню, потому что он, Роберт, слишком мягок, чтобы воспротивиться этому?

Роберт отправился к Якову, который удалился на ночь, и дерзко вошел в его личные апартаменты.

– О, Робби! – удивленно воскликнул Яков. – Что привело тебя сюда в такое время?

– Следует понимать, ваше величество, что мы с вами больше не являемся добрыми друзьями?

– Что с тобой, мой милый? Где тот ласковый мальчик, которого я знал когда-то?

– Вероятно, мистер Джордж Вильерс занял его место.

– А, вот ты о чем! Нет, Робби, никто не займет твоего места. Разве ты не знаешь?

– Что-то не похоже.

Яков похлопал по постели.

– Сядь, Робби, и выслушай своего старого папочку. Ты совсем не такой, каким был раньше, мальчик. Что вызвало в тебе такие перемены?

– Это я-то изменился? – воскликнул Роберт. – Это вы переменились ко мне с тех пор, как вам подсунули этого мальчишку!

Яков покачал головой.

– Ты меня печалишь, Робби. Жестоко печалишь. Ты пришел ко мне в отвратительном настроении и в неурочный час. Ты нарушил мой покой, и, кажется, намеренно, чтобы сделать мне больно. Почему ты стал в последнее время таким хмурым, Роберт? Я страдаю из-за привязанности к тебе. Я молился за тебя, потому что, мой мальчик, если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, то пожалеешь об этом. Никогда еще не молился ни за одного живого человека, кроме тебя. Сейчас я буду говорить с тобой очень серьезно. Ты не должен забывать, что обязан мне своим состоянием и положением при дворе. Только потому, что я так сильно к тебе привязан, я терпеливо сношу твою раздражительность. Но не испытывай мое терпение. Люби меня, как прежде, Робби, и ты сможешь опираться на мою привязанность, как на скалу. Я никогда не устану проявлять мои чувства к тебе. Я смирился с твоей дерзостью, и я прощаю ее, хотя сделать это не так уж легко. Твоя судьба в твоих руках. Я – самый лучший и добрейший из повелителей, какие только у тебя могут быть. Но если ты будешь неблагодарен, если забудешь, что хотя я и люблю тебя, но все-таки являюсь твоим королем, тогда тебе останется винить в последствиях только самого себя.

Роберт угрюмо выслушал эту речь. Он не меньше Якова желал восстановить прежние отношения. Ему хотелось быть более красноречивым и объяснить своему доброму другу, как все переменилось с тех пор, как он предал Эссекса из-за своей любви к Франсис. Яков понял бы это скорее, чем понял он сам.

Роберт упал на колени и поцеловал Якову руку. Король был доволен, видя, что его лицо просветлело.

– Ваше величество, – сказал Роберт, – простите меня.

– Больше не будем говорить об этом, Робби. Но не забывай того, что я сказал.

Тут Роберт вспомнил, зачем сюда пришел.

– Могу я попросить вас об одном одолжении?

– О каком, Робби?

– Мой родственник ищет должности при дворе, а сейчас как раз в королевской опочивальне освободилось место, и я с превеликим удовольствием предложил бы ему этот пост.

Король был глубоко тронут.

– Мой дорогой друг, располагай этим местом, как считаешь нужным. И запомни: я никогда не стану никого отличать своей благосклонностью, за исключением тех, кто может поблагодарить за это тебя.

Это была победа! Роберт прослезился от волнения и облегчения. Они с Яковом были счастливы, потому что им казалось, что их привязанность осталась такой же прочной, какой была прежде.

* * *
В рядах сторонников Пемброка воцарилось разочарование, когда стало известно, что пост в опочивальне отдан племяннику Сомерсета.

– Похоже, – сказал сэр Томас Лейк, – Сомерсет не потерял ни йоты королевского расположения.

– Яков всегда привязан к старым друзьям, – согласился Пемброк, – но его привлек Вильерс, и мы не должны терять надежды. Я собираюсь посетить королеву.

Анна приняла его, как всегда, с удовольствием, и он, не медля, поведал ей все, что хочет от нее.

– Сомерсет становится непереносимо заносчивым, ваше величество.

Анна кивнула, всегда готовая выслушать нелицеприятные замечания о Сомерсете.

– Есть только один способ подрезать ему крылышки, и он состоит в том, чтобы переключить внимание короля на другого.

– И у нас будет еще один кривляка Сомерсет, который со временем станет таким же невыносимым?

– Вильерс пока еще молод.

– Вы полагаете, что юнцы менее заносчивы, чем люди среднего возраста? Поощряйте этого молодого человека, милорд, и он скоро станет презирать нас точно так же, как Сомерсет.

– У этого юноши не такой характер. Он выказывает большее стремление учиться.

– Это не долго продлится.

– Если со временем он и станет таким же, как Сомерсет, то этого еще долго ждать, ваше величество. Чтобы стать таким же могущественным, ему потребуются годы, а мы должны уничтожить Сомерсета или подчиниться ему.

– В этом вы правы, – вздохнула Анна. – Что же вы от меня хотите?

– Представьте его королю. Скажите ему, что вы просите о милости пожаловать Джорджу Вильерсу рыцарское звание и место в королевской опочивальне.

– В опочивальне был вакантный пост.

– Он достался племяннику Сомерсета, ваше величество. Скоро при дворе не останется поста, не занятого одним из его приверженцев.

– Ну, – сказала Анна. – Думаю, тут вы правы. – Она немного колебалась. – Я сделаю, как вы хотите, и попрошу принца Карла поддержать меня.

Это была победа! Король давно хотел возвысить Вильерса, а если королева попросит его об этом, как он может ей отказать – особенно если это и ему самому доставит такое удовольствие?

* * *
Был день Святого Георгия, и Джордж Вильерс поджидал вместе со своими покровителями у королевской опочивальни. У Якова находились королева и принц Карл, и было известно, что Анна собирается просить своего мужа об одолжении.

Наконец Вильерса позвали в опочивальню, и молодой человек повиновался.

Роберт, который слышал сплетни о том, что вот-вот произойдет, не мог поверить своим ушам, пока не подошел к двери опочивальни и не увидел там группу своих врагов и среди них взволнованного юношу, на которого они возлагали свои надежды. Он подоспел вовремя, чтобы увидеть, как молодой человек входит в опочивальню, и ему вдруг захотелось растолкать их всех, войти следом и выбранить короля в их присутствии. Но Роберт помнил слова Якова, когда он не так давно разбудил его, как тот выразился, в неурочный час. Король тогда его предупредил.

Но как он может стоять и смотреть, как этого юнца делают постельничим, когда он ясно дал понять королю, что возражает, чтобы этот пост был отдан ему?

Роберт обуздал свой гнев. Франсис стала бы его подстрекать, по ее сейчас с ним не было, а когда он самостоятельно принимал решение, то никому не удавалось довести его до столь разгоряченного состояния.

Роберт поспешно написал записку королю, попросив Якова сделать Вильерса камердинером, а не постельничим, если уж он должен исполнить просьбу королевы и дать юнцу какой-то пост, высокомерно подозвал пажа и велел отнести записку королю.

Яков прочел ее и печально подумал: «Неужели он так никогда ничему не научится?»

Затем он возвел Джорджа Вильерса в рыцари и назначил одним из своих постельничих.

* * *
Честолюбивый сэр Джордж Вильерс не имел ни малейшего желания ссориться с графом Сомерсетом, который все еще занимал самые высокие посты в королевстве. Вильерс понимал, что ему предстоит долгий путь к такому же могуществу. Он был уверен, что, заключив перемирие с Сомерсетом, дав ему понять, что не намеревается занимать его место, мог бы гораздо быстрее добиться большей королевской благосклонности.

Поэтому Вильерс искал возможности переговорить с Сомерсетом. Когда Роберт услышал о том, кто просит встречи с ним, то пришел в гнев – самый неистовый гнев, порождаемый страхом.

Этот парень уверен в себе, если просит у него аудиенции. За кого он его принимает? Неужели он вообразил, что, будучи королевским постельничим, он может поддерживать дружеские отношения с самым главнейшим из министров?

На красивом лице Вильерса было униженное выражение.

– Милорд, – заговорил он, – как любезно с вашей стороны, что вы согласились побеседовать со мной. Я пришел спросить, чем могу служить вам, если вы соблаговолите дать мне какое-нибудь поручение. Мне всегда хотелось добиться вашего покровительства. Предлагаю вам свои скромные услуги.

Ярость Роберта внезапно стала неконтролируемой, потому что в этом молодом человеке он увидел самого себя в те далекие дни, когда король был очарован его изяществом и красотой. Жестоко было просить его быть свидетелем своего заката, когда на горизонте встает новая звезда.

– Прочь с глаз моих! – рявкнул Роберт с перекошенным ртом и пылающим взглядом. – От меня ты не добьешься ни дружбы, пи покровительства. Могу тебе дать только дельный совет. Слушай внимательно, парень, еще одна попытка вкрасться в мое доверие – и я сверну тебе шею!

* * *
– Так вот как вы держите свои обещания! – бушевал Роберт.

– Мои обещания? – удивился Яков. – Что ты имеешь в виду? Что я обещал тебе и не исполнил?

– Вы взяли этого юнца в постельничие!

– Я – король. Тебе следовало бы знать, что я сам выбираю себе джентльменов.

– Джентльменов! Да кто этот молодой человек?

– Если ты имеешь в виду сэра Джорджа Вильерса, я бы сказал, что он такой же джентльмен, каким был Роберт Карр, когда впервые появился при дворе.

– Я же просил вас, если вы не могли не оказать ему милости, сделать его камердинером.

Яков был тверд.

– Я пожелал сделать его постельничим. Неужели я должен снова напоминать тебе, что король здесь я?

Но Роберт не мог обуздать своего гнева. Ему не давала покоя Франсис. Он начинал понимать, что женился на женщине, которую не знает. Он терял свою власть над королем. Весь его мир стал непрочным, и Роберт был встревожен, хотя не совсем понимал почему. Он нуждался в совете умудренного опытом человека, но все его советчики и друзья были мертвы. Нортгемптон! Овербери!

Воспоминание об Овербери угнетало Роберта больше прежнего.

– Вы не держите своих обещаний! – сорвался он. – Вы поступаете со мной нечестно!

– Роберт, – сказал Яков, и в его голосе было больше печали, чем гнева. – Ты свободен. Иди в свои покои и не приходи ко мне снова до тех пор, пока не усвоишь, что, хотя я и унижался ради тебя, я – король этой страны и, следовательно, твой господин.

– Вы отвернулись от меня!

Яков положил руку Роберту на плечо.

– Нет. Избавься от своей раздражительности, и ты увидишь, что моя привязанность к тебе не изменилась. Я – преданный друг, Роберт, но не могу сказать, сколько еще продлится моя любовь к тебе, если ты будешь злить меня. Иди и подумай о том, что я тебе сказал. Хорошенько подумай, Роберт. Стань снова моим хорошим другом, и ты увидишь, что моя любовь к тебе нисколько не уменьшилась.

Роберт ушел к себе и, расхаживая туда-сюда по комнате, осознал, какую глупость совершил.

Яков был его преданным другом. Со временем он может почувствовать симпатию к Вильерсу, но это не повлияет на его любовь к Роберту Карру. Роберт не должен давать волю своим нервам и плохому настроению.

Он – лорд-хранитель печати, камергер и все еще самый могущественный человек в королевстве.

Нужно вернуть свой прежний покладистый нрав и объяснить Франсис, что, хотя король любит его и наградил огромным состоянием и высоким положением, будет глупо с его стороны продолжать давить на Якова, который ясно дал ему понять, что больше не станет этого терпеть. Он должен быть мудрым, спокойным, безмятежным.

А когда он станет таким, Яков опять будет к нему ласков.

Хотя король и улыбался сэру Джорджу Вильерсу, он давал понять, что его интерес к очаровательному молодому человеку пи в коей мере не уменьшил привязанности к милорду Сомерсету.

* * *
Король был счастлив. Он был доволен новым юношей, которого ласково называл Стини из-за сходства со святым Стефаном, а Роберт стал прежним, поняв, что дружба между ними слишком крепка, чтобы ее могла разорвать новая симпатия.

Яков предпринял путешествие на юг, потому что время от времени нужно показываться своему народу, и отдыхал в Болье, когда услышал, что сэр Ральф Уинвуд прискакал из Лондона, желая переговорить с ним по безотлагательному делу.

Яков никогда не жаловал Уинвуда, но считал его хорошим министром, поэтому сразу же его принял.

Уинвуд что-то слишком возбужден, подумал Яков. Должно быть, новости важные, раз он приехал издалека, чтобы их сообщить, тем более что Яков собирался вскоре вернуться в Лондон.

– Ваше величество, – начал Уинвуд, – моих ушей достигли странные слухи, которые меня так встревожили, что я не успокоюсь, пока не доложу о них вам.

– Давайте послушаем, – согласился Яков.

– Они исходят из Влиссингена,[6] ваше величество, где не так давно умер один английский парень, каясь, что помог совершить преступление.

– И что это за парень?

– Он был помощником доктора Поля де Лобеля, ваше величество, и заявил, что сэр Томас Овербери умер не своей смертью в Тауэре и что он за деньги отравил клистир, который ему был прописан.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Яков. – Всегда ходят подобные сплетни.

– Похоже, это более чем сплетни, сир. Парень был в отчаянии и во всем признался на смертном одре. Он упоминал имена некоторых особ, принимавших участие в этом деле, и я полагаю, те, кого он называл, действительно живут в Лондоне.

– И кто же эти люди?

– Тюремный надзиратель Тауэра и некий доктор Франклин, темная личность, ваше величество, возможно, замешанная в колдовстве.

При упоминании о колдовстве лицо Якова помрачнело.

– Займитесь этим делом, Уинвуд, – приказал он, – и доложите мне, что узнаете.

Глава 13 МЕЛКАЯ РЫБА ПОЙМАНА

Со времени свадьбы графа и графини Сомерсет жизнь Анны Тернер стала благополучной. Когда она просыпалась в своей роскошной кровати в каком-нибудь дворце или в большом сельском доме, то благодарила Бога за тот день, когда Дженнет привела к ней леди Эссекс. Анна была красивой женщиной, хотя это было не так заметно, когда она вела тихую жизнь в Хаммерсмите, как теперь, когда она наслаждалась жизнью при дворе.

Анна даже стала законодательницей моды, и многие женщины скопировали желтые рюши, которые она носила, считая, что если они так идут ей, то пойдут и им.

Да, такую жизнь не назовешь плохой, а все потому, что она оказала неоценимую услугу богатой и благородной леди. Франсис никогда этого не забудет – хотя Анна никогда не напоминала ей о том, что они вместе совершили убийство, она прилагала все усилия, чтобы Франсис об этом помнила.

Франсис была ее подругой и благодетельницей, и, став одной из дам в свите Сомерсетов, Анна считала, что впереди у нее благополучная жизнь, и решила никогда больше не возвращаться в Хаммерсмит.

Служанки пришли одеть ее, и, пока Анна сидела перед зеркалом, они причесывали ее красивые волосы, болтали о придворных сплетнях, потому что хозяйка всегда поощряла их к этому. Важно было сообщить графине разрозненные обрывки информации, а теперь, когда сэр Джордж Вильерс обретал известность, Франсис всегда хотела знать последние новости, касающиеся его.

Но в тот день были сплетни совсем иного рода. Возлюбленный одной из горничных служил у сэра Ральфа Уинвуда, а сэр Ральф только что вернулся с аудиенции у короля. Он отбыл в большой спешке, а когда возвратился, то вел продолжительные тайные беседы с некоторыми людьми, по слуги – отличные сыщики, и никакие секреты не могут ускользнуть от них.

– Такая суматоха, мадам, – говорила служанка, – и, похоже, она касается давно умершего джентльмена. Его отравили в Тауэре.

Анна впилась взглядом в лицо служанки, отражавшееся в зеркале, но девушка не заметила, как пристально смотрит на нее хозяйка.

– Собираются выяснить, кто его отравил. Будут проводить расследование, потому что он когда-то был очень влиятельным джентльменом при дворе, другом самого милорда Сомерсета.

Анна встала – она испугалась, что девушка заметит, как побледнело ее лицо.

– А не слышала ли ты, случайно, имени этого джентльмена? – спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал безразлично.

– О да, мадам, сэр Томас Овербери.

* * *
С тех пор как Франсис узнала, что беременна, она стала более спокойной. Правда, сэр Джордж Вильерс отбрасывал тень на ее благополучие и требовал пристального внимания, но Франсис чувствовала себя в силах разобраться с этим молодым выскочкой. «Каждая прошедшая неделя, – напоминала она себе, – отдаляет меня все больше от развода и от смерти Овербери».

Таким образом, Франсис была не готова к новостям, которые принесла ей Анна Тернер. Как только она увидела лицо Анны, то сразу же поняла, что случилось что-то важное и неприятное, и ее сердце часто забилось от страха.

Анна оглянулась, чтобы удостовериться, что они одни.

– Никто пас не услышит, – заверила ее Франсис.

– Очень огорчительные слухи. Уинвуд расследует смерть Овербери.

Франсис на мгновение уставилась на Анну, лишившись дара речи, – так велик был ее ужас.

– Моя служанка болтала об этом.

– Глупые сплетни!

– Ее любовник служит у Уинвуда. Не думаю, что мы можем не обращать на это внимания, даже если это всего лишь сплетни.

– Но почему… Бога ради, почему… именно теперь… когда все позади?

Анна покачала головой.

– Мы должны действовать. И побыстрее.

– Как?

– Наверняка будут допрашивать Уэстона. Он в то время был тюремщиком в Тауэре.

Франсис кивнула.

– Ты должна встретиться с ним, Анна, и убедиться, что он знает, как нужно отвечать. Иначе, боюсь, Уэстон выдаст нас всех.

– Слава богу, у вас есть добрые друзья!

«Добрые друзья! – думала Франсис. – Нортгемптон мертв. Роберт в неведении о том, в какие интриги втянут, а тут еще сэр Джордж Вильерс стоит у него за спиной, готовый перехватить у него власть».

– Иди, Анна, – сказала она нетерпеливо. – Сейчас же отправляйся к Уэстону и предупреди его. Всегда лучше получить предупреждение заранее.

* * *
В таверне в нескольких милях от Лондона леди в плаще с капюшоном, почти закрывающим ее лицо, нетерпеливо ожидала в комнате, которую предоставил ей хозяин, чтобы принять гостя.

«Придворная дама, – размышлял трактирщик. – Всякому ясно. Наверняка это тайное свидание с любовником».

Хозяин таверны не выказывал своего неудовольствия. Это могло послужить началом серии визитов придворных дам и джентльменов. Неплохо бы дать им знать, что он из тех трактирщиков, которые умеют помалкивать.

Когда прибыл гость дамы, он разочаровал хозяина, поскольку выглядел несколько потрепанным. Неужели у леди любовная интрижка со своим конюхом? Вероятно, по этой причине им приходится встречаться подальше от двора.

Но встреча Анны с Ричардом Уэстоном не имела ничего общего с любовным свиданием.

– Уэстон, – воскликнула она, – наконец-то вы здесь! Я уж думала, вы никогда не придете!

– Вы чем-то расстроены, мадам?

– Вы тоже расстроитесь, когда услышите, что я собираюсь вам сказать. Мы все будем более чем расстроены, если не станем вести себя крайне осторожно.

И тогда она рассказала ему о слухах. Уэстон побледнел, и его стала бить дрожь.

– Я только исполнял приказ, – выпалил он. – Что мне с того, жив сэр Томас Овербери или мертв?

– Но вы достаточно усердно помогали, когда узнали, сколько вам за это заплатят.

– Я был всего лишь нанятый слуга.

– Не время для подобных разговоров. Мы должны решить, что вы скажете, если вас станут допрашивать, поскольку нужно, чтобы мы все говорили одно и то же. Если кто-то спросит, как вы получили свой пост в Тауэре, вы должны сказать, что вас рекомендовал сэр Томас Монсон.

Уэстон кивнул.

– И вы должны выяснить, что известно сэру Джервасу Хелвизу об этом деле, а когда узнаете, сообщите мне через вашего сына. Я приду заказывать перья, и он тогда мне все расскажет. Мы должны быть очень осторожны. Возможно, все это пустые слухи, но нам нужно быть готовым ко всему. Вы ни в коем случае не должны называть ни моего имени, ни имени графини. Понятно?

Уэстон кивнул. Он был в растерянности. Как он может выведывать что-то у сэра Джерваса, который, несомненно, знает, что была попытка отравления сэра Томаса Овербери? Разве он не перехватил Уэстона, когда тот собирался подлить яд? Разве он не отнял его?

Но конечно, Уэстон ничего не рассказал Анне Тернер. Все это вызывало у него тревогу.

* * *
Сэр Ральф Уинвуд размышлял над делом Овербери. Конечно, любую смерть сопровождают слухи об отравлении, и Овербери не исключение – тем более что он занимал определенное положение при дворе, был посажен в Тауэр по незначительному обвинению и умер там.

Он может расспросить Уэстона, который был тюремщиком Овербери, если Овербери действительно отравили, разве это могло произойти без ведома сэра Джерваса Хелвиза, который, будучи комендантом Тауэра, должен был знать, что происходит с его заключенными.

А если уж искать причины смерти Овербери, то он скорее найдет их среди людей, занимающих в обществе видное положение, а не среди мелких сошек.

Сэр Джервас стал главным подозреваемым в глазах сэра Ральфа Уинвуда, и, когда сэр Ральф размышлял над этим, граф Шрусбери пригласил его в свой дом в Уайтхолле.

По странному совпадению Шрусбери сказал ему, что хочет познакомить его, среди прочих, с сэром Джервасом Хелвизом – комендантом Тауэра и человеком многочисленных достоинств, добавил Шрусбери, но замолчал, увидев выражение лица Уинвуда.

– Вы не согласны? – спросил Шрусбери.

– Я не спешу встретиться с этим человеком… за дружеским столом.

– Но почему? Я не понимаю!

– Сначала, – объяснил Уинвуд, – мне бы хотелось удостовериться, что он не имеет никакого отношения к одному очень неприятному скандалу.

– К какому скандалу?

– Я имею в виду смерть сэра Томаса Овербери. Ходят слухи, что он умер не своей смертью, а поскольку Хелвиз был комендантом Тауэра в то время, есть вероятность, что он имеет к этому отношение.

– Но это же ужасно! – воскликнул Шрусбери. А когда Уинвуд ушел, он тут же поспешил к Хелвизу и пересказал ему свой разговор с сэром Ральфом.

* * *
Хелвиз пришел в ужас. Его единственной мыслью было отвести от себя обвинения. Он знал, что смерть Овербери выглядела очень подозрительно, и был готов хранить молчание, чтобы угодить могущественным людям. Теперь он чувствовал настоятельную необходимость нарушить молчание, чтобы угодить сэру Ральфу Уинвуду.

Сэр Джервас отправился к нему и попросил предоставить ему возможность переговорить с ним с глазу на глаз. Уинвуд принял его холодно, и Хелвиз выпалил:

– Сэр Ральф, милорд Шрусбери рассказал мне о ваших подозрениях. Это ужасно, и я поспешил сообщить вам, что никоим образом не виновен в убийстве Овербери.

«Ага! – подумал Уинвуд. – Он признает, что это было убийство!»

– Думаю, – сказал сэр Ральф, – вы поможете мне лучше всего, сообщив все, что вам известно.

– Уэстон – вот кто может вам помочь! – воскликнул Хелвиз. – Его специально отправили работать в Тауэр.

– А разве не вы его наняли?

– Да, потому что меня попросили об этом влиятельные люди.

– Какие?

– Сэр Томас Монсон, начальник арсенала, попросил меня, чтобы этот человек стал слугой Овербери.

– И вы полагаете, что сэр Томас Монсон – очень важная птица?

– Нет-нет. Я имел в виду более важную персону. Графиня Сомерсет – тогда еще графиня Эссекс – попросила Монсона устроить это. Я полагаю, граф Нортгемптон и милорд Сомерсет передали через нее свою просьбу.

Уинвуд был изумлен. Он не ожидал услышать такие имена на этой стадии своего расследования.

Сэр Ральф был доволен таким разоблачением и не мог этого скрыть. Хелвиз, неверно все истолковав, почувствовал облегчение. Все будет хорошо. Это дело его минует. В конце концов, он просто повиновался приказам тех, кто выше его по положению. А что еще ему осталось делать?

– Благодарю вас, – сказал Уинвуд. – Вы оказали мне огромную услугу.

– Если я еще чем-то могу вам помочь…

– Сможете, не сомневаюсь. Я вам очень признателен.

Уинвуд проводил своего гостя, и Хелвиз поверил, что разговор, которого он так опасался, окончился для него благополучно.

* * *
Уинвуд нанял баржу от Тауэра до Уайтхолла. Он ликовал. Сомерсет и его графиня! И все так хорошо совпадает. Овербери и Сомерсет работали в тесном контакте. Вероятно, Овербери знал какие-то секреты, а Сомерсет не хотел, чтобы они выплыли наружу. Они рассорились. Да, не скажешь, что тут не было мотива.

Что это может означать? Конец Сомерсета? Конец испанской политики? Больше никаких испанских инфант для принца Уэльского? В своих руках он держал ключ к будущему. Он отправится прямо к королю.

Но нужно соблюдать осторожность. Яков очарован юным Вильерсом, но он – человек постоянный, и Сомерсет все еще остается его любимым другом, потому что король не бросает старых друзей, когда появляются новые.

Яков не должен знать, как далеко зашло расследование, пока не следует упоминать имя Сомерсета. Это не должно обнаружиться до тех пор, пока идти на попятную будет поздно.

Яков принял его сразу же, и Уинвуд поведал королю, что очень обеспокоен признанием сэра Джерваса Хелвиза.

– Думаю, ваше величество, больше нет сомнений в том, что сэр Томас Овербери был убит.

Яков опечалился. Он чувствовал угрызения совести, потому что заключил Овербери в Тауэр за такую ничтожную провинность. Все, что он теперь может сделать, это отомстить за его смерть.

– Пусть Хелвиз пишет все, что ему известно об этом, – приказал Яков. – А когда он это сделает, принесите его записи мне. Тогда мы подумаем, как поступить.

Сэр Джервас, горя желанием помочь правосудию и одновременно спасти собственную шкуру, написал отчет обо всем, что мог вспомнить. Он рассказал о том случае, когда перехватил Уэстона с ядом, сообщил, как Уэстон признался ему, что смерть Овербери наступила от отравленного клистира и что парню, который отравил клистир, было заплачено двадцать фунтов. Он упомянул, что несколько недель тому назад миссис Анна Тернер просила Уэстона о встрече в таверне и там предупредила его о том, что начнется расследование.

Когда Яков прочел все это, то был в большом замешательстве. Он знал, что миссис Тернер состоит на службе у графини Сомерсет. Но он ни минуты не верил, что Роберт мог иметь отношение к этому убийству, и не видел причин для участия в нем графини.

Уинвуд пристально за ним наблюдал.

«В королевстве должно торжествовать правосудие, – думал Яков. – Мы не можем сейчас допустить такого скандала, а он разразится, если установят, что Овербери был убит и ничего не предпринято по этому поводу».

– Мы должны открыть эту тайну, – сказал Яков. – Я без промедления призову лорда верховного судью и вручу это дело в его руки.

«Лучше и быть не может! – подумал Уинвуд. – Неумолимый старый сэр Эдуард Коук ни при каких обстоятельствах не позволит никаким соображениям стоять на пути правосудия».

«Конец Сомерсету! – пророчествовал Уинвуд про себя. – Конец испанской угрозе!»

* * *
Сэр Эдуард Коук приступил к работе с энтузиазмом. Прежде всего он велел арестовать Уэстона и подверг его строгому перекрестному допросу. Пребывая в неведении относительно того, что стало известно, Уэстон сначала пытался лгать, но скоро запутался и, поняв, что попался, выдал всех.

Постепенно он назвал имена доктора Формана, Франклина, Гришема, миссис Анны Тернер, сэра Джерваса Хелвиза и, наконец, покойного графа Нортгемптона и графини Сомерсет.

Франсис, чувствуя, что возмездие не за горами, не показывалась из своих апартаментов. Она объясняла это тем, что беременность подрывает ее здоровье, но, когда до нее дошла весть, что миссис Анна Тернер арестована, Роберт обнаружил ее в постели в таком плачевном состоянии, что догадался, что у нее есть какая-то страшная тайна.

Франсис понимала, что больше не может надеяться сохранить все в тайне от него. Уже допрашивали сэра Джерваса Хелвиза, арестовали Франклина, и она знала, что лорд верховный судья скоро доберется до нее.

– Роберт, – сказала Франсис, – я ужасно боюсь.

Он пристально на нее посмотрел.

– Это связано с Овербери?

Она кивнула.

– Говорят, он был отравлен, – продолжал Роберт.

– Я знаю.

– Знаешь, что он был отравлен?

– Знаю.

Ужасная догадка пришла на ум Роберту.

– Ты?.. – прошептал он.

Франсис лишь посмотрела на него, по Роберт понял ответ.

– Миссис Тернер… Уэстон… Монсон… Хелвиз… – перечислял он.

– Я использовала их всех.

– А мальчик, который сознался, что отравил клистир?

– Я заплатила ему за это двадцать фунтов, – устало призналась Франсис.

– О господи! – воскликнул Роберт.

– Проси Бога помочь нам! Никто другой нам не поможет!

– Так, значит, ты… убийца!

– Не смотри на меня так, Роберт! Я сделала это ради тебя!

– Франсис!..

– Да, ради тебя! Ради нас двоих! – Она отчаянно заколотила руками по животу. – Чтобы я могла носить твоих детей! Чтобы паше могущество росло! Чтобы мы могли быть вместе всю оставшуюся жизнь!

– А Овербери?

– Он стоял у меня на пути. Овербери пытался остановить тебя. Он знал, что я получала зелье от доктора Формана.

– Зелье?

– Чтобы избавиться от Эссекса.

Роберт закрыл лицо руками. Каким глупцом он был, чтобы не понять всего этого! А дураки расплачиваются за свою глупость. Он стал думать о тех месяцах, когда Овербери томился в Тауэре. Он сам посылал ему пирожные и деликатесы. Неужели они были отравлены? А разве это не он устроил так, чтобы Овербери заключили в Тауэр? Разве не он хотел этого, потому что злился на него из-за его отношения к Франсис? Франсис! Все возвращалось к ней. Но как глубоко он сам увяз в этом деле?

Роберт пытался вспомнить те месяцы заключения. Понимал ли он тогда, что все обстоит не так, как кажется? Разве это не он не допустил свидания Овербери с родными? Не переусердствовал ли он, прислушиваясь к советам Нортгемптона?

Конечно, Роберт никогда бы не обрек на ужасную смерть человека, который был его другом. Но не он ли выбросил мысль об убийстве из головы, потому что так ему было удобнее?

Какова же его вина?

Он посмотрел на Франсис. На ее бледном лице глаза казались огромными. Она говорила взахлеб, не опуская ни одной подробности. Письма, которые она писала Форману, непристойные, мерзкие фигурки, которые он изготовил, попытки околдовать Эссекса – все эти ужасные деяния, пиком которых стало убийство Овербери.

А теперь, когда все раскрылось, лорд верховный судья расскажет об этом королю.

Король, думал Роберт, отношения с которым в последний год у него стали натянутыми; король, чей взгляд любовно задерживается на красивом лице сэра Джорджа Вильерса.

Но Яков – верный друг. Он должен увидеться с королем, должен заявить о своей непричастности к этому делу.

Франсис вцепилась в его камзол дрожащими пальцами, и ему захотелось отбросить ее прочь. Он не мог смотреть ей в глаза.

«Убийца! – думал Роберт. – Она убила беднягу Тома Овербери. И это моя жена!»

– Роберт, – рыдала Франсис, – помни, что я сделала это ради тебя!

Роберт отвернулся.

– Как бы мне хотелось, – прошептал он с горечью, – чтобы я никогда тебя не видел!

* * *
Яков печально смотрел в лицо своего друга.

– Ваше величество верит мне? – спросил Роберт с перекошенным от волнения лицом.

– Мой дорогой Робби, разве я могу поверить, что ты принимал участие в таком подлом заговоре?

– Благодарю вас. Если ваше величество верит мне, я не боюсь никаких обвинений.

– А тебя в чем-то обвиняют, Робби?

– При дворе только и разговоров что об этом отвратительном деле.

Яков коснулся плеча Роберта.

– Не горюй, мой мальчик, – сказал он. – Невинному нечего опасаться.

* * *
Сэр Эдуард многих вызвал для допроса. Уэстон, Франклин, Хелвиз и Анна Тернер должны будут доказать свою невиновность, хотя Коук не верил, что они смогут это сделать. Слуг этих людей допросили так тщательно, что они выдали все необходимые сведения.

Нортгемптон был мертв и не мог предстать перед правосудием, хотя сэр Эдуард полагал, что и он приложил руку к этому убийству. Но остаются двое, которые живы и которые, по его мнению, стояли в самом центре заговора: граф и графиня Сомерсет.

Ни с кем не считаясь в порыве наказать виновного, Коуп вызвал Роберта Карра, графа Сомерсета, на допрос в связи с делом об отравлении сэра Томаса Овербери.

Когда Роберт получил вызов, пришел в ужас. Ведь с ним так долго обращались как с самым могущественным человеком в стране! Неужели Коук думает, что может вызывать его в суд, как простого смертного?

Роберт отправился к королю и гневно поведал о случившемся, показав повестку.

Яков взял бумагу и печально покачал головой.

– Ну, Роберт, – сказал он, – это приказ лорда верховного судьи Англии, и ему нужно подчиняться.

– Но ведь…

– Нет, мой мальчик. Если бы лорд верховный судья вызвал меня на допрос, мне пришлось бы явиться.

Роберт пришел в отчаяние, так как рассчитывал, что король освободит его от столь неприятной процедуры. Поняв это, Яков почувствовал страх. Если Роберт ни в чем не виноват, почему он так расстроен?

Король обнял его и нежно поцеловал.

– Возвращайся скорее, Роберт, – сказал он. – Мне тебя будет сильно не хватать, и ты знаешь, что мое сердце всегда с тобой.

Роберт понял, что просить короля бесполезно. Он вызван лордом верховным судьей и должен идти.

Яков смотрел ему вслед, и в его глазах блестели слезы.

– Прощай, Роберт, – прошептал он. – Прощай, мой дорогой. Что-то говорит мне, что я никогда больше не увижу твоего лица.

* * *
Франсис ждала, когда злой рок коснется ее.

Те, кому она платила за помощь, были в руках правосудия и, возможно, именно в этот момент сознавались под пытками. Тайна смерти сэра Томаса Овербери наверняка будет раскрыта. Покушение на жизнь Эссекса также выплывет наружу, ибо одно преступление было преддверием другого.

Кто бы мог подумать, что через столько времени ей так не повезет?

Франсис считала, что сэр Томас Овербери умер и похоронен во всех отношениях. Она заверяла себя, что постепенно он перестанет ей являться в ночных кошмарах.

А теперь все только и говорят о нем, и всех больше всего интересует вопрос: как умер Томас Овербери?

Что произошло с ее жизнью, которая шла так гладко? Франсис чувствовала, как в ней шевелится ребенок – дитя ее и Роберта, наследник их величия, как она когда-то думала. Неужели ребенок унаследует их несчастья? Неужели он будет идти по жизни с клеймом «Твоя мать – убийца»?

Жизнь стала непереносимой. Слуги умолкали при ее появлении. Что они судачили о ней, когда она не могла их слышать? Откуда ей знать, что им наговорили про нее?

Роберта с ней больше не было. Его вызвали помочь лорду верховному судье в его расследовании.

Вошла одна из служанок и сказала, что посыльный желает что-то передать ей в собственные руки.

Франсис задрожала. Каждый посыльный теперь вызывал у нее страх.

– Приведи его немедленно! – приказала она.

Вошел посыльный и, передав ей документ, сразу удалился. Франсис догадалась, что это, когда увидела подписи членов комиссии, созданной для расследования смерти сэра Томаса Овербери, и среди них стояла подпись сэра Эдуарда Коука.

Ей предписывалось оставаться в доме в Блэкфайарсе, если он готов для нее, или отправиться в дом лорда Ноллиса рядом с ареной для турниров. Когда она сделает выбор, то должна оставаться в своей комнате и не встречаться ни с кем, кроме необходимых ей слуг, до тех пор, пока не ознакомится с повелением его величества.

Это было то, чего боялась Франсис. Она стала пленницей.

* * *
Расхаживая туда-сюда по комнате, Франсис слышала звон колоколов.

Она сильно отяжелела, будучи на седьмом месяце беременности, и временами желала себе смерти. Ей обещали отсрочку до рождения ребенка, но, когда она оправится от родов, настанет ее очередь.

Дженнет находилась с ней. Иногда Франсис казалось, что она больше не вынесет пристального взгляда этой женщины. В ее глазах больше не было дерзости. Дженнет была напугана не меньше, чем она сама, явно жалея о том, что отвела ее к Анне Тернер.

– Мне бы хотелось, чтобы этот звон прекратился, – сказала Франсис.

– Звонят по Ричарду Уэстону, – отозвалась Дженнет.

– А колокола звучат радостно.

– Так должно и быть, потому что преступник уличен и приговорен к смерти.

– Помолчи!

– А вы ожидали, что Лондон погрузится в траур по Уэстону, миледи?

Франсис не ответила. Она сидела, опустив голову и теребя пальцами платье.

– Интересно, что он наговорил на допросе!

– Он всегда был трусом, миледи. Франсис стала бить дрожь, и Дженнет принесла ей шаль.

– Дженнет, – приказала Франсис. – Сходи посмотреть, чем все закончится, а потом расскажешь мне.

Дженнет послушно встала. Проталкиваясь через толпу к виселице на Тайберне, она убеждала себя, что ни в чем не виновата. Она ничего не сделала. Нет закона, запрещающего знакомить одного человека с другим, а если эти люди вместе замыслили убийство, ее это не касается.

Видеть знакомого человека, которого везут на казнь, было не слишком приятно, и Дженнет пожалела, что пошла. Люди кругом говорили о сэре Томасе Овербери.

– Я слышал, что Уэст только дал яд, за что ему хорошо заплатили.

– Те, кто могут себе позволить хорошо заплатить.

– Слышали, что он говорил? Что крупная рыба ускользнет из сетей, пока мелкую рыбешку будут судить.

– О, а мы слыхали другое. Милорд и леди Сомерсет…

– Король не допустит, чтобы Сомерсета и пальцем тронули…

Толпа чуть было не сбила Дженнет с ног.

Она посмотрела на виселицу с раскачивающейся петлей. Уэстон разговаривал со священником, который ехал с ним в телеге. Когда петлю уже собирались накинуть ему на шею, к месту казни прибыла группа всадников.

Зрители удивленно ахнули, увидев, что группу возглавляет сэр Джон Лидкотт, который доводился сэру Томасу Овербери зятем.

Палач остановился, и все услышали, как сэр Джон спросил:

– Ты отравил сэра Томаса Овербери?

– Вы неверно обо мне судите, – ответил Уэстон.

Сэр Джон обратился к толпе:

– Этот человек укрывает кого-то из высокопоставленных лиц.

Но палач продолжил свое дело, сказав, что у него приказ, и Уэстон получил по заслугам.

– Дело на этом не окончится! – крикнул сэр Джои. – Это только начало!

Когда вешали Ричарда Уэстона, толпа молчала. Дженнет отправилась назад к своей хозяйке. Вряд ли она могла ее утешить.

* * *
Это действительно было только начало.

Через месяц на казнь повезли Анну Тернер, признанную виновной и приговоренную к повешению. Она была так хороша в своих желтых накрахмаленных рюшах покроя и цвета, которые всегда предпочитала и которые многие женщины копировали с нее, что толпа в молчании смотрела, как ее ведут на смерть, и ни один голос не оскорбил ее.

Но каждая женщина, у которой были желтые рюши, решила никогда больше их не носить. Мода, которую породила Анна Тернер, умерла вместе с ней.

В начале перекрестного допроса она изо всех сил старалась обелить Франсис, но, когда поняла, что все известно, когда ей предъявили письма, которые Франсис писала Форману, и восковые фигурки, она поняла, что запираться бессмысленно.

– Будь проклят тот день, когда я познакомилась с леди Сомерсет! – с горечью воскликнула она. – Моя любовь к ней и уважение к ее величию принесли мне лишь собачью смерть.

Анна встретила смерть храбро, подтвердив признание на виселице. Ее брат, который занимал хороший пост на службе у принца Уэльского, ждал в экипаже, а потом отвез тело в церковь Святого Мартина в полях, чтобы достойно похоронить.

Следующим должен был умереть сэр Джервас Хелвиз. Ему ставили в вину то, что он знал о попытках отравить сэра Томаса Овербери, но не предпринял ничего, чтобы предотвратить преступление. Фактически он сделался пособником, позволив совершить убийство у себя на глазах. За ним последовал Франклин.

* * *
Франсис знала, что у нее еще оставалось немного времени из-за ребенка, которого она носила под сердцем.

Беременную женщину не поведут в суд.

– Мне остается только одно, – говорила она Дженнет, – умереть. Я не переживу рождения своего ребенка.

Дженнет не могла утешить ее – она слишком боялась за свою жизнь. Уэстон был прав, когда говорил, что мелким рыбешкам не будет пощады.

Но все ждали, когда крупная рыба попадет в сети. По всей стране росло возмущение, потому что уже четверых казнили за убийство сэра Томаса Овербери, а главные виновники до сих пор не предстали перед судом.

– Что мне делать? – стонала Франсис. Ребенок родился в пасмурный декабрьский день. Служанки принесли ей младенца.

– Девочка, – сказали они ей.

Франсис посмотрела на малышку, и ей так стало жаль себя, что на личико ребенка упали слезы.

– Дитя родилось, – сказала она, – а я все еще жива. О, что со мной будет?

Франсис пребывала в глубоком отчаянии, потому что знала, что теперь скоро ей предстоит предстать перед правосудием.

Ей пришло в голову, что, если она назовет свою дочь Анной, королева, возможно, будет довольна и постарается помочь своей тезке, а как она лучше всего сможет помочь малышке, если не проявив заботу о ее матери?

Итак, леди Анна Карр приняла крещение, но королева Анна и двор проигнорировали это событие.

Франсис поняла, что к ней не будет особого отношения. Она должна предстать перед судом.

Глава 14 СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС НАД КРУПНОЙ РЫБОЙ

Когда вошла Дженнет сообщить, что внизу ждет стража, Франсис начала тихо плакать.

– Меня разлучат с моим ребенком, – сказала она.

– За девочкой будут хорошо присматривать, – заверила ее Дженнет.

– Меня заключат в Тауэр, Дженнет.

– Милорд Сомерсет уже находится там, миледи.

– Что с нами будет? – стонала Франсис. Дженнет подумала о качавшихся на виселице телах Уэстона, Анны Тернер, сэра Джерваса Хелвиза и Франклина и промолчала.

По реке из Блэкфайарса к мрачной крепости. Еще никогда Тауэр не выглядел таким угрожающим. Неприступные степы сомкнулись вокруг Франсис.

Сюда привели Томаса Овербери. Что он чувствовал, когда его заточили здесь? До сих пор ей такое и в голову не приходило.

Томас Овербери, который попал сюда, не совершив никакого преступления, который был приговорен к смерти не судом, а ею, Франсис, графиней Сомерсет!

Франсис обуял леденящий ужас.

А что, если ее приведут в камеру, где он мучительно умирал? Что, если его призрак остался здесь, чтобы преследовать ее по ночам? Овербери и так не дает ей покоя со дня смерти, но если он придет к ней, когда она будет совсем одна в своей холодной камере?

Франсис начала кричать:

– Вы ведете меня в камеру Овербери! Я не пойду туда!

Стражники переглянулись, сочтя это протестами виновной, но Франсис была так хороша даже в горе, что им стало жаль ее.

– Миледи, – сказали они, – мы ведем вас в апартаменты, недавно освободившиеся после сэра Уолтера Рэли.

– Рэли, – повторила она и подумала о принце Генрихе, который рассказывал ей о великом искателе приключений и говорил, что часто навещал его в тюрьме.

Как переменилась жизнь для них всех! Генрих мертв, Рэли собирается отплыть к Ориноко, а она – пленница Тауэра, и ей предстоит суд за убийство.

Франсис окинула взглядом комнату, села за стол, за которым работал Рэли, и закрыла лицо руками.

«Что со мной будет?» – спрашивала она себя.

* * *
Был конец мая, когда Франсис доставили из Тауэра в Вестминстер-Холл. На улицах собрались толпы, потому что это дело вызывало у людей гораздо больший интерес, чем любое другое на их памяти. Народ гневался, поскольку преступники более скромного происхождения предстали перед судом без промедления, в то время как граф и графиня, которые, как оказалось, были зачинщиками преступления, до сих пор оставались безнаказанными.

– Справедливости! – роптала толпа. – Требуем правосудия!

Это был суд над государственным преступником, и следовало соблюсти все тонкости процедуры. Многие знатные лорды во главе с лордом-канцлером Эллсмором были приглашены, все хотели присутствовать на суде, и многочисленные дворяне поскромнее проделали путь из своих деревень ради того, чтобы посмотреть, как графиня Сомерсет предстанет перед судом.

Когда лорд-канцлер в сопровождении шести приставов с жезлами вошел в зал, забили в колокола. За ним следовали все придворные сановники, председатель суда пэров и пэры королевства, протоколист, скромно одетый в черное, и сэр Джордж Мор, комендант Тауэра, занявший место казненного Хелвиза.

Старший пристав потребовал тишины, когда стали читать обвинительный акт, а после прочтения выкрикнул голосом, слышным по всему залу:

– Введите обвиняемую!

Комендант Тауэра исчез на несколько минут, а потом вернулся вместе с Франсис.

Она была очень бледна, и в ее прекрасных глазах застыл страх. На ней было черное платье с рюшами и манжетами из тончайшего кружева. Встав у барьера, отделяющего судей от подсудимых, и устремив взгляд на председателя суда пэров, Франсис выглядела так изысканно, словно сошла с картины.

– Милорды, – начал председатель, – вы приглашены на заседание суда пэров по делу Франсис, графини Сомерсет.

В зале суда эхом отозвался голос:

– Франсис, графиня Сомерсет, поднимите руку! Франсис повиновалась.

Ей зачитали подробное обвинение в убийстве, затем секретарь коронного суда выкрикнул зычным голосом:

– Франсис, графиня Сомерсет, что вы скажете? Вы виновны в этом преступлении или невиновны?

Все в зале замерли в напряжении и подались вперед, чтобы услышать ее ответ.

Франсис дала его без колебаний, зная, что ее письма к Форману и Анне Тернер находятся в руках судей.

– Виновна! – отозвалась она.

* * *
Процесс был недолгим. Поскольку Франсис признала свою вину, не было необходимости предъявлять непристойные восковые фигурки и зачитывать письма. Но многие из присутствующих уже видели фигурки и слышали, что говорилось в письмах.

Франсис ничего не могла сказать в свою защиту. Вся эта история была известна: попытка околдовать Эссекса и, по всеобщему мнению, убить его, которая провалилась. Попытка убить Овербери, которая увенчалась успехом.

Лорд-канцлер огласил приговор.

– Франсис, графиня Сомерсет, поскольку вас обвинили, привлекли к суду, признали виновной и вам нечего сказать в свою защиту, я оглашаю приговор… Вас отвезут отсюда в лондонский Тауэр, а оттуда к месту казни, где вы будете повешены за шею, пока не умрете. Да сжалится Господь над вашей душой!

Пока канцлер говорил, Франсис видела в толпе собравшихся посмотреть, как ее будут судить, устремленный на нее задумчивый взгляд.

Роберт Девере, граф Эссекс, был не в состоянии ненавидеть эту женщину, которая пыталась разрушить его жизнь, и, глядя на преступницу, не мог выбросить из головы воспоминание о смеющейся девочке, которая так радостно с ним танцевала на их свадьбе.

Франсис отвернулась. Она не интересовалась, что ее первый муж думает о ней. Ее ожидало такое ужасное будущее, что прошлое почти перестало что-либо для нее значить.

Выйти на свежий воздух, чтобы снова войти в мрачные стены Тауэра.

А когда она в следующий раз покинет них…

Но Франсис не могла думать об этом ужасе. Она подняла лицо к майскому солнышку. Никогда прежде не казалось оно ей таким желанным, никогда река не сверкала так ярко, никогда мир не казался таким прекрасным, как сейчас, когда ей скоро предстоит покинуть его навсегда.

* * *
На следующий день в Вестминстер-Холл разворачивалась похожая сцена, только на этот раз на скамье подсудимых был другой обвиняемый.

– Роберт, граф Сомерсет, поднимите руку!

– Роберт, граф Сомерсет, что вы скажете? Вы виновны в убийстве, в котором вас обвиняют, или невиновны?

Роберт мог дать ответ, противоположный тому, что была вынуждена дать Франсис.

– Не виновен! – заявил он твердо. Процесс над Робертом занял больше времени, чем над его женой; она признала свою вину, и приговор был вынесен довольно быстро, но Роберт решительно вознамерился доказать свою невиновность и бороться за свою жизнь.

Шли дни, пока предъявляли и рассматривали доказательства, зачитывали письма и показывали восковые фигурки.

Самыми тяжелыми моментами были те, когда Роберту приходилось слушать слова Франсис, написанные таким людям, как Форман и Анна Тернер, когда он вынужден был выслушивать отчеты об оргиях, в которых она принимала участие.

Роберт понимал, что только сейчас начал узнавать женщину, которая стала матерью его ребенка, и чувствовал себя растерянным и загнанным в угол.

Был один друг, о котором ему так хотелось услышать, но Яков ничем не мог помочь человеку, обвиненному в таком ужасном преступлении. Даже если он невиновен, то связан с женщиной, которая призналась, что является одной из самых порочных во всей Англии.

Суд был настроен против него. Роберт чувствовал это. Он знал, что еще до того, как будет вынесен вердикт, его признали виновным, что его приговорят к той же участи, которую уготовили для Франсис.

Роберт не удивился, когда это случилось, и его вывели из зала суда на солнце, как и Франсис, чтобы совершить последний в его жизни путь назад в Тауэр.

Глава 15 ВОЗМЕЗДИЕ

Но ни граф, ни графиня Сомерсет не были повешены за шею, пока не умрут. Этого король не мог допустить.

Яков любил Роберта и понимал, что ему просто не повезло – обстоятельства, судьба, рок, как это ни назвать, привели Роберта Карра к виселице. Он был беспечным в те дни, когда его жизнь текла без осложнений, что естественно для молодого человека. Его заманила в ловушку, как и многих других молодых людей, интриганка, и именно она – причина его падения.

«Робби не должны повесить, – сказал себе Яков, – потому что он когда-то был моим близким другом, а пока мои друзья не делают мне зла, они остаются моими друзьями».

А что касается Франсис – она член великого клана Хауардов, которые в свое время сослужили стране добрую службу, и кажется искрение раскаявшейся.

Нет, они согрешили и понесут наказание, но не смертью.

* * *
Народ на улицах перешептывался.

– Когда простой смертный совершит убийство – это одно, а когда благородные лорды и леди – совсем другое.

– Настоящих убийц помилуют, а прекрасную Анну Тернер в ее желтых рюшах повесили!

– Уэстон верно говорил: крупная рыба ускользнет из сетей, а мелкую поймают.

На публичную казнь графини и графа рассчитывать не приходилось. А какое это было бы зрелище! Миссис Тернер в ее желтых рюшах не доставила и половины удовольствия, которое толпа получила бы от повешения графа и графини Сомерсет.

* * *
Когда Франсис услышала новость, ее обуяла бурная радость. Теперь она поняла, как боялась одной только мысли о смерти. Она молода и страстно хотела жить!

А теперь она будет жить, и со временем они с Робертом вернутся ко двору.

Король очарован этим мальчишкой Вильерсом – но нужно дать ему время.

Еще несколько недель назад Франсис полагала, что это невозможно, а теперь она снова будет наслаждаться жизнью, богатой и чудесной.

* * *
Но когда Франсис узнала, что, хотя смертный приговор не будет приведен в исполнение, они все еще пленники и не могут покинуть Тауэр, радость ее значительно уменьшилась и у нее стали возникать приступы тоски. Зачем ей строить планы на будущее, которое ей придется провести в степах лондонского Тауэра? Разве Франсис может надеяться снова занять свое место при дворе, восстановить былое влияние, когда она – узница, которая должна быть благодарна за то, что ее миновала смерть?

О ее малышке заботилась леди Ноллис, которая была близкой подругой Франсис, и маленькую Анну часто приносили в Тауэр побыть со своей мамой.

Франсис не то чтобы отдалилась от Роберта, по постепенно поняла, что не сможет восстановить прежних отношений со своим мужем.

Каждый раз, глядя на нее, он видел восковые фигурки, которые были предъявлены на суде; каждый раз, слыша ее голос, вспоминал слова, которые она писала своему «любимому отцу», доктору Форману.

Вместо прекрасной молодой девушки, которую он любил, Роберт видел порочную женщину, чьи руки обагрены кровью человека, который был его самым близким другом.

Она больше не привлекала его – даже ее красоту он находил отталкивающей.

Понимая, какие чувства Роберт питает к ней, Франсис плакала, скандалила, угрожала покончить с жизнью. Она злилась на него и жалела себя. Но все было напрасно.

Иногда Франсис просыпалась среди ночи и ей казалось, что она слышит смех Томаса Овербери.

* * *
Роберт проводил все время, составляя письма королю.

Он умолял о прощении и снисходительности, просил разрешения покинуть Тауэр с женой и возвратиться в свои имения.

Яков всегда расстраивался, когда получал эти письма. Ему очень хотелось простить Роберта, хотя у него не было пи малейшего желания видеть его снова. Держать Роберта при дворе было бы неуместно, – кроме того, юный Стини не потерпел бы этого.

Однако Яков не забывал прошлого и время от времени, когда Стини держал себя немного заносчиво, с тоской думал о первых днях дружбы с Робби, когда мальчик был еще скромен и всегда рад услужить своему королю.

Но он не мог вернуть его ко двору. Народу бы это пришлось не по нраву. Людей злило, что графу и его жене было даровано помилование. Поговаривали, что в Англии нет правосудия. Был даже случай, когда одну благородную леди, ехавшую в своей карете, по ошибке приняли за графиню Сомерсет, и бедняжка едва спаслась.

Нет, Робби и его жена должны оставаться в заключении до того времени, когда их можно будет освободить без лишнего шума. Но в одном король был уверен: Роберт не должен появляться при дворе, пока Яков жив.

* * *
Только спустя шесть лет после помилования Яков решил, что графа и графиню Сомерсет можно освободить при условии, что они не появятся при дворе. Другим условием их освобождения было то, что они должны были жить лишь там, где выберет король. Королевский выбор пал на дома Грейс и Каушем в Оксфордшире. Кроме того, им запрещалось отъезжать от дома более чем на три мили.

Роберт пришел в камеру Франсис, чтобы сообщить ей это известие.

– Мы покидаем Тауэр. Я получил письмо от короля.

– Наконец-то свобода!

– Нет, – сказал Роберт холодно, потому что его тон всегда был холодным, когда он обращался к ней, – это не свобода. Скорее смена тюрьмы. Это снисхождение, потому что в этих домах с нами не будут обращаться как с заключенными и у нас будут паши слуги. – Его лицо осветилось радостью, когда он добавил: – Наша дочь тоже будет с нами.

Но радость Франсис обратилась в негодование. Она всем сердцем стремилась вернуться ко двору.

Однако будет приятно оставить позади Тауэр и все досадные воспоминания.

– Я всегда ненавидела сельскую жизнь, – сказала Франсис.

– Значит, ты должна научиться ее любить, – огрызнулся Роберт.

Он не был так недоволен, как она. Роберт ненавидел свою жену, но у него было кому отдать свою любовь. В последние годы он стал преданным отцом своей маленькой дочери.

* * *
«Все дни так похожи друг на друга», – думала Франсис. Она считала, что скоро умрет от скуки.

Как она устала от этих зеленых полей! Как скучала по Уайтхоллу! Ей снилось, что сидит за королевским столом, что играют менестрели и вот-вот начнутся танцы. Все ищут ее благосклонности не только потому, что она жена Роберта Карра, графа Сомерсета, который имеет влияние на короля, какого никто никогда не имел, а потому что она самая красивая женщина при дворе.

Тут Франсис просыпалась от звуков ветра, проносившегося по лугам, или от птичьего пения и с горечью вспоминала, что Уайтхолл так далеко и ее отделяют от него не только многие мили.

– Я умру, – постоянно твердила она, – если никогда больше не увижу Уайтхолл!

Франсис плакала в подушку или бранила слуг в надежде найти утешение хоть в какой-то деятельности. Но утешения она не находила – одни лишь сожаления.

Каждый день Франсис вынуждена проводить с человеком, который не в состоянии скрывать своей неприязни к ней. Роберт не мог видеть жену, не вспомнив о ее прошлых преступных деяниях, не мог забыть, что обязан ей своим падением. Единственной его радостью было выбросить из головы все мысли о ней.

Месяцами они жили в раздорах, боясь остаться наедине друг с другом, однако не в состоянии избежать этого. С каждым днем презрение Роберта становилось сильнее, с каждым днем ее злоба на него становилась все горше.

Но Роберт нашел выход из своего отчаяния. Иногда Франсис наблюдала из своего окна за двумя фигурами в огороженном выгуле – крепкой маленькой девочки и высокого, все еще красивого мужчины. Роберт учил дочь верховой езде. Высокий детский смех достигал ушей Франсис, а иногда к нему присоединялся и смех Роберта.

Они всегда вместе, эти двое. Франсис не находила в этом радости. Она никогда не хотела иметь детей – только власть, лесть и то, что она называла любовью, но это не включало материнской любви.

Франсис продолжала терзаться, в то время как Роберт учился жить ради своей дочери.

* * *
Иногда до них доходили случайные вести из внешнего мира. «Это все равно, – в отчаянии думала Франсис, – что смотреть через запотевшее стекло на спектакль, в котором тебе не позволяют играть роль». Это не жизнь, а балансирование между жизнью и смертью.

Жизнь была при дворе, где люди соперничают за власть и богатство, но Франсис больше не принадлежит к этому миру и не может пробиться в него. Ей предстоит влачить жалкие годы в забвении, на грани мертвой жизни и живой смерти.

Они все еще пребывали в ссылке, когда Рэли вернулся из своего неудачного путешествия и вскоре сложил голову на плахе во дворе Старого дворца. А когда Франсис узнала, что ее отца и мать вызвали в Звездную палату[7] и приговорили к заключению в Тауэре за присвоение чужого имущества, ее это почти не тронуло. Теперь та жизнь казалась ей такой далекой.

Когда королева Анна умерла от водянки, никто не удивился. Она была уже на сорок шестом году жизни и долгое время болела. Некий доктор Харви открыл кровообращение и подтвердил свое открытие экспериментами; на небе появилась комета, грозившая большими несчастьями, но даже это не вызывало у Франсис никакого интереса.

Иногда Роберт с тоской вспоминал старые времена. Он размышлял, устроят ли Карлу в конце концов испанский брак или же труды хитрого Гондомара пропали даром. Как было бы здорово находиться в гуще придворных интриг!

В своем воображении Роберт с гордостью представлял королю девушку, которая выросла такой же прекрасной, как и ее мать, но красивую другой красотой.

«Моя дочь, ваше величество».

Он почти видел улыбку Якова, почти слышал его ласковый голос: «Так у тебя есть дочка, Робби. И прехорошенькая!»

Роберт попросил бы королевского покровительства для Анны. Как ему хотелось, чтобы он мог дать ей состояние и титулы! Но нужны ли они ей? У нее есть лошади, и она уже хорошая наездница. У нее есть отец, который составляет ей компанию. Она не просит большего, так зачем это ему?

* * *
Роберт и Франсис редко разговаривали и даже избегали смотреть друг другу в глаза. Они оба хотели все забыть, но служили друг другу постоянным напоминанием о прошлом.

Однажды Франсис не сдержалась:

– Милорд Бакингем, я слышала, собирается в Испанию с принцем.

– И что с того?

– Милорд Бакингем – этот выскочка Вильерс. Герцог, ни больше ни меньше!

Роберт пожал плечами. Но он ясно представил себе сцену при дворе: Яков, постаревший, но не менее любвеобильный, а у его ног красивый мужчина, сидящий на табурете, который он сам когда-то занимал.

– Говорят, нет конца почестям, которые этот человек оказывает самому себе.

– Вполне возможно.

– И тебе все равно?

– Меня это не трогает.

– А меня трогает! Я никогда не успокоюсь!

– Это твои проблемы.

Франсис резко повернулась к нему. Его спокойствие бесило ее; сознание того, что Роберт смог выстроить себе жизнь на этих руинах, в то время как она не в состоянии этого сделать, было для нее просто невыносимо.

– Этого могло бы и не случиться. Ты мог бы убедить Якова. Тебе следовало бы быть чуть хитрее – наподобие его нового дружка, милорда Бакингема.

– А вам, мадам, – огрызнулся Роберт, – не следовало бы обагрять руки в крови моего друга!

Франсис повернулась и убежала в свою спальню, где заперлась на ключ и плакала, пока у нее не закончились слезы. Слезы гнева и отчаяния.

– Лучше бы меня отвели в Тайберн![8] – рыдала она. – Лучше бы меня повесили, как бедняжку Анну Тернер! Все лучше, чем эта проклятая жизнь!

После этого они избегали друг друга. Так было спокойнее.

* * *
В одном из своих любимых дворцов – дворце Теобальда в приходе Чезхант – король лежал на смертном одре.

Яков не питал никаких иллюзий: он знал – это конец. Ему шел пятьдесят девятый год, и он пробыл на троне почти всю свою жизнь – Яковом VI Шотландским почти с младенческого возраста, когда враги его матери заставили ее отречься от короны в его пользу, и Яковом I Английским последние двадцать три года.

– Неплохой промежуток времени, – пробормотал он, – когда человек страдает от лихорадки и подагры, настало время распрощаться с земными удовольствиями. Возможно, я слишком любил вино, но что плохого в том, чтобы любить то, что может предложить жизнь?

У него вошло в привычку размышлять о том, что подумают о нем потомки. Британский Соломон! В какой степени его мудрость служила на благо страны? Запомнят ли его мудрым правителем или же королем, который жил в постоянном страхе перед кинжалом убийцы после заговора Гаури и Порохового заговора? Запомнят ли его королем, который слишком любил своих фаворитов?

Стини не всегда был утешением для него. Он стал самонадеянным и заносчивым, как и все остальные. Стини позаботится о себе. Он уже заручился дружбой Карла, и они ездили в Испанию вместе, когда Карл отправился просить руки инфанты. А теперь Карл был обручен с Генриеттой-Марией, дочерью французского короля Генриха IV и сестрой правящего короля Людовика XIII. Женитьба Карла на католичке может вызвать волнения – ведь, если на троне будет королева-католичка, преследованиям нонконформистов придет конец. Но это уже дела Карла, а не его.

Как странно думать о смерти! Больше никакой охоты, никакого гольфа, никакого смеха над выходками Стини и остальных; больше ему не придется подавать знаки молодому человеку, чтобы тот подставил ему плечо, чтобы опереться.

Жизнь прошла.

Когда Яков думал о прошедших годах, то вспоминал того, кого никогда не мог забыть. Как часто он испытывал желание вернуть его! Но как он мог призвать назад человека, осужденного за убийство?

«Робби – не убийца, – повторял он про себя в ночные часы, когда просыпался от какого-то неясного сна о прошлой жизни, в котором его преследовал образ красивого молодого человека. – Я верну его ко двору. Он получит назад свои имения».

Но при свете дня Яков обычно говорил:

– Я не могу этого сделать. Это ни к чему хорошему не приведет. Разве может Роберт сейчас занять свое прежнее место?

Прошло почти десять лет с тех пор, как Яков последний раз видел Роберта, а для королевской памяти это достаточно долгое время. И все эти годы Роберт фактически оставался узником.

Перед тем как умереть, он должен даровать Роберту полное помилование. Его владения должны быть ему возвращены. А что касается этой женщины – она получит свободу. Он не может помиловать одного Роберта и оставить узницей его жену. Роберт был помилован, и уже составлялись документы, которые сделали бы его снова богатым человеком.

Но Яков не знал, как мало ему оставалось жить, и умер, прежде чем успел поставить свою подпись под этими документами.

Однако для Роберта и Франсис наконец настали перемены, и в марте 1625 года, когда Яков умер во дворце Теобальда, они были свободны ехать куда им вздумается. Последним подарком Якова было освобождение их друг от друга.

Глава 16 УСПОКОЕНИЕ

Граф Сомерсет уже не был молодым человеком – минуло почти тридцать лет с тех пор, как суд пэров признал его виновным в убийстве, но временами ему казалось, что прошло гораздо больше времени. Оглядываясь на свое прошлое, он представлял себя тремя разными людьми: честолюбивым молодым человеком, ищущим места при дворе, самым могущественным человеком в Англии и, наконец, человеком, который научился понимать себя и жизнь и смог извлечь пользу из постигшей его катастрофы.

Роберта часто удивляло то, что последний этап его жизни оказался самым счастливым. Неужели это было его наградой? Извлечь из жизни уроки, прийти к пониманию истинных ценностей, которые может предложить мир?

Он верил в это. И когда находился рядом с дочерью – такой похожей на мать и так от нее отличающейся, – был полностью удовлетворен.

Но даже после того, как Роберт получил помилование, жизнь складывалась непросто.

Франсис часто выезжала ко двору, но не была счастлива. Она не блистала при Карле и Генриетте-Марии так, как когда на троне сидели Яков и Анна. «Кто такая эта Франсис Хауард?» – звучал постоянный вопрос. Жена какого-то мимолетного фаворита, который впал в немилость; дочь графа и графини Саффолк, обладающих репутацией мошенников; внучатая племянница старого негодяя Нортгемптона, который вовремя умер, чтобы спасти себя от скандала, и, что хуже всего, убийца, признавшаяся в своем преступлении.

Франсис злилась, впадала то в отчаяние, то в тоску, но не могла оставаться вдали от Уайтхолла.

Она ездила ко двору и обратно, вечно стремясь к тому, что не могло ей принадлежать, негодуя на растущую привязанность между ее дочерью и мужем, которые находили счастье в общении друг с другом.

Сама Франсис так и не обрела своего счастья. Страхи пришли вместе с грызущей болью, которую она вначале игнорировала, по впоследствии уже не могла не обращать на нее внимания. Боль становилась все сильнее, пока полностью не заполнила все ее существование.

Больше не было поездок ко двору – осталась только боль, усиливающаяся день ото дня.

Франсис лежала в постели и кричала от нестерпимой муки, иногда теряя сознание. Временами ее посещали видения, и те, кто ухаживал за ней, слышали, как она говорила: «Ты здесь… смеешься надо мной? Говоришь, тебя мучила такая же боль? Значит, это твоя месть, Том Овербери?»

Когда ее страдания прекратились, все сочли это облегчением. Франсис прожила тридцать девять бурных лет, и шестнадцать из них прошли впустую с тех пор, как она предстала перед судом.

Но когда ее не стало, воспоминания начали постепенно стираться. Дни стали радостнее. У Роберта была семнадцатилетняя дочь, милое цветущее создание, глубоко привязанное к отцу, который, из-за их уединенного образа жизни, был ей ближе, чем обычно бывают родители.

Роберт был беден по сравнению с тем богатством, которое когда-то имел, потому что у него оставались только дом в Чизике и небольшой доход.

– Этого достаточно для наших нужд, – говорила ему Анна, и Роберт не мог нарадоваться на свою дочь.

Он был бы абсолютно счастлив, если бы она всегда оставалась в неведении, но существовали документы и книги о деле сэра Томаса Овербери, и было неизбежно, что когда-нибудь нечто подобное попадет к Анне в руки.

Однажды Роберт нашел ее с остановившимся потухшим взглядом и книгой, упавшей на пол. При виде ужаса на ее лице он понял, что она прочитала.

– Моя дорогая, – сказал он, – ты не должна огорчаться из-за этого.

– Моя мать… это сделала!

– Она была молода и слишком избалована. Как объяснить поведение Франсис Хауард ее дочери?

Роберт благодарил Бога, что Анна была рассудительной девочкой. После первого шока, после того, как они поговорили и он рассказал ей эту историю со своей точки зрения, Анна сумела выбросить ее из головы. Ее отец невиновен, а виновная мать уже мертва. Из-за того, что тогда произошло, они жили здесь, далеко от жизни двора. Все это в прошлом, и, сколько ни печалься, нельзя изменить того, что было.

Роберт был рад, что дочь все знает, потому что жил в постоянном страхе, что однажды она встретит кого-то, кто расскажет ей эту историю. Пусть лучше она услышит ее от него самого.

Анна превращалась в очень привлекательную женщину с чертами лица своей матери, но украшенными выражением доброты и скромности. Роберт понимал, что нельзя оградить ее от окружающего мира. Было бы хорошо держать дочь при себе, потому что она не просила другой жизни. Но он слишком сильно ее любил.

За время ссылки у него сохранилось несколько друзей, которые остались ему верны, и они помогли Анне выйти в свет. Но она всегда неохотно оставляла отца и с удовольствием возвращалась к нему. Во время одного из таких выездов Анна познакомилась с лордом Уильямом Расселом. Между ними сразу же вспыхнуло взаимное чувство, и Уильям, старший сын графа Бедфорда, не сомневался, что единственной в его жизни женщиной должна быть Анна – дочь опозоренного графа Сомерсета и его пользовавшейся дурной славой жены.

Нельзя было ожидать, что жизнь всегда будет идти по накатанной колее. Роберт понимал, что пришел конец его нежным дружеским отношениям с дочерью: она либо выйдет замуж за Рассела, либо проведет всю оставшуюся жизнь, горюя о нем. Казалось, что Рассела ей не видать, так как Бедфорд в гневе заявил, что между его наследником и дочерью таких родителей никакой свадьбы не будет.

Бедфорд бушевал при дворе, и забытый было скандал выплыл наружу. Анна лишилась своей прежней веселости, и этого Роберт не мог вынести; он был готов отдать все, что у него есть, ради ее счастья и даже никогда больше не видеть Анну, если это будет необходимо.

Уильям Рассел был решительным молодым человеком, который не намеревался лишиться любимой женщины, и, будучи другом короля, скоро заручился его поддержкой и сочувствием молодой королевы Генриетты-Марии. Бедфорду было нелегко отказать в просьбе короля быть добрым к влюбленным, и в конце концов он согласился, но при условии, которое, зная о бедности Роберта, считал невыполнимым.

Жена его сына должна иметь приданое в двенадцать тысяч фунтов. Это, заявил он, более чем скромный вклад, когда девушка входит в одно из знатнейших семейств страны.

Анна была безутешна.

– Он знает, что это невозможно, – горевала она. – Потому и поставил такое условие.

«Двенадцать тысяч фунтов!» – размышлял Роберт.

Продав все, что имеет, он, возможно, сумел бы наскрести такую сумму. Но тогда бы ему пришлось провести остаток жизни в нищете. Однако Роберт был готов купить счастье дочери на любых условиях.

Когда деньги были собраны, у Бедфорда больше не осталось отговорок, и леди Анна Карр вышла замуж за лорда Уильяма Рассела. Хотя Роберт знал, что близости с дочерью подошел конец, это был один из самых счастливых дней в его жизни.

* * *
После свадьбы Анны Роберт прожил еще восемь лет. Хотя у него не осталось почти никакой собственности, это были счастливые годы, потому что он часто бывал с дочерью, видел ее хозяйкой большого поместья, а что еще важнее – счастливой женой и матерью. Часто его внуки, вскарабкавшись к нему на колени, обращались с извечной просьбой:

– Дедушка, расскажи что-нибудь!

И Роберт рассказывал им о великолепии королевского двора и рыцарских подвигах. Только одну историю он никогда им не рассказывал. Роберт полагал, что они ее услышат, когда придет время, расценят как трагедию, действующие лица которой потускнели от давности, и не станут слишком строго судить своего деда, которого знали в дни детства.

Примечания

1

Лэрд – помещик, владелец наследственного имения (шотл.).

(обратно)

2

Акт о супремации – закон о главенстве английского короля над церковью.

(обратно)

3

«Невежда» – пьеса английского драматурга Джорджа Раггла (ум. 1622).

(обратно)

4

Anna Pegina – королева Анна (лат.).

(обратно)

5

Пять портов – группа городов в Юго-Восточной Англии, пользовавшихся особыми привилегиями.

(обратно)

6

Влиссинген – город в Нидерландах.

(обратно)

7

Звездная палата – королевский суд, названный так по украшенному звездами потолку зала заседаний.

(обратно)

8

Тайберн – место публичных казней в Лондоне.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1 НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ НА ТУРНИРЕ
  • Глава 2 ДИТЯ-НЕВЕСТА
  • Глава 3 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ В УАЙТХОЛЛЕ
  • Глава 4 ПРИНЦ УЭЛЬСКИЙ ЗАВОДИТ СЕБЕ ЛЮБОВНИЦУ
  • Глава 5 ДОКТОР ФОРМАН
  • Глава 6 СМЕРТЬ ПРИНЦА
  • Глава 7 ИНТРИГА В ЗАМКЕ ЧАРТЛИ
  • Глава 8 ВРАГИ
  • Глава 9 ГРАФ – ИМПОТЕНТ?
  • Глава 10 УБИЙСТВО В ТАУЭРЕ
  • Глава 11 СВАДЬБА
  • Глава 12 ПОЯВЛЕНИЕ ДЖОРДЖА ВИЛЬЕРСА
  • Глава 13 МЕЛКАЯ РЫБА ПОЙМАНА
  • Глава 14 СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС НАД КРУПНОЙ РЫБОЙ
  • Глава 15 ВОЗМЕЗДИЕ
  • Глава 16 УСПОКОЕНИЕ
  • *** Примечания ***