КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 591412 томов
Объем библиотеки - 896 Гб.
Всего авторов - 235392
Пользователей - 108117

Впечатления

Serg55 про Берг: Танкистка (Попаданцы)

похоже на Поселягина произведение, почитаем продолжение про 14 год, когда автор напишет. А так, фантази оно и есть фантази...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Михайлов: Трещина (Альтернативная история)

Я такие доклады не читаю.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Не ставьте галочку "Добавить в список OCR" если есть слой. Галочка означает "Требуется OCR".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
lopotun про Гиндикин: Рассказы о физиках и математиках (Физика)

Благодаря советам и помощи Stribog73 заменил кривой OCR-слой в книге на правильный. За это ему огромное спасибо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Ананишнов: Ходоки во времени. Освоение времени. Книга 1 (Научная Фантастика)

Научная фантастика, как написано в аннотации?

Скорее фэнтези с битвами на мечах во времени :) Научностью здесь и не пахнет...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Никитин: Происхождение жизни. От туманности до клетки (Химия)

Для неподготовленного читателя слишком умно написано - надо иметь серьезный базис органической химии.

Лично меня книга заставила скатиться вниз по кривой Даннинга-Крюгера, так что теперь я лучше понимаю не то, как работает биология клетки, а психологию креационистов :)

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Лонэ: Большой роман о математике. История мира через призму математики (Математика)

После перлов типа

Известно, что не все цифры могут быть выражены с помощью простых математических формул. Это касается, например, числа π и многих других. С точки зрения статистики сложные цифры еще более многочисленны, чем простые.

читать уже и не хочется. "Составные числа" назвать "сложными цифрами"... Или

"Когда Тарталья передал свой метод решения уравнений третьей степени Кардано, тот опубликовал его на итальянском и

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Три дня [Бернхард Шлинк] (fb2) читать онлайн

- Три дня (пер. Инна Павловна Стреблова) 937 Кб, 194с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Бернхард Шлинк

Настройки текста:



Бернхард Шлинк Три дня

Пятница

1

К семи часам она уже была на месте. Она так и рассчитывала, что в утренние часы доедет до места скорее, чем обычно. Когда на пути вслед за первым знаком дорожных работ попался еще один, а за ним и третий, она занервничала. Вдруг, выйдя из ворот и увидев, что она его не встречает, он с первой же минуты испытает разочарование? В зеркале заднего вида отражался восход. Уж лучше бы ехать навстречу солнцу, пускай бы оно и слепило глаза, это было бы все же приятнее, чем удаляться в противоположную сторону.

Она припарковалась на привычном месте и прошла короткий отрезок до ворот как всегда медленно. Она выбросила из головы все, что относилось к ее собственной жизни, освобождая место для него. Впрочем, он и без того занимал в ее мыслях прочное место; у нее и часа не проходило, чтобы она не спросила себя, что он сейчас делает, как чувствует себя в эту минуту. А уж при свиданиях с ним для нее вообще все, кроме него, переставало существовать. Теперь же, когда его жизнь перестала топтаться на одном месте и снова пришла в движение, ее внимание будет ему еще нужнее.

Старинное здание из песчаника стояло озаренное солнцем. В который раз она поразилась тому, как может здание такого отвратного предназначения быть таким красивым: эта стена, увитая диким виноградом, который весной зеленеет, как луга и леса, а осенью пламенеет багрянцем и золотом, эти маленькие башенки по углам и одна большая посредине, с почти церковными окнами, эти тяжелые угрюмые ворота, словно поставленные не столько для того, чтобы преграждать выход обитателям здания, сколько для того, чтобы не пропускать внутрь их недругов. Она взглянула на часы. У тамошних хозяев принято заставлять тебя ждать. С ней не раз бывало, что, получив отказ в двухчасовом свидании, она после отведенного ей одного часа, мысленно уже пережив расставание, вынуждена была лишних тридцать, а то и сорок минут томиться в ожидании, пока за ней наконец придут, чтобы выпустить.

Но едва колокола близлежащей церкви начали отзванивать седьмой час, как ворота открылись,[1] и он вышел из них, щурясь на солнце. Она бегом бросилась к нему через дорогу и обняла. Она обняла его, не дожидаясь, когда он поставит на землю две свои тяжелые сумки, и он стоял как столб, не отвечая на ее объятие.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Наконец-то!

— Дай я сам поведу машину, — сказал он, подойдя к дверце. — Я так давно об этом мечтал.

— Не боишься? Машины теперь ездят быстрее, и они движутся сплошным потоком.

Но он ее не послушал и не изменил своего решения, даже когда у него от такой нервной нагрузки на лбу выступила испарина. Она напряженно сидела рядом и молча терпела, когда он допускал ошибки при поворотах на городских перекрестках и при обгонах на автобане. И лишь встретив предупредительный знак, оповещающий о том, что впереди будет место для стоянки и отдыха, она сказала:

— Мне нужно позавтракать, я уже пять часов на ногах.

В тюрьме она регулярно навещала его раз в две недели. Но сейчас, когда они шли с подносами вдоль раздачи, когда он стоял у кассы, когда вернулся из туалета и сел напротив нее за столик, у нее было такое чувство, словно она видит его впервые после долгой разлуки. Она увидела, как сильно он постарел, гораздо больше, чем ей казалось или чем она признавалась сама себе при свиданиях. На первый взгляд он выглядел совсем неплохо для своего возраста: высокий рост, угловатое лицо, красивые зеленые глаза, густая шевелюра седеющих каштановых волос. Но вяловатая осанка подчеркивала появившееся у него брюшко, которое неожиданно контрастировало с исхудалыми руками и ногами, походка его стала шаркающей, цвет лица — серым. А морщины, вдоль и поперек избороздившие его лоб и глубокими вертикальными складками прорезавшие щеки, говорили не столько о внутренней сосредоточенности, сколько об общем нервном истощении. Она пугалась, замечая его нерешительную и замедленную реакцию на ее слова, суетливость и смазанность жестов, которыми он сопровождал свою речь. Как же она не замечала этого при свиданиях? И каких еще наружных и внутренних изменений могла в нем не заметить?

— Куда мы едем? К тебе?

— Сначала до понедельника в деревню. Мы с Маргаретой купили дом в Бранденбурге.[2] Он в плохом состоянии, без отопления, без электричества, а воду нужно носить из колонки на дворе, зато вокруг большой старинный парк. Сейчас, в летнее время, там прекрасно!

— А как вы готовите еду?

Она рассмеялась:

— Надо же, что тебя интересует! На газе из круглых красных газовых баллонов. На выходные я купила про запас еще парочку. Я позвала в гости старых друзей.

Она ждала, что он обрадуется. Но он не изъявил радости, а только спросил:

— И кого же?

Уж сколько она передумала, прежде чем это решить! С кем из старых друзей ему приятно будет встретиться, а кто будет только смущать и заставит замкнуться? Ему необходимо человеческое общение, говорила она себе. Кроме того, ему требуется помощь. От кого же ее ждать, как не от старых друзей? В конце концов она решила, что если человек обрадуется ее звонку и выразит желание приехать, то, значит, он и есть самый правильный гость. У многих из отказавшихся от приглашения она слышала в голосе искреннее сожаление: они бы с радостью приехали на встречу, если бы знали заранее, но сейчас им уже поздно менять свои планы. Однако тут уж ничего нельзя было поделать. Его выпустили так неожиданно.

— Хеннер, Ильза, Ульрих со своей новой женой и дочерью, Карин с мужем и, конечно же, Андреас. Считая нас с тобой и Маргарету, всего соберется десять человек.

— А Марко Хан?

— Кто?

— Сама знаешь кто. Долгое время мы с ним только переписывались, а четыре года назад приехал ко мне на свидание и с тех пор навещал постоянно. Не считая тебя, он…

— Ты о том ненормальном, из-за которого тебе едва не отказали в помиловании?[3]

— Он сделал всего лишь то, о чем я сам его просил. Я написал приветственное обращение; адресаты и повод были мне известны. Тебе не в чем его обвинить.

— Но ты не мог знать, во что это выльется! Зато он знал и не остановил тебя вовремя, а, наоборот, еще и подначивал. Он использует тебя.

Она опять разозлилась, как в то утро, когда прочитала в газете, что он публично обратился с приветствием к какому-то там конгрессу[4] против насилия. Это было расценено как нежелание пересмотреть свои взгляды и полное отсутствие раскаяния, из чего делался вывод, что такой человек не заслуживает помилования.

— Я позвоню ему и приглашу приехать.

Он встал, порылся в кармане в поисках мелочи и направился к телефонному аппарату. Она тоже встала, чтобы броситься за ним и остановить, пока не поздно, но заставила себя сесть. Увидев, что у него в разговоре возникла заминка, она снова встала, подошла к нему, сама взяла трубку и объяснила, как добраться до ее дома. Он обнял ее за плечи, и ей стало так хорошо, что она перестала сердиться.

Дальше она сама села за руль. Через некоторое время он спросил:

— Почему ты не позвала моего сына?

— Я звонила ему, но он просто положил трубку. Тогда я написала ему письмо. — Она пожала плечами. — Я знала, что тебе хочется его повидать. Но понимала, что он не приедет. Он давно уже сделал выбор и настроен против тебя.

— Он не сам, это они его настроили.

— Да какая разница! Он стал таким, каким они его воспитали.

2

Хеннер сам не знал, как отнестись к предстоящей встрече и чего ему ожидать от этих выходных: от встречи с Йоргом, встречи с Кристианой и остальными старыми друзьями. Когда ему позвонила Кристиана, он не задумываясь ответил согласием. Потому ли, что в ее голосе ему послышались умоляющие нотки? Или потому, что старая дружба обязывает к пожизненной верности? Или из любопытства?

Хеннер приехал пораньше. По карте он обнаружил, что дом Кристианы расположен на границе природоохранной зоны, и хотел перед встречей хорошенько пройтись пешком, перевести дух, отключиться от всего постороннего. Он только в среду вернулся после конференции в Нью-Йорке к заваленному бумагами письменному столу и расписанному по минутам ежедневнику, чтобы снова впрячься в привычную лямку.

Он удивился, увидев солидную усадьбу: каменную ограду, чугунные ворота, высокий дуб у крыльца, позади — обширный парк и барский дом, простоявший не одну сотню лет. Сейчас все это пришло в запустение. Кровля была покрыта гофрированным железным листом, стены стояли облупленные и местами покрылись плесенью, а лужайка перед террасой позади дома заросла кустами и деревьями. Однако окна были новенькие, перед входом насыпан свежий гравий, на террасе приготовлены для гостей деревянные столы и стулья, один столик и четыре стула были уже расставлены, еще несколько дожидались в сложенном виде, дорожки от дома к парку были расчищены от лишней поросли.

Хеннер вступил на одну из аллей и окунулся в зеленое царство леса; над головой, закрывая небесный свод, смыкалась просвеченная солнцем листва, а древесные стволы и кусты по обе стороны заросшей травой дорожки создавали видимость непроходимой чащи. Некоторое время впереди по дорожке скакала какая-то птичка, она исчезла так внезапно, что Хеннер даже не заметил, куда и как она скрылась — ускакала в кусты или вспорхнула и улетела. Хеннер понимал, что дорожка нарочно то и дело петляет, потому что архитектор хотел создать впечатление обширного парка. И все равно он чувствовал себя так, словно попал в зачарованный лес, словно он заколдован и никогда не выберется из волшебных дебрей. Но едва он успел подумать, что вовсе и не хочет никуда выбираться, как лесное царство закончилось, и он очутился на берегу широкого ручья. За ним расстилались поля, а вдалеке виднелась деревня с церковной колокольней и элеваторами. Вокруг стояла тишина.

Затем он заметил ниже по течению сидящую на скамейке женщину. Только что она что-то писала в тетрадке, а сейчас опустила тетрадь и ручку на колени и глядела на Хеннера. Он направился к ней. «Серая мышка, — подумал Хеннер. — Невзрачная, неловкая, застенчивая». Она встретила его взгляд:

— Ты меня не узнал?

— Ильза!

С ним частенько случалось, что при встрече с хорошо знакомым человеком он никак не мог вспомнить его имени, поэтому он даже обрадовался, когда при виде с трудом угаданного лица в памяти тотчас же всплыло нужное имя. В последний раз они виделись с Ильзой где-то в семидесятые годы, и тогда она была хорошенькой девушкой. Носик и подбородок были, пожалуй, несколько островаты, слишком сурова складка губ, плечи она сутулила, чтобы не так заметна была ее высокая грудь, но вся она, голубоглазая, светлокожая, белокурая, словно излучала светоносное сияние. Сейчас Хеннер уже не встретил в ней былой светозарности, хотя она и отозвалась на радость встречи и узнавания приветливой улыбкой. Он смутился, словно испытывая неловкость за то, что она уже не та, какая была и какой обещала остаться.

— Как поживаешь?

— Прогуливаю уроки, три часа английского языка. Меня подменила приятельница и наверняка провела их как надо, но, если бы она позвонила или я могла бы с ней как-то связаться, мне было бы спокойнее на душе. — Она бросила на него такой взгляд, словно он мог ей чем-то помочь. — Со мной такого еще не бывало, чтобы вот так просто взять и не прийти на работу.

— И где ты преподаешь?

— Там же, где и раньше. Когда вы исчезли из виду, я уже прошла стажировку, нашла первую работу, а затем в своей прежней школе вторую. Я по-прежнему веду те же предметы: немецкий, английский, изо. — Словно торопясь покончить с этой темой, она продолжала: — Детей у меня нет. Замужем не была. У меня две кошки и собственная квартира на горе — с видом на долину. Мне нравится учительская работа. Иногда у меня мелькает мысль, что тридцать лет, пожалуй, уже достаточно, но эта мысль, вероятно, порой посещает всякого, кто работает в школе. Впрочем, теперь не так уж и долго осталось.

Хеннер ждал, когда она задаст ему тот же вопрос: «Ну а что у тебя?»

Не дождавшись его, он сам задал следующий:

— А с Йоргом и Кристианой ты все время поддерживала контакт?

Она помотала головой:

— С Кристианой мы несколько лет назад случайно встретились на Франкфуртском вокзале; расписание сбилось из-за снегопада, и мы обе застряли там в ожидании пересадки. После этой встречи мы с ней время от времени перезванивались. Она говорила мне, чтобы я написала Йоргу, но я долгое время никак не решалась. Когда он подал прошение, я наконец-то собралась с духом. «Я не молю о пощаде. Я воевал с этим государством, и оно воевало со мной, так что мы с ним квиты и никто никому ничем не обязан». Ты помнишь? В заявлении, которое сделал Йорг в связи с подачей прошения о помиловании, было столько гордой независимости, что я снова как будто услышала того молоденького парнишку, каким я его впервые узнала. Того, в которого когда-то влюбилась. — Она улыбнулась. — Я же всегда перед вами робела. Потому что вы так хорошо разбирались, что правильно, а что неправильно и что надо сделать. Вы были такие решительные, такие бескомпромиссные, несгибаемые, бесстрашные. Для вас все было просто, и я стыдилась, что для меня все так сложно и я никак не разберусь, как надо относиться к капиталу, государству и господствующим классам, а уж когда вы заводили разговоры про всяких там, которые скоты… — Она снова помотала головой, целиком погрузившись в прежние ощущения страха и стыда. — Кроме того, мне надо было поскорее закругляться с учебой и начать зарабатывать деньги, а у вас и денег, и времени всегда было сколько угодно, да и отцы у вас: у Йорга и Кристианы — профессор, твой — прокурор, у Ульриха — зубной врач, а у Карин — священник.[5] А мой отец, простой крестьянин из Силезии, лишился там своего клочка земли, с которого худо-бедно кормился, раньше у него было хоть что-то, а тут пришлось работать на молочном заводе. «Наша молочница» — так вы иногда меня называли, и, надо думать, не со зла, но я среди вас все равно была как чужая, и вы меня, скорее, только терпели, и если бы я вдруг исчезла…

Хеннер старался вызвать в своей памяти что-нибудь, что сходилось бы с ее воспоминаниями. Неужели он изображал из себя человека, который все знает и у которого сколько угодно времени? Неужели он называл полицейских, судей и политиков скотами? Неужели он называл Ильзу «наша молочница»? Все это было так давно! Ему помнилась атмосфера ночных споров до рассвета, за которыми выкуривалось слишком много сигарет и рекой лилось красное вино, ощущение вечного поиска и стремления во что бы то ни стало как следует проанализировать вопрос и выбрать единственно верный способ действий, помнился восторг планирования и подготовки выступлений и та интенсивность переживания, то острое ощущение собственного могущества, которое испытываешь, подчиняя себе аудиторию или уличную толпу. Но вот о чем велись споры и для чего надо было подчинять себе аудитории и уличные толпы, об этом его память хранила молчание, и уж тем более она хранила молчание о том, из чего складывалась жизнь Ильзы. Может быть, она бегала для них за сигаретами и варила кофе? Ильза преподавала изо. Может быть, она писала плакаты?

— По-моему, хорошо, что ты не забыла Йорга. Я ходил к нему на свидание после приговора, но у нас так и не вышло толком поговорить. На этом все и оборвалось, пока неделю назад мне не позвонила Кристиана. Он сильно изменился?

— Да я ведь ни разу не была у него там, только писала письма. Он никогда не предлагал мне приехать.

Она посмотрела на него вопросительно, но он так и не понял, что именно ее удивило: его долгое равнодушие к Йоргу и его судьбе или нынешний интерес к тому, сильно ли тот изменился.

— Скоро мы это увидим, не так ли?

3

Когда Хеннер ушел, Ильза раскрыла тетрадку и перечла только что написанное.

Похороны прошли в теплый и солнечный день. В такой день хочется поехать куда-нибудь на озеро, купаться, расстелить одеяло, расставить вино и закуску, есть хлеб с сыром и пить вино, глядеть на небо и мысленно уноситься вслед за плывущими облаками. День выдался неподходящий для скорбных проводов и для смерти.

Скорбящие собрались в ожидании перед церковью. Они здоровались, узнавая старых знакомых, или знакомились с теми, с кем прежде не доводилось встречаться. Всем было отчего-то неловко. Любое слово отдавало фальшью. Выражения соболезнования звучали натянуто, общие воспоминания получались бледными, а когда кто-нибудь принимался допытываться «почему?», собеседник беспомощно и раздраженно отмахивался от вопроса. Каждое слово отдавало фальшью, потому что фальшь чувствовалась в самой смерти Яна. С его стороны нехорошо было так поступать: оставить детишек сиротами и жену вдовой! Коли уж ты не в силах больше выносить жизнь с женой и детьми, достаточно, казалось бы, просто развестись. А покончить с собой только для того, чтобы слинять, оставив жену и детей с чувством непоправимой вины, это как-то непорядочно.

В группе старых друзей один высказал это вслух. Другой покачал головой: «Ян женился на Улле, когда она забеременела. После первого ребенка он согласился на рождение двойни, только чтобы она не догадалась, что он ее не любит. Ради благополучия Уллы и детей он оставил университет и пошел в адвокаты. Он сидел дома, для того чтобы Улла могла закончить образование. И все это из соображений порядочности. Сколько можно так выдержать? Самоотречение во имя порядочности? Но если ты совершишь этот подвиг, то чем это будет отличаться от самоубийства?» Кто-то останавливает его: «Сюда идет Улла».

В церкви держит речь отец Яна. Он говорит о необъяснимости случившегося — исчезновения Яна и обнаружения его тела в Нормандии, где он через несколько дней был найден мертвым, погибшим от отравления выхлопными газами через шланг, протянутый им в салон машины, стоявшей в виду морского побережья неподалеку от городка, в котором он когда-то давно провел одни из самых счастливых дней в своей жизни. Отец Яна говорил о необъяснимости острого приступа депрессии, подтолкнувшей Яна не только к бегству от семьи и профессии, но и к бегству из жизни. Отец Яна — почтенный глава многочисленного семейства с множеством детей и внуков, седовласый священник на пенсии, и он так авторитетно заявил о приступе депрессии, что едва не убедил в этом даже друзей Яна, которые никогда в жизни не замечали у него никаких признаков депрессии. Так кому же лучше знать, в чем состоит правда: отцу или друзьям?

Перед глазами Ильзы, как наяву, стояла картина похорон. Это была ее последняя встреча с друзьями, вместе с которыми ей предстояло провести три дня. Йорг исчез немного спустя. На похоронах он выражал лишь презрение к Яну: не хватало только разбрасываться своей жизнью из-за какой-то буржуазной придури, в то время как есть великое дело, ради которого можно поставить ее на карту! Кристиана раньше всех почуяла, что́ назревает у Йорга, она постоянно была с ним рядом и поддерживала его презрительные высказывания в революционном духе, словно доказывая ему, что в том мире, в котором он живет, эти взгляды тоже имеют право на существование, что из-за них ему нет надобности уходить в подполье. Остальные в скором времени рассеялись по свету кто куда. В каком-то смысле Йорг сделал тогда то, что назрело уже у всех: он окончательно перевел стрелку на своей жизненной колее.

Однако не предстоящая встреча с друзьями оживила у нее воспоминания о тех похоронах. Встреча только подтолкнула ее к писательству. Она купила толстую тетрадь большого формата в картонном переплете, зеленый карандаш с длинным графитным стержнем — такими, как она с удовлетворением узнала, пользуются архитекторы. В четверг после уроков она отправилась в путь и, пропутешествовав поездом, затем автобусом и, наконец, на такси, добралась сюда, в незнакомое место, с тем чтобы наутро приступить к делу, за которое дома никак не решалась взяться.

Нет, мысли о тех похоронах уже давно не давали ей покоя. Тогда ее заинтересовал сюжет одной пьесы. Ильза обратила на нее внимание под влиянием картины одиннадцатого сентября,[6] которая тогда неотступно ее преследовала. Не картины врезающихся в башни самолетов, не картины дымящихся, рушащихся зданий, не картины окутанных облаком пыли людей. Ее преследовала картина падающих вниз человеческих тел, летящих иногда порознь, иногда попарно, почти что соприкасаясь друг с другом или даже взявшись за руки. Эту картину она никак не могла от себя отогнать.

Ильза прочла все, что можно было об этом найти. Что число упавших, по приблизительным оценкам, составило от пятидесяти до двухсот человек. Что многие выбрасывались сами, но некоторые, спасаясь от пламени, нечаянно оказывались поблизости от окон и их выдавливала вон напирающая толпа или утягивало образовавшейся при пожаре тягой. Что среди тех, кто выбрасывался из окон, некоторых подтолкнула к прыжку безвыходность положения, других же заставил выброситься невыносимый жар пламени. Что температура доходила до пятисот пятидесяти градусов и жар настигал людей раньше пламени. Что высота падения составляла более четырехсот метров и его продолжительность доходила до десяти секунд. Что кадры, запечатлевшие падающие тела, были слишком нечеткими, для того чтобы на них можно было различить лица. Что смотревшим на них иногда казалось, будто они узнали кого-то из своих близких по одежде, и это одновременно утешало их и ужасало. Что среди разбившихся уже никого невозможно было опознать.

Но никакая информация не могла взволновать ее больше самой картины. Эти падающие тела с распростертыми руками! Некоторые летели, широко раскинув руки и ноги. Возможно, вместо отдельных снимков, которые она видела в книгах, Ильза могла бы найти изображения, заснятые на кинопленку, и в самом деле увидеть, как они падают, дергаясь и размахивая руками. Но она побоялась. На снимках казалось, что некоторые из падающих тел медленно парят в воздухе и даже летят по небу. Ильза верила и не верила. Возможно ли это для человека? Способен ли человек в таких условиях, выбросившись из окна, парить в воздухе? Возможен ли для него полет хотя бы на протяжении последних десяти секунд? Может ли он в эти оставшиеся до мгновенной и безболезненной смерти десять секунд еще раз испытать всю меру наслаждения, которая нам отпущена в жизни?

В той пьесе речь шла о человеке, который утром одиннадцатого сентября должен был сидеть на своем рабочем месте в одной из башен-близнецов, однако же опоздал и, став в глазах окружающего мира покойником, воспользовался случаем для того, чтобы, бросив старую жизнь, начать новую. Ильза не видела постановки и не читала эту пьесу. Она представляла себе это так, что человек увидел картину падающих, парящих в воздухе, летящих тел и это навело его на мысль о том, что хорошо бы взять и улететь. Она остановилась на той поразившей ее мысли. Эта мысль занимала ее фантазию и навеяла воспоминания о похоронах Яна, а вместе с ними и вопрос: действительно ли Ян покончил с собой, а не сбежал от своей прежней жизни, с тем чтобы начать новую? Все, что волновало ее и Уллу в год после смерти Яна, вновь всплыло в ее памяти, начиная от похорон и кончая загадочным звонком, незнакомыми предметами одежды, пропавшими документами и патолого-анатомическим заключением.

4

Когда Хеннер, описав широкий круг, приближался к дому после дальней прогулки в поле, он увидел у ворот еще одну машину — большой серебристый «мерседес» с гамбургскими номерами. Дверь дома была открыта, Хеннер вошел и, после того как глаза привыкли к сумеречному свету прихожей, увидел слева лестницу, ведущую вверх на галерею, на которой справа и слева располагались двери. Лестницу и галерею поддерживали металлические подпорки, со стен тут и там облезла штукатурка, а прорехи в полу на месте отсутствующих каменных плит были во многих местах замазаны цементом. Однако всюду царила чистота, а на старинном столике напротив двери красовалась ваза с разноцветными тюльпанами.

Наверху отворилась и защелкнулась дверь. В короткий промежуток, пока она оставалась открытой, из комнаты вырвались звуки разговора и смеха. Хеннер посмотрел наверх. Оттуда медленной, тяжелой поступью, держась рукой за перила, спускалась женщина. Хеннер подумал, что, судя по походке, у нее, должно быть, болит левая нога или бедро, а еще — что она толстая. Ему показалось, что ей должно быть лет пятьдесят, года на три меньше, чем ему самому. Рановато для артроза. Может быть, она пострадала в аварии?

— Вы тоже только что приехали? — Он мотнул головой в ту сторону, где перед домом стоял «мерседес».

Она засмеялась:

— Нет!

Как и он, она мотнула головой в сторону «мерседеса»:

— Это Ульрих с женой и дочкой. Я — Маргарета, подруга Кристианы, я здесь живу. Мне нужно возвращаться на кухню. Пойдешь со мной помогать?

Следующий час он провел на кухне, почистил вареную картошку, нарезал ее ломтиками, порубил кубиками соленые огурцы, порезал зеленый лук и выслушал указания, что нужно смешать для салатной подливки.

— Смешать и не помешать, — попробовал он пошутить.

Легкость, спокойствие и веселость Маргареты вызывали у него раздражение. Такая веселость бывает у людей простоватых, а ее спокойствие было спокойствием везунчиков, которым все на свете дается просто и без труда. И тех, и других Хеннер недолюбливал. Ее физическая аура тоже его раздражала. От нее исходили эротические токи; и это было ему непонятно вдвойне; ему не нравились толстые женщины, его подружки всегда были стройными, как фотомодели, а Маргарета, никак не реагировавшая на его обаяние, возможно, была не только подругой Кристианы. Причем, возможно, она знала о нем больше, чем обыкновенно знают подружки. Вспоминая ту давнюю единственную ночь с Кристианой, он заново переживал чувство, что его использовали, и в нем вновь всколыхнулась старая обида. Но в то же время Кристиана вела себя тогда так странно, что у него опять возникло ощущение, будто он чего-то недопонял, и к нему вернулся страх, что он не оправдал ее ожиданий. Неужели он поэтому и согласился приехать? Неужели звонок Кристианы пробудил в нем желание наконец-то разобраться в том, что же тогда произошло?

— Хочешь попробовать крюшона? — Она протягивала ему бокал, и он понял по ее выражению, что она повторила вопрос дважды.

Хеннер покраснел.

— Прошу прощения. — Он взял протянутый бокал. — С удовольствием.

Это был крюшон из белых персиков, и его вкус напомнил ему детство, когда не было желтых персиков, а были только белые, и как мама посадила в саду два персиковых деревца. Он вернул пустой бокал Маргарете:

— Картофельный салат у меня готов. Еще что-нибудь надо сделать? Ты не знаешь, где я буду спать?

— Я тебе покажу.

Но на лестнице им навстречу попался Ульрих с женой и дочерью. Низенький Ульрих с рослой женой и рослой дочерью. После приветствий и объятий Хеннер дал себя увести на террасу. Суматошность и шумливость Ульриха, как и раньше, вызвали у него легкое раздражение, и ему не понравилось, как жена Ульриха смеется, запрокидывая голову, и как длинноногая дочь, в короткой юбчонке и топике в обтяжку, уселась, надув губки, со скучающим видом нога на ногу, откровенно и вызывающе позируя.

— Электричества нет. Если захотим послушать выступление федерального президента, придется идти в мою машину. Недавно в новостях сообщили, что в воскресенье он будет выступать с речью в Берлинском соборе, и я готов спорить на что угодно, что он объявит о помиловании Йорга. Весьма благородно, надо сказать, весьма благородно, что он решил сделать это уже после того, как Йорг вышел на свободу и успел найти пристанище в тихом местечке, где его не побеспокоит ни один репортер с камерой. — Ульрих огляделся вокруг. — Неплохое местечко, неплохое. Но не вечно же ему тут отсиживаться. Ты не знаешь, какие у него планы? В сфере искусства и культуры таких, как он, берут в рабочие сцены или помощники осветителя или пристраивают в корректоры. Мы с удовольствием взяли бы его в одну из наших зубопротезных лабораторий, но для него это слишком непрестижно. Уж не обижайтесь, но ведь тогда вы все немного презирали меня за то, что я бросил университет и стал зубным техником.

И снова Хеннер с трудом смог вспомнить, как оно было тогда. Ульрих всегда участвовал в демонстрациях, и, когда решили плеснуть в одного политика масляной кислотой,[7] именно он обеспечил их этой безвредной, но вонючей жидкостью. Презирали? В те времена трудящийся Ульрих скорее бы уж вызвал у них уважение, чем презрение. Так он и сказал Ульриху.

— Да уж ладно, ладно! Я иногда читаю твои статьи — журналистика высшего качества. И то, где ты публикуешься — «Штерн», «Шпигель», «Зюддойче цайтунг», — сплошь первоклассные издания. Что касается интеллектуальной деятельности, то это теперь вроде как не по моей части, то есть я слежу за тем, что делается в этой области, но сам, в общем, от этого отошел. Зато в том, что касается экономической стороны, тут я, как мне кажется, обскакал вашего брата интеллектуалов на несколько корпусов. Одним словом, каждый делает свое дело: я, ты, Йорг. Так я себе и сказал, когда мне позвонила Кристиана. Каждый делает свое дело. Я никого не сужу. Йорг в свое время наворотил кучу дерьма, поплатился за это, сейчас все утряслось. Я ему желаю, чтобы он помаленьку снова наладил свою жизнь. А это будет ой как непросто! Раньше он по-настоящему и не знал, что значит работать, строить отношения с людьми и с окружающим миром. Откуда же ему теперь набраться умения? Не думаю, что этому можно научиться в тюрьме. А ты как считаешь?

Хеннер не успел сказать «не знаю». На пороге террасы появились Карин и ее муж. Хеннер обрадовался при виде знакомого лица и с удовольствием отметил, что сразу вспомнил ее имя. Раньше она была священником, а сейчас стала епископом небольшой церкви протестантского толка.[8] Несколько лет назад ему довелось брать у нее интервью по вопросам церковной жизни и политики, а в прошлом году они вместе участвовали в телевизионном ток-шоу. Оба раза он с удовольствием отметил, что не зря обратил на нее внимание еще в университете. Ее склад ума вызывал у него симпатию, за это он прощал ей подчеркнутую тихость голоса и торжественность речи. «Что поделать, — сказал он себе, — священники так же привыкают к елейности, как журналисты к высокопарности». И хотя со священниками никогда нельзя знать, насколько их приветливость идет от профессионального навыка, а насколько от искренней симпатии, у Хеннера все же создалось впечатление, что она тоже рада их встрече. Ее муж Эберхард, вышедший на пенсию хранитель одного из южно-германских музеев, был намного старше ее. Наблюдая, с какой нежной заботливостью он, заметив, что в воздухе похолодало, укутал ей плечи шалью и как она благодарно прильнула к нему, Хеннер подумал, что в этой нежности получили свое воплощение обоюдные мечты о дочерней и отцовской любви. Едва только приблизясь к столу, муж с ходу оценил общую атмосферу и пристроился между женой Ульриха Ингеборгой и дочерью Дорле, он ловко втянул их в беседу, за которой даже скучающая и вызывающе настроенная барышня весело заулыбалась и перестала дуться.

Зайдя на террасу с только что прибывшим Андреасом, Маргарета сообщила, что Йорг и Кристиана звонили с дороги и будут через полчаса. В шесть часов на террасе будет подан аперитив, а в семь в салоне состоится ужин, так что если кто-нибудь хочет размяться, то сейчас для этого самое время. В шесть часов она позвонит в колокол.

Все остались сидеть, и только Хеннер поднялся. Андреас не принадлежал к числу старых друзей, знакомых еще со школы или с первых семестров университета. На суде он выступал в качестве защитника Йорга, пока не сложил с себя адвокатских полномочий из-за того, что Йорг и другие обвиняемые пытались поколебать его политическую непредвзятость. Несколько лет назад он снова согласился быть адвокатом Йорга, когда тот попросил его помочь при подаче ходатайства о досрочном освобождении. С Андреасом Хеннеру тоже приходилось уже встречаться. Если хореографический рисунок предвечерних часов был специально задуман так, чтобы гости успели пообщаться друг с другом, прежде чем все завертится вокруг Йорга, то Хеннер предпочел на это время отлучиться. Он и без того не мог себе представить, как вынесет многочасовое пребывание среди столь многолюдного сборища на таком узком пространстве.

Он снова отправился в прогулку по дальним полям. Он брел неторопливо, развалистой походкой, широко шагая и размахивая руками. Отправляясь в Нью-Йорк, он так и не собрался позвонить матери ни перед отъездом, ни после возвращения и чувствовал себя виноватым, хотя знал, что она, скорее всего, и не помнит, когда он ей звонил в последний раз. Он ненавидел этот ритуал телефонных звонков, во время которых мать все время повторяла, чтобы он говорил громче, и, в конце концов ничего не поняв, клала трубку, отказавшись от бесполезных попыток, так что эти разговоры всегда кончались нулевым результатом. Он ненавидел ритуал посещений, которых мать ждала с нетерпением и которые кончались для нее всегдашним разочарованием, потому что она чувствовала, что он держит с нею дистанцию. Но если бы он не держал дистанцию, то эти ее вечные болезни, жалобы и упреки сделали бы ее просто невыносимой. Его рука трогала телефон в кармане куртки, открывая и закрывая, открывая и закрывая крышку. Нет, лучше отложить звонок до воскресенья!

Ровно к шести он вернулся, на этот раз он подошел к дому сбоку, через лужайку с фруктовыми деревьями, мимо садового флигеля с поленницей дров под низким навесом. Сбоку тоже рос дуб, искореженный после удара молнии и оставшийся недомерком, и тоже оказалась входная дверь. Пока он стоял под деревом, любуясь закатом, Маргарета отворила дверь, отерла ладони о передник, прислонилась к дверному косяку и тоже, как он, постояла, глядя на закат. Возле двери висел колокол. Сейчас Маргарета выпрямится, отодвинувшись от косяка, ухватится крепкими, оголенными по локоть руками за обрывок веревки и примется звонить в колокол. Хеннер не знал, что она его заметила. Пока она вдруг, не оборачиваясь, не спросила его достаточно громко, чтобы он услышал ее на расстоянии:

— Слышишь дуэт черных дроздов?

Он как-то не обращал внимания на их пение, а тут услышал. Этот вечер, дрозды, Маргарета в дверях… Хеннер сам не знал отчего, но почувствовал, что к горлу подступают слезы.

5

Ильза не услышала колокола. Она была у себя в комнате, выходившей на другую сторону дома, и писала. Обстановка комнаты состояла из раскладушки, стола и стула; на столе стояли кувшин с водой и тазик для умывания, свечка, коробок спичек и букет тюльпанов. Комната была угловая; из одного окна Ильзе был виден дуб, а за ним, подальше, сарай, с другой стороны были видны ворота.

На следующий день после похорон к Улле пришли двое адвокатов из конторы Яна. Было уже поздно, дети ждали ужина и с шумом носились по дому. Старший из адвокатов представился как начальник канцелярии, младший — как особо доверенный сотрудник Яна. Ужа узнала обоих: накануне они подходили к ней, чтобы выразить соболезнования, а тот, что помоложе, однажды заезжал на машине за Яном.

— Мы созвонились с французской полицией. Полицейские не обнаружили в машине Яна тех документов, над которыми Ян в то время работал. Позвольте узнать, не лежат ли эти документы у вас дома?

— Я сегодня же вечером проверю.

Но они не удовлетворились таким ответом. Младший сказал, что время не терпит, но ей незачем самой утруждаться, дорогу он знает. Прошмыгнув мимо нее к лестнице, он побежал на второй этаж. Старший извинился, выразив надежду, что она правильно их поймет, и тоже вслед за младшим коллегой направился в кабинет Яна. Улла хотела пойти туда следом за ними, но тут повздорили близнецы, на кухне закипала вода. Она совсем забыла про посетителей. Когда она села с детьми ужинать, они вернулись из кабинета Яна. Оба несли полные охапки документов, но те, ради которых они приходили, к сожалению, дескать, так и не нашлись.

Тогда же случился и тот телефонный звонок. Улла только что уложила детей и сидела за кухонным столом совершенно без сил, от усталости она уже не ощущала ни горя, ни скорби. Ей хотелось только лечь, заснуть и не просыпаться несколько месяцев, чтобы очнуться уже в обычной жизни. Но у нее не было сил встать со стула, подняться по лестнице в спальню и доползти до кровати. И телефонную трубку она сняла только потому, что телефон висел на стене на расстоянии вытянутой руки и она могла ее взять, не вставая со стула.

— Алло?

Никто не отозвался. Затем она услышала, что на другом конце в трубку кто-то дышит, и это было ЕГО дыхание. Она знала его слишком хорошо, любила его, любила паузы в телефонных разговорах, когда она ощущала его присутствие без слов, только по дыханию.

— Ян, — попросила она. — Скажи что-нибудь, Ян! — Где ты? Что происходит?

Но он не заговорил, а когда она после тревожного ожидания еще раз позвала его: «Ян!» — он положил трубку.

Она сидела, точно оглушенная, уверенная, что не могла ошибиться, уверенная, что ошиблась. Она видела Яна в гробу. Ян!

Два дня спустя Улла получила по почте отчет о вскрытии. Имя и фамилия, пол, дата и место рождения, рост и особые приметы… Трудности с переводом французского текста начались, только когда пошла речь о разрезах и результатах вскрытия. Она вооружилась словарем и принялась за работу, хотя каждый упоминаемый в тексте разрез отзывался в ней острой болью. Закончив, она еще раз перечла весь текст от начала и до конца. И только тут она обратила внимание на свитер и джинсы, в которых Ян лежал на анатомическом столе. Он ведь выехал тогда в контору, одетый в костюм. И в этом же костюме он, согласно полицейскому отчету, был найден сидящим в машине.

Она подошла к их общему гардеробу. Она знала его одежду, знала его джинсы, его майки и свитеры. Все было на месте. Хотя разве в этом дело! Она позвонила в похоронное бюро. Немного удивленно ей ответили, что, когда ее мужа доставили к ним из Франции,[9] на нем был помятый серый костюм. «Если помните, мы спрашивали вас, хотите ли вы его забрать».

В тот же вечер, уложив детей, Улла позвонила Ильзе: «Я не могу больше в одиночестве!» Обязательная Ильза тотчас же пришла. Они с Уллой не были близкими подругами. Но если Улле сейчас так одиноко и так плохо, что она обратилась к ней за утешением, Ильза была готова сделать для нее все, что было в ее силах.

Улла не просила утешения. Она облекла свое горе в непроницаемую броню. Она была убеждена, что тут кроются какие-то происки, и не собиралась с этим мириться. Кто за ними стоит? Что они сделали с Яном? Его похитили? Похитили и убили?

Отложив перо и бумагу, Ильза устремила взгляд за окно. Тогда их с Уллой охватило какое-то исступление. Во что только они не пускались! В поиски клиента, с которым Ян в последние недели особенно много общался и по поводу которого порой ронял темные намеки. В слежку за конторой, которая упорно терзала Уллу, требуя с нее пропавшие документы. Ездили в Нормандию. Никакие гипотезы не казались им чересчур дикими, никакие умозрительные предположения — чересчур притянутыми за уши. Прошел целый год, прежде чем исступление выгорело и вместе с ним оборвалась их дружба. Улла обижалась, что Ильза не разделяла ее веру в то, что Яна довели до самоубийства происки его конторы или одного из клиентов или что они подстроили его похищение и убийство, между тем как Ильза была твердо убеждена, что его смерть была мнимой и он живет теперь новой жизнью. Они еще продолжали встречаться, звонили друг другу по телефону, но промежутки между встречами и звонками становились все продолжительнее, а когда они прекратились совсем, обе женщины почувствовали облегчение.

Ильза понимала, почему Улла так безоглядно отдалась исступлению. Оно послужило ей парусом, который помог быстрее пересечь темные воды скорби. Когда исступление прошло, переживания, связанные со смертью Яна, остались для нее позади. Но почему она сама тоже поддалась этому безумству? Потому ли, что совместная деятельность с Уллой утолила ее неудовлетворенную мечту о человеческой общности? Но почему она в таком случае не разделила с Уллой ее убеждения в том, что существовал заговор, который и стал причиной самоубийства или похищения и убийства Яна? Была ли причиной жажда приключений? Мания величия? Временами у нее тогда действительно случались моменты, когда она верила, что напала на след чего-то очень значительного. Однако, какая бы причина ни заставила ее тогда поддаться безумству, куда, спрашивается, она пропала потом? Неужели в ней подспудно жило нечто неведомое? Какие силы пожелали тогда воплотиться в жизнь и с тех пор, возможно, так и ждут своего часа?

Услышав наконец повторный звон колокола, Ильза обнаружила, что уже семь часов и ей давно пора идти ужинать. В комнате не было зеркала, Ильза отворила окно и попыталась разглядеть в стекле свое отражение. Она отказалась от попытки поправить прическу и навести красоту, так как отражение было смутным, а она была не особенная мастерица управляться с гребенкой, тушью для ресниц и помадой. Но она не могла отвести глаз от своего лица. Ей стало жаль эту женщину, которая была она сама и которой какие-то душевные преграды всегда мешали безраздельно участвовать в том, что происходит в настоящую минуту. Всегда, кроме тех часов, которые она проводила у себя дома. Сейчас ее так и тянуло домой, хотя она немного стыдилась убогости своего жилья, где была счастлива в обществе своих кошек и книг. Она улыбнулась своему отражению жалкой улыбкой. Вечерний воздух был прохладен, она вдохнула его полной грудью и сделала глубокий выдох. Собрав все силы, она спустилась вниз, туда, где ее ждали все остальные.

6

Кристиана заранее продумала, как рассадить за столом гостей, и перед каждой тарелкой стояла карточка с именем и фотографией — тогдашней фотографией. Все шумно стали обмениваться фотографиями и разглядывать снимки. «Ты только посмотри!» — «Ну и борода!» — «А прическа!» — «Неужели я был таким?» — «Надо же, как ты изменился!» — «Где ты взяла эти снимки?»

Ильза еще ни с кем не успела повидаться, кроме Маргареты и Хеннера, и теперь поздоровалась со всеми по очереди. Йорг показался ей смущенным, она и сама испытывала то же чувство. Обняв его и не дождавшись ответного объятия, она сперва было решила, что дело тут в ней. Но потом сказала себе, что в тюрьме он не мог уследить за изменениями общепринятых правил поведения и потому не привык обниматься при встрече.

Он сидел по длинную сторону стола между Кристианой и Маргаретой. Напротив него сидела Карин, справа и слева от нее Андреас и Ульрих. Рядом с Андреасом и Маргаретой сидели друг против друга жена Ульриха и муж Карин, рядом с Ульрихом и Кристианой — Ильза и Хеннер. Один из узких концов, между Ильзой и Хеннером, занимала дочь Ульриха, а напротив было накрыто для Марко Хана, который должен был приехать позже. Карин постучала вилкой по бокалу, сказала: «Давайте помолимся!» — и, переждав, когда все придут в себя от неожиданности и утихнут, произнесла молитву: «Господи, пребудь с нами, ибо близится вечер и день клонится к концу».[10]

Хеннер огляделся вокруг; все, кроме Йорга и Андреаса, сидели склонив голову, некоторые даже с закрытыми глазами, Йорг шевелил губами, словно повторяя слова молитвы или произнося свою собственную, светскую, революционную застольную молитву.

— «Ибо близится вечер» — значит ли это, что ночью Бог нужен христианам больше, чем днем? У меня дело обстоит иначе, днем мне больше требуется поддержка, чем ночью, — насмешливо полюбопытствовал Андреас. Он задал свой вопрос сразу, едва только Карин успела договорить. Насмешливость была ему под стать — под стать его худобе, угловатости, его движениям, его лысому черепу и холодному взгляду. — И зачем еще «день клонится к концу?» Разве «близится вечер» и «день клонится к концу» — не одно и то же?

— Чего еще ждать от вас, юристов! С вами слова не скажи, все вывернете наизнанку, — рассмеялся Ульрих. — Но, если честно признаться, Карин, неужели тебе это никогда не надоест? Петь, молиться, говорить проповеди, обо всем, что ни случись, непременно сказать что-нибудь умное и набожное? Я знаю, это твоя профессия. Но лично мне от моей профессии иногда хочется отдохнуть.

— Твоя первая трапеза на свободе. Что ты скажешь, Йорг? — Кристиана дружески ткнула Йорга локтем.

— Твоя первая трапеза на свободе — трапеза с застольной молитвой, — не отставал Андреас. — Что ты на это скажешь?

— Это не первая моя трапеза на свободе. Сегодня утром мы позавтракали в придорожном кафе и пообедали в Берлине.

— Поэтому-то мы только вечером и добрались, — вставила Кристиана. — Я решила, что Йоргу не вредно будет хоть немножко дохнуть городского воздуха. Освобождение пришло так неожиданно, что с ним не успели выполнить обычную программу. Позавчера его ненадолго вывели за ворота, и всё. Не было ни регулярных увольнительных, ни вольного режима. Но вы угощайтесь, угощайтесь, чего вы ждете? — Она пододвинула Карин миску с картофельным салатом, а Андреасу сосиски.

— Спасибо. — Карин приняла из ее рук миску. — Я не буду уходить от ответа. От вечной гонки я иногда устаю. Не то чтобы я была медлительной. Но в этой гонке песни, молитвы и проповеди идут уже не вполне от сердца, а становятся частью работы, которую я выполняю по должности. Богослужение требует чего-то большего, да и мне это не идет на пользу.

— По-моему, хорошо сказано. — Ульрих кивнул и стал накладывать себе на тарелку салат. Передавая миску Ильзе, он обратился к Йоргу: — Тебя я даже не стану спрашивать.

Йорг раздраженно взглянул на Ульриха, затем на Кристиану, затем снова на Ульриха:

— Что…

— Неужели у тебя никогда не было чувства, что с тебя уже хватит? А что, кстати, было хуже всего в тюремной жизни? Что не стало вечной гонки? Что времени стало много, а дел никаких? Что ты все время оставался на одном и том же месте? Другие заключенные? Питание? Обходиться без алкоголя? Без женщин? Как я однажды прочел, у тебя ведь была одиночная камера и работать тебя не заставляли, то есть ты вроде как платил за свое проживание половинную цену.

Йорг мучительно пытался ответить и уже начал говорить с помощью рук. Вмешалась Кристиана:

— По-моему, это не те вопросы, которые непременно надо обсуждать прямо сейчас. Дай ему время освоиться в нынешнем состоянии, а уж потом начинай расспрашивать.

— Узнаю Кристиану — вечная старшая сестра! Знаешь, что я вспомнил сразу же в первый момент, как пришло твое приглашение? Как я познакомился с вами тридцать с лишним лет назад и как ты все время была с ним рядом и все время приглядывала за ним, что он там делает. Сначала я думал, что вы с ним — пара, пока не понял, что ты — старшая сестра, которая следит за младшим братишкой. Отвлекись от него хоть разок! Карин рассказала нам, каково ей приходится на епископской должности, я тоже, если хотите, охотно готов рассказать, как складывается моя лабораторная жизнь, а он может рассказать нам про свою тюремную жизнь.

Ильза и Хеннер обменялись взглядом. Все сказанное Ульрихом было произнесено без нажима. Но в его репликах, как и в реплике Кристианы, ощущалась какая-то резкость, словно они ведут между собой скрытую борьбу. За что они борются?

— О пытке изоляцией ты не захочешь слушать: об этом вы все предпочитаете лучше ничего не слышать. И о том, каково это, когда тебя лишают сна, о принудительном кормлении, и о спецназе, и о карцере. Потом, когда я выиграл сражение за нормальные условия заключения, — Йорг коротко хохотнул, — когда условия заключения стали нормальными… Тяжело было от шума. Ты, может быть, думаешь, что в тюрьме тихо, а там очень шумно. Что бы ни делалось, при этом всегда открываются и закрываются железные двери, гремят шаги по железным переходам и железным лестницам. Днем люди орут друг на друга, а ночью кричат во сне. Добавьте к этому радио и телевизор, и кто-то стучит на пишущей машинке, кто-то колотит по двери железными гантелями.

Йорг говорил медленно, запинаясь и сопровождая свою речь теми суетливыми и смазанными жестами, которые еще утром напугали Кристиану, и сейчас этот испуг повторился.

— Хотите знать, что хуже всего? Что жизнь где-то там. Что ты от нее отрезан и гниешь, и чем дольше ты ждешь, когда она начнется, тем меньше она потом будет стоить.

— Ты, вообще-то, принимал в расчет, что можешь попасть в тюрьму? Я имею в виду в том смысле, как служащий принимает в расчет возможность своего увольнения, а врач — возможность подхватить заразу? В смысле профессионального риска? Или ты думал, что будешь продолжать все по-прежнему, пока не достигнешь пенсионного возраста, а когда достигнешь, тебя будут содержать молодые террористы? Ты…

— Как там ваши бокалы? Кому-нибудь надо подлить? — перебил Эберхард своим громким голосом, которым он без труда заглушил Ульриха. — Я тут за столом самый старший, так что по поводу пенсионного возраста вам надо бы спросить меня. Йорг еще молодой, и я поднимаю бокал за него и за то, что на свободе его ждет еще много лет наполненной, деятельной жизни. За Йорга!

— За Йорга!

Отставив бокалы, все не сразу возобновили разговор, ему предшествовало короткое молчание. Муж Карин с улыбкой обратился к жене Ульриха, сделав замечание насчет его упрямства. Андреас иронически попросил у Карин извинения: молитву я, дескать, хорошо понял, но в меня вселился какой-то бес. Кристиана шепотом сказала Йоргу: «Поговори с Маргаретой!» А Ильза и Хеннер принялись расспрашивать дочку Ульриха о школе и о том, какую она собирается выбрать профессию.

Но Ульрих не успокоился:

— Вы так себя ведете, как будто Йорг прокаженный и о его болезни нельзя говорить вслух. Почему мне нельзя расспросить его о его жизни? Он сам ее выбрал, точно так же, как вы или я свою. По-моему, вы ведете себя высокомерно!

Йорг снова начал говорить, так же медленно, так же запинаясь:

— Так вот, я не задумывался о старости. Моя мысль не заходила дальше окончания очередной акции, ну разве что до начала следующей. Как-то раз один журналист спросил меня, тяжело ли живется подпольщику. Он так и не понял, что жизнь подпольщика не тяжела. Мне кажется, всякая жизнь хороша, пока ты ею живешь, не отвлекаясь на мысли о чем-то другом.

Ульрих торжествующе огляделся по кругу. Казалось, он сейчас скажет: «Ну, вот видите!» Некоторое время он, не вмешиваясь, слушал, как присутствующие, разбившись на пары, беседуют между собой. Ильза, которой показалось, что она поняла, откуда ей известны фотографии на карточках, спросила о них Кристиану. Оказалось, что та действительно вырезала их из группового снимка, сделанного на похоронах Яна. Ильза спросила Йорга, помнит ли он Яна, и смутилась, услышав в ответ: «Он — лучший из всех». Дочь Ульриха потихоньку спросила Хеннера, не может ли быть так, чтобы Йорг в тюрьме сделался гомосексуалистом. Хеннер так же тихо ответил, что не имеет об этом понятия, однако, насколько ему известно, в интернатах, лагерях и тюрьмах встречается обусловленный обстоятельствами гомосексуализм, который потом, однако, проходит. Кристиана шепотом сказала умолкшему Йоргу: «Спроси у Маргареты, как она нашла этот дом!»

Но Ульрих успел ее опередить.

— Вы наверняка запомнили свое первое судебное дело и первую проповедь, — сказал он, кивая в сторону Андреаса и Карин. — Ильза помнит свой первый урок в школе, а Хеннер — первую статью. Я никогда не забуду свой первый мост; ни на одну другую работу я потом не потратил столько времени и не вложил в нее столько старания, как в ту первую, и многое из того, чему я на ней научился, пригодилось мне потом на всю жизнь. Так как же было с первым убийством, Йорг? Ты на нем тоже…

— Перестань, Ульрих! Прошу тебя, перестань! — непроизвольно вырвалось у его жены.

Ульрих поднял руки и покорно их опустил:

— О'кей, о'кей! Если вы считаете…

Хеннер отметил про себя, что не знает, как он считает, а обведя взглядом всех собравшихся за столом, понял, что и они точно в таком же положении. Он восхитился прямолинейностью Ульриха, непосредственностью его слов. Жизнь Йорга была жизнью Йорга, так же как их жизнь была их жизнью. Возможно, Ульрих и прав. По крайней мере, он оказался способен заинтересованно спросить Йорга о чем-то важном. А он, Хеннер, выдавал только ничего не значащие банальности.

После десерта Йорг поднялся из-за стола:

— Вот уже много лет, более двух десятилетий, в моей жизни не бывало такого долгого и насыщенного дня. Не обижайтесь на меня, я ухожу спать. Увидимся утром за завтраком. Большое спасибо вам, что приехали, и спокойной вам ночи.

Он обошел всех присутствующих и каждому пожал руку. Удивленному Хеннеру он сказал: «С твоей стороны было мужественным поступком приехать сюда». Когда он вышел за порог, Кристиана хотела подняться и отправиться вслед за ним. Под насмешливым взглядом Ульриха она передумала и осталась.

7

Когда Йорг протянул ему руку для прощания, Андреас поднялся с места и остался стоять.

— Мне кажется, что я лучше бы…

— Ради бога, только не расходитесь все сразу! — Кристиана вскочила и замахала руками, словно готова была усадить его на место, удержав за плечи, и не дать подняться остальным. — Еще только десять часов, слишком рано ложиться спать. Я так рада, Андреас, что ты наконец-то познакомился с нашими старыми друзьями, а они с тобой! Я понимаю, что у тебя позади трудный день, но все же посиди еще немножко с нами!

«Ни дать ни взять офицер, удерживающий солдат-дезертиров! — подумал Хеннер. — Отчего эта боязнь упустить нас всех?»

Ингеборг продолжала распекать мужа:

— Как ты мог так разговаривать с Йоргом? Разве ты не видишь, что он совсем выдохся? После двадцати с лишним лет человек только-только вышел из тюрьмы, ты же, нет чтобы дать ему прийти в себя, напротив, ведешь себя так, точно хочешь его совсем доконать. — Она огляделась вокруг, словно ища поддержки.

Карин попыталась уладить ссору:

— На мой взгляд, Ульрих вовсе не пытался его доконать. Хотя мне тоже кажется, что сейчас для Йорга лучше, если мы оставим в покое его прошлое и поможем ему с надеждой взглянуть на будущее. Что он собирается делать, Кристиана?

Ульрих не дал Кристиане ответить.

— Оставить в покое? Чего-чего, а покоя у него в последние годы и без нас было предостаточно! Ему сейчас лет пятьдесят пять или под шестьдесят, как и всем нам, а его жизнь была… Как бы это получше сказать? Ограбления банков, душегубство, революция и тюрьма — вот из чего состояла та жизнь, которую он себе выбрал. И теперь я не смей спросить его, как и что было? Зачем еще нужны встречи старых друзей, как не затем, чтобы вспомнить старые времена и рассказать друг другу, что с тех пор произошло в нашей жизни!

— Ты сам не хуже меня знаешь, что нынешняя встреча — это не обычная встреча старых друзей. Мы собрались, чтобы помочь Йоргу устроиться в новой жизни. И для того, чтобы показать ему: эта жизнь и люди рады его возвращению.

— Знаешь, Карин, у тебя это часть профессиональных навыков. А у меня нет никакой миссии, я приехал не для того, чтобы проводить с ним психотерапевтические сеансы. Я готов предложить Йоргу работу. Я готов также помочь ему найти работу в другом городе. Это я сделаю для каждого из старых друзей, а значит, и для него тоже. А то, что он убил четверых человек… Если это еще не причина прекратить дружбу, то тем более не причина носиться с ним как с хрустальной вазой. Подумаешь, какие нежности!

— Психотерапевтические сеансы? Сдается мне, что у меня просто память немного получше, чем у тебя. Никакого насилия в отношении человеческой личности, а в случае крайней необходимости никогда не использовать для метания жесткие снаряды, только мягкие, такие как помидоры и яйца. Но в борьбе народов против империализма и колониализма, конечно, в ход идут ружья и бомбы, а мы, живущие в метрополиях империализма и капитализма, обязаны проявлять свою солидарность с освободительной борьбой, а солидарность означает участие в этой борьбе. Ты забыл уже, что все мы так говорили? Не только Йорг, но и они тоже, — Карин обвела рукой собравшийся кружок, — а также и ты. Да, действительно, ты дальше слов не пошел, так что можешь не объяснять мне разницу между разговорами и пальбой из пистолета. Но не пошел бы ты дальше слов, если бы рос без матери? Если бы тебе так трудно давалось общение с другими людьми? Если бы тебе от природы не было дано такой хорошей практической хватки?

— То есть террористы — это наши заблудшие братья и сестры? — Ульрих потряс головой и скривил лицо в гримасе, выражавшей не просто неприязнь, но отвращение. — И вы тоже в это верите? — Он оглядел собравшийся кружок.

Молчание прервала Ильза:

— Я не говорила тогда о борьбе. Я вообще ничего не говорила. Я варила с девушками кофе, печатала на восковке листовки и размножала их на ротаторе. Ты — нет, Карин. И ты, Кристиана, — тоже нет. И за это я восхищалась вами и завидовала. Йоргом и остальными, которые боролись, я тем более восхищалась. Ну да! Эта борьба была бред. Но ведь и все остальное тогда было бред. Холодная война, и тайные службы, и гонка вооружений, и горячие войны в Азии и Африке. Как вспомню, кажется, сплошная дичь! — Она засмеялась. — Это не значит, что теперь все стало хорошо. Террористические акты, и мятежи, и войны, которые с тех пор происходили, — по-моему, для таких дел надо быть сумасшедшими. Для Йорга это теперь позади. Разве не это главное?

— Я знаю, Карин, что ты говоришь так от доброго сердца. Но ты не права, что Йорг был обделен любовью…

Не договорив начатого, Кристиана остановилась и прислушалась. На дорожке заскрипел гравий, послышались приближающиеся шаги, кто-то отворил входную дверь, пересек вестибюль, отворил дверь салона.

— Я увидел свет из-под двери и подумал… Я — Марко.

Кристиана поднялась, поздоровалась с ним за руку, представила его друзьям, представила друзей ему и удалилась на кухню жарить на его долю сосиски. Все это она проделала быстро, отстранение и деловито. У друзей, узнавших после представления имя Марко Хана, но не имевших понятия ни о том, кто он такой, ни что связывает его с Йоргом, это вызвало некоторую досаду, хотя в то же время все были рады смене обстановки. Они встали из-за стола, открыли двери и окна в сад, собрали ненужную посуду, выбросили окурки из пепельниц, сходили за новыми бутылками вина и воды, заменили сгоревшие свечи.

— «Прохладой дышит вечер»,[11] — процитировал муж Карин, а Маргарета вышла на порог и, бросив взгляд на небо и гнущиеся от ветра макушки деревьев, предсказала грозу.

Ильза подошла, встала рядом и, сама не зная почему, обняла ее за плечи. Маргарета засмеялась добрым смехом, тоже обняла Ильзу и притянула ее к себе.

И тут вдруг Андреас сообразил, кто такой Марко:

— Довольно вы натворили бед. Если хотя бы слово об этих выходных попадет в прессу, я на вас подам в суд такой иск, после которого вы уже никогда не оправитесь. — Войдя в раж от собственных слов, он отвернулся от Марко, который собирался ему что-то сказать в ответ, и обратился к изумленному Хеннеру: — Я знаю, что у вас есть немалые возможности. Но что касается встречи в этом доме, относится также и к вам: чтобы в прессу ни слова! Если вы вздумаете написать о первых днях Йорга на свободе, о том, что он сделает и скажет, то наживете себе крупные неприятности и вам это дорого будет стоить.

— Вы правы, — сказал Эберхард Маргарете, — погода действительно меняется.

Марко схватил Андреаса за локоть:

— Мы не допустим, чтобы ты и сестрица заперли его в четырех стенах. Не для того он вышел из тюрьмы! Не для того он вопреки всему выстоял. Борьба продолжается, и Йорг займет в ней свое заслуженное место. Нам и так уж пришлось долго ждать его возвращения.

— Не трогайте меня! — И, повторяя эти слова во второй раз, Андреас их уже выкрикнул: — Не трогайте меня!

— Не поможете ли вы мне унести мебель с террасы, пока не начался дождь? — Это опять Карин попыталась успокоить разбушевавшиеся страсти.

Но хотя оба противника и откликнулись на ее призыв, начав складывать столы и стулья и заносить их в дом, это не положило конец их схватке. Андреас толковал о помиловании и о том, какие обязательства оно налагает на условно освобожденного и какие отсюда для него вытекают опасности. Марко же твердил о борьбе, которую нужно продолжать до победного конца и которая составляет смысл жизни Йорга. В конце концов Карин отправила Андреаса в одну сторону, а Марко в другую искать шезлонги, оставленные в разных концах сада.

Потом начал накрапывать дождь. Карин выглянула за дверь в поисках обоих спорщиков, но затем, сказав себе, что они как-нибудь и сами отыщут дорогу, ушла в дом. Она с удовольствием легла бы с мужем в постель, пристроившись щекой на его руке и положив ладонь ему на грудь, и так уснула бы под шум дождя за раскрытым окном. Однако она не могла позорно бежать, махнув рукой на свою миссию нести людям примирение и утешение. «Ульрих был прав, когда говорил о моей миссии», — подумала она. И тут же вспомнила Кристиану, которая с детских лет взяла на себя еще более трудную миссию. Ей было всего девять лет, когда они с Йоргом остались одни после смерти матери, и с тех пор она, будучи всего на три года старше брата, заменила ему любящую мать, которая лаской и таской, поощряя и остерегая, воспитывала его как добрая наставница и утешительница. Карин досадовала на себя за упоминание о том, что Йорг рос без матери; этим она обидела Кристиану. Она решила попросить у Кристианы прощения и таким образом, возможно, снять ее напряженность и вызвать на беседу.

И тут она и все, кто был в доме, услышали крик.

8

Ульрих и его жена тотчас же поняли, что кричала их дочь. Они вопросительно поглядели друг на друга: откуда шел крик? Глядя на растерянных родителей, остальные тоже насторожились: дочки давно что-то не было видно.

— Когда она ушла?

— Откуда был крик?

— Из парка?

— Из дома?

И вдруг все услышали визг в вестибюле. Ульрих рванулся за дверь, следом за ним ринулась его жена и все остальные. На галерее стояла дочь, совершенно голая, и Йорг, одетый в белую ночную рубашку.

— Тряпка несчастная! Траханье — это борьба! Разве это не ваш лозунг? Бороться — значит трахаться? Ну, чего ты пялишься на мою грудь, если сам ничего не можешь? Ты не мужик! Ты шут гороховый! Ты и в террористах, поди, был шут гороховый, и посадили тебя только потому, что ты все время пялишься женщинам на грудь. Ты — убожество! Шут гороховый и убожество! — Она вложила в свой крик все возмущение, все отвращение и презрение, на какие только была способна.

Однако в ее выкриках звучало скорее отчаяние, чем отвращение, и, высказав все, она разрыдалась.

— Не пялился я на вашу грудь. Мне ничего от вас не надо. Оставьте меня в покое, пожалуйста! Оставьте меня в покое!

«Ну и картинка!» — подумал Хеннер. Вестибюль дома был тускло освещен несколькими свечами, по стенам двигались пляшущие тени, лица Дорле и Йорга были едва различимы в полумраке, зато тем отчетливее проступали ее нагота и его ночная рубашка. Оба умолкли. Они стояли устремленные навстречу друг другу, однако устремленные враждебно. Все происходило как в театре, где разыгрывается какая-то загадочная, нелепая немая сцена, на которую, вытянув шеи, смотрит весь зрительный зал.

Кристиана набросилась на Ульриха:

— Да убери же ты свою дочь! Что она к нему пристала!

— А ты не командуй! — огрызнулся тот, но все-таки побежал наверх, на ходу снимая пиджак, набросил его на плечи дочери и повел ее к одной из дверей, расположенных по бокам галереи.

Йорг озирался вокруг, словно человек, пробудившийся ото сна. Он проводил удаляющуюся пару удивленным взглядом, как будто никогда раньше не видел ни этого мужчину в одной рубашке, ни девушку в накинутом на плечи пиджаке. Он оглядел смущенных гостей и шаркающей походкой, которая так поразила сегодня утром Кристиану, удалился в дверь на другом конце галереи. Сцена опустела.

По выражению лиц Кристианы и Ингеборги можно было ожидать, что они сейчас кинутся наверх, чтобы посмотреть, как там их брат и дочь. У Карин было такое чувство, что после случившегося начнется невесть что, поэтому она обняла обеих женщин за плечи и повела их обратно к столу.

— Этот вечер всем принес слишком много переживаний. Всем, и уж тем более Йоргу и девочке. К утру все понемногу уляжется.

— Мы немедленно уезжаем.

— Дай ей выспаться. Может быть, она и не захочет уезжать. Может быть, она не захочет оставить все как есть, а захочет это по возможности уладить. Она — сильная девочка.

Марко подумал, что девчонка она зажигательная, и ткнул в бок Андреаса:

— Чего это на Йорга нашло? Почему он выпихнул ее из койки? Никак решил заделаться в мусульмане и стать мучеником: на земле только мольба и молитвы, а женщины после, на небесах, где девственниц будет без счета? — Он покачал головой. — Он вроде бы никогда…

Андреас отвернулся, не говоря ни слова. Но у подножия лестницы встретил спускающегося вниз Йорга. Он переменил ночную рубашку на джинсы и майку.

— Ситуация вышла некрасивая, и я не хотел бы, чтобы вечер завершился на этом.

Ему стоило заметного усилия взглянуть в лицо Андреасу; его взгляд то и дело уходил в сторону, но он каждый раз заставлял себя взглянуть ему прямо в глаза. Затем Йорг направился к Хеннеру и мужу Карин, которые беседовали в сторонке, и снова повторил только что сказанное. Андреас последовал за ним, подошел и Марко, который слышал последние слова, и теперь они все обратились к нему лицом в ожидании продолжения. Когда они поняли, что у него заготовлена одна эта фраза, он и сам догадался, что этого маловато.

— Я знаю… Я предстал в некрасивом виде. Кристиана по случаю моей первой ночи на свободе сшила мне на заказ ночную рубашку, потому что мне нравится спать в ночной рубашке, а готовой теперь нигде не купишь. Вот я ее и надел. Я не ожидал, что вы все увидите меня в этом наряде. — Тут он понял, что и этого объяснения недостаточно. — Мы с ней… У нас с ней вышло недоразумение, просто недоразумение, и ничего более. — Теперь сказанного будет достаточно. Он признал, что показал себя не в лучшем виде, признался, что произошло недоразумение, так что он исполнил все, что требовалось, и остальные должны будут оставить его в покое. Он посмотрел на них. — Я выпью еще бокал красного вина.

9

Ульрих подсел на стул возле лежащей на кровати дочери. Она натянула одеяло до самого подбородка и отвернула лицо. Ульриху не было видно, как она плачет, он только слышал этот плач. Он положил ладонь на одеяло, почувствовал ее плечо и постарался придать своей руке утешительную, успокоительную весомость. Когда слезы иссякли, он еще немножко подождал и затем сказал:

— Ты не должна чувствовать себя униженной. Просто тебе попался не тот человек.

Она обернулась к нему заплаканным лицом:

— Он ударил меня. Не сильно, но ударил. Поэтому я закричала.

— Он просто не выдержал. Он не хотел обидеть тебя, хотел только избавиться от твоего присутствия.

— Но почему? Ему было бы со мной хорошо!

Он кивнул. Ну да. Его дочь подумала, что осчастливит Йорга! Не то чтобы это было ее главной целью, она не бросалась ему на шею ради того, чтобы его осчастливить. Или потому, что внезапно в него влюбилась. Она хотела переспать со знаменитым террористом, чтобы потом можно было похвастаться, что вот, мол, я спала со знаменитым террористом. Но она не стала бы этого делать, если бы не сказала себе, что ему от этого будет хорошо после стольких-то лет тюрьмы!

Он вспомнил, как сам коллекционировал знаменитостей. Начиная с Дучке.[12] Это было еще в школе, он прогулял уроки, поехал в Берлин и не успокоился, пока не встретился с Дучке и не обменялся с ним парой слов о борьбе учащихся. Остальные считали его тогда отчаянным леваком, и он не мешал им так думать, а иногда и сам попадался на удочку собственной славы. Хотя, вообще-то, он знал, что просто хотел личной встречи с ними: с Дучке, Маркузе,[13] Хабермасом,[14] Мичерлихом[15] и, наконец, с Сартром.[16] Встреча с Сартром была его главной гордостью; он снова просто отправился в путь, на этот раз не поездом, а на машине, и два дня проторчал под окнами Сартра, пока на третий ему не удалось с ним заговорить, посидеть вместе несколько минут в кафе и попить эспрессо. Потом к столику подошла какая-то женщина, и он ушел. Он до сих пор не мог себе простить, что не узнал тогда Симону де Бовуар[17] и не показал себя перед ними несколькими изящными замечаниями как обаятельный собеседник. Тогда он свободно говорил по-французски.

«Чего только не заложено в этих генах!» — подумал он с удивлением. Он никогда не рассказывал дочери о своем увлечении знаменитостями, так что она не могла заразиться от него коллекционерской страстью, эту страсть она могла только унаследовать. Неожиданно в его памяти всплыла картинка, как она крест-накрест вдевает шнурки на спортивных ботинках: кладя на левом башмаке правую половинку шнурка поверх левой, а на правом башмаке левую поверх правой, так что шнуровка на башмаках получается зеркально симметричной. Он тоже зашнуровывал башмаки точно так же, как она, и никогда не учил ее этому и даже не показывал при ней, что надо так делать.

— Не откроешь мне окно, папочка? Пожалуйста!

Он встал, открыл обе створки, впустил в комнату прохладный, влажный воздух с шумом дождя и снова вернулся на свое место.

Дочь посмотрела на него так, словно хотела по выражению лица прочитать ответ на невысказанный вопрос. Затем неожиданно выпалила:

— Давай уедем завтра пораньше! Можно? Чтобы уже ни с кем не встречаться.

— Давай подождем до завтра, а там посмотрим по настроению.

— Но если я не захочу ни с кем встречаться, вы меня не будете заставлять? Обещаешь?

Интересно, когда он в последний раз отказывался исполнить ее просьбу? Он так и не смог припомнить такого случая. Сколько он помнил, его дочь никогда не просила его ни о чем похожем на бегство. Она всегда просила о чем-то таком, что она хотела бы заиметь, — это могло быть платье, украшение, лошадь, путешествие. Для него эти просьбы были выражением ее жажды жизни. Она ненасытно наслаждалась жизнью и всем, что эта жизнь ей предлагала. Ненасытная жажда жизни и жизнерадостный настрой — ведь, кажется, одно с другим связано? Разве его дочь не старалась всегда справляться с вызовами, которые бросала ей жизнь? Он был рад подарить ей лошадь, так как дочка уже в семь лет была отважной наездницей, а поездку в Америку на пару с подружкой подарил, потому что они обе в шестнадцать лет пожелали познакомиться со страной «Грейхаунда».[18]

— Я всегда восхищался твоей храбростью, — сказал он со смехом. — Я знаю, ты балованная девчонка, но ты не трусиха.

Она его уже не слушала. Она заснула. Исчезла капризная гримаска с надутыми губками; на лице появилось прелестное выражение младенческого покоя. «Ангел мой! — подумал Ульрих. — Мой белокурый кудрявый ангел с полными губками и высокой грудью!» Ульрих никогда не понимал тех отцов, которые испытывают сексуальное влечение к дочерям, не достигшим пубертатного возраста, не понимал он и Гумберта Гумберта,[19] который полюбил в Лолите не женщину, а дитя. Однако он мог понять тех отцов и учителей, которых сражала женственность их дочерей или учениц. И он не просто им сочувствовал, он сам был одним из них. Он постоянно ловил себя на том, что ему стоит огромных усилий слушать, что говорит ему его дочь, вместо того чтобы только смотреть на ее губы, не глядеть как завороженный на ее подрагивающую грудь, когда она спускается с лестницы, или на попку, когда она шла впереди него, поднимаясь по ступенькам. А летом, когда она надевала блузки и майки с широким вырезом, так что видно было не только, как подрагивают на ходу ее груди, но можно было заметить легкое волнение кожи, — смотреть на это было мучением; сладостное чувство гордости, которое он при этом испытывал, было тем не менее мукой.

Что же это Йорг — совсем ослеп, что ли? Или он настолько упертый, что способен разглядеть красоту только в идеологически подкованной революционерке? Или он в тюрьме стал гомиком? Или просто отвык от этого? Отвык? Ульрих был рад, что между его дочерью и Йоргом ничего не состоялось. Ульриху мало было известно о ее сексуальном опыте. Он надеялся, что она встретит на своем пути любовь и счастье и что беды минуют ее. В его представлении, с Йоргом у нее вряд ли могло получиться что-то хорошее. Но хотя он и радовался, что все так сложилось, ему было обидно, что Йорг отказал его дочери. Это было глупо, но еще того глупее было, что ему хотелось отомстить Йоргу. Он это и сам понимал, но ничего не мог с собой поделать. Вдобавок Йорг и Кристиана всегда важничали перед ним, и он с давних пор был на них за это зол. Он только не знал, что делать со своей злостью.

Он прислушался. Дочка тихонько посапывала. В листве деревьев и на песчаных дорожках шуршал дождь. Побулькивали водосточные трубы. Где-то играл саксофон — грустная, медленная мелодия, казалось, доносится издалека. Помогая себе руками, Ульрих поднялся, затворил одну створку окна, другую оставил приоткрытой, на цыпочках подошел к двери, осторожно отворил и затворил ее за собой. Теперь саксофон зазвучал отчетливее, звуки доносились снизу. Мелодия была ему знакома, но он забыл, как она называлась и кто ее играл. В былое время они насвистывали ее вместо пароля, когда надо было вызвать кого-то из дому. Былое время! Чем дольше длилась встреча с тогдашними друзьями, чем яснее Ульрих вспоминал прошлое, чего хотели и чего добивались в то давнее время он и его друзья, тем более чужим казалось ему то, что было прежде.

Подумать только, как ускользает из памяти жизнь! Он попытался вспомнить детство, школу, свой первый брак. В голове всплывали отдельные картины, какие-то события, настроения. Он мог сказать себе: вот как это выглядело тогда, вот что тогда случилось, вот что я тогда почувствовал. Но все это существовало как кинофильм, отдельно от него самого, и он ощущал себя обманутым. Потом он разозлился. «С какой стати я буду копаться в прошлом? Я же никогда этим не занимаюсь. Я практический человек. Моя забота — о том, что происходит сегодня и что будет завтра».

Никуда он завтра отсюда не уедет!

10

Когда саксофон кончил играть и Кристиана нажала на маленьком портативном приборе кнопку «выкл», большинство присутствующих стало прощаться: «Спокойной ночи!», «Хороших вам снов!», «Увидимся утром».

Ильза не ушла из-за стола, хотя и чувствовала, что Йорг и Марко предпочли бы остаться без нее. Марко с удовольствием спровадил бы и Кристиану, но она ни за что не желала ему уступать, да и Йорг удерживал ее за столом, обращаясь столько же к ней, сколько и к Марко и подливая ей вина. Напряжение, установившееся между ними троими, достигло такой силы, что Ильза явственно слышала потрескивание электрических разрядов, но упорно не поддавалась первому побуждению поскорее незаметно исчезнуть, которое подсказывала ей ее робость.

Сперва она только слушала. Затем нашла все сказанное неинтересным. Слова, которыми обменивались Йорг, Кристиана и Марко, казались ей такими же случайными и не имеющими значения, как материал, из которого изготовлены игральные кости в руках противостоящих друг другу игроков. Борьба между этими троими получала свое выражение не в словах, а в интонациях, жестах, выражении лиц. В визгливой резкости Кристианы, во вкрадчивой, обволакивающей прилипчивости Марко. Марко всем своим видом изображал удачливого победителя игры, а Кристиана все больше впадала в отчаяние. Йорг говорил не меньше этих двоих и не менее громко. Но Ильзе становилось все ясней и ясней, что он не ведет борьбу всерьез. Борьбу вели те двое. Они боролись за его душу.

А он этим наслаждался. Не одно лишь вино развязало ему язык, разрумянило щеки и придало округлости его жестам. Не только теплый свет свечей сглаживал резкость его глубоких морщин. Йорг оживился оттого, что оказался центром внимания, почувствовал, какую важность и ценность он представляет для Кристианы и Марко. От этого он молодел. Поэтому он вновь и вновь подзадоривал обоих, подогревал их воинственный пыл.

— Он же еще совсем мальчик, — примирительно говорил он Кристиане в ответ на ее обращенные к Марко упреки в том, что приветственное обращение Йорга в адрес конгресса против насилия едва не привело к отказу в помиловании, на что Марко не мог не показать себя хотя и молодым, но сознательным революционером, имеющим полное право призывать на свою сторону Йорга. — Ты хотела бы лишить меня права самостоятельно принимать за себя решения, — упрекнул он Кристиану, которая была против, чтобы он встречался с устроителями конгресса, на что она не могла не ответить ему заверениями, как высоко она ценит его ум и здравый смысл.

Марко твердил свое:

— Я не хочу, чтобы ты ввязывался во все, что бы ни делалось. Но ты нужен нам. Мы не знаем, как нам бороться против системы.[20] Мы спорим и спорим, и время от времени кто-то из наших проводит акцию, и перед федеральной прокуратурой разгорается пожар или объявляется тревога на вокзале, и поезда начинают запаздывать, но это же все детские игрушки! А ведь вместе с товарищами из мусульманских организаций мы могли бы действительно предпринять что-то крупное. Они с их энергией и мы с нашим знанием этой страны могли бы сообща нанести по-настоящему чувствительный удар. Но тут встревают те, которые говорят, что с кем угодно, только не с этими; мол, коли на то пошло, то с таким же успехом можно объединяться с правыми, а другие говорят: вот именно, что с правыми, почему бы и нет! А к этому добавь еще и старые дискуссии, которые ты в свое время уже проходил, против кого допустимо насилие: против людей или против явлений, или насилие вообще исключено. Нам нужен кто-то, кто пользуется авторитетом. Остальные участники РАФ от всего отказались, они покаялись и, пустив слезу, попросили прощения, а ты — нет. Ты даже не представляешь себе, каким ты пользуешься авторитетом!

Йорг отрицательно помотал головой. Но лишь потому, что еще не наслушался. Он хотел услышать больше про свою стойкость в тюрьме, про восхищение молодежи, про то, каким авторитетом он пользуется в молодежной среде, и про ответственность, которая на нем лежит. Да, настаивал Марко, такой авторитет порождает ответственность и Йорг не вправе бросить молодежь в трудную минуту.

Что могла возразить ему на это Кристиана? Призывать Йорга, чтобы он повременил с решением:

— Ведь еще и суток не прошло с тех пор, как ты вышел из тюрьмы…

— Повременить! — насмешливо воскликнул Марко. — Повременить? Ему пришлось повременить целых двадцать три года. Он выстоял на протяжении двадцати трех лет, для того чтобы стать тем образцовым примером, какой являет собой сейчас. Или ты бы и Нельсона Манделу[21] отправила после тюрьмы «Роббен-Айленд» для поправки здоровья в Альгой?[22]

Нельсон Мандела? Ильза взглянула на Йорга. Тот улыбался немного смущенно, но не выразил несогласия. Неужели его жажда признания так велика? А как бы я на его месте изголодалась за двадцать три года? Могла бы я устоять перед Марко? Марко был хорош! Когда он прямо глядел в лицо Йоргу своими голубыми глазами, то казалось, словно он доверчиво кладет к его ногам свою молодость. Как бы ни относился Йорг к идее возобновления своей борьбы против системы, к сотрудничеству с «Аль-Каидой»[23] и к тому, что на него смотрят как на образец, но в восторженное преклонение Марко он верил и был убежден, что Марко в своем восхищении не одинок.

— Неужели ты забыл, как часто ты говорил мне, что стосковался по природе? По лесам и лугам, по молодой весенней зелени и по краскам осени, по запахам свежескошенной травы и прелой листвы? О том, как ты стосковался по морю? Иногда ты говорил, что после освобождения отправишься гулять по пляжу, глядя на волны, и будешь неустанно идти, пока тебя не наполнит ритм набегающих волн. А иногда ты мечтал о большом саде с фруктовыми деревьями, под ними ты хотел лежать весной в шезлонге, завернувшись от холодка в одеяло. Не дай отнять у тебя эти мечты!

В присутствии сидевшего за столом Марко Йоргу было стыдно слушать про свои мечты и грезы.

— Тогда я был в отчаянии, Кристиана. Теперь я яснее сознаю, что на мне лежит двойная ответственность: не только перед самим собой, но и перед теми, кто в меня верит. Однако гроза закончилась, и я не прочь прогуляться с тобой по лесу и по лужайке. — Он улыбнулся Кристиане. — Пошли?

И снова Кристиана тотчас же все простила ему. Нельзя быть такой обидчивой. Йорг не предал ради Марко их общие мечты о том, чтобы вместе побыть на лоне природы. Она вскочила даже раньше Йорга и, когда он тоже поднялся, взяла его под локоть, прицепившись к его руке жестом влюбленной женщины.

— Нам понадобится фонарик?

— Нет, я знаю все дорожки.

— К нашему возвращению вы уже наверняка ляжете спать. Допейте бутылку, и спокойных вам снов!

Помахав правой рукой, Йорг левой обхватил Кристиану за талию. Они распахнули обе створки дверей, ведущих в сад, вышли на террасу и исчезли в ночи.

— Раз так, то давай. — Марко разлил себе и Ильзе остатки вина. — Хочешь? — сказал он, предлагая ей закурить.

— Нет, спасибо.

Марко неторопливо зажег свою сигарету.

— Весь вечер ты на меня смотрела так, словно спрашивала себя, верю ли я в то, что говорю. Или в своем ли я уме. Поверь мне, я в своем уме и верю в то, что говорю. А вот я спрашиваю себя, понимаешь ли ты и тебе подобные, что происходит в мире. Ты, вероятно, считаешь, что одиннадцатое сентября — бредовая выходка сумасшедших мусульман.[24] Нет, без одиннадцатого сентября не было бы ни одного из тех изменений к лучшему, которые произошли в последние годы. Возобновилось внимание к палестинцам, что, как-никак, является ключом к миру на Ближнем Востоке, и к мусульманам, составляющим, как-никак, четверть населения земли, оживилось ощущение планетарных угроз, начиная от экономических и кончая экологическими, люди на собственном опыте поняли, что за эксплуатацию приходится дорого платить, причем цена все растет и растет. Для того чтобы мир образумился, ему иногда требуется шок, так же как отдельно взятому человеку. После первого инфаркта мой отец наконец начал вести разумный образ жизни, то есть живет так, как вообще следует жить. Другим для этого требуются два или три инфаркта.

— От инфаркта иногда умирают.

Марко загасил недокуренную сигарету, допил свое вино и встал из-за стола:

— Да ну, Ильза! (Ведь тебя так зовут — Ильза?) Тот, кто в наше время умирает от инфаркта, сам в этом виноват.

11

Очутившись в своей комнате, Ильза немного посидела в темноте, прежде чем зажечь свечку и раскрыть заветную тетрадь.

«Он — лучший из всех». Это замечание Йорга о Яне не шло у нее из головы. Может быть, он говорил о каком-то другом Яне? Если Йорг имел в виду их общего друга, то скажи он хотя бы «Он был лучшим из всех», это все равно не вязалось бы с его высказываниями на похоронах и даже в таком виде прозвучало бы довольно неожиданно. А уж «Он — лучший из всех» вообще ни с чем не сообразно. Разве что их общий друг Ян и вправду не покончил тогда с собой, а сбежал от своей прошлой жизни, с тем чтобы начать новую — жизнь террориста, которую он продолжает вести по сей день. В таком случае презрение, которое выражал Йорг на похоронах, было напускным, а нынешнее восхищение — его искренним мнением. Если все это так, то Ян действительно заслуживает его восхищения как террорист, который не дал себя поймать.

Ильза вспоминала расследование, которое она проводила тогда, и старалась представить себе, каким образом Ян сумел всех обмануть. Он должен был подкупить похоронное бюро или воздействовать на него шантажом. Похоронное бюро забрало его из Франции, доставило в Германию, устроило прощание с усопшим и его похороны. Оно же могло обеспечить и подставной труп, который вскрывали французские судебно-медицинские эксперты. То, что подставной труп был одет в свитер и джинсы, было, конечно, их проколом. Вероятно, Ян не позаботился захватить с собой второй костюм. Еще кто-то должен был помогать Яну — какой-нибудь врач, возможно, женщина, может быть, медсестра.

Французская полиция получила тогда анонимный звонок. Было шесть часов, свежее весеннее утро после холодной ночи. Полицейский на мотоцикле поехал на обрывистый берег и обнаружил на указанном месте брошенную машину. Машина была марки «Deux Chevaux».[25] Ностальгия, смешанная со снобизмом, не позволила Яну обзавестись «мерседесом», как у остальных служащих его конторы. Двигатель выработал весь бензин уже некоторое время назад и теперь не работал, стекла были чистые и прозрачные, и полицейский отчетливо мог разглядеть Яна, который сидел, откинувшись на спинку сиденья и привалившись к окну, с открытыми глазами и ртом и сложенными на коленях руками. Полицейский сразу понял, что произошло: от выхлопной трубы к пассажирскому сиденью через тщательно заткнутое окно был протянут шланг. По всему было видно, что он так мертв, как только может быть мертв мертвец, о том же говорили и все прочие признаки: холодная зеленоватая кожа, отсутствие дыхания. Полицейский сообщил обо всем в диспетчерскую, вызвал карету «скорой помощи» и, перед тем как она приехала, сделал нужные снимки: вид машины, шланг на выхлопной трубе, шланг в окне, булыжник на педали газа, Ян на земле возле машины, лицо Яна сверху анфас и сбоку.

Ильза и Улла рассматривали их снова и снова. И во время поездки в Нормандию собрали все сведения, которые мог сообщить полицейский. Звали полицейского Жак Бом, он был отцом троих детей, отнесся к женщинам с большим сочувствием и с готовностью согласился подробно рассказать им всю историю и ответить на все вопросы. Не подозрительна ли анонимность звонка? Нет, дело было в воскресенье, и звонивший не хотел терять время, если его привлекут как свидетеля. Почему вслед за первой машиной «скорой помощи» приехала еще вторая? Все службы спасения работают на частоте полиции, и случается, что перехватывают друг у друга клиентов. Сначала Жак Бом беседовал с Ильзой и Уллой в полицейском участке, затем сидел с ними в кафе, пока они не составили себе полную картину.

Сейчас Ильза представила себе, что происходило до и после.

Ян стоит, прислонясь к машине, и ждет, когда опустеет бак. Темная ночь. Луна и звезды скрылись за тучами, и звезды не светятся отраженным светом, как это бывает в городе; здесь нет городских огней. Вдалеке Ян различает огни маяка, они светят не ярче звезды, посылая через равномерные интервалы вспыхивающий и исчезающий луч.

Сын священника, увлекавшийся в школе богословием, а в студенческие годы философией, всю свою жизнь следовавший правилам порядочности, Ян от мыслей о звездном небе, которого он не видит, переходит к нравственному закону, которого не ощущает, и к тому шагу, который он готовится совершить: бросить жену и детей. Как и в прошедшие недели, когда он над этим думал, Ян и тут успокаивает себя мыслью о том, что они никогда не узнают, что он сделал. Что для них он умрет. Что мертвых можно только оплакивать. Что даже того, кто сам покончил с собой, нельзя обвинять, а можно только пожалеть. Что те, кого он бросает, не испытают горького чувства покинутости, а лишь горе утраты — горе, причиненное не человеком, а смертью, — мы знаем, что бунт против нее бесполезен и остается только покорно смириться. И дальше он думает о новой жизни и могуществе, которое в ней обретет, — могуществе фантома, чье истинное «я» никому не известно и чей след теряется в пустоте. Тем дерзновеннее будут его дела! Он впишет себя в скрижали истории, для начала в качестве анонима, а впоследствии, может быть, все-таки под своим настоящим именем, открыв миру, кто на самом деле поставил на колени систему и вырвал у нее справедливость. У сомнительного предприятия, интересы которого ему пришлось представлять по милости адвокатской конторы и бумаги которого он предусмотрительно уничтожил, он все ж таки успел отщипнуть миллион.

Яна пробирает озноб, несмотря на тепло, исходящее от тихо ворчащего, слегка вибрирующего автомобиля. Он знает, что скоро ему станет еще холоднее.

Мотор, кашлянув, замирает. Но ночь не безмолвна. Громко шумят, набегая на берег, морские волны, чтобы, шлепнувшись о скалы, разлететься на брызги, а затем с шипением откатиться в море, унося с собою песок и гальку. Временами где-нибудь вскрикивает чайка. Ян смотрит на циферблат. Три часа. Остальные вот-вот будут здесь. Или приедет только один человек.

Затем Ян слышит машину. Звук становится громче, когда она проезжает по возвышенности, потом начинает мелькать приглушенный свет фар, звук становится тише, когда машина спускается в низину. На развилке, где от проезжей дороги отходит ведущая к утесам тропа, машина останавливается. Ян слышит, как хлопнула дверца. Значит, приехал кто-то один.

Французские товарищи прислали женщину. Она дружелюбна, деловита, лаконична:

— Ты знаешь, что в случае неудачи ты умрешь?

— Да.

Ян не умрет. Он это знает.

— Закатай рукав, нужно найти вену.

Ян снимает куртку, кладет ее на крышу машины, расстегивает манжету и закатывает рукав. Она протягивает ему фонарик, жестом показывая, чтобы он посветил. Стиснув отбивающие дробь зубы, он держит фонарик. Она наполняет шприц. «Сперва валиум».[26] Он отводит глаза от иголки, когда она вводит ее в вену. Она долго возилась, и он все же покосился туда. Она не возится, это шприц очень большой. Наконец женщина закончила и подает ему тампон, чтобы он прижал его к месту укола. «А теперь кардиогрин».[27] Об этом она его не предупреждала. Но второй укол оказался быстрым.

Ян застегивает манжету, надевает куртку и садится в машину. Она обводит фонариком землю около машины, проверяя, не обронила ли нечаянно какой-нибудь тампон, обрывок упаковки или ампулу. Стоя на подножке в открытой дверце, она объясняет ему, что будет дальше: «Через пятнадцать минут ты заснешь. К шести часам ты остынешь, и дыхание станет таким слабым, что полиция, если не будет осматривать тебя с исключительной внимательностью, решит, что ты мертв. Они вызовут „скорую“. — Она рассмеялась. — Кардиогрин — это моя идея. С ним получаются замечательные трупы.» Она приподняла его тяжелеющие веки, посветила в глаза и потрепала по щекам.

— В половину или четверть седьмого тебя заберет наша «скорая». Bonne chance![28] — Она захлопывает дверцу и уходит.

Внезапно на него накатывает страх. То, что должно было лишь изображать подобие смерти, вызывает у него ощущение смерти настоящей. Его жизнь подходит к концу, а то, что настанет потом, будет уже не его жизнь, а чья-то другая. Это если она настанет. Ян уже не уверен, что не умрет. Со смертью нельзя играть. С ней шутки плохи. Смерть…

Охваченный предсмертным страхом, Ян теряет сознание.

Ильза закрывает тетрадку. Она бы с удовольствием выпила сейчас еще бокал красного вина, но, испугавшись безмолвной тишины и тьмы, царящих в доме, так и не решилась сходить на кухню. В постели она от страха долго не могла уснуть, словно и для нее уснуть значило подразнить смерть. Или именно это мы и делаем каждый раз, как погружаемся в сон? И как же тогда понимать наш уход? Если мы, желая умереть для окружающих, в то же время хотим оставаться живыми?

Но тут и она заснула.

12

Ильза напрасно испугалась безмолвной тишины утонувшего во тьме дома. На кухне при зажженной свече сидела за столом Кристиана. Она устроилась тут выпить перед сном бокал красного вина. Допив его, она налила себе еще и все думала, как бы сделать так, чтобы завтра день прошел более упорядочение, чем сегодня. Сегодня ничего не шло по задуманному плану. Конечно же, Йорг должен был получить то признание, которого он так давно был лишен. Но ведь не от Марко же! Кристиана все время держалась подальше от группы общественной поддержки и даже всячески старалась оградить от контакта с ней Йорга. Йорг должен был получить заслуженное признание сначала со стороны старых друзей, затем благодаря докладам, интервью, участию в различных ток-шоу и, наконец, благодаря автобиографии, выпущенной солидным издательством. Она знала, что все это он может сделать и таланта ему не занимать, и знала также, что публике нравятся люди, которые, пройдя через ад, сумели осмыслить пережитое и вынести из него уроки. Если Йорг пойдет на поводу у Марко, он упустит главный шанс, который предоставила ему жизнь. И почему он не заинтересовался Маргаретой, хотя жизнерадостность и душевность — это как раз то, что ему сейчас больше всего нужно? Познакомившись девять лет назад с Маргаретой, Кристиана сразу поняла, что та просто создана для Йорга. За прошедшие годы Маргарета косвенно многое узнала о Йорге и даже проявила некоторую заинтересованность в том, чтобы съездить к нему на свидание. Однако Кристиана ни разу не взяла с собой Маргарету к заключенному Йоргу, приберегая эту встречу для Йорга освобожденного. Теперь Йорг на свободе, и, казалось бы, тут бы оно и должно закрутиться. Однако ничего не закрутилось. И ночная рубашка туда же! Она хотела порадовать Йорга, а вместо этого выставила его посмешищем. Наверное, он ее за это теперь ненавидит!

Как же мы беззащитны в бессонные ночи! Отданные во власть глупым мыслям, с которыми наш бодрствующий ум управился бы в два счета, во власть безнадежного уныния, от которого в дневное время ты спасаешься мелкими достижениями вроде постиранного белья, удачно припаркованной машины, тем, что утешил кого-нибудь из своих друзей, отданные во власть тоски, которую мы одолеваем физическим утомлением, сражаясь за победу на теннисном корте, изнуряя себя бегом трусцой или подниманием гирь. В бессонные ночи мы включаем телевизор или хватаемся за книгу, с тем чтобы, так и не уснув, добиться только того, чтобы веки наши сомкнулись и мы вновь стали жертвой глупых мыслей, безнадежного уныния и печали. У Кристианы не было под рукой даже телевизора или книжки, у нее было только красное вино, но и оно не помогало. Как же ей сделать так, чтобы организовать как следует завтрашний день? Она не имела представления.

Однако она должна справиться с этой задачей! Если она не сумеет лучше наладить его следующий день, то как же тогда она добьется, чтобы он вступил в новую, лучшую жизнь? Это он-то, который ни разу не узнал на себе, что такое жизнь — настоящая жизнь, с работой, сослуживцами, постоянным местом жительства, а всегда жил точно на чемоданах, всегда стремился куда-то еще, всегда затевал что-то новое и душой был не там, где сейчас находился, ибо мыслями стремился к чему-то другому, не к тому, что он в этот момент делал. Она должна научить его жить.

Напрасно она раньше поддерживала его в этих порывах! Она гордилась тем, как свободно ее младший братишка умеет переноситься мечтами в другие времена и страны и как живо он об этом рассказывает. Она умилялась благородством тех подвигов, которые он совершал в своих фантазиях, спасая с Фальком фон Штауфом Мариенбург,[29] борясь плечом к плечу с Т. Э. Лоуренсом[30] за освобождение арабов, с Розой Паркс[31] — против расовой сегрегации. Разве это не доказывало, что он хороший мальчик? Затем его воображение обратилось на современность и грядущее, и прежнее «Ах, если бы я жил тогда, я бы…» превратилось в «Ах, если бы я мог сейчас…» и «Я бы сейчас хотел…». Она и в этом его поддерживала. Да и как было не поддержать его, когда он не желал мириться с тем, что плохо в современном мире, хотел бороться за справедливость, сражаться с угнетателями и эксплуататорами и помогать униженным и оскорбленным? Оказывается, она была не права, что так поступала. И тем более нельзя было показывать ему, как мечтает она видеть его героем и вершителем великих подвигов.

Она знала, что матери иногда губят своих сыновей тем, что возлагают на них слишком много надежд. Но она не была матерью Йорга и уж тем более не была одной из тех матерей, которые не имеют собственной жизни, которым нечего для себя ожидать, и потому они все свои надежды должны возлагать на сына, и любила она Йорга просто так, независимо от того, совершит ли он великие подвиги или нет. Нет, не может быть, чтобы она нанесла вред Йоргу своими ожиданиями! Или все-таки да?

Или, может быть, у нее было чересчур много собственной жизни и ей следовало бросить занятия на медицинском факультете, которые отнимали у нее столько сил как раз в те годы, когда Йорг переживал переходный возраст? Потом, когда он начал отлынивать от занятий в университете, она проходила ординатуру, и снова у нее оставалось на него мало времени. Она долго не замечала, к чему идет дело. А когда поняла, то было уже слишком поздно.

Она встряхнула головой. Хватит о прошлом! Что сделать, чтобы обеспечить Йоргу будущее? Лучшим из всего, что ему предлагали, была волонтерская работа в одном издательстве. Хорошо оплачиваемая работа волонтером — уже это ей не понравилось. Волонтерские места на дороге не валялись, и волонтеры обычно работали за скромную плату. Владелец издательства хотел только утолить свою жажду революционной романтики и увлеченность терроризмом, использовать Йорга как украшение и ради этого готов был не поскупиться, однако в работе Йорга он на самом деле не был заинтересован. Может быть, Хеннер подыщет что-то для Йорга в какой-нибудь газете? Или Карин в церкви? Ульрих в своих лабораториях? Ульрих, наверное, нашел бы Йоргу работу, но Йорг не согласится надеть белый халат и отливать коронки. Что, впрочем, и не обязательно, если он с первого раза сумеет правильно разыграть свои карты, когда его пригласят выступить в ток-шоу. Нужно подыскать ему профессионала, который бы его поднатаскал. Но станет ли он слушать профессионала?

Ближайшие несколько недель пугали Кристиану. Чем он займется, пока она будет на работе? Будет ли сидеть дома из боязни выйти на улицу и окунуться в толпу? Или, изголодавшись по впечатлениям живой жизни, начнет совершать глупость за глупостью? Она договорилась с сыном соседки, чтобы тот научил Йорга обращаться с компьютером и пользоваться Интернетом. В гостевой комнате (она же комната Йорга) Кристиана сложила рукописи Йорга и книжки, которыми он пользовался тридцать лет назад, когда трудился над магистерской диссертацией. В тюрьме он не захотел продолжать эту работу. Может быть, займется теперь, на свободе? Но в это ей не верилось. Страх рисовал ей картину, как он, одетый в блестящий тренировочный костюм из синтетики, плетется, шаркая ногами, по улицам, по которым в их квартале бесцельно, уныло шатались безработные с сигаретой во рту, собакой на поводке и банкой пива в руке.

Она понимала, что пора ложиться. Как она управится завтра, начав день усталая и с тяжелой похмельной головой? Она встала и оглядела кухню. Возле мойки высились горы грязной посуды, плита была уставлена засаленными сковородками и кастрюлями. Кристиана вздохнула от ужаса перед громадностью предстоящей задачи и от облегчения, поскольку, в отличие от задачи, связанной с Йоргом, эта была все же решаемой. Она зажгла еще несколько свечей, поставила на огонь кастрюлю с водой, на треть наполнила раковину холодной водой, развела в ней моющее средство, соскребла с тарелок колбасные ошметки и листки салата и сложила посуду в мойку. Когда кастрюля закипела, она долила в мойку кипяток и поставила греть новую воду. Стаканы, тарелки, миски, столовые приборы, за ними кастрюльки и сковородки — работа спорилась у нее в руках, и голова понемногу прояснялась, и на сердце становилось спокойнее.

Затем она почувствовала, что за ней наблюдают, и подняла взгляд. На пороге, прислонясь к косяку, стоял Хеннер, в джинсах и майке навыпуск, и смотрел на нее, засунув руки в задние карманы брюк.

13

— И давно ты пришел сюда наблюдать за мной? — Она снова склонилась над сковородкой, которая никак не хотела отчищаться.

— Две кастрюльки тому назад.

Она кивнула и продолжила мытье. Он остался на месте и продолжал наблюдать за ее работой. Она спрашивала себя, какое впечатление производит на него сейчас? Узнает ли он в ней ту женщину, которая ему когда-то нравилась? И что вызывает у него это узнавание: восхищение, сострадание или ее вид его ужасает?

— Вот этот жест — как ты между делом мизинчиком убираешь за ухо свесившуюся прядь — остался у тебя таким же, как раньше. И то, как ты вытягиваешься всем туловищем, когда другая на твоем месте сделала бы шажок вправо или влево. И то, как задаешь вопросы: лаконично, серьезно и без малейшего заигрывания.

«Да притом так, что меня сразу начинает мучить совесть. Нет, — подумал Хеннер, — ты совершенно не изменилась. И моя реакция при виде тебя тоже нисколько не изменилась».

Хеннер разглядел седину в каштановых волосах Кристианы, набрякшие мешочки под глазами, глубокие борозды морщин над переносицей и от крыльев носа к уголкам рта. Разглядел старческую «гречку» на кистях рук и выцветшие веснушки. Разглядел, что Кристиана не прилагает никаких усилий для того, чтобы сохранить фигуру, не занимается ни спортом, ни гимнастикой, ни йогой. Он видел все это, и его это не раздражало. В те давние времена его даже привлекало к ней то, что она старше его на несколько лет.

— Скажи мне, что вообще тогда случилось?

Она не прервала свою работу и не оглянулась на него:

— О чем это ты?

Хеннер не поверил, что она так спросила всерьез, и потому ничего не ответил. Но через некоторое время она повторила свой вопрос, по-прежнему не прерывая работы и не оборачиваясь к собеседнику:

— Что ты хотел узнать?

Он вздохнул, отделился от косяка, нагнулся к ящику с газировкой, достал бутылку и пошел прочь.

— Спокойной ночи, Кристиана!

Она домыла посуду, вычистила плиту, вытерла стол и спустила воду. Затем она вытерла посуду, хотя могла бы просто поставить ее в сушилку. Затем накрыла стол для завтрака. Потом села и налила себе еще бокал. Не помогло никакое мытье и вытирание, не помогла и подготовка стола. Придется поговорить с Хеннером. Как журналист, он обладает слишком большой властью и слишком нужен ей как человек, который может устроить будущее Йорга, чтобы отделаться от него враньем. Надо ответить на его вопросы. Но что сказать ему? Правду?

Она задула свечи, вышла в вестибюль, поднялась по лестнице и направилась к комнате Хеннера. Из-под двери пробивался свет. Она не стала стучать. Открыла дверь и вошла. Хеннер лежал в кровати, головой к стенке, подсунув под спину подушку, и читал при свете свечи. Подняв глаза от книги, он встретил ее спокойным взглядом с выражением готовности на лице. Да, ей тогда понравились его спокойствие и его готовность пойти ей навстречу — навстречу ее желаниям, мыслям, настроениям. В этой встречной готовности была какая-то легковесность — это была открытость для всех и кого угодно. Или виновата только ее опасливость? Она снова встретила знакомую готовность и спокойствие в выражении его лица, глаз, большого узкогубого рта, решительного подбородка.

— Ты испортишь глаза.

Он опустил книгу:

— Нет. Это одна из тех ложных истин, которые нам внушают в детстве, вроде того, что ожоги надо смазывать растительным маслом, а при поносе принимать уголь.

— Что ты читаешь?

— Роман. Про журналистку и журналиста, про их соперничество, любовь и расставание. — Он положил книгу на стул возле кровати, на котором горела свечка, и засмеялся: — Когда-то мы были близки с этой писательницей, и я хочу заранее узнать, меня ли она описала, прежде чем другие начнут со мной об этом говорить.

— И это действительно так?

— Да, но, исходя из того, что я успел прочесть, никто, кроме меня, об этом не догадается.

Немного поколебавшись, Кристиана спросила:

— Можно я присяду у тебя в ногах? Я бы тогда тоже прислонилась к стенке.

Хеннер кивнул и поджал под себя ноги:

— Садись, пожалуйста.

После этого он молча приготовился внимательно слушать.

— Я неспроста так сказала. Я действительно не поняла, о чем ты хотел спросить.

Он посмотрел на нее с изумлением:

— Ну, знаешь, Кристиана!

Она смотрела на него все так же серьезно:

— Тогда столько всего случилось.

Он не верил своим ушам. Неужели в ее восприятии то лето было совсем не таким, каким оно представлялось ему? Неужели для нее оно не стало тем летом любви, каким было для него?

С тех пор как они с Йоргом стали друзьями, он смотрел на нее с обожанием — иначе это не назовешь, — восхищаясь красотой, неприступностью старшей сестры. Она была с ним всегда приветлива, но он чувствовал, что она не замечает его как личность, для нее он оставался только другом младшего брата, дружба с которым может быть полезной, а может быть вредной. Вплоть до этого лета. Тут вдруг она стала относиться к нему серьезно. Он не знал, почему это произошло. Случилось так, что ему пришлось отвезти ее домой на машине, пятнадцатиминутное возвращение превратилось из-за дорожной аварии в целую ночь, проведенную вдвоем, и после этого случая все вдруг переменилось. Они ходили вдвоем на Маркузе и Дучке,[32] на «Дип Перпл»[33] и Хосе Фелисиано,[34] обнимались в кино и в бассейне и строили планы съездить на две недели в Барселону, окунуться в анархию на время короткого летнего отдыха. Потом они спали, но она неожиданно вырвалась от него, вскочила, схватила одежду и выбежала из комнаты. Прошло несколько недель, но ему так ни разу и не удалось поймать ее наедине, чтобы поговорить. У нее не находилось для него времени.

Да, в то лето произошло немало событий. Но только одно из них способно было еще тридцать лет спустя волновать его так, чтобы он стал задавать о нем вопросы. Неужели она сама этого не понимает? Ну ладно!

— Почему, когда мы занимались любовью, ты вдруг вскочила и убежала от меня?

Кристиана закрыла глаза. Как бы ей хотелось вместо правды отделаться какой-нибудь ложью! Пускай даже нелестной для нее самой. Но ей ничего не приходило в голову. Так что придется сказать правду, хотя она знала, что он ее не поймет. Ничего не поймет!

— Это было у нас дома. Ты помнишь? У меня в комнате, в моей кровати. Я думала, что Йорг уехал на все выходные, а он вернулся в субботу и неожиданно появился на пороге. Ты его не заметил, а я увидела его, и увидела, какое у него сделалось выражение, когда он сообразил, в чем дело, отступил назад и затворил за собой дверь.

Хеннер помолчал, ожидая, что последует дальше.

— Ну и?..

— Вот тебе и ну! Я так и знала, что ты ничего не поймешь! Я ничем не могу тебе помочь, даже если скажу, что Йорг и я… Одно время он любил меня поддразнивать дурацкой шуткой: «Ну, сестрица, инцестик не сгодится?» Но только ничего такого между нами никогда не было. И все равно с моей стороны это было предательством, когда я с тобой… — Кристиана открыла глаза и испытующе посмотрела на Хеннера: — Ты ведь ничего не понял, да? Не понял, что для меня не существовало никого, кроме него, как для матери не существует никого, кроме сына. Согласна, для матери существует еще и муж, но это другое: муж — это вчерашний день, а сын — день сегодняшний. Его удерживало в этом мире лишь то, что для меня существует только он. А когда я его предала, он выпал из мира. Я бросилась бежать, но его я не удержала, было слишком поздно. То, что я натворила, уже нельзя было исправить.

Хеннер взглянул на нее, увидел, как печально она на него смотрит из-за того, что он не может ее понять, увидел в ее глазах надежду, что, может быть, он все же поймет. Он увидел ее опустошенность после всех напрасных усилий. Она всем на свете пожертвовала ради брата, и все это ни к чему не привело, ничего не предотвратило, ничего не исправило. Он увидел ее упорную веру, что она его может остановить, даже сегодня, увидел, как она все с тем же упорством по-прежнему бежит и бежит, чтобы подоспеть в нужный момент.

— Неужели ты ради него… У тебя же, наверное, были какие-то отношения с мужчинами? Или нет? Ты была замужем? Развелась?

Она помотала головой:

— Я всегда привлекала молодых людей, так было на работе, в больнице или на конгрессах. Но они скоро замечали, что я не могу дать им то, чего они хотят, да я и не хочу. После мне иногда самой приходилось их прогонять, потому что у них недоставало сил уйти по собственному почину. Молодые люди, которых я привлекаю, часто оказываются мягкотелыми и слабохарактерными, иногда они уходили постепенно, плывя по течению. Кое-кого из них я потом, годы спустя, встречала с молодыми женами, их могла подцепить какая-нибудь сестричка или ассистенточка, они смущались и показывали мне фотографии своих детей. — Кристиана виновато улыбнулась Хеннеру. — Не думай, пожалуйста, будто ты мне чем-то тогда не угодил и мне с тобой не было хорошо. Но это было не главное. Это никогда не было для меня главным. У меня не было никого, кто нравился бы мне больше, чем ты.

«Кроме Йорга», — подумал Хеннер. И слова, которыми она хотела утешить его, только усилили его печаль. Уж лучше бы ей встретился кто-то другой, кого она полюбила бы по-настоящему! Но он ничего не сказал, а только кивнул.

Она нагнулась к нему, поцеловала в губы и встала:

— Спокойной ночи!

— Почему Йорг сказал, что я поступил мужественно, приехав сюда?

— Он так сказал?

— Да.

Стоя над ним, она окинула его задумчивым взглядом:

— Не знаю. Может быть, он всем так говорил. Может быть, просто хотел сделать тебе приятно. Не стоит над этим задумываться.

14

Однако сама она не могла не задуматься. Она была уверена, что Йорг не всем так говорил и сказал это не потому, что хотел сделать ему приятно. В этих словах чувствовался вызов, скрытая угроза. Только этого ей не хватало, когда завтра и без того столько мороки!

Кристиана постояла в прихожей, привалившись к стене. Она так устала, что, кажется, уже спала на ходу. Разговор с Хеннером оказался более трудным, чем она ожидала. Надо же, сколько сил отнимает у человека чужое непонимание! Но у нее не было выбора, она должна была сказать то, что сказала. А теперь нужно поговорить с Йоргом.

У него из-под двери не видно было света. Но он не спал. Едва она приоткрыла дверь, как он тотчас же отозвался недоверчивым и сердитым «Кто там?».

Она бесшумно зашла в комнату:

— Это я.

— Ну, что еще? — Пытаясь нашарить спички, он уронил их со стула и, тихо ругаясь, стал искать коробок на полу.

— Мне не надо света. Я хочу только спросить, что ты имел в виду, когда сказал Хеннеру, что тот мужественно поступил, приехав сюда.

— А вот мне нужен свет.

Он отыскал спички, зажег свечу и сел на край кровати.

— Я считаю, что для такого поступка требуется мужество. Сначала он упек меня в тюрьму,[35] а теперь приехал праздновать со мной мое освобождение!

— Он тебя…

— Да, это по его вине я попал в тюрьму. Кроме Дагмары и Вольфа, только ему было известно про мамину хижину в Оденвальде,[36] а Дагмару и Вольфа взяли гораздо позднее, чем меня. Когда я отправился туда за деньгами и оружием, полиция меня уже поджидала на месте.

— Откуда ты можешь знать, с кем говорили Дагмара и Вольф?

Он выразительно закатил глаза и заговорил с той подчеркнутой терпеливостью в голосе, которую напускают на себя взрослые, отвечая на дурацкие возражения детей:

— Я знаю, что они ни с кем не говорили. О'кей?

— Что ты задумал?

— Ничего! Я только хочу спросить Хеннера, как он тогда себя чувствовал. Все ко мне пристают с расспросами, как я чувствовал себя при таких-то и таких-то обстоятельствах. А теперь я сам хочу спросить то же самое.

— Тебя спрашивал только Ульрих, больше никто. Хеннер вообще почти ничего не говорил.

— Ну, так пускай поговорит, когда будет отвечать на мой вопрос. — Йорг кинул на сестру враждебный взгляд. — Не принижай меня все время. Ты хотела, чтобы я прогибался перед Ульрихом и Марко, а теперь хочешь, чтобы я прогнулся еще и перед Хеннером. Я соглашаюсь отвечать на идиотские вопросы других только потому, что понимаю, отчего их разбирает любопытство, но тогда пускай и они ответят на мои идиотские вопросы. Я ничего не сделаю Хеннеру. Я ни в чем его не упрекаю. Это была война, он сам решил, на чью сторону встать, и соответственно действовал. Он мне больше по душе, чем всякие там добрячки, которые ко всему относятся с пониманием и никогда не пачкают рук. Полезное дурачье, но дурачье! Нет, я не собираюсь выяснять с ним отношения, я только хочу услышать от него, что он тогда чувствовал в душе.

— И начнутся ссоры и дрязги.

Йорг высокомерно усмехнулся:

— Я не начну, Тия, я — нет! — Он встал, немного приподнял подол ночной рубашки и отвесил ей иронический поклон. — Не тревожьтесь, ваше королевское высочество! Ваш покорный слуга не посрамит вашего достоинства. Тем более сейчас, когда на нем надет ваш плащ. Ты просто душка! — Он заключил ее в объятия.

Она прильнула к его груди:

— Лучше не дразни Хеннера. Он очень влиятелен и хорошо к тебе относится, он может помочь тебе. Ну кому сейчас интересно, что там было тридцать лет назад! Тебе надо жить будущим, а не прошлым.

Он назвал ее «Тия», а она хотела сказать ему «ослик ты мой упрямый», как, бывало, говорила покойная мама, но почувствовала, что ее слова уже оттолкнули его от нее.

Он все еще продолжал ее обнимать, но душевный порыв уже улетучился. Затем он ласково похлопал ее по спине:

— Не заставляй меня прогибаться, Кристиана. Мне не нужен никто: ни Хеннер, ни Карин, ни Ульрих. Мне много не надо. Уж этому-то я, по крайней мере, хорошо научился в тюрьме. Согласен, я мечтаю о таких каникулах, которых не позволишь себе на социальное пособие. Что скажешь? Может, возьмешь меня куда-нибудь с собой? — Он отодвинул ее от себя, чтобы заглянуть ей в лицо.

Она заплакала.

15

Когда все заснули, Маргарета пробудилась ото сна. Одновременно с рано удалившимся к себе в спальню Йоргом она тоже покинула компанию, ушла в садовый домик, который занимала одна, и легла в постель. Сейчас ее разбудила боль в левом бедре — память о давней травме, случившейся много лет назад. Эта боль будила ее каждую ночь.

Она перевернулась на бок, спустила ноги с кровати и села. В сидячем положении бедро болело так же, как в лежачем. Но боль перестала отдавать в левый бок и в левую ногу. Она знала, что нужно поделать гимнастические упражнения, растяжку для бока, выпрямлять ногу. Надо принять таблетки, которые она забыла выпить перед сном.

Но вместо этого она просто смотрела в окно. Дождь перестал, небо было ясное, над парком светила луна. Лунный свет падал на ее ступни. Они ярко белели на темном полу. Она приняла это как приглашение спуститься вниз и выйти в сад. Каждый шаг давался ей с трудом. Виновато было не только больное бедро. После курса кортизона она растолстела. Но для того, чтобы сбросить вес, требовалось такое волевое усилие, на которое она была не способна и которого не желала делать.

Дом и расположенная неподалеку деревня тонули во тьме. Светили только луна да звезды, на небе ясно видны были яркие созвездия, Млечный Путь раскинулся во всю ширь, округлая луна смотрела с важным спокойствием. Маргарете вспомнились поездки на юг, где она, выросшая под засвеченным городским небом, впервые увидела все великолепие звездных ночей. «Незачем было далеко искать, — подумала она. — Оно все тут».

Медленным, осторожным шагом она вышла за дверь. Она не боялась напороться на стекляшку или на гвоздь: она сама убрала вокруг дома все осколки и мусор и подмела дорожки. Но ходить босиком было так непривычно, что она чувствовала себя неуверенно: на что наступит нога при следующем шаге? Затем она почувствовала любопытство. Попадется ли ей сейчас ровное место, где земля будет твердой как камень и в то же время словно пружинящей? Или это будет гравий, колкий и щекотный, отталкивающий ступню? Или там будет лежать сухая ветка, которая с треском сломается под ногой? Любимой дорожкой Маргареты была заросшая травой аллея, и она заранее радовалась ощущению мягких прядей травы под ногами.

Она шла мимо дома. Два года назад, когда они с Кристианой нашли этот дом, она сразу же облюбовала для себя садовый домик. Не потому, что в садовом домике было сухо, а в главном здании сыро и пахло затхлостью от плесени, — про это она тогда еще не знала. Большой дом был для Маргареты слишком полон истории, в нем было слишком много застарелых следов отжитой жизни. Сырость и плесень только подтвердили ее первое впечатление, что он слишком пропитался человеческим духом и оттого испорчен. Сейчас Маргарете показалось, будто от него ощутимо пахнуло духом гостей, будто дом отторгал его, исходя испариной. Там были их добрые намерения, их обязательность, смешанные воедино порывы к сопричастности и безучастности, та ложь, которой они потчевали самих себя и друг друга, их растерянность, их беспомощность. Ни на кого из гостей Маргарета не смотрела свысока; за истекшие годы она уже наблюдала с близкого расстояния весь спектр тех реакций, которые вызывал у людей Йорг, на примере Кристианы, а Кристиана была ее подругой. «Возможно, — говорила она себе мысленно, — я несправедлива и к гостям. Возможно, я вижу в них то, что в них никак еще не проявилось. Но это значит лишь то, что все это проявится завтра».

К тому времени, когда состоялось знакомство Кристианы и Маргареты, процесс Йорга уже несколько лет как закончился. Первое время Кристиана не объясняла ей, почему она регулярно раз в две недели исчезает на целый день; она ссылалась на какие-то дела, неожиданные хлопоты, что-то, мол, надо уладить, что-то там утрясти. В те месяцы обе женщины думали, что могут быть друг для друга больше чем просто приятельницами, и, когда Кристиана, встав в пять часов, куда-то отправлялась из дому, брошенная одна Маргарета оставалась лежать в постели, встревоженная и опечаленная. В дальнейшем, когда обе, поняв, что их любовь была ошибкой, тем не менее остались жить вдвоем, Кристиана наконец поведала Маргарете их с Йоргом историю:

— Я знаю, что он мой брат, а не любовник, но я думала, что смогу тебе все откровенно сказать, только когда объяснюсь с ним начистоту. Но у меня не хватило духу. Я не сказала ему про нас с тобой, а тебе — что у меня есть еще и он. Глупо, да? — Она смущенно улыбнулась.

Такой же смущенной она возвращалась иногда после свидания с Йоргом — смущенной оттого, что не смогла признаться перед Йоргом в том, что у нее на воле есть своя какая-то жизнь, точно так же как за пределами тюрьмы не могла сознаться в том, что все ее чувства и мысли заняты Йоргом. Иногда она возвращалась натянутая как струна, потому что во время свидания не испытывала к Йоргу ничего, кроме чувства долга; она уже устала лгать, а ложь между ними была неизбежна, потому что между его и ее жизнью, опирающимися каждая на свою правду, иначе как с помощью лжи нельзя было навести мостов. Временами она мучилась от сознания того, что Йорг так бессилен перед тюрьмой, государством и перед ней, хотя сама-то крутилась как белка в колесе, не давая себе поблажки. Нет, Маргарета ни на кого из гостей не смотрела свысока за то, что они с трудом выдерживали близкое присутствие Йорга. Но она была рада, что скоро наступит воскресенье, когда дом снова опустеет и можно будет побыть в одиночестве.

Идти по заросшей тропинке оказалось еще приятнее, чем она ожидала. Трава стелилась под ногами такими влажными, гладкими, мягкими прядями, что так и хотелось идти по ней скользящим шагом. Маргарета настолько забыла об осторожности, что потеряла равновесие и так хлопнулась навзничь, что на секунду у нее перехватило дыхание. Лежа на земле и чувствуя боль в левом боку, она рассмеялась. Рассмеялась над своим удальством и над зазнайством, которое, как известно, добром не кончается. Так, может быть, она все же превозносилась над гостями? Она любила побыть одна и много времени проводила в одиночестве. Сталкиваясь с людьми, она ощущала, что они ей глубоко чужды, ей непонятна была их хлопотливая жизнь, их уверенность просто пугала. Неужели та отстраненность, которую она объясняла своей инакостью, на самом деле объяснялась высокомерием? Ее взгляд устремился к переплетению ветвей над головой и к небу; она смотрела на трепещущие от ветра листья и плывущую по небу звезду, пока не сообразила, что это летит самолет. Затем она услышала ворон, совсем рядом и очень громко. Может быть, они завидели приближение врага и пробуют его отпугнуть или ссорятся между собой? Если они еще долго будут каркать, то перебудят весь дом.

Маргарета встала и пошла дальше. Дойдя до скамейки, на которой днем сидела с тетрадкой Ильза, она присела отдохнуть. Она сама поставила здесь эту скамейку. Она долго мечтала о доме на берегу озера или реки. И вот наконец скамейка и ручей воплотили в действительность ее мечту о жизни у воды, Маргарету это вполне устраивало. Озером или рекой она не владела бы в одиночестве, зато ручей ни с кем не приходилось делить.

Иногда она сердилась на свою готовность чуть что прятаться в одиночество. Как кругла, как легка, как безмятежна была одинокая жизнь! До побега, для которого выдалась возможность за два года до начала перемен, она была не такой: более общительной, более открытой для контактов, да и потребность в контактах была у нее тогда больше. Но на Западе она всегда чувствовала себя неуютно, а когда стало возможно вернуться на Восток, оказалось, что он тоже стал для нее чужим. Работа свободной переводчицы была связана с необходимостью раз в две-три недели встречаться с редактором, а когда она что-нибудь не могла найти в Интернете, ей приходилось отправляться в библиотеку, это тоже случалось раза два в месяц, там у нее иногда завязывался разговор с кем-нибудь из других посетителей, порой даже за чашкой кофе. Была в ее жизни общая с Кристианой квартира. Но с тех пор, как вдобавок к ней они обзавелись общим загородным домом, Маргарета часто неделями оставалась жить одна в садовом домике.

Не потеряла ли она из-за своей нелюдимости способность сочувствовать? Она старалась с пониманием разделять душевную озабоченность Кристианы судьбой Йорга и заранее твердо решила доброжелательно отнестись к Йоргу и поддержать его. Но хотя после долгих ночей, проведенных в беседах с подругой, она как-то научилась понимать ее отношение к брату, она все же находила эту привязанность болезненной, и ее понимание было тем пониманием, с каким мы относимся к болезни. Йорга она тоже считала больным человеком. Разве не больной человек тот, кто убивает людей не в порыве страсти или отчаяния, а на холодную голову и будучи в здравом рассудке? Разве здоровый человек не займется каким-то другим, более полезным делом? Слушая разговоры Кристианы и ее друзей о РАФ и «Немецкой осени»[37] и о помиловании террористов, Маргарета не могла избавиться от ощущения, что это какая-то нездоровая тема, что речь в ней идет о недуге, которым больны террористы и которым от них заражаются беседующие. Как можно, будучи в здравом уме, рассуждать о том, возможно ли исправить мир путем убийства? Станет ли общество лучше, если помилует убийц? Все эти разговоры делали слишком много чести безобразной, отвратительной болезни! Нет, все, на что была способна Маргарета, — это сострадание к таким больным людям. Или этого мало?

В воздухе повеяло предрассветным холодком, и Маргарета подобрала ноги на скамейку, натянула на ступни ночную рубашку и обхватила колени руками. Скоро наступит день. Как только рассветет, она встанет, вернется в садовый домик, ляжет снова в постель и еще немножко поспит. Нет, того сочувствия, которое она испытывала к Кристиане, Йоргу, да и к гостям, было вполне достаточно. Это чувство не было сродни милостыне, подав которую ты поскорее спешишь прочь. Маргарета порадовалась, что скоро опять будет одна. Но сейчас, пока гости не разъехались, она будет стараться сделать все возможное, чтобы больные не разболелись еще больше. Разобравшись в своих чувствах, она незаметно задремала, склонив голову на колени. Когда она проснулась от холода и боли, на востоке уже занимался рассвет.

Суббота

1

Сперва солнце озарило ярким светом макушку растущего перед домом дуба. И вот уже в его листве во весь голос распелись птицы, защебетавшие, едва в сумерках забрезжил рассвет. Черный дрозд заливался так звонко и так настойчиво, что спавший в угловой комнате человек проснулся и больше уже не мог уснуть. Солнечный свет пополз вниз по обращенной к дороге стене дома, подобрался ко второму дубу, росшему позади дома, озарил садовый домик, фруктовый сад, ручей. Его лучи осветили и сарайчик с северной стороны садового домика, который Маргарета использовала под курятник, пристроив к нему птичий двор. Ей хотелось просыпаться под крик петуха.

Если не считать птиц, утра здесь тихие. Колокола деревенской церкви начинают звонить только в семь, проезжая дорога находится далеко, а железнодорожная ветка еще дальше. Сельхозкооператив, чья техника раньше выезжала на поля с первым лучом солнца, а коровы в стойлах оглашали окрестности мычанием, давно перестал существовать, его коровники и сараи опустели, а земля сдана в аренду и обрабатывается фермером из соседней деревни. Трудоспособные обитатели деревни устроились на работу далеко от дома; в воскресенье они с вечера уезжают и возвращаются домой вечером в пятницу. В субботу и воскресенье народ отсыпается и встает поздно.

В утренние часы, как, впрочем, и в полуденные и вечерние, да и вообще сутки напролет здесь царит тишина и меланхолический покой. Меланхолия разлита здесь не только осенью и зимой, но также весной и летом. Меланхолия высокого неба и бескрайних просторов. Взор ни на чем не задерживается, не может зацепиться ни за дерево, ни за колокольню, ни за столбы и провода линии электропередачи. Он не встречает ни гор вдалеке, ни города поблизости: пространство здесь ничем не ограничено и не обозначено в своих пределах. Взор теряется в пустоте. Заезжий гость и сам теряется вместе с ним, растворяясь в пространстве, это наводит на него тоску и в то же время оказывает такое могущественное воздействие, что его охватывает непреодолимое желание поддаться этому влиянию. Просто раствориться в пространстве.

Перед человеком, родившимся и выросшим тут, решившим посвятить себя какой-то профессии и завести семью, неизбежно встает выбор: оставаться или уезжать. Остаться малой песчинкой под этими небесами и в этой пустоте или возвыситься ценою жизни на чужбине. Даже тот, кто принимает решение бессознательно, чувствует: если он останется здесь, то жизнь его умалится, не успев даже начаться, а уехать — значит не просто покинуть свою деревню, а навсегда проститься с этой жизнью. С жизнью, которая хоть и узко скроена, но преисполнена красоты: поэтому-то заезжие гости потом возвращаются, чтобы купить здесь дом или усадьбу и по выходным растворяться в пространстве. Их не пугает, что эта узость вмещает в себя также и безобразное. Они не страдают от однообразия, не испытывают ощущения, что делают то, чего можно бы и не делать, не впадают в бездеятельность или озлобленность, не спиваются и не становятся пропащими людьми.

И так было всегда. Всегда были люди, которые оставались и которые уезжали, и люди, которые жили отчасти в городе и отчасти в деревне. Всегда приходилось решать: смириться тебе с существующим или ринуться в неизвестность, и спокон веков всегда находились люди, которые могли позволить себе упиваться меланхолией, не поддаваясь ее власти. Маргарета сердилась, когда слышала празднословные рассуждения об упадке этого пустынного края, широко и просторно раскинувшегося между большим городом и морем. Она не считала, что при социализме все было лучше, и, судя по тому, что знала об этом, не верила, что лучше было когда-то при помещиках-юнкерах. Она не думала, чтобы это зависело от той или иной политической или экономической системы. Все дело было в меланхолии. Ее печать лежала на людях и на всем остальном.

Маргарета выросла неподалеку отсюда, в небольшом городке, и уехала в Берлин, чтобы никогда сюда не возвращаться. Чтобы изучать иностранные языки, ездить в дальние страны и однажды остаться на чужбине. Но в конце концов она все же вернулась назад, сперва приезжала на выходные, потом стала оставаться здесь по нескольку месяцев. Запоздалое смирение, пришедшее к ней с годами, было неполным, так как она сохраняла за собой городскую квартиру, которой они владели вместе с Кристианой. Но ее садовый домик, ее скамейка возле ручья, ее прогулки по полям, ее переводы, ее уединение — все это представляло собой версию той малой жизни, от которой она пыталась сбежать, и она это сознавала. Она ненавидела меланхолию, когда та переходила в гнетущую депрессию. Но, как правило, меланхолия была ей мила. Она даже склонна была верить в целительность меланхолии. Растворяясь в созерцании высокого неба или широкого земного простора, человек освобождается от того, что заставляло его страдать. У Маргареты были сомнения насчет полезности встречи со старыми друзьями, но она считала совершенно правильным, что Кристиана решила для начала привезти сюда только что выпущенного на свободу Йорга. Может быть, здесь развеется его болезнь и болезнь всех, кто собрался сюда приехать.

2

Йорг проснулся раньше всех в доме. Он проснулся с ощущением, что все в порядке: его тело, его душа, новый день. Затем он испугался. Испугался, как, бывало, в тюрьме, когда, проснувшись с таким же ощущением, встречал вокруг все те же вещи: неоновый светильник, светло-зеленые стены, раковину, унитаз и маленькое, высоко расположенное оконце. Но сейчас стены были белыми, на комоде стояли таз и кувшин для умывания, на столе были тюльпаны, а через широкое окно в комнату вливался свежий воздух. Испуг пришел по привычке. С чувством облегчения он заложил руки за голову, собираясь подумать о дальнейших планах: в тюрьме у него вошло в привычку начинать день с обдумывания планов на потом. Но сейчас, когда у него появилась возможность не только строить планы, но и осуществлять задуманное, дело с ними шло туго. Призвать Хеннера к ответу за его предательство — это было решено еще вчера. Почему, кроме этого, ничего другого ему не приходит в голову? Он мог выслушать планы Кристианы и Марко. Возможно, у Карин и Ульриха и у Андреаса тоже есть что предложить. Но почему же у него самого не было никаких планов?

Разбуженная пением дрозда, Ильза встала, уже зная, чего она хочет. Она оделась, взяла тетрадку и карандаш и на цыпочках, пройдя коридор, спустилась с лестницы и через кухню вышла на двор. В саду она направилась к скамейке у ручья. Раскрыв тетрадь, она перечла написанное, все три главы, расположенные как придется, без особенной связи. Надо ли устанавливать правильную последовательность между главами? Она могла бы подробно проследить, как Яна забирают на машине «скорой помощи» французские товарищи и перевозят в Германию, как его во второй раз приводят в состояние мнимой смерти, укладывают на катафалк и выставляют на похоронах в открытом гробу. Или лучше переделать главу со сценой на морском берегу? Ян, конечно же, должен был ругать скотскую систему, дерьмовых политиканов, и финансовых воротил, и боровов-полицейских. Ей не хотелось писать таким языком. Но если ей претит даже изобразить Яна, выражающегося на языке террористов, то как же она тогда опишет Яна-убийцу?

Как ни тихо ступала Ильза, поскрипывание ступеней сквозь сон все же донеслось до слуха Карин. Во сне она опаздывала на службу и хотела незаметно проскользнуть в церковь, где ее уже ждала собравшаяся община, но скрипнувшие половицы выдали ее приход, и все головы обернулись в ее сторону. Она проснулась. Муж еще спал, и она оставила его досыпать, хотя ей хотелось его разбудить. Она помолилась, или, может быть, погрузилась ненадолго в медитацию, или, может быть, пережила момент истины. Было ли правдой то, что она сказала вчера вечером? Действительно ли она видела в террористах своих заблудших братьев и сестер? Испытывала ли она братские чувства к Йоргу? Хотела ли она их испытывать? Считала ли, что обязана чувствовать именно так?

Ингеборг тоже проснулась от звука скрипнувших половиц. Она прислушалась к удаляющимся шагам Ильзы и стала ждать, не раздадутся ли еще чьи-нибудь шаги. Однако все было тихо. Она взглянула на часы и растолкала мужа:

— Давай уедем, пока все спят.

Он потряс головой, сердясь на нее за то, что она его разбудила и что хочет втихомолку сбежать. «Красивая, — подумал он о ней, — но при малейшей неприятности норовит увильнуть». При заспанном лице даже ее красота куда-то исчезла.

Она не отставала:

— Я не хочу позориться перед всеми и не хочу, чтобы позорилась моя дочь.

— Никто не опозорится. Все будут вести себя ужасно тактично и деликатно. А твоя дочь — не только твоя, но и моя, и она не станет увиливать, а посмотрит неприятностям в лицо.

— А если опять будет скандал?

— Ничего! Скандал так скандал.

Увильнуть или встретить неприятности лицом к лицу — дочери сегодня было уже все равно. Вечером все вышло как-то по-дурацки, но она хорошо поспала, и на дворе было утро. Уж так оно повелось на свете, что с мужчинами раз на раз не приходится: иногда все идет как по маслу, иногда не складывается. Жизнь продолжается! Бывает, что вчера не сложилось, а завтра с тем же мужчиной все идет на лад. Может быть, она даст еще один шанс великому террористу, который так панически ее испугался. Вот уж чего с ней точно никогда не случалось, так это чтобы мужчина в панике от нее бежал!

Паника Йорга занимала не только ее, но и Марко. Много ли политической мощи можно ожидать от человека, который паникует при виде голой девушки? Уже четыре года Марко работал над тем, чтобы создать из Йорга — террориста, не отрекшегося от РАФ, — духовного вождя нового терроризма. Он надеялся, что, выйдя из тюрьмы, Йорг громко объявит о своем возвращении в политику в каком-нибудь интервью,[38] заявлением для прессы, ударит, так сказать, в большой барабан: никакой нелегальщины, но весомо и звонко. Он воображал себе, что на свободу Йорг выйдет, переполненный планами и снедаемый жаждой деятельности. На деле же он вернулся усталым и ударился в панику. Неужели четыре года работы пропали зазря?

Появлению Андреаса Марко сначала даже обрадовался: участие адвоката, который проследил бы за тем, чтобы Йорг, ударив в барабан, не вышел из границ юридически дозволенного, было очень кстати. Потом они рассорились. Однако Марко делал ставку на то, что, если Йорг согласится, Андреас не сможет ему отказать. Но тот смотрел на дело иначе. Андреасу надоели политические дурачества Йорга. После приветственного обращения Йорга он предупредил, что, если что-либо подобное повторится еще раз, он сложит с себя адвокатские обязанности. Если Йорг, выйдя из тюрьмы, ударит в барабан, он от него откажется. Вообще-то, с него хватило и вчерашнего вечера. Вид из постели на небо очень хорош, за обедом можно подразнить епископессу, потом пойти погулять, полюбоваться на деревья. Но ведь не до воскресенья же!

Хеннеру тоже было тошно думать о том, что ему предстоит выдержать здесь еще два дня. Проснувшись, он вспомнил разговор с Кристианой, и ему снова стало грустно. Ну что у нее за жизнь! А от мыслей о ее жизни был всего лишь маленький шаг до раздумий о своей собственной! Чем его жизнь лучше? На работе все складывалось хорошо, он добился успеха и, создавая волнующий репортаж, по-прежнему чувствовал тот же кайф, что и раньше. Но в отношениях с женщинами что-то не ладилось. Отношения с ними завязывались и распадались помимо его воли, он нечаянно в них запутывался, а потом воровато удирал. Женщины у него были не те, которых он хотел, а те, которые хотели его. И хотя он мечтал совсем о других отношениях, он был не способен найти другой подход к противоположному полу, при котором сам выбирал бы ту, которая ему нравится, а не дожидался бы, пока его выберет такая, которая ему совсем не нужна. Знание того, что это как-то связано с его матерью, нисколько не помогало. Иногда его посещала мысль, что со смертью матери для него наступит свобода, но она тотчас же сменялась сомнениями, что такое возможно. Спасала работа, хотя и она не решала проблему. Однако и работа помогала теперь уже не так хорошо, как раньше, а тут обходиться без дела целый уик-энд!

Зайдя на кухню, он застал там Кристиану и Маргарету за приготовлением завтрака.

— Похоже, я самый первый?

Маргарета кивнула и протянула ему кофейную мельницу. Кристиана разбивала яйца, резала лук и ветчину, грибы и томаты и только мельком ему улыбнулась. Маргарета поставила тарелки на поднос, положила на него приборы и понесла на террасу. Никто не заводил разговоров. Потом Хеннер съездил в городок на берегу озера за булочками. Когда он вернулся, обе женщины сидели на террасе за первой чашечкой кофе и первым бокалом «Просекко»,[39] он подсел к ним третьим. Кристиана снова мельком ему улыбнулась, и тут он разглядел, что улыбка была нервная. Он хотел спросить ее, все ли в порядке, хорошо ли она спала. Но когда Маргарета положила ей ладонь на руку, он подумал, что его вопрос покажется пустой болтовней. Они продолжали молчать, глядя в парк, погруженные каждый в свои мысли.

3

Когда все собрались за столом, было уже десять часов. Последней пришла Дорле. С конским хвостом, без помады, в широкой белой льняной юбке и белой льняной блузке она выглядела свежо и мило. Она благовоспитанно обошла всех сидящих за столом и поздоровалась со всеми по очереди, сделав перед каждым небольшой книксен. Ульрих гордился дочкой. Девочка придумала себе новый образ. В школьные годы она участвовала в театральном кружке, он решил, что отправит ее брать частные уроки актерского мастерства.

Йорг только и ждал, когда компания соберется в полном составе.

— Вчера вы все забросали меня вопросами и о чем только не спрашивали. Теперь и я бы хотел кое о чем вас спросить, вернее, спросить у…

Ульрих не дал ему договорить:

— Но вчера ты так ничего и не сказал о том, о чем я тебя спрашивал. Так, может быть, сделаешь это сегодня?

— Я не…

— Вот-вот! Ты — не! А потом моя жена подоспела тебе на помощь, и ты удрал спать.

— Сожалею, но я не помню твоего вопроса. Могу я теперь…

— Я тебя спрашивал про твое первое убийство. Что ты тогда чувствовал. Вынес ли ты из этого урок на всю жизнь.

На этот раз Ингеборг не вмешалась, и остальные тоже смирились с мыслью, что Ульрих все равно не отвяжется. Все обернулись на Йорга.

Он повел руками, словно приготовился заговорить, сопровождая свою речь жестикуляцией, но тут же опустил их, так ничего и не сказав. Снова повел и снова опустил.

— Ну что я могу сказать? На войне стреляют и убивают, так всегда было. Какие тут чувства? Какие уроки? У нас шла война, поэтому я стрелял и убивал. Теперь ты доволен?

— Разве первым убитым тобой человеком не была женщина, не пожелавшая отдать тебе свою машину? При налете на банк, после которого тебе пришлось спасаться бегством?

Йорг кивнул:

— Она вцепилась в свою дурацкую машину так, словно это бог знает какое сокровище. Я был бы и рад не стрелять, но никак нельзя было без этого обойтись. И не вздумай талдычить мне о том, что эта женщина со мной не воевала и я воевал не с ней! Тебе не хуже моего известно, что на войне умирают не только солдаты.

— Двусторонние потери?

— К чему такая ирония? Скажи мне, что мы ошиблись с этой войной, — мы неправильно оценили положение. Но войну мы вели и воевали так, как полагается воевать. Как еще нам было поступать?

Карин печально посмотрела на Йорга:

— Ты не жалеешь?

— Не жалею ли? — Йорг пожал плечами. — Разумеется жалею, что мы взялись осуществлять проект, из которого ничего не вышло. Мог ли из него получиться толк, я не знаю.

— Я о жертвах. Тебе жаль этих жертв?

Йорг снова пожал плечами:

— Жаль? Иногда я думаю о них, о Хольгере, и Ульрихе, и Ульрике, и Гудрун, и Андреасе,[40] и… В общем, обо всех, кто участвовал в борьбе и умер. Да, иногда я думаю о той женщине, которая не могла расстаться со своей машиной, и о полицейском, который хотел меня арестовать, и о важных шишках, которые отстаивали интересы этого государства и умерли за него. Мне жаль, что мир не такое место, где не… не такое место, где… То есть я, конечно, согласен, что лучше бы никому не приходилось сражаться и умирать, но, к сожалению, мир не таков!

— Ах, это мир виноват! Понятно. И отчего этот глупый мир не хочет быть таким, как надо? — Ульрих захохотал. — Лапочка ты моя!

— Да брось ты свою дешевую иронию! Ты не имеешь понятия, о чем говорит Йорг. Тебя когда-нибудь избивали полицейские? Они бросали тебя в бетонном бункере, связанного по рукам и ногам, чтобы ты двое суток валялся в собственной моче и дерьме? Тебе впихивали насильно еду в дыхательное горло и в бронхи до тех пор, пока у тебя не отказывали легкие? Тебя лишали сна ночь за ночью в течение нескольких лет? А затем держали годами в звуконепроницаемой камере? — Марко нападал на Ульриха, надвигаясь на него через стол. — Это действительно была война, она не выдумка Йорга! Тогда и ты это понимал, все это понимали. Сколько левых я встречал, которые рассказывали мне, что сами тогда были на грани перехода к вооруженной борьбе. Они эту грань не перешли, предоставив другим вместо себя вести борьбу и терпеть поражение — так сказать, в качестве своих полномочных представителей. Я еще могу понять, когда кто-то боится борьбы и держится в стороне. Но когда ты делаешь вид, будто никакой войны никогда не было, я просто не нахожу слов.

— А наговорил не так уж и мало. У меня не было на войне представителей. Никто от моего имени не расстреливал женщин, не желавших расставаться со своими машинами, или водителей, которые возили генеральных директоров. А у вас? — Ульрих оглядел сидевших за столом.

Карин задумчиво покачала головой. Она по-прежнему продолжала смотреть на Йорга печальным взглядом. Ей не хотелось верить в то, что она услышала. В то же время она уже старательно обдумывала, как примирить то, что сказал Марко, и то, что сказал Ульрих.

— Нет, Ульрих, я тоже никого не заставляла идти и убивать кого-то от моего имени. Однако все мы верили, что, если хотим жить по-честному, нам нужно отказаться от буржуазной жизни. И…

— Какая чушь! — презрительно фыркнул Андреас. — Если тебе не нравится общество, можно стать пасечником в Провансе или пасти овец на Гебридах. Это еще не повод убивать людей.

Карин не сдавалась:

— Много ли нашлось бы таких, кто осмелился бы уйти от общества или попытаться его изменить, если бы в качестве альтернативы не возникала возможность вооруженной борьбы? Те, кто участвовал в ней, не были нашими представителями. Но она расширила пространство, в котором мы могли действовать. В то же время тот, кто в ходе этой борьбы убивал людей, переступил черту, которую нельзя было переступать. Мы не должны убивать. А то, как об этом говоришь ты, Йорг… Неужели тюрьма делает человека таким? Таким холодным? Таким очерствелым? Я уверена, что в душе ты не такой, каким хочешь казаться.

Йорг несколько раз пытался что-то сказать, но так и не собрался с духом, чтобы ответить. Карин, казалось, тоже не хотела ничего добавлять, не выражали такого желания Ульрих, Марко и Андреас. Но в ту минуту, когда все с облегчением занялись другим и за столом соседи стали обращаться друг к другу с просьбой передать булочки или джем и уже затеялся разговор о погоде и планах на предстоящий день, Йорг вдруг произнес:

— Я хочу кое-что спросить у Хеннера, с вашего разрешения.

Хеннер с улыбкой обернулся к Йоргу:

— Откуда такие церемонии?

— Кому-нибудь подлить кофе? — Кристиана поднялась с места и остановилась за спиной Хеннера.

— Что ощущает человек, который сначала упек меня в тюрьму, а потом пришел отмечать со мной мое освобождение?

— О чем это ты?

— Ведь это же ты рассказал полицейским, что у меня есть хижина в Оденвальде. Им оставалось только дождаться, когда я туда…

— Ой!

Кристиана опрокинула кофейник, и горячий кофе вылился Хеннеру на брюки и башмаки. Хеннер вскочил, схватил салфетку и кинулся вытирать пятна.

— Пойдем-ка! — Хеннер еще медлил, но Маргарета взяла его за руку и утянула за собой в сторону кухни.

По дороге она передумала и потащила его в сторону садового домика. Хеннер начал было протестовать, но она только покачала головой и увлекла его за собой.

— Что ты делаешь?

— Сейчас объясню.

— Неужели обязательно надо…

— Да, обязательно.

4

Дойдя до садового домика, Маргарета отпустила руку Хеннера.

— И что дальше?

— Ты снимешь свои брюки и наденешь мои. Затем мы постираем твои брюки и повесим их сушиться.

Хеннер с сомнением взглянул на свои и на ее бедра. Маргарета засмеялась:

— Ну да, они будут тебе широковаты, но не так уж намного. Женщины всегда выглядят толще, чем они есть на самом деле.

Он вошел вслед за нею в дом и огляделся по сторонам. Передняя вела прямо на кухню, слева он увидел большую комнату с письменным столом, вертящимся стулом и лестницей на второй этаж, справа — комнату с открытым камином, диваном и креслами.

— Где я могу…

— Где хочешь. Я пойду наверх за брюками.

Тяжело ступая, она поднялась по лестнице. Он услышал, как она открыла и закрыла дверцу шкафа, потом, тяжело ступая, вернулась назад и протянула ему брюки. Брюки были свежепостиранные и на ощупь показались ему жесткими и колючими. Он отвернулся и переоделся. Она оказалась права: джинсы были широковаты, но с поясом держались на нем более или менее сносно.

На кухне она вытащила из-под мойки оцинкованное корыто, кинула в него запачканные брюки, взяла шланг, надела его на кран, а другим концом опустила в таз. Подняв голову, она посмотрела на канистру под потолком:

— Надеюсь, там еще достаточно воды, иначе тебе придется идти на двор и накачать воды из колонки.

Она набрала воды в корыто и выдавила немного моющего средства.

— Разве брюки так отстираются?

— Кто ж их знает! Свои вещи я сдаю в прачечную. — Опустившись на колени, она стала мять брюки и возить ими в тазу взад и вперед, пока не образовалась пена. — Наверное, лучше дать им немного помокнуть, как ты думаешь?

Она приподнялась, но тут же, охнув, снова опустилась на колени. Он нагнулся к ней, подхватил под руки и помог встать на ноги.

«Словно дерево, — мелькнуло у него в голове. — Словно я обнял и поднял упавшее дерево».

Выпрямившись, она обернулась к нему с улыбкой:

— Это межпозвоночный диск. Я никогда не обращала на него внимания, он обиделся и был таков.

Хеннер все еще продолжал поддерживать ее за спину. Убирая руку, он смутился оттого, что чересчур замешкался:

— Разве это не оперируют?

— Оперируют, но тогда может стать еще хуже, чем было. — Она посмотрела на него вопросительно. — Что ты собираешься делать?

— С чем?

— С вопросом, который задал Йорг?

— Объяснить ему, что он не прав. Я не упекал его в тюрьму, я ничего не говорил полиции.

— Ты уверен?

Он расхохотался:

— Такие вещи я не забываю. Да, я действительно порой задавал себе тогда вопрос, как я поступлю, если однажды ночью он постучится ко мне и попросит, чтобы я спрятал его от полиции. Долгое время я не знал, что сделаю. Иногда думал одно, иногда, наоборот, другое. В конце концов я договорился с собой, что приму его на одну ночь с тем, чтобы он на следующее утро ушел. К счастью, он так и не пришел.

— Давай прогуляемся.

Не дожидаясь того, как Хеннер отреагирует на ее предложение, она пошла на кухню, вышла из дому и через лужайку с плодовыми деревьями направилась к ручью. Он надел башмаки, снятые для того, чтобы переменить брюки, и побежал за ней следом. Когда он догнал ее, она сказала: «Ты позволишь?» — и, взяв его под правую руку, пошла дальше, опираясь на него. Они медленно шли вдоль ручья. Иногда в воду плюхалась вспугнутая лягушка, временами журчание воды становилось громче. На прогалинах, где лес не подступал вплотную к ручью, приходилось идти по самому солнцепеку. Хеннер почувствовал, что с того боку, которым Маргарета прислонялась к нему, она была влажной от пота.

— Про хижину в Оденвальде полиции сообщила Кристиана.

Хеннер остановился и посмотрел на Маргарету:

— Кристиана?

— Я думаю, что поэтому она и вылила тебе на брюки кофе. Чтобы ты не мог сказать Йоргу, что это был не ты.

— Но то, что я не успел сказать ему за столом, я все равно должен буду сказать потом.

— Ты считаешь, что должен?

— Ты хочешь сказать…

— Возможно, Кристиана понадеялась на это. Возможно, она хочет поговорить с тобой, попросить тебя, чтобы ты этого не делал.

Хеннер ковырял носком ботинка землю, закидывая камешки в воду.

— Прямо какой-то театр абсурда! Сестра сдает брата полиции и хочет, чтобы друг брата потом сказал, будто бы это сделал он. Друг, которого она когда-то любила и которого бросила ради брата! — Он посмотрел на Маргарету. — Сказала тебе Кристиана, почему она его выдала?

— А она и не говорила мне, что выдала его. Но разве это не ясно? Она не вынесла постоянного страха за него. И хотела, чтобы его поймали врасплох, чтобы он не открыл стрельбу и его бы не застрелили. Она предала его из страха, из страха за него и потому что любила.

— Ну а я-то тут при чем?

Она попыталась прочесть по его лицу, говорит ли он так только от раздражения или от обиды. Он почувствовал ее взгляд и посмотрел на нее с улыбкой:

— Я правда просто не понимаю. В долгу ли я перед ней? Должен ли я ей помочь, потому что мне это ничего не стоит? Какую цену мне придется заплатить, если Йорг будет считать меня предателем?

Она смотрела на него удивленно, затем ее взгляд сделался насмешливым. Он этого не замечал. Он думал и продолжал рассуждать серьезно:

— Или я должен помочь Кристиане тем, что разоблачу ее перед ним, и тем самым она от него освободится?

— Или ты должен помочь Йоргу тем, что освободишь его от нее?

Хеннер уловил в ее голосе сарказм:

— Что не так?

— Прекрати! Ты только вконец запутаешься. Поступай как тебе хочется, а уж то, как с этим поступят Кристиана и Йорг, пускай будет их дело. Ты ведешь себя так, словно перед тобой не люди, а арифметическая задачка, которую ты можешь решить.

Он снова побрел по берегу, она шла рядом, не отставая. Хотя он не желал признавать, что обижен, но обида была тут как тут. Когда они остановились, она не убирала своей руки, продолжая держаться за него. Теперь он сделал было движение, чтобы отнять у нее свою руку, но она не отпустила.

— Э нет, так нельзя! Сначала ты должен довести меня до скамейки, а потом оттуда домой. — И со смехом добавила: — Можешь попутно выражать свой протест.

5

После завтрака Ильза собиралась писать. Взяв тетрадку и карандаш, она отправилась к ручью, но еще издалека увидела, что на скамейке сидят Маргарета и Хеннер. Она обошла их, сделав большой крюк через лес. Когда она снова вышла к воде, ручей оказался вдвое шире, — вероятно, где-то в промежутке между этими точками в него вливался другой ручей. Под прибрежной ивой стояла причаленная к берегу лодка, прикрепленная цепью к дереву. Ильза села в лодку и раскрыла свою тетрадь.

Наконец все закончилось. Подкупленный товарищами служащий похоронного бюро выпустил Яна из кладовки и отдал ему сумку.

— Перелезешь через ограду, ворота заперты.

Было темно. Спотыкаясь о надгробия, Ян выбрался к каменной ограде, вскарабкался на один из могильных памятников, вделанных в стену, и залез наверх. За стеной он увидел слабо освещенную улицу, по другую сторону которой тянулись сплошные сады, все дома стояли далеко в глубине садов, выходя фасадами на параллельную улицу. Вот и началась его новая жизнь! Он бросил вниз сумку и соскочил на дорогу.

Нет, много написать до завтрака Ильза не успела. Зато она приняла решение. Она решила во что бы то ни стало узнать правду. Либо она найдет в себе силы писать о стрельбе, о бомбах, о человекоубийстве и смерти, либо навсегда распростится с этим проектом и займется чем-нибудь другим. Вместе с решимостью сделать попытку пришло и желание справиться с поставленной задачей — не только с тем, чтобы об этом написать, но и с тем, чтобы представить это в своем воображении. Содрогаясь от ужаса, Ильза начала наслаждаться этими фантазиями: мысленными картинами взрыва, от которого взлетает на воздух автомобиль, воображаемым полетом пули, которая, пробив оконное стекло, поражает жертву, швыряя ее об стену, зрелищем приставляемого к затылку пистолета и спускаемого курка.

Он двинулся вперед по улице, миновал несколько припаркованных машин, нашел среди них старую белую «тойоту», разбил камнем стекло, сел, соединил провода зажигания и поехал. Это был его город, где он все знал. Выбравшись на автобан и влившись в поток машин, он открыл сумку и просмотрел ее содержимое. Ему вложили туда немецкий паспорт, пачку денежных купюр по пятьдесят марок, пистолет с патронами, записку, на которой были проставлены дата, время и номер телефона. Он должен будет позвонить завтра в семь утра; он заучил номер телефона, порвал записку на мелкие кусочки и выбросил обрывки по одному за окно, где они унеслись по ветру. Доехав до гостиницы, он поставил свою машину на краю парковочной площадки, снял на ночь номер и сказал, чтобы его разбудили в семь часов.

Он думал о предстоящей жизни. Жизни вечного беглеца без определенного места назначения, прибыв в которое он мог бы отдохнуть. Однако то ли потому, что страх, пережитый в то время, когда он не знал, суждено ли ему очнуться от наркоза, исчерпал его способность чего-то бояться, то ли потому, что при первом же шаге на пути в новую жизнь прежние страхи утратили свою очевидность, но, как бы там ни было, он вдруг почувствовал легкость и свободу. Наконец-то покончено с половинчатостью прежней жизни! Наконец-то он мог самоотверженно и безраздельно посвятить свою жизнь бескомпромиссной борьбе. Он был свободен, никому ничего не должен, он мог жить без оглядки на любовь или дружбу, жить только ради служения делу. Какое счастье, какая головокружительная свобода!

Он проснулся, прежде чем зазвонил телефон, принял душ и в семь часов из телефонной будки на заправочной станции позвонил по указанному в записке номеру. В двадцать один час он должен встретиться в книжной лавке на мюнхенском вокзале с женщиной в синем пальто, с распущенными волосами до плеч и большой кожаной сумкой через плечо, она будет держать в руке газету «Франкфуртер альгемейне». Он позавтракал, нашел водителя грузовика, который согласился его подвезти и высадил на автобане при въезде в Мюнхен. Еще до вечера он добрался до города, купил сумку для вещей, одежду на смену и пошел в кино. Показывали французский фильм — лаконичную и сентиментальную историю о запутанных отношениях и разлуке. Выйдя из кинотеатра, Ян позвонил из первой попавшейся телефонной будки домой: слабость, которую он простил себе лишь потому, что ничего не сказал и сразу же повесил трубку.

В двадцать один час он встретился, как было условлено, с женщиной в синем пальто. Она отвезла его на съемную квартиру в Швабинге,[41] состоявшую из безлико обставленной комнаты, душевой кабины и ниши для приготовления пищи. Когда она уже без парика и макияжа вышла из туалета, он едва ее узнал: детское личико и подстриженная «под бобрик» головка. Она объяснила ему, что предстоит делать завтра. Затем они разогрели в духовом шкафу пиццу и поели без разговоров: важно было только то, что касалось дальнейших действий, а об этом все было уже сказано. Яна удивило отличное вино. Пригубив бокал, он хотел было спросить у женщины, откуда у нее эта бутылка, но после первого же глотка раздумал спрашивать.

Затем они легли в постель и спали вместе. В памяти Яна мелькали воспоминания об Улле. «Давай займемся любовью!» — предлагала она, когда на нее находило такое настроение, и под конец нетерпеливо торопила: «Люби меня!» Это была липучая чувствительность. Сейчас Яну казалось, будто они с этой женщиной исполняют в ярком холодном свете какой-то совершенный танец. Какая чистота наслаждения! И снова: какая пьянящая свобода!

На следующий день они долго не вставали с постели. Уже к вечеру поехали на электричке в один из пригородов, деловито прошли по улицам, словно направляясь к себе домой, и мимоходом ознакомились с председательской виллой. Ян убедился, что все выглядит точно так, как она ему описала: ворота и каменная ограда не были оснащены видеокамерами. В дальнем конце участка Ян перелез в сад. Скрываясь за кустами, он крадучись приблизился к дому, спрятался за рододендроном возле входа и стал ждать. Он услышал, как в доме прозвенел звонок, увидел председателя,[42] идущего от ворот по дорожке в сопровождении шофера с двумя портфелями, увидел, как навстречу председателю вышла на крыльцо его жена, увидел, как шофер вошел в дом и снова вышел на двор. Через некоторое время он снова услышал звонок и увидел, как на крыльцо опять вышла жена председателя. Его напарница, шедшая ей навстречу по дорожке, помахала на ходу каким-то конвертом. Когда она перед дверью отдала жене председателя конверт, Ян натянул на лицо лыжную маску, выскочил из-за кустов, затолкал жену председателя в дом, заставил ее встать на колени и прижал к ее голове пистолет. При этом он все время кричал: «Без глупостей! Давайте без глупостей!» Он орал на нее и заорал на ее мужа, когда тот, остановившись у подножия лестницы, умоляюще поднял ладони, уговаривая его: «Успокойтесь, пожалуйста! Пожалуйста, успокойтесь!» Оба не сопротивлялись, когда их связывали. Жена плакала, муж продолжал что-то говорить. Когда Ян почувствовал, что больше этого не выдержит, он заткнул женщине рот шарфом, который только что снял ее муж. Тот с выражением ужаса на лице смотрел на задыхающуюся от кляпа жену и прекратил разговоры. Ян повел его наверх.

— Сейф в спальне, — сказал председатель, и Ян отвел его в спальню и посадил на стул. — Он за…

Он рассказал бы, за какой картиной, или за каким шкафом, или в каком гардеробе спрятан за развешенной одеждой сейф и как он открывается. Ян потом подумал, что напрасно не заглянул тогда в сейф, но — горячка новичка! Он приставил пистолет к затылку мужчины и выстрелил. Спуская курок, он закрыл глаза, зажмурился, и его затрясло, он еле удержался, чтобы не выстрелить еще и еще раз. Он открыл глаза и увидел, как мужчина стал клониться вперед и падать со стула. Он не мог заставить себя нагнуться к нему и пощупать его пульс. Он увидел кровь, потрогал лежащего на боку мужчину носком ботинка, сперва легонько, потом ткнул несколько раз посильнее, пока тот не перевернулся на спину, а его открытые глаза не обратили застывший взгляд в комнату, на потолок, на Яна. Ян стоял над покойником и не мог отвести от него глаз.

Он не слышал, как его звала напарница, не слышал ее шагов по лестнице. Он ничего не слышал, пока напарница не схватила его за локоть:

— Что с тобой? Нам надо уходить!

Он перевел взгляд, увидел ее и кивнул:

— Да, надо уходить!

Ильза и сама чувствовала себя так, словно только что очнулась от наркоза. «Это сделано мною» — такие слова должен был, как она думала, мысленно произнести Ян при прощальном взгляде на спальню и на плачущую жену председателя, мимо которой лежал его путь. Так он должен был подумать с чувством холодной гордости, но в то же время содрогаясь от ужаса. Так же как она, Ильза, при взгляде на свое произведение.

6

Убрав и помыв оставшуюся после завтрака посуду, вылив воду из тазов и наполнив кувшины в комнатах у гостей, Кристиана снова вышла на террасу. Все разошлись кто куда, включая Карин и ее мужа, которые помогли ей на кухне, а затем отправились посидеть на террасе.

У Кристианы заранее были намечены на этот день планы: катание на лодке по расположенному поблизости озеру, пикник в парке, танцы на террасе. Но, выйдя на опустевшую террасу, она уже не верила, что найдутся желающие выполнять эти планы. Кроме того, ей стало страшно, что будет, если всех собрать вместе. Йорг наверняка начнет обвинять Хеннера в предательстве, а Хеннер… Что скажет Хеннер? До чего додумается Йорг, если Хеннер отвергнет его обвинения?

Она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы все оставалось как было и Йорг по-прежнему сидел бы в тюрьме. Или в каком-нибудь другом месте, где он был бы защищен от тревожной информации, от контактов, которые могут ввести его в искушение, от опасностей, против которых он бессилен бороться. Годы, проведенные им в тюрьме, в основном были не такими уж плохими. Тяжело было вначале, когда тюремная администрация старалась согнуть его в бараний рог, а он агрессивно и упорно сражался с нею, устраивая голодовки. Но потом обе стороны убедились, что им лучше всего оставить друг друга в покое: тюремной администрации — Йорга, а Йоргу — тюремную администрацию. Йорг был тогда почти счастлив. И он никогда не был к ней так сильно привязан, как в это время.

Она вышла за ворота. «Мерседеса» Ульриха и «вольво» Андреаса не было на месте. В двух таких больших машинах могли уехать на экскурсию все ее гости. Огорченная и озабоченная, но в то же время и с чувством облегчения она вернулась в дом, взяла шезлонг и собралась полежать на террасе. Однако там уже кто-то был; Кристиана узнала голоса Йорга и Дорле. Она оставила шезлонг на месте, на цыпочках прошла через комнату и прислонилась к стене возле незакрытых двустворчатых дверей.

— Я просто была жутко разочарована. Поэтому вела себя так грубо. Я очень сожалею об этом.

Йорг ответил не сразу. Кристиана представила себе, как он несколько раз подряд сглотнул, поднял и снова уронил руки. Затем он откашлялся:

— Я, конечно же, вижу, какая вы… потрясающая женщина. Просто я не могу.

— Не надо меня на «вы»! Меня зовут Дорле, — сказала она с нежным смешком. — Дорле — это Доротея, «дар богов». Если в тюрьме у тебя были мужчины и теперь… Я не против. — Она снова нежно засмеялась. — Мне нравится, когда меня трахают в ж…

— У меня… У меня… — Он так и не сказал, что у него.

Он зарыдал. Зарыдал, быстро и часто всхлипывая, как плакал еще в детстве. Кристиана узнала это всхлипывание, и это снова вызвало у нее раздражение. Уж если рыдать, то ее брат должен был рыдать энергично, как полагается мужчине. Дорле приняла это иначе.

— Поплачь, маленький ты мой, — сказала она, — поплачь! — Видя, что он не успокаивается, она продолжила в том же тоне: — Да, мой маленький, да! Как же тут не плакать. Вся жизнь — это же одни слезы! Поплачь, храбрый ты мой, грустный ты мой, бедненький ты мой, my little boy blue![43]

Причитания утешительницы так вывели из себя Кристиану, что она уже готова была резко вмешаться и положить этому конец. Чего добивается Дорле? Может быть, не добившись, чего хотела, чтобы потом хвастаться, как она спала со знаменитым террористом, она теперь собирается хвастаться тем, как он плакал у нее на плече и она его утешала? Но, выйдя на террасу, Кристиана увидела эту картину: Йорга в напряженной позе, сидящего на стуле и сотрясающегося от рыданий, и стоящую у него за спиной Дорле, которая, склонившись над ним, укачивала его, сжимая в своих объятиях. Йорг в своем горе и Дорле в своей попытке его утешить выглядели такими беспомощными, что Кристиана удержалась от резкого вмешательства.

Она постаралась удалиться незаметно. В вестибюле она столкнулась с Марко.

— Я искал тебя. — Он посмотрел на нее с широкой ухмылкой. — Нам надо поговорить.

— Ты не знаешь, куда все подевались?

— Обе супружеские пары и Андреас отправились осматривать какие-то руины. Они уехали ненадолго. Но и у нас с тобой будет недолгий разговор.

— Это надо непременно сейчас?

— Да. — Марко повернул к кухне и встал там, опершись на мойку. — Я подготовил публичное заявление Йорга, которое завтра хочу от его имени передать прессе. А то Йорг будет медлить и колебаться.

Кристиана уже злилась на себя за то, что пошла вслед за Марко на кухню. А теперь еще выслушивает его навязчивые идеи!

— Я посоветую ему не соглашаться. Что еще?

Он опять посмотрел на нее с широкой ухмылкой:

— Я не знаю, какие отношения с Йоргом ты хотела бы сохранить в будущем. Ты к нему привязана? Он к тебе привязан… Пока.

— Я не собираюсь говорить с тобой о моем брате!

— Не собираешься? Ты отказываешься переговорить со мной, прежде чем я поговорю с твоим братом о тебе? Или ты и на меня выльешь тогда кофе?

Кристиана устало покачала головой:

— Отстань от меня!

— Пожалуйста, я отстану. Ты позаботишься о том, чтобы он согласился отдать в печать заявление. Если Хеннер отвергнет его обвинение, я не смогу помешать Йоргу вычислить как дважды два, что это ты его выдала. Ведь если это мог сделать только кто-то из самых старых знакомых, а старый друг ни при чем… Но от меня он этого не узнает. — Он рассмеялся. — Эта выходка с кофейником была страшной глупостью. Хеннер мог так неудачно высказаться, защищаясь от обвинений Йорга, что Йорг ему не поверил бы. Иногда правда выглядит ложью.

— Отстань от меня!

— Заявление должно отправиться в прессу завтра, и если ты его к утру не уговоришь, то придется мне это сделать самому. И я добьюсь своего, если расскажу ему, что ты сделала. — Лицо Марко вдруг стало серьезным. — И что только на тебя тогда нашло? Страх за Йорга? Лучше живым сидеть в тюрьме, чем умереть на свободе? Не понимаю! — Он пожал плечами. — Впрочем, какая разница! — И удалился из кухни.

Что тут можно поделать? Можно ли выгнать из дома Марко? Можно ли уговорить Хеннера, чтобы он взял предательство на себя? Можно ли дискредитировать его так, чтобы Йорг ему не поверил? Вовлечь в дело Андреаса? Снять остроту заявления? Убежать самой? Как-то объяснить Йоргу, почему она должна была поступить так, как поступила?

Кристиана помнила, как дала подсказку полиции. Она сделала это анонимно, так что получилось вроде бы так, как будто не она это сделала, а подсказка появилась сама собой. Она помнила, какое это было для нее облегчение, когда Йорг оказался в тюрьме, где он был уже в безопасности. Она помнила, как жила в постоянном страхе, пока он был на свободе. Это был не тот страх, какой испытываешь за человека, упорно продолжающего заниматься альпинизмом, дельтапланеризмом или автомобильными гонками. Она все время ощущала у себя в животе скрученный узел, в котором переплелись страх, горькая боль и чувство вины, оттого что ей, старшей сестре, стоило только дать одну маленькую подсказочку — и она спасла бы младшего братишку! Своим предательством она тоже взяла на себя вину. Но что значила эта вина по сравнению с тем, что брат остался живой!

Потом пошли годы тюремного заключения — время, когда она жила только для брата. Кристиана тогда думала, что этим она вполне расплатилась за взятый на себя грех предательства. Неужели же этого было мало? Теперь она заплатит еще и утратой его любви? Что ж! Будь что будет! Кристиана с удивлением поняла, что способна допустить недопустимую прежде мысль, и мир от этого не рухнул, и она не умерла.

7

Кристиана отправилась к тому месту в парке, где мог работать ее телефон. Когда-то там был пруд, и, набирая номер, Кристиана, как всегда, подумала, как там почва: осталась ли она по-прежнему влажной и не этим ли объясняется, что отсюда можно звонить. Она мечтала о том, чтобы восстановить водовод от ручья к выемке пруда и обратный сток в ручей, чтобы пруд снова наполнился.

Она позвонила Карин. У нее пропала охота осуществлять задуманные планы, и она стала уговаривать Карин съездить еще к замку на озере, до которого было совсем недалеко:

— Не торопитесь. Я приготовлю аперитивы к шести часам.

Возвращаясь к дому, она увидела на скамье возле ручья Маргарету и Хеннера. В первый момент ее это неприятно задело, но тут же, естественно, слилось с овладевшим ею пораженческим настроением, готовностью от всего отказаться и смириться со всем, что пошлет судьба. Она останется покинутая всеми, кого любила. Ей останутся только работа, городская квартира и загородный дом. Что касается работы с пациентами и коллегами, тут все в порядке. Но радость от квартиры и дома она хотела делить с кем-то еще — с Маргаретой, с Йоргом и (эта мысль мелькнула у нее несколько раз нынче ночью) с Хеннером.

Она обошла вокруг дома и вышла из ворот на улицу. Сосед, бывший председатель сельскохозяйственного кооператива, устроивший в большом сарае и на широкой лужайке выставку своей коллекции старых сельскохозяйственных орудий, в надежде на посетителей стоял рядом, прислонясь к забору. Завидя Кристиану, он спросил, отыскал ли ее молодой человек, вежливый такой, не забыл поздороваться, поблагодарить, а потом попрощаться. Кристиана была рада, что сосед с ней заговорил. Хотя вот уже три года прошло, как она тут поселилась, он до сих пор с ней не здоровался, а с него, как бывшего начальника, брали пример жители деревни. Но когда она попробовала узнать, не похож ли молодой человек на репортера, она сразу же почувствовала в поведении собеседника подозрительность и враждебность. А чего ему такого разведывать в барской усадьбе? Что вообще там творится в последние дни? Для чего понаехало столько машин? Она рассказала, что вот, мол, собрались наконец приехать старые друзья, которые давно не видались. Он высказал туманные угрозы: коли здесь творится что-то неладное и репортеры не сумеют сами докопаться до сути, то другие могут и подсказать, если надо.

Кристиана пошла дальше, мимо обветшалого пасторского дома, мимо церкви, которая уже не первый и не последний год ремонтировалась и стояла в лесах, мимо старой почтовой станции, где когда-то меняли лошадей, мимо деревенской площади с памятником погибшим солдатам. По пути она не встретила ни души. Проходя мимо павильончика автобусной станции, она увидела троих парней. Они сидели на пластиковых стульях, пили пиво и безмолвно проводили Кристиану взглядами, сильно перепугав ее своим неожиданным присутствием. Да, она тут чужая. Это чувство было под стать ее нынешнему настроению.

Она принялась высматривать молодого человека, о котором говорил сосед. Может быть, он отправился шнырять по деревне? Расспрашивает там о ней? Может быть, он уже прознал, что Йорг получил помилование и что она, его сестра, здесь живет? Она присматривалась к номерным знакам всех припаркованных машин: если он репортер, то, скорее всего, приехал из Берлина, или Гамбурга, или Мюнхена. Потом она подумала, что это рассматривание унизительно, и запретила себе этим заниматься. Что-то в ней вдруг возмутилось против охватившего ее пораженческого настроения. Радоваться было не с чего, но к ее грусти теперь примешалась боевая нотка. Ничего, она еще справится с ними со всеми: со всякими там Марко, репортерами и молодыми сопляками, а если те, кого она любит, не хотят ее больше знать, так и черт с ними!

Отважный боевой настрой продержался, пока она не вышла на дорогу, ведущую к дому. До него было недалеко, но дорога туда была унылой: по одну сторону обветшалый пасторский дом, ржавеющие сельскохозяйственные орудия, давно не видавшая ремонта каменная ограда вокруг ее участка, по другую — серые заброшенные склады и сараи сельхозкооператива. Дорога была немощеная, при каждом шаге из-под ног Кристианы взметались тучи пыли и потом долго висели в воздухе, образуя за нею длинный шлейф. «Словно я, как мантию, волочу за собой прошлое», — подумала она, обернувшись назад. И тут же вновь проснулся прежний страх — страх потерять Йорга, потерять Маргарету и остаться без ничего, кроме работы. В воздухе было не жарко, но солнце припекало, и у Кристианы вдруг появилась охота сделать больно тем, кто ей причиняет боль.

На террасе сидели Дорле и Марко.

— Йорг ушел в свою комнату спать. А Марко как раз рассказывает мне о том, какой герой Йорг и что мир скоро прочитает его заявление, и уж тогда все это поймут.

Она обратила лицо к Кристиане, улыбаясь ей как женщина женщине: дескать, мы с тобой давно знаем, что мужчины не герои, а маленькие — или, в крайнем случае, взрослые — мальчишки. Затем она повернулась с улыбкой к Марко:

— А ты можешь мне объяснить, почему этот герой запросил пощады?

Кристиане, вообще-то, не хотелось ни того, ни другого: ни слушать, как Марко будет агитировать за заявление в прессу, ни соглашаться с Дорле, как будто они с нею заодно.

— Он не просил пощады. Он просто подал заявление, как подают заявление на отпуск, или на водительские права, или на разрешение для строительства. Что же тут такого?

— Разве помилование не означает: «Со мной, вообще-то, поступили так, как я того заслуживал, но я прошу вас, вы уж, пожалуйста, простите меня и больше не наказывайте».

— Другие, может быть, смотрят на это и так. Но для революционера главное — это шанс выйти на свободу и продолжать борьбу. Представился шанс, значит, надо им воспользоваться. Для него это побег, и ради побега он готов притвориться и обмануть противника, на суде он сражается и после первой инстанции обращается во вторую и третью, он пишет прошения.

— Какая чушь! — разозлилась Кристиана. — Йорг не врал на суде, чтобы отделаться более легким приговором. В тюрьме он не писал прошения по любому поводу, чтобы облегчить свое положение. Он устраивал голодные забастовки,[44] причем не раз.

Марко кивнул:

— Голодная забастовка — это часть революционной борьбы. Самоубийство тоже часть революционной борьбы.[45] Они демонстрируют всему миру, что государство не может распоряжаться заключенными по своему благоусмотрению, что они не объекты, а субъекты. И что эта борьба самоотверженна и, если потребуется, может быть саморазрушительной, самоубийственной. Я не говорил, что революционер готов пойти на все, что угодно, чтобы выбраться из тюрьмы. Если приходится вести борьбу в тюрьме, он ведет ее в тюрьме. Но времена голодных забастовок и самоубийств закончились. Борьба должна вестись на воле. Поэтому Йорг подал прошение.

— Ну да! Как мне кажется, прошение о помиловании демонстрирует всему миру, что распоряжается всем государство, так что, покорно прошу тебя, государство, изволь распорядиться на мой счет! Ну и бог с ним! Кому какая от этого радость, если Йорг будет до скончания века сидеть в тюрьме? — Дорле зевнула и поднялась. — Пожалуй, пойду-ка я тоже покемарю. Когда там у нас следующее мероприятие?

— В шесть часов будет аперитив. Но мне, наверное, понадобится помощь. Так что приходи на кухню в пять.

Дорле кивнула и ушла. Может быть, к Йоргу? Кристиане сейчас было все равно. Дорле не отнимет у нее Йорга. Опасность грозила со стороны Марко.

Он тотчас же принялся за свое:

— Вот видишь? Без заявления все будут видеть это в том же свете, что Дорле. Они, дескать, одолели Йорга, Йорг сломался! Ты же не хочешь, чтобы он для всех остался таким! Как он будет с этим жить дальше? Получается, что он зря прожил жизнь.

— Не приставай ты к нему, пусть он сам с этим разберется. Почему ты решил давить на него?

Но, отвечая Марко, она уже понимала, что он имеет в виду. Перед ней вновь встало вчерашнее лицо Йорга, так оживившееся, когда он слушал, как его восхвалял и призывал на свою сторону Марко, мысленно она вновь услышала, как горячо во время ночной прогулки по парку Йорг говорил о завете борьбы. И в то же время у нее перед глазами стоял другой Йорг — сутуло опустивший плечи, с шаркающей походкой и суетливыми жестами. Марко понял, что, если на Йорга не оказать давления, он с одинаковым успехом может принять решение как в пользу публикации, так и против нее.

— Могу я прочитать?

— Ну разумеется!

Марк вытащил из кармана рубашки два сложенных листка, развернул и протянул ей. Она прочла, что революционная борьба в Германии не окончена, а только начинается, что она имеет такой же глобальный характер, как экономика и политика, она преодолевает культурные и религиозные границы, обретает новые организационные формы и использует новые, по сравнению с семидесятыми и восьмидесятыми годами, средства. Текст заканчивался такими словами: «Система не может отсидеться, прячась от революции за лживыми утверждениями. Она уязвима, ее можно обезоружить и победить. Провокации, в ходе которых система разоблачает себя, взрывы, которые зримо доказывают ее уязвимость, индивидуальный террор, который демонстрирует беззащитность тех, кто полагается на ее силу и живет за ее счет, террористические акты, которые наводят страх и заставляют людей задуматься и заново осмыслить действительность, — все это не вчерашний день. Борьба продолжается».

Она поняла, что пытался сделать Марко: он хотел создать текст, который призывал бы к борьбе и выдвигал лидеров, но в то же время мог быть прочитан и просто как анализ и прогноз. Удалась ли его попытка? Нет ли здесь юридических промахов, к которым можно придраться? Кристиана вернула Марко его странички:

— Андреас не возьмется за это, он откажется. Так что найди другого юриста, чтобы просмотрел этот текст. Я позабочусь о том, чтобы Йорг не выпускал это заявление, пока юрист не даст зеленый свет, и я добьюсь своего, чего бы это ни стоило. Да, я знаю, что сегодня — суббота. Но если ты отправишься прямо сейчас, то до завтра успеешь найти юриста.

Он бросил на нее подозрительный взгляд:

— Ты же не собираешься…

— …похитить Йорга или посадить его под замок, чтобы ты завтра не мог с ним поговорить? — Она рассмеялась. — Если бы в этом был какой-то толк! Но толку в этом нет, так что можешь не бояться.

— Ты скажешь…

— Я скажу Йоргу, что ты уехал. Что ты отправился в город посоветоваться с адвокатом насчет одного заявления, которое собираешься предложить на его рассмотрение. Что ты вернешься сегодня вечером или завтра утром. О'кей? — Все это Кристиана произнесла чрезвычайно любезно.

Оба понимали, что этот раунд остался за ней.

Марко проглотил свою досаду, кивнул и встал:

— Тогда до скорого.

8

Хеннер тоже попрощался с Маргаретой:

— До скорого!

Он довел ее под руку до скамейки, они посидели там, глядя на ручей, и затем он отвел ее под руку обратно в садовый домик. В дверях она убрала свою руку с его руки и вошла в дом; он повернулся и пошел прочь.

Но через несколько шагов он вернулся, рывком открыл дверь, которую она только что за собой закрыла:

— Маргарета!

Она обернулась и очутилась в его объятиях. Чуть помедлив, она тоже заключила его в объятия. Они не целовались, ничего не говорили друг другу, а только обнимались. Пока он вдруг не рассмеялся, хохоча все громче и громче. Тут она оттолкнула его от себя и посмотрела на него вопросительно.

— Я радуюсь.

Она улыбнулась:

— Это хорошо.

Он снова привлек ее к себе:

— До тебя приятно дотрагиваться.

— До тебя тоже.

— И ты первая женщина в моей жизни, которую я поцеловал первым.

Он поцеловал ее, и снова она чуть помедлила, прежде чем закрыть глаза, принять его поцелуй и ответить на него поцелуем.

После поцелуя она спросила:

— Первая женщина?

— До сих пор женщины целовали меня первыми. Женщины, которых я не хотел целовать, или не знал, хочу ли я с ними целоваться, или хотел целоваться, но не так скоро. — Он опять засмеялся. — Я рад вдвойне: потому что тебя так приятно трогать и потому что я тебя поцеловал. Втройне! Потому что поцелуй был так хорош.

— Пойдем со мной!

Они поднялись по лестнице. Чердак представлял собой одно большое помещение с печным дымоходом, шкафом, кроватью и единственным окном на фронтоне. Было темно, было жарко, воздух был спертым.

— Мне надо прилечь. Хочешь сесть рядом?

Она легла на кровать в юбке и в майке, он присел с краю. Он глядел на ее лицо с карими глазами, широковатым носом и красиво очерченными губами, на каштановые волосы, на которых у корней проступала седина. Она взяла его за руку.

— До вторника я был в Нью-Йорке на конференции «Фундаментализм и терроризм». Во второй вечер я был на обеде с одной женщиной, профессором из Лондона, и, когда я проводил ее до отеля и стал прощаться, она обхватила руками мою голову и поцеловала в губы. Может быть, это ничего особенного не значило и было всего лишь вариантом обычного прощального или приветственного поцелуя. Но по дороге в свой отель я впервые в жизни задумался над поцелуями. А ты когда-нибудь задумывалась о поцелуях?

— Угу.

Он подождал, но она больше ничего не сказала.

— Когда я был маленький, у родителей была привычка целовать меня в губы, я с трудом выносил эти поцелуи. Конечно же, они вкладывали в это добрые чувства. Но когда папа и мама встречали меня после каникул на вокзале и приветствовали поцелуем в губы, я внутренне холодел. Вместо близости эти поцелуи порождали отчуждение. А уж когда от папы, не придававшего большого значения гигиене, пахло, меня едва не трясло. Сейчас моего папы давно уже нет в живых. Мама живет одна, я регулярно навещаю ее раза два в месяц. При встрече она каждый раз целует меня в губы и делает это так… Зачем я тебе это рассказываю? Я слишком много болтаю? Может, мне остановиться? Нет? Она целует меня так требовательно, так настойчиво, так жадно, что напоминает мне вульгарную девчонку, вешающуюся на шею мужчине, которому она совершенно неинтересна.

Телесность моих родителей… Когда я был еще маленьким, отец как-то раз или два водил меня с собой в бассейн и в раздевалке брал в свою кабину. Отцовская нагота, его дряблое белое тело, его запах, его нечистое нижнее белье — все это производило на меня такое отталкивающее впечатление, что я чувствовал угрызения совести. Впоследствии я никогда больше не видел его обнаженного тела, только тело матери. Иногда я сопровождал ее при походах к врачу, она там раздевалась, обнажая дряблую, обвислую кожу и распухшие суставы. Это тоже меня отталкивало, но одновременно вызывало и жалость. Хуже всего, когда, наведываясь к ней, я застаю такие моменты, когда у нее случается недержание стула. Тут уж желудок срабатывает прямо в постель, или на одежду, или в ванной на пол и на стены — уж не знаю, какими отчаянными телодвижениями она достигает такого результата, чтобы оно туда попадало. Она стыдится и поэтому сама об этом молчит, но ведь чувствуется запах, тут уж не утаишь, и я отмываю засохшее дерьмо. Я говорю только добрые слова, утешаю ее и убираю, пока не наведу полную чистоту. Но в душе не чувствую ничего, кроме холода и отвращения, и внутренне только стискиваю зубы. Это не те угрызения совести, какие я чувствовал рядом с отцом в кабинке для переодевания. Мне становится страшно. То, что я обнаруживаю в своей душе, наводит на меня ужас.

Ты ведь слыхала истории про медицинских сестер, которые убивали своих пациентов? Они вели себя приветливо и любезно, хорошо выполняли свою работу, но не от любви к пациентам, а потому что ухаживали за ними, стиснув зубы. В душе у них холод. И вот из-за того, что от них требуются такие огромные усилия, которые можно выдержать только ради любви, они в один прекрасный день вдруг не выдерживают и хладнокровно убивают пациента. Притом что сами по себе они не такие уж плохие люди. Достаточно вспомнить…

— Ты же не убиваешь свою мать. Ты только убираешь за ней дерьмо. — Поднявшись с подушки, Маргарета гладила его по спине.

— Но холод-то тот же самый! Когда я хожу по улицам или сижу в кафе на площади, я разглядываю людей. Как они ходят, как держатся, что выражается на их лицах. Иногда я могу разглядеть, какого труда им стоит, чтобы вот так держаться, сохранять такое выражение; я вижу, с какой отвагой они отвечают на вызовы, которые предъявляет им жизнь, какие героические усилия приходится им иногда прилагать, чтобы просто сделать очередной шаг, и, глядя на это, я испытываю глубокую жалость. Но это всего лишь сантименты. Ибо с таким же успехом я способен ощущать по отношению к этим людям такой холод, что, будь у меня под рукой автомат и не опасайся я неприятностей, связанных с судом и тюрьмой, я, пожалуй, всех бы их перестрелял.

— И все это пришло тебе в голову, когда ты впервые в жизни задумался о поцелуях?

— С того раза я многое передумал. Многое мне пришло в голову только сейчас, потому что мне хотелось бы знать, смог бы я, как Йорг… — Он вскинул на нее сердитый взгляд, и она поняла, что сейчас он спрашивает себя, не смеется ли она над ним.

Нельзя, чтобы он так думал.

— Я еще никогда не задумывалась о поцелуях. А если бы и задумалась, меня бы это не завело туда же, куда тебя. По-моему, такие переходы слишком уж далеки: от замывания дерьма ты скакнул к душегубству, от добрых дел — к злодеяниям, от представлений — к действительности. Каждый человек мысленно иногда ставит себя в такие воображаемые ситуации, которых никогда не допустит для себя в действительности.

— А ты вчера и сегодня ни разу не спросила себя, как Йорг мог убивать свои жертвы и могла бы ты делать то же самое? Я, например, понял про себя, что хотя и не могу представить себя в качестве убежденного бойца революции, но убийцей с холодной головой и холодным сердцем — могу.

Маргарета покачала головой и прислонилась щекой к его груди. Когда она отпустила его и снова опустилась головой на подушку, он разулся и лег рядом с ней. Так они и уснули.

9

Другие тоже спали. Йорг и Дорле по своим комнатам, Кристиана на террасе в шезлонге, Ильза на носу лодки. Только Марко был на пути в город, а обе супружеские пары и Андреас отдыхали на воздухе в ресторанчике на берегу озера, с наслаждением ощущая приятную усталость в ногах и в мыслях; заказав еще одну бутылку вина, они любовались игрой солнечного света на волнах. Стояла жара, жарко было в доме, на террасе, у ручья и у озера, зной навевал истому, а истома — миролюбивое настроение. По крайней мере, Кристиана с надеждой подумала, что все, наверное, чувствуют то же, что и она, когда перед сном ее посетило приятное чувство, что все как-нибудь образуется.

Ильза уснула потому, что не могла решить, правильно ли будет, если Ян у нее уснет. После убийства она могла себе представить у Яна два состояния: полное изнеможение и сумасшедшую эйфорию, она могла себе представить, как Ян ляжет в кровать и беспробудно проспит до утра и как Ян проведет бессонную ночь.

Но потом у нее пропала охота продолжать рассказ о буднях Яна, на сегодня с нее было довольно. Его угоны машин, ограбления банков, его побеги, его обучение в лагерях палестинцев,[46] дискуссии с другими членами организации, тайники, где он хранит деньги и оружие, его встречи с женщинами, то, как он отдыхает, — все это она могла себе представить и все это сможет описать. Кое-что требовало дополнительного исследования: есть ли у немецких террористов какой-то определенный почерк в угоне машин и банковских грабежах? Где находятся лагеря, в которых они проходят подготовку? Сколько времени они там проводят, чему обучаются? В какой момент они прекращают спорить о политической стратегии и начинают обсуждать только детали террористических акций? Где они проводят свой отдых? На все эти вопросы можно найти ответ. Непонятно было другое: как дальше быть с убийствами? То есть берется заложник, две-три недели его держат у себя, перевозят с места на место, кормят и поят, разговаривают с ним, быть может, даже и шутят… А потом взять и убить? Как на такое может хватить духу?

В первые дни с ним никто не обменялся ни словом. Он был связан по рукам и ногам, не затем, чтобы не сбежал, а затем, чтобы не мог сорвать клейкую ленту со рта и поднять крик. Стены были тонкие. Днем он сидел посредине комнаты на стуле, ночью лежал на полу. Когда его водили в уборную, ему развязывали одну руку; когда кормили и поили, один снимал у него со рта клейкую ленту, а второй стоял рядом, чтобы оглушить, если он вздумает закричать. Никогда с ним наедине не оставался кто-то один, никто при нем не снимал маски.

Какие бы действия с ним ни производили, его все время подгоняли, чтобы он пошевеливался побыстрей: подгоняли, когда он вставал после сна, подгоняли, когда ковылял в уборную, когда отправлял естественную потребность, когда ковылял из уборной в комнату, когда ел и пил. Хотя его все время торопили жевать и глотать побыстрее, он пытался между глотками заговаривать с ними. «Чего бы вы ни хотели выторговать за меня, я могу вам в этом помочь». Или: «Дайте мне написать письмо канцлеру!»[47] Или: «Позвольте мне, пожалуйста, написать жене!» Или: «У меня болят ноги. Не могли бы вы связать меня как-то иначе?» Или: «Отворите, пожалуйста, окно!» Они на его слова не реагировали. Хотя они не разговаривали с ним, он прекрасно знал, к какой они принадлежат организации. Он видел плакат, под которым они его сфотографировали.

Они не разговаривали ни с ним, ни о нем. Не потому, что заранее об этом договорились, как не договаривались и о том, чтобы общаться с ним как можно меньше. Все чувствовали одинаковую потребность держать с ним дистанцию. Когда Хельмут сразу после того, как они прибыли на квартиру, принялся ругать его, обзывая фашистской свиньей, поганым капиталистом, денежным прохвостом, остальных это так покоробило, что Марен подошла к Хельмуту и, обняв, увела из комнаты.

В лесном домике, куда они перебрались несколько дней спустя, они собирались держаться той же линии поведения. Но они не знали, что в доме, кроме кухни и ванной, остальное пространство представляло собой одно общее помещение. «Не проблема!» — сказал Хельмут, принес оставленный в машине капюшон, который при похищении они нахлобучили пленнику на голову и в котором перевезли его сюда, и снова закрыл ему лицо. Однако проблема все же возникла. Пленник, хотя и связанный, с заклеенным ртом и с замотанной головой, лишенный возможности заговорить с ними или кого-то увидеть, был, однако, тут, рядом. Его присутствие ощущалось тем сильнее, чем неподвижнее он сидел на стуле. Когда он вытягивал ноги, вертел шеей и ерзал на сиденье, сносить его присутствие было легче. Поскольку они, не желая, чтобы он узнал их голоса, при нем не разговаривали, в большой комнате царило безмолвие и было слышно его тяжелое дыхание. Днем они могли выйти на кухню или побыть на дворе. Ночью же им некуда было скрыться от его дыхания.

Потом он в промежутках между жеванием и глотанием стал говорить: «Я не могу дышать носом, мне мало воздуха». Он повторял это снова и снова, а они не обращали внимания. Пока он вдруг не повалился со стула. Марен стащила с его головы капюшон, сорвала клейкую ленту со рта, и он опять задышал. Все были без масок, и только Марен не растерялась и вовремя натянула ему капюшон, прежде чем он пришел в себя.

С этого дня они перестали заклеивать ему рот, и он начал разговаривать. Он говорил с ними о политике, а так как они не вступали с ним в дискуссию, он сам высказывал их точку зрения. Он рассказывал им о себе. Начинал он так: «По вашему мнению, я…» — а затем говорил: «в действительности же…» — и с этими словами переходил к сути дела. Так он рассказал о военном времени, о своей карьере в области экономики, о своих контактах с политикой.[48] Он никогда не говорил дольше пятнадцати-двадцати минут. Он действовал умело; он хотел заронить в них зерно, которое затем даст всходы и вынудит их взглянуть на него не как на типичного представителя капитализма или системы, которого можно убить, а как на живого человека. Затем он начал рассказывать о жене и детях. «Я не смог развестись с женой, хотя наша совместная жизнь стала очень несчастной. Когда она неожиданно умерла, я думал, что и сам умер для любви и счастья. Но затем я познакомился с моей теперешней женой и еще раз влюбился, сперва в нее, а потом в нашу дочь. Я не хотел снова заводить детей и даже, когда она родилась, не очень обрадовался. Но потом… Я влюбился в это маленькое личико, когда она на меня посмотрела, в пухленькие ручки и ножки, в кругленький животик. Я влюбился в младенца так, как влюбляются в женщину. Не правда ли, странно?»

Голос его звучал твердо и решительно. Когда в нем появлялись вопросительные, нерешительные, задумчивые интонации, Ян говорил себе: он разыгрывает перед нами спектакль. И когда его массивная фигура, раскиснув, принимала мешковатую позу, а крупное, мясистое лицо принимало вдруг боязливое, плаксивое выражение, Ян тоже считал это актерством: борется за себя, дескать, теми средствами, какие у него есть под рукой. Интересно, если освободится, напишет ли он в какой-нибудь книге или интервью, как он нами манипулировал? Или выказывать слабость ему так неприятно, что он не признается в ней, даже несмотря на то, что воспользовался этим приемом, чтобы нами манипулировать?

Если он освободится… Они пошли на то, чтобы продлить срок ультиматума, и еще раз сфотографировали его со свежей газетой под тем же плакатом.[49] Если их товарищей не выпустят из тюрьмы, они вынуждены будут его расстрелять. Кто же иначе будет принимать их всерьез, если они его выпустят?

В последний день назначенного в ультиматуме срока шел дождь. Было не холодно; они сидели перед домом, под навесом, и глядели на струи дождя. В деревьях на лужайке висели клочья тумана, густые тучи застилали небо, скрывая далекие горы и лес. Даже через закрытую дверь было слышно, что́ он говорит. Точно так же и он слышал последние новости, передававшиеся по транзисторному радио. Кидая жребий, кому его расстреливать, они старались говорить тихо, чтобы он этого не услышал.

Ян попытался отвлечься чтением. Но он разучился связывать то, о чем он читал, с тем, как он жил. Те жизни, о которых он читал в романах, были так от него далеки, так фальшивы, что потеряли для него всякий смысл, да и книги по истории и политике тоже потеряли смысл, выбор между учением и борьбой он решил в пользу борьбы. Неспособность читать отзывалась в его душе небольшой болью. «Это всего лишь боль расставания, — подумал он. — Одно из последних страданий, все прочие я оставил уже позади».

За час до истечения ультиматума он сказал:

— Когда пройдет этот час, вам будет некогда со мною возиться. Можно я сейчас напишу письмо моей жене?

Хельмут иронически повторил за ним: «Письмо моей жене». Марен пожала плечами. Ян встал, принес бумагу и карандаш, снял с него капюшон и развязал руки. Он смотрел, как пленник пишет.

«Любимая, мы с тобой знали, что я умру раньше, чем ты. Мне жаль, что уже приходится уходить, что я покину тебя так рано. Жизнь богато одарила меня счастьем. В эти последние дни, когда у меня оказалось так много времени для размышлений, мое сердце было полно годами, которые мы прожили вместе. Да, я очень хотел бы еще многое сделать вместе с тобой и хотел бы увидеть, как наша дочь…»

Он писал медленно, каким-то по-детски неуклюжим почерком. «Ну разумеется! — подумал Ян. — Ведь он давно уже ничего не пишет сам, а только диктует. Он диктует, и распоряжается, и манипулирует, и погоняет своих подчиненных. И в то же время у него есть молодая жена, и маленький ребенок, и преданная собачка, и, когда он после своих подлых дел возвращается домой, собачка бежит ему навстречу, а дочка кричит: „Папа, папа!“ — а жена обнимает его и говорит: „У тебя усталый вид. Тяжелый выдался день?“». Ян достал из-за пояса пистолет, снял с предохранителя и выстрелил.

Ильза поднялась и спрыгнула из лодки на берег. Нет, это было нетрудно! Трудным было первое убийство, хотя Ян и облегчил себе дело, совершив его словно бы в состоянии транса. Совершив первое убийство, Ян разорвал общественный договор, по которому мы не убиваем друг друга. Что после этого еще могло его сдерживать?

10

Когда Карин на парковке выходила из машины, к ней подошел молодой человек и спросил:

— Госпожа епископ?

Она внимательно посмотрела на него с приветливым выражением, как еще в годы своего пасторства научилась смотреть на всех обращавшихся к ней людей. Он был высок ростом, лицо чистое, открытый взгляд, весь облик этого юноши, в бежевых брюках, голубой рубашке, с темно-синей курткой на согнутой руке, излучал веселость и благовоспитанность.

— Да?

— Я хотел попросить, чтобы вы замолвили за меня словечко. Ведь вы тут, кажется, в гостях, а мне очень хотелось бы посмотреть этот дом и парк. Я пишу работу о помещичьих усадьбах этой области и вот сегодня наткнулся на эту. Будние дни я просиживаю в архивах, а в выходные выезжаю за город и наглядно знакомлюсь с тем, о чем читал. Иногда чего-то уже не оказывается на месте, зато иногда бывает, что я нахожу что-то, о чем еще ничего не написано. Об этой усадьбе я нигде ничего не читал.

— Я могу представить вас владелицам.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны. Вы меня, конечно, не помните. Девятнадцать лет назад вы конфирмовали в церкви Святого Матфея моего друга Франка Торстена и при выходе из церкви пожали мне руку.

— Нет, не припомню ни вас, ни вашего друга. Вы изучаете историю искусства?

Она направилась к дому, и он пошел вместе с ней.

— Я вот-вот закончу университет. Прошу извинить меня, что я не представился. Герд Шварц.

Кристиану они застали в обществе дочки Ульриха на кухне. Кристиана встретила их недоверчиво, но сразу почувствовала облегчение. Так вот, оказывается, кто тот молодой человек, который ходил по деревне! Она дала Карин необходимые инструкции насчет жаркого в духовке и повела Герда Шварца осматривать дом.

Не знает ли она, кто построил этот дом? Он как будто напоминает усадьбы Карла Магнуса Бауэрфенда шестидесятых-семидесятых годов восемнадцатого века.[50] Просторный вестибюль, ведущая на второй этаж деревянная лестница вместо обычных в то время каменных, две потайные угловые комнаты, в которые можно попасть только из салона, — все это характерно для его творческого почерка. Проверяла ли она, не скрывается ли под штукатуркой в углах салона и на потолке роспись? Бауэрфенд любил расписывать углы выходящего на террасу салона растительным орнаментом, а потолок — в виде нежно-голубого неба с легкими облачками. Герд Шварц был мастер не только говорить, но умел так же хорошо слушать собеседника. Сетования Кристианы на плесень в каменной кладке и жучка в деревянных деталях, на крышу, водопровод, на трудности с транспортом и дороговизну доставки — все нашло в нем внимательного и сочувственного слушателя. В парке она показала ему впадину, которую мечтала снова наполнить водой из ручья.

— Где пруд, там наверняка был и островок. — Приглядевшись, он нашел во впадине возвышенный участок и на нем два камня, на которых когда-то, должно быть, покоилась скамья.

И все это время он вел себя с такой подкупающей скромностью, что вскоре Кристиана начала воспринимать его почти как родного и предложила ему погулять одному и посмотреть все, что ему интересно. Ей же, дескать, пора возвращаться на кухню.

Но он недолго оставался один. Андреас, которому Кристиана рассказала о Герде Шварце, не поддался чарам его воспитанности и скромности:

— У вас есть мобильник? Можно мне на него посмотреть?

Когда Герд Шварц в недоумении протянул Андреасу свой телефон, тот засунул его себе в карман.

— Я верну его вам, когда вы будете уходить. Мы не хотим тут никаких телефонных звонков.

Герд Шварц с добродушной иронией спросил:

— Вы боитесь излучений?

Андреас вместо подтверждения неопределенно развел руками и пошел с Гердом Шварцем, не думая оставлять его одного. Когда они, обойдя парк, приближались к дому, из салона вышел на террасу Йорг. Он остановился, щурясь от лучей заходящего солнца, подтверждая всем своим видом, что он именно тот, чей портрет в последние недели можно было встретить в каждой газете и каждой передаче. Отметив про себя, что Герд Шварц, словно не узнав этого лица, не выказывает никаких признаков удивления или любопытства, Андреас еще больше укрепился в своих подозрениях. Но тут его опередила Кристиана:

— Не торопитесь уходить, побудьте еще!

Герд Шварц охотно согласился.

Андреас не питал надежды, что нового гостя, буде он окажется лазутчиком, можно заставить молчать, пригрозив судебным преследованием. Значит если здесь будет сказано что-то лишнее, то для безопасности придется придержать его тут.

— Ну, как удалась ваша экскурсия? — спросила Кристиана, обращаясь к обоим супружеским парам и Андреасу.

Ингеборг дала отчет о посещении разрушенного монастыря и репетиции концерта, на которой они побывали и которая произвела на них большое впечатление:

— Потом мы посидели у озера, все были немножко пьяные, сонные и довольные, пока эти трое не сцепились друг с другом. Левый проект — вот из-за чего они так распалились, как будто он в наше время еще кого-нибудь волнует!

— Разумеется нет, дорогая, — начал Ульрих, стараясь говорить как можно терпеливее. — Мы знаем, что сегодня он уже никому не интересен. Мы сцепились, выясняя, кто именно окончательно доконал левый проект. — Обратившись к Андреасу, он продолжал: — Мы с тобой можем прийти к согласию. К этому имеет отношение и то, и другое: бесправие человека при тотальной власти государства на Востоке и усиление терроризма на Западе. Вместе они доконали левый проект. Однако то, что говоришь ты, Карин… Как ни замечательны достижения феминизма и движения за сохранение окружающей среды, но то обстоятельство, что мы сортируем свои отходы и что пост бундесканцлера у нас занимает женщина[51] — представительница Христианско-демократической партии, не имеет никакого отношения к левому проекту.

Йоргу с трудом удавалось сдерживать себя, чтобы дослушать Ульриха до конца:

— Опять я в чем-то виноват? Теперь оказывается, что и левый проект загубил я? А ты-то над ним трудился в своей зубопротезной лаборатории и ты в своей адвокатской конторе? Сколько же в вас ханжеского… — Стиснув зубы, он не договорил «дерьма», но так и не придумал, чем его заменить. — Смысл левого проекта в первую очередь в том, что человек может выступить против насилия государства, может его сломить, вместо того чтобы быть сломленным им. Это мы доказали нашими голодными забастовками, нашими самоубийствами и нашими…

— …убийствами. Бессилие пришедшей в негодность государственной власти доказывает каждое предприятие глобального масштаба, переставшее платить налоги, потому что, платя налоги, оно имело бы одни убытки, а получая прибыль, может их не платить. Для этого не требуется человекоубийства и не нужны террористы.

Герд Шварц с интересом прислушивался к разговору. Если в первый момент он не узнал Йорга, то сейчас, казалось бы, должен был наконец догадаться, кто перед ним. Неужели при той шумихе, которая поднялась вокруг помилования Йорга, он вообще о нем ничего не слышал? В таком случае, решил Андреас, это значит, что, если новоявленный гость теперь узнал Йорга, но помалкивает о своем открытии, у него должны быть на это свои причины. Так что же, здесь так-таки нет повода для подозрительности? Безобидный искусствовед, понимаете ли, совершенно равнодушный к политике?

Кристиана беспомощно обвела взглядом собравшихся. Сейчас Йорг опять начнет спрашивать Хеннера, какие чувства он испытывает при мысли, что тогда его предал, а теперь явился праздновать его освобождение. И точно, вот оно, как угадала!

— Ты еще не ответил на мой вопрос. Ты тогда посадил меня в тюрьму, а теперь празднуешь мое освобождение — интересно, что ты при этом чувствуешь?

Хеннер стоял рядом с Маргаретой, не рука об руку, однако бок о бок.

— Да, я действительно подумал, что ты воспользуешься хижиной в качестве укрытия или перевалочного пункта. Однажды я поехал туда и оставил тебе там письмо. Возможно, меня выследила полиция, я этого не заметил. Нашел ты письмо?

— Письмо от тебя? — Йорг был сбит с толку. — Нет, никакого письма от тебя я не находил. Да и когда мне было его находить, полицейские сразу же арестовали меня. Ты упоминал об этом письме, после того как мне вынесли приговор и ты навещал меня в тюрьме?

— Совершенно не помню. Я только помню, что ты со мной не разговаривал, а только обзывался. «Долбаная задница недоделанная» — мне это запомнилось, потому что меня возмутила «недоделанная». Я так и не понял, что это могло бы значить.

— Я тогда не очень-то горел желанием беседовать с тем, кто меня выдал. Так, значит, ты не… — Йорг помотал головой.

— Судя по тому, как ты это сказал, тебя это огорчило. Тебе было бы приятнее услышать, что твой старый друг, буржуазная недоделанная задница, предал тебя?

— Приятнее, если бы ты… Нет, мне это не было бы приятнее. У меня только не укладывается, что… Уж если тебя полиция держала под наблюдением и выследила, то за кем же она в таком случае не вела наблюдения? Сколько времени тогда прошло с тех пор, как мы перестали встречаться? Ведь еще до того, как я ушел в подполье, мы уже не виделись несколько лет. Среди моих контактов ты был не слишком многообещающим, и все же полиция за тобой… — В голосе Йорга слышалось не столько огорчение, сколько недоверчивость.

— Вы никогда не были сильны в правильной оценке полиции. Впрочем, откуда мне знать! Может быть, кто-то другой из ваших приходил на перевалочный пункт, чтобы принести что-то или унести, и полиция выследила не меня, а этого человека. Кстати, не пора ли нам заняться аперитивом?

— Погодите! Погодите минутку! — Ульрих взмахнул руками. — В честь нынешнего торжества я привез ящичек шампанского, а зная, что у вас постоянные перебои с электричеством, я положил его в ручей. Погодите, я мигом!

Кристиана принесла бокалы, Дорле — оливки и нарезанный кубиками сыр, Андреас и Герд Шварц составили в кружок стулья, а Ильза нарвала маргариток, двенадцать штук — на каждого по одной.

Йорг направился к Хеннеру, который отошел в сторонку с Маргаретой, и спросил:

— А что было в том письме?

— Что твоя бывшая жена покончила с собой. Я подумал, что ты должен об этом узнать.

— О-о-о, — все так же недоверчиво протянул Йорг.

Но расчет Хеннера был верен. Самоубийство Евы-Марии произошло перед самым арестом Йорга. Получив подтверждение, Йорг еще раз сказал «о-о-о» и отошел в сторону.

— Ты хорошо врешь, — сказала Хеннеру Маргарета. — Так хорошо, что мне даже сделалось страшно, хотя, казалось бы, ты врешь ради благой цели. Ты всегда врешь только ради благих целей?

Хеннер печально посмотрел на Маргарету:

— Я так хорошо соврал, потому что действительно подумывал тогда о том, чтобы съездить в хижину и оставить там письмо. Я не знаю, из-за него ли она покончила с собой: так утверждали ее родители, но они с самого начала не признавали Йорга. Конечно, жизнь Евы-Марии сложилась бы более счастливо, если бы Йорг не стал террористом.

— Но ты не сделал этого.

— Нет. Это ничего бы не дало. Впрочем, тогда я не мог этого знать. Однако мог представить себе, что так будет.

Он помолчал, выжидая, что скажет на это Маргарета. Она только посмотрела на него сомневающимся и снисходительным взглядом.

— Ты права. Для меня это было не так уж важно. Хорошо было бы, если бы я отнесся к этому как к чему-то важному, если бы я написал письмо и отвез его в хижину. Это было бы хорошо.

11

Кристиана избавилась от мучившего ее страха. Она наслаждалась шампанским, наслаждалась обществом старых друзей и снова окружала Йорга любовью и вниманием. После шампанского сели ужинать, застолье было обставлено более празднично и изысканно, чем вчера: стол с белой скатертью, столовыми приборами из бабушкиного наследства и серебряными подсвечниками, с четырьмя сменами блюд, среди которых главным было рейнское жаркое из маринованного мяса — любимое кушанье Йорга.

Йорг рассказывал о том, как он одно время работал в тюремной кухне:

— Кухней заведовал бывший повар трехзвездочного ресторана, по крайней мере так он говорил сам, и мы ему верили. Однажды ему надоело работать до глубокой ночи, и он перешел на государственную службу с твердым расписанием. В компьютере у него были записаны десятки рецептов, с калориями, витаминами, минералами и бог весть с чем там еще, и программа, с помощью которой он составлял меню на неделю. Это были рецепты простой пищи — от кёнигсбергских биточков под соусом, с каперсами до нюрнбергских жареных сосисок с кислой капустой, так что все жаловались на однообразную пищу. Но это бы еще ничего, а вот если он надумывал приготовить что-нибудь новое и особенное, тут уж жалобы сыпались градом. И хотя он это знал, в нем все равно иногда прорывался трехзвездочный повар, и тогда он — была не была! — удивлял нас каким-нибудь таиландским или марокканским блюдом.

Карин заинтересовалась:

— Вот и я так же, как эти заключенные! Официальные застолья и встречи за чашкой кофе, которые неизбежны в моей профессии и на которых всегда подают самые лучшие угощения, для меня просто ужас. Я гораздо больше люблю, уединившись за письменным столом и уткнувшись в газету, спокойно перекусить «колбаской-карри»[52] и картофелем фри. Я могла бы обходиться такой едой каждый день. Но ведь в моей жизни ежедневно столько всего происходит, что непритязательная еда для меня — самый лучший отдых. Разве в тюрьме еда — это не главное событие дня?

— Конечно главное. Но главное не обязательно значит волнующее. Главным становится все, о чем ты с тоской вспоминаешь в неволе и чего тебе там не хватает: это обыденное течение жизни, детские годы, когда в мире царил порядок, если не в родительском доме, то у дедушки с бабушкой, женщина, которая нежно к тебе относилась, — и все эти воспоминания связаны с едой, которая является самой надежной и неотъемлемой составляющей всех этих вещей. Похоже обстоит дело и с книгами, которые ты читаешь в тюрьме. Как-то в тюремной библиотеке я…

Ильза смотрела на Йорга и думала о Яне. Какой счастливый Йорг! Вести простую беседу, в которой можно высказать свое мнение, зная, что к тебе прислушаются, что собеседники внимательно отнесутся к твоему опыту и наблюдениям, иногда почувствовать законное превосходство над своим визави, — как же ему это нужно! Интересно, мечта о будничных вещах пробудилась у него только в тюрьме? Или в годы подполья она уже таилась в нем, готовая пробудиться по первому знаку? Испытывал ли это чувство и Ян?

Кристиана тоже обратила внимание, как изменился Йорг. Недоверчивость, настороженность, отстраненность куда-то исчезли. Он увлеченно принимал участие в беседе. Что если его странные высказывания о революции, убийствах и раскаянии были всего лишь неуклюжей реакцией на чужие нападки? Может быть, подталкивать его на чтение лекций, выступления в ток-шоу и интервью — не правильно? Потому что это приведет к новым нападкам. Может быть, по этой же причине для него будет ошибкой выступать с публичным заявлением в прессе, как бы безупречно оно ни было составлено с юридической точки зрения?

И тут, словно получив нужную реплику, на сцену вышел Марко. По его выражению она видела, что его старания увенчались успехом и он нашел адвоката, который подтвердил, что с заявлением для прессы все в порядке. Он был в таком упоении от своего успеха, своего проекта, от самого себя, что не мог дождаться, когда окажется один на один с Йоргом. Его так распирало от нетерпения, что он должен был встрянуть в разговор, чтобы прочесть перед всеми заявление, с которым Йорг в воскресенье выступит в прессе.

— Это мы уже обсудили, — холодно сказал Андреас. — Йорг не будет выступать в прессе с заявлением.

— Я посоветовался с адвокатом, и тот подтвердил, что Йорг ничем не рискует.

— Пока что я адвокат Йорга.

— Не адвокату принимать в этом деле решение. Решение должен принять он сам.

Эта тема и возникшая перепалка были для Йорга мучительны, он страдал под обращенными на него взглядами. Бестолково замахав руками, он наконец сказал:

— Мне надо подумать.

— Подумать?! — возмутился Марко. — Где же твое чувство ответственности перед теми, кто в тебя верит и ждет твоего возвращения? Опять ты уже все забыл? Неужели ты хочешь выставить себя перед всем светом как побежденный, как человек, который дал себя сломать?

— Нечего учить меня, в чем состоит моя ответственность, я не собираюсь слушать ни твоих и ничьих поучений!

Однако Йорг не чувствовал уверенности, что его слова раз и навсегда положат конец затянувшимся спорам, и он посмотрел на Кристиану, словно вся надежда была на нее.

— Что ты цепляешься за сестру? Держись тех, кто хочет бороться на твоей стороне! Тех, кто не предаст тебя, кому ты нужен! Ты…

— Все! Достаточно! Вы гость Кристианы, и если ей благородство не позволяет вышвырнуть вас из дому, то я могу. Вы сейчас же извинитесь или уходите!

— Не надо, Хеннер! Если Марко считает, что я предала революцию, так это давняя история между нами.

— Что такое? — В выражении лица и в голосе Йорга опять проступили недоверчивость и враждебность. — Кристиана — и предала революцию?

— Революцию, революцию! — небрежно отмахнулся Марко. — Тебя предала твоя сестрица. Она сказала полицейским, что они могут застать тебя в лесу возле хижины.

— С этим мы уже разобрались! Никто не предавал Йорга. Наверное, когда я ездил туда, чтобы отвезти ему письмо, полиция меня выследила.

Марко пришел в ярость:

— Не за это Кристиана вылила на тебя кофе. Она боялась, как бы ты не сказал, что ты не предавал Йорга. Что Йорг сложит одно с другим и сообразит как дважды два, что, если это был не ты, значит, только она могла его выдать. Я знаю, что она это сделала из самых лучших намерений, желая тебе добра, но как же ты не поймешь, Йорг? Все они желают тебе добра, но все тебя принижают. Они предают то, что есть в тебе великого. Если ты поступишь, как они тебе советуют, значит, ты зря прожил жизнь и сам ты никто.

Йорг растерянно переводил взгляд с Марко на Хеннера и на Кристиану. Карин, сидевшая сегодня рядом с ним, положила ему руку на плечо:

— Не дай ему свести себя с ума! Марко добивается заявления в прессу, и добивается своего всеми средствами. Ты хочешь еще подумать, и ты имеешь на это полное право. Публикация заявления назначена, кстати, на завтра. Или ты обошел Йорга на повороте и издал его уже сегодня? — Она строго посмотрела на Марко.

Марко покраснел и, запинаясь, начал заверять, что ничего такого не предпринимал.

— Надеюсь, что ты покраснел только потому, что я строго на тебя посмотрела.

12

Карин продолжила свою речь:

— По-твоему, Йорг — ничтожество, если он не будет тем, кем собирался стать? По-твоему, ничтожества все, чьи надежды не исполнились? В таком случае мало останется таких, кто что-то значит. Я не знаю ни одного человека, чья жизнь сложилась бы так, как он когда-то мечтал.

— Интересно, кем же ты еще хотела бы стать? Я думал, что раз у вас нет папы, то выше епископата ничего уже не может быть, — не удержался Андреас. Карин его раздражала.

Эберхард рассмеялся:

— Бывает, что тебе с неба сваливается такое, о чем ты даже не мечтал. Однако это не меняет дела, и в большинстве случаев мечты так и остаются мечтами. Я самый старший среди нас, и я тоже не знаю ни одного человека, чьи мечты исполнились бы в действительности. Это не значит, что вся жизнь пошла насмарку: жена может быть мила тебе, даже если ты женился не по великой любви, дом может быть хорош, даже если не стоит под сенью деревьев, профессия может быть респектабельной и вполне сносной, даже если не изменяет мир. Все может быть вполне достойным, даже если это не то, о чем мы когда-то мечтали. Это еще не причина для огорчений и не причина, чтобы добиваться чего-то насилием.

— Не причина для огорчений? — Марко сделал глумливую гримасу. — Вы хотите все прикрыть красивенькой ложью?

Хеннер нащупал руку Маргарет и пожал ее под столом. Она улыбнулась ему и ответила на его пожатие.

— Нет, — сказала она. — Это не причина для огорчений. Мы живем в изгнании. Мы теряем то, чем были, чем хотели быть и чем, возможно, нам предназначено было стать. Вместо этого мы находим другое. Даже когда нам кажется, что мы нашли то, что искали, это на самом деле оказывается чем-то другим. — Она еще раз пожала руку Хеннера. — Я не хочу спорить о словах. Если ты видишь в этом причину для огорчений, я могу тебя понять. Но так уж оно есть… Разве что… — Маргарета улыбнулась. — Возможно, в этом сущность террориста. Он не может вынести мысли, что живет на чужбине. Взрывая бомбы, он отвоевывает край, откуда он родом и где жили его мечты.

— Мечты? Йорг боролся не за мечту, а за то, чтобы сделать мир лучше.

Дорле громко расхохоталась:

— Где-то я прочитала: «Fighting for peace is like fucking for virginity».[53] Иди ты со своей борьбой!

— Мне нравится этот образ! Мои лаборатории и вы, две мои женщины, — это мое изгнание. В детстве я мечтал быть великим путешественником, открывать неведомые страны, первым пересечь какую-нибудь пустыню или девственный лес, но всюду кто-то уже успел побывать. Потом я хотел стать одним из великих любовников, как Ромео и Джульетта или Паоло и Франческа.[54] Тоже не получилось, но вот у меня есть вы и мои лаборатории — чего еще может пожелать себе человек! — Левой рукой Ульрих послал воздушный поцелуй жене, а правой — дочери.

— Настал час истины? — Андреас обвел взглядом собравшихся. — Я хотел стать юристом революции, не теоретиком, а практиком, который, как Вышинский[55] в роли прокурора или Хильда Беньямин[56] в роли судьи, осуществляет революционное правосудие. Тоже не вышло, слава богу, и я не хочу возвращаться туда, где родилась эта мечта.

— Моя мечта родилась поздно. Вернее сказать, я долго не замечала, что живу в изгнании. Что на самом деле я хочу не преподавать, а писать книги. Что мне надоели ученики, которых я была бы рада чему-нибудь научить, если бы они хотели чему-то у меня научиться, но у них не было никакого желания что-то у меня брать, поэтому я должна была все время их заставлять. Нет, я хочу вырваться из моего изгнания и вернуться к себе! Я хочу жить в окружении придуманных мною персонажей и историй. Я хочу писать хорошо, но, если потяну только на дешевый бульварный роман, я и на это согласна. Я хочу сидеть у окна, за которым открывается вид на равнину, и писать с утра до вечера, и чтобы одна кошка лежала у меня на столе, а другая — у моих ног.

«Ай да Ильза!» — подумали остальные. Этого они не ожидали, такой Ильзы они еще не знали. Она опять вся светилась, хотя и не белокурой миловидностью, зато уверенностью в себе и деятельной энергией. И это было заразительно — остальные повеселели. Один за другим они рассказывали, кто о чем когда-то мечтал, в какое изгнание его занесло из-за этой мечты и как он потом с этим примирился. Даже Марко принял участие в этой игре: оказывается, он хотел стать машинистом, а очутился в изгнании революционной борьбы. Йорг слушал, пока не высказались все остальные, и заговорил последним:

— По-вашему, выходит, что моим изгнанием стала тюрьма. Я научился в ней жить. Но чтобы примириться… Нет, я с ней не примирился.

— Еще бы, — сочувственно поддержал его Ульрих. Он хотел смягчить впечатление. — Но ведь, кроме того что мы смиряемся со своим изгнанием, у нас остается память о нашей мечте и о наших попытках осуществить ее. Вот я тогда прошел пешком от Северного моря до Средиземного. Смейтесь, смейтесь! А ведь это, как-никак, две с половиной тысячи километров, и я потратил на это полгода. В Сахаре или в бассейне Амазонки я не побывал, зато европейский пешеходный маршрут номер один — это вам тоже не шутки, и я никогда не забуду, как, проведя студеную ночь в палатке у Сен-Готарда,[57] я под дождем одолел оставшиеся километры подъема, а затем при солнечном свете спустился в Италию.

Этим выступлением он вслед за раундом мечты открыл раунд «А помните, как однажды…». Помните, как мы по пути на съезд в Гренобле поставили палатки и нас смыло со склона дождем? Как на съезде в Оффенбурге[58] у нас была индийская кухня и у всех начался понос? Как Дорис выиграла конкурс «Мисс Университет» и выступила с чтением отрывка из манифеста? Как Гернот, который слышать не желал о политике, а на демонстрации против войны во Вьетнаме очутился лишь потому, что ему нравилась Ева,[59] вдруг закричал: «Американцы, вон из Вьетнама!»? Каждый припомнил один-два безобидных эпизода.

Они долго сумерничали, не зажигая свечей; в сумерках, когда день перетекает в ночь, былое, одушевляясь теплом, перетекало в настоящее. Они вспоминали времена, которые уже отошли в прошлое, не затрагивая настоящего. Но воспоминания были живы, и друзья ощущали себя одновременно старыми и молодыми. И в этом тоже чувствовалась особенная задушевность. Когда Кристиана наконец зажгла свечи и они могли как следует разглядеть друг друга, им было приятно различать в старом лице соседа молодое лицо, которое только что оживила их память. Молодость сохраняется у нас в душе, мы можем возвращаться к ней и снова видеть себя молодыми, однако она уже в прошлом; и в сердцах у них пробудилась грусть и сочувствие друг к другу и к самим себе. Ульрих привез с собой не только ящичек шампанского, но еще и ящичек бордо, и они выпивали за старых друзей и старые времена, вглядываясь в промежутках между тостами в отблески свечей в красном вине, как вглядываешься на берегу в набегающие волны или, сидя у камина, в языки пламени.

Им вспоминались все новые и новые события. А помните, как на лекции профессора Ратенберга мы выпустили живых крыс? Как во время речи президента ФРГ мы отключили громкоговоритель? Как после повышения цен на проездные билеты в трамвае мы заблокировали стрелки трамвайных путей железными клюшками? Как повесили на мосту на автостраде плакат против пытки одиночным заключением? А когда полиция сняла плакат, мы написали текст краской прямо на бетоне? Как мы позаимствовали запретительные дорожные знаки в Управлении дорожного строительства и остановили движение на главной улице, чтобы провести там демонстрацию? Этот случай вспомнила Карин и, рассказав его, смущенно засмеялась. Ей было немного совестно, однако она вновь ощутила приятное замирание сердца перед соблазном запретного плода, которое испытала тогда, залезая на двор управления, перед той волнующей атмосферой ночной тьмы, дождя и мелькающих лучей фонариков, перед добрым чувством товарищества.

— Да, — сказал Йорг. — С дорожными знаками получилось здорово. При летнем похищении[60] мы снова воспользовались этой придумкой.

13

Герд Шварц с хохотом передразнил:

— А вы помните, а вы помните…

До сих пор он ничего не говорил, все даже забыли о его присутствии. Никто не ожидал от него каких-то воспоминаний, но Марко и Дорле, от которых тоже не приходилось ожидать ничего подобного, все-таки принимали участие в разговоре, вставляя иногда удивленные или насмешливые замечания. Герд Шварц весь вечер просидел молча. И вот он заговорил с очень четкой артикуляцией и самым язвительным тоном.

— В маленьком городишке, в котором я рос, я постоянно раза два в месяц играл с друзьями в пивной в доппелькопф.[61] И вот в один из вечеров до меня вдруг дошло, что все пятеро старичков, которые сидели за отдельным столом для постоянных посетителей, были бывшими эсэсовцами. Я устроился за соседним столиком и навострил уши. «А помните, а помните…» — то и дело раздавалось в их компании. Разумеется, не «А помните, как мы в Вильнюсе убивали евреев» или «расстреливали поляков в Варшаве», а только: «Помните, как мы в Варшаве перепились шампанским и как в Вильнюсе трахали полячек?», «А помните, как парикмахер обрил бородатых стариков?» Вот и вы точно такие же! Как вам, например, нравится: «А ты помнишь, как при ограблении банка ты застрелил женщину?» Или полицейского на границе? Или директора банка? Или председателя союза? Ладно, про этот случай нам в точности неизвестно, твоих это рук дело или нет. Ну так как, папочка? Не хочешь сказать сыночку, ты это был или не ты?

Йорг изумленно воззрился на сына:

— Я…

— Да?

— Я не помню.

— Не помнишь? Ты не помнишь, ты его застрелил или кто-то другой? — Герд снова захохотал. — Пожалуй, ты и впрямь этого не помнишь, а те старички не помнили, что они убивали, расстреливали и морили в газовой камере евреев.

Ну, как же они этого раньше не заметили! Все присутствующие были поражены. Теперь-то они увидели сходство отца и сына: высокий рост, угловатое лицо, разрез глаз. Кристиана как зачарованная глядела на молодого человека. В последний раз она его видела, когда ему было два года, и знала только, что зовут его Фердинанд Бартоломео в честь Фердинандо Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти,[62] что после самоубийства матери он рос у дедушки с бабушкой, а потом учился в университете в Швейцарии. Историк искусства? Или он просто выдумал этот предлог, чтобы попасть в дом?

Фердинанд глядел на отца с крайним презрением:

— Ты забыл? С каких пор? Когда ты успел это позабыть? Или вытеснить? И когда же тебя бабахнула амнезия, как дубинкой по голове, что ты вдруг бац — и забыл? Или она наступила тотчас же, по свежим следам? Или вы так надрались, что с перепоя убивали как в тумане? Я знаю их всех: детей женщины, и детей полицейского, и детей директора банка и председателя. Они хотят знать, и сын председателя хочет наконец узнать, что ты сделал, что вы делали, кто из вас убил его отца.[63] Ты это можешь понять?

Под презрительным взглядом сына Йорг оцепенел. Он глядел на него расширенными глазами, с отвисшей челюстью, не в силах думать, не в силах говорить.

— Ты так же не способен на правду и на скорбь, как не способны были на это нацисты. Ты был ничуть не лучше их: ни тогда, когда убивал людей, которые не сделали тебе ничего плохого, ни после, когда так и не понял, что натворил. Вы возмущались поколением своих родителей, поколением убийц, а сами стали точно такими же. Уж тебе ли было не знать, что значит быть сыном убийцы, а сам стал отцом-убийцей, мой папенька-убийца! Судя по твоему выражению и словам, ты не сожалеешь ни о чем, что сделал. Ты жалеешь только о том, что дело не удалось, что тебя поймали и посадили в тюрьму. Тебе не жаль других людей, ты жалеешь только себя самого.

У оцепенелого Йорга был глуповатый вид. Словно он не понимал, что ему говорят, а понимал только, что это что-то ужасное. Перед этим рушились все его объяснения, все оправдания, это убивало его. С этим обвинителем он не мог спорить. Он не находил общей почвы, на которой они могли бы встретиться, на которой он мог бы его одолеть. Ему только оставалось надеяться, что ужасная гроза пройдет, как налетела. Но он боялся, что лелеет несбыточную надежду. Что гроза никуда не денется, пока не исчерпает свои силы, разрушив все, что только возможно. Поэтому надо было чем-то защитить себя, надо обороняться. Хоть как-то!

— Я не обязан это выслушивать! Я за все заплатил сполна!

— Твоя правда! Ты не обязан меня выслушивать. Ты никогда и не выслушивал от меня ничего. Ты можешь встать и удрать в свою комнату или в парк, и я не побегу тебя догонять. Только не рассказывай мне, что ты за все заплатил. Двадцать четыре года за четыре убийства? Неужели одна жизнь стоит ровно шести лет? Ты не заплатил за то, что сделал, ты сам себя простил. Вероятно, еще до того, как совершил убийство. Но прощать могут только другие. А они не прощают.

«Какой ужас! — подумал Хеннер. — Сын взялся судить родного отца! Правый сын и неправый отец. Сын, который находит прибежище в яростном обличительстве, и отец, отгородившийся упрямым молчанием. Сын, не желающий признавать, как ему горько, и отец, не желающий показать свою беспомощность. К чему же это приведет? Что делать им обоим? Что нам делать?»

Напротив него сидела Карин, и он видел по ее выражению, что она тоже считает ужасным то, что происходит у нее на глазах, и тоже не знает, как тут быть. Наконец она все же сделала попытку:

— Я могу себе представить…

— Нет, вы ничего такого не можете себе представить! Представить, каково это, когда у тебя убивают твою мать или отца или когда твой отец — убийца. Тем более этого не может представить себе мой отец. Он не хочет представлять. Вы думаете, он написал нам, когда мама покончила с собой? Или поздравил меня с окончанием школы? Или с поступлением в университет? Думаете, я получил хоть одно письмо от отца?

— Я очень вам сочувствую. Ваш отец просто не мог вам написать. Он в это время…

— Но я же писал ему. — Йорг пришел в страшное волнение. — Я посылал ему из тюрьмы письма и открытки, но мне их возвращали обратно, и тогда я перестал. Я писал ему.

— И о чем же ты писал, интересно знать?

— Да откуда же мне теперь помнить? Ведь с тех пор прошло двадцать лет. Мне кажется, я объяснял тебе, почему я не с тобой, а сижу в тюрьме. Я писал об угнетении, царящем в мире, и о борьбе, которую мы ведем, и о жертвах, которые приходится во имя нее приносить. Да я же… Ну что, по-твоему, я должен был тебе писать?

Фердинанд по-прежнему смотрел на Йорга с выражением крайнего презрения:

— Я не верю ни одному твоему слову. Все, что тебе неугодно, ты выбрасываешь из памяти и придумываешь то, что хотел бы в ней держать. Очевидно, в убийстве председателя ты сыграл такую омерзительную роль, что не смог вынести этих воспоминаний. И то, что родной сын тебя нисколько не интересовал, тоже было тебе неприятно, или в глазах твоих друзей это было такой подлостью, что тебе потребовалось преподнести им какую-нибудь ложь. Ты…

Фердинанд прервал свою речь; ему не хотелось произносить, кто такой его отец. Не захотел назвать его скотиной? Не захотел говорить о людях так, как говорил о них его отец?

Он продолжал:

— Мою мать ты тоже убил. Не своими руками. Но ты ее убил. Когда она влюбилась в тебя и вы сделали меня… Она вложила в это все сердце и всю свою жизнь, такая уж она была! Так говорят все, кто знал ее, и не пытайся убедить меня, будто бы ты этого не знал!

Он мучительно старался удержаться от слез. Перед этим отцом и его друзьями он не допустит такой слабости! Голос его не дрогнул:

— Но ты, наверное, скажешь мне то же самое: ты ничего не знал или знал, да не помнишь. Ты забыл, как оно было. Или ты скажешь мне, что с тобой она не могла быть счастлива? Что, бросив ее, не пожелав с ней остаться, ты предотвратил нечто еще худшее?

На этом его силы кончились, он встал и удалился в темноту ночного парка. Помедлив секунду, поднялась Карин.

— Не надо, — сказала Дорле.

Она тоже встала и вышла следом за ним.

«Если не знаменитого террориста, то хотя бы его сына», — подумал Хеннер и тотчас же устыдился. Может быть, он не до конца разглядел, что заложено в этой девочке. От сынка ему было не по себе. Чем дольше он слушал его, тем больше непримиримость сына напоминала ему былую непримиримость отца, и ему подумалось: вот так-то беда и передается из поколения в поколение.

14

Когда Дорле вышла в парк, путь ей еще освещал отблеск горевших в салоне свечей. Но, пройдя несколько шагов, она очутилась в полной темноте. Девушка медленно продолжала идти, определяя на ощупь, где начинается гуща ветвей и листвы, а где проходит дорожка, и прислушивалась, стараясь уловить шаги Фердинанда. Затем прямо перед носом у нее хрустнула ветка, и ее шарящие руки наткнулись на Фердинанда. Он недалеко ушел в потемках.

— Мы пойдем к скамейке у ручья, — прошептала она и взяла его за руку, — надо дойти до конца дорожки, а затем повернуть направо.

Он не сказал ничего, но руку не выдернул. Она повела его. Некоторое время они брели, но, благополучно пройдя несколько шагов, либо тот, либо другая спотыкались, и тогда либо она поддерживала его, либо он ее, наконец они остановились близко друг к другу, чтобы сориентироваться. Их глаза уже привыкли к темноте, и, когда с террасы до них перестали доноситься разговоры, их уши стали улавливать звуки леса: пение птички, крик совы, шум ветра в листве.

— Это соловей, — шепнула Дорле Фердинанду, когда птичка снова запела.

Потом они вышли к ручью и отыскали скамейку. Тут было светлее. Они увидели, где протекает ручей, где кончаются деревья и начинаются поля. В деревне за полями горел огонек. Они увидели друг друга.

— Меня зовут Дорле, — сказала она. — А как тебя?

— Фердинанд.

Они сели.

— Ты, наверное, хочешь побыть один?

— Я не знаю.

— Потому что ты со мной незнаком? Я дочка старинного друга твоего отца, они подружились, когда он еще не был террористом. Не думаю, что они были очень близкими друзьями, просто принадлежали к одной компании. Мой отец очень рано отошел от политики и стал заниматься делом. Он владелец зубоврачебных лабораторий, а я его единственная балованная дочка. Вчера вечером я хотела соблазнить твоего отца, но он не пожелал, а сегодня днем он плакал, и я его утешала. Вот такая я — вмешиваюсь в разные дела, которые меня не касаются, и делаю хорошо людям, когда они мне позволяют. Про твоего отца я сказала себе, что после помилования терроризм и тюрьма стали для него пройденным этапом. Я не знала, что его жена покончила с собой и что у него есть ты.

— Они не были женаты. Она надеялась, что он женится на ней, особенно после того, как родился я. Но она делала вид, будто ей это безразлично и она стоит выше буржуазных предрассудков. До тех пор, пока он ее не бросил. Вообще они никогда по-настоящему не жили вместе. Он встречался с ней всего несколько раз, потому что она была хорошенькая и влюбилась в него без памяти. Может быть, мне следовало бы сказать себе, что ничего не поделаешь, просто такие тогда были времена, и простить ему, что он нас бросил. Но я не могу. — Он горько засмеялся. — За это даже президент не мог его помиловать. Мама его не помиловала, вот и я не помилую. А за самоубийство мамы…

— Но ведь самоубийство случилось спустя несколько лет после того, как он ее бросил. Сколько тебе тогда было?

— Шесть лет. Я был в первом классе. После того как отец ее бросил, мама так и не смогла успокоиться. После убийства женщины она постаралась связаться с ее родителями, а после полицейского — с его вдовой. Но и родители, и вдова видели в ней только жену убийцы. Меня на школьном дворе дразнили и били незнакомые дети, и, хотя я маме об этом не рассказывал, она все равно узнала и винила себя. Она винила себя и за другое: за то, что я рос без отца, за то, что не занимался спортом — футболом там, гандболом или баскетболом, — за то, что ее родители переживают за нее и за меня. Ну, уж обо мне им после смерти мамы пришлось не то что переживать, а вообще взять на себя все заботы, и они очень старались, и я им по-настоящему благодарен. Но я предпочел бы расти при матери и уж тем более при обоих родителях.

— Так что ж, неужели теперь вся твоя жизнь должна вокруг этого вращаться? Я знаю одного парня, который впал в ступор оттого, что его отец — великий ученый и лауреат Нобелевской премии. Некоторые дети знаменитых художников и политиков чахнут в тени своих родителей. Я знаю таких гомиков, которые ничем в жизни не могут заняться, потому что ни о чем другом не могут думать, кроме своей сексуальной ориентации. — Она не знала, понял ли он, что она имеет в виду, но не хотела об этом спрашивать. — Ну так как, твой отец действительно оказался таким, как ты себе представлял?

Он пожал плечами:

— Я представлял себе его более мужественным. Решительным. Не таким жалким. А каков он на твой взгляд?

— Он тебе показался жалким?

— Или — или! Либо он по-прежнему стоит на том, что поступал тогда правильно, либо должен с позиций нового дня признать это неправильным и раскаяться в содеянном. И то и другое я мог бы понять, но только не эти жалкие отговорки, будто бы он все забыл и за все расплатился.

Дорле не знала, что на это сказать. Первое, что напрашивалось на язык, — это что все дети, вырастая, разочаровываются в своих родителях. Ее отец тоже не был для нее уже тем героем, каким представлялся ей в детстве. Однако ее отец был, в общем-то, ничего, и она в нем не разочаровывалась. Кроме того, она догадывалась, что, если бы даже отец Фердинанда энергичнее отстаивал свою правоту или, наоборот, раскаялся в прошлых убеждениях, Фердинанд на этом все равно бы не успокоился. Она чувствовала, что Фердинанда это не отпустит, пока он не придет к примирению с отцом. Но вот как это сделать?

— Ты любишь деда и бабушку?

— Наверное, да. Они были уже немолоды и не любили нежничать, скорее обращались со мной суховато. Но они отдали меня в хорошую школу и всегда поддерживали меня, когда я проявлял к чему-то интерес: фортепьяно, языки, путешествия. На них не приходится жаловаться.

Дорле попыталась подойти к делу с другой стороны:

— Ты мог бы понять своего отца? В смысле, сделать такую попытку? Разве ты не можешь поговорить по душам с ним, с твоей тетушкой и с его друзьями? Ты находишь его жалким. Но, может быть, он и сам хотел бы быть энергичнее. Ведь неплохо было бы разобраться, почему он такой.

Фердинанд презрительно фыркнул.

Она смотрела на него и ждала. Он больше ничего не сказал. Она приняла это за добрый знак:

— Если ты попытаешься это сделать, ты, может быть, и поймешь старика с незадавшейся жизнью, который теперь не знает, как ее наладить. Какие-то убийства, похищения, ограбления банков, бегство, тюрьма, несостоявшаяся революция… Ну какой может быть смысл в такой паршивой жизни? А в то же время ведь нельзя же, чтобы жизнь не имела хоть какого-то смысла!

Она снова взглянула на него. Он сидел, повернувшись к ней в профиль, и, глядя на его стиснутые губы и двигающиеся желваки на щеке, она подумала, что он выглядит потрясающе мужественно. Он нагнулся, поднял с земли щепочку и начал корябать ее ногтем. У нее появилось ощущение, что ему нравится слушать ее и он хочет, чтобы она продолжала. «Что бы такое еще сказать?»

— Ты и сейчас живешь у дедушки с бабушкой?

Он не торопился с ответом:

— Иногда на каникулах. Во время учебного года я живу в Цюрихе. — Он продолжал корябать щепочку. — Я же там чуть было не разревелся. Я даже не помню, когда это со мной в последний раз случалось, так давно это было. После маминой смерти? Я скорее бы умер, чем разревелся бы перед ним. И ведь это не от горя, а от злости. Я и не знал, что от злости бывает так больно. Так и вижу его перед собой — этот выкаченный живот, хлипкие ручонки, впалые щеки, мутные, бегающие глазки, а я смотрю на него и думаю: надо же, что натворил этот старый гриб! — и у меня от злости перехватывает дыхание. Ты говоришь, что я должен его понять. А я часто думал, что я должен бы его застрелить. — Он встал и оперся на скамейку. — Правильно было, что я приехал сюда, или нет?

— Правильно.

Он передернул плечами.

— Что-то прохладно, — сказала она и прижалась к нему.

Он не отстранился от нее, но и только. Вспомнив, как Йорг точно одеревенел, когда она его обняла, она втихомолку усмехнулась. Каков отец, таков и сын! Но потом Фердинанд все-таки немножко ее приобнял.

15

После того как Фердинанд и Дорле ушли, Йорг еще немного посидел за столом, пока не собрался с силами, чтобы встать и уйти. У него было такое чувство, что он должен как-то объясниться с присутствующими, но не знал, что сказать. Остальные тоже точно онемели после услышанного. Они сидели, устремив взгляд на огонь свечей или во тьму парка, и смущенно улыбались, нечаянно встретившись взглядом. «Спокойной ночи!» — только и выдавил из себя Йорг на прощание, и остальные в ответ смогли произнести лишь то же самое. Немного спустя встала Кристиана, чтобы последовать за Йоргом, и на этот раз Ульрих не сделал иронической гримасы, а кивнул.

— Завтра утром я позвоню в колокол, чтобы созвать всех на краткое молитвенное собрание, — сказала Карин, прежде чем Кристиана скрылась за порогом. — Я вовсе не настаиваю, чтобы вы все пришли, а просто хочу предупредить, зачем позвонит колокол.

Это вывело всех из оцепенения. «Непреклонная женщина», — подумал Андреас и покачал головой, а Марко тотчас же объявил, что он не придет. Ильза тоже была поражена услышанным объявлением, но потом сочла, что предложение совершить небольшой ритуал было более естественным, чем неустанные старания Карин как-нибудь разрядить атмосферу и восстановить всеобщую гармонию. Ингеборг сказала:

— Ах, как славно! Мы с удовольствием придем!

А Ульрих был рад тому, что снова мог напустить на себя иронию.

Объявление о назначенном часе и колокольном звоне навело Маргарету на мысли о предстоящем завтраке, неубранном столе и немытой посуде:

— Кто после будет мне помогать?

Все выразили готовность и даже предложили, почему бы не заняться этим прямо сейчас, чтобы потом выпить на сон грядущий по бокалу вина.

Когда они, покончив с делами, снова собрались на террасе, Эберхард сказал:

— Нам завтра надо уезжать вскоре после двенадцати. Карин предложит Йоргу работу у себя в архиве. У кого-нибудь из вас есть еще какие-нибудь предложения, как мы можем помочь Йоргу и Кристиане?

— Я уже сказал ему, что он, если хочет, может работать в одной из моих лабораторий.

— Если он соберется писать, то я могу помочь ему пристроить рукопись в издательство.

Марко начал было тоже:

— Так вот, я считаю…

Но Андреас прервал его на полуслове:

— Это мы уже знаем. Ты считаешь, что его надо оставить в покое и пускай он снова делает революцию — единственное, что он хотел делать и в чем ему, если можно так сказать, удалось добиться определенного успеха. Про революцию забудь! Но вот насчет «оставить в покое» — в этом ты прав. Йорг знает, что, если понадобится работа, мы ему в этом можем помочь, и сам спросит, если захочет. Но только тогда и ты тоже оставь его в покое!

— Прекрати поучать других свысока. Ты не начальник, чтобы мне указывать и Йоргу тоже. Ты все время ведешь себя так, будто ты знаешь Йорга лучше, чем я, а между тем ты знаешь только Йорга как обвиняемого, осужденного, заключенного. Ты знаешь его слабым, я же знаю другого Йорга. Ты предал революционную мечту, вы все предали мечту, продались за подачки. Только ни я, ни Йорг в этом не участвовали. Из него вы не сделаете предателя.

Сначала никто не понял, чего это Марко так распалился. Пока он не сказал:

— Этого вы у Йорга уже не отнимете. Я отправил заявление для прессы уже сегодня.

Марко старался выставить себя правым перед остальными.

Андреас бросил на Марко усталый взгляд, в котором чувствовался налет отвращения. Он встал и спросил, обращаясь ко всем собравшимся:

— Где в парке находится место, откуда берет сотовый телефон?

Маргарета тоже встала:

— Пойдем!

Марко хлопнул ладонью по столу:

— Вы что, спятили? Хотите сломать Йоргу жизнь, даже не поговорив с ним?

Он вскочил, в два-три прыжка подбежал к Андреасу, выбил у него из рук телефон, нагнулся, поднял его с пола и швырнул в парк. С торжествующим выражением, по-боксерски приплясывая, он встал перед Андреасом. Тот устало обратился к мужу Карин:

— Можно позаимствовать твой?

Эберхард кивнул, достал из кармана телефон и отдал Андреасу. Марко вновь кинулся за Андреасом, но тут Ильза подставила ему ножку, Марко споткнулся, зашатался и, опрокинув пустой стул Маргареты, с таким грохотом повалился на пол, что Ильза, тихо вскрикнув от испуга, зажала рот ладонью.

На мгновение все замерли, не смея вздохнуть. Затем Марко, еще оглушенный только что случившимся, поднялся и сел на полу, прислонившись спиной к стулу Ильзы. Андреас и Маргарета вышли в парк. Ульрих сказал, обращаясь к жене:

— Смотри-ка, он еще цел! С меня на сегодня хватит. С тебя тоже?

Она взяла его за руку, и, кивнув всем на прощание, они удалились. Карин вопросительно посмотрела на мужа. Он тоже кивнул, поднялся, она последовала его примеру. Но, поднявшись, она остановилась в нерешительности, пока Хеннер не сказал:

— Идите и не беспокойтесь.

Ильза его поддержала:

— Да, идите и ложитесь спать.

Марко удивленно произнес:

— Я споткнулся. — Обеими руками он держался за голову.

Ильза погладила его по голове:

— Это я подставила тебе ножку.

— Правда?

— Правда.

— У меня вышла ссора.

— Ты поспорил с Андреасом. Тебе лучше бы пойти и лечь, пока не вернулся Андреас. Мы не хотим новых драм, на сегодня с нас уже хватит. Хеннер проводит тебя в твою комнату. Есть у тебя аспирин? Нет? Я тебе принесу, перед тем как лягу спать.

Некоторое время Ильза оставалась на террасе одна. Потом воротился Хеннер и сообщил ей, что Марко моментально уснул, — возможно, он получил небольшое сотрясение мозга. Вернувшись из темного парка на освещенную террасу, Андреас и Маргарета тоже поинтересовались, чем все кончилось и как там Марко. Звонок Андреаса увенчался половинчатым успехом.

— Агентства печати убрали сообщение о заявлении в прессу. Но несколько часов оно там провисело, и некоторые газеты его напечатают. Я, конечно, могу потребовать от них, чтобы они напечатали опровержение, но все равно это не очень приятно.

— У нас еще есть вино?

— У дверей стоит бордо, которое привез Ульрих.

Одна бутылка еще нашлась, они налили бокалы и еще раз чокнулись.

— За то, чтобы проклятию настал конец, — сказала Маргарета.

— За то, чтобы проклятию настал конец, — повторили за ней остальные.

— Какому такому проклятию? — спросил немного погодя Андреас.

— А разве не проклятие то, что от предыдущего поколения перешло на Йорга, а от Йорга на его сына? По-моему, так это проклятие. — Поймав скептический взгляд Андреаса, она улыбнулась ему. — Мы тут, в глубинке, немного отстали от жизни. Осенью вместе с туманами к нам приходят привидения, а когда летом среди ночи слышатся таинственные голоса, это не обязательно значит, что кричала сова. У нас еще встречаются ведьмы и феи, и бывают такие проклятия, которые иногда снимаются только через несколько поколений.

Она поднялась, и вместе с ней поднялись остальные. Она обнялась с Андреасом и Ильзой, а Хеннеру сказала:

— Пойдешь меня проводить?

16

Когда Кристиана, последовав за Йоргом, зашла в его комнату, он сидел на кровати, неподвижно уставясь в пол. Она опустилась с ним рядом и взяла его руки в свои ладони.

— Как думаешь, мой сын останется здесь до завтра?

— Тебе этого хочется?

— Не знаю. Я не думал, что это будет так трудно. Казалось бы, я мог все заранее хорошенько продумать, и я действительно продумал все очень хорошо. Но это как с плаванием. Помнишь? В детстве я как-то целое лето учился плавать, лежа животом на стуле, но, хотя я честно упражнялся, все равно, заходя в воду, всякий раз тонул. В тюрьме я упражнялся, лежа на стуле, сейчас я в воде.

— Но в один прекрасный день ты поплыл, разве не так? Ты же помнишь!

— Еще бы не помнить! Осенью мы поехали с тетей Кларой в Тичино[64] на озеро Лангензее,[65] и ты поплыла со мной, и тут в озере все получилось.

— Сейчас ты поупражняешься с друзьями на выходных, и потом в городе у тебя все получится.

— Нет. — Он замотал головой. — Я должен справиться завтра, хотя может оказаться, что завтра уже слишком поздно.

— Может быть, я сделала ошибку, устроив эту встречу. Я очень сожалею, я…

— Нет, Кристиана! Камни преткновения, на которых я так больно спотыкаюсь, сидят во мне самом. Я должен сам себя вытащить за волосы из трясины. — Он ткнулся головой в ее плечо. — Я действительно многое забыл. Я забыл, кто тогда стрелял. Я не помню, должна ли у меня была быть встреча в Амстердаме[66] с Яном и не подвел ли я его. Я уже не помню, как звали палестинскую инструкторшу и было что-нибудь между нами или не было ничего. Я не помню, что я все эти годы делал в тюрьме. Должен же я был что-то делать! Но в памяти ничего не сохранилось.

— Невозможно все держать в памяти.

— Я и сам знаю! Но у меня такое чувство, точно у меня все выломано из памяти, — не старые пустяки, которым и надлежит кануть в забвение, чтобы освободить место новому, а то, что составляет часть моего «я». Ну, могу ли я теперь на себя полагаться?

— Не спеши, упрямый ослик, дай себе время!

Он засмеялся:

— Вот уж чего мы никогда не умели, Тия, так это не спешить, пережидать, жить по принципу «как сложится, так и ладно», радоваться тому, что есть. Нет, этому мы так и не научились.

— У англичан есть пословица насчет этого, и старые собаки выучиваются новым фокусам.

— Нет, Тия. Old dogs don't learn new tricks.[67] Так что смысл английской поговорки как раз обратный.

Оба замолчали. Кристиана заметила, что по сравнению со вчерашним вечером ее страх значительно уменьшился. Это ее удивило, ведь ни одна из вчерашних проблем так и не была решена, не говоря уж о сегодняшних. Так отчего же ее страх уменьшился?

По дыханию Йорга она поняла, что он заснул. Он сидел на кровати, мешковато склонившись вперед, со сложенными на коленях руками. Она тихонько ткнула его рукой, он покачнулся и лег боком на подушку. Она разула брата, подняла ему ноги на кровать, вытащила из-под него простыню и укрыла. Затем еще немножко постояла над ним, глядя, как он спит, и слушая, как первые капли дождя сменяются равномерным шорохом дождевых струй.

В выражении спящего брата она видела все его черты: его убежденность, его добрые намерения, его рвение, его неспособность взглянуть на все и на себя самого со стороны, его чрезмерную уверенность в собственных силах, его неумение считаться с другими людьми, его беспомощность. Смогла бы она его полюбить, если бы встретила в жизни случайно? Но они встретились не случайно. Это был ее брат, она сама его воспитала, прожила рядом с ним столько лет, посвятив ему свои заботы. Он стал ее судьбой, и с этим уж ничего не поделаешь. Она тихо вышла из комнаты.

Наконец все заснули. Заснул Андреас, после того как четверть часа проходил взад и вперед по комнате, заново навозмущавшись и вновь успокоившись и прокрутив в голове все возможные юридические варианты. Заснула Ильза, взвесив и отвергнув первоначальное решение поработать сейчас над романом и наметив на следующее утро уединиться на скамейке у ручья.

Дорле и Фердинанд ушли со скамейки, когда терраса уже опустела и там стало темно. Начался дождь. Сперва он был по-летнему теплым и окутал их своим легким дыханием. Потом дождь стал холоднее, Дорле продрогла, и они вернулись в дом.

— У меня нет комнаты, — шепотом сообщил ей Фердинанд, и она шепотом ответила:

— Пойдем ко мне.

На лестнице он остановился:

— Я еще… Мне никогда еще не…

Дорле обхватила ладонями его щеки и поцеловала его. Она тихо рассмеялась:

— А мне уже да!

Ульрих и его жена услышали, как их дочь привела в свою комнату Фердинанда и как они любили друг друга.

— Может быть, нам надо бы…

— Нет, не надо, — сказал Ульрих и, обняв жену, держал ее так, пока шум дождя не проник в ее сердце. Тогда и они тоже занялись любовью.

Карин не спала, она слушала дыхание мужа и думала о завтрашней проповеди. Назначить молитвенную встречу было для нее чисто рефлекторным действием, вошедшим в привычку после бесчисленных двух- или трехдневных слетов молодежи, готовящейся к конфирмации, подготовительных собраний, съездов и синодов. Но не предлагать же друзьям рутинную проповедь! Тут нельзя допустить ни одного случайного слова. Она должна сказать им только то, про что твердо знает, что это так. А что она твердо знает? Она знает, что не могла бы, как Ильза, подставить ножку Марко, чтобы тот споткнулся, и от этого ей стало стыдно.

Самым счастливым сном заснули Маргарета и Хеннер. Они были счастливы, потому что ничто им друг в друге не мешало, ничто не раздражало. Конечно, на некоторые вещи можно не обращать внимания, если сталкиваешься с ними в первые дни и недели влюбленности, но если ничего такого нет вообще… Они были счастливы оттого, что им нравилось все, что они узнавали друг о друге. Узнали они немногое: она не рассказывала ему о своих переводах, он не рассказал ей о своих репортажах, они не познакомили друг друга ни со своей родней, ни с друзьями, ни с любимыми книгами и фильмами. Но Маргарете понравилось, как он помог Кристиане, а ему понравилось то смешанное выражение сомнения и снисходительности, с каким она тогда на него посмотрела. Они были счастливы оттого, что всеми чувствами получали удовольствие друг от друга: и обонянием, и осязанием, и вкусом. Лежа обнаженными в Маргаретиной постели, они наслаждались тем, как полюбились друг другу их тела, и тем, что сердце при этом не остается безучастным, что эта любовь такая личная, такое личное сокровище. К шуму дождя за раскрытым окном прибавился стук падающих на крышу струй. Они уснули в доме из дождя.

17

Дождь пропитал водой песчаную почву. Собираясь в ручейки и лужи, он смывал все кочки, разливался по двору, подтопил подвал. Растения радовались дождю. До сих пор лето стояло засушливое и все в саду чахло: гортензии возле ворот и у подъезда, кусты малины и помидоры вокруг садового домика и даже дубы, листва которых утратила свежесть и поблекла. Проснувшись среди ночи и прислушавшись к шуму дождя, который, как ей показалось, еще усилился, она порадовалась за гортензии, подумав, как они заиграют красками, как нальются спелостью ягоды малины и помидоры и как пышно зазеленеют величавые дубы. Она снова заснула, потом снова просыпалась, а дождь все шумел и шумел за окном и по крыше.

Это тоже неотъемлемая особенность, присущая здешней земле: порой ее накрывает дождем из низко нависших туч, и капли падают тонкими струйками, как на японских гравюрах, и вязкая, отяжелевшая почва прилипает к башмакам. Зарядившему дождю не видно конца, и только рассудок спасает человека от страха перед неминуемым потопом, который не прекратится, пока не затопит всю землю.

Маргарета знала, что вода протечет в подвал, просочится сквозь ржавую крышу на чердак, а когда воды наберется столько, что заработает и переполнится водовод между обоими домами, зальет и кухню. Пережив первую такую мини-катастрофу, Маргарета при следующем большом дожде попыталась предотвратить протечки, заткнув опасные места мешками с песком и пластиковыми панелями. Это мало что дало. Несмотря на все усилия, из подвала снова пришлось вычерпывать воду и подтирать полы на чердаке. Когда-нибудь они с Кристианой доживут до того дня, когда, поднакопив денег, можно будет провести дренаж вокруг дома и перекрыть крышу. Но если они так никогда и не соберут необходимых денег, Маргарета и с этим готова была смириться. Потопы были неотъемлемой частью здешней земли, которую она так любила. А любовь к родной земле, как считала Маргарета, включала в себя готовность терпеливо сносить все, что несет с собой ее природа: холод, жару, меланхолию, засуху, потопы.

Маргарета повернулась и легла на бок — спиной к спине с Хеннером, попой к попе. Она и сама не могла объяснить, откуда у этого лежания рядом берется такое успокоительное действие, но оно, несомненно, было. Как у них все сложится дальше? Он будет наездами бывать у нее в деревне, она иногда у него в городе, а иногда они вместе будут куда-нибудь ездить? Она и сама не знала, каким образом ей бы хотелось устроить их отношения. Она любила свою свободу и уединение. Но, попробовав однажды близости с Хеннером, она почувствовала, как в ней неожиданно пробудилась давно, казалось бы, забытая тяга к человеческой близости и теплу. Но перебираться в город она не будет. Эту землю она никогда не покинет.

Она вслушивалась в шум дождя. В памяти всплывали картины прошлого. Ночь в полевой хижине, когда она, семилетняя, сбежала из дому, и тут вдруг начался дождь, а она еще не знала наверняка, не зальет ли он все своими потоками, не смоет ли все что ни есть на земле. Лето, когда она работала на уборке урожая, день-деньской выкапывая картошку из размокшей земли и закоченелыми руками отчищая ее от грязи. Ту субботу, на которую пришлась свадьба ее лучшей подруги, когда понадобилось положить доски через необъятную, глубокую лужу перед дверями администрации, чтобы туда могли войти бургомистр, жених с невестой и гости. Всплыли воспоминания о пережитых депрессиях, которые нападали на нее, когда дождь лил непрестанно и конца ему не было.

Затем она мысленно пересчитала имеющиеся в доме ведра. Пять? Шесть? Когда кончится дождь, они встанут цепочкой и вычерпают воду из подвала. Марко будет передавать ведро Андреасу, Андреас — Ильзе, Ильза — Йоргу. На этой мысли она с улыбкой заснула.

Воскресенье

1

Сон Ильзы был неглубок, она часто просыпалась, а на заре проснулась окончательно, почувствовав, что сна уже нет ни в одном глазу. Она подошла к окну и увидела, что весь двор, дуб и сарай окутаны пеленой дождя. Поработать над книгой на скамейке у ручья не получилось. Она убрала со стола кувшин с водой и таз для умывания и придвинула стол и стул поближе к окну. Как раз хватит света, чтобы писать.

Ильза сама не знала, отчего у нее в последние два дня прибавилось уверенности в том, что ей надо писать. Может быть, она незаметно окрепла в ней за те месяцы, пока она, словно бы не всерьез, начала подумывать о писательстве? Появилась ли она в ней как отпор тому неуверенному отношению к жизни, которое чудилось ей в окружающих? Появилась ли она под влиянием испуга, который она пережила, наблюдая за Йоргом, сделавшим ставку на неправильно выбранный жизненный путь и в результате оставшимся с пустыми руками? Как бы там ни было, она обрела уверенность.

В то же время она еще не могла с уверенностью решить, как ей вести дальше повествование о жизни Яна и чем его закончить. На примере его истории можно было рассказать известную историю немецкого терроризма; в любом случае ее необходимо было исследовать. Здесь она могла дофантазировать и то, чего нельзя восстановить документально: историю нерасследованных убийств и непойманных террористов. Так или иначе, но чем она закончит свою историю? Поймают ли Яна? Будет ли он застрелен? Взлетит на воздух, мастеря самодельную бомбу? И что будет, если его схватят? Отсидит ли он свой тюремный срок? Добьются ли его освобождения? Вырвется ли он сам на волю? Нет, это приведет лишь к продолжению старой истории. Он должен отсидеть свой срок до конца. Но как он к этому отнесется? Будет ли он чувствовать себя военнопленным той войны, которую начал сам? Будет ли чувствовать себя жертвой? Будет ли он упорствовать? Или раскается?

Какими мы хотели бы видеть наших террористов? Ильзе надо было решить, как должен отнестись к своему прошлому бывший террорист. Ей было понятно требование общества, чтобы террорист рассказал все, ничего не скрывая от следствия, и проявил раскаяние. Родственники жертв хотят знать подробности происшедшего, а он должен доказать обществу, что хочет вновь вернуться в его содружество, основанное на гражданском договоре. А между тем ее тронуло то, что в прошении о помиловании Йорг остался верен себе и высказался как гордый и независимый человек, который не покорился.

Или нет? Может быть, ее тронул вовсе не тот Йорг, который подал прошение о помиловании, а тот гордый независимый парнишка, каким она его помнила? Тот, в кого она влюбилась юной девушкой? Может быть, ее растрогало только воспоминание о былой любви?

Странно, но с пятницы она ни разу не вспоминала о своей любви к нему, и уж тем более в душе у нее ни разу не шевельнулось ни намека на прошлое чувство. Он стал для нее любопытным объектом изучения, на который она взирала холодным взглядом, находя в нем иногда что-то неожиданное, иногда странное и всегда что-нибудь интересное. Она поставила над собой эксперимент, вспомнив то давнее утро, много лет тому назад, когда Йорг вошел в аудиторию. Она, как всегда, сидела в пятом ряду: достаточно близко, чтобы внимательно слушать профессора, и достаточно далеко от него, чтобы ее не вызвали отвечать. Лекция по американской истории только что началась, и Йорг явно не принадлежал к числу постоянных слушателей. Закрыв за собой дверь, он остановился, осмотрелся вокруг, внимательно оглядел профессора, студентов и студенток, наконец, неторопливо прошел вперед и сел в первом ряду. Та уверенность, с какой он это проделал, до которой Ильзе, с ее комплексами, было далеко, как до небес, вместе с жизнерадостно-независимым выражением лица, стройной фигурой, облаченной в джинсы и голубую рубашку поверх белой майки… Одним словом, она в него влюбилась. Когда он встал и потребовал провести дискуссию на тему американского империализма и колониализма, его выступление вызвало у нее вместо естественного для нее раздражения восхищение храбрым и живым поступком. Вместе с несколькими другими студентами она после лекции побежала за ним и так познакомилась с его группой и приобщилась к политике. Она, как сейчас, помнила, какое непреодолимое чувство к Йоргу нахлынуло на нее тогда, какой беспомощной она себя ощущала и с какой настойчивостью искала его общества, не задумываясь о том, что скажут окружающие, и не питая ни малейшей надежды завоевать его любовь. Да, та девушка, какой Ильза осталась в своих воспоминаниях, казалась ей сейчас очень трогательной, трогательным казался и парнишка, которому вскоре суждено было утратить свою жизнерадостность, сохранив только упорство и независимость. Однако ее умиление было вызвано лишь воспоминанием о той жизнерадостности, с которой началась ее любовь.

Неужели писательство сделало ее холодной, сначала наградив холодной рассудочностью в мыслях, а затем и в реальной жизни? Или же она пришла к писательству из-за того, что стала холодной? Из-за того, что перестала любить? Неужели она разучилась любить? Неужели она подружилась с кошками из-за того, что в них, как и в воспоминаниях, могла видеть свое отражение?

Ильзе сделалось не по себе. Она должна выяснить, отчего она остается холодна, вместо того чтобы умиляться, и правда ли, что она разучилась любить. Это не могло быть ей безразлично. Однако было безразлично. Да, это непременно нужно выяснить. Но не сейчас. Сейчас ей нужно заняться историей, которую она пишет. Чем все это должно завершиться?

Если умиление перед гордым и независимым Йоргом, подавшим прошение о помиловании, тут ни при чем, то что же тогда мешает ей принять просветленного, раскаявшегося в тюрьме Яна, готового рассказать все без утайки? Такой Ян казался ей невозможным. Ей казалось невозможным, чтобы человек, вырвавшийся из благополучной буржуазной среды, где у него была жена, дети, хорошая профессия, где он добился высокого положения в обществе, и ставший террористом, мог потом перевоспитаться и, проведя долгие годы в тюрьме, отказался бы от прежних убеждений, чтобы вернуться к старой жизни и к буржуазным ценностям. С другой стороны, ей казалось таким же невозможным, чтобы, выйдя из тюрьмы, человек один, без поддержки, продолжал служить делу терроризма. Так что же остается после тюрьмы?

Ильза вдруг поняла, какой разлад царит в душе Йорга. Но она не собиралась писать о Яне, оказавшемся в состоянии душевного разлада. Значит, Яна не должны арестовать, он не должен выходить на свободу, отбыв тюремный срок

Ильза глядела в окно на завесу дождя. Чем должна закончиться жизнь террориста, если ее естественный ход не был прерван полицией, судом и тюрьмой? Выходом на пенсию? Американским паспортом в кармане и счетом в швейцарском банке? Домом в деревне? Разъездами по миру и жизнью в отелях? Быть ли ему женатым? Или одиноким? Ильза никогда не мечтала о путешествиях и дальних странах, с нее всегда было достаточно провести отпуск в Оденвальде, или на Боденском озере,[68] или на Фризских островах.[69] Теперь она пожалела, что мало чего повидала. Она бы с удовольствием отправила Яна в какую-нибудь далекую страну. Где он принял бы участие в революции и погиб при выполнении какого-нибудь террористического акта. Глупого, страшного, напрасного террористического акта, в ходе которого открылся бы истинный смысл его жизни.

Ильза услышала, как в соседней комнате заскрипели половицы. Она взглянула на часы; было шесть часов, но за окном не стало светлее, а вид темного неба обещал, что дождь будет продолжаться еще очень долго. Временами струи дождя хлестали стену дома, стекали по стеклу. Вода проникала в щели между новыми оконными рамами и каменной кладкой, образовывая на подоконниках лужицы. Ильза сдвинула в сторону стол, сняла ночную рубашку, отворила окно и подставила под дождь лицо, грудь и плечи. Она с удовольствием бы выбежала из комнаты и из дому и нагишом выскочила через террасу в парк, с удовольствием ощутила бы под ногами сырую траву и прикосновение сырой листвы к телу, она с удовольствием прыгнула бы в ручей и погрузилась с головой в воду. Но она не посмела. Затем она представила себе, как медленный ручеек превращается в бурливый поток, она все равно прыгает в него и ее уносит течением и затягивает на дно. Ей стало страшно.

Она затворила окно, оделась и подвинула стол на прежнее место. Она раскрыла тетрадь, взяла карандаш и принялась писать.

2

Метрдотель впустил Яна, но вместо столика усадил его за стойкой бара:

— Когда придет мистер Барнет, я вас позову.

Ян сдал сумку в гардероб и сел ждать.

С места, где он сидел, был виден за окнами город с его высотными домами, улицами, рекой и мостами, за ними расстилался широкий ковер маленьких домиков, вдалеке виднелись колесо обозрения и башня аэропорта. На горизонте сверкало под солнцем море. Небо сияло синевой.

Ян должен был оставить в гардеробе сумку. И всё. Об этой услуге его попросил один ливанский знакомый, который тоже оказывал ему при случае разные услуги.

— Для того чтобы утром попасть в «Windows of the World»,[70] нужно быть членом клуба. Тебе это сделать легче, чем мне, — сказал ливанец с улыбкой.

Ян взвесил на руке сумку; она оказалась тяжелой. Ливанец снова улыбнулся:

— Это не бомба.

— Что делать с гардеробным номерком?

— Мы тебе позвоним.

Ян пил кофе. Поручение было выполнено, можно было расплатиться и уйти. Нужно было только не привлечь внимания к своему уходу, чтобы никто не принес ему сумку.

Он не мог оторваться от вида за окном. Столько домов, столько людей, столько жизни! Какая энергия там кипит. Люди едут, одни туда, другие сюда, работают и строят. Как энергично они овладевают землей, изменяют ее и заселяют! Да еще подай им, чтобы все было красиво! Иногда они строят вершину небоскреба в виде храма или мост в виде арфы, а мертвых хоронят в саду на берегу реки. Ян смотрел и дивился. Все выглядело как надо. Но он был так далек от всего этого, что не чувствовал: «так надо». Ему вспомнилась сказка об игрушке великанши. На картинке в книжке дочь великана держала в руке поднятый с земли плуг, с которого свешивалась запряженная лошадь и схватившийся за уздечку пахарь.

Он заказал вторую чашку кофе и стакан воды. День он проведет в городе, вечером сядет на самолет и утром уже будет в Германии. Каждый раз он испытывал соблазн съездить к дому своей жены и, спрятавшись, посмотреть тайком на сыновей. В университете были каникулы, и сыновья должны быть дома. Всякий раз он преодолевал этот соблазн. Он знал адрес и номер телефона. Никакой другой связи он себе не разрешал.

Он услышал шум прежде других посетителей, занятых едой и разговорами. Громкий, глухой, перемалывающий, всасывающий. Словно заработала гигантская соломорезка, заглатывающая в свою утробу и перемалывающая целый дом. Город за окном накренился набок, столики и стулья заскользили вниз, посыпалась на пол и стала раскалываться посуда, люди закричали, хватаясь за стены, мебель, друг за друга. Ян вцепился в стойку. Застонали, заскрежетали стены. Город выпрямляется и снова клонится на сторону: налево, направо, налево. Несколько раз качнулась башня. Затем остановилась.

На миг в ресторане все замерло. Ян тоже замер на месте. Когда в тишине зазвонил телефон, он затаил дыхание, затем захохотал вместе со всеми. Башня стоит на месте, телефон звонит, город цел и невредим, солнце сияет. Но передышка продлилась всего минуту. Официанты и официантки, кинувшиеся было возвращать на место столы и стулья, и посетители, потянувшиеся за салфетками, чтобы отереть с одежды пролитый кофе и апельсиновый сок, увидели за окнами серый дым и оцепенели.

На этот раз оцепенение не кончилось всеобщим взрывом смеха. Посетители кидаются к окну, толпятся в дверях, в прихожей, пробиваясь к лифтам. Опрокидываются стулья, под ногами скрипят черепки разбитой посуды. Метрдотель, не отрывая от уха телефонную трубку, успокаивает гостей, что уже вызывает пожарных. Ян разыскивает в гардеробе свою сумку: не подложил ли кто-нибудь бомбу внизу и вдруг в сумке вторая? В сумке лежит радиоустройство. Гости кричат друг другу, что в башню врезался самолет, и Ян спрашивает себя, уж не его ли радиоустройство послужило маяком для пилота. Лифты никак не приходят, раньше их никогда не надо было так долго дожидаться; кто-то спрашивает, где тут лестница, но как одолеть сто шесть этажей пешком; кто-то приносит с кухни топорик для рубки мяса, засовывает лезвие между створками лифта; другие, навалившись, разжимают двери. И, заглянув в шахту, видят там дым и пламя и покачивающийся кабель кабины. Они идут к следующей шахте, к третьей и видят то же самое.

Первые уже выбежали на лестницу. К посетителям ресторана присоединяются участники какой-то конференции и персонал, на каждом этаже лестничной клетки к толпе присоединяется все больше народу. Никто не толкается, каждый старается спускаться как можно быстрее и помогает тому, кто сам не может так быстро. Слышны только шаги по ступеням, ни у кого нет желания говорить лишние слова, а какие же слова не были бы лишними в такой ситуации! Пока те, кто шел в первых рядах, не останавливаются, закашлявшись, перегородив дорогу всем спускающимся. Среди них и Ян, он тоже закашлялся и остановился. Когда шедший с ним рядом мужчина, взяв носовой платок, закрывает себе рот и спускается туда, откуда бьет пламя и дым, Ян тоже направляется вниз. Далеко им не удается уйти. Спустившись на полпролета, они начинают задыхаться.

— На сколько этажей мы спустились?

— Шесть, семь, восемь этажей — я не знаю.

Они возвращаются назад, и все поворачивают наверх. Но и тут движение вскоре остановилось. Сверху кричат, что и по другим лестницам невозможно пройти.

— На крышу! Дожидаться вертолетов.

Ян остается на месте. Он плохо себя почувствовал и присел на ступеньку. Топот ног смолкает, но пожар шумит громче, и дым поднимается выше. Ян встает, отворяет дверь, ведущую на этаж, и оказывается в холле с распахнутыми дверями. Он идет от двери к двери, от конторы к конторе, сам не зная зачем и не понимая, что его тут держит. Ян понимает, что ему тоже надо подниматься на крышу, вот сейчас он туда побежит. Но он не побежал. Он заходит в одну из контор, направляется по проходу между перегородок и письменных столов к окну и видит, что вторая башня тоже горит. Он кивает. Не ожидал он от арабов такой прыти!

До него доносится слабый стук и зовущий голос; идя на эти звуки, он доходит до новой двери. Он пробует ее открыть, но дверь заклинило, он дергает за ручку — ручка отваливается, он ногой вышибает дверь. Это копировальная комната без окон, в глубине растерянно моргает глазами девушка. Едва раздался шум и начались толчки, свет вдруг погас, башня покачнулась, и дверь заклинило. Она еще не знает, что произошло. Она думает, что наконец-то пришло спасение. Ян берет девушку за руку и бросается бежать, таща ее за собой. Едва он открывает дверь на лестничную площадку, как навстречу ему бьет такой жар и несутся такие клубы дыма, что он торопливо захлопывает дверь. Он кидается к другой двери, девушка, которую он тянет за руку, в ужасе спрашивает, что происходит, откуда пожар, кто он такой; за остальными выходами на лестничную клетку все тоже объято дымом и пламенем.

Он подходит с девушкой к окну и показывает ей вторую башню. Она спрашивает:

— Как же они нас отсюда вытащат?

Он не знает, что сказать.

— А они знают, что мы здесь? Вы уже позвонили? — Она видит его растерянное лицо. — Вы даже не позвонили!

Трясущимися руками она достает из сумочки телефон, набирает номер службы спасения, называет этаж и номер кабинета, сообщает про дым и жар на лестнице.

— Ну вот! — говорит она. — Что делать теперь?

Он чувствует, что пол под ногами становится горячее. В комнате усиливается духота, в воздухе стоит запах дыма и химии. Ян берет в руку металлическую корзинку для бумаг и с размаху ударяет ею по стеклу, сначала донышком, затем острым углом. Стекло хрустит и разбивается. Он выбивает из рамы застрявшие осколки.

— На полу стало горячо стоять. — Она приподнимает одну ступню, затем другую, смущенно улыбаясь.

Он кивает:

— Надо подвинуть к окну какой-нибудь стол.

Пока они передвигали стол, пол разогрелся настолько, что они вынуждены торопиться. Они переминаются с ноги на ногу, со стороны это выглядит смешно.

Девушка тоже поняла, что скоро жар доберется до стола, на котором они стоят.

— Что мы тогда будем делать?

— Будем прыгать.

Она смотрит на него, стараясь понять, шутит он или нет. Увидев, что он не шутит, она пытается что-то сказать:

— Но ведь…

— Там уже натянуты огромные спасательные полотнища. Вам надо только следить, чтобы не приземлиться вниз головой…

Она высовывается из окна и смотрит вниз.

— Я ничего не вижу.

— Вы и не можете увидеть. Современные спасательные полотнища изготовлены из прозрачного синтетического материала.

Она глядит на него, не верит, начинает плакать:

— Мы умрем! Я знаю, мы умрем!

— Мы полетим. Возьмемся за руки и полетим в утреннее небо.

Но и это не помогло. Она рыдает, ее трясет. Он пытается обнять ее и успокоить, но она отталкивает его: она хочет домой, к маме; она снова вынимает из сумочки телефон, попадает на автоответчик и оставляет маме сообщение, что любит ее. Слушая ее, Ян подумал, не попрощаться ли и ему тоже с женой и детьми, в первый и последний раз позвонив домой. Но этот порыв быстро прошел. Перед самой смертью он не впадет в сентиментальность. Он хочет помочь этой девушке. Как оркестр на «Титанике».

Покрытие пола уже размякло, и ножки стола начали в него погружаться: не все сразу и не на одинаковую глубину. Стол накреняется и стоит косо. Девушка теряет равновесие, вскрикивает, пытается удержаться, но промахивается мимо Яна, мимо перегородки, мимо оконной рамы, ее руки хватают пустоту. Она падает из окна и летит вниз, размахивая руками, дрыгая ногами, кричит. Ян с трудом удерживает равновесие.

Надо прыгать. Стол тоже нагревается, вот-вот станет совсем горячо и стол загорится, по полу уже кое-где пробегают язычки пламени. Ян знает, что не будет махать руками и дрыгать ногами. Но он не хочет напрягать мускулы и стискивать зубы. Он полетит. Он не испугается быстрой, резкой, безболезненной кончины, а насладится полетом. Он всегда мечтал быть свободным, он отбросил все, что его связывало, он жил в лучах свободы, с ее страхами. Все, что он делал, будет правильно, если он сейчас полетит.

Ян прыгнул, раскинув руки.

3

В девять часов Карин позвонила в колокол. Она не ждала, что соберется много народу. Она даже надеялась, что никто не придет и молитвенное собрание не состоится. Она хотела прочесть стих об истине,[71] которая делает людей свободными, и присовокупить к этому несколько мыслей о жизни по правде и жизни во лжи. Но ее тревожили сны, от которых она несколько раз просыпалась. Ей приснился эмбрион, от которого она избавилась в ранней молодости, снился муж: он сидел на скамейке, с трясущейся головой, и не узнавал ее, снилось что-то связанное с ее прежней паствой, состоявшей словно бы из простых в обслуживании искусственных людей вроде степфордских жен.[72] Эти сны пришли ей как предостережение, чтобы она не допустила лжи, говоря о жизни по правде. Но почему? Она же не собиралась требовать от других, чтобы они жили по правде, и не собиралась осуждать живущих во лжи. Мужу она никогда не рассказывала о своем аборте.

Она сказала бы, если бы он ее спросил. Но он не спрашивал даже тогда, когда выяснилось, что они не могут иметь детей и что виновата в этом она. Иногда ей казалось, что он догадывается; он знал, что в ее прошлом были годы бурной жизни и что она недовольна многим из того, что тогда делала, и не задавал ей вопросов, наверное из любви к ней. Так нужно ли своим признанием обесценивать это молчание, продиктованное любовью?

Карин вошла в большую комнату, открыла двери, впустила свежий воздух и, встав на пороге, устремила взгляд в поливаемый дождем парк. Вдыхая сырой и прохладный воздух, она на миг забыла о своих заботах, о молитвенном собрании и почувствовала себя красивой и сильной. Ощущение силы радовало ее. Она была дисциплинированным, выносливым работником. Когда у других от усталости и волнения отказывали силы, она вносила в работу спокойствие и ясность, уверенно намечала план действий, и результаты ее решений не раз доказывали, что у нее легкая рука. Она хорошо справлялась со своими служебными обязанностями; под ее руководством церковь училась выживать в условиях уменьшения налоговых поступлений и численности паствы, она умела найти правильный тон в публичных выступлениях по вопросам текущей политики, а тех, кто приходил к ней за советом, встречала внимательным взглядом, полным искреннего участия. Иногда у нее возникало подозрение, что она перестала вкладывать в работу душу и сердце, но не утратила любви к своей профессии только потому, что хорошо справляется с теми задачами, которые ставит перед ней эта работа. Неужели это значит, что ей пора отказаться от своей должности? Ей нравилось также сознавать свою женскую красоту. Она была стройная женщина, с большими карими глазами и гладким, моложавым лицом, при котором седина коротко подстриженных волос воспринималась как модная причуда. Даже с сурово нахмуренными бровями она выглядела моложе своего возраста. Когда же она сидела погруженная в задумчивость или мечтательность или когда сосредоточенно слушала игру на скрипке или на рояле, выражение ее лучистых глаз, хотя и недетское, казалось, несло в себе отблеск нездешнего мира. Муж достаточно часто ей это говорил, так что она это знала, хотя и не могла наблюдать сама в зеркале. Иногда она этим сознательно пользовалась.

Она поставила широким кругом пять стульев. Если соберется меньше пяти человек, так будет не слишком пусто, если больше, то можно будет добавить еще несколько. С лестницы послышались шаги. Муж поприветствовал ее поцелуем, безмолвно сел на один из стульев и прикрыл глаза. Андреас юмористически наблюдал за этой сценкой, но тоже ничего не сказал, а усевшись, тоже закрыл глаза. Йорг не присоединился к их кругу, а устроился в сторонке у стены, оперся локтями на колени и опустил глаза в пол. Его сын и Дорле также не сели на составленные в кружок стулья, а принесли себе по стулу и расположились во втором ряду, выжидательно глядя на Карин. Ульрих и его жена заняли свободные стулья.

— Для нас найдется сборник псалмов? — поинтересовался Ульрих. А когда Карин покачала головой, спросил: — Значит, ты запеваешь, а мы будем подпевать?

Марко прислонился к стене рядом с Йоргом и скрестил на груди руки. Ильза и Кристиана принесли себе стулья и сели во втором ряду. Последними явились Маргарета с Хеннером и устроились немного в сторонке. С приходом каждого нового участника на сердце у Карин становилось все тяжелее.

Карин спела три строфы песни о «Златом солнце»,[73] ее муж и Ильза знали слова и подхватили песню, другие как могли подпевали без слов. Затем она зачитала евангельский стих.

— Это девиз Фрайбургского университета,[74] — блеснул своим знанием Ульрих.

— Это девиз ЦРУ, — саркастически дополнил Марко.

— Это девиз любого человека, — сказала Карин и стала говорить о видении и понимании. — Кто мы такие? Если мы это увидим и поймем, у нас есть надежда подняться на высшую ступень. Если нет, то застрянем на достигнутой. Но это не значит, что мы можем навязывать другим свою истину. Когда истина оказывается для нас чересчур болезненной, когда нам не по плечу с ней справиться, мы придумываем себе оправдание и живем с этой ложью, поэтому за ложью, в которой живет человек, мы должны разглядеть истинность выраженного в ней страдания и с уважением к нему отнестись. Нельзя забывать, однако, что ложь, в которой мы живем, не только отражает, но и порождает страдания. Мешая нам разглядеть самих себя, ложь может также помешать нам разглядеть нашего ближнего, а ему не дать разглядеть нас. Иногда не обойтись без борьбы за правду, нашу собственную правду и правду другого человека.

— Так, значит, все-таки навязывать! — вставил Андреас.

— Нет, я говорю о совместной борьбе на равных, а не о власти и насилии.

Но Андреас не сдавался:

— А как тогда насчет родителей и детей, мужчин и экономически зависимых женщин, женщин и влюбленных в них мужчин? Что тут, равноправие или власть и насилие?

Карин помотала головой:

— Всегда получаешь либо то, либо другое. Если ты не соглашаешься быть с другим человеком на равных, то, возможно, обретешь власть, но не истину.

— Если это так, то невозможно навязать другому человеку истину. Зачем же ты говоришь, что этого нельзя делать, когда это все равно невозможно?

Карин пояснила, что она имела в виду другое: истину не только невозможно никому навязать, но нельзя даже допускать таких поползновений.

— Но почему ты считаешь, что это невозможно? В истории мы постоянно можем наблюдать успешные примеры насильственного навязывания — как правильных истин, так и ложных.

Карин окончательно запуталась. Или в толковании этого стиха можно свести концы с концами только в том случае, когда под истиной подразумевается истинность слова Божия? Но не так она хотела говорить с друзьями. Да и может ли она еще так говорить? Она всегда воспринимала содержание этого евангельского стиха как светскую, аналитическую, терапевтическую мудрость и за это его любила. Она хотела завершить беседу словами о том, что насильственно навязанная истина лишена благодати. Но Андреас привел в качестве примера удачного принуждения к истине поражение Германии в 1945 году, и она отказалась от своего первоначального намерения. Она улыбнулась и сказала:

— Мне с этим не разобраться. Я люблю этот стих, он меня поддерживает. Но может быть, я его неправильно понимаю. А может быть, он неверен. Некоторые переворачивают его, напротив, в том смысле, что не истина дает нам свободу, а свобода дает истину. В таком случае существует столько же истин, сколько людей, которые свободно проживают свою жизнь. Меня эта мысль пугает, мне бы хотелось, чтобы истина была одна. Но что значит мое желание! Да и молитвенное собрание вышло так себе! Благодарю вас за то, что вы пришли, и за то, что слушали, а я напоследок только произнесу еще «Отче наш».

Затем Кристиана организовала приготовление завтрака, поручив каждому, что ему нужно сделать: сбегать за булочками, намолоть и сварить кофе, выложить ветчину на блюдо и сыр на деревянную доску, сварить яйца, накрыть на стол. Ульрих отправился в булочную и взял с собой Йорга. Дорле и Фердинанд на пару занялись приготовлением кофе. Карин, ее муж и Ильза, накрывая на стол, напевали псалмы. Андреас сварил яйца и заботливо укутал их в полотенца. Маргарета с Хеннером отправились проверять чердак и подвал. Все были рады заняться чем-то таким, что не требовало разговоров.

4

Но как было обойтись без разговоров? Только предельно счастливые и безнадежно несчастные обходятся без них. Едва лишь друзья уселись за стол завтракать, как Йорг поднял голову и заговорил.

— Я знаю, мы заблуждались и наделали ошибок. Мы затеяли борьбу, которую не могли довести до успешного конца, поэтому нам не следовало ее начинать. Нам следовало вступить в другую борьбу, а не в эту. Не бороться мы не могли. Наши родители приспособились и увильнули от сопротивления — мы не должны были этого повторить. Мы не имели права спокойно смотреть на то, как во Вьетнаме детей жгут напалмом, как в Африке дети умирают от голода, как у нас детей ломают в воспитательных заведениях. Как был застрелен Бенно, как было совершено покушение на Руди[75] и как едва не линчевали похожего на него журналиста. Как государство все наглее выставляет напоказ свиное рыло власти, подавляет всякое инакомыслие, все, что, с его точки зрения, представляется неудобным и лишним. Как наших товарищей еще до вынесения приговора, прежде чем они предстали перед судом, уже подвергали изоляции, избиениям, как им затыкали рот. Я знаю, что в применении насилия мы допускали ошибки. Однако сопротивление системе, основанной на насилии, не может обходиться без насилия.

Йорг все больше распалялся от собственных слов. Он так тщательно подготовил свое выступление, что сначала это было похоже на профессорскую лекцию, но по мере изложения его речь звучала все более уверенно и страстно. Остальные внимали ему смущенно: Йорг говорил так, как говорили тридцать лет назад, теперь уже никто так не говорил, и это вызывало у слушателей чувство неловкости. Сын Йорга, для которого и была в первую очередь предназначена эта речь, старательно сохранял на лице высокомерное и скучающее выражение, он не глядел на Йорга, а смотрел куда-то на стенку или в окно. Марко был весь внимание — сейчас перед ним был тот Йорг, каким он хотел его видеть.

— За террористический акт в американской казарме[76] меня ругали, в приговоре меня тоже за него осудили, но ругали такие, как вы. У нас не было возможности подложить бомбу там, где американцы совершали свои преступления, мы могли сделать это только там, где они их готовили и куда приезжали отдыхать после своих преступлений. Если в Освенциме[77] невозможно было совершить террористический акт против эсэсовцев, то следовало провести его в Берлине, где велась подготовка к уничтожению евреев, или в Альгое, куда они приезжали на отдых. Что же касается председателя… Наши адвокаты добивались, чтобы нас рассматривали как военнопленных[78] и обращались с нами как с военнопленными, но им не удалось этого добиться. Зато он понимал, что ведет с нами войну, и рассматривал себя и нас как бойцов.

Карин сочла, что речь Йорга принимает опасное направление.

— Давайте не будем…

— Я хочу сказать еще только одно. Я знаю, что заблуждался и совершал ошибки. Я не жду от вас одобрения того, что я сделал, и даже признания, что государство и общество могли бы обойтись с нами более справедливо. Я требую только уважения, которого заслуживает тот, кто все отдал ради великого дела и сполна заплатил за свои заблуждения и ошибки. Кто не продался, ни о чем не просил и ничего не получал даром. Я никогда не заключал сделок с противниками, в тюрьме не подавал прошений о послаблениях, никогда не просил пощады. Я подавал прошения только о том, что заведомо было положено. Вчера мы об этом говорили: я не все помню, многое забыл, но я за все заплатил. — Йорг обвел взглядом слушателей. — Ну, вот и всё, что я хотел вам сказать. Благодарю вас за то, что вы меня выслушали.

— Если это так тебе видится, то скажи, пожалуйста, в чем же ты, на твой собственный взгляд, заблуждался и ошибался? — спросил его сын холодным и спокойным тоном.

— В жертвах. Если борьба не приводит к победе, то жертвы оказываются напрасными.

— А если бы вы своими действиями развязали революцию в Германии или в Европе или мировую революцию, то жертвы были бы не напрасны?

— Разумеется, они были бы не напрасны, если бы наша революция привела к созданию лучшего, более справедливого мира.

— А невинные жертвы?

— Но тот дурной, несправедливый мир, в котором мы живем, тоже приносит в жертву невинных людей!

Сын посмотрел на отца, но больше ничего не сказал. Он смотрел на него с таким выражением, точно видел в нем чудовище, с которым не желал иметь ничего общего.

— Неужели ты считаешь, что гибель невинных жертв не оправдана ни при каких обстоятельствах?! Если бы можно было убить Гитлера только при условии, что вместе с ним погибнут невинные люди…

— Это исключение. А вы сделали исключение правилом. — Фердинанд обратился к сидящему рядом с ним Эберхарду: — Не передадите ли мне булочку?

Он разрезал булочку и срезал верхушку с вареного яйца.

Йорг покачал головой, но больше ничего не сказал. Эберхард передал по кругу булочки, Кристиана — блюдо с ветчиной, а Маргарета — доску с сыром. Видя, что Дорле встала и, взяв один кофейник, начала разливать кофе по чашкам, Фердинанд взял второй и тоже стал наливать кофе гостям. Завязалась беседа: о дожде, о том, что пора собираться, о возвращении домой, о том, что истина дает свободу, и о свободе, которая порождает истину, о том, как меняются времена. На этот раз первым начал Эберхард, и, хотя он прямо об этом не заявлял, все поняли, что он говорит о несовременно звучащих речах Йорга.

— Некоторые темы, проблемы, положения, не будучи опровергнуты, в один прекрасный день просто уходят с повестки дня. Они звучат фальшиво. Тот, кто отстаивает их, изолирует себя от окружающих, тот, кто отстаивает их горячо, ставит себя в смешное положение. Когда я поступил в университет, признавался только экзистенциализм;[79] когда я его заканчивал, все восхищались аналитической философией,[80] а двадцать лет назад вернулись Кант и Гегель.[81] Ни проблемы экзистенциализма, ни проблемы аналитической философии так и не получили окончательного разрешения. Просто они всем обрыдли.

Марко слушал его внимательно.

— Оттого проблемы и возвращаются снова, что не были разрешены. И РАФ тоже вернется. Иная, чем тогда. Но вернется. А так как капитализм стал глобальным, то и борьба с ним будет вестись в глобальном масштабе — решительнее, чем прежде. Хотя нынче стало немодно говорить об угнетении, отчуждении, бесправии, это еще не значит, что ничего такого больше не существует. Молодые мусульмане в Азии знают, против чего им бороться, а в Европе это знают ребята из французских предместий, а на восточно-германской низменности этого хотя еще и не поняли, но все же почувствовали. Брожение уже началось. И если мы все объединимся…

— Наши террористы позиционировали себя как часть нашего общества. Это и было их общество, они хотели его изменить и думали, что добиться этого можно только насилием. Мусульмане хотят не изменить наше общество, а разрушить. Так что лучше уж забудьте вашу великую коалицию террористов! — Андреас закончил ироническим вопросом: — Или вы хотите, чтобы ваша новая РАФ тут все разбомбила и построила бы на голом месте государство Аллаха?

Хеннер подумал о своей матери. Иногда она терроризировала его своей требовательностью, упреками, своим нытьем и придирками, своими точно рассчитанными обидными замечаниями. Она больше не участвовала в игре, в которой ты стараешься быть любезным с ближними, чтобы и они тоже были с тобой любезны. Для нее эта игра уже не стоила свеч. Какой смысл сегодня быть любезной, чтобы завтра ей ответили такой же любезностью, если до завтра она, возможно, не доживет? Может быть, то же самое происходит и с настоящими террористами? Может быть, они перестали играть по правилам из-за того, что соблюдение правил не приносит им никакой пользы? Потому что те из них, кто беден, не имеют шансов на успех, а те, кто богат, поняли все притворство, лживость и пустоту этой игры? Он спросил Маргарету.

— Женщинам это знакомо. Они играют по правилам и ничего от этого не выигрывают, потому что это — мужская игра, а они женщины. Поэтому некоторые говорят себе, что раз так, то они не обязаны соблюдать правила. Другие надеются, что если они будут особенно скрупулезно соблюдать правила, то когда-нибудь все же дождутся того, что им позволят участвовать в игре на равных правах с мужчинами.

— А ты?

— Я? Я постаралась найти себе уголок, где смогу играть одна. Но я могу понять женщин, которые чувствуют, что не обязаны соблюдать правила. Я могу понять, почему среди террористов было так много женщин.

— А ты бы могла…

— То есть если бы у меня не было собственного уголка? — Она засмеялась и взяла его за руку. — Тогда бы я подыскала себе другой.

Она пожала его руку и взглядом показала, чтобы он обратил внимание на Йорга. Йорг сидел напротив. После своего непродолжительного выступления он не проронил больше ни слова, но также ничего не ел и не пил, а только отрешенно смотрел перед собой невидящим взглядом. У него был вид человека, который сделал то, что надо было сделать, и надеется, что оно возымеет свое действие, пускай и не сразу. По его лицу было видно, что душа у него спокойна, хотя ему и приходится нелегко. Судя по его выражению, он не был счастлив, но был доволен собой. Это так же не вязалось с настроением собравшихся, как его речь с требованиями времени, и Маргарету впервые охватила жалость к нему. Йорг был целиком и полностью в плену своих ощущений и представлений. Он носил с собой свою тюремную камеру — и, по-видимому, уже давно, задолго до того, как его посадили, и сейчас невозможно было представить, как он из нее выберется. Маргарета разрезала булочку, сделала два бутерброда — один с ветчиной, другой с сыром — и положила перед ним на тарелку.

— Кушай, Йорг!

Его отрешенный взгляд вернулся к действительности, и они встретились глазами. Он улыбнулся:

— Спасибо!

— Твой кофе совсем остыл. Дай я принесу тебе другой.

— Нет-нет! Холодный кофе полезней для цвета лица, разве ты не знала? В тюрьме кофе часто бывал холодным.

— Но сейчас ведь ты не в тюрьме. А цвет лица у тебя и без того хорош.

Он снова улыбнулся ей, так успокоенно, благодарно, доверчиво, словно в ответ на заботу и ласку:

— Ну, тогда давай. Спасибо тебе!

Маргарета встала, взяла его чашку, вылила ее содержимое на кухне в мойку и стала ждать, когда вода нагреется и кофе процедится через фильтр. Она слышала доносившиеся из-за стола смешанные звуки переговаривающихся, смеющихся голосов. Иногда до нее долетало какое-нибудь громко сказанное слово: «садовый участок, революционный кульбит, пирог со сливами, заявление для прессы», и, слушая, она гадала, о чем они говорят. Она с удовольствием думала о тишине, которая настанет после того, как разъедутся гости. Интересно, когда уедет Хеннер — в числе первых или одним из последних, оставшись до вечера? Они ни о чем не уславливались: ни о встрече здесь, за городом, ни о том, чтобы повидаться в Берлине. Одну ночь они провели в объятиях друг друга, лежали спиной к спине, прислушиваясь к дыханию друг друга. Они очень сблизились, но почти ни о чем друг друга не спросили. Их связывало так мало и так много, что Маргарета могла представлять себе все что угодно. Она была совершенно спокойна.

5

Когда она принесла Йоргу кофе, тот уже был занят другими мыслями.

— Слишком много чести! — сказал он Ульриху, отвергая его предложение.

Но Ульрих настаивал, что нужно принести работающий от батареек радиоприемник Кристианы и через пять минут послушать речь федерального президента.

— Что ж вы, забыли, как мы на Новый год всегда включали «Dinner for Опе»,[82] а потом смотрели выступление федерального президента? Вот уж была потеха!

Андреас его поддержал:

— Тебе же зададут потом вопрос по поводу его речи. Так что лучше будет тебе с ней ознакомиться.

Радио принесли и включили. Во вступительных словах диктор пояснил, что, давая в этом году согласие на выступление с соборной речью, президент решил заранее не объявлять тему. Он сказал, что выберет для своей речи тему, которая больше всего будет волновать людей на момент выступления. В настоящее время из сообщения газеты «Зюддойче цайтунг» страна узнала о том, что в пятницу президент помиловал одного террориста, а террорист в ответ на это выступил с объявлением войны. Как стало известно, в последние месяцы президент интенсивно занимался вопросом о помиловании террористов, поэтому не будет ничего странного в том, если и в своей речи он обратится к этой теме. Во всяком случае, оставив открытой тему предстоящего выступления, президент или его советники по связям с общественностью сделали блестящий ход: все с нетерпением ждут выступления президента, и в Берлинском соборе нет ни одного свободного места.

Йорг в изумлении воззрился на Марко:

— Ты опубликовал заявление? То, которое ты мне показывал вчера и над которым я собирался подумать?

— Да. Я заручился юридической экспертизой. Оно не может тебе повредить. Революция не может принимать то или иное решение в зависимости от того, отвечает ли оно твоим настроениям или эстетическим требованиям и нравится ли оно твоей сестре. Так что не отрекайся от него! В противном случае ты сделаешь себя посмешищем. — С этими словами Марко полусерьезно-полушутливо поднял вверх сжатый кулак. — В этом заявлении содержится только то, что ты высказал здесь сегодня утром.

Йорг устало кивнул. Может быть, подумал он, Марко и прав, и заявление составлено правильно, и, исходя из того, что он сказал утром, его необходимо опубликовать. Но даже правильные и необходимые вещи иногда производят ошеломительное впечатление. С тех пор как он вышел из тюрьмы, с ним все время происходит что-то ошеломляющее.

Диктор включил окончание заключительного хорала, за которым последовали приветственные слова епископа, обращенные к президенту. Затем началось выступление президента.

Он говорил о терроризме семидесятых-девяностых годов, о преступниках и их жертвах, о вызове и достойном ответе свободного правового государства, о том, что долг государства — уважать и защищать человеческое достоинство. Этот долг заставляет государство давать силовой ответ тем, кто предпринимает насильственные действия против него и его граждан. Но благодаря этому долгу государство чувствует в себе достаточно сил, чтобы соблюдать должную меру в деле защиты порядка и прекращать борьбу после того, как непосредственная угроза уже миновала. Конечной целью всегда остается умиротворение и примирение. Еще трое террористов сидят в тюрьмах. Всех троих он помиловал.[83] Это должно послужить знаком, что с терроризмом покончено и в обществе нет больше тех противоречий и противостояний, которые привели к его появлению. Сейчас перед нами встали новые угрозы, тоже террористического толка, которые мы хотим встретить в условиях примирения и согласия.

«Я рассмотрел дело каждого в отдельности и (как уже сообщалось в прессе) с каждым встретился лично. Все трое покончили со своим прошлым. Покончить с прошлым, когда твоя жизнь состоит только из этого прошлого и лет, проведенных в тюрьме, задача непростая, и этим троим тоже оказалось нелегко с нею справиться. Вчера один из них опубликовал заявление, о котором мы узнали сегодня. Я вижу в нем попытку покончить с прошлым, сохранив его все же как часть своей биографии. Я сожалею о том, что это заявление сделано. Но я понимаю, почему человек, у которого остается мало времени для того, чтобы обрести новый смысл жизни, предпринимает этот отчаянный, неоднозначный шаг, поскольку знаю, как он недавно разрывался между желанием просить о помиловании и стремлением выразить гордый протест».

Президент сделал короткую паузу. Послышались перешептывания публики, скрип стульев, шаги встающих и ходящих по залу людей. Президент продолжил речь. Обращаясь к родственникам потерпевших, он сказал, что с пониманием относится к их желанию получить исчерпывающую информацию и увидеть знаки искреннего раскаяния и стыда и ради этих людей еще раз хочет выразить сожаление по поводу заявления Йорга. Он поблагодарил общину за то, что ему дали возможность высказать свои соображения в помещении собора, так как это представляется ему подходящим местом для такого разговора.

Диктор объявил, что только что прозвучала ежегодная речь федерального президента из собора, в которой глава государства сообщил о помиловании последних заключенных из числа террористов. Диктор объявил о предстоящем ток-шоу, посвященном выступлению президента, сообщил время его выхода в эфир и назвал участников: дочь одной из жертв, один террорист, который давно добровольно сдался властям и давно уже вышел из тюрьмы, журналист, сделавший немецкий терроризм главной темой своего творчества, министр юстиции и ведущая. Затем диктор сказал, что передает микрофон своему коллеге в Уимблдоне.

6

Ульрих выключил радио. Все молчали. Во время речи Йорг вместе со стулом отодвинулся немного назад и сидел сначала положа ногу на ногу, а потом поставил их обе на пол, колено к колену, и сгорбился, подперев голову руками. Сидеть неподвижно было уже невозможно. Он пододвинулся к столу, хотел налить себе кофе, но не сумел. Его рука дрожала. Кристиана встала, и, положив ладонь ему на плечо, налила ему чашку.

— Ведь я же просил его ничего об этом не говорить и надеялся… — Йорг произнес это так тихо, словно боялся расплакаться.

Андреас сказал:

— Своим заявлением ты не оставил ему другого выхода. Как еще было президенту объяснить тот факт, что он помиловал террориста, который первым долгом объявляет войну государству? То, что он сказал, соответствует действительности?

— Разумеется нет, — вмешался Марко. — Президент просто хотел умалить заявление Йорга. От страха перед ним они делают из него беспомощную, противоречивую, анекдотическую фигуру. Но наши товарищи хорошо понимают, какая тут ведется игра, так что ничего лучшего он не мог…

— Да прекрати ты болтать ерунду! Все действительно так, Йорг?

— Я…

— Ты сам прекрати этот дурацкий допрос! Я-то думала, что ты его друг, а ты просто адвокат, и…

— Не надо, Кристиана! Да, у меня действительно осталось мало времени. У меня рак. Поздно обнаружили, неудачно прооперировали, не так провели облучение, а может быть, на такой поздней стадии ничего и нельзя было поделать, — у меня уже пошли метастазы.

— Почему я об этом ничего не знала?

Йорг презрительно усмехнулся:

— Рак простаты. У меня уже не встает, я страдаю недержанием мочи, так неужели же я буду сообщать это женщине? Да, ты моя сестра, но… — Сделав гримасу, он помотал головой. — Все ясно, Дорле? Ты сделала очень неудачный выбор. Я не хотел тебе говорить, а теперь это знают все. Что еще вы хотите знать? Верно ли, что я — как он там сказал? — разрывался между желанием просить о помиловании и стремлением выразить гордый протест? Да, верно. Я хотел еще пожить, прежде чем окочурусь от рака, хотя такая жизнь уже и немногого стоит. Ощутить запах леса и мокрой пыли, который можно почувствовать, когда в городе после долгой жары прольется дождь, проехаться с открытыми окнами и поднятым верхом по захолустным французским дорогам, пойти в кино, перекусить с друзьями итальянской пастой, попить красного вина. — Он печально улыбнулся собравшимся. — Я не думал, что все будет так сложно. Слушая Марко, я поддался искушению и вообразил, будто я способен еще сыграть заметную роль и все, что я делал на воле и в заключении, было не совсем напрасно. Тебя, Марко, я ни в чем не упрекаю, ты не внушал мне эту мысль, я сам первый так подумал. Подавая прошение о помиловании, я еще как-то сохранял лицо. При разговоре с президентом… Я тогда только что получил результаты обследования и узнал про метастазы. А он сказал, что это останется между нами, и тут у меня и вырвалось, что жаль меня не застрелили двадцать пять лет назад в какой-нибудь перестрелке.

Кристиана все еще стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо.

— Для того чтобы этого не случилось, я тогда тебя выдала. Я не вынесла вечного страха за тебя. Я подумала, что не затем тебя вырастила, чтобы тебя застрелили полицейские. И что когда-нибудь ты и сам будешь рад, что остался жив. Если ты сейчас не рад, прости меня, я очень об этом сожалею. Я прошу прощения за все: за то, что выдала тебя тогда и что сделала бы это снова, и за то, что у тебя рак и ты не хочешь жить, и за то, что так тяжело все сложилось во время этой встречи. — Она заплакала.

Карин хотела встать, но муж ее удержал. В комнате было тихо, за окном шумел дождь. Йорг посмотрел вверх: у сестры по щекам текли слезы и скатывались по подбородку на пол. Она передернула плечами: все было ужасно и непоправимо. Он прижался щекой к ее руке.

Когда он поднял голову, то спросил, обращаясь к Ульриху:

— Твое предложение еще в силе? Можно мне поступить в одну из твоих лабораторий?

— В любое время, когда пожелаешь.

— Где у тебя есть лаборатории?

— В Гамбурге, Берлине, Кёльне, Карлсруэ, Гейдельберге… Ты помнишь пивнушку, в которой мы в студенческие годы играли в доппелькопф, пока ты еще не забросил такие мирские занятия? Так там сейчас тоже одна из моих лабораторий.

— Вот видите, оказывается, я играл когда-то в доппелькопф, а ведь я и это забыл. Но вернуться туда, откуда все началось, — это мне нравится. Я не могу спрятаться под твое крылышко, Тия. Тебе от меня не было бы ничего хорошего, а мне — от тебя. Наездами во время отпуска — это другое дело. Но вдвоем в одной квартире, утром — завтрак за кухонным столом, вечером — на диване перед телевизором, а в ванной мои памперсы — нет, это не годится!

Кристиана кивнула. Слишком велико было ее облегчение, чтобы помышлять о возражениях. Она шмыгнула носом, утерла слезы и принялась собирать посуду и приборы.

— Сядь и посиди. — Маргарета дотронулась рукой до ее плеча, и Кристиана села. — Подвал весь полон водой, ее надо вычерпывать, и было бы очень хорошо, если бы вы могли мне помочь. У пожарных и без того хватает забот со школами, больницами и административными зданиями, мы к этому уже привыкли. Я думаю, через часок дождь перестанет. Вы согласны тогда собраться?

Небо было таким же мрачным, и дождь лил все так же равномерно, как утром и накануне вечером. Дотошный Ульрих и тут задал вопрос:

— Конечно мы соберемся. А почему ты думаешь, что дождь перестанет?

— Слышите птиц? Они начинают петь перед тем, как дождь прекратится. Не знаю почему, но это так.

Они прислушались к тому, что делается за окном, и услышали, как поют, щебечут и чирикают, переговариваясь между собой, птицы.

7

После того как была вымыта и убрана посуда, Йорг отправился на поиски сына. Не найдя его в доме, он спросил Маргарету, есть ли в саду какое-нибудь местечко, где можно укрыться от дождя, и она объяснила ему дорогу к теплице. Теплица давно разрушена, и надо бы ее снести, но кусочек стеклянной крыши еще цел, и, когда идет дождь, она там иногда сидит на перевернутой ванне.

Маргарета оказалась права, дождь начал стихать. Но Йорг забыл дорогу, которую она ему описала, едва она кончила объяснять. Он ринулся искать и весь промок, пока наконец отыскал сына. Он безмолвно сел рядом с Фердинандом, радуясь, что тот хотя бы не встает и не уходит. Он продрог, и ему очень хотелось похлопать себя руками по груди и по бокам, чтобы согреться. Но он побоялся спугнуть этим сына. Поэтому он остался там, где сидел, наблюдая, как дождь понемногу стихает и стихает. Затем он произнес:

— Я ведь и правда много раз писал тебе письма.

Фердинанд не спешил с ответом.

— Я могу спросить у дедушки и бабушки насчет писем. — Он сказал это так, словно речь шла о каких-то незначительных пустяках.

Йоргу опять потребовалось много времени, чтобы произнести следующую фразу:

— Я знаю, что причинил горе твоей матери и тебе. — Сказал и подождал, какая будет реакция. Не дождавшись ответа, он продолжал: — Просить прощения — это такая малость, всего несколько слов, а то, что случилось, это так тяжело. У меня не получается соединить тут одно с другим. Поэтому я не решаюсь.

Фердинанд бросил на отца короткий взгляд. И, едва взглянув, в тот же миг осудил:

— Ты снова забыл? Забыл, что говорил вчера вечером и сегодня утром? У тебя нет причины жалеть маму больше, чем свои остальные жертвы. Я же и вовсе не в счет, я-то, как-никак, жив.

Это было сказано настолько пренебрежительно, что Йорг опять испугался: вдруг сын возьмет и уйдет. Он стал подыскивать осторожные слова.

Но сын опередил его:

— Не думай, что я пожалел тебя из-за того, что у тебя рак и ты носишь памперсы. Мне это совершенно безразлично.

Йорг хотел спросить сына, можно ли ему еще с ним встретиться. Но он не осмелился.

— Можно я тебе напишу? Ты дашь мне свой адрес? У Кристианы есть только адрес твоего дедушки.

Фердинанд ответил враждебно:

— Что тебе надо от меня?

У Йорга было такое чувство, что все дальнейшее зависит от ответа на этот вопрос. Что на это сказать? Почему он сразу, когда говорил о жизни, ни словом не обмолвился о сыне? Тогда он о нем не вспомнил. В тюрьме он приучил себя не вспоминать о сыне. Он сказал:

— Я бы хотел иметь возможность думать о тебе.

— Если тебе в тюрьме было не до того, то на воле тем более не найдется времени.

Фердинанд поднялся и ушел.

— Я…

Но Йорг не крикнул ему вслед, что дело не во времени. Йорг не верил, что Фердинанд действительно так думает. Йорг проводил его взглядом и заметил в его движениях сходство — ту же скованность, какую он знал за собой, когда он сам или другие наблюдали за его действиями. Да и во враждебности сына, в его резкости, язвительности он узнавал свои черты. От этих мыслей сердце у него размягчилось и на душе сделалось тяжело. Да, этот молодой человек — его сын. Да, сыну грозят те же опасности, что и ему в свое время. Даже детство без матери он передал ему по наследству!

Дождь перестал. Йорг посмотрел на часы. До общего сбора для работы в подвале еще оставалось время, чтобы успеть собрать свои вещи. Кто-нибудь подвезет его до Берлина, там он пересядет на поезд, завтра найдет себе комнату и во вторник приступит к работе в лаборатории. Возможно, ему даже понравится эта работа, а главное, там будут люди, которые не станут к нему приставать и примут таким как есть, если он покажет себя хорошим работником.

Подходя к дому, он встретил Маргарету и Хеннера.

— Видишь! — сказала она, запрокинув голову и широко разведя руки.

— Вижу! — засмеялся он в ответ. — Вижу!

— Надо же, он действительно смеется, — сказала Маргарета Хеннеру после этой встречи.

— Полагаю, бывший террорист, убивавший людей, должен быть довольно крутым типом.

— А ты — крутой тип?

— Мне, как журналисту, пишущему о том, как люди друг друга убивают, надо быть… Я не знаю, Маргарета. Я даже не знаю, собираюсь ли я оставаться журналистом. Я не знаю, как оно сложится дальше с моей матерью. Не знаю, как там положено у женщин. Нынче утром я вообще мало что знаю.

— Скамейка вся мокрая. Как же я об этом не подумала! Надо было захватить с собой тряпку.

Хеннер сел:

— Садись ко мне на колени.

Маргарета покраснела:

— Ты с ума сошел!

— Нет, — сказал он, весело улыбаясь. — Я не сошел с ума. Я хочу, чтобы ты сидела у меня на коленях.

— Но скамейка…

Он приглашающим жестом похлопал себя по коленям. Она осторожно села.

— Вот видишь! — сказал он и обнял ее обеими руками.

У него опять появилось такое чувство, как будто он держит дерево или утес и как будто теперь-то уж его не сдует никаким ветром. Ее тяжесть держала его, помогала ему пустить корни. Когда Маргарета перестала осторожничать, расслабилась в его объятиях и уткнулась лицом ему в шею, она спросила:

— Ты еще не устал? Не слишком тебе тяжело?

Он помотал головой.

В его объятиях она уснула и проснулась в его объятиях.

— Нам пора идти?

— Ты поспала всего несколько минут, у нас еще есть немного времени. А что, если бы я… Если бы ты… — На этот раз покраснел Хеннер.

— Если бы — что?

— Ты не могла бы минуточку подержать меня у себя на коленях?

Она рассмеялась и встала:

— Давай!

Она села и взяла его к себе на колени. Он не мог так прильнуть к ней, как бы ему хотелось. Может быть, он слишком большой для нее? Или слишком для нее тяжел? Не презирает ли она его за детскую потребность посидеть на коленях? Он вздохнул.

Она шепнула ему на ухо:

— Все хорошо!

Он расслабился: большой, но не слишком, тяжелый, но не чересчур, а его потребность посидеть на коленях она воспринимает как что-то совершенно естественное. Все было действительно хорошо.

— Сколько у нас осталось времени?

— Пора идти. Мы еще встретимся?

— Да.

— Хорошо! — Хеннер вскочил на ноги, протянул Маргарете руку и поднял ее со скамейки.

8

Явились все. Обе супружеские пары пришли одновременно; они встретились возле машин, когда укладывали в них вещи. Еще как-нибудь увидимся? В Зальцбурге[84] или в Байройте?[85] Андреас и Марко о чем-то спорили, пока не подошел Йорг, чтобы сказать, что не будет подавать иск по поводу самовольно данного в прессу заявления. Что было, то было, и теперь с этим покончено. Ильза спросила Кристиану, нельзя ли ей снять тут комнату на следующий отпуск, чтобы писать книгу. Дорле стояла рядом с Фердинандом, шептала ему что-то на ушко, поглаживала его руку, спину, дотрагивалась до его щеки, и ему это нравилось, хотя в то же время было неловко, потому что перед отцом он хотел показать свою непримиримость. Все были готовы к отъезду.

Маргарет оглядела всех по очереди.

— Воды там почти по колено. На всякий случай вам лучше разуться и повыше закатать брюки. Вода грязная, и вы забрызгаетесь. Неужели у вас не нашлось надеть чего-нибудь поплоше? Дорле? Твоя майка после этого уже не будет такой розовой.

Однако все ограничились тем, что разулись и закатали штанины. Носки они запихали в башмаки и составили обувь вереницей — как выстроившиеся в очередь перед оперным театром такси. Маргарета расставила друзей цепочкой, которая протянулась из подвала по лестнице в сад и затем обратно к подвальному окну.

— Каждые десять минут будем передвигаться, меняясь местами, чтобы не соскучиться. У меня всего семь ведер, так что у нас каждый раз будет несколько секунд, чтобы перевести дух.

Марко зачерпнул первое ведро и передал его Андреасу, который стоял у подножия лестницы. Из его рук оно, переходя к Ильзе, затем к Йоргу и Ингеборге, поднялось на верх лестницы, оттуда из рук Фердинанда перешло к Маргарете, от нее к Ульриху, а от Ульриха к Карин, та выплеснула воду на лужайку возле садового домика Маргареты и передала ведро Хеннеру, тот перебросил его Дорле, от которой его приняла Кристиана и спустила через подвальное окно к Эберхарду, от которого оно возвратилось к Марко.

Марко передавал Андреасу ведра с размаху, так что часть воды выплескивалась, забрызгивая Андреаса. Йорг трудился усердно: он заботливо наклонялся, чтобы дотянуться до Ильзы; передавая ведро наверх Ингеборге, тянулся чересчур старательно, так что скоро весь взмок от пота. Фердинанд, Маргарета и Ульрих стояли на солнышке, оно уже выглянуло из-за облаков, и они радовались и шутили над Хеннером, Дорле и Кристианой, изощряясь в противопоставлении полноведерщиков — пустоведерщикам, героев труда — примазавшимся бездельникам, водоносов — водолеям, вернее, ведрометателям. Карин выливала ведро широким взмахом, напоминающим благословляющий жест. При первой же передвижке Андреас так столкнулся с Марко, что Марко плюхнулся в воду. Когда после двенадцатой передвижки Марко очутился под чердачным окном и пришел черед Андреаса вычерпывать воду, Марко попытался проделать с Андреасом то же самое. Но Андреас оказался предусмотрительнее. Потом уровень воды понизился, зачерпнуть полное ведро стало уже невозможно, и Маргарета укоротила цепочку, послав Кристиану и Эберхарда со швабрами в подвал сметать воду поближе к лестнице.

Все были поглощены своими ведрами или швабрами, мокрыми ногами и мокрой одеждой, своими соседями или своими визави по цепочке или самими собой. И только Ильза наблюдала за остальными со стороны: за сцепившимися в клинче Марко и Андреасом, за еще не решившими, влюбляться им или нет, Дорле и Фердинандом, за готовыми влюбиться друг в друга Маргаретой и Хеннером, за двумя супружескими парами, нашедшими покой в привычном единении супружества, за Кристианой, испытывающей облегчение оттого, что бомбу удалось разрядить или взорвать, не дав ей нанести большого ущерба, за счастливым Йоргом, радующимся тому, что ему ни с чем не надо сражаться, кроме ведра и тряпки. Ильза разглядывала всех поочередно и совершенно увлеклась зрелищем дружной общей работы, она как зачарованная любовалась координированным движением тел и рук, слиянием отдельных личностей, со всеми их симпатиями и антипатиями, в одно целое ради выполнения общей задачи. Изобразить ли ей Яна участником подобного действа? Носит ли совместное планирование и исполнение террористических актов похожий характер? Или для террористической деятельности характерно координированное выполнение самостоятельных, независимых друг от друга действий?

С той же легкостью, с какой друзья сейчас соединились в единый организм, эта общность потом снова рассыплется на отдельные единицы. Ничего не останется от единого целого, подумала она с грустью. И вдруг обрадовалась: подвал! Подвал осушен!

В последний раз они все вместе собрались за столом на террасе. Уработавшиеся до изнеможения, радостные, они мысленно были наполовину здесь, а наполовину уже в пути, предвкушая возвращение домой. Ульрих подумал было, что надо бы пустить по кругу листок, предложив каждому написать на нем телефонный номер или электронный адрес, чтобы все могли их себе переписать. Но потом решил, что не стоит. Карин не произнесла напутственной молитвы, Кристиана не сказала гостям прощальных слов, а Йорг не высказал благодарности за теплую встречу при выходе на свободу. Друзья пили воду и говорили немного. Они смотрели на парк. Свежий ветер разогнал облака, небо засияло яркой синевой, а умытые дождем деревья, кусты и дом так и сверкали на солнце. Затем все разом поднялись, чтобы ехать. Карин и ее муж взялись подвезти до Берлина Ильзу и Йорга. Фердинанд предпочел сесть в машину Марко. Но он оставил Кристиане записку со своим адресом и номером телефона, разрешив ей, если захочет, передать их Йоргу. Кристиана и Маргарета, стоя за воротами, махали, пока машины не скрылись из виду.

Комментарии

В декабре 2008 года в Германии после двадцати шести лет тюремного заключения был условно-досрочно освобожден пятидесятишестилетний Кристиан Клар, один из наиболее очевидных прототипов главного героя романа Бернхарда Шлинка, хотя сам автор говорит, что к работе над книгой приступил задолго до начала дебатов о целесообразности помилования одного из самых активных членов «Фракции Красной армии». Конечно, и главный герой, и остальные действующие лица романа — художественные, собирательные образы, а вовсе не биографические портреты конкретных террористов (характерно, что все персонажи в романе названы только по имени). Тем не менее Шлинк признает: «Работая над книгой, я думал, среди прочих, и о Кристиане Кларе». Предлагаемые примечания к тексту романа призваны дать русскому читателю возможность лучше понять исторический контекст, увидеть некоторые исторические параллели и, быть может, острее ощутить одну из самых больных тем в жизни послевоенной Германии.


«Фракция Красной армии», РАФ (Rote Armee Fraktion, RAF), — немецкая леворадикальная террористическая организация, возникшая в Западной Германии в 1970 году. Своей целью террористы объявили борьбу за права трудящихся и противостояние государственному аппарату, капиталистам и американскому империализму, а методом борьбы избрали «городскую партизанскую войну (герилью)». По их мнению, страна не избавилась от национал-социалистического прошлого и оно оказывает прямое влияние на развитие послевоенной Германии.

Манифесты, написанные основателями РАФ, подводят к выводу о том, что РАФ — это радикальная революционно-социалистическая группа, идеология которой частично основывается на неомарксизме философов и социологов Франкфуртской школы, хотя ученые этой школы к терроризму не призывали. Нужно, однако, иметь в виду, что «Фракция Красной армии» возникла в те годы, когда по всей Западной Европе наблюдался всплеск студенческих бунтов. В конце 1960-х — начале 1970-х годов радикальное левое студенчество, недовольное «обуржуазившимися» ревизионистами в европейских компартиях, их окончательным отказом от идеи мировой революции, обратилось отчасти к маоизму, но в большей степени — к опыту национально-освободительных движений, к борьбе партизан Латинской Америки и харизматичной фигуре аргентинца Че Гевары. Так что, с одной стороны, террористы считали себя бойцами антифашистского фронта, а с другой — агентами третьего мира, партизанами, ведущими подрывную деятельность на территории развитых капиталистических стран. Недаром первая акция, с которой начинается история послевоенного терроризма, — поджог двух универмагов, символов «общества потребления», во Франкфурте-на-Майне 2 апреля 1968 года, — была осуществлена в поддержку героической борьбы вьетнамского народа против американских агрессоров.

Лидерами первого поколения РАФ были Андреас Баадер, Гудрун Энслин, Ульрика Майнхоф и Хорст Малер. В немецких СМИ эта организация часто называлась «группой (бандой) Баадера — Майнхоф», и лишь позже за ней закрепилось название, выбранное самими террористами в честь революционной армии России. Подпольная деятельность РАФ велась в условиях строгой конспирации. Объектами терактов стали государственные учреждения, издательство «Шпрингер», но прежде всего — американские военные базы в ФРГ. В 1970 году только в Западном Берлине было осуществлено около 80 поджогов и взрывов; в 1971 году РАФ экспроприировала два миллиона немецких марок. С лета 1971 года в связи с усилением ответных мер со стороны полиции «Фракция Красной армии» разворачивает антиполицейский террор. Однако в июне 1972 года руководящее ядро РАФ оказывается за решеткой, а в начале 1973 года арестованы и другие члены РАФ первого поколения. Им предъявлено обвинение в пяти убийствах, пятидесяти пяти покушениях, серии поджогов и похищений.

К этому моменту уже сформировалось второе поколение РАФ, наиболее известными представителями которого стали Кристиан Клар и Бригитта Монхаупт. Первоочередной задачей второго поколения стала борьба за освобождение террористов первого поколения. В феврале 1975 года был похищен кандидат в бундестаг Петер Лоренц. Федеральное правительство согласилось (в первый и последний раз) выполнить требование похитителей: на свободу вышло несколько террористов. Окрыленные своим успехом, в апреле того же года террористы захватили посольство ФРГ в Стокгольме, но на сей раз правительство проявило твердость. В 1977 году активисты второго поколения проводят серию из трех самых громких терактов за всю историю РАФ: в апреле — убийство Генерального прокурора ФРГ Зигфрида Бубака; в июле — убийство президента «Дрезднер-банка» Юргена Понто; в сентябре — похищение председателя западногерманского Союза промышленников Ханса Мартина Шляйера (расстрелян террористами в октябре) и угон пассажирского самолета. Вторая половина 1977 года, ознаменовавшая пик терроризма, вошла в историю как «Немецкая осень». Кровавые акции РАФ вызвали суровый отпор государства: ужесточаются условия содержания заключенных террористов, проводятся массовые облавы и обыски, на членов РАФ ведется настоящая охота. Закончилась «Немецкая осень» гибелью лидеров первого поколения РАФ. Согласно официальной версии, все они, находясь в тюрьме, покончили жизнь самоубийством. В начале 1980-х годов многие активисты РАФ при содействии службы государственной безопасности ГДР перебрались в Восточную Германию и жили под чужими именами. (После объединения ФРГ и ГДР скрывавшиеся в восточных землях террористы были выявлены и понесли наказание.) Лидеры второго поколения РАФ были арестованы в 1982 году.

История третьего поколения РАФ начинается с 1984 года и характеризуется новым витком взаимодействия террористических организаций на международном уровне. Так, в декабре 1984 года во время тюремной голодовки заключенные, бывшие члены РАФ, обнародовали декларацию, в которой сообщили, что начинают борьбу единым фронтом вместе с французами из «Аксьон директ», итальянцами из «Красных бригад», бельгийцами из «Борющихся коммунистических ячеек» и всеми другими революционерами, вставшими на путь вооруженной борьбы против НАТО и американского империализма. В соответствии с этими задачами в 1980-е годы бойцы РАФ проводят покушения на сотрудников военной администрации ФРГ и НАТО. Кроме того, с середины 1980-х по 1991 год они взяли себе за правило раз в год убивать одного из высокопоставленных немецких чиновников или промышленников — жертвами РАФ стали, среди прочих, председатель концерна «Сименс», директор «Дойче-банка», руководитель программы приватизации в восточных землях объединенной Германии.

Однако после кульминационной «Немецкой осени» ни о каком широком «революционном движении» речь уже не шла, да и вообще, на какую-то общественную поддержку могло рассчитывать только первое поколение РАФ: чем дальше, тем больше общество отворачивалось от террористов, независимо от провозглашаемых ими целей. В апреле 1992 года РАФ заявила о прекращении вооруженной борьбы в связи с изменением политической ситуации и объединением Германии, а в 1998 году объявила о своем самороспуске.

Примечания

1

…ворота открылись… — Арестованный в 1982-м и осужденный в 1985 году Кристиан Клар отбывал наказание в Брухзальской тюрьме. Построенная в середине XIX века, это одна из первых в Европе тюрем одиночного заключения; в настоящее время там содержатся осужденные за особо тяжкие преступления и терроризм. Брухзаль — город на юге Германии, в земле Баден-Вюртемберг, в 20 километрах от Карлсруэ.

(обратно)

2

Бранденбург — одна из земель Федеративной Республики Германии со столицей Потсдам; на востоке граничит с Польшей; из состава Бранденбурга в отдельную федеративную единицу выделена земля Берлин. После 1945 года земля Бранденбург оказалась в советской зоне оккупации, вошла в состав Германской Демократической Республики и была разделена на три округа. В октябре 1990 года федеральная земля Бранденбург была восстановлена. Треть территории Бранденбурга занимают леса; здесь находится множество природных парков и заповедников, бывших дворцов и усадеб, полуразрушенные или частично восстановленные средневековые замки-монастыри.

(обратно)

3

…из-за которого тебе едва не отказали в помиловании? — В 1985 году Кристиан Клар был признан виновным и приговорен к шести пожизненным срокам заключения и дополнительно к пятнадцати годам тюрьмы. В 1995 году суд постановил, что с учетом тяжести совершенных им преступлений минимальный срок заключения должен составить 26 лет (до начала 2009 года). По истечении 24 лет Клар обратился к федеральному президенту с прошением о помиловании. Президент Германии Хорст Кёлер лично встретился с Кларом, но 7 мая 2007 года, ввиду того что бывший лидер РАФ так и не раскаялся в содеянном, отклонил его прошение. Однако год спустя штутгартский суд вынес решение об условно-досрочном освобождении Кристиана Клара, и 19 декабря 2008 года Клар вышел из тюрьмы. Сам Бернхард Шлинк на вопрос, как он относится к освобождению Клара, ответил, что он бы, наверное, не стал его освобождать.

(обратно)

4

…он публично обратился с приветствием к какому-то там конгрессу… Это было расценено как нежелание пересмотреть свои взгляды и полное отсутствие раскаяния, из чего делался вывод, что такой человек не заслуживает помилования. — В январе 2007 года Кристиан Клар направил приветственное послание участникам ежегодной конференции памяти Розы Люксембург.

Многие увидели в его поступке свидетельство того, что за 24 года заключения бывший террорист так и не отказался от своих лево-экстремистских взглядов, что выразилось в негативной реакции большей части немецкого общества на поданное им в том же году прошение о помиловании (см. прим. 3).

Роза Люксембург (1871–1919) возглавляла леворадикальную оппозицию в Коммунистической партии Германии; убита (вместе с Карлом Либкнехтом) конвойными по дороге в тюрьму Моабит 15 января 1919 года.

(обратно)

5

…да и отцы у вас: у Йорга и Кристианы — профессор, твой — прокурор, у Ульриха — зубной врач, а у Карин — священник. — Для сравнения: Кристиан Клар родился в благополучной семье высокопоставленного чиновника системы школьного образования и учительницы в городе Фрайбург 20 мая 1952 года; у Кристиана было три брата и сестра. По окончании школы в 1972 году без труда поступил на историко-философский факультет университета в Гейдельберге, где и познакомился с участниками ультралевого студенческого движения. Вообще, у истоков РАФ стояли молодые интеллектуалы из хороших семей, некоторые (как Ульрика Майнхоф и Хорст Малер) получили прекрасное образование и делали блестящую карьеру.

(обратно)

6

…картины одиннадцатого сентября… — Имеется в виду террористический акт 11 сентября 2001 года в Соединенных Штатах Америки, ответственность за который по официальной версии лежит на террористической организации «Аль-Каида»: захватив четыре пассажирских авиалайнера, террористы два из них направили на башни Всемирного торгового центра (так называемые башни-близнецы) в Нью-Йорке, третий — на Пентагон, а четвертый должен был, вероятно, поразить Капитолий в Вашингтоне (атака была сорвана благодаря сопротивлению команды и пассажиров лайнера). Всего погибло около трех тысяч человек, большинство — в результате атак на башни Торгового центра. Башни (110 этажей каждая), пробитые на уровне верхних этажей, загорелись и обрушились. Телевизионные съемочные группы, прибывшие на место происшествия после первого удара, запечатлели страшные подробности происходившего.

(обратно)

7

Масляная кислота — бесцветная жидкость с резким неприятным запахом; используется для приготовления самодельных бомб-вонючек.

(обратно)

8

Раньше она была священником, а сейчас стала епископом небольшой церкви… — Евангелическая церковь Германии представляет собой конфедерацию 22 региональных протестантских церквей, и каждая такая церковь имеет свои особенности и сохраняет свою независимость. Некоторые из них не только допускают рукоположение женщин в священнический сан, но и позволяют женщине занимать высокую должность в церковной иерархии. На конец 2009 года в протестантской Германии было четыре женщины-епископа.

(обратно)

9

…ее мужа доставили… из Франции… — Когда террористам из «Фракции Красной армии» пришлось уйти в глубокое подполье, базы РАФ были перемещены во Францию, что способствовало установлению контактов с французскими левоэкстремистами.

(обратно)

10

«Господи, пребудь с нами, ибо близится вечер и день клонится к концу». — Ср.: «Но они удерживали Его, говоря: останься с нами, потому что день уже склонился к вечеру» (Евангелие от Луки, глава 24, стих 29).

(обратно)

11

«Прохладой дышит вечер» — название популярного романа современной немецкой писательницы Ингрид Нолль (на рус. яз.: М.: Слово, 2003) и снятого по нему фильма (2000, реж. Райнер Кауфман; в российском прокате — «Холодное дыхание вечера»).

(обратно)

12

Дучке — лидер западногерманского студенческого движения 1960-х годов Руди Дучке (Альфред Вили Рудольф Дучке, 1940–1979). Один из основателей леворадикального Социалистического союза немецких студентов (ССНС), представитель антиавторитарного марксизма, инициатор и активный участник практически всех крупных акций протеста (против ущемляющих демократические свободы «чрезвычайных законов», против войны во Вьетнаме) в Западном Берлине в конце 1960-х, пользовался колоссальным авторитетом и был фактическим лидером внепарламентской оппозиции. После покушения на его жизнь 11 апреля 1968 года Дучке надолго вышел из строя. Впоследствии стал одним из основоположников экосоциализма, вошел в партию зеленых. Его, как и других левых интеллектуалов, обвиняли в том, что он был идейным вдохновителем будущих террористов РАФ. Примечательно, однако, что в 2008 году в Берлине появилась улица Руди Дучке (Rudi-Dutschke-Strasse).

(обратно)

13

Маркузе — немецкий и американский философ Герберт Маркузе (1898–1979). Один из представителей неомарксизма, стоявший у истоков так называемой Франкфуртской школы (течение в социальной философии, названное по месту нахождения Института социальных исследований при Франкфуртском университете). В воззрениях Маркузе соединились марксизм, экзистенциализм (Маркузе — ученик Мартина Хайдеггера) и фрейдизм. Современное общество, по его мысли, одномерно: это неототалитарная система, существующая за счет гипнотического воздействия средств массовой информации, которые внедряют в каждое индивидуальное сознание ложные ценности и культ потребления. В 1960-х годах Маркузе выдвинул идею о том, что рабочий класс утратил революционную роль, которая перешла к радикальным слоям студенчества и интеллигенции. Концепции Маркузе во многом определили идеологию леворадикальных движений.

(обратно)

14

Хабермас — немецкий философ и социолог Юрген Хабермас (р. 1929). Один из крупнейших теоретиков второго поколения Франкфуртской школы. Осмысляя структурную трансформацию, переживаемую обществом, Хабермас в начале 1960-х годов выдвинул понятие, которое сделалось ключевым для целого поколения революционной студенческой молодежи. Это понятие — публичность, общественность (Offentlichkeit): демократия в опасности там, где «публичность» находится под контролем монополистов общественного мнения, когда она безвольно идет вслед за «наукой и техникой как идеологией». В дни студенческих выступлений 1968 года Хабермас отмежевался от радикального крыла студенчества, обвинив его руководителей в «левом фашизме». Впоследствии Хабермас занимал позиции умеренного социал-демократа.

(обратно)

15

Мичерлих — немецкий врач, психоаналитик и писатель Александр Мичерлих (1908–1982). Будучи студентом Мюнхенского университета, прервал учебу в знак протеста против усилившихся в университете антисемитских настроений. В 1937 году был арестован гестапо; через восемь месяцев вышел на свободу и продолжил учебу на медицинском факультете. В 1946 году возглавил комиссию по расследованию дела врачей-нацистов, присутствовал на Нюрнбергском процессе против врачей. Чтобы обработать полученный опыт с философских позиций, ему потребовалось 20 лет. В 1967 году в свет вышла написанная им в соавторстве с женой Маргаретой Мичерлих и вызвавшая широкий резонанс книга «Неспособность скорбеть. Основы коллективного поведения». Авторы утверждали, что Германия не разобралась с нацистским наследием, не выразила ясного отношения к холокосту, прячась за половинчатыми формулировками и прагматичными объяснениями. С 1960 по 1976 год Мичерлих возглавлял созданный им Институт Зигмунда Фрейда во Франкфурте-на-Майне. Мичерлих стоял также у истоков основанной в 1961 году правозащитной организации «Гуманистический союз». Александра Мичерлиха называют просветителем и «педагогической совестью» немцев (Ю. Хабермас).

(обратно)

16

Сартр — французский философ, писатель и общественный деятель Жан Поль Сартр (1905–1980). Одно из центральных понятий философии Сартра — свобода как свобода выбора. Современного индивида Сартр понимал как отчужденное существо: его индивидуальность подчинена различным социальным институтам и, следовательно, лишена самого важного — способности творить свою историю. В годы Второй мировой войны Сартр поддерживал движение Сопротивления, после войны был членом компартии Франции (1952–1956), выступал за мир во всем мире — против колониализма и расизма, против войны во Вьетнаме и вторжения американских войск на Кубу, против подавления венгерского восстания 1956 года и ввода советских войск в Прагу в 1968 году; был идейным вдохновителем и участником майской революции во Франции 1968 года. Сартр выступал в защиту отбывающих тюремный срок террористов «Фракции Красной армии», пытался смягчить участь осужденных членов «группы Баадера — Майнхоф», чем вызвал бурю негодования в ФРГ. В конце 1974 года он навестил в тюрьме одного из основателей РАФ Андреаса Баадера.

(обратно)

17

Симона де Бовуар (1908–1986) — французская писательница, философ, идеолог феминистского движения. Подруга и единомышленник Жана Поля Сартра.

(обратно)

18

«Грейхаунд» (англ. борзая) — название национальной американской компании пассажирских автобусных перевозок. На эмблеме изображена бегущая борзая.

(обратно)

19

Гумберт Гумберт — герой романа Владимира Набокова «Лолита».

(обратно)

20

Мы не знаем, как нам бороться против системы. — Под системой здесь понимается ненавистная леворадикалам капиталистическая государственная машина. Вслед за представителями студенческой внепарламентской оппозиции члены РАФ были убеждены в том, что национал-социалистическое прошлое не изжито, поскольку поколение отцов, запятнанное преступлениями фашистского режима, удерживает рычаги власти в своих руках. Неслучайно свое противодействие системе они называли «сопротивлением», заимствовав этот термин у подпольщиков-антифашистов времен Второй мировой войны. Бороться с системой можно только методами вооруженной подпольной борьбы — так был выдвинут лозунг «городской партизанской войны».

(обратно)

21

Нельсон Мандела (р. 1918) — первый чернокожий президент ЮАР (1994–1999), лауреат Нобелевской премии мира 1993 года; во времена апартеида провел 27 лет (1964–1990) в тюрьме на острове Роббен-Айленд (ныне является музеем).

(обратно)

22

Альгой — местность на юге Баварии, вблизи Боденского озера, охотно посещаемая туристами; горнолыжный курорт в Баварских Альпах.

(обратно)

23

«Аль-Каида» (араб. основа, фундамент) — международная исламская террористическая организация, первоначально созданная в середине 1980-х годов для борьбы с советскими войсками в Афганистане. После вывода войск (1989) главной мишенью «Аль-Каиды» стали Соединенные Штаты Америки и страны, поддерживающие «американский империализм». Во главе организации стоит Усама бен Ладен, «террорист номер один» в мире. Самый громкий теракт — события 11 сентября 2001 года (см. прим 6).

(обратно)

24

…одиннадцатое сентября — бредовая выходка сумасшедших мусульман. — См. прим. 6.

(обратно)

25

«Deux Chevaux» (фр. здесь: «двухлошадный») — экономичный автомобиль компании «Ситроен», выпускавшийся с 1949 по 1990 год, своего рода автомобильная классика.

(обратно)

26

Валиум — популярное успокоительное группы бензодиазепинов.

(обратно)

27

Кардиогрин — краситель, обычно используемый в медицине в качестве индикатора.

(обратно)

28

Удачи! (фр.)

(обратно)

29

…спасая с Фальком фон Штауфом Мариенбург… — Фальк фон Штауф — рыцарь, персонаж исторической баллады немецкого историка, романиста и поэта Феликса Дана (1834–1912).

Мариенбург — орденский замок рыцарей Тевтонского ордена в устье Вислы.

(обратно)

30

Т. Э. Лоуренс — легендарный британский офицер и писатель Томас Эдуард Лоуренс (1888–1935), герой Великого арабского восстания против Турции 1916–1918 годов, получивший прозвище Лоуренс Аравийский.

(обратно)

31

Роза Паркс (1913–2006) — зачинательница движения за десегрегацию в США: 1 декабря 1955 года была арестована за отказ уступить место в автобусе белому пассажиру. Ее поступок дал толчок последующей борьбе чернокожего населения Америки за свои гражданские права.

(обратно)

32

..ходили… на Маркузе и Дучке… — См. прим. 12 и 13.

(обратно)

33

«Дип Перпл» — британская рок-группа, образованная в феврале 1968 года, одна из самых заметных и влиятельных в «тяжелой музыке» 1970-х годов.

(обратно)

34

Хосе Фелисиано (р. 1945) — слепой от рождения американский гитарист, певец и композитор пуэрто-риканского происхождения.

(обратно)

35

…он упек меня в тюрьму… — Подробности ареста Кристиана Клара не были преданы гласности, однако, по слухам, просочившимся из полицейских источников, Клара выдали его же товарищи.

(обратно)

36

Оденвальд — горный массив (высота до 626 метров) на юго-западе ФРГ, к северу от Шварцвальда, на правобережье Рейна, между реками Неккар и Майн; живописный край садов и лесов.

(обратно)

37

«Немецкая осень» — под таким названием в историю XX века вошли волна террора, охватившая Западную Германию во второй половине 1977 года, и жесткие ответные меры со стороны государства: введение «чрезвычайных законов», ущемляющих гражданские свободы, облавы и аресты, преследование идеологически неблагонадежных. Предполагается, что организатором серии громких терактов, устроенных членами РАФ с целью добиться от правительства страны освобождения своих товарищей из тюрьмы, был Кристиан Клар. Именно он стоял за двумя самыми известными преступлениями того времени — похищением и убийством промышленника Ханса Мартина Шляйера и угоном (совместно с бойцами Народного фронта освобождения Палестины) германского пассажирского самолета. Событиям тех страшных месяцев городской герильи посвящен документальный фильм-реконструкция «Германия осенью» («Deutschland im Herbst», 1978), в создании которого принимали участие Райнер Вернер Фасбиндер и Генрих Бёлль.

(обратно)

38

Он надеялся, что, выйдя из тюрьмы, Йорг громко объявит о своем возвращении в политику в каком-нибудь интервью, заявлением для прессы… — В действительности сразу после освобождения Клара его адвокат Хайнц-Юрген Шнайдер сказал журналисту газеты «Зюддойче цайтунг», что Клар не будет давать интервью и не собирается выступать в ток-шоу. По словам адвоката, главное для Кристиана Клара — нормализовать свою жизнь. Кристиан Клар молчит до сих пор.

(обратно)

39

«Просекко» — игристое итальянское вино из белого винограда сорта «просекко».

(обратно)

40

…о Хольгере, и Ульрихе, и Ульрике, и Гудрун, и Андреасе… — Среди перечисленных здесь имен четыре принадлежат лидерам первого поколения РАФ: это умершие в заключении Хольгер Майне, Ульрика Майнхоф, Гудрун Энслин и Андреас Баадер. Террорист второго поколения Ульрих Вассель участвовал в захвате немецкого посольства в Стокгольме (апрель 1975 г.): в обмен на взятых в заложники дипломатов террористы РАФ требовали освободить отбывающих тюремный срок террористов первого поколения; во время полицейского штурма посольства Ульрих Вассель был убит.

(обратно)

41

Швабинг — квартал в Мюнхене, на северо-востоке центральной части города.

(обратно)

42

…увидел председателя… — Одним из самых громких преступлений «Немецкой осени» (см. прим. 37), подготовкой которого руководил Кристиан Клар, стало убийство председателя Союза промышленников Германии и президента Германской ассоциации работодателей Ханса Мартина Шляйера (осень 1977 г.), правда, прежде чем лишить его жизни, боевики РАФ похитили предпринимателя и больше месяца удерживали в заложниках. Эпизод с убийством «председателя» больше напоминает расправу над президентом «Дрезднер-банка» Юргеном Понто, застреленным 30 июля 1977 года в собственном доме во Франкфурте-на-Майне. Среди нападавших были Кристиан Клар и Сюзанна Альбрехт — крестница банкира.

(обратно)

43

My little boy blue — рефрен из колыбельной американской кантри-певицы Лейси Далтон (р. 1946).

(обратно)

44

…устраивал голодные забастовки… — В тюрьме террористы, особенно лидеры первого поколения РАФ, регулярно объявляли голодовки; во время одной из таких голодовок в ноябре 1974 года умер Хольгер Майне.

(обратно)

45

Самоубийство тоже часть революционной борьбы. — Правительство Гельмута Шмидта, даже после похищения Шляйера и угона самолета (см. прим. 37, 42), отказалось выполнить требования террористов РАФ и выпустить на свободу отбывающих тюремный срок их старших товарищей. На следующий день после успешной операции по освобождению заложников — пассажиров самолета (18 октября 1977 г.) Андреас Баадер, Гудрун Энслин и Ян Карл Распе были найдены мертвыми в своих камерах в штутгартской тюрьме «Штамхайм». По версии следствия, Баадер и Распе застрелились из пистолетов, пронесенных в их камеры адвокатами; Гудрун Энслин повесилась. Пыталась покончить с собой Имгард Мёллер, но рана оказалась несмертельной. (Еще раньше, в мае 1976 года, в тюрьме покончила с собой Ульрика Майнхоф.) Сообщение о коллективном самоубийстве вызвало немало сомнений и протестов. Были проведены неоднократные расследования и проверки, в том числе Европейской комиссией (1977–1978); в конце 1990-х годов рассекречены результаты экспертизы. Версия о коллективном самоубийстве считается официально признанной.

(обратно)

46

…обучение в лагерях палестинцев… — Еще в 1970 году террористы первого поколения из «группы Баадера — Майнхоф» прошли двухмесячную подготовку на Ближнем Востоке в тренировочном лагере палестинских экстремистов. Впоследствии такая практика стала регулярной. Средства для обучения бойцов добывались путем вооруженных ограблений банков и магазинов, угонов автомашин и т. д.

(обратно)

47

«Дайте мне написать письмо канцлеру!» — Фраза напоминает о трагической гибели крупного немецкого банкира Юргена Понто, близкого друга тогдашнего канцлера Германии Гельмута Шмидта, хотя эпизод с похищением сюжетно связан с другим преступлением террористов РАФ — похищением и убийством председателя Союза промышленников Германии Ханса Мартина Шляйера (см. также прим. 42).

(обратно)

48

…он рассказал о военном времени, о своей карьере в области экономики, о своих контактах с политикой. — Эпизод с похищением «банкира» отсылает к печальному концу председателя Союза промышленников Ханса Мартина Шляйера. Действительно, в годы войны Шляйер служил начальником хозяйственного управления СС и, по слухам, использовал свое положение для личной наживы. В мирное время он стал членом правления компании «Даймлер-Бенц» и вошел в руководящие органы многих промышленных союзов. Для бойцов «Фракции Красной армии» Шляйер символизировал врастание фашистской элиты в новую западногерманскую экономику — экономику «промышленного чуда». Он активно содействовал укреплению роли правоконсервативных кругов в политике ФРГ. К тому же его отличали открытое пренебрежение к нуждам трудящихся и крайняя несдержанность в высказываниях; журналист газеты «Нью-Йорк таймсе» назвал его «карикатурой на зловредного капиталиста». Одним словом, для левых радикалов Шляйер представлял идеальный образ врага.

(обратно)

49

…еще раз сфотографировали его… под тем же плакатом. — Во время длительного противостояния террористов, похитивших Ханса Мартина Шляйера, и правительства Гельмута Шмидта, не желавшего идти на уступки преступникам, немецкие газеты на первых полосах опубликовали фотографию: взятый в заложники Шляйер сидит на фоне плаката с эмблемой РАФ (автомат на фоне пятиконечной звезды). В руках у него табличка: «6.9.1977. Пленник РАФ». Подобные фотографии появлялись с соответствующими уточнениями дат и позднее: «Уже 20-й день пленник РАФ», «Уже 31-й день пленник РАФ».

(обратно)

50

…напоминает усадьбы Карла Магнуса Бауэрфенда шестидесятых-семидесятых годов восемнадцатого века. — Вероятно, гость, выдавая себя за знатока архитектуры, просто выдумал имя архитектора.

(обратно)

51

…пост бундесканцлера у нас занимает женщина — представительница Христианско-демократической партии… — В момент написания книги и по настоящее время пост федерального канцлера Германии занимает Ангела Меркель (р. 1954), лидер победившей на парламентских выборах 2005 года партии Христианско-демократический союз (ХДС).

(обратно)

52

«Колбаска-карри» (нем. карривурст) — популярное немецкое блюдо: жареная свиная колбаса, нарезанная на кусочки и приправленная кетчупом, с добавлением приправ, из которых главная — карри. Продается в уличных закусочных — на простой бумажной тарелке, с гарниром в виде булочки или картофеля фри.

(обратно)

53

«Бороться за мир — это все равно что трахаться ради спасения девственности» (англ.).

(обратно)

54

Ромео и Джульетта, Паоло и Франческа — знаменитые любовники, воспетые Шекспиром («Ромео и Джульетта») и Данте («Божественная комедия»).

(обратно)

55

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) — прокурор Союза ССР в сталинское время; государственный обвинитель на всех крупных политических процессах, разоблачающих «антисоветские заговоры» «врагов народа».

(обратно)

56

Хильда Беньямин (1902–1989) — юрист, вице-председатель Верховного суда Германской Демократической Республики (1949–1953), министр юстиции ГДР (1953–1967); председательствовала на ряде процессов против инакомыслящих, известна своими непомерно суровыми приговорами.

(обратно)

57

Сен-Готард — перевал в Швейцарских Альпах.

(обратно)

58

Съезд в Гренобле, съезд в Оффенбурге. — В 1966 году в Гренобле проходил конгресс социалистов Франции; в 1973 году там же проходил съезд образованной в 1969 году Социалистической партии. В немецком городе Оффенбурге (недалеко от Страсбурга), где во время войны находился концентрационный лагерь, регулярно проводились встречи участников послевоенного антифашистского движения.

(обратно)

59

…лишь потому, что ему нравилась Ева… — Вероятно, Ева Хауле, представитель второго поколения террористов РАФ; впоследствии провела в тюрьме 21 год и была освобождена досрочно 21 августа 2007 года.

(обратно)

60

При летнем похищении… — В июле 1977 года террористы РАФ (в числе которых был Кристиан Клар) совершили одно из самых громких похищений, жертвой которого стал председатель западногерманского Союза промышленников Ханс Мартин Шляейр (см. прим. 42).

(обратно)

61

Доппелькопф — популярная в Германии карточная игра.

(обратно)

62

Фердинандо Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти — участники движения за права рабочих в США, казнены в 1927 году.

(обратно)

63

…сын председателя хочет наконец узнать… кто из вас убил его отца. — Родственники тех, кто погиб от рук террористов РАФ, до сих пор остро переживают свою личную драму, тем более что в ряде случаев подробности террористических операций так и не были раскрыты, а имена непосредственных исполнителей «приговора» остаются неназванными. Типична в этом отношении реакция сына убитого рафовцами в 1977 году генерального прокурора ФРГ Зигфрида Бубака на сообщение об условно-досрочном освобождении Кристиана Клара: «Мне до сих пор неизвестно, какую роль он [Клар] сыграл в совершении этого преступления. Кто был организатором, а кто исполнителем убийства моего отца? Если Кристиан Клар, выйдя из тюрьмы, позвонит мне по телефону и захочет рассказать, при каких обстоятельствах погиб мой отец, я не буду бросать трубку. Мне очень важно узнать правду». Но Клар, не желавший оказывать помощь следствию, раскаиваться в своих преступлениях и просить прощения у родственников убитых, по-прежнему хранит молчание.

(обратно)

64

Тичино (нем. Тессин) — кантон на юге Швейцарии, на границе с Италией.

(обратно)

65

Лангензее (ит. Лаго-Маджоре) — живописное озеро в предгорьях Альп на границе Италии (провинции Пьемонт, Ломбардия) и Швейцарии (кантон Тессин, или Тичино); протяженность озера 65 километров.

(обратно)

66

…встреча в Амстердаме… — В Амстердаме действовала нидерландская леворадикальная организация «Красная молодежь», созданная в 1967 году. С членами «Фракции Красной армии» представители «Красной молодежи» встречались также в Южном Йемене, где проходили подготовку в лагере Народного фронта освобождения Палестины.

(обратно)

67

Старую собаку не научишь новым трюкам (англ.).

(обратно)

68

Боденское озеро — озеро в предгорьях Альп на границе Германии, Австрии и Швейцарии.

(обратно)

69

Фризские острова — архипелаг на северо-западе Европы в Северном море; включены в состав территории Нидерландов, Германии и Дании.

(обратно)

70

«Windows of the World» (англ. «Окна мира») — название ресторана в северной башне Всемирного торгового центра, разрушенной в результате теракта 11 сентября 2001 года.

(обратно)

71

…стих об истине, которая делает людей свободными… — И познаете истину, и истина сделает вас свободными (Евангелие от Иоанна, глава 8, стих 32).

(обратно)

72

Степфордские жены — то есть покорные, услужливые жены, безропотные домохозяйки. Выражение вошло в английский язык после публикации одноименного сатирического триллера Айры Левина (1972), события которого разворачиваются в вымышленном провинциальном городке Степфорде. Идеальные жены на поверку оказываются роботами.

(обратно)

73

…три строфы песни о «Златом солнце»… — Имеется в виду песня Пауля Герхардта (1607–1676), одного из самых известных авторов церковных песнопений. Несмотря на ужасы Тридцатилетней войны (1618–1648) и личную трагедию (он потерял жену и четверых детей), Герхардт не утратил веры в Бога.

(обратно)

74

Девиз Фрайбургского университета — «Истина сделает вас свободными» (см. прим. 71). Университет имени Альберта-Людвига в городе Фрайбурге (земля Баден-Вюртемберг) — один из старейших в Германии. В переводе с немецкого «Фрайбург» значит «Свободный город». Кстати, это родной город Кристиана Клара.

(обратно)

75

Как был застрелен Бенно, как было совершено покушение на Руди… — 2 июня 1967 года тысячи студентов вышли на улицы, чтобы выразить протест против антидемократического режима иранского шаха Мохаммеда Пехлеви, прибывшего в Берлин с официальным визитом. Во время разгона демонстрации полицейский сержант выстрелом в голову убил (возможно, случайно) студента-теолога Бенно Онезорга, впервые принявшего участие в демонстрации протеста. Эта смерть стала поворотным моментом для левых радикалов, получивших необходимое доказательство: с «фашистским государством», с «поколением Аушвица» нельзя договориться, на насилие нужно отвечать насилием. Характерно, что одна из возникших вскоре террористических группировок получила название «Движение 2 июня». Последовавшее в апреле 1968 года покушение на кумира молодежи Руди Дучке (см. прим. 12) только подтвердило справедливость таких выводов: «пули, ударившие в Руди Дучке, покончили с нашими мечтами о мире и ненасилии» (Ульрика Майнхоф).

(обратно)

76

…террористический акт в американской казарме… — Террористы последовательно боролись с «американским империализмом и милитаризмом», поэтому жертвами «Фракции Красной армии» часто становились американские военные. В 1972 году в Гейдельберге были взорваны два автомобиля, один — перед американской казармой, второй — перед штабом американских войск. В 1982 году осуществлено нападение на базу ВВС США в Рамштейне, в 1985 году — во Франкфурте-на-Майне. В 1979 году члены РАФ организовали в Бельгии покушение на главнокомандующего войсками НАТО в Европе А. Хейга (будущего госсекретаря США), а в 1981 году — на командующего центральной группой армий НАТО генерала Ф. Дж. Крезена.

(обратно)

77

Освенцим (нем. Аушвиц) — один из крупнейших «лагерей смерти». Создан в Польше весной 1940 года.

(обратно)

78

Наши адвокаты добивались, чтобы нас рассматривали как военнопленных… — Об «адвокатах РАФ» следует сказать особо. В истории террористов РАФ важную роль сыграл Хорст Малер (р. 1936) — преуспевающий адвокат, возглавлявший Коллектив социалистов-адвокатов. Еще в 1968 году, когда Андреаса Баадера арестовали за поджог двух универмагов во Франкфурте-на-Майне, Малер вызвался представлять его интересы. Впоследствии, пока сам Малер отбывал наказание за соучастие в организации ограблений банков и побегов из тюрьмы, целая группа адвокатов, как правило из окружения Малера, перешла от защиты рафовцев в судебных процессах к защите дела РАФ с оружием в руках. Через преданных им адвокатов лидеры первого поколения РАФ фактически продолжали из тюрьмы руководить своими оставшимися на свободе бойцами — составляли листовки и манифесты, разрабатывали планы операций, — пока условия содержания для террористов не были существенно ужесточены. Отбывающие тюремный срок террористы РАФ действительно пытались с помощью адвокатов получить статус военнопленных (они ведь объявили государству войну!), подкрепляя свои требования голодовками.

(обратно)

79

Экзистенциализм — «философия существования», утвердившаяся в Европе в период между двумя мировыми войнами и до конца 60-х годов XX века остававшаяся необыкновенно популярной. В экзистенциализме отразился кризис романтического оптимизма, гарантировавшего именем Абсолютного Разума гуманизм, осмысленность истории, стабильные ценности и необратимый прогресс. В этом смысле идеализм, позитивизм, марксизм — формы философского оптимизма. Экзистенциализм рассматривал человека как конечное существо, «заброшенное в мир», постоянно находящееся в проблематичных и даже абсурдных ситуациях. С другой стороны, в экзистенциализме выразилась реакция на кризис гегельянства.

(обратно)

80

Аналитическая философия — доминирующее направление в англо-американской философии XX века, прежде всего в послевоенный период. Считается, что аналитическая программа в философии берет начало в работах английских философов Бертрана Рассела и Джорджа Эдварда Мура. Они отказались от доминировавших в то время в Великобритании форм гегельянства, обвинив его в идеализме и неясности, и начали разработку концептуального анализа, основанного на новых разработках в логике. Для аналитической философии характерны три главных признака: лингвистический редукционизм, то есть сведение всех философских проблем к проблемам языка; «семантический акцент» — акцентирование внимания на проблеме значения; «методологический уклон» — противопоставление метода анализа всем другим формам философской рефлексии, в частности отказ от построения системы философии в духе классических философских построений XIX века.

(обратно)

81

Кант и Гегель. — Имеется в виду так называемая классическая немецкая философия XVIII–XIX веков, олицетворяемая именами двух ее крупнейших представителей — Иммануила Канта (1724–1804) и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831).

(обратно)

82

«Dinner for One» (англ. «Ужин на одного») — комедийный скетч, написанный в 1920-х годах английским писателем Лори Уайли. В 1963 году немецкий телеканал записал эту сценку в исполнении английских актеров, и с тех пор она превратилась в Германии в элемент новогоднего праздника: каждый Новый год полюбившийся немцам скетч дают по нескольким телевизионным каналам. История очень проста: мисс Софи празднует свой девяностый день рождения, на который, как обычно, приглашает четверых друзей. Но все они уже умерли, поэтому дворецкий Джеймс вынужден взять на себя непростую обязанность изображать гостей. Ему приходится не только обслуживать свою хозяйку, но и опустошать бокалы. Постепенно он напивается и начинает себя вести крайне раскованно.

(обратно)

83

Еще трое террористов сидят в тюрьмах. Всех троих он помиловал. — В действительности тюремный срок по-прежнему отбывает Биргит Хогефельд, арестованная в 1993-м и осужденная в 1996 году за участие в ряде преднамеренных убийств, совершенных в середине 1980-х годов. В 2007 году ей было отказано в помиловании, и как минимум до лета 2011 года она не сможет окончательно покинуть тюрьму. В том же 2007 году досрочно освобождены Бригитта Монхаупт (после 24 лет заключения) и Ева Хауле (после 21 года). Об условно-досрочном освобождении в 2008 году Кристиана Клара — см. прим. 1.

(обратно)

84

Зальцбург — город в Западной Австрии, столица федеральной земли Зальцбург, четвертый по величине город Австрии.

(обратно)

85

Байройт — небольшой город на севере Баварии. Расположен на полпути между Берлином и Мюнхеном.

(обратно)

Оглавление

  • Пятница
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  • Суббота
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  •   17
  • Воскресенье
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  • Комментарии
  • *** Примечания ***