КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 354743 томов
Объем библиотеки - 415 гигабайт
Всего представлено авторов - 142428
Пользователей - 79229

Впечатления

hardegor про Ильин: Каждый за себя (СИ) (Боевая фантастика)

Сильный текст и написан живо, как-будто сам участвовал.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Koveshnikov про Слэй: Карбонель (Сказка)

https://goodreads.com/author/show/374733.Barbara_Sleigh

Рейтинг: -2 ( 0 за, 2 против).
zlobneg про Зотов: Сыщики преисподней (сборник) (Детективная фантастика)

Наверное, в первый (и, надеюсь, последний) раз оставлю отзыв на недочитанную книгу. По простой причине: крайне не понравилась концепция антуража. Более простым языком? Хорошо. Ад как бесконечная повседневность это, извините, поклонники книги, страшилка для мещан.
Всегда кислое пиво, всегда пробки, очереди и шумные соседи в тесной квартирке. Неприятно, да. Вот только в нищей Гаити, где живут под куском брезента, а проблема в непротухшей воде, а не в хорошем пиве, уровень самоубийств в четыре раза ниже, чем в благополучном Люксембурге. Всё равно, ничего хуже бесконечной повседневности придумать нельзя? Предлагаю глянуть на людей с депрессией. Нет, депрессия это не "меня бросил парень, пью вино и думаю, что жизнь не сложилась". Это когда всё. Шарики не радуют. Поезд приехал и со станции больше никуда не уедет. Когда попытки нанести себе порезы или выпрыгнуть из окна это даже хорошо, потому что в тяжёлой форме энергии не будет и на это, останется только оцепенеть от грусти на диване, вперившись в одну точку. На часы. На дни. Не поднимаясь. Тоже не вариант, всё равно кислое пиво страшнее? Ну, ладно. Можно перейти от высоких материй витальной тоски к животным, понятным каждому, мотивам боли и страха. Судорога одной-единственной маленькой мышцы (нет, не какой-то особенной мышцы в нежном месте, а просто одной маленькой мышцы) способна заставить кататься по полу, подгрызая ковёр лучше мышей и лупя кулаком по паркету. При этом боль не от травмы. Весь организм совершенно целый, никаких повреждений. Просто "закоротило" путь передачи нервного импульса и мышца напряглась слишком сильно. Когда она расслабится, ощущение исчезнет. Но потом появится снова. И ты никогда не угадаешь, в какой момент (оптимистично, правда? А уж как забавно оно смотрится, когда человек на середине слова скручивается у чужих ног...).
Вспомнить можно ещё многое, но формат отзыва этого не вполне позволяет. Единица за потакание глупости, непростительную вещь для "инженера людских душ".

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
юлина про Гаврилов: Вечно молоды (Сказка)

Эта довольно редкая книга удмуртского писателя и поэта Игнатия Гаврилова,была у меня в детстве.Я очень любила ее перечитывать.Эта поэтическая сказка рассказывает о победе солнца и жизни над тьмой,о любви и благодарности.Ее легко читать,она будет интересна и детям,и взрослым.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
romann про Шилов: Попутчик, москвич и водитель (Альтернативная история)

Дочитал только благодаря упрямству.Два наших современника попадают в будущее,которое после всемирного потопа больше похоже на далёкое прошлое.Вроде бы какой простор для автора- но 90% книги это внутренние диологи Гг рассуждения где он оказался,что делать,как дальше жить и тп. и тд.,на любое действие или бездействие Гг следует две страницы его размышлений.(У Гг явная шизофрения,я себе её так представляею) Попаданцам очень трудно понять местных-они,почему-то, на любой вопрос рассказывают очень много лишней информации,так вот у автора та же БЕДА!!!!ЕСТЬ целые страницы которые можно заменить одним,двумя предложением и произведение от этого только ВыйграеТ

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Чукк про Дроздов: Не плачь, орчанка! (СИ) (Фэнтези)

начало бодрое, но к середине задор потерялся, пошла любовь-морковь, и излишне правильный гг набивает оскомину. произведение изобилует ностальгией о СССР, но гг вполне себя комфортабельно чуствует и со слугами, и со знатью.

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
DXBCKT про Брайдер: Гражданин Преисподней. Дисбат (Постапокалипсис)

Еще одна комментируемая книга из моей библиотеки... Данный опус был написан видимо еще в те времена когда каждый автор создавал «мир под себя», а не «продолжал очередную СИ другого автора или издательскую линейку». Данная точка зрения кому-то может показаться не правильной, однако сейчас (субъективное мнение) очень редко встречаются авторы «выдумывающие свои собственные миры и вселенные» (за исключением маститых и всем известных авторов, создающих по заказу издательства «новые форматы») - гораздо проще «дополнить уже имеющийся ряд» очередным произведением, написанном в рамках того или иного жанра или подвида СИ. Так вот... «старые произведения» (с 90-х по начало 2000-х) как правило «формировались с нуля» и выстраивали мир (свою собственную вселенную) только согласно личным предпочтениям и возможностям автора... Если кто вспомнит пестрые обложки фантастических и фентезийных изданий того времени (имеются ввиду в первую очередь отечественные авторы) то почти в каждом из них, на развороте была «собственная карта мира», собственный язык, слова, обозначения и т.п. Сейчас такое почти не встречается и книги выстраиваются на полке согласно теме, серии или издательству... Плюс данного подхода - несмотря на то или иное авторство, очередная книга написана «в привычных тонах», где меняются только «персонажи и экшен», а все начиная обложки и сюжета направлено «на раскрытие уже оговоренных законов» той или иной СИ. Данная же книга (слава богу речь дошла и до нее) как уже раньше говорилось написана в самостоятельном жанре, который кому-то может показаться лишь очередным представителем «привычно-фентезийного» Лукьяненковского «Ночного дозора». Однако мне лично показалось, что данная книга «весит гораздо больше» и по праву принадлежит к высшему разряду фантастики... Единственное, жаль что она не окончена (по сюжету подразумевается наличие продолжения), а учитывая смерть одного из соавторов, так и вообще... И даже несмотря на эти факты рекомендую ценителям отечественной фантастики, поскольку приданная атмосфера и метаморфозы произошедшие с ГГ, намного превосходят по своему уровню, все то что мы уже привыкли видеть в очередной размалеванной СИ с «супермагучимвоиномимагом» в одном лице, на обложке.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).

Раскинулось море широко (fb2)

- Раскинулось море широко 1031K, 549с. (скачать fb2) - Валерий Иванович Белоусов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Белоусов Валерий Иванович Раскинулось море широко

Пролог…

… Густой махорочный дым, неясный говор под низкими кирпичными сводами… Пьют, поют и плачут…

Для англичанина – клуб… это статут, это второй дом, где каждый у себя и каждый сам по себе…«Сэ-эрр, баронет сэр Джеймс лежит на банкетке в библиотеке, накрывши своё лицо „Таймс“… Ну и что, Дженкинс? Это не запрещено правилами клуба… Но сэ-эрр, газета позавчерашняя…»

Для немца – бир-халле – это место, где можно под пиво и сосиски вволю попеть любимые марши, обнявшись за плечи и постукивая кружками с шапками белой пены… Хох!

Для китайца – это место священного поглощения чии-фаань, и мудрых бесед о Кун-фу-цзы, под зелёный чай…

А для русского? Что такое трактир (полпивная, портерная, чипок, шалман… ) Хотите узнать?

Сейчас узнаете…

В славном граде Петровом, в котором начинается наша история (а закончится она – может, на острове Киллинг в далёких Южных морях, а может, на Канатчиковой даче, что на юго-западной окраине «порфироносной вдовы», у самой Окружной, в простонародной Алексеевской больнице, куда людей подлого звания бесплатно помирать принимают… кто знает? только не автор… ), так вот, в «Северной Пальмире» первым строением была… Петропавловская крепость?

Взыскательный читатель, да русский ли ты человек, раз делаешь такие предположения? Господь с тобою! Первым строением была «Австериа на Санкт-Петербургской Стороне, на Троицкой пристани, у Петровского мосту». В будни и праздники сам царь Петр появлялся в ней «с знатными персонами и министрами, пред обедом на чарку вотки».

А и другие шалманы, трактиры да пивные не замедлили появиться… Например, «кабаки, или питейные Домы, на которых продается в мелкия чарки вино, водка, пиво и мед для подлаго народу».

В 1750-1751 годах в городе был уже 121 кабак. Располагались они очень неравномерно. На Санкт-Петербургском острове – 30 кабаков, на Адмиралтейской стороне – 48 кабаков, на Литейной стороне – 19 кабаков, на Выборгской стороне – всего 10, а на Васькином острове – уже 14 кабаков. Тенденция, однако…

Ко времени нашего рассказа в Питере имелись ресторации, кофейные дОмы, и трактиры… А чем они друг от друга отличались?

В ресторациях разрешено было держать стол (для организации завтраков и обедов посетителей), подавать «к столу» виноградные вина, сладкие водки, ликеры, пиво, мед, кофе, чай, продавать курительный табак.

В кофейных домах положено было предлагать мороженое, лимонад, оршад, кофе, шоколад и курительный табак, всякого рода конфеты, фрукты, варенья, печенье, сладости, желе, пастилу, сиропы, ликеры.

В харчевнях разрешено «содержать жизненные припасы, вареные, печеные и жареные, употребляемые людьми низшаго класса». Из напитков разрешены квас и «кислые щи». В трактирах дозволено «содержание стола, чаю, кофе и курительнаго табаку, продажа виноградных вин, водок иностранных и Российских всякаго рода, рома, арака, шрома, коньяка, ликеров, пунша, вообще водок хлебных, изготовляемых на водочных заводах, также рома и водки на манер французской, легкаго полпива, меду, пива и портеру». Только в трактирах разрешено иметь столы для игры в бильярд, «но не более трех в каждом трактире».

Так что к матерной ругани и пенью канарейки – добавим костяное щёлкание шаров и – «Второй от угла, пароле пе!»

Чай, кофе и аналогичные напитки (сбитень, например) в трактирах подавали не абы как, но в чашках и стаканах. Водку – в чарках. Ликеры и вина – в рюмках и стаканах, а шампанское и портер – в бутылках и полубутылках.

Цены были умеренные – ВЕДРО хорошей водки стоило 7 рублей, бутылка портера (19 градусов крепостью, 600 грамм) – 12 копеек, шампанское «Новый Свет» стоило полтора рубля за бутылку… только его в трактирах редко спрашивали… За рюмкой водки обычно следовал кусок соленой рыбы с хлебом или жареной колбасы с картофельным пюре. А солёная рыбка, как известно, по суху не ходит…

Благонамеренные немцы в «Баварии» на Петровском острове или у Лейнера обходились умеренно: выпивалась 1 бутылка на двоих красного вина или 2-3 бутылки пива, и камрады мирно расходились с небольшим шумом в голове.

Русские люди расходились тоже… с небольшим шумом… в ушибленной табуретом голове и утешительной христианской мыслю:«Ну ничего, я ему тоже хорошо врезал…»

В среднем каждый посетитель трактира, умеренно выпимши, оставлял за визит 40 копеек… а просто поесть – щи с убоиной и каша гречневая, полфунта ржаного – стоило пятачок…

Впрочем, трактиры – они были всякие…

Как и люди.

Например, трактир Палкина, которого называли царем русской кухни. Именовался он «Малый Ярославец». Здесь можно было получить стерляжью уху, селянку, расстегаи и кулебяки, гурьевскую кашу, котлеты из рябчиков, чиненую репу, поросенка с хреном, бараний бок с гречневой кашей… Пожилой француз, уехавший из Парижа в связи с революционными событиями 1871 года, сидя на таком «русском обеде», говаривал: «От версальцев убежал, но как убежать от молочного поросеночка и тифлисского барашка?»

Но, разумеется, в трактиры ходили не только, вернее, не столько покушать, как… Да в трактиры – просто ходили… Трактир был и ежедневным театром, где разыгрывалась человеческая трагикомедия, и местом корпоративного сбора (извозчицкий, плотницкий, мастеровой), и политической трибуной, и биржей…

В трактирах купцы заключали умопомрачительные сделки без единой бумажки, под «честное купеческое» – причём степенные бородачи, особенно из раскольников, внимательно смотрели, как кто себя ведёт… например, придёт будущий заёмщик – и закажет себе за две копейки пару чаю… значит, обстоятельный человек! А уж ежели спросит за гривенник медовухи, или на полтину лафиту… ой, нет, видно, мот и растратчик… и МИЛЛИОННОГО кредита не заслуживает…

Обычно в трактирах было ШУМНО…«Подвыпившая молодежь, – вспоминает один из петербуржцев конца ХIХ века, – не могла ограничиться одними солидными философскими спорами и пением студенческих песен. Молодая кровь бурлила…» Достаточно было любого инцидента, чтобы вспыхнул скандал. На Петербургской стороне в Александровском парке находился трактирчик – любимое место воспитанников Военно-Медицинской Академии. Как-то между одним из них и буфетчиком произошло столкновение, буфетчик вызвал полицейских, которые арестовали студента. Однако товарищи отбили арестованного. «Вскоре на место действия прибыл значительный резерв полицейских сил; студенты в свою очередь бросили клич, что их товарища бьют, и к трактиру собралась толпа человек 200. Завязалась форменная битва между студентами и полицейскими, в результате которой полицейские были избиты и обращены в бегство, а трактирчик разбит вдребезги». Это, конечно, крайний случай, но все-таки дебош, хоть и не таких масштабов – дело нередкое.

Вот и сейчас…

«А-а-а… блядь! Где полтина?! Где она, сволочь, курвина дочка, гадина?! На, на, на!!»

Хлёсткие звуки пощёчин, женский визг…

Рядышком, за широким столом с изрезанной дубовой столешницей, одетый по последнему гостинно-дворскому шику (малиновый пиджак, сизый, как грудка вяхиря, жилет, галстуХ-бабочка «Кис-кис», узкие полосатые панталоны, лаковые штиблеты) молодой, но уже изрядно потасканный субъект, с бледным, порочным лицом – с увлечением лупит обратной стороной холёной ладони с наманикюренными ногтями по мордахе коренастой блондинки… у которой и так уже на скуле состязается в голубизне с ея невинными глазками тщательно припудренный бланш…

Субъект размахивается – раззудись, плечо! – пошире, чтобы окончательно восстановить попранную справедливость (ведь в конце концов, где же она, полтина?!) – но тут его рука оказывается крепко сжатой в запястье, причём стальным хватом…

Трактирный молодчик оборачивается – и видит, что его справедливое чувство праведного негодования пресёк невысокий юноша в русской косоворотке, под расстёгнутой порыжевшей студенческой тужуркой…

«Ты што, штымп залётный… ты на кого… да я Никола Питерский… А-аа! ПАрИшу, паадлааа… И-и-и!!»

Господин Питерский издал указанные звуки исключительно потому, что молодой человек, увидав, что зрачки уставившихся на него бешеных глаз – увы, величиной с булавочное отверстие – а следовательно, конструктивный диалог с их обладателем, явно нанюхавшимся марафету (колумбийскАй кокаiнъ – продаётся в любой аптеке, при предъявлении рецепта, 1 рубль 20 копеек серебром 10 гран) не возможен, провернул захваченную руку вниз и завёл её полицейским приёмом мигом согнувшемуся пополам господину Питерскому за спину… Приговаривая при этом:«Женщину можно ударить только цветком… Запомни это, инфант террибль…»

И тут же с размаху получил по голове пивной бутылкой… К счастью, хотя бы пустой… а то бы ещё и пивом облили…

… Пробуждение было ужасным… Головка бо-бо, а денежки тю-тю… Это как раз тот случай…

Молодой человек застонал, обхватил себя за перевязанную чистой холстиной голову и сел… на чём-то очень жёстком и неприятно знакомом…

«Я… где? В тюрьме?!»

«Да Господь с Вами, барин… какая же это тюрьма… это Лиговский околоток… холодная…»

«А… а за что? Вестимо за что. Дебош, нарушение общественной нравственности, причинение вреда имуществу третьих лиц…»

«Ой… как башка-то… это кто меня?»

«Да Дунька с Малой Морской… уличная… её как раз кот учил, а Вы встряли… вот она и вступилась… за своего ивана…»

Взыскательный читатель не знает, кто такая уличная и что такое кот?

В Империи Российской все «барышни» разделялись на три основные категории: 1. Бланковые.

Любая барышня, достигшая 21 года, имела право придти в полицейский участок, сдать паспорт и получить билет на право занятия проституцией. Она была обязана посещать (бесплатно) врача в полицейской больнице по прилагаемому графику, не имела права заниматься промыслом, приставая к клиентам в общественных местах, и обслуживать клиентов моложе 18 лет, а ровно господ, находящихся в состоянии опьянения.

Как правило, бланковые находили приют в специальных пансионах… Например, целые области Эстляндии поставляли в Питер барышень, зарабатывавших себе таким образом на приданое.

Указанных барышень их коллеги – «уличные» презирали, называя барабанными шкурами – действительно, каждая барышня находилась на специальном учёте в полиции-освещая по мере сил оперативную обстановку. Цена на услуги отличалась – уровнем пансиона. Начиналась от 50 копеек и доходила до 2 рублей серебром максимум. Кроме того, барышни «раскручивали» гостей на выпивку, апельсины и так далее… короче, берите с собой рубля три – и останется ещё на извозчика. Безопасно, скучно и механистично.

2. Уличные. Тут надо смотреть – какая улица… Одно дело – Лиговка, другая – Сенной рынок. Дешевле, романтичней – и куда опасней… С одной стороны, можете встретить гимназистку румяную, которая копит на коньки-снегурки, а с другой – «кот» этой гимназистки легко зарежет вас в парадном за этот же рубль… от 20 копеек до рубля. В городе Рыбинске – столице бурлаков, с населением 11 тысяч человек – было земскими статистиками зарегистрировано 2800 уличных проституток… которые за два три дня весенней контрактации или за такой же срок осеннего расчёта зарабатывали себе на корову…

А кто такие «коты»? Это молодые (относительно молодые) люди, которые жили за счёт своих «уличных» – сдавая их в наём на оговоренное время и нещадно своих «марух» избивая, в случае обоснованных жалоб клиентов или падения доходности… А марухи – их преданно и искренне за это любили… Если кот еще и подрабатывал – обирая захмелевшего гостя – то он уже переходил в более уважаемый разряд «иванов»…

3. Этуали. Действовали под видом модисток, гувернанток, домохозяек. Опять же – цыганские ансамбли, арфистки, артистки на эпизодических ролях…

Отдельная статья – курсистки… тут только надо прикинутся пламенным борцом-с чем-нибудь – тогда обойдёшься бутылкой вина от Елисеева и пирожком…

Встречи организовывали так называемые свахи. Ну, тут уж смотря у кого какие запросы. Некто мадемуазель Нитуш, (в девичестве Марья Кривоногова), «дошедшая до таковой низости, что насасывала ртом»(с) – получала от сибирских купцов до ста рублей за визит…

Вообще – дело было организовано отменно.

Вот с одной из таких сладких парочек «бывый» казанский студент, тридцати трёх лет, родом из славного города Рыбинска, Валера Петровский, и познакомился… а что он хотел – в трактире «Каторга», на Лиговке, владение нумер 37 – принцессу Грёзу встретить? Так она только на Невском этуалит…


Ох, заврался! – воскликнет Взыскательный читатель… это какой же может быть студент в возрасте Христа? «Вечный!» – ответит автор…

Был, знаете, в русской классической литературе (которая, как известно, более, а гораздо чаще менее правдиво – но всё же отражала «свинцовые мерзости жизни») – такой, хотя и второстепенный, но, как правило, симпатичный персонаж…

(Ретроспекция.

Автор взял и походя оскорбил Валеру Петровского… тем, что назвал его рыбинским рожаком… поди так и шенкурёнка – урождённого в славном Шенкурске – можно невзначай назвать архангелогородцем – и получить от него по морде лица…

Петровский был мологжанином…

Если запросить в Межуниверсети по программе «Гео – Кууууукишь» спутниковый снимок – то на экране вашего вычислителя, у слияния Волги и Мологи, на берегу Святого озера с одной стороны, и на краю Великого Мха – с другой – увидим мы все три улицы старинного русского городка…

Была Молога когда-то княжеским городом, потом дворцовой слободой, ежегодно поставлявшая к столу Государеву по 3 осетра, по 10 белых рыбиц и по 100 стерлядей…

А когда в многодетной даже по русским меркам семье таможенного чиновника Петровского родился в маленьком домике с мезонином, что на Сорокиной улице, седьмой сын – была Молога уездным городком Ярославской губернии, герб же имела – под медведем с секирой – «показано в лазоревом поле часть земляного валу, он же обделан серебряною каймой, или белым камнем»…

Откуда же таможня в уездном городке – воскликнет Взыскательный читатель, он что, пограничный, что ли? Да, от Мологи до любой границы полгода скачи – не доскачешь… Да только были в ней две ярмарки: 18 января и в Великий Пост на 4-й неделе в среду. Приезжали купцы из Белозёрска с рыбою и особенно со снятками, из Углича, Романова и Борисоглебска, из Рыбной слободы со всяким мелочным и шелковым товаром; а больше крестьяне с хлебом, мясом и деревянною посудой. Недельные небольшие торги бывали по субботним дням. В конце XVIII века главными двигателями торговли в Мологе были хлеб, рыба, меха; в конце XIX века они вовсе не привозились, а торговали товаром красным, бакалейным и изделиями из меди, железа и дерева.

Вот тут и собирали государеву пошлину – заплати и спи себе спокойно, за прилавком… подойдёт добрый человек, покупщик, постучит батожком по лаптю… откинет сиделец ворот романовского полушубка, наверх поднятого, так что только бороду и видно… а под бородой – висит медный жетон на верёвочке – значит, торговать ему невозбранно – таможней велено…

Слава Богу! и нынче дремлет над широкой, в пол-версты Волгой древний русский городок… и смотрится в прозрачные, как слеза, воды Святого озера Афанасьевская тихая обитель… и мирно живут в нём 5 тысяч человек. По Воскресеньям звучат колокола 6 соборов и церквей, открывают свои двери 5 благотворительных учреждений, заходят усердные провинциальные читатели в 3 библиотеки, звенит весёлая трель звонка в 9 учебных заведениях, в том числе в гимнастической школе П. М. Подосенова – одной из первых в России, при которой имеется даже и сцена и партер для постановки спектаклей. Принимают посетителей Казначейство, банк, телеграф, почта, кинематограф, больница на 30 коек, амбулатория, аптека. Работают в городке винокуренный, костомольный, клееваренный и кирпичный заводы, а также завод по производству ягодных экстрактов.

Обычная жизнь – обычного городка…

И с остужающим кровь в жилах ужасом можно представить… как два раза в год, из мёртвых, леденяще-свинцовых вод чудовищного, рукотворного моря, убившего лучшие пастбища России – да что там! Душу русскую утопившем в болотисто-чёрной воде… Молога показывается на свет. Обнажаются мощенные улицы, фундаменты домов, кладбище с надгробиями…

Мёртвый город мёртвых людей…

Слава Богу – не случилось… упасла Богородица землю Русскую от разорения… а помогали ей… впрочем, об этом попозже…


Да, но жить в Мологе губернскому секретарю Петровскому, на 200 рублей годового жалования, от городских прибытков начисляемого, с таковой оравой – было все-таки невместно… а посему, после рождения Валеры, подал он прошение, чтобы – хотя бы позволили ему работать побольше… Начальство гласу вопиющему вняло – и перевело его, недалече, за 20 вёрст ниже по Волге, в славный Рыбинск…

А чем же он был славен?

Напротив нынешнего Рыбинска, упомянутая в летописях уже в 1071 году – при впадении в Волгу Шексны – вело торг поселение Усть-Шексна… И торг тот был велик и знатен, встречались здесь варяжские гости и шемаханские купцы… во всяком случае, под осыпавшемся бережком рядышком лежали древний норвежский оберег и златой восточный дирхем… Богатела и цвела вольная Усть-Шексна, почти полтысячи лет… Пока первые Романовы не стали прибирать к рукам волжскую торговлю… и напротив старинных торговых городков основывать «слободы» – от слова «свобода» – в которых освобождали жителей от уплаты налогов… Так напротив Усть-Шексны возникла слобода Рыбная, напротив Тутаева – Романовская, да мало ли…

Вот люди торговые, которые считали себя умными – и перебирались из-под удельных князей под ласковую (поначалу) московскую руку…

А уж как взялась царская рука Тишайшего – мягко, но за горлышко – то убегать купчишкам стало уже и некуда…

Так что стали жить в Рыбинске да поживать… Благо что, стоял он на пересечении торговых путей, с хлебного Юга на лесной Север…

Сюда по Волге издревле силами бурлаков двигали грузы от самой Астрахани. Выше Рыбинска Волга была не судоходной (для крупных барж), а потому все грузы перегружались с барж на плоскодонки и направлялись выше вплоть до Твери. На плоскодонках же отправляли грузы и вверх по Шексне, а также по Мологе, впадавшей в Волгу парой десятков верст выше города. Обе реки входили в Вышневолоцкую водную систему, по которой грузы отправлялись аж в самый Санкт-Петербург.

А в год рождения Валеры в Рыбинск пришла и железная дорога…

Так что город был торговый… Причём по объёмам торгов на местной Хлебной бирже – занимал первое место в Европе, и второе – в мире… После Чикагской!

А торговали так… На волжском берегу, рядышком со старинным, желтостенным собором – острокрышее, в византийском стиле – с грановитыми стенами, витыми колоннами, косящатыми рамами в широких да высоких окнах – здание Биржи… На балконе – что над самой водой – господа купечество, в поддёвках, смазанных сапогах, с картузами под мышками… кто картуз надел – тот торги прекратил… А под балконом-то, Господи помилуй! вся Волга-матушка запружена барками с хлебом, так, что по палубам можно перейти с берега на берег, ног не замочив…

Приносят пробу… тут же в здании – лаборатория, и сортность определят, и влажность, и нет ли, упаси Господь, в зерне спорыньи…

«А что стоит? Столько-то… дорого ломишь, Парфен Нилыч… Не дороже денег, Мокий Парфенович… ну да для тебя, сватушка, сделаю скидочку… По рукам? По рукам»… и сделка на десятки миллионов рублей заключена… без договоров и аблакатов… И все довольны… потому что Мокий Парфенович, на понижение сыгравший, через пару часов хлеб продаст – да и пару сотен тысяч в жилетный карман себе и положит… А Парфён Нилыч? Тот тоже не в накладе, потому как он нацелился на партию астраханского тюленЯ, что для косметических нужд «Броккара» – наилучшее сырьё, а денег наличных у Парфёна Нилыча нетути – все в хлебе… так ведь продавец тюленЯ, зверобойной артели агент – об этом не знает? Так ведь Парфён Нилыч – то знает… как же без денег покупать? Кредит, говорите? Так ведь в долг взять – себя продать… не в чести у рыбинских купцов кредиты…

А обмануть можно было? – спросит Взыскательный читатель… да конечно, можно… только один-единственный раз… а потом пойти и повеситься… потому что звали такого бесстыдника – «разгильдяем» – потому как выгоняли с позором из торговой гильдии, и жить ему после этого было уже незачем…

Не верю! воскликнет Взыскательный читатель… А как же – «не обманешь, не продашь?» Так не нужно путать продажу веников в Жмеринке и хлеботорговлю… Да и за веники – рёбра-то пересчитают, коли что не так… Рыбинские купцы дела вели честно, на купеческом Слове…

А кроме купцов -жили и работали в Рыбинске промышленники… Например, братья Нобели… да, те самые, имени которых известная Премия… вот здесь деньги на неё и зарабатывались.

Да не производством динамита – для человеко-убийства… а строительством первого в мире нефтяного терминала в Копаеве – с круглыми нефтяными баками, доселе неизвестными, а потом называемыми «американскаго типа»… с создания первого в мире судострительного речного слипа… с постройки первого в мире нефтеналивного танкера… и первого в мире теплохода «Вандалъ»… и первого в мире нефтеперерабатывающего завода современного типа – в Константинове…

Да, стоило в Рыбинске работать… и просто жить… гулять по бульвару над тихой Черёмхой, слушать трели соловьёв в городском саду… смотреть пьесы Островского в местном Драматическом театре… покупать воблую рыбу на Мытном рынке… а зимою – под духовую музЫку кататься у рынка Сенного на городском катке…

Впрочем, кто смотрел фильмУ Никиты МихАлкова – «Симбирский цирюльник» – по пьесе Пешкова-Сладкого, тот быт и нравы старинного купеческого города представляет зримо… Да и сам город легко представит – Рыбинск, городок – Питера уголок, где сам Карл Росси не считал зазорным строить дома для рыбинских купцов.

У Михалкова-то усадьба, Петровское – стоит аккурат насупротив рыбинской городской набережной, на левом берегу, в заповедном бору, … и стоит в той усадьбе беседка – с корабликом, символом города… и плывёт себе сей золотой кораблик вперёд, без мировых войн и революций…

Пришло время – и поступил Валера в открывшуюся ещё в 1875 году полную гимназию, пребывающую и по сие время нашего рассказа под Высочайшим покровительством Императрицы Марии Федоровны, что высится своим великолепным дворцовым фасадом на главной – Крестовой – улице… Имеется в виду – не Мария Фёдоровна высится… у неё-то и фасад не больно замечателен, что с переду, что с заду… а гимназия, отстроенная иждивением рыбинского купечества и на её кошт содержащаяся…

Управлял гимназией… знаю, знаю! – воскликнет Взыскательный читатель, директор, а над ним стоял инспектор Министерства образования… как приятно оказаться умнее автора…

Гимназией, как и всем городом, впрочем – управлял Биржевой комитет…

Без всяких стачек, демонстраций и революций – господа купечество спокойно и основательно, как это они умеют делать – взяли в городе Рыбинске власть… ко всеобщему благу.

Фантастика! Не верю – воскликнет дэмократический читатель, твёрдо знающий, что Россия была беспросветной тюрьмой народов… Была! В том смысле, что в Рыбинском городском собрании – увы, не было представителя «Мемориала»… хотя глава хасидской общины туда таки был кооптирован. Да. Бездельников, дураков и пустобрёхов, то есть дэмократическую интеллигенцию, в Рыбинске от чего -то не жаловали… а ей так хотелось хоть чуточку порулить…

Но купцы своё дело знали туго… и потому талантливый мальчик (станешь тут талантливым, когда семеро по лавкам!), одевший с превеликим трудом «построенную» отцом форму (темно-зеленый сюртук с черными пуговицами, такого же цвета фуражка с синим околышем, темный галстук и темно-серые брюки) от платы за обучение освобождён был вовзят…

Изучали же в гимназии географию и историю, экономику и философию, математику и физику, русскую словесность. Значительное место в учебном курсе занимали древнегреческий и латынь, немецкий и французский языки.

Однако, есть-пить надо? На цирк -шапито, на ружьё «Монте-Кристо», на удивительно вкусные пироги с вязигой, пять копеек пара, такой величины, что ими пообедать можно – деньги нужны? И Валера с четвёртого класса начал бегать по урокам – помогая готовиться к годовым испытаниям тем отрокам, на коих природа отдыхала… а с шестого класса – помогал отцу вести конторские дела на казённом заводе… а уж с восьмого, выпускного – самостоятельно по ночам работал весовщиком на станции Рыбинск… Проходил, короче, жизненные университеты… Вовсю!

Окончив гимназию с малой золотой медалью, встал один из наших главных героев перед дилеммой – куда идти дальше? Сдать ли экзамен на первый классный чин коллежского регистратора – и навсегда остаться в родном городе? Или ехать учиться дальше, в чужие палестины?

Попечительский совет дал ему рекомендательное письмо в Ярославский Демидовский лицей…

Было сие заведение основано Высочайшим Указом Государя Александра Павловича в 1803 году на средства «любимца муз» Павла Григорьевича Демидова, знатного промышленника… и на содержание оного шёл весь оброк демидовских крестьян из Угличского и Романовского уездов, а было таковых более трёх с половиной тысяч…

По статусу училище занимало «первую ступень непосредственно после центральных университетов, в Империи существующих».

По уставу своему лицей находился в ведении Московского университета.

Курс обучения в лицее был четырёхлетний. Преподавались закон Божий, математика, физика, химия и технология, российская и латинская словесность, философия, естественная история, русское публичное, уголовное и гражданское право с их судопроизводством, экономия политическая и финансы, российская и всеобщая история, статистика, немецкий и французский языки. Особое внимание обращалось на науки юридические и камеральные, прочие считались второстепенными. Образование (прекрасное!) было бесплатным! И жили лицеисты на полном пансионе… Ежегодно лицей выпускал сотню правоведов – из них половину – кандидатами права!

В начале у лицеистов была особая форма – из-за цвета которой их называли «чижиками». «Чижик, пыжик, где ты был? Я на Волге водку пил…» – это вот про них… Но ко времени, когда наш герой – абитуриент сел на пароход на «самолётовской» пристани – форма была уже обычная, как у всех студентов…

И быть бы Валере ярославским славным «чижиком», и служить бы ему Отечеству в суде, усмиряя нравы и защищая справедливость… если бы… ох, если бы…

По достаткам своим и летней ясной погоде взял Валера палубный билет четвёртого класса… да что там плыть-то? четыре часа, шестьдесят вёрст… Остановки: пристани Песочное, Борисоглебск, Константиново, Толгский монастырь…

Вот в этот женский Свято-Введенский монастырь-то и ехала Домна Парфёновна, тридцатилетняя честная купеческая вдова, по своему безвременно скончавшемуся восьмидесятилетнему супругу скорбящая…

Увидала Валеру на палубе честная вдовица… и он её увидал! Мудрено было бы не увидать! Кустодиевскую «Русскую красавицу», или его же «Русскую Венеру» – приходилось лицезреть? Похоже. Но не то! Домна Парфёновна супротив них была куда как дороднее.

Ухватила Домна Парфёновна юношу за ручку белую, и увлекла в свою каютку класса первого, приговаривая:«Пойдём, мальчик, я тебе кое-что покажу…»

Проехали в результате они и Толгский монастырь, и самый Ярославль… вот тебе и святое введение…

Очнулись аж у самой Казани…

Ах, Казань, моя, Казань… скуластая, раскосая, свободная, златом кипящая!

Куда с добром – столица Всея Волги-матушки, и лесной, и степной… Нижний, говорите? Астрахань? Ну, вы ещё Хвалынск вспомните…

Во второй половине 19 столетия до начала века двадцатого Казань является не только главным городом губернии, а поистине столицей Поволжья и Приуралья, центром науки и культуры, промышленности и торговли всего обширного края.

Как раз в описываемое время здесь ведется оживленнейшее строительство: возводятся богатые особняки купцов и дворян, церкви и соборы, мечети и медресе, разбиваются сады и скверы, на площадях устанавливаются памятники.

Одних мощённых камнем, деревом да торцами улиц – в Казани аж 160, да ещё 130 – немощёных…

И живут здесь, в согласии и мире – и русские, и татары, и черемисы, как горные, так и луговые… и ещё 101 национальность! Во всяком случае, так утверждает земская статистика, а она – всё знает…

А Университет! Казанский университет… значение его в становлении российской науки огромно! В разные годы здесь работали ученые мирового уровня: математики Н. И. Лобачевский, И. М. Симонов, химики Н. Н. Зинин, А. М. Бутлеров, зоолог Э.А. Эверсман и геолог А.А. Штукенберг, и многие другие. За его студенческими скамьями сидели выдающиеся люди России: Лев Толстой, композитор М. Балакирев, поэт Велимир Хлебников, писатель П. Мельников-Печерский… да мало ли!

Даже газета университетская – старейшая в Азии… короче, немытая, лапотная, дикая Россия… (и вот чем дэмократической интеллигенции лапти не нравятся? по летнему времени нет лучше обувки – легко, ноге свободно, не трёт, не жмёт… автор их нашивал!)

Для поступления в Университет от родителей или опекунов требовалось подать Прошение и подписать Обязательство, в котором четко оговаривались условия содержания и поведения будущего студента. В него входило 12 пунктов, касающихся своевременной платы за обучение, возврата казенных вещей, достойного поведения в период вакаций, оказания почтения властям, требования от родителей и опекунов «иметь надзор» за студентами при посещении концертов, театра, разного рода увеселений, кроме того, поручитель брал на себя ответственность «за добрую нравственность воспитанника», его внешний вид, манеру поведения.

Излишне говорить, кто стал поручителем для Валеры Петровского… пыталась честная вдовица и обучение оплатить (причём сразу за весь полный курс) да только он отказался…«Гусары за это денег не берут!» (с), как говаривал поручик Ржевский, убегая, не заплатив, из известного дома…

А экзамены приёмные – выпускники классической гимназии не сдавали, вот так-то…

Впрочем, плата за обучение была довольно символической – и не превышала 40 рублей в год… причём проклятым, реакционнейшим министром просвещения графом Кассо скоро была отменена в государственных учебных заведениях совершенно (а взамен установлена процентная норма – о, это порождение злобных антисемииииииитов… то есть если в Казани проживало 54 % русских, 40 % татар и 1 % евреев – так для них и устанавливались квоты, 54 процента мест для русских… и так далее – по справедливости, дабы дать всем подданным Империи равные права для получения бесплатного высшего образования – а начальное церковное и так – изначально было бесплатно… )

Хочешь учиться сверх бесплатной процентной нормы? Нет ничего проще, просто вноси в кассу 40 рублей за год… Реакционеры. Тьфу на них.

Однако же, где-то денег надо было взять – хоть на первое время (форму пошить, на квартиру, столовые опять же… ). Да не было бы счастья – случилась в Заволжье чума… обычная история в степях… суслик там есть такой, эндемический вид…

И вот с противочумным отрядом Красного Креста и Красного Полумесяца отправился Валера в прокалённую солнцем степь, провожаемый рыданиями безутешной вдовицы…

Долго ли, коротко ли… время шло! Прозвенел первый звонок, ректор студиозусам речь по латыни прочитал, открывая путь в светлый храм науки…

Недолго и проучился Валера – досрочно альма матер покинул – не сошлись они с неким Ульяновым, тоже первокурсником, в мнениях на цели пребывания в цитадели науки…

Валера – академистом был, то есть как все нудные рыбинцы, полагал, что он из своей провинции в столичную Казань учиться приехал.

А Ульянов – даром что симбирский белоподкладочник, кокушкинский помещик, полагал совсем наоборот – мол гуадеамус игитур, и долой самодержавие…

А Петровский всё в голову не мог взять – от чего он в классы ходить не может, ежели им за обучение заплачено – причём деньгами, которые он санитаром в противочумной экспедиции заработал…

Ульянову-то проще – у него имение Кокушкино… денег куры не клюют… что ему 40 рублей в год… Ну и встал Володинька, по – бабьи приседая и повизгивая, на пороге аудитории – Валерочку на учёбу не пускал… а тот, не долго думая, «её ударил в ухо он рыцарской рукой», как Анри Четвёртый смерть-старуху… весовщик станционный, что с него возьмёшь! И прибавил, что мол, коллега, как интеллигент интеллигенту настоятельно рекомендую – сдрисни, плешь картавая, а то урою нах! и чтоб я тебя больше здесь не видал… Ну тот и того-с… а ежели бы окончил Ульянов курс – кто знает, как всё бы и сложилось.

А так – талантливейший экономист («Развитие капитализма в России», «Государство и эволюция») и философ («Материализм и эмпириокритицизм», «Как нам реорганизовать учение Людвига Фейербаха») так и прожил всю свою недолгую жизнь за пределами российскими, и умер в горячо любимом им Цюрихе, в январе 1921 года, когда какой-то ревнивый испанец за столиком кафе рубанул ему по голове ледорубом… ну понятно, Швейцария, горы, альпинизм… ледорубы…

Однако и Валеру тоже попросили… дэмократическая общественность не стерпела надругательства над свободой волеизлеяний… и пошёл Валера в люди…

Как это так! -воскликнет Взыскательный читатель, из государственного университета – и попросила общественность? Именно что так…

Ежели уж маститых профессоров не то что освистывали, а избивали прямо на кафедрах… Дэмократическая молодёжь чувствовала в тюрьме народов свою полную безнаказанность…

Для желающих – вспомните детство, перечитайте «Кондуит и Швамбранию» – о быте и нравах детишек – гимназистов… которые в в классах печки порохом взрывали, в городовых стреляли, оправдываясь – что мол, было далеко и всё равно бы не попали…

А если студента каким-то чудом вязали – то вся прогрессивная общественность вставала на его защиту… и пьяного хулигана с извинениями выпускали из участка…

Да что там, пьяное хулиганство – именуемое ласково – шалость… (Говорит автор: А послать телеграмму японскому микадо – с поздравлениями, по поводу гибели «Варяга»?

Вы вдумайтесь – погибли русские люди, погибли в бою, за Отечество… а прогрессивная молодёжь, под рукоплескания всей прогрессивной интеллигенции – радуется их гибели!

И самое-то главное – это дэмократический кагал, именуемый корпоративным товарищеским духом… можно быть сколь угодно тупым и подлым, но если выражаешь прогрессивные взгляды – о, для тебя в мире образованцев – все пути открыты… Но если хоть один раз ты имел такую неосторожность – выразил хотя бы простое согласие с редким разумным действием властей предержащих…«Распни его!»(с)

И что смешно, сеявшие ветер – пожали в конце концов… Смотревшие на русскую революцию как на занимательную драму, интеллигентные зрители рукоплескали в финале, полагая, что сейчас они выйдут из зала, оденут свои шубы и поедут по уютным домам… только вот выйти оказалось им некуда – потому что их шубы были экспроприированы, дома – уплотнены подселением… а проклятого городового, который ограждал их от страдающего меньшего брата – уже убили…«Запирайте етажи – нынче будут грабежи!»(с)

А в 1991 году… а в году 1993… наступали эти господа на эти же грабли…

Впрочем, в нашей истории в 1991 – праздновалось столетие начала строительства Транссиба, а также юбилей русских писателей: Михаила Булгакова, автора мистического романа «Мастерица Маргарита» о трагической любви медицинской сестры милосердия и пациента психиатрической клиники, Бориса Лавренёва, написавшего «Капитальный ремонт» -первый русский «производственный» роман, Дмитрия Фурманова – автора экранизированной братьями Васильевыми повести «Чапай» о волжских крючниках, а также поэта Осипа Мандельштамма, основоположника русского шансона – ну, помните его «Воронеж-город, Воронеж -нож„… Ну, и Япония в очередной, сотый раз принесла свои ежегодные извинения по поводу трагедии в Оцу… где 11 мая 1891 года во время посещения синтоистского храма погиб цесаревич Николай Александрович, зарубленный сумасшедшим самураем Сандзо Цуда… )

Да, а Валера Петровский – так нигде и не мог закончить курса… потому как находился какой-нибудь прогрэссивный преподаватель, за казённый счет проявляющий свободомыслие – и гнобящий академистов, гнушающихся политической противуправительственной активностью…

А в промежутках Валера – ловил рыбу в астраханских плавнях… рубал донецкий уголёк… учил детишек в сельской школе… управлял имением барона фон Фальцфейна (тут всё было складывалось уж так удачно, да баронесса была чуть моложе своего супруга – примерно на 25 лет… вы уж всё поняли… )… лаборантствовал на тифлисской метеостанции, вместе с начинающим тогда поэтом Сосо Джугашвилли, будущим солнцем грузинской поэзии… боролся с саранчой в Новороссии и с басмачами в Закаспии… выступал в цирке и играл в театре (в балагане, на Масленницу… )

Вот эти-то скитания, в конце-концов, и привели его в „Каторгу“ – пока что не зерентуйскую, а лиговскую… )


А вот скажите, уважаемый читатель – КТО мог собираться в трактире с ТАКИМ названием? Ошибочка ваша… “Деловые», «бродяги», «маравихеры», они же просто, одним словом «воры» – собирались в «Сахалине», в «Нерчинске», а также в василеостровском шалмане «Не рыдай…». Во всяком случае, Крестовский в «Очерках преступного мира» упомянул именно эти, весьма достойные, заведения…

В «Каторге» же – собирались – «гаванские» кочегары…

А от чего же «Каторга»… ну, во – первых, наверное, не каторга – а катОрга…

Так, по греческому обычаю, назывался один из видов русских галер, основным движителем которых был русский же пердячий пар…

А во – вторых…

Раскинулось море широко,

И волны бушуют вдали…

Товарищ, мы едем далеко,

Подальше от нашей земли.

«Товарищ, я вахты не в силах стоять, -

Сказал кочегар кочегару, -

Огни в моих топках совсем прогорят,

В котлах не сдержать мне уж пару.

Пойди, там, скажи им, что я заболел,

И вахты не кончив, бросаю,

Весь потом истек, от жары изнемог,

Работать нет сил, умираю!»


Медицинская энциклопедия писала об этом кратко: «Основы, проф. вредности труда К. следующие: работа в замкнутом помещении с значительным содержанием пыли и вредных газов (СО, СО2, SO2, H2S и др.), с высокой и неравномерной t, со значительным выделением лучистой теплоты, в вынужденном стоячем положении, с частым сгибанием туловища, со значительным напряжением всей мускулатуры, зрения, внимания. Работа К. связана также с непосредственной опасностью ожогов и повреждений. К. всегда угрожает также опасность взрыва.

Тяжелые условия труда К. отражаются на потере в весе тела у К., к-рая за 4-часовую вахту у судовых К. иногда доходит и до 2 кг несмотря на то, что К. во время вахты выпивает в среднем 1, 5 л воды.»

А вообще, чем кочегар на пароходе занимался? Бери больше, бросай дальше – и пока уголь в топку летит – отдыхай себе?

Ах, если бы…

В служебные обязанности кочегара, кроме наблюдения за манометром, водомерными стеклами, водопробными кранами, инжектором, сифоном и другими приборами, требующего главным образом напряжения внимания (упустишь воду в котле – маленький пушной зверёк, не сработает предохранительный клапан – большой пушной зверёк), входило:

открывание дверец топки через каждые 8-10 минут для наблюдения за горением;

заброска топлива (обычно через каждые 10-12 мин.) лопатой весом около 3 кг, причем за один оборот забрасывается обычно 5-8 лопат, а на каждую лопату набирается в среднем 5 – 6 кг угля;

подрезка горящего угля длинным ломом весом от 20 до 25 кг;

шуровка (равномерное распределение горящего угля лопатой по всей топке);

очистка топки и поддувал (обычно 1 раз в смену) особой длинной кочергой, весом до 20 кг в течение 20-25 мин.

заливка выброшенного шлака водой и удаление охлажденной золы теми или другими способами (обычно 1 раз в смену в течение 20-30 мин., причем вес выбрасываемой золы составляет обычно около 15% веса сжигаемого угля);

перелопачивание или пересыпка угля из угольной кучи, ямы, или другого складочного места непосредственно к топке котла (обычно производится в 2-3 приема в течение смены)


И всё это в яростную жару, на качающейся и дрожащей под ногами, скользкой от машинного масла палубе, в грохоте машинного отделения, среди свирепых сквозняков, или того хуже, в духоте, в угольной пыли, летящей в глаза и ноздри, набивающейся в горло, от чего сплёвываемая слюна – черна и густа, как дёготь…

КАТОРГА.

Правда, гигиенисты утверждали, что за 12 часов отдыха кочегар полностью восстанавливает свои силы… да только на судах торгового флота вахты были такие – 4 часа у котла, четыре часа подвахты (общесудовые работы, подмена заболевшего или обессилевшего кочегара), четыре часа у котла, четыре часа – спи, отдыхай… и снова всё сначала…


КАТОРГА.

Понятно теперь название? Вот то-то…

И собирались там, в «Каторге», здоровенные ребята, у которых глаза были будто подведены чёрной тушью, со следами старых ожогов на мускулистых руках, в шёлковых шейных платках, разодетых, как говаривал Грин, «с шиком кочегаров»…

Были это люди простые и досуг у них был незатейливый… на досуге думали они «об выпить рюмку водки, об дать кому-нито в морду…»

И когда Валере Петровскому какая-то шалава запендюлила по башке пустой бутылкой, разумеется, посетители «Каторги» не могли оставить незамеченным бесплатного развлечения…

Досталось и шалаве, досталось и её «котику», досталось гниде-буфетчику, постоянно недоливающему пива, досталось самой «Каторге» – и наряду особой «гаванской» полиции, некстати подоспевшему – тоже досталось изрядно…

А кто во всём виноват? Только не говорите – жизнь…

Вот он, закопёршик… на нарах париться!

… Мировые суды появились в Российской Империи более чем за тридцать лет до описываемых нами событий – сначала в Питере и Москве, а уж потом по всей Руси-матушке…

И ничем особенным друг от друга не отличались – действовали по единому «Уставу о наказаниях, мировыми судьями налагаемых», разбирали «маловажные преступления и проступки, рассмотрение которых производилось судебно-полицейским, или сокращенным порядком», размещались в похожих друг на друга, как две капли воды, судебных камерах, что были в казённых домах, покрашенных снаружи в единый предписанный жёлтый цвет… и воняло в них также – одинаково… застарелым потом, мочой, мышами, мелкими взятками…

Короче, это был обычный мировой суд, который, по замечанию А. Ф. Кони, был «не только местом отправления доступного народу правосудия, но и школою порядочности и уважения к человеческому достоинству»…

Ага, ага…

Толстый, краснолицый, сопящий мировой судья – в силу служебного статута с золочёной цепью на необъятной груди (за что и заслужили эти судьи в народе именование «цепные кобели») – долго водил похожим на свиную сардельку пальцем с грязным, обломанным ногтем по листам серой, чуть не со щепками бумаги – полицейскому протоколу…

«И затем ещё укусила его за левое полужопие… кто укусил-то? А, Дунька… и кого же? Господина студента Петровского? Так он что, пострадавший? Ах, главный обвиняемый… нич-ч-ч-его не понимаю… За что укусила? Нет, показывать не нужно… имею в виду, почему? В силу общей злобности?

М-да… Дуньке – три месяца намордника… то есть, хотел сказать, работного дома…

А Вам, господин студент – согласно ст. 207 Устава, высылка, в административном порядке… это значит, что от ареста я Вас освобождаю в зале суда, и жить Вы можете где угодно – кроме как городов столичных, губернских, краевых, университетских, а также уездных и пограничных, и пребывать Вы можете в любых губерниях, кроме Петербургской и Московской, Смоленской и Киевской, Виленской и Костромской, Одесской и Кишинёвской… перечислять все 69 – не буду… долго это…»

Петровский:«Да где же мне жить?»

Цепной, ласково:«А это уж как изволите – на всём просторе, между небом и землёй…»

И стал Петровский жить между небом и землёй…

«Раскинулось море широко-о-о…»

Глава первая. Она.

Она была прекрасна…

Три могучие трубы, возвышающиеся над стремительным корпусом с изящными очертаниями клипера, изогнутый фортшевень, с длинным утлегарем над ним, высокие мачты парусника…«Херсон» была прекрасна…

А почему тогда «она» – раз «Херсон»? Да потому что строилась она в Англии, а просвещенные мореплаватели называют «большие корабли» She – она… HMS - «Её величества корабль…»… Её – величество, корабль…

И была она – грузопассажирским кораблём, весьма значительного для своего времени водоизмещения и размеров… 12050 тонн, длиною 508, шириной 50, глубиной трюма 38 футов, мог перевозить 983 пассажира, максимальная скорость хода 20 узлов. На нем могло быть быстро установлено 25 артиллерийских орудий калибра от 75 до 120 мм.

Ничего не понимаю! -воскликнет Взыскательный читатель, почему кораблём – если грузопассажирским – ведь если торговое – то судно? И при чём здесь орудия?

Да потому что она не просто строилась – а строилась именно для Добровольческого флота…

Успешные действия российской армии на Балканах во время Русской-Турецкой войны 1877 – 1787 г. привели к осложнениям в отношениях России и Англии до такой степени, что не исключалось начало военных действий британского военно-морского флота против российских судов.

Где Стамбул, и где Лондон? Однако же, англичане бряцали оружием… но была, была у них уязвимая пята! Практически всё сырьё для «мастерской мира» и большая часть продовольствия – привозилась в Англию по морю… Вот тут бы и ловить английских купчишек – да только не было у России современных крейсеров…

Казна же России была истощена, денег и производственных мощностей для быстрого наращивания мощи военно-морского флота было явно недостаточно, поэтому и родилась мысль привлечь необходимые средства для строительства новых кораблей за счет пожертвований населения Империи.

11 мая 1878 г. последовало Высочайшее разрешение на учреждение комитета по устройству Добровольческого флота и напечатано «приглашение к пожертвованиям, которые бы стали быстро поступать в размере от нескольких копеек до 100000 рублей».

И вся Россия всколыхнулась! К 20 сентября 1878 г. удалось собрать более 3 миллионов рублей. По копеечке собрали…

Через 10 месяцев Россия закупила 10 пароходов-крейсеров, и в их числе корабли «Россия» и «Москва» водоизмещением до 11660 тонн, скорость хода – до 20 узлов, а также «Петербург» водоизмещением 3000 тонн и со скоростью хода около 19 узлов. Сначала они были введены в состав Черноморского военно-морского флота и обеспечили успешную перевозку российских войск из Турции на Родину.

По окончании войны корабли Добровольческого флота использовались для торговых перевозок между Черноморскими и Дальневосточными портами.

В 1880 – 1881 г. все три парохода были введены в состав Тихоокеанской эскадры Лесовского, направленной в Тихий океан в связи с обострением отношений России с Китаем.

Когда политическая обстановка разрядилась, суда были возвращены под флаг Добровольческого флота и обеспечивали пассажирское сообщение между Одессой, Индией, Китаем, Японией и портами Приморской области. Они доставляли на Сахалин каторжников, во Владивосток грузы военного, морского ведомств и новобранцев, а на обратном пути привозили из Ханькоу и Шанхая чай русских торговых фирм.

В 1883 г. управление этим флотом было передано морскому министерству, а с 1885 г. Добровольческому флоту выделяются ежегодные субсидии на обеспечение срочных рейсов между Владивостоком, портами Камчатки и Охотского моря. В 1891 г. открывается новая линия: Одесса – Санкт-Петербург.

Постепенно суда ветшали, а 3 парохода погибли: в 1882 г. затонула у берегов Африки у мыса Раз-Гафун «Москва», в 1887 г. разбилась у пустынных берегов Сахалина «Кострома», а «Владивосток» ночью в тумане потерпел крушение близ Императорской гавани, наскочив на камни Сивучей. К счастью всех пассажиров удалось спасти.

Возникла необходимость модернизации флота и в 1892 г. вышло новое положение, по которому в течение 10 лет Добровольческий флот был обязан построить 4 новых быстроходных и 2 транспортных парохода. Командование Добровольческого флота оказалось на высоте: в 1893 г. в строй было введено 8 пароходов, которые в случае войны быстро можно было вооружить и использовать как крейсеры (К началу XX века под флагом Добровольческого флота состояло 5 судов водоизмещением от 8556 до 11660 тонн и скоростью хода от 18 до 20 узлов, 9 пароходов водоизмещением от 2500 до 10500 тонн со скоростью хода от 12 до 13 узлов).

Кстати, порядок присвоения имен судам зависел от величины суммы, собранной городами или губерниями.

В 1900 г. полным ходом шло строительство и парохода (крейсера) «Херсон». Как следует из письма председателя комитета Добровольческого флота контр-адмирала Петра Федоровича Юрьева, это имя крейсер получил «… в виду теплого участия, принятого г.г. дворянами и обывателями Херсонской губернии, выразившегося поступлением пожертвований на сумму свыше 40000 рублей…»

Спустили на воду «Херсон» аккурат в самом конце викторианской эпохи, накануне воцарения Эдварда VII… иначе, как пишет мне взыскательный читатель, корабль стал бы именоваться «ЕГО Величества…»

Когда, оставляя за собой дымный след сгоревшего китового сала, ОНА покинула стапель Джона Брауна, обращая в кипящую белизну водяной пыли и брызг серые волны Клайда…

И когда это кипенно -белое облако, поймавшее луч нежаркого летнего солнышка, чудом пробившегося из-за вечных клубящихся туч, подвесило на единый миг над стылой водой ярчайшую радугу…

Тогда Старый Корабельный Мастер, на своём веку давший жизнь многим и многим кораблям, грустно покачал головой:«The unfortunate ship! The fast life, interesting death…»

И ведь, кажется, не было у него никаких оснований для столь мрачного прогноза… Не заклёпывали ирландца, решившего соснуть в укромном уголке, в глухом отсеке… Не задыхался никто в угольной яме при первой бункеровке… Не ошпаривало насмерть перегретым паром машинистов из лопнувшего паропровода…

А вот ведь, поди же ты… По мнению Старого Мастера – лучше бы заклёпывали или ошпаривало… ОНА сразу взяла бы дань кровью – и служила бы потом людям долго и скучно, и абсолютно бесславно… мирно окончив свои дни у разделочного пирса на корабельном кладбище… в безвестности и людском забвении…

… Когда заходящее солнце уже коснулось воды – на длинный, чёрный борт «The case order number 666» легла кроваво-красная полоса, над самой ватерлинией…


Глава вторая. Прощай, моя Одесса…


Она – в отличие от НЕЁ, на первый взгляд не была красавицей… Красивой женщину делает хорошее платье, удобная обувь, капелька броккаровских духов… ну, и лучшие друзья девушек – бриллианты… и восхищение всем этим – обожателей -мужчин…

Кто бы назвал красивой мешковатую, бесформенную фигуру, в серой, до пят, казённой арестантской юбке, темно-бурой казённой же кофте, в повязанном под подбородок чёрном монашеском платке… из под которой, как солнечный лучик, проглянувший вдруг из-за осенних, сыплющих серым дождём тучек, выбился золотистый, непослушный локон…

Извольте – Крейсерман Елена, дщерь Моисеева, она же Кацнельсон, она же Сидорович, она же Фрайерман, она же Лившиц… 1884 года, мещанка города Одессы, осужденная Одесским Окружным судом, по совокупности деяний, Б\С – С/К («сильно каторжная»)… на спине нашит красный бубновый туз -«Внимание! Склонна к побегу!»

Ах, Одесса… Именно что ах – потому что только здесь, где как в плавильном котле – сливалась вишнёвая нежность Малороссии и пьянящий молодым вином гайдуцкий дух Бессарабии, древняя мудрость хасидов и лукавая оборотистость понтийских греков, черноморская казацкая удаль и русский небывалый размах… щедро приправленные французским шармом и турецкой кайфовой негой – могли рождаться и жить такие люди…

«Пушкин – величайший на земле поэт,

Бросил всё – и начал жить в Одессе…

Поживи он здесь хотя бы пару лет-

Кто б тогда услышал о Дантесе?»

И прав, трижды прав Владимир Семёнович Высоцкий, потому что самый воздух Одесский делает с людьми чудеса… Он делает их – свободными! И не нужно, по Магдебурсгскому праву, жить в этом чудном городе один год и один день, чтобы сбросить с себя иго феодальных условностей…

Нет, Вы токи сойдите, я Вас умоляю, с поезда, и выходите себе на Привокзальную улицу… токи не ходите направо, на Итальянский бульвар, как делают усе пижоны – Вы ходите себе налево…

На шумный, пыльный, весёлый Привоз… И Вы уже свободны! Свободны от серой, суконной, казённой скуки или чёрной тоски, от хандры и печали, от горя и бед… возможно, правда, от часов и бумажника тоже… Ну так это просто малая плата за пропуск в царство свободного труда…

«Ой, Фира, ты уже торгуешь аквариумными рыбками?

- Шо Ви такое говорите, тётя Рая… это же бички! На них же ж пахать можно!

- А Ваши бички свежие?

- Та щоб мне сказиться… только нэмного устали и вже спять…

- А що ж воны тогда так воняють?!

- Я извиняюсь, тётя Рая, Ви когда спыте, за себя отвечаете?!!»

А пройдите в бессарабский ряд, где смуглолицые дядьки привезли на стремительных и остроумных, как их хозяева, урождённые молдаване, волах – огромные бочки домашнего вина… даже не надо ничего покупать! Вам на пробу нальют глечик фетяски… и каберне… и флорешти… и лидии… и… Ви што, всё ещё на ногах? Тогда мы идём к Вам – на подмогу… вот, закусите-ка домашней брынзой и зелёным лучком, отведайте порезанной чёрной суровой ниткой мамалыги, и снова – пино белый и пино гри… гаме и совиньон блан… негру де пурькарь и романешты… Эх, хорошо пошла! А самогон из абрикосов Вы не пробовали? Рекомендую – отрыжка исключительно ароматная… И ноги сами в пляс так и тянут!

А вот и музыка! Скрипочка, и труба, и бубен! Гей, гей, славно! Праздник у людей, видно, свадьба? Нет, говорите, похороны? Молдаван (именно так!) тёщу хоронит? А почему она в гробу на боку лежит? Странно… отвечают, что лёжа на спине – она сильно храпит…

Чего только на Привозе не увидишь… и кого только не встретишь…

Вот идёт в ешибот маленький Моня… со скрипочкой под мышкой – понятное дело… хорошо хоть не с шахматной доской… бедный ребёнок! Сбросить бы ему надоевший чёрный лапсердак, ермолку – да умчаться вниз, по Большой Арнаутской (где как известно, производят всю французскую контрабанду) к Лидеровскому бульвару… а потом – вот оно, сверкающее и искрящееся, как новосветское шампанское… Чёрное море…

Но нет. Гордо идёт Моня учить свой Талмуд «напротык» (это когда иголочкой протыкается страница – а ученик должен начать наизусть рассказывать текст с того слова – где вышла иголка на ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ стороне страницы… )… бедный ребёнок! Нет, это мы с Вами, дорогой читатель, бедные – а Моня, он умный…

И наша героиня – не корабль – широко известная в узких кругах как «Голда» -«Золотце», произрастала в тени Привоза, как прелестная, свежая розочка на куче… гм-гм… компоста…

Ещё будучи неполных двух лет отроду, Елена (без штанов) одевала мамину бижутерию, неосторожно снятую во время вечной (шоб ей!) стирки, одевала себе на шейку и бежала смотреться в зеркало – хороша ли она собою…«Ой вей! – говаривал старый, сорокалетний биндюжник Моисей, сын Соломона, сына Исаака, сына Иакова… – Шоб я так жил, но эта девочка таки даст ещё всем, причем не просто даст всем, а даст всем хорошего шороху…»

Как в воду глядел разумный аид…

Первую свою аферу Еленочка провернула в женской четырёхклассной прогимназии, восьми лет отроду, когда организовала сбор средств для «Белой Ромашки» – строительства санатории для чахоточных больных в Куяльниковском лимане, с его целебными грязями… Ну как отказать, когда к вам на Французском бульваре подходит ангельское создание, с голубыми невиннейшими глазками, и смущаясь, протягивает вашей даме белую ромашку (семишник за пучок)… а ваша дама, расчувствовавшись, умоляюще смотрит на вас – ну, проявите же милосердие… рука так и тянется к бумажнику… полтинничек, а глядишь – и рублик… (рубль серебром – дневная оплата портового грузчика)…

Раскрылось всё случайно… когда восьмилетняя девчушка зашла в ювелирный салон на Ланжероновской, присмотрела себе золотое колечко с бриллиантиком – и оплатила его… пятачками, гривенниками и полтинничками…

Больше такой глупости Голда не допускала… то есть, золотые вещички она себе присматривала – но платить за них считала дурным тоном…

А как же? А так же… посмотрит, повертит в руках, построит глазки – и незаметно уронит колечко на пол… а потом – наступит каблучком… а каблук-то полый, снизу открыт – а в полости специальная вязкая мастика…

Но пуще всего – получалось у ней работать на доверии… К примеру, на вокзале к престарелому генералу обратится приятный, молодой человек, интеллигентной наружности – и попросит присмотреть за его милой сестрицей, уезжающей в Киев к больной матушке… потому как его, старшего брата, из города не отпускает негоция…

Заходи в купэ (именно так!) первого класса старичок… а там, скромно потупив изумрудные глазки, сидит золотоволосое создание… а из-под кружевного платьица – как у куклы Мальвины, эдак панталончики с шёлковыми лентами на лодыжках выглядывают… А кукла глазками шпиль-шпиль…

Некоторые приставать ещё до Раздельной начинали… ах нет, я не такая, я жду трамвая… ну, разве что по глоточку… и спи, милый старичок, отдыхай…

Только как-то раз Мальвина с дозой снотворного изрядно переборщила – уж больно старичок был боек, Царствие ему Небесное…

И теперь сидит она на Карантинной пересылке…

«Прощай, моя Одесса, мой славный Карантин…

Нас ныне угоняют на остров Сахалин…»

На чём повезут-то? А тебе не всё ли, шмара драная, равно? Ну, на «Херсоне»… мальчик, девочка – какая в попу разница!


Глава третья. Он.


«Що, опять?!» – воскликнет Взыскательный читатель… Да. И опять ОН – весь в белом трико…

Увы… но треугольник – самая устойчивая фигура… во всяком случае, так написано в гимназическом учебнике Краевича…

Так что мы с вами категорически уходим от традиций Холливуда (Главный положительный герой – подруга главного героя – отрицательный злодей Иффан Ифффаноффич Шшиффаго… )

А кстати, откуда он взялся, этот Холли, так его налево – вуд?

Жил-был, по легенде – в городе Рыбинске Ярославской губернии портной… и был он очень неудачным портным, таким, что у него и ножницы были заржавелые, и все лезвия в заусеницах… И портной этот любил путешествовать… настолько, что судьба занесла его в далёкую Калифорнию…

Но и там дела по -портновской части у него не заладились… ему умные аиды так прямо и говорили, мол, шлемазл, хоть бы ты уже себе ножницы заточил, посмотри, как они у тебя зацепляются… зацепляются… зацепляются?! Замечательно зацепляются!

И запатентовал портной застёжку – «молнию»…

И купил себе лопату – деньги грести.

И потом решил себе – а куда эти шальные деньги вложить? В нефть? В сталелитейную промышленность?

Но нет, был бывый портной человеком романтическим, а может, любил святое искусство, или молоденьких актрисулек… Но основал он… фамилие у него была Мейер… просто Мейер… Метро-Голдвин Мейер…

А вы говорите – Холливуд, Холливуд… да бывали мы в энтих Холливудах!

Итак…

Если порт Одесский – это яркие солнечные лучики, пляшущие сквозь распахнутые настежь иллюминаторы на переборках, весёлый гомон и кандальный звон, запах пряностей и дёгтя, отчаянная божба амбалов и изящные реверансы «жоржиков», за локоток провожающих своих поминутно всего пугающихся дам под кружевными зонтиками к белеющему эмалью трапу…

То порт Кронштадский…

В серо-сизом тумане встаёт перед нами остров, на который никогда не вступала нога иноземного захватчика… Недаром Пётр Великий завещал потомкам:«Оборону флота и сего места держать до последней возможности!»

И сдержали – наказ петровский…

Кронштадт! Гнездо героев, откуда на океанские просторы белокрылыми птицами вылетали русские корабли… Откуда уходили к Антарктиде – Лисянский и к Японии – Путятин… И откуда начиналась дорога славы к Чесме, Наварину, Синопу…

Многое помнят кронштадские форты, двумя дугами огородившие Финский залив от неприятеля – от славных залпов Красной Горки (Каперанг Чичагов:«Захожу это я шведскому флагману с кормы – да как ебалызну всем бортом! Ой, извини, Государыня-матушка… – Ничего, продолжайте, АДМИРАЛ, я Ваших морских терминов всё одно не понимаю…») до кровавого позора Роченсальма… («Что ж ты, Зиген-Нассау, сволочь – с русским флотом наделал?»)

Многое видели старые, в три охвата, ивы, смотрящие в прозрачное зеркало Петровского дока…

Строгая Якорная площадь, выложенная чугунными плашками, отдающая честь величественному собору… Флотская чистота и строгость – на по петровскому шпагату проложенных улицах… Красный казённый кирпич, синева гюйсов, белизна голландок… Цитадель флота Российского… и командиром над всем этим – адмирал Макаров!

Да, тот самый, который говаривал: «В море – дома!» (И чей славный потомок, комфлота, оставшийся в глубине души лихим командиром эсминца, адмирал Головко, недоумённо спрашивал:«А зачем молодым офицерам жильё? На борту корабля вполне достаточно места для нормального отдыха… Оставление офицером корабля для схода на берег, не вызванное интересами службы, есть признак распущенности!» А когда товарища адмирала спрашивали о том, как же тогда товарищам офицерам вести семейную жизнь – он отвечал, что для семейной жизни достаточно трёх часов два раза в неделю, в ночное время… спартанец, однако!)

И вот теперь Степан Осипович, великий мореплаватель, на «Витязе» бороздивший Тихий океан и на могучем «Ермаке» проламывавшийся напрямик к Северному Полюсу… надёжно заперт у безбрежных вод Маркизовой лужи… так же как его легендарный ледокол – ставший кронштадтским портовым судном… Бич-камер! Береговой моряк…

Впрочем, не место красит человека… Вот, «Ермак» спас из ледового плена броненосец «Генерал-Адмирал Апраксин», севший на каменную банку… вот, Макаров навёл должный порядок в кронштадтской Морской госпитали (именно так!)… а в открытое море их всё – таки тянуло… неудержимо!

Каков поп – таков и приход… макаровским адьютантом, а точнее…

Адьютантом штаба кронштадтского порта, заодно – адьютантом главного командира, военного губернатора, и до кучи уж командиром миноноски (именно так!) номер 29 – был он…

Семёнов Владимир Иванович… лейтенант, «академик», почти всю свою службу проведший в плаваниях на Дальнем Востоке… 35 лет… потомственный дворянин, холостой…

Не думайте, что адьютант – это такой холёный хлыщ, с прилизанной, набриолиненной шевелюрой, с нафиксатуареными усиками, в начищенных ботиночках, украшенный витым аксельбантом… Хотя это подлинный портрет нашего нового героя!

В данном случае – внешность обманчива… и на уме у Семёнова – не только вист, парусные гонки и чужие (адмиральские) жёны… (Автор опять клевещет? Ну, знаете, был инцидент… с супругой Зиновия Павловича Р… а Степан Осипович за своего воспитанника вступился… м-да… чуть ведь до Государя не дошло… )

Уроженец Питера, тринадцати лет был отдан Семёнов в Корпус…

Да знаете ли вы, что такое Морской Корпус?! Петровской волей учреждённый, егда рёк державный плотник «… Быть Математических и Навигациях, то есть мореходных хитросно наук – учению», стал он – быть…

От московской Сухаревской башни, в подвалах которой чудесник Брюс варил злое чародейское золото и писал вещую «Чёрную книгу» на листах из мертвецкой кожи…

До широких просторов над державной Невой, до великолепного дворца, построенного Волковым… известным масоном… вы видите, как над зданием трепещет и щёлкает на ветру длинный вымпел?

А внутри – ох, на это стоит посмотреть… стоит сюда заглянуть хотя бы ради одного Столового зала…

Это не просто зал – это самый большой бесколонный зал в России. И держится его потолок – на могучих якорь-цепях, приклёпанных к стенам… Зал столь велик – что, как говаривал «черный гардемарин» Колбасьев (великий флотский связист и великий питерский джазист) – в этом зале вполне мог бы поместиться шестисоттонный миноносец… Впрочем, наш герой увидел в Столовом зале бриг «Наварин» – со всеми его мачтами, снастями, пушками… 21 метр длиной. Учебное, знаете ли, пособие… а когда давались балы – на «Наварине» зажигали бортовые огни… было очень красиво… а по стенам – флаги, гербы, славные трофеи…

А пойдёмте дальше? За Столовым залом – длинный коридор… картины Айвазовского и других славных маринистов… портреты выдающихся русских моряков – воспитанников корпуса – адмиралы Ф. Ф. Ушаков, Д. Н. Сенявин, Ф. А. Клокачев, М. П. Лазарев, П. И. Рикорд, П. С. Нахимов, В. А. Корнилов, В. И. Истомин, Г. И. Бутаков… а вот питомцы Морского корпуса И. Ф. Крузенштерн и Ю. Ф. Лисянский – колумбы росские (именно так!) совершившие в 1803-1806 гг. первое российское кругосветное плавание… Ф. Ф. Беллинсгаузен и М. П. Лазарев увековечившие свои имена как первооткрыватели Антарктиды… много, много славных имён… и мимо этих портретов каждых Божий день пробегают юные воспитанники… какой гордостью наполняются их сердца… как хочется хоть капельку походить на них!

Но осторожней, мы вступаем в Звериный коридор… здесь стены украшены кормовыми и носовыми фигурами парусных кораблей… потрогайте нос у «Зубра»… видите, как блестит? Это на удачу! Но почему осторожней? А потому что сразу же за коридором – на полу – картушка компАса, выложенная из кусочков драгоценных пород – от чёрного дерева до японской вишни… берегись на неё наступать – вот это, примета как раз дурная… обойди лучше по стеночке…

Глупо, скажете? Как сказать…

Корпус -это была особая КАСТА… сюда невозможно было поступить просто так, со стороны… Здесь учились династиями – Лазаревы, Епанчины, Бутаковы, Сенявины, Веселаго, Развозовы, Шмидты, Мещерские, Мордвиновы, Рыковы, Платоновы, Головко, Касатоновы…

Что я написал – учились? Ошибочка вышла… здесь – не учились… Здесь – «получали должное воспитание»…

«Замечали нам все, – написал один из питомцев корпуса, – как сидим в классе и стоим в строю, как здороваемся (чему специально обучали на уроках танцев в качестве вступительного упражнения), малейшую небрежность в одежде, грязные руки, плохо заправленные койки, как держим нож и вилку… Парадную форму поступившим в корпус выдавали индивидуально – по ходу успешной сдачи строевой подготовки».

Те, кто строевые премудрости не освоил, переодевался перед городским отпуском (увольнением) во все свое.

Символом чести считались погоны. Самим строгим наказанием было временное лишение права их носить.

Доблесть в бою ценилась превыше всего, имена выпускников – победителей или павших при исполнении воинского долга были окружены здесь особым почетом. В Столовом зале высекались на мраморных досках имена Георгиевских кавалеров, стены зала украшали пожалованные корпусу трофеи. На траурных досках в корпусной церкви были поименно перечислены выпускники, погибшие в сражениях и при различных обстоятельствах нелегкой морской службы.

Свои знамена имела каждая рота. Церемония их вручения в Столовом зале, как и парады, батальонные учения на набережной Невы занимали особое место в жизни кастового учебного заведения.

Директор и некоторые офицеры жили при корпусе. По воскресеньям директор нередко приглашал к себе на обед одного – двух воспитанников… Будущий офицер должен был с юных лет учиться достойно держать себя в любом обществе.

Тщательный учет успехов позволял определить старшинство выпуска – место каждого выпускника в списке согласно его заслугам. От этого в дальнейшем зависело производство в очередной чин. Лучший выпускник заносился в «Книгу первых», а также на мраморную доску, и получал право выбора флота.

И следование традициям – было в Корпусе далеко не пустяком… даже таким традициям, как похороны «Альманаха»…

Они проводились после сдачи гардемаринами выпускного экзамена по астрономии («альманахом» назывался нелюбимый воспитанниками астрономический ежегодник с данными о координатах небесных светил на каждый день каждого года).

За несколько дней до экзамена корпус оповещали о «болезни» альманаха. В классах вывешивались бюллетени о состоянии его здоровья. Кадеты и гардемарины ходили по корпусу на цыпочках, чтобы не беспокоить «больного».

В день экзамена над головами пишущих последнюю письменную по астрономии гардемаринов «плавали» под потолком Столового зала воздушные шары с закрепленными на них плакатами: «Сэр Альманах умер!»

В ночь после, экзамена старшая гардемаринская рота торжественно «хоронила» ненавистный ежегодник. В Столовом зале выставлялся почетный караул в полной амуниции с винтовками, но без всякой одежды – в голом виде. На троне из столов и красных одеял восседал «Нептун». Альманах клали в картонный гроб, около которого кружились «балерины», и вывозили на орудийном лафете.

Церемониал начинался панихидой, которую служили «священник» и «дьякон» с самодельными кадилами. Здесь же рыдала безутешная «вдова» умершего (гардемарин, подавший на экзамене работу последним). Ритуал сопровождался парадом в явно непотребном виде. «Залп» настоящей брани изображал громовой салют брига «Наварин». Гроб с альманахом кремировался в одной из печей.

Для передачи традиций на «похороны» приглашались и младшие гардемарины и даже кадеты. Выставлялись и «махальные», которые должны были предупредить о приближении кого-то из офицеров. Впрочем, корпусное начальство смотрело сквозь пальцы на этот «тайный» церемониал, уважая старые традиция своей альма-матер… Офицеры сами в юности на бронзового Нахимова тельняшку одевали…

В Морском корпусе традиционно презирались фискальство и доносительство. Известны случаи, когда даже сыновья высокопоставленных особ, уличенные товарищами в доносе, вынуждены были покидать корпус. С ними не учиняли кулачной расправы – это считалось для воспитанников корпуса ниже достоинства будущего офицера. Их просто «не замечали»: не подавали руки, не разговаривали, не отвечали на их вопросы… Такой «приговор» заставлял человека навсегда проститься с мечтой о морской карьере.

По требованию воспитанников, из корпуса, как правило, немедленно изгонялись уличенные в воровстве и других неблаговидных деяниях (в том числе, по отношению к дамам… долг в доме терпимости был несмываемым позором! Кстати, существовала специальная, начальством утверждённая инструкция по посещению известных домов… увлекательное, доложу я вам, чтение!)

Да что там, руки не подавали… а про замурованного гардемарина вам не рассказывали?

«Это было не то во времена декабристов, не то в год польского восстания, но, во всяком случае, еще при Николае I. В корпусе нашли крамолу, и судить виновных должна была особая комиссия под председательством директора. У дверей Столового зала поставили караул, а по самой его середине – стол, накрытый зеленым сукном. Там, за этим столом, в огромной пустоте и должна была заседать комиссия, каждое слово которой было тайной».

Но, как гласит далее повествование, друзья виновных решили отомстить особой комиссии. Они пробрались на чердак и заложили пороховые заряды под якорные цепи, удерживающие потолок Столового зала. «Им осталось только выждать, пока соберется судилище, поджечь фитили и обрушить потолок».

Согласно легенде, директором Морского корпуса был тогда некий адмирал Фондезин (фамилия, вне сомнения, вымышленная). Его сын, гардемарин, знал о заговоре и не выдержал – подал рапОрт, предупредил отца…

«Мстителей схватили ни чердаке, и судьба их была печальной. Но сам гардемарин Фондезин пропал на следующий день, и пропал бесследно.

И уже много лет спустя, во время ремонта Компасного зала, его скелет с остатками полуистлевшей форменной одежды был найден замурованным в одной из стен».

Да, это была каста… и воспитанники корпуса всю жизнь потом обращались к друг другу на «ты»…

Но как любая каста… она вырождалась… и выталкивала хоть и талантливых, но ЧУЖИХ… вот и гениального Макарова, героя Турецкой войны – господа флотские офицеры звали за глаза «боцманским сынком» и «Макаркиным»…

Гнилая каста.

Взыскательный читатель, оппонируя мне, привел любопытное высказывание современника: «За деньги офицера не купишь где-нибудь на Никольском рынке, его необходимо создать, научить, воспитать. Причем воспитать в духе определенных традиций…

Я флотский офицер, но был отдан в Морской корпус не потому, что во мне гнездились какие-либо дарования к морской службе, не потому, чтобы я испытывал сам призвание к поэтическому морю, а так себе, по предразсудку (так в тексте!), а может быть и по традиции, я сам хорошенько не знаю… многие науки, которые я проходил, не оставили по себе ни урока, ни следа, обратившись лишь в археологическое воспоминание…

Откройте шире свободу доступа в наш нарождающийся флот… Всесословный прием не страшен для традиций, покоящихся на вековых основаниях Петровского времени. Воспитательные условия есть достаточный фильтр.»

А. Де-Ливрон (октябрь 1904 г.)

Какие благие намерения… коими вымощен широкий путь – известно куда…

Что толку, что гардемарин Макаров – переименован в гардемарины из штурманских учеников великим Лисянским за удивительные способности к наукам… все равно, чёрная кость!

Что толку, что отважный капитан Макаров на фактически яхте «Великий Князь Константин» топит турецкий броненосный корабль – первым в мире применяя минные катера… всё равно, плебей…

Что толку, что выдающийся русский гидрограф Макаров проводит уникальные работы – открыв, например, что в Босфоре – существуют два противоположных течения на разной глубине, что позволяет наглухо Босфор заминировать, причём Макаров проводит эти работы тайно – исключительно среди бела дня, на глазах у изумлённой турецкой публики, которая ни о чём так и не догадалась – что за кунштюки выкидывают эти урусы… всё равно, что-то матроснёй в кают-компании завоняло…

Что толку… эх, да что толку…

В высокопородных умах, напрочь отмороженных близкородственным имбридингом, даже не могло уместиться, ЧТО именно Макаров предлагал… для блага России!

Линейный ледокол – первый в мире – посреди Маркизовой лужи! И ямщик эдак его по матёрому льду весело обгоняет… Вот символ ЭТОГО адмирала…

Ну… у нашего Семёнова всё складывалось не так уж трагично…

Из кадетов – в гардемарины – «хранители моря„… учебные плавания…

29 сентября 1887 года произведён в Мичмана Флота! Третьим по списку в своём выпуске, между прочим… Отличник.

А потом – плавания на Балтике, и на Тихом океане… на крейсерах! И на каких крейсерах… „Владимир Мономах“… “Дмитрий Донской»…«Рюрик»… (Все они геройски сражались – и геройски бы погибли за Русь, за Отчизну… если бы… если бы не отсутствие – обыкновенного болта… не закрученного в одной из переборок обыкновенного торгового судна… так, горсточка песка… в тормозной буксе вагона истории – не слетевшего под кровавый откос!)

А в 1893 году – у Семёнова вдруг случился неожиданный поворот судьбы…

«Флот Имперской Метрополии – он не жмётся к берегам!

Далеко от Анатолии – до прелестных наших дам…»

А от Обского побережья Гыданского полуострова, которое обследовала морская гидрографическая экспедиция Л.Ф. Добротворского… до указанных дам куда как дальше…

Да… до прелестных дам…

Холодные серые нити тумана наползали на низкий болотистый берег… Ледяные, стылые даже на вид – волны – лениво колыхали ледяную шугу, оставляя её на сером песке заберега…

По песку неторопливо разгуливали огромные чайки…«Ходит чайка по песку – моряку сулит тоску…»

Барон Эдуард Толль забил последний гвоздь и сказал боцману Никифору Бегичеву: «Ну, можете поднимать…»

Матросы потянули за серые тросы, именуемые на флоте концами – и высокий крест поднялся к серому небу…

Утоптав песок, всё обнажили головы…

Мичман Семёнов вытащил из полевой сумки тетради и прочитал вслух: «4 сентября штурман дубель-шлюпки „Якутск“ Семён Челюскин записал в вахтенном журнале: „Свезли на берег бывшаго лейтенанта Прончищева жену. В исходе 2 часа пополуночи лейтенанта Прончищева положили во гроб и свезли на берег“.

6 сентября Василия Прончищева похоронили здесь, на высоком берегу мыса Тумуль.

А через шесть дней, 12 сентября 1736 года, Челюскин записал в журнале: „В начале сего 4 часа пополуночи бывшаго командира дубель – шлюпки Якуцка Прончищева волею Божею жена его умре“.

Ее похоронили рядом с мужем. Вот здесь – Мария Прончищева и лежит… Пусть ей будет пухом Русская земля…»

Неровный, сухой залп…

Когда возвращались к шлюпке – Толль схватил Семёнова за руку:«Я верю! Верю… она есть! Ведь… Видел же её Прончищев… видел Челюскин… я найду её… мою Землю Санникова!» (и через семь лет – он отправится, отважный полярный рыцарь, в свой последний ледовый – крестовый поход… и я верю – под вечными сполохами полярного сияния он всё-таки увидел её, и – умирая, коснулся леденеющей рукой её чёрных, заиндевевших камней… )

Последний русский первопроходец – Никифор Бегичев – тоже в это верил…

Что заставляло нашего героя голодать, делить со своими товарищами – матросами последний кусок сухаря – причём ломая его, Семёнов ЖУЛЬНИЧАЛ – оставлял себе МЕНЬШИЙ ломтик («Я командир, я должен и обязан беречь своих людей…»), терпеть пронизывающий холод, вечную промозглую сырость, тяжкий труд до кровавых мозолей, лишения… Какие лишения? А вы, дорогие читатели, просто за Полярным кругом попробуйте снять штаны и провести простой акт дефекации – когда в обнажившийся афедрон тут же пытаются впиться сотня комаров… лето, однако!

Зачем он это делал? Вы не поверите… они искали путь к Енисею, провешивали фарватеры, работали для блага Родины… они были патриотами! Причём никто их это делать не заставлял – все члены Енисейской Полярной Экспедиции были только добровольцами…

Единственное, что заработал для себя лично в этой экспедиции Семёнов – больные, застуженные почки… благодарность Российского Географического Общества… любовь и уважение к простому русскому матросу… не так мало!

Впрочем, в лейтенанты его тоже произвели – в том же 1893-ем… по выслуге лет…

А потом была Николаевская морская академия…

Думаете, туда принимали кого попало? Да ведь и учреждена она была для «усовершенствования некоторого числа отличнейших из вновь произведенных офицеров в высших частях наук, к морской службе потребных».

Причём на курс военно-морских наук – принимались штаб-офицеры флота и лейтенанты, состоящие в этом чине не менее шести лет и преимущественно окончившие курс в одной из академий или в школах артиллерийской или минной. Наш герой был принят сверхштатно!

Состав преподавателей был блестящий! Только из математиков и физиков были М. В. Остроградский – который открыл формулу Остроградского, о преобразовании объёмного интергала в поверхностный (а также был разработчиком статистико-вероятностных методов проверки качества боеприпасов), раньше был – Э.Х. Ленц (Закон Джоуля-Ленца – это его!), а теперь – из молодых, да ранний – Попов!(кто таков, пояснять, думаю, не нужно?)

А ещё слушал Семёнов алгебраический анализ, дифференциальное и интегральное исчисление, изучались им аналитическая и практическая механика и частная физика.

Специальные предметы были суть: астрономия и геодезия, гидрография и метеорология, теория кораблестроения, оптика и системы маячного освещения… А ещё читались морская стратегия и тактика, военно-морская статистика и география (тоже специальная, военно-морская!), военная история и (внимание!) – морское международное право… последний предмет нашему герою очень понадобится… в своё время!

По окончании академии Семёнов – окончивший её по первому разряду (отчего-то меня это абсолютно не удивляет… ) получил в награждение годовой оклад жалованья… который полностью истратил – на покупку книг…

После чего приказчики книжных лавок встречали его у входа со снятыми картузами…

Впрочем, книги читать времени у него скоро не стало…

Впереди у него был Печелийский залив и мрачные, пирамидальные форты Дагу…

На сей войне не знаменитой (ныне не знаменитой) наш герой заслужил себе «клюкву»…«Сапиенс – сат!» (хотел закончить «каркулаем вити» автор… но… )

Что за война? Что за «клюква»? Почему не знаю? Это какой год? – восклицает Взыскательный читатель…

… Извольте… к концу века пара и электричества у стен недвижного Китая прочно, как лягушки вокруг стоялого пруда – расселись колонии, сеттельменты, арендованные территории соединённой Европы…

Первыми, разумеется, были просвещённые мореплаватели… начав с Гонконга, который они арендовали всего-то на 99 кратких лет (а что для Срединной империи столетие? пустяки… ) они, в ходе двух кровопролитнейших (для аборигенов) войн отстояли Священное Право Белого Человека – Свободно Торговать… опиумом! Да, именно так… эти колониальные войны так и назывались – опиумными… Ну как вот если бы американские «кожаные затылки» захватили бы Владивосток, и потребовали бы от России контрибуцию в полтора миллиона таэлей, за то, чтобы грязный, дёргающийся в рэпе негритос мог свободно продавать на Светланской свой вонючий крэк… Дико? А ханьцам было каково терпеть такое национальное унижение?

Тем более учтите – психология, государи мои! Когда тебе с детства внушают, что ты самый лучший, потому что живёшь в центре Вселенной… то в результате, к великолепному фрегату «Паллада» подплывает грязный сампань («шампунька»), из неё на сияющую белизной палубу вылезает облачённый в ШЁЛКОВЫЕ лохмотья амбань и спрашивает – это какие варвары в Поднебесную дань привезли – северные или южные?

И вот Поднебесная была бита – долго, жестоко, безжалостно… по-европейски…

За Великой Британией потянулись французы, немцы… даже итальянцы пытались отхватить себе кусочек – но вышла уже сущая оперетка…

Ну-с… в столице Империи, Бейцзине (так город и называется -Северная Столица) имеется посольский квартал… в Шанхае и ряде иных БЫВШИХ китайских городов созданы особые кварталы – в публичных местах которых были вывешены по-европейски корректные плакаты:«Excuse, but the input is strictly prohibited dogs and Chineses!»

Было много скандалов… собаки -то здесь причём? Милые, послушные существа… подлинные друзья человека!

(Фотография – на кресле -качалке, с сигарой в крепких зубах и с Газетой в руках (какой, уточнять надо?) – плотненький такой сын туманного Альбиона… а рядышком – бульдог, брыластой курносой мордой точь – в точь вылитый хозяин… )

Понятно, что хозяйствующие иноземные субъекты особой любви у местных жителей не снискали… с одной стороны – эксплуатация… китайские кули мёрли как… по словам очевидца, под каждой шпалой английской железной дороги – по могиле китайца…

С другой стороны – недобросовестная конкуренция…

Ну, русские тоже хороши – скажет Взыскательный читатель… да. Русские были… строили в Маньчжурии железные дороги, шахты, заводы, основывали целые города…

«Инженер. Расстёгнут ворот,

Фляга, карабин…

Здесь построим новый город!

Назовём – Харбин!»


И строили – больницы, школы… для китайцев!

Очевидец пишет: «Все цивилизованные европейцы относились к китайцам как к макакам… но кто Вам сказал, что русские – европейцы? НИ В ОДНОМ городе Нового края – Желтороссии – не было разделения на гетто… это только просвещённые англичане могли писать – „Китайцам и собакам вход воспрещён!“ а у нас жили все вместе! Примеры?

Дмитрий Янчевецкий, автор изумительных репортажей „У стенъ недвижнаго Китая“, С-Пб-Порт-Артур, 1903 - преподавал в Пушкинской русско-КИТАЙСКОЙ школе (а где, в каком волшебном городе американцы в это время учились с китайцами в одном классе?).

Сцена быта – супруга секретаря миссии в Пекине г-жа Поппе и супруга полковника Воронова свободно беседуют со своей кухаркой – по китайски (где, в какой сказочной стране европейская белая „миссус“ еще унизит себя вообще тем, что заметит туземца-боя?)

Русско-Китайский банк – вместе работают за соседними столами Садовников и Цин Ланфан – оба письмоводители…

Русско-китайское училище в Тяньдзине – во главе училища директор китаец, китаец также инспектор и часть учителей…

Учитель Любомудров: „У нас был один ученик, Лиу Шичжень, который до того почитал великого князя Ярослава Мудрого, что попросил окрестить его Ярославом Ивановичем… “

Учитель Лиу Шиминь: „Все наши ученики мечтают о поездке в Россию… А перед Петром Великим просто благоговеют!“

Вот этим-то учителям и мальчишкам ихетуани и отрубали руки, чтобы не смели писать по-русски… Коллега, я и хотел пояснить, что в Жёлтороссии нарождалась новая общность – Русский Китай! Будь проклят Николашка…»

Какой Николашка?! Великий Князь Николай Николаевич? А он-то здесь причём? Распоясались г-да литераторы…

Да, а кто такие эти самые…«И-Хе-Туань»?

«Общество священного кулака»… и на знамени – красном – чёрный кулак… потому их иностранцы и называли – «боксёрами»…

Якобы тайное общество, занимаются себе боевыми искусствами… и делают удивительные открытия.

Например, от чего длинноносые варвары такие умные?Потому что они увозят китайских детей на погибельный Запад, варят их глаза, делают из варёных детских глаз волшебные пилюли, едят их – и изобретают себе телеграф… а телеграф – это вообще дьявольская выдумка? Видите, красное на проводах? Это не ржавчина, как длинноносые утверждают это кровь духов китайских предков, которые на провода налетают и ранят себя… а трамвай -это же вообще ужас! В каждом трамвае злой дух живёт…

Чудесно, да? 1900-тый год, однако…

Якобы тайным было общество потому, что пользовалось полной поддержкой императрицы Цы-Си… милой старушки… которая любила смотреть, как провинившихся фрейлин подвергают казни «Пёрышко феникса» – отрезая по кусочку, причем до отрезания тысячного кусочка кожи – жертва должна была быть жива, потому что её после этого отпускали… освежёванной… или любила смотреть, как прорастает молодой бамбук сквозь человеческое тело, и даже сама поливала зелёные ростки из золотого ковшика…

Итак – ихетуани начали! Как водится, прямо со столицы… Немецкий консул, в великом тевтонском презрении к Untermenschen, отправился из посольского квартала в город в одиночестве – и был убит прямо в своём паланкине… Потом пришла очередь миссионеров… и крещённых китайцев…

Кровь лилась рекою… На строящейся КВЖД – эти события вначале вызвали некоторую оторопь… но когда китаёзы начали убивать и мучить русских людей…

и осадили самый Харбин – захватив самое святое – водочный завод в посёлке Затон, за Сунгари…

Русского человека очень трудно разозлить… но ихетуанямь это успешно удалось.

Русские взялись за оружие… Да и не только русские – геройски сражалась, например, Вольная Осетинская Дружина! «И-ехх! Будим голова рэзать до самий жопа!»

Ну а казачки амурские да уссурийские – что и говорить… Они китаёшкам ещё и разорённый русский город Албазин припомнили!

Казак Раменский из Кубанской Охранной Сотни в одиночку, спасая маленькую дочку начальника станции Суетунь, ринулся на сотню ихетуаней! Вырвал ребёнка, которого хотели на кол посадить – из их лап, и хоть был изранен – заперся в пакгаузе… приложив к месту отрубленный китайской саблей собственный нос… китайцы уж и пакгауз хотели зажечь – да подъехала на паровозе неисчислимая русская сила – техник Диденко, да машинист Чухрый, да ещё пять железнодорожников… разогнали китаёз, и доехали до Харбина – хоть Чухрый и был жестоко изранен…

А у Раменского – нос отрубленный прирос, вот так-то…

Да. Заняли наши в Харбине круговую оборону – против несметной китайской силы – и не просто в окопах сидели, но и всю китайскую артиллерию сумели захватить в лихой атаке! А потом на Сунгари показались дымки… Это шла на выручку из Благовещенска наша славная Амурская флотилия! И наступил китаёзам большой пушной зверёк…

Мищенко и Ранненкампф…«Гиляк» и «Маньджур» – эти имена знала и с гордостью повторяла вся Россия!

«За рекой Ляо-Хе уж погасли огни.

В небе ясном заря разгоралась…

Сотня храбрых Донцов - всё из Мищенко войск -

На Инкоу в набег собиралась…»


Да, но посольский квартал, блокированный в китайской столице – надо было выручать? Можно было пробраться по реке… но вход в неё и перекрывали могучие форты Дагу…

Дорогой читатель! Здесь впервые со времён Наполеоновских войн плечом к плечу сражались немцы и русские!

Семёнов, вахтенный офицер «России» – возглавил один из десантных баркасов, вооружённый пушкой талантливого русского мастера-самоучки Барановского…

И он одним из первых ворвался в китайское Адмиралтейство – захватив китайский миноносец… построенный в германском Шихау – этот трофейный кораблик будет носить славное имя – «Лейтенант Бураков» – в честь одного из офицеров, смертельно раненого при штурме…

Итак – Орден Святой Анны, 4-той степени… самый младший из офицерских орденов – но! Он вручался ТОЛЬКО за личные боевые заслуги… На эфесе семёновского кортика появился красный темляк и простая, лаконичная надпись – «За Храбрость».

Ну, и из орденских сумм – в старости полагалась 40-ка рублевая ГОДОВАЯ пенсия, то есть 3 копеечки в день… веселись, старый вояка!

А кстати, знаете ли вы, что такое орденские суммы?

Ну, это просто.

Петр I в проекте статуса ордена Св. Андрея записал, что «сей орден должен иметь свои доходы и расходы». Он считал полезным передать в казну ордена солидный денежный капитал, некоторые поместья и вотчины, ввести взносы с каждого награжденного в виде «статутных денег».

Так и повелось на Руси… каждый, кто становился «кавалером орденским», получал – не орден, а жалованную грамоту от Капитула орденского… или именной Высочайший Указ.

А если награждённый желал возложить на себя знаки орденские, то он обязан был внести в счёт Капитула своего ордена некоторую, оговорённую статутом, денежную сумму… так, за свою «клюкву» Семёнов внёс 10 рублей серебром… сумма, для лейтенанта Флота Российского, не критическая – однако же, не пустячок… сколько книг на эти деньги можно было бы купить! Одного Брокгауза – целых пять томов.

Увы, БОЛЬШИНСТВО русских офицеров не имели никаких иных доходов, кроме царёва жалования… да, были титулованные – в Гвардейском Флотском Экипаже… помещики…

Наш герой к ним не относился. Кроме чести фамильной – иных сокровищ от отца своего не унаследовал…

Так что хорошо хоть, что Семёнов св. Екатерину чисто физически не мог получить (конституция у него иная, знаете ли) – потому что по уставу Ордена св. Екатерины, кавалерственные дамы обязываются, между прочим, «освобождать одного христианина из порабощения варварского, выкупая за собственные деньги».

Да, кстати – и сам орденский знак – награждённый заказывал себе за свои собственные денежки, в ювелирной лавочке… и поэтому нет ни одного ордена русского, который бы совпадал с точно таким же до последней чёрточки… И поэтому нет ничего стыдного в том, что в минуту безденежья Суворов выколупывал бриллианты из своей звезды орденской 1-ст. св. Александра Невского – ведь это была ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЕГО звезда… )

А зачем автор так подробно рассказывает про своего героя – спрашивает Взыскательный Читатель? Да потому, чтобы не было восклицаний – «Не верю! Мега-рояль в кустах!! Что же это – он и образован, и храбр, и чуток душою…»

Но ведь мы же договорились – я ничего не придумываю…


«Эт-т-та ЧТО?!»

«Та-а-к точнА!»

«Что так точно? ЭТО – ЧТО?!»

«Та-ак точна! Книга!»

«Чья книга?!»

«Не могу знать!»

«А. Кто автор?!»

«Так точна!»

«Что так точно?!»

«И-ЙЙ-Я, Ваше Превосходительство!»

«Что – Вы?»

«Виноват, Ваше Превосходительство… Я – автор. Виноват. Исправлюсь.»

«Э-э-э… ну я понимаю… Вы человек образованный… владеете пером, можете гидрографическое описание… рассуждения о морской тактике… мемуары, наконец… но… писать стишки?!»

«Та-ак точна! Стишки-с!»

«И надо же… аж два тома нетленки наваял… Лермонтов Вы наш… или, как его – Бестужев-Марлинский?!»

«Ну, Степан Осипович, извините, не хотел… так получилось…»

«Ага. А где это чтение душегубительное я взял – знать ли изволите?»

«Никак нет… неужели купили?»

«Ну да, делать мне больше нечего, как творения графоманов всяких воинствующих покупать… супруга моя, Капитолина Аркадьевна, намедни в дом принесла… ах-ах-ах, найди мне автора, упроси его автограф оставить… если нужно, на колени встань! Так что – будь любезен, возьми-ка пёрышко и черкани хоть пару строк… Ага… Ух ты… аж четверостишьем опростался… то-то моя дурищ… гм-гм… благоверная обрадуется… ну ладно, свободен… пока… стихоплёт.»

Закрыв за собой обшитую коричневой кожей высокую дверь, Семёнов утёр со лба холодный пот… Чёрт же его дёрнул поддаться на уговоры книгоиздателя… кроме двух вызовов на дуэль никакого удовольствия полностью распроданный тираж (1000 экземпляров) Семёнову не принёс… Книгоиздатель Симанович, произнося на бегу таинственное слово «роялти» – растворился в бледном питерском воздухе…

Да, наш герой был к тому же ещё и поэт…

Интересно только, кода у него находилось время на творчество – служить с Макаровым было нелегко!

Приходилось частенько недоедать и недосыпать… однако, Степана Осиповича отличала положительная, в глазах Семёнова – черта – вражда к рутине, к канцелярщине… Особенно не терпел адмирал излюбленного приёма российского чиновничества, именуемого – «гнать зайца дальше» – это когда во избежание ответственности за решение вопроса (часто мнимой) – сделать на наисрочнейшей бумаге какую-нибудь надпись и послать в другое присутственное место – на заключение, или хотя бы для справки…

В этом случае Макаров делал резкие выговоры, грозил ответственностью, стучал кулаком по столу, запускал боцманский загиб, а однажды запустил в портового чиновника и графин с водой… не попал.

Семёнов глубоко сочувствовал такому настроению начальства и был готов служить ему по мере сил…

Пока нынешней осенью не запахло войной…

Семёнов заволновался – и стал проситься туда, где родная ему Эскадра готовилась к бою…

Глава четвёртая. «Каждый раз, когда мы любим…»

Здесь, в глубине твиндека – не было даже лучика света белого… только жёлтый отблеск электрической лампочки – которая тоже за решёткой, будто каторжанка…

Здоровенная, с плоским, тупым лицом, бабища остановилась перед нарами, на которых устроилась бессрочно-ссыльно-каторжная Елена… и откровенно стала её разглядывать своими свинячьими глазками…

«Эй, ты – красючка! Ишь ты какая, чистенькая… Подь сюды!»

«Зачем? Мне и здесь неплохо…»

«Чаво-о-о? Ты што там прогундела?»

«Гундишь – это ты, труперда сифилитическая. А я – говорю…»

«Как… как…»

«Каком кверху. Пша отсель.»

Бабища рванулась вперёд, вытянув перед собой жирные, похожие на сосиски пальцы, готовясь вцепиться а Еленины златые кудряшки…

Но та – не доставила ей такого удовольствия. Легко, грациозным движением увернувшись от тянущихся к ней лап, Елена легонько, как кошка лапкой, пару раз мазнула обратной стороной ладони по лицу нападавшей… Крохотный стальной шип, выскочивший с внутренней стороны простенького с виду колечка, «похерил» жирную морду тюремного кобла, оставив на ней косой андреевский крест…

Баба завыла, схватившись руками за хлынувшее кровью лицо… а сидевшая рядом с Леной прозрачно – белая блондиночка, воспользовавшись моментом, сначала врезала коблухе по сухожилиям, уронив ту на колени – а потом неуловимым движением вонзила ей – тут же выдернув – в ухо вязальную спицу…

НеудаТная бабища грянулась навзничь, подёргалась и затихла…

Под ее подолом стала растекаться зловонная лужа…

Лена сердито обернулась к блондинке:«И зачем ты полезла? Не тебя ебут – и ты не подмахивай!»

Блондинка аккуратно вытерла от алой крови своё имущество:«Сегодня тебя, а завтра меня? Нет, дорогая, нам, душегубкам, надо держаться заодно… Кстати, меня зовут Кэт. Приветик!»


(Ретроспекция.

Ранним утром 11 июня 1903 года Сарра Исааковна Перельманц вышла, держа в руке ночное судно, дабы опорожнить яго в отхожее место, расположенное во дворе дома нумер 13 по Малой Арнаутской… Но не прошло и пары минут, как Сарра Исааковна вступила на порог нужного места – как тихий дворик огласился её истошным криком…

В дырке сидения уважаемая домохозяйка увидала, что в выгребной яме – плавает лицом вниз утоплый труп… Особый ужас у прибежавших жителей вызвало даже не то, что труп принадлежал юной барышне – а то, что она была одета в подвенечное платье с когда-то белоснежной фатой…

Шарманка. Мелодия «Разлука ты, разлука-а-а…»

«Встретились Ваня с Марусей,

И стали оне дружить!

Недолго оне дружили,

Как Ваня говорит:

„Напрасно, Вы, Маруся,

Расчитывайте на брак!

У Вас ничого не выйдет-

Я не такой дурак!“

Маруся враз смекнула,

Что дело пошло хужей -

И мигом в себе воткнула

Шышнадцать столовых ножей…»


Ну, примерно так…

И что интересно – ещё в 1864 году великолепный Лесков ВЫВЕЛ свою Екатерину Измайлову… Но когда, спустя двадцать пять лет после шумного скандала с «Леди Макбет Мценского уезда», в семье скромного фельдшера Измайлова родилась девочка – не нашёл ничего лучшего старый, сорокалетний сельский эскулап, как назвать её Катериной…

Может, потому, что вправлял он вывихи, рвал больные зубы и принимал роды в колонии Катериненгоф… Одесский уезд, Херсонская губерния…

Пышно жили одесские немцы! После опрятной немецкой нищеты – на черноморском, чернозёмном, бескрайнем просторе… где, как золотые волны, колыхалась пшеница… Волы у колонистов – что хаты… и хаты – что в Неметчине герцогские дворцы…

Старый фанагорийский солдат, из кантонистов, чудом выбившийся в «фелдшарА», получивший после тридцати лет беспорочной службы бессрочный отпуск (потому как с десяти годов в строю, в родной полк его в мешке привезли, прихватив где-то на уличке безвестного местечка), женился на бедной сироте-бесприданнице, престарелой, тридцатилетней Гретхен… построил беленькую хатку возле ставка, посадил вишнёвый садочек… и зажил себе…

Катенька личиком удалась в тихую, безгласную муттер… беленькие волосики, голубенькие наивные глазки… а вот характером…

Характер у неё таки был.

Мало что ослиное упрямство – так ещё и злопамятная изобретательность… Когда в тесто для пасхального кулича кто-то сыпанул добрую жменю махорки – пастор Шлаг все карманы у мальчишек вывернул, все швы обнюхал, да так и не понял, кто?

А Катерина стояла рядышком, скромно потупив глазки и сложив ручки под беленьким фартучком (где и был спрятан батюшкин кисет)…

А нечего было ребёночка обижать… что это такое – линейкой по ладошкам! Зверство тевтонское…

Так оно и шло… и разбитое стекло в кирхе, и утопленное ведро в общественном колодце, и банка с засахаренной лакрицей, таинственно исчезнувшая в кантине анти Фрейди… всё сходило прелестной девчушке с её розовых ручек…

А потом Катя выкинула совершенный фортель – окончив курс в Одесском городском девичьем училище (с правом преподавания в низшей школе) – сразу же после выпуска с похвальным листом – как в воду канула…

Пока не пришло письмо – из самой Столицы – что поступила она на Высшие женские курсы при Военно-Медицинской академии… Горд и счастлив был старый фельдшер – моя кровь! Недаром с восьми лет на приеме больных в книгу записывала…

Для современного читателя – совершенно непонятная коллизия… ну, уехала девушка учиться, ну, поступила… ну, на фармацевта… и что?

Так ведь время-то какое! Когда вечером пройтись с барышней под руку – значило её скомпроментировать… а тут – уехать Бог знает куда… о ужас.

Вернулась барышня через три года, с обстриженной косой, «волчьим билетом» (запретом на поступление в высшие государственные учебные заведения по всей Империи), зато в элегантном «пэнснэ» в золотой оправе…

Что уж там у ней вышло – Катя (Кэт, как она теперь представлялась) – подробно не рассказывала… проскальзывали какие-то фамилии – коллега Фотиева, коллега Благоева… Что-то там у неё вышло с «Миногой» – коллегой Наденькой Крупской, размолвка какая-то… кто-то кому-то все волосы повыдирал! Причём у Кэт причёска был совершенно целенькой…

Вернулась – и тут же обзавелась целым шлейфом катерингофских кавалеров… Особенно ухлёстывал за ней высоченный, блондинистый Йоганн… Белофф… Были долгие прогулки под луною, нежные пожатия трепетных рук, горячие клятвы…

Дрогнуло нежное девичье сердце…

Однако, жениться Йоганн вовсе не торопился. Напротив – всегда находились какие-то неотложные дела – то ярмарка, то октоберфест, то…

Пока один из прекрасных дней, начала лета – не встретила Кэт своего Йоганна в компании толстухи Лизхен (конопатой дурищи… )… В Пале-Рояле… где Лизхен в мастерской мадам Анжу примеряла подвенечное платье…

Не изменившись в лице, Кэт сбегала на службу (улица Пушкинская, угол с Еврейской, аптека Фрейберга, на секунду заскочила в лаборантскую, подхватив с полки шприц и пару коробочек)… потом забежала по пути в кондитерскую Папасадыроса, купила чудесные пти-фуры…

И через пол-часа уже с совершенно невинным личиком угощала сладкую парочку на лавочке, в Александровском саду, прямо напротив Михайловского монастыря… вроде встретила случайно, хороших знакомых…

Одно только не учла – что пирожные были на глюкозе, поэтому цианистый натрий не подействовал, как следует… пена-то изо рта пошла… хорошо, что шприц был для верности опиатом заряжен… прямо сквозь одежду – одному и другой… Отвела Лизхен за кусты, из круглой коробки вытряхнула её смётанную на живую фату, переодела – и довела до ретирады – куда и столкнула… как показало вскрытие, лёгкие несчастной были заполнены – содержимым выгребной ямы…

А с Йоганном – ещё смешнее вышло… просто пропал человек, как не было…

И никто бы – никогда… даже и не заподозрил!

Если бы папа не внушал дочке религиозных предрассудков… уж как на В. Ж. К. над этими предрассудками не изголялись… а всё же что-то осталось… потому как после свершения акта возмездия зашла Кэт в монастырь, рядышком – исповедалась…

И что вы думаете – иеромонах отец Алексий тайны исповеди не нарушил! Просто молился в голос – перед алтарём, так что другие насельники про двойное убийство даже и не краем уха – услышали (а они-то – сообщили куда надо кому следует)…

Эх, был бы адвокат хороший – Кони, или Плевако – он бы Кэт явно отмазал бы… но увы, у папы денег не нашлось…

И вмазали Леди Макбет Одесского уезда на всю катушку, добавив по рогам… )


«И ведь что мне, Лена, обидно было… ведь не любил он эту дурищу пошлую вот ни сколечки… и все-то её достоинства – что в приданное за неё мельницу давали! И вот за какую-то мельницу… себя продать… меня променять… какие же мужики сволочи…»

«И не говори… мой-то котик, уж как распинался, уж что мне сулил – а даже на суд не пришёл… сволочи они все.»

«Да. Первое – „Все мужики -сволочи“, Второе – „Носить нечего“, Третье – „Разное… “»

«Чего-чего?!»

«Да это я цитирую повестку Первого Международного Женского дня… Восьмого марта празднуется…»

«Интересно… нет, не слыхала… какая ты, Кэт, образованная…»

«М-да… толку-то от этого… а кстати, что это там за грохот на палубе? И конвой куда-то потянулся? Уж не война ли часом, хе-хе…»

(Взыскательный читатель спрашивает:«Ну когда же будет война?!»

Помилуй Бог! Уж что-что, а война на море для автора не представляет ничего романтического…

Вот представьте себе – вот он, жаркий бой… в низах машинисты и кочегары упираются, обливаясь потом, из последних сил, задраенные наглухо под броневой палубой, угорая от нехватки воздуха, скупо льющегося из виндзелей, с затаённым ужасом ожидая проламывающих борта ударов… когда гаснет свет, и обжигающий смертельно раскалённый пар в кромешной тьме превращает людей в корчащиеся на полу сгустки нечеловеческой боли… когда корабль вдруг начнёт проваливаться вниз, в ледяную тьму, и «духи» полетят, скользя по рифлёным плитам – на раскрытые адские огни топок или на безжалостные, перемалывающие кости и мясо шатуны машины… когда чёрная от угольной пыли морская вода хлынет из угольных ям, и люди последними глотками будут пить остатки воздуха в воздушных мешках у подволока, оттягивая неизбежный, мучительный миг удушья… романтично?

А, так читатель просит показать вид с верхней палубы… извольте.

В туманной дали – на самой границе видимости – то ли есть они, то ли это мерещится в заливаемой брызгами дождя оптике – мелькают далёкие серо-голубые чёрточки… вдруг, точно сотни маячных огней, внезапно засверкало по всему горизонту – слева направо…

Через несколько томительных минут… у борта поднимается выше мачты столб грязно-бурой воды, подсвеченный изнутри чёрно-красным…

Удар по корпусу… палуба больно бьёт по ногам… дробный, градом, звенящий стук по настройкам – раскалённых осколков… крик – «Носилки!»

Грохот ответного залпа… удар по ушам, как ладонями великана… пороховая вонь, останавливающая дыхание, вызывающая кашель до рвоты…

Снова – приближающийся вой снарядов… огненная вспышка… рушащиеся обломки, рваное железо… горящий металл (металл не горит, я знаю, горит просто краска… просто краска… пылает, чёрт её побери)…

Взлетающая вверх крыша кормовой башни… и корабельный баркас, плывущий вверх килем в сером небе… романтично, не правда ли…

А ведь это – Ютланд, самое крупное морское сражение века… причём самая кульминация: когда Джеллико, невольно введённый в заблуждение Гуденафом, доложивший, что «руски» идут в двух параллельных кильватерных колоннах, решает обрушиться на левую – из старых кораблей, ведомых «Наварином» – так, чтобы корабли обеих колонн «створились»… И когда Джеллико не предусмотрительно послал вперёд, торопясь «поставить чёрточку над Т», отряд броненосных крейсеров…

И когда Рожественский, шедший во главе колонны из новейших броненосцев – причём правая колонна шла не параллельно левой – но впереди, уступом – приказал дать полный восемнадцатиузловый ход… и занял место в голове линии баталии… и британские крейсеры «Урриор», «Блэк Принс», «Юриалес», «Гуд Хоуп», «Абукир», «Кресси», «Хог» – поочерёдно подверглись уничтожающему расстрелу в упор… Помните, там была ещё героическая безумная атака засидевшегося в лейтенантах Колчака (полярного исследователя, чьим именем назван остров у берегов Новой Сибири) на «Соколе»… и его последние слова на мостике разбитого, тонущего миноносца:«Гори, гори, моя звезда… согласитесь, господа – что эта „англичанка“ всё таки горит исключительно эстетично!»)


Да, так возвращаясь к нашим баранам, то есть к «вертухаям» конвойной команды, топающей сейчас по верхней палубе аккурат над твиндеком… доблестные воины Эм-Ве-Де собирались не куда нибудь, а на форменный штурм! На штурм Святого Пантелеймонова монастыря, что на священной горе Афон…

(Ретроспекция.

Вороной жеребец взмылся на дыбы – и, дико заржав, ударил в бешеный галоп… только пыль столбом… Старый форейтор Гирша, из цыган, в красной рубахе, расстёгнутой до пупа на волосатой груди, в черной шёлковой жилетке поверх – тряхнул золотой серьгой под спутанными курчаво-седыми волосами:«Эх, пропал барин! Хотя… для нашего барина… маловато будет!»

И точно – спустя час конь, весь в розовом от крови «мыле», роняя хлопья пены… мирно рысил по плацу перед конюшнями…

Для Александра Ксаверьича Булатовича – не существовало лошади, которую он не смог бы укротить…

И не существовало женщины – которая устояла бы перед лейб-гвардии корнетом…«Ах, эти кудри, эти бачки… очаровательные франты – прошедших лет…»

А ещё он был заправским бретёром – ну ещё бы, инструктор фехтования гусарского полка…

А ещё он пил, балансируя на стуле, стоящем на двух задних ножках – на открытом окне пятого этажа – шампанское из бутылочного горлышка…

А ещё он великолепно «винтил»…

А ещё… впрочем, про медведя, привязанного к квартальному надзирателю на Сенном рынке – вы уже слыхали…

Однакож, надо было и за ум браться… а ума у него было не занимать стать… В 1891 г. А. К. Булатович окончил в числе лучших учеников Александровский лицей и мог бы по окончании, как медалист – получить сразу чин девятого класса – титулярного советника, в двадцать-то лет! Мог бы – не захотел…

Его прельщали кивера, ментики и ташки…«По мне, так голубого лучше нет…»

И вот этот ловелас, жуир, волокита вдруг…

Пишет профессор Болотов из Восточного Лазаревского Института (учреждённого и содержащегося за свой кошт купцом первой гильдии Лазаряном): «… явился абиссинский иеродьякон Габра Крыстос и сказал мне, что меня желает видеть гвардеец гусар Булатович, едущий в Абиссинию. Оказалось, с вопросом: какую бы грамматику и лексикон амхарского языка достать…»

Господи, да зачем ему Африка-то…

А в жаркой, жёлтой Африке эфиопский негуш негести, что скромненько так означает «царь царей», имечко же ему Менелик, мало что отрихтовал колониальные поползновения итальянцев (оперетка, опять оперетка, судари мои!) да еще и присоединил царство Каффу, существовавшее до этого шесть сотен лет…«В стремлении расширить пределы своих владений Менелик лишь выполняет традиционную задачу Эфиопии как распространительницы культуры и объединительницы всех обитающих на Эфиопском нагорье и по соседству с ним родственных племен и совершает только новый шаг к утверждению и развитию могущества черной империи… Мы, русские, не можем не сочувствовать этим его намерениям не только вследствие политических соображений, но и из чисто человеческих побуждений. Известно, к каким последствиям приводят завоевания европейцами диких племен… Туземцы Америки выродились и теперь почти не существуют… черные племена Африки стали рабами белых. Совсем иные результаты получаются при столкновениях народов, более или менее близких друг другу по своей культуре.» – это пишет сам Булатович…

И вот к благородному королю эфиопскому отправляется скромный отряд русского Красного Креста (во главе с Н.К. Шведовым, генерал-майором Генерального штаба… это такой доктор Айболит, знаете ли… )

А что – надо было ждать, пока англичане своих докторов из Интеллидженс Сервис пришлют?

Приплыли русские доктора в Джибути – а до Хараре ещё 370 вёрст, через пустыню, где всего два источника по дороге – и один из них горячий… Надо кого-то послать с донесением к негусу… вызвался Булатович!

Ни один европеец не смог так лихо доскакать через раскалённое пекло – как лихой лейб-гусар…

А потом были разведывательные рейды по самым диким, гиблым местам тропической Африки, где не ступала ещё нога белого человека… и книга – изданная Генеральным Штабом – «От Энтото до реки Баро. Отчет о путешествии в Юго-западные области Эфиопской империи» (не предназначенная для продажи!)… и производство в гвардии поручики… и Орден Св. Анны Третьей степени… им было пройдено около 8 тысяч верст, на протяжении которых были только четыре более или менее длительные остановки общей продолжительностью 69 дней. В походе он пробыл 211 дней, затратив значительные собственные средства – около 5 тысяч рублей. Очевидец пишет: «Нельзя не отдать должного поручику Булатовичу – в походе этом он показал себя как Русского офицера с самой лучшей стороны и воочию доказал эфиопам, на что может быть способна беззаветно преданная своему долгу доблестная Российская армия, блестящим представителем коей он является среди них…»

Свидетельством признания доблести А. К. Булатовича и его заслуг перед Эфиопией была высшая военная награда – золотой щит и сабля, подаренные расой Вальде Георгисом, что было одобрено негусом, который в своем рескрипте так отозвался о русском офицере: «Я послал на войну Александра Булатовича. То, что написал мне рас Вальде Георгис о его поведении, весьма обрадовало меня. Содержание следующее: „Идя туда и возвращаясь, он [т. е. Булатович] думал о всей дороге, я давал ему людей, и он, обходя всю землю и все горы, не говорил ни слова: я устал сегодня, отдохну; если уходил вечером, то возвращался ночью, когда мы возвращались; он был окружен врагами, ему приходилось трудно… я говорил с горестью, что он умрет, но господь Менелика благополучно вернул его. Я видел, но не знаю такого человека, как он, сильное создание, которое не устает… “ Он написал, что, будучи очень счастлив, отличил его хорошею саблею, я разрешил ему носить эту саблю и буду весьма рад, если Вы исходатайствуете такое же разрешение от его Отечества».

И на Родине оценили его, свидетельством чего был орден Станислава 2-й степени. Кроме того, по возвращении он был произведен в штабс-ротмистры.

Не только на слонов охотился бравый поручик… были внезапные, кровавые схватки – без пленных! – с иными «путешественниками„… были и голод, и болезни… была красивая, но трагическая любовь к прекрасноликой Саломее, одной из дочерей царя царей…

И, верно, поэтому, вернувшись в Петербург, любимец полка (и полковых дам) внезапно – подаёт было в отставку…

Но… “Вновь в поход, труба зовёт, чёрные гусары…»

Заехав по пути к матери в Луцыковку, А. К. Булатович в начале мая 1900 г. возвратился в Петербург. Но и на сей раз пребывание на родине оказалось недолгим, даже короче, чем прежде.

23 июня 1900 г. по личному указанию царя Главному штабу его направляют в Порт-Артур в распоряжение командующего войсками Квантунской области «для прикомандирования к одной из кавалерийских или казачьих частей, действующих в Китае». Чем было вызвано это назначение, неизвестно. Вероятно, спешный отъезд помешал А. К. Булатовичу обработать и издать привезенные из Эфиопии материалы последнего путешествия. В дальнейшем он к ним более не возвращался, и надобно полагать, что значительная часть их погибла вместе с остальными его бумагами.

По завершении военных действий, 8 июня 1901 г., А. К. Булатович возвращается в свой полк. Через месяц он был назначен сначала временно, а потом постоянно командовать 5-м эскадроном. 14 апреля 1902 г. его производят в ротмистры.

Он был награжден за Китайский Поход орденами Анны 2-й степени с мечами и святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а 21 августа 1902 г. последовало разрешение принять и носить пожалованный ему французским правительством орден Почетного легиона. Тогда же по 1-му разряду он кончает ускоренный курс 1-го Военного Павловского училища.

Но что-то случилось… что-то… Потому что 27 января 1903 года на Афоне появляется новый иеромонах…

Что предопределило этот поступок, приведший в изумление не только весь светский Петербург, но и самых близких А. К. Булатовичу людей? Мы можем об этом только гадать.

Одни очевидцы говорят, что – человек глубоко религиозный, кристально честный, добрый, ищущий, он подпал под влияние известного тогда проповедника и мистика настоятеля Кронштадтского собора Иоанна.

По другим рассказам, его угнетали неразделенные чувства к дочери командира полка князя Васильчикова. Несомненно, большую роль сыграли непосредственные впечатления, вынесенные с полей сражения, кровавые жестокости войны. Видимо, правильнее говорить о сумме всех этих причин, но точный ответ дать пока невозможно.

Вот – гора… море… и небо… тихо живи, брат Антоний, спасай свою душу, молись за всех православных… вы в это можете поверить?

Ага. Вот и я тоже… потому что брат Антоний мгновенно учинил и самолично возглавил некую ересь Имяславия…

И поныне на Афоне

Древо чудное растёт,

На крутом зелёном склоне

Имя Божие поёт.

В каждой радуются келье,

Имяборцы-мужики…

Слово-чистое веселье

Исцеленье от тоски…

Всесоборно, громогласно,

Чернецы осуждены…

Но от ереси прекрасной-

Мы спасаться не должны…

Каждый раз – когда мы любим,

Мы в неё впадаем вновь.

Безымянную – мы губим,

Вместе с именем – Любовь… )

… Беленькая полоска песка у самого синего моря… Нависающая над берегом… Поросшая пылающим осенними яркими красками -жёлтым… кроваво-красным лесом -Гора… На берегу – у подножия Горы – зелёные купола и белые, невысокие стены тихой обители… Обитель Пантелеймона – тихого целителя страдающих душ…

Ворота – выломаны… у обломков калитки – недвижимые тела защитников… на песке – оскверняющие его чистоту – пятна монашеской крови…

Не торопясь, вальяжно в разорённый монастырь входят чиновники – архиепископ Никон… консул Гирс…

Но в глубине монастыря – у Андреевского скита – ещё держатся последние еретики. Конвойная команда избивает их прикладами, колет штыками… А они, взявшись за руки – крепкой стеной преграждают вход во храм…

А брат Антоний, иеромонах – всё уговаривает братьев:«Ради Бога – только не проливайте крови! Не проливайте русской крови…» И они – стойко терпят тяжкие удары… только неразборчиво молятся за врагов…

К сафьяновым сапогам Никона бросают окровавленное тело Антония… Никон наступает ему на лицо:«А-а-а… пёс смердящий! Будешь знать, как идти против указаний Священного Синода!»

Антоний, приоткрыв заплывающий глаз:«И Синод твой блядский… и сам ты бляжий сын, прости меня, Господи… Зажрались, сволочи! И в Великий Пост свинину жрёте… и жрёте, и жрёте… и хапаете, прямо в рот и в жопу… всё вам, сволочам мало! Стяжатели!»

Никон, коротким размахом бьёт его носком сапога в окровавленный рот:«Ты смотри, нестяжатель ещё нашёлся, куда Нилу Сорскому! Еретик!! Сжечь бы тебя, аспида… ну ничего… ввергнут ты будешь в геенну ледяную, в самую Камчатку… вот отец Нестор-то твой пыл охладит… Тащите его на пароход!»

Конвойные схватили монаха за босые ноги и поволокли, оставляя кровавый след, к разбитым в щепки воротам…

… Судовой лекарь «Херсона», надворный советник Карл Иванович Розенблюм, был добрым человеком…

Разумеется, в то, что конец бессрочной ссыльно-каторжной Марии Ивановой Толстопальцевой (осужденной за то, что с сожительницей своей, Дарьей Семёновой Львовой, из корыстных побуждений убила всю семью трактирщика с Новой Ореанды – включая двухмесячного ребёнка) был тихим и мирным, он ни капельки не поверил… Однако же – что делать? Все мы смертны… и жизнь наша мерзка, жестока и коротка…

Так что стоит ли умножать сущности? Померла так померла… Детоубийц почему-то в местах не столь отдалённых очень не любят, причём не любят – как-то весьма активно. И с ними, иродами, постоянно приключаются всякие несчастливые случайности, вроде падения на голову бревна… Никто не виноват. Судьба такая.

Только вот начальника конвойной команды, прапорщика МВД Касатоненко, вердикт доктора абсолютно не удовлетворил…

Хоть и был Касатоненко переведён в конвойные из выпускников Михайловского юнкерского, как неспособный к учёбе и службе в войсках, дело он своё знал туго:«Что же, по -Вашему, значит, сама собою помре?»

«Да-с, именно так, сударь… от естественных причин.»

«А морда у ней – тоже от естественных причин треснула?!»

«Ну-у-у… могла споткнуться, упасть на битое стекло…»

«Ага, и так два раза… А ну, лярвы, сознавайтесь, кто её, покойницу то есть, расписал, как пасхальное яичко?»

Лярвы стойко молчали.

«Ах вы, твари… да я вас сейчас… Никоненко, плетей!! Всех запорю!!»

Б/с – с/к Измайлова шагнула вперёд:«Зачем всех? Я коллег никогда не подводила. Не к лицу это питерской курсистке. Мой грех. Молчи, Ленка. Сказала – молчи. Тебе – нельзя, у тебя сердце слабое, не выдержишь…»

Касатоненко схватил Измайлову волосатой пятернёй за бледное, почти прозрачное лицо:«А-а-а… сама созналась! У меня никто не забалует!Никоненко, привязывай её к люку…»

Дюжий конвоец поднял деревянный решетчатый люк, прикрывавший трап в твиндек, поставил его стоймя к грузовой стреле… потом специально припасёнными сыромятными ремнями начал привязывать тонкие девичьи руки к перекладинам…

Измайлова повернула голову с растрёпанной белокурой косой к онемевшей подруге и лихо подмигнула:«Эй, этапный! А где твоя сбруя?»

Касатоненко, недоумённо:«Какая… сбруя?»

«Ну как же… сапоги кожаные выше колен, трусы – тоже кожаные, с заклёпками… у тебя же ведь так просто не стоит? Обязательно надо женщину отхлестать, да? Садистик ты наш…»

Лена, восхищённо:«Ой, божечки, Кэт, какая ты умная…»

Касатоненко (у которого действительно были кое-какие проблемы с потенцией) подскочил к Екатерине, и со словами:«Ах ты…» – собрался было отвесить ей крепкую пощёчину… но вдруг его запястье сжало, точно оно угодило в стальной капкан:«Уважаемый, Вам в детстве не говорили, что бить девочек – это плохо? Очень, очень плохо…»

И перед разъярённым Касатоненко возникло закопчённое, со следами сажи на лбу – лицо старшего кочегара Петровского…

…«И я требую, господин капитан… немедленно… в первом же порту… немедленно!! И в полицию его! Это бунт, бунт! Он хотел меня – меня, прапорщика МВД – ударить!!»

«Ну, если бы захотел, то обязательно бы ударил… держать в себе такие желания наши „вельзевулы“ просто не способны… Списать в первом порту? Извольте. А вахту кто стоять будет? У котлов?»

«Можно нанять…»

«Кого? Арабов? Или негров? Так не выживают у нас негры в кочегарке – плавали, знаем… А у нас впереди – Красное море, ежели Вы географию подзабыли… или не знали никогда…»

«Да по мне – хоть Белое!»

«Да, господин прапорщик, в Белом море сейчас хорошо… дожди… туманы… поздняя осень… скоро лёд у Архангельска встанет… мечта-с. А только в Красном море – в прошлый рейс – мы кочегара хоронили, как раз из второй – где Петровский…

Нет, голубчик. Придём во Владивосток – тогда пожалуйста, воля Ваша. А пока – он останется на своём месте, а Вы – на своём… в твиндек – я не суюсь. А здесь – на борту – Я хозяин. Всё ясно? Тогда я Вас больше не задерживаю…»

И Павел Карлович Тундерман Первый, поднявшись в кресле, холодно раскланялся… не любил он жандармов… и полицию не жаловал…

… Бледный от ярости Касатоненко ворвался в твиндек, как лев на римскую арену с распятыми христианами…

«Убью! Располосую, твари!! Никоненко, кнут!!»

Из-за решётчатой дверцы послышался лязг кандалов, а потом ледяной голос учтиво произнёс: «Слушайте, Вы! Животное! Это я к Вам, прапорщик обращаюсь! А ну, ВСТАТЬ как положено.»

Касатоненко испуганно дёрнулся, а потом с облегчением выдохнул: «А-а-а… это ты… поп… а ну заткни хлебало, пока сам не огрёб…»

Брат Антоний, ещё более вежливо: «Это у тебя, прапор, гнилой ебальник, прости меня, Господи, а у меня – рот, я им Святое Причастие принимаю… А огребать – мне не привыкать стать, я Государя Михаила Грозного не боялся, а уж тебя, вошь…»

Касатоненко схватил свою «селёдку» и с размаху ударил ножнами по пальцам брата Антония, сжимавших прутья клетки… Из-под ногтей брызнули капельки крови. Однако брат Антоний даже не дрогнул лицом… Только чуть – одной щекой – презрительно ухмыльнулся…

«Слышишь, ты – конвойная крыса? Ежели уж решил кого-нибудь запороть сегодня – так начни с меня… что, слабо? Духу твоего вонючего не хватит?»

Касатоненко хищно оскалился:«Что, поп, не терпится? Никоненко, привязывай его»

Дюжий унтер разорвал остатки подрясника, обнажив покрытую синяками спину Антония…

Потом Никоненко поставил на бочку рядом с решёткой люка обтянутый кожей ящичек, расстегнул фигурные медные замочки на нём…

Внутри – оказался ещё один ящичек, красного бархата… А в нём – в должного размера углублении покоилась кожаная, потемневшая от долгого пользования рукоятка и сложенный в несколько раз витой хвост…

Это был КНУТ… Которым палач мог с одного раза пересечь хребет казнимого «торговой казнью»… или сделать тоже самое – но последним ударом, нанося все предыдущие только для одного лишь мучительства…

Пока двое конвойных привязывали Антония – палач извлёк орудие казни и предварительно его опробовал… это не было жестом устрашения – а просто подготовкой к экзекуции… Кожаный хвост мелькнул в воздухе, с сухим, отчётливым щелчком… Наблюдавшие за казнью арестантки с ужасом увидели, что на конце хвоста – был завязан стальной крючок…

Потом унтер развернулся к Антонию боком – широко расставил ноги, отвёл кнут назад в опущенной вытянутой руке… Резко выбросил руку вперёд, сильным и плавным движением… кожаный хвост просвистел меньше чем в футе от решётки, за которой, обнявшись, испуганно сжались Лена и Кэт…

На худой спине Антония мгновенно появилась горизонтальная багровая полоса, и капли крови забрызгали пол и подволок…

«Один» – радостно произнёс Касатоненко…

Кнут снова свистнул… плеть рвала кожу и мясо на узкой мускулистой спине (вертикально… горизонтально… снова вертикально – рисуя безукоризненные квадраты), но Антоний ни разу даже не вскрикнул…

Он только рефлекторно сужал зрачки после каждого удара, ни на миг не отводя от Касатоненко горящих неприкрытой ненавистью глаз. После десятого удара он потерял сознание…

Ведро забортной солёной воды привело его в чувство… Антоний было чуть всхлипнул, но, придя в себя, быстро оправился, и самым светским голосом предложил:«Ну что, господа? Продолжим?»

После пятидесятого удара он снова впал в беспамятство…

… Когда добрый Карл Иванович смазывал ему спину, и сердито ворчал – зачем, мол, это донкиШотство… брат Антоний, до крови закусывая губу, чтобы не стонать, глухо ответил:«Заслужил-с… у меня личного состава четыре человека погибло, и восемнадцать легкораненых… а они ведь мне верили… Эх, эх… если бы не обет…»

«Да что Вы, голубчик – наша воинствующая католическая церковь этот вопрос уже давным-давно решила! Например, была на заре рыцарства такая штучка, моргенштерн – вроде русского кистеня… крови не проливает ну абсолютно! А у русских – есть киянка, ослоп, дубина боевая комлеватая…»

Брат Антоний был явно заинтригован… Сколь много познавательного можно услышать от доброго доктора!

…«Вот это мужик! Даром что поп… а взял, и вместо нас – под кнут пошёл, надо же! И симпатичный какой…»

«Лена, сердечко моё. Ты свой зелёный блядский глаз на него даже и не клади. Обижусь»


Хайфа! Древняя, библейская, опалённая солнцем, плоскокрышая… морские ворота Палестины… центр нелегальной иммиграции.Если верить Брокгаузу и Ефрону – название города происходит от слов «хоф яфе» – «красивый берег». Также есть версии происхождения от «ha-яфа» – «красивая» и от «хай по» – «живёт здесь».

Как бы то ни было, согласно тому же Энциклопедическому словарю, «Хайфа славится атмосферой дружелюбия и терпимости – религиозной и национальной.» Здорово, да? «Как были б, милый, счастливы с тобою – мой милый, если б не было войны…». Шестидневной.

Но в нашей реальности… кто знает? Может, и не будет… Во всяком случае, турецкие султанские власти таких глупостей, как религиозная и национальная рознь, старались не допускать… а армяне? Так Кемаль-Паша ещё только в солдатики играет… на плацу Стамбульского военного училища… и о армянах думает лишь то, что у них всегда можно достать «харам»…

Впрочем, по воспоминанию современника: «Нижний город Хайфы представлял собой стандартный оттоманский форт – окружённый стенами прямоугольник со сторонами примерно один на полтора километра, с воротами по центру каждой стены, в котором царили вонь, антисанитария, грязь и преступление, и пересечь который из конца в конец, не будучи ограбленным или убитым, для чужестранца было истинным чудом.» Ну, видимо, просто не повезло человеку…

Во всяком случае, наш герой, Валера Петровский, охотно посетил бы берег… если бы механик не запряг его на стояночную вахту… Интересно же посмотреть разные чудесности – например, пещеру, в которой Илья-пророк жил… монастырь кармелитов (само собой, на горе Кармель)… мечети, христианские коптские церкви, синагоги…

А вместо того – котёл Brown Boveri, изрядно надоевший, для подачи пара «собственных нужд»… на динамо-машину, например…

«Окончив кидать, он напился воды, воды опреснённой, нечистой…» Всё так.

В кочегарке номер два почти никого не было. Подвахтенный мирно дремал прямо у угольной ямы… было тихо, уютно… как бывает в преисподней во время Рождества…

Валера присел на специальную табуреточку и начал, по обыкновению, медитировать на водомерную трубку… в принципе, с тем же успехом он мог бы разглядывать собственный пупок. Достигая почти нирваны…

Над головой что-то лязгнуло – и прямо на его затылок, обвязанный на пиратский манер пёстрой банданой, шлёпнулась здоровенная заржавленная гайка…

Гайки на судне должны быть не только туго затянуты (а до этого смазаны солидолом либо графитовой смазкой), но и насмерть законтрены… потому что «Вода – смертельный враг, готовый в любую минуту ворваться в корпус» (с) – найдёт в случае чего малейшую дырочку… гуманитарию просто невозможно вообразить, сколько воды за минуту поступит в отсек, находящийся на семь метров ниже ватерлинии, через дырочку – величиной с пятикопеечную монетку… тонна! За час – цистерна…

Так что эта гайка обязана была быть затянута… но – мы ведь на русском судне, значит – на плавучей частице России… и всемирная история в очередной раз сменила течение своё…

«Мужчи-и-ина… я Вас таки умоляю! Ви не можете чего – нибудь со мной сделать? Я застряла.» – с очаровательной наивностью в голоске пропищала золотокудрая головка… На Валеру смотрели огромные зелёные глазищи… и невинно хлопали ресничками…

«И погиб казак!» Когда очаровательная барышня предлагает вам, дорогие читатели, что-нибудь с собой сделать… а вы берега с самой Одессы не нюхали… мысли возникают самые платонические, да…

…«Нет, Ви скажите – я ведь думала, что ежели голова пролезла – и всё остальное тожеть пролезет… а у меня – извините – таз застрял…»

«Уф… уф… не путайте, барышня, криминологию с гинекологией… да пихайтесь, пихайтесь… тяну-у…»

«Ай-ай… оторвёшь голов… еть! выскочила! Мерси Вам, мужчина. Вы теперича мене выдадите?»

«Я что, похож на сикофанта?»

«Чиво?!» – и барышня премило покраснела, даже розовыми ушками…

«Это по-гречески – доносчик…»

«Ой, мужчина, какой Вы умный… а как Вас зовут?»

… слово-за слово… прикосновение маленькой нежной ручки к бедру, обтянутому штанами из чёртовой кожи… мелкие, быстрые покусывания широкой, потной груди с татуировкой «Переборы-89»… оба тяжело дышат… она закидывает ногу ему на бедро, и тихохонько водит вверх-вниз… он берёт в ладони ее маленькую и нежную грудь… а потом опускает руки ниже, чтобы подхватить её ягодицы… и прижать её теснее… она задирает серую юбку до пояса, садится на него верхом – и движением руки, таким же стремительным – каким она высыпала снотворное в чужую рюмку – обнажает его… вводит в себя… он с восторженным ужасом обнаруживает, что овладел женщиной – или это она овладела им…

А в угольной яме громко, с переливами, храпит подвахтенный…

Глава пятая. «Дорогой дальнею, да ночкой лунною…»

«Ну вот, добились своего?» – адмирал задумчиво почесал роскошную, разделённую надвое бороду. «Теперь уж чего… нечего и говорить… Прощайте, дай Бог, в добрый час…»

И уже на пороге, на секунду положив руку на плечо Семёнову:«Послушайте старика: не суйтесь Вы зря! Судьба Вас везде найдёт… Если начальство само вызвало охотников – значит, так надо… а без того – просто Вы своё дело делайте хорошо. И довольно. Выскакивать вперёд нечего – погибнуть не трудно и не страшно. Вот погибнуть зря – это глупо…»

Семёнов мог быть доволен. Закончилась целая эпопея…

Сначала адмирал принял его просьбу об откомандировании на Восток в штыки. Он убеждал – говорил, что если война разразится, то она будет упорной, тяжкой, и самое главное – долгой:«И все там будем!»

А потому – торопиться нечего, здесь тоже дел будет по горло, а в такой момент хороший адьютант уходить не имеет права!

На что Семёнов возражал – что если война застанет его на береговом посту – то он всё равно работать с толком не сможет, ибо будет метаться по начальству, как безголовая курица, и проситься на Эскадру…

Дошло два-три раза до серьезной размолвки… они не разговаривали, а общались только по-уставному… наконец, Макаров сдался.

В Питере, являясь представляться по поводу убытия, Семёнов заглянул к старому знакомому и старому недругу своего патрона…

Зиновий Павлович принял его холодно…

«Что, за чинами полетели-с? Пора, пора… как бы Вам на войну не опоздать!»

«А что, Ваше Превосходительство, Вы думаете, что будет война?»

Рожественский только фыркнул:«Не всегда военные действия начинаются с пушечных выстрелов…»

И, помолчав, резко сказал, глядя куда-то в сторону:«По-моему, война УЖЕ началась… только слепцы, вроде Вашего Макарк… ова – этого не видят…»

Семёнова просто поразил сумрачный вид адмирала, когда он это говорил… видимо, в порыве раздражения Рожественский сказал больше, чем считал в праве сказать…

… третий звонок, свисток паровоза… дамы, шампанское, весёлые проводы… быстро сохнущие слёзы… и конверт, переданный вестовым – в нём фотография вице-адмирала Макарова, с дружеской подписью…«На добрую память!»

Весёлые подначки:«Ну, давайте, поезжайте уже, ироды – а то к первым выстрелам не успеете! – Ерунда, до апреля затянется… пока дипломаты спишутся, пока суд да дело…»

«По вагонам, по вагонам, господа…» Шипение пара под сводами дебаркадера… сайонара.

… До Урала в вагоне курьерского поезда Петербург-Харбин преобладали простые обыватели, едущие по своим простым, домашним делам… да, ещё, честно говоря – и не было привычным делом – путешествовать на Восток по железной дороге… только лишь в августе сего, 1903 от Рождества Христова, года – в мировой печати на русском, английском и китайском языках были опубликованы извещения Общества Китайско-Восточной железной дороги об открытии сквозного пассажирского движения до Дальнего и Владивостока.

А именно:«Объявленiе. Съ открытиемъ прямого сообщенiя отъ и до станцiй русскихъ и Китайской Восточной железныхъ дорогъ; а черезъ посредство первыхъ и съ Западной Европой, для пассажировъ, едущихъ изъ центровъ Западной Европы въ Китай и Японiю, открылся новый путь, представляющей незаменимыя удобства.

Комфортабельно устроенные поезда-экспрессы, состоящие изъ спальныхъ вагоновъ I и II классовъ, новаго типа, снабжены вагонами-ресторанами и прочими удобствами, какия только можетъ предоставить современная техника. Кроме того, новый путь и въ экономическомъ отношении даетъ значительныя сбережения времени и денегъ, что въ наше время, при девизе: „время – деньги“, вдвойне важно.»

Полная ерунда-с, господа… панама-с…

Отчего? Извольте. Не существовало никакого прямого сообщения…

Не были готовы важнейшие мосты, кроме моста Сунгари I, сданного 19 сентября 1901 года. Хинганский тоннель еще строился, мосты через реки Сунгари (второй мост), Нонни, Чинхэ, Хунхэ и другие – находились в достойке…

Значит, этот «непрерывный» рельсовый путь тянулся от одной крупной реки до другой, периодически прерываясь, и не представлял собой сплошного пути, пригодного для транзитного движения поездов от Байкала до Тихого океана.

Про «славное море, священный Байкал» – я уже и не говорю…

Летом по Байкалу ходили железнодорожные паромы, «Ангара» и «Байкал», огромные четырёхтрубные пароходы, на которые по рельсам загоняли целые составы… а вот зимой… нет, когда устанавливался ледовый путь – рельсы клали прямо по байкальскому льду! А вот в период ледостава… или весной…

Воля ваша, господа! На пароходе – оно как-то привычнее… садишься себе в Одессе, и едешь по морям, по волнам… а по дороге в Святую землю заглянуть можно… в Стамбуле накупить парчи да дешёвого турецкого золота, в Сингапуре ананасов консервированных, в Шанхае – фарфору, в Нагасаки – лаковых шкатулочек (да по приезде и продать)…

А ещё, скажу Вам по секрету… проездные деньги казна в 1903 году выделяла по прогонам – то есть как если бы Вы ехали по казённой надобности в кибиточке или на таратайке… через всю Сибирь-матушку… уяснили? Платите пароходству за коечку (или каютку, как уж угодно будет), в два раза дешевле, чем на лошадках почтовых-с, а остаток – в карманчик… а по железной-то дороге – ехать бесплатно, по казённому требованию… есть разница?

Так что в вагоне – кроме Семёнова – казённых людей было раз-два, и обчёлся…

Капитан Генерального Штаба, направлявшийся на монгольскую границу… интендантский генерал, с утра до вечера под сильнейшим шофе (от качки так лечился), до Иркутска, да следовавший в Артур полковник Линевич…

Зато в куппэ (так!) преобладали так называемые «вольные люди», самых неопределённых специальностей, но вполне определённой великорусской национальности – Абрамович, Ходорковский, Невзлин… Эти последние являлись просто характернейшими вестниками войны – как акулы, сопровождавшие корабль, на котором скоро будет покойник…

Ранним утром чудесного, солнечного дня – который редко бывает поздней осенью – экспресс прибыл на станцию Байкал… Здесь пассажиры должны были пересесть в железнодорожные пошевни – тяжеленные, оббитые сукном, ящики на полозьях, с печками и отхожим местом внутри…

Однако Семёнов с Линевичем (идя на войну – что уж деньги считать!) – решили прокатиться по Байкалу на лихой троечке… что там – всего сорок три версты… да и морозец всего-то двенадцать градусов по Реомюру… при полном штиле!

Тройка с места взяла в карьер, и только через пяток вёрст перешла на крупную рысь… Ямщик, в бараньем тулупе поверх крашеного романовского полушубка – обернул заросшее бородищей до самых кустистых бровей, красное, как кирпич, курносое чалдонское лицо:«Однако, паря, в полпути – постоялый! Поднеси стаканчик – уважу!»

«Давай, вали! Будь благонадёжен, не обижу!»

Ямщик пристал, свистнул -«Ие-ех, залётные, ГРРРАБЯТТ!!»

И коренник зарубил такую дробь, что пристяжные свились в тугие кольца – и только морозная пыль клубом встала позади!

Стрелой летела русская тройка по синему льду… под бездонными синими небесами… в чистейшем, морозном воздухе горы баргузинского берега выступали так отчётливо – что Семёнов с его морским глазом не мог определить расстояния до них…

Казалось – они совсем близко, самые мелкие складки гребня и налёты снега на них были рукой подать – а на самом деле это были бездонные ущелья, снегами которых можно было похоронить целые города…

На пятнадцатой версте тройка догнала воинскую команду, переходившую Байкал пешим порядком… Солдаты и офицеры весело шагали по плотному, подмёрзшему снегу так бодро, весело – что у Семёнова на душе стало так хорошо…

В их вольном строю, в свободном, широком их шаге – почуялась такая гордая сила, уверенность в себе – как в пролетающем журавлином клине:«Долетим? -Мы-долетим!»

Линевич вскочил в санях, сбросил тулуп и как-то по особенному задорно и радостно крикнул:«Здорово, молодцы! Бог в помощь!»

По колонне загудело:«Рады стараться! Здравия желаем! Покорнейше благодарим!»

Линевич махал им фуражкой, ещё что-то кричал, весёлое… мимо них мелькали молодые, разрумянившиеся лица… с какой силой, полной надежды и верой в будущее, билось тогда семёновское сердце! Как празднично и светло было на его душе!

Внезапно – что-то будто ледяной иглой кольнуло сердце… строй приближался к чернеющему на льду пятну… идущие впереди офицеры не могли его видеть, да и не поняли бы ничего – но гидролог Семёнов, стоящий в санях – всё видел и понимал… соскочив с саней, он побежал наперерез строю, крича во весь голос:«Стой! Все назад!»

Идущий впереди подпоручик недоумённо оглянулся… и в этот миг лёд промоины под ногами Семёнова предательски затрещал…

Ледяная вода ошпарила его, как крутой кипяток, сжимая грудь, останавливая сердце…

Семёнов сразу ушел с головой под воду – что вы хотите, шинель, мундир, сапоги… И течение – от того и промоина – стремительно повлекло его под лёд…

Парадокс – из офицеров флота Российского – мало кто умел плавать… это вам не RN, где юных гардемаринов заставляют нырять с салинга учебной HMS «Экселент» – кто утопнет, тот не моряк, для службы не годится…

Однако Семёнов начал по-собачьи загребать обеими руками, забултыхал ногами – и, всплывая, поднял лицо к сияющему хрустальному своду… буквально в нескольких дюймах от него сквозь зелёный лёд сияло зелёное солнце, метались чёрные тени, вот кто-то наклонился – и Семёнов угадал искажённое отчаянной гримасой лицо Линевича…

Выпуская изо рта белые бульки, Семёнов начал медленно погружаться в бездонную черноту…

…«Кха-кха-кхак…»… хриплое дыхание… леденящий озноб, идущий, казалось, из глубины костей – стал медленно отпускать тело…

Семёнов с трудом поднял левую руку и дрожащими от слабости пальцами поправил мокрую от пота прядь волос, свесившуюся на лоб…

«Жарко… где я… и почему голый? И кто это рядом?»

А рядом, под меховой полостью – возлежала чудовищных размеров («Русскую Венеру» художника Кустодиева видели? Очень слабо передаёт размеры) плосконосая, скуластая бурятка – отогревавшая его по местному чалдонскому способу…

Увидав, что барин потихоньку приходит в себя, добрая самаритянка немедленно заявила: «С тебя, паря – полтинник! Я не какая – нибудь… такая… я мужняя и детная!»

«Да будет, будет тебе полтина, иди давай, самовар скорее ставь» – добрый земский доктор совершенно чеховской наружности (из каторжан), немедленно стал тыкать в распаренное семёновское тело холодной трубкой стетоскопа.

«Так-с… так-с… дышите – не дышите… легко отделались, сударь! Впрочем, в нашем климате простуды и тем более пневмонии – редки-с… не выживают у нас вредные инфузории, помирают от омерзения-с… Да что, не меня хвалите, а вот – Митеньку…»

В избу ввалился здоровенный, как таёжный ведмедь, Митенька – давешний ямщик-лихач:«Да што… я ништо… ведь барин-то, мне стакан водки сулился поднести! А коли бы он утоп, кто, паря – мне бы тогда поднёс, а?» И весело, как в пустой бочке – загрохотал:«Ха.Ха.Ха…»

… В куппэ (так!) экспресса Восточно-Китайской дороги опять попутчиком оказался Линевич… преинтересный тип.

Казалось, все его существо держится нервами. Высокий, ширококостный, до нельзя худощавый, с болезненным цветом лица, он в отношении физической выносливости всецело зависел от настроения: то беспечно разгуливал на 10 градусном морозе в одной тужурке, то вдруг уверял, что ему надуло от окна, несмотря на двойные рамы с резиновой прокладкой, и требовал из поездной аптеки фенацетину, поглощая его в неимоверном количестве, то жевал «из чистого любопытства» ужасающие (совершенно не съедобные) бурятские лепешки, то уверял, что кухня экспресса слишком тяжела для его слабого желудка.

В этот вечер он, кажется, решил покорить Семёнова, во что бы то ни стало, и продолжал свои атаки до тех пор, пока Владимир не начал в его присутствии раздеваться и укладываться спать.

«Нет, милостивый государь. Hе посмеют! Понимаете: никогда не посмеют! Ведь это – ва-банк! Хуже! Верный проигрыш!» – горячился он.

«Допустим, в начале – успех… Hо дальше? Ведь не сдадимся же мы от первого щелчка? Я даже хотел бы их первой удачи! Право!

Подумайте только o впечатлении от этой их удачи! Вся Россия встанет, как один человек, и мы не положим оружия, доколе… Ну, как это там говорится высоким штилем?»

«Дай Бог, кабы был щелчок, a не разгром…»

«Даже и разгром! Но, ведь, временный! А там, мы соберемся с силами, и сбросим их в море.

Вы только, с Вашим флотом, не позволяйте им домой уехать!

Да, что! Никогда этого не случится, никогда они не решатся, и никакой войны не будет!…»

«А я говорю: они 10 лет готовились к войне; они готовы, a мы нет; война начнется не сегодня-завтра.

Вы говорите: ва-банк? Согласен. Отчего и не поставить, если есть шансы на выигрыш?»

«Ни единого шанса нет! Не пойдут!»

«Вот увидите!»

«Хотите пари? Войны не будет! Ставлю дюжину Мумма…»

«Это был бы грабеж. Скажем так: Вы выиграли, если войны не будет до половины апреля.»

«Зачем же? Я говорю: ее не будет вовсе!»

«Тем легче согласиться на мое предложение. К тому же вы вина почти не пьете, и я всегда буду в выигрыше.»

Посмеялись господа офицеры и ударили по рукам. Разнимал путеец, тоже ехавший в Порт-Артур и просивший не забыть его приглашением на розыгрыш.

Постукивая на стыках неровно уложенных рельсов, поезд шёл на восток…

Глава шестая. «Разговоры, разговоры - сердце к сердцу тянется… Разговоры стихнут скоро!»

«Имена означают только сущности, а сами не есть сущности. Нет ни одного имени, которое объяв всё естество Божие, достаточно было бы его выразить».

«Ага, ага… значит, если я понимаю Вас правильно – Бога нельзя назвать никаким собственным именем? Потому как имена существуют для обозначения предметов при их множестве и многообразии, но никого другого рядом с Ним не не было, и Он не имел нужды давать имя Самому Себе?»

«Нет, ну почему же, сестра моя… Бог – есть Любовь!»

«Неужели именно так?»

«Истинно говорю, Он имеет только одно имя, служащее к познанию Его собственного существа. Он любит всех нас, страдает за нас… а страдание – и страсть… Leiden und Leidenschaft… суть одного корня…»

«Вот и я говорю, батюшка… раз Бог есть любовь – хрен ли Вы упираетесь… расслабьтесь! Это же совсем не больно!»

И Екатерина Измайлова, скинув (не подумайте плохого!) всего лишь сверкнувшее золотом пенснэ, благоговейно опустилась перед отцом Антонием на колени… мгновенно юркнув белокурой головкой ему под неуклюже зашитый мужской рукой подрясник… ох уж эти образованные питерские курсистки…

…«А сколько у тебя мужчин до меня было?»

Тягостное молчание.

«Лена, прости… я тебя обидел?»

«Да нет, шо ты… я просто считаю. Сдаётся мне, шо як бы не девятнадцать… ну, клиентов я не считаю, я с имя не целовалась…»

«И ты так спокойно об это говоришь? Ведь ты ещё такая молодая…»

«Да ни… двадцать! Так шо ты у мэне, майне либер штерне, двадцать первый! Очко!

А шо молода – так яки наши годы? Наверстаю.»

«Я не про то… главное украшение девушки – это…»

«Знаю, знаю – скромность. И коротенькое платьице.

Ну, вот просто любопытно – мой папаша, шоб он был так здоров, с тринадцати лет крыл и катучую, и летучую – и никто его николи блядуном не называл.

А здесь стоит девушке к совместному удовольствию провести пару минут с молодым (относительно молодым) человеком – как её тут же окрестят шлюхой, или ещё покраше… Чем я хуже моего папочки? А только – юноша „ведёт рассеянный образ жизни“, а вот барышня – м-да… Несправедливо это. А что мне делать, коли без мужика у меня голова начинает болеть?»

«Ну, есть же мораль…»

«Ага, ага… и роль барышни в глазах этой морали – выйти замуж, нарожать восемь душ детей, ходить на шаббат в синагогу… БУ-АГА-ГА-ГА…»

«А чем плоха такая роль?»

«Милый, ты всерьез? Вижу, не шутишь… Хорошо, ответь мне на простой вопрос. Ты здесь – в низах – как на каторге, в жаре, огне, в адском труде… ЗАЧЕМ?»

«Человек обязан трудиться.»

«КОМУ обязан? Человек обязан только самому себе. Потом – женщине, которая с ним рядом, своим родителям, своим детям… А обязанность трудиться – придумали богачи, чтобы как овец, мужиков стричь…»

«Но если не трудиться, то как и на что жить?»

«А как птички живут – не сеют и не жнут, а сыты бывают…»

«Воровать, что ли?»

«А чем плохо воровство? Я кусок хлеба у сироты не отнимала. У бедного – копейки не взяла. Богатенькие старички, за коленки меня пощупав – сами денег сулили… другое дело, что я свою мышку не на помойке нашла, чтобы трясущемуся, слюнявому козлу подставлять – перебьются! Поглажу старичка по лысинке – он и заснёт, как младенчик…»

«Навечно…»

«Да, промашка вышла… но уж больно боек последний старикашка оказался! Чуть было меня прямо на купейном столике не загнул… я ему и так, и сяк, тяну время – а он не спит, да и край! Пришлось дозу утроить… но хоть помер счастливым, за мою сиську держась…»

«Воровок – ловят…»

«Ловят – вороваек… начинающих, неудачливых, забывших про осторожность…

А мне – просто не свезло. Впредь умней буду…»

Интересно, спрашивает Взыскательный читатель, отчего наши героини до сих пор не на свободе? Раз относительно без помех перемещаются по «низам»?

Да в том-то и дело… открутив пару болтов – они проникли в лабиринт паро-водо-воздухо-электро – и прочих проводов… а вот на верх – выбраться так и не смогли. Да и – к сожалению (для целого ряда промышленников и предпринимателей Англии, Франции, САСШ, ну и конечно – Японии)… на верху нашим героиням не пофартило бы по любому… допустим, со своими – Валера бы враз договорился… но увы! На «Херсоне» в этот злополучный рейс в трюмах перевозили не партию заключённых, не 50-тый Белостокский полк… а два «номерных» миноносца, в разобранном, понятно, состоянии…

Поэтому на палубе была и вахта флотских… причём «шкура» на «шкуре» – одни боцманматы да кондуктора…

С ними не договоришься. Поэтому решили оставить всё как есть – до первой остановки, до Коломбо! Благо что начальник конвоя после очередного афронта Павла Карловича впал в глубокий запой…

… Коломбо! «Манговая гавань», в устье мутноводой Келани… Столица британского Цейлона… муравейник звенящего чеканной медью восточного базара в Петта, к востоку от Форта, настоящего лабиринта улочек, набитых лавками, сияющего под тропическим солнцем золотом и рубинами, пропахшего пряностями и аюрведическими благовониями… полосатая, словно слоёный красно-белый пирог, мечеть Джами Уль Альфар, позеленевшие от времени острые грани португальского форта, и – в самом центре индийского города – Биг Бэн (башня с часами, не колокол)! Абсолютно чуждый здесь, весь такой лондонский, насквозь пропахший снобизмом, фаллический символ империализма. И стоит эта башня – разумеется, на чисто британской Четхэм-роуд, куда тамилам и собакам вход строго воспрещён…

Напротив въезда в морской порт расположен отель Grand Oriental. В описываемую эпоху в нём останавливались практически все более-менее состоятельные путешественники, которых судьба заносила в Коломбо. Вот что в далеком 1904 году по этому поводу сказала писательница Белла Вульф: «Подождите достаточно времени в холле Grand Oriental и вы встретите всякого, кого стоит встретить». И она была недалека от истины, ведь в этом холле в 1890 году отметился, например, Антон Павлович Чехов. А после записал в черновике к «Острову Сахалин»: «И если у меня будут когда-нибудь внуки, я однажды скажу им – а знаете ли вы, барбосы – что ваш дед под мохнатыми индийскими звёздами, раскачиваясь в гамаке, любил на Цейлоне темнокожую баядерку?!»

Но, одним Коломбо – тропический рай… другим… Это остановка на «Road to Hell», на пути к чудовищным Андаманским островам…

…«Знаете ли Вы тропическую ночь?» – восклицал Гоголь, и сам же отвечал – «нет, Вы не знаете тропической ночи…»

Когда в небесах сияет тонким серебряным рожком ПЕРЕВЁРНУТАЯ вверх рогами луна… когда мрак – так тёмен и плотен, что кажется материальным… когда чуть искрятся и на самой грани слышимости – плещут о борт тёплые, похожие на густейшую смолу – волны… когда с далёкого берега, освещённого таинственными огнями – доносятся загадочные обрывки то ли музыки, то ли пения… и веет чудесными ароматами… мир становится зыбким, сказочным, ирреальным…

«Тихо, тихонечко… так, осторожнее, девочки… сейчас я опущу штормтрап…»

«Стой на месте!»

«Ёб… атанда?»

«Стой, кто плывёт?! Стой, стрелять буду!»

«Рlease… help me… доннерветтернохэмальквачундшайзе… Русски… дас из мало-мало помогай… товаристч!»

(Ретроспекция. События подлинные.

Willie Steyn называл себя буром… В конце концов, если птица плавает по воде, крякает как утка, у неё плоский нос и перепончатые лапки – значит, скорее всего, это утка и есть!

Что с того, что он родился в Германской Юго-Западной Африке, и мама у него была еврейкой – а папа юристом… Прирождённый Бур. И всё тут… потому что жил в свободной Оранжевой Республике, женился там на двадцать втором году жизни, на девице Алетте фон Зайн из Блумфонтейна… ребёночек должен был вот-вот народиться…

И кроме своей семьи – крепко любил Вилли свободу, и свою новую Родину…

Хоть был Вилли совершенно мирным торговцем – когда пришёл грозный час, он поцеловал на прощание жену, оседлал коня, захватил верный «Маузер» и вступил в коммандо…

Народ там, в коммандо, подобрался ужасно военный – один недавно окончил филологический курс университета в Йоханнесбурге, другой состоял до войны адвокатом, третий служил кассиром в банке, четвертый письмоводителем, а потом и телеграфистом в железнодорожной конторе…

Однако все они умели ездить верхом, великолепно стреляли… так и приехали на войну – как на охоту… ничего не напоминает? Это же Алабамская кавалерия времён Гражданской войны!

Разумеется, все они были джентльменами… Пленных англичан – отпускали, взяв честное слово больше не воевать, раненых врагов – устраивали по своим домам…

А вот англичане – джентльменами явно не были…

Когда буры окружили англичан во время боя под Спионскопом, то красномундирники сами подняли над одним из окопов белый флаг. Когда же буры подошли на расстояние 20 ярдов, то англичане в упор дали по ним залп, которым было убито и ранено 17 человек из комамндо Штейна.

Такой же случай повторился в бою у Сауанспоста, причем здесь был убит один из выдающихся офицеров буров, фельдкорнет Кремер… англичане просто не считали буров за людей…

Во время войны – было не до отпусков… почта тоже работала как-то не очень регулярно… и Вилли (к счастью) ничего не знал о судьбе своей жены и будущего ребёнка… только гадал, кто родился, мальчик или девочка?

… Вблизи Эгесфонтейна находился с небольшим отрядом буров полковник Герцог. Ночью восемнадцать смельчаков из его отряда под начальством Штейна пробрались через английскую цепь и вошли в город, где после горячей схватки с англичанами освободили бывших в тюрьме пленных буров и благополучно вырвались из города.

Англичане, по своему обыкновению, обвинили в измене живших в городе бурских женщин и заключили их всех в тюрьму.

В числе заключенных были жена и сестра полковника Герцога, у обеих женщин были маленькие и притом больные дети.

Из тюрьмы их выслали в открытом фургоне, в котором перевозят скот, в Блумфонтейн. Дети были настолько слабы, что один фургон должен был остановиться в открытом поле, где один ребенок и умер.

Другие женщины с детьми были доставлены в ближайшую станцию железной дороги и содержались здесь несколько дней, располагаясь под открытым небом и под охраной английских солдат, имевших ружья с примкнутыми штыками. Затем все они были высланы в форт Элиз, а дома их разорены и сожжены.

Но они хотя бы остались живы… Вилли повезло гораздо менее: его жена только три дня как разрешившись от бремени, была выхвачена прямо с постели.

Дом ее был разорен, а ей самой не позволено было одеться как следует и взять одежду для себя и своего ребенка. Дальше – банальность… родовая горячка… ребёнка (мальчика) усыновила добрая жена фермера, на заднем дворе у которой появилась бедная могилка…

И это – не было исключительным эксцессом, неизбежным на войне! Случаи столь жестокого обращения с женщинами и детьми буров были очень часты, часты были также случаи, что англичане хватали беременных женщин, которые и разрешались от бремени или в открытом поле, или в вагонах, в которых вывозили их, как скот.

Дома и усадьбы многих бедных вдов, а также и тех женщин, мужья которых были взяты в плен, разрушались до основания, все хозяйство разорялось, домашний скот или угонялся, или был убиваем.

Женщины с детьми оставались жить у развалин своих усадеб, в открытом поле. Здесь они много терпели от нападений и грабежа кафров, поощряемых англичанами, отнимавших у них деньги, ценные вещи и последний кусок хлеба.

Военнопленные при Гривпойнте (Кейптаун) посылали жалобу главному английскому комиссару сэру Альфреду Миллеру, прося его принять под свою защиту вдов и детей, не позволять разорению усадеб, но комиссар никакого внимания на жалобу не обратил.

Больше того! Все усадьбы в районе боевых действий, а также и в окружностях сорока миль от железной дороги и телеграфных линий были англичанами разорены и сожжены.

Англичанам принадлежит одно из самых мерзких изобретений двадцатого века – концентрационный лагерь!

Познакомился с таким лагерем и Штейн…

Попался он в плен, находясь в арьергарде, прикрывавшем отступление главных сил Питера Девета.

У Вилли, как и у большинства буров, было две лошади: одна – верховая, другая – вьючная, нагруженная кое-какой посудой, сухарями, кофе…

При защите одной возвышенности лошадей держали в укромном уголке кафры. Англичане окружили пеших буров. Кафры с лошадьми, разумеется, бежали. Спастись не было возможности. Вилли выстрелил в последний раз на расстоянии около 50 ярдов, вынул замок из ружья, бросил его далеко в сторону, в расщелину скалы и поднял правую руку. Пленных осыпали ругательствами и даже собирались расстрелять Штейна за то, что он еще стрелял на расстоянии 50 ярдов. Однако ограничились тем, что зверски избили…

Бурские раненые, как пленные, оставлены были трое суток без всякой помощи и без всякого лечения под открытым небом день и ночь, без еды и практически без капли воды. В таком тяжелом состоянии Вилли намеревался было бежать, но был пойман тот час же, вновь избит, и на ноги ему были надеты деревянные колодки, в которых и отправили его под конвоем в город, отстоящий на версту от места пребывания.

Всех пленных связали веревками рука об руку и форсированным маршем погнали по самой жаре. Очень многих тяжело раненых буров, кто не мог идти, англичане убили, а фельдкорнет Coleman из Блумфонтейна был заколот штыком – причём штык ему всадили в живот, и оставили медленно умирать на дороге…

Отсталых подгоняли ударами револьверов по плечам, а Вилли получил в левую ногу копьем, которым солдат англичанин подгонял усталого бура.

Начались мытарства при перевозке по железной дороге – где полусырое мясо бросали большими кусками прямо на пол битком набитого вагона.

Вилли пришлось перебывать в шести местах заключения с середины мая, когда он был взят в плен.

Раз он, желая позлить бесчеловечного надсмотрщика, стал наигрывать на случайно подвернувшейся губной гармонике трансваальский национальный гимн. Надсмотрщик рассвирепел и посадил Вилли в клетку. С этой поры и пошло ему прозвище «Лев».

Наконец пригнали в концлагерь Грив-Поинт.

Чистое поле, обнесённое колючей проволокой… потом выдали палатки.


Больные и здоровые размещались в одних и тех же палатках, в которых они и умирали. Палатки были тесны и малы (четыре ярда на три), а помещали в каждой по дюжине человек.

Бывали случаи, что больные умирали прямо в отхожих местах. Только после шести месяцев такого содержания было приспособлено железное здание под госпиталь. В него перевели всех больных и назначили доктора, который заходил в госпиталь и щупал у больных пульсы, причем говорил всегда одну и ту же фразу: «Немного лучше». Однажды доктор произнес эту фразу остановившись у постели умершего больного… Такова была заботливость англичан о больных пленных бурах. Остаётся добавить, что доброго английского доктора звали… ну, Вы уже догадались? Правильно, Артур Конан-Дойль…

Пленные из концлагеря Грив-Поинт были назначены вместе с другими несчастными к отправке на Андаманские острова, на вечную каторгу.

Для них назначен был пароход «Каталония» – (4696 тонн водоизмещения) принадлежавшее компании «Британская Индия».

Пароход принял 612 человек и стал на якорь в пяти милях от берега. Положение и размещение пленных буров на пароходе было ужасное. Прижатые в тесноте один к другому, они напоминали рабов, заключенных в трюм парохода. Вентиляции не было совершенно: влажная духота походила на турецкую баню. Поэтому пароход прямо с рейда стала сопровождать стая акул – и каждый день акулы получали обильную пищу…

В отличие от буров. Пища пленных состояла утром в кружке желудёвого кофе с куском серого, плохо выпеченного хлеба, к обеду – похлебка с тухлым, жилистым воловьим мясом и иногда – мучное кушанье, нечто вроде клецок, вечером – пустой чай.

Спали на нарах, на полу, одну треть пути некоторым пленным, внушавшим начальству меньше опасения из-за ран и слабости, предоставлялось спать на палубе – и на этом обстоятельстве и был построен план бегства пятерых друзей.

Прибыв в Дурбан и простояв семнадцать суток на якоре, «Каталония» отплыла к Коломбо, куда прибыла девятого января нового, 1904 года, после 23 суток пути. На рейде Коломбо друзья заметили несколько иностранных судов, при виде которых затаенная с давних пор мысль о бегстве с новой силой овладела несчастными пленными, и, сговорившись с другими товарищами, спавшими на верхней палубе, – они решили бежать. «Каталония» стояла у берега между английским угольным пароходом и японским судном, за «Каталонией» стоял французский корабль между двумя английскими судами, в третьей же линии от берега стоял немецкий корабль между пароходом Добровольного флота «Херсон» и американским судном. Мешкать было нельзя, каждый час был дорог. Э. Гауснер и оба брата Стейтлер решили бежать ночью, 14-го января нового стиля и вплавь добраться до русского судна. Остальные пленные с Вилли Штейном и Питером Ботой предполагали скорее достигнуть французского корабля.

Стояла темная ночь, все непосвященные в план бегства пленные спали, лишь одни часовые едва заметными силуэтами выделялись из мрака.

В 11 часов Э.Гауснер, крадучись, ползком, достиг борта и, крепко ухватившись за висевшую за бортом снасть, соскользнули по ней в воду. К счастью, вода была теплая, и беглец поплыл от «Каталонии», бесшумно рассекая её руками. До «Херсона» было по прямой линии около двух английских миль, а потому Гауснер направился правее, к английскому угольному судну, где, держась за якорную цепь, передохнул немного и поплыл затем ко второму английскому угольному судну, у которого также отдохнул. Затем, осторожно обогнув его, беглец прямо направился к «Херсону».

По рейду сновали дежурные пароходики, освещавшие водную поверхность электрическими рефлекторами; попадая в полосу света, беглец нырял и, вынырнув, продолжал свой путь.

«Херсон», готовый к отплытию из Коломбо, принимал в это время последний запас угля и матросы, занятые погрузкой, услышали оклик Гауснера и подняли его на трап. Два с половиной часа пробыл беглец в воде, руки его от сильного трения при соскальзывании по снасти на воду, вспухли и были в крови. Один за другим достигли «Херсона» и другие четыре беглеца, причем Вилли и Питер, вместо французского судна также попали на «Херсон».

Чудные дела Твои, Господи! Кто-то собирается с «Херсона» бежать, кто-то на «Херсон» – бежит… )

…«Что же с ними, господин капитан, делать-то?»

«Как что? Согласно морским законам, что надо делать с потерпевшими крушение, поднятыми из воды? Немедленно оказать медицинскую помощь, переодеть в сухое, напоить и накормить, после чего спать уложить…»

«А потом передать каторжников англичанам?»

«Хуй им в ухо, а не буров. Вы слышали, лейтенант, что буры-то, они по-русски говорили? Товарищами нас называли? Значит, вместе с НАШИМИ сражались… а мы их англичанам сдадим? Мой „Херсон“ – корабль Добровольного Флота Российской Империи, есть территория неприкосновенная. И вообще… С Дону – выдачи нет.

Но… на всякий случай – не показывайте мне буров, хорошо? Не люблю врать…»

… Молодой, рыжий, конопатый пенитель морей с двумя золотыми тонкими полосками на рукаве белого тропического мундира, бегом поднялся по трапу «Херсона»…

У последней ступеньки его ожидал, сияя «иконостасом», кавалер Ордена Святого Георгия Победоносца четвёртой степени (получил за штурм фортов Таку, где был старшим офицером на «Корейце»), а также кавалер Ордена Святого Станислава 2-й степени, Французского ордена Почетного легиона, Японского ордена Священного сокровища 4-й степени – капитан второго ранга Тундерман… (даже медаль в память военных событий в Китае 1900 – 1901 годов, именуемую в узких кругах «полтиником», не поленился прицепить… )

«Иконостас» произвёл на англичанина должное впечатление…

Отдав честь, просвещённый мореплаватель сообщил:«I say, Sir, May ask you, if you see any prisoners that got loose last night??»

Павел Карлович с чистой совестью, глядя ему прямо в глаза, честно ответил:«I personally did not see any fugitives.»

Потому как действительно, лично он никого не видел!

Английскому лейтенанту ничего не оставалось, как откланяться… под глумливое хихикание матросов…

Глава седьмая. «И голос набата в ночи известил что подвига час настаёт…»

Экспресс прибыл на станцию Маньчжурия около полуночи… Семёнов, сквозь сон услышавший, как неугомонный Линенич, накинув тужурку, по своему обыкновению отправился на инспекцию станционного буфета («Когда-нибудь он себе заработает ужасную диспепсию с этими пирожками»), поплотнее натянул себе на голову пушистое, верблюжье одеяло и перевернулся лицом к стенке куппэ…

Однако уснуть вновь ему в эту ночь было уже не суждено…

Дверь с грохотом отворилась, (не отъехала вбок, а именно распахнулась, ударившись бронзовой, литой, в стиле арт-нуово, ручкой о соседнюю, тоже распахнутую настежь, дверь) и ворвавшийся внутрь Линевич прямо с порога в каком-то отчаянном, истеричном восторге прокричал: «Вы выиграли!»

Семёнов со сна сразу понял: «Что? Что такое?»

«Мобилизация всего наместничества и 3абайкальского округа!…»

«Ну, батенька… чего было так орать! Мобилизация – еще не война!»

Полковник только присвистнул: «Ну уж это дудки – у нас приказа o мобилизации боялись… вот как купчихи Островского боялись „жупела“ и „металла“. Боялись, чтобы этим словом не вызвать войны! Если объявлена мобилизация, при наших-то расстояниях – значит война началась! Значит – „Они“ открыли военные действия!…»

«Дай Бог, в добрый час!» – машинально перекрестился Семёнов.

«То-то… дал бы Бог!… – мрачно ответил Линевич. – Ведь я – то знаю: на бумаге и то во всем крае 90 тысяч войска, а на деле – хорошо коли наберется тысяч 50 штыков и сабель.

И снабжение у нас – по единственной однопутной магистрали… на едином волоске висим! Стоит япошкам один только мост через Сунгари взорвать… застучим прямой кишкой.

Одно хорошо – все военные агенты европейских держав единогласно доносят, что Япония может выставить в поле не свыше 325 тысяч! – истово, словно молитву, повторял он – Но ведь япошкам и дома надо что-нибудь оставить?»

«Да как Вы верите таким цифрам? Ведь в Японии народу больше, чем во Франции! Отчего же такая разница в численном составе армии?»

«Нет подготовленного контингента!…»

«Десять лет подготавливают! Мальчишек в школах учат военному делу! Любой школьник знает больше, чем наш солдат по второму году службы!»

«Да пусть его… Вооружение, амуниция – все рассчитано на 325 тысяч!»

«Привезут! Купят!»

«Вздор!… На каком хую привезут? А Ваш флот на что?»

«Эх, батенька… корабли у нас есть, матросы есть, офицеры – тоже есть… пара адмиралов сыщется… вот только флота нет!»

И это было действительно так… то сборище кораблей, которое именовалось гордо Российский Императорский Флот, флотом – не было… даже эскадрой – не было… предательская финансовая политика Витте заставляла – из копеечной экономии – превращать боевые корабли в чистенькие, надраенные, сияющие медью, исключительно ухоженные плавучие казармы…

Экипажи не владели материальной частью! Комендоры не умели стрелять, сигнальщики не знали силуэтов не то что кораблей потенциального противника, а своих… трюмный машинист вполне мог заблудиться в «низах»… а господа офицеры рассматривали свою службу исключительно как закрытый «клЮб» любителей отдыха на море…

Да и на берегу… я не буду говорить о том, что главная база флота в Артуре не имела приличного дока, способного принять броненосец… Флот не имел лоций и карт своих собственных берегов… пользовались картами времён Невельского… хорошо хоть, не Дёжнева… а то бы так и не знали, болезные, сошлась ли Сибирь с земелькой Алясочкой, али как…

Про разведывательное освещение театра военных действий – не говорю… соответствующие японские службы имели подробную картотеку на КАЖДОГО офицера Российского флота – где родился, где крестился, где сейчас проходит службу… черпая свои данные из ОТКРЫТЫХ источников… например, японский консул в Инкоу был постоянным подписчиком артурского «Нового Края», в котором печатались боевые приказы Наместника по армии и флоту…

… В поезде поселилась неясная тревога. Все пассажиры поднялись на ноги.

Местом общего сбора стала «Вагонъ-столовая». По правилам, столовая закрывалась в 11 часов вечера, но тут она была освещена; чай подавался без отказа; поездная прислуга толпилась в дверях; все ждали, что на следующей станции, кто-нибудь из пассажиров (военных и путейцев) узнает что-либо более определенное.

В томительном ожидании миновали два полустанка.

Станция Янчихе. На перроне говорят: была внезапная атака на Порт-Артур, но ничего положительного…

В 4-м часу утра на какой-то станции второго класса Согушань села дама, жена служащего на дороге. Сообщила что Артур едва ли не взят уже, что лично она едет в Харбин вынуть вклад из Русско-Китайского банка, а также забрать, что можно, ценное из харбинской квартиры и потом уже скорее спасаться в Россию.

По ее словам, японцы несколько дней тому назад начали выезжать из городов Манчжурии, но ничего не продавали и почти не ликвидировали дел, a поручали имущество надзору соседей и говорили: «Через неделю, в крайности дней через десять, мы опять будем здесь, но уже с нашими войсками.»

3аявления дамы – вызвали протесты и недовольство. Публика не желала верить ее мрачным предсказаниям и начала расходиться.

«Проклятая ворона… – ворчал полковник, – стоит ли её слушать! Пойдемте спать!… Впрочем погодите, я брому спрошу в аптеке…»

Нервы старого, сорокалетнего офицера опять расшалились…

… На станцию Харбин поезд номер один прибыл точно по расписанию, в девять утра… На соседних путях поражённый увиденным Семёнов с недоумением рассматривал картину – для нас привычную… но для ухоженного, размеренного века девятнадцатого, с его кукольными кризисами («Прыжок Пантеры в Агадир»… зашла старая канонерка в туземный рыбацкий посёлочек… а шуму, шуму-то… на всю Европу!) – дикую до невероятности!

На путях станции стояло два огромных, видимо, наспех составленных поезда из вагонов всех трех классов и даже четвертого класса (для китайцев и чернорабочих). Они были битком набиты: люди сидели, лежали не только на диванах, на скамейках, но между ними, даже в проходах, на полу…

Преобладали женщины и дети. Тут же были нагромождены какие-то узлы и просто кучи вещей, в которых перепутались и предметы роскоши, и предметы самой насущной необходимости…

Видимо, беженцы хватали первое, что попало под руку… У многих не было ничего теплого… Толпа китайцев вела y вагонов бойкий торг меховыми (часто подержанными) куртками, грошовыми чайниками, какими то подозрительными съестными припасами… Современному Взыскательному Читателю эта сцена живо напомнила остановку поезда «Пекин – Москва» в Ярославле…

Платили китайцам деньгами, кольцами, браслетами, брошками… Бушевала какая – то вакханалия грабежа, умело пользующегося еще неостывшей паникой…

Местное начальство, само захваченное врасплох, было по горло завалено своим делом. Наводить порядок пытались какие то добровольцы – офицеры и чиновники, да те пассажиры и пассажирки, которые не совсем еще потеряли головы, или уже опомнились…

To тут, то там раздавались истеричные рыдания, отчаянный призыв врача к больному ребенку, мольба о помощи…

Очевидец пишет: «Знакомое дело! Как при боксерах, в девятисотом! – заявил вдруг рослый путеец в распахнутой на широкой груди форменной тужурке, обращаясь к нам, пассажирам экспресса. – Ну, господа, выворачивайте чемоданы! А 1а guerre соmmе a 1а guerre! Придет нужда, сами возьмем, не спрашивая, где придется!»

И право – странно, какую силу убеждения имеет вовремя брошенное слово: чемоданы пассажиров были действительно ими вывернуты, добровольно!

Башлыки, фуфайки, меховые шапки, валенки, даже белье, все это в несколько минут перешло из экспресса в поезд беглецов… И как же неловко, и даже жутко, а вместе с тем хорошо и тепло было Семёнову на сердце, когда он слышал отрывочные, полные смущения, но зато и глубокого чувства слова благодарности…

Рядом, у зелёного (!) вагона третьего класса, Семёнов вдруг заметил Моисея Абрамовича Гинзбурга – богатейшего человека, поставщика Эскадры…

«Здравствуйте, Гинзбург! Откуда и куда?»

«Сейчас из Артyра, a вот куда – не знаю! Помогаю, как могу, провожаю офицерских жен, детей… Все бросили, бегут… Совсем сумасшедшие…»

При этом он не выворачивал чемоданов (y него самого их не было), но зато выворачивал карманы, a когда содержимое их иссякло, принялся писать чеки, которые ходили в Маньчжурии не хуже золота…

Однако, отправление поезда на Южно-Маньджурскую дорогу задерживалось…

Офицеры сидели с Гигнзбургом за чаем в станционном буфете и жадно слушали новости. Узнать пришлось не Бог весть как много. Без объявления войны, японские миноносцы вечером атаковали нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде без сетей и со всеми огнями.

«Но, Ви мене понимаете, когда я утром увидел под маяком на мели „Ретвизан“, „Цесаревич“, „Палладу“… Русская эскадра! Наша эскадра! Господи, Азохан вей!»

Он схватился за голову… И, слушая его, глядя ему в глаза, всякий верил его ужасу, его горю…

Он был по природе чужой, но он так сжился с ней, с Россией, с этой Эскадрой, что тут не было места коммерческому расчету… и полу-шуточное прозвище «старого приятеля» невольно сменялось в душе другим – «старый друг».

«Ho, что, каковы повреждения?»

«He знаю точно… „Ретвизан“ – в носовой части, „Цесаревич“ – корма, чуть ли не винты, и ведь дока нет! Понимаете: дока нет!…

„Паллада“ – пустяки – дыра большая, но починят…

Ай-ай-ай! Как можно? Как можно? Говорят: приказано – экономия… Ну, пусть экономия, но зачем отвечать – „так точно, все обстоит благополучно“… Теперь, наверно, будут док строить! И денег не пожалеют! Подлец Ходорковский подряд, верно, получит… Поздно!… Ах!… Наша эскадра!…»

«Снявши голову, по волосам не плачут. Нечего горевать задним числом, – угрюмо промолвил рослый путеец. – Как-нибудь надо выкручиваться. Что-нибудь мы же делать будем…»

«Умирать будем!» – звенящим, нервным голосом крикнул с соседнего стола молодой артиллерийский подпоручик…

«Это наша специальность… Жаль только, если без толку…» – мрачно отозвался тут же сидевший пожилой капитан.

«Ho дальше? Дальше?»

«Что ж дальше? Потом пришли, постреляли сорок минут и ушли.

Kaк именно было дело, право, не знаю. Hарочно ли ОНИ стреляли по городу, или перелеты, – не спрашивал… Просто – из города бежали все, кто мог… Говорили, если бы крепость была готова к бою, им бы здорово попало, но только ведь y нас…»

Рассказчик вдруг замолчал, боязливо оглянувшись, и ни за что не хотел доканчивать начатой фразы.

«Приедете в Артур – сами узнаете. У Вас ведь там знакомые…» – скороговоркой шепнул он Семёнову на ухо.

Между тем… Общее настроение какими-то неуловимыми путями сообщалось всем присутствующим…

Полковник Линевич словно помолодел на 20 лет, забыл про свои недуги и явно пренебрегал не только погодой, но даже и фенацетином. Лихо опрокинув стакан «смирновской», он пустился в долгие и малопонятные окружающим воспоминания о штурме Геок-Тепе…

Начальник поезда яростно доказывал всем и каждому (хотя никто с ним не спорил), что никакое начальство не имеет права не пустить его в строй, в одну из батарей отдельного Восточно-Сибирского дивизиона, где он был вольноопределяющимся, что для комендантства над воинскими поездами найдется довольно народу, но он, прапорщик запаса, должен быть на своем месте…

«Наши, наверно, пойдут в первую голову! – восклицал он. – Наши не выдадут!»

И он, видимо, даже жалел присутствующих, незнакомых с его батареей.

«Первый блин комом – велика важность!» – басил рослый путеец. – «Скажем так: нам всыпали! А дальше? Ведь за нами вся Россия!» – и, к общему веселью пародируя манифест Отечественной войны 1812 года, возглашал: «Отступим за Байкал! Оденемся в звериные шкуры! Будем питаться монгольскими лепешками, но не положим оружия, доколе ни одного вооруженного неприятеля не останется не только в пределах нашей территории, но даже и на материке Азии!»

Между тем отправление поезда на Артур снова и снова откладывалось… Полковник Линевич опять разболелся: пил фенацетин, принимал бром и не только бранился, но даже роптал на Провидение…

«Лейтенанта Семёнова! Есть здесь лейтенанта Семёнова?!» – китаец – рассыльный с телеграфа, в синей форменной фуражке на круглой черноволосой голове, держал в руке запечатанный конверт…

Вручив посыльному пятак на чай, Семёнов разорвал облатку и, развернув серый лист, прочитал наклеенные на него узкие строчки телеграфной ленты

«От Начальника Главного Морского Штаба, Свиты Его Величества Контр-Адмирала Рожественского.

Получением сего немедленно убыть Владивосток вступления в должность командира миноносца номер 219… дальше шла какая-то тарабарщина… следующий Херсон»

И причём здесь Херсон? Где Днепро-Бугский лиман и где залив Петра Великого? И как, и главное, зачем – миноносец должен следовать из Владивостока – на Чёрное море? Одно слово – штабные-с…

…«Вода-вода, кругом вода… Оно конечно интересно, но действие-то когда, действие?» – пишет Взыскательный велимудрый читатель…

Вот уж не знаю. Пришлось мне порАтовать (от слова рать) на двух с половинкою войнах… и везде одно и тоже. Сначала – долго сидишь, сидишь… потом очень быстро бежишь-бежишь! И хорошо, если через пару минут уже не лежишь, лежишь… и всё тебе действие…

Я уже, верно, говорил, что на любой войне практически никто не бегает с выпученными, как у кота, срущего в хозяйскую кастрюлю, зенками, на скаку совершая бессмертные подвиги на благо авторов нетленных опупей…

По – моему, подвиг вообще есть печальное последствие чьей-то тупости, лени или подлости… подвигов на войне быть не должно! Подвиг – это когда артиллерия плохо поработала, и пулемёт на минарете ещё живой… вот и приходится его ствол затыкать чуть ли не голым, извините за натурализм, афедроном…

На войне люди, как ни странно, в основном и целом – живут. Пьют, едят, развлекаются… выполняют служебные обязанности, а также воруют (как вспомню украденный у МЕНЯ в 1992 году бинокль – комок в горле, кЮшать не могу! странно, но воспоминания об украденном накануне МНОЮ ящике с гранатами таких печальных чувств не вызывают… наверное, потому что гранаты я украл для общего дела! чтобы сменять их на тушёнку… ), вступают в пререкания со старшими по званию, проматывают вверенное им казённое имущество…

А также перемещаются из одной точки пространства в другую, согласно полученным инструкциям…

Вот и наша красавица, «Херсон» – потихоньку дымя передней трубой, с экономической скоростью девять узлов, которая позволяла ей пройти 5462 мили без единой бункеровки, не торопясь резала своим клиперным штевнем изумрудно-зелёные волны безбрежного Индийского океана…

Вахтенный штурман, лейтенант Владимир Павлович Родзянко, с удовольствием рассматривал в огромный морской бинокль идущий контр-курсом четырёхмачтовый барк… его паруса, кажущиеся под ярчайшим тропическим солнцем белоснежными, демонстрировали преимущества хорошей морской практики… изящно кренясь, англичанин тащил на свою далёкую родину чай, фарфор, шёлк и прочие плоды китайской цивилизации…

Вахтенный опустил бинокль, повисший на узеньком ремешке, и показывая на барк – внушительно произнёс:«Вот, господа… гордый пенитель морей! Фигарит себе из какого-нибудь Ханьджоу в какой-нибудь Бристоль, и в ус не дует! Гордый альбатрос… а кстати, который час? Без пяти минут полдень? Окажем англичанину уважение…»

Ровно в двенадцать часов по Гринвичу из дула маленькой, бронзовой мортирки, стоящей на палубе под мостиком «Херсона», вырвалось тугое белое облачко порохового дыма – и над океанскими волнами пронеслось звонкое:«Бам-м-м!»

Старинный морской обычай – чтобы на встреченном в океане корабле проверили свои часы…

Родзянко отвернулся спиной к барку, ловя край солнца в окуляр секстана… когда рулевой Кривошапко встревоженно доложил:«Ваше Благородие, с айсеем чегой-то не так…»

И правда – было видно, как по мачтам барка рассыпались чёрные мураши вахтенных… реи брасопились, английский корабль ложился в дрейф…

Родзянко, с недоумением:«Что за чёрт? Вроде не тонет и не горит… а флаг приспустил до половины? Имеет сообщение? И шлюпку, вроде, готовит… может, больной на борту? Кривошапко! Самый малый! Так держать! Доктора на шканцы!»

Засвистала дудка боцмана, затопали матросы, спуская трап… потому что шлюпка отвалила от британского парусника, и покачиваясь на океанской зыби – устремилась к «Херсону»…

Любопытным явлением вышел полюбоваться и командир:«Честь имею! Чем обязан визитом?»

«Командир, не стреляйте! Мы мирное, нейтральное судно! На борту у нас нет контрабанды! Вот коносаменты, вот вахтенный журнал!»

«Да мне ничего этого не нужно! Родзянко, ты чего англичан пугаешь?»

«Да что… я ничего…»

«Господин капитан, мы можем продолжать движение?»

«Друг мой, отчего Вы так всполошились? Это ведь был просто сигнал адмиральского часа!»

«Разумеется. Возможно. Однако шутки со вспомогательным крейсером во время войны – это знаете ли, чревато…»

«Во время чего?!»

… Кают-компания – это царство старшего офицера. Командира кают-компания ПРИГЛАШАЕТ… на совместные обеды в табельные дни. А так во главе стола восседает «дракон»… с него же стюард начинает обносить стол кушаниями… так что до мичманского края блюдо обычно доходит, а вот содержимое блюда – когда как…

Но это ничего – в день производства мичманы обычно подносят командиру удивительное блюдо – любовно зажаренную трюмную крысу. Вроде, намекают, что гардемарины ЭТИМ питаются… и НАСТОЯЩИЙ командир не преминет крысу отведать… Ритуал-с. Впрочем, в «низах» новый «дед» при заступлении на первую вахту целует кувалду и выпивает кружку котельной воды… в каждой избушке свои игрушки.

Так что сидеть мичману без бланманже – дело насквозь привычное…

Непривычно – что сегодня на переборке пришпилена карта двух океанов – Индийского и Тихого, тоже рекомого Великим…

И во главе стола – командир.

«Господа, я собрал Вас, чтобы сообщить… тьфу ты, Господи… Короче, война.»

«Ура! – воскликнул мичман Неженцев, румяный словно барышня – А с кем?»

«Отставить „ура“. С Японией…»

«Ну-у-у, этих макак мы быстро шапками закидаем…»

«Мичман, ёб Вашу уважаемую маму, Вы у нас такой дурак по субботам, или как?»

«Не понял, господин капитан…»

«А что тут понимать? Мы в Океане, вдали от своих берегов. И чуть было не вляпались – ведь встреть нас первым любое жалкое японское авизо – мы бы послушно остановились… Чёрт, чёрт, чёрт, ведь поднимись они на борт, мы ведь даже затопиться толком бы не успели… ладно.

Итак, господа, в связи с нападением япошек на Эскадру Тихого океана у нас есть три пути.

Первый. Вернуться в любой русский порт. Однако – у нас на борту важнейший военный груз, который не зря же был направлен на Восток? И эти корабли сейчас как никогда важны – для нас во Владивостоке ценен каждый вымпел…

Второй. Зайти в любой нейтральный порт и ждать указания от начальства. Однако – любой нейтральный порт – в реальной досягаемости, английский. К сожалению, есть такая паршивая штучка как телеграф, поэтому, мне кажется – следует тут же ожидать прихода японского крейсера. И гораздо ранее, чем наши умники из – под „шпица“ почешутся…

Третий. Прорываться во Владивосток согласно полученному ранее приказу.

Господа. Мы здесь подумали. И я РЕШИЛ.

Идём во Владивосток.»

Механик:«А уголь?»

Тундерман Первый:«Не станет угля – пойдём под парусами. Военный совет закончен, господа…»

Мичман Неженцев, в немалом удивлении:«А это что, был военный совет?!»


Ну, наконец-то! – воскликнул Взыскательный Читатель, сейчас «Херсон» достанет из угольных ям штатное вооружение (6х120 мм, 6х75 мм, по чести, слабенькое для такого водоизмещения, не меньшего, чем у незабвенного «Рюрика„… однако же на сём броненосном крейсере обретается гораздо более могущественный калибр – не только шесть обуховских дюймов, но и целых восемь… )… да, достанет, установит на устроенные ещё при постройке станки (а как Вы думаете – отчего англичане „Херсон“ опознали как вспомогательный крейсер? Потому что ежегодник „Джейн“ на сон грядущий читывали, а как же… ), да и поднимет наша красавица красный корсарский флаг…

Ну, положим, красный флаг на „Херсоне“ таки точно был, ага… „Гружу боеприпасы“, а как же… Международный сигнальный свод, да…

Но вот орудия… когда Его Величество Тундерман Первый, властью, дарованной ему Богом и Министерством Финансов, самовольно свой КОРАБЛЬ военизировал (мобилизовав вольнонаёмный экипаж, чем вызвал яростное брожение в низах – до сю пору они получали жалование, а теперь будут выполнять ту же самую работу, но – бесплатно) – то штатное вооружение „Херсона“ оставалось там, где ему и полагается… а именно, в Николаеве.

А Вы как думали? Социализм – это учёт и контроль… извините, глазок – смотрок… кашу маслом не испортишь… опять не то? Ну, в общем и целом, в России оружие подданным, конечно, доверяли… правда, не всем и не всегда… Хотя и гораздо либеральнее в проклятой тюрьме народов подходили к этому вопросу, чем в дэмократической россиянии… Оружие в Империи Российской мог купить всякий подданный – кто был готов заплатить от 25 рублей за тульский револьвер „Наганъ“ до 300 рублей за „унiкальный подарокъ господамъ турiстамъ и путешественiкамъ – автоматiческий карабiнъ Маузеръ, с деревянной прiкладъ-кобурой, и сотня патроновъ даромъ!“ („Триста! Это не серьёзно!“ – восклицает Взыскательный читатель, сообщая, что отпускная цена пистолета системы и работы Германскаго Оружейнаго завода Маузера съ прикладомъ и приборомъ для прочистки – 48 рублей… ну ещё кабуръ на пистолетъ – 3 рубля… негодяи! восклицаю я – рыбинские купцы! Из каталога которых за 1903 год я и взял цитированное объявление… так цену безбожно задирать!… мало их экспроприировали, кровососов! мало!)

Но ведь не пушки же…

Так что из угольных ям „Херсона“ ничего более опасного, чем тропическая змеюка Megalaima flavifrons, она же „барбет“ – (между прочим, цейлонский эндемик – исчезающий вид) видимо, попавшая туда во время бункеровки в Коломбо – извлечено, к сожалению, не было… да и ту гадину Валера Петровский мигом пришиб большой совковой лопатой… “Гринписа» на него не было!

Однако, если штатного вооружения на «Херсоне» не наблюдалось – не считать же за оружие сигнальную мортирку, десяток винтовок у конвойной команды и пяток браунингов у господ офицеров? – то может, следует проявить матросскую смекалку?

Про ГРУЗ-то и забыли, а?

Миноносцы типа «Циклон» были заказаны Невскому судостроительному и механическому заводу в рамках судостроительной программы 1882-1902 года. Постройка частично финансировалась на кредиты судостроительной программы 1898 года «для нужд Дальнего Востока». Особенностью кораблей было то, что их специально строили с возможностью операционного манёвра между театрами военных действий… разумеется, никому в голову не могло придти, что маленькие -152, 4 тонны кораблики, длиной 45 метров и шириной всего 4 метра 91 см, могут самостоятельно дойти хотя бы до Либавы (у них радиус действия был всего-то 300 миль – причём из атаки они должны были возвращаться – под парусами!)… по сути, это были хрупкие корпуса, в своей скорлупе содержащие 2 вертикальных машины тройного расширения мощностью 3700 лошадиных сил каждая и 2 котла Нормана паровозного типа – позволявшие развивать 27 заказанных Адмиралтейством узлов…

Зато они помимо, относительно немецкого прототипа, имели ряд улучшений – например, отдельную каюту командира, раздельный кубрик для кондукторов и матросов… а главное, они были сконструированы по модульному принципу, что позволяло их разбирать и транспортировать хоть по железной дороге, хоть в трюме парохода… правда, прототип, постройки фирмы «Шихау», имел скорость чуть-чуть повыше… 37 узлов! но это ведь ерунда, правда? Ну что из того, что китайский «Хай Лунь», захваченный в Таку и названный «Лейтенант Бураков», был самым быстроходным миноносцем Эскадры? Зато у него были гранаты не той конструкции, то есть торпедные аппараты не того калибра…

Ну-с, из артиллерийского вооружения на миноносцах было по две 47-мм пушки Гочкисса и по одной пятиствольной картечнице Норденфельда… кстати, последнее не означает монструозной конструкции типа средневекового «органа» – когда пять стволов лежат в рядок на одном лафете…

Нет, это были револьверные пушки – причём если в револьвере ствол, как правило, один, и вращается барабан, то в этой пушке магазин был один, неподвижный -а вращались пять стволов… причём вращал их стреляющий, специальной ручкой – такая интересная автоматика на ручном приводе… («Норденфельдов револьверных небыло.» – пишет Взыскательный читатель… Воспоминание современника: «… на исходе неравного боя миноносца „Страшный“ 31 марта 1904 года заменивший командира лейтенант Е.А. Малеев отстреливался от окруживших корабль японских эсминцев из последнего исправного орудия – пятиствольной картечницы Норденфельда»…

Цитата: «Пятиствольная картечница Норденфельда в настоящем её виде вполне удовлетворяет требованиям прочности и простоты механизма, а также безастановочности и безотказности стрельбы. Обращение с орудием вполне удобно и не требует особо подготовленных людей» Из отчёта Арткомитета о испытаниях аж от 1886 года. Стояла на вооружение до 1907 года, а в отдалённых частях Империи, например, на Памире – и позднее… )

И вот в эту минуту боцман ломает ящики – извлекая из недр трюма комплектующие груза… боцману эта затея очень не нравиться… как не нравиться и старшему офицеру, который является суперкарго… за каждое место груза он несёт материальную ответственность!

Но, видит Бог, даже для миноносца такое вооружение как-то… м-да… и поэтому плотники «Херсона» усиленно пилят, строгают и сколачивают… Вы уже догадались?

Правильно. Пушки! С виду – ну совсем как настоящие!

… А в далёкой северной Маньджурии ускоренный пассажирский поезд номер три шёл на Восток… Конечно, это не был тот роскошный экспресс, который по понедельникам, средам, четвергам и субботам отправлялся из Первопрестольной до Дальнего (через Читу и Харбин)… однако, были в ЭТОМ поезде и те некоторые исключительные удобства – которых не было в оббитых плюшем синих «спальных» вагонах пульмановского типа… например, вагоны ЭТОГО поезда были бронированы! То есть в буквальном смысле – ниже окон были приклёпаны броневые листы, и в случае (весьма вероятного) нападения хунхузов пассажирам рекомендовалось ложиться на пол…

А потом, дорога за Харбином была уж очень колоритна! Один Хинганский хребет чего стоил…

При подготовке к строительству для сокращения длины будущего тоннеля под хребтом инженер Бочаров заложил подход по крутому восточному склону в виде полной петли радиусом 320 метров, причём нижний путь проходил в каменной трубе под верхним… не успокоившись подобным авангардизмом, инженер построил на восточном склоне – сразу за станцией с любопытным названием Петля – систему «бочаровских» тупиков… отрезков пути в полкилометра каждый, расположенных в три яруса один под другим в виде зигзага…

С визгом тормозов, со снопом искр, летящих из-под колёс, под которые непрерывно сыпался песок, состав продвигался вниз – и тормозил… а потом снова начинал двигаться вниз, но уже назад – в следующий тупик… а потом снова вперёд… и снова назад…

Семёнов, хоть и был морским человеком – а и его укачало… что же говорить о прочей сухопутной публике? Да, езда по КВЖД была экстремальным развлечением… это ещё пассажиры не догадывались, что дорога условно сдана – с недоделками аж на 57 миллионов золотых рублей…

Проехав станцию Пограничная, Семёнов спокойно вздохнул… скоро Владивосток, Отряд Крейсеров, свой корабль… расслабился он рано…

Глава восьмая. Пираты Хайшеньвая (.).


«Только не держите корабли в наших морях! Где они, как рыбы, вытащенные на берег… Не ограничивайте их поприще дорогою к Амуру и обратно, держите их в Океане, в Китайских и Индийских водах, естественном поприще их подвигов во время войны… У Вас образуются со временем настоящие капитаны, которые будут бояться – только единого, не послужить должным образом Отечеству, и которых не будет вгонять в идиотизм страх начальства!»

Так писал лихой контр-адмирал (в 35 лет!) И.Ф. Лихачёв, который вслед Невельскому присоединял к России её естественные пределы – по побережью Тихого Океана – и который было занял один бесхозный остров… а именно, ЦУСИМУ!

И были, были такие инициативные капитаны – как командир транспорта «Маньджур» Алексей Карлович Шефнер (что бы мы без остзейского немца делали)… который агрессивно занял некий наскоро исследованный иноземными китобоями Port May. И нарёк ему имя ВЛАДИВОСТОК…

К моменту нашей печальной повести ПОРТО-ФРАНКО (о котором так мечтали «пикейные жилеты» славного черноморского города) расцветал на всех своих семи – даже не холмах, а окрестных сопках… и имел в гербе изображение уссурийского тигра (по преданию, того самого, что сожрал первого ханьца, имевшего неосторожность первым поселиться в «Гавани трепангов», именуемой длинноносыми варварами Заливом Золотой Рог… )

Выпуская клубы белого, как вата, пара – паровоз скрипнул тормозами и замер у дебаркадера владивостокского вокзала… точной копии того византийского терема, с высокой крышей, башенками, мозаикой по фасаду – что стоит на Каланчёвской площади в далёкой Москве… насупротив азиатской, с казанским золотым петушком на шпиле, башенки вокзала Рязанского, и обочь строгой казённой классики вокзала Николаевского… По легенде, закладной камень в его основание должен был быть заложен цесаревичем Николаем Александровичем, по возвращении последнего из путешествия в Японию… и чёрт ли понёс обычно «тёплого» и ко всему равнодушного Никки в тот синтоисткий храм? Да ещё приспичило ему, всего-то, «по-маленькому„… ведь, согласитесь, не наложил же он дымящуюся кучу прямо на их священном алтаре? Ну, помочился на стену, с кем не бывает, дело житейское… а они – давай катаной сразу махать… а ещё буддисты!

С умилением думаешь, какая прекрасная жизнь могла бы быть у России! Безвременно ушедший от нас Николай, который стал бы Николаем Вторым – по воспоминаниям современников, мечтал провести своё царствование стойно тишайшему Алексею Михайловичу… эх, какое замечательное было бы время! Никаких тебе войн, никаких потрясений… мирное, неторопливое, степенное житие… к сожалению, История не знает сослагательного наклонения…

Ступившего на перрон Семёнова тут же атаковали с одной стороны, бородатые вокзальные носильщики, в белых фартуках с огромными медными номерными бляхами, а с другой стороны – полдюжины вёртких китайчат в картузах с разноцветными околышами – наперебой предлагая ему „лусые номела, гаспадина капитана, лусые сены, лусые чифань, ваньфань и ханьфань!!!“

А с со всех остальных сторон – потянулись доброжелатели, предлагающие выгодно купить: порошок из костей тигра и тигровый ус, настойку генсенга и сам генсенг – коричневый корешок в виде бегущего человечка, золотые пилюли бессмертия даосов (по десять рублей) и золотые карманные часы (видимо, из американского золота… нет? тогда, тут же на перроне, минуту назад и украденные!) за один только рубль, фарфор из Запретного Города, опий, „самый лусий опий“, и просто погадать… “Пазалати ручку, сахарный! Усю правду расскажу! На войну идёшь, вижу, вижу… всё, что было, есть и будет, всё узнаешь… дай пятачок!»

Чтобы отвязаться, Семёнов сунул пятак, приготовленный для носильщика, куда-то в ворох пёстрых юбок…

Цыганка проворно спрятала пятак… куда, право, и не скажу! Мысли по этому поводу у автора просто невероятные… потом таки добросовестно схватила Семёнова за руку, бегло взглянула на ладонь, замолкла на миг, медленно и печально сказала:«Э-э-э, баро… нА свой пятак назад. Плохо тебе будет, баро… ой как плохо! Берегись красной головы и красной бороды! Иди, баро, иди своей дорогой…» Выроненный пятак зазвенел на асфальте… а старая цыганка сложила левой ладонью «рожки» – древний, отвращающий зло знак…

Пройдя через зал прибытия – Семёнов поднялся вверх по широкой внутренней лестнице – и вышел на первый этаж вокзала… странно, да? А просто вокзал стоит на склоне сопки, и пути проходят ниже, чем расположена Алеутская улица… вдоль которой свежий ветер доносил дыхание океана… вот же она, набережная – десять минут пешком… портальные краны видно прямо с вокзальных ступенек!

Самый центр города – всё здесь, рядышком… Универмаг Кунст и Альберт, крупнейший в Азии, в его строгой немецкой нео-готике… резиденция Губернатора, центральный телеграф, пристань РОПиТ, штаб Сибирской Флотилии…

Значит, надо туда… в гостиницу? Потом, потом…

… Эвальд Антонович Штакельберг, маститый, пятидесятисемилетний старец, покашливая, с сомнением покачал седой головой:«Вот уж не знаю… и зачем Вас Зиновий Павлович к нам загнал? Вакансий у нас в Отряде Крейсеров пока нет… а хотите на „Якут“, а? Нет, право, чудесный транспорт… а может, Вас к пограничникам сосватать, на „Лейтенанта Деденёва“? А? Хотите? Ведь это ТОЖЕ – крейсер… правда – таможенный…» -и честный лифляндец густо покраснел…

«Да мне на миноносец – вот, срочная телеграмма!»

…«Какой ещё миноносец? А-а-а… теперь понимаю! Да, он следовал к нам, один из двух „циклонов“… на „Херсоне“. И где теперь тот „Херсон“? Говорил же, что лучше по железной дороге было бы отправлять… эх, начальство…»

Ах, Рожественский, Рожественский – подложил-таки Семёнову свинью! Ну уж нет! Возвращаться, как обосранный – Семёнов не будет!

«Буду ждать свой корабль, господин контр-адмирал!»

«Ну, воля Ваша… только жалование у Вас будет идти как за штатом… Да, кстати… чтобы Вам по-напрасну во время войны при штабе не мотыляться – вот Вам, голубчик, поручение… поступаете в распоряжение коменданту Владивостокской крепости генералу Г. Н. Казбеку… он у меня давно знающего моряка просит!»

… Как Одессе шумной, рядышком с вокзалом неумолчно бурлил Привоз – так во Владивостоке, совсем рядом с центром города – шипел, скрежетал, звенел на разные гортанные голоса загадочный квартал…

Миллионка – место сосредоточения проживавших во Владивостоке китайцев на берегу Золотого Рога, рядом с центральным пляжем и базаром. Здесь селился китайский люд, прибывающий на постоянное и временное жительство. Возле Миллионки размещался один из самых известных городских базаров – Семеновский, своеобразный Хитров рынок Дальнего Востока. На нем шла торговля с рук всевозможными вещами, в том числе и краденными, и контрабандными товарами. Там же торговали разнообразной свежей рыбой и морепродуктами, доставляемых сюда со стоящих тут же в Семеновском ковше лодок и шаланд.

По официальным данным, в 1903 году в городе Владивостоке, например, проживало 88576 человек. Значительную часть из них – 28474 человека составляли китайцы. Основная масса – около 20 тысяч – проживала в китайских кварталах Миллионки. Это, не считая временных и сезонных китайских рабочих, вместе с которыми общее число китайцев достигало периодами 100 и более тысяч человек.

В лабиринтах дворов и проходов Миллионки находились опиумокурильни, банковки, дома терпимости, фабрики фальшивых денег, пункты скупки краденного.

Чего только стоили названия улиц квартала: «Двор, где на кривизне верхней части дерева повесился хозяин Ван»; «Двор к северу от Двора, где на кривизне верхней части дерева повесился хозяин Ван;» «Двор к югу от двора…», «Двор к востоку…» Романтика-с!

Дома Миллионки служили укрытием для воров, контрабандистов, фальшивомонетчиков и другого уголовного элемента.

Существует легенда, что до сих пор сохранился подземный ход, по которому опиум с причаливающих ночью к берегу шаланд незаметно переправлялся прямо в сердце квартала. В этом «городке в табакерке» находили себе пристанище и банды хунхузов, оперировавших в Приморье.

В первом десятилетии этого века в одном из домов Миллионки неоднократно скрывался главарь одной из банд хунхузов, терроризировавших местное население, Чжан Цзолинь.

Там же, длительное время была база признанного авторитета преступного мира города – Чжан Цзунчана, который, убив хозяина часового магазина в Харбине, бежал в Россию и хунхузничал в районе Владивостока, где контролировал китайские публичные дома, игорные притоны и опиумокурильни.

«Что такое хунхузы?» – спрашивает Взыскательный Читатель… и язвительно добавляет, что он не обязан понимать туземные наречия… абсолютно верно… про мафию все слыхали? Так вот, любой «Каппо ди тутти Каппи» по сравнению с незабвенным Чжан Цзолинем всё равно, что мелкий фраер из Жмеринки насупротив одесского цадика…

Так вот, дорогие мои – хунхузами (от китайского «хун» – красный, «хуцзы» – борода) называли бандформирования, состоявшие из беглых китайских уголовников, люмпенов и просто искателей легкой наживы и вольной жизни. Они промышляли в основном на северо-востоке Китая и совершали постоянные рейды – налеты на близлежащие сопредельные территории, – в том числе и на территорию России.

В современном понимании это были банды занимавшиеся рэкетом.

Полярный исследователь Нансен, посетивший Харбин, так писал о хунхузах в 1903 году: «Насколько чувствительны их налоги, видно из того, что фирма Скидельского во Владивостоке, занимающаяся экспортом кедрового леса, и владеющая здесь в Харбине восемью паровыми лесопильнями, должна в будущем году уплатить хунхузам целых 20000 рублей. Если же не заплатит, ее надсмотрщикам перережут глотки, как уже случилось однажды, когда дань не была уплачена вовремя»… короче, «Если, мосье Апфельбаум, Ви не положите 20 000 рублей под камень на углу Маразлиевской и Мясоедовской, то с Вами может приключиться такое, що вся Одесса за Вас тильки и будет говорить!»

… Не стоило, конечно, Семёнову заходить в эту харчевню… ну уж больно вкусно оттуда пахло! А ел он в последний раз – на Пограничной, какие-то подозрительные «пиросики» – не с котятами ли? Так что, когда юркий бачонок, ухватив его за рукав шинели, стал настойчиво приглашать «гаспадина капитана, ходи-ходи, обеда дёшево, и осенно вкусенно, как сися у лодной мамы!», он не устоял… потому как денег, и вправду… а цены здесь, в европейских ресторанах, как он успел заметить… о-ля-ля! Консоме с пирожками – восемь рублей…

Важный и толстый китаец, щуря от почтения свои глазки так, что они вообще превратились в щёлочки, поминутно кланяясь – подвёл Семёнова к столику, за шёлковой занавесочкой с драконами, и тут же, не спросясь, налил пол-чашки ароматного чая из медного чайника с длинным носиком… и продолжал подливать, пока Семёнов, отхлебнув немного сначала из уважения, а потом с удовольствием делая крохотные глотки удивительно вкусной жидкости с привкусом цветущего жасмина… пытался разобраться в поднесённом ему меню… ну, что это такое «Мраморные яйца»? – «Не-ет, капитана, Ваша кушать не будет…», или «Битва тигра с драконом?» – «Не-е-ет, капитана, Ваша это тоже кушать не будет…» а что такое, извините за выражение, «Манду?» – «Это цзяо-цзы…»

«А что такое цзяо-цзы?» – «Эта, капитана, совсем не вонтон, совсем-совсем!»

«А что такое вонтон?» – «Пельменя, капитана…»

«Вот, неси пельмени!» – «Сколько, капитана будет кушать?»

«Штук… двадцать?» – «Много будет…»

«Ну, штук… десять?» – «Много будет…»

«Да ты что, издеваешься? Я дома по тридцать штук пельменей съедал… неси на пробу десять, потом ещё закажу!» – «Не скушаете… узе несу, узе несу, гаспадина капитана…»

Дорогой читатель, видел ли ты лапоть? Только изящно свернутый в виде головки чеснока… и таких лаптей – на огромном блюде – принесли целый дымящийся паром десяток…

А раскусив первый – истекающий ароматным бульоном – Семёнов чуть не завопил… ну, то есть вкусно было необычайно! Но специй, специй! Да с соевым соусом, да с зелёной ядрёной горчицей! Семёнова не то, что пот пробил – а прямо заполыхала вся утроба, до слёз из глаз…

Насилу справившись с одним пельмешкой, он подумал – что, действительно, погорячился… Насчёт десятка!

Но – воленс ноленс! Русский офицер дал слово чести – и не может отступать… и гордо съел бы он всё заказанное, и испортил бы себе Семёнов весь ЖКТ, заработав как минимум гастрит, ежели бы…

Занавесочка слетела с петель – и из общего «зала», бывшего величиной с ретирадное место в пульмановском вагоне, спиной вперёд вылетел молодой мужчина в чиновничьей форме… сшибая столик с проклятыми пельменями, он грянулся об противоположную стену – заставив фанзу задрожать до основания – и тихо сполз на чистенький, сияющий желтизной, выскобленный пол… перед Семёновым возник здоровенный китаец, в разодранном до пояса халате – из под которого на шею китайца выползал искусно вытатуированный, в цвете – дракон…

Китаец зарычал, перепрыгнул остатки столика, и ухватив волосатыми ручищами чиновника за шею – начал, с усилием, сопя – откручивать тому голову…

Разумеется. Семёнов был далёк от бессмысленного альтруизма… и если бы ему поведали, что указанный чиновник, например, нехорошо обошёлся с родной сестрой китайца – что же, Семёнов предоставил бы негодяя его судьбе… но вообще, нехорошо – когда инородец отрывает голову государственому служащему… плохой пример, знаете ли!

Поэтому Владимир выхватил из рук у окаменевшего трактирщика чайник – и с размаху врезал оным по бритому, с косою – черепу китайца…

Чайник от удара смялся, на голову, плечи и шею головолома полился как бы не кипяток… китаец недоуменно потряс головой, мол, какая муха меня укусила? потом, однако, бросил, видимо, потерявщего сознание чиновника и протянул свои горильи лапы к горлу Семёнова…

«Бах!» – выстрел снизу мгновенно окрасил вытутаированного синего дракона в ярко-алый цвет… потому как кровь из пробитой артерии ударила аж в потолок!

«Ничего себе, заморили червячка!» – невольно скаламбурил Семёнов…

Китаец покачался несколько секунд и рухнул на такой чистенький, аккуратненький пол…

Ещё хрипло дышащий, держащийся левой рукой за горло чиновник опустил дымящийся «бульдог» и откашлявшись, представился: «Коллежский асессор Шкуркин! Я Ваш должник, господин лейтенант!»

… Когда громко топающие сапогами городовые вытащили из «Ароматного Облака Рисовой Лапши» (так называлась харчевня, как любезно известил Семёнова чиновник – оказавшийся помощником владивостокского полицмейстера) уже совсем не агрессивного китайца, Владимир, уже уставший подписывать подсовываемые ему один за другим протоколы, все же спросил:«А это кто… БЫЛ-то?»

«Да… сущая ерунда-с… Чань Миндао… из местных… пиратов!»

Россия, вышедшая к Тихому океану и начавшая обустраиваться на его берегах, столкнулась и с его пиратской вольницей, давно уже облюбовавшей эти отдаленные и безлюдные места. Здесь, пользуясь отсутствием какой либо власти, вовсю беспрепятственно хозяйничали хунхузы.

Архивные документы хранят немало страниц о борьбе с ними. В фонде военного губернатора Приморской области Российского Государственного исторического архива Дальнего Востока сохранилось несколько официальных рапортов за разные годы, в которых говорится о пиратских набегах хунхузов на прибрежные российские воды и их побережье.

Так, Владивостокское полицейское управление доносило Губернатору в июне 1882 года: «11 июня поймано вооруженных 11 хунхузов в заливе Петра Великого близ Русского острова командою, последовавшей для этой цели под начальством офицера на буксирном пароходе. Хунхузы побросали в воду оружие… Пойманные хунхузы 10-го июня настигли три шаланды с манзами (местными оседлыми китайцами и маньчжурами), ограбили 28 человек безоружных манз, заставив их выстрелами из винчестера сдаться, из них шесть человек, связавши, бросили в воду и утопили…».

Во второй половине 80-х годов девятнадцатого века, судя по донесениям, пираты не особо боялись местных властей: например, в качестве места своего базирования они долго использовали несколько укромных бухточек на полуострове Песчаном, расположенном в пределах видимости из Владивостока.

Суда пиратов были быстроходными и обладали хорошими мореходными качествами. Команда состояла из 8 -10 вооруженных пиратов во главе с опытным предводителем. Пиратские суда действовали как в одиночку, так и парами, что позволяло, не опасаясь нападения со стороны других рыбаков, расправляться с выбранной жертвой.

«Использовали хунхузы для проведения своих набегов хорошо отлаженную методику, -пишет Очевидец – Нападения, как правило, совершалось в вечернее время, когда спускались сумерки. В это время многочисленные рыбацкие суда возвращались с уловом домой. Предводитель пиратов принимал решение о том, на какое судно нападать. Пираты нападали только на небольшие рыбацкие суда, где команда состояла из 5-6 человек. В расчет бралось и то, какой груз и сколько его находилось на палубе. Под каким-либо предлогом суда сближались, а остальное уже было делом техники. Изредка совершались набеги и на казенные русские суда с ценным грузом».

Так, сохранилось предание, что на острове Попова, входящем в городскую черту Владивостока, в бухте Алексеева была база пиратов, а на ее обрывистом мысу стояла пиратская смотровая вышка.

До сих пор мыс Проходной, расчлененный глубокими расщелинами, называют «Дворцом царя драконов». Здесь, как считается, пираты казнили пленников и их тела сбрасывали в жертву морским драконам.

После 1880 года пираты из бухты Алексеева перехватили казенное судно, везшее провиант и деньги для оборонительных работ Владивостокской крепости. Это переполнило чашу терпения российских властей, и ночью отряд российских моряков на гребных судах скрытно отправился к острову.

Через перевал моряки вышли к бухте Алексеева. Пиратов без боя перевязали, так как они были пьяны, выпив несколько бочонков водки с захваченного судна. В арсенале пиратов оказались не только мечи, трезубцы, но и многоствольные митральезы, установленные на палубах трех быстроходных джонок. Также было изъято большое количество британских и американских ружей и револьверов.

Однако, захваченных на судне денег – 80 тысяч рублей серебром – не нашли. Выкупивший остров купец Менар, впоследствии не раз предпринимал попытки найти исчезнувшие и, по слухам, припрятанные здесь пиратами деньги.

Но – безрезультатно: прятать клады китайские пираты были мастера. В вершине кекура (столбовидной или конусообразной прибрежной скале естественного происхождения), они ручными бурами проделывали узкую длинную скважину, с таким расчетом, чтобы ее вход приходился в нескольких десятках сантиметров от стенки обрыва. Затем в нее опускали клад и заливали бетоном, замешанным на вынутой породе. Снаружи такой клад был не заметен, и мог быть извлечен только посвященными.

Для уничтожения пиратов, расплодившихся в окрестностях Владивостокской крепости, по распоряжению военного губернатора области командир Владивостокского порта послал миноносец «Янчихе». Однако борьба с местными флибустьерами была очень затруднена тем, что их невозможно было отличить от обычных китайских рыбаков или перевозчиков грузов. Поэтому российские военные моряки устраивали выборочный осмотр рыбацких судов. Если же на каком-либо из них в большом количестве находили оружие, то дальнейших доказательств не требовалось.

Сдача пиратов, как правило, осуществлялась без боя, но в 1890 году произошло два случая, когда пираты пытались уйти от погони отстреливаясь. Огнем флотской артиллерии пиратские суда были уничтожены.

В начале XX века пираты практически не давали о себе знать и нападения их являлись редкими, единичными. Власти стали считать, что с пиратством, в основном, покончено. Но с началом войны в полиции появилась оперативная информация, что пираты сосредоточивают крупные силы на близлежащем острове Русском…

Мощное численностью и великолепно оснащенное технически полицейское управление Владивостока, разумеется, приняло все возможные меры… а именно: господин Шкуркин тут же завёл новую картонную папочку-скоросшиватель, куда и стал складывать поступающие донесения с мест…

Вы ожидали чего-то большего? В состав Управления Полиции Владивостока входило:

Полицмейстер – один,

Следователь – один,

Полицейский надзиратель – о, этих было целых два, уже известный нам Шкуркин, и, извините, Кожуркин… автор не выдумывает…

Переводчик с японского и китайского – был один, как и секретарь… и столоначальник паспортного стола-тоже один… а вот нижних полицейских чинов было аж десять человек… да еще шесть человек числились по вольному найму писцами, сторожами и канцеляристами… и весь бюджет был 8850 рублей за финансовый год…

Ну, ведь и оплачивался нелёгкий полицейский труд в портовом и пограничном городе -щедрой рукой… полицмейстер получал 750 рублей жалования, в год!

Шкуркин получал чуть менее – аж 250, и тоже – в год… вдвое меньше, чем выпускник Восточного института, переводчик князь Сацибели…

А уж городовые… целых сто рублей! Годового жалования…

Ну, правда, у нижних чинов были ещё столовые деньги, чтобы с голоду не протягивали ноги… но всё равно, в месяц выходило около 17 рублей… Очевидец пишет: «Из-за огромной дороговизны товаров даже первой необходимости, привозимых из России (sic!), зарплаты полицейских были крайне низки – любой чернорабочий зарабатывал больше!» А квалифицированный металлист в мастерских порта зарабатывал около сорока рублей в месяц, тогда как паровозный машинист на Уссурийской дороге – до шестидесяти!

А уж как прогрэссивные авторы обличали городового Очумелова – который прикрывал их, авторов, своей грудью за свою копеечную зарплату – за то, что последний пользовался нескудеющей добротой рыночных торговцев… Да Господи! Ещё Петр Великий приказывал заседателям судебным жалования не платить вовзят, понеже кормяться оне от столов своих, как издревле на Руси повелось…

И что с того, что городовой зацепит с прилавка съестное, только на пробу – однако полной жменей? Зато и органолептически исследует, годно ли зацепленное в пищу – заботясь, таким образом, о санитарно-гигиенической безопасности обывателей…

Разумеется, на такую зарплату сложно было подобрать грамотного и ответственного работника… личный состав комплектовался из нижних чинов, уволенных с военной службы… законов они не знали, оперативным мышлением не обладали… и даже не догадывались о существовании такой вещи.

Ну а политические, политические преступления – расследовались лучше? – спросит Взыскательный читатель.

О да, политическим сыском во Владивостоке ведало Жандармское полицейское управление Сибирского жандармского округа. Сила несметная – начальник (в чине полковника), адъютант, начальник секретно-политического отделения в чине ротмистра, два вахмистра, унтер-офицер и… два вольнонаёмных писаря…

Но не волнуйтесь. Был ещё жандармский пост на станции первого класса Владивосток-Пассажирский, от жандармского отделения Уссурийской железной дороги, в количестве двух унтеров… (которые окормляли вдобавок железнодорожный узел, депо и рабочий посёлок при нём)

А во владивостокской крепости – была жандармская пешая команда, тридцать один человек, по штату – который никогда не был полным… так что БЫЛО кому бороться и с революционистами, и со шпионами, и даже с пиратами…

Теперь – сравните число полицейских, кровавых цепных псов тюрьмы народов с численностью обычного отделения милиции дэмократической россиянии…

… Но с пиратами всё равно надо было что-то делать!

«… Вы, Владимир, какого года – шестьдесят седьмого? Значит, на год меня старше… я -шестьдесят восьмого… из хохлов буду, село Лебедин Харьковской губернии… закончил Михайловское, служил на Востоке, в бухте Ольга, в пешей горной батарее… затяжной выстрел. Ну, Вы артиллерист, понимаете что к чему… хорошо, левый глаз удалось сохранить, и рука правая действует… почти… со службы уволился, думаю – в Россию возвращаться? И что я там делать буду? У бати на пасеке мёд качать?

Э-э-э… я не дид во сто лет… Уволившись в запас, поступил служить приставом Ольгинского участка Южно-Уссурийского округа. Служба пошла… В 1903 перевели помощником владивостокского полицмейстера… ну вот и дошли. Заходите!»

… Начальник штаба Владивостокской Крепости встретил гостей с распростёртыми объятиями: «Ну наконец-то… мы уж вас, признаться заждались… о Вас, господин лейтенант, из флотского Штаба уже два часа как телефонировали… вот, не хотите ли сигаретку? Кубинская, „Romeo“… А может, чайку – или что покрепче?

Господа, буду краток… уже накануне войны наш Владивосток буквально кишел японскими лазутчиками и шпионами, рядившимися в фотографов, торговцев, заводских мастеровых, носильщиков, в китайцев, корейцев… Да вот, даже штатские это заметили – вот свежий нумер – журнал „Сибирские вопросы“ по поводу обилия у нас накануне войны японских шпионов и их безнаказанной деятельности пишет, не без издевки, что, по сути, „крепость Владивосток и крепость Порт-Артур были построены руками японских шпионов“.

Однако, к прискорбию, мы на них мало обращали внимания!

Доходило буквально до того, что даже рядовые владивостокские обыватели задерживали у военных объектов подозрительных „художников“, „геодезистов“ и прочих „натуралистов-энтомологов“ азиатской национальности, производящих подозрительные записи и „зарисовки с натуры“. Всех их тащили в полицию для разборки, однако подозрительных субъектов, как правило, вскоре отпускали.

Такая же вопиющая картина беспечности наблюдалась и в нашей главной базе на Тихом океане – в Артуре, что при начале боевых действий там аукнулось нашим морякам по полной программе…»

Семёнов, с грустью:«Да, что есть, то есть… Ваше Превосходительство, что слышно из Артура?»

«Да ничего хорошего… вот, „Боярин“ подорвался…»

«Как подорвался?! Да ведь я сначала на него старшим офицером предполагался…»

«Эх, мы предполагаем – а Господь располагает… вот так и подорвался… шёл на выручку „Енисею“, дрейфовавшему после подрыва у Талиенвана…»

«Как?! И „Енисей?!“»

«Да вот так… хорошо, „Силач“ из Артура подоспел, вместе с „Гиляком“… отбуксировали голубчиков в Дальний… командир, говорят, сильно убивался, Степанов – Вы его не знаете, часом?»

«Конечно, знаю… прекрасный минёр… вот так дела…»

«Да, дела – как сажа бела… у нас тут тоже вчера была катавасия…»

Шкуркин:«Это Вы, Ваше Превосходительство, про стрельбу по Миллионке?»

«Да уж хорошо, что хоть не по „Светланке“… представьте, господин лейтенант, вчера средь бела несколько японцев в окружении группы китайцев-хунхузов с оружием в руках объявились на Безымянной батарее, где пытались зарисовать расположение ее позиций и, возможно, что-либо там натворить.

Наши бойцы-часовые, начитавшись и наслушавшись приказов о шпионах и бдительности, должно быть, угрелись в тепле и мирно вздремнули тем временем.

Хорошо, что в отличие от православного воинства, бдил в оба некий мещанин Чекулаев, околачивавшийся по какой-то надобности у батареи, не иначе – дрова воровал.

Он-то и поднял тревогу. Заметив опасность, лазутчики кинулись на поджидавшие их две быстроходные шлюпки у берега Семеновского ковша и дали ходу.

Преследователи же на старом баркасе ощущали себя не лучше, чем на панцире древней черепахи. Натурально, завязалась перестрелка.

Причем в дело вступили и орудия Безымянной батареи (уникальный факт, господа: Владивостокская крепость, не сделав ещё за всю историю своего существования ни единого выстрела по вражескому флоту, вынуждена была открыть пальбу по японским шпионам!).

Стрельба оказалась удачной (правда, не ясно, выстрел из орудия или винтовки был более точным): японско-хунхузская братия, потеряв одного спутника раненым, сдалась на милость победителей. Вот такие страсти-мордасти порой случаются у нас в Амурском заливе!»

Шкуркин, очень осторожно:«Осмелюсь добавить, что некоторые снаряды с перелётом ложились по Семёновскому рынку – где наша шантрапа, воспользовавшись замятней, перевыполнила годовой план по карманной тяге…»

«Экая беда… все ведь живы? А порядочные люди на Миллионку не ходят…»

Семёнов, припомнив «Ароматное облако» и недоеденные пельмени, за которые он так и не расплатился – в смущении потупился…

«Но вот что – в конце концов, всему есть предел, и Его Превосходительство, Комендант Крепости изволил приказать: вычистить окрестности Владивостока от проклятых водоплавающих китаёз бандитского обличья! Сроку Вам, господа – неделя! Желаю удачи…»

…«Нет, ну почему именно Я?!»

«А кто же тогда? Речь-то не о просто китаёзах, а об их особливой разновидности – Chinois aquatique… с перепонками на задних лапках, хе-хе… Вам, господин лейтенант, и карты в руки – морские… на суше, положим, я вполне потентен, а на водах – извините… укачивает-с! И вообще я воды боюсь. Был, знаете, у меня в жизни случай – ещё будучи младенцем, уронила меня нянька с лавы в ставок – подмывала, труперда, мою попку розовую… а я скользкий, вывернулся – и в омут бух!»

«И что?»

«Да что… утоп к чертям собачьим… шутка. Но воду с тех пор предпочитаю только в самоваре. Однако пришли.»

«Куда на этот раз Вы, любезнейший Павел свет Васильевич, меня завели?»

«Ну как куда – на гарнизонную гаупвахту, разумеется…»

…«Э-э-э, гамарджоба, генацвале! Вино принёс?»

«И тебе не хватать, твоё сиятельство… Нет, вина я не принёс… рекомендую. Наш переводчик с язык незнаемых, гордИй кнАз, Виссарион сын Иосифов, князь Ткемали… ой, извини, Саперави? Вазисубани? Борджоми?»

«Ну хватит уже, а – сам ти – гроза и ужас ломовИх извозчиков… Я Виссарион Сацибели, титулярный советник…»

«Ага… и герой популярной, душещипательной песни: „Он был титулярный советник, Она – генеральшей была… “ Отнюдь! – пишет Взыскательный Читатель, Романс Даргомыжского-Вайнберга: Он был титулярный советник, Она – генеральская дочь; (А НЕ ГЕНЕРАЛЬША)… всё так, только это такой полицейский юмор, ГРОТЕСК(с)»

«Э-э, слющай, какой-такой генеральша… тут на весь Владик я один переводчик – не до генеральш… а Вы, господин лейтенант, на вчерашний улов пришли полюбоваться?

Извольте, вот Вам: два маньджура, три сычуаньца, два шандуньца, один шанхаец – и в довесок два коренных Ниппонца, первый, скорее, с Цуруги, а второй – вероятно, с Идзумо… впрочем, я могу и ошибаться… тогда уж точно с Муцу…»

«Слушай, Вася, а как ты их вообще различаешь-то? Я вот, китайца от корейца с трудом отличу…»

«Да ты, Паша, мингрела от абхаза, и то не отличишь… разные они, по лицу, по телосложению, разрезу глаз, цвету кожи и волос, по особенностям поведения, ну и конечно – акцент… ухо режет…»

«В смысле, настолько речь отличается?»

«Нет, ЯПОНЕЦ ШАНХАЙЦУ УХО РЭЖЭТ!!»

И в правду – один из азиатов, зажав голову другого азиата между своих худых коленок, старательно перепиливал ему ушной хрящ крохотным осколочком стекла…

… Оттащив с помощью подоспевшего выводного вконец озверевшего ухореза, в процессе оттаскивания до крови прокусившего владивостокскому князю левую ладонь, и милосердно приложив к голове потерпевшего пук свежей корпии, Шкуркин разразился длительной тирадой, изобиловавшей шипением, мяуканьем, цоканьем и чуть ли не канареечным свистом…

Сиятельный лингвист, в этот момент мочившийся в рассуждении защиты от заражения крови на свою укушенную ладонь (причём делавший это так, чтобы брызги мочи непременно летели на укусившего его японца) только одобрительно кивал головой… только раза два произношение поправил…

Китаец односложно отвечал…

«Ну что я могу сказать… обиделся на него наниматель – зачем русским сдавался? Они приехали, японцы то есть, к ним в стан третьего дня… привезли оружие, деньги, опиум… что-то готовят… крупное дело… мина? Как можно заминировать уголь? Чушь какая-то… атака на город? Это зимой-то? Не поверю, никогда такого не бывало, чтобы офицеры японского Императорского Флота связались с бандитами… ну, я понимаю, границу там нелегально перейти, в проводники нанять… но… убийство? какое убийство?»

В этот момент тихо сидевший на корточках в дальнем углу камеры второй японец вдруг оттолкнулся от пола, распрямился – как будто туго сжатая стальная пружина – и, буквально пролетев несколько метров – глубоко вонзил большие пальцы обеих рук в глазницы разговорчивого китайца… когда нападавшего оттащили, его ногти были не только окровавлены – но и испачканы чем-то серым, студенистым…

Семёнова обильно вытошнило. Прямо на князя Сацибели.

… Полчаса спустя потрясённый лейтенант Флота Российского подавленно шагал в компании молчаливых Шкуркина и Сацибели по владивостокским улицам…

Ныряя по выбоинам, пересекая лужи, похожие на пруды, жмурясь и прикрываясь, как можно, от брызг жидкой грязи, снопами вздымавшихся из под ног лошадей и колес экипажей, он, стараясь отвлечься от тягостного впечатления, невольно всматривался, пытаясь уловить и запечатлеть в своей памяти общую картину, общее настроение города.

Поминутно попадались обозы, отмеченные красными флажками; тяжело громыхали зарядные ящики артиллерии; рысили легкие одноколки стрелков; тащились неуклюжие китайские телеги на огромных деревянных сплошных колёсах, запряженные лошадьми, мулами, ослами; высоко подобрав полы шинелей, шагали при них конвойные солдаты; ревели ослы, до надрыва кричали и ссорились между собою китайские и корейские погонщики; беззастенчиво пользовались всем богатством русского языка ездовые; с озабоченным видом, привстав на стременах, сновали казаки-ординарцы; с музыкой проходили какие-то войсковые части; в порту грохотали лебедки спешно разгружающихся пароходов; гудели свистки и сирены; пыхтели буксиры, перетаскивавшие баржу; четко рисуясь в небе, поворачивались, наклонялись и подымались, словно щупальца каких-то чудовищ, стрелы портальных кранов; слышался лязг железа, слова команды, шипение пара; откуда-то долетали обрывки «Дубинушки» и размеренные выкрикивания китайцев, что-то тащивших или поднимающих. А надо всем – ярко-голубое небо, ослепительное солнце и гомон разноязычной толпы.

«Какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний…»(с)

И тем не менее казалось, что в этой суете, в этом лихорадочном оживлении не было ни растерянности, ни бестолочи.

Чувствовалось, что каждый делает свое дело и уверен, что выполнит его, как должно. Огромная машина, которую называют военной организацией и которую в мирное время лишь по частям проверяют и «проворачивают в холостую», сейчас работала полным ходом.

Все были при своём деле, и все делали своё дело… только Семёнов сейчас чувствовал свою глубокую ненужность… ну что он мог понимать в этой странной, чудовищно чуждой и чудовищно жестокой жизни и как он мог исполнить порученную ему задачу? Все глупо, бессмысленно и ненужно… Господи, стыдно-то как… ну Шкуркин, человек военный, поймёт… а князь – штатский… что он -то подумает?

«Э-э… господин лейтенант, право слово… нэ расстраивайтесь Вы так! Я, когда только курс кончил – и в полицию поступил, по семейным обстоятельствам, в первое же дежурство попал на задержание Женьки-Потрошителя… помните, Павел Васильевич?»

«Ещё бы не помнить… вломился он это в дом генеральши Поповой и все стулья работы мастера Гамбса изрубил – искал в них что-то, а когда не нашёл – изрубил с досады генеральшу, горничную, кухарку, генеральшиного мопсика, генеральшиного полосатого кота и дворника дядю Фёдора – который зашёл полюбопытствовать, кто это там расшумелся в бельэтаже? Кровиш-ш-ши было…»

«Ага, ага… а когда свой тяжкий труд закончил – лёг на кушетку да и заснул сном праведника… Квартального генеральшины соседи, что из полуподвала, вызвали – у них потолок кровью набух, аж штукатурка отвалилась… а поскольку были они китайские прачки – то переводить их показания пришлось мне… вот уж я тогда насмотрелся на парное… особенно запомнился полосатый, серенький кошачий хвост, висящий на листе фикуса…»

Семёнов:«Б-б-б-лу-а-ааа…»

… Миновав Светланскую, трое новых знакомцев не торопясь стали подниматься вверх по тихому Киевскому спуску… трёхэтажные краснокирпичные дома мало-помалу сменились уютными белёными домиками с мезонинами, за штакетником которых летом, наверное, цвела густая сирень…

Семёнов с опаской осведомился:«Куда… на этот раз?»

На что получил тут же исчерпывающий ответ:«К вдове Грицацуенко… милейшая женщина!»

«А… зачем?»

«Ну как зачэм? За этим… за самИм… гы-гы.»

«Не слушайте Вы его, Владимир Иванович… ему бы только поржать. На постой Вас сейчас определим…»

«Да Вы что, господа… какой ещё постой?»

«Господин лейтенант, скажите честно – у Вас деньги есть? Я так и думал. Так что в гостиницу Вам соваться не след. Потому как с войной к нам понаехало столько… негоциантов, мать иху… как мухи слетелись, подлецы… так что содержатели цены вдёрнули выше небес, мне ли не знать! Я, изволите ли видеть, соблюдением законодательства в области торговли и услуг ведаю…»

«Всэх извозчиков загонял, слюшай!»

«И буду гонять! Это что же, драть шестьдесят копеек серебром за десятиминутную поездку?! Хватит с них и пятиалтынного!»

«Нет, господа – увольте, ни к какой Грицацуенко я не пойду. Вот, я в Морском собрании переночую…»

«На полу? Потому что ночью там все бильярдные столы заняты – на них молодые мичмана ночуют… а лейтенанты – те в более привилегированном положении, спят на столах в Морской библиотеке… да только там место надо с обеда занимать…»

Семёнов загрустил… с его простуженными почками вариант ночёвки на полу, а равно на лавочке в парке – был нежелателен…

«Нет, Владимир Иванович, и не спорьте… тем более, я соседствую – рядышком с Вами, так что по тревоге не далеко будет бежать… сожалею, что к себе ночевать не могу пригласить, потому – мы вчетвером в одной комнатке ютимся… а в чуланчике у нас князь проживает… Вы там с ним вдвоём не уместитесь…»

«А что же Вы сами, Виссарион Иосифович, у этой… вдовы… не поселились?»

«А он… не может… гы-гы.»

«Вах, что гы-гы?! Сам ты, Пашка, гы-гы… сущеглупый, а ещё коллежский асессор…»

«Да ладно, Вася, не обижайся… погодите, господа, я быстренько…»

Шкуркин отворил звякнувшую колокольчиком дверь с огромной вывеской над ней «Сун Хуйсяо, луТший Чай О-олонг и проТчия колониальныя товары», солидно откашлялся и решительно шагнул за высокий порог…

Буквально через минуту он вышел с огромным бумажным пакетом в руках, сопровождаемый поминутно кланяющимся китайцем с длинной бородой из трёх седых волосинок…

«Ну вот, теперь и чай есть, и к чаю кое-чего тоже…»

Семёнов решительно достал из бокового кармана форменного пальто тощий кошелёк:«Сколько Я Вам должен?»

Князь и Шкуркин удивлённо на него уставились:«Должны? Почему должны?»

«Ну… за чай… и прочее… я, господа, так не привык, прошу взять меня в долю по расходам!»

«Да бросьте Вы… это так… маленький хабар… буду я ещё Суню деньги платить! Он, паразит, у меня без вида на жительство живёт, торгует без лицензии – так что пусть своего Конфуция благодарит за мою доброту!»

Семёнов помрачнел лицом…«Извините, господа… я данное во взятку – не ем… и где Вы сказали, тут Морское собрание?»

Шкуркин покраснел, швырнул звякнувший стеклом пакет на булыжную мостовую:«Что же, я взяточник, выходит? Да за такие слова… Прошу Вас, господин лейтенант, дать мне удовлетворение!»

«С удовольствием… где и когда?!»

«Господа, прошу Вас немедленно прекратить! Как Вам не стыдно? Война идёт, русские люди сейчас погибают, а Вы что затеяли? Павел Васильевич, не ожидал от Вас! Господин лейтенант – наш гость! Как так можно, гостя убивать? Что о нас люди подумают?

А Вы, тоже хороши! Вы кого взяточником назвали, а? Нет, Паша, не останавливай меня! Да ему купец Громов сто тысяч давал, чтобы он уголовное дело по убийству Анфисы Козыревой развалил? А Паша – не взял! Потому что честный человек! А пакет этот сраный… да у Паши двое детишек, пяти и трёх лет, и жена больная… Вы хоть раз одной картошиной на четверых ужинали, моралист Вы наш?

Эх-е-хе… а я Вас вначале за человека принял… пойдём, Паша… сытый голодного не разумеет…»

«Постойте, господа… извините меня… я не подумал… виноват»

«Да ладно, я тоже вспылил… чего-там, дайте Вашу руку…»

«Вах, я сэйчас прослэзюсь… бутИлка разбили, чайнИй колбаса барбос утащил… жИирать нечЭго… ладно. У меня рубль в заначке есть, пойдём, купим… странное ощущение, за хурда-мурда дЭньги платить… забавно, да?!»

… Мягко шипит и посвистывает самоварчик (тульский, с медалями) на белоснежной скатерти под уютным жёлто-масленым светом керосиновой лампы… на скатерти – чашки с потёртым золотым ободком, варенье из крыжовника в крохотных стеклянных чашечках, на тарелке – нарезанная «Докторская» колбаса («Небыло тогда докторской колбасы.» – возмущается Взыскательный читатель… Дорогой читатель! В прейскуранте Рыбинского Торгового дома «Купец» за 1912 год приведена «Колбаса по-докторски, варёная, телячья – 28 копеек за один фунт…».) и вскрытая жестянка с ревельскими шпротами, перевезённая через половину земного шара… тихо, уютно… за таким столом надо тягать из сатинового мешка деревянные бочоночки лото, приговаривая «Барабанные палочки» или «Номер восемь – половинку просим»…

Только разговор идёт совсем не о детских успехах в гимназии или о уж-ж-жасной семейной драме («Представляете, возвращается наш полицмейстер из Хабаровска, натурально, кидается в спальню, распахивает шкаф… а там НИКОГО! – Да, постарела полицмейстерша, сильно сдала»)…

«… все началось летом прошлого, девятьсот третьего года… Вначале пропажи джонок да шаланд никак не связывали с действиями хунхузов. Власти ведь постановили, что с пиратами давно покончено, и списывали все на несчастные случаи на море.

Но, когда случаи невозвращения рыбаков в родную гавань участились, то мы этим всерьез заинтересовались: из рыбаков никто не возвращался живым домой, а несколько раз на берег выносило обезглавленные трупы… Слух о кровавых злодеяниях быстро распространился по городу и прибрежным поселениям. Рыбаки в разгар летнего сезона перестали выходить в море, опасаясь пиратов. Владивосток практически лишился свежей рыбы.

Из агентурных сведений мне стало известно, что пираты при захвате судов прибегают к крайним мерам, не оставляя свидетелей своих разбоев.

Всех, кто им попадался на пути, они или топили, связывая своим жертвам руки и ноги, или привязывая на шею какой-либо груз, или просто перерезали им горло. Имеющиеся на борту ценности, а также выловленную жертвами рыбу и морепродукты, они захватывали как трофей.

Часть добытого шла пиратам на пропитание, а часть привозилась в Семеновский ковш, на наш крупный городской рыбный базар, и продавалась оптом перекупщикам морепродуктов.

Иногда морские разбойники сами занимались продажей рыбы под видом торговцев!Потому как отличить пирата от рядового китайского торговца рыбой было практически невозможно, как и от рыбака.

Тем более, что бандиты принимали необходимые меры безопасности: захваченные шаланды или джонки, они уводили в укромные места и, после того, как проходило время и поиски заканчивались, их продавали, или же после перегрузки морепродуктов топили на месте, пряча, так сказать, концы в воду.

На захваченных судах хунхузы никогда не появлялись в городе в среде рыбаков, так как последние могли по определенным, известным им приметам опознать лодки своих погибших товарищей. На вырученные от продажи морепродуктов, а иногда и лодок деньги, пираты закупали необходимые съестные и иные припасы, оружие.

Но мало-помалу положение стало проясняться… курочка по зёрнышку клюёт! Агентура потихоньку села хунхузам на хвост – тайный агент сообщил приставу Раздольнинского стана о том, что в районе устья реки Суйфун находится около 200 хунхузов, вооруженных берданками и трехлинейными винтовками.

Полностью сведения проверить не удалось. Косвенные же данные подтверждали, что в этом районе действительно находится крупная шайка хунхузов. Она действовала и на суше и на море, располагая быстроходными парусными лодками и шхунами.

Военный губернатор принял решение, и из села Раздольного, где находился военный гарнизон, под покровом ночи выступил на облаву отряд стрелков во главе с офицером. Сопровождал отряд и пристав стана.

Хунхузов отряд не обнаружил, но на месте их лагеря на берегу Суйфуна были найдены шалаши, остатки пищи и догоравшие костры. Судя по всему, разыскиваемые снялись из лагеря незадолго до появления солдат, кем-то заранее предупрежденные.

Преследование также ничего не дало. Вероятно, шайка хунхузов ушла на юг в сторону Посьета, или на запад – в сторону Маньчжурии.»

«Вы сказали – кем-то предупреждённые?»

«Точно так-с… хунхузы не могли бы жить и бандитствовать, коли не пользовались бы поддержкой и помощью местного населения, манз то есть…

Они их и покормят, и предупредят, если что…»

«А почему их китайцы поддерживают?»

«Так свои хунхузы не дают грабить своих китайцев хунхузам чужим, пришлым… и сами грабят очень деликатно, три шкуры не спускают… ограничиваются только одной! Как говорят, „Если ты боишься речного Дракона – заведи себе дракона Небесного!“

А потом, манзам от своих хунхузов – тоже прибыль… краденое сбывают, молодёжь в банды уходит, житейского опыта набираться, к свадьбе денег накопить…»

«И что, со всеми местными жителями у пиратов такая идиллия?»

«Отнюдь. Наш русский переселенец не для того от своего барина на край света удирал, чтобы чужого бандита себе на шею накачать! Вообще, народ у нас резкий, обид не прощает…»

«Паша, ты про Гека расскажи!»

«К тому и веду… Самым известным случаем нападения хунхузов на русскую территорию считается нападение на семью первопоселенцев Янковского и Гека в тридцати всего верстах от Владивостока. Как-то раз оба хозяина уехали из своей заимки на шхуне для перевозки имущества и в это время хунхузы напали на поселение, убили жену, воспитанника Гека и всех рабочих. Они разграбили и сожгли только что возведенные постройки и через горы ушли в Маньчжурию. Вернувшиеся хозяева снарядили погоню через границу.

У китайцев потом бытовала легенда, что Гек (являвшийся знаменитым китобоем), решил мстить им, и дни и ночи сидит на своем мысу, и бьет прямо в глаз всех проходящих и проплывающих китайцев…»

«А это и вправду легенда?»

«Разумеется… ну, бьёт он их, положим. Но уж не точно в глаз, и уж, конечно, не всех кого попало… это же явное преувеличение…»

«Ну а как же… полиция?!»

«А что полиция… жалоб от китайцев – ведь нет? А из гарпунного ружья стрельбой баловаться – закон не воспрещает…

Да, ну что же… К осени, вроде, всё утихло… однако второго января во Владивостоке по донесениям полицейской агентуры вдруг один за другим нелегально объявились известнейший главарь хунхузов Чжан Цзолинь, и признанный авторитет китайского преступного мира – Чжан Цзунчан. Вскоре в районе Миллионки было зафиксировано несколько перестрелок между китайскими бандами Чжан Цзолиня – Чжан Цзунчана и бандой местных уголовников, возглавляемой рецидивистом Павлом Хундахадзе (он же Мжавия).

И сдаётся мне, что их появление напрямую связано с „Золотом Аскольда“…»

(Ретроспекция.

В двадцати пяти милях к югу от Владивостока волны Японского моря плещут о крутые, обрывистые берега вогнутого подковой неуютного, гористого острова, носящего русское имя варяжского князя…

Остров был известен еще морякам государства Бохай. Много раз суда с бохайскими послами проплывали мимо него в страну Ямато. Добытчики морской капусты называли остров Циндао – Зелёный… а китайские старатели называли его Лефу, что значит – Добычливый…

Потому как на острове -водилось золото!

Первое упоминание о существовании сокровищ китайских пиратов относится к 1868 году, когда русские войска, при поддержке казачества и моряков, провели ряд операций по выселению китайцев – старателей с острова Аскольд. Тогда, после официального перехода Края во владение Российской Империи, у новых мест стали появляться новые хозяева.

По просьбе поселенцев, отряд военных моряков высадился на острове, где и обнаружил несколько сотен китайцев, незаконно промышлявших золотодобычей.

Завязалась перестрелка. С обеих сторон появились убитые и раненые. Выселили китайцев только со второго захода. Вытесненные с острова китайцы, уходя на свою территорию, сожгли несколько русских сел. Однако золота на Аскольде у старателей конфисковали всего несколько фунтов. Пленные пояснили, что все золото они регулярно сдавали своим хозяевам – хунхузам, которые и увозили его куда-то на своих шаландах.

Через несколько дней, когда операция по выдворению китайцев перешла с суши на море, на одной из захваченных шаланд хунхузов, солдатами была обнаружена сумка с китайскими картами и документами, которые в срочном порядке для перевода и расшифровки были отправлены в Сучан.

Однако до Сучана отряд не добрался. Его настигли хунхузы, высадившиеся с кораблей и бросившиеся в погоню за документами. Посланные новые русские воинские части вновь догнали и разбили «краснобородых», но бумаги, отбитые китайцами, исчезли…

Лишь со слов безграмотных солдат, ранее видевших эти карты, стало известно, что на них был изображен какой-то остров.

Документы «всплыли», когда на острове Русском близ Владивостока проводилась зачистка пиратских баз в 1882 году. Но пропали снова.

Отставной армейский офицер Павел Шкуркин, заинтересовавшись историей сокровища хунхузов, помощником владивостокского полицмейстера в июле 1903 года принял участие в рейде против пиратов на Русском острове.

Шкуркин был уверен, что даже если оригиналы карт сокровищ и «уплыли» за границу, то в любом случае в Приморье остались их копии.

Начавшееся полицейское расследование установило, что сумку с бумагами в качестве сувенира в 1882 году присвоил один из казаков, участвовавших в «зачистке» острова. Но, к тому времени бумаг у него уже не было, – он продал их за 500 рублей какому-то проезжему купцу-иностранцу. На эти деньги в то время можно было приобрести трех лошадей. Что казак и сделал.

Как оказалось впоследствии, купцом этим был некий Вишняк… )

…«Ну, Вишняк… а кто он?»

«Да теперь уже и никто… мёртвый труп! Где-то после Рождества на льду Золотого Рога Ваши же моряки нашли тело с петлёй на шее… поскольку непосредственно на льду от несчастной любви окончить свою жизнь – очень трудно, особенно самоповешением – возбудили уголовное дело…

В кармане покойного нашли квитанцию часовщика… по ней – установили, что тело принадлежит Исааку сыну Иакова Вишняку – мещанину града Одессы, ранее не судимому, иудею…

Провели обыск по месту жительства…»

«И что?»

«Ничего… Выяснилось, что Вишняк вышел днем из гостиницы, имея при себе большую сумму денег в ассигнациях, и назад не возвращался. В номере же было все перевернуто и, судя по всему, что-то украдено. Горничная при опросе показала, что вечером в день убийства она видела сбегающего с большой поспешностью по черной лестнице гостиницы человека кавказского типа, приметы которого она и дала полиции. Благодаря активным действиям агентов было установлено, что к убийству Вишняка причастна шайка, состоящая из нескольких человек во главе с неким грузином…»

«И это всё?»

«И это всё, что знаем мы… но знают ли об этом те, кому это ОЧЕНЬ нужно?»

… Квартальный надзиратель Осип Гуляйбаба был правильным «ментом»… может, читатель, вы не знаете, что такое «мент»?

В жаргоне преступного мира России слово известно еще до революции. Так называли и полицейских, и тюремщиков. В «Списке слов воровского языка, известных полицейским чинам Ростовского-на-Дону округа» (1914) читаем: «МЕНТ – околоточный надзиратель, полицейский урядник, стражник или городовой».

Ряд исследователей считает, что слово проникло в русскую «феню»(первоначально потаённый язык офеней – уличных торговцев) из польского криминального сленга, где обозначало тюремного надзирателя. Но в польском-то откуда «мент» взялся?

«Мент» – слово венгерское (хотя действительно попало к нам через Польшу). По-венгерски «mente» значит – «плащ, накидка». В русском языке более популярна уменьшительно-ласкательная форма «ментик» – как объяснял В. Даль, «гусарская епанечка, накидка, верхняя куртка, венгерка» («Толковый словарь»). Но что общего между накидкой и защитниками правопорядка?

Дело в том, что полицейские Австро-Венгерской империи носили плащи-накидки, потому их и называли «ментами» – «плащами» (в русском жаргоне милиционеров называют «красные шапочки» – по цвету околыша на форменной фуражке).

Связь русского «мента» с венгерским плащом легко подтвердить. Так, жаргонные словари отмечают помимо «мент» и другие формы слова. Например, в словаре «Из лексикона ростовских босяков и беспризорников» (1929) встречаем «ментух» – искаженное «ментик». Словарь «Блатная музыка» (1927) фиксирует форму «метик» – надзиратель тюрьмы: конечно же, имеется в виду «ментик».

Любопытно, что «деловые» жители Австро-Венгрии примечали своих полицейских не только по плащу. Вспомним эпизод с пребыванием бравого солдата Швейка в полицейском комиссариате:

«Швейк между тем с интересом рассматривал надписи, нацарапанные на стенах. В одной из надписей какой-то арестант объявлял полиции войну не на живот, а на смерть… Другой арестованный написал: „Ну вас к черту, петухи!“»

(Я. Гашек. «Похождения бравого солдата Швейка»)

Спроси обитателя нынешних российских мест лишения свободы, кого имел в виду неведомый арестант под словом «петухи», он сходу ответит: конечно же, пассивных педерастов! Именно их называют у нас в тюрьмах и колониях «петухами». Но вот в Чехии «петухами» обзывали полицейских – те носили каски с петушиными перьями!

Во времена ГУЛАГа слово «мент» чуть не исчезло из блатного жаргона.

Некоторое время оно считалось «устаревшим», вытесняемое еще с 20-х годов словом «мусор»(Московский Уголовный Сыск, на значке – легавая собака, отсюда – «легавый» «Отнюдь! – пишет Взыскательный Читатель – это популярный миф. Я сам как журналист, увы, причастен к его тиражированию. Но. В прошлом году сподобился побывать в закрытом музее МУРа. Читаю удостоверение Трепалова (его первого начальника): „Дано сие тов Трепалову в том, что он состоит в уголовном розыске… “. Тут меня и пробило. Сунулся смотреть давным-давно знакомое „Положение об организации отделов уголовного розыска“ 1918 года. Слова „сыск“ нет, везде „розыск“. Полезли с начальником музея в прошлое. У Маршалка, который возглавлял московских сыщиков при временном правительстве, тоже был „розыск“. А МУС – это до революции. Полицейские чины имели личные номера; причем если городовой носил номер буквально на лбу (металлическая лента на папахе), то сыщик прятал номерной жетон за отворотом лацкана. Вот на нем-то и была аббревиатура МУС. (Таким образом сыщика отделяли от других сотрудников Московской сыскной полиции, в состав которой входили, помимо собственно сыска, „общий журнал“) (т. е. регистрация), „стол судимости“ (учета) и др). Теперь самое забавное. Дабы не потерять жетон, служивший удостоверением, его прикручивали гайкой, которая оказывалась на виду. Агент волен был прикрывать ее чем угодно, хоть бутоньеркой. Однако массовым средством маскировки служил значок добровольного общества охотников с изображением сеттера. История умалчивает, была ли это мода тайных агентов, или какой-нибудь полицейский бюрократ заготовил значки централизованно.»

Но в конце концов борьба закончилась вничью, и оба слова прекрасно сосуществуют. Причем производных от коротенького «мента» – великое множество. Например, милиционеров называют, помимо уменьшительного «ментик», еще и «ментозавр», «ментяра». Есть ласковое – «ментёныш» (выпускник Школы Милиции). Помещение милиции – это «ментовка», «ментярня», «ментура» и даже шикарное «ментхауз» (по созвучию с «Пентхауз»).

И последнее замечание. Запомните: правильно говорить – «мент поганый», но ни в коем случае не «позорный»! «Позорным» бывает только «волк». Итак: «мент» – «поганый», «волк» – «позорный». Не перепутайте!

А что такое мент правильный? Это совсем не то, что мент гнилой…

У «бродяг» – преступного элемента – очень строго понимается «правило»: «Мы бежим – ты, начальник, догоняешь…»

И никогда правильный бродяга не предъявит правильному менту – за то, что тот его повязал…«Твоя власть – ты банкуешь!»

Но если мент берёт отступное, или «отпускное» («Ты куда едешь отдыхать? – На Канары… На какие шиши? – Отпускные получил! – Ничего себе отпускные! – А это смотря, кого отпустишь!») – он становится таким, как все…

То есть его используют – но не уважают… («Я считала – ты скокарь, трам-парам, или вор – авторитет… Оказалось – просто тварь, трам-парам, запомоеный ты мент…»)

Гуляйбаба – был ментом правильным…

То есть он прекрасно понимал – что его миссия на этой земле – не уничтожение криминала как такового (ворам перед Господом отвечать) – а снижение преступных деяний до приемлемого обществом уровня…

Уважаемый читатель – это Вас шокирует? Но из песни слова не выкинешь… нормальные менты знают всех своих воров – и борются не с ними, а с залётными крадунами… со всякого рода беспредельщиками… маньяками, в конце концов…

Нормальный вор – это такой же нормальный человек, как предприниматель, уклоняющийся от уплаты налогов… да, он нарушает установленные законодателем способы урегулирования общественных отношений… но вор ничего и не требует от общества – ни пенсии, и социального обеспечения… это всего лишь безобидный таракан – подхватывающий крошки, падающие с общественного стола…

Так что Гуляйбаба весь свой участок знал от и до: кто сидел, кто сидит, и даже – кто сесть собирается…

«… Мокий Парфёнович, нам бы с Чжан Цзолинем переговорить…»

«Это конечно… а зачем?»

«Так ведь непорядок… стрельба у тебя на Пекинской… к чему сие? Обыватели беспокоятся…»

«Это не наши!»

«Да ясен перец, что не твои… а всё же – непорядок…»

«Ну ладно… попейте чайку… эй, ходя! Обслужи господ! Да смотри мне, наливай чу-фун-ча, а не какой-нибудь дундинь улун…»

Тёмная зимняя ночь спустилась над Миллионкой… густой мрак освещали только тлеющие на перекрёстках уголья в железных жаровнях да бумажные красные фонари над входом (нет, не угадали -храмы минутной радости обозначены фигурками Цзинь Пинь Мей – очаровательного принца обезьян из эпической книги «Путешествие на Запад») в кумирни Кон-Фу-Цзы…

Шкуркин и Семёнов рядышком сидели на резной, чёрного дерева, скамейке и глоточками дегустировали пахнущий почему-то тухлой рыбой, но несомненно – элитный «ча»… Над гостями самого Гуляйбабы – подшутить никто не рискнул бы…

«Здравствуйте, мои господа… Вы искали меня? Я весь внимание…»

Внезапно, точно из-под земли, появившийся китаец сложил обе ладони на груди жёлтого шёлкового халата – который мог носить только дубань третьего ранга…

«Здравствуй и ты… скажи мне, ты японцев – любишь?»

Китаец ничего не ответил… только чуть-чуть дрогнул уголком рта…

(Ретроспекция.

22 ноября 1894 года, за десять лет до описываемых событий, японские войска ворвались в Порт-Артур… по-китайски Люйшунь…

«Бусидо» – путь воина. Это свод правил поведения, собственно говоря – обоснование жизни и смерти самурая… Ничего ужасного нет в том, если: «Жить так, чтобы ожидать – этот день может стать твоим последним днём…»

«Выйдешь в море – трупы на волнах, выйдешь в поле – трупы в траве»… прелесть какая…

Однако, культ смерти во имя сэнсея – имел и оборотную сторону… сдавшийся враг – не имел никаких прав на жизнь!

Древняя культура Китая полагала – что война есть удел военных, которые всего лишь жалкие неудачники, не могущие состояться в обычной жизни… и войны древнего царства проходили так – герои сражаются, а мирные жители сажают себе рис…

Как они ошибались… собственно, в жизни японца смерть была настолько обыденным делом… что в суровые зимы старики спокойно целовали своих внуков, и уходили в заснеженные горы… и это было ещё вполне цивилизованным явлением! В некоторых префектурах до века пара и электричества процветало форменное людоедство… читатель мне не верит? А что есть самурайский обряд «Киматори» – вырезать печень у живого врага и съесть её у него на глазах?

Вечером этого проклятого дня японские воины растеклись по узеньким улочкам «Старого города», что за дамбой, у Западного Бассейна…

Мей Лань мирно кипятила бельё во дворе своей фанзы в переулке «Взлетающего Феникса», когда хилая калитка, распахнувшись, брякнулась о глинобитный заборчик… Гавкнувшая собачка взвизгнула и захлебнулась собственной кровью – острейшая катана рассекла её почти на пополам…

Мей Лань подхватила на руки пятилетнего сынишку, и робко пробормотала:«Здравствуйте, уважаемые господа! Здесь нет солдат! Мы мирные люди…»

Бритоголовый самурай в зимнем кимоно радостно улыбнулся… потом выхватил из рук женщины испуганно вскрикнувшего ребёнка, и сунул его головой в кипящий котёл… другой самурай в этот миг ударил женщину по лицу, опрокидывая её на землю прямо у крыльца…

Уходя, доблестные воины Ямато отрезали Мей Лань Груди и вспороли живот… просто так, шутки ради… вообще в восточной традиции – вспарывать животы изнасилованным, чтобы не оставлять побежденным семя победителей. А то окрепнут и сдачи дадут. Или придешь в следующий раз грабить и убьешь собственного сына. Или он тебя. Некрасиво получится.

Чжан очень любил свою семью… )

Обычно брак в Китае заключался по соглашению между семьями жениха и невесты (последним даже не полагалось видеть друг друга до самой свадьбы).Выбор супруга или супруги определялся местным обычаем. Нередко случалось, что два клана, обитавшие по соседству, из поколения в поколение обменивались невестами. В некоторых областях были приняты браки между двоюродными братьями и сестрами. Территориально сфера таких брачных связей отдельных семей обычно составляла в радиусе несколько километров. Особая роль в семейных отношениях отводилась брату матери, который, как незаинтересованное лицо, обычно улаживал конфликты, связанные с разделом имущества среди племянников. Распространенная в Северо-Восточном Китае поговорка гласила: «На небесах Небесный владыка, на земле дядя по матери».

Прежде многие родители брали, в дом на воспитание малолетних девочек с тем, чтобы впоследствии выдать их замуж за сыновей. Ну и чем же плохо наличие тесных контактов между невесткой и воспитавшей ее свекровью! Подобные браки были особенно распространены среди крестьян, часто ограниченных в средствах.

Однако – не в этот раз… Чжан увидел своё «Рисовое Семечко» ранней весною, когда все допропорядочные китайцы обязательно в кругу семьи празднуют – весело, шумно, с грохотом петард, запуская огненные змеи фейерверков – свой китайский Новый Год, в вихре кружащихся, разбрызгивающих огненные брызги колёс, в свисте взлетающих ракет и в аромате жарящейся утки по-пекински… а вместо ёлочки – ветка цветущей сливы…

Трудно. Очень трудно было Чжану получить Мей Лань – для этого ему пришлось взять фамилию своего тестя – тот как бы усыновил Чжана… а потом из сыновней почтительности пришлось три года рубить лес, отдавая все деньги усыновившему его старику. Когда он наконец-то покинул «отчий дом» вместе с молодой женой и ребёнком, это был один из самых счастливых дней его жизни…

Ведь он стал главой семьи… а знаете ли Вы, что значит быть мужем в китайской традиционной семье? Покорность, покорность и еще раз покорность – такова была главная добродетель женщины. В девичестве она во всем подчинялась отцу, после замужества становилась служанкой мужа и его родителей. «Если я выйду замуж за птицу, -гласило древнее китайское присловье, – я должна летать за ней; если выйду замуж за собаку, должна следовать за ней всюду, куда она побежит; если выйду замуж за брошенный комок земли, я должна сидеть подле него и оберегать его»

Ещё бОльшим событием в жизни каждой китайской семьи считалось рождение сына. Близкие и друзья тогда навещали гордую роженицу, приносили подарки: одежду для ребенка и продукты для поддержания сил матери. Чтобы отблагодарить друзей и знакомых, Чжан накрыл праздничный стол и угощал гостей вареными яйцами, окрашенными в красный цвет. Он пригласил всех своих друзей на лапшу, которая символизировала долголетие новорожденного.

Ещё в древнейших песнях «Шицзин» упоминалось, как новорожденного мальчика клали на нарядную циновку, всячески ублажая, давали ему в руки богатые игрушки, а при этом родившаяся девочка лежала в углу дома на куче тряпья и забавлялась обломками глиняных сосудов.

Иметь сына – о, это считалось целью брака и большим счастьем для семьи. Это нашло отражение даже и в мудрых древних поговорках: «Вырастишь сына – обеспечишь старость, соберешь зерно – предотвратишь голод»; «И сына, и поле надо иметь свои»; «Лучшие сыновья в мире – свои собственные»

И вот всё это-семья, основа и центр мироздания… любимая и любящая жена… любимый сын, наследник и продолжатель рода – было безжалостно растоптано в кровавую грязь деревянными гэта приплывших из-за моря самураев…

Странный вопрос:любил ли Чжан Цзолин японцев?

…«И видите ли – уважаемый Чжан… Вы – я уверен – большое зло…»

«Возможно… но без зимней стужи не бывает лета, без чёрной тени – нет яркого света солнца…»

«Согласен с Вами… пусть Вы зло – но зло своё, домашнее, привычное… меньшее зло, чем японцы…»

Чжан молча, в признательности, склонил голову в предписанном традицией каноническом поклоне – ни на цунь ниже или выше того, что диктуется приличием…

«Помогите мне, Чжан…»

«Зачем я буду это делать, лао Пётр?»

«Если япошки ворвутся во Владивосток… помолчите, Владимир Иванович, я говорю ЕСЛИ, а не КОГДА… так вот, они устроят здесь такую резню, что люйшуньская бойня перед ней просто померкнет… сколько китайцев тогда погибнет?»

«Что за дело мне до маньджур или бохайцев? Своих я вывезти успею…»

«Ой ли, уважаемый Чжан… а потом – сколько можно убегать и прятаться? Не достойней ли повернуться к врагу лицом?»

«Мудрая обезьяна сидит на горе, наблюдая за схваткой двух тигров…»

«А Вы никогда не хотели отомстить…»

«Если хочется мести – сядь на берегу Яндзы… рано или поздно мимо тебя проплывут трупы твоих врагов…»

«А если… я куплю Вашу помощь?»

«Сколько заплатите? Что есть у Вас, чего нет у меня?»

«Клочок бумаги… на которой нарисован остров, похожий на подкову…»

Чжан глубоко задумался…«Мудрого обмануть не сложно… вот только сделать это можно всего один – единственный раз… Хорошо, я верю Вам. Что я должен сделать?»

… Когда борцы с международным бандитизмом возвращались из таинственных глубин Миллионки, Шкуркин с удовлетворением отметил:«Считайте, пол-дела сделано…»

Семёнов с тревогой спросил его:«Скажите, Павел… Вы всеръёз хотите отдать пиратам карту острова с сокровищами?»

На что тот удивленно отвечал:«Ну разумеется… ведь это ИХ собственное золото… самое главное теперь – где эту карту искать?»

… Несколько минут спустя, Шкуркин, молча шедший обочь Семёнова, вдруг схватил его за рукав шинели:«Владимир Иванович, Вы, я понимаю, сегодня очень устали… но не могли бы Вы сопроводить меня… тут совсем рядом, Вы не опасайтесь…»

Семёнов с возмущением ответсвовал:«Да Вы что, за кисейную барышню меня принимаете? Я, бывало, по три дни не спал!»

«Ну ничего, батенька, мы не на долго… вот, свернём на Алеутскую…»

Через несколько минут они подошли к месту – откуда начались сегодняшние семёновские скитания – к вокзалу.

Шкуркин проводил Семёнова в буфет первого класса, усадил за свободный столик – и крикнув:«Эй, народы мира, чаю…» – стремительно исчез.

Семёнов утомлённо вздохнул… сколько же чаю он сегодня выпил, не хуже макарьевского купца – с полотенцем… (Это ежели в трактире купец чаю спрашивал – так завсегда говорил – с полотенцем будет он чаи гонять или без… ежели с полотенцем, так ему сразу несли полуведёрный самовар и махровое полотенце – на шею вешать, пот утирать… впрочем, чай всё равно – не водка, много не выпьешь.)

Но прежде, чем половой принёс заказанную «пару чая» (расписной, с драконами, фарфоровый чайник с заваркой, чайник побольше, тоже фарфоровый – но чисто белый, с кипятком, кусок сахару, от сахарной головы и щипцы – потребные кусочки откалывать, а также баранки, крендёлёк и бублик с маком – на десять копеечек всего будет… ) в буфет вошёл недавний попутчик Семёнова – рослый, молодой путеец, тот самый, который вещи для беженцев в Харбине собирал…

«А, это Вы? Ну, здравствуйте, а я сейчас прямо из Харбина – от службы движения, прибыл во Владик за „литёркой“ (экстренный поезд, обозначенный не номером, а литерой – буквой алфавита – примечание переводчика). Через час назад в Дальний убываю…»

«Ну, ну что там, в Артуре?! Есть ли новости»

Злобно швырнув на свободный стул свою шубу, занесенную снегом, он подошел к столику, и тяжело опустился на диван…

«Сдaли!…»

«Что сдали? Кого сдали?»

«Не „что“ и не „кого“, а сами сдали!… Понимаете?Сами сдали!» – промолвил он, отчеканивая каждый слог.

«Нам, в 900-том, тоже приходилось туго. Я это помню

Тоже тогда – врасплох. Где мы не сдавали – там выкручивались. Сдали – значит сразу признали себя побежденными…

И будем побиты! И поделом! – вдруг выкликнул он. – Казнись! К расчету стройся! „Цесаревич“, „Ретвизан“, „Паллада“ – подбиты минной атакой; „Аскольд“, „Новик“ – здорово потерпели в артиллерийском бою; „Варяг“, „Кореец“ – говорят уничтожены в Чемульпо; транспорты с боевыми припасами захвачены в море; „Енисей“, „Боярин“ – подорваны собственными средствами, a „Рюрик“, „Громобой“, „Россия“, „Богатырь“ – здесь, во Владивостоке, за 1000 миль!…

Крепость в Артуре готовят к бою после начала войны! Стреляли только три батареи: форты были по зимнему; гарнизон жил в казармах, в городе; компрессоры орудий Электрического утеса наполняли жидкостью в 10 часов утра, когда разведчики уже сигналили о приближении неприятельской эскадры!… He посмеют! Вот вам!… Посмели!»

Он отрывисто бросал свои недоговоренные фразы, полные желчи, пересыпанные крупной бранью. Это был крик бессильного гнева…

Бывшие в буфете случайные офицеры армии и флота, слушали его, жадно ловя каждое слово, не обращая внимания на брань.

Все сознавали, что она посылается куда-то и кому-то через их головы, и, если-6ы не чувство дисциплины, взращенное долгой службой, все присутствующие всей душой присоединились бы к этому протесту сильного, энергичного человека, выкрикивавшего свои обвинения…

Ho, странно, по мере того, как со слов путейца ярче и ярче развертывалась перед нами картина русской беспомощности – какое-то удивительное спокойствие сменяло мучительную тревогу долгих часов неизвестности и томительного ожидания…

Семёнов случайно взглянул на соседский столик – увидав седого полковника. Он сидел, весь вытянувшись, откинувшись на спинку стула, засунув руки в карманы тужурки, и, казалось, что… если бы кто-нибудь, в этот момент, хоть что-нибудь ещё сказал бы плохое о России, то это могло 6ы кончиться очень дурно…

«Измена!… Я верю, я не смею не верить, что невольная, но все же измена…» – закончил путеец, тяжело переводя дух.

«Пусть так! Что было – то было… Не переделаешь!» – очень тихо и ясно сказал в наступившем молчании полковник. – «Но все это – только начало. 3а нами – Россия. А пока… мы, ее авангард, мы, маленькие люди, мы – будем просто делать свое дело!»

И в голосе этого человека, на вид такого больного и слабого, Владимиру вдруг послышалась та же звенящая нота, которая звучала в голосе молодого подпоручика, на вопрос -«Что же делать будем?», крикнувшего: «Умирать будем!»

И он снова поверил, что мы им – ещё покажем!

… Шуркин, торопливо поздоровавшись с кем-то из офицеров, наклонился к уху Семёнова и азартно защептал:«Владимир Иванович, не показывая виду, что спешите… за мной, самым быстрым аллюром…»

«Что случилось, Павел Васильевич?»

«Не иначе, в цвет попал…»

Буфет для пассажиров третьего класса – который посещали и станционные рабочие – размещался в полуподвале…

Керосиновые лампы тускло светят в облаках табачного дыма и кухонного чада.

Ha полу, покрытом грязью и талым снегом, занесенным с улицы, целые лужи пролитого вина и пива… валяются разбитые бутылки и стаканы, какие то объедки…

Обрывки нескладных песен, пьяная похвальба, выкрикивания отдельных фраз с претензией на высоту и полноту чувств, поцелуи, ругань…

Общество тут было самое разнообразное – мелкие собственники-мещане, «ремеслуха», приказчики, извощики (именно так!)… – рубахи – косоворотки и воротнички «монополь», армяки, картузы, пальто с барашковым воротником, шляпы и даже шапки из дешевого китайского соболя, окладистые бороды и гладко «под англичанина» выбритые лица… народ, короче…

В углу, рядом со стойкой, на которой стоит огромный красной меди красавец самовар (и за которой блестит краснощёкое лицо содержателя, так – что кажется, за стойкой ещё один такой же самоварчик, поменьше), за замызганным столиком – вполпьяна пролетарий, по виду – паровозник, потому как чёрен от копоти и угольной пыли… («Мой папаша – паровозный машинист, придёт со службы, и моется мылом зелёным, коричневым, розовым – а пена всё равно одного цвета! -Верно, белая? – Нет, чёрная!» Лидия Чарская)

Увидев Шкуркина и Семёнова, он приоткрыл пошире мутные глаза и с усилием промолвил:«Б-б-блинов…»

Семёнов отрекомендовался:«Лейтенант флота Семёнов», и прищёлкнул каблуками.

Пролетарий ещё больше округлил пронзительно-бараний взгляд и резюмировал:«Н-ну и хуй с т-тобой, С-семёнов… Б-блинов х-хочу… с тёшей…»

Шкуркин ловким, неуловимым движением, врезал пролетарию в подбородок…

Лязгнув зубами, гегемон трудовых масс взбрыкнул в воздухе растоптанными сапогами и грянулся вместе со стулом на замызганный пол… Шкуркин, схватив его за грудки, поднял в воздух, потряс, и усадил на услужливо поданный Семёновым стул, доверительным голосом спрося: «А ещё – хочешь?»

Пролетарий, с глубоким раздумьем на узком челе, переспросил:«Б-б-блинов? Ещ-щё хочу…»

«Павел Васильевич, может… ну его? Зачем он Вам сдался?»

«Э-э… не скажите, Владимир Иванович… мне тут сообщили, что этот Цицерон общался давеча с тем пиратом, которого я в „Ароматном облаке“ замочил… а о чём мог общаться хунхуз с помощником машиниста?»

«Ну, я не знаю… может, перевезти чего надо, на паровозе…»

«Ага, ага… или поезд остановить посередь тайги, в условленном месте? Или… еще о чем? Минуточку, сейчас я его подбодрю…»

С этими словами Шкуркин немилосердно схватил пролетария за густую шапку не стриженных и давненько не мытых, сальных волос, проволок к выходу, где стоял полу-ушат с грязной водой, куда посетители кидали окурки, и с размаху погрузил железнодорожника лицом прямо в помои…

«Брр-урр… бль-бль… у-ааа… за чт… бль-бль… то, барин… бль-бль… ой, не надо, ой бль-бль… а-ааа!»

«Готов к диалогу?»

«Что… а-аа… ко всему, ко всему, барин… не на-а-доть…»

«Ну, не буду… что от тебя ходя хотел?»

«Ничего, Христом Бо… бль-бль… ничего… бль-бль… всё скажу, не надоть!»

«Второй раз спрашиваю – что от тебя хотел ходя?»

«Да сущую ерунду – он хочет уголь поставлять для Уссурийки, и просил проверить-хорошо ли в топке образчики будут гореть, которые он мне передал…»

«А чего он с этими образчиками в деповскую лабораторию не обратился? У них там и стенд калорификационный есть…»

«Чаво-о?»

«Всё ясно. Где образцы угля?»

«Туточки вот… я ништо… я токмо аванс пропил…»

«Посмотрите, Владимир Иванович, что Вы скажете…»

«Странно… уголь как уголь… впрочем, я не инженер… хотя… позвольте – ка… эй, любезнейший! Одолжи-ка вот тот ножичек…»

Совершенно невозмутимый буфетчик вручил Семёнову огромный тесак – которым только что кромсал ветчину…

«Ага… так я и думал – что-то лёгким мне показался этот камешек… смотрите, слой бумаги, облепленный угольной пылью… а внутри – м-м-м, как пахнет… пироксилин? – похоже… а вот и детонатор, с огнепроводным шнуром… попадёт это в топку, шнур загорится… забавно…»

«И мне тоже… с каких это пор разбойники диверсиями занялись?»

Глава девятая. Пiраты Тiхаго Океану.

Достойное решение… идти во Владивосток!

Но как, каким именно путём?

Согласно довоенному маршруту, путь «Херсона» на далёкую Родину пролегал через Зондский пролив, причём предполагалась бункеровка в бухте Ломбок…

Положим, Голландия – вполне дружественное государство… да даже и по всем международным морским законам – «Херсон» не более как вооружённое торговое судно, под трёхцветным российским флагом и вымпелом правительственной компании. Значит, в любом нейтральном порту судно могло оставаться сколько угодно времени…

Капитан русского судна не думал, что голландцы будут чинить какие-то препятствия нахождению в их водах… но увы, кроме международного права – есть право сильного… Японский военный корабль вполне мог, нарушив суверенитет голландской колонии, прихватить «Херсон» прямо во время бункеровки.

Учитывая, что в районе Зондского пролива были, согласно сообщению захваченных на английском паруснике газет, замечены японские вспомогательные крейсера «Ниппон Мару» и «Гонгонг Мару», прорыв через него вызывал обоснованные опасения…

Оставались иные варианты – Малаккский пролив; путь вокуг Явы; путь между Новой Гвинеей и Австралией в обход Зондского архипелага; можно было вообще попытаться обойти Австралию с юга, через полярные воды…

Однако Тундерман Первый решился на прорыв по кратчайшему пути…

Приближение к земле Суматры ознаменовалось пусть небольшим, но повышением температуры воздуха – но самое главное, резко повысившейся влажностью… стояла душная, тягостная жара… В кочегарках сразу увеличилось число обмороков, чего не было даже в Красном море… потерявших сознание матросов отливали из ведра забортной водой. Для подкрепления сил добрый корабельный доктор велел выдавать по половине стакана красного вина…

К слову сказать, Валера своё вино не пил – относя Лене, которая в самом минимально возможном неглиже отлёживалась на жёстких нарах…

Тропические ливни не приносили облегчения – однако скрывали «Херсон» от встречных судов… только один раз пароход British – Indian Co, встретившийся поутру, быстро свернул в сторону и тут же исчез курсом на NO…

Было очень интересно: Куда идут? Как скоро будут в порту? Как скоро телеграф разнесёт по всему свету известие, что крупный русский лайнер идёт Малаккским проливом?

Около двух часов ночи прошли One fathoms bank, у которой фарватер сужался до пяти миль… теперь – только вперёд…

И – как только тропическое солнце выбросило первый зелёный луч из ультрамариновых пучин тропических вод… прямо на встречу появился небольшой, однотрубный, двухмачтовый пароход с ясно видимыми иероглифами у якорного клюза, неторопливо идущий себе шестиузловым ходом на Запад…

Вахтенный, лейтенант Остолопов, с бессмысленной надеждой произнёс:«Я думаю, может… китайский?»

Рулевой, боцманмат Осип Перебийнос, с досадой ответсвовал:«Кой чёрт китайский… вон на флаге – красная фрикаделька… япошка, Ваш Бродь!»

«Алярм!»

И резкие звуки обще-судовой тревоги выбросили из коек досматривавших последние сны русских матросов…

…«Кэт, чавой-то? Мы уже таки тонем или всё-же горим?»

«Спокуха, мать! Дыму не слышно, воды не видно, вроде не кренимся… может, за борт кто упал?»

… Застёгивая на ходу белоснежный китель, командир поднялся на мостик…«Да, точно японец… что же делать-то? Буквально в двух шагах – Сингапур, связанный прямым телеграфным кабелем с Токио… пропустим торгаша – он на нас наведёт крейсер… надо его остановить! Прикажите – „Большой сбор!“»

Засвистали боцманские дудки, и скоро вся команда, кроме вахты – выстроилась на шканцах…

«Товарищи моряки! („Не мог он сказать – товарищи моряки“ – пишет Взыскательный Читатель. Тем не менее – взято из воспоминаний моряка торгового плавания… так обратился капитан пассажирского парохода к своим матросам, когда узнал – что у них в трюме начинает гореть потихоньку бертолетова соль… )

Мы ведем, и мы обязаны довести наш „Херсон“ до родного порта! Однако – посмотрите вдаль – вы видите японское судно… сейчас – война. Море – не место для прогулок, и любой неприятельский корабль – есть корабль вражеский… если мы его не остановим – он донесёт о нас, и скоро все мы окажемся в японской тюрьме…»

Строй команды глухо зароптал…

«Молчать! Слушай мою команду! Дети мои! Вы – простые русские люди… но наша Родина внезапно, без объявления войны, подверглась нападению подлого врага. Предательски, в спину – были убиты русские моряки Тихоокеанской эскадры, предательски – захвачены наши товарищи с торговых судов… Неужели мы позволим, чтобы коварный враг смеялся и радовался? Вам за Россию – обидно?»

Из строя выступил седовласый боцман Мыкола Раздайбеда… снял бескозырку, перекрестился…

«Мабудь, Ваше Бла-ародие, усе так думають, шо Россыя нам мати… а шо, може, вломим пизды тем япошкам?»

«Спасибо, матросы… не сомневался в вас… слушай мою команду! Аварийные инструменты – ломы, топоры, лопаты – разобрать! Господа офицеры! Прошу Вас возглавить Ваши вахты! Будем швартоваться борт -о-борт с ходу! Аврал! Отомстим за „Варяг“!»

Через несколько минут на борту «Херсона» закипела бурная деятельность… мгновенно были разорены все пожарные щиты… завсегдатаи кабацких драк доставали припрятанные кастеты и матросские ножи… Те, кому аварийного имущества не досталось – расхватывали со шлюпок багры, отпорные крюки и даже тащили ручки от швабр… Кок раздавал с камбуза разделочные ножи и капустные сечки – умоляя:«Братцы, только с возвратом – а то весь рейс вы у меня одну кашу шамать будете!»

«Куда, куда? – Пассажирам вход воспрещён!„… на мостик вбежали бородатые, худые мужчины, с горящими адским огнём глазами… “Кэптайн… ми есть с Вами вместе! Дас ист буттем Вас помогайт! Ми есть коммандос, проклятий ингленд мало-мало либен резать…» «Да делайте что хотите!» «Данке шён, кэптайн, форверст, камераден!»

За левый борт вывалили на манильских тросах кранцы – для сбережения борта… из всех трёх труб русского корабля повалил густой чёрный дым – в топках горели дрова, обильно смоченные нефтью… («А что, уголь закончился?» -пишет Взыскательный Читатель. А как, по Вашему – топки разжигают? Не лучиной же!)

Заложив крутую дугу – «Херсон» мало-помалу набирал ход, быстро нагоняя японский пароход…

… Вахтенный штурман Накадзима Кобаяси с удивлением смотрел на странные эволюции длинноносых варваров… Сначала разминувшись с «Хиросима Мару», неизвестный – судя всему – пассажирский пароход теперь приближался с кормы…

«Интересно, что он делает, и зачем ему это надо?» – неторопливо подумал японец, рассматривая поднятый на стеньге неизвестного судна голландский флаг – отчего-то перевёрнутый…

Между тем неизвестный пароход приблизился настолько, что блеснувшее на его чёрном борту название, выведенное золотыми буквами – можно было разглядеть невооружённым глазом «Ксе-е-п-к-о-х»… (ХЕРСОН)

Выйдя на траверз «Хиросимы», «Ксепкох» вдруг резко изменил курс – нависая над ней своей высокой надстройкой… и тут по рубке торгаша хлестанул первый залп снятых с миноносцев митральез…

Зазвенели разбитые стёкла, полетели в разные стороны щепки – калеча не хуже пуль… а пули полудюймового калибра, попадая в жёлто-кожие тела японцев – оставляли огромные рваные раны…

Со стоном сминаемого металла соприкоснувшись планширем, высекая снопы соломенного цвета искр – «Херсон» навалился всем бортом…

«Полундра!!»

«Фан ундер – падает вниз!» – кричали петровские учителя, голландцы, предупреждая на саардамской верфи царственного плотника об опасности…

И как падало вниз – сметая всё на своём пути, тяжёлое дубовое бревно – так посыпались русские моряки на палубу японского судна…

В распахнутых на груди голландках, сквозь которые виднелась «морская душа» – тельняшка, русские с отчаянными, вгоняющими в ужас воплями – которые скоро сменились тяжёлыми сочными ударами – напали на японцев…

И скоро свежевымытая палуба японского угольщика была обильно забрызгана красным…

…«Dоn't shoot! I'm – Englishman! I'm not the Japanese! You don't dare to kill me!» – рыжий и конопатый «маркони» скорчился в углу радиорубки…

Вилли Штейн, по прозвищу «Лев», размахивая окровавленным тесаком, вожделеюще усмехнулся, а потом просто радостно оскалился:«О-о-о, вундербар! Англичанин – это очень хорошо! Дас ист фантастиш! Я так и знал, что встречу сегодня англичанина. Gott, bestrafe England!

Ну, англичанин, давай, я тебе чего-нибудь отрежу… хочешь, сначала – нос, хочешь – ухо… например, левое… люблю я погрызть хрящики…»

В этот момент радиоприёмник что-то мелодично, канареечной трелью, пропищал, помаргивая зелёной лампочкой на эбонитовой консоли…

Питер Бота, до войны трудившийся телеграфистом в железнодорожной конторе, поднял вверх, на уровень плеча, сжатые в кулак пальцы – принятым в коммандос сигналом призывая всех к молчанию…

«Так, английская собака, это кто вас, английских свиней, захватил?»

«Они японцы…»

«Какая разница… отвечай, тварь, а то кастрирую – и заставлю яйца сожрать!»

«Я… мне приказали… я не хотел! Пощадите!!»

«Садись за аппарат, и передавай… да смотри мне – я азбуку знаю!»

«Питер, я не понимаю… а ты сам не можешь?»

«Заткнись, Вилли… у каждого телеграфиста – свой почерк… передавай. Захватили МЫ – русский пассажирский пароход. Куда его доставить?»

Аппарат снова запищал…

«Ага, ага… Остров Raffles»

… Тундерман Первый, как тигр, метался по мостику… перед ним, комкая в руках широкополую шляпу, понуро стоял Питер Бота…

«Ну, за находчивость – хвалю… не получив ответа – японец бы стал разыскивать свой пропавший угольщик… а так – мы выиграли… а что мы выиграли? Пару часов? Пока они не догадаются, о том, что-то не так, и снова начнут разыскивать…

Ну хорошо, спасибо… Вы свободны… да, а где англичанин?»

«Лев» Штейн, ковыряя спичкой меж зубов, задумчиво отвечал:«Кэптайн… его ест великанский волна за борт шнелль-шнелль смыть… Es ist schade!»

…«Господа офицеры! Вначале – я думал, просто пройти мимо японского крейсера, изображая – что мы идём под конвоем… но понял – это не реально. Потому как японский командир обязательно захочет осмотреть такой ценный приз. Поэтому – поступим так… Прежде всего, мне нужны добровольцы! Три кочегара, механик, рулевой… и офицер… отставить офицера! Добровольцев – поведу лично я…»

… Маленький островок, впрочем – обладающий отличной, закрытой от преобладающих ветров якорной стоянкой, был назван в честь сэра Thomas Stamford Raffles, который намеревался открыть здесь торговое представительство английской – (Ост) Ист – Индийской компании. Однако после переговоров с султаном Джохора ему удалось заключить гораздо более выгодное соглашение – арендовать весь остров Сингапур… на котором, впрочем, в далёком 1819 году жило всего несколько семей бедных рыбаков…

Буквально за несколько месяцев численность жителей нового поселения достигла пяти тысяч человек – впрочем, по мнению англичан – человек там жило как раз очень мало, а остальные – были просто китайцами…

Ко времени нашего рассказа – Сингапур трёхсот-тысячный стал коронной колонией – важность которой неизмеримо возросла после открытия Суэцкого канала! Этот город-остров становился главной базой RN на Востоке… Впрочем, людей – в английской интерпретации – там по-прежнему жило немного…

К вечеру на рейде Сингапура, на котором стояли два британских крейсера – увидели, как к маяку на острове Райфлз, у которого на якоре стоял принимавший уголь с парохода «Ниитака-мару» японский вспомогательный крейсер «Ниппон Мару», понуро направляется огромный трёхтрубный пароход, с приспущенным с приспущенным русским торговым триколором… конвоируемый гораздо меньшим, каким-то замурзанным пароходиком под гордо развевающимся флагом Японии…

Коммодор Чейни, наблюдавший эту сцену с мостика «Кресси», указал биноклем, зажатым в холёной, затянутой лайковой перчаткой руке на эту поучительную картину своему гостю – капитану Джонсу с «Дрейка»:«Вот Вам, мой друг – апофеоз царизма… колосс на глиняных ногах! Маленькая и бедная Япония – но ведомая и руководимая нами, англичанами – царит в океанских просторах!»

«Разгрызи меня Господь, коммодор… но неужели „русски“ не могли хотя бы удрать?»

«О-о, капитан… они трусливы даже для бегства!»

Между тем «Хиросима-мару» под приветственные крики «Тенно хейку банзай! Банзай! Банза-а-ай!» приблизилась к своему сэнсею… Это было очень крупное – по японским меркам – судно… одно из восемнадцати самых крупных торговых судов, принадлежащих до мобилизации компании «Ниппон Юсен Кайса» – гордость её флота, построенное на верфи «Мицу-Биши Доккура энд Энджин Воркс -Нагасаки»… длиной 133 метра, тоннажем 6172 тонны… Скорость «Ниппон -мару» достигала 22 узлов, да её и проектировали как крейсер… и вооружена она была для своего класса вполне приемлемо…

Так что «Херсону» пришлось бы туго – встреть она японский корабль вместо угольщика в узком проливе…

Внезапно под штевнем «Хиросимы-мару» начал подниматься белый бурунчик… пароход увеличивал скорость…«Смотрите, капитан, япошка хочет подрезать флагману нос! – Да, друг мой, это – чистое пижонство…»

Но угольщик – собирался резать не нос… На вспомогательном крейсере началась встревоженная беготня, над передней трубой – вырос султанчик белоснежного пара – и до зрителей донёсся рёв пароходной сирены… потом прогремел предупредительный выстрел!

Но «Хиросима-мару» – всё ускоряла и ускоряла ход – пока с грохотом, треском и скрежетом – не вломилась прямо в мидель «Ниппон-мару»!

Спустя несколько минут на баке японского угольщика прогремел мощный, сдвоенный взрыв… и сцепившиеся суда закрыла туча дыма и угольной пыли…

… Валера Петровский, загребая одной рукой, плыл к «Херсону» – на которой взлетел андреевский крест – кормовой флаг русского вспомогательного крейсера… второй рукой он придерживал тело Тундермана Первого, контуженного при взрыве боевых зарядных отделений вынутых из трюма торпед, входивших в поставляемый вместе с миноносцами боекомплект… до русского корабля было ещё очень и очень далеко…

И не известно – сумел бы он выгрести против приливного течения – довольно сильного – если бы из тучи дыма не вынырнул паровой катер, с тонкой, почти самоварной трубой, и мачтой – похожей на зубочистку – на которой, между тем, гордо развевался вымпел Министерства Иностранных Дел Российской Империи… две скрещённые пальмовые ветви миротворцев под двуглавым российским орлом…

«Вы что творите, да ещё прямо напротив английского порта? Что скажет Даунинг-стрит?»

«Купаемся мы здесь…»

«Кто – нибудь ещё… купается?»

«Нет, только мы двое и сумели в воду спрыгнуть… япошки стали из винтовок и пулемёта стрелять… так все наши на палубе и остались…»

«А японцы?!»

«А японцы, по дикости своей, не соблюли „Правил противодействия столкновению судов на море“… не прогнозируемая случайность, форс-мажор…»

Тем не менее, не прогнозируемая случайность продолжала развиваться своим чередом… Если «Аудентес фортуна юват», так уж действительно, – «Смелым – везёт»…

«Хиросима-мару» врезалась как раз на уровне переборки между машинным и котельным отделением… при таране погиб инженер -механик Джон Граффтон – чистокровный японец… ничего удивительного! Англичане замещали треть офицерских должностей в японском Императорском Флоте…

Командир, капитан второго ранга Хосуява Тамагочи – погиб при взрыве русских торпедных зарядов…

Так что возглавить борьбу за живучесть было просто некому… тем более, что во время бункеровки японцами были отдраены все горловины угольных ям…

Медленно заполняясь водой, «Японские глаза» мало-помалу кренились на подбитый борт, увлекая за собой «Глаза Хиросимские»…

(«При чем здесь глаза?» – восклицает Взыскательный Читатель… так ведь для сбережения от злых духов сначала японцы на своих джонках рисовали изображения «ками» – богов… потом – только глаза этих богов, чтобы джонка видела – куда плывёт… а затем просто писали, мол, «глаза» – то есть «мару»)

Приняв на борт поднятых с воды Петровского и Тундермана Первого (по иронии судьбы – уцелевших: самого старшего и самого младшего из команды брандера) – и получив от русского консула пачку газет, которые последний (вот и говори об отсутствии интуиции) нахватал прямо на пирсе, «Херсон» торжественно проследовала мимо Сингапура, вступая в воды Тихого Океана…

Глава десятая. Пираты против воров, или лопатой – по черепу…

…«Владимир Иванович! Владимир Иванович, просыпайтесь, пожалуйста…»

Никакого воображения у некоторых – ныне штатских. Нет бы гаркнуть в ухо:«Аврал! Все наверх!», или просто:«Рота, подъём! Тревога!»

Семёнов с трудом приоткрыл глаза… Как там у Николая Васильевича – «Поднимите мне ве-е-е-еки-и-и…»

Вчерась вместе с уважаемым Павлом свет Васильевичем, для снятия напряжения, приняли – пока готовили специальное сообщение по всем станциям Уссурийской дороги о «минированном» угле – некоторое количество конфискованного китайского ханшина…

Правильно его городовые у ходей отнимают… Чистая отрава… а с людьми что делает проклятый напиток даосов!

Например, ночью 1 января крестьянин Айзетулла Давыдов, отведавший ханшину, проезжая по Устинскому переулку, затеял с извозчиком из-за денежных расчетов ссору и произвел буйство. Буяна отправили во Владивостокский полицейский дом.

Находясь в камере, Давыдов начал снова буйствовать, причем разворотил кирпичи печки, разрушил печные решетки, отбил штукатурку, поломал форточки, сломал висячий замок у двери и разбил в окнах 12 стекол, после чего успокоился и мирно заснул. (случай подлинный)

Конечно, до такого Семёнов со Шкуркиным не дошли… просто припечатали сургучной печатью к столу усы городового Дырки… а зачем он спит на дежурстве!

Теперь Владимир испытывал муки похмелья – и ещё маялся, согласно учению доктора Фрейда, комплексом вины… благо что освободившийся, не иначе, как с помощью полицейской «селёдки» городовой Дырка стоял у него в ногах, злобно сверкал глазами и топорщил остатки неровно обрезанных усов…


«Владимир Иванович, давайте собирайтесь…»

«А… где я?»

«Так в камере… в дворянской, Вы не волнуйтесь! Здесь клопов и прочей мерзости – очень мало, практически нет…»

«А кто… кхм-кхм… меня туда посадил?»

«Так ведь Вы сами у этого остолопа -у, у-у, храппаидол! Будешь ещё спать на дежурстве? Будешь-будешь… куда ты нахрен денешься… – ключи с пояса отцепились и в камере изнутри заперлись! Не хочу, говорите, ничего! Устал я от света, хочу покоя и тишины…»

«А как Вы тогда зашли?»

«Ну, это у нас специалист есть… Глист, погоняло у него такое… Знатный форточник!»

И вправду, в «дворянской» обозначился субтильный субъект – приветливо улыбающийся Семёнову всеми своими редкими и гнилыми зубами.

«Представьте, сквозь прутья оконной решетки пролез! Уникум, ему бы в цирке выступать, стал бы человеком – каучуком…»

«Обижаете, господин начальник… я не фигляр! А человеком я на Зерентуйской каторге стал, уж пять лет как короновался…»

«А ну, брысь… ну, вставайте же…»

Пол камеры предательски качнулся, но бывалый марсофлот устоял… баллов шесть всего, ерунда-с!

«Где, говорите, у Вас гальюн?»

«Что? А, Вы про парашу…»

«На что мне сейчас Параша, в… сколько сейчас – в шесть часов утра? Это лучше вечером…»

Тем не менее – холодная вода быстро прояснила гудящую голову… очередной день сыска начинался затемно!

«И куда мы сейчас?»

«Не поверите – на Алеутскую… такое ощущение, что все события у нас с Вами происходят на крохотном пятачке возле вокзала… а впрочем, чему удивляться – бан, это такое бойкое место…»

«Баня?!»

«Не-е-ет. Это от еврейского банхоф, то есть вокзал… и где ещё быть малине – сиречь воровскому притону, как не у бана? Тут и угол уведенный спокойно распотрошить можно… ну, чемодан краденный… и фрая залётного маруха своему ивану под перо подставит… то есть вокзальная шикса организует вооружённое ограбление… а Вы, дорогой мой, запоминайте терминологию, в жизни всё пригодится…»

У входа во двор, возле запертых чугунно-решетчатых ворот, навытяжку стоял бравый дворник Сунь, с медной начищенной бляхой на снежно-белом халате, надетом поверх ватной куртки…«Дараствуй, командира… давано надо твоя приходить, маро-маро безобразника забирай… Моя давано-давано говорить, командира зачем не приходить?»

«Ладно, Сунь, исполнились твои мечты… дома?»

«Да, начарника, все – все дома, маро-маро спать, потому как всю ночь шибко шуметь, господа берэтаж спать не давай!»

«И чего же они там шумели? Сейчас посмотрим…»

Пройдя через двор с поленницами дров, кучами золы и аккуратными, чистенькими бочками, в которые китайцы собирали… э-э-э… отходы жизнедеятельности (счастье, что по зимнему времени эти отходы почти и не пахли!) борцы с криминалом, скрипя сапогами по свежевыпавшему снежку, подошли к лестнице, ведущей в полуподвал.

«Владимир Иванович, а у Вас, извините, оружие есть? М-да… в чемодане, значит… ну, держите вот мой „Бульдог“, только за-ради Бога, не пальните мне в спину… нет, он бескурковый, просто жмите вот на крючок и всё… да что я… мне не впервой, как там у Щедрина – послал капитан-исправник свою фуражку, этого было достаточно…

Ну, Господи благослови… ВСЕМ СТОЯТЬ! ПОЛИЦИЯ!

М-да… то-то мне показалось, странной такая… мёртвая тишина…»

И действительно – обитатели этого полуподвала вряд ли когда уже побеспокоят жителей бельэтажа…

В маленькой, сводчатой комнатке, где чадила под почерневшем от пыли, с висящими по углам клочьями паутины потолком «летучая мышь» – стоял сырой, душный, медный запах свежепролитой крови… В свете слабенькой лампы, в которую явно следовало бы добавить керосина, залившая:деревянный стол, с горой грязной посуды и опрокинутым штофом, железную кровать с никелированными шариками и лоскутным разноцветным одеялом, доски давно не метённого пола – кровь казалась чёрной…

Шкуркин нагнулся и потрогал кровавую лужу пальцем:«Ого, свеженькая… только что не дымиться…»

Семёнова опять замутило… но на этот раз он сдержался – привычка, великое дело…

«Владимир Иванович, отдайте мне револьвер, а то – не приведи Бог, уроните… и сходите, пожалуйста, во двор – пусть Сунь понятых приведёт… эх, черт, черт возьми, что-то мы опять опаздываем… надо же, три трупа, одна из них баба -эк, она умом-то пораскинула, по всем стенам ошмётки, а ещё говорят, что у блондинок мозгов нет…»

«Блуа-а-а-а-а…»

«Бульдог» вывалился из разжавшихся пальцев, упал на кедровые половые плахи, и громко бабахнул… тупоконечная револьверная пуля шарахнулась рикошетом по белёным стенам, оставляя на них красно-кирпичные царапины, и впилась в дубовую дверцу платяного шкапа.

Дверца распахнулась, и из шкапа спиною вперёд вывалился черноволосый субьект с трехдневной щетиной на горбоносом лице… подёргал левой ногой и затих.

«Поздравляю, Владимир Иванович, с удачным Вас выстрелом!»

«Господи, это что же – я его убил?»

«Сейчас посмотрим… ага! Как же! Убьёшь такого одним выстрелом, да ещё и не прицельным… Эй, кацо! Давай, просыпайся…»

«Грузинец» приоткрыл карий глаз и тихим, задушевным голосом, доверительно спросил:«Ви полыцыя, да?»

«Да, генацвале… по твою пропащую душу пришли! Давай, собирайся, горный орёл!»

«Вах, дарагой! Канэшна! Заберите мэня в турму, пжалуста.»

«Что же это ты нынче такой покладистый, а? Ты что, всегда так полиции радуешься?»

«Нэт, слюшай… только сэгодня! А… японэц уже ушёл, да?»

«Родной мой, у тебя что, белая горячка? Ближайший от нас японец на Хоккайдо – сейчас свой недоваренный рис пополам с сырой рыбой кушает…»

«Нэт, мамой кланус! Дворник здешний – японэц, это он наших – всэх зарэзал!»

Шкуркин с размаху ударил себя ладонью по лбу:«Чёрт, чёрт, говорил же мне князь, что японцы букву „Л“ не выговаривают! Знал же я, прекрасно это знал, просто забыл!! Наверх, Владимир Иванович! Впрочем, где теперь подлеца Суня найдёшь…»

А и искать не пришлось – японский дворник стоял в арке ворот, уже наполовину распахнутых, и мирно постукивал пешней, скалывая с поребрика желтоватый лёд (не иначе, лентяйка-кухарка помои выплеснула)…

Увидев полицейских, выскочивших, как ошпаренные, во двор – Сунь уронил своё орудие и пустился со всех ног взапуски, только подшитые кожей валенки засверкали…

«Стой! Стой, стрелять буду!» – Шкуркин бросился вдогонку за подозреваемым… Владимир же, пробегая через арку – поскользнулся – и грянулся ничком, больно ушибши локоть…

На Алеутской, между тем, Шкуркин схватил беглеца за плечо, рывком развернув его по инерции на 180 градусов, так что теперь перед приставшим на колено Семёновым была обтянутая серым японская спина, загораживающая его от напарника…

«Ура, взяли» – подумал было Семёнов… не тут-то было! Японец рубанул ладонью по руке Шкуркина – и «Бульдог», кувыркаясь, улетел в сторону… вторым ударом – тоже пустой ладонью – японец в кровь разбил нос противника… тут бы ему и ретироваться!

Однако кровожадный сын богини Аматерасу откинул полу фартука – и извлёк из-под неё блеснувший в свете последних, гаснущих звёзд клинок сая – японского кинжала, сильно напоминавшего меч, только нижняя часть клинка несколько расширена и утолщена – так что им можно не только колоть – сколько удобно рубить…

И быть бы Шкуркину непременно зарубленным…


Если верить Брокгаузу и Ефрону – пешня, служащая для порубания льда, – состоит из четырехгранного куска железа в ѕ аршина длины, от 5 до 10 фунтов веса, оканчивающегося хорошо отточенным заостренным концом. Пешня насаживается на прочную дубовую палку (пеховье) длиною в 2 аршина, всё так!

И этот инструмент был первым – что попалось Семёнову под руки…

Рассказывать очень долго – на самом деле всё заняло считанные секунды!

Успокоиться – взять себя в руки – взять в руки пешню – вспомнить, как показывал старый боцман на Таймыре – прицелиться – и…

«На вельботе довольны!

Кричали: Эхой!

Загарпунил кита наш гарпунщик лихой!»


… Вот интересно – откуда берётся СТОЛЬКО официальных лиц, когда уже всё закончилось? В невеликом полу-подвальчике сразу стало тесно, жарко и накурено… громко стучали подкованные сапоги, брякали жандармские шпоры, скрипело стальное перо?84 по заранее линованной бумаге протокола…

…«были найдены мёртвые трупы – двоих неизвестных мужчин и одной женщины: которая опознана как содержательница притона Мария Шапоренкова, двадцати двух лет.

При осмотре квартиры был найден потайной ход в подвал, имеющий несколько отделений. В одном из этих отделений был найден прятавшийся там под ворохом тряпок неизвестный мужчина – грузин с паспортами на имя Павла Чикашуа и Павла Хундахадзе.

При обыске у задержанного было обнаружено три заряженных новейших систем револьвера, номера RS-112, hK-35 и НТ-1189, один кинжал, предметы грима и переодевания, как-то краска для волос „Океаник“ и парик рыжий, а также некоторые вещи, находящиеся в розыске, как принадлежащие убитому потерпевшему Вишняку, а именно портсигар жёлтого металла, с вензелем „В“ и выгравированной шестиконечною звездою на крышке, и часы карманные фирмы „Лонжин“, белого металла, с надписью „Дорогому papa от работнiковъ Хабаровскаго фiлiала“.»

«Слушай, сын Кавказа – а что ты тогда так очковал? Чего менжевался, коли у тебя арсенал больше, чем у Владивостокской крепости?»

«Вах, слющай… ми его поговорить прыгласили, э? Чай-май попить, харчо-марчо покющать… а он вдруг как вскочил, да! Как начал рубить! Я нэ трус… но я боюс!»

«А ты, значит, в засаде сидел? А зачем? Чего хотел узнать, ?»

«Слющай, началник, вези уже скарэй турма – толко в камерэ гаварыт буду, да!»

…«Кроме того, был обнаружен тайник в печке, где находились: поддельная каучуковая печать для паспортов Одесского мещанского старосты; подушка для краски со следами оттиска другой печати меньшего размера, при внимательном осмотре совершенно идентичная с печатью Сызранского мещанского старосты на паспорте задержанного, именующего себя Хундахадзе; поддельная борода и усы; офицерская форма, инженерного ведомства поручика, погон (один) армейского капитана и бинокль фабрики „Краузе“, который также, видимо, принадлежал покойному Вишняку, что следует из гравированной надписи „Украдено у Вищняка… “»

«А чего нового ты, Пётр Аввесаломов Мжавия, он же Гоглидзе, он же Жопуа (прости, Господи, ну и имечко – „Абыдеть хочишь, да?“ – на хате тебя обидят, не переживай!) можешь нам рассказать? Про то, как тебя разыскивает тифлисская сыскная, за надругательство над купеческой дочкой Натэллой Парцвания? Взломщик ты наш, лохматых сейфов! Да за одно это – место твоё, лаврушник, под нарами, возле параши… Или про то расскажешь, как тебя гоняла новониколаевская полиция? По подозрению в убийстве десятника Ивана Бабушкина, который деньги на всё депо вёз, да не довёз? („Дакажите, да? Игдэ туруп? Может, ваш Бабушкин-Дэдушкин с дэньга сам сбэжал?“) Ну хорошо, а то, что ты подстрелил городового Охрима Задуйвитер, в Благовещенске – из браунинга – тоже будешь отрицать?»

«Э-э, слюшай, зачем старое вспоминат?»

«За тем, что мы не любим, когда в полицию стреляют… счастье твоё, мерзавец, что ты его только ранил… а то устроили бы мы тебе сейчас попытку побега… а так – ничего! Вот сейчас подойдёт наш сторож Ким Ир Чен…»

«Зачэм сторож?»

«А ты не напрягайся, милай… вставит он это тебе в задний проход шомпол – да и прокрутит пару раз… чтоб тебе повеселее жилось… а потом надо привыкать! Проход разрабатывать. В хате тебя уж заждались, насильник ты наш, пока не проткнутый…»

«Вах! Зачэм так гаварыш! Ти какой-то нэ такой, да? Э, пракурора хачу!»

«Будет, будет тебе прокурор… Дырка!»

«И-и-ййаа!»

«Где у нас сейчас Прокурор?»

«Так что в кандее парится…»

«Опять? За что на этот раз?»

«Нос откусил-с… так, хунхузу одному, беспредельщику… он ведь, Прокурор, всё по понятиям норовит, на всё у него свои черно-ходские законы да воровские правила… а какие у них, китаёз, в банде правила?»

«А как ты думаешь, братец – проткнёт он этого… Жопуа?»

«Беспременно проткнёт-с… а как же! Прокурор – он человек справедливый…»

«Ну, спасибо… так что вот, Авессаломыч, готовься… тихой тебе семейной жизни, совет да любовь! Отправим мы тебя, дорогой, в помещение камерного типа, оно же карцер, оно же кандей – на романтическое свидание… и не благодари меня, не надо! Всегда рад помочь обрести простое, женское счастье!»

«Э-э-э… нэ хачу!!»

«Да ладно, не вопи ты, пока ещё джыгит… может, тебе ещё и понравиться, а?»

«Вай-вай, памагыте, луди, кито нэбудь!!»

«Ну, что орёшь? Тебя же не ебут… пока… а ну, колись до самой ещё не раздолбанной жопы – ты Вишняка убил?!»

«Я убыл, только в кандей нэ надо…»

«За что убил?»

«Да так, дэньга мал-мало бирал…»

«Ага, запираемся… Дырка! Сходи -ка в аптеку за вазелином, мы ведь не звери…»

«Вай, ищщо и Вазэлина позовёте? Нэ надо! Нэ надо Вазэлина, всё скажу…»

И рассказал Мжавия, он же Жопуа – интересную историю…


(Ретроспекция.

Купец Вищняк – был ссыльным… что из того? Да когда основатель крупнейшего торгового дома Кунст впервые в 1860 -то году попал на гостеприимные берега Золотого Рога – из полутора сотен жителей Владивостока ссыльных было около ста человек, а все остальные – были беглые из Поднебесной Империи…

Как в далёкой Австралии – быть ссыльным на Дальнем Востоке, вовсе не было позорным… Например, ссыльным был однофамилец нашего героя – Яков Лазаревич Семёнов, купец – который первым из европейцев наладил экспорт в Шанхай и Кантон владивостокских трепангов и морской капусты. Ссыльным был Бронислав Иосифович Пилсудский, знаменитый этнограф, изучавший быт и нравы местных аборигенов…

Да мало ли… Ссыльные лечили и учили, исследовали неизведанные края, варили пиво и производили колбасу…

Вишняк «пёк блины»…

Паспорт! Великий Лесков знал, о чём писал – когда тульского крвивого Левшу увозили в дальние края без «пачпорта» – недаром сказал старый кузнец:«Эх, какой мастер… БЫЛ!»

В 1832 году при деятельном участии Николая Павловича был составлен свод уставов о паспортах и беглых. Этим законом получение паспортов предписывалось всем сословиям без исключения: «Никто не может отлучиться от места своего постоянного жительства без узаконенного вида или паспорта».Причём это было действительно так – даже губернатор не мог выехать за пределы своей губернии на срок более двух дней, причём паспорт ему подписывал сам Император!

Беспаспортному в николаевской России светила каторга!Не менее строгие порядки устанавливались и относительно сроков действия документов. Любое лицо с просроченным паспортом приравнивалось к беглым. Единственное исключение царь-солдат сделал для вышедших в отставку, причем вне зависимости от их прежнего чина и звания. Отставные солдаты, как и отставные офицеры и чиновники, вместе с женами и детьми получали бессрочные паспорта и могли путешествовать, покуда позволяли средства, и выбирать любое место для жительства.

Кроме того, Император Николай Павлович ввел обязательное правило для регистрации приезжих в полиции. Любой хозяин гостиницы или домовладелец обязан был без промедления сообщить о госте в полицию. Правда, для удобства жизни привилегированных сословий потом были сделаны некоторые послабления в применении этой нормы. Регистрировать в гостиницах позволялось не сразу, а через три дня после прибытия гостя. Так что снимавшие номер на ночь для развлечений могли не опасаться, что будут зарегистрированы их имена и имена их спутниц.


Однако же, в 1903 году в России принят Устав о паспортной системе, где утверждается, что «никто в Империи не обязан иметь документы на право проживания в своем постоянном местожительстве». «Свобода, блин, свобода, блин, свобода!»

Тем не менее на фабриках и заводах, на которые распространялись правила о надзоре, рабочие, по требованию полиции, должны были иметь разрешение на проживание, даже если предприятие расположено в их постоянном местожительстве. В России либеральнейшим установлением снова вводится ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ выдача паспортов и паспортных книжек, например, при выезде за пределы губернии… При выезде за границу паспортный сбор достигал ста рублей!

Бессрочные паспортные книжки получают «призреваемые в богадельнях, вдовы низших чинов, отставные чины и вдовы этих чинов, горнозаводских рабочих с правом низших чинов». Без паспорта же – можно было отлучаться в пределах только своего уезда не далее 50 вёрст и не более, чем на год.

Видом на жительство были эти самые паспорта или паспортные книжки, именуемые в узких кругах «блинами».

Вот их-то и «пёк» предприимчивый бывший одессит…

Дело, кстати, было в местах не столь отдалённых – широко развито!

Очевидец пишет:«С помощью отыскавшегося в колонии ссыльно-поселенцев и состоявшего из нескольких фальшивых печатей „паспортного бюро“, заключенного в круглую жестяную коробочку из-под монпансье и несколько лет провалявшегося без употребления, мы смастерили два фальшивых документа: проходное свидетельство, якобы выданное мне якутской полицией по окончании ссылки для свободного следования в Херсон, и паспорт – книжку на имя мифического инженера-технолога II разряда (существуют ли такие, мы, впрочем, не знали) какого-то Ивана Алексеева.

Недостающие печати вырезал для нас шлиссельбуржец Мартынов, в то время находившийся в Якутске. Кроме того, один чиновник дал мне свой настоящий паспорт, которым я мог пользоваться лишь в случаях крайней необходимости, например при прописке в больших центрах Европейской России.

Проходное свидетельство на мое имя было сделано настолько удачно, что якутский полицмейстер Темников, увидевши его, пришел в восторг и просто ахнул от изумления, до того ловко была подделана его подпись. Это свидетельство я имел в виду предъявлять, если бы меня узнали по дороге».

Ну разумеется, без связей с «деловыми» весь бизнес Вишняка был бы убыточен – «политики» народ, как правило, не богатый…

Поэтому и он знал многих – и его, к сожалению, тоже – знали…

Так что когда среди «фартовых» рыцарей ножа и топора, романтиков с большой дороги – разнеслась весть, что «Пекарь» разыскивает не просто инженера, а инженера ссучившегося – эта весть быстро дошла до заросших густым чёрным мехом ушей абрека Мжавии…

Рассуждал указанный сын Кавказа очень просто… Инженер – это камни… зачем еврею камни? Если это не золото? И зачем еврею не просто инженер – а «порчак» – если это золото не украдено у казны?

И ведь такой инженер на примете у Мжавии был… Иоахим фон Бреннер, переведённый из Лейб – Гвардейского Сапёрного батальона во Владивосток ТЕМ ЖЕ ЧИНОМ…

Увы, фон Бреннер был игрок… и как его духовный предок, тоже инженер, Герман – слишком многое ставил на тройку, семёрку и туза… да и обдёрнулся!

Перевод – решением Офицерского собрания, которое утвердил командир батальона, генерал-майор Свиты Е. И.В. Ласковский – был для фон Бреннера холодным, отрезвляющим душем… одно время, утратив форменную шапку с золочёной медалью «За Балканы» – он вообще бросил было играть…

Но – повадился кувшин по воду ходить…

Для всех читателей советую – никогда ни во что не играйте… потому что даже если Вы – учёные, и не играете на «просто так» – то есть на собственную задницу… то, играя, например, на «ничто» – можете в случае обязательного проигрыша услышать:«Извини, брателло – для меня ничто – это десять штук…»

И хорошо – если это всего лишь десять штук сигарет… потому что слово «штука» – может толковаться как «тысяча»… ввек тогда Вам не расплатиться!

Так вот и фон Бреннер, забредший в катран – сиречь место для азартной карточной игры – был каталами сначала выведен, потом подкормлен, потом подсечён и на крючок пойман, как он не трепыхался…

И ещё совет… раз уж проиграли – то есть допустили такую глупость, что вообще начали играть, потому что выиграть у каталы можно только тогда – когда он Вас приваживает, подкармливает, как глупого карася… то знайте, что платить придётся обязательно! Нет, то есть если Вам не жалко своё здоровье… не платите! Вот для таких, очень самоуверенных, и был приглашаем Мжавия…

Если проиграли – а денег нет – попробуйте договориться… Вам обязательно пойдут на встречу, либо уменьшат сумму, либо предложат отработать…

Честно говоря, хотя деньги Мжавия очень любил, он хотел от фон Бреннера иного – а именно, хотел услуг человека, не только могущего достать взрывчатку (это-то как раз не самое сложное), сколь умеющего с нею обращаться…

Была, знаете, у Мжавии чистая, святая, хрустальная детская мечта – ограбить банк…

И вот эта мечта, судя по всему – разлетелась, вдрызг разбитая экс-дворником Сунем…

Нет, сначала всё шло благополучно… Свести фон Бреннера с Вишняком, который имел неосторожность купить у казака за пять сотенных собственную мучительную смерть в виде пожелтевшего листа рисовой бумаги… потом отловить Пекаря… маленько его попытать… найти карту, передать её для изучения тому же фон Бреннеру (а не убежит? нет, после того, как на его глазах поговорили с Вишняком – а потом заставили тянуть за один конец бечёвки, намотанный Вишняку на шею – а за второй тянул Мжавия… вряд ли убежит!)… потом предвкушать, как вот-вот обломится…

Не обломилось… а обломалось!

Жадность подвела…

Зашёл как-то в малину дворник местный… дворников деловые не любили! Потому как они, как правило, все стучали полиции – кто, когда и с кем… опять же, постоянно были понятыми… нет, не любили, и край!

Но этот дворник – заставил себя слушать – для начала, пригвоздив язык покойной Машки Шлёп-Ноги прямо к дубовой столешнице чем-то весьма острым…

Хорошо, Мжавия доблестно спрятался в шкапе – заранее, до прихода дворника отступив на подготовленные позиции… как знал! А может, и знал – звериное чутьё у некоторых уркаганов – не выдумка…

Когда дворник предложил обескураженным фартовым (язык пригвоздил – экий беспредельщик! Впрочем, Машке это могло бы и на пользу пойти – раздвоенным языком работать забавнее… ) – за долю малую – исполнять приказы Божественного Тенно…

Российская малина собралась на совет, Российская малина – врагу сказала – НЕТ! (с)

Одно дело – буроватого залётного пассажира подрезать… другое – во время обстрела крепости офицеров на улицах, как свиней, колоть…

Нет так нет – сказал дворник, даже и не расстроившись… вытащил своё пёрышко из стола, лёгким, неслышным движением развалил на-полы белобрысую голову Машки, окрасив соломенные волосы в бордовый цвет – а потом долго бегал по подвалу, нанося по вопящим от ужаса корефанам быстрые, лёгкие удары, отсекающие то руку, то челюсть, то выпускающие на волю клубок сине-зелёных кишок… )

Закончив рассказ, Мжавия заплакал, как младенец…

«Ну хорошо… а карта, карта-то… где?»

«Нэ знаю, мамой кланус!»

«То есть как это не знаешь? Дырка, давай за Вазелином…»

«Вах… м-м… м-м…»

«Да ты что, сдурел, сапоги мне целовать…»

«Мамой кланус! Папой кланус! При минэ всё время карта бил… никому нэ отдавал, да? А тэпэр мой карман пасматри – нэт, карта сапсэм пропал! Пидором буду!»

«Будешь, будешь… куда ты нахрен денешься… Владимир Иванович, вроде – не врёт абрек. Но ведь куда-то она делась?»

«Будем искать?»

«Обязательно будем… а начнём мы вот с чего…»

… Спустя два часа Мжавия, довольный донельзя, обживал прогулочный дворик Владивостокской тюрьмы… Не обманул мент поганый – поместил в приличную хату… всё больше первоходы, случайные пассажиры – проворовавшийся кассир, сохатый мужик – «жёнку гулящу прижулькнул», ямщик, позарившийся на барскую шубу да и пропивший её в придорожном кабаке…

Из блатных – он один, значит, вечером – есть возможность позабавиться… значит, так – первым нагнуть кассира, он слабак, враз сломается…

От приятных дум Мжавию отвлёкло вежливое покашливание… перед ним в почтительном поклоне склонился убиравший снег дворник – китаец.

«Чиго тэбе, ходя…»

«Мог ли бы я, ничтожный, поведать уважаемому преждерождённому некую историю?»

«Ну, валай…»

«Однажды к мудрейшему Кун Фу Дзы пришёл его недостойный ученик Му Да, задумавший обокрасть своего наставника, и спросил: „Учитель, почтительно прощу Вашего совета – пришёл ко мне удивительный зверь, видом похожий на лису Хули Су, однако цвета снежного покрова на горе Гу Шу-Янь… что это за зверь, и что предвещает его появление?“

„Уху – ответил премудрый Учитель… – Это очень редкий зверёк, водится в земле северных длинноносых варваров, и зовётся он Пицзе – Цы… а предвещает он крупные неприятности, потому что ныне наступает для тебя, забывшего сыновью почтительность, эпоха Куй… нельзя брать чужое без спроса!“»

И китаец, ещё раз почтительно поклонившись, внезапно, с резкого размаху врезал горцу лопатой по гололобому черепу…


Глава одиннадцатая. Cordial l'Entent


…«Оставьте, сударыня – эти слезливые „ох“ да „ах“ по поводу „бедняжек раненых“»…

«Да я не про офицеров – те сами, свободно, выбрали по доброй воле военное ремесло, вот, как здешний командир… я про матросиков! Берут человека из семьи, везут за десять тысяч верст…»

«… А когда он израненный, оказывается в лазарете – некоторые сердобольные особы поят его чаем, угощают джемом и так жалеют бедненького… нет, я не против джема! Но – раньше надо было думать об этом! Если бы не матросу – а власть поддержащим самим пришлось идти на войну – то они, верно, были бы осторожнее!

Нет, сударыня, я не верю мечтателям, которые верят, что войны со временем сами прекратятся… Война – такое же стихийное бедствие, как ураган, землетрясение… но – зачем играть со спичками в доме, где спят маленькие дети? Зачем бросать камни, рискуя вызвать камнепад…»

«Батюшка Антоний, а как Вы думаете – может ли истинный христианин идти на войну, чтобы убивать себе подобных?»

«Ответа в Писании нет… С одной стороны, Церковь признает Присягу на верность воинскому долгу как святыню, имеются установленные каноническими правилами Синода (тьфу на него!) целые богослужения о победе и одолении… а с другой стороны, даже в преддверии алтаря, подходя к Плащанице для поклонения, оружие требуется снимать… Значит, оружие, даже освященное – не терпится в „месте свете“?

Но как же тогда на оружие призывается благословение Божие?

Мне кажется, тут надо поставить вопрос так:„Может ли истинный христианин идти на войну с тем, чтобы жертвуя собственной – и только собственной жизнью, защитить Отечество от врага, идущего извне?“

Не только может, но и должен! Он выполняет при этом свой священный долг, так как „больше сея любве никто же не имат, иже душу своя полагает за друзи!“

Война наступательная – даже по приказу начальства земного – противна Христову учению, но защита Родины – жертва собственной, и только собственной жизнью за благо ея – это святой подвиг любви…»

«Однако, батюшка, хватит философии! Идите сюда, бедненький мой… укусил нас за ушко злой япо-о-ончик… у-у-у, проти-и-и-вный… а батюшка ему ата-тушки, да?»

«Ага, крестом наперсным… без пролития крови!»

«Ой, и меня, и меня, батюшка – без пролития крови… а-а-ах!!»

… Sаi – Gоn, ! Ну слава тебе, Господи, дошли… Не только нейтральный порт, но порт союзного государства, связанного с Россией крепким, надёжным как гранитная скала, договором, который просто навязали Царю Извольский вместе с Витте…

Сайгон – это не просто порт… это столица Union Indochinoise, заморского департамента Une belle France. И консул российский здесь тоже есть… вот и он, торопиться, видимо, с хорошими вестями!

«Ничем вам не могу помочь, господа! Потому как совершенно, понимаете – совершенно не имею в отношении вас никаких, ну просто никаких инструкций…»

«Послушайте, господин надворный советник… какие Вам еще нужны инструкции? Уголь нам нужен, продукты, особенно свежая зелень, овощи, медицинская помощь, котельная вода… можно в любой последовательности, но уголь – в первую очередь!»

«Нет, нет, нет… не ввязывайте, пожалуйста, меня в свои преступные авантюры!»

«Какие ещё авантюры?»

«Да вот – агентство Гавас распространило по всему миру, что „Херсон“ поднял пиратский флаг, грабит и топит всё на своём пути… извольте, сообщение из Сингапура!»

«Да это чушь…»

«Чушь или не чушь, а МИД категорически не рекомендовал мне иметь с вами никаких дел…»

«Ну и пошёл тогда нахрен, гнида канцелярская…»

«Я попросил бы Вас, господин капитан второго ранга…»

«Попросил бы? Да меня и просить не надо! Н-на!!… с-с-сука, вывел таки меня из себя… Боцман! Отлить водой и спустить за борт… Отставить! Впрочем, ладно… плавает? Дерьмо не тонет… немец! Одно слово, немец-перец-колбаса!»

Тундерман Первый, Павел Карлович, с досадой потёр ушибленный кулак…

Через два часа, на борт «Херсона» пожаловал новый гость – младший флагман французской эскадры в китайских водах, командир крейсера «Desgartes», контр-адмирал Жонкьер…

Прихлебывая «Remy Martin», адмирал пустился в геополитические рассуждения:«Я не оправдываю японцев, но я их, мой друг – прекрасно понимаю! Их походы в Корею – это нечто вроде ваших русских походов на Константинополь, нечто – уходящее вглубь веков, вполне понятное их поголовно грамотному населению!

Это струна – игра на которой вызвала взрыв народного воодушевления! Как у Вас – вещий Oleg, так у них – Хидейоси… Однако, я думал, что они начнут действовать по линии наименьшего сопротивления, а именно – против НАС!

Ведь под боком – Сиам, где наследный принц женат на японке, где из числа министров – военный министр японец, где армия вооружена и обучена японцами… чем мы можем располагать для защиты колонии – просто смех!

Вероятно, японцы – держащиеся мудрого правила считаться с психологией возможных противников – и зная русских, как неисправимых идеалистов – опасались не без оснований, что вы не поступите подобно нашему правительству, а видя доброго союзника в опасности, навалитесь всей силой с севера?»

«Вы сказали – подобно вашему правительству…»

«Именно мой друг! Мне предписано Парижем не только держать строжайший нейтралитет, но, видимо в угоду Англии – указаны новые правила! Так что будьте любезны покинуть воды колонии в двадцать четыре часа!

Однако, мой друг – верьте, что мы, работающие здесь, на месте, понимающие положение вещей, мы – ваши верные союзники! Помните, как говорили перед заключением договора – сначала entente cordiale, потом nati on amie, а потом nation alliee! Так что срок начинает течь не с Вашего прибытия, а лишь с этой минуты… желаю удачи!

Нет, нет, никакого угля Вы не получите… и раненых не примем… и воды тоже не дадим! Je vous souhaite les succиs, le capitaine!»

Тундерман с «мясом» содрал с кителя «Legion d'honneur», который он нацепил вместо «Станислава» и швырнул его вслед уходящему контр-адмиралу, быстренько юрнувшему из салона… висюлька звонко брякнулась о косяк…

«Сука! Лягушатник хуев! Были бы пушки – разнёс бы твою блядскую колонию ко всем ебеням!!»

«Господин капитан! К нам гость…»

«Англичанин, небось?»

«Никак нет… немец!»

«Пригласи подняться… и подай, братец… водки!»

… Заросший рыжей бородищей до лохматых бровей капитан «Das Вorkum-Riff», парохода компании Hamburg-America Line Ханс Клюге неторопливо, истово, как настоящий скиталец морей, маленькими глоточками выпил чайный стакан «Смирновской»… потом, мановением бровей, сигнализировал, что не против и повторить… откушав второй стаканчик шнапса, налитый Тундерманом Первым до самых краёв и занюхав его собственным тёмно-синим рукавом с потёртым, когда-то золотым галуном, приступил к делу…

«Итак, герр командир, когда начнём?»

«Что именно начнём?»

«Как что? Уголь грузить… уголь у меня отменный, кардифф, предназначен для английского флота…»

«Да… у меня денег…»

«Вы – командир РУССКОГО крейсера. Этого – Достаточно. Не было случая, чтобы ваше Адмиралтейство задерживало бы платежи…»

«Но… как же? Вы ведь… и… как посмотрят на это владельцы?»

«Одобрят, конечно! Мы ведь союзники, Ob so?»

Клюге – по немецки значит «умный»! «Кто пьян – да умён, два богатства в нём…»

… С шипением пара, с визгом и грохотом сыплющегося в ямы угля мешались крики аннамитов, окруживших «Херсон» на своих вёртких лодчонках… в своих круглых островерхих шляпах, яростно жестикулирующие – они предлагали, поднимая ввысь на тонких, жилистых руках – связки бананов, ананасы, живых кур, связанных за лапы, хлопающих крыльями… в обмен принимали всё на свете – от российских пятаков до всякой корабельной мелочи…

На огромном, украшенном тентом с распятием баркасе – подгребли католические монашки, которые привезли с собой местного доктора и целые баулы с ватой, марлей и какими-то подозрительными местными снадобьями…

Доктор очень быстро нашёл общий язык с добрейшим Карлом Иванычем – латынь… и доктора, совместно проведя пару любопытнейших операций, в том числе и трепанацию черепа – в конце концов уединились за мензурками со спиртус вини медицини ректификати…«Pst! Pst! si on nous entendrait a Paris» – было видно, что местный доктор официальную политику собственных властей не одобрял…

Укрепление сотрудничества учёных дошло до того, что пригласили в лазарет двух монашек, и что-то шумно с ними обсуждали… монашки бойко отвечали учёным мужам на классической латыни и радостно почему-то взвизгивали…

Тундерман Первый только головой качал…

Весь день прошёл в заботах и тревогах… Вряд ли французские власти станут делать секрет из того, что в их порт зашел русский крейсер! Так что по любому следовало поторопиться… конечно, Тундерман плевать хотел на французского адмирала, с его требованиями, причём насквозь незаконными… Но положение обязывает – русский военный корабль, и его командир в частности – представляет за рубежом всю Россию… Надо было держать марку. Нас не будут выводить под конвоем, как бродяг из придорожного кабака… мы уйдём сами, гордо.

В наступившей темноте, подавая короткие гудки, к борту «Херсона» приблизился водолей, почему-то несущий красный флаг с белым слоном… Боцман, перелистав сигнальную книгу, не без интереса уточнил, что это портовое судно – принадлежит Королевству Айютхаи… оно же Сиам…

Ну, какая разница? Главное, не французское… так что нейтралитет вовсе не был нарушен. Однако проклятые слоновожатые деньги за воду взяли изрядные, причём плату потребовали вперёд…

После того, как в танки «Херсона» полилась из брандспойтов чистейшая, почти хрустальная вода – маленький косоглазый шкипер поднялся на мостик, и прижимая маленькие ручки к узкой груди, поинтересовался, не купит ли уважаемый капитан пушку?

Действительно, и пушка у него на продажу была! Английская, корабельная, 24-фунтовая, с прицелом в красивенькой дубовой коробочке… и снаряды были – четыре десятка!

Причём орудие было абсолютно новенькое, в заводской смазке, со стволом, заклеенным ингибиторной бумагой для предотвращения порчи от морской сырости.

Изготовленное в Морском Арсенале Woolwich, оно предназначалось для одной из британских канонерок, строившихся в Гон-Конге… (скорее всего, для «Россомахи» – которая, в отличие от всех других речных «китайских» канонерок этой серии так и плавала потом с 3-фунтовкой)… но вот как-то немного заплутало в пути… а Вы думаете, что вороватые старшины – это чисто русское изобретение?

Поскольку шкипер водолея «экал», «мекал» и «бекал», не умея объяснить, как эта пушка стала его собственностью и где, к примеру, формуляр орудия, заводская гарантия и инструкция по эксплуатации, а также почему нет руководства службы (непременно на русском языке!) – цена была согласована вполне приемлемая. Благо что, на «Хиросиме-Мару» во время абортажа хозяйственный «херсонский» боцман наскоро взломал корабельную кассу, причём копейки не зажилил, а всё сдал на общее дело! Вот и иены пригодились.

Подкрепления под пушки на «Херсоне» были заложены ещё при постройке. Правда, рассчитывались они на штатное вооружение – 120-мм, и выдержат ли они 15-см калибр, пока оставалось вопросом, требующим практической проверки…

…«Павел Карлович, разрешите?»

«Слушаю Вас, Владимир Павлович… и что это за китайские церемонии? Мы на войне…»

Лейтенант Родзянко переступил порог капитанской каюты… Тундерман Первый сидел, уперев локти в полированную столешницу, и на его лице явно читалось умиротворение… а что бы и не быть командиру успокоенным? Уголь как догрузят – хоть назад в Одессу возвращайся! Вода котельная есть, провизию свежую погрузили, одного тяжелораненого отправили в сайгонскую монастырскую больницу, остальным оказана квалифицированная помощь…

«Я вот тут у туземцев газетку прикупил… ну, по-французски я не очень, но понять можно! Le rйfrigйrateur „la Bretagne“… Part par le vol pour Yokohama… с одной стороны, идут в Японию, а с другой стороны – вроде они нам союзники…»

«С-С-С-Союзники?! Мать их дохлым осьминогом через задний полуклюз! Я им покажу союзничество, я им покажу Йокогаму! В рот их через левую ноздрю!»

… В начале двадцатого века компания «Мидетерран Маритим» заказала целую серию быстроходных судов-рефрижераторов, носящих имена сельскохозяйственных провинций:Аквитания, Бургундия, Верхняя Нормандия, Иль-де-Франс, Лангедок – Руссильон, Лимузен… дело было новое, однако сулило немалые выгоды. Например, перевозка баранины из Австралии, бананов из Панамы, ананасов из Сиама… Учитывая характер груза – который необходимо было незамедлительно доставить по назначению, что предусматривало высокую скорость и хорошую мореходность – это были весьма любопытные конструкции…

Например, на полубаке и надстройке каждого такого судна были выстроены усиления для установки артиллерийских орудий, а наиболее уязвимые части корпуса – в частности, котельные и машинное отделения – получили конструктивную защиту. Для хранения боеприпасов в непосредственной близости от усилений под пушки были предусмотрены специальные складские помещения, в случае конверсии в боевой корабль переоборудовавшиеся в артпогреба. Кроме того, в конструкции нового парохода имелись новации, хоть напрямую и не связанные с его потенциальным военным назначением, но весьма полезные при конверсии во вспомогательный крейсер. К таковым относились, в частности, наличие разветвленной телефонной сети, обеспечивающей хорошую связь между мостиком и большинством постов по всему судну, оборудованная по последнему слову техники радиорубка, имевшая, к слову, 4-миллиметровые стальные стенки и крышу, а также – само собой, весьма объемные холодильники, которые могли обеспечить экипаж вспомогательного крейсера качественным продовольствием в течение многих месяцев.

«Бретань» была как раз из их числа…

… На «Херсоне», после выхода из гавани Сайгона, продолжалась тщательная подготовка к встрече с первым клиентом… атака «Хиросимы-мару», честно говоря, носила характер импровизации! Здесь же – Тундерман Первый не собирался рисковать…

Отделка и лишние предметы интерьера, особенно деревянные, способные стать пищей для огня, были безжалостно сняты и даже выломаны кое-где, и перенесены в трюмы. Те элементы декора, которые невозможно было демонтировать, укутывались подушками и матрацами. Все иллюминаторы и окна были снабжены шторами затемнения. Большие окна в общественных помещениях лайнера и стеклянные панно в салонах пришлось забить деревянными щитами. По всему судну (теперь уже – боевому кораблю) были расставлены большие ведра с песком для тушения пожаров.

Купленную пушку установили на подпалубном усилении таким образом, что орудие получило сектор обстрела около 180 градусов (по 90 градусов на каждый борт), рядом были смонтированы кранцы первых выстрелов. На обоих крыльях мостика установили по креплению для митральез – не стрелять же каждый раз с руки!. На прогулочной палубе были оборудованы стрелковые ячейки. Переборки в тех местах, где они могли подвергнуться воздействию неприятельского огня, были оббиты матрацами и коврами, обеспечивавшими неплохую защиту от пулевых рикошетов и вторичных осколков. Импровизированная «матрацная броня» в несколько слоев защищала ходовой мостик и бывшую курительную комнату первого класса, где уже был развернут лазарет на двадцать коек с операционной.

Кроме того, команда во главе со старшим механиком превратила «Грандъ-Салонъ» лайнера в огромный угольный бункер, куда в быстром темпе можно было бы сгрузить уголь с захваченного транспорта, после чего топливо сквозь вновь прорезанные лацпорты можно было бы за короткое время ссыпать в основные бункеры, находившиеся непосредственно под полом палубы.

Все эти приготовления были проведены в течение ночи и, больше того, с соблюдением секретности – если бы для стороннего наблюдателя стала ясна суть военных приготовлений на борту «Херсона», то о них было бы незамедлительно доложено британским боевым кораблям, патрулировавшим подходы к Сайгону.

А уж те – не преминули бы сообщить своим союзникам – японцам…

Под утро разразилась жуткая гроза с продолжительным ливнем. Судя по всему, большинство военно-морских агентов, непривычных к длительной полной невзгод службе под открытым небом, поспешило в естественные укрытия. В разгар грозы Тундерман Первый как ни в чем не бывало вызвал буксиры, которые в 8 часов утра вывели «Херсон» на фарватер и развернули его в сторону океана. Лайнер двинулся вниз по реке Сайгон…

…«Без конво-о-о – я выломлюсь на штра-а-ассе,

В непоня-я-я-ятке маякнет бульвар,

Ночь нишкнет, как жулик на ата-а-асе,

И звезда с звездою трет базар!»

«Не, я не поняла, ну шо ты всё время с меня ржёшь, как конь? Ништяк ведь песня, скажи? Гейне написал… кантор из кладбищенской синагоги! Ну вот, опять ты смеёшься! Над кем, надо мной? Вот тебе, вот, не смей зубы скалить – вырву! Щас как дам бо-о-ольно! Мхмхм…

И вообще. Хватит уже лизаться. Мине с тобой надо серьёзно поговорить. Вот сядь сюдой.

И скажи мне, кореш, чего ради ты лазил на японский пароход? Ты што – солдат? Ты – простой кочегар, твоя работа печку топить… тебе за это отдельно заплатили?»

«Видишь ли, Лена…»

«Не вижу в упор. Я поняла бы – ежели ты с этого чегой-то поимел! А так, кроме геморроя, как я смекаю – у тебя опять ништо?»

«Лена, я тебе не ведомый оханник, как на работу, так у него и кол в боку! Если аврал – по низам хорониться не буду…»

«Это я прекрасно понимаю. Но зачем во время прошлого кипежа ты быстрее визгу сам себе жопу рвать помчался?»

«Ну как тебе объяснить…»

«А ты попробуй, я не дура, постараюсь понять…»

«Понимаешь, всё равно ведь кто-то должен был у котлов на японском судне стоять – чтобы его разогнать посильнее… и если не я – то кто? У нас в смене – мужики всё больше семейные, детные… сломят башку – детишки по миру пойдут, кому они нужны… а я человек вольный, плакать обо мне некому…»

«Не страшно было?»

«Честно говоря… страшновато! Особенно когда после удара мгновенно свет погас, а угли – вылетели как картечь, из зева топки, словно из огромного пушечного дула, огненными сверкающими брызгами… думал, либо сгорю, либо утону, как крыса! Спасибо, старпом пиронафтовые фонари дал, а на всех трапах заранее боцман белые стрелки нарисовал, куда бежать… на палубу выскочил, думаю, всё, спасся! А там визг, пули свистят, по железу рикошетят… кто первые выскочили, уже лежат, тельняшки у них кровью набухают… весело было, да.»

«Ну и зачем это тебе было нужно?»

«Есть такое слово – должен.»

«Кому и сколько?»

«Себе. Понимаешь, Лена, если у меня есть что-то вот тут, и тут, и я не полная скотина… я должен жить и если надо, умереть как человек, а не как тля дрожащая… трудно? Страшно? А другим – не страшно? Чем я лучше их? Всё равно – хочешь не хочешь, а некоторые вещи делать всё одно придётся… и перекладывать свой крест на другого – это не для меня…»

«М-да… дурак ты, право слово… умные вот так говорят – умри ты сегодня, а я завтра! Как мой милый котик говаривал, мразь такая…

А ты ничо… духовитый вроде! Вот мой братик тебя бы понял… он на Одесском кичмане загорал, а новый полицмейстер пожаловал, и стал требовать, чтоб блатные перед ним вставали, и картузы скидывали… а братец мой взял, и мошонку свою к нарам гвоздём приколотил…»

«А картуз – к черепу?»

«Тьфу на тебя! Иди сюда, горе моё… чего-то скажу, на ушко… мрмрмрмр…»


…«Пароход „Бретань“! Приказываю немедленно остановиться!»

«Павел Карлович, француз увеличивает скорость!»

«Ясно вижу! Вон, бурунище какой под штевнем вырос… Радист!»

«Есть радист!»

«Что там в эфире?»

«Непрерывно сигнализирует, клером – мол, меня преследует пиратское судно!»

«Он что, слепой – где у нас „Весёлый Роджер“? Ну, я ему дам – пиратское… Владимир Павлович, как Ваши эксперименты с салютными зарядами?»

«Изрядно! Да, можно и пальнуть!»

«Давайте, голубчик, с Богом!»

Лязгнул поршневой затвор – и в казённик сначала поместили купленные в Сайгоне китайские новогодние шутихи, крепко забили пыжом – а потом дослали один из шелковых пороховых картузов (к каждому выстрелу – прилагался целый набор зарядов, от одного до четырёх, на выбор – для сбережения ствола).

«Наводить по мостику! О-огонь! Оррудие!»

Из ствола новокупленной пушки вырвался сноп огня – и по направлению к дымящей всеми тремя трубами, собранными в две группы – две и отдельно – одна – «Бретани» – понеслось нечто ужасное, визжащее, воющее, оставляющее дымный след… примерно на пол-дороге это что-то громко лопнуло, разбросав в стороны длинные дымные хвосты… некоторые из них дотянулись до мостика несчастного судна, и там что-то сразу запрыгало, заскакало, заметалось, заполняя мостик и рубку дымной тучей…

«Бретань» как-то резко рыскнула по курсу – а потом сбросила скорость, и начала подавать длинные гудки… Французский «Свобода, равенство и братство», свободы милой идеал (которую Александр Сергеевич только «в торговых банях увидал») – пополз вниз…

…«Вы что себе позволяете? Я – гражданин свободного государства! Вы не имеете права!»

«Что значит, не имею права? Вы ведь идёте в Японию, с грузом, предназначенным для японской фирмы „Ниппон фрут продактс“?»

«Ну и что? Иду куда хочу! Имею право!»

«Это – контрабанда.»

«Какая контрабанда? Разве Россия установила блокаду японских портов?»

Действительно! Согласно действующей конвенции, блокаду нужно было не только объявить, но и де-факто установить! То есть, как во времена наполеоновских войн, крейсировать перед входом в Токийский залив, зарифив паруса…

«Так, а каков Ваш груз?»

«Какая разница, Вы, грязный пират? Вы еще ответите за это перед Международным трибуналом в Гааге!»

«Боцман! Принеси, голубчик, колосник… да перекинь через планширь доску – наш гость нас покидает…»

«Не надо доску! Мон дьё, мы же цивилизованные люди… яйца!»

«И много?»

«Семьдесят пять миллионов штук…»

Вот так и случилось то, что в последствии было названо – «Оставили самураев без яиц!»

Да, задержание транспорта немедленно отозвалось буквально на каждой японской кухне. Это был прекрасный пример успешной экономической войны против Империи Восходящего Солнца, когда одиночный вспомогательный крейсер единственной своей акцией может нанести серьезный урон целому государству.

Погрузив в холодильники и ледники сколь возможно «диэтического» продукта, «Херсон» продолжил путь на Родину… а «Бретань», ведомая призовым экипажем во главе с мичманом Посоховым, направилась под собственным французским флагом – прямо в Порт-Артур!

Забегая немного вперёд, скажем, что военно-морской суд, возглавляемый злобным по жизни Виреном, постановил конфисковать и груз, и судно. Впоследствии «Бретань» была отправлена в союзный Циндао, где вооружена, переименована в «Атлантис»… впрочем, к этому мы ещё вернёмся.

«Не могло этого быть! – пишет Взыскательный Читатель – В 1904 Вирен адмиралом не был и решать вопросы призового права ему не по чину…»

Однако же именно капитан первого ранга Роберт Николаевич Вирен, командир крейсера «Баян», председательствовал в начале 1904 года в Артурском призовом суде… может, от того, что он был «флажком» контр-адмирала князя Ухтомского? И князь делегировал ему ряд своих служебных обязанностей?

Честно говоря, Вирен сначала хотел гуманно ограничиться только конфискацией груза, но после того, как европейский «общечеловек» публично назвал его грязным пособником грязного пирата – немножечко вышел из себя… болезненно чистоплотный, как все немцы, таких инсинуаций не стерпел, а потому начал много и горячо говорить, размахивая руками… из литературных слов Янчевецкий, корреспондент «Нового Края», сумел записать исключительно:«Вот… именно… поэтому… и… повешу… лягушатник… на… поганая… верёвка… фершейн?»

Однако быстро успокоился, попил водички, в сердцах откусив край чайного стакана, и ограничился конфискацией всего, что возможно…


Глава двенадцатая. «La femme fatale»


Хороший вкус – если верить российским модным журналам 1900 года – отличало также умение подбирать ткань и фасон в соответствии с предназначением будущего наряда.

Русская дворянка вполне могла принимать гостей в «парадном неглиже», но ее «неприбранность» должна была быть тонко продуманной. В утреннем капоте или шлафроке, сшитом из легкой, светлой ткани, позволительно было выйти к завтраку и даже принять в раннее время неожиданного гостя. Однако и капот, и шлафрок уже считались неуместными после полудня.

Дневное домашнее платье чаще всего шилось из кашемира коричневого или гранатового цвета; а кашемир – это тончайшая шерстяная ткань из шерсти горных козочек далёкого Кашмира!

К концу XIX в. в гардеробе обеспеченных горожанок появились особые наряды, предназначенные для домашних приемов гостей. Они отличались от вечерних и бальных туалетов меньшим богатством использованных тканей, меньшей пышностью декора, так как должны были производить впечатление прежде всего удобных, носимых как бы повседневно. Однако они практически не отличались одним – ценою…

Часто такие домашние, «будуарные» платья кроились из целого куска материи и делались более свободными, чем для выхода на улицу. Прическа, вершившая домашний вечерний наряд, исключала использование богатых украшений, цветов или перьев; наиболее уместными считались черепаховые гребни, шпильки и изящная небрежность двух-трех «случайно выбившихся» локонов.

Для выхода на улицу и для визитов модные журналы рекомендовали иметь особые дополнения к нарядам, так как выходить на улицу в том же платье, в каком ходили дома или предполагали быть в театре – считалось дурным тоном. Одним из таких дополнений могла быть короткая пелерина, «тальма» или, например, шарф с подобранной в тон шляпкой и перчатками, не говоря уже о разнообразной верхней одежде (пальто, казакинах, манто и тому подобных милых пустячках).

Увы! Владивосток был ужасен именно тем, что практически ежедневно в порт приходили пассажирские пароходы из Америки и Европы – привозящие для «Кунста и Альберта» новые «веяния палящего хамсина» последних изысков, с метками известнейших парижских кутюрье… пошитых в Шанхае и Кантоне… (Уже тогда! О времена, о нравы… )

Не говоря уж о том, что ежедневно из почтового вагона московского экспресса выбрасывали на перрон пачки иллюстрированных модных журналов…

Самым модным силуэтом в этом сезоне считался стиль «амфоры», для чего баску, шарф или «тюнику» драпировали спирально вокруг фигуры. Идеальной драпировкой являлись также меховые или страусовые боа.

Дамы и барышни, следуя новой моде, заказывали платья с высоким глухим воротником-стойкой или же, наоборот декольтированные, открывавшие ставшие вдруг модными худые ключицы.

Чаще других материалов использовались атлас и матовый, шуршащий шелк-муар, воспетый Королём поэтов, который без излишней скромности писал:«Я – гений, Игорь Северянин…». Платья из муара глухо и плавно колебались, подобно волнам, смущая слабые мужские умы…

Типичными цветами стиля модерн считались водянисто-зеленый, серо-зеленый, пепельно-серый, черный в сочетании с лиловым или лиловато-сиреневым, а также, по контрасту, с огненно-рыжим.

Струящиеся платья и костюмы для визитов дополнялись своеобразными шляпами с огромными полями шире плеч или, наоборот, маленькими восточными тюрбанами с прикрепленной надо лбом отделкой, поставленной вертикально.

Скользящая походка, бледное лицо с подведенными трагической синевой глазами и томный голос считались исключительно хорошим тоном.

«Какая изящная немочь!» – говорили подруги, глядя на супругу капитана фон Бреннера…

Увы! Не знали они, каких мучений стоило Елизавете Сергеевне, урождённой Пряжкиной, согнать со щёк своих природный, здоровый мещанский румянец… сколько уксуса пришлось выпить, какие немыслимые «диэты» вытерпеть, чтобы согнать запасы жирку с проблемных мест… (Что только над собою женщина не сотворит – качает в ужасе головою автор… потому что вкусы у автора самые плебейские!)

Но теперь – о, теперь! Елизавете Сергеевне удалось достичь над собственной натурой почти полной победы…

«Лизанька, нам надо серьёзно поговорить…»

«Мм-да!»

«Мы живём не по средствам!»

«Мм-рак!»

«Я получаю вместе с дальневосточными надбавками сто сорок рублей, квартирных двадцать два рубля семьдесят копеек, на конюшню шесть, на отопление двадцать пять рублей в год…»

«Жж-уть!»

«А счет от от портного – на пятьдесят рублей!»

«Мм-да!»

«Лизанька, тебе, солнышко, следовало бы…»

«Ты толстый и глупый парниша!»

«Я попросил бы… Кто там еще?!»

«Извините, господин капитан, ежели помешал Вашей приватной беседе… но мы к Вам по неотложному делу…»

«Что такое? Кто Вы такой, что Вам от меня надо…»

«Я, видите ли, из полиции…»

«Позвольте Вам выйти вон! Все вопросы – только через разрешение военного губернатора Приморской области генерал-майора фон Флуг… хр-хр…»

«Я тебе дам фона-барона, сволочь ты такая, продажная… где карта?»

«Владимир Иванович, отпустите Вы его Бога ради, удушите последнего свидетеля… не извольте визжать, барышня! Без Вас тошно. А Вы, господин ШТАБС-капитан, будьте уж так любезны, уделите нам пару минут Вашего драгоценного внимания, лицам, старшим Вас по чину…»

«Где карта, сволочь?»

«Да хватит Вам его трясти, Владимир Иванович, шею ему свернёте… эк Вас расследование-то увлекло! Что значит, новый человек – сплошной энтузиазм, огонёк в работе… не рекомендую запираться, уважаемый господин фон Бреннер… мой невольный коллега – человек горячий, увлекающийся, законных процессуальных тонкостей не знает, а подноготную – узнать очень стремиться… а Вы знаете, что такое подноготная правда? Это когда под ногти щепочки такие специальные загоняют…»

«Где карта, сволочь?!»

«Владимир Иванович, остыньте… он уж посинел… как бы не… по щёчкам его похлопайте…»

Хрясь-хрясь-хрясь!

«Где карта, сволочь?!!!» ХРЯССЬ!!

«Не шкащу!»

«Какой же Вы, Владимир Иванович… неосторожный. Челюсть сломали… ну нельзя же, господин подозреваемый в особо тяжких преступлениях, быть таким неосторожным, чтобы упасть прямо на ровном месте – ведь так дело было? Та-ак… и где же карта?»

«Не шкашу.»

«Бросьте его, Владимир Иванович – видите, в глухую несознанку пошел… Зайдём с иной стороны… Сударыня! Я старый, одноглазый солдат, и не знаю слов, чтобы выразить восхищение Вашей прелестью и красотой!»

«Жж-уть!»

…«Ну вот, видите, и договорились… на что Вам, сударыня, этот гадкий, жалкий клочок ненужной Вам абсолютно не для чего бумаги… передайте мне его сюда, пожалуйста…»

«Лиша, не дафай! Это жолотой кдад!!»

«Ах ты, с-с… Владимир Иваныч, хватай ея за глотку, не давай жевать!! У-у-у… падл… проглотила? Нажмите с боков, там на лице есть две такие точки, рот сам раскроется… проглотила! У-у-уу!!!»

«Павел Васильич, может – ей соли английской дать?»

«Дадут нам теперь соли! Амурско – лиманной! У-у-у-у… особенно мне… у-у-у-у… Чжан Цзолинь…»

«К услугам преждерождённого… нижайше прошу меня простить, недостойного, но – я вижу, что лао Пётр находится в некотором затруднении?»

«Вот… карту проглотила…»

«Осмелюсь спросить уважаемого лао Петра, ТУ самую карту?»

«Похоже, что да…»

«Давно проглотила?»

«Да только что…»

«Не жевала?»

«Да нет, как удав, заглотнула одним глотком…»

«Ну, так нет никаких поводов для беспокойства, лао Пётр! Сейчас мы её достанем… только рекомендую Вам, лао Владимир, выйти – Вы человек тонко чувствующий, Вам это видеть будет неприятно… сейчас я ей горлышко пёрышком Феникса пощекочу…»

БЛУАААА… ш-ш-шлёпп…

«Вот, и желудок даже резать не пришлось… да, похоже, это та самая карта… нижайше выражаю Вам покорность, Лао Пётр… Вас приглашает выпить чая Королева Водяных Драконов!»

«А што со мною буфет?»

«Тюрьма тебе будет… позор, докатился до уголовщины… впрочем, с такой половиной… м-да… Господь тебе судья. Далеко не уходите, за Вами придут… жандармы…»

«Я бы, на вашем месте, господин капитан, не стал бы позориться… суд, разжалование…»

«Греха боюфь…»

«Раньше надо было бояться… а теперь, чего уж. Прошу меня извинить за резкость – служба. Честь имею…»

И трое мужчин вышли из разорённого семейного гнезда – из которой тут же послышался истошный визг:«Дряяя-янь! Трряяя-пка! Слизняяя-к! Почему мне не сказал про золото-ооо!!!О-ооо, как я несчаааастнаааа!»

«Не верю! – на манер известного театрального мессии восклицает Взыскательный Читатель – Откуда Шкуркин узнал, что карта у штабс-капитана?»

Ниоткуда, отвечу я… мой герой мог только предполагать, что штабс-капитан, играющий НАВЕРНЯКА, вестимо обладает изрядной ловкостью шаловливых рук… и вполне мог бы эту карту позаимствовать… без отдачи.

Предчувствия его не обманули…

И теперь наш герой вновь опускался на загадочное дно Миллионки, где водились в мутной воде изумительные золотые карпы – являющиеся даосским символом мудрости и долголетия…

(Ретроспекция.

Шан Кайши стала вдовою в восемь лет… только не надо выражать ей соболезнования! Своего почтенного супруга она даже ни разу не увидела… просто в день свадьбы её, с накрашенным белым, точно фарфоровым – лицом и в ярко-алых траурных одеждах – усадили за вращающийся столик с восемью блюдами рядом с деревянной доской, где были вырезаны иероглифы с именем её супруга… Ну вот так повелось – умереть холостым для китайца являлось бесчестьем… И свадьбу сыграли заочно. А что потом – жизни у девушки больше не будет, потому что вдова обязана вечно хранить верность своему господину – никого уже не волновало.

Уже то хорошо, что Кайши не закопали живой в землю, вместе с её супругом, или в угоду цивилизованной гуманности – не удавили шёлковой красной подушкой… впрочем, за неё были деньги плачены, целых три таэля… а давить бесплатную прислугу было бы, верно, не по-хозяйски…

Итак, судьба девочки была предопределена… безгласная рабыня… сексуальная игрушка для всех мужчин рода… нищая старуха, выброшенная помирать с голода в придорожной канаве…

Когда старший в роду, преждерождённый лао Ван, решил ею воспользоваться, Шан осторожно вытащила из своей взрослой причёски бронзовую заколку с целующимися лягушками, и вонзила её в промежность пыхтящему дядюшке…

Дальше ей – забывшей дочернюю почтительность, не оставалось ничего – как бежать…

Долго и далеко… в Кантон!

Мало что известно о ее жизни до конца девяностых годов.

Красавица Шан была танцовщицей в одном из ночных клубов Кантона, когда однажды за кулисы к ней зашел шикарно одетый господин средних лет и заявил Шан, что она ему нравится и он хочет на ней жениться, что зовут его Вонг Кунгкит и что он служит у самой императрицы Цыси.

Танцовщица была так поражена манерами и костюмом господина Вонг Кунгкита, что сразу согласилась на его предложение, даже не подозревая, с кем связывает свою дальнейшую жизнь…

Свою карьеру Вонг Кунгкит начал с деяний уголовных. Торговал детьми, женщинами, наркотиками.

Имел тесную связь с так называемым «Братством нищих» – тайной гангстерской организацией, у которой повсюду были свои глаза и уши. «Братья» похищали детей богатых родителей и требовали за них выкуп, но это было не страшное зло. Гораздо ужаснее выглядело другое занятие – уродовать, по примеру средневековых компрачикосов, краденых детей, чтобы потом зарабатывать на них деньги.

То, что Вонг Кунгкит, будучи самым настоящим гангстером, одновременно состоял на службе у китайской императрицы, вполне объяснимо. В своей деятельности Её Императорское Величество опиралась на темные силы Шанхая, Гонконга, Тяньцзиня и других китайских городов.

К 1900 году, когда Вонг Кунгкит решил уйти с государственной службы, у него уже был солидный капитал, дававший возможность начать любое дело.

Господин Вонг Кунгкит выбрал пиратство – и через некоторое время стал грозой торговцев на реке Янцзы, в устье которой расположен Шанхай, где пересекались интересы всех преступных кланов тогдашнего Китая и где можно было сбыть любое количество награбленного и «отмыть» какие угодно деньги.

Начав с Янцзы, Вонг Кунгкит вскоре вышел в Южно-Китайское море, где грабил торговые и пассажирские суда, независимо от того, под флагом какого государства они плавали

Но в 1902 году Вонг Кунгкит погиб. История его смерти загадочна, полагают, что в ней повинны конкуренты пирата.

Когда в конце концов два ближайших помощника Вонг Кунгкита пришли к вдове, чтобы та чисто формально (поскольку все уже было решено этими двумя) одобрила бы названную ими кандидатуру на пост руководителя корпорации, мадам Вонг спокойно выслушала помощников своего погибшего мужа.

Дело происходило в будуаре мадам, где она, сидя перед трюмо, занималась вечерним туалетом. Пришедшие, рассевшись в небрежных позах, говорили о том, что «фирме» больше нельзя оставаться без хозяина, что за дело должна взяться твердая мужская рука и они готовы взвалить на себя тяжелую ношу руководства, пусть только мадам укажет, кого из них двоих она предпочитает.

«К сожалению, вас двое, – ответила мадам, не отрываясь от туалета, – а фирме нужен один глава…»

После этих слов мадам круто повернулась, и мужчины увидели, что в каждой руке она держит по револьверу. Небольшие, даже изящные (их изготовили по заказу в спецмастерской, украсили перламутром – и потом их подарил жене в день рождения покойный Вонг), они напоминали красивые игрушки, однако грянувшие выстрелы разрушили эту иллюзию.

Потрогав носком туфельки головы трупов, и брезгливо сморщив прелестный носик, спрятав револьверы в ящик туалетного столика, мадам вызвала охрану и приказала убрать… мусор.

Первой крупной операцией, проведенной под руководством мадам Вонг, стало ограбление в 1902 году голландского парохода «Ван Хойц». Он шел из Кантона в Шаньтоу, когда темной ночью его атаковали семь джонок. Пароход был взят на абордаж и ограблен дочиста. Как утверждала впоследствии полиция, «улов» пиратов составил 40 тысяч фунтов стерлингов. Особенно ужаснуло голландцев то, что возглавляла пиратов юная, с очаровательным нежным личиком девушка, в одной руке которой был дымящийся револьвер, а в другой – малайский крис, с лезвия которого стекали капли ещё дымящейся человеческой крови…

Однако – в материковом Китае было слишком тесно! Там издревле вели свою почтенную деятельность тайные союзы и общества с прелестными названиями:«Белая, Голубая и Красная кувшинки», «Большие и Малые ножички», «Два дракона», «Старые братья», «Белое облако», «Белый лотос», «Три палочки ладана», «Общество благоденствия Неба и Земли» и, наконец, знаменитая «Триада»!

Надо было осваивать новые территории, и мадам Вонг обратила взгляд своих миндалевидных глаз на таинственный Северо-Восток… )


…«Седая бабуся в Шанхае

Была постоянно бухая:

Сторожила музей-

Заспиртованных змей

И ходила, не просыхая!»

«Павел Васильевич, это Вы про что?»

«Да так, Владимир Иванович, навеяло… идём черте куда, к черте кому… черте зачем… вот увидите, кроме какой-нибудь мерзкой старушенции, раскрашенной на манер янтайской фарфоровой куклы – да, поди, к тому же слегка выжившей из ума – ничего мы путного не увидим…»

«Ну почему же – слегка? Какая нормальная женщина назовёт себя королевой драконов, да ещё и водяных? Водяной… плесень, лягушки, сырость… тьфу…»

«Ага… пиявок добавьте! Уважаемый Чжан, куда Вы нас завели?»

«Нижайше прошу преждерождённых извинить недостойного Чжана… вот сюда, прошу вас, направить ваши драгоценные стопы по этой грязной лестнице, достойной лишь уборщика падали…»

«Владимир Иванович…»

«А?»

«Обратите внимание на ступеньки…»

«Что такое?»

«Да они, никак, самшитовым шпоном отделаны…»

«Осмелюсь, недостойный, почтительно заметить высокомудрому лао Павлу – это не самшитовый шпон, как он изволил милостиво отметить, эти недостойные его внимания ступеньки – сделаны из цельного китайского самшита…»

«Ёкарный бабай! В первый раз в жизни по золоту ступаю…»

«Осмелюсь, недостойный, заметить ещё другой раз высокоучёному лао Павлу – золотые ступеньки у нас тоже есть… только не практичные они, скользкие, быстро истираются – самшит куда как долговечней!»

Спустившись по казавшейся бесконечной драгоценной лестнице куда-то чуть ли не к центру земли, гости секретной королевы вступили через тяжёлые, бесшумно растворившиеся им навстречу двери в обширный, украшенный пурпурно – парчовыми с золотыми кистями полотнами, низкий сводчатый зал, освещённый пылающими в тяжёлых, желтого металла с маслянистым блеском (уж и в правду – не золотых ли), чашах тускло-красными огнями…

Посреди зала на обильно позолоченных козлах был привязан обнажённый, упитанный китаец средних лет, прикрытый лишь набедренной повязкой, и два других китайца, обнажённых только до пояса, в шёлковых шароварах, медленно отпиливали ему ноги двуручной деревянной пилой… судя по всему, пила была тупая…

Кровь казнимого, в такт движениям пилы, сопровождаемых ритмическими вскриками, брызгала на заботливо и обильно рассыпанные по полу ароматные кедровые опилки… пахло лесопилкой и бойней.

Семёнова опять замутило… Шкуркин тоже изрядно побледнел, и стал лихорадочно нашаривать в кармане верный «Бульдог»…

«Осмелюсь, недостойный, обратить внимание преждерождённых – перед Вами Ян Синьхай, хирург…»

«Неужели тот самый?»

«Тот самый, из Шанхая…»

«Ну, спасибо, господин Чжан… утешили! Эк, его, собаку, плющит-то… по делам вору и мука!»

«Ничего не понимаю! Какой ещё Ян? И почему Вы так к ЭТОМУ зверству относитесь?»

«Да вот, уважаемый Владимир Иванович… до нас давно стали доходить слухи – что в китайском квартале малые дети пропадать стали… озадачил я свою агентуру, и что же? Вот этот господин, выпускник парижской L'йcole Mйdicale, своё профессиональное мастерство на детишках совершенствовал… заманит ребёнка – конфеткой ли, ещё чем – рот зашьёт…»

«Как это – зашьёт?»

«Обыкновенно-с… шелковою ниткой-с… и оперирует… да всё без наркоза! Да ещё карточки надагерротипирует, и своим учителям во Францию отошлёт-с… большие деньги, говорят, любители за его творчество платили!»

«Так что же вы медлили?»

«Доказательств, собранных в установленном Уголовным Законодательством процессуальном порядке, не было… суд бы его оправдал.»

«Осмелюсь заметить, Королева, да хранят боги Её Величество, очень любит маленьких детей… своих детей у неё, к несчастью, нет, и я, ничтожнейший, коленнопреклонённо прошу Вас о маленьких детях с ней не говорить, дабы не расстраивать Её Величество – это опасно для Ваших жемчужных жизней… и только поэтому она изволила обратить своё драгоценное внимание на этого навозного червя… однако, сей опарыш не заслуживает того, чтобы оскорблять своим гнусным видом алмазные очи дорогих гостей… пройдёмте, яшмовые повелители моего сердца…»

Семёнов ещё раз внимательно посмотрел на мучимого хирурга и осторожно попросил:«Нельзя ли – пилить его чуть-чуть помедленнее? А то прочувствовать, боюсь – до конца не успеет…»

«Владимир Иванович, а эта Королева мне положительно начинает нравиться…»

… Уж не известно в каком по счёту зале – у Семёнова сложилось впечатление, будто они ходят по замкнутому кругу… на высоком троне, к которому вели восемь – неужто и впрямь золотых? – сияющих ступенек, на блистающем золотом троне восседала недвижная, как сам Китай, фигура в золотой, негнущийся парче… густо набелённое, и впрямь – будто фарфоровое лицо-маска, алые губы, нарисованные кармином, чёрные, причудливо изогнуты – тоже нарисованные – брови…

Гости почтительно склонили головы… выскочившая откуда-то сбоку молоденькая, по виду – лет семнадцати, служанка – в белой тончайшей блузке с широкими рукавами, в чёрных шелковых брюках – мгновенно поставила перед ними черно-лаковый столик с двумя такими же табуретками…

Потом, склонив черноволосую голову с двумя смешными хвостиками, перевязанными белыми бантиками, расставив крохотные прозрачные стеклянные чашечки, налила в них кипятку из серебряного чайничка, серебряными щипчиками достала из серебряной шкатулочки какие-то серебристые – туго сплетённые, словно из тончайших, будто волос, нитей – узелочки… бросила их в горячую, дымящуюся паром воду…

И Семёнов с изумлением увидел – как в чашках расправляют свои прозрачные лепестки восхитительно – прекрасные цветы… Это был легендарный Майский Императорский чай… который под страхом мучительной смерти запрещалось пить кому-либо, кроме обитателей Запретного города…

Пригубив из крохотной чашки, Чжан Цзолин на коленях, не поднимая головы – подполз к восседающей на троне Королеве – протягивая ей развёрнутый клочок бумаги… Королева царственным, полным величия жестом – указала на служанку…

Та бойко подскочила, приняла из рук Чжана карту Острова Сокровищ… и восседающая на золотом троне Королева милостиво кивнула головой, всем своим обликом показывая, что аудиенция – закончена…

Шкуркин, с уважением обращаясь к служанке:«Ваше Величество, Вы так и не удостоите нас беседы?»

Та прыснула, как девчонка – и с таким же уважением произнесла:«Разумеется, лао Пётр… если Вы думаете, что пустой разговор с простой деревенской девушкой доставит Вам хоть какое -то удовольствие, от чего же нет? Садитесь поудобнее, выпейте со мной чаю… великий Кун Фу Цзы говорил, что „ша“ очищает мысли и даёт покой душе…»

…«Честно говоря, меня волнует даже не то, что в Хейлудзян придут японские солдаты… хотя, например, мой верный советник Чжан ожидает от них большие неустройства для нашего дела… меня волнует, что за ними придут якудза…»

(Ретроспекция.

«О-о, иссё!»… молоток ударяет по тинто – и фаланга мизинца левой руки отлетает в сторону… вакисё восстановил свое потерянное лицо перед грозным оябуном…

Термин «якудза» пришёл из японской карточной игры ойчо-кабу (в которую играют картами ханафуда и кабуфуда) и означает «никчёмный». Так же, как в игре в «баккара», значения карт складываются вместе и последняя цифра суммы считается количеством очков. Худшее сочетание карт в игре: восьмёрка, девятка и тройка, что даёт в сумме 20 и 0 очков. В традиционной японской форме счёта эти числа называются соответственно «я», «ку» и «са», откуда и возникло слово «якудза».

Якудза взяли себе это наименование, так как игрок, имеющий на руках такую взятку, должен обладать самым большим умением и, очевидно, наименьшей удачливостью, чтобы выиграть (так как взятка является наихудшей из того, что можно получить, только совершенный мастер способен преодолеть своё невезение и выиграть).

Якудза состояли почти без исключения из людей «низкого происхождения», главным образом выходцев из сословия торговцев, а также крестьян и ремесленников. Терял ли человек всё своё имущество в результате проигрыша, стихийного бедствия или мародёрства ронинов, бежал ли от беспорядков или уголовного преследования, остался ли он без средств существования, приехал ли он нищим и голодным в незнакомый город – ему не оставалось ничего иного, как обратиться к якудза. Те давали ему приют и работу. Нередко добровольцев притягивало также желание укрыться в «семье» или страсть к приключениям и надежда на признание и уважение среди сельского люда.

При вступлении в якудза крестьяне и ремесленники получали новые, воинственно звучащие имена, такие как Тигр и журавль, Девять драконов, Ревущая буря, которые затем наносились в виде картин на спину или грудь. И нередко узорами покрывалось всё тело вплоть до головы, кистей рук и ступней, а также область гениталий.

Якудза не знали жалости к своим врагам – например, к самураям, поступавшим на службу в полицию… классовая война в чистом виде! В свою очередь, самураи презирали их, так как считали «выскочками в самураи без почитания Буси До».

Однако – противоположности сходятся… ко времени нашей повести якудза не только отрубали себе мизинец, если считали себя виноватыми – но и могли совершить классическое сеппоку…

Безжалостные к себе – они тем более были чудовищно жестоки по отношению к «скоту» – как они ласково называли трудящихся… впрочем, говорят, что во время сильнейших землетрясений в Японии якудза оставляли на улице продовольствие и медикаменты для пострадавших от стихии, таким образом помогая семьям погибших… впрочем, хороший хозяин заботится о своей скотине… )

…«Вот только этих разукрашенных отморозков нам здесь и не хватало! Нам как-нибудь с доморощенными японолюбивыми пиратами хотя бы разобраться…»

«Я – Ваш смиренный должник… думаю, что я, недостойная, попробую в силу своих ничтожных возможностей оказать Вам, лао Пётр, маленькую помощь… три тысячи бойцов Вам хватит?»

… Когда товарищи по нелегкому делу подходили к маленькому, белёному домику, за окошками которого горел такой уютный, домашний свет, Шкуркин всё восхищённо повторял:«Нет, какая женщина… эта пиратская королева… какая исключительная женщина… эх, умна как черт, мила чертовски… эх, эх… Владимир Иванович, зайдём-те на минуту? Олечка, у нас го…»

ТРАХ! «Вот тебе, кот паршивый!»

Трах! «Вот тебе – королева пиратская!»

Трах! «Вот тебе – чертовски мила…»

Нижнетагильский чугуно-литейный! Изготовитель домашних сковородок! Ты всегда думаешь о нас!


Глава тринадцатая. Большая кровь…


Разумеется, глава с таким номером – и должна быть вовсе не о быте или нравах моего любимого девятнадцатого века… скорее, о нравах наступающего «железного» века – двадцатого… не волнуйтесь, Взыскательный Читатель, крови прольётся предостаточно!

… В состав Третьей Эскадры Японского Императорского Флота («Тенно хейку банза-а-ай!»), которой командовал вице-адмирал Катаока, и которая базировалась в Кобе и порту Такесики на острове Цусима, среди прочих кораблей и судов входило – официально именуемое «Состоящее при эскадре судно особого назначения Америка-Мару»

Командовал им капитан первого ранга Исибаси…

Изящный двухмачтовый пароход, с двумя тонкими и высокими, чуть наклоненными назад трубами, с прихотливо изогнутым штевнем – он производил впечатление стремительного ходока… увы, особой скоростью похвастаться он не мог! На ходовых испытаниях 24.09.1898 года «Америка-Мару» показал всего только 17 узлов…

Судя по всему, судостроительC.S.Swan Hunter Ltd., Newcastle upon Tyne чего-то либо не предусмотрел, либо откровенно надул недалёкого заказчика…

Впрочем, для Японии судно в 6307т; имевшее размерения 423х51, 1х29, 5 футов, было достаточно ценным само по себе, так что генеральный заказчик – «Нихон шипбилдинг корпорейшн», действовавший от имени и по поручению японского правительства, видимо, руководствовался принципом – «Ешь, чего дают!»

Тем более, деньги не свои, а казённые… или Вы полагаете, что любимая команда артиллеристов:«Откат нормальный!» – применялась только в России?

Кроме того, в транспортном бизнесе между Японией и Америкой существовала еще одна огромная ниша – перевозка эмигрантов, приносившая огромные прибыли. Если судно – обладатель почетного приза за скорость привлекало, в первую очередь, представителей имущих классов, готовых платить за престиж, то эмигрантам было, по большому счету, все равно, на каком судне пересекать океан, главное, чтобы это путешествие было недорогим… но скорость, скорость!

Именно поэтому «Америка-Мару» не была включена в состав отряда вспомогательных крейсеров, именуемых японцами «авизо», во Вторую Эскадру вице-адмирала Камимуры, ту, что базировалась в Сасебо – и которые первыми, ещё до начала боевых действий, захватили русский пароход Добровольного Флота «Екатеринослав»…

Да «Америка-Мару» его просто бы не догнала!

И поэтому «дочь наложницы, смиренно прислуживающая дочери законной жены»(с) была и вооружена – по остаточному принципу…

Вместо запланированных двух скорострельных 15-см пушек Армстронга она получила:

12-фунтовые орудия, казнозарядные, раздельного картузного, дымного пороха, заряжания – 2 штуки

47-мм скорострельные орудия – 2 штуки

станция беспроловочной связи, дальностью действия 150 миль, тип 1, – 1 штука

60 -см прожектор -1 штука,

дальномер Барра и Струда, базой полтора метра – шестифутовый (я не знаю, почему дальномер с оптической базой 1500 мм называется шестифутовым!), неисправный – 1 штука,

столик для стрельбы, тип Поллена, сломанный – 1 штука.

Опять же – «Ешь, чего дают»… а с другой стороны, «сторожевой собаке не обязательно иметь острые клыки – достаточно чуткого слуха»(с) – и во время Японо-Китайской войны самураи действительно брали с собой в качестве сторожевых – помещавшихся за пазухой кимоно маленьких и злобных «чиа-хуа»…

Кроме того, с началом войны рабочие очистили внутренние помещения парохода от всего лишнего, ненужного и даже опасного в ходе военной службы. В частности, из пассажирских помещений были демонтированы и выгружены на берег все элементы деревянного декора, ковры, и прочие горючие объекты, кроме необходимой мебели, вместе с остатками груза, привезенного из последнего рейса… В течение двух дней маляры перекрасили судно целиком в шаровый цвет. После окончания демонтажа всего лишнего началась установка всего необходимого для военной службы. На окнах мостика появились стальные противо – осколочные щитки – жалюзи, в наиболее уязвимых местах судна появилась импровизированная защита в виде мешков с песком и пеньковых плетеных матов. Пароход стал приобретать воинственные черты – как кухарка, вооружённая катаной…

И хоть сейчас «Америка-Мару» использовалась всего-навсего только в качестве быстроходного транспорта… однако пассажиров она перевозила очень важных!

Как раз в это время в районе Малаккского пролива на пути в Японию находились купленные в Италии броненосные крейсера «Ниссин» и «Касуга» (типа «Гарибальди»)… Вели их английские капитаны, в топки закидывали кардиффский уголёк итальянские кочегары…

Обеспокоенный появлением неопознанного русского крейсера, вице-адмирал Того приказал направить им на встречу на борту «Америки-Мару» японские экипажи – офицеры, старшины, матросы – специалисты – сигнальщики, комендоры, механики… золотой фонд флота, обучаемый и воспитываемый долгими годами… 350 человек…

Две крохотные точки на бескрайнем просторе Мирового океана стремительно сближались…

Пока что – вояж на юго-запад проходил без приключений, японский экипаж в течение всего рейса занимался боевой подготовкой, учениями по борьбе за живучесть, тренировался в переноске раненых на носилках. Каждый день объявлялось несколько учебных шлюпочных тревог, две шлюпки учились спускать и принимать на борт, экипаж проводил упражнения по раскладыванию и складыванию приобретённых вместе с судном патентованных маклиновских плотов. Всё было спокойно – и можно было готовиться к встрече с «Ниссином» и «Кассугой»…

Около 7 утра радист «Херсона» доложил Тундерману, что по результатам радиоперехвата, к ним приближается крупный и быстроходный вражеский пароход. До неприятеля было еще от 50 до 100 миль, но дистанция быстро сокращалась, а мощность радиосигналов говорила о том, что корабль достаточно велик – на малых плавающих единицах и радиостанции ставили маломощные…«А откуда следовало, что пароход японский?» – спросит Взыскательный Читатель… Так на заре двадцатого века нравы были настолько просты и незатейливы – что все радиосообщения передавались открытым текстом!

То-то в последствии баталер Новиков, написавший под псевдонимом «Прибой» документальную повесть «Расплата» – о ночном бое при Доггер-Банке, когда был потерян крейсер «Аврора» – возмущался приказом адмирала Небогатова:«Не мешайте лимонникам переговариваться!» – в ответ на просьбу флагманского связиста забить радио – волну помехами мощной радиостанции вспомогательного крейсера «Урал„… не понимая, что англичане-то переговаривались совершенно открыто! Вот уж верно – суди, дружок, не выше сапога…

Русский рейдер развил полный ход и направился на северо-восток, в то время как его офицеры решали, вступать им в бой или нет. Тундерман полагал, что имеет дело с таким же переоборудованным лайнером, как и его корабль, а отнюдь не крейсером, чего русский командир опасался больше всего. Комендоры были посланы к орудиям, а машинной команде было приказано держать машины под парами и быть готовыми по первому приказу развить полный ход.

В 11 часов его умозаключения блистательно подтвердились – сигнальщики в „вороньем гнезде“ увидели „Америка-Мару“.В 11.30 „Херсон“ начал циркуляцию, чтобы вступить в бой, будто боксёр, кружащий на ринге вокруг опасного соперника.

На мостике „Америки-Мару“ отреагировали на изменение встречным большим пароходом курса резким отворотом вправо. Исибаси не мог идентифицировать противника, но был уверен, что это – неприятель. В 12.10 он приказал произвести два предупредительных выстрела из 12-фунтовых орудий.

Палуба японского судна окуталась клубами густого дыма… а на полдороге между кораблями выросли два пенных султана…

Тундерман до боли прижал к лицу окуляры бинокля… “Дистанция? – Сорок два кабельтовых!»

«Вольно же япошкам снаряды в море выкидывать… Сближаемся с неприятелем!»

По мере сближения, японские снаряды ложились всё ближе и ближе… пока, наконец, окатив мостик ледяным душем, не легли накрытием у самого борта… завизжали осколки, застучав по вентиляторам и трубам «Херсона», взвизгнули и повисли перебитые растяжки радиоантенны…

«Увеличить дистанцию… Владимир Павлович, бейте в корпус, по ватерлинии…»

«Херсон», обладающий гораздо большим ходом, легко вышел из-под огня… и вовремя! Хотя дышащий на ладан японский дальномер вышел из строя после первого же сотрясения, стреляли японцы отменно, и несколько 76-мм осколочных снарядов всё же успели разорваться на надстройке русского корабля…

К счастью, предпринятые меры полностью себя оправдали…«матрасная броня», мгновенно начавшая тлеть, окутав мостик вонючим дымом, приняла на себя большинство мелких осколков… возникшие очаги мелких, но чрезвычайно многочисленных пожаров палубной командой под руководством непрерывно матерящегося боцмана («Мать, мать, мать их япона! Только что ведь палубу покрасили…») засыпались песком и заливались забортной водой из шлангов…

Купленное русскими орудие имело гораздо большую дальность – позволявшую расстреливать японцев с безопасной дистанции… ни сократить её, ни просто удрать – имевшее меньшую скорость японское судно – не могло… вышло японцам боком снисхождение их приёмочной комиссии!

Поэтому «Херсон», искусно управляемый, всё время балансировал на острой грани – рискуя приближаться ровно настолько, чтобы не стать жертвой новых попаданий…

Огромные сорока-килограммовые снаряды, выпущенные с «Херсона», раз за разом вонзались в борт «Америка-Мару»… Несмотря на довольно низкий процент попаданий, вскоре «японец» получил ряд обширных подводных пробоин, объем затоплений быстро нарастал, и он получил сильный крен на правый борт… Один из русских снарядов – то ли срикошетивший от поверхности воды, то ли просто неудачно пущенный (впрочем, неудачно – это скорее для японцев) – разорвался на полубаке японского судна, где была установлена вся японская артиллерия…

В начале, у основания фок-мачты мгновенно блеснуло соломенно-жёлтым, вверх потянулся тонкий дымок… потом на этом месте – неслышно, медленно – стал подниматься багрово-чёрный купол… как будто набухал гигантский волдырь… а потом этот нарыв лопнул – выбрасывая вверх и во все стороны разлетающиеся, крутящиеся в воздухе обломки… и над океаном прогремел мощный взрыв! Над «Америка-Мару» поднялось чёрное облако дыма и угольной пыли… сквозь которое пробивались высокие, выше труб, языки пламени…

«Есть, получил, чёрт нерусский! Дайте ему ещё разок!»

«Рад бы, Павел Карлович, да нечем…»

«Как так нечем?»

«Да так – снаряды все. Хоть кукурузиной заряжай…»

«Ну надо же, как обидно… а ведь супостаты вроде не стреляют? Может, рискнём и сблизимся?»

«А надо, Павел Карлович?»

«Недокошенная трава быстрее растёт… Воевать – так не картавить! Сократить дистанцию до десяти кабельтовых!»

Осторожно приблизившись, готовый в любую минуту дать полный ход, «Херсон» открыл огонь из малокалиберной артиллерии… в дело вступили 47-мм русские орудия, начавшие крошить надстройки японского крейсера шрапнелью. Трубы и вентиляционные раструбы были тут же пробиты во многих местах, на мостике «Америка-Мару» вспыхнул сильный пожар. К этому моменту положение на нём было уже критическим: на нескольких палубах уже бушевали сильные пожары, в которых заживо горели японские моряки. В заливаемых трюмах тонули раненые, не могущие выбраться наверх… однако, какая-то мелкая японская пушчонка продолжала стрелять по «Херсону»!

Поняв, что игра проиграна, смертельно раненный японский командир приказал во избежание захвата неприятелем заложить в трюме два подрывных заряда.

Когда заряды сработали, японский пароход повалился на правый борт, затем перевернулся вверх килем и затонул носом вперед. Это случилось в начале второго часа дня.

Потрясённые русские моряки смотрели, как из огромной водяной воронки вылетают наверх, калеча пытающихся спастись японцев – брёвна, обломки шлюпок, какие-то доски…

Всё море, насколько видит глаз – было покрыто круглыми черноволосыми головами несчастных людей, барахтающихся в белой пене, среди огромных, лопающихся с утробным шумом водяных пузырей…

«Что Вы стоите, старпом! Дробь боевой тревоге! Сигнал – человек за бортом!»

… Когда первая русская шлюпка приблизилась к плавающим в воде японцам, и сердобольный боцман протянул к утопающему крепкую, мозолистую руку с синим вытатуированным на запястье якорьком… японец с криком «Тенно банзай!» вонзил в протянутую руку лезвие кортика!

Японцы не собирались спасаться! Они отплывали от шлюпок, ныряли под воду… а если кого и зацепляли крюком – тот боролся так, будто черти тащили его этим крюком прямо на сковородку…

Вытащенный в шлюпку японец дрался до тех пор – пока не был связан… тогда он разбил себе голову о дубовый борт…

«Ну и хрен с ними… где-то тут ведь ещё один япошка бродит. С кем-то же они переговаривались?»

Набросав в воду спасательных кругов и оставив одну шлюпку с запасом воды и продовольствия, «Херсон» взял курс на север…

Позже в «Таймс» будет газеттировано, как грязный пират, утопив мирное японское судно, «прошёл через плавающих в воде несчастных, убивая их своим корпусом и размалывая винтами»…

Впрочем, японцам не позавидуешь… на запах крови приплыли акулы!

Когда «Ниссин» и «Кассуга» подошли к месту трагедии, то японский флот недосчитался 279 человек, причём только двадцать человек, в том числе и командир погибли или умерли от ран во время боя, а остальные – утонули или пали жертвами акул, в изобилии водящихся в тех водах, уже после ухода «Херсона»…

Надо сказать, что среди спасённых с «Америка-Мару» не было ни одного офицера… очевидцы рассказывали, что гордые самураи отдавали свои спасательные пояса раненым матросам…

Однако, вследствие этого, вытащенные из воды матросы описали «Херсон» как нечто среднее между «Громобоем» и «Рюриком»!

Поэтому отважный английский капитан не стал искушать судьбу – а развернул свой отряд обратно, в Сингапур…


«Как на батюшке Амуре,

Где гуляет рыбица,

Куму в харю звезданули:

Нехер было лыбиться!»

«Удивляюсь я на Вас, Павел Васильевич… жена Вас… мг-мг… с Вами поругалась, из дому Вас выгнала…»

«Протестую, Владимир Иванович, я сам убеж… ушёл! Пусть поплачет, без мужа-то…»

«Ну-да, ну-да… я и говорю, ушли… а куда? Где мы ночевать теперь будем? Опять в околотке?»

«Да ну… найдём небось место… я шалманчик один знаю… там тепло!»

«Допустим, найдём… а с чего Вы весёлый такой? Песни поёте…»

«А, так это… даже сказка есть, как татары дань собирали, знаете?»

«Нет, как-то не приходилось слыхивать!»

«Ну, извольте… послал как-то хан Салтан своих баскаков… ограбили они Русь до нага! Привезли три мешка золота! Спрашивает хан – что русские? Отвечает баскак – ругаются, тебя хан, проклинают… Мало собрали, поезжайте ещё! Приехали назад, привезли шесть мешков золота… Хан опять спрашивает – как там мои урусы? -Плачут и рыдают… Мало собрали, поезжайте ещё! Приехали вдругоряд баскаки, привезли сто мешков золота – и удивляются, отчего, дескать, русские поют и пляшут… Всё, говорит хан Салтан… больше у русских ничего нет!»

«Да, смешно. Ха. Ха. А куда мы идём-то?»

«Не волнуйтесь… к моему знакомому, портному Сунь Ятсену… тут рядышком… там у него деповские угол снимают, я их привлекал за кражу паровозных колёс… так что, считай, мои крестнички! Хорошие ребята…»

«Да кому они нужны-то, колёса паровозные?»

«Вот я и также рассудил – что стащили чисто из баловства-с, как семейка Хулигэн…»

«И что?»

«Да… накостылял по-отечески… не в тюрьму же им за это идти? Хотя, воля Ваша, тюрьмы им всё одно не миновать…»

Товарищи подошли к маленькой фанзе, в окошке которой горел красивенький красненький бумажный фонарик…

Шкуркин толкнул ветхую дверь, над которой висела вывеска «Дамский, женский и мужеский портной Иван Сунь из Лиссабону»… дверь со скрипом отворилась…

«Чего это он не запирается… эй, ходя, твоя дома? Дома, вот он на лежанке дрыхнет…

Эй, пролетарии мимо денег! Вставай, проклятый заклеймённый!

СормовскА больша дорога,

Сормовской большой завод -

Поднимайся на работу,

В жопу ёбанный народ!

Эй, Ваня, хватит спать…»

Шкуркин тронул лежащего под стёганным деревенским одеялом человека за плечо… от этого движения голова человека скатилась с лежанки, и с деревянным бряком шлёпнулась на глинобитный пол…

«Вот – те нате – хрен в томате… что-то я стал к покойникам в Вашем славном городке, честно говоря уже и – привыкать… Что с Вами, Павел Васильевич? На Вас просто лица нет…»

«Плохо дело, Владимир Иванович… видите, как аккуратно голова срублена? Прямо по ниточке отрезана… это так топором не отрубишь! После топора – уж извините, лохмотья будут висеть… и кость будет скорее расколота… не топор это. Это – японская катана!»

«А кто это – Вы знаете?»

«Да как не знать – Ванька это, Мокин… слесарь деповский.»

«На что же японцу деповскому слесарю голову рубить? Да ещё потом – на место пристраивать?»

«Вот в этом всё и дело! Террор это… то есть…»

«Страх, что ли, навести хотят?»

«Прямо с языка сняли… да. Чтобы каждый русский – своей тени боялся! Ниндзя это японские… Террор – ужасен тем, что он слеп… на каждого может обрушиться – губернатор ли он, или простой слесарь… ох, дела… будет, боюсь, будет – большая кровь…»

«Павел Васильевич, а Вы не преувеличиваете? Одна дождинка – ещё не потоп…»

«Эх, Владимир Иванович, плохо Вы этих япошек знаете… ведь прецеденты уже…»

«Бы-ы-ывали… дни весёлыя, гулял я, ма-а-а-аладой…»

В фанзу ввалились трое – два фабричных, один из них – в кумачовой рубахе под распахнутым настежь полушубком – растягивал раскрашенные в патриотический трёхцветный колор меха «тальянки» – гармоники итальянского манеру… и крохотный, меленько хихикающий китаец в круглых железный окулярах…

«О-о-о… он уже здеся… а я же, Пашка, говорил, что он на пол-метра под тобой землю видит… наше Вам с кисточкой… ик…»

Шкуркин, загораживая собой труп:«Ну, Серёга… шёл бы ты… за квартальным…»

«Уж-же… ик…»

«Что – уже?»

«Сх-ход-дили… ик… вот, Сунь-Высунь его уж-же даж-же и уг-гостил…»

«Кого угостил?»

«Кв-вартального… Гуляйбабу Моисея Сол… Сол… мнч-ча…»

«Хи-хихи… моя начальника… моя угощала… моя шибко-шибко угощала… начальника мало-мало кушай…»

«Кто кушал, что кушал?»

«Начальника кушала… мало-мало… четвелть ведла…»

«С честь чего ты, Сунь, такой щедрый?»

«Голюю мало-мало! Квалтиланта моя – твоя тульма мало-мало сажай…»

«За что?»

«Э-э-э… его мала -мала Ванья голова совсем отлубай… машинкой!»

…«Гхм-гхм… раз-з-зрешите доложить!»

«Долаживай, Гуляйбаба… только дыши в сторону… а то мне огурчика солёного шибко захотелось…»

«Значится, заспорила мастеровщина – кто лучше на станке работает? Вот, этот храппаидол – под паровой молот часы карманные раскрытые положил – да и ударом молота их и захлопнул! У молота удар – в полторы сотни пудов, а часам – ничего – так, знаете, этот анчихрист контрпар вовремя дал! Прямо до конского волоса – точно!

А Ванька, покойный – голову свою пустую под гильотину для резки металла сунул… а вот этот – что-то не потрафил…»

«Мой грех, что же… там золотник барахлит, а то бы я уж…»

«Ну, подняли они его – куда нести? В больницу – так фельдшер по ночному времени спит, и крючок закинул… они его домой принесли, мол, пусть Сунь ему башку -то пришьёт… для приличия… а утром, мол, по холодку, сдаваться пойдём… а пока – это дело обмыть решили…»

«Ес-сть такое дело… пом-м-мянуть… хар-р-роший мастер был!»

«Тьфу ты… пошли отсюда… массстеррра… левши недоделанные!»

… У двери фанзы Семёнов корчился в беззвучном хохоте: «Ниндзя, говорите? Террористы? Большая кровь? Ухм, ухм, ухм…»

Сконфуженный Шкуркин смущённо водил носком сапога по свежему снежку:«Да ладно Вам… пойдём уже в участок…»

В этот миг мимо товарищей бесшумно пронёсся азиат – бегущий по снегу босиком – оставляя в серебристом лунном сиянии глубокие следы… в неверном свете луны кровь на его круглой голове казалась аспидно – чёрной…

… Пробежав ещё с десяток шагов, китаец споткнулся и упал на колени… а потом медленно завалился ничком…

Левая рука, которой он на бегу придерживал лицо – бессильно опустилась – и половина лица, вместе с носом, щекой и ухом – медленно, как в кошмарном сне – отвалилась, повиснув на полоске кожи… вокруг головы упавшего стала быстро нарастать дымящаяся на морозце лужа…

«Как Вы думаете, друг мой – это тоже гильотина?»

«Скорее, похоже на ленточную пилу… Эй, Сунь, Сергей, кто там… скорее во двор, человек помирает!»

Из тёмного проулка выскочил другой азиат – голый по пояс, сжимающий в обеих руках эфес чёрного от крови, длинного, тонкого, чуть изогнутого меча…

Увидав двух гайдзинов, склонившихся над видимо, потерявшим сознание раненым, он зашипел, чуть присел, выставил перед собой лезвие – и как-то по крабьи, бочком, стал приближаться…

Глаза меченосного азиата горели, как у голодного кота, яростным светом… на скуластом лице с маленькой щёточкой усов застыла презрительная усмешка…

«Могу ли я сем -нибуть помось пелволаждённому?»

Маленький Сунь вырос, как из-под земли… в своей левой маленькой руке он сжимал за перпендикулярно приделанную рукоять длинную, потемневшую от времени, деревянную палку…

Острейшее – даже на вид – лезвие покачалось у самого носа абсолютно невозмутимого Суня… а потом взметнулось вверх, и с ужасающим свистом обрушилось на голову портного!

Не изменив предельно вежливого выражения лица, Сунь неуловимым движением выбросил левую руку вверх – причём длинная часть его палки – оказалась прикрывающей предплечье…

Лязгнув, стальное лезвие безвредно скользнуло по палке вниз – а Сунь, крутанув своё странное оружие, провернул его вокруг зажатой в кулаке рукоятке – так, что его худенькая рука удлинилась на полметра… и резко ткнул нападавшего в горло!

Потом снова крутанул палку в кулаке, сделал шаг на встречу врагу – и, поворачиваясь левым боком, всем телом, резко двинув вперёд согнутую, прижатую к своей впалой груди левую руку, нанёс захрипевшему противнику удар локтем по переносице… чвякнуло, будто коровье копыто ступило в прибрежный ил у водопоя…

Сунь снова крутанул палку в кулаке, и со стуком, похожий на тот, что производит кий, ударяющий бильярдный шар, врезал упавшему перед ним на колени, схватившемуся за мгновенно залившееся чёрным лицо злодею по бритому черепу…

Шкуркин, поражённо покачав головой, опустил к земле ствол выдернутого из -за пояса «Бульдога»…

«Это что же за оружие у тебя, Сунь Ятсен?»

«Не олусие, совсема не олусие… это плосито палка, для лусной мельнисы… желнов клути-велти… совсема-совсема не олусие…»

«Хорошенькая палка! Надо будет её у тебя конфиско… эй, эй, потише, аспиды! Увлеклись!»

Выскочившие из фанзы мастеровые старательно месили азиата подкованными на сорок четыре гвоздика, яловыми сапогами…

«Что же вы делаете, православные? За чем вы его так-то?» – проявил гуманизм Семёнов…

«Да как же его не метелить, вашбродь, когда он Ваньку Мокина заруб…»

«Чего-чего? Так это, оказывается, ОН? А ну, колитесь, маслопупы!»

«Ой-ой-ой… никак спалился…»

«Говорил же тебе, Серёга, что он на пол-аршина под тебя видит… наш грех, барин… соврамши…»

«Так зачем же ты, садовая голова, убийство на себя брал?»

«Дык… энто… Моисей то-итсь, Соломоныч… тебе, говорит, по-первой ничо не будет, окромя церковного покаяния… а начальству что – главно дело, штоб всё было шито да крыто!»

«Понятно, кому охота – чтоб по его околотку маньяк с саблей бегал… Моисей!»

«Тут я…»

«Головка от ху… морковки… И давно ты преступления скрываешь, голубь сизый?»

«Да какие это, вашбродь… ведь мне бы ничего за это не было…»

«Да, ничего, кроме церковного покаяния…»

«Ну, дык я и говорю…»

«И ещё от двух до четырёх лет – за совершение не запрещенного законом действия, от которого нельзя ожидать последствий, но которое является явно неосторожным, повлекшим смерть по неосторожности, статья 1465, в Уложении о наказаниях 1903 года…»

«Ча-а-аво?»

«Ничаво… тьфу, ты, прости, Господи… тюрьма бы тебе, следовала, братец…»

«Э-э-э, не-е-ет, шалишь! Мине в тюрьму нельзя… не согласный я!»

«Так кто Ваньку порешил?»

«Вот этот чёрт косорылый… прости, Сунька, не об тибе чичас речь… шли это мы из депо, с вечерней – а этот как выскочит, как выпрыгнет… саблюкой хрясть! Башка у Ваньки секим! Кровищща брызь! Да Вы, барин, по Леволинейной пройдите – там, напротив чайной „Общества Трезвости“, почитай пол стены забрызгано… а потом он и убежал, ходя, то исть… а Ванька стоит, руками перед собой шарит… потом пошёл-пошёл, спотыкнулся да и сел…»

«А вы что же, олухи?»

«Испугались мы, барин…»

«Вот супостат нас на испуг и берёт…»

«Ничо… тело заплывчито, душа забывчита… мы ему тоже хорошо отоварили…»

«Ну дела… а кто это такой у нас злобный-то? Прямо имам Шамиль, не к ночи будь помянут… Сунь, ты его знаешь?»

Сунь Ятсен во время этого интересного разговора, вытащив из воротника своего ватного халата иголку с шелковинкой, сев на корточки, быстро и аккуратно пришивал на место лицо потерпевшего…

«Канесно, насяльника, моя знать, шибко -шибко знать! Люй Фанчи, холосая китайса, какакска по фанса мало-мало собилай, оголодника плодавай, лапса стеклянная покупай, вали и плодавай, потом опять какаска по фанса узе много-много собилай…»

«Ага, понятно… круговорот дерьма в природе… а что же он с мечом по улицам бегает?»

«Засем бегати? Люй Фанси ходя-ходя, ни бегати… Люй Фанси телеска ходя-ходя, катай – туда какаска, сюда лапса…»

«А, так ты про потерпевшего…»

«Потелпевсего, моя говоли, ой, шибко-шибко потелпевсего…»

«А это тогда кто такой?»

«Сёлт снаит… хунхуза нелусский…»

«Да, видно, без князя здесь не обойдёшься… А ты, Моисей премудрый… я т-т-тебе… Во! Нюхай у меня!»

«Ваше Благородие, на што обижаете… тридцать лет, Верой-Правдой…»

«За то и милую, что тебе пять годков до пенсии… детей твоих, шестерых, жалко! Смотри у меня! Ещё только единый раз…»

«Христом-Богом клянусь, век за Вас будем молиться…»

«Ну, хватит соплей-то… хватай бусурмана, тащи в участок… а я домой… Владимир Иванович, не сочтите за труд, пойдёмте со мной – высвистайте князя! А то я сейчас домой… мне как-то неудобно будет…»

… Когда шумные длинноносые варвары утащили поверженного злодея в амбань русского дубаня, худенький, тихий и скромный портной Сунь осторожно подставил плечо под руку тихо стонущего многостаночника-универсала Люя и повёл его в свою выстуженную фанзу, где на остывшей лежанке одиноко пребывал в покое обезглавленный Вань… Он тоже нуждался в дружеской заботе – голову требовалось -таки пришить… но сначала Люй. «Прекрасно там, где пребывает милосердие. Разве можно достичь мудрости, если не жить в его краях?»

…«Ой, кто там?»

«Виссариона Иосифовича можно?»

«Это Ви, Владимир Иванович? Уже иду…»

«Ой, да чего ж Вы в дверях-то… проходите, проходите, пожалуйста…»

«Да я на минутку, Ольга…»

«Да просто Ольга! Ничего, у нас здесь по простому… как там мой обормот?»

«Супруг Ваш, Ольга, душевно страдает…»

«Ещё бы ему не страдать! Сколь я его ждала, дьявола… и пока за китайцами своими гонялся, и пока в Восточном Институте все вечера на лекСиях своих высиживал…»

«Да что же плохого в Институте?»

«Знаем, знаем, чем там господа студенты-то занимаются… ишь ты, на „золотую доску“ его записали, фу-ты, ну-ты… небось за время занятий все кабаки изучил!»

«Зря Ви, Ольга Константиновна… Паша очеН хорошо говорит на великоханьском… с мандаринским диалектом!»

«Вечно Вы его покрываете… уж Вы на него повлияйте, Владимир Иванович – Вы человек обстоятельный…»

«Да откуда Вы знаете?»

«Земля слухом полнится!»

«Да я приехал всего третьего дня!»

«Чтобы узнать вкус окорока, не обязательно есть его целиком! Это Конфуций китайский сказал… а у нас люди приглядливы… так что уж пожалуйста, Вы воспитайте моего…»

«Э-э-э, Ольга Константиновна, мужчина воспитывается до трёх лет… а потом только – костенеет…»

«Ох, беда мне… у меня ведь мужиков полна хата – Олежек да Володинька, пять да как раз три… что же я с ними делать буду, сорванцами… все – вылитый папаша!»

Когда запахивающий на ходу шинель князь выбирался, осторожно ступая, чтобы спящих детей не потревожить из своего чуланчика, Ольга метнулась к чугунной плите, и передала Семёнову тёплый свёрток:«Вот, пожалуйста… я тут пян-се напекла… как он любит, на пару, с капустою, луком и мясом… отведайте и его, негодяя, покормите… а то небось избегался весь, некормленный…»

…«И что ж ты будешь делать-то, а? Фюлюганы! Как есть фюлюганы…»

«Здравствуй, Грищенко! Это ты о чём-то конкретном или ты просто – общественные нравы клеймить стал?»

«ЗрЛЖел, ВашБрдь… Клеймить! Именно! Заклеймить бы, как в старопрошедшие времена, выдрать бы кнутом… да и на Соколий Остров…»

«Кого драть собрался, Грищенко?»

«Не знаю точно кого, а только драть – надо… ведь оне над самим Невельским надругались!»

«Над кем?»

«Над Невельским нашим, над батюшкой-адмиралом…»

«Что, опять?»

«И ещё – извращённым способом!»

Да, памятнику адмиралу Невельскому явно не везло… сперва с закладкой – его должен был заложить (как здание вокзала и сухой док) Цесаревич Николай Александрович, Царствие ему… Небесное… по возвращении из Японии…

Потом – с освящением… Когда владыка Андрон, Архиепископ Владивостокский и Приморский, совершал Божественную литургию с чином освящения памятника, с дымящимся кадилом обходя оный округ, из смиренно преклонившей колени толпы народа показался уволенный за несдержанность в отношении напитков горячительных брандмейстер пожарной команды Сергей Лазо, и с криком:«Мужчина, у Вас сумочка загорелась!» – окатил его водой…

Допрошенный оплошавший городовой, пропустивший пьяного как сапожник отставного брандмейстера к памятнику, только руками разводил:«А я думал, мужик с полным ведром… хорошая примета…»

А потом выпускники Александровских мореходных классов, кончившие курс наук, и по сему случаю «удостаиваемые в кондукторы корпуса флотских штурманов», ежегодно в ночь после выпуска на него тельняшку одевать стали… и нет чтобы новенькую – обязательно и старую, и рваную!

Потому как выпускники должны были еще два года отплавать на кораблях, и только после этого (со сдачей дополнительных экзаменов по теории и практике) получали наконец чин прапорщика по адмиралтейству… а до того числились в нижних чинах, «чёрной костью» – и каждый гардемаринишка мог им свободно «Ты-кать»… хотя изучались в классах Закон Божий, арифметика с алгеброй, геометрия (плоская и сферическая), навигация, астрономия, геодезия и география, физика, механика, артиллерия, история (русская и всеобщая), русский язык и чистописание, английский язык, рисование, черчение и корабельная архитектура. На лето старшие кадеты отправлялись на корабли Сибирской флотилии для практических занятий, а младшие оставались на казарменном положении при училище (напомню, что училище это было военным, хотя готовило штурманов на торговые суда) – «практические же занятия состояли в следующем: править рулем, бросать лаг, брать пеленг и углы, вести шканочный журнал, прокладывать на карте, делать астрономические наблюдения, вычислять широту, долготу и склонения компаса; также производить: топографическую съемку, морскую опись и промер, снимать виды берегов и составлять исторические журналы.» Не каждый, далеко не каждый выпускник Морского Корпуса такими знаниями, а особливо – умениями, мог обладать…

В Морском Корпусе на бронзового Нахимова гардемарины-выпускники, поименованные в мичмана, тоже тельняшку одевали – и кадеты не могли это не знать! И не могли не знать – что ТАМ – тельняшка была новая, чистенькая…

Всё теперь понятно? А Невельскому -то от этого не легче…

А сейчас – посередь зимы – выпуска не предвиделось… а на памятник какой-то супостат опять покусился!

На этот раз – он платочек бабий нацепил… и губы кармином накрасил…

«Вот, извольте… беленький, и даже с вышивкой – бабочка над цветочком…»

«Э-э-э… это нэ платочек.»

«А что тогда?»

«Видите ли, в Японии невесте, кроме длинных золотых шпилек, надевают налобник – цуно-какуси – из белого шелка. По поверью, он должен скрывать „рога ревности“, якобы проростающие у каждой девушки, как только она станет супругой – ну, не тебе, Петя, мне это рассказывать… В смысле, ты же в Восточном Институте учился! Хе-хе. Да, определённо цуно-какуси, смотрите, какой крой интересный… Вот это самое – и повязали…»

«Экое декаденство, Владимир Иванович, Вы не находите? Из пустой забавы такую дорогую вещь выкинуть…»

«Ну, где там наш пациент? Преступим, Петя, к операции? Каков предварЫтельный диагноз, коллЭга?»

«Да что там, Вася – предлагаю начать с массажа почек… Владимир Иванович, посидите покамест в дежурке, „Русский Инвалид“ почитайте… а мы пока инвалидом японским займёмся…»

«А он что – инвалид?»

«Кто, японец? Вот уж не знаю… но ежели будет упираться рогом – определённо им станет…»

… Через час Семёнов, вдруг с ужасом осознавший, что он, перелистывая страницы старейшего военно-исторического журнала, как-то машинально съел все доверенные ему шкуркинские пирожки – всё ещё продолжал прислушиваться к ритмическим, глухим ударам – точно по бетонному полу хлестали скрученной в жгут простынью… причём прачки работали очень добросовестно.

Наконец из коридора вышли Шкуркин и князь Сацибели – усташие, взмокшие от пота…

«Ну что… указанный субъект – обыкновеннейший ронин…»

«Кто-кто?»

«Да… – князь щепочкой начертил на крышке стола что-то вроде, – ро:нин, буквально, „блуждающие волны“, бродячий самурай… бесхозный, в смысле – не имеющий сюзерена… решил было он, будучи без средств к достойному существованию, обратится к дайме Тёсу, но получил отказ. Из-за этого, не желая служить кому-либо другому и оставаться в ненавистном положении ронина, решил убить себя. Пришёл это он на могилу „Сорока семи ронинов“, достал любимую катану, коврик постелил… Да тут обратился к нему некий господин – говорит, раз тебе всё одно помирать – лучше тебе быть благородно убитым во имя Отчизны! Долг – тяжелее горы, смерть легче пуха… и всё такое!

Приехал он во Владик под видом садовника, поселился у Безымянной… а по означенному сигналу вышел в город и стал рубить всех встречных-поперечных… всё.»

«Как всё? А адреса-пароли-явки?»

«Увы. Откусил себе язык, сын Аматерасу…»

«Как это – откусил?»

«Да уж известно как – зубками-с…»

«М-да… тяжёлый народец… какой он сигнал-то получил? И каким образом? Не по радиоэфиру же, ха-ха…»

«Па-а-авел Васильевич, а что Вы про японскую повязку говорили?»

«Это не я, это князь… ах, чёрт меня побери! Ищем рукавицы, а они за поясом! Верно ведь! Ведь никто, кроме истинного японца, ничего бы не понял, не догадался… постой, постой… это что же – вроде сполоха?! И сейчас… начнётся?!»

«Уже началось.»

У самых дверей участка, словно в подтверждении этих слов, раздался истошный бабий визг: «Ой, рятуйтя! Ой, спасите – поможите!Ой, убил-зарезал!!»

Первым из дверей выскочил Семёнов, крепко сжимая в руках схваченный по дороге голик…

«Господи, на что мне веник-то, да ещё обшарпанный!» – пронеслось молнией у него в голове…«Лучше бы я табуретку схватил… впрочем, поздно об этом… да и помогла бы мне та табуретка? Против меча-то! Ну, всё одно – покажем господам полицейским, как умеет умирать офицер Русского Флота!»

Морозцем перехватило дыхание… Семёнов оглянулся… под великолепными небесами, с которых сияли огромные звёзды (ночь считалась лунной – и посему Владивостокская городская земская управа экономила на уличных фонарях)… в их голубоватом свете прямо перед крыльцом заламывая толстые, сдобные руки, причитала дородная баба… перед ней на четвереньках стоял мужичок неопределённого возраста – как видно, потерпевший…

«О-ой, горе -то какое-е-е… где зарплата, аспид? Куда ты её дел? Не может быть, сволочь, что ты ея ВСЮ пропил?»

И дама наградила страдальца изрядным пинком… тот качнулся вперёд, боднул лохматой головой стену участка, так, что отчётливо бумкнуло, и счастливо засмеялся:«Всю! Как есть всю! Ничего тебе, лярва, курва курляндская, не оставил!»

«О-о-о, горе то како-о-ое! Чтоб ты-ы-ыи-и – сы-ы-до-о-ох! Чтоб тебя разорва-а-а-ало…»

Семёнов швырнул в бабу голик, который ещё машинально сжимал в руках, от чего последовал новый взрыв праведного негодования – и примирительное бурчание расточителя семейных ценностей, плюнул в сердцах под ноги и повернулся к двери… на крыльце стоял Шкуркин, с совершенно невинным выражением лица: «Владимир Иванович, Вы другой раз так-то вот не вымахивайтесь… не ровен час, прохватит морозцем, и до ангины не далеко…»

За его спиной тревожно зазвонил телефонный аппарат…«Не верю!» -Воскликнул Взыскательный Читатель… Напрасно! Первый телефон зазвонил на берегах Амурского Лимана в 1884 году! И если тогда телефонная сеть объединяла всего 25 номеров, из них двадцать – принадлежали военному, морскому и железнодорожному ведомству – а остальные абоненты были самые главные городские чиновники… то ко времени нашего рассказа Центральная Станция на улице Светланской, дом 57 обслуживала уже 500 абонентов! Простой обыватель, который по своим достаткам мог купить в «Кунст и Альберте» телефонный аппарат фирмы «Сименс» и был готов вносить вполне приемлемую абонентскую плату – успешно пользовался этим чудом техники… )

«Алё-алё! Кого прислать? Куда прислать? Я вот тебе сейчас наряд пришлю…

Барышня ему титястая, видете ли, в номера „Бристоль“ понадобилась… наглость какая… Дежурный! Гуляйбаба!»

«Я…»

«Это случаем, не ты здесь, милый друг, сутенёрствуешь?»

«Господь с Вами, господин помощник пристава… как Вы и подумать-то только могли о таком!»

При этом глазки Гуляйбабы как-то подозрительно бегали…

«Смотри мне! Узнаю – вылетишь из полиции быстрее визга!»

Телефон вновь пронзительно зазвенел…

Шкуркин, зловеще поглядывая на вмиг покрасневшего, как рак, Гуляйбабу, неторопливо, с садистским выражением лица, снял трубку… и издевательски-ласково произнёс:«Да-а-а? И кого же Вам прислать? Барышню? Мальчика? Собачку?Кого-кого? Наряд полиции? А зачем?»

Построжев лицом, Шкуркин выдохнул:«Ждите, сейчас будем… господа, по коням – у „Золотой Тайги“ – форменная резня!»

Все присутствующие, возглавляемые враз повеселевшим Гуляйбабой, кинулись во двор… по дороге они забегали в открытую оружейную комнату, где седой унтер первым делом выдавал им бронежилеты…«Автор окончательно сбрендил!» – подумает Взыскательный Читатель, и будет не прав…

«При частых столкновениях со злоумышленниками, вооруженными усовершенствованным огнестрельным оружием, чинам полиции постоянно приходится рисковать жизнью, – отмечалось в материалах русской полиции. – Поэтому настоятельной необходимостью является защита охранителей и исполнителей закона от действия вражеских пуль». На проведённом Начальником Департамента Полиции открытом конкурсе победил бронежилет, разработанный капитаном полиции А.А. Чемерзиным. Внешне он отвечал всем предварительным требованиям: был легким, гибким, удобным, дешевым. Заключительное слово осталось за испытаниями.

К проверке панцирей подошли с полной серьезностью. Испытания проводились на стрельбище Усть-Ижорского учебного полигона, и в них принимали участие различные виды огнестрельного оружия -от револьвера Кольта до пистолета Браунинга. Такое многообразие не вызывало удивления у участников испытаний: сотрудникам полиции на тысячекилометровых пространствах Российской империи приходилось сталкиваться практически со всеми видами огнестрельного оружия.

Изготовлялся бронежилет из кованой стали, что значительно повышало сопротивляемость огнестрельному оружию. При массе от 16 до 18 фунтов (6, 4 – 7, 2 кг) панцирь надежно держал пули при стрельбе из маузера с любого расстояния. Гибкость панциря достигалась за счет особого способа соединения пластин: в нем можно было сидеть, сгибаться, наклоняться, бегать, совершать различные движения руками. Таким образом, бронежилет не сковывал действий сотрудника полиции при задержании преступника.

Панцирь можно было не снимать в течение нескольких часов, и тело не уставало. Он был подбит плотным слоем ваты, который поддерживался с нижней стороны жестью. Как показали испытания, пуля, даже пробив металлические пластины, застревала в вате. Снаружи панцирь был обшит плотной тканью. Бронежилет стоил баснословно дешево – 15 рублей. Это цена равнялась себестоимости панциря, так как полицейские изобретатели отказались делать деньги на здоровье и жизни своих товарищей. Вот так-то… )

Облачившись в панцири – полицейские получали личное оружие – казачьи винтовки Мосина… наганы и шашки они и так имели при себе…

Вооружился и Семёнов – очень недовольный полученным «обрезом» – что за дело, даже штыка и того нет… впрочем, на безрыбье – по волосам не плачут…

Револьвер-то казённый так и пребывал на дне чемодана, в камере хранения, на вокзале…

Команда «По коням!» – имела смысл буквальный… оседлав полицейскую пролётку, со звонким цоканьем копыт по торцовой мостовой, стражи порядка помчались к злачному месту…


«Красива Амура волна,

И вольностью дышит она.

Знает волна -

Стерегут ее покой.

Спокойны реки берега,

Шумит золотая тайга.

Дышит волна

Ее чудной красотой.»

Да так и было… пока среди золотых стволов величавых кедров не вырос город… а город – увы, не только столица огромного края, не только центр культуры и науки, не только база наших крейсеров – но и место, куда стекались те, кто уж очень свободно трактовал слово «Воля»! Скорее – как «Вседозволенность»… были такие места – куда и полиция-то входила с опаской.

Одним из таких мест была гостиница «Золотая Тайга»… содержалась она купцом третьей гильдии Фунь Суньяном… и была оформлена в художественном стиле Золотой Империи Чжурчженей… что значит душный красный цвет, очень много сусального золота, ковров и занавесей… которые скрывали уж очень многое… тут и опиум покуривали, и дарили минутную радость за скромное денежное вознаграждение, и случалось – некоторые постояльцы заканчивали свой путь в Уссурийском заливе, с камнем на шее… Шкуркин давно на этот притон зуб точил – да всё было как-то заняться недосуг… тем более, что околоточный Гуляйбаба постоянно твердил – «Шо тама усё в полном порядке!», а жалоб никаких ни от кого никогда не поступало… честно говоря, околоточного понять было можно – Гуляйбаба был в «Золотой Тайге» совладельцем… а что Вы удивляетесь – в Новониколаевске сам полицмейстер Виниус владел (через третьих лиц, понятное дело) местным домом терпимости! И вот-там точно уж был порядок…

А в «Золотой тайге»… Вот тебе и порядок – дожили… режут!

Резали уже довольно долго, упорно и ответственно, прямо говоря – на совесть…

Трое азиатов в кимоно незамысловатого цвета роиро (то есть просто чёрный, в унисон которому были ножны их мечей), но зато с замысловатыми эмблемами в пяти местах – на спине между плечами, на груди (справа и слева), и на обоих рукавах, вошли через парадный вход, украшенный извивающимися драконами – тоже, понятно, вульгарно-золотыми, с красными пастями… Не мудрено, что их никто не остановил на входе – потому что здоровенный вышибала уже хрипел под крыльцом, тщетно зажимая обеими руками разрубленное горло…

Стильные хакама незнакомцев были по-походному заправлены и в наголенники. На их кимоно и хакама сверху были надеты хаори тёмного цвета. Несходящиеся полы хаори у каждого скреплялись спереди белым бантом, который изящно гармонировал с белыми фамильными гербами. Простота и функциональность.

За широкие пояса незваных гостей – лезвием ВВЕРХ – были заткнуты изящные катаны и их младшие братья – вакизаси…

Именно изящные… в отличие от варварского великолепия китайских мечей их стиль можно было описать буквально четырьмя словами – ваби, саби, сибуй и югэн…

Для тех, кто не силён в «нихон-то», поясняю охотно…

«Ваби» – это отсутствие чего-либо нарочитого, вычурного, броского, то есть вульгарного. Это мудрая сдержанность, красота самой простоты.

«Саби» – дословно «ржавчина». Этим понятием передается прелесть некоторой потертости, особого налета времени, патины, следов прикосновения многих рук. Считается, что время способствует выявлению самой сути вещей…

Сибуй – то, что человек с хорошим вкусом называет красивым. Сибуй – это окончательный приговор в оценке предмета. На протяжении столетий у жителей Островов Восходящего Солнца развилась почти мистическая, интуитивная способность распознавать качества, определяемые категорией «сибуй». Это красота естественности плюс красота простоты. Перевести это практически невозможно – как невозможно научить гайджина понимать, что же это такое, сибуй!

«Югэн» – ещё более загадочное и трудноуловимое понятие. Постичь его – значит постичь самое сердце страны Ниххон… Тайна состоит в том, чтобы вслушиваться в несказанное и любоваться невидимым. Это мастерство намека, прелесть недоговоренности. У живописцев, чуть касающихся лёгким пёрышком с акварельной полутенью листа матово-жемчужной бумаги, есть крылатая фраза: «Пустые места на свитке исполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть». Югэн – это та красота, которая лежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность.

И вот три изысканных эстета вступили в чудовищно вульгарное золотое преддверие «Золотой Тайги»…

К сожалению, первым – кого они встретили – оказался сам старый и мудрый Фунь Суньян… увидев вооружённых незнакомцев, он глубоко вздохнул, печально потупил глаза и тихим голосом спросил:«Не собираются ли преждерождённые обнажить мечи в его доме?»

Ответом было: «Да, я сейчас сделаю тебе сечение от плеча вниз.»

Фунь поднял глаза и дерзко посмотрел врагу в лицо: «Жаль, что меня не предупредили. Я бы наглотался камней и испортил твой меч!»

Первая кровь брызнула на тяжёлый красный ковёр…


«Однажды к Ягю Мунэнори, которым созданы знаменитая по сей день школа Синкагэ-рю и не менее знаменитый трактат „Хэйхо кадэн сё“ пришел один из помощников сегуна и попросил разрешения обучаться искусству фехтования. Взглянув на него, Мунэнори сказал: „Господин, о чем вы говорите? Я вижу, что вы уже владеете искусством фехтования. Я принимаю вас таким, какой вы есть. Вы можете считать себя моим учеником, не учась у меня“.

„Но… господин, – ответил тот, – я вообще не обучался искусству фехтования!“

Тогда Мунэнори спросил: „Если так, должно быть, какое-то прозрение сделало вас таким?“

„Господин, – сказал ученик – однажды, когда я был еще ребенком, мне довелось услышать, что всё, что необходимо самураю – это презреть собственную жизнь. Я задумался над этим, и через несколько лет мне стало ясно, в чем смысл. С тех пор я не думаю о смерти. Больше у меня не было никакого прозрения“.

Мунэнори был очень растроган. „Теперь я понимаю, в чем дело. Только в этом одном и заключается высшее мастерство фехтования. У меня были сотни учеников, но ни в одном из них я не видел этого высшего начала. Вам нет нужды брать в руки меч. Вы достигли совершенства самостоятельно!“

И Мунэнори тут же вручил ему документ, подтверждающий мастерство».

Три самурая в «Золоте Тайги» – вполне могли бы тоже претендовать на такую бумагу!

Имея из защиты – только ткань на плечах и мужество в сердцах – они прошлись через выскочивших из сеней (тоже, разумеется, красного цвета) Красного терема цзаофаней – как новоизобретённая конная сенокосилка фирмы МакКормик, выпускаемая в подмосковном посёлке Люберцы…

Тут блистали и татэ-гири, когда меч движется вертикально, и совершенно непривычные европейцу агэ гияку касэ-гири, когда после вычерченной в воздухе «восьмёрки» клинок резал, уходя назад – от пояса вверх до шеи… и цуки – не такие зрелищные – как отрубленная голова или напрочь разваленная грудная клетка – но такие же смертоносные уколы…

Это действо напоминало бы балет… если бы огромный красный ковёр под ногами не хлюпал бы уже – точно моховое болото…

«А кто были эти воинствующие эстеты? И почему они пришли именно в это попсовое заведение? И кто тогда телефонировал в полицию? А пожар будет? Хотелось бы ещё и пожара…» – с очаровательной непосредственностью спрашивает Взыскательный Читатель…

Нет бы просто расположиться поудобнее в мягком кресле, с коробкой попкорна в натруженных руках – и предаться созерцанию прекрасного… всё-то надо знать!

(Ретроспекция.

В уже далёком 1868 году в Японии произошла «революция Мейдзи»… ну произошла и произошла! Молодые реформаторы провозгласили восстановление власти Императора и приступили к созданию современного государства, та хай им грэць!

Только вот не прошло и месяца после революции, как главный министр Сандзе Санатоми сформулировал основной постулат внешней политики новой Японии: «Мы должны помнить, что ВСЕ зарубежные страны являются нашими национальными врагами. Кто наш ГЛАВНЫЙ национальный враг? То государство, которое борется за богатство посредством постоянного развития своего мастерства и техники, кто стремиться превзойти остальных! И то европейское государство – которое ближе всех!»

Разумеется, из всех европейских государств – ближе всех была ничем не угрожавшая Японии Российская Империя…

В 1881 году в Стране Восходящего Солнца была образована Кэмпэнтай – национальная тайная полиция, которая находилась в подчинении военного ведомства… Кэмпентай производила аресты и имела полномочия на вынесение приговоров без суда и следствия, при этом её власть распространялась как на японцев, так и на иностранцев… тут в виду имеются люди! Китайцев и корейцев они – за людей просто не считали…

Однако всему есть предел… и вот для того, чтобы действовать вообще без всяких пределов – Кэмпентай в 1882 году приняло участие в учреждении общественной организации – «Геньеса»…«Чёрный океан»…

«Чёрный Океан» возник как тайное политическое и религиозно-философское -куда уж без того – общество, главной задачей которого было «поместить под единый покров святую особу Императора и все народы Азии». Не более и не менее – «четыре угла света под одной крышей». Крышевать белый свет решили они сами.

«Чёрным Океаном» были созданы школы в Хоккайдо, центр подготовки в Ханькоу и школа по обучению философии цзен во Владивостоке…

Вот, например, как изучали цзен на улице Шкотовская, дом 47…

Срок обучения составлял два года. Курсанты изучали русский и китайский языки, жиу-житцу, искусство гримирования, умение отвечать на допросах, ведение слежки и массу иных философских дисциплин… например, как нравится женщинам и сохранять их привязанность…

Возглавлял философов Котаро Хираока… Вместе с опоясанным двумя мечами высшим авторитетом ронинов Митсуру Тояма он снабжал информацией японскую армию и флот! Тысячи их агентов наводнили Дальний Восток…

Действуя под видом маленьких людей – мелких торговцев, парикмахеров, прачек, домашней прислуги – через резидентуры в Инкоу и Цжиньджоу, они осели в Порт-Артуре, Владивостоке, Николаевске… да практически во всех городах и даже селениях, где были расквартированы русские войска или части Заамурской пограничной стражи… где строились фортификационные сооружения, мосты или тоннели…

Кураторами содержателей опиекурилен, фотографов, лавочников, приказчиков, поваров, официантов, проводников в пассажирских поездах, боев в гостиницах – были как правило, кадровые офицеры Генерального Японского штаба, который был создан в 1878 году… резиденты обычно руководили небольшими шпионскими группами, и через связников (которые перемещались по стране под видом бродячих розничных торговцев или носильщиков – кули, погонщиков скота или просто нищих) регулярно передавали донесения, наколотые острейшей иголкой на прозрачной полосочке рисовой бумаги…

Донесения помещались в полые подошвы обуви, вплетались в манджурские косички, вставлялись в полые коронки зубов… иногда курьеры проглатывали контейнер с донесением… Обучая агентов, Хираока во время лекции на их глазах глотал виноградину… а в конце лекции – выплёвывал изо рта совершенно невредимой!

Присяга «Черному океану» звучала так: «Клянусь выполнять любые приказы моих начальников, и если понадобиться, я скорее убью себя, чем выдам их секреты. Если же я предам Императора, то пусть будут прокляты и умрут страшной смертью все мои близкие, а меня ждёт ад ещё на земле!»

Подготовку к войне с Россией «Чёрный океан» начал в 1892 году. получив от правительства Японии чудовищную по тем временам сумму в 12 миллионов золотых рублей… Кроме того, все японцы, проживавшие в Сибири, освобождались от воинской повинности – при условии, если они просто предъявляли своему консулу удостоверение о месте своего проживания…«Чёрный океан» всеми силами способствовал переходу своих членов в российское подданство – особенно поощрялось крещение по православному обряду…

Автор преувеличивает? В январе 1904 года начальник Амурского ГЖУ полковник Глоба обратился к Директору Департамента Полиции Лопухину за указанием о привлечении к уголовной ответственности русского подданного Акима… ну Аким и Аким… урождённый Хагино Кадама, в крещении Иоаким, владелец прачечной… на вывеске «Аким Зайцев»…«постоянно посещал Владивостокский вокзал, во время прибытия воинских поездов подходил к продовольственному пункту, получает много писем из Харбина и Мукдена, после прочтения кои сжигает…» А может, он нежно любил паровозы? И ещё был немножечко пироманом… Да и где Владивосток, а где Питер… долго почта казённая ходит!

Так что, когда пришли было за Акимом бравые жандармы – полковник разведывательного отдела Первой Императорской армии Хагино уже отбыл в Токио… Потом дослужился до прозвища генерала-топора… за высказывание, что в политике острый топор лучше тупого кинжала…

Да, мы ведь хотели узнать, откуда во Владивостоке взялись бравые меченосцы?

А это ещё один член «Чёрного Океана» Фуццо Хаттори организовал в 1898 году школу Кен-дзюцу… путь воспитания человеческого характера посредством применения принципов Меча. Школу охотно посещали господа русские офицеры – при этом Хаттори так сильно их уважал, что не только проводил с ними бесплатные занятия… но и устраивал для них интимный отдых со специально выписанными с Хоккайдо юдзё… как, говорите? Гейши-с? Так на что нам накрашенные, как фарфоровые куклы, играющие на сямисене и изящно наливающие зелёный чай дамы в высоких причёсках и драгоценных кимоно… Нам бы что попроще… с которыми можно поговорить за жизнь, пожаловаться на тупое начальство и злую жену… а она, милочка, будет сострадательно качать головушкой, не забывая подливать тебе в фарфоровую чашечку сливовое винцо…

Выбор девушки оформлялся полуофициальным договором, и чтобы со временем сменить юдзё на ее коллегу, требовалось получить согласие обоих. Юдзё становилась как бы второй или «временной» женой клиента. Клиенты довольно часто влюблялись в юдзё, и те иногда отвечали клиентам взаимностью. Богатый клиент, например вдовец, имел право выкупить юдзё и даже жениться на ней, но это было очень дорого и потому очень редко!

Поэтому практиковались различные виды любовных клятв, знаков и договоров – татуировки, вышивки на одежде и даже взаимное отрубание мизинцев. А иной раз происходили двойные самоубийства (синдзю) – считалось, что люди, соединившиеся в смерти, соединятся и в следующем перерождении.

Кстати говоря, офицерские жёны в свою очередь, предпочитали, чтобы мужья заводили официальных любовниц-юдзё, а не шлялись по соседкам. Замполитов на них не было!

Разумеется, информация секретного характера утекала полноводной рекой… так, японскому Генеральному штабу были известны такие сведения, как, например, сколько солдат и продовольствия может дать губерния в случае войны, пропускная способность КВЖД, размещение орудий на батареях Владивостока, сектора обстрелов и дальность стрельбы… автор не представляет, что нужно сделать с русским артиллеристом, чтобы он обсуждал со своею барышней подобные вещи, находясь в интимной близости… извращение какое-то…

Но не только сбором информации занимался Хаттори… его задачей было проведение диверсий и организация террора! Сломить врага духовно еще до начала боя – вот что требовали от него его наставники из «Черного Океана»… и когда на памятнике русскому адмиралу появились знаки, показывающие, что японский самурай использует его как женщину – он отдал приказ начать уничтожение своих клиентов, любивших предаваться – что там говорить – блуду – в «Золотой Тайге»…

И не пришло в голову Хаттори – что этот сигнал должен был появиться только лишь тогда – когда японская эскадра подойдёт к Владивостоку, и что кто-то таинственный – его преждевременное, а потому совершенно напрасное выступление, искусно спровоцировал… не рассуждающее подчинение имеет свои уязвимые места!)

… С трудом оторвав тяжёлую голову от обтянутого скользким золотистым шёлком подголовного валика («Ох уж эти азиаты – и подушек завести не умеют!») поручик Ржевский откинул в сторону сиреневые, тоже шелковые простыни и во всём своём великолепии даже не встал, а именно воздвигся на широкой четырёхспальной кровати, под тяжёлым красным парчовым балдахином над витыми золочёными колоннами…

Матрас, набитый морскими водорослями, очень полезными для мужского здоровья, негодующе заскрипел…

Поручик, почесав, основательно поскребя пятернёй – вовсе не то, что Вы подумали, а просто дремуче-мохнатые шерстяные заросли на своей могучей, богатырской груди – спрыгнул на пол, покрытый золочёными циновками… Пол гулко отозвался на приземление шести пудов – сплошных мышц, и никакого жира…

После чего снова с удовольствием почесал – но уже именно то самое…«У меня мурашки от моей Наташки…»(с)

С покинутого королевского ложа донёсся нежный, тонкий голосок:«Ванья… а ты митися не пробовар?»

«Пробовал, Мияко… каждый год – обязательно хожу в баню, почему-то не помогает!»

«Ти куда, мой рюбимый?»

«Пойду разберусь, кто это там визжит в сенях… и что происходит, чёрт его побери? И по ночам уже покоя нет! Мне завтра караул заступать, мне выспаться нужно… а они визжат, как будто их хватают за обгорелые места…»

«Ванья, не ходи! Горос кричар мужской!»

«Вот и я говорю, что мужской! Содомиты проклятущие, нигде от них житья не стало… в бане мыло опасаешься поднять!»

«Ванья, харат хотя бы накинь…»

«Ой, не видали они меня здесь… без халата! Ну уж ладно, так и быть…»

Накинув на плечи расписанный драконами гостиничный халат – но не посчитав нужным не то что завязать, а попросту его запахнуть – Ржевский вышел в коридор, балконом на уровне второго этажа опоясавший прихожую…

В свете горящих под потолком семилинейных ламп картина внизу открывалась вполне роскошная… Очень похоже на верещагинский натюрморт:«Поручик Ржевский при штурме Пекина».

Почему натюрморт? Так на картине взвод китайцев изрублен поручиком в капусту, а сам поручик, его кобыла и обе его дамы – мертвецки пьяные…

Мгновенно оценив ситуацию и от этого моментально протрезвев, Ржевский бросил через плечо:«Дверь запереть! Никого не впускать! Громко кричать – „Горим, Пожар!“»… после чего вцепился обеими руками в перила… напрягся, так, что покраснела жилистая шея – и с громовым треском оторвал узорчатую дубовую, прихотливо изогнутую деревяшку… перехватил поудобнее, притопнул босой ногой сорок шестого размера и шагнул к лестнице, по которой уже поднимался самурай, изящным движением отряхивающий клинок от крови… и иных биологических жидкостей…

Катана стремительна, как молния! Но самурай чуть замешкался с ударом – усмотрев меж распахнутых пол халата русского удивительнейшее чудо природы… вроде бы, ничего особенного… но! «Размер – имеет значение…» (с) А ведь это ещё и в нерабочем состоянии…

И этого чуть хватило – чтобы Ржевский взмахнул своим оружием!

Дорогой Взыскательный Читатель! Слыхали ли Вы, как гудит над таёжными просторами зимний ураган, с корнем вырывающий из земли вековые кедры? Такой же гул пронёсся над лестницей, прежде чем, крутанувшись в воздухе, русско-китайская дубина, именуемая по научному ослоп, с сырым хлюпающим звуком, как от забиваемой в сырую землю сваи, обрушилась на бритую с висков японскую голову…

Голова выдержала – но ушла в плечи по самые уши… впрочем тот факт, что крови не наблюдалось, ни о чём не говорил… потому что на аристократическом удлинённом черепе самурая тут же нарисовалась длинная продолговатая вмятина, а из ушей полезло что-то серо-белое… без единой жалобы на злую судьбу японец обрушился спиной на красно-лаковые ступеньки, и постукивая по ним затылком, сполз вниз…

«Цветущей сакуры ветки

Не долго радуют взгляд.

Пришёл к котёнку хищный полярный зверёк!»

Второй самурай, скользя деревянными подошвами сандалий-гэта по кровавым лужам, промчался – точно перелетел – через весь зал и единым духом взмыл в воздух – в прыжке вздымая смертоносную катану – но был остановлен пинком босой богатырской ступни – с чёрной пяткой и кривыми, жёлтыми, загнутыми коготками… по субъективным ощущениям самурая, его лягнула лошадь…

И лучше бы его лягнула лошадь! Потому что у лошади, кроме копыт – ничего нет, а у Ржевского была ещё и дубина… которой он тут же и воспользовался! Пригвоздив мощным ударом к полу рухнувшего вниз, сбитого в полёте японца…

Третий самурай хладнокровно засунул меч за кушак, и в его руках что-то блеснуло…

Секунду спустя Ржевский с интересом рассматривал вонзившуюся ему в грудь металлическую звёздочку сюрикена…

А в воздухе – уже пел смертельную песню второй сюрикен…

Поручик взревел раненым сибирским медведем, и волоча за собой дубину, пошёл на японца… а тот, стоя на одном месте – все метал и метал свои сюрикены… и скоро грудь, живот, лицо русского – были уже залиты потоками алой крови… Спотыкаясь, скользя, русский витязь приблизился к японцу – который снова выхватил катану, готовясь его рубить… и вдруг рухнул на колени… схватил обеими руками набухший кровью ковёр и дёрнул на себя…

Японец рухнул на спину… а поручик Ржевский огромным львиным прыжком, прямо с колен – обрушился на него сверху…

Схватив своими скользкими от крови руками японца за голову, он рванул её на себя… послышался хруст кости и шелест рвущейся плоти…

Голова японца с испуганно вытаращенными глазами уже недоумевающе хлопала ресницами в руках Ржевского… а обезглавленное тело всё ещё скребло руками, пытаясь вытащить короткий вакидзаси…

Сзади послышались быстрые шаги…

Поручик поднял голову и нежно улыбнулся, и сквозь накатывающую волну боли ласково произнёс:«А, это ты Мияко? Иди в комнату, не место тебе здесь…»

С улыбкой он и помер… так как любимая и любящая Мияко, выдернув из волос золотую заколку, вонзила ему её в мозг – прямо через левый, голубой глаз…

Потом Мияко аккуратно протелефонировала в полицию, а затем, опрокинув на занавеси керосиновую лампу, заперла с улицы дверь в «Золотую Тайгу»…

И вышла бы она сухой из этой кровавой реки… и сгорели бы заживо не успевшие проснуться постояльцы гостиницы, среди которых было достаточно русских офицеров…

Если бы вокруг тонкой шейки Мияко, любовавшейся игрой огненных языков в окне – не захлестнулся бы тончайший, но скрученный в неразрываемую удавку шелковый синенький скромный платочек… а в спину её не упёрлось худенькое. но округлое и изящное женское колено… Высунув посиневший язык, Мияко захрипела, задёргалась… однако, окружному военному суду меньше работы!

К приезду галопом примчавшихся полицейских пожар был уже потушен лицами, пожелавшими остаться неизвестными… только на закопчённой двери несколькими изящными штрихами тушью для ресниц был нанесён профиль забавного голубого дракончика… Нихао, ляо Паша!

… Паша Шкуркин, осторожно ступая, надиктовывал протокол: «… нанесенный тупым предметом. На означенном предмете ясно видны следы мозгового вещества и к оному предмету прилипли коротко остриженные волосы вороного цвета… Эх, Ржевский – попал ты, брат, как хуй в рукомойник!»

«Это Вы про что?»

«Да, Владимир Иванович, это я по фене…»

«По чему?!»

«Да язык это такой… особенный… вроде как и русский! Воры на нём базлают… „Феня“ – восходит к „офене“, „офенскому“ языку бродячих торговцев-коробейников… да их много, языков-то! К примеру, „матройский“: им пользовались мастера войлочного производства в селе Красное Нижегородской губернии. Немало слов уголовники позаимствовали у костромских шерстобитов, бродячих музыкантов-лирников, нищих-кантюжников (которые целыми деревнями „кантюжили“, „кантовались“ по городам „Христа ради“), нищих-мостырников (просивших милостыни на мостах)… И каждое такое дело – при своих особенных словах…»

«А про рукомойник-то, я не понял?. Почему хрен (в смысле – мужской половой член), при чём тут рукомойник?»

«Дело в том, что „жулики“ несколько изменили старую русскую поговорку – „Попал, как чёрт в рукомойник“. Она обязана происхождением апокрифу о епископе Иоанне Новгородском, позже переделанном народом в сказание „Инок в лесу“. Там повествуется, как бес соблазнял праведного инока, а тот, увидев чертёнка в рукомойнике, осенил его крестным знамением, после чего нечистый не мог вылезти. Затем инок заставил беса отвезти его верхом к святым местам в Иерусалим и вернуть назад – точно к обедне.

Ну, а „уркаганам“ как Вы говорите – „хрен“ показался куда веселее и выразительнее „чёрта“… И неспроста.

В уголовном мире бытует фразеологизм „положить голову на рукомойник“. Это значило: положить голову жертвы на рукомойник и перерезать ей горло – чтобы крови много не было и убивец не перепачкался. Таким образом, народная и уголовная поговорки переплелись, и родилась новая!»

Не думайте, уважаемый Читатель, что наши герои оказались нравственно настолько глухи, что их не тронул вид чужой мучительной смерти… просто они – именно потому, что очень болезненно и сострадательно это воспринимали – бодрились, пытались шутить… хотя горло щемило от жалости к невинно умученным людям. Ну, кто-то за всё это заплатит!


Глава четырнадцатая. Бог на машине.


«Деус экс машина!» Восклицал античный драматург, когда действие «песни козлов» – трагедии, начинало достигать такой точки – что без божественного влияния начинало плавненько развиваться от очень плохого к ещё более худшему…

И тогда с помощью театральной машины возникало некое божество (Дионис, Юпитер или, извините, Венера) – и разрешало хотя бы часть проблемы…

«Приказъ?2

Командающаго Флотом Тихаго океана Вице-Адмирала Макарова.

12 февраля 1904 года.

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО, ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОРЪ МИХАИЛЪ АЛЕКСАНДРОВИЧ, отправляя меня на Дальнiй Востокъ, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ соизволилъ поручить передать мне всем чинамъ, вверенным моему командованiю, ЕГО сердечное ЦАРСКОЕ спасибо за доблестную службу; и при этомъ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ благоугодно было выразить твёрдую уверенность, что во всехъ чинахъ живетъ Геройскiй духъ Российскаго Воинства и что, руководимые заветами его славныхъ боевыхъ преданiй, все они честно исполнять свой долгъ.

Счастливъ объявить столь лестныя для военнаго самолюбiя каждаго из насъ Высокомилостивыя слова ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, и вполне надеюсь, что мы приложим все старанiя, дабы оправдать высокое к намъ доверie АВГУСЕЙШАГО вождя армiи и флота.

Приказъ этот прочесть на судахъ и в командахъ.»


Вопросы, возбужденные Вице-Адмиралом Макаровым на Совещании в С.-Петербурге перед отъездом в Порт-Артур. 12 Февраля 1904 года, на Совещании у Управляющего Морским Министерством, вице-адмиралом Макаровым были возбуждены следующие вопросы:

Об угле. 1) По поводу угля в Адамсе: необходимо переговорить с владельцем Г-ном Львовым и выяснить способ доставки угля к Порт-Артуру – водой, или по железной дороге. На судах эскадры этот уголь уже испытан и выяснено, что он дает громадный процент золы; тем не менее, он вполне пригоден для ежедневного расхода.

2) Необходимо, для соображений, выяснить для всех судов ежедневный расход и расход на полный ход.

3) Иметь в виду предложение Г-на Меса на поставку угля. Переговорить с ним, и выяснить вопрос ко вторнику.

О провизии.

1) Необходимо выяснить в Министерстве Путей Сообщения, какое количество вагонов может быть предоставлено для грузов в Порт-Артуре, до станции «Манджурия» – в неделю.

2) Какое количество провизии (в пудах) необходимо привозить ежедневно для наличного состава.

3) Выяснить количество каждого рода провизии на судах и в порту к 1 Февраля, телеграммой на имя Командира Порта.

4) Необходимо открыть в Порт-Артурском Казначействе экстраординарный кредит для рассчета на наличное золото. Справку в Министерстве Финансов: какое наличие кассы теперь; в инструкцию Адмиралу включить определенные указания по этому вопросу.

Вопросы разные. 1) Представленные сведения о водоснабжении порта разъяснений не потребовали.

2) Как Адмиралу получать и посылать известия, если будет отрезан? Признано наилучшим иметь сообщение через Чифу, возможно это устройство через Г-на Меса. – Желательно было-бы иметь агента в Токио, но это очень затруднительно.

3) Обратиться в Главный Штаб с просьбою для Адмирала карты, нанеся на нее все имеемые сведения.

4) Желательно иметь в штабе Адмирала офицера Генерального Штаба. О назначении такого лица контр-адмирал Нидермиллер лично будет просить, по приказанию Управляющего Министерством, Начальника Главного Штаба.

5) Как попасть в Артур, если путь отрезан? – Признано единственным возможным исходом – направиться на Ялу, но с таким решением связаны чрезмерные затруднения, поэтому решено: в случае, если путь перерезан, направиться во Владивосток. Равным образом, все военные грузы и люди, направляемые в Порт-Артур, если путь перерезан, должны быть направлены во Владивосток.

6) Необходимо снестись с Министерством Путей Сообщения, чтобы иметь сведения, где, по номернику, находятся наши вагоны. На вагонах надо делать особую отметку и надпись – «военный груз». Номерник вагонов, в которых посылаются грузы и, после Байкала, новый номерник, в случае перегрузки, – сообщить Адмиралу. Заблаговременно телеграфировать: «если Порт-Артур будет отрезан, то все посылаемые люди и грузы направляются во Владивосток». Необходимо, поэтому, принять меры, чтобы один или два крейсера пришли бы во Владивосток.

О личном составе.

1) Считается целесообразным разоружение броненосных кораблей «Первенец», «Кремль», «Чародейка» и четырёх броненосных фрегатов типа «Адмирал Грейг». Кроме того, предлагается разоружить шестьдесят восемь миноносок постройки 77-79 годов. Экипажи – с броненосных кораблей (2140 человек) и с миноносок (612 человек) направить на формирование экипажей вновь строящихся кораблей, предназначенных для усиления Тихо-океанской эскадры.

О формировании крейсерского отряда

1) Сформировать Крейсерский отряд для уничтожения неприятельской торговли, в составе:

Яхта Генерал-Адмирала «Алмаз», 3885 тонн

Императорская Яхта «Полярная Звезда», 4000 тонн

Императорская Яхта «Штандарт», 5500 тонн.

2) Оснастить указанные корабли вооружением шесть 6 -дм, шесть 75-мм, два минных аппарата, обратив на это вооружение крейсеров «Князь Пожарский», «Минин», «Генерал-Адмирал», «Герцог Эдинбургский»

3) Команду Крейсерского отряда формировать из чинов Гвардейского Флотского экипажа.


Телеграмма Вице-Адмирала Макарова – Управляющему Морским Министерством, 12 Февраля 1904 года?11.

Прошу выслать в Порт-Артур лейтенанта Шрейбера со всеми наличными змеями и лебедками, заказав пять комплектов змеев и лебедок в Петербурге и выслав со Шрейбером материалы для выделки двух комплектов на месте, если материал этот имеется в готовности. Подписал: Вице-Адмирал Макаров. Станция Похвиснево.


Телеграмма Вице-Адмирала Макарова – Управляющему Морским Министерством, 12 Февраля 1904 г.?16. Для успеха некоторых военных операций необходимо иметь беЗпроволочный телеграф, действующий, по крайней мере на 300 миль. Не полагаете ли полезным командировать профессора Попова с одним из флотских офицеров, чтобы переговорить с Сименсом, Маркони и другими изобретателями и приобрести необходимые приборы. О результатах переговоров прошу сообщить. Подписал: Макаров.


… Мощный паровоз производства Акционерного Общества «Сормово» взревнул басовитым гудком и прибавил ходу… на полированном столе салон-вагона в серебряных массивных подстаканниках нежно позвякивали ложечки в пусть хрустальных, но самого простонародного вида гранёных стаканах…

Государь был сторонником всего народного, русского, основательного – так же как его Августейший отец, Александр Третий Миротворец…

…«Так ведь это – форменное издевательство, Ваше Величество!»

«Объяснитесь, Степан Осипович?»

«Извольте. Начальник Управления водных путей Амурского бассейна доносит Министерству Путей Сообщения, что, в виду возможности свободного плавания для мелких морских судов в низовьях реки Амура, он опасается появления здесь, с открытием навигации, японских миноносок – с целью повредить местному судоходству вообще и, в частности, чрезвычайно важным для экономической жизни края, рыбным промыслам, доставляющим населению один из главных продуктов питания.

В виду сего, генерал-майор Березовский возбуждает вопрос о военной охране Амурского лимана и, ссылаясь на полную непригодность для этого имеющихся в его распоряжении судов, указывает на возможность установить таковую охрану путем перевозки из Владивостока нескольких имеющихся там миноносок, которые, по своей устарелой конструкции и малой величине, по его словам, признаны малопригодными для морских операций.

Эти миноноски, как предполагает генерал-майор Березовский, могли бы быть в разобранном виде теперь же перевезены на станцию „Иман“ – Усурийской железной дороги, или в Хабаровск, при усиленной работе собраны и, к началу навигации, высланы в лиман, при чем Управление водными путями Амурского бассейна могло бы оказать свое содействие в сборке миноносок и проводке их от Имана до Николаевска.»

«Разумно. За чем же дело встало?»

«Так я тогда полагал, и сейчас полагаю, что вопрос надо ставить шире – об усилении минной флотилии вообще в водах Тихого океана, и признаю важным, при данных обстоятельствах, сделать заказ миноносок на заводах Нормана, а готовые миноносцы, находящиеся в Кронштадте, в разобранном виде выслать по железной дороге в Артур.

И что же мне ответили из-под Шпица?»

«Ну и что же, поделитесь?»

«Для пересылки „Циклонов“, оказывается, необходимо разбирать их вдоль и поперек, ибо ширина не допускает перевозки. Технический Комитет полагает, что, де, после такой разломки, не представилось бы возможным собрать корпуса в Порт-Артуре. По докладе, Генерал-Адмирал не соизволил на разломку „Циклонов“. О малых же миноносках ведутся переговоры с заграничным заводом. Е… извините, Ваше Величество…»

«Я, конечно, не специалист, но мне кажется – что их и разрабатывали с тем, чтобы иметь возможность перевозить на иные театры?»

«Да ведь уже и был подобный прием, а именно – миноносец „Статный“ прислан разобранным; полагаю, что мне следует настаивать на присылке этих миноносцев, ибо подкрепление потребуется немедленно. Без миноносцев мы будем как без рук и без глаз!»

«Хорошо… что ещё?»

«Не перечислишь… до бешенства доводят! Что миноносцы… любую мелочь приходится вымаливать… вот, например, прошу напечатать пятьсот экземпляров моей книги „Рассуждения по морской тактике“ возможно скорее и выслать двести экземпляров; также прошу приобрести и выслать книгу Джейна: „Боевые корабли“ – на все суда и миноносцы. Мне отвечают – что, по докладе о сем Управляющему Морским Министерством, Его Превосходительство Федор Карлович не признал возможным отнести этот расход на военный кредит. А атлас Джейна, де, циркуляром Главного Морского Штаба от 5-го Октября 1900 года за?240 – было предложено выписывать для судовых библиотек, наравне с прочими периодическими изданиями… вот содержатели и выписали – иллюстрированный журнал „Нива“…»

«Это кто же такой умный Вам отвечал?»

«И.д. Начальника Главного Морского Штаба Свиты Вашего Величества Контр-Адмирал Рожественский. Зиновий Павлович. Мат-т-ть его… Извините, Ваше Величество…»

«Не извиняйтесь… это вовсе не мелочи… Джейн – это что?»

«Это альбомная книга с фотографиями, силуэтами, эскизами всех основных кораблей всех стран мира – с ТТХ, сведениями о нахождении…»

«Значит, говорите, вместо неё „Ниву“ выписывают? М-да… а что касается Вашей „Тактики“…»

«Прошу простить меня – я по поводу её отнёсся уже непосредственно к Генерал-Адмиралу…»

«И что же?»

«Не соизволил ответить – но передал через Авелана, что что печатание книги может быть разрешено из кредитов будушего года, о чем указал войти своевременно с новым представлением. Мать его… Извините, Ваше Величество…»

«Степан Осипович, я Вас, конечно, извиняю, тем более что его мать – и моя бабушка тоже… но… вот кое-кто от меня огребёт!

Книга нужна теперь же, а не в будущем году, именно для раздачи ее командирам, дабы они ознакомились со взглядами своего начальника; я не допускаю мысли, что Министерство не может теперь же найти 500 рублей, и отказ в напечатании понимаю, как неодобрение Ваших взглядов на ведение войны…

Не беспокойте более начальство – книга будет немедленно отлитографирована в типографии Генерального Штаба, за счёт кабинетских сумм… полагаю, что Удельное ведомство от этого не обеднеет!»

«Спасибо, Ваше Императорское Величество!»

«Ого, скоро Вы меня начнёте вообще полным титулом величать! Оставьте, Степан Осипович…»

Государь отхлебнул из стакана крепчайший «адвокат» – крепко, до черноты заваренный китайский чай пополам с шустовским коньяком и продолжил:«Но что Вы вообще думаете об этой войне?»

«Одно знаю, Ваше Величество – шапками мы их не закидаем… за спиной японцев стоит англичанка!»

«Вы полагаете, что нужно будет собирать вторую Тихоокеанскую Эскадру?»

«Полагаю, что да… собирать стоит! но вот стоит ли отправлять?»

«Разумно… а кого бы Вы видели во главе?»

«Дубасова или Чухнина!»

«А Рожественский?»

«Зиновий Павлович, конечно, эскадру ДОВЕДЁТ. И геройски её угробит в первом же морском бою. А мне надо – чтобы японские моряки геройски гибли за свою родину…»

«А Вы не преувеличиваете? Тут – ничего личного?»

Макаров задумался. Молча поерошил окладистую породу… и ответил, весомо, чётко:«Нет, Ваше Величество. Ничего личного… я его знаю двадцать пять без малого лет, и цену ему – тоже знаю… не тот он человек. Не тот.»

«М-да… я-то именно его и прочил, честно говоря… буду думать… Чухнин, говорите? Так он, вроде… вешатель?»

«Клевета! Про то, что он в иностранные порты входил с повешенными на нока-рее матросами – английская утка… ну, не нравиться Чухнин – вот, Небогатов есть! Опытнейший! Не даром, Учебным отрядом руководит… осторожен, нетороплив, настоящий Марий-Кунктатор…»

«Ну, это мы ещё обдумаем… Кстати, „Кунктатором“ называли Квинта Фабия Максима, а не Гая Мария. Да не стесняйтесь Вы, Степан Осипович – я тоже, как и Вы, в гимназиях не обучался… Латынь-это не главное…

А вот по Артуру что скажите?»

«Да не надо было вообще его занимать! Нужна база – не спорю, нужна! Так заняли бы Циндао!»

«На Циндао тогда мой августейший братец Вилли зубки точил…»

«Вот и я про то же – немец, он худого не выберет… ну, заняли… ладно! а зачем на Ляодуне, вместо Артура – строить ещё и Дальний?»

«Витте премудрый меня смутил… говорит, что России нужен исключительно коммерческий порт…»

«В результате – ни в городе Иван, ни в селе Селифан! Дальний стоит пустой! А в нём строят великолепную кирху – на тот случай, если в порт придёт иностранный корабль, в команде которого будут лютеране…»

«Нет, а чем Вам Дальний помешает Артур защищать?»

«Ваше Величество, первоначально форты Артура планировались так, что они должны были выдерживать попадание одиннадцати-дюймовых бомб. Потом, решили, что достаточно, чтобы они выдерживали попадание шестидюймовых – экая экономия сразу образовалась! И правильно решили! Потому что на всём побережье не было порта, в который могли бы подвести не только одиннадцати, а и шести -дюймовые пушки!

Не было такого порта! А теперь – есть. ДАЛЬНИЙ.

Да какой же это Дальний? Это – Вредный!»

«Никогда бы не подумал… Но что делать – задним умом крепки… Вот тоже -Либава… Мой батюшка покойный, Царствие ему Небесное, хотел строить незамерзающий океанский порт на Мурмане… а мне просто руки повыкручивали! Великий Князь Алексей так мне и сказал – что, мол, если не будет строиться крепость в Либаве, то он почтёт себя крайне обиженным… да пусть бы лучше обижался! Ведь Либава – годится для войны лишь только с одним государством – с Германской Империей! А нахрена мне с Вильгельмом воевать?

Я, Степан Осипович, скажу Вам по секрету – я приказал Либаву разоружить! Там ведь 19 штук одних только 280-мм пушек, которых в Артуре совсем нет, 10 штук десяти-дюймовых, а в Артуре их всего пять… вообще, крупных калибров там сто тринадцать стволов! Отсылаю их в Артур и во Владивосток… но… тётушка Улита едет, когда-то будет…

А пока – мой Вам совет. Берите оборону Квантуна – именно Квантуна, не Артура – в свои руки! Мало ли что Вы моряк! Оборонял же Севастополь Нахимов? Полномочия я Вам предоставлю!

Стройте на Кинджоусском перешейке оборону, как мне Куропаткин советует – для нее используйте все трофейные китайские пушки, которые найдёте в Артуре. Выкопайте ров поперёк перешейка, отсыпьте вал – за валом, за обратным скатом, наройте траншей, проволокой колючей огородите… по флангам – батареи… набросайте мин, сколько возможно – с моря, я Вам с Черноморского флота – вышлю ещё…

Смелее используйте канонерки – их в Артуре достаточно. Этого добра не жалко. Снимите с кораблей всякую мелочь – вроде пулемётов… да, пулемёты… ни одного пулемётного завода в России. Буду говорить с кузеном Вилли о покупке производства у Круппа…

Пока что в Дании наш агент с Мадсеном что-то трёт о его автоматических ружьях… да тот боится – мол, военная контрабанда…

Так что Вы, Степан Осипович – пулемётами как-то маневрируйте, что ли… мало их…»

«Так как ими маневрировать, Ваше Величество? Вещь тяжёлая, на руках не утащишь… Разве что… х-хе… тут я видал, как господа лейб-гусары граммофон возили! Поставили его на бричку, да и катались себе под музыку… а не поставить ли и пулемёт? На бричку-то? Вот и манёвр. Надо будет попробовать…»

«Пробуйте, Степан Осипович. А я – до Москвы Вас проводя – не минуты не медля, еду в Брест-Литовск… на охоту в Беловежскую Пущу! И братец мой Вилли – тоже едет…»

«Ваше Величество, а можно ли что-нибудь двинуть на Восток с Чёрного моря?»

«Планировали в ГМШ „Потёмкина“, „Ростислава“ и „Три Святителя“… да вот Ваш уважаемый Чухнин телеграфирует, что „Потёмкин“ – недостроен, „Ростислава“ надо переводить с нефтяного на угольное топливо… остаются „Три Святителя“ да „Двенадцать Апостолов“, тихоходные…»

«Да, зато целых пятнадцать кораблей…»

«А, Вы про телеграмму английского военного агента, который тогда в „Таймс“ газеттировал, что в Николаеве спущено на воду три „Святителя“ и двенадцать „Апостолов“… хе-хе… здорово тогда турки всполошились! Вспомнить приятно… к сожалению, количество святых куда больше числа кораблей… да и как их через Проливы провести?»

«Опять англичанка?»

«Она самая… Блистающий Диван просто засален тощими британскими задами…

Ну, туркам, ежели чего, мы проблемы-то тоже создать можем… были тут у меня армянские инсургенты, из Самсунга, Тебриза, и с берегов озера Ван… просятся под руку христианского государя! Я их утешил, обласкал… но с выступлением просил обождать… не время! Пока – не время…

Греки вот тоже… с Мудроса! Были тут у меня пиндосы одесские… Вспоминали, как адмирал Ушаков там, в Архипелаге, Партенопейскую пиратскую Республику во главе с атаманом Коччиоли учреждал…

И полковник Генерального Штаба Козлов недавно со Счастливого Хадрамаута вернулся… очень тамошним шейхам турки поднадоели…

Жалко, что не могу я эти возможности использовать!»

«Отчего же, Государть?»

«Да не правильно это, не по – рыцарски… хоть турки и нехристи, а всё-Султан законный правитель… Хорошо-с… но вот англичанке на всякий случай я перцу в панталоны насыплю!»

Темный экран. И на фоне темноты – тоскливая, выворачивающая душу, исконно-азиатская – звучит песнь Муэдзина – «Илля – иль рахман-иль алла…»

Эран светлеет, приобретает глубину…

И медленно открывается город – восточный, старинный… глухие дувалы, плоскокрышие дома и дуканы… голо, жёлто, мертво… над глиняной стеной, приложив руки к вискам, отправляет в розовеющие небеса свой призыв мусульманин в белом, длиннополом одеянии и черной жилетке… Внезапно в лоб ему влетает ком грязи – и истошно-заунывный звук прерывается бульканием…

Камера поворачивается – и мы видим рыжего, длинноволосого паренька с рогаткою в руке. Паренёк: «Я тебе говорил, петух гамбургский, чтобы не орал под окном спозаранку?Говорил? Так не обессудь, милай!»

Камера отодвигается – и за спиной паренька мы видим вполне российский (или скорее, малороссийский) домик – белёные стены, мальвы… из окошка высовывается пышнотелая молодка в ночной рубашке.

Молодка:«Батюшка Серапион! Хватит уж гололобых строжать… замерзла я…»Отец Серапион бросает рогатку, и с короткого разбега ныряет прямо в окно… слышится радостный визг молодки…

А камера поднимается – и мы видим, как на азиатский город, вытесняя его, надвигается Новый город – вполне себе русский уездный, вроде Павлограда или Конотопа…

Прямые улицы, обсаженные пирамидальными тополями… Классическое здание гимназии в стиле ампир, перед которым дворник-татарин старательно машет метлою…

Штаб воинской части с часовым перед воротами, окрашенными казённой зелёной краской…

Лавка с надписью «Портной Иван Фёдоров из Берлина»…

Дворик, в глубине которого толстенький, упитанный солдатик старательно растапливает сапогом начищенный самовар… Внезапно из распахнутого по летнему времени окошка флигелька, расположенного в углу дворика, раздаётся истошный женский вопль. Солдатик с испугу опрокидывает самовар и бросается к флигелю…

Камера стремительно надвигается на оконце… В комнате – спартанская обстановка. На стене – висят шашка в потёртых ножнах, над ней – портрет Скобелева…

Под портретом – узкая солдатская койка, рядом с которой в позе заокеанской статуи (и в такой же одежде, прикрываясь простыней) – возвышается с пылающим от гнева лицом валькирия… только в её воздетой длани – не факел свободы, а что-то блестящее, явно докторского вида…

В постели, в солдатском суровом белье – седовласый, худой и очень загорелый мужчина… а рядом с ним – из-под одеяла – выглядывает треугольная змеиная голова… Валькирия делает шаг вперед, и с размаху опускает своё орудие на голову гадины… Но мужчина с отчаянным криком – «ОТСТАВИТЬ!!!» заслоняет змею своим телом…

Титры «ХУУУ-ЯЯЯК!!!»

Темнота

Титры «Через десять минут»

Валькирия, перевязывая мужскую голову:«Семёнов! Ты хоть и Тринадцатый – но как хочешь, так и выбирай, или я – или эта мерзость! Но! Чтобы через пять минут дом был очищен!»

Титры – «Через четыре минуты»

Валькирия, в криво застёгнутом платье, держа под мышкой саквояж, покидает дом Семёнова. Валькирия:«Ну (пии)Семёнов(пии) ты(пии) и (пиии, пиии, пиии)…

Семенов, сидя на кровати, в накинутом на плечи потёртом мундире – на погонах с одним узеньким просветом россыпь маленьких звёздочек, с тоскою поглаживает свернувшуюся у него на коленях кобру:„Эх, Маша, Маша… Опять, Маша, мы с тобою холостые… “Маша сочувственно шипит и ластится.

Его слова покрывает цокот копыт за окном… Камера поднимается – на стене календарь. На обложке календаря – Высочайшее семейство – Государь Император с супругой… на отрывном листе дата – 13 февраля 1904 года. Пятница.»

Казак, узкоглазый, скуластый, раскосый семиреченец, не слезая с коня, просунувшись в окошко, рапортует:«ВашБродь, а тебя, паря, однако в штаб! Так што мибилизация! Для всего ТуркестанскАго округа!»

«Прощание Славянки».

…«Встань за Веру Русская Земля!»

Император Фридрих Вильгельм Второй Виктор Альберт Прусский (Wilhelm II, Friedrich Wilhelm Viktor Albert von PreuЯen) прищёлкнул пальцами и с удовольствием произнёс:«Отлично! Великолепный марш! Я отдал бы свою левую руку – чтобы только услышать его на берегах Рейна!»

Барон Бирка фон Биркенау незаметно улыбнулся своей иронической генштабовской улыбочкой… Будущий германский император родился со многими физическими недостатками, которые уже в раннем возрасте чуть не стоили ему жизни; в том числе и с повреждённой левой рукой (короче правой на 15см.); в будущем Вильгельм был вынужден скрывать этот физический недостаток, положив одну руку на другую или садясь под углом к собеседнику…

Однако от зорких глаз Кайзера мало что могло укрыться…

«Что Вы – опять ехидничаете над своим Государем, барон?»

«Ваше Императорское Величество простит мою невольную улыбку – но в силу своих профессиональных обязанностей я просто должен знать – что у этой действительно замечательной, песни есть и другие варианты слов… Например, „Кluinuil w zhoppu zharenny pietuh!“, что означает на хохдойче – Es hat in den Hintern der gebratene Hahn geschlagen!»

«Ха-ха… забавно! Однако, я думаю, что только у русских есть такая национальная черта – иронизировать над своими святынями…»

«Да, они называют это Koshiunstwo, от слова Koshiun – языческий жрец, который издевался над Pravoslawny святынями…»

«Да… чтобы издеваться над святынями – их, святыни – прежде всего надо иметь! Вот русские – их имеют… а всякие лягушатники, или лайми… у них святыня – фунт их поганых стерлингов!»

«Ваше Императорское Величество, Вы – как всегда абсолютно точны…»

«Хватит льстить, барон, что за византийство… Доложите обстановку.»

Бирке фон Биркенау встал, подтянутый и по деловому строгий, и открыв чёрную кожаную папочку, начал, посверкивая моноклем, на память докладывать – только изредка сверяясь с произношением трудных туземных фамилий…

«Докладываю.

20 января.по инициативе А.Н. Куропаткина на основе канцелярии Военно-Учётного комитета ГУГШ Русской Императорской Армии создано Разведочное отделение. В официальной структуре ГШ это отделение отсутствует, для личного состава отделения введено следующее официальное наименование – состоящие в распоряжении Начальника Главного Штаба. Содержание Начальнику Отделения назначено такое же, какое получают начальники прочих отделений, а всего совокупные расходы должны составлять 27600 рублей в год.

Адреса Разведочного Отделения, по крайней мере, за рубежами России, не знает никто – кроме меня, а теперь и Вас, Государь – Таврическая, дом 17.

Приоритетные задачи отделения – охранение военной тайны и обнаружение лиц, выдающих её иностранцам.»

«Молодцы русские! Наконец-то взялись за ум… Барон, а ведь контрразведку – то создавали им… мы?»

«Так точно, Государь… Нередко называют имя Вильгельма Штибера… Он в 1858-1863 годах успешно работал как на Россию, так и на Пруссию… Тогда наши страны были не просто союзниками… когда немцы вошли в Париж, в Петербурге прошла народная манифестация – „Наши победили!“»

«Чёрт меня побери! Ну почему же всё так изменилось?»

«Государь, у русских есть поговорка – Anglitchanka gadit!»

«Доннерветтернохэмальквачундшайзе! Боже, покарай Англию!

Продолжайте доклад.»

«Английским агентом, неким Сиднеем Рейли переданы японскому военному агенту в Париже генералу Акаси свод русских военно-морских сигналов и полный план укреплений Порт-Артура.»

«Откуда же он их взял?»

«Нами проведено расследование, которое установило, что Рейли, официально занимавшийся в Порт-Артуре коммерческой деятельностью, имел частые встречи с китайцем Хо Линьшунем, работавшим под началом главного корабельного инженера Свирского. Этот китаец отлично знал весь порт, укрепления, детальное расположение всех важнейших объектов, и даже имел доступ к картам минных полей! Оба – Рейли и Хо Линьшунь, покинули Порт-Артур до начала бомбардировки – а до этого на расчётный счёт Рейли в Сити-банке дважды поступали крупные суммы из Японии…»

«Каковы подлецы, а? И что дальше?»

«Указанные лица нами в Париже… изъяты, негласно, разумеется… и после допроса мы готовы их передать нашим русским друзьям.»

«И правильно! Надеюсь, что русские англичанина сошлют в Сибирь убирать снег… снега там много, ха-ха… а на что Вы морочите мне голову с этой желтомордой макакой? Сверните ему шею, да и дело с концом!»

Бирка фон Биркенау аккуратно записал указание серебряным (!) карандашиком, свисавшим с генштабовского аксельбанта…

«Далее. Некто Юзеф Пилсудский, подданный Российской Империи, вступил в переговоры с уже упомянутым Акаси. Предлагает организовать силами Польской Партии Социалистов взрыв Транссибирской железной дороги… на деньги английского правительства через Лондон, Нью-Йорк и Сан-Франциско отправляется в Токио.»

«Но ведь это же предательство? Измена своему Государю?»

«Так точно, Ваше Императорское Величество… поэтому нами дано указание… нью-йоркскому Die brьderliche Gesellschaft… встретить указанного полячишку прямо на пирсе. И проводить, с тяжёлым грузом на шее… прямо с пирса.»

«Одобряю. Немецкому Обществу Братьев – моё благоволение. Что нибудь ещё?»

«Так точно, Ваше Императорское Величество… Некто Целлиакус, русский подданный, бывший работник Верховного Суда, бывший заведующий канцелярией Петербургского генерал-губернатора на деньги английского правительства готовит убийства генерал-губернатора Финляндии, прокурора Финского Сената… борется за свободу Финляндии. Для этого передаёт деньги Акаси представителям Боевой Организации Партии Социалистов-революционеров Чайковскому и Росскийской социал-демократической партии Красину… и ещё какому-то русскому Георгию Деканози, из партии „Сакартвело“…»

«Зачем, барон?»

«Ну как, Ваше Императорское Величество… чтобы террор развернуть в Российской Империи…»

«Какая мерзость эта Ваша заливная рыба… это я не Вам, это я супругу свою вспомнил… какая мерзость! Предательство, подлость… я кузену Михелю в 1886 году Орден Чёрного Орла вручал… и что – я допущу, чтобы против ПРУССКОГО риттера такие подлые козни строили? Дайте Вашу папку, барон, я её с собой в Беловежье возьму…»

Бирка фон Биркенау был очень доволен. Операция «Brьderschaft» успешно развивалась…

Глава пятнадцатая. Лучшее лекарство от головной боли.

Пора бы «Херсону» добраться до Владивостока… давно пора! Однако, если мы взглянем на безбрежные просторы Великого Океана, по сущему недоразумению названного Тихим…

Удивительно, что плывущие в этой великой пустоте, кажущейся безбрежным межзвёздным пространством, суда вообще куда-нибудь доплывают…

Во время боя с «Америка-Мару» в русский корабль попало всего два снаряда. Один из них вломился в опреснитель, внеся изрядную реконструкцию в систему его теплообменников и конденсаторов… а второй врезался в «систерну» с принятой в Сайгоне пресной водой… Цистерна приняла на себя удар снаряда, растворив без остатка энергию взрыва в своих трёхстах тоннах, но, к сожалению, «по запарке» пробоину во время не заметили, и забортная вода, смешавшись с водой пресной, безнадёжно её испортила…

В смысле, пить-то её было можно, но вот использовать для питания паротрубных котлов – где парообразование происходит в проходящих через топку тоненьких «колокольчиках» и которые безбожно засоряются налётом соли на внутренних стенках – было уже нельзя…

Ближайшим местом, где можно было пополнить запас воды и произвести срочный ремонт – был Циндао…

Самое смешное, что осенью 1895 года русский флот получил разрешение китайского правительства приходить на зимовку в Кяочао. Однако, этим правом русские не воспользовались.

Господам офицерам куда больше нравилось проводить время в Нагасаки… гейши… чайные домики… временные жёны… мадам Баттерфляй… романтика.

И зачем им негостеприимный китайский берег? Правда, что бухта Киао-Чао лежит на берегу глубоко простирающегося в сушу обширного залива…

Правда, что помимо обширной и удобной бухты Кяочао, на которой был хороший рейд (аванпорт), и большого рейда перед крохотной рыбачьей деревушкой со стороны Желтого моря, будуший порт имел прекрасную гавань…

Правда, что неподалёку были разведаны значительные запасы высококачественного каменного угля…

Но ведь гейш-то не было? Вот то -то и оно-то…

Свято место пусто не бывает!

Доверенным лицом кайзера, которое лично разведало все побережье и оценило по достоинству бухту Кяочао, был адмирал Альфред фон Тирпиц. Линия поведения его определялась следующим положением: «… если немецкая торговля должна была отказаться от роли посредника между английской и китайской продукцией и хотела выбрасывать на азиатский рынок собственные немецкие товары, то она, как и наша эскадра, нуждалась в собственном Гонконге…»

Сначала немцы пытались действовать «по хорошему»… однако злобные китайцы от чего-то вовсе не хотели расставаться со своей территорией… экое невежество.

После неудачи переговоров в Пекине германское правительство искало только удобного случая, чтобы начать действовать иными методами. Такой «случай» не замедлил представиться.

На территории Шаньдуна, в местечке Уэн-чу, были убиты туземцами два германских миссионера.

В который раз трупы миссионеров сыграли свою стандартную роль – роль удобного предлога для развязывания маленького империалистического наступления!

Но в эпоху отсутствия политкорректности применение репрессалий было обычным делом.

Вспомните, во время Боксерского восстания казус белли был тоже – убийство двух миссионеров (вообще, они бы, миссионеры – радоваться должны, что пострадали – «Умирает монах – небеса ликуют!», как говаривал Фома Аквинский) причем войска НАТО (зачеркнуто) международные миротворческие силы ООН(зачеркнуто) банду империалистических хищников(зачеркнуто) международный контингент возглавлял именно германский генерал!

14 ноября 1897 года германская эскадра под командованием фон Дидерикса (двоюродного брата нашего Дитерихса, министра Двора Его Императорского Величества) вошла в Кяочао и, высадив корабельный десант в 600 человек, без выстрела захватила Циндао. Одновременно были сделаны энергичные и полные возмущения представления правительству богдыхана в Пекине.

Германское «возмущение» по поводу убийства миссионеров улеглось только тогда, когда в 1898 году были оформлены:

1) передача Германии в аренду на 99 лет всей бухты Кяочао и Циндао с значительной территорией и прилегающими островами «для ремонта и оборудования судов, а также для хранения материалов и запасов оборудования, необходимого для этого»;

2) концессия на право постройки железной дороги от Циндао до Цзинань.

3) право использования и эксплуатации недр в пределах десятикилометровой полосы отчуждения по трассе этой дороги;

4) право на постройку укреплений в Циндао для его защиты и, наконец,

5) установление так называемой «нейтральной зоны» вокруг Кяочао и Циндао, радиусом в 50 км, в пределах которой немцы могли маневрировать своими вооруженными силами (производить переброски, выходить в лагеря и на учения ну и так далее).

Если бы убийства этих миссионеров не было – его германским военным стоило бы выдумать… китайцы почему-то так и считали, что… впрочем, как можно такое вообразить! Унмоглих!

Потому как офицеры Второго Бюро Генерального Штаба Кайзера занимались в Китае исключительно коллекционированием фарфора и вееров династии Тан…

За прошедшие шесть лет окрестности Циндао преобразились – как по мановению волшебной палочки…

Удачное географическое положение, наличие на территории Шаньдуна ценных ископаемых, в первую очередь угля, наличие дешевых рабочих рук ввиду перенаселенности этой провинции Китая и прекрасный климат содействовали быстрому притоку частного германского капитала. Следствием этого было быстрое развитие города и порта.

В феврале 1904 года была готова большая гавань с судостроительными мастерскими на голове мола, и тогда же в Циндао пришел первый поезд, то есть была закончена железная дорога до Цзинань протяжением в 395 км, хоть однопутная – но с развитым станционным хозяйством. В Цзинани начали работу угольные копи, и весьма кстати! Потому что к этому же времени были установлены регулярные рейсы с отечественными портами пароходов Hamburg-Ameriкa Linie и Norddeutscher Lloyd.

«Опорный пункт был на подъеме благодаря наличию шаньдунского угля, на который в Восточной Азии большой спрос… возможность добывать и обрабатывать руды и предполагавшаяся постройка металлургического завода со сталелитейным и вальцовочными цехами давали перспективу создания ряда промышленных предприятий. Никакой горный завод во всей Восточной Азии и Западной Америке не имел таких перспектив; железный и стальной рынки перешли бы в наши руки и подняли бы экономическое и политическое значение Германии на такую ступень, что это в свою очередь воздействовало бы на все отрасли германского экспорта» – это говорил великий Бисмарк!

Ко времени нашего рассказа в по-немецки добротно отстроенном городке проживало около сорока тысяч жителей… две тысячи человек, остальные – китайцы.

Основной контингент европейцев был: административные лица, представители фирм, агенты, купцы, старшие мастера и бригадиры на всех производствах и их семьи.

Вся местная рабочая сила состояла преимущественно из китайцев, (относительно большое число которых объясняется значительными строительными работами в порту, в городе и в крепости); кроме того, все портовые грузчики были также из туземного населения. Грузить уголь -это была работа не для белого человека.

Небольшой процент квалифицированных рабочих в портовых мастерских, на электростанции, водопроводе состоял также из китайцев, прошедших ученичество в специальных немецких школах в Циндао и работавших под руководством немецких мастеров и бригадиров.

Как это знакомо! «Немец у нас капитан – русские всё кочегары!»

Город имел водопровод, канализацию и телефонную станцию. Основная часть его была застроена солидными бюргерскими каменными домами, как в старом добром Фатерлянде, обрамленными зелеными насаждениями и разделенными широкими и хорошо мощенными улицами.

Наличие хорошего госпиталя, библиотеки, колледжа и нескольких технических школ, наряду с общим благоустройством города, в лучшую сторону выделяло Циндао по сравнению с аналогичными «форпостами» других европейских стран.

Единственное, что существенно отличало от этого города – Владивосток, Артур или Хабаровск – в них Вы никогда бы не увидели таблички «Собакам и китайцам вход строго воспрещён!». В каждой избушке – свои игрушки…

А управлялся Циндао – комендантом военно-морской базы. И относился, собственно – не к ведению Министерства Колоний Второго Рейха – а к компетенции Военно-Морского Министерства.

Потому как важной задачей базы было хранение мобилизационного запаса вооружения, боезапаса и всех видов снабжения для вспомогательных крейсеров – рейдеров, которые здесь предполагалось вооружить с началом войны для действий на торговых путях противников. Будем говорить прямо. На торговых путях англичан!

База состояла из казенной верфи с доками и мастерскими, складов твёрдого и жидкого топлива (на базе имелся запас в 20000 т морского кускового угля), арсенала со складами боезапаса и мастерскими, складов технического снабжения и вспомогательных устройств в виде кранов, подъемников а также плавучих средств.

В состав судостроительной верфи например, входили: плавучий док в 16000 т (410 х 98 х 36 футов), который стоял у западной оконечности мола, в специально вырытом для него ковше, малый плавучий док, стационарный кран на 150 тонн и небольшой плавучий кран.

В сущности верфь была маленьким, но полноценным судостроительным заводом с новым оборудованием…

Поэтому «Херсон» могла бы быть не только отремонтирована, но и при необходимости отстроена заново!

Вот только примет ли её во время войны нейтральный порт – более чем на 24 часа?

«Donner Wetter!» – воскликнул капитан второго ранга фон Мюкке… – «ну странные Вы вопросы задаёте! Что значит – можно ли встать на ремонт? Не можно, а нужно!»

«А как же япошки?» – осторожно спросил Тундерман Первый.

«Da jebal Ja ich – ihre gelb in den Hintern!» – из уважения в гостю, фон Мюкке первую половину фразы произнёс на чистейшем русском…

Вот только не надо! Не надо считать фон Мюкке, допропорядочного, законопослушного немца, у которого в крови «Закон» и «Порядок» – приверженцем князя von Kropotkin…

Если бы речь шла о конфликте между цивилизованными странами – а таковые казусы, увы, встречаются, не смотря на все старания гуманистов и либертианцев… особенно в этом плане опасны реваншизм Франции и претензии на мировое господство Соединённого Королевства…

Тогда, вероятно, фон Мюкке действовал бы строго по инструкции… ну может быть, всё же не был бы чересчур беспристрастным… как не крути, к нему обратился за помощью пусть остзейский – но всё же немец! Почти соотечественник, доннерветтернохэмаль…

Так что инструкции инструкциями – но, вероятно, подобно адмиралу Нельсону – фон Мюкке приложил бы свою подзорную трубу к тому глазу – который слеп, и с чистой совестью бы произнёс – «Какие нарушения нейтралитета? Ничего не вижу!»

Но здесь, майне херрен… здесь произошло нападение злобных азиатов на представителей белой расы!

Вот только не надо считать фон Мюкке расистом! Он с равным уважением относился к людям – кто бы они ни были: баварцы, тирольцы, мекленбуржцы, швабы, пруссаки или даже саксонцы… впрочем, последних он считал всё же несколько Das schmutzige Blut… ну, Вы же понимаете… разные там полячишки примешались… и жиды, опять же… одним словом – Mischling!

А вот япошек фон Мюкке вообще за людей не считал… ну мало ли что они на двух ногах ходят! Вот в Сурабае он видел дрессированного орангутанга – тот вообще носил штаны, ел из тарелки при помощи ножа и вилки и даже курил сигару… И что, его тоже считать человеком? Ho-ho-ho!

Ну, в лучшем случае – япошата, это Untermensch, так сказать – переходная стадия… Немецкий офицер уважает права животных, но переговоров с ними не ведёт!

И поэтому, когда к фон Мюкке следом за Тундерманом Первым появился японский консул (японцы в Циндао были, около тысячи человек – в основном мелкие торговцы, ремесленники и прислуга) -то господин военный губернатор вначале долго выяснял, в каком японец чине, потом сравнивал по специальной табличке его чин со своим – а когда убедился, что его чин выше – с огромным удовольствием на японца наорал.

Если бы мама японского консула восприняла бы всерьёз то, о чём намекал японскому консулу фон Мюкке – ей бы хватило позора до конца её жизни… одна только предполагаемая интимная связь со свинской собакой, от которой и был зачат несчастный консул, чего стоила!

Не говоря уже о том предположении, что именно фон Мюкке и является истинным отцом японского консула… всё-таки пребывание фон Мюкке в качестве военно-морского агента в Петербурге не прошло даром, существенно обогатив и разнообразив его лексикон.

… Циндао был связан подводным кабелем со всем цивилизованным миром – через Вейхайвей…

И в течение часа из монументального, с дорическими колоннами, здания Имперской Почты было отправлено две телеграммы – одна в Токио, в МИД… вторая – собственно в Вейхайвей…

… Капитан Королевского Флота (точнее, Флота Короля, но первое – вернее… флот державы, над которой не заходило солнце – был поистине королевским… ) Артур Кроми внимательно перечитал длинную и обстоятельную депешу…

«Конечно, не по -джентльменски прибегать к услугам подобных субъектов… честная игра, и всё такое! Но – разгрызи меня Господь – мы не в Регби! И этот продажный гунн – всё же крайне полезен. С какой истинно немецкой педантичностью он изложил список боевых повреждений русского крейсера, перечислил его оснащение и вооружение… да, шесть сорока пяти -калиберных 120-мм, шесть пятидесяти-калиберных 75-мм, именно так и написано у Джейна. Точь в точь. Этот „руски“ просто опасен. Нет, выпускать его не следует! Вон он как ловко расправился с двумя японскими авизо… на одном, вроде, погибли наши? О, шит! Булл шит! Это „Иванам“ с рук не сойдёт.

Нет, надо немедленно известить адмирала! Нашего карманного адмиралчика…»

Солнце слепило глаза адмиралу Того. Будто огненный обруч стягивал виски… и ветер, это проклятый ветер… сильно болела левая половина головы. А правая рука – онемела, её как будто покалывали сотни крохотных иголочек…

Он разлепил ставшими будто свинцовые веки – и, превозмогая себя, спросил:«Каков ответ?»

Адъютант раскрыл кожаную папку с вытесненной на обложке хризантемой и прочитал:«Комендант Циндао сообщает, что русский корабль „Hertson“ находится в гавани под защитой германского флага. Корабль в установленном порядке разоружен, не может принимать участие в боевых действиях. Его нейтралитет неукоснительно соблюдается…»

«Слова, слова… этот проклятый гайджин просто издевается над нами! Приступить к операции „Восхождение на гору Ниитака!“»

В предутреннем тумане несколько японских истребителей проскользнули в гавань…

Они твёрдо знали, к какому причалу им идти – у каждого командира была на руках подробная схема гавани, вычерченная аккуратной немецкой рукой!

Атака была внезапной, стремительной и удачной!

Однако вследствие совершенно непонятного стечения обстоятельств они вместо «Херсона» торпедировали корабль Императорского и Королевского флота Броненосный Крейсер «Мария-Терезия», порт приписки Триест, в недобрый час прибывший в Циндао с дружественным визитом.

К счастью, никто из австрийского экипажа не пострадал – только на камбузе был ошпарен лакомившийся в эту минуту компотом баталер Гашек, будущий автор знаменитой книги «Тсу-Сима, или похождения бравого матроса Швейха», полную искромётных Die jьdischen Schutken.

Однако сам крейсер торжественно и величаво, как сама Двуединая монархия – сел на грунт прямо у стенки… вот как можно перепутать первый причал и пятнадцатый? Уму не постижимо… и ведь силуэты с «Херсоном» совсем разные…

На отходе японцы были обстреляны брандвахтенным миноносцем S-71 (бывшим китайским, трофеем из Таку) и в ответ наваляли ему по полной(три немецких 47-мм против полутора десятка от 57 до 75-мм).

При этом с японских эскадренных миноносцев вперемешку с «Тенно хейку банзай!» доносились возгласы «Хуррей!» и звуки песни «Правь, Британия, волнами!»(последнее обстоятельство так и осталось доселе неразгаданной загадкой века… )

Очевидцы рассказывают, что в последние минуты на палубе немецкого кораблика собрался остаток его экипажа, который запел – Nach oben Sie, die Genossen, allen nach den Stellen! – песню про подвиг героического крейсера Viking, по русски же – «Варяг»…

Когда же волны захлестнули чёрно-белый флаг Флота Открытого Моря, моряки на прощание троекратно прокричали «Хох!»…

Кайзер Вильгельм Второй пробежался из угла в угол кабинета и остановился, как вкопанный, у стола: «Еще раз… и эти косорылые макаки посмели! На крепость Великогерманской империи немецкой нации! Посягнуть!! Я ничего не путаю? Доннерветтернохэмальквачундшайзепоцтаузенд!! Телеграмму кузену Михелю – „В этот тревожный час, когда, инспирируемые англичанами недочеловеки посягнули на святые устои цивилизации… “»


… Реконструируя в последствии события той ужасной зимы, которая ввергла Человечество в ужасающую, непревзойдённую до сего дня (и к счастью, что не превзойдённую) мировую бойню, продолжавшуюся немыслимо долгий срок – семь ужасных месяцев, жертвой которой стали более миллиона только погибших, с обеих сторон, задаёшься вопросом – что же побудило адмирала Того отдать тот роковой приказ?

Автору кажется, что адмирал уже ТОГДА был нездоров… посудите сами:

Внезапное онемение или слабость определенной части лица, руки, ноги (особенно одностороннее).

Внезапное ухудшение зрения одного или обоих глаз. (у Того – правого глаза)

Внезапный паралич (обычно односторонний). (у Того – онемение правой руки)

Внезапное головокружение или головная боль с тошнотой и рвотой. (голова у адмирала сильно и часто болела!)

Внезапное затруднение речи. (адъютант адмирала, лейтенант Ичимидзу Сакаси отмечал, что в иные моменты ему было трудно стенографировать)

А ведь это всё – симптомы транзиторной ишемической атаки (ТИА), которая является предвестником инсульта. Ее причина – временное и несколько менее выраженное нарушение мозгового кровообращения. Признаки ТИА такие же, как и при обычном инсульте, но они временные. Длительность ТИА обычно не превышает 15 минут. Как уже сказано, это состояние является предвестником, «сигналом» к тому, что в скором времени можно ожидать развития инсульта.

К сожалению, автор не может подтвердить свою гипотезу никакими ссылками или документальными подтверждениями, потому что обстоятельства гибели Того во время второго обстрела Порт-Артура исключали саму возможность посмертного исследования его тела… ну, знатоку истории не мне о этих событиях рассказывать, а для любопытствующего молодого читателя более подробно о гибели талантливого адмирала, который просто не успел реализовать весь свой потенциал, я расскажу в своё время… несколько позже.

Понятно, что Адмирал Того не пошел бы на это – то есть на атаку Циндао, в здравом уме… однако после микроинсульта, осложненного параноидальным синдромом – отчего же нет? А возразить Того было некому – благо, после побед в Желтом море (при атаке Артура и потоплении «Варяга») амбиции молодых японских офицеров возросли до небес.

В конце концов – Того не собирался топить австрийский крейсер или немецкий миноносец – так уж вышло… случайно? Раз случайность, два случайность… три – уже закономерность…

Мы не будем углубляться в конспирологию… хотя занятие по поиску мирового заговора масонов, социялЪ-дэмократовЪ или мифического Профинтерна сами по себе весьма увлекательны!

Просто спросим себя – «Кому выгодно?» «Кво продест?»

Великолепие случившегося анекдота именно в том что это неожиданное событие оказалось крайне выгодным прежде всего Германии.

Любезнейший секретный Карл Фридрихович, резидент Второго Бюро в Циндао, угостив Того новым своим «сакэ», сделал для победы Германии в грядущей мировой войне, может быть больше, чем мог вообще сделать какой-либо человек, действуя один, на свой страх и риск.

«Сейчас» (в 1904 – ом), никто не подумал бы, что будет «Вельт-Криг», или вообще случиться что-либо глобальное – предполагалось, что Англия активно станет всех мирить. Германии же было нужно, чтобы она вмешалась чуть более активно!

А активность Великобритании заключалась в том, что она вступит в русско-японскую войну только после вступления в неё на стороне России третьих стран… значит, нужно сделать так, чтобы эти третьи страны имели к войне обоснованный повод! Конечно, России становилось после этого гораздо труднее – даже с учётом новых союзников.

Но вот вероятность нахождения России, после этого, в составе Антанты была бы очень сомнительна.

Разорвать сближение Франции и Англии, с одной стороны – и Российской Империи – с другой – это и была «сверхзадача», как сформулировал бы её режиссер Общедоступного Художественного Театра Станиславский…

Ну, это была всё-таки не сама задача, а её половина… Сближение той же Франции и России очень напоминало сближение кучера и лошади… причём овсом питалась отнюдь не «Белль Франс» – там, в основном предпочитают… лягушек? О нет. Виноградных улиток и устриц… тьфу, какая гадость. То ли дело старый добрый айсбайн или тарелка мюнхенских сосисок…

Второй и основной частью задачи – было организовать сближение России и Германии!

Что же касается Антанты – то присоединение к ней России есть противоестественное, антиисторическое развитие событий… союз с кем? с дэмократическими державами и против кого? против легитимных центральных империй…

Абсолютно не научно. Даже как альтернативный путь развития истории не может рассматриваться…

… На могучие лапы вековых сосен тихо падал огромными хлопьями синеватый в наступающих сумерках снег… В камине шипели и потрескивали ароматно тлеющие можжевеловые угли. Тяжело, маслянисто плескался в хрустальных бокалах арманьяк.

Два кузена молча смотрели на играющие за каминным экраном отблески огня.

Часы пробили полночь…

«Скажи мне, Михель – ты будешь вместе со мной, вместе с Германией?»

«Друг мой, Вилли… я очень уважаю тебя, как умного и талантливого правителя! Но я знаю, что в любой момент ты будешь думать прежде всего о СВОЁМ народе… не отнимай же у меня это право!»

«Я не понимаю тебя…»

«Да всё очень просто. Ты, я верю – испытываешь ко мне добрые чувства. Я это знаю – и весьма ценю… но думаешь ты прежде всего о благосостоянии своих подданных, и это прекрасно.»

«Михель, перестань говорить загадками!»

«Ну, какими уж тут загадками… ты посылаешь мне телеграмму – с тёплыми словами поддержки в борьбе с япошками… и тут же закрываешь глаза на торговлю твоих подданных с ними!»

Кайзер воинственно встопорщил усы…«Не думаю, что речь идёт о чём-то серьёзном»

«Да, разумеется, сущие пустяки…»

Михаил открыл лежащую на курительном столике бархатную папку с двуглавым орлом:«Так, посмотрим… Завтра пароходом гамбург-американской линии „Самбия“ пойдёт из Гамбурга японский груз в 326 полевых и 93 горных орудия, а также много броневых плит… Отправитель – фирма Крупп, Эссен…»

Канцлер мгновенно покраснел до самых кончиков ушей и гаркнул:«Бирка!»

«Яволь, мой фюрер!»

«Это… правда?»

Бирке фон Биркенау, учтиво изогнувшись, принял из рук Его Императорского Величества Михаила Александровича папку, изящно вставил монокль, перелистнул пару страниц…«Натюрлих, экселенц!» (естественно, содержимое папки не вызывало у него сомнения – ведь он сам и «слил» давеча эту информацию одному русскому по фамилии фон Ламсдорф… )

«Как объясните?»

«Купчишки, экселенц…»

Михаил улыбнулся:«Мой камердинер так же объясняет мне, отчего дворцовые прачки бастуют – да бляди они, говорит, твоё царское величество…»

«Я посоветовал бы дать им крепкого пинка, чтобы они летели прямо в Рур…»

Операция «Брудершафт» продолжала развиваться по намеченному в Цоссене плану…


Телеграмма Вице-Адмирала Макарова – Начальнику Главного Морского Штаба, Свиты Его Величества Контр-Адмиралу Рожественскому, 13 Февраля 1904 года?7. Милостивый Государь, Зиновий Петрович. Было бы весьма полезно устроиться получением японских газет, в которых говорится о войне. – Это мог бы сделать французский морской агент. По всей вероятности, в Токио французский агент следит за газетами, а потому мог-бы все, что интересно, вырезать и посылать в посольской почте в Париж, откуда это можно бы было переслать в Порт-Артур – ко мне. Вероятно, там есть разведчики. Даже было бы еще лучше просто высылать 2-3 наиболее интересные газеты, но чтобы пересылка делалась не просто, а через Францию, иначе японцы догадаются как нибудь, станут перехватывать газеты и будут выпускать наиболее интересные номера.

Вообще, прошу Вас, считать это дело за собой. Надо сейчас-же на что нибудь решаться и что нибудь предпринимать. Если угодно, то можно запросить Наместника, но я думаю, что у него дело это не организовано.

Что касается вопроса о соединении с возможными подкреплениями, то к этому времени можно-бы было отвлечь внимание неприятеля нападениями на различные его точки. Вообще, отзыв подкреплений будет крупным моральным ударом для нас и покажет, что мы не хотим выйти из пассивной роли, между тем как надо сделать все, чтобы перейти к роли активной, и «Бог милостив», может быть, что нибудь и удастся…

При этом препровождаю расписание моего маршрута. Там же помещена надпись, что, в случае перемены, я буду телеграфировать. Вероятно в том пункте, где я встречу Наместника, придется остановиться. С совершенным уважением и преданностью. С. Макаров.

Резолюция Начальника Главного Морского Штаба:«Прошу написать сегодня Епанчину, в связи с тем что сволочи французы отказались – чтобы он выписал на немецкое имя в Берлине две японские газеты, а оттуда переслать их нам для немедленной дальнейшей отправки, одну на английском языке и одну на японском, но непременно разные; указать отсюда – какие».


Телеграмма Наместника Е.И.В. – Командующему флотом Тихого океана Вице-Адмиралу Макарову, 13 Марта 1904 г.?604.

Управляющий Морским Министерством сообщил мне, что распоряжения о напечатании Вашей «Тактики» – сделаны. Подписал: Генерал-Адъютант Алексеев.


Телеграмма Командующего флотом Тихого океана – Наместнику Е.И.В., 24 Февраля 1904 г.?54.

Прибыл в Порт-Артур и вступил в командование флотом. ГОСУДАРЮ не доносил. Подписал: Вице-Адмирал Макаров.


Телеграмма Командующего флотом Тихого океана – Наместнику Е.И.В., 24 Февраля 1904 г.?63. В три часа дня «Ретвизан» благополучно снят с мели и введен на внутренний рейд. Подписал: Вице-Адмирал Макаров.


Из личного дневника лейтенанта Императорского Флота Японии Ичимидзу Сакаси: «… Здесь, у островов Эллиот, в „известном месте“ (именно так ответил наш Адмирал, когда некий гайджинский журналист спросил, где находится походная база Императорского Флота, блокирующая Порт-Артур), началась наша скорбная дорога. От этих бесприютных скал, расположенных в 170 милях от устья реки Ялу, на лесистых берегах которой наши младшие, глупые братцы из Императорской армии (Примечание переводчика. Именно так, иероглиф „Армия“ начертан подчёркнуто небрежно) пытались подражать Нашим Славным Победам…

Отпросившись у Адмирала, вместе с матросами, отправленными на ловлю свежей рыбы – которая изрядно пополняла наш скудный рацион, я высадился на неприветливый скалистый берег… Под неумолчные крики чаек я два часа побродил по серому, тяжёлому песку, поднялся к вершине прибережного холма – и там, среди засохшей прошлогодней травы, нашёл цветок бессмертника, который и подарил Адмиралу.

Тот рассмеялся, и сказал, что глупые гайджины, не понимающие прекрасного, возлагают такие цветы на ямы, куда зарывают гнить своих мертвецов…

А потом задумчиво произнёс:„А знаешь ли, какое самое лучшее средство от головной боли? Это острая катана… “

Адмирал был в хорошем настроении…»


В Российском Императорском Флоте вспомогательные суда – транспорты, например, всякие – традиционно называли именами великих русских рек… Так и появлялись в корабельном составе разного рода «Днепры», «Рионы», «Енисеи»…

«Амур» – тоже был транспортом… минным.

В 1889 лейтенант В. А. Степанов предложил конструкцию минного заградителя, обеспечивающую постановку до 10 мин в минуту. Для этого использовался особый кормовой минный кран (Т-образный направляющий рельс, подвешенный над низко расположенной, закрытой минной палубой). В 1895 упрощённая система Степанова, без парового привода брашпиля, была использована в проекте будущих «Амура» и «Енисея». Отказ от механизации увеличил команду на 70 матросов (теперь их стало 262 человека), для их размещения конструкторы увеличили полубак, что несколько снизили ходовые свойства. Строил корабли Балтийский завод – а значит, строил долго, дорого и плохо… однако, к войне успели.

«Амур» был не слишком -то велик, две с половиной тысячи тонн водоизмещения, из артвооружения – пять 75-мм и столько же 47-мм… Но только он мог принять на борт 450 мин.

Капитан второго ранга Степанов впоследствии стал командиром «Енисея», так неудачно подорвавшегося у Талиенвана на собственной мине и видимо, вследствие загруженности единственного Артурского дока, вышедшего из строя до конца войны.

Командиром «Амура» стал капитан второго ранга Г.А. Бернатович…

Из воспоминаний Вице-Адмирала В.А. Степанова «Вместе со Флотом», Ст-Петербург, ПетроИздат, 1943 год: «Первое место, куда я направился, был, конечно, морской штаб наместника. Там я надеялся не только узнать что-нибудь достоверное o судьбе „Енисея“, тесно связанной с моей собственной, но и вообще несколько сориентироваться, разобраться в слухах и сплетнях. В прихожей и в смежной с ней комнате стояли огромные ящики, в которые писаря укладывали синие папки „дел“ и разные канцелярские принадлежности. Работой руководил чиновник.»

- Что это? укладываетесь? куда?

- Я так… так, на всякий случай… впрочем, извините! – и он, отвернувшись от меня, с явно-деланным раздражением, набросился на какого-то писаря, оказавшегося в чем-то виноватым.

Начальник штаба к.-a. Витгефт, мой бывший командир, с которым я сделал трехлетнее плавание, встретил как родного. Обнял, расцеловал, но сейчас же, словно предупреждая всякие вопросы, торопливо сообщил, что, «по слухам», еще есть надежда на ремонт и спасение «Енисея», что мне надо, как можно скорее, явиться к начальнику эскадры, что там мне все скажут, укажут и т. д., а сам в то же время схватился за какие-то бумаги, начал их перелистывать, перекладывать с места на место, как бы давая понять, что страшно занять и разговаривать ему некогда.

Выйдя из его кабинета, и попытался обратиться к офицерам, служащим в штабе, из которых большинство были старыми соплавателями и сослуживцами по эскадре Тихого Океана, некоторые даже товарищами по выпуску, но все они, в момент моего прихода, видимо ничего не делавшие, теперь сидели за столами, копались в бумагах, имели вид чрезвычайно озабоченный и отделывались какими-то туманными фразами.

Однако же это отнюдь не было следствием их штабной важности, забвения старой дружбы. Наоборот, как только я сказал, что y меня в городе нет пристанища, на меня посыпался целый ряд самых радушных предложений гостеприимства, и люди, только что оговаривавшиеся неотложными делами, всецело занялись посылкой вестовых для сбора моего имущества, рассеянного по Артуру.

Ha «Петропавловске», где держал свой флаг начальник эскадры, настроение было еще более подавленное.

- «Точно покойник в доме», – невольно мелькнуло y меня в голове.

Флаг-офицеры и другие чины штаба и судового состава радостно пожимали руки, наперерыв расспрашивали о случившимся, чрезмерно интересовались дорогой, не такой уж и дальней, хоть из самого Дальнего, но решительно уклонялись от всякого разговора o положении настоящего момента.

Флаг-капитан был, по-видимому, занят еще больше, чем адмирал Витгефт. Он просто и без замедления провел меня к начальнику эскадры.

3а три (Примечание автора – опечатка. Две) недели, что я его не видел, адмирал мало изменился.

Все та же фигура старого морского волка, но уже – уставшего, даже седины немного прибавилось, но только добродушно-проницательный взгляд серых глаз сделался каким-то сосредоточенно-усталым, словно обращенным куда-то внутрь.

Казалось, что, произнося ласковые слова приветствия, отдавая приказания, он делает это чисто механически, по привычке, что мысли его заняты чем-то совсем, другим, что, разговаривая со мною, он слушает не меня, а какой-то тайный голос, подымающийся со дна души, и с ним ведет свою беседу.

- «… Да, да… говорят есть надежда… Может быть… но не обещаю!»

Я попытался попросить разрешения использовать меня теперь же на чем-нибудь… – на миноносце, на портовом баркасе.

Адмирал сначала, как будто, согласился.

- «Да, да… конечно…»

Потом вдруг, словно что вспомнив, усталым голосом промолвил:

- «Впрочем, нет… все равно… вряд ли…» – и, круто повернувшись, даже не прощаясь, тяжелой походкой направился из приемной в свой кабинет.

Выйдя на набережную, я нашел дом (или, как говорили, «дворец») наместника, расписался в книге являющихся и направился домой, т. е. к приютившему меня товарищу. Следовало бы еще явиться к младшим флагманам эскадры, но я решил отложить это на завтра, не все ли равно?… Мне было так тяжело… Так хотелось быть одному…

Хозяин еще не вернулся со службы. Сбросив мундир, я сел y окна и стал глядеть… Прямо передо мной возвышался массив Золотой горы, увенчанной брустверами батарей, над которыми высоко в небе гордо вился по ветру наш русский флаг. «Где однажды поднят русский флаг, там он уже никогда не спускается», – пришла на память знаменитая резолюция Hикoлaя I на донесении o занятии Уссурийского края.

Еще вчера, еще сегодня утром, я верил в ее непреложность. Нy, a теперь? Я не смел дать себе никакого ответа. Может быть, даже хуже, – я не хотел слушать того ответа, который шептал мне какой-то тайный голос. Налево, в восточном углу бассейна, в доке, виден был «Боярин», а из-за серых крыш мастерских и складов поднимался целый лес стройных, тонких мачт миноносцев, скученных здесь борт о борт; в легкой мгле, пронизанной лучами вечернего солнца, темнели громады «Петропавловска» и «Севастополя»; правее, в проходе на внешний рейд, через здания минного гoродка, видны были мачты и трубы стоящего на мели «Ретвизана»; еще правее, за батареями, постройками и эллингом Тигрового Хвоста, обрисовывались силуэты прочих судов эскадры, тесно набитых в небольшое пространство Западного бассейна, которое «успели» углубить.

Нeбо было все такое же безоблачное; солнце – такое же яркое; шум и движение на улицах и в порту, кажется, еще возросли. Ho это смеющееся, голубое небо не радовало, a мучило, как насмешка; яркое солнце не золотило, не скрашивало своими лучами уличной грязи и лохмотьев китайских кули, a только досадно слепило глаза; шум и движения, казались бестолковой суетой. Почему?

Старая, в детстве читанная, сказка Андерсона вспомнилась вдруг. В театре фея Фантазия нашептывает зрителю: «Посмотри, как хороша эта ночь! Как, озаренные луной, они живут всей полнотой сердца!» – а в другое ухо долговязый черт Анализ твердит свое: «Вовсе не ночь и не луна, a просто размалеванная кулиса, за которой стоить пьяный ламповщик! А эта вдохновенная певица только что ссорилась с антрепренером из-за прибавки жалованья».

Я, кажется, задремал…

Вечером пошел в Морское собрание. Строевых офицеров, как наших, так и сухопутных, почти не было. Изредка вбегали штабные или портовые. Преобладали чиновники и штатские обыватели. Сплетни и слухи, один других невероятнее, так и висли в воздухе. Одно только признавалось всеми, и никто против этого не спорил: если бы японцы пустили в первую атаку не 4, a 40 миноносцев и в то же время высадили хотя бы дивизию, то и крепость и остатки эскадры были бы в их руках в ту же ночь.

Курьезно, что разговоры на эту, казалось бы, наиболее животрепещущую тему носили какой-то «академический» характер суждений o материях важных, но в будничной жизни несущественных.

Существенным, наиболее важным вопросом, являлось: «Как-то Наместник вывернется из этого положения?»

Что он вывернется (и притом без урона), никто не сомневался. – Но как? – Просто талантливо отыграется, или за чей-нибудь счет, т. е. кого-нибудь выставить «козлом отпущения?»

- Hесдобровать Старку! Хороший человек, а несдобровать! Прямо скажу – жаль. А ничего нe поделать! -хриплым басом заявлял грузный (и уже изрядно нагрузившийся) портовый чин.

- Напрасно так полагаете! – отозвался с соседнего стола некий «титулярный». – Не так-то просто скушать! Документик y него есть в кармане такого сорта, что «сам» на мировую пойдет! И не только на мировую -ублажать будет, к награде представит! Это все нам, в штабе, точно известно.

- А ты молчал бы лучше! – резко оборвал его сосед-собутыльник. – Документ-то y Старка, а не y тебя! Смотри, дойдет до… куда следует, – от тебя только мокрое останется.

И «титулярный» вдруг присмирел.

На другой день, 24 февраля, (Примечание автора. Описка, 23 февраля, потому что следующий день имеет точную временную привязку) еще до подъема флага, я был уже на «Петропавловске». Печальные вести: «Енисей» подлежит разоружению. Приходилось искать места, куда бы пристроиться.

По моему служебному возрасту это было не так-то просто. Помогли старые друзья по эскадре. Место нашлось чисто случайно. Опасно заболел и подал рапорт o списании командир минного транспорта «Амур», лейтенант Б.(Примечание автора. Опечатка – капитан второго ранга)

Для назначения меня на эту вакансию требовалась канцелярская процедура, которая обычным порядком заняла бы дня три, но тут ее обделали в несколько часов: по докладе начальнику эскадры его штаб должен был запросить штаб Наместника не встречается ли препятствий к моему назначению; штаб наместника, по докладе его высокопревосходительству, должен был ответить, и в случае благоприятного ответа, доложенного начальнику эскадры, этот последний мог отдать приказ о временном моем назначении, которое получало формальную санкцию после утверждения его приказом самого Наместника.

Дело оборудовали блестяще. Я сам служил за рассыльного и носил бумаги из одного учреждения в другое.

- Нy, братец, теперь дело в шляпе! – говорил старый товарищ, y которого я поселился, – вечером выйдет приказ по эскадре, a o приказе Наместника не заботься, он в эти мелкие перемещения не входит. Это предоставлено Вильгельмy Карловичу, a он ответил – «препятствий нет». Поднесем «самому» корректуру подтвердительного приказа – пометка зеленым карандашом – и кончено!


- «Спасибо, дорогой! Сердечное спасибо! За обедом ставлю Мумм, а теперь пойду повидать Б. Может быть, сдача денежной суммы…»

- «Так я позову к обеду кого-нибудь из наших?» – вскричал он мне вслед.

- «Зови! Зови! Спрыснем!»

Я нашел Б. в запасных комнатах морского собрания, лежащего в постели, в сильном жару (Лейтенант Б. был эвакуирован, но доехал только до Харбина, где скончался… ) Одно, что он твердо помнил, это отсутствие на его руках каких-либо денежных сумм.

- «Только что начали кампанию, а потому денег никаких. Снабжение, припасы… там должно быть… в книгах… Вы найдете…» – он, видимо усиливался вспомнить, привести в порядок мысли, лихорадочно теснившиеся в голове, но его жена, бывшая тут же, исполняя роль сестры милосердия, так красноречиво взглянула на меня, что я заторопился покончить деловые разговоры, пожелать доброго здоровья и уйти.

Дома – «чертог сиял». Хозяин, выражаясь эскадренным жаргоном, «лопнул от важности» и устроил обед gа1а.

- Идет «Амур»! Место «Амуру»!

- «Господа! Решительно прошу к закуске! – провозглашал хозяин. – Институтки вы, что ли? Лобызаться, когда на столе свежая икра и водка!»

Вышла формальная пирушка.

- «Haдо откровенно сознаться, по совести, транспорт твой не очень важное кушанье!» – басил один из гостей. – «Наше, российское, а значит, неудачное! Ну, a все-таки: хоть щей горшок, да сам большой! Ха-ха-ха!»

Под шум общего разговора я рассказал хозяину дома результаты моего визита к Б.

- «Hу, и слава Богу! Главное деньги, a с отчетностями по материалам кто станет разбираться? Да, и куда его, отчёт-то? Японцам в руки?Или сразу рыбам на корм?» – вино, видимо, несколько развязало ему язык, и он вдруг заговорил торопливым шепотом, наклонившись к моему уху. – «Главное: принимай скорее! Завтра же! Подавай рапорт, что принял на законном основании и вступил в командование! Проскочило – пользуйся! Сменять уж труднее! Ну?… Понял?»

После полубессонных предыдущих ночей на аварийном корабле я спал, как убитый, когда почувствовал, что кто-то толкает меня в плечо, и услышал настойчиво повторяемое: «Ваше высокородие! A! Ваше высокоблагородие!»

- «Что такое?…»

«Так что Вас требуют к телефону из штаба и очень экстренно!»

Требовали меня не зря! В 8 ч. утра командующий флотом Тихого океана, вице-адмирал Макаров, прибыл в Порт-Артур и до принятия дел эскадры от в.-ад. Старка, находившегося на «Петропавловске», поднял свой флаг на «Аскольде».

Взглядывая на этот флаг, многие из команды снимали фуражки и крестились. Цaрило какое-то приподнятое, праздничное настроение.

Кессон для «Ретвизана» был закончен постройкой yже несколько дней тому назад, но при подводке его на место оказалось, что он плохо рассчитан, не вполне закрывает пробоину или вернее – ее ответвления, и несмотря на работу мощных турбин землесосов, вода в броненосце не убывает.

Приходилось при посредстве водолазов разыскать эти щели и, хотя временно, прикрыть их надежными пластырями. Как раз в день приезда вновь назначенного командующего удалось выполнить эту работу. Броненосец всплыл и на буксире портовых пароходов был введен в Западный бассейн, где его поставили на бочки под носом «Ангары», к северу от нее.

- «Хорошая примета!» – говорили в кают-компании.

- «Ишь, ты! Приехал – сейчас и распорядился! Не шутки шутить! Он, брат, сделает!» – толковали на баке.

Первое время адмирал, конечно, с утра до ночи был занят приемом дел, ознакомлением с местными условиями и обстановкой, совещаниями с начальствующими лицами и т.п. Все же, выбирая относительно свободные минуты, он заезжал то на тот, то на другой корабль.

Посещения эти были в высшей степени кратки и все по одному шаблону. Адмирал выходил на палубу, принимал рапорт командира, знакомился с офицерами, здоровался с командой.

Потом – осмотр помещений и опять обход фронта. Два слова одному, два слова другому. Иного узнает, вспомнит прежнюю совместную службу или плавание, иного спросит, что он делал в последнем бою, или вдруг заведет разговор с каким-нибудь комендором, спрашивает его, сколько выстрелов и за какое время он сделал, как брал неприятеля на прицел, вызовет на ответы, на возражения, даже, словно заспорит.

Потом – «До свиданья, молодцы! Дай Бог, в добрый час!» – и уехал. Как будто ничего особенного – все, как всегда; а между тем каждое его слово, каждый жест немедленно же становились известными на всей эскадре.

Казалось бы, что адмирал еще ничем не проявил своей деятельности, ничем не «показал» себя, но, путем какого-то необъяснимого психического воздействия на массы, его популярность, вера в него, убеждение, что это «настоящий», росли не по дням, а по часам.

Создавались целые легенды о его планах и намерениях. Нет нужды, что эти легенды в большинстве случаев являлись апокрифическими, – важно было то, что им, если и не вполне верили, то страстно хотели верить. В среде личного состава эскадры, нашедшей наконец истинного вождя, проснулся ее старый «дух».

К вечеру, 25 февраля мы «заслышали» японцев, т.-е. наши приемные аппараты беспроволочного телеграфа стали получать непонятные депеши.

В сумерках с «Амура» видели, как оба отряда миноносцев – вся наша минная сила – вышли в море.

- «Эге! Кажется „Борода“ то не склонен „беречь и не рисковать!“ – „Дедушка“ не из таких!» – толковали у нас.

«Борода» и «Дедушка» – это были любовные прозвища, данные Макарову в первые же дни его пребывания в Порт-Артуре.

Около 7 ч. утра, 26 февраля, возвратился 1-й отряд наших миноносцев. Найти японскую эскадру ему не удалось, но на рассвете, уже в виду Порт-Артура, он встретился с отрядом японских миноносцев. Произошла горячая схватка на самой близкой дистанции. Стреляли даже минами, пуская их по поверхности. «Властный» утверждал, что именно от такой его мины затонул один японский миноносец. На самом «Властном» была подбита машина и отряд вернулся в Артур.

Потери: ранен начальник отряда, один механик обварен паром, а из команды один убит и несколько ранено. Должен пояснить, что всякие новости, благодаря переговорам ручным семафором, немедленно же делались известными на всей эскадре.

Двум миноносцам II отряда – «Решительному» и «Стерегущему» – не посчастливилось. Также не найдя японской эскадры, они при возвращении были отрезаны от П.-Артура неприятелем втрое сильнейшим. Здесь дело вышло еще жарче, – настоящая свалка, так как надо было прорываться. Едва не дошло до абордажа. Рассказывали даже, что одному японцу удалось перескочить на палубу «Стерегущего», где он ударом сабли успел свалить кого-то из офицеров, но и сам конечно был немедленно убит.

«Решительный» прорвался, на «Стерегущем» же, как оказалось, вероятно от неприятельского снаряда или осколка, взорвалась мина в одном из кормовых аппаратов. Корма потерпела страшное разрушение. Японцы, бросив преследование «Решительного», всею силою обрушились на «Стерегущего». Некоторое время они его раcстреливали, а затем взяли на буксир и повели на юг, но он затонул.

«Стерегущий» погиб, но зато в бою с первым отрядом погиб японский миноносец. Не было победы, но не было и поражения.

Конечно можно было жалеть, даже досадовать, что наши миноносцы плохи – добрая половина не участвовала в экспедиции, стоя в Восточном бассейне, занятая исправлением повседневно случавшихся мелких повреждений, что они недостаточно подготовлены к их специальной службе, что по ночам, в море, они теряют друг друга, не умеют найти неприятеля и т. д. – но все же это было первое лихое дело, и вести о нем отнюдь не произвели на эскадру какого-либо угнетающего впечатления. Скорее, наоборот, подбодрили ее. В этом отношении огромную роль сыграло обстоятельство, само по себе незначительное, но для П.-Артура столь необычайное, что в первый момент ему даже не верили.

Как только сигнальная станция Золотой горы донесла, что в море идет бой между нашими и японскими миноносцами, для прикрытия их вышли из гавани «Аскольд» и «Новик». «Новик» – впереди.

Неужели адмирал сам, лично, отправился в эту «авантюру»? – вопрос, живо всех интересовавший и вполне естественный.

Офицеры, собравшиеся на мостике, усиленно протирали стекла биноклей, напрягали зрение. На «Аскольде» не было флага командующего…

- «Ну, понятно! Нельзя ж так рисковать… На легком крейсере… Мало ли что»… – говорили некоторые…

- «На „Новике“! Флаг – на „Новике“!» – вдруг, словно захлебываясь от азарта, закричал сигнальщик.

Все кругом разом всколыхнулось. Команда, бросив завтрак, кинулась к бортам. Офицеры вырывали друг у друга бинокли из рук… Сомнения не было! На мачте «Новика», этого игрушечного крейсера, смело мчавшегося на выручку одинокому миноносцу, развевался флаг командующего флотом!

Смутный говор пробегал по рядам команды. Офицеры переглядывались с каким-то не то радостным, не то недоумевающим видом…

- «Не утерпел!… Не дождался „Аскольда“ – пересел на „Новик!“ Черт возьми!… Это уж чересчур!…»

Но это было не «чересчур», а именно то, что требовалось. Это были похороны старого лозунга «не рисковать» и замена его чем-то совсем новым…

Схватка миноносцев происходила милях в 10 к югу от Порт-Артура. «Новик» и «Аскольд», как ни спешили, не могли подойти во время. «Стерегущий» уже был затоплен, а бросившись преследовать японские миноносцы, они встретились со всей неприятельской эскадрой, шедшей к Порт-Артуру. Пришлось уходить. По счастью скорость обоих этих крейсеров не только числилась по справочной книжке, но существовала и в действительности. Ни броненосцы, ни броненосные крейсера японцев не могли за ними угнаться, и лишь четыре «собачки» пытались некоторое время, более или менее успешно, преследовать отступающих.

С тревогой в сердце прислушивались мы к глухим раскатам выстрелов, доносившимся с моря…

«Новик» и «Аскольд» возвратились благополучно.

Но какое это было возвращение! Десятки тысяч людей, усеявших борта судов, высыпавших на бруствера батарей, толпившихся на набережных, жадно следили за каждым движением маленького крейсера, который, бойко разворачиваясь в узкостях, входил в гавань. Не к нему, не к этому хорошо знакомому, лихому суденышку было приковано общее внимание. Нет! – Просто, каждому хотелось своими глазами увидеть на верхушке его мачты Андреевский флаг с гюйсом в крыже.

Это было больше, чем какая-нибудь победа, случайная удача в бою, – это было завоевание. Отныне адмирал мог смело говорить: «моя» эскадра! Отныне все эти люди принадлежали ему и душой, и телом.

Несомненно, что эпизод, только что рассказанный мною, произвел огромное впечатление на массы и, если не создал, то во всяком случае много способствовал созданию того великолепного спокойствия, почти бравады, с которыми эскадра встретила разыгравшуюся в тот же день бомбардировку.

А положение было не из веселых!

Японская эскадра, перед которой вынуждены были отступить «Новик» и «Аскольд», казалось, поначалу, прошла мимо, направляясь на запад, и скоро скрылась за горой Ляотешана.

Против входа, вне дальности крепостных орудий остался только один крейсер, державшийся почти на месте. Но вот в начале 10 часа утра, между судами, стоявшими в Западном бассейне, внезапно поднялся гигантский водяной столб, и резкий звук, непохожий ни на выстрел, ни на взрыв мины, заставил всех бросить повседневные работы и тревожно оглянуться. Еще и еще…

Скоро выяснилось, что это через Ляотешан ведут перекидной огонь японские броненосцы, крейсирующие от нас в дистанции 8 – 9 миль. Ни одно из крепостных орудий не могло воспрепятствовать им мирно предаваться этому занятию. Очевидно, до войны самая идея о возможности такой стрельбы признавалась недопустимой как в морском, так и в военном ведомстве. Иначе на берегу несомненно были бы построены соответственные батареи, а на эскадре существовала бы соответственная организация.

Адмирал Макаров во время самой бомбардировки приказал немедленно же приступить к ее разработке, но конечно это сложное дело – разбивка всего окружающего пространства на квадраты, выбор вспомогательных точек прицеливания, устройство наблюдательных станций и создание системы условной сигнализации – не могло быть выполнено в несколько часов. Для этого потребовалось несколько дней, и невольно напрашивался досадный вопрос: что же думали до войны?

Замечательно, как повторяется история. В турецкую кампанию к ружьям нашей пехоты приспособляли, собственными средствами изготовленные, деревянные прицелы для стрельбы на дальние дистанции, прошло 25 лет, и вот – мы вынуждены, тоже своими средствами, наносить деления на прицелы наших пушек для стрельбы на дистанции, признававшиеся чрезмерными. К тому же на иных судах организация такой стрельбы оказалась вовсе невозможной, потому что самые орудийные станки не были рассчитаны на «чрезмерные» углы возвышения!

У японцев, по-видимому, не только станки и прицелы удовлетворяли всем требованиям, но и личный состав был хорошо обучен. Снаряды ложились очень недурно, а ведь одного такого, упавшего сверху (они падали под огромным углом к горизонту), достаточно было, чтобы вывести из строя любой броненосец.

Итак, неприятельские броненосцы беспрепятственно маневрировали к югу от Ляотешана и, приходя в определенную точку, не торопясь, как на ученье, разряжали по нам свои 12-дюймовыя пушки, а находившаяся под расстрелом крепость и эскадра – безмолвствовали.

Казалось бы у последней было еще одно средство избавиться от такой тяжелой и обидной роли – выйти в море, но… владея 7 лет Порт-Артуром, мы к началу войны не только не сумели закончить широко разрекламированного углубления его внутренних рейдов, но даже и самый выход в море был доступен большим судам только в полную воду.

Во время отлива боевые суда эскадры были заперты в гавани самым непобедимым врагом – мелководьем. 26-го февраля малая вода в Порт-Артуре приходилась около 9 ч. утра, и вот почему именно этот момент японцы избрали началом своего первого опыта бомбардировки с моря.

Случалось ли вам, в тяжелом сне, чувствовать, как на вас надвинулось, над вами нависло что-то страшное, роковое и в то же время легко отвратимое, если бы вы были свободны в своих действиях, сила, которой вы могли бы с успехом противопоставить свою силу, если бы это было в вашей власти?… Но вы ничего не можете; все ваши чувства как будто парализованы, только мысль работает, но и ее вы стараетесь заглушить, потому что вся она сосредоточилась на одном неразрешимом вопросе: пронесет или не пронесет?…

Приблизительно такие ощущения переживали мы 26 февраля, стоя под расстрелом.

Я намеренно употребил это слово «расстрел», как наиболее ярко характеризующее наше тогдашнее положение. Это не была бомбардировка. Бомбардировка – тот же бой. Правда, осаждаемый, обыкновенно находится в более тяжких условиях, нежели осаждающий, и несет большие потери, но все-таки не лишен возможности защищаться. Для самочувствия участников боя важны не конечные его результаты, а сознание возможности ответить ударом на удар. Здесь же, с одной стороны – была просто учебная стрельба, вполне безопасная, даже обставленная всем возможным комфортом, а с другой – люди, изображавшие собою живые мишени.

Это было первое мое боевое крещение, но я не стану утруждать читателей передачей того, что я думал, чувствовал. В нашей литературе после войны оказалось столько охотников анализировать и печатно поведать публики свои ощущения под огнем, что мои, пожалуй, будут совсем лишними. Ограничусь описанием событий и наблюдений над окружающими, которые я заботливо заносил в свою записную книжку.

Не берусь судить и догадываться, как отнесся бы личный состав эскадры к «расстрелу» 26 марта недели две тому назад, думаю однако, что подъем духа, вызванный прибытием Макарова и в особенности недавний, описанный мною, эпизод переноса «флага» на «Новик» имели огромное значение.

Конечно не только на «Амуре», но и на любом броненосце не было такого уголка, где можно было бы считать себя в безопасности от 12-дюймового снаряда, свалившегося чуть ли не с неба, но даже и обыкновенный борт или непроницаемая переборка служили уже достаточной защитой от мелких осколков тех снарядов, которые рвались по близости. Вывод отсюда довольно ясный – следовало бы прекратить всякие работы и занятия и всем спрятаться вниз.

Однако ни на одном корабле так не поступили. Я говорю, разумеется, о тех кораблях, за которыми мог наблюдать, но в Западном бассейне мы стояли на бочках так тесно, что между линиями промежутки были меньше 100 сажен, а между кораблями той же линии – от 20 до 30 сажен, и наблюдать приходилось весьма многих; притом же паника так заразительна, что если бы и вне нашей видимости кто-нибудь поддался ей – это моментально передалось бы массам. Ничего подобного не было. На судах и в порту жизнь шла своим обычным порядком. Казалось, что, признав невозможность сопротивляться, все молчаливо решили делать вид, что не замечают падающих снарядов, не обращают на них внимания. Трубы мастерских порта выбрасывали к небу клубы дыма и пара, портовые баркасы перетаскивали баржи и плавучие краны, сновали взад и вперед паровые катера, то в одиночку, то с гребными шлюпками на буксире.

В 10 ч. утра, как обычно, паровой катер повез рабочим партиям, отряженным для устройства батарей на сухопутном фронте, обед, исполнил поручение и вернулся, но когда пристал к трапу, то одного из прислуги вывели под руки

- «Что такое?»

- «Так что, Ваше Высокоблагородие, еще как туда шли, „она“ близко вдарила» – докладывал старшина, – «и значит задело Харченку, но только в мякоть. Пощупали: кость цельная, ногой действует. Сам сказывал: „для че ворочаться, только щи команде доставите холодные, и ругаться будут“, а мы его в лучшем виде перевязали.»

По счастью рана оказалась несерьезной.

Перед командным обедом (или нашим завтраком), около 11 ч. утра, неприятельские снаряды стали ложиться особенно удачно.

Я стоял на верхнем мостике «Амура», когда один из них ударил в «Ретвизан» (между его кормой и нашим носом было не больше 20 сажен). Снаряд только задел его левый борт, близ трапа, разорвался, разнес две шлюпки, стоявшие у борта, одну из них зажег и осыпал осколками тут же находившийся портовый буксирный и водоотливной пароход «Силач».

- Счастливо отделались, – подумал я, – сажени 2-3 правее и угодило бы прямо в кормовой бомбовый погреб.

Однако на броненосце что-то усиленно забегали. Вот он отдал носовые швартовы, с помощью «Силача» развернулся вправо и выбросился на отмель носом, который заметно для глаза садился все глубже. Впоследствии выяснилось, что взрывом снаряда повредило кессон, подведенный под пробоину.

Не прошло и нескольких минут, как новый снаряд ударил его в правый борт (теперь обращенный к югу), близ ватерлинии, под кормовой башней. Броня выдержала, и когда разошелся столб дыма и водяных брызг, мы увидели на месте удара только бурое пятно. Пробоины не было.

- «Не везет „Ретвизану“!» – промолвил стоявший рядом со мной вахтенный начальник.

- «Так что кушать подано!» – доложил внезапно появившийся старший вестовой.

Я спустился в кают-компанию.

Завтрак прошел очень оживленно, оживленнее даже, чем обыкновенно. Шутили, пересмеивались. Откровенно говоря, я не предполагал, что за нашим столом может вестись подобная беседа, вся пересыпанная блестками истинного юмора. Давно уже не приходилось сидеть в таком милом обществе, принимать участие в таком интересном разговоре.

- «Зря снаряды тратят! Все равно, что в пустое место!»

- «Говорите pro domo sua, – надменно заявил старший артиллерист, – я себя отнюдь не считаю за пустое место, и если бы японцам удалось меня ухлопать, то это конечно стоит 12-дюймового снаряда, и даже не одного!»

К концу завтрака организовалось своеобразное petit jeu d'esprit. В наружных дверях поставили вестового (кают-компания помещалась на верхней палубе), и тотчас после взрыва снаряда желающие высказывали свое мнение, куда он попал: в воду, на берег, вправо, влево, спереди, сзади и далеко ли? Руководствовались характером и интенсивностью звука. Всякая попытка выглянуть в окно останавливалась энергичным возгласом: «не передергивать!»

Доклад беспристрастного свидетеля – вестового – разрешал пари.

«Взирая на беспечную веселость сих героев, из угрозы смерти создавших себе невинную забаву, можно ли было не воскликнуть в сердечном умилении: такова сила любви к родине!» – так сказал бы Карамзин, а я записал в свой дневник: «какова сила человеческого самолюбия (или тщеславия?) во время взвинченного подходящим словом или поступком! Не будь здесь Макарова, и эти же люди, прикрываясь свыше данным лозунгом „беречь и не рисковать“, были бы способны прятаться за траверзами, построенными из мешков с углем. А теперь они бравировали друг перед другом, ревниво оглядывались на соседей – не подметит ли кто-нибудь хоть мимолетной тени беспокойства на их лице, дружески подсмеивались над молодыми матросами, кланявшимися перед шуршащими в воздухе осколками. И этим „низкопоклонникам“ было стыдно. Они оправдывались тем, что „невзначай“, „не подумал“, „само вышло“…

Беспредельна сила могучей воли, умеющей подчинить себе волю других! Да, но только в том случае, когда эта единая воля сама всецело отдалась служению идее, объединяющей массы, покорные ей „не токмо за страх, но за совесть… “

Завтрак приходил к концу. Мы пили кофе. Я невольно и от души смеялся над негодованием старшего механика, который, несколько туговатый на правое ухо, все звуки естественно относил к левой стороне и все время проигрывал, чем возбуждал неудержимую веселость мичманов, остривших, что если бомбардировки будут хоть по два раза в неделю, то вино к столу будет подаваться „механически“.

Неожиданный удар, такой резкий, что запрыгала по столу и зазвенела посуда…

Я схватил фуражку и выбежал на палубу. По счастью, обошлось благополучно. Снаряд упал и разорвался саженях в 10 от нашего левого борта, против переднего мостика. Осколками сделало нисколько дыр в шлюпках, вентиляторах, кое-что перебило на мостике, но никого не задело. Огонь по-видимому снова был направлен на нашу линию. Следующий снаряд лег почти вплотную к нам, но не разорвался. Только поднятый им водяной столб целиком обрушился на палубу, угостив холодным душем группу собравшихся здесь матросов.

Взрывы хохота и веселых окриков…

- „Получил японскую баню? – Водой не то, что осколком! – Плевать на твой осколок – новую рубаху испортило! – Хо-хо-хо! За рубаху опасается! Лоб – тот всякий осколок выдержит! – Не всякий осколок в лоб!“ – гудела команда.

- „Расходись! Честью говорю: расходись! – сердился боцман, – сказано: лишним наверху не быть! Укройся!“

- „Лается тоже! А сам с „господами“ на мостики маячит! Куды от „нее“ укроешься? На чистоту лучше? – „Борода“ то, чего, утресь, сделал? Верно, что! – пропадай моя голова, зато пример покажу! – Так-то! – А он – укройся!“ – ворчали в расходившихся кучках.

Вот разорвался снаряд впереди и влево от нас, под самой кормой „Дианы“. Там забегали люди, заработали пожарные помпы. Другой „крякнул“ у борта „Казани“, стоявшей позади нас.

- „Чуть-чуть не попал! Хорошо что „чуть-чуть“ не считается“ – сострил кто-то.

Однако с „Казани“ семафором просили прислать врача (их собственный был болен), значит были раненые.

Один „чемодан“ угодил в бруствер мортирной батареи Золотой горы.

Около часу пополудни, когда прилив был в половине и эскадра могла бы начать свой выход в море, японцы удалились. Благодаря Богу, серьезных повреждений на судах не было. Потеряли убитыми и ранеными на эскадре около 30 человек.

Могло бы быть много хуже. Суда эскадры и порта, военные и коммерческие транспорты были так тесно скучены в бассейнах, что свободная поверхность воды вряд ли и в два раза превосходила площадь, занятую палубами кораблей, находившихся под расстрелом.

Надо было что-то делать!

И я отправился в штаб Макарова… Не знаю! Сделал бы я тоже самое, если бы Флотом и Эскадрой продолжал командовать В.? „Не рисковать! Не высовываться!“ – и так мне могли бы припомнить подрыв „Енисея“… но всё изменилось. Мог ли я трусить?»


Первым, кого встретил в штабе Макарова Степанов – был мичман Б., известный острослов…

«Что скажете, о сегодняшнем казусе? Каково?»

«Да…

Не скучно ль это? – Сидеть и ждать,

Когда в тебя начнут бросать,

Издалека, тяжелые предметы…»

«Ха-ха, смешно-с… как это Вы про японские чемоданы – тяжёлые предметы… обязательно расскажу в кают-компании…» – и командир «Амура» прошёл в кабинет Макарова…

А мичман, глядя ему след, недоумённо пожал плечами:«Вообще, я это про свою тёщу написал, которая в меня за завтраком тарелку швырнула… то-то я удивился, что про этот казус уже и на Эскадре знают!»

… Степан Осипович внимательно рассматривал принесённую Степановым карту… Никаких сомнений в том, что это – авантюра – у него не было. Более того – авантюра весьма опасная и дорогостоящая. Потому как оборудование минных банок на пути японцев, которые завтра непременно вновь придут для обстрела перекидным огнём города – напоминало описание дворником Ахметшиным Первой Всероссийской Торгово -Промышленной лотереи 1898 года:«Берём ложкам пшена, кидаем в вёдрам вода, палкой мешаем, вилкой ловим…»

Во-первых, было непонятно, где именно выставлять минные банки – проложить точные курсы японцев никто не догадался…

Во-вторых, глубины! Длины минрепов на реальных курсах японцев – просто могло не хватить, а ставить мины под берегом – это всё равно что искать потерянный ключ под фонарём, потому что там светлее…

В-третьих, лишних мин просто не было! Когда-то прибудут обещанные Государем…

Но…«Задробить» проявленную инициативу – Макаров считал преступлением. Потому что офицер – пришёл сам, и этот офицер был готов выйти в море на бой с врагом… сегодня погасишь такой порыв, а завтра? Пойдут ли за тобой офицеры и матросы? Когда ты их поведёшь в последний и решительный бой?

Мин – жалко… ну пусть выставит штук пятьдесят… как раз на два десятка минных банок… может, и налетит какая-нибудь «Чихао»… чем чёрт не шутит…

«Согласен, голубчик… только вот будьте пожалуйста, предельно осторожны…»

… Около двух часов ночи «Амур» вышел на минную постановку. Это был второй выход Степанова в эту войну – и шанс реабилитировать себя он упускать был не намерен. Перед выходом поэтому мухой слетал к «бакланам» – береговым армейским артиллеристам, на Золотой горе опрокинул стопочку с командиром сигнального поста… Просто вываливать мины в чёрные волны – он был не настроен!

… С тихим лязгом продвигались мины одна за другой… Над морем шёл мелкий дождь, низкие тучи скрывали видимость… и поэтому Степанов всё-таки выставил падающие с кормы «Амура» рогатые шары вовсе не там, где планировал… а гораздо мористее…

Опускаясь на дно, стопоры минрепов отдавались, и вьюшка, разматываясь, позволяла минам всплывать – увы! Слишком большая глубина! И поэтому мины замирали слишком глубоко – совершенно безопасно для японских кораблей…

Около четырёх часов утра, «Амур», никем не замеченный, вернулся в гавань… и то хорошо, что без потерь и происшествий.

На следующее утро, погода стояла великолепная. Ясное небо, температура +2, 5 Реомюра; ни волны, ни зыби; чуть тянул слабый ветерок от SW.

Прямо на юг, очень далеко, милях в 10-12, чуть обрисовывались над горизонтом трубы и мачты японцев. Можно было, однако же, разобрать, что это броненосцы и броненосные крейсера, двумя отрядами приближавшиеся к Порт-Артуру. На юго-восток, много ближе, виднелись «собачки». Впереди и около них суетились отряды миноносцев.

В 8 ч. 45 м. броненосцы, приблизившись миль на 8, повернули на запад.

В 9 ч. 35 м. броненосцы, как и прошлый раз, начали свои рейсы к югу от Ляотешана, в определенном пункте разряжая 12-дюймовки по Артуру. Надо думать, они немало удивились, убедившись, что этому занятию уже нельзя предаваться безнаказанно.

Им отвечали. Стреляли из бассейнов «Ретвизан», «Пересвет» и «Победа». Наши имели теоретически даже некоторое преимущество, потому что японцы стреляли на ходу, по площади, а у нас броненосцы стояли на строго определенном месте и вели перекидную стрельбу, как сухопутная батарея, руководствуясь беспрерывными указаниями с наблюдательных пунктов.

Однако, кроме некоторого беспокойства, слабо организованная и дурно управляемая стрельба русских японцам не принесла…

Решив, однако, сменить боевой курс – японский командующий приказал поднять оговоренный флажной сигнал…

Как на учениях в Токийском заливе, две «собачки» завели за корму длинные тросы, и начали протраливать новый район… они могли бы этого не делать! Потому что их импровизированные тралы проходили беспрепятственно над бесполезно выставленными русскими минами…

… Владелец Коломенской фабрики тросов (станция Голутвин Московско-Рязанской железной дороги, основана в 1773 году) исповедовал извечный принцип:«Казна – как бесхозная корова! Её только ленивый не доит!»

Поэтому при изготовлении казённого заказа, почёсывая великолепные пейсы, он внушал своему приказчику:«Слюшайте сюда, Моня… мало ли што эти гои написали в своих бумажках? Восемнадцать прядей, восемнадцать прядей… Азохан вей! Ежели я буду ставить за эти деньги восемнадцать прядей, то мине лично понадобится девятнадцатая, чтобы удавиться, как тому Иуде из Кариота… ой, да не будьте Ви, как дитя! Чуть-чуть потоньше, чуть-чуть пожиже…»

А как Вы думаете, от чего всплыла мина, погубившая «Енисей»? Вот от того же, что минрепы просто не держали…

Не удержали они – и на этот раз…

… На мостике «Микасы» адмирал Того рассматривал в подзорную трубу выход из гавани Артура… не появится ли и на этот раз сумасшедший русский адмирал? Хотелось бы! Интересный противник… встретиться бы с ним в бою, разгромить, взять в плен – а потом предать почётной, мучительной смерти!

«Флаг-офицер! Поворачиваем на курс три…»

… Катастрофа развивалась своим неторопливым порядком… дно броненосца коснулось свинцового колпачка одной из стремительно всплывающей связки мин, смяло его, как скорлупку куриного яйца… лопнула склянка с жидкостью Гренэ и залила батарейку… электрический ток раскалил мостик платино-игольчатого запала… пироксилиновый заряд сработал, от чего сдетонировали две другие мины… образовавшийся пузырь раскалённых газов рванулся во все стороны – в том числе и вверх – проломил первое дно, прошёл междонное пространство, проломил второе дно, проломил палубу – и там, глубоко в низах, далеко под ватерлинией – вторгся в заботливо сберегаемый зарядный погреб «Микасы»…

А заряды хранились – по английски, в шёлковых картузах… разумеется, надёжнее немецкая система – в латунных гильзах… но только шёлка в Империи Ниххон благодаря китайской принцессе, перевёзшей в высокой причёске куколки шелкопряда в подарок японскому принцу – было относительно много, а вот лишней латуни – не было совсем!

На мостике броненосца заметили, как из носовой башни вдруг рванулся столб чёрного дыма, подсвеченный жёлто-оранжевым… как будто орудия произвели залп… а потом – там, глубоко внизу – бушующее, всё сжигающее на своём пути пламя прорвалось к снарядному погребу…

Взрывчатое вещество в виде плотной мелкозернистой массы, получаемой из пикриновой кислоты. Вот что такое Симосе…

Симосэ стала применяться с 1893 года, использовалась практически по всех видах боеприпасов. К началу Русско-японской войны все современные артиллерийские системы крупнее 76-мм калибра получили бронебойные и фугасные снаряды с пикриновым снаряжением, шрапнель и болванки из боекомплектов исключили. Причём и 12-дюймовые бронебойные производились в Японии. Старые снаряды сохранили только для старых пушек.

Использование «пикринки» в бронебойных снарядах повергло англичан в глубокое изумление. Ещё больше удивили их японские разъяснения причин такого решения. Оказалось, что исключительно «шимозное» снаряжение было принято из расчёта ведения решительного боя на дистанции 3000 ярдов, когда можно выбирать на корабле противника слабо защищенные места (ничего не напоминает?).

Атташе сделали вывод, что бои на дальних дистанциях стали для японцев не меньшим сюрпризом, чем для русских. Что же касается сомнительной бронебойности такой конструкции, то «по утверждению профессора Шимосе, пробитие и взрыв будут происходить одновременно».

Боевой опыт первых месяцев войны показал несостоятельность концепции. Пикриновые бронебойные снаряды вызывали массу нареканий со стороны морских артиллеристов. В феврале 1904 г. английский военный агент Джэксон сообщал в Департамент морской разведки, что японские офицеры в один голос твердят о непригодности существующих бронебойных снарядов и хотят получить в свои погреба «нормальные». Под «нормальными» предполагались снаряжённые порохом. «Но когда они будут изготовлены – неизвестно».

«Микаса» нормальных снарядов так и не дождалась…

Адьютант адмирала вспоминал, что катастрофа происходила совершенно бесшумно!

Сначала приподнялась, как крышка кипящей кастрюли, горизонтальная броня передней башни… потом спереди неё, около шпилей, верхняя палуба набухла чудовищным пузырём – который тут же и лопнул! И из огромной пробоины, как из жерла вулкана Иводзимы, извергся огненный поток раскалённых газов…

Огненная туча накрыла мостик… лейтенант рухнул на палубу, инстинктивно, как учил его старый дедушка, зажмурился и крепко прижал к лицу ладони рук, задержав дыхание… когда нестерпимый жар спал – он отнял руки от лица (обратная сторона кистей была покрыта пузырями ожогов) и превозмогая боль – огляделся… по мостику метались сгорающие заживо люди… у него самого тлела тужурка на спине… но тут же ледяная волна, накатывающаяся на проваливающейся носом броненосец – загасила тлеющую ткань и мимоходом смыла его за борт… и всё это без единого звука.

… После войны вышедший в отставку глухой ветеран смог существовать только на гонорары от публикаций своих воспоминаний, к сожалению их хватило ненадолго. Поздней осенью 1913г на насквозь промерзшем вокзале Хиросимы нашли обмороженный труп бомжа с лейтенантским погоном во внутреннем кармане лохмотьев, бывших когда-то костюмом европейского стиля.


… Карл Фридрихович, верный ученик майора фон Николаи, раскрыл переплетённый в тиснёную кожу том лютеранской Библии и, посматривая в «Книгу Судей Израилевых», стал выводить стальным патентованным пёрышком (номер восемьдесят четыре) аккуратные цифирьки на жёлтом телеграфном бланке:«Хлопок 1428, Рис длиннозернистый, очищенный 2112, сизаль 7424…» окончив свой труд, он позвал мальчишку-китайчонка, вручил ему точно рассчитанную сумму – чтобы осталось ровно два пфеннига на чай, и с удовлетворением откинулся на спинку плетённого кресла. День, вероятно, прошёл не зря… интереснейшую книжку, всё же, написал этот лягушатник… и открыв аккуратно заложенную страничку, старый холостяк погрузился в мир профессора Айронакса и гарпунёра Нэда Лендса…

На почте оберпостмайстер Шульце с уважением принял телеграмму:«Вот – великий труженик! Каждый день посылает биржевые котировки. Не зря ест свой хлеб!» Поскольку на телеграмме стояла пометка «Блитц», Шульце, не доверяя никому – сам сел за передачу…

… В Вейхайвее, как ни странно, тоже оказалась точно такая же Библия… и английский военный агент тоже, в силу необъяснимой случайности, открыл её на той же странице…

«Срочно. Юстас-Алексу. По сообщению Источника, в Порт-Артуре русскими спущена на воду подводная лодка „Matrosen Koshka“. Цель подводного судна – атаковать блокирующие японские корабли. Прошу санкционировать дополнительные денежные выплаты для Источника»

«Алекс-Юстасу. Сообщите технические характеристики русского подводного судна. В тратах не стесняйтесь. Вам переведено сто фунтов на дополнительные расходы».

А вы говорите, что литературным трудом – прожить невозможно!


Самое же забавное в этом анекдоте то – что механик Балтийского судостроительного завода Налетов действительно показывал в этот день Макарову чертежи разработанного им подводного миноносца… Только вместо «Матроса Кошки» (это всё-же для Черноморского флота больше подходит) Налетов хотел назвать своё творение «Порт-Артурец».

Макаров внимательно слушал его – почёсывая бороду… ещё один безумный авантюрист! Хотя… ДЛЯ СЕБЯ лично он, вроде, ничего не просит? Значит, пусть попробует… использовали же мятежники почти полвека тому назад какое-то подводное судно, и даже вроде потопили корвет федералистов «Хаусатоник»?

Да даже ежели ничего у него не получится… сам факт постройки судна заставит японцев держаться подальше от Артура… а если бы как-то известить об этом японцев… впрочем, что за проблема?

«Изрядно, голубчик… а Вы знаете что… поговорите-ка с редактором „Нового Края“ Янчевецким! Пусть об этом статеечку напишет…»

- «Так ведь… „Новый Край“ японцы в Инкоу выписывают!»

- «Вот и хорошо! Пусть и они почитают, им полезно… расширять кругозор. Только Вы уж отметьте, что Ваш подводный миноносец УЖЕ действует. Смекнули?»

В этот момент на столе зазвонил телефонный аппарат… Макаров взял слуховую трубку, прижал ея к уху, подул в отделанный красным деревом и сияющей латунью микрофон:«Фу-Фу… то есть аллё! Это кто? Золотая гора? Слушаю… КАК ВЗОРВАЛСЯ! Еду немедленно!»

Макаров швырнул на стол громко брякнувшую трубку и с глубоким чувством произнёс:«Ай да Степанов, ай да рассукин сын! Золотое оружие! Нет, мало! Георгия ему! Не утвердит Государь – свой с груди сниму!!»

Сорвав с места своё могучее тело, адмирал, мигом забыв про Налетова, рванулся к выходу…

… Дежурным кораблём в этот день была «Диана»… совершенно неуважительно именуемая вместе со своим систер-шипом «Палладой» – «Дашка и Палашка»…

Невдалеке, у Тигрового Хвоста, стоял на якоре «Гиляк».

Ночь прошла спокойно – опустился легкий туман, и японцы скрылись из вида. Около полуночи «Амур» выбежал на рейд, исчез во мгле… Прошло немного более двух часов, и он благополучно вернулся. Возвращаясь, сообщил «ратьером», что «принимал весьма явственно японские телеграммы, но никого не видел». Была надежда, что, значит, и его не видели. Особенно важным являлось то обстоятельство, что с берега, совершенно нельзя было определить, куда он ходил…

На Эскадре никто уже не удивлялся той изумительной осведомленности, которую проявляли японцы, с уверенностью ходившие между поставленными нами заграждениями, никогда на них не натыкаясь.

Очевидно, среди китайского