КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400120 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170144
Пользователей - 90946
Загрузка...

Впечатления

ZYRA про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун:вероятно для того, чтобы ты своей блевотой подавился.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Подъем с глубины

Это не альтернативная история! Это справочник по всяческой стрелковке. Уж на что я любитель всякого заклепочничества, но книжку больше пролистывал нежели читал.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
plaxa70 про Соболев: Говорящий с травами. Книга первая (Современная проза)

Отличная проза. Сюжет полностью соответствует аннотации и мне нравится мир главного героя. Конец первой книги тревожный, тем интереснее прочесть продолжение.

Рейтинг: 0 ( 2 за, 2 против).
desertrat про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун: Очевидно же, чтоб кацапы заблевали клавиатуру и перестали писать дебильные коменты.

Рейтинг: +2 ( 4 за, 2 против).
загрузка...

Белый ворон (fb2)

- Белый ворон (пер. Леонид Михайлович Цывьян) (и.с. bibliotheca stylorum) 966 Кб, 291с. (скачать fb2) - Анджей Стасюк

Настройки текста:



Анжей Стасюк Белый ворон

1

«Вот зараза», – буркнул Бандурко и потом уже ничего не говорил, а только выбирался из снежной жижи, в которую провалился почти по пояс.

Было начало февраля, и пришла эта гадская оттепель. Мы шли уже четвертый час, вымокшие по яйца, но это еще можно было бы вынести, если бы снег был чуть потверже. Так нет же. Ветер дул с гор, и на каждом шагу мы проваливались до колен, а внизу хлюпала вода. Над головой гудел лес, и от этого непрерывного гуда можно было взбеситься. Мы поднимались уже на третий хребет. Бандурко говорил, что мы тут здорово срежем и по пути не встретим ни живой души. В этом он оказался прав. А вот насчет срежем… Я помалкивал, но был уверен, что мы заблудились. Эта сучья оттепель сопровождалась жутким шумом. К завываниям над головой добавлялись еще и разлившиеся ручьи в каждой самой плевенькой долинке. Вода была мутная, холоднющая и всюду одинаковая.

Когда тихо, когда морозец, голова лучше работает. Я видел, как нервно оглядывается по сторонам Бандурко. Вроде бы он неплохо знал эти места и по идее должен был бы идти тут уверенно, как лошадь с шорами на глазах. Но сейчас мы оказались на каком-то гигантском заводе, в каком-то чудовищном городе с тысячами перекрестков и направлений, и каждое из них было безнадежно. Да. Этот буковый лес гудел, как завод. Громыхал и грохотал. Мне не хотелось ни есть, ни пить, хотелось лишь хотя бы на минуту оглохнуть. На ветках ни снежинки, и все в единообразном напряжении наклонено в одну сторону – к северу.

Я уцепился взглядом за обтянутые зеленым х/б ягодицы Бандурко. Они мерно двигались. Хоть какой-то постоянный элемент в окрестном этом хаосе. Он неутомимо пер вперед. Нам вовсе не улыбалась ночевка в лесу. У нас не было ни еды, ни сухой одежды, чтоб переодеться. До сумерек оставалось часа три, не больше.

Когда мы поднялись на самый верх, я сказал:

– Ладно. Пять минут, и по сигарете.

Бандурко огляделся вокруг, как будто это место чем-то отличалось от всех остальных. Потом смел снег с поваленного дерева и сел.

– Не знаю… Я тут проходил раза два, правда летом. Но тогда были видны тропинки, дорожки, и вообще хоть что-то было видно.

Я достал из кармана красную пачку «Косиньера». Она промокла. Непонятно, то ли от воды, то ли от пота. Я подумал о портсигаре. Когда у тебя есть при себе кусочек металла, сразу чувствуешь себя уверенней. Бандурко вытащил сигарету, сунул в рот, но бумага в тот же миг порвалась, и он стоял с бумажным веером между губами, пока не отыскал в пачке другую сигарету, на вид более здоровую. Третья спичка все-таки зажглась.

– Хоть бы солнце выглянуло. Можно было бы определить, где север, где юг, вообще хоть что-то.

– Мох, – сказал я.

– Какой мох?

– На деревьях.

Но нам было не до смеха. Мы замерзли. Он стащил черную вязаную шапку и стал чесать голову. Пряди желтоватых волос слиплись и приклеились к голове. Его круглая раскрасневшаяся физиономия смахивала на мордочку мультипликационного поросенка, но поросенка измученного. Кожа под глазами обвисла, и там скопилась тень, хотя свет был тусклый и рассеянный, как будто мы находились не на 20-м градусе восточной долготы и 49-м северной широты, а в каком-нибудь там Петербурге в белую ночь.

– Четвертне должно находиться где-то там, – сказал он и кивнул в сторону ближних деревьев.

– Должно, если мы только не ходим по кругу или не двигаемся назад.

– Оно слева от этого хребта, точнее, на его северном склоне.

– Какого хребта?

– Да вот этого самого.

– Мы уже взбирались на две горы.

– Это небольшие понижения. Мы все время идем верхом.

Мне не хотелось ничего говорить. Это была его задумка. У меня же не было никакой. Мы намеренно сошли на две остановки раньше. У туристской базы. Автобус ехал дальше, но там, в деревне, верней, в том, что осталось от бывшего госхоза, все знали друг друга, и нам не хотелось привлекать внимание. Так что мы выскочили у базы, потому что там всегда сходят приезжие, обошли здоровенный деревянный домино с ржавеющей крышей и по разъезженной санями дороге вошли в лес. Через несколько сотен метров Бандурко сказал, что надо сворачивать вправо.

– Понимаешь, можно было бы и по дороге, но через пять километров будет деревня, и нам придется через нее продефилировать. Впрочем, и деревней-то это назвать нельзя, пяток домов, но в каждом окне по пять пар глаз. Так что лучше обойти.

Ну мы и свернули на какую-то просеку. На сыром снегу видны были следы резиновых сапог. Видать, лесорубы проходили на вырубку. Потом просека кончилась и дорогу нам преградил лес. Последнее, что мы видели, кроме деревьев, была туристская база далеко внизу. Маленький домик на огромной белой плоскости. Из трубы поднимался дым, и кто-то черпал красными ведрами воду из ручья. Мы надеялись, что это последний человек. Надеялись, что больше никого не увидим.

Лес карабкался в гору, а мы, словно на каких-то дурацких гонках, обгоняли пихты и буки. Бандурко шел быстро и уверенно, словно его вела тропа или инстинкт. Я с трудом поспевал за ним. Первый привал мы сделали примерно через час, когда склон уплощился, превратившись в вершину хребта, а ветер загудел раза в два громче, чем внизу. Нам не хотелось садиться. Не хотелось курить, но мы все равно закурили, хотя у сигарет был странный, чуть ветровой вкус и горели они неровно, рассыпая искры и чешуйки тлеющей папиросной бумаги.

– Слышишь? – спросил Бандурко, совершенно бессмысленно приложив палец к губам.

– Нет.

– Собаки из Четвертне.

Я тоже бессмысленно напряг слух и вроде услыхал собачий лай, но это вполне мог быть звук от падения обломившегося сука, а могло быть игрой воображения или просто страхом перед пустотой леса, в которой нет даже собак. Бандурко швырнул в снег «косиньер» и встал.

– Ему бы «костлявой» называться. Идем.

И он двинул вперед с таким видом, будто поднялся со скамейки в парке и теперь направляется на прогулку куда глаза глядят.

Через некоторое время старый буковый лес поредел, буки стали ниже, а потом вообще исчезли. На плоской вершине росли рахитичные вербы и березки. Несколько корявых сосен цеплялись за воздух спутанными, как корни, ветвями. Кое-где, подобно колоннам несуществующего собора, высились огромные трухлявые пихты. Их стволы были насквозь продырявлены. Сквозь них продувал ветер. Я подумал, что в округе, должно быть, полно дятлов.

– Здорово вырубили, – заметил Бандурко. – Вот только потом не знали, что с этим делать.

Лежащие на нашем пути бревна были вовсе не буреломом. В подтаивающем снегу было видно, что их торцы ровно обпилены. Немного это напоминало виденные в кино покойницкие. Наваленные друг на друга тела, лежащие крест-накрест, выглядывающие друг из-под друга, неподвижные, с червями внутри, с гниющей, облезающей кожей снаружи. Мы перелезали через них, перелезали, перелезали. Огромная вырубка перед нами выглядела как амфитеатр. Теплый ветер обнажал торчащие пни. Можно "было забраться на самый верх этого театра, занять место и наблюдать постепенное изменение пейзажа, сужение белизны, возникновение серых и черных пятен. Чертовски неспешное представление.

Лес кончился, и мы ощутили, что находимся в горах. И слева, и справа горизонт был ограничен небом. Серым, перевернутым, разбегающимся в разные стороны, но все равно небом.

– Это может быть Ицкова гора, – заметил Василь Бандурко. – Ицкова. Это ее так вырубили. В хорошую погоду с нее можно увидеть Писаны Врх.

– Что?

– «Врх». Это на словацком, потому что эта гора уже в Словакии.

Он пошел медленней и стал глядеть вправо, словно хотел увидеть этот самый «Врх», а потом сказал:

– Итак, мы не знаем, где находимся, да?

– А я и с самого начал не знал.

– Ну ладно. В таком случае будем считать, что это и есть та самая сраная Ицкова гора, и, значит, нам нужно будет за вырубкой повернуть налево и скатиться кубарем на самое дно долины, а там будет большой ручей. По-настоящему большой. Мы пойдем вниз по этому ручью и к концу дня будем на месте.

2

Я всматривался в черный циферблат. На нем играли красные отблески, но это было кажущееся движение. Золотые стрелки стояли на месте. И только секундная изо всех сил пыталась справиться с ночью. Близилась полночь. Время от времени я погружался в какое-то подобие дремоты. Но это не был сон. Мысли не могли достичь тяжести видений. Мне никак не удавалось поплыть по их течению, веря в них, как верят в сновидения. Бандурко лежал по ту сторону костра и, похоже, дрыхнул. Положив голову на бревно и сложив руки на животе, он дышал ровно и неспешно; лицо у него было спокойное и неподвижное. Его х/б штаны нагревались, от ткани шел горячий пар, и Бандурко, наверное, было жарко, потому что время от времени он подергивал ногами.

Я лег на бок и придвинул колени к огню. Подумал, что в конце концов я все-таки высохну и перестану дрожать.

Это была никакая не Ицкова гора. Бандурко нужно было за что-то уцепиться, вот он и откопал в памяти это название: ведь даже если блуждаешь, нужно произносить какие-то названия. Мы прошли через всю вырубку, спустились по склону, поросшему молодыми сосенками, и увидели ручей. Но у Бандурко уверенности не было.

– Маленький какой-то. И течет в другую сторону. Должно быть вниз направо. А он течет влево.

Желтая илистая вода неслась у наших ног, а мы бездумно смотрели на этот ручей, который заупрямился и потек в противоположном направлении. На дне яра темнота так сгустилась, что лица наши посерели, лишились черт, и мы выглядели совсем как глиняные изваяния, случайные фигуры, слепленные из грязи и такие же хрупкие, как все остальное вокруг, как обрывистый берег, с которого ежеминутно падали комья земли.

– Придется перейти через него и подняться на противоположный склон.

– Ну так пошли подниматься, – буркнул я и съехал на заду прямо в мутные водовороты. Вода Доходила до колен, на середине было чуть поглубже, но, чтобы выбраться из русла, нам пришлось пройти несколько десятков метров вниз, потому что берег тут представлял собой отвесный глинистый обрыв.

Спустя полчаса мы были на вершине.

– Что за блядская погода, – бурчал Бандурко. – Скоро станет совсем темно.

И тут лес начал редеть. Мы перестали спотыкаться о пни и поваленные ветром деревья. Исчезли поляны ежевики, снег здесь лежал большими гладкими пятнами, и только кусты можжевельника торчали тут и там и выглядели так, словно поджидали, когда мы к ним присоединимся. А потом черное и серое полностью пропали. Мы вступили в белизну, может, и не наичистейшую, но липкую и материальную. Склон плавно шел под уклон, а мы брели и брели в какой-то взвеси, в сахарной вате, в ледяной паровой бане.

Когда мне было десять лет, паровозы были еще черные, и только их массивные колеса с широкими спицами были выкрашены в ярко-красный цвет. Мы жили недалеко от железной дорога. Когда проходили тяжелые грузовые составы, наш дом дрожал, а с потолка мелкой, тонкой, как мука, белой пылью осыпалась известка. Но грохот был не очень сильный, потому что от дороги нас отделял березовый лесок. И если мне хотелось посмотреть на поезд, надо было идти на прогулку, лучше всего на станцию – два усыпанных желто-коричневым гравием перрона и зеленое деревянное зданьице. Коричневатость гравия, зелень масляной краски, черный и красный цвета паровозов, хотя некоторые из них были вовсе не черные, а темно-оливковые.

На этой станции, последней в череде носящих название Варшава такая, сякая или эдакая, останавливались только пассажирские поезда. Вот их паровозы и были темно-оливковыми, а у товарных и скорых – черными. Надо было встать в конце перрона, подойти к самому краю и ждать, когда из-под покрытого смазкой брюха паровоза выползет большущий клуб пара. В нем я исчезал весь. Я чувствовал на лице теплое, даже чуточку какое-то меховое прикосновение. Пахло машинным маслом, угольным дымом, горячим металлом и чем-то еще, может, средством для пропитки шпал. И я думал, что так, наверное, в небе среди облаков, такое, наверное, чувствуют ангелы, изображения которых я видел на голубом своде пресвитерия в костеле, что находился на предыдущей станции. Похожий на дьявола машинист смотрел на мое вознесение из своего окошка и иногда, если был в хорошем настроении, а семафор был красный, выпускал еще одну порцию облаков.


Но то, что было на склоне, напоминало чистилище, дрянной северный славянский элизиум, жиденький раствор холода, сырости и темноты.

Чуть спустились сумерки, сразу же приморозило. Поверхность снега затвердела, и мы катились вниз с насекомым хрустом. Бандурко хрустел первым, я старался ступать в оставленные им дыры.

– Там что-то есть! – крикнул он против ветра. Его слова едва коснулись меня.

Из серой тьмы вынырнули стена и покатая шиферная крыша.

– Это шалаш.

– Какой шалаш, Василь? Негритянский? Индейский?

– Госхозовский. Они тут пасли овец. Теперь я примерно знаю, где мы находимся.

Дверь висела на одной петле. Воняло старыми тряпками. Но не дуло. Ветер гудел, ударяясь о стены, о крышу, но внутрь проникали только отдельные тоненькие посвисты. Бандурко присел на корточки у очага, собрал в кучу всякий мусор, какую-то картонную коробку и поджег. Потом высмотрел в углу доску, опер ее наискось о стену и разломал каблуком. Положил щепочки на колеблющееся пламя. Мы нашли обломки скамейки, всякие сучки и ветки, сорвали несколько жердей, свисающих с опорной конструкции крыши. Стало светлей, а в процессе разрушительной деятельности мы даже согрелись. Дверь мы кое-как приладили на место, и теперь осталось только сесть, снять промокшую обувь и сохнуть. Дым клубился, искал выхода, но нам было наплевать. Мы растянулись на полу. Внизу вполне молено было дышать.

– Теперь я знаю, где мы. Могло быть хуже. Внизу, километра два отсюда, есть дорога. То есть сейчас ее нет, потому что зима. Прокантуемся тут до утра, а утром спокойненько двинемся. Теперь-то мне все ясно. Знаешь, сколько мы протопали?

– Понятия не имею.

– Километров двадцать. То есть десять лишку. Все потому, что хотели обойти деревню. Ну и сбились. Со страху или от осторожности. Может, так оно и лучше. Единственный дом в округе – лесная сторожка. Километрах в пяти отсюда. Но лесорубы туда не заходят. Впрочем, сориентируемся по следам. Я уже говорил, внизу есть дорога. Два года назад случилось наводнение, и тот ручеек, что мы переходили, разнес к чертям собачьим довоенную асфальтовую дорогу, которую ни немцы, ни русские, ни поляки расхерачить не могли. Полчаса лило. Теперь там никому не проехать, потому что с одной стороны отвесная стена, а с другой обрыв к самой реке. Велосипед не проедет. Если утром не будет тумана, мы все это увидим. А дальше часа два пехом, и мы на месте. Есть охота.

Но пожрать у нас ничего не было. Были только «косиньеры». И огонь. Тепло развязало ему язык не хуже водки.

– Пустыня. Ничего нет. Недалеко тут есть дом, но тоже брошенный. Большое было хозяйство. Хозяина звали Ворон. Он повесился. Говорили, с ума сошел. Но он всю жизнь был помешанный, просто в конце у него совсем крыша съехала. У него были два сына, а жена несколько лет как умерла. Говорят, он запрягал их не то в плуг, не то в борону и гнал по полю. Сыновья его тоже были не больно сильны головой. Может, они не видели разницы между собой и животными? А где, в чем эта разница? Взять хотя бы того же Ворона. Потом он купил себе новую жену. Пятнадцатилетнюю девчонку у каких-то бедняков, которые позарились на деньги. Поначалу-то он взял ее как бы для помощи по хозяйству, а когда ей исполнилось шестнадцать, женился на ней. На ней он тоже пахал. Люди рассказывали, что иногда он заставлял ее изображать собаку и лаять. А потом повесился. Ворон. Видел когда-нибудь такие пугала, которые ставят на грядках? Высокая жердина, а на ней повешена дохлая ворона. Сыновья и жена его ушли неизвестно куда.

Ветер грохотал плитами шифера. Врывался в треугольное окошечко над дверью, и тогда нам приходилось зажмуривать глаза, укрывать лицо рукавом, потому что дым расползался по полу. Бандурко замолкал. Ждал, когда воздух очистится, вытирал закопченными пальцами слезы и говорил дальше:

– Когда был госхоз, так даже автобус ходил. Тут километрах в трех проходит шоссе. И здесь они пасли овец и другой скот. Как первобытные пастухи. Уходили на полгода в горы, и скотина сама паслась. Тут они спали, ели, трахали, ежели было кого. Может, даже овец. Если человек всю жизнь с животными, то он их немножко очеловечивает, верно? Это был госхоз-лагерь. Срока кончались, и они тут оставались. Дочери охранников выходили замуж за воров, девки из канцелярии влюблялись в бандитов. Новая мутация, новая нация. Свобода? Те, кто поумней, поняли, что разница не так уж велика, и были правы. Даже когда лагерь ликвидировали, еще года два в окнах оставались решетки. И ограда из колючей проволоки. Представляешь – решетки, колючка, и тут же детишки играют, пеленки сушатся. А теперь там ничего нет. Все порушено. Как они, наверно, проклинали и ругались, когда узнали, что могут и должны уйти! И неизвестно, куда ушли.

Потом он рассказывал что-то еще, но я не слушал. Да, думаю, он и не ждал, что я буду слушать. Глядя на огонь, жмуря покрасневшие веки, он рассказывал все эти истории, вероятней всего, для того, чтобы убедить самого себя, что находится в каком-то определенном месте. Пространство сыграло с ним злую шутку, надуло, вот он и цеплялся за память. И это был не самый худой способ. Заснул он, держа между пальцами сигарету. Я осторожно вынул окурок.

Сам я спать не мог. Я смотрел на огонь, смотрел на часы, смотрел на приятеля. В углу в куче ломаных досок я заметил нечто, смахивающее на скелет какого-то животного. Регулярная конструкция грудной клетки, останки собаки или овцы.

3

«Жизнь или смерть, хотите подыхать, так подыхайте».

Примерно так провозглашал Василь Бандурко прошлой осенью в пивной «Роздроже». Был вечер, в бетонной сточной канаве Лазенок клубился поток разноцветных автомобилей, сверкающая блевотина текла с востока на запад и с запада на восток, а мы сидели в прозрачном террариуме среди людей с неподвижными лицами и замедленными движениями. Нас было пятеро, и каждый пил то, что любит.

Бандурко потягивал красное сухое, Малыш попивал маленькими глоточками водку, Гонсёр – пиво, потому что был за рулем, Костек тоже пиво, а я дешевое бренди. Лил дождь. Мы сидели у самой стены, то есть у окна, стекла были мокрые, и люди на улице выглядели как черные, рухнувшие с неба воздушные змеи, которых ветер гонит к жерлу подземного перехода, к железным барьерам и лестницам, ведущим на дно бетонного ущелья. Битком набитые двухчастные автобусы тащились в Урсынув, а полупустые – в противоположном направлении. Все дрожало. Земля и стаканы на столе, и только сигаретный дым не поддавался этой тряске.

– Социализм или смерть, социализм, Бандурко. Так сказал комманданте Кастро, и так, пожалуйста, и повторяй. – Лицо у Костека было безразличное, как будто не он произнес эти слова. Черноволосый, худой и смуглый, он смахивал на цыгана или на человека, который попал сюда случайно. Он всегда выглядел так, словно присел только потому, что оказалось свободное место. Костек размышлял, иронизировал, маялся скукой всегда сам по себе. В куртке с поднятым воротником, засунув руки в карманы брюк, вытянув ноги под столом, уставившись на этикетку «Okocim o'k beer»,[1] он сидел, точно болельщик на скучном матче. Потому что мы-то были сосредоточенны; сидели, прилипнув локтями к столику, уставившись в центр его, в пепельницу, подперев лица ладонями, между пальцами дымили сигареты. Это означало – сосредоточенность. И хотя Василь нес чушь, никто его не прерывал. Может, слишком уж невероятная это была чушь, а может, по причине своей чудовищности такая же интересная, как статья в газете «Скандалы».

– Бандурко, ты порешь чушь, потому что ты рантье.

– А вот это уже классовая неприязнь. Никакой я не рантье, а стипендиат частной стипендии, а ты – обыкновенный люмпен.

– Люмпен, люмпен, – согласно кивнул Костек. – И потому прошу тебя поставить мне еще одно пиво. А остальным – кто что пожелает. Полагаю, ты хочешь, чтобы мы выслушали тебя до конца.

– У меня есть бабки, – сказал Гонсер.

– Это всем известно. Погоди, придет и твой черед, – объявил Костек и выпрямился на стуле, чтобы подозвать официантку. Наступил некий перерыв, как на собрании. Бандурко замолчал, глядя в бокал с вином. Похоже, он разозлился на идиотские шутки, прервавшие поток слов, и теперь никак не мог заново связать ниточки, а верней сказать, собрать эмоции, позволившие ему разглагольствовать без передышки целых полчаса. Потому что речь его была продуктом вдохновения. Бандурко вообще был человек вдохновения. И все это знали. А еще он был зелотом. Впечатлительно-пылким, и его очень легко было ранить; может, потому мы и сидели, молчали, пока Костек не подпустил эту свою шпильку и не выпустил воздух из воздушного шарика Василя. А когда подошла официантка, наш круг окончательно сломался, и все мы начали говорить о всяких глупостях, о том, что было вчера, сегодня, что мы будем делать завтра, с кем мы это хотим делать и с кем это делали прежде. Гонсер долдонил о делах, о своей машине, о делах, о машине и возбуждался в точности как Бандурко, только возбуждение проявлялось у него легким заиканием да капельками пота на лбу.

– Черт, я же за рулем, – вспомнил он и отодвинул чуть початый бокал пива, снял очки, протер их о джинсовую куртку, потом опять попытался заговорить о том же самом, но Малыш его уже не слушал; обычным своим неспешным и спокойным голосом он что-то доказывал Василю, помогая себе ладонью, которой он разрубал воздух на ровные, толстые пласты. Костек сидел, как и прежде, пил, и ничто не предсказывало, что через минуту он отставит пустой бокал, бросит «пока» и выйдет, а секунду спустя и я скажу: «Ладно, я тоже пошел», – выскочу вслед за ним, догоню в гардеробе и увижу, как он оглядывает витрину с сигаретами и показывает старушке на «Экстракрепкие». Но окликать его я не стал. Он не оглянулся. Я выждал с минуту и вышел на мокрую улицу, чтобы поразмышлять о Василе Бандурко.

4

А сейчас я смотрел на его неподвижное, умиротворенное лицо и мог бы дать голову на отсечение, что на губах у него блуждает легкая улыбка. Нет, то не была игра теней, и это было не трепетание красно-золотых отблесков огня. То была радость победы. Она пробивалась даже сквозь маску сна. Потому что в конце концов Бандурко одержал победу, убедил нас, что наша жизнь и говна не стоит и мы обязаны что-то совершить. А уж он отлично знал, что именно.

Та речь в пивной, пусть и не совсем удачная, была всего-навсего вступлением. Потом он подлавливал нас поодиночке, и, видно, ему пришлось следить за нами, потому что мы сталкивались с ним в автобусе, в кабаках, где-нибудь на улице; домой он к нам не заходил, наверно догадываясь, что там у нас запас сопротивления побольше, что устоявшийся мирок защищает нас от безумств.

Так что – улицы, мосты, засады; однажды он вскочил вслед за мной в такси, а уже через десять минут вылез в каком-то совершенно безнадежном месте, чуть ли не в Служевце Пшемысловом; в воскресенье там не было ни живой души, и он, наверное, бродил среди кубов из стали и стекла, сворачивал в проходы между складами и ангарами, чтобы упражняться в риторике, поститься в пустыне, иметь видения и пророчить гибель Иерусалима из гофрированного железа.

Не имею представления, кого он завербовал первым. Мы время от времени встречались, однако при упоминании о Василе все ограничивались кратким: «Бзик прошел».

Страшно забавная игра. Кто же был первым? Малыш? Костек? Гонсер?

Я мог бы на все это плюнуть, но ночь тянулась бесконечно. Итак, Малыш? Гонсер? Нет, Гонсер навряд ли. Из всех нас ему было что терять, да и храбрецом он не был. Но он был сентиментален, и, возможно, именно это ему в конце концов помогло обрести храбрость, чтобы крикнуть: «Ребята! Я с вами!» – в последний момент, когда ребята уже сворачивают за угол улочки с одноэтажными домами, похожими на то здание вокзала, но только некрашеными, потому что никому никогда в голову не приходило их покрасить. «Ребята! Я с вами!» – хотя он знал, что мы отправляемся на одну из тех опасных вылазок, которые кончались бегством от разъяренного голого мужика, потому что старший из нас, Рыжий Гришка, когда ему надоедало любоваться лесной порнографией, вылезал из кустов и произносил что-нибудь вроде: «Который час?» – или: «Не кричи, малышка, от ебли[2] еще никто не умер».

Господи! Как мы тогда улепетывали! Даже не от страха, потому что какую скорость мог выдать такой вот голый мужик в молодом сосняке, в зарослях шиповника? Чаще всего он вообще никакой скорости не выдавал. А мы неслись, как похитители запретного плода, окрыленные, проклятые и свободные. Самые младшие из нас не имели ни малейшего представления о смысле подсмотренной райской сцены, лишь испытывали страх, дуновение неведомого. А те, что постарше, такие как Рыжий Гришка, сплевывали с нарочитым мужским презрением и отводили взгляд, чтобы показать себе и приятелям, что никакой это вовсе не гипноз.

Так что Гонсер, верней всего, был последним. Но вполне возможно, что и первым, попавшим в макиавеллиевские силки Василя, потому что Бандурко отлично знал его слабые места, впрочем, как и все мы. «Слушай, Гонсер, все уже дали согласие, ты остался последний, а нам ты нужен, так что решай, Гонсер, решай. Мы не можем ждать до бесконечности». И если было именно так, то очередность не имеет никакого значения. Каждый мог быть и первым, и последним, и каждый был обманут.

Огонь угасал. Я выбрал из кучи несколько обломков досок и осторожно положил на угли. Раздался треск. Искры взлетали вверх, и тьма гасила их, точно вода. Холод то ли отступал, то ли я привык к нему. Остался только голод. Кишки свились в какую-то противоестественную конфигурацию и сдавливали сами себя. Табачный дым не желал их распутывать. Я подумал об индейцах, о том, что они, когда курят, глотают дым. И меня даже передернуло.

Прошлой ночью мы съели в поезде по гамбургеру, запили пивом, и это было последнее, что мы держали во рту. Варшава Центральная, Западная, а потом только черный прямоугольник окна и цепочки огоньков каких-то занюханных станций, сигареты, и ни одной бутылки в дорогу, потому что было решено, что так будет лучше. Я заснул еще до Радома. Разговаривать нам не хотелось. Мы уже до этого наговорились выше горла. Я забился в угол и закрыл глаза. Где-то после Сандомира меня разбудил его голос.

– У нас рюкзаки украли! – Он стоял, держа руку на выключателе, и вертел головой, оглядывая купе, словно в этом пустом, голом помещении могли куда-то завалиться два здоровенных брезентовых мешка. – Спиздили… – Прозвучало это так, словно произошло нечто превосходящее человеческое понимание, не умещающееся в голове, то есть нечто сверхъестественное.

– Точно, спиздили. Наверно, воры, – съехидничал я из своего угла. Просто не мог удержаться.

По правде сказать, вчера мы их бросили на сиденья с какой-то безалаберной небрежностью, по-киношному, как старые солдаты. Как люди, которым нечего терять. Ну и духотища к тому же была, так что дверь оставалась наполовину открытой. Но огорчаться я как-то не мог. Спальные мешки, бельишко, жратва, плитка, к ней бутылка денатурата.

– Карта! – стенал Василь. – Карта, твою мать! Полгода работы. Обычная туристская карта, но там куча заметок, исправлений, каждая яма в земле обозначена, расписания автобусов…

– Ну не в Сибирь же едем, Василь. Не заплутаем.

– Да что ты знаешь…

– Знаю. Я там был.

– Не там. Гораздо восточнее. И к тому же летом.

– Башли?

– Они у меня.

– Ну, купим, что нужно, по пути.

– Гондонов в киоске! Воскресенье же.

Я был зол, но вылезать из своего угла мне не хотелось, не хотелось бесцельно метаться в освещенной металлической клетке купе. Без этих сраных рюкзаков мы вдруг оказались какими-то голыми. Поезд как раз остановился в Тарнобжеге, и Бандурко бросился к окну. Но тот, кто обчистил нас, был, надо думать, не дурак и выбросил наши манатки перед вокзалом где-нибудь в кусты, между бараками или еще в какое-нибудь укромное место. Если только это не произошло часа два назад. Хорошее начало, подумал я. Нас уже обокрали, так что теперь остается только убийство. Или, скажем, нас изнасилуют где-то посередке. К примеру, в Дамбице.

Но никто на наши задницы не покусился. Когда мы сошли в Гробове с поезда, уже занимался рассвет. От станции вела тихая, опрятная улочка. Деревянные дачи в садах, старомодные объявления «Домашние обеды», фигурки святых в стеклянных витринах. Над белыми крышами розовело небо. Поразительный был цвет. Светлый, жесткий и льдистый. Я подумал, что от такого неба отразится не только голос, но и любой предмет, даже камень. Напротив с горки спускалась черная фура, до краев нагруженная углем, худая сивая лошадь приседала на задние ноги, а удила так широко разрывали ей пасть, что нам был виден красный язык и десны.

– В воскресенье?

– Может, еще с субботы так едет, а может, с четверга.

На покатой мощеной рыночной площади мы нашли автобусную остановку. Автобус почему-то подъехал сразу и, увидев нас, встал боком. Мы влезли в пустой салон, а водитель клял на чем свет стоит гололед, пескоразбрасывательные машины, капитализм, возможно, и нас, но мы затихарились в самом конце.

– Помнишь, – спросил Василь, – раньше все рейсовые автобусы были синие?

– Помню.

А потом мы ехали на юго-восток, солнце вставало чуть слева, а справа тянулась широкая плоская долина.

Протоптанные, наезженные санями дорожки вели к хатам и хаткам, конюшням и хлевам, и весь этот вифлеемский ландшафт, подсиненный первыми дымами из труб, замыкала цепь черно-зеленых гор. И было так светло, так прозрачно, словно мы ехали не на географический, а на идеальный, мифический юго-восток.

Водитель надел черные очки и включил радио. Треск был чудовищный. Но, видать, ему это нравилось, потому что он увеличил громкость. Сквозь магнитную бурю прорывались обрывки последних известий из Варшавы. Словно погоня, memento[3]или призыв.

Спустя час мы были в Гардлице. Солнце исчезло. Туч не было, но казалось, будто кто-то выкрасил небо жидкой белой краской. Поддувал теплый, липкий ветер, от которого можно спятить. Мы накупили кучу разных сигарет. Прочитали плакат: «Катынь, Козельск, Осташков,[4] – автобусом за два дня».

– Дешевка. Всего три сотни, – заметил я.

– Конкуренция, – сказал Василь.

Потом мы сели в следующий автобус, туда влезли также многодетное семейство, трое трезвых граждан, и через полчаса Бандурко объявил:

– Вот теперь мы по-настоящему выехали из любимой страны.

5

Когда я проснулся, было серо и холодно. Василь сидел у погасшего костра и, тихонько позванивая пряжками, обувал солдатские ботинки. Мои лишь чуть просохли.

– Ну ты и силен спать!

– Да я уж совсем дошел. Последние дни в городе глаз не мог сомкнуть, – ответил я.

Мы вышли в синеватый полумрак. Поломанные жерди ограды да наши вчерашние следы – вот и все, что тут было. Цепочка нерегулярных дыр в снегу поднималась вверх по склону и терялась в молочно-чернильной взвеси из снега и воздуха.

– Дойдем до леса и там подождем, когда станет светло.

Я ничего не ответил, просто не хотелось поддакивать. Через несколько минут мне уже стало тепло. Я подобрал горсть зернистого снега и стал осторожно кусать. У него был вкус сосулек, вкус наших хрупких кинжалов. Мы использовали их для кратких театральных поединков. Оружие ломалось уже при первой схватке, превращалось в леденцы. Ксендз в черной сутане выходил из низенького строения и кричал: «Третий класс, на занятия! Быстрей, быстрей, а то письки отморозите!» Мы усаживались за парты из некрашеного дерева; слои древесины от многих тысяч прикосновений обрели гладкую, стеклянистую структуру; мы сидели и зачарованно наблюдали за тем, как за сорок пять минут ксендз опоражнивает пачку сигарет наполовину. И из-за этих голубоватых клубов каждения текла к нам теодицея, пронизанная смелыми уподоблениями, что-то о Боге как о хлебе, но, упаси Господи, не как о колбасе, «потому что, черт побери, без колбасы можно обойтись, если только ты не Малиновский, сиречь будущий безбожник».

Я никак не мог привыкнуть к виду нашего ксендза во время богослужений. Там он не курил и не жестикулировал. Умер он от курения, алкоголя и чрезмерного темперамента.

Я почувствовал, что горло у меня занемело, и отбросил остекленевший комок. Мы миновали можжевельники. Остановились среди первых деревьев. Долину внизу наполняли клубы тумана. Ветер рвал его, гнал, загонял в крутые ущелья на противоположном склоне, где текли ручьи.

– Видишь, внизу проходит дорога. Нам придется перейти ее, заодно поглядим, есть ли какие-нибудь следы.

Через полчаса мы спустились по крутому склону между поваленных ветром буков на берег речки, верней, к слиянию двух речек.

– Вон та, слева, это Угриньский, а справа Черный Поток. Нам надо идти направо. Причем по воде. Так что пойдем по Черному. По сути эта долина – тупик. Когда-то тут была дорога, точней сказать, тропа, но произошел оползень. Так что посуху пройти не удастся.

Мы вошли в речку и переправились на другой берег. Течение было будь здоров. Глубина изрядно выше колен, и нас едва не сбило с ног. На берегу Василь остановился:

– Видишь, тут вот брод и дорога к лесной сторожке.

Никаких следов не было. Вообще ничего.

Мы повернули направо и пошли вдоль Черного Потока то по воде, то прыгая с камня на камень. Однако акробатика эта здорово замедляла продвижение, и в конце концов мы плюнули и дальше брели по колено в воде. Как-никак это был конец наших блужданий. Через какое-то время Василь счел, что мы можем вылезти на берег. Дальше мы шли по дну узенькой сужающейся долинки. Речка еще раза три преграждала нам путь, потому что текла она извилисто. А потом я почуял дым. Василь глянул на меня, усмехнулся и кивнул:

– Ну, еще с километр.

Долина все сужалась, и наконец склоны ее сошлись. В самом ее остром конце стоял почти невидимый, скрытый несколькими елями пастушеский балаган.

– Красивое место, – сказал я.

– Тихое. Вот летом тут действительно красиво.

Снег перед входом был истоптан.

– А вот отливать могли бы и подальше, – буркнул Василь при виде желтых дыр в снегу.

В балагане было полутемно и дымно, и мы не видели ничего, кроме костра. Поднялась какая-то фигура и пошла к нам. Это оказался Гонсер. Веки у него были красные, лицо серое, однако он улыбался своей обычной улыбкой чуть-чуть исподлобья.

– А мы со вчерашнего дня ждем вас. Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного. Навигационные приборы малость забарахлили. Пришлось заночевать тут неподалеку.

За спиной Гонсера стоял Малыш и закрывал собой все пространство балагана.

– Голодные?

– Немножко ухайдакались, – сказал Василь. – Дорога – сплошная мокреть.

Мы уселись у выложенного камнем огнища. В свисающем с проволоки красном котелке бурлила вода. Буковые чурки давали такой жар, что усидеть рядом было невозможно.

– Кофе?

Малыш налил в алюминиевые кружки кипятку, сыпанул растворимого.

– Сахара нет, – сообщил он и показал початую бутылку спирта «Рояль», – но зато есть это.

– Вот уж дерьмо, – покачал головой Бандурко.

В одной руке я держал кружку и пил, а второй развязывал шнурки на ботинках. От них шел пар, и ногам стало горячевато.

А потом, когда кофе чуток остыл, я подлил в кружку добрых полсотни грамм этой контрабандной отравы. Гонсер подал нам по ломтю хлеба, указал на кусок сала, висящий в дыму над огнищем, и вручил нож. Я жрал, чавкал и отодвигал босые ноги от огня. А Гонсер рассказывал:

– Тут после пастухов много дров осталось. Наколотые, сухие. Ночью, если побольше положить в огонь, вполне сносно. Даже ведро для воды нашлось. Вот топор бы не помешал. А если еще щели позатыкать, вообще дворец будет. Я бы притащил с реки камней, обложил бы кострище, чтобы вроде печки было. Камни бы тепло держали, а то под утро просто колотит от холода. В будке рядом я даже гвозди нашел. Вилы были, лопата…

– Вас никто не видел? – прервал его Бандурко.

– Да вроде нет. Разве что кто-то из деревни мог нас увидеть. Из автобуса вышли только мы. Он повернул на Незерку или как там ее. А мы пошли прямо. Да мало ли куда мы пошли… Около заброшенной усадьбы свернули в лес. Как раз в том месте дорогу, видно, переходили олени, потому что так было натоптано, точно целое стадо свалило с горы. Поначалу мы даже заметали свои следы ветками. А потом плюнули. По краю леса пришли сюда. Часа за три…

Василь еще о чем-то спрашивал. Но я уже не слышал. Я залез в черный спальный мешок, свернулся клубочком и, засыпая, подумал, что перед сном не покурил.

6

– Но ведь нельзя же было так, Гонсер, сам знаешь, ты же сам мне это говорил. Если подумать, так я ведь вовсе тебя не уговаривал. Тогда в кабаке Костек смеялся, что я о смерти говорю. Да еще так. А как я должен был говорить, чтобы хоть кто-то обратил внимание? Ведь мы каждый день говорим о смерти. «Доброе утро, мама. Доброе Утро, папа», – а это и означает смерть. Каждое движение зубной щетки, каждый пузырь мыльной пены приближает тебя к ней. И что же, мне надо было выдать вам такой рассказик? О крысе, о жучке-древоточце, что грызет наши – ваши дни? Гонсер, мне вовсе неохота стенать и предаваться излияниям. Ну, скажем, вполне возможно, что я хочу умереть без помощи той самой зубной щетки, может, хочу, чтобы кто-то это увидел, потому что мне не дает покоя страх, а я не желаю умирать от страха, что, кстати, не самое худшее, если тебе грозит смерть от отвращения. Гонсер, жалкий ты бедолага с кейсом и в шузах за миллион злотых, да посмотри хотя бы на себя. Все вы сдохнете или взбеситесь, когда все, что нужно сделать, будет сделано. Но поскольку такая возможность исключается, вы сдохнете или взбеситесь задолго до конца хотя бы потому, что конца никогда не будет видно. Конец один, но вы своими глупыми головами этого понять не можете. Мне тридцать два, я был пианистом и педерастом, потом читал книжки и ходил по улицам и верил, что являюсь образом и подобием. Особенно тогда, когда мне кто-нибудь врезал. Потому что тогда я страдал, а никакое другое уподобление в голову мне не приходило. Что ты сказал жене?

В спальнике было тепло и темно. Я чувствовал душный запах собственного тела. Когда мама закутывала меня одеялом и уходила, я тут же начинал воображать любимые свои картины. Вот моя кровать проплывает сквозь непогоду, снег, дождь, дрейфует по холодным волнам какого-нибудь северного океана, а кругом ветер, стужа, тьма. А я при этом в полной безопасности, спрятался под одеялом, и даже слабенькое дуновение не проникает в нагретую нору.

Именно такое чувство было у меня сейчас. Я пребывал в коконе, в наименьшем из возможных пространств. И я пернул, чтобы отогнать все злые силы. И слушал.

– Да ничего особенного. Сказал, что устал и хочу на несколько дней уехать. В горы. Что у нас в горах есть знакомые.

– Где-нибудь здесь?

– Нет. За Пшемыслем.

– Не. мог, что ли, сказать ей правду?

– Какую правду? Что еду играть в партизан? Надо же соображать, Василь.

– А если погибнешь?

Мне очень хотелось увидеть лицо Гонсера, но я не смел пошевельнуться, высунуть голову, даже вздохнуть. И мне оставалось только представлять себе, как он глядит на Бандурко и его обеспокоенные глаза замирают под очками и выискивают в лице Василя признаки насмешки, иронии – словом, чего угодно, что противоречило бы однозначному смыслу этих слов.

– В лесу, что ли?

– Да где угодно, Гонсерик.

– Ладно, хватит трепаться. И не пей больше этой отравы. А то я не врубаюсь в твой юмор.

– Нет, Гонсер, смерть – это очень серьезно.

Они замолчали. Я услышал, как стукнула кружка, потом раздалось бульканье спирта и воды, которой развели спирт. В костре сдвинулись прогоревшие поленья, на нашу хижину свалился какой-то заплутавший порыв ветра. В конце концов Гонсер не вынес паузы, которую специально для него выдерживал Василь.

– Давай? Чего ждать, пока остынет.

– Давай. И дай мне твоего «Кэмела», а то мы накупили какого-то говна.

Голову даю на отсечение, что в этот момент Василь послал Гонсеру свою неподвижную улыбку, в которой принимала участие одна только верхняя губа, приоткрывающая ряд ровных желтоватых зубов. С непривычки улыбка эта здорово действовала.

– Да, погибнешь в лесу, а мы тебя отыщем. Или сам отыщешься. Что-нибудь в этом роде.

– Хоть бы погода переменилась. Выглянуло бы солнце. Тогда можно было бы сходить куда-нибудь в поход. Ты говорил, что мы будем ходить в походы.

– Походим, Гонсерик, еще как походим, и независимо от погоды. А сейчас самое лучшее – это завалиться баиньки.

Я подождал, когда закончится возня, все улягутся, потом дождался, когда их дыхание станет ровным и спокойным, и только после этого высунул голову, а потом и вылез из спальника, нашел спирт и «Кэмел». Снова залез в спальник. Сделал большой глоток спирта, от которого у меня перехватило дыхание, закурил, положил под голову буковое полешко и опять залег. Гонсер спал, свернувшись клубочком, и его волосы смахивали на ком ваты, вылезший из драного одеяла, в которое он завернулся. Бандурко и Малыш спали по ту сторону костра. Их заслонял огонь.

Выходит, мы были партизанским отрядом под командой Василя Бандурко. Мужики за тридцать, обремененные потомством и частично женатые. Жена Гонсера в это время, вероятней всего, усаживалась перед телевизором, чтобы посмотреть «ньюсы» с востока и с юга: на обремененных семьями мужиков за тридцать. Смотрела, как они плашмя падают на землю и ползут среди развалин, а маленькие облачка пыли отмечают места попадания пуль калибра 7,62 в стены домов либо в плиты тротуара. Из мешков течет песок, из-под шлемов струится пот. Или на то, как те же самые мужики медленно идут среди руин, перешагивая через обломки и трупы. «Калашниковы» они держат одной рукой, стволом вверх. Почти все они темноволосые, словно смерть и озверение обходят блондинов стороной, словно блондины – это какая-то ангельская раса, населяющая те регионы земли, в которых умирают не перед экраном, те места, где царят тишина, антисептика и стыдливость. Жена Гонсера – тридцатилетняя блондинка с ногами средней длины и чувствительным сердцем, а потому ненависть ее ужасает. Когда солдаты уйдут, когда серьезные типы в костюмах подтянут манжеты и умоют руки, она отправится в отделанную светлой сосною кухню, где стоит посуда и всевозможные агрегаты из красного, желтого, черного пластика, и приготовит себе ужин: ломтик хлеба, сладкий красный перец, молоко, возможно, какой-нибудь сок. Потом возвратится в комнату, поставит все это на низкий столик со столешницей из дымчатого стекла и сядет, подогнув ноги, в глубокое кресло; под разошедшимися полами вишневого халата тонкая прямая линия между стиснутыми бедрами идет от белых круглых колен и теряется в тени подбрюшья, но сегодня ничего уже не произойдет, так что остается только книга: «Визионер из Кентукки», «Организм и оргазм», «Оздоровляющий самомассаж», «Тайны тибетских лам». Однако после нескольких страниц она откладывает каждую, выходит в кухню, приносит пачку соленых орешков и щелкает пультом, чтобы посмотреть, что там слышно у Дайси и Рика. Когда серия кончается, она идет в ванную, возвращается, залезает под одеяло – спать, а радио передает беседу о разбитых сердцах, и худой шаман эфира выбрасывает из себя сотни слов, забывая, что исповедники вообще-то молчат.

Итак, мы – партизанский отряд под командованием Василя Бандурко, хотя Гонсер, наверное, предпочел бы, чтобы командовала его жена.

– Послушай, ничего особенного, мы просто сбежим на недельку-другую. Я знаю такое место, что, если кто-то и вздумает нас искать, все равно ни за что не найдет. Спрячемся среди лесов, в горах, будет темно, холодно и пустынно. Нам придется добывать себе жратву. Там до ближайшего магазина километров десять, но в ближайший ходить нам будет нельзя.

Он шел чуть позади меня, и мне приходилось наклоняться, чтобы его слова попадали мне в уши. Было пять, происходило это на Маршалковской сразу за площадью Конституции, поэтому идти рядом не получалось. Вот он и бежал, наклонившись чуть вперед, и кричал мне про то, что задумал. Я вылез на Спасителя из «девятнадцатого» и увидел, как он выходит из-за колонн гастронома и устремляется в мою сторону, словно управляемый слепой снаряд. У меня даже не осталось времени удивиться.

– Не смейся, не смейся. Это вопрос инстинкта и веры. Убедить тебя я ничем не могу, у меня просто нет никаких рациональных аргументов. Ну на что ты сейчас способен? А через год, через два? Живешь, как клошар, и твердишь себе: так устроен мир. Потому что живешь ты, как клошар, и сам знаешь это, только помойка у тебя чуточку получше и голод твой другого свойства. Уцепился за эту газету, где ты по-настоящему никому не нужен, и впариваешь туда всякую фигню про то, как русский откусил ухо чеченцу, кашубы после бурного голосования выбрали самую красивую задницу, а продавец дырявит гондоны, потому что Господь Бог избрал его для борьбы со злом…

Он лавировал, как на слаломных лыжах, и говорил, говорил. Его серо-зеленое длинное пальто развевалось и задевало прохожих.

– …чем отличается то говно от этой улицы? – И он бросил взгляд вдоль Маршалковской, уставленной ларьками, столами, раскладушками, выстеленной нищими и покойниками в адидасах. – Мое сердце огромно, и я люблю все эти морды, мое сердце огромно, потому что вместо ненависти оно переполнено презрением и любовью. И я плачу, потому что и мы встанем в эту очередь, которая никогда и нигде не кончится, ведь конец света – это выдумка, и апокалипсис тоже выдумка, а если он и наступит, то эти скоты его даже и не заметят, голод их не коснется, так как они будут пожирать друг друга, пока предпоследний не схавает последнего… пока земля не остановится и не стряхнет с себя всех этих паразитов. Вспомни, как мы тут ходили десять лет назад, пьяные, измученные и одинокие, вспомни, как я выволок тебя из «Сюрприза», нет, этого ты помнить не можешь, из «Сюрприза», которого больше нет, приволок на себе на стоянку такси, а там было пусто, темно, дул ветер, и я затащил тебя во двор около кино и стал ждать, когда ты очухаешься. Мы были бедные, серые, отравленные дешевым алкоголем, но мы были способны найти все места, которых сейчас нет. И все вокруг были такими же, отравленными, бедными, но мы могли… даже не знаю… мы могли все…

И тут я ему сказал, что иду к Малышу, и предложил пойти со мной и напиться, но он только махнул рукой и двинул, вжав голову в плечи, в провал подземного перехода; кто-то толкнул его, но, похоже, он даже не обратил на это внимания.

7

Ночью ветер прекратился. Когда утром Гонсер толкнул дверь, его фигура исчезла во вливавшемся свете.

– Парни! Вставайте и посмотрите!

Между зеленью ближних елей сияла чистейшая лазурь, а в хижину врывались косые солнечные лучи, и мы увидели пляшущие в стылом воздухе нашего шалаша пылинки. Ну прямо как в июльский день. Малыш лежал отвернувшись, и на фоне его спины сидящий Василь в черном свитере выглядел маленьким и каким-то беспомощным. Он тер покрасневшие глаза. Ветер, дым, а теперь свет – похоже, ему никогда не избавиться от конъюнктивита.

– А это тоже осталось от гуралей![5] – крикнул Гонсер, размахивая погнутой закопченной сковородкой. Мы еще только выбирались из своих лежбищ, а в хижине уже горел огонь, на трофейной сковородке скворчало сало, над водой в котелке поднимался пар.

– Кофе будет через пять минут!

Гонсер был истинный харцер.[6] Кому-то нужно им быть. Василь сидел на корточках у огня и бездумно грел руки. Малыш вышел, и я последовал за ним: не переношу этого харцерского громогласного ликования.

Было тепло. Прямо как в марте. Наверху, над нами, на стволах буков играли серебристые отблески. На склоне за рекой ярусами высились пихты, лишь иногда просвечивали ели, и только на самом верху на фоне неба чуть вырисовывались черные обнаженные кроны. Долина была совершенно плоская, кое-где на ней росли купы кустарника и одичавшие, мохнатые от мха яблони. Мы обогнули хижину и двинули в сторону реки, а потом пошли вверх по течению, пока не оказались перед глубоким многометровым обрывом, преградившим нам дорогу. Река завладела узкой полоской земли и прижалась к вертикальной стене из огромных скальных глыб. Из трещин вырастали тонкие побеги грабов. Несколькими метрами дальше виднелось нечто наподобие тропки – узенькая полка, прилепившаяся к стене. Сейчас вода в реке была темно-зеленая и прозрачная. Большущие вырванные из стены глыбы образовали небольшой водопад. Прыгая по ним, можно было перебраться на другую сторону. Что мы и сделали. Тот берег был низкий и поросший ольхой. Малыш кивнул в сторону ольшаника:

– Что-то там происходит.

Мы пошли туда и через минуту увидели между черными деревьями стаю ворон и воронов.

– Падаль, – пробормотал Малыш.

При нашем приближении птицы взлетели и с карканьем закружились над нами.

Это была лань. Верней, скелет лани, бело-розовая хаотическая конструкция. Клочья бурой шерсти, разбросанные на снегу, создавали ощущение какого-то омерзительного неряшества.

– Она не сама подохла, – сказал Малыш. – Что-то, видно, с ней случилось.

Он поддел носком скелет, пытаясь перевернуть его.

– И вовсе не птицы ее так обожрали. Птица ногу не унесет. Видишь?

Действительно, одной задней ноги не было.

А потом мы увидели, что передняя сломана сразу под коленом.

– Наверно, волки. Видимо, они гнали ее на этот обрыв. Она прыгнула, сломала ногу, и тут они ее и прикончили. Такую кость ни одному зверю не перегрызть.

Мы пошли обратно, а вороны и вороны только этого и ждали. Они взлетели с деревьев и, каркая, опустились на место пиршества. Я обернулся, намереваясь чем-нибудь кинуть в них, и в тот же миг увидел среди них птицу, белую как снег. То был большущий, больше их всех, белый ворон. Он слетел последним, опустился в середину стаи и исчез в ней. Несколько птиц вспорхнули, освобождая ему место. Я мог бы поклясться, что на миг его клюв блеснул на солнце. Я глянул на Малыша. Он смотрел в ту же сторону и щурил глаза.

– Ты видел? Видел то же, что и я?

– Что-то видел. Но полной уверенности нет, – неспешно произнес он, не сводя глаз со стаи.

Мы повернули обратно. С возмущенным карканьем птицы взлетели. Черное их облако рассеялось в темных кронах деревьев.

– Малыш, а сейчас?

– Сейчас нет.

– Но ведь не может так быть, что это нам примерещилось.

– Если двум людям одновременно видится то же самое, это означает, что оно действительно существует.

– Галлюцинации не заразны. Скажи, что ты видел?

– Птицу. Белую. Но здесь не водятся белые птицы таких размеров. А она была совершенно белая. Ни единого пятнышка, ни одного темного перышка…

– У нее блестящий клюв, но, может, это был отблеск солнца, – прервал его я.

– Этого я не заметил. Она была белая как снег. И большая. Ворон. Corvus corax. Всеядный. Не каркает. Каркают вороны. Вполне возможно, это просто альбинос. Но остальные птицы тогда заклевали бы его или прогнали… если только он не самый сильный среди них… Corvus corax albus. Не будем никому про это рассказывать, ладно?

У Малыша иногда возникали странные идеи. Впрочем, у нас у всех в последнее время возникали странные идеи. Он опередил мой вопрос.

– Понимаешь, мозг Василя последнее время работает, как мозг суеверной бабы.

Но мозг Василя вовсе не работал, как у суеверной бабы. Его можно было заподозрить в чем угодно, но только не в суеверии. Малыш говорил о себе. В конце концов, он был единственным самоубийцей среди нас. Причем дважды самоубийцей. Но разве такое большое тело могло прекратить существование через самоубийство? Оно просто-напросто было слишком большое, и способы, придуманные обычными людьми, тут давали осечку. Не исключено, что именно размеры тела, его огромность и поверхность позволяли Малышу принимать все те сигналы, которые мы попросту не регистрировали. Струны лопались. А Малыш был такой громадный, что, попадая в самую большую дыру, задевал ее края и, как паук, мог соединить, отремонтировать сеть, завязать узелки, заштопать бездну, меж тем как все прочие люди летели в нее и падали, переломанные, разочарованные, исполненные отвращения, оттого что мир сыграл с ними такую злую шутку.

А вот однажды Малыш заглотнул двадцать таблеток люминала, запил четвертинкой водки и спал три дня, а когда на четвертый проснулся, то почувствовал, что наконец-то выспался.

– Просто я мало их принял, а потом повторять как-то уже не хотелось. Я чувствовал себя потрясающе отдохнувшим, выглянул в окно. Люди неслись точно так же, как и тогда, когда я ложился. И я подумал, что сэкономил себе немножко времени, – рассказывал он во время одной из наших неспешных ночных попоек.

Мы всегда покупали одну бутылку и, как только она заканчивалась, выходили за другой, а потом за следующей, чтобы проветриться и вообще иметь повод куда-то выйти. Последнюю бутылку мы приканчивали около шести утра, в самый раз, чтобы опять выйти, но только уже на балкон и полюбоваться Страшным Судом и Восстанием Из Мертвых в грандиозном масштабе самого большого перекрестка в городе. Как у средневековых примитивистов, из бездны вылезали махонькие фигурки, отбрасывали крышки и покровы, электрические трубы играли побудку на дальних окраинах, и не хватало только охеренных весов на шпиле Дворца науки и физкультуры. А потом подкатывали трамваи «Fa» и «Сахар укрепляет», воскресшие загружались, как вертикальные мумии, и ехали навстречу приговору.

Малыш отправился на кухню, поджарил гренки, приготовил полведра скверного кофе, а потом с улыбкой спросил, не хочу ли я послушать про то, как он вешался.

– Понимаешь, это было в доме старой постройки. Короче, я слишком высоко там все пристроил, и когда кожаный ремень лопнул, то я себе вывихнул ногу. Если бы потолок был пониже, я бы только ушибся и начал бы все снова. А тут такая боль, что всякая охота вешаться у меня прошла. Да и кому придет в голову кончать с собой, когда нога на глазах распухает. Можешь мне поверить, ничто так не возвращает желания жить, как облом с самоубийством.

Так что Малыш был для меня экспертом в вопросах жизни и смерти. Никого, кто по этой части был бы лучше его, я не знал. Свое тяжелое тело он переносил из кухни в ванную, из ванной в комнату со спокойной отрешенностью. Словно ничего уже не ожидал, словно действительность раскрыла ему все свои ловушки и загадки.

Жил он иногда один, но чаще всего с девицей, у которой от него был ребенок. С маленькой скандальной язвой. Когда терпение у него лопалось, он поднимал ее под локотки и выставлял на лестничную площадку, после чего запирал дверь изнутри. Некоторое время она пинала ногой дверь и ругалась. Ни разу он не пробовал выставить ее через окно. Хотя я несколько раз советовал ему проделать это. На следующее утро она возвращалась, тихая и смирная. Малыш давал ей шлепка по заду и спрашивал, как она себя чувствует. И все оставалось по-старому, потому что, помимо скандальности, у нее была масса достоинств. Просто-напросто горе легче переносится в одиночку. В то утро, когда Малыш рассказал о попытке повеситься, а может, и в другое, мы, опасаясь надвигающейся трезвости, соображали, как бы лучше использовать свободную квартиру. Обзвонили нескольких девушек, но либо у них не было времени, либо их не было дома, либо они слишком хорошо знали нас. В равной степени отпадали те, У кого не было финансов. Малыш нес в трубку сплошные охальности, чтобы произвести селекцию уже на начальном этапе, и только при звонке по последнему номеру – одной нашей старой знакомой, такой же безнадежной, как мы сами, подмигнул мне, а по телефону заговорил о спиртном. Мы заполняли ожидание кофе, но все равно звонок в дверь вырвал меня из дремоты.

Ее лицо было похоже на лицо святой Терезы с картины Кранаха, а плащ – на все другие плащи из шикарного магазина на первом этаже. Пока она протискивалась сквозь грязную и длинную, как кишка, прихожую, весь этот шик сползал с ее плеч и видны были только торчащие буфера под серым платьем.

– Когда-нибудь она наложит на себя руки, – так сказал мой эксперт год или два назад.

Она вошла с робкой, отчаянно решительной улыбкой, с какой она входила всюду и всегда. Поставила на стол две бутылки кошерной водки, а я взял ее пальто и чувствовал себя так, словно сдираю с улитки ее ракушку. Пили мы из маленьких рюмочек, чтобы не бежать сразу за следующими бутылками. Пили мы угрюмо и весело. Малыш лежал, а мы сидели. Звенели трамваи. За стеной играли «Польские орлы». Полдень, должно быть, уже миновал, потому что солнце светило прямо в окна и солнечные лучи оставляли на стеклах грязные полосы. Потом Малыш встал и сказал, что выходит на полчасика. Когда он вернулся, мы сидели в тех же позах. Потом вышел я, но в ванную, прихватив сигареты, рюмку и книжку, которую я даже не раскрыл. Потом уже никто не выходил. Время от времени кто-нибудь из нас засыпал. Наши лица были неподвижны. В глазах у Каськи была пустота. Взгляд Малыша перемещался по мебели и вещам, словно камера в каком-нибудь авангардистском фильме. Тела наши жили жизнью механизмов. Где-то на грани ночи, когда уличный шум достиг отчаянно карнавального напряжения, мы утратили способность ощущать. Кожа и нервы огрубели, как будто были предназначены для неких гигантских тел, для китов или носорогов.

– Я должен подключиться к электричеству, – объявил я из-за спины Каськи.

Малыш даже не отвел взгляда от телевизора: показывали не то мессу, не то какое-то рукоположение, а он большой охотник до таких передач. Он лишь буркнул:

– Лучше ее подключи.

– Ага, – согласился я и возвратился к той деятельности, которая, как я надеялся, приведет меня к цели. В конце концов, независимо ни от чего должна же быть какая-то цель, что-то, что позволит передохнуть или начать все сначала.


Каська выскользнула посреди ночи. Бросила наши полуспящие тела и ушла. Наверно, с той же извиняющейся улыбкой, с какой и появилась. Улицы, которыми она возвращалась, были пустынны, переполнены ветром и тем ночным запахом, какой устанавливается, когда город пытается избавиться от дневных ядов. Пустынными были такси, лестничная площадка, почтовый ящик, и замок, и квартира с ненужным ароматом косметики.

А когда мы дождались ее ухода, кто-то из нас, несомненно, отправился за очередной бутылкой, потому что надо же нам было как-то заснуть.

8

Кто бы мог подумать, что в залитом жирком, пухлотелом Бандурко столько силы. Он опередил нас метров на двадцать и теперь дожидался, когда наше прерывистое, одышливое дыхание придет в согласие с его глубоким и ровным – хоть и немножко свистящим – посапыванием.

Странная это была гора. Мертвый лес. Голые, без ветвей стволы сосен с остатками порыжевших крон стояли в геометрическом порядке, отбрасывая регулярную сетку тени. Остекленевший твердый наст хрустел под подошвами, и нам казалось, что наши шаги пробуждают эхо в безветренном, залитом солнцем пейзаже. Уже два дня стоял мороз, и на небе не было ни облачка. Ночью доходило, наверно, градусов до пятнадцати ниже нуля. Вода в ведре замерзала, хотя Гонсер заткнул все щели. Мы сделали нечто наподобие печи или очага. Выглядело это как куча камней, как пещера, в которой горел огонь. Гонсер, с энтузиазмом занимавшийся хозяйственными работами, сложил из камней, скрепляя их глиной, что-то вроде метровой трубы. Прямо тебе робинзонада. Украденных спальников явно не хватало, тем не менее мы, сбившись вместе бок о бок, кое-как дотягивали до утра в полусне-полубодрствоваиии, но был в этом и некий плюс: тот, кто полубодрствовал в наибольшей степени, подбрасывал в огонь дровишки.

Бекон с луком, хлеб, кофе, немного чеснока – не самая худая диета. Я вспомнил про сардинки. Наверно, их употребили на закусь в какой-нибудь тариобжегской малине. Приятного аппетита.

Зато дни стояли теплые. Мы сидели у южной стены в одних рубашках. Сигаретный дым неподвижно стоял в воздухе. В зарослях чертополоха прыгали птицы – алые огоньки среди сухих листьев. Склон, к которому примыкала хижина, был покрыт старым высокоствольным буковым лесом. Однажды я увидел серпу: она пробегала метрах в пятидесяти выше. Я даже слышал, как оледенелый наст крошится под ее копытцами. Река едва журчала. На ее берегах нарастал лед.

Мы сидели у южной стены и покуривали. Метрах в десяти от нас суетились птицы. До нас доносился сухой шелест, когда они добирались до семян чертополоха. А может, это был дурман. Хотя птицы были слишком резвые и подвижные, не похоже было, что они наклевались черных семян дурмана, в которых полно атропина.

– Pyrrhula pyrrhula, – произнес Малыш. – По-русски «снегирь».

В полдень, когда стало почти жарко и из-за белого блеска приходилось щурить глаза, Василь встал, надел куртку и сказал, что хочет нам кое-что показать. Мы пошли вверх по течению реки, обогнули обрыв, поднялись на высокий берег и оказались в сумрачном туннеле: между грабами тут росли молодые елки, а высокие, почти отвесные склоны скрывали солнце. Подошвы даже на сантиметр не проваливались в снег. Бандурко повернул от речки и стал подниматься по крутизне. Мы карабкались чуть ли не на четвереньках. Потом грабовый лес закончился, склон переломился, и мы оказались на широкой плоской вершине, поросшей высокими старыми пихтами. Все, что могло помешать нам при ходьбе, укрывал смерзшийся снег. Лишь иногда приходилось перепрыгивать через упавшие деревья, которые обнажила оттепель. Когда же мы вышли на противоположный склон, пихты сменились буками. Спуск был жутко крутой, однако подошвы держались на шероховатой белой шкуре, каблуки вырубали маленькие ступени. Порой нам даже удавалось догнать Василя. На дне долины мы переправились через неширокий зеленый ручей, а потом начался этот мертвый геометрический лес, и нужно было следить, чтобы не наступить на скрещивающиеся линии тени, точь-в-точь как когда-то в детстве на стыки между тротуарными плитами.

Я шел за Василем, за мной Малыш, а Гонсер топал в хвосте. Почти у самой вершины я остановился и обернулся. Очередные хребты выныривали друг из-за друга, как стадо китов или других стократ более крупных и спокойных существ. Поближе зеленые, потом темно-синие, а те, что в конце, что замыкают горизонт, бледно-голубые. И ничего больше, никаких признаков дорог, домов, попросту ничего, только плавные возвышенности, тянущиеся до края света. Малыш с Гонсером догнали меня, и мы молча стояли втроем, дыша, может, немножко чаще, чем обычно, и от глаз к вискам у нас, хотя солнце светило нам в спину, отходили морщинки.

– Так бы взял и полетел, – промолвил Малыш.

– Или, еще лучше, посидел. Человек должен больше сидеть, – отозвался Гонсер.

Но ни одно из этих желаний исполнить не удалось, потому что сверху раздался негромкий свист. Мы продолжили подъем и через некоторое время увидели Василя. Он стоял на дне котловинки. У этой горы не было обычной округлой вершины, вместо нее – впадина, что-то вроде кратера вулкана или места, куда шарахнул метеорит. Этакая овальная тарелка размером со стадион, с футбольное поле, и внизу, в центре этого футбольного поля, стоял малюсенький Бандурко и махал руками. Потому-то мы его и заметили. Стой он неподвижно, его можно было бы принять еще за один куст можжевельника или за карликовую сосну. Мы спустились к нему, и он указал нам на лежащую неподалеку палку:

– Смотрите, что я нашел.

Мы подошли к палке. Однако это оказалась не палка, а напрягшаяся, вытянувшаяся змея. По всему телу у нее бежал темно-коричневый, почти черный зигзаг, оставив свободным только голову с темным пятном, напоминающим силуэт то ли человека, то ли лягушки.

– Она дохлая, – успокоил нас Бандурко.

– Само собой, дохлая, какая же еще она может быть, – бросил Малыш и присел на корточки. Он взял за хвост замерзшую рептилию и внимательно присмотрелся. Постучал пальцем по затвердевшей чешуе. – Этот зигзаг называется лента Кина, – сообщил он.

Я взял у него змею. Она была твердая. Гонсер, когда я подсунул ему этот тотем под нос, с отвращением отпрянул.

– Это не для меня. У меня слишком католическое воспитание.

– Все католики, Гонсер, трусы, – сказал Малыш. – Боятся, что какой-нибудь игуанодон мог выебать их прабабку. Или, не приведи Господь, змей! Ужас… Отсюда и пошла идея персонального Бога. Это как-то придает уверенности, да? Ох, погубит вас гордыня.

– Да вовсе я не католик, – отвечал Гонсер. – Так, какие-то ошметки в голове.

Малыш махнул рукой и сказал:

– Это тебе только так кажется. Все мы ими остаемся. С этим лучше смириться. Будешь спокойнее спать.

– Хватит вам чесать языками. Пошли, – поторопил нас Бандурко. – Отсюда надо валить. Скверное тут место. Слишком открытое, и вообще. Иногда тут охотятся.

– На кого? – спросил я, чтобы что-то сказать.

– На волков да на лис. Сейчас увидите. Летом сюда свозят падаль. Кусок коровы или лошади. Сейчас не видно, а когда снега нет, вся эта долинка белая от костей. Черепа с рогами, конские копыта, до фига всего, и смрад такой же, как на колбасном заводе в Жерани.

Я сунул застывшую змею в развилку между сучьями сосенки, и мы двинулись дальше. Спустились на самое дно амфитеатра, а потом стали подниматься на противоположный склон. На краю леса среди пихт стоял скрадок. Заметить его было нелегко. Дощатая будка крылась среди крон, а четыре столба были из неошкуренных сосновых бревен. Немножко странно выглядела только лесенка. Внизу не было ничьих следов. Мне захотелось покопаться в снегу. Уж точно под ним валялись цветные гильзы для дробовика. Красные, синие, желтые с черной фигуркой зайца или куропатки и желтым фланцем из латуни – матового, нищего золота.

Когда-то давным-давно я ездил на каникулы к деду и бабушке, которые жили на реке Нарев. Там на разливах, похожих на зеленую дельту, гнездились стаи птиц. Кряквы, чирки, чомги, выпи, крохали, цапли. Все они укрывались в тростниках, в бескрайних зарослях ивняка. А мы выслеживали воскресных охотников. Босоногие деревенские мальчишки и я, горожанин в кедах. Мы следили за ними. Дожидались, когда они отстреляются, продырявят небо и уйдут либо уплывут на лодке, и тут же бросались к куче истоптанного камыша, к кусту лозняка, отыскивали, ползая на четвереньках, разноцветные сокровища, пропитанные запахом пороха. Уже не помню, какого цвета были патроны с дробью на уток.

С разлива мы возвращались песчаной равниной. Было в ней нечто от огромности пустыни. Плоская, поросшая купами осоки, почти бездревесная, если не считать нескольких гигантских, наполовину засохших одиноких тополей, стоящих далеко друг от друга. Мы обходили коровьи лепешки и обменивались этими гильзами. Само собой, выше всего ценились гильзы от патронов на кабана или оленя. Но они были редкостью. Никто в тех местах не видел кабана или оленя, и уж точно никто не подстрелил. Следующими шли патроны с дробью на зайца, а в самом конце – на птицу. Я был бедняком, обладателем всего лишь нескольких старых вытертых гильз, выменянных уж не помню на что. Пацанята с пшеничными волосами неизменно опережали меня. Робость мешала мне вынюхивать на четвереньках добычу и драться за нее. И хоть мне страшно хотелось, но я так ни разу и не решился.

9

Василь сказал, что Костек приедет пятнадцатичасовым краковским автобусом.

Однако он не приехал. И я был в недоумении, что мне делать. Потом решил, что надо подождать следующего автобуса, который приходит в семнадцать тридцать. Опоздать может каждый. Вот я и ждал, бродил вокруг рынка, заглядывая в местные магазинчики. В спортивном я приобрел большой красный рюкзак без каркаса и запихнул в него два спальника. Они были тонковаты, но других не оказалось. В пустой, выложенной зеленым кафелем мясной лавке я затарился тремя килограммами бекона, несколькими банками консервов и кабаносом – для разнообразия и потому что он легкий. Ощущение в этой лавке было, как будто ты в бане или в бассейне; на серебряных крюках висели красно-белые куски туш, кассовый аппарат и весы тоже были серебряные. В первом встреченном магазине с манекеном в витрине я взял несколько пар толстых носков. Топор купил в магазине с топорами. И еще запасся сигаретами. В винном взял две бутылки отечественного спирта. А когда расплачивался, на глаза мне попались «мерзавчики» – махонькие бутылочки с «Выборовой», такие, на два глотка. Я набил ими карманы.

Гардлица – это всего лишь рыночная площадь с небольшим приложением. Четыре отлогих улочки расходились по четырем сторонам света, уводя вниз, во тьму. Там, внизу, в темноте, должно быть, жили какие-то люди, но у меня не было ни малейшей охоты удостоверяться в этом. Тени, подпирая друг друга, спускались в наклонные штольни. Кафе «Арабеска», находящееся рядышком с ратушей, у которой темнота отъела башню, время от времени извергало туземцев, пребывающих в состоянии блаженства, но снежные валы преграждали им доступ на мостовую, по которой, кстати, никто не проезжал. И они падали на этот белый редут, поднимались, опять падали, пока покатость тротуара не увлекала их вниз. Туда меня совсем не тянуло. В свете витрин я разглядывал лица женщин. Они выглядели не лучше и не хуже всех прочих, взятых вместе. Делать мне было нечего, хотелось где-нибудь посидеть, но только не в кафе «Арабеска».

Неспешно я потопал в синеватом свете фонарей вниз с горки к автобусной станции. На пустой площади гулял ветер, завивая смерчиками сыпучий снег. На Гардлицу опускались сумерки. В зале ожидания пассажиры жались к батареям. Круглые черные часы показывали семнадцать пятнадцать. Я зашел за строеньице диспетчерской, нашел плакат с дымящимся бычком и, прежде чем закурить, заглотнул «мерзавчик» «Выборовой». Хорошо подействовало. До того хорошо, что пятнадцать минут пролетели незаметно, и вот к первой платформе подкатил автобус; вторым человеком, показавшимся в дверях, был Костек с брезентовым рюкзаком.

Он вышел и первым делом глянул в небо, словно бы проверяя, не слишком ли далеко заехал. Ветер ударил ему в лицо. Костек поднял воротник суконной куртки, натянул на уши шапку с помпоном и только после этого стал оглядываться по сторонам, а я почувствовал себя шпионом, следящим за одиноким заблудившимся человеком. Я выдержал минутную паузу и вышел из тени. Встал у него на пути около газетного киоска.

– Опоздал на экспресс. Пришлось ехать скорым.

– Что поделать. Все равно выехать нам отсюда не на чем. Только завтра.

– Есть тут какая-нибудь гостиница?

– Понятия не имею. Наверно, есть.

– Хотя… гостиница… – засомневался Костек. – Дурацкая мысль. Может, вокзал, станция, чтобы прокемарить до утра…

– Нету. Автобусная станция на ночь закрывается. Есть в Гробове, километров тридцать отсюда, или в Орле, это чуть поближе. Малыш и Гонсер приехали как раз оттуда. Сказали, дыра, но бар на станции работает всю ночь. Бигос и все, что положено.

Так мы сказались в Орле. Добрались туда автобусом, который еще ходил. Устроились сзади. Костек молчал. Выпил залпом «мерзавчик» и стал клевать носом. И очень скоро заснул, обнимая свой зеленый рюкзак. Иногда мы проезжали мимо одиноких фонарей. И тогда его лицо превращалось в серебряную маску. Он становился похож немного на ангела, немного на металлического лиса. Из всех нас Костек был, пожалуй, последним, о ком можно было подумать, что он примет участие в этой забаве. Он всегда держался в сторонке, всегда оказывался среди нас случайно или за неимением лучшего времяпрепровождения. То ли он выбрал нас, то ли приблудился, черт его знает. Этакий человек без прошлого. Это Малыш выкопал его где-то. Кажется, в каком-то кабаке.

– Я хотел выставить его на выпивку. Выглядел он в самый раз для этого. Только выставить он себя не позволил. То есть встал, пошел к стойке и вернулся с двумя рюмками. Как будто мы уже давно знакомы.

Если он и был одинокий, то потому, что таков был его выбор. Он появлялся и исчезал. В квартире Василя, в шумной берлоге Малыша, у Гонсера, где всегда был порядок. Являлся, потому что позвонили по телефону или повстречали на улице, – неизменно предупредительный, немногословный, пока время не дало право на большую близость, и он пользовался этим правом, понимая, однако, что все равно является не одним из нас, а всего лишь приглашенным гостем, обязанным соблюдать определенные формы и использовать слова, которые мы в своем общении почитали уже излишними.

– Друзья по песочнице, – называл он нас. – До тех пор пока вы будете вместе, не выберетесь из этого песочка. Я-то сам из Лодзи, и все это у меня позади.

Из нас четверых только Бандурко однажды побывал у него дома. Вообще у Костека была слабость к Василю. Они случайно встретились на Старом Мясте, и Костек пригласил его к себе на чердак на Закрочимской.

– Из его каморки отлично видны парк и фабрика, где печатают деньги. До фига книг и бумаг, сесть негде. Он вроде что-то пишет, а может, нет, говорить об этом не хочет. Мы пили чай с водкой. Живет он один, видно по всему. Бабой и не пахнет.

Короче, мы приглашали его на наши тусовки, которые становились все реже и спокойней, оказывались слабыми отражениями тех давних веселий, благодаря которым мир за окном казался заурядной галлюцинацией.

– Ладно, я побежал, – говорил опившийся пивом Гонсер и шел ловить такси, хотя мог вызвать по телефону. А Василь поднимался со своего ложа, если встреча происходила у него, и произносил:

– Твою мать, лет пять назад пройти из Мокотова до Жолибожа даже зимой было раз плюнуть. Помнишь, как нас разбудил ключарь в Попелюшкином[7] костеле, правда тогда он еще был не Попелюшкин. Черт его знает, как мы туда залезли. Шесть утра, и вдруг кто-то зажигает свечи.

Я все помнил. Память у меня хорошая. Я помнил даже, как лет пятнадцать назад мы лупили Василя на стадионе у железнодорожных путей. Потому что он был толстый и его легко было довести до слез. Били ради удовольствия, не сильно и так, чтобы все могли приложиться. Его мать потом приходила к директрисе школы, начинался ад. Дело в том, что мать Василя была членом партии, так что все это попахивало политической провокацией и контрреволюцией, хотя никто из нас и в голове такого не держал. Партия – это было Первое мая, сосиски и красные полосы газет, которые приносили наши отцы. Василь ни разу никого не заложил. И всех нас не могли депортировать в другую школу или в Сибирь. Это только материнское сердце чуяло правду, но чувства и рваная перепачканная одежда не могли заменить чистосердечных признаний. Василь молчал как рыба. В конце концов он стал одним из нас. В восьмом классе на том же самом стадионе Рыжий Гришка прорывался с мячом к воротам, а Василь играл защитником, потому что кем он еще мог играть, и попался под ноги Гришке. Гришка прошел, забил банку в ворота, и тут мы увидели, что Василь не на шутку корчится от боли, по-настоящему, а вовсе не для эффекта. Нога у него треснула, как спичка, в двух местах.

Не помню, кому это пришло в голову, но мы решили навестить его, потому что ему предстояло лежать дома месяца два, если не больше, а была весна, конец года, и надо было помочь ему в учебе, ну и прочая тряхомудия.

Нам было не по себе. Ни у кого из нас не было такого дома. Здесь не слышались поезда. Дом стоял на краю поселка, там, где начинался сосновый лес. Вообще он здорово смахивал на небольшую помещичью усадьбу. Четыре белые колонны, красная четырехскатная крыша, широкое крыльцо. Перед домом росли серебристые ели. У нас как-то в голове не умещалось, что тут просто-напросто живут. Мать Василя открыла нам дверь, и сразу пахнуло скипидарным запахом мастики, как в музее. Это была крупная, бесформенная женщина с сединой в волосах, стриженных, как у мужчины. Мы были втроем – Малыш, Гонсер и я. Гришка на этот визит положил с прибором. Он был второгодник, пил плодово-ягодное и уже тогда, похоже, обворовывал пьяных. «А на хера он под ноги полез?»

Мать смотрела на нас холодным, неприязненным взглядом, но Василь уже кричал откуда-то из глубины дома:

– Заходите! Заходите!

Костека, само собой, с нами тогда не было. Да и позже, лет через пятнадцать – семнадцать, тоже. А сейчас он ехал рядом со мной, недвижный, как будто за полчаса сна хотел в ускоренном темпе наверстать все то время.

Да, Орля была грандиозная дыра. Автобус развернулся на крохотной площади, два фонаря едва освещали несколько одноэтажных домишек. Мы вышли в холодину. Кто-то показал нам дорогу на железнодорожную станцию. Дорога шла под уклон. После десятиминутного марша мы увидели ледяные огни на перронах. Грохот ударяющихся друг о друга товарных вагонов создавал ощущение, будто мы попали под огромный железный колпак.

– Это железнодорожный узел, – сообщил я, – потому буфет и открыт всю ночь.

В зале ожидания свет был мутный и желтый. В углу стояла изразцовая печь, и со времен Франца Иосифа не изменилось ничего. Из приоткрытой зеленой двери тянуло запахом жратвы, а вывеска возвещала: «Бар. 24 часа. Перерыв на уборку 5.30 – 6.00».

В баре все было как в баре. Несколько железнодорожников, неизменные бабы и трое спящих, непонятно, то ли пассажиры, то ли пьяные, а возможно, и то и другое. На стеклянных полках позади стойки было полно оранжджюсов, чуингамов, корнфлексов и солтнатсов. Но имелся и чай, и фасоль, потому как старое, слава Богу, неохотно уступает место новому.

– М-да, – буркнул Костек, и мы втиснулись в угол рядом со штабелем коробок с пепси.

Минут через десять я почувствовал, что наконец-то впервые за всю неделю мне тепло. Полностью и безусловно. Правда, в кончиках пальцев ног ощущалась пока некая онемелость, но еще минуты две-три, и это тоже пройдет.

10

– По тройному чаю и по порции фасоли. Ну и немножко выпьем. Ночь длинная.

– Согласен, – кивнул я. – Давай чай. После чая лучше разговаривается. После кофе не очень.

– Хочешь поговорить… можем и поговорить… – Костек произнес это неторопливо, словно обдумывая и взвешивая невесть какое замысловатое предложение. Он размешал черный настой, а я поровну разлил очередной «мерзавчик». Над стойкой виднелся только краешек белого чепчика буфетчицы.

– А я не знал, что ты приедешь. Василь сказал только вчера вечером. Он любит тайны. А знаешь, что он нам показал?

– Ну?

– Бункер. Самый настоящий бункер. Сводил на экскурсию. В горах, в маленькой узкой долинке, собственно говоря, в ущелье. Там росли такие густые кусты, что едва можно было пробраться, да еще и колючие. И в скале, в обрыве над ручьем – лаз. Все заросло, так что не видно. Пришлось войти в ручей, чтобы туда проникнуть. Метра два-три вниз по ступенькам, и попадаешь в помещение, как небольшая комната. Укреплено деревом, обшито досками, но немножко страшновато, потому что все малость трухлявое, однако держится. Свод подперт крепью. Еще с войны. Василь говорил, что с тех пор туда никто не заглядывал. Там были даже ящики от патронов или каких-то других боеприпасов. С надписями на немецком и русском языках. Василь сказал, что это может пригодиться.

– Ящики?

– Нет, бункер.

– Партизанам нужна база, да?

– Костек…

– Ну?

– Ты почему сюда приехал? Только серьезно. Он глянул на меня и как-то невнятно улыбнулся:

– На зимние каникулы. А разве ты не для этого приехал?

– А вся эта трепотня Василя? Вдохновенные речи? У него есть какой-то безумный план.

– Чушь. Какой еще план? Ранний климакс у него, хотя это больше смахивает на трудности времен полового созревания.

– А помнишь – жизнь или смерть?

Костек потер лоб, отхлебнул глоток чая по-гуральски и, глядя в тарелку из-под фасоли, сказал:

– Послушай… оглянись вокруг. На этом фоне сумасшествие Василя – никакое вовсе не сумасшествие, одним словом, кет в нем ничего особенного, исключительного.

– Ничего исключительного, – повторил я, потому как в голове у меня не укладывалось, что сумасшествие – это нечто совершенно обычное.

– Люди нашего, да и совсем стариковского возраста предаются куда более утонченным забавам. А что придумал Василь? Пять человек скрываются в лесу, скрываются для того, чтобы никто их не нашел, – одним словом, игра в прятки и не более того.

– Для меня в этом есть что-то нереальное. Все, что связано с Василем Бандурко, всегда было чуть-чуть нереальным.

Когда наконец его мамаша после долгих колебаний, поскольку мы были посланцами мира, который обижал ее сына, и уж в этом у нее никаких сомнений не было, впустила нас, мы вступили на сверкающий, поскрипывающий паркет прихожей и стали торопливо разуваться, всецело убежденные, что имеем дело с некоей сверхреальностью. Наши заурядные личности отражались в огромном зеркале, заключенном в резную раму. На полу стояла черная ваза с засушенными травами, цветами и колосьями. Из коридора вели несколько Дверей цвета мореного дуба. И запах, этот запах, в котором смешивались ароматы костела, музея и чего-то еще, быть может попросту тишины. В наших домах пахло едой, там царили шум, капуста, жир, материнские покрикивания на детей, на рассиживающих у телевизора отцов.

– Ну а что реально? – Костек с сожалением посмотрел на меня. – Чеченская мафия? А может, примас и епископы реальны? Или же первый со времен Пяста Колесника[8] король из мужиков, облаченный во фрак? Ну скажи, скажи.

– Что я тебе могу сказать? Что мы два призрака? Что пьем призрак водки? Успокойся. Меня совершенно не тянет ни на философию, ни на поэзию. Срать я на это хотел.

– Всем насрать на это. Дай сигарету.

– Пошли на улицу. Тут курить нельзя, – сказал я и тут же подумал, что жаль будет, если сопрут наши рюкзаки, потому подошел к буфетчице, дал ей десять кусков и положил рюкзаки к ней за стойку.

Оба перрона были пусты. В жизни не видел ничего столь пустого. Сыпучий, мелкий снежок образовывал миниатюрные полукруглые сугробики. Вокруг ни живой души. Мы обошли здание и укрылись в нише с расписанием поездов. Прикурить удалось с третьей спички. Два фонаря освещали кусок асфальта, а дальше была одна только тьма. Железный грохот вагонов на сортировке звучал как отголоски войны или столкновения гигантских роботов.

– Нереально это, – бросил я не то Костеку, не то в пространство. – Эта темнота и этот грохот. Но утром все станет нормально.

– То, что завтра будет новый день, может звучать утешением, мой дорогой, только для дураков. Для приверженцев здорового образа жизни, но не для серьезных людей. Не для тех, кто курит, пьет и бодрствует по ночам. Бодрствует вопреки общему убеждению, что ждать все равно нечего. Может, и нечего. Но это не повод не бодрствовать. Люди с мелкой душонкой… – Он не докончил и в темноте улыбнулся мне, потом приобнял за плечи, и мы возвратились в буфет, чтобы повторить маневр с чаем и «Выборовой», а на черных часах было 21.31.

Женский голос объявил о прибытии «скорого» на Краков, и не успел он отзвучать, как мы увидели в окне вереницу освещенных вагонов. Минуту спустя в бар вошли люди, человек пять, а может, семь. Темные, закутанные фигуры, неотчетливые, словно их облепляла темнота. От них веяло морозом.

Я отпил глоток чая и решил поговорить с Костеком напрямую. Я был уверен, что он знает гораздо больше, только не хочет сказать. Был уверен, что Бандурко выложил ему свой таинственный план. Для нас – разглагольствования, высокопарное бредословие, да вообще он мог нести нам что угодно, потому что нас объединяло прошлое, каковое мы, осознанно или нет, старались сохранить. Но Костеку он обязан был сказать что-то посущественней, поосмысленней трепотни о вечном возвращении, Вавилоне и «Макдональдсе». Костека интересовала реальность, а не наши связи, наследие общей песочницы. Его игры происходили в другом месте.

Я развалился на стуле, вытянул ноги и сунул Руки в карманы брюк. Дождался, когда Костек соизволит обратить на меня свой взор, и пальнул из главного калибра:

– Расскажи мне все. Все, что знаешь.

С минуту он без всякого выражения смотрел на меня. А потом принялся производить все те действия, какие производят люди, старающиеся выиграть время. Заглянул в стакан, поднес его ко рту, отставил, сплел пальцы рук, расплел, почесался и, если бы не перечеркнутый охнарик на стене, выиграл бы еще с полминуты.

– А что ты знаешь?

– Ничего. Ничего, кроме того, что уже говорил тебе. Ничего, кроме тех бредней о каникулах, игре в скаутов и невидимых лесовиков.

– Ну ладно. Пошли покурим.

И мы вышли, потому что в темноте легче разговаривать. Ниша ждала нас. Мы потратили несколько спичек. Костек глубоко затянулся.

– Хорошо. Расскажу тебе все. Он хочет умереть. Хочет скрыться здесь в горах и не вылезать оттуда. Скроется, будет бродить, а потом сделает что-нибудь такое, что его станут искать. Не важно что. Может, ограбит банк, а может, провозгласит собственное государство.

– Сейчас? С нами?

– Возможно, еще не сейчас. Он говорил о весне. Сейчас зима. Все видно как на ладони. Каждый след.

– Так на кой хрен тогда он потащил нас сюда? Зимние маневры?

– Так и быть, скажу. Он хочет найти оружие.

– Господи, оружие… – ахнул я и почувствовал, будто попал лет на пятнадцать – двадцать назад, мало того, лечу в прошлое, как сериал, который крутят с конца. – Что ты несешь, Костек? Найти оружие? Где? В кустах?

– Ты же сам мне рассказывал про бункер. Василь утверждает, таких мест много, и уверен, что обязательно найдет…

– Чье оружие? Кто его спрятал? Брусилов?

– Не строй идиота. В сорок седьмом УПА[9]уходила. Они еще постреливали, но уже думали, как свалить на Запад. Ну и прятали, что было можно. На будущее.

– Но самостийная сыграла с ними шутку. Она начинается за добрую сотню километров отсюда. Погоди-ка. Бандурко сказал, что знает?

– Точно не знает, но он утверждал, что, если посидим тут недельку-другую, найти удастся.

– …Недельку-другую, – пробормотал я. – Боже милосердный, Тарас Чупрынка, педик и бывший пианист, игравший классическую музыку. Паранойя какая-то.

– Может, да, а может, нет. Ты спросил, вот я тебе и рассказываю. И никакой не Тарас. Речь вовсе не о том. Для него главное одно – чтобы его убили. А все остальное…

– А заодно и нас? Смерть Сарданапала, так что ли?

– Но ты же можешь вернуться. Прямо сейчас. Поезд. Краков. Варшава.

И тут я понял, что Костек тоже чокнутый. Точь-в-точь как Василь. Он бросил сигарету в снег и не оглядываясь двинулся в сторону белых огней перрона, и я пошел за ним. А что еще я мог сделать?


На станцию въехал двухэтажный поезд, ведомый паровозом. Бар опустел. Мы взяли еще по чаю. Я притащил рюкзак и долил в стаканы спирта.

– Твою мать, тут в самую пору напиться. Именно напиться, потому как повод самый подходящий. Это даже сходится. Спирт и автомат, алмаз и пепел. У Василя в доме стоял большущий такой телевизор. Мать не выпускала его из дому. Вот он сидел и смотрел телик. Мы все эти фильмы обсудили и переобсудили. И «Четырех танкистов», и Клосса, и какие там еще были. А он сидел дома, и ему не с кем было их обсудить. Телевизор и фортепьяно. Фортепьяно и телевизор…

– Не напрягайся. Поговорим серьезно. – О-о, голос Костека звучал серьезно, серьезно, как не знаю что.

– Ну что ты еще хочешь сказать? Пусть бросится на рельсы. Может, закроют семафор. Пусть утопится, вдруг кто-нибудь его спасет. Пусть… Каждый день кто-то совершает что-то подобное. Если человек опротивел самому себе, это в порядке вещей.

– Василь не хочет покончить с собой. Он хочет умереть. Тут есть определенная разница.

– Ну так пусть отправляется в Албанию или к чукчам, они тоже скоро выпустят собственные почтовые марки.

Костек смотрел на меня как на человека, с которым нет смысла разговаривать. Как на контролера в поезде или на свидетеля Иеговы в прихожей. Черная стрелка с тихим стуком отрубила голову двадцать третьей минуте одиннадцатого часа. В бар вступили румыны и разбили лагерь.

11

День тогда был дождливый. Наши бурые мокрые кеды выглядели на плетеном половике как кучи грязи. Василь звал нас из глубины дома, и его мать указала нам на лестницу. Лестница скрипела. Мы шагали через две ступеньки, не то чтобы не без спешки, а скорей, оробев от тишины этого дома. Василя мы обнаружили в комнате в конце коридора. Пол там не скрипел. Его милосердно покрыли красным ковром.

– Ну, ребята, здорово, что вы пришли, просто страшно здорово!

А с нас как-то спала вся оторопь. Мы вновь призвали свои мужественные, насмешливые, презрительные мины, подошли к широченной кровати и небрежно пожали розовую, потную ладонь Василя. Резной письменный стол черного дерева не произвел на нас впечатления. Равно не произвели впечатления ни добрая сотня книжек в шкафу, ни два пухлых, мягких кресла, ни стоящий у кровати телефон; мы их презрели точно так же, как и самого Василя. Подействовали только два серебристых ящика на низком комоде, настоящий «Филипс» с усилителем, и две звуковые колонки у стен.

– Работает? – равнодушно поинтересовался Гонсер.

– Ясное дело, работает. Хотите послушать? Пластинки внизу. Я-то не очень могу двигаться…

Малыш присел на корточки и как бы нехотя, словно это были гибкие «звуковые письма» по три пятьдесят в зеленом киоске на Ружицкого, принялся перебирать глянцевые конверты.

– И ты это слушаешь? – В голосе Малыша презрение пыталось перекрыть удивление, однако это не очень получалось. – Взбеситься можно! Бетховен, Бах и все такое прочее, вплоть до… – шкафчик даже содрогнулся от переброшенной кипы пластинок, – до Вивальди!

Малыш поднялся и пошел посмотреть книжки. Василь ничего не говорил, он лежал, как маленькая белая мумия, тихая и пристыженная. Ему нечем было задобрить варваров, не было ничего, никакой жертвы. И он лежал, как мумия, потому что мы были точь-в-точь грабители в его пирамиде, заполненной любимыми вещами, обеспечивающими безопасность и спокойствие.

– Василь! Ты что, в теннис играешь? Или ракетка для понта?

– Гляньте, какой балкон! Танцы можно устраивать!

– Нет, не могу! Альбом о Ленине…

– Поймайте какую-нибудь музыку по радио. Начинается почта УКФ.

– Василь, тут закурить можно или мать не разрешает?

А он лежал и делался все бледней и все меньше, потому что очень трудно всего за пять минут пережить радость, унижение и сознание, что тебя бросают.

Его комната рассыпалась на куски, предметы утрачивали ценность, становились ненавистными, как признаки какой-нибудь постыдной болезни, как нарядный костюмчик среди уличных мальчишек, и даже не знаю, чем бы это все кончилось; может, мы стали бы перебрасывать друг другу разные то ли игрушки, то ли безделушки, маленьких божков, амулеты, фарфоровых слоников, калькулятор «Касио», ни разу не надевавшиеся белые легкоатлетические шиповки, если бы не вошла его мать и не спросила, не хотим ли мы выпить чаю. В один миг порядок был восстановлен, нам указали наши места, и мы стояли по трем углам комнаты, переминаясь с ноги на ногу, руки в карманах, и робко мямлили, что, дескать, нет, спасибо, не хотим, поскольку пришли мы сюда, чтобы сражаться или в крайнем случае презирать, а тут нам – не желаете ли чайку.

– Мам, да конечно ребята выпьют чаю. – И нам не осталось ничего другого, как сесть и тревожно дожидаться этого чая, в котором мы предчувствовали какой-то подвох, тоненькие чашечки, просыпающийся на стол сахарный песок и грубое позвякивание ложечек.

Однако чай прибыл в обычных стаканах с подстаканниками на обычном деревянном подносе плюс какое-то печенье, которое можно было брать и есть. Так что, должно быть из благодарности, мы начали говорить о всяких глупостях, о школе, о том, кто кому врезал, и что восьмой класс – это радость абсолютной власти, и что на нас уже не потянешь, потому как мы держим в постоянном страхе всех этих малолеток с их бутербродами, отбираем мяч на большой перемене и обжимаем в толкучке раздевалки самых сисястых девчонок из седьмого класса. А потом Василь сел, опираясь на подушки, а мы сели вокруг кровати, впервые образовав тот круг, о котором впоследствии думали, что он неразрывен.


Румыны оккупировали столик. На стулья сели трое мужчин и женщина. Ее смуглое лицо казалось почти черным от застывшей в морщинах тени. Те, что помоложе, уселись на пожитках, а детвора образовала основание этой пирамиды. Их одежда из искусственного меха светилась собственным светом. Глаза жен или дочек пытливо и нервно исследовали окружающую территорию из-под плотно повязанных платков, похожих на чадру. Мужчины в черных шляпах, в темных пальто, слишком тесных, слишком обтягивающих для этой поры года, сидели не шелохнувшись. Их узловатые коричневые ладони покоились на пустой столешнице в такой тесноте, что места на ней оставалось только Для бутылки либо для вазона. Что-либо прочесть в их лицах было просто немыслимо. Они носили застывшие маски, словно части своего дорожного костюма для защиты от непогоды, от чуждого воздуха, страха и ловушек неведомых стран. Выглядели они как маленькое племя в холодной пустыне, ответвленьице того огромного племени, к которому принадлежат все, кто отправляется в странствия в поисках пищи, земли, свободы, порнографии и гамбургеров – в зависимости от эпохи. Их не сдерживали ни суровый климат, ни океаны и ничто никогда не сдержит.

Дети первыми признали территорию неопасной. Темноволосые, большеглазые, они сбились в кучку у буфета и что-то шепотом обсуждали, водили пальцами по стеклу витрины, где «дональд-даки», «голливуды» и «сперминты» лежали, как цветной мусор, как камешки для мозаики, из которых, сколько ни бейся, не удастся сложить никакого узора.

– Посмотри на них, это они будут трахать наших дочерей, – бросил Костек.

– Ну и что? Это проделывали русские, татары, шведы, немцы, пол-Европы и кусок Азии. Проделывали это раньше, и ничего страшного не произошло. А в Лодзи, я слыхал, есть такие, кто утверждает, что существует польская нация.

Костек рассмеялся:

– Хотел бы я быть сыном одного из них. Или нет, мне больше хотелось бы увидеть, как сюда приплывут через Босфор турки или негры через Гибралтар, чтобы покрывать наших дочек и внучек. Хотя тоже нет. Придет это с Востока. Китайцы. Мы будем слегка косоглазыми и не такими охломонистыми. Больше учтивости и меньше сентиментальности. Изысканная нация. Может, даже выберем императора. Знаешь, мне хочется дожить до возникновения этого нового мира. Опять будет один язык, а лица, черты, возможно, станут универсальными. Может, даже до такой степени, что мужчину будет не отличить от женщины. И, опротивев себе, абсолютно одинаковые люди перестанут испытывать друг к другу влечение, и мы постепенно вымрем, города рухнут, на их месте вырастут папоротники, возникнет второй, и последний Эдем, а в нем последний человек, и вот интересно, о чем он будет разговаривать с Господом Богом.

Он насмешливо глянул на меня и продолжил:

– И когда я думаю о Василе, мне кажется, он не хотел бы этого увидеть, хотя убежден, что это обязательно наступит. Исчезнут различия. А он немножко безумец и потому любит наш мир. И хочет, как и должно истинному влюбленному, умереть ради своей любви. Тебя не трогает такое чувство?

Ответить я не успел, к нам подошел смуглый ребенок, непонятно только, мальчик или девочка. Вперился в нас своими огромными глазами, которые демонстрируют по телевидению всех стран, и произнес:

– Кулега, дай тысчу. Дай, кулега…

Коллега Костек посмотрел на смуглолицее невинное дитя, вытащил бумажник и спросил:

– А сколько вас тут всего кулегов?

Однако цыганенок не понял его или не захотел вдаваться в бессмысленные разговоры, так что Костек сам пересчитал мелюзгу около стойки, извлек несколько мелких банкнот и разделил их на пять кучек.

– Ну вот, кулега, тут каждому по полторы. Поделись с друзьями. Понял?

Малец взял деньги и пошел к стойке, демонстрируя всем своим видом, что в гробу он нас видел.

– Надеюсь, поделится. Иначе они не дадут нам покоя. Будут подходить по очереди, и, как во всякой очереди, по два раза. Похоже, они знают, что мы их плохо различаем.

Он оперся локтями на стол и, не поднимая головы, продолжал:

– А вот меня трогает. Эта его любовь. Все мы рождаемся, едим, кишки у нас приходят в негодность, и мы подыхаем. Никто не пытается стать бессмертным. Ради самой идеи. Никто. Есть в этом что-то мрачное, отвратное, словно мы верим в этот второй, и последний Эдем, который всего лишь обычное физическое явление вроде высыхания или испарения. Я смирился с этим, потому что я как-никак не идиот. Поэтому мне и нравится Василь. В конце концов, любишь ведь то, чем никогда не будешь, разве не так?

12

Так оно и пошло. Куда бы ни завели нас блуждания после школы – четыре пересекающиеся улицы, три магазинчика, железнодорожная станция, последняя остановка красного автобуса, будка из стекла, армированного проволокой, стекла, которое можно было продырявить камнями, но которое никогда не разлеталось вдребезги, как нынешние аквариумы, – кончалось все тем, что мы оказывались у Василя. Хотя его дом никому из нас по пути не был. Стоял он в конце самой длинной улицы уже за поселком, и если в сумерки ты видел там серну, вышедшую из леса, в этом не было ничего экстраординарного. Через некоторое время мать Василя начала нас различать и называть по именам. Мы уже не прошмыгивали, внутренне сжавшись, через прихожую, а снять куртку и разуться стало делом ничуть не тягостным, а вполне обыденным, совсем как в школьной раздевалке. Она бросала нам несколько слов, какими обычно взрослые одаряют малолеток, – смесь скрываемого превосходства и поддельного приятельства, – что вызывало у нас только лишь сострадание, хотя одновременно и раздражение, потому что нам хотелось, чтобы эта седеющая, грузная женщина оставалась просто матерью, этакой лучшей матерью, может даже, идеалом матери, о котором мы могли бы мечтать. Наши родительницы на идеал не тянули. Слишком они были похожи на всех остальных женщин, которых мы знали, бледных поутру, раскрасневшихся днем. Тяжелый браслет с черным камнем на пухлой руке.

– Заходите, беспризорники, Василь видел вас в окошко.

Она провожала нас взглядом до самого верха лестницы. Мы были слишком заняты собой, чтобы заметить беспокойство и печаль в ее взгляде. Мы входили к Василю, бросая «приветик», плюхались в кресла, и Гонсер как-то поинтересовался:

– Слушай, Василь, а чего делает твоя мать?

И он без раздумий и как-то небрежно ответил:

– Ну, понимаешь, она работник искусства.

– Искусства?… – Да нам бы никогда в голову не пришло, что старая женщина и к тому же мать может иметь что-то общее с искусством, Матейкой, «Бабьим летом» Хелмонского или, там, Фридериком Шопеном. Кроме того, мы знали, что она партийная, и для нас тогда это воспринималось как своего рода профессия.

– Ну чего так смотрите? Она художник.

– И чего делает?

– Декорации.

– В театре?

И это действительно был театр, только представления давались не ежедневно, но уж если оно давалось, то видели его все. 1 мая, 22 июля, 7 ноября, весь центр города в красном, огромные прямоугольники с профилями Ленина, Маркса, рулевым или с какой-нибудь геометрией, в которой следовало выискивать цифры и даты. Должно быть, она много смотрела Кандинского, а может, не его, может, Брака, но вся беда в том, что она то ли очень торопилась, то ли была ленива.


Меня всегда интересовало, как живут люди в комнатах с окнами, закрытыми красной тканью.

В ЦК, во Дворце, в «Метрополе». Целую неделю, а то и дольше им приходилось плавать в параноидальном, кровавом полусумраке. А еще все эти портреты, гигантские мозаики, потому что нарисовать какого-нибудь там Ленина целиком можно, наверно, только с помощью вертолета, и мне это было жутко интересно. Как они справляются с контуром? Может, делают это где-то за городом или в огромном зале при помощи проектора? Но у меня ни разу не хватило отваги спросить. Так что это она два-три раза в год наряжала город, придумывала эмблемы, рассыпала свои паззлы и выстраивала новые декорации. Драпировка почетной трибуны тоже была ее делом. Эдвард Герек, наверно, даже и не знал, как ровно и лучеобразно сходятся на уровне его яиц две плиссированные полосы, образуя перевернутый балдахин. Я шел тогда вместе с отцом. На Гереке был темно-зеленый плащ, а в руке он держал ярко-красную гвоздику. Он бросил ее в толпу, и люди поймали и разорвали ее, прямо как какую-то реликвию. Мне тоже страшно захотелось стать обладателем лепестка или хотя бы кусочка стебля.

Во второй год правления Эдварда мне было одиннадцать. Входя в его ауру, в тот многосотметровый круг, я испытывал чувства, назвать и определить которые был не в состоянии. Всякая политика мне была абсолютно до жопы, и Герек вполне мог бы называться Берутом или даже Чомбе. В мире разбитых фонарей, тайного покуривания и надуваемых через соломинку лягушек никаким секретарям, даже первым, места не оставалось. Но тогда, глядя на него, стоящего на трибуне, я видел пирамиду, тридцать с лишним миллионов человек, и он венчал эту пирамиду. И это было кое-что! Чем-то из разряда наших мальчишеских утверждений, что BMW лучше «мерса», а Лубаньски лучше Дейны. Но в то же время и чем-то большим, чем-то, что было непосредственным чувством. Почти религиозным. Хоть я неоднократно, сотни раз бывал в костеле, Бога мне там ни разу не показали. А здесь стоял, ну, может, и не Бог, но некто пребывающий в непосредственной близости к нему на лестнице бытия. Выше мог быть только Брежнев, Джонсон с Никсоном были слишком далеко. Одним словом, я чувствовал слабость в коленях и восторг. Я даже остановился, но толпа подталкивала, а отец тянул меня.

И выходит, мать Василя придумывала декорации для этих восторгов. Мастерская ее находилась на Саской Кемпе. Кажется, из окон видна была Висла.

– Иногда, когда срочная работа, – говорил Василь, – она по два, по три дня не бывает дома. И хата у меня свободная… – В его голосе звучала просьба и надежда.


– Послушай, Костек… – Что-то ему нужно было ответить. Так я подумал, хотя что я мог сказать Костеку обо всем этом? Не мог же я остановить этот фильм и пустить его опять сначала. Что я мог ответить Костеку из Лодзи, Костеку-приблуде, Костеку влюбленному, тогда как мы были давним супружеством? – Послушай, Костек. На твоем месте я бы не преувеличивал с этой самой любовью…

Однако от продолжения меня освободил румын. Он отодвинул стул, сел спиной к залу и полез под коричнево-бурое пальто с серым цигейковым воротником. Мы услышали тихий щелчок, и в его руке появился пружинный нож с узким острием.

– Не бойся, не бойся.

К блеску стали добавился блеск его зубов. Он был молод. Невысокий. Толстоватый, но лицо красивое. Для нас у всех цыган красивые лица. Он положил нож на стол. На зеленой рукоятке была металлическая кнопка, приводящая в действие механизм.

– Пидисят. Пидисят тысч.

Он бросал взгляд то на меня, то на Костека и все время улыбался. Сдвинутая на затылок черная шляпа придавала ему добродушно-веселый вид.

– Ченч, ченч, недорого, классный нож.

Он взял нож со стола, убрал лезвие, щелкнул, снова убрал.

– Хароший, хароший нож. На, кулега. – И он сунул нож Костеку.

– А на хрена мне твой мессер, коллега? Я человек мирный.

– Хароший мессер, хароший… дешево…

Костек, скептически поглядывая на игрушку, кончиком пальца поглаживал рукоять. Потом нащупал кнопку и нажал. Звук был приятный. Тихий, мягкий и в то же время решительный и решающий. Он попробовал закрыть нож, но у него не получалось. Цыгану пришлось показать ему маленький стопор у самого лезвия:

– Вот так, кулега, так…

Пружина тихонько щелкнула. Костек принялся забавляться механизмом. Щелкал и щелкал. Похоже, его загипнотизировали блеск лезвия и звук. Продавец, понимая притягательность бандитского оружия, сидел молча, выжидал, как поджидает рыбак, пока рыба теребит приманку. За окном проехал маневровый локомотив, из кухни донесся звон посуды и голос поварихи. Железнодорожник, черный, как трубочист, подошел к стойке и постучал по ней. Костек закрыл нож, сунул его в карман и достал бумажник. Вытащил из него банкнот и положил перед цыганом:

– Пятьдесят.

Тот взял деньги и протянул руку:

– Хароший ченч, кулега.

Они ударили по рукам, а потом цыган кивнул:

– Пошли. И ты тоже.

Мы двинулись за ним, но не к его столику, как я сперва подумал, а на улицу, туда, куда мы ходили курить. Цыган втиснулся в нишу, покопался за пазухой и извлек бутылку без этикетки.

– Что это? – недоверчиво поинтересовался Костек.

– Пей. Не бойся. Харошая водка.

Костек сделал глоток, и было ясно, что водка произвела на него впечатление. Несколько секунд он ловил ртом воздух, как рыба на берегу, а потом выдохнул:

– Паленая.

Цыган в темноте засмеялся и повторил с гордостью:

– Паленая!

Я взял бутылку и глотнул. Ста градусов там не было, но уж семьдесят это точно. По вкусу она напоминала ракию и была отменно хороша. Мы еще дважды пускали бутылку по кругу. Наконец цыган вернулся к своим, а мы закурили. Я смотрел в темноту и слышал, как Костек забавляется в кармане ножом.

А потом в середине ночи, когда уже не хотелось ни пить, ни разговаривать, мы забрали из-за стойки вещи, вытащили спальные мешки, улеглись на скамейках в зале ожидания и сразу же заснули, погрузились во тьму, заполненную железным грохотом, голосами путейских рабочих; они постукивали молотками по тормозам, и звук был сухой, высокий, как будто промерзший металл утратил всю свою звучность.

13

– Не везет, – протянул я.

Мы стояли под желтым расписанием в пустой автобусной станции. Было утро, и было жутко холодно. Судя по черным цифрам, автобус на Неверку уехал в шесть тридцать, а сейчас было семь с мелочью. Следующий будет только около трех.

– Ну и холодрыга! – Костек поежился под рюкзаком. – Мы же могли вечером узнать. Этот автобус…

– Могли. Мы много чего могли.

Зал ожидания был крохотный. Каморка без окон. В углу около электрической печки лежал старик. На полу таял снег. Костек потянул носом и сел рядом со стариком.

– Надо соснуть, хотя б часок. В такое время даже перекусить не удастся.

Мы опять впали в летаргию. Часы постукивали, большая стрелка обдирала кожуру с предложенного Костеком часа, по прошествии которого мы вышли в морозную мглу, чтобы снова убедиться, что Орля – это всем дырам дыра.

Правда, она обзавелась собственной пушкой на бетонном постаменте, а может, это была гаубица. Нацелена она была правильно – на запад. В пасти у нее торчал деревянный кол. Смысла в этом не было никакого. Остальная часть рыночной площади складывалась из одноэтажных и двухэтажных домов: магазины с цепями, подковами, с отравой для крыс и вывески «Видео-ТВ-салон», написанные ядовитыми фосфоресцирующими красками. Косметический салон «Флорида» в деревянном домишке с коричневыми ставнями, музыкальный салон «Манхэттен» в фургоне на колесах, из-за закрытой двери которого неслись «Польские орлы». Около гаубицы стоял конь, запряженный в сани; на голове у него был мешок с овсом, и слышно было, как он там хрумкает. Большой лохматый коняга с копытами, как тарелки. Выглядел он так, словно сам запряг себя и сам приехал. Женщины в платках и валенках делали покупки за окнами, на которых не было никаких надписей или только: «Мясо», «Хлеб», «Яйца, птица». Две блондинки в черных шубах вышли из-под вывески «Тутти-Фрутти», но у нас как-то не возникло желания проверить, чем там потчуют. Они скрылись за углом, оставив после себя углубления от каблучков в утоптанном снегу и аромат духов, который смешивался с запахом конского пота. Усатый мужик в домотканой свитке неспешно шел, приглядываясь к витринам, и, видно, искал что-то, что недавно еще там было, а может, просто хотел выпить, но дринк-бар «Калипсо» ни в коей мере не ассоциировался у него с теплым пивом и водкой. Мы только что побывали в этом баре, однако три высоких табурета у его стойки занимали жирные хмыри лет по тридцать, один в коричневом кожане, а два других в джинсе, с рожами, как тазы. Они жрали бренди и позванивали ключиками от машин, барменша чувствовала себя на седьмом небе, а за ее спиной возносился алтарь с «Чин-чином» на самом верху, коньяком на месте дароносицы и банками в самом низу. Выйдя оттуда, мы побрели по одной из улиц, она вела вниз и становилась все занюханней, пока не превратилась в обычную дорогу с кое-где стоящими домами, скорей даже хатами, и на одной из них над низкой дверью, кое-как заляпанной зеленой краской, мы обнаружили побуревшую доску. На ней кто-то изобразил кружку пива и надпись «Крестьянская корчма». Внутри все было так же, как на вывеске. И мы остались.


Мы ехали уже почти час, и тут пошел снег. С серого неба, которое без всякого шва соединялось с нагими холмами на горизонте, сыпались крупные белые хлопья. Дул южный ветер, и водителю пришлось снизить скорость, потому что дворники едва справлялись. Я разложил туристскую карту, на которой Василь обозначил наш шалаш и маршрут. Но что можно определить по такой карте, особенно если едешь с противоположной стороны? Автобус проезжал деревушку за деревушкой, сплошную цепь отвратительных могильников. Я глазел в окно, пытаясь увидеть какой-нибудь дорожный щит, остановку, все что угодно, лишь бы было написано название. Гонсер говорил, что они ехали два часа, так что время у нас еще было, но я предпочитаю знать, где нахожусь. Мы остановились в каком-то захолустье, которое называлось Плайсце. На карте оно тоже наличествовало. Желтая ленточка дороги, облепленная оранжевыми прямоугольниками, тянулась еще километров двадцать, чтобы у подножия высокой горы, на которую она поднималась серпантином, стряхнуть с себя соринки крестьянских дворов. По другую сторону перевала Монастырь (так было написано) шоссе на карте спускалось в светлую зелень, и дворы свисали с нее, как льдинки с ветки. Вскоре желтый цвет сменялся белым, и белая линия под прямым углом поворачивала на восток, на Неверку, и там обрывалась. От этого поворота отходила к югу черная нитка и бежала, тонкая, одинокая, километров семь, а на конце ее находился оранжевый прямоугольник с надписью «Сквирт». Дальше была уже граница. И где-то на середине этой линии, где-то между перекрестком и Сквиртом, появлялся Угриньский Поток, и было видно, что там есть мост, и вот там должна быть та дорога, которую Василь показывал мне с горы, где нам пришлось заночевать. На карте все это выглядело очень здорово. Пустяки, только шагай, и придешь.

Костек дремал, истомленный сидением в «Крестьянской корчме». Там был «Касис», так мы его подливали в подогретое пиво. Из-за снегопада смеркалось как-то очень быстро. На одной из остановок водитель перегнал всех пассажиров в заднюю часть автобуса. Начиналась гора, и наши шансы подняться на нее по пушистому свежему снегу были достаточно проблематичны. Нам предстояло преодолеть километра три-четыре серпантина. Я разбудил Костека, мы взяли рюкзаки и вбились в толпу у задней двери автобуса. Водитель торопил двух заболтавшихся баб, а Костек хлопал глазами и спрашивал:

– А в чем дело? В чем дело?

– В езде в гору зигзагом по снегу.

Автобус тронулся. Через минуту он резко свернул направо и начал подниматься. В сером полусвете сквозь метель я увидел внизу белые крыши Домов. А потом была уже одна только белизна. Я чувствовал, как ветер ударяет в бок автобуса, словно пытаясь столкнуть вниз, на дома, на хлева. Но у водителя с нервами было в порядке. Он включил «первую», вжал газ на одну треть и так держал.

– Коли он на подъеме встанет, то дальше ни в какую не пойдет. А ежели вниз покатит, то вообще страх.

– Так можно ж подтолкнуть.

– Хер в сраку, а не подтолкнуть. Сколько в нем тонн? Но этот хорошо тянет. Если не забуксует, то выедет. Неохота мне переть пехом.

Мужики в темноте обсуждали нашу ситуацию, и кто-то, видать самый впечатлительный, украдкой закурил.

На резком левом повороте я почувствовал, как зад автобуса уходит вбок, и уже казалось, что мы встанем, однако водитель дал еще газу, колеса чуток побуксовали, а потом мы снова двинулись в бесконечно медленном темпе, и лишь гудение двигателя да дрожь пола свидетельствовали, что мы едем по дороге, а не летим в темноте сквозь метель и не плывем по черной воде. На залепленном ветровом стекле дворники вырезали два прозрачных веера.

– Теперь пойдет. Этот последний поворот уже нестрашный.

Люди разошлись по автобусу. Нам не захотелось идти на свои места, и мы плюхнулись на последнее длинное сиденье.

– За семь гор, за семь рек, – произнес Костек. – Мне начинает нравиться.

Мы ехали через лес. В клочьях лучей автобусных фар мелькали заснеженные верхушки деревьев, что росли на круче.

– Эта ночь на вокзале и сам вокзал были такая гнусность. Орля – гнусность. Меня все время била дрожь. Только в той пивнухе я почувствовал себя лучше. Сколько нам идти?

– Километров десять. Дорогу я не очень знаю, а если точно, совсем не знаю.

– Ну, вообще класс! Мне это все больше и больше нравится. У тебя еще остались «мерзавчики»?

Остались. Четыре штуки. Я дал ему один, второй взял себе, и мы выпили за тьму и снег. Автобус наконец вскарабкался на перевал и начал спускаться вниз – так же осторожно, медленно, выворачивая почти на месте с задом, пришпиленным к дороге. А потом был долгий мягкий спуск, и вот мы остановились под фонарем в каком-то месте, выглядевшем как деревня побольше, чем те, что мы проезжали. Длинное плоское здание с большими желтыми окнами оказалось питейным заведением, потому как из него вывалило несколько подпивших граждан. В автобус они влезли с дымящими сигаретами, сгрудились около водителя и километра через два вылезли; остались только мы двое да три бабы в платках. Я подошел к одной из них. От моего «извините» она подскочила, но ответила, что тоже выходит на том перекрестке. Мы все так же ехали сквозь темноту и снег. Проехали мимо нескольких домов, а верней, огоньков, потом долго ничего не было, и наконец женщина встала, и мы вслед за ней. Мы выходили, пряча лица от водителя. Женщина куда-то исчезла. Потом в метели исчезли красные огоньки автобуса. Дул теплый ветер. Вообще было куда теплей, чем в Орле. Я взял горсть снега. Он лепился. Мы надели рюкзаки.

– Ну, и куда теперь?

– Прямо. Автобус повернул налево, а нам идти прямо.

Мы двинули по следу автобуса, вглядываясь в левую сторону.

– Возьми фонарик из бокового кармана.

Костек подставил мне свой рюкзак. Я нащупал плоский металлический футляр. Сноп света пробивал вьюгу всего на несколько метров, но в конце концов мы увидели, как от автобусного следа отходят две колеи, два едва заметных углубления, словно тут проехали сани или автомобиль и снег не успел еще все замести, завеять. Снега было выше щиколоток, а под ним ощущалась скользкость льда. Через некоторое время мы уже различали белую плоскость дороги между стенами леса.

– Километра через три-четыре будет ручей.

Надо услышать его, – сказал я.

– Большой?

– Кто его знает. Я его видел, когда была оттепель. Тогда был порядочный.

Мы стояли на середине этой загадочной дороги, которая сыпалась с неба, слагалась из маленьких кусочков, подвижная, неуловимая, вводящая в искушение. Я сбросил рюкзак на снег.

– В чем дело? Мы еще только начали идти.

– Посидим, Костек, на рюкзаках. Тепло. Успеем.

Я подал ему «мерзавчик». Он тоже что-то протянул мне.

– Как раз на такой случай. Повод у нас есть?

Я нащупал пачку и извлек толстую сигарету.

– Что это?

– «Житан» без фильтра.

– Ну, у меня тоже кое-что найдется. Погоди, не пей.

Мне пришлось встать и вытащить из рюкзака один спальник. А из свернутого второго я извлек бутылку спирта.

– Осторожней, это вроде того цыганского пойла, только позабористей.

Костек поднес огонек сигареты к бутылке, затянулся и прочитал название на этикетке.

– Ну что, и впрямь партизаны?

– И впрямь.

Черный дым «житана», белое пламя спирта. Это оказывало впечатление. Мы прополаскивали рты ветром. Снежинки холодили язык. В сущности в нас уже созрела готовность остаться. Посреди земли, посреди тьмы, в случайном месте. В этой готовности было что-то от согласия погрузиться в сон или согласия со скрытым, затаенным смыслом явлений. Здесь мне не пришло бы в голову задавать вопросы вроде тех, что я задавал на вокзале. Чего еще больше я мог ожидать от Василя? Он направил нас сюда, прислал на эту дорогу не дорогу, а все остальное было уже нашим делом.

Мы выпили еще по глотку и двинулись на юг. В глубокий мрак.

14

– Ручей, я слышу ручей.

Костек остановился, повернулся против ветра и стал вслушиваться. Я ничего не слышал, хотя это вполне могло быть то самое место, потому что шагали мы уже больше часа.

– Слышишь?

Однако это было не журчание воды подо льдом. Это оказался двигатель машины. Дорога позади нас делала плавный поворот, и сперва мы увидели сноп света, обметающий стену леса, и только потом фары. Машина ехала медленно, словно оставляя нам время для принятия решения.

– А нам-то что до нее, – пожал плечами Костек. – Пусть едет себе хоть в Братиславу, хоть в Прагу, а хочет, так даже в Вену.

Однако она ехала совсем не туда. Ехала она к нам. Остановилась у нас за спиной, и мы повернулись, что было ошибкой, так как фары нас ослепили. Это был «уазик» какого-то темного цвета. Через секунду все стало ясно.

– Пограничная стража. Прошу остановиться.

– Мы и так стоим, – ответил Костек.

Пограничник был один, в форме с сержантскими погонами. Отбеленное светом лицо без всякого выражения.

– Куда направляемся?

– В горы. – Голос Костека звучал вызывающе.

– Тут везде горы. Хотелось бы знать, куда конкретно.

– В Сквирт, пан сержант, – попытался я исправить ситуацию.

– Там нет ничего. Несколько заброшенных овчарен.

– Мы знаем. Переночуем там и пойдем дальше.

– Куда дальше? Дальше граница.

– Правильно. Мы как раз за границу. В Объединенную Европу…

– Заткнись, Костек. Мы хотим дойти горами к Гардлице…

Нет, у меня определенно не шло. Сержант посмотрел на меня как на идиота:

– Вынужден попросить вас предъявить документы. Очень сожалею, но рюкзаки я тоже хотел бы осмотреть. Сами понимаете, это пограничная зона.

Костек ответил «ладно» и полез во внутренний карман куртки. Мои же бумаги были в рюкзаке, так что я сбросил его на снег и стал в нем копаться. Костек тоже сбросил свой рюкзачище и предупредительно поставил его перед сержантом, который при свете фар пытался разобраться с содержимым его бумажника. Краем глаза я заметил, как Костек выпрямляется, отступает, выходит из света, исчезает за спиной пограничника, и в тот же миг сержант, подрезанный ударом с подсечкой, летит мордой оземь. Но прежде чем он шваркнулся на снег, Костек схватил его за шиворот, и я услыхал звук удара о корпус автомобиля. И опять, прежде чем пограничник рухнул на крыло «уазика», Костек дернул его туловище вверх и приложил еще разок. Потом они оба упали. Я слышал только стоны и тяжелое дыхание, и вдруг в свете фар показалась рука с черным пистолетом; кажется, я зажмурил глаза, а может, крикнул.


– Да не стой ты, мать твою, как пень! Его надо связать. – Костек медленно поднимался с земли, белый, тяжело дыша, с пистолетом в руке. Он посмотрел на оружие так, словно до того не имел представления о его существовании. – Надо же мне было его чем-то пристукнуть.

В общем-то он был спокоен. Разве что только запыхался. Он нырнул в машину, что-то там вслепую нащупывал, наконец вытащил кожаную планшетку. Какое-то время он путался с пистолетом, планшеткой и вытащенным из кармана ножом, наконец положил пистолет на капот, отрезал от планшетки ремень и опустился на колени рядом с телом.

– Заверни ему руки за спину и держи так.

Я делал все, что он велел, но смотрел при этом в темноту. Ладони были теплые и влажные. Я почувствовал рывки, когда Костек завязывал узлы.

– Ты умеешь водить? Я-то не больно. Давай загружай вещи. – Сам он собирал свои документы. – Пистолет берем?

– Костек, ты что! Одумайся…

– А, какая разница…

Костек отошел в темноту, и я увидел, как он поднимает руку и бросает пистолет в заросли.


Только в «уазике» я почувствовал, что весь дрожу. Прежде чем нашел «задний», я дважды заглушил двигатель. Когда наконец я чуть подал назад и крутанул руль, колеса забуксовали и мы беспомощно перемалывали на месте снег. Лишь потом я припомнил, что у «уазика» обе оси ведущие и надо только переключить. Я развернулся, и мы покатили по старому следу.

– Костек, куда ты намерен ехать?

– Назад в Орлю. А потом в Гардлицу, короче, куда удастся.

– В этой машине?

– Нужно же нам отсюда выбраться. Даже если снег будет валить до утра, все равно все следы до конца не засыплет. Через час-другой тут будет зелено от мундиров. Надо рвать когти куда угодно, лишь бы отсюда. Придется рискнуть. Будем ехать… пока можно будет. Хоть до Орли. У нас в запасе час, может, два, прежде чем они хватятся.

– А если нас по дороге остановят? Совершенно случайно.

– Да кто остановит военную машину? Полицию останавливают? И потом, что нам остается?

В свете фар лес был похож на вымысел. Ни намека на зелень, на ветви – сплошь овальные, обвислые силуэты, точь-в-точь символы удрученности и беспомощности. Лес опущенных рук – так это можно было бы назвать. Я ехал со скоростью километров сорок, держась следа. Опыта вождения такого автомобиля, тем более по снегу, у меня не было никакого. Через несколько километров я почувствовал странный запах и сориентировался, что нога моя давит на сцепление. Я чуть добавил газу и переключил на другую скорость. Двигатель перестал выть. Я глянул на шкалы указателей. Бак был почти полон. И я подумал, это хорошо, можем убегать и убегать; во мне жило одно лишь это желание и была какая-то дурацкая убежденность, что автомобиль делает нас невидимыми, что, пока мы сидим в нем, мы в безопасности, как в материнской утробе или под одеялом.

– Костек, а радио? Тут есть радио. Его станут вызывать. Все произойдет скорее, чем ты думаешь.

Костек глянул на серый металлический ящик. Он был тихий и мертвый.

– Он его не включил. Может, они нечасто им пользуются.

Мы подъезжали к развилке. В свете фар был виден наезженный след на Неверку. Уже присыпанный снегом, но еще явственно заметный след автобуса, а кроме того, две свежие колеи, сворачивающие в нашу сторону.

– В Неверке у них, наверно, пост. Нам остается только молиться, чтобы у них не было второй машины.

– Или чтобы они напились, или им было лень. Или то и другое вместе, – ответил Костек.

Перед поворотом я нажал на тормоз, и нас тут же развернуло боком. Но я все-таки вывернулся и попал в широкий след автобуса.

– Голову даю на отсечение, им кто-то стукнул. Либо водитель автобуса, либо одна из баб. Они там пятьдесят лет сидят и ждут, чтобы в этом зажопье произошло какое-нибудь вторжение или переброска кокаина.

Но мне на это было наплевать. Я чуть добавил скорости, и мы катили, как на санках. Тихо и мягко. Я изо всех сил надеялся, что машина сейчас стала белой от снега, невидимой, как дух. Мы миновали несколько огоньков, дорога поднималась, так что я инстинктивно прибавил скорость, однако в самом конце подъема пришлось сбавить, потому что нас несколько раз занесло, и вот мы съехали в долину, а я все продолжал надеяться, что мы невидимы, являемся собственным нашим вымыслом, галлюцинацией, и никому до нас дела нет.

– Можешь ехать быстрей?

– Нет.

Костек перегнулся через спинку сиденья и копался в рюкзаках. Его возня за спиной бесила меня, и я почти крикнул:

– Какого хера ты там шаришь?

Он не ответил, лишь через минуту плюхнулся на свое сиденье с бутылкой того самого наркотического спирта в руках. Выпил и подал бутылку мне. Я поднес ее ко рту, машинально сняв ногу с газа, и «уазик» тут же заплясал на дороге. Я выпустил бутылку и принялся вертеть баранку, но толку от этого было немного, и мы врезались в снежный вал с левой стороны. Костек шарил в поисках бутылки, а я на задней скорости выдергивал машину; с третьей попытки мне удалось вырвать передние колеса из снега, и, вырулив на середину дороги, я выхватил у Костека найденную бутылку, приложился к ней, после чего поехал дальше. Костек прикурил две сигареты и сказал:

– Придется ехать в Орлю. Скажи, по пути есть какой-нибудь городишко?

– Нет. Сплошь деревни.

– То-то и оно. Негде эту колымагу оставить. То есть оставить-то можно, только что потом? Автобусы в эту пору не ходят. И что делать? Проситься на ночлег к местным? С рассветом тут все будет зеленым и синим от мундиров. Пехом? Куда? В кусты? По шоссе до Орли?

Я в ответ только кивал. Сигарета прилипла у меня к губе, но я не решался оторвать руки от баранки. Мы опять поднимались в гору. С вершины видны были огни. Мы съехали в ту дыру с распивочной. Под двумя фонарями не было ни живой души. Забор, дорожный указатель «Орля 39» и тот же самый грязно-желтый свет в окнах пивнухи. Мы выехали на серпантин. Я считал повороты. А потом мы вкатили на перевал, и я ехал медленно, как можно медленней, сперва среди леса, а потом лучи света утонули в черно-белом пространстве, и я знал, что справа, а потом слева открывается пропасть и единственная защита – небольшой вал снега на краю дороги. На последнем повороте я увидел внизу огни. Костек бросил: «Все здорово получается», – и я ответил: «Здорово», – и наконец сплюнул распухшим окурком, который уже давно погас от слюны.

15

Это оказалось легче, чем я думал. Даже когда мы выехали на настоящую дорогу, ту, что обозначена на карте желтым. Через снег ползли пять, может, семь машин. На всей трассе. Одну я даже обогнал. И ни живой души, ни паршивой собаки. Я поглядывал в зеркало заднего вида, но видел в нем только красный отблеск наших тормозных огней. А потом были эти пять минут на железнодорожном переезде в Орле. Там я опять почувствовал, что дрожу. Пока мы ехали, я был поглощен бегством, руки у меня сжимали руль, нога замерла на педали газа. А там, перед шлагбаумом, я трясся как в лихорадке и даже очередной глоток спирта не вернул мне спокойствия. Когда последний вагон бесконечного товарного состава прополз перед носом нашего «уазика», когда шлагбаум взмыл вверх, я рванул как сумасшедший и все боялся, чтобы не заглох мотор. В ярком свете я чувствовал, что все вокруг прозрачно, и ехал, вжав голову в плечи. Костек смотрел по сторонам, но укрытие нам предлагали только дворы, склады да незастроенные участки.

– Туда, – наконец произнес он, – вон к тем домам.

Слева сквозь кружение мелких снежных хлопьев виднелись огоньки жалкого подобия жилого массива. Три четырехэтажных кубика и плоский магазинчик, хоз– и продтовары. Я свернул на ведущую к ним улочку, а с нее на площадку между домами. Несколько машин постепенно превращались в белые холмики.

– Найди место между ними. На него наткнутся не раньше чем утром.

С трудом я втиснулся между двумя машинами, выключил мотор и упал головой на руль.

– Огни. Выключи огни. Вылезаем. Эти сраные рюкзаки… нельзя их где-нибудь оставить?

– Там жратва для ребят.

– Они будут искать двоих с рюкзаками.

– Ну и пусть ищут. Мы можем разделиться.

– Как? Я же не знаю дороги.

– Ну и что из этого? Ты хочешь идти туда? Сам же говорил: не важно, какой поезд, лишь бы как можно дальше…

– Не-ет, понимаешь… сейчас, когда все начинается по-настоящему, линять нельзя.


Вот такие дела.

На парковке кто-то пытался завести «малюха». Мы забросили на спину рюкзаки и трусливо, вжав головы в плечи, не поднимая глаз, выбрались на улицу под белый свет фонарей и, не спрашивая ни у кого дороги, каким-то чудом попали на вокзал.

Мы сразу же направились на перрон; поезд до Гробова должен был прибыть через полчаса, то есть перед самой полночью.

А потом уже ночью в поезде, на вагонной полке, я смотрел на лицо Костека, а он только улыбался, курил, снова улыбался и снова курил, и я был уверен, что он поражен тем, как обернулось дело, легкостью, с какой нам удалось перепрыгнуть из сумасбродства в паранойю.

– Кто-то должен был это сделать, – наконец проговорил он. – Кто-то должен был, и не смотри на меня так. Ни ты бы этого не сделал, ни Гонсер, ни Малыш.

– Малыш бы сделал. Если бы захотел. Ну а что до меня, то действительно…

– Нет, ты посмотри, как все сложилось. Даже сам Василь не смог бы придумать лучше. Ты только представь себе, на краю света перст судьбы.

– Костек, кончай пиздеть о судьбе. Как ты думаешь, с ним ничего не случилось?

– Да что могло случиться? Небось сидит уже с перевязанной головой и рассказывает о десанте, израильских коммандос, наконец-то он дождался своего большого дня.

– Ну не может нам это удаться. Мы и пернуть не успеем, как нас возьмут.

– А кто нас будет искать? К тому же там?

– Костек, а может, нам стоило его пристрелить? Из его же собственного пистолета, поджечь машину и уходить, оставляя полуметровые дыры в снегу? Может, это и было бы по-настоящему судьбой? Веселья в два раза больше, и времени ушло бы в три раза меньше.

Ну, тут он прямо-таки задохнулся от возмущения:

– Ты что, и впрямь не понимал, на что идешь, когда отправлялся в эти сраные горы? Ты действительно был таким кретином? Думал, тридцатилетние мужики едут в турпоход сливаться с природой и ходить по следам травоядных и хищных животных? Но это же абсурд! Действительно думал, что мы полазим по горам, пошлем родным цветные открытки, а под конец сфотографируемся на память? Ну, скажи, скажи… Не важно, назовешь ты это безумием или нет, но ты принимаешь в этом участие, и, как бы ты ни обманывал себя раньше и сейчас, правда одна: за нами гонятся и будут гнаться. А мы должны убегать, и именно это мы и делаем. Ладно. Хорошо. Я все это устроил, моя вина, моя заслуга. Потому что я боялся, боялся, что Василь ничего не сделает. Будет бродить по ущельям, показывать ямы в земле, строить таинственные мины, покуда обстоятельства, случай, положение звезд не заставят его сделать первый шаг. Потому что он трус, он из того разряда трусов, которые обороняются до последнего, но никогда не атакуют. Он как зверь, загнанный в западню. Только тогда он находит в себе силы. Когда его хватают за горло, когда речь идет уже в каком-то смысле о жизни. Потому он так много болтает о смерти… и вообще болтает. Понятно? Потому-то я и должен был это сделать. Меня интересует смысл…

– Ну да, – прервал я и почти что весело взглянул на него. – Итак, Константы, ты говоришь: смысл. Прекрасно. Продолжай.

– Да перестань ты, черт побери… Ты же отлично понимаешь, что шутки кончились. Мы ведь и приехали сюда, чтобы покончить с шутками, прекратить наконец шутить, чтобы соскрести с себя это говно шуточек, когда кончается пиво, кончается водка, чай… не знаю, что еще, и пора расходиться по домам. За нами будут гнаться, а мы будем убегать, хотя мы ничего не сделали, даже я ничего не сделал, потому что это был пустой жест, бессмысленный поступок, и нет в этом никакой вины, так как тут нет речи ни о какой корысти, о чем-то, что мы хотели бы от этого получить… Да ты имеешь хоть малейшее представление о бескорыстном действии, о чем-нибудь подобном, кроме как дать прикурить сигарету? Ни хрена ты не знаешь.


Надо ли мне было это слушать? Неужто я не мог все это вообразить, как воображал себе огромную черную карту Польши и наш поезд, крохотную светлую точку, движущуюся сейчас на северо-запад, а когда менял фокус, когда подкручивал верньер воображения, то мог увидеть нас, две закутанные фигуры, склонившиеся друг к другу в стеклянной прозрачной клетке, в детской игрушке, а когда вглядывался еще внимательней, то видел, что мы нагие, едва защищены внутри чего-то прозрачного и хрупкого, а снаружи тьма и холод, и мы не можем никому рассказать нашу историю, хотя, вне всяких сомнений, в эту минуту уже многим людям хотелось бы узнать ее. И как будто этого было мало, поезд сперва замедлил ход, а потом вовсе остановился в чистом поле – ни огонька, никаких признаков жизни за окном, только прямоугольник тусклого отсвета на снегу. И тишина. Словно поезд принадлежал лишь нам одним, словно его подсунули нам как спасение или ловушку, совсем как во сне, где события и предметы всегда двойственны, любовь превращается в отвращение, а убегающий никогда не отрывается от погони. Чтобы что-то сделать с этой тишиной и неподвижностью, я покрутил ручку окна и выглянул наружу. На семафоре горел – страшно далекий и еле различимый – зеленый свет. Вдруг раздались шаги, появился человек в мундире, и мне тут же захотелось что-то сделать, найти в кармане сигарету или что-нибудь сказать Костеку, что-нибудь самое обычное, чтобы показать, что все происходит двумя либо пятью годами раньше или поздней, а мы едем на каникулы или на работу во вторую, в третью смену на какую-нибудь фабрику. Но я ничего не сделал. Тощий железнодорожник с морщинистым и – мог бы поклясться – испачканным сажей лицом произнес:

– Опять какому-то гаду захотелось сойти поближе к дому.

И он пошел дальше искать сорванный стоп-кран и нашел его, потому что через несколько минут мы снова поехали. Тогда я отыскал сигареты, а Костек сидел, как серая мумия, смотрел в окно, и тут из него начали сыпаться слова, точно мелкие камешки, точно опилки из куклы.

Но мне ни к чему было его слушать. Знал я эти стремительные, пылкие монологи, что проносятся в наших головах в минуты возбуждения или помешательства, и кажется тогда, что все слова соответствуют друг другу, свидетельствуют в нашу пользу, все слова каждого языка…

– …ты меня совсем не слушаешь. Я говорю с тобой, так что пользуйся случаем, потому что в одну камеру нас не посадят. Ты сидел когда-нибудь в камере? Ясное дело, не сидел. Когда запирают на пять часов, чтобы ты к утру протрезвел, это не в счет. Это не отсидка, это чушь, видимость, никакой метафизики, одна галлюцинация. Ну ладно. Можем это отложить. Я имею в виду камеру. По крайней мере на… Сколько нам ехать? Часа два-три? Значит, можем поговорить. И не так, как тогда на вокзале, когда нужно было прятать голову в песок. Теперь все по-другому, и даже если бы я смеялся, смех этот никому ничего уже не сделает. Ни тебе, ни мне. Вполне возможно, мы еще будем тосковать по этому смеху, потому что по дурацким вещам всегда тоскуют. А если ты поумнел, стал мудрее, то тогда, наверно, еще сильней…

– Хочешь сказать, что это путешествие для того, чтобы добавить ума в наши головы?

– Может, и так, а может, и больше – крови в наши сердца, смерти в жизнь, как это иногда, в минуты вдохновения, формулирует наш предводитель Бандурко. Итак, путешествие. Против этого не попрешь. Самое подлинное из того, что тебе могло выпасть. Настоящее путешествие. Определено место и время. Польша, тысяча девятьсот девяносто третий год, на что особо обращаю твое внимание, потому что в Новый год ты, несомненно, напился. Тысяча девятьсот девяносто третий. Цифры в сумме дают двадцать два, то есть первую и одновременно последнюю карту таро. В этом случае речь явно идет о первой, потому что мир не может быть настолько уж вонючим, чтобы именно этот год стал его увенчанием. Так что считай, что это начало дороги. Это, дорогуша, эзотерические причины нашего реального и метафорического путешествия. Кроме эзотерических, существуют и другие, к примеру физиологические. Это путешествие противоположно так называемой «поездке в Ригу», то есть когда блюешь, потому что уже невозможно выдержать. Запомни: Польша, тысяча девятьсот девяносто третий. Да… двадцать вторая и одновременно первая карта таро, то есть Глупец или Антропос. Мы отправляемся за Святым Граалем. За таким, какого мы достойны. То есть подохнем по собственной воле, и только она будет нашим единственным противником. Она одна, свободная воля, последняя наша особенность, потому что очень скоро машины обретут способность к самоуничтожению. Польша, тысяча девятьсот девяносто третий, запомни. Зима. Возможно, мы выбрали это место, полное не польских, но приятных для слуха названий. Никто не является пророком в своем отечестве. Чтобы поститься, нужно выбрать уединенное место. Мы удалились настолько, насколько это было возможно, и так, чтобы из этого не вышло международных осложнений. Польша, тысяча девятьсот девяносто третий. Три недели назад мне исполнилось тридцать три года. И я услыхал голос, но то не был голос нашего друга Василя. То был абсолютно внутренний голос. Тридцать три. Три и три будет шесть. В таро шестая карта – это Любовники. А я был совсем один, так что звучало это иронически, но потом я понял, что должен стать своим собственным любовником. Вполне возможно, я – андрогин, потому что ко мне это очень легко пришло. А что такое любовь, если не реализация потенциала, а трижды три будет девять, девятая же карта таро – Пустынник, Отшельник, и я обдумал все это в одиночестве, не слушая нашептываний мудрости и глупости, я шел серединой дороги, ведущей к самому сердцу, туда, где живет все, чего мы боимся, что никогда не облекаем в слова, хотя именно это и предопределяет наши дни, предопределяет то, что мы едим, кого трахаем, предопределяет то, что наши женщины напоминают Божью Матерь или Ульрику Майнхоф,[10] предопределяет то, что мы хватаемся за сигареты, боясь броситься на рельсы. Итак, Отшельник, the Hermit,[11] и его Lux Occulta,[12] короче, все то, что касается молодых ребят. Оберегаемое, лелеемое одиночество, темное и сосредоточенное, потому что в нем зарождаются все любови, пустые страхи и вожделения. Трудно снова быть молодым. Но я исполнил этот труд. Последние три года… Нет, оставим таро, это всего лишь бредни. Арифметически-психологическая аберрация. Лепет тех, у кого в жизни ничего не происходит. Так вот, последние три года я исполнял юношеский труд. Как бы тебе это объяснить… Помнишь те времена, когда все было очевидно? Нет. Займемся географией. Там, в Лодзи, я был один. И потом, когда они умерли, родители то есть, я переехал в Варшаву и опять был один. Почему? Я ведь мог уехать куда угодно, верно? В Америку, чтобы там пропасть, в Мексику, чтобы умереть, в какую-нибудь бедную страну на юге, в Лиссабон, потому что дальше уже некуда. Деньги у меня были, небольшие, но были. И все же я поехал в Варшаву. Сто тридцать километров в желто-синем поезде, три чемодана. Ass of country, anus patriae,[13] дыра в бетонном полу, куда ссут бухие. Можно склониться с лупой и увидеть все болезни мира. Да, я мог и в Нью-Йорк, ясное дело, мог, но предпочел здесь. Куда ближе и различие только количественное. Три года назад Нью-Йорк можно было послать, потому что здесь было и дешевле, и интересней. Чего ради я все это тебе рассказываю? Черт побери, как будто я и впрямь верю, что удастся что-то передать, и не логическим умозаключением, но каждым сообщением, поскольку любое малое является отражением чего-то большего, включая самые важные вещи, и так вплоть до говенной смерти. Три года назад я приехал в Варшаву, чтобы написать книгу. Я ведь писатель, ты не знал этого? В семнадцать лет я опубликовал стихотворение в журнале «Новы Выраз». Было, было. Но уже когда я вышел на Центральном вокзале, то понял: ничего из этого не выйдет. Предчувствие. Хотя поначалу вроде бы получалось. Как и положено писателю, я начал с покупки пишущей машинки и квартиры. Начало хорошее. А потом я стал собирать материал, то есть шлялся по распивочным и по улицам. Я не очень-то представлял, какой это должен быть материал, потому на всякий случай собирал все. Только ноги истоптал. Лучше бы я смотрел телевизор. И раз в неделю в пивную. Ну, может еще, тридцать шестым трамваем от кольца до кольца. А потом я понял: ничего не получится, слишком большая конкуренция, потому что все придумывают истории, и кто-то, кто еще больше, придумывает историю о придумывающих истории, и, вероятно, есть еще и высшая инстанция, какая-нибудь там Мойра, как у Гомера, и она придумывает ту самую большую историю, в которую умещаются все прочие. Мне нужно было бы придумать какой-нибудь бред, чтобы это обрело смысл, потому что не только епископ Глудзь,[14] не только Ежи Марек, но и любая старушка из общественного сортира рассказывала такие чудеса, какие Шахерезаде, когда она наконец закемаривала, и не снились. В прошлом году я дождался, когда подует ветер с юга, пошел на Гданьский, нет, не на вокзал, а на мост, и принялся пускать страницы своего сочинения, точно воздушных змеев. Три года. Сотни страниц. Была ночь, но река стала белой. Ну прямо ледоход идет к Гданьску. Так это выглядело. А в Гданьске писатель Хюлле мог это все выловить, высушить и что-то с этим сделать. Мне не удалось. Вынести машинку у меня не хватило запала. А надо было отнести ее в какой-нибудь дворец, в сейм, министерство, поставить у стены или за унитазом в сральнике и позвонить, что подложена бомба. Наверно, я лодзинский левак или правый экстремист. Но только представь себе, как эти гориллы в черных беретах, и на каждом железа, как на пястовском воине, падают там на мрамор, вытаскивают револьверы и ползут к серому футляру, этой моей мести, полной говна, покашливаний, попердывании, стонов, всхлипываний, потому что только такой облик могло обрести мое произведение… Вот так. А потом осенью Василь сказал, чтобы я заглянул в «Роздроже».

16

И еще стук колес. Временами голос Костека сливался с монотонным этим звуком, оплетал его, как некий плющ, обвивался вокруг него, словно хмель вокруг шестов где-нибудь под Пулавами, вдоль той дороги в тени высоких лип, с которой иногда видна отвесная круча берега Вислы и огромное, недвижное, длинное зеркало воды, исчезающее у южного горизонта. Лета в те годы были по-настоящему жаркие, и мы в джинсах в облипочку с вытертыми задами добирались до поблескивающей, точно рыбья чешуя, рыночной площади едва живые, пропотевшие, так что водители, подбиравшие нас на дороге, надо полагать, жалели, что взяли нас, если только это не были грузовики с настежь открытыми окнами. Мы были тощие, бедные и голодные. И потому-то мы и отправлялись в сумасбродные поездки автостопом по всей Польше, по двое-трое суток без сна, состязаясь друг с другом и оставляя на выезде из городов и на дорожных указателях черные значки. Да, именно потому, что мы были тощие, бедные и голодные, гонимые собственным воображением. Мы презирали палатки. Как, впрочем, и все, что обременяло тяжестью. Лета тогда были по-настоящему жаркие, и нам вполне хватало одеял, в которые мы заворачивались на известняковом обрыве; внизу была каменоломня, а на той стороне реки прилепившиеся к краешку неба развалины Яновского замка. Мы оставляли вещи среди белых каменных глыб и отправлялись в город раздобыть какой-нибудь жратвы. Дорога шла в глубоком лёссовом овраге. Деревья, росшие по его краям, смыкались кронами. У тени был насыщенный влажный вкус. А потом был мост, высокий, сводчатый, сложенный из тесаного известняка. Переброшенный через овраг, он вел на заросшее кладбище. Мы задерживались под ним, чтобы услышать собственные голоса, отразившиеся и затвердевшие, точь-в-точь как в облицованном провале колодца. Следы Малыша в лёссовой глине были огромны и так далеко отстояли друг от друга, что мне с трудом удавалось ступать по ним.


Голос Костека, словно плющ, словно вьюнок, словно дикий виноград, навивался на жесткий сердечник колесного перестука. Костек на меня не смотрел, он смотрел в окно или на свои ладони, а потом снова в окно, как будто из черноты и пространства выныривали все эти образы, происшествия, как будто оно было неким экраном памяти. А может, и было, потому что его лицо отражалось в стекле, размазанное, угрюмое, призрачное, и, наверное, он пытался с помощью слов обрисовать ее, памяти, контуры, вновь обрести ее, меж тем как все вокруг было магмой, спешкой, погибелью и паникой. И он говорил, говорил, словно слова должны были сгуститься новым героическим телом, сложным, но стойким, состоящим из ран и ударов, из ошибок, из всего того, что составляет ядро повествований в пивных, барах, ночных автобусах. И рассказывают их всегда мужчины, никогда женщины, только мужчины – опухшие, с красными глазами; из-под костюмов тянет спертым смрадом усталости, и горький плач ныне, присно и во веки веков.

Я не прерывал его. Зачем? Обращался-то он не ко мне, он обращался к себе, к себе в коротких штанишках, к себе, стоящему у окна в теплый дождливый день в тот самый миг, когда лужи после ухода ливня чуть голубеют, к себе, каким он был лет десять – пятнадцать назад, к себе, сидящему за пишущей машинкой, ко всем тем воплощениям, делающим выбор, идущим направо или налево, чтобы привести его сюда, на зеленую ледяную скамейку, обращался к себе, стоящему за спиной того слегка озабоченного пограничника, к себе за полминуты до того.


Сколько могла длиться эта поездка? До рассвета? Нет, до конца ночи, до того часа, когда темнота еще густая, не разжиженная, а человеческие тела выбираются, как белые черви, из душных, смрадных саркофагов и точат туннели с помощью слабых лампочек, туннели в кухню, в клозет, а иногда длиной всего в несколько шагов, до стула со вчерашней рубашкой или стаканом холодного чая. То есть примерно до половины пятого, До пяти, когда в мазанках, приклеенных к железнодорожной линии, зажигается свет.

Поезд ехал каким-то безнадежным зигзагом, по дуге, напряженной до последнего, крайнего предела, вторгался между белыми холмами предгорья, в долинки, карабкался, соскальзывал – так я себе это представлял: множество долин, множество холмов, отделяющих нас от этого всего. Совсем как в сказке, где брошенный за спину гребень превращается в лес, а что-то там еще в реку, и дракон отстает.

Но под конец, часа через два-три, у меня появилось ощущение, что нас похитили, что это какой-то лабиринт, а локомотив в сговоре с преследователями и увлекает нас куда-то в тупиковую, замкнутую лощину, окруженную, заблокированную, ощетинившуюся автоматными стволами, собаками и правосудием.

Нет, время от времени мы останавливались на темных, как и все в этой ночи, станциях, а может, то не были станции, а проводники и закопченный машинист стаскивали с путей тела пьяных или вытаскивали эти тела откуда-то между колес, буферов, тормозных колодок, потому что никто на остановках с поезда не сходил и никто не садился.

Костек все это не брал в голову. Он говорил. Может, чуть медленней на поворотах, может, чуть тише на остановках, а его пачка сигарет стала тонкой, как лист бумаги. Слова и дым затемняли тусклый свет двух лампочек. Отличный камуфляж. Окутанных бормотанием, словно маскировочной сеткой, смутных, растворенных в царской водке логореи[15] – кто мог нас выловить? Кто? Чем?


И вот Гробув. Два фонаря, низкий перрон, ветер и ни живой души, кроме головы в железнодорожной фуражке, высунувшейся из последнего вагона. Через пути мы пошли к темному зданию. Из приоткрытых дверей сочился желтый свет, некий суррогат пламени, фантом тепла.

– Скажите, это Краков? Краков? – Мужик вылетел прямо на нас и едва не сбил с ног.

– Гробув, а не Краков, – ответил я.

– Нет, поезд! Я спрашиваю, он на Краков идет?

Костек вдруг оттолкнул его и сдавленно закричал:

– А мне по херу, куда он идет! Хоть в ад!

И тут я подумал, что за последние несколько дней я уже второй раз в этом Гробуве, только сейчас не меня ведут, а я, хотя полной уверенности в этом не было. Единственно, в чем я был уверен, так это в том, что опять оказался тут с сумасшедшим.

Зал ожидания под потолком был того же желтого цвета, что сочился из дверей, зато нижняя его часть тонула во мраке. С минуту мы стояли в нерешительности, а потом инстинктивно двинулись в сторону кафельной печи. Не было ни души. Две зеленые деревянные лавки блестели свежей краской. И еще ряды гвоздей в деревянном полу. Они сверкали белым отполированным металлом. Тысячи ног, прошедших до нас, придали им такой блеск. Но сейчас тут царило спокойствие. Привалясь плечами к печи, мы пытались задремать, стереть сном, как мокрой тряпкой, все произошедшее, но ни у кого из нас не было на это сил. В конце концов Костек спросил:

– А отсюда как? Ты знаешь?

– Знаю, знаю. На рассвете. Не беспокойся. Худшее у нас впереди.

И после этого ни он, ни я не произнесли ни слова. Возможно, окружающая тишина заталкивала нам в горло комки какой-то ваты, густые, мохнатые, не дающие дышать. Они проникали в рот, расползались по артериям, и я пробуждался после минутного забытья с ощущением, что не смогу сделать ни шагу и, если кому-нибудь от меня что-то понадобится, ему придется тянуть меня, как мешок, как труп, как мертвое животное, и боялся я только одного, что расшибу голову о порог.

А потом, когда посветлело, в шесть утра, когда грязное, мутное окно стало чуть сизоватым, на меня снизошло странное чувство, что все повторяется.

Те же самые дома, та же самая карабкающаяся вверх улица, – все как неделю назад. Не было только коня, да небо было не розовое, а цвета грязной замерзшей воды. Единственное доказательство движения времени.

Автобус ушел час назад, следующий пойдет через час. Заспанные водители грузовиков даже не удостаивали нас взглядом. Мы стояли на остановке, «стары» и «жуки» пренебрегали нами, впрочем, как и еще несколькими любителями путешествий. Наконец остановился какой-то автобус, едущий инкогнито, водитель сразу взял по десять кусков и объявил, что до Гардлицы нигде останавливаться не будет. Я еще успел заметить каменный виадук, почувствовал, как голова у меня опадает, изо рта течет тоненькая ниточка слюны, и уснул, мысленно повторяя, что у меня есть целый час.

17

Тут мы и решили спрятаться. На этом огромном квадрате, покрытом утоптанным снегом и грязью. Бабка в вокзальном сортире, получив на лапу, заверила нас, что за рюкзаки мы можем не беспокоиться. Разве что они провоняют лизолом.

У нас было пять часов. Мы перекусили какой-то дрянью.

– Писи сиротки Хаси, – буркнул Костек и пошел за вторым кофе. Выпил его одним духом, точно он был вчерашний, и мы вышли из бара. – Пошли туда, где много людей.

Замысел был верный.


До толкучки было километра два. Местные называли ее «тарговица». Квадрат утоптанного снега и грязи. И с полтысячи мужчин и женщин. У доброй половины из них было что укрывать. Хорошее место. Машины с русскими номерами стояли в несколько рядов. Точь-в-точь как палатки. Капот каждой второй был накрыт ковром, дорожкой или стенным ковриком. Восточная роскошь, электродрели и электромоторчики, чудо-клей и местные барыги с походкой вразвалочку и намертво примонтированными к губам «Мальборо».

– Сколько же тут этого, – протянул Костек и показал пальцем на смесители, краны, души, не новые, явно откуда-то снятые. Интересно откуда, подумал я, но меня поразила безмерность империи. Баба с сумкой взимала торговый сбор. За нею ходила псина в наморднике. Я переложил бумажник в передний карман штанов и включился в эту процессию, плетущуюся, как крестный ход. Именно так это и выглядело. Семидесятилетняя женщина продавала наждачную бумагу по тысяче злотых за лист и розовые пряжки для белья – святотатственно яркие на фоне ее лица, одежды и глаз, которые смотрели над головами толпы, словно хотели в небе обрести утешение от постигшего ее позора. И ничего больше. Бурая зернистая бумага и пластик телесного цвета.

Костек совал голову то в одну, то в другую щель и, похоже, забыл про меня, окунувшись в сказки тысяча и одной ночи, в сезам картонных коробок, светло-синих и светло-красных, из которых высовывались приклады американских «М-16», произведенных где-то в Ростове или в Подмосковье. Их непрекращающийся стрекот рассыпался над площадью. Светловолосая девушка с лицом, покрытым проказой фиолетового макияжа, бездумно давала очереди по кронам деревьев. Вороны не реагировали на стрельбу. Сунув клювы под крылья, съежившись, они сидели на ветвях, подобные черным плодам. Имелись также «лимонки», коричневые рифленые яйца, чуть, может, больше ярких пасхальных брызгалок. Костек подошел к девушке и молча взял у нее из рук оружие. Повернулся, поискал меня взглядом и пустил мне очередь в живот.

– Почем? Сколько вы хотите?

– Пятьдесят. Электрический, – с гордостью ответила она.

Он отдал ей автомат, взял меня под руку и сказал:

– В самый раз для Василя. И еще запасные батарейки.

– Ну так купи.

– Не влезет в рюкзак.

– Понесешь в руке. Боишься?

– Нет. Калибр 5,56 делает маленькую дырочку спереди, но, когда выходит, вырывает килограмма два мяса. Пуля идет в теле зигзагом. Легкий, но длинный. «Калашников» будет короче, но чуть потяжелей. Я предпочел бы «узи». Самый маленький, «мини-узи», он весит меньше двух кило.

Какой-то человек втиснулся между нами. Он приоткрыл полу зеленой синтетической куртки и продемонстрировал три коричневые бутылки из-под пива, закрытые пластиковыми колпачками:

– Товарищи, водка… по пятнадцать…

– Больно дешевая, товарищ.

– Отличная водка, не дешевая, очень хорошая.

Он заглядывал нам в глаза, широко распахивал полы и смахивал немножко на эксгибициониста, немножко на неудавшуюся птицу или мастера левитации.

– Нет, товарищ, мы такую не пьем. Мы вообще не пьем. Мы – пионеры.

Он ощупал наши лица взглядом, словно надеялся, что из какого-нибудь отверстия на них вырвется смех и мы покажем, что пошутили.

– Пионеры…

Пробормотав это, он кивнул, смирившись с неудачей, и побрел в растоптанных черных башмаках в тень деревянного ларька к своим сомнительным сотоварищам с руками сплошь в синих наколках, которые ножами ели из банки атлантическую скумбрию, а может, ставриду.

– Арматура и микстура, – буркнул Костек и отправился искать «узи».


Советская старуха протягивала польскому старику наждачную бумагу. Он протягивал ей деньги. Бумажка за бумажку. Ветра не было, ничто не трепетало. Девушка прекратила стрелять. Несмотря на мешковатое пальто, несмотря на косметику, она была очень даже ничего. Блатные прикончили консервы. Пущенная ударом ноги банка покатилась между манометрами, дисковыми пилами и картонками с сигаретами с Петром Великим на коне. Она дребезжала, но никто даже голову не поднял. Продавцы стояли неподвижно, истые люди севера, экономящие энергию. Наши передвигались бочком, согнувшись, сонливые, наклонялись над этой рухлядью, щупали, подносили к глазам, покупали или клали обратно – и то и другое с одинаковым презрением, потому что никогда не жаждали стать обладателями этих бесконечно убогих предметов, унылых кукол, затрюханного чая, серого слезливого фаянса и всего остального, что там было, меченного дождем и морозом, чудовищностью пространства, которое может свернуться, но никогда не кончится, и все, все пропадет в нем, точно случайный пешеход. Газомеры, водомеры, посуда с традиционными народными узорами, перец, ошейники, хромовые сапоги, кожа, веревки, косы, серпы, армированные сиськодержатели, пепельницы, дерево, камень – словно люди избавлялись от всего, словно над империей повеяло духом некой новой религии отречения, возвышенной мистикой, признающей только нематериальную реальность. Они дочиста выметали свое жилье в ожидании откровения, которое придет и наполнит душонки и домишки.


– Это космический пистолет, – сообщил молодой парень Костеку, треща лазерным пистолетом, вспыхивавшим желтыми и красными огоньками.

– Марсиан мочить, да?

– Может быть, и марсиан. – Парень неопределенно улыбнулся и спрятал, совсем как черепаха, голову в джинсовую куртку. – А может быть… русских.

– А что, кто-нибудь сейчас что-то имеет против русских?

– Мы, украинцы.

– Значит, уже не против ляхов?

– У нас нет ляхов.

– А русские есть? Ну, тогда спрячь эту космическую пушку. Спрячь. Может, пригодится. Они были в космосе, так что вдруг подействует.

Парубок неприязненно глянул на Костека, но тот, не обращая на него внимания, двинулся дальше. А я пошел осмотреть большую «волгу», сплошь обложенную коврами. Саму ее видно не было, но такой большой могла быть только «волга». Ковры на крыше, на капоте, на багажнике, а на коврах хрусталь – вазы, салатницы, бокалы и графины. И самовары. Из Тулы. Ковры из Бухары. Откуда хрусталь? Должно быть, из добычи, потому что все это выглядело как монгольская юрта, разбитая среди серой полупустыни обиходных вещей. Люди постукивали по этим прозрачным чудесам, чтобы услышать высокий, мягкий и чистый звук. На всей площади не было ничего чище. Люди эти были старухи и старики, седые, в теплой обуви. Они прикладывали ухо, слушали не шелохнувшись, пока звук не растаивал в воздухе, как луч света, и тогда стучали снова, чтобы опять прозвучало это нечто – далекое, прекрасное и недостижимое.


Всю эту лавочку сторожил высокий худой мужчина лет пятидесяти, державшийся поразительно прямо. И лицо у него было не похоже на русские картофельные физиономии. Гладко выбритые впалые щеки. Из-под черного с каракулевым воротником пальто выглядывал серый китель сталинского покроя. Седые волосы подбриты на затылке, а усы с проседью опускались ниже уголков рта. Я подошел поближе, чтобы принюхаться к нему. Мне было любопытно, пахнет ли от него. Пахло. Одеколоном и трубочным табаком. Мне понравился этот человек. К тому же у него были все зубы. Белые, как фарфор. Я подумал, что они, наверное, издают такой же звук, как хрусталь. Серое галифе заправлено в высокие черные сапоги в мягких складках у щиколоток.

В конце концов он наткнулся на мой взгляд. У него были холодные серо-голубые глаза. Он загипнотизировал меня. Я напоролся на его ледяные иглы. Он кивнул мне, чтобы я подошел. И я подчинился. Сделал несколько шагов и встал перед ним. Он оглядел меня с головы до ног, словно оценивал, решал, покупать или нет, одним словом, что-то в этом духе, а я не смел ни шевельнуться, ни спросить, чего он от меня хочет. Потом он зыркнул над моей головой, обежал взглядом всю площадь с какой-то птичьей стремительностью, как хищник, как филин с ветки, и, прежде чем я догадался, что это мера предосторожности, конспирация, он поднял ковер, закрывающий заднюю дверцу машины, дернул за ручку и прошипел: «Скорей, скорей!» Я влетел головой вперед, складываясь, как перочинный ножик, дверца тут же захлопнулась, и меня объяла темнота. Я совершенно по-идиотски подумал, что ничего не сказал Костеку и он, наверно, будет меня искать.

Но темнота была не абсолютная. Между дверцами горела малюсенькая желтая лампочка. Двигатель работал, хотя снаружи из-под всей этой массы шерсти ничего не было слышно. Но машина легонько вибрировала, и было тепло.

Первым делом я увидел ее глаза. Два больших пятка тени, а в центре, в зрачках, желтые отражения тусклой лампочки. Почему я решил, что это «она»? Запах. Душный запах каких-то духов, кремов, может, трав, черт его разберет чего, но в любом случае чего-то женского. Голова, лицо и все прочее тонули в одеяле, пледе, темном узорчатом саване. Видимо, минуту назад она передвинулась, потому что моя рука лежала на нагретом месте. Глаза и плечо. Она придерживала одеяло где-то под подбородком. Рука ее была худая и тонкая, до локтя высовывающаяся из складок драпировки, и надетые на ней браслеты из блестящего металла казались невероятно большими.

Я почувствовал, что меня бросило в пот. Инстинктивно я потянулся к замку молнии на куртке, и она тут же еще глубже вжалась в угол, браслеты тихо зазвенели, край одеяла сдвинулся с ее лица, и я увидел, что это ребенок, ей было лет двенадцать, не больше.

Под этим одеялом она, похоже, была голая, потому как я увидел острые коленки, когда она пыталась занять как можно меньше места, сесть на корточки, превратиться в шарик, во что-то вроде узелка, который трудно распутать. Одной ногой она уперлась в черную обивку сиденья, но ступня тут же соскользнула с жалобным скрипящим звуком. Она попробовала еще раз, теперь уже помогая себе второй рукой, той, за которую была прикована наручниками к подлокотнику на дверце.

Я отполз в свой угол и сунул руки в карманы. Она перестала дергаться. Одеяло соскользнуло с ее головы. У нее были прямые черные волосы. Лет через пять она стала бы красивой женщиной. Из-под одеяла понесло тошнотворным запахом грязного тела и косметики. Голова у меня закружилась. Я навалился на дверцу. Почувствовал, как она во что-то ударяется. Я выскочил и принялся ловить ртом воздух. У него был привкус угольной пыли. Мужчина попытался преградить мне путь. Он был уже не такой спокойный.

– Сто, – почти шепотом произнес он, – сто тысяч.

– Ты сперва ее вымой. – И я, наклонив голову, ринулся вперед.

18

На этот раз не было никакого шалаша, никакой развалюхи, ничего, только яма в земле, устланная пихтовым лапником. Должно быть, это все-таки была пихта, потому что, хоть ветки мы ломали в темноте, я чувствовал сладковатый запах.

– Слышно собак из Четвертне, – произнес я, как Василь неделю назад.

Я решил идти другим путем. Бандурко говорил, что до нашей хижины можно пройти и через Четвертне. И по карте я удостоверился. Потому и решил идти верхом долины, держась кромки леса, чтобы собаки и зажигающиеся огни были по левую руку. Нам даже удалось полюбоваться этой дырой. Пять стоящих на расстоянии хат, хлевы, овины, сенные сараи на лугах на противоположном склоне. Собаки лаяли не на нас. Они все время лаяли. Увидеть нас никто не мог. До дна долины и дороги было с добрый километр. Ниже и дальше.

В хмуром полусвете сумерек лес выглядел совершенно безнадежно. По самому его краю росли ольха, ивняк, кусты бузины и молодые сосенки; они гнили и ложились вповалку, источенные жучками, побежденные каменистой почвой и ветрами, то есть на лес это даже не было похоже. Заросли, изрезанные руслами ручейков, которые, несмотря на мороз, едва подмерзли, и мы по щиколотку утопали в илистой грязи, потому как у нас не было времени искать переправы поудобнее. И орешник. Он рос везде. Особенно в оврагах. Сухой, ломкий, с обнаженными корнями, висящими над осыпями.

Костек шел за мной. На лысинах посреди леса снега было больше, и мы проваливались по колени. Он шел, не произнося ни слова, сопел, посвистывал да пыхтел, как маленький паровозик, но в конце концов это у него были самые большие причины торопиться. И лишь иногда, когда цепкие побеги ежевики хватали его за ноги, он выплевывал ругательство.

– Нет смысла так нестись. Все равно сегодня не дойдем.

Вскоре у нас на дороге встал старый высокоствольный лес, спускающийся языком к самому дну долины. Видимо, мы уже миновали Четвертне, луга и пастбища.

Мы нашли яму, оставшуюся от вывернутого с корнями бука, просто-напросто свалились в нее, и сил нам хватило только на то, чтобы сбросить рюкзаки, вылезти из нее, наломать пихтовых лап и выстелить лежбище. В яме не дуло. У нас было три спальника, а у Костека так даже пуховый. И была у нас еда и выпивка; минут за пять до автобуса, поскольку нужно было пополнить изрядно уменьшившиеся запасы спиртного, мы набили рюкзаки бутылками, а мне даже пришла идея купить фонарь и запас батареек. Так что мы имели бекон и ту, на две трети опустошенную бутылку спирта, в которую Костек бросил несколько чаинок, чтобы пойло набрало цвета. Я даже зажег на минутку фонарь, ему неодолимо захотелось увидеть эту метаморфозу. Получилось неплохо. Особенно когда спирт растекся по жилам, а мы забрались в спальники. Каждый в свой, а вдобавок оба завернулись в пуховик. И только ноги, промокшие, закоченевшие и словно чужие, не желали согреваться.

– Положи ботинки в спальник, – посоветовал я, – а то утром будут как каменные.

– Утром? Когда оно будет?

– Чуть меньше чем через двенадцать часов. В шесть уже светает.

В шапках, в шарфах, в перчатках, лежа на боку, поджав ноги и вжавшись друг в друга, я к его спине, мы притворялись перед собой, будто спим. Однако наше дыхание не могло достичь той протяжности и глубины, какая бывает во сне. Возможно, нам не хотелось проспать то безопасное время, те двенадцать часов, в которые с нами ничего не могло случиться и ничто, кроме воспаления легких, не угрожало. Надо было это ценить, смаковать понемножку, по капельке. Над нами гудел лес. И ничего больше. Никаких других звуков. Мы лежали на поверхности земли. Две маленькие фигурки, прилепившиеся к кружащейся скорлупке. Кому какое могло быть дело до нашей судьбы, до нашего существования? До нас, которые не больше камешка, не стоящие и плевка? Если бы скорлупка завертелась чуть быстрей, мы полетели бы во мрак, как сухие листья, как блохи с собаки. Нас можно было бы заметить с нескольких сот метров, может, с километра. А с большего расстояния? Сверху? Нас, истлевших, изгнивших, как лиственная подстилка, неподвижных, как белые личинки, пережидающие под корой зиму. Я чувствовал, как мы вращаемся, как несемся в черное ледяное пространство, замкнутые в теплых коконах, кружимся, загнанные под шкуру земли, точь-в-точь как заноза или зернышко кварца, и мне время от времени приходилось открывать глаза, смотреть в темноту, в затылок Костека, чтобы избавиться от мучительного этого ощущения.

В автобусе за несколько остановок перед приютом мужики толковали про нас.

Хватило дня, чтобы весть распространилась. То ли у кого-то есть родственники в Неверке и он как раз был там, то ли кто-то с пограничного поста в Петше рассказал… В сущности, расстояние-то тут всего каких-то двадцать километров, это мы блуждаем, как Швейк по дороге в Будейовице, а они просто звонят с базы на базу. Но мужики говорили об этом без всякого интереса. Напали? Убили? А черт его знает. Неизвестно. Что-то там было в этой самой Неверке, а верней, подальше, где брошенный госхоз, вроде с контрабандой шли или что-то в этом роде. «Да бросьте вы. Кто ж зимою ходит с контрабандой, да потом, с какой?» – «Так говорили, что они там солдата того, сами слыхали. Их еще не поймали. В Петшу две машины с офицерами приехали. Из Кракова. Люди рассказывали».

Мы сидели как раз за этими мужиками, один был в коричневом пальто, второй в кожушке, оба в овчинных ушанках, оба старые, морщинистые, ничему уже не удивляющиеся, даже если речь шла о смерти; они тут столько смертей навидались, и теперь их интересовала только собственная. Костек прятался в своей куртке, как черепаха в панцире, даже не глянул на меня, наверно, он всей душой желал, чтобы я ничего не слышал, чтобы шелест этого разговора остался в его голове как морок, как галлюцинация или Бог ведает что еще, остался его и только его собственностью.

Действительно ли так было? Не знаю. Во всяком случае он не взглянул на меня, не произнес: «В конце концов, кто-то должен был это сделать», – даже не моргнул, лишь смотрел из своего панциря, из куртки, которая полезла вверх, воротник выше затылка, смотрел на черно-белую деревню за окном, вереницу домов, рассыпанных вдоль долины.

Дома были длинные, старые, рубленные из бруса, крашенные синей краской либо покрытые креозотом и почти черные, с белой расшивкой. Все они стояли ниже шоссе, и во дворах не было ни живой души, только морозоустойчивые утки сидели в сугробах, словно дожидались оттепели. Никто носа не высовывал. Лишь иногда чье-нибудь смутное лицо смотрело из-за занавески, над геранями, как мы проезжаем. Две дворняги нюхали друг у дружки под хвостами. Полная недвижность. Разве что только дым, изменчивый, извивистый, некая переходная форма между белизной снега и чернотой зарослей и гнилых заборов.

Наконец оба мужика вышли, и мы остались одни в этой части автобуса.

– Слышал? – спросил Костек.

– Слышал. Они тут любят поговорить.

– Да. Говорят, чтобы говорить. Сплетничают… как бабы.

И больше ни слова об этом. Автобус катил по прямой дороге, плавно поднимающейся вверх, время от времени кто-нибудь подходил с бумажкой в тысячу злотых, к водителю, и мы останавливались перед очередной хатой: сплошные остановки по требованию. Автобус постепенно пустел, и я боялся, что в конце концов останемся только мы двое с нашими обросшими мордами и глазами, как дырки, проссанные в снегу, и никто обладающий здравым рассудком не примет нас за полудурков из туристской братии. Но ничего не случилось. Никто и глаз не поднял, когда мы высаживались неподалеку от приюта. Заснеженный зад автобуса исчез за снежной пылью, и мы двинулись. Тем же путем, что и тогда с Бандурко, чтобы через час повернуть на запад и оказаться в этой яме.

Я пережевывал в мыслях два последних дня и две ночи, пережевывал в десятый, в двадцатый раз, чтобы утомиться и заснуть, пока в теле еще сохранялись остатки тепла. Наверно, я все-таки засыпал, потому что временами гардлицкая «тарговица» сменялась ярмаркой двадцатилетней давности на площади перед деревянным костелом. Только проходила она в августе. Костел стоял на высоком обрыве над рекой, а на другом берегу сколько хватало глаз тянулась безлюдная песчаная равнина, на которой временами появлялись стада коров. Деревенские показывали на них.

– Это бялостоцкие, – говорили они с гордостью. И в их голосах были удивление и грусть, как будто капризный зеленый Буг являлся границей двух континентов. Спрятавшись в кустах, мы пили дешевое плодово-ягодное вино, какую-нибудь «Золотую яблоню», «Серенаду», «Пошьвист» или «Харназию», и пытались лапать за сиськи заманенных в кусты девчонок. За нашими спинами ярмарочная публика объедалась лимонным мороженым, с каждой минутой становясь все хмельней и раскованней. Стрельба в тире, огромные гипсовые собаки и стеклянные дворцы – разноцветные, многоэтажные, с крутыми крышами, посыпанными переливающейся прозрачной пылью. Неописуемое богатство. Часы с неподвижными стрелками, зеркальца – стоило их перевернуть, и вместо собственной прыщавой физиономии ты видел холеного Брандо или Клосса, все золотое, серебряное, голубое и розовое. Сокровища Офира, пистоны, пробки и пурпур. Револьверы, ладан и мирра. Небывалые вещи, набитые опилками сплюснутые шарики на резинке. Цветы из красочных перьев, как у ацтеков, поскрипывающие шары из красных гондонов, лягушки на присосках, пневматические чертики и ни одного ангела, тонкая, как волос, бижутерия, лебеди в стеклянных шарах, в которых падал снег, – ничего, что могло бы пригодиться, остаться, долго прослужить. Праздник. Мы пили вино, блевали из-за жарищи и ждали вечерних игрищ в сарае. Ковбойские ремни с пряжками в виде бычьих голов, перочинные ножички на цепочках, трубы, свистки, окарины и дудки, крашенные в зеленый цвет. Бубны. Запах жженого сахара, сумерки и ограбленные сады. Ну и буфера. Хватать за задницы мы пока еще боялись. И огромные цветные расчески, выглядывающие, точно ножи, из наших карманов.

Это, похоже, мне снилось. Гирлянды, роскошь, хороводы гипсовых фигур: Божья Матерь, собака, охотник, святой Иосиф, кошка – все можно было выиграть в лотерею. Ярмарка. Радость народная.

Костек вжимал в меня ягодицы, а я дышал ему в затылок. Возможно, мы спали. Да, точно спали, потому что внезапно нас разбудил грохот, словно все вокруг проваливалось в тартарары. Костек простонал:

– Господи, до чего холодно, – и начал вертеться в спальнике.

Холод шел от ног. Нервная дрожь, судорога, стягивающая мышцы спины и плеч. Наверху завывала вьюга. Я высунул голову. Сыпал снег.

– Засыплет нас, – пробормотал Костек.

– Ежели присыплет, будет теплей. Как в иглу.

– Как в могиле.

Говорить было не о чем. Мы снова спрятались с головами. Я подумал о спирте, но, чтобы дотянуться до него, пришлось бы разрушить наш снежный плоский домик. Как Лазари в белых пеленах, почти мертвые, лежали мы. Клочья снов подхватывали наши души, вырывали их из тел, которые становились чем-то чуждым, неживым, омерзительным и причиняющим боль. Гигантские буки гудели у нас над головами, как пролеты моста, по которым мчались разодранные полотнища воздуха, наполненные морозом, пригнанные из черной пустоты на погибель в кронах дерев. Ветви стучали друг о друга, и было слышно, как в глубине леса падают, обломившись, толстые сухие сучья, ставшие хрупкими от наполняющего их льда. Видно, ветер должен был навести тут порядок, уничтожить все, что мертво. Голос филина, что ухал над нами, желая приятного сна, умолк. Может, птица подавилась огромностью воздуха или просто прекратила свою жалкую вещбу, ибо та была смешна и ничтожна среди зловещего этого грохота, как будто Небесный Воз сломался и летел на землю, чтобы окончательно здесь разбиться.

– Я не могу спать. – Костек произнес это таким тоном, словно мы лежали на двух разных кроватях в гостиничном номере или в харцерском лагере.

– Начни считать.

– Что? Меня колотит.

– Что угодно. Можешь года. Меня тоже колотит.

Так время от времени мы что-то бормотали друг другу. Эти бормотания могли разделяться минутами, а могли часами. Усталость завладевала нами, словно удушающая глубина, пыталась нас утопить, но тела были слишком легкими, и каждый раз мы вновь оказывались на поверхности, нахлебавшиеся, распухшие, белые куклы утопленников, а сны и мысли ввинчивались в нас, точно угри, въедающиеся в падаль, в брошенную как приманку конскую голову. В мою голову – ярмарки, которые мне довелось видеть. А в голову Костека, наверное, «узи», о котором он, должно быть, мечтал, поскольку чего другого он мог желать в своем положении? И я был уверен, что он уже жалеет о том «Макарове», выброшенном тогда в снег. Потому что там, на «тарговице», он ходил, как лунатик. Бросался от одной кучи хлама к другой, вытаскивал жалкие эрзацы смерти, которые хлопали, трещали, стрекотали и мигали разноцветными огоньками, но ни один из них не желал превратиться в его руках в тяжелое и грозное оружие. Лук и стрелы с жестяными остриями, сабля с пластмассовой рукоятью…

Он не обращал на меня внимания. Брел через этот арсенал маньяков, всецело захваченный своими мыслями, и я боялся, что мне придется уволакивать его отсюда силой, вытащить, пинками вышибить из иллюзий, втолкнуть в автобус, нянчиться с ним, как с идиотом, или бить по щекам. Через час все уже его знали. Русские, румыны, наши, татары. Ему совали под нос зеленые, синие, желтые и черные автоматы, был там и водяной пистолет с зайцем и волком на рукояти, а он качал головой, перебирал, выбирал, корчил значительные мины, и в конце концов его уже начали принимать за дебила.

– Мальчик. Хади сюда, посмотри, вот «катюша».

Когда я сбежал из чертогов наслаждений, то долго не мог его найти. И только через некоторое время увидел его в компании трех хмырей в джинсе. Они стояли тесным кружком за будкой, где жарилась колбаса, на самом углу площади. Стояли, склонясь друг к другу, втянув головы в плечи, и – шептались. Со ста метров было видно, что они шепчутся. Я пошел в их сторону, но Костек меня не замечал, и только один из хмырей, когда я уже был шагах в двух от них, повернул гнусную, замаринованную страхом и хитростью рожу и буркнул: «А тебе чего?» И тогда Костек ответил: «Это мой кореш», – а замаринованный: «С охраной ходишь?» – и дружкам: «Валим отсюда». Мы остались вдвоем среди смрада подгоревшего жира. Костек вытащил сигарету, закурил и после долгого молчания спросил:

– Сколько у тебя денег?

– Немного, пять-шесть сотен.

Он боком придвинулся ко мне и зашептал, точь-в-точь как если бы был одним из тех хмырей:

– Есть «калаш» на продажу, можно купить за три лимона. И шестьдесят штук патронов.

– И ты хочешь его купить? Он же не влезет в рюкзак.

– Влезет. Он со складным прикладом, – совершенно серьезно ответил он. – Но у меня чуть меньше двух лимонов. Если ты добавишь свои, то пол-лимона они, может, и уступят. Они сказали, что крутятся тут до вечера.

Он смотрел в землю. Из трубы колбасоподжаривательного заведения на нас посыпалась сажа. Мимо прошла девушка в темно-синем пальтишке, она держала в руках часы, стиль рококо, из золотого пластика. Трое шпанистого вида парней стояли у накрытого коврами лимузина.

– Костек, это деньги не мои. Общие. Знаешь, ребята, наверно, не горят желанием завести автомат.

То был аргумент вне сферы безумия. И он подействовал. Костек смирился, несколько презрительно, но смирился. Бисер перед свиньями. Так, должно быть, он думал. Но деньги были мои. Общие я уже истратил. Костек не уговаривал меня, ко стал пытливо осматривать торжище, словно надеясь на нежданную помощь. И тут на площади появились трое мусоров. Я кивком указал на них Костеку и взял его за руку. Он пошел не противясь, как ребенок. Как будто мундиры напомнили ему, кто мы и зачем тут находимся.

А сейчас я вдыхал смрад его грязного тела. Несмотря на холодрыгу, я чувствовал запах усталости и холодного пота. А может, это от меня так воняло. Да не все ли равно.

19

Сперва по колена, потом до яиц, а когда мы вышли на открытое пространство, то и по пояс. На белой наклонной плоскости мы проваливались в сугробы, как в волчьи ямы. И ничего не было видно. Белый туман несся прямиком на нас, прямо в лица. Мы брели с закрытыми глазами. Разницы никакой. Главное – идти вниз. Все направления были одинаковы: их не было видно. Через час мне мучительно захотелось увидеть что-нибудь серое, черное, абсолютно безразлично, лишь бы не белое. Мы пропахивали в снегу глубокий ров, и достаточно было оглянуться, чтобы увидеть, как он прямо на глазах исчезает. В основном по яйца. Первым я, Костек за мной. У него была температура. Он сказал, чепуха, но, когда на рассвете мы вылезли из-под снежного холмика, глаза у него лихорадочно блестели. Временами мне приходилось поджидать его, а иногда возвращаться и вытаскивать из снежных ловушек. Никогда в жизни я не видел такой метели. Мы оба были мокрые. От пота и снега. По идее, мы должны были бы уже быть внизу, на дне долины. Даже если бы проходили по километру в час. Должны были бы дойти до ручья, кустов, деревьев, чего угодно. Я зажмуривал глаза либо смотрел на колени. И шел. Вниз. Это единственное, в чем можно было быть уверенным.

Я обернулся и не увидел Костека. Крикнул. Кричать я мог сколько влезет. Далее если он меня и услыхал, ветер уносил его ответ в противоположную сторону. Что его голосок против кубических километров белого пуха и свиста. Я сбросил рюкзак, поставил его стоймя и побрел обратно. Он не то сидел, не то стоял на коленях по пояс в снегу, наклонившись набок, прямо как сброшенный с пьедестала памятник. Костек окончательно увяз в сугробе и не думал выбираться из него.

– Не могу больше, – произнес он. Лицо у него было багрово-красное и белые брови. – Сил нет. Я должен передохнуть.

Мне жутко захотелось пнуть его. Я подумал, что, если пну, он так и повалится на бок. Как безжизненное изваяние. И так и останется. Но вместо того чтобы пнуть, я присел на корточки рядом с ним:

– Здорово бы ты выглядел со своим «Калашниковым». Мог бы заткнуть его в жопу. Выглядел бы как снеговик с метлой.

Он смотрел на меня каким-то недвижным взором, словно у него и глаза уже замерзли. Может, это была ненависть? А я почувствовал, что не хочу двигаться, что остаюсь тут, потому что тут хорошо, не так задувает.

– Ладно. Передохнем малость.

– Передохнем. Двадцать четвертое февраля, десять тридцать, – сообщил он, когда выгреб часы на запястье. – Я правда не могу. Три дня и три ночи в дороге. Спать хочется. Я понимаю, что говорю глупости, но мне вправду жутко хочется спать. Холодно, жарко, вот лег бы и закемарил. Знаю, знаю…

– Слушай, тут уже недалеко. Может, час, а может, и всего полчаса, – говорил я, хотя не имел ни малейшего представления, так ли это. – Совсем немножко осталось.

Я с трудом поднялся, с трудом обошел Костека. Отстегнул клапан рюкзака и между ковригами хлеба и шмотьем нащупал пачку кофе и бутылку «Выборовой».

– Нож свой не потерял?

Он покопался в кармане и достал. Я проколол дырку в пачке кофе «Прима», высыпал немножко на ладонь, добавил снега и стал жевать. Вкус вполне приемлемый. Я подал пачку Костеку. Он вяло проглотил порцию и поперхнулся.

– Возьми больше снега. Кофе должен быть влажный. Кашица.

Он с такой точностью исполнил мой совет, что через минуту забыл о кофе и горсть за горстью глотал спрессованный пух. Я хотел потрогать его лоб, но подумал, что он воспользуется моей заботой и окончательно расклеится.

После кофе я перешел к водяре. Сделал глоток граммов на пятьдесят и стал ждать, когда она разбежится по жилам. Костек тоже отпил, но немного.

– Теперь по сигаретке и тронемся.

Он кивнул.

Стало вполне приятно. Мы, видимо, проваливались все глубже, потому что ветер только чуть касался наших голов.

– По сигаретке, и тронемся, – повторил он, словно убеждая себя. – Вот так и идем, день, ночь, неделю, год, два, три, и все время нам что-то дует в сраку, а вот теперь дует в лицо. Может, что-то меняется. Не беспокойся, я приду в себя и потащу все это. Дрожь, черт бы ее драл. Когда я был маленький, мне нравилось, когда дрожь. Лежишь себе под одеялом, и если тебе холодно, то знаешь, что это только кажется, потому что под одеялом не может быть холодно. И еще я любил, когда у меня была температура. Холодный чай с лимоном. Вроде спишь и вроде не спишь. Детский бред. А знаешь, что я любил больше всего? Бутерброды с соленым огурцом. Хлеб, немножко масла и ломтики огурца. Все болезни с этими бутербродами проходили. Ты погляди. Вот бы сегодня они нас искали. Через полчаса не останется и следа. Как в Казахстане. У них такой ветер называется буран. Дует две недели, а потом едет кто-нибудь в санях, и лошади спотыкаются о трубу. Оказывается, внизу дом. Где-то я что-то подобное читал. Признайся, ты ведь жалеешь о том, что произошло? Небось хотел бы, чтобы все вернулось назад, да? Уже не вернется. Мы заберем остальных и будем убегать, пока нас не поймают. Отсюда никто не уедет. Ни ты, ни они. Вот это мы сделать можем. Мне нужно немножко отдохнуть. Говоришь, там есть шалаш? Лягу около огня и буду спать и не спать. Огурец? Хер с ним, с огурцом.

Он поднес бутылку ко рту и пил за погибель всех соленых огурцов. Во всяком случае так это выглядело. Водка потекла у него по подбородку. Он протянул мне бутылку:

– Выпей, и поплюхаем дальше. Вот только скажу тебе еще одну вещь. Чтобы знал. Вы никогда мне не нравились. Ни ты, ни Малыш, ни Гонсер. Может, только Бандурко. А теперь вы будете за мной ухаживать. Особенно теперь. Будете холить и лелеять, как козла отпущения. Потому что если тот тип там остался… короче, сам понимаешь. Никто не станет разбираться, который из нас…

– Костек, у тебя что, бред? – В голове у меня был только свист ветра. Как будто я держал на плечах всю округу, пустой шар, вокруг которого летела вьюга.

– Это не бред. Я сказал то, что сказал. Пошли.

И он вскочил так стремительно, словно не ощущал ни усталости, ни тяжести рюкзака. Провалился в снег, но тут же выпрямился. Обогнал меня и двинулся по едва заметному следу, а когда мы добрели до моего рюкзака, маленького белого пригорка, спросил:

– Ну? В какую сторону?

– Все время вниз.

Через полчаса мы увидели черные стволы деревьев. До крайних из них я добрел уже почти бездыханный, мне казалось, легкие у меня вот-вот разорвутся. А к нему и впрямь вернулись силы. Он стремительно пер вперед. Разметывал снег прямо как ледокол. Он дожидался меня:

– Ну и что?

– Где-то неподалеку тут должна быть речка. Она течет направо. Нам надо идти вниз по течению. Это та самая, которую мы тогда пытались услышать.

Среди деревьев снег был не такой глубокий. Мы дошли до небольшого обрывчика. Это здорово смахивало на русло, но, куда ни глянь, все покрывал снег. Костек сделал шаг и провалился по грудь. Он выбрался на середину открытой долинки, которая вполне могла оказаться руслом. Принялся разгребать ботинками снег, пока не докопался до льда.

– Наверно, это она.


Наконец мы дошли. Я узнал обрывистый берег. На каменных порогах река освобождалась от снега. Из ледяных зевов вырывались потоки зеленой воды. Мы вскарабкались наверх. Шалаш стоял на своем месте. Существовал. Я чувствовал запах дыма. От реки вела едва заметная тропка.

– Неплохое местечко, – произнес Костек и пристроился следом за мной.

Я вошел. Дверь заскрипела, отгребая кучу пуха. Внутри пахло гарью. Дым выжимал из глаз слезы. Закутанные в спальные мешки, они сидели у огня, сжавшиеся, маленькие и неподвижные. Костек проскользнул за мной и закрыл дверь. Красные отсветы углей делали наших приятелей похожими на шайку оборванцев. Выглядели они как тряпичные куклы, и еще этот запах чада, так что полное впечатление – люди, спасшиеся от пожара. Закопченные, оборванные и грязные. Настоящие беженцы.

Костек не стронулся с места. Так что пришлось мне все рассказать. И я сделал это, прежде чем кто-либо успел открыть клюв, высказать претензию или задать вопрос. Я продекламировал им историю нашего странствия, нашей вшивой одиссеи. Это была короткая повесть, но мне все равно пришлось сесть на корточки, потому что от дыма щипало глаза. Сухие дрова у них кончились. Рассказывал я без особых подробностей. Только факты, никаких эпитетов. Да у меня и не было сил. Я и лиц-то их не видел. Рассказ мой их явно впечатлил, потому что никто и слова не промолвил. Бандурко опустил голову и сжал ее руками. Малыш даже не шелохнулся. Гонсер, опиравшийся спиной о стену, зашелестел тряпьем.

Я закурил. В этом влажном дыму у сигареты был отвратительный вкус. Мы все ждали. Костек – прислонясь к двери, я – на корточках в геометрическом центре халупы, и они – точно аллегории удивления, немой застывшей паники, каких-то чувств, которые могли в один миг лишить их сознания, может, даже имен, – сбившиеся в бурую кучу, груду лохмотьев, этакое олицетворение миллиона мыслительных операций, и ни бе ни ме. Выглядело это так, будто мы пришли, чтобы покарать их, выселить из прежней жизни, вручили телеграмму, уведомление о смерти.

Наконец Василь отнял ладони от лица:

– У, курва, что за невезуха, что за невезуха! Гонсер болен, у него температура, – простонал он, словно это имело какое-то значение, словно он хотел бросить больного Гонсера на свою чашу весов, чтобы она хоть чуточку опустилась, на волос перевесила то, что мы принесли.

Потом он поднялся, ступил ногой в угли, красные искры метнулись ввысь и погасли, а он принялся ходить по шалашу, туда, назад, так что хоть какой-то звук наполнил мертвенную тишину, вымарал его беспомощный плаксивый стон.

Я подумал, что мы, Костек и я, свое уже сделали. Подумал, что мне полагается отдых и теперь время думать им. Я это с себя сбросил, а на все прочее мне было насрать. Я сел у огня. Чугунок с водой стоял на углях. Вода собиралась закипать.

– Мы принесли кофе, – сообщил я Малышу, и он молча встал и пошел копаться в рюкзаке.

Гонсер повернул лицо ко мне. Он почернел, исхудал, щеки у него ввалились, складки кожи заполняла чернота то ли грязи, то ли тени. Волосы слиплись от пота.

– Когда тебя прихватило?

– Позавчера вечером. А лекарств никаких нету.

– Мы тебя немножко подкормим.

– Меня всего ломает. И холодно. Все время трясусь.

– Мы принесли малость водки.

– Скажи, это правда? Он действительно это сделал?

– Сделал, Гонсерек, сделал. И всего километрах в семи отсюда. И знаешь, у нас это очень ловко получилось.

Я протянул ему немножко водки в кружке. Он высунул из-под трофейного одеяла закопченную руку и выпил. Потом привалился головой к стене, закрыл глаза, переждал с минуту и, словно пробудившись ото сна, захлопал ресницами:

– Это правда? Скажи, это правда? То есть вот так… просто, как ты говорил? Но зачем? Господи, зачем? Послушайте, ну не валяйте дурака. Все это жутко глупо. Нам надо отсюда смываться, смываться, потому что если нас накроют…

Он говорил все быстрей и все громче, хотя пытался понизить голос до шепота, но слова выскакивали из него какие-то сжатые, словно их выбрасывал воздух, в слишком большом количестве запасенный в груди, как под водой, как в страхе. Я снял шапку и вытер ему пот. Серая челка косо прилипла ко лбу. Он выглядел как маленький мальчик с исхудалым лицом.

– Нужно рвать отсюда, рвать, в Варшаву, забыть обо всем этом, что за глупость… во что мы вляпались, ну скажи…

Вода наконец закипела. Малыш насыпал в нее кофе и занялся приготовлением еды.

Жир скворчал на сковородке, брызгал в огонь. Маленькие трескучие взрывчики. Гонсер дрожал под кучей тряпья. От холода, от температуры, от спиртного, от собственных слов, которые повергли его в страх. Я впихнул в него немножко поджаренного бекона. Еда не желала уходить из пересохшего рта, и только кофе проталкивал ее в желудок.

– Помоги, мне нужно выйти, – попросил он меня.

Он выкарабкался из тряпья, которым был укрыт, оперся на мою руку, и мы вышли. За порогом его вырвало, все, что он проглотил, оказалось на снегу. Обратно я его почти нес.

– Подогретое пиво, – пробормотал он. – Я бы выпил подогретого пива. Господи, с каким удовольствием я бы выпил его…

– Пива мы не принесли, Гонсер. И так едва дошли. Хочешь кофе? С водкой?

Он помотал головой:

– Нет. Пива. Не обращай внимания, это у меня просто каприз, вроде как у беременной женщины.


Десять пятьдесят, подумал я. Десять злотых пятьдесят грошей. Столько стоило тогда подогретое пиво с сахаром. Это тоже могло происходить в феврале, потому что было холодно. В той каменной собачьей будке помещались только стойка, покрытая нержавейкой, большой алюминиевый чайник и толстая баба. Она ругалась, покрикивала на пьянчуг, не прекращая при этом наливать пиво, считать деньги, выдавать сдачу, после чего – «следующий!», кругом марш, и на свежий воздух, на бетонную площадку, огороженную металлической балюстрадой, чтобы алкаши не слишком расползались. Никто не сидел за металлическими столиками. Все стояли, переминаясь, притоптывая ногами, среди клубов пара от дыхания и остывающего пива. Десять пятьдесят за подогретое с сахаром. Было еще с соком, но его никто не брал. Каковы были смысл и цель поездки через весь город, цель выстаивания в очереди, состоящей из грязных серых мужиков, на ветру, в унылой тени безлистных деревьев?

Строение это напоминало скорей общественный ссальник, нежели место, где что-то можно взять в рот. Тень деревьев и куда большая, все перекрывающая тень культурного дворца. Удвоенный холод. Сквозняки там никогда не прекращались. В зависимости от времени года ветер приносил сухие листья, мусор или сухой сыпучий снег с аллей парка. Полгорода, широкая река и полтора злотого на автобус, чтобы оказаться там, хотя по пути находилось с десяток пивных, если уж не лучше, то хотя бы теплей. Отливали мы на серые стволы кленов. Никто не стеснялся. Все отливали. Под каждым деревом стоял кто-нибудь с выставленным пенисом. Зимой это был еще один источник белых облачков. Страна горячих гейзеров. Каким-то чудом деревья не засыхали.

Достаточно было одного слова, пароля, чтобы все бросить, ехать, стоять, притоптывать, курить дешевые сигареты. Мы собирались в круг, как рыцари Круглого стола. Плечом к плечу, воротники подняты, и казалось, что так мы сохраняем облачка тепла, испаряющиеся из кружек. У нас не было короля Артура. Полная анархия. Но нам казалось, что все мы вылеплены из одного теста. Потому образовывался этот круг. Мелкие пьянчужки тоже выстраивались кругом. Все парни всегда сбиваются в круг, как индейцы, как зулусы. Гонсер тоже был там. И Малыш, и все остальные.

Лето, зима – совершенно безразлично. Только что летом мы могли добраться туда пешком, сложным, извилистым маршрутом через всякие там закоулки, площади, парки, киношки – кому что нравилось в том городе чудес. Приятный демократический город. Точно такие же серые рожи. Egalité! Fraternité! Liberté![16] 77, 78, 79, 80, 81-й год – как свободны мы были тогда! Затерянные в чреве этого вялого, отяжелевшего зверя, этой скотины, блуждающие в кишках Левиафана, точно паразиты, точно глисты. Тысячи переходов, сотни мест, часов; любовь – роскошь бездельников и лодырей; только позже это становится очевидным. Летом – дворы и скамейки, зимой – в прокуренных комнатах, так тесно заполненных нашим присутствием, что ни яблоку там не упасть, ни мысли не возникнуть, что когда-нибудь может быть иначе. Гонсер ставил, потому что у него были деньги, я пил, потому что мне не на что было поставить, и ни следа гегелевской триады. Априорный синтез.

– А не прошвырнуться ли к «Полонии» поглядеть на курв…

Но охоты ни у кого не было, и мы брали еще по кружке, вытаскивали еще по сигарете из пачки и рассказывали бесчисленные легенды, рыцарские мифы, богатырские предания. Про то, как Боло целый год дрочил, сперму собирал в бутылку и держал ее в холодильнике, а старикам своим говорил, что это вытяжка из трав и от чего-то там помогает. Про то, как Гонгол за двадцатник среди ночи зажигал свет в комнате сестры и стаскивал с нее одеяло. Она спала всегда голая, а жили они на первом этаже, и окно было большое. Про то, как Франек Жеберко, когда начинал пить, предупреждал, что после поллитры срет в штаны, но все его прощали, за то, что когда-то он исполнял героическую должность таможенника на западной границе. Про то, как дед Гонгола наполняет гондоны газом, привязывает к ним фитили и они взрываются в ярко-синем пригородном небе. Про то, что Оскар Питерсон в сто раз лучше Эррола Гарнера или наоборот. О больших сиськах Бузьки и о маленьких Дзюбы. Про белую салфетку повешенную на солоп, – так Кшисек встречал в дверях друзей всякий раз, когда в постели у него лежало новое тело. Про отца Гонсера, нокаутировавшего в пивной мужика в два раза больше его, потому что этот мужик хотел танцевать под «Красные маки».[17] О том, сколько убийств совершил Лидбелли. О том, как Уриаш убегал от каких-то бандюганов и чуть не оставил яйца на колючей проволоке, после чего вынужден был пользоваться женскими прокладками в качестве перевязочного средства. И сотни других легенд, истрепавшихся по краям от частого употребления, но столь же доброкачественных и правдивых, как истории о предательстве сэра Мордреда, об отыскании Эскалибура, о щите сэра Галаада или о Ланселоте и Святом Граале.

– Но если не к «Полонии», то куда?

– А тебе это очень надо? – отвечал Майер, раздраженный тем, что приходится прерывать насвистывание «Around Midnight». – Ну так сходи полюбуйся на голых кур в кулинарии. На Свентокшиской.

И если это было летом, то чаще всего мы отправлялись на Свентокшискую, чтобы заглянуть в гэдээровский магазин с пластинками, выискать там Маллигана с Брукмайером, а потом пройти через Тамку на Вислу к Сирене, отстоять очередь, выпить по бутылке, а потом вдоль по берегу, по бетонными плитам дойти до «Альбатроса» и заглотнуть там по очередной кружке пива среди оборванцев, бродяг, солдат, тунеядцев и жуликов. А там, над нами, над набережной, вызревало предательство. У святого Иоанна, у святого Мартина, у святого Иакова, у Пресвятой Девы назревало предательство, покушение на наши Egalité, Fraternité, Liberté. Кто из нас мог заподозрить такое? Кто мог знать, что в сырых подземельях, на изъеденных древоточцами скамьях, среди черных исповедален, золотых риз, среди мумий и купелей прокрадываются тени и злоумышляют против нас? Мы должны были бы уже тогда двинуться по Мостовой наверх и обоссать все достопочтенные порталы. Но мы, наивные и не ведающие, шли на север, присаживаясь для отдыха на огромных ступенях набережной, построенной словно бы для приема неких речных исполинов.

Вдали на фоне темнеющего неба вырисовывался Гданьский мост. За черным переплетением балок красные трамваи ехали на Прагу. Белые рыбы пускали круги по зеленоватой воде. На другом берегу в зоопарке звери распевали «черный хлеб, черный кофе». Василь Бандурко в форме US Army шел последним, смотрел на кирпичные башни костела Святого Флориана, несколько отяжелевший и обособившийся, потому как для него столько пива было уже небольшой перебор. Гонсер в черной мотоциклетной кожанке шел впереди и наигрывал на своей гитаре какую-то дурацкую мелодию заокеанских не то пастухов, не то гангстеров. Малыш шагал рядом со мной и заслонял заходящее солнце, а оно в свой черед пряталось за Монетный двор. А перед нами обособленно, как и Бандурко, шел Майер и презрительно, наперекор Гонсеру насвистывал из своего любимого Телониуса Монка.

И мы успевали еще на последний прием пива «за трубой». У этого барака из гофрированного железа не было вывески. Его называли просто «за трубой». Мы оказывались среди уцелевших остатков первой смены. Но ведь мы не могли предвидеть заговор врагов нашей свободы. Потому что жили в мире настоящих мужчин. Непреклонных, упорно стоящих на своем. Они заполняли эту пивную. Фабрика реликтовых автомобилей на том берегу кормилась их телами. А остальных выплевывала в два пополудни. Перед тем как тронуться в обратный путь, они собирались здесь. Те лее, что направлялись во вторую смену, воровали тут последние минуты. Это были настоящие мужчины. Отец Гонсера, отец Малыша, мой отец. Они никогда не жаловались. Надевали пиджаки и выходили из дому. Ежедневно возвращались. И ни слова жалобы. Живя среди них, в их тени, мы были убеждены, что конструкция мира окончательно завершена. Они никогда бы нас не предали. Время от времени, видя, что мы ускальзываем от них, они отвешивали нам затрещину. Это они дарили нам подлинную свободу, свободу бегства. Предательство подкралось с другой стороны. Со стороны пиздотрясок, не способных нести собственную судьбу. От баб. Не зря они укрывались в костелах среди мужиков в юбках. Нашим отцам никогда бы такое не пришло в голову.

А потом пан Вальдек собирал со столов жестянки с окурками, и это означало, что заведение закрывается. Мы шли под мост посмотреть на плывущие гондоны, послушать грохот трамваев и в знак нашего фратерните по крови смешивали струи мочи, а однажды, но не в тот, а совсем в другой день, Уриаш сбросил одежду и в белых трусах прыгнул прямо в эту помойку. И надо же, как раз мимо проходили два мусора; ну, мы схватили его шмотки и рванули наверх, чтобы посмотреть, что будет. Поскольку Уриаш был здорово нажравшийся, презирал власти и единственный из нас читал Бакунина, он выбрал свободу – проплыл добрых сто метров до первой опоры и вылез на необитаемом клочке суши у ее подножия, прямо тебе Робинзон. Мусора совещались, и один из них заманивал Уриаша, ну точно сирена. А потом они что-то там сказали в коротковолновый передатчик, и минут через пятнадцать приплыла моторка. В самое время, потому что Уриаш уже весь дрожал. Мусора оказались добрыми. Всего-навсего дали ему пару раз по морде и разок дубинкой по спине, чтобы было что показывать.

В восемь вечера второй вагон «шестерки» был почти пустой.

20

И вот он, Гонсер, тогдашний и теперешний – лицо без всякого намека на растительность, худое лицо подростка, который никогда не следил за кожей.

– Надо рвать отсюда, пока ничего не произошло.

– А ничего и не произойдет, Гонсерек. Скорей уж произойдет, если мы отсюда тронемся. Мы им все запутали той машиной, оставленной в Орле. Там они вынюхивают, там ищут. Представь себе, сколько им придется искать. Как пьяному под фонарем.

Так я утешал его, а заодно и себя. Он сидел, точно мумия, точно карикатура на пробудившуюся мумию. Угол одеяла свисал у него с головы, как козырек.

– Об этом мы не уговаривались. Мы ехали сюда для развлечения…

– Гонсер, ну не было же никакого уговора. Никто ни о чем не договаривался.

– Да, сейчас ты мне скажешь, что все это игра, что убийство – это тоже игра!

И он стих, перепуганный собственным криком. Умолк, убежденный, что ветер подхватил его слова и понес их по свету.

Из глубины шалаша отозвался Василь:

– Он прав. Отсюда надо смываться.

– Интересно, кто его будет нести? У меня тяжеленный рюкзак, – буркнул Малыш, не отрываясь от сковороды. – Он и трех шагов не пройдет. Идет отлить и шатается.

– Ну, может, не сегодня. Завтра, послезавтра, когда выздоровеет. Но отсюда нужно смываться.

– Куда? – поинтересовался я.

– Отсюда.

– Ты что, собираешься выйти из леса, сесть в автобус, и привет? Думаешь, как сюда приехал, так и отсюда уедешь? А вот я думаю, что они уже очухались и следят за всем. Раз уж в Петше побывали какие-то генералы… Откуда нам знать, может, в каждом автобусе теперь сидит их шпик? Это дело очень серьезное, Василь. Еще два года назад они полбригады поднимали на ноги, стоило какому-нибудь придурку с рюкзаком коснуться ногой чешской границы. Думаешь, сейчас что-нибудь изменилось? Сомневаюсь. А тут речь пошла не о пустяках.

Так я говорил. Главным образом потому, что мне не хотелось никуда трогаться. Мне хотелось спать. Пожрать и завалиться спать.

– Да ясное дело, все совсем не так. Вот послушайте. – Василь опять превращался в командира. – Ни в какую Неверку и в противоположную сторону мы не пойдем. Двинем лесами дальше на восток. Километров двадцать – тридцать. Не приближаясь к границе, по горам, обходя деревни и дороги. Я знаю тамошние места. По пути есть два приюта. Поглядим. В любом случае мы должны исчезнуть. Хуже всего в самом начале. Если отсидимся в лесу, все удастся. Попасться мы можем только по случайности. Думаю, даже здесь достаточно безопасно, но лучше не искушать судьбу. Они могут проверить дорогу возле моста, могут заглянуть в лесничество, и даже наверняка так и сделают. Завернут в Четвертне, расспросят. Будут расспрашивать, но не шляться по лесам. Побывают в приюте, в заброшенном госхозе, но не здесь. На сколько у нас еды?

Малыш вытирал коркой хлеба жир со сковородки.

– Зависит от того, как будем есть. Дня на три, На четыре. Точно сказать трудно.


Хлеб с кабаносом я жевал уже в полусне. Я вытащил свой новый спальник, фиолетовый с желтыми точками, снял штаны и кальсоны. Малыш дал мне свои, сухие и чистые, и еще дал второй спальный мешок. Я свернулся в клубочек у огня и еще слышал, как Василь что-то говорил про топор и как они с Малышом вышли за дровами. Они решили пустить на дрова сараюху, что стояла по соседству. Я заснул, вглядываясь в красный отсвет углей, полный переменчивых пейзажей. Но сон мой был хрупок, как эти огненные ландшафты. Я все слышал. У меня в ногах Костек устраивал себе лежбище. Снаружи доносились треск разламываемых досок, пронзительный скрип ржавых гвоздей, ругательства Малыша и Василя, и все это было погружено в гудение ветра. Он несся поверху. О нашу халупу разбивались лишь отдельные его порывы. Собственно, сном это не было, хотя мне снилось разное, короткие, стремительные фильмы, из которых я вырывался, удивленный, что все это неправда, что огонь все так же потрескивает, что я вовсе не убегаю по пояс в снегу, а, напротив, лежу, мне тепло и в общем-то все абсолютно безразлично, и я опять погружался в рваные, фрагментарные сюжеты. Начало и конец ночи без середины, без той черной бесконечности, которой разделяются дни. Костек спал по-настоящему: храпел. Гонсер мучился. Я был доволен. Всякий раз, открывая глаза, я знал, что через минуту снова рухну в хаос видений, вовсе не ужасающих, даже и неплохих, хотя каким-то образом это оказывались картины последнего времени. Но каждое пробуждение отделяло меня от них безмерностью пространства, снега и ветра. И даже когда появлялись вооруженные люди в форме, я радовался, что это не я бреду с железякой на спине, утопая в сугробах, бреду по делу, которое касается меня постольку-поскольку. Это они, вынужденные исполнять дурацкие приказы, бредут сквозь метель, проклиная командиров, и мечтают о том, что я теперь обрел, о тепле и спокойствии. «Да пошло оно», – повторял я всякий раз, когда выплывал из сна. Я еще тесней сворачивался в клубок, чтобы взаправду стать самим собой, чтобы изгнать из складок одежды все это чуждое пространство, весь воздух, все атомы тревоги и случайности. У меня даже ноги согрелись. Я пердел в спальный мешок, и запах собственного сероводорода был сладостен мне. В своей вони, как в околоплодовых водах, подумал я. В конце концов я спрятался в мешок с головой. Иногда мне чудилось, будто я слышу шаги, рев моторов, собачий лай. Поскольку сны не могли задеть меня, то и действительность, когда мне снился сон, могла поцеловать меня в задницу. Мне захотелось представить себе какую-нибудь женщину, что-нибудь такое сексуальное, но это у меня совершенно не шло. Какие-то военные фильмы, маршал Тито, кони по брюхо в снегу, огромные открытые долины и вереница людей, медленно движущаяся по бездревесному, безжалостно открытому пространству. Все это я видел с высоты, словно был пилотом самолета. Они шли, погруженные в белизну, словно в воду, некоторые держали оружие на высоте груди, все с вещмешками армейского зеленого цвета; видимые как на ладони, безумно одинокие, они поднимались к плоскому перевалу, за которым расстилалась точно такая же долина, а за ней еще одна, и еще одна, и так вплоть до бесконечно далекого и все время отступающего горизонта. Длинная змея, состоящая из людей. Но я видел и лица. Почерневшие, худые, заросшие, на головах какие-то тряпки, ушанки, вязаные шапки. Они выглядели как солдаты фон Паулюса после капитуляции, хотя среди них был Тито и никто их не конвоировал, никто не отнял у них оружия. Они поднимались на седло перевала, оставляя после себя глубокий снежный ров, и ползли дальше, к следующим перевалам, монотонно, медленно, с упорством автоматов, и лица их не выражали ни страдания, ни боли, ни напряжения. Они были просто страшно усталые и неподвижные. Все это я видел с высоты, но в то же время и снизу. Холщовые лямки вещмешков, кожаные портупеи. Странная армия. Не то в отступлении, не то в поиске. Черт его знает. Может, я был ангелом. Парил над ними, словно дух. Я не ощущал ни холода, ни тепла. Как бывает во сне. А может, никакой не Паулюс и не Тито, а русские, идущие в 1914 году на Венгерскую низменность, на Вену? Ведь было же это. Они действительно проходили по этим долинам зимой среди снега, дыма и крови, направлялись к низким карпатским перевалам.

В конце концов, их образ не мог пропасть без следа. Возможно, он возвратился после многих лет, отразившись где-то от какой-нибудь звезды, туманности, галактики, их там до черта, и оказался у меня под веками. В сущности, никакого чуда. Иной раз люди видят и не такое. Я им не завидовал. Вскоре им предстояло возвращаться. Видя их бессмысленные мучения, ощущая тепло спальника, я испытывал огромное удовлетворение. Нет, не от их мучений. Оттого, что существует граница, тоненькая линия между спальным мешком и огромной белой могилой долины. И я хотел сохранить ее как можно дольше.

– Да и хрен с ним, – объявил Малыш, бросая нарубленные доски. – Ты, Бандурко, слишком из-за этого переживаешь. В конце концов, это в каком-то смысле совпадает с твоим замыслом. Разве нет? А ты сразу в легкую истерику. Ты ведь командир. А сейчас даже военный вождь, как у индейцев. Вот они проснутся, и тут уж без совета старейшин не обойтись. А пока можем выпить.

– Не хочется.

– А мне хочется. За здоровье змеи.


Той, что на стене. Дело в том, что Малыш тогда прихватил ее с собой. Когда мы возвращались из того бункера. Василь повел нас другой дорогой. Но Малыш заявил, что нет, он вернется тем же путем, каким пришел, потому что ему понравилось на той горе. Бандурко что-то пробурчал, хотя какой он, на хрен, был командир, просто он предлагал нам разные вещи, и только, однако это смахивало на нарушение некой дисциплины, на тихий мятеж или попросту на «поцелуй меня в сраку».

Когда в сумерках мы вернулись в шалаш, Малыш уже был там. Он сидел у огня и распинал на куске доски кожу змеи.

– Vipera berus,[18] – произнес он, когда я сел рядом с ним. – Довольно крупная, скорей всего самка. Никогда не нападает первая. Vipera berus. Предпочитает бегство. Разве только если наступишь на нее. В сравнении с ужом кажется медлительной и вялой. Но не стоит ставить ее в безвыходное положение. Тогда она как молния. Но если есть возможность, старается убежать. Геморрагии повреждает кровеносные сосуды, а коагулин вызывает образование сгустков крови. Питается мышами и землеройками, иногда может сожрать лягушку. Но редко. Одно можно сказать точно: проснуться и выползти на поверхность она должна только в апреле.

– Сегодня был очень теплый день.

– Змея – это тебе не медведь. Она лежит под землей на глубине метра и не имеет понятия, тепло у нас тут или стужа. Ты знаешь, они часто зимуют вместе с жабами. В одной норе. С лягушками. С теми самыми, которых потом пожирают.

– Цивилизованные гады. Зимнее перемирие.

– Да. Не то что саламандры.

– А что саламандры?

– Пожирают друг друга в материнской утробе. Личинка личинку. Это называется аделофагия.

– Неплохо, – сказал я. – Может, и у меня был близнец.

– У Бандурко точно. Но он сожрал его из любви.

Малыш встал и повесил дощечку высоко над огнем.

– Законсервируется. Немножко потемнеет, но зато гнить не будет.

– На кой тебе эта гадость?

– И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя.[19] – Малыш подмигнул и добавил: – Никогда же не известно, что может пригодиться.


Плоская выпотрошенная змея осталась с нами. Василь кривился, говорил, что воняет. Гонсер молчал, но было видно, что ему противно.


Я решил, что хватит спать. Малыш сидел рядом, прикладывался к алюминиевой кружке и любовался своим трофеем. Змеиная кожа действительно потемнела. Приобрела матовый отблеск цвета подкопченного золота. И только зигзаг полностью сохранил глубокую свою черноту.

– Это мог бы носить генерал, – заметил я. – Элегантная штучка.

– Естественно. А вот Гонсер и смотреть на нее не хочет. Я ему толкую, что она отводит болезни. Но он предпочитает лихорадку.

Малыш протянул мне свою кружку. Костек вылез из спального мешка. Его смуглое лицо имело коричневый оттенок. Как у обожженной и закоптившейся глины. Я глотнул и протянул кружку ему. Совет старейшин постепенно собирался. Василь сел напротив нас и привалился спиной к стене.

– Ребята, дайте попить, – попросил Гонсер тихим болезненным голосом и тут же зашелся кашлем.

– У меня тут есть кое-что специально для тебя. – Малыш снял с огня выщербленный горшок и налил в кружку какую-то мерзость. – Пей и не капризничай. Те, кто выжил, выжили только благодаря этому.

– Кто выжил? Где?

– В Сибири. Это чай каторжников. Зеленая хвоя and кипяток. То есть витамин С. Цинги у тебя, Гонсер, нет, но аскорутин не помешает. Пей, Гонсер. За здоровье змеи.

– Да чего ты все с этой змеей! – Бандурко почти кричал. – Смотреть противно. Паскудство какое… падаль.

Я подумал, что у Василя потихоньку начинают сдавать нервы. Или он просто до сих пор не может простить Малышу, что тот тогда положил на него. Гонсер пил, как курица. Мелкими глоточками, проглатывал по капле и морщился. Как-никак это лекарство. Водку пили только мы трое. Василь отказался. Мы попивали и покуривали. И все молчали. Ждали. Поправляли полешки в огне, ковырялись палкой в углях, шмыгали носом, чесались, покашливали – прямо как обезьяны, неандертальцы у костра, ни у кого не прорезался человеческий голос. Малыш успел выйти, принести воды, поставить гуральский чугунок на камни, из него уже начал подниматься пар, и все это в мертвой тишине. Мы уже по второй сигарете почти докурили, и только тут Гонсер прервал эту детскую игру:

– Ну что, герои, может, кто-нибудь из вас откроет клюв, скажет, как нам из этого говна выбираться. Мне-то все равно, но хотелось бы послушать. Говоря откровенно, в гробу я вас всех видел. Это должны были быть каникулы в горах, едем, парни, в горы. И надо же, чтобы я клюнул на это. Столько дел отложил… сорвал, из дому почти что сбежал, как же, друзьям захотелось поехать. Всем вместе. Но теперь, может, скажете мне, что вы намерены делать? Ты, Костек, и ты, и ты, Василь, потому что теперь-то я понимаю, что та твоя болтовня была не такой уж бессмысленной. Господи! Если б только я знал, что вляпаюсь в такую историю! Ну, отвечайте. Вы сговорились…

Последнее слово прозвучало как «сговорилиськхекхе». Кашель схватил его за горло. Гонсер прижал подбородок к груди и смешно подпрыгивал на подстилке. При этом он затыкал рот, словно боялся, что изнутри что-то высыплется.

– Успокойся, Гонсер. Ну, случилось. Теперь надо думать, как из этого выбираться.

Только Малыш пытался искать выход, словно он один сохранил здравый смысл.

– Случилось, случилось… Убийца с сообщником…

– Но они же сказали, что неизвестно…

– Да какая разница, известно или неизвестно…

Гонсер повернулся ко мне, и я увидел в его глазах страх и печаль.

– И ты позволил впутать себя в это? Ты? Мне плевать на него, этого приблуду. Говорил он мало, все слушал. Я никогда ему не доверял. Если бы еще Бандурко, то понятно, он чокнутый, мифоман… но ты? И ты там стоял как столб, да?


И я вновь оказался на той дороге. Два белых снопа света от фар вылущивали из темноты мягкое кружение снежинок. Двигатель работал очень тихо. И какая-то противоестественная медлительность, тяжесть в пространстве вокруг. Только слова звучали в повышенном регистре; невероятно стремительные, пружинистые движения Костека, наверно, мне и в голову не пришло помешать ему. С каждым ударом, с каждым металлическим отзвуком ударов во мне росло напряжение. Все мускулы напружинились до боли, и я готов был прыгнуть и помочь ему в избиении ни в чем не повинного человека, который, вероятно, даже не успел удивиться. И я так бы и сделал. Без сомнения сделал бы, если бы тот стал брать верх над Костеком. Я стоял со сжатыми кулаками, вслушиваясь в звуки ударов о капот, о бампер, и воображение рисовало мне картины разрывающейся кожи, мышц, открывшихся белых костей. Может быть, я испытывал страх перед шумом, может быть, эта смерть показалась мне чересчур искусственной, недостаточно зверской; быстрое, гигиеническое убийство без участия рук, без усилия. Но перед тем нет. Я кинулся бы на помощь, и, вероятней всего, мы разорвали бы солдата в клочья. Когда он уже упал, когда Костек придавил его своим телом, я увидел обнаженную беззащитную голову в снегу и мог бы раздавить ее своими тяжелыми башмаками, как кочан капусты. Если бы кто-нибудь сказал мне это минутой раньше, ибо именно столько продолжалось это побоище, я посмеялся бы над ним или посмотрел как на сумасшедшего.

И снова наступила тишина. Только сырые дрова издавали протяжное шипение, снопы искр долетали до наших ног. Бандурко сидел наклонясь, сунув ладони за пазуху, опершись локтями о колени, вязаная шапка сползла ему на глаза. То ли в голове у него была пустота, то ли он ждал момента, чтобы произнести последнее, решающее слово. И тут поднялся Костек. Ногой он задел горящую доску, фейерверк красных светлячков взлетел над костром, а он вышел из нашего круга и встал посреди шалаша. Нам пришлось повернуть головы. В коричневой суконной куртке с капюшоном он смахивал на монаха неведомого ордена. На месте его лица мы видели темное пятно и – когда он заговорил – зубы.

– А теперь послушайте меня. Василь прав. Отсюда мы уходим. Завтра с рассветом. Надеюсь, он достаточно хорошо знает местность, чтобы не наделать глупостей…

– Ясное дело. – Бандурко даже подскочил. – Ясное дело, знаю. Если бы у меня была еще моя карта…

– Отлично. Ты справишься и без карты. Итак, завтра утром…

– Без меня. – Голос у Гонсера был слабый, дрожал от усилия, а может, от возмущения начальственным тоном этого дерьмоглота. – Без меня. Я возвращаюсь.

И тогда Костек сделал три шага. Медленных, отмеренных, и неструганые доски пола отозвались на них, как театральные подмостки. Он встал в ногах нашей компании лаццарони и заговорил:

– С тобой. И со всеми остальными. Никто никуда не уйдет. Пойдете туда, куда я захочу. Ему я это уже сказал. – Он даже не кивнул в мою сторону. – Объясняю. Для полной ясности. Тот пограничник мертв. Таково предположение. Ежели кто хочет проверить, милости прошу, однако не советую. Но если он мертв, то уже ничего не скажет. Говорить буду я. И говорить буду то, что мне захочется. Если, конечно, меня спросят. Кто вам поверит, что приехали вы сюда просто посидеть в кустах? Тот пограничник не поверил. Далее, кто поверит, что вооруженного профессионального военного пришил один человек? Но даже если они поверят, то в этом не признаются. Гордость не позволит. Бог, честь и прочее. Кстати, в той машине найдут отпечатки – что я говорю, уже нашли, – нас обоих. А если было двое, то могло быть и трое, и четверо, и пятеро… И что вы скажете? Что вас там не было, что сидели по домам? Ну попробуйте, попробуйте. Алиби? Ваше алиби – это я. Вы по шею сидите в этом говне, точно так же, как и я. Только я могу оттереть вас от него. Если только захочу и когда захочу. Правильно я говорю, а, Бандурко? Знаешь же, знаешь, что правильно. С этой минуты ты – мой политический комиссар. Понял? А ты, Гонсер, если хочешь, можешь уходить. Что мне, драться, что ли, со старым приятелем? Возвращайся в столицу. Может, тебе удастся как-то проскользнуть, хотя сомневаюсь. Но возвращайся, возвращайся, сиди там и думай, и прислушивайся днем и ночью, не звонит ли кто в двери. Чуть звякнет звонок, и ты уже крадешься, как кот, и мина у тебя, как у кота, усевшегося посрать на ящик с опилками. И ты заглядываешь в широкоугольный дверной глазок. И вот в один прекрасный день видишь незнакомые чуть деформированные рожи – две, три; остальные стоят внизу, все такие ладные, мужественные, коротко стриженные. Ты у нас не Франц Кафка, «Процесса» не напишешь. Так что иди, иди, если вообще куда-нибудь дойдешь.

И Костек замолчал. Должно быть, уже смерклось, потому что в халупе стало совсем темно. Временами удары ветра загоняли дым обратно, забрасывали подхваченные обрывки метели. У дверей намело уже изрядно снега. Таять он и не собирался. Терпимо было только около самого огня. Малыш подал мне сигарету, а Костек все ходил за спинами, словно караулил нас. Стук, стук, стук, семь шагов в одну сторону, крохотный интервал и семь в другую, семь в одну и семь в другую. Я было начал суммировать, но поданная сигарета сбила меня со счета. Гонсер сидел прямо, не двигаясь, повернувшись к нам профилем, по которому метались красные тени. Иногда в уголке глаза у него загорался желтый отблеск пламени. Так что скорей всего он был жив, хотя выглядел как труп. Слова Костека поразили его в сверхчувствительный орган, в железу, и та, лопнув, залила ему внутренности неким кататоническим энзимом.

Малыш плечом касался моего плеча. Сигарета в его руке выглядела как спичка или палочка от леденца. Он смотрел в огонь и левой рукой сдвигал шапку то на лоб, то на затылок в ритме, приближающемся к ритму шагов за нашими спинами. Василь Бандурко сидел напротив почти что анфас к нам и взглядом следовал за этим маятником, подчинясь глухой постукивающей монотонности, следил, как болельщик на теннисном матче, вот только зрачки его двигались куда медленней, чем мячи; они следовали туда, обратно, соединенные, привязанные нитками, неотвязные. То был гипноз наоборот, словно через задницу, потому что Костек даже на него не взглянул, и лишь спустя некоторое время, не зависящее от часов, душное, давящее, как миг пробуждения после кошмара, стал копаться в своем рюкзаке, потом подошел к Гонсеру, опустился на корточки и отсыпал ему в полу несколько белых таблеток:

– Держи. Это полопирин и пирамидон. Завтра ты должен быть здоровым.

21

Кислый вкус во рту при каждом вздохе. Вкус усилия, когда тело пытается выгнать из себя все яды и потеет нёбом и языком. Так это выглядело в третьем часу дня, когда мы были непонятно где. На вершине очередной горы. Третьей, четвертой с утра, кто его знает, может, Бандурко, но никто его не спрашивал. Он шел первым, потом Костек, Малыш сразу за Гонсером, а я замыкал. Плоская вершина, ни единого приличного дерева, только кустарник, заросли, ивняк, орешник. И еще рощица чуть подросших елочек, в самый раз украсить на Рождество. Все вокруг вырублено, повалено, сгнило, хотя под снегом этого не видно. Правда, мы спотыкались. Этакая лысая гора, и словно кто в говно спичек понавтыкал. Настоящий лес остался на склоне. Высокие густые ели ограждали от вьюги, и следы были видны как на ладони.

– До весны теперь останутся, – бросил Бандурко еще полчаса назад, но никто даже не отозвался. Ни у кого сил не оставалось. Разве только у Костека. Он шел буквально по пятам за Василем, прямо-таки подгонял его.

Это была безнадежная гора. Снега мало, и надо было карабкаться, цепляясь за кусты и корни; камни, смешанные с глиной, падали с круч, с обрывов, все это летело вниз, и, стоило зазеваться, можно было получить по калгану. Ветер и оползни за многие годы навыворачивали деревьев, сплошной бурелом, мы едва карабкались. Настоящий карпатский лес, прилепившийся к наклонной стене.

Гонсер не выздоровел. Только немножко спала температура, но потел он, как в июле, только что холодным, лихорадочным потом. Всем было жарко, а он стучал зубами. Мы поставили его в середину, а то он все время отставал. Малыш время от времени подсаживал его, подталкивал вверх его выпяченный зад, помогая выбираться из ям, оставшихся после столетних елей, а Костек подавал ему руку неохотно, с каким-то отвращением, злой, потому что мы должны были продвигаться стремительным маршем и выйти с рассветом, однако не вышли, потому что хотели позавтракать. Малыш разжег огонь, сделал кофе, непонятно, то ли назло, то ли потому что действительно хотел попить, скорей уж второе: никогда в жизни он ничего назло не делал. Так что мы поели, собрали вещи, и напоследок Костек забрался на крышу нашего домика и оторвал несколько больших пластов толя.

– Наметет внутрь снега, и никому в голову не придет, что кто-то тут мог жить.

Он это произнес, а мне подумалось: все выглядит так, словно нам уже никогда никуда не суждено вернуться.

Здесь, на вершине, наша растянувшаяся компания сбилась вместе, в этакую кучу зеленого х/б, бурого сукна, ярких рюкзаков. Лица у нас были серо-красные, грязные, и Малыш опять предложил попить кофе. Костек задохнулся от негодования:

– Никакого кофе, выброси из головы.

Малыш спокойно сбросил свой красно-синий рюкзак и принялся обламывать с маленьких пихт, что росли рядом, сухие ветки. Потом отошел на несколько шагов, разгреб ногой снег, докопался до прелого подстила и положил на него собранную горсть хвороста.

– Я же сказал, никакого кофе. – Голос у Костека был спокойный, но напряженный и жесткий.

– Можешь не пить. Тем более что на растопленном снеге кофе будет не слишком вкусный, – произнес Малыш, шаря по карманам в поисках бумаги. Он нашел пачку из-под сигарет, листок в клетку и обрывки «Газеты выборчей». – Кто хочет кофе, идет за дровами, – объявил он и занялся разжиганием костерка; его огромное тело нависло над крохотным огоньком, который, неуверенно потрескивая и пошипывая, все-таки охватил веточки. Костек направился к огню с явным намерением затоптать его, но наткнулся на широкую спину Малыша, преградившую ему путь.

– Ну подумай сам, нам нельзя зажигать огонь. Нас же ищут, – произнес Костек примирительным тоном, потому как Гонсер уже поплелся собирать хворост, Василь стоял в нерешительности, а я попросту ждал, чем все кончится.

– Это тебя ищут, – ответил Малыш, повернувшись к нему. – И хватит мне вонять, что можно, а что нельзя. Никто сюда не придет, разве что шелудивый пес или хуй на курьих ножках прискачет понюхать дыма. До неба три шага, на километры живой души не сыщешь, а он мне будет рассказывать, как в индейцев играть. Я хочу попить кофе. А на тебя мне наплевать, можешь пожевать снега.

И Малыш встал перед Костеком, но это оказалось лишним, потому что тот уже прижал уши; он проверил, докуда можно идти, и теперь ждал другого случая отыграться.

Да, кофе был невкусный, хотя насыпали мы его много. У него был привкус пыли. Но все равно сидеть было приятно. Зеленые пихточки прикрывали нас. Метель налетала короткими зарядами. Но на небе несколько раз появлялось синее оконце. Малыш вытащил топор. Огонь разгорелся как следует. От промокших штанов шел пар, они липли к телу, как пластырь. Проглотили мы и по куску чуть поджаренного бекона. Гонсер морщился, но ел. Пережевывал, пережевывал, медленно, с трудом, но потом проглатывал, подталкивал кофе и проглатывал. Ветер швырял дым во все стороны. Глаза у всех у нас были красные и слезились. Костек сидел в стороне. Василь делился с ним своей кружкой. Мы не разговаривали. Каждый из нас мысленно выстраивал собственную повесть со своим финалом, кульминацией и зачином. Истории эти не сочетались между собой. Просто невероятно, как быстро все это отделило нас друг от друга. Не от Костека. Он был вне конкуренции. Его безумие предстало перед нами в облике чего-то давно скрывавшегося, в облике чего-то давно обдуманного и обретшего рациональную форму, так что наше презрение внезапно оказалось перемешано со страхом и унижением. Мы были не в состоянии смотреть друг на друга. Никто из нас вчера не встал и не пнул его в яйца для восстановления пропорций. Даже Малыш, который, как я подозреваю, мало чего боялся в жизни, был в состоянии защитить только свое право на кофе, но не более того.

Ветер врывался между нами, и тогда становилось чуточку сносней, потому что тогда мы могли потереть глаза и поднять воротник. А когда он улетал, становилось тихо, как в могиле или в приемной у зубного врача. Закутанные и грязные, мы сидели, точно дожидающиеся поезда граждане, точно безвольные узлы в ожидании, когда нас подхватят, повезут, доставят; овцы и бараны по крайней мере блеют.

И только безумец-предводитель и его психопат-заместитель держались вместе, почти что плечом к плечу, объединенные причащением из общей эмалированной кружки, один с лицом из засаленной оберточной бумаги, а второй с рожицей расстроенного поросенка, только они двое. А мы втроем – как чистая случайность: кофе, болезнь, страх, и жажда тепла, сухой обуви, красного яблока после бесконечного свиного сала, и жажда телевизора, в котором иностранцы режут друг другу глотки и выпускают кишки, но у каждого из них в башке наличествует хотя бы видимость какого-то смысла.

Костек Гурка и Василь Бандурко. Гурка. У этого костра впервые у меня в мозгу всплыла его фамилия. Гурка и Бандурко. Рифмочка. Генеральный штаб паранойи. И три дивизии оборванцев. «Шнурки от кальсон», – сказал бы Регресс, который ходил на патриотические демонстрации, чтобы бить мусоров. Но и демонстрантов тоже. Он врывался в центр самой большой свалки и лупил и правоохранителей, и патриотов – кого попало.

– Должна быть справедливость. Я ее понимаю арифметически. А математика – это наука богов. Так в школе учили.

Я подумал, что Регресс был бы нам сейчас очень кстати. Метр восемьдесят, восемьдесят килограммов, и ничего лишнего в организме. В мозгу тоже. У него имелись кое-какие идеи, и он их осуществлял, и в том состояло его хобби. А справедливость была одной из многочисленных его идей. Он поехал в Стокгольм и умер. От водки «Абсолют». Собирался искать золото в Лапландии. Метр восемьдесят, восемьдесят килограммов, и ни грамма жира. С ним не могли справиться ни мусора, ни патриоты, ни даже хулиганы с Брестской улицы. Удалось только шведскому морозу в каком-то парке. В комиссариат полиции или в морг его несли, наверное, вместе с лавкой. Если такое тело примерзнет, то уж основательно.


Трое на двое. Так это выглядело. Однако по-настоящему – двое на каждого в отдельности. И в этом случае арифметика уже утверждает: шестеро против троих. Никаких шансов.

И вот мы сидели, едва ли не опираясь друг на друга, и попивали кофе. Костеку нужен был Василь. Он в этих горах был слеп и глух, как ребенок в тумане, и мог бы разве что выкопать себе нору в земле и прикрыться листьями. А Василю нужен был Костек, потому как, если у него и имелся какой-то план, сам он был слишком слаб, чтобы его осуществить. План этот, о котором один говорил, а второй без единого слова выполнил, был какой-то разновидностью смерти. Я смотрел на их лица в сером воздухе. На фоне серых и черных стволов, торчащих из-под снега прутиков и зелени они сливались в нечто единое, деформированное, как два яйца, вылитые на скоЕородку. Регресс. Он тоже танцевал свои военные танцы, совал под нос трофеи – штурмовые дубинки, оторванное от шлема забрало, ботинок, часы.

– Честное слово, я оторвал ему пол-уха вместе с серьгой, но руки у меня были заняты. Так что пришлось выплюнуть. А то воздуха не мог глотнуть. – Неудовлетворенный, презирающий этот одномерный, двухмерный, даже трехмерный мир, потому что ему было слишком мало измерений, он говорил: – Быть мусором, быть преступником – этого мало, дайте мне быть и тем и другим, а потом уж позвольте увернуться от всего этого и снова встать на чью-нибудь сторону. Чтобы одни на тебя срали, а другие любили, а потом наоборот, пока не сыщется какая-нибудь лазейка, чтобы удрать на другую сторону всех «тех и этих».

А эта вот парочка близнецов, Пат и Паташон, Флип и Флап, гибрид воли и силы, задумали оплатить свою смерть в рассрочку каким-то необычайно ускоренным способом, даже наличными, если только хватит храбрости и будут подходящие обстоятельства. А мы зачем и кто? Жиранты, делающие передаточную надпись на векселе? Погребальная процессия? Отдел утилизации останков? Память? Хор в трагедии, являющейся комедией и гротеском?

Василь мог все это придумать в долгие часы в своей пустой квартире, куда никто из нас не заходил, не звонил, потому что нас поглощали другие вещи, потому что в какой-то момент мир стал слишком обширен, чтобы мы могли сталкиваться друг с другом каждый день. Любовь Василя была велика. Каждый из нас был дворняжкой, пригретой другими, но он ощущал это глубже, чем мы. Любовь Василя была вдвое, втрое сильней. Не исключено, что мы были неблагодарными мудаками, не отдавая ему того, чем он одарял нас. Временами просто блевать хотелось.

Когда мы вывели его из египетского плена материнского дома, когда его наседка в конце концов смирилась и выпустила его из-под крыла, когда нога у него более или менее срослась и он мог доковылять до калитки, вел он себя так, словно мы оказываем ему милость. Прямо как какой-то бедный родственник. Нас даже трясти начинало, когда он спрашивал, можно ли ему пойти с нами или прийти туда, где мы будем, короче, сплошное извините, что я существую.

Как-то я написал мелом на брандмауэре школы, за которым мы курили: «В. Б. – кривоссышка бездымная». «Мальборо» тогда стоили двадцать восемь злотых. Василь принес пачку, дал нам, но с нами не хотел идти. И не от страха. Со стыда, что не курит. Гонсер сказал: «Не надо», – и замазал мою надпись куском кирпича. Бандурко был младше нас на целое поколение. Он был сосунок. Послушный и робкий, как девственница в первую брачную ночь.

Неподалеку от его дома находилась фантастическая страна заросших тростником ям с водою, прудов и свалок. Сюда свозил свой мусор пролетариат со всей округи. На тележках, на тачках, при дневном свете. И только мы показали ему это. Он даже и не подозревал. К нему приезжала мусорная машина. Правда, мусорщики, когда их разбирала лень или когда они страдали пролетарской мигренью, все свозили в те же самые камыши. Эльдорадо всего в полукилометре, а Василь проводил время за раскрашиванием пластмассовых солдатиков – полторы сотни за коробку.

Мазовецкие плакучие ивы стояли среди навала чудеснейшего мусора. Банки, бумага, стекло, дерево, гипс, Божья Матерь без головы, коробочки из-под леденцов, полные пауков, бутылки, которые не принимают, будильники, газеты, слипшиеся от дождей и лягушачьей икры, вещи, о назначении и смысле которых мы спорили часами. Например, мы не очень представляли, как выглядит молокоотвод, в смысле грудного молока. Кёлер – это была поэзия: золотые буквы в стиле модерн на черной жести. Женская физиология прокладок. Наименее интересными на этой свалке были игрушки. Какая это была тренировка воображения, когда мы поднимали очередную находку: довоенную бутылку «Бачевски. Фабрика водок и денатуратов», кисти, банки – зеленую масляную для заборов, коричневую, цвета детской неожиданности, для полов, белую для окон, и все засохшие, застывшие навеки.

А иногда – сломанный янтарный мундштук, фарфоровый слоник без хобота и хвоста.

От нас, должно быть, воняло, потому что то и дело эту дрянь кто-то поджигал, и мы бродили в зеленоватом дыму. Нас гонял тряпичник, дедок еще довоенной формации. Он считал, что все здесь принадлежит ему, а в нас видел конкурентов по части тряпья и макулатуры. А тамошние ивы. Как они выживали? Но жестяные листья у них не вырастали, в общем, никаких мутаций. Пролы не ведали жалости.

– Пошли на фаянс. – Это был пароль.

– Зачем? – спрашивал Бандурко, а мы были не в состоянии ему ответить, но когда в конце концов он пошел, то уже через полчаса заглотнул эту заразу. Если бы его мать увидела, как новенькими адидасами он раскапывает кучи наигнуснейших отбросов, чтобы добраться до самых глубинных слоев, и находит заржавевшую железную табличку с надписью «Ремингтон».

– Они делали ружья и пишущие машинки. – Или разлепляет тронутые плесенью страницы «Крылатой Польши». – О, Жвирко и Вигура![20]

Осень – сырость и туманы. Мы торчали там до сумерек, когда воздух напитывался коричневатой серостью, а наши лица становились неразличимыми, смазанными и поиски утрачивали смысл.

А поздней весной мы ходили купаться за железнодорожную линию в пронизанную солнцем березовую рощу. В глиняный карьер в одном месте глубоко врезался песчаный язык. Настоящий полуостров. Дно было илистое. Ступни утопали в синей жиже. Глубина там была по грудь, не больше. «Василь, а ты?» Он неизменно оставался на берегу, на полуострове, даже никогда не раздевался, и вот однажды Шмайза, Тойфель и еще двое, все старше нас года на два, все уже перешедшие в ремеслухи, разогретые после приема плодово-выгодного, взяли его за руки и за ноги, раскачали и забросили вместе с рзнглеровскими джинсами и водонепроницаемым «атлантиком» на середину озерца. Мы как раз купались и боялись только, чтобы они не подхватили наши шмотки и не потребовали выкуп на очередную бутылку. Никто из нас и не вякнул. А потом, когда в мерцающем от зноя воздухе мы возвращались по путям, разговор у нас как-то не клеился. И Бандурко наконец произнес:

– Это из-за меня. Если бы я купался с вами, ничего бы не было.

А позже, когда незаметно он стал одним из нас, разве что только немножко лучше одетым и немножко более вежливым, мы приняли его совершенно естественно, с равнодушием существ, лишенных памяти, без малейшего удивления или благодарности, а ведь ради нас он проделал гигантский труд, и теперь даже обманывал мать так же легко, как и мы, впитавшие это умение с материнским молоком.


Василь Бандурко первым нарушил молчание. Он вытряхнул из кружки гущу и заговорил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Мы сидим на вершине Кичоры. Когда сойдем на другой склон, то через полчаса будет узкое заросшее ущелье, и если мы пойдем по нему влево, то выйдем к Хучискам. Это польская деревня. Всего пять хат. Бедность и нищета. Они отрезаны от мира, потому что туда нет проезда, никакого автобуса, никакого асфальта. Асфальт будет дальше, начинается километрах в пяти от Деревни.

– А если вправо? – поинтересовался Костек.

– А там ничего нет. Горы и горы. Летом за один день можно дойти до Гардлицы.

– Скажи, как далеко мы отошли от шалаша?

– По прямой на какие-нибудь шесть-семь километров к северу. Теперь до границы километров четырнадцать-пятнадцать.


Они беседовали между собой. Мы не вмешивались. Огонь угасал. Становилось холодней. Ветер постепенно слабел, и в разрывах туч показывались все большие участки синевы. Ночь обещала быть морозной. Малыш толкнул меня локтем и кивком показал, куда смотреть. Метрах в двадцати на карликовой березке сидел белый ворон. Заметил я его только потому, что ветка еще шевелилась. Он сидел к нам клювом. И был он огромен. А клюв желтый. Перья на шее и загривке смахивали на потрепанное жабо. Видели его только мы с Малышом. Отцы-командиры совещались, а Гонсер на остатках углей пытался подогреть остатки кофе. А потом мы услыхали этот звук. Далекий, тихий и монотонный. Он совсем был не похож на лесной посвист и треск. Мы сидели не двигаясь, звук то замирал, то раздавался снова – ровное приглушенное гудение. Гонсер тоже услыхал его и громко спросил:

– Что это?

Костек и Василь умолкли. Это было что-то механическое, наподобие трактора, какого-то двигателя, но ведь не здесь же, не на вершине, возможно, где-то внизу, но почему так быстро перемещается? Звук то стихал, то опять его было слышно, а потом он начал приближаться, и Гонсер подскочил как ужаленный. Ворон тоже взлетел.

– Ребята! Вертолет!

Это было как удар током. Как удар током в воде, когда он поражает все тело. Кто-то затаптывал огонь, все закрывали рюкзаки, а Костек оглушительным шепотом приказывал:

– Вниз, курва, вниз! Смываемся с этой лысины! – и первым побежал с рюкзаком в руке, а жесткий этот гул становился все отчетливей, словно большая черная машина – так мысленно я представлял себе вертолет – вот-вот покажется над кронами деревьев, растущих на склоне, по которому мы пришли.

Потому что стрекотание доносилось именно оттуда. Передо мной бежал Малыш с топором в руке. Я не видел ничего, кроме развевающихся оранжевых лямок его рюкзака. Как флажки, точь-в-точь как флажки, идеальная цель, вертелось у меня в голове. И прежде чем у меня перехватило дыхание, начался наклон.

Я рушился вниз. На ногах я еще держался, но порой спуск смахивал на обычное падение. Начались деревья. Я несся между ними, слыша только треск и оглушительный, прямо-таки рвущийся в небо шорох снега, шипение, когда он расступался под подошвами или под моей задницей, но иногда все стихало – это я летел по воздуху. Этот склон был такой же крутой, как и тот. Глина оползала, и я летел вместе с ней, каким-то чудом не сталкиваясь со стволами буков и пихт, и испытывал неимоверный страх, оттого что спуск сопровождается таким шумом, хотя те там, в вертолете, если и были способны что услышать, то только атомный взрыв. На каком-то отчаянном повороте, как раз перед огромным истлевшим деревом, земля вдруг расступилась у меня под ногами, и я приземлился среди путаницы корней. И сразу стало тихо. Я прижался к стене ямы. Сердце смолкло, смолкло дыхание. И ничего. Никакого вертолета, никакого гула. Только земля сыпалась мне на голову. И лишь потом я услышал рассыпанные где-то высоко и далеко остатки стрекота.

Я выкарабкался на край ямы, хотя мне очень этого не хотелось. Здесь, в лесу на северном склоне, к свету дня уже подмешивалась синеватость. Откуда-то снизу доносился треск ломающихся веток. Я двинулся в ту сторону, и вскоре за спиной у меня кто-то свистнул. Сверху сползал Гонсер! Мокрый, облепленный глиной. Подталкиваемый весом рюкзака, он с трудом остановился. Оперся на мою руку и, согнувшись, хрипло дышал и откашливался. Наконец он пришел в себя и стал прислушиваться. Я тоже вертел головой.

Остальные, все трое, стояли в молодом ельнике. Мы их не видели. Им пришлось окликнуть нас. Они тоже прислушивались. Так мы стояли долго, очень долго, может несколько минут, пока не заговорил Малыш:

– Черт, куртка у меня была расстегнута. – Он осторожно поднял свитер. Рубашка на правом боку повыше бедра пропиталась кровью. – Наткнулся. Даже не знаю на что. По куртке, быть может, просто скользнуло бы. Чертов свитер.

Похоже, говорил он только для того, чтобы отвлечь собственное внимание. В конце концов он справился с рубашкой и показал нам – белое и красное. Рваная рана сантиметров десять длиной. Может, даже и не глубокая, но рваная. Не очень было видно, где она начинается и где заканчивается.

– М-да, при такой-то массе. Худого бы просто поцарапало. Дайте мне чуток водки.

Костек вытащил недопитую бутылку. Малыш полил на рану, а остатки выпил.

– Чтобы не потерять сознание.

Бандурко тупо смотрел на кровь и бормотал:

– Ну невезуха, ну невезуха… Надо бы перевязать чем-нибудь. А у меня ничего нет, все сперли.

Гонсер достал розовое полотенце:

– В принципе оно чистое. Я им ни разу не вытирался.

– А как им перевязаться? Тюрбан, что ли, сделать?

Кое-как мы его перевязали. Разорвали полотенце на полосы, и что-то получилось. Малыш опустил свитер. Мы помогли ему надеть рюкзак.

– Может, этот геликоптер случайно пролетал тут? – Василю необходимо было утешение.

– Может, случайно, а может, нет, – ответил я. – Какая разница.

– Уже смеркается. Нас определенно не видели. К тому же над этой вершиной он не пролетал. Если бы они нас заметили, то повисли бы над головами. Ведь верно?

– Не беспокойся, Василь. Это было бы слишком большой удачей. Облава, радио, десант. Но проехало. Понимаю, тебе бы хотелось, чтобы так было, только это не тот случай. Лесники иногда нанимают машину, чтобы сверху подсчитать, сколько зверя бродит у них. Я читал об этом, есть такой журнал «Польский охотник».

Малыш действительно много читал, причем всякую чушь. Каталоги летающих моделей, атлас растений, списки дурацких изобретений, комиксы и порнографические журналы. Когда-то он даже купил датско-польский словарь.

– Хочу знать, о чем они говорят, когда трахаются, – объяснял он. Но через два дня отнес словарь в букинистический. – Ничего интересного.

И сейчас, словно потеря крови оживила его, он начал нас подгонять, говорить, чтоб мы поторапливались, потому как уже темнеет, надо куда-то Добраться. Если мы не хотим провести ночь в какой-нибудь яме. Мы не хотели. Небо приобрело темно-лазоревый цвет, а на западе у выхода из долины лохмотья облаков загорались золотисто-багряным огнем. Мороз начинал пощипывать. Предводитель Костек молчал, Василь тоже, и тогда я сказал, что неплохо было бы устроиться на ночлег где-нибудь в тепле, потому как Гонсер, да и вообще. Я чувствовал, что все думают о том же самом, и у Василя развязался язык:

– Тут рядом эта деревня Хучиска… можно бы рискнуть. Прошлым летом я там проходил. Дома стоят далеко друг от друга. Я уже говорил, это польская деревня. Поэтому она разбросана, не то что русские, там хата к хате лепится. Если попроситься в дом на отшибе, то никто и знать не будет.

– Кроме хозяина, – бросил Костек.

– Экий ты осторожный стал, – процедил Гонсер.


Но все уже было решено. Лямки рюкзаков мы поправляли на ходу. Бандурко шагал первым. Снег был сыпучий и голубоватый. Наши фигуры – черные. И все вокруг становилось черным – ели, сухие стебли бурьяна, грань леса на вершинах. Только выход из ущелья был залит ярчайшим оранжевым цветом, словно там что-то горело твердым льдистым огнем. Разлохмаченные верхушки деревьев вырисовывались на этом фоне так плоско и четко, как будто были вырезаны из бумаги. У раскаленных облаков основание было вычерчено по линейке, а гребни подобны вспененным гребням волн. За несколько минут они догорели, скорчились, скукожились, обуглились, совсем как края бумажного листа, и небо наполнилось фосфоресцирующим бледно-зеленоватым светом. Мы дошли до края леса. Ущелье открывалось на широкую безлесную долину, и только кусты можжевельника, похожие на фигуры замерзших людей, отбрасывали темно-синие тени. Примерно в километре посреди пологого склона чернели несколько деревьев, и между ними теплился огонек. Точно искорка от только что угасшего неба.

– Дождемся, когда совсем стемнеет. – Само собой, Костек должен был сказать решающее слово. Мы закурили.

22

Все шаталось, качалось во все стороны – табуретки, лавка, стол, потому что кто-то вышиб у него из-под ножки подложенный кусок дощечки, даже Ченстоховская Божья Матерь висела на стене криво. Прыгали тени и голубоватая картинка в телевизоре. А мы сидели не шелохнувшись. Гонсер потел у печки на единственном стуле. Лицо у него было мокрое. Сидели мы вокруг стола, накрытом белой клеенкой в красные розы, сквозь дырки в которой просвечивало засаленное дерево. Нам было тепло, возможно, от сознания, что в печи горит огонь и в чугуне кипит вода, а возможно, от водки, последней бутылки со дна моего рюкзака. Мы пили из одной рюмки – граненой, толстого серого стекла, на массивной ножке. Шли последние известия. Толстый коротышка говорил, что ничего не боится, потому что борется за справедливость. Коротышкам почему-то всегда недостает справедливости. Столица рассылала свои сверхзвуковые волны, несущие в мир и амбалов, и коротышек, толстых и тощих, и они приземлялись в этой жалкой комнатухе, освещенной сорокаваттной лампочкой с жестяным абажуром, похожим на перевернутую тарелку, и, наверно, их подвижность, потому что они скакали, как кузнечики, мельтешили, как муравьи, как белки, как полевые мыши, и придавала нашему сидению столь безмерную недвижность.

Мы ели картошку. Его, Старика, картошку, приправленную нашим салом, пили его чай из стаканов с металлическими подстаканниками. Они приятно обжигали пальцы. Он пил наш кофе. Впустил он нас сразу. Наверное, из любопытства, чтобы увидеть лицо Малыша, потому что тот стоял первым, а притолока была такая низкая, что даже Василь, входя, вынужден был здорово наклониться. Старик отступил и смотрел, как мы входим и нас становится все больше, как мы вытесняем воздух, как становится все темней, однако лицо его оставалось неподвижным. Быть может, оно утратило способность изменять выражение, раз навсегда исковерканное какой-то обезьяньей гримасой, словно глазницы и рот начали ссыхаться, стягиваться сетью морщин, напрягая остальную кожу. Мы сказали, что мы туристы, что заблудились, нам бы переночевать или хотя бы пересидеть ночь в тепле. В конце концов он опустился на низенький табурет у печи, вытащил почерневший мундштук, пачку «Популярных», разломил сигарету пополам и прикурил от уголька из печки, а мы стояли у дверей, сбившись тесной кучкой, потому что, глядя на желтоватый буфет с облупившейся краской, на кучу закопченных горшков под колпаком печи, которая когда-то была побелена, а сейчас вся была в потеках, лишаях и пятнах копоти, на убитый земляной пол и услышав непонятный стон из черного зева алькова, вдруг ощутили робость, точно в роскошной гостиной. И к тому же еще этот рыжий теленок в самом темном углу хаты возле дверей. Заметили мы его, только когда он зашевелился, когда услышали шорох соломы. Он стоял на кривых ножках, жалкий, весь в парше, и боялся нас. Вжавшись задом в перекладины загородки, он так боялся нас, словно впервые увидел людей.

В конце концов мы раскатились, как шарик ртути. Расползлись по хате, уселись без приглашения, где кто мог, но, видно, Старик смирился с нашим присутствием. Возможно, он был добрым христианином, а заодно недоверчивым мужиком, а потому умыл руки, положившись на судьбу, на развитие событий. От наших сигарет он отказался.

Василь стал говорить, что ночь, по всему видать, будет морозной, потому как все небо вызвездилось, но никакой реакции не добился. Старик молчал, курил и пялился в телевизор, на каких-то скалящихся красоток, потом бросил окурок в кучу золы под печкой, встал, загремел чугунами, что стояли на печке, и отнес теленку алюминиевую тюремную миску.

Из черной каморки за печью донесся стон, какие-то человеческие-нечеловеческие звуки, слова, искаженные болью или усилием, а может, беспамятством, и Старик вышел в сени, вернулся с ведром и вступил в черный провал. Раздался невнятный стук, что-то зашелестело. Старик вынес ведро и снова сел у печки. Прошло какое-то время, прежде чем дыхание его успокоилось и он закурил новую половинку сигареты. И опять вперился в экран. На нем, пробиваясь сквозь бурю горизонтальных и косых полос, какая-то выдра демонстрировала депилированные ноги.

Василь спросил, можем ли мы поджарить себе сало и можем ли взять сковородку, а все остальное у нас есть.

– Могут, – услышали мы его голос. Точно такой же, как лицо, как сухие сморщенные губы. И когда Василь уже вовсю хозяйствовал, резал хлеб, разогревал черную чугунную сковороду, которую, уже не спрашивая, взял из кучи посуды, я достал бутылку и поставил ее на стол. Она сияла. Светлей ее в хате ничего не было. Бандурко отыскал рюмку. В том самом желтом, подобном алтарю и неимоверно грязном буфете. Он налил чуточку, церемонно выпил за здоровье Старика, налил больше половины и подал ему. Дед выпил и вернул рюмку. Когда мы уже садились за стол, Старик сказал:

– В чугуне картошка. Пусть возьмут.

Мы стали уминать бекон с картошкой. Это было вкусно. Заварили чаю. Все было в буфете. Разрешения мы не спрашивали. После второй рюмки Старик захотел кофе и показал, где сахар.

– Понимаете, мы сошли с трассы, хотели сократить путь, и тут как раз ваше хозяйство…

– Так я ж не интересуюсь. – Старик прихлебывал кофе и смотрел на экран.

– Мы шли на Гардлицу.

– Автобус есть. Утром.

– А откуда?

– Из Шкляр.

– Это далеко?

– Километров пять будет, а то и больше. Надо спуститься в деревню, пройти через нее до асфальта, а асфальтом еще километра два.

Бандурко налил Старику вне очереди. Старик опрокинул и вытер рот рукавом тиковой блузы. Водку он любил. Впервые он открыто смотрел на нас. Смотрел долго и бездумно.

– А чего ходите в такие холода?

– Туризм. – Василь получал удовольствие, строя из себя дурака. – Для удовольствия.

– Для удовольствия человек лежит под периной. И яйца себе почесывает.

– Понимаете, разные бывают удовольствия.

– Ну да. Одному яйца чесать, а другому – когда себе яйца отморозит.

– Мы студенты. Знаете, когда все время сидишь, нужно иногда подвигаться.

– Студенты, как же. Студенты сейчас не ходят. Под праздники ходили. А сейчас у них нет каникул.

Ничего не получалось. Все это видели, кроме Бандурко. Костек протянул под столом ногу, чтобы пнуть, но не смог до него дотянуться.

– А нам дали. Мы добились. Сейчас хорошо, никаких толп нету.

– А когда тут толпы-то были? Разве что до войны.

– А вы здесь с довоенных времен?

Но, видать, алкоголь в Старике уже выгорел. Он замолчал. Его опять затянуло мельтешение картинок. Он наклонился, оперся локтями на колени и, словно лыжник в снежную пыль, нырнул в вихрь реклам, известий, в гон всех тех бедолаг, которым выделили, отрезали ломтик, тоненькую облаточку электронной амброзии, три секунды существования на экране и крошку бессмертия, без признаков даже тления, без распада требухи и сердец. Старик смотрел, как они ревут, как теснят друг друга, потому что как раз шли последние известия, великий национальный период спаривания, самцы, представленные по грудь или по пояс, приманивали к себе всех вместе и каждого в отдельности, одни дискантом, другие взревывая, а самки давали им слово. Осень в конце зимы, вечная осень, шорох страниц, камер, точь-в-точь как шорох листьев, а в конце появился Первый Олень и тоже что-то проблеял, пробурчал, а я, невзирая на весь этот сверхъестественный блеск, не мог отделаться от воспоминания об его эластичных в складочку трусах василькового цвета, которые ослепили меня на каком-то снимке, где он был представлен в камышах с удочкой в руке.

Старик вновь обрел дар речи:

– А этот большой ловкач. Всех уеб. – В его голосе прорезалось какое-то ожесточенное, мстительное удивление. – Но Божья Матерь – это Божья Матерь. Сам Папа ему ее освятил.

Малыш беспокойно вертелся, а потом шепнул мне:

– Болеть начало.

Костек и Василь спрятались в телевидение: уж чем-чем, а способностью дарить забвение оно обладает в полной мере.

С кого началось это колыхание? Пожалуй, со Старика, который положил ногу на ногу, забил в свою одностволку очередную половинку сигареты и сообщил тулову монотонный ритм сиротской болезни. Бандурко вновь налил ему вне очереди, то ли из любопытства, то ли назло нам, потому что мы хотели напиться. А когда на экране опять что-то сменилось, когда кто-то заговорил о Чехословакии, а потом о Словакии и несколько раз повторил «Словакия», Старик, поставив рюмку рядом с резиновым сапогом, проскрипел на какой-то универсальный мотивчик: «Добры ксюндз Тисо[21] жидов ладне висал[22]», – и, довольный, закончил прозой:

– В войну-то мне всего десять лет было, но я помню, как у нас это один слепой гармонист пел.

– А что еще вы помните?

– Все. Как немцы нас гоняли снег сгребать с шоссе. Под автоматами. Главное, поляков. Но и русинов тоже.

– А русинов много было? – У Бандурко опять прорезалась страсть к интервьюированию.

– Много. Наших куда меньше. После войны они в Россию поехали. Колокол с церкви взяли, хоругви, все. Думали, в русский рай едут. – Он хотел засмеяться, но закашлял серым дымом. – Остальных наша армия свезла. На западные земли в сорок седьмом. Ебать их в рот. Русский, русин, все одно. Мне их не жалко. А немцы – это были господа. Смотреть приятно. Сапоги, мундиры с иголочки. А как пришли русские, так кур в чугуне вместе с перьями варили. Нищие, чего там говорить.

– А евреи? – Бандурко явно искушал Старика.

Но он уже и сам погрузился в прошлое, тонул в своих мыслях и, покачиваясь взад и вперед, падал на самое дно памяти.

– Господа, господа, большие господа. Гитлер, так это был прямо как какой царь. Как Ирод, такой он был царь, что захотел, и полнарода поубивал. Гитлер половину еврейского народа поубивал и, кабы не русские, загубил бы и вторую половину, и тогда был бы мир на земле людям доброй воли. Десять лет мне было, но я помню, как их погнали под Пархачу гору в тот яр, где дьявол являлся, и всех в ямы закопали. Из Шкляр, из Хучиска, из Толоков. Мы потом ходили туда собирать гильзы. Дьявол там являлся. Мы видели его. Весь черный, харя черная. Мы раз туда пошли, а он в кустах сидел, ну мы и стали креститься, так он удрал в орешник, что над тем яром растет. Старики говорили, что он туда ходит евреев после смерти терзать, выкапывает их и терзает, потому что евреи не умирают, и только дьявол их во веки веков мучит. Мы тогда и гильз-то не набрали. Разве что по одной. Худо было, когда они оказывались в ежевике. Вот тогда он и вышел, весь черный, но испугался крестного знамения и убежал. А мы тоже вниз по тому оврагу, бежать трудно было, потому как глина свежая, только чуть листьями прикрыта, кое-как набросанными. Один потом говорил, что из той глины рука с золотым кольцом вылезла, и все подговаривал опять туда пойти, только все боялись. Может, кто с ним и пошел, а я нет, потому что они вовсе не умирают и могут откопаться, если дьявол их плохо сторожит, снова выйти на землю и вредить людям. Но немцы, видать, про то знали, потому как сперва в том овраге неделю целую караулы стояли с автоматами, а мы туда пошли, когда они уже не стояли. Может, договорились с дьяволом, что теперь он будет стоять караулом. Черный был, черный как смола, и харя черная как уголь, а в руке он кочергу держал, но знака святого креста испугался и убежал. Слышно было, как он удирает через орешник, только ветки сухие трещали, а мы низом по глине, а она нас за ноги хватает, а может, евреи нас хватали, чтобы под землю затащить и пить кровь, так нам старики говорили, что они кровь пьют, как нетопыри, поймают и пьют, и кабы не русский, то в мире раз и навсегда был бы покой во имя Отца и Сына, раз и навсегда покой, но русский оказался сильней, даже татары были под ним, скакали на маленьких таких конях, жрали сырое мясо, и у всех по две пары часов на каждой руке. Но тут они пробыли недолго, день всего, пошли дальше, на Гардлицу, ничего в деревне не наделали, потому как русские офицеры за ними следили, торопились они немцев гнать, хотя те были большие господа, свет таких не видел, сапоги, мундиры с иголочки, черные, серебряные…

И тут я обратил внимание, что Малыш, морщась от боли, встает и выходит из-за стола. Прижав локоть к боку, он подошел к Старику и не сильно, но и не слабо ударил его два раза по лицу. В точности как санитар или как мужчина женщину, когда до той не доходят слова утешения или успокоения.

И все в один миг стихло и замерло. Только телевизор притворялся, будто ничего не случилось. Демонстрировал аэродинамическое тело, чем-то там намазанное. Малыш вернулся на свое место. Старик еще продолжал покачиваться, но уже не так сильно, точь-в-точь как собачки-амулеты на заднем стекле, когда автомобиль остановится.

А из темноты, из полуотворенной двери до нас долетел слабый и ворчливый старушечий голос:

– Грицько… Грицько… Дай ты мене воды…

23

Китайца, китайца, китайца, ох, нет! Потому что у коварного китайца желтые яйца! За щелястой перегородкой из досок уже второй час подряд: «У коварного китайца желтые яйца». Да какая это перегородка, говно, а не перегородка, ежели сквозь нее просачивается свет вместе с табачным дымом… и желтые яйца. Как будто мы тоже находимся там с ними. Мы хотели вздремнуть, но не получилось. Вонь и холодрыга. И китаец в придачу. Мы пробовали растопить печку, но дрова были гнилые, мокрые, прямо из-под снега, а толстый хмырь с усами заявил, что других нет. Другие есть в лесу, если охота, можем принести.

– Полста с рыла, – так он закончил, и мне захотелось плюнуть на него, но я подумал, что на улице мы загнемся, так что козыри все у него, и лучше прижать уши, потому как рожа у него была крайне паскудная.

А гнилая, тяжелая, как камень, сосна воняла, еле тлела, и печь оставалась холодной, как труп. Обычная железная печка. Можно было положить руки на нее без всякого риска обжечься.

– Полста с рыла. Деньги вперед. – С какой-то плотоядной старательностью он сложил купюры, сунул их в карман на отвислой заднице и напоследок сказал: – Кипяток можете получить у меня.

После чего полез на свой второй этаж, наклонив голову в гуральской шляпе, так как с низкого наклонного потолка свешивался плакат: «Здесь будь добр, гиббона мать, на фиг сапоги снимать».

– Приятное место, – буркнул Гонсер.

– Какое есть, – точно так же буркнул Василь. – Когда я был тут в последний раз, им заведовал чокнутый такой мужичок с бородой. Он только и знал, что пил да вырезал фигурки святых. И сам был на святого похож. Особенно когда надерется и усядется, подперев голову. Прямо аллегория скорби.

– Ну, этот на святого не похож. Такой мордоворот. Ладно, пошли из этого ледника.

Гонсер пересек каменные сени и толкнул дверь, которую нам указал толстяк. Голая комната, несколько поролоновых матрасов и печка. Видно, кто-то в этом борделе пытался растапливать ее, потому что дым сочился из стен и, похоже, с потолка.

…желтые яйца, желтые яйца. А был всего восьмой час вечера, и они только начинали. Мы видели их из окна. Они шли длинной вереницей, человек десять, а может, и больше, шли со стороны, противоположной той, откуда пришли мы, все с профессиональными защитными щитками, некоторые в анораках, а рюкзаки у них были набиты так, что чуть ли не подпирали небо, но, надо думать, набиты они были в основном бутылками. Толстяк приветствовал их у дверей как хороших знакомых. Среди них было несколько девушек. Обосновались они в соседней комнате, мы же предпочли сидеть тихо, потому как береженого Бог бережет, и только когда за стеной поднялся уже изрядный галдеж, начали шевелиться, распаковали рюкзаки, заглянули в эту говенную печь, обложенную нашими ботинками и носками. Может, оно и к лучшему, что они не сохли, потому что погоня могла бы прийти на поднявшуюся вонь.

А те, за стенкой, раскладывали матрасы, перетаскивали рюкзаки, смех, звяканье кружек, пол просто гудел от их ног. Кто-то бренчал на гитаре, безнадежном продукте какой-то мебельной фабрики. Гонсер вздохнул:

– Поспать не удастся, – и был прав, а потом совершенно без всякой связи бросил: – А ведь мы по дороге никаких зверей не видели. Надо же, неделю в лесу, и хоть бы одна дурацкая серна попалась.

Но нам это было до лампочки. Малыш лежал в спальном мешке с небольшой температурой из-за этой раны и почти все время молчал. Молчал со вчерашнего дня. Возможно, думал о Старике, который, услышав женский голос, окончательно пришел в себя, встал и отнес в темноту кружку воды, потом вернулся на свое место у печи и как ни в чем не бывало принял очередную рюмку, выпил, но стал осторожней и в воспоминания больше не вдавался, впрочем, никто его на них и не подбивал. Мы пялились в телевизор, новости давно кончились, экран заполнили поперечные и косые полосы, начался какой-то фильм, но ничего не было видно; у нас ни у кого не было охоты настраивать ящик, а Старик, видать, был привычен. Он вслушивался во французские слова, в перемешивающийся с ними польский перевод и не сводил глаз с экрана. Все молчали. Бутылка кончилась. И как только она кончилась, алкоголь каким-то мгновенным сверхъестественным образом испарился из наших тел. Сонливость в соединении с затхлым воздухом постепенно вгоняла нас в состояние полного отупения. Малыш уснул на стуле. Никому из нас и в голову не пришло поинтересоваться, как он себя чувствует. Один за другим мы залезали в спальники и валились на пол. Бандурко устроился на лавке у стены. Старик переступал через наши недвижные тела, чего-то еще возился, подбрасывал дрова в печь, чем-то звякал, кажется, даже выходил, да, точно выходил, потому что в какой-то момент потянуло ледяным воздухом. Заснул я прежде, чем погас свет.

Утром мы вставали в таком же молчании, невыспавшиеся, какие-то совершенно окостеневшие, все тело болело, а в глазах и во рту было ощущение липкости нездорового сна и усталости. Да и утром-то это назвать было нельзя, серенький рассвет. В печи уже горел огонь, Старика не было, но он скоро пришел, неся ведро, в котором плескалось немного молока. Молоко он разделил, часть отлил в миску и отнес ее теленку, а остальное перелил в горшок и поставил на печку. Он выходил еще раза два-три, но нам было плевать, никто им особенно не интересовался, да и он нами тоже, воспринимая нас как неизбежность или как еще одно стихийное явление.

В конце концов Бандурко кое-как пришел в себя, собрал со стола пустые стаканы, где-то их ополоснул, приготовил кофе, за который мы сели еще не вполне очнувшиеся и с полнейшим безразличием к тому, что будет с нами. Но через некоторое время в головах у нас немножко прояснилось, по крайней мере настолько, чтобы свернуть спальники и поджарить то же, что и вчера, но картошки мы уже не получили. Остатки, что еще были в чугунке, Старик залил теплым молоком и отнес в альков. Через приоткрытую дверь была видна часть лежанки с горой перин, но не более того. Они там не разговаривали. А может, там вообще никого не было, поскольку оттуда не доносилось ни звука, хотя при той тишине, что воцарилась в комнате, мы могли бы услышать даже дыхание.

Мы выпили кофе, поели, выкурили по сигарете, и делать нам было нечего. Наступил уже день, и в окно вливалось яркое солнце. Каждая деталь, каждая подробность жалкой комнаты, сор на полу, грязные полосы на стеклах, пустой треснутый цветочный горшок на подоконнике, лежащий рыжий теленок – все осветилось золотым светом. Старик сидел на своей скамеечке и курил половинку сигареты. Волна света делала его почти невидимым. Нам приходилось щурить глаза. Он растворялся в воздухе. Когда сигарета докурилась и в черном мундштуке засипело, он встал и сказал:

– Кто-нибудь пошли со мной.

Пошли я и Бандурко.

Двор был такой же бедный, как хата. Посередине колодец, прикрытый со всех сторон еловыми лапами на манер шалаша, какие строят дети. Протоптанная тропка подходила к нему и вела дальше к деревянному коровнику, крытому частично соломой, частично поржавелым железом. Рядом стоял неуклюжий высокий сенной сарай. И еще какое-то строеньице, то ли хлев, то ли Бог его знает что.

Старик вошел в коровник и закрыл за собой дверь. Мы стояли на небольшой истоптанной площадке с пятнами навоза и смотрели в промежуток между строениями. Метрах в двухстах, чуть ниже, отделенный ослепительной белой плоскостью, находился следующий дом. К нему вел явственный, идеально прямолинейный санный след. Из коровника доносились топот и блеяние. Отворилась дверь, и Старик выволок упирающуюся овцу. Он оттащил ее на чистый, девственно белый снег, наклонился и, стремительно и умело дернув за ноги, повалил на бок. Овца билась. Но он уже придерживал ее за шерсть на шее и на крупе.

– Над дверью есть нож, – бросил он нам.

Я принес длинный и истончившийся от многократной заточки кусок стали с деревянной рукоятью.

– Кто-нибудь придержи зад.

Бандурко посмотрел на меня каким-то отсутствующим взглядом, упал на колени рядом с овцой и вцепился в грязное желтоватое руно. Старик взял у меня нож, встал коленом овце на лопатку, левой рукой отвел ее голову далеко назад, а правой с ножом произвел короткое, быстрое движение снизу вверх.

Мы поволокли тушу по снегу, чтобы подвесить ее на железном крюке, вбитом в балку, на которой держится крыша. Мы с Бандурко с трудом подняли этот неподвижный кусок мяса. Старик проткнул кожу на задней ноге в том месте, где проходит сухожилие, и насадил на конец крюка. Мы смотрели, как он делает надрезы на брюхе и на ногах, оставляя на них меховые чулки, и тремя короткими рывками сдирает тонкую шкуру, от которой шел пар. Куртка Василя была измазана кровью.

Когда мы возвращались, красное пятно на снегу уже побурело. Я нес ведро с печенкой, сердцем и почками. Старик нес шкуру, которую бросил в сенях. А те трое сидели за столом. Костек изучал карту. Старик подошел к буфету, достал бутылку без этикетки. Молча выпил за здоровье Василя, а потом кивком дал понять, чтобы тот налил и мне. После чего поставил бутылку обратно. Может, и к лучшему, самогон был чудовищно ядовитый.

Миновал полдень, Костек и Василь продолжали о чем-то шептаться над картой, и тут Старик бросил со своей скамеечки:

– До приюта ближе всего через гору. Через деревню идти не надо.


Итак, Малыш молчал, Гонсер говорил о сернах, Василь возился с печью, а Костек сидел, прислонясь к стене, спрятав ноги в спальник, курил и, вероятней всего, обдумывал планы на будущее.

К восьми за стеной уже так набрались, что временами пели две песни одновременно, и шаги их становились все тяжелей, неуверенней, словно они учились ходить на ходулях. Я подумал, что надо вообще плевать на это и что-то предпринять, чтобы не подохнуть от голода, от холода и конспирации, и сказал, что иду за кипятком, который якобы есть у толстяка. Я натянул мокрые носки и поплелся по коридору со стенами из грубо отесанных глыб песчаника и тусклой лампочкой под потолком. На втором этаже я обнаружил на двери прибитую деревянную табличку с выжженной надписью «У газды[23] нечего искать, коль не приучен ты стучать». В ответ на стук я услыхал громогласное «заходи» и зашел. Тут было куда теплей. Раза в два. Газда сидел на диване, покрытом синтетической овчиной, и, похоже, держался за буфера пухлой блондинки, уже здорово поддатой. Похоже, потому что, когда я вошел, он как раз от нее отодвигался. На столе стояла почти пустая бутылка и лежали надкусанные бутерброды. Общий вид был скорее удовлетворительный. С уклоном в декоративную деревню: на стене висели хомут, шпоры и дуга, а прямо над головой шефа – оленьи рога, гуральский топорик плюс гуральская шляпа.

– Я по поводу кипятка, про который вы говорили.

Газда попытался собрать мысли воедино и, чтобы выиграть время, указал на стул возле стола:

– Садись, парень, и выпей. Я знаю, что беру дорого, но зима, сам понимаешь. Жить-то надо.

Я решил сесть, потому как с виду он был уже в изрядном подпитии, так что лучше было его не раздражать.

– Всех не приглашаю, не люблю толчеи. Иолка тоже пришла делегаткой. Ведь так, Иолка? – И он шлепнул ее по спине.

Та тупо кивнула. Она была даже недурна. Крупная и кроткая. Как какое-нибудь животное, корова, да, что-то в этом духе, большая и красивая корова. Я выпил водки и краем глаза отметил, что сидят они тут не просто так, а смотрят, телевизор. Он стоял у дверей. Было уже около восьми. Должны были передавать новости, но их не было. На экране два каких-то типа старались над дамочкой с большущей грудью. Кассета была, вероятней всего, на немецком, и потому звук они выключили.

– Иолка, поди поставь чайник.

Иолка подняла свое крупное тело, стукнулась бедрами о край стола, ухватилась за него, но выбралась под звон стекла. Швы на голубых джинсах приятно распирало. Держась за воздух, она добралась до кухонной печи и начала там возиться. Газда бросил на меня вроде бы проницательный взгляд, но глаза у него уже вело в разные стороны.

– Тяжелые времена. Чертова коммуна. Я знаю, что много беру.

Но меня уж поглотил экран, к которому я сидел боком. Там что-то кружилось, менялось, перемещалось, и я почти явственно слышал запыхавшееся женское «Schneller, schneller…».[24]

– Газда! Вода вскипела.

Я вскочил и пошел в кухню. Крышка на большом алюминиевом чайнике подпрыгивала. Иолка раскачивалась над горячей плитой. В общем вполне симпатичное животное, бездумное и ничего не соображающее. Беря чайник, я отерся о ее круп. Подействовало мгновенно. Как-никак я – партизан.

Я сказал, что сейчас верну, и вышел.

Гонсер уже приготовил кружки с насыпанным кофе. Я наливал кипяток и думал о ее заднице. О ее заднице и телевизоре. О телевизоре и ее заднице. О ее мутном, пустом взгляде. Я жутко распалился. Я взял кружку и кусок хлеба с салом. Закурил. Я пил, жевал, курил. А в голове крутилась магнитофонная лента. «Негр несется вслед за ним с длинным черным и большим…» За стеной сменили континент.

– А они сюда заходили, – сообщил Гонсер.

– Зачем?

– Пригласили нас, как они выразились, совместно провести время.

– Ну и?

Гонсер взглянул мне в глаза.

– Знаешь, я бы, наверно, даже посидел с этими кретинами, лишь бы не видеть ваших рож.

– Ну так иди.

– Пожалуй, так и сделаю.

Бандурко тут же переварил данные.

– Ну да. Так будет лучше всего. Они все равно нас видели, а нет, так увидят. С ними надо посидеть. Для маскировки.

– У них там море спиртного. – Костек произнес это как предостережение. – Я тоже считаю, что нельзя слишком бросаться в глаза. Только поймите…

– Ну, Гонсер, – заметил я. – Не везет тебе.

– Да пошли вы все… Побренчу немножко на гитаре.

И только Малыш проявил полное безразличие. Он лежал скрестив на груди руки и смотрел куда-то сквозь стену.

Я долил всем в кружки и вышел с чайником.

Ее я встретил на лестнице. Она спускалась боком, держась обеими руками за перила. Ступеньки скрипели. Она спустилась в сени и прислонилась к стене. Икнула.

– Ссспят ссони… газда, соня, сспит… а ты, ссоня, не спишь?

Тут она икнула и потеряла меня из поля зрения. Но через некоторое время ей удалось навести глаза на резкость. Красная клетчатая рубашка у нее была расстегнута. Из-под нее выглядывал белый лифчик.

– Глядите, а он не сссоня…

Она согнулась в поясе и замела волосами воздух в некоем невероятно церемонном поклоне.

– Иола не сспит… Иола хочет писсать… – сообщила она и оттолкнулась плечом от стены, но ей пришлось повторить эту операцию еще раз и еще, прежде чем удалось принять вертикальное положение. Я поставил чайник на ступеньку и взял ее за руку.

– Я помогу, – пообещал я.

Мне удалось сдвинуть ее с места. Опустив голову и выпятив живот, она шла, шлепая развязанными кроссовками. Мы вышли из дома. Внизу журчал подо льдом ручей. Вверху сияли звезды. Снег скрипел. Я был в одних носках. Я отбуксировал ее чуть в сторону от входа. Она возилась с пуговицей на джинсах, но у нее никак не получалось расстегнуть ее.

– Я помогу.

Это оказалась проблема. Я стоял позади нее и прижался к ее крупу. Отыскал пуговицу. Из чего, интересно, она сделана, если удерживает такую тяжесть? Мне еле-еле удалось вылущить ее из петли. Я принялся снимать с Иолы брюки. Слезали они с трудом. Вместе с трусиками и колготками. По сантиметру. А сама она качалась взад-вперед.

– Хочешь трахнуть девочку? А девочка хочет писсать.

При этом она хихикала, как последняя дурочка. В конце концов я стащил все это хозяйство с ягодиц. Лучше всего, если бы она была трупом, теплым трупом, думал я, массируя два мясистых полушария. Время от времени она каким-то нелепым движением поднимала ладонь к лицу, словно хотела погладить себя по щеке, однако рука тут же опадала.

– Иола уже писает, – объявила она и опустилась на корточки. Она не шмякнулась голым задом в сйег только потому, что я присел вместе с ней, и она оперлась о меня спиной. Славную мы являли парочку. Ладонь я убрал в последний момент. Нас заволокли клубы пара.

– Все, – сообщила она. Я взял ее под мышки и поставил. – Иола уже все. А ты не писаешь?

Мы опять стояли, как перед тем. Я подумал, что партизан должен действовать быстро, и подтолкнул ее к стене дома. Она машинально оперлась руками о стенку и так и стояла, белее снега.

Когда я втащил ее к нам в комнату, там был только Малыш. В той же самой позе. Скрестив на груди руки. Прямо тебе лежащий романтический поэт. Я опустил ее тело на соседний матрас.

– Это порядочная девушка, – сказал я.

– Вижу.

– Они пошли?

– А ты не слышишь?

Действительно. Больше не было никаких китайцев и негров. И вообще никаких цветных. Была полная тишина. И в этой тишине пел Гонсер. По-английски. «It's all over now, Baby Blue».[25]

– Пожалуй, пойду послушать его. Давно не слышал.

– Иди.

Я достал из рюкзака бутылку самогона, которую на прощанье выдал нам Старик за пятьдесят тысяч, и поставил около Малыша.

– Погасить вам свет?

Он с унылым видом отрицательно помотал головой.


У них было куда лучше. Какая-никакая мебель, скамейка, низенький стол, верней, несколько досок на кирпичах, а главное, тепло. Этот сукин сын газда дал им угля. Целых два ведра, каковые самым вызывающим образом стояли у печки. Если это за Иолу, то цена была не слишком велика. Иола была из их компании, и какой-то бородатый тип в очках сразу же спросил меня, не видел ли я ее.

– Она у газды, – ответил я, и он лишь кивнул.

Ради Гонсера они прекратили галдеж. Он сидел в центре на почетном месте, если только в этом бардаке могло быть почетное место, а может, центр этот образовался сам, потому что все смотрели на него. А он играл, пел и улыбался самому себе. Как всегда, когда играл. Выглядел он как какой-то гуру из тех, что водились лет двадцать с небольшим тому. Лицо у него разгладилось. Он сидел по-турецки в рэнглеровской джинсе, в сухих и чистых красных носках. Чуть подергивал в такт правой ступней, it's all over now, Baby Blue, брал пиццикато на этом мебельном изделии, подделке под подделку неведомо чего, и даже не гримасничал, оттого что это не его драгоценный «мартин», о котором он так долго мечтал, а купил только год назад, когда появились деньги, но не осталось времени играть. Весь этот год он презрительно кривился, видя любую гитару. Даже самую лучшую. Да если б ему сунули в руки инструмент из ливанского кедра с золотыми колками, он все равно отказался бы даже тронуть пальцем струну. А сейчас играл, щуря глаза, словно котяра на солнышке, и подпевая своим полубаритоном, точь-в-точь как тогда, тоже в горах, только что в Закопане. Хотя нет, тогда у него еще был не баритон, а тенорок, но улыбался он точно так же среди точно такого же бардака пустых бутылок, окурков и полуоткрытых банок скумбрии в томате, правда все лица тогда были моложе, и люди не воняли еще так, как мы тут сейчас.

Бородатый очкарик подъехал ко мне на заднице, держа бутылку и стакан, налил, выпил, после чего налил мне. Подождал, когда я заглотну, и произнес:

– Ничего играет. Это что, твой приятель? – Но интересовало его, похоже, совсем не это, потому что, выждав с минуту, он перешел к сути: – Что они там делают?

Инстинктивно я хотел было сказать правду, в последний момент христианское сострадание взяло верх.

– Телевизор смотрят. Там шли новости с президентом.

И мне опять захотелось хоть на минутку вернуться в ту зиму, когда все было дешево, да, впрочем, нам ничего особенно и не нужно было – пол-литра на двоих и какая-нибудь закусь в поезде, забитом до такой степени, что все проводники сидели, наверно, в электровозе, а если бы даже и появился контролер, то растянулся бы на блевоте уже в первом вагоне. Так было. Закопанский разудалый, 19.30 с Восточного, за Краковом уже истинная Голгофа, ни у кого ни капли выпить, но мы были гордые и презирали весь мир. Сейчас я смотрел на его лицо, оно все больше разглаживалось, но это был только дым, потому что все вовсю, как в тюремной камере, смолили какую-то дрянь с замысловатыми названиями, ведь время сыплющихся «спортовых» бесповоротно ушло, как и та зима, когда мы искали, где переночевать, что пожрать, что выпить в той сумасшедшей дыре, куда все приезжали, набитые башлями, все, кроме нас. Но мы были гордые и презирали весь мир. Искал-то, собственно, я, а Гонсер играл, так что среди тех полудебилов из хороших семей он был единственным, кто что-то умел, хотя умел он тогда немного, но на них хватало. Они пялились на него, как сейчас пялятся эти, раз за разом наливали ему, а мне приходилось просить, чтобы плеснули и мне, или отпивать у него. И хотя он был толще, ниже и прыщавей меня, в конце концов подцепил такую, что может только присниться, и она приютила нас, верней, приютила его, а я спал на полу и с отчаяния попытался снять трусики с ее полной противоположности, но не снял. А надо было бы, потому что, может, тогда я поумнел бы и, подобно истинному мудрецу, клал бы на эмоции возраста полового созревания, а это немало, когда в животе у тебя огромный стадион, который вместо: «Легия! Легия!» – скандирует: «Бабу! Бабу!»

Разноцветные куртки лежали кучей в углу. Кучей лежали разноцветные рюкзаки. Разноцветные спальники образовывали оргаастическую берлогу, и все качались, но в разные стороны, каждый отлично от другого. Так что ничего удивительного, что волна у них не получалась. Хотя они пытались. Гонсер на миг прервался, но только для того, чтобы прикурить, сделать две затяжки и засунуть сигарету под струны на грифе. У кого-то он это подсмотрел, может даже у Ли Хукера. Вертикальная струйка дыма поднималась мягко, вертикально и живописно. Болельщикам было на чем остановить взгляд. А он играл пиццикато, временами давал какой-нибудь сильный аккорд, причем как раз тогда, когда его можно было меньше всего ожидать, и все слушали, полностью забыв и про китайца, и про негра. Какая-то черненькая, коротко стриженная приближалась к Гонсеру, медленно, сантиметр за сантиметром продвигая зад в зеленом х/б по полу, а я ждал, когда она наткнется на занозу в полу и взвизгнет. Эта точно взвизгнула бы. Кожа да кости. Не то что роскошный царственный зад, которым я недавно овладел, или пышный зад девушки из давних лет, что вскакивала среди ночи с постели, голая и белая в свете уличного фонаря, и, что-нибудь набросив на себя, переступала через мое тело, направляясь в ванную.


А Гонсер жмурил глаза, прямо как кот на солнце. Даже почти не пил. Стакан с водкой стоял рядом с его красным носком. Он упивался игрой на гитаре. Он хмелел от нее больше, чем от спиртного. «После этого не бывает похмелья». Так он говорил. Ему случалось пробренчать всю ночь, выпив одну-две бутылки пива.

Тут и вторая стала продвигаться к нему. Тоже черненькая, но не с такой короткой стрижкой. Широкие брюки цвета маренго тихо шуршали на половицах, однако на брюках было такое множество карманов, что судить о ее заднице я просто не мог. На ней был бирюзовый банлон, а на ногах тапочки с оторочкой из белого меха. А когда через минуту двинулась третья, вроде бы рыжая, в хаки, я подумал, что может произойти скандал, потому как никто из мужиков вроде вперед не продвигался. Итак, Гонсер в центре, первый круг образует женский пол, а мы – второй, к тому же разобщенный. Ну и наконец кто-то крикнул:

– Эй, ты! А на польском не умеешь?

Гонсер замолчал, состроил мину кроткого глуповатого Будды, и я уже знал: сейчас он чрезвычайно вежливо протянет крикнувшему гитару, и все остальные поймут, что тем самым он говорит: «А возьми, болван, и бренчи сам как умеешь». Но тут Черненькая Налысо обернулась и бросила через плечо:

– Слушай, Весек, а не заткнулся бы ты?

У нее был красивый профиль, нос чуть великоват, но хорошей формы, и вообще она была похожа на профили, которые делал тот невысокий мужичок в очках, единственный настоящий художник в сверххудожественном Старом городе, так как вырезать ножницами человеческие лица практически из воздуха – это действительно нечто.


Слова Черненькой Налысо подействовали, потому что наступила полнейшая тишина. После пяти выступлений на публике Гонсер кое-чему научился и вскочил в это молчание, в сдерживаемое это дыхание, как в отъезжающий трамвай. Последний куплет «Love Minus Zero/No Limit»[26]он спел по-польски и только для Черненькой На лысо, хотя взглянул на нее всего два раза. Но она уже все усекла. И остальные, похоже, тоже, потому что в общем-то люди думают всего лишь о нескольких вещах, а как пройдут совместное обучение, так только об одном.

Гонсер завершил номер и глянул искоса на того самого Весека, третье поколение после земельной реформы, на свитере жестяной значок не то проводника, не то следопыта, а Весек даже вроде бы улыбнулся, потому как по характеру он, вероятней всего, был человек искренний и открытый, что и было написано на его физиономии, а такого ни про одного из нас сказать нельзя.

Костек сидел за спиной певца, и я готов был дать голову на отсечение, что в этот момент он забавляется в кармане своим пружинным ножом. Чтобы время убить, а может, думая о том, что на эти несколько часов мы выскользнули из-под его власти. Как просто. Достаточно было оказаться среди людей, чтобы все то, что случилось, отхлынуло, сдвинулось в сферу вымысла, сна, превратилось в некое давнее, ничего не значащее происшествие. Так должен был он думать. А еще о идиотской, пошлой нормальности, которая, как губка, стирала все безумие, разглаживала, как клизма, судорожно сжавшиеся от страха кишки. Даже Василь Бандурко на некоторое время ускользнул от него. Он разговаривал с каким-то парнишкой с длинными вьющимися волосами. Из-за этих волос я не видел его лица, а лишь тонкую, белую, девичью руку, которой он подносил ко рту сигарету.

Как-то быстро все происходило. Бородатый очкарик представился: «Мацек», – и мы снова выпили, а потом он предложил мне сигарету «вест», я взял, и на какой-то миг мы стали друзьями. Очень ненадолго, потому что он сразу начал спрашивать: «Ну что она там так долго делает?» – я ему посочувствовал, и вот так от мужской дружбы ничего не осталось. Я ему, конечно, ничего не сказал, лишь поинтересовался, собираются ли они идти дальше, и он ответил, что вообще-то собирались, но, видно, ничего из этого не получится, и они, как обычно, останутся здесь, пока не кончится запас привезенного с собой, а кончится он к завтрашнему утру, так что посланцы отправятся в магазин за спиртным, пять километров в одну сторону.

Подъехал на заднице какой-то стриженный ежиком и спросил, есть ли у нас выпить. Выпил и остался с нами, как будто просто переменил место в театре. А уже потом, когда он сообщил, что этот парень неплохо играет, грохнула дверь и в ней появился газда. Выспавшийся, опухший и в шляпе. Закрыл за собой, прислонился к косяку и, глупо улыбаясь, смотрел на нас, такой довольный, словно весь этот цирк мы устроили специально для него, словно это был его день рождения.

Видно, блеск нашей бутылки привлек его, потому что он сменил отеческую позу, оттолкнулся от косяка, пришлепал к нам и уселся. Не спрашивая, он налил себе и выпил. Видно, он тут был владыкой всего. Баб, спиртного и благословений. Мой новый друг на него даже не взглянул. Он как-то замер, ушел в себя, окаменел и отсылал в пространство смертоубийственные высверки очков. Я решил, что мне лучше встать и отвалить в нашу комнату, потому как рано или поздно они придут к пониманию и отправятся разыскивать пьянчужку Иолу.

24

А здесь ничего не изменилось. Да и что могло измениться? Вот только Иола теперь лежала на спине, укрытая до самого горла спальным мешком. Лежала с открытым ртом и храпела.

Малыш лежал в той же позе, его взгляд, как жучок-древоточец, сверлил то ли потолок, то ли стены, бутылка самогона стояла, как стояла, но уровень содержимого в ней снизился.

– Веселятся? – осведомился он.

– Еще как. Сам слышишь. Веселятся все. Но лучше всех Гонсер.

– Не такой уж он больной. Может, от пения он выздоравливает?

– Он выздоравливает от энтузиазма.

– Хорошо ему. А у меня то, что затянулось, открылось. У меня, если можно так выразиться, легкая течка, из раны течет. Хорошо бы сделать перевязку. Настоящую.

Он вытащил сигарету и закурил с таким видом, словно перевязка требуется не ему, а кому-то там или планируется на послезавтра. Он курил, а я задрал ему свитер и осторожно прикоснулся к черному пятну на синей рубашке. Сверху оно было затвердевшее, вроде струпа, но изнутри набухло теплым и влажным.

– Даже и не болит. Вот только что потекло.

– У этого говнюка газды должна быть аптечка, хотя бы бинты. Надо бы тебе рану промыть, посмотреть, нет ли какой-нибудь гнуси.

– Есть змея, – ответил Малыш.

– Газда пришел вниз и, насколько я понимаю, очень скоро нажрется. Вот тут можно будет что-то придумать.

– Ну да. Скажи, что я поранился в лесу.

Мы принялись по капельке пить и слушать, как Гонсер меняет репертуар и как у него потихоньку садится голос. Иола невинно, по-поросячьему похрюкивала. Время близилось к десяти. Ночь только начиналась. Костек щелкал ножичком, Бандурко заглядывал в глаза хиппиобразному херувимчику. Каждому было чем заняться. А мы вдвоем отдыхали, сокращая время ожиданием того, что произойдет. Всегда что-нибудь да происходит. Об этом можно не беспокоиться. Такие у меня были мысли, и я смотрел, как из полуоткрытых губ Малыша выходит дым, вьется горизонтальными струйками, смешивается с печным смрадом, с запахом перегара, вырывающегося из внутренностей Иолы. Я видел эти запахи, но не ощущал их. У меня текло из носа. Я его вытирал рукавом. А когда наконец лег на матрас и укрылся, стало даже приятно.

– Малыш, а что если мы сейчас возьмем и отвалим? Тихонько обуемся и пойдем по следам, которые протоптали эти вот? Дойдем до какой-нибудь деревни, дождемся утра, поймаем автобус и вернемся домой, а всю дорогу для храбрости будем пить? На это у нас еще хватит. Можем даже через Вроцлав поехать. Красивый город. Как-то я там побывал. Они там вовсю веселятся. В смысле Гонсер и Василь, а Костек их караулит и, наверное, развлекается лучше всех. Что ты на это скажешь?

Он с минуту молчал, погасил об пол сигарету, отправил охнарик щелчком в сторону печки. Потом, не глядя на меня, сказал:

– Знаешь, пожалуй что нет. По двум причинам. Первая – мне просто не хочется. Наверное, она и самая главная. А во-вторых, я хотел бы увидеть, чем все кончится. Обыкновенное любопытство. Хочется поглядеть, как он, как они… мы выберемся из этого. Я-то сам, пожалуй, не боюсь. Все время думаю, что это такая игра и что все остальные думают точно так же. Ну и, само собой, искушение увидеть, как игра эта превращается в то, что перестает быть игрой.

Он достал следующую сигарету, прикурил и стрельнул спичкой в пространство.

– Хотя если по правде, то нам ничего, кроме игры, не осталось. Вот потому я и не хочу удирать, хочу все увидеть.

Он засунул руку под спальник, которым была накрыта Иола.

– Все время притворяется. Притворялась, что спит, и сейчас притворяется.

– Лучше не трогай ее. Сейчас ее начнут искать по крайней мере двое. Может, уже и ищут.

– В таком случае приодень ее чуток, потому что я не смогу.

Я снял спальник и в последний раз имел возможность лицезреть Иолу во всем ее великолепии. Надеть трусики и брюки оказалось куда трудней, чем снять. Малыш был прав. Она явно притворялась. Чего не сделает женщина ради сохранения невинности. В конце концов я застегнул молнию и пуговицу. Труд был неимоверный. Я даже вспотел. Вполне возможно, со страху, что вот сейчас они войдут и начнется скандал. Однако они не вошли. Я положил на нее красный покров, и мы опять выпили по глотку этой дряни, вонючей, как невесть какая отрава. Однако действовала она правильно. Сглаживала противоположности.

– Князь Мышкин с Рогожиным, – засмеялся Малыш.

– Они сейчас придут. Тадек Налепко, – усмехнулся я.

Так мы трепались, стреляя окурками в сторону печки. Самогонка нас забирала и в то же время не забирала. Взрывалась в животе короткими резкими проблесками наркотического озарения, а потом мы впадали в какую-то полуэвтаназию. От экстаза к эвтаназии. И все это в продолжение четырех минут. Снова, снова и снова.

– Ты серьезно говорил? Ну, чтобы смыться?

– Сам не знаю.

Откуда я мог знать? Серьезность утратила смысл, если только когда-либо в ней этот смысл наличествовал. Мы были как дети, осуществляющие каприз – один, второй, третий, и так до мгновения, когда мир закачается под крики, точно пьяный, и им станут уже управлять правила, меняющиеся с минуты на минуту в зависимости от произвола либо случайности, от того, что кому взбредет в голову. Что я должен был ответить? Что нахожусь в состоянии невесомости, что, кроме усталости, кроме холода, уже ничего реального нет, что уже совершенно безразлично, в какую сторону и с кем мы пойдем? Что время прошло, звонок, благодарим вас, на ответ было полминуты, как в телевикторине. И теперь все утратило вес, утратило значение. Могу остаться, могу слинять, выбора никакого. Что меня удерживает усталость, а подгоняет страх, который, по правде говоря, я вынужден придумывать, воображать, потому что, если по-честному, я нисколько не боюсь, во всяком случае не настолько, чтобы убегать по колено в снегу, без сна и еды, что, если опять же по-честному, я мог бы пойти туда, где люди, стать одним из них, сесть в автобус и на каком-нибудь вокзале съесть теплый вонючий бигос, а потом просто вернуться к своей прежней жизни, которая, наверное, остановилась и ждет меня, потому как никто другой в мое отсутствие к этому говну и не прикоснется? Все было слишком сложно, чтобы отвечать. Во мне бродили только предчувствия. Но время было уже не то, чтобы проводить ночи за разговорами. Слишком многое мы уже знали, и оба примерно одно и то же. Ничего интересного. О чем говорить.


– Какая разница, – сказал я.

– Какая-то должна быть… – Однако он не закончил, потому что дверь отворилась и вошел мой друг Мацек. Верней, сперва он сунул голову, блестел очками и смотрел, словно приучал взгляд к обширному и тихому пространству нашей комнаты. Здесь у нас все было слишком хорошо видно. Слишком мало дыма и людей. Слишком простое расположение тел. Наконец он прозрел и, не глядя на нас, в три широких шага оказался у матраса Иолы и как-то беспомощно, а может, попросту осторожно, с нежностью, чтобы не разбудить ее, опустился на колени. Принц и спящая красавица – так это выглядело. Похоже, он хотел убрать волосы с ее лба, но провел только ладонью над ее лицом, прямо-таки как нерешительный гипнотизер, и спросил:

– Что она тут делает?

Между мной и Малышом произошел безмолвный спор, точь-в-точь как в классе с подталкиванием локтями: «Ты скажи», «Нет, ты скажи», и победил я, а может, и Малыш, тут непонятно как считать, потому что через несколько секунд он сообщил глуховатым и абсолютно равнодушным голосом:

– Ничего не делает. Спит.

– Здесь?

– Само собой, здесь. Разве не видно? – Однако Малыш тут же сжалился и снизошел до объяснений: – Пришла слегка выпившая и захотела вздремнуть, потому что у вас там ей бы это вряд ли удалось. Получила спальник и спит. Я что, должен был выгнать девушку? Пусть поспит.

– Я ее искал, – объявил очкарик, словно мы не догадались, что он ее нашел. – Спрашивал у газды. Он сказал, что была, минутку посидела. Она всегда нас регистрирует, записывает в книгу, расплачивается. Он сказал, что посидела минутку, выпила кофе и ушла.

– Ну, одним кофе тут не обошлось, – заметил Малыш. – Было и еще что-то.

– Она всегда регистрирует нас, потому что у газды вечно капризы. Он не любит, когда кто-то чужой заходит к нему наверх. Иногда, бывает, пригласит кого-нибудь, но редко. Обычно он сам спускается вниз, если что нужно.

– Паскудный тип этот газда. Содрал с нас по полета с носа. Четверть лимона за эти обспермленные матрасы и литр кипятка. Вам хотя бы дал угля.

– Два ведерка. В комнате было еще тепло. Кто-то, видно, жил тут перед нами. Мне он тоже не нравится. Какой-то он… даже не знаю… как животное какое-то… неконтактный. Неизвестно, что думает.

– А что он может думать? Ему что, философию с тобой вместе штудировать? Жирный боров, только и всего. Если б нам было куда приткнуться, получил бы разок в морду, а не четверть лимона. Меня трясти начинает, как вспомню об этом… кабан говенный.

Малыш стал что-то очень разговорчивым. Словно и он захотел стать другом Мацека. Он протянул очкарику бутылку с химическим соединением и угостил сигаретой. Какое-то время они оба переваривали отвращение к этому антропоиду, после чего Малыш продолжил:

– Я бы с ним был осторожнее. На роже просто написано, что вредный гад. Вы что, обязаны поить этого скота?

– Да как-то так получилось. Мы уже три года приезжаем сюда своей компанией. Предыдущий был совсем другой. А мы привыкли к этому приюту. Летом тут здорово. Народу почти нет. Можно целый день пробродить, и никого не встретишь. По вечерам олени к окнам подходят.

– Зимой тоже, – усмехнулся Малыш. – Олени здоровенные, как быки. Четверть миллиона…

Мне не хотелось разговаривать. Гонсер, видимо, пел Коэна, потому что ничего не было слышно.

Я слышал только щелканье зеленого пружинного ножа. Привязался ко мне этот звук. Сухой, механический, очень соответствующий выражению лица Костека, которое незаметно переходило от насмешливости к ожесточенности. И ведь так всегда было. Я ни разу не видел его грустным. Не то усмешка, не то гримаса, состроенная только потому, что на лице должно быть какое-то выражение, вот он и выбрал себе такое, в котором участвует минимум лицевых мускулов.

Тогда тоже так было, точно такое же лицо в дальнем углу большой комнаты с наклонным потолком; ноги вытянуты, ни одного движения. Так он и просидел почти все время, водя за нами взглядом, изучая группирование и взаимосвязи незнакомых людей, и я где-то только в середине вечеринки заметил, что он наблюдает за нами. Гонсер был счастлив.

Он водил нас по закоулкам своей квартиры, демонстрировал кладовки, переходы и тайники, топал ногой по ступенькам деревянной лестницы, ведущей на антресоли, где могла бы разместиться цыганская семья со своим скарбом, топал, и было видно, что потрескивание новеньких сосновых досок доставляет ему наслаждение. Черт его знает, кто привел Костека. Кто-то привел. Гостей было человек тридцать. В сущности, это была не вечеринка, а самый настоящий прием, вся мебель на своих местах, старая и новая, красивая и уродливая, салаты, вино, разговоры в стояка, высший свет за пять злотых, обжираловка, и каждый слушает только собственный голос, к тому же приходилось кричать, так как все время звучали баллады под настроение. И только Костусь Гурка ничего не говорил. Собственный голос его не интересовал. Он сидел в плетеном кресле в компании с бутылкой sophie white und cigarettes kapitan flip pack, и вид у него был, словно он на работе, точно он шпик, журналист или санитар на балу дуроломов. Было это четыре года назад осенью. Общество веселилось, никто, похоже, не нажрался, да и, по правде сказать, вина было маловато, половина пришли с женами, некоторые даже с детьми. В общем, все так культурно, что мы, то есть Малыш, Василь и я, в конце концов вместе с литровой бутылкой «Выборовой», которую Малыш попросту изъял из холодильника, смылись на эти самые антресоли. Это было что-то наподобие хоров в костеле. Что-то вроде галерки, и мы там, сидя на пуфиках и подушках, обозревали публику, а когда все, и мы, и те, внизу, чуток подпили, Малыш стал легонько поплевывать через перила, точь-в-точь как с балкона в кино в давние годы. Если в кого и попало, то он не признался: как-никак почти светский прием, и только Костек все это заметил и в знак одобрения поднял бокал с вином. Пришел Гонсер, недовольно поморщился, так как бутылка была его, и спросил, почему мы не веселимся. На это Бандурко ответил, что, напротив, мы отменно развлекаемся, потому как Малыш как раз попал в одну дамочку, которая разглагольствовала о здоровом питании, матери-земле, проращенной пшенице и Коре Яцковской, и предложил Гонсеру присоединиться к нам, ведь это и наш тоже праздник, исполнение мечты, то есть собственный угол, где можно слушать «роллингов» на полную катушку. Однако Гонсер с нами не сел, а пошел накладывать салаты и разговаривать о делах, внутриутробной жизни и знаках зодиака.

К полуночи никого уже не было. Все ушли. Жена Гонсера отыскала какой-то закуток и заснула. Мы остались вчетвером. И пятый – Костек. Когда закрылась дверь за последним гостем, он вышел в прихожую и вернулся с бутылкой водки.

Не произнеся ни слова, он поставил ее на журнальный столик и вернулся на свое место. Музыка уже перестала играть. И в этой тишине скрип плетеного кресла прозвучал так значительно, словно что-то кончилось или начинается.

– Если я вам мешаю, могу уйти, – так он сказал. Спокойно, громко и нагло, словно бы для того, чтобы мы знали, что идти ему никуда не нужно, но, в конце концов, мы можем грубо, по-хамски вышвырнуть его. Однако ни малейшей охоты выгонять его у нас не было. Нам хотелось, чтобы все было спокойно, по-старому; мы будем сидеть, пить под тихую музыку, пока не уснем, где кому удобнее, не раздеваясь и не разуваясь. Гонсер уже не хмурился, улыбался совершенно нормально, и, наверно, мы подумали, пусть этот бедолага Костек останется, ведь в этом сраном городе ему не с кем напиться. Вот он и остался. Как зритель, потому что вскоре мы о нем забыли, впрочем, не совсем, просто мы перестали обращать на него внимание, может, он уже не стеснял нас, а сам нашего внимания старался не привлекать. Тактичный гость.

Бог его знает, о чем мы говорили. Наверно, ему было скучно, как и нам, но для нас это была старая приятная скука заигранных вопросов и ответов, при которых мозг отдыхает, как во сне. Наверное, мы вспоминали ушедший мир, тот единственно подлинный, поскольку уже умерший, окончательно сформированный и ненарушимый. Иного мира у нас не было, да мы и не хотели иного. Теперь нас ждали только мирки, фрагменты мирков, отдельные события, столкновения явлений без контекста, то есть все то, что случается с каждым, и оттого бессмысленно, случайно, этакие обрывки чужой жизни, которые поднимаешь, осматриваешь, но они ни к чему не подходят, и потому их со спокойной душой можно выкинуть на помойку, и тут же найдется еще какое-нибудь дерьмо, идеально подменяющее только что отброшенное. Но это уже не тот мир, в котором мы были как рыбы в воде, как бездумные, глупые, самодовольные карпы в пруду, мотыльки в ночи, счастливо избегающие пламени, убежденные, что дня не существует, что порхание и кружение придают наисовершеннейшую форму жизни, космосу, вечности и хрен его еще знает чему. То есть глупость и вера. То есть мы были святые, как все, прежде чем прозрели. Наверное, это мы и вспоминали.

А что слышал Костек? Вероятно, мы, как обычно, спорили, кто отжарил Гжанку, крупную сисястую девчонку, на которой мы зациклились с восьмого класса, хотя в ту пору сама она училась в шестом. Ее буфера не давали нам покоя, потому что в школе таких больших ни у кого не было. Значит, Гжанка. Да, наверно. Бандурко не мог слушать этого и кричал, стуча кулаком по столу: «Протестую как педераст!» – но он, пожалуй, ее и впрямь ненавидел. Их так называемые участки почти соседствовали. То есть та же самая комэлита, что кровушки наших отцов насосалась досыта, – как зубоскалили мы в период политической зрелости. Но Василь питал к ней ненависть не по классовому, а по половому принципу. Короче, какое-то коллективное помешательство, потому как по сути она была обычной дурой с большой грудью, но мы чуть ли не обожествляли ее. Продолжалось это несколько лет, пропадало, вновь возникало, замирало и опять оживало, гальванизированное случайностью или приливом скуки. Малыш был жутко в нее влюблен, и она в него тоже, но ему не дала, а может, он не захотел, потому что слишком сильно любил ее, так же сильно, как я, которого она не любила и, следовательно, давать и не собиралась. Гонсер же утверждал, что ее не любил, но она ему давала, потому что любила, а если нет, то тогда делала это назло всем остальным. Проблема оставалась неразрешенной, так как мы ни за что не желали поверить Гонсеру, а свидетелей у него не было. Неясность не давала нам покоя уже много лет. Гжанка, наверное, превратилась уже в жирную сварливую тетку, зашнурованную в грацию и с залакированным вавилоном на голове, а нас этот палеолит любви и сексуальности по-прежнему возбуждал со страшной силой. «Как же, дала она тебе. Трусики понюхать», – говорили мы Гонсеру, однако он стоял на своем и описывал нам декорации и бутафорию буржуйского обиталища, которые в ту пору казались нам вершиной хорошего вкуса, этаким замком на скале, – розовую ванну, белый ковер, итальянскую кофеварку, недоставало только фарфоровой собаки в натуральную величину. «А волосня какого у нее цвета была?» Это спрашивал я, потому что, хоть она мне и не дала, волосню я видел, и тому имелись свидетели. Волосня как волосня, ничего особо примечательного, однако Гонсер сразу начинал осторожничать, мямлил, что, дескать, все всегда происходило в темноте, потому что она была страшно стыдливая. Короче, партия так и оставалась неразыгранной. Гонсер бесился, так как, вероятней всего, он таки ее трахнул – в минуту то ли ее слабости, то ли своих сверхчеловеческих возможностей.

Такая вот история с Гжанкой. Нас она презрела и в конце концов вышла за какого-то предприимчивого пиздюка, который откопал на свалке в Рейхе «мерседес», отполировал его замшей и фланелью и подкатил на нем к ее дому, а мы в ту пору ездили зайцами в поездах и тем гордились. Каждый имеет то, что заслуживает. Великая эта любовь должна была бы заразить нас триппером, и в этом была бы некая справедливость. В третьем часу ночи Василь предложил нам нанять детектива и отыскать Гжанку, чтобы все задокументировать при свидетелях и фотографе, а то от этого пустословия его уже мутит.

А потом кончилась водка. Мы поискали в кухне каких-нибудь запасов, но там ничего не оказалось или же было хитроумно запрятано. Когда окна начали сереть, Гонсер воскликнул:

– Едем туда!

– Куда? – поинтересовался Василь.

– Туда, к нам.

Мы стали одеваться. В прихожей поднялся шум, все прикладывали пальцы к губам, шипели «тс-с-с» и давились от смеха, и тут из какой-то комнаты вышла жена Гонсера, заспанная, с взлохмаченными волосами, протянула ладонь и потребовала: «Ключи». Сразу стало тихо. Гонсер вытащил из кармана брелок с ключами и без слова отдал. Мы были отправлены в нокаут, но следом за нами вышел Костек и громко, желая ободрить нас, объявил:

– Плачу за тачку.

Малыш, который дипломатично прислонился к стене и начал уже задремывать, прохрипел:

– Ладно, я в обратную… Бандурко, а ты ставишь выпивку.


То был холодный туманный рассвет позднего октября. Мы проперли пехом пол-Мокотова, прежде чем поймали такси, свекольного цвета «волгу» со стариканом за рулем, которому было все равно, куда ехать, потому как каждый рейс этой колымаги мог оказаться последним. Буквально без пяти шесть мы успели в ночной магазинчик возле дома Малыша. Запаслись, а Бандурко умоляюще причитал: «Ребята, только не водяру! Только не водяру!» – и вытаскивал из кармана горстями банкноты, которые сыпались на пол, и я на четвереньках собирал их. Хватило на батарею бутылок «Костеркеллера» и кучу банок. Таксист ничему не удивлялся, тем паче что Малыш сразу же вручил ему бутылку и объявил:

– Просим принять в качестве презента и заранее простить нам шумное поведение. А за проезд мы расплатимся нормальными деньгами.

После чего он уселся на переднее сиденье и говорил, куда ехать. Но было совсем не шумно. Напротив, становилось все тише и тише, словно мы погружались в какую-то бездну. Мы ехали через Гданьский мост, внизу вместо воды лежал белый туман. По левую руку – Святой Флориан, по правую вдалеке дымы ТЭЦ ложились черными горизонтальными хвостами, навстречу ехала желто-синяя электричка, а в открытых дверях ждали люди, так как иногда поезд останавливался на мосту и можно было выскочить, сбежать вниз, поймать на Вислостраде сто восемьдесят пятый и сэкономить несколько минут или хотя бы внести в свою жизнь маленькое разнообразие.

Потом начался завод – длинный, как сто самых длинных поездов, огромные металлические кубы справа, вереница трамваев слева, и наши отцы тоже, наверно, были в этой толпе. Наверно, шли через подземный переход. Они давно вышли из возраста, когда перепрыгивают желтые барьеры и лавируют между несущимися автомобилями. В нашей «волге» царила тишина. Водитель время от времени жал на тормоз, чтобы пропустить тех, кто стремился на работу. Но ничего не говорил, да и что он мог сказать? Пиджак его был точно такого же цвета, что и костюмы бегунов и прыгунов. Ну, может, лицо у него было чуть постарее, но те скоро сравняются с ним. У последних заводских ворот он прибавил скорость.

– Говно это, а не машина. Я начинал на «Варшаве», вот это была машина. – И непонятно было, что он имеет в виду – свою колымагу или красный «пассат», который промчался по левой полосе.

А потом до самого конца он молчал. Ему было плевать, что мы велим ему ехать через какие-то лощины и перелески, остановиться в открытом поле у кромки соснового леска, где кончалась ухабистая, усыпанная шлаком дорога. Человек, который начинал на «варшаве», не может быть трусом или неврастеником. Он подождал, когда мы выгрузимся, взял деньги и буркнул:

– Приятных развлечений.


– Что они сделали, – тихо произнес Василь и повернулся к нам, словно мы могли ему что-то объяснить.

Фаянса больше не было. Были горы строительного мусора, железа, какая-то гигантская свалка, и ни одной вербы. Нагромождения бетонных обломков тянулись до далекого ряда старых лип, за которыми укрывались дома Бандурко и Гжанки. Насыпи, холмы, хребты и горные цепи промышленного мусора, ни единого прудка, и все лягушки, наверное, давно уже эмигрировали отсюда. Василь двинулся вперед, поднялся на первый отвал, встал на вершине и смотрел вдаль, словно в океанские просторы, как капитан Ахав, высматривающий белого кита, который покинул роман, развернулся на сто восемьдесят градусов и исчез, чтобы никогда уже больше не появиться. Западный ветер трепал полы его плаща. Солнце вставало из-за высоких деревьев, и мы видели его силуэт на фоне красного круга, резкий, черный контур. Он допил бутылку, которую начал уже в машине, и стал грозить ею небу, солнцу, свалке. Он кричал:

– Сволочи! Суки!

Кричал как одержимый. Кричал, как никогда прежде. Чудо еще, что у него горло не лопнуло. Потом он швырнул пустую бутылку и исчез среди серых дюн. Мы слышали только удаляющиеся и затихающие проклятья.

А мы ретировались к рощице, что росла на невысоком песчаном пригорке. Только отсюда этот изгаженный лунный пейзаж открывался во всей своей невероятной мерзости.

– Ничего, отойдет и явится, – сказал Гонсер и собрал немного сухой травы и веточек. Дым пахнул точно так, как всегда пахла здесь осень. Мы легли вокруг костерка. У всего был привкус этого дыма. И у вина, и у пива, и у сигарет. Время от времени мы видели силуэт Василя. Он взбирался на очередные хребты, исчезал в долинах и появлялся снова. Он бежал по направлению к деревьям. Спотыкался и падал. Какая-то ветряная мельница. Вихрь, четвероногое существо, не то бегущее, не то ползущее. Полы плаща взлетали и опадали. Как крылья подстреленной птицы. Впечатление было, будто он опирается на них, отталкивается, отпихивается от земли. Точно ему хотелось вспорхнуть. Наконец он добрался до края свалки, стал совсем маленьким и исчез.

– Пошел посмотреть на свой дом, – бросил Гонсер.

– Нет, его был куда левей, – заметил Малыш. – А тут жил тот тип, у которого был павлин в саду.


Мы спали, растянувшись на песке. Просыпались, чтобы выпить, и засыпали опять. Обоняли запах дыма. Гонсер поблевал в кустах, после чего перешел на пиво. Потом поблевал я, но не сдался. Костек сидел. Мне казалось, что он здесь для того, чтобы караулить нас. Он почти не говорил. Думаю, именно тогда он полностью нас раскусил. Если только молено вообще раскусить таких переодевавшихся засранцев. Костек вытирал Гонсеру нос, когда у того после полудня, когда он снова начал пить вино, совсем поехала крыша и он упорно пытался играть на своей губной гармошке, однако слюни и сопли полностью забили ее, и Гонсер только ревел, как бобр, и повторял:

– А все равно я выеб ее, выеб, выеб!..

25

Иола перевернулась на живот. Зад под спальником плавно перекатился, словно спокойная волна. Мацек заботливо поправил на ней спальник. Выглядела она как початок кукурузы, завернутый в красную тряпку.

– Я тебе вот что скажу, – шепнул Мацек Малышу. – Он действительно свинья. Когда мы тут были в Новый год, он подкатывался к ней. Да он ко всем подкатывается.

– Наплевать. Не бери в голову, – как мог, утешил его Малыш. – Давай лучше прикончим эту бутылку, а то я смотреть на нее уже не могу.

Но прикончить ее было трудно. Чем ближе ко дну, тем отвратительней становилось содержимое. За стеной пел девичий хор, потому как Гонсер милостиво перешел на туристско-народный репертуар, и теперь они терзали куплеты о фауне, флоре и туристских тропах. Этакий фольклорный ансамбль. Будь Гонсер трезвый, ни за что бы до этого не опустился. Я подмигнул Малышу и кивнул на стенку:

– Дамы и господа! Чародей эстрады! Маг юпитеров! И его неразлучная шестиструнная гитара, пардон, шестиструнный карабин! Это он! Гонсер!

Если он и услышал наши вопли, то голосом этого не выдал. К тому же хор все заглушал. Девушки открыли в этой песне какие-то поразительные интервалы между куплетами. И парни, видно, тоже решили принять участие, потому что сквозь щели просачивалось какое-то григорианское гудение. Но, видимо, крик все-таки пробил стену: когда мы закурили по очередной сигарете, дверь резко, как от удара ногой, распахнулась и на пороге явился газда. Уже под мухой, но еще не окосевший. Он стоял и смотрел на нас крохотными глазками, словно наше присутствие в этой комнате оказалось для него неприятной неожиданностью. Малыш был прав. Он был похож на борова. На борова с усами. Правда, не хрюкал. Но разница небольшая.

– А вы чего? Не веселитесь? Индивидуалисты?

Он хотел нас оскорбить. Но для этого мог бы даже не разевать хайло. Ибо мы, объединенные безмолвным взаимопониманием и тем часом, что провели вместе, даже не глянули на него. Малыш лежал, я тоже, Мацек сидел между матрасами, опершись подбородком о колени, и все трое молча дымили. Никто не поднял голову, никто не удостоил его даже мимолетным взглядом. Видимо, он ощутил свое несуществование, потому что сделал три грузных шага по направлению к нам, словно хотел накрыть нас своей тенью. Он встал, как недоделанный памятник, наступил на развязавшиеся шнурки, сунул лапы в карманы и чуть покачнулся.

– Так что? Не хотите веселиться?

Малыш затянулся, не спеша выпустил дым, осмотрел сигарету, точно впервые в жизни увидел ее.

– У нас траур.

Газду вновь качнуло. Вероятно, какая-то мысль собиралась прийти ему в голову, но не дошла, так как он лишь тупо переспросил:

– Траур?

– Вчера умер Бороро Намбиквара, автор научно-популярных книг, пчеловод и сайентист. Он был отцом моей матери.

Все-таки какая-то мысль, вероятно, добралась до его головы, так как он еще раз покачнулся.

– Ты… шуточки шутишь, да? Умнее всех, да?

– Я не шучу. Умер мой дедушка. Вчера я получил телеграмму.

– Где?

– В собственные руки.

Газда взвесил эту возможность, и, очевидно, она показалась ему вполне правдоподобной, так как он несколько смягчился:

– Но тогда не кричите. Одиннадцатый час уже. В ночное время на базе полагается соблюдать тишину. Ну а если не хотите веселиться, то пожалуйста. Дело ваше.

Он уже собрался уходить, уже протянул руку назад, чтобы нащупать дверную ручку, которая находилась метрах в двух от него, как вдруг увидел нашу бутылку, и на лице у него появилась вполне человеческая гримаса. Он отпустил эту дверную ручку, до которой так и не дотянулся, и шлепнулся рядом с Мацеком.

– Дайте выпить. Там уже только вино осталось.

– Это тризна.

– Ай, перестань. Тризна не тризна, выпить-то я могу. – Он схватил бутылку и отхлебнул, сколько ему хотелось. Лицо у него побагровело, он принялся ловить ртом воздух. – Самогон, – наконец выдохнул он.

– Тризна, – ответил Малыш тем же замогильным голосом.

Однако газда ничего не услышал и с присущим кретинам удовлетворением потер руки.

– А ничего, ничего… – Его заполнила радость и любовь ко всему свету. – Понимаете, не могу я вино. На почки плохо действует. Вот водка – другое дело. От нее сразу лучше становится. Чего вы так мало взяли? – Это уже был вопрос к Мацеку. – Ведь зима же стоит. А вы вино приносите. И охота вам таскать на своих горбах эту мочу.

Он приподнялся на руках, пытаясь уместить задницу на матрас.

– А это кто?

Он нащупал Иолу. Приподнял спальник, и по лицу у него расплылось радостное удовлетворение.

– Ну вот, пожалуйста. А то она у меня куда-то потерялась. Была наверху и нету. Я задремал, просыпаюсь, а ее нету. Нехорошо, нехорошо.

Шлепок по джинсовому заду прозвучал так, словно лопнул надутый бумажный пакет, ну а гогот – как гогот.

И тут Мацек (кто бы мог подумать, что у него где-то имеются пружины или что-то в этом роде) в один миг взмыл над газдой:

– Не смей к ней прикасаться, скотина! Ты, свинья! Не прикасайся к ней!

Что-то, видно, действительно было в этой харе свинячье, у всех возникали такие ассоциации. Может, определенная замедленность гримас, мин, почти неподвижность, потому что метаморфозы этой физиономии растягивались, как замедленно снятый фильм, чуть ли не в бесконечность. Вот и сейчас можно было наблюдать это: непонимание, изумление, полуоткрытый рот, округлившиеся, вопросительно вперившиеся в Мацека, потом в нас, опять в Мацека глазки, потом возникновение морщин на мясистом лбу, глазки сужаются, чтобы все осмыслить, а в самом конце узенькая, опущенная вниз щелка между губами, стиснутые зубы и далеко выпяченная нижняя губа, что означает: теперь все ясно…

– Сопля… ах ты, сопля… ты это мне…

Он даже не бил его. Он медленно приподнялся на одно колено и какое-то мгновение был похож на молящегося в костеле, потом, покачиваясь на широко расставленных ногах, поднял лапищу вверх, схватил Мацека за шиворот клетчатой рубашки, как волк зайца в русском мультфильме, и швырнул его через всю комнату. Помещение это было чрезвычайно акустическое. Как рояль. Мы думали, Мацек разбился, разлетелся на куски. О стену он ударился как-то боком, плечом и опустился на корточки. Газда перешагнул через Иолу и, наклонившись, как борец, шел к нему. Мацек едва успел, подчиняясь условному рефлексу близорукого, сорвать с носа очки и зажать их в кулаке, как тяжелая лапища опустилась на его плечо. Однако на сей раз эффект был не тот, так как рубашка, когда тело уже набирало скорость, порвалась и Мацек остался на месте, вместо того чтобы полететь к противоположной стене.

– Ах ты, сопля… ты это мне…

Теперь Газда схватил Мацека прямо за шею. Он пригнул его к полу и толкнул через всю комнату, как игрушечный автомобильчик. Пролетая, Мацек зацепился за ноги Малыша. И это было большое везение, потому что он упал и не успел расшибить голову о стену. Упал он на Иолу, которая решила притворяться до конца и только простонала и дернула задом, словно желая сбросить тяжесть. Газда освободил ее. Он опять схватил Мацека за горло, тряс и шипел в лицо неизменное «сопля, сопля», а потом опять шарахнул об стену. Такова была его метода. Бить он явно не любил. Мацека, похоже, оглушило. Раздался гулкий удар, и Мацек замер в каком-то странном положении, не то на корточках, не то на коленях, не то сидя, точь-в-точь как клоун, марионетка с обрезанными веревочками. Газда подошел ближе, чтобы осмотреть поверженного оскорбителя. Встал над этой кучкой конечностей и подбоченился:

– Да я ее тут… ах ты, сопля слепая… да я ее тут каждый раз, как вы…

Он выблевывал гнусности, распалялся ими, возбуждался, наверно, даже забыл о продолжении экзекуции и полностью был захвачен ими, потому что не обратил внимания, что Мацек постепенно распрямляет то, что было искривлено, повывернуто, медленно ползет вверх по стене, словно на ладонях у него присоски, медленно разворачивает голову, поворачивается всем телом, и я даже не могу сказать, в какой руке у него блеснуло. Газда ринулся вперед, намереваясь припечатать его всеми своими килограммами, однако в конце концов боль дошла и до его сознания, уж очень труднопроходимыми были у него в теле все эти соединения, он схватился за лицо, и тут на его пальцы, из-под которых уже вовсю текла кровь, обрушился второй удар разбившихся очков.


За стенкой, за дверью, которая сама закрылась, пятнадцать голосов ревели, что построят себе шалаш в прерии среди трав. Малыш, прежде скорей лежавший, теперь скорей полусидел.

– Без йода и бинта не обойтись, – сделал он вывод.

Газда стоял на том же месте, где его настиг удар, и стенал, скрыв лицо под маской из ладоней и раскачиваясь взад и вперед.

– Ничего не вижу, ничего не вижу, люди добрые, я ничего не вижу…

Я оторвал его руки от лица. Лоб у него был рассечен, левый глаз заливала кровь. Я взял его под руку.

– Пошли, пошли наверх. У тебя аптечка какая-нибудь имеется?

– Имеется… имеется… я удавлю его…

Очевидно, это был план на будущее, потому что он без сопротивления позволил вытолкать себя в коридор. Спотыкаясь, стеная и ойкая, он доперся до своих дверей. В комнате горел свет. Я посадил его на синтетическую шкуру. Он сказал, где находится аптечка. Первым делом я вытер ему лицо мокрым полотенцем, а потом осмотрел. Порез кончался над самой бровью. Еще бы чуть-чуть, и… Затем я полез в аптечку, вытащил содержимое, марганцовку, марлю, бинты, часть распихал по карманам, ничем не рискуя, так как Газда снова закрыл рожу руками, и принялся делать перевязку. Раскрасил ему полморды фиолетовым, марганцовка смешивалась с кровью и живописно растекалась, наложил три слоя марли, закрыв буркало, а затем стал наворачивать бинт, превратив его практически в слепца. Вид у него был как у последнего идиота.

– Что у тебя с глазом, сказать не могу, потому как в этом не разбираюсь. Но в любом случае выглядит все не лучшим образом. В таких случаях надо лежать.

Так я втолковывал ему. Мне не хотелось видеть его этой ночью. И вообще никогда. Он что-то вякал, но был кроток как ягненок.

– Пришлю тебе потом какую-нибудь санитарку.


Никто ничего не заметил. В нашей комнате царила тишина, какая наступает на поле битвы, когда все кончится. Мацек пребывал в состоянии ступора рядом с Иолой, которая по-прежнему притворялась, будто ничего не ведает. Она спала. Этакая спящая красавица. А я снова изобразил из себя брата милосердия. Я полил водой из принесенного чайника перевязку из бывшего Гонсерова полотенца, и мы стали дожидаться, когда она размякнет. Говорить было не о чем. Малыш молчал. Как будто перевязывали не его. Я велел ему сесть. Я развязал, распутал узелки и снял повязку. Малыш снова улегся, а я опять полил то, что открылось, водой. Есть там загрязнение? Нет загрязнения? Одному Богу ведомо. Немножко кровавилось, немножко гноилось, по краям краснота. Вид был довольно скверный. Я принюхался. Похоже, не воняло, во всяком случае не сильно. Я подумал, что никогда не нюхал Малыша. Может, это был его обычный запах. Я потрогал края раны.

– Больно?

Он сделал гримасу, словно ему наплевать. Пожал плечами. Я залил все фиолетовым. Нарисовал пальцем вокруг пупка какой-то запутанный узор.

– Перманганат калия, – сообщил он мне.

Я подождал, пока жидкость высохнет, и снова усадил его. Он придерживал на себе марлю, а я завернул его в две упаковки бинтов и конец закрепил булавкой.

– Не давит?

Выглядел он потрясающе. Как в чистом белье, как после геройского сражения, как в девичьем корсете. Вот только серое вязкое лицо не очень с этим гармонировало. Он опустил рубашку и свитер, лег и вновь погрузился в молчание. Я оставил их. Всех троих.

А там все изменилось. Концерт кончился. Занятия в подгруппах. Плоский амфитеатр рассыпался, и сейчас это больше смахивало на какое-нибудь кафе. Они сидели по трое, по четверо. Пили лицом к лицу. Азербайджанский портвейн прямо из бутылок. Водка тоже наличествовала. Очевидно, они просто припрятали ее от газды. В одной из группок Гонсер что-то тренькал без слов, якобы для себя, но Черненькая Налысо сидела напротив, вперя взор в черную дыру гитары, сидела, подперев рукой подбородок, и вид у нее был как у попсовой версии Мыслителя. Было тихо, уютно и безалаберно. Бандурко сидел у стены, а его длинноволосый дружок рядышком, как в автобусе, и теперь я смог рассмотреть его худое, нервное лицо, с которого опьянение постепенно стирало красоту. Он смотрел куда-то вдаль, в неопределенность, Бандурко что-то говорил вполголоса и тоже смотрел в голубую даль. Выглядели они как два ханурика, погруженные в собственные миры, как персонажи с картинки, именуемой молодежная вечеринка, когда участники, измученные алкоголем, курением и бессонницей, неспешно плетут языками в надежде, что усилие это не пропадет зря, что в конце концов они прикоснутся к некоему откровению, к истине, что в последний момент они на краткий миг вспыхнут внезапным огнем озарения, а ночь необъяснимым, чудесным образом превратит их, прежде чем они свалятся на пол, в бесплотных ангелов, энергию, живую, чистую мысль.

Только Костек выглядел трезвым, короче, как обычно. Он сидел рядом с Весеком, между ступнями у него стояла кружка, в руке у него была сигарета, и они просто разговаривали. Несколько тел уже валялось на матрасах кверху задом в отключке, но большинство стойко держалось, пребывая в воспоминаниях или даже строя планы на будущее. Я с минуту постоял, но никто на меня даже внимания не обратил. В этом дыму не заметили бы даже архангела Гавриила с огненным мечом, а я был вообще серо-черный и не очень знал, куда приткнуть свое наличие, к какой интимности прилепиться. На улице трещал мороз, в той комнате пахло кровью, поражением и молчанием, а мне жутко хотелось выпить, потому как иного выхода у меня не было. «Да насрать, – подумал я. – Пойду и выпью из его кружки. Эта сволочь не заразная». Так я и сделал. Подошел к Костеку и заглотнул все, что было, а кое-что там было, но, чтобы не выглядеть хамом, присел рядом, но не слишком близко, точней сказать, у них за спинами, у стены. И, как обычно, стал подслушивать, но им нечего было скрывать.

– Ну да, да, из деревни, из деревни, – говорил Весек, – но сна меня это не лишает, потому что деревни больше нет, как нет и городов. Мой отец был малоземельный и работал рабочим на фабрике, а я буду интеллектуальным рабочим. Дед? Ну, это другое дело… он корзины вечерами плел… а я уже никакого ремесла не знаю… Когда я приезжал домой, то ел яичницу, смотрел и ел, а потом уезжал. Плоские поля, вербы, крестьяне стоят и пялятся, а я иду, иду, и так до самой станции, на поезд, и мне было все равно. В этой жизни нужно что-то делать, ведь так? Проводить время, накапливать силы для какого-нибудь решающего и хорошо обдуманного прыжка… Царьград, Украина, Стокгольм, давно проложенные, но только подзабытые маршруты. Тут продать, там купить, отвали, бездельник. А то в морду плюну. Чье? Народное. Я не слишком разболтался?

Он обернулся к Костеку, увидел его профиль, не дождался ответа и снова опустил голову.

– Дед плел корзины, прадед, наверно, лапти из лыка, а Весек языком плетет что ни попадя, ло это не беда. Завтра мы разойдемся на вечные времена. Это что? Довоенное танго. Когда я слушаю стариков, война, думается мне, это, наверно, было отличное время. Достаточно было чуток отваги направить не туда, куда направляли ее отважные, и весь мир твой. Я бы, например, не раздумывал и записался в фольксдойчи, а потом смотрел бы, куда ветер дует. А может, даже и фрицем стал, если бы мне разрешили… Все мимо нас прошло. Потерянное поколение. Ты можешь задушить мать, и никто тебе ничего не скажет, выразят только возмущение от имени общественности… Так на кой тогда душить? Достаточно подождать. Ну только если кому-нибудь не терпится. Нетерпение. Это кто? Юрий Трифонов. Тоже умер. Как и Желябов… Господи! Все мимо нас прошло. Знаешь, им ведь действительно не нужны были деньги, у них это как-то в голове не умещалось. Гриневицкий… черный, весь в крови. О чем он тогда думал?… Как Самсон, который выламывает колонну, но только та колонна не свод, а небосвод держала… Го-о-осподи…

Теперь Костек смотрел на него внимательней, он повернулся и уже сидел лицом к разглагольствующему Весеку, и если не глядел ему в глаза, то, наверное, наблюдал за нервным шевелением его губ.

– …одежда в лохмотьях, а рядом с ним Александр и говорит, что ему холодно. Все мимо нас прошло. Потерянное поколение, такая судьба, а какая судьба, такие и поступки, lost generation[27]… Сплошные вонючки. А мы им верили! Поскреби американца, и увидишь засранца. Чье? Мое. Пророк Циммерман![28] Ты посмотри на его рожу! Что за харя! А они за ним, как свиньи с обрыва. Жулик медоточивый… Мой дед плел корзины… Фокусник Джонсон из-под Равы Мазовецкой, так было… Когда я приезжал, они варили курицу, я съедал ее и уезжал, и так было хорошо, туман над Пилицей, в тумане по самые яйца стоит человек с удочкой, а я в это время садился на поезд и уезжал, чтобы увидеть Гинзберга.[29] Он сидел и постукивал палочкой о палочку, а толпа пялилась на него, словно он им Библию наново открывал. Хитрован с соплей под носом… Что я несу? О чем я толкую?

– Продолжай, продолжай, можешь даже спеть, – подначивал его Костек. – Все равно мы завтра разойдемся.

– Он пел. То есть Гинзберг. Блейка. Такого же маньяка, как он сам. А почему Донна не пел или кого другого? Везде воняло дезодорантом, я едва на ногах держался, толпа стонала, а может, мне только казалось? Мне все кажется, слушай, не смотри на меня так, понимаешь, надо…

Он встал, пошатнулся, переступил через несколько тел, недолго где-то рылся и извлек полбутылки.

– И ты тоже выпей, а то у тебя уши засохнут.

Это он обратился ко мне и первому протянул кружку.

Но на этот раз у водки никакого вкуса не было. Я взглянул ему в глаза. Глаза на этой роже из полевого камня светились, как два глубоко запавших уголька, и неподвижны были, как пара пуговиц какого-нибудь плюшевого медведя. Жесткие и блестящие, словно кто-то другой смотрел с этой небрежно вытесанной физиономии.

– Как скворец в пизде, да? – сказал он мне, но я никак не отреагировал, потому что не знал, кого он имеет в виду под скворцом, себя или меня.

– Мне совсем чуть-чуть, – предупредил Костек.

– Что, на службе, что ли?

– Просто плохо сплю, если много выпью.

– Потому что мало пьешь. Сразу видно, ты из тех, кто, что называется, не любит терять контроля. Вот только пока не знаю над чем. То ли над собой, то ли над остальными. А может, над тем и над другим. Черт тебя знает.

– Просто я плохо сплю, – повторил Костек.

– А кто тебя заставляет спать? Если уж карнавал, так карнавал. До поста еще о-го-го. В пост выспишься, смуглолицый. Ты мне напоминаешь Ченстоховскую Божью Матерь. Страдаешь, как она. Если бы меня сделали королем такого бардака, я бы тоже страдал. А так я всего лишь солидарный подданный. Легкая тень печали, но хоть что-то. Нельзя хотеть слишком многого. На хрена глядеть туда, куда взор не достигает. Кто это? Я. Превосходно функционирующее воплощение поэта-пророка, слияние традиций, причем здесь и сейчас. Все это должно было во что-то воплотиться. И выбрало меня. Могло быть и хуже. Могло воплотиться в поэта Загаевского, страшно даже подумать, или в другого, ну, этого сына поэта. А тут пожалуйста: Веслав Ч., сын малоземельного крестьянина из-под Равы Мазовецкой, внук крестьянина из-под той же Равы, сын бесплодной земли, экстракты бедности, эндогамии и пьянства кружат у меня в жилах, и я не могу противостоять соблазнам мира сего, ибо все ныне – искушение, а если все, то искушений вроде бы и не существует. Дьявола тоже нет, девятнадцатый век был последний… вербы над Пилицей, мать их так, бедный дьявол, да все мы бедные…

Он прервался, голова у него опустилась еще ниже, показалось, что он заснул, однако это было заблуждение, через секунду он выпрямился, щелкнул пальцами и крикнул:

– Эй, ты! Лабух! Почему не играешь?

Он так заорал, словно тут был кабак, а может, уже и был, может, уже начинал быть, потому что все сидели какие-то полуживые, поникшие, обессиленные, как несколько лет назад в «Торуньской» на рассвете, только там лабухов и в заводе не было.

– В чем дело? Да не думай о чистом звучании! Мы и так тебя еле слышим. А может, ты презираешь аудиторию, которая так благожелательно тебя приняла? Играй! Ты, бард трехгрошовый!

Агрессии в этом не было. Он просто громко говорил. Бросал слова, а они проваливались в сизо-серый дымный полусвет. Никто не прореагировал.

– Петь! Я говорю, петь! И не какого-нибудь накрашенного Циммермана с рожей, как татарская срака, не этого хлюпика, который всех нас сложил, подтерся и велел любоваться, как он по-американски с Богом трекает по сто тысяч долларов за полчаса. Пой русскую! «Черного ворона» хочу послушать! Любимую песню Иосифа Сталина, сентиментальную, глупую и трагическую, потому что он такой и был. Ну, давай!

И тут опять вмешалась она. Может, у нее был навык усмирять этого парня, а может, она почувствовала, что у Гонсера вспотели ладони, и увидела, как он сглатывает слюну.

– Весек, опять ты начинаешь? Не можешь веселиться, как человек?

– Что значит «как человек»? – крикнул Весек. – Мы все люди. На себя взгляните.

Он вскочил и двинулся между сидящими, хватая то одного, то другого, заглядывая им в лица и выкрикивая:

– Человек! Ей-Богу! И этот тоже, и этот. Да в этой сраной комнатухе собрались сплошь люди-человеки! Погодите… еще этого не проверил. – И он подхватил кого-то под мышки, чтобы в свете лампочки заглянуть ему в лицо. Явно разочарованный, он отпустил парня, и тот как мешок шлепнулся на пол.

– Тоже человек. Никакой не ангел, Казиком звать.

Он споткнулся, повернул и двинулся к музыкальному кружку.

– Весек, шел бы ты лучше спать. Иди поспи, говорю тебе, ничего умного ты все равно не придумаешь.

– Мне очень жаль, но я с людьми, а не с сосудами нечистот, как выражаются проповедники, желаю иметь дело.

– Ребята, а вы чего сидите? Сделайте что-нибудь, успокойте этого чокнутого!

Но в ту ночь не было настоящих мужчин. Ни один не шелохнулся, все сидели и только поворачивали головы, как одуревшие гелиотропы, следя взглядом за перемещениями Весека, пока тот не рухнул на колени рядом с Черненькой Налысо и Гонсером.

26

– Только не ввязывайся, – шепнул мне Костек.

А я и не собирался. Водка толкнула меня назад и приятно распластала по стене. Да и какого черта мне было вмешиваться? Ведь мы оказались временно расформированным отрядом, возможно даже, чем-то вроде десанта, и каждый должен был сам справляться. И артист со своей публикой тоже.

В точности как на том занюханном фестивале в темном, как могила, доме культуры, где Гонсер в первый и последний раз встал под свет прожектора, потом сел и заявил, что забыл слова и потому вынужден петь с листка, а та сотня зрителей, что сидела в зале, не знала, смеяться ей или плакать. Так было. Провинциальная дыра, уличные фонари гасились в восемь вечера, а из ста зрителей половина были местная шпана, а вторая – припершиеся издалека, чтобы послушать фолк-музыку. Фолк, так что вонючие кеды Гонсера были к месту, в точности как рок Буди Гатри, как неряшливость и бедность, под которую мы старательно стилизовались, веря, что все, что важно, должно быть скрыто, а обо всем, что существенно, нельзя говорить впрямую. Я могу ошибаться. Может, мы были глупцами, может, только по воле случая не стали харцерами, может, всего лишь самый обычный страх сбил нас в компанию, а может, любовь, эта буффонада кровообращения, экзальтация клеток, – словно мы были единственными людьми под солнцем. А все остальное – это декорации, построенные к нашему приходу. Да. Пьяные, со слезящимися глазами, мы в крохотном дребезжащем автомобильчике преодолели сто километров, глядя на красные огни обгоняющих нас машин, и гриф гитары торчал в окно. А Гонсер, наш wunderwaffe[30] на заднем сиденье, должен был продемонстрировать, что мы велики и непобедимы в священнодействии наших сияющих, просветленных душ. Зал, полный скрипучих кресел, и публика, надеявшаяся на электрические гитары и барабаны или в крайнем случае на Зенона Ласковика, а тут такая туфта. Похоже, когда оказалось, что это всего одна обычная гитара и пение на иностранном языке, они собирались нас линчевать. Да и Гонсер в растоптанных кедах, с мятой бумажкой на коленях, этакий маленький серый воробей или мышь, попавшая в ловушку юпитера, а еще и его голос – на октаву не тянет… Но все умолкло, зал затих, вполне возможно, из злорадного любопытства, со скуки или от изумления, но мы впивали эту тишину, точно песнь песней, разбросанные по всему залу – где-то позади Мейер, я в первом ряду, рядышком Малыш, а Бандурко мы послали раздобыть что-нибудь выпить. Гонсер сбивался, фальшивил, дрожал и не сыграл и половины того, что собирался. А мы млели от счастья, глядя на эту недоделанную звезду. Наконец он прошептал «Tomorrow Is a Long Time», поклонился и ушел за кулисы, шлепая резиновыми подошвами, и больше никогда так не было.


– «Ворона» не можешь? Ну, тогда хотя бы «Колокольчик», артист! Хоть эту! Пролей бальзам на наши славянские души, – не унимался Весек. Он выкрикивал это, очнувшись после очередной короткой дремоты. А может, он вовсе и не дремал, может, рассказывал Гонсеру и Черненькой Налысо какую-нибудь очередную историю, которых у него было без счета. Как-никак он был воплощением поэта и не ведал границ между воображаемым и явленным.

– Ну хоть что-нибудь по-русски выдай! Эх ты, король баллады в джинсах. Предали нас всех. Вместо того чтобы прислать вытертые куртки, которые пропитались потом негров и апостолов, нам построили фабрику курток. Что хотели, то и получили. Фабрики выпускают бездушные тряпки, у которых с небом столько же общего, сколько… а, даже слов таких нету. Сыграй «Бродягу»! Что, и «Бродягу» не знаешь? Врешь, по глазам вижу, что знаешь, у, отродье дождевого червяка, все ты знаешь, только не хочешь…

Но Гонсер ничего больше играть не стал. Я видел, как их головы, то есть его и Черненькой Налысо, то сближаются, то отдаляются, передавая некие доверительные сообщения и обеты, обмениваются невинными и сладострастными намеками. Как два муравья в лесу, именно они, единственные, избранные, чудом встретившиеся, и этот нежный, деликатный танец сяжков, прикосновения, ощупывание, еще не дословное, но уже на пути к этому, ибо мать-энергия примет их в свою утробу, где хотя бы минутку, хотя бы одно мгновение-дуновение можно будет верить в предназначение и во все то, что открывается в середине беспорядочной вечеринки, когда хаос и разброд вокруг обретает обличье окончательной гармонии, – короче, мы только затем так долго и блуждали по свету, чтобы наконец встретиться. Как муравьи в лесу. Я безошибочно мог представить себе каждую мысль Гонсера. Трудностей тут никаких.

– Воины отдыхают, – бросил я Костеку.

Он не ответил. Даже ухом не повел. Я видел его левый висок и кончик носа. Он смотрел прямо перед собой. Бдел. Он единственный не отдыхал.

– Отдыхают воины, – повторил я.

– Они не отдыхают. Они боятся. – На сей раз он мне ответил. Уголком рта.

– Херню несешь, командир. Херню, потому что не знаешь их.

Да, так я думал. Потому что все эти годы мы не ведали страха. Ни капли тревоги. Как последние идиоты. Как твердолобые бараны, как стадо овец, которые раз за разом впадают в панику, но вскоре снова щиплют травку, и только разогнанные, разделенные принимаются жалобно блеять.

– Ни хрена ты не знаешь, командир. В ногах спал, носками укрывался. У себя в Лодзи.

Не знаю, так ли это оскорбительно прозвучало, как я задумывал. Я не видел его лица. И тут мне подумалось, что я ведь никогда не видел, как этот сучонок выглядит задетый. Ни разу. Словно у него нет слабых точек, словно он пустой внутри или покрыт броней.

– Он мог бы жить везде, – сказал как-то про него Малыш.

Кажется, когда мы возвращались с вокзала. Регресс сел в поезд и уехал в Свиноуйсьце, чтобы уплыть оттуда на пароме и умереть в Стокгольме. Но Малыш имел в виду вовсе не его. Костек попрощался с нами в смрадном чистилище подземного перехода. До последней минуты он потешался над нашими огорченными физиономиями:

– Ну что, Пенелопы Балтики? Будете пить и вспоминать еще одного, пожелавшего изменить свою жизнь? И тем самым ваша жизнь тоже изменится. В этой юдоли слез нужно иметь конкретный повод для плача. – С бурого потолка капала вода, все куда-то неслись, и только арабы в костюмах и тюрбанах шествовали неспешно и степенно, выпятив животы, словно это был прохладный дворик дома в пустыне. – Для чего он туда подался? Зеркала есть везде. Во всем мире. Не будьте дураками.

Он взбежал по ступеням наверх – хотел успеть на трамвай, грохот которого наполнил подземелье. А мы пошли в тот шалман, что рядом с «Пингвином», размышляя над его словами, потому что в какой-то мере они нас задели. В ту пору каждый из нас подумывал о том, чтобы бросить все к чертовой матери, время было в самый раз для этого, и удивлялись Регрессу, его смелости: с небольшим рюкзаком, с жалкими скопленными баксами, а когда поезд уже тронулся, он бросил нам из окна вагона: «Поцелуйте меня все в задницу». Как конквистадор или бродяга – лишь бы подальше, лишь бы в дорогу, лишь бы сохранялась аура надуманной тоски, той ностальгии, что пьянит, как самое тонкое вино. Мы ведь думали, что, убегая, мы остаемся неприкосновенными, незримыми, не обремененными вещами, с одной лишь с крупицей памяти.

Да, это «он мог бы жить везде» таило в себе презрение, поскольку означало, что он мог бы сгнить, безвылазно и без сожалений просидев на одном месте, здесь или там, не важно, а нас искушало «нигде», хотя выходило то же самое, но мы были тогда слишком глупы, чтобы это понимать.

Из того шалмана рядом с «Пингвином» мы перебрались в другой, может, в «Гонг», может, в «Амфору», а может, еще дальше, в «Токай» или даже в «Сюрприз»: хотелось почувствовать себя, как прежде, – замедленные движения, когда прикуриваешь сигарету, и липкий пот на лбу: дешевое белое вино выходило из нас быстрей, чем мы успевали его вливать в себя. Августовские предвечерия, когда по городу бродят представители самой низшей разновидности человечества, те, у кого нет ни гроша, чтобы уехать, бродят без надобности, без сил, слипшиеся друг с другом, смятые в бесформенную глыбу, полную рассыпавшихся ложечек сахара и скверного, но действенного спиртного. Наверное, в самом конце это был «Сюрприз», где старые шлюхи с Вильчей улицы теряли вставные челюсти, палки и протезы, почти уже вечер, у барменши в руке мензурка, но она не ставила своей целью аптекарскую точность. Мы смотрели, как пепел падает рядом с пепельницей. Пьяные совали монетки в музыкальный автомат и выходили на улицу.

– Пошли к Василю, – предложил Малыш. – У него прохладно.

Хотя на самом деле у нас кончились деньги, а вечер только начинался, машины еще не зажигали фары. Мы шли по Кошиковой, по той ее необычной, почти вымершей части, что ведет к Роздрожу. Забытый, почти безлюдный уголок центра, где до самой площади все так тихо и недвижно. А потом мы повернули направо, вдоль Ботанического сада и дальше, а часовые у Бельведера и русское посольство умирали от скуки и умиротворенности, которая будет длиться до скончания света. Узенькую улочку заполняла тень кленов, собранная за весь долгий знойный день. От Лазенок веяло прохладой.

Его мать, в смысле Василя, когда стала болеть, когда у нее уже не было сил заниматься их большим домом, получила здесь квартиру. Он первым выбрался из того окраинного захолустья. Еще до окончания лицея. Три большие комнаты с окнами на восток и на запад. С таким же скрипучим паркетом и бронзовыми дверными ручками. И возможно, все закончилось бы самым естественным образом, как в жизни, мы разошлись бы, виделись бы все реже, пребывая в разных мирах, потому как ничто материальное не связывало нас, ни две перекрещивающиеся улицы, ни общие поездки в автобусе по утрам в профтехучилища и техникумы: Малыш учился на техника, а мы с Гонсером готовились в рабочий класс, короче, ничего нас не объединяло. Время от времени мы встречались, то он заглянет к нам, то мы к нему, но для этого надо было пересечь весь город. И вот однажды, а произошло это утром в автобусе, Гонсер сообщил:

– А я получил письмо от Бандурко.

До сих пор никто из нас в жизни не получил ни одного письма, и потому мы смотрели на Гонсера так, словно он неудачно пошутил. Но он вытащил из кармана открытку с колонной Зигмунта, в которой было написано: «Ребята, загляните ко мне. У меня умерла мама».

Выходит, Василь остался совсем один, кроме матери, у него была только тетка в Кракове, стопроцентная сумасшедшая. Она прокляла собственную сестру за флирт с коммунизмом, кажется, еще во времена Берута и так и не сняла этого проклятия, даже на похоронах не была, заехала немного позже, чтобы объявить, что нога ее не будет в этом квартале красных кровопийц, но издалека она будет заботиться о судьбе племянника, потому что как бы там ни было, но они одна кровь.

Короче, в тот день мы прогуляли занятия, как, впрочем, и во многие другие, и поехали прямиком к Василю, справедливо рассудив, что, ежели человек пребывает в глубоком трауре, ему и в голову не придет заниматься с утра математикой или всемирной историей.

Бездвижность этой квартиры. Там всегда ощущалась некая неподвижность из-за обширности комнат и немногочисленности звуков, казавшихся оттого явственными и выделенными, но в тот раз мы вошли в какой-то туман, в какую-то взвесь и перемещались из комнаты в комнату, как рыбы в аквариуме. Лицо у Василя было белое как мел, ни следа обычной розовости. А потом, когда мы уже уходили, он, открывая обитую черной клеенкой дверь, взглянул на нас, сделал какое-то неимоверное усилие, криво улыбнулся и произнес:

– Ну что, теперь будет где устраивать гулянки?


И вот мы вошли в прохладную тишину прихожей, в смешение запахов, и большинство из них были запахами, оставленными нами; стены, мебель, пол – все было пропитано ими, и каждый из них мы могли бы назвать по имени, сказать время дня или ночи. Точно так же, как и о пятнах на красном ковре, о царапинах и щербинах на штукатурке, потому что, случалось, мы веселились, как царские офицеры или ханыги с Брестской.

– Регресс поехал за море, – сообщил я, а Бандурко ответил:

– Любой повод хорош.

Он сидел в красных пижамных штанах за черным «Шредером» и наигрывал что-то одним пальцем, какой-то бесконечно замедленный и банальный мотивчик, тоскливый, как этот день, постепенно переходящий в вечер.

– Сам не понимаю, почему я еще не продал его.

Мы тоже не понимали. После смерти матери Василь перестал заниматься музыкой. Совсем. Лишь временами наигрывал какое-нибудь буги, чтобы сделать приятное Гонсеру. Но обычно мы складывали в инструмент пустые бутылки.

– Деньги у тебя есть, хоть сколько? – спросил Малыш.

– В холодильнике есть белое вино, – ответил Бандурко.

А потом и мы сняли рубашки, чтобы чувствовать, как стекает пот по груди, по спине, а Василь играл какие-то неуклюжие подделки под Джаррета,[31] а может, и ничего, может, так и должны были они звучать, может, ему не хотелось играть ничего другого. Каким-то чудом вина оказалось вполне достаточно, выходить никуда не пришлось, ну и яичница с беконом прямо со сковородки. Никаких безумств, потому что вместе с темнотой втекала жара и мы чувствовали себя как постаревшие, усталые герои из какого-нибудь дрянного фильма. Мы выбрасывали окурки в раскрытое окно, и они, пролетая, казались красными звездами, что в этом квартале отнюдь не было чем-то необыкновенным.


– Ни хрена ты, приблуда, не знаешь, – спокойно произнес я, адресуя эти слова скорей себе, нежели его бдительному и неподвижному профилю.

Гонсер встал, а за ним Черненькая Налысо. Наверно, отправлялись на прогулку под звездами, двадцать градусов мороза, и я мысленно пожелал им всего наилучшего. Кто-то сдвинулся с их пути, через несколько тел им пришлось перешагнуть, а я задумался, как могло дойти до всего этого, если люди так часто оказываются в состоянии такой вот неподвижности, как все здесь, как мы давно, когда-то, почти всегда. Костек не поддался на провокацию. Он курил, смотрел на людское скопище и, наверное, обдумывал, как придать этому статичному бардаку некую динамическую форму и как использовать эту стихию в своих и в то же время абстрактных целях, как заполнить неподвижный мир идеи почти неподвижной человеческой плотью.

Нет, разумеется, время от времени происходили какие-то шевеления, подобно одиночным волнам на морской глади. Кто-то вошел и уселся, дружок Василя встал и стал копаться в куче рюкзаков. Возвратился он с чем-то завернутым в бумагу. Мне не пришлось слишком напрягаться, чтобы догадаться, что это.

Я оставил Костека, который был слишком трезвый, слишком холодный для этой ночи, окутывавшей нас, как кокон. Собственно говоря, насрать мне было на него, как, впрочем, и на остальных, но алкоголь проскальзывал через все тайные проходы в теле и так магнетизировал их, что я не мог обойтись без общества. А Костек – ах, как ясно я понимал это сейчас – ни разу в жизни не опустился в состояние успокоительного пренатального бормотания. Но я не стал развивать эту мысль, а просто встал, достаточно ловко, и, споткнувшись о чьи-то тяжелые и твердые, как камень, башмаки, вступил в самое средоточие общения душ, а бутылку они уже почали. Бандурко глянул на меня, как на наглеца в кино, который садится рядом, хотя большинство мест в зале пустые. Его дружок не поднял головы. Его длинные темные волосы почти касались колен. Он сидел по-турецки, наклонившись вперед, и выглядел как реклама нирваны в шестьдесят девятом году. А волосы у него блестят, подумал я. Но просто они были не так давно вымыты, и свет лампы зажигал в них отдельные рефлексы. Он как-то выбивался из этой банды громогласных небритых самцов в клетчатых рубашках. Кончик носа, выглядывающий из-за черной, чуть золотящейся завесы волос, был такой тонкий и нежный, а будь тут свет поярче, то, наверно, казался бы вообще прозрачным.

– Не могу я сидеть с этим. – Я кивнул в сторону Костека. – Он никогда не напивается. Чем больше выпьет, тем трезвей становится.

Бандурко ничего не ответил. Он лишь подал мне бутылку, без всякого предупреждения, хотя это была вишневка. Впрочем, какая разница, если уже минула полночь и начался новый день, а никакой перемены не произошло, словно время было иллюзией, а не избавлением, словно теперь нам было суждено навсегда остаться в наших собственных телах, ставших вдруг тяжелыми и неуклюжими.

– Хорошо развлекаешься? – Что-то подтолкнуло меня задать этот глупый и сальный вопрос, может, обычная зависть, потому что я уже поимел свое и теперь мог лишь перепархивать от одного огонька к другому, как мотылек, переходить, как мерзляк, от печки к печке, потирая руки, но у меня не было ни одной истории, которую кому-нибудь захотелось бы выслушать.

– С рассветом мы должны сматываться. Нужно выспаться.

– Так спи. Кто тебе мешает?

Василь взял у меня бутылку и надолго приник к ней, словно хотел осушить ее и тем самым лишить смысла мое дальнейшее пребывание с ними.

– Нас ждет тяжелая дорога. Ты что говорил? Куда мы должны завтра дойти?

– Куда дойдем, туда и дойдем. Пусть об этом у тебя голова не болит.

– У меня-то не болит. А вот у Малыша болит бок.

Он мельком взглянул на меня, но тут же посмотрел внимательней, словно пробудился ото сна. Он попытался сконцентрировать на мне взгляд, как на некоем привидении, ну я и помог ему.

– Понимаешь, болит у него. Я как раз сменил ему повязку. Не знаю, чем все это кончится.

Длинноволосого это заинтересовало. Раны и повязки – это как раз то, что еще как-то производит на людей впечатление.

– Кто-то ранен?

Нет, он действительно был хорош собой, с этим чуть вытянутым лицом, о котором все-таки нельзя было сказать – лошадиное, но даже если и скажешь, то придется признать, что лошадь эта очень породистая. Теперь свет отражался в его зрачках.

– Наш кореш. Получил удар ножом.

– Ножом? – Он произнес это слово так, будто оно было из иностранного языка.

– Ну да, ножом. Украинские националисты напали. Ты что, не слышал о Степане Бандуре?

– Наверно, о Бандере?

– Да нет же, его фамилия была Бандура. Произошла небольшая ошибка. Историков. Не все ли равно, знамя или музыкальный инструмент. И то и то хорошо. А второе даже лучше, потому что он все-таки не был коммунистом.

– Коммунистом? Почему коммунистом?

– А ты не знаешь эту песню? Avanti popolo, что-то там еще, а потом bandiera rossa, bandiera rossa.[32] – Я, видно, запел, потому как несколько голов повернулись к нам. – Сам видишь, не мог он так зваться. Его фамилия была Бандура. Хотя черт его знает, может, он и был втайне коммунистом. Они там в Запорожской Сечи играли на бандурах и настроены были резко прокоммунистически. Знаешь ведь принципы Сечи: все в общий котел, сиречь анархия в первобытной, блаженной стадии. Ты, надо полагать, поддерживаешь анархию?

Он на миг задумался, прежде чем ответить, словно речь шла о детали одежды, рубашке или подходящем случаю выражении лица. Почесал нос, оплел свои длинные пальцы и, глядя мимо моих глаз, куда-то в висок, ответил:

– Собственно, мне это как-то безразлично. Я политикой не занимаюсь.

– Юноша, я спросил про анархию. Анархия стоит над политикой, анархия – это метаполитика, то есть метафизика. Разве не так?

– Наверно, нет…

– Что значит «наверно, нет»? Тут не может быть никаких «наверно». Забыл, в какое время ты живешь? Или – или. Кто не с нами, тот против нас.

Василь совсем заскучал, он чуть-чуть наклонился вперед, словно собираясь влезть между нами. Ко я не оставил ему шансов.

– Погоди, погоди, твоего нового знакомца надо просветить. Что-то он совсем не ориентируется в ситуации… прямо какая-то разновидность прекраснодушного идеалиста.

В глазах Василя я отметил умоляющий блеск, мягкое слезливое сверкание, которое у человека, не преисполненного любовью к ближнему, способно вызвать только одно желание – продолжить самым подлым образом мучить его.

– Так вот, я попробую это сделать, и ты мне не мешай. Хотелось бы, юноша, услышать, какова твоя политическая оптация, более того, политико-онтологическая. И никакие «наверно, нет» или «вероятно, да» здесь неуместны. Так что давай самоопределяйся, пока тебя другие не определили.

Парень неуверенно глянул на меня, потом неуверенно поглядел на Василя, снова на меня; он нюхом чувствовал какой-то дурацкий розыгрыш, но показаться смешным боялся больше чего бы то ни было и потому на всякий случай молчал и прятался за молчанием, как и за неподвижностью лица, зная по опыту, что это не раз позволяло ему выбраться из затруднительного положения.

– М-да, как-то не здорово у тебя идет. Мой друг мог бы весьма изящно тебе все это изложить, но я этот труд возьму на себя. Базиль, ты позволишь? Да разумеется позволишь. Итак, Запорожье… Оставим в стороне сраную афинскую демократию, это игра для баб, а мы как-никак мужики, одурманенные свободой, собственным потом и звериным нюхом. Так вот, они там, в Запорожской Сечи, курили длинные трубки, пили до усрачки горилку и жили, проводя время от пьянки до пьянки. Правильно, на островах, в изоляции, чтобы кровь быстрей бежала, чтобы бурлила, и так далее. Ели из одной миски, укрывались одной дерюгой. Короче, полная коммуна. А поскольку главной чертой идеала является простота, они решили отринуть все лишнее и случайное. И что сделали? Ну? Кто угадает? Базиль, ты не играешь, потому что выиграешь. Ладно, юноша, я отвечу. Так вот, первой и по-настоящему единственно существенной переменой было то, что они изгнали из своей жизни женщин. Царство самцов, со всех сторон вода, Днепр, и они за валами своей крепости реализовали бесклассовое и однополое общество. Освободиться от дьявола – значит уничтожить особенность. Ту раздражающую и дополняющую особенность мужского начала, какой является женственность. Таким образом, юноша, мы можем, поскольку имеем перед собой законченную ситуацию, определять свои позиции. Тем самым я хочу сказать, что мы начинаем дискуссию, которая, даст Бог, приведет нас к поляризации позиций. Или наоборот… Итак, продолжим, юноша…

Теперь он сидел в той же живописной позе, что и прежде, и, воспользовавшись тем, что меня пробрал словесный понос, опять потирал кончик носа, опять сплетал невероятно длинные пальцы, и я был уверен: его интересует только собственная особа, поверхности и линии, какими очерчивается его тело в пространстве. Он просто-напросто непрестанно приглядывался к себе, изучал оттиски своего присутствия в зеркале, в воздухе, в глазах людей и в собственных зенках.

Когда я снова открыл рот, когда произнес это дурацкое и многообещающее «итак, продолжим, юноша», Бандурко тихим голосом прервал меня:

– Ну, хватит, хватит же…

27

Но когда же это произошло? Как и когда?

Собственно говоря, о сроках не приходится говорить, поскольку происходило это постепенно, незаметно, круг распадался, мы сходили со своих взаимопереплетающихся орбит, предпринимали одинокие экспедиции в ту, иную, параллельную сферу бытия и возвращались потом, подобно блудным сыновьям, побитые, разочарованные, удивленные непонятностью чужих законов.

Большие груди Гжанки манили нас, искушали покинуть знакомый и безопасный мир. Может, это и было начало? Хулиганские экспедиции за женским телом. Крик, писк, искусственная давка в раздевалке или на спортплощадке, куда неосторожно прогулочным шагом по две, по три забредали девчонки, погруженные в болтовню, уже в ту пору взрослые, потому что они неосознанно подражали степенным прогулкам своих матерей. Мы налетали на Гжанку сзади, чтобы на несколько секунд замкнуть в ладонях эти два выпуклых выроста удивительной податливой материи, и нас поражала их неестественная мягкость, так не похожая на наши жесткие и упругие мальчишеские тела. Были, наверное, в этом и любопытство, и презрение, какое мы всегда испытывали к объектам нашей агрессии – к разбитым фонарям, украденным и брошенным где-нибудь велосипедам, к малолеткам, которых пинком вышвыриваешь за пределы занятой территории. Вожделение и одновременно разочарование. Мы отходили как ни в чем не бывало, засунув руки в карманы, небрежно и стильно сплевывая, победительные и умиротворенные насилием. Только Василь никогда не принимал участия, никогда не щупал. Другие тоже, но их сдерживали страх и приличия, что в общем одно и то же. Когда мы налетали где-нибудь в толпе на Гжанку, чаще всего вдвоем, чаще всего Малыш и я, то видели вокруг радостные физиономии болельщиков, потирающего руки Гонсера, он прямо-таки сучил ногами, желая присоединиться к нам, да и остальные тоже разрывались между желанием поучаствовать и стыдом, но вот Василя среди них никогда не было. Ну прямо будто он обладал способностью читать наши свинские мысли, будто заранее знал, что нам взбредет предаться этому похотливому развлечению. И он исчезал, пропадал. Он, который не отходил от нас ни на шаг.

Но тогда это продолжалось ровно столько, сколько продолжалось. Мы возвращались к себе, в свой мир, чистые, невинные, любопытство удовлетворено, говорить больше не о чем.

Вполне возможно, это и было начало, если не считать снов, которые удивляли нас, или неизвестно откуда берущихся грез, смутных картин, возникающих среди дня, если не считать порнографических фотографий со стареющими женщинами – в их лицах мы искали сходство с женщинами, с которыми встречались ежедневно, родственницами, соседками, учительницами, не могли не искать, ведь то, что совершалось на этих фотографиях, было нереально, непонятно точно так же, как обычаи насекомых или человекообразных минералов. То были дрянные снимки, сделанные с фотографий из скандинавских журнальчиков какими-то любителями и продававшиеся потом солдатам… да Бог его знает кому еще. Пока что мы еще не могли никак сочетать их с жизнью, с двумя тяжелыми и пышными шарами Гжанки, с девушками, которых мы видели в автобусе, короче, с тем, с чем мы ежедневно сталкивались, потому что обыденность не могла быть до такой степени интересна, омерзительна и притягательна. «А чем, ты думаешь, занимаются твои предки?» – бросил как-то Малыш Гонсеру. Гонсер не стал спорить, но лицо его как-то сморщилось, исказилось, и было видно, что это долго не давало ему покоя, мучило по ночам, и во время воскресных обедов, и по дороге в костел, как мучило нас всех до тех пор, пока мы с этим не смирились или не вычеркнули из памяти, задвинув раз и навсегда в тот закоулок, куда отправляются проблемы, о которых лучше не думать.

И потому первыми нашими Любовями были незнакомки – далекие, настолько далекие, что мы не могли приблизиться к ним даже на шаг. Лица в автобусах, полудевочки и уже полуженщины, отгороженные чуждостью, отгороженные возрастом, недоступные и не представляющие опасности, как та, чьего имени я никогда уже не узнаю, – она садилась через пять остановок после меня, чуть выпяченная верхняя губа придавала ее лицу немножко ироническое и игривое выражение, и исчезала в подземном переходе, ведущем к остановке трамваев, и я ни разу не попытался выследить ее. Или другая, высокая блондинка с лошадиным лицом, я однажды случайно задел ее на улице и чуть ли не сомлел, а остальные свидания происходили в костеле, и каждое воскресенье я мог видеть зеленый шарфик и зеленую шляпку или синий шарфик и такого же цвета шляпку: у нее были два костюма, и она регулярно меняла их, никаких неожиданностей, впрочем, выражение ее глаз не свидетельствовало о наличии у нее хотя бы капельки фантазии.

Все они были отделены вакуумом, в котором было бы немыслимо какое-либо действие, святые, как святые с образов. Сквозь это пространство небытия не способна была пролететь ни одна похабная мысль, ничего, что могло бы облечь реальностью благоговейное поклонение. То были сверхъестественные любови – сейчас я это вижу. Мысли, которые мы посылали, чтобы воссоздать в темноте или в пустоте их неподвижные образы, дарили нам чисто духовное наслаждение, близкое к наслаждению телесному, но бесконечно превосходящее его, ибо оно основывалось на мечте, которой не дано изведать утоления.

Потому мы были безразличны ко всем этим метелкам из нашего класса, до которых было рукой подать. Все они, толстоногие и костистые, которых мы щупали, тискали, которые поедали свои бутерброды или хихикали под защитой спасительной близости учительской, были всего лишь тривиальным олицетворением, чем-то чрезмерно тяжелым и плотским. Они выходили навстречу нашим мыслям, сокрушая, уничтожая их, внося хаос в легчайшее царство воображения. Да, наверное, мы боялись их. Наверное, инстинктивно чувствовали, что сближение с ними станет грехопадением и воображение заменится необходимостью и желаниями, за осуществление которых мы будем готовы заплатить любую, самую что ни на есть ростовщическую цену.

Как же недолго все это длилось. Да и длилось ли?

Шлюхи с порнографических карточек напоминали нам учительниц, которых мы желали, а те, в свой черед, превращались в девушек, становившихся все младше и младше, потому что невозможно бесконечно дрочить, представляя себе обвислые груди, толстые бедра и зады, деформированные годами сидения на жестких или с мягкой подстилкой стульях министерства всеобщего и равного образования. Вполне возможно, эти зрелые и перезревающие женщины были всего лишь конструкцией, неким скелетом, на который мы навлекали юные и нежные оболочки. Их сходство с девками с фотоснимков было настолько однозначно, что посвящение в проблемы пола не могло произойти иным путем.

А вот Малыш нас ошарашил. Было это в один из последних августовских вечеров, уже смеркалось, и все было полно скукой и безнадежностью заканчивающихся каникул. Мы возвращались с фаянса, ничего интересного не происходило, впрочем, в такой вот последний день лета никогда ничего не происходит. Завтра-послезавтра нам предстояло опять собраться, начать второй год обучения в училищах и техникуме, то есть идти по следам отцов, получая среднее техническое или профессиональное образование. Поносный цвет стен в длинных коридорах, однообразие красного автобуса, в семь пятнадцать отъезжающего с кольца. Холодная сентябрьская мгла уже таилась в канавах, поросших ивняком, и ничто не сулило избавления, никаких перемен на горизонте, и тут Малыш произнес:

– Ребята, кажется, я что-то подхватил.

Фраза эта прозвучала настолько странно, что никто из нас не поинтересовался: «Что?» Мы шли дальше, частично по мостовой, частично по тротуару, в тени высокой неряшливой живой изгороди; как раз загорались фонари. Нас обогнала желтая «сирена». Недвижный вечерний воздух задержал в себе облако выхлопных газов.

– Все сладится, – отозвался Гонсер.

Малыш выждал еще с минуту, он шел справа, по тротуару, и, пожалуй, был повыше зарослей сирени или каких-то других садовых кустов.

– Ребята, я ведь вправду подхватил.

Но мы опять не усекли. И только шагов через двадцать до нас наконец дошло. То была совершенно неведомая нам сфера, и Гонсер неуверенно, с опаской, не попасться бы на какой-нибудь дурацкий розыгрыш, спросил:

– А что… где?

И тогда Малыш, встав под фонарем, вынул и показал что-то, что якобы там появилось.

– Да ничего у тебя там нет, – сказал я, произнеся «там» так, словно это находилось где-то далеко, отдельно от Малыша.

– Есть. Прыщ или короста какая-то. – И Малыш начал поворачивать его во все стороны, так как доказательство того, что он подхватил, находилось где-то снизу.

Но мы так ничего и не увидели. Сзади раздался стук шпилек идущей женщины, Малыш торопливо стал застегиваться и вроде бы прищемил его молнией, потому что зашипел от боли. Мы шли дальше в молчании, не очень-то понимая, что теперь делать. Все ждали, ждали, и наконец он промолвил:

– Ребята, знаете… я ведь уже… ну, это…

Но мы отнюдь не набросились на него с вопросами вроде «Так чего не рассказываешь?», или «Как это было?», или же «Ну, ври, ври», вовсе нет. Лишь Гонсер замедлил шаг, и я увидел его лицо с какой-то глуповатой полуулыбкой:

– Ну ты…

Так это и продолжалось некоторое время. Никто ни о чем не спрашивал, а Малыш, когда потом захотел рассказать, потому что иначе не мог, ведь и совершил-то он это только затем, чтобы потом рассказать, попросту не находил слов. Верней, не умел использовать слова для описания того, что произошло. Оказывается, что вначале все-таки опыт, а слово только потом. И речь вовсе не шла о каких-нибудь там интимных или деликатных подробностях. Это была обычная, заурядная потаскуха, которой наскучило высиживать в «Полонии» или в каком-нибудь там «Метрополе», и она вышла поохотиться на свежее мясо и сняла Малыша прямо на улице, в точности как снимали ее. Только и всего. Но мы ходили кругами вокруг этого события, совершенно беспомощные, жаждущие определения и описания, однако пораженные глухотой и немотством. Язык противился, отказывался повиноваться, скользил, как кошачьи когти по стеклу. Месяцы длилось вытаскивание осколков картины, складывание мозаики. Малыш старался. Выходило из него это постепенно, и мы тоже постепенно утоляли свое воображение. Ибо это было наше общее владение, и тут ни у кого не возникало сомнений. Случайность и безличность акта превращали его в нечто механическое и в то же время универсальное. Кто-то должен был совершить его за нас, и Малыш совершил. Замещая нас, дабы умилостивить всех тех демонов, что уже терзали нас и ночами, и наяву. И мы смотрели на него в некотором смысле как на человека, который спасся и знает больше, нежели другие. Да. Мы даже немножко сторонились его. Как зараженного. Но вовсе не из-за болезни, нет. О ней он больше ни разу не вспоминал. Мы восхищались им и немножко брезговали.

В конце концов история была сложена из обломков, из выдавленных из себя каких-то подробностей, ироико-комическая жалкая историйка, лишенная контрастов и очертаний, без вкуса, с запахом каких-то духов, к которому Малыш навязчиво возвращался, но не мог описать его. Я знаю, что потом он искал его везде, отвинчивая в чужих ванных и квартирах пробки флакончиков и нюхая, но так и не наткнулся на него.

Но это был только рассказ. Нас он едва лишь задел. Чуть-чуть придал смелости и убедил, что оттуда можно вернуться живым, самое худшее с каким-нибудь загадочным прыщом. Остальное мы должны были проделать сами, пройти уже проложенным путем. Я через год. Гонсер? Гонсер неизвестно когда, потому что он несколько раз менял версии, и каждая следующая была красочней предыдущей. Ну да, я через год, был июнь, жесткий ковер под огромной, точно небоскреб, мебельной стенкой, а машины на улице, где вечно образовывались пробки, гудели, как ошалелые, трамваи сварливо и пронзительно звонили в этом смрадном, душном аду. Три этажа над землей, открытое окно, и мы, должно быть, выглядели парой сплетающихся бледных червей, потому что солнце в этом году еще не вылизало наши тела. Черные купола церкви на противоположной стороне улицы блестели, точно они были потные. Мусора в отделении, опирающемся спиной о храм, щелкали выключателями вентиляторов и ждали сумерек, чтобы выйти на ловитву, точно так же как и воры этого бандитского квартала. А я летел куда-то вниз, в пространство, видел свой бледный силуэт, видел, как он падает все глубже и глубже; тогда мне казалось, будто он вязнет в том, втором теле, но теперь я знаю: он просто пролетел сквозь него, проскользнул, как винтовочная пуля сквозь внутренности, чтобы исчезнуть, раствориться среди просторов одиночества, верша одиночное бесконечное странствие. Она вскидывалась подо мной, черноволосая, довольная, уверенная, что вот вечность наметывается, подобно ткани, благодаря нашим объятиям, утоляется желание, и утоление это остается как нечто недвижное, осязаемое, как фото в рамке или пожизненный шрам.

Уходил я всегда в одно и то же время, чтобы не столкнуться с ее матерью, женщиной чопорной и суровой, которая многое повидала в жизни и могла бы поведать нам немало полезных вещей, если бы только мы захотели ее слушать и если бы она так сильно не презирала то, в чем нас небезосновательно подозревала. То было время уверток, побегов, а жизнь напоминала подполье. Кучи уверток и чудовищного вранья. «Слушай, загляни вечером. Малыш говорил, придет». Я отделывался от Гонсера как только мог, увиливал, находил какие-то дурацкие отговорки. Когда они случайно встречали меня или я приходил к ним с самыми искренними намерениями, они встречали меня презрением, объединившиеся, вдвойне связанные друг с другом и почти чужие. «Что? Увольнительную получил? Свободный вечер? Приемка товара?»

Как будто они знали, что эта история уже не подчиняется законам повествования, что ее нельзя продать или обменять, как будто знали, что у них нет на нее никаких прав. Нас относило друг от друга.

Они просиживали вечерами у Василя, а я забегал, как гость. Две запиленные пластинки Мадди Уотерса не умолкали ни на минуту. Мать Василя жила в своей комнате и с каждым месяцем двигалась все меньше, словно ее сглазили, а под конец существовала уже только в редких напоминаниях, мы ее почти и не видели. Думаю, Бандурко тогда был счастлив. Мы были с ним каждую свободную минуту. Старикам своим мы говорили: «Идем заниматься к Василю». – «Как? Ведь он же учится в лицее».

Но старики наши, наверное, были довольны тем, что кто-то еще дает себе труд придумывать предлоги. Я же проскальзывал между ними, присаживался, как в пивной, на пяток минут, словно порядочный гражданин среди бездельников, и все время придумывал, как выбраться из этой ситуации, сохранив лицо.

– Автобус твой уйдет, – говорил Малыш, доставал из-за шторы фляжку пойла и разливал по старинным рюмкам. – Тебе не наливаю, а то будет вонять, как от какого-нибудь отброса.

Сигареты «Арберия» во влажном сумраке поздней осени. Я шел по узкому тротуару, вскакивал в автобус, потом в трамвай, и мне казалось, что я могу проделать этот маршрут с закрытыми глазами. Желтые пятна окон пивных. Из полуоткрытых дверей шалманов тянуло запахом любви.

Бандурко, должно быть, был тогда счастлив. Когда Малыш показывал нам под фонарем этот свой прыщ, Василь не промолвил ни слова, не занял место в нашем кругу, не участвовал в консилиуме. Он стоял посреди проезжей части, и чернота асфальта скрадывала его силуэт. Где были его мысли? Что за панический трепет охватил их? Вероятно, наши силуэты сплавились в одно многоголовое тело, в этаких сиамских близнецов, соединенных общей плотью, общим желанием, общим проклятием. Он не подошел к нам, не знаю, смотрел ли он в нашу сторону, может, смотрел в темноту, надеясь, что неувиденное не существует точно так же, как для него не существовал наш свинский клуб джентльменов за школьной свалкой, где мы курили, передавая друг другу из рук в руки черно-белые фотографии со следами пальцев, ставшие мягкими от пота, как не существовали наши облавы на Гжанку или ползание под партами, чтобы заглянуть между ног географички, математички, или наши налеты на девчоночий сортир, откуда каким-то чудом исходил запах совсем другой, не такой, каким несло из нашего самцового сральника. Тогда его неприятие и отсутствие мы могли приписывать хорошему воспитанию. И так, очевидно, и делали.

«Василь стеснительный», – говорили мы, и со временем в этих словах оставалось все меньше презрения, они просто становились спокойной констатацией, помогающей перемещаться в реальности. Стеснительный Василь, трусливый Гонсер, сисястая Гжанка, медлительный Малыш… В том мире для каждого еще находилось место. Впрочем, Бандурко избавлялся от этих своих недостатков, манер мальчика из хорошего дома и пустого детства, избавлялся быстро и даже непонятно когда. Он, чьи карманные на неделю равнялись нашим, выдаваемым на месяц, да и то если еще удастся их выцыганить, прочесывал вместе с нами рощицы-обезьянники, приюты распивающих, где земля была вымощена пивными и водочными пробками, в поисках пустых бутылок, а позже, когда наши потребности возросли, и остатков денег в кошельках неисправимых сонливцев в серо-бурых пиджаках. Малыш носком ботинка трогал лежащее тело, потом переворачивал его с боку на бок и, если оно выдерживало испытание, приступал к флегматичному обшмоныванию карманов. Какую-то мелочь он оставлял на утирание слез и на билет, остальное прятал и гасил наши рудиментарные угрызения совести:

– О чем речь? Считайте, что мы выступаем в роли несовершеннолетних сыновей и дочек этих извращенцев. А потом их ведь могли обокрасть какие-нибудь воришки.

Гонсер чаще всего стоял на шухере и шипел: «Быстрей! Быстрей!» – что в сочетании с методичным и неторопливым обыском Малыша звучало несколько несерьезно. Бандурко смотрел на все это с восхищением и однажды хотел даже снять с одного пьянчуги часы, но Малыш его удержал:

– Нет. Пусть этот сукин сын знает, на сколько опоздал домой.

Мелкие суммы, крупная добыча – это были ключи от мира. С нашей вонючей окраины до центра было около часа езды. Да, осень, ранние сумерки, только в эту пору на улицах пахло так одуряюще и безнадежно, словно на всех кладбищах за городом горят свечки и ветер приносит черный осадок стеарина. Уже даже в сентябре, уже в октябре.

Темные, сверкающие неоном улицы. Коммунизм отнюдь не собирался рушиться. Сверкающие дворцы из огней, провалы витрин, наполненные белым сиянием, как пещеры, что ведут в глубины огромного тела ночи. Мы бродили, почти как в сказке, точно крестьяне из захудалой деревушки. Никогда больше город не был столь прекрасен и столь притягателен. Фестиваль незнакомых лиц, женщин в высоких сапожках на молниях, и все такое далекое, как обетование некоего сладостного осуществления… Мы вступали в темные каналы, в длинные аквариумы улиц Рутковского, Кручей, Вильчей, двигались зигзагом, а потом снова Новогродской до Кручей и дальше, а насыщенный выхлопными газами воздух овевал нас волнующе и электризующе. Наверное, мы чувствовали, что входим в утробу огромной, лежащей навзничь женщины. Ленивое, теплое тело, ступни и ладони где-то на окраинах, где уже холодает, а здесь самое средоточие, вход и нутро, в котором мы можем бродить, поскальзываться, отираться о мягкие жаркие внутренности. Темнота, как подкладка пальто, уступала под нашими прикосновениями. На деньги пьяных мы ходили в кино. Люди в «Палладиуме», в «Атлантике», в «Шлёнске» одинаково припердывали, тискали шелестящие пакетики и друг друга. На эти же деньги мы покупали – сперва боязливо, а потом все смелей – бутылки сладкого вина и быстро, не отрывая губ, выпивали их из горла где-нибудь в парке за Музеем Войска Польского. Но нам это было не нужно. Мы и так были одурманены. И Василь вместе с нами. Раскоряченный над хаосом нашей жизни – одной ногой там, где храпели алкаши, другой на острове ноктюрнов и этюдов. Именно так. Он все время играл, но никогда при нас. Иногда мы улавливали только последние звуки, раздававшиеся из окна комнаты на первом этаже, но наш звонок обрывал музыку на полутакте. Очень долго мы даже не видели его фортепьяно. Словно это была некая позорная семейная тайна вроде деда-шизофреника или бородатой тетушки. «А что ты вообще играешь?» – время от времени напирали мы на него, но он увиливал с извиняющейся улыбкой: «Да так. Разное там. Мама хочет, чтобы я занимался».

Так что при матери он занимался Брамсом и Шопеном, а с нами совсем другим, и это другое в конце концов оказалось, видимо, важней, потому что Брамс исчез, оказался в заточении в той комнате на первом этаже и Василь заглядывал в него все реже и реже, отдавая нам все свое время, всю свою любовь, – а эти вещи поистине неделимы, ну, если ты только не совершеннейший ловкач или если тебе уже больше двадцати.

Пластинки с серьезной музыкой покрывались пылью. Мы сдвинули их в сторону, чтобы освободить место в шкафу для обшарпанных, барахляных дисков СББ, Немена, которые на «хай-фай»-проигрывателе звучали как чудовищно усиленные отголоски жарящейся яичницы. Гибких пластинок мы даже не приносили. Единственное исключение – случайно затесавшийся Хендрикс. Малыш откуда-то притаранил его и поставил «Hey Joe». Мы не восприняли его гитару, совершенно ничегошеньки не поняли, только Бандурко задумчиво слушал и кивал то ли недоуменно, то ли удивленно, а нам вполне достаточно было, что это Хендрикс, что жил он стремительно, умер молодым и был похож на дьявола, хотя отец Гонсера утверждал, что на обезьяну.

Так что, наверное, не было никакого начала. Все существовало изначально в неустанных метаморфозах: смешение смерти, любви, женщин, города, все в движении, хаос происшествий и предметов, сквозь который мы продирались в распахнутых куртках, с непокрытыми головами, в промокших ботинках, гонимые жаждой, ветер дул сквозь наше полуразверстое нутро, полуобнаженные внутренности, и мы чувствовали только голод, неутолимый голод.


Все это за долю секунды промчалось между нами, как фильм, как цветная лента, в стремительном темпе прокрученная и уже сматываемая обратно, и в этот миг, который принадлежал не времени, но некоему интуитивному озарению, я увидел его лицо: разгладившееся, чуть ли не детское, очищенное от тени, лицо мальчишки на футбольном поле, когда мы уже уходим в перспективу раннего предвечерья, а он еще остается в пустых воротах на фоне неба, опускается на колено и завязывает развязавшийся шнурок.

Я протянул руку, хотел дотронуться до его плеча, но тут отворилась дверь. Гоксер несколько секунд стоял в нерешительности на пороге, огляделся, потом подошел к Костеку, опустился рядом с ним на корточки, что-то шепнул, и Костек мгновенно вскочил.

28

Выскакивали мы поодиночке. Как парашютисты из самолета. Воздух треснул под моей тяжестью, словно вода, прихваченная морозцем. Ничего себе. Было никак не меньше минус двадцати. Я почувствовал, как лицо словно бы лизнул огненный язык. Вторую лямку рюкзака я надевал уже на бегу. Высоко в небе висела круглая белая луна. Раскидистые вербы над речкой бросали на снег сложную сеть тени. Мне казалось, будто я рушу фата-моргану зарослей; треск на самом деле был скрипом снега, но я никак не мог избавиться от впечатления, что под ногами у меня ломаются ветки. Я обмирал от этого шума. Моя тень бежала у левой ноги, как гигантская черная собака, как уцепившийся за меня призрак, – черная траурная хоругвь, выдающая меня в этой белой безмолвной долине всем и каждому. Да. Я слышал шелест ее полотнища. Я бежал влево: так сказал Василь. Там была протоптанная тропа, неровные дыры следов, оставленные теми, из соседней комнаты, когда они шли сюда. Я проваливался в глубокие дыры, спотыкался и слышал абсурдный какой-то грохот, эхо каждого выдоха, самого тихогошороха. Тропа вела вдоль берега речки в лунной тени нагих деревьев, а слева были нагие плоские склоны с темной гривой леса на вершине. «Беги налево, все время налево». Я повторял чуть ли не вслух эти слова Бандурко, потому что меня манила черная стена деревьев за речкой. Свет луны был беспощаден и неподвижен. Кроме меня, здесь все было неподвижно. И безмолвно. Мне хотелось перебежать на другой берег и броситься во мрак среди первых стволов, замереть где-нибудь там в глубине, втиснуться в щелочку окаменевшего этого пейзажа и задержать дыхание. Я чувствовал, что возбуждаю в твердом и звонком воздухе стократную вибрацию, дребезжащие частицы ударяются друг о друга, и вот все небо, весь этот стеклянистый колокол, дрожит от моего здесь присутствия, возвещает о моем существовании всем самым дальним закоулкам мира. А может, все было сделано из целлофана? Небо, земля, деревья, снег и я сам; ведь этот скрип и треск парализовали меня, и мне хотелось лишь одного – оглохнуть и уткнуться головой во что-нибудь мягкое, плотное и неподвижное.

Дорогу мне преградила речка. Я грохнулся на выметенный ветром лед. Все в один миг стихло. Боль в колене и в локте привела меня в чувство. Я поднялся на четвереньки и оглянулся. Черная глыба приюта светила тремя желтыми окнами. Я стал вслушиваться, но не уловил ничего, кроме грохота собственного сердца, долетающего из полуоткрытого рта. Ничего не слышно. Ни с той ни с другой стороны. А ведь впереди должны находиться Гонсер и Василь, а сзади должны догонять Малыш с Костеком. Ни малейшего шороха, только где-то выстрелило сдавленное морозом дерево. Я двинулся дальше по тропе. Речка находилась теперь по левую руку, а лес приблизился к тропе, готовясь вознестись над ней; долина в этом месте сужалась, потому что два заросших холма стиснули ее с обеих сторон. Тропа разделилась. Утоптанная шла прямо, а вправо отходил неровный след, оставленный в свежем снегу; он тянулся несколько метров по голому склону и исчезал в лесу. Оттуда до меня донесся свист.

Василь ждал меня, сидя на корточках за кустом терновника на самом краю леса. Отсюда открывался идеальный вид на тропу. Можно было даже определить место, где я упал. Лунный свет вылущивал в голубоватости снега серебряную ледяную лысинку.

– Где Костек и Малыш? – прошептал он с усилием, как будто только-только закончил этот безумный бег.

– Не знаю. Понятия не имею. Когда я рвал, Костек был уже готов. Ждал, когда соберется Малыш.

Внизу, далеко слева, между ветвями верб виднелся желтоватый отсвет окон приюта. Мы глядели в ту сторону, всматривались туда, где тропа высвобождалась из тени и вела через белую равнину к броду. Никакого движения. Ничего не слышно. Чтобы не смотреть и ничего не говорить, я стал завязывать ботинки. Они так и не высохли. Я чувствовал, как на морозе под пальцами каменеет их кожа. Потом я застегивал рюкзак, из которого вылезал спальный мешок. Ну прямо как внутренности из вспоротого живота. Я застегнул куртку, чтобы не утратить остатков тепла, смешанных с потом. И так уже все на мне остывало и облепляло меня ледяным пластырем.

– Уже пять минут, – произнес Василь, и я был уверен, что он поровну распределяет взгляды между тропкой и циферблатом, и еще я был уверен, что он ощущает свинцовость очередных накапливающихся секунд, и когда тяжесть часов стала невыносимой, он повернулся лицом ко мне и тихо шепнул: – Шесть, – а потом чуть громче: – Мы не можем… понимаешь, больше не можем. Все равно сделать ничего невозможно.

Он ждал, что я ему отвечу, но я просто надел рюкзак и двинул от этих зарослей терновника по следу, что вел между можжевельниками и раскидистыми малорослыми соснами, под одной из которых я наткнулся на Гонсера; он стоял в полной готовности с образцово уложенным рюкзаком и, похоже, только и ждал моего: «Гонсерек, сваливаем», – потому что без единого слова присоединился ко мне, и мы зашагали в лес, не дожидаясь Бандурко, который через минуту обогнал нас и повел дальше.

Лес этот был похож на парк. Мы шли по широким аллеям среди толстых колонн. То и дело открывались поляны, залитые таким ярким светом, что я невольно жмурил глаза. Все происходило как во сне. Силуэт Василя был резок и нереален. Застывшая, неподвижная декорация сдвигала наш форсированный марш в сферу бреда. Я оглянулся на Гонсера. Он шел след в след за мной. Черное и местами посеребренное лицо излучало неспокойный, безумный свет. Живой труп, некто не до конца умерший, ускользающий из мира живых, блуждающий по тонкой границе дня и ночи, обыденности и сумасшествия. Тем не менее звуки он издавал. Я слышал его дыхание и шелест ткани, трущейся о синтетику рюкзака.

Все шло как надо. Порой Василь ускорял шаг и мы почти бежали, а потом дожидались Гонсера. Никто не промолвил ни слова. Пятна света, пятна тени чередовались. Видно было любое, даже самое маленькое препятствие, однако препятствий было немного, наверно, кто-то здесь провел уборку, подровнял грунт – ни поваленных деревьев, ни следа цепкой, колючей ежевики, плоско, ровно, гладко. В этой гипнотической ситуации мне случалось принимать косые тени за поваленные деревья. Сердце замирало, но нога не спотыкалась, и все шло как по маслу. Я старался не отрывать глаз от следа Бандурко, потому что хоть временами и принимал его за призрак, но эта канавка в снегу была вполне реальной.

Я и не представлял никогда, что луна может излучать столько света, причем такого густого, материального. У этого света был металлический отблеск – олова или перетекающей ртути. Он втискивался в каждую щелочку, но освещал половинчато, не до конца. Его особенностью было то, что он выявлял невидимое.

– Стойте, ребята… стойте. Я больше не могу.

Гонсер крикнул это вовсе не оттого, что запыхался. Ему нужно было вернуться хотя бы на миг в нормальное человеческое измерение. Василь мгновенно остановился, точь-в-точь словно услышал «Руки вверх!», остановился, словно его внезапно вырвали из сна. С минуту он стоял к нам спиной, потом медленно-медленно повернулся и подошел.

– Мы не можем останавливаться. Надо смываться.

– Куда? Ведь следы видны даже ночью. – Гонсер любой ценой, даже ценой утраты иллюзий, хотел выторговать несколько минут. – Мне вправду тяжело.

– Рюкзак, – произнес Бандурко. Мы разложили вещи Гонсера и остатки провианта по нашим рюкзакам и вернули ему пустую оболочку.

– Нужно. Может, выиграем час, может, до утра. А может, они удовлетворятся. – Василь замолк, но я закончил за него:

– Ясное дело, удовлетворятся. Только это зависит не от них. Это зависит от того, что им наговорит наш командир.

– Их было всего двое. – Гонсер присел на металлическую рамку рюкзака. Глаза у него блестели, непонятно, то ли от температуры, то ли в них отражался лунный свет. – Всего двое. Они пришли пешком. Машину, наверно, где-то оставили, чтобы шума не наделать. Всего двое…

– Какое-то время это у них займет. Но в машине у них есть радио. Так что их будет и десять, и двадцать. На ноги поднимут всех мусоров воеводства. И погранохрану тоже. – Василь говорил страшно медленно, точно сам удивлялся собственным словам. Говорил тихо, и, в сущности, в конце каждой фразы можно было ставить вопросительный знак. – Ничего другого сделать мы не можем. Пошли, – закончил он с беспомощной решительностью. Возможно, вспомнил, что теперь он фактически является нашим предводителем.

Мы двинулись дальше, сперва торопливо, но вскоре дала знать усталость, и мы просто переставляли ноги, спотыкаясь на ровном месте, чувствуя, как каменеют мышцы, словно холод и усилия всех этих дней были некой реальной, вредоносной субстанцией, которая всасывается в жилы, а теперь студенеет, сгущается и собирается превратить нас в неподвижные скрипящие фигуры, остановленные посреди леса во время бессмысленного пути. А со временем происходило нечто странное. Тот миг, когда Костек подполз к нам с Бандурко и велел идти с ним, а потом уже в нашей комнате сообщил, что в приюте мусора, казался мне таким же отдаленным, как начало нашей эскапады, и к тому же каким-то никчемным эпизодом из разряда всех тех говенных, случайных и никчемушных сцен, из каких и слагается жизнь. Я шел. И мне было совершенно наплевать, придем мы куда-нибудь или нет. Всегда куда-нибудь приходишь. Я не задавал Василю вопросов. Не хотел ставить его в неловкое положение. Я знал, что ребята в приюте ничем не могут нам помочь, оберечь нас, даже если б хотели. Ведь эта пришлая компания видела нас, всех пятерых. Вопрос нескольких часов – может, нас догонят на рассвете, а может, в полдень. И Гонсер это знал, и Бандурко. И я был им благодарен за то, что они ничего не говорят и делают то, что только и можно в этой ситуации, – рвать когти, бежать, пока тебя не изловят. Звериный инстинкт, и именно поэтому, наверно, осмысленный.

Пошло немножко вниз, видно, перевальчик какой-нибудь, а потом опять в гору, и дорога все время была хорошая, вот только мы все хуже. Гонсер отставал теперь постоянно, и нам приходилось останавливаться, ждать, пока он, дыша с хрипами и свистом, догонит нас. Не говоря ни слова, мы двигались дальше, а метров через двести опять то же самое; иногда мы даже не видели, плетется ли он еще за нами. Минутная остановка, и мы ощущали, как стужа находит лазейки в одежде, как проскальзывает в рукава, ползет по спине, как коченеет даже кожа на голове под шапкой. Луна порошила металлической пылью, а на перевале было так светло, что мы видели слева и справа две длинные долины, деревья, заросли кустов, черные и белые пятна пейзажа и ни одного огонька, совершенная пустыня. Мы были одни в мире. Странное чувство. Но потом сразу мы вновь вошли в лес, пустота сконденсировалась, окутала нас, и головокружение прошло. Было уже почти три часа. Луна явно достигла зенита и скатывалась к западу. А мне все казалось, что по какой-то абсурдной аналогии мороз сейчас ослабнет, что серебряная полированная противоположность солнца порождает пронизывающий этот холод, и я ждал, когда она исчезнет, скроется за какой-нибудь горой, и дышать сразу станет легче, во всяком случае не этими ослепляющими, оседающими на бровях клубами пара.

Василь остановился и ждал. Но когда я дошел до него, оказалось, что дожидается он Гонсера, о существовании которого я на какое-то время забыл. Мы оба смотрели, как черная фигура ошеломляюще медленно поднимается по пологому склону. Он все еще находился среди открытого пространства. Может даже, Гонсер и не поднимался, может, просто стоял.

Нам не хотелось спускаться вниз и потом опять переть наверх. И мы ждали. Это тоже было милосердное деяние. Но милосердия мне хватило только на Гонсера, потому что в конце концов я задал Василю вопрос:

– Куда мы идем?

Он какое-то время молчал, а потом ответил спокойно и исчерпывающе:

– Теперь уже никуда.

– Славное местечко, – бросил я.

– Да.

Мы еще постояли. Гонсер не двигался. Он оставался на том же самом месте. Выглядел он как одинокий куст.

– Надо, наверно, пойти к нему?

– Наверно, да, – ответил Василь, но я чувствовал, что он не уверен в правильности своих слов.


Гонсер стоял на коленях в снегу. Мы приближались к нему, и с каждым шагом все медленней, словно подкрадываясь. Василь присел рядом с ним и потряс за плечо:

– Гонсер, Гонсер, что с тобой?

Он бесконечно медленно поднял веки. На нас смотрели белые отвратительные бельма без зрачков. Иней, осевший на шапке и шарфе, обрамлял его лицо кокетливой каемкой белого пуха, прямо как будто он был мехом, а Гонсер десятилетней девочкой. Василь снова тряхнул его:

– Гонсер!

Обнаружились зрачки. Они выплыли из-под век, но смотрели в ту точку, на которую направила их инертность и тяжесть глазных яблок.

– Вставай, замерзнешь!

Я тоже начал трясти его за другое плечо, пытался поставить на ноги, но он казался неподъемным. Вся его тяжесть стекла вниз и застыла в вонзившихся в снег коленях.

– Вставай, гад! – заорал Бандурко во все горло, а потом ударил его по лицу.

Голова Гонсера покачнулась и опала на грудь. Почти сразу же он поднял ее и поискал нас взглядом.

– Нет, ребята… нет… – умоляюще произнес он сонливым голосом. – Зачем…

Василь снова приложил ему.

– Ну хорошо, хорошо… Только оставьте меня, не бейте.

– Дурак!

– Да успокойся ты, – попытался образумить я Василя, но что-то в нем, похоже, соскочило, и недавнее «наверно» пропало без следа.

– Слушай, – горячечно заговорил он, – придется волочь этот труп на горбу. Видишь, – он указал на долину справа, – это бывшая деревня, ее сожгли чуть ли не сразу после войны, там почти ничего не осталось, а вон в той стороне разрушенная церковь. В прошлом году, когда я там был, она еще стояла. Надо его куда-то притащить и отогреть. Тут не больше двух километров и все время под гору.

Когда мы забрасывали его руки себе на плечи, он что-то бормотал, но не сопротивлялся. Как-то у нас получалось продвигаться. Действительно было под гору. Временами Гонсер сам переставлял ноги, но большую часть времени мы его волокли, останавливаясь через каждые полета метров. И наземь не опускали. Второй раз этот мешок мы бы не подняли. Мы плелись наискось по склону, чтобы достичь дна долины где-нибудь посередине, потому что церковь должна была стоять как раз там. Опять стало жарко. Василь упал один раз, я два. Это был поистине крестный путь, вот только для креста Гонсер был дрябловат. Луна висела над самой гранью леса, и было поистине чудом, что Бандурко сумел увидеть черный покосившийся силуэт колокольни, прежде чем наступила темнота. Мы пошли прямиком под гору и в последних лучах луны увидели черные кресты на кладбище рядом с церковью. Мы проволокли наш мешок через заросли терновника, что-то хлестнуло меня по лицу, двери не было, зияющий провал, а за ним темнота, мы спотыкались о какой-то хлам, и Василь чиркнул зажигалкой, чтобы найти вход в неф. Одна створка дверей висела на петлях. Мы за руки перетащили нашего друга через высокий порог и почувствовали под ногами твердую, утрамбованную землю. Василь спросил, есть ли у меня какая-нибудь бумага. Я вытащил из кармана рюкзака купленную в Гардлице карту и протянул ему, но он вышел с зажигалкой в сени, гремел там, что-то ломал и возвратился, надо думать, с досками, которые он разламывал сперва каблуком на земле, потом щепал руками, и только после этого взял У меня карту, смял и поджег. При свете занявшегося огонька я увидел, что он стоит на коленях и осторожно подкладывает в огонь мелкие щепочки. В конце концов пламя охватило трухлявую древесину.

Гонсер сидел на земле вытянув ноги и тер глаза. Когда огню уже не грозило погаснуть, Василь вышел в сени за очередной порцией дров. Он принес целую охапку досок, ломал их руками и устанавливал по-харцеровски пирамидкой. Все это он проделывал молча. Конструкция получилась точная и симметричная. Закончив, он переместился к нашему замерзшему другу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю. Жарко, холодно, даже не знаю, и слабость.

– Подвигай ступнями. Чувствуешь пальцы?

– Вроде да. Не могу сказать. Ноги болят.

Василь развязал Гонсеру ботинки и придвинул ступни к огню. Вытащил из рюкзаков спальники и закутал его, а под зад подсунул ком кальсон и свитеров. Мы присели вокруг костра. Я чувствовал на лице тепло, но его прикосновение было похоже на прикосновение мороза. Тьма отступала. Красные языки света то здесь, то там лизали стены, являя облезшие платы тонкой штукатурки, под которой видны были бревна. Возле стен еще сохранялись остатки прогнившего пола. Целым осталось только возвышение пресвитерия, закрытое с нашей стороны скелетом иконостаса. На нескольких колоннах сохранились следы золочения, но резьба крошилась, как песочное печенье. Прямоугольники, оставшиеся от вырванных икон, смотрели на нас, как окна сожженного дома. Но в двух окнах, расположенных, правда, на двухметровой высоте, сохранилось большинство небольших квадратных стекол. На потолке, высоко над нашими головами, маячили, окутанные дымом и тьмой, какие-то фигуры.

Я обшарил карманы, но сигарет не обнаружил. Василь подал мне пачку. Я взял сигарету. Она была влажная. Я поднес ее к огню и поворачивал в пальцах, пока она не обрела твердую, шуршащую консистенцию.

– Откуда у тебя «Популярные»? – поинтересовался я.

– Не знаю.

У сигареты был приятный острый вкус. Темный табак, без фильтра. Я сделал несколько затяжек и протянул сигарету Гонсеру. Он курил, глядя в огонь. У него было красное лицо. Он курил, пока охнарик не обжег ему пальцы. Гонсер поплотней закутался и оперся подбородком о колени. Василь снова вышел с зажигалкой в сени.

– У меня вроде есть фонарь, – сказал я, но Василь не вернулся, а стал бросать ломаные доски; он без труда откуда-то отрывал их и швырял одну за другой, пока не набралась порядочная куча. Только тогда он вернулся, подбросил в огонь, из кучи выбрал одну доску подлинней и пошире и положил в качестве сиденья. Я расстегнул молнию на куртке. Шарфа у меня не оказалось. Должно быть, я потерял его, а может, оставил там. Гонсер склонился набок. Глаза у него были закрыты.

– Давай фонарь, – сказал Василь.

Он опять вышел в свое дровяное эльдорадо и возвратился с двумя широченными досками. Они были синего цвета с желтой полосой по краю.

– Ему надо поспать. – Бандурко положил эти доски около огня, и мы, преодолев сопротивление Гонсера, упаковали его в два спальных мешка. Под голову ему мы положили кальсоны и ботинки. Свитер Василь надел на себя. Под курткой у него была только рубашка.

– А мы будем бодрствовать, – объявил он.

– Зачем? Чтобы нас не взяли во сне?

– Успокойся. Кому-то нужно подбрасывать дрова в костер. Если хочешь, спи. Мне чего-то неохота.

– Мне тоже. Посижу с тобой. – И мы тихонько засмеялись.

– Посиди, – ответил он.

– Жизнь или смерть, comandante,[33] так ведь?

– Si, senor. Vida о muerte.[34] И мы опять рассмеялись.

– Боишься?

Он протянул мне сигарету.

– Теперь уже нет. Наверно, нет. – Василь поднес мне тлеющую щепку. – Теперь уже, наверно, нет. Там наверху еще боялся. Боялся, что нужно будет еще что-то делать. А сейчас… Нужно только подбрасывать дровишки в огонь. Через два часа начнет светать. Знаешь, у меня в рюкзаке есть немножко кофе.

29

Я снял часы с руки и сунул в карман брюк. Пусть у меня в теле тикает, подумал я. Пусть тикает вместе с этими мстительными часами, которыми кто-то усладил нашу жизнь, наверное, для того, чтобы у нас чердак не поехал. Мне не хотелось ежеминутно взглядывать на циферблат, на эти жалкие крохи, клочки окружности, соединяющие дурацкие и случайные события в видимость осмысленной цепи, которая сковывает нас, и вот, не успеешь оглянуться, как ты превращаешься в цепного дворового кабысдоха. Неужто Василь первым это открыл? Уже давно, когда мы еще предавались ничтожным и изнурительным развлечениям? И теперь выразил это словами: «Боялся, что надо будет еще что-то делать».


У него было время на осмысление всего этого в процессе долгих хождений туда-сюда по анфиладе своей квартиры, хождений между зеленым, безмятежным хаосом парка на востоке и далекой линией центра города, где немногочисленные высотки выглядели как печные трубы, торчащие на пепелище, – такой вид открывался из окна, выходящего на запад. Мерный скрип паркета прекращался там, где пол был накрыт ковром или циновкой из каких-нибудь экзотических волокон. У него становилось все больше времени, меж тем как у нас все меньше. Возможно, то огромное количество секунд, замкнутое в большой квартире, в кубатуре помещений, заинтересовало Василя до такой степени, что он начал исследовать его свойства, а может, он занялся этим со скуки или из отвращения. Ведь они непрерывно терлись об его тело, прикасались к ладоням, волосам, и не было никакой возможности избавиться от этого. Эти секунды были в кухне, клубы пара, поднимающиеся над ванной, не могли ни поглотить их, ни уничтожить, разве что смешивались с ними, делая их еще осязаемей. Масса времени. Так что ни водяному пару, ни звукам музыки из серебристого «филипса», стоящего в восточной комнате, не удавалось справиться с материальностью часов, дней, а потом и лет.

Комната, прихожая, вторая комната, в одну сторону, в другую, по пути он проходил мимо дверей кухни, ванной, еще одной комнаты.

– Я так часами хожу, – как-то признался он мне. – Получаю удовольствие. Знаешь, эти два вида из окон так здорово отличаются. Как будто путешествие совершил.

Мы сидели в комнате со стороны парка, то есть сидел я, а он стоял – босиком, в длинной, почти до колен рубашке, опершись задом о подоконник. Крутилась какая-то пластинка, она уже давно кончилась, но автостоп был испорчен. Мы курили, дым улетал в раскрытое окно, и было нам по тридцать лет. Начинался вечер. В прихожей зазвонил телефон. Василь пошел взять трубку, а потом я слышал, как он с аппаратом идет в другую комнату, ту, западную, и закрывает за собой дверь. Когда он вернулся, уже почти стемнело.

– Пошли куда-нибудь, – предложил я. – У меня есть немного башлей.

Он несколько секунд молчал, словно сомневался или придумывал какую-нибудь отговорку, но в конце концов просто сказал, что сегодня не может. Так он защищал свой хрупкий мирок, созданный в пустоте, что оставалась после наших уходов. Робко защищал, чтобы иметь что-то свое, чтобы этой защитой вдохнуть в него жизнь. Маленький мыльный пузырь, который он прикрывал грудью.

А у меня был скверный день, и мне нужна была чья-то компания.

– А перенести ты это свое дело не можешь? – спросил я.

– Нет, – ответил он, а потом, после долгой паузы, когда отзвучала тяжелая тишина, наступившая после этого «нет», тишина, так внезапно материализовавшаяся, уже не столь жестко произнес: – Слишком многое я уже переносил. Может, теперь ты что-нибудь перенесешь.

Я медленно спускался по лестнице. Ступенька за ступенькой. Внизу, уже открыв тяжелую железную дверь, я столкнулся с молодым парнем. Он взглянул на меня, мгновенно опустил глаза и мелкими, быстрыми шажками стал подниматься наверх. А я шел по узкой пустой улице. И вдруг подумал, что время – это пустота, но в то же время и разновидность материи. Город был другой версией квартиры Василя. Версией ничуть не лучше и не хуже.

Я прошел по переходу и двинулся по Бельведерской. В забегаловке у подножия Морского Ока я выпил самого дешевого бренди и, ощущая еще на языке его вкус, стал подниматься по темному парку наверх. Шел без всякой цели, так мне по крайней мере казалось. Навстречу мне катился какой-то бухой. Он что-то хотел мне поведать, однако ноги сами понесли его вниз по аллее. «Хайнекеновская» пивная сияла в зарослях, как «Титаник» среди водорослей. Я вышел на Пулавскую. Толпа чуть лизнула меня, потому что я сразу нырнул на улицу Мадалиньского. Без всякой цели я оказался около дома Гонсера. В мансарде света в окнах не было. Гонсер с женой были в Швеции. Только, в отличие от Регресса, они туда поехали не за золотом Лапландии. Они там зарабатывали деньги каким-то безопасным и эффективным способом. Я даже представления не имел каким. Не видел я их очень давно. Я тоже зарабатывал деньги, поскольку другого занятия найти для себя не смог. Я подумал, что так же бесцельно я мог бы сесть в автобус или такси, поехать на другой берег реки и посмотреть на собственные окна. Свет в них горел, но это не имело никакого значения. Там я тоже мог бы спокойно покуривать сигарету, прохаживаясь по тротуару – пять шагов в одну сторону, пять в другую. Но я этого не сделал. Я знал, что уж это-то от меня никуда не убежит.

Без всякой цели я свернул на аллею Независимости и так же бесцельно на Раковецкую, чтобы опять выйти на Пулавскую и проскользнуть на Маршалковскую, где толпа мне никогда не мешала. В МДМ я заглотнул сто грамм «старки» и пошел дальше. В окнах у Малыша свет горел. Но я не вошел ни на загаженную лестничную клетку, ни в лифт, который всегда ходил вверх и вниз, но на промежуточных этажах никогда не останавливался. Не хотелось. Я терпеть не мог курить в ванной и не выносил нервные проходы через комнату и бросаемые в воздух фразы типа «Не забудь, тебе завтра рано вставать». Впрочем, я даже не знал, дома ли Малыш, а звонить в квартиру, где хозяева отключают телефон, считал занятием совершенно бессмысленным.

Люди вокруг что-то беспрерывно покупали и продавали. В подземном переходе одни умирали, а другие спешили домой. Я вышел у гостиницы. Таксисты стояли, облокотясь на машины, и нервно зыркали по сторонам. Я углубился в аллеи Уяздовские. За улицей Кручей толпа чуток поредела, а за Новым Святом было уже почти безлюдно. Здание ЦК сияло ослепительной белизной, как арьергард света, потому что дальше была уже только ночь, ночь – вплоть до другого берега реки. Ряд огней на мосту Понятовского напоминал молнию, которую кто-то застегнул на черно-синем небосводе. Всходя на мост, я миновал квадратную башню. Узкий тротуар был идеально прям. Вода отливала маслянистой чернотой. Сломя голову неслись машины. Мне вспомнилась песенка «Не для меня автомобили и разноцветные огни» – единственная, которую я слышал от мамы, когда она еще была молодой. А может, я ее слышал по радио? На середине моста я остановился. Посмотрел на юг. Стальные перила дрожали. Визг машин, грохот трамваев, смешанные с темнотой и ртутным светом, образовывали огромный геометрически совершенный купол, наивысшая точка которого находилась в кебе как раз над моей головой. Я глянул налево, направо. Нигде ни живой души. Сероватая лента тротуара все сужалась и сужалась, превращаясь в тонкую линию и истаивая у обоих концов моста. Я оторвал ладони от перил и пошел дальше. Первых людей я увидел на Рондо. Я задумался, как пойти – парком или по Вашингтона. Выбрал улицу, потому что у Мендзынародовой имелась маленькая распивочная, где можно было глотнуть на ходу. Я выпил там полета румынского бренди. У него был странный травяной вкус. Потом наискось перешел через улицу и пошел краем парка, по его периферии с молодыми деревьями и широкими газонами. Отыскал доску, переброшенную через канаву, и вышел на улицу Станислава Августа, а потом у паркинга на Гроховскую. Из «Кобры» как раз кто-то выходил, и я, пропустив их, проскользнул внутрь, вызвал блондинку барменшу и попросил у нее «Столичной».

На Гроховской только редкие прохожие. «Шестерка» ехала на Гоцлавек. Улица была залита мутным розоватым светом. Искры от трамвая вспыхивали, как ракеты. Возле «Мулатки» совещались двое пьяных. Потом они отправились в угловой магазин, где всегда имелось плодово-выгодное. Я свернул на Подскарбиньскую. Кинотеатр стоял пустой и темный, точь-в-точь как сквер по другую сторону улицы. Я замедлил ход. На третьем этаже за зелеными шторами горел свет. Я достал сигарету. В спичечной коробке пусто. Я постоял с минуту, крутя в пальцах последнюю обгоревшую спичку. Вернулся на Гроховскую. На автобусной остановке испуганная женщина долго рылась в сумочке, прежде чем отыскала зажигалку. Тут как раз подъехал автобус, и я едва успел мазнуть огоньком по сигарете. Я двинул в сторону Вятрачной. Под опорами был автомат. И он оказался действующий. Жетон дал мне старик, как раз закончивший разговор. Я набрал номер Василя. Он долго не поднимал трубку.

– Слушай, я могу к тебе зайти? – спросил я.

– Сейчас?

Я едва слышал его.

– Да. Я мог бы подъехать через час. По пути что-нибудь куплю. – Мимо кто-то проходил. Маленькая собачонка с визгом рванулась в мою сторону. Поводок дернул ее назад. – Повтори. Ничего не слышно. Тут шавок какой-то…

– Знаешь… сегодня нет. Мне очень жаль, извини.

Я подождал, пока он положит трубку. Он, видимо, тоже ждал, когда положу я, и затянулось это надолго.

М-да, время и впрямь пустота, но заодно и один из видов материи.

Не думаю, чтобы урок, который я получил в тот вечер, был задуман и подготовлен им. Он никогда не действовал преднамеренно, а уж желание ранить кого-то вообще было чуждо ему. Это его ранили, и, наверное, в таких случаях он страдал куда сильней, чем я в тот пустой, занюханный вечер. Василь сидел в своем поспешно сложенном из крох мирке и знал, насколько он хрупкий и ненастоящий, этот его мирок, потому что он представляет собой только лишь подобие, далекое, печальное отражение наших миров, безнадежных строений страха и отвержения.

Несколько часов моих блужданий. Какая же в них была тяжесть в сравнении с его бесконечной ходьбой по пустым комнатам, куда никто не заходил, а телефон повторял перевернутую версию нашего вечернего разговора. Часы, жертвовавшиеся от случая к случаю, минуты, в которые наши головы все равно были заняты чем-то совсем другим, той кажущейся множественностью миров, что неизменно проявляется в каждодневном совершении скучных действий, признаваемых необходимыми, обязательными для жизни, даже для спасения. До чего же мягким был щит, которым он пытался заслониться! Мягким и в то же время благородным по сравнению с нашей банальной скорлупой, в которой мы кишели, точно черви. Против нашей жизни, тупой и не задающей вопросов, он устанавливал слабые заграждения. Эти мальчишки, приходящие в сумерки и убегающие поутру, чтобы оставить его в двойной пустоте: полная пепельница, пустые бутылки из-под красного вина, проигрыватель с испорченным автостопом и стук адаптера на последней бороздке, где записана уже только тишина.

– Василь, а чего ты больше не играешь? – спросил я его как-то.

– Уже не получается, – равнодушно ответил он. Через миг я пожалел, что задал этот вопрос, потому как переставать играть он стал уже очень давно: постепенное это переставание началось, когда мы в первый раз вошли по дорожке, обсаженной серебристыми елями, в его дом. А потом каждый наш приход прерывал музыку, как вторжение шпаны прерывает бал.

Музыка стихала, отдалялась, фортепьяно превращалось в какую-то нелепую, ни к чему не пригодную мебель: даже дурацкий стакан не поставить, на полировке сразу остаются следы. А потом мы уже и на это не обращали внимания. Особенно когда умерла его мать. «Будет где устраивать гулянки, да?» Тогда-то ему и удалось все связать заново. В сущности, все еще раз начиналось заново. Время на чуть-чуть вернулось назад. Забавы наши стали несколько более изнурительными, но в каком-то смысле мы вторично в первый раз вошли в его второй дом. Только он находился несколько дальше. Трамвай, автобус, но мы ведь росли, а город, соответственно, сжимался, так что проблем никаких.

Каким чудом все это удавалось? Каким чудом мы не загнулись от алкоголя, курева и бессонницы, когда, закончив все эти сраные школы, устраивали там в трех комнатах лагерь на целые недели и месяцы? Однако наши тела все выдерживали и хотели еще. Василь прохаживался по этому побоищу как благодушный властитель и с восторгом смотрел на наше бессилие, неизменно удерживающее нас возле него. Мы выходили, приходили, временами кто-то из нас пытался установить контакт с действительностью, склонялся под материнским отчаянием, искал работу, находил, а потом бросал. Да, это была единственная в мире рабочая общага с фортепьяно в центре. Гонсер клеил афиши. Малыш мыл окна, я был курьером – самые что ни есть романтические занятия, и ни у кого мысли даже не возникало пойти по стопам отцов. Впрочем, не помню, может, это я мыл окна, а Гонсер был курьером. Да какая разница, если, кроме того, мы еще убирали вагоны, снимали по квартирам показания счетчиков, вкалывали на строительстве частных домов и костелов, ездили в качестве экспедиторов с мешками сахара и риса, и все это по месяцу, по два, причем каждый из нас кружил между собственным домом, Василем и остальным миром, все время в движении, не подстрелить, не выследить, этакие невидимые, неуловимые жаждущие души и неизносимые тела. Иногда кто-то из нас пропадал надолго, потому что в мире было полно Гжанек, серьезных и не очень серьезных, и некоторых нам даже удавалось заманить в каш лагерь, но, как правило, им не нравилась тамошняя атмосфера, а может, обескураживало то обстоятельство, что они оказывались в меньшинстве, то есть одна против всех. Ведь мы отправлялись на охоту поодиночке, по очереди, никогда не исчезали все втроем, и если исчезал один, то остальных связывал союз презрения и ревности.

Как все это сплеталось? Как стоцветная ткань небывалой стойкости. Основа и уток, случайность и хаос. И казалось, только он, Василь, является единственным постоянным элементом. Он нерушимо пребывает в средоточии сумбура и удерживает его в равновесии. Возможно, так и было, возможно, без него мы разлетелись бы, пропали в чуждом и враждебном хаосе. Он был, просто-напросто был. По сути, он не выходил из дому. А если делал это, то крайне неохотно, словно предчувствовал всю коварность и все западни мира. Он закончил лицей и вычеркнул действительность. Стер ее, как ластиком. Невероятно, но у него не было никаких дел. Но так оно и было. Иногда он ездил к тетке в Краков, что-то врал ей и вытягивал небольшие деньга, в которых в общем-то не нуждался, потому что мать каким-то образом обеспечила его. Привозил их, а заодно и рассказы о сумасшедшей старухе, которая разговаривала с портретом Маршала,[35] а 1 мая и 22 июля[36] опускала на окнах черные шторы.

Иногда мы силой вытаскивали его в город, в ночь, в неразбериху и хаос событий, которые, пока они длились, обладали силой наркотика. Однако он противился, точно боялся пространства, в котором передвигаются совершенно чуждые люди. Так же было, когда мы приглашали старых, но не его приятелей. Кто бы это ни был, Майер, Регресс, Василь деревенел, как кот, которого обнюхивает собака, и задавал вопросы вроде: «Что будете пить, чай или кофе?» Мы уходили, и Урия, помню, сказал: «Хата клевая, только вот Василю бы чуть расслабиться». Мы молчали, и получалось так, будто мы просто снимаем хату по необходимости вместе с ее содержимым.

А Василь оставался и ждал, когда мы вернемся – сегодня, завтра, через три дня или вообще никогда.


Над поставленной на угли кружкой поднимался пар, но вода не хотела закипать. Я всыпал кофе и помешивал, ожидая, что в конце концов он, может, осядет на дно. Гонсер вроде бы спал. Он постанывал, из спальников доносилось какое-то бормотание. Время от времени я поворачивался к огню задом, потому что чувствовал, как по спине ползет мороз. Короче, вертелся, как грешник на вертеле. Если бы не сорванные двери, было бы немножко теплей. Прямо как в том сибирском анекдоте, где человек встает и радостно потирает руки, потому что всего минус двадцать пять. А может, это вовсе и не анекдот? Впрочем, в чем там соль, я вспомнить не сумел. Но под высоким сводом дым хотя бы не ел глаза. На потолке, напоминающем внутренность пирамиды, мне удалось различить человеческие фигуры. Наш праотец Адам лежал, опершись на локоть, а другой рукой указывал наверх, куда-то в темноту, которая, очевидно, была и небом, и Создателем. От живого, переменчивого света пламени его тело, казалось, шевелится, рука то поднимается, то опадает, словно праотец наш отталкивает от себя теснящие его небеса или спрашивает: «Что я сделал Тебе, что Ты сотворил меня?» – словно уже после первого вздоха он затеял тяжбу с Богом, предчувствуя, как все закончится. Нагое его тело то становилось какого-то неопределенного бурого цвета, а то вдруг истекало мерцающей краснотой, казалось живым, жарким и кровоточащим. Глина выгорала в огне, но огонь, вместо того чтобы придать ей твердость, добывал все, что было беззащитного и чувственного.

Когда спина немножко оттаяла, я повернулся лицом к костру. И сейчас, задрав голову, мог видеть Каина и Авеля. Между ними маячила какая-то нечеткая форма, должно быть столб дыма, поднимающегося к небу. В этой тьме они ничем не отличались. Собственно говоря, история ведь могла пойти совершенно по-другому.

Василь поддерживал огонь. Делал он это неспешно, выбирал место для каждой щепки, для каждого трухлявого кусочка дерева. Укладывал он их в соответствии с каким-то сложным планом. Когда что-то сдвигалось, поправлял, наводил порядок, никаких отступлений от проекта. Досочка рядом с досочкой, потом крест-накрест, и вот возникало что-то наподобие колодца или башни. После этого он выбирал куски подлинней, опирая их наискось на верхнюю часть строения так, чтобы все оказалось замкнуто внутри шатра или пирамиды. Конструкция существовала несколько минут, огонь разъедал ее со всех сторон, и в конце концов все превращалось в кучу красных и чернеющих угольков. Тогда работа начиналась сызнова. Василь выравнивал пепелище, делал его верхушку плоской и скова выкладывал эту свою Вавилонскую башню, хотя скорей она напоминала какую-то огненную клепсидру, бессмысленность которой должна была покончить со временем, уничтожить его, оставить в дураках.

– Помнишь «Волчье эхо»? – спросил я его.

Он поднял на меня взгляд. В слезящихся глазах отражались красные отблески. Краешки нижних век там, где собираются слезы, блестели.

– Что ты сказал?

– Я спросил, помнишь ли ты «Волчье эхо», кино такое.

– Ясное дело, помню.

– А помнишь, как Бруно Оя сидит с Кареловой в разрушенной церкви?

– Еще бы не помнить! – Он на секунду задумался. – Но там это было летом. Да, летом.

– И в соответствии с названием выли волки.

– А это уже глупость. Волки должны выть зимой. Летом их вой не впечатляет.

– Не впечатляет, – согласился я. – А помнишь, какой пистолет был у Ои, то есть у Слотвины?

Он наморщил лоб, сдвинул шапку на затылок, потом вернул назад, смял ее в кулаке на макушке и зацокал языком:

– Погоди, погоди, сейчас вспомню… сейчас. Точно такой же, как у Янека из «Трех танкистов». Маузер. Крайне революционное оружие. В русских вестернах у всех комиссаров были кожаные куртки и такие пушки.

– Или наганы. С барабанами. А как звали Перепечко? Быстро!

– Альдек Пивко!

– А какой национальности был герой Рышарда Петруского? Три секунды…

– Украинец! Жестокий. Злобный и к тому же трус.

– Три очка. А почему они хотели свалить в Щецин? Ну?

– Потому что туда было дальше всего.

– А что там было самое страшное? Тут у тебя есть время подумать.

– Да что там могло быть страшного? Ведь это же комедия. Нет, постой, постой… Помнишь, как Оя гоняется за этим злодеем в бункере? Дым, все горит, а на дне шахты лежит тело его друга.

– Ну да.

– В шахте ничего не видно, и потому было как-то так… брр… А потом еще эта морда в противогазе. До сих пор ее помню. И еще тот, в полосатой рубашке. Жуткая была рожа.

– А мне нравилось, когда Ою били резиновым шлангом. Красивый был звук.

Кофе заварился непонятно когда. Я сунул палочку в ручку кружки и вытащил ее из огня. В ней было полно пепла, каких-то крошек и угольков от строения, что возводил Василь. Гонсер зашевелился в своем забытьи. Свернулся клубочком.

– Может, чуток передвинем его? – предложил я. – Как бы спальник не затлел.

– Оставь. Пусть спит.

Бандурко встал, выискал кусок доски и принялся отодвигать угли от желто-фиолетового кокона.

– Пусть спит. Пусть хотя бы выспится.

– Играем дальше? – спросил я.

– Как сдвинешься с места, сразу жутко холодно.

– Это потому что дверей нет. Были бы, так нагрелось бы.

– Через проем дым выходит.

Я пытался пить кофе. Жуткий это был кофе. В нем не хватало только ржавых гвоздей. Зато он приятно обжигал ладони и губы. Я разгрызал частички пепла. Вкус у них был мягкий и скользкий.

– Я все думаю, где в мире сейчас начинает светать. С какой стороны надвигается свет. Наверно, с востока, да? В Москве уже точно рассвет.

– Знаешь, Василь, понятия не имею.

30

Да. Рассвет двигался в нашу сторону. Полз. Я смог себе представить большую карту или глобус, по которому перемещается граница света и тьмы. Как бритва, снимающая пену со щеки. Она открывает очередные меридианы, города, деревни и отдельных людей, занятых ничтожными своими делишками, любовью или просто блужданиями в темноте, врасплох захватывает их на полушаге, внезапно и без предупреждения. Одни радуются, а другие укрываются в своих норах либо догоняют убегающую черноту, чтобы укрыться в ней еще хотя бы на полмига. Географичка демонстрировала нам это с помощью глобуса и лампы с гибким металлическим кронштейном. Кажется, она даже окна закрывала. Я и думать не думал, что когда-нибудь еще увижу этот опыт так явственно. День действительно был тонкой границей, лезвием, движущимся в нашу сторону. Это лезвие должно состругать с нас все, что было до той поры. Выбрить, в точности как бритва, до какой уж не знаю кожи. Так что не мог я избавиться от всех тех градов и весей, через которые проходила метла, выметающая мрак. Воры торопливо набивали мешки, убийцы бросали стынущие тела. Я видел дрожь под миллионами одеял, слышал стук сердец людей, встающих ранней ранью на работу, раздраженных или ожесточенных, лелеявших одинаковую надежду, что на сей раз это не произойдет, ночь будет длиться и длиться, что-то испортится в небесном механизме. Ужас темноты, наливающейся синевой, печать однообразия, повторяемости и всеобщего помешательства. Шарканье отцовских шлепанцев, звуки в ванной, такой холодной, нечеловеческой и белой, в те минуты, когда из окон уже уходила чернота и на стекла ложилась синева, самый ледяной цвет из всех возможных.

И однако же не было в этом ни однообразия, ни повторяемости, потому что не существовало никакой последовательности дней, день был один и тот же; просто белое это лезвие неизменно снимало кожуру с земли, с той же самой земли под тем же самым солнцем. Как кожуру с яблока. Да. Какие-то незримые слои отпадали и уносились в космическую пустоту. Очередные оболочки того же самого дня, тех же самых суток. Выходит, и мы не менялись с сотворения света? И пение петуха за той и за следующей горою было тем самым пением петуха, которое слышал Петр? А мой страх? Не был ли он родичем того страха и нежелания, когда надо вставать, входить в ванную, где еще чувствовался запах отцовского крема для бритья, а на стенках раковины я находил капельки белой пены с черными вкрапленьицами сбритой щетины, да, когда надо было входить в этот холод, а потом в ледяную реальность утра, повторяющую все былые реальности и предвещающую все грядущие во веки веков?

Это всего лишь отвращение к жизни. К смерти, подаваемой по ложечке, как молочная кашка, которую впихивают сопротивляющемуся малышу. Немножко неудобно, и только. Немножко противно.

Мелочное, отвратительное чувство. В Казани, наверное, уже совсем светло. Молочная кашка, подумал я.

Василь снова вернулся к своей Вавилонской башне. Может, он хотел заняться пространством? Все-таки оно более осязаемо, и его как-то можно подчинить себе. Можно прыгнуть с высоты и разбиться. Можно засунуть себе в сраку гранату и распространиться. Я тоже пытался к чему-нибудь вернуться. Рядом с костром был рубчатый отпечаток подошвы, и он даже не думал таять. Я поглядывал на него. А он не уменьшался, не расплывался. И он радовал меня, как остановившиеся часы. Может, что-то все-таки остановилось. Мороз стал до того сильный, что сковал воздух, и он в свой черед стиснул в объятиях всю землю и, соединившись со стратосферой и дальше со всем космосом, обездвижил всю вселенную. И все стоит. Повторяет то, что уже было или просто пребывает в неподвижности. Я по-прежнему сижу. Василь все так же выстраивает свое сооружение, а люди, которые хотят нас поймать, все так же делают один и тот же шаг, как в телевизионном трюке с какого-то чемпионата по футболу, а когда температура еще понижается, отказываются и от этого единственного шага и ждут, как ледяные скульптуры, потепления. Вот только не мог я вынести собственных мыслей.

– Василь, поговорим? – предложил я.

– О фильмах? – Он не прерывал своего занятия. Только на миг задержал руку с очередной щепкой, чтобы взглянуть на меня.

– О чем угодно. Можно и о фильмах.

– Что-то мне ни один не приходит в голову. Вообще ничего не приходит. Дурацкое какое-то чувство. Никаких мыслей в голове. – А я и не прошу тебя думать. Мне хочется поговорить.

– Тоскливо, да? – Он положил кусок доски на только ему одному известное место, вытащил сигареты и перебросил мне одну. – Закури. Курево всегда помогает. Сокращает время, – иронически улыбнулся он, но улыбка тут же сползла у него с лица, превратившись то ли в растерянную, то ли в извиняющуюся гримасу.

– Время, – бездумно повторил я. – Сокращать время, удлинять время. Это можно? А если его вообще не существует?

– Кого?

– Времени.

Василь задел какой-то основной фрагмент конструкции, потому что все развалилось, рухнуло, как деревянная крыша горящего дома.

– Времени?

– Да. Если его вообще не существует?

Он прекратил возиться с дровами, уставился взглядом куда-то рядом с моей головой и сказал:

– Но в таком случае ничего не существует. Ничего не произошло. События остановились в самом начале…

– И ты никогда не рождался…

– И Рыжий Гришка не сломал мне ногу?

– Да, не сломал.

– И в ту ночь, помнишь, Гонсер не привел эту девушку. Которая блевала в ванной, а потом у меня пропали деньги. Помнишь, я не хотел играть, а она хотела голая танцевать на фортепьяно?

– Помню. Не было этого, Гонсер никого не приводил. Деньги…

– Да Бог с ними, с деньгами. Наверно, я где-нибудь их потерял или куда-нибудь засунул. И было-то их с гулькин хрен, но тогда мы сидели на полной мели.

– Василь, мы всегда сидели на мели. Насколько я помню, всегда.

– А помнишь то утро, рассвет, и мы после ночной пьянки едем в Секирки? Автобус ехал через деревню, весна, за заборами деревья в цвету. Было так рано, что, когда мы стояли у реки, высотки в Центре были еще черные, а потом где-то над Прагой взошло солнце, мы его еще не видели, а Центр уже весь горел золотом, прямо как будто настоящий пожар начался. Этого тоже не было?

– Нет.

– Жаль. Это было красиво. Вокруг темная зелень, темная вода, а на небе так светло. Это продолжалось всего несколько минут. Потом и у нас светило солнце. Все исчезло, а Малыш показал нам халупу, где жил последний настоящий барочник, добывавший речной песок. У него были две лодки и большой плашкоут, стоявший на якоре далеко от берега. А дом у него был жуткая развалюха. Какие-то будки, будочки, все заросшее, и петухи пели.

– Да, развалюха, потому что река несколько раз затопляла его, а переселиться за дамбу он не хотел.

– Столько всего, и напрасно, ни к чему. Знаешь, память у меня сейчас как-то буксует. Чего ни коснусь… Как будто действительно ничего не было. И того, как мы, когда жили еще там, у нас, забрались в товарняк, потому что он стоял у семафора. Мы хотели в Гданьск.

– И прикатили куда-то под Насельск. Поезд там так долго стоял, что нам даже надоело. Несколько часов. Может, он дальше и не шел.

– Контролер поймал нас в электричке. Уже стояла ночь. Состав почти пустой. Мы боялись удрать, хотя Малыш подговаривал.

– И этого тоже не было?

– Не было, Василь, не было.

Он укрыл лицо в ладонях и тер его, словно оно чесалось или словно он пытался пробудиться. Голос из-под ладоней доносился искаженный и глуховатый.

– Даже подумать страшно. Все зазря и могло не быть. Правда, мы никогда и не пытались, но, может, в этом был какой-то смысл… пробовал быть… У меня голова раскалывается. Не болит, а раскалывается от всего этого. Скажи, что мы делали в восьмидесятом?

– Как обычно. Ничего.

– В восемьдесят первом?

– То же.

– Втором?

– То же самое.

– В восемьдесят третьем Гонсер лежал в больнице. Мы лазили через забор, чтобы поговорить с ним. Он лежал на третьем этаже, так что приходилось кричать. И вечно приходил сторож и прогонял нас.

– А потом перестал, потому как мы поставили ему.

– Но потом он опять переставал нас узнавать, и нам опять приходилось его поить. А в конце мы в темноте натолкнулись на другого. Он сразу кинулся звонить мусорам. Абстинент или подшитый.

– Это Гонсер говорил, что он подшитый.

– Да. Мы-то не поверили в мусоров. И вдруг Гонсер крикнул из окна, что катит милицейская машина. Я там на заборе вывихнул ногу. – Василь открыл лицо и сощурившись смотрел на меня. Он наморщил лоб и, сам, видно, того не сознавая, прикусил нижнюю губу. Выглядело это так, будто он заставляет себя думать. – Так где же это все происходило, если мы в этом не участвовали, где?

– Может, у нас в головах, потому что иначе ведь можно со скуки загнуться.

– Но ведь все это мы могли устроить совсем по-другому, правда? Переставить или на что-то поменять. Этот твой приятель, Майер…

– Да, Майер.

– Он, может, не сошел бы с ума.

– Не исключено, что он вовсе не сошел с ума, что он чем-то занимается. Вполне возможно, он нормальный мужик и у него есть дети, машина.

– А у нас нет. Только у Гонсера. Хотя, наверно, теперь и у него нет. Посмотри, у него такой вид, будто он вот-вот должен родиться.

Или умереть, потому что лежал он до того неподвижно, что мы и забыли про его существование. Он выглядел как огромная свернувшаяся гусеница. Яркая большая гусеница. Василь склонился в мою сторону, и огонь освещал его лицо чуть снизу, превратив его в красную маску с черными глазницами. Он шепотом говорил:

– Слушай меня, внимательно слушай. Если все правда… ну, со временем, если правда, что его нет, то мы сейчас можем уйти отсюда. Вот так встанем, выйдем и пойдем. Понимаешь? Ничего не произойдет. Пойдем долиной до того места, где сливаются две речки, а потом налево, вдоль русла, еще три часа ходьбы, и мы выходим на шоссе, и кто-нибудь нас там обязательно подберет. Послушай…

Он говорил горячечно и торопливо. Наклонялся так далеко вперед, что пламя достигало его лица, но он не чувствовал ничего, никакого жара, словно его слова укрывали его прочным панцирем, отражающим все внешнее как несущественное и несуществующее.

– Всего три-четыре часа, и ты прав, нет ничего до того, и после того тоже не будет, потому что по какой причине все должно вдруг измениться? Все – мираж, да, мираж. Мы должны были о чем-то думать все эти годы, чтобы не подохнуть со скуки, ведь нельзя же жить в пустоте, невозможно, вот мы и думали, время заполняет пустоту, придает смысл событиям, без него мы, как животные, которые рождаются и подыхают такими же, как родились, а раз нет времени, раз времени нет, мы можем пойти, и ничего не произойдет, никто нас не задержит. Три, ну, может, четыре часа, и мы на шоссе. Зачем тут сидеть, надо двигаться, двигаться, нечего нам тут делать, мы тут замерзнем, все перемерзнем и ничего не дождемся, потому что ничего не произойдет. Чего сидеть, лучше встать и валить отсюда, говорю тебе, до слияния речек и налево, по дну долины дорога легкая, гладкая, как стол, не надо никуда лезть, никаких кустов. Ты же сам знаешь, снег неглубокий, разве что по щиколотку, а внизу подмерзший. Шу-шу-шу, и мы на месте. Я знаю эту дорогу. Там даже автобус ходит. Три-четыре часа, и уже вечером мы будем Бог знает где. Деньги у меня есть. Никакой разницы, здесь или там. Ты прав насчет времени. Я не мог понять, но меня уже давно это преследует. Как во сне: куда-то идешь и не приближаешься, все идет вместе с тобой. Послушай…

Он говорил уже каким-то свистящим шепотом. Воздух выходил из него и заодно нес слова, что-то наподобие молитвы, поспешной молитвы, какую читают, чтобы оберечься от зла, или перед смертью, чтобы успеть.

– Василь.

– Что?

– Перестань. Гонсер и десяти шагов не пройдет.

Он выпрямился. Красная маска пропала. Внезапно отдалившийся и куда более реальный, он смотрел на меня из полумрака.

– Гонсер? А при чем тут Гонсер? Без Гонсера. Я знаю, что не пройдет. Мы без Гонсера. Он спит. Его нет. Зачем ему мучиться? – Голос у него звучал удивленно, как будто я предложил какую-то несусветную глупость. – Пусть спит, пусть отсыпается. Я знаю, что ему не выдержать. Три, четыре часа форсированного марша. Гонсера мы оставим. Подбросим в огонь дров, много дров, чтобы он не замерз. И потом, не имеет значения, пойдет он или останется, ты же знаешь. Потому что все это не имеет значения. Мы можем сделать что угодно. Ведь если все так, как ты говоришь, а, наверно, так оно и есть, мы свободны, свободны и никому не нужны. Ни Гонсеру, ни тем и вообще никому, и теперь я это знаю, я и приехал сюда именно для того, чтобы убедиться в этом, потому что я не был уверен, но я думал, честное слово, думал и не мог найти ответа. Но теперь я знаю и поэтому говорю тебе: идем отсюда, увидишь, ничего не произойдет. Ни одна сволочь не спросит. Пока можно, давай попробуем. Ты прав, ничего не было, ничего не случилось. В головах у нас бродило, видения всякие…

– Ну так иди, – прервал я его, – иди один. Ты прав, ступай один. Ты прав, абсолютно безразлично. Что мы сделаем. Потому ступай. А мне просто неохота. Иди, Василь.

И тут я заметил, что весь он потемнел. Костер превратился в кучу красных углей, однако силуэт Василя не исчез в темноте, но стал более отчетливым, почти черным. Я поднял глаза. В окне посинело. Эта синева была еще темной, почти фиолетовой, но вокруг все стало сероватым. Как будто кто-то распылил в черном воздухе пепел, и хоть ночь еще владела разными предметами и нашими телами, пространство уже освобождалось от нее.

И он тоже это заметил. Его голова повернулась, следуя за моим взглядом, но он ничего не сказал. Он сидел, вперясь в окно, светлеющее с каждой минутой, и молчал, словно это медлительное вторжение света забивало ему слова в горло, а может, не мог вылепить эти слова из прозрачной материи, которая делала наши фигуры более реальными. Быть может, прозрачность не подходила для болтовни, так как слова были слишком тяжелыми, чтобы порхать в такой неосязаемой и не оказывающей сопротивления среде, как воздух рассвета. Я встал и вышел в сени. В полумраке, который здесь был жиже, чем в нефе, я без труда нашел место, где Василь отдирал доски. На земле среди массивных балок, некогда державших пол, валялось много деревянного мусора. Мне не пришлось ничего отдирать. Я набрал охапку легких, как перышки, трухлявых щепок, нашел кусок сухого и твердого кругляка и принес к костру. Потом пошел еще раз.

Прямо перед входом валялись остатки церковного купола. Жестяная луковица наполовину вынырнула, как батискаф, из снега. Когда-то тут, должно быть, была ограда, потому что напротив дверей торчали два столба с сохранившейся крышей из прогнившей дранки. Терновник и серо-зеленые стволы молодых ясеней образовали дикую живую изгородь. Мне пришлось пройти несколько шагов, чтобы оглядеться вокруг. Церковь стояла на склоне. Дно долины еще утопало в темноте, черные стволы деревьев, окутанные синевой, виделись неотчетливо. Наш след поднимался в гору мимо кладбища. Заиндевелые каменные кресты выглядели легкими и кружевными. Я миновал их и вышел на открытое пространство. За длинным плоским хребтом на востоке небо уже начинало светлеть. Это еще не был теплый золотистый свет, однако синеватость становилась все прозрачней, почти белой, как расплавленное серебро. Но для прогулок было слишком холодно. Я возвратился ко входу в церковь. Из нее вытекала еле ощутимая волна тепла. Я стоял в сенях и смотрел, как просвечивающий между кустами пейзаж с каждой минутой разрастается, кроны деревьев обретают четкость, из-за них выныривают следующие, а там еще следующие вплоть до белого склона и темной стены леса на его вершине.

Василь проскользнул рядом и прислонился плечом к остаткам дверного косяка. Он вытащил пачку «Популярных». Я взял сигарету и прикурил от его охнарика.

– Спит? – поинтересовался я.

– Спит. Наверно, ему тепло.

– Он совсем обессилел.

Сигаретный дым смешивался с паром от дыхания и был совершенно безвкусный.

– Тут была деревня, – сообщил Василь. – Потому столько пустого места. Это все были поля и луга.

– Так ты идешь? – спросил я его.

– Да. Пора идти. Скоро взойдет солнце. Тут пораньше. А внизу будет еще тень. Видишь, вон там пять деревьев в одну линию? Там идет дорога. Сейчас она белая и гладкая, никаких следов. А летом после дождя по ней едва можно пройти. Глина и колеи от грузовиков. По ней иногда лес возят. Но не сейчас. С весны до осени она пустует. Турист на лыжах иногда пройдет, и все. Знаешь, когда я был здесь летом, то тоже ночевал я этой церкви. Какая-то птица жила в башенке. Ночью я слышал трепет крыльев и пронзительный голос, знаешь, вроде как визг. Даже немножко страшно было. Тут вот, рядом с этим куполом, я разжег костер, а спал в церкви. Хотел посмотреть, как это. Ночью в пустой церкви. Был июнь, ночь короткая, и я заснул, только когда стало светло. В темноте пространство это было слишком велико. Я чувствовал себя так, словно… даже не знаю… словно я пытаюсь уснуть в воздухе, в черном небе.

Я слушал его, однако перед глазами у меня стояла его уменьшающаяся фигурка, и избавиться от этой картины я был не в силах. Я видел, как он спускается сотней метров ниже до той самой линии деревьев, которую он мне только что показывал, находит загадочную дорогу, длинную белую ленту, существующую только в его воображении, сворачивает по ней налево и бредет прямехонько на восток по сыпкому неглубокому снегу, а льдистая корка потрескивает у него под ногами, но не проваливается. Он будет уменьшаться у меня на глазах до размеров точки, булавочной головки, черный и беспредельно одинокий, устремляясь к краю света своей мелкой упрямой походкой, размахивая руками, шумно дыша, и будет верить, что наконец-то ему удастся бесповоротно вырваться из собственной жизни. Я несколько раз моргнул, но картина эта не исчезла. Он все так же перемещался в пейзаже, который неизменно догонял его, двигался вровень с ним, чтобы в конце концов обогнать. Маленькая буро-зеленая птица с каплей крови на месте сердца, устремленная к границам воздуха, к пустоте, где крылья уже не найдут опоры. Я видел, как он, когда солнце уже осветило вершины гор, исчезает в сумрачном лесу, идет вперед с надеждой, что наконец ему удастся и он разорвет все нити, вырвется из силков ценой утраты всего, даже памяти. Видел, как он находит эту свою развилку дорог и рек, смотрит на небо, опасаясь, не поймают ли его солнечные лучи в ловушку, оглядывается и пугается, видя собственные следы, ускоряет шаг, вздымая пушистые фонтанчики снега, который уже через минуту будет опять поблескивать и сверкать, выдавая его присутствие в застывшем пейзаже. А потом он поймает зеленый грузовик или автобус, потом сядет в поезд, следующий бессмысленным, кружным, осторожным маршрутом, выйдет из него на вокзале в Познани, Люблине или Еленей Гуре и, веря в свою невидимость, встанет перед огромным желтым расписанием, задерет голову, найдет какой-нибудь скорый, безопасный и, следуя придуманным им правилам конспирации, поедет первым классом либо простоит весь путь в туалете, выйдет на Центральном вокзале и обнаружит, что в городе какая-то прошлая весна, его одежда вызывает смех у тринадцатилетних девочек в легких платьицах, а на белых тележках с газированной водой выписаны цены: «С сиропом – злотый пятьдесят, чистая – пятьдесят грошей». И тогда он примется нервно обшаривать карманы в поисках денег на такси, найдет и через десять минут будет на месте, взбежит по лестнице и, по обыкновению забыв о звонке, забарабанит кулаком в дверь, которую откроет старая женщина с седыми коротко стриженными волосами. Несколько секунд она будет молча смотреть на него, потом произнесет: «Господи, наконец-то, я так беспокоилась». И все покатится налаженной, знакомой колеей вплоть до того дня, когда мы подойдем к калитке, за которой растет шеренга серебристых елей, и кто-то из нас скажет: «Ребята, нет смысла. Пошли отсюда». д он, стоя в окне, будет видеть наши силуэты, исчезающие в длинной перспективе липовой аллеи. Засунув руки в карманы, мы будем идти с поднятыми воротниками, будет моросить дождь, и наши мысли побегут в совершенно другую, неведомую сторону.

– Ладно, иди, – сказал я ему. – Постараюсь их как-нибудь задержать.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Это была такая теплая ночь. Может, поэтому я и не мог заснуть. Я вертелся с боку на бок. PI еще та птица. Мне было слышно, как она бьет крыльями по балкам колокольни. Да. Тепло было, поэтому я лежал в спальнике в одних трусах, а когда выходил прикурить от остатков костра, то накидывал только рубашку. И было тихо. Я слышал шум маленького ручейка в полукилометре отсюда. Возможно, недавно был дождь, и он разлился. Не помню. Но в то лето дождей было мало. Знаешь, у меня была с собой махонькая палатка, она почти ничего не весила. Так я редко разбивал ее, хватало спальника. Я почти два месяца бродил по горам. Прошлым летом. И позапрошлым тоже. Хотя нет. В позапрошлом осенью. Как же это я забыл? Ведь уже начинался олений гон. А на рассвете иней, все бело, и только когда всходило солнце, становилось приемлемей. Осень. Народу я встречал очень мало. Так я и планировал. Никого не видеть. Ходил напрямик. Если натыкался на тропу или на дорогу, сразу уходил как можно дальше. Назад поехал в конце октября. Уже мокреть была и с деревьев листья опадали. Вещи все были сырые, высушить не удавалось, в рюкзаке они плесневели. Да, это был конец октября. В эту пору тут становится мерзко, все одинаково, куда ни глянь, все серо, не отличишь, где какая сторона света, и солнца кот наплакал. Знаешь, мне хотелось бы сюда приехать весной, скажем, в конце апреля, когда дни становятся уже длинными и теплыми. У нас уже зелено, а тут все только еще начинается. Да, тут, наверно, красиво, цветы на лугах, надо будет нам приехать сюда по весне…

– Василь, – повернулся я к нему, и только это мое движение прервало поток его повествования, повествования явно для себя, потому что он, похоже, забыл о моем присутствии или же воспринимал меня как фрагмент собственной памяти, и лишь теперь, когда я пошевелился, поднял на меня глаза и посмотрел так, словно неожиданно пробудился. – Тебе пора идти.

Он сделал глубокий выдох, словно хотел вместе с воздухом выпустить остатки слов, избавиться от этой бессмысленной истории, точь-в-точь как пьяный, верящий, что несколько глотков свежего воздуха помогут ему мгновенно прийти в себя. Кивнул:

– Да.

Он вернулся в церковь, а я сделал несколько шагов и вышел из зарослей на открытое пространство. Небо на востоке светлело. Далекий, плоский и длинный хребет делил мир пополам. По эту сторону синеватое рассветное освещение позволяло различать тысячи форм, отдельные деревья и их купы, гребни зарослей, тянущихся вдоль водных русел на противоположном склоне; все уже обрело определенные очертания, но было плоское, сдавленное, погруженное в прозрачный полусумрак. А там, по другую сторону, только воздух. И был он наполнен бледно-золотистым блеском. Пространство света было такое глубокое, что, казалось, простирается оно до самых пределов вообразимого. Ничего – только свет, свет и свет, от которого исчезает даже воздух, все частицы материи, весь этот водород, кислород и азот были уничтожены сиянием, до того резким и рельефным, что невольно думалось о наитвердейших и наиблагороднейших элементах.

Я услышал скрип снега. Василь в шапке, сдвинутой на затылок, остановился в шаге от меня, на плече у него висел плоский пустой рюкзак.

– Послушай, – произнес он.

Я схватил его за плечи и повернул лицом к долине, к тем пяти деревьям, так поступают с маленьким ребенком, говоря ему: «Ну подойди, подойди к тете».

– Давай, давай, сматывайся отсюда и ни о чем не думай. Не думай.

И я толкнул его. Он сделал несколько широких неловких шагов, оглянулся, но рукой мне не помахал. Поправил ремень пустого рюкзака и двинул наискось по склону. Я дождался, когда очертания его фигуры станут нечеткими.

Потом пошел наверх, миновал церковь и поднялся еще выше, за кладбище. Внизу четко выделялся наш след. Он тянулся по белой чуть выпуклой плоскости и пропадал, растворясь в полусвете начинающегося утра. Я подумал, что, когда взойдет солнце, он будет виден стократ отчетливей, будет сверкать и сохранять рваные лохмотья тени – единственные на этом огромном и непорочно белом пространстве.

Мы были наги. Никаких шансов. Странно, как много времени нужно, чтобы подобная мысль дошла до сознания. Возможно, она по-настоящему никогда не доходит. Мы ведь не умираем от страха, не умираем от дурных новостей, не умираем от уверенности в том, что умрем.

Я не боялся. Для этого я слишком замерз. Я возвратился к Гонсеру. Он лежал в той же позе. Я подложил дров в костер. Огонь пришлось раздувать.

31

Время. Мы делали только одно: исполняли его веления. Старели. Не было другого выхода. Оно опекает нас, все закоулки жизни мягко устланы им, заполнены, точно воздухом. Никаких потрясений. Достаточно подчиниться его воле. Извечно седой старец, заключающий в себе все прочие вечности. Каждый седой человеческий волос от начала веков. В его утробе совершилось все, что было, и совершится все, что будет. И никуда от этого не сбежать. Василь уже, наверное, подходил к той развилке троп. Пытался отыскать среди деревьев дорогу, по которой проходил летом. Тогда она была желтоватая, пыльная, торчали камни, как белые черепа. На ней не осталось ни единого его следа. И сейчас у него был один шанс из тысячи. Но для того, кто пытается ускользнуть от предначертанного, это уже много.

Пламя ударило вверх. Бледное, прозрачное, в нем не было уже той ночной густоты. Взошло солнце. Горизонтальные лучи врывались сквозь маленькое зарешеченное оконце в стене пресвитерия. Пламя уже стало почти невидимым. В холодном свете полосы дыма застывали, как серые вуали, одна над другой, и так до самого свода. Бордель вокруг костра. Разбросанные вещи, куча досок, тело Гонсера в ярком коконе – непонятно, живое или мертвое, – свалка, как после пира вурдалаков. Все это вдруг замершее, утратившее недавнюю подвижность, которая ночью не давала глазам ни минуты отдыха. Словно закончился сон. Медленное пробуждение, когда утром поднимаешь веки, а в комнате нет и следа призраков, что еще минуту назад выжимали из тела капли пота. Единственные звуки – негромкое потрескивание костра. Темноты уже не было – никакой завесы, за которой мог бы исчезнуть звук дыхания или шмыганье простуженного носа. Гонсер еще не умер. В конце концов он пошевелился. Сперва застонал, потом свернулся еще больше и, наконец, распрямился, высунув голову. Отвратная картинка. Большой яркий червяк с маленькой серой головкой. Он высвободил одну руку и с трудом принял сидячее положение. У него было неподвижное лицо. Стеклянными глазами он посмотрел на меня, а потом оглянулся вокруг. Расклеил побелевшие от засохшей слюны губы и прошептал – самому себе и тому, что увидел:

– Что я скажу дома…

И остроумие, и жестокость постепенно утрачивали смысл, и поэтому я ничего ему не ответил. Просто пододвинул к огню кружку с пепельной бурдой и стал ждать, когда завтрак согреется. Гонсер водил взглядом по стенам, потолку, загаженному полу, и казалось, будто его шея состоит из одних мышц и лишена костей и суставов. Это выглядело как замедленная гимнастика или вялый приступ кататонии.

– Что это?

– Церковь. Как ты себя чувствуешь?

– Пить хочется.

Я подал ему кружку с теплым пойлом. Он мигом выпил его.

– Помню, вы меня куда-то тащили.

– Ты хотел замерзнуть.

– И помню огонь.

– Ты почти сразу заснул.

– Что-то мне снилось.

– У тебя жар. Тебе не холодно?

– Как-то так. Дрожь бьет. Я весь мокрый. Если мне и холодно, то это от промокшей одежды. Я бы еще попил.

Я вышел из церкви и вытряхнул кофейную гущу. Снег лежал ослепительно белый. Я набил в кружку несколько горстей снега. Поставил ее у порога и поднялся за кладбище. Не мог удержаться. Наша тропа вся сверкала и была пустынна. Залитая солнцем зелень леса цветом напоминала армейский мундир.


– А где Василь?

Гонсер до пояса вылез из спального мешка и грел над огнем руки. Я искал для кружки место поудобнее. У стены лежало несколько плоских камней. Я принес их, уложил друг на друга и установил среди углей. На этот постамент поставил кружку и накрыл ее куском сланца.

– Ушел. Еще на рассвете.

– Куда?

– Дальше.

– Один?

– А с кем еще?

– Вот сволочь, – с некоторым удивлением произнес Гонсер. – Удрал, сволочь…

– Это я ему сказал. Сказал, чтобы уходил.

Гонсер с минуту молчал, а потом произнес бесцветным голосом:

– Все равно его схватят. Всех схватят.

– Неизвестно.

– Известно. Все известно.

Он стянул с себя спальник и стал надевать ботинки. Продевал шнурки в каждую дырочку и крепко зашнуровывал. Обернул выше лодыжек ремешки и завязал. Встал и покачнулся.

– Голова кружится. – Он прошел несколько шагов. – Плохо. Но попробовать можем.

– Что это ты хочешь попробовать?

– То же самое. Рвать когти.

Я почувствовал, как мне на плечи опускается какая-то тяжесть. Почувствовал, что ни за что на свете не встану с места, что руки и ноги отказываются слушаться меня, что я всего лишь тряпичная кукла, набитая мокрым песком.

– Гонсер, тебе же и километра не пройти.

– Попробую, каждый может попробовать.

Он суетился в каком-то нервном оживлении. Бестолково хватал разбросанные вещи и запихивал их в рюкзак. Кальсоны, свой спальник, мой фонарик. Оглядывался, что бы еще запаковать, пнул кусок доски, чтобы убедиться, что под ней лежит всего-навсего обрывок замасленной бумаги.

– Ты видел топор? У кого был топор?

– Его всегда носил Малыш. А на кой тебе топор?

– А тот штык?

– Понятия не имею. Последний раз я видел его в шалаше. Может, тоже у Малыша…

– Дай мне свои часы.

– На кой хрен тебе часы?

– Мне нужно знать, который час. Не знаю, куда мои подевались. Вот и ботинки не просохли.

Он подтягивал ремешки рюкзака, резко и нервно дергая их. Слышен был шелест пластикового плетения, проскальзывающего в пряжках.

– Почему вы меня не разбудили? Почему все делается за моей спиной?

Он вертелся юлой, одновременно застегивая куртку и ища в карманах перчатки. Одну он уже натянул и вдруг понял, что на голове у него ничего нет.

– Шапка? Где моя шапка? Ты не видел?

– Когда мы засовывали тебя в спальник, ты был в шапке. Наверно, свалилась, когда ты спал.

Он отбросил рюкзак и стал рыться в моем спальнике. Сунул в него голову и ощупью искал. Ничего там не нашел. Вновь схватился за рюкзак. Долго возился с ремешками и, когда они поддались, вытряхнул все содержимое на землю. Он копался в куче вещей. Блеснула забытая банка консервов, но он не обратил на нее внимания и в конце концов схватил свой спальник, поднял его за углы высоко над головой и принялся трясти. Зеленый комок упал к его ногам. Итак, шапка нашлась. Он схватил ее, натянул на голову до самых ушей и опять принялся паковать рюкзак, кулаком утрамбовывая содержимое. Наконец, уже совсем готовый, встал, вытянувшись чуть ли не по стойке «смирно», капли пота ползли у него по лицу, а глаза стреляли туда-сюда, словно он опасался чего-то недоброго, что затаилось в стенах или за спиной.

– Ну все, я пошел. И ведь никто меня не разбудил…

– Куда пошел? Местности ты не знаешь. Ты же и километра не пройдешь.

– Надо попытаться. Вдруг получится. Пойду по его следам. Достаточно, что он знает. Следы меня выведут.

– Ты же хотел попить.

Из-под плитки сланца выбивался пар. Я взял кружку рукавом свитера и снял с огня.

– Тебе пить хотелось. Из тебя же вся вода потом вышла. Не будешь же ты по дороге есть снег.

Гонсер стоял в нерешительности. Потом все-таки присел на корточки, держа рюкзак на одном плече.

– Горячо.

– Это то, что тебе нужно.

Он взял кружку, попытался отпить небольшой глоток, но металл обжигал руки даже через перчатки.

– Погоди, сейчас принесу снега, – сказал я.

Когда я возвратился, он все так же сидел на корточках, положив руки на бедра, и пялился на кружку. Я бросил в нее белый комок. Он мгновенно исчез.

– Попробуй теперь.

Он осторожно сделал глоток.

– Сигареты у тебя есть? – спросил я.

Гонсер отставил кружку и принялся шарить по карманам куртки, а было их не меньше десяти.

– Забыл попросить Василя, чтобы оставил мне несколько штук.

– Есть, где-то были, сейчас…

– Может, в рюкзаке?

– Нет, я их при себе ношу. – Он встал и теперь уже искал в брюках. Наконец из набитого бокового кармана вытащил мятую пачку «Марсов».

– О, еще почти полпачки. Я тебе оставлю несколько штук. – Он вынул четыре сигареты и положил их на доску.

– Закури. По дороге тебе будет не до того.

– Уже нет времени, – ответил он, однако, видимо в рассеянности, сунул сигарету в рот, и она так и свисала у него с губы, словно он не знал, что с ней делать дальше.

– Отлить охота, – сказал я.

Я выскочил наружу. Я не мог удержаться. Чуть ли не бегом я преодолел несколько десятков метров в гору. Было так же пусто. Но стало гораздо светлей. И я был уверен, что если бы я всматривался в нашу дорогу минутой дольше, то увидел бы ее всю до мельчайших подробностей.

Гонсер сидел все в той же позе. Глаза у него были полузакрыты. Может, он даже дремал.

Я выбрал тлеющую палку и сунул ему под нос. Сигарета дрожала у него во рту. Ему пришлось придержать ее рукой, хотя рука тоже дрожала. Он глубоко затянулся. Потом взял кружку и выпил ее до дна. Затянулся еще раз и бросил сигарету в костер.

– Я пошел, – сказал он. – А ты?

– Я – нет. Неохота мне. Далее если я попытаюсь, у меня все равно не получится. Понимаешь?

Но он меня не слушал. Он уже шел к выходу. В сенях он споткнулся, а у двери остановился.

– В какую он пошел сторону? – крикнул он через плечо.

– Налево. Вниз.

Я вышел поглядеть, как он там. Он уже был на тропе Василя. На ходу он спотыкался. Взмахивал то одной рукой, то другой. Не очень-то ладно у него получалось с ходьбой.

Я отправился на свой наблюдательный пункт. Стоял в тени зарослей, окаймляющих кладбище, и смотрел. Взгляд скользил, продвигался по белому волнистому зеркалу. Я пытался угадать, где проходит наш след. Он обрывался на краю плавного подъема, за которым начиналась следующая снежная плоскость, тянущаяся далеко-далеко, вплоть до черной черты леса на перевале. Я глянул вниз. Гонсер плелся к редким деревьям, обозначающим дорогу. Я подумал, что костер может погаснуть и пора возвращаться. Однако я не удержался и взглянул еще раз. И тут я увидел их. Это могло быть что угодно. Крохотные точки, отделяющиеся от темного пояса леса в том самом месте, где спускались вниз и мы с Василем. Возможно, я не видел никаких точек, возможно, это было только движение в абсолютно неподвижном пейзаже. Гонсер уже добрел до деревьев, и через минуту он исчезнет из поля зрения. Я хотел крикнуть, но из горла не вырывалось ни звука. Я попятился, прячась за сухие стебли бурьяна. И подумал о бинокле, о внезапном блеске, когда солнце падает на линзы. Слишком много насмотрелся фильмов. Двадцать минут? Полчаса? Округа вдруг ожила. Деревья, одно, другое, надгробия, каменные и железные кресты, сухой колосок, высоко поднимающийся над линией крон деревьев на противоположном склоне, – все это кружилось вместе со мной, так как я оглядывался вокруг, вертелся, как будто что-то потерял и теперь разыскиваю. Ямку какую-нибудь, трещинку, щелку в пейзаже, дыру в полотняной театральной декорации. Двадцать минут? Полчаса? Три километра? Или только два? А может, все четыре? Я опять всматривался в Даль. Черная капелька скатывалась вниз. Вот исчезла за возвышением. Я подождал, но ничего больше не увидел. Последняя точка многоточия. Двадцать минут, полчаса. Впервые за многие дни я почувствовал, что мне по-настоящему жарко. Через кладбище, перебегая от одного пятна тени к другому, я добрался до дверей церкви. Вещи в рюкзак совал как попало. Спальные мешки сгреб с земли вместе с песком и щепками, и все это быстро, быстро, хотя тяжесть во всем теле сопротивлялась каждому движению. Я едва вскинул рюкзак. Он тоже был набит мокрым песком. Двадцать минут, может быть, полчаса. От костра осталась только куча углей. Я подумал, что если побегу, то догоню их, догоню Гонсера, и мы побежим вместе, настигнем Василя, и потом все втроем полетим, как духи, и покуда будем в движении, никто нам ничего не сделает, потому что мы останемся невидимыми. Ведь те устали, идут с рассвета, притом они всего лишь люди, исполняющие остохреневшую обязанность, вонючий приказ, так что при погоне у нас, наверно, несомненное преимущество и мы доберемся в конце концов туда, где земля нагая и твердая, или до какого-нибудь ручья, покрытого чистым, выметенным льдом, по которому можно бежать вниз по течению в долины, где исчезает снег и полно городов и асфальтовых дорог, а ведь известно, что толпа – укрытие стократ лучшее, чем самый густой лес, и если мы будем бежать достаточно быстро, то добежим до мест, свободных от проклятия следов. Полчаса, может, двадцать минут. Эта цепь должна где-то лопнуть, следы на снегу должны где-то оборваться, главное – бежать, бежать без передышки и не оглядываться, как в сказке.

Я все это думал, но страх перед открытым пространством по-прежнему удерживал меня внутри храма. В сенях я поймал себя на том, что крадусь на цыпочках. Страх неодолимо заставлял меня пробираться к двери по стеночке, и я собирался выглянуть, как из-за угла, и только после этого выскочить и помчаться. Двадцать, может, пятнадцать минут. Прижимаясь к развороченной Василем стене, я продвигался еле-еле, все медленней и медленней и боялся все больше и больше. В какой-то момент я заметил, что за разломанным этим ограждением темно. Одна из досок едва держалась. Я сдвинул ее. Внутри был узкий коридор. В полумраке было видно, что между каменными стенами церкви и их внутренней обшивкой вполне достаточно места, чтобы мог поместиться человек. Коридор, видимо, шел вокруг всего храма. Я бросил туда рюкзак. Потом выбежал наружу, сорвал куртку и нагреб в нее кучу снега. Отнес его к кострищу. Я уже перестал думать, но четко знал, что костер нужно загасить, а угли должны быть холодные, чтобы те не задерживались тут слишком долго. Мне нужно заставить их поторопиться. Раздалось шипение. Пар поднимался вверх, прямо как облако. От снега не осталось и следа. Я побежал за следующей порцией. Теперь я бросал его горстями, следя, чтобы он не оставался белыми кучками на полу. Вытряхнув куртку за дверями, я нырнул в темную дыру. Двадцать, может, пятнадцать минут. Нет, коридор вовсе не шел вокруг всей церкви. Только в сенях, которые были уже нефа. Я глянул вверх. Метрах в трех надо мной открывалась внутренность башни. Пустое пространство, наполненное путаницей балок. Высоко, страшно высоко был виден слабый свет. Я надел рюкзак. Нащупал косые балки, составляющие скелет сеней. Попытался подняться по ним, однако тут же свалился с вертикальной стены. Рюкзак тянул вниз. Я снял его. Со второй попытки мне удалось бросить его так, чтобы он упал на перекрытие сеней. Затем я кое-как вскарабкался туда, где мог ухватиться за край перекрытия, подтянуться и воссоединиться с рюкзаком. Я находился между перекрытием и крышей церкви, на ее чердаке. Я сделал шаг, истлевшая доска треснула, и нога провалилась до колена. Опираясь на балки, я выбрался из ловушки. Потом надел рюкзак. Мне хотелось забраться как можно дальше, но я побоялся лезть в темноту. Четыре толстых столба башенки были связаны системой косых балок. Я подумал, что это смахивает на лестницу внутри колодца и при минимальном везении я смогу забраться на самый верх, а уж там в темноте никто меня не увидит. Всего каких-то десять – пятнадцать метров.

Я встал на первую балку. До следующей можно было дотянуться, но находилась она слишком высоко, чтобы вскарабкаться на нее. Я оторвался от столба и осторожно прошел несколько шагов. Теперь верхняя балка была у меня на уровне груди. Я подпрыгнул, телом повис на ней, а потом сел верхом. Следующая оказалась слишком высоко. Если бы я встал, то дотянулся бы до нее, но Шварценеггер из меня хреновый. Она сближалась с моей только около столба. Я поехал к ней на заднице. Обнял толстый четырехугольный столб и поднялся на следующие полтора метра. Худо-бедно, но как-то получалось. Думал я только о том, как понадежней ухватиться и чтобы рюкзак не перетянул меня. Чем ближе к вершине, тем становилось светлей.

Я уже видел малюсенькое окошечко, отверстие размером в четыре сигаретные пачки. Я стремился к нему, точно ночная бабочка к огню, держался за деревянные балки, как паук за паутину, и лез. Три метра, может, пять минут. Временами я замирал, словно птица на ветке, и вслушивался. Полная тишина. В башне стучало только мое сердце. Пространство все больше сужалось. Если бы я вытянул руку, то коснулся бы противоположной стены. На предпоследней балке я потерял равновесие. Почувствовал, что падаю. Я замахал руками и, вместо того чтобы полететь назад, полетел вперед. Каким-то чудом мне удалось схватиться за косую жердину, к которой была прибита гонтовая обшивка крыши, и повиснуть на ней. Правая ладонь была поранена гвоздем, но левая цела. Десять – пятнадцать метров. Может, пять минут. Балка, с которой я СЕалился, находилась в метре от меня на уровне пояса. Я попытался забросить на нее ногу, но у меня не хватило сил. Я только ударился берцовой костью. Я поискал опоры для ног. Никакой. Наклонная крыша не давалась. Ботинки лишь чуть касались дранок. Следующая жердина была то ли где-то выше, то ли где-то ниже. Пальцы, чувствовал я, разжимаются. Я медленно отодвинулся от балки. На несколько сантиметров. Сначала левая рука, потом правая. Подумал, что в сущности уже ничем не рискую, и раскачался всем телом. Забросить ногу мне удалось со второй попытки. Последний кусок я преодолел, как в замедленном фильме. Каждое перемещение слагалось из нескольких меньших движений. Я сидел на горизонтальной связи, вцепившись в край отверстия, и глубоко дышал.

Передо мной открывалась широкая, залитая солнцем долина. Башня была выше всех деревьев, растущих вокруг церкви. Я видел тропу, протоптанную Василем и Гонсером. Она бежала по белой равнине, проходила через купы черных карликовых деревьев и исчезала, опускаясь куда-то вниз между вершинами елей и пихт. На лице я ощущал морозный воздух. На противоположной стене не было оконца. На остальных двух стенах тоже. И ни малейшей щелки между дранками. Подо мной царила серая тьма. Я осторожно снял рюкзак и повесил его на шею. Нашарил под клапаном нижнюю рубашку, достал, смял в комок и заткнул отверстие. Воцарился мрак. Я сунул рубашку за пазуху. Хотелось еще посмотреть. Все чувства во мне замерли, и мне нужно было чем-то заняться, чтобы не слышать, как колотится сердце. Я ни о чем не думал. Может, лишь о том, что не увижу, как они подходят, а только как они двинутся по следу Василя и Гонсера.

Я надеялся, что Гонсер успел уйти достаточно далеко и им придется долго переть за ним. И еще надеялся, что, когда его поймают, он будет молчать или же из-за высокой температуры нести какой-нибудь бред. Может, они вообще не станут возвращаться сюда. Василь говорил, что дальше есть какая-то дорога. Может, они поведут Гонсера к ней и вызовут машину. В любом случае шансы у Василя были. А потом я подумал, что если они поймают троих, то двое находящихся в бегах станут для них как нарыв на жопе, так что я до конца жизни буду сидеть в башенке, а Василь странствовать в грузовиках, автобусах и поездах. Но в любом случае мое положение было проще. Я вынул перчатки. «Постараюсь их задержать», – сказал я Бандурко. Ну, немножко задержит их Гонсер. Какая разница. Малыш с Костеком тоже, наверное, их задержали. Говенные минуты, объедки времени. И сейчас должно выясниться, действительно ли время дает трещину, можно ли его переломить пополам, раскрошить, как вафельную трубочку. Меня это даже интересовало. Даже на этой сраной башне. Василь был прав. Здесь жила какая-то птица. Везде было полно ее присохших и замерзших следов. Я чувствовал их задом, они крошились под пальцами. Меня интересовало, какому господину мы будем скоро служить. Тому ли старому, которому служили извечно, или что-то изменится, и наша память стартует с нуля. Второе рождение, что-то в этом духе. И однако мы должны были вернуться к тому, первому, – так должно быть вне зависимости от того, кто что думал об этом зимнем туризме. Мне хотелось покурить, почувствовать запах дыма, смешанного с морозным воздухом долины. Высоким воздухом, наполненным солнцем. Случаются капризы, возникают желания. Но я – трус и не закурил, хотя долина была прекрасна, как мечта. Замкнутая длинным плоским хребтом, она в конце разветвлялась, и правый ее язык устремлялся прямиком на юг, а там вершина сменялась вершиной, и взгляд был бессилен достичь последние из них. Можно их было только представить. Гора напротив тоже выглядела ничего себе. Зелень и коричневый, а на солнце почти красный цвет нагих буков. Перепутавшиеся кроны создавали рисунок стократ более нежный, чем самые изысканные кружева. Одиночные, разбросанные на белых лугах деревья были похожи на черные вырезанные силуэты, а тени, которые они отбрасывали, были всего лишь на тон светлее. И ни дуновения. Мороз сковал воздух, как воду. Все было просто восхитительно. Вот только очень хотелось отлить.

Я их даже не услышал. Просто почувствовал. Деревянная конструкция передавала малейшую вибрацию. Я почувствовал их, когда они вошли в сени. Еле ощутимая дрожь пробежала по всему храму. И только потом я услышал голоса. Неясные. Приглушенные расстоянием и массой дерева. Я тут же заткнул оконце, мой выход к свету. Мне стало жарко. Я видел их лица. Равнодушные, выбритые, раскрасневшиеся от мороза. Они пинками разбрасывали ломаные доски в поисках чего-нибудь; кто-то, должно быть поручик, присел на корточки и протянул руку к кострищу, возможно, даже взял несколько угольков, чтобы убедиться, что они такие же выстывшие, как и все строение. Наверное, они были в зимних полевых полуперденях, сибирских ушанках, высоких сапогах.

Несколько рядовых, надо думать, толпились, как им было приказано, у входа. В руках «Калашниковы». Офицеры вошли первыми. Остальные, возможно, стояли где-то на безопасном расстоянии. Видимо, они не нашли брошенный в снег пистолет, так что их осторожность была вполне обоснованной. Они ходили вокруг черного пятна кострища, разочарованные, что придется идти дальше, может, даже и разозленные. Кто-то шастал вокруг церкви в поисках следов, но находил только один-единственный, прямой и очевидный. Не исключено, что они ненавидели нас, как ненавидят глупцов, рушащих без причин установленный порядок. Совершенно точно, их немного разочаровало, что никто не высунулся из-за угла и не выстрелил в них, отняв тем самым возможность по-быстрому покончить с проблемой.

Они почти не разговаривали или разговаривали очень тихо. Порой я думал, что мне просто почудилось, что они еще не пришли, а может, уже ушли. В темноте и тишине могло произойти все что угодно. Я так судорожно держался, что руки у меня занемели. Правая перчатка была полна крови. Я снял перчатку зубами, рана между пальцами еще не подсохла, и я стал ее зализывать. Гвоздь проколол кожу. А потом порвал. Я чувствовал под языком мелкие лохмотья.

Но почти не болело. Вкус крови напомнил мне о пустоте в желудке. И жутко хотелось ссать.

Голоса внизу были слабые и раздавались редко. Нечем было занять мысли. Я сделал маленькую щелку в оконце. Сверкание ослепило меня. Я чувствовал, как луч пронзает зрачок и скребется где-то в задней части черепной коробки. Пришлось долго приучать взгляд. Маленькая неправильной формы дырочка давала возможность увидеть несколько метров тропки Василя да голый куст. Не слишком большой кусок мира, но хоть что-то. По крайней мере у одного глаза было хоть какое-то занятие. Я проклинал тех, внизу. Да делайте хоть что-нибудь, сволочи, думал я. Одиночные, капающие по каплям звуки были для меня хуже пытки. От напряженного вслушивания у меня кружилась голова. Часы лежали в кармане. Я боялся вытащить их. Мне представилось, как они падают, ударяясь о балки, разрастаясь с каждой минутой, а потом пробивают перекрытие и разрываются, как бомба. Я пробовал считать до десяти, до ста, но всякий действительный или почудившийся шорох сбивал меня со счета, и я поймал себя на том, что бездумно повторяю: «Шестьдесят двенадцать, шестьдесят двенадцать», – повторяю и не могу остановиться, как невозможно остановиться, когда в приступе лихорадки стучишь зубами. Так что я впился взглядом в этот клочок пейзажа, уцепился зрачком за тень, которую отбрасывал куст, и, мог бы в том поклясться, видел, что она движется, как в солнечных часах. Так остро желал я хоть какого-то действия. Я чувствовал, что тело мое становится невообразимо тяжелым, балка, на которой я сижу, трещит и вот-вот сломается, что скелет моей тюрьмы издает треск и сделать тут ничего невозможно. Но это всего лишь мочевой пузырь обретал твердость и тяжесть камня. Я оперся плечом о стену. Осторожно снял рюкзак с шеи и зажал бедрами. Свободной рукой расстегнул два ремня и откинул клапан. С ширинкой удалось легко справиться. Я прижал рюкзак и освободился от этой боли и тяжести.

А вскоре я почувствовал запах дыма.

32

– Необходимы события.

Фразы, не имевшие никакого смысла, неожиданно и внезапно возвращаются из глубин минувшего, и сила их равна безразличию, с каким они воспринимались в первый раз.

– А что, мало всего, что ли, происходит? – спросил я.

– Если по-настоящему, то не происходит ничего, – ответил мне Костек Гурка год назад, когда мы шли по Французской в сторону Рондо, ублажив себя утренним пивом в «Парижском», а позади у нас была какая-то вечеринка, люди почти все незнакомые, однако дом большой, так что удалось немножко соснуть. Мы зашли в бар «На Кемпе» выпить еще по пиву и стояли в сомнениях: ехать или идти пешком.

– Нет событий. – Костек упорно возвращался к своей тезе, но мне не хотелось его расспрашивать, потому что утро было ясное, прозрачное и морозное. Самолет золотился на солнце. Он летел на юг. В общем-то я даже жалел, что оказался не один. Хотелось пойти в пустой в эту пору дня парк, можно даже с одной или двумя бутылками пива в карманах, чтобы ощутить приятный взрыв алкоголя в артериях, взрыв, какой случается только на второй день после упорного ночного пития. – Ты посмотри на них. – И Костек указал на толпу, тянущуюся по широкому проходу к стадиону.

– Ну и что? – Я хотел сбить его с темы, но Костек в сущности говорил сам с собой. Он шел, сунув руки в карманы, высоко подняв голову, взгляд его был устремлен к массе людей, идущих продавать и покупать, и мне пришлось придержать его за локоть, так как он хотел выскочить на красный свет на мостовую. Мы пошли к парку, но он остановился на тротуаре, искал по карманам сигареты, которых у него не было, и я дал ему закурить и поднес зажигалку.

– Да ничего. Но меня всегда поражала случайность того, что делает огромная масса людей. Стоит только подумать, что в один прекрасный день пять миллиардов могут сделать нечто совсем иное, чем ожидают все, нечто непредвиденное…

– Да что миллиарды. Я вот тоже не знаю, что буду делать завтра. И ты тоже.

– Вот именно. Все взаимоуничтожается. Не остается ничего.

– А чего бы ты хотел? Чтобы все они направились отсюда отвоевывать Константинополь? Они есть хотят. Никакой тут нет случайности.

– Еда у них есть. Они могли бы быть совсем в другом месте и совершенно не понимают этого.

Он щелчком отбросил недокуренную сигарету в сухую траву и скользнул по мне взглядом.

– Пойдем? – кивнул он в сторону стадиона.

У меня не было охоты ни толкаться среди чужих людей, ни глазеть на океан вещей, на эти огромные косяки чудесного барахла. Невероятно, сколько вещей нужно людям. Мне хотелось пройти через парк, купить две бутылки пива, принять душ, с часок еще поспать или выпить два кофе. В полдень мне надлежало быть на службе.

Костек лишь передернул плечами и наискось пересек Зеленецкую, не обращая внимания на машины и трамваи. Кто-то даже гуднул ему, но он уже исчезал, растворялся в серой, текущей в гору реке, такой же серый, только чуть более быстрый, более юркий; какой-то миг я еще видел, как он обгоняет людей, почти бежит, спеша встать на самом верху стадиона и смотреть на приливы и отливы людских волн у себя под ногами.

Тогда я мог только пожать плечами. Что я и сделал. Довольный, что он отвалил, я возвратился на Рондо, купил то, что хотел купить, и пошел через нагой парк. Дошел до озерца и на скамейке выпил одно пиво, ощущая, как меня охватывает нервная беззаботность. Фабрика на другой стороне выпускала клубы пара и пахла шоколадом. На прибрежном льду переваливались утки, но у меня для них ничего не было. Страшно приятное утро. За спиной у меня тысячи людей осуществляли свои мечты. Не так уж все плохо, думал я. Безнадежность находила для себя какие-то подвижные формы, даже моя жизнь как-то примирялась с собой, и у меня впереди был еще целый час покоя, я ничего никому не был должен, хотя обязан был сделать массу вещей. Например, и сейчас я это точно знаю, обязан был пойти за Костеком, выслеживать каждый его шаг, ловить его взгляды и каким-нибудь хитрым способом склонить его высказать все те слова, фразы и мысли, которые еще только формировались в его точном и одержимом мозгу. Однако красота того утра вводила в искушение и велела мириться с любой засадой и опасностью. Неподвижный парк, выразительные контуры, светлые, разделенные цвета, тень и свет четко разграничены. Зеленовато поблескивает скульптура обнаженной женщины. Недвижность воздуха заставляла воспринимать мир как нечто окончательно оформившееся. Никаких угроз и предзнаменований. Однако я должен был пойти за Костеком и ловко и осторожно вытянуть из него все те предчувствия, мысли, которые, вероятно, не давали ему спать по ночам, хотя еще не обрели никакой конкретной формы, были ощущениями, неудовлетворенностью, чем-то неопределенным и тревожащим, чем-то, что требует осуществления, иначе этого никогда не познаешь. Я обязан был идти и смотреть, как он покупает пачку сигарет «Космос», открывает ее, а потом боком пробирается сквозь толпу, радостный, оттого что толпа не догадывается о его существовании, зато он объемлет их всех своими мыслями, всех людей на этом стадионе и всех от сотворения мира. И в то время как все они заняты собой, он занимается ими, пытаясь постичь законы инерции и неподвижности, благодаря которым мы можем жить, прилепившись к вращающейся скорлупе, покорные, смиренные и смирившиеся. Он должен был обдумывать все это с помощью образов, должен был присматриваться к жизни, чтобы прийти к мысли, что жизнь требует корректив. Костек Гурка, писатель, для которого бумага оказалась чем-то слишком легким и слишком гладким, – рука скользит по ней, а душа не оставляет никаких следов, вообще нет никаких следов, едва лишь одно кончится, сразу нужно начинать что-то заново. Так что сейчас он, видимо, продвигался сквозь толпу, заглядывал в лица, втягивал ноздрями запахи тел, завороженный материальностью существований, множественностью хаотичных и ненужных воплощений, и, вероятно, обдумывал новое сотворение света, новые законы, оставляя для себя скромную функцию разумной судьбы. Я должен был держаться рядом с ним, должен был вслушиваться во внешне несвязные и случайные фразы, прежде всего должен был поверить во все то, во что постепенно начинал верить он сам. Мир полон безумцев, так что вера эта была бы самым трудным делом. Но если бы мне это удалось, если бы это удалось кому-нибудь из нас, не было бы всего этого. А так мы стали личным миром Костуся Гурки, и он мог переставлять нас, как фигуры на шахматной доске, лодзинский грошовый демиург. Но если каждый человек является миром или мирком, как в нашем случае, то это значит, что он безошибочно достиг своей цели, а жизнь и смерть всего лишь вопрос единственного его мановения.

И если бы мы были настроены чуть более философски, то должны были бы быть благодарны ему за то, что он упорядочил наши запутанные тропинки и прямой дорогой ведет нас к цели и нам уже не придется ни самим выбирать, ни бояться, что сделали неправильный выбор.


И что странного в том, что я испытал радость, когда из квадратного оконца увидел его? И что странного в том, что от радости у меня сжало горло? Он уже почти исчезал там, где исчез сперва Василь, а потом Гонсер. Он шел их следом, и какое-то мгновение я был убежден, что это галлюцинация, что ослепительный свет дня всего лишь обнажает какой-то образ внутри моей черепной коробки, но через несколько секунд я увидел Малыша. Через минуту и он исчез. Я хотел крикнуть, но страх прочно поселился в моем теле, сделав его застылым и бесчувственным. Я всего лишь открыл рот. Кожа лица затрещала, и я почувствовал скрип зубов. Я только вздохнул, может, охнул, снова замер и, сдерживая дыхание, стал вслушиваться в абсолютную тишину.

В конце концов я освободился от рюкзака. Он летел вниз, стукаясь о балки, ударил по перекрытию, пробил гнилое дерево, и ко мне в штольню снизу проникло чуточку света. Спуск был минутным делом.

В церкви было светло и пусто. Над угасающими углями поднималась струйка сизого дыма. Я достал одну из четырех сигарет. Прикурил. Надо было что-то сделать, что-то самое примитивное, чтобы вернуться к жизни. Эти двое от меня не убегут. Они еле плетутся. А может, я просто-напросто боялся их догнать и спросить, что случилось. Я вытащил часы. Уже почти одиннадцать. Я курил, присев на корточки у остатков костра. Грел то одну, то другую руку. Курил я долго, очень долго. Чтобы они ушли как можно дальше. Все. Круг разорвался и превратился в редкую цепь, состоящую из отдельных фигур. Еще больше растянуть ее означает ослабить и в конце концов разорвать. Я встал, взял из сеней рюкзак и вышел на солнце. С минуту глаза привыкали. Я смотрел на дорогу, по которой мы все сюда пришли. Совершенно автоматически я двинул на свой наблюдательный пункт, а потом еще дальше, пока не оказался посередине пустой слепящей плоскости. Везде, куда ни глянь, никакого движения. Воздух был неподвижный и теплый. Я взял горсть снега. Он хорошо лепился. Я сделал из него маленький шарик и положил в рот. Но по той дороге я не пошел, не повернул назад. Я потопал следом за ними. Вниз.

Мой свист остановил их. Через ельник тянулась длинная тенистая просека. Она была узкая, крутая, временами я терял их из виду. Похоже, они были здорово усталые. И плевали на осторожность. Я был от них уже метрах в двадцати, а они меня все не слышали. Пришлось свистнуть. Лица у них уже ничем не отличались. Две совершенно одинаковых рожи у тел разного размера.

– Что происходит? – задал я вопрос.

– Ничего, – ответил Костек. – Идем за вами.

– А там что произошло? – Я взглянул на Малыша, и он сразу воспользовался этим, сбросил рюкзак на снег и сел.

– Там тоже ничего, – произнес Малыш с глуповатой улыбкой, словно в запасе у него была какая-нибудь дурацкая шутка. – Пришли не за нами. Такая вот неожиданность. Пришли за нашим другом. В приюте, должно быть, есть телефон или радиопередатчик. Хряк, чуть только очухался, возжаждал мести. Мацека взяли у нас на глазах. Мы уже были готовы. Собирались выходить из комнаты. Хряк представил его как опасного преступника, ему врезали разок по морде, надели наручники и увели. Конец истории. Да, Иола спала. Не было смысла гнаться за вами среди ночи. Мы подождали до рассвета. То есть ждал он, я-то спал.

– Где остальные? – Голос у Костека был тихий и напряженный.

– Там, – кивнул я.

– Почему вы разделились?

– А какое твое собачье дело? – почти заорал я.

Он измерил меня неподвижным взглядом из-под прищуренных век и спокойно произнес:

– Просто хочу знать, на чем мы стоим.

– Какие еще «мы»? Нет никаких «мы»! А стоять можешь хоть на хую, ты…

Однако я никак не находил достаточно грязного и оскорбительного слова, и, наверное, мне хотелось отыграться за все те часы трусости, вычеркнуть их каким-то мелконьким жестом, потому что я, вытянув руки, двинулся в его сторону, словно намереваясь вцепиться в горло, но Малыш просто встал между нами, встал, надо сказать, к моему счастью, так как я увидел краем глаза, как этот гад поднимает ногу, чтобы пнуть меня.

И на том все кончилось. Мы двинулись дальше. Ели то сходились, то расступались, образуя что-то наподобие цепи из маленьких и больших полянок, залитых солнечным светом. Все было почти как прошедшей ночью. То тень, то свет. Мы шли узкой долиной с крутыми склонами. Было тепло. С ветвей то и дело сваливался снег. Кроме скрипа наших шагов, то были единственные звуки. Дорогу пересекали следы серн и оленей. И больше ничего. Лишь однажды я увидел рядом с нашей тропой овальное, выдавленное в снегу углубление и понял, что силы у Гонсера уже на исходе. Тем не менее я решил помалкивать. Как-то не хотелось подсказывать этому говняному Моисею, который сперва загнал нас в дебри, а теперь пытается вывести. Я решил дать ему еще немножко времени. Малыш шел впереди, и мне никак не удавалось приноровиться к ритму его огромных шагов. Похоже, уже наступил полдень. Даже в самых узких местах просеки не было тени. Костек не подгонял нас. Спрашивая, где остальные, он думал о Василе. Без Бандурко он был слеп. Один, без него, он угрожающе сползал в случайность, в неожиданное, в ловушку собственной неосведомленности. До меня только сейчас доходило, что он был железно убежден в том, что никому из нас в голову не придет бросить остальных. А уж в Василе он был уверен, как в себе самом, потому что тот был его ушами и глазами. И еще дошло, что весь механизм этот начинает трещать, и тут мне стало вроде как страшновато. Потому как Костек Гурка перестал определять нашу судьбу. Теперь он начинал разделять ее. А это могло оказаться самой худшей из всех наихудших возможностей.

Ох, нельзя мне было отпускать его в то зимнее утро. Я должен был стать его Санчо Пансой и похитить у него его безумие. Все мы должны были стать его оруженосцами.

Мы должны были целовать его в жопу уже в самый первый раз, когда он у нас появился. А мы отнеслись к нему, как одному из нас: «Садись, Костек, выпей». И даже мысли не возникло, что Костек пьет вовсе не для того, чтобы пить, что бездельничает с нами вовсе не ради безделья, что тратит время не для удовольствия, какое дают скука и безопасность. Мы были безмерно глупы. Мы должны были целовать его в жопу или при первой же возможности вышибить, к чертовой матери, за дверь: «Вали отсюда, фраер. Не с твоим свиным рылом лезть в калашный ряд».

Я брел последним и делал эти говенные открытия за пятьсот километров от дома и с опозданием года на два. Мы прошли мимо второго отпечатка зада Гонсера. А метров через двести был третий, только какой-то размазанный, словно он долго тут возился, и еще мне показалось, будто я увидел что-то вроде капельки крови. Я уже знал, что вот-вот мы его нагоним. Часы показывали без четверти час. Я не обмолвился ни словом. Зачем? Гонсер лежал на боку поперек тропы. Он пытался сесть. Выглядел он как у себя в квартире на кожаном диване перед телевизором. Ноги поджаты, одна на другой. Из носа у него сочилась кровь. Увидев нас, он вытер ее. Малыш и я присели рядом с ним на корточки.

– Недалеко тебе удалось уйти, – тихо произнес я.

– Да уж, недалеко. – Говорил он совершенно спокойно, никаких следов недавней паранойи.

– Оказывается, Гонсерек, все зря. Никто за нами не гонится.

– Жаль, – попытался он улыбнуться. – И что мы теперь будем делать?

– Да что-то будем делать, – сказал Малыш. – У тебя из носа кровь течет. Можешь идти?

– Не очень. Ноги заплетаются. Иду и падаю.

– Хорошо еще, что это не со мной стряслось.

– Почему?

– А ты что, хотел бы тащить меня на себе?

Мы все трое засмеялись. Но Гонсер сразу схватился за нос, а наш смех тут же замер, потому что совершенно не согласовывался с абсолютной тишиной леса. Костек стоял в нескольких шагах от нас и изучал карту. Потом сунул ее за пазуху, снял рюкзак и сказал:

– Подождите. Сейчас вернусь.

Он пошел по следу Василя и исчез среди деревьев.

Мы помогли Гонсеру сесть. Он попросил сигарету. Мы все закурили.

– Откуда у него карта? – спросил я.

– Взял в приюте, – ответил Малыш.

– А-какие у него планы, знаешь?

– Он ничего не говорит. Скрытный мальчик. Слушай, а что с Бандурко?

– Выбрал свободу. Я уговорил его. Из церкви он ушел на рассвете.

Малыш покачал головой, искоса глянул на меня и сказал:

– Смотри-ка, а меня никто не уговаривал.

– В плохой компании смывался.

– Ну не мог я быстрей. Я едва двигался.

Так вот мы беседовали. Я рассказал ему, как больше часа они выступали в роли погони.

– …так, значит, мы кофеек попиваем, а ты в пятнадцати метрах над землей отливаешь в рюкзак? Погоди, как тот дед говорил? Разные бывают удовольствия…

– А Иола, говоришь, спала?

– Наверно, и до сих пор спит. Она как медведь.

– Мацека жалко.

– Что ты хочешь, любовь. Не жалей его. Если только каким-то чудом он не узнает, кому отдал свои чувства, то отсидит свое с пылающим сердцем и ощущением, что он герой. Честь дамы и все такое. Шлиссельбург его не сломит.

– Здорово его отпиздили?

– При нас только разок врезали. Но, надо думать, все у него впереди. Хряк и мусора, по всему, большие приятели.

– А как вы узнали, где надо сворачивать?

– Задница, ты же бросил свой радужный шарф, как тайный индейский знак, в пяти метрах от тропки. Он у меня в рюкзаке.

Гонсер подставил лицо солнышку, а к носу прижимал снежок. Все стало как-то смахивать на пикник.

– Я голоден как волк, – сообщил я.

– А мы так даже позавтракали. Жратвы осталось немного. Хлеб, может, чуточку сала. Не знаю, что у того в рюкзаке.

– У Гонсера есть банка консервов.

Но поесть мы не успели. Пришел Костек. Он встал перед нами, какое-то время пребывал в нерешительности, потом присел на корточки и скользнул взглядом по нашим лицам. Опустил глаза и заговорил:

– Вы должны мне сказать, что с Василем. Может, это и не мое собачье дело, но сейчас ситуация изменилась. – Он кивнул в сторону Гонсера. – С ним надо что-то делать.

– Лучше всего пристрелить, пан командир. Русские коммандос обычно так и поступают.

Никто не засмеялся шутке Малыша. Даже он сам. Впрочем, не знаю, была ли это шутка, потому что произнес ее Малыш очень тихо и как-то странно, словно угрозу.

– Я должен знать, что с Василем, куда он пошел.

Я подумал, нечего таиться. Бандурко был уже далеко, недосягаем.

– По этой дороге, часов семь назад. Сейчас, наверно, уже сидит в каком-нибудь поезде. Домой едет. Положил он на все это. Доклад закончен, командир.

Он проглотил. Даже глаз не поднял. Рука в черной перчатке сжимала снежок.

– Этой дорогой пять километров до шоссе. На перекрестье дорог ничего нет. Пусто. До деревни и в ту и другую сторону идти километра четыре. Но меньше чем в километре отсюда отходит дорога влево. Обычная лесная дорога. Она есть на карте. Ведет ока к каменоломне. В общей сложности это будет примерно три километра. Я дошел до места, где она начинается. Там никаких следов. Стоит опущенный шлагбаум и щит, что проход воспрещен. Стопроцентно, зимой каменоломня эта не действует. Вот туда нам и нужно идти. Какая-нибудь там халупа найдется, все-таки не посреди леса будем сидеть. Дотуда мы его еще дотащим. А десять километров нам с ним не пройти.

Мы не смотрели на Костека. Мы смотрели на Гонсера.

– Дайте мне карту, – попросил он. Разложил на коленях и попросил показать, где находится каменоломня. Посередине зеленого пятна была изображена пирамидка из трех черных квадратиков. От них отходила черная линия, соединявшаяся с другой черной линией.

– Мы сейчас здесь, – сказал Костек, снял перчатку и ткнул пальцем в середину зеленой пустоши. – Вот та церковь, а вот приют.

Все правильно. Наша церквушка была изображена красным значком с православным крестом. Я поискал взглядом какие-нибудь дома, но самым близким оказался приют, и только за ним начиналась редкая россыпь оранжевых пятнышек.

– Не знаю. Поглядим. – Гонсер встал. Малыш взял его рюкзак. Гонсер сделал два, три шага, пять, десять, и каждый следующий давался ему трудней, наконец он попытался схватиться за воздух и остановился, чтобы начать все скова.

– Ощущение, ну прямо как пьяный, – растерянно произнес он. – В голове все кружится. – Струйки пота текли у него из-под шапки. Он с виноватым видом смотрел на нас. – Пока сижу, не чувствую. Но стоит начать двигаться, и сразу понимаю, что у меня температура. Я уже весь мокрый. И круги перед глазами.

Малыш отдал рюкзак Гонсера Костеку и обнял Гонсера за талию.

– Возьми его с другой стороны.

Я почувствовал боль в пораненной руке, и нам пришлось поменяться местами.

В общем, мы продвигались. Куда медленней, чем там, с горы, но продвигались. Немножко пройдя, останавливались. Наконец мы дошли до того места, о котором говорил Костек. Красно-белый кривой шлагбаум перегораживал дорогу, карабкающуюся вверх по какой-то безумной крутизне. Она попросту врезалась в поросший еловым лесом склон – никакого тебе серпантина, никаких зигзагов. Стало понятно, почему эта каменоломня закрыта на зиму. Тут можно было расшибиться всмятку на детских саночках, а что уж говорить про грузовик с пятью тоннами в кузове.

Хуже всего были первые сто метров. Потом подъем стал чуть положе. Гонсер старался как мог, но все равно висел между нами, словно упившийся вусмерть, ноги волочились где-то позади, а когда он начинал рыть носками ботинок снег, мы останавливались. Мы забрали у Костека широкий милицейский ремень. Перепоясали им Гонсера, так что было хотя бы за что ухватиться. Потом дорога стала совсем ровной и идеально прямой, но мы видели, что дальше она опять бессмысленно карабкается на крутизну. Кто-то страшно торопился сдать в строй эту каменоломню.

Через час Костек объявил, что пройдена половина пути. Мы отпустили наш груз, и он самостоятельно опустился на колени. Дышал он еще тяжелей, чем мы. Хватал горстями снег и ел. И сразу же съеденный снег выступал у него на лбу и стекал по вискам. Небо было лазурное, воздух неподвижный, а у нас уже не осталось сил.

Однако каменоломня не действовала вовсе не по причине крутизны и зимы. После бесконечно долгого времени, которое с болью продиралось сквозь наши тела, мы вышли на самую верхнюю точку. Лес по правую руку пропал. Он просто-напросто обрушился вместе с отрезком дороги. У наших ног открывался обрыв глубиной в несколько десятков метров, по сути, пропасть. Огромные скальные глыбы были перемешаны с белыми ободранными стволами деревьев. Как камни и кости, как кости и камни, да, так это и выглядело. У меня закружилась голова. Только Костек подошел к самому краю. Там, внизу, на лоскутке земли размером с носовой платок стоял рыжий скелет машины, бурые останки еще одной и серый барак с заснеженной проломленной крышей. Было очень светло. Каменоломня открывалась перед нами, как детская модель из Музея техники. Солнце падало на противоположную стену. Желтое-желтое. Все это здорово смахивало на скалистый каньон среди плавных округлых гор.

Мы лесом обошли обрушившийся кусок дороги. Потом пошло под гору. Дорога резко свернула направо. На дне выработки уже лежала тень.

33

– Как землечерпалка, верно?

– Какая землечерпалка?

– Ну как те, на канале, – сказал Малыш.

Да. Там постоянно стояли две землечерпалки. Грязные, ободранные, когда-то давным-давно выкрашенные в серо-стальной цвет. Нужно было продираться сквозь густой ивняк, растущий на песчаной равнине; нагретый воздух был наполнен горьковатым запахом, напоминающим запах кожи. Так пахнут новые корзины на провинциальных рынках. А если ветерок был от воды, ноздри сразу же наполнял рыбный запах, хотя какая могла быть рыба в канале… Может, это рыбы пахнут водой, а не наоборот. Сперва виден был ленточный транспортер. Высоко, на фоне неба. А потом и остальное – грязный корпус и заржавевшее от бездействия колесо черпака.

Стояла землечерпалка метрах в десяти от укрепленного фашинами берега. Никаких швартовов не было, так что она явно стояла на якоре. Ежели на ней кто-то был, то у борта покачивалась небольшая лодка. А может, кто-то там постоянно дежурил? Потому что такую кучу железа никто не оставит без охраны, когда прибрежные заросли просто роятся от выпивающих трудящихся, а также от предприимчивых ханыг. Но мы ни разу не видели ее в действии. Так же как и другую, что стояла ближе к портовому бассейну среди барж и буксиров. Обе были одинаково безжизненны. Только, пожалуй, один раз на первой, то есть нашей, работал двигатель – легкое гудение и струйка воды выплескивается из небольшого отверстия в борту.

Так что мы никогда не видели, чтобы это огромное стальное колесо вращалось, и никогда ни одна баржа не подставляла свою спину под транспортер. Потому что видели мы их только по воскресеньям. Достаточно было не выйти из автобуса у костела, а проехать еще три остановки. «Гонсер, не скули. Твоя мать ходит на девятичасовую». – «Соседка заложит». – «Говорю тебе, не скули. Мать должна верить своему сыну или нет?» Мы ходили на одиннадцатичасовую мессу. То есть ходили все реже, а потом и вовсе перестали. Безбожник Малыш решил, что вместо мессы можно провести время у канала. Часок посидели, а потом обратно в автобус. На берегу пахло корзинами, полными рыбы. Теплоэлектроцентраль за виадуком была так огромна, что казалось, будто она упала с неба. На земле таких громадин не бывает. Значит, мы высиживали там часок, глазея на землечерпалки, на неподвижные поплавки пожилых рыболовов-маньяков; как нам ни разу не удалось увидеть ни того, чтобы работали машины, точно так же ни разу мы не увидели, чтобы кто-то из них вытащил из воды что-либо, кроме блестящего крючка. Воскресенья в те лета всегда были погожими, небесная синева начинала закругляться над песчаной равниной на другом берегу канала и опиралась на далекую железнодорожную ветку, неизменно забитую вереницей неизвестно чего ожидающих коричнево-серых вагонов.

Белые птицы, чайки, а может, крачки, скользили по мелким зеленоватым волнам. Их клювы всегда были пустыми. Точь-в-точь как крючки рыбаков. В этом пастельном, чуть придымленном зноем пейзаже бутылки из-под отечественного вина казались кричащими и неуместными, словно бы намеренно подброшенными. «Мальвина», «Лелива», «Райское», «Серенада».

Иногда мы шли вверх вдоль канала, в полном молчании читая эти названия, которые в пред-полуденной тишине звучали как чистые, лишенные значения звуки. Однажды мы зашли так далеко, что от едва видимого виадука не долетали никакие отголоски. На другом берегу ивняк подступал к самой воде. И тут Гонсер спросил:

– Слышите?

– Что?

– Колокола. В костеле звонят к поздней обедне.

Далекий приглушенный звон скользил по незапятнанно чистому зеркалу небосвода. Как будто летели незримые гуси.

– И пусть себе звонят, – бросил Малыш и достал из нагрудного кармана сигарету «зенит».

Эта огромная заржавевшая зверюга и впрямь смахивала на землечерпалку на гусеничном ходу. Стрела конвейера высилась над нашими головами. Резиновая конвейерная лента давно рассыпалась. Остался только железный скелет, на фоне просветленного неба отчетливый и плоский, как чертеж. Мы прошли мимо железного трупа и двинулись к обвалившемуся склону. В самом низу лежали несколько большущих глыб, потом стена поднималась наклонно, полно было искореженных гниющих стволов, а выше – вертикальный обрыв с нависшим козырьком на самом верху.

– Высота тут метров тридцать, если не больше, – заметил Малыш. – Подойдем?

– Охолони, – остановил я его. – Тут все висит на волоске. Пукнуть страшно.

– Обрушилось, наверно, когда подрывали ту стену. Ну и грузовики добавили свое. Что говорить, у коммунизма казацкая была фантазия.

Мы повернули к бараку. Внутри он напоминал железнодорожный вагон, только что купе были по обе стороны коридора. Все из досок, из горбыля. Мы нашли одну клетушку с целым окном. В углу стояла бочка с трубой. Металл почти полностью превратился в ржавчину, но мы разожгли в ней огонь. Дров было навалом. Достаточно пройти в соседнюю каморку и взять часть стены. Оказалось не так уж плохо. Имелась даже кровать. Тюремно-армейская койка с голыми пружинами, которые мы накрыли еловыми лапами. На лапнике этом бредил Гонсер. Укрытый двумя спальниками, уже совершенно не похожий на себя, он рассказывал какие-то короткие истории, точно нервный автомат, который только еще учится говорить. Впрочем, мы не слушали его. Костек сидел на колченогом табурете и пялился в карту, словно все еще верил, что мы пребываем в мире, который можно описать или нарисовать. Ну а мы занимались всем остальным. Топили эту бочку-печку, поили Гонсера теплой водой и время от времени выходили, чтобы не думать о тех четырех сигаретах, что еще оставались у нас.

– Выспится в тепле и встанет на ноги, – говорил Костек, когда мы укладывали бормочущее тело Гонсера на лапник. Никто ему не ответил.

«Холодно, холодно… как тогда… найди в холодильнике лимоны…»

Да уж, тут только лимонов не хватает.

В каменном этом кратере, полном ломаного железа и гниющего дерева, царил разреженный полумрак. Мы были накрыты светлеющей желтоватой крышкой. Красные, горизонтально вытянутые перышки обозначали запад. Возможно, мы и выходили только для того, чтобы окунуться в необычный полусвет, в неокончательную темноту, почувствовать, что являемся призраками. Там, вверху, столько сияния, а мы даже тени не отбрасываем.

Мы обошли все это предприятие в состоянии клинической или кажущейся смерти. Несколько деревянных столбов с остатками проводов провешивало направление к узкой полосе леса, спускавшейся вместе с дорогой. Недалеко от землечерпалки на гусеницах из снега вырастали останки массивной, большой, как дом, машины.

– Камнедробилка. Щебень делает, – объяснил Малыш, который, должно быть, повидал в жизни немало дробилок.

Сколько интересного, наверно, находилось под снегом. Иметь бы нам лет по тринадцать и остаться бы подольше. Засунув руки в карманы, мы бродили по дну выработки, и я представил себе, что сверху наши силуэты кажутся не больше восклицательных знаков. Зайдя за барак, мы выкурили одну сигарету на двоих. Несмотря на ясное небо, было не холодно.

– Место в самый раз для этого крота, – бросил Малыш. – Он же, как крот, как крыса. Видел, как он смеется? Всегда оскаливается.

– Видел, Малыш. Много раз видел.

Две черные птицы плыли по темнеющей голубизне, по обретающей серебристый оттенок зелени, по золоту и исчезли в багрянце заката. И даже крохотной черточки на небе не оставили. Летели они очень высоко, но мы слышали тихий, сыпучий шелест воздуха между маховыми перьями. Откуда-то сверху донеслось то ли блеянье козла, то ли тявканье лисы, а может, какого другого зверя.

– Я предпочел бы находиться где-нибудь повыше, – сказал Малыш.

– Я тоже, – сказал я.

Он протянул мне сигарету. Солнце садилось за гору, потом за следующую, еще за одну, соскальзывало за край земли все ниже и ниже, оно уже светило где-то под нами, понуждая к жизни других, а нас оставив в покое.

Я не мог ни о чем думать. Пытался. Но ничего не получалось. Мы пребывали в мерцающем полусумраке, который обрисовывал контуры и затирал краски. Мы были собственными и обоюдными привидениями. Привидения не думают. А то, что нам хотелось спать, так это было совершенно естественно. Мы хотели вернуться туда, откуда пришли.

Я хотел швырнуть окурок в снег, но Малыш удержал меня. Он загасил его и спрятал в карман. Мы вернулись в барак. Гонсер постанывал. Костек уставился в темнеющее окно. Малыш достал кусок зачерствевшего хлеба и крохотный шматок сала. Я взял свою порцию. Вытащил спальный мешок. Он был влажный и вонял.

Впрочем, от меня смердело ничуть не лучше. Я бросил рюкзак под голову и завалился около печки. Гудело пламя. Было не холодно. Они молчали. Гонсер обращался к какой-то женщине. Я смотрел на бочку. Кое-где ржавчина проела ее насквозь, и я видел крохотные красные вспышки. Я немножко побаивался, что хреновая эта бочка развалится, угли высыплются на пол, халупа загорится, и расцветем мы в этом провале огромным оранжевым и вонючим цветком. Однако заснуть мне это не помешало. Я полетел в глубины темноты, переворачиваясь, кувыркаясь, сальто за сальто, тьма пыталась выплюнуть меня, однако усталость была тяжелее камня, и я залег на дне среди ила всех минувших событий. Они проплывали, едва задевая меня, но по причине их огромности, множественности и запутанности это был не сон, а потный бред. Я был весь мокрый. Человек вымокает изнутри. Выше хуя не подпрыгнешь. И даже если они молчали, я слышал сотни разговоров. Даже если они сидели неподвижно, я не мог выпутаться из чащобы жестов.

Но это был все-таки сон, потому что временами я просыпался и видел на фоне окна лицо Костека, неподвижную маску, посеребренную лунным светом. Словно она была тут века и века, изваяние, что-то в этом духе. Пустое внутри изваяние. Стукни, и оно загудит.

– Это что, ночь… опять ночь?

– Спи, Гонсер, спи. Ночь. Ночью надо спать.

Малыш говорил откуда-то от двери, но расстояние было слишком большим, чтобы из глубины своего бреда Гонсер смог услышать его.

– Ночь, все время ночь, когда же она кончится?

Он отказался от лимонов в пользу света. Вечно капризы. Поскулил еще с минутку, и вновь его залила волна горячки, и теперь на поверхность вырывалось лишь свистящее, прерывистое дыхание.

Малыш переступил через мое тело и подбросил дров в печку. Я повернулся на бок, чтобы согреть спину. Почувствовал, как тепло ползет по хребту, и заснул.

Разбудили меня не их голоса. Меня разбудил ветер. Он разгонялся где-то в вышине и рушился на дно нашей ямы. Я чувствовал запах дыма. Буря была тяжелая и отрывистая. Она скатывала из воздуха шар, сталкивала на крышу и возвращалась за следующим. По полу ползли холодные язвительные свисты. Во рту я чувствовал запах застарелой пыли, а ступнями подступающий холод. Малыш говорил Костеку:

– Поищи получше. Я не верю.

– Ну я же говорил тебе, больше нет.

– Поищи еще. – Голос у Малыша был ровный и спокойный. Звучало это как просьба.

– Я уже искал.

– Но не нашел. Еще поищи.

Я медленно перевернулся на спину, медленно сел и привалился спиной к стене. Костек сидел на своем месте. Лунный свет то заливал его лицо, то стекал с него. По небу неслись тучи, так что свет был непостоянный, пролетный, то и дело его стирала темнота, и тогда я видел на фоне окна какую-то бесформенную глыбу, едва смахивающую на человека. Она могла быть из глины, а могла – из тряпок.

Костек наклонился, поднимая что-то с пола. Опять прозвучал голос Малыша:

– Погоди запаковывать. Ищи.

– Все равно тут ничего не видно.

– Открой печку.

Костек медленно выпрямился. В свете луны были видны его взлохмаченные волосы, он смотрел на Малыша. Потом, когда черно-синяя тьма почти полностью укрыла его, он произнес напрягшимся высоким голосом:

– Слушай, отцепись от меня.

Малыш отделился от стены:

– Ладно, сам поищу.

И двинулся к окну, которое снова посветлело, однако Малыш спиной закрыл свет. Я услышал, как Костек сдавленно бросил: «Пусти». Малыш наклонился, был какой-то шум, и Костек пролетел через всю нашу каморку, врезался в дверь и упал в коридоре. Я совершенно автоматически встал, закрыл за ним дверь и остался рядом, держа ее за ручку.

Малыш открыл дверцу печки, и сразу все залил красный свет. Он вытряхнул содержимое рюкзака, после чего присел на корточки среди сора и валяющихся вещей… Я почувствовал, как дернулась дверь. Дернулась слабо, скорей для проверки. Малыш расстегивал карманы рюкзака, рылся в них, наконец нащупал то, что искал, и буркнул:

– Вот сука. Впусти его.

Я распахнул дверь. За ней был студеный мрак, пронизанный сквозняками. Я ждал почти минуту. Потом позвал его. Он вошел, задев меня, холодный и без всякого запаха. Опустился на колени и принялся запихивать вещи в рюкзак. Потом сел на свое место и деревянным гортанным голосом произнес:

– Простите, парни, сам виноват.

Малыш закрыл печку и возился на ощупь. Я слышал звяканье кружки. Он согрел воду, сел рядышком с Гонсером и попытался вытащить его из бреда. Потом я услыхал треск разрываемой пластиковой упаковки.

– Гонсерек, проглоти это. Слышишь меня?

Гонсер что-то забормотал, застонал, но, видимо, позволил положить себе в рот лекарство и, поддерживаемый за плечи Малышом, выпил несколько глотков воды, после чего без единого звука повалился на спину.

На барак обрушился очередной удар. Печка охнула. Из щелей закрытой дверцы брызнули искры. Я вытащил из рюкзака спальник Василя. Малыш лег на спину рядом со мной. Он достал сигарету, повертел ее в пальцах, подтянулся к печке и прикурил.

Мы сделали по нескольку затяжек. Бычок Малыш протянул Костеку со словами:

– На, покури. Разбудишь меня через два часа.

Костек взял и сказал, что может разбудить даже и через три, потому как спать ему не хочется. Я еще слышал, как он открывает дверцу печурки и возится, заталкивая слишком большой обломок доски.

Я не видел снов. Гонсер постанывал на кровати, снаружи выл ветер. Он отрывал клочья туч и швырял их в луну. Бурная ночь. Мрак свистел, завывал, умолкал и опять начинал все заново. Переизбыток звуков. Я летел сквозь черный воздух, у мгновенных пробуждений был привкус болезни, чего-то скверного, как ночью с перепоя, когда на тебя валится потолок и придавливает тело отвратительной бетонной тяжестью. Я сворачивался в комочек, чтобы превратиться в спираль мышц и мыслей, а потом в точку, истаивающую в безднах пустого неба. Неплохой способ. Я исчезал, покидал себя, подобно темной, все уменьшающейся звезде, которая растворяется в настое бесконечности и пустоты. Но ненадолго. Я вновь возвращался на землю, к печке и вынужден был открывать глаза, чтобы удостовериться, где я нахожусь. Может быть, я на что-то надеялся. Вот так же после любого гадкого поступка в человеке неизменно таится надежда, что он проснется в совершенно другом месте, мир будет чисто убран и, может, даже немножко моложе, как вновь пущенная с начала пластинка. Все осколки выметены, следы блевотины замыты, водка возвращается в бутылки, а дерзкие планы в голову, в самые тайные ее закоулки.

Малыш лежал на спине и храпел. Иногда я думал, что это я храплю, иногда думал, что это я сплю. Время от времени Костек открывал дверцу печки и подбрасывал дров. Его красноватая бесформенная тень была огромна. Я не имел понятия, который час. Ночь была безгранична. Она разливалась во все стороны, выходила из берегов, и я даже думать боялся, докуда она доходит. Ощущение было, будто мы останемся в ней навсегда. Невозможно было поверить, что на свете происходят другие события, что люди передвигаются, идут по освещенным улицам, чтобы что-нибудь съесть, выпить, развлечься. Просто невероятно. Слишком сложные законы управляли всем этим, и раздел ролей тут не по моему пониманию. Дверца печурки визгливо скрипела. Барак трещал. И ни намека на какую-нибудь нервную музычку, подходящую для этой поры развлечений.

Полночь, а может, уже и за полночь, и неизвестно, какой день недели, возможно, уже суббота; там в дерьмовых кабаках уже вовсю трясут для пьяных титьками и задницами, а мы тут торчим с одним полутрупом, одним психом и к тому же при весьма сомнительных перспективах на будущее. А поделать я ничего не мог. Мог только думать об остальном мире. В голове страшная неразбериха. От этого я засыпал и от этого же просыпался.

Мы были чересчур неподвижны в этом саркофаге. Если воскрешение не сказка, то на том свете все чокнутые. Все спятили от ожидания.

Я спросил у Малыша, спит он или нет.

– Сплю, а чего еще делать, – ответил он.

– Я тоже. Закурить охота.

– Остались две сигареты.

– Одну можем выкурить.

– Можем. Так и так кончатся.

Он завозился в спальнике, вспыхнула спичка, его сложенная горсточкой ладонь зарозовела, прямо как фонарик из плоти или светильник с абажуром из кожи. Он выпустил дым и лег на спину.

– Эй, что ты сделал с окурком?

Костек не сразу понял, что это обращаются к нему.

– Я? Выбросил. А что еще с ним было делать?

– Ну так найди его и отложи в сторонку.

Сигарета сгорала страшно быстро, и с такой же скоростью надвигалась бездеятельность.

– Ему тоже дай, – сказал Малыш.

Я протянул руку в темноту. У него была холодная потная ладонь. Возвращаясь на свое место, он споткнулся. От всего его существа исходила какая-то душность. Я чувствовал, он боится, все больше боится. Мне тогда нужно было пойти за ним и убить. Или в какой-нибудь другой день. Раз уж ему так необходимы были события, он бы ничего не имел против, уж это ли не событие. И сейчас мы сидели бы совсем в другом месте, в отличном настроении, говорили бы о чем-нибудь глупом и полезном, а воспоминание о нем исчезло бы с той же внезапностью, с какой он возник среди нас. «Костек? Понятия не имею. Может, уехал в эту свою Португалию?» Так отвечал бы я, и все верили бы или не верили, но это уже значения не имело бы.

– Кажется, снег пошел, – сообщил он со своего места у окна.

– Вот детишкам радость, – бросил Малыш.

Я еще с минутку полежал и вылез из спального мешка:

– Пойду взгляну.

Словно мокрая и холодная тряпка. Такое ощущение было у меня от метели. В коридоре лежал снег.

Возвращался я, держась рукой за стенку.

– Идет, – сообщил я. – Стеной валит.

– Все следы засыплет, – сказал Костек.

Я стащил ботинки и залез в спальник. Он еще не успел остыть.

– Можешь лечь, – сказал Малыш Костеку.

Они поменялись местами. Теперь окно было темное, как стена, и я не видел силуэта Малыша. Крохи света сыпались из печки. Под Гонсером поскрипывали пружины. Дыхание его напоминало храп пьяного. Я подумал: он спит вторую ночь кряду и, в общем, это не так уж и плохо для него. В городе он всегда недосыпал. Рано вставал, поздно ложился, и никто его не носил на руках. А здесь телефон тебе не зазвонит, провода все оборваны, и море без устали раскачивает.

Даже лежа, во сне, мы странствовали. Можно было верить, что все само наладится. И когда мы уже были далеко, когда белая тьма завладела нами со всех сторон и ее ладонь залезла даже под барак, оторвала его от фундамента и швырнула за горные хребты, где нам уже ничто не грозило, в коридоре что-то загрохотало, дверь отворилась и в ней встал человек, был он светлей мрака и выглядел как призрак.

– Так я и думал, – произнес он и отряхнулся от снега, как собака отряхивается от воды. – Я ведь в последнюю минуту успел. Еще полчаса, и не нашел бы следов. Выше колен намело.

Он перешагнул через наши тела, присел у печки и расстегнул куртку. Мы молчали, потому что человек ко всему привыкает быстро и перестает удивляться. Немножко снега, небольшой морозец, и у изголовья могут восседать любые кошмары.

Потом Малыш в нескольких словах изложил нашу историю и спросил, есть ли сигареты. А когда мы все уже курили, каждый получил «Мальборо», Василь Бандурко рассказал свою историю. Как он дошел до того шоссе, которое было белое, гладкое и скользкое, и посреди лесной глухомани остановил грузовик с длинным носом, загруженный до самого неба пихтовыми бревнами. Его взяли, он втиснулся между тремя оборванцами уже навеселе, в кабине пахло выпивоном, он только не понял, пахло ли так же и от водителя. Они ехали через деревни, крутили по каким-то серпантинам, пока не доехали до места, где ему сказали, что дальше они едут на товарную станцию, а до пассажирского вокзала еще четыре километра пехом. Он вылез, хотел заплатить, но его обсмеяли и оставили в этой дыре с пятью одноэтажными домами и ларьком. Первым делом он подался в харчевню, чтобы пожрать. Там наелся, запил пивом, а потом и водкой и понял, что именно этого он и хотел, и, довольный, улыбающийся и сонный, несмотря на два кофе, отправился на автобусную остановку, чтобы узнать, когда автобус поедет назад. Оставшееся время он провел за пивом, а потом сел в автобус, который сворачивал довольно далеко от того перекрестка, и остаток дороги проделал пешком уже ночью, однако было светло, и даже когда начался снег, кое-что еще можно было разглядеть. Он обнаружил наши следы, повернул, и вот теперь сидит здесь с сигаретами «Мальборо», большой ковригой хлеба, тремя банками консервов, пачкой кофе, купленной по привычке, и бутылкой водки, купленной для смелости, потому что боялся он страшно.

Рассказал он нам все это, и мы не стали дальше его расспрашивать. Нам вполне было достаточно курева. И еще холодной тушенки – жирные толстые пласты на клейком свежем хлебе. Впрочем, и расспрашивать было некого. Василь сидел у печки, обняв руками колени, и спал, точно усталый эмбрион в утробе ночи.

34

– Горячий, страшно горячий, – говорил Василь, а Малыш каблуком ломал доски, поставленные наискось у стены. Под утро он заснул, и печка погасла. Освещение было какое-то серое. За окном снег мчался горизонтально, никаких тебе ласковых хлопьев из мультфильмов о медвежонке Коларголе. Я стоял у окна и пытался что-то разглядеть. Напрасный труд. На расстоянии десяти метров не было ничего интересного, а дальше вообще ничего не было.

Костек лежал. Может, спал, а может, нет. Но глаза у него были закрыты. В железном цилиндре загудел огонь. Малыш вышел за снегом. Бандурко стоял над Гонсером. Смотрел то на его лоб, то на свою ладонь, словно удивляясь, что не обжегся.

– Худо с ним, – сообщил он мне.

– Да мы уж догадались, вождь, – буркнул я, раздраженный тем, что он портит мне настроение перед утренним кофе. – Кстати, с нами тоже не больно-то хорошо.

Малыш вернулся с полными кружками, поставил их на печку и объявил:

– Ботинок, к чертям собачьим, расклеился. Наверно, от жара. Я кемарил и ноги держал у самой печки. Ничего не чувствовал.

Я подумал, что он стал на удивление многословным. А он помахал ногой, захлопала оторвавшаяся подошва. Не здорово день начинался. А тут еще Гонсер стал просыпаться. Сбросил с себя спальники и спустил ноги на пол. Глаза у него слиплись от температуры. Он тер руками лицо. Белое, грязное, в пучках щетины. Потом, уставясь на нашу бочку, спросил:

– Что здесь?

– Каменоломня. Недействующая.

– Церковь тоже была недействующая. Дайте попить.

Он получил кружку теплой воды, вылакал ее и снова повалился на спину. Лежал и дышал.

Да, постепенно мы переставали отличаться друг от друга. Я смотрел на их лица. Такие же точно лица у бомжей с Восточного вокзала. Опухшие, тестообразные, с жирным блеском, губы обведены по контуру трупным макияжем. В глазах отражаются только снег и бурый свет, мутный, как вода, которую мы пили. День был немногим светлее ночи. Завтрак был готов. Каждый брал по куску, по ломтю, заглатывал и дожидался кружки кофейной бурды, омерзительной и горячей. Она даже не вскипела. Мы пили, отцеживая гущу зубами. Гонсер отказался от нее. И от сигареты тоже, а мы курили одну за другой, словно хотели укрыться дымом, закутаться в него или заполнить им рты, чтобы не нужно было говорить. Я выпил кружку и вышел. Никаких гор не было видно. Мы могли находиться где угодно. Метель скрывала мир, снег бил в лицо и слепил. Я спрятался за стену. Если над нами и было небо, то оно лопнуло, как вздувшийся живот, выпустив наружу весь этот едва осязаемый мятущийся хаос, который наполнял его. Синева всего-навсего иллюзия. Наверху раздавался гуд. Это гудели деревья, согнувшиеся под ветром, напрягшиеся и терпеливые. Я даже не имел понятия, откуда дует ветер. На дне нашей воронки воздух кружил, кусал себя за хвост, бился о склоны и искал выхода. Иногда мне казалось, что я вижу черные стволы, частокол, вбитый по краю обрыва, но метель тотчас же заслоняла их, растягивая свои драные бинты, марлю, пеленки, простыни, саваны. Иное мне и в голову не лезло. Воздух пахнул карболкой, я ощущал в нем лизол, а холод наводил на мысль о ночной уборке бесконечно длинных коридоров. Я щелчком отбросил окурок. Маленькая красная точка брызнула искрами и погасла.

Я вступил в середину молчания. Жесты их были медлительные и грузные. Малыш поднес ко рту бутылку водки с таким трудом, словно она была наполнена ртутью. Он осторожно выпячивал нижнюю губу и ждал, когда густая металлическая жидкость выползет на нее, а может, боялся обжечься. Костек сидел. Красное пятно спальника растекалось по полу и стыло. Бандурко пристроился на краешке кровати и слегка раскачивался взад и вперед. Малыш протянул ему бутылку. Василь отрицательно качнул головой, и тогда ее взял я. Мне тоже не хотелось пить, но я подумал, что вытянутая рука Малыша ослабнет, а может, просто хотел, чтобы опять воцарилась бездвижность. Незавершенные жесты разрушали тот защитный объем, что оберегал тело и мысли от жесткого прикосновения времени. Я отпил глоток. Вкус был как у ноябрьского ветра с дождем. Выпитое холодно прокатилось и холодно улеглось внутри.

– Дай пробку, – обратился я к Малышу. Он бросил ее мне. Она смялась в ладони. Так сильно я ее сдавил, ловя. Я поставил бутылку рядом со своим рюкзаком. Да, это правда. Пить мне совершенно не хотелось.

– Ну невезуха, ну невезуха, – пробормотал Василь в промежутке между раскачиваниями. – Придется тащить его на спине, надо же его куда-то отнести.

– Я его уже таскал, – объявил Малыш. – Теперь ваша очередь. То есть твоя и вот этого. Ты был в отпуске. Отдохнул малость.

Василь встал, подошел к печке, повернулся, наткнулся на койку и взглянул на часы:

– Двадцать минут девятого. Слушай, Костек, надо что-то решать. Нельзя ему тут лежать. Нас тут скоро засыплет. Вон, снега уже до окон.

– Успокойся, Бандурко, это всего лишь сугроб, из-за угла задувает, – сказал Малыш.

– Все равно надо что-то делать.

– Ты кому это говоришь? Ему? Из него уже вышел воздух. Он сам подумывает, как отсюда сорваться. – Малыш сидел, вытянув ноги на полкомнаты, во рту у него была сигарета. Водка что-то в нем промыла, прочистила контакты, и какие-то искры проскакивали у него в проводах. – Да только хрен он сорвется, – закончил Малыш равнодушным тоном.

Бандурко наклонился над Гонсером:

– Ты можешь ходить, можешь встать?

– Оставь его… Мы его сюда принесли. Принесли, понимаешь?

– Гонсер, можешь? Можешь? – Василь тряс его за плечо, но добился только того, что покойник начал поворачиваться лицом к стенке.

– Спать хочется… дай полежать… Мне так хорошо…

– Горячий и мокрый.

– Зато со вчерашнего дня килограмма на два полегчал.

– Говорю тебе, его нужно уносить отсюда.

Бандурко метался по клетушке, натыкался на нас, в конце концов вышел и вернулся белый и румяный.

– С пустыми руками идти легко. – Он встал перед Костеком. – Что будем делать?

Тот сидел не двигаясь, спиной к стене; после пробуждения он, похоже, ни разу не шелохнулся; из-за поднятого воротника его лицо казалось еще более худым. Он даже глаз не поднял.

– Надо ждать, пока не кончится снег.

– И что?

– Ничего. Надо ждать.

– Сколько? День? Два? Три? Он же умрет, понимаешь?

– Константы делает ставку на время, вот только не очень знает, много его у него в запасе или мало. Слушай, Василь, раз уж ты там стоишь, передай мне бутылку.

Василь взял бутылку, открутил пробку, отхлебнул глоток, отряхнулся, как кот, и поставил водку на подоконник.

– За весну, – сказал Малыш. – Посидим, потрекаем, а как снега сойдут, мы вместе с майским солнышком вернемся к людям. Кстати, масленичное чучело у нас уже есть.

Просто приятно было смотреть, какой начинается бордель. Да, наши лица уже не отличались друг от друга. Я сидел у двери и не находил для себя места, мыслей у меня никаких не было, сил тоже. Я только радовался, что есть сигареты. Понемножку теплело. Стекла запотели. На бочке подпрыгивала кружка. Мы были экипажем подводной лодки, и пока хватало воздуха, мне было наплевать, всплывем ли мы когда-нибудь. Я мог рассчитывать на то, что белое, непостоянное море выбросит нас где-нибудь, и мы выйдем на берег в чужой стране, сменим имена, а об остальном уж позаботится судьба. Я мог так думать, и это было приятно. Пребывать в неподвижности, как гвоздь в стене, пока не расхерачат и стену, и дом, пребывать в неподвижности и ничего не делать. Точь-в-точь как на скамейке в парке, как на сиденье в автобусе от кольца до кольца, а потом еще раз, и снова, а мир разворачивается, словно панорама на холсте, и не нужно ничего делать, все делается само, легонько ласкает кожу, потихоньку стареет кровь, а картины едва касаются открытых глаз, отлетая вместе с остановками, автобус «Н», Зеленецкая, Французская, мост, Музей Войска, Маршалковская, и так до самого далекого Окенча, где взлетают самолеты, оставляя после себя только грохот над полями, небо поглощает их, и никогда не известно, что с ними потом происходит. Мы должны были оставаться в своих автобусах, чтобы теперь не тосковать по ним, не странствовать в холодных призраках поездов. Автобус «Н», автобус «С», автобус 133, мосты и виадуки, с которых разворачиваются панорамы города – далекие, четкие и уменьшенные. В них торчали флажки, как на штабных картах, малюсенькие вымпелы цвета крови, всех цветов, какие только воспринимают человеческий глаз, вера, надежда, любовь, яркие фишки «хиньчика»,[37] передвигаемые в серых ущельях улиц, переставляемые на дорожках парков, – фишки игры, в которой всегда можно было отыграться. Нам не надо было ни вылезать, ни разрывать бумажные декорации, удовлетворяя детское любопытство, ведь за ними только пустота, совершенная пустота, так же как внутри плюшевого медведя только опилки.

– Я пойду, – объявил Василь.

– Куда? – Малыш облизал губы, словно водка была безумно вкусная. Я взял у него бутылку.

– Куда угодно. В какую-нибудь деревню, не знаю даже. Если его невозможно унести, значит, нужно вывезти. Дойду до деревни…

– А о Потемкине слышал? Не о броненосце, а о том, настоящем?[38]

– Да тут будет не больше десяти километров. Дойти до той дороги, а там влево или вправо. Там есть деревни, я же видел, вчера проезжал. В другую сторону, перед границей, тоже что-то есть. Карта… Найму лошадь с санями… Если мужику заплатить, он поедет. Сейчас почти девять, к трем я обернусь. – Он сыпал слова, как горох. Они прыгали по полу, подскакивали и стихали, как только он прекращал говорить. Замирали. Каждое закатывалось в какую-нибудь щелку. Легкая истерия против нашей меланхолии.

Костек шевельнулся. Отлепил спину от стены. Все жесты оборваны, разговоры не закончены, языки перепутаны, автобусы мокнут в гаражах, потому что там – голову даю на отсечение – сейчас лупит дождь, а люди похожи на мокрые бумажные силуэты или на старые пятидесятизлотовки. Кстати, кто на них был? Шахтер был на пятисотке, женщина на двадцатке. Может, металлург или рыбак в зюйдвестке, как раз для холодного ливня?

– Ничего другого не остается. Десять километров, семьдесят килограммов, а мы едва на ногах держимся. Деньги у меня есть, если мужику заплатить, он поедет. Уж мужиков-то я знаю…

– Что, Бандурко, тройки тебе захотелось, саней, бубенцов, может, еще и с музыкой? И после всей этой вонючей конспирации теперь оркестр желаешь заказать? Один мужик на санях к нам, а другой в ближайшее отделение исполнительной власти, да? Оба получают по полштуки и три дня пьют за наше здоровье.

Бандурко подбежал к Малышу и вырвал у него бутылку:

– Перестань пить, мы должны поговорить.

– Одно другому не мешает.

Бандурко присел на кровать, забытую бутылку он держал в опущенной руке – прямо как в парке, когда дожидаешься, когда аллею покинут случайные прохожие.

– По мне, так можешь себе идти куда глаза глядят. А я посижу в тепле и подумаю, есть ли мне смысл дожидаться тебя. Кстати, отдай, пожалуйста, сосуд, если ты им не пользуешься.

Над головами у нас загрохотало. Ветер сдирал с крыши плохо прибитые куски рубероида. С потолка посыпалась пыль. Свист и гул был такой, словно там, над нами, находилось какое-то живое существо. Мы были одни и в то же время не одни. Возможно, это хлопанье, это движение оберегало нас от безумия. В тишине мы, наверное, набросились бы друг на друга. Для того только, чтобы эту тишину разрушить.

– Хорошо, – сказал Бандурко и встал. Непонятно, к чему относилось это «хорошо», потому что бутылка осталась на полу. Он принялся кружить по каморке, застегивал куртку, подбирал разбросанные вещи, шапку, шарф, перчатки, достал бумажник, заглянул в него, вытащил нераспечатанную пачку «Мальборо», бросил на кровать, стал проверять, все ли зашнуровано, застегнуто, не торчит ли что-нибудь где-нибудь, рубашка из штанов, голое тело из одежды. Мне бы тоже не хотелось выходить. Никто из нас не пошевельнулся. Мы были заняты своими делами. Малыш думал о бутылке, а Гоксер – чтобы его не тревожили. – Хорошо, – повторил Бандурко. – До вечера я вернусь. Делайте что хотите.

Он одернул полы куртки, и я ждал, что сейчас услышу щелканье каблуков, но он просто повернулся и, опустив голову, двинулся к двери. Он был уже в шаге от нее, и тут Костек вскочил, да так стремительно, словно все это время копил силы для рывка. Он встал в дверях, опершись ладонями о косяк.

– Никуда ты не пойдешь. Малыш был прав, когда говорил про… оркестр. И в остальном тоже. Мы и оглянуться не успеем, как они будут здесь. Нам нужно затаиться еще дня на два, на три.

Василь схватил его за руку и попробовал оторвать. Несколько секунд они возились. В конце концов, получив удар в грудь, Бандурко отлетел назад.

– Эй! Ты! – Малыш шел к двери. Он отодвинул Василя, как вещь, как отодвигают занавеску.

– Ты! Второй раз уже при мне позволяешь себе лишнего. Ты ударил моего школьного друга. Если надо будет, я сам ему врежу, а ты держи руки при себе.

Костек продолжал стоять в дверях.

– Он никуда не пойдет, и ты прекрасно знаешь, что нельзя этого делать, что это глупость.

– Но не тебе ему запрещать. Вали отсюда. К окну.

Говорил Малыш неторопливо, добродушным тоном, и вообще это могло быть шуткой. Костек не трогался с места. И тогда Малыш взял его за грудки, повернул свое огромное тело и швырнул Костека, словно тряпичный узел, через всю комнату. Василь едва успел отскочить, печка от удара покачнулась. Костек Гурка врезался в стену и приземлился на одно колено.

– Будет лучше, если ты оттуда не стронешься, – бросил ему Малыш и присел около печурки. Сунул в нее несколько щепок.

Василь шмыгнул в дверь, только мы его и видели. Малыш даже не обернулся.

– Поди принеси чего-нибудь, а то гаснет.

Я взял топор и вышел в стужу коридора. В маленьком наметенном сугробчике у выхода увидел след Бандурко. В соседней каморке почти ничего не осталось. Я пошел искать нетронутое помещение.

От удара доски трескались вдоль, и достаточно было хорошо прицелиться, чтобы гвозди оказались на трассе этих трещин. Сваливались они сами. Через выбитую половину окна мел снег. Я набрал охапку дров и вернулся.

Малыш лежал лицом вниз и пытался подняться. Он смахивал на медлительного, выброшенного на берег пловца или на человека-муху, которому пришла фантазия поупражняться на полу. Я сбросил дрова на пол и стоял, не очень соображая, что делать, однако он уже поднялся на четвереньки и крутил во все стороны головой, словно стараясь сбросить какую-то тяжесть.

Я помог ему встать, помог сесть на край кровати. Он стонал и ощупывал затылок. Пальцы у него были в крови.

– Он меня этой… я специально отложил, чтобы подсохла… на растопку…

Доска была не очень толстая, на конце даже треснула. Валялась она на полу, ничем не отличимая от других, предназначенных пойти в печь. Я осмотрел голову Малыша. Ничего страшного. Рассеченная кожа и растущая шишка.

Я оставил его и вышел из барака. Костек, вероятно, бежал, потому что дыры в снегу были большие и далеко отстояли друг от друга. А дальше все скрывала вьюга. Малыш присоединился ко мне; он опирался на мое плечо и всматривался во взбесившуюся белизну. Движущаяся упругая стена опадала, взмывала ввысь. Казалось, она оттолкнет каждого, кто попытается войти в нее.

– Придется пойти за ними, – сказал Малыш.

Он отпустил меня и держался за стену. Я кивнул.

Дорога исчезала на глазах. Вьюга слепила. Потом пошло в гору, начался лес, и я чуточку прозрел. Там, где деревья росли реже, дальше друг от друга, снег лежал полукруглыми сугробами, напоминающими лезвия какого-то оружия. Я пытался хоть что-нибудь разглядеть, но ничего не было. Небо рушилось на землю, ломало кроны деревьев. Я не слышал собственного дыхания, только чувствовал, как горячий и жесткий воздух входит и выходит, но ничего не слышал. Я пытался идти быстро. Какое у них преимущество? Пять? Десять минут? Триста, четыреста метров? Да, неважно. Взгляд не проникал дальше нескольких шагов. Я перся, вглядываясь в их следы. Все вверх и вверх. Ощущение было, будто ходишь по кругу, как в полной темноте, когда невозможно нащупать ни стену, ни какую-нибудь мебель. Наконец началось ровное место. Я почувствовал, как уменьшается боль в ногах и в груди. Остановился. Из головы не выходила та пачка сигарет. Сесть бы и закурить. Я двинул дальше. По следам ничего невозможно было определить. Они попросту были и вели в глубь белизны. Я мог идти чуть быстрей. Они тоже могли. Я подумал, что сумею догнать их на уклоне. Но этого делать не пришлось. Деревья слева исчезли. Снег теперь летел из-под земли. Воздушный поток выбрасывал вверх белые клубы, прямо как пар над кастрюлей. Именно так это и выглядело. Следы подходили к краю, снег тут был разметан и истоптан. И никого не было. Я обошел все поблизости. Но не нашел ничего. Снова вернулся к обрыву. Подойти к самому краю я побоялся. Трудно было определить, что тут прочная опора, а что видимость.

Я возвратился, рассказал все Малышу. Мы стояли у подножия обрыва.

– Надо туда забраться, – сказал он.

Подъем был крутой, но камни и сломанные деревья служили какой-никакой опорой. Мы поднимались зигзагом на некотором расстоянии, время от времени дотрагиваясь друг до друга взглядами, посматривая, чтобы сквозь метель угадать значение безмолвных и противоречивых жестов. Когда уже не было видно того места, с которого мы начали подъем, Малыш свистнул. Далеко слева и гораздо выше. Глинистая осыпь подавалась под ногами, когда, раскоряченный, как лягушка, я полз в ту сторону.

Это была зеленая куртка Бандурко. Он лежал на животе головой вниз, ноги пытались догнать его и подвернулись под каким-то противоестественным углом. Мы осторожно перевернули его на спину. Он был мягкий и тяжелый. На лице маска из крови и земли. Мы взяли его под мышки и стали спускать. Под собственной тяжестью тело двигалось легко. Нужно было только обходить камни. У подножия Малыш взял его спереди, а я за ноги.

Мы уложили его около печки. Я обмыл ему лицо. Из-под волос у него сочилась кровь.

– Дышит, – сказал Малыш. – Еле-еле, но дышит.

Он принялся расстегивать ему куртку, чтобы добраться до сердца и послушать. И сразу же сунул мне под нос пальцы. Они были красные. Малыш схватил штык и распорол снизу доверху все, что было на Василе. И мы увидели рану, небольшую удлиненную рану, из которой текло и текло. Вся грудь и живот красные. Мы накрыли Василя остатками одежды и спальником. Глаза у него были закрыты. Я наклонился над ним и произнес его имя. Его дыхание стало хриплым. Возможно, он слышал меня, а может, нет, но он явно что-то пытался сказать: губы у него шевелились. Я приблизил ухо к его губам. И услышал шипящие, свистящие звуки, складывающиеся в два слова: «Сказал ему… сказал ему…» Я почувствовал щекотку. Из него выходили прозрачные красные пузырьки, точь-в-точь как мыльные, и я ждал, что вот они оторвутся, медленно, величественно вознесутся ввысь, поплывут в неподвижном, просвеченном воздухе к окну и лопнут, исчезнут от уколов солнечных лучей.

– Сказал ему…

Мы опять полезли вверх. Кончился оползень, глина, деревья и отдельные камни. Выше была стена из огромных глыб, прорезанная горизонтальными трещинами, а еще выше, страшно высоко, нависал язык козырька. Точно застывшая каменная волна. Мы продвигались вдоль серых блоков песчаника, цеплялись за них, заглядывая во все дыры, как в окна в огромной каменной стене или как в закоулки между кривыми старыми окошками. Мы нашли Костека, но дотянуться не могли. Надо было пробраться на другую сторону этой стены, в тень козырька. Там между обрывистым склоном и каменной ловушкой было что-то наподобие коридора – темного, холодного и опасного. Но мы пробрались.

Ему не повезло. Он упал головой вниз. Вошел в щель, как хорошо пригнанная пробка. Мы с трудом вытащили безжизненное тело. Малыш присел, обыскал у Костека карманы и взял все бумаги. Потом мы подтащили его к самой стене обрыва, прямо под козырек.

– Весной он обрушится, – сказал Малыш.

И мы спустились вниз.

Гонсер зашевелился под спальником и что-то пробормотал. Мы вытащили Василя в коридор. Малыш обыскал и его и взял все документы. Их, как и документы Костека, он бросил в печку. А потом стоял и ждал, когда они догорят. Мы развернули спальник Костека. Красный, прочный, с металлической молнией. Он оказался в самый раз.

Не знаю, сколько это заняло времени, но в конце концов мы затащили Василя Бандурко наверх. Они лежали рядышком, почти касаясь друг друга. Малыш взял пригоршню земли и бросил на них. Но это был всего-навсего снег. У Малыша было черное, неподвижное лицо и почти незрячие от усталости глаза.

– Давай хоть немножко присыплем их, – предложил я, хотя вовсе не горел желанием заниматься этим.

Малыш покачал головой и указал пальцем наверх:

– Отсюда надо смываться.

Кроме ветра, слышался мелкий перестук осыпающихся камешков.

Внизу мы еще раз обыскали их вещи. Карта, билет на поезд, обрывки газеты, записная книжка – все пошло в огонь. Остальное мы запаковали в рюкзаки.

– Нет, я туда больше не пойду, – заявил я.

– Ладно, – сказал Малыш, забросил на спину оба рюкзака и вышел.

Отправились в путь мы около двух. Гонсер ехал. Печка стояла на тонком листе жести. Мы подогнули его с боков, надрезали спереди топором и связали заржавелой проволокой. Получился тобогган. Малышу пришлось подняться еще раз и отрезать от рюкзаков ремни. Гонсер стонал, но позволил уложить себя вместе со спальниками. Мы впряглись, как собаки или лошади. Вышли мы около двух. Подметка у Малыша почти совсем отлетела. Он искал по карманам какую-нибудь веревочку, но нашел только змеиную кожу. Ее хватило на то, чтобы дважды обернуть ступню и завязать узел. Мы проходили двадцать шагов и останавливались. Разделили остатки водки. Глотали снег. Там, где несколько часов назад я мечтал о сигарете, мы закурили. Друг с другом мы не разговаривали. Что-то бормотал Гонсер. Край пропасти мы обошли кустами. Наши сани перевернулись. Мы снова их установили, отерли Гонсеру лицо от снега. Он что-то кричал. Мы велели ему заткнуться. Вышли мы около двух. Малыш показал на снежную дымку, вырывающуюся из пропасти.

– Видишь? – спросил он.

Я видел, но ответил нет, чтобы он отвязался.

Потом дорога пошла под гору и стало полегче. Времени у нас было навалом. Я пытался вспомнить какую-нибудь историю из прошлой жизни, какую-нибудь мелочь, что-нибудь, что могло бы принести облегчение, что-нибудь наподобие комочка снега под языком. Но память моя была пуста, в ней дул ветер, и там, где начинаются все эти вещи, которые полагается иметь позади себя и помнить, было бело, беспокойно и стыло. Симметричный, однозвучный смерч всасывал людей, годы, предметы, уносил их куда-то в несуществующее продранное небо, а сыпучие, шероховатые их осколки опадали на наши следы, которым через минуту-другую суждено было исчезнуть.


Зима 1993, зима 1994

Примечания

1

Популярная марка польского пива.

(обратно)

2

Народы в процессе многовекового общения кое-что перенимают друг у друга. Поляки среди прочего переняли у нас, в частности, мат, что вполне естественно, и используют его как в устной речи, так и в литературе. Речь героев этой книга уснащена матом, и переводчик счел своим долгом сохранить его, ничего не прибавляя и не убавляя. – Здесь и далее примеч. переводчика.

(обратно)

3

Помни (лат.). Фрагмент выражения «Memento mori» – «Помни о смерти».

(обратно)

4

Местности в СССР, где находились лагеря, в которых после вторжения в Польшу в 1939 г. Красной Армии были интернированы, а затем расстреляны тысячи польских офицеров.

(обратно)

5

Гурали – горцы, жители Татр и Бещад (пол.).

(обратно)

6

Харцеры – польские скауты.

(обратно)

7

Попелюшко – польский священник, активный сторонник оппозиции, в 1983 г. был похищен и убит, как впоследствии выяснилось, офицерами польской госбезопасности.

(обратно)

8

Пяст Колесник – легендарный основатель королевской династии, правившей в Польше до 1370 г. По преданию, первый король Польши Пяст был землепашцем, и, когда к нему пришли с известием, что он избран королем, он делал колесо.

(обратно)

9

УПА – Украинская повстанческая армия.

(обратно)

10

Ульрика Майнхоф – немецкая террористка крайне левой ориентации, одна из руководительниц «красных бригад», совершивших в 1970-х годах несколько громких террористических актов.

(обратно)

11

Отшельник (англ.).

(обратно)

12

Сокровенный свет (лат.).

(обратно)

13

Сортирное очко страны, анус отечества (англ., лат.).

(обратно)

14

Славой Лешек Глудзь – польский священнослужитель, епископ Войска Польского.

(обратно)

15

Логорея – недержание речи, в частности у психических больных.

(обратно)

16

Свобода, равенство, братство (фр.) – девиз Великой французской революции 1789 г.

(обратно)

17

«Красные маки Монте-Кассино» – песня о подвиге польских солдат из армии Андерса, погибших в мае 1944 г. в сражении при Монте-Кассино в Италии.

(обратно)

18

Гадюка обыкновенная (лат.).

(обратно)

19

Числ. 21, 9.

(обратно)

20

Жвирко и Вигура – знаменитые авиаторы в межвоенной Польше.

(обратно)

21

Тисо, Йосеф (1887–1947) – священник, председатель клерикально-фашистской Словацкой народной партии и глава словацкого государства, образованного Германией после захвата и расчленения Чехословацкой республики в 1938 г., союзник нацистской Германии. После Второй мировой войны был осужден и казнен.

(обратно)

22

Добрый ксендз Тисо хорошо евреев вешал (искаж. словац.).

(обратно)

23

Газда – хозяин усадьбы в Татрах, здесь: владелец или директор туристской базы.

(обратно)

24

Быстрей, быстрей (нем.).

(обратно)

25

Песня Боба Дилана (1965).

(обратно)

26

Песня Боба Дилана (1965); как и песня, названная пять страниц назад, – с альбома «Bringing it All Back Home».

(обратно)

27

Потерянное поколение (англ.).

(обратно)

28

Настоящее имя Боба Дилана – Роберт Циммерман.

(обратно)

29

Гинзберг, Аллен (1926–1997) – поэт-битник.

(обратно)

30

Чудесное (секретное) оружие (нем.).

(обратно)

31

Джарет, Кит (р. 1945) – выдающийся пианист, композитор и импровизатор, как джазового, так и академического репертуара.

(обратно)

32

Вперед, народ… красное знамя, красное знамя (um.) – начало песни итальянских коммунистов «Красное знамя».

(обратно)

33

Здесь: командир (исп.).

(обратно)

34

Да, сеньор. Жизнь или смерть (исп.).

(обратно)

35

Имеется в виду маршал Юзеф Пилсудский (1867–1935) – фактический создатель независимой Польши после Первой мировой войны и глава государства.

(обратно)

36

22 июля 1944 г. Польский комитет национального освобождения (был создан 21 июля) издал первый государственный акт Польской Народной Республики. В ПНР этот день считался государственным праздником.

(обратно)

37

«Хинъчик» (китаец) – настольная игра

(обратно)

38

Имеется в виду Г. А. Потемкин, светлейший князь Таврический (1739–1791), бывший главнокомандующим русской армией в войне с Турцией и умерший на дороге в Бессарабии по пути к театру военных действий.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • 28
  • 29
  • 30
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34


  • загрузка...