КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 391872 томов
Объем библиотеки - 503 Гб.
Всего авторов - 164561
Пользователей - 89049
Загрузка...

Впечатления

IT3 про (ivan_kun): Корни зла (Фэнтези)

кусок чего-то сишного и невычитаного.не тратьте ваше время.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Чукк про Бочков: Алекс Бочков. Казнить нельзя помиловать ! (Боевая фантастика)

Внимание - чтение сего опуса опасно для мозга! Если вы антисемит - эта книга для вас!
В предисловии автор проехался по всем недостойным авторам-историкам.
Попаданство в худшем проявлении - даже с обьяснением самого факта попаданства автор решил не заморачиваться: просто голос в голове. Спортсмен, историк попав в тело 14-15 летнего, соблазняет классную руководительницу и старосту.

Выборочное и осторожное сканирование текстa выхватило:

"Но я выжил, а это главное, хотя и пролежал в коме без признаков жизни двое суток. И не дышал и сердце не билось… Но Дарья не понесла меня на местное кладбище – ждала моего возвращения. Сердце ей ведьмино вещало – "вернётся" внучок. Попытались понять – что дал мне обряд, но ничего путного не выходило: такое впечатление, что всё было зря ! Дарья меня, а скорее себя успокаивала: вот окрепну и проявится что-нибудь. Ну а я и не очень расстроился: не зря же говорят – отрицательный результат – тоже результат. Теперь хоть знаю – непригодный я к магическим штучкам…"

"Чувствую – тело стало погружаться спиной в ствол бука. Ещё немного и я уже в нем. Несколько мгновений и я уже себе не принадлежу – Я ДЕРЕВО ! А раз я – это ты, то и давай лечи себя ! Не дай себе засохнуть !!! В ноги, смешно щекоча ступни, стало проникать что-то незнакомое, но явно полезное: боли нет, а вот удовольствие как от холодной воды в жаркий полдень ! Прекрасно !!!"

"Леший, видимо понял – буду стоять на своём и обмануть меня не удастся. Шагнул ко мне; взметнулись опущенные вниз ветки-руки. Упали мне на плечи, пригибая к земле. Шалишь дядя: не знаешь ты шаолиньского упражнения "Алмазный палец" ! "

Лучше не брать дурного в голову и не начинать читать.

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Van Levon про Хокинс: Библиотека на Обугленной горе (Фэнтези)

Замечательный дебют автора. Участие в разработке компьютерных игр, конечно, наложило свой отпечаток, но книгу это не испортило. Отличный шутер от третьего лица. Рекомендую.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Царегородцев: Арктический удар (Альтернативная история)

Когда я в первый раз случайно прочитал аннотацию и название СИ, подумал что это какая-то ошибка — т.к аналогичное (и видимо куда более объемная СИ) имеется у Савина ("Морской волк"). Однако (как позже выяснилось) эта «тема» у авторов «одна на двоих», просто каждый (отчего-то) пошел своим персональным путем.

Но поскольку «данный вариант» (Царегородцева) я начал читать уже после того, как я неоднократно ознакомился с «вариантом» Савина (так - только первую книгу перечитывал раз 7, как минимум), то я невольно начал сравнивать эти варианты друг с другом.

И если первые страниц 200 все повествование (в варианте Царегородцева) идет «ноздря в ноздрю», то к середине книги уже начинаются «расхождения»... Первое что меня «зацепило», это какая-то дурная «кликуха» Лапимет и не менее дурацкие «письма к султану»... Хм... ну ладно (подумал я), хотя «это впечатление — ушло в минус (Царегородцеву). Но далее: описание первой встречи (в версии Царегородцева) «с потомками» существенно изменено и... вся прелесть от нее как-то... поблекла (что ли) и это уже «жирный минус» (по крайней мере у Савина этот эпизод получился намного «сильнее»)...

В плюс же «новой версии» (Царегородцева) идет описание сотрудничества «приглашенных гостей в Москве» и прочие интриги (этого у Савина непосредственно после «встречи» по моему нет) и первые 2 книги только лишь «вечный бой». Но и этот «плюс» со временем выходит «на минус», поскольку «живой реакции на потомков» как не было так нет, - идет только описание «всяческих восторгов» и «направлений на ответственную работу», итогом которой становится почти молниеносное внедрение всяких «вкусных ништяков». Про то - что собственно «потомки приплыли под другим флагом» отчего-то (в беседах «верхов» И.В.С и пр) нигде не сказано . Все отношение — приплыли «да и хрен с ними», дадим пару наград, узнаем «прогнозы на ближайшее время» а там... В общем подход не самый вдумчивый и знакомый по темам «попаданцы в фентези» или «средние века», где наличие «иновременного гостя» само собой подразумевает мгновенный (как бы «сам по себе») переход «от кремневого пистолета к ПБС»... А что? ГГ же дал «пару дельных советов»... Вот и получите!

P.S Конечно в данной книге это не носит столь откровенный характер, но «отголоски» этого есть. Плюс ГГ «совсем не живые»... какие-то восторженные (удалось «поручкаться с Сталиным»!?) персонажи сменяют друг друга и «докладают» о перспективах «того что приплыло» и «того что могут сделать местные»...

В общем отчего-то данная рецензия (у меня) получилась очень уж злой.... Каюсь, наверное это все от того, что я прочитал первым вариант именно Савина, а не Царегородцева)) + Подход оформления так же в этом «помог», поскольку хоть в серии «Военная фантастика» порой печатают всякий бред, но по факту она все же выглядит гораздо лучше (оформления переплета и самих книг издательства Центрполиграф) «Наших там»))

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
IT3 про Гришин: Выбор офицера (Альтернативная история)

очень посредственно во всех смыслах.с логикой автор разминулся навсегда - магический мир,мертвых поднимают,руки-ноги отращивают,а сифилис не лечат,только молитвы и воздержание.ню-ню.вобще коряво как-то все,лучше уж было бы без магии сочинять.
заметка для себя,что бы не скачал часом проду.

Рейтинг: +6 ( 6 за, 0 против).
Serg55 про Сухинин: Долгая дорога домой или Мы своих не бросаем (Боевая фантастика)

накручено конечно, но интересно

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Савелов: Шанс. Выполнение замысла. Книга 3. (Альтернативная история)

как-то непонятно, автор убил надежду на изменения в истории... и все к чему стремился ГГ (кроме секса конечно)

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
загрузка...

Шанхай. Книга 2. Пробуждение дракона (fb2)

- Шанхай. Книга 2. Пробуждение дракона (пер. Андрей Вадимович Новиков) (и.с. Шанхай-2) 1184K, 529с. (скачать fb2) - Дэвид Ротенберг

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Дэвид Ротенберг «Шанхай. Книга 2. Пробуждение дракона»


КНИГА ВТОРАЯ ЧЕЛОВЕК С КНИГОЙ

В ней рассказывается о переплетении жизней трех выдающихся семей Шанхая — Хордунов, Ту и Сунов.

Эта книга также повествует о странной истории исчезновения из Шанхая Бивня Нарвала.

Глава первая САЙЛАС ХОРДУН 31 декабря 1889 года

Сайлас был потрясен, увидев, куда занесли его ночные шатания по городу. Постоянно растущий Шанхай готовился к встрече Нового года и нового десятилетия, а он бесцельно брел по улицам, позволив Шанхаю самому выбирать направление его пути. С тех пор как он убил своего брата Майло, Сайлас гулял каждую ночь, невзирая на погоду. За время ночных прогулок он изучил все переулки, магазины и лавочки вплоть до самых крохотных, все бесчисленные боковые улочки, все потайные ходы Муравейника, входы и, главное, выходы из по-прежнему неприрученного Пудуна. И разумеется, каждый дюйм Французской концессии и Иностранного сеттльмента, его дома у излучины реки.

«Дом, — думал Сайлас. — Тот дом, который наконец раскрыл мое сердце».

Сайлас ощущал едва уловимые движения внутри себя. Там происходили перемены. Город — его город — применил к нему древнюю алхимию, превратив холодный камень в мягкое золото. Как опий открыл двери в душу его отца, Шанхай пробил бреши в обороне Сайласа, пустив корни, раскрошившие гранит, в который было одето его сердце. Как-то, проходя мимо уличного лекаря, врачевавшего пациента иглоукалыванием, Сайлас, лишь взглянув на него, уже знал, в какую точку тот вкрутит очередную иглу. Другой раз, посмотрев на коллекцию речных камней, он заметил красивейший камень, который хитрый торговец засунул под два других, невзрачных. В третий раз ненароком коснулся бедра куртизанки и впервые почувствовал, как под его кожей бьется пульс.

Шанхай разбудил его. Сначала Сайлас думал, что это произошло благодаря смерти отца. Как будто, выйдя из огромной отцовской тени, он впервые согрелся под лучами солнца. Но как бы то ни было, сердце Сайласа раскрывалось. И теперь за пьянящим запахом от работающих по ночам мусоросжигательных печей он — самый завидный жених в городе — стал ощущать запах приближающихся перемен.

Во всем Шанхае двое любовников не нашли более подходящего места, чтобы уединиться: на траве обочины темного переулка их тела сплелись воедино. Сайлас хотел было улыбнуться, но затем увидел, куда привели его ноги. В то самое место! Куда он не заглядывал вот уже десять лет. Еще не открыв низкую дверь, он уже знал, кого найдет внутри. Того, кто находился здесь всегда — в клубах опийного дыма, резкого зловония жаровен и мускусного запаха секса. Его отец, мертвый на протяжении последних десяти лет, умер здесь, но всегда — всегда! — ждал. Ждал, когда его навестит единственный оставшийся сын.

* * *

— Ты все-таки нашел меня, — проскрипел Ричард со своей соломенной циновки, лежавшей прямо на полу.

Позади него, спрятавшись в темном углу, сидела Лили. Она всегда была здесь, рядом. После смерти Майло крестьянка с обезображенным лицом ни на шаг не отходила от отца Сайласа.

— Здравствуй, Лили, — сказал Сайлас, снимая шляпу. Женщина в знак приветствия быстро кивнула головой, а затем опустилась на колени, чтобы помочь Ричарду поудобнее устроиться на подушках. Она взяла лежавшую у него на груди старую трубку, аккуратно положила ее на пол рядом с циновкой и снова вернулась в темный угол.

— Ты все-таки нашел меня, — повторил Ричард.

— Да, сэр, — ответил Сайлас, стараясь не смотреть на сгнившие зубы отца и мутную пену, скопившуюся в углах его рта.

— Лили, — позвал Ричард, протянув руку и взяв с пола трубку.

Подошла Лили с расплавленным шариком опия в чашке. Она наколола шарик на длинную иглу и поместила его в курительное отверстие в трубке. Ричард глубоко затянулся и выпустил в потолок длинную струю едкого дыма.

Немного дыма попало в нос Сайласу, и он закашлялся.

— Прости, сынок, — сказал Ричард.

— Ничего. Это же ваша истинная любовь, сэр.

«Почему ты не можешь противиться желанию причинить боль этому человеку?» — спросил Сайлас самого себя, но ответа на этот вопрос у него не было.

— Ага, и еще твой брат, — проговорил Ричард, зная, что эта колкость больно ранит душу Сайласа.

Ни разу за все эти годы Сайлас не признался отцу, что это он надрезал подпругу, из-за которой погиб Майло, но он знал, что Ричарду все известно. Отцу вообще были известны все его секреты.

— Ты знаешь Библию, сын?

— Не очень, сэр, — удивился вопросу Сайлас.

— А я знаю. Давным-давно я заучивал священные тексты наизусть.

— И помните их до сих пор?

— Помню больше, чем хотелось бы. Некоторые из них возвращаются и преследуют… — Голос отца угас, но затем он громко закончил фразу: — Преследуют меня. До сих пор.

Сайласу еще никогда не приходилось видеть, чтобы отец вдруг так резко отклонялся от темы. Эта бессмысленная на первый взгляд тирада, казалось, исходила прямиком из его подсознания.

— Нельзя делать дьяволову работу, нельзя делать дьяволову работу, — вновь и вновь с подвываниями повторял он.

Раньше Сайлас был склонен считать подобное наркотическим бредом, ведь отец был наркоманом со стажем. Но теперь он пребывал в бредовом состоянии постоянно. И из отцовской тарабарщины, как буйки на поверхность воды, выскакивали странные, вроде бы не связанные между собой темы.

Ричард похлопал ладонью по краю циновки, и Сайлас присел рядом с ним на корточки. Неожиданно старый человек вцепился в лацканы его пиджака и притянул к себе. Ноздри Сайласа наполнил кислый запах опия, от которого его всегда тошнило.

— Не делай дьяволову работу, сынок, не делай… — Сильные когда-то руки Ричарда безвольно упали, а губы продолжали бормотать: — Не делай… Не делай дьяволову работу.

Потом он замер и перестал подавать признаки жизни. Трубка упала на пол рядом с ним.

Сайлас положил ладонь на грудь отца. Тот хоть и слабо, но дышал.

— Нет, Сайлас, я еще не помер, — прошептал Ричард, и его истончившиеся губы скривила слабая улыбка. — Пришла пора, сказал Морж, поговорить о многом.

В последней фразе Сайлас узнал цитату из странной книжки детских сказок, которой отец почему-то неимоверно дорожил.

— О чем, отец?

— О чем-нибудь, о чем-нибудь, про воск на потолке, о чем-нибудь, о чем-нибудь, хотя б о короле… Впрочем, подобные вещи тебя не интересуют, Сайлас.

— Не очень, сэр.

— Сэр… — вздохнул Ричард. — Ты всегда называл меня «сэр». А вот твой брат… — Голос Ричарда превратился в шепот и угас.

Лили подняла трубку с пола и поднесла к его губам. Отец выдохнул, и дым, прежде чем подняться к потолку, словно удав, обвил Сайласа удушающими кольцами.

— Твоя мать была хорошей женщиной, Сайлас.

Сайлас был поражен. Никогда раньше отец не упоминал о матери.

— Хорошей женщиной. Но под конец она стала такой злой! Я держал вас обоих на руках и наклонился, чтобы она вас увидела. «Мальчики, Сара, — сказал я, — мальчики». А она вцепилась в меня и стала кричать: «Что ты наделал, Ричард? Что ты наделал?» Как один-единственный вопрос может преследовать всю жизнь?! Я часто думал, откуда она узнала, но не зацикливался на этом, а просто продолжал жить. — Ричард хрипло засмеялся. — Как ты думаешь, откуда она узнала про то, что старый Врассун приходил ко мне в спальню?

Сайлас не шевелился. Он никогда прежде не слышал ни о чем подобном.

— В вашу спальню, отец?

— Да, в Багдаде.

Сайлас знал, что его отец и дядя Макси еще подростками уехали из Багдада вместе с родителями.

— В Багдаде… Когда?

— И я… испугался.

Это слово Сайлас также впервые слышал от отца. А теперь и голос отца стал тонким, как утренняя дымка над Янцзы.

— Чего ты испугался, папа?

— Я указал… на ее дверь.

И тут отец произвел престранное — он захихикал.

— На чью дверь?

Глаза Ричарда метались из стороны в сторону, но с его губ не сорвалось ни звука. А потом он заплакал. Сайлас смотрел на то, что осталось от некогда могучего отца. Он подался вперед и положил ладонь ему на лоб.

— Попридержи руки, мальчик! — Голос отца внезапно обрел былую силу, и в нем безошибочно угадывалась враждебность. — Хоть раз в жизни сделай что-нибудь полезное — подай мне трубку.

Сайлас взял старую костяную трубку с искусной резьбой и протянул отцу. Ричард выхватил трубку из его рук, сделал несколько глубоких затяжек и с ухмылкой проговорил:

— Не принимай близко к сердцу стариковское брюзжание. — Резко отвернувшись от сына, он что-то забормотал.

Сайлас наклонился, ему показалось, что он слышит, как отец шепчет: — Это ничего не значит. Ничто ничего не значит.

Внезапно Ричард повернулся к Сайласу и схватил за лицо, царапая ему щеки давно не стриженными ногтями.

— Уноси отсюда ноги! Хорошим мальчикам здесь не место. — Он оттолкнул Сайласа с неожиданной силой и указал на стопку тетрадей: — И забери с собой вот это, приятель. Я завещаю их тебе. Прошу тебя, забери их. Я обещал твоей матери, что буду вести эти дневники. Хотя бы одно обещание я сдержал. — Ричард поднял руку, в которой был зажат какой-то документ, написанный на фарси: — И это тоже возьми.

Сайлас быстро пробежал глазами текст. Это была купчая на какой-то объект недвижимости в Багдаде.

— Что это такое? — спросил он.

— Багдадский дом Врассунов. Я купил его. — Потрескавшиеся губы отца раздвинулись в невеселой улыбке. — Он принадлежит мне, а теперь — тебе.

Отец разразился горловым смехом, больше напоминавшим кудахтанье, и снова сунул в рот трубку. В мундштуке булькала слюна.

Сайлас взял бесценные отцовские дневники, купчую на дом и вышел из курильни. Больше он отца никогда не видел.

* * *

Это было ровно десять лет назад, 31 декабря 1880 года. И теперь, накануне наступления нового десятилетия, Сайлас вышел из того самого расположенного под землей заведения и был встречен первыми залпами фейерверка, что расцвел по другую сторону реки, на набережной Бунд.

«Через несколько минут наступит Новый год, — подумал он, — и последнее десятилетие нынешнего века».

* * *

Ли Тянь не обращал внимания на косые взгляды и насмешки других мастеров фейерверка. Они не верили в рассказы о его мастерстве и были раздражены, что ему предоставили самое почетное время — в конце «взрывного» празднества. Его фейерверк станет последним и потому будет лучшим. Этой ночью его мастерство в буквальном смысле осветит новый путь. Он был первым, кому удалось создать огненное колесо в небе, первым, кто смог устроить так, чтобы звездочки взрывались по часовой стрелке фонтаном разноцветных огней.

«Эта ночь затмит все прежние достижения», — думал Ли Тянь, осторожно доставая из деревянного ящика угольную смесь и наполняя ею шестнадцать стоящих на песке звездок.

А потом началось.

Глава вторая РОЖДЕНИЕ УБИЙЦЫ 31 декабря 1889 года

Обнаженный, Ван Цзюнь, расставив ноги, стоял на могиле человека, которого почитал как своего благородного предшественника, — Первого убийцы, Лоа Вэй Фэня, — и морщился от боли, пока отец делал у него на спине первый надрез татуировки в виде кобры. Он смотрел на то, как вдоль излучины реки ползет тень лунного заката, окутывая тьмой причудливые горгульи и украшения на фасадах построенных европейцами зданий, громоздившихся вдоль набережной Бунд.

Второй надрез оказался длиннее первого. Он обозначил внешний край полностью раскрывшегося капюшона змеи. Ван Цзюнь знал, что третий и четвертый надрезы будут короткими, но очень глубокими — глаза на капюшоне кобры станут средоточием ее ярости.

Кровь стекала тонкими густыми ручейками по спине, на мгновение задерживалась на ягодицах, а потом падала и впитывалась в землю, откуда она и появилась.

Отец зачерпнул земли с могилы Лоа Вэй Фэня и стал втирать ее в надрезы на спине сына. Он научил сына всему, чему научился у своего отца, Рыбака, после того как его нежный брат нашел смерть в бамбуковой чаще. Он усердно втирал землю в ранки. От этого на коже после их заживления останутся шрамы либо в кровь попадет инфекция, результатом которой станет смерть. Так или иначе, но его сын выполнит свое предназначение. Но что-то говорило ему, что сын не умрет от этих ран и затмит даже Первого убийцу. Его сын возродит к жизни древнюю Гильдию убийц и поможет своему народу войти в Эпоху Семидесяти Пагод. Он гордился своим сыном, который не то что не заплакал, а даже не пикнул, когда нож глубоко вошел в тело, вырезая первый глаз на капюшоне кобры.

«Левый глаз», — подумал Ван Цзюнь, сопротивляясь желанию дернуться вперед и освободиться от ножа, проникшего в плоть на спине. Он смотрел, как кровь течет по бедру, затем — по колену и, просачиваясь между пальцами ног, впитывается в святую землю могилы Лоа Вэй Фэня. Именно для этой церемонии останки Первого убийцы привезли из Чжэньцзяна сюда, к излучине реки, в самый дикий район города, Пудун.

Первый залп новогоднего фейерверка осветил потемневшее небо, и почудилось, будто тени, затаившиеся в лесной чаще, испуганно бросились врассыпную.

Последние надрезы оказались быстрыми и поверхностными. Они были необходимы для того, чтобы точно воспроизвести древний рисунок, который впервые увидели на запястье Телохранителя Циня Шихуанди на Священной горе Хуашань. Ван Цзюнь услышал, как отец глубоко вздохнул, остатки его энергии вошли в тело, а нож беззвучно упал на могилу Лоа Вэй Фэня.

— Готово, — хрипло прошептал отец.

— Как и положено, — ответил Ван Цзюнь.

Он обнял отца, удивившись тому, каким хрупким тот вдруг стал. Отец будто разом постарел на двадцать лет.

Ван Цзюнь подвел отца к маленькой лодке, которая должна была перевезти их на ту сторону Хуанпу, где раскинулся Шанхай. Он думал, суждено ли ему еще когда-нибудь увидеть этого сурового, сильного и справедливого человека, который обучил его искусству убивать.

— Известен ли тебе знак…

— Который извещает Избранных о предстоящей встрече? Да, отец. Мы собираемся как раз сегодня. Встреча была назначена еще до того, как мы с тобой пришли в Пудун. А теперь, отец, забудь меня, как ты сам учил.

— Неужели я никогда больше тебя не увижу? — спросил отец надтреснутым голосом.

— Нет, Вана Цзюня ты больше не увидишь. Ты услышишь о своем сыне Лоа Вэй Фэне.

Отец внимательно посмотрел на сына, и в его глазах внезапно вспыхнула радость.

— Ты взял его имя? Ты взял имя Первого убийцы?

— Да, отец. Так подобает поступить человеку, которому предстоит возродить древнюю Гильдию убийц.

* * *

Ли Тянь, не глядя в небо, где распускались разноцветные шапки фейерверков, сосредоточился на своем творении. Он аккуратно запечатал картонную трубу четырех футов длиной, закрепил ее на бамбуковом шесте в шесть футов, а затем воткнул шест глубоко в землю. В нижнюю часть трубы он засыпал две части смеси селитры, серы и толченого угля.

— Это позволит достичь нужной высоты, — пробормотал мастер фейерверков.

Наконец он вставил в трубу картонную перегородку, через отверстие в которой пропустил запальный шнур длиной в два фута и приклеил его к боковой стороне трубы, намазав ее загустевшим яичным желтком.

Глава третья ШАНХАЙ. ГОРОД-У-ИЗЛУЧИНЫ-РЕКИ 31 декабря 1889 года

Сайлас продолжал идти по своему Шанхаю, шестому по размеру порту мира. Его вели то и дело вспыхивавшие над головой разрывы фейерверка и особый ритм этого города. Они протащили его мимо роскошных ночных заведений, мимо эксклюзивного четырехэтажного клуба «Шанхай», где мужчины сейчас наперебой пытались произвести впечатление на женщин, ящиками покупая дорогое шампанское. Мимо ипподрома, где погиб его брат, мимо сказочных магазинов улицы Кипящего ключа, которую многие называли теперь Нанкинской. Мимо знаменитых на весь мир баров для гомосексуалистов, мимо двадцати по-петушиному гордых зданий европейцев, выстроившихся вдоль Бунда. Мимо широких улиц, перпендикулярно упирающихся в Бунд и названных именами великих китайских городов, и тех, что шли параллельно Бунду и носили имена китайских провинций. Мимо борделей, где клиентов обслуживали только мальчики, или только девочки, или… кто угодно, мимо бесчисленных курилен опия. Он миновал улицу Доброй пищи, где прямо под открытым небом еду подавали всю ночь. Шел по улицам, где сновали рикши, ехали двуколки, экипажи и телеги, запряженные низкорослыми монгольскими лошадками. Тут, на скользких причалах, проворные кули грузили и разгружали товары, и даже в эту ночь метались биржевые брокеры, размахивая последними сводками о ценах на шелк и хлопок в Лондоне и Нью-Йорке. Тут слуги, одетые в шелка, тащили в элегантных носилках военачальников, называемых дуцзюнь, и изредка можно было встретить европейца в карете или легком экипаже. Тут прилавки универсамов были заставлены самыми изысканными напитками и завалены деликатесами от крупнейших мировых производителей. Тут можно было купить хоть джемы и печенье от «Фортнум и Мейсон», хоть минеральную воду от «Кросс и Блеквелл».

Он прошел мимо элегантного дома в стиле эпохи Тюдоров, спрятавшегося глубоко во Французской концессии, и услышал звуки оркестра, исполнявшего легкую танцевальную музыку. Можно было не сомневаться: на Мисси трудится целый легион слуг, поваров, мальчиков на побегушках, прачек, официантов, садовников и грузчиков, и все для того, чтобы устраиваемые ею балы проходили без сучка и задоринки. На улице Бэйцзин Лу Сайлас прошел мимо скромной вывески конторы невероятно богатого компрадора и вспомнил замешательство и негодование коммодора[1] Перри по поводу финансовых успехов «этих синерубашечных Слэнтов». На улице Цзюйлу Лу он увидел главный офис Американского евангелистского общества. Ходили слухи, что в Шанхае последователей евангелистской церкви больше, чем где-либо в мире.

«Вот только они почему-то не пытаются прекратить разврат и непотребство, процветающие в наших современных Содоме и Гоморре», — подумалось Сайласу.

Под песню уличного музыканта и взрывы фейерверка Шанхай увел его от ярких огней. Свернув на улицу Хуэйлэ Ли, он увидел торговца пирожными с персиковым сиропом. Сайласа привлекла его песня: «Уя ули куанья, лия лигаотан я!» — «Дедушка угощается моим персиковым сиропом». Он купил немного сладкого лакомства, которое так любил в детстве. Когда он смаковал тающее во рту яство, на улице показалась изможденная крестьянка. На плече она несла шест с двумя подвешенными к нему ротанговыми корзинами. В каждой из них сидело по ребенку. Одетые в рубище дети молча смотрели круглыми от страха глазами. Позади нее Сайлас заметил уличного торговца. Он заказал тому жареные бобы, и китаец умело приготовил их. Сначала мешал бобы в кипящем масле до тех пор, пока они не стали золотисто-коричневыми. Потом выложил кушанье на две чистые соломенные салфетки. Расплатившись с китайцем, Сайлас отнес бобы женщине с двумя ребятишками и сказал:

— Осторожнее, они горячие. Как бы дети не обожгли себе язычок.

Крестьянка пробормотала слова благодарности на каком-то непонятном языке, который не сумел распознать даже такой полиглот, как Сайлас Хордун. Размышляя о том, что это мог быть за диалект, он пошел дальше. Город вновь закружил его и вывел в один из бидонвилей[2], потом провел через южные ворота Старого города и дальше — по Фан Бан Лу. Перед каждой дверью дожидалось рассвета круглое, выкрашенное красной краской ведро с нечистотами. На рассвете должны были прийти золотари — представители самой презренной, но самой высокооплачиваемой профессии в Шанхае.

Приближалась полночь. В небе продолжали взрываться фейерверки, и улицы Шанхая были заполнены людьми всех цветов кожи — желтого, красного, белого, черного, коричневого. Сайлас стоял неподвижно и наблюдал. Люди, люди, люди… Кругом люди. Его люди. Люди, населявшие город, которого — он точно знал — не было бы, если бы не упрямое стремление его отца «делать дьяволову работу».

— Это даст нам желаемую отсрочку, — пробормотал Ли Тянь, вставляя в трубу восемь маленьких бамбуковых лестниц, каждая из которых имела восемь ступенек. Потом он взялся за восемь звездочек, которые изготовил, обваляв центральный камень во взрывчатой смеси, затем — в железных опилках, потом — еще раз во взрывчатой смеси и снова в железных опилках. Звездочки, которые должны были сработать по принципу бенгальских огней, представляли собой идеально круглые шарики двух дюймов в диаметре. Первую из звездочек он аккуратно поместил на первую ступеньку первой миниатюрной лестницы, вторую — на вторую ступеньку второй лестницы и так далее, пока на каждой из лестниц не оказалось по звездочке. Он расположил лестницы с величайшей аккуратностью, на одинаковом расстоянии друг от друга. Затем насыпал в пустое пространство между ними взрывчатую смесь. Когда оно было заполнено наполовину, он вставил в трубу второй картонный диск, а в него — еще один запальный шнур.

Глава четвертая БАНДИТ ТУ 31 декабря 1889 года

За предновогодней суматохой в Шанхае наблюдал еще один человек, Ту Юэсэнь, китаец с ушами необычайно большого размера. Когда фейерверки осветили ночное небо уходящего десятилетия, он достал кинжал и мысленно повторил обещание, которое дал умирающей бабушке. Он размышлял о том, как лучше наказать фань куэй. Больнее всего их можно было задеть с помощью денег, а самые большие деньги в Шанхае крутились на рынке торговли опием.

Он стоял и крутил в руке нож, когда из ресторана «Старый Шанхай» вышел его человек и доложил, что главарь клана тонгов из «Праведной руки», Хозяин Гор, набивает брюхо лапшой в заднем помещении старой харчевни.

Тонги, входившие в «Праведную руку», когда-то были подпольным антиманьчжурским движением, а теперь превратились в заурядную преступную банду, которая контролировала небольшой, но постепенно расширяющийся сектор опиумного рынка — единственный, где хозяйничали китайцы. Ту Юэсэнь намеревался захватить этот сектор, а затем использовать его в качестве плацдарма для решающей атаки на главных торговцев фань куэй.

Из переулка выбежали несколько рядовых воинов-тонгов и кинулись к широкой лестнице, что вела к главному входу ресторана «Старый Шанхай». Ту приготовился. Он знал: пришло время перемен. Он нюхом чуял их. Возможно, кто-то другой в подобной ситуации ощутил бы дрожь возбуждения, мурашки, бегущие по спине, или холодок в груди, но только не он. Ту просто отступил в переулок и дал своим людям сигнал быть наготове.

Лазутчики Ту скрылись в дверях ресторана, а следом вперед вышел его главный телохранитель в сопровождении десяти старшин Красных Шестов. Старшины быстро очистили ступени лестницы от китайских парочек и семей, ожидавших очереди войти в популярный ресторан, заняли позицию по обе стороны от лестницы и стали обшаривать глазами близлежащие дома и выходы из переулков. Вскоре к ним присоединились рядовые воины.

«Их главный, Хозяин Гор, выйдет первым, и весь план пойдет насмарку», — думал Ту.

Но он ошибался. Из ресторана вышел Мастер Благовоний, высокий и худой человек, отвечавший за тайные ритуалы и церемонии клана тонгов, и громко рыгнул — один, а затем и второй раз. Это был условный сигнал.

«Значит, они решили отправиться к шлюхам, — улыбнувшись, подумал Ту Юэсэнь. — Отлично!»

— Следуйте за ними, — повернувшись к своим людям, прошептал Ту.

— Следовать за ними невозможно, поскольку мы находимся впереди них, — сказал один из старшин.

— Возможно, если вы знаете, куда они направляются.

— А мы это знаем? — спросил дотошный старшина.

— Вы не знаете, — ответил Ту, подумав, что смерть этого человека доставит ему истинное удовольствие. — Я знаю. Они идут к Цзян.

Немедленно во Французскую концессию был отправлен гонец с приказом поднять по тревоге уже находившихся там людей Ту. Настало время привести в действие план, который они в течение двух месяцев разрабатывали в родных трущобах.

Через несколько мгновений из ресторана вышел главарь тонгов. По пятам за ним шел его главный лизоблюд и доносчик, известный под кличкой Белое Бумажное Опахало. Он раскрыл золотой портсигар и предложил пузатому хозяину «Заклинателя змей». Сигарета почти исчезла между жирными щеками толстяка.

«Стало быть, ты хочешь, чтобы тебя поимели, жирдяй?» — злорадно подумал Ту.

Он и сам иногда проводил время с женщинами, но это случалось редко и не приносило удовлетворения. Более того, кончив, он испытывал отвращение, особенно если девица продолжала ерзать — на нем, под ним или верхом на нем, кряхтя от удовольствия и закатив глаза, будто пыталась рассмотреть что-то внутри собственного черепа.

«Несомненно, то же самое, что ищет этот толстопузый Хозяин Гор», — подумал Ту.

В это время дебелый главарь тонгов спускался по лестнице с торжественностью триумфатора, возвратившегося после долгого похода.

Ту сплюнул. Его плевок блеснул в свете фейерверков, освещавших северные небеса. Он наступил на плевок, как учил его дед, «чтобы проклятие впиталось в землю». Потом вытащил кинжал и провел лезвием по ладони, как делал это будучи уличным мальчишкой в заваленных мусором переулках, где друзья смотрели на него с надеждой, ожидая, что он поведет их к лучшей жизни. И он сделал это с помощью невиданной и неслыханной прежде жестокости. Жестокость и насилие дали ему власть, власть дала лучшую еду и жилье, а когда он стал взрослым, и лучших женщин. Вся его жизнь была до такой степени пропитана насилием, что он воспринимал его в качестве единственно возможного способа существования, главного закона, который правил миром. Ему были неведомы понятия «правильно» и «неправильно», а насилие он рассматривал как наиболее эффективное средство для достижения желаемого. Хотя он не находил радости в причинении боли, временами в этом процессе ему виделась определенная красота. Когда лезвие погружалось в живую плоть, время словно останавливалось, а по телу пробегал трепет. Вселенная жестокости, в которой он существовал, была неизменно связана с острыми предметами, в первую очередь с ножами. И хотя Ту владел священным клинком, но предпочитал его не использовать. Познакомившись с «Ицзин»[3], он понял, что должен почитать все священное. Орудуя на безбожном поприще убийств, Ту неуклонно продвигался к главной цели — положить конец власти фань куэй. Но если бы он вторгся в сферу священного, это могло бы обернуться катастрофой. Работу нельзя было смешивать с сакральным. Часто по утрам, прочитав отрывок из «Ицзин», он воскуривал благовонные палочки в храме Лунхуа, а потом восхищался резными львами на узких пилонах по углам кровли.

Его ненависть не была направлена против богов. Ее объектом были фань куэй. Эту ненависть воспламенила много лет назад его бабушка, и ее голос до сих пор нашептывал ему о том, что «им всем нужно отомстить». Уже из могилы она хватала его за горло крючковатыми, словно когти, руками и кричала: «Ты должен использовать свою силу, чтобы наказать их! Наказать проклятых фань куэй! И вернуть все, что они украли у нашей семьи!»

Ту неоднократно слышал историю о том, как фань куэй лишили его семью могущества и богатств, ей принадлежавших, после чего семья опустилась до такой степени, что была вынуждена существовать в трущобах, которые в детстве он называл домом. И теперь наконец враг оказался в зоне досягаемости. План был таков: сначала прибрать к рукам запасы опия — собственность тонгов из «Праведной руки», — а затем использовать эти запасы для того, чтобы нанести сокрушительный удар по фань куэй.

Ту Юэсэнь, которого скоро станут называть Бандитом Ту, вновь посмотрел на необъятную тушу Хозяина Гор, главаря тонгов из «Праведной руки». Толстяк осторожно, глядя себе под ноги, спускался по лестнице.

— Смотри не поскользнись, жирдяй, — прошептал Ту и тут же добавил: — Видишь, как эти фейерверки взлетают в небо, взрываются, озаряя его светом, и падают на землю? Так вот, мой жирный друг, твой огонь уже догорел, и теперь настал час, когда ты должен пасть и провалиться в ад.

* * *

Ли Тянь повторил те же действия с восьмью другими бамбуковыми лесенками, но на этот раз расположил их ближе к центру, более узким кругом, чем тот, что находился ниже.

Потом заполнил оставшееся пространство взрывчатой смесью, запечатал трубу и, откинувшись, закурил сигарету. Пусть эта предновогодняя ночь принадлежала фань куэй, но осветит ее он. Осветит так, как этого не делал еще никто.

Глава пятая ТРОЕ ИЗБРАННЫХ 31 декабря 1889 года

Пока Хозяин Гор и предводитель тонгов из «Праведной руки» неспешно направлялся в заведение Цзян, сама она, Резчик и Конфуцианец, собравшись в самой глубокой тайной пещере Муравейника, ожидали прибытия нового члена Троих Избранных.

Из-за каменной стены слышался шум текущих вод реки Хуанпу. Зимняя сырость пробирала Цзян до костей, и, ежась, она размышляла о том, как воспримет унаследованные от отца обязанности в отношении Договора Бивня сын старого Телохранителя. Она вспоминала о том, как ее мать впервые давала ей инструкции относительно долга, который должна была выполнить их семья для того, чтобы осуществилось Пророчество Первого императора. Мать отвела дочь в сторону за несколько часов до того, как та должна была впервые принять участие во встрече Троих Избранных, и рассказала все, что ей следовало знать про Договор. Затем старая женщина крепко поцеловала дочь в лоб и сказала:

— Отныне тебя зовут Цзян, и все, что было моим, — твое. Сделай так, чтобы я и твоя многоуважаемая сестра Сказительница гордились тобой. Пусть тебя почитают так, как почитали ее.

— И тебя, мама. Так, как до сих пор почитают тебя.

— Благодарю за похвалу.

Мать и дочь обнялись, после чего старая женщина сказала:

— А теперь уходи. Даже шлюха… Нет, черт побери, особенно шлюха имеет право на уединение в конце пути.

Эти слова продолжали звучать в мозгу Цзян в течение всего времени, пока проходила ее первая встреча Троих Избранных в одной из потайных пещер Муравейника. Это было двадцать пять лет назад, и вскоре ей предстояло передать имя Цзян одной из двух своих взрослых дочерей, а затем сказать «уходи». Потому что — и в этом она была полностью согласна со своей матерью — после жизни, прожитой в обличье шлюхи, она имела полное право умереть в тишине и уединении.

Вернувшись домой после той давней встречи участников Договора Бивня, она нашла мать с лицом, искаженным от боли и почерневшим от яда, который та проглотила. Точно такого же яда, что находился в потайном кармашке шелкового платья Цзян теперь, когда она стояла в холодной пещере предновогодней ночью нового десятилетия. Когда-то она сомневалась в том, что однажды ей хватит воли лишить себя жизни, но с тех пор сама жизнь преподнесла ей много уроков. Не последним из них был и такой: чтобы лишить себя жизни, надо эту жизнь контролировать, а контроль — главное, чем она занималась в течение двадцати пяти лет в кругах шанхайского полусвета.

Конфуцианец был моложе Цзян лет на десять. Они знали друг друга уже не один год, но знакомство это не носило интимного характера. Конфуцианец был крайне замкнутым человеком. Отец передал ему обязанности по Договору Бивня, изложив их на первых страницах пространного дневника, который, сменяя предшественника, вел каждый Конфуцианец начиная с дней Первого императора. Молодой человек нашел этот дневник под древним камнем для письма через несколько дней после кончины отца.

Ему никогда не забыть первую встречу Троих Избранных, на которой он присутствовал. Поначалу все происходящее казалось ему сущей глупостью, но он изменил мнение сразу же после того, как посмотрел в первый — открытый — портал Бивня Нарвала. В ту ночь он прочитал дневник от начала и до конца и сделал первую запись в летописи Конфуцианцев. Это было двадцать лет и сотни записей тому назад.

— Опаздывает, — заметил Резчик.

Он, хотя и был здесь самым младшим, играл главенствующую роль по отношению к другим, как и все его предшественники, начиная с того дня, когда на Священной горе был заключен Договор Бивня.

Из южного коридора донесся глухой удар. Цзян посмотрела на мужчин, и те побежали в том направлении, откуда послышался звук. Они нашли сына Телохранителя сидящим на полу. Он без сил прислонился спиной к стене тоннеля рядом с каменным выступом, служившим известной лишь немногим меткой, которая обозначала вход в потайной коридор. Они подняли его и помогли дойти до пещеры. Одежда юноши, явившегося сюда сразу же после обряда инициации, пропиталась кровью, но, оказавшись в пещере, он выпрямился и стоял уже без посторонней помощи. В его глазах Цзян увидела мудрость долгих прожитых лет — такую же, как та, что светилась во взгляде его деда, Рыбака.

Конфуцианца тревожило в этом молодом человеке нечто совсем другое. После того как на сцене в Чжэньцзяне погиб Лоа Вэй Фэнь, Телохранителем стал младший сын Рыбака. Но этот парень не был Телохранителем. Он явно был Убийцей. Телохранители применяли недюжинные познания в боевых искусствах исключительно в целях обороны. Убийцы использовали те же навыки для того, чтобы приблизить осуществление Пророчества, одним из главных условий которого было возрождение древней Гильдии убийц.

Впервые за все время существования Договора Бивня Телохранителя заменил Убийца, потенциальный лидер Гильдии убийц. Серьезное изменение. Но все они понимали: пришло время, чтобы к их тайному сообществу присоединился человек действия.

— Ты ослаб от ран? — спросила Цзян.

— Нет, они делают меня сильнее, — ответил Убийца.

Конфуцианец кивнул. В пещере глухим эхом отдавались взрывы новогодних фейерверков. Лоа Вэй Фэнь закрыл уши ладонями и стоял так до тех пор, пока взрывы не затихли. Цзян внимательно смотрела на юношу.

— Звуки причиняют тебе боль? — спросила она.

— Нет, не звуки. Мне больно оттого, что они — их, а не наши. Это их Новый год, их новое десятилетие. — Он посмотрел на остальных участников Договора Бивня и констатировал очевидное:

— Все это принадлежит им, фань куэй, а не нам.

Раздававшийся за стеной Муравейника шум волн Хуанпу заглушил отголоски салюта, и на всех снизошло успокоение. Это был звук китайской реки. Их реки.

В свете факелов Резчик кивнул и расстегнул боковые замки изумительно красивого ящика из красного дерева, в котором на двух нефритовых подставках хранилась реликвия. Трое Избранных смотрели на первый портал, где сотни фигурок ханьцев с тонкими длинными косами за спиной, зажав в зубах соломинки, исполняли причудливый танец. Избранные знали, что это за соломинки и что означает этот танец.

— Картинка изменилась? — удивленно проговорила Цзян.

— Что? — спросил Резчик.

— Посветите мне, — приказала Цзян, склонившись над порталом в Бивне Нарвала. — Теперь посветите левее. — Резчик сделал так, как она просила, а Конфуцианец и Лоа Вэй Фэнь подались вперед, чтобы лучше видеть Бивень. — Вот, — сказала Цзян, — вы видели здесь раньше двух женщин в черном?

Резчик переместил факел, но на вопрос не ответил.

— Я никогда не видел их прежде, — заявил Конфуцианец.

— Может быть, кто-то…

— Нет, исключено. — Голос Резчика прозвучал глухо, но отчетливо. — Этого никто не мог сделать.

— Откуда же взялись эти две женщины? — спросила Цзян.

— Возможно, они были здесь раньше, но…

Цзян посмотрела на Конфуцианца таким взглядом, что тот немедленно умолк.

— Среди нас дураков нет. Мы не могли что-то просмотреть. Эти фигурки каким-то образом выдвинулись вперед.

— Что значит «выдвинулись вперед»? — осторожно осведомился Резчик.

— Не в физическом смысле. Они почему-то вдруг оказались в центре происходящего здесь.

— Действительно, — проговорил Резчик, подойдя ближе к Бивню. — Смотрите. — Он провел ладонью по поверхности священного предмета. Тень от его руки пробежала по резным фигуркам в портале.

— Что это?

— Бивень истлевает, разлагается, — сказал Резчик, — так, как с течением времени и должно происходить с любой вещью, и постепенно некоторые участки его поверхности становятся прозрачными.

— Пропуская свет туда, куда он раньше не попадал, — добавил Лоа Вэй Фэнь.

— Значит, женские фигурки уже были там, только мы их не видели, — проговорила Цзян. — Я всегда размышляла над тем, какую роль должны сыграть женщины в осуществлении Пророчества, но все эти годы, вглядываясь в портал, видела лишь неясные тени на заднем плане. Теперь, с разложением Бивня, эти женщины обрели отчетливые очертания.

— И все же я не понимаю, — покачал головой Конфуцианец.

— Что тебе непонятно? — спросил Резчик, снова проведя ладонью по Бивню.

— Этот Бивень — копия предыдущего Бивня, который, в свою очередь, являлся копией Бивня, существовавшего еще раньше. И так далее — вплоть до самого первого Бивня Нарвала, который наши предки получили от Первого императора на Священной горе.

Резчик ничего не ответил и даже не кивнул в знак согласия.

— Разве не так? — допытывался Конфуцианец.

Внезапно в пещере возникло напряжение. Убийца, сам того не замечая, положил ладонь на рукоятку ножа, Цзян, сидевшая на корточках, встала.

— С Бивня никогда не делалось копий, — тщательно подбирая слова, сказал Резчик. — Мы всегда были готовы к этому, если бы возникла необходимость, но этого так и не случилось. Бивень не копировали.

Тоненьким голоском, в котором прозвучало благоговение, Цзян спросила:

— Выходит, это тот самый Бивень, который Первый император передал нашим предкам на Священной горе?

— Да, — едва слышно ответил Резчик. Он посмотрел на реликвию и глубоко вздохнул. В пещере воцарилось глубокое, ничем не нарушаемое молчание. Наконец Резчик заговорил снова: — Эта тайна была самым тяжким бременем, которое моя семья несла все эти столетия.

— Но почему вы скрывали от нас? — спросила Цзян.

— У каждого из собравшихся здесь имеется свой секрет. Он часть силы Договора. И каждый из нас всегда ощущал, что получил этот секрет из рук самого Первого императора и нашего покровителя Чэсу Хоя.

— Но каким же образом… — начал было Конфуцианец, но Резчик только пожал плечами.

— У древних были свои соображения, которые умерли вместе с ними. Возможно, это, с их точки зрения, было своего рода страховкой. Однако происходящее с Бивнем представляет собой еще одну загадку реликвии. До последнего времени не наблюдалось никаких признаков его разложения. Как я уже сказал, каждый новый Резчик готовил себя к тому, что ему, возможно, придется изготовить копию Бивня, но этого, как видите, не потребовалось.

— Неужели Бивень, который находится перед нами, действительно тот самый? — спросил Конфуцианец. Он все еще не мог поверить в то, что ошеломляющая новость, которую они только что услышали, — правда.

— Да, тот самый, — подтвердил Резчик.

— Значит, можно предположить следующее: две с лишним тысячи лет назад Первый император хотел, чтобы мы увидели именно то, что мы видим сейчас, когда Бивень начал гнить?

— Да, очень логичное и, возможно, единственно правильное предположение, — отозвался Резчик.

Каждый из стоявших в глубокой пещере Муравейника молчал, пытаясь свыкнуться с открывшейся удивительной истиной. Теперь они видели перед собой не копию, а подлинное послание, пришедшее из глубины веков, со Священной горы. И реликвия, распадаясь, в буквальном смысле открывала им нечто новое и… говорила с ними.

— Он указывает нам путь, — произнесла Цзян. — Сначала появляются две эти женщины…

— Кстати, они как-то странно одеты, — проговорил Конфуцианец.

Замеченное им укрылось от внимания остальных. Цзян подошла к Бивню и внимательно осмотрела фигурки.

— Взгляните на их ноги! — ошеломленно проговорила она.

Крохотные ноги одной из женщин были забинтованы. Это, а также наряд в пекинском стиле, красноречиво говорило о ее благородном происхождении. Женщина явно принадлежала к маньчжурской аристократии. На второй было одеяние куртизанки с широким кушаком, какой обычно носили хозяйки привилегированных борделей. Точно таким же, какой сейчас осторожно поправила под плащом Цзян.

— Что все это значит? — осведомился Убийца.

— Это значит, что пришло время, когда на первый план должны выйти женщины, — констатировала Цзян. Она вновь присела возле Бивня, чтобы лучше рассмотреть его. Затем повернулась и взглянула на Резчика:

— Надежно ли охраняют Бивень?

Ее вопрос удивил всех, кто находился в пещере.

— Почему ты спрашиваешь об этом? — вздернул брови Резчик.

— Потому что маньчжурская женщина в пекинском платье держит в руке меч.

* * *

В летнюю полночь вдовствующая императрица стояла, опершись на свой церемониальный меч, а мимо нее проходила процессия, отдавая ей почести и принося дары.

«Какое убожество!» — думала она, вспоминая тот день, когда еще девочкой принимала почести в первый раз.

Тогда в основе церемонии лежали не только дань традиции, но и страх. В те времена династия Цин находилась в расцвете могущества, а не была высохшим скелетом, который рвут на части европейские стервятники.

Императрица кивнула, когда делегация из Аннама возложила на возвышение перед ней несколько больших бивней нарвала, и одобрила дар, едва заметно пошевелив пальцами, унизанными перстнями. Затем вперед выступил представитель Бенгалии и преподнес маньчжурской правительнице большую шкатулку с изумительной инкрустацией. Расстегнув медные застежки, он открыл крышку шкатулки. На бархатной подушечке лежали три громадных рубина. Императрица всегда была неравнодушна к рубинам, но сейчас, к собственному удивлению, не могла оторвать глаз от даров из Аннама. Подняв церемониальный меч, она прикоснулась им к тупому концу одного из бивней. Острие меча уткнулось в кость. В мозгу императрицы словно взметнулась какая-то вспышка, а из тайников памяти всплыли слова «длинный и изогнутый», и с губ ее сорвалось невнятное хриплое бульканье. В ту же секунду царедворцы метнулись к ней, озабоченно вопрошая: «Что вы сказали, ваше величество?», «Чего изволите, ваше величество?» Десятки бессмысленных вопросов преследовали только одну цель: оправдать существование в Запретном городе лизоблюдов, которые их задавали. Она отвернулась от этих дураков и приказала позвать главного евнуха Чэсу Хоя.

— Что вам угодно, госпожа? — почтительно спросил Чэсу Хой.

Императрица указала мечом на бивень и снова воткнула в него острие.

— Могу ли я чем-то помочь вам, госпожа? — непонимающе повторил Чэсу Хой.

— Не помочь, — подумав, ответила она.

— Что же тогда, госпожа?

Императрица посмотрела на мужчину, почти ее ровесника. Он был единственным старым человеком, которого она подпускала к своей августейшей особе.

— Как, по-твоему, какую историю придумал бы Сказитель об этом бивне?

Первым, что пришло в голову Чэсу Хою, была мысль о необходимости немедленно связаться с находящимся в Шанхае Резчиком.

— Я не столь сведущ в истории, как Сказитель, — отбросив опасения, проговорил он. — В этом отношении я, как вам известно, ближе к летописцам древности.

Ей это было и впрямь известно.

— Остались ли еще Сказители? Когда дело касается легенд, от Летописцев мало проку.

— Легенд, госпожа?

— Да, легенд. Легенд о резном Бивне.

* * *

— Меняют ли две эти женщины наши роли в осуществлении Пророчества? — спросил Убийца.

Подобный вопрос вертелся на языке у каждого из них. Все они знали, что Белые Птицы на Воде уже прилетели и Тьма, которую они принесли с собой, сгущалась на протяжении многих лет. Но было ясно также и то, что оставался еще один шаг, а может, даже несколько шагов, спрятанных пока в закрытом портале. Именно они отделяли Белых Птиц на Воде от строительства Семидесяти Пагод.

Под властью фань куэй Шанхай превратился в кипучий торговый центр, и каждый раз, когда в сельской местности происходили беспорядки — а случалось это с завидной регулярностью, — приток в город новых поселенцев возрастал троекратно. Теперь в городе имелось более чем достаточно рабочих рук для строительства Семидесяти Пагод, но не была построена ни одна. Вдоль Хуанпу росли массивные здания, в которых сосредоточилась власть европейцев и американцев, но вовсе не пагоды. Хотя Шанхай был фактически построен потом и кровью китайцев, им самим за пределами Старого города принадлежали лишь считаные строения. Вторым по прибыльности бизнесом в Шанхае являлась недвижимость, но ее, как и самый доходный бизнес — продажу опия, — целиком контролировали фань куэй. Зажиточные переселенцы из Нинбо и Кантона положили начало собственному архитектурному стилю, возводя дома с традиционными внутренними двориками и палисадниками, отделяющими здания от дороги. Они получили название «шикумен», или «каменные ворота», благодаря тому, что вход в такой дом обозначался воротами и каменными арками. Новые, более дешевые дома, выходившие на узкие внутренние проезды, назывались «лилуны», и очень немногие из них могли предложить своим обитателям такую роскошь, как санузлы и электричество. Но большинство неимущих китайцев в Шанхае не могли и мечтать о шикуменах и даже о лилунах. Это были бедные крестьяне, спустившиеся на лодках по Великому каналу, а затем — по Янцзы. Они бросали якорь в мутных водах Сучжоухэ и жили в своих лодках. Если лодка начинала гнить — либо от старости, либо из-за нечистот, которые в огромном количестве сбрасывались в реку, семья вытаскивала лодку на берег и… продолжала жить в ней. Когда же лодка окончательно разваливалась, из оставшихся досок бедняки сооружали хижину и поселялись там. Шанхайцы с присущим им злым сарказмом называли эти сооружения «гуньдилун», или «катящиеся по земле драконы». Суть шутки заключалась в том, что слово «лун», дракон, означало также и клетку.

Мало кому из обитателей таких «катящихся по земле клеток» удавалось вырваться из них. Лишь у самых талантливых или везучих получалось со временем перебраться в соломенные хижины, лилуны или шикумены.

Деньги идут к деньгам, поэтому зарабатывать в Шанхае могли лишь богатые, но только не китайцы.

Они жили во тьме, порожденной опием, но как было им прийти к обещанному свету, который сулили Семьдесят Пагод?

— Появятся ли здесь новые фигурки? — спросил Убийца.

— Кто знает! — ответил Резчик. — Хотя, похоже, какие-то из них уже готовы выйти на свет.

— С новыми пророчествами, — добавила Цзян. — Бивень нужно беречь как зеницу ока. Если он окажется в дурных руках…

— Бивень находится в безопасности. Так было всегда, — произнес Резчик.

Теперь этого недостаточно! — со злостью воскликнула Цзян. — Мы должны сделать все, чтобы сохранить его. Все!

Резчик кивнул, но ничего не сказал. Вновь появившиеся фигурки были, безусловно, интересны, но гораздо важнее был центральный, закрытый пока портал Бивня. Резчик в отличие от предшественников обладал пытливым умом. Ему хотелось поэкспериментировать с порталом, который, как сказал Первый император, может быть открыт только «людьми познавшими Тьму в Эпоху Белых Птиц на Воде».

Над Хуанпу снова взвились фейерверки, и пещеру наполнило эхо разрывов.

* * *

Не обращая внимания на бессмысленные, по его мнению, хлопки в небе, Ли Тянь заканчивал изготовление своей ракеты.

Глава шестая ТУ НАНОСИТ УДАР 31 декабря 1889 года

Цзян велела освободить для тонгов южное крыло своего заведения во Французской концессии. Она их не любила. Хорошо еще, что благодаря договоренности между ее семьей и семейством Коломб за «крышу» она платила не этим бандитам, а французским властям. Кроме того, за услуги, которые оказывали тонгам в ее заведении, с них брали ровно в два раза больше, чем с остальных клиентов.

Вернувшись из Муравейника, Цзян стала подумывать о том, чтобы удвоить и эти расценки. Вдруг она увидела молодого человека с непомерно большими ушами и ножом в руке.

«Куда смотрит моя охрана?» — мысленно удивилась она. Внезапно возникли другие мужчины — как и первый — с ножом. Один из них пнул ногой доску для игры в го. Черные и белые камни разлетелись по всей комнате, а один из игроков, пожилой мужчина, стал громко возмущаться.

Не успела Цзян успокоить обиженного клиента, как в гостиной появился молодой человек, державший пистолет с перламутровой рукояткой. Цзян сразу же узнала это оружие, оно принадлежало одному из ее личных телохранителей. Она наблюдала за тем, как люди с ножами идут через гостиную танцующей походкой, выдающей их молодость и свирепость. А потом почувствовала его рядом с собой. Он прижался к ее бедру. Цзян ощущала мускулы мужчины, но возбуждения между его ног не чувствовала.

— Добрый вечер, госпожа Цзян, — на удивление тонким голосом, слегка шепелявя, проворковал Ту.

— Добрый… — начала Цзян, но не успела закончить фразу.

Рука молодого человека скользнула под полу ее платья и легла на лобок.

— Вы ощущаете этот запах, госпожа Цзян?

— Какой?

— Запах перемен.

И тут из соседней комнаты раздался дикий крик Хозяина Гор. Через несколько мгновений в дверь ворвался и он сам, а следом за ним двое его приближенных — Белое Бумажное Опахало и Соломенная Сандалия. Они выбежали из задних комнат и остановились посередине просторной гостиной. Все трое были совершенно голыми.

Цзян с удивлением обнаружила, что «человека с ножом» рядом с ней уже нет, а жирный главарь тонгов вдруг пронзительно завизжал, и гости стали разбегаться в разные стороны, пытаясь оказаться как можно дальше от орущего во все горло голого толстяка.

Первый нож Ту пригвоздил руку главаря тонгов к резному столу, на котором она лежала, и вонзился в столешницу на четыре дюйма. Второй нож Ту пробил левую ступню толстяка и на три дюйма ушел в доску красного дерева, которым был выстлан пол борделя.

— Не вздумай даже прикоснуться к этим ножам, иначе я воткну их в твои оставшиеся руку и ногу, — пригрозил молодой человек. Он неторопливо подошел к пожилому начальнику охраны тонгов и громко, чтобы слышали все, кто находился в гостиной, сказал: — Положи руки на голову.

Мужчина отнял ладони от промежности, которую прикрывал до этого, и там обнаружился смехотворно маленький член. Не отрывая глаз от Ту, он медленно поднял руки и опустил их на гладко выбритый череп.

— Не зыркай на меня так сердито, старик. Ты же не хочешь лишиться руки или, того хуже, своего стручка?

— Я… — открыл было рот телохранитель, но в этот момент его промежность окрасилась красным и на пол шлепнулся кусок старой плоти.

Клиенты борделя кинулись к выходу, но их остановил голос Ту, который перекрыл гул перепуганных гостей.

— Любого, кто попытается выйти через эту дверь, ожидает смерть! — прокричал он.

Толпа замерла.

— А теперь, вы все, повернитесь и смотрите, — сказал Ту и зловеще добавил: — Очень важно, чтобы вы увидели то, что сейчас здесь произойдет.

Толпа медленно, как одно живое существо, развернулась к молодому человеку с окровавленным ножом.

— Хорошо, — сказал он и занялся оставшимися представителями клана тонгов.

* * *

За стенами борделя люди Ту в свете взрывающихся в небе фейерверков окружили бойцов и старшин клана тонгов, разоружая одних, убивая других.

* * *

Внутри заведения Цзян операция по уничтожению тонгов уже приближалась к кульминации. Главный телохранитель потерял сознание от большой потери крови, а Хозяин Гор был пришпилен ножами Ту к столу и полу, слишком испуганный, чтобы пошевелиться или позвать на помощь. Его старшин, остававшихся снаружи, люди Ту втащили в гостиную со связанными за спиной руками. Состоятельные клиенты Цзян, вытаращив глаза, наблюдали за происходящим.

— Мастер Благовоний! — позвал Ту, опершись на стол.

Высокий худой человек, который всего сорок пять минут назад громко рыгал, стоя на ступенях ресторана «Старый Шанхай» и давая сигнал своим людям, протиснулся через толпу и встал перед Ту. Молодой человек кивнул. Мастер Благовоний широко улыбнулся, поклонился и выполнил первую из девяти фигур ритуального приветствия. Нож Ту вонзился сзади в его шею — точно в том месте, где позвоночник соединяется с черепом. Примерно десять секунд Мастер Благовоний конвульсивно дергался, а потом затих. Ту повернул нож. Руки и ноги мужчины одновременно вздернулись, как у марионетки, кукловод которой потянул не за ту нитку. Бандит надавил на рукоятку ножа, подхватил Мастера Благовоний и держал его в нескольких дюймах от пола, наблюдая, как конечности несчастного сгибаются и разгибаются в предсмертной агонии. Затем он выдернул нож и бросил мертвое тело на пол, будто мешок с картошкой.

— Предатели — как девственницы. Они могут претендовать на это звание только один раз.

Труп Мастера Благовоний лежал на полу, с распростертыми в разные стороны и согнутыми под неестественным углом руками и ногами.

— Приведите холуев главного тонга, — приказал Ту.

Двух подвывающих от страха мужчин вытолкнули вперед. Ту не пощадил ни одного из них и, разделавшись со вторым, повернулся к шести оставшимся старшинам тонгов.

— Я предлагаю тебе шесть Красных Шестов в обмен на возможность принести мне клятву верности как новому вождю клана тонгов из «Праведной руки», — сказал Ту, указав на того, что был постарше.

Лицо мужчины потемнело, но, прежде чем он успел ответить, Ту оказался верхом на нем и вскрыл его грудную клетку одним взмахом ножа. Сунув руки в разверстую грудь тонга, он повернулся к другим и вкрадчивым голосом осведомился:

— Кому еще не нравятся новые порядки?

Судя по гробовому молчанию, царившему в гостиной, всем все нравилось.

Известие о зверствах, учиненных Ту в борделе, молниеносно разлетелось по улицам Города-у-Излучины-Реки. Позже, лежа в кровати с Цзян, он снова и снова слышал слова бабушки, звучавшие в его мозгу: «Юэсэнь, отомсти за меня. Отомсти за меня проклятым фань куэй, этим заморским дьяволам».

* * *

Последние распустившиеся в небе фейерверки превратили ночь в день, а потом город погрузился во тьму и молчание, что редко бывало в Шанхае. Сайлас Хордун стоял на опустевшей набережной Бунд, глядя на Пудун, раскинувшийся на противоположном берегу Хуанпу. Шанхай вырос, расцвел, похорошел. Он быстро расширялся на юг и на запад, но все это ни в коей мере не относилось к Пудуну. Эта часть Города-у-Излучины-Реки оставалась верна себе, бросая вызов фань куэй, их компрадорам, ночным клубам и супермаркетам на улице Кипящего ключа. Сайлас поежился. Хуанпу была неширокой рекой, и при мысли о том, что это неприрученное место находится так близко к его дому, сердце молодого человека забилось быстрее обычного. Из подсознания всплыло слово «опасность», которое, сорвавшись с его губ, упало в холодный рассвет первого дня последнего десятилетия девятнадцатого века.

* * *

Ли Тянь наконец поджег ракету.

С громким свистом она взлетела в небо, оставляя за собой огненный след и приковав к себе взгляды всех, кто находился внизу. Уши зевак заложило от громкого взрыва, следом за которым в небе зажегся круг из восьми ярких звезд. Затем последовал еще один хлопок, и внутри первого круга возник второй, также состоящий из восьми звезд. К изумлению всех смотревших, звезды первого круга стали взрываться одна за другой, в строгой последовательности и по часовой стрелке. То же самое происходило с внутренним кругом, только его звезды распускались против часовой стрелки. Наконец, словно по мановению волшебной палочки, шапки фейерверка начали менять окраску и размер. В небе стал преобладать красный цвет, и искры, падавшие на землю, напоминали слезы. Красные слезы заполнили небосвод, потом упали на землю, и Ли Тянь улыбнулся. Он ощущал в воздухе запах перемен и знал, что на сей раз слезы предстоит проливать не китайцам.

Кровавые слезы были последним, что люди видели и слышали о Ли Тяне. Он попросту уложил пожитки в невзрачную деревянную коробку, которую прикрепил к бамбуковому шесту, и, закинув шест на плечо, растворился в густом лесу Пудуна. Он не обращал внимания на звучавшие вокруг аплодисменты, игнорировал восхищенные взгляды собратьев по цеху и их пытливые вопросы о том, как достичь подобных высот мастерства. Он просто исчез, и его больше никогда не видели ни в Шанхае, ни в окрестностях.

Но Ли Тянь не исчез из истории. Он вдохновил многих китайских мечтателей. Он был подлинным гением Китая, одним из многих вдохновенных людей, повлиявших на формирование пламенного революционера, который почти шестьдесят лет спустя войдет в Шанхай во главе великой армии.

Глава седьмая В ДАЛЕКОЙ АМЕРИКЕ

В ту же ночь в другом портовом городе, расположенном за тридевять земель от Шанхая, двенадцатилетний китайский мальчик пригнулся как раз вовремя, чтобы уклониться от пущенной ему в голову тяжелой пивной кружки. Она ударилась в бетонную стену полуподвальной забегаловки, и струя пива выплеснулась на пол. Не в первый раз Чарльзу Соону приходилось уворачиваться от снарядов вроде этого за те три года, что он работал в «Таверне пахаря», находившейся в районе Сутей города Бостон, штат Массачусетс. Хорошо хоть ему, в отличие от двух девушек-официанток, не приходилось обслуживать этих ирландских свиней. В его обязанности входило терпеть их издевательства и убирать кавардак, который они оставляли после себя. А потом нужно было вымыть пропахшие мочой и пивом волосы и вернуться домой к больному отцу, который после смерти матери привез его на Золотую гору[4]. Это случилось почти девять лет назад. Устроившись в «Таверну пахаря», он познакомился с уже работавшими там двумя чернокожими мальчиками, которые объяснили ему, как избегать неприятностей. Они стали его ближайшими и единственными друзьями в этом промозглом, холодном месте. Один учил его читать по-английски, второй, шалун и насмешник, скрашивал для Чарльза тяжелые ночные смены.

— Католики живут, чтобы напиваться, — говорил он, — и напиваются, чтобы жить.

Чарльз вытер пол и поднял погнувшуюся кружку. Он знал, что должен починить ее до конца смены, иначе хозяин вычтет стоимость кружки из его и без того мизерной зарплаты. Ирландцы вновь затянули песню. Они только и делали, что пели. Чарльз взглянул на чернокожих друзей, на их смеющиеся глаза. «Здорово, — словно говорили они. — Опять началась спевка».

Чарльз вспомнил еще одну жуткую ночь, когда в таверну вошла группа ирландцев, одетых в оранжевое. Они распевали какую-то песню, от которой те ирландцы, что орали сейчас, буквально рассвирепели. Завязалась жестокая драка. Это было самое захватывающее из всего, что на памяти Чарльза происходило в «Пахаре». Он и двое негритят во все горло улюлюкали и подначивали драчунов.

— Эй ты, чертов китаеза, а ну-ка сотри блевотину с моего стола, пока я не заставил тебя слизать ее языком!

Сомнительная острота вызвала взрыв хриплого смеха остальных хамов, и Чарльз проворно кинулся к столику. К подобным угрозам он относился вполне серьезно. Пьяных ирландцев было невозможно ни урезонить, ни вразумить. Это объяснил ему еще один мальчишка-китаец в самый первый день его работы в таверне. Чарльз не знал, где сейчас этот мальчик. Однажды он просто не вышел на работу, и о нем больше никогда не упоминали ни в баре, ни в маленькой китайской общине Бостона. Парень попросту взял и исчез. Чарльз надеялся, что он не окончил жизнь заживо закопанным в землю. Чарльз молился о том, чтобы мальчик был жив, здоров и счастлив и ему удалось бы убежать. Как собирался поступить он сам нынешней ночью, после окончания смены.

Сегодня, в канун Нового года, весь город был пьян. Если Чарльзу улыбнется удача, возможно, он сумеет проскользнуть на борт какого-нибудь корабля, который завтра же, в самом начале последнего десятилетия девятнадцатого века, увезет его к новой жизни.

* * *

Руки пахли ирландской блевотиной и желчью. Чарльз сунул их глубоко в карманы и посмотрел в немилосердно холодное небо Бостона. Отовсюду раздавался шум многочисленных попоек, и мальчик осторожно двинулся по Блэкстоун-стрит. На улицу выехал запряженный лошадью полицейский фургон, и Чарльз поспешно нырнул в темную подворотню. Фургон двигался медленно, подвешенная к его крыше лампа качалась, освещая то одну сторону улицы, то другую. Край светлого пятна задел ботинки Чарльза, но фургон не остановился. Вскоре возница стегнул лошадь, и фургон покатился быстрее.

Чарльз с облегчением выдохнул, но внезапно вздрогнул от неожиданности. Он был не один. Рядом с ним прятался кто-то еще. Чарльз вглядывался в темноту, но не мог ничего рассмотреть. Наконец на фоне иссиня-черной кожи блеснули белки глаз. Чарльз попятился и упал. Когда он поднялся на ноги, глаза незнакомца приблизились вплотную к его лицу.

— У тебя не найдется какой-нибудь еды для Эдварда?

Голос был детский, как и у Чарльза. Он отступил на тротуар и был несказанно удивлен, когда из темноты вышел чернокожий верзила и приблизился к нему. Это был вполне взрослый негр, а не ребенок, как его друзья, которые помогли ему выжить в «Таверне пахаря».

— Ты понимаешь по-английски? — спросил мужчина.

Чарльз сунул руку в карман курточки и вытащил оттуда кое-какую еду, которую прихватил в таверне. Разломив кусок черствого хлеба, он протянул одну половинку африканцу. Тот запихал угощение в рот с такой жадностью, что едва не подавился и не выблевал его на булыжную мостовую. Чарльз был счастлив, что этого не случилось. Для одного дня блевотины было бы многовато.

— Куда ты идешь? — спросил чернокожий, посмотрев на Чарльза.

Мальчик обратил внимание на то, как медленно подбирает слова африканец, на его широкий и плоский рот, на большое пространство между носом и верхней губой. Этот негр был идиотом.

— Возьми Эдварда с собой.

— Я никуда не иду.

— Тогда я тоже никуда не иду.

Из салуна, располагавшегося через дорогу, повалили пьяные мужчины. Чарльз взял негра за руку и затащил его обратно в спасительную темноту подворотни. Привлекать к себе внимание было совершенно ни к чему.

— Ты не можешь пойти со мной туда, куда я иду. — Он дал негру еще хлеба.

— Почему Эдвард не может…

— Потому что ты дурак! — в отчаянии закричал Чарльз.

Он прижал к груди свой маленький ранец и припустил по улице так быстро, как только позволяли его короткие ноги. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Свернув направо, Чарльз побежал в сторону грузового порта.

Через двадцать минут дорога вывела его на большую площадь с чьим-то садом, окруженным высокой металлической решеткой. С разных сторон на площадь выходили четыре улицы, мощенные брусчаткой. Чарльз дрожал от холода и в растерянности гадал, в какой стороне находится север.

А затем до его слуха донеслись оскорбления — точно такие же, которые ему приходилось слышать на протяжении всей своей недолгой жизни. Обычно он не испытывал страха, но сейчас было темно, и в этой части города, небезопасной для китайского мальчика, он находился один. В стену над его плечом со странным стуком ударился снежок, и только теперь Чарльз разглядел стайку ребят, толпившихся у запертых ворот сада. Он улыбнулся. Это всего лишь мальчишки. Он опустил глаза вниз и поднял с мостовой снежок, который только что врезался в кирпичную стену рядом с его головой. На самом деле это был большой камень, лишь сверху облепленный снегом.

Тут над его головой просвистел второй камень, потом — третий и четвертый. Мальчишки разделились и теперь приближались к Чарльзу с двух сторон. Двое заводил держали в руках длинные палки. Это уже была не веселая игра в снежки.

— Эй, косоглазый! — Оскорбление проплыло по холодному воздуху, червяком вползло в уши Чарльза и больно укололо в сердце.

— Косоглазый! Косоглазый! Косоглазый! — раздался целый хор голосов.

Чарльз быстро посмотрел сначала влево, а затем вправо. Враги неумолимо приближались с обеих сторон. Он набрал полные легкие воздуха и со всех ног кинулся бежать к окруженному забором саду.

Преследователи бросились за ним.

Подбежав к решетке, Чарльз подпрыгнул и ухватился за столб ворот. Его руки тут же примерзли к ледяному металлу. Он оторвал их, оставив на столбе изрядные куски кожи, и полез выше. Вскоре он перелез через решетку. Увы, то же самое сделали большинство гнавшихся за ним мальчишек.

Чарльз бросился к фонтану, что находился посередине маленького сада, в отчаянном стремлении найти подходящее место, чтобы занять оборону. Добежав до фонтана, он остановился и принял бойцовскую стойку. Но никто из его преследователей не появлялся. Он напряг слух — оскорбительные выкрики больше не раздавались. Вместо них послышались какие-то глухие удары и звуки, будто на землю падало что-то тяжелое.

Вглядевшись в темноту, Чарльз заметил какое-то движение, а через секунду, когда луна вышла из-за облака, увидел большую темную фигуру Эдварда, приближавшегося к нему. Лицо и руки чернокожего были в крови, пальто — порвано, но на черном лице сияла широкая улыбка.

— Теперь Эдвард может пойти с тобой? — спросил африканец.

Чарльз подбежал к ограде и увидел с дюжину парней, лежащих в самых живописных позах.

— Конечно, — сказал он, повернувшись к негру.

Они быстро выбрались из сада, но Чарльз снова оказался в замешательстве, не зная, куда идти. Он крутил головой, но, как и прежде, не мог определить, в какой стороне находится север.

— Эдвард может помочь? — терпеливо спросил африканец.

— Только если ты знаешь, где доки.

— В каком они направлении?

— На севере, — чуть не плача ответил Чарльз. Ночь заканчивалась, а он знал, что пробраться мимо стражи в надежно охраняемые доки можно только в канун Нового года, когда в городе не остается ни одного трезвого мужчины. В «Таверне пахаря» все только и говорили, что новогодняя ночь — это единственное время, когда судовладельцам наплевать, напьются их моряки или нет.

Он перевел взгляд на большущего негра и увидел, что тот указывает влево.

— Север там? — с надеждой спросил мальчик.

Эдвард поднял руку вверх, указал на яркую звезду и сказал:

— Если хочешь идти на север, всегда иди на эту звезду. Так мне говорила бабушка.

И он оказался прав. Меньше чем через час они уже были в грузовых доках, а еще через двадцать минут, прокравшись мимо спящих часовых, парочка забралась на борт грузового корабля.

Глава восьмая БЕЗБИЛЕТНЫЕ ПАССАЖИРЫ Январь 1890 года

Темнота была непроницаемой. У себя над головой Чарльз и Эдвард слышали топот матросов. Иногда до их слуха доносились резкие приказы и короткие ответы на них. Но вскоре в потайном месте, где они прятались, наступила тишина. Тишина и темнота.

А потом появились крысы.

— Меня укусили за ногу! — взвизгнул Эдвард. — Кто-то укусил меня за ногу! — Его крики становились все громче: — Ой! Помоги Эдварду! — вопил бедняга. — Эдварду нужна помощь!

— Тише, тише, Эдвард. Это всего лишь мышка. Маленькая мышка. Такой большой парень, как ты, не должен бояться маленьких мышек.

В темноте Чарльз слышал тяжелое, частое дыхание чернокожего. Он нашел руку Эдварда и сжал ее.

— Держи меня за руку, Эдвард. Просто держи меня за руку. Мы не должны попасться на глаза команде раньше, чем корабль выйдет из залива, иначе нас попросту вернут в Бостон. — В голове у Чарльза родилась идея. — Эдвард хочет, чтобы его вернули в Бостон?

— Нет, Эдвард не любит Бостон.

«Скорее Бостон не любит Эдварда, — подумалось мальчику. — И уж наверняка Бостон не любит Чарльза».

— Правильно, — сказал он. — Поэтому не обращай внимания на маленькую мышку, и этот замечательный корабль отвезет нас туда, где лучше.

У Эдварда перехватило горло.

— Этот корабль едет туда, где лучше? — спросил он севшим голосом. — Он едет туда?

Чарльз не понял, что так сильно взволновало Эдварда, но был рад хотя бы тому, что его попутчик начал успокаиваться.

— Да, — ответил он, — корабль плывет в хорошее место. В место, которое гораздо лучше, чем Бостон.

Эдвард поерзал, прижался к Чарльзу, и в нос тому ударил резкий запах. Их дом не был дворцом, но они всегда поддерживали в нем чистоту. Китайцам была известна неразрывная связь грязи и болезней, а их семья знала об этом по собственному печальному опыту.

— Отодвинься, Эдвард, — сказал он.

Эдвард подвинул свое большое тело в сторону, а затем стал нащупывать в темноте Чарльза и случайно ткнул мясистой ладонью в его лицо.

— Ты обещаешь Эдварду, что этот корабль привезет нас в хорошее место? Обещаешь? Если ты врешь Эдварду, быть на тебе проклятию.

Слова негра смутили Чарльза, но, прежде чем он успел ответить, в темноте снова раздался хриплый шепот:

— Кто-то опять укусил меня за ногу.

* * *

«Это куда лучше, чем китобойный промысел», — думал Малахи, наблюдая, как матросы опускают в трюм и закрепляют последние ящики с грузом. Хотя по религиозным соображениям ему не особенно нравился именно этот груз — крепкое ирландское виски, которое предстояло доставить из Бостона в Нью-Йорк, — остальной его вполне устраивал. Из Нью-Йорка предстояло взять бытовое оборудование, товары для дома, декоративное стекло и перевезти все это в Норфолк, Виргинию и Уилмингтон в штате Северная Каролина. Там на борт судна должны погрузить хлопок, который нужно перевезти в Бостон для текстильных фабрик Новой Англии.

График погрузки и разгрузки в Уилмингтоне позволит ему посетить тамошнюю семинарию. На протяжении многих лет, после наполненных убийствами китобойных рейсов, он находил там покой и умиротворение. Этот визит в духовное заведение позволит ему как следует подумать о грядущем событии, важнейшем в его жизни. Вскоре Малахи должен был стать отцом. Они с женой уже решили, что, если родится мальчик, они назовут его Макси — в честь отца Малахи, о котором ему так часто рассказывала мама. Он станет отцом. Род Хордунов продолжится.

Малахи провел рукой по густым рыжим волосам и еще раз смазал мазью нещадно обгоревший на солнце нос. А ведь мать еще в детстве предостерегала его, говоря, что он не должен подставлять свою белую кожу солнцу, даже зимнему.

— Капитан, начинается отлив.

— Проверьте, надежно ли закрыты люки носового трюма, и убедитесь в том, что никто из портовых грузчиков не решил составить нам компанию в плавании.

— Есть, сэр!

Хотя это было торговое судно, оно несколько раз оказывалось на волосок от гибели и уцелело только благодаря отваге и мореходному искусству рыжеволосого капитана. Поэтому команда относилась к нему с почтением, встречающимся только на военном флоте. Большая редкость в этом грубом, неприветливом мире.

Малахи взял Библию, которую мать подарила ему в день его первого причастия — тогда же она впервые рассказала ему, кем был его отец, — и открыл ее наугад. Он попал на Книгу Руфи и стал читать изящные слова семнадцатого века с привычным и знакомым чувством удовольствия.

«Мои старые друзья», — подумал он и провел кончиками пальцев по тончайшей китайской шелковой бумаге.

В те дни, когда Малахи занимался китобойным промыслом, Библия, которую мать положила в его морской сундучок, стала для него настоящим спасением. Это были дни, наполненные ужасом непрекращающихся убийств, криками раненых животных, запахом смерти и воплями охочих до мяса птиц. А вокруг всего этого, в ночном океане, красном в свете масляных ламп, кружили акулы. Лишь красота библейской поэзии была в состоянии вытеснить из его сердца непреходящее чувство отвращения. На внутренней стороне обложки мать начертала напутствие сыну: «Читай и бери только лучшее из мира, что нас окружает. Думай обо мне с любовью, когда ты далеко, и помни: нам нужны сердца мужчин, а не их мозги. Твоя мать Рейчел».

Скорость прилива была велика, как это обычно случается в Бостонском заливе во время полнолуния. Стройный барк Малахи поймал ветер и направился в открытое море.

* * *

— Мы плывем, Эдвард! Ты чувствуешь? Мы плывем!

— Эдвард плывет на корабле в хорошее место. — Голос африканца был звучным и спокойным.

— Правильно. А теперь расслабься. Не обращай внимания на мышей и попробуй поспать.

— Эдвард не боится мышей, потому что он едет в хорошее место, туда, где лучше.

* * *

На третий день путешествия Чарльз проснулся от удара тяжелым ботинком и не очень деликатной команды:

— Встать! Встать, кому говорят!

Чарльз с Эдвардом выбрались из потайного места, и их грубо выволокли на палубу. Они щурились от света утреннего январского солнца. Двое дюжих моряков крепко держали их, прижав к поручням правого борта. Чарльз пытался собрать разбегающиеся мысли. Возможно, их просто выбросят за борт. Вполне возможно. О такой вероятности он раньше как-то не думал. Потом к ним подошел рыжеволосый мужчина.

— Ну, и кто у нас тут? — осведомился он.

— «Зайцы», сэр. Африканец и китайчонок. Отдать их на обед акулам, сэр?

Рыжеволосый, который, как предположил Чарльз, был капитаном судна, подал знак, велев разделить их. Чарльза отвели на несколько метров в сторону, а рыжий остался рядом с Эдвардом и заговорил с ним. На физиономии африканца сияла широкая улыбка, как будто он встретился с ангелом. Через пять минут разговора рыжеволосый подошел к Чарльзу.

— Отпустите его, — велел он матросам. — Ты говоришь по-английски, мальчик?

— Говорю, сэр, — ответил Чарльз и устыдился того, что голос его дрогнул.

— Ты понимаешь, что это частное торговое судно, а я его капитан? — Чарльз кивнул. — А понимаешь ли ты, что за твое преступление я могу наказать тебя так, как посчитаю нужным?

Чарльз понятия не имел, о чем речь, но на всякий случай снова кивнул.

— Что ты здесь делаешь, мальчик? — Чарльз молчал. — Ты тоже, как и твой чернокожий друг, думаешь, что наш корабль идет в какое-то «хорошее место»?

— Для меня любое место лучше Бостона, сэр.

— Возможно, но какое место, по-твоему, является хорошим?

— Я не знаю, что подразумевает под этим Эдвард, сэр.

Мужчина пристально посмотрел на Чарльза и наконец спросил:

— Ты умеешь читать, приятель?

— На английском и на китайском, сэр, — выпалил Чарльз.

— Даже так?

— Да, сэр.

Рыжеволосый капитан отвернулся от Чарльза и стал смотреть в сторону горизонта. Затем, указав на несколько постоянно увеличивающихся в размерах облаков на западной стороне неба, нахмурился.

— Быть шторму, приятель. Когда он закончится, ты скажешь мне, кого из вас двоих нужно выбросить за борт. Потому что либо ты, либо твой африканский друг должен покинуть этот мир.

Шторм, казалось, бушевал целую вечность. В расположенном на носу гальюне, в котором заперли Чарльза и Эдварда, мерзко воняло, но качка не оставляла им времени, чтобы переживать из-за запаха. Их швыряло от одной стенки к другой, а сквозь щели между досками хлестала морская вода. Но, несмотря на все это, Эдвард сохранял спокойствие. Он был почти безмятежен. Пытаясь обрести хоть какую-то опору, Чарльз вцепился в великана, а когда проснулся, то с удивлением обнаружил, что африканец с трогательной заботой убирает мокрые волосы с его лба.

Дверь гальюна с грохотом отворилась. В черном небе драгоценными камнями сияли зимние звезды. Чарльза отвели на корму. Ковш Большой Медведицы был виден настолько отчетливо, что мальчик едва не рассмеялся. Бог как будто специально сделал это созвездие таким различимым, чтобы найти его мог даже самый распоследний дурак.

Матрос открыл дверь капитанской каюты и втолкнул Чарльза внутрь. Мальчик споткнулся, но устоял на ногах, ухватившись за угол стола, на котором лежала толстая книга в кожаной обложке. Рыжеволосый капитан подошел и сел за стол.

— Значит, ты утверждаешь, что умеешь читать, приятель? — Капитан взял со стола книгу и протянул ее Чарльзу. — На, читай вслух.

Чарльз прочитал указанный отрывок. Это была история про двух женщин, которые пришли к царю с одним ребенком. Каждая женщина утверждала, что ребенок — ее. Царь допросил обеих, но они стояли на своем. Тогда царь взял младенца и пригрозил убить его.

Чарльз начал переворачивать страницу, но рыжеволосый капитан сказал:

— Хорошо. — И взял у него книгу. — А теперь пора решить, кто отправится за борт, в холодную морскую воду, — ты или твой туго соображающий друг-африканец.

Чарльз был не в состоянии думать. В голове у него вертелась история, в которой царь хотел убить ребенка, чтобы определить, какая из двух женщин является его настоящей матерью.

— Вы не можете его убить, — наконец выпалил он. — Он сам не понимает, что делает. Это будет несправедливо. Если уж вам так хочется выбросить кого-нибудь за борт, бросайте меня. — Чарльза затрясло, и по его щекам потекли слезы.

Когда на плечо китайчонка легла рука капитана, он подумал, что тот сейчас схватит его, вытащит на палубу и перекинет через поручни. Но рука оставалась у него на плече, а потом осторожно утерла слезы с его лица.

— Ты очень храбр, приятель. Очень храбр. Садись. Ты хорошо читаешь, но понял ли ты прочитанное?

Это был первый раз, когда Чарльз Соон читал Библию.

Пока они шли к Уилмингтону, Чарльз успел прочитать вслух большую часть Книги Бытия, и каждый вечер с нетерпением ждал того часа, когда после ужина они с капитаном садились за стол и обсуждали прочитанное. По прибытии в Уилмингтон было решено, что мальчик пойдет учиться в здешнюю семинарию.

Следующие семь лет своей жизни Чарльз и Эдвард провели в Уилмингтоне. Эдвард учился на повара, а Чарльз — на миссионера Южной методистской епископальной церкви.

Глава девятая ВТОРОЙ ПОРТАЛ

В мерцающем свете тонкой восковой свечи Резчик смотрел на Бивень Нарвала. Этой ночью реликвия привлекла его к себе точно так же, как привлекала каждую ночь на протяжении последнего месяца, с тех пор, как ему начали сниться сны. Ему снился Бивень, на котором копошились сотни личинок, пауков и скорпионов. Проснувшись в холодном поту, Резчик осторожно, чтобы не разбудить жену и сыновей, выскальзывал из кровати и со всех ног бежал в потайное место в глубине Муравейника, где был спрятан Бивень. Там он зажигал свечу и доставал Бивень из ящика красного дерева.

Как и предыдущий Резчик, он досконально знал все, что было связано с придуманным Цинем Шихуанди Договором Бивня. Ему также во всех деталях была известна история того, как Троим Избранным открылись первый и третий портал реликвии. Но в отличие от большинства своих предшественников его интересовало, как и почему в природе происходят те или иные события. В прирожденных художниках подобное встречается нечасто. С того самого дня, когда отец впервые показал ему этот священный предмет, Резчика интересовал герметизирующий материал, который тысячи лет назад использовался на Священной горе для сохранения кости и резных фигурок — как открытых, так и спрятанных до поры до времени.

Он положил ладонь на поверхность реликвии и, как обычно, испытал трепет при мысли о том, что когда-то к этому предмету прикасался его почитаемый древний покровитель, главный евнух Чэсу Хой, и даже сам Первый император.

Резчик опустился на колени и стал вглядываться в портал, где была изображена Эпоха Белых Птиц на Воде. Он знал, что этот портал открыли с помощью крови. Ему также было известно, что третий портал с изображением Эпохи Семидесяти Пагод открыл на Священной горе сам Первый император. Знал он и то, что второй портал смогут открыть «только люди, познавшие Тьму в Эпоху Белых Птиц на Воде».

Он встал и поднес свечу ближе к закрытому порталу. Его, как и остальную поверхность Бивня, тоже покрывала ажурная резьба, но было очевидно, что она предназначена лишь для красоты.

Резчик вновь сосредоточил внимание на первом портале, где танцевали ханьцы с зажатыми в зубах соломинками. Теперь они знали, что соломинки эти на самом деле были трубками для курения опиума. Опиум шел рука об руку с Тьмой, царившей в Эпоху Белых Птиц на Воде. На мгновение он перевел взгляд на третий портал с его Семьюдесятью Пагодами, а затем снова стал рассматривать закрытый второй портал.

Резчик встал и отступил на два шага от Бивня. Он понимал: должна быть какая-то причина, которая не позволила Первому императору открыть второй портал в присутствии Троих Избранных на Священной горе.

— Должно быть что-то, чего не было тогда на Священной горе, но существует сейчас, в Эпоху Белых Птиц на Воде, — прошептал он. — По всему телу Резчика побежали мурашки, и он заговорил вслух: — Цинь Шихуанди открыл первый портал с помощью крови. Его армии жестоко уничтожили всех тех, кто пытался воспротивиться объединению Китая, строительству Великого канала, созданию общей для всего народа письменности.

Резчик чувствовал: разгадка — рядом. Тому, кто пытался встать на пути Циня Шихуанди, на милосердие рассчитывать не приходилось. Объединяя страну, Первый император залил землю Срединного царства кровью его же народа.

Резчик задержал дыхание и заставил себя сосредоточиться.

— Кровь являлась квинтэссенцией правления Первого императора. — Резчик улыбнулся и продолжил говорить вслух: — Кровь была сутью того времени, поэтому она и открыла первый портал.

Он умолк и попытался сформулировать слова, теснившиеся в его голове, так, чтобы, высказанные, они звучали логично. Что-то очень древнее, чему насчитывались сотни и сотни лет, мешало этому. Но он сумел побороть древнее заклинание и, едва шевеля языком, произнес:

— Кровь была главным элементом тогда. Сейчас главный элемент — опиум.

После трех дней бесплодных попыток открыть портал Резчику показалось, что он наконец нашел решение. Утром четвертого дня он развернул банановый лист, в который был завернут шарик опия, стер с него остатки лэва, толченых маковых коробочек, и прилепил вязкое вещество к тому месту, где должен был располагаться второй портал. Прошло совсем немного времени — и на поверхности Бивня появилась трещина. Она удлинялась по горизонтали, затем пошла вниз, налево и снова вверх, очертив границы портала. Резчик вставил в трещину тонкую стамеску и легонько надавил. На пол упали две костяные панели, и взгляду его предстала сценка, изображавшая нескольких китайцев — уже без выбритых на маньчжурский манер лбов и косичек. Они находились в пещере, стояли вокруг стола и, склонившись, рассматривали что-то лежавшее на нем. Что именно они разглядывали, понять было невозможно, но за их спинами Резчик увидел трех женщин, одетых в то, что сегодняшние жительницы Шанхая называли современным платьем.

Он отступил от Бивня. Над первым и вторым порталами были вырезаны слова: «Эпоха Белых Птиц на Воде» и «Эпоха Семидесяти Пагод», но над только что открывшимся никаких надписей не было. Резчик понимал: тут что-то не так, и поэтому продолжил эксперименты с опием.

Следующей ночью он окурил опийным дымом фигурки стоявших в пещере мужчин и женщин. К его удивлению, кость над порталом стала видоизменяться, и на ней появились какие-то выпуклости. Резчик натер это место вязким опием, после чего все лишнее осыпалось, и на поверхности кости отчетливо проступили китайские иероглифы. Надпись, которую они составляли, гласила: «Придет Человек с Книгой, и Женщина будет направлять его шаги».

* * *

Двумя ночами позже Резчик предъявил открывшийся портал Троим Избранным. Они были изумлены. Даже Цзян не знала, что сказать. В пещере царило томительное молчание. Через два тысячелетия второй портал наконец открыл мостик между Эпохой Белых Птиц на Воде и конечной целью, Эпохой Семидесяти Пагод.

— Это как-то меняет нашу задачу? — нарушил молчание Лоа Вэй Фэнь.

Ты о чем? — уточнила Цзян.

— Второй портал…

— Это всего лишь промежуточный шаг, — перебил их Конфуцианец. — Конечной целью по-прежнему остаются Семьдесят Пагод. Так что цель не изменилась.

— Какое отношение к строительству Семидесяти Пагод могут иметь Человек с Книгой и некая Женщина? — спросила Цзян.

— Точно так же, как мы способствовали приходу Тьмы в Эпоху Белых Птиц на Воде, — ответил Конфуцианец, — сейчас мы должны найти Человека с Книгой и Женщину и помочь им положить конец этой Тьме.

— Я согласен, — произнес Резчик.

— Но как мы узнаем, что это за человек и что это за женщина? — задал вопрос Убийца.

Снова воцарилось долгое молчание, которое в конце концов нарушила Цзян.

— Это будет тот, кто положит конец Эпохе Белых Птиц на Воде, — сказала женщина. — Она началась с появления военных кораблей фань куэй, поэтому логично предположить, что закончится она с уходом фань куэй из Города-у-Излучины-Реки.

— Значит, мы впустили фань куэй с их Тьмой для того, чтобы они превратили Город-у-Излучины-Реки в тот могучий Шанхай, которым он является сегодня?

— Да, это мы впустили их. Но теперь они сыграли уготованную им роль, — ответила Цзян.

— Роль?

— Да, — согласился Конфуцианец. — Это была их роль.

Но теперь им на смену должны прийти черноволосые. Только мы можем построить Семьдесят Пагод.

— А Человек с Книгой и Женщина? — осведомился Убийца.

— Они будут достаточно могущественны, чтобы избавить Шанхай от фань куэй, — заявила Цзян. — Они вернут нам созданный фань куэй город.

Тишина в потайной пещере Муравейника была непроницаемой. Никто даже не шевелился. Все ощущали тяжесть задачи, которую предстояло выполнить, и осознавали опасность неверного выбора, если они поддержат не того Человека с Книгой и не ту Женщину.

Предстояло взять вверх над фань куэй. В этом Трое Избранных согласились. Но кто возглавит поход против всемогущих чужеземцев? Из головы Цзян не выходили пять женщин в первых двух порталах Бивня Нарвала. Пекинская женщина в первом портале, как предполагала Цзян, была вдовствующей императрицей, второй была она сама. А теперь во втором портале появились еще три женщины, одетые в западные наряды. Цзян осознавала, что императрица имеет возможность влиять на события в Шанхае, а ей самой, как одной из участников Договора, без сомнения, также отведена во всем этом какая-то роль. Но кто эти три женщины в западных платьях?

— У кого из мужчин есть реальная сила? — спросил Убийца. — Из китайских мужчин?

— У бандита Ту, — неохотно ответила Цзян.

— Должны ли мы в таком случае поддержать его? — осведомился Конфуцианец.

— Он определенно является Человеком с Книгой. Говорят, что никто чаще него не обращается к «Ицзин». По крайней мере, никто из тех, кто живет вне монастыря.

— Это правда, — проговорил Конфуцианец, — но не забывайте: после того, как стрела выпущена в небо, даже лучший из лучников не может точно знать, где она упадет.

— Верно, но даже злую руку можно использовать для доброго дела, — ответила Цзян.

Присутствующие согласно закивали.

— Кто еще?

— Есть несколько компрадоров, сила которых растет и заслуживает внимания.

— Внимания — да, но не поддержки. И есть ли среди них хотя бы один, который умеет читать, не говоря уж о том, чтобы называться Человеком с Книгой?

Цзян кивнула.

«И ни у кого из них нет трех дочерей, — думала она. — Китайских девушек, которые носят западное платье и которым не бинтовали ноги».

— Но почему бы не поддержать и их? — спросил Резчик. — Ведь тогда у нас будет на три шанса больше.

С этим согласились все, произнося при этом неизменные прописные истины о том, что не следует класть все яйца в одну корзину, прятать все деньги в один тайник и так далее. Все присутствующие понимали: приближается решающий час.

— На сей раз, — начал первым Конфуцианец, — нашим главным кандидатом является Ту Юэсэнь. — Он осекся, поймав себя на том, что вновь заговорил «учительским тоном», который так ненавидела Цзян. — Возможно, лучший способ помочь бандиту Ту — это сделать его союзником кого-то из фань куэй. Как по-вашему, можно ли заставить какую-нибудь семью фань куэй поддержать Ту в борьбе против других заморских дьяволов? Фань куэй ненавидят друг друга даже больше, чем нас. Не исключено, что мы сумеем воспользоваться этим, чтобы натравить их друг на друга.

Цзян согласно кивнула. Предложение было неплохим.

— Кто среди вас сможет подобраться к бандиту Ту?

— Думаю, я смогу, — проговорил Резчик. — Время от времени он дает мне кое-какие заказы.

— Хорошо, — сказала Цзян, — но будь осторожен, Резчик, это очень опасный человек.

— Однако, прежде чем ты поговоришь с Ту, мы должны решить, к какому из торговых домов фань куэй мы имеем доступ, — констатировал Конфуцианец.

— Я веду дела и с Врассунами, — к удивлению остальных, сообщил Резчик. — За особо ценные произведения они платят хорошие деньги.

— Прекрасно, — подвела итог Цзян. — Тогда сведи их вместе, и это станет началом нашей новой миссии.

* * *

В прошлом представители семей Цзян и Убийца часто выступали вместе в театральных представлениях. Им обоим была хорошо известна история о том, как изначального Лоа Вэй Фэня ввели в оперную труппу Сказительницы. Поэтому Цзян не удивилась, проснувшись от деликатного стука в окно ее спальни, расположенной на третьем этаже.

Она встала и открыла окно. Убийца, каким-то невообразимым образом висевший на внешней стене дома, скользнул в комнату Цзян с такой же легкостью, с какой обычный человек встает со стула.

Они не стали терять времени на такие пустяки, как чаепитие по поводу встречи, а сразу перешли к делу.

— Предложенное Резчиком знакомство Ту с Врассунами — хорошее начало, но это всего лишь начало.

— Верно, — согласился Убийца. — Если мы хотим подобраться к бандиту Ту как можно ближе, нам необходимо завоевать его доверие. Другого способа контролировать такого человека, как Ту Юэсэнь, не существует.

— Я уже довольно близка к нему, — сказала Цзян, и в ее голосе прозвучала странная гордость.

— Лежа на одной подушке, можно находиться близко к человеку, но не к его сердцу, — ответил Лоа Вэй Фэнь, — а сердце Ту Юэсэня — в том деле, которому он себя посвятил. Я намерен подобраться к нему именно через это.

— В спальне мужчины говорят о таких вещах, о которых они даже не заикнутся в любом другом месте. Ту желает отомстить фань куэй и считает, что наилучший способ сделать это — одержать верх в торговле опием. Я поддержу его в этой мысли.

Лоа Вэй Фэнь кивнул в знак согласия. Впрочем, с этим согласился бы любой из живущих в Шанхае. И тут Цзян шокировала Убийцу.

— Я внушу ему мысль о том, — сказала она, — что единственный способ занять место в опийном бизнесе — это напасть на один из больших кораблей фань куэй.

Лоа Вэй Фэнь буквально оторопел. Еще никто и никогда не нападал на торговые корабли Британской восточно-индийской компании.

— Но каким образом?

— Это уж мое дело. А твое заключается в том, чтобы быть наготове. Следовать за ним — и в тот момент, когда он нападет на корабль, стать для него незаменимым помощником. Такой человек, как Ту Юэсэнь, подпустит к себе такого человека, как ты, лишь в одном случае: если опасность непомерно велика, а ставки — огромны. Он не дурак, а ты явно не похож на заурядного бандита. Мы можем рассчитывать, что Ту примет тебя лишь в том случае, если будет сбит с толку и пребывать в отчаянии. А нам нужно одно — чтобы он принял тебя, Лоа Вэй Фэня, в качестве Красного Шеста клана тонгов, входящего в «Праведную руку».

«Так же, как Сказительница приняла моего тезку», — подумал он.

К утру они закончили обсуждение последних деталей плана по приручению бандита Ту.

— Не хочешь ли поделиться со мной остальными планами? — спросил Лоа Вэй Фэнь.

— Почему ты думаешь, что у меня есть еще какие-то планы?

Она не успела закончить фразу, а Лоа Вэй Фэнь уже недоверчиво качал головой.

— Опасно недооценивать главу Гильдии убийц, — с улыбкой произнес он.

— Ты прав, Лоа Вэй Фэнь. — Цзян смущенно потупилась и кивнула. — Каждый из нас использует собственное оружие: ты — свои навыки, я — хитрость, свою и моих дочерей. — Она подняла глаза на сильного мужчину и спросила: — Чаю?

— Будь так добра, — склонил он голову.

Глава десятая ИГРА В ПЛОТ Апрель 1893 года

Красные Шесты бандита Ту и он сам сидели вокруг большого круглого стола в частной столовой Цзян. Они разразились восторженными воплями, когда младшая дочь мадам, Инь Бао, скинула маленькую вышитую шелком туфельку и продемонстрировала крохотную, не больше трех дюймов длиной, ножку, свой «золотой лотос». Молодая куртизанка поставила туфельку в центр стола, а затем поместила в нее высокий и тонкий бокал с шампанским.

— Не хотят ли джентльмены сыграть в плот? — с очаровательной невинностью спросила она.

В ответ раздался хор одобрительных выкриков. Через несколько секунд бандиты уже скандировали:

— Плот! Плот! Плот!

Инь Бао присела, и ее обнаженная ножка исчезла под юбками. С улыбкой скромницы, она сунула руки под юбки и через несколько мгновений достала оттуда вторую туфельку. Держа ее за шелковые ленты, она принялась крутить туфельку над головой. Затем выпрямилась и поставила туфельку в большую стеклянную чашу, стоявшую рядом. По ее губам скользнула улыбка соблазнительницы.

— Значит, вы хотите поиграть в плот, верно? — вновь спросила она.

Мужчины не могли отвести глаз от ее босых ног. Инь Бао позволила им поглазеть несколько секунд, потом снова присела, скрыв предмет их вожделений под юбками. Та быстрота и легкость, с которой она перешла от образа смущенной девственницы, удивленной самим фактом того, что у нее есть «золотые лотосы», к образу опытной куртизанки, открыто бросающей мужчинам вызов, демонстрируя им свои чувственные ноги, была одной из причин той славы, которую она снискала себе в мире ночных бабочек Шанхая. Остальной частью своей славы младшая дочь Цзян была обязана удивительному искусству больших пальцев ног, которые творили чудеса, когда два ее «золотых лотоса» обхватывали «нефритовое копье» мужчины.

— Итак, мы готовы начать игру? — невинным тоном спросила она, поднявшись и вновь открыв жадным взглядам сидевших за столом свои крохотные ножки. Заметив, что мужчины затаили дыхание, Инь Бао испытала удовольствие.

«Власть всегда доставляет удовольствие», — подумала она, двинувшись маленькими шажками вокруг стола и держа в вытянутых руках большую стеклянную чашу со второй туфелькой.

Мужчины наклонялись, чтобы рассмотреть ее ноги. Возле двух самых могущественных из них она остановилась и положила ногу им на колени. Мужчины стали нежно поглаживать ее, а на лице девушки появилось выражение блаженства, которого на самом деле она не испытывала. Мужчины пожирали глазами ее босые ноги, а затем бросали семена лотоса в туфельку, что находилась в чаше. Если семечко не попадало в туфельку, Инь Бао под восторженные вопли сидевших за столом назначала промахнувшемуся наказание. Оно заключалось в том, чтобы выпить от одного до пяти бокалов шампанского — таких же, как тот, что стоял в другой туфельке.

Мужчины с удовольствием выпивали «штрафные» бокалы, поскольку это давало им возможность погладить шелковую туфельку и вдохнуть аромат надушенной ножки, который та все еще хранила.

Для большинства мужчин в Шанхае куртизанки были единственными женщинами, в компании которых они чувствовали себя достаточно комфортно для того, чтобы шутить и играть в различные пикантные игры. Только в присутствии куртизанки забывалось традиционное разделение мужчин и женщин. Мужчина расслаблялся и полностью отдавался очарованию и, главное, власти женщины.

Победителем в игре в плот, которую так любили бандиты, неизменно становился Ту Юэсэнь, Хозяин Гор клана тонгов из «Праведной руки». Но Инь Бао бандита Ту не интересовала. Его больше влекла к себе другая женщина из этой семьи. Юную куртизанку он отдал одному из своих Красных Шестов. Тот широко ухмыльнулся и увел Инь Бао из столовой в отдельную комнату, где ее изуродованные, деформированные ноги — «золотые лотосы» — должны были вознести его на вершину блаженства.

Игра в плот закончилась, и тут же в дверь столовой постучали. Вошел Резчик и показал Ту изготовленную им резную скульптуру — нефритовую фигуру воина на вздыбленном коне. Под взлетевшим в воздух левым копытом коня находилась змея, которая, приготовившись к броску, подняла голову и открыла пасть, обнажив ядовитые зубы. Всадник склонился, собираясь разрубить гадину пополам и спасти тем самым себя и благородного скакуна.

— Восхитительно! — заявил Ту, повертев фигурку в руках. — И все это из цельного камня?

— Как вы и просили, — ответил Резчик.

— Великолепно!

— Я рад, что вам нравится, Ту Юэсэнь.

— Да, очень нравится.

Резчик сделал вдох, а потом проговорил, словно что-то само собой разумеющееся:

— Для фань куэй я делаю работы гораздо худшего качества. Они не способны отличить хорошее от плохого и поэтому покупают все подряд.

— А ты, очевидно, обдираешь их как липку?

— Я беру с них втрое больше, чем взял бы с черноволосого, — подтвердил Резчик и равнодушным тоном добавил:

— А с Врассунов — вчетверо.

— Ты знаком с Врассунами? — спросил Ту, поставив фигурку на стол.

— Знаком? — ответил Резчик, как было предусмотрено планом Троих Избранных: — Нет, я веду с ними дела. — Потом словно невзначай спросил: — Хотите, я представлю вас им?

* * *

Ту отпустил Резчика, сделав вид, будто оскорблен самой мыслью о том, чтобы познакомиться с Врассунами, но потом стал размышлять над тем, какие возможности может открыть перед ним такое знакомство. Находясь во главе опийного бизнеса, который вели тонги из «Праведной руки», он понял одну вещь: тонгам в этом спектакле была отведена крохотная роль статистов. У них не было достаточно продукта, чтобы составить хоть какую-нибудь конкуренцию торговцам фань куэй. То, что он рассматривал в качестве входного пункта в сверхприбыльную торговлю опием, оказалось лишь дегустацией богатства, причем весьма кратковременной. Главной проблемой являлись поставки опия. Чандра, пригодный для курения опий, поступал только из Индии, британской Индии, и это стало темой разговора, состоявшегося в спальне Цзян.

— Не будет поставок опия — не будет торговли, дорогой, — сказала она.

На следующий день Ту принял решение и приступил к осуществлению своего плана, а затем стал ждать донесений. Ждать ему пришлось дольше, чем он привык.

Только в конце месяца трое очкастых ученых, которых он нанял по совету Цзян, предстали перед ним в конторе склада, держа в руках кипы бумаг и свитков. Они только что закончили излагать результаты исследований, которые Ту очень не понравились.

По гофрированной жестяной крыше старого здания барабанил дождь, а Ту пытался не выпустить наружу клокотавшее в груди бешенство. Когда-то это здание было складом Хордунов, одним из тех, которыми много лет назад заведовал Чэнь — торговец Хонг, работавший с ними. В докладе ученых обосновывались и перечислялись причины, по которым не только Ту, но и вообще ни один китаец не мог стать частью великой шанхайской торговли опием. Главной из них являлись поставки. Точнее, отсутствие доступа к ним.

— Индия, говорите? — отодвинув бумаги в сторону, прорычал Ту.

За большим окном, смотревшим на Сучжоухэ, полыхнула молния.

Трое мужчин, стоявших перед бандитом Ту, одновременно закивали, словно марионетки, привязанные к одной нитке.

— Почему опий нельзя выращивать здесь, в дельте?

Голос Ту угрожающе нарастал, как ветер, швырявший в оконные стекла пригоршни крупных капель осеннего дождя. Старший из ученых вытащил из рукава свиток, исписанный буквами удивительной красоты, и положил его перед Ту. Бандит отшвырнул свиток в сторону и вскочил на ноги.

— Бумага, бумаги, одни только бумаги! Просто расскажите мне, что там написано!

— В принципе, опийный мак можно выращивать и здесь, но для создания инфраструктуры, необходимой для производства опия, потребуется несколько лет.

— Несколько лет?!

— На созревание растениям понадобится три года, — быстро затараторил ученый, от страха путаясь в мыслях. — Многие угодья, предназначенные в настоящее время для выращивания риса и сои, придется отдать под опийный мак. Это непременно вызовет недостаток продуктов питания и, следовательно, натолкнется на сопротивление властей города. Кроме того, опий необходимо высушивать, а наша влажная и жаркая погода этому не способствует.

Ученый хотел развить тезис о том, какое ожесточенное сопротивление встретит отъем земельных угодий, дающих людям пищу, ради выращивания на них растений, которые могут дать только наркотические грезы. Однако, увидев, что лицо бандита Ту налилось кровью от ярости, передумал.

— Выходит, после всех ваших исследований, всех ваших изучений, всех этих бумаг, которые вы состряпали, после уймы потраченного времени вы заявляете, что мы не можем выращивать наш собственный мак?

— Или производить…

— Я понял.

Ту подошел к окну кабинета и посмотрел туда, где располагались доки. Там разгружались и брали на борт грузы корабли, принадлежащие разным нациям. Хотя Ту не мог видеть набитых опием ящиков из мангового дерева, он знал: они — там. Он также знал, что, если бы там не было опия, там не было бы ни кораблей, ни торговцев. Все здесь, включая сам город, плыло по реке опия, а деньги, которые она приносила, делали белых людей в высоких башнях, стоящих вдоль Бунда, богатыми и могущественными.

За последние годы Ту сумел сохранить за собой почетное место в преступном мире Китая, ему удалось совершить несколько удачных набегов на источники подлинного богатства, что окружало его. Недавно он «убедил» французскую администрацию в том, что она должна передать ему заботы по «охране» борделей. Эту идею подбросила ему Цзян. Но Ту знал: потеря денег от крышевания шлюх не станет для фань куэй сколько-нибудь ощутимой потерей.

Он окинул взглядом гавань, и в его мозгу родилась мысль. Или… ее подсказала Цзян? Он уже не помнил точно.

— Значит, мы не можем производить собственный опий? — наконец спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Нет, по крайней мере, не для…

— Но опий есть в Индии. И опий есть на борту всех этих замечательных кораблей, которые стоят в нашей гавани.

— Да, но…

— Кто-нибудь когда-нибудь грабил корабли Британской восточно-индийской компании?

Ученые переглянулись. Корабли этой компании были самыми большими в мире океанскими судами, они находились под защитой британских морских пехотинцев и многочисленных собственных пушек. Они грузились в безопасных портах Индии под охраной британских и сикхских полков и делали короткие остановки лишь для того, чтобы пополнить запасы пресной воды. По прибытии в Шанхай они вновь оказывались под защитой солдат ее величества. Обворовывать китайцев — было одно, обворовывать фань куэй, и в особенности корабли Британской восточно-индийской компании, — совсем другое.

— Позовите моих Красных Шестов. И всех моих десятерых старшин. — Ту посмотрел на троих ученых. — В ваших услугах я больше не нуждаюсь. Для перемен нужны действия, а не отчеты.

Он смел бумаги со стола, и они полетели на пол. Ту отвернулся от мужчин и подошел к окнам. Раздвоенная, словно змеиный язык, молния очертила силуэт Хозяина Гор на фоне оконного проема. Ученые быстро, как только могли, выбрались из конторы. Двое из них приняли мудрое решение и по совету Цзян покинули Шанхай в ту же ночь. Больше их в Городе-у-Излучины-Реки никогда не видели. Тело третьего нашли ближе к утру, когда ярость грозы истощилась. Оно закупорило трубу в недавно уложенной секции городской канализации, сбрасывавшей нечистоты в Сучжоухэ.

* * *

Рано утром следующего дня Цзян выбралась из сплетенных на ней рук и ног Ту.

«Он, кажется, весь состоит из конечностей», — подумала она и посмотрелась в зеркало.

Накануне, выслушав рассказ Ту о невозможности выращивать собственный опий, Цзян вновь намекнула ему на то, что в гавани Шанхая опия хоть отбавляй. Позже вечером она заметила, что любовник ее стал тихим и задумчивым.

«Хорошо, — подумала Цзян, — брошенное мной семя дало всходы».

Ночью Ту несколько раз выбирался из кровати, и женщина слышала, как он шепотом обсуждает что-то со своими Красными Шестами, дежурившими за дверью. Около трех часов утра до ее слуха донесся топот множества бегущих ног, и она поняла: Ту готов перейти к активным действиям.

Закончив одеваться и прихорашиваться, она вышла из спальни, но, прежде чем закрыть дверь, обернулась и посмотрела на лежащего на кровати бандита. Он спал, сунув в рот большой палец.

Выйдя из комнаты, Цзян прошла мимо четырех телохранителей Ту. В прихожей находились еще около пятидесяти Красных Шестов.

Цзян велела мальчику-посыльному найти ей рикшу. Когда она вышла на улицу, то увидела в подворотне на противоположной стороне улицы темную фигуру в плаще с капюшоном и едва заметно кивнула. Человек даже не пошевелился, хотя капюшон кобры на его спине раздулся от крови, а рукоятка ножа, зажатая в руке, словно раскалилась.

Подбежал мальчик-рикша. Он протянул Цзян руку, чтобы помочь забраться в тележку, но она сама легко прыгнула на сиденье и, коротко назвав мальчишке нужный ей адрес, стала любоваться восходом.

«Самое благодатное время для шлюхи», — подумалось ей. Она любила эти ранние утренние часы.

Они миновали собор Святого Игнатия. Китайские женщины уже терли его ступени соломенными щетками и тряпками. Цзян надеялась, что черносутанники достойно оплачивают их тяжелый труд, хотя сомневалась в том, могут ли на эти деньги бедные женщины позволить себе даже яйцо в пяти специях.

— Здесь! — крикнула Цзян. — Сверни налево.

Рикша остановился, чуть попятился и быстро свернул в переулок. В двух сотнях шагов от этого места находилась неприметная красная дверь лилуна. Когда рикша поравнялся с ней, Цзян велела ему остановиться и щедро расплатилась. Однако вместо благодарности мальчишка кинул на нее злобный взгляд. Протянув руку к его все еще раскрытой ладони, она проворно забрала половину денег.

— Какого…

— Это научит тебя уважать пассажиров.

Ты… — начал было мальчишка, но проглотил остаток фразы и уже гораздо миролюбивее спросил: — Хотите, чтобы я вас подождал, мадам?

— Нет. Проваливай.

Дождавшись, когда рикша уберется из переулка, Цзян легонько постучала в дверь. Ей открыл белый красавец, безупречно одетый и с безукоризненной прической. Он посмотрел на Цзян, но не отодвинулся, чтобы пропустить ее. Из глубины комнаты послышался женский голос:

— Qui est là, Julien?[5]

— Это я, мадемуазель Коломб, — проговорила Цзян.

Анаис Коломб, единственная внучка Сюзанны, подошла к двери и положила руку на плечо красавцу.

— Еще очень рано, Цзян, — сказала она.

— Это час, когда шлюхи отдыхают.

— Так говорила моя бабушка, — негромко засмеялась Анаис.

— И моя — тоже.

— Хочешь кофе, Цзян?

Та колебалась. Она не осмеливалась оглянуться, хотя не сомневалась, что Ту проследил за ней.

Усевшись за стол и взяв чашку с горячим кофе, Цзян рассказала Анаис о том, что французская администрация больше не хочет обеспечивать ее заведениям защиту и теперь ее будет «крышевать» бандит Ту.

— Ты наверняка знаешь, что мне об этом уже известно, — понимающе кивнула Анаис Коломб.

— Да, но ты пока не знаешь другого: причиной этого являюсь я.

Глаза Анаис округлились от удивления, но, прежде чем она успела хоть что-то сказать, Цзян протянула ей долговое обязательство, в котором гарантировала возмещение всех потерь, которые Анаис может понести, перейдя под защиту бандита.

Француженка посмотрела на документ, а потом подняла глаза на Цзян.

— Неужели молодой бандит-любовник так дорог тебе, что ты готова заплатить целое состояние, только чтобы потрафить ему? — спросила она.

Цзян улыбнулась. Она знала: Анаис никогда не поверит, будто молодой любовник стоит хотя бы части той огромной суммы, которую она обязалась уплатить семейству Коломб.

— Ну так как? — спросила она.

— Иногда для того, чтобы получить, нужно сначала отдать.

Цзян должна была доказать Ту: ее миру можно доверять, а ее советам стоит следовать. Она обещала ему контроль над бизнесом всех борделей Французской концессии, и он получил его. Теперь он должен был воспользоваться более важным советом любовницы и напасть на корабли Врассунов. Это были круги внутри кругов, схемы внутри схем, и все они вели к одному — выполнению ее обязательств по отношению к Договору Бивня. Если Ту Юэсэнь и есть тот самый Человек с Книгой, который может способствовать наступлению Эпохи Семидесяти Пагод, Трое Избранных должны подобраться к нему как можно ближе. Цзян использовала «постельный» метод воздействия, но этого было недостаточно. Она хотела, чтобы Лоа Вэй Фэнь вошел в круг приближенных Ту Юэсэня. Иначе ей не выполнить свой долг в отношении Пророчества Первого императора.

Внезапно Цзян поймала цепкий взгляд Анаис, устремленный на нее. Неужели она размышляла вслух?

— Что? — выпалила она.

— Ты выпила кофе, Цзян. А ведь ты не пьешь кофе.

* * *

— Хорошо. — Ту отошел от края черепичной крыши и кивнул заместителю, главному среди Красных Шестов: — Пусть шлюхи обсуждают новые порядки в своем бизнесе.

Теперь, когда французская администрация отказалась защищать их, Цзян будет убеждать французскую потаскуху, что они должны перейти под мою защиту.

— Как тебе…

— Удалось добиться этого? — проговорил Ту с улыбкой. — Я выяснил, что французы больше всего на свете боятся острых предметов и особенно ножей. Несколько умело сделанных несмертельных разрезов — и они готовы буквально на все.

И все же Ту сам не до конца верил своим словам. Слишком уж легко, практически без всякого сопротивления французы отказались от больших доходов — точь-в-точь так, как предсказывала Цзян.

— Значит, женщины будут платить нам? — спросил главный Красный Шест.

— Не сомневаюсь. Сейчас их больше волнует, как сохранить лицо.

— Отлично! Значит, дело сделано?

— Сделано, — откликнулся Ту, хотя его мысли были где-то далеко.

— Поздравляю вас, господин.

Ту кивнул. Он втянул носом воздух и, как ему показалось, ощутил запах озона. Запах перемен.

— Маленькая победа расчищает путь к большой, — сказал он наконец. Ту откусил бородавку на большом пальце и почувствовал вкус крови. — Ты расставил людей по местам?

— Да, они ожидают твоих приказаний, — ответил командир Красных Шестов, заранее предвкушая удовольствие от того, что должно было вскоре случиться.

Ту колебался. Одно дело — крышевать проституток, и совсем другое — напасть на корабли Врассунов с опием на борту. Он вспомнил отрывок из «Ицзин», который прочитал ночью, и скомандовал: — В порт!

* * *

Крепко вцепившись в водосточную трубу, Лоа Вэй Фэнь висел под крышей, всего в нескольких дюймах от того места, где стоял бандит Ту. Ослабив хватку, он скользнул вниз и спрыгнул на тротуар. В следующее мгновение в его руке, словно по волшебству, оказался нож. Он был готов доказать Ту Юэсэню, Хозяину тонгов и Хозяину Гор из «Праведной руки», что нужен ему, и сделать это предстояло именно сейчас, когда бандит собрался совершить набег на корабль компании Врассунов.

* * *

Гавань Шанхая считалась одной из самых безопасных во всей Азии. Прежде в ней случались и мятежи, и пожары, но ограбления — никогда. По крайней мере, до этого дня, 11 апреля 1893 года.

Капитан принадлежащего Врассунам судна закурил первую за это утро сигарету. Он только вчера ночью привел корабль в гавань после изнурительного морского перехода, длившегося три месяца. Команде не терпелось сойти на берег, но он отпустил в увольнительную только треть матросов, поскольку корабль был под завязку набит грузом. Трюмы ломились от сундуков с лучшим индийским опием чандра.

Капитан окинул взглядом залив. Сотни лодок всех форм и размеров сновали между большими кораблями и зданиями складов. Капитан положил сигарету на поручень. Он был опытным мореходом и умел читать ветра и течения с такой же легкостью, с какой обычный человек читает утреннюю газету. А еще у него было некое шестое чувство. Капитан нутром ощущал приближение опасности. И именно оно возникло у него в груди, когда он увидел россыпь маленьких джонок, приближавшихся к его кораблю. Это произошло буквально за мгновение до того, как нож, брошенный умелой рукой, вонзился в его шею с левой стороны и кровь из перерезанной сонной артерии фонтаном хлынула на ботинки, начищенные до блеска.

Захват торгового корабля компании Врассуна проходил, не привлекая внимания других судов, стоявших на якоре в оживленной гавани Шанхая. Никто не заметил ничего необычного. Китайцы всего лишь переносили ящики из мангового дерева с корабля на джонки — вот и все. Только потом кто-то с палубы соседнего корабля обратил внимание на то, что, приняв груз, маленькие джонки направились не к причалам Бунда и не в доки Сучжоухэ. Они устремились в сторону Пудуна.

Бандит Ту наблюдал за тем, как осуществляется разработанный им план. Его джонки уже подходили к Пудуну, а палубу корабля устилали тела европейских матросов и морских пехотинцев — мертвых и умирающих.

— Корабль полностью взят под контроль, — уверенным голосом сообщил командир Красных Шестов. — Теперь вы можете делать с ним все, что пожелаете, господин.

Ту удовлетворенно кивнул. В эту минуту к кораблю подошла вторая группа джонок, чтобы забрать с него оставшиеся ящики с опием.

День обещал быть прохладным, но ясным. Бандит Ту сделал глубокий вдох, прошел по палубе и остановился над мертвым телом капитана фань куэй, жизнь которого забрал его нож. В мозгу у него вновь прозвучали слова его бабушки.

— Это началось, бабушка, — тихонько прошептал он. — Сегодня началось твое отмщение.

Он толкнул тело мертвого капитана ногой, и оно перекатилось. Это был первый фань куэй, которого убил Ту, и ему понравилось испытанное при этом чувство. Бандит словно ощутил во рту какой-то новый, приятный вкус.

Услышав крик откуда-то сверху, Ту вовремя посторонился. На то место, где он только что стоял, грохнулось тело матроса фань куэй. Уже мертвый, он продолжал сжимать в правой руке кремневый пистолет.

Ту посмотрел вверх и с удивлением увидел, как из вороньего гнезда на мачте по фалу с необычайной ловкостью спускается какой-то человек. Рука Ту метнулась к ножу, и он уже был готов нанести смертельный удар, когда на палубу перед ним бесшумно, словно кошка, спрыгнул молодой китаец.

— Ты кто? — спросил Ту.

— Да так, никто, — ответил юноша, держа руки на виду, — Просто хочу забрать свой нож.

Ту заметил тугие, как канаты, мышцы на руках незнакомца, жесткий блеск в его глазах, а затем перевел взгляд на рукоятку ножа, торчавшего из тела мертвого матроса.

— Твой? — спросил он парня.

— Я только заберу нож, — кивнул Лоа Вэй Фэнь, — и не буду мешать вам делать ваши дела.

— Кто ты такой? — Выставив вперед нож, Ту шагнул к незнакомцу.

Лоа Вэй Фэнь выдернул свой нож из трупа и слегка склонил голову:

— Всего лишь человек, которому ты обязан жизнью, Ту Юэсэнь. — Потом, кивнув на мертвого матроса, добавил: — Если ты заберешься в воронье гнездо, то увидишь: у него там было достаточно оружия, чтобы сорвать ваши планы, а высота и угол позволяли без труда подстрелить тебя на том месте, где ты находился. А поскольку этот матрос, как я полагаю, был опытным стрелком, то вряд ли бы промахнулся. Он и еще четверо других, которых я убил там наверху.

Ту задрал голову кверху, увидел несколько рук, безжизненно торчавших из вороньего гнезда, и снова посмотрел на Лоа Вэй Фэня.

— В последний раз спрашиваю: кто ты такой?

— Умелый воин, который ищет работу и хочет показать, на что способен.

— Вот как? — фыркнул Ту.

Командир Красных Шестов, который только что докладывал Ту о том, что корабль полностью находится под его контролем, шагнул вперед и приставил нож к горлу Лоа Вэй Фэня.

— Не доверяйте ему, хозяин, — процедил он.

Ту ничего не ответил. Красный Шест, выпучив глаза, еще крепче прижал лезвие ножа к шее Лоа Вэй Фэня, и по ней потекла струйка крови.

— Убей его, — с улыбкой проговорил Ту.

Лоа Вэй Фэнь ощущал на шее поверхностный надрез, сделанный ножом бандита. Хотя он не видел лезвия, но знал: оно — не обоюдоострое. Наверняка на его тупой стороне имеются безобразные зазубрины. Этот нож был плохо приспособлен для убийства. Поэтому Лоа Вэй Фэнь понимал: пучеглазый Красный Шест либо полоснет его по горлу, чтобы перерезать трахею, либо нанесет роковой удар, перерубив артерию. А потом он почувствовал кое-что еще — нерешительность противника, и начал действовать. С быстротой молнии он изогнулся назад и ухватил зубами лезвие ножа, которое только что было прижато к его горлу. Остальное для тренированного Убийцы было детской игрой. Через секунду он уже держал командира Красных Шестов за волосы.

— Убить его? — развернув командира лицом к Ту, спросил Лоа Вэй Фэнь.

— Нет, — улыбнулся Ту Юэсэнь. — Но ты можешь занять его место. — Затем он хлестнул Красного Шеста ладонью по лицу. Пощечина означала разжалование и вечный позор. — Отпусти его, — велел он Лоа Вэй Фэню.

Лоа Вэй Фэнь отпустил мужчину и смотрел, как тот уходит прочь. Ему было понятно: только что он обрел смертельного врага, которого придется убить, прежде чем он убьет его самого.

— Иди за мной, — приказал Ту. — Тебе придется поработать.

Работа заключалась в том, что Лоа Вэй Фэнь на глазах Ту зарезал нескольких остававшихся в живых членов судовой команды, а потом помог поджечь огромный корабль.

Поздно ночью, после того как завершился обряд посвящения Лоа Вэй Фэня, Ту отправил Резчику записку.

Содержание ее было простым: «Я полностью готов к встрече с фань куэй Врассуном. Организуй ее по-быстрому».

Но это было не единственное послание, отправленное той ночью. Лоа Вэй Фэнь нацарапал еще одну записку, только адресованную Цзян и более короткую.

Она состояла всего из трех слов: «Я на месте».

* * *

После непростых переговоров, которые велись через многочисленных посредников, договоренность о встрече была наконец достигнута. Ту отказался прийти в контору Врассуна и настаивал на том, чтобы тот пришел к нему. Возник тупик, выход из которого был найден благодаря компромиссному предложению: устроить две встречи. Первая, на которой высоким договаривающимся сторонам предстояло всего лишь познакомиться друг с другом, должна была состояться в конторе Врассуна, а вторая, в ходе которой начинались полноценные переговоры, — в конторе Ту, на берегу Сучжоухэ.

Последовала серия дополнительных обсуждений, посвященных различным протокольным тонкостям, и первая встреча была назначена на вторую половину следующего четверга.

Семейный бизнес Врассунов вел Мейер, младший из сыновей патриарха. Много лет он возглавлял парижский филиал их компании. Хотя Мейер и не был близок со своим престарелым отцом, он в полной мере обладал деловой хваткой старика и разделял его религиозные убеждения. Это был красивый мужчина с резкими чертами лица, смуглой кожей и вспыльчивым характером. Его личная жизнь оставалась наглухо закрытой для всех остальных. Очень немногие видели его жену, которая, выходя за пределы семейного поместья, неизменно надевала густую вуаль. Известно же про нее было только то, что она невероятно толста и, конечно же, носит парик.

Мейеру нравилась жизнь в Париже, и со временем он преисполнился неким завистливым уважением к французам и их культуре. Он любил французскую оперу, но здесь, в Срединном царстве, подобного удовольствия не сыскать было днем с огнем. Мейер быстро научился ненавидеть Восток: его запахи, его облик и его народ. Это, однако, не мешало ему восхищаться восточной мебелью, и особенно коврами из Мосула, которыми теперь была устлана большая часть полов в его конторе.

Встреча Врассуна и Ту не задалась с самого начала. Даже примирительные жесты быстро стали восприниматься как враждебные и оскорбительные. Тот факт, что молодой Врассун не говорил ни на одном из местных диалектов, не облегчал общение. Обе стороны привели с собой переводчиков, которые постоянно препирались друг с другом, не соглашаясь с тем, кто, что и кому сказал и, главное, с каким намерением. Очень скоро переговорщики разозлились и начали говорить в адрес друг друга непристойности и оскорбления. Наконец в воздухе повисло тяжелое, угрожающее молчание. Взмахом руки Ту отпустил своих толмачей.

Молчание угнетающе действовало на присутствующих, но хуже всех чувствовал себя переводчик Врассуна. Он стоял по стойке «смирно» и надеялся получить хоть какой-нибудь намек, как вести себя дальше. Оба — и фань куэй, и бандит — ужасно бранились, а его работа заключалась в том, чтобы честно переводить. Но ему было страшно, поэтому, переводя ругательства, он старался максимально смягчить их. Но ни один из говорящих не был дураком, и они быстро сообразили, что их слова искажают.

— Скажи этому глупому круглоглазому, что меня не обдурить! — вскочив на ноги, заорал на переводчика бандит Ту. — Я человек, которого нужно уважать!

Прежде чем несчастный переводчик успел раскрыть рот, молодой глава семейства Врассунов грохнул кулаком по столу из красного дерева и прорычал:

— Скажи этому ушастому косоглазому, что семья Врассунов не нуждается ни в нем, ни в его друзьях-бандитах.

Переводчик повернулся к бандиту Ту и, несколько раз откашлявшись, сказал:

— Глупый круглоглазый говорит, что у него существуют определенные предубеждения против совместного ведения дел с человеком, не отягощенным представлениями о чести, то есть с вами. — Потом повернулся к Врассуну и продолжил: — Этот недоразвитый китаец, похоже, не понимает, сколь высокое положение вы занимаете в Иностранном сеттльменте.

Мужчины обдумали услышанное, после чего отказались от услуг переводчика и предприняли попытку общаться напрямую, используя пиджин — странный язык, который, базируясь на нескольких разных языках, за много лет сформировался в Шанхае. Однако крайне ограниченный словарный запас пиджина не был предназначен для обсуждения сколько-нибудь сложных проблем. С его помощью можно было отдавать и понимать приказы, но не более. К примеру, в нем существовало одно-единственное наречие — «чоп-чоп», которое звучало часто и переводилось как «быстро-быстро».

— Довольно! — вскинув руки, крикнул переводчику Врассун.

Он сунул руку под стол и нажал на кнопку. В ту же секунду в стене за его спиной раздвинулись панели, и из потайной комнаты в кабинет ворвались четверо смуглых мужчин с оружием. Двое из них были сикхами.

Ту не отступил ни на шаг. Он заложил в рот два пальца и издал пронзительный свист. Несколько секунд ничего не происходило, а потом все двадцать огромных — от пола до потолка — окон кабинета вылетели внутрь, и в комнату вломились люди бандита Ту во главе с Лоа Вэй Фэнем. Все они были вооружены и готовы действовать.

— Как вы смеете! — вскричал Врассун.

Это восклицание толмач перевел слово в слово.

— Я осмеливаюсь потому, что я Ту Юэсэнь, Хозяин Гор клана тонгов из «Праведной руки», и я не позволю, чтобы меня оскорблял глупый и уродливый круглоглазый!

Толмач аккуратно перевел и эту фразу, опустив только ее окончание. Выражение «круглоглазый» он заменил «заморским дьяволом», которое почему-то показалось ему не столь обидным.

Ту выкрикнул приказ. Двери открылись нараспашку, и подручные бандита вкатили в кабинет две большие тележки, нагруженные ящиками из мангового дерева с опием.

— Что это должно означать? — потребовал объяснений Врассун.

— Взгляни на маркировку на ящиках, глупец. — Ту указал на штемпели, красовавшиеся на сопроводительных бумагах, прикрепленных к каждому из ящиков. Там был указан собственник груза — Британская восточно-индийская компания.

— Так это ты… — выдохнул Врассун.

Ту посмотрел на переводчика, который постарался не только перевести, но и закончить мысль Врассуна, причем так, чтобы перевод не прозвучал обидно для бандита.

— Да, это я! — буквально выплюнув, рассмеялся Ту. — Я напал на твой корабль в гавани и могу делать это снова и снова. И ни ты, ни твои друзья-англичане ничего не сможете поделать. А теперь говори: ты хочешь получить назад свою собственность?

Переводчик изложил все это на безупречном, вежливом английском.

Дальнейшие действия Врассуна удивили всех. Он откинулся на спинку кресла, жестом велев своим людям удалиться, и стал ждать. Они повиновались и вышли. Единственным звуком, раздававшимся в эти секунды, был хруст битого стекла под их ногами.

Ту улыбнулся, кивнул Лоа Вэй Фэню, и тот также отдал войску приказ к отступлению. Наконец в кабинете остались лишь Врассун, бандит Ту и, разумеется, холодный зимний ветер, который врывался в разбитые окна и шевелил тяжелые гардины, как паруса с перерезанными снастями.

Мужчины оставили в стороне оскорбления и занялись делом, в котором оба разбирались лучше всего, — стали торговаться. Это был бизнес в чистом виде. Козырем в руках Ту являлась угроза немедленной расправы, козырем Врассуна — угроза со стороны британского военного флота, а посередине находилась возможность установить совместный контроль над шанхайским рынком торговли опием, который выскользнул из рук Врассунов в конце семидесятых годов. После смерти Врассуна-патриарха его наследники консолидировали семейные капиталы, и теперь их больше интересовала недвижимость и строительство крупных универмагов, которые со временем назовут супермаркетами. Но ни одно из предприятий не могло гарантировать столь значимые и постоянные прибыли, как старая добрая торговля опием.

Что касается Ту, то ему был нужен сторонник. Влиятельный сторонник, который помог бы бандиту подняться на ступень выше и от воровства перейти к торговле опием. Это была необходимая промежуточная ступень на пути к конечной цели — выполнить обещание, данное бабушке, и отомстить ненавистным фань куэй.

Врассун понимал: чтобы вновь вернуться в игру опиумного бизнеса в качестве ведущего игрока, ему необходим союзник с крепкими мускулами. С тех пор как семья Врассунов утратила монополию на прямую торговлю между Англией и Китаем, ее доля в торговле опием сократилась многократно. Может быть, для того, чтобы отвоевать утраченные позиции на рынке продажи чандры, этот китайский уголовник и есть тот, кто ему нужен?

Дело у переговорщиков пошло на лад, их позиции стали сближаться, и вдруг Врассун неожиданно умолк. Он поглядел на фотографию отца, стоявшую на столе. На столе его отца. У Врассунов никогда не было партнеров из числа китайцев, и после смерти патриарха строгий запрет, наложенный им на ведение совместного бизнеса с «иноверцами», нисколько не ослабел.

«Для нас они потребители, а не партнеры, — сказал отец, уже лежа на смертном одре. — Религия делает их слабыми, поэтому они подпадают под чары наркотика. Они предназначены для того, чтобы таскать, грузить и накуриваться до умопомрачения. Помни об этом, сын».

— Что-то не так? — спросил Ту, и переводчик перевел его вопрос.

Врассун снова прокрутил в мозгу предсмертное напутствие отца, а затем резко встал. Ту был шокирован столь невежливым поведением.

— Передай этому косоглазому, — повернувшись к переводчику, сказал Врассун, — я даю ему тридцать секунд на то, чтобы убраться из моего дома. Кроме того, он должен возместить ущерб за разбитые окна и полностью возвратить собственность, принадлежащую Британской восточно-индийской компании. — С этими словами хозяин кабинета развернулся на каблуках и вышел.

— Что сказал этот глупый, зловонный человек? — осведомился Ту.

Переводчик стал что-то невразумительно мямлить на обоих языках.

— Ладно, — сказал Ту. — Если тебе дорога твоя жизнь, а также жизнь твоей идиотки жены и твоих крысят, переведи мне дословно все, что сказал сейчас фань куэй.

Переводчик повиновался и пересказал все слово в слово.

— Найди его и скажи то, что сейчас услышишь, и тоже дословно, — заявил Ту, когда его перестало трясти от ярости. — Он никогда не получит свой опий. Я никогда не возмещу ему расходы на ремонт его жалкого дома, и если он хочет дышать воздухом Шанхая, то пусть лучше не выходит за порог без десятка охранников.

Закончив свою речь, Ту повернулся и направился к выходу, но, остановившись на полпути, расстегнул штаны и выпустил струю мочи, которая быстро впиталась в бесценный мосульский ковер.

Глава одиннадцатая РЕВОЛЮЦИОНЕР

Жу Чоу, хозяин лавки, торгующей горячей водой, заглянул в спальню к спящим дочерям, а потом, довольствуясь предрассветной зорькой, спустился по ступенькам крыльца в крохотный внутренний дворик своего лилуна, выходящего окнами в переулок. Шесть лет назад он переделал гостиную в лавку и чайную, ставшую теперь весьма популярной. Этим утром он услышал, как у порога возились золотари, и теперь, выйдя наружу, с удовлетворением увидел, что они не только опорожнили, но и дочиста выскребли их семейный «горшочек с медом». Жу Чоу взял выкрашенное в красный цвет деревянное ведро за медные ручки и поставил его у задней двери — достаточно далеко от кухни, но поближе к занавеске, за которой скрывались члены семьи, когда у них возникала необходимость в отправлении естественных потребностей.

Не успел он поставить на пол ведро для нечистот, как до его слуха донеслась песня продавца газет, а вскоре послышалась приятная песня торговца цветами. У одного он купил газету, а у второго — лиловые зимние ирисы, которые поставил в вазу на маленьком столике под круглым настенным зеркалом. Затем Жу Чоу открыл лавку — как раз в тот момент, когда к ней подходил его неизменный первый клиент, неимущий китайский работяга. День обещал быть ясным и холодным. Бизнес Жу Чоу шел в гору, и он был счастлив, выполняя простые, повторяющиеся каждое утро действия.

Это вселяло в него уверенность, помогало ощущать себя составной частью огромного, непрерывно растущего организма по имени Шанхай.

Он сунул в карман монету посетителя и вручил ему три кусочка туалетной бумаги. Работяга проверил каждый из них на свет, чтобы убедиться в том, что они не рваные, после чего передал хозяину лавки еще одну монетку. Взамен Жу Чоу дал ему две сигареты. Бедняк направился к нужнику для посетителей, стоявшему во дворе. Этот человек приходил сюда каждое утро на протяжении многих лет, и Жу Чоу надеялся, что так будет продолжаться еще очень, очень долго. Но бедный рабочий был не единственным, с кого начинался трудовой день Жу Чоу.

Снаружи, в переулке, расставляли свои столы двое цирюльников. Поскольку один был новеньким, Жу Чоу предположил, что могут возникнуть проблемы. Богатые люди боролись за деньги, престиж и женщин, бедные — за место под солнцем. Цирюльникам, чтобы брить клиентов, была необходима горячая вода, поэтому они всегда располагались вблизи тех мест, где ее продавали. Так что этот сценарий был хорошо известен.

Увидев изморозь на окнах, Жу Чоу понял, что работы сегодня будет невпроворот, и подбросил в огонь под громадным чаном с водой пучок сухих бобовых стеблей и деревянные щепки. В свое время он подумывал о том, чтобы перейти на уголь, но отказался от этой мысли. Зато на сэкономленные деньги Жу Чоу купил два новых стола. Теперь ему предстояло подать именно на эти столы чай из воды, кипящей в большом котле. Остаток горячей воды используют те, кто придет, чтобы помыться.

Он принялся разливать горячую воду по бутылкам, которые для многих жителей Шанхая были единственным спасением от лютого февральского холода.

В лавку вошла служанка, работавшая в доме по соседству, и приблизилась к Жу Чоу. Открыв передник, она продемонстрировала ему лежавшие там осколки разбитой фарфоровой трубки для курения опия и две маленькие жестянки, наполненные остатками опия, который девушка соскребла с других курительных трубок, с чашек, в которых хранились шарики опия, и с игл для пирсинга. Жу Чоу понюхал принесенное девушкой и бросил на стол три монеты, которые служанка с радостью смахнула в ладошку, после чего вышла из лавки. Днем придет скупщик, которому Жу Чоу продаст все это по более высокой цене. Скупщик, в свою очередь, положит осколки трубки и остатки опия в кастрюлю, как следует прокипятит и получит коричневый, по виду напоминающий чай настой, который будет задешево продавать работягам — слишком бедным, чтобы покупать дорогой индийский опиум, доступный только состоятельным людям. От этой замысловатой торговой операции выигрывали все. Девушка-служанка, работавшая на богатую китайскую матрону, получала возможность заработать несколько лишних медяков, Жу Чоу и перекупщик — тоже, а трудяги с пустыми карманами, хлебая наркотический «чай», обретали хотя бы кратковременное избавление от тягот и разочарований беспросветной жизни. Таков был Шанхай.

Бросив взгляд в сторону окна, Жу Чоу увидел за ним молодого человека с лиловым родимым пятном, покрывавшим большую часть лица. Незнакомец заглядывал в лавку голодными глазами. Практически все жители лилунов знали друг друга в лицо, но этого голодного мальчика Жу Чоу прежде никогда не видел. Впрочем, это был не мальчик, а скорее, молодой человек, и по его одежде и тому, как он ее носил, хозяин лавки заключил, что юноша высокомерен и образован.

Но вот дверь открылась, и молодой человек возник на пороге.

— Чем могу помочь? — спросил Жу Чоу.

— А чем я могу вам помочь? — словно передразнивая, повторил его слова юноша.

— Что-то не так? — осведомился Жу Чоу и быстро окинул взглядом улицу. Она была пуста. Куда же подевались цирюльники?

— Не так? Почему что-то должно быть не так? Это ведь Шанхай, а в бездушном Шанхае все всегда прекрасно. Вы зарабатываете деньги, все остальные зарабатывают деньги, но в этом нет души, нет перспектив для развития человеческого разума. Деньги, только деньги! Нескончаемое стяжательство и алчность!

Жу Чоу скользнул за стойку и схватил за горлышки две стоявшие там бутылки с горячей водой. В качестве оружия их, конечно, рассматривать было нельзя, но все же лучше, чем ничего.

— Что вы скажете на это, торговец Жу Чоу? Что ответите?

— Я скажу, что люди приезжают в Шанхай в поисках лучшей жизни, и многие находят ее. Я со своей семьей приехал сюда без гроша за душой, а теперь у меня есть и дом, и лавка, а моя дочь скоро выходит замуж.

Молодой человек поскреб ногтями лиловое родимое пятно и кивнул.

— Но какой ценой? — спросил он.

— Никакой, — ответил Жу Чоу. Он понял, что незваный гость не грабитель, и от этого уверенность вернулась к нему. — Единственной ценой, которую нам пришлось заплатить за это, был пролитый нами пот да мозоли на ладонях. В Шанхае не так, как в деревне. Здесь, если ты работаешь, у тебя всегда будет кусок хлеба.

— А образованные люди? Они сумеют найти пропитание в Шанхае?

— Если будут работать.

— И даже при том условии, если их работа заключается в изучении классического литературного наследия собственного народа?

— Глупости все это. Только переводят время и дорогую бумагу, — со смехом ответил Жу Чоу.

Юноша с пятном винного цвета на лице не смеялся. Он направил палец в сердце хозяина лавки и изобразил звук выстрела.

Вошли двое мужчин с мылом, полотенцами и заплатили Жу Чоу за возможность воспользоваться двумя из шести больших лоханей, туго засунутых одна в другую и стоявших позади чана с горячей водой. Они скрылись за занавеской, разделись и передали одежду Жу Чоу, который повесил ее на плечики и с помощью длинной бамбуковой жерди прицепил к металлическому шесту под потолком.

— Это для того, чтобы воры не украли одежду жирных купцов, пока те моются, — фыркнул молодой человек.

Точно, — ответил хозяин лавки, — но, как вы могли заметить, они вовсе не жирные и, к вашему сведению, работают на сахарной фабрике.

— На фань куэй?

— Да, фабрика находится на территории Иностранного сеттльмента, так что…

— Какой позор! — воскликнул молодой человек. — Позор!

Вслед за этим он вынул из кармана длинного пальто малокалиберный пистолет и выстрелил в сердце Жу Чоу. Лавочник рухнул на пол рядом с чаном.

Внезапно юноша почувствовал на себе чей-то взгляд. Он резко повернулся вправо, но в круглом зеркале, висевшем на стене, увидел лишь собственное отражение. Родимое пятно на его лице было в точности такого же цвета, как зимние ирисы, что стояли в вазе под зеркалом. Он поспешно отвел глаза от зеркала. Затем, подойдя к телу Жу Чоу, нарисовал на лбу мертвого торговца два иероглифа. «Казнен как предатель», — гласили они.

Глава двенадцатая СЕКРЕТ ИГРОКА В ГО

Цзян наблюдала за игроками в го. Того, что был постарше, она знала уже много лет, а вот молодой лишь недавно зачастил в ее бордель. Старик в молодости был известен неукротимым любовным пылом, причем его сексуальные склонности часто граничили с откровенной жестокостью, что весьма не нравилось девочкам. Но теперь он был просто старым человеком, у которого, на его счастье, хватало денег, чтобы коротать дни в заведении Цзян за неспешной беседой с уличным брадобреем или сапожником. Брали здесь с него по минимальному тарифу, расплачивался он в конце каждого четвертого месяца, и за эти смешные деньги имел возможность приходить сюда каждый день, пить скверный чай и играть в го сколько душа пожелает.

Скрюченные пальцы старика вцепились в фарфоровую чашку с камнями для игры. Доска была уже на две трети заполнена. Он играл черными камнями, молодой человек — белыми. Исход партии пока было трудно предсказать, по крайней мере неискушенному в игре, но Цзян не помнила ни одного раза, чтобы старик проиграл, даже несмотря на то, что он часто давал противнику весьма солидную фору — в четыре или даже шесть камней. Однако, судя по внушительной кучке денег — ставок, которые делали зрители, — лежавших на доске со стороны старика, Цзян предполагала, что и на сей раз он не даст молодому оппоненту спуска. Опытным взглядом она оценила содержимое кучки и быстро подсчитала, сколько составят двенадцать с половиной процентов, которые получит ее заведение вне зависимости от того, кто станет победителем.

Она подумала, что, возможно, следовало бы увеличить процент, положенный заведению от тотализатора, но потом вспомнила последний разговор с Анаис Коломб. Дела в обоих заведениях шли из рук вон плохо. Европейские шлюхи давным-давно утратили новизну для состоятельного класса китайских компрадоров. Что же касается Цзян, то, хотя европейцы благоволили к китайским девицам и население Иностранного сеттльмента постоянно росло, их было еще недостаточно для того, чтобы она могла повышать цены на услуги в своих борделях. Чуть ли не ежедневно она сталкивалась с новыми расходами. Все сложнее становилось находить высококлассных проституток и удовлетворять их растущие запросы в дорогих нарядах, личной обслуге и персональных экипажах. Провести в заведения газ и водопровод вышло тоже недешево. Однако главной статьей расходов были деньги, которые Цзян, отказавшись от услуг французской администрации, платила Ту за «защиту». Именно это подталкивало ее к тому, чтобы искать новые источники доходов.

Цзян знала, что большую часть приезжающих в Шанхай составляли уже не европейцы, американцы и японцы, как раньше. Теперь это были преимущественно китайцы, причем зачастую весьма образованные.

Она также понимала, что эти люди представляют собой потенциальный источник солидных прибылей для ее бизнеса, и теперь ее главной задачей стало отвадить приезжих от французских борделей и привлечь в свои. Для Цзян было понятным любопытство, заставлявшее китайских мужчин спать с белыми женщинами, но для нее также не составляло тайны то, почему это любопытство иссякало уже после первого или второго визита. Точно так же белые мужчины очень быстро удовлетворяли свое любопытство по отношению к китайским девушкам, поэтому для Цзян все это было открытой книгой. Проблема состояла в другом: как завлечь новоприбывших образованных китайских мужчин в ее бордели после того, как они поначалу потешатся с фань куэй, а потом удерживать их — неделю за неделей, год за годом.

Единодушный выдох, донесшийся с той стороны, где собрались болельщики игры в го, заставил Цзян вернуться к реальности. Сделав несколько быстрых ходов, старик окончательно загнал молодого человека в угол.

— Есть ли смысл доигрывать? — торжествующим тоном спросил он.

— Но ведь я выигрывал… — Юноша ошеломленно смотрел на доску.

— Это вам только так казалось, — поправил его старый игрок в го.

— Я же…

— Я просто позволил вам немного побыть в роли победителя, и вы прекрасно с ней справились. Поэтому на каждый ход, который делался на доске, вы смотрели сквозь дымку собственного величия.

Неожиданно для всех молодой человек ударил ладонью по доске, и камни со стуком покатились по дощатому полу.

— Ты болтаешь глупости, старик! — рявкнул он.

— Возможно, возможно, — пробормотал старик, будто не заметив взрыва побежденного соперника, а затем забрал с края доски деньги и отсчитал долю, полагавшуюся Цзян.

В иных обстоятельствах Цзян послала бы одну из своих девочек, чтобы та забрала деньги. Мусолить наличные было ниже ее достоинства. Но сейчас она встала и сделала знак игроку в го следовать за ней в отдельный кабинет.

— Я слишком стар, чтобы меня можно было соблазнить, — со смешком проговорил старик, войдя в комнату Цзян. — Вам полагается двенадцать с половиной процентов, и это все, на что вы можете рассчитывать. Больше я вам не дам, даже если вы обеими руками вцепитесь в мой Нефритовый стебель.

— Да и что же из этого получилось бы, дедушка? — ответила Цзян с таким же коротким смешком.

— Ничего. Двенадцать с половиной процентов, и ни ляном больше, — повторил он, а потом добавил: — Даже если вы пустите в ход свой ротик или Нефритовые врата.

— Будет вам, дедушка! Неужели вы думаете, что я способна соблазнить своего любимого игрока в го, чтобы вытрясти из него побольше денег?

— Конечно да, — решительно мотнул головой старик.

— Конечно нет.

Они улыбались, глядя друг на друга, и Цзян налила старику чаю.

— Чай из Аннама! — отхлебнув, сказал тот со вздохом. — Как заботливо с вашей стороны!

Цзян подошла к стенному гобелену, на котором были изображены несколько персонажей спектаклей Пекинской оперы, в том числе и Принцесса Востока из знаменитой постановки ее тетушки «Путешествие на Запад». Разгладив складку на ткани, она повернулась к старику.

На ее лице появилось вопросительное выражение, но игрок сделал вид, что не замечает этого. Допив чай, он, будто Цзян была его служанкой, протянул ей чашку, требуя налить еще. К собственному удивлению, Цзян немедленно вошла в предложенную ей роль и начала наполнять чашку, но потом все же остановилась. Ведь она не прислуга! Цзян уже хотела сказать об этом вслух, но тут старик шагнул вперед, шлепнулся в кресло и, схватив со стола какую-то бумагу, принялся ее читать, фыркая и хмыкая себе под нос. Женщина вновь испытала позыв наполнить чашку. И тут она кое-что поняла.

Взяв из руки игрока в го горячую чашку, она легонько прижала ее к его лбу.

— Ой! — дернулся старик и поднял на нее глаза.

И тут же вновь все встало на свои места: он снова стал обычным старым игроком в го, а она вновь превратилась в хозяйку известного и богатого предприятия. Она все же налила ему чаю, но не как Цзян-служанка, а как Цзян-хозяйка.

— Что вы имели в виду, когда сказали тому молодому человеку, что позволили ему «побыть в роли победителя»?

— Ага-а, — протянул старик, — вы привели меня в это уютное место и напоили чаем, чтобы вытянуть мои секреты? Но вам это будет стоить дороже, чем просто чашка чаю. Эти секреты я узнал много лет назад, совершив одну очень болезненную ошибку, и теперь вы хотите, чтобы я отдал их вам, как крестьянская девчонка предлагает свою девственность за двадцать таэлей?[6] Думаю, мои секреты стоят больше, чем невинность крестьянской девочки. — Старик улыбнулся. С левой стороны у него не хватало двух зубов. — А вы как думаете? — спросил он.

Цзян с готовностью платила за лучших девушек, оплачивала уроки музыки, которые они брали, платила за их наряды и уборку своих заведений, но платить какому-то старику за его секреты? Это было что-то новенькое.

Старый игрок в го поставил чашку на стол и встал с кресла.

— Благодарю за гостеприимство, — сказал он и направился к двери.

— Я на год освобожу вас от уплаты заведению процентов за игру, — бросила ему вдогонку Цзян.

Старик остановился.

— А девочки?

— Никаких девочек.

— Не очень выгодная для меня сделка. Платить вам проценты мне вполне по силам, а вот вы хотите получить от меня нечто куда более ценное, секреты всей моей жизни.

— Два года, но — без девочек, — подумав, сказала Цзян.

— И все равно мне это невыгодно, поскольку ваш процент необременителен и его выплата вполне укладывается в мой бюджет. Но секреты моей жизни — это нечто совсем иное.

— Назови свою цену, старик.

Игрок в го улыбнулся, они с Цзян сели за стол и стали торговаться. Цена, на которой они сошлись, была высокой, как ни посмотри. Старик получал право бесплатного входа в заведение и один раз в месяц мог бесплатно воспользоваться услугами одной из девиц. Цзян знала, что ему нужен не секс, а так, что называется, погреться. Часов в десять вечера он наверняка будет засыпать, после чего девушка сможет выскользнуть из его кровати и вернуться к исполнению профессиональных обязанностей.

— Хорошо, — наконец сказала Цзян, — я принимаю твои условия. А теперь расскажи, как тебе удалось победить того молодого человека. Он сильный игрок?

— Очень сильный. Лучший игрок из всех, которые мне встречались. Он знает игру и отлично умеет производить в уме математические вычисления. Обычно этого бывает достаточно, чтобы победить противника в такой простой игре, как го.

— Го — простая игра?

— Чрезвычайно простая. У каждого из игроков — одинаковое число камней, и он может ставить их в любое место на доске. Мой ход — его ход, мой ход — его ход. И так до тех пор, пока один из нас не захватит больше пространства на доске, чем другой. Правил мало, и они легки, все камни равны между собой. Простейшая игра.

— Но победил в ней ты.

— Да уж, — захихикал старик, — я не оставил от него камня на камне.

— Каким образом?

— Я ведь уже говорил. Я позволил ему выступить в роли завоевателя, чтобы он смотрел на мир, а в данном случае на игру глазами человека, который уже одержал победу.

— Как ты заставил его играть роль?

— Я подвел его к этому.

— Это мне понятно, но как тебе это удалось?

— Все люди имеют потаенные мечты, а я всего лишь смазываю петли дверей, которые в них ведут. Очень часто человека нужно просто повернуть лицом к этой двери, изредка его необходимо слегка подтолкнуть, но, повторяю, такое бывает редко. Найди образ его мечты, образ того, кем он хотел бы стать или кем, по его мнению, непременно станет — бесстрашным воином, неутомимым любовником, великим ученым, и ты сможешь манипулировать этим человеком. Но подобное доступно лишь тем, кто сам не витает в облаках.

Цзян понимала, о чем толкует старик. Первые из проституток никогда не связывали себя тем, что Сюзанна Коломб называла folie à deux[7] — мечтой о том, что ты любим. Лучшая любовница всегда оставалась бесстрастна, чтобы по полной программе обслужить того, кто витает в мечтах и полагает, будто он — предмет обожания.

Цзян поблагодарила старого игрока в го и проводила его до двери кабинета. При этом она заметила, что старик уже окунулся в роль нового любовника мадам, роль, которую она позволила ему играть всего пять или шесть секунд после того, как они вышли за дверь.

* * *

Неделю спустя — это уже вошло у нее в привычку, — прогуливаясь с двумя своими лучшими куртизанками, дочерями Инь Бао и Май Бао, Цзян купила последнее издание ста восьми поэм Яо Се[8], озаглавленное «Путешествие по горькому морю». Эти поэмы являлись своего рода путеводителем по шанхайскому миру проституции. После традиционных наставлений относительно пагубности похоти и сопровождающих ее пороков в предисловии к книге излагались подробные наставления для тех, кто хочет поближе познакомиться с продажными женщинами. Книга явно пыталась конкурировать с двумя классическими произведениями.

Первое называлось «Разнообразные записки о мире «ночных бабочек» Шанхая», второе — «Тот, кто указывает путь тем, кто его не знает». Цзян проигнорировала вторую книгу и уплатила торговцу за первую. Расплачиваясь, она заметила на лотке высокую стопку недавно отпечатанных экземпляров старого и бесконечно любимого ею романа «Сон в красном тереме». Прежде чем она успела протянуть руку и взять книгу, двое молодых людей, явно не бедствующих, купили себе по экземпляру.

— «Сон» опять продается? — спросила Цзян.

— Не то слово! Даже экземпляров не хватает. Каждое утро я заказываю все больше и больше, но к вечеру расходятся все до единого.

— Дайте один и мне, пожалуйста.

Торговец взял из стопки нижнюю книгу и протянул ее Цзян.

Вечером Цзян сидела у себя в кабинете со своей старшей дочерью.

— Ты читала эту книгу? — спросила она, показав ей томик «Сна в красном тереме». Та кивнула.

Цзян смотрела на дочь, которая уже была замужем, и думала о том, скоро ли она подарит ей внуков. По традиции, сложившейся в их семье, старшая дочь не занималась семейным бизнесом и не входила в число Троих Избранных. Ей полагалось выйти замуж за выходца из богатого клана Чжун и зарабатывать себе на жизнь с помощью какого-нибудь из искусств. Эта дочь не являлась Сказительницей, но зато была искусной портнихой. Вооружившись иглой и ниткой, она могла творить настоящие чудеса. Две другие дочери, Инь Бао и Май Бао, уже были опытными куртизанками и сейчас по просьбе матери ожидали — одна терпеливо, другая с нетерпением — в соседней комнате. Вспомнив о них, Цзян задумалась о том, которая из них унаследует со временем ее имя, бизнес и обязательства по Договору Бивня. Этого она еще не решила.

Младшая, Инь Бао, когда ей было двенадцать, приняла экстраординарное решение, вменив себе в закон бинтовать ноги. Благодаря этому она пользовалась огромной популярностью у мужчин и могла позволить себе любое поведение. Тем не менее Инь Бао была доступна каждому, кто мог заплатить за ее услуги. Средняя дочь Цзян, Май Бао, придерживалась более традиционных взглядов. Она соглашалась встретиться с мужчиной лишь после того, как он был ей должным образом представлен и преподнес дорогие подарки. Тогда, и только тогда, она позволяла пригласить себя на ужин. Ее ухажер должен был устроить настоящий банкет, позвав на него как минимум двадцать друзей, а сама Май Бао появлялась, чтобы пробыть на пиршестве иной раз не более десяти минут. Нередко за один вечер она посещала до восьми таких вечеринок. Сексом Май Бао занималась с очень немногими из поклонников, и то лишь после долгих и утомительных — для последних, разумеется, — ухаживаний. Иногда мужчинам приходилось по два с лишним года дожидаться кульминационного момента любовной связи с Май Бао. Случалось, что она, как было принято в старые добрые времена, дарила свое сердце какому-нибудь бедному студенту. Сейчас таковым являлся молодой человек с огромным родимым пятном винного цвета, покрывавшим большую часть его лица.

Цзян уважала выбор обеих дочерей. Каждая из них имела право прожить жизнь куртизанки по-своему. Но какая же из них унаследует имя Цзян и войдет в число Троих Избранных? Время идет неумолимо, она должна сделать выбор, пока еще в силе и здравом уме. Цзян пожала плечами, словно адресуясь к собственным мыслям. Пока что ни одна из трех дочерей не превзошла мать в уме и хитрости.

— Мама? — окликнула ее старшая.

— Да, прости, я задумалась. Как тебе эта книга? — спросила Цзян. — «Сон в красном тереме»?

— По-моему, она великолепна.

— Да, но почему она стала пользоваться такой популярностью именно сейчас?

— Потому что позиционирует поведение, какое было принято в древности, — достойное и уважительное.

Цзян кивнула, мысленно подивившись странному слову «позиционирует».

— Но ведь эта книга про секс?

— Совершенно верно. Но секс, а вместе с ним власть, деньги и честь — это очень древние идеи, мама. Они прочно укоренились в нашей культуре.

«Мечта о красивых идеях, — думала Цзян. — Она не так уж сложна, чтобы с ее помощью нельзя было управлять мужчинами».

— Не могла бы ты еще раз перечитать эту книгу, дочка?

— Конечно, мама.

— А потом на ее основе придумать одежду для девушек нашего заведения. Как будто каждая из них исполняет какую-то роль из этой книги.

— Безусловно, мама. Я сделаю это с большой радостью.

— Замечательно.

Старшая дочь Цзян уже собиралась уходить, когда в кабинет вдруг вошли две младшие.

— Я же просила вас… — начала Цзян.

— Да, мама, — перебила самая младшая, Инь Бао, — но у нас не хватило терпения. Это ужасно, да?

— Прости, мама, — заговорила средняя дочь, Май Бао. — Я просто не сумела ее удержать.

— Насколько я понимаю, вы обе слышали наш разговор? — спросила Цзян.

— Не прикидывайся, мама, ты же сама хотела, чтобы они слышали, о чем мы с тобой говорим, — укоризненно покачала головой старшая дочь. — Лично я не против.

— Придумай для нас что-нибудь красивое, сестричка! — взмолилась Инь Бао. — Изумительно красивое!

— А как насчет того, чтобы придумать наряды не только для нас, но и для наших клиентов? — спросила Май Бао.

Цзян посмотрела на среднюю дочь, и классическая красота девушки, как всегда, порадовала ее.

— Что ты имеешь в виду? Растолкуй, пожалуйста.

— Если мы оденемся как персонажи из книги, то пусть и они тоже, — сказала Инь Бао и тут же добавила: — Нашим клиентам не нравятся пассивные развлечения: например, слушать, как куртизанка играет на эрху или рассказывает истории. Это скучно, скучно, скучно! — Она сунула пальчик в рот и изобразила звук рвущейся наружу рвоты. — Они хотят сами участвовать в историях. И делать те гадкие штуки, которыми занимаются персонажи этой книги, — закончила девушка с лукавой улыбкой.

— Вполне возможно, — фыркнула Цзян.

— Не возможно, а наверняка! — с уверенностью отрезала Инь Бао.

Май Бао сделала шажок назад и с притворной скромностью произнесла:

— Чего они хотят на самом деле, так это стать частью мечы, которую создаем мы.

— Чепуха! Они хотят заниматься сексом в одежде других людей.

— Потому что, — голос Май Бао опасно зазвенел, — это позволяет им проникнуть в «мир цветов», который мы с таким тщанием создали.

— Очень хорошо, Май Бао, — кивнула Цзян, а про себя подумала: «Возможно, именно ты и станешь следующей Цзян». Ей был не по душе нынешний избранник дочери — нищий грамотей с мерзкой лиловой отметиной на лице. Она не раз видела, как они трогательно держатся за руки и нежно шепчутся о чем-то. Однако, невзирая на роман с этим юношей, Май Бао продолжала прилежно выполнять обязанности куртизанки: посещала вечеринки и даже одаривала сексуальными забавами наиболее пылких воздыхателей. Влюбленные друг в друга нищие студенты и шлюхи являлись персонажами историй — старинных историй. Хотя Цзян и не могла припомнить ни одной, в которой фигурировал бы студент с багровым родимым пятном.

Ее младшая дочь, Инь Бао, не следовала традиционному поведению. Она не посещала приемов и не желала получать плату лишь дважды в год. Она не ждала, пока кто-то ее уговорит. Она была современной девушкой и спала с любым клиентом, которому были по карману ее услуги. Но при этом Инь Бао заламывала такую цену, которую могли позволить себе только богатые купцы, бандиты и… фань куэй.

Насколько разными были две эти девушки! Но лишь одна из них могла стать Цзян и присоединиться к Договору Бивня.

— Мне нравится ваша идея сделать костюмы для наших клиентов, — заявила Цзян. — У тебя есть еще пожелания, Инь Бао?

— Да. Чтобы наряды легко снимались, — с улыбкой прожженной шлюхи сказала девушка.

— Разумеется, — ответила Цзян и обратилась к старшей дочери: — Это возможно?

— Мама, ведь это всего лишь одежда, а с одеждой я могу делать все, что заблагорассудится.

Цзян кивнула и устремила суровый взгляд на младших дочерей. Обе знали, что лишь одна из них унаследует состояние и положение матери. Им также было известно: чтобы стать Цзян, нужно произвести на свет как минимум двух дочерей. Но они еще были очень молоды, и на то, чтобы родить дочерей, оставалось достаточно времени. По крайней мере, так они полагали.

Глава тринадцатая ТРИ МОГИЛЫ, ТРИ ВОСПОМИНАНИЯ

Возможно, самой удивительной из перемен в Городе-у-Излучины-Реки были трансформации, происходившие с Сайласом Хордуном. Благодаря магии Шанхая и приезду некой женщины из сельского местечка под названием Хирфорд в груди Сайласа — там, где раньше находился камень, — расцвела любовь.

И так же быстро, как расцвела, любовь эта умерла. Сайлас стоял над могилами и смотрел на могучую Янцзы — там, где, отворачивая от Хуанпу, она делала изгиб и устремлялась к морю. У его ног возвышались три больших могильных холма и один маленький. Здесь покоились три человека, которые были ему близки, и один, которого он никогда не знал.

Отца, как он и просил, кремировали, и Сайлас развеял его прах над западным плесом Хуанпу, где когда-то, приплыв в Китай, высадились Ричард и его брат Макси. Сайлас не мог придумать лучшего места, где могли бы покоиться останки отца. В голову ему даже приходила мысль развеять их по курильням опиума, являвшимся последним пристанищем Ричарда Хордуна, но, несмотря на извращенную притягательность этой идеи, он от нее все же отказался.

Эти могилы и маленький холмик, смотревшие на великую реку, были местом последнего упокоения тех, кого любил Сайлас, и тех, кого любил отец. Ричард сам выбрал это место.

Сайлас опустился на колени и поставил три веточки бамбука в вазочку с узким горлышком, стоявшую у могильного камня. Погладив листья растения, он ощутил жизнь внутри них. Его няня, ама, нечасто разговаривала с ним, но еще мальчиком он провел много ночей, прижимаясь к ее теплой спине, и мускусный запах, исходивший от тела няни, вселял в него чувство уверенности. Сайлас и знал, и не знал ее. Ему приходилось слышать, что там, в Малайе, у няни остались собственные дети, но он никогда не встречался с ними, а сама она не предпринимала никаких попыток воссоединиться со своими малютками. Она просто постоянно присутствовала в его юной жизни, готовая защищать его даже тогда, когда другие не хотели. И все же он не знал о ней практически ничего. Даже ее имя являлось строго охраняемым секретом. К ней, как и ко многим таким же, как она, обращались просто: ама. Она мыла его и знала его тело так, как ни одна другая женщина впоследствии. Сайлас помнил, как стоял голый, покрытый расчесанными укусами москитов, а она бережно смазывала лечебной мазью каждую болячку. Когда она обрабатывала коленку, в которую его укусили аж четыре раза, он прикоснулся к ее волосам, и ама, подняв голову, посмотрела на него. Ее большие карие глаза были широко открыты, она улыбалась. Сайлас редко видел ее улыбку, и поэтому тот случай крепко отпечатался в его памяти. А потом она засмеялась и сказала: «Одевайся, Сайлас».

— Одевайся, Сайлас, — проговорил он вслух. Ветер подхватил его слова, понес их над рекой и дальше — к морю. Посмотрев на могилу, Сайлас увидел, что листочки бамбука уже начали поворачиваться к солнцу.

Во второй могиле покоился Майло. Отец устроил для него пышные похороны, на которые сам прийти не смог, поскольку до беспамятства обкурился опием. После того как церемония прощания закончилась и все разошлись, Сайлас остался наедине с гробом, ожидавшим того момента, когда его опустят в разверстую могилу. Он просто повернулся к четырем могильщикам, отдал им все деньги, которые нашлись в кармане, и велел отнести гроб на вершину холма, смотревшего на Янцзы. С тех пор Майло покоился здесь, рядом с их амой, хотя в мозгу Сайласа образ неугомонного брата и слово «покоиться» ну просто никак не уживались. Майло был как дождь, как ветер, как смех в темноте. Он с жадностью, залпом глотал жизнь. У Сайласа болезненно перехватило горло, а на глазах выступили слезы. Положив на могильный холмик одну-единственную веточку орхидеи, он произнес всего три слова:

— Мне так жаль!

Он произносил эти слова так часто, что они превратились в своеобразную молитву. Других он подобрать не мог. Что можно сказать брату, которого ты убил собственными руками? Теперь Майло был всего лишь одним из призраков, которые сопровождали Сайласа повсюду. Временами, когда Сайлас шел по Шанхаю, он мог бы поклясться, что Майло находится рядом с ним, безмолвно восхищаясь красивыми женщинами, новыми ресторанами, гарцующими лошадьми. После гибели брата Сайлас ни разу не ездил верхом, а после того, как умер Ричард, распродал всех лошадей, которые еще оставались в конюшнях Хордунов. Но этого было недостаточно, чтобы искупить тяжкий грех и заслужить прощение. Это сделал тот, кто лежал в последней могиле.

Некоторое время Сайлас смотрел в сторону. Он боялся, что не сможет перенести вида третьей могилы и маленького холмика рядом с ней. Но все же заставил себя присесть рядом с незатейливым надгробием, на котором были высечены слова: «Здесь лежит мое сердце».

Сайлас вспомнил о том, как в юности читал поэмы Чосера с их аллегорическими картинами-сновидениями. Тогда его поразила бесчувственность молодого рыцаря, который находит в лесу плачущего вельможу. Рыцарь спрашивает вельможу о том, почему тот плачет. Вельможа отвечает: потому что умерла его жена. Задавая вопрос за вопросом, рыцарь заставляет его рассказать об умершей женщине: о том, как они познакомились и он в нее влюбился, как они поженились и, наконец, о том, как она умерла. Поэма заканчивается тем, что трубит охотничий рог, призывая загнать оленя, после чего вельможа встает, утирает слезы и присоединяется к охоте. Вот так же на протяжении нескольких лет Сайлас безуспешно пытался «присоединиться» к жизни. В тот день он дал себе торжественную клятву следовать чосеровскому примеру и протащить себя через всю грустную сказку их жизни с Мирандой. Возможно, для того, чтобы вновь «присоединиться к охоте».

* * *

Тот день в конторе выдался невероятно напряженным. Сайлас никогда не умел стращать работников и закручивать гайки, но в то утро он был вынужден уволить пятерых за то, что они, как выяснилось, обкрадывали компанию. Разговор с ними быстро перешел в ссору, зазвучали угрозы, трое белых стали обвинять троих китайцев. Дождавшись, когда пыл поутихнет, Сайлас заговорил с ханьцами на привычном для них шанхайском диалекте. Когда он выслушал их ответы, ему стало все понятно: именно белые втянули доверчивых китайцев в грязные делишки. Он поблагодарил их, отослал восвояси, а затем вызвал полицию.

— Благодарите Бога за то, что мы находимся в Концессии, — сказал он троим белым. — Маньчжуры поступают с ворами иначе — так, что мало не покажется.

После того как полицейские увели троих белых, Сайлас подошел к окну, выходившему на Бунд, и, как обычно, подивился обилию людей на набережной. И тут он увидел ее. Она стояла, подняв голову, и, казалось, смотрела прямо на него. Сайлас отступил от окна, но тут же снова подошел к нему и осторожно выглянул наружу. На женщине не было шляпки, и ее волнистые рыжие волосы свободно падали на спину. На фоне матовой, молочно-белой кожи они горели огнем. Обратившись к проходившему мимо пастору, она указала на окно Сайласа и о чем-то спросила. В ее английском присутствовал какой-то акцент, который он не сумел определить.

Когда Сайлас вернулся с обеда, женщина сидела в приемной его конторы.

Их роман развивался быстро и проходил втайне от всех, насколько это вообще возможно в таком городе, как Шанхай. Но все же им удавалось не допускать в свои отношения никого постороннего, поскольку ему была нужна только она, а ей — только он, и никто больше. Все свободное время они проводили наедине друг с другом, в основном у Сайласа, и он не переставал удивляться тому, как уютно и хорошо ему с ней. Ему казалось, что он знает ее всю жизнь.

Впервые Сайласа не волновало, что он не испытывает тех чувств, которые, как ему казалось, в подобной ситуации обычно испытывают другие люди. Он был счастлив только тем, что делал счастливой ее. Такого счастья он не испытывал никогда прежде.

Единственным местом, куда они ходили, были сады. Миранда — ее звали Миранда — любила цветы и причудливые декоративные деревца, которые продавались на птичьем и рыбном рынке. Она обработала землю позади дома Сайласа и каждое утро, когда он отправлялся на работу, шла в сад. Все растения всходили и росли под ее заботливыми руками с невиданной быстротой. Казалось, они чувствуют ее любовь, которая подпитывает их.

А в одно воскресное утро Миранда сказала ему о том, что носит под сердцем его дитя, и счастье Сайласа достигло наивысшей точки. Мировой судья в частном порядке поженил их, и они стали готовиться к рождению ребенка. Сайлас с головой погрузился в приготовления: покупки, ремонт дома и тому подобные приятные хлопоты, но уже на ранней стадии беременности появились первые признаки надвигающейся беды.

— Миранда, где ты? — крикнул он, проснувшись однажды ночью.

Спустившись вниз, Сайлас нашел ее в ванной комнате, но на все его встревоженные расспросы Миранда отвечала, что чувствует себя прекрасно и ему не стоит беспокоиться.

В течение нескольких недель после этого она почти ничего не ела. Сайлас отправился к врачу компании и рассказал о недомогании жены.

— Обычные женские проблемы, — с лукавой улыбкой заявил тот. — Не надо волноваться. Если ей станет хуже, пусть принимает вот это.

Он вручил Сайласу флакончик со снадобьем под названием «Мамино сердечко» — препаратом на основе опиатов, который европейские дамы широко применяли против «женских проблем».

Сунув лекарство в карман, Сайлас вышел на улицу. Совет давать беременной жене опий сразу показался ему сомнительным. Он прошел вверх по Бунду, затем свернул на Бэйцзин Лу. По обе ее стороны выстроились уличные торговцы, лоточники и лекари. Одного из них Сайлас хорошо знал, поскольку в прошлом неоднократно обращался к нему за помощью, пытаясь избавиться от хронической бессонницы.

Сайлас терпеливо ждал, пока лекарь закончит осмотр женщины, на шее у которой была большущая шишка. Ощупав опухоль, доктор воткнул под левую руку женщины две острых иглы, после чего велел ей сесть и ждать.

— У вас опять проблемы со сном? — повернулся он к Сайласу.

Тот улыбнулся. Лекарь был, пожалуй, единственным китайцем в Шанхае, который в разговоре с ним не использовал обращение «господин». Сайласу это нравилось. Нравилась грубоватая прямота этого человека, его нежелание видеть различия между человеческими существами. После того как Сайлас изложил лекарю суть дела, тот задал вполне очевидный вопрос:

— Тогда почему ко мне пришли вы, а не она?

Ну как ему объяснить? Самому Сайласу было безразлично, о чем станут шептаться по углам европейцы, увидев его в компании уличного китайского лекаря, но совсем другое дело, если они увидят его жену с мужчиной-инородцем. Женщина с опухолью на шее пошевелилась, и доктор отошел к ней. Он переставил одну из игл, вставил еще шесть, потом вернулся к Сайласу.

— Расскажите мне больше. Расскажите все, что вы знаете об этой женщине.

— Вы имеете в виду — о ее болезни?

— Вы стали плохо понимать шанхайский диалект? Я попросил вас рассказать все, что вы знаете об этой женщине.

Сайлас выполнил просьбу лекаря и сам удивился, насколько мало он знает о Миранде. По мере того как он говорил, лицо уличного лекаря мрачнело.

— Приведите ее ко мне, — сказал он под конец. — Я должен на нее взглянуть. Вы можете прийти рано утром, поскольку сам я прихожу сюда еще до рассвета. Вот только не уверен в том, что сумею помочь — ей или вам.

— А ребенку?

— Про ребенка я ничего не говорил, — запальчиво ответил доктор.

На следующее утро Сайлас привел Миранду к лекарю. Встреча была сердечной, но длилась недолго. В заключение доктор коротко поговорил с Мирандой.

— Найдите лучших повитух, каких только сможете, — сказал он, отведя Сайласа в сторонку. — Если хотите, двоих я могу порекомендовать. И не давайте ей опий. Дело и так хуже некуда.

Проигнорировав вопросы Сайласа и не раскрыв смысл своего мрачного прогноза, лекарь отвел в сторону теперь уже Миранду.

— Что он сказал тебе, Миранда? — спросил Сайлас, когда они возвращались домой.

— Он сказал, — слабо улыбнулась женщина, — что я должна вкусить удовольствие от оставшегося срока беременности.

По спине Сайласа пробежал холодок страха. Он взял жену за руку и не отпускал до самого дома.

До конца беременности он практически не отходил от жены, забросив дела компании Хордунов и отложив все намечавшиеся деловые проекты. А потом у Миранды отошли воды, и он послал за двумя повивальными бабками, которых рекомендовал уличный лекарь. Обе появились удивительно быстро, словно ожидали вызова именно этим утром, и вытолкали его из комнаты, где лежала роженица. Но раньше, чем женщины успели закрыть дверь, он заметил мрачное выражение их лиц и услышал, как одна шепнула другой:

— Скверно все это кончится.

Через шестнадцать часов одна из женщин вышла и заботливо прикоснулась к плечу Сайласа. Он вздрогнул, будто очнувшись от глубокого сна.

— Нужно идти. Скорее. Нужно быть храбрым.

Сайлас прошел за повитухой в комнату. Миранда без сил лежала на подушках, ее рыжие волосы языками пламени разметало по белому полотну, а белая палевая кожа блестела от пота. Возле кровати, завернутое в простыню, лежало что-то очень маленькое. В тот момент, когда Сайлас вошел, вторая женщина подхватила с пола этот предмет.

— Ребенок…

— Нет ребенка. Нет тут никакого ребенка.

— Но…

— Ребенка нет!

Сайлас бросился на повитуху, вырвал у нее сверток и развернул его. То, что он увидел в лучах утреннего солнца, больше напоминало овощ, нежели человеческое существо. Некоторые части тела можно было распознать, другие — нет. По форме создание напоминало шар.

— Что это?.. — Сайлас поднял глаза на повитуху.

— Не ребенок. Не живой. Мертвый. Отдай обратно. Отдай. И посмотри на свою жену. Посмотри на жену.

Сайлас не помнил, как повитухи забрали ужасное создание. Его удивила сила, с которой Миранда вцепилась в его запястье.

— Обещай мне…

— Все, что угодно!

— Обещай, что посадишь сад. Сад во славу всего, что растет.

— Я обещаю, Миранда. А когда ты поправишься…

— И найди могилу моей матери. Ее звали Мириам.

— Непременно, Миранда! Но где…

Внезапно глаза Миранды расширились, и она резко выдохнула.

— Что, Миранда?

Она медленно повернулась к нему и произнесла только одно слово:

— Почему?

А потом — выдохнула и больше не дышала.

* * *

Сайлас прополол маленький палисадник, разбитый у подножия ее могилы, а затем повернулся к маленькому холмику. Здесь покоился его «неребенок», которого он похоронил рядом со своей женой. Поначалу он ненавидел существо, которое отобрало у него Миранду, но со временем сумел переступить через это чувство.

Он положил руку на крохотный земляной холмик. В голове Сайласа теснилось множество мыслей, но с его губ сорвалось только одно слово:

— Почему?

В следующую минуту он поднял глаза и увидел, как на горизонте появился большой корабль Британской восточно-индийской компании и, как белая птица на воде, поплыл по реке по направлению к Шанхаю. На его борту стоял молодой, полный энтузиазма миссионер Южной методистской церкви по имени Чарльз Соон. Еще один Человек с Книгой.

Глава четырнадцатая НАСЛЕДСТВО САЙЛАСА

В ту ночь, вернувшись от трех могил, Сайлас попытался приманить сон с помощью бренди, но от спиртного его только затошнило. Ночь навалилась всей своей тяжестью, темные минуты тянулись часами, а он слонялся по дому, ощущая в каждом уголке присутствие Миранды. Он чувствовал ее везде, кроме своего личного кабинета, куда он вошел в тот самый момент, когда старые дедовские часы в прихожей пробили три раза. Это было время, о котором Бард с Эйвона писал: «Теперь как раз тот колдовской час ночи, когда гроба зияют и ад заразой дышит в мир». Сайлас не вспомнил этих слов, поскольку Шекспир определенно не входил в число его любимых авторов. Но зато ярым поклонником Барда с Эйвона был его отец. В памяти Сайласа сохранились детские воспоминания о том, как отец в разговорах с дядей Макси часто цитировал Шекспира, а тот, покивав с умным видом, говорил: «Теперь скажи то же самое, только на нормальном английском» — и просил, чтобы отец пересказал ему содержание пьесы, из которой взята цитата. Сайлас отчетливо помнил, как отец откладывал в сторону любую работу, какой бы ни занимался в тот момент, и терпеливо пересказывал Макси «Гамлета», «Макбета» или «Цимбелина». Сайлас слушал очень внимательно, но самое большое удовольствие он испытывал, видя выражение истинного блаженства на лице дяди Макси. Как же сильно дядя Макси радовался жизни! Нет, даже не радовался, а любил, находя в ней самой наслаждение.

«И как это непохоже на меня!» — подумалось Сайласу.

— Как непохоже на меня, — прошептал он вслух, а потом негромко засмеялся. Но как только последний удар дедовских часов потонул в непроницаемой ночной тишине, Сайлас вдруг ощутил присутствие в кабинете кого-то еще. Он резко развернулся, почему-то ожидая увидеть позади себя дядю Макси, но увидел лишь один из стоявших здесь книжных шкафов. А если быть точнее, увидел неровную стопку дневников, которые его отец, знаменитый торговец опием и знаменитый опиоман, оставил ему в наследство во время их последней встречи.

С тех пор Сайлас почти не вспоминал об этих дневниках. Он положил их на самую верхнюю полку книжного шкафа, под учебниками китайского, по которым еще в детстве учил язык. Среди них было и старое издание китайско-английского словаря, когда-то прилежно изучавшееся Сирилом, главным специалистом Врассунов по Китаю.

Чтобы дотянуться до верхнего дневника, Сайласу пришлось встать на цыпочки. Он сел за письменный стол, зажег настольную лампу с зеленым абажуром и стал читать о рассыпающихся от времени дворцах Калькутты, о злоключениях деда, которого Сайлас никогда не видел, о временах, когда Ричард и Макси работали на предприятии «Индия алкалоид уоркс». Наконец он дошел до пророчества о том, что брат убьет брата.

На мгновенье Сайласу показалось, что в лампе померк свет, но потом он понял: это слезы заставляют расплываться буквы на странице. Брат убьет брата, и он убил Майло. Он, Сайлас Хордун, был убийцей. Братоубийцей. Вот почему у него забрали Миранду, теперь он в этом не сомневался. Сайлас поежился и отодвинул дневник в сторону.

Дедовские часы пробили четыре часа ночи. Сайлас распахнул окно, и кабинет наполнился густым, сладким ароматом цветущих оливковых деревьев, словно великий город издал вздох облегчения.

— Так тихо бывает лишь в этот час у излучины реки, — проговорил он вслух.

Последние ночные кутилы уже разошлись по домам, но еще не было слышно суеты золотарей, собиравших по утрам ведра с нечистотами. Город окутал покой.

Сайлас почувствовал, как ему на плечо легла рука Миранды, и едва не обернулся, чтобы взглянуть на нее, но удержался. Он знал: это всего лишь один из призраков, которые отныне ему предстоит носить с собой. Брат, отец, дядя, а теперь еще и любимая — все они придавливали его к земле, как вязанка дров на спине кули, высокая и тяжелая.

Сайлас наклонил голову и посмотрел вниз. В стекле отражалась настольная лампа и открытый дневник отца.

В окно ворвался порыв сухого ветра из пустыни Гоби и, прошелестев мимо Сайласа, добрался до стола и перевернул несколько страниц дневника. Сайлас знал о китайских поверьях о сухом ветре — ветре безумия — и уважал их, поскольку знал: если столь практичные люди, как китайцы, чего-то боятся, для этого существуют основания.

Он медленно подошел к столу и посмотрел на страницу, которую открыл для него ветер. На ней отец рассказывал о встрече с миссионером-гномом братом Мэтью и о его предупреждении: «Не делай дьяволову работу!»

Сайлас поднял глаза и окинул взглядом предметы, которые буквально кричали о его благосостоянии, — роскошные ковры из Тикрита, вазы династии Мин, окна с витражами ручной работы, большой письменный стол-бюро с убирающейся крышкой, полированные полы из красного дерева — и подумал: а не выполнял ли и он все это время дьяволову работу?

— Чепуха, — пробормотал он, отбросил дневник в сторону, и тот упал со стола на пол. Сайлас услышал, как хрустнул старинный переплет, и встал с кресла, чтобы поднять его.

Упав, тетрадь раскрылась. Переплет лопнул, и на пол выпали несколько страниц. Сайлас выругался про себя. Отец не потрудился пронумеровать страницы, и как теперь определить, откуда именно они вывалились? Подняв с полу одну страницу, Сайлас был поражен, увидев, что ее покрывают записи, каждая из которых представляет собой самостоятельный фрагмент, начинающийся с даты и заканчивающийся с ловом «Конец». Написаны они были таким бисерным почерком, что казалось, будто страница просто измазана чернилами.

Сайлас взял со стола лампу, разгладил страницу и, усевшись на пол, скрестил ноги по-турецки — впервые с тех пор, как был маленьким мальчиком. А затем стал читать о первом из опиумных путешествий, которые его отец с такой методичностью и скрупулезностью поверял бумаге.

Я знал это с самого начала. Знал, но не мог выразить. А теперь знаю точно — или, по крайней мере, думаю, что знаю, — нас здесь ждали. Глаза всех тех, кто выстроился вдоль берегов Янцзы, говорили о том, что они ожидали нашего прибытия, каким-то чудесным образом узнав о нем.

Мы с Макси стояли на палубе флагманского корабля эскадры ее величества, «Корнуоллисе», и я чувствовал их. Я даже сказал об этом Макси, но его никогда не интересовали подобные тонкости. У меня все было наоборот, и отчасти именно это привело меня к… дыму змеи.

Несколько раз я писал о своих предчувствиях и видениях Томасу Де Куинси, и в ответных письмах он предостерегал меня. Предостерегал, говоря, что, «когда едешь верхом на змее, трудно отделить истинное от ложного, то, что грядет, от того, что уже было, и то, с чем мы хотим встретиться, от того, что нас встретит в действительности». Истинная правда. Незадолго до смерти мистер Де Куинси прислал мне рукопись молодого автора, которую, по его мнению, мне следовало прочитать.

«Этот господин обладает способностью проникновения в суть вещей, напоминающей вашу», — писал он в сопроводительном письме, предлагая мне лично познакомиться с творчеством многообещающего писателя мистера Редъярда Киплинга.

Сайлас записал новое для себя имя и продолжил чтение.

В коротком рассказе без названия говорилось о том, как в джунгли впервые пришел страх. В джунглях, говорилось в рассказе, существовал определенный иерархический порядок, который формировался веками, и, хотя многие ворчали, будучи недовольны «законом джунглей», нарушить его не осмеливался никто, поэтому там всегда царили мир и покой. А затем хромой тигр, который больше не мог настигать привычную добычу, вышел из джунглей и впервые убил человека. Человек, разумеется, нанес ответный удар. Он вторгся в джунгли и принес страх туда, где его раньше не существовало.

Отложив рукопись, я заметил, что руки вспотели, а стук сердца отдается в ушах.

То же случится и здесь, у излучины реки. Я уверен в этом. В Шанхае уже убивали европейцев, но подобное никогда не выходило за рамки нашей оккупации. Но это произойдет. «Хромой тигр» нападет на нашу власть и убьет стольких из нас, сколько сумеет. Роковой день приближается, и страх уже вползает в наши «джунгли». Это станет ответом на наш террор и концом нашего господства у излучины реки.

Сайлас отвел взгляд от страницы и вспомнил о слухах, которые в последнее время циркулировали по городу. Слухи о том, что в Шанхае появился загадочный душегуб, убивающий тех, кого он называет «предателями».

«Может, это и есть тот самый хромой тигр?» — подумал он и взял новую страницу.

Мы воспринимали тайпинское восстание и всю связанную с ним религиозную дребедень всего лишь как вспышку гнева огромного числа бедных людей, населяющих эту поистине бескрайнюю страну. Чем больше мы богатеем, тем больше раздражаем неимущих. Чем больше поддерживаем тех китайцев, которые угнетают своих бедных соотечественников, тем больше эти бедные нас ненавидят. Несмотря на то что большинство восставших погибли, их движение не умерло. Его нельзя убить. Во всем мире не хватит денег, чтобы избавить людей этой огромной страны от нищеты, а они, утопая в своей нищете, всегда будут роптать от недовольства, видя, как роскошествуем мы. Но беднота — не единственный потенциальный источник мятежей в Поднебесной. Наше присутствие здесь болезненно ранит маньчжурские власти. Каждый новый шаг, сделанный нами на пути к процветанию, проворачивает нож в этой ране. По мере того как они теряют власть, разрушаются и их институты, отдельные из которых, возможно, и пережили свое время. Но эти институты подарили мир миллионам и миллионам жителей Срединного царства, создали строго определенную иерархию в их джунглях. Если этот порядок будет разрушен, первыми, на кого обрушится гнев китайцев, станем мы. А возглавить их могут те, кто был выброшен их системой. Это будут образованные люди, посвятившие жизнь изучению древней литературы, которую не ценим мы. Они быстро упадут с тех вершин, где находятся сейчас, но у них хватит знаний для того, чтобы заразить своим гневом народ, направив его против тех, кто, по их мнению, повинен в их падении, — то есть против нас.

Но и это еще не самая большая опасность.

Самая большая опасность возникнет тогда, когда две разрозненные группы — образованные и бедные — объединятся. Тогда времени нашего пребывания здесь останется лишь на несколько вздохов.

Можно ли это остановить? Нет, поскольку каждый из фань куэй озабочен лишь одним: как загрести побольше денег, и как можно скорее.

Нужно ли это останавливать?

Возможно, нет. Возможно, все те люди, которые, выстроившись вдоль Янцзы, смотрели на нас, стоящих на палубе королевского флагмана, что скользил по водной глади, знали, что мы — лишь временные гости в этой стране. Незваные, но необходимые, дабы поднять их на новую ступень славы.

Посмотрите в их глаза так, как они смотрели в наши, попробуйте понять живущую там ненависть. И берегитесь хромого тигра.

Сайлас собрал выпавшие листы и аккуратно вложил их в дневник. Потом, поднявшись с пола, сделал два шага по направлению к книжному шкафу и снова встал на цыпочки, чтобы положить тетрадь на прежнее место. Но вместо этого он снял с полки остальные тетради, также содержавшие, по всей видимости, записи отца. Сайласу не хотелось, чтобы они находились рядом с остальными книгами. Эти дневники были его собственностью. Он посмотрел на тетради, которые держал в руках, но вдруг увидел в них нечто большее — целую книгу. Сайлас вышел из кабинета и вернулся в спальню. Некогда принадлежавшая им с Мирандой, теперь она была только его. Он открыл инкрустированный столик возле кровати и положил туда дневники Ричарда Хордуна, ставшие его книгой. Закрыв ящик, Сайлас упал на постель и впервые с тех пор, как умерла Миранда, провалился в глубокий сон без сновидений.

Пока он спал, с потолка в его кабинете посыпалась пыль и тонким слоем покрыла последние три страницы исповеди Ричарда Хордуна, оставшиеся по недосмотру сына лежать на полке книжного шкафа. Эта последняя запись была озаглавлена просто: «Делая дьяволову работу».

* * *

Как только солнце поднялось над горизонтом, на тротуаре Цзюйлу Лу занял свое место второй цирюльник. Он посмотрел на коллегу, который уже находился там, они обменялись легкими кивками. В это самое время студент с пятном винного цвета на щеке вошел в лавку еще одного «предателя».

Глава пятнадцатая ВЗЛЕТ ЧАРЛЬЗА СУНА 1894–1897 годы

Возвращение Чарльза Соона в родной Китай оказалось вовсе не таким радужным, каким он рисовал его в своих мечтах. Китайцы относились к нему так, как если бы он был фань куэй, только желтолицым, а вот его спутник, еще один методистский миссионер и настоящий фань куэй, обращался с ним как с каким-нибудь полуграмотным китайцем, который какой-то хитростью добился ученой степени в Уэслианском колледже. Между тем Чарльз, хотя и не был первым учеником, получал в школе достаточно высокие оценки и, несмотря на то что являлся единственным азиатом в классе, нравился соученикам. Под неусыпной опекой капитана Малахи и американского промышленника, взявшего его под свое покровительство, Чарльз рос, развивался и наконец превратился в цветущего молодого человека. Он пользовался уважением со стороны как своей церкви, так и сверстников и был вхож на все светские мероприятия, проводившиеся в Уилмингтоне. При этом у него хватало осторожности никогда не оставаться с глазу на глаз ни с одной из красивых молодых девушек, живших в городе.

Но здесь, в Шанхае, куда Чарльза, казалось бы, настойчиво вела вся его прежняя жизнь, он впервые оказался один и без друзей. А вскоре, без единого слова объяснений, духовное начальство Чарльза отослало его из Иностранного сеттльмента в маленькую захудалую деревню, расположенную в двухстах милях к северу от Шанхая.

Оказавшись в дебрях деревенского Китая, Чарльз растерялся еще больше. Местные жители с трудом понимали его классический китайский, а условия жизни там были настолько суровыми, что по сравнению с ними даже самые тяжелые годы жизни Чарльза Соона казались сладкой сказкой. Во всей деревне не было проточной воды, не говоря уж хотя бы об одном мало-мальски приличном туалете. Он написал епископу в Шанхае множество писем, умоляя повысить его содержание, чтобы он мог хоть немного улучшить свой быт, но все просьбы неизменно натыкались на резкую отповедь — точно в таком же духе, в каком высокомерный фань куэй способен поставить на место «косоглазого» слугу.

Чарльз всячески противился искушению пустить в ход две единственные ценные вещи, которыми владел: часы, подаренные ему капитаном Малахи, и маленький мешочек с золотыми монетами, полученный в день отъезда в дар от благодетеля-промышленника. Конечно же, ему хотелось улучшить свою жизнь, но в то же время он понимал, что два эти подарка лучше приберечь для чего-то более важного. Приземистая, пропахшая плесенью хибара без окон, в которой помещалась церковь, кишела скорпионами. На первых двух богослужениях, проведенных Чарльзом, присутствовала одна-единственная пожилая женщина, которая спала, пока не пришло время причастия. Тогда она вскочила на ноги, проглотила облатку, запила ее глотком церковного вина и громко рыгнула.

Никогда еще Чарльз не чувствовал себя настолько униженным.

Когда пошел второй месяц его пребывания в деревне, в четыре грубо сколоченные доски, заменявшие в хижине дверь, кто-то постучал. Это оказался уличный торговец, продававший, помимо всего прочего, единственную страницу из какой-то книги.

— Что мне делать с одной страницей? — удивился Чарльз.

— Прочитай ее, — ответил торговец. — Если, конечно, умеешь.

— Что-что, а читать я умею.

— Вот и хорошо. Тогда заплати мне, прочитай страницу, а потом прочитай ее другим в деревне и возьми деньги с каждого из них. Через неделю я вернусь с другой страницей. Ты купишь ее у меня и снова прочитаешь своим односельчанам. За деньги, разумеется.

— Чтобы прочитать подобным образом всю книгу, понадобятся годы.

— Верно, но с такой книгой это не станет проблемой. Они будут дожидаться каждой новой страницы с величайшим нетерпением, можешь мне поверить.

Чарльз взял страничку, прочитал первые две строки и с ужасом понял, что описываемые события разворачиваются в будуаре куртизанки. Он уже был готов швырнуть страницу в лицо коробейнику, но в последний момент что-то остановило его. Молодой миссионер посмотрел на торговца, потом на его тележку. Та была нагружена качественной кухонной утварью, в том числе ручной работы котелками с выпуклым днищем, рулонами чжэньцзянского шелка и персидских тканей, а также обычным набором булавок, иголок, ниток, лент и тому подобной чепухой, которую продают бродячие торговцы по всему миру. Еще больше Чарльза удивило то, что тележка торговца была запряжена сильной и справной лошадью. Этот человек, по всей видимости, зарабатывал неплохие деньги!

— Книги пользуются популярностью?

— Книги?

— Такие, как эта. Они популярны?

— Чрезвычайно, — с усмешкой ответил торговец.

— Сколько стоит страница?

В ответ прозвучала весьма умеренная сумма, но, прикинув, что в книге может быть триста страниц, и перемножив две эти цифры, Чарльз был удивлен — нет, потрясен! — тем, какую прибыль можно получить с помощью этой, казалось бы, столь скромной сделки.

Двумя месяцами позже ему впервые предоставили отпуск, и он сразу же отправился во Французскую концессию в Шанхае. Но не в бордели и курильни опиума, понатыканные там на каждом углу, а в книжный магазин. Там он увидел десятки полок, уставленных книгами, многие из которых были переводные, а в углу обнаружил изрядно потрепанный журнал. Не долго думая, Чарльз купил именно журнал, прочитал его от корки до корки, потом посмотрел на первую страницу, желая обнаружить выходные данные издательства. Оно находилось неподалеку, на улице Хуайхай Лу, и Чарльз зашагал в том направлении.

Когда он переходил улицу Кипящего ключа, его едва не сбила быстро двигавшаяся карета. Затем, к его ужасу, из-за угла вылетела вторая, запряженная красивой белой лошадью, и оба экипажа понеслись друг на друга. Через несколько секунд послышался глухой удар, пронзительное ржание лошадей, затем — злые женские крики.

Вместе с остальными прохожими Чарльз Соон побежал к месту происшествия и был несказанно удивлен, увидев двух молодых красивых китаянок в дорогих платьях, которые стояли каждая в своем экипаже и выкрикивали оскорбления самого непристойного характера. По мере того как женщины продолжали вопить, осыпая друг друга площадной руганью, толпа зевак увеличивалась прямо на глазах. Наконец до Чарльза дошло: две эти роскошно одетые женщины — куртизанки, а орава глазеющих на них бездельников восхищается всем, что они говорят и делают.

Чарльз подобрался поближе и услышал, как одна проститутка кричит другой, что та — «жопомордая сука».

Этот цветистый эпитет вызвал у зрителей — особенно у женщин постарше — восторженные крики. Другая куртизанка ответила запальчивой эскападой, суть которой состояла в том, что она хотя бы «носила собственные туфли». Это замечание также привело толпу ротозеев в возбуждение, хотя Чарльз в силу недостатка опыта не понял, каким образом бинтование ног может быть связано с половым актом.

Наконец прибыла полиция. В следующий миг один из зевак проворно нырнул в толпу. Родимое пятно малинового цвета на его лице от злости потемнело еще больше. Выслушав визгливые жалобы и взаимные упреки двух куртизанок, полицейские велели им ехать своей дорогой.

Чарльз смотрел, как медленно расходится толпа. Люди оживленно обсуждали произошедшее, жарко спорили о том, которая из куртизанок одержала верх в словесной баталии. Было очевидно, что для них этот случай стал приятным развлечением.

Чарльз опустил глаза вниз. Его влажные от пота пальцы прилипли к страницам журнала и теперь были испачканы дешевой краской. Взглянув в ту сторону, куда уехали куртизанки, он снова посмотрел на смятый журнал и решительно направился в сторону издательства.

Дом издателя, указанный на обложке журнала, он обнаружил в конце длинной аллеи, упиравшейся в стену Старого города. Войдя в каменные ворота и спустившись по лестнице в подвал, он оказался в просторном помещении. Здесь десятки мужчин, сгорбившись над столами, набирали текст с помощью свинцовых литер, вытаскивая их из наборных касс, где лежали сотни таких же. Литеры выстраивались в ровные строчки, которые затем, намазанные краской, окажутся под печатным прессом, и оттуда на свет появятся свежеотпечатанные страницы журналов, призванных рассказывать жителям Шанхая о последних новостях или развлекать праздных и богатых обитателей Города-у-Излучины-Реки.

Скорость, с которой работали эти люди, была воистину поразительной. К Чарльзу подошел толстый японец в очках.

— У вас для меня имеется какой-нибудь заказ? — спросил он.

Его китайский был безупречен, но по произношению было сразу понятно, что он, как и сам Чарльз, не является уроженцем Шанхая.

— Ну, так что привело вас ко мне? — требовательно повторил он.

Помявшись и покряхтев, Чарльз наконец выдавил из себя:

— Возможно, у меня для вас будет солидный заказ, но прежде я хотел бы выяснить кое-какие детали.

— Хорошо, — сказал толстяк, — спрашивайте.

Он вытер руки о синий фартук, достал сигареты «Заклинатель змей» и закурил.

— Я хотел бы заключить очень крупный контракт, — заявил Чарльз.

— Отлично, — ответил толстый японец и выпустил длинную струю сигаретного дыма. — Чем больше заказ, тем лучше.

Чарльз мысленно улыбнулся. За годы учебы в семинарии он в совершенстве освоил искусство дипломатии.

Поговорив с печатником, он выяснил, что в этой типографии рукописный текст набирался с помощью свинцовых литер и превращался потом в отпечатанные экземпляры — быстро и по цене, показавшейся Чарльзу вполне приемлемой.

— И конечно же, мы владеем самой современной технологией литографии, — заканчивая объяснения, добавил японец. — Мы первыми в Шанхае научились фотографировать, а затем печатать фотографии и рисунки в книгах.

— Или в журналах? — подсказал Чарльз.

— Само собой! В книгах, в журналах, на свитках. Хоть у шлюхи на заднице, главное — чтобы влезло в печатный пресс.

* * *

Вечером Чарльз Соон сидел в недорогой винной лавке на берегу Сучжоухэ, а на столе перед ним стоял бокал крепкого китайского вина. Он намеревался пробыть здесь всю ночь и даже поспать на жестком стуле, если только от него не потребуют купить еще вина.

— Это вино отравлено или с ним что-то не так? Вино — для того, чтобы его пить, а не рассматривать, падре.

Чарльз поднял глаза и увидел прямо перед собой молодого, изрядно подвыпившего китайца. Он был одет в синюю робу, какую обычно носили образованные китайцы. Чарльз заметил, что одежда незнакомца была грязной и порванной в нескольких местах.

— Простите, что вы сказали? — переспросил он.

— Вы уже почти час пялитесь на этот стакан вина. Если не собираетесь пить, я могу сделать это за вас.

— А-а, вот как?

— Я не прошу подаяния. Взамен я готов прочитать вам поэму. Великолепные стихи в обмен на стакан дешевого вина — как вам это? По-моему, честный обмен.

Чарльз был заинтригован.

— Что ж, давайте, — сказал он.

Молодой выпивоха встал и в течение двадцати минут вдохновенно читал вступление к одной из лучших поэм, написанных в ранний период правления династии Мин. Когда он закончил, Чарльз, на которого декламация произвела глубокое впечатление, похлопал в ладоши.

— Где вы выучили эти стихи? — спросил он.

— Глоток вина, ваша честь, и я отвечу на все ваши вопросы.

Мужчина схватил пододвинутый бокал и стал жадно пить, но Чарльз, не дожидаясь, пока бокал опустеет, протянул руку и отобрал его у незнакомца.

— Скажите же мне, где вы выучили эти стихи?

— Я образованный человек! — широко раскинув руки, возопил мужчина. — Я ученый! Но в Шанхае, этом городе торгашей, я ничто!

— Вы пытались держать экзамен на замещение какой-нибудь государственной должности?

— Да, и был третьим во всей моей префектуре. Третьим! — Для убедительности незнакомец воздел в воздух руку с тремя оттопыренными пальцами и снова потянулся к бокалу. Чарльз остановил его руку.

— Почему же в таком случае вы не получили работу?

— Потому, мой друг, падре или кто вы там такой, что это концессия фань куэй, а им не нужны образованные люди, писатели — настоящие писатели — вроде меня!

— Пусть так, но вы же могли устроиться на работу в китайском секторе… — Конец его вопроса потонул в громовом хохоте молодого человека.

— Потому, мой глупый друг, — отсмеявшись, сказал тот, — что там невозможно зарабатывать деньги. В китайском секторе почти никто не живет. Все селятся здесь, в иностранных сеттльментах, поскольку здесь сосредоточились все деньги, вся власть, и фань куэй наплевать на то, умеет ли читать ничтожный выскочка вроде меня!

— Вы действительно умеете писать? — Чарльз пододвинул бокал к молодому человеку.

Тот кивнул.

— Читать, писать, декламировать стихи. Все, что угодно.

— У вас есть друзья, которые тоже умеют писать?

— Десятки.

Чарльз достал монетку из мешочка, полученного от американского благодетеля, и заказал для своего собеседника еще один бокал вина. После того как принесли вино, Чарльз рассказал ему о ссоре двух куртизанок, свидетелем которой стал сегодня днем.

— Вы можете писать о женщинах подобного рода? — спросил он в заключение.

— Конечно, почему бы и нет! До недавнего времени куртизанки проявляли особое расположение к ученым людям, а теперь они лишь трахаются с торгашами и орут друг на друга в общественных местах. Как, вы говорите, одна обозвала другую?

— «Жопомордой сукой», — ответил Чарльз, удивившись тому, что даже не покраснел, произнося эти непристойные слова.

— Хорошо! Просто прекрасно! Это даже рифмуется: «Жопомордая сука, вот тебе моя наука!»

— Так вы могли бы писать истории про женщин такого пошиба?

— Безусловно. — На лице мужчины появилось хитрое выражение, и он добавил: — Если вы мне за это заплатите, конечно.

— Официант, — позвал Чарльз, — принесите этому человеку письменные принадлежности и еще вина. — Увидев новую монету, появившуюся из мешочка Чарльза, официант кивнул и скрылся за дешевой занавеской, а тот повернулся к собеседнику и продолжил разговор: — И у вас имеются друзья, которые также способны писать?

— У меня есть друзья, которые…

— Безработные, как вы, и умеют писать истории?

— Да, но, если вы наймете их, они уже не будут безработными, не так ли?

— Так смогут ли они писать истории про куртизанок? Да или нет?

— Конечно, смогут.

— Они будут делать это за вино?

— Вино и немного пищи — вполне сходная цена за историю.

К полуночи Чарльз Соон получил первую статью для нового шанхайского журнала, который он решил назвать «Хроники ночного мира». Он купил пьяному грамотею еще одну бутылку вина и дал несколько монет. Тот был доволен — он раздобыл вино, чтобы согреться холодной ночью, и наконец-то заработал первые деньги в Шанхае. Чарльз тоже был доволен — он положил начало предприятию, благодаря которому сумеет вырваться из нищеты миссионерской жизни. Мужчина взял со стола бутылку и встал.

— Встречаемся завтра, здесь же, в тот же час, — предупредил Чарльз. — И за каждого друга-писателя, которого вы приведете с собой, я буду платить вам десять процентов от того, что станут получать они.

Грамотей попытался подсчитать, сколько это получится, но был слишком пьян, чтобы производить в уме столь сложные математические вычисления, поэтому просто протянул Чарльзу руку, и они обменялись рукопожатиями, как старые друзья.

— Как тебя зовут? — спросил Чарльз.

— Цзу Жун Цзы, — сообщил новоиспеченный писатель.

Они снова обменялись рукопожатиями и похлопали друг друга по спине.

Но прежде чем разойтись, мужчины поспорили. Памятуя о том, что куртизанок в Китае романтично называют «цветами», свой первый журнал Чарльз решил назвать «Хроники Мира Цветов». Поэт был в отчаянии от этого выбора и с жаром доказывал, что подобному изданию пристало лишь одно имя: «Жопомордые хроники». Однако был слишком пьян для того, чтобы вести спор, поэтому, прижав бутылку к груди и несколько раз продекламировав «Жопомордые хроники!», вышел из лавки и, подняв голову к звездам, сообщил богам поэзии:

— Это даже рифмуется!

* * *

Первый выпуск «Хроник Мира Цветов» стоил Чарльзу часов, подаренных капитаном Малахи, которые пришлось заложить в ломбард, но зато тираж разошелся за один день. Чарльз немедленно изъял из выручки девяносто процентов и на эти деньги заказал второй, третий, а потом и четвертый тиражи журнала. Оставшимися деньгами он заплатил Цзу Жун Цзы и двум его друзьям, которых тот привел с собой, за двадцать новых историй. На три монеты из заветного мешочка он купил шесть бутылок вина, арендовал комнату, запер в ней писателей и не выпускал их оттуда до тех пор, пока каждый не сдал по семь историй.

К тому времени, когда в киосках, лавках и чайных появился второй номер «Хроник Мира Цветов», все четыре тиража первого были успешно распроданы. Второй номер также разошелся за день, и, по слухам, в очередях желающих приобрести экземпляр журнала даже случались потасовки.

В мешочке Чарльза все еще оставалось шесть монет, но он уже успел заработать достаточно денег, чтобы выкупить из ломбарда часы капитана Малахи. Правда, отдать ему пришлось в два раза больше, чем он получил, когда закладывал их, что было неприятно. Но в то же время это стало для него уроком, который он запомнит на всю жизнь.

Чарльз направил епископу миссии Южной методистской церкви письмо, состоящее всего из одной строчки, где сообщил о своей отставке и подписался: «Чарльз Сун». Он намеренно изменил фамилию. Во-первых, теперь она звучала более по-китайски, а во-вторых, соответствовала его грандиозным, поистине династическим планам. Еще бы: Мин, Цин, Сун![9]

В самом начале улицы Кипящего ключа Чарльз арендовал четыре комнаты и разместил в них Цзу Жун Цзы и его пишущую братию. Теперь их было уже шестеро. Он в неограниченном количестве обеспечивал их вином и едой, но за это каждый был обязан писать для него по две статьи ежедневно, и ни строчкой меньше.

После выхода в свет седьмого номера «Хроник Мира Цветов» Чарльз нанял толстого японца-печатника, а вскоре сделал его своим партнером. Уже через два месяца эти двое издавали три еженедельных журнала, посвященных жизни «ночных бабочек».

Чарльз купил большой дом во Французской концессии и приступил к поискам жены, обещавшим стать долгими и непростыми. Для начала было необходимо найти опытную сваху.

Не останавливаясь на достигнутом, Чарльз постоянно расширял свою империю и сферу деятельности. Он перевел отрывки из Библии, напечатал их и с огромной выгодой продал различным евангелистским общинам Шанхая. Потом перевел с английского и издал несколько произведений классической литературы, которые тоже разошлись в мгновенье ока. Но главной золотой жилой для него по-прежнему оставался ночной мир. В конце третьего года карьеры издателя в мозгу Чарльза родилась гениальная мысль: проводить регулярные конкурсы среди «ночных бабочек» и определять лучшую куртизанку. Чтобы все было честно, победительница определялась по числу проголосовавших за нее читателей. Конкурс проводился дважды в год, и победительницам посвящались целые выпуски журнала. Тиражи росли, запросы на свежие номера еженедельных изданий Чарльза приходили из Нанкина, Кантона, Пекина и даже Сан-Франциско. Письма, в которых читатели превозносили достоинства различных куртизанок, текли рекой.

Конкурсы куртизанок явились, по сути, первой демократической процедурой за всю историю Поднебесной империи, и это, насколько было известно Чарльзу, вовсе не радовало правящую маньчжурскую династию. Но сами куртизанки откликались с большим энтузиазмом на то, что фактически являлось для них бесплатной рекламой. Многие из победительниц удачно вышли замуж за состоятельных мужчин. Журналы подробно писали об их свадьбах, рождении у них детей, а нередко — и об их вынужденном возвращении в мир «ночных бабочек». К 1897 году Чарльз Соон, он же Сун, — бывший бостонский мальчишка, убиравший грязную посуду в жалкой харчевне, прилежный семинарист и неудавшийся миссионер — стал одним из самых богатых китайцев Шанхая и убежденным противником маньчжурской династии.

* * *

Цзян, внимательно следившая за взлетом Чарльза Суна, думала: «Ну вот, еще один Человек с Книгой. Человек, которому нужна жена».

Глава шестнадцатая ВЫБОР ЦЗЯН Декабрь 1897 года

Цзян знала: приближается момент, когда она должна будет сделать окончательный выбор между двумя дочерьми — Инь Бао и Май Бао. Хотя Цзян по-прежнему ощущала себя сильной, словно самка дракона, когда она в последний раз вызвала своего доктора, старик обнаружил у нее на спине целую россыпь кровянистых волдырей. Затрудненное дыхание и кашель также не сулили долголетия. Но все это не сильно волновало Цзян. Она не намеревалась жить вечно. Зато у нее было обязательство — предоставить в распоряжение Договора Бивня одну из дочерей, и она никак не могла решить, какой же из двух младшеньких отдать эту роль.

— Сядьте, — велела она.

Инь Бао, двигаясь с удивительной грацией и быстротой, невзирая на перебинтованные ступни, проворно скользнула в обитое парчой любимое кресло матери и скрестила почти полностью обнаженные ноги.

— Я постою, мама, — качнула головой средняя дочь, Май Бао.

— Как хочешь, — сказала Цзян и провела рукой по шелковой картине, висевшей на стене возле окна.

На ней была изображена типичная деревенская сценка эпохи Мин: полузамерзшее горное озеро и крестьяне, бегущие к своим садкам с угрями. Сбоку, на фоне белого от снега склона, зловеще полыхало ярко-красное зарево. Хотя Цзян этого не знала, на картине был изображен тот самый день, когда умер Первый император. События, произошедшие тогда на Священной горе, проникли в самую душу культуры народа черноволосых. Но даже если бы Цзян это было известно, она не сумела бы полюбить эту картину больше, чем любила теперь. Полотно подарил ей человек, ставший отцом Инь Бао, — возможно, единственный мужчина, которого Цзян любила.

Цзян отвернулась к окну. Из глубины стекла на нее смотрели отражения двух дочерей, и она стала рассматривать их. И та и другая ублажали мужчин — точно так же, как на протяжении многих лет делала она сама, но при этом — совершенно иначе и иными способами. Младшая была современной, как сам Шанхай. Она не взяла себе за труд научиться классическим танцам, искусству сказительства и даже не умела играть на эрху. Как-то раз в разговоре с матерью Инь Бао выразила формулу, которой руководствовалась в жизни. Формула была простой и приземленной: «Наряжаться и кривляться имеет смысл только в том случае, если это привлекает новых клиентов. Но главное развлечение, которое мы предлагаем мужчинам, это секс, мама, а не всякие древние ужимки. Секс за деньги, а в моем случае — очень хороший секс за очень большие деньги».

Инь Бао ценила себя высоко и спала лишь с мужчинами, способными заплатить за ее услуги ту непомерную цену, которую она запрашивала. А в течение ночи она частенько успевала обслужить нескольких клиентов. Несмотря на то что Инь Бао не соглашалась принимать участие в конкурсах «ночных бабочек», которые проводились журналами Чарльза Суна, она пользовалась популярностью в прессе. Мужчины, воспевая ее красоту, сочиняли стихи, которые присылали в журналы, а те их охотно печатали. Многие воздыхатели проделывали долгий путь до Шанхая лишь для того, чтобы взглянуть на Инь Бао хоть одним глазком. Она была популярнее знаменитых оперных певцов, а по городу передвигалась в открытом экипаже, запряженном парой белых жеребцов. Когда на ее пути оказывались куртизанки классом ниже, она кричала на них и требовала освободить дорогу. Именно она в одной из таких уличных стычек назвала свою товарку «жопомордой сукой» и таким образом, сама того не ведая, вдохновила Чарльза Суна на карьеру издателя.

Инь Бао одевалась только в эксклюзивные платья. Она с искренним удовольствием перевоплощалась в персонажей романа «Сон в красном тереме». Ей нравилось наряжаться в изысканные исторические костюмы, сшитые ее старшей сестрой. Она исполняла для своих клиентов много женских ролей, включая роль госпожи Чао, влиятельной наложницы, которая находится в «добрых отношениях» с монахиней Мяоюй. Порой Инь Бао одновременно исполняла две эти роли — специально для тех глупых мужчин, которые полагали, что одна женщина не сможет удовлетворить их похоть. Но самой любимой у нее была роль Ся Цзиньгуй — красивой, но коварной дочери купца, поставщика императорского дворца. Ся Цзиньгуй — настоящая мегера. Она терроризирует Сянлин, вынашивает планы отравить ее, но в результате сама умирает от отравления. Необычайное сексуальное мастерство Инь Бао позволяло ей выстраивать сцену так, что ее «смерть» от принятого по ошибке яда совпадала с тем моментом, когда у клиента наступал оргазм.

Газетчики, до которых дошел слушок об этих невероятных постельных подвигах, из кожи вон лезли, изобретая эвфемизмы, чтобы описать их максимально подробно и в то же время не выходя за рамки приличий. Инь Бао собирала публикации о себе и часто, замирая от эротического самовозбуждения, слышала, как ночью фразы оттуда цитируют другие девицы.

Обе дочери знали, что лишь одна из них унаследует имя матери. Новая Цзян станет полновластной хозяйкой всего, чем владеет мать, включая три ее борделя и многочисленные курильни опиума, а также получит в наследство неоспоримое право по собственному усмотрению решать судьбы не только своих служащих, но и сестер. Для Цзян не являлось секретом, что младшая и средняя дочери недолюбливают друг друга, она понимала: та из них, которая проиграет в состязании за наследство, потеряет все вне зависимости от того, что будет написано в завещании матери.

Цзян подумала об обязанностях Договора Бивня, которые вместе с имуществом и именем будет вынуждена принять ее наследница, и, отвернувшись от окна, посмотрела на среднюю дочь Май Бао, стоявшую посередине комнаты. Она обладала классической красотой, длинными стройными ногами, тонкой талией, а ее безупречная кожа была настоящим чудом. При взгляде на Май Бао вспоминались чистопородные лошади и величавость, присущая этим царственным существам.

Май Бао тоже нравилось исполнять роли из «Сна в красном тереме», но не те, которым отдавала предпочтение младшая сестра. Она любила перевоплощаться в Сюэ Баочжай, Бесценную Добродетель, жену Цзя Баоюя — любящую дочь и верную супругу.

Когда Май Бао играла Бесценную Добродетель впервые, Инь Бао скользнула к матери и то ли профыркала, то ли прошипела:

— А я-то думала, что мужчины приходят к нам, чтобы хоть ненадолго сбежать от жен вроде Бесценной Добродетели.

— Мужчины приходят сюда по многим причинам, — с улыбкой откликнулась Цзян. — Помни об этом, дорогая.

— С какой стати я буду помнить об этом, матушка? — с вызовом ответила Инь Бао.

Она улыбнулась так, как может улыбаться только молодая женщина в расцвете сил, и, наклонившись, долгим поцелуем прильнула к губам матери. Цзян впервые заметила, что по ощущению и на вкус губы младшей дочери — точь-в-точь такие же, какими много лет назад были губы ее отца. Она похлопала Инь Бао по руке, подумав при этом: «Не так быстро, доченька, ты станешь королевой и войдешь в Договор Бивня».

Май Бао также неоднократно выступала в образе Ши Сянъюнь, Дымки над Рекой — девицы неопределенного вида, пресной и безвкусной. Приговор Инь Бао в отношении игры Май Бао в этой роли был немногословен и жесток:

— Старшая сестрица обладает непревзойденным талантом скучно изображать скучных людей. Теперь благодаря Май Бао мы точно знаем, как выглядит человек, которому не стоило бы рождаться на свет. Как мило с ее стороны!

— Тот, кто кажется скучным одному, может возбуждать другого, — философски откликнулась Цзян.

— Да, матушка, но горшок с медом — он для всех горшок с медом.

Но больше всего средней дочери Цзян нравилось перевоплощаться в образ Юаньян — служанки вдовствующей госпожи, которая ответила отказом на предложение Цзя Шэня стать его наложницей и повесилась после смерти госпожи.

— Начало — чепуха, — пробормотала Инь Бао, увидев сестру в этой роли, — но финал, где сестрица вешается, просто прелесть. Глаз не оторвешь.

Цзян молча смотрела на младшую дочь, размышляя: действительно ли она столь жестока и можно ли отдавать Договор Бивня в руки такого человека?

— Что же вы молчите, матушка? Неужели не произнесете какой-нибудь сентенции вроде того, что «для одного — повешение, для другого — секс»?

— Нет, дорогая, не произнесу.

— Очень жаль. Мне казалось, что хорошо повесившийся человек заслуживает прощального напутствия. — Раздавшийся вслед за этим резкий смех дочери заставил Цзян испытать чувство разочарования.

Хотя Инь Бао и Май Бао никогда не обсуждали эту тему, обе прекрасно знали, что окажется на кону после того, как не станет их матери. Они также не ведали про Бивень Нарвала и обязательства, возложенные на любого из Троих Избранных. Но, наблюдая на протяжении всей жизни за матерью, девушки прекрасно понимали: она особенная, не такая, как все. Поскольку они исповедовали буддизм, католическое представление о «богоизбранности» было им чуждо, но при этом ни та ни другая ни на секунду не сомневались: их мать — подлинное чудо природы.

Именно Инь Бао первой обратила внимание на странные отношения, которые связывали мать с Конфуцианцем.

— Может, он предпочитает мальчиков, матушка? — как-то раз спросила она.

Вопрос застал Цзян врасплох, поскольку она не ожидала, что ее общение с Конфуцианцем может кому-то бросаться в глаза.

— Я не имею представления о том, в какой области лежат его сексуальные пристрастия, — растерянно выдавила она.

— Зачем же тогда он таскается в нашу блядницу?

Цзян поморщилась. Женщину коробило оттого, что дочь называет ее заведение столь непотребным словом. Ни от кого другого она бы подобного не потерпела, но девочка слишком сильно напоминала своего отца, и от этого сердце Цзян таяло. Она обожала младшую — самую разухабистую и беспардонную — дочь и озабоченно думала: а будет ли честным по отношению к ней назвать преемницей среднюю? Затем она отмахнулась от этой мысли. В конце концов, это уже будет не ее дело. Как только Цзян отдаст свое имя одной из дочерей, вместе с ним она сдаст и власть, в обмен на что та будет вынуждена в полной мере принять их семейные обязательства в отношении Договора Бивня.

А именно сейчас эти обязательства, похоже, начали приобретать вполне конкретные очертания. Цзян было ясно: на звание Человека с Книгой существовало уже три кандидата. Мужчин с книгами в Шанхае было хоть отбавляй, но лишь трое были способны дать начало процессу перемен у излучины реки. В эту троицу входили бандит Ту, Чарльз Сун и, как ни странно, фань куэй Сайлас Хордун. Давным-давно Цзян была свидетельницей того, как Ричард Хордун ночь за ночью, находясь в опиумном угаре, писал свои странные дневники, и, когда ей сказали, что они перешли к его сыну Сайласу, тот тоже стал кандидатом на звание Человека с Книгой. Возможно, одним из этих троих придется заниматься ее дочери, к которой перейдет имя Цзян. Правда, что конкретно в данном случае означало слово «заниматься», она пока не знала.

Цзян взяла Май Бао за руку и оглядела ее с головы до ног. В волевых чертах дочери она увидела колодец времен, из которого вышел весь их клан. В отличие от сестры, эта девушка не была современной. Хотя Май Бао любила наряжаться в костюмы героинь «Сна в красном тереме», ей было ближе все, что связано со стариной. Она сторонилась репортеров и никогда не проводила время с торговцами. Она прекрасно владела искусством классического танца и декламации, о ее виртуозной игре на эрху говорил весь Шанхай. Май Бао открывала для мужчин иной мир, мир ночных наслаждений, в котором ей была известна каждая пядь. И, как у любой истинной представительницы шанхайского полусвета, по-настоящему ее сердце принадлежало — точь-в-точь как в произведениях классической китайской литературы — то бедному студенту, то поэту. Сейчас это был книжник с пустыми карманами и огромным, во всю щеку, родимым пятном винного цвета.

— Почему именно он, дорогая? — спросила Цзян.

Девушка опустила голову, приняв классическую позу, в которой художники обычно изображали скорбящих царственных особ.

— Любовь — это дар, который мы предлагаем и очень редко получаем, — проворковала она.

Цзян знала это стихотворение наизусть. Она часто слышала его от своих девушек, которые сначала тешили себя надеждами на сытую и благополучную жизнь, но вскоре окончательно расставались с ними из-за любви к какому-нибудь нищему рифмоплету или никчемному книжнику.

— Во всем виноваты книги. Именно из них ты нахваталась всех этих глупостей.

— Нет, матушка, не книги, а мое сердце. Оно выбрало его.

Цзян смотрела на высокую и красивую дочь. Этот ученый босяк сейчас небось поджидает ее во внутреннем дворе, укрывшись под кронами душистых оливковых деревьев. Она вздохнула.

— Не печальтесь из-за меня, матушка. Он дарит мне счастье.

— А что он думает о твоей нынешней жизни?

— Он понимает, что, если я унаследую ваше имя, мне придется остаться здесь.

— И что он будет делать тогда?

— То же, что всегда делали книжники, — любить меня в тихие часы покоя и уединения.

Это удивило Цзян. Как так? Ее возлюбленному, отцу Инь Бао, была невыносима сама мысль о том, что любимая может быть с кем-то другим. Еще до того, как он попросил ее выйти за него замуж, она знала, что Договор Бивня не позволит ей покинуть должность хозяйки самого процветающего борделя Шанхая. Поэтому они встречались лишь поздно ночью, и каждая их встреча была взрывом страсти. Они занимались любовью снова и снова, обливаясь потом от безумного любовного пыла. Но Цзян знала, что вечно так продолжаться не может. И не ошиблась. Как-то раз она прождала его всю ночь до рассвета, но он так и не пришел. И с первыми лучами восходящего солнца Цзян поняла: их роман закончился не потому, что «он не пришел», а потому, что «она не ушла». Именно это отвратило от нее любимого.

«Что ж, по крайней мере, он оставил мне дочь», — подумала Цзян, снова посмотрев на Май Бао.

— А дети? Любит ли он детей, или столь приземленный предмет оскорбляет его изысканный вкус?

Май Бао отвела взгляд в сторону. Ее любовник предпочитал рассуждать о революции и был яростным противником того, чтобы заводить детей.

«Когда у тебя появляется семья, оставаться революционером уже невозможно, — говорил он, — Невозможно свергнуть этот прогнивший режим, невозможно дать счастливую жизнь крестьянам. Дети должны быть поставлены вне закона до той поры, пока не победит революция, а земля не очистится от тиранов. До того дня я не сделаю ничего, чтобы в этом мире появились новые дети».

— Май Бао! Та, которая будет носить имя Цзян, должна произвести на свет по крайней мере двух дочерей. Одна из них со временем должна унаследовать имя Цзян, вторая — выйти замуж за мужчину из клана Чжун. Я надеюсь, ты понимаешь это?

Май Бао кивнула, впервые задумавшись над непростым вопросом. Может быть, она влюбилась в этого грамотея лишь потому, что начиталась в книжках всякой романической чепухи? Девушка пока не пришла к определенному выводу, но ей все больше казалось, что мать права.

— В таком случае обведи его вокруг пальца, доченька. Ты достаточно умна, у тебя получится. Понеси от него дитя, иначе все, что ты видишь вокруг себя, достанется твоей младшей сестре еще до того, как наступит новое тысячелетие фань куэй.

По летоисчислению фань куэй на дворе стоял декабрь 1897 года, значит, для того, чтобы родить ребенка — девочку, — в распоряжении Май Бао оставалось чуть больше двух лет. Всего два года — на то, чтобы заявить свое право на наследство и не отдать его распущенной младшей сестре.

Глава семнадцатая ВДОВСТВУЮЩАЯ ИМПЕРАТРИЦА И «СТО ДНЕЙ РЕФОРМ» 1898 год

Цыси, вдовствующая императрица Китая, знала, что превратилась в старуху, и очень давно. Ей было известно, что за глаза придворные насмешливо называют ее Старым Буддой. Ей также передали слова одного британского генерала, который в рапорте командованию доложил, будто она является «единственным настоящим мужчиной», которого он встретил за все время пребывания в Поднебесной.

Императрица появилась на свет шестьдесят три года назад, в 1835 году. Хотя Цыси являлась дочерью обедневшего маньчжурского сановника, слухи о ее неземной красоте дошли до ушей царедворцев. И когда ей исполнилось шестнадцать, император Сянь Фэн взял ее в наложницы третьего ранга[10]. То ли по воле случая, как полагала народная молва, то ли в результате хитрых махинаций, что соответствовало истине, но было известно лишь единицам, она стала первой наложницей и, родив императору сына, была немедленно повышена в статусе до главной наложницы. Теперь в придворной иерархии выше нее стояла только императрица. Цыси без труда пережила Сяня Фэна, которого открыто называла «своим Первыми императором». Он умер, когда ей было двадцать шесть лет. После его смерти Цыси с помощью хитроумных маневров заставила двор назначить ее регентшей при своем сыне Дунчжи до тех пор, пока тот не достигнет возраста, когда сможет занять трон. В 1873 году Дунчжи стал императором, но, несмотря на все его усилия взять всю полноту власти в свои руки, самые важные дела в Поднебесной империи по-прежнему вершила его мать. При этом вдовствующую императрицу нимало не волновало, согласен ли с тем или иным ее решением император. В 1875 году, через два года после того, как Дунчжи взошел на трон, случилось неожиданное. После очередного и особенно разнузданного сексуального дебоша молодой человек слег со всеми симптомами оспы и быстро скончался.

«Мой единственный сын умер, — думала Цыси. А потом ей в голову пришла другая мысль. — Впрочем, этого никто даже не заметит».

К тому времени вдовствующая императрица уже превратилась в полноправную властительницу Запретного города, поэтому ей без труда удалось объявить своего трехмесячного племянника Гуансюя преемником почившего в бозе императора, ее царственного сына.

Когда мальчику исполнилось шестнадцать и он взошел на трон, это ни в коей мере не обеспокоило Цыси. Но юноша внезапно бросил вызов ее единоличной власти. И вот теперь, в 1898 году, этот щенок объявил «Сто дней реформ». Он захотел перелицевать систему образования на западный манер, ввести общественные школы, ввести выборные местные советы, от которых было рукой подать до национального парламента, уничтожить систему экзаменов на замещение чиновничьих должностей и заменить ее бюрократией западного типа, а также нес какую-то чушь относительно трансформации китайской армии. В голове племянника теснились сотни столь же бредовых планов.

— Откуда он нахватался этих нелепых идей? — спросила императрица главного евнуха Чэсу Хоя.

— Возможно, из газет, ваше величество.

— Я не дозволяла ему газеты! — воскликнула Цыси. — Он что, умеет читать?

— Да, госпожа. Его ум пытлив и гибок.

— К нему вообще не стоило допускать учителей, — фыркнула императрица. — Почему ты позволил случиться подобной глупости?

Чэсу Хой склонил голову. Ничего такого он не позволял. Во время одной из частых встреч с опиумом вдовствующая императрица сама подписала разрешения, которые прислал ей юный император.

— Это сто дней не реформирования, а деформирования! — со злостью выпалила она. — Чем ему не нравится то, как все было устроено раньше? Чем, я спрашиваю?

Чэсу знал, что на риторические вопросы лучше не отвечать, и поэтому лишь молча улыбнулся.

— Так что же нам делать со всей этой чепухой?

— То, что вы всегда приказывали, ваше величество. Саботировать, извращать, уклоняться и вставлять палки в колеса всему, что связано со «Ста днями реформ».

Цыси пристально посмотрела на евнуха, поскольку не помнила, чтобы она приказывала что-то в этом роде. Но возможно, такое и было. Впрочем, подобные меры казались ей наиболее подходящими.

— Хорошо, — сказала Цыси. — Очень хорошо. — Она почесала нос и спросила: — Как продвигается наш план? — Окружающие должны думать, что она, как всегда, полностью контролирует происходящее, хотя сейчас слова давались ей с трудом. Может, это связано с тем, что опиумная змея все еще струится в ее крови? Наконец она пустила в ход старый надежный способ и, перейдя на командирский тон, крикнула: — Докладывай!

— Великолепно, ваше величество. Как вы и предсказывали, сословие чиновников встречает в штыки каждое нововведение.

Это нисколько не удивляло Чэсу Хоя, поскольку первая из реформ молодого императора предусматривала упразднение практики экзаменов на право занимать государственные должности и внедрение западного стиля формирования номенклатуры, где главным для чиновника являлось не знание классической литературы, а способности и практические навыки работы. Другие реформы предусматривали увеличение налогов для состоятельных людей, перераспределение в пользу крестьян тех земельных угодий, собственники которых проживают вдали от своих владений, а также упразднение привилегий, которыми пользовался чиновничий класс. Маньчжурские власти с легкостью пускали под откос каждое из этих нововведений. Чему способствовали и слухи, умело распускавшиеся Чэсу Хоем через давно налаженные каналы. В них утверждалось, что за реформами стоят некие злокозненные анархисты.

Когда Чэсу Хой закончил доклад, вдовствующая императрица опустилась в свое любимое сатиновое кресло и улыбнулась. Когда же придет новая трубочка? Потом она вспомнила о племяннике, и с ее губ сорвалась клятва:

— Он не переживет меня! Не переживет!

Цыси бросила взгляд на главного евнуха. Тот все еще говорил. У него были красивые губы. Цыси наблюдала за тем, как они раздвигаются, меняют форму и производят на свет слова. Ей всегда нравились губы евнухов.

— Вы нашли его? — наконец спросила она.

Чэсу Хой потупился.

— Нашли? — завопила Цыси.

Главный евнух надеялся на то, что вдовствующая императрица позабыла о Бивне Нарвала, как она забывала о многих других вещах.

— Если ты хочешь сохранить хотя бы то немногое, что осталось в тебе от мужчины, советую тебе раньше, чем закончится год, найти Бивень.

Глава восемнадцатая МАЙ БАО, СРЕДНЯЯ ДОЧЬ ЦЗЯН

— Когда вы видели его в последний раз?

Май Бао смотрела на офицера полиции. На вид ему было около сорока — то ли чуть меньше, то ли чуть больше.

«Высоковат для китайца хань, — подумала она, — и я ему явно нравлюсь».

Он пришел к ней уже в третий раз и, как подозревала Май Бао, не только для того, чтобы задавать вопросы о ее бывшем любовнике, книжнике.

— Почти семь месяцев назад, — ответила она.

— С ним кто-нибудь был?

— Помимо меня? — уточнила девушка.

— Да, помимо вас. Были ли с ним торговцы?

— Нет, мы встречались с глазу на глаз.

— Не показалось ли вам, что на этот раз он вел себя несколько странно?

Май Бао кивнула, но ничего не сказала. Девушка очень хорошо помнила последнюю встречу с книжником.

Она скатилась со своего меченого любовника и села на край кровати. Его сексуальное влечение с годами ослабевало, а теперь он и вовсе потерял интерес к обычному способу совокупления. Он соглашался на новые формы игры в «облака и дождь», но, к сожалению, все они исключали возможность зачать ребенка, не говоря уж о двух, которые были ей нужны.

Но Май Бао обладала железной волей и знала: никто не сможет лишить ее возможности осуществить законное женское право стать матерью.

Молодой книжник Май Бао перевернулся на кровати и обнял ее за бедро, она же мягко, но уверенно сняла с себя его руку, проговорив:

— Спи.

Без лишних возражений любовник снова повернулся к стене, скрыв от нее багровую щеку, и вскоре Май Бао услышала его спокойное и ровное дыхание. Несколько мгновений Май Бао размышляла над тем, что с ним стало, куда подевался тот юный романтичный возлюбленный, которым он некогда был. Откуда в нем взялась жестокость? Почему, подбираясь к вершине чувств «облаков и дождя», казалось, будто он пытается причинить ей боль?

Во сне он пробормотал: «Где два цирюльника?» — повернувшись к полицейскому, сказала Май Бао.

— Два цирюльника? — переспросил офицер.

— Да, именно так он сказал, и с тех пор я его больше не видела.

— Этот человек — просто дурак, если решил бросить вас.

— Хотите чаю? — Май Бао посмотрела в безумные глаза стоявшего перед ней мужчины.

Этот разговор произошел шесть недель назад, и теперь офицер стал ее новым любовником и, как она надеялась, будущим отцом ее будущих дочерей. Сейчас он ждал ее в вестибюле Театра сказителей Ипинь Лоу на улице Шаньси Лу.

Спустившись по двум ступенькам кареты, Май Бао увидела крупные заголовки газет, выставленных в стоявшем неподалеку киоске. Еще один китайский торговец — уже шестой за месяц — найден мертвым в своей лавке с надписью «Казнен как предатель», выведенной чернилами у него на лбу.

Май Бао ждала любовника в отдельной комнате в задней части театра, полагая, что его опоздание — феномен, совершенно несвойственный этому человеку, — связан с новым убийством. Он, как представитель китайской полиции, расследовал и предыдущие убийства, так что сомневаться не приходилось: теперешнее тоже поручат ему.

Офицер появился лишь после полуночи, и Май Бао сразу же поняла, что он приехал прямиком с места преступления. Ей было хорошо знакомо его мрачное выражение лица и отстраненный взгляд.

— Это было столь ужасно? — спросила Май Бао.

Поначалу он молчал, а затем спросил:

— Твоя эрху с тобой?

Май Бао кивнула служанке, и та передала ей инструмент.

— Хорошо. Сыграй мне что-нибудь такое, что очистит мои мысли и поможет забыться.

Служанка погасила свет и зажгла свечу. Май Бао опустилась на колени, расправила юбки и взяла инструмент. Полицейский закрыл лицо ладонями. Май Бао взяла первую ноту, затем вторую, гораздо выше первой, и запела. Она пела о Священной горе Аньхуэй, стоящей далеко на юге, в провинции Аньхуэй, где в древности монах увидел, как мир собрал все свои силы и подарил жизнь ослепительному городу.

Возлюбленный Май Бао поднял голову, и девушка увидела слезы в его глазах. Она улыбнулась про себя. Она знала, что у плачущих мужчин обычно рождаются дочери, и очень часто — двойни.

«Это положило бы конец всем глупостям», — подумала она.

К концу песни ее любовник взял себя в руки и потребовал у служанки Май Бао принести вина. Когда служанка вернулась, Май Бао отослала ее прочь, налила бокал и протянула возлюбленному.

Он сделал большой глоток.

Май Бао наклонилась и попробовала вино с его губ.

Он тоже налил ей бокал, и девушка улыбнулась. Потом отпила из бокала и снова наклонилась, раздвинув губы. Он нежно прижался ртом к ее губам и стал смаковать ее язык. Одновременно рука его потянулась к поясу на ее талии. Платье Май Бао разошлось, и она послушно раздвинула ноги.

Был налит еще один бокал, но он стоял нетронутым на маленьком лаковом столике, отражая свет единственной свечи. А тела их сплетались в радуге отблеска, сулившего приближение «облаков и дождя». «Облаков и дождя», которые — Май Бао не сомневалась — подарят ей по крайней мере первую из двух дочерей, необходимых для того, чтобы получить имя Цзян.

* * *

Втайне от всех Май Бао покинула Город-у-Излучины-Реки. По Шанхаю поползли слухи. Одни говорили, будто она ушла в монастырь, другие с пеной у рта доказывали, что она отправилась в Северную Индию — изучать великие сутры. Газетчики не имели доступа к ней, поскольку она никогда не фотографировалась и не отвечала на вопросы, когда ехала в экипаже на очередной банкет в ее честь. И нет нужды говорить, что Май Бао ни разу не принимала участия в конкурсах «ночных бабочек». Но ее внезапное исчезновение из заведения Цзян взбудоражило прессу и разозлило Инь Бао. Та заявила, что сестра на время удалилась от дел и теперь занимается с учителем. Она, дескать, «решила довести искусство игры на своем глупом инструменте до таких высот, которые позволят ей соблазнять мужчин одной только музыкой, поскольку одного ее обаяния и красоты для этого недостаточно».

Май Бао родила девочек-близняшек и оставила их на попечение крестьянской супружеской пары, которая была счастлива получить солидный куш только за то, чтобы растить девочек и держать рот на замке.

Она вернулась в дом матери так же скрытно, как и уехала, и сестра узнала о ее возвращении только спустя две недели.

Цзян, разумеется, была поставлена в известность сразу же после того, как средняя дочь переступила порог ее дома.

— У тебя осталось время, чтобы родить еще одну дочь, — сказала она, подсчитав в уме сроки.

— В этом нет надобности, матушка, — ответила Май Бао. — Я родила двойню.

— Да, действительно, — улыбнулась Цзян. Ей уже донесли об этом.

Цзян воскурила благовонную палочку на маленьком алтаре, вознеся благодарность за свершившееся, и оделась в дорогое платье, готовясь встретить вечерних гостей. Дочь сидела на ее кровати, сжимая в руках маленькую книгу. Цзян движением руки велела ей встать. Май Бао повиновалась. Увиденное обнадежило Цзян. Девушка выглядела прекрасно и находилась в великолепной форме.

— Добро пожаловать домой, дочка.

— Благодарю вас, матушка.

Они кивнули друг другу. Не было ни слов, ни нежных прикосновений — лишь некое новое знание, которое теперь делили между собой две эти могущественные женщины.

Глава девятнадцатая ГАЗЕТЫ И ШЛЮХИ — БРАК, ЗАКЛЮЧЕННЫЙ НА НЕБЕСАХ

— Потому что мы нужны им так же, как они нужны нам, — неспешно объяснял Чарльз двум молодым китайцам-христианам, сидевшим в его кабинете. На лицах обоих были виноватые улыбки.

«Только христиане способны виновато улыбаться», — подумал Чарльз.

— Но ведь это грешно.

Чарльз подавил улыбку, даже не подумав о том, какой бы она у него получилась — виноватой или нет. За рассуждениями молодых людей он отчетливо различал теологическое мышление, но при этом понимал: подобный способ мыслить годится только для чужеземцев, для тех, кто никогда не видел Поднебесную и даже не слышал о ней. Кроме того, Священная Книга изобиловала историями о мужчинах, причем весьма уважаемых, которые имели наложниц и рабынь, позволяли себе кровосмешение и даже изнасилование «в допустимых границах». Только когда речь заходила о людях другого цвета кожи и вероисповедания, пребывание в компании куртизанок становилось грехом.

Лицемерность Священной Книги давно стала очевидной для Чарльза. Особенно ярко эта двуличность проявлялась в толковании ее белыми людьми, которых он теперь с нескрываемым удовольствием называл фань куэй. Он все еще продолжал считать себя христианином, но не двуличным, а истинным китайским христианином, и поклялся себе в том, что женщина, на которой он женится, примет его веру и согласится растить его детей истинными христианами.

— Согласен, — проговорил Чарльз. — Благодарю вас за проявленный интерес, а теперь, если позволите, мне необходимо заняться важными делами.

Молодые китайские христиане откланялись, а один из них, уходя, оставил на столе Чарльза листовку. Когда дверь закрылась, Чарльз посмотрел на нее и улыбнулся. Он сам перевел и напечатал эту прокламацию. Затем он вызвал своего главного печатника.

Годы почти не изменили толстого старого японца. Несмотря на то что этот человек теперь управлял шестью типографиями, принадлежавшими корпорации Чарльза Суна, и не имел дела с бумагой и краской, вид у него всегда был такой, будто он всю ночь простоял за печатным станком. Именно это в нем нравилось Чарльзу.

— Садись, — сказал он печатнику, а сам расположился за письменным столом.

— Ну? — спросил японец.

— Хочу узнать твое мнение.

— Я к твоим услугам, — ответил толстяк и почесал в промежности.

Чарльз поморщился, в ответ на что японец почесался с еще большим ожесточением.

— Мы печатаем много статей о куртизанках, — начал Чарльз.

— О потаскухах.

— Да. Но мне кажется, что существует множество других способов осуществлять взаимосвязь с миром «ночных бабочек».

— Взаимосвязь? — удивленно переспросил японец. — Что означает это слово в данном контексте?

— Что еще мы можем написать о куртизанках? — улыбнулся Чарльз.

— Можно писать об их излюбленных позах, профессиональных секретах, — ответил улыбкой печатник, — о том, кто из них обслуживает большее число мужчин за одну ночь…

— Нет, нет, нет! Я не об этом. Что еще происходит с куртизанками?

— Ты имеешь в виду, помимо… — Он сделал неопределенное движение руками.

— Да, помимо этого.

— Дьявол их знает. Мы пишем о том, как неверные возлюбленные разбивают им сердца, как некоторые из них оканчивают жизнь в одиночестве и без гроша в кармане. Иногда — даже о том, как они подхватывают неприличные болезни. Честно говоря, сам я подобные истории не читаю. Мне кажется, они предназначены для извращенцев.

— Может, оно и так, но я говорю о другом. Я имею в виду не секс, а обычные вещи, которые случаются в их жизни. Чем они отличаются от нас — от тебя, от меня?

— Ну-у… Они часто переезжают.

— О чем это ты?

— Если шлюха перестает приносить хозяйке заведения прибыль, ее выгоняют, и она уезжает. Клиенты не заплатили шлюхе, в результате чего та оказалась по уши в долгах, не может платить за квартиру и переезжает в более дешевую. Дорогая шлюха начинает капризничать, ее что-то не устраивает, и она переселяется в другие апартаменты. Ее дерьмо вдруг перестает пахнуть розами, и она перекочевывает.

Несколько секунд Чарльз сидел молча, а потом задумчиво сказал:

— А когда это случается, клиенты понятия не имеют, куда подевалась их любимая куртизанка.

— Если только она не напечатает в твоей газете объявление с указанием своего нового адреса, — улыбнулся японец.

— Хорошо! — воскликнул Чарльз. — Просто отлично! Думаю, на этом можно заработать. Но чуть раньше ты что-то говорил про долги.

— Ну да, клиенты часто зажиливают деньги, которые они должны потаскухам.

— Зажиливают? Как это понимать?

— Видишь ли, куртизанка требует деньги только после того, как она обслужила клиента, да и то не сразу. Дурацкая, на мой взгляд, традиция, но так уж принято. Она ведет записи и раз в четыре месяца выставляет клиенту счет. Но многие из них, особенно те, которые не желают возвращаться к той же самой шлюхе, отказываются платить. Ну зачем, скажи на милость, платить за еду, если ты уже наелся и не собираешься больше возвращаться в этот ресторан?

— Понятно, — сказал Чарльз и хихикнул.

— Это грязный смех, господин Сун.

— Что да, то да. Ну а если мы предоставим куртизанкам возможность публиковать претензии к тем клиентам, которые их… обирают? В жалобе можно указывать суть претензии, имена, адреса, даты и даже время. А потом мы предоставим клиенту возможность ответить на страницах наших же газет.

— Это позволило бы заполнить изрядную часть газетного пространства.

— И привлечь множество новых читателей. Что может быть лучше для повышения тиража, чем свара на страницах газеты!

Через два месяца газетные полосы заполонили письма проституток. Читатели с утра пораньше выстраивались в длинные очереди у ларьков, чтобы купить свежие номера газет «с пылу с жару». Некоторые публикации представляли собой вполне нейтральные объявления, гаобай, примерно такого содержания: «Чэньцзин Цзиньлань и Сяо Цзюань сообщают о том, что они переехали на роскошную улицу Баошу» или «Вэнь Юаньюань, проживающая по улице Тунань, для пущей услады клиентов меняет имя на Вэнь Юйюнь и переезжает на более уютную улицу Хуэйхуэй». Другие публикации носили не столь безобидный характер. Чаще всего в них сводили друг с другом счеты «ночные бабочки» и их клиенты. Примером может служить следующий обмен репликами:

«Я желаю публично сообщить о том, что куртизанка Миаси на самом деле является отвратительной проституткой! Она не изволила явиться, когда я устроил роскошный банкет для нее и моих друзей. Из-за столь неприличного поведения этого отвратительного существа я потерял свое лицо».

В следующем номере газеты возмущенному клиенту ответила сама Миаси:

«В нем нет ни капли сочувствия к труженицам моей профессии. В ту ночь я была загружена сверх всякой меры. Кроме того, его «роскошный банкет» состоял из блюда холодного риса. Такое же «угощение» находится у него в голове и между ног».

Затем газета печатала читательские комментарии на этот обмен колкостями, а следом — отповеди куртизанки и ее клиента в адрес читателей.

Люди стояли в очередях ночами, чтобы первыми купить свежие выпуски газет и насладиться тем, как на их страницах все поливают друг друга помоями.

* * *

Чарльз отложил в сторону статью, подготовленную для следующего номера газеты, и поднял взгляд на столпившихся вокруг него журналистов.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

— И очень выгодно, — добавил Цзу Жун Цзы, вечно пьяный грамотей, который написал для Чарльза самую первую историю. — Печатать такие статьи — все равно что чеканить монету.

Чарльз посмотрел на Цзу Жун Цзы, испытывая желание спросить, сколько тот уже успел выпить за это утро. В последнее время этот писака вообще не просыхал. В прежние времена Чарльз отвел бы его в церковь, дабы вылечить от пагубного пристрастия, но он уже давно не верил в божественные чудеса.

«Хорошо хоть не опиум», — подумалось ему. За последний год Цзу Жун Цзы не написал ни одной стоящей строчки, но Чарльз не мог найти в себе силы выгнать его. В конце концов, Цзу Жун Цзы был с ним с самого основания, с первого дня, когда начался его головокружительный взлет. Поэтому Чарльз в который раз решил оставить его в покое и перевел взгляд на других собравшихся вокруг стола журналистов — энергичных и сгорающих от нетерпения разделить финансовый успех издательской империи Чарльза Суна.

— Итак, — сказал он, — я готов выслушать ваши предложения.

Предложения посыпались как из рога изобилия, и кое-какие из них были подвергнуты подробному обсуждению. Некоторые журналисты предлагали завести в газете рубрику криминальных новостей. Начать ее можно было с подробного рассказа о так и оставшихся нераскрытыми убийствах двадцати семи торговцев. На лбу каждой жертвы неизвестный убийца оставлял надпись: «Казнен как предатель».

— Я обдумаю это, — сказал Чарльз, хотя и понимал, что подобный шаг таит в себе немалую опасность.

Маньчжурские власти следили за каждым его шагом. Стоило ли злить их еще больше, говоря о том, что из-за некомпетентности их полиции убийца по-прежнему гуляет на свободе? От своих осведомителей Чарльз знал: властям прекрасно известно, что именно его деньги позволили доктору Сунь Ятсену провести столь долгое время в Европе и Америке, изучая государственное устройство западных стран. Теперь добрый доктор вернулся в Китай и привез с собой то, что он назвал Тремя народными принципами. Первый, Принцип национализма, провозглашал необходимость для китайского народа сбросить ярмо маньчжурского правления и жить в мире с национальными меньшинствами, существующими в границах своих территорий, а также с другими нациями. Вторым был Принцип демократии, в соответствии с которым править в стране должен не император, а народ и все люди равны. Третий, Принцип социального благоденствия, содержал в себе довольно расплывчатые формулировки и являлся чем-то вроде жесткой версии социалистической теории, в соответствии с которой большая часть земли должна принадлежать государству.

Чарльз целиком и полностью поддерживал первые два принципа, а вот третий вызывал у него сомнения.

— Господин, — обратился к нему молодой журналист, — могу ли я предложить кое-что другое? Совершенно новый подход к Цветочным конкурсам.

— Что именно? — спросил, выходя из задумчивости, Чарльз.

— Проводить их на ипподроме, босс.

Чарльз никак не мог привыкнуть к тому, что его называют боссом. Тем более что слово было не китайское. Или еще хуже — просторечное «лаобань». Слово «босс» происходило из отвратительного недоязыка пиджин. Чарльз строго-настрого запретил всем семидесяти сотрудникам, работающим в четырех его конторах, использовать пиджин, но с ужасом обнаруживал, что пиджин, этот безобразный язык деградантов, становится все более модным среди молодых образованных ханьцев. Ему не раз приходилось слышать, как тот или иной журналист кричит мальчику-посыльному: «Чоп-чоп!»

Чарльз посмотрел на часы. Нужно было торопиться. Ему предстояло приготовиться к встрече с первой из девушек, которых отобрала для него сваха в качестве потенциальных невест. Ему было двадцать четыре. Он был одинок и очень богат. Пришла пора обзавестись семьей.

— Господин, — окликнул его молодой журналист.

Чарльз взглянул на горящие профессиональным азартом лица журналистов, собравшихся вокруг стола. Только Цзу Жун Цзы не внес ни одного предложения. Старый печатник-японец мирно посапывал в уголке, сложив руки на внушительном животе.

«Дрыхни спокойно, старый друг», — подумал Чарльз и поднял глаза на ретивого молодого человека.

— У вас есть какой-то план, связанный с ипподромом?

— Есть, господин. Нам неизменно сопутствовал большой успех в проведении конкурсов Цветочного Мира.

— Я это знаю.

— Но мы можем сделать его еще более оглушительным, господин.

— Каким образом?

— Совместив конкурсы с началом каждой из двух ежегодных скачек.

В комнате повисло глубокое молчание. Каждый понимал: парень наткнулся на идею — гениальную и столь же естественную, как креветка в креветочном коктейле. Открытия весенних и осенних скачек на шанхайском ипподроме были наиболее посещаемыми событиями в Шанхае, этом самом социальном из городов. Только в толпах, которые собирали скачки, фань куэй и китайцы свободно смешивались между собой. Что еще более важно, на них неизменно присутствовали все две тысячи городских куртизанок — в пышных нарядах и дорогих украшениях. Если газета Чарльза Суна сумеет организовать проведение конкурса Мира Цветов перед началом скачек, прямо на ипподроме, это станет настоящей сенсацией. Интерес к конкурсам подскочит до небес, а вместе с ним — и продажи газет.

«Не исключено, что можно будет даже начать выпуск издания на английском языке, — подумал Чарльз, но потом отбросил эту идею. — Если они хотят играть в наши игры, пусть делают это на нашем языке».

Газеты смогут писать о таком событии неделями, а то и месяцами. Затем, разумеется, в редакцию потекут бесчисленные письма. Газета будет их публиковать, они станут источником новых историй. В преддверии выборов Принцессы Цветочного Мира читательская аудитория увеличится десятикратно.

Чарльз улыбнулся, подумав о том, как кстати подвернулась эта идея, особенно с учетом той встречи, что произошла накануне вечером в его частных апартаментах. Доктор Сунь Ятсен, которого Чарльз финансировал вот уже четыре года, давно уговаривал его использовать силу печатного слова против маньчжурской династии.

— В большинстве статей, которые публикуют мои газеты, мы и так слегка покусываем режим Пекина, — пытался оправдываться Чарльз.

— Вот именно, что «слегка», Чарльз. А что толку от этих булавочных уколов? Понять твои намеки может лишь тот, кто умеет читать между строк.

«А мне только этого и надо, — думал между тем Чарльз. — Если меня обвинят в антиправительственной агитации и подстрекательстве к мятежу, маньчжуры в мгновение ока отберут у меня все, чего я добился».

Освещая Конкурсы Цветов, Чарльз действительно насыщал комментарии едкими репликами, и каждому человеку, чувствующему подтекст, было понятно, что они направлены против гнилого маньчжурского режима. В целях конспирации Чарльз подписывался псевдонимом, придумав некую старую и уродливую куртизанку с маньчжурским именем. Благодаря этому он мог врать без зазрения совести и позволять себе всякие вольности. Теперь Чарльзу оставалось только молиться, чтобы власти не потребовали предъявить эту даму и доказать тем самым, что истории, которые она рассказывала на страницах газеты, не являются от начала и до конца выдуманными. После окончания в 1898 году «Ста дней реформ» политика стала чрезвычайно опасной игрой. Пожалуй, самым убийственным для нынешнего режима укором являлось то, каким образом избиралась победительница Конкурса Цветов. А происходило это посредством подсчета голосов, отданных читателями газеты в пользу той или иной конкурсантки. Что стало самой первой демократической процедурой, когда-либо проводившейся на просторах Поднебесной империи. И гости, собравшиеся на вчерашней вечерней встрече, дружно аплодировали Чарльзу за это. Все, кроме неприветливого мужчины по имени Чан Кайши. Нахмурившись так, что его бритый череп, казалось, весь пошел складками, он спросил:

— Что может понимать простолюдин в красоте и таланте куртизанки?

Чарльз безошибочно угадал в этой фразе тон и интонации сноба, выходца из привилегированного сословия. Будто бы только его глаза способны разглядеть подлинную красоту, только его уши — слышать сладкие мелодии и только его Нефритовый стебель достоин того, чтобы распахнуть Нефритовые врата изысканной куртизанки. А еще Чарльз ощутил в словах мужчины угрозу. Угрозу, недоступную пониманию самого Чарльза, но хорошо знакомую куртизанкам, о которых он писал. В сердце мужчин, подобных Чан Кайши, сексуальная жестокость занимала особенное место.

Замечание Чан Кайши вызвало поток громких неодобрительных выкриков со стороны остальных участников встречи, хотя доктор Сунь Ятсен все же успел вставить, что «каждый из присутствующих здесь имеет право на собственное мнение». Но когда подобная мудрость относилась к человеку вроде Чан Кайши, ее истинность вызывала у Чарльза оправданные сомнения. Не в первый и не в последний раз он усомнился в правильности суждений о добром докторе, которого другие считали способным свергнуть с престола династию маньчжуров.

Чарльза, к примеру, тревожило то, что, являясь доктором, этот человек был беден, как церковная мышь. Только благодаря деньгам Чарльза доктор сумел предпринять поездку в Америку и Японию с целью организовать свою «революцию».

Так что вы думаете о моей идее, господин? — напомнил о своем предложении молодой человек. Чарльз встряхнулся и посмотрел на него.

— Я думаю, что проводить Конкурс Цветов на скаковой дорожке — прекрасная идея, и, подобно всем присутствующим здесь, удивляюсь: как это я сам до этого не додумался?

Ответ Чарльза вызвал одобрительный смех журналистов.

— Над чем смеемся? — проснулся в углу старый печатник-японец.

— Да так, ни над чем, — ответил Чарльз.

Мужчины, полагая, что совещание уже окончено, собирали свои бумаги, большинству из них не терпелось покурить. Дело в том, что Чарльз категорически запретил курение в своем присутствии. Вместо сигарет он предлагал самый лучший и дорогой аннамский чай, который подавали в высоких фарфоровых кружках с крышечками, чтобы напиток не остывал.

Чарльз снял крышечку со своей кружки. Казалось, длинные и узкие листья аннамского чая грациозно танцуют в горячей жидкости, которой они передали свой изысканный аромат. Он сделал небольшой глоток, и стекла его очков затуманились от пара.

— Хотя очевидно, что с реализацией этого предложения возникнут трудности, — проговорил Чарльз.

— Какие именно, босс?

Чарльз в который раз вздрогнул от того, что его назвали мерзким словом «босс».

— Ипподром принадлежит Сайласу Хордуну, — сказал он. — Без согласия хозяина там даже муха не сядет. А теперь скажите, пожалуйста, кто из вас имеет среди фань куэй влиятельных знакомых, чтобы организовать встречу с Сайласом Хордуном?

Это был риторический вопрос. Все смущенно молчали. Разумеется, никто из них не обладал подобными связями, да и откуда им было взяться? Газета изобиловала критикой практически всех аспектов жизни фань куэй, обитавших в Городе-у-Излучины-Реки. Атмосферу растерянности, повисшую в комнате, можно было буквально пощупать, и Чарльз не смог удержаться от улыбки. Он протер стекла очков и допил чай.

— Вот так-то, — подытожил он и, встав из-за стола, направился к выходу.

За его спиной послышалось шуршание собираемых бумаг и звук стульев, отодвигаемых от стола. Возле двери Чарльз остановился и обернулся. В комнате мгновенно воцарилась тишина.

— Думаю, завтра, во время ужина с этим великим человеком, я сумею уладить нашу проблему, — сказал он и вышел.

Глава двадцатая САЙЛАС И ЧАРЛЬЗ

Хотя оба мужчины неподвижно сидели за столом, ни одного из них не покидало ощущение, что они кружат друг перед другом, как два боевых петуха перед началом схватки.

Сайлас подготовился к встрече. Он навел справки, и теперь ему было известно многое о молодом состоятельном китайце, что сидел сейчас напротив него. Не знал он только одного: чем обязан Чарльз Сун столь фантастическому взлету — от мальчика-уборщика в захудалой американской забегаловке к вершинам богатства и власти. Сайласу доложили, что где-то посередине своей стремительной карьеры Чарльз изменил фамилию с Соон на Сун. Для чего? Чтобы она звучала более по-китайски? Или даже более династически? По своим каналам Сайлас получил из банков документы, подтверждающие, что молодой человек является обладателем весьма солидного состояния, хотя он не мог понять, каким образом можно заработать столько денег на одной только издательской деятельности, даже если писать о Мире Цветов. Сайлас пытался выяснить, не связан ли Чарльз Сун с бандитом Ту или кем-то из шанхайских триад, но обнаружил лишь прозрачные намеки на связи китайца с некоторыми фигурами теневого мира. Одним из таких, как удалось узнать Сайласу, был неугомонный бунтарь Чан Кайши, и, судя по всему, за революционными вихрями, которые то и дело прокатывались среди живущих в Иностранном сеттльменте китайцев, стояли именно деньги Чарльза. Но с другой стороны, на дело свержения ненавистной маньчжурской династии жертвовал едва ли не каждый состоятельный китаец.

Сайлас понимал: в жизни этого необычно удачливого молодого человека есть нечто такое, что сокрыто от постороннего взгляда. Но что именно?

Переговоры об этой встрече велись через их общего знакомого, торговца Хонг. Были предложены и с обычной китайской осторожностью отвергнуты несколько мест. В течение недель гонцы доставляли личным представителям двух шанхайских воротил — китайского и фань куэй — послания, и наконец договоренность была достигнута. Оба согласились на ресторан «Старый Шанхай».

Теперь они сидели за столиком в отдельном кабинете, не обращая внимания на официантов, которые то и дело подходили в ожидании заказа, и смотрели друг на друга в гробовом молчании.

Наконец пришел хозяин ресторана и, остановившись у столика, застыл, словно изваяние. Когда через несколько минут ни один из двух высоких гостей даже не взглянул на него, ресторатор принял стратегическое решение и вернулся на кухню.

* * *

Шеф-повар поднял голову от вока — сковороды большого диаметра в форме полусферы. В этот момент он любовно опускал в кипящий жир большого обвалянного в сухарях речного окуня. Увидев хозяина, повар кислым тоном спросил:

— Чего надо?

Хозяин ресторана всю жизнь ненавидел поваров. Если бы можно было иметь ресторан, в котором не было бы этих сволочных людишек, он стал бы самым счастливым ханьцем к югу от Желтой реки. Так нет же! Здесь даже не один, а целых два повара, и оба пялились на него злыми глазами. Ресторатор давно заметил: у повара может быть только два выражения лица — либо пьяно-глуповатое, либо угрюмое. В данном случае он не мог решить, с которым из поваров предпочел бы иметь дело, но, судя по физиономии шеф-повара, дело ему предстояло иметь со вторым.

— Ну, говорите же! Что они будут жрать? Почему бы не попотчевать их хорошо прожаренным бараньим дерьмом под коричневым соусом?

Вот здорово! Ресторатор никогда не мог понять, дурачится ли повар или говорит серьезно. Опыт общения с этим человеком подсказывал ему, что многие из его драгоценных клиентов, возможно, неоднократно угощались зажаренными фекалиями различных животных, обильно сдобренными коричневым соусом, которым повар поливал любое приготовленное им блюдо.

— Нет! Они начнут с супа из акульих плавников. Вчера я лично купил акулий плавник и отдал тебе его из рук в руки.

Шеф-повар смотрел на хозяина ничего не выражающим взглядом.

— Так он еще цел? — собравшись с духом, спросил ресторатор. — Тот плавник, который я вчера купил?

Повар наградил его высокомерным кивком и выудил на свет деликатес, за который хозяин накануне заплатил несусветные деньги. Ресторатор облегченно выдохнул. Он заметил, что плавник со вчерашнего дня заметно уменьшился в размерах. Было очевидно, что пройдоха повар отрезал от него изрядный кусок и продал на сторону.

— Вот и хорошо, — заставил себя улыбнуться хозяин. — Но никакого коричневого соуса, ладно?

Повар ответил хозяину зловещей улыбкой.

— Я могу добавить в суп столько разных жидкостей, что вы, возможно, предпочли бы коричневый соус. Тогда хоть понятно, почему суп такого цвета. — Не дожидаясь ответа, он добавил: — А теперь убирайтесь с моей кухни, пока я вас не нашинковал и не добавил в бульон — так, для аромата!

* * *

Тем временем Чарльз взял со стола напечатанное на китайском меню и сказал по-английски:

— Пора делать заказ. Или вы предпочитаете меню на английском языке?

В ответ на это Сайлас взял из рук молодого человека меню и спросил на великолепном шанхайском диалекте:

— С чего предпочли бы начать обед вы?

Чарльз еще не успел ответить, а официанты уже принесли суп из акульих плавников. Но ни один из них не притронулся к нему. Хозяин ресторана не знал, что делать, поэтому молча стоял возле стола и беспомощно переводил взгляд с фань куэй, рожденного и выросшего в Азии, на китайца, выросшего в Америке.

— Что-то не так, господа? — наконец выдавил он. — Уверяю вас, это лучший суп из акульих плавников, который только можно найти в Поднебесной.

Ни Чарльз, ни Сайлас в этом не сомневались. Дело было в другом. Они оба не раз ели такой суп и были достаточно богаты, чтобы позволить себе столь дорогое яство. Но в данном случае еда была ни при чем. Предстояло выяснить, кто из них круче.

— Не сомневаюсь, что суп превосходен, — сказал Чарльз, — но мне кажется, что мистер Хордун хотел бы отведать чего-нибудь… экзотического. — С этими словами он улыбнулся.

— Совершенно верно, — улыбнулся в ответ Сайлас. — Чем экзотичнее, тем лучше, — заявил он.

— Хорошо, — проговорил Чарльз и, не отрывая взгляда от Сайласа, продолжал: — В таком случае принесите нам горячий кислый суп. Очень горячий и очень кислый! А в мою порцию добавьте запекшейся свиной крови.

— И в мою — тоже, — подхватил Сайлас и добавил: — А еще — суп из птичьих гнезд. Настоящих птичьих гнезд!

Ресторатор кивнул, достал блокнот и ручку и стал записывать. Очень немногие отваживались отведать суп из настоящих гнезд, поскольку те были сделаны из соломы и веточек, склеенных птичьей слюной. Их вили обитавшие на юго-востоке Китая птички под названием салангана, тамошняя разновидность стрижей.

— А еще куриные сердечки со спинками пескарей — на вертеле и в арахисовом соусе, — подернув плечами, велел Сайлас.

— И вяленые кальмары с вонючим тофу и ломтиками дурьяна[11],— добавил Чарльз и с улыбкой спросил: — Мне кажется, это подойдет. А как по-вашему?

Сайлас оценил серьезность брошенного ему вызова.

— А что мы закажем в качестве основного блюда? — с невинным видом поинтересовался он. — Может, собачатину, фаршированную свиными потрохами, под коричневым соусом?

— Великолепно! — подхватил Чарльз. — И к этому — гарнир из медуз.

— Разумеется. Лично я собачатину кроме как с медузами не ем.

— Очень хорошо. Что будем пить?

— Косорыловку из зеленой тыквы, — подсказал Сайлас, и к его горлу подкатила волна тошноты.

— До или после жареных куриных лап? — уточнил Чарльз.

— Думаю, после быстро обжаренного азу из змеи и черепахи. А вы как полагаете?

— Совершенно с вами согласен. Но мне кажется, в азу следует добавить кожицу с оленьих пантов.

— Правильно, иначе черепаха будет безвкусной.

— Верно.

— Однако мы, по-моему, чересчур ограничили свой выбор.

— Как насчет тысячелетних яиц? Только если их подадут на подстилке из сырого трепанга.

Повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом ручки хозяина по бумаге.

— Сердце кобры не желаете? — закончив писать, спросил он.

И Сайлас, и Чарльз видели, как готовят это сверхэкзотическое блюдо, но ни один из них так и не решился отведать его. Живую кобру клали на стол, и повар с помощником растягивали ее во всю длину. Затем повар разрезал брюхо змеи, вынимал из него крохотное сердечко и — еще бьющимся — клал в рот клиента.

Сайлас задумался.

Чарльз тоже задумался.

— Как-нибудь в следующий раз, — сказали оба хором.

— Рис подавать? — спросил хозяин ресторана.

Мужчины дружно замотали головами.

* * *

На то, чтобы справиться со своим «экзотическим» ужином, у мужчин ушло три часа. Когда они наконец разделались с едой и оба откинулись в креслах, Сайлас проговорил:

— Ладно, теперь, после того как мы выставили себя полными дураками, скажите: о чем вы хотели со мной поговорить?

Чарльз коротко изложил идею о проведении конкурсов Мира Цветов на ипподроме Сайласа, перед началом скачек.

— И это все? — с ошеломленным видом спросил Сайлас.

— Да.

— Вы хотите сказать, что мы превратились в абсолютных свиней, из-за чего будем мучиться животами еще с неделю, только ради того, чтобы вы задали мне этот вопрос?

— Да.

— И больше — ничего?

— Нет. Так вы согласны?

Сайлас тяжело вздохнул. Ему хотелось блевать. О, как ему хотелось блевать! Но когда он открыл рот, с его губ рвались лишь три слова:

— Конечно. Почему нет!

Глава двадцать первая КОНКУРС ЛИСТЬЕВ

— Кто поместил это объявление, напечатанное во вчерашнем номере? — спросил Чарльз, входя в комнату, где работали журналисты.

Подчиненные подняли головы и посмотрели на огромное, во всю газетную страницу, объявление: «Покупаем любые древние куски слоновой кости и бивня нарвала. Особенно — большие». Все дружно замотали головами. Никто из них не знал, кто являлся заказчиком.

Чарльз повернулся, собираясь уходить, но в последний момент, стараясь, чтобы его голос звучал как можно безразличнее, проговорил:

— Теперь наши Конкурсы Цветов будут проходить на ипподроме. Я убедил великого мистера Хордуна в том, что это пойдет на пользу нам обоим, и он согласился.

Комната взорвалась аплодисментами. Когда они утихли, Чарльз добавил:

— Полагаю, к нашим Конкурсам Цветов мы должны добавить Конкурсы Листьев.

Выражение на лицах журналистов переменилось с восторженного на удивленное. Один нервно закурил, Цзу Жун Цзы, наоборот, затушил сигарету в высокой стоячей хрустальной пепельнице и сплюнул на пол. В своей комнате журналисты имели право вести себя как им было угодно.

— Конкурс Листьев дополнит наш Конкурс Цветов, — пояснил Чарльз. — Конкурс Цветов — для куртизанок, Конкурс Листьев — для их служанок.

Лица журналистов просветлели. Если на самих куртизанок газетные писаки претендовать не смели, то на их служанок — вполне, и Конкурс Листьев предоставит прекрасную возможность познакомиться и произвести впечатление на этих молодых женщин. Бедным журналистам такой шанс выпадает не каждый день.

Кроме того, служанки нередко занимали место своих хозяек, так что знакомство с одной из них могло стать единственным способом хоть раз в жизни оказаться в объятьях настоящей куртизанки.

— Почему бы нам не назвать это мероприятие иебан? — спросил кто-то из журналистов. Остальные заулыбались.

— Иебан? — переспросил Чарльз, словно пробуя слово на вкус. — А почему бы не устроить два конкурса и назвать их убан и ибан? — предложил он.

И снова на лицах журналистов появилась растерянность. Никто из них не хотел признаться, что не понимает, о чем, черт побери, толкует Чарльз.

— Один конкурс — для куртизанок, которые поют, второй — для тех, которые играют на музыкальных инструментах, — объяснил он.

— Ах! — послышался дружный вздох.

Затем ахи и охи перешли в оживленную дискуссию. До журналистов дошло: если состязания куртизанок, как и Конкурс Цветов, проводить дважды в год, то получится, что каждые шесть недель будет проходить какой-нибудь конкурс, который вызовет поток читательских писем и станет источником новых тем для публикаций. Если повезет, им не придется писать репортажей в течение целого года! По мере того как радужность подобной перспективы доходила до сознания писак, идея, как и рассчитывал Чарльз, казалась им все более заманчивой. Единственным исключением являлся Цзу Жун Цзы, которого, судя по внешним признакам, сегодня мучило свирепое похмелье.

* * *

Сваха с лицом, похожим на голову курицы, положила на письменный стол Чарльза фотографию Инь Бао. Чарльз вскочил на ноги и как ошпаренный отлетел от стола.

— Но это же куртизанка! — вскричал он.

— Да, — ответила сваха, — но она в отличие от других, которых вы отвергли, молода и хороша собой, разве не так?

Сваха напоминала курицу не только внешне, но и говорила так, будто кудахтала.

Чарльз ничего не ответил, но, бросив еще один взгляд на соблазнительную улыбку младшей дочери Цзян, про себя был вынужден согласиться со старухой.

Сваха стояла, склонив голову, и прятала улыбку. После первой же встречи с Цзян она знала, что Инь Бао является лучшим способом разрешить матримониальную проблему Чарльза Суна. А сколько денег она выудила у Цзян, ссылаясь на то, что «представить вашу порченую дочь этому достойнейшему джентльмену чрезвычайно сложно»! При мысли об этом старухе захотелось от удовольствия почмокать губами, потереть руки или даже встать на корточки и поклевать с пола воображаемое зерно. Однако она не позволила себе проявить ликование столь явным образом.

— Может быть, организовать тайную встречу, — осторожно проговорил Чарльз.

— Может быть. — Сваха по-птичьи склонила голову набок, растянув губы в беззубой улыбке. — Но дело это весьма сложное и…

— Сколько будет стоить договориться о таком свидании? — ледяным тоном перебил ее Чарльз.

Сваха назвала астрономическую сумму, которая при иных обстоятельствах привела бы Чарльза в ужас, но теперь, глядя на фотографию Инь Бао, он только кивнул.

— Следующая среда вас устроит? — осведомилась сваха.

Чарльз снова кивнул.

— Хорошо. Все детали вы узнаете из письма, которое доставит вам моя помощница. — Старуха наслаждалась происходящим, и ей стоило огромных усилий не раскудахтаться от удовольствия. — Кстати, о помощнице. Нанять ее тоже будет стоить денег.

— Заплатите ей столько, сколько потребуется, и пришлите мне счет. — Чарльз развернулся на каблуках. — И прошу вас проявлять в этом деле особую щепетильность. Если о нем хоть кто-нибудь узнает, я не заплачу вам ни единого юаня.

— О, конечно же, господин! Конфиденциальность — основа нашей работы, — мелко закивала старуха, судорожно размышляя, к какой из своих подруг-сплетниц она отправится прямо сейчас, чтобы поделиться сногсшибательной новостью.

Тут в голову ей пришла поистине сказочная идея, и, без устали кланяясь, сваха удалилась. Двумя часами позже она уже была в кабинете Цзян и лживо извинялась за неудачу, которую якобы потерпела.

— Мистер Сун наотрез отказался даже обсуждать вашу дочь в качестве потенциальной супруги. Вы же знаете, он христианин и поэтому руководствуется принципами, совершенно недоступными для нас, жителей Поднебесной.

Цзян улыбнулась и, взмахнув рукой, приказала:

— Убирайся!

Ей было прекрасно известно, что Чарльз Сун хочет жену-христианку, но она полагала, что это наименее сложное из препятствий, которые предстоит преодолеть Инь Бао. Всего двадцать минут назад ее шпионка в окружении Суна донесла, что тот сунул фотографию Инь Бао в карман и отменил все встречи, назначенные на завтрашний день.

«Мужчина и фотография! — думала она. — Воистину сочетание, изобретенное на Небесах».

Глава двадцать вторая ИЗ ДНЕВНИКА РИЧАРДА: ЦЗЯН

Впервые я повстречался с ней на улице Кипящего ключа через два дня после земельного аукциона. Я поднял зонтик, который она уронила в грязь. Белоснежный зонтик и черная, жирная грязь Шанхая — мне никогда не забыть этого. И вот теперь она снова со мной, только на этот раз — в дыму.

Улица Кипящего ключа… Как много моих грез ведет туда! В свете дня это не более чем тропа, протоптанная мулами и ведущая от пристаней Хуанпу к западной системе каналов. Но только не в моих змеиных грезах. Нет. В них улица Кипящего ключа предстает широким проспектом — с лавками, магазинами, экипажами, нарядно одетыми женщинами и наблюдающими — всегда наблюдающими! — китайскими глазами. Они наблюдали за нами с самого начала, будто знали нечто такое, что не было известно нам. Точно так же, как эта женщина, Цзян, следит за мной сейчас сквозь клубы змеиного дыма. Я знаю, это — она. Именно она приносит мне опиум, когда Лили засыпает, но появляется она лишь после того, как змея крепко опутает меня своими кольцами. Именно ее рука стирает пот с моего лба. Она — здесь. Она всегда была здесь. Даже тогда, когда мы впервые высадились у излучины реки. Она — что-то древнее и в то же время соблазнительное и пугающее, как само Срединное царство.

Дым тащит меня, и я взмываю ввысь. Но теперь это не дыры в моей спине, а полет к ночному небу.

Мальчики, я делал дьяволову работу! Я делал дьяволову работу! Не делайте дьяволову работу вы! Не делайте…

Вот она — стоит в дверном проеме, а позади нее — свет. Она проходит мимо спящей Лили и садится рядом с моим соломенным тюфяком. Я чувствую на своей горячей груди ее прохладную руку.

— Расскажите, — говорит она мне. — Расскажите мне о ваших сыновьях.

Я пытаюсь говорить, но выдыхаю только статуи, а не слова. Статую Майло верхом на лошади. Статую Сайласа. Кровь на его руке!

— Расскажите мне о ваших мальчиках, — просит она.

И я пытаюсь. Про Майло — такого сильного, такого красивого. Про Сайласа и его тягу к учебе. А потом — вновь стук лошадиных копыт и кровь на руках Сайласа. Так много крови! Но ее рука заботливо вытирает кровь.

— Расскажите про Сайласа, — снова просит она. — Про вашего тихого сына.

— Вы говорите по-английски, мадам?

— Я учу.

— Вы, наверное, хотели сказать «учусь»?

— Да, учусь. Спасибо.

— Сайлас был в вашем…

— В моем заведении? Да, был. Вы и Майло оплатили его первый поход в бордель.

— Это был подарок.

— Очень мудрый подарок, должна признать, — с улыбкой говорит Цзян.

Впервые за все годы, проведенные мной в Китае, слово «непостижимо» абсолютно точно подходит к ситуации. Я не могу понять: то ли она смеется надо мной, то ли делает мне комплимент. А потом она повергает меня в шок, спросив:

— Вы разозлились из-за того, что он выбрал китайскую девушку?

— Я не разозлился…

— В таком случае — испытали разочарование? А вот я слышала, что вы очень сердились.

Откуда она об этом узнала?

— Ваша злость разочаровывает меня, Ричард Хордун.

— Несмотря на связь вашего брата с тайпинами, мы отнеслись к вашему брату с уважением, а он с уважением отнесся к нам. Вы, по всей видимости, подобных чувств не испытываете. Какая досада!

И вот она наполняет курительную трубку, которую я держу в руках. Я ощущаю прикосновение ее губ к моему лбу. Четвертая порция опиума распахивает меня настежь и проникает в самый центр моего существа. Мои руки-крылья расправлены, и я ищу, ищу… Потом я слышу смех, заставляю себя открыть глаза и вижу Цзян — такую же древнюю, прекрасную и вечную, как сам Китай. Она стоит надо мной, ее губы двигаются, и из них вылетают круглые пузырьки звуков.

— Ищите, если должны, Ричард. Ищите.

Мои веки слишком тяжелы, они закрываются. Но как только темнота вновь окутывает меня, я оказываюсь перед знакомой дверью. Откуда мне это известно? Я выбрасываю руку вперед, поворачиваю ее, и вот я уже смотрю в другом направлении. Макси спит в своей кроватке. Маленький мальчик!

— Ты торгуешься, как прожженный жид, парень! — слышу я низкий голос, говорящий на фарси.

— Вот. Вот она, сэр, — слышу я собственный голос.

Она смеется. Цзян смеется. Я поворачиваю голову и протягиваю к ней руку.

— Кто вы?

И тут она говорит невероятную вещь:

— Ты знаешь, кто я такая. Я Цзян. Но в то же время я моя дочь и моя внучка, моя мать и моя бабка и прабабка моей бабки. Я всегда была здесь, наблюдала и ждала. — Она кладет левую руку мне на грудь, а правой начинает расстегивать свою блузку. — А теперь помоги мне в том, что ты, без сомнения, назвал бы дьяволовой работой.

* * *

— Почему ты скрывал себя от меня, отец? — проговорил Сайлас, перечитав последние строчки дневниковой записи.

Его негромкие слова рикошетом отскочили от стен кабинета и вылетели в окно, ветер подхватил их и понес на восток, в сторону моря, вдоль великой реки Янцзы.

Но некоторые из слов Сайласа завязли в пыли, скопившейся на трех страницах отцовских дневников, не замеченных им на верхней полке книжного шкафа — всего в семи футах от того места, где Сайлас сидел и плакал о мертвом отце, которого он так и не успел узнать по-настоящему.

Глава двадцать третья КЛАДБИЩЕ ШЛЮХ

Примерно через месяц после возвращения в Шанхай Май Бао была шокирована, войдя в кабинет матери и застав ее плачущей. Ей приходилось видеть мать разной, но со слезами на глазах — никогда.

— Матушка? — осторожно окликнула она.

Цзян подняла голову, и Май Бао заметила на лице матери еще кое-что, чего никогда не видела прежде, — страх.

Цзян поспешно отвернулась, схватила платок и, окунув его в розовую воду, приложила к лицу.

— Закрой дверь, — велела она и, после того как дочь выполнила просьбу, добавила: — Нехорошо, что ты увидела меня такой, и уж тем более ни к чему видеть все это девочкам.

— Что случилось? — робко спросила Май Бао.

— Они ее выкопали.

— Выкопали? Кого выкопали?

Цзян назвала имя старинной подруги, умершей несколько лет назад.

— Ее тело выкопали из земли? Но кто мог так поступить?

— Французы, управляющие кладбищем Симин Гунсуо.

Май Бао знала, что Симин Гунсуо было предназначено для упокоения исключительно женщин из Мира Цветов. Много лет назад оно было основано на деньги Цзян. С тех пор многие куртизанки жертвовали средства на содержание и расширение кладбища. Организовать этот процесс было делом непростым, поскольку в Мире Цветов царила острая конкуренция, которую теперь, вдобавок ко всему, подстегивали еще и газеты. И вот — нате вам!

— Зачем это понадобилось французам? — поинтересовалась Май Бао.

— Они заявили, что мы хороним наших мертвых во временных гробах, а во Французской концессии хоронить покойников можно только в долговечных.

Май Бао смотрела на мать непонимающим взглядом.

— Долговечные гробы? — промолвила она. — Но ведь это нелепо! Гроб не может быть долговечным! Да и зачем?

Цзян кивнула. Любой китаец знает: земля всегда забирает обратно то, что вышло из нее.

— Кроме того, матушка, гробы, которые французы, по-видимому, называют «долговечными», чрезвычайно дороги. Ради чего тратить такие огромные деньги?

Самообладание, похоже, вернулось к Цзян, и теперь ее черты выражали одну только злость.

— Я выхожу из себя при мысли о такой глупости, как купить дорогущий ящик, зарыть его в землю и присыпать грязью, — сказала она. — Безрассудство, и ничего более. Эти фань куэй — такие дураки!

— Да, — согласилась Май Бао, — их требования лишены какого-либо смысла.

— Совершенно верно, — подхватила Цзян. — Когда только они научатся быть практичными!

Май Бао задумалась. Как создать новое кладбище для куртизанок? С какой стороны подойти к этому непростому делу? В ее голове быстро созрел главный пункт плана — приобрести участок земли за пределами Французской концессии, и даже родилось неплохое название: Новое кладбище ста цветов.

— Матушка, я продам свою знаменитую картину с орхидеями. Если повезет, скинутся и другие наши товарки, да и газеты помогут. В таком случае к концу месяца у нас будет достаточно денег, чтобы внести первоначальный платеж за новый участок земли.

Цзян горячо поддержала план дочери, но грусть не покидала ее. Лишь после того как Май Бао попрощалась и вышла из кабинета, женщина улыбнулась. Выдавить из себя натуральные слезы оказалось самой сложной задачей, с которой ей пришлось столкнуться за долгие годы, и, если бы не мазь, которую дал ей доктор, вряд ли что у нее получилось бы. От жгучего снадобья до сих пор горели щеки. Но она понимала необходимость направить Май Бао по пути, который неизбежно приведет ее к самому крупному землевладельцу и самому образованному в Шанхае фань куэй — Сайласу Хордуну, Человеку с Книгой.

Некоторое время она размышляла над тем, стоит ли водить Май Бао за нос, не посвящая ее в свои истинные замыслы. С одной стороны, средняя дочь всегда была послушной девочкой, но с другой — замужество за фань куэй представляла собой столь нестандартный шаг, что встать на дыбы могла даже такая исполнительная девушка, как Май Бао.

В животе Цзян шевельнулась боль, и женщина замерла, пережидая, пока она пройдет. Доктор сказал ей, что, возможно, она не доживет даже до первого снега. Цзян вздохнула. Хотя ей было понятно, что исход жизни уже близок, она знала наверняка, что в ее распоряжении есть еще несколько лет. Когда-то мать сказала ей: «Для того чтобы убить Цзян, требуется нечто посильнее рака».

Она подумала о двух девочках Май Бао, живущих в деревне, а потом об Инь Бао. Возможно, скоро и она подарит ей внучку. Как бы то ни было, теперь обе дочери шли по определенному пути, приближаясь к мужчинам, каждый из которых мог оказаться Человеком с Книгой.

Глава двадцать четвертая САЙЛАС НАХОДИТ НОВУЮ ЖЕНУ

На Май Бао сильное впечатление произвела обходительность Сайласа, а также его блестящий шанхайский диалект, и она сделала ему в связи с этим комплимент.

— Шанхайское наречие мне всегда нравилось больше других, — ответил Сайлас. — Некоторая грубость сочетается в нем с необыкновенной красотой.

— Как и в самом Городе-у-Излучины-Реки, — кивнув, согласилась Май Бао.

Сайлас Хордун кивнул в ответ и жестом пригласил гостью садиться, отметив про себя элегантность ее движений и грацию, с которой она приподняла платье. Устроившись в кресле, она разгладила складки на коленях длинными тонкими пальцами.

Сам он в ее присутствии чувствовал себя толстым, неуклюжим и в какой-то момент поймал себя на том, что непроизвольно втягивает живот. Глядя на эту женщину, Сайлас испытывал чувство удивления.

— Чем я могу быть вам полезен, мисс Май Бао? — спросил он.

Отточенным движением Май Бао вытащила из рукава веер и принялась обмахивать лицо. Поток прохладного воздуха достиг и лица Сайласа.

— Мир Цветов понес большую утрату, — наконец сказала она.

Поначалу Сайлас подумал, что умерла знаменитая мать Май Бао, но в следующую секунду понял, что ошибся. О таком событии трубили бы все газеты, а о смерти Цзян на страницах шанхайской прессы не было ни слова. Внезапно Сайласа охватило странное чувство. До его сознания словно дошло некое предупреждение, содержавшееся в дневниках отца, и на лбу у него выступили капельки пота. Он сунул руку в карман, но в тот же момент увидел, что Май Бао протягивает ему нарядный платок из чжэньцзянского шелка. Сайлас взял платок и вдохнул исходивший от него тонкий аромат.

— Рука не поднимается воспользоваться такой красивой вещью, — проговорил Сайлас, задержав платок в руке дольше, чем было необходимо, и это не укрылось от глаз Май Бао.

Она знала многих фань куэй, хотя никогда не допускала их в свою спальню. Но при этом, в отличие от многих китаянок, Май Бао не находила мужчин европейской внешности такими уж отталкивающими. Она давно приучила себя не испытывать отвращения при виде их вторичного волосяного покрова, который большинство китайцев находили мерзким, и ее не раздражали их крупные черты лица. Ей, правда, до сих пор казался странным исходивший от них запах, она не могла понять привычку чужеземцев пить молоко и есть сыр, а вот аромат табака, окружавший многих из них, ей даже нравился. Из-за высокого роста из всех куртизанок обычно первой фань куэй замечали именно Май Бао. Но, будучи старомодной и консервативной, она всегда оставляла их авансы без внимания. Фань куэй могли оказаться рядом с ней только во время ее выступлений. Для Май Бао не было секретом, что китайские мужчины восхищаются ее пением и искусством игры на эрху, но лишь недавно она открыла для себя, что ее мастерство не оставляет равнодушными и фань куэй.

— Я был на нескольких ваших выступлениях, — сказал Сайлас.

— Могу я спросить, где? — удивилась она.

— В театре «Даньгуй», — ответил Сайлас, положив платок Май Бао на разделявший их стол.

— Недавно?

— Нет, несколько лет назад.

— Я не настолько стара, — улыбнулась Май Бао, — чтобы вы могли видеть мои выступления несколько лет назад, мистер Хордун.

— Верно, — смутился Сайлас и поспешно добавил: — Простите, я не хотел вас обидеть.

— Я вовсе не обиделась. Но вы говорите, что это было несколько лет назад?

Сайлас тяжело вздохнул и отвел взгляд от этого чудного создания. Он испытывал непреодолимое желание поведать ей историю своей жизни или, по крайней мере, рассказать о смерти жены и нерожденного ребенка.

Май Бао смотрела на этого странного человека, лицо которого вдруг исказили глубокие внутренние переживания. Как и любой житель Шанхая, она знала грустную повесть первого брака Сайласа и смерти его жены во время родов. Может, именно об этом он сейчас вспомнил?

— Смерть комкает время, выворачивает его наизнанку, и потеря, случившаяся давно, начинает казаться недавней, — сложив руки на коленях, проговорила девушка. Затаив дыхание, она ждала ответа, но его не последовало. Он просто смотрел сквозь нее и молчал.

— Именно смерть жены привела вас в театр «Даньгуй»?

— Только ваше искусство помогло забыть о боли, — ответил Сайлас, посмотрев на эту сильную, красивую женщину. — Я солгал вам.

— Простите, я не совсем понимаю. В чем вы солгали?

— Солгал, сказав, что был на нескольких ваших выступлениях. На самом деле я видел их все. Каждый раз, когда вы выступали, я находился в зрительном зале. — Руки Сайласа летали в воздухе, как два голубя, которых выпустили из клетки, а глаза его внезапно наполнились слезами. — Ваша музыка вернула меня к жизни.

Май Бао была потрясена. Она и помыслить о таком не могла. Она ни разу не замечала его в зале, но в том не было ничего удивительного. Во время выступлений в глаза ей бил свет прожекторов, поэтому обычно она жмурилась и не видела публики. И вот теперь перед ней сидел человек, с которым она, оказывается, в течение длительного времени разговаривала посредством своей музыки, даже не подозревая об этом!

— Откуда вы узнали все эти песни?

— Вы единственная, кто их исполняет.

— Их написала моя двоюродная бабушка, Сказительница.

— И песня, которая называется «Слезы времени», тоже ее?

Май Бао утвердительно кивнула, хотя на самом деле эту песню сочинила она сама после того, как прочитала наброски сценария новой пьесы, которую собиралась написать ее бабушка. Пьеса должна была рассказывать о музыканте, который игрой на эрху пробуждал любовь в душах других людей, хотя сам так и не познал ее. Название «Слезы времени» ей тоже подсказали бабушкины записи, несмотря на то что оно в них не упоминалось.

Сайлас встал и отвернулся. Май Бао обратила внимание на то, что в нем нет грузности, которая присуща большинству преуспевающих фань куэй. Эти глупцы почему-то считали, что толстое пузо является наглядным свидетельством их жизненного успеха. Но мужчина, стоявший перед ней, не был толстым, хотя и его не обошла стороной полнота, сопровождающая любого человека на исходе среднего возраста. Его движения были грациозны, а взгляд — чист и ясен. Это привлекало Май Бао.

— Что-то я расчувствовался. — Он снова повернулся к ней. — Простите.

— В вашей записке говорилось, что вы хотели бы обсудить со мной какой-то деловой вопрос. — Женщина слегка склонила головку набок.

— Мне прекрасно известно, в каком бизнесе трудится ваша матушка. Кстати, передавайте ей от меня наилучшие пожелания.

— Непременно, мистер Хордун, — ответила Май Бао и улыбнулась. Ей вспомнилась история о том, как Сайлас, еще юношей, впервые пришел в заведение ее матери.

— Хорошо. А теперь скажите, мисс Май Бао, чем я могу вам помочь.

— Вы знаете кладбище Симин Гунсуо?

Сайлас знал и о кладбище, и об осквернении французскими властями могил куртизанок. Более того, он безуспешно пытался доказать чиновникам, что их действия ставят под угрозу безопасность всего Иностранного сеттльмента. О том, что подобные действия являются глупыми и оскорбительными, он говорить не стал, поскольку это было очевидно для любого мыслящего человека. Но французы пропустили все эти доводы мимо ушей, отмахнувшись от него, как от язычника, сующего свой толстый нос в дела истинной церкви.

— Да, я весьма сожалею о том, как ведут себя в данной ситуации французские власти, — проговорил он.

Май Бао склонила голову в знак того, что принимает его извинения за действия других фань куэй, а потом снова подняла лицо.

Теперь настала очередь Сайласа удивиться слезам, текущим по ее безупречной коже.

— Жизнь моей матушки подходит к концу, и, если не станет кладбища Симин Гунсуо, мне будет даже негде похоронить ее останки. Нам, принадлежащим к Миру Цветов, необходимо место, чтобы хоронить наших мертвых, и я надеюсь, что вы поможете мне подобрать на территории Иностранного сеттльмента участок земли, на котором мы смогли бы устроить новое кладбище. Главное, чтобы на эту местность не распространялись законы французов-католиков и их глупые правила относительно «долговечных» гробов.

Сайлас моментально спустился с небес на землю. Выходит, его попытались обвести вокруг пальца? Помимо воли с годами ему пришлось стать опытным бизнесменом, который за милю чует западню.

— Вы хотите, чтобы я подарил вам землю, которая принадлежит мне? — спросил он, посмотрев на Май Бао долгим взглядом.

В ушах Май Бао вдруг зазвучал голос книгочея, некогда бывшего ее любовником: «Они думают, что владеют этой землей. Они считают, что она принадлежит им. Нет же! Это земля наша и всегда останется нашей!»

— Нет, мистер Хордун, — проговорила Май Бао, заставив себя отмахнуться от тяжких воспоминаний. — Я намерена купить землю. Среди женщин Мира Цветов нет ни нищенок, ни попрошаек. Мы платим за все, что получаем, и так было всегда.

— Хотите, я покажу вам участки, где можно было бы разбить новое кладбище? — облегченно вздохнул Сайлас.

— Да, очень хочу.

Сайлас предложил ей руку. Май Бао встала, опершись о нее, и они пошли к двери. Возле двери они остановились, и Сайлас повернулся к женщине. Она была всего на дюйм-другой ниже его, и впервые с тех пор, как Сайлас похоронил Миранду на холме, глядящем на великую реку Янцзы, он испытал давно забытое волнение. Это было сродни призыву охотничьего рога из стихотворения любимого им Чосера, который зовет «присоединиться к охоте» и жить полноценной жизнью.

— Как вы собираетесь назвать новое кладбище?

— Так и назову: «Новое кладбище ста цветов», — улыбнувшись, ответила Май Бао.

Когда они выходили из конторы, их провожало множество глаз, в том числе и молодого человека с красным родимым пятном во всю щеку и с яростью в сердце.

* * *

Цзян выслушала доклад шпионки, обосновавшейся в доме Сайласа Хордуна. Та закончила рассказ подробным описанием того, как Сайлас и Май Бао вышли под ручку и укатили в частном экипаже осматривать земельные участки.

Цзян подумала об отце Сайласа и долгих ночах, которые ее мать проводила рядом с ним после того, как засыпала его неизменная спутница — обезображенная китаянка. Несколько раз мать отзывала ее в отдельную комнату и разговаривала с ней об этом человеке, а однажды поздней ночью она подвела ее к тюфяку, на котором Ричард Хордун спал в объятиях опиумной змеи, и сказала: «Мы ждали их. Мы знали, что они придут. Они принесли Тьму, но твоя обязанность заключается в том, чтобы принести Свет».

И вот теперь открылся второй портал. Теперь им предстояло найти Человека с Книгой. Она видела дневник, который Ричард прижимал к груди, даже находясь в наркотическом ступоре, а потом ей стало известно, что этот дневник перешел к его сыну Сайласу. Именно поэтому она нацелила Май Бао на Сайласа Хордуна.

«Пусть они принесли Тьму, но может статься, что Свет принесет тоже один из них», — думала она.

В этот момент очередная шпионка сообщила:

— Они задержались в садах Юйюань.

— Они разговаривали, находясь там? — вздернула бровь Цзян.

— Да, мадам, они говорили о садах и… о детях.

Цзян кивнула. Она почувствовала укол в животе. Значит, скоро начнутся боли. Поблагодарив и щедро вознаградив осведомительницу, она ушла к себе в комнату и попыталась снять недомогание настойкой опия, которую оставил ей доктор. Но вскоре боль набросилась с новой силой, и только пуховые подушки хотя бы немного заглушали отчаянные крики несчастной.

* * *

В то время когда Цзян кричала в подушки, Сайлас молча стоял в глубине театра «Даньгуй» и ждал выхода Май Бао. По мере того как приближалось время ее выступления, в публике нарастало нетерпение, что в современном театре было большой редкостью. Когда же она наконец появилась на сцене, по толпе пробежал шепот и зрители стали тянуть шеи, чтобы получше разглядеть знаменитую классическую куртизанку.

На сей раз Май Бао ощущала присутствие в зале Сайласа, хотя и не видела его. Она вынула из шелкового футляра эрху и положила ее на колени.

На зал опустилась долгожданная тишина.

Май Бао закрыла глаза и начала.

Сайлас подался вперед, не желая пропустить ни единого звука — ни голоса Май Бао, ни пения ее эрху. И вот они зазвучали как единое целое. Переплетаясь, обнимая друг друга, прекрасный человеческий голос и мелодичный струнный звон поплыли над головами онемевших от восторга людей. Они рассказывали про капитана корабля, который в своих странствиях соглашается ради любви потерять глаз.

Глава двадцать пятая СТОЛКНОВЕНИЕ СОЗНАНИЙ

Встреча выдалась жаркой, и атмосферу не могли охладить даже открытые окна. Наоборот, привлекаемые светом установленных недавно электрических светильников, в зал влетали полчища москитов, мошек, мотыльков и прочих ночных летучих тварей.

Сайлас не был удивлен таким наплывом людей. Все они был европеоидами из разных стран мира и для простоты называли себя европейцами. Однако между ними пролегла четкая грань, разделившая их на две группы. К первой относились европейцы, считавшие Шанхай своим домом. К этим полноценным шанхайцам относился и Сайлас, хотя по происхождению он был иранцем. Вторая группа включала тех иностранцев, которые постоянно жили в Городе-у-Излучины-Реки и которых презрительно называли шанхайчиками. Это была временная публика, приехавшая в Китай, чтобы выкачать из него побольше денег, а затем вернуться под благословенную сень спокойного и безопасного Запада. Правда, при этом многие из них жили в Поднебесной десятилетиями.

Собравшиеся в зале представляли несколько тысяч семей, которые правили Шанхаем, и они весьма придирчиво относились к тому, кто входил в их сообщество. Среди настоящих европейцев преобладали англичане, французы и немцы, хотя наряду с ними были выходцы практически из всех остальных стран Европы. К европейцам, согласно здешней традиции, относились также американцы, канадцы, бразильцы, аргентинцы и кубинцы, поскольку все они подпадали под категорию «белых». Любопытно, что поляки и португальцы не попали в сообщество европейцев, а были отнесены в гораздо менее престижную группу так называемых «полиглотов», куда входили также филиппинцы, египтяне и афганцы. Возможно, самый странный статус был у русских, которые вообще стояли особняком и поэтому, когда было необходимо определить свой статус, выдавали себя за поляков.

Сейчас выступал представитель привилегированной группы европейцев — толстощекий англичанин. Он размахивал руками столь неистово, что напоминал взбесившуюся ветряную мельницу.

— Вот почему я заявляю: нет! — уже в третий раз проговорил он, видимо веря в убеждающую силу повторения. — Я приехал сюда не для того, чтобы платить за канализацию или электрическое уличное освещение для косоглазых. — Слушатели заволновались, Сайлас с трудом сдерживал гнев. — Я всего лишь бизнесмен и не собираюсь заниматься благотворительностью в пользу безбожников. Пусть о них позаботятся попы. Я, как и большинство из вас, нахожусь здесь, чтобы делать деньги. В этом нет ничего противозаконного. И деньги я зарабатываю затем, чтобы тратить их по собственному усмотрению, а не раздавать направо и налево. Я работаю не покладая рук, и эти деньги принадлежат мне, а не чертовым китаезам.

Сайлас на протяжении всей своей жизни слышал унизительные эпитеты в адрес китайцев, но, несмотря на это, они до сих пор оскорбляли его слух.

— Поэтому я голосую против. Против! Пусть и дальше срут в свои ночные горшки в темноте. Мне на это наплевать.

Раздались одобрительные возгласы большой группы людей, возглавляемой Мейером Врассуном и Уильямом Дентом, новым главой британского торгового дома «Дент и компания», прибывшим недавно из Лондона.

Уильям Дент был самым высоким человеком в Шанхае, а может, и во всей Азии. Его рост составлял шесть футов, десять дюймов[12]. Неудивительно, что, глядя на мир с такой высоты, он имел свой собственный, особый взгляд на происходящее вокруг, в том числе и на положение торговцев опием в Шанхае. Он твердо верил в то, что необходимо остерегаться тех коллег по бизнесу, которые «окитаились». Он верил в славу короны и отечества, гордился тем, что является несгибаемым патриотом Британской империи, над которой никогда не заходит солнце. Мать его умерла молодой, отец был кутилой и прожигателем жизни, поэтому все заботы о воспитании братьев и сестер, а также восстановлении благосостояния семьи целиком и полностью легли на его плечи. Что, собственно, и привело его в Шанхай и на эту встречу. Речь этого шанхайчика не удивила Сайласа. Его больше интересовало другое: почему Хейворд Мэтисон, глава шотландского торгового дома «Джардин и Мэтисон», до сих пор отмалчивался? Незадолго до начала встречи агенты Сайласа предоставили ему некоторые данные об этом необычном человеке, который вполне мог стать его союзником. Теперь Сайлас знал, что Хейворд Мэтисон родился и вырос в Китае и приходился внуком знаменитому Геркулесу Маккалуму. Мэтисон знал и любил Китай и — в некотором смысле — китайцев, но, когда дело доходило до политики, проявлял большую осторожность. Его вырастили в строгих католических канонах, и гонорею, которую он подхватил в юном возрасте, Мэтисон считал справедливым наказанием за сексуальную распущенность. Он годами терпеливо сносил мучительные процедуры, которые на языке медиков носили красивое название «ртутные ванны», но на деле лишь способствовали прогрессированию болезни. Наконец Хейворд обратился к врачу-китайцу, и вскоре наступило облегчение, которого он не испытывал уже много лет.

«Писать без боли — это самое большое наслаждение в мире!» — говорил он после этого.

Следующим слово взял пожилой руководитель торгового дома «Олифант и компания» из Филадельфии. Он нес какую-то ахинею, разобраться в которой не представлялось возможным: то ли электрический свет является светом Божьим, то ли наоборот. Сайлас его не слушал. Он считал Олифантов и им подобных настолько глупыми, что каждый раз, когда кто-то из них открывал рот, у него сводило зубы.

Дебаты продолжались. Подали чай. Крепкие напитки уничтожались в геометрической прогрессии. Мухи десятками гибли под ударами безжалостных ладоней, всевозможные китайские жуки впивались в потные человеческие шеи, а европейцы и полиглоты напряженно оберегали лежащие в карманах бумажники. Деньги решали все. Без денег в обширных и густонаселенных кварталах Иностранного сеттльмента не появится ни электричества, ни водопровода. Без освещения, без сомнения, начнется уличное насилие, а в условиях антисанитарии будут и дальше свирепствовать такие инфекционные заболевания, как тиф, малярия и проказа, пожиная свой обильный урожай. И только это собрание фань куэй могло решить, улучшится ли ситуация, или все останется как есть.

Сайлас знал, что шанхайчики, не воспринимавшие город в качестве своего дома, вели вольготную жизнь, словно короли в замках. Они редко вставали до восхода солнца, а обитали чаще всего в принадлежащих Врассунам домах, в роскошных апартаментах, которые насчитывали от двадцати до тридцати комнат. Утром один мажордом подавал хозяевам прямо в постель чай, а второй тем временем инструктировал челядь, готовя ее к выполнению дневной работы. В число обслуги входили как минимум два повара — непременно мужчины, а также домашний разнорабочий, личная ама хозяйки, посудомойка, белошвейка, носильщик и иностранная гувернантка для детей. Завтрак обычно был сугубо национальным: кукурузные хлопья, яйца и кофе для американцев, холодные тосты с джемом и тушеные томаты для англичан, цикорий и круассаны для французов. За завтраком они читали англоязычные газеты: «Норт-Чайна дейли ныос», «Шанхай ивнинг пост» или «Меркурий». На страницах этих изданий печатались такие необходимые для повседневной жизни в Шанхае вещи, как кроссворды, афоризмы Дороти Дикс[13] и всякая небывальщина под рубрикой «Хотите верьте, хотите нет». Никто из шанхайчиков не читал газет Чарльза Суна или вообще каких-либо китайских газет, очень немногие владели китайским языком хотя бы на таком уровне, чтобы заказать обед в ресторане, и уж тем более никто из них не умел читать иероглифы черноволосых.

После завтрака состоятельный шанхайчик выходил на улицу, садился в частный экипаж, который вез его по улицам, заполненным крестьянами, сгорбленными, будто они несли на своих плечах все тяготы мира. По этим же улицам катились тысячи разнообразных средств передвижения — от примитивных тачек до причудливых вагончиков, рассчитанных на перевозку двух десятков пассажиров. Повсюду скользили сотни тысяч рикш, напоминавших жуков-плавунцов, по рельсам громыхали вагоны конки, и несколько шанхайских полицейских тщетно пытались регулировать этот движущийся во всех направлениях бедлам. Клаксоны вопили, пешеходы орали, а над улицами трепыхались на ветру рекламные растяжки, сообщавшие об открытии новых магазинов и распродажах, которые «вы не можете пропустить». Они боролись за место в небе с огромным плакатом, рекламирующим такие европейские прелести, как, например, «Почтово-сберегательная система».

После уличных приключений шанхайчик приезжает в свой офис, оформленный по западному образцу, где его встречает роскошная секретарша — американка, англичанка или, на худой конец, португалка, которая поначалу отправилась на заработки в Макао, но затем решила перебраться на более обильные пастбища Шанхая. Большинство португалок работали в Шанхае библиотекаршами, клерками, машинистками и кассиршами. Им можно было платить меньше, чем белым, но все равно гораздо больше, чем китаянкам. После того как секретарша помогала шанхайчику снять пальто, он направлялся в кабинет, где читал пришедшие с родины телеграммы, которые уже дожидались его на столе. Все они были закодированы, поэтому шанхайчику нужно было сначала расшифровать их, а затем точнейшим образом выполнить содержавшиеся в них инструкции. Приказы из головного офиса являлись для шанхайчиков гласом Божиим. Разобравшись с телеграммами, они принимались за биржевые котировки. И в первую очередь за цены на серебро. Затем наступало время торговли. Пелфри из Лондона торговали всем и вся — от шелков до сидений для унитазов. «Баттерфилд и Свайр» занималась сахаром и морскими перевозками. Британско-американская табачная компания покупала и продавала свою вредную для здоровья продукцию. «Гибб, Ливингстон и компания» специализировалась на шелке, чае и штучном товаре. «Стандарт вакуум ойл компани» импортировала и поставляла нефть, отчаянно соревнуясь со своим китайским конкурентом — компанией «Кванг Ва ойл». Но все они в масштабах Шанхая были всего лишь купцами, жалкими лавочниками. Пока они суетились, зарабатывая по мелочи, настоящие торговцы — Денты из Лондона, Джардины и Мэтисоны из Шотландии, «Рассел и компания» из Делавэра, «Олифант и компания» из Филадельфии, наследники Врассунов из Лондона и Багдада и, конечно же, Хордуны — тихо, не привлекая внимания, занимались настоящим делом, торговлей опием.

К полудню шанхайчик успевал покончить с основными делами и, снова погрузившись в частный экипаж, отправлялся в частный клуб на обед, который начинался как минимум с двух коктейлей. Самым примечательным из таких заведений был мрачный «Шанхайский клуб», выдержанный в строгом британском стиле. Там, за обедом, экономические гении Шанхая, в пух и прах проигравшиеся на спекуляциях каучуком, хвастливо превозносили свои блестящие коммерческие способности. Набив брюхо, шанхайчик отправлялся в библиотеку на втором этаже, где опускал свою бесценную задницу в просторное кожаное кресло и предавался заслуженному отдыху, сладко посапывая и время от времени всхрапывая.

«Американский клуб» с его кирпичным фасадом мало чем отличался от «Шанхайского». Разве что здесь все приветствовали друг друга сердечным рукопожатием, даже если раньше никогда не встречались. Тут стояла кленовая мебель в колониальном стиле, а бар буквально ломился от обилия спиртных напитков.

Были, конечно, в городе и другие знаменитые клубы: «Шанхайский боулинг-клуб», «Скаковой клуб», «Хусы кантри клуб», «Яхт-клуб» и «Французский спортивный клуб».

Через некоторое время шанхайчик выходил из послеобеденного ступора и возвращался к себе в контору, но не позже четырех часов дня его рабочий день заканчивался, и он отправлялся сыграть партию-другую в «Шанхайский гольф-клуб» или «Гольф-клуб Хунжао». Ощущения были в точности такие же, как в расположенном неподалеку от Манхэттена «Уинчестер кантри клубе», вот только обслуживающий персонал в шанхайских заведениях был поголовно облачен во все белое.

Жены шанхайчиков вели столь же необременительный образ жизни. Поскольку всю работу по дому выполняла челядь, они ходили по дамским клубам, посещали театральные кружки и бесконечные чаепития. Иногда там можно было повстречать привлекательного молодого человека из консульства, который сообщал последние новости из дома и, не исключено, мог подарить несколько волнующих мгновений при встрече в темном коридоре. Слуги в белых перчатках подавали дорогие вина, журналы месячной давности переходили из рук в руки, последние слухи шепотом передавались из уст в уста, и вечер незаметно подходил к концу.

Наступало время ужина.

После обильной трапезы из пяти блюд на столе появлялись крепкие спиртные напитки и сигары. Затем хозяин и хозяйка дома отправлялись танцевать в один из коммерческих танцевальных залов или бальный зал какого-нибудь крупного отеля. В одиннадцать часов вечера безудержное веселье ненадолго прерывалось, когда брокеры спешили вернуться в свои конторы, чтобы успеть к открытию Нью-Йоркской фондовой биржи. Но через час-полтора, разместив свои заказы, шанхайчик возвращался к необременительной общественной жизни. При этом он зачастую успевал нанести визит русской шлюхе-эмигрантке.

Сайлас знал многих таких типов, но ни один из них не входил в число его друзей. Он поднялся с места.

Когда самый богатый и, что еще важнее, самый богатый из шанхайских европейцев встал и направился к трибуне, шанхайчики затаили дыхание.

— Джентльмены, — начал Сайлас, — если мне будет простительно подобное выражение. — По залу пробежал смешок. Сайлас, сделав вид, что не заметил улыбку на лице Хейворда Мэтисона, продолжал: — Мой отец и дядя впервые ступили на землю Срединного царства почти восемьдесят лет назад. Они, как и многие из вас, были торговцами. И подобно вам они приехали сюда, чтобы разбогатеть. Мой отец заработал много денег, но умер в одиночестве, чужаком в стране, которую мог бы назвать своим домом.

В зале воцарилась тишина, которую нарушил голос, прозвучавший из глубины зала:

— А ваш дядя?

— Мой дядя погиб за то, во что он верил, — Сайлас сделал глубокий вдох, — за то, что наверняка понимает большинство из вас, собравшихся в этом зале. Мой дядя Макси мало чем отличался от вас, разве что был смелее и верил в то, что зарабатывать деньги — это не единственный смысл существования.

И вновь — тишина. Взаимоуважение было редкостью среди европейцев, но Сайлас занимал особое место. С одной стороны, он был одним из них, с другой — иностранцем, евреем. В зале не было ни одного человека, который не завидовал бы его коммерческому успеху.

Из глубины зала вновь послышался все тот же голос:

— А ваш брат? Как умер ваш брат?

Тишина, воцарившаяся после этого вопроса, была уже совсем другой, нежели прежде. В ней ощущалось ожидание и страх. Шанхай всегда был городом слухов, и пересуды относительно гибели Майло не утихали до сих пор.

Слушатели замерли.

И тут вперед вышел красивый и смуглый Мейер Врассун, глава торгового дома Врассунов. Он повторил свой вопрос, на сей раз — открыто и с вызовом:

— Так как же умер ваш брат?

— Мой брат погиб под копытами скакуна Врассунов, лицом к небу, глядя на великое солнце, свет и силу которого он олицетворял собой больше, чем кто-либо еще.

Зал выдохнул. Послышались одобрительные восклицания.

Неожиданно для всех Сайлас улыбнулся и сказал:

— Мы не должны оставаться чужаками в доме, в котором живем. Нам не пристало чураться тех, кому принадлежит этот город, а принадлежит он китайцам. Да-да, китайцам. — На память Сайласу пришли слова предостережения, которые отец записал в своем дневнике: «Они ждали нас. Ждали, что мы что-то сделаем. Сделаем для них». Сайлас тряхнул головой и продолжил: — Повторяю, мы не должны — не имеем права! — растаскивать эту страну на куски, осушать ее, словно дойную корову, и увозить полученные прибыли туда, откуда приехали. Что касается меня, то Шанхай — мой дом, и я вложу свои прибыли — все свои прибыли! — полученные от этого города, в этот же город.

Несколько мужчин поднялись с мест и стали аплодировать, остальные сидели молча, с каменными лицами.

Сайлас огляделся. Все глаза были устремлены на него.

— Я полностью поддерживаю проект и, чтобы положить ему начало, вношу десять тысяч английских фунтов.

Толпа слушателей дружно выдохнула. Да, богатству Сайласа завидовали, но никогда прежде он не был замечен в филантропии. Большая часть присутствующих полагала, что склонность к благотворительности — это некая психическая болезнь, поражающая человека в старости, когда он пытается приобрести билет на Небеса, откупаясь от бесчисленных грехов, которые творил в молодости. А затем все вдруг заметили нечто очень странное. Сайлас смеялся. Он хихикал, словно не мог себя контролировать. Наконец, издав странный булькающий звук, он заставил себя замолчать и проговорил:

— Пока ваше внимание целиком и полностью приковано к моей скромной персоне, я хотел бы сделать объявление личного свойства.

Это было что-то новенькое. Сайлас Хордун, прославившийся, помимо всего прочего, своей скрытностью, желает сделать «объявление личного свойства»?

— Я приглашаю всех вас к себе на свадьбу!

Толпа издала ликующий вопль, хотя главе дома Врассунов показалось странным, что мужчина в таком возрасте, как Сайлас Хордун, решил вновь обзавестись женой. Прямо-таки повторение истории Авраама и Сары, родивших ребеночка в столетнем возрасте! А затем Мейера Врассуна осенило, и он заорал:

— А кто невеста?

Сайлас сделал глубокий вдох. Он наслаждался этим моментом.

— Май Бао. Младшая дочь Цзян, — без затей ответил он, и тут в зале воцарился сущий ад.

Глава двадцать шестая ИНЬ БАО ВСТРЕЧАЕТ ФЕМИНИСТКУ

— Вы можете оказаться нам весьма полезны, — заявила Цю Цзинь.

— Кому это вам?

— Нам, представительницам того же пола, к которому принадлежите и вы, — ответила Цю Цзинь, протянув руку и взяв из тонкой фарфоровой чашки, стоявшей на столе, горсть сушеных арбузных семечек. Несколько семечек она бросила в рот. Женщина наслаждалась моментом. Ее хозяин, Чарльз Сун, дал ей недвусмысленные указания: «Выясни про Инь Бао все, что сможешь. Разговори ее, разозли». Цю Цзинь расколола зубами семечки и, проглотив их сладкую мякоть, выплюнула шелуху прямо на пол — по-мужски, как какой-нибудь неотесанный работяга.

Инь Бао была шокирована.

— Вы оскорблены? — с усмешкой спросила Цю Цзинь. — С ума сойти, шлюха оскорбилась!

Инь Бао напряглась и открыла рот, чтобы дать достойный ответ, но, прежде чем она успела хоть что-то сказать, Цю Цзинь снова заговорила:

— Между мужчинами и женщинами на самом деле нет никакой разницы.

Рот Инь Бао открылся еще шире. Но теперь у нее не было слов, чтобы ответить. Подобное заявление она слышала впервые.

— Мы все одинаковые, только писаем по-разному. — Цю Цзинь выплюнула на пол очередную порцию шелухи и добавила: — Хороши семечки! Не самые лучшие из тех, что я пробовала, но — хороши! Хотя, учитывая то, какой счет они вам выставят, оно и неудивительно.

Инь Бао заметила, что сидит на стуле, хотя не могла вспомнить, в какой именно момент села. Не помнила она и то, когда позволила этой, с позволения сказать, персоне сесть за свой столик. Сама Инь Бао никогда не платила за еду и напитки. Платил клиент. Она протянула руку и отодвинула чашку с семечками подальше от этой странной женщины.

— Я за вас платить не собираюсь, — сказала она. — Платить будете вы.

— Вряд ли, Инь Бао. Я не ваш клиент. Ведь вы так называете мужчин, с которых берете деньги за то, что они вас имеют?

— Если вы не клиент, то кто вы?

— Я не нахожу вас привлекательной, — улыбнулась Цю Цзинь. — Вы знамениты лишь потому, что знамениты, и только поэтому я нахожусь здесь.

— Так кто же вы такая? — спросила, ничего не понимая, Инь Бао.

— Борец за права женщин. — Цю Цзинь протянула ей прокламацию. — Вы умеете читать?

— Разумеется. — Инь Бао взяла листок, но тут же отложила в сторону.

— Хорошо. Тогда прочитайте это. — Цю Цзинь встала из-за стола. — А потом я вернусь, и мы с вами поболтаем.

— Эй, подождите минутку!

— Что?

— Мужчины и женщины не одинаковы. Как вы можете говорить такое?

— Очень просто. Вы сами докажете мою правоту. Вы сделаете то, что до вас делали только мужчины.

— Что именно? Пописаю стоя?

— Нет, это для женщины с вашей квалификацией пара пустяков. Я имею в виду другое.

— Что именно?

— Вы сами выберете человека, с которым решите связать себя узами брака. А я вам в этом помогу.

— Вы?

— Да. Я пользуюсь уважением в газетном мире. Возможно, вы знаете моего хозяина. Его зовут Чарльз Сун.

* * *

«Случайная» встреча Чарльза Суна и Инь Бао была, разумеется, вовсе не случайной. Цзян выложила целое состояние за то, чтобы сваха Чарльза представила ему «новую, молодую и весьма подходящую для брака» кандидатуру. Это сработало. Шпионки Цзян уже доложили ей о встрече Инь Бао и Цю Цзинь. Скорее всего, это была ознакомительная беседа, и теперь остался лишь один камень преткновения: Чарльз желал, чтобы его жена была христианкой.

— Кем? — вздернула брови Инь Бао.

— Христианкой, — умильным тоном произнесла Цзян.

— Мне что же, придется носить старую и вонючую черную сутану? — в подлинном отчаянии спросила Инь Бао.

— Нет, сутаны носят иезуиты, да и то только мужчины.

— Иезуиты? А они не христиане?

— Христиане, но Чарльз Сун исповедует другую разновидность христианской веры.

— Какую? — с нескрываемым сарказмом осведомилась Инь Бао.

— Ту, благодаря которой ты, может статься, получишь имя Цзян. — Пожилая женщина поцеловала дочь в лоб. — Пора тебе подумать о детях. Помни, чтобы стать Цзян, ты должна произвести на свет как минимум двух дочерей.

«С тобой забудешь!» — хотелось сказать Инь Бао, но вместо этого она с притворной скромностью улыбнулась.

Цзян расхохоталась.

— Что смешного, мама?

— С этой улыбкой тебе нужно попрактиковаться.

— Значит, буду практиковаться, — ответила Инь Бао и отвернулась.

Цзян знала: чтобы получить то, что она хочет, младшая дочь будет практиковаться в чем угодно и сколько угодно. За все годы общения с девушками она еще не встречала ни одной с такой же силой воли, как у младшей дочери. В день ее двенадцатилетия Цзян спросила девочку, какой подарок она хочет получить на день рождения, и та поразила ее, ответив: «Я хочу, чтобы мне перебинтовали ноги. Это дополнит мою неотразимую красоту». Цзян была категорически против, однако дочь пригрозила тем, что сделает это сама, без разрешения матери.

— Но учти, боль будет невыносимой! — предупредила Цзян.

В ответ на это Инь Бао лишь пожала плечами:

— Разве можно получить что-то ценное без боли?

После этого Цзян сдалась, но настояла на том, чтобы операцию сделал их семейный врач и он же потом наблюдал за процессом выздоровления.

* * *

Первая операция была проведена уже на следующей неделе. Цзян стояла рядом с дочерью в течение всего времени, пока врач втыкал свыше тридцати игл в определенные участки ее тела. Девочка даже не поморщилась. Цзян недоуменно посмотрела на врача, но тот лишь пожал плечами.

Перед началом операции Цзян спросила эскулапа:

— Она будет испытывать боль во время этой процедуры?

Тот взглянул на женщину так, как если бы та спросила его, есть ли вода в океане.

— Я ломаю ей все кости в ноге, а затем прижимаю большие пальцы к стопам. Возможно, мне придется рассечь мышцы и перерезать два главных сухожилия. Как по-вашему, можно ли проделать все это, не причиняя пациенту боли?

Цзян понимающе кивнула. Доктор взял саквояж и направился в комнату, где все уже было подготовлено для предстоящей операции.

— Она может умереть? — остановила его Цзян.

Лекарь положил саквояж и раздраженно передернул плечами.

— Каждый из нас может умереть. Такова природа человека.

— Да, но может ли эта операция…

— Убить ее? Безусловно. Иглы способны частично заглушить боль, но человеческое тело обладает собственной мудростью. Оно понимает, что происходит вторжение, и пытается предупредить мозг об опасности. Боль — это сигнал, с помощью которого тело оповещает сознание о том, что ему грозит опасность. Потому, хотя мои иглы снимут первоначальные болевые ощущения, тело непременно найдет способ подать сигнал тревоги.

— И что произойдет тогда?

— Если у нее окажется недостаточно сил, она впадет в шок, из которого может уже не выбраться.

Хруст ломаемых маленьких косточек был ужасен. Такой звук раздается, когда сворачивают шею цыпленку. Но Инь Бао оставалась спокойной и лежала с закрытыми глазами, держа мать за руку. Когда врач сделал первый надрез, намереваясь рассечь первое из двух сухожилий, из раны фонтаном ударила кровь, и девочка широко открыла глаза.

— Мама!

— Что, Инь Бао? Закрой глазки.

— Нет, мама.

— Что мне для тебя сделать? Хочешь, я немедленно прекращу все это?

— Нет. Прикрой чем-нибудь мое платье. Оно сшито из чистого чжэньцзянского шелка. Ты ведь знаешь, как трудно отстирать от шелка кровь.

Цзян перевела взгляд на врача. Тот улыбнулся и перерезал сухожилие.

Пока длилась операция, Цзян не сводила глаз с лица дочери. Она была озадачена тем, что Инь Бао желала непременно носить шелковую одежду. Любой из Цзян это строжайше возбранялось, поскольку шелк сделан из женских слез. Инь Бао издала приглушенный крик боли, а мать подумала: «Ты хочешь стать Цзян, но не желаешь отказаться от привычки одеваться в шелка!»

Выздоровление Инь Бао шло медленно, и в течение всего этого времени она старательно избегала показываться на людях, позволяя видеть себя только служанке. Девочка сама перевязывала раны и накладывала на переломанные ступни повязки, делая их от раза к разу все более тугими. Она не выходила из своей комнаты и даже ела только там. Несмотря на мольбы матери, девочка даже ей не разрешала взглянуть на себя. Ее исчезновение не осталось незамеченным. По городу поползли слухи, и некоторые из газет даже выдвинули версию, согласно которой многоуважаемая Цзян, возможно, потеряла младшую дочь.

Недели сменялись месяцами. Каждое утро в комнату Инь Бао входила служанка с чистым бинтом длиной в сотню футов, а через полчаса выходила оттуда, неся в руках окровавленный, пахнущий гноем бинт той же длины. Каждый из этих бинтов и ночные горшки Инь Бао Цзян отправляла врачу, а вечером они сидели за чаем, и врач давал Цзян подробный отчет о том, что показали анализы выделений и мочи юной пациентки. К концу третьего месяца в отчетах доктора перестали встречаться выражения вроде «возможно, все и обойдется» и «результаты анализов не могут не вызывать беспокойства».

После того как закончился шестой месяц затворничества Инь Бао, к Цзян подошла служанка и сообщила, что ее младшая дочь хотела бы видеть портного.

— Свою старшую сестру? — уточнила Цзян.

— Нет, мадам. Она не хочет видеть никого из членов семьи и настаивает на том, чтобы это был мужчина.

* * *

Чэнь был известен благодаря двум обстоятельствам: во-первых, искусству обращаться с иглой и ниткой и, во-вторых, на редкость безобразной внешности. Ходили слухи, что родители бросили его, узнав, что с возрастом он не станет менее уродлив. Теперь это был несчастный и очень талантливый человек, работавший в крохотном ателье, задней стеной которого являлась стена Старого города. Когда дверь его ателье открылась и на пороге возникла прославленная куртизанка Цзян, несчастный упал на колени и закрыл лицо ладонями, чтобы не оскорблять ужасным видом божественную красоту этой женщины.

Чэнь выслушал просьбу Цзян, не поднимаясь с колен и не отрывая рук от лица. Он даже торговался, оставаясь в таком положении.

— Вы и придя к моей дочери будете стоять на коленях и ползать на четвереньках, словно краб? — осведомилась Цзян.

Откровенно говоря, ее не удивил бы любой ответ.

— Если позволите, я буду стоять, — ответил портной.

— Вот и хорошо. Тогда вставайте.

Чэнь повиновался.

За свою жизнь Цзян повидала немало уродов. Зачастую мужчина с тем или иным физическим недостатком мог заполучить партнера для секса только за деньги. Но в этом человеке было нечто иное. Из-за этого «нечто» ему хотелось наговорить гадостей, причинить боль. Цзян с трудом заставила себя сдержаться и даже не открыла рта, опасаясь того, что могло вылететь оттуда. Она молча положила деньги на стол, повернулась и вышла.

На следующее утро Чэнь открыл дверь в комнату Инь Бао. Войдя, он с облегчением увидел, что шторы задернуты, а свет приглушен. Девушка, сидевшая на диване, смотрела в сторону. Не сказав ни слова, она сделала ему знак приблизиться, что он и сделал, опять порадовавшись. На сей раз тому, что свет оказался у него за спиной и лицо его оставалось в тени. Но даже этот полумрак не мог скрыть удивительной красоты девушки. Он обратил внимание на то, что ее ступни туго обмотаны шелковыми бинтами. На ней было свободное вышитое платье, открывавшее ноги, часть бедра снизу и ложбинку между грудей сверху.

— Не бойтесь, — сказала она.

Голос девушки был на удивление глубоким. Портной сделал шаг вперед — осторожно, чтобы свет все время оставался за его спиной.

— Ближе, — велела девушка.

Сердце, как загнанное, билось в его груди.

— Вы сошьете для меня платье, красивее которого еще не было на свете, — проговорила она.

Ее рука взлетела в воздух и, к ужасу портного, легла ему на промежность. Он шагнул в сторону, чтобы она не заметила мгновенно охватившего его возбуждения, но девушка приказала:

— Не надо!

Портной вернулся на место. К его стыду, штаны на причинном месте уже неприлично оттопыривались.

— Ах, — выдохнула она, скользнув пальцами по этой выпуклости, и, сдавив ее пальцами, повторила: — Ах…

Портной открыл рот, словно собираясь застонать, но она осадила его резким:

— Нет!

Затем она умелыми движениями расстегнула его штаны, по-прежнему не глядя на него, испытала «облака и дождь», бормоча:

— Ты сошьешь мне платье… Платье, какого не было еще ни у одной куртизанки. Нет, такое, о каком ни одна куртизанка даже не мечтала!

Глава двадцать седьмая ИНЬ БАО ПОЛУЧАЕТ МУЖА

Поскольку переговорам не было видно конца, Инь Бао решила взяться за дело сама. Ворвавшись в кабинет матери, она закричала:

— Довольно, мама! Человек с Книгой — Сун, Человек с Книгой — Соон или как его там зовут, это всего лишь мужчина! В чем же дело? Почему ничто не двигается с места?

Цзян давно ждала этой вспышки. Ей хотелось, чтобы у Инь Бао кончилось терпение и она предприняла какие-то решительные действия. Поэтому теперь, не обратив внимания на оскорбительные манеры дочери, она всего лишь сказала:

— Все ясно.

Инь Бао позвонила в колокольчик и вызвала служанку.

— Что вам угодно, мадам? — незамедлительно явилась та.

— Внеси мое имя в список участниц следующего Конкурса Цветов, который состоится перед началом скачек.

От удивления у служанки открылся рот. Молодая госпожа никогда не чуралась прессы, но при этом старалась держаться подальше от конкурсов куртизанок, проходивших под спонсорством Чарльза Суна. Служанка нередко слышала, как Инь Бао насмехалась над Четырьмя Алмазными Резцами. Этого звания удостаивались победительницы конкурса, занимавшие первые четыре места. Одно из ее высказываний на эту тему приобрело популярность во всем Мире Цветов.

«Я вовсе не стремлюсь стать дурацким Алмазным Резцом, — сказала она. — Пусть лучше Нефритовые стебли моих любовников будут твердыми, как алмаз».

— Вон! — рявкнула Инь Бао на служанку.

Цзян усмехнулась.

«Когда Инь Бао злится, ее голос звучит в точности как у моей матери», — подумалось ей.

— Ты улыбаешься, мама? Я сказала что-нибудь смешное?

— «Вон». Ты сказала: «Вон!»— И прежде чем дочь успела задать новый вопрос, Цзян добавила: — Я убеждена, что участие в Конкурсе Цветов знаменитой Инь Бао станет сенсацией, которую все газеты будут публиковать на первых страницах в течение нескольких дней. Неплохая реклама для моего бизнеса. Хочешь чаю?

— Да, хочу.

— Ты уверена, что победишь, Инь Бао? — наливая чай, спросила Цзян.

К ее удивлению, Инь Бао не огрызнулась и не ответила колкостью. Младшая дочь вообще ничего не сказала в ответ. Она молча прихлебывала чай из чашки и щелкала большим пальцем ноги в шелковой тапочке. Затем лицо девушки сморщилось. Цзян заметила, что в последнее время шаги Инь Бао становятся все меньше, и теперь спросила:

— Болят ноги, девочка?

— Болят, мама. Болят не переставая.

— Но ведь прошло уже столько времени…

— Хватит! Боль — это цена, которую я плачу за красоту.

Цзян кивнула. Ее радовало, что в глазах дочери вспыхнул прежний огонь.

— Значит, ты выиграешь?

— Обязательно, мама. Я непременно выиграю, и великий Чарльз Сун лично возложит на мою голову корону Принцессы Мира Цветов. Но сначала мне нужно обновить гардероб. Пошли за моим портным! — властным тоном приказала она, а затем, взглянув на лицо матери, просительно добавила: — Пожалуйста.

— За тем уродом? — помолчав, спросила Цзян.

— Да. Только он умеет превращать шелк в золото.

Через три дня, старательно отворачивая лицо от света лампы, Чэнь разложил на черном квадратном столе в спальне Инь Бао три великолепных наброска. Девушка сидела к портному боком, их колени почти соприкасались, а ее левая рука свободно висела вдоль тела всего в нескольких дюймах от его ноги. Затем она подняла руку и кончиком накрашенного ногтя сбросила рисунки на пол.

— Такие платья пристало носить шлюхе, а не куртизанке.

Проглотив обиду, Чэнь попытался что-то сказать, но во рту у него пересохло до такой степени, что он не смог вымолвить ни слова. А еще он не мог оторвать глаз от правой руки девушки, находившейся так близко от его ноги.

— Ты согласен со мной? — презрительным тоном спросила она.

Портной кивнул. На большее он был не способен.

Правая рука Инь Бао легла на его ногу чуть выше колена и поползла вверх.

— Хотя, с другой стороны, — продолжала она, — возможно, это лучший способ захомутать мужа-христианина.

Наклонившись, Инь Бао левой рукой подняла с пола один рисунок, а правую убрала с ноги портного. Он откинулся в кресле, и свет лампы упал на его лицо.

— Сшей мне вот это, — сказала Инь Бао. — Сшей так, чтобы весь Шанхай умер от зависти, и ты получишь от меня особую награду.

Девушка положила правую руку на стол и раздвинула пальцы.

Чэнь сгреб рисунки, прижал их к животу, а затем вскочил на ноги и выбежал из спальни. На губах Инь Бао появилась улыбка.

«Забавно, — подумала она. — Когда видишь его во второй раз, он уже не кажется таким безобразным».

* * *

Еще ни один Конкурс Цветов не собирал такого количества зрителей. В нем приняли участие почти сто куртизанок, но как только Инь Бао в платье, сшитом Чэнем, спустилась по ступенькам своего личного экипажа, о них начисто позабыли. Когда Инь Бао шла по сцене маленькими шажками, покачивая бедрами, китайцы в толпе зрителей разразились восторженными воплями. Фань куэй не отставали от китайцев.

Инь Бао поклонилась публике, а затем кокетливо склонила головку. Задолго до конкурса она потратила много часов, оттачивая этот жест.

Толпа словно взбесилась.

Слушая рев зрителей, Инь Бао подумала кое о чем, что потребовало от нее еще больше терпения, — о том, как она неподвижно сидела, пока тремя днями раньше врач терпеливо удалял ноготь с большого пальца ее левой ноги.

— Это необходимо? — спросила она.

— Да, — ответил доктор.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен. Ноготь поражен грибковой инфекцией. Но меня больше беспокоит не ноготь, а сам палец. Если инфекция перекинется на кость, боюсь, мне придется его удалить.

Мысль об этом заставила Инь Бао поежиться. На что годен «золотой лотос» без «горделивого пестика»!

* * *

Когда Чарльз Сун увидел Инь Бао во плоти, из его души мгновенно улетучились угрызения совести, которыми он терзался на протяжении многих лет. Его всегда, еще со времени жизни в Америке, и в особенности в годы, когда он посещал семинарию в Северной Каролине, тянуло к белым женщинам. Но вот она, подлинная красота. Красота Азии. Принцесса Мира Цветов. Через три месяца она станет его невестой.

Глава двадцать восьмая СЫН РЕЗЧИКА

Период между 1899 и 1902 годами ознаменовался для Шанхая важными переменами.

Чарльз и Инь Бао в рекордные сроки произвели на свет трех дочерей. Сайлас и Май Бао создавали свой маленький, предназначенный только для них мир. Сад, как он и обещал Миранде, окруженный высокими стенами, которые ограждали их от посторонних взглядов и оберегали двадцать усыновленных ими детишек. Двое детей были дочерьми Май Бао. Она забрала их у крестьянской пары, воспитывавшей их все это время.

Здоровье Цзян неуклонно ухудшалось, суля скорый конец. То же самое происходило и с другой могущественной женщиной, обитавшей в далеком Пекине. Своим шпионам, которых она послала на встречу с самым великим из тонгов, тому, кто найдет Бивень, Цыси обещала «награду, достойную маньчжурского императора».

Три дочери Чарльза Суна удивительным образом отличались друг от друга. Вскоре всей Поднебесной предстояло узнать их под тремя разным прозвищами: Та, Которая Любит Деньги, Та, Которая Любит Власть, и Та, Которая Любит Китай. По мере того как они взрослели, их отец продолжал поддерживать непрекращающиеся и зачастую откровенно глупые попытки доктора Сунь Ятсена свергнуть маньчжурскую династию. Одновременно с тем, как доктор демонстрировал неспособность организовать восстание, его правая рука Чан Кайши приобретал все больший политический вес и могущество. Это, вкупе со склонностью того к насилию, все больше беспокоило Чарльза Суна.

Но была в Шанхае еще одна влиятельная фигура — человек, известный под кличкой Ушастый Ту, которого агрессивность Чан Кайши нисколько не страшила. Этот человек ждал удобного момента, чтобы прибрать к рукам Город-у-Излучины-Реки и, как обещала ему его бабушка, сполна рассчитаться с ненавистными фань куэй. И вот наконец такая возможность представилась. Единственное, что было нужно, это получить «награду, достойную маньчжурского императора».

* * *

Ненавижу, когда отец так поступает!

На глазах у всех. На глазах у рабочих. На глазах у моего младшего брата. Подумать только: он никогда не критикует работу брата, а мою — постоянно. Ну и что, что я разбил кусок нефрита, на котором должен был сделать метки для отца, — скоро он об этом узнает. Это был второсортный нефрит, хотя и достаточно большого размера, чтобы из него можно было вырезать статую маньчжурского знаменосца. Ну не получается у меня, что ж тут поделаешь! У меня слишком большие руки, голова постоянно занята другим, и я не знаю, какой инструмент и когда использовать, будь оно все проклято! Если старик не раскрывает мне своих профессиональных секретов, то чего он от меня хочет? Отец и младший брат постоянно отходят в сторонку и о чем-то шепчутся. Отец открывает секреты мастерства младшему сыну, а старшему — нет! Где это видано? А еще они куда-то уходят по ночам — крадучись, тайком. Считают себя самыми умными и думают, что я ничего не замечаю. А я не только замечаю, но нынче ночью даже проследил за ними — до самого входа в подземные тоннели.

Дрожь, пробежавшая по его телу, прервала монолог, звучавший в его голове. Он был потрясен. Не самими тоннелями — так называемым Муравейником, — а тем, что он здесь увидел. Увидел же он то, что, как и любой житель Шанхая, издавна считал глупой сказкой для детей. В тусклом мерцающем свете, пока не подошли остальные, отец открыл длинный ящик из красного дерева и показал его младшему брату Бивень Нарвала.

На протяжении всей жизни его окружали красивые вещи, но это было настоящим чудом. Бивень, казалось, притягивал к себе. Не в силах противиться его зову, он высунулся из укрытия и едва не был замечен — сначала знаменитой куртизанкой Цзян, а затем двумя мужчинами. Стоя в глубине пещеры, они казались темными силуэтами, хотя это не мешало понять, что один из них был постарше, а второй — помладше.

Он бросил последний взгляд на Бивень, а потом вернулся тем же путем, которым пришел сюда, к выходу у южной стены Старого города.

Той ночью он напился в лучшем баре, какой смог найти. Больше он не будет покупать дешевое пойло и глотать его прямо из горлышка в темном переулке. До этого он взломал дверь в спальню отца, схватил пригоршню ассигнаций и теперь кутил на эти деньги. Поскольку он угостил выпивкой всех посетителей бара, те проявляли к нему должное уважение.

Люди выслушивали его жалобы и сочувственно кивали головами. Они похлопывали его по спине, смеялись его шуткам, и ему казалось, что весь бар, все до единого посетители считают его важным человеком. Человеком, который заслуживает уважения и внимания. Настоящим художником. Пусть даже отец не считал его таковым.

Когда минула полночь, он в третий раз заказал всем выпивку и только потом сообразил, что ему не хватит денег расплатиться. Он принялся извиняться перед хозяином бара, который содрал с него тройную плату за предыдущую выпивку, и был потрясен, когда тот принялся обзывать его оскорбительными словами.

— Вы не посмеете!

— Ты должен мне. Расплатись.

— Я расплачусь. Обязательно расплачусь. Дайте мне хотя бы час.

Хозяин бара опустошил карманы молодого человека, забрав все деньги до последнего юаня, и вдобавок взял у него ботинок — для гарантии, что тот непременно вернется и принесет долг.

После того как молодой резчик вышел из бара, всем своим видом изображая попранное достоинство — насколько это вообще возможно для человека в одном ботинке, — в глубине заведения из-за столика поднялась закутанная в плащ фигура. Во время попойки этот человек оставался единственным посетителем бара, который не пил, и теперь он последовал за юношей. Люди, позволявшие себе трижды обнести посетителей бара выпивкой, неизменно привлекали внимание опозоренного и изгнанного Красного Шеста, который был главным помощником бандита Ту до появления Лоа Вэй Фэня.

Когда молодой человек отворил дверь мастерской прославленного Резчика, интерес Красного Шеста возрос многократно. Выходит, это — сын Резчика, и теперь он намерен обокрасть папашу. Интересное открытие, вот только как воспользоваться им с максимальной выгодой?

Вскоре молодой резчик вышел из темной двери мастерской и снова направился в бар — все так же в одном ботинке. Красный Шест шел за ним и, когда юноша, войдя в бар, отдал долг, он вырос перед хозяином заведения и требовательным тоном спросил:

— А не многовато ли ты взял с этого симпатичного молодого человека?

Хозяин бара открыл было рот, чтобы поставить наглеца на место, но, увидев у того на шее татуировку члена триад, сразу осекся.

— Похоже, я ошибся, выставив вам такой счет, молодой господин, — забормотал торговец и, схватив счеты, принялся щелкать костяшками. Секунд через десять на его лице появилась гримаса, по-видимому изображавшая озабоченность, и он стал пересчитывать.

— Хватит придуриваться! — Красный Шест грубо вырвал счеты у него из рук. — Ты обсчитал этого юношу как минимум в два раза. Скажешь, нет?

Хозяин бара побледнел и ничего не ответил.

— Ну, что скажешь? — не отступал Красный Шест.

— Пожалуй, вы правы, и мне ужасно стыдно, что я…

— Тогда отдай ему в три раза больше, чем ты с него содрал, и будем считать, что все по-честному.

Молодой резчик переводил взгляд с одного мужчины на другого и обратно. К его изумлению, торговец отсчитал толстую пачку купюр и протянул их ему, бормоча нечто невнятное, что можно было принять за извинения.

— Так-то лучше, — буркнул Красный Шест и, обращаясь к юноше, добавил: — А вы всегда требуйте счет, молодой человек.

— Да, конечно. Большое спасибо. Могу я угостить вас чем-нибудь? — спросил юный резчик.

— Нет, — ответил Красный Шест, — лучше я угощу вас. Что вы пьете?

Так завязалась дружба, в которой отчаянно нуждался молодой резчик. Наконец-то появился человек, с которым он мог поделиться своими бедами и тревогами. Например, по поводу завтрашнего дня, когда отец узнает о разбитом куске нефрита.

— И что же он сделает?

— Изобьет меня, разрежет на кусочки, заставит работать не разгибаясь… Он может сделать со мной все, что угодно.

Так и прошла эта ночь. Красный Шест уже начал думать, что связался с глупым мальчишкой, который ненавидит отца, но, когда окна окрасились голубизной наступающего утра, парень вдруг выпалил:

— Зато я знаю его тайну! Я все видел!

«Что же это за тайна?» — подумал Красный Шест, но вопросов задавать не стал. Он знал: если человек проболтался о том, что знает какой-то секрет, рано или поздно он обязательно выдаст его.

Когда эти двое в предрассветном сумраке встали из-за стола, за ними, оставаясь в густой тени, внимательно наблюдал еще один человек, на спине которого была татуировка в виде кобры. Сейчас капюшон змеи медленно наполнялся кровью. С тех пор как он убил фань куэй на большом корабле Британской восточно-индийской компании, Убийца входил в число самых доверенных телохранителей бандита Ту. С тех пор он узнал много секретов, но ни один из них не тревожил его больше, чем то, что опозоренный Красный Шест подкатился к старшему сыну Резчика.

Глава двадцать девятая УБИЙЦА И ЕГО ЖЕНА

По ее мнению, он выглядел просто ужасно, причем процесс деградации стал особенно очевидным в последние годы, когда они виделись лишь раз в месяц. А несколько раз в назначенные дни он так и не появился. Она не знала, чем именно он занимается, но, что бы то ни было, оно накладывало тяжкий отпечаток. Он все более резко критиковал старшего сына за то, что тот не проявляет, как ему казалось, должного усердия в изучении боевых искусств. А вот тем, как идут дела у младшего, он был доволен. Их старший сын начал постигать военное дело только в шесть лет, а младшего он начал тренировать сразу же после того, как тому стукнуло три.

Но больше всего женщину тревожил сам муж. Однажды он заявился домой с едва зажившей раной поперек груди, в другой раз — без одного пальца на правой руке. На все ее вопросы муж отвечал угрюмыми взглядами и злым ворчанием. Это было явным предупреждением. Женщина поняла его и больше не приставала с расспросами.

К плотским утехам он был равнодушен. Когда, оставшись одни, они на супружеском ложе, расположенном над загоном с козами, занимались любовью, он выполнял все, что положено, но, как ей казалось, без всякого желания. А после «облаков и дождя» мужчина засыпал беспокойным сном. Он не кричал, не скрипел зубами, но отдавал команды, приказывая каким-то мужчинам что-то делать. Жена никогда не спрашивала его, кто эти люди и чего он от них хочет.

Утром он просыпался раньше ее и уходил с обоими сыновьями на тренировки, а возвращался неизменно злым на старшего. Младшего он без устали превозносил и нередко перед закатом отправлялся с ним, чтобы еще немного поупражняться.

— Я ненавижу его! — кричал старший сын матери.

— Не смей так говорить! Это твой отец.

— Он ненавидит меня!

— Нет, нет и еще раз нет! Он твой отец и хочет, чтобы ты достиг успеха и смог пойти по его стопам.

— И чем я тогда займусь? Буду убивать предателей?

Женщина не ответила. Ей и самой уже приходило в голову, что ее муж и есть тот самый загадочный убийца, что бродит по улицам Шанхая. Он, без сомнения, обладал навыками, необходимыми для того, чтобы долго не попадаться в сети полиции.

— Мама, но неужели он всего лишь обычный тупой бандит?

Женщина быстро подошла к сыну и прикрыла ему рот ладонью. В глазах ее стояли слезы.

— Он не убийца и не бандит, — сказала она. — Твой отец — выдающийся человек, и на него возложена великая миссия. Ты не должен…

— Если он не бандит и не убийца, то кто же он?

У нее не было ответа на этот вопрос. Она знала, что муж является мастером боевых искусств, а татуировка в виде кобры на его спине говорила о том, что он принадлежит к какой-то тайной организации и занимает в ней высокое положение. В течение долгого времени женщина думала, что муж принадлежит к триадам, но когда однажды она высказала это предположение в разговоре с ним, он жестко ответил:

— Никогда. Никогда я не стал бы иметь никаких дел с этими дураками. Уж ты мне поверь. Миссия, которую я выполняю во имя Поднебесной и Города-у-Излучины-Реки, заставляет меня иметь дело с этими людьми, но я не являюсь одним из них.

Она пересказала слова мужа сыну и не удивилась, когда тот спросил:

— И ты ему веришь?

Женщина обняла сына, прижала его к груди.

— Да, верю, — сказала она, но в голове у нее вертелось: «А что еще мне остается?»

* * *

Лоа Вэй Фэнь радостно засмеялся, когда младший сын, рубанув ребром ладони по обрезку доски, с легкостью расколол его надвое. Мальчик был определенно талантлив и трудолюбив.

— Ударь меня, папа! — крикнул мальчик и принял оборонительную стойку.

Лоа Вэй Фэнь улыбнулся и сделал выпад, но удар прошел мимо цели, поскольку сын отклонился в сторону и тут же кинулся на отца. Лоа Вэй Фэнь отразил атаку и, сделав сальто, перепрыгнул через сына. Однако в тот момент, когда он приземлился, мальчик уже сидел на нем верхом, и только исключительная физическая сила Лоа Вэй Фэня помогла ему избежать серьезной травмы.

Парнишка завизжал от восторга, когда отец подбросил его высоко в воздух, перекинув через плечо, как мешок с рисом, и, вскочив на ноги, побежал к дому.

* * *

Поздно ночью он разговаривал с двумя мужчинами, которых обучал раньше, и подробно объяснил им, чему они должны научить его младшего сына, пока сам он будет отсутствовать. После этого он подошел к циновке, где лежали сыновья, и негромко заговорил с ними. Он говорил об их долге перед народом черноволосых, о том, как сильно он их любит. Сказал он и о том, что завтра должен уехать.

Старший сын отвернулся от отца, а младший забрался к нему на колени и показал левую руку. Рука кровоточила и покрылась струпьями.

— Что это?

— Я наколол на руке кобру — такую же, как у тебя на спине.

Лоа Вэй Фэнь взял руку сына и содрал с нее засохшую кровавую корку. Его удивило, что мальчик при этом даже не моргнул. Рукавом рубашки он стер с руки сына кровь, и там действительно была вытатуирована, хоть и не очень умело, свернувшаяся кольцами, изготовившаяся нанести удар кобра — с открытой пастью и раздувшимся капюшоном.

Лоа Вэй Фэнь погладил сына по голове, уложил на циновку и сказал:

— Спи.

Он не стал договаривать то, что вертелось у него в мозгу: «Убийца должен использовать для сна каждую свободную минуту».

В ту ночь он снова спал с женой, но не отдал ей своего семени, поскольку теперь точно знал: у него есть преемник, которому со временем он сможет передать обязанности по Договору Бивня. Женщина жалобно заметила, что он ее больше не хочет.

— Дело не в этом, — отмахнулся Лоа Вэй Фэнь.

— А в чем?

— Меня заменит младший сын.

— А как же наш старший?

— Ему придется искать собственный путь, но учить его я больше не стану. Нет необходимости. Если же он сумеет выучиться без моей помощи, то мне придется выбирать преемника из них двоих — так же, как поступил мой предшественник, когда избрал меня в качестве главы Гильдии убийц. Я не заберу его жизнь, чтобы очистить дорогу для младшего. Но он должен принять это, а ты должна подготовить его, иначе его смерть падет на твою голову. Теперь же помоги мне собрать одежду. Я уйду до захода луны.

До захода луны мальчику, которому предстояло стать Убийцей, приснился странный сон. Он находился в большом городе но это был не Шанхай, а вокруг него царил настоящий кошмар. Повсюду валялись убитые китайцы. Он спал с открытыми глазами, а люди терпеливо ожидали его приказов. Даже во сне он сделал глубокий вдох, готовя себя к выполнению ужасной миссии, ожидавшей его впереди.

Глава тридцатая ТУ И БИВЕНЬ

Дверь в дальнем конце бывшей конюшни со скрипом отворилась, и в сумраке сарая Ту с удивлением увидел Красного Шеста, которого когда-то, на борту захваченного корабля Британской восточно-индийской компании, с позором прогнал от себя. Два дюжих телохранителя подвели незваного гостя и швырнули его к ногам Ту.

Бандит поднялся — величественный, словно сам маньчжурский император, стоящий возле трона. Опозоренный Красный Шест дотошно исполнил ритуал раболепного земного поклона. Ту терпеливо ждал, пока будет покончено с формальностями, на что ушло около минуты.

— Чего тебе? — крикнул он.

Красный Шест, уткнувшийся лбом в землю, не меняя позы, принялся рассказывать о том, как две недели назад повстречал в баре некоего молодого человека.

Ту уже собирался приказать телохранителям, чтобы те вышвырнули презренного вон, но внимание его вдруг привлекли два слова, сорвавшиеся с уст пришедшего: «резчик» и «бивень».

— Молчи, несчастный! — рявкнул Ту, жестом велел охранникам выйти и приказал, чтобы к нему не пускали бы никого, кто может помешать его беседе «с этим заблудшим Красным Шестом».

После того как телохранители удалились, Ту подошел к инкрустированному перламутром откидному столику, вмонтированному в стену, открыл с помощью ключа дверцу стоявшего там же буфета, и взгляду Красного Шеста предстала такая коллекция бутылок с разнообразной европейской выпивкой, какой не было, наверное, во всем мире.

— Хочешь выпить? — спросил Ту.

Обернувшись, он с удивлением увидел, что мужчина находится все в той же позе, стоя на четвереньках и уткнувшись лбом в холодный пол.

Ту пожал плечами.

«Может, пусть так и стоит?» — мелькнуло у него в голове.

— Встань, — передумав, велел он.

Красный Шест медленно поднялся на ноги, но на бывшего хозяина не смотрел, отводя глаза в сторону.

— Что ты там бормотал про сына Резчика и бивень? — Ту налил себе лучшего ирландского виски.

Через несколько минут, которые понадобились Красному Шесту для того, чтобы подробно рассказать о встрече и знакомстве с сыном Резчика, Ту приказал:

— Приведи мальчишку нынче же вечером.

— Сюда?

— Нет, не сюда. Ко мне домой.

— Да, господин. Но возможно, это будет довольно поздно. Он уходит из мастерской не раньше заката.

— Ну и ладно. Я как раз вернусь домой на закате и буду ждать тебя с мальчишкой.

— Как прикажете, господин.

— И чтобы никаких ошибок на сей раз! — предупредил Ту с целью напомнить мужчине, что ожидает провинившегося члена тонгов из «Праведной руки».

* * *

На Шанхай опустилась ночь. Молодой резчик и его новый друг в обнимку шли по темным улицам Старого города. Они пересекли Фан Бан Лу возле храма городских богов-покровителей и двинулись по направлению к старым портовым районам. Юноша немного удивился, когда спутник крепче сжал его плечо и проговорил голосом более хриплым, чем обычно:

— Я веду тебя к одному человеку, которому не терпится познакомиться с тобой и услышать твои истории.

Они вошли в большой дом, стоявший в северной части Старого города, и молодой резчик поразился царившей в нем роскоши, сочетавшей в себе как китайские, так и европейские мотивы. Но по мере того как юношу вели в глубь дома, он замечал, что европейские предметы встречаются все реже, уступая место китайским. Он узнал нефритовую статуэтку — конного рыцаря, поражающего копьем змею, — и по его телу пробежала дрожь. Он сам помогал полировать эту статуэтку, и отец грубо отобрал ее у него, проворчав что-то вроде: «Хорошо, хоть ты ее не разбил… Не успел, наверное».

Новый друг открыл большую дверь и, стараясь не встречаться взглядом с молодым человеком, сделал ему знак войти. Юноша вошел и с удивлением услышал, как дверь захлопнулась за его спиной.

Он стоял и ждал, сам не зная чего.

А потом отодвинулась потайная панель позади стола, и в комнату шагнул человечек с карикатурной внешностью. Молодой резчик никогда не видел его прежде, но сразу понял, что это — Ушастый Ту, бандит Ту, возможно второй по влиятельности китаец в Шанхае и уж наверняка самый опасный.

Юноша не знал, что делать, и поэтому стоял не двигаясь. Бандит сделал несколько шагов по направлению к гостю и улыбнулся. Зубы у него были на удивление мелкими и острыми.

— Я… — пискнул молодой резчик и беспомощно указал на закрытую дверь за спиной.

— Что «я»? — спросил бандит свистящим шепотом.

— Ничего, господин.

Юноша чувствовал, что, наверное, следует поклониться или проявить уважение еще каким-то способом, вот только не знал, что будет уместнее в данной ситуации. И вдруг, отбросив сомнения, бухнулся на колени и прижался лбом к полу.

Юноша услышал, как что-то скребет по деревянному полу, и понял, что бандит подтащил стул поближе к нему. Приоткрыв глаза, он увидел трехногую крестьянскую табуретку. Среди всей этой роскоши она казалась совершенно не к месту.

— Мой Красный Шест говорит, что ты здорово разбираешься в искусстве резьбы. Это правда?

— Немного разбираюсь, господин.

— Ты делаешь разные безделушки для круглоглазых, так?

— Нет, господин! Для них — никогда!

— Ты никогда не работал на фань куэй?

— Никогда!

— Назови хотя бы одну причину, по которой я должен тебе верить.

— Таких причин нет, господин.

— Тебе известно, кто я такой?

— Да, господин. — Юноша уже не говорил, а еле слышно шептал. И вдруг его осенило. Он понял, как может отомстить отцу. — Я хочу работать на вас, господин.

— И что же ты сможешь для меня сделать? — усмехнулся Ту.

— Все, что угодно!

— Ты воин? Умеешь делать оружие? Можешь пускать под откос поезда?

— Нет, но у моего отца есть одна вещь, которая, возможно, обладает огромной силой.

— Вот как? И что же это такое? — спросил Ту, стараясь не выдать охватившего его волнения.

— Я думаю, это секрет к будущему Шанхая, — выпалил юноша.

— Твой отец вырезает секреты к будущему Шанхая? — ничего не выражающим голосом спросил Ту.

— Нет, но, как мне кажется, у него хранится Бивень Нарвала, принадлежавший Первому императору. Честное слово, я сам его видел! Раньше я, как и все остальные, думал, что это всего лишь небылица, миф, но теперь мне кажется, это правда.

Ту наклонился, приложил кончик указательного пальца к шее молодого резчика и ощутил, как под шелковистой кожей бежит горячая кровь.

— И где же Бивень находится сейчас? — выпрямившись, спросил он.

Юноша поднял голову, встретился с взглядом угольно-черных глаз Ту Юэсэня и торопливо рассказал о потайном месте в недрах Муравейника, где его отец прятал Бивень Нарвала.

* * *

После того как мальчишку увели, бандит Ту уселся за стол и стал думать над тем, как с максимальным эффектом использовать против фань куэй информацию, оказавшуюся в его распоряжении. Эти размышления привели его к мысли о вдовствующей императрице.

Старый Будда до сих пор оставалась невероятно влиятельной фигурой. Ту даже не мог вспомнить имени нынешнего императора — этого дурака, который пытался воплотить в жизнь нелепые «Сто дней реформ». Его никто не принимал в расчет. Реальная власть находилась в руках вдовствующей императрицы, а за Бивень, принадлежавший Первому императору, она посулила «награду, достойную маньчжурского императора». Ту уже знал, какую награду потребует в обмен на Бивень. Он улыбнулся и побарабанил по столу неухоженными ногтями. Он выбивал ритм не утихавшего за окном дождя, и звук этот заставил его память вернуться к бабушке, к ее рукам, похожим на птичьи лапы, которыми она держала лицо внука и неистово требовала от него отомстить ненавистным фань куэй. Ту снова задал себе вопрос, почему для него так важно воплотить бабушкину мечту об отмщении круглолицым. Дождь продолжался, а пальцы все так же ритмично стучали по крышке стола. И тут мысли его сгустились, словно клубы тумана, а затем приобрели четкие очертания. Месть позволяла ему направить бушующую в душе ярость в конкретное русло. В бессмысленном мире она вносила в его существование смысл. Так же как «Ицзин», месть придавала форму бесформенному.

«Изгони их из Шанхая, а затем и из Китая. Всех, до последнего. Гони их, Юэсэнь, пока в Поднебесной не останутся одни только черноволосые. — Бабушка плюнула, и земля впитала ее плевок. — А если не выполнишь мой завет, да падет на твою голову проклятье!»

Ту тряхнул головой, чтобы избавиться от сердитого голоса бабушки, звучавшего в мозгу. Сейчас ему была нужна ясная голова и сильный союзник вроде вдовствующей императрицы и обещанной ею «награды, достойной маньчжурского императора». Но сначала предстояло придумать, каким образом добраться до старой суки. Это будет не так-то просто. Ту открыл «Ицзин», прочитал один из содержавшихся в ней советов, и его губы расплылись в широкой улыбке. Он нажал кнопку на столе, и в комнату беззвучно проскользнул Мастер Благовоний.

— Что прикажете, господин?

— Есть ли у нас кто-нибудь, имеющий доступ к маньчжурскому императорскому двору?

Глава тридцать первая ТОРГОВЛЯ ВОКРУГ БИВНЯ

Через месяц, в течение которого эмиссары двух сторон безостановочно курсировали между Шанхаем и Пекином, после того как были предложены и отклонены десятки взаимных предложений, бандит Ту наконец оказался в зале переговоров дворца вдовствующей императрицы, расположенного в дебрях лабиринта Запретного города. Он прибыл сюда, чтобы потребовать «награду, достойную маньчжурского императора».

Ту Юэсэнь озирался по сторонам, отчаянно борясь с восхищением, помимо воли поднимавшимся в его душе при виде царившего вокруг великолепия. Шпионы предупредили, что его попытаются унизить, и их предсказания сбывались. Он ждал уже четыре часа. Усевшись на обитый сатином диван, Ту Юэсэнь испытал жгучее желание положить ноги на стоявший рядом столик из оникса, но подавил этот порыв. Он приехал сюда не для того, чтобы наживать врагов. Наоборот, ему было необходимо заполучить могущественного союзника. Самого могущественного, какой только есть в Китае.

Бандит Ту размышлял: известно ли Старому Будде о том, что он заигрывает с людьми вроде Чан Кайши, которые, по крайней мере на словах, выступали за ее свержение. Вряд ли, решил он, хотя не исключено, что вдовствующая императрица является приверженцем испытанной стратегии: держи врага поближе, и ты будешь знать о нем все. Ничего удивительного, ведь эта женщина находилась у власти очень долго.

Ту поднялся с дивана и в который раз отправился бродить по залу. Он проходил мимо высоких — от пола до потолка — окон, из которых открывался чарующий вид на внутренние сады, мимо большой картины, изображавшей сценку из деревенской жизни с возвышающейся на заднем плане горой. Картина, написанная на тончайшем холсте, закрывала почти всю стену. Дальше стояли декоративные маньчжурские львы, длинные и низкие предметы обстановки красноватого цвета. Все это помещение производило весьма приятное впечатление. Несмотря на свои размеры, оно было каким-то человечным. В нем ощущались мысль, вкус и практичность.

Зазвучали фанфары, и Ту обернулся. Большие, обитые золотыми пластинами двери отворились, и в зал вошла процессия одетых в пурпур мужчин во главе с высоким худым человеком. Ту было известно, что это — Чэсу Хой, главный евнух императорского двора.

Ту подозрительно рассматривал этого полумужчину: гладкую, как шелк, кожу щек, подкрашенные полные губы, по-женски длинные ногти, немыслимую прическу, частично прикрытую сдвинутой набекрень черной шапочкой, холодный расчетливый блеск его глаз.

Евнух слегка поклонился Ту и указал ему на стул возле стола овальной формы, стоящего в центре зала. Бандит занял указанное место, и тут же по обе стороны от него встали двое людей Чэсу Хоя, приготовив таблички для письма. Главный евнух не стал садиться. Он подошел к огромному живописному панно и остановился перед ним, склонив голову.

— Значит, у тебя и впрямь огромные уши, как мне и рассказывали.

Ту изумленно воззрился на евнуха, однако тот продолжал стоять, склонив голову, а его губы не шевелились. Кроме того, голос явно принадлежал не этому недомужчине, а скорее пожилой женщине.

— Тебе еще повезло, что ты не получил прозвище Безобразного Ушастого Ту. Это было бы вернее.

Ту наконец понял, что голос принадлежал Цыси, Старому Будде, вдовствующей императрице Китая. Все это время она наблюдала за ним из-за картины. Так вот почему художник написал ее на таком тонком холсте!

За картиной возникло пятно света и высветило силуэт старухи, сидевшей в кресле и опиравшейся на широкую трость. Нет, она опиралась не на трость. На меч! На мгновение Ту обрадовался, что не положил ноги на стол.

Он только сейчас заметил, что все мужчины вскочили при первых звуках голоса императрицы, и с опозданием встал со стула. На губах его появилась улыбка.

— Только не это! — снова заговорила вдовствующая императрица. — Благодаря твоим нелепым ушам ты и так безобразен сверх всякой меры, так что не улыбайся в моем присутствии. Не надо.

Ту обратил внимание на то, что мужчины в свите главного евнуха вооружены, и улыбка сползла с его лица.

— Итак, уродливый человек с огромными ушами, Бивень Нарвала Первого императора у тебя?

Ту кивнул. Он рассказал ей о сыне Резчика и Бивне, хранящемся в пещерах Муравейника.

Вдовствующая императрица выслушала его и освободила свое старое сердце от кипевшей в нем злости.

«Значит, все это правда, — думала она. — Древние слухи о Бивне Нарвала оказались не досужим вымыслом. Значит, действительно на протяжении столетий существовал заговор с целью изменить будущее Срединного царства. Моего царства. Необходимо выявить его участников и уничтожить их. Любой ценой!»

— Какую награду ты хочешь получить в обмен на эту безделицу? — спросила она.

— Лично мне ничего не нужно. Я хочу того же, чего хотела бы Сестра Луны.

— А кто этого не хочет? — пробормотала вдовствующая императрица. — Тысяча таэлей серебром тебя удовлетворит?

— Нет, — ответил Ту холодным бесцветным голосом. — Нет, это не «награда, достойная маньчжурского императора», которую вы обещали за Бивень.

— Разве я обещала что-то подобное? Нет, не обещала.

Старуха поерзала в кресле. В тот же момент из скрытых от посторонних глаз дверей выскочили слуги и принялись поправлять подушки, стараясь не прикасаться к владычице, и в особенности к ее ногам, похожим на корневища имбиря. Правительница махнула рукой, и слуги растаяли, как тени. Хотя, добившись официальной экстерриториальности и прибрав к рукам огромное количество земли, европейцы в значительной степени ослабили могущество вдовствующей императрицы, разветвленная система шпионажа, созданная ею, по-прежнему существовала и работала. Сведения поступали со всех сторон, зачастую от людей, которые даже не подозревали, что выступают в роли шпионов. Поэтому императрица заранее знала, что именно хочет получить этот уродливый человек за Бивень Нарвала.

— Тебе нужен союзник, не так ли? — спросила она. — Самый могущественный, какой только есть в Китае? Я готова стать таким союзником, если ты принесешь мне Бивень. По какой-то причине ты хочешь отомстить фань куэй. Меня это устраивает. Рассчитаться с фань куэй — дело хорошее и праведное. А причины… Кого они интересуют!

Вдовствующая императрица издала короткий смешок, прозвучавший зловеще, как предсмертный хрип.

Чэсу Хой дрожал от страха: «Хорошо хоть, что Трое Избранных предвидели такой поворот событий и приказали Лоа Вэй Фэню быть наготове. Я должен немедленно связаться с ним. Сказать Резчику, чтобы тот перепрятал Бивень? Нет, это может грозить реликвии еще большей опасностью. Нужно дождаться того момента, когда нападение станет неизбежным. Приготовиться и ждать».

Внезапно вдовствующая императрица задергалась в кресле, словно марионетка на веревочках. Длинными ногтями она до крови расцарапала себе ладони. Ей хотелось закричать: «Достань мне Бивень! Если ты любишь меня, принеси мне его!» Однако Цыси сдержала эмоциональный порыв. Она ждала очень долго, подождет еще. Только не так долго. В Срединном царстве существовали и другие политические силы, которые рвались к власти и были готовы на все ради того, чтобы прибрать страну к рукам.

— Как мило с твоей стороны, что ты ставишь мои заботы и пожелания на первое место, — окончательно овладев собой, проговорила вдовствующая императрица. — Так докажи, что являешься добрым подданным Срединного царства, и принеси мне Бивень Нарвала. — И она засмеялась сдавленным горловым смехом.

От внимания Ту не укрылось, что мужчины, находившиеся в зале, стали обмениваться возбужденными взглядами. Темная фигура за картиной продолжала кашлять и от усилий даже согнулась. Внезапно кашель прекратился, и прозвучали только два слова:

— Сейчас же!

Тот напор, с которым эти слова вырвались из немощного тела, не мог не поражать. К собственному удивлению, Ту испытал странное, ничем не объяснимое желание немедленно подчиниться. Однако он переборол странный импульс и сел. В зале воцарилось изумленное молчание. Чэсу Хой знаком велел своим людям отступить на несколько шагов. И вот тогда Ту все-таки положил ноги на стол. За картиной раздался пронзительный, визгливый крик, прозвучавший для Лоа Вэй Фэня сладкой музыкой.

— Я отправлюсь за Бивнем Нарвала не раньше, чем вы детально изложите свои обещания на бумаге и подпишете ее, — сказал он. И, чувствуя, что вооруженные мужчины готовятся наброситься на него, добавил: — На тот случай, если я не вернусь в Шанхай, мои люди получили приказ уничтожить Бивень.

Из-за картины послышался еще более громкий и злобный визг. В следующий момент Ту оказался сброшен на пол и повержен на колени. К его почкам были приставлены острия ножей, а к горлу — прижато лезвие кинжала, такое острое, что даже от легкого его прикосновения по шее бандита потекла струйка крови.

Ту старался дышать ровно и размеренно. Он не сопротивлялся, не двигался. Он ждал. Ему было известно, где находится Бивень, а ей — нет, ему этот Бивень был не нужен, а ей — до крайности. Поэтому, несмотря на незавидное положение, в котором Ту находился в настоящий момент, он не чувствовал себя бессильным. Он смотрел, как с раны на шее капает кровь, собирается в лужицу и растекается по швам между узорчатыми плитками пола. Он ждал, когда изменится мир.

И это случилось.

Через час он уже возвращался в Город-у-Излучины-Реки, а в кармане у него лежала грамота, выданная ему Старым Буддой, вдовствующей императрицей Китая. В ней говорилось: «Если ты доставишь мне Бивень Нарвала, принадлежавший Первому императору, я дозволяю тебе обустраивать жизнь в Шанхае по собственному усмотрению. Мои войска не станут вмешиваться. Они блокируют город по периметру на пространстве в сорок ли[14] и перекроют все входы и выходы из него. Все, что будет происходить внутри этого кольца — как в Старом городе, так и в Иностранном сеттльменте, — дело твое!»

* * *

Вскоре после того как бандит покинул зал для переговоров, вдовствующая императрица призвала к себе Чэсу Хоя, и теперь они медленно шли по аллее самого красивого из садов Запретного города.

Чэсу Хой уже написал старому Резчику записку, в которой предупреждал о надвигающейся беде, и отправил ее с одним из своих самых преданных слуг, предупредив того: «Не теряй времени. Речь идет об участи всего Китая. Передай это послание лично в руки Резчика, а потом исчезни. — Он вручил гонцу мешочек с золотыми монетами и добавил: — И пусть потом тебя не сможет найти ни один человек из императорского двора. Даже я».

Главный евнух медленно повернулся к вдовствующей императрице.

— Ты одобряешь? — спросила она.

Чэсу Хой заложил руки за спину и принял классическую позу ученого.

— Ваше решение? — уточнил он.

— Разумеется, мое, чье же еще!

— Бандит Ту может захватить власть в Шанхае, и это сделает его еще более опасной фигурой.

— Может, и так, но его ненависть по отношению к фань куэй не знает границ. Он нападет на них, они станут сопротивляться. Возможно, если на этой земле существует справедливость, они нанесут друг другу смертельные раны, если же нет, в город войдут мои войска и закончат работу, начатую ушастым уродом.

Подобное утверждение показалось Чэсу Хою спорным, но возражать он не стал. Императрица покивала и положила ладонь на щеку главного евнуха.

— Ты понимаешь, для чего нам нужен этот Бивень?

Конечно, он понимал. Реликвия придаст ее власти законность, какую императрице не мог дать ни один другой предмет. Он провел бы прямую связующую линию между ней и Первым императором, помог бы обуздать волну антиманьчжурского гнева, вздымавшуюся в стране изо дня в день.

Евнух молча кивнул.

— Вот и хорошо, — проговорила императрица, а затем, наклонясь к своему спутнику, поцеловала его в рот. Ее губы были теплыми, упругими и влажными. — Вздохнув, она сказала: — Мне всегда хотелось сделать это.

На лице Чэсу Хоя не шевельнулся ни один мускул. Главный евнух понимал: никогда еще ему не грозила большая опасность, нежели сейчас. Одно неверное движение или слово — и ему не дожить даже до рассвета.

— Вот и хорошо, — улыбнулась вдовая властительница. Затем, легкомысленно взмахнув рукой, добавила: — Но если ты еще когда-нибудь приведешь ко мне этого урода, я велю отрезать остатки твоего мужского достоинства, зажарить их и скормить тебе в качестве последнего ужина в твоей жизни.

Глава тридцать вторая ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Еще до того, как гонец Чэсу Хоя успел добраться до Шанхая, Лоа Вэй Фэнь был приглашен на весьма необычную встречу. За все то время, пока он являлся начальником Красных Шестов у тонгов из «Праведной руки», ему ни разу не приходилось присутствовать на подобном собрании. Это был настоящий военный совет. Он неоднократно принимал участие в обсуждении готовящихся налетов и убийств, краж и грабежей, но тут было нечто совсем иное. Даже состав участников этого сборища отличался от прежних. Помимо обычного узкого круга приближенных бандита Ту на встрече присутствовали строитель, специалист по составлению карт, речной пират и странный молодой человек, который то и дело закатывал глаза вверх. На столе была расстелена огромная карта Иностранного сеттльмента и китайского Старого города, спускавшегося к воде.

— Это и есть Муравейник? — спросил Ту, ткнув пальцем в пунктирные линии на карте.

— Да, но точность этих обозначений весьма относительна. Муравейник постоянно изменяется.

— Почему?

— Некоторые тоннели проходят очень близко к реке, и поэтому нередко их стены размываются водой и происходят обрушения, — принялся объяснять строитель. — Тогда прорываются новые подземные коридоры. Меняются даже входы в Муравейник. Некоторые из них расположены в подвалах домов. После того как дом меняет хозяина, такой вход может стать недоступным. Расположение многих входов хранится в строжайшем секрете.

Ту все это знал. Ему был известен один вход, о котором он не обмолвился ни одной живой душе.

— А маньчжуры? — спросил Лоа Вэй Фэнь. — Они имеют доступ в Муравейник?

— Об этом я позаботился, — ответил Ту, и эта реплика озадачила Убийцу. На лице бандита появилась кривая ухмылка. Он вспомнил о том, как проходили заключительные переговоры со Старым Буддой. — Не думаю, что нас должны волновать все эти проблемы, — сказал он, повернувшись к странному молодому человеку. — Ведь мы точно знаем, какое место в Муравейнике нас интересует. Правда?

Сын Резчика медленно кивнул, и его глаза на секунду перестали метаться в глазницах. Он склонился над картой.

Лоа Вэй Фэнь, внимательно разглядывая юношу, заметил порезы и шрамы на его руках, а также каменную пыль, въевшуюся в поры. Этот парень был резчиком!

Молодой человек провел по карте замысловатую линию, и его палец остановился на потайной пещере — той самой, в которой хранился Бивень Нарвала.

Лоа Вэй Фэнь едва не потерял сознание.

Остаток встречи прошел быстро, но Лоа Вэй Фэню, несмотря на всю его подготовку, было сложно сосредоточиться. Его мысли метались, словно загнанные.

Ту Юэсэнь достал переплетенный в кожу, изрядно потертый томик «Ицзин» и зачитал один из стихов, посвященный разоблачению и казни неверного. Читая, он то и дело посматривал на Лоа Вэй Фэня.

Но Убийцу ожидало еще одно потрясение. В комнату вошел опозоренный и изгнанный Красный Шест, встал рядом с Ту, и Хозяин Гор обнял его за плечи. Красный Шест смотрел на Лоа Вэй Фэня, и в его глазах плескалась ненависть, которую он лелеял годами.

Глава тридцать третья ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ЛОА ВЭЙ ФЭНЯ

У Цзян закружилась голова, и, если бы Лоа Вэй Фэнь не подхватил ее, она непременно упала бы на палубу джонки, что покачивалась на середине Сучжоухэ. Трое Избранных не собирались здесь уже много лет, но Убийца настоял на немедленной встрече.

После того как они укрылись от пронизывающего ветра на нижней палубе, Лоа Вэй Фэнь рассказал им о военном совете, состоявшемся у Ту. Избранные засыпали его вопросами, но он заставил их умолкнуть, спросив:

— Вы готовы рисковать Бивнем?

— Мы не можем на это пойти. Бивень еще не раскрыл всех своих секретов, — ответила Цзян, вспомнив о пяти женщинах, появившихся в Бивне в последний раз. Она знала, что две женщины в первом портале были она сама и вдовствующая императрица, и уже приблизилась к пониманию того, кем окажутся другие три.

— Кто… — начал было Конфуцианец, но умолк, увидев, как лицо Лоа Вэй Фэня исказила ярость.

— …предал Договор Бивня? — закончила за него Цзян. — Кто нарушил клятву?

Черты лица Убийцы разгладились.

— Никто из Троих Избранных, — ответил он.

Послышался вздох облегчения, но в следующий момент все лица повернулись к Резчику. Формально он не входил в число Избранных и при этом являлся единственным, кроме них, кто знал о местонахождении Бивня.

— Мой старший сын, — проговорил Резчик. В его голосе звучала боль. — Это он предал всех нас. Позор на мою голову!

— Откуда ты знаешь? — спросил Убийца.

— Я получил послание от Чэсу Хоя, евнуха вдовствующей императрицы.

— Зачем ему это понадобилось?

— Главный евнух императорского двора испокон века являлся покровителем Резчика.

— И ты нам не сказал об этом? — осведомилась Цзян.

— Наш Убийца — в числе ближайших приближенных бандита Ту, — медленно заговорил Резчик. — Мы сможем действовать только тогда, когда тот вызовет Лоа Вэй Фэня. Предпринять что-либо раньше означает поставить сохранность Бивня под угрозу.

— Ту Юэсэнь слишком зажился на этом свете, — повернувшись к Лоа Вэй Фэню, сказал Конфуцианец.

— Нет, — отрезал Резчик. — Все еще существует вероятность того, что он может оказаться Человеком с Книгой. — Обращаясь к Убийце, он спросил: — Ту читал «Ицзин», когда составлял план действий?

Лоа Вэй Фэнь кивнул, подумав: «Одни секреты внутри других!»

— Нужно действовать, — сказал он. — Мы должны перепрятать Бивень.

— Как?

— Действительно, как и куда? — спросил Конфуцианец.

— Мы спрячем его у меня. — Цзян шагнула вперед. — Кроме того, мы используем отвлекающий маневр.

Шанхай являлся городом множества глаз, где секретность была крайне дорогим и зачастую иллюзорным предметом роскоши. Шпионы сновали повсюду и доносили обо всем: о каждом новом лице, появившемся по соседству, о любом человеке, который вдруг изменял своей привычке и заказывал в лавке не те товары, что обычно, о каждом экипаже и рикше, проезжавшем мимо, о любом громоздком грузе, который несли или везли по улице. Существовало множество тех, кто был готов щедро платить за то, чтобы тысячи и тысячи глаз зорко следили за происходящим и немедленно докладывали об этом. Поэтому не вызывало сомнений — соглядатаям будет обещано щедрое вознаграждение за сведения о том, что носильщики или рикша перевозили громоздкий и тяжелый предмет около шести футов длиной. Шпионы мобилизуют на слежку своих детей, а те — своих друзей. Тысячи глаз превратятся в сотни тысяч, и Трое Избранных отдавали себе в этом отчет.

— Какого рода отвлекающий маневр нам нужен, чтобы перепрятать Бивень? — спросил Конфуцианец.

— Что-нибудь очень значительное, — ответила Цзян.

В чреве старой джонки воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском зловонных вод Сучжоухэ о ее корпус. Все понимали: существует только один отвлекающий маневр, пригодный для данного случая, но он может стоить человеческих жизней.

Наконец Убийца произнес то, что не осмеливались высказать остальные:

— Пожар.

* * *

Зарево напоминало великий пожар, пожиравший Город-у-Излучины-Реки в ту ночь, когда сорок лет назад Сказительница отправилась в свое историческое путешествие вверх по реке. Как и тогда, первым загорелся бордель, и огонь быстро перекинулся сначала на деревянные постройки, стоявшие по соседству, а потом — на дома по другую сторону улицы. Ветер подхватывал пламя и перебрасывал его через дорогу, поджигая кровли зданий. Повсюду слышались крики обожженных и умирающих.

Второй отвлекающий маневр состоял в том, что Резчик и Конфуцианец вытащили из южного входа в Муравейник длинный ящик из красного дерева, в котором вплоть до этого дня хранился Бивень, и понесли его по улицам Шанхая. Одновременно с этим из западного выхода появилась Цзян, покрикивая на странно одетого носильщика, который нес длинный свернутый ковер.

— Поторапливайся, лентяй! Если мой ковер сгорит, ты сгоришь вместе с ним! — Она радовалась, видя, что внимание всех, кто находился вокруг, занято исключительно пожаром, — Скорее, — прошептала она. — Гроза приближается.

Убийца поправил ковер на плече. Он низко склонил голову, но его глаза цепко ощупывали каждый метр улиц, по которым они шли, направляясь в заведение Цзян. Бивень Нарвала, завернутый в ковер, был надежно укрыт от глаз любых соглядатаев.

Ту унюхал запах дыма раньше других. Он вскочил на ноги и подбежал к высоким окнам своего кабинета в здании склада, выходящем на Сучжоухэ. Поначалу он не увидел дыма, но потом заметил тонкую черную полоску, будто рассекавшую луну, низко висевшую на восточной половине небосвода.

— Пожар, хозяин!

Мозг Ту напряженно работал. Пожары не были редкостью в Городе-у-Излучины-Реки, но сейчас в его душе почему-то родились подозрения.

— Вызвать всех командиров. Мы выступаем сегодня ночью.

* * *

Убийца уложил Бивень в покрытую бархатом лавку-сундук, стоявшую в гостиной борделя, и повернулся к Цзян:

— Он не дурак.

Твой хозяин? Ты ведь про него говоришь?

— Зачем ты издеваешься надо мной? Я служу Договору, как и ты.

— Я не хотела тебя обидеть, — примирительно проговорила Цзян, подумав о том, что она «служила» Договору значительно более интимным способом, находясь в постели с номинальным хозяином Убийцы. — Ты сказал, что Ушастый Ту — не дурак. Расшифруй для меня смысл этих слов.

— Этот пожар может показаться ему подозрительным. Хотя бы из-за того, что он вспыхнул именно сейчас. Поэтому он может напасть на Муравейник раньше, чем собирался.

«Ну и пусть, — подумала Цзян. — Бивня там все равно уже нет».

А потом в голову ей пришла другая мысль: они могут устроить сюрприз для Ушастого Ту. Возможно, он действительно является Человеком с Книгой, но к его подручным это точно не относится. Отправить на тот свет хотя бы нескольких головорезов Ту Юэсэня, а заодно и отомстить за моральный и материальный ущерб, который она понесла в эту ночь, — ну чем не замечательная идея? Приняв решение, она отпустила Лоа Вэй Фэня и послала за Май Бао.

Май Бао приказала подать свою крытую коляску и расположилась на заднем сиденье, а четыре кули потащили экипаж по улице. Чтобы привыкнуть к темноте, царившей внутри коляски, потребовалось некоторое время, а когда это произошло, она испытала шок, увидев напротив бывшего любовника, Революционера. Казалось, что красное пятно на его лице раздулось от крови и медленно пульсирует.

— Разъезжаешь в собственной коляске, запряженной кули, будто императрица какая. — Он на мгновение выглянул в окно и тут же задернул шторку, а потом, уставившись на нее, закричал: — Люди — не животные! — Раньше, чем она успела отодвинуться, мужчина схватил ее за волосы и сильно потянул вниз. Май Бао упала на колени, а он наклонился и задрал ее голову. — Открой глаза, шлюха!

Май Бао медленно открыла глаза. Ненависть, горевшая во взгляде Революционера, потрясла ее.

— Что тебе от меня нужно?

— Значит, теперь ты даришь «облака и дождь» белому человеку?

Май Бао вспомнила, как агрессивно он вел себя в постели, его нежелание иметь детей, злобный отказ от обычного секса в пользу самых примитивных форм совокупления. А потом она увидела, как в руке Революционера блеснуло лезвие ножа. Огромным усилием воли Май Бао успокоила отчаянно бьющееся сердце и уперлась рукой в грудь мужчины. Ненависть в глазах Революционера не ослабла, но Май Бао ощутила, как напряглось его тело.

— Куда ты направляешься, да еще в такой спешке? — Он сбросил ее руку.

С облегчением осознав, что он не собирается заниматься с ней сексом ни в какой форме, Май Бао рассказала ему: она якобы едет к полицейским, чтобы те устроили в Муравейнике засаду для бандита Ту.

— А зачем это Ту попрется в Муравейник?

Поначалу она не знала, что сказать, но затем в голову ей пришел простой и логичный ответ:

— Наверное, собирается украсть что-то спрятанное там.

В следующий момент на губах бывшего любовника появилась улыбка. Он открыл дверцу коляски, крикнул кули, чтобы те остановились, и выпрыгнул на мостовую. Затем, держась за дверцу, он плюнул Май Бао в лицо:

— Спасибо, шлюха. Возможно, сама того не желая, ты послужила своему народу.

* * *

— Что-то мне не нравится эта новая лавка, — сообщил игрок в го Цзян, когда та вошла в гостиную.

— Это почему же, старик?

— Я заметил, что с тех пор, как играю, сидя на ней, я стал гораздо медленнее думать.

— Выходит, она не очень удобна для твоей костлявой задницы?

— Нет. И спасибо, что упомянули мою задницу. Вот уже много лет, как ни одна куртизанка не выказывала желания поговорить о ней.

— Не стоит благодарности, — сухо ответила Цзян. Ей не терпелось закончить разговор о новой лавке — примерно шести футов длиной и покрытой бархатом.

— Куда подевалась моя старая скамейка? — спросил игрок в го.

— Мы покрыли ее бронзой и прикрепили к ней мемориальную доску.

— И что же написано на доске? — с хитрой улыбкой осведомился старик.

— На ней выбиты слова: «На этой простой лавке покоился огузок великого Игрока в го».

— Весьма поэтично, но, по-моему, чего-то недостает.

— Чего именно? — осторожно осведомилась Цзян.

— Слов «великолепный» и «блистательный». Нужно так: «На этой простой лавке покоился великолепный огузок блистательного Игрока в го».

— Весьма правильное замечание. Я непременно передам граверу, чтобы он внес изменения в текст.

— И побыстрее, пожалуйста. Я же не буду жить вечно.

«Может, и так, но добрую часть вечности ты уже прожил», — подумалось Цзян, а затем она поймала на себе хитрый взгляд старика. А не задумался ли он о том, что лежит в новой лавке-сундуке, на которую его пересадили?

Цзян велела принести ему сласти и бокал вина, а сама села напротив.

— Хотите сыграть партию в го? — удивленно осведомился старик.

— Нет, мне и без того известен твой талант игрока. — Она огляделась и шепотом добавила: — Мы ведь давно знаем друг друга.

— Мы лишь однажды познали друг друга, и это было очень давно. Ах, как давно! Так что же лежит в ящике под моей великолепной задницей?

Глава тридцать четвертая АТАКА НА МУРАВЕЙНИК

Послание, которое Май Бао отправила бывшему любовнику-полицейскому, было получено в половине двенадцатого ночи. К рассвету полицейские уже расставили в подземельях Муравейника семь крупных ловушек на бандита Ту и его головорезов.

К девяти часам утра Революционер собрал шесть боевых групп, которые были готовы выдвинуться в любой момент.

К полудню пожар был взят под контроль.

К трем часам пополудни войска вдовствующей императрицы, как она и обещала Ту, окружили Город-у-Излучины-Реки.

Ровно в четыре часа шесть боевых групп Революционера захватили слабо охраняемый арсенал Шанхая и впервые за время своего существования завладели мощным средством для совершения кровавой революции, о которой мечтали почти целое десятилетие.

На закате Мастер Благовоний Ту Юэсэня начал ритуал крови, предшествующий каждой боевой вылазке триад. Кровь принесенного в жертву теленка стекала по подбородкам девяноста новообращенных. Древний ритуал совершался на пустынном берегу реки Хуанпу, в Пудуне.

Каждый новообращенный должен был пройти через три специально возведенные арки. Над первой, между скрещенными мечами, были вырезаны слова: «Вступив в эту дверь, не иди дальше, если в твоем сердце нет верности». Надпись над второй аркой гласила: «Перед вратами Верности и Праведности все люди равны». После того как новообращенный проходил через эту арку, у него требовали заплатить взнос. Взнос столь высокий, что был по карману только богачам или ворам. Слова, вырезанные над третьей аркой, вратами Небесного и Земного цикла, гласили: «Лишь через небесный и земной циклы рождаются герои Хун». Только пройдя через эти последние врата, новообращенным предстояло подвергнуться испытаниям, а затем символически возродиться уже в качестве членов триад. Каждый из них омывал лицо, сбрасывал старую одежду и облачался в белое, отрекаясь тем самым от прежней жизни. После этого его вели к алтарю.

К делу вновь приступил Мастер Благовоний. С каждого новообращенного взяли клятву и вручили нож, чтобы тот скрепил ее кровью. Курице отрубили голову, а кровь слили в большую чашу с вином. Туда же добавили золу от сожженного листа желтой бумаги. Каждый из новичков отпил из чаши, а затем ее разбили, чтобы показать, что бывает с теми, кто нарушает клятву.

За последние сутки осведомители, работавшие на фань куэй, буквально надорвали горло, пытаясь убедить своих американских и европейских хозяев в реальности надвигающейся опасности, но в чем именно она состояла, оставалось для последних загадкой. Шпионы твердили о том, что ощущают в воздухе запах перемен, талдычили о какой-то пророческой реликвии, а под конец заговорили о смерти и о том, чего китайцы боятся больше всего на свете, — о хаосе.

Многие из недавно прибывших купцов фань куэй попросту отмахивались от них, полагая, что все это — «глупые китайские суеверия», но торговцы с опытом отнеслись к предупреждениям гораздо более серьезно. Прожив много лет в Поднебесной, они усвоили — заплатив за это весьма высокую цену — одну прописную истину: китайцы — очень практичный народ. Огромное население и необходимость кормить столько ртов заставляли их подходить к принятию любых решений основательно и прагматично. Китайская история редко рождала проповедников, чей удел — напыщенное пустословие. Здесь не часто появлялись на свет Иезекиили, Илии и Иоанны Крестители. Они были пустынниками, способными существовать лишь там, где было больше необитаемого пространства, нежели людей, и больше времени для того, чтобы созерцать мир, нежели жить в нем. Даже Хун Сюцюань, несмотря на всю свою религиозную болтовню, являлся в большей степени предводителем восставшей бедноты, чем пророком.

Сразу же после того, как шпионы доложили о тревожной обстановке в городе своим хозяевам фань куэй — Денту, Джардину и Мэтисону, Сайласу Хордуну и другим главам уважаемых торговых империй, те в буквальном и переносном смысле заняли круговую оборону. Они немедленно ввели в действие план чрезвычайных мероприятий, разработанный еще много лет назад. В жилища и офисы фань куэй прибыла мощная вооруженная охрана, и вскоре все ведущие сотрудники фирм и их семьи попрятались в своих надежно охраняемых домах, стоявших на набережной Бунд и улице Кипящего ключа. И без того похожие на крепости, эти здания были теперь в семь рядов оцеплены английскими и сикхскими солдатами, вооруженными винтовками с примкнутыми штыками. Они получили приказ убивать всякого, кто осмелится хотя бы приблизиться к великим торговым домам Шанхая, и были готовы беспрекословно выполнить его.

В полночь новообращенные тонги из «Праведной руки», возглавляемые Мастером Благовоний, просочились в открытую дверь лавки по продаже горячей воды, а оттуда спустились в подвал, где располагался самый южный вход в Муравейник.

Через несколько секунд сто опытных воинов-тонгов во главе с падшим Красным Шестом вошли в подземелья через известный многим западный вход и расползлись по десяткам второстепенных тоннелей, соединявшихся с основным подобно множеству рукавов, впадающих в главное русло Янцзы там, где течение ее вод приближается к Китайскому морю.

Одновременно с этим Лоа Вэй Фэнь и третий штурмовой отряд тонгов проникли в подземелья с востока.

Этот масштабный маневр военные называют обычно «захватом в клещи», и его главной целью было не допустить исчезновения из пещер Бивня и его хранителей. На севере Муравейник упирался в реку Хуанпу, а, по словам сына Резчика, потайная пещера, в которой прятали Бивень, находилась именно в северной его части.

Как только Лоа Вэй Фэнь спустился по старой веревочной лестнице на самый нижний уровень Муравейника, он сразу же почувствовал, что что-то не так. В его груди возникло сосущее чувство тревоги. В подземных тоннелях ощущалось присутствие множества людей — гораздо большего их числа, чем послал сюда бандит Ту. Убийца чуял запах их страха. А затем до его слуха донеслись звуки выстрелов — неожиданные и потому вдвойне пугающие.

Для полицейских эта операция представляла собой редкую и желанную возможность реабилитироваться и отомстить за многие унижения. Годами они жили в страхе перед триадами, их поносили фань куэй и презирал собственный народ. Начальство в лампасах брало взятки и предавало рядовых полицейских, которых постоянно обвиняли в трусости и неспособности противостоять триадам. И вот настало время доказать, что они настоящие мужчины. Под командованием бывшего любовника Май Бао полицейские на сей раз всерьез, а не так, как часто случалось, будут драться за свою честь. Эффект внезапности на их стороне. Они намеревались в полной мере воспользоваться возникшим преимуществом, что вскоре и сделали.

В первые двадцать минут схватки они перебили в южных тоннелях новообращенных тонгов из «Праведной руки». Всех до единого. Поскольку Мастер Благовоний шел последним, уцелеть удалось только ему и шести бойцам из его свиты. Некоторые сумели добраться до выходов, ведущих на улицы города, но полицейские преследовали их, стреляя бегущим в спину.

Но тут под градом пуль стали валиться сами стражи порядка. К своему изумлению, они обнаружили, что в них стреляют молодые китайцы, выкрикивая проклятия в адрес полицейских, «купленных фань куэй». Перестреляв уйму людей, молодые китайцы, последователи Революционера, обратили винтовки против домов и контор фань куэй, преследуя иностранных чертей в их собственном логове.

Первым погибшим фань куэй стал клерк, работавший на Дентов и лишь накануне приехавший из филиала компании в Кейптауне. В поисках нужной конторы он в буквальном смысле свернул не там, где нужно, и тут же получил пулю в плечо. Прежде чем он успел упасть на землю, его окружила стайка молодых вопящих китайцев. Двое подхватили клерка и прислонили спиной к стене, а третий вытащил острый как бритва нож и тремя резкими взмахами отделил голову несчастного от туловища. Несколько секунд, показавшихся вечностью, тело дергалось, как зарезанная курица, а потом повалилось на растрескавшуюся мостовую. И Шанхай затаил дыхание.

Поскольку полицейские были заняты тем, что, отбиваясь от революционеров, сидели в расставленных ими же засадах, Шанхай фань куэй оказался практически незащищенным. Триадам и революционерам было нечего делить, поэтому тысячи глаз завороженно наблюдали за тем, как тает власть заморских чертей, будто плохой сон с наступлением рассвета. В руках мирных людей, откуда ни возьмись, появилось оружие, куда-то торопились женщины, сжимая в руках кухонные ножи и топорики, а дети, находясь тут же, с интересом смотрели, как их родители сводят счеты с ненавистными фань куэй.

* * *

В то время как молох мщения заработал на улицах города, под землей, в Муравейнике, продолжалась другая война, и она близилась к завершению.

Лоа Вэй Фэня, находившегося в кромешной тьме тоннеля, мучили два вопроса. Молодой резчик, должно быть, проследил за своим отцом, когда тот отправился в пещеру Бивня. Но видел ли он кого-нибудь из Троих Избранных? В частности, его, Убийцу? Второй вопрос был еще более тревожным: где сейчас находится Красный Шест, которого он опозорил, чтобы добиться расположения Ту Юэсэня?

Лоа Вэй Фэнь повел своих людей прямиком к той самой пещере, в которой до вчерашнего дня прятали Бивень Нарвала. Чем быстрее они докажут бандиту Ту, что Бивня там нет, тем скорее он сможет выбраться из мрака Муравейника. Ограниченное пространство, где нельзя было развернуться, и темнота сводили на нет всю его блестящую подготовку, обнуляли все те навыки, которыми он владел. В узком темном тоннеле любой дурак с пистолетом мог запросто уложить умелого Убийцу — он это знал.

Лоа Вэй Фэнь прижал ухо к влажной южной стене тоннеля. Через пару секунд он различил шум текущей воды, потом смог уловить в толще камня и другие звуки. С северной стороны доносилось хаотичное шарканье многих подошв по каменному полу — полицейские? С юга слышался торопливый шорох — возможно, это пробирался вперед авангард группы Мастера Благовоний. Вдруг Лоа Вэй Фэня удивило легкое царапанье, доносившееся сверху и издалека. Похоже, источник странного звука располагался на полпути между тем местом, где находился сейчас Лоа Вэй Фэнь со своим отрядом, и пещерой, в которой на протяжении многих лет успешно прятали Бивень Нарвала. Прятали вплоть до вчерашнего дня, когда под прикрытием большого пожара он был перенесен к Цзян.

Лоа Вэй Фэнь разбил свой отряд на три группы. Первая должна была оставаться на месте, контролировать тоннель и прикрывать остальных. Вторую он отправил вперед, к находившейся неподалеку развилке, а третью группу повел на север — в ту сторону, откуда раздавался странный скребущий звук.

* * *

Красный Шест поправил металлическую пряжку ремня, который он снял с убитого офицера полиции. Полицейские Шанхая так гордились этими ремнями и пряжками! Что ж, теперь он преподнесет трофей Хозяину Гор, Ту Юэсэню.

Красный Шест отправил своих людей на юг, а сам пошел к потайному месту, которое нашел, еще будучи мальчишкой. Это был длинный уступ, тянувшийся под самым потолком пещеры вдоль тоннеля, где — Красный Шест знал наверняка! — пойдет Лоа Вэй Фэнь. Сейчас щель показалась ему гораздо более тесной, чем когда он был мальчишкой, и пряжка ремня громко царапала по потолку, когда мужчина переворачивался в своем убежище, пытаясь занять более удобное положение.

Он приготовил пистолет. Один выстрел, произведенный в темноте, положит конец его бесчестью и низвергнет непобедимого прежде Лоа Вэй Фэня, занявшего его место в иерархии тонгов из «Праведной руки».

* * *

Лоа Вэй Фэнь миновал нишу, в которой стояла тяжелая древняя статуя почитаемого Резчиками Чэсу Хоя. Он находился в трехстах футах от потайного входа в пещеру Бивня, когда увидел горящий факел, воткнутый в щель в южной стене тоннеля.

А затем снова услышал царапающий звук. Такой раздается, когда металл задевает за камень. На сей раз — гораздо ближе, почти над головой. Что там — скрытая от глаз каменная полка?

Потом послышался отчетливый металлический щелчок. Кто-то передернул затвор пистолета? Лоа Вэй Фэнь выхватил факел из щели и затушил его о стену, а в следующее мгновение, упав на пол, перекатился к противоположной стене тоннеля. Тут же послышался еще один безошибочно узнаваемый звук — грохот выстрела. Пуля ударилась в стену, срикошетила и угодила точнехонько в пистолет Лоа Вэй Фэня, выбив и отбросив его в темноту, обступившую Убийцу со всех сторон. Вторая пуля тоже угодила в каменную стену и, как и первая, отброшенная рикошетом, словно ножом срезала с головы Лоа Вэй Фэня добрую половину левого уха. Он лежал на животе, но, услышав шарканье по полу тоннеля обутых в сандалии ног, вскочил и побежал вперед. Мимо него одна за другой просвистели третья и четвертая пули.

Не обращая внимания на кровь, текущую по шее, Лоа Вэй Фэнь бежал по подземному коридору, пальцы его левой руки скользили по стене тоннеля. Он во что бы то ни стало должен был найти нишу со статуей Чэсу Хоя, первого главного евнуха Первого императора Китая. Новая пуля ударила Убийцу в плечо и буквально бросила в выдолбленное в стене углубление с древней каменной фигурой покровителя Резчиков.

* * *

Красный Шест был уверен, что попал в Лоа Вэй Фэня, но не понимал, почему тот не стреляет в ответ. Предположив, что противник, возможно, выронил оружие, побежал по тоннелю, стреляя на бегу. Он ожидал в любой момент наткнуться на труп врага.

Вдруг слева от него что-то хрустнуло. Бандит остановился и вжался спиной в стену тоннеля. В следующую секунду нижняя часть чьей-то ладони врезалась в нижнюю часть его носа. Носовая кость сломалась и вошла в лобную долю мозга.

Лоа Вэй Фэнь затолкал тело бандита в нишу и задвинул его статуей Чэсу Хоя.

Убийца хватал ртом воздух, ослабев от потери крови, но он знал, что раны заживут. Зато теперь он получил ответ на один из двух вопросов, не дававших ему покоя. Оставалось найти ответ на второй.

* * *

Часом позже все бандитское воинство собралось в потайной пещере. Никто не говорил ни слова, и Лоа Вэй Фэню казалось, что само это молчание эхом отражается от стен подземелья. Заметив, что юный резчик смотрит на него с подозрением, он было подумал, что нашел ответ и на второй вопрос, но тут события приняли неожиданный оборот. Прежде чем молодой предатель успел подойти к Ту Юэсэню, предводитель тонгов из «Праведной руки» выкрикнул проклятье и ударил ногой по нефритовым подставкам, на которых до вчерашнего дня покоился пророческий Бивень Первого императора. Затем он повернулся к молодому резчику и одним ударом меча разрешил дилемму Лоа Вэй Фэня. Переведя взгляд на своих людей, боязливо переминавшихся с ноги на ногу, бандит закричал:

— Очистите тоннели от полицейских прислужников фань куэй, а улицы города от самих фань куэй! Каждый новый день, когда они топчут нашу землю, грехом падает на голову Поднебесной!

* * *

Так они и сделали: сначала залили тоннели кровью лакеев фань куэй, а затем выбрались наружу и взялись за тех, в услужении которых находилась полиция, за самих фань куэй.

На улицах города к ним с ликованием присоединились шесть вооруженных отрядов Революционера, уже вдоволь напившиеся кровью, и множество простых китайцев, у которых правление фань куэй стояло костью в горле. На набережной Бунд трое мужчин выдрали из земли знак с надписью «Собакам и китайцам проход воспрещен» и бросили его в воды Хуанпу.

Затем город набрал в легкие воздуху, и началось избиение фань куэй. Годами сдерживаемая боль, порожденная неуважением и ненавистью, разом выплеснулась наружу, и впервые за все время, в течение которого фань куэй жили в Городе-у-Излучины-Реки, они перестали быть владыками и превратились в дичь.

Когда наконец рассвело, стали видны трупы фань куэй, насаженные на пики, и слухи о произошедшем вышли за пределы города. Следом за Шанхаем волна ярости против фань куэй взметнулась в Кантоне, потом взорвался Пекин. Этому в немалой степени способствовала вдовствующая императрица, провозгласившая, что настала пора избавиться от заморских чертей, причем немедленно.

* * *

Отец Пьер давно превратился в старика. Он пережил свою сестру-бандершу, и, чтобы похоронить ее в освященной земле, ему пришлось использовать связи в среде иезуитов. За шестьдесят лет, которые отец Пьер прожил в Городе-у-Излучины-Реки, он дважды возвращался в Париж, и в течение всех этих лет собор Святого Игнатия и его приход продолжали расти и расширяться. Даже после того, как в 1880 годах он потерял зрение. Он не помнил точно, когда это случилось. С годами многие воспоминания смешались. В последнее время он часто беседовал с рыжеволосым иудеем, который погиб, сражаясь за тайпинов. Это были чудесные мгновения, и после каждой встречи с Макси отец Пьер с нетерпением ожидал следующей. Поэтому сейчас он был совершенно уверен в том, что именно Макси открыл дверь восточного трансепта его собора. Эта дверь издавала особый, своеобразный скрип, да и вела она на улицу Евреев. Хотя этот еврей определенно был воином, а не ростовщиком.

Отец Пьер обратил невидящий взгляд к двери восточного трансепта.

Революционер увидел его первым. Проклятый фань куэй стоял на коленях, как и другие черносутанники, которых он и его люди только что прикончили. Но в отличие от других глупцов он не бормотал дурацких молитв. Он махал ему, призывая подойти и взять его за руку.

Отец Пьер почувствовал приближение старинного друга и вытянул пальцы в направлении Макси. В последнее время ему нравилось, когда тот держал его за руку. Ему было холодно. Теперь он постоянно мерз.

— Возьми меня за руку, старый друг, — проговорил он.

Революционер услышал, как отец Пьер окликает его на каком-то иностранном языке. На французском, наверное. Впрочем, его не интересовало, какой это из чертовых языков. Ему хотелось лишь одного: чтобы фань куэй убрались из его дома.

— Встань на ноги, старик! — крикнул он стоявшему на коленях дураку.

— Что-то ты сегодня расшумелся, Макси. Я слепой, но не глухой, — засмеялся отец Пьер собственной шутке. — Подойди ближе и возьми мою руку, дружище. — Священник держал руку вытянутой и, не ощутив прикосновения Макси, примирительно сказал: — Ну что ж, не хочешь — как хочешь.

Старик перестал призывно махать рукой в направлении Революционера и сделал жест, который, как тот понял, означал «все в порядке». Тогда Революционер вытащил из ножен меч и отрубил попу кисть руки — чисто и аккуратно.

По телу отца Пьера прокатилась волна боли. Он вскочил на ноги и бросился прочь, словно пытаясь убежать от нее. Революционер был удивлен такой реакцией старика. Одновременно с тем, как отрубленная кисть руки шлепнулась на землю, священник плашмя упал на большую цветочную клумбу.

— Осторожнее, старина, а то невзначай набьешь себе шишек, — проговорил Макси и заботливо помог старому священнослужителю подняться на ноги. — И возьми вот это. Она понадобится тебе там, куда ты идешь, — добавил он и отдал отцу Пьеру отрубленную кисть его руки.

Революционер ошеломленно наблюдал, как старый священник встает с клумбы и поднимает собственную отрубленную руку.

— А теперь пошли, — сказал Макси.

— Нет! Куда я должен идти?

— Ты сам знаешь ответ, — с улыбкой ответил Макси. — В конце концов, ты же священник!

— Да, мой друг. Я священник.

Революционер с ужасом смотрел на то, как отец Пьер Коломб, из французского Парижа, а теперь — из Шанхая, сделал ровно двадцать шесть шагов и положил голову на высокий алтарь, а потом подвигал ею, словно выслушивая последние слова, произнесенные его Богом.

— Хорошо. Очень хорошо. — Голос Макси звучал совсем рядом от уха отца Пьера. — Человек работает, работает, а когда больше не может работать, он отдыхает. Ну же, дружище, ты довольно поработал.

Революционер услышал вздох, который старый священник исторг из своей груди. А затем его глаза широко раскрылись, и Революционер понял: в последние мгновенья своей жизни слепой старик увидел то… чего ему не увидеть никогда, сколько бы лет он ни прожил на свете и как бы зорок ни был его взор.

* * *

Убийство отца Пьера и последующий поджог собора Святого Игнатия придали китайцам еще больше храбрости и подстегнули их выступления против фань куэй. То, что в определенный момент могло рассматриваться как контролируемые вспышки насилия на расовой почве, превратилось в широкомасштабную войну, которой было суждено войти в историю под названием восстание ихэтуаней[15].

Рикши останавливались в безлюдных переулках и убивали своих пассажиров. Повара, всю жизнь проработавшие в дорогих ресторанах фань куэй, подсыпали отраву в лучшие блюда. Писатели убивали издателей. Горничные нападали на хозяек, пока те спали. Даже торговцы Хонг, купцы и компрадоры, почуяв запах перемен, поставляли ихэтуаням продовольствие, оружие и боеприпасы.

Город-у-Излучины-Реки, шестой по величине торговый порт мира, рай, в котором белые люди зарабатывали огромные состояния, содрогнулся до основания и был готов сбросить тех, кто жил на вершине, в бездонную пропасть.

Вдовствующая императрица, игнорируя протесты племянника-императора, открыла для восставших маньчжурские арсеналы и объявила денежную награду за голову каждого фань куэй. Одновременно с этим она усилила нажим на бандита Ту. Цыси была уверена, что пророческий бивень находится у него и что он либо попытается положить начало собственной императорской династии, либо, как минимум, станет вымогать у нее в обмен на реликвию непомерный выкуп. Она ни на секунду не поверила посланию, в котором бандит заявлял, что «Бивня не оказалось там, где он должен был находиться».

Императрица приказала войскам, стоявшим кольцом вокруг Шанхая, войти в город и помочь восставшим.

— И принесите мне голову ушастого бандита, — добавила она напоследок.

* * *

Впервые в жизни Ту Юэсэнь испытывал страх. Он знал, что кто-то предал его. Поначалу он был уверен, что это сын Резчика. Но сразу после того, как в одном из тоннелей Муравейника нашли труп опозоренного Красного Шеста, который кто-то бесцеремонно затолкал за древнюю статую, изменил свое мнение.

Вслед за тем, словно не было других печалей, маньчжуры объявили награду за голову бандита и маньчжурские войска вошли в город.

«Начинать надо с главного, — решил Ту. — Первым делом — сыскать предателя, вырвать у него признание, узнать, где прячут Бивень, затем найти его и преподнести императрице, и проблема решена!»

Но кто же этот предатель, затесавшийся в их ряды? Опозоренный Красный Шест и сын Резчика мертвы. Кроме них достаточной информацией, чтобы предать Ту, обладали Мастер Благовоний, его главный лизоблюд, и главный военачальник, Лоа Вэй Фэнь.

На улицах города бушевала война, а бандит Ту сделал то, что сделал бы глава любой крупной компании, — созвал совещание.

* * *

Муравейник больше не мог считаться тайным местом для встреч, а улицы кишели опасностями и днем и ночью. Но несмотря на это, Троим Избранным необходимо было увидеться, чтобы решить дальнейшую судьбу Бивня. Конфуцианец предложил встретиться в каком-нибудь людном месте — предложение это не было лишено смысла. Сначала они решили встретиться в храме городских богов-покровителей после утреннего молебствия. Но потом остановили выбор на храме Лунхуа[16], договорившись прийти туда на следующий день после окончания буддистского праздника, который проводился, несмотря на царившие в городе зверства.

Май Бао весьма удивилась, получив записку от матери, в которой та просила приехать как можно скорее, и мысленно взмолилась, чтобы с той не случилось ничего дурного. Объяснив внезапный уход каким-то надуманным предлогом, которому Сайлас не очень-то поверил, Май Бао покинула окруженный стенами сад, разбитый в память о прошлой любви мужа, и дом, который теперь называла своим. Перед уходом она на цыпочках вошла в комнату, где в кроватках спали девочки, и приложилась прекрасными губами ко лбу каждой из дочерей.

— Поезжай в карете, — предложил Сайлас. — Макмиллан отвезет тебя.

— Это ни к чему, — ответила она. — Поверь, со мной все будет в порядке. Очень многим людям в этом городе небезразлично мое благополучие.

Сайлас посмотрел на высокую красивую женщину, которая теперь делила с ним не только ложе, но и жизнь, и подумал о том, насколько мало он ее знает. Она с вниманием относилась к его потребностям и желаниям, всегда оказывалась рядом, когда ему этого хотелось, но в ней крылись какие-то тени, проникнуть в которые — Сайлас знал это — в таком возрасте он не сумеет, да ему этого и не позволят. Может, она любит другого? Или в ее жизни уже была какая-то великая любовь, которую она не может забыть? Он не знал и понимал, что никогда не узнает.

* * *

Май Бао застала мать стоящей на коленях. Цзян в безмолвной молитве катала в ладонях четыре благовонные палочки, наполнявшие спертый, дурно пахнущий воздух своим ароматом. В дальнем конце комнаты, возле большой позолоченной статуэтки Будды, стоял человек, в котором Май Бао узнала странного знакомца матери, Конфуцианца. Рядом с ним находился мужчина с рукой на перевязи и повязкой вокруг головы, сквозь которую там, где должно быть левое ухо, проступало кровавое пятно.

— Ты долго шла, — недовольным тоном сказала мать.

— На улицах царит настоящее безумие.

— Это так, дочка, но запомни: на встречи Договора Бивня опаздывать нельзя. Невзирая ни на что. — Не вставая с колен и все так же катая в ладонях ароматные палочки, мать рассказала дочери историю древнего Договора Бивня, про обязательства Троих Избранных привести на землю Китая Тьму в Эпоху Белых Птиц на Воде, а затем отыскать Человека с Книгой, который приведет их в Эпоху Семидесяти Пагод.

Май Бао, как и любой другой обитатель Шанхая, слышала предания о какой-то пророческой костяной реликвии, но не относилась к ним всерьез, полагая, что это чепуха, придуманная даосскими священниками, чтобы держать невежественный народ в страхе.

— Значит, вся эта история — правда, матушка?

— Это самая правдивая история из всех, что я слышала за свою жизнь. Даже более правдивая, чем существование тебя и твоей сестры. И именно тебе передаю я эту правду вместе с обязательствами Договора Бивня, всем, что я имею, и в придачу имя Цзян. Но только при том условии, если ты примешь главное из обязательств — взять и хранить Бивень Нарвала Первого императора и надежно обеспечить его сохранность.

Май Бао смотрела на мать. Множество фрагментов ее жизни, казавшихся ей раньше кусочками головоломки, встали теперь на место. Множество маленьких загадок получили ответ. Внезапно к ней закралась мысль: а был ли случайным тот эпизод, когда она вошла к матери и застала ее плачущей после того, как фань куэй выкопали из могилы останки ее подруги? А может, после того как Май Бао дала жизнь двум дочерям, мать все подстроила, чтобы она встретилась с Сайласом и стала его женой? Ее муж определенно являлся тем самым Человеком с Книгой, которой наверняка был опиумный дневник Ричарда Хордуна. Уж Сайлас-то точно знал, куда и как спрятать Бивень Нарвала Первого императора, чтобы уберечь его от любой опасности.

Но как бы правдоподобны ни были ее подозрения, Май Бао отмахнулась от них. Ведь ей оказана честь представлять свою семью в Договоре Бивня! После того как мать познакомила ее с Конфуцианцем и Убийцей, она дала обещание обеспечить надежное место для самой могучей реликвии из всех существующих на земле.

— Где Бивень находится сейчас, матушка? — спросила Май Бао.

— Совсем рядом. Расскажи мне свой план, и я тебе покажу это место.

— Вы не доверяете мне, матушка?

— Доверяю, иначе я не раскрыла бы тебе свою самую великую тайну и не передала бы тебе этот драгоценный дар. Но в том случае, если твой план меня не удовлетворит, мне придется приказать Лоа Вэй Фэню устранить тебя и предложить то, что я предложила тебе, твоей младшей сестре. Это не конкурс красоты и не состязание в певческом искусстве. От сохранности Бивня зависит будущее народа черноволосых. Как сказал Первый император, Китай либо станет великим, либо хищные птицы растащат его на куски. Мои обязательства по отношению к Договору Бивня стоят намного выше, чем мои обязательства по отношению к дочерям. Ты понимаешь это, Май Бао?

— Понимаю, матушка. Как и то, что мои обязательства по отношению к Договору Бивня стоят выше, чем мои обязательства по отношению к двум моим дочерям.

Цзян улыбнулась и прикоснулась к красивому лицу дочери. Христиане назвали бы этот жест материнским благословением.

— Как поживают мои внучки? — убрав руку, осведомилась она.

— Прекрасно. Одна очень похожа на вас, матушка.

— Счастливы ли они на вашем ипподроме?

— Вполне, матушка.

— Мне бы хотелось увидеть их, прежде чем я умру.

— Я позабочусь об этом, обещаю. Но поскольку они живут вместе с другими восемью детьми, которых мы подобрали на улице, и пользуются равными с ними правами, вам придется повидать их всех.

— Ну и ладно. Уверена, я сумею отличить родных внучек от приемных.

— Не сомневаюсь.

— Когда же ты собираешься рассказать им о том, кем они являются на самом деле?

— В тот день, когда вы, матушка, покинете этот мир и мы осиротеем.

Цзян понимающе кивнула. Внезапно на нее навалилась такая усталость, что стало трудно стоять.

— Хорошо. Да. Очень хорошо, Май Бао. И вскоре после этого тебе придется начать испытывать их.

— Как вы испытывали меня, матушка?

— Да, как я испытывала тебя и Инь Бао. Ведь только одна дочь может стать наследницей матери в Договоре Бивня.

Май Бао кивнула и приложила пальцы к еще прекрасным губам матери. Впервые она увидела, как мать плачет, и ни на секунду не усомнилась в том, что эти слезы настоящие.

* * *

Когда началось совещание, созванное бандитом Ту, Лоа Вэй Фэнь в тысячный раз подумал: а не убить ли его прямо сейчас? Ту с одержимостью фанатика искал предателя среди приближенных, и Лоа Вэй Фэнь чувствовал, что кольцо поисков быстро сужается вокруг него. Ему пришлось напомнить себе, что сейчас обязательства по отношению к Договору Бивня не позволяют ему отправить Ушастого Ту к праотцам. Еще существовала, пусть призрачная, надежда на то, что он является Человеком с Книгой, а его влияние, хотя и ослабленное противостоянием с вдовствующей императрицей, оставалось пока весьма значительным.

Как обычно бывало на сходках, созываемых Ушастым Ту, говорил в основном он сам и его прихлебатель по прозвищу Соломенная Сандалия. Что касается Мастера Благовоний, то он весьма своеобразным образом комментировал замечания Соломенной Сандалии, делая это с помощью громкого нарочитого кашля и демонстративных плевков на пол.

Лоа Вэй Фэнь молчал, отчетливо ощущая, как невидимая петля на его шее затягивается.

— Дай мне свой нож, — шагнув к нему, приказал Ту.

Кобра на спине Убийцы расправила кольца, а ее капюшон наполнился кровью. Отобрать у него нож было равносильно тому, чтобы вырвать зубы у змеи. Лоа Вэй Фэнь пошевелил пальцами, и рукоятка ножа немедленно оказалась зажатой в руке. Лезвие повернулось в сторону потенциальной цели, готовое ринуться в атаку, повинуясь команде.

Лоа Вэй Фэнь подкинул нож вверх, поймал его на раскрытую ладонь и протянул бандиту Ту рукояткой вперед.

Ту взял нож и резким движением всадил лезвие в сердце Мастера Благовоний, после чего брезгливо оттолкнул от себя уже мертвое тело, выдернув нож из его груди.

— Почему вы убили его? — взяв протянутый ему нож, спросил Лоа Вэй Фэнь.

— Друзей следует держать близко от себя, а врагов — еще ближе, не так ли? — со скрытым намеком проговорил Ту Юэсэнь, глядя в глаза Лоа Вэй Фэню. — Пока — все. Я должен посоветоваться с «Ицзин», чтобы решить, что делать дальше.

— Идем, — скомандовал он Соломенной Сандалии.

Оставшись один на один с трупом Мастера Благовоний, Лоа Вэй Фэнь тщательно вытер окровавленное лезвие ножа о шелковые одежды мертвеца, затем закинул его на плечо и понес — точно так же, как меньше недели назад нес завернутый в ковер Бивень Нарвала. Он заметил, что покойник весил значительно меньше, чем Бивень Первого императора, и философски подумал, что так обычно и бывает: бремя судьбы всегда тяжелее, чем жизнь.

Потом он подумал о скрытой угрозе Ту Юэсэня относительно того, что врагов следует держать ближе, чем друзей, о его болезненном пристрастии к «Ицзин» и о Соломенной Сандалии, утверждавшем, что умеет толковать ее. Лоа Вэй Фэнь был уверен, что Ту не является долгожданным Человеком с Книгой, открывшимся во втором портале Бивня, но Ту был поручен ему, и он не предаст своих обязательств по отношению к Договору Бивня.

Почувствовав что-то в ладони, он опустил глаза и увидел зажатый в руке нож. Клинок был готов защищать его.

* * *

Ту Юэсэнь был чистокровным китайцем хань и в качестве такового обладал весьма практичным умом. Тем не менее в «Ицзин», древней «Книге Перемен», он, судя по всему, увидел новое средство для интерпретации любых событий. «Ицзин», наиболее старый из всех известных китайских философских текстов, содержала в себе набор символов, предназначенных для выявления системы в бессистемной на первый взгляд череде событий. От беспорядка — к логике. Ее философия состояла в балансе противоположностей, в эволюции событий в качестве единого процесса и в принятии неизбежности перемен. Китайцы верили в перемены. С их точки зрения, то, что на первый взгляд может показаться хаосом, является гармоничным ходом мирового свершения. Кроме того, Ту Юэсэню льстило то, что цитаты из древней книги осеняли отдаваемые им приказы неким духовным авторитетом. Неоднократно случалось так, что, заглянув в «Ицзин», он менял решения, поскольку после этого хаотичные, не связанные друг с другом события выстраивались в логичную цепочку.

Именно «Ицзин» посоветовала ему сохранить жизнь Лоа Вэй Фэню, приказав: «Всегда подавляй свой первый порыв, но второй — осуществи непременно, даже если ценой этому будет смерть». Ту Юэсэнь знал также, что, если даже Лоа Вэй Фэнь и является предателем, он не признается в этом ни под какой пыткой и уж тем более не выдаст местонахождение Бивня. Можно было, конечно, попытаться воздействовать на Лоа Вэй Фэня, пригрозив ему убийством сыновей, но Ту Юэсэнь был достаточно осторожен, чтобы вот так легко перешагнуть эту опасную черту. Поэтому пока оставалось одно: держать Лоа Вэй Фэня поближе к себе и использовать по его прямому предназначению — в качестве самого искусного в Шанхае телохранителя. Бандиту Ту было известно, что далекий предок Лоа Вэй Фэня выполнял аналогичные функции, находясь на службе у самого Циня Шихуанди, Первого императора Китая.

Именно по этой причине следующим вечером Лоа Вэй Фэнь сопровождал бандита Ту, направлявшегося в заведение Цзян. Когда они пришли туда, Убийца с ужасом понял, что Ту желает бросить вызов старому игроку в го, чья костлявая задница покоилась на лавке-сундуке с пророческим Бивнем Первого императора.

— Листая нынче утром «Ицзин», я натолкнулся на прелюбопытный совет. — Ту сел напротив старика.

— И что же посоветовала вам книга? — Игрок поскреб заросший щетиной подбородок.

— Она сказала, что под игрой сокрыта истина.

Старый игрок в течение нескольких мучительных для Убийцы секунд кивал.

— Какими камнями желаете играть — черными или белыми? — осведомился он.

— Черными, старик, так что тебе ходить первым.

— Скромная ставка могла бы повысить интерес к игре.

— Если ты выиграешь, я оплачу для тебя услуги любой куртизанки заведения.

— На целую ночь?

— Она будет ублажать тебя до тех пор, пока ты не захрапишь.

Древний игрок в го захихикал и потер распухшие суставы пальцев. Он был достаточно богат, чтобы купить молодую и сильную черепаху. Принеся ее домой, он схватит рептилию за голову, вытянув из панциря, вопьется зубами в ее шею и станет глотать богатую адреналином кровь животного. Она наполнит его Нефритовый стебель силой и подготовит к ночным увеселениям.

— Какую же плату вы потребуете с меня в случае, если я проиграю, что, впрочем, весьма маловероятно?

— Истину, которая сокрыта под игрой, как и предсказала «Ицзин».

Игрок в го поерзал задом по новой лавке, тоскуя о прежнем стуле.

— Первыми ходят белые, — сказал он и поставил первый камень в верхний квадрат доски, уже предвкушая наслаждение, которое ожидало его предстоящей ночью.

Игра шла быстро, и Лоа Вэй Фэнь перехватил взгляд Цзян, которая так же, как и он, не сводила глаз с ерзающего по лавке старика.

— Сиди смирно, старик! — рявкнул Ту Юэсэнь, когда ему не удалось защитить свои черные камни от окружения белыми.

— Как пожелаете, — покорно ответил игрок, радуясь про себя тому, что вся северо-восточная часть доски вот-вот окажется у него под контролем.

Оставалось завоевать еще пару секторов игрового поля, и он получит бесплатную, стимулированную черепаховым адреналином ночь с куртизанкой, которую выберет сам. Возможно, с очень молодой, из новеньких. А может, хотя бы раз в жизни попробовать женщину фань куэй? Нет, лучше все же молоденькую. От нее, по крайней мере, можно не ждать никаких сюрпризов.

Он позволил себе улыбнуться, хотя его и беспокоило то, что он не ощущал никаких признаков жизни в своем Нефритовом копье. Игра все убыстрялась. Оставался всего один незанятый сектор. Вот сделано шесть ходов, семь, и даже глупцу, сидевшему напротив него, стало ясно, что играть дальше не имеет смысла. Он победил самого могущественного в Шанхае человека в игре, в которой имело значение одно лишь умение. Удача не имела никакого отношения к игре в го.

Резким, злым движением руки Ту смел с доски камни, и они со стуком покатились по полу. Бандит посмотрел на игрока и процедил сквозь зубы:

— Ты выиграл.

— Да, выиграл, — подтвердил игрок. Он пытался не выдать охватившей его радости, глядя на человека, в котором сразу признал Ушастого Ту.

* * *

Восстание быстро распространялось и набирало обороты. Ни один фань куэй в Поднебесной не мог чувствовать себя в безопасности. Днем полиция, несмотря на то что ее ряды постоянно редели, пыталась восстановить контроль над улицами китайских городов, но с наступлением ночи они снова оказывались во власти бунтовщиков.

Войско Революционера выросло стократ. Шесть вооруженных отрядов, которые были у него в самом начале, являлись теперь авангардом Народной армии. Маньчжуры устраивали облавы на бандита Ту, а люди Ту прочесывали Шанхай в поисках Бивня Нарвала, получив приказ убивать любого фань куэй, который окажется на их пути. Тысячи и тысячи китайцев пользовались воцарившимся хаосом либо для того, чтобы сводить старые счеты с обидчиками, либо чтобы просто грабить и мародерствовать.

Пойманных женщин фань куэй насиловали скопом, мужчин обезглавливали. Первая расовая война в Китае разгоралась все сильнее. На всех главных зданиях Шанхая развевались красные знамена с начертанными на них революционными лозунгами, а стены были заклеены плакатами с призывами истреблять инородцев. Днем их сдирали, но утром они снова оказывались на прежнем месте.

* * *

Хейворд Мэтисон, глава торгового дома «Джардин и Мэтисон», стоял в конторе компании перед портретом, на котором в полный рост был изображен Геркулес Маккалум. Художник нарисовал ему широкие плечи и горящие задором глаза, в которых невозможно было прочесть, какие страдания испытывал этот человек из-за подагры, прогрессировавшей по мере приближения старости. Только необычайное мужество позволило ему скрыть эти мучения от всех, за исключением самых близких людей.

— Что ж, они вдоволь повеселились, — проговорил Мэтисон. — Настало время положить конец этому безумию.

Представители американских торговых домов с готовностью согласились. После расправы над отцом Пьером даже французы — впервые за всю историю Шанхая — выступали единым фронтом с остальными торговцами.

Присутствующим показалась странной лишь реплика Сайласа Хордуна, вспомнившего рассказ Киплинга о том, как в джунгли пришел страх.

— Так вы с нами, мистер Хордун? — спросил Хейворд Мэтисон, и его акцент зазвучал гораздо заметнее.

Сайласу вспомнились «наблюдающие глаза», о которых отец так часто упоминал в своих опийных дневниках.

— Что именно вы предлагаете? — спросил он.

— Преподать этим язычникам урок, — ответил глава торгового дома «Олифант и компания».

— Каких именно язычников вы имеете в виду, мистер Олифант? — мягко спросил Сайлас.

— Ну, разумеется, тех, которые убивают, — заметив, что допустил ляп, пробормотал Олифант.

— Следует ли это понимать так, что в число язычников, которым следует преподать урок, не попадаю ни я, как иудей, ни ваши французские союзники-паписты, ни моя жена-китаянка?

— Нет, вы к ним не относитесь, — ответил пристыженный глава Дома Сиона, хотя было очевидно, что он с удовольствием записал бы в «язычники» всех вышеперечисленных.

После обсуждений, длившихся не менее часа, и жесткого предупреждения со стороны Вильяма Дента относительно того, что ни одна из компаний не получит барышей от военной акции возмездия, участники встречи под усиленной охраной разошлись восвояси, чтобы связаться с политическими лидерами своих стран. Они не сомневались в том, что правительства пойдут навстречу их просьбам о военной поддержке, поскольку ввозные пошлины на товары, которые они экспортировали из Китая, составляли добрую четверть государственных доходов. Более того, лишившись поступлений от налогов на импорт китайских товаров, большинство европейских государств попросту обанкротились бы.

Только Сайлас не стал ни с кем связываться. Вместо этого он послал свояку Чарльзу Суну записку, содержавшую всего четыре слова: «Это безумие надо остановить».

* * *

Чарльз понимал правоту Сайласа, но чувствовал себя бессильным положить конец творившейся резне. Чарльз не мог контролировать даже собственных работников, многие из которых, как он подозревал, были причастны к происходившему. Издаваемые им газеты дружно клеймили восстание, хотя он заметил, что в последнее время тон молодых журналистов — и даже некоторых ветеранов — заметно смягчился.

Чарльз отложил в сторону записку Сайласа и стал вспоминать состоявшуюся накануне вечером встречу с доктором Сунь Ятсеном и человеком, которого он называл теперь не иначе как «генералиссимусом», Чан Кайши. Ему вспомнился разгоревшийся между ними спор относительно того, достигнет ли «боксерское» восстание главной цели — свержения маньчжурской династии.

— Наша революция должна состоять из двух этапов, — доказывал Чарльз. — Сначала необходимо низложить династию Цин, а затем значительно уменьшить число фань куэй. Если фань куэй уберутся разом, то рухнет весь бизнес в Поднебесной. Народ начнет голодать, и это позволит маньчжурам снова взять власть в свои руки. Их режим как ни в чем не бывало вновь окажется у власти.

— Любое действие — благо, — возразил Чан Кайши. — В кастрюле следует время от времени помешивать. В любом случае хуже, чем сейчас, быть не может. — Затем он добавил фразу, которая, по мнению Чарльза, самым наглядным образом характеризовала образ мышления этого человека: — Они спят с нашими женщинами. Взгляните хотя бы на свою свояченицу.

Чарльз безуспешно попытался вспомнить хотя бы одно высказывание Чан Кайши, в котором он не упоминал бы «наших женщин». Он посмотрел на Сунь Ятсена, и у него возникло чувство, что добрый доктор тоже не очень понял смысл последнего аргумента «генералиссимуса».

— А что они делают с детьми? Это же отвратительно! — добавил «генералиссимус».

Чарльз вздохнул. Он симпатизировал персидскому еврею, даже несмотря на то что Сайлас закрыл для Конкурса Цветов шанхайский ипподром, обнеся его высокой стеной, а внутри разбил сады и настроил домов. Все газеты писали на первых полосах о том, что Сайлас и Май Бао взяли двадцать бездомных детей — десять китайчат и еще десять смешанной крови — и растили их как своих. Сам Чарльз написал об этом несколько статей, которые были перепечатаны даже в Сан-Франциско. Через некоторое время он попытался выяснить, кем были те десять китайских ребятишек, которым так сказочно повезло, но натолкнулся на стену противодействия. Согласно одной весьма заманчивой версии, две девочки являлись родными дочерями Май Бао, которых она произвела на свет несколько лет назад, когда неожиданно для всех исчезла из Шанхая. Чарльз пристал с расспросами к жене, младшей сестре Май Бао, но та отделывалась уклончивыми ответами, а потом и вовсе подняла его на смех.

— Моя сестра — куртизанка-девственница, муженек. Ей не от кого было родить детей, если только ее вдруг не оплодотворил гриф эрху. — Инь Бао снова залилась смехом, перед которым было невозможно устоять, и добавила: — Ее Нефритовые врата до сих пор задернуты шелковой шторкой.

Чарльз молча кивнул. Он любил жену, но из-за ревности, которую Инь Бао испытывала по отношению к сестре, на объективность ее суждений относительно Май Бао вряд ли можно было рассчитывать. Чарльзу чрезвычайно грел душу слух о том, что Май Бао родила ребенка от начальника полиции, погибшего недавно в Муравейнике, и что теперь этот ребенок рос вместе с двадцатью другими приемными детьми Сайласа и Май Бао в том месте, которое все чаще называли садом.

— Зачем нужно усыновлять детей? Почему не завести своих собственных? — не унимался Чан Кайши, и не успел этот риторический вопрос отзвучать в воздухе, как в голове у Чарльза уже родился ответ на него. Она на это не пойдет. Май Бао не захочет рожать детей-полукровок. Ни за что не захочет! Но почему?

Его внимание привлекли крики, раздавшиеся с улицы. Опять «боксеры» бесчинствуют! Чарльз закрыл окно, потом — глаза, и ему захотелось молить о том, чтобы насилие наконец прекратилось.

* * *

Через месяц любые действия, которые могли бы предпринять Сайлас или Чарльз, потеряли смысл. На китайский берег южнее Пекина высадилась американская морская пехота. Через неделю летняя резиденция вдовствующей императрицы была разграблена, мебель, картины и даже кровать императрицы были упакованы и отправлены в Америку, чтобы там пойти с молотка, а ей самой выставили счет в несколько миллионов долларов в качестве возмещения убытков. Никогда еще китайских правителей не подвергали подобному унижению.

«Боксерское» восстание угасло так же быстро, как и вспыхнуло. В Поднебесную вернулся бизнес, а Город-у-Излучины-Реки снова стал процветать. Но это случилось лишь после того, как победители покарали побежденных.

Глава тридцать пятая ПОБЕДИТЕЛИ И ПОБЕЖДЕННЫЕ: МАЙ БАО И ЕЕ РЕВОЛЮЦИОНЕР

— Почему ты здесь? Каким образом знаменитая куртизанка и шлюха фань куэй оказалась в моей камере? Или ты тоже гостишь у шанхайской полиции?

Революционер говорил с присвистом, поскольку у него были выбиты несколько зубов. Его левая рука беспомощно висела вдоль тела, а синяк, от которого почти совсем закрылся левый глаз, переливался всеми оттенками багрового в тон вишневому пятну на щеке.

— Дьявол тебя забери, я спросил, зачем ты здесь?

— Попытаться вспомнить, — ничуть не обидевшись, сказала Май Бао.

— Что именно? — спросил Революционер.

И вновь ответ Май Бао был простым и кротким:

— Любила ли я тебя.

— Ах, ты думаешь, что любила меня? — с хриплым смехом произнес Революционер.

Май Бао обвела взглядом сырую камеру. На шершавых стенах были видны какие-то линии, и женщина со страхом подумала, что, возможно, они сделаны человеческими ногтями. Только благодаря огромному влиянию, которым пользовался Сайлас, ей удалось добиться свидания с бывшим любовником.

— О чем задумалась, шлюха? — спросил он.

Пропустив оскорбление сквозь себя и позволив ему раствориться в сердце, Май Бао ответила:

— Ты считаешь, мне только кажется, будто я любила тебя?

Он подвинулся на жесткой лавке и сжал челюсти, чтобы сдержать стон боли.

— Ты любила лишь образ того, что мы собой олицетворяли. Ничтожный книгочей и куртизанка — это сочетание столь же диковинно, сколь и сам наш народ.

— По-твоему, это только образ?

— Глупый старый образ. Разве тебе не сообщили, что именно я убивал китайцев, которые сотрудничали с фань куэй?

Она кивнула.

— Вот и хорошо, — сказал Революционер.

— Главный следователь оставил записи, в которых говорилось о тебе.

— Ты имеешь в виду своего бывшего любовника?

— Да, — коротко ответила Май Бао, не взяв на себя труд добавить, что этот человек является также отцом двух ее дочерей-близняшек.

— Откуда же он узнал, что это я?

— Во сне ты что-то бормотал про брадобреев, и я рассказала ему об этом.

— А потом он разыскал их, и они меня предали?

Она лишь пожала плечами.

— И где же сейчас этот твой гений? — с кривой ухмылкой осведомился Революционер.

— Погиб в Муравейнике.

— Очень хорошо. Очень, очень хорошо. — Он снова поерзал на скамейке и на этот раз не смог сдержать крика боли. — У тебя не найдется сигареты?

Май Бао достала из сумочки пачку «Заклинателя змей». Она помнила, что эта марка была его любимой. Мужчина взял сигарету правой рукой, но его пальцы бессильно разжались, и она упала на пол. Май Бао подняла сигарету, прикурила ее, а потом всунула между разбитых губ бывшего любовника.

— Наверное, я должен поблагодарить тебя? — вопросительным тоном произнес он между двумя затяжками.

— Только если ты действительно испытываешь чувство благодарности.

— Буржуазная чушь!

— Ну и ладно, — откликнулась Май Бао. Ей хотелось встать и уйти из этого ужасного места, но она собрала всю свою волю в кулак и спросила: — А ты никогда не любил меня?

Мужчина выпустил через нос облако дыма и хмыкнул.

— Мне нравилось причинять тебе боль. Нравилось глумиться над твоими представлениями о том, что происходит, втаптывать их в грязь, а потом очищать от них каблуки, как после собачьего дерьма, в которое вляпаешься на дороге.

На мгновенье она дрогнула под таким натиском, но, вслушавшись в чувства, звучавшие за грубыми словами, ощутила — как ощущала за нотными значками живые звуки эрху — глубокую, беспросветную тоску.

— Ты умрешь, — с грустью сказала она.

— Лучше смерть, чем полная ненависти жизнь.

— Может быть, — откликнулась Май Бао, но не поверила ему.

Она положила ладонь на руку мужчины, и его черты смягчились. Сигарета повисла на губах. Май Бао взяла ее и затянулась едким дымом.

— Открой рот, — попросила она и, когда он подчинился, прижалась губами к его рту и выдохнула дым, проникший глубоко в легкие мужчины.

Его глаза наполнились слезами.

— Ты боишься смерти?

Он не ответил, да в этом и не было надобности.

— Ты все еще хочешь меня? — Май Бао сделала глубокий вдох и отложила сигарету в сторону.

Он не мог подобрать слов для ответа. Тогда, не произнеся больше ни слова, она подарила ему «облака и дождь». А еще через несколько часов он покинул этот суетный мир.

* * *

В ту ночь, вернувшись домой и оказавшись в безопасности, которую дарили высокие стены сада, Май Бао направилась прямиком в кабинет мужа, взяла его за руку и повела в спальню. Торопливо раздев Сайласа, разделась сама.

— Помоги мне забыть, — сказала она.

Он выполнил ее просьбу.

Глава тридцать шестая ПОБЕДИТЕЛИ И ПОБЕЖДЕННЫЕ: ЧАРЛЬЗ СУН И ЕГО ЖУРНАЛИСТ

Чарльзу еще никогда не доводилось бывать в стенах тюрьмы и так близко от виселицы, которую он видел сейчас во дворе через зарешеченное оконце крохотной камеры. Снег падал на горизонтальную перекладину ужасного сооружения и устилал площадку эшафота.

«Снег в Шанхае… Явление не то что неслыханное, но весьма необычное. Подходящая погода для повешения». Чарльз плотнее запахнул пальто и, пытаясь согреться, стал пританцовывать на каменном полу.

Услышав звон гремящих цепей, он повернулся к железной двери. Она распахнулась, и на пороге возникла фигура того, кого некогда звали Цзу Жун Цзы, — журналист, написавший первую статью для его первого издания, человек, благодаря которому он встал на путь, ведущий к богатству, женитьбе и трем детишкам. Сейчас жена Чарльза ждала четвертого. Он был должен этому человеку, но — что? И как его старый друг мог согласиться помогать «боксерам»? Как?!

Бессильно шаркая, Цзу Жун Цзы подошел к столу, стоявшему в центре камеры, и остановился, затем, посмотрев на Чарльза, спросил:

— Ты не поможешь мне сесть?

Чарльз поспешно шагнул вперед и протянул мужчине руку. Когда тот садился, он сморщился, по-видимому от боли.

— У тебя грустный вид, босс, — подняв глаза на Чарльза, проговорил он.

Чарльз подавил обычное отвращение, которое неизменно испытывал, когда его называли этим словом, и заставил себя улыбнуться.

— Грустный вид? В чем же это выражается?

— Похоже, тебе нужно выпить, босс, да и мне бы это не помешало. У тебя случайно нет с собой какой-нибудь выпивки?

Чарльз отрицательно помотал головой.

— Какая жалость! Перед тем как на человека накинут петлю и затянут ее на шее, ему просто необходимо выпить.

Несколько секунд царило молчание.

— Как мог ты участвовать во всем этом? — спросил наконец Чарльз. — Стать бунтовщиком, убийцей?

— Или патриотом? К черту все это, босс. Плевать мне на патриотизм.

— Так зачем ты принял в этом участие?

— Главный вопрос — в другом, и он гораздо интереснее: почему в этом не участвовал ты? Неужели твое богатство превратило тебя в фань куэй? Как такое возможно?

Чарльз встал и посмотрел на дверь камеры. Потом повернулся обратно. Снаружи, в тюремном дворе, по лестнице виселицы, предназначенной и для Цзу Жун Цзы, на эшафот вели человека. Нет, не вели — тащили, невзирая на его мольбы.

— Какой чудесный способ умереть! Ты так не думаешь, босс?

— Вполне заслуженный способ, если он был убийцей.

— Ты все еще веришь в протестантскую чушь вроде «око за око, зуб за зуб»?

— А ты — нет?

— Нет. Если бы верил, я бы уже давно потребовал, чтобы фань куэй убили одного из своих интеллектуалов, потому что они убили его во мне. Послушай меня! — рявкнул Цзу Жун Цзы. — До того как они появились, я что-то собой представлял. Я чувствовал длинную вереницу ученых, живших до меня, я шел по их стопам, дышал тем же воздухом, что и они, приумножал знания, которые приумножали они. А потом явились фань куэй…

— И ты стал журналистом, вот и все.

— Нет, я стал никчемным писакой! Порнографом! А это самая жалкая и презренная разновидность журналиста. Они украли у меня то, чем я был.

— Может, это я у тебя украл? — проговорил Чарльз.

— Чушь! Это сделали фань куэй. Поэтому, когда… — В камере вновь повисло долгое молчание. — Значит, ты ненавидишь меня, босс?

Чарльз не мог ненавидеть этого человека. Он понимал его. По-своему он тоже работал ради того, чтобы наступили перемены, только не прибегая к насилию. Старая маньчжурская династия трещала по швам. Ей суждено рухнуть из-за собственной глупости. Чарльз высказал свое мнение журналисту.

Тот покачал головой, и его лицо вновь исказила гримаса боли.

— Нет, босс, нет. Ты не понимаешь. Маньчжуры слишком глупы, чтобы быть настоящими врагами. Настоящие враги — фань куэй. Тайпины поняли это. Мы всего лишь дети тайпинов, а наши дети продолжат их войну. Не может быть мира, когда стольким людям отказано во всем. Не может.

— Ты не сожалеешь о том, что сделал? — спросил Чарльз.

Журналист собирался было ответить, но его остановил лязгающий звук открывшегося на эшафоте люка.

Оба мужчины посмотрели в оконце и увидели человека, повисшего на толстой веревке. Его шея не сломалась, и он боролся за жизнь, дергаясь в петле. Ноги дрыгались и пинали воздух, лицо посинело, глаза выкатились из орбит, а из ушей и носа текла кровь. Наконец к нему пришла благословенная смерть: ноги перестали дергаться, он безвольно повис на веревке, а на плечи его беззвучно ложился пушистый снег.

— Ты уверен в том, что не захватил с собой выпивки, босс? Человеку, которого вот-вот повесят, нельзя отказывать в этом маленьком удовольствии.

Глава тридцать седьмая И ВРЕМЯ ПРОХОДИТ

Жизнь с удивительной быстротой вошла в прежнее русло, которое люди, живущие у излучины реки, считали единственно нормальным.

После того как закончилась череда казней, власти предприняли короткое, но решительное наступление. Некоторые издания, заслужившие репутацию подрывных, были закрыты. При этом ни одно из изданий, принадлежавших Чарльзу Суну, не пострадало. Была ограничена свобода собраний, а главным лозунгом стал призыв к установлению «закона и порядка». Ряды полиции выросли на тысячу офицеров, нанятых взамен тех четырех сотен, которые были изгнаны по подозрению в симпатиях к бунтовщикам.

Стены собора Святого Игнатия добела отчистили от копоти, и существовали даже планы обновления внутреннего убранства. Для собора были закуплены новые витражные стекла, а высокий алтарь, на котором погиб отец Пьер, окружили бархатным канатом, и он превратился в святыню мученика.

Торговцы Хонг установили дружеские отношения со своими сюзеренами из числа фань куэй и вновь стали вести с ними бизнес. Маньчжурские легионы отправились в казармы, расположенные выше по реке, или вернулись в Пекин.

А Бивень все так же находился в лавке-сундуке, стоявшей в гостиной заведения Цзян в Старом городе, на улице Фан Бан Лу, расположенной в южной части Французской концессии.

В добавление к трем дочерям Инь Бао произвела на свет двоих сыновей, чем чрезвычайно порадовала Чарльза. Днем он продолжал издавать газеты, а вечерами встречаться с доктором Сунь Ятсеном и генералиссимусом Чан Кайши.

Бандит Ту опять выплыл на поверхность, и теперь его часто видели обедающим в ресторане «Старый Шанхай» в компании нескольких молодых куртизанок и его неизменного телохранителя Лоа Вэй Фэня. Он был постоянно настороже, опасаясь убийц, поскольку вдовствующую императрицу ни в коем случае не могло удовлетворить объяснение, состоявшее в том, что «Бивень, верно, перенесли из потайного места в Муравейнике раньше, чем мы до него добрались». Ту по-прежнему предлагал большое вознаграждение любому, кто приведет его к священной реликвии, но желающих получить награду не находилось. Поразмыслив над своим положением, он пришел к выводу, что удар по фань куэй можно нанести и без помощи Пекина, поэтому он стал обхаживать генералиссимуса Чан Кайши.

Как и у любого человека в Китае, прошлое генералиссимуса было погружено во мрак. Его семья традиционно была связана с триадами, и он рос ребенком, родившимся в рубашке. В двадцать первый день рождения он поступил в военное училище на краткосрочные курсы подготовки офицеров и вскоре после этого стал незаменим для Сунь Ятсена, поскольку был единственным из заговорщиков квалифицированным военным.

Первая встреча с Чан Кайши, прошедшая в офисе Ту, оказалась не особенно удачной.

Ту был уверен, что только маленькие мужчины нуждаются в длинных титулах. Поэтому, когда этот крошечный генералиссимус вошел, Ту вспомнился повар, который, желая доставить ему удовольствие, нафаршировал выдержанный в особых специях баклажан креветочными клецками, затем обернул его обработанной утиной грудкой, после чего засунул все это в куриное филе. Нечего и говорить, что это произведение кулинарного искусства было слегка панировано, зажарено и полито тонким слоем коричневого тамариндового[17] соуса. На беду повара, внутри шедевра остался маленький кусочек дужки, грудной куриной кости, которой Ту немедленно подавился. Повара бросили в колодец, но не смерть незадачливого кулинара была на уме у бандита, когда он глядел на миниатюрного, поджарого, почти лысого человечка, сидевшего по другую сторону стола. Он думал об одной вещи, в которой кроется вторая, в той — третья и так далее. Это очень напоминало сам Шанхай. Шпионы одной группировки внедрялись в другую, потом лидеры одной фракции проникали во вторую и заключали альянсы, о которых не знали их предполагаемые союзники. Одна вещь, фаршированная другой, и третья, начиненная всем этим. В подобных условиях всегда существовала вероятность совершить серьезную ошибку, эдакая кость, которой запросто можно подавиться.

Чан Кайши продолжал говорить. Было очевидно, что ему невероятно нравится слушать самого себя. Ту знал, что этот ферт через свою семью накрепко связан с могущественными триадами с юга и что теперь он являлся правой рукой доктора Сунь Ятсена. Но более всего Ту заинтересовался информацией, которую узнал от своих шпионов. А именно то, что Чарльз Сун на пушечный выстрел не допускал этого человека к деньгам, которые направлял на их «общее дело». Интересно. Очень интересно.

Помимо всего прочего, бандиту, который вел дела с Миром Цветов, было известно о непомерных сексуальных аппетитах Чан Кайши, а также о его склонности причинять боль женщинам, что оказывались в его постели. Жестокость по отношению к женщинам претила Ту, поскольку он рассматривал ее как проявление трусости, и на мгновение он испытал желание достать кинжал, лежавший в ящике стола, и метнуть его в сердце маленького человечка. Или, может быть, в глаз.

Однако Ту также знал, что трусы могут быть полезны. Иногда даже более полезны, чем храбрецы. Храбрец просто сражается, а трус плетет заговоры.

«Что за паутину плетешь ты сейчас?» — думал он, когда генералиссимус заканчивал очередное сложное словесное построение.

Ту встал. Чан Кайши умолк, не закончив фразы, и на его лице с резкими чертами появилось злое выражение.

— Я не дал вам договорить что-то важное или просто помешал вашей самодовольной брехне? — спросил бандит Ту.

Чан вскочил со стула.

— Предлагаю вам сесть, господин Чан, если вы хотите иметь возможность еще когда-либо сидеть. — Кайши медленно опустился на стул. — То-то же. Вот так и должны вести себя послушные мальчики.

Лицо генералиссимуса приобрело багровый оттенок.

— Нет! — закричал на него Ту. — Нечего злиться, когда я говорю вам, что делать! Нечего вставать на дыбы и смотреть волком, иначе вашей жизни быстро придет конец. Очень быстро. Вы поняли меня? — Чан Кайши медленно кивнул. — Хорошо. Тогда попробуем еще раз. Согласны? — Еще один кивок. — Вот и славно. Хороший мальчик. — Ту подошел к генералиссимусу и сначала несколько раз похлопал его ладонью по щеке, причем последний шлепок оказался довольно сильным. — Послушный мальчик.

На щеке Чан Кайши сначала проступило, а потом исчезло красное пятно.

«Отличное начало, — подумал Ту. — Собаку заставили повиноваться». Но он знал, что это бешеная собака, а бешеных псов никогда нельзя заставить повиноваться до конца. Они проявляют послушание лишь в тех редких случаях, когда не видят иного пути добиться цели.

— Итак, для чего вы здесь? — спросил Ту.

— Вы сами пригласили меня.

— Уточню вопрос. Я пригласил вас прийти, и вы согласились. Почему?

Пытаясь придать своей тщедушной фигуре больше значимости, Чан Кайши выпрямился на стуле.

— Я думаю, мы во многом можем помочь друг другу.

— Вот как? — невинным тоном осведомился Ту.

— Да! — Было очевидно, что генералиссимус с трудом сдерживает распирающую его злость. — Мы оба хотим перемен.

Бандит кивнул, но не взял на себя труд произнести вслух ни слова согласия.

— Мы оба хотим, чтобы маньчжуры…

— Мне нет дела до правительства маньчжуров в Пекине, — оборвал собеседника Ту. — Пока они остаются на севере, вверх по реке, мне нечего с ними делить. Я их не трогаю, они меня — тоже.

В этих словах была не вся правда, но вполне достаточно для этого чванливого дурака.

— Пусть так, — произнес Чан Кайши и, собравшись с силами, предпринял еще одну попытку. — Зато мы оба ненавидим фань куэй.

«А кто из народа черноволосых не ненавидит фань куэй!» — подумалось Ту, но вместе с тем он подивился тому, как хорошо этот коротышка ощущает всю глубину его ненависти к круглоглазым. Генералиссимус будто знал о клятве, которую Ту дал своей бабушке, пообещав ей очистить страну от оккупантов. Впрочем, кое-что он наверняка знал из донесений своих вездесущих шпионов. Шпионы в Городе-у-Излучины-Реки были повсюду. Одна вещь в другой.

Ту, не отрываясь, смотрел на человечка, что у китайцев считается проявлением величайшего неуважения. Можно ли каким-нибудь образом использовать этого павлина? Возможно ли, что Бивень у него? Нет, иначе он раструбил бы об этом повсюду. Даже такой идиот должен понимать ценность обладания Бивнем Нарвала Первого императора. Но человечек вновь говорил, на сей раз о Сунь Ятсене и его некомпетентности. Ту постепенно стал понимать: этот хлыщ пытается заручиться его поддержкой против Сунь Ятсена. Ту захотелось смеяться. Ему не было дела, кто встанет во главе восстания против маньчжуров. В любом случае необходимо дождаться того момента, пока они осуществят действия, которые вдовствующая императрица задумала против фань куэй. После этого пусть воюют как хотят. Если Ту решит когда-нибудь по-настоящему завладеть Шанхаем, сначала нужно ослабить фань куэй.

Ту позволил Чан Кайши поговорить еще несколько минут, но не слышал ни слова из его болтовни. Он лишь смотрел, как открывается и закрывается рот, похожий на пасть ящерицы. На мгновение он подивился безрассудству генералиссимуса, но в следующий момент ему стало жаль времени, потраченного в компании этого болвана.

— Хватит! — резко проговорил Ту и, прежде чем генералиссимус успел вставить хоть слово, добавил: — Вы мне изрядно надоели.

Бандит резко встал и вышел из комнаты. За ним безмолвной тенью следовал Лоа Вэй Фэнь.

* * *

По мере того как проходили годы, Сайлас наблюдал за тем, как, резвясь в саду, взрослеют его приемные дети. Их религиозным воспитанием занимались нанятые им буддистский и иудейский ученые, причем Сайлас с самого начала заявил им: он хочет, чтобы его дети «разбирались в религиозном мышлении, но не мыслили как религиозные люди».

По внезапной прихоти он открыл универсальный магазин прямо напротив самого большого универсама Врассунов на улице Кипящего ключа. Ему было приятно быть продолжателем дела отца в противостоянии их извечному врагу.

И — о, да! — он купил автомобиль, первую самодвижущуюся коляску в Шанхае.

Глава тридцать восьмая САЙЛАС И АВТОМОБИЛИ 1902 год

Стоило Сайласу впервые прочитать в отцовском дневнике запись о том, как в одном из своих опиумных снов тот оказался на улице Кипящего ключа, он принялся искать самодвижущийся экипаж, едва не переехавший отца в том сне. Эти поиски быстро принесли результаты. Лошадей Сайлас терпеть не мог, но безлошадные повозки вызывали в его душе трепет восхищения.

Он внимательно изучил первые автомобили, которые производил в Германии Карл Бенц, а в 1885 году во Франкфурте даже поездил на «бенц вело», но не купил его. Позже он с огромным интересом читал о беспримерном автопробеге Горацио Нельсона Джексона через все Соединенные Штаты. Хотя Сайлас не знал, насколько велики США, он счел это настоящим подвигом и отправил в Америку заказ на автомобиль, но получил отказ. Поэтому, узнав о новом, еще не появившемся на свет автомобиле из Италии под названием «бугатти», Сайлас немедленно купил его, даже не зная, как тот выглядит. Это случилось за несколько лет до того, как первый «бугатти» проехал по улицам Рима. И вот, утром 2 июня 1902 года Сайлас Хордун потряс утонченное общество Шанхая, выехав на своем новеньком, до блеска полированном «бугатти» из ворот бывшей отцовской конюшни и покатив по улице Кипящего ключа по направлению к набережной Бунд.

Люди останавливались, бросая все дела, прилипали к окнам и глазели на это зрелище, разинув рты. Несколько женщин упали в обморок. Некоторые крестьяне принимались вопить от ужаса. За всю свою жизнь Сайлас не испытывал подобного триумфа. Он то и дело давил на большую резиновую грушу клаксона, и из медной трубы автомобильного рожка вырывался пронзительный звук, а торжествующая улыбка Сайласа делалась еще шире. Эта самая первая автопоездка Сайласа Хордуна по Шанхаю стала эталоном для всех последующих автомобильных перемещений по Городу-у-Излучины-Реки: заведи свое авто и езжай, гудя напропалую — погромче и почаще.

Пятый или шестой гудок клаксона поднял бандита Ту на ноги и заставил подойти к окну своего логова. С высоты второго этажа он увидел Сайласа Хордуна, которого про себя иначе чем «жабой фань куэй» не называл. Тот сидел на блестящем сиденье из красной кожи в открытом салоне повозки «бугатти» с видом императора, возвращающегося после покорения необъятных земель. Как только Ту хотел заговорить, вновь прозвучал клаксон. Он закрыл рот, затем снова открыл его и торопливо, чтобы его снова не перебил автомобильный рожок, сказал:

— Хочу такую же.

В тот же миг рядом с ним оказались шестеро мужчин и принялись делать заметки, глядя на автомашину.

— В точности такую же, господин, или другую?

— Такую же, только чтобы она была больше, чтобы на ней было больше медных частей и больше…

Не зная, как назвать различную автомобильную мишуру, он стал жестикулировать, поочередно указывая то на автомобиль, то на небо, то на дорогу, а под конец в отчаянии махнул рукой.

Хорошо зная нетерпеливый и крутой нрав Хозяина Гор, подчиненные немедленно принялись за дело. Они подняли на ноги все свои связи, особенно в прессе, и уже через месяц в Шанхай прибыл второй автомобиль. Это тоже был «бугатти», но сделанный по спецзаказу: на целый фут длиннее, чем у Сайласа, более интенсивного красного цвета и с большим числом хромированных деталей. Ту Юэсэнь влюбился в него с первого взгляда. Его отношение к машине было сродни любви обжоры к лапше с арахисовым маслом. Одно только созерцание хрома и полированной кожи делало его неизмеримо счастливым, и такое же счастье дарил сам запах новой «игрушки». Все, что было связано с автомобилем, доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. Впрочем, нет, одно сравнение все же пришло Ту на ум: он словно впервые вонзил клинок в живую человеческую плоть.

— Залезай, — сказал как-то бандит Ту Лоа Вэй Фэню, откинув кожаную крышу и запрыгнув на обтянутое красной кожей сиденье. Он подержал обеими руками деревянное рулевое колесо, потом протянул правую руку вперед и сжал резиновую грушу клаксона. Раздавшийся пронзительный сигнал заставил его улыбнуться. Как обычно. Ту любил сигналить, а с учетом того, как он водил машину, делать это ему приходилось очень часто.

Его приводило в восторг то, что его автомобиль был снабжен электрической системой зажигания, в результате чего запустить двигатель можно было из салона, простым нажатием переключателя. А вот у фань куэй такой прелести не было, и, чтобы завести машину, он должен был засунуть в отверстие в моторе кривую металлическую штуковину, а потом крутить ее. Про себя Ту отметил, что в первый раз он увидел, как Сайлас Хордун делает какую-то работу собственными руками.

Единственная претензия Ту к новому автомобилю состояла в том, что у того было только три передачи, и поэтому ездил он медленно. Слишком медленно. Бандит заставил своих людей заняться этой проблемой, и уже через десять дней его «бугатти» мог ехать достаточно быстро, чтобы обгонять бегущих рысью лошадей, распугивать крестьян на улицах и, при желании, давить и переезжать телеги, что оказывались у него на пути.

Бандит Ту был совершенно счастливым человеком.

Не мог остаться в стороне и Мейер Врассун, но, придерживаясь консервативных вкусов, он проигнорировал пижонские машины из Италии и приобрел у расположенной в английском Бирмингеме фирмы «Абингдон аутомотив уоркс» четыре бочкообразных автомобиля «меридит».

Вскоре к клубу автомобилистов присоединился Чарльз Сун, купивший две машины, построенные во Франции по лицензии Армана Пежо. Автомобили Суна были оснащены двигателями Даймлера и системой сцепления, управляемой педалями, цепным приводом, идущим к коробке передач. Пожалуй, самой удивительной особенностью этих машин было то, что двигатели в них располагались спереди. По этой причине они обладали хорошим разгоном, особенно с горки.

Как всегда патриотичный, Дом Сиона привез свои машины из Америки. Это были «олдсмобили» марки «кёрвд дэш», созданные Рэнсомом Эли Олдсом.

Уильям Дент приобрел самый модный тогда автомобиль фирмы «италиа», выигравший грандиозный автопробег Пекин — Париж. А вот Хейворд Мэтисон, руководствуясь присущей ему шотландской практичностью, дождался появления на рынке автомобиля по гораздо более приемлемой цене. Это был «форд-Т», сошедший с первого в мире автомобильного конвейера.

Эти чужеземные магнаты разъезжали по Шанхаю на самодвижущихся повозках так же, как раньше настроили шикарных домов на набережной Бунд — с равнодушием к безопасности и благополучию остальных горожан. Лишь Сайлас Хордун и Хейворд Мэтисон с заботой относились к нуждам местного населения, которое должно было жить в этом городе, готовить пищу, обращаться в их веру и, самое главное, платить за их опий.

Глава тридцать девятая БИВЕНЬ РАСПАДАЕТСЯ

Трое Избранных тщательно осмотрели гостиную Цзян. До рассвета оставались считаные минуты. Им пришлось ждать несколько часов, пока не разойдутся все клиенты. Час назад Цзян разбудила старого игрока в го и помогла ему погрузиться в тележку рикши, который должен был отвезти его домой. Один из головорезов Ту напился до такой степени, что не мог найти выход, и девушке пришлось выводить его под руку, а другая девушка обнаружила, что беременна, и ей требовалось немедленно поговорить с хозяйкой о своем будущем.

Пока все это происходило, Лоа Вэй Фэнь был вынужден терпеливо ждать в боковой комнатке, чтобы не попасться на глаза людям Ту.

И вот через пару минут взойдет солнце. Май Бао помогла матери, которую мучили боли, подойти к застеленной бархатом лавке-сундуку. Конфуцианец запер входную дверь, а Лоа Вэй Фэнь — дверь, ведущую в задние комнаты. Резчик притворил ставни и задернул шторы. Только после этого Цзян зажгла единственную лампу.

— Откройте ящик, — сказала она.

Конфуцианец и Лоа Вэй Фэнь перенесли тяжелую лавку на диван, поколдовали над потайными запорами, крышка лавки открылась, и взглядам их предстал Бивень.

— Выньте его и поднесите к свету, — приказала Цзян.

Мужчины выполнили требование. Когда Бивень оказался возле нее, женщина направила на реликвию свет и проговорила: — Смотрите, он снова беседует с нами.

Май Бао удивленно посмотрела на мать. Та говорила совсем не так, как обычно. Май Бао ощутила исходящий от матери едва уловимый запах разложения и заметила, как пожелтели белки ее глаз. Она уже собиралась произнести какие-то слова утешения, как вдруг мать необычайно властным тоном проговорила:

— Смотрите!

Все были потрясены увиденным. Реликвия приходила в упадок гораздо быстрее, чем прежде. На ее поверхности появилось несколько широких трещин, а во всех трех порталах, по мере того как гниение разрушало Бивень, возникали новые фигурки.

— Грядут перемены, — сказала Цзян. — Разве вы не ощущаете их?

Глава сороковая ТАЙФУН

Танец, которым являлся Шанхай, продолжался, но не без оплошностей. Опасных оплошностей.

В 1905 году японцы победили русских, и это стало знаковым событием: впервые азиатская армия одержала верх над армией европейской. Торжества по этому поводу прокатились по всей Азии, и особенно бурно ликовало Срединное царство. Но не успели отшуметь празднества, как американский конгресс принял решение продлить действие Закона об исключении китайцев, запрещавшего въезд на территорию Соединенных Штатов лиц китайской национальности. Сразу же после этого ликование на улицах Нанкина и Кантона обернулось мятежами. Запрет для китайцев на доступ к Золотой Горе породил волну ненависти, которая не улеглась и по окончании тайнинского и «боксерского» восстаний.

А затем посреди безлунной ночи на остров Гонконг обрушился мощный тайфун. Он ударил в берег с такой силой и скоростью, что районы, расположенные вдоль береговой линии, были мгновенно смыты вместе с тысячами живших там бедных китайцев. Последним, что они ощутили, были холодные объятия моря. В темноте женщины теряли своих детей, а старики оказались брошены прямо там, где спали. Лишь самым удачливым повезло уцепиться за крепкие камни, но и многих из них нахлынувшая вода расплющила о твердые, словно сталь, скалы.

Крики боли и страха наполнили тьму. Еще живые и уже умирающие молили рассвет наступить поскорее.

После этого тайфун ушел в сторону моря, даже не затронув гору, на которой расположились дома фань куэй.

Когда рассвет наконец наступил, тысячи промокших, перепуганных китайцев поднялись на вершину горы, чтобы просить о помощи у богатых фань куэй. Они были встречены ружейной стрельбой и полицейскими-сикхами, которые нещадно избивали их. Сотни их умерли в первый же день, и еще тысячи — на второй. Охране было приказано задерживать «каждого косоглазого ублюдка, который попытается проникнуть на нашу землю».

Не имея пищи и крова над головой, китайцы умирали тысячами, но европейцы, под властью которых находился Гонконг, и пальцем не пошевелили, чтобы хоть чем-то помочь несчастным.

Кое-что сдвинулось с места только после того, как Май Бао пришла к мужу и рассказала о произошедшей катастрофе.

— Они стреляли в них, как в змей. Тысячи погибли во время шторма, десятки тысяч — от голода, тщетно ожидая помощи от фань куэй. Наш народ в своей собственной стране безуспешно выпрашивает то, что принадлежит ему.

Никогда раньше она не разговаривала с мужем столь вызывающе, но Сайлас не расстроился и не рассердился. Вызвав Макмиллана, своего главного помощника, он распорядился:

— Я хочу, чтобы завтра, в это же время, здесь, в саду, собрались главы всех основных торговых домов, имеющих филиалы в Гонконге. Всех без исключения.

Сайлас Хордун прекрасно знал, что единственным крупным торговым домом, не имеющим отделения в Гонконге, была его собственная компания. Он также понимал, что поведение гонконгских фань куэй во время и после тайфуна может поставить под угрозу фань куэй во всей Поднебесной. Сайлас не сомневался: ненависть китайцев по отношению к «иноземным чертям» не исчезла, а всего лишь дремлет. Он посмотрел на красивую жену-китаянку и кивнул ей.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы уладить эту ситуацию, Май Бао.

— Спасибо, супруг мой.

— Не стоит меня благодарить. Пожар в пристройке, если его не погасить, легко может спалить все здание.

Она втихомолку улыбнулась. Шанхайский диалект ее мужа был безупречен, но древнюю идиому он применил не совсем корректно. Он решил щегольнуть познаниями в даосской философии, но на самом деле это выражение звучало несколько иначе: «Из-за гнили в фундаменте, если ее не уничтожить, может рухнуть весь дом». Пожар обычно ассоциируют с действиями природных сил или человека. Но поскольку все сущее, даже камни, со временем подвержено распаду, понятие гнили несет в себе более глубокий, даже философский смысл, предполагая пренебрежительное отношение к неизбежному, глупость и гордыню.

Большинство торговцев никогда не бывали внутри стен, окружавших сад. Хотя каждый из этих мужчин привык к роскоши и внешним атрибутам несказанного богатства, все они были откровенно поражены великолепием десяти домов, двух школ, сказочных некогда конюшен, буддистского храма, простой еврейской синагоги, а также разнообразных хозяйственных построек, составлявших знаменитый, окруженный высокими стенами мир Сайласа. На них также произвели глубокое впечатление внешний вид и воспитанность двадцати бывших беспризорников, которые по мере приезда гостей почтительно приветствовали каждого из них по имени. Вопреки желанию Сайласа, Май Бао отказалась появиться перед торговцами.

— Мы хотим заручиться поддержкой этих людей, чтобы помочь китайцам Гонконга, — пояснила она, — Зачем же лишний раз раздражать их, демонстрируя, что ты женат на китаянке?

Сайлас думал иначе, но, как во многих случаях, когда в его саду принимались важные решения, он и теперь капитулировал перед практической сметкой жены-умницы и ее знанием мира, лежащего за оградой сада.

Встреча началась в точности так же, как и любая другая, когда собирались могущественные капитаны бизнеса в Поднебесной, — с лучшего чая улун и великолепно приготовленных различного вида пельменей. Торговцы ели, некоторые налегали на содержимое забитого до отказа бара, большинство курили сигары. Сайлас ненавидел сигары, но заставлял себя улыбаться, разгоняя густые клубы сизого дыма.

Наконец он указал на большой овальный стол, и мужчины чинно расселись. После этого он знаком велел прислуге удалиться. Предмет встречи был весьма деликатен, поэтому в нашпигованном соглядатаями Шанхае приходилось соблюдать особые меры безопасности.

Сайлас сделал последний глоток чая, накрыл чашку крышечкой и отодвинул ее в сторону. Стоявшие на столе лампы под зелеными абажурами создавали в комнате немного похоронную атмосферу. Кратко повторив благодарность за то, что гости согласились почтить его своим присутствием, Сайлас, сверля взглядом заправил компаний «Джардин и Мэтисон», «Дент» и «Олифант», взял быка за рога.

— Я считаю, — заговорил он, — что руководители и сотрудники ваших филиалов в Гонконге совершили серьезную ошибку.

— Что же это за ошибка? — простодушно спросил Захария Олифант, новый руководитель Дома Сиона.

Сайлас подумал, что любой из этих господ уже знает и о тайфуне в Гонконге, и о его последствиях, а затем, к собственному удивлению, грохнул кулаком по столу и рявкнул:

— Глупость! Опасная глупость!

— Вам легко говорить, мистер Хордун, у вас нет деловых интересов на этом маленьком скалистом острове, — заявил Уильям Дент.

Прежде чем Сайлас успел ответить, что не в том дело, в разговор снова встрял Захария Олифант:

— Иногда Всемогущий желает преподать этим язычникам урок. Почитайте Библию, мистер Хордун. Кара Господня часто приходит с моря.

«Ну конечно, — вздохнул про себя Сайлас, — Олифант, как всегда, будет разыгрывать религиозную карту».

Он с трудом заставил себя не высказать этому человеку все, что думает о его лицемерном заявлении, и обратился к Хейворду Мэтисону, главе «Джардин и Мэтисон», старинной шотландской торговой фирмы, которую в Китай впервые привел Геркулес Маккалум.

— Вы разделяете мнение господина Олифанта, сэр? Мнение Олифанта Хейворд Мэтисон не разделял, но, как ни крути, Сайлас Хордун был для него не союзником, а конкурентом, поэтому, не выслушав все точки зрения, он не хотел принимать чью-то сторону. Его фирма имела в Гонконге крупные отделения, чей торговый оборот мог поспорить с оборотом шанхайских, но, в отличие от Шанхая, где сотрудники обосновались всерьез и надолго, привезя сюда свои семьи, в Гонконге служащие трудились вахтовым методом, приезжая на три года, а затем сменяясь. Главный представитель фирмы был, пожалуй, единственным сотрудником, называвшим скалистый остров своим домом.

— В этой ситуации много неясного, мистер Хордун, — сказал Хейворд Мэтисон, сделав глоток великолепного шерри из запасов Сайласа. — Сначала необходимо распутать все узлы, обдумать, обсудить…

Эта реплика вовлекла в дискуссию и других торговцев. Сайлас не произнес больше ни слова до тех пор, пока не подали ужин.

— Джентльмены, — сказал он, когда по бокалам разлили портвейн. — Не хочу никого обидеть, но я думаю, что последние два часа стали потерянным временем для всех нас. Ситуация чрезвычайно проста. Она такая же, как та, с которой столкнулся мой отец, приехав сюда в тысяча восемьсот сорок втором году. Мы чужеземцы в чужой стране. Нас мало, их много. Если мы не сумеем приспособиться к людям Поднебесной, они не позволят нам жить среди них.

— Я и не хочу жить среди них, — перебил Сайласа новый торговец, приехавший из Бостона. — Я хочу с ними торговать.

— Чудесно, сэр, — произнес Сайлас, поднимая брошенную ему перчатку. — Но они могут не позволить вам даже этого.

— А как же опий? Им нужен наш опий.

— Вы в этом уверены? — стоял на своем Сайлас. — А известно ли вам, что в верховьях реки они уже засеяли опийным маком собственные поля? Вам до сих пор позволяют торговать опием только потому, что маньчжурские чиновники имеют с этого хороший куш. Они все у вас на довольствии. Но время маньчжуров заканчивается, и это очевидно. Признаки их скорого конца — повсюду. И кто бы ни пришел вслед за ними, он, в отличие от маньчжуров, возможно, не станет смотреть сквозь пальцы на то, чем занимаются фань куэй. Уже произошло два крупных восстания.

— О, только не тайпины снова! — простонал второй торговец-новичок, прибывший из Бристоля.

Сайлас сделал глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Думаю, для тех из нас, кто прожил среди китайцев достаточно долгое время, очевидно, что у истоков и тайнинского, и «боксерского» восстаний стояли одни и те же силы.

— Кажется, во главе тайпинов стоял какой-то человек, утверждавший, что он — сам Иисус Христос. Господи, что за народ!

— Он утверждал, что является братом Христа, а не самим Христом. И вовсе не это заявление позволило ему обзавестись массой сторонников. За ним пошли потому, что он обещал отобрать землю у богатых и отдать ее бедным. Он хотел защитить обездоленных, положить конец страданиям, причиной которых являлась торговля опием. Собственно говоря, мне кажется очевидным, что единственной причиной, не позволившей тайпинам одержать полную и окончательную победу, стала именно глупая религиозная мишура, в которую была обернута их борьба. Именно она, в конечном счете, ослабила движение. Тайпины сами себя наказали.

— Даже если ваша интерпретация тайнинского восстания верна, в чем лично я сомневаюсь, почему вы считаете, что «боксеры» стали именно его порождением? — с вызовом спросил Захария Олифант.

Сайлас окинул взглядом сидевших за столом. В целом это были умные люди. Не все они были хорошо образованны, но каждый, бесспорно, обладал изрядным жизненным опытом.

— Как долго может меньшинство — то есть мы — не допускать до власти и благополучия большинство — то есть их? «Боксеры» вскрыли давно зревший гнойник гнева китайцев. Мы имеем дело с глубоким колодцем, в котором бурлит ненависть, и не должны испытывать судьбу глупостью подобной той, что была допущена в Гонконге. Ведь нам ничего не стоило проявить хоть каплю сострадания к жертвам тайфуна, а получили бы мы во сто крат больше. Подумайте об этом, джентльмены. Я не прошу о благотворительности. Не прошу о щедрости. Я прошу вас сделать инвестицию в ваш бизнес и наше общее будущее.

Понадобилось еще несколько часов и титанических усилий со стороны Сайласа, который чуть ли не с карандашом в руках, подсчитывая каждый доллар, доказывал торговцам, какую выгоду принесет им хотя бы небольшая помощь пострадавшим во время тайфуна. Наконец ему удалось убедить их, и через Май Бао деньги были незамедлительно отправлены пострадавшим в Гонконге.

Задержка в поступлении денег не прошла мимо внимания китайцев. Они также поняли, что подлинная цель этой помощи — умиротворить их, поэтому умиротворение было недолговечным.

Глава сорок первая ПЕРЕМЕНЫ. СМЕРТЬ ВДОВСТВУЮЩЕЙ ИМПЕРАТРИЦЫ 1908 год

Чэсу Хою казалось, что за годы службы у вдовствующей императрицы он слышал от нее все злобные и коварные требования, какие только можно выдумать, но теперешнее оказалось новым, возможно, последним в ее долгой злобной жизни и привело в ужас даже его. Не веря собственным глазам, он перечитал записку во второй раз, но в ней осталось все, как и раньше. Почерком старухи, который нельзя было перепутать ни с каким другим, на шелковом пергаменте было написано: «Убей императора. Не хочу, чтобы он пережил меня. Я этого не допущу!»

Чэсу Хой подержал пергамент над свечой, стоявшей на столе, наблюдая за тем, как он чернеет и сворачивается по мере того, как его пожирает пламя. Будучи главным евнухом Запретного города, он знал многое из того, что происходит в древнем дворцовом комплексе. Именно он организовал приезд сюда изумительно красивой Цыси, когда она была еще наивной деревенской девушкой. Он видел ее ухищрения, направленные на то, чтобы подарить императору наследника и таким образом возвыситься над сорока другими женщинами в императорском гареме, которые безуспешно пытались произвести на свет сына для своего владыки.

Чэсу Хой находился у ворот в ту ночь, когда тайно произошла преступная махинация: в обмен на девочку, которую родила Цыси, ей передали младенца мужского пола. Это была их первая встреча, которую Чэсу Хой не забудет никогда.

Он слышал доклад повитухи, принимавшей роды у Цыси, и был изумлен, когда та сказала, что не знает, кто родился — мальчик или девочка. Оказывается, императорская наложница схватила младенца в ту же секунду, когда тот вышел из ее лона, и приложила к груди, сунув под простыню.

— Она даже пыталась не позволить нам перерезать пуповину, — рассказывала повитуха. — Сколько я младенцев приняла, а такого еще не видала. Я даже подивилась тому, как она ухитрилась встать. У нее ведь только послед вышел и…

Дальше Чэсу Хой не слушал. О рождении детей он знал, пожалуй, больше, чем любой другой мужчина. В те дни в этом заключалась его работа, которую поручил ему тогдашний главный евнух: отвечать за то, чтобы августейшие дети появлялись на свет и регистрировались должным образом. К тому времени он успешно зарегистрировал семь девочек. Император был вне себя. Ему нужен был сын, чтобы продолжалась династия. И вот теперь, разговаривая с повитухой, Чэсу Хой увидел Цыси. Все еще слабая, на окровавленных ногах с крохотными забинтованными ступнями, она куда-то шла по коридору.

Чэсу Хой оставил повитуху и последовал за Цыси. Несмотря на кровотечение и крайнюю усталость, которую евнух отнес на счет того, что женщина только что родила, Цыси даже пыталась бежать. Она свернула в боковую комнату, Чэсу Хой — следом за ней. Когда он вошел внутрь, ему на мгновенье показалось, что он потерял Цыси. Комната была пуста. Но тут он заметил кровавый след, что тянулся по деревянному полу. След вел прямиком к огромной картине, на которой была изображена Священная гора Хуашань. Евнух медленно шел по направлению к картине, а потом опустил глаза к полу. Теперь его ноги были в крови. Ее крови. Он отвел картину в сторону, и там, к его изумлению, оказалась красивая потайная дверь, узор которой в точности повторял узор стены. Если бы Чэсу Хой не был уверен в том, что из комнаты существует второй выход, он нипочем не заметил бы ее, постольку отличить панель от остальной поверхности стены незнающему человеку было не под силу.

Он прикоснулся к двери, и та бесшумно распахнулась внутрь, открыв его взору темную шахту винтовой лестницы. Чэсу Хой, не теряя времени, двинулся по ней и спускался до тех пор, пока его ноги не ощутили холод камня. Справа от себя он увидел фигуру, быстро движущуюся в направлении узкого прохода в стене из природного камня. Он пошел следом.

За порталом открывался такой вид, от которого у него перехватило дыхание. Перед ним высилась настоящая, нерукотворная скала. От такой красоты евнух утратил способность дышать и несколько секунд стоял, не в силах шевелиться и думать.

А потом Чэсу Хой увидел Цыси. Она развернула простыню с императорским гербом, достала из нее ребенка и передала его крестьянской женщине, которая, видимо, ждала ее здесь. В ответ крестьянка вручила ей другого младенца, которого Цыси торопливо завернула в ту же простыню.

Крестьянка повернулась и побежала прочь. Цыси тоже повернулась, намереваясь двинуться в обратный путь, но замерла, увидев перед собой Чэсу Хоя. Тот склонил голову — лишь для того, чтобы не видеть ненависти, вспыхнувшей в глазах женщины.

— Ты следишь за мной, презренное существо? — закричала она.

— Я лишь выполняю долг, госпожа, — ответил он.

Эта женщина пока не принадлежала к августейшему семейству и поэтому не имела права на какие-либо титулы.

— Прочь! — приказала Цыси.

Ее голос прозвучал столь непреклонно, что он едва не повиновался, но, поразмыслив пару секунд, передумал и вместо этого протянул вперед руку.

— Не желает ли ваше величество, чтобы я отнес первого сына нашего императора под безопасные своды внутреннего дворца? — Он заметил, какой эффект произвел на нее произнесенный им титул. — Вы могли бы опереться на мою руку, ваше величество, поскольку наверняка устали после нелегких материнских трудов.

Поначалу Цыси не шевелилась. Она обернулась и посмотрела назад.

Чэсу Хой подумал: «Если у нее есть нож, сейчас самый подходящий момент, чтобы всадить его мне в живот». Но у нее не было ножа. Только хитрость и честолюбие. В тот день они заключили первую из многих своих сделок. Он сохранил ее тайну. Она на протяжении всей оставшейся жизни будет сохранять ему высокое положение при дворе. И это была хорошая сделка для них обоих. Он прикрывал ее тылы, она — его. Когда она была молода, он приводил ей молодых красивых людей, чтобы удовлетворять ее ненасытную похоть. Он также поставлял ей зараженные смертельными болезнями полотенца, чтобы устранять любовников, которые ей уже не были нужны. Он помог ей устроить уход из жизни «ее Первого императора», чтобы Цыси смогла возвести на трон его сына и стать при нем регентшей. Ну и конечно же, без его участия не обошелся провал «Ста дней реформ», придуманных ее ужасным племянником Гуансюем. Бывали даже времена, когда выполнению ее потаенных желаний способствовали его элегантные пальцы.

И вот теперь — это. Требование убить нынешнего императора, чтобы сопляк не пережил ее.

Чэсу Хой вошел в опочивальню императрицы и взмахом руки велел удалиться двум врачам и молоденьким камердинерам. Ему нужно было поговорить с нею с глазу на глаз, и, поскольку ни один человек при дворе не осмелился бы навлечь на себя гнев главного евнуха, все они безмолвно повиновались.

— Ваше величество?

Ее желтые, затуманенные глаукомой глаза повернулись на звук его голоса.

Чэсу Хой назвал себя.

Ее шишковатая, скрюченная артритом рука медленно скользнула по шелковой простыне и прикоснулась к его ноге выше бедра, а на лице старухи появилось нечто, напоминающее улыбку, когда она прошептала: — Евнух…

Чэсу Хой вздохнул. Она останется грубиянкой до последнего вдоха.

— Да, ваше величество, это я, ваш верный евнух, если позволите.

Она открыла рот, но ни единого звука не вылетело из ее губ. Чэсу Хой наклонился и приблизил ухо вплотную к губам императрицы. Дыхание умирающей было зловонным.

— Записка… Ты получил мою записку?

— Да, ваше величество.

— И?

— Все будет исполнено, ваше величество. А пока отдыхайте. Можете не сомневаться, император не переживет вас ни на один день.

Она улыбнулась, и это зрелище было ужасным. Во рту у нее не хватало нескольких зубов, оставшиеся сгнили почти до самых корней, а десны почернели.

А затем она удивила его, выпростав одну ногу из-под шелковой простыни и продемонстрировав ступню, забинтованную в соответствии с древним обычаем. Ее губы двигались, но с них по-прежнему не слетало ни одного звука. Она сделала вторую попытку, на этот раз удачную. Из старческого рта свистящим шепотом вырвались всего три слова:

— Поцелуй мою ступню.

* * *

С императором Чэсу Хой разделался быстро. Тот был глупым молодым человеком, а девицу, которую подсунул ему главный евнух, предварительно заразили оспой. Началась гонка по направлению к могиле, и каждый в Запретном городе знал это. Маньчжуры — знать, простонародье и даже поварята — делали ставки на то, кто придет к могиле первым. Большинство ставило на то, что Старый Будда переживет своего племянника, и они выиграли. Вдовствующая императрица пережила императора на двадцать шесть часов.

В разгар этого тотализатора незамеченной осталась еще одна смерть. Меньше чем через час после кончины Цыси ее верный главный евнух скользнул в почти не использовавшуюся комнату в конце длинного коридора, подошел к прекрасному гобелену с изображением Хуашань, Священной горы, на вершине которой отдал свою жизнь Первый император. Он откинул гобелен в сторону и во второй раз за свою долгую жизнь оказался перед изумительно красивой потайной дверью. Сунув руку в карман лилового одеяния, он достал последнее послание, которое получил от своего старого друга Резчика. Оно было коротким и простым: «Мы работаем, работаем, а когда больше не можем работать, мы отдыхаем, старый друг». Чэсу Хой улыбнулся этой сентенции, толкнул потайную дверь и, когда она плавно открылась, стал спускаться по длинной винтовой лестнице.

Оказавшись внизу, он прошел сквозь узкое отверстие в каменной стене. За вершины далеких гор опускалось солнце. Евнух стоял и смотрел на облака, плывущие в угасающем свете, а потом прислонился спиной к прохладной стене и достал из рукава пузырек с ядом. Он прожил долгую жизнь, а здесь было так красиво. Прекрасное место, чтобы умереть.

Он попытался вспомнить, когда же подумал о царящей здесь красоте — до или после того, как принял яд? И вдруг подумал: какая разница! А потом он больше не думал. Окружавшая его красота вошла в него, и он сам стал ее частью. Или она стала часть его? Он не знал точно. Его последней мыслью было: «Что бы стал делать Резчик с такой красотой? В чем бы он ее запечатлел?» И тут же пришел ответ: «В кости, разумеется. Лучше всего — в бивне нарвала».

Глава сорок вторая ПЕРЕМЕНЫ. СМЕРТЬ КУРТИЗАНКИ 1908 год

В то же самое время, когда вдовствующая императрица делала последние вдохи, Цзян прогнала своего доктора.

— Довольно, мой старый друг, — сказала она. — Довольно.

Врач, который пользовал ее на протяжении последних сорока лет, слегка поклонился и оставил женщину с тремя ее дочерьми. Дочери помогли матери облачиться в прекрасное белое одеяние, которое сшила для нее старшая дочь. Согласно традициям Цзян, оно было сшито не из шелка, поскольку когда-то Сказительница произнесла: «Шелк сделан из женских слез». Улегшись на кровать и расправив одеяние из чистого хлопка, Цзян проговорила:

— Довольно нам женских слез, правда?

Старшая дочь решила, что это упрек за слезы, которые стояли в ее глазах, но мать ласково покачала головой:

— Нет, моя милая, ты оказала мне честь — и этим прекрасным одеянием, и своей скорбью.

Вслед за этим Цзян поцеловала старшую дочь в лоб и отослала ее восвояси.

После этого она повернулась к своей младшенькой, Инь Бао, которая, даже став матерью пятерых детей, осталась все той же дерзкой девчонкой с соблазнительной улыбкой. Цзян протянула руку, и девушка проковыляла к ней на своих перебинтованных ногах.

— Какая все-таки глупость, — сказала мать, указывая на маленькие деформированные ступни дочери.

— Может быть, матушка, но их так любят! Просто обожают.

— Пусть так, — сказала Цзян, — но я не хочу, чтобы хоть одна из моих внучек совершила такую же глупость.

— Не совершат, матушка. Мои ноги принадлежат прошлому, а мои дочери станут будущим Китая.

Цзян удовлетворенно кивнула. Она не сомневалась в том, что с такой матерью, как Инь Бао, и таким сказочно богатым отцом, как Чарльз Сун, этим девочкам, которых впервые она увидела в заднем ряду фигурок второго портала Бивня, предстоит сыграть важную роль в будущем Шанхая. Возможно, решающую роль.

— Пять детей — это больше чем достаточно, — сказала Цзян.

— Может быть, мама, может быть.

Они немного помолчали. Каждая узнавала в другой саму себя. На сей раз ни мать, ни дочь не плакали.

— Всякая жизнь кончается, — проговорила Цзян.

— На место одних приходят другие, — откликнулась Инь Бао.

На мгновение Цзян почувствовала себя задетой дидактичным тоном дочери, но затем мысленно отругала себя за подобную глупость.

— Отправляйся домой, — сказала она.

После того как Инь Бао вышла из комнаты, вперед выступила средняя дочь и поклонилась матери глубоким старинным поклоном. Даже возраст не влиял на ее грацию и красоту. Она была все такой же стройной и бодрой, а прожитые годы, казалось, только шли ей на пользу.

— Твой муж добр к тебе?

— Вы знаете, что да, матушка.

— А ты сама счастлива с ним?

— Он хороший супруг. Спасибо за заботу, матушка.

Женщины помолчали, а потом Цзян проговорила:

— Две твои дочери прелестны. Тебе будет непросто решить, которой из них передать мое имя и знание о Договоре Бивня.

— Безусловно, матушка. Так же как из-за Инь Бао вам было трудно выбирать между нами.

По лицу Цзян скользнула мимолетная улыбка. На самом деле это был несложный выбор.

— И все же ответь на мой вопрос, Май Бао. Счастлива ли ты со своим мужем?

— Счастлива ли я? Да.

— Но ты не любишь его так, как любила книгочея?

— Мы были молоды, матушка.

— О да, молоды, — с грустью в голосе произнесла Цзян и взглянула на гобелен, который подарил ей отец Инь Бао, когда молодой была она сама. Но тут живот ее обожгла боль, и лицо исказилось.

— Матушка!

— Это всего лишь боль, Май Бао. Всего лишь боль.

— Могу ли я для вас что-нибудь сделать?

— Скоро сможешь. А сейчас нам нужно поговорить. Тебе осталось выполнить одну великую задачу.

— Для Договора?

— Для народа черноволосых. Священный Бивень нужно перенести в безопасное место — еще один раз и любой ценой. После того как маньчжуры падут, народ страстно захочет получить какой-нибудь знак того, что сами Небеса предназначили ему быть хозяином на собственной земле. Сейчас многие силы соперничают друг с другом с тем, чтобы занять место маньчжуров, но ни одна из них не пользуется достаточной поддержкой народа Поднебесной. Но если бы кто-то обладал Бивнем Нарвала, он мог бы объявить, что ведет свою линию непосредственно от Первого императора и является его наследником, что дает право на власть. Этого не должно произойти. Не должно! Бандит Ту до сих пор разыскивает Бивень, и нам известно, что он уже встречался с генералиссимусом Чан Кайши. Муж Инь Бао, дурак эдакий, финансирует Сунь Ятсена. Все они продали бы душу, чтобы заполучить Бивень, но он не должен достаться никому из них.

— Я согласна с вами, матушка.

— Бивень должен покинуть Шанхай. Его необходимо увезти.

— Каким образом? В Шанхае глаза — повсюду. А он такой большой! Как сможем мы вывезти его незаметно?

— Точно так же, как мы сделали это в прошлый раз. С помощью отвлекающего маневра. Используй своего мужа, Май Бао. Он могущественный человек. С книгой.

— Где реликвия находится сейчас, мама? — медленно кивнув, спросила Май Бао.

Цзян рассказала ей, и молодая женщина улыбнулась. Ей нередко приходилось видеть, как старый игрок в го ерзает на неудобной лавке, но ей и в голову не приходило, что Бивень находится прямо под ним.

— Как скоро это надо сделать, мама?

— В течение трех дней после того, как меня не станет.

— Это может случиться через годы.

Теперь настала очередь улыбнуться Цзян.

— Чепуха. — Она с нежностью прикоснулась к щеке дочери. — Сделай мне одолжение, сними крышку с того маленького флакончика, что стоит на столе.

Май Бао выполнила просьбу.

— Дай его мне.

Поколебавшись, Май Бао подошла к кровати и передала пузырек матери.

— А теперь уходи. Даже шлюха имеет право немного побыть в одиночестве перед смертью. И помни, ты обещала мне сохранить Бивень.

— Я буду помнить об этом, мама.

— Не плачь. Мне пора уходить. — Цзян вылила содержимое склянки в рот и вдруг начала смеяться.

— Что смешного, мама?

— Я сказала: «Даже шлюха». А нужно было сказать — «Именно шлюха». Ну все, оставь меня, Май Бао. Мне пора уходить.

Май Бао присоединилась к сестрам, которые ждали в приемной. Старшая сестра сидела на лавке-сундуке рядом с ветхим игроком в го, слегка покачиваясь. К Май Бао подошла младшая сестра, обняла ее одной рукой, и обе женщины тоже стали медленно раскачиваться. И пока они так сидели, яд забрал Цзян, и мир изменился.

Глава сорок третья ПОДАРОК САЙЛАСА

Май Бао настояла на том, чтобы Сайлас не присутствовал на финальном этапе пышных похорон ее матери.

— Я должна сделать это в одиночестве, муженек, — сказала она, надевая белые траурные одежды.

— Почему? — спросил он.

— Потому что моя мать была особенной. Ее смерть стала событием в городе и не оставила в стороне никого из важных персон. Даже после смерти мама не имела ни секунды уединения, которое так ценила. И ей бы не хотелось, чтобы в последние минуты ты находился рядом со мной, привлекая еще большее число репортеров. Сделай это для меня, пожалуйста. Отправляйся в синагогу, которую ты построил, и помолись за нее. Но только не появляйся рядом со мной на Новом кладбище ста цветов.

С последним он согласился, с первым — нет. Хотя Сайлас действительно построил в своем саду скромную синагогу, сам он в нее даже ни разу не зашел. Как и его отец, он испытывал глубокое неприятие того, что Ричард в своих дневниках называл «мышлением древних пустынников», которым были движимы все три основные религии Запада.

Сайлас помнил, как отец говорил: «Если бы люди, написавшие эти книги, взаправду могли кинуть в землю косточку сливы и в скором времени получить сливовое дерево, они бы не рассуждали так, как рассуждали. Но брось сливовую косточку в Янцзы, и ниже по течению действительно вырастет слива. Китай плодороден. Даже имея огромное население, он не импортирует пищу. Его земля богата, а народ трудолюбив. И это не какие-то там дураки, затерянные в пустыне».

Пока Май Бао присутствовала на погребении Цзян, Сайлас отправился в кабинет и взял дневники, написанные его отцом много лет назад. Если бы он взглянул чуть выше и левее, то увидел бы уголки трех последних страниц, выглядывающие из-за кромки верхней полки, но он не посмотрел туда. Сайлас открыл самую раннюю из тетрадей и перечитал первую запись, сделанную двенадцатилетним мальчиком сразу же после того, как он с родителями приехал в великий город Калькутту. В который раз подивившись тому, как умно все написано, Сайлас был поражен лиризмом изложения. Ричард умел обращаться со словом, и, хотя фарси Сайласа оставлял желать лучшего, он был заворожен тем, как отец использует этот струящийся язык, глубиной его восприятия древнего величия Калькутты.

Затем пришел черед тех записей, где отец рассказывал, как они с братом работали сначала на уборке, а потом и на производстве опия. Сайласу до сих пор было трудно поверить в то, что в основе богатства, которое он унаследовал, лежал губительный наркотик.

В последнее время Сайлас занялся банковским бизнесом, и из-за сомнительной репутации Шанхая в мире он решил, что в названии его банка должен присутствовать не только Шанхай, но и еще один китайский город. Какой именно, он еще не решил, но в последнее время склонялся к мысли о том, что новое финансовое предприятие будет называться «Шанхайский банк Макао».

Сайлас перелистал страницы и прочитал рассказ отца о его путешествии в Китай и знакомстве с иезуитом-карликом, братом Мэтью. Когда он закончил читать, его словно стукнула по затылку новая мысль. Сайлас подтащил к себе остальные тетради и стал рыться в них. Разумеется, в дневниках не было оглавления, но благодаря хорошей памяти Сайлас помнил, что в них есть еще одно упоминание о брате Мэтью. Ему потребовалось несколько часов, но он все же нашел то, что искал. В том месте, где отец рассказывал о том, как его подвергли мучительному наказанию, надев на шею тяжелый мельничный камень, он вспоминал, что какая-то маленькая, одетая в черное фигура напоила его водой.

Сайласу хотелось отшвырнуть тетрадь в сторону, но он подавил это желание и аккуратно положил ее на стол. Он чувствовал, что находится на пороге чего-то важного. Его отца, такого же скептика, как и все мужчины, которых приходилось встречать Сайласу, дважды посещала крохотная фигура брата Мэтью. Сайлас понимал: измученный пыткой и жаждой, отец мог галлюцинировать, но все же крошка иезуит дважды возникал в его записях, причем там, где он описывал реальные события, а не свои опиумные сны.

После короткого совещания со своим главным помощником Макмилланом Сайлас пополдничал прямо в кабинете. Отпустив широкого в плечах шотландца, он вспомнил, как несладко ему приходилось с земляком помощника, являвшимся правой рукой его отца. Теперь-то он понимал, почему такие люди ценны… Нет, не ценны, а необходимы для ведения большого бизнеса. Они делают дело. Их не волнуют тонкости межэтнического и даже межчеловеческого общения, и они, подобно быку, идут на таран, сметая на пути все проблемы, которые затормозили бы любого другого человека. Уж его, Сайласа, они затормозили бы намертво. Это не люди, а бульдозеры. Они будут рыть землю, но дело сделают. Несколько секунд Сайлас размышлял: а настанет ли когда-нибудь время, когда люди, подобные Макмиллану, перестанут быть нужны? Потом вздохнул. Он жил в Китае и думал как все китайцы, отличающиеся необычайной практичностью. А любой практичный человек понимал, что никогда и нигде сайласы хордуны не обойдутся без эванов макмилланов.

* * *

В ту ночь Сайлас был удивлен, проснувшись и ощутив возле себя Май Бао. Она часто спала в собственной спальне, поскольку его храп будил ее, но сейчас она была рядом, прижавшись к нему, свернувшись клубочком и держа за руку. Их пальцы переплелись.

Сайлас хотел спросить, все ли прошло гладко на похоронах ее матери, но не знал, как потактичнее сформулировать вопрос. Поэтому он просто сжал пальцы жены, надеясь, что Май Бао поймет: в тяжелый для нее час он думает о ней.

— Моя мама высказала последнюю просьбу.

Несколько секунд Сайлас не был уверен, что правильно расслышал.

— Просьбу? — переспросил он.

— Да, — подтвердила Май Бао. — В принципе, ты вовсе не должен выполнять ее. Ты не сделал ничего, чтобы я взваливала на тебя подобные обязательства.

— За исключением того, что полюбил тебя, — ответил Сайлас.

Это был один из редчайших моментов, когда они говорили о любви. Май Бао знала: это не та любовь, которую она испытывала по отношению к Революционеру, к матери или к двум подрастающим дочерям. Но он был прав, то чувство, которое они с Сайласом испытывали друг к другу, определенно было любовью.

Любовь…

— «Аи», — произнесла она на китайском.

Сайлас поцеловал пальцы жены. Его черная, как ночь, борода щекотала ей кожу.

— Лишь слово назови, и ты это получишь, — проговорил он на устаревшем фарси и засмеялся.

— Что? — спросила Май Бао.

— Да так, вспомнил… кое-какие старые мысли. — Он приподнялся на локте и погладил длинные волосы жены. Их шелковистость всегда удивляла его. — О какой просьбе идет речь? Скажи, и, если это в моих силах, я выполню ее.

Май Бао включила электрическую лампу, стоявшую возле кровати, и стала говорить. Она говорила о долге и необходимости защитить будущее Города-у-Излучины-Реки.

— Если ты не можешь посвятить меня в подробности, то и не надо, — остановил ее Сайлас. — Но скажи хотя бы, в чем заключается твоя просьба.

Май Бао сделала глубокий вдох. Ее грудь поднялась и опустилась.

— Мне нужно вывезти из города и поместить в надежное, безопасное место большой изогнутый предмет, причем никто не должен знать, что это такое и куда его везут.

Сайлас свесил ноги с кровати и накинул халат. Он поинтересовался размерами предмета и с удивлением узнал, что тот — более шести футов в длину и чуть меньше одного фута в ширину.

— Он хрупкий? — спросил Сайлас.

— Да, и с каждым днем становится все более хрупким.

— И существуют люди, которые разыскивают этот предмет?

— За него объявлена большая награда, и сотни тысяч глаз разыскивают его.

— Где он находится сейчас?

— Этого я не могу сказать тебе. И не смогу, по крайней мере, до тех пор, пока ты не согласишься выполнить мою просьбу.

Сайлас понимающе кивнул. Он знал, что со стороны Май Бао это вполне обоснованная мера предосторожности, хотя подобное недоверие несколько задело его, о чем он и сказал жене.

— Я обязана тебе очень многим, — ответила она, — но этому предмету я обязана всем.

Сайлас смотрел на жену. Что же это за предмет? Какая-то реликвия? Но это так не похоже на практичную Май Бао, женщину, которую весь Шанхай вскоре станет называть Цзян! В следующее мгновенье он переключился на более конкретные предметы и стал выяснять дополнительные подробности. Насколько тяжел предмет? Боится ли он холода или жары? Может ли ему повредить сырость? Под конец Сайлас поинтересовался тем, на какой срок необходимо спрятать предмет. Ответ несказанно удивил его.

— Быть может, навсегда.

Сайлас спросил, когда это должно быть сделано.

— В течение двух месяцев, — ответила Май Бао. — То есть до конца десятилетия.

Сайлас встал с кровати и, подойдя к окну, отдернул занавески. Он знал, что по другую сторону высокой садовой стены город просыпается, возвращаясь к бурливой жизни.

«Он редко спит, — подумал Сайлас и тут же поправил себя: — Хотя по-настоящему он не спит никогда». В любой час дня и ночи Шанхай был полон неспящих, широко раскрытых и внимательно наблюдающих глаз.

— Я не смогу вывезти предмет таких размеров незаметно для посторонних и тем более своих людей, — проговорил он, повернувшись к Май Бао. — Если только…

Конец фразы повис в воздухе, а в его ушах зазвучали возбужденные крики. Нет, далекое эхо криков.

Он будто снова оказался на набережной Бунд. Только тогда он был молод, а крики звучали столь громко, что их можно было слышать за милю. За милю от ипподрома. Того самого ипподрома, на котором он убил своего брата. Сайлас снова посмотрел в окно. Планируя расположение садов в своем окруженном стенами святилище, он рассчитал все так, чтобы самый большой и красивый был разбит точно в том месте, где Майло упал с лошади. Это место находилось как раз напротив окна, у которого он сейчас стоял.

«Как тебе удалось пережить убийство собственного брата? — спросил он себя. — С помощью паломничества, предпринятого по примеру древних пустынников».

Сайлас посмотрел на Май Бао и открыл объятия. Она пошла к нему, озаренная светом разгорающегося утра, а он подумал: «Я знаю, куда можно перевезти предмет. Теперь остается только придумать отвлекающий маневр, чтобы в глаза отвернулись в другую сторону».

А потом из-за стены сада до его слуха донесся громкий звук автомобильного клаксона, и Сайлас уже знал, как отвлекающий маневр он предпримет.

Глава сорок четвертая ОТВЛЕКАЮЩИЙ МАНЕВР

На следующий день Сайлас отправился в свою контору на улице Кипящего ключа и пробыл там всю ночь. Он обдумывал все новые и новые варианты действий, но каждый раз, когда ему казалось, что вполне приемлемый план готов, он отбрасывал его и принимался за другой. От его внимания ускользало что-то очень важное, и он сам понимал это.

Когда за окнами конторы стал заниматься рассвет, Сайлас наконец сумел ухватить это вечно ускользающее. Хотя он считал себя коренным жителем Поднебесной и знал здешний язык не хуже любого китайца, хотя он женился на китаянке и теперь растил кучу китайских детей, ему никогда не была близка основополагающая идея этой страны, уязвимый, но неиссякающий источник силы черноволосого народа. И никогда раньше не чувствовал Сайлас, что его действия могут повлиять на судьбу усыновившей его страны. Сейчас, как никогда раньше, было важно думать так же, как они, люди Срединного царства.

— Будь практичным! — громко приказал он себе, стоя в пустой комнате. — Думай как они! Думай практично!

Он принялся расхаживать по кабинету, безжалостно кусая кожу возле ногтя большого пальца, но вдруг резко остановился. Кого нужно опасаться больше всего? У кого больше всего ушей и глаз в этом городе?

И в его сознании всплыл образ бандита Ту, сидящего за рулем своего автомобиля с номером «один». Всего месяц назад городские власти стали выдавать автомобилистам номерные знаки, и, хотя «бугатти» Сайласа была самой первой машиной, появившейся в Шанхае, номер, на котором горделиво красовалась цифра «один», достался бандиту Ту. На какое-то время это даже стало предметом горячих дискуссий в прессе, особенно после того, как Сайласу выдали знак под номером «два».

Сайлас поежился. Его последняя встреча с бандитом Ту была чрезвычайно неприятной. Из окна комнаты, где проходило совещание, Сайлас увидел, как бандит, сидя за рулем, беспрестанно гудит в клаксон и орет на какую-то бедную женщину, платье которой застряло в радиаторе машины Ту, когда тот напролом прокладывал себе путь через толпу прохожих. Сайлас выскочил на улицу и бросился на помощь женщине, вызвав тем самым оторопь у толпы китайцев и злость у бандита.

Поразмыслив о Ту, Сайлас задумался о тех, кто активно занимался сбором информации с помощью шпионов. Соглядатаи имелись у любого из крупных торговых домов. У его свояка Чарльза Суна — тоже. Не приходилось сомневаться в том, что разветвленная шпионская сеть была и у республиканского движения, возглавляемого Сунь Ятсеном. И уж разумеется, шпионы имелись у маньчжуров, хотя после кончины вдовствующей императрицы их власть и активность значительно поубавились.

Сайлас надел пальто и направился к двери. Он должен точно узнать, что это за предмет и каково его значение. Это необходимо для того, чтобы разработать достойный план и знать потенциальных врагов. Однако на полпути к выходу Сайлас остановился. Май Бао вполне ясно дала понять, что не скажет ему ничего, кроме размеров предмета, поэтому надеяться, что она сообщит какие-то более значимые детали, не приходилось.

Он вернулся в кабинет и съел завтрак, состоявший из жидкой овсяной каши, прямо за письменным столом.

Слова «отвлекающий маневр» продолжали крутиться в его голове, и вскоре у него созрел вполне приемлемый многоступенчатый план. Сайлас принялся излагать его на бумаге. Он переписывал план несколько раз, а когда наконец поднял голову, было уже почти одиннадцать часов. Перечитав свои записи, он подумал: «Блестяще!» — а потом протянул руку к переговорному устройству на столе. Секретарша откликнулась мгновенно.

— Пришлите ко мне Макмиллана, — приказал он.

Несмотря на всю свою ненависть к табаку, Сайлас зажег толстую сигару и запыхтел ею. Люди вроде Макмиллана ожидали от него именно такого поведения. Через минуту Эван Макмиллан, его бессердечный, но незаменимый шотландец, распахнул дверь и вошел в кабинет, из которого Сайлас управлял своей обширной империей.

— Итак, вы выяснили, чем вызвана неувязка с номерными знаками для моей «бугатти», Макмиллан?

Шотландец был удивлен. Хозяин упомянул об этом четыре недели назад, да и то вскользь.

— Угу, капитан.

Сайлас до сих пор не понял, говорит ли Макмиллан всерьез или издевается над ним, называя «капитаном». Среди евреев никогда не было капитанов — по крайней мере, в том смысле, в котором употреблял это слово Макмиллан.

— Ну и?

— Так и есть, капитан. Ту, верно, дал взятку чиновникам, чтобы получить первый номер. По-другому и быть не могло.

— Черт! — воскликнул Сайлас, вскочив на ноги и едва не перекусив сигару. — Черт, черт и еще раз черт! Я этого не потерплю! Слышите меня, Макмиллан? Не потерплю!

Шотландцу и раньше доводилось видеть своего жиденка в расстроенных чувствах, но таким злым он не бывал еще никогда.

Скверно, что этот маленький язычник решил жениться на китайской шлюхе, но это еще можно было понять. Даже на взгляд Макмиллана она представляла собой первоклассный кусок мяса. Сам Макмиллан нипочем не женился бы ни на одной из местных косоглазых, но эта была — будь здоров! Потом хозяин закатил истерику, когда ему пришлось защищаться от тех, кто ругал его за то, что он подобрал на улице двадцать щенков с вечно засранными задницами. Но даже тогда он не бесился так, как сейчас. Нет, Макмиллану никогда не понять этих язычников.

— Вы как-то раз сказали, что мне следовало бы взорвать ту поганую машину, капитан.

Сайлас остановился как вкопанный.

— А вы можете это сделать?

Вот что всегда удивляло Макмиллана: месопотамец был докой во многом, а в элементарных вещах, связанных с военным делом, — дурак дураком.

— Угу. Бомба сделает свое дело, но вам оно надо?

— Надо! Надо, черт бы его побрал! Но учтите, Макмиллан, никто не должен пострадать. Взлететь на воздух должен только проклятый автомобиль Ту. Взорвите его! Отправьте его в лучший мир, в автомобильный рай, если такой существует!

— Минутку, мистер Хордун, хотелось бы выяснить, правильно ли я вас понял. Вы хотите разнести вдребезги автомобиль бандита Ту, но чтобы, когда я буду это делать, никто не пострадал. В этом фишка?

— Угу, как вы говорите, Макмиллан.

— А угробить автомобиль маленького гаденыша вы желаете по причине того, что его номерной знак — на единицу короче, чем ваш. Так, капитан?

— Кто привез в этот город первый автомобиль, Макмиллан?

— Вы, капитан.

Тогда почему бандит Ту ездит под номером «один», а я — под номером «два»?

«Потому, — подумал Макмиллан, — что Ту — китаец, а ты — маленький месопотамский язычник, а еще бандит подкупил чиновников, а еще это Китай, и, в конце концов, кого может волновать такая ерунда?»

— Да, и впрямь несправедливо, капитан, — произнес шотландец.

— Так вы это сделаете?

— Да запросто. Может, вы еще хотите, чтобы перед тем, как отправить машину Ту к Царю Небесному, я снял бы с нее номерной знак «один»?

— Если это не составит для вас большого труда, — обдумав предложение, ответил Сайлас. — А еще снимите с моего автомобиля табличку с номером «два» и оставьте ее на видном месте возле его… останков.

— Поменять его номерной знак на ваш? — Эта мысль Макмиллану не понравилась. — Но тогда он сразу поймет, кто взорвал его автомобиль!

Сайлас лишь улыбнулся.

Макмиллану хотелось высказать все, что он думает о глупых язычниках, но вместо этого он проговорил:

— Впрочем, какого черта! Автомобиль-то не мой!

— Нет, мистер Макмиллан, не ваш.

— Ну и ладно. Значит, никаких проблем. Утром получите табличку с номером «один». Что-нибудь еще?

— Нет, Макмиллан. Вы — хороший человек, очень хороший.

Макмиллан вышел из конторы и направился в старый китайский квартал Шанхая, а Сайлас стоял у окна и наблюдал оживление, царившее внизу, на улице Кипящего ключа. Кого только на ней не было! Велосипеды, рикши, такси Хэнсома[18], повозки, конные экипажи и повсюду — люди, люди, люди.

Сайлас не сомневался в том, что Ушастый Ту ответит на взрыв, устроенный Макмилланом, поэтому он взял лист бумаги, перо и написал Чарльзу Суну записку, предложив зарезервировать в газете место для репортажа о событии, которое случится в ближайшие три-четыре дня и «станет настоящей бомбой».

Он отдал записку секретарше, которая отправила ее адресату с одним из шести мальчишек-рассыльных, постоянно дежуривших в ожидании поручений.

Сайлас вновь сел за письменный стол. Он рассчитывал на то, что Макмиллан совершит свой подвиг либо этим же вечером, либо следующим. Затем Ту нанесет ответный удар, и вся пресса будет писать только об этом. А в результате каждый в Городе-у-Излучины-Реки только и сможет думать, что об автомобилях. Это был первый шаг задуманного Сайласом отвлекающего маневра — заставить всех и каждого думать лишь об автомобиле, о том, как он работает, как его можно взорвать и почему это может кому-то понадобиться, как его защитить и, наконец, как на нем ездить.

Сайлас улыбнулся, потом вызвал секретаршу во второй раз.

— Выкиньте эту гадость, — протянул он ей пепельницу с наполовину выкуренной сигарой. Потом повернулся и вновь посмотрел на запруженную улицу.

«Как много глаз! — размышлял он. — Как много любопытных взглядов! И если я хочу без помех вывезти «большой изогнутый предмет» Май Бао из Города-у-Излучины-Реки, их всех нужно заставить смотреть в другом направлении».

Его взгляд упал на стол, где лежала открытая газета. Это было первое и самое популярное издание Чарльза Суна, рассчитанное на вкусы весьма невзыскательной публики.

«А подобная публика, — подумалось Сайласу, — составляет наибольшую часть огромного населения Шанхая».

Перевернув страницу, он наткнулся на опубликованное там письмо куртизанки. Сайлас смотрел на него, не читая. Его не волновало, на кого жалуется шлюха — на свою хозяйку, клиента или уличный шум. Он думал о другом: это письмо прочитают шесть миллионов человек, а потом перескажут его еще двадцати миллионам. И глаза всех этих миллионов, отвернувшись от насущных проблем, обратятся к проблемам одной-единственной шлюхи.

Сайлас взял стоявший на столе телефон и приказал, чтобы его автомобиль с номером «два» выгнали из гаража и оставили на улице.

— Да, — сказал он, — прямо под открытым небом. Позаботьтесь только о том, чтобы он находился подальше от людных мест.

Затем он повесил трубку, а в голове у него вертелось окончание фразы: «Чтобы никого не задело, когда он взлетит на воздух».

Наконец Сайлас отправился домой и, вернувшись, велел позвать к нему Май Бао, которая явилась с вопросительным выражением на лице.

— Знаешь ли ты кого-нибудь, кто пишет для газет? — Жена попыталась было протестовать, но Сайлас оборвал ее: — Я знаю, в твоей жизни был период, когда ты была очень… — он поколебался, подбирая слово, — близка к пишущей братии. Сохранились ли у тебя какие-нибудь знакомые, которые ухватились бы за эксклюзивную новость?

— Это связано с моей просьбой? — спросила она.

— Разумеется. А теперь ответь на мой вопрос, Май Бао.

После еще нескольких безуспешных попыток увильнуть от ответа Май Бао призналась в том, что она действительно была знакома с несколькими журналистами.

— Хорошо, — проговорил Сайлас. — Тогда передай им: если они хотят получить первоклассную историю, пусть послоняются неподалеку от склада, где бандит Ту держит свой автомобиль с номером «один».

— Думаешь, они знают, где находится это место?

— Если они настоящие журналисты, то узнают.

* * *

Взрыв, устроенный Макмилланом, вышвырнул из кроватей нескольких людей бандита Ту, спавших на чердаке над гаражом, а все здание заходило ходуном. Когда же Ту наконец добрался до ангара, в котором хранился его ненаглядный автомобиль, он был потрясен, увидев, что его гордость, его радость превратилась в груду почерневших, дымящихся и совершенно бесполезных кусков металла. Резиновая груша его любимого клаксона расплавилась и висела бесформенной черной соплей.

— Что… Как…

Ту был готов изрыгнуть водопад виртуозных проклятий, как вдруг с изумлением увидел чистенький, отполированный номерной знак с «два», прибитый гвоздями к стене. Ту наклонился, чтобы проверить, на месте ли его собственный номер с единицей. Его там не было.

— Найдите автомобиль, к которому было привинчено вот это! — завопил бандит, содрав со стены неповрежденный номер «два». — Сейчас же!

* * *

«Взорван самодвижущийся экипаж!» — надрывались местные газеты. Их смели с прилавков газетных киосков быстрее, чем номера, в которых рассказывалось о короновании Принцессы Мира Цветов.

Когда двумя днями позже на воздух взлетел автомобиль Сайласа, на котором теперь красовался номерной знак с цифрой «один», газеты разразились еще более сенсационными репортажами. Общий их смысл выражал заголовок: «Война самодвижущихся экипажей!» Репортеры почему-то забыли упомянуть уличного торговца пельменями, на свою беду оказавшегося рядом с «бугатти» Сайласа как раз в тот момент, когда бомба разнесла ее в клочья. Когда Сайласу рассказали об этом несчастном, он уронил голову на руки и заплакал. Май Бао никогда не видела его таким.

— Тут нет твоей вины. Этот человек забрел туда по ошибке. Это была его ошибка.

— За мной и без того тянется целый шлейф загубленных жизней, — сказал Сайлас, подняв глаза на свою сильную, умную жену. — Они давят на меня, как вязанка дров пригибает к земле старую крестьянку.

На секунду Май Бао показалось, что сейчас он наконец расскажет ей о своем брате Майло, но момент слабости миновал, и на лицо Сайласа вернулось обычное деловитое выражение.

— Как звали торговца пельменями? Узнай это для меня, Май Бао, пожалуйста. Я оплачу его похороны, а если у него есть близкие, я желаю, чтобы они переехали в мой сад.

Май Бао сделала так, как велел муж.

Вечером, когда ему доложили, что родных продавца пельменей поселили в маленьком доме на южной оконечности сада, Сайлас Хордун отправился проведать его вдову и двоих малолеток. И впервые за всю историю Поднебесной фань куэй встал на колени перед китайской крестьянкой и двумя ее маленькими детьми и просил у них прощения.

* * *

Через два дня письменный стол в кабинете Сайласа был завален газетами. Город следил за «войной самодвижущихся экипажей», как наркоман следит за приближением заветной трубки с опием.

Еще мальчиком Сайлас видел, что творилось в Шанхае, когда в театре впервые на одной сцене с мужчинами стали выступать женщины. По маньчжурским законам публичные выступления женщин были строжайшим образом запрещены, но театры находились на территории Иностранного сеттльмента и, следовательно, вне юрисдикции Пекина. Билетов нельзя было купить месяцами, и даже фань куэй не могли попасть на представления.

Через несколько лет после этого какой-то торговец представил в качестве последнего веяния моды белые хлопчатобумажные перчатки, и на следующий день весь Шанхай был облачен в них. Вне зависимости от погоды каждый уважающий себя шанхаец носил белые перчатки. Его одежда могла быть грязной и помятой, но эти чертовы перчатки неизменно сияли девственной белизной.

И конечно же, Сайлас помнил ажиотаж, который вызвали в городе знаменитые скачки, организованные его отцом. Сайлас смотрел в окно — на то самое место, где под Майло съехало на бок седло и он, упав, ударился головой оземь. Теперь на фоне темной земли пламенели красные розы и гортензии. Сайлас всегда требовал, чтобы на этой клумбе росли только красные цветы. Это было его единственное требование в отношении десятков клумб, которыми изобиловал сад.

Сайлас знал, что главным в отцовских скачках были даже не состязания лошадей, а массовая истерия. Именно это сейчас было нужно ему — массовая истерия, которая заставит все эти глаза смотреть на автомобили, а не на предмет шести футов длиной, который повезет по улицам Города-у-Излучины-Реки еврей средних лет. Но то, как именно перемещать этот большой изогнутый предмет, оставалось загадкой, которую еще предстояло решить.

Он подумал было о том, чтобы сразу перейти к заключительной стадии отвлекающего маневра, но потом решил, что замысел сработает лучше, если его осуществлять планомерно. Так, арии непременно должен предшествовать речитатив, а основному блюду — закуска и коктейль.

— Закуска и коктейль, — вслед за мыслью вслух повторил Сайлас. Затем он улыбнулся и послал за Май Бао. Он сообщил ей, что ему нужно, и жена, поклонившись с лукавой улыбкой, ушла.

* * *

На следующий день газеты наперебой печатали письма куртизанок. Одни писали о том, как престижно, когда по клиентам тебя возят на автомобиле, и рассуждали о преимуществах этого транспортного средства перед крытым паланкином. Другие делились мудростью, советуя своим товаркам принимать от клиента в качестве оплаты услуг автомобиль во временное пользование. И наконец, было среди всей этой корреспонденции одно изумительно скандальное письмо. Написавшая его куртизанка признавалась в том, что подарила своему клиенту «облака и дождь» не просто в автомобиле, а в тот момент, когда тот им управлял и они ехали по набережной Бунд между европейскими зданиями и рекой. Май Бао лично отчеркнула это письмо для мужа и очень гордилась своей сообразительностью.

Когда письма куртизанок и ответы на них целиком завоевали внимание читающей общественности, Сайлас подлил масла в огонь, пообещав через прессу наградить победительницу следующего Конкурса Цветов новенькой итальянской «бугатти» последней модели. А потом на сцене, вручая победительнице под крики тысяч зрителей ключи от машины, заявил:

— Ровно через месяц я готов бросить вызов любому в этом городе и победить его в автомобильной гонке. Победитель получит сто тысяч фунтов стерлингов. — И, к вящему изумлению сообщества фань куэй и неописуемой радости китайцев, добавил: — Гонка открыта для всех и каждого. Любой житель Шанхая, вне зависимости от своей национальности, заплатив регистрационный взнос, может принять участие в Невероятных шанхайских автогонках.

Гонка началась, а вместе с ней и массовая истерия, на которую так рассчитывал Сайлас. Тысячи глаз перестали шпионить за улицами Шанхая и сконцентрировали внимание на приближении автомобильной гонки, которая должна была пройти по нескольким мощеным улицам Города-у-Излучины-Реки. И, как всегда бывало в Шанхае, начался повальный тотализатор — даже раньше, чем стали известны участники грядущих состязаний.

Глава сорок пятая ДЛИННЫЙ ИЗОГНУТЫЙ ПРЕДМЕТ

Сайлас никогда не злился на Май Бао, но в тот день, когда они сидели за скромной вечерней трапезой, он вдруг оттолкнул от себя тарелку с креветками и заявил:

— Невкусно!

— Я старалась, как могла, муженек, — смиренно проговорила Май Бао.

Сайлас тяжело вздохнул. Он до сих пор не придумал способ безопасной транспортировки пресловутого предмета, и невозможность решить эту задачку заставляла его беспокоиться и злиться на самого себя, а оба эти чувства были нехарактерны для него.

— Это важно для тебя? — сделав еще несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, спросил он.

— В моей жизни нет ничего важнее. Я уже несколько раз говорила тебе.

В голосе Май Бао прозвучала злость. Впервые за всю их совместную жизнь между ними воцарилось напряженное, сердитое молчание.

— Прекрасно. Тогда расскажи мне побольше об этом загадочном предмете, который я должен похитить из Шанхая.

— Это…

— Длинный изогнутый предмет. Я уже слышал, и, разумеется, большего ты мне сказать не можешь. Я пытаюсь помочь тебе, Май Бао, но мне так мало известно, что я могу, наоборот, навредить этому твоему «длинному и изогнутому предмету». — Помолчав, Сайлас добавил: — Дай мне помочь тебе, Май Бао.

Она встала и плотно закрыла раздвижные двери столовой.

— Задавай мне вопросы, а я попытаюсь ответить настолько честно, насколько смогу.

Сайласу хотелось встать из-за стола и уйти, но он подавил это желание. Май Бао не была легкомысленным человеком. Это качество было чуждо ей.

— Он непрочный?

— Да, и с каждым днем становится все более ломким.

— Но ведь он также и тяжелый?

— Да.

Сайлас ждал каких-нибудь дополнительных сведений, но Май Бао лишь покачала головой.

— Что может ему повредить: вода, жара или холод?

— И то, и другое, и третье. Но думаю, кратковременное испытание любым из этих факторов не причинит ему большого вреда.

— А еще он около шести футов длиной?

— А еще он резной, муженек, — крикнула она.

— А еще он хрупкий, но тяжелый! — гаркнул он в ответ, жестом отчаяния раскинув руки.

— Да, муженек, все как я говорила. — Теперь ее голос превратился почти в шепот.

Ужин закончился в молчании. Май Бао подошла к мужу и, преклонив колени, положила голову на колени Сайласа.

— Я очень сожалею, — проговорила она.

Он погладил ее шелковистые волосы и подумал: «А я нет. Чем бы ни был этот предмет, он дар для меня. Такой же, каким стала ты. Он поможет облегчить ту ношу, которую я обречен тащить на своих плечах».

Глава сорок шестая ГОНОЧНЫЕ МАШИНЫ ПРИБЫВАЮТ

А потом начали прибывать машины для автогонки. Каждый автомобиль был переделан таким образом, чтобы развивать как можно большую скорость. Для присмотра за темпераментными машинами из Америки, Англии и Италии выписали автомехаников, а хозяева хранили свои новые игрушки в потайных местах. Так когда-то, перед скачками, которые забрали жизнь Майло, Врассуны прятали от всех знаменитого жеребца.

Газеты платили огромные деньги за любую информацию об автомобилях и хватались за любую пикантную новость, из которой можно было раздуть сенсацию для первой полосы. Даже сообщения о последних вздохах трещащей по швам маньчжурской династии не могли затмить сообщения, связанные с Невероятными шанхайскими автогонками Сайласа.

Первым о своем участии в гонках официально заявил Ту Юэсэнь, заплатив регистрационный взнос в размере двадцати тысяч фунтов стерлингов. Его люди в Японии беспрестанно тормошили японских производителей, которые должны были сделать для Ту гоночную машину, но из Страны Восходящего Солнца не было ни ответа ни привета. Бандиту отчаянно хотелось проехать по трассе на автомобиле азиатского производства, но, поскольку такого на горизонте не наблюдалось, Ту пришлось взять лучшее, что было из имевшегося в наличии. Он купил автомобиль последней марки, произведенный компанией «Анонима ломбарда фабрика аутомобили», сокращенно АЛФА. Поскольку компанию приобрел некий господин Николо Ромео, ее машины вскоре приобрели известность под маркой «альфа-ромео».

Всегда любивший театральные эффекты, Ту неожиданно для всех продемонстрировал публике свою необычайную гоночную машину во время празднования Нового года в Шанхае, что едва не вылилось в массовые беспорядки. Стоило пройти большому дракону, который завершал грандиозный праздничный парад, как откуда-то сбоку послышалось громкое гудение мощного автомобильного сигнала. Бандит Ту, в длинном кожаном пальто и очках-консервах, стоял на переднем сиденье гоночной машины, которой управлял шофер-японец. Затем Ту Юэсэнь принялся бросать в толпу серебряные доллары. Зрелище было столь же впечатляющим, сколь и нелепым.

На следующий день Уильям Дент от имени своей компании выписал чек в порядке уплаты регистрационного взноса и представил чудо автомобильной техники — «стенли стим». Как и следовало из названия, этот курьезный автомобиль работал на пару, производившемся с помощью бойлера, который топили углем. Машина была очень мощной и устойчивой на дороге. Но ведь ей приходилось везти большущий котел с водой. Это и для паровоза нелегкая ноша, что уж говорить об автомобиле, тем более о том, которому предстояло участвовать в автогонках!

Хейворд Мэтисон выставил на соревнования великолепный английский автомобиль под названием «симплекс рейсинг кар», одну из немногих двухместных машин, которые претендовали на победу в соревнованиях. Хотя «симплекс» еще никак не зарекомендовал себя на гоночных трассах, машина была меньше и быстрее своих конкурентов.

Захария Олифант возжелал «Рамблер-55» — тот самый, на котором ездил президент Уильям Говард Тафт[19]. Но к его удивлению, президент Соединенных Штатов Америки не пожелал даже на время расстаться со своим любимым лимузином. Когда компания «Рамблер» прослышала об этом, она предложила Олифанту любую модель производимых ею машин, причем совершенно бесплатно. Олифант отказался. Он находился в растерянности. Как так? Президент Соединенных Штатов не захотел посредством своей машины содействовать благородному делу — продемонстрировать язычникам в Шанхае, что лучшие автомобили производятся в благочестивой, богобоязненной стране!

Через некоторое время, обескураженный столь неожиданными и печальными обстоятельствами, он купил «олдсмобиль-М». Это была отличная машина.

Мейер Врассун заключил тайную сделку с компанией «Роллс-ройс» относительно того, чтобы выставить их «Серебряный призрак». Эта машина уже успела выиграть три автогонки. Один из параграфов контракта предоставлял Врассунам право эксклюзивной продажи этой модели после того, как начнется ее серийное производство.

Сайлас должен был участвовать в состязаниях на точной копии своей любимой «бугатти», пожертвованной ради «войны самодвижущихся экипажей», и нанял трех техников, которые должны были сделать автомобиль более скоростным.

Чарльз Сун волновался и мучился сомнениями. Как и бандит Ту, он жаждал выставить на гонки автомобиль азиатского производства, но ни один из них не выдерживал конкуренции с европейскими и американскими машинами. Наконец он остановил свой выбор на итальянском «зусте», одном из трех автомобилей, которые только и добрались до финиша гонки 1908 года Нью-Йорк — Чикаго. Он имел четыре цилиндра, цепной привод и мог развивать весьма внушительную скорость — до шестидесяти миль в час. Чарльза огорчало лишь то, что жена и дочери называли машину «неизящной». Как и во многих других случаях, Чарльз просто не мог понять, чем они недовольны.

Французская команда, которую частично финансировала семья Коломб, купила автомобили всех трех ведущих национальных автопроизводителей: «Мотоблок», «Сизер» и «Де Дион Бутон», а потом принялась менять различные части, снимая какие-то с одной, чтобы поставить на другую, и так далее. В итоге стало ясно: когда все действия подчинены тяге к красоте, результат может стать непредсказуемым.

* * *

Макмиллан был искренне изумлен, услышав, что Сайлас хочет сделать с «бугатти».

— Снять обшивку, капитан?

— Да. Полагаю, это можно сделать с помощью гаечного ключа.

«Черта с два! Разве что с помощью газовой горелки или ножниц по металлу, но уж точно не гаечным ключом», — подумал Макмиллан.

— Зачем? — спросил он.

— Для увеличения скорости, — ответил Сайлас. — А можно ли укрепить над головой водителя продольную металлическую штангу?

— Зачем?

— Для безопасности, — пояснил Сайлас и добавил как можно более безразличным тоном: — На тот случай, если автомобиль перевернется.

— Чьей безопасности? — не унимался Макмиллан.

— Вашей. — Голос Сайласа упал до шепота. — Вашей, Макмиллан, если, конечно, вы согласитесь вести «бугатти» во время автогонки.

Макмиллан был потрясен.

— Я был бы счастлив править машиной, капитан.

— Вот и хорошо, — кивнул Сайлас. — Поэтому я и настаиваю на том, чтобы приварить железную штангу.

Про себя он подумал: «Не хочу больше иметь смертей на совести».

— Установите ее, Макмиллан, — добавил Сайлас поспешно, заметив, что тот готов вступить в препирательства по поводу металлической штанги. — Сделайте это для меня. Пожалуйста.

* * *

Это был интересный день. Представители всех восьми команд собрались в саду, в домике переговоров, чтобы обсудить маршрут автогонки. Человек, которого прислал бандит Ту, молча стоял в сторонке, шофер и переводчик, присланные французами, тоже в основном помалкивали. А Чарльз Сун явился собственной персоной и теперь странно улыбался.

— Трасса должна быть достаточно протяженной, чтобы автомобили могли в полной мере продемонстрировать свои возможности, — сказал Уильям Дент.

Поскольку «стенли стим», который выбрал долговязый мистер Дент, был автомобилем хотя и весьма надежным, но сравнительно медленным, в предложении его владельца имелась определенная логика.

— А для пущего азарта на трассе должно быть побольше поворотов и изгибов, — прогудел Хейворд Мэтисон.

«Еще бы, — подумал Сайлас, — ведь твой «симплекс рейсинг» — самая легкая из всех машин».

— Я согласен, — произнес он вслух. — Гонка — это развлечение для добрых жителей нашего Шанхая, поэтому чем больше крутых поворотов совершат автомобили, тем более захватывающим будет зрелище.

В результате обсуждения его участники решили, что маршрут гонки пройдет вдоль реки по набережной Бунд, затем резко свернет в сторону внутренних районов города и дальше пойдет по улице Кипящего ключа. После этого трасса совершит широкий плавный поворот на восток, пройдет через Старый город по Фан Бан Лу, затем снова вернется к реке. И так — круг за кругом.

— Сколько сделаем кругов? — осведомился Захария Олифант.

Сайлас посмотрел на карту. Прошлой ночью он уже проехал по этому маршруту и засек время. На то, чтобы совершить один полный круг, требовалось чуть меньше десяти минут. По его подсчетам, ему требовалось как минимум два часа, чтобы без опасений вывезти из города «длинный изогнутый предмет».

— Думаю, пятидесяти кругов будет достаточно, — сказал он.

Присутствующие возмущенно загудели, на что, собственно говоря, и рассчитывал Сайлас, но в итоге будет решено, что тридцать кругов станут достойным испытанием как для автомобилей, так и для водителей.

Тридцать кругов дадут Сайласу триста минут, то есть пять часов. Этого времени ему хватит с лихвой, если, конечно, он сообразит, как заставить свою машину катиться.

Глава сорок седьмая ПРЕСВЯТАЯ ДЕВА

— Бунд — слишком узкая, — объявил Макмиллан, ввалившись в кабинет Сайласа.

— Слишком узкая для чего? — осведомился Сайлас.

— Для гонки, для того, чтобы перед стартом выстроить в одну линию восемь машин. До начала гонки осталась всего неделя, а мы еще даже не решили, как именно она стартует!

— Боюсь, я вас не совсем понимаю, Макмиллан. В чем именно заключается проблема с Бунд?

— В ее ширине.

— Ширина набережной Бунд представляет проблему для проведения автогонок?

— Угу! Она равна двадцати одному футу, а ширина каждой машины примерно пять футов, а в гонках участвует восемь машин.

— И в чем же проблема?

Макмиллан смотрел на Сайласа как на душевнобольного. Его всегда изумляло, что некоторые вопросы, особенно требующие произвести простые математические вычисления, ставят маленького язычника в тупик. Месопотамец почему-то не видел элементарных вещей, а ведь он управлял огромной торговой империей, ежегодно приносившей прибыль в миллионы фунтов стерлингов. А его новое предприятие, этот банк, по слухам, давал дохода больше, чем все остальные предприятия, вместе взятые.

Макмиллан еще раз объяснил суть проблемы, проиллюстрировав свои пояснения с помощью карандаша и листа бумаги, которые взял со стола Сайласа.

— Ах, так вот в чем дело! — посмотрев на рисунок, рассмеялся Сайлас. — Теперь понятно. Мы поставим четыре машины в первый ряд, четыре — во второй, и дело решено.

— Нет, не решено, капитан. Как мы объясним владельцам, почему их автомобили поставили не в первый ряд, а во второй?

— Я понимаю, что вы имеете в виду. А как эту проблему решают во время проведения других автогонок?

Макмиллан озадаченно молчал. Ему и в голову не пришло использовать опыт других автогонок в качестве примера.

— Ну-у, большая часть гонок проводится на значительные расстояния, например Париж — Пекин. В этом случае не имеет значения, кто стартует первым, а кто — вторым.

— Но у нас гонки не на дальнюю дистанцию, а кольцевые, поэтому в нашем случае кто стартует первым, а кто вторым имеет зна