КулЛиб - Классная библиотека!
Всего книг в библиотеке - 350427 томов
Объем библиотеки - 406 гигабайт
Всего представлено авторов - 140467
Пользователей - 78730

Последние комментарии

Впечатления

ANSI про Вестерфельд: Левиафан (Стимпанк)

Неплохая книга для тех, кому приятно творчество Жюля Верна и Альбера Робиды. Простой язык, стилизованные картинки. А также - шагающие машины )))))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Тертлдав: Оружие юга (Альтернативная история)

скорее - исторические приключения, чем альтернативка... многабукаф, ниасилил... но, глянув, кто аффтор, домучал до конца. Сразу скажу, тут почти нету - попал, пострелял, победил, как в большинстве альтернативок. Да и главная идея - почему пытались изменить прошлое? Чтобы нигеры "на голову не сели"! а скатилось опять же - освободить бедных черномазых...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Тюриков: Полигон (Боевая фантастика)

До безобразия инфантильно. Что стиль, что сюжет...

И даже чудеса странные :) - типа идуших на одном аккумуляторе в течение 770 лет часов или чума (!), которую легко вылечили современными антибиотиками, и которой почему-то в средневековом городе болел единственный человек. Всяким нестыковкам - несть числа.

Зря потраченное время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
каркуша про Медведева: Как не везет попаданкам! (Фэнтези)

Как-то от данного автора хотелось большего...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Трифон про Каргополов: Путь без иллюзий: Том I. Мировоззрение нерелигиозной духовности (Философия)

О чем тут спорить. Название у книги самое что ни на есть неподходящее. То, что автор Христа грязью облил еще не значит, что избавился от иллюзий. Его рассуждения на тему религий так же поверхностны, как и рассуждения на тему древних учений Востока:йоги, даосизма, буддизма. Настоящие знания в этих учениях передаются только через учителя, так что все рассуждения и песнопения в честь возможностей медитации и других методов совершенствования лишь пустой звон.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Любопытная про Алюшина: Счастье любит тишину (Современные любовные романы)

Как то я разочаровалась немного в авторе..
При всем моем уважении к автору, немного в недоумении. Раньше ждала новые романы с нетерпением, но сейчас…Такое впечатление, что последние книги пишет кто-то другой под фамилией автора.
В этой книге про измену столько накручено и смешано . Большая , чистая, всепрощающая любовь после измены???!!! Как оправдание измены присутствует проститутка- суккуба от которой ни один мужик не может удержаться да еще и лесбиянки млеют. Советчица суккуба- бабушка - старая проститутка при членах ЦК и иностранцах...
Религия добавлена по полной программе - и православие и буддизм, причем философские размышления занимают едва не половину книги…. Н-да..

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Любопытная про Банши: "Ад" для поступающих (СИ) (Фэнтези)

Б-э-э..Только увидев обложку, а потом начав читать аннотацию, поняла , что книгу читать не буду, от слова совсем..
Если уж автор предупреждает о плохих словечках в данном опусе и предупреждает о процессе редактирования, но пишет аннотацию с ошибками ( это-э надо написать шара Ж кину контору.., вместо шарашкиной...) , то могу себе представить себе, что там можно встретить в тексте...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

МЕЛКИЙ СНЕГ (Снежный пейзаж) (fb2)

- МЕЛКИЙ СНЕГ (Снежный пейзаж) (пер. Татьяна Ильинична Редько-Добровольская) 1456K, 756с. (скачать fb2) - Дзюнъитиро Танидзаки

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Дзюнъитиро Танидзаки
МЕЛКИЙ СНЕГ (Снежный пейзаж)

Книга первая

1

— Кой-сан,[1] будь добра. — Увидев в зеркале вошедшую в комнату и остановившуюся у неё за спиной Таэко, Сатико протянула ей кисточку, которой начала было наносить белила на открытую часть спины.[2] Взгляд Сатико сразу же сосредоточился на отражающемся в зеркале собственном лице. Она рассматривала его оценивающе, так, будто оно принадлежало кому-то постороннему. На ней было длинное нижнее кимоно со спущенным назад воротом.

— Что делает Юкико? — спросила Сатико.

— Она в гостиной, с Эттян.[3]

Снизу доносились звуки разучиваемого этюда. Видно, Эцуко перехватила успевшую собраться прежде всех Юкико, и теперь та следит за её игрой на пианино. Когда мать куда-нибудь уходила, Эцуко охотно отпускала её, если только с ней оставалась Юкико. Но сегодня девочка была особенно огорчена, потому что и мать, и обе тётки — Юкико и Таэко — собирались вместе на концерт, и пришлось довольно долго её уговаривать. Она успокоилась, лишь когда ей пообещали, что сразу же после концерта, который начинался в два часа, Юкико вернётся домой и будет с ней ужинать.

— Знаешь, Кой-сан, появился ещё один претендент на руку Юкико.

— Правда?

Водя кисточкой по спине и плечам сёстры, Таэко густыми мазками накладывала белила. Сатико никак нельзя было назвать сутулой, хотя такое впечатление и могло возникнуть при взгляде на её округлые плечи и спину. В свете осеннего солнца её влажная кожа казалась глянцевой, и трудно было поверить, что этой женщине уже за тридцать.

— Предложение передала Итани.

— Так…

— Из разговора с ней я поняла, что жених служит в химической компании Эм-би.

— И какое у него жалованье?

— Сто семьдесят или сто восемьдесят иен в месяц, вместе с наградными набегает до двухсот пятидесяти.

— Кажется, это французская компания.

— Верно. Откуда, ты знаешь?

— Просто знаю, и всё.

Таэко была младшей из сестёр, но лучше старших разбиралась в подобных вещах. Временами она даже поглядывала свысока на своих сестёр, не искушённых в житейских делах, и разговаривала с ними так, как может позволить себе лишь старшая в семье.[4]

— А я ничего не слышала об этой компании. Итани говорит, что главная её контора находится в Париже. Судя по всему, это — весьма солидная фирма.

— Если не ошибаюсь, у них большое здание в Кобэ, на набережной.

— Верно. Он как раз там и служит.

— И знает французский?

— Да. Он окончил французское отделение Академии иностранных языков в Осаке и некоторое время жил в Париже, Работу в фирме он совмещает с преподаванием французского на вечерних курсах и получает за это ещё около ста иен. Так что в целом выходит триста пятьдесят иен в месяц.

— А какая-нибудь недвижимость у него есть?

— Только старая усадебка, в провинции, где до сих пор живёт его мать, да дом с участком в Рокко, — вот и всё. Дом в Рокко совсем крошечный, он был куплен в рассрочку. Как видишь, он совсем не богат.

— Зато ему не нужно платить за жильё, и он может жить не хуже тех, кто зарабатывает в месяц четыреста иен с лишком.

— Не знаю, подойдёт ли он Юкико. Из родственников у него только мать. Да и та живёт отдельно и в Кобэ никогда не приезжает. Ему сорок один год, но он до сих пор не женат…

— Отчего же он не женился?

— Как я поняла, он чересчур разборчив.

— Странно, нужно как следует о нём разузнать.

— Наша Юкико ему очень нравится.

— Он видел её фотографию?

— Когда-то я дала Итани фотографию Юкико, и та показала её без моего ведома. Итани говорит, он просто в восторге.

— А его фото у тебя есть?

Снизу по-прежнему доносились звуки пианино, и Сатико прикинула, что Юкико вряд ли придёт наверх.

— Посмотри-ка вон там, в верхнем правом ящичке. — Сатико взяла помаду и сложила губы так, будто собиралась поцеловать своё отражение в зеркале. — Нашла?

— Да. А Юкико видела это фото?

— Видела.

— Ну и что она сказала?

— Как всегда, протянула в ответ: «А-а, это он?» — вот и всё. Ну а ты что скажешь, Кой-сан?

— Гм, внешность у него весьма заурядная. Впрочем, он производит впечатление человека добродушного. А вообще — типичный служащий фирмы.

— Но ведь он и есть служащий фирмы.

— Во всяком случае, из этого брака Юкико сможет извлечь для себя какую-то пользу — муж обучит её французскому языку.

Оставшись в целом довольной своим видом, Сатико принялась развязывать тесёмки бумажного чехла для хранения кимоно с маркой магазина «Кодзутия».

— Ой, совсем забыла. Надо же сделать укол. Кой-сан, спустись, пожалуйста, вниз и вели приготовить шприц.

Установлено, что в западных областях Японии заболевание бери-бери[5] встречается чаще, чем где бы то ни было ещё. Неудивительно поэтому, что все в доме — и взрослые, и даже Эцуко, только что начавшая ходить в школу — каждый год с лета до осени страдали от этого недуга. Инъекции витамина В1 стали своего рода семейным ритуалом. В последнее время даже перестали прибегать к услугам врача и без труда сами делали уколы друг другу. Когда кому-нибудь в доме слегка нездоровилось, это неизменно приписывали авитаминозу, который с чьей-то лёгкой руки здесь называли не иначе как «бэвитаминозом».

* * *

Звуки пианино стихли. Таэко положила фотографию на место, подошла к лестнице и, глянув вниз, крикнула прислуге:

— Приготовьте шприц для госпожи!

2

Итани была владелицей парикмахерской неподалёку от гостиницы «Ориенталь» в Кобэ, и Сатико с сёстрами всегда причёсывались только у неё. Услышав от кого-то, что Итани охотно оказывает услуги по части сватовства, Сатико поговорила с ней о Юкико и дала ей фотографию сестры. И вот, когда на днях Сатико, как обычно, пришла в парикмахерскую, Итани, улучив несколько свободных минут, предложила вместе выпить чаю в холле гостиницы, а заодно и побеседовать. Тогда Сатико впервые и услышала об этом женихе.

Разумеется, сказала Итани, она прекрасно понимает, что следовало прежде заручиться согласием Сатико, но ведь, замешкавшись, можно упустить хорошую партию. Вот она и решила не теряя времени показать фотографию госпожи Юкико одному человеку, озабоченному поиском невесты. Полтора месяца этот человек не подавал никаких вестей, и она уже не надеялась, что дело сладится, но на днях он снова напомнил о себе, — оказывается, всё это время он пытался разузнать все подробности о семье Макиока. Теперь у него есть полное представление и о главной линии рода в Осаке, и о боковой ветви семьи, и, наконец, о самой Юкико. Он даже наведался в гимназию, где она училась, побеседовал с преподавателями каллиграфии и чайной церемонии.[6] Докопался он и до нашумевшей в своё время газетной статейки и, чтобы удостовериться в её ошибочности, обратился в редакцию газеты.

Впрочем, Итани, со своей стороны, постаралась развеять всякие сомнения на этот счёт, сказав, что ему достаточно встретиться с госпожой Юкико, чтобы понять, способна она поступить так, как рассказывалось в газете, или нет. Тут, по словам Итани, он проявил скромность, заметив, что не может считать себя ровней семье Макиока и, будучи человеком небогатым, не смеет помышлять о такой невесте, а если бы, паче чаяния, этот брак всё-таки состоялся, ему было бы нестерпимо обрекать госпожу Юкико на жалкое существование. Но если есть хотя бы малейшая надежда, он просит по крайней мере упомянуть о себе в разговоре с семейством Макиока.

Итани располагала сведениями, что предки жениха, вплоть до его деда, были вассалами одного из мелких князей в Хокурику[7] и что до сих пор сохранилась часть их родового имения, так что в смысле происхождения он не настолько уж уступает семье Макиока. Разумеется, Макиока — один из старейших родов, когда-то в Осаке эта фамилия была известна всем и каждому, но, простите великодушно, заметила Итани, если без конца поминать прошлое, госпожа Юкико просто-напросто упустит возможность выйти замуж. Так не лучше ли проявить терпимость? В настоящее время доход жениха невелик, это верно, но ведь ему ещё только сорок один год, и он вправе рассчитывать на прибавку к жалованью. Кроме того, по его словам, у служащих иностранной фирмы больше свободного времени и, увеличив число занятий по вечерам, он вполне сможет зарабатывать в месяц свыше четырёхсот иен. Так что молодожёны смогут даже держать прислугу.

Что же касается человеческих качеств жениха, то младший брат Итани знает его ещё со школьной скамьи и, что называется, готов поручиться за него головой. Конечно, продолжала Итани, будет лучше, если они сами разузнают о нём, но она может с уверенностью сказать, что он до сих пор не женат только потому, что не мог найти себе невесту по вкусу. Он жил в Париже, да и лет ему уже порядком, поэтому нельзя с уверенностью утверждать, что у него не было в прошлом никаких сердечных привязанностей, но, познакомившись с ним, она сразу поняла: вот по-настоящему серьёзный человек, не из тех, что развлекаются да повесничают. Разумеется, всякий основательный человек хочет взять в жёны женщину красивую, но у него — возможно, причиной тому его пребывание в Париже — требования ещё строже: он женится лишь на истинно японской красавице, благонравной, женственной, грациозной, умеющей носить кимоно. Как она будет выглядеть в европейской одежде, ему совершенно безразлично, лишь бы у неё было привлекательное лицо, а главное — красивые руки и ноги. По мнению Итани, госпожа Юкико как нельзя лучше отвечает этим требованиям.

Таков примерно был рассказ Итани.

Совмещая дела в парикмахерской с заботой о муже, много лет прикованном к постели, Итани в то же время сумела помочь одному из своих младших братьев добиться степени магистра медицины, а нынешней весной отправила свою дочь в Токио учиться в университете Мэдзиро. Уже одно это доказывает, что голова у Итани работает куда лучше, чем у других женщин. При её редкостной практической смётке Итани была совершенно лишена присущей женщинам обходительности, и оставалось лишь удивляться, как ей удастся ладить со своими клиентками. Она никогда не прибегала к словесным ухищрениям и недомолвкам, а прямо говорила, что думает. В этой её прямоте, однако, не было ничего нарочитого, напротив, создавалось впечатление, что она просто-напросто обязана сказать правду, и потому резкость её суждений обычно не вызывала в собеседниках обиды. Поначалу Сатико, слушая торопливую, возбуждённую речь Итани, подумывала про себя: «Не много ли она себе позволяет?» — однако потом поняла, что именно в этом проявляется расположение и доброжелательность по-мужски энергичной, привыкшей главенствовать над другими Итани.

Но ещё более сильное впечатление на Сатико произвела обезоруживающая убедительность её аргументов — волей-неволей пришлось сдаться. Сатико пообещала в ближайшее время посоветоваться с живущей в Осаке старшей сестрой, а также предупредила Итани о своём намерении навести кое-какие справки о прошлом жениха. На том разговор тогда и закончился.

Вероятно, были люди, подозревавшие, что, коль скоро Юкико, третья из четырёх сестёр, в свои тридцать лет так и не смогла выйти замуж, к этому должны иметься веские причины. Однако в действительности никаких таких причин не существовало. Если уж на то пошло, всё дело было в том, что и Цуруко, старшая из сестёр, и Сатико, и сама Юкико всё ещё не могли забыть славу старинного рода Макиока и роскошь, которая окружала их в последние годы жизни отца, — одним словом, то особое положение в обществе, которое давала им принадлежность к этой почтенной фамилии. В стремлении найти для Юкико достойного жениха они неизменно отклоняли предложения, поначалу буквально сыпавшиеся на них, — в каждом претенденте неизменно отыскивался какой-нибудь изъян. Постоянные отказы привели к тому, что уже не осталось желающих заводить разговоры о сватовстве. Между тем финансовое положение семьи становилось всё более шатким. И когда Итани советовала Сатико забыть о прошлом, она руководствовалась самыми добрыми побуждениями.

Расцвет дома Макиока продолжался самое большее до середины двадцатых годов, и о его былом могуществе помнили теперь лишь старые жители Осаки. Уже в середине двадцатых годов начали сказываться расточительство главы дома, его упущения в делах, именно тогда на него обрушились первые крупные неудачи. Вскоре после этого он скончался. Масштабы дела заметно сократились, а потом пришлось продать знаменитый магазин в Сэмбо, основанный ещё во времена сёгуната.[8] Но и много лет спустя Сатико и Юкико всё ещё жили воспоминаниями о былом величии своей семьи. И пока на месте старого строения не выросло новое здание магазина, они, проходя мимо знакомых глинобитных стен, с нежностью и грустью заглядывали за старомодную шторку при входе.[9]

В семье Макиока сыновей не было, и в старости, удалившись от дел, отец передал права главенства в доме мужу Цуруко — Тацуо, своему приёмному сыну. Вслед за тем он выдал замуж Сатико, и молодожёны основали боковую ветвь рода. Несчастье третьей дочери, Юкико, состояло в том, что, когда она достигла брачного возраста, отец уже не мог найти для неё хорошую партию, а со старшим зятем, Тацуо, полного взаимопонимания у неё не возникло.

Тацуо был сыном банкира и до женитьбы служил в одном из осакских банков. Сделавшись наследником дела Макиока, он предпочитал, чтобы все практические вопросы решали тесть и старший приказчик. После смерти тестя он, не считаясь с возражениями своячениц и других родственников, полагавших, что дело ещё можно спасти, дал магазину уплыть в руки человека, предки которого служили у Макиока. Сам же Тацуо вернулся в банк.

В отличие от старого Макиоки, с его привычкой потворствовать собственным прихотям, Тацуо был человеком здравомыслящим, но чересчур робким. Вот почему он почёл за лучшее не подвергать себя риску и продать магазин, нежели пытаться в борьбе с многочисленными трудностями поднять из руин дело, в котором мало смыслил. Такое решение подсказало ему именно чувство долга перед семьёй, которую он теперь возглавлял. Юкико же, с её приверженностью к прошлому, и глубине души осуждала поступок зятя и была уверена, что отец на том свете тоже его порицает.

Как раз в то самое время — вскоре после смерти старого Макиоки — Тацуо энергично взялся за устройство судьбы Юкико. Он решил просватать её за наследника богатого семейства из Тоёхаси, директора тамошнего банка. А поскольку этот банк был филиалом того, где служил Тацуо, он имел полное представление и о самом женихе, и о его финансовом положении. Престиж семьи Саигуса из Тоёхаси не только не вызывал сомнения, но, возможно, был даже несколько выше, чем у дома Макиока теперь, сам жених пользовался репутацией человека порядочного, поэтому без лишних отлагательств назначили смотрины.

Познакомившись с женихом, Юкико, однако, наотрез отказалась выходить за него замуж. Не то чтобы она нашла какой-то изъян в его внешности или поведении, просто он показался ей уж слишком провинциальным. Да, конечно, сказала она, господин Саигуса производит впечатление человека добропорядочного, но не особенно умного. Говорили, что после окончания гимназии он захворал и поэтому не стал учиться дальше. Но Юкико подозревала, что истинной причиной была его неспособность к наукам. Сама она окончила женскую гимназию с отличием по английскому языку и опасалась, что не сможет уважать такого человека. К тому же, каким бы богачом он ни был, перспектива жизни в маленьком провинциальном городишке повергала Юкико в уныние. И тут Сатико понимала её лучше, чем кто-либо другой. Мыслимое ли дело, говорила она, обрекать бедную девочку на прозябание в глуши! Тацуо же, напротив, считал, что, сколь бы просвещённой ни была свояченица, для неё, воспитанной в японском духе сдержанной и замкнутой девушки, как нельзя лучше подходит тихая, свободная от ненужной суеты жизнь в провинции. Ему и в голову не приходило, что свояченица может иметь на этот счёт иное мнение. Но кроткая, застенчивая Юкико, не способная произнести лишнего слова в присутствии посторонних, умела проявить непреклонность, которой, казалось бы, от неё никак нельзя ожидать.

Разумеется, коль скоро Юкико решила для себя: «нет», ей следовало бы так сразу и сказать, однако её ответы были столь уклончивы, что их можно было истолковать как угодно. Когда же наступил решающий момент, она поверила свои мысли не Тацуо и не старшей из сестёр, а Сатико. И это объяснялось отчасти тем, что ей трудно было решиться высказать свои возражения зятю, столь упорно ратовавшему за этот брак, а отчасти тем, что умение выразиться чётко и определённо не входило в число её добродетелей.

Тацуо явно заблуждался, полагая, что Юкико не станет возражать против этого брака, а жених после встречи с Юкико был совершенно окрылён и заявил о своём твёрдом намерении взять в жёны её, и только её. Переговоры между двумя семействами вступили в стадию, когда свадьба казалась уже неотвратимой, но тут Юкико изъявила свою волю, ответив «нет». Тацуо и Цуруко до хрипоты по очереди уговаривали её, но она оставалась непреклонной. Тацуо был бесконечно огорчён: ведь покойный отец и тот, несомненно, одобрил бы такой брак. Однако больше всего его угнетало то обстоятельство, что посредником в сватовстве[10] выступил один из руководителей банка, где он служил. Что Тацуо скажет ему теперь? При одной мысли об этом его прошибал холодный пот. Добро бы у Юкико были какие-нибудь веские основания, но выискивать пустяковые изъяны — лицо у него, видите ли, недостаточно умное — и по этой причине отклонить столь лестное предложение, — это уж слишком! Просто Юкико своевольничает. Впрочем, при желании во всём этом вполне можно было усмотреть преднамеренную попытку поставить зятя в трудное положение.

Эта история послужила для Тацуо уроком. Когда кто-нибудь предлагал ему очередной план устройства судьбы свояченицы, он с готовностью выслушивал всё, что ему говорили, однако полностью устранялся от каких-либо действий и по возможности избегал первым высказывать своё суждение о женихе.

3

Было ещё одно обстоятельство, повлиявшее на затянувшееся девичество Юкико, — «нашумевшая статейка в газете», о которой упомянула Итани.

Лет пять или шесть назад младшая из сестёр, Таэко, — в ту пору ей было двадцать — влюбилась в отпрыска старинной купеческой семьи Окубата, державшей ювелирный магазин в Сэмбе, и сбежала с ним из дому. На этот отчаянный шаг влюблённые решились потому, что, по существующему обычаю, Таэко не позволили бы выйти замуж прежде Юкико. Таким образом, у молодых людей были достаточно серьёзные причины для подобного шага. Однако ни то, ни другое семейство не проявили к ним снисхождения. Беглецов вскоре разыскали и водворили в семейное лоно. На том дело и кончилось бы, если б, на беду, эту историю не подхватила одна из мелких осакских газет. Причём в газетной статье по ошибке вместо Таэко фигурировала Юкико и был указан именно её возраст.

В доме Макиока ломали голову над тем, как поступить. Следует ли ради Юкико потребовать опровержения? Но не будет ли это воспринято как косвенное подтверждение тому, что рассказанное в газете — правда? Так не лучше ли полностью игнорировать эту нелепую статейку? После долгих раздумий Тацуо, ставший к тому времени главой семьи, решил, что, какими бы ни были последствия для Таэко, ни в чём не повинная Юкико страдать не должна, и потребовал опровержения. Однако газета напечатала не опровержение, а исправленный вариант статьи, в которой, как и опасались Макиока, теперь называлось имя Таэко.

Тацуо понимал, что ему следовало прежде всего спросить мнение Юкико, но, всегда бессловесная, когда речь шла о ней, она вряд ли сказала бы ему что-нибудь вразумительное, и к тому же он опасался, что подобные разговоры могут повлечь за собой разлад между сёстрами, — ведь в этой ситуации интересы Юкико и Таэко были диаметрально противоположными. Он взял на себя всю ответственность за предпринятый шаг, переговорив только с женой, Цуруко. Возможно, в глубине души он таил надежду, что, спасая доброе или: Юкико пусть даже ценою позора Таэко, заслужит её признательность. Дело в том, что для Тацуо, в его роли главы семьи, столь смиренная на вид и столь неуступчивая на деле Юкико была наименее понятной и наиболее трудной в общении из всех родственников. Случай с газетой представлялся ему хорошим поводом для установления с ней доверительных отношений. Однако и на этот раз его расчёты не оправдались, и Юкико, равно как и Таэко, осталась им недовольна.

Юкико рассуждала так: «Мне не повезло, раз моё имя попало в газету, но теперь с этим остаётся только смириться. Опровержение совершенно бесполезно, его печатают мелким шрифтом в нижнем углу страницы, куда никто и не смотрит. И вообще нельзя допускать, чтобы нашу фамилию трепали в газетах. Лучше было бы сделать вид, будто ничего не произошло. Тацуо хотел восстановить мою репутацию, и я благодарна ему за это, но что теперь будет с Кой-сан? Конечно, она поступила скверно, и всё-таки в её возрасте это простительно. Куда больше виноваты семьи обоих беглецов, не сумевшие за ними доглядеть. Во всяком случае, что касается Кой-сан, то часть вины лежит на Тацуо, да и на мне тоже. Люди вольны говорить что угодно, но я уверена: те, кто меня знает, не поверят этому вздору и публикация не причинит мне особого ущерба. Кой-сан — вот о ком следовало подумать в первую очередь. Что, если вся эта история ожесточит её и она ступит на дурной путь? Действия Тацуо диктуются всегда только здравым смыслом и никогда — великодушием. Почему он не счёл возможным посоветоваться со мной прежде, чем что-либо предпринимать. Как-никак это дело близко меня касается. Ведь это самоуправство!»

Таэко расценивала поступок зятя на свой лад: «Его стремление защитить Юкико вполне оправданно, но неужели нельзя было устроить так, чтобы в статье не упоминалось моего имени? Газетёнка такая ничтожная, и для того, чтобы замять эту историю, не потребовалось бы особых усилий. Но именно в таких случаях братцу жаль потратить немного денег». Таэко и впрямь была рассудительна не по годам.

После истории с газетой Тацуо решил, что его имя скомпрометировано, и подал прошение об отставке. Прошение, разумеется, принято не было, так что для Тацуо всё кончилось вполне благополучно. Для Юкико же эта история имела тяжёлые последствия. Без сомнения, многие прочитали исправленный вариант статьи и узнали, что имя Юкико было упомянуто по недоразумению, но, пусть сама Юкико невиновна, её младшая сестра была опозорена, а это бросало тень и на неё саму. Её шансы на замужество резко сократились. Неизвестно, что Юкико думала, но в разговорах с близкими она продолжала утверждать, что такого рода шумиха не способна причинить ей какого-либо вреда, поэтому отношения между сёстрами не испортились. Более того, Юкико неизменно старалась защитить Таэко перед зятем.

Издавна повелось, что незамужние сёстры поочерёдно жили то у Цуруко в Осаке (там, на улице Уэхоммати, стоял старинный особняк Макиока), то в доме Сатико в Асии, небольшом городке на полпути между Осакой и Кобэ. Когда одна из них приезжала в Осаку, другая отправлялась в Асию. После истории с газетой, однако, этот порядок нарушился, и теперь обеих стороны полмесяца кряду можно было застать в Асии.

Муж Сатико — Тэйноскэ, управляющий коммерческой фирмой — каждый день ездил на службу в Осаку дополнением к его заработку служил капитал, в своё время выделенный ему тестем. Тэйноскэ был совсем иным человеком, нежели суровый, педантичный Тацуо, — для коммерсанта он неплохо разбирался в литературе и даже писал стихи. К тому же, в отличие от Тацуо, он не был облечён властью над младшими членами семьи. Одним словом, по многим причинам Юкико и Таэко предпочитали жить в доме Сатико. Временами, когда пребывание обеих сестёр в Асии затягивалось, Тэйноскэ, опасаясь недовольства «главного дома», напоминал жене: «Не пора ли одной из них вернуться в Осаку?» На это Сатико всякий раз отвечала: «Не беспокойся, Цуруко наверняка не возражает. Теперь её дом полон детей, и там негде повернуться. Я уверена, что она даже рада, когда некоторое время какая-нибудь из сестёр отсутствует. Пусть Юкико и Таэко живут, где им хочется». Обе сестры продолжали жить в доме Сатико, и со временем все с этим свыклись.

Шли годы. И если жизнь Юкико текла без особых перемен, то в судьбе Таэко произошёл неожиданный поворот, который в конечном счёте отразился и на Юкико. Ещё со школьных лет Таэко любила мастерить кукол. Разыщет, бывало, какие-то лоскуты и для забавы превращает их в человеческие фигурки. Со временем она достигла в этом такого совершенства, что её поделки стали продаваться в универмагах, Некоторые из её кукол были выполнены во французском стиле, другие — в чисто японском и изображали персонажей театра Кабуки,[11] но в каждой сверкал самобытный талант их создательницы, ощущалась её увлечённость кинематографом, театром, изобразительным искусством и литературой. Её маленькие шедевры пользовались большой популярностью у поклонников этого вида искусства, и в прошлом году с помощью Сатико она арендовала галерею в районе Синсайбаси в Осаке и устроила выставку своих работ.

Поначалу Таэко работала лишь тогда, когда приезжала в Асию, в осакском доме возня детей мешала ей сосредоточиться. Вскоре, однако, она почувствовала, что ей необходимо помещение, лучше приспособленное для работы, и сняла комнату в получасе ходьбы от дома Сатико (при желании, впрочем, туда можно было добраться и на электричке, сойдя на остановке «Сюкугава»), Тацуо возражал против того, чтобы Таэко уподобилась простой работнице, и в особенности против того, чтобы она снимала отдельное помещение, но Сатико удалось отстоять интересы сестры:

— Поскольку, — сказала она, — Таэко в прошлом совершила опрометчивый поступок и теперь у неё ещё меньше надежды на замужество, чем у Юкико, лучше, чтобы она была занята каким-нибудь делом. Что же до «отдельного помещения», то это всего лишь студия для работы. Кстати, по счастью, у меня есть знакомая, которая сдаёт в аренду дом. Это совсем близко. Быть может, следует поговорить с нею? Если снять комнату у неё, то я смогу время от времени наведываться к Таэко и быть в курсе всех её дел.

Уговоры Сатико увенчались успехом, хотя, в сущности, речь шла о деле уже решённом.

В противоположность Юкико, весёлая и живая от природы Таэко любила посмеяться и пошутить. Правда, после истории с газетой она некоторое время пребывала в подавленном настроении и непривычной для неё задумчивости, однако теперь, когда она обрела себя в любимом занятии, к ней стала возвращаться прежняя весёлость. По крайней мере в этом прогнозы Сатико оправдались.

Получая ежемесячно из «главного дома» деньги на мелкие расходы, а к тому же имея немалый доход от продажи своих кукол, Таэко обнаружила, что может позволить себе некоторые траты, и то появлялась с какой-нибудь ошеломляющей сумочкой, то в изысканных туфлях явно заграничного происхождения. Обеспокоенные такой расточительностью, Цуруко и Сатико посоветовали ей открыть счёт в банке, но, как выяснилось, Таэко не нуждалась в подобных рекомендациях. Она показала Сатико чековую книжку, заметив: «Если тебе, сестрица, понадобится небольшая сумма, могу одолжить. Только не рассказывай об этом Цуруко». Тут даже ко всему готовая Сатико раскрыла рот от изумления.

Вскоре у Сатико появился новый повод для беспокойства: одна знакомая сообщила ей, что видела Кой-сан у реки, возле плотины, вместе с молодым Окубатой. А незадолго до этого, доставая из кармана платок, Таэко выронила зажигалку. Обнаружив, что сестра тайком курит, Сатико подумала тогда: «Как можно устанавливать запреты двадцатипятилетней девушке?» И теперь вот эта новость.

Сатико призвала к себе сестру и спросила, правду ли рассказала её знакомая. Таэко подтвердила: да, правду. Мало-помалу Сатико выведала у неё, что Окубата после той скандальной истории с побегом не подавал о себе никаких вестей, но совершенно неожиданно появился на последней выставке и купил самую дорогую из её кукол. С тех пор они снова встречаются, но отношения их, разумеется, не выходят за пределы чистой дружбы, к тому же и видятся они крайне редко. Теперь она уже взрослая, не то что прежде, и поэтому просит Сатико ей верить. Сатико, до той поры потворствовавшая сестре, теперь не на шутку встревожилась, ведь, ко всему прочему, на ней лежала ответственность за Таэко перед «главным домом».

Таэко работала по вдохновению и, как это свойственно большинству художников, не следовала раз и навсегда установленному распорядку. Она могла по нескольку дней кряду ничего не делать, а потом, вдруг снова взявшись за работу, трудилась ночь напролёт и возвращалась утром домой с тёмными кругами под глазами. Таким образом, выдвинутое Сатико условие о том, чтобы Таэко не оставалась в студии на ночь, соблюдалось далеко не всегда. Связь между «главным домом» в Осаке, домом Сатико в Асии и, наконец, студией в Сюкугаве была настолько зыбкой, что не позволяла с точностью установить, когда именно Таэко отправилась из одного места и когда, следовательно, её можно ожидать в другом. Сатико уже забеспокоилась всерьёз: не слишком ли беспечно она поступала, предоставив сестре полную свободу?

И вот однажды, улучив момент, когда Таэко в студии не было, Сатико наведалась туда и как бы невзначай расспросила о сестре свою знакомую домовладелицу. Из рассказа последней она узнала, что у Таэко, ставшей известным мастером, появились ученики. Их было немного, человека два или три, причём все — особы женского пола. Ни один мужчина, за исключением ремесленников, делавших по заказу Таэко футляры для кукол, ни разу ещё не переступал порога студии.

Взявшись за дело, Таэко работала, с таким упоением, что нередко засиживалась до трёх-четырёх часов утра. Поскольку постели в студии не было, остаток ночи она коротала с сигаретой в руке и, дождавшись утра, с первой электричкой возвращалась в Асию. Таким образом, наблюдения домовладелицы совпадали с наблюдениями самой Сатико.

До недавнего времени Таэко ютилась в небольшой, устроенной на японский манер комнате площадью в шесть дзё,[12] теперь она перебралась в более просторное помещение. Это была уже комната в европейском стиле, к которой примыкала ещё одна комнатка японского типа всего в четыре с половиной дзё. Заглянув в студию, Сатико увидела всякого рода специальные пособия и журналы, швейную машинку, кусочки материи и прочие необходимые в работе вещи, кое-где стояли неоконченные куклы, на стенах висели пришпиленные булавками многочисленные фотографии. Это была настоящая художественная студия, к тому же царящая в ней атмосфера праздничности не оставляла сомнений в том, что здесь работает молодая женщина. Кругом чистота, порядок. В пепельнице ни одного окурка, ни в ящиках, ни на полочке для хранения писем и бумаг Сатико не заметила ничего, способного вызвать у неё подозрение.

По правде говоря, отправляясь в студию, Сатико опасалась обнаружить какие-нибудь порочащие сестру улики, теперь же она вздохнула наконец с облегчением и радовалась, что побывала там. Она верила Таэко больше, чем когда-либо прежде.

* * *

С тех пор прошло месяца два, и тревога Сатико почти улеглась, как вдруг в один из дней, когда Таэко работала у себя в студии, в доме Сатико неожиданно появился Окубата и заявил, что хочет видеть госпожу Макиока. В былые времена их семьи жили поблизости друг от друга в Сэмбе, и молодой человек не был для Сатико совсем уж посторонним, поэтому она решила его принять.

— Не сочтите за бестактность мой визит без предупреждения, — начал он, — но у меня дело, не терпящее отлагательств. Несколько лет назад мы с вашей сестрой совершили предосудительный поступок, но, поверьте, он отнюдь не был продиктован легкомыслием. После этого нам с Кой-сан запретили встречаться (в разговоре с Сатико Окубата не только Таэко называл запросто «Кой-сан», но и к своей собеседнице обращался по-родственному: «сестрица»), но мы обещали друг другу ждать, сколько потребуется, пока наши семьи не простят нас.

— Вначале, — продолжал Окубата, — моя семья относилась к Кой-сан не лучшим образом, но теперь всем ясно, что она девушка серьёзная, к тому же наделённая большим талантом, и что нас связывает чистое, глубокое чувство. Поэтому мои родственники вряд ли станут препятствовать нашему браку. Со слов Кой-сан я знаю, что судьба Юкико пока не решена, но, когда она выйдет замуж, возможно, нам тоже удастся получить согласие на брак. Прежде чем прийти сюда, я всё хорошенько обсудил с Кой-сан. Мы вовсе не спешим и готовы ждать, сколько потребуется. Но мы хотим, чтобы вы, сестрица, по крайней мере знали о принятом нами решении и верили нам. И ещё мы просим при случае, если вы сочтёте возможным, замолвить за нас словечко госпоже Цуруко и её супругу в Осаке. Мы были бы очень благодарны, если б вы помогли нашим надеждам осуществиться. Конечно, я не посмел бы обременять вас такого рода просьбой, если бы не рассчитывал на ваше понимание и не знал, какое горячее участие вы принимаете в судьбе Кой-сан…

Выслушав Окубату, Сатико не приняла и не отклонила его предложение, лишь пообещала сообщить о нём зятю и старшей сестре. С тем он и ушёл. Поскольку Сатико и без того подозревала, что события могут принять подобный оборот, визит Окубаты не особенно её удивил. По правде говоря, она считала, что, коль скоро романтические отношения между Окубатой и Таэко в своё время стали достоянием гласности, женитьба была бы наилучшим выходом для обоих. К такому же решению в конце концов придут и в «главном доме», думала она. Но как всё это скажется на душевном состоянии Юкико? Сатико чувствовала, что с замужеством младшей сестры следует тянуть как можно дольше.

Проводив Окубату, Сатико, повинуясь давней привычке, направилась в гостиную, и чтобы скоротать время, села за пианино. За этим занятием и застала её Таэко. Без сомнения, она тщательно рассчитала время своего прихода, но лицо её не выражало никакого волнения.

— Кой-сан, — Сатико прервала игру, — у меня только что был Окубата.

— Вот как?..

— Я хорошо понимаю вас обоих, но знаешь ли… Не будем пока об этом говорить. Предоставь это дело мне.

— Ну что ж…

— Обсуждать всё это теперь было бы жестоко по отношению к Юкико.

— Ну что ж…

— Ты понимаешь меня, Кой-сан?

Таэко была явно огорчена, но изо всех сил старалась не показать этого. Кроме короткого «ну что ж…», она так ничего и не сказала.

4

О своём разговоре с Окубатой Сатико решила не рассказывать ни Юкико, ни кому бы то ни было ещё. Но однажды Таэко и Окубата надумали прогуляться из Сюкугавы в Короэн и, переходя через шоссе, неожиданно столкнулись с Юкико, которая только что вышла из автобуса. Юкико ничего не сказала сестре об этой встрече, но недели через две Сатико всё узнала от самой Таэко.

Опасаясь, что Юкико может превратно истолковать поведение младшей сестры, Сатико рассказала ей обо всём, начиная с визита Окубаты. Никакой спешки с их браком нет, пояснила она, они подождут, пока не решится судьба Юкико. Вообще говоря, продолжала Сатико, она не возражает, чтобы молодые люди со временем поженились, и рассчитывает, что в случае необходимости Юкико поможет ей добиться согласия «главного дома». Говоря всё это, Сатико неотрывно следила за лицом сестры, стараясь разгадать её мысли, но та казалась совершенно невозмутимой. Если брак Таэко откладывается потому лишь, что сёстрам полагается выходить замуж в порядке старшинства, подобные соображения надо отбросить, отвечала Юкико. Пусть сестра первая выходит замуж, её это ничуть не огорчит. Пока ещё она, Юкико, не теряет надежды когда-нибудь найти своё счастье. Всё это было сказано без тени иронии или вызова.

Но что бы ни говорила Юкико, младшей сестре полагается выходить замуж лишь после старшей, а поскольку вопрос с Таэко практически улажен, было тем более необходимо поскорее найти мужа для Юкико. В дополнение к тем причинам, о которых уже рассказывалось, замужеству Юкико мешало ещё одно обстоятельство: она родилась в год Овна.[13] В восточной части Японии, как ни странно, считается, что приносят несчастье женщины, рождённые в год Коня, а не Овна. В западных же районах, напротив, именно женщинам, родившимся в год Овна, бывает трудно найти себе мужа. Это поверье особенно распространено в купеческой среде. Существует даже поговорка: «В год Овна родится — в невесты не годится». В Осаке, где издавна селились купцы, подобного рода суеверия укоренились глубоко, и Цуруко была склонна приписывать трудности с замужеством сестры злосчастному году Овна. Принимая всё это во внимание, в «главном доме» со временем поняли, что предъявлять слишком высокие требования к претендентам на руку Юкико неразумно.

Поначалу выдвигалось условие, что, коль скоро для Юкико это первый брак, он должен быть таковым и для её будущего супруга. Со временем, однако, пошли на уступку — для него это мог быть и второй брак, при условии, если у него нет детей. Затем последовала ещё одна уступка — дети могли быть, но не более двух, и при этом допускалось, что жених может быть на год или два старше Тэйноскэ, мужа Сатико, если, конечно, он не выглядит старше своих лет.

Сама Юкико сказала, что выйдет замуж за любого, кого сочтут для неё подходящим оба зятя и обе старшие сестры. Таким образом, новые условия не вызвали особых возражений с её стороны. Правда, она сделала оговорку, что, если у человека, за которого её будут прочить, окажутся дети, ей хотелось бы, чтобы это были миловидные девочки. Она надеялась, что сможет искренне полюбить их. Кроме того, добавила она, если её будущему мужу окажется уже за сорок и его карьера будет близиться к концу, то рассчитывать на дальнейшее увеличение его доходов не придётся. Вполне возможно к тому же, что она останется вдовой, и потому, не претендуя на какое-либо значительное состояние, она хотела бы надеяться, что муж обеспечит ей мало-мальски сносное существование в старости. Оба семейства в Осаке и в Асии признали требования Юкико разумными. Условия сватовства пришлось пересматривать заново.

Человек, о котором говорила Итани, в целом удовлетворял всем этим требованиям. Сколько-нибудь значительным состоянием он, правда, похвастаться не мог, но зато о мужчине, которому сорок один год, — он был одним-двумя годами младше Тэйноскэ — никак не скажешь, что у него нет будущего. Коль скоро в доме Макиока были готовы к тому, что муж Юкико будет старше Тэйноскэ, он только выиграл, оказавшись моложе. Более же всего в его пользу говорило то, что он вступал в брак впервые. Они уже совсем отчаялись найти для Юкико такого жениха, поэтому эта партия была для них тем более привлекательной. К тому же они понимали: рассчитывать на другое такое предложение в будущем вряд ли приходится. Короче говоря, все минусы этой кандидатуры с лихвой окупались уже одним тем, что прежде он женат не был.

Кроме того, думала Сатико, хотя он всего лишь служащий, зато владеет французским языком, знаком с французским искусством и литературой, а это должно импонировать Юкико. Люди, не знавшие Юкико достаточно хорошо, нередко считали её японкой до мозга костей, но это было поверхностное впечатление, складывавшееся из таких внешних примет, как одежда, речь, манера держаться. На самом же деле Юкико была совсем не такой: она имела склонность к иностранным языкам и разбиралась в западной музыке лучше, чем в японской.

Воспользовавшись услугами своего знакомого, Сатико постаралась узнать, как относятся к протеже Итани — его звали Сэгоси — в компании Эм-би, навела ещё кое-какие справки — все отзывы о нём были благожелательны. Ну что же, думала Сатико, возможно, на сей раз всё наконец устроится, и собиралась в ближайшее время посоветоваться с зятем и старшей сестрой.

И вот неделю тому назад к дому в Асии неожиданно подкатила на такси Итани. Оказалось, она приехала поторопить Сатико с ответом («Ну как, вы подумали о деле, которое мы с вами обсуждали?») и заодно привезла фотографию Сэгоси. Как всегда Итани действовала в наступательной манере, и Сатико, опасаясь, как бы не сложилось впечатление, будто она не проявляет должной заинтересованности в сватовстве, не осмелилась признаться, что ещё не говорила с «главным домом». Как-то само собой получилось, что вместо этого она сказала: предложенная Итани кандидатура вызывает полное доверие, но, поскольку зять со старшей сестрой сейчас как раз наводят о нём справки, она просит подождать ещё неделю. В ответ Итани заметила, что подобные дела не терпят проволочки. Если они склоняются к благоприятному ответу, им следует по возможности поторопиться: господин Сэгоси буквально пристаёт к ней с ножом к горлу, каждый день звонит по телефону и спрашивает, есть ли ответ. Он попросил показать его фотографию и узнать, как обстоит дело с его предложением. Поэтому Итани сегодня и наведалась к Сатико. Покончив в пять минут с этим разговором, Итани бросила напоследок: «Итак, жду вашего ответа через неделю», вскочила в ожидавшее её такси и укатила.

Сатико с её типично осакским характером не любила спешить и считала предосудительным проявлять сугубо деловой подход в таком вопросе, как замужество. Однако, подхлёстнутая разговором с Итани, она, вопреки своей обычной медлительности, на следующий же день отправилась в Осаку.

Пересказав сестре в общих чертах разговор с Итани, Сатико не преминула заметить, что с ответом торопят.

Однако Цуруко ещё более, чем Сатико, не любила спешки и в подобных делах была склонна проявлять осмотрительность. Поступившее предложение кажется ей приемлемым, сказала она, но прежде всего ей нужно посоветоваться с мужем, и, если у него не возникнет возражений, они постараются с помощью сыскного агентства разузнать о женихе поподробнее, а возможно, ещё пошлют кого-нибудь к нему на родину. Одним словом, план действий, начертанный Цуруко, требовал времени. За одну неделю тут было никак не управиться, в лучшем случае речь могла идти о месяце, и Сатико ломала голову над тем, как ей ублаготворить Итани.

Спустя ровно неделю после своего первого визита Итани снова появилась в Асии.

Как раз вчера, сказала Сатико, она пыталась поторопить «главный дом» с ответом. Как она поняла, особых возражений у них нет, но кое-какие обстоятельства, связанные с господином Сэгоси, до сих пор остаются невыясненными, и поэтому они просят подождать ещё несколько дней.

Итани даже не выслушала Сатико до конца. Если серьёзных возражений против господина Сэгоси нет, заявила она с присущей ей категоричностью, почему бы не заняться выяснением некоторых мелких подробностей позже? А сейчас будущим жениху и невесте следует уже встретиться. Нет, она вовсе не имеет в виду официальную встречу, смотрины. Просто она хотела бы пригласить их всех на ужин. Присутствие зятя и сестры из Осаки совсем не обязательно, вполне достаточно, если вместе с Юкико пожалуют Сатико и её супруг. Господин Сэгоси очень желает этой встречи.

Трудно иметь дело с этими сёстрами, думала Итани. Слишком много они о себе воображают. И ужасно медлительны. А ты бегай ради них. Будь они хоть чуточку порасторопней, Юкико давно уже была бы замужем. Надо наконец хоть немного приоткрыть им глаза на жизнь, решила она, и, продолжая разговор, намеренно старалась дать почувствовать Сатико, что у неё на уме. Сатико стало неловко. Когда же госпожа Итани хотела бы их пригласить? — спросила она. Конечно, в таких случаях следует договариваться заранее, отвечала Итани, но, если бы они согласились прийти завтра, в воскресенье, это было бы очень удобно и господину Сэгоси, и ей самой. К сожалению, завтрашний день у Сатико занят. Тогда как насчёт послезавтра? — Итани так наседала, что Сатико была вынуждена согласиться, хотя и оставила за собой право дать окончательный ответ по телефону в воскресенье.

И вот настало воскресенье.

— Послушай, Кой-сан. — Сатико начала было надевать кимоно, но тут же передумала, скинула его и вытащила из чехла другое. Снизу снова послышались умолкнувшие было звуки пианино. — Понимаешь, я в затруднительном положении.

— Что ты имеешь в виду?

— Я должна сейчас позвонить Итани и дать окончательный ответ.

— Какой ответ?

— Она предложила сегодня устроить встречу Юкико с господином Сэгоси.

— О, это вполне в её духе.

— Хорошо ещё, что речь не идёт об официальных смотринах. Она приглашает нас поужинать запросто, без церемоний. Я сказала, что в воскресенье буду занята. Тогда она предложила понедельник, и я не смогла отказаться.

— А что думают в Осаке по этому поводу?

— Цуруко сказала по телефону, что, если мы решим принять приглашение, нам следует пойти одним. Сами же они не приедут, так как потом будет неловко отказать господину Сэгоси, если такая необходимость возникнет. Впрочем, Итани тоже не возражает, чтобы присутствовали только мы.

— А что Юкико?

— В ней-то как раз всё дело.

— Она отказывается идти?

— Не то чтобы отказывается… Но посуди сама, когда сегодня тебе объявляют, что завтра или послезавтра ты должна встретиться с человеком, который, возможно, станет твоим мужем, не вправе ли ты заключить, что с тобой не очень-то считаются? Или я ошибаюсь? Впрочем, она ничего определённого не сказала, заметила только, что было бы неплохо прежде побольше разузнать о женихе. Сколько я с ней ни говорила, она так и не дала мне определённого ответа.

— Что же ты скажешь Итани?

— Что я скажу? Если не сослаться на какую-нибудь убедительную причину, она обидится… А обижать её не хотелось бы, её услуги ещё могут понадобиться… Кой-сан, не смогла бы ты позвонить ей и попросить отложить встречу на несколько дней?

— Позвонить я, конечно, могу, только Юкико вряд ли переменит своё решение.

— А может быть, и переменит. Я подозреваю, она недовольна тем, что её не предупредили о встрече заблаговременно. Не думаю, чтобы в душе она особенно противилась этой встрече. Не будь такой спешки, она наверняка согласилась бы.

Раздвинулись фусума, и вошла Юкико. Сатико тотчас же умолкла. Она подумала, что Юкико могла слышать их разговор.

5

— Ты опять выбрала этот пояс? — неодобрительно произнесла Юкико, войдя в комнату, где одевалась сестра. Сатико придерживала пояс спереди, а Таэко завязывала у неё на спине бант. — Ведь ты надевала его… постой, когда же?.. Ну да, когда мы ходили на фортепианный концерт.

— Да, верно.

— И при каждом вздохе он у тебя скрипел.

— В самом деле?

— Честное слово. Не то чтобы очень громко, а тихонечко: «шорх-шорх», — но всё равно это мешало мне слушать музыку. Тогда я твёрдо решила, что впредь никогда не позволю тебе надевать этот пояс в концерт.

— Какой же мне тогда повязать? — Сатико открыла шкаф и достала ещё несколько поясов.

— Вот этот, — сказала Таэко, указывая на пояс со спиралевидным узором.

— А он подойдёт к моему кимоно?

— Он будет прекрасно смотреться на этом кимоно, просто прекрасно, повязывай его скорее! — Юкико и Таэко успели собраться раньше сестры, и эти слова Таэко произнесла так, будто увещевала заупрямившегося ребёнка. Она подошла к сестре, чтобы помочь ей завязать бант. Когда всё было готово, Сатико опустилась на колени перед зеркалом и воскликнула:

— Не годится! Этот пояс тоже не годится.

— Но почему?

— Прислушайтесь хорошенько… Слышите? Он тоже скрипит. — Сатико сделала глубокий вдох, чтобы все услышали скрип.

— В самом деле…

— А что если повязать пояс с узором «роса на траве»? — предложила Юкико.

— Ты думаешь? Кой-сан, поищи его, пожалуйста. Таэко, единственная из сестёр одетая по-европейски, ловко сновала между сваленными на полу поясами. Отыскав нужный, она снова помогла сестре его повязать. Придерживая одной рукой только что завязанный бант, Сатико сделала несколько глубоких вдохов.

— Ну, теперь, кажется, всё в порядке. — Однако, как только закрепили пояс шнуром, снова послышался лёгкий скрип.

— Что это! Опять…

— Вот незадача!.. — Всякий раз, когда пояс Сатико издавал знакомый скрип, все трое невольно заливались смехом.

— Это потому, что он двойной, — сказала Юкико, едва отдышавшись. — Попробуй надеть одинарный.

— Нет, я думаю, всё дело в ткани.

— Но сейчас двойные пояса делают только из такой ткани. Оттого, что они двойные, они и скрипят вдвое слышней.

— Нет, подожди. Теперь мне всё ясно! — Таэко взяла другой пояс и подала его сестре. — Ну-ка, надень его, мы не услышим ни звука.

— Но он ведь тоже двойной.

— Надевай, надевай! Я поняла, отчего те скрипят.

— Ой, уже начало второго. Жаль опаздывать! Такие концерты, как сегодня, не балуют обширной программой.

— Юкико, не ты ли первая забраковала мой пояс?

— В кои-то веки выбравшись на концерт, хочется слушать музыку, а не скрип твоего пояса.

— Вы совсем меня умучили: сними, надень, сними, надень… Я взмокла от пота.

— Ничего себе! Уж кто умучен, так это я, — сказала Таэко, с усилием затягивая на сестре очередной пояс.

— Вы будете делать укол здесь? — О-Хару принесла поднос, на котором лежало всё необходимое: шприц, коробка с ампулами витамина В1, спирт, вата, пластырь.

— Ах, укол, я совсем про него забыла! — воскликнула Сатико. — Юкико, умоляю тебя, поторопись! А ты, О-Хару, вызови такси. Чтобы оно было здесь через десять минут.

Юкико привычным жестом вскрыла ампулу, наполнила шприц, подошла ко всё ещё стоявшей перед зеркалом Сатико (Таэко с помощью особой ленточки закрепляла у неё на спине бант) и подняла рукав на её левой руке. Затем, хорошенько протерев руку ваткой со спиртом, ловко ввела иглу.

— Ой, больно!

— Это оттого, что я тороплюсь, сегодня у нас так мало времени!

Крепкий запах лекарства разнёсся по комнате. Юкико наклеила пластырь и слегка, помассировала сестре руку.

— Ну вот, у меня тоже всё готово, — сказала Таэко.

— Какой шнур подойдёт к этому поясу?

— Вот этот хорош. И, пожалуйста, поторопись.

— Не нужно меня подгонять. Когда я тороплюсь, у меня всё валится из рук.

— Ну, а теперь, сестрица, вдохни поглубже.

— Ты была права — Сатико сделала глубокий вдох. — Ты была права. Теперь ничего не слышно… В чем же дело, Кой-сан?

— Скрипят новые пояса. Тот, что на тебе сейчас, старый. Он слишком устал, чтобы скрипеть.

— Пожалуй, так оно и есть.

— Нужно было только чуточку пораскинуть умишком.

— Барыня, вас к телефону, — объявила, вбежав в комнату, О-Хару. — Звонит госпожа Итани.

— Ах, какой ужас, я совсем про неё забыла!

— Смотрите, вот и такси!

— Что же делать? Что же делать? — взволновалась Сатико. Юкико же, напротив, казалась совершению невозмутимой, как будто всё это не имело к ней ни малейшего отношения. — Так что же мне ей сказать, Юкико?

— Что хочешь…

— И всё-таки посоветуй, как лучше ей ответить.

— Я целиком полагаюсь на тебя.

— Стало быть, мне следует отказаться от приглашения на завтра?

Юкико кивнула в ответ.

— Я правильно тебя поняла? Юкико снова кивнула.

Сатико стояла и потому не могла рассмотреть выражение лица сестры — та сидела потупившись.

6

— Ну, я пошла, Эттян. — Юкико заглянула в обставленную по-европейски гостиную, где Эцуко раскладывала игрушечную посуду, собираясь поиграть со служанкой О-Ханой. — В наше отсутствие присматривай как следует за домом.

— Только не забудь про подарок.

— Не забуду. Ты хочешь игрушечную рисоварку, которую мы видели на днях, да?

Из всех тёток Эцуко только старшую звала «тётей». К Юкико и Таэко она обращалась так, будто они были её сёстрами.

— Ты правда вернёшься к ужину?

— Правда.

— Обещаешь?

— Обещаю. Мама и Кой-сан поужинают в Кобэ вместе с папой, а я вернусь и буду ужинать с тобой. Не забудь, что ты должна сделать уроки.

— Нам задали написать сочинение.

— Тогда не играй слишком долго. Напиши сочинение, а я вернусь и почитаю.

— Счастливо вам, Юкико и Кой-сан! — Эцуко проводила их до передней, а потом, как была, в домашних туфлях, поскакала за ними по вымощенной тропинке,[14] перепрыгивая с камня на камень. — Возвращайся к ужину, слышишь? Ты обещала!

— Сколько раз можно повторять одно и то же?! Конечно, вернусь.

— Если не вернёшься, я рассержусь, слышишь?

— Вот надоеда! Да слышу же, слышу.

Юкико радовала пылкая привязанность девочки. Почему-то, когда уходила мать, Эцуко не бежала за ней следом, но, если куда-нибудь отправлялась Юкико, она ни за что не хотела её отпускать и всякий раз ставила какие-нибудь условия. Другим, да первоначально и самой Юкико, казалось, что её нелюбовь к дому в Осаке и затянувшееся пребывание в Асии объясняются прохладными отношениями со старшим зятем, с одной стороны, а с другой — тем, что из старших сестёр истинное взаимопонимание существовало у неё только с Сатико. Однако со временем Юкико, к своему удивлению, обнаружила, что главная причина — в её привязанности к Эцуко. И, поняв это, почувствовала ещё большую нежность к девочке. Однажды Цуруко обиженно заметила: дескать, Юкико любит лишь дочку Сатико, а к её детям совершенно равнодушна, и Юкико не нашлась, что возразить. Однако тут не было никакой загадки — просто Юкико любила девочек, причём именно такого возраста и склада, как Эцуко. У Цуруко же, хотя её окружала целая ватага ребятишек, была только одна девочка, которой не исполнилось ещё двух лет.

Рано лишившаяся матери, десять лет назад схоронившая отца, вынужденная постоянно кочевать от одной сестры к другой, Юкико готова была выйти замуж хоть завтра. Она сожалела лишь об одном: после замужества она не сможет видеться с Сатико, самым близким и дорогим ей человеком, её опорой. Впрочем, нет, с Сатико она видеться сможет, а вот с кем ей действительно придётся расстаться, так это с Эцуко. Даже если они и будут время от времени встречаться, повзрослев, девочка перестанет быть для неё той, прежней, Эцуко. Постепенно забудутся и внимание, и любовь, которыми столь щедро её одаривала тётя.

Размышляя об этом, Юкико испытывала даже нечто вроде зависти к старшей сестре, которая по праву матери никогда не лишится дочерней любви и привязанности. Вот почему, если ей суждено будет выйти замуж за человека, ранее состоявшего в браке, Юкико хотелось бы, чтобы у него была прелестная дочка. И всё же, если бы действительно так случилось и она стала бы матерью девочки, пусть даже ещё более милой, чем Эцуко, она вряд ли смогла бы любить её так же самозабвенно, как племянницу. Юкико не так уж сильно огорчалась из-за того, что её замужество всё откладывается, как это могло показаться со стороны. Она предпочитала по-прежнему оставаться в доме сестры и помогать ей воспитывать дочку, нежели совершить над собой насилие и выйти замуж за человека, к которому не лежит душа. В обществе любимой племянницы она не чувствовала себя одинокой.

В сущности, Сатико сама способствовала возникновению такой привязанности между Юкико и Эцуко. Поначалу Юкико и Таэко занимали в доме одну комнату, но когда Таэко заполонила её своими куклами, Сатико перевела Юкико в комнату дочки. В этой небольшой, всего в шесть дзё, комнатке на втором этаже стояла низкая детская кроватка, где спала Эцуко. По ночам с девочкой находилась одна из служанок: она стелила себе постель на полу. Заняв место служанки, Юкико попросила поставить для неё соломенную кушетку, поверх которой стелили два толстых матраца, так что постель Юкико оказывалась почти на одном уровне с кроваткой Эцуко.

Постепенно к Юкико перешли заботы, прежде лежавшие на Сатико: она выхаживала девочку, когда та хворала, проверяла её уроки, следила за музыкальными занятиями, готовила завтрак в школу или дневной чай. И всё это она делала более умело, чем Сатико. Розовощёкая Эцуко с виду казалась воплощённым здоровьем, на самом же деле она, как и её мать, легко подхватывала всевозможные инфекции. У неё часто поднималась температура — то из-за воспаления железок, то из-за ангины, то ещё из-за чего-нибудь. В таких случаях по две, а то и по три ночи кряду кому-нибудь нужно было дежурить подле неё, меняя пузыри со льдом и компрессы. Одна лишь Юкико выдерживала такое напряжение.

Юкико казалась самой хрупкой из сестёр, руки у неё были едва ли не тоньше, чем у Эцуко, и, глядя на неё, можно было заподозрить — уж не больна ли она чахоткой? Её болезненный вид, кстати, тоже был в числе причин, мешавших её замужеству. В действительности же Юкико была крепче всех в семье. Даже когда все в доме лежали с инфлюэнцей, Юкико оставалась на ногах, да и вообще покамест она ещё ни разу серьёзно не болела.

Сатико же, напротив, несмотря на цветущий вид, отличалась слабым здоровьем. Стоило ей слегка переутомиться, ухаживая за больной дочерью, как она тотчас же заболевала сама, доставляя множество хлопот близким. Сатико выросла в годы, когда дом Макиока находился в зените своего могущества, её с детства окружала безраздельная любовь отца, и даже теперь, имея семилетнюю дочь, она всё ещё напоминала избалованного ребёнка. Ей не хватало ни душевной, ни физической выносливости, и временами младшие сёстры даже находили возможным кое в чем её упрекнуть.

Таким образом, она была совершенно не приспособлена не только ухаживать за больной дочкой, но и вообще руководить её воспитанием.

Между Сатико и Эцуко нередко вспыхивали ожесточённые ссоры. Злые языки поговаривали, будто Сатико жалко лишаться хорошей гувернантки и поэтому всякий раз, когда у Юкико появляется очередной жених, она тотчас же расстраивает дело. Слухи такого рода доходили и до «главного дома», но Цуруко не придавала им особого значения, разве что порой замечала не без досады: дескать, сестре так удобно держать Юкико при себе, что она не отпускает её в Осаку. Тэйноскэ тоже испытывал некоторое беспокойство. Очень приятно, что Юкико живёт у нас, говорил он, однако не годится, чтобы она стояла между нами и Эцуко. Не следует ли чуть-чуть увеличить дистанцию между нею и девочкой? И уж совсем нехорошо, чтобы дочь чуждалась матери, всецело привязавшись к тёте.

Возражая мужу, Сатико говорила, что его опасения беспочвенны. Просто Эцуко, как и все дети, легко привязывается к людям, но, сколько бы она ни ластилась к Юкико, Сатико она всё равно любит больше. Совсем не обязательно, чтобы ребёнок ни на шаг не отходил от матери. Эцуко прекрасно знает, что в конце концов Юкико выйдет замуж и покинет её.

Конечно, Юкико очень помогает ей с ребёнком, но это лишь до тех пор, пока не решится вопрос о её замужестве. Зная, что Юкико любит детей, она даёт ей возможность побольше находиться с Эцуко и хоть немного забыть о том, что её личная жизнь складывается так неудачно. Кой-сан мастерит кукол, у неё есть работа и определённый доход, есть и человек, с которым она, по всей видимости, намерена связать свою судьбу. У Юкико же ничего этого нет. Ей некуда деться. Сатико очень жаль сестру, вот она и пытается скрасить её одиночество. Таковы были доводы Сатико.

Неизвестно, догадывалась ли Юкико о мотивах сестры, но, как бы то ни было, она отдавалась заботам о племяннице с самоотверженностью, на которую не были способны ни мать, ни сиделка.

Всякий раз, когда возникала необходимость кому-нибудь остаться с ребёнком, она добровольно брала эту обязанность на себя.

Так было бы и сегодня, но на сей раз все три сестры получили приглашение в особняк супругов Куваяма, в Микагэ, на концерт, который давал Лео Сирота для избранного круга гостей. От любого другого приглашения Юкико с лёгкостью отказалась бы, но лишить себя удовольствия послушать хорошую фортепианную музыку было свыше её сил. После концерта Сатико и Таэко должны были встретиться с Тэйноскэ и вместе поужинать в Кобэ. Юкико решила пожертвовать ужином с сёстрами и зятем и сразу же вернуться домой.

7

— Подумать только, её всё нет и нет… — Юкико и Таэко уже давно стояли у ворот в ожидании старшей сестры, но та всё не появлялась.

— Скоро два. — Таэко направилась к машине, возле которой, открыв дверцу, стоял шофёр.

— Да, они беседуют целую вечность.

— Пора бы уже повесить трубку.

— Итани этого не допустит, А бедная Сатико не знает, как от неё отделаться. — Голос Юкико звучал так беззаботно, будто речь шла о чем-то, не имеющем к ней ровно никакого отношения. — Эттян, пойди скажи маме, чтобы она поторопилась.

— Может быть, сядем в машину? — предложила Таэко.

— Нет, подождём. — Правила приличия не позволяли Юкико сесть в машину прежде старшей сестры. Таэко ничего не оставалось, как ждать вместе с нею. Когда Эцуко скрылась в доме, Таэко тихонько, чтобы водитель не слышал, сказала:

— Я знаю о новом женихе.

— Вот как?

— И фотографию его видела.

— Да?

— Что ты о нём скажешь?

— Трудно судить о человеке только по фотографии.

— Тебе следовало бы с ним встретиться.

Юкико не ответила.

— Итани очень старается, и своим отказом ты поставишь Сатико в неловкое положение.

— Неужели нужно так спешить?

— Значит, всё дело в спешке? Сатико так и предположила…

Послышались быстро приближающиеся шаги.

— Ой, я забыла носовой платок. Кто-нибудь, принесите! Мой платок, платок… — Поправляя на ходу рукава кимоно, в воротах появилась Сатико.

— Извините, что так задержалась.

— Долго же вы беседовали.

— Не так-то легко было найти благовидный предлог… Едва от неё отделалась.

— Хорошо, об этом после поговорим…

— Садитесь, — пропустив вперёд Юкико, Таэко уселась в машину.

От дома Сатико до станции было недалеко. Когда, как сегодня, нужно было спешить, сёстры пользовались автомобилем, обычно же ходили пешком, чтобы заодно и прогуляться.

Люди невольно останавливались, провожая взглядом трёх нарядно одетых сестёр. Хозяева лавочек знали их в лицо и любили о них посудачить, но мало кто мог бы точно сказать, сколько лет каждой из них. Сатико, например, давали лет двадцать восемь, да и то потому лишь, что многим случалось встречать её с дочерью. Незамужней Юкико, считали в округе, двадцать два, от силы двадцать три года. А Таэко многие принимали за восемнадцатилетнюю девушку.

Юкико достигла той поры, когда было уже не вполне уместно обращаться к ней как к молоденькой девушке, и всё же всем казалось вполне естественным называть её «барышней» или «дочкой».

Кроме того, сёстры предпочитали одежду ярких тонов, и не потому, что хотели выглядеть моложе, — иная одежда им попросту не шла.

В прошлом году Тэйноскэ пригласил жену с дочерью и обеими свояченицами полюбоваться цветами сакуры с моста Кинтайкё.

Он выстроил сестёр на мосту, чтобы сделать памятный снимок, и посвятил им следующее пятистишие:


Три красавицы

друг подле друга стоят,

три сестры на мосту Кинтайкё —

«Парчовый пояс».

Получится снимок прелестный.


Сходство между сёстрами не было скучным подобием, каждая обладала особыми, лишь ей присущими чертами, и вместе они контрастно оттеняли друг друга. Но в то же время в их облике безошибочно угадывалось нечто общее — то самое, что заставляло при взгляде на них подумать: какие очаровательные сёстры!

Самой высокой была Сатико, Юкико — чуть пониже, а Таэко примерно на столько же ниже Юкико уже одно это радовало глаз при виде сестры, когда им случалось идти рядом. Что же касается одежды, украшений и внешности, то Юкико больше всех тяготела к японскому стилю, Таэко — к европейскому, а Сатико занимала как бы промежуточное положение между ними. У Таэко было круглое лицо с хорошо прорисованными чертами, которому как нельзя лучше соответствовала её плотная, крепко сбитая фигурка. У Юкико, напротив, лицо удлинённое, а сама она — тонкая и хрупкая. Сатико же, казалось, сочетала в своей внешности лучшие черты их обеих. Таэко, как правило, носила европейскую одежду. Юкико всегда одевалась по-японски, а Сатико в летнюю пору отдавала предпочтение европейской одежде, в остальное же время носила кимоно. У Сатико и Таэко, похожих на отца, лицо было отмечено печатью весёлого оживления. Иное дело Юкико. Она всегда казалась грустной, задумчивой, но при этом, как ни странно, ей шли яркие узорчатые кимоно, модная же в Токио одежда из полосатой ткани приглушённых тонов на ней вовсе не смотрелась.

Всякий раз, собираясь на концерт, сёстры тщательно наряжались, сегодня же, поскольку концерт давали для избранного общества, они оделись с особой изысканностью. Не было человека, который не поглядел бы им вслед, когда, выйдя из машины, они взбегали на перрон, залитый лучами яркого осеннего солнца. Как всегда в это время по воскресеньям, поезд, идущий в Кобэ, был почти пуст. Когда они одна за другой, в порядке старшинства, заняли облюбованные ими места в вагоне, Юкико заметила, что сидевший напротив подросток-гимназист густо покраснел и смущённо потупился.

8

Как только Эцуко наскучило её игрушечная посуда, она послала служанку О-Хану на второй этаж за тетрадкой и села писать сочинение.

Дом Сатико был, в основном, выдержан в японском стиле, за исключением сообщавшихся между собой двух комнат — столовой и гостиной. Эти комнаты, обставленные по-европейски, служили для приёма гостей, но и в обычные дни семья проводим там большую часть времени. И гостиной стояло пианино, были там радиоприёмник и патефон, а зимой уютно потрескивали поленья в камине, поэтому в холодное время года эта комната служила прибежищем для всех домочадцев. Царящее здесь оживление привлекало Эцуко, и, если в доме не было гостей и она не хворала, девочка тоже постоянно находилась в гостиной. Расположенная на втором этаже комната Эцуко была на японский манер устлана соломенными циновками, но обставлена по-европейски и предназначалась для сна и для занятий. Но девочка предпочитала заниматься и играть в гостиной, поэтому там повсюду валялись книжки, тетрадки, игрушки, и, если приходил нежданный посетитель, комнату спешно приводили в порядок.

* * *

Когда вечером раздался звонок у входной двери, Эцуко отложила карандаш и поспешила навстречу Юкико, вернувшейся с обещанным подарком.

— Ой, не смотри, пожалуйста! — Вбежав вслед за Юкико в гостиную, девочка торопливо перевернула тетрадь исписанной стороной вниз. — Покажи скорее подарок.

Эцуко выхватила свёрток и разложила его содержимое на кушетке.

— Спасибо большое!

— Это то, что ты хотела?

— Да, спасибо тебе.

— Ты уже написала сочинение?

— Не смотри, не смотри! — Схватив тетрадку, Эцуко прижала её к груди и отскочила к стене. — Я не хочу, что бы ты читала.

— Но почему?

Эцуко засмеялась.

— Потому что я написала про тебя.

— Ну и что же? Покажи.

— Потом. Потом покажу. А сейчас нельзя.

Эцуко рассказала, что сочинение её называется ухо кролика и что в нём есть немножко про Юкико. Ей будет неловко, если та станет читать при ней. Пусть Юкико внимательно прочтёт сочинение и поправит ошибки, когда она уже будет спать. А завтра она встанет пораньше и, прежде чем отправиться в школу, перепишет всё набело.

Прикинув, что сёстры после ужина зайдут в кино или ещё куда-нибудь и вернутся домой поздно, Юкико поужинала с племянницей, потом выкупалась с ней вместе и около половины девятого повела её наверх. Эцуко, несмотря на детский возраст, обычно засыпала не сразу и перед сном двадцать, а то и тридцать минут оживлённо щебетала.

Уложить её спать было делом нелёгким, поэтому Юкико приходилось тоже ложиться в постель и слушать разговоры племянницы. Иногда она засыпала сама и уже не вставала до утра, а иногда, убедившись, что девочка спит, потихоньку поднималась с постели и, набросив, на плечи хаори,[15] шла в гостиную, чтобы выпить чаю с сёстрами или отведать белого вина с сыром в компании с Тэйноскэ.

Сегодня Юкико не уснула, потому что у неё затекло плечо, как это нередко с ней случалось. К тому же до возвращения сестёр и зятя ещё оставалось время, и Юкико решила прочитать сочинение Эцуко. Удостоверясь, что ребёнок крепко спит, Юкико взяла тетрадь, лежавшую рядом с ночником, и погрузилась в чтение.


Ухи кролика

У меня есть кролик. Мне подарил его один человек. Он сказал: «Это для маленькой барышни».

В доме у нас есть ещё собака и кошка, и мы поселили кролика отдельно, в прихожей. Каждое утро перед уходом в школу я обязательно беру кролика на руки и глажу.

В прошлый четверг, уходя в школу, я вышла в прихожую и увидела, что одно ухо у кролика стоит прямо, а другое свесилось набок. «Какой смешной! Выпрями скорее второе ухо», — сказала я, но кролик меня не послушал. «Хорошо, давай я тебе помогу», — сказала я и выпрямила ему ухо, но, как только я отняла руку, оно снова повалилось. Я сказала Юкико: «Юкико, выпрями, пожалуйста, кролику ухо». Юкико приподняла его ухо ногой. Но когда она убрала ногу, оно снова упало. Юкико засмеялась и сказала: «Какое смешное ухо».


Во фразе «Юкико приподняла его ухо ногой» Юкико поспешно вычеркнула карандашом слово «ногой».

Эцуко неплохо справлялась со школьными сочинениями, и это тоже было написано сносно. Юкико исправила лишь две или три орфографические ошибки. Грамматических ошибок как будто бы не было. Оставалось решить, что делать со словом «ногой». Проще всего было исправить его на «рукой», но, поскольку дело обстояло именно так, как описала Эцуко, это было бы неправдой, и Юкико решила вовсе вычеркнуть злополучное слово. Фраза становилась несколько расплывчатой, но это всё же лучше, чем если бы учитель прочёл сочинение в первоначальном виде. При одной мысли об этом у Юкико похолодело внутри. И всё-таки, хотя сочинение Эцуко представляло её не в самом выгодном свете, Юкико невольно улыбнулась, вспомнив описанный племянницей эпизод. Предыстория его была такова.

По соседству с домом Сатико, вернее, позади него находился дом, в котором полгода назад поселилась немецкая семья по фамилии Штольц. Участки разделяла редкая проволочная сетка, и Эцуко сразу же познакомилась с детьми Штольцев. Поначалу дети лишь переглядывались через сетку, точно зверьки. Но вскоре стали свободно перелезать через неё с участка на участок. Старшего из соседских детей звали Петером, его сестрёнку — Роземари, а младшего братишку — Фрицем. Петеру на вид было лет десять или одиннадцать, а Роземари казалась сверстницей Эцуко, поскольку европейские дети, как правило, крупнее японских, на самом же деле ей было на год или на два меньше. Эцуко подружилась с ними, особенно с Роземари, и каждый день, вернувшись из школы, приглашала её поиграть у себя в саду. Поначалу Роземари обращалась к подруге на европейский манер: «Эцуко, Эцуко!» — но потом, видимо, кто-то объяснил ей, что по-японски это звучит невежливо,[16] и она стала говорить: «Эцуко-сан». А Эцуко звала Роземари так же, как её звали дома: «Руми».

Кроме пойнтера и чёрной кошки европейской породы Штольцы держали ещё и ангорского кролика, который жил в клетке, на заднем дворе. К кошке и собаке Эцуко была равнодушна, потому что у неё они тоже были, но вот кролик совершенно заворожил девочку. Она кормила его вместе с подругой, брала его на руки, поднимая за уши, и наконец, стала упрашивать мать купить ей такого же. Вообще-то Сатико не возражала против того, чтобы держать в доме живность, но тут она засомневалась. «Мы не умеем ухаживать за кроликом, будет жаль, если он погибнет по нашей вине, — говорила она. — Кроме того, у нас уже есть собака Джонни и кошка Судзу, и о них нужно заботиться. А если появится ещё и кролик, хлопот прибавится, ведь его тоже необходимо кормить. И главное — кролика придётся держать подальше от Джонни и Судзу, чтобы они его не загрызли, а в доме нет для этого подходящего места».

Однако пока Сатико колебалась, знакомый трубочист как-то принёс кролика и попросил отдать его Эцуко. Кролик, правда, был не ангорский, но беленький и очень славный. Посоветовавшись с матерью, Эцуко решила поместить его в прихожей, подальше от Джонни и Судзу. Все взрослые домочадцы считали кролика загадочным существом. В отличие от собаки или кошки, он совершенно не реагировал на окружающих, только сидел, широко раскрывали свои красные глазки, дрожа всем телом.

Об этом кролике и написала Эцуко в своём сочинении. Каждое утро Юкико будила племянницу, следила, чтобы та как следует позавтракала, проверяла, всё ли необходимое она уложила в ранец, и, проводив девочку, снова ложилась в постель согреться.

В то утро было по-осеннему холодно, и Юкико вышла проводить девочку в шёлковом халате, накинутом поверх ночного кимоно, и незастёгнутых таби.[17] Эцуко сидела перед кроликом, пытаясь распрямить ему ухо, но это ей никак не удавалось, и она попросила Юкико: «Попробуй, может быть, у тебя получится». Юкико боялась, что девочка опоздает в школу, но дотронуться до пушистого зверька почему-то было ей неприятно. Тогда она зажала кроличье ухо между пальцами ноги и подняла его. Но стоило убрать ногу, как ухо снова упало на мордочку.

— Почему ты зачеркнула это слово? — спросила Эцуко на следующее утро, увидев сделанную Юкико поставку в сочинении.

— Понимаешь, Эттян… Разве непременно нужно было писать, что я дотронулась до уха ногой?

— Но ведь ты так и сделала.

— Мне было неприятно прикоснуться к нему рукой.

— А-а… — Эцуко явно не понимала, в чем дело. — Тогда, может быть, мне надо было так и написать?

— Ну разве об этом пишут?! Что подумает обо мне твой учитель?

— А-а… — Эцуко всё ещё не понимала, что имеет в виду Юкико.

9

— Ну что же, раз завтрашний день отпадает, давайте условимся на шестнадцатое. Шестнадцатое тоже счастливый день, — согласилась Итани.

Она позвонила как раз в тот момент, когда Сатико собралась на концерт, и той ничего не оставалось, как согласиться. Но прошло ещё два дня, прежде чем удалось вытянуть согласие из Юкико, да и то лишь при условии, что Итани сдержит своё обещание и это будет обычный ужин, ничем не напоминающий смотрины. Итак, встреча назначена на шесть часов вечера в гостинице «Ориенталь». Итани придёт со своим братом Фусадзиро Мураками, служащим одной из осакских железорудных компаний, и его женой. (Мураками был давнишним приятелем Сэгоси, он-то и навёл Итани на мысль об этом сватовстве. Естественно, что он непременно должен присутствовать на ужине.) Сэгоси будет один, поскольку ещё не время вызывать родственников из провинции. Правда, Мураками пригласил некоего Игараси, господина средних лет, директора компании, в которой он служит. Игараси — выходец из тех же краёв, что и Сэгоси, и может считаться приглашённым с его стороны. Наконец, от семьи Макиока приглашены Сатико с супругом и Юкико. Всего на ужине будет восемь человек.

За день до этого Сатико отправилась вместе с Юкико в салон Итани, чтобы сделать причёску. Юкико первой села в кресло, а она в холле дожидалась своей очереди, когда к ней подошла Итани.

— Я хочу попросить вас об одном одолжении, — зашептала она на ухо Сатико. — Я уверена, что вы и без меня догадаетесь, но я просила бы вас завтра выглядеть как можно менее привлекательной.

— Ну, разумеется…

— Пожалуйста, оденьтесь не чуточку скромнее обычного, а очень, очень скромно. — Итани произнесла это с особым значением. — Госпожа Юкико, конечно, тоже красива, но она такая худенькая, и у неё такой грустный взгляд. Рядом с вами она теряет добрых двадцать процентов своей привлекательности. У вас настолько броская внешность, что на вас и так все обратят внимание. Постарайтесь же хотя бы завтра выглядеть лет на десять, на пятнадцать старше, чтобы госпожа Юкико предстала в наиболее выгодном свете. Иначе одно ваше присутствие может погубить всё дело.

Такого рода просьбы к Сатико обращали не впервые. Ей уже доводилось присутствовать на смотринах Юкико, и она слышала, как люди перешёптывались у неё за спиной: «Старшая такая оживлённая, держится свободно, а младшая застенчива, даже не улыбнётся» — или: «Старшая так хороша собой, что совершенно затмевает младшую». Случалось, что Сатико прямо давали понять: лучше, если на смотрины Юкико будет сопровождать не она, а Цуруко.

Каждый раз, слыша подобные речи, Сатико отвечала, что рассуждать так может лишь человек, не понимающий истинной прелести Юкико. Что ж, быть может, она, Сатико, и кажется рядом с ней оживлённой и современной, но таких женщин сколько угодно вокруг. Другое дело — Юкико. Конечно, неловко расхваливать собственную сестру, но приглядитесь внимательно: в ней есть что-то от старинных красавиц, живших вдали от житейских бурь, какая-то трогательная хрупкость.

Сатико хотелось, чтобы мужем Юкико стал человек, способный оценить её красоту, человек, которому нужна именно такая жена. Но как бы горячо Сатико ни вступалась за сестру, она не могла подавить в себе чувство некоего превосходства. По крайней мере, наедине с Тэйноскэ она позволяла себе не без гордости заметить: «Считают, что в моём обществе Юкико сильно проигрывает».

Иногда и сам Тэйноскэ говорил ей: «Знаешь, тебе лучше остаться дома, я пойду один» — или просил её снять косметику и надеть кимоно попроще. «Нет, — говорил он, — так не годится. Ты должна казаться гораздо более заурядной, иначе акции Юкико опять упадут». В глубине души он радовался, что у него такая красавица жена, и Сатико прекрасно это понимала. И всё-таки в большинстве случаев Сатико сопровождала Юкико на смотрины вместо старшей сестры, да и сама Юкико неизменно просила, чтобы с нею была именно она. Трудность, однако, состояла в том, что в гардеробе Сатико были лишь яркие вещи, и, как ни старалась она казаться неприметной, после очередных смотрин ей нередко говорили, что она «опять выглядела чересчур моложавой».

— Да, да, понимаю, мне всегда так говорят, — ответила она Итани. — Даже если бы вы не упомянули об этом, я непременно оделась бы завтра как можно скромнее.

Кроме Сатико и Итани, никого поблизости не было, и никто не мог их слышать, но занавеска, отделявшая холл от салона, была отдёрнута, и они видели в зеркале сидевшую под сушилкой Юкико. Итани, судя по всему, исходила из того, что, когда сушилка включена, трудно что-либо расслышать, но Сатико видела, что Юкико смотрит на них, вопросительно вскинув брови, и опасалась, что она может понять по губам, о чем они разговаривают.

* * *

В назначенный день, ещё с трёх часов, Юкико начала готовиться к смотринам. Обе сестры находились рядом и помогали ей одеваться. Тэйноскэ ради такого случая вернулся со службы пораньше и нетерпеливо прохаживался из комнаты в комнату.

Хорошо разбираясь в женской одежде и причёсках, он с удовольствием наблюдал за приготовлениями и, зная по опыту, что в таких случаях женщины забывают о времени, снова и снова напоминал им, что нужно поторапливаться.

Вернувшись из школы, Эцуко бросила ранец в гостиной и взбежала по лестнице наверх.

— Юкико сегодня встречается со своим женихом?

Сатико обомлела. Она заметила, как изменилось выражение лица Юкико в зеркале, но спросила как ни в чем не бывало:

— Кто тебе сказал?

— О-Хару. Сегодня утром. Это правда, Юкико?

— Нет, — ответила Сатико. — Сегодня Итани-сан пригласила нас с Юкико поужинать в гостинице «Ориенталь».

— Но ведь папа тоже идёт.

— Папу тоже пригласили. Что тут странного?

— Эттян, ступай, пожалуйста, вниз, — сказала Юкико, не отводя взгляда от зеркала, — и позови сюда О-Хару. А сама можешь не возвращаться.

Эцуко была не из тех детей, что слушаются с первого раза, но на сей раз тотчас же повиновалась, как видно, уловив, в тоне Юкико нечто необычное.

— Хорошо, — отозвалась она и вышла.

А уже через минуту в дверях показалась испуганная О-Хару.

— Изволили звать меня? — Вид у служанки был явно смущённый. Тэйноскэ и Таэко, поняв, что атмосфера накаляется, поспешили ретироваться.

— О-Хару, что ты сказала сегодня Эцуко? — Сатико хорошо помнила, что ничего не говорила прислуге о предстоящей встрече, но всё-таки чувствовала себя виноватой в том, что сохранить тайну не удалось, и поэтому считала своим долгом допросить О-Хару при Юкико. — Ну же, О-Хару…

О-Хару не отвечала, она стояла потупившись, и весь её вид свидетельствовал о том, как глубоко она раскаивается в своём проступке.

— Когда ты сказала об атом Эцуко?

— Сегодня утром…

— Зачем ты это сделала?

Служанка опять не нашлась, что ответить.

О-Хару шёл восемнадцатый год, она служила в доме Сатико с четырнадцати лет и теперь уже числилась старшей горничной. За эти годы она сделалась как бы членом семьи,[18] и с ней обращались как с равной.

По дороге в школу Эцуко приходилось пересекать железнодорожную линию, где нередко бывали несчастные случаи, и поэтому кто-нибудь непременно её провожал. Обычно эта обязанность возлагалась именно на О-Хару.

Мало-помалу Сатико вынудила служанку сознаться, что она рассказала обо всём Эцуко, когда провожала её в школу. О-Хару была на редкость жизнерадостной девушкой, но, когда её бранили, она сразу сникала, и невольно становилось её жаль. Впрочем, со стороны, несчастный вид девушки мог показаться даже смешным.

— Возможно, я допустила оплошность, разговаривая при тебе по телефону. Но раз уж ты слышала мой разговор, то тем более должна была бы понять, что сегодняшняя встреча совсем не смотрины, а обычный ужин, неужели тебе надо объяснять, что есть вещи, о которых говорить не полагается. Тем более ребёнку. Ведь ты не первый день служишь у нас, О-Хару. И должна бы понимать, как следует вести себя в подобном случае.

— Нынешний случай не единственный, — не преминула вставить Юкико. — Ты вообще слишком много говоришь, О-Хару. Рассуждаешь о вещах, которые тебя не касаются. Это скверная привычка…

Всё время, пока сёстры по очереди отчитывали служанку, она стояла перед ними неподвижно, с опущенной головой.

— Ну хорошо, можешь идти.

О-Хару всё ещё продолжала стоять в полном оцепенении. Лишь после того, как позволение идти было повторено несколько раз, она едва слышно пробормотала извинение и удалилась.

— Что за болтушка! Ведь её не раз предупреждали, — сказала Сатико, глядя на расстроенное лицо сестры. — Конечно, мне следовало быть более осторожной. Не так откровенно говорить по телефону. Но мне и в голову не могло прийти, что она расскажет Эцуко.

— Дело не только в этом телефонном разговоре. Я заметила, что вы и прежде разговаривали о сватовстве в присутствии О-Хару.

— Разве такое бывало?

— И не раз. Когда она входит, всё замолкают, но стоит ей оказаться за дверью, как снова начинают говорить громко. Она наверняка всё слышит.

В последние дни Тэйноскэ, Сатико, Юкико, а иногда и Таэко после десяти вечера, когда Эцуко уже спала, не раз собирались в гостиной, чтобы обсудить предстоящую встречу с Сэгоси. О-Хару приносила им прохладительные напитки из столовой. Гостиная отделялась от столовой раздвижными дверями, между которыми оставались зазоры шириною в палец, поэтому в столовой было хорошо слышно всё, о чем говорилось в гостиной. Следовало говорить тише, особенно по вечерам, когда жизнь в доме замирала, но никто не придавал этому должного значения. Юкико, по-видимому, была права. Но почему же она не предупредила их раньше? У Юкико вообще был тихий голос, и никому не могло прийти в голову, что она понижает голос из осторожности. Да, трудно, когда прислуга чрезмерно словоохотлива, но трудно и когда сестра настолько немногословна, невольно подумала Сатико.

Впрочем, упрёк Юкико: «всё снова начинают говорить громко» — скорее всего был адресован Тэйноскэ. Стало быть, в своё время она промолчала только оттого, что попросту не посмела сделать замечание зятю. У Тэйноскэ и правда был громкий голос, его легче всего было расслышать.

— Ты должна была сразу же сказать нам об этом, Юкико.

— Я хотела бы, чтобы впредь мои дела не обсуждались в присутствии посторонних. Не смотрины мне неприятны — тяжело сознавать, что всякий раз они думают: «Ну вот, опять у неё ничего не вышло…»

Голос Юкико дрогнул, и по её лицу, отражавшемуся в зеркале, скользнула слеза.

— Но ведь это не так, Юкико. Не было случая, чтобы ты кому-нибудь не понравилась. Всё, с кем ты до сих пор встречалась, мечтали получить твоё согласие. Дело каждый раз расстраивалось лишь потому, что мы считали жениха недостаточно подходящим для тебя.

— Но они-то так не считают. Каждый раз они думают, что меня опять сочли недостойной, и, даже зная, что это не так, всё равно распускают слухи, поэтому… поэтому…

— Ну, довольно, довольно. Не будем больше об этом говорить. Мы допустили оплошность и впредь её не повторим… Что ты сделала со своим лицом! — Сатико взяла пуховку и направилась было к сестре, но тут же остановилась, опасаясь вызвать новые слёзы.

10

Тэйноскэ, удалившийся во флигель, который служил ему кабинетом, стал уже беспокоиться: начало пятого, а дамы всё ещё не готовы. Вдруг в саду послышался шелест, будто что-то застучало по сухим листьям аралии. Тэйноскэ отодвинул сёдзи[19] — небо, такое ясное с утра, заволоклось тучами, и крупные капли дождя посыпались на крышу, прочерчивая по ней беспорядочные линии.

— Дождь, начался дождь! — крикнул Тэйноскэ, взбегая по лестнице в дом.

— В самом деле, — отозвалась Сатико, посмотрев в окно. — Но он скоро пройдёт. Кое-где в просветах виднеется голубое, небо.

Однако черепичные крыши соседних домов уже совершенно намокли, и стало ясно, что дождь расходится.

— Нужно вызвать такси. Не позднее, чем на четверть шестого. И мне, наверное, придётся одеться по-европейски. Как, по-твоему, синий костюм подойдёт?

В плохую погоду такси в Асии были нарасхват, и, хотя машину заказали по телефону сразу же, как только Тэйноскэ распорядился об этом, ни в четверть шестого, ни ещё пять минут спустя её не было. Между тем дождь хлестал всё сильнее. Во всех гаражах города им отвечали одно и то же: на сегодняшний день, поскольку он считается благоприятным, назначены десятки свадеб, оставшиеся же машины, к сожалению, разобрали, как только начался дождь, пришлось довольствоваться обещанием, что первая же машина, которая вернётся в гараж, будет тотчас выслана им.

Если бы машина пришла в половине шестого, к назначенному времени кое-как можно было ещё успеть, но когда до шести осталось менее получаса, Тэйноскэ всерьёз забеспокоился и решил позвонить в гостиницу. Ему ответили, что всё гости собрались и ждут только их. Без пяти минут шесть, машина пришла. Дождь лил как из ведра, и шофёр, раскрыв зонт, проводил по очереди всех троих к машине. Уже садясь в машину, Сатико почувствовала, как у неё по спине скатилась холодная капля. Она подумала, что в дни смотрин Юкико всегда идёт дождь, так было и в прошлый раз, и в позапрошлый…

* * *

— Мы задержались на целых полчаса, извините великодушно, — произнёс Тэйноскэ, прежде чем поздороваться с Итани, которая встречала их в гардеробной — Сегодня много свадеб, а тут ещё дождь пошёл, мы никак не могли найти такси.

— В самом деле, по пути сюда я видела несколько машин невестами. Да, кстати… — Пока Сатико и Юкико сдавали пальто на вешалку, Итани отозвала Тэйноскэ в сторону. — Сейчас я познакомлю вас с господином Сэгоси… Но прежде мне хотелось бы узнать, удалось ли вам закончить проверку.

— Видите ли, что касается самого господина Сэгоси, то о нём теперь уже всё известно, и мы вполне удовлетворены, узнав, что это очень достойный человек. Сейчас наши родственники в Осаке наводят справки о его близких. — Как я понимаю, тут тоже никаких осложнений не возникнет. Просто они должны получить одно, последнее, сообщение и просят подождать ещё неделю.

— А-а, вот как…

— Вы так много для нас сделали, что даже неловко заговаривать об очередной отсрочке. Но знаете ли, в «главном доме» привыкли делать всё по старинке, без спешки. Что касается меня, то я искренне ценю ваше доброе расположение и надеюсь, что это сватовство завершится к удовольствию обеих сторон. Сам я считаю, что тянуть с замужеством Юкико нельзя, и, если кандидатура жениха не вызывает сомнений, можно обойтись без подробных сведений о его семье. Лишь бы жених и невеста сегодня понравились друг другу. Это самое главное.

Тэйноскэ заранее обсудил с Сатико, что ему следует сказать, если встанет вопрос о затянувшейся проверке, и поэтому его доводы прозвучали вполне убедительно. Последние же его слова были абсолютно искренними.

Церемония знакомства прошла весьма быстро, потому что и так было уже поздно, и собравшиеся поднялись в лифте на второй этаж, где Итани заказала отдельный кабинет. Итани и Игараси заняли места по обоим концам стола. С правой стороны разместились Сэгоси и чета Мураками, а с левой — Юкико, напротив Сэгоси, Сатико и Тэйноскэ. Накануне, во время разговора в парикмахерской, Итани предложила усадить Сэгоси между супругами Мураками, а Юкико — между её сестрой и зятем, но Сатико возразила из опасения, что это будет похоже на официальные смотрины, и та с ней согласилась.

— Не могу отделаться от мысли, что я здесь совершенно случайный гость, — сказал Игараси, приступая к супу: он счёл, что наступил подходящий момент для начала застольной беседы. — Мы с господином Сэгоси земляки, это верно, но, как видите, я гораздо старше его. Следовательно, мы даже не учились вместе, Если нас что и связывает, так, пожалуй, лишь то, что наши семьи жили в одном городе, неподалёку друг от друга. Конечно, для меня большая честь присутствовать здесь, по всё же, мне как-то неловко. По правде говоря, это господин Мураками почти силком принудил меня прийти сюда. Госпожа Итани, как я слышал, славится своим красноречием, и брат явно ей под стать. «Как, вы отказываетесь присутствовать на столь важной для нас встрече — сказал он. — Ваш приход — залог успеха. Одним словом, я понял, что в подобных случаях необходимо присутствие хотя бы одного старика и что никаких отговорок не потерпят даже из уважения к моей лысине. И вот я с вами.

— Ну право же, господин директор, — засмеялся Мураками, — надеемся, вам не так уж неприятно в нашем обществе.

— Не надо называть меня "господин директор". Сегодня вечером я хочу как следует отдохнуть, совершенно забыв о делах.

Сатико вспомнила, это, когда она была девочкой, в их магазине в Сэмбе старшим приказчиком был вот такой же лысый весельчак. После того как самые крупные из старых магазинов Макиока объединились в акционерное общество, «старший приказчик» пересел в кресло «директора». Он сменил, хаори и передник на европейский костюм, а диалект, свойственный жителям Сэмбы, на стандартный токийский, но по складу ума и характера он так и остался прежним приказчиком из лавки. В старые времена в каждом магазине был один или двое таких служащих — вечно кланявшихся, разговорчивых, умевших угождать хозяину и смешить людей. Сатико подумала, что Итани пригласила Игараси нарочно, чтобы развлекать общество.

Сэгоси, с улыбкой следивший за состязанием в красноречии между Игараси и Мураками, показался Тэйноскэ и Сатико в точности таким, каким они представляли его себе по фотографии. Правда, в жизни он выглядел моложе, чем на фото, лет этак на тридцать восемь. Но внешность у него была и в самом деле, как определила Таэко, вполне заурядной. Черты лица — правильные, но без особого обаяния и утончённости. Всё: и его облик, и костюм, и даже галстук — поражало своей обыкновенностью. Глядя на него, трудно было поверить, что он бывал в Париже. И тем не менее Сэгоси производил впечатление человека по-своему приятного, по-видимому, и работник он был хороший, знающий своё дело. Словом, у Тэйноскэ сложилось о нём вполне благоприятное впечатление.

— Долго ли вы пробыли в Париже, господин Сэгоси? — спросил он.

— Ровно два года. Впрочем, это было уже так давно…

— Когда же?

— Лет пятнадцать или шестнадцать назад. Я поехал туда вскоре после окончания академии.

— Стало быть, вас направили туда для службы в главной конторе?

— Нет, в компанию я поступил уже после возвращения на родину, так что моё путешествие во Францию не было связано с какой-либо служебной необходимостью… Видите ли, в то время как раз умер мой отец. Он оставил мне немного денег, и я решил истратить их на путешествие. Если я и преследовал какую-то цель, то, пожалуй, единственную — получше освоить французский язык. К тому же у меня была смутная надежда подыскать там работу. Но в конечном итоге намерения мои не осуществились, так что, можно сказать, это была попросту развлекательная поездка.

— Господин Сэгоси — человек удивительный, — вступил в разговор Мураками. — Большинство людей, попав в Париж, не желает возвращаться домой, а вот господин Сэгоси разочарован Парижем, он там ужасно тосковал.

— Да? Почему же?

— И сам не знаю. Вероятно, ожидал слишком многого.

— Оказавшись в Париже, вы поняли, насколько хороша Япония. Что ж, это вполне естественно. Так вот почему вам нравятся истинно японские красавицы? — шутливым тоном спросил Игараси, бросив, быстрый взгляд в сторону Юкико, которая сидела потупясь.

— По-видимому, служба в компании помогла вам осуществить своё желание — получше освоить французский язык? — продолжал Тэйноскэ.

— Боюсь, что нет. Хотя компания и французская, служат в ней в основном японцы. Только среди управляющих двое или трое французов.

— Стало быть, у вас почти нет возможности практиковаться в языке?

— Только в тех случаях, когда приходят суда из Франции. Ну и, конечно же, я веду деловую переписку.

— Кстати, госпожа Юкико изучает французский язык, — вставила Итани.

— Просто сестра берёт уроки, и я вместе с нею…

— А кто вас учит? Японец или француз?

— Француженка…

— …которая замужем за японцем, — добавила Сатико. Бывая в обществе, Юкико всегда терялась, тем более, когда приходилось говорить на непривычном ей токийском диалекте.[20] Ей трудно было довести фразу до конца, и тогда на помощь приходила Сатико. Сатико и сама подчас затруднялась найти нужное слово, но она умела сделать так, чтобы её осакский говор не резал слух, и могла с лёгкостью и достаточно ловко поддержать любой разговор.

— А говорит ли эта француженка по-японски? — спросил Сэгоси, обращаясь к Юкико.

— Сначала не знала ни слова, но постепенно выучилась и теперь изъясняется настолько свободно…

— …что это даже идёт нам во вред, — снова подхватила Сатико. — Мы условились во время занятий говорить только по-французски, но не получается, то и дело незаметно соскальзываем на японский.

— Мне доводилось слышать, как они занимаются в соседней комнате, — заметил Тэйноскэ. — Всё трое говорили исключительно по-японски.

— Неправда, — возразила Сатико, невольно переходя на осакский диалект.

— Мы всё время говорим по-французски, ты, должно быть, просто не расслышал.

— Вот это верно. Время от времени до меня доносился какой-то прерывистый шепоток, должно быть, именно тогда вы и изъяснялись по-французски. Этак язык не освоить. Почему-то, когда за изучение языка берутся дамы, всегда так выходит.

— Это очень любезно с твоей стороны. Но ведь я занимаюсь с ней не только языком. Даже говоря по-японски, она обучает меня всяким полезным вещам — секретам французской кухни, приготовлению пирожных, вязанию. Помнишь, как понравилось тебе на днях блюдо из каракатиц? Ты сказал, чтобы я непременно взяла у неё ещё какие-нибудь рецепты.

Шутливая перепалка между супругами всех позабавила. Г-жа Мураками, однако, всерьёз заинтересовалась каракатицами, и Сатико пришлось посвятить её в тайну приготовления этого французского блюда: каракатиц следует потушить с помидорами, а затем добавить для вкуса немного чеснока.

11

Сатико отметила про себя, что Сэгоси — ценитель вина: всякий раз, как ему наливали, он охотно опустошал свой бокал. Мураками, напротив, ничего не пил, а Игараси, уже красный до кончиков ушей, отмахивался от официанта, когда тот подносил бутылку к его бокалу: «Нет, нет, с меня довольно». Лишь Сэгоси и Тэйноскэ оказались под стать друг другу: ни в лицах их, ни в манере держаться нельзя было уловить ни малейшего признака опьянения.

Впрочем, Сатико уже слышала от Итани, что Сэгоси хоть и не имеет привычки выпивать каждый вечер, но отнюдь не противник спиртного и при случае может выпить достаточно много. Сатико была далека от того, чтобы осуждать его за это.

Сатико с сёстрами нередко случалось в последние годы жизни отца прислуживать за столом и даже составлять ему компанию, когда он за ужином пил вино, поэтому всё они, начиная с Цуруко, не отказывались при необходимости осушить чарку-другую. Тацуо и Тэйноскэ тоже были не прочь выпить за едой, и оттого всё они не видели особого достоинства в полном отказе от спиртного. Никто из них, разумеется, не одобрял запойного пьянства, но всё же, коль скоро речь шла о муже для Юкико, им хотелось, чтобы он умел ценить хорошие вина.

Сама Юкико такого пожелания никогда не высказывала, но Сатико казалось, что тут они придерживаются одного мнения. Юкико не из тех, кто станет изливать душу перед кем бы то ни было, и, если её будущий муж окажется убеждённым трезвенником, она окончательно замкнётся в себе. А жизнь с унылой, подавленной Юкико вряд ли покажется мужу приятной. Одним словом, стоило Сатико хоть на минуту вообразить, что её сестра выйдет замуж за абсолютного трезвенника, как её охватывала тоска и жалость.

— Выпей немного, — шепнула Сатико сестре, показывая глазами на стоящий перед нею бокал с белым вином. Ей хотелось вывесит сестру из молчаливой задумчивости. Как бы поощряя Юкико, она несколько раз пригубила из своего бокала.

— Налейте ей ещё вина, пожалуйста, — негромко сказала Сатико официанту.

Юкико тоже отметила, что Сэгоси держится молодцом, хотя выпил немало. Желая выглядеть более оживлённой, она незаметно сделала несколько глотков, из своего бокала, но вино не вызывало ощущения приятной лёгкости, от него лишь кружилась голова, а ногам было по-прежнему холодно и неуютно в промокших под дождём таби.

Сэгоси сделал вид, будто не заметил, как Юкико отпила из своего бокала.

— Юкико-сан, вы любите белое вино? — спросил он. Юкико молча улыбнулась и потупилась.

— Да, одну или две рюмочки… — отозвалась за неё Сатико. — Кстати, Сэгоси-сан, я вижу, вы совершенно не пьянеете. Сколько же вы можете выпить?

— Гм, наверное, мерок семь или восемь.

— Скажите-ка, а не обнаруживаются ли у вас при этом какие-нибудь скрытые таланты? — спросил Игараси.

— Боюсь, никакими талантами я не наделён. Просто становлюсь более разговорчивым, чем обычно.

— А госпожа Юкико?

— Госпожа Юкико играет на пианино, — ответила Итани. — В семье Макиока всё любят западную музыку.

— Не только западную, — уточнила Сатико. — В детстве нас обучали игре на кото,[21] и в последнее время я всё чаще подумываю, не взяться ли мне опять за этот инструмент. Недавно наша младшая сестра начала брать уроки танцев в стиле «Ямамура»,[22] и мне довольно часто приходится слышать игру на кото.

— Вот как, Кой-сан обучается японским танцам?

— Да, при всей её кажущейся приверженности ко всему европейскому в ней начинают просыпаться склонности, обнаружившиеся ещё в детские годы. К тому же она вообще от природы способная. За что ни возьмётся — всё у неё получается. Впрочем, по-видимому, сказываются давние навыки.

— Я не разбираюсь в тонкостях этого дела, — заметил Игараси, — но танцы в стиле «Ямамура», по-моему, действительно прекрасны. Не годится слепо подражать всему, что модно в Токио. Мы должны заботиться о развитии нашего, осакского, искусства.

— Кстати, кстати, — подхватил Мураками, — господин директор… простите… Игараси-сан прекрасно поёт в стиле «Утадзава».[23] Он долгие годы занимался этим искусством.

— Да, но тут есть одна загвоздка, — включился в разговор Тэйноскэ, — состоит она в том — разумеется, я не имею в виду таких мастеров, как господин Игараси, — что поначалу испытываешь неодолимое желание, чтобы кто-нибудь тебя послушал, и ноги сами несут тебя к гейшам, не так ли?

— Да, да, вы совершенно правы. Вся японская музыка, так сказать, не для домашнего потребления… Конечно, я — дело другое. Я приобщился к пению отнюдь не из честолюбивого желания покорять женские сердца. В отношении женщин я твёрд, как сталь. Правда, Мураками-кун?

— Конечно. Не случайно же вы директор железорудной компании.

Игараси засмеялся.

— Да, кстати, у меня есть один вопрос к дамам. Вы всё носите в сумочках пудреницы… Что в них? Обычная пудра?

— Да, обычная пудра, — ответила Итани. — А почему вы спрашиваете?

— Дело вот в чем. Примерно неделю назад еду я в поезде. Напротив меня сидит нарядно одетая дама. Она достаёт из сумочки пудреницу и пудрит нос — шлёп-шлёп. И сразу же я начинаю безудержно чихать. Неужели от пудры?

— Боюсь, что у вас попросту что-то случилось с носом, — засмеялась Итани. — Наверное, пудра тут вовсе ни при чем.

— Я так и подумал бы, случись это только раз. Но нечто подобное бывало со мной и прежде.

— Вы правы, — сказала Сатико. — Несколько раз я наблюдала такую же картину, когда сама пудрилась в вагоне. Причём, как я заметила, чем изысканнее запах у пудры, тем сильнее от неё чихают.

— Должно быть, так оно и есть. Сейчас я припоминаю, что те особы, из-за которых я чихал прежде, вообще не были похожи на замужних женщин.

— В любом случае они должны были извиниться перед вами.

— Подумать только, никогда прежде я ни о чем подобном не слышала, — сказала супруга Мураками. — Непременно выберу себе какую-нибудь пудру подороже.

— А мне, признаться, не до шуток. Что, если это войдёт в моду! Я бы, например, просто запретил дамам пудриться в поездах. Хорошо ещё, когда к тебе относятся с пониманием, как это только что продемонстрировала госпожа Макиока, а ведь та дама, видя, как я чихаю, даже бровью не повела. Возмутительно!

— Раз уж речь зашла о поездах, — сказала Сатико, — моя младшая сестра призналась, что всякий раз, когда она в поезде видит, как у какого-нибудь пассажира из лацкана пиджака, торчит конский волос, ей хочется его вытащить.

Замечание Сатико было встречено всеобщим смехом.

— Когда я была маленькая, — отозвалась Итани, — стоило мне заметить дырочку на стёганой одежде или ватном одеяле, как я начинала выдёргивать вату. Не могла удержаться, и всё.

— Похоже, этот странный инстинкт вообще присущ человеческой природе, — заметил Игараси. — Некоторых, когда они навеселе, так и подмывает позвонить в чужую дверь. Или же, например, стоишь на платформе и ждёшь поезда, И тут как назло замечаешь какую-нибудь кнопку, а над ней — табличка с надписью: «Трогать воспрещается». Не знаю, как кому, а мне до ужаса хочется на неё нажать. Приходится делать над собой усилие, чтобы не поддаться соблазну.

— Ох, сегодня я посмеялась от души, — с довольным видом вздохнула Итани. Как видно, желание поговорить не иссякло в ней даже после того, как подали фрукты. — Госпожа Макиока, — обратилась она к Сатико, — это, правда, не относится к только что затронутой теме, но я хочу спросить: не приходилось ли вам замечать, что нынешние молодые дамы — конечно, вы и сами ещё молоды, но я имею в виду тех, которым едва за двадцать и они только недавно вышли замуж, — так вот, современные молодые дамы сплошь да рядом такие разумные — и хозяйство, и воспитание детей поставлено у них на научную основу, Право же, глядя на них, чувствуешь, как стремительно меняются времена.

— Да, вы совершенно правы. Теперь в гимназиях учат совсем иначе, чем в наше время, рядом с такой молодой особой я ощущаю себя изрядно устаревшей.

— У меня, знаете ли, есть племянница. Ещё девочкой она приехала сюда из провинции, и меня просили присматривать за ней, пока она не окончит гимназию в Кобэ. Недавно она вышла замуж и живёт в местечке Короэн. Муж служит в какой-то фирме в Осаке и получает девяносто иен в месяц, вместе с наградными и теми тридцатью иенами, что присылают им родные на уплату за дом, у них выходит на круг около ста пятидесяти или ста шестидесяти иен. Однажды я поехала посмотреть, как они управляются с хозяйством. Оказывается, каждый месяц, когда муж приносит домой свои девяносто иен, они распределяют их по конвертам с соответствующими надписями: «Газ», «Электричество», «Одежда», «Мелкие расходы» и так далее — и таким образом планируют всё расходы наследующий месяц. Как вы сами понимаете, на эти деньги не особенно разгуляешься, и тем не менее племянница ухитрилась угостить меня превосходным ужином. Да и дом у них обставлен не так уж бедно, всё тщательно продумано. Правда, племянница моя — особа в высшей степени деловая. Как-то мы поехали с ней вместе в Осаку, и я дала ей кошелёк, чтобы она купила мне билет. И что же? Она купила целую книжку отрывных билетов, выдала мне один, а остальные оставила у себя. «Ну и ну, — подумала я про себя, — а я-то беспокоилась за неё, старалась её опекать!»

— По нынешним временам дети нередко оказываются куда смышлёнее родителей, — заметила Сатико. — Неподалёку от меня живёт молодая женщина. У неё есть ребёнок — годовалая девочка. Однажды я пошла к ней по какому-то делу, и она уговорила меня зайти. Если бы вы только видели, какой образцовый порядок у неё в доме, а ведь прислуги они не держат. Кстати, я заметила, что нынешние молодые женщины предпочитают даже дома одеваться по-европейски и обставляют жилище на европейский лад, или я ошибаюсь? Во всяком случае, эта моя знакомая всегда одевается по-европейски. Прямо в комнате у неё стояла коляска, в которую она ловко усадила ребёнка, чтобы он из неё не выпал. Стоило мне подойти к девочке, как она, извинившись, попросила меня последить за ней минутку и вышла. Вскоре она вернулась с чаем для меня, а потом принесла еду для дочки — тёплое молоко с размоченными в нём кусочками хлеба. «Пожалуйста, выпейте чаю», — сказала она и села, но тотчас же взглянула на часы и объявила, что сейчас по радио начнётся концерт Шопена. «Не угодно ли вам послушать?» Она включила приёмник и, слушая музыку, стала кормить ребёнка. Вот так, не теряя ни минуты впустую, она сумела одновременно сделать три дела: принять гостью, послушать хорошую музыку и накормить ребёнка. Я подумала, что она поступает весьма разумно.

— А как они нынче воспитывают детей!

— Вот-вот, мы как раз говорили об этом с моей молодой знакомой. Время от времени к ней приходит её матушка, чтобы повидаться с внучкой. Само по себе это, конечно, похвально. Но беда в том, что стоит моей знакомой отучить девочку от рук, как появляется бабушка и уже с рук её не спускает, так что после её визита всё приходится начинать сызнова.

— Не удивительно, что дети стали иными, чем прежде. Мне кажется, они теперь и не плачут. Если ребёнок научился ходить, мать не бросается поднимать его всякий раз, как он упадёт на прогулке. Она идёт себе дальше, как будто ничего не случилось, а малыш без звука встаёт на ножки и ковыляет вдогонку…

* * *

После ужина всё спустились в холл на первом этаже Итани сказала Сатико и Тэйноскэ, что, если Юкико не возражает, Сэгоси хотел бы побеседовать с нею наедине минут пятнадцать-двадцать. Юкико согласилась, и они с Сэгоси сели в кресла чуть поодаль от остальной компании, которая тем временем продолжала ни к чему не обязывающую беседу.

— О чем говорил с тобой господин Сэгоси? — полюбопытствовала Сатико, когда они ехали домой в такси.

— Так, о всякой всячине, — уклончиво ответила Юкико. — Ни о чем определённом речи не было.

— Значит, это было нечто вроде психологического теста?

Юкико не ответила. Дождь утих и едва моросил, совсем как в непогожую весеннюю пору. Только теперь выпитое вино стало оказывать на Юкико своё действие, и она почувствовала, как у неё пылают щёки. Машина мчалась уже по шоссе, и в глазах у Юкико рябило от бесчисленных огней фар, отражавшихся на мокрой мостовой.

12

На следующий день вечером, вернувшись домой, Тэйноскэ сказал Сатико:

— Сегодня у меня была Итани-сан.

— Как? Она приезжала к тебе на службу?

— Да. Она. сказала, что ей, конечно, следовало повидаться с тобой у нас дома, но она приехала в Осаку по делам и решила заодно зайти ко мне, поскольку, как она выразилась, со мной легче договориться.

— О чем же шла речь?

— В целом вести хорошие, правда… Знаешь, нам лучше поговорить в другом месте… — Тэйноскэ позвал Сатико в кабинет и пересказал ей свой разговор с Итани.

Прошлым вечером, после того как Макиока уехали, остальные задержались и разговаривали ещё около получаса. Юкико произвела на Сэгоси очень хорошее впечатление, её внешность и манеры кажутся ему безусловно привлекательными, но хрупкость Юкико внушает ему некоторые опасения: не страдает ли она каким-нибудь недугом? Кстати, и Мураками в своё время, просматривая гимназические журналы, отметил, что Юкико довольно часто пропускала занятия, и у него возникло подозрение, что эти пропуски могли объясняться нездоровьем. Тэйноскэ ответил, что тут ему трудно сказать что-либо определённое, поскольку в ту пору он ещё не был знаком с Юкико, и что им следует обратиться к Сатико или к ней самой, однако он может с полной уверенностью сказать, что за всё годы, что он знает Юкико, она ни разу серьёзно не болела. Юкико, при её хрупкости и худощавости, и в самом деле никак не назовёшь крепко сложенной, но он, Тэйноскэ, готов поручиться, что она подвержена простудам в гораздо меньшей степени, чем остальные сёстры, да и физические нагрузки переносит лучше кого-либо из них, кроме разве что старшей, Цуруко. Разумеется, они вправе предположить, что худоба Юкико служит признаком больших лёгких, подобного рода опасения им приходилось слышать и прежде. Чтобы развеять возникшие сомнения, Тэйноскэ обещал безотлагательно поговорить с женой и Юкико, а также получить согласно «главного дома» на врачебное освидетельствование Юкико, включая и рентгеновское обследование.

Итани сказала, что такие хлопоты излишни — ручательства Тэйноскэ вполне достаточно. Тэйноскэ, однако же, возразил, что в таких делах нужна полная ясность. Хотя он и дал соответствующие заверения, но, поскольку формального медицинского заключения они никогда не запрашивали, сейчас для этого как раз подходящий случай. Это разумно со всех точек зрения — для их собственного спокойствия и для спокойствия «главного дома», да и господину Сэгоси будет приятно убедиться, что на лёгких Юкико нет ни единого пятнышка. Таковы были доводы Тэйноскэ.

Затем он сказал жене, что, даже если, паче чаяния, брак с Сэгоси по какой-либо причине не состоится, рентгеновское обследование не будет пустой тратой времени, оно может пригодиться на тот случай, если такое же подозрение возникнет в будущем. Поскольку в «главном доме» вряд ли станут возражать — в этом Тэйноскэ был совершенно уверен, — он предложил Сатико завтра же отправиться с Юкико в клинику при Осакском университете.

— Но почему Юкико так часто пропускала занятия в гимназии? Что, она была болезненным ребёнком?

— Нет, в те годы в гимназиях к пропускам относились не так строго, как теперь, и отец частенько вместо занятий водил нас в театр. Если бы ты навёл справки обо мне, выяснилось бы, что я пропускала занятия ещё чаще, чем Юкико.

— Как ты думаешь, согласится Юкико пройти обследование?

— Но зачем для этого ездить в Осаку? Разве нельзя обратиться к доктору Кусиде?

— А это её пятно? — Тэйноскэ коснулся своего левого века. — О нём у нас тоже шла речь. Итани сказала, что сама она ничего не заметила, по мужчины бывают очень наблюдательны. Как выяснилось, вчера после нашего отъезда кто-то из мужчин сказал, будто разглядел у Юкико над левым глазом едва приметное пятнышко. «И я тоже», — присоединился к нему другой. А кто-то третий возразил: дескать, никакого пятна нет, всё дело в неудачном освещении. Мнения разделились, и Итани хочет знать, есть ли пятно на самом деле или нет.

— Вчера пятно как раз чуточку проступило, и я подумала: вот некстати. Так, значит, на этот раз оно привлекло к себе внимание…

— Но Итани не особенно беспокоится по этому поводу.

Не так давно над левым глазом у Юкико, точнее говоря, на веке, чуть ниже брови, проступило небольшое пятнышко, которое то появлялось, подобно тени, то исчезало. Тэйноскэ впервые обратил на него внимание месяца три, ну от силы полгода назад. Тогда же он потихоньку спросил Сатико, давно ли у Юкико появилось это пятно, но и Сатико заметила его совсем недавно, прежде его не было. Временами пятно становилось едва различимым, так что, даже нарочно приглядываясь, его было трудно разглядеть, а то и вовсе исчезало. А потом вдруг снова отчётливо проступало и держалось целую неделю.

Со временем Сатико установила определённую зависимость между появлением у Юкико пятна и наступлением месячных. Более всего её волновала мысль: что думает по этому поводу сама Юкико? Несомненно, она обнаружила пятно раньше всех, не скажется ли это неблагоприятным образом на её душевном состоянии?

До сих пор Юкико не видела в своих неудачах с замужеством ничего трагического, непоправимого, наверное, потому, что в глубине души была уверена в собственной привлекательности. Но что будет теперь, когда в её внешности обнаружился этот неожиданный изъян? Не решаясь прямо расспрашивать сестру, Сатико лишь исподволь следила за её настроением, но никаких перемен не заметила. Юкико либо не обращала внимания на пятно, либо не придавала ему значения.

Однажды Таэко принесла какой-то старый женский журнал. «Ты читала это?» — спросила она у Сатико. В журнале, в колонке полезных советов, было помещено письмо некой двадцатидевятилетней незамужней женщины, которая заметила у себя на лице такое же пятно: оно то бледнело, то исчезало совсем, то проступало особенно ярко. В комментарии врача говорилось, что подобное явление нередко встречается у женщин, которые долго не выходят замуж, и не должно внушать особой тревоги. Как правило, пятно исчезает после замужества, но в любом случае от него можно избавиться с помощью небольших доз гормональных препаратов.

Эту заметку Сатико прочла с облегчением. По правде говоря, когда-то она сама пережила нечто подобное. Несколько лет назад, уже после замужества, у неё появились тёмные пятна вокруг рта, какие бывают у ребятишек, перемазавшихся сладкой бобовой пастой. Врач сказал, что это результат злоупотребления аспирином и пройдёт само по себе. Примерно через год пятна и в самом деле бесследно исчезли. Сатико предположила, что они с сестрой попросту предрасположены к появлению таких вот пятен. К тому же, убедившись на собственном опыте, что пятна довольно скоро исчезают — а у неё они были куда заметнее, чем у Юкико, — она не так уж сильно тревожилась по этому поводу. И вот теперь, прочитав заметку в журнале, она совершенно успокоилась.

Таэко принесла этот журнал, чтобы показать его Юкико. Полагая, что в глубине души сестра не может не испытывать тревоги, Таэко хотела, чтобы, прочитав статью, она перестала волноваться. Как только Юкико выйдет замуж, пятно исчезнет, но, быть может, разумнее принять меры уже сейчас и начать лечение. Разумеется, уговорить Юкико не так просто, но если выбрать подходящий момент…

До сих пор Сатико ни с кем не делилась своим беспокойством по поводу пятна. Таэко сама завела разговор на эту тему. Стало быть, она тоже тревожилась. И, как догадывалась Сатико, не только из любви к сестре, — ведь чем позже решится судьба Юкико, тем дольше им с Окубатой придётся ждать с собственной свадьбой. Но кто из сестёр должен показать журнал Юкико? Они пришли к выводу, что Таэко удобнее это сделать. Если разговор начнёт Сатико, в этом будет неизбежная нарочитость и Юкико, естественно, заподозрит, что всё это широко обсуждалось при участии Тэйноскэ. Таэко же сможет поговорить с Юкико запросто, как бы невзначай. И вот в один из дней, когда пятно было особенно заметно, Таэко будто бы случайно зашла в комнату, где Юкико сидела перед зеркалом.

— Юкико, — тихонько окликнула она сестру, — ты не должна беспокоиться из-за этого пятнышка.

— Я знаю, — чуть слышно промолвила Юкико. Стараясь не встречаться с ней взглядом, Таэко продолжала:

— Об этом была статья в женском журнале. Ты читала? А то я могу тебе показать.

— Кажется, я читала.

— Правда? Там говорится, что эти потемнения на коже либо сами проходят после замужества, либо их лечат уколами.

— Да.

— Так ты знаешь об этом, Юкико?

— Да.

По односложным ответам Юкико чувствовалось, что обсуждать эту тему ей не очень приятно. И всё же она отвечала утвердительно. Возможно, ей попросту было неловко признаться, что она уже прочла эту статью. Таэко, с робостью приступившая к разговору, теперь почувствовала себя более уверенно.

— Тогда почему бы тебе не попробовать уколы?

К этому совету Юкико отнеслась без всякого энтузиазма. Зная сестру, Таэко понимала, что её не так-то просто уговорить пойти на приём к незнакомому дерматологу. Кроме того, судя по всему, пятно внушало ей куда меньше беспокойства, чем её близким.

Спустя несколько дней после этого разговора Эцуко вдруг удивлённо уставилась Юкико в лицо и громко спросила: «Что это у тебя над глазом?» Сатико и горничная, случайно оказавшиеся в комнате, сразу затихли. Она набормотала в ответ что-то невнятное, по ни один мускул не дрогнул на её лице.

С дни, когда пятно делалось особенно заметным, Сатико, да и Таэко, старались меньше показываться с сестрой на людях, ведь она была своего рода товаром, изъяны которого следовало тщательно скрывать, и не только во время смотрин, когда она, принарядившись, выходила из дома. Они считали, что для Юкико было бы разумным вообще не выходить из дома в течение недели, покуда пятно не побледнеет, или хотя бы попытаться скрыть его с помощью косметики. Но Юкико ничуть не заботили подобные соображения.

Сёстры находили, что Юкико очень к лицу яркая косметика. Однако в дни, когда пятно проступало особенно явственно, толстый слой белил оказывал противоположный эффект: при определённом освещении пятно приобретало свинцово-серый оттенок и отчётливо выделялось на белоснежной коже. В такие дни белила следовало, по-видимому, наносить тонким слоем, но зато погуще румяниться, однако Юкико не признавала румян. К пристрастие к белилам служило одной из причин, по чему люди подозревали, будто у неё неблагополучно лёгкими; Таэко, напротив, всегда пользовалась румянами, порой даже без пудры. Юкико теперь не изменяла своей привычке и перед выходом из дома наносила на лицо толстый слой белил. Иногда, на беду ей, встречался кто-нибудь из знакомых. Как-то она ехала с Таэко в поезде, и та, того пятно снова потемнело, протянула сестре румяна. — «Тебе стоит чуточку подкраситься». Но даже это столь явное внимание, казалось, не особенно задело Юкико.

13

— Ну и что же ты ей сказал? — спросила Сатико мужа.

— Сказал откровенно всё как есть — что пятно — но всегда так заметно, что ничего серьёзного в нём нет — и это знаю из статьи, напечатанной в таком-то журнал и в других журналах мне доводилось об этом читать. Раз уж мы решили сделать рентгеновский снимок, я считаю, что стоило бы заодно показать Юкико дерматологу в той же университетской клинике и уточнить, действительно ли дело обстоит так, как написано в журнале. Я сказал Итани, что по крайней мере это мы сделать обязаны, и обещал поговорить с тобой и с Юкико.

Большую часть времени Юкико проводила в Асии, и, естественно, в «главном доме» о её беде не знали. Тэйноскэ винил себя только за то, что до сих пор ничего не предпринял. Впрочем, пятно появилось сравнительно недавно и во время предыдущих смотрин никто о нём не упоминал. К тому же Тэйноскэ помнил, как просто избавилась от такого же изъяна жена, и поэтому не придавал ему особого значения. Известную оплошность допустила и Сатико. Она должна была рассчитать, когда появится злополучное пятно, и не назначать смотрины именно на это время, но настойчивость Итани сбила её с толку. Впрочем, Сатико легкомысленно надеялась, что, даже если пятно к тому времени полностью не исчезнет, оно вряд ли привлечёт к себе внимание.

Утром, когда Тэйноскэ ушёл на службу, Сатико осторожно спросила сестру, какое впечатление произвела на неё встреча с Сэгоси. Юкико уклонилась от прямого ответа, сказав, что поступит так, как решат её зятья и старшие сёстры. Подумав, что разговор о рентгеновском обследовании и консультации у дерматолога может больно задеть Юкико, Сатико решила отложить его до вечера, когда они смогут поговорить наедине. Как ни странно, Юкико сразу же согласилась поехать в клинику, только попросила, чтобы её сопровождала Сатико.

Между тем пятно над глазом у Юкико с каждым днём становилось всё менее заметным, и Сатико подумала было отложить поездку к врачу до следующего раза, когда оно появится снова, но уловка Итани явно удалась: Тэйноскэ настаивал на том, чтобы они как можно скорее отправились в клинику.

На следующий же день Сатико съездила к старшей сестре, чтобы рассказать о смотринах, поторопить с наведением справок о Сэгоси и заодно поставить её в известность о предстоящем обследовании Юкико. А ещё через день они с Юкико поехали в Осаку, сказав прислуге, будто им нужно сделать кое-какие покупки.

Результаты обследования у терапевта и дерматолога оказались в точности такими, как они ожидали. Рентгеновский снимок был проявлен в их присутствии и не показал никакого затемнения в лёгких. Через несколько дней они узнали и результат анализа крови: РОЭ — 13, всё прочие показатели — в норме. Что до дерматолога, то, закончив осмотр, он отозвал Сатико в сторонку и без всяких околичностей заявил, что следует как можно скорее выдать Юкико замуж. Да, но я слышала, что в таких случаях помогают уколы, попыталась возразить Сатико. Верно, согласился доктор, инъекции помогают, но у вашей сестры пятно не настолько заметно, чтобы в них была необходимость. Замужество будет для неё самым лучшим лекарством. Итак, написанное в журнале соответствовало действительности.

* * *

— Может быть, ты и расскажешь Итани о результатах обследования? — спросил жену Тэйноскэ.

Хотя Сатико не составляло труда сделать это, она выразила пожелание, чтобы с Итани поговорил муж, — ведь со всеми вопросами относительно здоровья Юкико она обращалась именно к нему. Не то чтобы Сатико была обижена тем, что её обошли, просто вступать в переговоры с Итани после всей этой напрасной суетни с обследованием ей было неприятно. Ну что ж, сказал Тэйноскэ, в таком случае он сам поговорит с Итани, тем более что сумеет сделать это в той самой деловой манере, которая должна ей импонировать.

На следующий день Тэйноскэ позвонил Итани со службы и, рассказав в общих чертах о результатах обследования в клинике, срочным заказным письмом отправил ей рентгеновский снимок и медицинское заключение. Спустя день, около четырёх часов вечера, последовал ответный звонок Итани: она просила разрешения посетить его через час.

В пять часов, минута в минуту, Итани стояла у него в кабинете. Поблагодарив Тэйноскэ за то, что он с такой готовностью пошёл навстречу их просьбе, она сообщила, что господин Сэгоси, которому она в тот же день передала всё бумаги, чрезвычайно признателен за столь подробное медицинское заключение и в особенности за хлопоты, связанные с рентгеновским обследованием. Теперь он совершенно спокоен, но очень сокрушается, что доставил всем так много беспокойства своей неуместной просьбой… Покончив таким образом с любезностями, Итани перешла к главной цели своего визита.

Дело в том, сказала она, что господин Сэгоси желал бы ещё раз встретиться с госпожой Юкико и побеседовать с ней более обстоятельно. Можно ли рассчитывать на её согласие уделить ему, скажем, час своего времени? Хотя господин Сэгоси — человек солидный, в летах, продолжала Итани, ему свойственна некоторая робость — быть может, оттого, что всю жизнь он прожил холостяком. В прошлый раз он так волновался, что совершенно запамятовал, о чем говорил с госпожой Юкико. Да и госпожа Юкико была очень застенчива. О, разумеется, в её застенчивости нет ничего предосудительного, ведь это их первое знакомство. Но господин Сэгоси полагает, что теперь они смогут поговорить более откровенно. Если госпожа Юкико согласится, Итани считает разумным назначить встречу не в гостинице или ресторане, а в её скромном жилище в Окамото. Так будет лучше, не правда ли? Что же касается времени, то господину Сэгоси удобнее всего было бы следующее воскресенье.

— Как ты думаешь, Юкико согласится? — спросил Тэйноскэ жену.

— Меня больше беспокоит, даст ли своё согласие «главный дом». Ничего ещё не решено, и они могут сказать, что не нужно торопить события.

— Мне кажется, Сэгоси затеял всё это для того, чтобы получше разглядеть пятно.

— Определённо.

— Тогда стоит согласиться! Как раз сейчас пятно исчезло, пусть он сам убедится в этом, нам это только выгодно.

— Верно. Если же мы откажемся от встречи, он подумает, что у нас есть основания прятать Юкико.

На следующий день Сатико решила обсудить этот вопрос со старшей сестрой. Опасаясь, что разговор из дома может быть опять услышан прислугой, она позвонила ей из ближайшего телефона-автомата.

Как Сатико и предполагала, Цуруко выразила недоумение: разве так уж необходимо учащать встречи? Сатико пришлось пять раз опустить монетку, прежде чем сестра вняла её доводам. Возможно, Сатико и права, согласилась она наконец, но самой ей трудно решить, можно ли в нынешних обстоятельствах дать разрешение на эту встречу. Она пообещала посоветоваться с мужем и сообщить о своём решении на следующий день.

Утром Сатико снова поспешила к телефону, чтобы опередить сестру, которая могла позвонить ей домой.

Тацуо не возражает, сказала Цуруко, но при условии, что будут тщательно соблюдены всё приличия. Заручившись, таким образом, согласием «главного дома», Сатико обратилась к Юкико — та без липших слов выразила готовность встретиться с Сэгоси.

В назначенный день Сатико и Юкико, захватив букет цветов для Итани, отправились в Окамото. Итани пригласила всех к столу, и они вчетвером побеседовали за чашкой чая. Потом Сэгоси и Юкико проводили на второй этаж, а Сатико осталась с Итани внизу. Прошёл условленный час, и только спустя ещё минут сорок Юкико и Сэгоси спустились вниз. Сатико с сестрой откланялись первыми и направились в гостиницу «Ориенталь», чтобы всё спокойно обсудить: Сатико прикинула, что дома их разговору помешает свободная от классов Эцуко.

— Сегодня господин Сэгоси был весьма разговорчив, — сказала Юкико, как только они с Сатико уселись за столик. Да и сама она, как выяснилось, держалась вполне непринуждённо. Прежде всего Сэгоси спросил её об отношениях между сёстрами. Почему Юкико и Таэко большей частью живут в Асии, а не в семье старшей сестры? Соответствует ли действительности то, что в своё время было напечатано о Таэко в газете? Как сложилась её жизнь после этого? Сэгоси расспрашивал её довольно дотошно, и она — конечно, в пределах разумного — постаралась удовлетворить его любопытство, не сказав при этом ничего такого, что могло бы представить Тацуо в неблагоприятном свете. Выслушав её, Сэгоси вдруг спохватился и сказал, что выйдет несправедливо, если вопросы будет задавать он один. Быть может, Юкико хочет спросить его о чем-либо? Юкико, однако, не нашлась, о чем спрашивать, и тогда Сэгоси принялся рассказывать ей о себе. Ему куда больше импонируют женщины, как он выразился, «классического типа», нежели «современные», вот почему он до сих пор не женат. Он был бы счастлив, если бы Юкико стала его женой, хотя и понимает, что недостоин её, — слова «разница в общественном положении» были повторены им чуть ли не трижды в ходе разговора. Никаких прочных сердечных привязанностей в прошлом у него не было, и всё же он должен сделать Юкико одно признание. В бытность свою в Париже он был помолвлен с француженкой — она служила продавщицей в универмаге. Не вдаваясь в подробности, он сказал, что в конце концов они расстались. После этого его и одолела ностальгия, он сделался приверженцем всего сугубо японского. По словам Сэгоси, об этом его увлечении знает только Фусадзиро, с которым они давние друзья, никому другому он до сих пор ничего не рассказывал. Он просит Юкико поверить ему в том, что его отношения с этой женщиной не выходили за рамки чисто платонических.

Таким в общих чертах был рассказ Юкико. Сатико ни стоило большого труда понять, насколько серьёзны намерения Сэгоси, раз он отважился на подобную откровенность.

На следующий же день Итани позвонила Тэйноскэ и от имени Сэгоси поблагодарила его за любезно предоставленную возможность встретиться с Юкико. Теперь, сказала она, у господина Сэгоси не осталось ни малейших сомнений. Как он вчера убедился, его опасения по поводу пятна на лице у Юкико были совершенно напрасными. Одним словом, ему остаётся лишь ждать решения своей участи. Кстати, полюбопытствовала Итани, в «главном доме» уже навели всё необходимые справки?

Тэйноскэ понимал, что Итани вправе выказывать нетерпение. Со времени её первого разговора с Сатико минуло уже больше месяца, и при этом дважды — один раз в Асии и затем снова во время смотрин в гостинице «Ориенталь» — она выслушивала одну и ту же вежливую просьбу «подождать ещё неделю». Откуда, ей было знать, что Сатико рассказала сестре и зятю об этом предложении всего только две недели назад? Да и прояви Сатико большую расторопность, всё равно старшие Макиока, с их привычкой к тщательности и осторожности в таких делах, вряд ли уже дали бы ответ.

Конечно, Сатико не следовало поддаваться нажиму со сторон Итани и представлять дело так, будто через неделю всё решится. Ведь в действительности всё обстояло совсем иначе. Выписка из метрической книги, которую запросил «главный дом» на родине Сэгоси, пришла только три дня назад. А сколько времени пройдёт, прежде чем сыскное агентство представит нужные сведения о его семье! Кроме того, если Цуруко с мужем будут склоняться к тому, чтобы дать согласие на этот брак, они наверняка пошлют на родину Сэгоси какого-нибудь своего человека для окончательной проверки.

В этих обстоятельствах Сатико и Тэйноскэ не оставалось ничего иного, как тянуть время. Но Итани была не из тех, кто станет сидеть сложа руки. Она снова побывала в Асии и у Тэйноскэ на службе. «В подобных случаях чем скорее решают, тем лучше, — говорила Итани. — Такую возможность легко упустить». А однажды она как бы ненароком обмолвилась: «Хорошо бы отпраздновать свадьбу ещё до Нового года».

В конце концов, как видно, поняв, что говорить с Сатико и Тэйноскэ бесполезно, Итани позвонила по телефону Цуруко, с которой даже не была знакома. Испуганная Цуруко тотчас же стала звонить в Асию. Сатико невольно улыбнулась, представив себе оторопелое лицо сестры, той самой флегматичной, медлительной Цуруко, которой иной раз требовалось пять минут, чтобы ответить на какой-нибудь неожиданный вопрос. Как выяснилось, Итани всячески убеждала её поскорее принять решение. Ей она тоже сказала, что такие хорошие предложения делаются не часто и медлить с ответом не следует.

14

Тем временем наступил декабрь. И вот в один из дней Сатико позвали к телефону. «Звонит госпожа из Осаки», — доложила прислуга.

— На проверку ушло много времени, зато теперь мы получили всё необходимые сведения о господине Сэгоси. Приеду к вам сегодня и всё расскажу, — сообщила Цуруко. И перед тем, как повесить трубку, добавила: — Боюсь, мой рассказ вас огорчит.

Эта последняя фраза была излишней. Едва услышав голос сестры, Сатико поняла, что вести у неё недобрые. Вернувшись в гостиную, Сатико тяжело вздохнула и опустилась в кресло. Сколько раз со сватовством Юкико получалось именно так: дело доходило до свадьбы, но в последний момент внезапно всё рушилось. Казалось бы, пора уже привыкнуть к этому, и всё же, как ни пыталась Сатико убедить себя в том, что Сэгоси не такая уж блестящая партия, разговор с Цуруко глубоко её огорчил. Если прежде она порой бывала даже рада, когда «главный дом» отклонял то или иное предложение, то на сей раз ей почему-то хотелось, чтобы предложение Сэгоси было принято. В этом сватовстве они с Тэйноскэ играли непривычную для себя роль, быть может, в какой-то мере потому, что ими руководила Итани.

Тэйноскэ, который прежде всегда держался в стороне от подобных переговоров и принимал участие в них лишь постольку, поскольку без его помощи не могли обойтись, в этом сватовстве был едва ли не главным действующим лицом. Да и Юкико вела себя совершенно иначе, чем до сих пор. Она не возражала против смотрин, хотя они и были устроены в такой спешке, согласилась дважды говорить с Сэгоси наедине, не стала противиться, когда ей предложили пройти рентгеновское обследование и показаться дерматологу. Раньше Юкико не была такой покладистой. Выходит, она переменилась? И не потому ли, что её стало тяготить затянувшееся девичество? Или, хотя она и не показывает вида, её беспокоит появившееся на веке пятно? Всё это вместе взятое заставляло Сатико желать, чтобы нынешнее сватовство закончилось свадьбой, верить, что так оно и будет.

До приезда сестры Сатико не переставала надеяться, что ещё не всё потеряно, однако разговор с Цуруко окончательно развеял её иллюзии. Цуруко приехала в Асию днём, пока её старшие дети были в гимназии. К тому же она знала, что в это время Юкико дома не бывает: к двум часам она уходит на урок чайной церемонии.

Сёстры разговаривали в гостиной часа полтора, пока не вернулась из школы Эцуко. Увидев племянницу, Цуруко заторопилась домой, предоставив Сатико и Тэйноскэ самим решать, в какой форме сообщить Сэгоси об отказе.

Рассказала же Цуруко следующее. Как они выяснили, мать Сэгоси, овдовевшая более десяти лет назад, с тех пор неотлучно живёт в старом родовом имении. По слухам, она больна и никогда не выходит из дома. Сын навещает её очень редко, за ней ухаживает её родная сестра, тоже вдова. Считается, что старая дама разбита параличом, но торговцы, которые часто бывают в доме, высказали предположение, что у неё какая-то душевная болезнь. Так, например, она не узнает даже собственного сына. Кое-какие настораживающие намёки сквозили в отчёте сыскного агентства, но, поскольку это были всего лишь намёки, Цуруко с мужем послали туда своего человека, который всё доподлинно разузнал.

Ей и самой очень жаль, что так получилось, сказала Цуруко, ведь со стороны может показаться, что люди из самых благих побуждений стараются устроить счастье Юкико, а они в «главном доме» только и думают, как бы этому помешать. На самом деле это вовсе не так. Теперь они уже не придают былого значения ни знатности, ни богатству. Именно потому, что нынешнее предложение казалось вполне приемлемым, они не посчитались с тратами и послали на родину Сэгоси своего человека. Если бы речь шла о чем-нибудь другом, не беда, но когда, в роду жениха такой недуг, тут уж ничего не поделаешь. «Удивительное дело, — вздохнула Цуруко, — всякий раз, когда появляется возможность устроить судьбу Юкико, возникают совершенно непреодолимые препятствия. Видно, ей и в самом деле не суждено выйти замуж. Недаром говорят, что над женщинами, родившимися в год Овна, тяготеет злой рок».

Едва захлопнулась дверь за Цуруко, в гостиной появилась Юкико. Из запахнутого на груди кимоно у неё выглядывала шёлковая салфетка для чайной церемонии. Воспользовавшись тем, что Эцуко убежала играть к Штольцам, Сатико сказала сестре:

— Приезжала Цуруко. Я только что её проводила. Сатико помедлила, ожидая какого-нибудь отклика на свои слова, но Юкико по обыкновению молчала.

— Цуруко считает, что мы должны отказать господину Сэгоси.

— Вот как?

— Понимаешь… Мы думали, что его матушка парализована, а оказывается, у неё какое-то психическое расстройство.

— Вот как?

— Поэтому брак с ним невозможен…

— Да, я понимаю.

Во дворе послышался голос Эцуко: «Руми-сан, скорее!» Обе девочки уже бежали по лужайке к дому. Сатико перешла на шёпот:

— Ну вот, главное ты теперь знаешь, а об остальном мы поговорим после.

— Ты уже дома, сестричка? — Эцуко вбежала на террасу и остановилась перед застеклённой дверью гостиной. Вскоре рядом с ней показалась и Роземари. Две пары маленьких ног в кремовых шерстяных носках выстроились в одну линейку.

— Эттян, играйте, лучше, в доме, ветер сегодня холодный, — открыв дверь, как ни в чем не бывало сказала Юкико. — Руми-сан, проходи, пожалуйста.

Итак, разговор с Юкико был уже позади. Теперь предстояло сообщить неприятную весть Тэйноскэ, который, как оказалось, воспринял её куда менее хладнокровно, чем Юкико.

Вернувшись вечером домой и узнав от жены о визите Цуруко, Тэйноскэ даже не пытался скрыть раздражение: ну вот, снова отказ! Ставший с лёгкой руки Итани главным действующим лицом в переговорах о сватовстве, он дал себе слово довести дело до конца и решил, что, если «главный дом» снова выдвинет нелепые доводы о положении и престиже, он сделает всё, чтобы убедить Цуруко с мужем принять предложение Сэгоси. Аргументы он собирался выдвинуть такие: для Сэгоси это первый брак, выглядит он достаточно моложаво для своих лет и поэтому не будет казаться стариком рядом с Юкико и, наконец, вообще безрассудно отклонять это предложение, рассчитывая на что-либо лучшее в будущем.

Тэйноскэ не желал сдаваться даже после того, как Сатико пересказала ему всё, что узнала от Цуруко. Как бы то ни было, возразила Сатико, «главный дом» уже принял решение и не изменит его. И потом, может ли он, Тэйноскэ, взять на себя ответственность за последствия этого шага? Может ли он поручиться, что от человека с дурной наследственностью родятся здоровые дети и что его самого не постигнет участь матери? Тэйноскэ был вынужден признать правоту жены.

Ему вдруг вспомнилось, что в прошлом году, кажется весной, Юкико получила похожее предложение. Сватался некий господин сорока лет, для него это тоже был первый брак, к тому же он располагал солидным состоянием. Всё были очень довольны, но, когда дело дошло до свадьбы, Макиока случайно узнали, что у жениха есть любовница, с которой он вовсе не намеревался порвать, и брал жену лишь затем, чтобы эта связь не повредила его репутации. Свадьбу, разумеется, сразу же отменили.

Почти за всяким предложением, полученным Юкико, скрывалась какая-нибудь неблаговидная или сомнительная история.

Это, разумеется, вынуждало «главный дом» действовать с удвоенной бдительностью, но беда заключалась в том, что, предъявляя к претендентам на руку Юкико непомерно высокие требования, Цуруко с мужем заведомо обрекали всё дело на провал. Как видно, мало кто из богатых женихов, которые до сорока лет остаются холостяками, не имеет какого-нибудь скрытого порока или изъяна.

Вероятно, и Сэгоси до сих пор не женился именно потому, что его мать страдала душевным недугом. Тэйноскэ был далёк от мысли, что Сэгоси намеренно старался их обмануть. Судя по всему, он исходил из того, что семейству Макиока известно истинное, положение вещей, недаром же они так долго и тщательно наводили о нём справки. Возможно, в свои полные самоуничижения слова, о «разнице в общественном положении» и «ничем не заслуженной чести» породниться с домом Макиока он вкладывал чувство признательности за то, что его тем не менее не отвергли.

Тэйноскэ знал, что среди коллег Сэгоси уже разнёсся слух, будто он берёт в жены девушку из прекрасной семьи, и он этого не отрицает. Дошли до Тэйноскэ и разговоры о том, что Сэгоси, всегда подтянутый и деловитый, в последнее время находится в таком взвинченном состоянии, что не в силах сосредоточиться на работе. Тэйноскэ не мог отделаться от мысли, что своим отказом они нанесут незаслуженную обиду этому достойному человеку. Удар не был бы так тяжёл, начнись и завершись вся эта длинная процедура наведения справок своевременно.

Но сперва Сатико никак не могла собраться поговорить с сестрой, а потом уже «главный дом» тянул с ответом. А между тем — и это прискорбнее всего — Тэйноскэ с женой всё время давали Сэгоси понять, что проверка, по существу, закончена и что за согласием «главного дома» дело не станет. Разумеется, они вовсе не думали лгать — они вели себя так неосторожно лишь потому, что на сей раз были уверены в успехе. В результате же оказалось, что они сыграли с Сэгоси жестокую шутку, и Тэйноскэ понимал, что виноват в этом прежде всего он.

Войдя из дома Макиока на правах приёмного сына, Тэйноскэ положил себе за правило не вмешиваться в матримониальные дела своячениц, и теперь, при мысли о том, что переговоры о свадьбе Юкико, в которых он впервые принял на себя главную роль, кончились крахом, что своей опрометчивостью он поставил всех в неловкое положение и, возможно, сделал будущность Юкико ещё более безотрадной, он чувствовал себя глубоко виноватым.

Нельзя было сбрасывать со счетов и ещё одно обстоятельство: если отказ со стороны жениха не считается особым позором, то отказ со стороны невесты, сколь бы деликатно он ни был обставлен, наносит жестокое оскорбление чести мужчины. Можно было не сомневаться, что своими отказами Макиока уже успели восстановить против себя не одно честолюбивое семейство. Это и понятно, ведь Сатико, равно как и её старшая сестра, с присущими им беспечностью и неискушённостью в житейских делах, имели обыкновение сначала обнадёживать претендентов, а потом, в самый последний момент, отклоняли предложение. Больше всего Тэйноскэ опасался, что накопившаяся за эти годы обида на их дом помешает Юкико устроить своё счастье.

Но покамест нужно было решить, в какой форме сообщить Сэгоси об отказе. Сатико — в этом не было ни малейшего сомнения — намеревалась устраниться от этой неприятной обязанности, и Тэйноскэ ничего не оставалось, как взять её на себя. Он встретится с Итани и попытается всё ей объяснить. Но что именно он ей скажет? Беспокоиться о том как воспримет их отказ Сэгоси, было уже бесполезно, но вот Итани обижать не следовало, её услуги могли пригодиться в будущем. К тому же она потратила немало времени и сил на это сватовство. Чего стоили хотя бы её многократные поездки в Асию! У неё было достаточно дел в парикмахерской, и тем не менее она умудрялась выкраивать время для всей этой беготни. Даже если верить слухам, будто устраивать свадьбы — её слабость, обыкновенного великодушия и доброжелательности мало, чтобы подвигнуть человека на такие хлопоты. На одни только поездки на такси, не говоря уже обо всём прочем, она потратила уйму денег. А ужин в гостинице «Ориенталь»! Полагая, что, хотя формально он и был дан от лица Итани, расходы должны поделить между собой стороны жениха и невесты, Тэйноскэ, прощаясь с Итани, выразил готовность сейчас же внести нужную сумму, но та и слушать его не захотела. «Как можно, — сказала она, — ведь это я вас пригласила». Тэйноскэ не стал тогда настаивать. Пока дело дойдёт до свадьбы, рассудил он, придётся ещё не раз прибегнуть к её услугам. Возможно, даже удобнее отблагодарить её за всё сразу.

Но теперь положение изменилось, и дальше откладывать дело было бы уже неприлично.

— От денег она наверняка откажется, — как бы размышляя вслух, сказала Сатико. — Вот что, надо преподнести ей какой-нибудь подарок. Правда, я ещё не знаю какой… Давай поступим так: ты поедешь и поговоришь с Итани, а я посоветуюсь с Цуруко и отвезу ей подарок.

— Ты всегда выбираешь для себя заботы поприятней, — проворчал Тэйноскэ. — Ну да ничего не поделаешь.

На том они и порешили.

15

С наступлением декабря визиты Итани прекратились. Возможно, она почувствовала что-то неладное. В таком случае задача Тэйноскэ облегчалась. Он позвонил Итани по телефону и, предупредив, что хотел бы поговорить с нею с глазу на глаз, попросил позволения посетить её дома.

Вечером, задержавшись на службе позже обычного, Тэйноскэ в условленное время направился прямо в Окамото.

В комнате, куда его провели, горела только настольная лампа с низким зелёным абажуром, и фигура сидящей в кресле Итани тонула в полумраке.

Тэйноскэ был рад, что не видит ясно её лица, — этот пожилой коммерсант был застенчив, точно какой-нибудь начинающий литератор…

— Поверьте, мне было не просто решиться на этот разговор, — начал Тэйноскэ. — Дело в том, что мы получили недостающие сведения о семье господина Сэгоси. Всё было бы хорошо, если бы не болезнь его матушки…

— Что такое? — вскинула голову Итани.

— До сих пор мы считали, что госпожа Сэгоси разбита параличом, но наш посланец выяснил, что у неё душевный недуг.

— Вот оно что? — Голос Итани внезапно сбился на хрипотцу. — Вот оно что… — снова и снова повторяла она, покачивая головой.

Тэйноскэ старался понять, знала ли Итани об этом с самого начала. Странная спешка со сватовством и теперь это её замешательство заставили его предположить, что знала.

— Мне хочется, чтобы вы правильно меня поняли, — продолжал Тэйноскэ. — Я сказал вам всё это отнюдь не из желания в чем-либо вас упрекнуть. Возможно, с моей стороны было бы благоразумнее найти для отказа какой-нибудь безобидный предлог. Но поверьте, я слишком признателен вам за всё, что вы для нас сделали, чтобы считать себя вправе утаить от вас правду…

— Да, да, конечно. Я вас понимаю и ничуть не сержусь. Напротив, это мне полагается принести вам извинения в том, что я поступила безответственно, не выяснив всего как следует.

— Не нужно так говорить. Мы очень огорчены, что дело приняло такой оборот. Ведь всё вокруг считают, что Макиока из пустой амбиции отвергают самые заманчивые предложения. Мне хочется, чтобы по крайней мере вы знали, что это не так, что на сей раз у нас причина действительно серьёзная. Я надеюсь, вы не станете держать на нас зла и не откажете нам впредь в своей помощи. Могу ли я просить вас сообщить господину Сэгоси об отказе? Я уверен, вы сумеете сделать это с присущим вам тактом.

— Вы очень любезны. Не знаю, поверите вы мне или пот, но я в самом деле ничего не знала о болезни госпожи Сэгоси. Во всяком случае, хорошо, что вы это выяснили. Да, у вас есть всё основания для отказа. Господина Сэгоси, конечно, очень жаль, но я постараюсь, насколько возможно, смягчить удар. В этом вы можете на меня положиться…

Проявленное Итани понимание успокоило Тэйноскэ. Разговор был, по существу, закончен, и он стал прощаться. Итани вышла проводить его в прихожую и снова повторила, что не только не чувствует себя обиженной, но искренне сожалеет о своей оплошности. Она непременно загладит свою вину и в ближайшее время подыщет для Юкико по-настоящему хорошую партию. Тэйноскэ может быть спокоен — она не оставит милую барышню своими заботами. «И супруге своей это передайте, пожалуйста», — твёрдо заявила она напоследок.

Зная, что Итани не из тех, кто сыплет пустыми обещаниями, Тэйноскэ заключил, что этот разговор задел её куда меньше, чем он опасался.

Спустя несколько дней Сатико купила для Итани в осакском универмаге отрез дорогого шёлка на кимоно и отправилась в Окамото.

Не застав Итани дома, она оставила для неё подарок и записку. На следующий день от Итани пришло любезное письмо. Ей очень неловко, писала Итани, принимать столь щедрый дар после того, как она не только не смогла быть им полезной, но своей нерадивостью причинила ненужное беспокойство. Далее следовало заверение в том, что она во что бы то ни стало постарается исправить свою оплошность.

Вскоре после этого, в один из вечеров последней предновогодней недели, у дома в Асии остановилось такси, из которого, как всегда проворно, выскочила Итани. Нет, нет, она не будет раздеваться, она заехала всего лишь на минутку, сказала Итани, впорхнув в прихожую. Сатико лежала в постели с простудой, и встретить гостью вышел уже вернувшийся со службы Тэйноскэ. Он настоял, чтобы Итани вошла в дом.

После обычной в таких случаях беседы о том о сём Тэйноскэ заговорил о Сэгоси:

— Право же, как всё нелепо получилось, такой милый человек, и вот…

— Да, его в самом деле очень жаль…

— Скорее всего, он полагал, что мы с самого начала знали о болезни его матушки, — продолжал Тэйноскэ после паузы.

— По-видимому, да, — согласилась Итани. — Когда я впервые заговорила с ним о госпоже Юкико, он, как ни странно, не выказал особого интереса и позвонил мне лишь месяц спустя. Наверное, именно это заставило его на первых порах проявлять сдержанность.

— В таком случае, — вздохнул Тэйноскэ, — мы тем более виноваты, что напрасно его обнадёживали… И всё-таки, несмотря на неудачный опыт с этим сватовством, мы по-прежнему рассчитываем на вашу помощь.

Итани вдруг понизила голос.

— Если вас не отпугнёт наличие детей, — осторожно сказала она, как бы прощупывая почву, — я могла бы сосватать вам одного человека.

«Так вот зачем она приехала!» — подумал Тэйноскэ.

Человек, о котором хлопотала Итани, возглавлял филиал одного из банков в городке Симоити близ Нары. У него было пятеро детей. Впрочем, старший сын учился в Осаке, а старшая дочь уже достигла брачного возраста, так что из пятерых детей в доме фактически оставалось только трое. О достатке семьи беспокоиться не приходилось: жених слыл одним из самых богатых людей в тех краях.

Упоминания о пятерых детях и маленьком захолустном городке было достаточно, чтобы Тэйноскэ понял полную бессмысленность дальнейших переговоров. Заметив, что это предложение не встретило особого энтузиазма, Итани осеклась:

— Я так и думала, вам это не подойдёт.

По почему же в таком случае Итани решила всё-таки приехать? Не потому ли, что в глубине души досадовала на них и хотела дать им понять: мол, это и есть то самоё предложение, на какое они теперь могут рассчитывать?

* * *

Проводив Итани, Тэйноскэ поднялся к жене. Сатико лежала в постели и, укутав голову полотенцем, вдыхала пар от ингалятора.

— Что, Итани приезжала с новым предложением? — спросила она, вытирая лицо.

— Да… Как ты догадалась?

— Эцуко рассказала.

Во время разговора Тэйноскэ с Итани Эцуко потихоньку прокралась в гостиную и, навострив ушки, уселась было в кресло, но он сразу же выпроводил её, сказав, что детям не место в комнате, где беседуют взрослые. Видимо, девочка продолжала их подслушивать, перейдя в столовую.

— Кто бы мог подумать, что маленькую девочку заинтересует подобный разговор.

— У него в самом деле пятеро детей?

— Эцуко и это тебе сообщила?

— Не только это. Если не ошибаюсь, старший сын учится в Осаке, а старшая дочь уже барышня на выданье.

— Чудеса, да и только! — Тэйноскэ совершенно опешил.

— Этот новый протеже Итани живёт в Симоити и служит директором, тамошнего отделения какого-то банка, так?

— Ну и ну, с детьми надо постоянно держаться начеку.

— Да, теперь мы должны быть особенно осторожны. Хорошо ещё, что Юкико уехала в Осаку.

Издавна повелось, что Юкико и Таэко проводили новогодние праздники в доме старшей сестры в Осаке. Юкико уехала как раз накануне, а Таэко должна была вскоре последовать за нею. Кто знает, чем бы эта история кончилась, задержись Юкико в Асии хотя бы на один день. Тэйноскэ с женой было отчего тревожиться.

Редкую зиму Сатико удавалось избежать бронхита. Напуганная предостережением доктора, что это заболевание может перейти в воспаление лёгких, она даже с небольшой простудой чуть ли не по месяцу проводила в постели. На сей раз, к счастью, инфекция не пошла вглубь, и жар довольно быстро начал спадать.

До Нового года оставались считанные дни. Двадцать пятого декабря, когда Сатико, сидя в постели, листала новогодний номер женского журнала — из осторожности она намеревалась повременить с вставанием день-другой, — к ней в комнату вошла Таэко и сообщила, что уезжает в Осаку.

— Но почему так рано, Кой-сан? — удивилась Сатико. — До Нового года ещё почти целая неделя. В прошлом году ты уехала тридцать первого числа.

— Разве?..

На начало января намечалась третья по счету выставка произведений Таэко, и весь этот месяц она работала в студии с утра до вечера. К тому же, не желая забрасывать танцы, раз в неделю ездила в Осаку на занятия в школе Саку Ямамура.

Сатико казалось, что она целую вечность не виделась с Таэко. Разумеется, она не собиралась удерживать сестру в Асии: в «главном доме», как всегда, ждали к празднику обеих незамужних сестёр.

И всё же столь поспешный отъезд Таэко, которая ещё больше, чем Юкико, не любила бывать в «главном доме», не мог не озадачить её. В своём недоумении Сатико не заходила так далеко, чтобы подозревать, уж не замешан ли здесь Окубата, просто ей было горько сознавать, что самая младшая её сестра, и без того до времени повзрослевшая, с каждым годом всё больше отдаляется от неё.

— К выставке всё готово. Вот я и надумала поехать в Осаку раньше, чтобы каждый день заниматься танцами.

Оправдываться было не в привычке Таэко, но никак не объяснить сестре своего решения она всё же не могла.

— Какой танец ты теперь разучиваешь?

— «Мандзай»,[24] — ведь скоро новогодний праздник. Послушай, ты смогла бы напеть мелодию?

— Сейчас попробую. Кажется, я её ещё помню. Сатико запела:


Звуки напева «Мандзай»

Благоденствие всем даруют!

В счастье и в радости

жить нам сулит, не стареясь,

десятикратно тысячу лет

Новый год, прекрасный, как яшма.

Цун-тэн-тон -

прекрасный, как яшма…


Таэко поднялась и начала было двигаться в такт песне, но вдруг спохватилась:

— Подожди, сестрица, я сейчас… — Она побежала в свою комнату и вскоре вернулась уже переодетая в кимоно, с веером в руке.


…Титцун-титцун-титцун,

девица, девица, девица-краса

в Мияко-столице хвалит свой товар:

«Вот, глядите, рыба и моллюски есть,

покрупней, помельче, на любой вкус».

А рядом у торговца — мимо не пройдёшь!

— парча золотая, алые шелка:

камка, и «паутинка», и шёлк «тиримэп» —

тон-тон-тиримэн, тон-тиримэн…


В детстве Сатико с сёстрами знали эту песенку наизусть, особенно нравилось им напевать «тон-тон-тири-мэн», «тон-тиримэн», как бы подражая звукам сямисэна. Это была единственная из старинных осакских песен, которую Сатико помнила до сих пор, и теперь знакомые слова воскрешали в её памяти дом в Сэмбе, каким он был двадцать лет назад, и бесконечно дорогие лица отца и матери.

В то далёкое время Таэко как раз начала обучаться танцам и в Новый год исполняла «Мандзай», а мать или кто-нибудь из сестёр подыгрывали ей на сямисэне. Сатико словно наяву видела маленькую танцовщицу, которая при словах: «…а в третий день праздника, на утренней заре…» — удивительно милым в своей безыскусности движением вскидывала вверх правую ручку, дескать, вот оно, рассветное небо…

«Неужели это та самая Таэко? — невольно подумала Сатико, глядя на сестру, кружившуюся с поднятым над головой веером. — Да, давно уже выросли мои маленькие сестрички, но ни той, ни другой до сих пор не удалось выйти замуж. Что-то думают о своих «девочках» родители на том свете?» На глаза у Сатико выступили слезы.

Не пытаясь их сдерживать, она спросила:

— Когда ты вернёшься, Кой-сан?

— Четвёртого.

— Я надеюсь, тогда ты станцуешь для нас, так что выучи «Мандзай» хорошенько. А я постараюсь вспомнить мелодию и буду аккомпанировать тебе на сямисэне.

С тех пор как Сатико и Тэйноскэ поселились в Асии, в Новый год гости у них собирались редко, не то что в былые времена в Осаке, поэтому праздничные дни проходили тихо, по-семейному, и мало чем отличались от всех остальных. Возможно, Сатико с мужем было приятно на некоторое время остаться вдвоём, но Эцуко ужасно скучала и не могла дождаться, когда наконец вернутся Юкико и Кой-сан.

Первого января, после обеда, Сатико достала сямисэн и принялась наигрывать «Мандзай». Она репетировала три дня подряд, так что под конец Эцуко тоже запомнила мелодию и, когда Сатико доходила до заветного «тон-тон-тиримэн, тон-тиримэн», уверенно подтягивала матери.

16

Выставка работ Таэко на сей раз состоялась в Кобэ, в одной из галерей на бульваре. Коикава, и имела большой успех. Она продолжалась три дня, но уже в первый день — и не без содействия Сатико, которая заблаговременно оповестила о ней своих многочисленных знакомых, — на большинстве экспонатов появились таблички с надписью: «Продано».

Сатико приехала в галерею вместе с Юкико и Эцуко в день закрытия выставки к вечеру, чтобы заодно помочь сестре прибрать помещение.

— Эттян, — сказала Сатико, когда с делами было покончено, — сегодня мы вправе рассчитывать, что Кой-сан пригласит нас всех на ужин. Она у нас нынче богатая.

— В самом деле, — поддержала сестру Юкико. — Куда тебе больше хочется, Эттян, — в европейский ресторан или, может быть, в китайский?

— Да, но у меня пока нет наличных денег, — с лукавой усмешкой возразила Таэко.

— Не беда, я дам тебе взаймы, — не сдавалась Сатико. Она знала, что даже за вычетом всех расходов по устройству выставки в руках Таэко окажется довольно значительная сумма. Однако заставить её раскошелиться было не так-то просто. Будь рядом Итани, она наверняка сказала бы, что, не в пример Сатико, её младшая сестра — истинно деловая особа.

— Ну ладно, — в конце концов согласилась Таэко, — раз так, пойдёмте в «Тогаро», там дешевле, чем где бы то ни было.

— Да, наша сестричка скуповата, — улыбнулась Сатико. — А я-то думала, она разорится на ужин в «Ориентале»…

Заведение «Тогаро» состояло из ресторанчика, специализировавшегося на кантонской кухне, и мясной лавки. Когда Таэко вошла с сёстрами и племянницей в небольшой зал, её окликнула какая-то молодая иностранка — она как раз платила по счёту.

— А-а, Катерина-сан, добрый вечер, — приветствовала её Таэко. — Познакомьтесь, пожалуйста. Моя русская приятельница, я рассказывала, вам о ней… А это мои сёстры.

— Очень приятно. Меня зовут Катерина Кириленко. Я сегодня побывала на вашей выставке. Всё куклы проданы. Поздравляю.

Как только женщина вышла, Эцуко спросила:

— Кто это?

— Ученица нашей Кой-сан, — ответила Сатико. — Я не раз встречала её в электричке.

— Какая красивая!

— А что, эта иностранка любит китайскую еду?

— Она выросла в Шанхае и прекрасно разбирается в китайской кухне, — сказала Таэко. — Она говорит, что лучше всего готовят в таких вот маленьких забегаловках, куда европейцы, как правило, заглядывают редко. А этот ресторанчик, по её словам, лучший в Кобэ.

— Неужели она русская? — спросила Юкико. — Никогда бы не подумала.

— Да, она родилась в России, но училась в английской гимназии в Шанхае, потом служила сестрой милосердия в английском госпитале, потом была замужем за англичанином. Вы не поверите, но у неё даже есть ребёнок.

— Не может быть! Сколько же ей лет?

— Точно не знаю. Наверное, столько же, сколько и мне. А может быть, она даже чуточку моложе…

По словам Таэко, семья русских белоэмигрантов Кириленок — Катерина, её мать и брат — жила неподалёку от её студии в Сюкугаве в крохотном деревянном домике из четырёх комнат. Поначалу знакомство Таэко с Катериной ограничивалось лишь поклонами при встрече, но примерно месяц назад та вдруг появилась у Таэко в студии и сказала, что хочет научиться мастерить японских кукол. Таэко согласилась взять её в ученицы, и та сразу же стала именовать её «госпожой наставницей». Смущённая Таэко просила называть себя просто по имени.

Вскоре между ними завязалась дружба, и Таэко по дороге в студию или домой нередко заходила к Кириленкам. Как-то Катерина сказала, что часто встречает её сестёр в электричке, — «они такие очаровательные, просто загляденье!» — и выразила желание познакомиться с ними.

— На какие же средства они живут?

— У брата есть небольшое дело, что-то связанное с импортом шерсти. Судя по тому, как они живут, его доходы не слишком велики. Катерина же при разводе получила от мужа некую сумму. На эти деньги она и живёт. Насколько я понимаю, брат ей совсем не помогает. Но, как видите, она отнюдь не бедствует.

Разговор о Кириленках продолжался и после того, как были поданы кушанья в металлических тарелках: креветки и суп с голубиными яйцами, которые очень любила Эцуко, утка по-пекински, которой давно мечтала полакомиться Сатико, и много прочих отменно приготовленных блюд.

Таэко рассказала, что дочка Катерины — судя по фотографии, ей года четыре — осталась с отцом, он увёз её в Англию. Таэко не знала, почему Катерина, решила заняться куклами, — то ли ради удовольствия, то ли рассчитывая, что это ремесло станет для неё подспорьем в будущем, — но одно она могла сказать наверное: у неё ловкие руки, цепкий ум и редкое для иностранки умение сочетать цвета и разбираться в узорах японских тканей.

Во время революции, продолжала Таэко, семья Кириленок распалась: Катерину совсем маленькой девочкой увезла бабушка в Шанхай, а её мать и брат оказались в Японии. Брат учился в японской гимназии и без труда читает и пишет по-японски. В отличие от Катерины с её приверженностью ко всему английскому, мать и брат — настоящие японофилы. В доме у них в одной из комнат висят фотографии японской императорской четы, а в другой — портреты Николая II и царицы. Брат Катерины, разумеется, превосходно говорит по-японски, да и Катерина за короткое время научилась довольно сносно изъясняться на нашем языке, но вот понять их матушку, когда она пытается говорить по-японски, очень мудрено.

— О, «бабуся» с её японским абсолютно неподражаема, — продолжала Таэко. — Тут как-то в порыве нежности она хотела сказать мне: «Родная моя!» — но у неё такое невероятное произношение, что я решила, будто она спрашивает, откуда я родом. Я и ответила: «Из Осаки». Только потом до меня дошло, отчего она так странно на меня посмотрела.

Таэко обладала поразительным даром имитации и любила позабавить домочадцев, копируя повадки и манеры знакомых. Вот и теперь, слушая её, сёстры и племянница покатывались со смеху, живо представляя себе пожилую русскую даму с её причудами.

— Между прочим, эта «бабуся» — весьма образованная особа. У неё даже имеется степень магистра права. К тому же, если, конечно, я правильно её поняла, она свободно говорит по-французски и по-немецки.

— Наверное, прежде она была богата. А сколько ей лет, этой «бабусе»?

— Должно быть, уже за шестьдесят. Но старушкой её никак не назовёшь, держится она очень бодро.

Через несколько дней у Таэко появился новый повод посплетничать с сёстрами о Кириленках. В тот день она ездила за покупками в Кобэ и на обратном пути зашла выпить чаю в кондитерской «Юххайм». Там она и встретила «бабусю» с Катериной. Они как раз собирались на каток, устроенный на крыше кинотеатра «Сюракуэн», и стали звать Таэко с собой. Сначала та отнекивалась: она ни разу в жизни не стояла на коньках, но они убедили её, что это дело нехитрое, и в конце концов Таэко решила попробовать.

Уже через час Таэко каталась вполне сносно, и старшая Кириленко не скупилась на похвалы: мол, у неё истинный талант, просто невозможно поверить, что она впервые надела коньки. Но куда больше собственных успехов Таэко поразила сама «бабуся». Она не только каталась с удивительной в её годы лёгкостью и грацией, но время от времени ещё и выписывала на льду замысловатые фигуры. Находившиеся на катке японцы следили за ней словно зачарованные.

Как-то раз, вернувшись домой довольно поздно, Таэко сказала:

— Нынче я ужинала у Кириленок.

Таэко была удивлена обилием трапезы. Сначала, рассказала она, были поданы закуски, за ними последовало несколько перемен горячих блюд, причём и мясо и овощи подавались в неимоверных количествах. Даже хлеба было несколько сортов. Таэко с избытком хватило одних закусок.

«Благодарю вас, я сыта», — отвечала она всякий раз, когда ей предлагали отведать какое-нибудь очередное блюдо, Кириленки же с недоумением смотрели на гостью и повторяли: «Вы непременно должны попробовать ещё вот это».

Кириленки, в том числе и Катерина с матушкой, с аппетитом поглощали не только еду, но не отказывались и от хмельного.

В девять часов Таэко стала прощаться, но хозяева ни за что не хотели её отпускать. Кто-то принёс карты, и всё сели играть. В одиннадцатом часу снова подали закуски. Таэко не могла даже смотреть на еду, но хозяева с видимым удовольствием наполняли свои тарелки и стопки. Причём пили они как-то по-особенному, одним махом опрокидывая в себя содержимое стопок. «Иначе не получишь полного удовольствия», — объяснили Кириленки.

Блюда, которыми угощали Таэко, не произвели на неё особого впечатления, за исключением разве что супа с клёцками, который чем-то напоминал китайский «ван-тан» или итальянский «равиоли».

Завершая свой рассказ об ужине у Кириленок, Таэко сказала:

— Они просили меня в следующий раз непременно прийти с зятем и сёстрами. Может быть, сходила к ним как-нибудь?

Катерина в то время была увлечена работой над куклой, изображающей молодую девушку со старинной причёской «юйвата»,[25] одетую в нарядное кимоно с длинными развевающимися рукавами и держащую в руке дощечку для игры в волан. Таэко позировала ей, и если Катерина не заставала её в студии, то приезжала к ней домой в Асию.

Постепенно Катерина познакомилась со всеми домочадцами Таэко. Увидев Катерину мельком несколько раз, Тэйноскэ сказал как-то, что таким, как она, место не в Японии, а где-нибудь в Голливуде. Он был явно несправедлив, приписывая Катерине, свойственную янки бесцеремонность. Напротив, по натуре мягкая и доброжелательная, она легко сходилась с японскими женщинами.

Однажды, в День основания Империи,[26] Катерина появилась у ворот дома в Асии вместе с братом. Как объяснила Катерина, они направлялись к водопаду Кодза и по пути решили заглянуть к ним. В дом Кириленки заходить не стали, а прошли через сад на террасу, где выпили по коктейлю и с полчаса побеседовали с Тэйноскэ.

— Ну что же, теперь нам осталось познакомиться с «бабусей», — шутливо заметил Тэйноскэ, проводив гостей.

— В самом деле, — отозвалась Сатико. — Правда, после рассказов Кой-сан у меня такое чувство, будто я давно уже с ней знакома.

17

Поначалу Тэйноскэ и Сатико не восприняли всерьёз идею визита к Кириленкам. Однако рассказы Таэко чем дальше, тем больше разжигали их любопытство, да и отвечать отказом на всё новые и новые приглашения русского семейства становилось неудобно. Наконец в один из мартовских дней, когда, несмотря на приход весны, всё ещё держится прохладная погода, они отправились в гости к Кирилёнкам. Те ждали к себе всю семью Макиока, но из опасения, что они могут задержаться допоздна, Эцуко пришлось оставить дома, а Юкико, как всегда, вызвалась присмотреть за нею.

В нескольких кварталах от станции «Сюкугава» выстроившиеся вдоль дороги особняки уступили место рисовым полям, за которыми виднелся густо поросший соснами холм. У подножия этого холма, в окружении нескольких скромных построек европейского типа, стоял дом Кириленок. Он был самым маленьким из всех, но, пожалуй, и самым красивым, точь-в-точь как на картинке из какой-нибудь книги сказок.

Катерина встретила гостей у входа и провела их в дальнюю из двух смежных комнат первого этажа. Здесь было так тесно, что, когда всё четверо уселись вокруг чугунной печурки — гости на диване и в единственном кресле, а хозяйка на венском стуле, — они не могли пошевельнуться, не рискуя задеть трубу дымохода или что-нибудь на столике поблизости.

Наверху, судя по всему, были спальные комнаты, а внизу, помимо двух комнат, имелась ещё крохотная кухонька. Соседняя комната, не более просторная, чем та, где сейчас находились гости, по-видимому, служила столовой. Тэйноскэ пытался представить себе, как они вшестером сумеют поместиться за столом.

Очевидно, Катерина была дома одна. Где же брат? Где знаменитая «бабуся»? Тэйноскэ знал, что у европейцев принято ужинать позже, чем у японцев. Быть может, они совершили оплошность, не уточнив, к какому часу их ждут, и пришли слишком рано? Но даже когда за окнами сгустились сумерки, в доме было по-прежнему тихо и ничто не указывало на приближение ужина.

— Взгляните, пожалуйста, моя первая работа… — Катерина протянула руку к треугольной этажерке, на которой стояла фигурка девочки-танцовщицы.

— Неужели вы сами смастерили эту куколку?

— Да. Разумеется, Таэко-сан тщательно руководила мною.

— Обратите внимание на пояс, — сказала Таэко зятю. — Не думайте, что этот узор подсказала Катерине я. Она сама его придумала и сама раскрасила материю.

На тёмной ткани пояса со свободно свисавшими концами были изображены фигурки японских шахмат сёги. Эту идею Катерина, скорее всего, позаимствовала у брата.

— Посмотрите, пожалуйста. — Катерина достала, альбом с шанхайскими фотографиями. — Это мой бывший муж. А это — моя дочь.

— Прелестная девочка. И похожа на вас.

— Вы так считаете?

— Да, конечно, она вылитый ваш портрет. Должно быть, вы очень тоскуете по ней.

— Моя дочь в Англии, и я лишена возможности её видеть. Что делать…

— А вы знаете, где именно в Англии она живёт? Вы смогли бы её разыскать, если бы поехали туда?

— Не знаю. Но мне хочется её увидеть. Может быть, я поеду повидаться с ней.

Катерина говорила без всякой аффектации, совершенно спокойным тоном.

Тем временем Тэйноскэ и Сатико заметно проголодались. Они тайком посматривали на часы и обменивались недоуменными взглядами. Воспользовавшись наступившей в разговоре паузой, Тэйноскэ спросил:

— А что ваш брат? Он сегодня задерживается?

— Мой брат всегда приходит поздно.

— А ваша матушка?

— Она уехала в Кобэ за покупками.

— А-а, вот оно что…

Вероятно, «бабуся» отправилась за съестными припасами, но, когда часы пробили семь, а её всё ещё не было, супруги начали теряться в догадках. Таэко, уговорившая сестру и зятя пойти с ней в гости, невольно чувствовала себя виноватой и уже не таясь поглядывала на пустой обеденный стол в соседней комнате. Катерина же, казалось, ничего не замечала. Она то и дело поднималась, чтобы подсыпать угля в печурку, до того крохотную, что топливо сгорало в ней почти мгновенно. Гости старательно искали всё новые и новые темы для разговора — молчание только усугубляло ощущение голода. Однако, несмотря на всё их старания, в беседе всё чаще наступали заминки, и тогда им ничего не оставалось, как прислушиваться к гудению огня в печурке.

В комнату, толкнув носом дверь, вошёл пёс, по виду пойнтер, но явно не чистых кровей. Протиснувшись между ног сидящих, он растянулся подле печурки и положил морду на передние лапы.

— Борис! — окликнула его Катерина, но пёс и не подумал покинуть облюбованное им место, только лениво поднял голову и взглянул на хозяйку.

Пытаясь хоть чем-нибудь занять себя, Тэйноскэ нагнулся и принялся гладить пса по спине. Так прошло ещё около получаса.

— Катерина-сан, — неожиданно заговорил Тэйноскэ. — Быть может, мы неверно вас поняли?

— Что вы имеете в виду?

— Кой-сан, вероятно, произошла какая-то ошибка и мы ставим Катерину-сан в неудобное положение. Наверное, нам пора откланяться.

— Да нет, не могло быть никакой ошибки, — возразила Таэко. — Катерина-сан…

— Да?

— Катерина-сан… Нет, спроси лучше ты, Сатико. Я не знаю, как это сказать…

— Кой-сан права, твой французский сейчас может оказаться как нельзя кстати, — обратился к жене Тэйноскэ.

— Катерина-сан говорит по-французски, Кой-сан?

— По-моему, нет. Но она превосходно знает английский.

— Катерина-сан, I… am afraid, — неуверенно начал Тэйноскэ, — you were not expecting us to-night.

— Но почему? — удивлённо воскликнула Катерина по-английски. — Мы пригласили вас именно на сегодняшний вечер.

В голосе Катерины звучал укор.

Как только пробило восемь часов, Катерина поднялась и направилась в кухню. Послышался звон посуды. Она быстро накрыла на стол и уже через несколько минут пригласила гостей в столовую.

Стол был сплошь уставлен закусками (и когда только она успела всё приготовить?): копчёная лососина, анчоусы, сардины в масле, ветчина, сыр, крекеры, кулебяка с мясом, хлеб разных сортов. При виде всех этих появившихся словно по волшебству яств гости сразу воспрянули духом и принялись за еду с поспешностью, едва, согласующейся с правилами хорошего тона. Катерина ловко справлялась с обязанностями хозяйки, она следила за тем, чтобы тарелки гостей не оставались пустыми, и вскоре им уже пришлось потихоньку скармливать оставшуюся еду Борису, который благоразумно забрался теперь под стол. Катерина между тем заварила чай и разлила его по чашкам.

Неожиданно хлопнула входная дверь, и Борис ринулся в переднюю.

— Это, наверное, «бабуся», — шепнула Таэко.

Нагруженная свёртками «бабуся» проскользнула прямо в кухню, в столовой же появился Кириленко-брат вместе с каким-то господином лет пятидесяти.

— Добрый вечер. Извините, мы сели за стол без вас…

— Пожалуйста, пожалуйста… — произнёс Кириленко, потирая руки. Для европейца он выглядел, пожалуй, несколько низкорослым и щуплым. Его узкое, почти как у актёра Кабуки, лицо раскраснелось на холодном ветру. Он сказал Катерине несколько слов по-русски, из которых Тэйноскэ и его спутницы поняли только одно: «мамочка».

— Я встретил маму в Кобэ, и мы приехали вместе. А это — Вронский, мой друг, — сказал Кириленко, похлопав по плечу стоявшего рядом с ним мужчину. — Таэко-сан, если не ошибаюсь, вы с ним уже знакомы.

— Да. Позвольте представить вам моего зятя и сестру.

— Господин Вронский… — раздумчиво проговорил Тэйноскэ. — Насколько я помню, эта фамилия встречается в «Анне Карениной».

— А вы читали Толстого?

— Всё японцы читают Толстого и Достоевского, — сказал Кириленко.

— Кой-сан, откуда ты знаешь господина Вронского — полюбопытствовала Сатико.

— Он живёт здесь неподалёку в меблированных комнатах. Господин Вронский очень любит детей. Его здесь всё знают и за глаза зовут не иначе как «господин Люблю-детей».

— Он женат?

— Нет. Видишь ли, там была какая-то печальная история…

В облике Вронского было что-то трогательно-ласковое. Глядя на него, невольно думалось, что он и в самом деле должен любить детей. С улыбкой, от которой в уголках его печальных глаз собирались морщинки, он молча слушал, как сёстры разговаривают о нём. Ростом он был выше Кирилёнки, но худощавая фигура, смуглая, словно от длительного пребывания на солнце, кожа, густые волосы с проседью и чёрные глаза делали его чем-то похожим на японца. Внешность его вызывала представление о дальних плаваниях, его вполне можно было принять за бывалого моряка.

— Почему вы не привели с собой Эцуко-сан? — спросил Кириленко.

— Ей нужно делать уроки…

— Какая жалость! А я обещал господину Вронскому, что сегодня у нас в гостях будет прелестная девочка.

— Если б мы знали…

В этот миг вошла «бабуся» и обратилась к гостям:

— Очень рада вас видеть… А почему нет ещё одной сестры Таэко-сан и маленькой девочки?

«Бабуся» говорила в точности так, как изображала Таэко. Тэйноскэ с женой старались не встречаться с Таэко взглядом, чтобы ненароком не рассмеяться.

Хотя в доме Макиока с лёгкой руки Таэко старшую Кириленко называли не иначе как «бабусей», она вовсе не походила на тучных европейских женщин, каких они привыкли видеть в Японии. Глядя на её статную фигуру, на её стройные ноги в туфельках на высоких каблуках, на её походку, быструю, лёгкую, даже порывистую, можно было без труда представить себе сцену на катке, которую так ярко живописала Таэко. О её возрасте напоминали лишь несколько отсутствующих зубов да покрытое сетью морщинок лицо с одрябшей кожей на щеках и подбородке. Но при всём, при том издали ей никак нельзя было дать больше сорока.

«Бабуся» убрала со стола пустую посуду и расставила тарелки с принесённой ею снедью: устрицами, икрой, маринованными огурцами, свиной, куриной и ливерной колбасами и опять-таки хлебом разных сортов. Появились новые бутылки с водкой, пивом и графинчики с подогретым сакэ,[27] которое здесь почему-то наливали не в чарки, а в пивные бокалы. «Бабуся» с Катериной пили только сакэ.

Как и предвидел Тэйноскэ, за столом всё не уместились. Катерина ела стоя, прислонясь к камину, которым, судя по всему, не пользовались. «Бабуся» без конца сновала из кухни в столовую и обратно и лишь иногда, как бы между делом, подходила к столу, и, протянув из-за чьей-нибудь спины руку, наполняла свою тарелку или бокал. Вилок и ножей на всех не хватило, поэтому Катерина брала закуски прямо рукой. Всякий раз, замечая на себе взгляд кого-нибудь из гостей, она слегка краснела, поэтому Тэйноскэ и его спутницы старались не смотреть в её сторону.

— Не ешь устриц, — шепнула Сатико мужу: их цвет показался ей несколько подозрительным.

Очевидно, устрицы были куплены не в каком-нибудь солидном магазине, а на рынке поблизости. Русские, однако, поглощали их не раздумывая.

Тэйноскэ, который весь вечер пил вперемешку пиво, водку и сакэ, порядком захмелел и говорил много громче обычного.

— Что это? — спросил он, указывая на фотографию рядом с портретом царя.

— Это дворец в Царском Селе, неподалёку от Петрограда, — объяснил Кириленко. В его семье не признавали названия Ленинград.

— О-о, знаменитое Царское Село…

— Наш дом стоял вблизи Царскосельского дворца, — вклинилась в разговор «бабуся». — Я чуть ли не каждый день видела, как государь в коляске выезжает из ворот. Я даже слышала его голос…

— Мамочка, — перебил её Кириленко и попросил повторить эту фразу по-русски, после чего пояснил гостям: — Мама хотела сказать, что коляска с государем проезжала, так близко, что ей казалось, будто она слышит его голос. Но, как бы то ни было, мы действительно жили рядом с Царскосельским дворцом. Впрочем, всё это я помню весьма смутно, в ту пору я был ещё ребёнком…

— А Катерина-сан?

— Я и подавно ничего не помню, я даже ещё не ходила в школу.

— В соседней комнате у вас висят портреты японского императора и императрицы. Позвольте полюбопытствовать почему?

— Вполне понятно, — с неожиданной торжественностью проговорила «бабуся». — Потому что мы, русские белоэмигранты, пользуемся здесь их покровительством.

— Это чувство разделяют всё белоэмигранты, они надеются, что Япония до конца останется верна идеалам борьбы с коммунизмом, — произнёс Кириленко.

— Кстати, как вы полагаете, что будет с Китаем? Похоже, что там в скором времени одержат победу коммунисты?..

— Гм, видите ли, я плохо разбираюсь в политике, однако, мне думается, очень скверно, что отношения между Японией и Китаем испортились.

— А что вы скажете о Чан Кайши? — включился в беседу Вронский, до той поры молча вертевший в руках пустой стакан, — И о событиях в Сиани в декабре прошлого года? Чжан Сюэлян взял в плен Чан Кайши,[28] но сохранил ему жизнь. Почему?

— Гм, мне кажется, в газетах об этом писали далеко не всё…

Тэйноскэ внимательно следил за международными событиями и имел о них достаточно полное представление, разумеется, в той мере, в какой они освещались в печати.

Однако осторожность подсказывала ему, что по нынешним временам лучше не говорить лишнего, тем более в беседе с иностранцами, у которых неизвестно что на уме. Но если Тэйноскэ интересовался политикой как бы вчуже, то для людей, потерявших родину и обречённых жить на чужбине, всё эти вопросы были далеко не праздными.

Какое-то время русские говорили между собой. Вронский, как видно лучше других осведомлённый в международных делах, обстоятельно излагал свою точку зрения, остальные слушали. Разговор шёл по-японски, но временами, затрудняясь подобрать нужное слово, Вронский переходил на русский, и тогда Кириленко принимал на себя роль переводчика. «Бабуся» оказалась заядлой спорщицей и постоянно вступала в полемику с мужчинами. Она так увлеклась спором, что совершенно забывала связывать слова между собой, и понять её не могли ни японцы, ни русские.

— Мамочка, скажи это по-русски, — то и дело просил Кириленко.

Вдруг по какой-то не вполне ясной для гостей причине между «бабусей» и Катериной возникла размолвка. Началось с того, что «бабуся» неодобрительно отозвалась об англичанах, их политике и нравах. Катерина с запальчивостью принялась ей возражать.

— Да, я родилась в России, но росла на чужбине, в Шанхае, и кто же мне помогал? Англичане. Они дали мне образование, не взяв с меня ни гроша. Потом я работала сестрой милосердия в госпитале, и жалованье мне опять-таки платили англичане. За что же ты их коришь?

— Ты ещё слишком молода, чтобы это понять, — парировала «бабуся».

Они спорили так рьяно, что Кириленке и Вронскому пришлось вмешаться, покуда дело не дошло до настоящей ссоры.

— Право, не знаю, что с ними делать, — вздохнул Кириленко, — как заговорят об Англии, так стычка.

Он предложил перейти в другую комнату и сыграть в карты, после чего гостей снова пригласили к столу.

* * *

— Осторожнее, не споткнись, — сказала Сатико мужу, когда они, уже в двенадцатом часу ночи, пробирались к станции по неосвещённой тропинке среди рисовых полей.

— До чего же тут хорошо на свежем воздухе!

— Знаешь, поначалу я совсем растерялась. В доме одна Катерина, на столе никакой еды, а у меня, честно сказать, подводит живот от голода…

— Да, а потом вдруг появились всё эти закуски. Я чуть не лопнул… И как только русские умудряются столько есть? По части хмельного я, пожалуй, не уступлю, что же до еды, то тут мне за ними никак не угнаться.

— «Бабуся» была в восторге, что мы пришли. Теснота такая, что повернуться негде, а они обожают принимать гостей.

— Видимо, они здесь чувствуют себя одиноко, вот и стремятся дружить с японцами.

— Я хотела рассказать вам о господине Вронском, — донёсся из темноты голос Таэко — она шла чуть позади.

— В молодости он пережил ужасную трагедию. Любил одну девушку, но во время революции потерял её. И вот через несколько лет Вронский узнал, что она в Австралии. Он отправился туда, разыскал её, но вскоре она заболела и умерла. Он не смог её забыть. Так и остался холостяком.

— Вот оно что. Впрочем, я так и подумал, что жизнь у него была нелёгкая.

— В Австралии он ужасно бедствовал, одно время даже работал простым шахтёром. Потом завёл какое-то дело и разбогател. Говорят, сейчас у него капитал в пятьсот тысяч иен. Я слышала, что в своё время он ссудил Катерининому брату довольно крупную сумму.

— Какой чудесный аромат! — воскликнула Сатико.

— Где-то поблизости цветёт гвоздичное дерево.

Теперь они уже шли по дороге мимо выглядывавших из-за живой изгороди особнячков.

— Значит, через месяц распустится сакура. Скорее бы!

— Мне тоже хочется, чтобы это было скорее, — откликнулся Тэйноскэ, стараясь подражать манере «бабуси».

18

В двадцатых числах марта почтальон вручил Сатико письмо от её школьной подруги, по мужу г-жи Дзимба. В конверте была фотография мужчины, приклеенная к листку плотной бумаги, на оборотной стороне которого она прочитала следующее:


Минокити Номура,

родился 9 августа 1893 г.

Постоянный адрес: префектура Хёго,

город Химэдзи, Татэмати, дом № 20.

Нынешнее местопребывание:

город Кобэ, район Нада, Аодани,

четвёртый квартал, дом № 559.

Образование: в 1916 г. Окончил

сельскохозяйственный факультет

Токийского имперского университета.

Род занятий: специалист в области

морского промысла, Управление

земледелия и лесоводства, префектура Хёго.

Семейное положение и ближайшие родственники:

в 1922, г. женился на Норико Танака,

от этого брака имел сына и дочь.

Дочь умерла в возрасте трёх лет.

Жена умерла в 1935 г. от инфлюэнцы.

Сын умер в 1936 г. в возрасте тринадцати лет.

Родители умерли много лет назад. Есть сестра,

её фамилия по мужу — Ота. Проживает в Токио.


В ноябре прошлого года Сатико случайно встретила г-жу Дзимба у моста. Сакурабаси в Осаке. Речь зашла о Юкико. «Ваша сестра всё ещё не замужем!..» — удивилась г-жа Дзимба, и Сатико попросила свою давнюю приятельницу дать ей знать, если та услышит о какой-нибудь подходящей партии. На том они и расстались. Тогда Сатико была почти уверена, что Юкико станет женой Сэгоси, и сказала это просто так, к слову, по г-жа Дзимба, как оказалось, приняла, её просьбу всерьёз.

Вначале от г-жи Дзимба пришло письмо, в котором она осведомлялась о делах Юкико. В прошлый раз, писала г-жа Дзимба, разговор с Сатико застал её врасплох, но теперь у неё есть вполне конкретное предложение. Дело в том, что у некоего г-на Номуры, двоюродного брата, г-на Дзёкити Хамады, президента компании "Кансай дэнся", не так давно умерла жена и г-н Хамада обратился к ней с просьбой найти для вдовца невесту. Г-жа Дзимба сразу же подумала о Юкико. Хотя её муж не знаком с г-ном Томурой лично, он не сомневается, что, раз за него хлопочет сам г-н Хамада, это во всех отношениях достойный человек. К письму она сделала приписку, из которой следовало, что фотографию г-на Номуры она посылает отдельно. На оборотной стороне фотографии они-де найдут всё необходимые данные о г-не Номуре и, основываясь на них, смогут выяснить всё интересующие их подробности. Если это предложение покажется им достойным внимания, она готова в любое время представить друг другу жениха и невесту. Разумеется, подобные вещи полагается обсуждать с глазу на глаз, но ей не хотелось показаться излишне навязчивой, и поэтому она решила для начала написать Сатико.

Фотография пришла на следующий день.

Сатико тотчас же отправила приятельнице благодарственное письмо.

Наученная горьким опытом, теперь она решила действовать осторожно, не связывая себя никакими опрометчивых обещаниями. Она от всего сердца благодарна г-же Дзимба за заботу и участие, писала Сатико, но просит подождать с ответом месяц-другой. Дело в том, что не так давно очередное сватовство окончилось неудачей и душевное состояние сестры требует чуточку повременить с новым предложением. Они не смеют допустить ни малейшей оплошности и поэтому оставляют за собой право прибегнуть к любезности г-жи Дзимба лишь после того, как наведут всё необходимые справки о г-не Номуре. Г-жа Дзимба знает, что Юкико давно уже миновала пору, когда принято выходить замуж, и ей, Сатико, было бы очень жаль, если бы на сестру обрушились новые переживания.

Одним словом, Сатико написала подруге откровенно всё, как есть. Они с Тэйноскэ решили, что на сей раз сами без всякой спешки разузнают о г-не Номуре всё до мельчайших подробностей. Если у них не возникнет никаких сомнений, они посоветуются с «главным домом» и только потом сообщат обо всём Юкико.

Итак, план действий был намечен, но, откровенно говоря, Сатико не горела желанием приниматься за его осуществление. Пока они почти ничего не знали о Номуре, не знали даже, каково его финансовое положение. Но и те немногие сведения, которыми они располагали, наводили Сатико на мысль, что Номура значительно проигрывает по сравнению с Сэгоси. Начать с того, что он на два года старше Тэйноскэ. Далее: он уже был однажды женат, хотя в данном случае это, может быть, и не столь важно, поскольку дети от первого брака умерли. И, наконец, главное, что смущало Сатико: у Номуры, если судить по фотографии, внешность старого, дряхлого человека. Нет, Юкико вряд ли согласится выйти за него замуж.

Конечно, по фотографии судить трудно, думала Сатико, но, коль скоро она предназначалась для невесты, можно предположить, что в жизни он выглядит если и не старше, то, во всяком случае, не моложе.

Сатико давно примирилась с мыслью, что мужем Юкико может стать человек вполне заурядной внешности и вовсе не молодой, но представить себе, как во время свадебной церемонии сестра будет обмениваться чарками сакэ с немощным стариком, а они с Тэйноскэ будут стоять потупившись, не смея взглянуть в глаза собравшимся родственникам, было свыше её сил. Уж если Юкико не суждено выйти замуж за человека во всех отношениях блестящего, неужели она не вправе рассчитывать хотя бы на то, что её супруг будет энергичным, мало-мальски здоровым и привлекательным! Одного взгляда на фотографию Номуры было довольно, чтобы у Сатико опустились руки. Прошла неделя, а она всё не могла заставить себя взяться за дело.

Неожиданно ей пришло в голову, что, просматривая почту, Юкико могла обратить внимание на конверт с почтовым штампом «Фото».

Если так, она, конечно же, догадалась, что от неё что-то скрывают. Сатико имела всё основания полагать, что неудачное сватовство не могло пройти для сестры бесследно, и поэтому решила повременить с разговором о предложении Номуры. Но ведь Юкико не знала, какими соображениями руководствуется сестра, и могла превратно истолковать её молчание. Сатико пришла к выводу, что необходимо как можно скорее показать Юкико фотографию Номуры и заодно посмотреть, какова будет её реакция, ведь в конечном счёте решать придётся именно ей.

Однажды, когда Сатико, намереваясь отправиться за покупками в Кобэ, одевалась у себя в комнате, к ней вошла Юкико.

— Послушай, Юкико, я получила фото… — Не дожидаясь вопроса сестры, Сатико выдвинула ящичек комода и достала фотографию Номуры. — Вот. Прочти, что написано на обороте.

Юкико молча взяла фотографию, мельком взглянула на неё, затем принялась читать.

— Кто это прислал?

— Помнишь госпожу Дзимба? Мы вместе учились в школе. Её девичья фамилия — Имаи…

— Да, помню.

— Как-то раз я встретила её в Осаке, мы разговорились, зашла речь о тебе, и я попросила её дать мне знать, если она услышит о какой-нибудь подходящей партии. Как видишь, она отнеслась к моей просьбе со вниманием.

Юкико молчала.

— С ответом нас никто не торопит. Честно говоря, я не собиралась сообщать тебе об этом предложении до того, как мы наведём всё необходимые справки, но мне не хотелось, чтобы ты думала, будто от тебя что-то скрывают. Вот я и решила тебе показать…

Юкико молча положила фотографию на полку и вышла на веранду.

— Не придавай этому большого значения, — сказала Сатико, глядя на стоявшую к ней спиной Юкико. — Если по фотографии этот человек тебе не нравится, давай считать, что сегодняшнего разговора между нами не было. Но навести соответствующие справки мне всё-таки придётся, чтобы не обидеть госпожу Дзимба.

— Сатико… — Юкико повернулась к сестре и попыталась улыбнуться. — Я прошу тебя впредь ничего от меня не утаивать. Мне гораздо легче, когда я знаю, что происходит…

— Хорошо.

— И ещё одна просьба… Пожалуйста, не назначайте смотрины до тех пор, пока о женихе не будет выяснено всё, всё до конца. Об остальном можешь не беспокоиться.

— Хорошо. Я рада, что всё-таки решилась поговорить с тобой.

Закончив сборы и пообещав вернуться к ужину, Сатико спустилась вниз. Юкико повесила домашнее кимоно сестры на вешалку, аккуратно сложила пояс и снова вышла на веранду. Облокотись о перила, она в глубокой задумчивости глядела в сад.

Ещё сравнительно недавно эта часть Асии была сплошь покрыта лесами и полями. Обживать эти края начали лишь в двадцатых годах. Сад рядом с долгом Сатико был хоть и невелик, но хранил следы первозданной красоты тех мест.

В нём, должно быть, ещё с незапамятных времён стояли три могучие сосны, а слева, поверх деревьев на соседнем участке, виднелись раскинувшиеся вдали горы Рокко. Всякий раз, возвращаясь из Осаки в Асию, Юкико ощущала себя словно заново родившейся. Веранда, откуда сейчас глядела Юкико, выходила на газон и цветочные клумбы, позади которых простирался искусственный сад, воспроизводящий в миниатюре горный пейзаж:[29] по склону покрытой камнями горки стелились ветки кустарника кодэмари с мелкими белыми цветочками, спускаясь вниз к столь же миниатюрному пруду. Правый его берег украшали деревце сакуры и сиреневый куст.

Сакуру посадили года три назад по настоянию Сатико. Она не раз говорила: хорошо бы посадить хотя бы одно деревце сакуры, тогда можно будет любоваться её цветами[30] прямо у себя в саду. Каждую весну Сатико неизменно ставила под этим деревцем складной стульчик или расстилала ковёр, но любоваться, в сущности, было нечем: деревце приживалось плохо и почти не давало цветов. Зато сирень неизменно радовала глаз пышными благоуханными кистями белоснежных соцветий. Чуть левее высились сандаловое дерево и платаны, ещё не одевшиеся листвой, а за ними тянулись кусты чубушника. Мадам Цукамото, француженка, у которой Юкико с сестрой брали уроки французского языка, как-то, гуляя в саду, остановилась перед чубушником и сказала, что у неё такое чувство, будто она вдруг очутилась на родине. По её словам, чубушник очень распространён во Франции, но в Японии это большая редкость. Чубушник зацветал в одно время с кустарником ямабуки,[31] посаженным возле флигеля, где помещался кабинет Тэйноскэ, — уже после того, как отцветала сирень, но пока на нём едва-едва начали проклёвываться первые листочки.

Позади зарослей чубушника тянулась проволочная сетка, отгораживающая участок Штольцев, вдоль которой росло несколько платанов. Под одним из них на залитой неяркими лучами вечернего солнца траве играли Эцуко с Роземари. Со второго этажа Юкико могла без труда разглядеть их кукол и игрушечную мебель — кроватку, шкафчик, стулья, стол. Увлечённые игрой, девочки не подозревали, что на них кто-то смотрит. Юкико отчётливо слышала их голоса.

— Это папа, — сказала Роземари, беря в руки куклу, одетую в брюки и курточку. — А это — мама.

Девочка прижала кукол друг к другу и громко чмокнула губами. Юкико хоть и не сразу, но всё же догадалась: это означало, что папа с мамой поцеловались.

— Ребёночек родился! Ребёночек родился! — весело закричала Роземари, извлекая из-под юбки «мамы» куколку поменьше.

Юкико слышала, что у европейцев принято говорить детям, будто младенцев приносит в клюве аист и оставляет на ветке дерева. Но Роземари, как видно, этому не верила. С трудом удерживая улыбку, Юкико украдкой наблюдала за игрой девочек.

19

Много лет назад, во время свадебного путешествия в Хаконэ, Тэйноскэ, помнится, весело рассмеялся, когда на его вопрос, какую рыбу Сатико любит больше всего, она сказала: «Морского окуня». Ему показалось забавным, что вкус жены не отличается оригинальностью. Но Сатико возразила, что и по виду, и по вкусу это самая японская из всех рыб и, если японец не любит окуня, он попросту не японец. Сатико явно гордилась своим кансайским происхождением:[32] лучших окуней, как известно, вылавливают у берегов Осаки и, если следовать её логике, этот город служит воплощением всего истинно японского. Точно так же, когда речь зашла о её любимом цветке, Сатико не раздумывая назвала сакуру.

Начиная с времён «Кокинсю»[33] поэты сочинили несметное множество стихотворений, воспевающих цветущую сакуру. Из века в век поэты писали, в сущности, об одном и том же — о взволнованном ожидании первых цветов и о грусти при виде того, как они осыпаются. В юности эти стихотворения оставляли Сатико равнодушной, даже докучали ей своим однообразием. Но с годами чувства, запечатлённые в старинных пятистишиях, перестали казаться ей пустой поэтической фантазией и всякий раз пробуждали живой отклик в её душе.

Вот уже который год Сатико с мужем, дочерью и сёстрами отправляются весной в Киото любоваться цветущей сакурой. Эти поездки стали своеобразной традицией в их семье. Иной раз, правда, Тэйноскэ или Эцуко по той или иной причине не удавалось поехать вместе со всеми, но пока ещё не было случая, чтобы хоть одна из сестёр осталась дома.

Зрелище цветущей сакуры всегда томило Сатико смутной печалью, рождая мысли о недолговечной красоте цветов и об уходящей юности своих сестёр. И с каждым разом она всё чаще ловила себя на мысли, что, может статься, это её последняя поездка с ними — Юкико на будущий год наверняка уже не будет рядом… Судя по всему, сходные чувства испытывали и её сёстры. Хотя созерцание цветущей сакуры не приводило их в такой трепет, как Сатико, они получали большое, удовольствие от самой поездки и начинали готовиться к ней чуть ли не за месяц, ещё с праздника Омидзутори,[34] обсуждая, какое кимоно, какой пояс и какое хаори наденет каждая из них.

Но вот подходило время, и в доме Сатико все с нетерпением ждали сообщения из Киото о предполагаемом начале цветения сакуры. Для удобства Тэйноскэ и Эцуко поездку нужно было приурочить непременно к субботе и воскресенью, и всякий раз сестёр охватывало беспокойство: не опадут ли к тому времени цветы? Стоило подуть ветру или пройти дождю, как они испытывали те самые чувства, которые некогда казались Сатико пустой поэтической фантазией.

Впрочем, чтобы полюбоваться сакурой, совсем не обязательно ехать в Киото. С таким же успехом это можно было сделать в Асии или, уж если на то пошло, сидя у окна в идущей в Осаку электричке. Но Сатико и в голову не могло прийти такое. В своих пристрастиях она была бескомпромиссна: если уж лакомиться окунями, считала она то только теми, что выловлены в бухте Акаси, если уж наслаждаться красотой сакуры, то только в Киото.

В прошлом году Тэйноскэ взбунтовался: скучно-де каждый год ездить в одно и то же место — и повёз их к мосту Кинтайкё, но Сатико осталась недовольна — у неё было такое чувство, будто она забыла сделать что-то очень важное. Она не переставала сетовать по этому поводу до тех пор, пока не уговорила Тэйноскэ поехать в Киото, надеясь застать хотя бы цветение поздней сакуры в Омуро.

По обыкновению, приехав в Киото в субботу вечером, они отправлялись ужинать в ресторан «Хётэй» неподалёку от храма Нандзэндзи,[35] затем, поглядев на весенние танцы гейш (этого зрелища они никогда не пропускали), шли любоваться цветами сакуры при свете фонарей в парке храма Гион,[36] после чего возвращались в гостиницу на улице Фуя-тё.

На следующий день они совершали прогулку от Саги до Арасиямы, там, облюбовав какой-нибудь чайный домик, съедали захваченный с собой завтрак и после полудня возвращались в город, чтобы успеть полюбоваться сакурой в парке храма Хэйан. На этом, собственно, их путешествие и заканчивалось, правда, иногда Сатико и Тэйноскэ, отправив сестёр и Эцуко домой, задерживались в Киото ещё на день.

Посещение храма Хэйан они всегда откладывали напоследок, потому что тамошняя сакура была самой великолепной во всём Киото. Теперь, когда знаменитая плакучая сакура у храма Гион состарилась и цветы на ней год от года становились всё более блёклыми, увидеть киотоскую весну во всей её красе можно было, пожалуй, лишь в парке храма Хэйан.

Макиока приходили сюда к вечеру, в тот час, когда солнце заходит, на землю опускаются сумерки и когда особенно остро ощущается грусть расставания с чем-то особенно тебе дорогим. Утомлённые за день, они тем не менее долго бродили по парку, не пропуская ни одного цветущего дерева на берегу пруда, у моста, на повороте дорожки, перед галереей. Впечатлений от этой поездки им хватало на весь год, до наступления следующей весны, стоило закрыть глаза, и они как бы снова воочию видели нежный цвет лепестков и причудливый изгиб ветвей…

Вот и в нынешнем году Макиока отправились в Киото в одну из суббот в середине апреля. На Эцуко было прошлогоднее нарядное кимоно из узорчатого шёлка с длинными рукавами. Привыкшая к европейской одежде, девочка чувствовала себя в нём не очень удобно, тем более что с прошлого года она заметно выросла. Точно так же стесняли её и лакированные сандалии. Она старалась ступать осторожно, чтобы сандалии не соскакивали при ходьбе, а подол кимоно не отгибался. Лицо девочки, слегка подкрашенное по случаю праздника, выражало крайнюю сосредоточенность. Однако во время ужина в ресторане «Хётэй», когда семейство расположилось в отдельном кабинете с верандой, девочка забылась, и из распахнувшегося кимоно выглянули её голые коленки. «Поглядите на Эцуко, — улыбнулся кто-то из взрослых, — не девочка, а настоящая разбойница!»

За ужином Эцуко снова дала близким повод для смеха. То ли потому, что она ещё не научилась держать как следует палочки для еды и пользовалась ими неловко, по-детски, то ли потому, что ей мешали длинные рукава, но, когда девочка попыталась ухватить с блюда скользкую луковицу, та упала на пол, скатилась по веранде в сад и затерялась где-то во мху.

* * *

На следующее утро всей семьёй отправились к пруду Хиросава. Там, под склонившейся к самой воде сакурой, Тэйноскэ фотографировал своих спутниц, позаботясь о том, чтобы в кадр попали простёршиеся вдали горы. С этим деревом у них были связаны особые воспоминания.

Несколько лет назад здесь к сёстрам подошёл какой-то незнакомец и попросил разрешения их сфотографировать. Сделав несколько снимков, он вежливо откланялся, пообещав прислать фотографии, если они окажутся удачными. Сатико дала ему свой адрес и действительно дней через десять получила по почте обещанные фотографии. Среди них особенно хороша была одна, запечатлевшая Сатико с Эцуко на фоне подёрнутого рябью пруда. Мать и дочь, сфотографированные со спины, стояли под сенью сакуры и глядели на воду. Всё на этой фотографии, начиная с двух неподвижных фигур, словно зачарованных раскинувшимся перед ними пейзажем, и кончая лепестками цветов, отчётливо выделявшимися на ярком кимоно Эцуко, было проникнуто какой-то удивительной поэтической грустью.

С тех пор всякий раз, приезжая весной в Киото, они неизменно приходили сюда и фотографировались под заветным деревом на берегу пруда.

Чуть поодаль, у окаймляющей пруд дорожки, стояло ещё одно дерево, мимо которого Сатико не могла пройти равнодушно, — великолепная камелия, усыпанная ярко-алыми цветами. Полюбовавшись ею, семейство направилось к пруду Осава, постояло на его берегу, и, миновав ворота храмов Дайкакудзи, Сэйрёдзи и Тэнрюдзи, они вышли к мосту Тогэцу — Лунная Переправа. Здесь, как всегда в эту пору, было многолюдно. В толпе выделялась группа кореянок в ярких одноцветных одеждах. Многие из них изрядно захмелели от выпитого по случаю праздника сакэ и вели себя более шумно, чем это подобает женщинам.

В прошлом году Макиока выбрали для полуденной трапезы сад перед павильоном Великого Милосердия, Дайхикаку, а в позапрошлом — один из чайных домиков у моста. На сей раз они решили расположиться вблизи храма Всепобеждающего Закона, Хориндзи, известного тем, что сюда каждый год в весеннюю пору приходят тринадцатилетние подростки, чтобы попросить благословения у бодхисатвы Кокудзо. Покончив с завтраком, они вернулись к мосту Тогэцу, а затем надумали посетить и бамбуковую рощу у храма Небесного Дракона, Тэнрюдзи.

— Эттян, помнишь сказку о воробье с отрезанным язычком? — сказала Сатико. — Он жил здесь.

Когда Макиока добрались до обители «Удаление от мирской суеты», неожиданно подул прохладный ветер, и с деревьев на них посыпались лепестки сакуры. Потом они снова вернулись к храму Чистой Прохлады, Сэйрёдзи, а оттуда уже на поезде — к мосту Тогэцу. Немного передохнув, они сели в такси и поехали в город, к храму Хэйан.

Всякий раз, когда сёстры входили в ворота этого храма, у них замирало сердце: какой они увидят плакучую сакуру у Западной Галереи, известную своей красотой даже за границей? Не отцвела ли она уже? И каждый раз у них вырывался восторженный возглас при виде огромного облака ярко-розовых лепестков, застывшего на фоне вечернего неба.

Это был кульминационный момент их двухдневной поездки, дарующий радость, которую они весь год будут лелеять в своих сердцах. «Ну вот и хорошо, нам удалось увидеть сакуру в полном цвету, — думали сёстры, — пусть так будет и на следующий год».

Сатико по обыкновению размышляла ещё и о том, что в следующем году они придут сюда уже без Юкико. Цветы распустятся, как и прежде, но Юкико с ними уже не будет… Но как ни печалилась Сатико о предстоящей разлуке с сестрой, она от всего сердца желала, чтобы эта разлука наступила скорей. Противоречивые чувства уже не первый год переполняли Сатико, когда она стояла под этими деревьями, и всякий раз ей казалось невероятным, что Юкико и на сей раз с ними. Ей становилось так больно за сестру, что она боялась встретиться с ней взглядом.

В глубине парка деревья сакуры уступали место клёнам и дубам с едва прорезавшимися молодыми листочками и кругло подстриженным кустам олеандров. Пропустив своих спутниц вперёд, Тэйноскэ с фотоаппаратом следовал за ними, время от времени останавливая их для памятного снимка в том или ином заветном месте: на поросшем ирисами берегу пруда «Белый Тигр», на камнях переправы через пруд «Голубой Дракон» (их одежды так живописно отражались в воде!), под сенью великолепной сакуры, тянувшей свои ветви к тропе на западном берегу пруда «Фениксово Гнездо». Как всегда, находилось немало желающих сфотографировать эту живописную группу. Люди вежливые сначала спрашивали у сестёр разрешения, другие же щёлкали фотоаппаратом без спроса.

Макиока бережно хранили воспоминания о своих прежних поездках в Киото. Вот здесь, в этом чайном домике у пруда «Фениксово Гнездо», они пили чай, а отсюда, с моста, кормили красных карпов. И тотчас же у них появлялось желание повторить всё снова.

— Мамочка, посмотри — невеста! — вдруг воскликнула Эцуко.

Из храма только что вышла свадебная процессия и двигалась но дорожке, окружённая толпой зевак, желавших увидеть, как невеста будет садиться в автомобиль. Макиока стояли слишком далеко и не могли хорошенько разглядеть невесту — они лишь мельком увидели её белый головной убор «цунокакуси»[37] и яркий свадебный наряд. Впрочем, им и прежде не раз приходилось встречать новобрачных у этого храма. Сатико всегда с каким-то щемящим чувством старалась поскорее уйти вперёд, но Юкико и Таэко оставались и, смешавшись с весело гомонившей толпой, спокойно ждали выхода невесты, а потом рассказывали, какая она собой и как одета…

На сей раз Сатико с Тэйноскэ вновь решили задержаться в Киото ещё на день. На следующее утро они отправились в женский монастырь Фудоин на горе Такао, который воздвиг старый Макиока в пору своего благоденствия, и провели несколько безмятежных часов с престарелой настоятельницей, обмениваясь воспоминаниями о покойном отце. Клёны, которыми славятся эти места, ещё не успели одеться молодой листвой, лишь на айвовом дереве в саду лопнули первые почки. Любуясь этим строгим пейзажем, столь подобающим монастырскому уединению, супруги с удовольствием потягивали свежую родниковую воду.

Было ещё светло, когда они спустились вниз, к подножью горы, и оказались у храма Ниннадзи в Омуро. Хотя тамошняя сакура ещё не расцвела, Сатико уговорила мужа зайти на территорию храма — передохнуть под этими знаменитыми деревьями и заодно полакомиться кусочками поджаренного соевого творога с приправой из весенних трав. Как ни соблазнительно было задержаться здесь подольше, пришлось поторопиться, чтобы не опоздать на поезд. В начале шестого они были уже на вокзале, сожалея о том, что на этот раз им не удалось наведаться ни в Ясэ-Охару, ни в Киёмидзу.[38]

Несколько дней спустя, когда, проводив мужа на службу, Сатико по обыкновению стала прибирать у него в кабинете, на глаза ей попался густо исписанный лист бумаги. На полях карандашом было набросано стихотворение:


Саге, апрельским днём


Красавицы в праздничных одеяньях

собираются в Саге, близ Киото,

где вишни в полном цвету.


Когда-то, ещё в гимназические годы, Сатико увлекалась поэзией, а в последнее время под влиянием мужа стала записывать в блокнот свои стихи. Пробежав глазами стихотворение Тэйноскэ, она вспомнила строчки, которые начали было складываться у неё в голове во время любования сакурой в парке храма Хэйан. Она взяла карандаш и, немного подумав, рядом со стихотворением мужа написала своё:


В храме Хайан при виде

опадающих цветов сакуры


Лепестки отцветающих вишен

в рукав кимоно я спрячу —

о весне уходящей память…


В тот вечер Тэйноскэ ничего не сказал Сатико по поводу этого поэтического экспромта, да и сама она успела о нём забыть. Но на следующее утро, снова прибирая в кабинете, Сатико обнаружила, что муж чуточку подправил её стихотворение:


Пусть вишнёвые лепестки

на моём кимоно сохранятся —

о весне уходящей память…

20

Было воскресенье. Тэйноскэ и Сатико собирались снова поехать в Киото, на сей раз для того, чтобы полюбоваться молодой листвой.[39] Но с утра Сатико нездоровилось, и поездку пришлось отложить. Во второй половине дня Тэйноскэ решил поработать в саду.

Когда Макиока переехали в этот дом, газона в саду не было. Прежний хозяин предупредил их, что почва здесь каменистая и сеять траву бессмысленно, но Тэйноскэ всё же решил попробовать. Газон, правда, получился худосочный, с залысинами, и покрывался травой значительно позже, чем на других участках.

Однако Тэйноскэ не собирался сдаваться и работал с удвоенной энергией. Как выяснилось, немалый вред газону причиняли воробьи: они склёвывали только что пробившиеся стебельки. Поэтому каждый год с наступлением весны Тэйноскэ почти всё свободное время проводил в саду, гоняя воробьёв камешками. Такого же усердия он требовал и от своих домочадцев.

«Ну вот, опять пришла пора метания камней», — подтрунивали над ним свояченицы. В солнечные дни, как этот, Тэйноскэ надевал соломенную шляпу, рабочие шаровары и выходил в сад полоть сорняки или подстригать газон.

— Тэйноскэ, осторожней, пчела, огромная пчела!

— Где?

— Полетела в твою сторону.

Сатико сидела на террасе под камышовым навесом в плетёном кресле. Пчела пролетела у неё над плечом, покружила над стоящими в вазе пионами и с громким гудением устремилась в сад, к клумбе с белыми и оранжевыми лилиями. Увлечённый работой, Тэйноскэ углубился в заросли бамбука и шелковицы у ограды, так что Сатико видела лишь его соломенную шляпу, мелькавшую в просветах между кустами.

— Пчела что! Тут от комаров не знаешь куда деваться! Они ухитряются кусать даже сквозь перчатки.

— Довольно, Тэйноскэ, за один день всего не переделаешь. Хватит, а то устанешь.

— Когда, втянешься в работу, трудно остановиться… Скажи лучше, почему ты не в постели?

— Решила посидеть немного на воздухе. Когда я лежу, мне совсем худо.

— Что значит «совсем худо»?

— Голова тяжёлая… Подташнивает… Слабость… Как бы мне не расхвораться.

— Что за вздор! Просто у тебя сдали нервы… Ну вот, пожалуй, на сегодня всё.

Зашелестели листья бамбука, Тэйноскэ распрямился, отбросил в сторону нож, которым срезал подорожник, снял перчатки и, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба, с удовольствием потянулся. Затем подошёл к водопроводному крану рядом с клумбой и сполоснул руки.

— Нет ли у нас какого-нибудь средства против комаров? — спросил Тэйноскэ, почёсывая зудящие запястья.

— О-Хару, подай, пожалуйста, «Москитон», — крикнула Сатико.

В ожидании «Москитона» Тэйноскэ принялся обрывать увядшие лилии.

Ещё несколько дней назад эти лилии были великолепны, а теперь поникли и выглядели убого. Особенно белые: пожелтели, словно старая бумага. Он оборвал всё пожухлые лепестки, а затем и тычинки, торчавшие наподобие усов.

— Возьми «Москитон», — послышался голос Сатико.

— Сейчас иду, — откликнулся Тэйноскэ, всё ещё продолжая работать. Наконец он поднялся на террасу. — Вели подмести у клумбы.

Принимая из рук жены баночку с мазью, Тэйноскэ вдруг внимательно заглянул ей в глаза.

— А ну-ка, выйди на свет.

Солнце уже садилось, и под навесом стало темно. Тэйноскэ подвёл жену к краю террасы, освещённому лучами заходящего солнца.

— Та-ак, у тебя жёлтые глаза.

— Жёлтые?

— Да, белки явно пожелтели.

— Что бы это значило? Желтуха?

— Возможно. Ты ела что-нибудь мясное?

— Ты же знаешь, вчера я ела бифштекс.

— Тогда всё ясно.

— Да, да, тогда ясно, почему меня всё время подташнивает. Конечно, это желтуха.

Только что, поймав на себе пристальный взгляд мужа. Сатико испугалась, но теперь, поняв, что его взволновали всего-навсего её пожелтевшие глаза, она не только успокоилась, но даже, как ни странно, повеселела.

— А жар у тебя есть? — Тэйноскэ потрогал лоб жены. — Если есть, то небольшой. И всё-таки тебе лучше прилечь. А я вызову доктора Кусиду.

Проводив жену на второй этаж, Тэйноскэ сразу же направился к телефону.

* * *

Клиника доктора Кусиды находилась неподалёку от станции «Асиякава». Опытный врач и превосходный диагност, доктор Кусида в этих местах был, что называется, нарасхват. Каждый день до одиннадцати вечера он объезжал больных, иной раз даже не заглядывал домой, чтобы поужинать. Застать его в клинике было не просто — в случае надобности Тэйноскэ связывался по телефону с его ассистенткой и через неё передавал свою просьбу. При этом, если, конечно, речь не шла о чем-то очень серьёзном, у него никогда не было уверенности, что доктор приедет сразу или вообще приедет в тот же день. Поэтому, вызывая врача по телефону и рассказывая о состоянии заболевшей жены или дочери, Тэйноскэ взял себе за правило несколько сгущать краски. Так он поступил и в этот день, но время близилось уже к десяти часам вечера, а доктора всё не было.

— Похоже, сегодня мы доктора не дождёмся. Около одиннадцати, однако, возле их дома остановилась машина.

— Да, несомненно, это желтуха.

— Вчера я съела большой бифштекс.

— Вот вам и результат переедания. Пейте каждый день бульончик из моллюсков, и всё пройдёт.

Со своими пациентами доктор Кусида держался просто, без всякой чопорности. Вечно спешащий, он быстро осмотрел больную и тут же удалился.

Несколько дней кряду Сатико не покидала своей комнаты. Не то чтобы болезнь причиняла ей особые страдания, однако и здоровой она себя не чувствовала. Как это часто бывает в преддверии сезона дождей, стояла гнетущая пасмурная погода, и это усугубляло недомогание Сатико. К тому же ей запретили принимать ванну. Она без конца меняла липкие от пота ночные кимоно и просила О-Хару протирать ей спину смоченным в спирте полотенцем. Как-то к ней в комнату зашла Эцуко.

— Что это за цветок, мама? — спросила девочка, указывая на стоящую в нише вазу.[40]

— Мак.

— Я его боюсь.

— Боишься? Почему?

— Когда я на него смотрю, мне кажется, что он затягивает меня куда-то внутрь.

— Вот оно что…

Всё эти дни Сатико пребывала в состоянии смутного беспокойства: что-то явно угнетало её, а что именно — непонятно. Да, Эцуко права. Виной всему именно цветок. Насколько хороши маки в поле, настолько единственный поставленный в вазу цветок способен произвести неприятное, даже зловещее впечатление, И впрямь возникает такое чувство, будто он «затягивает куда-то внутрь».

— Подумать только, — сказала Юкико, — у меня было в точности такое же ощущение, только я не умела выразить его словами, как Эттян.

Юкико поспешила убрать злополучный цветок и вместо него поставила в вазу ирисы и лилии. Но и эти цветы не радовали Сатико, поэтому она попросила мужа повесить в нише свиток с каким-нибудь умиротворяющим душу стихотворением. Тэйноскэ выбрал пятистишие Кагавы Кагэки[41]«Ливень в горах», хотя, строго говоря, оно не вполне соответствовало сезону:


Над пиком Атаго

спустилась завеса ливня.

От дождя помрачится скоро

гладь реки

Киётакигава.


Перемена в убранстве комнаты, видимо, оказалась благотворной, во всяком случае, на следующий день Сатико почувствовала себя лучше.

В четвёртом часу у входной двери раздался звонок. О-Хару поднялась наверх и сообщила хозяйке:

— Вас спрашивает госпожа Ниу. С ней ещё две дамы… госпожа Симодзума, если я верно поняла, и госпожа Сагара.

Будь г-жа Ниу одна, Сатико пригласила бы её к себе наверх. Она уже давно не виделась с этой своей приятельницей — та дважды приезжала в Асию в её отсутствие. Но вместе с ней пожаловали г-жа Симодзума, с которой Сатико была едва знакома, и вовсе неведомая ей г-жа Сагара…

Если бы Юкико смогла выйти к ним! Но нет, на это рассчитывать не приходилось — Юкико не способна вести беседу с незнакомыми людьми. Сослаться же на нездоровье и выпроводить г-жу Ниу после двух её бесплодных попыток повидать Сатико было бы верхом неприличия. И потом — Сатико томилась вынужденным бездельем.

Поразмыслив, Сатико велела О-Хару проводить дам в гостиную и предупредить, что она не вполне здорова и потому заранее просит извинения за свой вид. Отправив служанку, Сатико бросилась к зеркалу и принялась торопливо накладывать пудру на бледное, осунувшееся лицо. Прошло, однако, не менее получаса, прежде чем она вышла к гостьям.

— Знакомьтесь, пожалуйста. Это — госпожа Сагара, — сказала г-жа Ниу, кивнув в сторону по-европейски одетой дамы, — моя школьная подруга. Она недавно вернулась из Лос-Анджелеса: её супруг служит в пароходной компании.

— Очень приятно, — отозвалась Сатико, сразу же пожалев о своём согласии принять неожиданных посетительниц. Ей с самого начала не хотелось появляться неприбранной перед незнакомой дамой, но она никак не могла предположить, что та будет одета с таким изыском.

— Нам сказали, что вы нездоровы. Что с вами?

— Желтуха. Если вы приглядитесь, то увидите, что белки глаз у меня жёлтые.

— О, в самом деле.

— Сразу видно, что вам нездоровится, — поспешила вставить г-жа Симодзума.

— Сегодня мне уже лучше.

— Как жаль, что мы вас побеспокоили. Госпожа Ниу, это ваша вина. Нам не следовало проходить дальше прихожей.

— Нет уж, дорогая, это ваша вина. Видите ли, Сатико, госпожа Сагара вчера приехала ко мне погостить. Она никогда прежде не бывала в этих краях, и я должна показать ей местные достопримечательности. Я спросила, что она хочет увидеть, и она ответила: типичную осакскую даму.

— В каком смысле типичную?

— Ну, не знаю. Типичную во всех отношениях. Я долго думала и в конце концов выбрала вас.

— Право…

— А коль скоро выбор пал на вас, вам — хоть вы и нездоровы — придётся побеседовать с нами. Да, чуть не забыла… — Г-жа Ниу направилась к стульчику у пианино, где лежали завёрнутые в фуросики[42] две коробки с огромными помидорами, и, достав их, подала Сатико. — Это вам от госпожи Сагара.

— Какие чудесные помидоры! Где вам удалось разыскать такие?

— Они растут на огороде у госпожи Сагара. Таких вы нигде не купите.

— Конечно, нет. А где вы живёте, госпожа Сагара?

— В Камакуре. Впрочем, хотя мы вернулись из-за границы ещё в прошлом году, дома я провела от силы два месяца.

Даже эту нехитрую фразу г-жа Сагара умудрилась произнести на удивление манерно. Сатико мысленно рассмеялась, представив себе, как забавно могла бы воспроизвести её интонации Таэко.

— После возвращения на родину вы путешествовали?

— О нет, лежала, в больнице.

— Вот как? Что же с вами случилось?

— Нервное расстройство.

— Болезнь, от которой страдает госпожа Сагара, зовётся «пресыщение», — вступила в разговор г-жа Симодзума. — Впрочем, полежать в больнице «Святого Луки» не так уж плохо.

— Да, больница расположена, на берегу залива, и там довольно приятно, особенно в летнюю пору. Но, видите ли, рядом находится рыбный рынок, и временами оттуда доносится невыносимая вонь. И потом, эти колокола в Хонгандзи — они просто-таки оглушают.

— Неужели после того, как храм перестроили на весьма странный лад, там по-прежнему звонят колокола? — спросила г-жа Ниу.

— Уверяю вас, звонят, — со свойственным ей жеманством ответила г-жа Сагара.

— Да, и так громко, будто воет сирена, — подхватила г-жа Симодзума.

— К тому же там неподалёку есть ещё и христианская церковь, где тоже звонят, — продолжала г-жа Сагара.

— А не пойти ли мне сестрой милосердия к «Святому Луке»? — вздохнула г-жа Симодзума. — Как вы считаете?

— Почему бы и нет, — коротко отозвалась г-жа Ниу.

Сатико слышала, что семейная жизнь у г-жи Симодзума не задалась, и почувствовала, что эти слова были сказаны ею неспроста.

— Кстати, — снова заговорила г-жа Ниу, — я слышала, что при желтухе, полезно класть под мышки рисовые колобки.

— Право же, дорогая, — недоуменно вскинула брови г-жа Сагара, щёлкнув зажигалкой, — где только вы наслушались этого вздора?

— Говорят, если при желтухе подержать под мышками рисовые колобки, они становятся жёлтыми.

— Фи, они такие липкие! — воскликнула г-жа Симодзума. — Макиока-сан, надеюсь, вы не испробовали на себе это средство?

— Нет, впервые о нём слышу. Мне велели пить бульон из моллюсков.

— Как бы то ни было, — заключила г-жа Сагара, — желтуха отнюдь не из самых разорительных болезней.

Судя по подарку, который гостьи преподнесли Сатико, они рассчитывали получить приглашение на ужин. Но до ужина оставалось целых два часа, и занимать гостей всё это время было бы выше сил для Сатико. Она всегда чувствовала себя неуютно в обществе столичных дамочек вроде г-жи Сагара, бесцеремонных, самоуверенных франтих. Хотя Сатико могла, когда нужно, без особого напряжения объясниться на токийском диалекте, она почему-то робела перед г-жой Сагара. Точнее, в самом токийском говоре в тот день для Сатико было что-то отталкивающее, и она намеренно его избегала.

Г-жа Ниу, всегда разговаривавшая с Сатико на осакском диалекте, видимо, в угоду г-же Сагара сегодня изъяснялась исключительно по-токийски, и потому обычной непринуждённой беседы с ней не получалось. Разумеется, не было ничего удивительного в том, что, уроженка Осаки, г-жа Ниу свободно говорит на столичном диалекте, — она училась и долгое время потом жила в Токио. И всё же за многие годы их дружбы Сатико никогда не видела её такой. Куда подевалось обычное простодушие г-жи Ниу! Как она закатывала глаза, как кривила губы, каким вычурным жестом подносила сигарету ко рту! Возможно, всё эти ужимки были всего лишь необходимым дополнением к её токийскому говору, но г-жа Ниу сразу же упала в глазах Сатико.

В другое время Сатико скорее вытерпела бы любые неудобства, чем показала своё неудовольствие, но сегодня у неё не было сил выносить болтовню посетительниц, она чувствовала себя утомлённой, разбитой, и это не могло укрыться от их внимания.

— Госпожа Ниу, мне кажется, нам пора откланяться, — наконец догадалась г-жа Симодзума и поднялась.

Сатико не сделала попытки удержать посетительниц.

21

Болезнь Сатико была не особенно тяжёлой, но тянулась довольно долго. Уже наступил сезон дождей, когда она стала наконец выздоравливать.

Как-то днём в эту пору позвонила Цуруко — справиться о её самочувствии и заодно сообщить ошеломляющую новость: Тацуо назначили директором токийского филиала банка и в скором времени им предстоит переезд в Токио.

— Подумать только! Когда же вы едете?

— Тацуо должен приступить к своим обязанностям уже со следующего месяца. Пока что он едет один, а мы присоединимся к нему позже — когда он наймёт дом. Но так или иначе, до конца августа, мы переедем, ведь детям нужно в школу…

Даже по телефону Сатико уловила, волнение в голосе сестры.

— Давно ли встал вопрос о переводе?

— Для нас это полная неожиданность. Тацуо и сам до последнего дня ничего не знал.

— У вас так мало времени… Как вы поступите с домом?

— Об этом мы ещё даже не думали. Разве нам могло когда-нибудь прийти в голову, что придётся переезжать в Токио?

Когда звонила Цуруко, разговор всегда затягивался надолго. Уже, казалось бы, собравшись повесить трубку, она вдруг начинала всё сначала. Битых полчаса она плакалась по поводу того, как трудно покидать город, где она безвыездно прожила тридцать шесть лет. И родственники, и сослуживцы мужа, говорила Цуруко, наперебой поздравляют их, и никто не желает понять, каково у неё на сердце.

Стоит ей заикнуться о своих переживаниях, как всё тотчас поднимают её на смех: нельзя, мол, быть такой старомодной! Она и сама пытается убедить себя, что едет не куда-то в неведомую страну и не в глухую провинцию. Ей предстоит жить в столице, там, где находится резиденция самого императора. Чего же тут, казалось бы, расстраиваться? Но при одной мысли о том, что придётся распрощаться с Осакой, где прошла вся её жизнь, ей становится горько, хоть плачь. А всё над ней смеются, даже, дети.

Слушая сестру, Сатико и сама мысленно посмеивалась над ней, и всё же чувства Цуруко были ей понятны.

После смерти матери именно на плечи Цуруко легли заботы об отце и младших сёстрах когда же отца не стало, а сёстры выросли, у неё уже была своя семья, дети, и она вместе с мужем билась над тем, чтобы поправить пошатнувшееся положение семьи. Из всех сестёр на её долю выпало больше всего испытаний, но, воспитанная в стародавних традициях, она и по сей день сохраняла черты выросшей взаперти барышни.

По нынешним временам трудно представить себе сравнительно состоятельную жительницу Осаки, которая, дожив до тридцати шести лет, ни разу не побывала бы в Токио. Спору нет, осакские женщины разъезжают куда меньше, чем, скажем, столичные жительницы, поэтому и Сатико, и её младшим сёстрам редко доводилось путешествовать дальше Киото. И всё же каждая из них раз, а то и два побывала в Токио — хотя бы со школьной экскурсией.[43] У Цуруко же, смолоду обременённой заботами о доме, не было времени для таких поездок. К тому же она искренне верила, что ни один город на свете не может сравниться с Осакой. Лучшим актёром Кабуки она считала осакскую звезду Гандзиро, а самыми изысканными ресторанами — «Харихан» и «Цурую». Не имея ни малейшего желания посещать незнакомые места, она охотно уступала эту возможность сёстрам, сама же с удовольствием оставалась дома.

Дом Цуруко на улице Уэхоммати был типично осакским домом старинной постройки. Уже из ворот в высокой ограде можно было увидеть его обитый деревянной решёткой фасад. Из прихожей через весь дом тянулся коридор, ведущий на задний двор. В комнатах даже днём царил полумрак, и лишь лучи предзакатного солнца, проникавшего из палисадника, тускло поблёскивали на отполированных временем столбах. Сатико не могла бы с уверенностью сказать, когда был построен этот дом. Возможно, ещё при её деде или даже прадеде.

В прежние времена здесь, надо думать, жили на покое удалившиеся от дел старики Макиока либо младшие дети, обзаведшиеся семьями. Незадолго до смерти отец перебрался сюда из Сэмбы — в купеческой среде стало считаться дурным тоном жить в том же доме, где находится магазин. Таким образом, Сатико с младшими сёстрами прожила в осакском доме не так уж долго, но ещё детьми им случалось несколько раз гостить здесь у родственников, и к тому же именно здесь умер их отец. Неудивительно, что с этим домом у всех сестёр были связаны совершенно особые воспоминания. Сатико подозревала, что любовь Цуруко к Осаке тоже во многом объясняется именно этим, и, хотя сентиментальность сестры казалась ей смешной, при известии о предстоящем отъезде Цуруко из Осаки у неё защемило сердце.

Бывало, в разговорах Сатико с младшими сёстрами то и дело слышалось: «До чего же мрачный и неуютный дом!», «Я там не могу выдержать и трёх дней!», «И как только Цуруко живёт в этом склепе!». Но теперь, после телефонного разговора, Сатико поняла: лишиться этого дома навсегда всё равно, что лишиться собственных корней.

То, о чем сообщила Цуруко, назревало уже давно. После того как Тацуо принял решение продать унаследованный от тестя магазин в Сэмбе и вернулся на службу в свой банк, его в любой момент могли перевести в другой город. Цуруко прекрасно понимала, что когда-нибудь ей придётся уехать из Осаки, но ни она сама, ни её сёстры не задумывались об этом всерьёз.

Впрочем, лет восемь или девять назад встал вопрос о переводе Тацуо в Фукуоку. Сославшись на семейные обстоятельства, он попросил оставить его на прежнем месте, пусть даже с тем же жалованьем, и руководство банка пошло ему навстречу.

С тех пор с Тацуо больше не заговаривали о переводе — в банке, видимо, считались с его положением главы одной из старейших осакских семей, — и, хотя никто не давал гарантий, что так будет вечно, Цуруко уверовала в то, что сможет до конца своих дней прожить в Осаке. Неудивительно, что известие о новом назначении Тацуо поразило её, как гром среди ясного неба. Между тем в руководстве банка произошли перемены, да и сам Тацуо с некоторых пор был уже не прочь получить повышение по службе, даже если ради этого ему пришлось бы покинуть Осаку.

Многие его коллеги далеко продвинулись по служебной лестнице, лишь он один уже много лет сидел на одном месте: неудачник, да и только! К тому же за эти годы семья Тацуо увеличилась и соответственно возросли расходы, а из-за инфляции рассчитывать на капитал, оставленный тестем, становилось всё труднее.

Едва положив трубку, Сатико решила тотчас же отправиться в Осаку — ей хотелось утешить сестру и заодно, быть может, в последний раз взглянуть на дом, но неотложные дела помешали ей осуществить это намерение. Дня через три Цуруко позвонила снова.

Неизвестно, когда им удастся снова вернуться в Осаку, сказала она, но пока что они решили сохранить дом за собой, сдав его Отояну за небольшую плату. До августа остаются считанные дни, продолжала Цуруко, пора позаботиться об отправке вещей. Она с утра до вечера не выходит из кладовой, но до сих пор не представляет себе, как подступиться к грудам сваленного там добра, к которому она не прикасалась со смерти отца. Многое из вещей придётся оставить. Не захочет ли Сатико взять что-нибудь себе? Одним словом, она должна приехать и посмотреть сама.

«Отоян» — так ласково в семье Цуруко называли Отокити Каная, старичка, некогда служившего домоправителем на вилле отца в Хамадэре. У него был взрослый сын, недавно женившийся, теперь он служил в одном из крупных универмагов. Старик давно уже жил на покое, но по старой памяти частенько наведывался в «главный дом».

На следующий день после обеда Сатико отправилась в Осаку. Двери кладовой, расположенной в дальнем конце двора, были открыты.

— Сестрица! — позвала Сатико, входя внутрь. Здесь, в помещении, было ещё более душно и влажно, чем на улице, к тому же сильно пахло плесенью. Сатико нашла Цуруко на втором этаже. Повязав голову полотенцем, она была поглощена работой. Со всех сторон громоздились потемневшие от времени деревянные ящики с надписями: «Двадцать лакированных подносов орехового дерева», «Двадцать суповых чашек»… Тут же стоял сундук, доверху набитый всевозможными коробками. Цуруко бережно вытаскивала коробки одну за другой, развязывала тесёмки и проверяла содержимое. Удостоверяем, что в той или иной коробке и впрямь находится «Блюдо для сладостей, Сино» или «Бутылочка для сакэ, Кутани»,[44] она укладывала их обратно и решала, что с ними делать: брать ли с собой, оставлять или выбрасывать.

— Цуруко, это тебе не нужно? — спросила Сатико, глядя на только что распакованный сестрой китайский прибор для туши.

— Нет, — рассеянно ответила Цуруко, не отрываясь от работы.

Сатико хорошо помнила, как отец купил эту тушечницу. Совершенно не разбираясь в антикварных вещах и искренне полагая, что, если вещь дорогая, она непременно должна быть хорошей, он нередко попадал впросак со своими покупками. Тушечницу принёс отцу знакомый антиквар, и тот, не раздумывая, выложил за неё несколько сотен иен. Сатико помнила, как она, тогда ещё ребёнок, удивилась, узнав, что тушечница может стоить так дорого. Она не могла понять, зачем эта вещь отцу, ведь он не художник и не каллиграф. Но ещё более странным показалось ей то, что вместе с тушечницей отец купил две алебастровые печатки.[45] Как выяснилось, он собирался преподнести их по случаю шестидесятилетия знакомому профессору медицины, любителю китайской поэзии. Выбрав подобающие случаю надписи, он понёс печатки, но тот с извинениями вернул их, объяснив, что камень плохого качества, крошится и надписи на нём не получатся. Отцу жаль было их выбрасывать, ведь они стоили немалых денег, и он засунул их куда-то подальше. Впоследствии они не раз попадались Сатико на глаза.

— Цуруко, помнишь, были ещё две алебастровые печатки.

— Угу…

— Куда они делись? Цуруко не отвечала.

— Ты слышишь меня, Цуруко?

Цуруко была занята. Поставив себе на колени ящик с надписью «Шкатулка, роспись по лаку, Кодайдзи», она пыталась сдвинуть с места туго пригнанную крышку и, казалось, не слышала обращённого к ней вопроса.

Сатико и прежде не раз видела сестру такой сосредоточенной. Глядя на неё, поглощённую работой и не замечающую ничего вокруг, люди сторонние не переставали восхищаться: вот неутомимая труженица, такая не спасует перед трудностями. Но это впечатление было обманчиво.

Всякий раз, когда случалось что-либо непредвиденное, Цуруко сначала впадала в панику и некоторое время пребывала в полной растерянности, но потом вдруг хваталась за работу как одержимая. Вот в такие-то минуты она. и производила ложное впечатление человека, готового ради близких разбиться в лепёшку. На самом деле она попросту искала в работе выход для обуревавших её чувств.

— Странная всё-таки Цуруко, — рассказывала Сатико сёстрам, вернувшись вечером домой. — Вчера по телефону со слезами в голосе умоляла меня приехать. «Никто не желает со мной поговорить, хоть с тобой отведу душу». Я приехала — и что же? Весь день мы просидели в кладовой, она всё разбирала и разбирала вещи, даже словом со мной не перемолвилась.

— Да, узнаю сестрицу, — отозвалась Юкико. — Впрочем, скоро у неё это пройдёт и она опять со слезами будет призывать нас.

И верно — не прошло и двух дней, как Цуруко позвонила снова. На сей раз она просила приехать Юкико.

— Ну что ж, поеду посмотрю, как у неё дела, — сказала та.

Вернувшись в Асию неделю спустя, Юкико с улыбкой сообщила:

— Сборы почти закончены, но Цуруко всё ещё пребывает в состоянии одержимости.

Как выяснилось из рассказов Юкико, Цуруко с Тацуо собирались поехать в Нагою проститься с его роднёй. Поэтому сестра и вызвала её: надо было кому-то присмотреть за детьми и домом.

Уехав в субботу днём, супруги вернулись домой поздно вечером в воскресенье. Последующие пять дней Цуруко упражнялась в каллиграфии. Зачем ей это понадобилось? Затем, чтобы написать благодарственные письма родителям и всем родственникам мужа, которые так сердечно приняли их в Нагое, — задача для Цуруко не из лёгких. Особых усилий стоило ей письмо невестке, жене старшего брата Тацуо, которая пишет не хуже любого каллиграфа, и Цуруко старалась не ударить перед ней лицом в грязь. Каждый раз, садясь за письмо к ней, Цуруко кладёт перед собой словарь и письмовник, выверяя по ним каждый знак, каждое слово. Она перепортит несколько черновиков, прежде чем напишет за день одно-единственное послание. А теперь ей предстоит написать не одно, а целых пять или даже шесть писем. Тут с одними только черновиками замучишься, так что сестрица целыми днями сидит за письменным столом. Она без конца просила Юкико прочитать, что у неё получилось: «Ну как, ошибок я не наделала?» Короче говоря, ко дню отъезда Юкико было готово всего лишь одно послание.

— Узнаю Цуруко! Если ей предстоит нанести визит, скажем, семейству директора банка, она начинает готовиться чуть ли не за три дня: сочиняет фразы, которые должна будет произнести, и без конца повторяет их про себя, чтобы выучить наизусть.

— А напоследок она сказала мне так: да, вся эта история с переездом в Токио застала её врасплох и поначалу она лишь горевала и лила слёзы. Но потом взяла себя в руки и теперь готова ехать хоть завтра. Она намерена всех нас удивить.

— Что ж, это в её характере.

Так судачили о Цуруко младшие сёстры.

22

Первого июля Тацуо предстояло вступить в должность директора токийского филиала банка в Маруноути. Приехав в Токио в конце июня, он поселился у родственников в Адзабу и при содействии знакомых занялся поисками удобного и недорогого жилья для своей семьи. Наконец он сообщил Цуруко, что нашёл подходящий дом в Омори. Переезд семьи в Токио был назначен на воскресенье, двадцать девятое августа, после праздника Дзидзо-бон.[46] Накануне, в субботу, Тацуо намеревался приехать в Осаку, чтобы попрощаться с близкими и друзьями, которые пожелают их проводить.

Первую половину августа Цуруко посвятила прощальным визитам к родственникам и сослуживцам мужа, а когда с этим было покончено, приехала на три дня в Асию. После долгих сборов и хлопот, от которых у неё до сих пор голова шла кругом, Цуруко хотелось немного отдохнуть, впервые за многие годы побыть с сёстрами, вместе с ними погрустить о предстоящей разлуке. На эти дни Цуруко решила начисто забыть о делах. Оставив дом на жену Отояна, она взяла с собой только двухлетнюю дочку и её няньку.

Когда в последний раз сёстры собирались вместе под одной крышей и могли спокойно, без спешки поговорить? За всё эти годы Цуруко приезжала в Асию считанное число раз, да и то всего лишь на час или на два, которые ей с трудом удавалось выкроить. А когда Сатико навещала сестру в Осаке, им опять-таки не удавалось толком поговорить, потому что их всё время теребили ребятишки. Можно сказать, что с тех пор, как обе сестры вышли замуж, у них попросту не было случая побеседовать по душам. Неудивительно, что та и другая с нетерпением ждали этой встречи. Им хотелось так много сказать друг другу, столько интересных и важных тем набралось за десять с лишним лет!

Но вот наконец Цуруко приехала — и что же? Усталость, накопившаяся за последние месяцы, а точнее сказать — годы, разом выплеснулась наружу. Казалось, ничто не способно было доставить ей большее удовольствие, чем приход массажистки или возможность днём поваляться в постели. Зная, что сестре почти не приходилось бывать в Кобэ, Сатико собиралась повести её обедать в «Ориенталь» и в какой-нибудь китайский ресторан в Нанкинском квартале, но Цуруко дала понять, что вполне удовлетворится самой непритязательной домашней трапезой, лишь бы не выходить из дома. Возможно, сказывалась жара, но, так или иначе, три дня, проведённые Цуруко в Асии, прошли как-то сумбурно, сёстрам не удалось даже наговориться вдоволь.

Через несколько дней после того, как Цуруко уехала домой, в Асию пожаловала тётушка Томинага, младшая сестра их покойного отца. Тётушка ещё ни разу здесь не бывала. Раз уж она решилась приехать из Осаки по такой жаре, у неё наверняка были для этого веские основания. Сатико догадывалась, что именно привело её сюда.

Как она и предполагала, речь пошла о Юкико и Таэко.

Пока «главный дом» находился в Осаке, сказала тётушка Томинага, младшие сёстры могли жить то там, то здесь, но теперь положение изменилось, и им следует отправиться в Токио вместе с семьёй, членами которой они официально являются. Было бы хорошо, если бы Юкико, которую ничто не должно удерживать в Асии, завтра, же выехала к сестре в Осаку. С Таэко, конечно, дело обстоит несколько сложнее: ей предстоит завершить начатые работы, для этого потребуется время. Но через месяц, от силы через два, она тоже сможет приехать в Токио, не так ли?

Разумеется, никто не посягает на её увлечение. Заниматься своими куклами она сможет и в Токио, условия для этого там даже лучше, Тацуо знает, что работы Кой-сан получили признание, и не станет возражать, если она пожелает обзавестись студией. По правде говоря, призналась тётушка, Цуруко сама собиралась обсудить с Сатико этот вопрос, когда была здесь, но ей не хотелось омрачать своё пребывание в Асии неприятным разговором. Вот она и попросила тётушку сделать это за неё.

С того самого дня, как стало известно о переезде «главного дома» в Токио, мрачные предчувствия не оставляли Юкико и Таэко. Хотя они ничего не говорили друг другу, обе в равной мере понимали, что затеянный тётушкой разговор рано пли поздно должен был состояться.

Казалось бы, зная, как тяжело Цуруко одной управляться со сборами, обе младшие сестры должны были без всяких с её стороны просьб поехать помочь ей, но ни та, ни другая упорно не желали этого делать. Правда, Юкико в конечном итоге всё-таки поехала в Осаку на неделю, но лишь после того, как Цуруко попросила её об этом. Таэко же, сославшись на срочную работу, целыми днями сидела у себя в студии. Мало того, что она не захотела помочь Цуруко со сборами, она и в Асии уделила ей всего лишь один-единственный вечер. Всем своим поведением Юкико и Таэко давали понять, что, каковы бы ни были пожелания «главного дома», их воля совершенно однозначна: остаться в семье Сатико.

В разговоре с Сатико тётушка Томинага, пообещав, что это останется сугубо между ними, спросила, отчего Юкико и Кой-сан так не по душе жизнь в «главном доме». Ей приходилось слышать, что они не особенно ладят с Тацуо. Но Тацуо вовсе не такой человек, за которого они его принимают. И он питает к ним самые добрые чувства. Просто он вырос в семье, где привыкли считаться с мнением окружающих. Тацуо исходит из того, что, если незамужние свояченицы останутся в Асии, это может неблагоприятно отразиться на его репутации как главы дома. Да и Цуруко окажется в трудном положении. Поэтому Цуруко с мужем настоятельно просят Сатико поговорить с младшими сёстрами, уж кого-кого, а её-то они послушаются. Тётушка Томинага просила понять её правильно, — никому и в голову не приходит винить Сатико в том, что младшие сёстры не желают жить в семье Цуруко. Они уже вполне взрослые, их не станешь водить за ручку, как малых деток. И всё же Цуруко убеждена, что они скорее послушаются Сатико, нежели кого-нибудь другого.

— Кстати, а где же Юкико с Кой-сан? Их нет дома? — спросила тётушка на старом диалекте Сэмбы.

— У Кой-сан много работы в студии, она почти не бывает дома, — на таком же диалекте ответила Сатико. — А Юкико здесь. Позвать её?

Сатико поднялась на второй этаж — ей не стоило особого труда догадаться, что, едва заслышав голос тётушки в передней, Юкико поспешила укрыться в комнате наверху. И действительно, сквозь бамбуковую штору она увидела сестру, с задумчивым видом сидящую на кроватке Эцуко.

— Приехала тётушка…

Юкико промолчала.

— Ты выйдешь к ней, Юкико?

* * *

Уже наступила осень, но было по-прежнему жарко, как в самую знойную летнюю пору. В помещении стояла невыносимая духота, не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. Юкико вопреки обыкновению сегодня надела крепжоржетовое платье. Зная, что при её худобе ей не идёт европейская одежда, она даже летом носила кимоно с поясом. Одеться в лёгкое платке она позволяла себе только в самую нестерпимую жару, да и то лишь в дневное время, — перед зятем в таком виде она старалась не показываться. Но если Тэйноскэ случалось увидеть Юкико в платье, он мог с уверенностью сказать, что в этот день жара совершенно исключительная. От одного взгляда на просвечивающие сквозь тонкую темно-синюю ткань острые лопатки, на прохладную белизну её трогательно хрупких плеч и рук его точно обдавало свежим ветерком.

— Тётушка хочет, чтобы ты завтра же отправилась в Осаку, а оттуда вместе со всеми поехала в Токио…

Юкико сидела с опущенной головой, безжизненно уронив руки, словно тряпичная кукла. Под ногами у неё был большой резиновый мяч Эцуко, время от времени она поворачивала его босыми ступнями в поисках места попрохладней.

— А Кой-сан?

— Кой-сан тоже должна ехать, правда, чуть позже, ведь ей нужно завершить неоконченные работы… Так хочет Тацуо.

Юкико опять промолчала.

— Насколько я понимаю, тётушка уверена, хотя прямо и не говорит, что я не отпускаю тебя к Цуруко. Она приехала уговорить меня. Всё это очень грустно, но ты должна понять, что тут я абсолютно бессильна.

Искренне сочувствуя Юкико, Сатико тем не менее болезненно переживала малейший намёк на то, что сестра живёт в её доме на положении гувернантки. Возможно, кое-кто из окружающих, рассуждала она, считает, что, в отличие от Цуруко, которая управляется со своими многочисленными детьми одна, Сатико при единственной дочери не может обойтись без посторонней помощи. Не исключено, что в глубине души и Юкико придерживается того же мнения, считая себя благодетельницей сестры.

Одна мысль об этом оскорбляла материнскую гордость Сатико. Что и говорить, Юкико всегда и во всем помогает ей. Но Сатико, сумеет справиться со своими обязанностями и без неё. В конце концов, когда-нибудь Юкико всё равно выйдет замуж и покинет их. Отъезд любимой тёти, конечно же, очень огорчит Эцуко, но она девочка разумная и не станет безутешно рыдать, как, возможно, думает Юкико. Во всяком случае, Сатико, не намерена идти против воли Тацуо и удерживать сестру при себе только потому, что та предпочитает жить в Асии. Она должна убедить Юкико в необходимости подчиниться требованию «главного дома». К тому же, отослав Юкико в Токио, она сможет доказать всем, в том числе и самой Юкико, что великолепно обходится без её помощи.

— Мне кажется, тебе следует хотя бы на некоторое время поехать в Токио. Твой отказ тётушка Томинага воспримет не иначе как оскорбление.

Юкико по-прежнему молчала, но её огорчённый вид был красноречивее всяких слов. Сатико выразилась достаточно откровенно, и она понимала, что у неё нет иного выбора, как отправиться в Токио.

— Не думай, пожалуйста, что ты уезжаешь навсегда… Помнишь о письме госпожи Дзимба? Пока никаких новых известий от неё нет, но, если вдруг зайдёт речь о смотринах, тебе непременно нужно будет приехать. Впрочем, и без этого мы всегда найдём какой-нибудь предлог.

— Хорошо.

— Так я могу сказать, что ты завтра же отправишься в Осаку?

— Да.

— Ну тогда приведи себя в порядок и выйди к тётушке.

Пока Юкико накладывала, на лицо белила и переодевалась в кимоно, Сатико спустилась в гостиную.

— Юкико сейчас придёт. Она всё поняла и согласна ехать в Осаку. Я думаю, вам нет надобности говорить с ней об этом.

— Правда? Ну что же, я рада. Значит, не напрасно приехала..

Тётушка была очень довольна. Сатико предложила ей дождаться Тэйноскэ и поужинать вместе с ними, но та отказалась: ей хочется поскорее обрадовать Цуруко.

— Какая жалость, что мне не удалось повидать Кой-сан, но я надеюсь, Сатико, ты сумеешь её уговорить, — сказала тётушка на прощание и, едва дождавшись, когда жара немного спадёт, поспешила откланяться.

Юкико уехала на следующий день, простясь с Сатико и племянницей в самой будничной манере, как будто они расставались всего на несколько дней. Весь её багаж состоял из маленького узелка, в котором было лёгкое домашнее кимоно (парадными кимоно сестры пользовались сообща), несколько смен нижнего белья да томик рассказов.

Глядя на этот узелок в руках О-Хару, провожавшей Юкико на станцию, никто не мог бы предположить, что ей предстоит дальняя дорога. Что же до Эцуко, то во время визита тётушки Томинага она играла у Штольцев и узнала об отъезде Юкико только накануне вечером. Ей сказали, что тётя едет в Осаку ненадолго, чтобы помочь Цуруко со сборами, поэтому дело обошлось без бурных сцен.

* * *

Наконец наступил день отъезда старших Макиока в Токио. Отъезжающих было одиннадцать человек: Тацуо, Цуруко, шестеро их детей, Юкико, прислуга и нянька. Поезд отправлялся в половине девятого вечера. Сатико, конечно же, полагалось бы проводить сестру, но из опасения, что, увидев её, Цуруко расплачется, она решила остаться дома, и Тэйноскэ поехал на вокзал один.

Проводить семью Макиока собралось не менее ста человек, среди них были даже старенькие гейши и актёры, которым в своё время покровительствовал отец Цуруко. Сразу видно было, что из города уезжает пусть и не столь влиятельная, как прежде, но весьма родовитая семья.

Таэко, до последнего дня так и не собравшаяся побывать в Осаке, приехала на вокзал чуть ли не перед самым отходом поезда. Воспользовавшись суматохой, она второпях пожелала сестре и зятю счастливого пути и поспешила затеряться в толпе. Она уже уходила с платформы, когда кто-то окликнул её:

— Извините, пожалуйста, вы, должно быть, одна из дочерей покойного господина Макиоки?

Оглянувшись, Таэко увидела пожилую женщину. Это была О-Эй, знаменитая танцовщица из Симмати.[47]

— Совершенно верно. Я — Таэко.

— Таэко-сан? Которая же вы по счёту?

— Самая младшая.

— А-а, стало быть, вы и есть Кой-сан. Вас совсем не узнать. Наверное, вы уже закончили гимназию.

— Да… — произнесла Таэко и рассмеялась. Её часто принимали за совсем молоденькую девушку, выпускницу гимназии, и она, как правило, не стрелялась рассеивать это заблуждение. Но кто бы мог подумать, что такую ошибку сделает О-Эй?

Когда они жили в Сэмбе, О-Эй, уже тогда далеко не молодая, часто бывала у них дома. Кто-кто, а она-то должна была догадаться, что если в ту пору Таэко было лет десять, то теперь, по прошествии шестнадцати лет, ей никак не может быть двадцати! Впрочем, Таэко знала, что в шляпке и платье, которые были на ней в тот вечер, она выглядит на удивление юной.

— Сколько же вам исполнилось, Кой-сан?

— Я вовсе не так молода, как вам кажется…

— А меня вы помните?

— Конечно, О-Эй-сан. Вы совсем не изменились с тех пор.

— Ну что вы! Я стала совсем старухой. А почему вы не уехали в Токио?

— Мы договорились, что некоторое время я поживу у другой сестры в Асии.

— Вот оно что? Как грустно, что госпожа Цуруко с супругом уехали из Осаки…

* * *

Не успела Таэко распрощаться с О-Эй у выхода из вокзала, как кто-то снова её окликнул. На сей раз это был мужчина.

— Сколько лет, сколько зим! Узнаёте меня? Да, да, ваш покорный слуга Сэкихара. Я рад за Тацуо. Такое повышение!

Сэкихара был приятелем Тацуо по университету и служил в одной из дочерних компаний концерна Мицубиси. Когда Тацуо вошёл в семью Макиока, Сэкихара, в то время ещё холостяк, часто бывал у них дома. С тех самых пор его и знала Таэко. Потом он женился, получил назначение на службу в Лондон, где пробыл более пяти лет, и всего лишь несколько месяцев назад вернулся на родину. Таэко слышала о возвращении Сэкихары, но с их последней встречи прошло, должно быть, лет девять.

— Я сразу вас узнал, Кой-сан. Да-а, мы не виделись целую вечность…

— Очень рада, что вы снова в Осаке.

— Спасибо. Увидев вас на платформе, я сразу же подумал: это Кой-сан, но потом было засомневался — уж очень вы юная…

Таэко привычно усмехнулась.

— Скажите, пожалуйста, а эта молоденькая женщина, что уехала вместе с семьёй Тацуо, уж не Юкико ли?

— Юкико.

— Как жаль, что я не успел с нею поговорить. Нет, право же, вы обе выглядите очень молодо. Там, в Англии, я частенько вспоминал Сэмбу и вас с сёстрами. Я думал, что, вернувшись домой, застану и Юкико-тян и вас уже замужними дамами с чадами на руках. Но когда я узнал от Тацуо, что вы обе ещё не замужем, мне почудилось, будто этих пяти лет попросту не было. И вот сегодня новый сюрприз: и Юкико-тян и вы ничуть не изменились с нашей последней встречи. Не могу поверить своим глазам.

Таэко снова лукаво усмехнулась.

— Поверьте, я говорю это не ради любезности. Нет ничего удивительного в том, что вы обе ещё не замужем, — вы такие юные!

Сэкихара, не скрывая восхищения, оглядел Таэко с головы до ног.

— Кстати, а где же госпожа Сатико?

— Сатико осталась дома. Она боялась, что они с Цуруко не смогут удержаться от слёз и будут выглядеть глупо.

— А, вот оно что! Когда я подошёл попрощаться с госпожой Цуруко, у неё и в самом деле на глазах были слёзы. Это выглядело так трогательно!

— Многие находят это смешным: не странно ли горевать, уезжая в Токио?

— Ну что вы! Мне, например, после всех этих лет на чужбине было приятно поглядеть, как покидает родной город истинная японка… А вы, стало быть, остаётесь здесь?

— Да. Видите ли… у меня есть кое-какие дела…

— Верно, верно, я ведь слышал, что вы стали художницей. Вот это да!

— Не смешите меня. Неужели после Англии вас это способно удивить?

Таэко знала, что Сэкихара неравнодушен к спиртному. Судя по всему, сегодня он уже успел выпить свою порцию виски. Когда. Сэкихара пригласил её на чашку чая в кафе поблизости, Таэко под благовидным предлогом отказалась и поспешила на электричку.

23


Дорогая Сатико!


Извини, что не написала тебе сразу. Всё эти дни у меня не было ни минутки, чтобы сесть за письмо.

Как только поезд тронулся, Цуруко уткнулась в занавеску и дала волю слезам. В поезде у Хидэо-тяна вдруг разболелся живот и сделался сильный жар. Он без конца бегал в туалет, и мы с Цуруко всю ночь не сомкнули глаз.

Но хуже всего то, что хозяин дома в Омори, где мы должны были поселиться, внезапно передумал и расторг арендный контракт. Об этом стало известно за день до нашего отъезда из Осаки, но менять что-либо было уже поздно. Воспользовавшись любезностью г-на Танэды, мы остановились пока что в его доме в Адзабу. Вообрази, чего стоило ему приютить у себя одиннадцать человек, обрушившихся на его голову столь внезапно.

Сразу же по приезде мы вызвали к Хидэо-тяну врача. Он поставил диагноз — катар желудка. Вчера мальчику наконец полегчало.

Всё это время Тацуо с помощью знакомых и сослуживцев занимался поисками жилища. В конце концов ему удалось подыскать какой-то дом в Сибуе. Он построен недавно, причём специально для сдачи внаём. Четыре комнаты внизу и три наверху, без сада, квартирная плата — пятьдесят пять иен в месяц. Я ещё не видела этого дома, но могу себе представить, какая там будет теснота. Как всё мы там разместимся?

И всё же, принимая в расчёт, сколь обременительно для г-на Танэды наше пребывание в его доме, мы решили перебраться туда в надежде со временем присмотреть другой дом, получше. Переезд назначен на ближайшее воскресенье. Отныне наш адрес: район Сибуя, квартал Овала. В следующем месяце туда должны провести телефон. Говорят, воздух в Сибуе хороший, кроме того, оттуда Тацуо недалеко до службы, а Тэруо-тяну — до гимназии.

На этом пока кончаю, жду твоего письма.

Кланяйся от меня Тэйноскэ, Эттян и Кой-сан.

Юкико. 8 сентября.


P. S. Утро нынче выдалось совсем осеннее. А какая погода у вас? Берегите себя.


В то утро, когда Сатико получила это письмо, в Асии тоже вдруг стало по-осеннему свежо. Проводив Эцуко в школу, Сатико и Тэйноскэ сидели друг против друга за столом и в ожидании завтрака просматривали утренние газеты. Неожиданно внимание Сатико — она читала сообщение о налёте японской авиации на Сватоу и Чаочжоу,[48] — привлёк доносящийся из кухни аромат кофе.

— Вот и осень, — сказала она мужу, подняв голову от газеты. — Тебе не кажется, что кофе сегодня пахнет сильнее обычного?

— Гм… — рассеянно пробормотал Тэйноскэ, не отрываясь от чтения.

В столовую вошла О-Хару с кофе. На подносе с краю лежало письмо от Юкико. Сегодня утром Сатико как раз подумала о том, что пора бы уже получить весточку от сестры — ведь минуло больше десяти дней, как они поселились на новом месте. Сатико поспешно вскрыла конверт.

Одного взгляда на торопливый почерк Юкико, по-видимому, с трудом улучившей минутку для письма, было достаточно, чтобы понять, сколько забот обрушилось на них с Цуруко в Токио.

О г-не Танэде Сатико знала только, что он — старший брат Тацуо и служит в министерстве торговли и промышленности. Видела она его всего лишь раз, на свадьбе Цуруко, и помнила весьма смутно. Судя по всему, Цуруко и сама не так уж часто встречалась с ним за всё годы своего замужества. Тацуо, хотя и прожил у г-на Танэды в Токио уже почти месяц, не постеснялся привезти к нему всю свою семью, ведь как-никак они братья. Но каково Цуруко и Юкико сознавать, что они обременяют людей, в сущности им незнакомых! К тому же на руках у них больной ребёнок, к которому потребовалось вызвать врача…

— Письмо от Юкико? — спросил Тэйноскэ, протягивая руку за кофейной чашкой. Он наконец дочитал свою газету.

— Да. Теперь я понимаю, почему от неё так долго не было известий. Им ужасно не повезло.

— А что такое?

— Вот, почитай. — Сатико протянула мужу три густо исписанных листка.

* * *

Через несколько дней Сатико получила отпечатанное типографским способом письмо — точно такие же Тацуо послал всем осакским знакомым и сослуживцам, пришедшим проводить их на вокзал, — в нём он благодарил за проявленное к ним внимание и сообщал свой новый адрес. От Юкико же никаких вестей больше не было.

В понедельник из Токио вернулся сын Отояна, Сёкити, ездивший туда, чтобы помочь семье Тацуо с переездом. В тот же день, выполняя поручение Цуруко, он явился в Асию и рассказал, как обстоят дела.

По его словам, переезд прошёл благополучно. В Токио, поделился своими наблюдениями Сёкити, дома, предназначенные для сдачи внаём, выглядят куда скромнее, чем в Осаке: двери, сёдзи и фусума[49] никуда не годятся — совсем дешёвенькие и хлипкие. Расположение в доме такое: внизу одна комната в два дзё, две комнаты в четыре с половиной дзё и одна в шесть дзё, а наверху одна комната в восемь дзё, одна в четыре с половиной дзё и одна — в три дзё.

Но если учесть, что в Токио циновки меньшего размера, чем в Осаке, получается, что комната в восемь дзё там практически такая же, как здесь в шесть дзё. Для большой семьи госпожи Цуруко дом явно тесен, там попросту негде повернуться.

С другой стороны, продолжал Сёкити, дом совсем новенький и выглядит опрятно. К тому же он обращён на юг, там всё время светло, не то что в доме на Уэхоммати. Сада, правда, нет, зато в округе много великолепных усадеб и парков, это один из самых тихих и респектабельных районов в Токио.

В двух шагах от дома пролегает оживлённая торговая улица со множеством лавок, магазинов и несколькими кинотеатрами. Всё это в новинку для детишек хозяйки, они ужасно рады, что приехали в Токио. Хидэо-тян уже поправился и с этой недели должен пойти учиться. Гимназия совсем рядом.

— А как Юкико?

— Госпожа Юкико здорова. Хозяйка не нарадуется на неё, говорит, что, пока мальчик болел, она ходила за ним лучше сиделки.

— Да, она и за Эцуко всегда ухаживала. Я уверена, что с нею Цуруко будет намного легче.

— Единственно жаль, что у госпожи Юкико нет своей комнаты, дом ведь ужасно тесный. Пока она спит в комнате наверху, где днём занимаются мальчики. Хозяин мечтает как можно скорее перебраться в дом попросторнее, а то, дескать, неудобно, что у Юкико-тян нет своего угла.

Сёкити был не в меру говорлив. Понизив голос, он продолжал:

— Хозяин очень доволен, что госпожа Юкико вернулась в их семью. Он боится, как бы она снова не сбежала, и изо всех сил старается ей потрафить.

После разговора с Сёкити Сатико более или менее представляла себе, как обстоят дела в Токио, но по-прежнему с нетерпением ждала вестей от Юкико. Молчание, сестры Сатико объясняла тем, что писание писем, хотя само по себе оно и не требовало от Юкико таких усилий, как от Цуруко, никогда не было её любимым занятием. К тому же, думала она, не имея своей комнаты, Юкико попросту трудно сосредоточиться.

Как-то Сатико позвала дочь и сказала:

— Эттян, напиши-ка письмо Юкико.

Эцуко выбрала открытку с изображением одной из кукол Таэко и написала «сестричке» несколько коротких фраз. Но, как ни странно, даже эту открытку Юкико оставила без ответа.

Спустя некоторое время, в вечер любования осенней луной,[50] Тэйноскэ предложил:

— Пусть каждый напишет сегодня стихотворение об осенней луне, и мы пошлём их Юкико.

Всё с радостью согласились, и сразу после ужина Тэйноскэ, Сатико, Эцуко и Таэко расположились в комнате на первом этаже с выходом на веранду, украшенную, как полагалось в этот день, веточками мисканта.

О-Хару растёрла тушь, и, развернув перед собой свиток бумаги, Тэйноскэ первый начертал сочинённое им пятистишие, потом Сатико и Эцуко добавили свои трехстишия, а Таэко — она была не сильна в поэзии — несколькими мазками кисти изобразила луну, выглядывающую из-за сосновых веток.


Сквозь просвет в облаках

луна наконец показалась.

Едва завидев её,

старые сосны в саду

протянули к ней свои ветви.

Тэйноскэ


Как хороша луна!

Но не хватает здесь

одной знакомой тени.

Сатико


Какая сегодня луна!

И сестричка глядит на неё

в дальнем городе Токио.

Эцуко


За этим следовал пейзажный набросок Таэко.

Прочитав стихотворения жены и дочери, Тэйноскэ внёс в них две небольшие поправки.

У Сатико поначалу было написано: «Но нынче в этом доме одною тенью меньше», — а в трехстишии Эцуко он заменил первую строчку: «О лунная ночь!» — на: «Какая, сегодня луна!»

— А теперь напиши что-нибудь и ты, О-Хару, — сказали служанке, и та, не долго думая, нацарапала своим мелким корявым почерком:


Из-за облаков

луна показалась

во всей своей красе.

Хару


Сатико вынула из вазы стебелёк мисканта и, отломив одну веточку, вложила её в свиток со стихами.

24

На стихотворное послание из Асии Юкико тотчас, откликнулась прочувствованным письмом: она-де не в силах передать радость, с которой читала и перечитывала присланные ей стихи. В тот вечер, писала Юкико, она тоже глядела на луну из окна комнаты на втором этаже. Их письмо пробудило в ней воспоминание о том, как в прошлом году она любовалась луной вместе с ними в Асии, будто это было вчера…

Затем в переписке с Юкико опять наступила долгая пауза.

* * *

После отъезда Юкико Сатико распорядилась, чтобы вместо сестры по ночам с Эцуко находилась О-Хару.

Но не прошло и двух недель, как девочка ни с того ни с сего возненавидела О-Хару и потребовала заменить её О-Ханой. Вскоре, однако, опала постигла и О-Хану, и тогда её место заняла О-Аки, служанка, помогавшая на кухне.

В отличие от многих детей её возраста Эцуко засыпала с трудом, ей непременно надо было поговорить на ночь с кем-нибудь из взрослых. Юкико всегда выслушивала её внимательно и терпеливо, но служанки на эту роль явно не годились — они засыпали прежде девочки. Это выводило Эцуко из себя, и чем больше она раздражалась, тем труднее ей было уснуть. Среди ночи она вскакивала с постели и, промчавшись по коридору, врывалась в комнату родителей.

— Не могу уснуть, — кричала она со слезами. — Эта противная О-Хару! Она только и знает, что храпеть. Не выношу её! Ненавижу! Я её убью!

— Успокойся, Эттян, — пыталась урезонить дочь Сатико. — Если ты будешь плакать, то и подавно не заснёшь. Не волнуйся. Попробуй внушить себе, что тебе безразлично, уснёшь ты или нет.

— Да, а утром я не смогу встать. И снова опоздаю в школу!

— Почему ты так кричишь? — увещевала девочку Сатико. — Ты всех разбудишь!

Сатико отводила дочь в её комнату и ложилась вместе с ней, но и это не помогало. «Я не могу уснуть, не могу!» — твердила Эцуко сквозь слёзы. Теряя терпение, Сатико принималась её бранить, и тогда девочка капризничала ещё сильнее. Служанка между тем продолжала безмятежно спать. И так повторялось из ночи в ночь.

Сатико подумала, уж не объясняется ли состояние дочки нехваткой витамина B1. В это время года всё в семье в той или иной степени испытывают недомогание от бери-бери. Но на сей раз Сатико почему-то совсем забыла про уколы. Однажды, приложив ладонь к груди Эцуко, Сатико заметила, что у девочки сердце, колотится сильнее обычного. На следующий день, несмотря на слёзы и протесты, она сделала Эцуко укол бетаксина. После пяти таких уколов, которые Сатико делала ей через день, пульс у девочки выровнялся, ощущение тяжести в ногах исчезло и она перестала жаловаться на усталость. Но бессонница сделалась ещё мучительнее, чем прежде.

Полагая, что это не тот случай, когда необходимо вызвать доктора Кусиду на дом, Сатико проконсультировалась с ним по телефону. Доктор рекомендовал давать девочке перед сном по таблетке адалина. Оказалось, однако, что одна таблетка не приносит желаемого результата, а приняв две, Эцуко не может утром встать вовремя.

Проснувшись, Эцуко смотрела на часы у кровати и заливалась слезами: она опять проспала, ей неудобно приходить в школу с таким опозданием, лучше она сегодня вовсе не пойдёт! Когда же её будили по утрам, чтобы она успела в школу вовремя, девочка натягивала на голову одеяло и сердито говорила, что после бессонной ночи хочет хоть немного поспать. Её оставляли в покое, она продолжала спать, а открыв глаза, обнаруживала, что снова опоздала в школу.

В отношении Эцуко к прислуге стали происходить частые и совершенно непредсказуемые перемены. Возненавидев какую-нибудь из служанок, она не стеснялась резких выражений вроде «я тебя убью» или даже «я тебя прикончу».

Никогда не отличавшаяся хорошим аппетитом, Эцуко теперь ела поразительно мало для ребёнка её возраста. Из нескольких блюд она съедала всего одно, редко — два, а из приправ к рису ей нравилось то, что обычно любят пожилые люди, — солёная морская капуста или соевый творог. Даже рис она поливала чаем, как будто ей было трудно его глотать. Если подавали что-нибудь жирное, то большая часть с её тарелки перепадала кошке Судзу — девочка любила, когда кошка сидела у её ног под столом. При этом в ней развилась какая-то болезненная брезгливость. Во время еды она то и дело требовала, чтобы её прибор обдали кипятком: в одном случае ей казалось, что до него дотронулась кошка, в другом — будто на нём сидела муха, в третьем — что служанка, накрывая на стол, коснулась его своим рукавом.

Зная о причудах девочки, служанки заблаговременно ставили на стол чайник с кипятком, чтобы она могла перед едой ополоснуть свои палочки. Мухи внушали ей такой ужас, что она отказывалась есть не только тогда, когда муха садилась на какое-нибудь кушанье, по даже тогда, когда муха всего лишь пролетала над тарелкой. Заметив муху, Эцуко без конца спрашивала окружающих, точно ли она ничего не коснулась. Она не брала в рот ничего, что соскальзывало с её палочек на стол, даже если он был накрыт свежей скатертью.

Однажды во время прогулки с матерью Эцуко увидела у обочины дороги дохлую крысу, сплошь покрытую червями. Пройдя метров сто, она вдруг прижалась к Сатико и испуганно спросила:

— Мамочка, я не наступила на ту крысу? На мне нет червяков?

Совершенно ошеломлённая, Сатико с тревогой посмотрела на дочь. Они обошли крысу не меньше чем за три метра, и услышать подобный вопрос было более чем странно.

«Может ли у восьмилетней девочки быть неблагополучно с нервами?» — в растерянности спрашивала себя Сатико. До сих пор состояние дочери не внушало ей особой тревоги, более того, она не задумываясь бранила девочку, когда та, как ей казалось, этого заслуживала, но теперь, после случая с крысой, она поняла, что дело обстоит куда серьёзней, чем она предполагала. На следующий же день она пригласила к Эцуко доктора Кусиду.

«Нервные расстройства у детей не так уж редки», — сказал доктор. Вполне возможно, что Эттян страдает неврозом. Он не видит особых оснований для беспокойства, но всё же считает целесообразным показать девочку специалисту. Он знает хорошего врача, профессора Цудзи из Нисиномии, с которым в течение дня свяжется по телефону и попросит посмотреть Эцуко. Что же касается бери-бери, то с этим недугом он справится сам.

Профессор Цудзи приехал в тот же вечер. Осмотрев Эцуко и задав ей несколько вопросов, он пришёл к заключению, что у девочки и в самом деле невроз. Его рекомендации сводились к следующему: прежде всего необходимо окончательно исцелить девочку от бери-бери. Далее: во что бы то ни стало обеспечить ей полноценное питание — в крайнем случае можно прибегнуть к лекарственным препаратам, возбуждающим аппетит. Что касается занятий, то профессор счёл нецелесообразным вообще забрать Эцуко из школы или увезти её на какой-нибудь курорт. Пусть приходит в школу позже или наоборот — уходит пораньше домой, в зависимости от самочувствия. Если девочка будет сосредоточена на занятиях, объяснил профессор, у неё останется меньше времени для сумасбродных фантазий. Не следует её волновать и бранить за капризы, необходимо спокойно и терпеливо объяснять, что от неё требуется.

«Причину нервного расстройства у Эцуко вовсе не обязательно искать в разлуке с любимой тётей», — Сатико предпочитала думать именно так, однако в минуты растерянности и отчаяния, когда, готовая плакать от собственного бессилия, она не знала, с какой стороны подступиться к дочери, ей невольно приходила в голову мысль, что Юкико с её спокойной сдержанностью оказалась бы сейчас как нельзя кстати.

Разумеется, Сатико ничего не стоило обратиться в «главный дом» с просьбой отпустить Юкико на время в Асию. Там, без сомнения, отнеслись бы к ней с пониманием, да и сама Юкико немедленно пустилась бы в путь, не дожидаясь разрешения Тацуо. И всё-таки, при всём своём слабоволии и беспомощности, Сатико не решалась пойти на этот шаг — окружающие оценят её поведение однозначно: ну вот, не прошло и двух месяцев, а она уже выбилась из сил и взывает о помощи. Каждое утро Сатико начинала с самоувещевания: ничего, подожду ещё немного, попробую справиться одна.

Да и Тэйноскэ решительно возражал против того, чтобы вызывать Юкико в Асию. Он считал, что нынешнее состояние дочери — не что иное, как результат неправильного воспитания. Свою болезненную приверженность к чистоте, нелепую привычку обдавать палочки для еды кипятком, боязнь съесть что-нибудь обронённое на скатерть она унаследовала от Юкико и Сатико. Ведь они ведут себя за столом точно так же.

Тэйноскэ не раз предупреждал, что не следует так поступать, иначе девочка вырастет нервной и изнеженной. Разве он не настаивал, чтобы они с Юкико отказались от этих привычек? Разве не просил хотя бы однажды в воспитательных целях съесть что-нибудь, чего коснулась муха, тем самым давая девочке возможность убедиться, что в этом нет ничего страшного? Тэйноскэ снова и снова повторял, что следует не столько заботиться о стерильности, сколько приучать Эцуко к дисциплине и прежде всего установить для неё чёткий распорядок дня. Но, к сожалению, с его мнением не считались…

У Сатико же были свои соображения на этот счёт. Одно дело Тэйноскэ с его несокрушимым здоровьем, считала она, и совсем другое — хрупкая девочка, постоянно страдающая от инфекций.

Нет, говорил Тэйноскэ, от бактерий на палочках для еды можно заболеть лишь в одном случае из тысячи, а вот чрезмерная забота о чистоте как раз и ослабляет сопротивляемость организма.

По мнению Сатико, для девочки гораздо важнее усвоить изящные манеры, нежели научиться дисциплинированности. Тэйноскэ возражал: подобные взгляды на воспитание давно устарели. Ребёнок должен неукоснительно следовать раз и навсегда установленному для него распорядку и должен знать, когда следует сесть за уроки и когда можно заняться играми. Нельзя позволять ребёнку распоряжаться своим временем по собственному усмотрению.

— Ты просто варвар, не имеющий элементарных представлений о гигиене, — говорила Сатико мужу.

— Пусть так, — парировал Тэйноскэ, — но всё ваши усилия по части дезинфекции совершенно бессмысленны. Какой смысл обдавать кипятком или горячим чаем палочки для еды? Бактерии от этого не погибнут, и, кроме того, кто знает, что было с продуктами до того, как они попали к тебе на стол? У вас с Юкико совершенно превратное представление о западных идеях гигиены и антисептики. Вспомни хотя бы, как Кириленки поглощали устриц, нимало не заботясь о том, достаточно ли они свежие.

Прежде Тэйноскэ предпочитал не вмешиваться в вопросы, связанные с воспитанием дочери, считая, что этим должна заниматься мать. Но с недавних пор, после того как вспыхнул Китайский инцидент, он всё чаще задумывался над тем, что может наступить время, когда и женщинам придётся встать под ружьё. Стало быть, думал он, необходимо воспитать дочь так, чтобы она была готова к любым испытаниям.

Как-то раз он застал Эцуко со служанкой О-Ханой: девочка взяла старый шприц и принялась делать кукле, укол. Какая нелепая, отвратительная игра, подумал тогда Тэйноскэ и решил, что необходимо в корне менять всю систему воспитания дочери. Но главным и неоспоримым авторитетом для девочки была Юкико, Сатико же всегда и во всём соглашалась с сестрой, поэтому неумелое вмешательство с его стороны могло привести к семейному конфликту. Тэйноскэ оставалось лишь ждать подходящего момента, и с отъездом Юкико этот момент, как ему казалось, наступил.

Тэйноскэ по-доброму относился к Юкико и понимал, что, попытавшись ослабить её влияние на дочь, неизбежно причинил бы ей душевную травму. Он не хотел обижать свояченицу и давать ей повод думать, будто она лишняя у них в доме. Теперь эта проблема разрешилась сама собой, и он надеялся, что в отсутствие Юкико ему будет легче склонить жену на свою сторону.

Да, говорил Тэйноскэ, он не меньше Сатико расположен к Юкико-тян и, если бы та сама выразила желание вернуться в Асию, он не стал бы возражать, но он против того, чтобы специально вызвать её из Токио ради Эцуко.

Конечно, Юкико-тян лучше кого бы то ни было понимает девочку и с этой точки зрения её приезд был бы благом. Но он убеждён, что причиной нынешнего заболевания Эцуко, пусть даже, не самой главной, служит порочный стиль воспитания, культивируемый Сатико с сестрой. Поэтому, несмотря на все трудности, будет лучше воспользоваться случаем и избавить дочь от нежелательного влияния Юкико. Им следует постепенно, не травмируя ребёнка, изменить всю систему воспитания. А для этого лучше, чтобы Юкико пока оставалась в Токио.

* * *

В ноябре Тэйноскэ пришлось по делам службы отправиться на несколько дней в Токио, и он, конечно же, воспользовался этой возможностью, чтобы навестить родственников в Сибуе.

Как выяснилось, племянники уже успели вполне освоиться в новой обстановке и говорили на токийском диалекте не хуже, чем на осакском. Тэйноскэ нашёл Цуруко с мужем и Юкико вполне довольными и счастливыми.

Старшие Макиока приняли его очень радушно и предложили ему остановиться у них, не смущаясь теснотой. А теснота и впрямь была ужасающая, поэтому Тэйноскэ предпочёл снять номер в небольшой гостинице в Цукидзи, но приличия ради всё-таки одну ночь провёл у них.

Утром, после ухода Тацуо и старших мальчиков, когда Юкико прибирала в комнатах наверху, Тэйноскэ представился случай поговорить с Цуруко наедине.

— Я вижу, у вас всё хорошо. И Юкико-тян, по-моему, довольна здешней жизнью.

— Да, возможно, со стороны это выглядит именно так, но на самом деле… — И Цуруко рассказала ему следующее.

Первое время, когда они переехали сюда, Юкико была весёлой и жизнерадостной, охотно помогала ей по дому и с детьми. А потом вдруг всё переменилось. Нет, она не хочет сказать, что Юкико перестала ей помогать. Дело не в этом. Просто иногда она ни с того ни с сего уходит наверх и часами сидит, затворившись в своей комнате.

Выждав некоторое время, Цуруко, естественно, поднимается к ней — и что же? Юкико сидит за столом и, подперев, щёку рукой, о чем-то думает. Несколько раз Цуруко заставала её в слезах. На первых порах такое случалось с ней, скажем, раз в десять дней, но в последнее, время повторяется всё чаще и чаще. Порой она за полдня не проронит и словечка, а то и вовсе готова расплакаться на виду у всех. Они с Тацуо изо всех сил стараются ничем не обидеть, не огорчить Юкико. Остаётся только предположить, что бедная девочка попросту тоскует по Асии. Чтобы хоть как-то отвлечь её от грустных мыслей, они с Тацуо предложили ей возобновить занятия чайной церемонией и каллиграфией, но Юкико не проявила к этому ни малейшего интереса.

— Мы так радовались, — продолжала Цуруко, — что после разговора с тётушкой Томинага Юкико-тян сразу же согласилась поехать с нами в Токио. Нам и в голову не могло прийти, что ей будет так неприятно у нас. Коли пребывание в нашем доме связано для Юкико с такими страданиями, значит, мы её не устраиваем. Но почему? За что она нас ненавидит?

Говоря это, Цуруко расплакалась. И всё же, как ни обидно ей видеть такое к себе отношение, она не можем не испытывать жалости к Юкико. Она уже стала подумывать о том, что, раз сестре так нравится в Асии, не следует удерживать её подле себя. Конечно, Тацуо вряд ли позволит Юкико находиться там постоянно, но она могла бы пожить в Асии, скажем, до тех пор, пока они подыщут более просторный дом. Можно всегда найти какой-нибудь предлог для поездки Юкико в Асию на неделю или дней на десять. Быть может, тогда она хоть немного повеселеет и воспрянет духом. Во всяком случае, она не в силах спокойно глядеть на то, как терзается Юкико. Им с Тацуо ничуть не легче, а может быть, даже тяжелее, чем ей.

Для более пространной беседы с Цуруко у Тэйноскэ не было времени. Да, теперь ему ясно, сказал он, как нелегко им приходится. Безусловно, в том, что происходит сейчас с Юкико, во многом виновата Сатико. Всё это очень прискорбно… О болезни Эцуко он умолчал.

Когда Тэйноскэ вернулся домой и Сатико стала расспрашивать его о «главном доме» и о Юкико, ему пришлось рассказать ей обо всём, что он узнал от Цуруко.

— Признаться, я и не подозревал, что жизнь в Токио будет для Юкико-тян настолько невыносимой, — заключил Тэйноскэ свой рассказ.

— Как ты считаешь, может быть, ей неприятно жить в долге Тацуо?

— Возможно.

— А может быть, она тоскует по Эцуко?

— Причины могут быть самые разные, но ясно одно: Юкико-тян не приспособлена для жизни в Токио.

Сатико вспомнила, что ещё в детстве Юкико имела обыкновение молча выплакивать свои беды и обиды. Она живо представила себе, как та сидит, склонившись над столом, и беззвучно плачет.

25

Эцуко лечили от нервного расстройства с помощью успокаивающих средств (время от времени она принимала бромистый калий) и специальной диеты. Обеспечить ей полноценное питание оказалось не так уж трудно — достаточно было обратиться к рецептам китайской кухни. Если блюдо было приготовлено по-китайски, Эцуко с удовольствием съедала даже жирную пищу, от которой прежде отказывалась. К тому же с наступлением зимы она избавилась от недомогания, вызванного бери-бери. Школьный учитель проявил к ней чуткость и не спрашивал с неё слишком строго. Всё это вместе взятое благотворно сказалось на состоянии девочки, и она стала поправляться гораздо раньше, чем предполагали её родные.

Таким образом, необходимость призывать на помощь Юкико как будто отпала, но после разговора с Тэйноскэ Сатико поняла, что не успокоится до тех пор, пока не повидается с нею.

Возвращаясь мысленно к разговору с Юкико в тот день, когда приезжала тётушка Томинага, Сатико не могла не признать, что поступила с Юкико жестоко. Не следовало ставить вопрос об её отъезде в Токио столь категорично. Она должна была, хотя бы из соображений обыкновенной справедливости, попросить тётушку о небольшой отсрочке и для Юкико — ведь разрешили же Таэко задержаться в Асии на два или три месяца. К тому же Сатико не нашла ни времени, ни слов хотя бы для того, чтобы сказать Юкико, как ей грустно с ней расставаться.

Видно, в тот день её особенно сильно обуяло тщеславное желание доказать всем, что она сумеет справиться со своими обязанностями одна, без посторонней помощи. А как безропотно, как смиренно восприняла её решение Юкико! Сатико не могла думать об этом без сожаления и боли…

Теперь ей открылось со всей очевидностью, что, уезжая в Токио без особой грусти, да ещё налегке, Юкико попросту была уверена, что скоро вернётся обратно. Ведь Сатико обещала в ближайшее время найти какой-нибудь предлог и вызвать её в Асию.

Приняв эти слова на веру, Юкико, должно быть, полагала, что едет в Токио ненадолго, всего лишь для очистки совести. Между тем, видя, что Сатико не торопится осуществить своё намерение, в то время как Таэко продолжает по-прежнему жить в Асии, Юкико наверняка чувствует себя обманутой. Что ж, у неё есть для этого всё основания…

Судя по всему, в «главном доме» сейчас вряд ли станут возражать против поездки Юкико в Асию. Но как отнесётся к этому Тэйноскэ? Скажет ли, что следует чуточку повременить, или, наоборот, учитывая, что с отъезда Юкико прошло уже четыре месяца, а состояние Эцуко заметно улучшилось, позволит ей пригласить сестру недели на две? Основательно поразмыслив, Сатико решила всё-таки отложить разговор с мужем до наступления весны.

Однако возможность вызвать Юкико из Токио представилась значительно раньше. Десятого января, словно по волшебству, пришло письмо от г-жи Дзимба.

Успели ли Сатико с мужем обдумать предложение г-на Номуры? — спрашивала г-жа Дзимба. Памятуя о пожелании Сатико, всё это время она не смела торопить её с ответом, но теперь хотела бы узнать, склонна ли г-жа Юкико принять это предложение. Если нет, она просила бы Сатико вернуть ей фотографию, если же они хоть сколько-нибудь заинтересованы в дальнейших переговорах, их не поздно начать и теперь. Хотя г-жа Дзимба не знает, сочли ли они уже возможным навести соответствующие справки о её протеже, к тому, что написал господин Номура о себе на обороте фотокарточки, она может добавить следующее: никакой недвижимости у него нет, единственным источником его доходов служит жалованье. Возможно, это обстоятельство огорчит г-жу Юкико.

Что же до г-на Номуры, то он выяснил всё, что его интересовало об их семье, и даже, как оказалось, где-то видел г-жу Юкико. Найдя её очень привлекательной, он выразил через г-на Хамаду горячую заинтересованность в этом браке и готовность ждать, сколько потребуется. Если г-жа Юкико и её близкие согласятся встретиться с ним, она, г-жа Дзимба, сможет считать, что хоть в какой-то мере отплатила благодетелю своего мужа, г-ну Хамаде, за его доброту…

Письмо г-жи Дзимба оказалось как нельзя кстати. Сатико решила немедленно сообщить в Токио о новом предложении и заодно переслать сестре с зятем письмо г-жи Дзимба вместе с фотографией Номуры.

Г-жа Дзимба, писала Сатико сестре, хочет как можно скорее устроить смотрины. Коль скоро после случая с Сэгоси Юкико выразила пожелание, чтобы всё необходимые справки о женихе были наведены до того, как ей придётся встретиться с ним, они с Тэйноскэ готовы в спешном порядке сделать соответствующие запросы. Но прежде им хотелось бы узнать мнение «главного дома».

Спустя дней пять или шесть от Цуруко пришло на удивление длинное письмо.


Дорогая Сатико!

С некоторым опозданием поздравляю тебя с Новым годом. Очень рада, что вы приятно провели праздники. Мы же на новом месте почти не ощутили наступления Нового года, праздничные дни прошли в обыденной суете.

О том, что зимы в Токио холодные, я слышала не раз, но, признаться, даже не представляла себе, что бывает такая стужа, нe проходит дня, чтобы не дул этот ужасный северный ветер. Сегодня за ночь полотенца до того замёрзли, что хрустели, когда я их снимала. Ничего подобного за всю жизнь в Осаке я не видывала. Говорят, ближе к центру города холод не так даёт себя знать, но мы живём почти на окраине, и к тому же место здесь высокое. Неудивительно, что все в доме, начиная с детей и кончая прислугой, один за другим переболели сильной простудой. Только мы с Юкико отделались насморком. С другой стороны, пыли здесь меньше, чем в Осаке, и воздух намного чище. Подол кимоно, в котором я проходила десять дней, всё ещё чистый. В Осаке Тацуо хватало одной рубашки на три дня, здесь же он может ходить в ней целых четыре.

Теперь о деле. Мы очень признательны вам за хлопоты об устройстве судьбы Юкико. Получив от тебя фотографию и письмо, я в тот же день показала их Тацуо. Как видно, несколько переменив свои взгляды, на сей раз он был не столь придирчив, как это было свойственно ему прежде. Тацуо склонен полностью доверить решение вопроса вам. Его смущает только одно: человеку, который в сорок с лишним лет занимает столь скромную должность, вряд ли приходится рассчитывать на прибавку жалованья и дальнейшее продвижение по службе, а при отсутствии какой-либо недвижимости он не сможет обеспечить Юкико большой достаток.

Однако если это обстоятельство Юкико не смутит, Тацуо не намерен чинить препон этому браку. Что же касается смотрин, то вы вольны устроить их тогда, когда сочтёте нужным. Конечно, полагалось бы сначала навести всё, необходимые справки об этом г-не Номуре, но, если он проявляет такое нетерпение, можно поторопиться со смотринами, оставив выяснение мелких подробностей на потом.

По-видимому, Тэйноскэ рассказал тебе, как нелегко мне приходится с Юкико. Признаться, я уже и сама подумывала о том, чтобы под каким-нибудь предлогом отправить её ненадолго к вам. Вчера, когда я рассказала ей о твоём письме, она даже не попыталась скрыть свою радость и тут же согласилась на смотрины, понимая, что это даст ей возможность поехать в Асию. Сегодня с утра её не узнать — она сияет. Ну что тут поделаешь!

Как только определится день смотрин, дайте нам знать, Юкико сможет выехать в любое время. Было бы хорошо, чтобы дней через пять после смотрин она вернулась в Токио, по я не стану возражать, если ей захочется остаться у вас чуточку дольше. С Тацуо я как-нибудь договорюсь.

Со времени нашего приезда в Токио я ещё никому не писала и вот, сев за письмо, не могу остановиться. Но пора кончать, пальцы совсем онемели от холода, В доме ужасная стужа — такое чувство, будто кто-то льёт тебе за шиворот ледяную воду. В Асии, должно быть, гораздо теплее, и всё-таки, пожалуйста, берегите себя и не простужайтесь.

Сердечный привет Тэйноскэ.

Твоя Цуруко.

18 января.


Сатико плохо знала Токио, и названия вроде «Сибуя» ничего ей не говорили. Пытаясь представить себе место, где живёт Цуруко, она вызывала в памяти картины токийских окраин, которые некогда наблюдала из окна поезда, — долины, холмы, леса с рассыпанными вдалеке кучками домов, а над всем этим — небо, такое яркое в своей голубизне, что от одного его вида по коже пробегал холодок. Токио представлялся ей каким-то иным миром, совершенно отличным от Осаки. Но вот упоминание об онемевших от холода пальцах будило в её воображении вполне конкретные ассоциации. Сатико вспомнила старый осакский дом, который даже в зимнее время почти не отапливался. Хотя в гостиной стояла электрическая печка, её включали редко, когда приходили гости, да и то лишь в самые холодные дни. В обычное же время обходились одной жаровней, отапливаемой древесным углём, поэтому Сатико, приезжавшей к сестре на Новый год, было хорошо знакомою это чувство: «будто кто-то льёт тебе за шиворот ледяную воду». Не раз она возвращалась оттуда совершенно простуженная.

По словам Цуруко, проводить отопление в осакских домах начали лишь в двадцатые годы, поэтому даже их отец с его любовью к комфорту смог установить у себя газовые горелки только за год до смерти. Впрочем, ими почти не пользовались: у отца от газа кружилась голова, и в детстве сёстры не знали иного способа обогревания, кроме старозаветной жаровни. Впервые оценить преимущества по-настоящему тёплого дома Сатико смогла, когда они с мужем поселились в Асии. Теперь, привыкшей к электрическому отоплению, ей было трудно поверить, как когда-то в детстве она бежала к жаровне, чтобы хоть немного согреться. Цуруко же, как видно, и в Токио продолжает жить по старинке, и если Юкико с её выносливостью способна терпеть эту стужу, то она, Сатико, наверняка сразу же слегла бы там с воспалением лёгких.

* * *

Для того чтобы определить день смотрин, потребовалось время: приятельница Сатико поддерживала связь с Номурой через г-на Хамаду. Наконец Сатико известили, что Номура выразил пожелание, чтобы его встреча, с Юкико состоялась непременно до праздника Сэцубун,[51] и двадцать девятого января Сатико сообщила об этом в Токио. Памятуя о неловкости, возникшей в прошлом году из-за телефонных разговоров с Итани, Сатико попросила, мужа установить второй аппарат во флигеле.

Не успела Сатико отправить письмо, как на следующий же день, тридцатого, неожиданно пришла открытка от Цуруко. В «главном доме» переполох: двое младших сыновей одновременно слегли с инфлюэнцей, а у трёхлетней Умэко подозревают воспаление лёгких. Поначалу Цуруко с мужем думали пригласить сиделку, но потом отказались от этой затеи: в крохотной комнате ей негде было бы спать и, кроме, того, во время болезни Хидэо они убедились, что Юкико умеет ухаживать за больными лучше любой сиделки. Цуруко надеется, что сестра проявит понимание и договорится с г-жой Дзимба о перенесении смотрин на более позднее время. Вслед за этой открыткой от Цуруко пришло новое известие, — у маленькой Умэко действительно началось воспаление лёгких.

Сатико рассудила, что за неделю девочка никак не сможет поправиться, и, сообщив г-же Дзимба о непредвиденных обстоятельствах, попросила отложить смотрины. Та успокоила её, заверив, что г-н Номура готов ждать, сколько потребуется. По Сатико всё равно было обидно за младшую сестру, которой всегда приходится поступаться собственными интересами ради других, которая всегда оказывается в проигрыше…

Между тем Макиока скрупулёзно наводили справки о Номуре. Из сыскного агентства, им сообщили, что официальный ранг Номуры — чиновник третьей степени высшего разряда, что его жалованье составляет три тысячи шестьсот иен в год и что с учётом наградных его доход в месяц исчисляется приблизительно тремястами пятьюдесятью иенами. Выяснилось также, что в своё время его отцу принадлежала гостиница в городке Химэдзи, но в настоящее время Номура никакой недвижимостью не обладает. Из ближайших родственников у него осталась только сестра — она живёт в Токио и состоит в браке с аптекарем по фамилии Ота. Кроме того, у Номуры есть двое дядей, проживающих в Химэдзи; один держит антикварный магазинчик и даёт уроки чайной церемонии, а другой служит чиновником в каком-то регистрационном бюро. Единственным родственником, который может сделать ему честь, является его двоюродный брат Дзёкити Хамада, президент компании «Кансай дэнея». (Именно его г-жа Дзимба считала благодетелем своей семьи, видимо, потому, что Хамада, в долге которого её муж когда-то служил привратником, помог ему получить образование.)

Этим, собственно, информация, полученная через сыскное агентство, исчерпывалась. Вместе с тем, агентство документально подтвердило, что жена Номуры действительно умерла от инфлюэнцы, а причиной смерти обоих его детей был отнюдь не какой-либо наследственный недуг.

Тэйноскэ, в свою очередь, постарался по доступным ему каналам разузнать, что представляет собой Номура как человек. При этом выяснилось: особых пороков за Номурой не водится, если не считать одной довольно-таки странной привычки: он имеет обыкновение разговаривать сам с собой. Делает он это лишь тогда, когда, по его мнению, поблизости никого нет, но сослуживцы не раз оказывались невольными свидетелями его странных, можно сказать совершенно бессмысленных, бесед с самим собой. Покойные жена и дети тоже знали за ним эту чудинку и нередко посмеивались над «забавными вещами, которые говорит папочка».

В качестве примера Тэйноскэ рассказали о таком случае.

Один из сослуживцев Номуры находился в туалете, когда кто-то зашёл в соседнюю кабину. Вскоре оттуда послышался голос, дважды повторивший один и тот же вопрос: «Простите, пожалуйста, вы господин Номура?» Сослуживец хотел было ответить: «Нет, я такой-то», — но тут до него вдруг дошло, что голос принадлежит никому иному, как самому Номуре. Чтобы не ставить Номуру в неловкое положение, — судя по всему, он не подозревал, что в туалете кто-то есть, — этот сослуживец постарался ничем не выдать своего присутствия. Но, поскольку Номура всё не выходил и не выходил из своей кабины, тому в конце концов надоело ждать, и он потихоньку выскользнул из туалета.

Номура, конечно же, не мог не понять, что его подслушали, и в душе наверняка испытывал досаду, но, вернувшись в комнату, продолжал работать, как ни в чем не бывало. Слова, которые он говорит в такие минуты, совершенно безобидны, но от этого они кажутся ещё более смешными. Хотя порой по рассеянности Номура и оказывается застигнутым врасплох, эту его привычку нельзя назвать вовсе бессознательной уже потому, что в чьём-либо присутствии он избегает разговаривать сам с собой. Иногда, будучи уверенным, что поблизости никого нет, он говорит так громко, что человек непосвящённый вполне может подумать, будто он сошёл с ума…

Откровенно говоря, Тэйноскэ и Сатико не усмотрели серьёзного изъяна в этой вполне невинной странности, и тем не менее они считали, что Номура не подходит для Юкико.

Более всего Сатико смущала его внешность: на фотографии он выглядел гораздо старше своих сорока шести лет. Она знала наперёд, что он не понравится Юкико и дело разладится после первой же встречи. Одним словом, предстоящее свидание Юкико с Номурой ни в коей мере не обнадёживало, и всё-таки оно служило поводом для приезда Юкико в Асию, поэтому Сатико и Тэйноскэ пришли к выводу, что уже ради этого стоит согласиться на смотрины. А поскольку, решили они, Юкико ни при каких обстоятельствах не захочет стать женой Номуры, то и нет никакой необходимости посвящать её во всякие неприятные подробности и предупреждать о его странной привычке.

26


«Выезжаю сегодня экспрессом «Чайка».

Юкико».


Эту телеграмму принесли в тот самый момент, когда Эцуко с матерью и О-Хару расставляли в гостиной украшения для праздника кукол.[52] В Осаке этот праздник принято отмечать не в марте, как в Токио, а в апреле, поэтому, строго говоря, начинать эти приготовления было преждевременно. Но накануне Таэко подарила племяннице собственноручно сделанную фигурку актёра Кикугоро в костюме из пьесы «Додзёдзи».[53] А поскольку Сатико знала, что Юкико должна приехать со дня на день, ей пришло в голову заняться подготовкой к празднику уже теперь.

— Эттян, — сказала она дочери, — давай-ка поставим фигурку Кикугоро вместе с твоими куклами. Пусть они тоже встретят Юкико.

— Мамочка, но до праздника ещё целый месяц.

— Да и персики ещё не расцвели, — заметила Таэко. — И потом, разве ты не знаешь, что есть такая примета: если девочка выставит кукол раньше времени, ей будет трудно выйти замуж?

— Ты всё перепутала. Не полагается, чтобы куклы стояли после праздника. Помнишь, мама всегда говорила, что кукол необходимо убирать на следующий же день после праздника. А заранее выставлять их не возбраняется, в этом нет ничего дурного.

— Вот оно что? Я этого не знала.

— Теперь знай. Такой всезнайке, как ты, не к лицу не знать таких простых вещей.

Куклы, о которых шла речь, были заказаны в знаменитом киотоском магазине «Марухэй» к первому в жизни Эцуко весеннему празднику. После того как семья поселилась в Асии, их всегда выставляли в гостиной. Хотя европейское убранство гостиной не вполне вязалось с этими сугубо японскими украшениями, место для них было именно здесь, в комнате, где собиралась вся семья. Желая порадовать сестру, которая не была в Асии целых полгода, Сатико предложила выставить кукол раньше обычного, чтобы они простояли весь месяц, пока Юкико будет с ними. И вот сегодня, третьего марта, они принялись за дело.

— Ну что я тебе говорила, Эттян?

— Да, мамочка, ты была права. Юкико действительно приезжает сегодня.

— Как раз к празднику кукол!

— Это хорошая примета, — сказала О-Хару.

— Значит, на этот раз она выйдет замуж?

— Эттян, не вздумай сказать это в присутствии Юкико.

— Хорошо. Я понимаю.

— И ты, О-Хару, тоже. Гляди, чтобы не повторилась прошлогодняя история.

— Не извольте тревожиться.

— Я понимаю, ты в курсе дела, но, пожалуйста, если тебе захочется поговорить об этом, сделай так, чтобы Юкико не слышала.

— Слушаюсь…

— Ой, надо скорее позвонить Кой-сан! — воскликнула Эцуко.

— Прикажете мне позвонить?

— Нет, ступай лучше ты, Эттян.

Эцуко побежала к телефону и попросила соединить её со студией в Сюкугаве.

— …Да, сегодня… Приходи домой пораньше… Нет, не «Ласточкой», а «Чайкой»… О-Хару поедет в Осаку, чтобы её встретить…

Прилаживая золотую диадему к головке куклы-императрицы, Сатико внимательно прислушивалась к разговору.

— Эттян, — крикнула она дочери, — скажи Кой-сан, что я прошу её, если она не занята, встретить Юкико.

— Послушай, Кой-сан, мама говорит, чтобы ты, если не занята, встретила Юкико… Да, да… Поезд прибывает в девять вечера… Поедешь, да?.. Значит, О-Хару может не ехать?..

Таэко прекрасно понимала, почему сестра просит её поехать на вокзал. Тётушка Томинага в тот свой приезд недвусмысленно дала понять, что в скором времени Таэко тоже предстоит переехать в Токио, но в суете о ней, как видно, просто забыли.

Таким образом, Юкико исполнила волю «главного дома», а она, Таэко, продолжала наслаждаться полной свободой. Хотя бы уже поэтому Таэко полагалось встретить сестру на вокзале.

— А папе позвонить?

— Зачем же? Он придёт домой с минуты на минуту. Узнав о приезде Юкико, Тэйноскэ невольно поймал себя на мысли, что очень соскучился по ней за эти полгода. Ещё совсем недавно он всячески противился её приезду, и теперь ему стало неловко при одном воспоминании об этом.

Стремясь встретить свояченицу как можно радушнее, он распорядился приготовить для неё ванну и позаботиться об угощении. Скорее всего, Юкико поужинает в поезде, сказал он, но, быть может, ей захочется ещё раз перекусить перед сном. Тэйноскэ велел принести две бутылки её любимого вина, собственноручно обтёр их влажной тряпкой и проверил, достаточной ли оно выдержки.

Эцуко пытались отправить спать до приезда Юкико: завтра она успеет вволю наговориться с «сестричкой», но девочка и слушать об этом не хотела. Наконец в половине десятого О-Хару всё-таки удалось, увести её наверх. Вскоре, однако, у входной двери раздался звонок, и девочка со всех ног бросилась вниз:

— Юкико! Юкико приехала!

— С возвращением! — приветствовали Юкико взрослые.

— Спасибо.

Юкико вошла, в переднюю, осаживая радостно прыгавшего вокруг неё Джонни. Следом появилась и Таэко с чемоданом в руках.

Рядом с Таэко, которая в последнее время как-то особенно расцвела, Юкико выглядела усталой и измождённой, видно, её утомила дорога.

— А где подарки? Что ты мне привезла? — Не дожидаясь разрешения, Эцуко открыла чемодан Юкико и вытащила оттуда пакет с узорчатой бумагой и коробочку с носовыми платками.

— Это для твоей коллекции, ведь ты собираешь носовые платки?

— Да. Спасибо большое!

— Там для тебя есть ещё кое-что. Ну-ка, поищи хорошенько.

— Вот! Нашла!

Эцуко раскрыла коробку, завёрнутую в бумагу с маркой знаменитого магазина «Авая» на Гиндзе, и увидела красные лакированные сандалии.

— Какая прелесть! — воскликнула Сатико. — В Осаке таких не купишь. Убери сандалии в коробку, Эттян, ты их наденешь, когда поедем любоваться сакурой.

— Хорошо. Спасибо тебе, сестричка!

— Мне кажется, ты ждала не столько меня, сколько подарков.

— Ну всё, а теперь забирай свои сокровища и отправляйся спать.

— Только пусть сегодня Юкико спит со мной.

— Хорошо, хорошо, — сказала Сатико. — Юкико должна принять ванну, поэтому пока что ступай к себе с О-Хару.

— Юкико, приходи скорее, ладно.

* * *

Когда Юкико вышла из ванной, было уже около двенадцати. Как давно не сидела она в гостиной вместе с сёстрами и зятем за этим столиком с белым вином и сыром, слушая, как уютно потрескивают дрова, в камине!

— До чего же тепло здесь, в Асии. Я почувствовала это сразу, как только вышла из поезда.

— Уже весна. Скоро праздник Омидзутори.

— Неужели в Токио намного холоднее?

— Конечно. Там климат куда более суровый. И потом, эти знаменитые токийские ветры. На днях я отправилась в центр за покупками, а когда шла обратно, вдруг налетел такой вихрь, что свёртки посыпались у меня из рук и покатились по улице, я едва их догнала, ведь одной рукой приходилось ещё придерживать подол кимоно. Я тогда подумала, что люди нисколько не преувеличивают, рассказывая о бешеных токийских ветрах.

— Когда я был у вас в Сибуе, меня поразило, как быстро дети освоили токийский говор. Это было в ноябре, стало быть, к тому времени они не прожили в Токио и трёх месяцев, а уже говорили на токийских диалекте так, будто там родились. Причём я заметил: чем ребёнок младше, тем чище его выговор.

— Надо думать, Цуруко в её годы не может похвастать такими успехами, — заметила Сатико.

— Что верно, то верно. Впрочем, она и не стремится к этому. Как-то раз мы ехали с ней в автобусе, и она начала говорить что-то на осакском диалекте. Всё пассажиры повернулись в нашу сторону. Мне стало очень неловко, но Цуруко продолжала говорить со мной, ничуть не смутившись, не обращая внимания на любопытные взгляды. В конце концов кто-то из пассажиров сказал: «А этот осакский говор не так уж плох». — Эту последнюю фразу Юкико произнесла на токийский манер.

— В её возрасте всё женщины таковы, — сказал Тэйноскэ. — Им совершенно безразлично, что о них подумают окружающие. Я знаю одну гейшу — ей, правда, уже далеко за сорок. Так вот, она рассказала мне, что, бывая в Токио, нарочно говорит только на осакском диалекте. Если ей нужно выйти из трамвая, она громко заявляет об этом водителю, и тот останавливается там, где она пожелает.

— Тэруо-тян стесняется осакского выговора матери и старается никуда с ней не ходить.

— Ну, он всё-таки ещё ребёнок.

— А как чувствует себя Цуруко на новом месте?

— Судя по всему, не так уж плохо. Ей нравится, что, в отличие от Осаки, там каждый занят самим собой и не вникает в дела других. Кроме того, тамошние женщины стремятся подчеркнуть свою индивидуальность и носят не то, что модно, а то, что им идёт. Цуруко и в этом усматривает выгодное отличие Токио от Осаки.

Юкико была весела и словоохотлива, как никогда. Возможно, в какой-то мере сказывалось действие вина, но она так и лучилась радостью — наконец-то она снова в Асии и может вот так сидеть в этой гостиной и беседовать с сёстрами, не замечая, что на дворе уже ночь.

— Не пора ли ложиться спать? — спросил Тэйноскэ, но беседа становилась всё более оживлённой, и ему — в который уж раз — пришлось подняться и подложить дров в камин.

— В скором времени и мне придётся отправиться в Токио, — сказала Таэко. — У них в Сибуе ужасная теснота. Когда же они думают переезжать?

— Не, не похоже, чтобы они занимались поисками нового дома.

— Как же так? Выходит, они вовсе не собираются переезжать?

— По-моему, нет. Первое время Цуруко с Тацуо без конца твердили: мол, жить в такой тесноте невозможно, нужно поскорее найти дом попросторнее, но теперь уже не заводят об этом разговора. Мне кажется, они передумали. — И Юкико рассказала следующее.

Это всего лишь её предположение, подчеркнула она, но, по её мнению, причиной, побудившей сестру с зятем расстаться с любимой Осакой и решиться на переезд в Токио, послужило стремление Тацуо продвинуться по службе. Прокормить семью из восьми человек на деньги, унаследованные от их отца, он уже не мог. Одним словом, в «главном доме» возникли денежные затруднения. И хотя поначалу Цуруко с мужем роптали на тесноту, со временем они, наверное, пришли к выводу, что с нею можно смириться. По-видимому, их устраивает сравнительно невысокая плата, всего пятьдесят пять иен. И сестра и зять подчёркивали это всякий раз, когда речь заходила о поисках другого дома. Скорее всего, это соображение и заставило их в конце концов отказаться от мысли о переезде.

Живя в Осаке, они вынуждены были поддерживать видимость благополучия, в Токио же фамилия Макиока никому ничего не говорит, поэтому они могут позволить себе больше заботиться о своём кармане, нежели о престиже. Как директор токийского филиала банка Тацуо получает весьма солидное жалованье, но при этом семья живёт гораздо скромнее, чем в Осаке. Они экономят на всём, и прежде всего на питании. Конечно, когда, имеешь шестерых детей, приходится задумываться даже о том, какие овощи подать к столу, и всё же еда у них стала поразительно скудной, не то что прежде, в Осаке. Обед чаще всего состоит из какого-нибудь одного немудрёного блюда — рагу, риса с соусом карри или сацумского супа с мясом.

Цуруко старается свести расходы на хозяйство до минимума. Мяса на столе почти не бывает, если не считать одного-двух кусочков, которые, попадаются в рагу или супе. Правда, время от времени взрослые ужинают отдельно от детей, и тогда в кой веки удаётся полакомиться сасими[54] из тунца — о том, чтобы купить окуня, не может быть и речи, он слишком дорог в Токио. Причём у Юкико сложилось впечатление, что это лакомство выставляется на стол не столько ради Тацуо, сколько ради неё. По-видимому, сестре с зятем неловко: живя в их доме, Юкико не видит ничего, кроме забот об их детях.

— Судя по всему, они решили остаться в Сибуе, — сказала Юкико, подводя итог своему рассказу. — Вот увидите, они никуда оттуда не уедут.

— Неужели с переездом в Токио они так переменились?

— Мне кажется, Юкико не ошибается в своём предположении, — сказал Тэйноскэ. — Переезд в Токио позволил Тацуо отбросить соображения престижа и поправить материальное положение семьи. Что ж, это вполне разумно с его стороны, и осуждать его за это не приходится. А с теснотой в доме вполне можно смириться, нужно лишь настроить себя соответствующим образом.

— В таком случае, они должны так прямо и сказать, а не повторять заискивающим тоном: как обидно, что у нашей Юкико нет своей комнаты…

— Ну, видишь ли, людей не переделаешь. Наверное, они говорят так ради приличия.

— Когда приеду я, станет ещё теснее, — заметила Таэко.

— Гм… Не представляю себе, где ты будешь спать…

— Значит, пока я в безопасности?

— Мне кажется, пока про тебя забыли.

— Послушайте, теперь уж действительно пора спать! — воскликнул Тэйноскэ, когда часы на каминной полке пробили половину третьего. — Юкико нужно отдохнуть с дороги.

— Я хотела ещё поговорить о смотринах, но с этим, пожалуй, можно подождать до завтра.

Оставив эти слова Сатико без внимания, Юкико первой отправилась наверх. Эцуко спала в своей комнате, а на столике рядом с её кроватью были аккуратно разложены привезённые Юкико подарки, вплоть до коробки из-под сандалий. При взгляде на освещённое неярким светом ночника умиротворённое лицо девочки Юкико опять ощутила горячий прилив радости: она снова здесь, в Асии!

Юкико подошла к спящей на полу служанке и несколько раз позвала.: «О-Хару!» — но та даже не шевельнулась. Кое-как растормошив девушку и отправив её вниз, Юкико легла в постель и тотчас же погрузилась в сон.

27

Смотрины, ради которых Юкико вызвали в Асию, были назначены на восьмое марта. Этот день выбрала г-жа Дзимба о времени же и месте встречи она обещала сообщить дополнительно. Однако вечером пятого числа случилось непредвиденное, из-за чего смотрины снова пришлось отложить.

Утром того дня Сатико вместе, с двумя приятельницами поехала в Ариму навестить их общую знакомую, которая после болезни отдыхала там на горячих источниках. К несчастью, подруги решили ехать автобусом через горный перевал Рокко, и, хотя возвращались домой они на поезде, вечером, дома, уже в постели, Сатико вдруг почувствовала резкую боль в животе, и у неё открылось кровотечение.

Осмотрев Сатико, доктор Кусида высказал предположение, что у неё начались преждевременные роды. Вызванный тотчас же консультант подтвердил этот диагноз. А утром у Сатико произошёл выкидыш.

Всю ночь Тэйноскэ не отходил от жены. На следующий день он не пошёл на службу и опять-таки почти неотлучно находился в комнате Сатико, даже после, того, как боли у неё начали утихать. Он сидел у жаровни, уперев подбородок в руки, покоившиеся на каминных щипцах, и лишь временами, почувствовав на себе затуманенный слезами взгляд жены, поднимал к ней лицо.

— Ну, полно, полно… Ничего теперь не поделаешь…

— Ты не сердишься на меня?

— Помилуй, за что?

— За то, что я была неосторожна.

— О чем ты говоришь! Наоборот, теперь у меня появилась надежда.

Слёзы, стоявшие в глазах Сатико, крупными каплями покатились по щекам.

— Как обидно, что так случилось…

— Не надо больше об этом. Вот увидишь, у нас ещё будет ребёнок…

В течение дня супруги не раз возвращались к этому тягостному разговору. Глядя на бледное, без кровинки, лицо жены, Тэйноскэ и сам был не в силах справиться с охватившей его печалью.

С некоторых пор Сатико подозревала, что беременна, но никак не могла в это поверить: с рождения Эцуко прошло уже девять лет, к тому же в своё время доктора предрекали неизбежность специальной операции, если она захочет иметь второго ребёнка. Вот почему она и не задумывалась о своей беременности всерьёз.

Между тем Сатико знала, как горячо Тэйноскэ мечтает о сыне, да и ей самой, при том, что она, разумеется, не собиралась уподобляться Цуруко, было грустно оттого, что у неё только один ребёнок. Всей душой желая, чтобы её предположения подтвердились, она намеревалась переждать ещё месяц и тогда пойти к врачу.

Вчера, когда приятельницы предложили ехать автобусом, внутренний голос подсказал Сатико, что, при всей заманчивости такой поездки, этого делать не следует. Но она не прислушалась к этому голосу. Ей было неловко возражать и тем самым портить удовольствие подругам. Значит, ею двигало не пустое легкомыслие и, стало быть, ей не за что себя корить. Но когда доктор Кусида выразил сожаление, что она не остереглась, Сатико не могла сдержать слёзы раскаяния. Зачем она согласилась ехать автобусом? Зачем вообще решилась на эту поездку в Ариму?

Тэйноскэ, как мог, старался её утешить. Теперь, говорил он, у него наконец появилась надежда иметь сына, которую он совсем было потерял, думая, что у них уже не будет детей. Но Сатико видела, что в глубине души муж тяжело переживает случившееся, и чем больше он её жалел, тем сильнее досадовала на себя. Она совершила ошибку — нелепую и непоправимую.

На следующее утро Тэйноскэ, к которому, казалось, вернулось обычное расположение духа, отправился на службу, а Сатико лежала в своей комнате наверху и предавалась горестным мыслям. В присутствии Юкико, дочери или прислуги она старалась не плакать — ведь сестра приехала сюда ради смотрин, а это счастливое событие. Но стоило Сатико остаться одной, как на глазах у неё сразу же появлялись слёзы. Не допусти она этой ужасной оплошности, в ноябре у неё родился бы ребёнок, а на будущий год в это время он уже смеялся бы в ответ на её ласки…

Сатико не сомневалась, что на сей раз это был именно мальчик. Как обрадовалась бы ему Эцуко, не говоря уже о Тэйноскэ! Ей было бы намного легче, если бы она вовсе не догадывалась о своей беременности. Но ведь было же, было у неё тогда нехорошее предчувствие. Почему же она не отказалась от поездки на автобусе?" Предложение приятельниц застигло её врасплох, но ведь она могла найти какую угодно отговорку и отправиться вслед за ними на поезде. Почему же она этого не сделала? Нет, ей не может быть никакого оправдания.

Впрочем, возможно, Тэйноскэ прав и у них ещё будет ребёнок. А если нет? Тогда угрызения совести будут мучить её всю оставшуюся жизнь. Сколько бы времени ни прошло, она будет вспоминать об этом неродившемся ребёнке и думать: теперь ему исполнилось бы уже столько-то… Сатико проклинала себя за беспечность, её не покидало чувство вины перед мужем и перед ребёнком, которого она потеряла. И снова глаза ей застилали слёзы.

Коль скоро из-за болезни Сатико смотрины не могли состояться в намеченный день, об этом предстояло уведомить г-жу Дзимба. Правила приличий требовали, чтобы после стольких отсрочек кто-нибудь из семьи невесты лично принёс ей свои извинения. Трудность, однако, состояла, в том, что Тэйноскэ не был знаком ни с самой г-жой Дзимба, ни тем более с её супругом, который покамест держался в стороне от переговоров о сватовстве.

Вечером шестого числа Тэйноскэ от имени Сатико написал г-же Дзимба письмо.

Как ни прискорбно беспокоить её просьбой об очередной отсрочке, говорилось в нём, приходится это сделать, так как Сатико простудилась и лежит в постели с высокой температурой. Тэйноскэ выражал надежду, что г-жа Дзимба не истолкует его письмо превратно и поверит ему: болезнь Сатико — единственная причина, из-за которой они не могут встретиться с г-ном Номурой. Болезнь Сатико не особенно серьёзна, говорилось далее в письме, и поэтому у него есть всё основания полагать, что через неделю жена поправится.

Как именно восприняла это письмо г-жа. Дзимба, неизвестно, но на следующий день к вечеру она без всякого предупреждения явилась в Асию. Она приехала навестить Сатико, сказала г-жа Дзимба. Сатико распорядилась, чтобы её провели к ней наверх, подумав, что визит г-жи Дзимба весьма кстати — пусть она убедится, что Сатико действительно нездорова и лежит в постели.

Увидев свою давнюю подругу, Сатико сразу же почувствовала желание излить перед ней душу. Смотрины — событие радостное, начала она, поэтому ей не хотелось сообщать в письме о своём несчастье, но теперь она может рассказать всё как есть. И Сатико коротко поведала подруге, о злополучной ночи пятого числа, не умолчав и о том, как тяжело у неё на сердце.

Разумеется, сказала Сатико, этот разговор должен остаться между ними, что же касается господина Номуры, то госпожа Дзимба вольна выдвинуть любую причину, какую сочтёт уместной.

Во всяком случае, Сатико, надеется, что теперь, зная всю правду, госпожа Дзимба не станет на неё сердиться и согласится перенести смотрины на более поздний срок. Она рассчитывает быть на ногах уже через неделю — так ей обещал врач.

— Какая жалость, что так получилось, — воскликнула г-жа Дзимба, выслушав Сатико. — Могу себе представить, как огорчён ваш супруг.

Увидев, однако, что глаза Сатико повлажнели, г-жа Дзимба поспешила перевести разговор на другую тему. Если через неделю Сатико уже сможет выходить из дома, нельзя ли назначить смотрины на пятнадцатое? Получив сегодня утром письмо господина Тэйноскэ, призналась г-жа Дзимба, она сразу же переговорила с господином Хамадой, и они пришли к выводу, что в нынешнем месяце это единственный подходящий день, ведь вся неделя с восемнадцатого по двадцать четвёртое марта отпадает, потому что на неё приходится праздник Хиган.[55] Откладывать же смотрины до следующего месяца не хотелось бы. Во всяком случае, господин Хамада выразил пожелание, чтобы они состоялись именно пятнадцатого. Как Сатико на это смотрит? Пятнадцатое число будет как раз через неделю…

Сатико не рискнула возражать, тем более что прогнозы врача на её счёт были вполне обнадёживающими, и, не посоветовавшись с Тэйноскэ, согласилась с предложением г-жи Дзимба.

Между тем, хотя в состоянии Сатико не было перемен к худшему, четырнадцатого числа она всё ещё не чувствовала себя вполне здоровой. Это тревожило Тэйноскэ, который с самого начала считал, что жене не стоило связывать себя обещанием относительно даты смотрин. Он вовсе не исключал, что Сатико будет вынуждена остаться дома и ему одному придётся сопровождать Юкико.

Поскольку г-жа Дзимба знала о нездоровье Сатико, он мог рассчитывать на её понимание. Единственное неудобство состояло в том, что кто-нибудь должен был представить друг другу стороны жениха и невесты, а кроме Сатико, никто этого сделать не мог.

Юкико тоже беспокоилась о сестре и говорила, что ей не следует утруждать себя ради неё, что нужно снова отложить смотрины, а если, паче чаяния, из-за этого сватовство расстроится, значит, так тому и быть. Вполне возможно, этому сватовству вообще не суждено успешно завершиться, раз перед смотринами произошло такое несчастье… От этих слов Сатико с новой силой ощутила жалость к сестре, притупившуюся было из-за собственных треволнений.

За всё эти годы почти не было случая, чтобы перед смотринами Юкико внезапно не приключилась какая-нибудь неприятность или не возникло какое-то осложнение. Разумеется, было бы странно усматривать в этом некую закономерность, и тем не менее стоило Сатико условиться с г-жой Дзимба о дне смотрин, как захворала дочка Цуруко не успела миновать эта беда, как случилась новая — выкидыш у Сатико.

Сатико невольно ловила себя на мысли, что и она сама, и её близкие, точно по воле злого рока, делали всё, чтобы помешать счастью Юкико. Но, как ни странно, самой Юкико ничего подобного, казалось, не приходило в голову, и от этого Сатико испытывала к ней ещё большую жалость.

Утром четырнадцатого числа, когда Тэйноскэ уходил на службу, всё ещё было не ясно, сможет ли Сатико присутствовать на смотринах. Тэйноскэ считал, что жене следует остаться дома, Сатико же намеревалась непременно сопровождать сестру.

В три часа пополудни раздался телефонный звонок от г-жи Дзимба:

— Ну как, вы уже поправились, Сатико-сан?

— Да, мне намного лучше, — неожиданно для самой себя ответила Сатико.

— В таком случае, наша договорённость остаётся в силе, — поспешила вставить г-жа Дзимба. — Господин Номура предлагает встретиться завтра в пять часов вечера в холле гостиницы «Ориенталь». Там мы выпьем чаю, а затем отправимся куда-нибудь ужинать. Куда именно, пока ещё не решено. Господин Номура считает, что об этом можно будет условиться на месте, ведь, хотя речь идёт о смотринах, их вовсе не обязательно обставлять особыми церемониями. Со стороны жениха будем только мы с мужем — господин Хамада доверил нам действовать от его имени, — а если учесть, что вы тоже придёте втроём, нас будет всего шесть человек.

Слушая г-жу Дзимба, Сатико окончательно укрепилась в своём намерении присутствовать на смотринах. И всё же в самом конце разговора, когда приятельница спросила: «Итак, я могу считать, что мы обо всём договорились?» — она нашла возможным сделать одну-единственную оговорку. Дело в том, сказала Сатико, что у неё всё ещё продолжается кровотечение, к тому же завтра она впервые выйдет из дома после болезни, поэтому она будет очень признательна госпоже Дзимба, если та постарается устроить так, чтобы по возможности избежать передвижения пешком. Даже если до ресторана будет совсем недалеко, она предпочла бы поехать туда на такси. Если госпожа Дзимба готова пойти ей в этом навстречу, она без колебаний отправится на смотрины.

Во время этого телефонного разговора Юкико не было дома, она причёсывалась у Итани. Узнав от сестры о содержании беседы с г-жой Дзимба, Юкико возразила лишь против того, чтобы встречаться в гостинице «Ориенталь».

Дело вовсе не в том, сказала она, что после неудачного сватовства с Сэгоси встреча в том же месте, не предвещает ей ничего хорошего. Просто тамошние служители и официантки наверняка запомнили её, и ей будет неприятно ловить на себе их понимающие взгляды: дескать, ну вот, старая дева опять решила попытать счастья.

Доводы Юкико не оказались для Сатико столь уж неожиданными. Зная, что переубедить сестру не так-то просто, она поспешила связаться по телефону с г-жой Дзимба из кабинета мужа. Объяснив приятельнице всё как есть, она спросила, нельзя ли устроить встречу в каком-нибудь другом месте.

Спустя два часа последовал звонок г-жи Дзимба. Она только что разговаривала с господином Номурой, но, к сожалению, ничего лучшего, чем гостиница «Ориенталь», им на ум не приходит. Конечно, можно было бы назначить встречу прямо в ресторане, но они опасаются, что их выбор снова покажется Сатико или её сестре неудачным. Быть может, у Сатико есть какое-нибудь предложение на этот счёт? Если Сатико интересует её мнение, то она считает, что встретиться в гостинице «Ориенталь» было бы для всех гораздо удобнее, чем где бы то ни было.

В конце концов, они пробудут там совсем недолго, и она не видит, почему у Юкико должны быть какие-либо возражения на этот счёт. Быть может, Сатико попытается уговорить сестру?

Прежде чем дать окончательный ответ, Сатико решила посоветоваться с Тэйноскэ, который к тому времени как раз вернулся домой, и они пришли к выводу, что в данном случае необходимо исполнить волю Юкико.

Неловко проявлять такую настойчивость, сказала Сатико приятельнице, но она всё-таки просит её принять в расчёт пожелание Юкико. Г-жа Дзимба обещала подумать и утром позвонить снова.

На следующий день, пятнадцатого числа, г-жа Дзимба предложила встретиться в гостинице «Тор». На том в конце концов и порешили.

28

День, назначенный для смотрин, выдался прохладный и ненастный, что редко бывает после праздника Омидзутори. Ветра не было, но небо заволокли низкие свинцовые облака.

Проснувшись утром, Тэйноскэ первым делом спросил жену, как она себя чувствует. Этот же вопрос он повторил, едва переступив порог, когда вернулся со службы. Если Сатико чувствует себя не вполне здоровой, ещё не поздно предупредить госпожу Дзимба, что она останется дома. Нет, ответила Сатико, сегодня ей намного лучше. На самом же деле со вчерашнего дня, когда ей пришлось несколько раз бегать во флигель для телефонных переговоров, кровотечение у неё заметно усилилось.

Вымыв лицо и шею (всё это время Сатико было запрещено принимать ванну), она села к зеркалу. Никогда ещё она не видела себя такой бледной и осунувшейся — потеря крови не замедлила сказаться на её внешности.

Ну что ж, сегодня это даже кстати, подумала Сатико, вспомнив слова Итани о том, что, отправляясь с Юкико на смотрины, она должна выглядеть по возможности старше и неприметнее.

* * *

Как только Макиока показались в дверях гостиницы, г-жа Дзимба, ожидавшая их у входа, поспешила навстречу.

— Познакомьте же меня с вашим супругом, Сатико-сан, — сказала г-жа Дзимба и одновременно сделала знак рукой человеку, который скромно стоял чуть поодаль. Это был её муж Сэнтаро.

— Здравствуйте. Очень приятно, — произнёс Дзимба. — Жена в последнее время так много вам докучала…

— Ну что вы, напротив, это мы причинили вашей супруге множество хлопот. И она была так снисходительна к нашим просьбам…

— Послушайте, Сатико-сан, — сказала г-жа Дзимба, понизив голос, когда с церемонией знакомства было покончено. — Вон там сидит господин Номура. Сейчас я вам его представлю. Понимаете, может быть, вам покажется это странным, но мы почти не знакомы с ним, просто встречались раза два у господина Хамады. Поэтому я хочу, чтобы вы сами расспросили его обо всём, что вас интересует.

Дождавшись, когда его супруга договорила, Дзимба с поклоном пригласил всех следовать за ним.

Сатико с Тэйноскэ уже успели обратить внимание на сидевшего в кресле немолодого мужчину, чьё лицо показалось им знакомым. Торопливым движением притушив в пепельнице недокуренную сигарету, Номура поднялся им навстречу. Сложения он был плотного и даже, как ни странно, ладного, но при этом, как и опасалась Сатико, выглядел ещё более непривлекательным, чем на фотографии. Его редкие, с проседью волосы торчали какими-то неряшливыми пучками, лицо было сплошь иссечено морщинами. На вид ему можно было дать всё пятьдесят пять лет, хотя он был только двумя годами старше Тэйноскэ. А если учесть, что Юкико, напротив, выглядела много моложе своих лет, их с Номурой можно было бы принять за отца и дочь. Сатико испытывала неловкость перед сестрой уже за то, что вообще привела её сюда.

Когда стороны жениха и невесты были представлены друг другу, всё шестеро расположились вокруг столика, но беседа не клеилась, то и дело возникали неловкие паузы. Возможно, причиной тому была неприступность, с какой держался Номура, но и супруги Дзимба, казалось бы, обязанные прийти на помощь, тоже как-то странно робели перед ним и чувствовали себя весьма скованно. Очевидно, Дзимба попросту не мог вести себя иначе в присутствии двоюродного брата своего благодетеля, и всё же его раболепие казалось чрезмерным. Тэйноскэ и Сатико, обычно легко поддерживавшие любую беседу, сегодня большей частью молчали: Сатико чувствовала себя подавленно, и это её настроение передавалось Тэйноскэ.

— А в чем, позвольте спросить, главным образом заключаются ваши обязанности, господин Номура? — спросил наконец Тэйноскэ, чтобы сказать хоть что-нибудь.

Последовал рассказ Номуры о том что его обязанности сводятся к руководству и надзору над технологией разведения форели в префектуре Хёго и что, как ему удалось установить, лучшая форель водится в Тацуно и Такино.

Тем временем г-жа Дзимба развернула бурную деятельность. Она отозвала Сатико в сторонку, посовещалась с нею о чем-то, затем подошла к Номуре, пошепталась с ним и после этого направилась к телефону. Вернувшись, она снова позвала Сатико для переговоров, после чего наконец водворилась на своё место.

Теперь уже Сатико подала знак Тэйноскэ, что хочет с ним посоветоваться.

— Что такое?

— Понимаешь, надо решить, в каком ресторане заказать ужин. Ты слыхал о китайском ресторане «Пекин»? Он находится где-то на взгорье.

— Нет, не слыхал.

— Господин Номура часто бывает там и хотел бы устроить ужин именно в этом ресторане. Я сказала госпоже Дзимба, что не возражаю против китайской кухни, но сегодня мне будет трудно сидеть на стуле, поэтому я предпочла бы ресторан, где можно сидеть по-японски. Она уверила меня, что, хотя это и китайский ресторан, там есть одна, а то и две японские залы, и тут же по телефону просила приготовить для нас одну из них. Как, ты не возражаешь?

— Мне всё равно, лишь бы тебе было удобно… Только постарайся не вскакивать каждую минуту.

— Но она всё время меня вызывает…

Сатико вышла в дамскую комнату и отсутствовала минут двадцать. Когда она наконец вернулась на своё место, лицо у неё было ещё бледнее, чем прежде.

— Сатико-сан, — снова окликнула её г-жа Дзимба, но Тэйноскэ не выдержал и сказал:

— С вашего позволения, я выслушаю вас вместо жены. — Тэйноскэ подошёл к г-же Дзимба. — Видите, ли, Сатико всё ещё неважно себя чувствует…

— Что вы говорите?.. Мне хотелось посоветоваться вот о чем. Я распорядилась, чтобы нам подали две машины. Быть может, мы сделаем так: в одну сядут господин Номура, госпожа Юкико и я, а в другой поедете вы с госпожой Сатико и мой муж?

— Это пожелание господина Номуры?

— Нет, отнюдь. Просто я подумала, что так будет лучше. Как вы на это посмотрите?

Тэйноскэ стоило немалых усилий скрыть вскипающее в нём раздражение. Зная о том, что присутствие на сегодняшних смотринах сопряжено для Сатико с немалыми физическими неудобствами и, возможно, даже чревато дальнейшими осложнениями, а кроме того, видя, что ей действительно нездоровится, ни г-жа Дзимба, ни её супруг не сочли возможным хоть как-то выразить ей своё участие. Возможно, они избегают упоминать о нездоровье Сатико из суеверия, и всё же как-нибудь косвенно проявить к ней сочувствие они, безусловно, могли бы.

Впрочем, быть может, он, Тэйноскэ, несправедлив к ним? В конце концов, разве не вправе они считать, что после всех проволочек со смотринами Сатико просто обязана принести такого рода жертву? Должно быть, они рассуждают так: смотрины нужны не им, а Юкико и ради сестры Сатико вполне может чуточку потерпеть и не думать, будто своим присутствием здесь оказывает им одолжение.

По-видимому, они руководствуются теми же соображениями, что Итани, — Сатико с мужем должны быть благодарны за проявленное ими желание помочь засидевшейся в невестах Юкико.

А может быть, дело вовсе не в этом, размышлял далее Тэйноскэ. Со слов Сатико он понял, что Дзимба занимает должность начальника отдела в той самой компании, которую возглавляет двоюродный брат Номуры — Дзёкити Хамада. Скорее всего, супруги Дзимба слишком озабочены тем, как угодить, чтобы думать о ком бы то ни было ещё. Тэйноскэ трудно было судить, сама ли г-жа Дзимба, движимая чувством долга по отношению к Хамаде, это придумала или на эту мысль навёл её Номура, но затея посадить Юкико в одну машину с Номурой показалась ему нелепой. У него даже возникло ощущение, что над ним попросту решили посмеяться.

— Так как вы считаете? Если, конечно, Юкико-сан не станет возражать…

— Видите ли, Юкико при её характере, конечно же, не станет возражать. Но мне кажется, если обстоятельства сложатся благоприятно, подобных возможностей будет ещё сколько угодно…

— А-а, понимаю. — Как видно, г-жа Дзимба наконец рассмотрела, выражение лица Тэйноскэ и криво усмехнулась, наморщив нос, отчего он стал похож на креветку.

— И потом, совместная поездка с господином Номурой вконец смутила бы Юкико. Одним словом, эффект был бы совершенно противоположен тому, на который хотелось бы рассчитывать…

— Да-да, я понимаю, Я предложила это так, на всякий случай…

Однако главный повод для раздражения ожидал Тэйноскэ впереди. Узнав, что ресторан «Пекин» стоит на возвышенности, у станции «Мотомати», он заранее спросил, сможет ли машина подъехать к самому входу, и его уверили, что сможет. Машина действительно подвезла их к самому входу, но, чтобы попасть в ресторан, нужно было преодолеть несколько крутых каменных ступеней. К тому же выяснилось, что приготовленная для них зала находится на втором этаже. Сатико, опираясь на руку Тэйноскэ, с большим трудом осилила лестничный марш. Они поднялись наверх заметно позже других. Увидев их, стоявший в коридоре Номура как ни в чем не бывало радостно воскликнул:

— Взгляните, господин Макиока, какой отсюда прекрасный вид на море!

— В самом деле. Лучшего места, для сегодняшней встречи, пожалуй, нельзя было и придумать, — с готовностью поддакнул стоявший рядом с ним Дзимба.

— Когда глядишь отсюда на порт, кажется, будто вдруг перенёсся в Нагасаки. В этом пейзаже есть нечто экзотическое, не правда ли?

— Как верно вы это подметили, господин Номура! В самом деле, очень похоже на Нагасаки, — с прежней живостью откликнулся Дзимба.

— Я частенько бываю в китайских ресторанчиках в Нанкинском квартале и никогда не подозревала, что в Кобэ есть такое прелестное заведение, — вступила в разговор г-жа Дзимба.

— Этот ресторан находится рядом с моей службой, мы здесь часто обедаем, — пояснил Номура. — И, доложу вам, кормят здесь совсем неплохо.

— Ах, вот как? Кстати, об экзотике, не кажется ли вам, что этот ресторан построен очень оригинально? — спросила г-жа Дзимба. — Такое строение можно было бы, наверное, увидеть в каком-нибудь китайском портовом городе. Обычно ресторанчики, которые держат китайцы, такие невзрачные на вид, а здесь всё особенное — взгляните на перила, на резьбу, на эти вазы.

— Там, в порту, стоит какой-то военный корабль, — заметила Сатико, скрепя силы стараясь быть любезной. — Интересно, чей на нём флаг?

Госпожа Дзимба на несколько минут отлучилась для переговоров с метрдотелем. Вернувшись, она сразу же направилась к Сатико. Лицо её выражало смущение.

— Сатико-сан, милая, мне очень жаль, но японские залы у них сейчас заняты, и нас просят пройти в китайский кабинет… Когда я звонила сюда, меня заверили, что непременно приготовят для нас японскую залу. Но, видите ли, здесь служат одни китайцы и, сколько им ни повторяй, до них ничего не доходит.

Тэйноскэ с самого начала заподозрил неладное, когда, поднявшись на второй этаж, увидел готовый к приёму гостей китайский кабинет. Разумеется, винить г-жу Дзимба за то, что подошедший к телефону служитель плохо понимает по-японски, было бы несправедливо, и всё же Тэйноскэ казалось, что она попросту не потрудилась сделать так, чтобы её поняли. Если бы г-жа Дзимба хоть чуточку сочувствовала Сатико, этого недоразумения не произошло бы. Между тем ни Дзимба, ни Номура не сочли нужным хотя бы выразить сожаление, что так получилось, и как ни в чем не бывало продолжали восхищаться видом на порт.

— Ну как, вы согласны потерпеть, Сатико-сан? — спросила г-жа Дзимба таким тоном, каким ребёнок выпрашивает понравившуюся игрушку, и обеими руками сжала ладонь Сатико, как бы опасаясь, что та не согласится.

— О, да здесь прелестно! — воскликнула Сатико, войдя в китайский кабинет. Раздражение Тэйноскэ беспокоило её сейчас куда больше, чем собственное недомогание. — Послушай, — сказала она мужу, — почему бы нам не приехать сюда как-нибудь с Эцуко и Кой-сан?

— Да, девочке будет интересно посмотреть на корабли в порту, — уныло произнёс он.

Наконец всё уселись за круглый стол. Место Сатико оказалось напротив Номуры. Подали закуски, сакэ и китайское вино шаосин. Застольную беседу начал Дзимба, заговоривший об аншлюсе, по поводу которого было много шума в газетах. Затем речь зашла об отставке Шушнига и вступлении Гитлера в Вену.[56] Разговор происходил преимущественно в форме диалога между Дзимбой и Номурой, Тэйноскэ почти всё время молчал, лишь изредка вставляя какое-нибудь короткое замечание. Сатико, сколько могла, старалась не показывать вида, но за сегодняшний вечер самочувствие её заметно ухудшилось, а сидение на жёстком стуле, как она и предвидела, причиняло ей дополнительные неудобства. Всё это вместе с опасением, что она может испортить вечер, невольно сказывалось на её настроении. Тэйноскэ приходил во всё более сильное раздражение, но, видя, как напряжена Сатико, понимал, что ради неё должен взять себя в руки и попытаться хотя бы при помощи вина выглядеть более оживлённым.

Наполнив чарки мужчин, г-жа Дзимба повернулась к Сатико:[57]

— Как насчёт сакэ, Сатико-сан?

— Нет, спасибо. Юкико, может быть, ты выпьешь немного?

— Можно, я налью вам, Юкико-сан? — спросила г-жа Дзимба.

— Благодарю вас, я лучше попробую вот это. — Юкико пригубила чарку с шаосином, на дне которой виднелись кусочки нерастаявшего сахара.

Юкико было не по себе не только из-за подавленного настроения сестры и зятя, но и от упорных, пристальных взглядов Номуры. Она так низко склонилась над столом, что её хрупкие плечи совсем поникли, как у бумажной куколки.

Номура же с каждой выпитой чаркой становился всё более словоохотливым по-видимому, лицезрение будущей невесты тоже действовало на него возбуждающе. Весьма гордясь своим родством с Хамадой, он не преминул несколько раз в разговоре упомянуть это имя. Дзимба тоже цеплялся за любую возможность потолковать о «господине президенте», особенно упирая на то, какое деятельное участие тот принимает в судьбе своего двоюродного брата.

Тэйноскэ с немалым удивлением отметил про себя, что Номура знает всю подноготную об их семье — о самой Юкико, о её сёстрах, об их покойном отце, о Цуруко с мужем, о скандальной истории с Таэко, наконец. Тэйноскэ выразил готовность ответить на всё интересующие Номуру вопросы, и дотошность, с которой тот принялся его расспрашивать, не оставляла сомнений в том, что он навёл справки о Юкико везде, где только мог. Вероятно, тут не обошлось без содействия Хамады, во всяком случае, Номура намекнул, что его человек побывал в салоне Итани, у доктора Кусиды, у мадам Цукамото и даже наведался к учительнице музыки, у которой Юкико некогда брала уроки. Номура знал, по какой причине расстроилось сватовство с Сэгоси и зачем Юкико обращалась в клинику при Осакском университете.

Всё эти сведения могли исходить только от Итани. И верно, как-то Итани рассказала Сатико, что к ней приходил некий господин, интересовавшийся Юкико, и она ответила на всё его вопросы в тех пределах, в каких сочла это уместным. Вспомнив об этом, Сатико сразу же подумала о пятне над глазом у Юкико. Сегодня она была совершенно спокойна на этот счёт — после приезда сестры из Токио пятно не появлялось. Сатико была почти уверена, что в разговоре с приходившим к ней господином Итани о пятне умолчала, и всё же при одной мысли о том, что Номура посвящён в эту тайну, ей стало не по себе.

Номура произвёл на Тэйноскэ впечатление человека очень нервного. Глядя на него, было нетрудно поверить, что за ним водится странная привычка разговаривать с самим собой. Номура же, судя по всему, ни на секунду не сомневался: его предложение будет принято. Скорее всего, именно поэтому он и не стеснялся в своих вопросах углубляться в щекотливые подробности. Теперь он выглядел таким оживлённым и благодушным, что оставалось лишь удивляться, куда делась та холодная неприступность, которая поразила Тэйноскэ и Сатико при первом знакомстве в гостинице «Тор».

Тэйноскэ и его спутницы с нетерпением ждали окончания ужина и мечтали как можно скорее вернуться домой. Однако напоследок возникло ещё одно непредвиденное осложнение. Супруги Дзимба, которые жили в Осаке, собирались доехать вместе с Макиока до Асии, а там пересесть на электричку. Но на стоянке у ресторана оказался только один лимузин. Дзимба предложили Номуре ехать вместе с ними — он жил в Аодани, и, следовательно, им всём было, в общем-то, по пути.

Перспектива заезжать в Аодани огорчила Тэйноскэ: чтобы добраться туда, нужно было сделать довольно большой крюк, к тому же дороги в этой части города были плохие, с обилием крутых подъёмов и спусков. Всякий раз, когда машина подпрыгивала на очередной колдобине, или резко поворачивала, он с тревогой думал о жене, но, зажатый на переднем сиденье между Дзимбой и Номурой, не мог оглянуться назад.

Когда подъезжали к Аодани, Номура неожиданно изрёк: «Приглашу всех ко мне на чашечку кофе». Макиока попытались было отказаться, однако Номура не пожелал слушать никаких возражений. Особо похвалиться своим домом он, конечно, не может, но зато у него из гостиной открывается великолепный вид на море, получше, чем из ресторана «Пекин». Нет, они должны непременно зайти. Заодно они посмотрят, как он живёт.

Супруги Дзимба и тут поспешили его поддержать: грешно не воспользоваться столь любезным приглашением, тем более что они никому не помешают — в доме господина Номуры никого нет, кроме двух служанок — старушки и совсем молоденькой девушки. Кроме того, им должно быть интересно увидеть, как живёт господин Номура.

После всех этих уговоров отказываться было уже неловко. К тому же Тэйноскэ не знал, как отнеслась бы к этому Юкико. Да и обижать супругов Дзимба тоже не хотелось, ведь, возможно, к их любезности ещё придётся прибегнуть в будущем… К разряду людей деликатных их, конечно, не отнесёшь, но они, без сомнения, стараются оказать им услугу… Одним словом, Тэйноскэ уже склонялся к тому, чтобы принять приглашение Номуры, когда Сатико сказала:

— Ну что ж, быть может, мы и в самом деле рискнём побеспокоить господина Номуру.

Чтобы попасть в дом Номуры, требовалось, однако, пройти метров пятьдесят по довольно крутой, узкой и неровной тропинке. Номура радовался, как ребёнок, и, казалось, готов был прыгать от восторга. Он сразу же призвал прислугу и распорядился раздвинуть ставни в гостиной, откуда открывался вид на море, а пока что пригласил гостей в свой кабинет, после чего провёл их по всем комнатам, включая и кухню. Это был и в самом деле довольно скромный одноэтажный наёмный домик всего в шесть комнат. В одной из комнат Номура подвёл их к домашней божнице, на которой стояли фотографии его покойной жены и детей. Когда всё наконец перешли в гостиную, Дзимба не замедлил польстить хозяину:

— О, какой великолепный вид! В самом деле, море и порт видны отсюда лучше, чем из ресторана «Пекин».

Тэйноскэ же и его спутницы, напротив, чувствовали себя в этой гостиной весьма неуютно: дом Номуры примостился у самого края высокой скалы, и стоило выйти на веранду, как возникало ощущение, что вот-вот свалишься вниз.

Наскоро выпив кофе, госта уселись в ожидавшую их машину.

— Да, господин Номура был сегодня в ударе, — сказал Дзимба, как только машина тронулась.

— Это верно, я ещё ни разу не видела его столь оживлённым, — согласилась г-жа Дзимба. — А всё потому, что рядом была прелестная молодая особа… Ну вот, Сатико-сан, по-моему, намерения господина Номуры ясны без всяких слов. Теперь дело только за вами. Он, конечно, не богат, и это большой недостаток, но с таким родственником, как господин Хамада, ему вряд ли придётся бедствовать. Быть может, следует специально поговорить об этом с господином Хамадой?

— Спасибо, вы очень любезны, — несколько принуждённо ответил Тэйноскэ. — Но прежде нам нужно всё хорошенько обсудить с родственниками в «главном доме»…

Выходя из машины, Тэйноскэ подумал, однако, что его слова могли прозвучать излишне резко, и, желая сгладить неловкость, трижды поблагодарил супругов Дзимба за приятно проведённый вечер.

29

Спустя два дня, утром семнадцатого числа, г-жа Дзимба снова появилась в Асии. Она весьма смутилась, узнав, что после смотрин Сатико снова слегла, и на сей раз просидела у её постели не более получаса.

Собственно говоря, призналась г-жа Дзимба, она приехала сюда по просьбе господина Номуры, чтобы, так сказать, замолвить за него словечко. Побывав у него дома, Сатико, по-видимому, получила представление о том, как он живёт. Пока он один, это скромное жилище его вполне устраивает, но после свадьбы он намерен сразу же нанять другой дом, более достойный этого названия. Ради жены он готов сделать всё, что только в его силах, особенно если ему посчастливится получить в жены Юкико-сан. Хотя господин Номура и не богат, он обещает позаботиться о том, чтобы она ни в чем не нуждалась.

Кроме того, продолжала г-жа Дзимба, у неё состоялся разговор с господином Хамадой, который, зная, как горячо заинтересован двоюродный брат в этом браке, просил её всеми силами поспособствовать тому, чтобы предложение было принято. Он понимает, что отсутствие у господина Номуры какой-либо недвижимости может выглядеть в глазах невесты серьёзным препятствием, и обещает что-нибудь придумать. Одним словом, денежные дела господина Номуры он берёт на себя. Разумеется, с ходу ему было трудно сказать, какие именно шаги он намерен предпринять, но он совершено ясно дал понять, что, пока он жив, господину Номуре не придётся испытывать денежных затруднений. А раз это говорит такой солидный человек, как господин Хамада, его слову можно верить…

Что же до господина Номуры, заметила далее г-жа Дзимба, то, несмотря на свой несколько мрачный вид, он обладает по-настоящему добрым, отзывчивым сердцем. Он был на редкость заботливым мужем — так утверждают люди, знающие его ещё со времён первого брака. Когда его супруга заболела, он так трогательно ухаживал за нею, что даже посторонние не могли глядеть на это без слёз. В комнате у него до сих пор стоит её фотографический портрет. Впрочем, Сатико и сама видела. Конечно, если задаться целью выискивать недостатки, то их найдётся сколько угодно, продолжала г-жа Дзимба, но она придерживается того мнения, что для женщины самое главное, чтобы муж любил её и заботился о ней. Одним словом, она просит Сатико и её близких хорошенько обдумать это предложение и по возможности скорее дать ответ.

Чтобы подготовить почву для отступления и не ставить под удар Юкико, Сатико ответила г-же Дзимба, что, какова бы ни была воля сестры, решающее слово в этом вопросе принадлежит не им с мужем, а «главному дому». Они с Тэйноскэ всего лишь, так сказать, посредники, наведением же справок о господине Номуре занимаются старшая сестра с зятем.

* * *

Перемен к лучшему в состоянии Сатико всё не наступало, врачи предписали ей полный покой, и поэтому она была лишена возможности сразу поговорить с Юкико. Лишь на пятый день после смотрин Сатико наконец удалось залучить сестру к себе в комнату.

— Ну как тебе господин Номура, Юкико?

В ответ та лишь неопределённо пожала плечами. Тогда Сатико в общих чертах пересказала ей разговор с г-жой Дзимба.

— В её словах есть резон. Но… ты выглядишь так молодо, что рядом с тобой он кажется дряхлым стариком. Как ты сама считаешь?

Сатико внимательно следила за выражением лица сестры.

— Мне кажется, этот человек не будет ни в чем мне перечить. Я смогу жить так, как мне захочется.

Ничего более определённого Юкико не сказала. Сатико, однако, хорошо понимала смысл её фразы «и смогу жить так, как мне захочется»: Юкико наверняка имела в виду возможность беспрепятственно приезжать в Асию, как только ей вздумается. С другим мужем это было бы не так-то просто, но Юкико, как видно, полагала, что, выйдя замуж за этого старика, вправе рассчитывать хотя бы на такое утешение.

Любому мало-мальски уважающему себя мужчине сама эта мысль показалась бы оскорбительной, подумала про себя Сатико, но этот старичок, судя по всему, даже узнав об истинных мотивах Юкико, всё равно умолял бы её выйти за него замуж. Впрочем, выйдя замуж, Юкико, возможно, поймёт, что всё гораздо сложнее, чем ей сейчас кажется. Не исключено, что глубокая, искренняя привязанность престарелого мужа вызовет в ней ответное чувство и она забудет Асию, тем более если у неё появится ребёнок. Вообще говоря, ей, Сатико, следовало бы быть благодарной этому человеку, который столь горячо желает брака с её засидевшейся в невестах сестрой. Он вовсе не заслуживает той огульной неприязни, которую Сатико к нему питает.

— Что ж, возможно, ты и права, — сказала Сатико, но, как ни пыталась она добиться от сестры более ясного ответа, та лишь отшутилась:

— Не расспрашивай меня больше ни о чем, а то я расплачусь…

На следующий день, лёжа в постели, Сатико набросала коротенькое письмо в Токио, в котором сообщала только о том, что смотрины состоялись. Ответа от Цуруко, однако, не последовало.

С наступлением недели Хиган Сатико начала понемногу вставать. Однажды утром, обрадовавшись по-весеннему ясному небу, она вышла из своей комнаты на веранду, чтобы погреться на солнышке, и увидела направлявшуюся в сад Юкико. Она собралась было окликнуть сестру, но потом подумала, что та, должно быть, хочет побыть одна, пока Эцуко в школе.

Юкико обошла цветочную клумбу, осмотрела ветки готовящейся зацвести сирени около пруда, взяла на руки подбежавшую к ней кошку Судзу и опустилась на корточки возле подстриженного в виде шара куста гардении. Сатико со второго этажа наблюдала, как она трётся щекой о мягкую мордочку кошки. Даже не видя лица сестры, Сатико могла без труда угадать её мысли. Юкико наверняка думает о том, что совсем скоро ей предстоит возвращаться в Токио, и ей грустно расставаться с этим весенним садом. Должно быть, в душе она молит судьбу позволить ей побыть здесь ещё немного и увидеть сирень в полном цвету. До сих пор никаких распоряжений из «главного дома» они не получили, но всем было ясно, что Юкико с тревогой ждёт их со дня на день и радуется каждому лишнему дню, который может провести в Асии.

Как ни странно, тихая и замкнутая Юкико отнюдь не была домоседкой. Будь Сатико здорова, она постаралась бы каждый день вывозить Юкико в город — они ходили бы в кино, пили бы чай в кафе. Юкико, казалось, была не в силах дождаться выздоровления сестры. В погожие дни она просто-напросто не могла усидеть на месте и успокаивалась лишь тогда, когда ей удавалось уговорить Таэко прогуляться вместе по Кобэ. Условившись с нею по телефону о встрече, Юкико, сияя от радости, спешила выпорхнуть из дома. Мысли о сватовстве, казалось, ничуть её не занимали.

Таэко, которой то и дело приходилось развлекать сестру, не раз жаловалась Сатико: сейчас у неё много работы и она не может позволить себе тратить столько времени на прогулки, тем более что Юкико выбирает для них послеобеденные часы, когда она и без того разрывается на части.

Однажды, вернувшись домой, Таэко сказала:

— Вчера вышла довольно забавная история. — И Сатико узнала следующее.

Накануне вечером, прогуливаясь с Юкико в районе Мотомати, они зашли в кондитерскую купить пирожных. Вдруг Юкико ни с того ни с сего пришла в смятение:

— Что мне делать, Кой-сан? Он здесь!

— Кто? — спросила Таэко.

Юкико, вне себя от волнения, продолжала повторять:

— Он здесь, он здесь…

Тут из-за столика в зале поднялся какой-то незнакомый Таэко пожилой господин и решительной походкой направился к Юкико. Учтиво поздоровавшись, он сказал:

— Если вы не очень торопитесь, быть может, я могу предложить вам выпить со мной чаю? Это займёт у вас не более пятнадцати минут.

Юкико залилась краской и в полном замешательстве пробормотала что-то невнятное.

— Право же, прошу вас, — повторил тот. Наконец, как видно отчаявшись получить какой-либо ответ, он столь же учтиво извинился и вернулся к своему столику.

— Скорее, Кой-сан, скорее! — прошептала Юкико и, едва дождавшись, когда упакуют пирожные, выскочила на улицу.

— Кто этот человек? — спросила у неё Таэко.

— Это он, тот самый, с кем я недавно встречалась.

Тут только до Таэко дошло, что это был Номура.

— Странная всё-таки Юкико. Могла бы придумать какой-нибудь невинный предлог, а она знай себе стоит и бормочет какую-то невнятицу.

— Да, в таких случаях она совершенно теряется, словно семнадцатилетняя барышня.

Воспользовавшись случаем, Сатико спросила сестру, не было ли у них с Юкико какого-нибудь разговора о Номуре.

Как выяснилось, такой разговор был и Юкико сказала, что, хотя в вопросе о своём замужестве она всецело полагается на решение старших сестёр, о браке с Номурой не может быть и речи. Больше того, она выразила пожелание, чтобы Таэко от её имени попросила Сатико отказать Номуре. Таэко эти слова ничуть не удивили: увидев Номуру, она поняла, что перспектива стать женой этого старикана не способна прельстить Юкико.

Однако, как оказалось, Юкико смущает не столько внешность Номуры, сколько то, что, пригласив её к себе домой после смотрин, он счёл возможным продемонстрировать ей фотографии первой жены и детей. Конечно, она понимает, что для Номуры это второй брак, сказала Юкико, но разве так уж трудно догадаться, что ей неприятно смотреть на эти фотографии? Она способна понять чувства вдовца, который чтит память своих умерших близких, но, пригласив в дом будущую невесту, он мог бы незаметно убрать эти фотографии или, уж если на то пошло, вовсе не подводить её к божнице, где они выставлены. Одного этого довольно, чтобы сделать вывод: Номура — человек чёрствый, а такого Юкико никогда не сможет полюбить.

Спустя несколько дней после этого разговора окончательно выздоровевшая Сатико оделась и приготовилась выйти из дома.

— Я еду к госпоже Дзимба, чтобы сообщить ей о нашем отказе, — сказала она Юкико.

— Вот как?

— Кой-сан мне всё рассказала.

Как Сатико и намеревалась поступить с самого начала, в разговоре с г-жой Дзимба она преподнесла дело таким образом, будто отказ исходит от «главного дома». Вернувшись долгой, она коротко сообщила Юкико, что всё улажено, и та не стала ни о чем её расспрашивать.

Спустя некоторое время от г-жи Дзимба принесли записку, в которой она просила Сатико взять на себя половину расходов за ужин счёт из ресторана «Пекин» прилагался. Сатико в тот же день отправила ей чек, и на этом эпопея со сватовством закончилась.

Писем из «главного дома» по-прежнему не было. Между тем Юкико жила в Асии почти месяц, и Сатико стала исподволь заговаривать с нею о возвращении в Токио: если она задержится здесь слишком долго, в «главном доме» могут быть недовольны.

Приближалось третье апреля — праздник кукол. В этот день Эцуко всегда приглашала к себе одноклассниц, а Юкико готовила для них угощение, Не желая нарушать эту традицию, Юкико сказала, что уедет сразу после праздника. Когда же праздник прошёл, она словно невзначай заметила, что со дня на день зацветёт сакура у храма Гион.

— Юкико, сестричка, ты не должна уезжать, — без конца твердила Эцуко. — Полюбуешься вместе с нами сакурой, тогда поедешь. Хорошо?

На сей раз Тэйноскэ больше всех ратовал за то, чтобы Юкико задержалась в Асии. Будет обидно, сказал он, если Юкико, проведя здесь целый месяц, уедет, не побывав в Киото. Да и им тоже без неё эта поездка будет не в радость.

В действительности же, уговаривая Юкико остаться, Тэйноскэ прежде всего думал о жене: после болезни Сатико стала легкоранимой и, оставаясь с ним наедине, то и дело принималась плакать, вспоминая о ребёнке, которого потеряла. Тэйноскэ надеялся, что поездка в Киото вместе с сёстрами отвлечёт её от грустных мыслей.

Поездка была назначена на субботу девятого апреля. До последнего дня Юкико пребывала в нерешительности: ехать ли ей вместе со всеми в Киото или возвращаться в Токио. Но утром в субботу она всё же поднялась в комнату на втором этаже, где всегда одевались сёстры, и стала приводить себя в порядок. Наложив на лицо белила, она открыла свой чемодан и достала бумажный чехол, в котором хранилось праздничное кимоно, приготовленное на случай любования сакурой.

— Ты видела, какое кимоно привезла с собой Юкико? — с улыбкой шепнула старшей сестре Таэко, когда Юкико вышла из комнаты.

— Да. Она молчит, но всегда поступает по-своему, — ответила Сатико. — Погоди, мы ещё увидим, как наша тихоня будет командовать своим мужем.

Во время прогулки по Киото всякий раз, когда навстречу Сатико попадался кто-нибудь с младенцем на руках, она не могла сдержать слёзы. Это очень огорчало Тэйноскэ на сей раз супруги, вопреки обыкновению, не стали задерживаться в Киото и в воскресенье вечером вместе со всеми вернулись домой.

Спустя несколько дней, в середине апреля, Юкико уехала в Токио.

Книга вторая

1

После перенесённой желтухи у Сатико появилась привычка время от времени глядеть на себя в зеркало, проверяя, не пожелтели ли снова у неё белки. Минул ровно год, и лилии в саду опять стали блекнуть и увядать. Как и год назад, Сатико сидела в плетёном кресле на террасе под камышовым навесом и глядела в предвечерний, уже по-летнему преобразившийся сад. Ей вспомнилось вдруг, как в это же самое время в прошлом году Тэйноскэ обратил внимание на желтизну у неё в глазах. Она поднялась и, как тогда это делал муж, стала обрывать увядшие цветки лилий. Скоро Тэйноскэ должен был вернуться со службы, и ей хотелось привести клумбу в порядок, чтобы сделать ему приятное. Но не прошло и получаса, как за спиной у неё послышались шаги. Это была служанка О-Хару. Подав Сатико визитную карточку, она многозначительным тоном сообщила:

— Этот господин говорит, что хочет вас видеть. Визитная карточка принадлежала Окубате. Он был в Асии всего лишь раз, кажется весной позапрошлого года, с тех пор Сатико не только не поощряла его к дальнейшим визитам, но даже избегала упоминать о нём в присутствии прислуги. Однако, судя по тону О-Хару, она, да и другие служанки, знали о статейке в газете и догадывались о его отношениях с Таэко.

— Сейчас иду. Проводи господина Окубату в гостиную, пожалуйста.

Сатико вымыла под краном липкие от цветочного сока руки, поднялась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок, и наконец вышла к гостю.

— Извините, что заставила вас так долго ждать…

На Окубате был светлый пиджак, одного взгляда на который было довольно, чтобы понять, что он сшит из отличного английского твида, и мышиного цвета фланелевые брюки. При виде Сатико он с какой-то нарочитой, даже фиглярской поспешностью вскочил со стула и вытянулся, словно по стойке «смирно». Окубата был старше Таэко, теперь ему было года тридцать два. Во время его прошлого визита он показался Сатико совсем ещё мальчишкой, но с тех пор заметно возмужал и посолиднел. Однако стоило ему обратить к Сатико заискивающую улыбочку и затворить своим капризным, гнусавым голоском, при каждом слове чуть заметно выпячивая вперёд подбородок, как она почувствовала, что перед нею всё тот же избалованный мальчик, которого она знала в Сэмбе.

— Мне давно хотелось повидаться с вами, но я не знал, пожелаете, ли вы меня принять… По правде сказать, я несколько раз подходил к вашему дому. Но всё как-то не решался зайти…

— Очень жаль. Какое же у вас ко мне дело?..

— Видите ли, я человек робкий, застенчивый… — приняв непринуждённый вид, произнёс Окубата и усмехнулся.

Догадывался об этом Окубата или нет, но со времени его прошлого визита отношение к нему со стороны Сатико несколько изменилось. В последнее время она не раз слышала от Тэйноскэ, что, по дошедшим до него слухам, Окубата давно уже не тот чистый, наивный юноша, за которого они его принимали, Тэйноскэ рассказал ей, в частности, что его не раз видели в увеселительном квартале Соэмон-тё и что, опять-таки по слухам, у него даже есть любовница, гейша. Тэйноскэ не знал, известно ли об этом Таэко. Если нет и она по-прежнему намерена связать с ним свою судьбу, то, по мнению Тэйноскэ, Сатико следовало бы обо всех рассказать сестре. Разумеется, можно предположить, что Окубата кинулся в разгульную жизнь с горя, из-за невозможности добиться разрешения на брак с Таэко, и тем не менее уверения молодого человека в «чистой любви» казались ему теперь фальшивыми и циничными. А главное, Тэйноскэ считал подобное поведение совершенно недопустимым в условиях переживаемого страной кризиса. Он прямо заявил Сатико: если всё будет продолжаться таким же образом, он не позволит ни себе, ни ей сказать хоть одно слово в поддержку его брака с Таэко.

Видя, что муж серьёзно обеспокоен, Сатико решила осторожно поговорить с Таэко.

Выслушав сестру, Таэко сказала, что посещение увеселительных кварталов — своего рода традиция в семье Окубаты. Так повелось ещё со времён молодости его отца. И старший брат, и дядя Кэй-тяна водят дружбу с гейшами, поэтому было бы несправедливо осуждать его одного. Да, Тэйноскэ совершенно прав — на этот путь Кэй-тяна толкнула невозможность жениться на ней. Он молод, и это вполне естественно. Что же касается его связи с какой-то гейшей, — хотя она слышит об этом впервые, — ей кажется, это просто-напросто сплетни, которым она не поверит до тех пор, пока не получит неопровержимые доказательства. Разумеется, в нынешних условиях рассеянный образ жизни Кэй-тяна может быть превратно истолкован и способен вызвать осуждение. Она это понимает и непременно поговорит с ним. Кэй-тян всегда и во всём её слушается, поэтому убедить его отказаться от развлечений с гейшами не составит особого труда.

Судя по тому, как Таэко держалась на протяжении всего разговора, у Сатико сложилось впечатление, что, во-первых, её слова не были для сестры откровением, а во-вторых, она не склонна принимать близко к сердцу поведение Окубаты. Сатико была смущена куда больше, чем её сестра.

* * *

Тэйноскэ же, хотя и сказал жене, что им не пристало вмешиваться, коль скоро Таэко настолько уверена в своём избраннике, на самом деле был настроен отнюдь не безмятежно и при каждой возможности пытался что-либо разузнать об Окубате.

Как выяснилось, в последнее время Окубата в увеселительных заведениях не появлялся, — видно, увещевания Таэко и правда возымели действие. Казалось бы, можно было и успокоиться, но как-то раз, недели две назад, провожая одного из своих клиентов на вокзал в Осаке, Тэйноскэ в свете фар вдруг увидел Окубату. Тот плёлся по тротуару шаткой походкой захмелевшего человека, поддерживаемый под руку какой-то женщиной, по виду официанткой из бара. «Вот, стало быть, где он теперь ищет утешение», — подумал тогда Тэйноскэ. В тот же вечер он рассказал жене об этой неожиданной встрече, попросив пока ничего не говорить Таэко.

На том дело тогда и кончилось, но теперь, глядя на сидящего перед ней молодого человека, Сатико невольно ощущала в нём какую-то фальшь и была полностью согласна с мужем, сказавшим: «Нет, к этому человеку я не могу больше относиться по-доброму…»

— Юкико? Да, спасибо, она по-прежнему получает много предложений. Люди так добры к нам.

«Он спрашивает о Юкико наверняка только затем, чтобы намекнуть: дескать, пора подумать и о них с Таэко», — Сатико поняла, зачем явился Окубата. Но что ответить, если он спросит её напрямик? Во время прошлого разговора Сатико всячески давала ему понять, что принимает его слова, к сведению, и не более того. Она хорошо помнит, что ровным счётом ничего ему не обещала. Теперь же, когда Тэйноскэ так резко изменил отношение к нему, ей нужно быть тем более осторожной, ответить так, чтобы Окубате стало совершенно ясно: они с мужем не намерены чинить препятствия его браку с Таэко, но на их поддержку и помощь пусть больше не рассчитывает.

Окубата вдруг выпрямился в кресле и, стряхнув щелчком пепел с папиросы, сказал:

— Видите ли, я хотел поговорить с вами относительно Кой-сан…

Окубата и теперь не преминул назвать Таэко «Кой-сан», как бы желая подчеркнуть, что он — свой человек в этом доме.

— Вот как? Что, собственно, вы имеете в виду?

— Вы, конечно, знаете, что с недавнего времени Кой-сан стала брать уроки шитья у модистки Норико Тамаки. Ничего предосудительного в этом, разумеется, нет, но из-за этих уроков она, кажется, окончательно утратила интерес к куклам. Я спросил у неё, как это нужно понимать, и она сказала, что куклы ей наскучили и она намерена выучиться шить, чтобы в будущем это стало её профессией. По её словам, полностью отказаться от работы у себя в студии она пока не может — у неё много заказов, к тому же есть ученики. Но со временем она хочет оставить мастерскую ученикам и целиком переключиться на шитьё европейских платьев. И ещё она собирается просить вашего разрешения поехать во Францию на полгода или на год… Как я понял, ей необходимо свидетельство, что она обучалась этому ремеслу в Париже…

— Неужели Кой-сан действительно строит такие планы?

Сатико, конечно, знала о том, что Таэко берёт уроки шитья, но подробности, о которых сообщил Окубата, были для неё полной неожиданностью.

— Да. Конечно, я не вправе вмешиваться в её дела, но вдруг ни с того ни с сего бросить занятие, в котором она так преуспела, что сумела завоевать репутацию самобытного мастера… Право, я этого не понимаю. Добро бы это занятие ей просто наскучило, но ведь она бросает его ради шитья. Она объясняет своё решение так: какого бы мастерства она ни достигла, мода на её куклы со временем пройдёт и в конце концов люди перестанут их покупать. А шитьё, мол, совсем другое дело — одежда нужна всегда, спрос на неё не иссякнет.

Но почему, хотел бы я знать, девушка из хорошей семьи должна думать о том, как заработать себе на жизнь? Не за горами то время, когда она выйдет замуж, и, стало быть, ей нет нужды тревожиться о своём будущем. Быть может, я и не идеальная партия для Кой-сан, но, во всяком случае, никогда не допущу, чтобы она в чем-либо нуждалась.

Я не желаю, чтобы моя будущая жена уподобилась простой работнице. У Кой-сан золотые руки, и мне вполне понятно её желание постоянно что-нибудь мастерить. Так пусть выберет какое-нибудь занятие для души, а не ради заработка. Если девушка из порядочной семьи на досуге мастерит кукол, в этом нет ничего зазорного, но она должна непременно оставить затею заняться шитьём. Я сказал Кой-сан, что вы наверняка согласитесь со мной, да и родственники в «главном доме» тоже…

Окубата имел обыкновение говорить неторопливо, с ленцой, и эта его манера, равно как и барски снисходительный тон, всегда раздражали Сатико. Сегодня же, вопреки обыкновению, речь его была тороплива — он явно волновался.

— Ну что ж, спасибо, что вы меня предупредили. Разумеется, прежде всего я должна поговорить с самой Кой-сан…

— Расспросите же её непременно. Быть может, я несколько сгустил краски, но, если она решила всё это всерьёз, прошу вас, отговорите её от этой затеи. Что же до поездки во Францию, я нисколько не возражаю. Пусть едет себе на здоровье, конечно, при условии, что она станет изучать там что-нибудь более достойное. Быть может, вы сочтёте меня нескромным, но я готов даже оплатить всё расходы на эту поездку. Больше того, я мог бы поехать вместе с ней. Единственное, с чем я никак не могу согласиться, так это её намерение ехать за границу ради того, чтобы приобрести профессию модистки. Я уверен, вы и сами никогда этого не допустите. Попытайтесь же, прошу вас, отговорить её от этого сумасбродства. Потом, если уж ей непременно хочется ехать, она сможет это сделать и после нашей свадьбы. Для меня так было бы даже удобнее…

Хотя причины столь неожиданного решения Таэко были для Сатико во многом пока неясны, слушая Окубату, она со смешанным чувством враждебности и иронии отмечала про себя, что молодой человек рассуждает так, словно давно уже официально считается женихом Таэко. Судя по всему, затеяв этот разговор, он рассчитывал расположить Сатико в свою пользу, вызвать её на откровенность, а может быть, даже — чем чёрт не шутит! — встретиться с Тэйноскэ, не случайно же он выбрал для своего визита именно это время дня. Во всяком случае, исчерпав тему разговора, ради которого явился, он всё ещё не спешил откланяться и всячески пытался выведать, как настроены к нему в доме Таэко.

На всё его расспросы Сатико старалась отвечать как можно уклончивее, с той холодной учтивостью, на какую только была способна.

В прихожей послышались шаги вернувшегося со службы Тэйноскэ, и Сатико тотчас же поспешила навстречу мужу.

— Послушай, у нас Окубата.

— Что ему нужно?

Сатико приблизилась к мужу вплотную и принялась шептать ему на ухо.

— В таком случае, мне незачем с ним встречаться, — сказал Тэйноскэ.

— Я тоже так думаю.

— Тогда постарайся выпроводить его поскорее. Окубата, однако, просидел ещё с полчаса. Наконец, как видно поняв, что рассчитывать на встречу с Тэйноскэ не приходится, он поднялся и стал вежливо прощаться. Сатико ответила подобающей случаю любезностью. Извиняться за то, что Тэйноскэ не счёл возможным выйти к гостю, она не стала.

2

Если рассказ Окубаты соответствовал действительности, Сатико предстоял серьёзный разговор с сестрой. Однако в последнее время Таэко казалась особенно занятой. Утром она уходила из дома почти одновременно с Тэйноскэ и Эцуко, а возвращалась позже всех. К тому же раз в три дня она ужинала вне дома. Поговорить с Таэко в тот же день Сатико не удалось, но на следующее утро, когда та собралась уже выйти из дома, она попросила сестру задержаться.

— Кой-сан, мне нужно с тобой поговорить, — сказала Сатико, направляясь в гостиную.

Таэко не стала отрицать, что всё, о чем рассказал Окубата — и её намерение оставить кукол и серьёзно заняться шитьём, и желание хотя бы на короткий срок поехать учиться во Францию, — правда. Как выяснилось, для всего этого у Таэко были соответствующие резоны.

Да, у неё действительно пропал интерес к куклам, а всё потому, что она стала взрослым человеком и не желает больше тратить время на эти детские забавы. Ей хочется заняться каким-нибудь серьёзным, действительно полезным делом. Почему именно шитьём? Да потому, что к этому у неё есть и способности, и вкус, есть и определённый навык. (Это было действительно так: Таэко давно уже интересовалась европейскими модами, умела обращаться со швейной машинкой и даже сшила кое-что для себя, Сатико и Эцуко, снимая выкройки из журналов «Жарден де мод» и «Вог».) Поскольку ей не придётся начинать с нуля, она надеется довольно быстро освоить всё премудрости этого ремесла и впоследствии работать уже вполне профессионально.

Высмеяв Окубату за его нелепое представление о том, будто занятие куклами — искусство, а шитьё — низкопробное ремесло, Таэко сказала, что её ничуть не прельщает пустой титул художницы. Если Кэй-тян считает шитьё низкопробным ремеслом, пусть остаётся при своём мнении, но рассуждать так может лишь человек, не понимающий, что происходит вокруг. Время, когда можно было с упоением предаваться детским забавам, давно прошло. Теперь даже женщинам не пристало оставаться в стороне от жизни.

Сатико нашла доводы сестры настолько разумными, что при всём желании не смогла бы ничего ей возразить. Однако, пытаясь понять, что именно побудило Таэко принять такое неожиданное решение, Сатико невольно пришла к выводу: в отношениях сестры с Окубатой не всё благополучно.

После того как благодаря газетной статье их связь стала достоянием гласности, Таэко не решилась бы открыто признать свою ошибку и порвать с молодым человеком — ей не позволила бы гордость. Но, быть может, в глубине души она уже готова к разрыву и только ждёт удобного повода? Если это действительно так, то понятно её желание заняться шитьём она сознаёт, что, отказавшись от брака с Окубатой, будет вынуждена рассчитывать только на себя, и заранее готовится к этому. Окубате же, по-видимому, всё это невдомёк — иначе он не стал бы удивляться, зачем «девушке из хорошей семьи» думать о том, чтобы зарабатывать себе на жизнь.

Если её догадки верны, думала Сатико, тогда ясно, почему Таэко хочет поехать во Францию, — даже если она и впрямь намерена обучаться там шитью, это всего лишь предлог, чтобы порвать с Окубатой. Предложение Окубаты сопровождать её наверняка не вызовет у неё энтузиазма, и она найдёт какую-нибудь отговорку, чтобы ехать одной.

Так рассуждала Сатико, но, как показало дальнейшее объяснение с сестрой, предположения Сатико были верны лишь наполовину. Считая, что будет лучше, если Таэко решит порвать с Окубатой по собственной воле, без всякого нажима извне, и, кроме того, надеясь, что у Таэко хватит для этого благоразумия, Сатико старалась не спрашивать её о чем-либо напрямик. Однако из некоторых её высказываний Сатико поняла, что по крайней мере покамест сестра вовсе не намерена расставаться с Окубатой. Более того, она собиралась в скором времени выйти за него замуж.

Таэко сказала, что лучше кого бы то ни было знает цену Кэй-тяну. Ни Сатико, ни Тэйноскэ нет нужды объяснять ей, что он — избалованный барчук, пустой и никчёмный. Конечно, девять лет назад, когда начинался их роман, Таэко этого не понимала, ведь в то время она была ещё совсем ребёнком. К тому же, когда любишь человека, не задумываешься, стоит он твоей любви или нет. Во всяком случае, ей, Таэко, такая рассудочность совершенно чужда. Она ни о чем не жалеет. Видно, ей суждено было полюбить такого никчёмного человека.

Но вот что по-настоящему её тревожит, так это материальная сторона их будущего союза. Кэй-тян — один из членов правления акционерного общества, объединяющего всё магазины семейства Окубата.

Кроме того, по его словам, старший брат обещал в случае женитьбы перевести на его имя какую-то часть собственности, поэтому Кэй-тян видит их будущее в розовом свете и ни о чем не тревожится. Но Таэко-то понимает, что при замашках Кэй-тяна от его капитала очень скоро ничего не останется. Он уже сейчас живёт явно не по средствам. Чтобы оплатить счета, которые каждый месяц поступают из увеселительных заведений, магазинов и от портных, он вынужден чуть ли не со слезами умолять матушку дать ему взаймы из своих сбережений. Но так может продолжаться, лишь пока старушка жива, а случись с ней что-нибудь, старший брат наверняка не станет потворствовать его прихотям.

Какой бы богатой ни была семья Окубата, Кэй-тян — младший сын, поэтому рассчитывать на большую долю наследства ему не приходится. А если старший брат не одобрит его женитьбы на Таэко, так и подавно. Даже если он кое-что и получит, то наверняка займётся спекуляцией на бирже или свяжется с какими-нибудь проходимцами, которые его облапошат. Тогда братья отвернутся от него, и он останется вообще без гроша. Вот что по-настоящему её беспокоит, сказала Таэко. Ей не хочется, чтобы, случись такое на самом деле, люди шушукались у неё за спиной. Поэтому она намерена с самого начала не только ни в чем не зависеть от Кэй-тяна, но даже, если понадобится, быть в состоянии его содержать. Вот одна из основных причин, побуждающих её серьёзно заняться шитьём…

Из разговора с сестрой Сатико поняла ещё и другое: Таэко ни при каких обстоятельствах не поедет в Токио. Пока, правда, необходимости в этом не было: по словам Юкико, в доме старшей сестры и без того повернуться негде. Но если бы положение изменилось и Таэко приказали ехать в Токио, она всё равно не согласилась бы.

Когда речь зашла о том, что в последнее время Тацуо стал ещё более прижимистым, чем прежде, Таэко сказала, что не будет в обиде, если «главный дом» сократит сумму переводимых ей денег. В конце концов, у неё есть кое-какие сбережения, да и куклы приносят определённый доход. А вот Тацуо, должно быть, и в самом деле приходится нелегко — нужно кормить и одевать шестерых детей, да ещё содержать Юкико.

Таэко готова облегчить бремя его расходов. Она надеется, что в скором времени вообще сможет обойтись без какой-либо помощи со стороны «главного дома». От старшей сестры с зятем ей нужно только одно — разрешение поехать учиться во Францию. В связи с этим она хочет, чтобы Тацуо выдал ей часть, а может быть, даже и всё деньги, которые покойный отец оставил ей в приданое. Конечно, она не знает точно, на какую именно сумму может рассчитывать, но, как ей кажется, этих денег будет достаточно, чтобы прожить в Париже полгода, а то и год и покрыть всё дорожные расходы. Она не станет роптать, если на поездку уйдут всё деньги и на свадьбу ничего не останется.

Поделившись с Сатико своими намерениями, Таэко попросила её при случае поговорить со старшей сестрой и зятем. Если понадобится, добавила Таэко, она и сама готова поехать в Токио для переговоров с «главным домом». Что же касается предложения Окубаты взять на себя всё расходы, связанные с её поездкой во Францию, то Таэко отказалась даже обсуждать это сколько-нибудь серьёзно.

Кэй-тян обожает делать подобные заявления, сказала она, но ей-то лучше знать, есть у него такие деньги или нет. Быть может, он собирается выпросить их у матушки, но она не намерена принимать такие благодеяния от посторонних людей. Да и после свадьбы она не только сама не собирается прикасаться к его капиталам, но и ему не позволит этого делать. И ныне и впредь она будет рассчитывать только на себя. А Кэй-тяну она скажет, чтобы он спокойно дожидался её возвращения и не докучал больше Сатико своими визитами. Пусть Сатико будет спокойна на этот счёт…

Узнав от жены о её беседе с Таэко, Тэйноскэ сказал, что, раз Кой-сан всё так хорошо обдумала, не стоит пытаться её переубедить. Время покажет, насколько серьёзно и твёрдо решение Таэко. Но если они увидят, что из её затеи выходит толк, они постараются всеми силами ей помочь.

Как и прежде, Таэко много работала. Хотя Окубата и говорил, будто в последнее время она совсем не занимается своими куклами, по словам Таэко, это было вовсе не так. Да, она действительно хочет со временем оставить это занятие, но пока продолжает работать ещё усерднее, чем когда бы то ни было. У неё по-прежнему много заказов, и она надеется всё их выполнить, чтобы скопить побольше денег. А кроме того, ей хочется создать напоследок как можно больше по-настоящему достойных произведений. Итак, Таэко мастерила кукол, а помимо этого ежедневно проводила около двух часов в школе Норико Тамаки и продолжала брать уроки танцев.

Занятия танцами были для неё не просто развлечением, она лелеяла честолюбивую мечту получить диплом, который позволил бы ей в будущем открыть собственную школу.

Уроки танцев Таэко брала у Саку Ямамура Второй, доводившейся внучкой актёру Кабуки Итикаве Сагидзюро Четвёртому[58] и в кругу знатоков известной попросту как Саги-Саку. Из двух или трёх осакских школ, носивших имя «Ямамура», школа Саги-Саку наиболее строго следовала старинным традициям. Школа эта находилась в районе Симаноути, в узеньком переулочке увеселительного квартала Татамия-мати, на втором этаже ресторанчика с гейшами. Вполне понятно, что ученицами Саку Ямамура были в основном профессиональные танцовщицы, просто же любительниц танцев и тем более барышень из «добропорядочных» семей можно было пересчитать по пальцам.

Приезжая сюда раз в неделю, Таэко быстро переодевалась — кимоно и веер она привозила в чемоданчике — и в ожидании своей очереди внимательно следила за занятиями других учениц. Держалась она вполне непринуждённо и нередко даже обменивалась двумя-тремя фразами с какой-нибудь знакомой гейшей или майко.[59] В этом, разумеется, не было ничего предосудительного, и всё же Таэко испытывала неловкость от сознания того, что и сама Саку, и её ученицы считают её довольно-таки бойкой и искушённой особой, особенно если учесть, как им казалось, её совсем юный возраст.

Ученицы Саку — и профессиональные танцовщицы, и непрофессиональные — в равной мере сожалели о том, что новое танцевальное искусство Токио всё более вытесняет традиции старинного танца Киото и Осаки. Желая возродить это угасающее искусство, наиболее горячие поклонницы школы «Ямамура» основали общество «Дочери Осаки» и примерно раз в месяц устраивали концерты в доме г-жи Камисуги, вдовы осакского адвоката. Таэко была активной деятельницей общества и неизменно участвовала в его концертах.

Тэйноскэ и Сатико старались не пропустить ни одного выступления Таэко и со временем познакомились со всеми «Дочерьми Осаки». Однажды — это было в конце апреля — Таэко сказала, что руководительницы общества просят разрешения устроить очередной концерт у них дома в Асии.

С июня прошлого года, из-за Китайского инцидента, в деятельности общества наступил перерыв. Однако в последнее время ученицы Саку Ямамура всё чаще заговаривали о том, что пора устроить небольшое представление. Вряд ли кто-либо станет возражать против этого, ведь их общество преследует всего лишь скромную цель изучения старинных танцев. Разумеется, программу вечера необходимо соответствующим образом продумать. Кроме того, на сей раз было решено выбрать для концерта какое-нибудь иное место, чтобы не причинять слишком много беспокойства г-же Камисуги.

Сатико, с давних пор любившая старинные танцы, охотно согласилась предоставить свой дом в распоряжение «Дочерей Осаки», хотя, по её мнению, он был гораздо менее приспособлен для таких целей, чем дом г-жи Камисуги. Впрочем, можно было бы попросить у г-жи Камисуги разборную сцену и прочий реквизит, но везти всё это в Асию из Осаки было делом весьма хлопотным. В конце концов было решено вынести мебель из двух комнат нижнего этажа, поставить в столовой золотую ширму, на фоне которой будут исполняться танцы, а соседнюю гостиную превратить в зрительный зал — гости будут сидеть прямо на ковре. Под артистическую уборную отвели одну из комнат второго этажа. Представление должно было состояться в первое воскресенье месяца, пятого июня, в час дня. В числе участниц концерта была и Таэко, которой предстояло исполнить танцевальную сцену «Снег».

С наступлением мая Таэко по два, а то и по три раза в неделю ездила заниматься в Осаку, а в последнюю неделю месяца Саку ежедневно приезжала в Асию, чтобы репетировать с нею дома. Эта пожилая пятидесятивосьмилетняя дама, которая и прежде не отличалась богатырским здоровьем, теперь ещё постоянно жаловалась на почки и почти никогда не ездила к своим ученицам на дом. И если, несмотря на жару и утомительную дорогу, она всё-таки выразила готовность приезжать в Асию, это что-нибудь да значило. Без сомнения, её подкупала увлечённость Таэко, ради любимого дела не гнушавшейся общества гейш. Кроме того, Саку, по всей вероятности, сознавала, что, ведя затворническую жизнь, вряд ли сможет поднять престиж школы «Ямамура».

Теперь и Эцуко, которой взрослые внушили, что школа Саку — место для неё неподходящее, снова загорелась желанием учиться танцевать. Саку с готовностью согласилась давать девочке уроки в Асии раз в три дня.

Определённого часа для занятий не назначали. Обычно Саку сообщала накануне, когда её следует ожидать, однако никогда не бывала точна, нередко опаздывала на час, а то и на два, а в плохую погоду и вовсе не приезжала. Поначалу такая неаккуратность создавала немалые неудобства для Таэко — у неё каждая минута была на учёте, — но потом она нашла выход: когда Саку приезжала, ей звонили в студию, и она сразу же отправлялась домой. Саку же тем временем занималась с Эцуко.

Впрочем, спешить особой необходимости у Таэко не было: Саку с её больными почками поездки давались нелегко. Добравшись наконец до Асии, она не менее получаса отдыхала в гостиной, попыхивая папиросой и беседуя с Сатико о том о сём, затем шла в столовую, где столы и стулья уже были сдвинуты в сторону, и начинала урок. Порой, напевая нужную мелодию и показывая Эцуко или Таэко то или иное движение, она вдруг начинала задыхаться, а в иные дни приезжала какая-то серая, отёкшая и говорила, что накануне, у неё был приступ. Вообще же она старалась держаться бодро и, казалось, не придавала особого значения своим недугам. «Единственное спасение для меня — это танцы», — любила она повторять. И ещё была у неё привычка — то ли из кокетства, то ли искренне — сетовать на своё косноязычие.

На самом деле Саку была великолепной рассказчицей, а её умение изображать самых разных людей было поистине непревзойдённым. Даже когда речь шла о самых обыкновенных вещах, слушая её, Сатико и всё её домочадцы то и дело покатывались со смеху. Наверное, этот удивительный дар Саку унаследовала от своего деда, знаменитого Итикавы Сагидзюро Четвёртого.

Внешность Саку тоже была незаурядной: глядя на её лицо, удлинённое и при её маленьком росте довольно крупное, можно было безошибочно определить, что в её жилах течёт актёрская кровь. Невольно думалось: живи она в старину, как прекрасно смотрелась бы она с выбритыми бровями, с чернёнными лаком зубами, в кимоно с длинным шлейфом. Как удивительно преображалось её лицо, когда она принималась демонстрировать своё мастерство имитации! Она с такой лёгкостью перевоплощалась в различных людей, как будто просто снимала и надевала маски.

В дни, когда приезжала Саку, Эцуко, вернувшись из школы, облачалась в кимоно, которое обычно надевала лишь раз в году — по случаю любования сакурой, натягивала чуть великоватые для неё таби и, взяв в руки веер школы «Ямамура», с узором из спиралевидных завитков и цветов, готовилась к уроку.

Под руководством Саку она разучивала, танец на мотив песенки:


Нет поры прекрасней

месяца яёи.[60]

Расцветают вишни

храма в Омуро.

Барабаны, сямисэны

допоздна слышны.

Поглядим в глаза друг другу

Под вишнями в цвету…


Дни стояли по-летнему долгие, и, когда наступала очередь Таэко, репетировавшей «Снег», на дворе было ещё совсем светло. В саду на фоне яркой зелени газона пламенели поздние лилии. Соседские дети Фриц и Роземари, привыкшие играть в это время с Эцуко и теперь лишённые такой возможности, не без досады, но и с любопытством наблюдали с террасы за тем, что происходит в столовой. Порой к ним присоединялся и старший брат, Петер. Однажды Фриц всё-таки отважился зайти в комнату, где шли занятия.

— Госпожа наставница, — сказал он, обращаясь к Саку так, как это делали всё в доме Сатико.

— Слушаю вас, — шутливо откликнулась Саку.

— Госпожа наставница! — включилась в игру Роземари.

— Слушаю вас.

— Госпожа наставница!

— Слушаю вас.

Напустив на себя выражение величайшей серьёзности, Саку, казалось, была готова до бесконечности продолжать эту нехитрую беседу с маленькими голубоглазыми иностранцами.

3

— Кой-сан, фотограф спрашивает, можно ли ему войти, — сказала Эцуко, вбежав в комнату на втором этаже, отведённую под артистическую уборную. Она уже исполнила свой танец, очень эффектный и потому значившийся первым номером программы, но переодеться не успела и всё ещё была в парадном кимоно.

— Пусть войдёт.

Таэко, уже готовая к выступлению, стояла опираясь рукой о стену — О-Хару натягивала ей на ноги таби. Она скосила в сторону племянницы глаза — голова, увенчанная тяжёлой причёской «цубуси-симада»,[61] оставалась неподвижной.

Эцуко глядела на Таэко словно заворожённая: в последние дни она часто видела тётку в этом наряде, причёсанную по-японски, но сегодня она казалась ей совершенно неузнаваемой. На ней было одно из свадебных кимоно Цуруко, Таэко не стала заказывать для сегодняшнего вечера новое кимоно: зрителей ожидалось не так уж много, да и времена наступили не те, чтобы позволять себе излишние траты. Сатико вспомнила, что в старом осакском доме до сих пор хранятся свадебные кимоно Цуруко, и посоветовала сестре выбрать какое-нибудь из них.

Этот свадебный наряд, состоящий из трёх кимоно, надеваемых одно на другое, был заказан ещё их отцом. Расписывали их три известных художника, запечатлев на каждом но одному из трёх прославленных видов Японии. На одном по чёрному фону был изображён храм в Ицукусиме, на другом по алому фону — поросшие соснами острова Мацусима, на третьем — но белому фону — песчаная отмель Аманохасидатэ.[62] Цуруко надела эти кимоно всего лишь раз — на свою свадьбу, и даже теперь, шестнадцать лет спустя, они выглядели как новые. В белом кимоно, подвязанном чёрным атласным поясом, Таэко казалась выше и старше своих лет, в ней вдруг появилась удивительная женская статность, делавшая её очень похожей на Сатико, а лицо, ещё по-девичьи округлое, обрело выражение спокойного достоинства.

— Фотограф! — крикнула Эцуко молодому человеку лет двадцати восьми, дожидавшемуся на лестнице. — Входите, пожалуйста.

— Послушай, Эттян, так обращаться к фотографу невежливо. Надо говорить «господин Итакура».

Фотограф уже стоял в дверях.

— Кой-сан, прошу вас не двигаться. Опустившись на колени, он навёл на Таэко свою «лейку» и сделал подряд несколько снимков.

* * *

Внизу концерт был в полном разгаре. За выступлением Эцуко последовали танцы «Чёрные волосы», «Девушка у колодца» и «Великий будда». Наконец, после танца «Подарок из Эдо», который исполнила одна из лучших учениц Саку, был объявлен перерыв и подали угощение — чай и лёгкие закуски.

Зрителей собралось человек тридцать, не больше, — пригласили лишь родственников и близких друзей выступавших. Роземари и Фриц, которых усадили в первом ряду, с увлечением смотрели концерт и вели себя на удивление тихо, хотя время от времени старались усесться поудобнее, то вытягивая ноги, то садясь по-турецки, — сидеть на ковре по-японски было им непривычно. Их мать, Хильда Штольц, войдя со стороны сада, устроилась на террасе. Узнав от детей о предстоящем концерте, она изъявила желание увидеть японские танцы и пришла тотчас же, как только Фриц сообщил ей, что представление начинается. Ей предложили пройти в гостиную, но она ответила, что здесь ей вполне удобно, и охотно воспользовалась принесённым кем-то плетёным креслом.

Вскоре из-за золочёной ширмы появилась Саку в парадном кимоно с вышитыми фамильными гербами. Увидев Роземари и Фрица, она улыбнулась:

— Фриц, сегодня вы с сестричкой замечательно тихо себя ведёте.

— Да, в самом деле, — откликнулась сидевшая поблизости г-жа Камисуги. — А откуда они родом?

— Из Германии. Это друзья дочки госпожи Макиока. Я тоже с ними подружилась. Они величают меня «госпожой наставницей».

— Вот как? Наверное, им интересно посмотреть на японские танцы.

— А как хорошо они сидят по-японски, — заметил кто-то из гостей.

— Детка, — обратилась Саку к Роземари. — Вот беда, никак не вспомню твоего имени… Вам с Фрицем действительно удобно так сидеть? А то можете вытянуть ноги.

Роземари и Фриц, притихшие, не проронили ни слова. Сегодня никто не узнал бы в них шумных друзей Эцуко.

— Госпожа Штольц, боюсь, это блюдо придётся вам не по вкусу, — сказал Тэйноскэ, заметив, как та, поставив на колени тарелку с тираси,[63] принялась неловко орудовать палочками. — О-Хана, — обратился он к разносившей чай служанке, — забери у госпожи Штольц эту тарелку и принеси ей что-нибудь другое. Кажется, у нас были пирожные или что-то в этом роде.

— Нет, нет, я с удовольствий пробовайт это…

— Правда?

— Да, это есть ошень вкусно…

— В самом деле нравится? Тогда принеси госпоже Штольц ложку, О-Хана.

Судя по всему, г-жа Штольц не кривила душой. Получив от О-Ханы ложку, она быстро подчистила всё со своей тарелки.

Таэко должна была выступать сразу после перерыва. Тэйноскэ, заметно волнуясь, то и дело сновал вверх и вниз по лестнице. Вот и теперь, побеседовав немного с гостями, он снова поднялся на второй этаж.

— Кажется, уже пора начинать.

— Что ж, я готова.

Таэко сидела на стуле, в окружении расположившихся прямо на татами Сатико, Эцуко и Итакуры. Им тоже подали сюда тираси.

Чтобы не запачкать наряд, Таэко постелила на колени салфетку и старалась есть маленькими кусочками, округлив рот в форме буквы «о», отчего её губы казались ещё более полными, чем обычно. Проглотив очередную порцию, она осторожно отпивала чай из чашки, которую держала О-Хару.

— Хочешь тираси? — спросила Сатико мужа.

— Я уже ел… Может быть, Кой-сан не стоит наедаться перед выступлением? Говорят, на пустой желудок в бой не идут, но танцевать, наверное, лучше именно на пустой желудок.

— Таэко почти ничего не ела за обедом и боится, как бы во время танца у неё от голода ноги не подкосились…

— Я слыхал, что в театре Бунраку[64] певцы-сказители ничего не едят до конца спектакля. Конечно, танец — дело несколько иное, и всё же, Кой-сан, наверное, тебе лучше не есть так много.

— Да я не так уж много и съела. Это только со стороны так кажется, потому что мне приходится есть крохотными порциями, чтобы не смазать помаду.

— Я всё это время с интересом наблюдаю за вами, Кой-сан, — сказал Итакура.

— Почему? — быстро спросила Таэко.

— Вы никогда не видели, как золотая рыбка заглатывает печенье? Сейчас вы очень на неё похожи.

— А я как раз думала, почему вы всё время смотрите мне в рот.

— Кой-сан, ты и правда похожа на золотую рыбку, — громко рассмеялась Эцуко.

— Между прочим, меня специально учили так есть.

— Кто же?

— Одна гейша, с которой я познакомилась у госпожи Саку. Оказывается, гейши особенно тщательно следят за тем, чтобы во время еды губы у них оставались сухими. Искусство заключается в том, чтобы положить кусочек пищи поглубже в рот, не касаясь губ. Этому гейши учатся смолоду, причём выбирают для упражнений самую нежную и сочную пищу — вроде соевого творога. Если после этого блюда краска на губах сохранилась, значит, всё в порядке.

— Подумать только, какие вещи знает Кой-сан, — снова произнёс Итакура.

— Господин Итакура, вы пришли сегодня посмотреть танцы? — спросил Тэйноскэ.

— Конечно. Но главным образом для того, чтобы фотографировать.

— Вы хотите использовать эта снимки для открыток?

— На сей раз нет. Мне хочется сделать памятные фотографии, ведь не так часто случается видеть Кой-сан в таком наряде.

— Господин Итакура работает сегодня бесплатно, — объявила Таэко.

* * *

Итакура был профессиональным фотографом и держал неподалёку от станции «Танака» небольшую студию с вывеской «Художественная фотография». Когда-то он служил мальчиком-учеником в одном из магазинов, принадлежащих семье Окубата. Не успев окончить среднюю школу, он попал в Америку и почти шесть лет обучался ремеслу фотографа в Лос-Анджелесе. Ходили даже слухи, будто бы он пытал счастья в Голливуде, но стать кинооператором ему не удалось.

Когда Итакура вернулся в Японию и решил открыть собственную студию, старший брат Окубаты взял его под своё покровительство. Он ссудил ему небольшую сумму и помог обзавестись клиентурой. Младший Окубата тоже весьма благоволил к этому способному молодому человеку, и, когда Таэко понадобился для рекламы фотограф, он рекомендовал ей Итакуру. С тех пор Итакура делал всё фотографии, нужные ей для рекламных буклетов и для открыток Таэко заказывала снимки только ему, что, в свою очередь, служило и для него своеобразной рекламой. Зная об отношениях Таэко с Кэй-тяном, он перенёс, на неё ту почти раболепную почтительность, которую по старой памяти питал к семье Окубата.

Со временем Итакура познакомился со всеми Макиока и благодаря приобретённому в Америке умению быстро сходиться с людьми стал в Асии, что называется, своим человеком.

Он знал по имени всех служанок, любезничал и шутил с ними напропалую. «Ну как, О-Хару, — говорил он, — пойдёшь за меня? А то я сейчас попрошу у госпожи Сатико твоей руки».

* * *

— Ну, раз сегодня вы работаете бесплатно, так, может быть, сфотографируете и нас?

— С удовольствием. Встаньте, пожалуйста, вон там, так, чтобы Кой-сан была в середине.

— А как нам лучше, встать?

— Господин и госпожа Макиока встанут за стулом, на котором сидит Кой-сан. Вот-вот, хорошо… А маленькую барышню мы поставим справа от Кой-сан.

— Вы забыли О-Хару, — сказала Сатико.

— Ну что ж, О-Хару пусть встанет слева.

— Как жаль, что с нами нет Юкико, — неожиданно проговорила Эцуко.

— Да, — вздохнула Сатико, — она наверняка огорчится, узнав, какой у нас сегодня праздник.

— Почему же ты её не пригласила, мамочка? О сегодняшнем концерте было известно ещё месяц назад.

— Я думала об этом. Но ведь она уехала совсем недавно…

Глядя в видоискатель, Итакура уже приготовился было нажать на спуск, но вдруг удивлённо взглянул на Сатико поверх фотоаппарата: ему показалось, что в глазах у неё блеснули слёзы, Тэйноскэ тоже заметил это.

Почему настроение Сатико переменилось так внезапно? Тэйноскэ уже не раз испытывал растерянность при виде слёз жены, когда что-либо вдруг напоминало ей о печальном событии, пережитом в марте, но сейчас причина была явно в чем-то ином. Должно быть, глядя на Таэко в этом белом кимоно, она вспомнила тот далёкий день, когда Цуруко выходила замуж. А может быть, мысленно представила себе другой день, когда Таэко снова наденет свадебный наряд, но уже не ради забавы, как сегодня, а всерьёз. Или, возможно, её опечалила мысль, что прежде полагается устроить судьбу Юкико. Тэйноскэ вдруг подумал, что кроме Юкико есть ещё один человек, который многое отдал бы, чтобы посмотреть сейчас на Таэко, и в нём невольно шевельнулась жалость к Окубате. Вполне возможно, что именно он прислал сюда Итакуру, чтобы сфотографировать её на память.

* * *

— Госпожа Сатою, — обратилась Таэко к молоденькой гейше, стоявшей перед зеркалом в противоположном углу комнаты. Она должна была выступать сразу после Таэко. — Можно вас на минуточку?

— Да, конечно.

Среди участниц сегодняшнего вечера было несколько профессиональных танцовщиц, в том числе гейш. Сатою, гейша из увеселительного квартала Соэмон-тё, была любимой ученицей Саку.

— Понимаете, я никогда не танцевала в кимоно с таким длинным шлейфом. Не могли бы вы объяснить мне, как сделать так, чтобы не запутаться в нём во время танца? — Таэко поднялась со стула, подошла к Сатою и принялась что-то шептать ей на ухо.

— Боюсь только, что я плохая учительница…

— Ну пожалуйста, прошу вас, — не унималась Таэко увлекая её за собой в коридор.

Снизу доносились звуки настраиваемых инструментов — сямисэнов и кокю. Прошло уже минут двадцать, как Таэко затворилась с Сатою в своей комнате.

— Кой-сан, — послышался из-за фусума голос Итакуры, — господин Макиока просит поторопиться.

— Иду, — откликнулась Таэко, раздвигая фусума. — Господин Итакура, если не трудно, придержите мой шлейф, пока я буду спускаться по лестнице.

Тэйноскэ, Сатико и Эцуко гуськом направились вслед за ними вниз. Пробравшись на своё место среди зрителей, Тэйноскэ легонько хлопнул по плечу Фрица, во всё глаза смотревшего на сцену.

— Ты знаешь, кто сейчас танцует?

Фриц всё с тем же выражением напряжённого внимания на мгновение оглянулся, коротко кивнул и снова перевёл взгляд на сцену.

4

А ровно месяц спустя, утром пятого июля, случилось непредвиденное.

В тот год сезон дождей вообще выдался на редкость обильным. Дожди зарядили ещё в мае и продолжались весь июнь. Они не прекратились и с наступлением июля, когда обычно уже устанавливается солнечная погода. Третьего числа небо снова заволокло тучами, пошёл дождь, не унимавшийся весь следующий день, а на рассвете пятого числа грянул настоящий ливень. Казалось, ему не будет конца, но при этом никому и в голову не приходило, что спустя всего лишь час или два на район Осака-Кобэ обрушится невиданное по своей разрушительной силе наводнение.

Это утро в Асии ничем не отличалось от других. Около семи часов Эцуко, как обычно, разве что только более тщательно закутанная в плащ, вместе с О-Хару вышла из дома. Её школа находилась неподалёку от западного побережья реки Асиякава, за железнодорожной линией, метрах в трёхстах к югу от шоссе, связывающего Осаку с Кобэ. Обычно О-Хару, переведя девочку через шоссе, сразу возвращалась домой, но сегодня на всякий случай решила проводить её до самой школы. Было уже половина девятого, когда О-Хару вернулась домой. Дело в том, что она встретила по пути молодых людей из отряда гражданской самоохраны, предупреждавших местных жителей о возможности наводнения, и решила, сделав крюк, посмотреть, что делается у реки. Она рассказала хозяевам, что вода в реке прибывает с ужасающей быстротой, того и гляди, достанет до моста Нарихирабаси. Однако никто в доме по-прежнему не задумывался всерьёз об опасности.

Минут через двадцать после возвращения О-Хару, надев свой изумрудного цвета дождевик и резиновые сапоги, Таэко приготовилась выйти из дома. Она спешила на занятия в школе Норико Тамаки, и Сатико даже не пыталась её удержать, хотя и сказала: «Ты только посмотри, что творится на улице!» Но Таэко была настроена на весёлый лад: будет даже интересно, если река выйдет из берегов.

Один только Тэйноскэ решил подождать, пока дождь немного утихнет. Он сидел в своём флигеле и от нечего делать листал какие-то бумаги. И тут вдруг раздался пронзительный вой сирены.

Тэйноскэ выглянул в окно. Дождь хлестал ещё неистовее, чем прежде. Под сливовыми деревьями в саду — это было самое низкое место на всём участке, там скапливалась вода даже при небольшом дождике — образовалось целое озеро, в остальном же всё выглядело как обычно. Их дом находился на значительном удалении от реки, так что никакая серьёзная опасность, казалось, им не грозила. Однако от реки до школы Эцуко рукой подать. Что, если прорвало плотину?[65] И если прорвало, то где именно? Не пострадала ли школа?

Чтобы не волновать Сатико, Тэйноскэ выждал некоторое время и, стараясь ничем не выдать своей тревоги, направился к дому. (Хотя от флигеля до дома было от силы шесть шагов, он успел промокнуть до нитки.)

— Что значит этот вой сирены? — испуганно спросила Сатико.

— Не знаю, но думаю, ничего страшного не произошло, — ответил Тэйноскэ и добавил, что на всякий случай выйдет посмотреть, что происходит в округе. Надев поверх кимоно плащ, он уже направился было в переднюю, но тут через чёрный ход вбежала бледная, перепуганная О-Хару в одежде, почти до пояса забрызганной грязью.

— Беда, хозяин! — воскликнула она и рассказала, что, услышав сирену, сразу же выскочила на улицу: с самого утра она не перестаёт волноваться за Эцуко. Дойдя до ближайшего перекрёстка, она увидела, что там уже полно воды. Люди говорили, что громадной силы поток несётся с гор к югу, в сторону моря. О-Хару попыталась сделать несколько шагов но воде, но очень скоро вода дошла ей до колен, и течение стало сбивать её с ног. Тут с крыши соседнего дома она услышала злой окрик: «Стой! Куда тебя несёт?» На кричавшем была форма отряда гражданской самоохраны, но, приглядевшись, О-Хару узнала в нём зеленщика Яоцунэ. «Это вы, Яоцунэ?» — крикнула она ему. Тот, как видно, тоже её узнал. «О-Хару, ты что, с ума сошла? Дальше даже мужчина пройти не сможет. У реки ужас что творится, рушатся дома, гибнут люди».

От Яоцунэ О-Хару узнала, что в верховьях рек Асиякавы и Кодзакавы, по всей видимости, произошёл оползень, каменные глыбы, обломки домов и деревья, прибитые течением к железнодорожному мосту, образовали запруду река вышла из берегов, и вода, смешанная с илом и песком, хлынула бурлящим потоком по близлежащим улицам. Кое-где глубина воды достигает трёх метров. Из окон второго этажа люди вопят о помощи. О-Хару спросила у Яоцунэ, цела ли школа, но он ничего не знал.

Вообще, сказал он, разрушения особенно велики к северу от шоссе, возможно, районы у низовья реки пострадали не так сильно. Он слышал, что на западном берегу положение не столь бедственное, как на восточном. Но вот как обстоит дело со школой, ему неизвестно. В таком случае, решила О-Хару, она во что бы то ни стало туда доберётся. Нет ли какого-нибудь кружного пути? Нет, сказал Яоцунэ, куда ни пойдёшь, всюду вода, причём чем дальше к востоку, тем глубже. К тому же течение очень сильное, так и сбивает с ног. А если попадётся навстречу какой-нибудь булыжник или коряга, и вовсе пиши пропало, унесёт прямо в море — и поминай как звали. Дюжие парни из отряда самоохраны с риском для жизни ещё кое-как переправляются через поток, держась за канаты, женщине же это явно не под силу.

О-Хару ничего не оставалось, как вернуться домой.

Не теряя времени, Тэйноскэ бросился к телефону и попытался связаться со школой, но связь была уже прервана. «Ладно, я сам туда пойду», — сказал он жене. Тэйноскэ не помнил, что ответила Сатико. Помнил только, как она устремила на него долгий, затуманенный слезами взгляд и на мгновение крепко к нему прижалась.

Тэйноскэ быстро переоделся в старый европейский костюм, натянул на ноги резиновые сапоги и, набросив плащ с капюшоном, вышел из дома.

Пройдя метров пятьдесят, он вдруг заметил, что следом за ним семенит О-Хару. На ней было уже не прежнее насквозь промокшее и грязное платье, а бумажное кимоно с подвязанными тесёмками рукавами и подоткнутым подолом, из-под которого виднелась красная нижняя рубаха.

— Сейчас же возвращайся домой, — приказал Тэйноскэ, но служанка попросила разрешения хоть немного его проводить.

— Нет-нет, там вы не пройдёте, — сказала О-Хару, видя, что Тэйноскэ собирается повернуть налево, — идите за мной!

Вскоре они вышли к шоссе и, по-прежнему никуда не сворачивая, продолжали идти в южном направлении. До железнодорожной линии, где им предстояло свернуть налево, к школе, оставалось метров двести. К счастью, пока Тэйноскэ шёл без особого труда — вода не достигала даже края его сапог. Когда же он пересёк железнодорожное полотно и подошёл к старому шоссе, то, как ни странно, вода там оказалась ещё мельче. Отсюда уже виднелась школа — из окон второго этажа выглядывали ребятишки.

— Ну, радуйся, О-Хару, школа целёхонька! — услышал у себя за спиной Тэйноскэ. Голос, без сомнения, принадлежал О-Хару, имевшей привычку от волнения разговаривать сама с собой. Тэйноскэ удивился, увидав служанку: он думал, что она вернулась домой, как он ей велел. Какое-то время она шла впереди, указывая ему дорогу, но потом незаметно отстала, и Тэйноскэ совсем про неё забыл, тем более что последние несколько метров пришлось двигаться наперерез сильному потоку. В сапоги набралась вода, и он с трудом переставлял ноги. О-Хару, при её маленьком росте, вымокла в илистой воде почти по пояс. Всё это время она старалась не отставать от Тэйноскэ: в тех местах, где течение было особенно стремительным, она то опиралась на свой сложенный зонт, то цеплялась за телеграфный столб или ограду какого-нибудь дома.

Привычка О-Хару отпускать вслух замечания, обращённые к самой себе, была хорошо известна в доме. Когда ей случалось бывать в кино, она, захваченная происходящим на экране, то и дело восклицала: «Вот это здорово!» — или: «Интересно, что же он сейчас будет делать?» Другие служанки жаловались, что с ней невозможно ходить в кино, она способна уморить своими замечаниями. Тэйноскэ невольно улыбнулся при мысли, что даже в этой критической ситуации О-Хару осталась верна себе.

* * *

После ухода Тэйноскэ Сатико места себе не находила от беспокойства. Наконец, когда дождь несколько утих, она вышла за ворота. Мимо как раз проезжал автомобиль из пристанционного гаража. Узнав её, шофёр поздоровался, и Сатико поспешила расспросить его, не знает ли он, что происходит по ту сторону железнодорожной линии, где находится школа. По словам шофёра, сам он там не был, но, как ему кажется, школа не должна пострадать, ведь она стоит на высоком месте, хотя вокруг всё залито водой. У Сатико немного отлегло от сердца. Здесь, в Асии, продолжал между тем водитель, наводнение не такое уж сильное, куда хуже, по слухам, обстоит дело у реки Сумиёсигавы. Ему в тех местах побывать не пришлось, потому что и на шоссе, и на железной дороге движение полностью прекратилось, но люди рассказывают, что там творится нечто невообразимое. До станции «Мотояма» ещё можно кое-как добраться по железнодорожному полотну, но дальше к западу образовалось целое море грязной воды. Огромные волны несутся с гор, обгоняя друг друга и сметая всё на своём пути. Люди, уцепившись кто за татами, кто за ветви деревьев, отчаянно взывают о помощи, но спасти их невозможно…

Теперь Сатико уже всерьёз забеспокоилась о сестре. Она знала, что школа Норико Тамаки находится совсем близко от реки Сумиёсигавы, как раз там, где, по словам водителя, «образовалось целое море». Обычно Таэко шла пешком по шоссе и там садилась на автобус.

— Нынче, утром я как раз встретил вашу сестру, — сказал шофёр. — Она направлялась в сторону шоссе. На ней был зелёный плащ, верно? Я думаю, она успела добраться до места прежде, чем началось наводнение… Да, в тех краях положение серьёзное…

Не помня себя. Сатико побежала в дом и непривычно громким голосом позвала: «О-Хару» Тотчас же явившаяся на её зов служанка объяснила, что О-Хару ушла вслед за хозяином и с тех пор не возвращалась. Губы Сатико дрогнули, она заплакала, как ребёнок. О-Аки и О-Хана в растерянности молча смотрели на хозяйку. Устыдившись своих слёз, Сатико выбежала из гостиной на террасу и, всё ещё продолжая всхлипывать, спустилась в сад, Сквозь проволочную сетку, разделявшую их участки, она увидела бледное лицо Хильды Штольц.

— Госпоша Макиока, ваш супруг… всё есть благополючно? Эцуко-сан… благополючно?

— Муж пошёл за Эцуко. Кажется, школа не пострадала. А ваш супруг?

— Он скоро-скоро отправлялься в Кобэ за Петер и Руми. Я ушасно вольноваться.

Из троих детей Штольцев только маленький Фриц пока не ходил в школу, а Петер и Роземари учились в Кобэ, в школе при немецком клубе. Прежде Сатико нередко видела, как они по утрам выходили из дома вместе с отцом, который служил тоже в Кобэ. Однако в последнее время дети всё чаще ездили в Кобэ одни: из-за Китайского инцидента фирма, в которой служил их отец, значительно сократила свою деятельность и г-н Штольц сплошь и рядом оставался дома. Именно так случилось и сегодня. Г-н Штольц не поехал на службу, но потом, забеспокоившись о детях, отправился за ними в Кобэ. Никто ещё не знал тогда ни о том, насколько серьёзно наводнение, ни о том, что железнодорожное сообщение с Кобэ прервано, и теперь г-же Штольц оставалось лишь молить бога, чтобы муж смог благополучно добраться до школы.

Хильда Штольц говорила по-японски намного хуже своих детей, и для Сатико было затруднительно объясняться с нею — порой ей приходилось даже прибегать к своим скудным познаниям в английском языке.

— Вот увидите, с вашим супругом не случится ничего худого, — пытаясь хоть немного успокоить и ободрить соседку, сказала Сатико. — Затопило только Асию и Сумиёси, Кобэ же, по всей вероятности, вовсе не пострадал. Петер-сан и Руми-сан в полной безопасности, я в этом совершенно уверена, успокойтесь, пожалуйста.

Поговорив с г-жой Штольц, Сатико вернулась в гостиную, а ещё через несколько минут в воротах, которые она оставила открытыми, показалась Эцуко с Тэйноскэ и О-Хару.

* * *

Из рассказа мужа Сатико узнала, что школа Эцуко и в самом деле нисколько не пострадала. Но поскольку всё вокруг было затоплено водой, из опасения, что вода поднимется ещё выше, занятия отменили и детей отвели на второй этаж, где они ждали, пока за ними придёт кто-нибудь из родных. Таким образом, Эцуко ничуть не испугалась и только беспокоилась о доме. Тэйноскэ оказался в числе первых, кто поспешил забрать своих детей.

Поблагодарив директора и учителя, Тэйноскэ вместе с дочерью и О-Хару пустился в обратный путь. Только что, в школе, Тэйноскэ пожалел, что сразу не отправил служанку домой, — ему было неловко, когда она, вся мокрая и грязная, на виду у изумлённых учителей и родителей бросилась к Эцуко с громкими возгласами: «Барышня! Живая!» Но теперь присутствие О-Хару было просто неоценимо. Вода всё прибывала, и течение становилось всё более бурным, поэтому Тэйноскэ пришлось часть пути нести Эцуко на спине. Не будь с ними О-Хару, которая шла впереди навстречу потоку, принимая на себя его натиск, Тэйноскэ вряд ли удержался бы на ногах. Самой О-Хару, конечно, тоже было нелегко: временами вода доходила ей до пояса. Устав идти наперекор бегущему с севера потоку, они при первой же возможности повернули к западу, однако здесь, на уличных перекрёстках, передвигаться стало особенно трудно и опасно. К счастью, оказалось, что в одном месте протянут канат, и, ухватившись за него, они смогли благополучно миновать трудный участок, в другом им помог человек из отряда гражданской самоохраны, в третьем они были вынуждены рассчитывать только на себя да на зонтик О-Хару.

Казалось бы, Сатико должна была радоваться благополучному возвращению дочери и благодарить мужа и О-Хару, но она по-прежнему не находила себе места от беспокойства. Едва дослушав рассказ Тэйноскэ, она снова залилась слезами:

— Кой-сан… Что с нею?..

5

Обычно, чтобы дойти до школы и вернуться обратно, Тэйноскэ требовалось не более получаса, сегодня же на это ушёл целый час, даже больше. Пока Тэйноскэ отсутствовал, Сатико успела узнать кое-какие новые подробности о наводнении в Сумиёси: вся местность к западу от станции «Танака» превратилась в сплошную бурлящую реку район, где находилась школа Норико Тамаки, оказался, таким образом, в числе наиболее тяжело пострадавших от наводнения рынок Конан и площадка для игры в гольф, расположенные к югу от шоссе, были полностью затоплены и слились с морем количество жертв и разрушений не поддавалось исчислению.

Одним словом, всё дошедшие до Сатико известия были отнюдь не утешительными, и она уже почти потеряла надежду увидеть сестру в живых. Но Тэйноскэ, переживший знаменитое Токийское землетрясение[66] и знавший по опыту, что слухи бывают преувеличенными, пытался, как мог, её успокоить. Он слышал, что по железнодорожному полотну можно дойти до Мотоямы, так почему бы ему не отправиться туда и не увидеть собственными глазами, что там происходит? Если всё обстоит действительно так, как утверждают люди, дальше ему, конечно, не пробраться, но он почему-то был уверен, что положение не настолько серьёзно. Во время землетрясения он убедился, что от стихийных бедствий гибнет не так уж много людей, как обычно себе представляют. Даже в самых, казалось бы, безнадёжных ситуациях людям удаётся каким-то чудом спастись… Во всяком случае, пока ещё рано оплакивать Таэко. Сатико должна взять себя в руки и спокойно ждать его возвращения. Он просит её не волноваться, если задержится. Рисковать собой без надобности он не собирается, и если поймёт, что дальше не пройти, то повернёт назад.

Захватив с собой немного еды, фляжку с бренди и кое-какие лекарства, Тэйноскэ надел спортивные брюки и ботинки (он уже имел возможность убедиться, как неудобны в таких случаях сапоги) и снова вышел из дома.

До школы Норико Тамаки по железной дороге было километра четыре. Любивший пешие прогулки, Тэйноскэ хорошо знал эти места и не раз проходил милю этой школы. Она находилась неподалёку от женской гимназии Конан, на улице, параллельной железной дороге, примерно в километре с небольшим к западу от станции «Мотояма». От железнодорожного полотна школу отделяло каких-нибудь сто метров. Если он сможет добраться до гимназии по насыпи, думал Тэйноскэ, то, возможно, ему удастся подойти и к школе Норико Тамаки, ну а если не сможет, то по крайней мере увидит, что там происходит.

* * *

Едва Тэйноскэ вышел за ворота, как вслед за ним опять устремилась О-Хару, по на сей раз он строго приказал ей вернуться: сейчас она должна быть долга рядом с Сатико и Эцуко, мало ли что может случиться в его отсутствие.

Пройдя метров пятьдесят к северу, Тэйноскэ поднялся на железнодорожную насыпь. Поначалу никаких зловещих признаков наводнения не было заметно, только рисовые поля по обеим сторонам пути были сплошь залиты водой. Около Танабэ, когда лес уже остался позади, вода стояла только к северу от дороги, с южной же стороны всё выглядело совсем как обычно. Но по мере приближения к Мотояме на юге тоже показалась вода. Однако рельсовый путь впереди по-прежнему казался свободным и безопасным. Время от времени навстречу Тэйноскэ попадались группки юношей-гимназистов. В ответ на его расспросы они повторяли одно и то же: здесь-то ещё ничего, но вот за станцией «Мотояма» форменный потоп, там образовалось целое море.

— Мне нужно попасть к западу от женской гимназии, — сказал Тэйноскэ.

— Это совершенно исключено, — отвечали гимназисты. — Когда мы вышли из гимназии, вода всё ещё продолжала прибывать. Сейчас, наверное, даже по рельсам не пройти, всё затопило.

У станции «Мотояма» зрелище, было и в самом деле устрашающее. Чтобы немного передохнуть, Тэйноскэ решил зайти в вокзальное помещение. Улица перед станцией была уже под водой. Вода просачивалась и внутрь вокзального здания, несмотря на устроенные у входа заграждения из мешков с песком и циновок. Железнодорожные служащие и гимназисты по очереди отгоняли мётлами воду. Опасаясь, что его тоже привлекут к работе, Тэйноскэ решил здесь не задерживаться и, наскоро выкурив папиросу, под дождём снова зашагал к железнодорожному полотну.

Вода была жёлтая, мутная, совсем как в Янцзы, и временами на её поверхности виднелись сгустки какой-то тёмной кашицы, напоминающей фасолевый мармелад. Шагая по этой воде, Тэйноскэ вдруг с удивлением вспомнил, что прежде здесь был железнодорожный мост, под которым текла крохотная речушка. Теперь, превратившись в многоводную реку, она вышла из берегов и полностью затопила мост. Миновав мост, Тэйноскэ заметил, что под ногами стало опять достаточно сухо, но по обе стороны полотна высоко поднималась вода. А впереди, прямо перед ним, простиралось то самое «целое море», о котором говорили гимназисты. Слова «величественный» или «грандиозный» не очень-то вяжутся с картиной стихийного бедствия, и всё же они довольно точно передают первое впечатление Тэйноскэ от представившегося его взору зрелища — оно вселяло в него не столько ужас, сколько неизъяснимый священный трепет.

Тэйноскэ хорошо знал этот край с его полями и садами, сосновыми рощами и речушками, с разбросанными тут и там старинными крестьянскими усадьбами и европейскими домиками под красными черепичными крышами. Этот южный склон горы Рокко, отлого спускающийся к Осакскому заливу, был любимым местом его прогулок, он считал, что в окрестностях Осаки и Кобэ невозможно сыскать другой такой уголок, где дышалось бы так легко и где всё вокруг так радовало бы глаз.

Теперь здесь бушевала стихия, как в худшую пору разлива рек Янцзы или Хуанхэ. Положение усугублялось тем, что наводнение сопровождал возникший в горах оползень. Гигантские волны, набегая друг на друга, скатывались вниз и с грохотом разбивались, разбрасывая во всё стороны пену и брызги. Вода клокотала, точно в гигантском котле. Там, где вскипали волны, была уже не река, а настоящее море — тёмное, мутное, как во время летнего шторма. Железнодорожное полотно, где сейчас стоял Тэйноскэ, уходило в это мутное море наподобие пирса, то почти скрываясь под водой, то вдруг выныривая на поверхность решёткой из шпал, — почву из-под них вымыло. Тэйноскэ вдруг заметил двух маленьких крабов, копошившихся у него под ногами, — наверное, они приползли сюда в поисках спасения.

Будь Тэйноскэ один, он наверняка повернул бы назад, но у него неожиданно появились попутчики — группа гимназистов. Паника возникла часа через два после начала занятий. Уроки отменили, и юноши побежали на станцию «Окамото», с трудом преодолевая несущийся навстречу поток. Когда выяснилось, что поезда не ходят, они решили податься в Мотояму, но и там железнодорожное сообщение было прервано. Тогда они решили передохнуть на станции (именно их видел Тэйноскэ с мётлами в руках), а потом, встревоженные тем, что вода всё прибывает и прибывает, разделились на две группы: одна отправилась по железнодорожному полотну в Осаку, другая — в Кобэ.

Это были весёлые, жизнерадостные ребята. Казалось, они вовсе не задумывались об опасности и громко смеялись всякий раз, когда кто-нибудь из них оступался и соскальзывал в воду. Тэйноскэ шёл за ними следом, осторожно переступая со шпалы на шпалу в тех местах, где рельсы вздыбливались над несущейся с бешеной скоростью водой.

Вдруг сквозь шум дождя и гул потока Тэйноскэ услышал, как кто-то окликает их: «Эй! Послушайте!» Метрах в пятидесяти от них стоял застрявший посреди воды поезд. Высунувшись из окон, юноши в гимназических формах кричали своим товарищам, чтобы они остановились.

— Дальше идти опасно! В Сумиёси такое наводнение, что туда не пробраться! Идите к нам!

Тэйноскэ ничего не оставалось, как забраться в поезд вместе со своими попутчиками. Это был экспресс, направлявшийся в Кобэ. Здесь, в вагоне третьего класса, кроме гимназистов нашло себе прибежище довольно много людей. Отдельную группу составляли несколько корейских семей — как видно, оставшихся без крова. Неподалёку от них сидела болезненного вида, старушка со своей служанкой и непрерывно шептала молитвы. Какой-то мужчина, скорее всего торговец, зябко поёживался в холщовой нижней рубахе, и кальсонах в ногах у него стоял большой забрызганный грязью узел, в котором, должно быть, лежал его товар на спинке сиденья было раскинуто его мокрое кимоно и шерстяной набрюшник.

Гимназисты заметно повеселели после того, как к ним присоединились однокашники, и без умолку о чем-то болтали. Кто-то достал из кармана коробочку с леденцами и стал угощать товарищей. Другой, стащив с ног сапоги, вылил смешанную с грязью воду и принялся рассматривать свои разбухшие от воды ступни. Третий, раздевшись почти донага, выжимал насквозь промокшую форму. Несколько гимназистов стояли в проходе, как видно, не рискуя садиться в мокрой одежде. Они попеременно выглядывали из окна и каждый раз отпускали шумные реплики:

— Ой, смотрите, крыша плывёт!

— А вон там — циновка.

— Видали, сколько деревьев?

— Велосипед!

— Подумаешь, велосипед! Да вон целый автомобиль! Вот это да!

Наконец кто-то воскликнул:

— Глядите-ка, собака!

— Собака! Собака в воде!

— Надо как-нибудь помочь ей выбраться оттуда.

— Да что ты, она дохлая.

— Нет, живая, вон там, на рельсах…

Собака, по виду некрупный терьер, сотрясаясь всем своим мокрым грязным телом, забилась под поезд, чтобы укрыться от дождя. Двое или трое гимназистов выскочили из вагона и вскоре вернулись вместе с собакой. Собака отряхнулась от воды и тихонько улеглась в ногах своих спасителей, не сводя с них испуганных, полных ужаса глаз. Кто-то поднёс к её носу леденец, но она не притронулась к нему, только понюхала.

Тэйноскэ озяб. Сняв с себя мокрый плащ и пиджак, он повесил их на спинку сиденья и, сделав несколько глотков из фляжки, закурил папиросу. Время близилось к часу, но есть ему не хотелось. Он поглядел в окно. Прямо напротив, с северной стороны, виднелось здание Второй начальной школы в Мотояме из окон первого этажа, словно из ворот гигантского шлюза, хлестала мутная вода. Тэйноскэ подумал, что женская гимназия Конан находится в каких-нибудь пятидесяти метрах от поезда. В обычное время до школы Норико Тамаки он добрался бы отсюда за несколько минут…

В вагоне стало неожиданно тихо. Гимназисты умолкли и посерьёзнели. По-видимому, даже эти жизнерадостные юноши почувствовали, что сейчас не до забав. Высунувшись из окна, Тэйноскэ увидел, что железнодорожная колея, по которой они шли с гимназистами от станции «Мотояма», полностью затоплена. Поезд стоял словно на островке посреди открытого моря, но и этот островок мог в любую минуту уйти под воду, если внизу, под рельсами, грунт уже размыт…

Вода поднималась всё выше и выше, хотя пока ещё между её поверхностью и колёсами поезда оставалось не меньше полутора метров. Принесённые с гор мутные волны разбивались о насыпь, как о морской берег, взметая фонтаны брызг. Пассажиры бросились закрывать окна.

Снаружи всё бурлило, клокотало, вихрилось, пенилось.

Вдруг из соседнего вагона прибежал человек в форме почтальона, а за ним кондуктор и десятка два пассажиров.

— Прошу всех перейти в следующий вагон, — крикнул кондуктор, — передние вагоны уже в воде!

Всё тотчас повскакивали со своих мест и, хватая на ходу кто свои пожитки, кто мокрую одежду или сапоги, устремились прочь.

— Это спальный вагон, а у меня билет на сидячее место, — сказал кто-то.

— Ничего, — отвечал кондуктор. — Располагайтесь на спальных местах. Сейчас не до билетов.

Кое-кто из пассажиров воспользовался этим разрешением и попробовал было прилечь, по вскоре всё снова в тревоге приникли к окнам. Рядом с вагоном оглушительно ревел поток. Старушка продолжала усердно читать молитву. Громко плакали корейские ребятишки. Вдруг послышался чей-то голос:

— Глядите, вода поднялась вровень с железнодорожным полотном!

Всё снова вскочили с мест и бросились к окнам. Вода подступила к самому краю насыпи и готова была перехлестнуть через соседнюю колею.

— Как вы думаете, здесь мы в безопасности? — обратилась к кондуктору женщина лет тридцати, по виду жительница предместья.

— Как вам сказать? Если вы знаете более надёжное место, постарайтесь перебраться туда…

Тэйноскэ рассеянно смотрел вдаль, где крутилась попавшая в водоворот телега. Выходя из дома, он обещал жене не предпринимать никаких опрометчивых шагов и в случае опасности вернуться с полпути. И вот незаметно для самого себя он попал в такой переплёт. Но даже сейчас мысль о смерти не приходила ему в голову. Он продолжал верить, что в последний момент какой-нибудь выход непременно найдётся, в конце концов, он ведь не женщина, не ребёнок. Куда больше его беспокоила судьба Таэко — он вдруг вспомнил, что школа Норико Тамаки помещается в одноэтажном доме.

Ещё совсем недавно Тэйноскэ казалось, что для тревоги и отчаяния у Сатико не было оснований, но сейчас он подумал: а что, если жену не обмануло предчувствие? Перед его мысленным взором вдруг предстала Таэко, такая, какой он её запомнил во время танца, месяц назад, — удивительно милая и необычайно прелестная. Тэйноскэ вспомнил, как в тот незабываемый день всё они выстроились вокруг неё для семейного снимка и как на глазах у Сатико ни с того ни с сего навернулись слёзы. Кто знает, может быть, сейчас Таэко, забравшись на крышу, взывает о помощи, а он сидит здесь, в двух шагах от неё, и бездействует. Неужели нельзя ничего предпринять? Тэйноскэ подумал, что никогда не простит себе, если вернётся домой один, не попытавшись вызволить Таэко из беды…

Перед глазами у него вставало лицо жены, то озарённое улыбкой благодарности, то залитое слезами отчаяния.

Пока Тэйноскэ предавался своим мыслям, произошло непредвиденное: вода с южной стороны железнодорожного полотна стала убывать, кое-где показался песок. С северной же стороны, напротив, она поднималась всё выше, волны перехлёстывали через соседнюю колею и подступали к той, на которой стоял поезд.

— Смотрите, с этой стороны вода уходит! — воскликнул кто-то из гимназистов.

— Ой, правда. Значит, можно продолжать путь.

— Давайте попробуем добраться до женской гимназии.

Гимназисты первыми выскочили из вагона, за ними, подхватив свои чемоданы и узлы, последовали другие пассажиры. Не успел Тэйноскэ спрыгнуть с насыпи, как за спиной у него послышался оглушительный грохот: в сторону поезда мчалась чудовищной силы волна. Она, подобно водопаду, обрушилась на Тэйноскэ, а откуда-то сбоку внезапно выскочило бревно. Едва удержавшись на ногах, Тэйноскэ наконец ступил на свободный от воды островок, сразу же по колено увяз в песке и, пытаясь высвободить ногу, потерял ботинок. Сделав ещё пять или шесть шагов, каждый раз с усилием вытаскивая из песка то одну, то другую ногу, он снова оказался посреди бурлящего потока шириной не меньше двух метров. Люди, шедшие впереди, то и дело оступались и падали в воду. Стремительное течение было во много крат страшнее того потока, через который он утром переносил Эцуко. Несколько раз Тэйноскэ казалось, что всё кончено — он никогда отсюда не выберется. Когда же ему наконец удалось преодолеть эту трудную переправу, он снова по пояс увяз в песке и сумел высвободиться только благодаря тому, что ухватился за телеграфный столб. Женская гимназия была прямо перед ним, на расстоянии каких-нибудь десяти метров, но, чтобы подобраться к ней — а иного пути попросту не было, — предстояло преодолеть ещё один не менее бурный и стремительный поток. И тут совершенно неожиданно ворота гимназии распахнулись, и кто-то протянул ему бамбуковые грабли. Тэйноскэ уцепился за них и вскоре оказался в воротах.

6

Во втором, часу дня дождь наконец пошёл на убыль. Вода, однако, начала мало-помалу отступать только часа в три пополудни, когда дождь совсем прекратился и кое-где в просветах между облаками показались кусочки голубого неба.

Как только выглянуло солнце, Сатико вышла на террасу. Над яркой, умытой дождём зеленью газона порхали две белые бабочки. В зарослях утопающей в воде травы между кустами сирени и сандаловым деревом, выискивая корм, копошился голубь. Глядя на эту безмятежную картину, трудно было поверить, что только что где-то совсем рядом бушевало наводнение. О нём напоминали разве что отключённые в доме электричество, газ и канализация. Впрочем, недостатка в воде здесь не испытывали — во дворе имелся колодец.

Прикинув, что муж и сестра вернутся мокрые, и грязные, Сатико распорядилась согреть для них ванну. Эцуко ушла с О-Хару к реке, и в доме было тихо. Лишь время от времени с заднего двора доносились звуки опускаемого в колодец ведра — электрический насос не работал — и голоса служанок и слуг из соседних домов, один за другим приходивших к ним за водой и судачивших с О-Ханой и О-Аки о наводнении.

Около четырёх часов дня в дом Сатико явился первый посетитель — осведомиться, не пострадала ли её семья от наводнения. Это был Сёкити, сын того самого Отояна, на чьём попечении остался дом в Уэхоммати.

В Осаке, рассказал Сёкити, не было и намёка на наводнение, никто не мог даже предположить, какая катастрофа постигла пригороды. О грандиозном наводнении в Сумиёси и Асии стало известно лишь в полдень из экстренного выпуска газеты. Сёкити сразу же отпросился со службы и отправился в Асию. И вот наконец добрался. Сперва он ехал на поезде, потом был вынужден пересесть в автобус, наконец, какую-то часть пути проделал на попутном грузовике, затем на такси, едва уговорив водителей его подбросить. В тех местах, где невозможно было проехать на машине, Сёкити шагал прямо по воде. За спиной у него болтался рюкзак с провизией, выпачканные в грязи брюки были закатаны до колен, ботинки он нёс в руках.

Около моста Нарихирабаси он насмотрелся таких ужасов, признался Сёкити, что уже опасался застать на месте дома Сатико груду развалин. Подойдя к воротам, он просто-таки не поверил своим глазам, как будто кто-то всего лишь глупо пошутил насчёт наводнения.

— А-а, вот и вы, маленькая барышня, — затараторил Сёкити, увидев Эцуко. — Как хорошо, что вы целы-невредимы.

Сёкити недаром слыл заядлым говоруном. Он всё говорил и говорил, но наконец, как видно спохватившись, спросил Сатико, не может ли быть ей чем-нибудь полезен. Что с господином Тэйноскэ и Кой-сан? И Сатико откровенно рассказала ему обо всех своих треволнениях.

С самого утра каждое новое известие повергало её во всё большее отчаяние. Она узнала, например, что в верховьях реки Сумиёсигава долина глубиной в несколько десятков дзё, от музея «Хакуцуру» до виллы Номура, полностью погребена под песком и булыжниками, что железнодорожный мост через реку Сумиёсигава сплошь завален каменными глыбами и деревьями с начисто ободранной корой, так что проехать по нему невозможно, что к расположенному в низине метрах в трёхстах от железнодорожного полотна многоквартирному дому Конан прибило множество трупов, что трупы эти настолько обезображены, так облеплены песком, что опознать их невозможно, что наводнение не пощадило и Кобэ и много людей погибло в затопленном тоннеле на линии электрички, курсирующей между Кобэ и Осакой.

Сатико понимала, что в чем-то эти слухи, безусловно, преувеличены, и всё же рассказы о множестве трупов, скопившихся вблизи дома Конан, попросту ошеломили её. Она знала, что школа Норико Тамаки находится совсем близко оттуда, только по другую сторону железной дороги. Стало быть, именно там, в районе этой школы, было больше всего жертв.

С приходом О-Хару Сатико окончательно утвердилась в своих мрачных догадках. Как выяснилось, О-Хару, не меньше Сатико обеспокоенная судьбой Тэйноскэ и Кой-сан, спрашивала каждого встречного о положении дел в тех местах, и всё сходились на том, что на восточном берегу реки Сумиёсигава больше всего пострадал именно тот район. Даже теперь, когда, вода повсюду начала заметно убывать, этот район оставался по-прежнему затопленным более чем на три метра.

Поначалу Сатико не очень беспокоилась о Тэйноскэ, она знала, что он человек достаточно благоразумный, кроме того, отправляясь на поиски Таэко, он обещал ей быть осторожным.

Однако по мере того, как время шло, к её тревоге о Таэко добавилась тревога о муже. Если местность вокруг школы так сильно пострадала, значит, добраться туда невозможно и Тэйноскэ давно уже должен был бы вернуться. Почему же в таком случае его всё ещё нет? Быть может, надеясь продвинуться вперёд ещё немножко, ещё чуть-чуть, он, сам того не ведая, попал в западню? Кроме того, Сатико знала, что, при всей своей осмотрительности, Тэйноскэ не из тех, кто с лёгкостью отказывается от задуманного. Возможно, он просто ищет какой-нибудь обходной путь к школе или ждёт, пока вода хоть немного схлынет. И потом, даже если он уже разыскал и спас Таэко, они не могли бы так скоро добраться до дома, ведь всё дороги затоплены. Ничего удивительного, если они вернутся только часам к шести или даже к семи…

Воображению Сатико рисовались всевозможные картины, от самых радужных до самых безнадёжных, пока наконец последние не стали казаться ей наиболее, правдоподобными.

Выслушав Сатико, Сёкити сказал, что её опасения совершенно напрасны, но ради её спокойствия он готов отправиться туда, посмотреть, что там происходит. Сатико не замедлила ухватиться за это предложение, хотя и понимала, что разыскать Тэйноскэ или Таэко ему вряд ли удастся. Сёкити тотчас же собрался в путь, и Сатико пошла его проводить. Было около пяти часов вечера.

Дом Сатико был расположен так, что попасть в него можно было с двух разных улиц. Выйдя вместе с Сёкити через ворота с тыльной стороны дома, Сатико, чтобы немного размяться, дошла по улице до главных ворот, которые оставались открытыми, потому что звонок не работал, и оттуда прошла в сад.

— Госпоша Макиока, — послышался голос Хильды Штольц. — Ваша дочка… я знаю, всё есть в порядке. Вы теперь чувствовайт себя лючше?

— Да, спасибо. Эцуко благополучно вернулась домой. Но я очень беспокоюсь о сестре. Муж отправился её разыскивать. — И Сатико, стараясь выражаться как можно проще и понятнее, повторила соседке то, что только что рассказала Сёкити.

— О, мой бог! — сочувственно произнесла г-жа Штольц, прищёлкнув языком. — Я вас хорошо понимать. Ошень вам сочувствовайт.

— Спасибо. А что ваш супруг?

— Он ещё нет здесь. Я не знать покой.

— Наверное, ему и в самом деле пришлось проделать весь путь до Кобэ.

— Я так думать. Но в Кобэ тоже много вода. И в Нада, и в Рокко, и в Оисикава, всюду вода, вода, вода… Что с мой муж? Что с Петер, с Роземари?.. Я совсем, совсем, не знать покой…

Сатико казалось совершенно невероятным, чтобы с г-ном Штольцем, человеком, рослым, крепким, рассудительным, один вид которого внушал ощущение надёжности, могло произойти какое-нибудь несчастье. Она была уверена, что и Петер с Роземари в полной безопасности, — их школа расположена достаточно высоко даже для Кобэ. Скорее всего, они просто не могут попасть домой, похоже, что на дорогах вода.

Но г-жа Штольц, конечно же, предполагала самое худшее, и всё попытки Сатико успокоить её оказывались тщетными.

— Нет, — говорила Хильда Штольц, — я хорошо знать, в Кобэ ушасная вода. Много, много погибал.

Глядя на заплаканное лицо г-жи Штольц, Сатико от всей души хотелось её ободрить, и всё же под конец, когда всё разумные доводы были исчерпаны, ей ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к обычным в таких случаях избитым фразам, что, мол, всё будет хорошо, она ничуть в этом не сомневается.

Вдруг послышался скрип калитки, и Джонни бросился к воротам. У Сатико подпрыгнуло сердце: «Это Тэйноскэ!» Однако за деревьями мелькнула чья-то фигура в незнакомом темно-синем костюме и панаме.

— Кто это? — спросила Сатико у О-Хару, уже спешившей к ней с террасы.

— Господин Окубата.

— А-а, — растерянно протянула Сатико. Вот уж кого она никак не ждала, хотя именно сегодня появление Окубаты было вполне естественным. Но как ей держаться с ним? В любой другой ситуации она, конечно же, отказалась бы его принять (так она решила для себя сама, такова же была и воля Тэйноскэ), но сегодня случай был особый. Окубата пришёл, беспокоясь о Таэко, и прогнать его было бы жестоко. Сегодня, только сегодня, она позволит Окубате дождаться Таэко и вместе с ним порадоваться её благополучному возвращению…

— Господин Окубата спросил, дома ли Кой-сан, и, когда я ответила, что она ещё не вернулась, сказал, что хочет повидать вас…

Окубата знал, что в этом доме его отношения с Таэко хранят в тайне. И если уж этот напыщенный, высокомерный барчук не постеснялся спросить о Таэко у встретившей его прислуги, значит, он не на шутку встревожен. Сегодня эта его бестактность не только не рассердила, но, напротив, тронула Сатико.

— Проводи его в комнаты, — сказала она прислуге.

Приход Окубаты был удобным поводом прервать тягостную беседу с г-жой Штольц, по-прежнему стоявшей у проволочной сетки.

— Извините, пожалуйста, ко мне пришли, — объяснила Сатико соседке.

Сатико поднялась к себе на второй этаж, чтобы привести в порядок опухшее от слёз лицо, по пути велев прислуге подать гостю охлаждённый в колодце чай — холодильник всё ещё не работал. Когда Сатико наконец вошла в гостиную, Окубата, совсем как в прошлый раз, вскочил и вытянулся, словно по стойке «смирно». Безупречная аккуратность его великолепно отутюженного костюма производила странное впечатление. Сатико невольно подумала о сплошь заляпанной грязью одежде Сёкити.

Узнав, что из Осаки до Асии начали ходить электрички, сказал Окубата, он сел в поезд и доехал до Асии, а от станции шёл пешком. Кое-где на дороге вода ещё держится, но пройти можно, пришлось только снять ботинки и закатать брюки.

— Мне следовало приехать к вам раньше, — продолжал Окубата, — но дело в том, что я узнал о наводнении совсем недавно. Я вспомнил, что как раз сегодня Кой-сан должна быть на занятиях у модистки. Она поехала туда ещё до того, как всё это началось?

По правде говоря, Сатико решила принять Окубату не без тайного умысла. Ей казалось, что сейчас он лучше, чем кто-либо другой, сумеет её понять. Она поделится с ним своими тревогами о муже и сестре и хоть немного избавится от гнёта томительного ожидания. Но теперь, глядя на него, она почувствовала, что в излишнюю откровенность пускаться не следует.

Судя по всему, беспокойство Окубаты о Таэко было вполне искренним, но вместе с тем в его скорбном лице и в его речах сквозила какая-то наигранность. Сатико не могла отделаться от мысли, что им движет расчёт. Уж не решил ли он воспользоваться нынешней трагической ситуацией, чтобы расположить их в свою пользу? Отвечая на вопросы Окубаты, Сатико в самых сдержанных тонах рассказала о том, что наводнение началось, по-видимому, вскоре после того, как Таэко добралась до школы. Насколько ей известно, местность, где находится школа, пострадала от наводнения особенно сильно, и она с самого утра беспокоится за сестру. Тэйноскэ отправился на поиски Таэко — это было около одиннадцати часов утра. Примерно час назад туда же отправился Сёкити, который примчался из Осаки, чтобы узнать, как обстоят дела у них в Асии. Пока никто из них не вернулся, и она не знает, что думать…

Окубата немного помялся, а потом, как и ожидала Сатико, спросил, нельзя ли ему остаться подождать здесь, пока вернётся Таэко. «Пожалуйста, сколько вам будет угодно», — любезно ответила Сатико и ушла к себе. Сказав одной из служанок, что гость пока не уходит, она распорядилась подать ему ещё чаю и несколько последних журналов.

— Эттян, пойди сюда, пожалуйста, — позвала Сатико. Беседуя с Окубатой, она заметила, что девочка несколько раз заглянула в гостиную, как видно, желая узнать, кто пришёл. — Эттян, почему ты заглядываешь в комнату, когда я разговариваю с гостем? Это нехорошая привычка.

— Я не заглядывала.

— Не нужно говорить неправду, я видела. Воспитанные девочки так себя не ведут.

Эцуко залилась краской и виновато потупилась. Вскоре, однако, Сатико снова услышала её шаги на лестнице.

— Вернись, пожалуйста. Оставайся у себя в комнате.

— Почему?

— Ты должна учить уроки. Очень возможно, что завтра у вас в школе будут занятия.

Усадив девочку за учебники и поставив около её письменного стола ароматическое курение от комаров, Сатико вернулась к себе в комнату и прошла прямо на веранду, откуда хорошо просматривалась улица: она надеялась с минуты на минуту увидеть направляющихся к дому Тэйноскэ с Таэко.

С соседнего участка послышался густой басовитый голос:

— Хильда! Хильда! — Г-н Штольц с поднятой вверх рукой шёл через сад к жене, возившейся с чем-то на заднем дворе. За ним шествовали Петер и Роземари. Увидев мужа, г-жа Штольц вскрикнула и бросилась ему на шею. В саду было ещё светло, и сквозь листву деревьев, растущих вдоль изгороди, Сатико хорошо видела это супружеское объятие, напомнившее ей европейские кинофильмы. Потом г-жа Штольц принялась осыпать поцелуями Петера и Роземари.

Сатико поспешила незаметно уйти с веранды, а г-жа Штольц, как видно не подозревая, что та наблюдала за ними, в порыве какой-то безумной радости подбежала к изгороди, крича во весь голос:

— Госпоша Макиока! Мой муж здесь! Петер и Роземари здесь!..

— Как я рада за вас! — откликнулась Сатико, выйдя на веранду. В тот же миг в соседнем окне показалась Эцуко.

— Петер-сан, Руми-сан! — радостно закричала девочка. — Ура! Ура!

Дети принялись махать друг другу руками. Их примеру последовали и Хильда Штольц с мужем.

— Скажите, пожалуйста, вашему супругу пришлось проделать весь путь до Кобэ? — спросила Сатико.

— Мой муж не ходить Кобэ. Он встречать Петер и Руми на дорога. После это они идти сюда всё вместе.

— Ах, вот как? Господин Штольц встретил детей по дороге в Кобэ? Как удачно, что они не разминулись. Петер-сан, — обратилась Сатико к мальчику: понять что-либо из слов г-жи Штольц было непросто. — Где вы встретились с вашим папой?

— На шоссе, неподалёку от Токуи.

— Неужели вы прошли пешком весь путь от Кобэ до Токуи?

— Нет, в Санномии мы сели на электричку и доехали до Нады.

— Вот как? Значит, электрички ходят до Нады?

— Да. А потом мы с Руми пошли по шоссе и неподалёку от Токуи встретили папу…

— Вам очень повезло. А как вы добрались сюда из Токуи?

— Мы шли по шоссе, но не всё время. Кое-где пришлось идти по железнодорожному полотну, а то и подниматься выше, в горы. В некоторых местах вообще нет никакой дороги…

— Какой ужас! Скажи, пожалуйста, на дорогах ещё много воды?

— Не так много… Только местами…

Ответы Петера звучали весьма неопределённо. Сатико так и не удалось понять, как именно они добрались до дома, где именно дороги были затоплены и что они видели по пути. Однако, судя по тому, что всё трое, в том числе и маленькая Роземари, благополучно добрались до дома, даже особенно не запачкавшись, вряд ли им встретились на пути какие-нибудь серьёзные преграды. Тревога охватила Сатико с новой силой. Если даже дети сумели так быстро добраться сюда из Кобэ, то муж и сестра давно уже должны были вернуться домой. Не означает ли это, что они в самом деле попали в беду? Да, с Таэко наверняка что-то неладно. Тэйноскэ же, возможно, даже вместе с Сёкити шатается разыскать её и спасти.

— Госпоша Макиока, ваш супруг, ваша сестра… Они всё ещё нет здесь?

— Нет. Ваши близкие уже дома, а их всё нет и нет. Что с ними могло случиться? Я места себе не нахожу…

Голос Сатико невольно дрогнул. Хильда Штольц, наполовину скрытая листвой, снова сочувственно прищёлкнула языком.

— Извините, пожалуйста… — послышался за спиной Сатико голос О-Хару. — Господин Окубата просил передать вам, что собирается уходить.

7

Сатико спустилась вниз. Окубата уже стоял в передней, в руке он держал ясеневую трость.

— Я слышал ваш разговор с этих, иностранных, семейством. Детям и тем удалось добраться до дома. Почему же до сих пор нет Кой-сан?

— Я и сама не могу этого понять.

— Почему же она так задержалась? Я должен отправиться туда и посмотреть своими глазами, что там происходит. Возможно, я ещё загляну к вам сегодня.

— Спасибо, но ведь уже совсем темно. Быть может, вам стоит ещё немного подождать?..

— Нет, я больше не могу сидеть сложа руки. За это время я уже успел бы дойти до школы и вернуться обратно.

— Ну, если вам так спокойнее…

На глазах у Сатико выступили слёзы. В эту минуту она благословила бы в душе любого, кто разделил бы её тревогу о сестре.

— Ну, я пойду… Право, вы не должны так волноваться.

— Спасибо вам. Будьте осторожны… — Сатико подошла к двери. — У вас есть фонарик?

— Есть.

Окубата взял с полочки свою панаму, под которой лежал фонарик и ещё что-то, что он поспешно сунул в карман. Сатико, однако, успела разглядеть, что это был фотографический аппарат. По-видимому, Окубата понял, что в такой день, как сегодня, появиться с фотоаппаратом было по крайней мере неуместно.

Проводив Окубату, Сатико некоторое время стояла в воротах, вглядываясь в темноту пустынной улицы. Потом она вернулась в гостиную и, чтобы хоть немного успокоиться, зажгла свечи и опустилась в кресло. Вошла О-Хару и робко спросила, можно ли накрывать на стол. Время ужина и в самом деле давно наступило, но Сатико не хотелось есть. Пусть Эцуко ужинает одна, ответила она. О-Хару пошла за девочкой наверх, но вскоре вернулась в гостиную: барышня тоже отказывается ужинать.

Было немного странно, что Эцуко, наверняка уже выучившая уроки, продолжает тихонько сидеть в своей комнате наверху, — обычно она сразу же спешила в гостиную. Но сегодня девочка, по-видимому, чувствовала, что лучше не докучать матери, а то, чего доброго, дело кончится нагоняем.

Сатико недолго оставалась в гостиной, ей не сиделось на месте. Она поднялась наверх и, не заглядывая к дочери, прошла, в комнату Таэко. В свете зажжённой ею свечи были хорошо видны висящие на стене фотографии. Сатико, словно заворожённая, подошла поближе и принялась их разглядывать.

Это были фотографии Таэко, сделанные в тот самый день, когда у них в доме танцевали «Дочери Осаки». Итакура без конца фотографировал её во время танца, а после концерта сделал ещё несколько снимков, для которых она специально позировала на фоне золочёной ширмы. Из множества фотографий, принесённых позже Итакурой, Таэко отобрала всего четыре и попросила их увеличить. Именно они висели теперь в рамках у неё в комнате.

Как суетился тогда Итакура со своим фотоаппаратом! С какой тщательностью продумывал освещение и всё прочие детали! Сатико была поражена, насколько точно он запомнил весь исполненный сестрою танец. Прося её принять ту или иную позу, он мог, например, сказать: «Кой-сан, помните этот фрагмент, начинающийся словами "студёное утро"?» — или: «Изобразите пожалуйста, как вы прислушиваетесь к стуку града». Несколько раз он сам подходил к ширме и показывал Таэко, какое именно движение она должна повторить.

Старания Итакуры увенчались успехом — фотографии получились великолепные. Глядя на них теперь, Сатико до мельчайших подробностей припоминала всё, что говорила и делала Таэко в тот вечер. Она словно наяву слышала её голос, видела её движения, выражение лица.

В тот вечер Таэко впервые исполняла свой «Снег» перед публикой, но как же чудесно она танцевала! И не одна только Сатико так считала — её похвалила даже требовательная Саку. Конечно, своим успехом Таэко была во многом обязана учительнице, каждый день приезжавшей ради неё в Асию. И хотя Сатико трудно было судить беспристрастно, она считала, что главная заслуга всё-таки принадлежала самой Таэко: отличаясь прирождённой гибкостью и грацией, она ещё в детстве начала заниматься танцами. В минуты волнения у Сатико всегда подступал к горлу комок. Именно с таким ощущением она глядела в тот вечер на свою танцующую сестру, и такой же комок в горле она ощутила теперь, когда рассматривала висящие на стене фотографии.

Из четырёх снимков ей особенно нравился один, на котором Таэко изображала девушку, прислушивающуюся к полночным ударам колокола: она стояла на коленях, чуть-чуть подавшись корпусом влево, руки были сложены на груди, голова слегка наклонена вбок, в ту сторону, откуда, казалось, доносился сквозь снежную пелену колокольный звон…

Эта сцена восхищала Сатико ещё в ту пору, когда Таэко только разучивала свой танец, но в день концерта она произвела на неё ещё более сильное впечатление, видимо, потому, что Таэко была в кимоно и с соответствующей причёской. Сатико и сама не могла бы объяснить, чем ей так нравится именно эта сцена. Наверное, тем, что в ней неожиданно проявились хрупкость и незащищённость, казалось бы, совсем не свойственные бойкой и самоуверенной Таэко. Сатико привыкла считать её человеком совершенно иного склада, нежели она сама и другие сёстры, — деловым, предприимчивым, способным преодолеть любые препятствия на пути к намеченной цели. Временами эти качества даже раздражали Сатико. Но фотография запечатлела Таэко совершенно иной — во всём её облике сквозила гибкость, исстари свойственная японским женщинам, и поэтому, думая о сестре, теперь, Сатико испытывала к ней непривычную, пронзительную нежность. Высокая старинная причёска и по-особому наложенная косметика придали её живому, подвижному лицу очарование, зрелости, более соответствующее её возрасту, и это тоже нравилось Сатико.

Сатико вдруг с ужасом подумала, уж не таится ли некий зловещий смысл в том, что этот прелестный снимок сделан ровно месяц назад? А это семейное фото, на котором они запечатлены вместе с Таэко?.. Неужели отныне ему суждено превратиться в скорбную реликвию? Сатико помнила, как расчувствовалась тогда, глядя на Таэко в свадебном кимоно старшей сестры, и как смутилась из-за своих непрошеных слёз. В ту минуту ей представился день, когда Таэко будет блистать в этом наряде, но уже в качестве невесты. Неужели этот день теперь уже не наступит? Неужели она так и не увидит сестру в свадебном уборе? Сатико сделалось страшно. Не в силах больше смотреть на фотографию, она поспешно перевела взгляд на полочку в нише, где стояла одна из последних работ Таэко — фигурка девушки с дощечкой для игры в волан.

Года два или три назад, когда в осакском театре Кабуки выступал знаменитый Кикугоро Шестой,[67] Таэко несколько раз ходила на его спектакли, и, как видно, искусство великого мастера поразило её воображение, В лице куклы, правда, не ощущалось заметного сходства с Кикугоро, но зато поза очень точно передавала одно из характерных движений актёра. И впрямь, до чего же талантливая у неё сестра, подумала Сатико.

Детские годы Таэко прошли не в такой безоблачной атмосфере, как у остальных сестер. Видимо, именно поэтому у неё выработался более трезвый и практичный взгляд на жизнь, нежели у них, и она могла позволить себе обходиться с Сатико и Юкико так, будто была намного их старше. Сатико с горечью подумала, что в заботах об устройстве судьбы Юкико нередко забывала о Кой-сан. Впредь она не допустит этого и отныне будет делить свою любовь между ними поровну. Кой-сан не имеет права погибнуть!.. Если всё кончится благополучно, решила Сатико, она непременно уговорит мужа отпустить Таэко за границу и позволить ей выйти замуж за Окубату, если она того пожелает…

Солнце давно зашло. За окнами разливалась тьма, совсем непроглядная оттого, что уличные фонари не горели. Откуда-то издалека доносилось кваканье лягушек. На соседнем участке вдруг вспыхнул огонёк — это у Штольцев зажгли в столовой свечу.

Сатико вышла, на веранду. Отсюда ей был слышен раскатистый бас г-на Штольца, которому вторили голоса Петера и Роземари.

Как видно, собравшись за столом, они наперебой рассказывали г-же Штольц о своих сегодняшних приключениях. Эта картина семейного счастья, так живо представившаяся её воображению при виде мигающего огонька свечи, повергла Сатико в ещё большее, отчаяние. Но тут она вдруг услышала, как Джонни выскочил из дома и помчался к воротах.

— Встречайте гостей! — донёсся вслед за тем бодрый голос Сёкити.

— Мамочка! — громко крикнула из соседней комнаты Эцуко.

— Неужели вернулись?.. — вырвалось у Сатико.

В следующий миг они с дочерью уже сбегали по лестнице вниз.

В прихожей было темно, и Сатико не могла ничего толком разглядеть.

— Вот и мы, — услышала она голос Тэйноскэ.

— А где Кой-сан?

— Здесь, с нами, — сразу же отозвался Тэйноскэ. Но почему она молчит?

— Что с тобой, Кой-сан? Что с тобой? — тревожно спрашивала Сатико, вглядываясь в темноту. Тут в переднюю вошла О-Хару со свечой в руке и остановилась за спиной у Сатико.

В тусклом свете свечи Сатико наконец увидела сестру; на ней было какое-то незнакомое кимоно, широко раскрытые глаза в упор глядели на Сатико.

— Сестричка… — дрожащим голосом произнесла Таэко и, не в силах больше владеть собой, с пронзительным криком рухнула на пол.

— Что с тобой? У тебя что-нибудь болит?

— У неё ничего не болит, — снова ответил вместо неё Тэйноскэ. — Но за сегодняшний день она такого натерпелась… Знаешь, кто её спас? Итакура.

— Итакура? — Сатико быстро взглянула на дверь, но там никого не было.

— Принесите-ка мне ведёрко воды, — попросил Тэйноскэ.

Только теперь Сатико заметила, что одежда мужа вся в грязи. Вместо ботинок на ногах у него были деревянные сандалии. И сандалии, и ноги от ступней до колен были сплошь покрыты песком и илом.

8

В тот же вечер из рассказов сестры и мужа Сатико узнала о том, что пришлось пережить Таэко.

Выйдя утром из дома около девяти часов, вскоре после того, как вернулась О-Хару, провожавшая Эцуко в школу, Таэко, как обычно, села в автобус. Несмотря на ужасающий ливень, автобусы ещё ходили. Как всегда, Таэко сошла у женской гимназии Конан и уже в девять часов входила в ворота школы Норико Тамаки, до которой от остановки было рукой подать.

Занятия в школе не подчинялись жёсткому распорядку и носили, в общем-то, непринуждённый характер. В тот день из-за плохой погоды и слухов об угрозе наводнения многие ученицы не явились, а те, кто всё-таки рискнул прийти, были настолько взбудоражены происходящим, что г-жа Тамаки решила отменить занятия. Когда ученицы стали расходиться по домам, г-жа Тамаки предложила Таэко задержаться и выпить с нею чашечку кофе. Они перешли в соседнюю постройку, где помещались жилые комнаты.

Норико Тамаки была лет на семь или восемь старше Таэко. Её муж, инженер, служил на одном из предприятий концерна Сумитомо, а сын, ещё мальчик, учился в школе, Сама она не только держала школу шитья, но и служила консультантом в отделе женской одежды одного из универмагов в Кобэ.

По соседству со школой имелись ещё одни ворота, ведущие к небольшому, но весьма элегантному одноэтажному домику в испанском стиле, где г-жа Тамаки жила со своей семьёй школа и жилой дом имели общий двор.

Госпожа Тамаки с самого начала выделяла Таэко среди других своих учениц и любила побеседовать с ней за чашкой кофе. В тот день, усадив Таэко в гостиной и поставив на спиртовку кофе, она принялась рассказывать ей о Париже, где провела несколько лет. Г-жа Тамаки считала, что Таэко непременно должна побывать во Франции, и выразила готовность дать ей несколько рекомендательных писем на случай, если они ей понадобятся.

Между тем дождь разошёлся не на шутку.

— Как же быть? Под таким ливнем я не доберусь до дома…

— Вот и не надо торопиться. Когда дождь поутихнет, мы выйдем вместе. Посидите ещё немного.

В это время распахнулась дверь, и в комнату, где они сидели, вбежал запыхавшийся сын г-жи Тамаки, десятилетний Хироси.

— Почему ты не в школе? — удивилась г-жа Тамаки.

— У нас отменили занятия, всех распустили по домам. Сказали, что, если начнётся наводнение, будет трудно добраться до дома.

— И что же? Неужели и впрямь, начнётся наводнение? — воскликнула г-жа Тамаки.

— Что ты говоришь, мама! Оно уже началось! Я всю дорогу бежал со всех ног, чтобы вода меня не догнала!

Не успел Хироси это сказать, как поток мутной воды с устрашающим рёвом хлынул во двор. Г-жа Тамаки вместе с Таэко бросилась запирать дверь. В это время в коридоре, на другой половине дома послышался гул, как бывает во время прилива: в дверь, через которую вошёл Хироси, хлестала вода.

Насилу закрыв дверь, всё трое привалились к ней спинами, слушая, как злобно стучится в неё вода, а затем принялись сооружать баррикаду из столов, стульев и кресел. На какое-то время им удалось преградить путь воде, но вскоре Хироси, забравшийся с ногами в одно из придвинутых к двери кресел, издал громкий вопль: дверь внезапно распахнулась, и он вместе со своим креслом поплыл по комнате.

— Ой, какой ужас! — воскликнула г-жа Тамаки. — Надо поскорее убрать пластинки, а то они намокнут.

Всё трое бросились перекладывать патефонные пластинки из шкафа на пианино. В воде, которая вскоре стала доходить им почти до пояса, плавали три хиленьких столика, стеклянный сосуд для приготовления кофе, сахарница, ваза с гвоздиками.

— Таэко-сан, как быть с куклой? — спросила г-жа Тамаки, указывая на стоящую на каминной полке куклу во французском стиле, подарок Таэко.

— По-моему, с ней ничего не случится, — ответила Таэко, — вода вряд ли туда достанет.

В ту пору они ещё не понимали всей серьёзности положения. Они весело переговаривались между собой и даже рассмеялись, когда Хироси, пытаясь ухватить уплывающий от него портфель, задел головой угол радиоприёмника, который вместо того, чтобы стоять на своём месте, покачивался на воде. Однако уже через какие-нибудь полчаса всем стало не до смеха. Как вспоминала потом Таэко, в мгновение ока вода поднялась ей по грудь. Ухватившись за штору, она прижалась к стене, и в этот миг в воду упала, как видно задетая шторой, картина. Г-жа Тамаки очень дорожила ею, это был "Портрет Рэйко" кисти художника Кисиды Рюсэя. Теперь эта картина, покачиваясь на воде, медленно перемещалась в угол комнаты, и им ничего не оставалось, как с грустью провожать её взглядом.

— Хироси, как ты там? — спросила г-жа Тамаки, не скрывая тревоги.

— Ничего, — пробормотал мальчик, влезая на пианино ему было уже трудно устоять на ногах. Таэко вдруг вспомнился эпизод из европейского кинофильма, который она видела ещё в детстве: один из главных героев, сыщик, попадает в какое-то глухое подземелье, куда начинает просачиваться вода, с каждым мигом поднимаясь всё выше и выше…

Таэко, г-жа Тамаки и Хироси оказались в разных концах комнаты: Таэко — у окна, мальчик — на пианино у противоположной стены, а его мать забралась на обеденный стол, который поначалу был придвинут к двери, а теперь, подталкиваемый водой, вернулся на середину комнаты. Поняв, что скоро и она не сможет удержаться в прежнем положении, Таэко покрепче ухватилась за штору, стараясь нащупать ногой какую-нибудь опору. К счастью, поблизости оказался один из столиков, на который она в конце концов взобралась, неловким движением опрокинув его набок.

Как стало ясно позднее, вода принесла с собой много песка, из-за которого вещи словно прирастали к полу. После наводнения, когда вода схлынула, столы и стулья невозможно было сдвинуть с места. Многие дома уцелели только благодаря набившемуся внутрь песку, который своей тяжестью намертво прижал их к земле.

Нельзя сказать, что Таэко не приходила в голову мысль попытаться выбраться наружу. Она вполне могла бы, например, разбить окно (из-за дождя оно было закрыто, только фрамуга оставалась чуточку приоткрытой). И внутри и снаружи уровень воды был примерно одинаков, но если в комнате стояло мутное болото, то за окном, на дворе, нёсся бешеный поток. Кроме увитого глициниями решётчатого навеса, примерно в полутора метрах от окна, поблизости во дворе не было никаких деревьев или строений, которые могли бы послужить для них временным прибежищем. Если бы только им удалось каким-то образом добраться до этого навеса, они были бы спасены, но разве мыслимо добраться туда при таком сильном течении?

Хироси, стоя на пианино, провёл рукой по потолку. Конечно, если б им удалось пробить потолок и выбраться на крышу, это был бы самый верный путь к спасению. Но двум женщинам и ребёнку такое было явно испод силу.

— Мама, а где Канэя? — вдруг спросил Хироси, вспомнив про служанку.

— Не знаю, она была у себя в комнате, — ответила г-жа Тамаки.

— С ней что-то случилось. Иначе она подала бы голос…

На этот раз г-жа Тамаки ничего не ответила. Всё трое в молчании глядели на разделяющую их воду, успевшую подняться ещё выше, — до потолка оставалось едва ли более метра. Таэко наконец сумела вернуть в обычное положение служивший ей опорой столик (это было совсем непросто, потому что он врос в песок) и ухватиться за укреплённый под самым потолком карниз, но даже при этом вода доходила ей до подбородка. Г-жа Тамаки тоже стояла в воде по самое горло к счастью, прямо над головой у неё оказался висевший на трёх массивных цепях дюралевый светильник, за который она могла ухватиться, когда рисковала потерять равновесие.

— Мама, я умру? — проговорил Хироси.

Г-жа Тамаки не ответила, и тогда мальчик снова сказал:

— Я знаю, всё мы умрём. Да, мама?

— Не говори глупости… — едва слышно пробормотала г-жа Тамаки. Она сказала что-то ещё, но что именно, было не разобрать. По-видимому, она не знала, что ответить сыну. Глядя на неё, Таэко подумала: такое вот лицо должно быть у человека, приговорённого к смерти. И у неё самой сейчас наверняка точно такое же лицо. И ещё она почувствовала: когда человек осознаёт, что обречён на гибель и спасения нет, он перестаёт испытывать страх и становится удивительно спокойным…

Таэко не знала, сколько времени она простояла так у окна. Ей казалось, что очень долго — часа три, а может быть, даже четыре. На самом же деле прошло меньше часа. В щель, образуемую приоткрытой фрамугой, стала проникать вода. Уцепившись одной рукой за штору, Таэко собрала всё силы и принялась закрывать фрамугу. В это самое время, или нет, даже чуточку раньше, она услышала шаги на крыше. Уже в следующий миг какой-то человек ловко перепрыгнул с крыши на решётчатый навес. Таэко и ахнуть не успела, как он подобрался к самому краю навеса и, уцепившись за него, повис над водой. Крепко держась за навес одной рукой — иначе его тотчас унесло бы течением, — он повернулся лицом к окну и, увидев Таэко, стал быстро двигаться в воде. Сначала Таэко не могла сообразить, что он собирается сделать, но потом догадалась: держась одной, рукой за край навеса, другой он пытался дотянуться до окна. Незнакомец был в кожаной куртке и кожаном авиаторском шлеме, из-под которого виднелись одни глаза. Только тут Таэко поняла, что это никто иной, как фотограф Итакура.

Неудивительно, что Таэко узнала Итакуру не сразу. Никогда прежде, ей не приходилось видеть его в этой кожаной куртке и в этом шлеме, наполовину закрывавшем лицо. Да и могло ли ей прийти в голову, что в эту минуту здесь появится Итакура? К тому же сквозь густую завесу дождя и брызг вообще трудно было что-либо разглядеть. А главное — Таэко пребывала в таком состоянии, что не вполне отдавала себе отчёт в происходящем.

— Итакура-сан! Итакура-сан! — во весь голос закричала Таэко. Она обращалась не столько к самому Итакуре, сколько к находившимся в комнате г-же Тамаки и Хироси, — ей хотелось дать им понять, что пришла помощь. Вслед за тем она из последних сил принялась уже не закрывать, как минуту назад, а, напротив, открывать с трудом подающуюся фрамугу, чтобы выбраться через неё наружу. Наконец после нескольких попыток ей это удалось. Таэко свесилась из окна, ухватилась правой рукой за протянутую ей руку Итакуры и сразу же всем телом ощутила яростную силу потока. Левой рукой она всё ещё сжимала карниз, хотя с каждым мигом это становилось всё труднее.

— Отпустите руку! — послышался приказ Итакуры. Это были его первые слова. — Держитесь за меня, а другую руку отпустите!

«Будь что будет», — подумала Таэко, повинуясь приказу Итакуры. В первый момент ей показалось, что её вот-вот унесёт течением, но уже в следующее мгновенье Итакура рывком подтянул её к себе. (Позднее он говорил, что и не подозревал в себе такой силы.)

— Хватайтесь за край навеса, как я, — снова скомандовал Итакура. Таэко ухватилась обеими руками за край решётчатого навеса, но ей было страшно, гораздо страшнее, чем тогда, в комнате.

— Нет, не могу… Меня сносит водой.

— Потерпите ещё немного. Только не отпускайте руки. Держитесь крепче. — Наконец-то справившись с течением, Итакура вскарабкался на навес, раздвинул ветви глициний и в образовавшееся отверстие втащил Таэко наверх.

Первой мыслью Таэко было: «Ну вот, я и спасена». Конечно, никакой уверенности в том, что вода не поднимется до навеса, быть не могло, и всё же при необходимости отсюда уже можно было перебраться на крышу, — во всяком случае, Итакура что-нибудь придумает. Находясь в замкнутом пространстве комнаты, Таэко и представить себе не могла, что творится вокруг. Теперь же она ясно видела, какие страшные перемены произошли за эти два часа. Её взору предстало то же самое зрелище, которое наблюдал Тэйноскэ с железнодорожного моста в Танаке, — широко разлившееся море.

Но если Тэйноскэ глядел на это море с восточного берега, то Таэко находилась почти в самой его середине, а со всех сторон от неё вздымались огромные волны. Ещё минуту назад она думала, что спасена, но теперь, глядя, как буйствует взбесившаяся стихия, она понимала, что спасения нет, им никогда отсюда не выбраться. Вспомнив о г-же Тамаки и Хироси, она сказала Итакуре:

— Там, в доме, осталась моя учительница с сыном. Нужно что-нибудь сделать. — И как раз в ту самую минуту, когда она это говорила, навес качнулся — в него со всего размаха ударилось бревно.

— Это как раз то, что нам нужно, — проговорил Итакура и снова полез в воду. Ухватив бревно, он принялся сооружать импровизированный мост: один конец бревна просунул в окно, а другой с помощью Таэко привязал к навесу стеблями глицинии. Когда «мост» был готов, Итакура добрался по нему до окна и скрылся в проёме. Он не появлялся довольно долго. Как выяснилось потом, всё это время Итакура занимался тем, что рвал на куски кружевную штору и связывал из них верёвку. Конец этой верёвки он бросил г-же Тамаки, которая находилась сравнительно близко от окна, а уж она перебросила его сыну. После этого Итакура подтащил обоих к окну и затем помог им переправиться по бревну — сначала ребёнку, потом матери.

Сколько времени понадобилось Итакуре для всего этого? Может быть, очень много, а может быть, совсем мало. Этого они так и не узнали: часы Итакуры, которые он привёз из Америки и которыми очень гордился, потому что они заводились автоматически, а якобы были водонепроницаемыми, остановились.

Дождь хлестал с прежним неистовством, вода поднималась всё выше. Вскоре всем четверым пришлось при помощи того же бревна и ещё нескольких деревьев, прибитых течением, перебраться с навеса на крышу. Только теперь, почувствовав себя в относительной безопасности, Таэко решилась спросить, каким чудом Итакура оказался здесь в эти критические минуты.

С самого утра, ответил Итакура, его мучило какое-то нехорошее предчувствие. Он вспомнил, как ещё веской один старик предсказал, что в этом году обязательно будет наводнение, — по наблюдениям старика, оно повторялось в этих краях каждые шесть-семь лет, и Итакура опасался, что предсказание старика может сбыться, — дожди шли в последнее время не переставая. А сегодня утром, когда разнёсся слух, что река Сумиёсигава вот-вот выйдет из берегов, и в округе появились ребята из отряда гражданской самоохраны, он встревожился уже не на шутку и решил отправиться к реке, посмотреть, что там, происходит. Пройдя вдоль берега, он понял, что беды не миновать, а когда подошёл к Ноёри, навстречу уже неслась вода.

И всё же из рассказа Итакуры было не совсем ясно, почему он с самого начала оделся в кожаную куртку и отправился не куда-нибудь, а именно к школе Норико Тамаки. Не потому ли, что знал, где находится в это время Таэко, и стремился прийти ей на помощь?

Но не станем пока касаться этого вопроса, расскажем лишь о том, что узнала Таэко со слов самого Итакуры. Увидев катящийся в его сторону мутный поток, он вдруг вспомнил, что сегодня у Таэко должно быть занятие в школе кройки и шитья, и, вместо того чтобы повернуть назад, ринулся навстречу воде. Позднее Итакура во всех подробностях живописал Таэко, ценою каких отчаянных усилий ему удалось добраться до школы г-жи Тамаки, не будем утомлять читателя этими подробностями, заметим только, что Итакура проник туда со стороны женской гимназии. Поскольку он опередил Тэйноскэ почти на два часа, это было ещё возможно.

Если верить Итакуре — а молодой человек, безусловно, не лгал, — он был единственным, кто отважился броситься наперекор вздымающемся валам. Трижды его сносило течением, и каждый раз он оказывался на волосок от гибели. Когда же он наконец достиг школы и взобрался на крышу, наводнение бушевало вовсю. Потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, и тогда он вдруг заметил, что кто-то машет рукой с крыши соседнего дома. Это была служанка Канэя. Поняв, что Итакура её увидел, она указала рукой на окно гостиной, потом выставила вверх три пальца и написала в воздухе имя «Таэко». Не раздумывая ни минуты, Итакура снова бросился в ревущий поток. Вода отбрасывала его назад, накрывала с головой, но он каким-то чудом выныривал и продолжал плыть, пока не добрался наконец до навеса. Можно не сомневаться, что в этой последней, самой яростной, схватке со стихией он всерьёз рисковал жизнью.

9

В то время как Итакура осуществлял эту спасательную операцию, Тэйноскэ всё ещё находился и поезде. Затем, как уже известно читателю, ему удалось перебраться в здание женской гимназии. Там, в отведённой для беженцев классной комнате, ему пришлось просидеть часов до трёх дня. Когда дождь наконец прекратился и вода стала понемногу убывать, он отправился к школе г-жи Тамаки. Она находилась буквально в двух шагах, но добраться до неё оказалось неимоверно трудно. Вода оставила после себя груды песка, дома утопали в нём по самую крышу. Вся окрестность уподобилась занесённой снегом северной деревушке. Ноги вязли в песке, как в болотной трясине. Тэйноскэ снял единственный ботинок, оставшийся после утреннего путешествия, и продолжил путь в носках. Чтобы добраться до школы, ему потребовалось около получаса, хотя в обычное время на это ушло бы не более двух минут.

Улицу, где находилась школа г-жи Тамаки, невозможно было узнать. Ворота школы до самого верха скрылись в песке, так же как и само здание школы, от которого, казалось, осталась лишь шиферная крыша. Когда Тэйноскэ шёл сюда, он представлял себе, что увидит на этой крыше толпу учениц и среди них Таэко. Но где же они? Перебрались в какое-нибудь безопасное место? Утонули? Или погребены под песком? Тэйноскэ охватило отчаяние. По песчаной целине, на месте которой ещё совсем недавно были газон и цветочные клумбы, проваливаясь в песок по самые бёдра, он направился к соседнему дому, в котором, как он знал, жила семья г-жи Тамаки.

Увитый глициниями навес едва возвышался над окружающей его песчаной равниной, рядом лежало несколько брёвен. Тэйноскэ перевёл взгляд на красную черепичную крышу и — о чудо! — увидел там Таэко, Итакуру, г-жу Тамаки, её сына Хироси и служанку Канэю.

Итакура, рассказал Тэйноскэ, как ему удалось спасти Таэко и г-жу Тамаки с сыном. Когда вода спала, Итакура собрался было отвести Таэко домой, но, поскольку она всё ещё никак не могла прийти в себя, а г-жа Тамаки с Хироси боялись оставаться одни, решил ещё немного повременить.

Человеку, не пережившему ничего похожего, трудно представить себе состояние панического ужаса, в котором всё ещё находились Таэко и г-жа Тамаки с сыном. Даже когда небо прояснилось и вода стала убывать, они всё ещё не могли поверить в своё спасение, их по-прежнему била дрожь страха.

Пытаясь вывести Таэко из оцепенения, Итакура говорил ей, что родные беспокоятся, нужно поскорее идти домой Таэко и сама это понимала, но не могла заставить себя ступить на песок, доходивший почти до самой крыши, — ей казалось, что там её опять подстерегает опасность.

Г-жа Тамаки чувствовала себя совершенно беспомощной. Что им делать, если Таэко-сан и Итакура-сан уйдут? — причитала она. Конечно, рано или поздно должен вернуться муж, но если к тому времени солнце сядет и они останутся ночью одни на крыше? Хироси и Канэя тоже со слезами на глазах упрашивали Итакуру не уходить.

В это время как раз и появился Тэйноскэ. Чтобы немного перевести дух, он вытянулся на крыше, и сразу же ощутил такую усталость, что был не в силах подняться на ноги. Так пролежал он более часа, глядя на расчистившееся небо, в котором вовсю уже сияло солнце. Было, наверное, половина пятого или около того (точного времени никто не знал, потому что у Тэйноскэ часы тоже остановились), когда, из Микагэ, где проживали родственники г-жи Тамаки, прибыл слуга с поручением узнать, как они с сыном пережили наводнение. Воспользовавшись его приходом, Тэйноскэ, Итакура и Таэко отправились домой.

Таэко всё ещё не могла оправиться от шока, и Тэйноскэ с Итакурой приходилось поддерживать её под руки, а то и нести на спине. После наводнения русло реки Сумиёсигава переместилось к востоку, и теперь эта новая река захватила участок шоссе, сделав его почти непроходимым. Приблизительно на полпути они встретили Сёкити, шагавшего им навстречу, и дальше пошли уже вчетвером.

В Танаке Итакура предложил всем сделать передышку — он жил как раз неподалёку. К тому же ему не терпелось узнать, уцелел ли его дом. Ради смертельно уставшей Таэко Тэйноскэ решил воспользоваться приглашением Итакуры, хотя знал, с каким волнением ожидают их возвращения в Асии.

В доме Итакуры они провели ещё около часа.

Итакура жил в двухэтажном домике вместе с сестрой. Наверху находилось его ателье, а в нижнем этаже — жилые комнаты. Наводнение оставило свой след и здесь: вода залила комнаты первого этажа сантиметров на тридцать. Итакура провёл гостей наверх и угостил лимонадом — бутылки удалось извлечь из грязной воды. Таэко сняла насквозь промокшее платье и переоделась в кимоно сестры Итакуры. Для Тэйноскэ, который всё это время шёл босиком, нашлись деревянные сандалии. Прощаясь, Тэйноскэ попросил Итакуру не провожать их: теперь с ними Сёкити и они вполне справятся одни, — но молодой человек настоял на своём и вышел из дома вместе с ними. Он проводил их до окраины Танаки и только потом повернул обратно.

Сатико была уверена, что Окубата, который, как ста предполагала, разминулся с Тэйноскэ и Таэко, непременно появится в тот вечер снова, однако он не пришёл, а на следующее утро прислал вместо себя Итакуру.

* * *

По словам Итакуры, накануне вечером Окубата явился к нему вскоре после того, как он вернулся домой, проводив Таэко и её спутников. Не дождавшись Кой-сан в Асии, сказал Окубата, он решил отправиться ей навстречу, но, едва добравшись до Танаки, понял, что по такой воде да ещё в такую темень дальше ему всё равно не пройти, и решил заглянуть к Итакуре: вдруг тому что-нибудь известно о Таэко. Итакура поспешил успокоить его и в общих чертах рассказал о случившемся, после чего Окубата. сразу же поехал к себе в Осаку, попросив Итакуру утром наведаться в Асию и передать, что, узнав о благополучном возвращении Кой-сан, он не счёл возможным больше их беспокоить. Кроме того, он поручил Итакуре от его имени осведомиться о самочувствии Таэко-сан.

За минувшую ночь Таэко успела прийти в себя и вместе с Сатико вышла к Итакуре, чтобы, как положено, поблагодарить его за вчерашнее и вспомнить те страшные минуты, которые им привелось пережить. Как ни удивительно, после двухчасового пребывания на крыше под проливным дождём, да ещё в одном тоненьком платьице, она не простудилась.

— В подобных ситуациях человек мобилизует всё свои внутренние ресурсы и становится более выносливым, — заметил Итакура. Вскоре он откланялся.

И всё же выпавшее на долю Таэко испытание не прошло даром. На следующий день она почувствовала страшную ломоту во всём теле, У неё так сильно ныло под мышкой справа, что она уже стала беспокоиться, не плеврит ли это. К счастью, через несколько дней боль исчезла. Куда более длительными, однако, оказались моральные последствия пережитого потрясения. Однажды, услышав, как по крыше забарабанил внезапно начавшийся ливень, Таэко впала в панику. Видимо, связанное с дождём ощущение ужаса глубоко укоренилось в её сознании. Ещё как-то раз она всю ночь не сомкнула глаз, потому что за окном накрапывал дождь. Страх перед новым наводнением по-прежнему преследовал её.

10

Жители Кобэ и Осаки были ошеломлены, узнав на следующий день из газет о размерах причинённого наводнением ущерба. Почти целую неделю Сатико только и делала, что принимала посетителей, которые являлись один за другим, движимые отчасти беспокойством, отчасти попросту любопытством. Однако, по мере того как жизнь входила в привычную колею, шум и суматоха постепенно утихли. Снова наладилась телефонная связь, была восстановлена подача электричества, газа и воды. О недавней катастрофе напоминали только лежащие повсюду груды песка. Песчаные заносы всё ещё не расчистили — не хватало ни рабочих рук, ни транспорта. Под палящим солнцем на улицах клубились белёсые облака пыли, точь-в-точь как после знаменитого Токийского землетрясения.

На месте старой железнодорожной платформы в Асии, погребённой под песком и камнями, построили другую, временную, над старым железнодорожным мостом соорудили новый, более высокий, и начали прокладывать по нему рельсы. В некоторых местах вода в реке всё ещё держалась вровень с берегами, поэтому даже небольшой ливень был чреват новым наводнением. Нельзя было терять ни единого часа. Много дней кряду брошенная сюда армия землекопов без передышки разгребала песчаные завалы, однако проку от их трудов было едва ли больше, чем от снования муравьёв по груде рассыпанного сахара. Дело почти не двигалось с места, лишь сосны у плотины с каждым днём покрывались всё более густым слоем пыли. Асию, издавна славившуюся своими живописными окрестностями, теперь было не узнать.

В один из дней этого невыносимо душного, пыльного лета после двух с половиной месяцев пребывания в «главном доме» в Асию приехала Юкико.

О постигшем западные районы стихийном бедствии в Токио узнали в тот же день из вечерних газет. Хотя опубликованные сообщения носили общий характер и не содержали каких-либо подробностей, было ясно, что больше всего пострадали районы вдоль рек Сумиёсигава и Асиякава, поэтому в «главном доме» не находили себе места от тревоги.

Прочитав о гибели нескольких учеников начальной школы Конан, Юкико потеряла покой — постоянно думала о племяннице.

На следующий день Тэйноскэ позвонил со службы в Токио и, отвечая на вопросы, которыми, поочерёдно подходя к телефону, буквально засыпали его Цуруко и Юкико, в общих словах рассказал о случившемся.

Юкико сообщила Тэйноскэ, что как раз завтра собирается ехать в Асию, и сделала паузу, как бы ожидая его одобрительной реакции. Тэйноскэ ответил, однако, что, хотя они всегда рады видеть у себя Юкико, особых оснований для её приезда сейчас он не видит, тем более что дальше Осаки поезда по-прежнему не ходят.

И всё же вечером, рассказывая Сатико об этом разговоре, Тэйноскэ высказал предположение, что в скором времени они увидят Юкико, — теперь у неё появился предлог для поездки в Асию.

Через несколько дней и в самом деле от Юкико пришло письмо, в котором она сообщала, что непременно должна повидать Кой-сан, чудом спасшуюся от смерти, а кроме того, ей не терпится посмотреть, что стало с её любимой Асией. Одним словом, она рассчитывает приехать к ним в ближайшее время.

Так и случилось. Умышленно не известив Сатико о своём приезде, Юкико села в экспресс «Ласточка» и приехала в Осаку, а оттуда на электричке добралась до Асии на станции ей удалось поймать такси, и около шести часов вечера она уже входила в знакомые ворота.

Дверь открыла О-Хару, поспешившая принять чемоданчик из рук Юкико. В доме было непривычно тихо.

— Где же госпожа? — спросила Юкико, не найдя сестру в гостиной.

— Госпожа Макиока у соседей, — ответила О-Хару, направляя вентилятор в её сторону.

— А Эттян?

— Маленькая барышня тоже у Штольцев. И госпожа Таэко там. Всех пригласили на чай. Они должны скоро вернуться. Может быть, сбегать за ними?

— Нет, не нужно.

— Сегодня они как раз говорили, что вы можете приехать. Эттян вас ждёт, не дождётся. Я всё-таки пойду позову…

— Нет, нет, не надо, О-Хару. Я подожду.

В соседнем дворе слышались детские голоса. Юкико вышла на террасу и устроилась в плетёном кресле под навесом.

Только что, проезжая в машине мимо моста Нарихирабаси, Юкико видела ужасающие картины разрушений — ничего подобного она не могла себе представить, но здесь, в этом саду, всё оставалось как прежде, не пострадали ни одно деревце, ни один кустик.

Воздух словно замер, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Застывшие в неподвижности, купы деревьев радовали глаз яркой и упругой листвой. Пронзительно свежо зеленела трава газона. Весной, когда Юкико уезжала в Токио, в полную силу цвела сирень, а на кустах ямабуки ещё только появлялись первые бутоны. Теперь же отцвели и рододендроны, и лилии, лишь кое-где на ветках гардении последние цветы струили в воздух свой нежный аромат. Густая листва платанов у изгороди почти полностью скрывала из виду двухэтажный дом Штольцев.

Там, на участке перед домом, дети играли в «поезд». С террасы Юкико не видела детей, но хорошо слышала их голоса. Кондуктором, судя по всему, был Петер.

— Следующая остановка — «Микагэ». Уважаемые пассажиры! От Микагэ до Асии наш поезд следует без остановок. Пассажиров, следующих до Сумиёси, Уодзаки, Аоки и Фукаэ, просим пересесть на другой поезд.

Петер с поразительной точностью воспроизводил специфические интонации кондукторов. Трудно было поверить, что это говорит маленький иностранец.

— Ну что же, Руми-сан, тогда мы поедем в Киото, — послышался голос Эцуко.

— Да, мы поедем в Токио, — откликнулась Роземари.

— Не в Токио, в Киото.

Как видно, Роземари никогда не слышала про Киото и, сколько бы Эцуко ни поправляла её, продолжала вместо «Киото» говорить «Токио».

— Да нет же, Руми-сан, в Киото, — уже теряя терпение, твердила Эцуко.

— Я и говорю, в Токио.

— Да ты знаешь, сколько времени надо ехать до Токио?

— Ну и что же, мы приедем туда через завтра.

— Когда? — Эцуко, по-видимому, не поняла, что подруга хотела сказать «послезавтра». — Руми-сан, это не по-японски.

— Эцуко-сан, как называется по-японски это дерево? — спросил Петер, залезая на платан возле изгороди. По этому платану дети легко перебирались с участка на участок.

— Аогири, — ответила Эцуко.

— Аогиригири?

— Нет, просто аогири.

— Аогиригири.

— Аогири!

— Аогиригири…

Было трудно понять, то ли Петер разыгрывает Эцуко, то ли в самом деле не может правильно выговорить это слово.

— Ну сколько можно повторять! — в сердцах воскликнула Эцуко. — Ради всего святого, Петер-сан, а-о-ги-ри…

Услышав это взрослое «ради всего святого», Юкико невольно рассмеялась.

11

Наступила пора летних каникул. Свободные от классов, Эцуко и дети Штольцев почти всё время проводили вместе. В утренние и вечерние, часы они играли в саду и лазали по деревьям, а в полдень, когда жарко припекало солнце, скрывались в доме. Если девочки бывали одни, они играли в «дочки-матери», если же к ним присоединялись братья Роземари, немедленно начиналась игра в войну.

Тяжёлые стулья и кресла в гостиной тотчас же сдвигались или ставились друг на друга, превращаясь в укрепления и огневые точки противника. Петер отдавал команду, и трое бравых солдат дружно открывали огонь по неприятелю из духовых ружей. При этом дети Штольцев, даже маленький Фриц, именовали воображаемого противника не иначе как «Франкрайх». Поначалу Сатико не понимала, что это значит, но Тэйноскэ объяснил ей, что по-немецки так называется Франция. Сатико была потрясена: одного этого было достаточно, чтобы представить себе, как воспитывают детей в немецких семьях.

Сатико и её близкие испытывали немалое неудобство оттого, что из-за бесконечных «военных действий» в гостиной всё было перевёрнуто вверх дном. Когда неожиданно являлся какой-нибудь посетитель, служанкам приходилось подолгу держать его в прихожей, пока хозяева всей семьёй спешно приводили комнату в порядок, разбирая «укрепления» и «огневые точки».

Однажды Хильда Штольц зашла за детьми и ужаснулась при виде того, что творилось в гостиной. Неужели её мальчики всегда так себя ведут у них в доме? — спросила она Сатико, естественно, не могла отрицать очевидное. Неизвестно, получили «вояки» от матери нахлобучку или нет, но впредь они уже не позволяли себе ничего подобного.

Предоставив гостиную в полное распоряжение Эцуко и её друзей, Сатико с сёстрами днём коротали время в небольшой японской комнатке рядом со столовой. Эту полутёмную комнатушку, расположенную как раз напротив ванной, и комнатой-то назвать было нельзя — она служила чем-то вроде, чулана. С южной стороны её защищал от солнца низко нависающий карниз, а в стене, обращённой к западу, почти над самым полом было проделано небольшое оконце, в которое из сада проникал свежий ветерок, поэтому далее в самое жаркое время дня там было сравнительно прохладно. Укрываясь здесь от послеполуденного зноя, сёстры располагались прямо на татами, как можно ближе к оконцу.

Именно в эту пору сёстры страдали от так называемого «бэвитаминоза», проявлявшегося в отсутствии аппетита, слабости и дурном самочувствии.

Особенно заметно недомогание сказывалось на Юкико — и без того хрупкая, она в последнее время сделалась почти прозрачной. С июня её не отпускал очередной приступ бери-бери, и, хотя она надеялась, что перемена обстановки подействует на неё благотворно, после приезда в Асию самочувствие её, напротив, ухудшилось сестры без конца делали ей уколы бетаксина. Сатико с Таэко, хотя и в меньшей степени, тоже страдали от этого недуга, так что уколы, которые они делали друг другу, стали у них чем-то вроде ежедневного ритуала.

Сатико уже давно сменила кимоно на лёгкое европейское платье с глубоким вырезом на спине. Когда же жара сделалась в конце месяца вовсе невыносимой, её примеру последовала и Юкико, казавшаяся в своём жоржетовом платье почти бесплотной, словно верёвочная куколка. Таэко, обычно такая деятельная и энергичная, в то лето пребывала в несвойственной ей апатии, — как видно, она ещё не полностью оправилась от пережитого потрясения. Шитьё она забросила — школа г-жи Тамаки, естественно, не работала. Между тем студия в Сюкугаве совершенно не пострадала от наводнения, и ничто не мешало ей продолжать заниматься куклами. Однако в последнее время она, казалось, совсем потеряла к ним интерес.

Часто приходил Итакура. После наводнения работы у него в ателье было совсем мало, и он был занят главным образом тем, что бродил по округе со своей «лейкой», делая снимки для задуманного им альбома фотографий о наводнении.

Загорелый и потный, он появлялся всегда внезапно и первым делом шёл на кухню, чтобы напиться. Одним духом осушив стакан ледяной воды, который подавала ему О-Хару, он тщательно отряхивал пыль с рубашки и шортов и проходил в комнатку рядом со столовой, где неизменно заставал изнывающих от зноя сестёр. Итакура рассказывал им о своих походах в Нунобики, в горы Рокко, к утёсу Косиги, к горячим источникам Арима или в Мино, а иногда и приносил с собой только что отпечатанные снимки. Показывая их сёстрам, он делился с ними своими наблюдениями, всегда оригинальными и меткими.

Порой, едва переступив порог комнаты, он заявлял:

— Сегодня всё мы едем купаться! — и ёрнически-грубоватым тоном продолжал: — Ну хватит, поднимайтесь! Вредно этак бездельничать!

Сёстры бормотали в ответ что-то неопределённое, жалуясь на недомогание, и тогда Итакура чуть ли не силой заставлял их подняться:

— Ничего, ничего, до пляжа рукой подать, а при бери-бери купаться очень полезно. О-Хару, душа моя, принеси-ка этим дамам купальные костюмы и вызови машину.

Когда приходила машина, он усаживал в неё не успевших опомниться сестёр и Эцуко и вёз их всех на пляж. Так бывало, конечно, не всегда, порой Сатико и впрямь нездоровилось, и она с сёстрами оставалась дома, а Итакура по её просьбе отправлялся к морю с Эцуко.

С каждым днём отношения Итакуры с сёстрами становились всё более короткими. Молодой человек держался с ними запросто, порой даже несколько вольно. Ему ничего не стоило, например, подойти к комоду и выдвинуть какой-нибудь ящик или сделать что-либо в том же роде, но этот недостаток с лихвой окупался его всегдашней готовностью беспрекословно выполнить любую их просьбу. Кроме того, Итакура был на редкость обаятельным человеком и остроумнейшим собеседником.

Как-то раз, когда сёстры, по обыкновению, лежали в своём убежище, наслаждаясь проникавшим из окошка ветерком, в комнату залетела огромная пчела и принялась с гудением кружить у Сатико над головой.

— Осторожней, Сатико, пчела! — воскликнула Таэко. Сатико в испуге вскочила на ноги — пчела метнулась к Юкико, потом к Таэко и, описав над их головами несколько кругов, снова устремилась к Сатико. Сёстры в панике, забегали по комнате, стараясь увернуться от пчелы, но та, словно подсмеиваясь над их страхом, неотступно следовала за ними. Когда, полураздетые, они с воплями выскочили в коридор, пчела и тут полетела за ними следом.

— Ой! Она опять здесь!

Сёстры с криком бросились из коридора в столовую, потом в гостиную, где играли Эцуко и Роземари.

— Что случилось, мамочка? — недоуменно спросила Эцуко.

В тот же миг поблизости послышалось знакомое гудение, пчела стукнулась об оконное стекло, сделала крутой вираж и устремилась к своим жертвам.

И опять поднялся переполох. К взрослым, больше из озорства, нежели от страха, присоединились девочки. Теперь уже всё пятеро бегали по комнате, словно играя в пятнашки, а пчела, то ли одурев от шума и гама, то ли просто потому, что такова повадка пчёл, то и дело вылетала в сад, но только затем, чтобы тут же возвратиться обратно.

В самый разгар суматохи в дверях чёрного хода появился Итакура. Судя по всему, сегодня он снова собрался пригласить всех на пляж: на нём было лёгкое кимоно и соломенная шляпа, вокруг шеи намотано полотенце.

— О-Хару, что здесь происходит? — спросил он, заглянув в кухню из-за короткой занавески.

— Пчелы испугались.

— Столько шума из-за одной пчелы?!

Тут прямо перед ним, сбившись в кучку и размахивая на бегу руками, точно участницы кросса, появились взбудораженные сёстры и девочки.

— Добрый день! Я вижу, у вас тут настоящий переполох.

— Пчела! Пчела! Умоляю, поймайте её скорее! — непривычно высоким голосом крикнула Сатико. У всех пятерых были широко разинуты рты, а глаза лихорадочно блестели если бы не выражение крайнего ужаса у них на лицах, со стороны могло показаться, что они смеются.

Сняв соломенную шляпу, Итакура спокойно выгнал пчелу в окно.

— Ох, до чего же я испугалась! Подумать только, какая назойливая пчела!

— Да что вы, право. Пчела сама вас испугалась.

— Не смейтесь, пожалуйста. Я действительно испугалась, — сказала Юкико, с трудом переводя дыхание и пытаясь вызвать на своём бледном лице подобие улыбки. Сквозь тонкую ткань платья было видно, как сильно колотится у неё сердце.

12

В самом начале августа на имя Таэко пришла открытка: одна из учениц Саку Ямамура извещала её, что здоровье учительницы ухудшилось и её положили в клинику.

В июле и в августе занятий в школе танцев обычно не было, но в этом году Саку, ссылаясь на нездоровье, объявила каникулы сразу же после памятного концерта в июне. Хотя состояние здоровья учительницы внушало Таэко беспокойство, она так и не собралась её навестить. Саку жила в районе Тэнгадзяя, и, чтобы добраться туда, из Асии, нужно было сделать две пересадки, сначала в Осаке, потом в Намбе. К тому же Таэко ещё никогда не бывала у неё дома. И вот неожиданно пришла эта открытка, из которой следовало, что у Саку началась уремия. Судя по тону письма, положение было действительно серьёзным.

— Кой-сан, ты должна завтра же поехать в клинику. Я тоже непременно навещу её на днях, — сказала Сатико.

Сатико не могла отделаться от мысли, что главной причиной нынешнего обострения болезни Саку послужили её почти ежедневные дальние поездки в Асию. Хотя сама Саку и говорила, что в танцах единственное её спасение, Сатико знала, что при заболеваниях почек губительно даже, малейшее переутомление, и всякий раз, глядя на отёкшее, землистое лицо учительницы, с ужасом прислушивалась к её прерывистому дыханию. Да, ей не по силам эти поездки, думала она. Но Эцуко и Таэко с таким нетерпением ждали занятий, а Саку так увлечённо занималась с ними, что Сатико попросту не решилась вмешаться и теперь корила себя за это. Она считала своим долгом в ближайшее время навестить г-жу Саку в клинике, Таэко же следовало отправиться туда незамедлительно, прямо завтра.

Таэко намеревалась выехать рано утром, ещё до наступления жары, но сборы и совещание с сёстрами о том, какой гостинец следует отвезти больной, задержали её часов до двенадцати, и в результате она отправилась по самому пеклу. Домой Таэко вернулась около пяти часов вечера, запыхавшаяся, вся мокрая от пота.

— Вы не можете себе представить, какая в Осаке жарища! — сказала она, войдя в дом, и первым делом стала стаскивать с себя прилипшее к телу платье. Затем она ненадолго скрылась в ванной и вышла оттуда, завёрнутая в банную простыню, с влажным полотенцем на голове.

— Прошу прощения, но вам придётся ещё чуточку подождать, — сказала она сёстрам и, накинув на плечи лёгкое кимоно, уселась перед вентилятором. Только тогда Сатико и Юкико услышали наконец рассказ о её поездке в клинику.

Как выяснилось, весь июль Саку жаловалась на недомогание, но тем её менее была на ногах. Тридцатого числа она вдруг решила провести у себя на дому церемонию пожалования артистического имени Ямамура одной из своих учениц. Такое случалось нечасто — требовательная Саку мало кого удостаивала подобной чести. В тот день, несмотря на жару, она по всем правилах облачилась в парадное кимоно с фамильными гербами, выставила портрет своей предшественницы, основательницы школы, и провела церемонию в точном соответствии с этикетом, принятым ещё во времена её бабушек. На следующий день, тридцать первого июля, она отправилась с поздравлениями к этой ученице домой. Уже тогда она выглядела совершенно больной, а на следующий день не могла подняться с постели.

До клиники, где лежала Саку, Таэко пришлось добираться на электричке. Вдоль железнодорожного полотна тянулись бесконечные ряды каких-то крохотных домиков, деревья попадались редко, и всю дорогу она обливалась потом. Палата Саку выходила окном на запад, откуда в упор било солнце, там тоже стояла невыносимая духота. Саку лежала одна, при ней неотлучно была одна из её учениц. Лицо больной показалось Таэко не таким отёкшим, как она опасалась, но, когда она наклонилась над изголовьем учительницы, та её не узнала. Ученица рассказала Таэко, что время от времени сознание возвращается к Саку, но большей частью она находится в забытьи иногда она бредит и в бреду говорит только о танцах.

Просидев у постели больной около получаса, Таэко стала прощаться. Ученица вышла проводить её в коридор и сказала, что, по мнению врачей, на сей раз дела обстоят совсем плохо. Таэко и сама это поняла. Возвращаясь домой под палящим солнцем, она размышляла о том, какого нечеловеческого напряжения стоили Саку её ежедневные поездки в Асию и обратно, если даже она, молодая и здоровая, после одной такой поездки буквально падала с ног.

На следующий день Сатико вместе с сестрой побывали в клинике, а спустя несколько дней пришло известие о кончине Саку. Только теперь, отправившись в дом покойной с соболезнованиями, они впервые увидели, как она жила. Каково же было их удивление, когда они очутились перед жалким строением, по виду напоминавшим барак. Так вот, оказывается, где прошла жизнь этой женщины, носившей гордое имя Ямамура, знаменитой продолжательницы традиций старинного осакского танца!..

Судя по всему, Саку вела более чем скромное, почти нищенское существование. И не потому ли, что, будучи верной своим принципам, не желала в угоду нынешним вкусам отказываться от драгоценного наследия прошлого? Не потому ли, что была начисто лишена того, что принято именовать житейской мудростью? Её предшественница обучала гейш в увеселительных кварталах и ставила для них танцы, с которыми те ежегодно выступали на сцене театра в Намбе. Когда же после её смерти школу «Ямамура» возглавила Саку Вторая и ей предложили те же условия, что и её предшественнице, она наотрез отказалась. В то время в большой моде была вычурная манера токийских танцовщиц, и Саку прекрасно понимала, что, связав свою дальнейшую судьбу с каким-нибудь «весёлым» кварталом, будет вынуждена считаться с мнением владельцев тамошних заведений, а уж они-то наверняка потребуют от неё танцев, которые нравятся публике.

Скорее всего, именно из-за своей бескомпромиссности Саку не сумела добиться успеха в жизни. У неё было мало последователей, да и личная жизнь её сложилась далеко не счастливо. Рано потеряв родителей, Саку с малолетства, воспитывалась у бабушки. И замуж не вышла, хотя, по слухам, в своё время имела богатого покровителя, который выкупил её из «весёлого» квартала. Детьми она не обзавелась. Судя по тому, что возле умирающей Саку неотлучно находилась только её ученица, никаких родственников у неё не было.

В день похорон солнце палило немилосердно. На панихиде, состоявшейся в Абэно, присутствовало всего лишь несколько человек — ученицы Саку. Они-то и провожали тело покойной в крематорий. В ожидании урны с прахом они делились воспоминаниями об учительнице. Одна рассказала, что Саку Ямамура терпеть не могла езды на каком-либо современном транспорте особый страх ей внушали автомобили и пароходы. По словам другой ученицы, Саку была на редкость набожной и каждый месяц двадцать шестого числа посещала, синтоистский храм Киёси-кодзин. Кроме того, она регулярно совершала паломничество по святым местам Сумиёси, Икутамы и Кодзу, а в праздник Сэцубун неизменно обходила всё храмы бодхисатвы Дзидзо[68] в районе Уэмати и каждому жертвовала столько рисовых лепёшек, сколько ей было лет.

Третья ученица вспомнила, как на занятиях Саку терпеливо, иногда помногу раз, объясняла то или иное движение, добиваясь, чтобы исполнительница точно понимала, какое чувство за ним стоит. Как трудно было угодить ей, исполняя танец «Добытчики соли», особенно в том месте, где танцовщица, отвечая на призыв любимого, вместе с ним зачерпывает воду, принесённую морским приливом… Дальше в песне идут слова: «Луна на небе одна, но двоится её отраженье…» Саку требовала, чтобы танцовщица увидела эту луну, отражающуюся в её ведёрке. В другом танце нужно было изобразить женщину, проклинающую покинувшего её мужа: «Ты ещё пожалеешь о прошлом, расплата настигнет тебя…» Саку говорила, что силу этих слов нужно суметь передать одними глазами… При её строгой приверженности к старине, Саку болезненно переживала упадок осакского танцевального искусства и мечтала когда-нибудь продемонстрировать его в Токио. Уже тяжело больная, она никогда не помышляла о смерти, надеялась по случаю своего шестидесятилетия арендовать концертный зал в Намбе и устроить пышное представление, в котором приняли бы участие всё её ученицы.

Таэко, начавшая брать уроки у Саку сравнительно недавно, скромно сидела вместе с сестрой и слушала воспоминания других учениц. Пользуясь благосклонностью Саку, она надеялась со временем тоже унаследовать артистическое имя Ямамура… Теперь этой надежде уже не суждено было осуществиться.

13

— Мама, Штольцы уезжают в Германию, — вернувшись от соседей, сообщила Эцуко однажды вечером.

Удивлённая Сатико решила, что девочка, наверное, что-то перепутала. Однако на следующее утро она увидела в саду Хильду Штольц и из разговора с ней поняла, что Эцуко не ошиблась.

— С тех пор как Япония фактически начиналь война, — сказала г-жа Штольц, — мой муж не иметь, что делать. Уше много месяц его фирма в Кобэ почти не работает. Мой муж сначала имель надежда, что война вот-вот кончаться, но теперь он не может больше ошидать. Он много, много думаль и в конце концов решаль ехать обратно в Германия.

Госпожа Штольц призналась Сатико, что всё они очень огорчены предстоящим отъездом. Как-никак, её муж проработал в Кобэ почти три года, а до этого довольно долго представлял свою фирму в Маниле. Теперь, когда компании наконец удалось закрепиться на Дальнем Востоке, господину Штольцу очень обидно сознавать, что всё его многолетние усилия пропадут даром. К тому же всем им, особенно детям, грустно расставаться с семейством Макиока, в приятном соседстве с которым им посчастливилось жить всё эти годы.

Господин Штольц вместе со старшим сыном, Петером, намерен покинуть Японию уже в этом месяце — они отправятся на родину через Америку, а госпожа Штольц планирует свой отъезд с Роземари и Фрицем на сентябрь. Сначала они поедут в Манилу, где живёт семья её младшей сестры, тоже ожидающая возвращения на родину. Сестра из-за болезни была вынуждена уехать в Германию раньше, так что госпоже Штольц предстоит привести в порядок их дом и помочь со сборами, после чего с двумя своими детьми и тремя племянниками она выедет в Европу. До отъезда госпожи Штольц, таким образом, оставалось недели три, а её муж уже забронировал для себя с сыном каюту на пароходе «Эмпресс оф Канада», который отплывает из Иокогамы в двадцатых числах августа.

* * *

С конца июля у Эцуко снова появились признаки нервного расстройства и бери-бери, хотя и не столь явно выраженные, как в прошлом году: девочка жаловалась на отсутствие аппетита и плохо спала по ночам. Сатико решила, не дожидаясь, пока дело примет серьёзный оборот, показать её хорошему специалисту в Токио. Можно было не сомневаться, что Эцуко обрадуется этой поездке, — она ещё ни разу не была в Токио и с завистью рассказывала о своих одноклассниках, которым посчастливилось увидеть Императорский дворец. К тому же Сатико давно уже собиралась навестить старшую сестру, и теперь представилась такая возможность. Одним словом, было решено, что в начале августа Сатико, Юкико и Эцуко втроём отправятся в Токио. Но как раз в это время пришло известие о болезни Саку, и поездку пришлось отложить. Узнав об отъезде г-на Штольца с Петером, Сатико решила было ехать в двадцатых числах, чтобы заодно проводить их, однако, как выяснилось, пароход отплывал как раз в праздник Дзидзо-бон, когда в храме рядом с осакским домом проводилась ежегодная заупокойная служба, на которой Сатико была обязана присутствовать вместо своей старшей сестры.

Семнадцатого августа Сатико устроила для детей Штольцев, прощальный чай, а через два дня в доме Штольцев собрались друзья Петера и Роземари, среди которых единственной японкой была Эцуко.

Двадцать первого числа Петер пришёл прощаться. Пожав всем руки, он сообщил, что завтра они с отцом выезжают из Санномии в Иокогаму и рассчитывают уже в первых числах сентября быть в Германии. «Мы будем очень рады, если вы приедете к нам в Гамбург», — сказал Петер. Ему хотелось бы прислать Эцуко что-нибудь в подарок из Америки. Может быть, она скажет, что ей хотелось бы получить? Посовещавшись с матерью, Эцуко попросила прислать ей пару туфель. В таком случае, сказал Петер, ему понадобится какая-нибудь её туфля, чтобы не ошибиться размером. Взяв туфлю, Петер ушёл, но вскоре вернулся обратно с листком бумаги, карандашом и сантиметром: мама посоветовала лучше, снять мерку… Попросив Эцуко встать ногой на бумагу, он аккуратно обвёл карандашом её ступню и записал соответствующие размеры.

Утром двадцать второго августа Эцуко и Юкико проводили Штольцев до Санномии. За ужином Юкико рассказала, что Петеру очень не хотелось уезжать. Он то и дело спрашивал Эцуко, когда она с матерью приедет в Токио. Может быть, она успеет проводить их на пристани? Пароход отплывает двадцать четвёртого, так что они могли бы увидеться ещё раз. Когда поезд тронулся, он продолжать кричать Эцуко из окна, что будет ждать её в Иокогаме. Это было очень трогательно…

В самом деле, сказала вдруг Сатико, а почему бы Эцуко не проводить Петера в Иокогаме? Если Юкико с Эцуко выедут завтра вечером, послезавтра утром они будут уже в Иокогаме, и как раз успеют к отплытию… Сама же Сатико могла бы выехать, скажем, двадцать шестого. А до тех пор Эцуко поживёт у сестры, посмотрит город…

— Ура! — обрадовалась Эцуко.

— Ну как, Юкико, ты согласна?

— Да, но мне нужно сделать кое-какие покупки…

— Для этого у тебя будет целый день завтра.

— Поезд отходит поздно, и Эттян захочет спать… Мы вполне успеем к отплытию, если выедем послезавтра утром.

— Ну что же, можно сделать и так, — согласилась Сатико. Юкико была так трогательна в своём стремлении задержаться в Асии хотя бы ещё на одну ночь…

— Ты ведь только приехала — и уже собираешься обратно? — слегка подтрунивая над сестрой, проговорила Таэко.

— Я бы рада побыть подольше, но Эттян хочет проводить Петера…

Отправляясь в Асию, Юкико надеялась погостить у сестры не меньше двух месяцев, и такой скорый отъезд не мог не огорчить её. Правда, на сей раз она уезжала не одна — с ней была Эцуко, к тому же вскоре к ним должна была присоединиться Сатико. Это, конечно, меняло дело, но Юкико знала, что сестра с дочерью не задержатся в Токио надолго, — им надо будет вернуться домой к началу школьных занятий, а она… Она останется в Токио, и в полном неведении, когда снова представится возможность здесь побывать.

Юкико вдруг поняла, почему ей так грустно покидать Асию. Оказывается, дело не только в её привязанности к семье Сатико и отсутствии душевного контакта с Тацуо. Гораздо важнее для неё было то, что она с детства любила эти края, тогда как в Токио всё, даже самый воздух, было для неё чужим.

Догадываясь, что Юкико удручена предстоящим отъездом, Сатико больше не возвращалась к этому разговору, предоставив сестре и Эцуко поступать так, как они сочтут нужным. До полудня Юкико мешкала в доме, но потом, увидев, с каким нетерпением Эцуко ждёт обещанного путешествия в Токио, наскоро оделась, попросила Таэко сделать ей укол и, никому ничего не сказав, отправилась куда-то вместе с О-Хару. Вернулась она в начале седьмого, нагруженная свёртками и пакетами.

— Вот, посмотри, — сказала она Сатико, вынув из-за пояса[69] два билета на утренний экспресс «Фудзи».

Поезд отправлялся из Осаки в семь часов утра и прибывал в Иокогаму около трёх часов дня. Дорога от вокзала до пристани займёт не более получаса, и, таким образом, до отплытия корабля у них будет по меньшей мере три часа. Теперь было самое время приступить к сборам в дорогу. Всё в доме забегали, засуетились, принялись укладывать вещи. Кто-то побежал предупредить г-жу Штольц о предстоящем отъезде Юкико с племянницей в Токио.

Эцуко была настолько возбуждена, что не могла угомониться до позднего вечера, и Юкико пришлось чуть ли не силой увести её на второй этаж. Уложив свой чемодан, она спустилась в гостиную, где застала только Сатико и Таэко. Тэйноскэ работал у себя в кабинете. Сёстры проговорили до полуночи.

— Давай ложиться спать, Юкико, — широко зевнув, сказала наконец Таэко.

В отношении этикета Таэко отнюдь не была педантом и тем разительно отличалась от остальных сестёр, прежде всего от Юкико. Из-за жары она, казалось, совсем забыла о правилах хорошего тона. Сегодня вечером, например, после ванны она надела лёгкое кимоно, не потрудившись даже повязать, как полагается, пояс. Беседуя с сёстрами, она то и дело распахивала кимоно и обмахивалась веером.

— Кой-сан, если ты хочешь спать, не жди меня и ложись.

— А ты разве не хочешь спать?

— Я сегодня так набегалась, что всё равно не усну.

— Может быть, сделать тебе укол?

— Я думаю, лучше завтра, перед отъездом.

— Мне очень жаль, что ты уезжаешь, Юкико, — сказала Сатико. Она только что заметила над глазом у сестры слегка проступившее пятнышко. — Я надеюсь, мы что-нибудь придумаем, чтобы ты приехала в этом году ещё раз. Ведь следующий год для тебя несчастливый.[70]

Юкико и Эцуко могли бы сесть в поезд в Санномии, как это сделали накануне г-н Штольц с Петером, но для этого им пришлось бы выехать из дома чуточку раньше, поэтому Юкико решила, что лучше, ехать от Осаки. И всё равно, чтобы успеть к поезду, нужно было попасть на станцию «Асия» не позднее шести утра.

Сатико намеревалась попрощаться с сестрой и дочерью у ворот, но, узнав, что г-жа Штольц с детьми собирается проводить их на станцию, отправилась вместе с ними, взяв с собой Таэко и О-Хару.

— Я вчера посылать на пароход телеграмма. Сообщать время, когда прибываль поезд, — сказала г-жа Штольц, пока они ждали электричку.

— Значит, Петер-сан будет ждать нас на палубе?

— Да, я так думать. Спасибо тебе, Эцуко, ты есть добрая девочка… — сказала г-жа Штольц и уже по-немецки добавила, обращаясь к Роземари и Фрицу: — Дети, вы тоже должны поблагодарить Эцуко. — Сатико поняла из этой фразы только «данке шён».

— Мамочка, приезжай поскорее в Токио.

— Я приеду двадцать шестого или двадцать седьмого.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Эцуко-сан, возвращайся скорее! — закричала Роземари, бросившись вслед уходящей электричке. — Ауф видерзеен!

— Ауф видерзеен! — крикнула в ответ Эцуко, махая из окна рукой.

14

Сатико предстояло выехать в Токио двадцать седьмого числа утренним экспрессом «Ласточка». Накануне, укладывая вещи, она поняла, что вместе с подарками, приготовленными для родственников, у неё получится никак не меньше трёх чемоданов.

Справиться с таким багажом одной ей было не под силу, и Сатико подумала: а почему бы не взять с собой О-Хару? О Тэйноскэ можно не беспокоиться, ведь в доме остаётся Таэко, а присутствие О-Хару в Токио было бы удобно во многих отношениях. Пожелай Сатико, например, задержаться в Токио подольше, Эцуко, которой предстояло вернуться домой к началу занятий, могла бы уехать в Асию с О-Хару. В кои-то веки выбравшись в Токио, Сатико хотела побывать в театре и, уж во всяком случае, не думать каждую минуту о необходимости спешить домой.

* * *

— О-Хару, ты тоже здесь! — радостно воскликнула Эцуко, увидев выходящую из вагона вслед за Сатико служанку. Девочка приехала встречать мать вместе с Юкико и Тэруо, старшим сыном Цуруко.

Пока ехали в такси, Эцуко не умолкала ни на минуту, с видом заправской столичной жительницы обращая внимание матери и О-Хару на местные достопримечательности.

— Смотрите, это — здание «Марубиру», а вон там — Императорский дворец!

Сатико отметила про себя, что за эти несколько дней щёки у девочки успели округлиться и порозоветь.

— Эттян, — сказала она дочери, — сегодня из поезда мы любовались горой Фудзи. Она была так хорошо видна! Правда, О-Хару?

— Да, прямо как на ладошке. И ни одного облачка на вершине.

— А когда мы проезжали мимо, она была вся в облаках.

— Выходит, мне больше повезло, — сказала О-Хару.

Когда машина поравнялась со рвом, окружающим Императорский дворец, Тэруо снял шапку, а Эцуко воскликнула:

— Смотри, О-Хару, это мост Нидзюбаси!

— На днях мы уже побывали здесь, вышли, из машины и поклонились императорской семье, — сказала Юкико.

— Правда, правда, мамочка!

— Когда же это было?

— На днях, ну… двадцать четвёртого. Петер, его папа, Юкико и я — всё мы выстроились здесь в ряд и поклонились.

— Вот как? Вы были здесь со Штольцами?

— Да, нас привезла сюда Юкико.

— И у вас хватило на это времени?

— Времени было в обрез. Господин Штольц ужасно нервничал и всё время глядел на часы…

Юкико рассказала, что, когда они с Эцуко примчались на пристань, Штольц с Петером уже поджидали их на палубе. Пароход отплывал в семь часов вечера, так что в их распоряжении оставалось почти четыре часа. Юкико намеревалась пригласить их выпить чаю в «Нью Гранд Отеле», но для чая было ещё рановато, и тогда ей вдруг пришло в голову, что они могли бы съездить в Токио. Дорога на электричке туда и обратно займёт около часа, стало быть, у них в запасе около трёх часов, а этого вполне достаточно, чтобы осмотреть центр города. Юкико знала, что ни Петер, ни его отец ни разу не были в Токио. Г-н Штольц колебался и согласился на предложение Юкико лишь после того, как она трижды заверила его, что они успеют вовремя вернуться в порт.

Приехав в Токио, они первым делом выпили чаю в отеле «Тэйкоку», затем сели в машину и поехали по городу. Они побывали у Императорского дворца, проехали мимо здания военного министерства, парламента, резиденции премьер-министра, военно-морского министерства, министерства юстиции, остановились около парка «Хибия», Императорского театра, здания «Мару-биру». Время от времени они выходили из машины, но большей частью разглядывали токийские достопримечательности из окна машины. В половине шестого они были уже на Токийском вокзале. Юкико и Эцуко собирались ехать со Штольцами в Иокогаму, чтобы проводить их в порту, но г-н Штольц решительно воспротивился этому. Впрочем, Юкико тоже опасалась, что после такою напряжённого дня ещё одна поездка в Иокогаму будет слишком утомительной для племянницы. Кончилось тем, что они распрощались со Штольцами на вокзале.

— Ну и как, Петеру понравилось?

— Да, по-моему, Токио произвёл на него большое впечатление. Как ты считаешь, Эттян?

— Он просто вытаращил глаза, когда мы проезжали милю всех этих высоких зданий.

— Это не удивительно. Господин Штольц видел Европу, а Петер не был нигде, кроме Манилы, Кобэ да Осаки.

— Наверное, он всё время думал про себя: «Вот это да!»

— А ты, Эттян?

— Я — другое дело. Я знала, что такое Токио.

— Ох, до чего же трудно мне было выступать в роли экскурсовода!

— Вы рассказывали им всё по-японски? — спросил Тэруо.

— Да, я рассказывала Петеру по-японски, а он переводил отцу на немецкий. Но беда в том, что слов вроде «парламент» и «резиденция премьер-министра» он не знал, так что кое-где мне приходилось прибегать к английскому.

— Неужели вы так здорово знаете английский язык, тётя? — воскликнул Тэруо. У него был очень чистый токийский выговор.

— Да нет, просто время от времени вставляла в японские фразы отдельные английские слова. Как по-английски «парламент», я знала, а вместо слов «резиденция премьер-министра» пришлось сказать по-японски: «Здесь живёт господин Коноэ».

— А я говорила с ними по-немецки! — похвасталась Эцуко.

— «Ауф видерзеен»?

— Да. Когда мы прощались на вокзале, я несколько раз сказала «Ауф видерзеен».

— Господин Штольц всё время благодарил нас по-английски…

Сатико пыталась представить себе, как её молчаливая, застенчивая сестра показывает Штольцам токийские достопримечательности. Какое любопытное зрелище, должно быть, являли тётка и племянница — одна в ярком летнем кимоно, другая в коротком платьице — рядом, с этила и европейцами, когда входили в отель «Тэйкоку» или останавливались перед государственными учреждениями и высотными зданиями в квартале Маруноути. И каким тяжким испытанием была, вероятно, эта экскурсия для г-на Штольца, который с обречённым видом плёлся за ними, не понимая ни слова из того, что говорила Юкико, и каждую минуту тревожно поглядывая на часы.

— Мама, ты была в этом музее? — спросила Эцуко, когда такси подъехало к Гайэнмаэ.

— Конечно. Не думай, что я совсем провинциалка.

В действительности, однако, Сатико не так уж хорошо знала Токио. Когда ей было лет семнадцать, она дважды приезжала сюда сотцом. Они останавливались в небольшой гостинице в районе Цукидзи, и Сатико много ходила по городу, но это было давно, ещё до Токийского землетрясения. С тех пор она была здесь только раз: возвращаясь из свадебного путешествия, они с Тэйноскэ провели в Токио три дня, остановившись как раз в отеле «Тэйкоку». Потом у них родилась Эцуко, и за всё последующие, девять лет Сатико так ни разу и не выбралась в столицу.

Хотя Сатико и посмеивалась над восторженностью дочери и Петера, сама она была весьма поражена, увидев из окна поезда громадные многоэтажные здания, возвышавшиеся по обеим сторонам эстакады. Конечно, Осака тоже заметно преобразилась за последние годы. Расширился бульвар Мидо, от Бканосимы до Сэмбы протянулись кварталы новых современных зданий, так что панорама города, открывающаяся из ресторана «Аляска» на десятом этаже здания «Асахи», тоже производила захватывающее впечатление. Но, конечно, Осаке всё ещё было очень далеко до Токио…

В последний раз Сатико приезжала в Токио, когда город ещё только начал восстанавливаться после землетрясения, и перемены, происшедшие в нём с тех пор, буквально ошеломили её. Токио, каким она увидела его с эстакады, был неузнаваем. Глядя на проплывающие за окном вагона кварталы многоэтажных домов и сверкающую в просветах между ними башенку на здании парламента, Сатико думала о том, какой это долгий срок — девять лет. За эти годы изменился не только город, изменилась и она сама, и её жизнь.

И всё-таки нельзя сказать, чтобы Сатико особенно любила Токио. Конечно, трудно было не испытать благоговейного чувства, оказавшись, например, вблизи Императорского дворца, этого заповедного островка старины в самой современной части города, с его вековыми соснами, величественным замком и парадными воротами, с подёрнувшейся зелёной ряской водою рва… Ничего подобного нельзя было увидеть ни в Киото, ни в Осаке. Императорским дворцом Сатико готова была любоваться до бесконечности, но этилу, собственно, и исчерпывалось для неё всё очарование Токио.

Разумеется, Гиндза и Нихонбаси тоже производили сильное впечатление, но Сатико всё равно не хотелось бы здесь жить, воздух Токио казался ей чересчур сухим и жёстким. Особенно угнетающе действовали на неё скучные, безликие улочки на окраинах. Когда такси выехало на Аояма-дори и направилось в сторону Сибуи, у Сатико болезненно сжалось сердце, как будто она вдруг очутилась в какой-то далёкой, незнакомой стране. Она не помнила, приходилось ли ей бывать здесь прежде, но то, что она видела вокруг, не только не походило на окрестности Киото, Осаки или Кобэ, но почему-то вызывало у неё представление о каком-нибудь захолустном посёлке на Хоккайдо или даже в Маньчжурии.

Между тем район этот давно уже перестал быть окраиной Токио. Вблизи станции «Сибуя» было немало фешенебельных магазинов и людных улиц. Но почему она чувствовала себя здесь так неприятно? Почему так холодны, так неприветливы лица, прохожих? Сатико с нежностью вспомнила Асию, где всё — и небо, и земля, и воздух — излучают тепло и ласку. Да что Асия! Окажись она на какой-нибудь незнакомой улочке, в Киото, у неё сразу же возникло бы ощущение, что она уже не раз здесь бывала, ей ничего не стоило бы заговорить с первым встречным. Токио же всегда казался ей холодным и равнодушным. Здесь она была чужестранкой.

Как нелепо, думала Сатико, что именно в этом городе, именно в этом районе живёт теперь Цуруко — истинная уроженка Осаки, её родная сестра. Сатико испытывала чувство, какое иной раз возникает во сне: бредёшь по какой-то совершенно незнакомой улице, останавливаешься у незнакомого дома и вдруг понимаешь, что здесь живёт твоя мать или сестра… Подъезжая к дому Цуруко, Сатико всё ещё не верила, что сейчас увидит сестру.

* * *

Машина одолела крутой подъём и, замедлив ход, свернула в тихий переулок, где её обступили выскочившие навстречу трое мальчуганов. Старшему было лет десять.

— Тётя Сатико!

— Тётя Сатико!

— Мама уже заждалась вас!

— Вон наш дом.

— Осторожно, осторожно, отойдите от машины! — говорила Юкико.

— Неужели это дети Цуруко? — воскликнула Сатико. — Старший, должно быть, Тэцуо?

— Нет, это Хидэо, — поправил её Тэруо. — Хидэо, Ёсио и Масао…

— Как они выросли! Если бы не осакский выговор, я бы ни за что не догадалась, что это мои племянники.

— Всё они говорят на токийском диалекте не хуже местных. Это они ради вас стараются, хотят сделать вам приятное, — объяснил Тэруо.

15

По рассказам Юкико, Сатико более или менее представляла себе, в каких условиях живёт семья её старшей сестры, однако чудовищный беспорядок, царивший в доме, превзошёл всё её ожидания. Из-за вещей, разбросанных детьми буквально повсюду, некуда было ступить ногой.

Недавно построенный, дом действительно казался достаточно светлым, но при этом был, что называется, сколочен на живую руку. Опорные столбы были до того миниатюрны, а дощатые перекрытия до того тонки, что, когда кто-нибудь из детей сбегал вниз по лестнице, весь дом ходил ходуном. Фусума и сёдзи с продырявленной во многих местах бумагой, сделанные из дешёвого светлого дерева, имели жалкий, неприглядный вид. Уж на что не любила Сатико старый осакский дом, теперь он казался ей во сто крат милее этого. Пусть он был тёмным и неудобным, но в нём чувствовалась какая-то старомодная респектабельность. Кроме того, там имелся хоть и не большой, но всё-таки сад, и Сатико до сих пор помнила, как прекрасно смотрелся он из дальней комнаты, выходившей в ту сторону, где сквозь зелень листвы проглядывали глинобитные стены амбара. Здесь, в Сибуе, никакого сада не было и в помине — на крохотном пятачке земли между домом и изгородью могло уместиться лишь несколько цветочных горшков.

Цуруко предоставила в распоряжение сестры самую лунную комнату наверху, где обычно принимали гостей, — внизу было слишком шумно из-за детей. Внеся сюда свои чемоданы, Сатико сразу же обратила внимание на висящий в нише свиток кисти Сэйхо,[71] изображавший форелей. У покойного отца имелась большая коллекция произведений этого мастера, но перед отъездом из Осаки Цуруко её продала, оставив лишь несколько свитков, это и был один из них.

Увидела Сатико и другие знакомые вещи: красный лакированный столик в нише, висевшую над дверью надпись кисти Рая Сюнсуя,[72] лакированный шкафчик с золотой росписью, часы на нём. Сатико хорошо помнила комнату в осакском доме, где размещались всё эти вещи. Должно быть, Цуруко сохранила их на память о старых добрых временах. Как видно, она надеялась с их помощью скрасить неприглядный вид комнаты, могущей лишь в насмешку именоваться «гостиной».

Однако эффект получился прямо противоположный. Добротные, изысканные вещи только подчёркивали убожество внутренней отделки. Какая нелепость, думала Сатико, что этим драгоценным реликвиям суждено было оказаться именно здесь, на этой ужасной окраине Токио. Увы, обстановка комнаты как нельзя лучше характеризовала нынешнее положение её сестры.

— Смотри-ка, как хорошо у тебя всё уставилось, — сказала Сатико сестре.

— Когда пришёл багаж, я просто не знала, что делать со всеми этими вещами. Но потом, как видишь, всё-таки умудрилась рассовать их по разным углам. Удивительное дело, но даже в самом крохотном домике в конце концов для всего находится место…

Проводив вечером сестру наверх, Цуруко уселась было поговорить с нею, но в комнату тотчас же вбежали дети и повисли на матери и на тётке.

— Перестаньте! Здесь и без того душно. А ну-ка ступайте вниз! Посмотрите, во что вы превратили кимоно тёти Сатико! — без конца выговаривала им Цуруко. — Масао-тян, спустись-ка вниз и скажи О-Хисе, чтобы она поскорее подала тёте прохладительный напиток… Масао-тян, слышишь, что тебе, говорят?

Посадив на колени трёхлетнюю Умэко, Цуруко продолжала отдавать распоряжения:

— Ёсио-тян, а ты принеси веер. Хидэо-тян, ты здесь самый старший и должен показывать пример другим. Ступай немедленно вниз. Мы так давно не виделись с тётей, нам нужно поговорить, а вы ни на минуту не оставляете нас в покое.

— Сколько тебе лет, Хидэо-тян?

— Девятый пошёл.

— Он очень рослый для своих лет. На улице я приняла его за Тэцуо.

— Да, ростом он вымахал хоть куда, но от матери не отходит ни на шаг, как маленький… Тэцуо, тот по крайней мере не разыгрывает из себя младенца, а сидит за книгами — в этом году он уже переходит в среднюю школу…

— Из прислуг ты держишь одну О-Хису?

— Да. Прежде была ещё О-Миё, но она упросила меня отпустить её назад в Осаку. К тому же теперь, когда Умэко подросла, мы сможем, пожалуй, обойтись и без няньки.

Сатико глядела на сестру с нескрываемым восхищением. Она представляла себе Цуруко поблёкшей и измождённой, но нет, та отнюдь не перестала следить за собой, была старательно причёсана, аккуратно и со вкусом одета. Казалось бы, вынужденная вести хозяйство с помощью всего лишь одной служанки, заботиться о муже и о шестерых детях — четырнадцати, одиннадцати, восьми, шести, пяти и трёх лет, — она должна была выглядеть неприбранной, усталой, лет на десять старше своего возраста. Но Цуруко недаром носила фамилию Макиока — в свои тридцать семь лет она смотрелась на тридцать с небольшим.

Если Сатико и Таэко пошли внешностью в отца, то Цуруко, как и Юкико, была похожа на мать, от которой обе унаследовали утончённую красоту, свойственную уроженкам Киото. При этом Цуруко никоим образом нельзя было назвать хрупкой — она была крупнее и дороднее своих сестёр. Даже Тацуо рядом с ней выглядел низкорослым.

Сатико до сих пор помнила, как восхитительно прекрасна была её сестра в день свадьбы. Чуть удлинённый овал лица, безукоризненно правильные черты, волосы, убранные в пышную причёску (когда Цуруко распускала их, они падали до самого пола, как у хэйанской красавицы), — мало сказать, что Цуруко была хороша, красота её была исполнена достоинства, даже величия. Глядя на сестру, Сатико невольно представляла себе её в старинном наряде придворных дам. Тогда повсюду только и было разговоров, чт