КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 468622 томов
Объем библиотеки - 683 Гб.
Всего авторов - 219046
Пользователей - 101698

Впечатления

чтун про Васильев: Петля судеб. Том 1 (ЛитРПГ)

Дай бог здоровья Андрею Александровичу; и чтобы Муза рядом на долгие годы!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Шаман: Эвакуатор 2 (Постапокалипсис)

Огрызок, автор еще не дописал 2 книгу.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
медвежонок про Кощиенко: Айдол-ян - 4. Смерть айдола (Юмор: прочее)

Спасибо тебе, добрая девочка Марта за оперативную выкладку свежего текста. И автору спасибо.
Еще бы кто-нибудь из умеющих страничку автора привел бы в порядок.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
каркуша про Жарова: Соблазнение по сценарию (Фэнтези: прочее)

Отрывок

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Касперски: Техника отладки приложений без исходных кодов (Статья о SoftICE) (Статьи и рефераты)

Неправда - тихо подойдешь
Па-а-просишь сторублевку,
Причем тут нож, причем грабеж -
Меняй формулировку!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Алекс46 про Фомичев: За гранью восприятия (Боевая фантастика)

Посредственно.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Приключения Кавалера и Клея (fb2)

- Приключения Кавалера и Клея (пер. Михаил Кириллович Кондратьев) (и.с. Амфора 2006) 2.48 Мб, 741с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Майкл Чабон

Настройки текста:



Майкл Чабон Приключения Кавалера и Клея

Моему отцу

Мы имеем эту историю невозможных решений для неразрешимых проблем.

Уилл Эйснер, в разговоре

Чудесное спасение!

Натаниель Готорн. «Уэйкфилд»

Часть I Мастер эскейпа

1

Много лет спустя, давая интервью или разглагольствуя перед аудиторией пожилых фанатов на съезде любителей комиксов о своем с Джо Кавалером величайшем творении, Сэм Клей, так, между прочим, любил заявить, что еще мальчиком, со связанными руками и ногами засунутым внутрь герметичного сосуда, известного как Бруклин, что в городе Нью-Йорке, он без конца видел сны про Гарри Гудини.

— Для меня Кларк Кент в телефонной будке и Гарри Гудини в упаковочной клети никакой разницы не составляли, — заученно распространялся Сэмми на «Чудоконе», «Ангулеме» или перед издателем «Комикс джорнал». — Вся штука была в том, что наружу вылезал уже совсем не тот человек, что туда забирался. Знаете первое магическое действо Гудини — когда он еще только начинал? Оно называлось «Метаморфоза». Все это никогда не было просто вопросом эскейпа, высвобождения. Здесь также присутствовал вопрос трансформации.

Правда же заключалась в том, что ребенком Сэмми испытывал в лучшем случае лишь поверхностный интерес к Гарри Гудини и его легендарным подвигам. Его великими героями были Никола Тесла, Луи Пастер и Джек Лондон. Тем не менее оценка Сэмми своей роли (точнее, роли своего воображения) в рождении Эскаписта, как и со всеми его лучшими выдумками, звучала вполне правдоподобно. Сны его всегда бывали немного гудинистыми — это были сны куколки, силящейся вырваться на свободу из своего глухого кокона, безумно жаждущей вкусить света и воздуха.

Гудини был кумиром невысоких мужчин, городских мальчиков и евреев; Самуилу Клейману случилось подпасть сразу под все три упомянутые категории. Сэмми стукнуло семнадцать, когда начались приключения: хвастлив, не столь быстр на ногу, как он себе воображал, и, подобно многим оптимистам, склонен слегка перевозбуждаться. Красивым (по крайней мере, в каком-то общепризнанном смысле) его никак нельзя было назвать. Лицо Сэмми представляло собой перевернутый треугольник — лоб крупный, подбородок остроконечный, губы вечно надуты, а нос тупой, задиристый. К тому же Сэмми сутулился и не умел носить одежду: вид у него всегда был такой, словно из него только что вытряхнули деньги, данные мамой на ленч. Каждое утро он выходил из дома с самыми что ни на есть безволосо-невинными щечками, однако уже к полудню от чистого бритья оставалось одно воспоминание, и все же мрачная щетина городского бродяги никакой крутой внешности ему не придавала. Сэмми считал себя форменным уродом, но так получалось лишь потому, что он никогда не видел себя во сне. Почти весь 1931 год он разносил «Игл» подписчикам лишь затем, чтобы позволить себе купить пару гантелей, с которыми он следующие восемь лет каждое утро упражнялся, пока его руки и торс не стали сильными и мускулистыми; перенесенный в раннем детстве полиомиелит оставил ему ноги дохлятика. Ростом Сэмми был пять футов пять дюймов в носках и с кепкой. Когда кто-то звал его хитрожопым умником, Сэмми, подобно всем своим друзьям, принимал это за комплимент. Не вполне понимая, как работает телевизор, атомная энергия и антигравитация, он все это обожал и втайне лелеял мечту (одну из тысячи подобных) закончить свои дни на теплых солнечных пляжах Великого Полярного океана планеты Венера. Всеядный читатель с жилкой самосовершенствования, Сэмми уютно зачитывался Стивенсоном, Лондоном и Уэллсом, с сознанием долга одолевал Вулфа, Драйзера и Дос Пассоса, обожал С. Дж. Перельмана. Режим самосовершенствования маскировал для него обычно виновный во всем аппетит. Тайной страстью — во всяком случае, одной из них — Сэмми служили пресловутые и никчемные сокровищницы крови и чудес, дешевые бульварные романы. В 1933 году он бдительно выслеживал и прочитывал все ежедвухнедельные выпуски «Тени», а впоследствии далеко продвинулся с добычей полных собраний выпусков «Мстителя» и «Дока Саваджа».

Долгое сотрудничество Кавалера и Клея — а вместе с ним и подлинная история рождения Эскаписта — началось в 1939 году, ближе к концу октября, той судьбоносной ночью, когда матушка Сэмми вломилась к нему в спальню, приложила его стальным кулачком слева по черепу, после чего велела подвинуться и освободить место его кузену из Праги. Сэмми сел на кровати. Сердце его колотилось где-то во рту. В ярком свечении лампы дневного света над кухонной раковиной он различил стройного молодого человека примерно своего возраста, привалившегося, точно знак вопроса, к дверному косяку. Одной рукой паренек придерживал у себя под мышкой растрепанную пачку газет, а другой закрывал лицо, словно бы от стыда. Крепким тычком отпихивая зазевавшегося Сэмми к стене, миссис Клейман пояснила, что это Йозеф Кавалер, сын ее брата Эмиля, и он только что прибыл в Нью-Йорк на автобусе «грейхаунд» аж из самого Сан-Франциско.

— А что с ним такое? — спросил Сэмми, отползая назад. Наконец его спина коснулась холодной штукатурки. Обе подушки он предусмотрительно прихватил с собой. — Он что, болен?

— А ты как думаешь? — сказала его матушка, принимаясь хлопать ладонью по вакантному простору простыни, словно желая раскидать по сторонам некие малоприятные частички, оставшиеся там от Сэмми. Миссис Клейман только что прибыла домой с последнего вечера своего двухнедельного кладбищенского дежурства в Бельвю, где она работала психиатрической медсестрой. От нее все еще отдавало больничным духом, однако из-под свободного воротника ее форменной одежды шел слабый запах лавандовой воды, в которой она купала свое миниатюрное тельце. Естественный же ее аромат был резким, пикантным — примерно так пахло, когда Сэмми чинил свои карандаши. — Он же едва на ногах стоит.

Поверх своей матушки Сэмми попытался получше разглядеть несчастного Йозефа Кавалера в мешковатом твидовом костюме. Вообще-то он худо-бедно знал, что у него есть чешские кузены. Однако матушка ни словом не обмолвилась, что кто-то из них приедет с визитом. Не говоря уж о том, что этот самый кузен станет делить с Сэмми постель. И еще ему не очень было понятно, каким боком здесь Сан-Франциско.

— Ну вот, — сказала матушка Сэмми, снова выпрямляясь, явно довольная тем, что выдворила своего сына на самые восточные пять дюймов матраца. Затем она повернулась к Йозефу Кавалеру: — Иди сюда. Хочу тебе кое-что сказать. — Крепко ухватив племянника за уши, точно кувшин за ручки, миссис Клейман по очереди прижалась губами к обеим его щекам. — Ты все-таки сюда добрался. Ага? Ты здесь.

— Ага, — отозвался Йозеф Кавалер. Впрочем, без особой уверенности.

Матушка Сэмми вручила молодому человеку полотенце и вышла. Сразу же после ее ухода Сэмми в темпе вернул себе несколько драгоценных дюймов кровати, пока его кузен по-прежнему стоял рядом, потирая и без того истерзанные щеки. Мгновение спустя миссис Клейман выключила на кухне свет, и они остались в темноте. Сэмми услышал тяжкий и медленный вздох своего кузена. Пачка газет зашелестела, а потом со звуком тяжелого поражения рухнула на пол. Пуговицы пиджака Йозефа Кавалера стукнули о спинку стула. Брюки его шуршали, пока он их стягивал. Молодой человек сбросил один ботинок, затем другой. Его наручные часы звякнули о стакан с водой на тумбочке. Затем Йозеф Кавалер вместе со струей холодного воздуха оказался под одеялами, принося вдобавок запах сигарет, влажных волосатых подмышек, а также какой-то сладковатый, несколько ностальгический аромат, который, как вскоре распознал Сэмми, шел у него изо рта. Повинен тут был остаток «специального угощения» матушки Сэмми в виде брусочка чернослива, главную часть которого составлял вовсе не чернослив, что и придавало ему такой особенный запах. Самому Сэмми лишь довелось наблюдать за тем, как его матушка заворачивает брусочек в вощеную бумагу, кладет его на тарелку и ставит в «фригидар». Итак, она знала, что ее племянник прибудет сегодня вечером, даже рассчитывала, что он захочет перекусить, а Сэмми ровным счетом ничего про это не сказала.

Йозеф Кавалер пристроился на матраце, разок откашлялся, а потом так капитально замер, начисто перестал двигаться, как будто его выдернули из розетки. Он не ворочался, не ерзал и даже пальцев ног не сгибал. Будильник на табуретке громко тикал, а дыхание Йозефа становилось все глубже и медленней. Сэмми дико недоумевал, неужели можно в подобной ситуации просто вот так вот взять и заснуть. И тут его кузен вдруг заговорил.

— Как только смогу получить немного денег, я найду себе место и оставлю эту кровать, — сказал он с еле заметным немецким акцентом, приправленным странной шотландской интонацией.

— Вот было бы славно, — отозвался Сэмми. — А ты очень хорошо по-английски говоришь.

— Спасибо.

— Где ты его выучил?

— Предпочел бы не говорить.

— Это что, секрет?

— Это мое личное дело.

— А можешь ты мне сказать, как тебя в Калифорнию занесло? — спросил Сэмми. — Или это тоже конфиденциальная информация?

— Я был там проездом из Японии.

— Из Японии! — Сэмми чуть плохо не стало от зависти. Сам он на своих ножках-соломинках никогда не забирался дальше Буффало, никогда не предпринимал переправы более рискованной, чем через ту пузырящуюся, ядовито-зеленую полоску, что отделяет Бруклин от острова Манхэттен. На этой узкой кровати, в этой жалкой спаленке, едва ли шире самой кровати, на самых задах квартиры в здании для предельно низкого среднего класса на Оушен-авеню, где храп его бабушки сотрясал стены почище проезжающих троллейбусов, Сэмми лелеял обычные бруклинские мечты о полете, превращении и освобождении. Он мечтал с бешеной изобретательностью, трансмутируя себя в крупного американского романиста, какого-нибудь знаменитого умника вроде Клифтона Фадимана или, скажем, в героического врача. Сэмми также посредством упорной практики и огромной силы воли развивал в себе те ментальные способности, которые должны были обеспечить ему сверхъестественную власть над сердцами и умами людей. В выдвижном ящике его стола лежали (оставленные на какое-то время в покое) первые одиннадцать страниц грандиозного автобиографического романа, предположительно озаглавленного (в перельмановском духе) «Жизнь Эйба: сквозь мутное стекло» или (по-драйзеровски) «Американское разочарование» (пусть даже в теме разочарования Сэмми по-прежнему был отчаянно несведущ). Он посвятил поразительное число часов молчаливому сосредоточению — брови нахмурены, дыхание по возможности сдерживается — с целью развития в себе скрытых мозговых сил телепатии и власти над умами. По меньшей мере десятикратное прочтение «Охотников за микробами» (не иначе как «Илиады» медицинской героики) всякий раз вызывало его неподдельное восхищение. Тем не менее, как и подавляющее большинство обитателей Бруклина, Сэмми считал себя реалистом, и в целом его эскапистские планы вращались вокруг получения сказочных денежных сумм.

С семилетнего возраста он подвизался торговым агентом, продавая семена, леденцы, горшечные растения, чистящие жидкости, средства для полировки металла, подписки на журналы, неломкие расчески и шнурки для ботинок. На кухонном столе, пользуясь набором «Лаборатория Жаркова», Сэмми изобрел почти функционирующие экстракрепления для пуговиц, тандемные открывашки для бутылок и не требующие нагревания утюги. В последние годы, однако, внимание Сэмми переключилось на сферу профессиональной иллюстрации. Великие рекламные иллюстраторы и карикатуристы — Рокуэлл, Лейендекер, Реймонд, Канифф — были тогда в самом своем зените, и повсюду создавалось общее впечатление, что за чертежной доской человек может не только славно заработать себе на жизнь, но даже изменить саму структуру и тон общественного настроения. У Сэмми в платяном шкафу высились стопки папок с зернистыми газетными снимками, где изобиловали кони, индейцы, футбольные герои, человекообразные обезьяны, немецкие фоккеры, нимфы, лунные ракеты, ковбои, сарацины, тропические джунгли, медведи гризли, штудии складок на дамских платьях и вмятин на мужских шляпах, лучи света на человеческих радужках, облака в западном небе. Понятие Сэмми о перспективе было весьма туманным, его знание человеческой анатомии — сомнительным, линия — зачастую корявой, зато вором он был весьма предприимчивым. Вырезая из газет и комиксов любимые страницы и отдельные рисунки, Сэмми аккуратно вклеивал их в толстую тетрадь, вводя туда тысячи примеров разнообразных поз и стилей. Эта его библия газетных вырезок находила себе широкое применение, когда Сэмми стряпал подделку под комикс «Терри и пираты», называя «новое» творение «Южно-китайским морем», или рисовал добросовестную имитацию великого Каниффа. Реймонда он обокрал в штуковине под названием «Коновал планет», а Честера Гулда — в комиксе про агента ФБР (явно страдающего тризмом челюсти), названном «Костолом Дойль». Сэмми пытался тырить у Хогарта и Ли Фалька, у Джорджа Херримена, Гарольда Грея и Элзи Сегар. Свои пробы он держал в толстой картонной папке под кроватью, дожидаясь возможности, главного шанса показать себя людям.

— Из Японии! — повторил Сэмми, чувствуя, как голову ему кружит каниффианский парфюм, окутывавший это название. — А что ты там делал?

— В основном страдал от кишечных недугов, — ответил Йозеф Кавалер. — И по-прежнему страдаю. Особенно по ночам.

Сэмми немного подумал над важной информацией, затем отодвинулся чуть дальше к стене.

— Скажи мне, Сэмюель, — сказал Йозеф Кавалер. — Сколько примеров должно быть в моей папке?

— Не Сэмюель. Сэмми. Нет, лучше зови меня Сэм.

— Хорошо, Сэм.

— В какой папке?

— В папке с рисунками. Чтобы показать твоему начальнику. К несчастью, мне пришлось всю мою работу оставить в Праге, но я очень быстро могу сделать уйму ужасно хороших вещей.

— Чтобы моему боссу показать? — переспросил Сэмми, чуя в своем смущении безошибочный след твердой руки своей матушки. — Ты о чем?

— Твоя матушка предположила, что ты поможешь мне получить работу в компании, где ты работаешь. Я художник, как и ты.

— Художник. — Сэмми опять позавидовал своему кузену. Такого заявления он бы нипочем из себя не выдавил, не опустив плутоватого взгляда к носкам ботинок. — Матушка сказала тебе, что я художник?

— Да, художник по рекламе. В компании «Эмпайр Новелтис Инкорпорейтед».

Какое-то мгновение Сэмми прикрывал чашечками ладоней тот крошечный огонек, который этот полученный из вторых рук комплимент в нем зажег. Затем он в темпе его задул.

— Она просто языком молола.

— Что? Прости, я не…

— Дичь, говорю, несла.

— Дичь? Куда несла?

— Короче, я там просто учетчик. Порой мне рекламу раскрасить дают. Или, когда вводят новое наименование, я берусь его проиллюстрировать. Каждая иллюстрация — два доллара.

Йозеф Кавалер испустил еще один долгий вздох. Но по-прежнему не двинул ни мышцей. Сэмми никак не мог решить, чем объяснялась эта полная неподвижность — невыносимым напряжением или железным спокойствием.

— Она отправила письмо моему отцу, — попытался продолжить Йозеф. — Помню, она написала, что ты создаешь превосходные дизайны новых изобретений и устройств.

— Знаешь что?

— Теперь знаю. Она дичь несла.

Сэмми вздохнул, тем самым предполагая, что дела, к несчастью, именно таковы. Вздох сожаления получился тяжким, многострадальным — и насквозь фальшивым. Несомненно, отписывая своему пражскому брату, его матушка считала, что передает совершенно точные сведения. Ведь это именно Сэмми весь последний год молол языком и нес дичь, приукрашивая не только своей матушке, но и всем, кому охота было его слушать, лакейскую природу своего положения в «Эмпайр Новелтис». Сэмми ненадолго смутился — но не столько оттого, что был пойман за язык и вынужден признаться в своем низком статусе кузену, сколько от получения очевидного доказательства изъяна всевидящей материнской лупы. Затем он задумался, а так ли его матушка, далекая от неспособности распознать пустую похвальбу, на самом деле рассчитывала на его в высшей степени преувеличенное влияние на Шелдона Анаполя, владельца «Эмпайр Новелтис». Если ему, Сэмми, требуется подтвердить притворство, которому он посвятил столько усилий по развешиванию лапши на уши, значит, завтра вечером он должен прийти домой с работы, держа в своих коротких пальцах жалкого учетчика работу для Йозефа Кавалера.

— Ладно, я попытаюсь, — сказал Сэмми и в этот самый миг ощутил первую искорку, палец возможности, щекочущий его вдоль позвоночника. После этого оба очень долго молчали. Теперь уже Сэмми ясно чувствовал, что Йозеф по-прежнему не спит. Он почти слышал, как в этого парня просачивается капиллярная струйка сомнения, отягощая его и еще плотнее притягивая к кровати. Сэмми ощутил жалость к кузену.

— Можно тебя кое о чем спросить? — сказал он.

— О чем?

— Что там были за газеты?

— Нью-йоркские газеты. Я купил их на главном кольце «грейхаундов».

— Сколько всего?

Тут Сэмми впервые заметил, как Йозеф Кавалер вздрогнул.

— Одиннадцать.

Сэмми быстро посчитал на пальцах. Было всего восемь городских ежедневников. Десять, если считать «Игл» и «Хоум ньюс».

— Одной не хватает.

— Не хватает?

— «Таймс», «Геральд трибьюн»… — Сэмми загнул два пальца, — «Уорлд телеграф», «Джорнал Американ», «Сан». — В ход пошла другая рука. — «Ньюс», «Пост». Гм, «Уолл-стрит джорнал». Бруклинская «Игл». И «Хоум ньюс» в Бронксе. — Он уронил ладони на матрац. — Какая одиннадцатая?

— Женщины что-то такое носят.

— «Вименс веар дейли»?

— Я не знал, что там про это. Про одежду. — Йозеф посмеялся себе под нос. Вышла серия коротких хрипов вроде кашля. — Я искал что-то о Праге.

— Нашел что-нибудь? В «Таймсе» должно было что-то быть.

— Что-то было. Немного. Но ничего про евреев.

— Про евреев, — повторил Сэмми, начиная понимать. Йозеф надеялся получить новости вовсе не о последних дипломатических маневрах в Лондоне и Берлине или о самом последнем брутальном выступлении Адольфа Гитлера. Он искал там хоть какие-то детали условий проживания семьи Кавалеров. — А еврейский ты знаешь? В смысле, идиш? Знаешь его?

— Нет.

— Скверно. У нас в Нью-Йорке целых четыре еврейских газеты. Там бы наверняка что-то нашлось.

— А как насчет немецких газет?

— Не знаю, но очень может быть, что они есть. У нас тут чертова уйма немцев. По всему городу маршируют и закатывают кутежи.

— Понятно.

— Ты беспокоишься о семье?

Ответа не было.

— А они выбраться не смогли?

— Нет. Пока нет. — Сэмми ощутил, как Йозеф резко мотнул головой, словно желая положить конец обсуждению. — Выяснилось, что я выкурил все свои сигареты, — продолжил он нейтральным тоном, словно зачитывая фразу из книги. — Ты бы не смог…

— Я свою последнюю как раз перед сном выкурил, — перебил его Сэмми. — А откуда ты знаешь, что я курю? От меня что, пахнет?

— Сэмми, — крикнула его матушка, — спи!

Сэмми с пристрастием себя обнюхал.

— Ха. Интересно, может ли Этель это почуять. Ей не нравится, что я курю. Когда я хочу курить, я выхожу из окна — вон туда, на пожарную лестницу.

— Н-да, — сказал Йозеф. — Никакого курения в постели. Тем больше причин мне отсюда съехать.

— Ты это мне говоришь? — отозвался Сэмми. — Я сам страсть как хочу собственное место иметь.

Они лежали еще несколько минут, отчаянно тоскуя по сигаретам, а также по всему тому, что эта тоска в своей идеальной фрустрации воплощает и конденсирует.

— Пепельница, — наконец сказал Йозеф. — Где твоя пепельница?

— На пожарной лестнице. Это горшок с растением.

— Там может быть полно… спасеков… киппе… как же они по-английски? А, ошметки.

— В смысле, окурки?

— Да, окурки.

— Наверняка они там есть. Но ты же не станешь курить…

Совершенно внезапно, в каком-то кинетическом разряде двигательной активности, который казался как аналогом, так и продуктом состояния идеальной вялости, непосредственно ему предшествовавшего, Йозеф скатился с кровати. Глаза Сэмми теперь уже приспособились к темноте комнаты, которая в любом случае всегда была неполной. Кромка серо-голубого излучения от лампы дневного света на кухне окаймляла дверь спальни и смешивалась с косо проходящим в щель между штор бледным лучом ночного Бруклина, в котором соединялись гало уличных фонарей, фары троллейбусов и машин, огни трех действующих сталелитейных заводов района, а также блеск островного королевства по ту сторону реки. В этом слабом освещении, воплощавшем для Сэмми нездоровый и непрерывный свет самой бессонницы, он увидел, как его кузен шарит по карманам своей одежды, которую он ранее так аккуратно и методично повесил на спинку стула.

— Лампа? — прошептал Йозеф.

Сэмми помотал головой.

— Матушка, — сказал он.

Йозеф вернулся к кровати и сел.

— Значит, придется работать в темноте.

Большим и указательным пальцами левой руки Йозеф держал сложенный листик папиросной бумаги. Сэмми тут же понял замысел. Он привстал на локте, а другой рукой медленно, стараясь не произвести предательского скрипа, раздвинул шторы. Затем, аж скрежеща зубами от натуги, Сэмми осторожно поднял оконную раму рядом с кроватью, впуская в спальню неприветливый гул транспорта и шелестящий порыв холодной октябрьской полночи. «Пепельница» Сэмми представляла собой продолговатый терракотовый горшок, смутно мексиканский на вид, полный стерильной смеси почвы с сажей, откуда, что казалось довольно уместным, торчал полузасохший скелет цинерарии. Несчастное растение осталось непроданным в бытность Сэмми торговым агентом и было таким образом года на три старше его все еще недавноприобретенной привычки курения. Дюжина более-менее жирных окурков «Олд голда» корчилась у основания увядшего растения. Преодолевая отвращение, словно он собирал ночных сикарах, Сэмми надергал целую пригоршню слегка влажных хопцов и передал их своему кузену. Тот в свою очередь вручил ему спичечный коробок, этикетка которого настойчиво советовала Сэмми закусить в «Крабе» у Джо на Рыбацкой набережной. Спичка в коробке оставалась только одна.

Быстро, но не без определенной театральности Йозеф одной рукой распатронил семь окурков и выгрузил получившуюся массу сочных табачин на мятый клочок папиросной бумаги. Через полминуты у него уже была готова самокрутка.

— Пошли, — сказал Йозеф, переползая через кровать к окну. Сэмми к нему присоединился, и они ловкими червяками высунулись наружу под приподнятой оконной рамой. Йозеф вручил самокрутку Сэмми, и тот, нервно заслоняя драгоценную спичку от ветра, сумел в ее пламени по достоинству оценить работу своего кузена. С ловкостью фокусника Йозеф скрутил идеальный цилиндр, столь ровный, толстый и прямой, что казалось, его изготовила машина. Сделав длинную затяжку «настоящего виргинского табака», Сэмми передал волшебную самокрутку ее творцу. Кузены увлеченно курили в темноте, пока от самокрутки не осталась раскаленная четверть дюйма. Затем они снова забрались внутрь, опустили раму, сдвинули шторы и легли на общую кровать, буквально сочась дымом.

— Знаешь, — сказал Сэмми, — вообще-то мы это самое… то есть мы все правда беспокоились… насчет Гитлера… насчет того, как он с евреями обращается… ну и всего такого. Когда они к ним… то есть когда они к вам это самое… то есть вторглись… моя матушка… да и мы все… — Он покачал головой, не очень понимая, что собирается сказать. — Вот, возьми. — Сэмми слегка приподнялся и вытянул у себя из-под затылка одну из подушек.

Йозеф Кавалер тоже оторвал голову от матраца и сунул под нее предложенную подушку.

— Спасибо, — сказал он, а затем опять погрузился в полную неподвижность.

Вскоре дыхание Йозефа стало ровнее и замедлилось до сдавленного рокота, после чего Сэмми в одиночестве, как он делал каждую ночь, стал обдумывать свои схемы типа «бабочка из гусеницы». Однако на сей раз в процессе привычных раздумий Сэмми вдруг понял, что теперь, впервые за многие годы, он может положиться на помощь союзника.

2

Вышло так, что именно схема типа «бабочка из гусеницы» — сон сказочного высвобождения, блестящий эскейп — в конечном итоге перенесла Йозефа Кавалера через Азию и Тихий океан к узкой кровати его кузена на Оушен-авеню.

Как только немецкая армия оккупировала Прагу, в определенных кругах пошли разговоры о том, чтобы отправить знаменитого городского Голема, чудесное изобретение рабби Лёва, в безопасную гавань изгнания. Вторжение нацистов сопровождалось слухами о конфискациях, экспроприациях и грабежах — в особенности еврейских ценностей и священных объектов. Великим страхом тайных хранителей Голема стало то, что его упакуют и отправят украшать какое-нибудь учреждение или частную коллекцию в Берлине или Мюнхене. Пара вкрадчивых и зорких молодых немцев с записными книжками в руках уже провела добрых два дня, расхаживая и вынюхивая вокруг Староновой синагоги, под свесами крыши которой, согласно легенде, в глубокой дреме давным-давно таился витязь гетто. Два молодых немца заявили, что они всего лишь заинтересованные ученые и никакой официальной связи с Рейхспротекторатом не имеют, но никто этому не поверил. Ходили слухи о том, что определенные члены партии высокого ранга в Берлине являются страстными любителями теософии и так называемого оккультизма. А потому казалось лишь вопросом времени, прежде чем Голема, спящего сном без сновидений в гигантском сосновом гробу, обнаружат и схватят.

В круге хранителей Голема нашлось немало тех, кто сопротивлялся предложению отправить его за границу — пусть даже безопасности ради. Один из их аргументов был таков, что, поскольку Голем изначально был создан из глины реки Мольдау, ныне Влтавы, то, перемещенный из своей природной среды обитания, он может пострадать от физического распада. А хранители с историческим складом ума — которые, как и историки всего остального мира, гордились своим уравновешенным ощущением перспективы — резонно указывали, что Голем уже пережил многие столетия вторжений, бедствий, войн и погромов, никем не обнаруженный и никуда не перемещенный, и советовали не делать резких движений в связи с очередным временным поворотом судеб евреев Богемии. В этих рядах оказалось даже несколько человек, которые после определенного нажима признались, что не хотят удалять Голема из Праги, ибо в глубине своих сердец все еще лелеют детскую надежду на то, что великий враг жидоненавистников и кровавых клеветников однажды, в час отчаянной нужды, восстанет, чтобы сражаться вновь. В конечном итоге, однако, общее голосование хранителей решило в пользу перемещения Голема в безопасное место, предпочтительно в нейтральное государство, находящееся на некотором отдалении и не вполне лишенное евреев.

Почти сразу же после принятия окончательного решения один из членов тайного круга, имевший связи в среде пражских сценических фокусников, назвал имя Бернарда Корнблюма как человека, на которого можно было положиться в плане осуществления операции по перемещению Голема или его, так сказать, эскейпа.

Бернард Корнблюм был аусбрехером, практикующим иллюзионистом, специализирующимся на трюках со смирительными рубашками и наручниками — представлениях того сорта, которые прославил Гарри Гудини. Корнблюм недавно покинул сцену (в конце концов, ему уже стукнуло семьдесят), чтобы осесть в Праге, на своей второй родине, и ждать неизбежного. Первой же родиной фокусника, утверждал предложивший его кандидатуру член тайного круга, был Вильно, священный город еврейской Европы, известный также, несмотря на репутацию определенного жестокосердия, как место, где привечали людей с сердечным и сочувственным отношением к големам. Кроме того, Литва официально была нейтральной страной, а любые амбиции, какие Адольф Гитлер мог в ее отношении иметь, были, по слухам, отвергнуты Германией в секретном протоколе, приложенном к пакту Молотова-Риббентропа. Итак, Бернарда Корнблюма должным образом призвали, сдернув с насиженного сиденья за покерным столом в клубе «Гофзинсер», чтобы переговорить с ним в тайном месте встреч членов круга — у «Монументов Фаледера», в сарае за демонстрационным залом с надгробиями. Там Корнблюму разъяснили природу задания: Голема следовало тайно вынести из его секретного укрытия, должным образом подготовить к переправке, а затем, не привлекая лишнего внимания, вывезти из страны и передать сочувствующим лицам в Вильно. Необходимые официальные документы — транспортные накладные, таможенные сертификаты — должны были обеспечить влиятельные члены круга или же их высокопоставленные друзья.

Бернард Корнблюм сразу же согласился принять на себя задание тайного круга. Пусть даже, подобно многим фокусникам, убежденный неверующий, поклоняющийся только Великому Иллюзионисту по имени Природа, Корнблюм был в то же самое время преданным долгу евреем. А самое главное, он отчаянно скучал и был несчастлив в своей отставке, даже обдумывая очевидно опрометчивое возвращение на сцену в то самое время, когда круг его призвал. Живя последнее время в относительной нужде, Корнблюм тем не менее отказался от предложенного ему щедрого гонорара, выставляя лишь два условия: во-первых, он не разгласит никаких подробностей своих планов, а во-вторых, не примет ничьей добровольной помощи или совета. Иными словами, выходило, что на протяжении всего трюка занавес должен был быть опущен — и поднят лишь по его завершении.

Условия Корнблюма поразили тайный круг не только как совершенно прелестные, но и как в определенном смысле разумные. Чем меньше все они знали о подробностях, тем с большей легкостью в случае провала операции смогли бы отречься от своей информированности о вывозе Голема.

Покинув «Монументы Фаледера», не столь отдаленные от его квартиры на Майзеловой улице, Бернард Корнблюм направился домой, а мозг его тем временем уже начал гнуть и укладывать арматуру крепкого и изящного плана. В 1890-х годах, живя в Варшаве, Корнблюм вынужденно ввязался в преступную жизнь вора-домушника, и перспектива тайного извлечения Голема из его нынешнего местопребывания пробудила грешные воспоминания о газовых светильниках и похищенных драгоценностях. Но стоило только старому фокуснику войти в парадную своего дома, как все его планы изменились. Привратница высунула голову из своей будки и сообщила, что Корнблюма в его квартире ждет некий молодой человек. Симпатичный мальчик, сказала она, вежливый и прилично одетый. Разумеется, добавила привратница, другого визитера она бы заставила подождать на лестнице, но тут ей показалось, что она узнала в молодом человеке бывшего ученика герра профессора.

Те, кто зарабатывает себе на жизнь, играя с катастрофой, развивают в себе способность пессимистического воображения, что зачастую почти неотличимо от проницательности. Бернард Корнблюм сразу же понял, что нежданным визитером должен быть Йозеф Кавалер, и сердце его упало. Еще несколько месяцев тому назад Корнблюм услышал, что этот мальчик уходит из художественного училища и эмигрирует в Америку. Должно быть, что-то пошло не так.

Когда его старый учитель вошел в квартиру, Йозеф встал, прижимая к груди шляпу. На нем был новый костюм из превосходного шотландского твида. По румянцу на щеках и явному избытку заботы о том, чтобы не стукнуться головой о низкий скошенный потолок, Корнблюм понял, что мальчик изрядно пьян. Впрочем, мальчиком его уже нельзя было назвать — Йозефу скоро должно было стукнуть девятнадцать.

— Что случилось, сынок? — спросил Корнблюм. — Почему ты здесь?

— Я не здесь, — ответил Йозеф. Широко расставленные глаза этого бледного и веснушчатого юноши, черноволосого, с носом одновременно и крупным, и чуть приплюснутым на вид, были слишком оживлены сарказмом, чтобы сойти за задумчивые. — Я на поезде до Остенде. — Явно переигрывая. Йозеф притворился, что сверяется с часами. По нестандартности жеста Корнблюм заключил, что он вовсе не притворяется. — Сейчас, видите ли, я как раз проезжаю Франкфурт.

— Вижу.

— Да. Вот так. Все состояние моей семьи было истрачено. Все, кому следовало дать взятку, ее получили. От нашего банковского счета ничего не осталось. Был продан страховой полис моего отца. Драгоценности моей матери. Фамильное серебро. Картины. Почти вся хорошая мебель. Медицинское оборудование. Акции. Облигации. И все ради того, чтобы я, счастливчик, мог сидеть в этом поезде, понимаете? В вагоне для курящих. — Йозеф выдул клуб воображаемого дыма. — Чтобы я мчался через Германию по пути в старые добрые США. — Концовку фразы он произнес на гнусавом американском английском. На слух Корнблюма, акцент у него был вполне пристойный.

— Мальчик мой…

— И все мои документы в порядке, будьте уверены. — Опять американская концовка.

Корнблюм вздохнул.

— Выездная виза? — догадался он. В последние недели до него постоянно доходили истории о множестве подобных отказов в последнюю минуту.

— Мне сказали, что там не хватает печати. Одной-единственной печати. Я сказал, что такого просто не может быть. Все было в полном порядке. У меня имелся перечень, составленный самим младшим помощником секретаря по выездным визам. Я показал чиновникам этот перечень.

— И что?

— Они сказали, что требования изменились сегодня утром. Была получена директива, телеграмма от самого Эйхмана. Меня ссадили с поезда в Хебе. В десяти километрах от границы.

Корнблюм с кряхтением опустился на кровать — он страдал от геморроя — и похлопал по покрывалу. Йозеф сел рядом и опустил лицо на ладони. Затем он с содроганием выдохнул. Плечи его напряглись, на шее выступили натянутые сухожилия. Юноша явно боролся с желанием зарыдать.

— Послушай, — быстро сказал старый фокусник, надеясь предотвратить слезы, — послушай меня. Уверен, тебе удастся выпутаться из затруднения. — Слова утешения прозвучали чуть более напряженно, чем хотелось бы Корнблюму, но он уже начинал испытывать легкие опасения. Выло уже далеко за полночь, а от парнишки так и веяло отчаянием, скорым взрывом. Все это не могло не тронуть Корнблюма, но он вдобавок занервничал. Прошло уже пять лет с тех пор, как он, к ныне горькому своему сожалению, ввязался в злоключения с этим безрассудным и невезучим мальчиком.

— Идем, — сказал Корнблюм, с неловкостью похлопывая юношу по плечу. — Твои родители наверняка беспокоятся. Я провожу тебя до дома.

Слова стали толчком. Сделав резкий вдох, точно человек, собирающийся спрыгнуть с горящей палубы в ледяное море, Йозеф разрыдался.

— Я уже один раз их покинул, — сумел выговорить он, мотая головой. — Еще раз у меня просто не получится.

Все утро, пока поезд вез его к Остенде и желанной Америке, Йозефа мучило горькое воспоминание о прощании с семьей. С одной стороны, он не плакал, а с другой — не особенно успешно переносил рыдания мамы и дедушки, знаменитого исполнением роли Витека на премьере оперы Яначека «Средство Макропулоса» в 1926 году в Брно и, как это часто бывает у теноров, не умевшего скрывать своих чувств. Однако Йозеф, подобно многим девятнадцатилетним парнишкам, находился под тем ложным впечатлением, что его сердце уже не раз бывало разбито, и гордился воображаемой стойкостью этого своего органа. Привычка юношеского стоицизма позволила ему остаться спокойным в дедушкиных слезливых объятиях тем утром на вокзале. Йозеф также испытывал позорную радость в связи с отъездом. Он не столько рад был покинуть Прагу, сколько восторгался тем, что отправляется в Америку, в дом своей американской тетушки и кузена по имени Сэм, в невообразимый Бруклин с его ночными ресторанами, крутыми парнями и «Уорнер Бразерс» — короче говоря, туда, где шик-блеск. Та же самая жизнерадостная черствость, которая не давала Йозефу замечать боль расставания с семьей и единственным домом, какой он знал, также позволяла ему уверять себя в том, что это только вопрос времени, прежде чем все они снова воссоединятся в Нью-Йорке. А кроме того, ситуация в Праге теперь определенно была хуже некуда. Так что на вокзале Йозеф не вешал голову, держал щеки сухими и затягивался сигаретой, решительно уделяя больше внимания другим путникам на платформе, окутанным паром локомотивам, немецким солдатам в элегантных шинелях, нежели членам своей семьи. Он поцеловал колючую щеку дедушки, выдержал долгое объятие мамы, обменялся рукопожатием с отцом и младшим братишкой Томасом, который вручил ему конверт. Йозеф с заученной рассеянностью сунул конверт в карман, стараясь не обращать внимания на то, как задрожала при этом нижняя губа Томаса. Затем, когда Йозеф уже забирался в вагон, отец вдруг ухватил его за полы пальто и стянул назад на платформу. Развернув сына к себе, доктор Кавалер сжал его в слезливом объятии. Когда сырые от слез отцовские усы коснулись его щеки, Йозеф испытал страшное потрясение. Он аж отпрянул.

— Увидимся на страничке юмора, — сказал Йозеф. «Весело и беспечно, — напомнил он себе. — Весело и беспечно. В моих рисунках их надежда на спасение».

Однако, едва только поезд откатил от платформы и Йозеф устроился на сиденье в купе второго класса, вдруг, точно удар в живот, он ощутил всю звериную сущность своего поведения. Он словно бы внезапно набух, запульсировал и загорелся стыдом, как будто все его тело подняло бунт против его недавних поступков, как будто стыд мог вызвать в нем ту же катастрофическую реакцию, что и укус пчелы. Вот это самое сиденье, с добавлением налога на отъезд и совсем последнего «транзитного акциза», имело цену, и цена эта равнялась тому, что мама Йозефа сумела выручить за заклад изумрудной броши, подаренной ей мужем к десятилетию свадьбы. Вскоре после этой печальной годовщины фрау доктор Кавалер выкинула на четвертом месяце беременности, и образ нерожденного брата или сестры — наверняка это была сестренка — вдруг возник в голове у Йозефа, завиток поблескивающей химеры, сосредоточивая на нем укоризненный изумрудный взор. Когда эмиграционные чиновники пришли в Хебе, чтобы ссадить его с поезда — его фамилия была одной из нескольких у них в списке, — то нашли юношу между вагонов, сопленосого, рыдающего в изгиб локтя.

Однако стыд отъезда Йозефа стал сущей ерундой сравнительно с невыносимым позором возвращения. Первый час пути назад в Прагу, втиснутый теперь уже в душный вагон третьего класса местного поезда вместе с компанией рослых и громогласных судетских фермеров, что направлялись в столицу на какое-то религиозное сборище, юноша провел, наслаждаясь чувством простого наказания за проявленное бессердечие, за неблагодарность, за то, что он вообще бросил семью. Но как только поезд миновал Кладно, над ним уже стала нависать тяжкая неизбежность возвращения домой. Далекое от предоставления ему возможности оправдаться за свое непростительное поведение, казалось Йозефу, его нежданное возвращение только ввергнет семью в еще большую скорбь. В течение шести месяцев после начала оккупации фокус всех усилий семьи Кавалеров, всего их коллективного жития, сосредоточился на отправке Йозефа в Америку. По сути эти усилия вскоре стали необходимым противовесом тяжкому существованию в новых условиях, благотворной прививкой от его изнашивающего воздействия. Как только Кавалеры выяснили, что Йозефу, родившемуся во время краткого семейного отдыха на Украине в 1920 году, по странной причуде политики законно дозволено эмигрировать в Соединенные Штаты, сложный и дорогостоящий процесс переправки его туда восстановил в их жизни нужный уровень смысла и порядка. Как же они будут раздавлены, через неполных одиннадцать часов после его отбытия снова увидев Йозефа у себя на пороге! Нет, подумал юноша, он не может так жестоко разочаровать их своим возвращением. Когда поезд ранним вечером все-таки приполз назад к пражской платформе, Йозеф так и остался сидеть, неспособный двинуться с места. В конце концов проходящему мимо проводнику пришлось не без сочувствия заметить, что молодому господину лучше бы подобру-поздорову отсюда убраться.

Йозеф забрел в вокзальный бар, проглотил там полтора литра пива и почти сразу же заснул в задней кабинке. Через неопределенный период времени официант подошел его растрясти, и Йозеф проснулся совершенно пьяным. Затем юноша вытащил свой чемодан на улицы города, который он не далее как этим утром всерьез рассчитывал больше никогда не увидеть. По Ерузалемской, затем по Сеноважной улице он поплелся в Йозефов, и странным образом, почти с неизбежностью, стопы привели его на Майзелову улицу, к квартире его старого учителя. Йозеф не мог ставить под угрозу надежды своих родных, позволяя им снова увидеть его лицо — во всяком случае, по эту сторону Атлантического океана. Если Бернард Корнблюм не сумеет помочь ему спастись, он по крайней мере сумеет помочь ему спрятаться.

Корнблюм закурил сигарету и дал ее Йозефу. Затем прошел к креслу, аккуратно там устроился и закурил еще одну сигарету — уже для себя. Ни Йозеф Кавалер, ни хранители Голема не были первыми, кто подходил к Корнблюму с отчаянной надеждой на то, что его искусство обращения с тюремными камерами, смирительными рубашками и железными сундуками может каким-то образом распространиться на отпирание границ суверенных государств. И до сегодняшнего вечера старый фокусник отклонял все подобные просьбы не просто как непрактичные или находящиеся за пределами его опыта, но как излишне экстремальные и необдуманные. Однако теперь, сидя в кресле и наблюдая за тем, как его бывший ученик неловко шелестит, перебирая какие-то неубедительные документы в трех экземплярах, железнодорожные билеты и иммиграционные карточки с печатями в своем дорожном бумажнике, Корнблюм принял иное решение. Его острый слух уловил безошибочный звук того, как штырьки громадного железного замка со щелчком встают на место. Эмиграционная канцелярия, находящаяся под непосредственным руководством самого Адольфа Эйхмана, уже перешла от циничного вымогательства к прямому грабежу, забирая у просителей все, что у них было, и ничего не давая взамен. Британия и Америка почти закрыли для эмигрантов свои врата. Только упорство американской тетушки и удачный географический фокус с его рождением на территории нынешнего Советского Союза позволили Йозефу получить въездную визу в США. Тем временем здесь, в Праге, даже бесполезный комок старой речной глины не мог считать себя в безопасности от хищного рыла агрессора.

— Я могу доставить тебя в Литву, в Вильно, — наконец сказал Корнблюм. — Оттуда ты должен будешь добираться сам. Мемель уже в немецких руках, но, возможно, тебе удастся сесть на корабль в Либаве.

— Значит, в Литву?

— Боюсь, да.

Секунду спустя юноша кивнул, пожал плечами и потушил окурок в пепельнице, помеченной эмблемой клуба «Гофзинсер» из крейцера и лопаты.

— «Забудь о том, откуда ты совершаешь эскейп, — сказал Йозеф, цитируя старую сентенцию Корнблюма. — Тревожься только о том куда».

3

Решимость Йозефа Кавалера пробиться в привилегированный клуб «Гофзинсер» достигла своего апогея в один прекрасный день 1935 года, за завтраком, когда он подавился приличным куском омлета с абрикосовым джемом. Вышло одно из тех редких утр в просторной квартире Кавалеров в витиеватого стиля здании неподалеку от Градчан, когда вся семья собралась позавтракать вместе. Доктора Кавалеры держались строгих профессиональных графиков и, подобно многим занятым родителям, склонны были одновременно и не слишком заботиться о своих детях, и потакать им. Герр доктор Эмиль Кавалер был автором «Grundsätze der Endokrinologie», образцового учебного пособия, а также первым диагностом акромегалии Кавалера. Фрау доктор Анна Кавалер была по образованию невропатологом, прошла курс обучения у Альфреда Адлера и теперь подвергала психоанализу на своем пестром диване самые сливки пражской молодежи. Тем утром, когда Йозеф внезапно сгорбился и со слезящимися глазами подался вперед, задыхаясь и слепо скребя по столу в поисках салфетки, его отец высунул руку из-за своей «Тагеблатт» и лениво похлопал Йозефа по спине. Его матушка, не поднимая взгляда от последнего номера «Monatsschrift für Neurologie und Psychiatrie», в тысячу первый раз напомнила Йозефу не набивать полный рот. И только малыш Томас за мгновение до того, как Йозеф прижал ко рту салфетку, успел заметить там блеск чего-то инородного. Он не сводил глаз с челюстей брата, пока они медленно работали, пережевывая преступный кусок омлета. Не обращая на Томаса никакого внимания, Йозеф сунул в рот еще одну солидную желтоватую блямбу.

— Что у тебя там? — спросил Томас.

— Ты о чем? — спросил в ответ Йозеф, жуя с осторожностью, словно его беспокоил больной зуб. — Отстань.

Вскоре мисс Хорн, гувернантка Томаса, подняла взгляд от вчерашней лондонской «Таймс» и попыталась прояснить ситуацию с братьями.

— Выть может, Йозеф, у тебя выпала пломба?

— У него что-то во рту, — сказал Томас. — Оно блестит.

— Что у вас во рту, молодой человек? — осведомилась мама мальчиков, вкладывая в «Monatsschrift» вместо закладки нож для масла.

Йозеф сунул два пальца за правую щеку и вытащил изо рта плоскую металлическую полоску с двумя зубчиками на одном конце: крошечную вилочку не длиннее ладошки Томаса.

— Что это за гадость? — спросила его матушка с таким видом, словно ее вот-вот затошнит.

Йозеф пожал плечами.

— Гаечный ключ, — сказал он.

— Что же там еще могло быть? — с нескрываемым сарказмом обратился его отец к своей жене. Сарказм этот был маленькой хитростью, указывая на то, что никакие детские фортели герра доктора врасплох не застанут. — Конечно гаечный ключ.

— Герр Корнблюм сказал, что я должен к нему привыкнуть, — объяснил Йозеф. — Он сказал, что, когда Гудини умер, выяснилось, что он нарастил у себя за щеками два объемистых кармашка.

Герр доктор Кавалер вернулся к своей «Тагеблатт».

— Похвальное стремление, — сказал он.

Йозеф стал интересоваться сценическими фокусами примерно в то самое время, когда его ладони выросли настолько, чтобы он мог обращаться с колодой игральных карт. Прага имела богатую традицию фокусников и иллюзионистов, а потому мальчику, чьи родители вечно были заняты и ему потакали, нетрудно было найти компетентного инструктора. Целый год Йозеф проучился у одного чеха по фамилии Божик, который именовал себя Ранго и специализировался в карточных фокусах, манипуляциях с монетами, внушении мыслей на расстоянии, а также очищении чужих карманов. Ранго также мог метко брошенной тройкой бубен разрезать муху напополам. Вскоре Йозеф выучился «серебряному дождю», «растворяющемуся крейцеру», пассу графа Эрно и самым основам «мертвого дедушки», но как только родителям Йозефа стало известно, что Ранго однажды сидел в тюрьме за подмену драгоценностей и денег членов аудитории стразами и пустыми бумажками, мальчика тут же изъяли из-под его опеки.

Фантомные дамы и тузы, ливни серебряных крон, а также присвоенные наручные часы — то есть те фокусы, что составляли джентльменский набор Ранго, — был хороши для простого развлечения. А Йозефу долгие часы, проведенные перед зеркалом в уборной, когда он практиковал сокрытие в ладони, пассы, скольжения и другие манипуляции, благодаря которым можно было якобы забросить монетку приятелю или родственнику в левое ухо, провести через черепную коробку, а затем вынуть из правого уха или всунуть валета червей хорошенькой девочке в носовой платок, часы, требовавшие мастурбаторной интенсивности сосредоточения, доставляли почти такую же радость, что и сам фокус. Однако вскоре один из пациентов его отца упомянул имя Бернарда Корнблюма, и все изменилось. Под руководством Корнблюма Йозеф начал учиться суровому ремеслу «аусбрехера» непосредственно из уст одного из главных его мастеров. И в возрасте четырнадцати лет юноша решил посвятить свою жизнь искусству своевременного эскейпа.

Бернард Корнблюм был «восточным» евреем, худющим мужчиной с густой рыжей бородой, которую он перед каждым представлением обвязывал сеточкой черного шелка.

— Она ее отвлекает, — говорил Корнблюм, имея в виду сеточку и публику, на которую он взирал со свойственной ветерану сцены смесью удивления и презрения. Поскольку работал он с самым минимумом пустопорожней болтовни, прочие средства отвлечения внимания публики всегда оказывались важной темой для раздумий. — Будь у меня возможность работать без штанов, — говорил он, — я бы выходил голым.

Лоб Бернарда Корнблюма был огромен, пальцы длинны и гибки, но из-за шишковатых суставов вовсе не элегантны; щеки его даже майским утром выглядели раздраженными и шелушащимися, словно ошкуренные полярными ветрами. Корнблюм был одним из немногих восточных евреев, каких Йозеф в своей жизни встречал. В круге знакомых его родителей имелись беженцы из Польши и России, однако этот крут составляли лощеные, «европеизированные» врачи и музыканты из больших городов, свободно владеющие французским и немецким. Корнблюм же, немецкий которого был довольно убогим, а чешский — вообще никаким, родился в штетле неподалеку от Вильно и большую часть своей жизни провел, блуждая по окраинам Российской империи, устраивая представления в концертных залах, летних театрах и на рыночных площадях тысяч мелких городишек и деревень. Он носил вышедшие из моды костюмы с «цыплячьей грудью» в стиле Валентино. Поскольку диету фокусника по большей части составляли рыбные консервы — килька, корюшка, сардины, тунец, — то его дыхание зачастую несло с собой тухлый морской запах. Убежденный атеист, Корнблюм тем не менее придерживался кошерной пищи, избегал субботней работы и держал на восточной стене своей комнаты стальную гравюру древнего иерусалимского храма. До знакомства с Корнблюмом четырнадцатилетний тогда Йозеф очень мало думал на предмет собственного еврейства. Он считал — и это было отражено в чешской конституции, — что евреи представляют собой всего лишь одно из бесчисленных национальных меньшинств, составляющих молодое государство, быть подданным которого Йозеф так гордился. Пришествие Корнблюма с его балтийским запахом, его изрядно застарелым воспитанием, его идишем произвело на Йозефа сильное впечатление.

Дважды в неделю всю ту весну, лето и добрую часть осени Йозеф ходил в квартиру Корнблюма на верхнем этаже ветхого, оседающего дома на Майзеловой улице в Йозефове, чтобы его цепью приковывали к батарее или связывали по рукам и ногам кольцами толстой пеньки. Поначалу Корнблюм не давал ему никаких инструкций на предмет того, как освобождаться от пут.

— Ты просто будешь внимателен, — сказал он Йозефу в день первого урока, приковывая его к стулу из гнутой древесины. — Уверяю, будешь. Ты также привыкнешь к ощущению цепи. Теперь она — твоя шелковая пижама. И любящие руки твоей матушки.

Не считая этого самого стула, железной кровати, платяного шкафа и картины с видом Иерусалима на восточной стене рядом с единственным окном, комната была почти голой. Единственным прекрасным предметом в ней был китайский сундук, вырезанный из какого-то тропического дерева, красный, как сырая печень, с толстыми латунными петлями, а также парой причудливых замков в виде стилизованных павлинчиков. Замки открывались посредством манипуляций с системой крошечных рычажков и пружинок, скрытых в нефритовых глазках семи хвостовых перьев каждого павлинчика. Старый фокусник нажимал на четырнадцать нефритовых кнопочек в определенном порядке, который, казалось, менялся всякий раз, как ему требовалось открыть сундук.

Первые несколько занятий Корнблюм просто показывал Йозефу разные виды замков, которые он один за другим вынимал из сундука. Каких там только не было! Замки, используемые для запирания наручников, почтовых ящиков и дамских дневников; дверные замки с нарезкой и кулачковыми механизмами; крепкие висячие замки; а также замки с цифровой или буквенной комбинацией, изъятые из несгораемых шкафов и сейфов. Корнблюм молча разбирал каждый замок при помощи отвертки, затем снова собирал. Блинке к концу учебного часа, по-прежнему не освобождая Йозефа, он излагал ему самые основы контроля над дыханием. Наконец, в самые последние минуты урока, Корнблюм расковывал мальчика, но лишь затем, чтобы запихнуть его в обычный сосновый гроб. Усевшись на опущенную крышку гроба, старый фокусник пил чай и поглядывал на карманные часы, пока урок не кончался.

— Если ты клаустрофоб, — объяснял Корнблюм, — мы должны точно выяснить это сейчас, а не когда ты будешь лежать в цепях на дне Влтавы, связанный внутри мешка для почты, а вся твоя родня и соседи будут ждать, когда же ты выплывешь.

В начале второго месяца обучения Корнблюм познакомил Йозефа с отмычкой и особым гаечным ключом, после чего взялся применять эти чудесные орудия к образцам различных замков из сундука. Рука старого фокусника была проворной и, несмотря на его седьмой десяток, ничуть не дрожала. Он вскрывал замки, а затем, дальнейшего образования Йозефа ради, разбирал их и снова вскрывал, уже в разоблаченном виде. Замки, новехонькие или совсем древние, английские или немецкие, китайские или американские, не дольше нескольких секунд сопротивлялись корнблюмовской возне. Вдобавок он собрал целую библиотеку толстых пыльных томов — многие нелегальные или запрещенные, а некоторые даже помечены печатью страшной большевистской ЧК, — где в бесконечных колонках микроскопического шрифта перечислялись формулы комбинаций, несть им числа, для замков с цифровой или буквенной комбинацией, изготовленных в Европе начиная с 1900 года.

Многие недели Йозеф умолял Корнблюма позволить ему самому поупражняться с отмычкой. Невзирая на инструкции, дома он все-таки работал с замками, пользуясь шляпной булавкой и велосипедной спицей. Порой ему улыбалась удача.

— Ладно, — наконец сказал Корнблюм. Вручив Йозефу отмычку и гаечный ключ, он подвел его к двери комнаты, в которую он лично врезал новехонький семиштырьковый замок Ретцеля. Затем он распустил узел своего галстука и воспользовался им, чтобы завязать Йозефу глаза. — Чтобы видеть внутри замка, глаза тебе не нужны.

В кромешной тьме Йозеф опустился на колени и нащупал латунную ручку. Затем прижался щекой к холодной двери. К тому времени, как Корнблюм наконец снял повязку и жестом велел мальчику забираться в гроб, Йозеф уже трижды вскрыл Ретцеля, причем последний раз всего за десять минут.

За день до того, как Йозеф вызвал переполох за завтраком, после многих месяцев тошнотворных дыхательных упражнений, от которых у него звенело в голове, и практики с замками, от которой ныли суставы пальцев, он вошел в комнату Корнблюма и протянул ему руки, чтобы его, как обычно, сковали наручниками и привязали к стулу. А Корнблюм ошарашил его редкой улыбкой и вручил ему черный кожаный футляр. Развернув футляр, Йозеф обнаружил там крошечный гаечный ключик и набор отмычек, некоторые не длиннее ключика, другие же вдвое длиннее и с гладкими деревянными ручками. Ни одна отмычка не была толще прутика метлы. На кончиках у них красовались всевозможные хитрые загогулинки, кружки, ромбики и тильдочки.

— Я сам их сделал, — сказал Корнблюм. — Можешь на них положиться.

— Для меня? Вы сделали их для меня?

— Как раз это мы сейчас и определим, — сказал Корнблюм, указывая на кровать, где лежали новехонькие немецкие наручники и лучшие американские автоматические замки. — Прикуй меня к стулу.

Корнблюм позволил привязать себя к ножкам стула куском тяжелой цепи; другие цепи крепили стул к батарее, а батарею — к его шее. Руки старого фокусника также были скованы наручниками — спереди, чтобы он мог курить. Без единого слова совета или жалобы от Корнблюма Йозеф в первый же час снял с него наручники и все замки кроме одного. Этот последний замок, однофутовый автоматический «дредноут» 1927 года с шестнадцатью штырьками и бородками, его усилиям категорически не поддавался. Йозеф потел и еле слышно ругался по-чешски, не желая оскорблять своего наставника немецкими ругательствами. Корнблюм закурил еще одну штуку «Собрания».

— У замочных штырьков есть голоса, — напомнил он наконец Йозефу. — Отмычка — крошечный телефонный проводок. Кончики твоих пальцев имеют уши.

Йозеф перевел дух, сунул отмычку с тильдочкой на конце в цилиндр замка и снова применил гаечный ключик. А затем стал быстро водить тильдочкой по штырькам, чувствуя, как каждый в свою очередь подается, замеряя сопротивление штырьков и пружинок. Все замки имели свою точку равновесия между трением и кручением. Повернешь слишком сильно, и весь цилиндр заклинит; слишком нежно, и штырьки не встанут как следует на свои места. С шестнадцатиштырьковыми цилиндрами поиск точки равновесия был делом исключительно интуиции и стиля. Йозеф закрыл глаза. И услышал в кончиках своих пальцев гудение телефонного проводка отмычки.

С довольным металлическим бульканьем «дредноут» открылся. Корнблюм молча кивнул, встал и потянулся.

— Можешь оставить себе инструменты, — сказал он затем.

Каким бы медленным ни казался Йозефу процесс обучения у герра Корнблюма, для Томаса Кавалера он стал в десять раз медленнее. Бесконечная возня с замками и узлами, за которой Томас ночь за ночью втайне наблюдал в скудном освещении общей спальни мальчиков, была ему куда менее интересна, чем Йозефу — карточные фокусы и манипуляции с монетами.

Томас Масарик Кавалер был шустрым гномиком с густой копной темных волос на голове. Еще в раннем детстве в нем отчетливо проявились музыкальные гены, унаследованные по материнской линии. В три годика Томас уже одаривал гостей на званом обеде длинными и буйными ариями на какой-то псевдоитальянской тарабарщине. Однако во время семейного отдыха в Лугано, когда младшему из братьев Кавалеров уже стукнуло восемь, выяснилось, что прочтение любимых оперных либретто в такой степени обеспечило его итальянским, чтобы он мог свободно общаться с официантами в отеле. Постоянно призываемый, чтобы участвовать в постановках своего брата, позировать для его набросков, подтверждать его обманы, Томас развил в себе определенные театральные наклонности. И не так давно в его линованной тетради появились первые строчки либретто оперы «Гудини», действие которой происходило в сказочном Чикаго. Серьезной загвоздкой для Томаса в этом проекте стал тот факт, что он никогда не видел великого мастера эскейпа в действии. Фантазии мальчика далеко превосходили все то, что даже сам бывший мистер Эрих Вайсс мог себе вообразить: Гудини в рыцарских доспехах выпрыгивал из горящих аэропланов над Африкой, а также совершал эскейпы из полых шаров, посредством подводных пушек запущенных в акульи логовища. А потому произведенное тогда за завтраком вторжение Йозефа на территорию, некогда реально занятую великим Гудини, отметило судьбоносный день в детстве Томаса.

Как только их родители ушли — матушка в свой кабинет на Народней улице, а отец на вокзал, чтобы сесть на поезд до Брно, куда его пригласили проконсультировать гигантскую дочку мэра, — Томас крепко насел на Йозефа по поводу Гудини и его поразительных щек.

— А смог бы он туда монету в две кроны запихнуть? — пожелал узнать он. Лежа на кровати животом вниз, Томас наблюдал за тем, как Йозеф возвращает гаечный ключик в специальный футляр.

— Да. Хотя сложно себе представить, зачем бы ему это понадобилось.

— А как насчет спичечного коробка?

— Думаю, да.

— А как бы спички остались сухими?

— Возможно, он бы завернул коробок в промасленную тряпочку.

Томас потыкал щеку кончиком языка и аж передернулся.

— А какие еще вещи герр Корнблюм велит тебе туда вкладывать?

— Я собираюсь стать артистом эскейпа, а не ходячим саквояжем, — раздраженно сказал Йозеф.

— И теперь ты собираешься проделать настоящий эскейп?

— Сегодня я к этому ближе, чем вчера.

— А потом ты сможешь вступить в клуб «Гофзинсер»?

— Поглядим.

— А какие там требования?

— Тебя просто должны туда пригласить.

— Но тебе придется чудом избежать смерти?

Йозеф закатил глаза, от всей души жалея, что вообще рассказал Томасу про клуб «Гофзинсер». Этот закрытый мужской клуб, расположенный в бывшем постоялом дворе на одной из самых кривых и мрачных улочек Стара-Места, сочетал в себе функции столовой, благотворительного общества, ремесленной гильдии и репетиционного зала для действующих иллюзионистов Богемии. Герр Корнблюм почти каждый вечер там ужинал. Йозефу было очевидно, что клуб этот был не только единственным источником дружеской беседы для его молчаливого учителя, но также представлял собой сущую Залу Чудес, естественное хранилище веками накопленных познаний об искусстве ловкости рук и иллюзиона в городе, подарившем миру немало величайших за всю историю человечества фокусников, факиров и шарлатанов. Йозефу до смерти хотелось туда попасть. По сути на этом желании уже сосредоточились едва ли не все мысли мальчика (хотя очень скоро эту роль бессовестно узурпировала гувернантка Томаса, мисс Доротея Хорн). Отчасти причиной раздражения Йозефа от настойчивых расспросов младшего брага служило то, что Томас догадался о постоянном присутствии клуба «Гофзинсер» в его мыслях. Ум же самого Томаса был полон поистине византийских видений тина «гурии, финики и инжир», в которых статные мужчины, облаченные в визитки и шаровары, расхаживали внутри мрачной, наполовину деревянной гостиницы на Ступартской улице. Верхние половины туловищ этих мужчин были отделены от нижних, и они призывали к себе из ниоткуда разных лирохвостов с леопардами.

— Уверен, когда придет время, я получу приглашение.

— Когда тебе стукнет двадцать один?

— Возможно.

— Но если ты сделаешь что-нибудь, чтобы показать им…

Предложение Томаса эхом разнеслось по тайной тропке мыслей самого Йозефа. Он резко сел на кровати, подался вперед и взглянул на брата.

— Что, например?

— Если ты покажешь им, как ты умеешь выбираться из цепей, открывать замки, задерживать дыхание, развязывать веревки…

— Это все легче легкого. Таким фокусам ты запросто в тюрьме научишься.

— Ладно, а если ты совершишь что-то по-настоящему грандиозное… что-то, что их поразит.

— Эскейп.

— Мы могли бы привязать тебя к стулу и выбросить из аэроплана, а парашют был бы привязан к другому стулу. Примерно так. — Томас выбрался из постели, подошел к своему письменному столику, достал оттуда блокнот, на страницах которого он сочинял либретто оперы «Гудини», и раскрыл его на последней странице, где он набросал эту сцену. Облаченного в смокинг Гудини там выбрасывали из кривоватого аэроплана в компании с парашютом, двумя стульями, столом и чайным сервизом. На лице у фокусника сияла улыбка, пока он наливал чай парашюту. Он явно считал, что все время в мире принадлежит ему.

— Это идиотство, — сказал Йозеф. — Что я вообще знаю про парашюты? И кто позволит мне выпрыгнуть из аэроплана?

Томас покраснел.

— Да, — сказал он. — Довольно ребячливо с моей стороны.

— Ладно, — сказал Йозеф, вставая. — Разве ты только что не играл в папиными вещами — со всякими его старыми штуковинами из медучилища?

— Они здесь, — сказал Томас. Затем он бросился на пол и закатился под кровать. — Вскоре вместе с ним оттуда появился небольшой деревянный ящик, обильно покрытый пылью и паутиной. Крышка ящика вместо нормальных петель держалась на кривых кружках из проволоки.

Опустившись на колени, Йозеф поднял крышку ящика, являя на свет научно-исследовательское оборудование, сохранившееся со времен медицинского образования их отца. В прибое старинной древесной стружки плавали разбитая колба Эрленмейера, персиковых очертаний стеклянная трубка с запорным крантиком в форме перца, щипцы для извлечения стальных тиглей из печи, обтянутая кожей коробка с останками переносного цейссовского микроскопа (давным-давно приведенного к негодность Йозефом). Как-то раз он попытался получше исследовать половые органы Полы Негри на ее расплывчатом купальном фото, вырванном из газеты, а также несколько странных предметов.

— Томас?

— Здесь так славно. Я не клаустрофоб. Я бы мог неделями здесь сидеть.

— А там не было… — Йозеф зарылся поглубже в шуршащую кипу стружек. — Разве у нас обычно не было…

— Чего? — Томас выскользнул из-под кровати.

Йозеф поднял длинный, поблескивающий пестик и так им помахал, как мог бы сделать сам Корнблюм.

— Термометра, — сказал он.

— Зачем? Чью температуру ты собрался измерить?

— Реки, — сказал Йозеф.

В четыре часа утра в пятницу, 27 сентября 1935 года, температура воды в реке Влтаве, черной как церковный колокол и мерно звонящей о каменную набережную в северном конце острова Кампа, составляла 12,2 градуса по шкале Цельсия. Ночь была безлунной, и туман лежал на ней подобно занавеске, наброшенной на руку фокусника. Порывистый ветер трещал семенными стручками на голых ветвях акаций острова. Братья Кавалеры заранее подготовились к холодной погоде. Йозеф сам с головы до ног облачился в шерстяную одежду и велел Томасу последовать его примеру. Кроме того, каждый из братьев надел по паре толстых шерстяных носков. В рюкзаке за спиной у Йозефа имелась длинная веревка, отрезок цепи, полпалки копченой колбасы, висячий замок и перемена одежды с двумя дополнительными парами шерстяных носков, которая должна была ему потребоваться. Он также нес с собой переносную масляную жаровню, позаимствованную у одного школьного приятеля, чья семья занималась альпинизмом. Хотя Йозеф не рассчитывал провести много времени в воде — не дольше минуты и двадцати семи секунд, согласно его вычислениям, — он уже практиковался в ванне с холодной водой и знал, что даже в парном комфорте ванной комнаты у них дома требовалось несколько минут, чтобы избавиться от озноба.

За всю свою жизнь Томас Кавалер никогда так рано не вставал. И никогда не видел улиц Праги такими безлюдными, фасады домов — погруженными в такой устой мрак, отчего они напоминали лампады с потушенными фитилями. Знакомые ему уличные углы, магазины, резные львы на балюстраде, мимо которых он каждый день по дороге в школу проходил, казались мальчику странными и торжественными. От уличных фонарей распространялось слабое свечение, и все углы тонули в тенях. Томас все воображал, что стоит только обернуться, и он увидит, как их отец гонится за ними в халате и шлепанцах. Йозеф шел быстро, и Томасу приходилось торопиться, чтобы за ним поспеть. Холодный воздух жег ему щеки. Несколько раз по неясным Томасу причинам им приходилось останавливаться и прятаться в парадном или находить себе укрытие под крылом стоящей у тротуара «шкоды». Когда они миновали открытую дверь пекарни, Томаса ненадолго переполнило видение белизны: кафельная белая стена, бледный мужчина, весь в белом, облако муки клубится над сияющей белой горой теста. К удивлению Томаса, на улице им в такой час попадались самые разные люди: торговцы, таксисты, двое пьяниц, что распевали песни. Даже одна женщина шла по Карлову мосту в длинном черном пальто, куря сигарету и что-то бормоча себе под нос. И еще полицейские. По пути к Кампе им пришлось проскользнуть мимо двух полицейских. Томас был законопослушным ребенком и питал в отношении полицейских самые нежные чувства. Однако он также их боялся. На его представления о тюрьмах и камерах сильнейшим образом повлияло чтение Дюма, и у Томаса не было никаких сомнений в том, что туда без малейших угрызений совести то и дело бросают маленьких мальчиков.

Томас уже начал сожалеть о том, что согласился пойти. Лучше бы ему в голову никогда не приходила мысль вынудить Йозефа доказать свое рвение членам клуба «Гофзинсер». Не то чтобы Томас сомневался в способностях своего брата. Такое ему даже в голову не приходило. Томас просто боялся: ночи, теней, мрака, полицейских, отцовского гнева, пауков, грабителей, пьяных, дам в пальто, а этим утром — главным образом реки, мрачнее всего остального в Праге.

Йозеф, со своей стороны, боялся лишь, что его остановят. Нет, не поймают; не могло быть ничего незаконного в том, рассуждал он, чтобы связать себя, влезть в мешок из-под грязного белья, прыгнуть в реку и попробовать из нее выплыть. В то же время Йозеф не воображал, что полиция или его родители благосклонно посмотрят на подобный поступок. Да, было вполне возможно, что его даже привлекли бы к суду за плавание в реке во внесезонное время. Тем не менее наказания он не боялся. Он просто не хотел, чтобы что-либо помешало ему исполнить свой эскейп. График всего представления был чрезвычайно плотным. Не далее как вчера он отправил приглашение председателю клуба «Гофзинсер»:

Досточтимые члены клуба «Гофзинсер»

радушно приглашаются засвидетельствовать еще один поразительный подвиг самовысвобождения, свершенный выдающимся мастером эскапизма

КАВАЛЕРИ

на Карловом мосту

в воскресенье, 29 сентября 1935 года, ровно в половине четвертого утра.

Йозеф был очень доволен формулировкой, но таким образом у него оставалось только два дня на подготовку. Прошедшие две недели он открывал замки, погруженный в полную раковину холодной воды, а также выскальзывал из веревок и освобождался из цепей, лежа в ванне. Сегодня ночью Йозеф должен был попытаться выполнить свой «подвиг самовысвобождения» на берегу Кампы. А через два дня, если все пройдет хорошо, он велит Томасу перекатить его через ограду Карлова моста. У Йозефа не было ни малейших сомнений в своей способности выполнить этот трюк. Задержка дыхания на минуту и неудобная поза никакой трудности для него не составляли. Благодаря тренировке Корнблюма он мог дважды пройти всю процедуру без единого вдоха. Водопроводная вода была теплее двенадцати градусов по Цельсию, но, с другой стороны, он не планировал долго там оставаться. Бритвенное лезвие дня разрезания мешка было надежно сокрыто в подошве его левого ботинка, а гаечный ключ Корнблюма и миниатюрная отмычка, которую Йозеф лично изготовил из стальной проволочинки от швабры для подметания улиц, были так удобно размещены у него за щекой, что Йозеф едва ощущал их присутствие. Такие соображения, как удар головой о воду или об одну из каменных опор моста, парализующий страх перед столь выдающейся аудиторией или беспомощное утопание, в его идефикс не входили.

— Я готов, — сказал Йозеф, вручая младшему брату термометр, точно сосульку. — Теперь давай я в мешок заберусь.

Подобрав мешок для грязного белья, позаимствованный из шкафа домработницы, он раскрыл его и ступил в широкую горловину, словно в брюки. Затем Йозеф взял предложенный ему Томасом кусок цепи и несколько раз обернул им лодыжки, прежде чем замкнуть концы тяжелым «ретцелем», который он купил в скобяной лавке. Дальше он протянул руки Томасу, который, согласно инструкции, связал запястья веревкой, стягивая их крепким морским узлом и парой рифовых. Йозеф присел на корточки, и Томас завязал мешок у него над головой.

— В воскресенье тебе к тому же придется закрепить цепи и замки шнуром, — сказал Йозеф, и его приглушенный голос привел младшего брата в некоторое волнение.

— Но как же ты тогда выберешься? — Руки мальчика дрожали. Он снова натянул шерстяные варежки.

— Это будет просто для эффекта. Так я все равно оттуда не выберусь. — Мешок внезапно раздулся, и Томас сделал шаг назад. Внутри мешка Йозеф подавался вперед с протянутыми руками, ища землю. Мешок опрокинулся. — Ч-черт!

— Что случилось?

— Ничего. Закатывай меня в воду.

Томас посмотрел на бесформенную груду у себя под ногами. Груда выглядела слишком маленькой, чтобы вместить в себя его брата.

— Не стану, — неожиданно для себя сказал он.

— Томас, пожалуйста. Ты мой ассистент.

— Нет, я не ассистент. Меня даже нет в приглашении.

— Извини, — сказал Йозеф, — я забыл. — Он немного помолчал. — Томас, поверь, я от всего сердца прошу прощения за свою забывчивость.

— Я боюсь. — Томас опустился на корточки и принялся развязывать мешок. Он знал, что не оправдывает доверия своего брата, предает сам дух задания, и ему было из-за этого очень больно, но он ничего не мог поделать. — Ты должен сейчас же оттуда вылезти.

— Со мной будет все хорошо, — сказал Йозеф. Лежа на спине, он выглянул из вновь открытой горловины мешка. Затем покачал головой. — Не валяй дурака. Давай, завязывай его снова. Как насчет клуба «Гофзинсер», а? Хочешь, я тебя туда пообедать свожу?

— Но…

— Но что?

— Мешок слишком тесный.

— Ерунда.

— Там так темно… там слишком темно, Йозеф.

— Томас, о чем ты говоришь? Давай, малыш Томми. — Последнюю фразу Йозеф произнес по-английски. Малышом Томми звала Томаса мисс Хорн. — Обед в клубе «Гофзинсер». Танец живота. Турецкие услады. Только мы с тобой — без папы и мамы.

— Да, но…

— Давай же.

— Послушай, Йозеф, у тебя кровь изо рта не идет?

— Проклятье, Томас, а ну завязывай этот чертов мешок!

Томас аж сжался от страха. Затем он нагнулся, быстро завязал мешок и закатил своего брата в воду. Всплеск так его поразил, что он залился слезами. Широкий овал ряби распространился по глади реки. Несколько безумных секунд Томас расхаживал взад-вперед по набережной, по-прежнему слыша буйный всплеск воды. Отвороты его брюк совсем промокли, и холодная вода просачивалась под язычки ботинок. Итак, он сбросил своего брата в реку, утопил его, как целый мешок беспомощных котят.

Следующее, что понял Томас, это что он бежит мимо статуй на Карловом мосту, направляясь к дому, к полицейскому участку, в тюремную камеру, куда он сам бы с великой охотой себя запер. Но когда он пробегал мимо статуи святого Яна Непомука, ему вдруг показалось, будто он что-то такое услышал. Томас метнулся к парапету и заглянул за него. Различить он смог лишь слабое свечение жаровни на набережной и альпинистский рюкзак. Речная гладь казалась совершенно невозмутимой.

Тогда Томас быстро побежал обратно к лестнице, что вела обратно на остров. Пробегая мимо круглого кнехта на верху лестницы, он шлепнул ладонью по твердому мрамору, и этот шлепок словно бы придал ему отваги для нырка в черную воду. Перепрыгивая сразу через две каменных ступеньки, Томас промчался по пустой площади, соскользнул вниз по набережной и рыбкой сиганул во Влтаву.

— Йозеф! — успел он крикнуть в последнюю секунду, прежде чем его рот заполнила черная вода.

А Йозеф все это время, слепой, связанный и одеревеневший от холода, лихорадочно сдерживал дыхание, пока все элементы его фокуса один за другим шли наперекосяк. Протягивая руки Томасу, он скрестил их в костлявых запястьях, ловко приставляя ладони друг к другу уже после того, как его связали. Однако веревка явно сжалась от холодной воды и лишила мальчика доброго сантиметра отчаянно необходимого ему пространства. В панике, какой Йозеф никогда доселе не испытывал и даже не считал возможной, показалось, что прошла целая минута, прежде чем ему все-таки удалось высвободить руки. Впрочем, этот маленький триумф несколько его успокоил. Выудив у себя изо рта гаечный ключик и отмычку, Йозеф с предельной осторожностью за них взялся и сквозь кромешный мрак протянул руки к цепи у себя на лодыжках. Корнблюм предупреждал его насчет слишком плотной хватки взломщика-любителя, и все же Йозеф испытал шок, когда гаечный ключик вдруг крутанулся, точно верхушка волчка, и выскользнул из его пальцев. Йозеф потратил секунд пятнадцать, нашаривая его на дне, а затем еще двадцать-тридцать, просовывая отмычку в замок. Кончики его пальцев онемели от холода, и только благодаря какой-то случайной вибрации проводка ему удалось попасть по штырькам, установить бородки и повернуть цилиндр замка. Однако та же самая онемелость сослужила Йозефу хорошую службу, когда, протягивая руку к припрятанному в ботинке лезвию бритвы, он порезал правый указательный палец. Хотя вокруг себя Йозеф ровным счетом ничего не видел, ниточку крови в том мрачно гудящем окружении он все же различил.

Через три с половиной минуты после того, как он плюхнулся в реку, вовсю пинаясь ногами в тяжелых ботинках с двумя парами теплых носков, Йозеф вырвался на поверхность. Только дыхательные упражнения Корнблюма и чудо привычки уберегли его от того, чтобы разом выдохнуть из своих легких все молекулы кислорода в момент первоначального удара о воду. Теперь же, отчаянно задыхаясь, Йозеф выбрался на набережную и на четвереньках пополз к шипящей жаровне. Запах машинного масла стал для него как аромат горячего хлеба, теплого летнего тротуара. Йозеф жадно и глубоко втягивал в себя воздух. Весь мир словно бы потоком проходил через его легкие: раскидистые деревья, туман, мерцающие фонари вдоль моста, лампада, горящая в старой башне Кеплера в Клементинуме. Внезапно Йозефа затошнило, и он выхаркнул из себя что-то горькое, горячее и постыдное. Затем вытер губы рукавом мокрой шерстяной рубашки и почувствовал себя гораздо лучше. И тут Йозеф понял, что его брат куда-то исчез. Дрожа, сгибаясь под грузом тяжелой, как железная кольчуга, одежды, он встал и увидел Томаса в тени моста, как раз под резной фигурой Брунцвика. Мальчик неловко рубил воду руками, отчаянно задыхался и явно тонул.

Йозеф нырнул обратно в реку. Вода вроде бы уже была не так холодна, как раньше, но он ее даже не чувствовал. Пока Йозеф плыл, ему казалось — что-то его трогает, тянет за ноги, пытается утащить под воду. Конечно, это было всего-навсего земное притяжение или быстрое течение Влтавы, но в тот момент Йозефу показалось, будто его лапает та самая липкая гадость, которую он только что вытошнил на песок.

Как только Томас увидел, что Йозеф шумно к нему гребет, он тотчас же залился слезами.

— Поплачь, — сказал ему Йозеф, рассудив, что самым важным сейчас было дыхание, а всхлипы Томаса это самое дыхание в какой-то мере поощряли. — Это хорошо.

Йозеф обхватил брата за пояс, а затем попытался подтащить их обоих, Томаса и собственное тяжеленное тело, назад к набережной острова Кампы. Пока братья плескались и боролись в середине реки, они продолжали спорить, хотя ни один впоследствии не мог вспомнить, какой была тема дискуссии. Впрочем, какой бы она ни была, тот разговор поразил их своим спокойствием и неспешностью, вроде перешептывания перед сном. В какой-то момент Йозеф понял, что собственные конечности кажутся ему теперь теплыми, даже горячими. Еще он понял, что тонет. Последним сознательным воспоминанием Йозефа стало то, как Бернард Корнблюм прорывается к ним по воде. Густая рыжая борода старого фокусника была завязана в волосяную сеточку.

Йозеф пришел в себя часом позже — дома, в постели. Еще через двое суток ожил Томас — в то самое время, когда никто (и прежде всего его родители-доктора) не ожидал, что он вернется к жизни. Очнувшись, Томас уже никогда не был прежним. Он терпеть не мог холодной воды и всю жизнь страдал насморком. Кроме того, возможно, из-за повреждения его ушей, Томас утратил всякий музыкальный слух. Либретто оперы «Гудини» было заброшено.

Уроки искусства эскейпа прервались — по настоянию самого Бернарда Корнблюма. В течение тех трудных недель, что последовали за эскападой, Корнблюм являл собой подлинный образчик корректности и участия, принося разные игрушки для Томаса, заступаясь за Йозефа и беря всю вину на себя. Доктора Кавалеры поверили своим сыновьям, когда те сказали, что Корнблюм никакого отношения к инциденту не имел, а поскольку он спас мальчиков от утопления, они более чем желали его простить. Йозеф так искренне каялся, что это само по себе казалось вполне достаточным наказанием, и родители даже пожелали продолжения его штудий со старым и неимущим фокусником, который определенно не мог позволить себе потери ученика. Однако Корнблюм сказал им, что его занятия с Йозефом подошли к концу. Еще ни разу, добавил старый фокусник, не было у него столь одаренного ученика, однако его самодисциплина — на самом деле единственная подлинная собственность артиста эскейпа — этому дару не соответствовала. Корнблюм не стал высказывать родителям мальчика того, что он решил лично для себя, а именно: что Йозеф был одним из тех несчастных подростков, которые становятся артистами эскейпа вовсе не затем, чтобы доказать превосходство природных возможностей своих тел над различными заморскими приспособлениями и законами физики, а по собственным, опасно метафорическим причинам. Подобные люди чувствуют себя скованными незримыми цепями — окруженными стенами, обшитыми толстыми слоями ватина. Для таких последний подвиг самовысвобождения был слишком уж очевиден.

Тем не менее Корнблюм не смог удержаться и все-таки выдал своему бывшему ученику последнее замечание касательно того ночного представления.

— Забудь о том, откуда ты совершаешь эскейп, — сказал он. — Тревожься только о том куда.

Через две недели после катастрофы Йозефа, как только оправился Томас, Корнблюм позвонил в квартиру неподалеку от Градчан, чтобы пригласить братьев Кавалеров на обед в клуб «Гофзинсер». Заведение оказалось вполне обычным — людной, тускло освещенной столовой, где пахло сырой печенью и репчатым луком. Там имелась обширная библиотека, полная плесневелых томов на предмет всевозможного жульничества и подделок. В гостиной электрический камин покрывал легким глянцем как попало расставленные кресла с изношенной велюровой обшивкой, а также несколько горшечных пальм и пыльных гевей. Старый официант по имени Макс сделал так, что несколько окаменелых от древности леденцов выпали из его носового платка на колени Томасу. На вкус леденцы были как жженый кофе. Фокусники, со своей стороны, почти не поднимали глаз от шахматных досок и безмолвных раскладов бриджа. Там, где не хватало коней или ладей, они использовали стреляные ружейные патроны и стопки довоенных крейцеров; их игральные карты сильно пострадали от загибов, надломов и прочих манипуляций прежних шулеров. Поскольку ни Корнблюм, ни Йозеф особыми разговорными навыками не обладали, вся тяжесть застольной беседы легла на Томаса, и он послушно ее нес, пока один из членов клуба, старый некромант, обедавший в одиночестве за соседним столиком, не велел ему заткнуться. В девять часов, как и было обещано, Корнблюм привел мальчиков домой.

4

Так уж получилась, что пара молодых немецких профессоров, что шныряли по стропилам Староновой синагоги, иначе Альтнойшуле, ушли несолоно хлебавши; ибо чердак под ступенчатыми свесами крыши видавшего виды готического строения был по сути кенотафом. Примерно в конце прошлого столетия отцы города Праги решили «санировать» древнее гетто. Какое-то время судьба Альтнойшуле казалась неопределенной, и тогда члены тайного круга организовали все так, чтобы переместить своего подопечного из его древнего убежища под пирамидой списанных молитвенников на чердаке синагоги в удобную комнату многоквартирного дома, недавно построенного одним из членов круга, по совместительству весьма успешным спекулянтом недвижимостью. Однако, после этого взрыва необычной активности, вновь взяла свое выкормленная в гетто инертность и дезорганизация круга. Шаг, которому предполагалось стать всего лишь временной мерой, так и не был сделан в обратную сторону — даже после того, как стало совершенно ясно, что Альтнойшуле пощадят. Несколько лет спустя старая ешива, в библиотеке которой хранилась запись о перемещении, рухнула под ударом массивного бетонного шара для сноса домов, и журнал, где содержалась запись, оказался утрачен. В результате тайный круг смог представить Корнблюму лишь примерный адрес Голема. Реальный же номер квартиры, где он был сокрыт, был либо забыт, либо служил предметом бурных дискуссий среди членов круга. Поразительный факт, но ни один из них не мог вспомнить, чтобы он видел Голема с начала 1917 года.

— Зачем же тогда опять его двигать? — спросил Йозеф у своего старого учителя, пока они стояли у здания в стиле модерн, давным-давно выцветшего и заляпанного сажей, к которому их направили члены тайного круга. Йозеф нервно подергивал себя за фальшивую бороду, от которой у него нешуточно чесался подбородок. Он также носил усы и парик, сплошь рыжеватые, хорошего качества, а также тяжеловесные круглые очки в черепаховой оправе. Разглядывая тем утром свое отражение в корнблюмовском зеркале, Йозеф вдруг потрясенно сообразил, что в костюме из харрисовского твида, пошитом специально для поездки в Америку, он вполне убедительно сходит за шотландца. Однако ему было совершенно неясно, каким образом сходство с шотландцем на улицах Праги должно было отвлечь внимание прохожих от него и от их с Корнблюмом задачи. Как и многим новичкам в искусстве маскировки, Йозефу казалось, что вряд ли он привлек бы к себе больше внимания, даже если бы вышел из дома в чем мать родила, да еще с деревянной табличкой на груди, где были бы написаны его имя и фамилия.

Пока Йозеф оглядывал Николасгассе, сердце его билось о ребра, точно шмель об оконное стекло. За те десять минут, что потребовались им, чтобы дойти сюда от квартиры Корнблюма, Йозефу трижды попалась навстречу его родная матушка — или, вернее, три незнакомые женщины, чье сходство с госпожой Кавалер каждый раз заставляло потрясенно ахнуть. Он также получил напоминание о прошлом лете (одном из эпизодов, когда предположительно было разбито его младое сердце). В то лето всякий раз, как Йозеф направлялся в школу, в Немецкий клуб лаун-тенниса под Карловым мостом или поплавать в Военно-гражданский плавательный бассейн, постоянная возможность встретить некую фрейлейн Феликс делало каждый уличный угол и парадное потенциальным театром унижения и стыда. У Йозефа не было ни малейших сомнений, что, случись его матушке действительно мимо него пройти, никакие фальшивые усы преграды бы для нее не составили.

— Если даже они не могут его найти, кто тогда сможет?

— Уверен, они смогли бы его найти, — сказал Корнблюм. Свою бороду старый фокусник подверг тщательному уходу, выполаскивая оттуда медно-красную краску, которую он, как с шоком обнаружил Йозеф, уже многие годы использовал. Он также носил очки в проволочной оправе и широкополую черную шляпу, при этом вполне реалистично опираясь на тросточку из ротанга. Всю эту маскировку Корнблюм извлек из глубин чудесного китайского сундука, заметив мимоходом, что первоначально эти предметы принадлежали Гарри Гудини, который часто и умело пользовался маскировкой в крестовом походе всей своей жизни по выявлению и разоблачению фальшивых медиумов. — Думаю, страх здесь таков, что они очень скоро… — тут он изящно взмахнул носовым платком, а затем в него откашлялся, — вынуждены будут попытаться.

Выложив пару вымышленных имен, а также размахивая мандатами и удостоверениями, источника которых Йозеф так никогда установить и не смог, Корнблюм объяснил коменданту дома, что они посланы Еврейским советом (общественной организацией, никак не связанной с тайным кругом хранителей Голема, хотя порой с ним солидарной) обследовать данное здание в рамках программы по отслеживанию перемещения евреев в Прагу и внутри нее. Вообще-то подобная программа действительно существовала, проводимая полудобровольно и с тем нешуточным ужасом, который характеризовал все сношения Еврейского совета с Рейхспротекторатом. Евреи Богемии, Моравии и Судет сосредоточивались в городе, тогда как собственно пражские евреи насильно выселялись из их домов в сегрегированные районы, где две-три семьи порой занимали одну-единственную квартиру. Возникавшая в результате неразбериха не позволяла Еврейскому совету обеспечивать протекторат точной информацией, которую тот постоянно запрашивал; отсюда необходимость переписи населения. Комендант дома, где спал Голем и который протекторат отвел для проживания евреям, не нашел ничего подозрительного в легенде и бумажках Корнблюма, а потому без колебаний их с Йозефом туда впустил.

Начиная с самого верха и проделывая путь по всем пяти этажам здания, Йозеф с Корнблюмом стучали во все двери и махали своими мандатами, после чего аккуратно записывали имена и фамилии. Когда в каждую квартиру было набито столько народу и столь многих из этих людей недавно вышвырнули с работы, редкая дверь даже в середине дня оставалась неоткрытой. В некоторых квартирах отдельные жильцы заключили между собой строгие конвенции, в других же чистоту, порядок и этикет поддерживало счастливое сплетение характеров. Однако по большей части семьи не столько съезжались, сколько сталкивались, и в результате этого столкновения школьные учебники, газеты, трикотажные изделия, курительные трубки, ботинки, журналы, подсвечники, всевозможные безделушки, автомобильные глушители, манекены, фарфоровые вещицы и фотографии в рамках летели по всем сторонам, рассыпаясь по комнатам, где царила временная атмосфера аукционного склада. Во многих квартирах происходило дикое удвоение и даже двукратное удвоение мебели: диваны там стояли рядами, точно церковные скамьи, стульев было вполне достаточно, чтобы обеспечить ими солидных размеров кафе, целые джунгли люстр свисали с потолков, вверх тянулись рощи торшеров, часы стояли бок о бок на каминных полках, споря о том, кто из них вернее. То и дело вспыхивали конфликты — в традиционном духе пограничных войн. Белье развешивалось на веревках, которые отмечали демаркационные линии конфликта и перемирия. Повсюду вели свои дуэли радиоприемники, настроенные на разные станции; ручки громкости были вывернули до отказа, отражая всю враждебность намерений. В подобных обстоятельствах убежавшее молоко, пережаренная рыба или случайно брошенная грязная салфетка могли приобрести невероятную стратегическую значимость. Ходили рассказы о семьях, чье общение уже уменьшилось до злобного молчания, а связь производилась посредством враждебных записок. Трижды простой вопрос Корнблюма насчет знакомых среди жильцов имел результатом горестные вопли на предмет степеней родства или завещательные диспуты, один из которых чуть было не привел к кулачной потасовке. Осторожный расспрос жен и мужей, дедушек и бабушек не выявил ровным счетом никаких упоминаний о неком таинственном жильце или о двери, которая всегда оставалась закрыта.

Когда, после четырех часов нудного и утнетающего притворства, господин Крумм и господин Розенблатт, представители комитета по переписи населения Еврейского совета Праги, постучали в двери всех квартир дома, остались только три, где им не ответили, — и все три, так уж получилось, на четвертом этаже. Однако Йозефу казалась, что он уже видит в сутулой спине старика всю тщету их трудов. Хотя вряд ли бы его учитель это признал.

— Возможно… — начал Йозеф, а затем, после краткой борьбы, все же позволил себе закончить мысль: — Возможно, нам просто следует сдаться.

Йозефа совсем вымотала предложенная им шарада, и когда они снова вышли на тротуар, переполненный предвечерним потоком школьниц, чиновников, торговцев и домохозяек, волокущих свои авоськи с овощами и бумажные свертки с мясом, когда он понял, что все эти люди идут домой, до него вдруг дошло, что страх быть обнаруженным, лишенным маски, узнанным своими родителями сменился острым желанием снова их повидать. В любой момент Йозеф ожидал — нет, страстно желал — услышать, как матушка окликает его по имени, ощутить влажное прикосновение отцовских усов к своей щеке. Водянисто-голубое небо все еще хранило в себе остаток прошедшего лета. Сохранялся этот остаток и в цветочном благоухании проходящих мимо женщин. Вчера повсюду расклеили рекламные афиши нового фильма с Эмилем Яннингсом в главной роли, великим немецким актером и большим другом Рейха, к которому Йозеф испытывал виноватое обожание. Безусловно, еще оставалось время подумать, обсудить ситуацию в лоне семьи и выработать менее безумную стратегию. Мысль о том, что предыдущий план спасения Йозефа, при помощи обычных средств с паспортами, визами и взятками, неким образом можно вернуть к жизни и ввести в действие, завела успокоительный шепоток в его сердце.

— Конечно, ты можешь так сделать, — сказал Корнблюм, опираясь о тросточку с усталостью, которая уже не казалась такой поддельной, как утром. — Но у меня выбора нет. Даже если я тебя отсюда не вышлю, мое первоначальное обязательство остается в силе.

— Я просто подумал, что, может статься, я слишком поспешно отказался от другого своего плана.

Корнблюм кивнул, но ничего не сказал, и молчание дало кивку такой противовес, что фактически его аннулировало.

— Значит, это не выбор? — вскоре спросил Йозеф. — Между вашим способом и другим. Если я действительно хочу отсюда отбыть, я должен отбыть вашим способом, правда? Правда?

Корнблюм пожал плечами, но глаза его никакого участия в этом жесте не приняли. Они оставались чуть опущены в уголках, поблескивая от участия.

— Таково мое профессиональное мнение, — сказал старый фокусник.

Мало что в мире весило для Йозефа больше.

— Тогда никакого выбора действительно нет, — заключил он. — Семья уже истратила все, что могла. — Юноша принял сигарету, предложенную ему стариком. — Да и о чем я вообще говорю… «если я хочу отсюда отбыть»? — Тут он сплюнул на землю прилипшую к губе табачинку. — Я должен отсюда отбыть!

— На самом деле, мой мальчик, — сказал Корнблюм, — ты должен попытаться вспомнить, что ты уже в пути.

Они зашли в кафе «Эльдорадо» и уселись там, медленно мучая два бутерброда с крутым яйцом, два стакана минеральной воды и постепенно опустошая пачку «Летки». Каждые пятнадцать минут Корнблюм сверялся с часами. Интервалы были столь точными и регулярными, что делали этот жест совершенно излишним. Через два часа они заплатили по счету, зашли по дороге в туалет опорожнить мочевые пузыри и поправить маскировку, а затем вернулись к дому 26 по Николасгассе. Очень скоро мнимые представители Еврейского совета выяснили все, что им требовалось, о двух из трех оставшихся неоткрытыми квартир — 40-й и 41-й. Выяснилось, что первая квартира, крошечная, двухкомнатная, принадлежала пожилой даме, которая как раз прикорнула в прошлый раз, когда квазипереписчики населения приходили туда стучать. Вторая квартира, согласно той же пожилой даме, была сдана семье по фамилии не то Цвейг, не то Цванг, которая в полном составе отправилась на похороны не то в Цуэрау, не то в Цилинь. Алфавитная спутанность дамы, судя по всему, составляла лишь часть более глобальной спутанности — ибо, подойдя к двери в ночной рубашке и одном носке, она без всякой видимой причины обратилась к Корнблюму как к герру капитану. Под ту же спутанность, помимо многих других сомнительных пунктов, подпадала и квартира номер 42, третья из тех, где не откликнулись на стук, по поводу которой дама не смогла предоставить решительно никакой информации. Повторный стук в вышеупомянутую квартиру в течение следующего часа опять ничего не дал. Дело стало еще более загадочным, когда Корнблюм с Йозефом снова заглянули в квартиру номер 43, последнюю из четырех квартир на этом этаже. Ранее тем же утром они разговаривали с главой тамошнего гражданского населения, куда входили две семьи родных братьев — их жены и четырнадцать детей, втиснутые в четыре комнаты. Все домочадцы до единого были религиозные евреи. Как и в первый раз, к двери подошел старший из братьев. Грузный мужчина с торчащей из-под кепы челкой, он носил громадную бороду, густую и черную, показавшуюся Йозефу еще более фальшивой, чем его собственная. Этот самый брат намерен был разговаривать со лжепереписчиками населения только через щель сантиметров в десять, ограниченную латунной цепочкой, словно допуская, что они могут неким образом отравить его дом или подвергнуть женщин и детей вредоносному влиянию. Однако его туша не смогла помешать вылету из квартиры детских выкриков и смешков, голосов женщин, а также запаха томящейся в котелке моркови и полурастаявшего на залитой жиром сковороде репчатого лука.

— А что у вас за дело к этим… — осведомился мужчина после того, как Корнблюм спросил его насчет квартиры номер 42. Судя по всему, он передумал насчет существительного, которое собрался употребить, и осекся. — У меня с ними ничего общего.

— С ними? — не удержался Йозеф, хотя Корнблюм и отвел ему роль молчаливого партнера. — С кем с ними?

— Мне нечего сказать. — Длинная физиономия мужчины — он был ювелиром с грустными, болезненно выпученными голубыми глазами — словно бы зарябила отвращением. — Насколько мне известно, та квартира пуста. На самом деле мне недосуг. Лучше бы я вам вообще ничего не говорил. Прошу меня извинить.

И мужчина захлопнул дверь, А Йозеф с Корнблюмом многозначительно переглянулись.

— Это сорок вторая, — сказал Йозеф, забираясь в гремящий лифт.

— Мы должны это выяснить, — отозвался Корнблюм. — Интересно.

По пути назад к Майзеловой улице, проходя мимо мусорной урны, Корнблюм бросил туда пачку мятых бумажек, на которых они с Йозефом пофамильно записывали и нумеровали жильцов здания. Однако не успели они сделать и дюжины шагов, как Корнблюм вдруг остановился и вернулся назад к урне. Опытным жестом закатав рукав, он сунул руку в горловину ржавого цилиндра. На лице старого фокусника застыло стоически бесстрастное выражение, пока он шарил в неведомом мусоре, что наполнял урну. Вскоре он вытащил искомую пачку, теперь уже заляпанную какой-то зеленой дрянью. Стопка бумажек была по меньшей мере сантиметра два толщиной. Резким движением жилистых рук Корнблюм порвал ее ровно напополам. Затем собрал половинки и порвал их на четвертинки. Дальше четвертинки превратились в осьмушки. Выражение лица фокусника оставалось бесстрастным, но с каждым разрывом и складыванием пачка бумаги становилась все толще, все больше усилий требовалось, чтобы ее порвать, и Йозеф почуял в Корнблюме нарастающий гнев, пока он рвал обрывки списка всех евреев, с указанием имени, фамилии и возраста, что жили в доме номер 26 по Николасгассе. Наконец, приклеив к лицу ледяную улыбку снеговика, Корнблюм дождем обрушил клочки бумаги в мусорную урну, точно монетки в знаменитом иллюзионе «золотой дождь».

— Достойно презрения, — процедил он сквозь зубы, однако Йозеф ни тогда, ни потом так и не смог понять, что имел в виду Корнблюм — саму уловку, жильцов, сделавших ее правдоподобной, евреев, которые без всяких вопросов ей подчинились, или ясе самого себя за то, что он ее применил.

Далеко за полночь, после обеда из твердого сыра, консервированнной корюшки и красного стручкового перца, а также вечера, проведенного за триангуляцией дивергентных новостей от «Рундесфунка», «Радио Москвы» и Би-би-си, Корнблюм с Йозефом вернулись к дому номер 26 по Николасгассе. Экстравагантные передние двери, толстое листовое стекло которых имело форму поникших лилий, были заперты, но для Корнблюма это, разумеется, никакой сложности не представляло. Не прошло и минуты, а пни уже были внутри, направляясь вверх по лестнице на четвертый этаж. Их ботинки с резиновыми подошвами не производили решительно никакого шума на изношенном ковровом покрытии. Бра, снабженные механическими таймерами, давно отключились на ночь. Пока Корнблюм с Йозефом продвигались вверх по ступенькам, единодушная тишина сочилась от стен лестничного колодца и из коридоров, удушливая как запах. Йозеф ощупью находил себе дорогу, то и дело колеблясь, прислушиваясь к шуршанию брюк своего учителя, тогда как Корнблюм уверенно двигался в темноте. Он ни разу не остановился, пока не добрался до двери в квартиру номер 42. Там старый фокусник щелкнул зажигалкой и, придерживаясь за дверную ручку, опустился на корточки. Устроившись у двери, зажигалку он передал Йозефу. Та все сильнее жгла ему ладонь, но Йозеф продолжал ее держать, чтобы Корнблюм смог развязать тесемку своего футляра с отмычками. Раскатав маленький футлярчик, Корнблюм вопросительно взглянул на Йозефа. На лице у него выразилась учительская амальгама сомнения и ободрения. Затем Корнблюм щелкнул пальцем по отмычке. Йозеф кивнул и погасил зажигалку. Рука Корнблюма легко нашла руку Йозефа. Послышался хруст костей, когда юноша помог старому фокуснику подняться. Затем он передал зажигалку обратно и сам опустился на корточки, прикидывая, как ему лучше сделать свою работу.

Дверь имела пару замков — один был пристроен на щеколду, а другой размещен чуть выше — дверной засов, открываемый ключом. Йозеф выбрал отмычку с круглой скобочкой на конце и, повернув гаечный ключик, быстро справился с нижним замком, дешевой трехштырьковой ерундовиной. А вот засов доставил ему немало проблем. Йозеф почесывал и щекотал штырьки, выискивая их резонансные частоты — так, словно отмычка была антенной, присоединенной к дрожащему индуктору его руки. Но никакого сигнала не поступало, а его пальцы уже вконец онемели. Сперва Йозеф испытывал нетерпение, затем смущение, пыхтя и выдувая воздух сквозь крепко сжатые зубы. Когда он испустил шипящее ш-шайсс, Корнблюм положил тяжелую руку ему на плечо и снова щелкнул зажигалкой. Йозеф повесил голову, медленно встал и отдал Корнблюму отмычку. За мгновение до того, как пламя зажигалки опять погасло, он вдобавок ко всему был посрамлен полным отсутствие сочувствия на лице Корнблюма. Когда он будет замурован в гробу в контейнерном вагоне у платформы города Вильно, Йозефу придется куда лучше справиться со своей работой.

Через считанные секунды после того, как Йозеф передал Корнблюму отмычку, они уже стояли внутри 42-й квартиры. Корнблюм негромко затворил за ними дверь и зажег свет. Времени им хватило только на то, чтобы отметить чье-то невероятное решение украсить квартиру Голема изобилием стульев в стиле Людовика XV, тигровыми шкурами и канделябрами золоченой бронзы, а потом низкий и властный голос резко произнес:

— Руки вверх, господа!

Приказ им выдала женщина лет пятидесяти в зеленом сатиновом домашнем халате и соответственно зеленых туфлях без задников. Позади нее стояли две женщины помоложе, одетые в нарядные кимоно. Выражения их лиц были в равной мере тяжелые. Но только женщина в зеленом держала в руке пистолет. Вскоре из коридора за спиной у женщин появился пожилой мужчина в одних чулках и рубашке, полы которой свободно хлопали вокруг его тоненьких, шишковатых ножек. Его украшенный шрамом нос картошкой показался Йозефу странно знакомым.

— Макс, — сказал Корнблюм. Его лицо и голос выдали удивление впервые с тех пор, как Йозеф с ним познакомился. Тут и Йозеф узнал в полуголом старике того самого фокусника — официанта с каменными леденцами в носовом платке, который обслуживал их столик в их с Томасом единственный вечер в клубе «Гофзинсер». Как выяснилось позднее, прямой потомок создателя Голема рабби Иегуды Ливая бен Бецалеля, а также тот самый человек, который впервые привлек внимание членов тайного круга к персоне Бернарда Корнблюма, старый Макс Лёб теперь стоял перед ними, отчаянно щурясь и пытаясь понять, кто этот седобородый взломщик в фетровой шляпе с опущенными полями, обладающий вдобавок таким натренированнно-командным тоном.

— Корнблюм? — наконец догадался Макс, и выражение его лица тут же из озабоченного сделалось сочувственно-довольным. Он покачал головой и дал знак женщине в зеленом опустить пистолет. — Ручаюсь, Корнблюм, здесь ты его не найдешь, — сказал старик, а затем с кислой улыбкой добавил: — Вокруг этой квартиры я многие годы все прочесывал.

Назавтра, ранним утром, Йозеф с Корнблюмом встретились на кухне 42-й квартиры. Труди, самая молодая из трех проституток, подала им кофе в зубчатых херендовских чашках. Девушка пухлая, не отличавшаяся особой красотой, зато очень неглупая, Труди училась на медсестру. Прошлой ночью, избавив Йозефа от бремени невинности за срок меньший, чем ей потребовался, чтобы вскипятить кофейник, Труди натянула свое вишнево-розовое кимоно и вышла в гостиную штудировать учебник по флеботомии. Йозефу тогда осталось тепло ее выглаженного покрывала, сиреневый запах ее шеи и щеки, помедливший на прохладной подушке, надушенный мрак ее спальни да стыд собственного довольства.

Когда Корнблюм тем утром вошел на кухню, они с Йозефом старательно избегали друг на друга смотреть, а разговор их был односложным. Когда Труди все еще была на кухне, они едва ли хоть раз вздохнули. Не то чтобы Корнблюм сожалел о том, что совратил своего юного ученика. Сам он уже многие десятилетия частенько навещал проституток и придерживался либеральных взглядов на удобство и здравый смысл платных сексуальных услуг. Их спальные места оказались более удобными и куда более ароматными, нежели те, которые они нашли бы в темной квартирке Корнблюма с ее единственной койкой и гремящим водопроводом. Тем не менее старый фокусник пребывал в некотором смущении, а по виноватому изгибу плеч Йозефа и его уклончивому взгляду заключил, что молодой человек испытывает то же самое.

Кухня квартиры благоухала хорошим кофе и eau de lilas. Скудное октябрьское солнце, проходя сквозь занавеску на окне, плело игольное кружево на чистой сосновой столешнице. Труди была чудесной девушкой, а древние, измученные суставы потрепанного корнблюмовского костяка, судя по всему, восстановили свою эластичность в жарких объятиях его партнерши, мадам Вилли — той самой пистолетчицы.

— Доброе утро, — пробормотал Корнблюм.

Йозеф густо покраснел. Он открыл было рот для ответа, но тут его прихватил внезапный приступ кашля, и ответ беспомощно рассеялся в воздухе. Итак, они растратили целую ночь на услады в то самое время, когда столько всего, казалось, зависело от расторопности и готовности к самопожертвованию.

Впрочем, если отвлечься от морального дискомфорта, то именно от Труди Йозеф получил клочок ценной информации.

— Она слышала разговор каких-то детей, — сообщил он Корнблюму после того, как девушка, нагнувшись и запечатлев пахнущий кофе поцелуй на щеке Йозефа, покинула кухню и прошла дальше по коридору, чтобы привести в порядок свою разобранную постель. — Там есть окно, в котором никто и никогда не видел лица.

— Детей, — повторил Корнблюм и слегка мотнул головой. — Конечно. — Он испытывал недовольство собой за то, что пренебрег этим очевидным источником поразительной информации. — И на каком этаже это загадочное окно?

— Она не знает.

— А на какой стороне здания?

— Она тоже не знает. Думаю, мы должны найти какого-нибудь ребенка и спросить.

Корнблюм опять мотнул головой. Затем снова затянулся своей «Леткой», постучал по ней пальцем, покрутил ее и внимательно изучил крошечный самолетик, напечатанный на сигарете. Внезапно старый фокусник встал и принялся рыться в выдвижных ящиках шкафов по всей кухне, пока не наткнулся на ножницы. Эти самые ножницы он отнес с гостиную с золочеными обоями, где опять принялся открывать и закрывать шкафы. Наконец в выдвижном ящике стола в прихожей Корнблюм обнаружил коробку почтовой бумаги, полную тяжелых листов небесно-голубого цвета. Вернувшись на кухню с бумагой и ножницами, он снова уселся за стол.

— Мы скажем людям, что кое о чем забыли, — сообщил Корнблюм Йозефу, складывая лист бумаги пополам и без колебаний его разрезая. Руки старого фокусника работали четко и уверенно. После полдюжины взмахов у него получилось трехконечное очертание бумажного кораблика, какие дети обычно складывают из кусков газеты. — Скажем, что они должны выставить это в каждом окне. Чтобы показать, что их сосчитали.

— Кораблик, — сказал Йозеф. — Кораблик?

— Нет, не кораблик, — отозвался Корнблюм. Он отложил ножницы, развернул изрезанный кусок бумаги в центральной складке и продемонстрировал своему бывшему ученику голубую звезду Давида.

При виде шестиконечной звезды Йозеф аж задрожал, похолодев от правдоподобия этой воображаемой директивы.

— Они не станут этого делать, — сказал он, наблюдая за тем, как Корнблюм прижимает голубую звездочку к стеклу кухонного окна. — Не станут повиноваться.

— Как бы мне хотелось думать, что ты прав, юноша, — сказал Корнблюм. — Но нам очень нужно, чтобы ты ошибся.

В пределах следующих двух часов жители всех квартир здания разукрасили свои окна голубыми шестиконечными звездами. Посредством этой незатейливой стратегемы комната, где содержался Голем, была наконец обнаружена. Она оказалась на верхнем этаже дома 26 по Николасгассе — ее единственное окно выходило в задний двор. Целое поколение игравших на том дворе детей, подобно пастухам-звездочетам на древних полях, довело до совершенства естественную историю окон, что глазели на них сверху как звезды; в своей вечной пустоте окно комнаты Голема, точно движущийся в противоположную сторону планетоид, привлекало внимание и разжигало воображение. В эту комнату также оказалось одно-единственное простое средство доступа для старого мастера эскейпа и его протеже. Некогда там имелся дверной проход, но он давным-давно был замазан цементом и заклеен обоями — несомненно, сразу же после помещения туда Голема. Поскольку на крышу легко было проникнуть с главной лестницы, Корнблюм решил, что они привлекут к себе меньше внимания, если под покровом темноты спустятся с крыши на веревках и войдут через окно, чем если попытаются проломиться в дверь.

Они снова вернулись в здание после полуночи — уже в третью ночь теневого присутствия Йозефа в городе. На сей раз они вошли одетыми в траурные костюмы и котелки, неся с собой медицинские по форме и виду чемоданчики. Эти аксессуары им предоставил один член тайного круга, который заведовал моргом. В таком похоронном одеянии Йозеф, перебирая руками в кожаных перчатках, быстро спустился по веревке к окну Голема. Спуск прошел быстрее, чем задумывалось, и он долетел почти до уровня следующего этажа, но затем сумел так резко остановиться, что чуть было не вывихнул себе плечевой сустав. Подняв взгляд, Йозеф сумел разглядеть лишь очертания головы Корн-блюма. Выражение лица старого фокусника было так же неразличимо, как и его кулаки, сжимающие другой конец веревки. Йозеф испустил негромкий вздох сквозь сжатые зубы и снова подтянулся к окну Голема.

Окно было заперто на шпингалет, но Корнблюм заблаговременно обеспечил своего бывшего ученика куском толстой проволоки. Болтаясь, обвивая лодыжками конец веревки и хватаясь за нее одной рукой, другой рукой он всунул кусок проволоки между верхом основания оконного переплета и низом рамы. Щека его скребла по кирпичу, плечо горело, а в голове у Йозефа звучала лишь молитва о том, чтобы на сей раз он справился. Наконец, как раз в тот самый момент, когда боль в плече уже начала вкладывать свою долю в беспредельность его отчаяния, Йозефу вдруг удалось поднять шпингалет. Он просунул палец под низ оконной рамы, немного ее подвигал, а затем поднял и влез в комнату. Там Йозеф немного помахал рукой на манер ветряной мельницы, разрабатывая ноющее плечо. Мгновением позже послышался скрип не то веревки, не то древних костей, после чего длинные и тощие ноги Корнблюма просунулись в открытое окно. Старый фокусник включил фонарик и водил им по комнате, пока не нашел пустой патрон, свисающий на кривом проводе с потолка. Тогда он нагнулся, залез в свой похоронный чемоданчик, достал оттуда лампочку и вручил ее Йозефу. Юноше пришлось привстать на цыпочки, чтобы ее ввернуть.

Гроб, в который положили пражского Голема, был обычным сосновым ящиком, предписанным еврейским законом, но широким как дверь и таким длинным, что туда запросто можно было бы продольно уложить двух подростков. Он покоился на паре двух крепких козел в самом центре пустой комнаты. После тридцати с лишним лет пол в комнате Голема выглядел совершенно новехоньким, гладким и лоснящимся. Там даже не было ни пылинки. Белая краска на стенах, лишенная любых пятнышек, все еще припахивала свежей эмульсией. До сих пор Йозеф склонен был недооценивать корнблюмовский план эскейпа, или вызволения из Праги Голема и его самого, но теперь, рядом с этим колоссальным гробом, в этой вневременной комнате, он почувствовал, как неловкие мурашки расходятся по его шее и плечам. Корнблюм также приблизился к гробу с явной почтительностью. Рука его секунду помедлила над грубой сосновой крышкой, прежде чем ее коснуться. Затем Корнблюм обошел гроб по кругу, ощупывая шляпки гвоздей, пересчитывая их, изучая их состояние, а также состояние петель и винтов, что держали эти самые петли на месте.

— Все в порядке, — мягко кивнул он, пытаясь тем самым приободрить как Йозефа, так и самого себя. — Переходим ко второй части нашего плана.

Дальнейший план Корнблюма, ко второй части которого они сейчас перешли, заключал в себе следующее.

Первым долгом, используя веревки, они вынесут гроб из окна, поднимут на крышу, а далее, представляясь похоронной командой, спустят вниз по лестнице и вынесут из здания. В похоронном доме, в помещении, специально для них зарезервированном, они подготовят Голема для переправки его в Литву. Начнут они с определенной фальсификации гроба, что будет включать в себя выдергивание гвоздей с одной стороны и замену их обрезанными гвоздями — такими, которые лишь слегка бы эту самую часть придерживали. Таким образом в надлежащее время Йозеф сможет без особых проблем легким пинком пробить себе путь наружу. Применяя священный принцип сбивания людей с толку, они затем оборудуют гроб специальной «инспекционным окошком», делая разрез примерно в трети по длине гроба, считая от головы, и снабжая это окошко шпингалетом, чтобы оно могло, подобно верхней половине голландской двери, открываться независимо от нижней. Таким образом таможенные чиновники смогут получить хороший обзор лица и груди мертвого Голема, но не той части гроба, где будет прятаться Йозеф. После этого чиновники в рабочем помещении морга по всей форме пометят гроб, следуя всем запутанным правилам и процедурам, прикрепляя к деревянному ящику сложные формуляры, жизненно необходимые для переправки за границу человеческих останков. Дальше, когда гроб будет подготовлен и задокументирован, его погрузят на катафалк и повезут на железнодорожный вокзал. Притаившись в задней части катафалка, Йозеф должен будет забраться в гроб, улечься радом с Големом, плотно закрывая за собой фальшивую панель с обрезанными гвоздями. На вокзале Корнблюм тщательно проверит гроб на предмет герметичности и предоставит заботе носильщиков, которые погрузят его в вагон. Когда гроб прибудет в Литву, Йозеф при первой же возможности пинком выбьет фальшивую панель, выкатится из гроба и выяснит, какую участь готовят ему балтийские берега.

Однако теперь, когда они столкнулись с реальными материалами этого трюка — а именно так чаще всего и бывает, — у Корнблюма возникли две серьезных проблемы.

— Он настоящий гигант, — напряженным шепотом произнес Корнблюм, качая головой. Миниатюрным ломиком он поддел гвозди по одну сторону гроба и поднял крышку на скрипучих петлях из оцинкованной жести. Затем встал, вглядываясь в презренную плиту безжизненной и безвредной глины. — И он совершенно голый.

— Да, он очень большой.

— Через окно нам его никогда не вытащить. Но даже если мы это сделаем, нам никогда его не одеть.

— А зачем нам его одевать? На нем есть эти тряпки, еврейские шарфы, — сказал Йозеф, указывая на талиты, которыми был обмотан Голем. Истрепанные и чем-то заляпанные, они все же не испускали никакого запаха разложения. Единственным запахом, поднимавшимся от смуглой плоти Голема, насколько смог определить Йозеф, был слабый душок какой-то едкой зелени, в котором он лишь позднее опознал сладковатое зловоние, что в самые жаркие летние деньки исходит от реки Влтавы. — Разве евреев не полагается хоронить обнаженными?

— Вот этом-то все и дело, — сказал Корнблюм, а затем объяснил, что, согласно недавнему указу, без прямого указания рейхспротектора фон Нойрата незаконным считался вывоз из страны даже мертвого еврея. — Мы должны применить кое-какие секреты нашего ремесла. — Старый фокусник слегка улыбнулся и указал на черные чемоданчики работников морга. — Нарумяним ему щеки и подкрасим губы. Увенчаем этот лысый купол убедительным париком. Кто-то наверняка заглянет в гроб, а когда он это сделает, нам нужно, чтобы он увидел там мертвого гойского гиганта. Никакого не еврея. — Он закрыл глаза, словно представляя себе то, что следовало бы увидеть властям, прикажи они открыть гроб. — И предпочтительно в очень хорошем костюме.

— Самые красивые костюмы, какие я когда-либо видел, — сказал Йозеф, — принадлежали как раз мертвому гиганту.

Корнблюм внимательно на него взглянул, чуя в словах бывшего ученика какую-то пока еще смутную для него подоплеку.

— Алоизу Гашеку. Он был далеко за два метра ростом.

— Алоизу Гашеку из цирка Желетны? — спросил Корнблюм. — По прозвищу Гора?

— Он носил костюмы, пошитые в Англии, в Севайл-роу. Колоссальные вещи.

— Да-да, я помню, — кивнул Корнблюм. — Я довольно часто видел его в кафе «Континенталь». Прекрасные костюмы, — согласился он.

— По-моему… — начал было Йозеф, но заколебался. Затем он все же продолжил: — Мне кажется, я знаю, где можно найти такой костюм.

В эту эпоху вовсе не так уж необычно для практикующего врача-эндокринолога было содержать целый гардероб чудес, набитый бельем размером с конские попоны, мужскими фетровыми шляпами не больше плошек для варенья, а также всевозможными шедеврами галантерейщиков и обувщиков. Все эти вещи, которые отец Йозефа многие годы приобретал или получал в подарок, долгое время хранились в специальном шкафу его больничного кабинета в похвальном, но заранее обреченном на провал намерении не дать им стать предметами нездорового любопытства со стороны его детей. Ни один визит к отцу на работу не мог считаться завершенным, если мальчики хотя бы не делали попытки убедить доктора Кавалера показать им ремень гиганта Вацлава Шроубека, толстый, свернутый в кольцо, точно страшная анаконда, или домашние туфли крошечной госпожи Петры Гавранчиковой, никак не больше цветка наперстянки. Однако после увольнения доктора из больницы (наряду со всеми остальными евреями данного учреждения) гардероб чудес прибыл домой, и его содержимое, упакованное в запломбированные ящики, было размещено в платяном шкафу домашнего кабинета доктора Кавалера.

Таким образом, прожив в Праге трое суток в качестве тени, в качестве таковой же Йозефу пришлось вернуться домой. Комендантский час давно уже вступил в действие, и городские улицы было совершенно пустынны, не считая нескольких длинных седанов с флажками на крыльях и непроницаемыми черными окнами, а также одного грузовика, кузов которого был полон мальчиков в серых шинелях с винтовками в руках. Йозеф шел медленно и осторожно, то и дело забегая в парадные, ныряя за стоящие у тротуара автомобили или скамьи на бульварах, как только слышал шум мотора или как только вилка ярких фар впивалась в фасады домов, в тенты над витринами магазинов, в булыжные мостовые. В кармане пальто Йозеф нес отмычки, которые, как посчитал Корнблюм, должны были пригодиться ему для работы, но когда юноша наконец добрался до черного хода в здание неподалеку от Градчан, выяснилось, что, как это частенько бывало раньше, дверь оставлена приоткрытой при помощи консервной банки — скорее всего, кем-то из жильцов, отважившимся на несанкционированный выход, или просто чьим-то блудным супругом.

Ни в заднем вестибюле, ни на лестнице Йозеф никого не встретил. Ничей ребенок не хныкал, требуя бутылочку с молоком, ниоткуда не доносилось чье-то ночное радио, ни один пожилой курильщик не вышел на еженощное занятие по выкашливанию своих легких. Хотя лампы под потолком и фонари на стенах горели, коллективная дрема здания казалась еще более глубокой, чем на Николасгассе, 26. Йозефа вся эта тишина и недвижность немного нервировала. Он чувствовал все то же покалывание вдоль позвоночника, все те же мурашки по коже, что и во время проникновения в пустую комнату Голема.

Прокрадываясь по коридору, Йозеф заметил, что кто-то выбросил большую охапку одежды на коврик у двери в квартиру его семьи. В какой-то предсознательный миг сердце его подскочило при мысли о том, что сюда невесть по какой чудесной причине мог быть выброшен один из интересующих его костюмов. Однако затем Йозеф заметил, что у двери лежит не просто груда одежды, что эту груду населяет чье-то тело. Там мог быть кто-то пьяный, бесчувственный или скончавшийся прямо здесь, в коридоре. Девушка, подумал Йозеф. Одна из пациенток его матери. Это было редко, но не так уж неслыханно. Порой случалось, что объект психоанализа женского пола, исхлестанный волнами перенесения и десублимации, искал себе защиты у порога доктора Кавалер — или, напротив, так воспламенялся личной ненавистью контрперенесения, что, в порядке зловредной шалости, оставлял себя здесь в отчаянном состоянии, как люди порой оставляют у чужих порогов подожженные бумажные мешки с собачьим дерьмом.

Однако эта одежда принадлежала самому Йозефу, а тело внутри нее — Томасу. Мальчик лежал на боку, подтянув колени к груди и положив голову на руку, протянутую к двери. Пальцы его были растопырены, как будто он заснул в тот самый момент, когда ухватился за дверную ручку, после чего осел на пол. На нем были угольно-черные вельветовые брюки, лоснящиеся на коленях, а также просторный вязаный свитер с большой дырой под мышкой и перманентным призраком пятна от велосипедной смазки в форме Чехословакии на груди. Насколько знал Йозеф, его брат любил напяливать на себя этот свитер, когда страдал от нездоровья или одиночества. Манжеты пижамных штанишек Томаса торчали из-под черного вельвета позаимствованных брюк. Правая его щека была расплющена о вытянутую руку, а через вечно простуженный нос шумно и регулярно выходил храп. Йозеф улыбнулся и уже стал было опускаться на корточки, чтобы разбудить Томаса, немного его подразнить и помочь вернуться в постель. Но тут вдруг вспомнил, что не может себе этого позволить — не может допустить, чтобы о его присутствии кто-то узнал. Йозеф не мог попросить Томаса солгать родителям. На самом деле он даже не мог всерьез ему довериться. Тогда Йозеф подался назад, пытаясь понять, что случилось и как ему лучше поступить. Как Томас оказался заперт снаружи? Значит, это он оставил дверь черного хода внизу приоткрытой? Что могло толкнуть его на риск так поздно выйти на улицу? Ведь все знали про инцидент, случившийся всего несколько недель тому назад в Виноградах, когда одна девочка, едва ли старше Томаса, выскользнула из дома, чтобы найти своего потерявшегося песика, и была застрелена в мрачном проулке за нарушение комендантского часа. По поводу этого инцидента последовали официальные сожаления рейхспротектора фон Нойрата, но никто из официальных лиц даже не намекнул, что подобное больше не повторится. Если Йозефу удастся как-нибудь разбудить брата и остаться незамеченным — например, бросить ему в голову пятигеллеровую монетку, — позвонит ли Томас в квартиру и попросит ли его впустить? Или ему станет так стыдно, что он решит провести остаток ночи в холодном и темном коридоре, прямо на полу? И как Йозефу добраться до одежды гиганта Алоиза Гашека, когда его брат спит на пороге квартиры? Если же Томас проснется и позвонит, все домашние тоже проснутся и поднимут хай по поводу своенравия мальчика. Тогда никакой одежды Йозефу уж точно не видать.

Эти раздумья резко прервались, когда Йозеф наступил на что-то хрусткое, одновременно и мягкое и плотное. Сердце его захолонуло, он в отвращении отскочил назад, но увидел вовсе не раздавленную мышку, а футляр с отмычками, некогда подаренный ему Бернардом Корнблюмом. Ресницы Томаса запорхали, он громко шмыгнул носом, и Йозеф стал с трепетом наблюдать за тем, не погрузится ли его младший брат обратно в сон. Однако Томас резко сел. Вытерев тыльной стороной ладони слюну с губ, он поморгал и резко выдохнул.

— Господи, — вымолвил Томас, все еще толком не проснувшийся, а потому и не слишком удивленный тем, что увидел в коридоре их дома в центре Праги родного брата через трое суток после его предполагаемого отбытия в Бруклин. Затем Томас открыл было рот, чтобы заговорить, но Йозеф ладонью прикрыл ему рот и прижал указательный палец к своим губам. Помотав головой, он указал на дверь.

Стоило только Томасу бросить взгляд в сторону двери, как он вроде бы окончательно пробудился. Губы его надулись и сжались, словно ему дали какой-то кислятины. Черные брови нахмурились. Покачав головой, Томас опять попытался что-то сказать, но Йозеф снова закрыл ему рот. Затем Йозеф подобрал свой старый футляр с отмычками, который он не видел уже много месяцев — а может, и лет. Положа руку на сердце, он уже считал его безвозвратно потерянным. Замок на двери в квартиру Кавалеров был из тех, какие Йозеф в прежнюю эпоху множество раз успешно вскрывал. Теперь он также без особых проблем впустил их внутрь и вошел в переднюю, благодарный этому месту за родной запах трубочного табака и белоснежную штукатурку, а также за далекий гул электрического холодильника. Зайдя в гостиную, Йозеф увидел, что диван и пианино обернуты лоскутными одеялами. В аквариуме не было не то что рыбок, но даже воды. Комнатный апельсин в покрытом особой коркой терракотовом горшке исчез. В центре комнаты стояла груда коробок.

— Они переехали? — спросил Йозеф самым тихим шепотом, на какой был способен.

— На улицу Длоуги, в дом одиннадцать, — нормальным тоном ответил Томас. — Сегодня утром.

— Переехали, — шепотом повторил Йозеф, по-прежнему неспособный повысить голос, хотя никто его слышать не мог. Здесь просто некого было будить или тревожить.

— Там гнусное местечко. Эти Кацы подлые людишки.

— Кацы? — Эту фамилию носили кузены их матери, с которыми она никогда особенно не общалась. — Виктор и Рената?

Томас кивнул.

— И близнецы Мукусы. — Он деланно закатил глаза. — А еще их паскудный попугай. Они научили его говорить: «Пошел в жопу, Томас». — Мальчик шмыгнул носом, потом заржал, когда заржал его брат, после чего, опять медленно хмуря брови, принялся испускать целую серию хриплых всхлипов, осторожно-приглушенных, словно они были для него слишком болезненными. Йозеф заключил брата в плотные объятия и вдруг подумал о том, как же давно он не слышал плача Томаса. В свое время этот звук был в их доме так же привычен, как свист чайника или чирканье отцовской спички. Крупная и неловкая фигура Томаса порядком давила Йозефу на колени. Казалось, всего за последние трое суток он вырос из мальчика в юношу.

— А завтра из Либерца ожидаются еще скотская тетушка, — добавил Томас, — и дебильный сводный братец. Я хотел вернуться сюда. Только на эту ночь. Но не сумел вскрыть замок.

— Понятно, — сказал Йозеф, только теперь отчетливо осознавая, что до этой самой поры его сердце еще никогда не бывало разбито. — Ведь ты здесь родился.

Томас кивнул.

— Что за денек тогда был, — добавил Йозеф, пытаясь подбодрить мальчика. — В жизни такого разочарования не испытывал.

Томас вежливо улыбнулся.

— Почти весь дом переехал, — сообщил он, соскальзывая с коленей Йозефа. — Только Дворжакам, Поспишилам и Златны позволили остаться. — Мальчик вытер щеку предплечьем.

— Нечего на мой свитер сопли пускать, — возмутился Йозеф, отталкивая руку брата в сторону.

— Ты его оставил.

— Я мог бы попросить его выслать.

— А почему ты не уехал? — спросил Томас. — Что с твоим кораблем?

— Возникли кое-какие сложности. Но сегодня ночью я должен отправиться в путь. Ты не должен говорить папе и маме, что меня видел.

— Ты даже не собираешься с ними повидаться?

Сам вопрос и жалобная хрипотца в голосе Томаса больно укололи Йозефа. Он покачал головой.

— Я просто вынужден был в темпе примчаться сюда, чтобы кое-что забрать.

— Откуда примчаться?

Йозеф проигнорировал вопрос.

— Все по-прежнему здесь?

— Не считая некоторой одежды и кое-каких кухонных вещей. И моей теннисной ракетки. И моих бабочек. И твоего радиоприемника. — Приемник представлял собой двенадцатиламповую конструкцию, встроенную в ящик из промасленной сосны. Йозеф сам собрал его из разрозненных радиодеталей. В цикле его увлечений радиолюбительство шло после иллюзиона и до современного искусства, пока Гудини, а затем и Маркони освобождали дорогу Паулю Клее и поступлению Йозефа в Академию изящных искусств. — Мама везла его на коленях в трамвае. Она сказала, что слушать его все равно что слушать твой голос. Еще она сказала, что ей куда важнее помнить твой голос, чем даже хранить твои фотографии.

— А еще она сказала, что я все равно на фотографиях всегда очень плохо получался.

— Да, между прочим, она и это сказала. Завтра утром сюда приедет фургон, чтобы забрать остальные вещи. Я обязательно поеду рядом с кучером. И буду вожжи держать. А что тебе нужно? Зачем ты сюда вернулся?

— Подожди здесь, — сказал Йозеф, недовольный тем, что уже и так слишком много разболтал. Корнблюму это наверняка не понравится.

Йозеф прошел по коридору в отцовский кабинет, убеждаясь, что Томас за ним не последовал, и изо всех сил стараясь не обращать внимания на сложенные штабелями коробки, открытые двери, которые в такой час всегда бывали закрыты, свернутые ковры и одинокий стук его каблуков по голым деревянным полам. В отцовском кабинете стол и книжные шкафы были обернуты лоскутными одеялами и обвязаны кожаными ремнями, картины и шторы сняты. Ящики с поразительными одеяниями эндокринных уродов были вытащены из платяного шкафа и составлены в штабель сразу за дверью. На каждом имелась наклейка, где сильной рукой отца аккуратнейшим образом было перечислено его содержимое:

ПЛАТЬЯ (5) — МАРТИНКОВА

ШЛЯПА (СОЛОМЕННАЯ) — РОТМАН

КРЕСТИЛЬНАЯ ОДЕЖДА — ШРОУБЕК

Вид этих наклеек Йозефа почему-то очень тронул. Почерк был так разборчив, как будто все эти надписи напечатали на машинке. Все буквы были снабжены и подкованы специальными засечками, круглые скобки аккуратно завиты, волнистые дефисы напоминали стилизованные молнии. Наклейки были надписаны с любовью — это чувство отец Йозефа ярче всего проявлял, озадачиваясь деталями. В этом отцовском усердии — в его старании, упорстве, пунктуальности, терпении и спокойствии — Йозеф всегда находил для себя утешение. Казалось, на этих ящиках со странными наклейками доктор Кавалер сочинил целый ряд посланий на языке самой невозмутимости. Наклейки представлялись доказательством наличия всех тех качеств, которые должны были потребоваться отцу и всей семье, чтобы пережить то тяжелое испытание, в котором Йозеф теперь их бросал. С отцом Йозефа во главе Кавалеры и Кацы несомненно сумеют образовать одну из тех редких коммунальных квартир, где будут преобладать правила хорошего тона и порядок. С терпеливым спокойствием они достойно встретят лобовую атаку гонений, унижений и невзгод.

Но затем Йозеф посмотрел на другую наклейку, где значилось:

ТРОСТЬ С ВКЛАДНОЙ ШПАГОЙ — ДЛУБЕК

РАСПОРКА ДЛЯ ОБУВИ — ГАШЕК

КОСТЮМЫ (3) — ГАШЕК

НАБОР НОСОВЫХ ПЛАТКОВ (6) — ГАШЕК

Тут в животе у него буйным цветом расцвел страх, и он вдруг проникся полной уверенностью в том, что манера, в какой его отец и все остальные себя поведут, не будет ровным счетом ничего значить. Порядочно или хаотично, тупо или изобретательно, вежливо или по-хамски — все это было уже неважно. Пражские евреи стали теперь всего-навсего пылью под немецкими сапогами, дожидаясь лишь того момента, когда их сметет в стороне неразборчивая метла. Никакой стоицизм и вдумчивая дотошность ничего им не дадут. В более поздние годы, вспоминая этот момент, Йозеф испытывал искушение подумать, будто при взгляде на эти наклейки он испытал предчувствие грядущего кошмара. Однако в то время все было гораздо проще. Волоски встали у него на загривке, а все тело закололо, будто от крошечных электрических разрядов. Сердце забилось в глотке, словно кто-то большим пальцем его туда затолкнул. И Йозефу на мгновение показалось, будто он сейчас наслаждается каллиграфией кого-то, давно умершего.

— Что это? — спросил Томас, когда Йозеф вернулся в гостиную с перекинутым через плечо мешком, где хранился один из гигантских костюмов Алоиза Гашека по прозвищу Гора. — Что случилось? В чем дело?

— Ни в чем, — ответил Йозеф. — Слушай, Томас, я должен идти. Извини.

— Да, конечно. — В голосе Томаса почти звучало раздражение. Затем он по-турецки сел на пол. — А я намерен провести здесь всю ночь.

— Брось, Томас, нельзя же…

— Не тебе решать, — заявил Томас. — Тебя здесь вообще больше нет — разве ты не помнишь?

Эти слова напомнили Йозефу здравый совет Корнблюма, но также вызвали легкий озноб. Он никак не мог избавиться от чувства — по слухам, обычного среди призраков, — будто не его существование, а жизнь тех, кого он навещает, лишена содержания, смысла и будущего.

— Пожалуй, ты прав, — вскоре сказал Йозеф. — В любом случае ночью тебе лучше по улицам не шататься. Это слишком опасно.

Положив ладони Томасу на плечи, Йозеф повел брата в комнату, которую они делили последние одиннадцать лет. Там, используя несколько одеял и подушку без наволочки из какого-то сундука, он устроил на полу постель. Затем Йозеф стал рыться в других коробках, пока не нашел старый детский будильник в виде медвежьей морды, где вместо ушей была пара латунных колокольчиков. Будильник он поставил на полшестого утра.

— Ты должен будешь вернуться туда к шести, — сказал Йозеф, — иначе они выяснят, что тебя нет.

Томас кивнул и забрался между одеял импровизированной постели.

— Хотел бы я отправиться вместе с тобой, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Йозеф и смахнул Томасу волосы со лба. — Я бы тоже этого хотел. Но ты очень скоро ко мне присоединишься.

— Обещаешь?

— Я хорошенько об этом позабочусь, — заверил его Йозеф. — Я не успокоюсь, пока не встречу твой корабль в нью-йоркской гавани.

— На том острове, — сказал Томас, чьи ресницы уже сонно порхали. — Где статуя Свободы.

— Обещаю, — сказал Йозеф.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Поклянись рекой Стикс.

— Клянусь рекой Стикс, — сказал Йозеф.

Затем он наклонился и, к удивлению их обоих, поцеловал Томаса в губы. Это был их первый подобный поцелуй с тех пор, как младший брат был младенцем, а старший — любящим мальчиком в коротких штанишках.

— До свидания, Йозеф, — сказал Томас.

Вернувшись на Николасгассе, Йозеф обнаружил, что Корнблюм с присущей ему находчивостью уже решил проблему извлечения Голема из его комнаты. В тонкой гипсовой панели, которую установили в дверном проеме после того, как гроб с Шлемом был поставлен на своей место, Корнблюм, используя какой-то неописуемый похоронный инструмент, вырезал как раз над полом прямоугольник достаточно большой, чтобы туда прошел гроб. Обратная сторона гипсовой панели, в наружном коридоре, была покрыта выцветшими югендштильскими обоями с узором из высоких переплетающихся маков. Точно такие же обои украшали и все остальные коридоры здания. Корнблюм аккуратно прорезал эту тонкую наружную оболочку только по трем сторонам гипсового прямоугольника, оставляя сверху петлю из нетронутых обоев. Таким образом у него получился удобный потайной лаз.

— А что, если кто-то заметит? — спросил Йозеф, внимательно ознакомившись с работой Корнблюма.

Тут последовал один из обычно идущих экспромтом и слегка циничных афоризмов старого фокусника.

— Люди, — сказал он, — замечают, только когда им специально об этом скажешь. И снова замечают, только когда им особо напомнишь.

Они одели Голема в костюм, прежним владельцем которого был гигант Алоиз Гашек. Получилось это у них с трудом, поскольку Голем оказался довольно негибок. Хотя он и не был так тверд, как можно было себе представить, учитывая его природу и сотворение. Холодная глиняная плоть даже словно бы слегка подавалась под кончиками пальцев, а кроме того, узкий интервал движений, возможно самое смутное воспоминание о действии, был унаследован локтем правой руки Голема. Той самой руки, которой, согласно легенде, он каждый вечер, возвращаясь с работы, касался мецуцаха на двери своего создателя, после чего подносил поцелованные Священным писанием пальцы к своим жестким губам. Колени и лодыжки Голема, однако, более-менее окаменели. Далее, его руки и ноги находились в скверной пропорции друг с другом, как это частенько бывает с творениями скульпторов-дилетантов, а также были слишком крупны для его тела. Непомерно громадные ноги застревали в брюках, и тут Корнблюму с Йозефом пришлось особенно нелегко. В конце концов Йозеф был вынужден сунуть руки в гроб и обхватить Голема за пояс, приподнимая нижнюю часть его тела на несколько сантиметров, пока Корнблюм последовательно натягивал брюки на икры, ляжки и весьма объемистые ягодицы Голема. С нижним бельем они решили не возиться, однако анатомического правдоподобия ради (а также демонстрируя ту дотошность, что характеризовала всю его сценическую карьеру) Корнблюм разорвал один из старых талитов напополам (сперва почтительно его облобызав), несколько раз сложил одну из половинок и засунул получившийся в результате ком Голему между ног, заполняя гладкую глиняную пустоту его паха.

— А может, ему предполагалось быть женщиной, — заметил Йозеф, наблюдая за тем, как Корнблюм застегивает Голему ширинку.

— Даже Махараль не смог бы сделать женщину из глины, — сказал Корнблюм. — Для этого требуется ребро. — Он чуть отступил назад, внимательно разглядывая Голема. Затем слегка потянул его за отворот пиджака и разгладил складки, собравшиеся спереди на брюках. — Очень элегантный костюм.

Это был один из последних костюмов Алоиза Гашека по прозвищу Гора, доставленный ему незадолго перед смертью, когда его тело уже было изрядно изношено синдромом Марфана, а потому именно этот костюм идеально подходил для Голема, который не был так огромен, как Гора в самом его расцвете. Пошитый из превосходной английской шерстяной ткани, серовато-коричневый, простроченный бордовыми нитями, он вполне мог пойти на костюм для Йозефа, еще один для Корнблюма, да еще, как заметил старый фокусник, осталось бы на целый жилет. Рубашка была из прекрасной белой саржи, с перламутровыми пуговицами, а галстук — из бордового шелка с рельефным узором из махровых роз, несколько вычурным. Впрочем, как раз вычурные галстуки покойный Алоиз Гашек и любил. Ботинок на Големе не было — Йозеф забыл поискать пару, да и в любом случае ботинок такого размера он бы нипочем не нашел. Кроме того, если нижняя часть гроба подвергнется инспекции, фокус так и так будет раскрыт, а потому ботинки здесь никакой роли не играли.

Одетый в шикарный костюм, с нарумяненными щеками, натянутым на гладкую голову париком (помимо обычного парика Корнблюмом также были применены крошечные парички бровей и ресниц, использовавшиеся тактичными работниками морга в случае обгорания лица), Голем, со своим тускло-сероватым цветом лица, цвета вареной баранины, стал выглядеть неоспоримо мертвым и вполне правдоподобно человеком. Подозрительным мог показаться лишь едва заметный отпечаток человеческой ладони у него на лбу, откуда столетиями раньше было стерто имя Бога. Оставалось только поднести гроб с Големом к потайному лазу и вытолкнуть его из комнаты.

Это оказалось довольно легко. Как Йозеф уже заметил, приподнимая Голема, чтобы Корнблюм натянул на него брюки, гигант весил гораздо меньше, чем можно было предположить, судя по его громаде и материалу. Пока они с Корнблюмом несли гроб вниз по лестнице, а затем через вестибюль дома по Николасгассе, 26, Йозефу казалось, что тащат они приличных размеров сосновый ящик с большой грудой тряпья внутри — но и только.

— «'Мах' бида ло нафшо», — процитировал Корнблюм Мидраш, когда Йозеф отметил легкость их ноши. — «Тяжесть в нем — его душа». А это — сущий пустяк. — Он кивнул на крышку гроба. — Просто пустой сосуд. Если бы тебе не предстояло туда присоседиться, мне бы пришлось довесить его мешками с песком.

Вынос гроба из здания и поездка назад в морг на наемном катафалке марки «шкода» — за рулем сидел сам Корнблюм, которого, по его словам, еще в 1908 году выучил водить Ганс Крейцер, великий ученик Франца Гофзинсера, — прошли без всяких инцидентов или столкновений с властями. Единственному человеку, который заметил, как они выносят на улицу гроб, страдающему бессонницей безработному инженеру по фамилии Пильзен, было сказано, что старый господин Лазарь из 42-й квартиры после долгой и продолжительной болезни наконец испустил дух. Когда на следующий день госпожа Пильзен, которой муж об этом рассказал, пришла в квартиру номер 42 с блюдом домашнего печенья в руках, то обнаружила там худого старого господина и трех очаровательных, хотя и несколько неприличных на вид женщин в черных кимоно. Все четверо сидели на низких табуретах — к их одежде были приколоты рваные ленты, а зеркала в комнате были занавешены. Упомянутый антураж порядком озадачивал клиентуру мадам Вилли в течение следующих семи дней. Некоторые мужчины были недовольны, другие же, напротив, возбуждены и очарованы святотатством любовных занятий в доме покойника.

Через семнадцать часов после того, как Йозеф забрался в гроб и улегся рядом с ныне пустым сосудом, некогда призванным к жизни сконденсированной надеждой еврейской Праги, поезд приблизился к городу Ошмяны, в то время расположенному возле границы между Польшей и Литвой. Железнодорожные системы двух этих государств использовали разные дорожные параметры, а потому должна была последовать шестидесятиминутная задержка, пока пассажиры и их багаж перемещались из сияющего черного экспресса советской постройки и польского подчинения в еще с царских времен местный поезд хрупкой прибалтийской свободы. Большой локомотив класса «Иосиф Сталин» почти неслышно подкатил к своей стоянке и испустил обидчивый, даже скорбный стон. По большей части неторопливо, словно стараясь не привлекать к себе внимания неуместной демонстрацией излишнего рвения или нервозности, пассажиры, и среди них немало молодых людей одного возраста с Йозефом Кавалером, одетые в пальто с поясами, брюки и широкополые шляпы хасидов, сошли на платформу и послушно двинулись в помещение, жутко перегретое «пузатой» печкой. Там их ожидали эмиграционные и таможенные чиновники, а также сотрудники местного гестапо. Железнодорожные носильщики, скорбная бригада хромых стариков и слабаков помоложе, которые, судя по их виду, и шляпную коробку-то как следует с места на место бы не перенесли, не говоря уж о сосновом гробе с гигантом, откатили дверцы вагона, где ехал Голем и его тайный спутник, и с сомнением воззрились на тяжесть, которую им теперь предполагалось сгрузить вниз и перетащить на двадцать пять метров к поджидающему ее литовскому товарному вагону.

Внутри гроба без чувств лежал Йозеф. За последние восемь-десять часов он то и дело порой с мучительной, а временами почти приятной медлительностью терял сознание. Качка, мерный стук колес, нехватка кислорода, дефицит сна, нервные переживания, накопленные за последнюю неделю, замедленная циркуляция его крови, а также странные убаюкивающие флюиды от самого Голема, которые казались неотделимы от его запаха жаркого летнего дня и сырого речного берега, — все это, вместе взятое, словно бы составило заговор, умеряя сильную боль в бедрах и спине Йозефа, скованность мышц рук и ног, едва ли не полную невозможность мочеиспускания, колющую, порой почти встряхивающую немоту в конечностях, урчание в животе, а также страх, удивление и неуверенность в необходимости предпринятого вояжа. Йозеф пришел в чувство, только когда прекрасная струя холодного, пахнущего хвоей воздуха буквально ожгла его ноздри, освещая его дрему с интенсивностью, сравнимой только с бледным столбиком солнечного света, что пробился в его тюрьму, когда «инспекционное окошко» внезапно открылось.

В очередной раз только наставление Корнблюма спасло Йозефа от полного провала в первое же мгновение. В той ошеломляющей панике, что последовала за открытием окошка, когда Йозефу до смерти захотелось завопить от страха, боли и экстаза, слово «Ошмяны» будто бы чем-то твердым и разумным легло ему в пальцы подобно отмычке, которая в конечном счете должна была его освободить. Корнблюм, чьи энциклопедические познания о железных дорогах этой части Европы основывались на давнишних сведениях, за время работы над фальсификацией гроба досконально втолковал Йозефу все стадии и частности путешествия. Теперь юноша ощутил толчки человеческих рук, покачивание бедер, пока носильщики тащили гроб, — и все это заодно с запахом северного леса и шипящими обрывками польского в самый последний миг разрешилось в осознание того, где он и что с ним происходит. Носильщики сами открыли гроб, перенося его с польского поезда на литовский. Йозеф слышал и смутно понимал, что они дивятся как мертвенности, так и гигантизму своей ноши. Затем зубы его клацнули с резким стуком фарфора, когда носильщики бросили гроб. Сам Йозеф не издал ни звука и лишь молча молился, чтобы удар не повредил панель, держащуюся на обрезанных гвоздях, и тем самым не вышвырнул его из гроба. Юноша надеялся, что таким бесцеремонным способом его погрузили в новый товарный вагон, но страшился того, что его рот наполнился кровью из прикушенного языка лишь в результате удара о пол железнодорожной станции. Окошко захлопнулось, свет погас, и Йозеф облегченно выдохнул, чувствуя себя в безопасности в этой вечной и безвоздушной тьме. Однако затем свет вспыхнул снова.

— Что это? Кто это? — спросил кто-то по-немецки.

— Гигант, герр оберштурмфюрер. Мертвый гигант.

— Мертвый литовский гигант. — Йозеф услышал шелест бумаги. Немецкий офицер наверняка пролистывал пачку поддельных документов, прикрепленную Корнблюмом к наружной части гроба. — Кервелис Хайлонидас. Умер позапрошлой ночью в Праге. Ну и гнусный же урод.

— Гиганты всегда уродливы, герр оберштурмфюрер, — сказал немцу один из носильщиков. Другие носильщики дружно с этим согласились и стали охотно предлагать другие схожие случаи из своего личного опыта.

— Доннерветтер, — выругался немецкий офицер, — но это же форменное преступление — хоронить такой роскошный костюм в вонючей литовской земле. Эй, ты. Давай сюда лом. Открой-ка этот гроб.

Корнблюм обеспечил Йозефа пустой бутылкой из-под «мозеля», куда юноша изредка вставлял кончик своего пениса и не слишком расточительно опорожнял мочевой пузырь. Но когда носильщики принялись пинать гроб гиганта и ковырять его швы, у Йозефа не было времени прилаживать бутылку на место. Брюки его сперва словно бы вспыхнули в паху, а потом мгновенно остыли.

— Здесь нет лома, герр оберштурмфюрер, — сказал один из носильщиков. — Мы его топором разрубим.

— Нет-нет, — со смешком отозвался немецкий офицер. — Бросьте. Да, я высокого роста, но все-таки не настолько. — Вскоре тьма внутри гроба была восстановлена. — Несите его дальше.

Последовала пауза, затем резкий рывок, и Йозефа с Големом снова подняли в воздух.

— И этот гигант тоже гнусный урод, — едва слышным Йозефу голосом заметил один из носильщиков, — но все-таки не настолько.

Часов эдак двадцать семь спустя Йозеф, вконец обалделый, безумной моргающий, прихрамывающий, скрюченный, полузадушенный и воняющий затхлой мочой, вытряхнулся в обтрепанную осенним солнцем серятину осеннего утра в Литве. Из-за почерневшего от сажи столба железнодорожной станции в Вильно он наблюдал за тем, как два суровых на вид доверенных лица тайного крута принимают с рук на руки любопытный, гигантский гроб из Праги. Затем Йозеф потащился к дому сводного брата Корнблюма на Пилимовой улице, где его радушно встретили едой, горячей ванной и узкой койкой на кухне. Именно оставаясь в этой квартире и пытаясь организовать свое отплытие в Нью-Йорк из Лиепаи (которую Корнблюм по-старинке именовал Либавой), Йозеф впервые услышал о голландском консуле в Ковно, который лихорадочно раздавал визы на Кюрасао, действуя заодно с одним японским чиновником, который жаловал права на транзит через Японию всем евреям, которым случалось направиться в упомянутую голландскую колонию. Два дня спустя Йозеф уже сидел в вагоне Транссибирского экспресса. Неделей позже он добрался до Владивостока, а оттуда поплыл в Кобе. Из Кобе Йозеф переправился в Сан-Франциско, откуда протелеграфировал своей тетушке в Бруклин насчет денег на автобус. Как раз в тот момент, когда пароход проносил его под Золотыми Воротами, Йозеф случайно обнаружил дыру в правом кармане своего пальто и выудил наружу конверт, месяц с лишним тому назад торжественно врученный ему младшим братом. В конверте лежал единственный листок бумаги, который Томас торопливо засунул туда тем утром, когда они в последний раз все вместе покидали дом. Сделал он это в порядке выражения или заменяя тем самым выражение чувств любви, страха и надежды по поводу бегства своего брата в Америку. На листке бумаги был нарисован Гудини, невозмутимо пьющий чай прямо в небе. Это был тот самый рисунок, который Томас сделал в толстой тетради в период своей недолгой карьеры либреттиста. Внимательно изучая творение младшего брата, Йозеф плыл к свободе и чувствовал при этом полную невесомость, как будто вся драгоценная ноша была из него неким образом извлечена.

Часть II Пара юных гениев

1

Когда ровно в шесть тридцать в ту самую пятницу зазвонил будильник, Сэмми проснулся и обнаружил, что Небесный Град, хромированный поднос для коктейлей, славно затаренный модерновыми бутылками, шейкерами и соломинками для коктейлей, подвергается массированной атаке. В небесах вокруг плавающего там родного города д'Артаньяна Джонса, рослого и светловолосого героя комикса Сэмми под названием «Круговерть планет», хлопала крыльями пятерка демонов наподобие гигантских летучих мышей — их рога аккуратно завивались, точно раковины моллюсков, а мускулатура была подчеркнута тонкой кисточкой. Громадный щетинистый паук с женскими глазами свисал на мохнатой нити с сияющей нижней стороны Небесного Града. Другие демоны, с козлиными ногами и мордами бабуинов, размахивая саблями, торопливо спускались по лестницам или просто по веревкам с палубы фантастической каравеллы с кропотливо выписанной оснасткой из флюгеров и антенн. Командующий этими зловещими силами горбился над рисовальным столом в одних лишь черных гольфах с красными ромбами, а также довольно мешковатых и не слишком белых чехословацких кальсонах. Им был не кто иной, как Йозеф Кавалер, увлеченно скребущий одним из лучших перьев Сэмми.

Соскользнув к ногам кровати, Сэмми заглянул кузену за плечо.

— Эй! — возмутился он. — Что за чертовщину ты с моей страницей творишь?

Капитан демонических агрессоров, поглощенный развертыванием своих сил и рискованно отклоняющийся от стола на двух задних ножках высокого табурета, оказался захвачен врасплох. Он внезапно подскочил, и табурет опрокинулся, однако Йозеф сумел ухватиться за край стола и удержать себя в более-менее вертикальном положении. Затем он успел выбросить руку вперед и ухватить банку туши за миг до того, как она последовала бы примеру табурета. Йозеф был чертовски быстр.

— Извини, — сказал он Сэмми. — Я был очень осторожен и старался не повредить твоим рисункам. Вот, смотри. — Йозеф поднял листок кальки с амбициозной полностраничной панели в стиле «Принца Смельчака», над которой Сэмми тогда работал, и пятерка бесчинствующих демонов-летучих мышей исчезла. — Для каждого фрагмента я использовал отдельную кальку. — Он отшелушил от страницы агрессивных демонов с рожами бабуинов и поднял бумажную паучиху за кончик ее нити. Несколько быстрых движений длиннопалых рук Йозефа — и осада Небесного Града была снята.

— Ё-моё! — сказал Сэмми и хлопнул кузена по веснушчатому плечу. — Ну ты даешь! Дай-ка мне посмотреть. — Он взял листок кальки в форме человеческой почки, который Йозеф Кавалер разукрасил истекающими ядовитой слюной рогатыми демонами с угольно-черными глазищами и аккуратно обрезал, чтобы наложить на рисунок Сэмми. Пропорции мышцатых демонов казались идеальными, их позы оживленными и правдоподобными, ход пера несколько манерным, но с сильными линиями. Стиль Йозефа отличался куда большей изощренностью по сравнению с простоватой работой самого Сэмми. Впрочем, уверенный, четкий и временами смелый, в рамки комикса он вполне укладывался. — А ты и правда умеешь рисовать.

— Я два года учился в Академии изящных искусств. В Праге.

— В Академии изящных искусств. — На босса Сэмми, Шелдона Анаполя, всегда производили впечатление люди с изысканным образованием. Восхитительная, совершенно невозможная схема, которая многие месяцы мучила воображение Сэмми, вдруг показалась ему не такой уж нереальной. — Ладно, монстров ты рисовать умеешь. А как насчет машин? Или зданий? — осведомился он монотонным голосом опытного нанимателя, отчаянно стараясь скрыть свое возбуждение.

— Конечно, умею.

— С анатомией ты, похоже, в ладах.

— Для меня это одно удовольствие.

— Ну ладно. А можешь ты нарисовать звук бздеха?

— Не понял.

— В «Эмпайр» выставляют на продажу уйму предметов, которые производят бздехи. Знаешь, что это такое? Когда кто-нибудь пернет, пукнет, бзданет. — Сэмми приложил сложенную чашечкой ладонь к противоположной подмышке и стал там ею качать, испуская целую серию кратких, влажных квазибздехов. Судя по расширившимся глазам кузена, мысль он уловил. — Ясное дело, напрямую в рекламе мы говорить об этом не можем. Нам приходится говорить примерно такое: «Вкладыш в шляпы марки „Атас“ испускает звук, который легче себе представить, нежели описать». Так что на самом деле приходится излагать все это дело в рисунке.

— Понятно, — сказал Йозеф, судя по всему, принимая вызов. — Я нарисую, как дует ветер. — Он быстро прочертил пять горизонтальных линий на клочке бумаги. — Потом я вставлю сюда такие маленькие фигулечки. — Он опрыскал свой жезл из пяти линий звездочками, завитками и значками нотного письма.

— Отлично, — сказал Сэмми. — Послушай, Йозеф, я вот что тебе скажу. Я намерен попробовать кое-что получше, чем просто добыть тебе работу рисовальщика «губной гравимоники, приводимой в действие трением», идет? Я намерен нас к большим деньгам приобщить.

— К большим деньгам? — переспросил Йозеф, внезапно принимая голодный и изможденный вид. — Это было бы очень мило с твоей стороны. Честно говоря, Сэмми, мне нужно немного очень больших денег. Да, идет.

Сэмми поразила алчность на лице кузена. А потом он понял, зачем Йозефу нужны эти деньги, и немного испугался. Достаточно сложно было служить сплошным разочарованием самому себе и Этели без необходимости заботиться о четырех голодающих чехословацких евреях. Но все же Сэмми сумел унять дрожь и протянул кузену руку.

— Все в порядке, Йозеф, — сказал он. — Дай пять.

Йозеф протянул было руку, но тут же отдернул.

А затем попытался изобразить то, что, должно быть, считал американским акцентом, какую-то причудливую разновидность гнусавости британского ковбоя. Еще на его физиономии появилось некое подобие умудренного прищура Джеймса Кегни.

— Зови меня Джо, — сказал Йозеф.

— Джо Кавалер.

— Сэм Клейман.

Они чуть было не пожали друг другу руки, но тут уже Сэмми отдернул свою.

— Вообще-то, — сказал он, чувствуя, что краснеет, — моя профессиональная фамилия Клей.

— Клей?

— Угу. Я это… в общем, я просто подумал, что Клей звучит более профессионально.

Джо кивнул.

— Сэм Клей, — сказал он.

— Джо Кавалер.

Они пожали друг другу руки.

— Мальчики! — крикнула с кухни миссис Клейман. — Завтрак на столе!

— Только матушке ни о чем таком не говори, — сказал Сэмми. — И не рассказывай, что я фамилию сменил.

Они вышли на обшитую слоистым пластиком кухню и сели на два мягких хромированных стула. Бабуля, которая никогда не встречалась ни с кем из своих чешских потомков, сидя рядом с Джо, полностью его игнорировала. С 1846 года она, в радости и в горе, встречала столько разных людей, что словно бы потеряла склонность, а быть может, и способность распознавать человеческие лица, а также события, имевшие место с конца Первой мировой войны, когда она семидесятилетней старухой совершила несравненный подвиг, покинув Лемборк, свой родной город, и эмигрировав в Америку с самой младшей дочерью из всех одиннадцати своих детей. Сэмми никогда не чувствовал себя в глазах Бабули чем-то большим, нежели некой смутно любимой тенью, из которой выглядывали знакомые лица дюжин ее более ранних детей и внуков, кое-кто из которых уже лет шестьдесят как умер. Бабуля была крупной, бескостной на вид старухой, которая словно бы набрасывала себя, подобно старому одеялу, на стулья квартиры, устремляя свои серые глаза на призраков, фикции, воспоминания и пылинки, крутящиеся в косых солнечных лучах. Руки ее при этом покрывались оспинками и прожилками, точно рельефные карты далеких планет, а массивные икры напоминали пару набитых фаршем эластичных чулок цвета человеческих легких. Бабуля нарциссически кичилась своей внешностью и каждое утро проводила добрый час за макияжем.

— Ешь, — рявкнула Этель, ставя перед Джо горку черных прямоугольников и лужицу желтоватой слизи. Для ясности ей пришлось растолковать племяннику, что это тосты и омлет. Бросив в рот целую вилку так называемого омлета, Джо прожевал еду с настороженным лицом, в выражении которого Сэмми почудился намек на неподдельное отвращение.

Сам Сэмми стремительно выполнил ряд операций, сочетающих в себе элементы складывания влажного белья, сгребания лопатой сырого пепла, а также проглатывание совершенно секретной карты на месте поимки тебя вражескими войсками. На кухне его матушки все вышеперечисленное сходило за еду. Затем Сэмми встал, тыльной стороной ладони вытер губы и натянул на себя превосходный шерстяной блейзер.

— Идем, Джо. Уже пора. — Тут Сэмми слегка наклонился, чтобы впечатать поцелуй в замшевую щечку Бабули.

Джо выронил ложку на пол и, тут же попытавшись ее поднять, крепко стукнулся лбом об стол. Бабуля громко завопила, за чем последовал менее впечатляющий звон столового серебра и скрип стула. Наконец Джо тоже встал и аккуратно вытер губы бумажной салфеткой.

— Очень вкусно, — сказал он. — Большое спасибо.

— Вот, — сказала Этель, снимая твидовый костюм с плечиков, которые она, в свою очередь, сняла со спинки кухонного стула. — Я выгладила твой костюм и вывела пятна с рубашки.

— Спасибо вам, тетушка.

Этель обхватила Джо за ляжки и крепко их сжала.

— Вот этот парень точно знает, как ящерицу нарисовать, сразу видно.

Сэмми густо покраснел. Его матушка ссылалась на особые трудности, с которыми Сэмми столкнулся месяц назад, занимаясь изделием под названием «живой хамелеон», которое «Эмпайр» недавно добавила к своему ассортименту. Врожденное, судя по всему, неумение рисовать пресмыкающихся соединилось здесь с тем фактом, что Сэмми понятия не имел, каких именно двадцатипятицентовых рептилий «Эмпайр Новелтис» купит. Никаких «живых хамелеонов» на складе не было и не ожидалось до тех пор, пока Шелдон Анаполь бы не выяснил, сколько заказов на них поступит. Если вообще потупит хотя бы один. Сэмми две ночи штудировал энциклопедии и библиотечные книги, рисуя сотни разных ящериц, толстых и тонких, Старого Мира и Нового, с рогами и капюшонами, а в результате у него получилась какая-то гнусная тварь вроде расплющенной кирпичом лысой белки. Тем не менее это был его единственный провал со времен принятия на себя чертежных заданий в «Эмпайр». но его матушка, понятное дело, расценивала этот провал как сигнальный.

— Ему не придется рисовать никаких ящериц, дешевых фотокамер или любого другого хлама, который они продают, — заявил Сэмми, а затем, забывая данное Джо предупреждение лишнего не болтать, добавил: — Если только Анаполь согласится с моим планом.

— С каким планом? — Этель сузила глаза.

— С комиксами, — выпалил Сэмми прямо ей в лицо.

— С комиксами! — Тут его матушка закатила глаза.

— С комиксами? — спросил Джо. — А что это такое?

— Макулатура, — сказала Этель.

— Да что ты об этом знаешь?! — возмутился Сэмми, беря Джо за руку. Было уже почти семь утра. Анаполь делал вычеты из твоей зарплаты, если ты приходил после восьми. — В комиксах уйма хороших денег. Я знаю одного парнишку, Джерри Гловски… — Он потащил Джо по коридору к прихожей, точно зная, что его матушка скажет дальше.

— Джерри Гловски, — проворчала она. — Нечего сказать, отличный пример. Он же умственно отсталый. Его родители — двоюродные брат с сестрой.

— Не слушай ее, Джо. Я знаю, о чем говорю.

— Он не захочет попусту тратить время на всякие идиотские комиксы.

— Не твое дело, — прошипел Сэмми, — что он захочет. Ага?

Эта фраза, насколько знал Сэмми, должна была ее заткнуть. Вопрос о том, что чьим делом является, а что нет, занимал центральную позицию в этике Этели Клейман, преобладающим принципом которой была величайшая важность занятия своим делом. Болтуны, сплетники, непрошеные советчики были дьяволами ее личной демонологии. Этель вечно была не в ладах с соседями, а также болезненно подозрительна ко всем приходящим докторам, торговым агентам, муниципальным служащим, комитетчикам из синагоги и разным ремесленникам.

Теперь матушка Сэмми повернулась и посмотрела на своего племянника.

— Так ты что, хочешь комиксы рисовать? — осведомилась она у него.

Джо стоял, повесив голову и прислонясь плечом к дверному косяку. В течение спора Сэмми с Этелью он явно испытывал вежливое смущение и больше интересовался изучением изрядно потертого коврового покрытия светло-коричневых тонов. Однако теперь Джо поднял взгляд, и на сей раз настала очередь Сэмми испытать смущение. Кузен оглядел его с ног до головы. Лицо его одновременно выражало и одобрение, и укоризну.

— Да, тетушка, — сказал Джо. — Хочу. Только у меня есть один вопрос. Что такое комиксы?

Сэмми сунул руку в свою папку, вытащил оттуда мятый, основательно замусоленный экземпляр последнего выпуска «Боевых комиксов» и вручил его кузену.

В 1939 году американские комиксы, подобно бобрам и тараканам доисторических времен, были крупнее и, пусть даже в несколько неуклюжей манере, роскошнее своих современных наследников. Они стремились к размерам глянцевого журнала и толщине дешевого романа, предлагая шестьдесят четыре страницы красочного содержания (включая обложки) за идеальную цену в один скудный десятицентовик. Тогда как качество внутренних иллюстрацией было в целом, мягко говоря, отвратительным, обложки претендовали на мастерство и дизайн глянцевого журнала и живость бульварного чтива. В те ранние дни обложка комикса служила афишей, рекламирующей фильм-мечту длиной в две секунды, который возникал в уме и разворачивался во всем своем великолепии как раз перед тем, как человек раскрывал пачку грубой бумаги на скрепках и свет в зале снова вспыхивал. Обложки зачастую бывали написаны вручную, а не просто прорисованы чернилами и раскрашены. Занимались этим не какие-то там недотепы, а люди с солидной репутацией в бизнесе, иллюстраторы-поденщики, способные выписывать аккуратных лаборанточек в цепях, ленивых и детальных ягуаров джунглей, а также мышечно-точные тела мужчин, чьи ноги действительно казались способны переносить тяжесть всей той мускулатуры. Если их взять в руку, хорошенько взвесить, эти ранние номера «Чуда» и «Детектива» с их цветными пиратскими командами, индусскими отравителями и мстителями в фетровых шляпах с загнутыми полями, с их избыточным оформлением, одновременно и стильным, и грубым, кажется, и сегодня обещают приключения легкого, но тщательно взлелеянного сорта. Слишком часто, однако, изображенная на обложке сцена не имела никакой связи с жидким супом содержавшегося внутри материала. Под обложкой — откуда сегодня идут струи неизбежно свойственного блошиному рынку запаха гнили и ностальгии — комикс 1939 года художественно и морфологически находился в куда более примитивном состоянии. Как бывает со всеми промежуточными художественными формами и упрощенными языками, в самом начале комикс прошел необходимый и в высшей степени плодотворный период генетической и грамматической неразберихи. Люди, которые большую часть своей жизни читали комиксы в газетах и журналах с дешевыми романами (многие из этих людей были крайне малоопытны с карандашом, кисточкой и жестокими временными рамками сдельной работы), силились заглянуть за строгие пространственные требования газетной полосы с одной стороны и откровенно перегретое многословие дешевого романа с другой.

С самого начала среди педагогов, психологов и широкой общественности существовала тенденция рассматривать комиксы, издаваемые отдельными книжками, просто как ухудшенных отпрысков комиксов на газетных полосах. Затем, в полном расцвете их давно увядшей славы, когда их читали президенты и носильщики пульмановских вагонов, комикс, в его природной жизненности и красоте, стали считать гордым американским кузеном бейсбола и джаза. Часть позора и чувства неловкости, навеки прилипшая к художественной форме комикса, объяснялась тем, как он поначалу страдал, даже в лучших своих проявлениях, по сравнению с вычурным великолепием Берна Хогарта, Алекса Реймонда, Хела Фостера и других королей набросков на газетной страничке юмора, с тонким юмором и взрослой иронией «Малыша Галиафа», «Мартовского Катта», «Монаха и Мозоля», с равномерным, ритмизованным повествованием Гулда, Грея и «Бензиновой аллеи» или с головокружительным, непревзойденным взаимодействием изложения вербального и визуального в работах Милтона Каниффа.

Поначалу и до самого последнего времени в 1939 году отдельные книжки комиксов были по сути всего-навсего перепечатками дайджестов наиболее популярных полос, глубоко укорененными в газетных страницах и втиснутыми, не без применения насилия и действия ножницами, промеж пары дешевых глянцевых обложек. Полосы, отмеренные шагом панели три на четыре заодно с пятничными романами с продолжением и понедельничными резюме, страдали в более просторном формате отдельной книжки, а то, что на ежедневной основе выглядело величественным, восхитительным или уморительным, казалось сбивчивым, повторяющимся, статичным и излишне затянутым на страницах, к примеру, книжки «Большие забавы» (1937), первого комикса, купленного в своей жизни Сэмми Клейманом. Отчасти по этой причине, но также желая избежать выплат установившимся синдикатам за права перепечатки, ранние издатели комиксов стали экспериментировать с оригинальным содержанием, нанимая художника или целые компании художников, чтобы те создавали собственных персонажей и делали собственные полосы. Эти художники, пусть даже опытные, не были ни удачливыми, ни талантливыми; если же у них имелся талант, им недоставало опыта. Последнюю категорию обычно составляли эмигранты или дети эмигрантов — а еще деревенские парнишки прямиком с междугородного автобуса. У этих ребят были мечты, но, учитывая их фамилии и полное отсутствие нужных связей, никакой надежды на успех в помпезном мире обложек «Сатердей ивнинг пост» и рекламных плакатов электрических лампочек «мазда». Следует, правда, отметить, что многие из них даже не могли выдать более-менее реалистичного рисунка того самого общепризнанно сложного телесного отростка, которым они надеялись заработать себе на жизнь.

Упадок качества, что последовал за революцией оригинального содержания, стал немедленным и стремительным. Линии делались все более неуверенными, позы неловкими, композиции статичными, фона уже вовсе не существовало. Ноги, пресловуто сложные для рисования во всей своей реалистичной глубине, едва ли не совсем исчезли с панелей, а носы теперь ограничивались простейшими вариациями на тему римской пятерки. Кони скорее напоминали собак с порой бочковидными, порой веретенообразными телами, а автомобили усердно штриховались линиями, указывающими на безумную скорость, чтобы замаскировать тот факт, что им недостает дверец; кроме того, все они никогда не рисовались в согласии с масштабом и выглядели совершенно одинаково. Прелестные дамы, как обязательная стрела в колчане каждого малолетнего карикатуриста, смотрелись еще сносно, зато мужчины склонны были красоваться в костюмах без единой морщинки, скроенных, судя по всему, из жести для дымоходов, а также в шляпах, на вид потяжелее автомобилей. Нездорово-развязные, с квадратными подбородками, они то и дело раздавали друг другу тумаки по торчащим галочками носам. Цирковые силачи, гигантские слуги-индусы, а также снабженные набедренными повязками повелители джунглей неизменно щеголяли роскошной мускулатурой, бицепсами, квадрацепсами и прочими фигацепсами, а животы у них были как штук пятнадцать бильярдных шаров в одной связке. Локти и колени здоровил гнулись под немыслимыми углами, для которых требовалось как минимум два сустава. Цвет в лучшем случае был мрачным, а в худшем его там вообще не существовало. Порой все ограничивалось лишь двумя оттенками красного или двумя синего. Но больше всего комиксы страдали не от явного недостатка элементарного умения рисовать — ибо в них также присутствовала немалая жизненная энергия заодно с коллективным, порожденным Великой Депрессией стремлением к самосовершенствованию, да и порой здесь все-таки попадался вполне компетентный карандаш талантливого неудачника. Нет, больше всего комиксы страдали от снятых через скверную копирку копий. Все получалось версией, порой едва ли вообще измененной, какого-то газетного комикса или героическим перепевом дешевого романа. «Зеленый Шершень» из «Радио» наплодил солидный выводок ос, пчел и жуков разных цветов; сама Тень попала в тень облаченных в костюмы и фетровые шляпы, а также обученных тибетскими ламами бдительных стражей; каждая злодейка была плохо замаскированной Драконшей. Соответственно комикс, изданный отдельной книжкой, почти сразу же после своего изобретения начал чахнуть, испытывая острый недостаток целенаправленности или каких-то особых достоинств. В этих книжках не было ничего такого, чего нельзя было бы сделать лучше, дешевле или где-то еще (на радио, между прочим, все то же предоставлялось бесплатно).

А затем, в июне 1938 года, появился «Супермен». Его отправила по почте в контору «Нэшнл Периодик Пабликейшнз» пара еврейских мальчиков из Кливленда, которые наделили главного героя силой сотни мужчин, происхождением из далеких миров и полной мерой своей очкасто-подростковой надежды и бесшабашности. Художник, Джо Шустер, технически едва ли компетентный, тем не менее сразу же понял, что большая прямоугольная страница изданного отдельной книжкой комикса предлагает такие возможности для разметки и композиции, которые в газетах были по большей части недоступны. Шустер объединил три вертикальных панели в одну, чтобы показать всю параболическую изюминку одного из патентованных прыжков Супермена с небоскреба (в этой точке своей карьеры летать Человек из Стали еще толком не умел). Он также выбирал углы и расставлял фигуры с определенным кинематографическим чутьем. Автор текста, Джером Зигель, посредством раскаленной интенсивности своей фанатичной любви к дешевым романам и их предшественникам, а также всеобъемлющего их знания, изготовил магический сплав из нескольких более ранних персоналией и архетипов от Самсона до Дока Саваджа, сплав с уникальными свойствами твердости, ковкости и блеска. Хотя первоначально его восприняли как газетного героя. Супермен родился именно на страницах комикса, где он затем буйным цветом расцвел. После этих чудесных родов художественная форма начала наконец выходить их своей переходной хандры, а также внятно высказывать свою цель на рынке десятицентовых мечтаний, а именно: выразить страстное стремление к власти и кричащий портняжный вкус расы лишенных всякой власти людей, не имеющих даже толком во что одеться. Комиксы были «детским товаром», и они поступили на рынок как раз в тот самый момент, когда дети Америки после десяти лет страшных невзгод временами начали находить у себя в карманах лишние десятицентовики.

— Вот тебе комикс, — сказал Сэмми.

— Большие деньги, говоришь? — отозвался Джо. Похоже, его теперь мучили еще большие сомнения, чем все утро.

— Пятьдесят долларов в неделю. А может, и больше.

— Пятьдесят долларов! — произнесла Этель своим обычным недоверчивым тоном, приправленным, как показалось Сэмми, толикой неуверенности, как будто сама очевидная возмутительность подобного заявления могла служить гарантией его правдивости.

— По меньшей мере сорок.

Этель сложила руки на груди, встала у двери, пожевывая нижнюю губу. Затем кивнула.

— Я найду тебе галстук получше, — сказала она и вернулась обратно в квартиру.

— Послушай, Сэм Клей, — прошептал Джо, доставая аккуратный пакетик из бумажной салфетки, куда он припрятал свой несъеденный завтрак. Затем он с улыбкой поднял пакетик. — Куда бы мне это выбросить?

2

Конторы компании «Эмпайр Новелтис Инкорпорейтед» находились на четвертом этаже Крамлер-билдинг, что располагалось на не слишком удачном отрезке Двадцать пятой улицы неподалеку от Мэдисон-сквер. Четырнадцатиэтажное конторское здание, облицованное камнем цвета испачканного воротника рубашки, с окнами, обрамленными окладистыми бородами сажи, украшенное дилетантскими модерновыми зигзагами, Крамлер являл собой одинокий жест коммерческого оптимизма в квартале, полном низких кирпичных «налогоплательщиков» (минимальных строений, генерирующих ровно столько арендных денег, чтобы платить налоги на занимаемую ими территорию), забранных досками демонстрационных залов для показа шерстяной одежды и разрушающихся штаб-квартир благотворительных обществ, которые содействовали сокращающемуся и разрозненному потоку эмигрантского населения из стран, более на карте не существующих. Крамлер-билдинг было открыто еще в 1929 году, затем изъято за неплатеж банком, имеющим право на имущество несостоятельного должника, когда застройщик выпрыгнул из окна своего кабинета на четырнадцатом этаже. Десять лет спустя здание сумело привлечь небольшую, но весьма разношерстную компанию обитателей, куда в том числе входили издатель бульварных журналов сексуальной направленности, агент по продаже париков, фальшивых бород, мужских корсетов и обуви с внутренним каблуком для увеличения роста, а также прибывшие с Восточного побережья агенты по продаже билетов в третьесортный среднезападный цирк. Всех их, как и Шелдона Анаполя, привлекли туда сниженная арендная плата и коллегиальная атмосфера мошенничества.

Несмотря на общую ауру банкротства и сомнительной репутации, что окутывала все окрестности, Шелдон П. Анаполь — чей сводный брат Джек Ашкенази владел «Пикант Пабликейшнс Инкорпорейтед», на седьмом этаже Крамлера, — был талантливым бизнесменом, внушающим симпатию и достаточно жестким. В 1914 году в возрасте двадцати лет он без гроша в кармане пошел работать коммивояжером к Хайману Лазару, основателю «Эмпайр Новелтис», и пятнадцать лет спустя скопил достаточно денег, чтобы выкупить компанию у Лазара, когда тот уже был не в силах совладать с кредиторами. Сочетание с трудом завоеванного цинизма, низких накладных расходов, предельно низкосортного ассортимента товаров и неутолимого голода американского мальчишки по миниатюрным радиоприемникам, рентгеновским очкам и радостным зуммерам позволило Анаполю не только пережить Великую Депрессию, но и пристроить двух своих дочерей в частную школу, а также обеспечивать или, как он, задействуя бессознательную образность лайнеров, крейсеров и линкоров, любил выражаться, «держать на плаву» свою необъятную и дорогостоящую супругу.

Как и у всех великих торговцев, прошлое Анаполя включало в себя трагедии и разочарования. Оставшись после погрома сиротой, он перенес тиф и был воспитан бесчувственными родственниками. Его физическая громада, унаследованная от многих поколений массивных Анаполей с квадратными челюстями, почти всю его раннюю жизнь набивала ему полную задницу мужских острот и женских насмешек. Молодым человеком Анаполь достаточно неплохо играл на скрипке, чтобы рассчитывать на музыкальную карьеру, пока поспешная женитьба и последующее содержание двух тяжеловесных дочурок, именами Белль и Кэндейс, не вынудили его вести жизнь коммивояжера. Все это сделало его битым, мятым, тертым, закаленным и наделило болезненным пристрастием к получению денег, однако странным образом никак не озлобило. В дни странствий Анаполя всегда приветствовали в своих безлюдных лавках торговцы всяким шуточным товаром и новинками, люди, уже сменившие по три-четыре разных места работы и после многих лет догадок и катастроф почти полностью лишенные способности понять, что смешно, а что не очень. Недвусмысленно комический вид Анаполя с его вечно расстегнутыми костюмами и разными носками, грустными глазами скрипача, примеряющего светлый парик из конского волоса или демонстрирующего зубной порошок, от которого зубы жертвы становятся угольно-черными, стал залогом успеха многих крупных торговых сделок в Уилкс-Барре или Питсфилде.

В последнее десятилетие, однако, дальше Ривердейла Анаполь не забирался, а в этом году, в связи с резким обострением его многолетних «сложностей» с супругой, вообще редко покидал Крамлер-билдинг. В магазине Мейси он раздобыл себе кровать и табурет, после чего стал спать прямо в конторе — за старым покрывалом с шерстяной вышивкой, наброшенным на веревку для сушки белья. Сэмми получил свою первую прибавку к зарплате прошлой осенью, когда однажды вечером обнаружил на Пятой авеню плохо стоящую там вешалку для одежды мальчишки-торговца и прикатил ее через весь город к Крамлеру, чтобы она служила его боссу платяным шкафом. Анаполь, начитавшись в свое время литературы по сбыту (да и сам, по сути, вечно работая над помесью экономического трактата с автобиографией, о которой он обычно упоминал как о «Науке возможного» или, в более скорбные времена, как о «Моем грустном примере»), не только поощрял инициативу, но и порой ее вознаграждал. Именно на этом этическом принципе босса Сэмми теперь основывал все свои надежды.

— Ну что ж, поговорим, — сказал Анаполь. Как обычно в столь ранний час, на нем были только носки, подвязки и семейные трусы с ярким узором, достаточно широкие, подумалось Сэмми, чтобы облачить в них хорошую надгробную плиту. Сгибаясь над крошечной раковиной в задней части конторы, Анаполь брился. Сегодня, как и каждое утро, он встал перед рассветом, обдумывая очередной ход в одной из тех шахматных партий, которые он играл по переписке с людьми из Цинциннати, Фресно и Загреба, отписывая другим одиноким поклонникам Шимановски, которых он организовал в интернациональное общество его почитателей, сочиняя плохо завуалированные угрозы особенно непокорным должникам своей скрипучей, живой, полуграмотной прозой, где обычно содержались намеки на гнев Иеговы и Джорджа Рафта, а также корябая ежедневное письмо Море Зелль, уборщице в дорожной компании «Бродвейские жемчуга» и своей любовнице. Анаполь всегда дожидался восьми утра, чтобы приступить к своему туалету, и, похоже, набирал немало очков от того эффекта, какой его полуобнаженная туша оказывала на его работников, цепочкой подтягивающихся на работу. — Так что у тебя там за идея?

— Позвольте мне, мистер Анаполь, сперва вот о чем вас спросить, — сказал Сэмми. Сжимая в руках папку, он стоял на истертом овале китайского ковра, что покрывал большую часть пола в кабинете Анаполя, просторного помещения, перегородкой из стекла и фанеры отделенного от стола Мэвис Магид, секретарши Анаполя, а также от столов пяти клерков, ответственных за погрузку-разгрузку, инвентаризацию и бухгалтерию. Вешалка для шляп, боковые стулья и бюро с выдвижной крышкой были сплошь подержанными, натыренные еще в 1933 году из контор соседней компании по страхованию жизни, всплывшей тогда кверху брюхом, и перевезенные на тележках к их теперешнему законному месту. — Скажите, сколько у вас в этом месяце в «Нэшнл» за заднюю обложку «Боевых комиксов» запрашивают?

— Нет, позволь сперва я тебя кое о чем спрошу, — сказал Анаполь. Отступив на шаг от зеркала, он попытался, как делал каждое утро, аккуратно уложить несколько длинных прядей волос на лысой макушке. До сих пор про папку Сэмми, которую тот никогда не отваживался ему показывать, Анаполь ничего не сказал. — Что это за парнишка вон там сидит?

С тех пор как Сэмми вошел в помещение, Анаполь не оборачивался и не отводил глаз от крошечного зеркальца для бритья, но он мог увидеть Джо в этом самом зеркальце. Джо и Сэмми сидели спина к спине, разделенные той самой перегородкой из стекла и фанеры, что отделяла кабинет Анаполя от остальной части его империи. Неловко изогнув шею, Сэмми взглянул на своего кузена. На коленях у Джо лежала сосновая чертежная доска, этюдник и несколько карандашей. Рядом с ним на стуле покоилась дешевая картонная папка, которую они за пятнадцать центов купили на Бродвее. Мысль заключалась в том, чтобы Джо в темпе заполнил ее восхитительными набросками мышцатых героев, пока Сэмми будет подкапываться со своей идеей к Анаполю и всячески тянуть время. «Тебе придется работать очень быстро», — сказал он Джо, и тот заверил его, что за десять минут запросто соберет целый пантеон борцов с преступностью в обтягивающих трико. Но затем, по пути в кабинет, пока Сэмми разговаривал с Мэвис Магид, Джо растратил драгоценные минуты, роясь в партии «удивительных миниатюрных радиоприемников», прибытие которой вчера утром из Японии ввергло Анаполя в неподдельную ярость. Вся партия оказалась дефектной и, даже по его сниженным стандартам, лишенной всякой перспективы продажи.

— Это мой кузен Джо, — сказал Сэмми, украдкой бросая еще один взгляд через плечо. Джо сгибался над чертежной доской, неотрывно глазея на свои пальцы и медленно мотая головой влево-вправо, словно некий незримый силовой луч из его глаз водил кончиком карандаша по странице. Он набрасывал выпуклость могучего плеча, соединенного с толстой левой рукой. Кроме этой руки и нескольких смутных и загадочных черновых линий на странице ничего не было. — Племянник моей матушки.

— Он иностранец? Откуда он прибыл?

— Из Праги. А как вы узнали?

— По прическе.

Подойдя к вешалке, уворованной Сэмми у мальчишки-торговца, Анаполь снял оттуда висящие на плечиках брюки.

— Он только вчера вечером сюда добрался, — добавил Сэмми.

— И теперь ищет работу.

— Ну естественно…

— Надеюсь, Сэмми, ты ему сказал, что у меня никакой работы ни для кого нет.

— Знаете… пожалуй, босс, на этот счет я немного ввел его в заблуждение.

Анаполь снова кивнул, словно еще одна его мгновенная безошибочная догадка получила свое подтверждение. Левая нога Сэмми задергалась. Она в свое время пострадала больше правой и первой давала слабину, когда он нервничал или чувствовал, что его вот-вот поймают на лжи.

— И все это, — сказал Анаполь, — должно иметь какую-то связь с тем, сколько у меня в этом месяце запрашивают за заднюю обложку «Боевых комиксов».

— Или «Детектива».

Анаполь нахмурился. Затем поднял руки и исчез внутри массивной нижней рубашки, которая никак не выглядела только что постиранной. Сэмми тем временем проверил работу Джо. Начала проявляться мощная фигура, слегка квадратная голова, толстая, почти цилиндрическая грудная клетка. Пусть даже уверенно нарисованная, фигура была какой-то уж слишком громоздкой. Могучие ноги были, как полагается, обуты в тяжелые ботинки, но почему-то явно в грубые матросские гады, прозаически зашнурованные спереди. Левая нога Сэмми еще сильней затряслась. А голова Анаполя вылезла наружу из нижней рубашки. Разгладив рубашку на мохнатом моржовом пузе, он заправил ее в брюки. По-прежнему хмурясь, Анаполь двумя большими пальцами ухватил свои подтяжки и со щелчком уложил их на место. Затем, сосредоточив пристальный взгляд на затылке Джо, подошел к своему столу и щелкнул переключателем.

— Мне нужен Мюррей, — сказал он в микрофон. — Сейчас вялая неделя, — добавил он, обращаясь к Сэмми. — Только поэтому я так с тобой цацкаюсь.

— Понимаю, — сказал Сэмми.

— Садись.

Сэмми сел и положил папку себе на колени, испытывая облегчение уже оттого, что хоть как-то ее пристроил. Эта папка только что не лопалась от его набросков, идей, прототипов и готовых страниц.

Мэвис Магид соединила Анаполя с Мюрреем Эдельманом. Глава отдела рекламы «Эмпайр Новелтис» в полном соответствии с прогнозом Сэмми, который каждую неделю добровольно отрабатывал в отделе Эдельмана несколько часов, извлекая все, что только мог, из неоднозначной и громогласно высказываемой точки зрения старика на предмет рекламных делишек, сообщил своему боссу, что «Нэшнл» запрашивает почти всемеро против текущих расценок за место на задних обложках своих бестселлеров — в частности, это касалось августовского выпуска «Боевых комиксов», который, как было подсчитано, уже разошелся тиражом порядка полутора миллионов экземпляров. Согласно Мюррею, существовала одна и только одна причина стремительного роста продаж определенных изданий — все еще относительно неразвитый рынок комиксов.

— «Супермен», значит, — тоном человека, заказывающего неизвестное блюдо в заграничном ресторане, произнес Анаполь, вешая трубку. Затем, сцепив руки за спиной, он принялся расхаживать взад-вперед позади своего стола.

— Подумайте, сколько товаров мы смогли бы продать, будь у нас собственный Супермен, — услышал Сэмми свои слова. — Мы могли бы назвать одно издание комикс «Радостный зуммер». А другое — комикс «Атас-подушка». Подумайте только, сколько бы вы сэкономили на рекламе. Подумайте…

— Хватит! — рявкнул Анаполь. Он перестал расхаживать и снова щелкнул переключателем на телефонном пульте. Лицо главы «Эмпайр Новелтис» слегка изменилось, и там возникло то напряженное, смутно нервное выражение, которое Сэмми за несколько лет работы его подчиненным научился распознавать как сдержанное предчувствие денег. — Мне нужен Джек, — сказал Анаполь.

Мэвис позвонила наверх в конторы «Пикант Пабликейшнз Инкорпорейтед», родного дома «Пикант-рассказа», «Пикант-вестерна» и «Пикант-любовного романа». К телефону был призван Джек Ашкенази. Он подтвердил уже сказанное Мюрреем Эдельманом. Все издатели дешевых романов и журналов в Нью-Йорке уже заметили взрыв продаж «Боевых комиксов» «Нэшнл Периодики», а также их звезду в плаще и ботинках.

— Правда? — спросил Анаполь. — Правда? Ты уже? И удачно?

Он отнял трубку от уха и сунул ее в левую подмышку.

— Наверху уже по всей округе своего Супермена ищут, — сообщил он Сэмми.

Сэмми вскочил со стула.

— Клянусь, босс, мы ему одного такого добудем, — сказал он. — В понедельник утром у него уже будет Супермен. Свой личный. Но если только между нами, — добавил Сэмми, стараясь подражать манере своего великого героя Джона Гарфилда, одновременно крутой и учтивой, манере уличного мальчишки, готового носить модные костюмы и идти туда, где платят большие деньги, — я бы посоветовал вам малость для себя придержать.

Анаполь рассмеялся.

— Ну да, ты бы мне посоветовал, — сказал он, качая головой. — Ладно, буду иметь в виду. — Не вынимая трубку из-под мышки, он достал сигарету из лежащей на столе коробки. Затем Анаполь прикурил сигарету и глубоко затянулся. Пока он все толком обдумывал, его массивная нижняя челюсть напрягалась и выпячивалась. Наконец он выпустил трубку на свободу и выдул туда дым.

— Пожалуй, тебе лучше спуститься сюда, Джек, — сказал Анаполь. Снова повесив трубку, он кивнул в сторону Джо Кавалера. — Это твой художник?

— Мы оба, — сказал Сэмми. — В смысле, художники. — Юноша решил уравновесить сомнения Анаполя взрывом самоуверенности, которую он теперь стремительно себе внушал. Затем Сэмми подошел к перегородке и, эффектно взмахнув рукой, постучал по стеклу. Джо вздрогнул и оторвался от своей работы. Сэмми, не желая ставить под угрозу свою демонстрацию полной самоуверенности, не позволил себе слишком пристально вглядываться в то, что там у Джо получилось. По крайней мере, вся страница казалась заполненной.

— Можно? — спросил он у Анаполя, указывая на дверь.

— Что ж, почему бы его не впустить.

Сэмми дал знак Джо войти в манере конферансье, приглашающего знаменитого воздушного гимнаста в луч прожектора. Джо встал, подбирая папку и рассыпанные карандаши, затем бочком пробрался в кабинет Анаполя. Прижав к груди этюдник, он предстал перед Анаполем и Сэмми в своем мешковатом твидовом костюме и позаимствованном у Этели галстуке, а выражение его голодного лица одновременно выражало настороженность и трогательную готовность угодить. Он так смотрел на владельца «Эмпайр Новелтис», как будто все большие деньги, обещанные ему Сэмми, были упакованы в массивном брюхе Шелдона Анаполя и при малейшем тычке так и полились бы оттуда неуправляемым зеленым потоком.

— Доброе утро, юноша, — сказал Анаполь. — Говорят, ты умеешь рисовать.

— Так точно, сэр! — гаркнул Джо, и его голос поразил всех какой-то странной глухотой, словно его душили.

— Давай сюда. — Протянув руку к этюднику, Сэмми, к своему удивлению, обнаружил, что не может его вырвать. На мгновение он испугался того, что его кузен нарисовал там нечто настолько отвратительное, что теперь боится это показать. Однако затем Сэмми заприметил верхний левый уголок рисунка Джо, где жирная луна выглядывала из-за кривой башни, а по лицу этой самой луны хлопала крыльями кривая летучая мышь, и понял, что его кузен попросту не отпускает этюдник.

— Джо, — негромко сказал Сэмми.

— Мне требовалось немного больше времени, — выдавил из себя Джо, отдавая Сэмми этюдник.

Анаполь обошел вокруг своего стола, вставил горящую сигарету в угол рта и взял этюдник у Сэмми.

— Да ты только глянь! — воскликнул глава «Эмпайр Новелтис».

На рисунке изображалась полночь в булыжном проулке, исчерченном угрожающими тенями. Там имелись недвусмысленные намеки на черепичные крыши, окна с тяжелыми ставнями, ледяные лужи на земле. Из тени в свет запятнанной летучей мышью луны шагал высокий, сильный мужчина. Его фигура была такой же крепкой и тяжеловесной, как и его подбитые гвоздями ботинки. Из одежды на нем была толстая куртка с глубокими складками, брюки из суровой ткани, тяжелый ремень и большая бесформенная шляпа на манер колпака, напоминавшая что-то из Рембрандта. Черты лица мужчины, пусть даже вполне обычные и привлекательные, казались совершенно застывшими, а его бесстрашный взор поражал своей пустотой. На лбу его были вырезаны четыре ивритские буквы.

— Это что, Голем? — спросил Анаполь. — Значит, мой новый Супермен — Голем?

— Нет, я не… эта тема для меня нова, — глухо пробормотал Джо, скованный недостаточным знанием английского. — Я просто нарисовал первое, что напомнило мне… Супермен для меня… пожалуй… просто американский Голем. — Он оглянулся, ища поддержки у Сэмми. — Правда?

— Чего? — отозвался Сэмми, силясь скрыть свое замешательство. — Ну да, конечно… но, Джо, ведь Голем… он же это самое… ну, он еврей.

Глядя на рисунок, Анаполь потер тяжелый подбородок. Затем указал на папку.

— Дай-ка глянуть, что у тебя там еще.

— Все свои работы ему пришлось оставить в Праге, — быстро вставил Сэмми, пока Джо развязывал тесемки. — Он только сегодня утром начал набрасывать кое-какой материал.

— Что ж, он не очень торопится, — сказал Анаполь, когда Джо раскрыл перед ним пустую папку. — Талант у него есть, это всякому видать, но… — Тут на его лицо снова вернулось сомнение.

— Джо! — возопил Сэмми. — Скажи ему, где ты учился.

— В пражской Академии изящных искусств, — сказал Джо.

Анаполь перестал тереть подбородок.

— В Академии изящных искусств, говоришь?

— Что это? Кто эти парни? Что здесь происходит? — Джек Ашкенази ворвался в кабинет без всякого предупреждения или стука. По сравнению с главой «Эмпайр Новелтис» он отличался более пышной шевелюрой и куда более модной одеждой, предпочитая клетчатые жилеты и двухтонные ботинки. Поскольку в манерах, свойственных обитателям Крамлер-билдинг, Ашкенази преуспел гораздо больше, чем Анаполь, ему не пришлось развивать в себе взъерошенный шарм своего сводного брата. Однако он разделял алчность Анаполя на предмет лишения американской молодежи отягощающей ее мантии скуки и безделья, по десять центров за раз. Выдернув изо рта сигарету, Ашкенази выхватил из рук Анаполя этюдник.

— Красотища, — выдал он. — Хотя голова великовата.

— Голова великовата? — переспросил Анаполь. — И это все, что ты видишь?

— Тело слишком тяжеловесное. Ощущение такое, будто этот парень из камня.

— Он и правда из камня, идиот. Это же Голем.

— Вообще-то из глины, — вставил Джо и откашлялся. — Я могу сделать что-нибудь посветлее.

— Он сможет сделать все, что вам потребуется, — сказал Сэмми.

— Все, — согласился Джо. Тут его явно что-то озарило, и он повернулся к Сэмми. — Может, показать им, как я делаю бздех?

— Правда, он еще ни одного комикса не читал, — сказал Сэмми, игнорируя заманчивое предложение. — Зато я читал их все, босс. В том числе — все выпуски «Боевых комиксов». Я как следует изучил этот материал. И знаю, как он сделан. Вот, смотрите. — Он взял свою папку и развязал тесемки. Купленная в «Вульвортсе», папка была такой же дешевой и картонной, как у Джо, но с существенными отличиями в виде потертостей, царапин и аккуратных вмятин. Не дело было рассиживаться в приемной какого-нибудь завотделом иллюстраций с новехонькой на вид папкой. Тогда все поймут, что ты сопливый новичок. Прошлой осенью Сэмми целый день вдумчиво колотил свою папку молотком, прохаживался по ней в матушкиных туфлях на высоком каблуке, проливал на нее кофе. К несчастью, со времени ее покупки ему удалось пристроить только две карикатуры — одну в начисто лишенный юмора журнал под названием «Смеххх», а другую в «Бель-вью», местное издание психиатрической больницы, где работала его мать.

— Я могу все это сделать, — расхвастался Сэмми, вытаскивая целую пригоршню пробных страниц и раздавая их всем присутствующим. Если точнее, Сэмми имел в виду, что он может все это украсть.

— Не так уж плохо, — сказал Анаполь.

— Но той красотищи тут нет, — заметил Ашкенази.

Сэмми гневно взглянул на Ашкенази. Однако вовсе не потому, что Ашкенази оскорбил его талант, — никто лучше самого Сэма Клея не сознавал собственной художественной ограниченности. Просто Сэмми вдруг почувствовал, что стоит на пороге чего-то чудесного, на границе страны, где проливные ливни денег и бурные реки его собственного воображения наконец-то поднимут его самодельный плотик и понесут к безграничной свободе открытых морей. А Джек Ашкенази, чьи водянистые глаза, как воображал Сэмми, запросто можно было выколоть лежащей на столе Анаполя письмооткрывашкой, угрожал встать у него на пути. Поймав этот мечтательно-убийственный взгляд Сэмми, Анаполь решил рискнуть.

— Что скажешь, Джек, если мы сейчас отпустим этих парней домой на уикенд? — сказал он, сосредоточив твердый взгляд на Сэмми. — Пусть они попробуют для нас Супермена сварганить. Нашего, разумеется, Супермена.

— Конечно, пусть попытаются.

— А какого объема должен быть этот самый суперменский рассказ?

— Пожалуй, страниц двенадцать.

— Итак, к понедельнику мне нужен персонаж и двенадцатистраничный рассказ.

— Потребуется гораздо большее, — сказал Ашкенази. — Обычно там бывает пять-шесть персонажей. Шпион какой-нибудь. Частный сыщик. Теневой мститель за беззащитных. Зловредный китаёза. Эти двое не смогут сами все это придумать да еще и нарисовать. У меня есть художники, Шелли. У меня есть Джордж Дизи.

— Нет! — отрезал Сэмми. Джордж Дизи был главным редактором «Пикант Пабликейшнс». Этот старый газетчик со скверным характером древнего тирана вечно наполнял лифты Крамлер-билдинг жутким перегаром ржаного виски. — Это моя работа. Наша с Джо. Поверьте, босс, я с ней управлюсь.

— Железно, босс, — добавил Джо.

Анаполь ухмыльнулся.

— Нет, ты только послушай этого парня, — сказал он. — Ладно, просто доставь мне Супермена, — добавил глава «Эмпайр Новелтис», кладя умиротворяющую руку Сэмми на плечо. — Тогда и посмотрим, управишься ты или нет. Идет, Джек?

Обычно добродушное лицо Ашкенази скривилось в гримасу.

— Должен сказать тебе, Шелли, я сильно сомневаюсь. Должен серьезно тебе сказать…

— А что там радиоприемники, — перебил его Джо. — Такие маленькие радиоприемники — там, снаружи…

— Слушай, Джо, ты бы на эти чертовы радиоприемники не наплевал? — сказал Сэмми.

— Те, миниатюрные? — заинтересовался Анаполь.

Джо кивнул.

— Там просто с проводками неладно. У всех одно и то же. Один маленький проводок не… это самое. Не вот так. — Он состыковал два указательных пальца. — К регистру не приделан.

— В смысле — к резистору?

— Угу.

— Так ты в радиоприемниках разбираешься? — Анаполь с сомнением сузил глаза. — Говоришь, можешь их починить?

— С гарантией, босс. Запросто.

— И сколько это должно будет стоить?

— Нисколько. Пожалуй, несколько монеток за… не знаю, как называется. — Он сложил пальцы в форме пистолета. — Вайхлет. Придется их сплавить.

— Припаять? Паяльником?

— Угу. Но может, мне удастся взять его взаймы.

— Значит, всего несколько монеток?

— Может, одна монетка за радио, за каждый приемник.

— Так почти что моя цена получается.

— Ничего, я все сделаю бесплатно.

Сэмми взглянул на своего кузена, удивленный и лишь самую малость уязвленный тем, что его исключили из переговоров. Затем он увидел, как Анаполь многозначительно поднимает брови в адрес своего сводного брата, не то что-то обещая, не то чем-то грозя.

Наконец Джек Ашкенази кивнул.

— Еще только одно, — сказал он, кладя руку на плечо Джо, прежде чем тот успел бочком выскользнуть из кабинета со своим жутковатым Големом и пустой папкой. — Мы ведь про комиксы говорим, ага? Тут плохонько может быть куда лучше, чем красотища.

3

Первое официальное собрание двух компаньонов было проведено прямо у Крамлер-билдинг, в облаке, составленном из их собственных выдохов и подземного пара, выходящего из-под решетки в мостовой.

— Это хорошо, — сказал Джо.

— Угу. Я знаю.

— Он сказал «да», — напомнил Джо своему кузену, который стоял, одной рукой лениво похлопывая себя спереди по пальто. Лицо Сэмми выражало такую панику, словно он оставил в кабинете Анаполя нечто чрезвычайно важное и теперь страшно об этом тревожился.

— Да, верно. Он сказал «да».

— Сэмми. — Джо ухватил блуждающую руку Сэмми, арестуя ее в процессе обыскивания карманов, галстука и воротника. — Это хо-ро-шо.

— Да, это хорошо, будь оно проклято. Я только надеюсь, что мы с Божьей помощью и впрямь все это провернем.

Потрясенный столь явным и внезапным выражением сомнения, Джо отпустил руку Сэмми. Вообще-то его совершенно заворожило отважное применение Сэмми «науки возможности». Все утро, в течение грохочущей поездки сквозь мерцающий мрак под Ист-Ривер, дальше под вой клаксонов мимо высоченных конторских зданий, когда они вышли со станции подземки, где их непосредственно окружали десятки тысяч мужчин и женщин, еще дальше под звон телефонов и перемежающуюся щелканьем жвачки болтовню клерков и секретарш к конторе Шелдона Анаполя, где возникла хитровато-раздраженная громада самого Анаполя и полным ходом пошли разговоры о цифрах продаж, конкуренции и способах получения наличных, Джо испытывал странное чувство. Все увиденное и услышанное так точно соответствовало почерпнутым им из фильмов понятиям о жизни в Америке, что если бы прямо сейчас на Двадцать пятой улице приземлился аэроплан, откуда выпорхнула бы дюжина одетых в купальные костюмы Фей Демократии, явившихся наградить его президентством в «Дженерал Моторс», контрактом с «Уорнер Бразерс», а также пентхаусом на Пятой авеню с плавательным бассейном в гостиной, Джо с тем же завидным отсутствием удивления спокойно бы это приветствовал. До сих пор ему и в голову не приходило предположить, что демонстрация его кузеном отважной предпринимательской уверенности — всего лишь сплошной блеф. Джо даже как-то забыл о том, что на улице сейчас восемь градусов Цельсия, а у него нет ни шляпы, ни перчаток, что его желудок так же пуст, как его бумажник, а также что они с Сэмми — всего-навсего пара зеленых юнцов, скованных путами поспешного и сомнительного обещания.

— А я в тебя верю, — сказал Джо. — Я тебе доверяю.

— Рад слышать.

— Я серьезно.

— Хотел бы я знать почему.

— Потому, — признался Джо, — что у меня нет другого выхода.

— Эх-ма.

— Мне нужны деньги, — сказал Джо, а затем рискнул добавить: — Будь они прокляты.

— Деньги. — Это слово, похоже, оказало на Сэмми благотворный эффект, резко выводя его из тупого обалдения. — Да. Ладно. Хорошо. Прежде всего нам нужны «негры».

— Негры?

— Ну, парни. Подручные.

— Художники?

— Давай пока что звать их просто парнями.

— Ты знаешь, где мы можем их найти?

Сэмми немного подумал.

— По-моему, знаю, — сказал он. — Идем.

Они пустились в направлении, которое показалось Джо скорее западом, чем востоком. Пока они шли, Сэмми явно глубоко затерялся в раздумьях. Джо попытался представить себе ход мыслей кузена, однако частности представленной задачи были ему неясны, а потому вскоре он бросил это занятие и принялся просто шагать рядом. Походка Сэмми была неспешно-кривоватой, и у Джо возникли определенные сложности с тем, чтобы нечаянно не уйти вперед. Повсюду слышалось какое-то гудение, которое Джо вначале приписал циркуляции крови у себя в ушах, пока не понял, что этот звук производит сама Двадцать пятая улица — сотни швейных машинок в потогонной мастерской наверху, вентиляционные решетки в задней части пакгауза, поезда, прокатывающиеся глубоко под черной гладью дороги. Бросив попытки думать в унисон со своим кузеном, верить в него или ему доверять, Джо просто топал с гудящей головой к Гудзону, потрясенный необычайной новизной своего изгнания.

— Кто он? — спросил наконец Сэмми, пока они пересекали широкую улицу. Взглянув на указатель, Джо с некоторым недоверием определил в улице Шестую авеню. Шестая авеню! Гудзон! Подумать только!

— Ты о ком? — спросил в ответ Джо.

— О нем. Кто он и что он делает?

— Он летает.

Сэмми покачал головой.

— Супермен летает.

— Почему бы и нашему не летать?

— Просто мне кажется, я бы…

— Проявил оригинальность.

— Если получится. Попытайся хотя бы без полетов. Никаких полетов, никакой силы ста человек, никакой пуленепробиваемой кожи.

— Ладно, — сказал Джо. Гудение словно бы немного отдалилось. — А другие, которые кроме Супермена, что они делают?

— Ну, Бэтмен…

— Он летает — как летучая мышь.

— Нет, он не летает.

— Но он слепой.

— Да нет, он только наряжается как летучая мышь. Никаких качеств летучей мыши у него нет. Он в основном кулаками машет.

— Довольно туповато.

— На самом деле очень клево. Тебе понравится.

— Тогда, может, другое животное?

— Гм, ну да. Сейчас. Ага, ястреб. Хокмен.

— Угу, да, ястреб. Но ведь тогда он будет летать.

— Проклятье, ты прав. К черту все птичье семейство. Тогда, гм, лиса. Акула. Шаркмен.

— Тогда он будет плавать.

— Ну и пусть плавает. Черт, нет. Я знаю одного пацана, который работает в магазине Чеслера, так он говорит, что они уже делают парня, который плавает. Для «Таймли».

— Может, лев?

— Лев. Ага, лев. Лайонмен.

— Он сможет быть сильным. Очень громко рычать.

— У него суперрык.

— Этим суперрыком он наводит страх.

— И бьет посуду.

— Все плохие парни разом глохнут.

Они рассмеялись. Но Джо тут же прекратил.

— Думаю, нам следует быть серьезными, — сказал он.

— Ты прав, — согласился Сэмми. — Значит, лев. Нет, не знаю. Львы ленивы. Лежат на солнышке и баклуши бьют. Как насчет тигра? Тайгермен. Черт, нет. Тигры убийцы. Проклятье. Ладно, давай дальше посмотрим.

И они начали проходить скрижали царства животных, сосредоточиваясь, понятное дело, на хищниках: коте, волке, филине, леопарде, барибале. Они также обсудили приматов: макаку, гориллу, гиббона, павиана, мандрила. Сэмми заметил, что Мандрилмен смог бы использовать свою чудесную разноцветную задницу, чтобы сбивать с толку противников.

— Будь серьезен, — снова укорил его Джо.

— Да-да, извини. Послушай, давай плюнем на животных. Все наверняка будут думать про животных. Через два месяца, можешь мне поверить, к тому времени, как наш парень выйдет на сцену, повсюду уже будет бегать весь чертов зоопарк. Будут птицы. Сикарахи. Всякая подводная нечисть. И могу поспорить на что хочешь, там будет штук пять парней, зверски сильных, неуязвимых и способных летать.

— А если он движется со скоростью света? — предложил Джо.

— Угу. Пожалуй, быстро двигаться никогда не мешает.

— Или если он может делать так, чтобы что-то сгорало. Если он может… слушай! Если он это самое… ну, знаешь. Стреляет огнем. Из глаз!

— Его глазные яблоки растают.

— Тогда он руками. Или он это самое… он сам превращается в огонь!

— В «Таймли» уже и это делают. Там есть огненный парень и водяной парень.

— Тогда он превращается в лед. Везде делает лед.

— Рассыпчатый или в кубиках?

— Что, не годится?

Сэмми покачал головой.

— Лед, — сказал он. — Со льдом особо много не напридумаешь.

— А если он превращается в электричество? — попытался Джо. — Или в кислоту?

— Он превращается в томатный соус. Он превращается во-от в такое сомбреро. Слушай, стоп. Остановись. Давай просто постоим.

Они остановились прямо в середине тротуара между Шестой и Седьмой авеню, и в этот самый момент Сэм Клей испытал то глобальное озарение, которое он впоследствии склонен был рассматривать как неоспоримое касание самой кромки прозрачного ангельского крыла цвета доллара, какое даруется только раз в жизни.

— Вопрос не в этом, — сказал Сэмми. — Будь он кот, паук или какая-нибудь долбаная росомаха. Будь он громадный или крошечный, будь он способен стрелять пламенем, смертоносными лучами или бочками шесть на девять, будь он способен превращаться в огонь, камень, воду или каучук. Он мог бы быть марсианином или призраком, богом, демоном, магом или монстром. Ага? Все это просто не имеет значения потому что прямо сейчас по Нью-Йорку катится целый вагон и маленькая тележка таких, как мы. И каждый тощий нью-йоркский пацан вроде меня, который верит в то, что есть жизнь на альфе Центавра, которому школа уже во-от такую плешь проела и который может почуять, что там есть бакс-другой, пытается в этот вагон запрыгнуть. Эта банда прямо сейчас расхаживает по всей округе с карандашами в руках и бубнит: «Он как сокол… нет, он как торнадо… нет, он как чертов сенбернар!» Понятно?

— Понятно.

— И что бы мы ни придумали, как бы мы его ни одели, какой-нибудь другой персонаж с теми же самыми примочками, в точно таких же ботинках и с той же самой фиговинкой на груди уже там есть или завтра появится. Или его максимум через полторы недели с нашего парня сварганят.

Джо внимательно слушал, дожидаясь вывода из этой речуги, но Сэмми, похоже, вдруг полностью потерял нить. Тогда Джо проследил за пристальным взглядом своего кузена, но увидел лишь пару британских на вид матросов, закуривающих сигареты от единственной, прикрытой крепкими ладонями спички.

— А значит… — пробормотал Сэмми. — А значит…

— А значит, вопрос не в этом, — подтолкнул его Джо.

— Ну да, я об этом и говорю.

— Тогда продолжай.

Они пошли дальше.

— «Как?» — не вопрос. «Что?» — не вопрос, — сказал Сэмми.

— Вопрос — «почему».

— Да, вопрос именно «почему».

— Почему, — повторил Джо.

— Почему он это делает.

— Что делает?

— Ну, одевается как макака, ледяной кубик или консервная банка с долбаной кукурузой.

— Чтобы бороться с преступностью, разве не так?

— Ну да, чтобы бороться с преступностью. Бороться со злом. Но ведь то же самое делают и все эти остальные парни. Дальше они никогда не заходят. Они просто… то есть этим вроде как правильно заниматься, вот они этим и занимаются. И что, это очень интересно?

— Понимаю.

— Вообще-то только у Бэтмена… ага, вот это как раз и хорошо. Именно это и делает Бэтмена клевым, а никаким не тупым, хотя он только одевается как летучая мышь и месит народ.

— А какая причина у Бэтмена? Какое у него «почему»?

— Его родителей убили, понимаешь? Жестоко и хладнокровно. Прямо у него на глазах — когда он еще был ребенком. Их убил грабитель.

— Тогда это месть.

— Но это интересно, — сказал Сэмми. — Понимаешь?

— И он свихнулся.

— Ну-у, не знаю…

— Поэтому он и облачается в костюм летучей мыши.

— Вообще-то напрямую об этом не говорят, — сказал Сэмми. — Но можно догадаться, что это лежит между строк.

— Значит, нам нужно прикинуть, в чем здесь «почему».

— Да, «почему», — согласился Сэмми.

— По кочану.

Джо поднял взгляд и увидел перед собой низкорослого и пухлого парнишку. Физиономии парнишки, если не считать больших черных очков, было почти не видно под искусной маскировкой из теплого шарфа и отороченной мехом кожаной шапки-ушанки.

— Привет, Джулиус, — сказал Сэмми. — Это Джо. Джо, это мой местный приятель, Джули Гловски.

Джо протянул руку. Джули с сомнением ее поизучал, затем протянул свою маленькую ладошку. На нем также было черное шерстяное пальто и вельветовые брюки не по росту.

— Этот парень — брат того, о котором я тебе рассказывал, — сказал Сэмми, обращаясь к Джо. — Его брат делает хорошие деньки на комиксах. А ты что здесь забыл?

Где-то в глубине своих одеяний Джули Гловски пожал плечами.

— Мне нужно с братом увидеться.

— Вот здорово. Нам тоже.

— Да? Это еще зачем? — Джули Гловски задрожал. — Только говори скорей, пока у меня от такой холодрыги яйца не отвалились.

— От холодрыги? А может, от атрофии?

— Очень смешно.

— А я вообще остряк.

— Дурак ты, и шутки твои дурацкие.

— Очень смешно.

— А я вообще остряк. Так что у тебя на уме?

— Почему бы тебе на меня не поработать?

— На тебя? Поработать? А что делать? Шнурки продавать? У меня дома по-прежнему целая коробка стоит. Моя матушка их использует, когда фаршированных цыплят готовит, чтобы их зашивать.

— Нет, не шнурки. Знаешь моего босса, Шелдона Анаполя?

— Откуда мне его знать?

— Тем не менее он мой босс. Он занимается бизнесом вместе со своим сводным братом Джеком Ашкенази, которого ты тоже не знаешь. Но этот самый Ашкенази издает «Пикант науку», «Пикант поединки» и тому подобное. Теперь они, знаешь, собрались комиксы издавать. И ищут таланты.

— Чего? — Джули высунул свою черепашью физиономию из тени шерстяного панциря. — Думаешь, они могут меня нанять?

— Могут, — сказал Сэмми. — Если я им посоветую. Ведь я там теперь главный художник.

Джо посмотрел на Сэмми и удивленно поднял бровь. Сэмми пожал плечами.

— Вот мы с Джо, к примеру, прямо сейчас готовим новое издание. Там будут приключенческие герои. Все в костюмах, — добавил он, импровизируя. — Знаешь, вроде Супермена, Бэтмена. Синего Жука. Всякие такие ребята.

— Типа в трико?

— Вот именно. В трико. В масках. Во-от с такими мышцами. Комикс будет называться «Человек в маске», — продолжил Сэмми. — О главном герое мы с Джо уже целиком позаботились, но нам нужен поддерживающий материал. Как думаешь, сможешь что-нибудь изобрести?

— Ё-моё, Сэмми, ясное дело. Не сомневайся.

— А как насчет твоего брата?

— Конечно, он всегда лишнюю работу ищет. Его сейчас «Кролика Ромео» за тридцать баксов в неделю напрягли делать.

— Тогда ладно, его мы тоже берем. Мы вас обоих берем, но с одним условием.

— С каким еще условием?

— Нам нужно место для работы, — сказал Сэмми.

— Тогда идем, — сказал Джули. — Думаю, мы сможем работать в Крысиной Дыре. — Когда они направились вперед, а высокий доходяга отстал на несколько шагов, закуривая сигарету, Джули подался к Сэмми и шепотом поинтересовался: — Черт возьми, а это еще что за приятель?

— Вот этот? — спросил Сэмми, беря Джо под локоть, выдвигая его вперед и словно бы выводя на сцену принять заслуженные аплодисменты. Затем он ухватил кузена за волосы и стал водить его головой из стороны в сторону, одновременно ухмыляясь ему в лицо. Будь Джо молодой женщиной, Джули Гловски мог бы подумать, что Сэмми находится с этой самой женщиной в нежных отношениях. — Он мой партнер.

4

Когда Сэмми было тринадцать, его отец, Могучая Молекула, вернулся домой. Эстрадная сеть Верца той весной приказала долго жить, став жертвой Голливуда, Великой Депрессии, скверного менеджмента, паршивой погоды, дрянных талантов, общего филистерства, а также многих других бичей и фурий, имена которых отец Сэмми с неистовством заклинателя поминал тем летом в процессе их длинных совместных прогулок. Временами он без особой логики или последовательности обвинял в своей внезапной безработице банкиров, профсоюзы, боссов, Кларка Гейбла, католиков, протестантов, владельцев театров, эстрадные номера с сестрами-близнецами, пуделями и мартышками, ирландских теноров, англоканадцев, франкоканадцев и самого мистера Хьюго Верца.

— И черт с этими со всеми, — неизменно заканчивал отец Сэмми с широким жестом, который в сумерках июльского Бруклина украшала лучистая дуга его сигары. — В один прекрасный день Молекула всем им скажет: срал я на ваши могилы, господа.

Одинаково свободное и беспечное использование Молекулой непристойностей и сигар, любовь к бурной жестикуляции, скверная грамматика, а также привычка упоминать о себе в третьем лице казались Сэмми просто чудесными; до того лета 1935 года у него имелись скудные воспоминания или отчетливые впечатления об отце. И любое из вышеперечисленных качеств (не говоря уж о еще нескольких, которыми тот обладал) вполне могло дать его матери достаточную причину, чтобы еще на дюжину лет отлучить Молекулу от дома. Лишь с величайшей неохотой и при прямом вмешательстве рабби Байца Этель согласилась позволить этому человеку поселиться в ее доме. И все-таки Сэмми с первого же момента явления своего отца семье отчетливо понимал, что лишь отчаянная нужда заставила Гения Физкультуры вернуться к жене и ребенку. Последнюю дюжину лет он бродил, «свободный как чертова птичка в засранных кустах», среди загадочных северных городов сети Вейца от Огасты, что в штате Мэн, до Ванкувера, что в провинции Британская Колумбия. Почти патологическая неугомонность и неусидчивость заодно с налетом страстной тоски, что покрывал обезьянью физиономию Молекулы, умную и миниатюрную, когда он рассказывал о своих странствиях, недвусмысленно говорила его сыну о том, что при первой же возможность блудный отец снова отправится в путь.

Профессор Альфонс фон Клей, Могучая Молекула (первоначально Альтер Клейман, уроженец Дракопа, деревушки в сельской местности неподалеку от Минска), бросил жену и ребенка вскоре после рождения Сэмми, хотя впоследствии каждую неделю присылал семье денежный перевод на двадцать пять долларов. Сэмми довелось узнать его лишь из пропитанных горечью рассказов Этели, а также из каких-то странных, лживых газетных вырезок или фотографий, вырванных из эстрадных страничек хеленской «Трибун», кеношской «Газетт» или «Бюллетеня» Калгари, которые Молекула присылал, засунув их заодно с крошками сигарного пепла в конверт, украшенный оттиском граненого стакана и названием какой-нибудь блошиной гостиницы. Сэмми копил всю эту макулатуру в коробке из-под синих замшевых ботинок, которую засовывал себе под подушку всякий раз, как ложился спать. Он часто видел яркие сны про крошечного, но невероятно мышцатого мужчину с усами гондольера, который мог поднять над головой банковский сейф и одолеть тягловую лошадь в перетягивании каната. Рукоплескания и почести, описанные в вырезках, а также имена монархов Европы и Ближнего Востока, которые предположительно награждали ими легендарного силача, с годами менялись, но главные факты ложной биографии Могучей Молекулы оставались одними и теми же: десять одиноких лет изучения древнегреческих рукописей в пыльных библиотеках Старого Света; многие часы мучительных упражнений, выполнявшихся ежедневно с пятилетнего возраста; диетический режим, состоявший исключительно из свежих бобовых, морепродуктов и фруктов, причем все это поедалось в сыром виде; целая жизнь, посвященная тщательной культивации чистых, здоровых и кротких мыслей, а также полному воздержанию от вредного для здоровья и аморального поведения.

С годами Сэмми сумел выжать из своей матушки скудные, драгоценные капли реальной информации об отце. Так, он выяснил, что Молекула, который произвел себе сценический псевдоним из того непреложного факта, что даже в высоких золоченых ботинках со шнуровкой ростом он едва-едва переваливал за полтора метра, в 1911 году был посажен царским режимом в одну тюремную камеру со знаменитым цирковым силачом и анархосиндикалистом Бельцем, известным всей Одессе по прозвищу Товарняк. Далее Сэмми узнал, что именно анархосиндикалист Бельц, а никакие не древнегреческие мудрецы, натренировал тело его отца и отвадил его по крайней мере от спиртного, мяса и азартных игр, если не от женских половых органов и сигар. Также выяснилось, что в 1919 года в салуне Курцберга, что в Нижнем Ист-Сайде, матушка Сэмми влюбилась в Альтера Клеймана, который тогда только-только прибыл в Соединенные Штаты, работая развозчиком льда, а когда выпадала возможность, то и грузчиком пианино.

Мисс Кавалер было уже почти тридцать, когда она вышла замуж. На десять сантиметров короче своего миниатюрного супруга, эта жилистая женщина отличалась неизменно мрачным выражением лица. Глаза ее имели бледно-серый цвет дождевой воды, скопившейся в блюдце на подоконнике. Свои черные волосы Этель завязывала в жесткий пучок. Сэмми решительно невозможно было представить себе матушку такой, какой она была в то лето 1919 года — старой девой, перевернутой вверх ногами и стремительно понесенной над землей внезапным страстным шквалом, завороженной мощными венами, перекатывающимися на руках веселого гомункула, который не моргнув глазом переносил стофунтовые ледяные блоки во мрак салуна ее кузена Льва Курцберга на Ладлоу-стрит. Этель вовсе не была бесчувственной — напротив, она могла быть в своем роде страстной женщиной, подверженной взрывам сентиментальной ностальгии. Она также с легкостью приходила в ярость, а скверные новости, разнообразные неудачи и счета от докторов погружали ее в глубокие пропасти самого черного отчаяния.

— Возьми меня с собой, — однажды вечером после обеда сказал Сэмми своему отцу, пока они шагали по Питкин-авеню, направляясь к Нью-Лотсу, Канарси или куда еще бродяжнические стремления Молекулы его тогда склоняли. Сэмми уже отметил, что, подобно коню, Молекула никогда не садился. Он изучал каждую комнату, куда входил, вначале расхаживая меж двух стен, затем меж двух других стен, проверяя за портьерами, прощупывая углы взглядом или носком ботинка, точно отмеренным прыжком тестируя подушки кресла или дивана и тут же снова вскакивая. Принужденный по какой-то причине стоять на месте, он раскачивался взад-вперед, как будто ему отчаянно требовалось отлить, и назойливо звенел монетками у себя в кармане. Больше четырех часов за одну ночь Молекула никогда не спал — но и в эти четыре часа, согласно матушке Сэмми, он бился, задыхался и громко кричал во сне. И он, похоже, был просто неспособен оставаться в одном и том же месте двух-трех часов подряд. Хотя поиск работы бесил и унижал Молекулу, сам процесс блужданий по нижнему Манхэттену и Таймс-сквер, посещений агентов по продаже билетов и менеджеров эстрадных сетей отлично ему подходил. В те дни, когда отец Сэмми оставался в Бруклине и болтался по квартире, он без конца отвлекал всех остальных своим блужданием, покачиванием и ежечасными походами за сигарами, пишущими ручками, номерами «Рэсинг форм», половинами жареного цыпленка и так далее и тому подобное. В процессе своих послеобеденных блужданий отец с сыном далеко заходили и мало сидели. Восточные территории они исследовали аж до Кью-Гарденза и других достопримечательностей той части Нью-Йорка. Садясь на паром у пристани Буша, они доплывали до Стейтен-Айленда, где брали попутку от Сент-Джорджа до Тодт-Хилла. Возвращаясь домой далеко за полночь. Если, как редко случалось, отец с сыном запрыгивали в троллейбус или на поезд, они стояли, даже если вагон был пуст. На пароме до Стейтен-Айленда Молекула обшаривал палубы подобно каком-то конрадовскому персонажу, порой с неловкостью оглядывая горизонт. Время от времени, прогуливаясь, они забредали в табачную лавку или аптеку, где Молекула заказывал сельдерейный тоник для себя и стакан молока для мальчика. Свою шипучку он всегда заглатывал стоя, категорически пренебрегая хромированными табуретами с мягкими кожаными сиденьями. А однажды, на Флэтбуш-авеню, они зашли в кинотеатр, где шел фильм под названием «Жизнь бенгальского улана», но задержались там только на выпуск новостей, после чего опять вернулись на улицу. В число районов, куда Молекула направляться не любил, входил Кони-Айленд, в самых жестоких аттракционах которого он давным-давно страдал от неуточненных мучений, а также Манхэттен. В свое время, сказал Молекула, он этого самого Манхэттена навидался, но, что было еще важнее, присутствие на этом острове театра «Палас», вершины и святилища всей американской эстрады, представлялось упреком обидчивому и раздражительному Молекуле, который никогда не ступал и уже никогда бы не ступил на его подмостки.

— Ты не можешь меня с ней оставить. Мальчику моего возраста не очень полезно быть с такой женщиной.

Молекула остановился и повернулся лицом к сыну. Как всегда, он был одет в один из трех имевшихся у него костюмов, отглаженный и сияющий, но с заметными потертостями на локтях. Хотя, как и все остальные, костюм был пошит по мерке, ему приходилось изрядно напрягаться, чтобы как следует обхватить мускулистую фигуру Молекулы. Спина и плечи отца Сэмми были шириной с бампер грузовика, руки никак не уже ляжек обычного мужчины, а стиснутые ляжки соперничали по ширине с его грудной клеткой. Талия Молекулы казалась до странности хрупкой, точно перемычка песочных часов. Он носил короткую стрижку и анахроничные усы в форме велосипедного руля. На фотографиях для публики, где силач порой позировал совсем без рубашки или в обтягивающем леотарде, он казался гладким, как отполированный брусок. Однако в уличной одежде Молекула производил совершенно иное, комически-неловкое впечатление. С волосами, торчащими у него из-под манжет и воротника, он смотрелся совсем как обезьяна в штанах на карикатуре, высмеивающей какое-нибудь слишком человеческое тщеславие.

— Послушай меня, Сэм. — Молекулу, похоже, захватила врасплох сыновняя просьба, почти как если бы она пересекалась с его собственными мыслями или, мелькнуло в голове у Сэмми, как будто она захватила его на грани готовности смыться из города. — Какой счастливый бы я стал тебя со мной взять, — продолжил Молекула с досадной невразумительностью, порожденной корявой лексикой. Тяжелой рукой он погладил Сэмми по волосам. — Но с другой стороны, черт, ведь что за безумно говняная мысль.

Сэмми было заспорил, но его отец поднял руку. Еще было что сказать, и в противовесе своих слов Сэмми чуял или воображал слабый проблеск надежды. Он знал, что выбрал для своей просьбы особенно благоприятный вечер. В тот день его родители поссорились из-за обеда — в буквальном смысле. Этель высмеивала диетический режим Молекулы, утверждая не только то, что поедание сырых овощей не оказывает никакого положительного влияния на ее супруга, но так же что, едва лишь этому человеку выпадает шанс, он шмыгает за угол, чтобы втайне налопаться бифштексов, телячьих отбивных и картофеля фри. И вот в тот день отец Сэмми вернулся в квартиру на Сакмен-стрит (дело было еще до переезда в Флэтбуш) после нескольких часов поиска работы с целым пакетом итальянских кабачков цуккини. Он подмигнул Сэмми, ухмыльнулся и сгрузил пакет на стол, точно мешок с наворованным добром. Сэмми никогда в жизни не видел ничего похожего на эти овощи. Гладкие и прохладные, они терлись друг о друга с резиновым писком. Обрезки их стеблей, деревянистые и шестиугольные, намекали на буйную зеленую листву, и аромат этой листвы, казалось, наполнил кухню вместе со слабоземляным запахом самих овощей. Молекула разломил одну штучку цуккини напополам и поднес ее буквально светящуюся бледную мякоть к самому носу Сэмми. Затем он кинул одну половинку себе в рот и аппетитно ею захрустел. Хрустя, Молекула вовсю улыбался и подмигивал сыну.

— Полезно для твоих ног, — сказал он наконец, уходя под душ — прочь от неудач того дня.

Матушка Сэмми упрямо варила цуккини, пока они не превратились в мерзкую массу серых нитей.

Когда Молекула увидел, что она натворила, последовали резкие и горькие слова. Затем он торопливо ухватил своего сына, точно висящую на стойке шляпу, и вытащил Сэмми из дома на вечернюю жару. Так они с шести часов и гуляли. Солнце давно уже село, и небо на западе стало туманным муаром лилово-оранжевого и серо-голубого. Они шли по одной из авеню в опасной близости к запретной территории, связанной с ранними катастрофами Молекулы в жестоких аттракционах.

— Сомневаюсь, что ты представляешь себе, каково мне там это, — сказал он по пути дальше. — Ты думаешь, это как цирк в фотографии. Все клоуны, карлик и жирная дама мило сидят вокруг большого костра, кушают гуляш и поют песни с аккордеоном.

— Я так не думаю, — возразил Сэмми, хотя картина, нарисованная Молекулой, была поразительно точна.

— Если бы я забрал тебя со мной — и я просто сейчас говорю если, — тебе придется очень тяжко работать, — сказал Молекула. — Тебя только могут принять, если ты можешь работать.

— Я могу работать, — сказал Сэмми, протягивая руки к отцу. — Вот, посмотри.

— Угу, — буркнул Молекула, тщательно ощупывая крепкие руки сына сверху донизу — примерно так же, как сам Сэмми в тот день щупал цуккини. — Руки у тебя такие неплохие. Но твои ноги так не очень хороши.

— А, ч-черт… в смысле, ведь у меня был полио, папа, чего же ты хочешь?

— Я знаю, что у тебя был полио. — Тут Молекула снова остановился. На его нахмуренном лице Сэмми увидел гнев, сожаление и что-то еще, похожее на некое стремление. Наступив на окурок сигары, Молекула от души потянулся и резко повел плечами, словно желая стряхнуть с них стягивающие сети, которые жена и сын набросили ему на спину. — Долбаный же денек мне сегодня. Говно, не могу.

— Что? — переспросил Сэмми. — Слушай, а куда мы идем?

— Мне нужно подумать, — отозвался отец. — Мне нужно подумать, про что ты меня просишь.

— Ладно, — сказал Сэмми. Его отец снова двинулся вперед, забирая вправо на Ностранд-авеню. Молекула так ловко двигал своими толстыми ножками, что Сэмми едва за ним поспевал, пока не подошел к странному на вид зданию, арабскому по стилю, если даже не специфически марокканскому. Здание стояло в центре квартала, между слесарной мастерской и заросшим сорняками двором, где валялась уйма пустых надгробий. Две тощие башенки, увенчанные остроконечными куполами с осыпающейся штукатуркой, тянулись в бруклинское небо с обеих сторон крыши. Окон в здании не имелось, а его широкие стены покрывала мозаика из маленьких квадратных кусочков, синих, как мушиное брюшко, и мыльно-серых, которые некогда наверняка были белыми. Множества кусочков недоставало. Их то ли откололи, то ли выковыряли, то ли они просто сами осыпались. Дверной проход представлял собой широкую арку синего кафеля. Несмотря на заброшенную наружность и ауру дешевого эффекта в духе «загадочного Востока» Кони-Айленда, в здании было что-то притягательное. Оно напомнило Сэмми города с куполами и минаретами, которые, очень смутно и иллюзорно, виднелись на пачке «Честерфилда». Вдоль арочного дверного прохода белыми буквами с синей каймой было написано: БРАЙТОНСКИЙ ГРАНД-ХАММАМ.

— Что такое хам-мам? — спросил Сэмми, пока они туда входили. В нос ему тут же ударил острый аромат сосны, запах горячего утюга, влажного белья, а где-то глубоко под всем этим — человеческий запах, соленый и отвратительный.

— Это швиц, — сказал Молекула. — Швиц знаешь?

Сэмми кивнул.

— Когда время подумать, — сказал Молекула, — мне лучше, чтобы швиц.

— Угу.

— Ненавижу думать.

— Угу, — сказал Сэмми. — Я тоже.

Отец с сыном оставили свою одежду в раздевалке, в высоком шкафчике черного железа, который скрипел и запирался на замок с громким лязгом средневекового орудия пыток. Затем они прошлепали босыми пятками по длинному кафельному коридору в главную парилку брайтонского хаммама. Шаги там звучали гулко, как будто они попали в какое-то огромное помещение. Кроме того, там было жуткое пекло, и Сэмми почувствовал, что ему не хватает воздуха. Ему очень хотелось сбежать назад в относительную прохладу брайтонского вечера, но он продолжал красться вперед, нащупывая себе дорогу сквозь клубящуюся пелену пара, держа ладонь на голой спине отца. Наконец они забрались на низкую кафельную скамью и сели. Сэмми каждая кафелинка казалась жгучим квадратом у него на коже. Сложно было что-то либо разглядеть, однако время от времени проказливый поток воздуха или каприз незримо сопящего оборудования по выработке пара пробивал разрыв в пелене, и Сэмми видел, что они действительно находятся внутри громадного помещения с фарфоровыми ребрами крестового свода, отделанного белым и синим фаянсом, который местами потрескался, помутнел и пожелтел от времени. Насколько Сэмми мог видеть, никаких других мужчин или мальчиков в помещении не было, хотя уверенности он не чувствовал и даже испытывал смутный страх, что из непроглядного пара внезапно высунется незнакомое лицо или голая конечность.

Долгое время они сидели молча, и в какой-то момент Сэмми вдруг понял, что, во-первых, его тело с легкостью выдает такие мощные потоки пота, каких оно еще ни разу в жизни не производило, а во-вторых, что все это время он воображал себе свою эстрадную жизнь: как он носит охапки украшенных блестками костюмов по длинному темному коридору Королевского театра Расина, что в штате Висконсин, минуя тренировочный зал, где бренчало пианино, и через заднюю дверь выходя к поджидающему его фургону — в субботу, в самый разгар лета. Поздний вечер на Среднем Западе благоухал июньскими насекомыми, бензином и розами, а запах костюмов был несколько затхлым, зато оживленно приправленным ароматом пота и макияжа хористок, которые только-только их с себя сбросили. Сэмми видел, впитывал и вдыхал все это с яркостью сновидных впечатлений, хотя и не сомневался, что в этот момент он бодрствует.

— Я знаю, что у тебя был полио, — вдруг сказал его отец. Сэмми удивился — в голосе Молекулы звучал сильный гнев, как будто он стыдился того, что все это время, когда ему полагалось сидеть здесь и расслабляться, он приводил себя в ярость. — Я был там. Я находил тебя на лестнице здания. У тебя было бессознание.

— Ты там был? Когда у меня был полио?

— Был.

— Я этого не помню.

— Ты был ребенок.

— Мне тогда уже было четыре года.

— Вот, четыре года. Ты не помнишь.

— Я бы это запомнил.

— Я был там. Я донес тебя до комнаты, которая тогда там была.

— То есть в Браунсвиле. — Сэмми никак не мог избавиться от определенного скепсиса.

Славно сдутая гневным шквалом, пелена пара, разделявшая отца с сыном, внезапно рассеялась, и Сэмми впервые по-настоящему увидел колоссальное бурое зрелище своего голого отца. Ни одна из аккуратно скомпонованных студийных фотографий его к этому зрелищу не подготовила. Массивный, жутко мохнатый, его отец весь поблескивал. Мышцы на его руках и плечах были как борозды и рытвины от колес на просторе плотной бурой земли. Гладь его бедер словно бы бурила и корежила корневая система древнего дерева, а там, где плоть не так густо была покрыта темными волосами, она странно рябила от диких паутин какой-то ткани сразу под кожей. Пенис Молекулы лежал в тени его бедер, точно короткий кусок толстой кривой веревки. Сэмми воззрился на него, а затем вдруг понял, на что он глазеет. Он отвернулся — и сердце его захолонуло. В парилке был еще один мужчина. Он сидел в другом конце помещения с желтым полотенцем на коленях. Темноволосый, смуглый молодой человек с густыми сросшимися бровями и совершенно гладкой грудью. Юноша на секунду встретился глазами с Сэмми, затем отвел взгляд, затем опять посмотрел. Между ними словно бы открылся тоннель чистого воздуха. Сэмми оглянулся на отца. В животе у него бурлила кислота смущения, замешательства и полового возбуждения. Странным образом мохнатого великолепия Молекулы оказалось для Сэмми слишком много. Тогда он просто опустил взгляд на полотенце, наброшенное на две его искалеченных полиомиелитом ноги — каждая как ручка для метлы.

— Ты был такой тяжелый, пока нести, — сказал его отец. — Я подумал, ты уже помер. Только ты еще был такой горячий на руках. Пришел доктор, мы положили на тебя лед, а когда ты проснулся, ты уже не мог ходить. А потом, когда ты снова был из больницы, я начал брать тебя, брал тебя по округе, носил, волок, заставлял идти. Твои колени сплошь получались синяки и царапины, а я заставлял тебя идти. Ты плакал, но стал идти. Сперва держался за меня, потом за костыли, потом без костылей. Сам собой.

— Черт, — сказал Сэмми. — В смысле — ну и ну. Мама никогда мне ни о чем таком не рассказывала.

— Надо же.

— Я честно не помню.

— Бог милосерд, — сухо сказал Молекула, хотя Сэмми точно знал, что в Бога он не верит. — Ты ненавидел каждую минуту. Ты еще хуже ненавидел меня.

— Но ведь мама лгала.

— Надо же.

— Она всегда говорила, что ты ушел, когда я был еще младенцем.

— Ушел. Но я вернулся. Я там, когда ты болеешь. Теперь я остаюсь и учу тебя помочь ходить.

— А потом ты опять ушел.

Молекула решил проигнорировать это замечание.

— Вот почему я пытаюсь столько тебя везде водить, — сказал он. — Чтобы сделать твои ноги сильными.

Этот второй возможный мотив их прогулок — после врожденной отцовской неугомонности — уже приходил Сэмми в голову, и теперь он обрадовался прямому подтверждению. Сэмми верил в своего отца и в пользу длинных прогулок.

— Значит, ты возьмешь меня с собой? — спросил он. — Когда уйдешь?

Молекула по-прежнему колебался.

— А как тогда твоя мать?

— Ты шутишь? Она ждет не дождется, только бы от меня отделаться. Ей так же противно, когда я рядом, как и когда ты.

Тут Молекула улыбнулся. С виду новое присутствие блудного супруга в ее доме не вызывало у Этели ничего кроме досады. Или хуже того — это было предательство принципов. Она в пух и прах разносила привычки Молекулы, его одежду, его диету, его чтиво и его речь. Всякий раз, как он пытался сбросить с себя путы своего нескладно-непристойного английского и поговорить с женой на идише, которым они оба владели в совершенстве, Этель не обращала на него внимания, делала вид, будто не слышит, или просто рявкала: «Ты в Америке. Говори по-американски». И в лицо, и за глаза она ругала Молекулу за грубость, за длинные и путаные рассказы о его эстрадной карьере и детстве в черте оседлости. Все общение Этели с мужем, казалось, состояло исключительно из брани и критиканства. И все же каждую ночь со времени его возвращения — в том числе и прошлую — она хриплым от девического стыда голосом приглашала его к себе в постель и позволяла ему собой обладать. В сорок пять лет эта женщина не слишком отличалась от той Этели Клейман, как была в тридцать, гибкой и жилистой. Ее кожа цвета шелухи миндаля по-прежнему оставалась гладкой, а между ног рос все такой же мягкий кустик черных как смоль волос, за который Молекула так любил хвататься и тянуть, пока она не заорет. Этель была женщина с аппетитом, целое десятилетие прожившая без мужской ласки, и по нежданному возвращению супруга она пожаловала ему доступ даже к тем частям своего тела и тем способам их использования, которые в прежние времена склонна была придерживать для себя. Когда же они наконец заканчивали, она лежала рядом с мужем во тьме крошечной комнатенки, отделенной от кухни бисерной занавеской, гладила его мощную волосатую грудь и низким шепотом твердила ему прямо в ухо все старые нежности и признания. Ночью, в темноте, Этели вовсе не было противно, когда ее муж был рядом. Именно эта мысль и заставила Молекулу улыбнуться.

— Не будь в этом такой уверенный, — сказал он.

— Мне наплевать, папа. Я хочу уйти, — сказал Сэмми. — Черт, я просто хочу отсюда убраться.

— Ладно, — сказал его отец. — Обещаю, я заберу тебя, когда пойду уходить.

Когда Сэмми на следующее утро проснулся, выяснилось, что его отец ушел. Он подыскал себе место в эстрадной сети старины Карлоса на юго-западе, гласила записка Молекулы. Там он и провел остаток своей карьеры, устраивая представления в пыльных и жарких театрах разных юго-западных городов аж до самого Монтерея. Хотя Сэмми продолжал получать вырезки и фотокарточки, в пределах тысячи миль от Нью-Йорка Могучая Молекула уже никогда не бывал. Однажды вечером, примерно за год до прибытия Джо Кавалера, пришла телеграмма с вестью о том, что на ярмарочной площади неподалеку от Галвестона Альтер Клейман был раздавлен задними колесами трактора, который он пытался перевернуть. Вместе с ним оказалась раздавлена любимейшая надежда Сэмми — его личный акт эскейпа, попытка спастись от собственной жизни — надежда на работу с партнером.

5

Два верхних этажа одного конкретного дома красного кирпича в районе западных Двадцатых за десять лет до того, как он был снесен вместе со всеми его соседями, чтобы освободить дорогу гигантскому многоквартирному блоку со ступенчатыми фронтонами под названием Патрун-таун, служили знаменитой могилой надежд иллюстраторов и карикатуристов. Из всех многочисленных дюжин юных Джонов Хелдов и Тадов Дорганов, которые показались здесь с ароматными, подаренными к выпуску папками, где лежали полученные по почте дипломы художественных училищ, а также с гордыми полосками туши под ногтями больших пальцев, только один, одноногий парнишка из Нью-Хейвена по имени Альфред Кеплин, отправился познакомиться с тем успехом, в свою будущую интимную близость с которым верили все местные обитатели. Да и отец Охламона провел здесь только две ночи, прежде чем перебраться в лучшее пристанище в другом конце города.

Домохозяйка, некая миссис Вачуковски, была вдовой юмориста, который работал в синдикате Хирста и подписывал свои материалы псевдонимом Чукча, а после смерти оставил безутешной супруге только здание, нескрываемое презрение ко всем карикатуристам, невзирая на возраст и существенную долю их общих проблем с алкоголем. Первоначально на двух верхних этажах было шесть отдельных спален, однако с годами все это рекомбинировалось в произвольную разновидность двухэтажной квартиры с тремя спальнями, большой студией, гостиной, на паре бросовых диванов которой обычно размещался один-другой дополнительный карикатурист. Эту самую гостиную также частенько без особой иронии именовали кухней. Бывшая комната для прислуги была оборудована небольшой плитой, кладовой для провизии в виде стального шкафа, уворованного из Поликлинической больницы, а также деревянной полкой, присобаченной скобами к наружному подоконнику гостиной. В прохладные месяцы на этой полке можно было хранить молоко, яйца и бекон.

Джерри Гловски въехал туда примерно шестью месяцами раньше, и с тех пор Сэмми в компании своего соседа и приятеля Джули Гловски, младшего брата Джерри, несколько раз навещал легендарное здание. В целом несведущий на предмет славного прошлого квартиры, Сэмми был очень восприимчив к ее многослойному сигарному дыму, воплощавшему в себе шарм мужского товарищества и многие годы тяжелой работы вкупе с горькой печалью на службе у абсурдных и славных черно-белых видений. В настоящее время там также обитали два других «постоянных» жильца, Марти Голд и Дэйви О'Дауд. Оба они, как и старший Гловски, ишачили на Мо Шифлета, иначе Мо Шибздика по прозвищу Живодер, «составителя» оригинальных полос, который продавал свой материал, обычно весьма низкого качества, признанным синдикатам, а в самое последнее время также издателям комиксов. Квартира всегда казалась наполненной измазанными тушью молодыми людьми, которые пили, курили и лежали где придется, щеголяя торчащими из рваных носков большими пальцами ног. Во всем Нью-Йорке не сыскать было более подходящей черной биржи труда по найму работников именно того сорта, какой требовался Сэмми для закладки фундамента дешевого и совершенно фантастического собора, который станет трудом всей его жизни.

В квартире никого не оказалось — по крайней мере, никого в ясном сознании. Трое молодых людей энергично колотили в дверь, пока миссис Вачуковски в наброшенном на плечи халате и с завязанными в розовые бумажные узелки волосами наконец не приволоклась снизу и не велела им проваливать подобру-поздорову.

— Еще всего одну минутку, мадам, — сказал ей Сэмми, — и мы вас больше не побеспокоим.

— Мы там кое-какие ценные предметы антиквариата оставили, — добавил Джули с четким акцентом мистера Арахиса.

Затем Сэмми подмигнул даме, а двое других молодых людей улыбнулись ей столькими зубами, сколько им удалось обнажить. В конце концов миссис Вачуковски красноречиво махнула рукой, отправляя их всех к дьяволу, и спустилась обратно по лестнице.

Сэмми повернулся к Джули.

— Так где же Джерри?

— Без понятия.

— Блин, Джулиус, мы должны туда проникнуть. А где все остальные?

— Наверное, с ним вместе ушли.

— У тебя что, ключа нет?

— Я что, здесь живу?

— Может, мы смогли бы влезть через окно?

— На пятый этаж?

— Черт побери! — Сэмми вяло пнул дверь. — Уже первый час, а мы еще ни одной линии не провели! Проклятье! — Теперь им, по идее, следовало вернуться в Крамлер-билдинг и попроситься поработать за видавшими виды столами в конторах «Пикант Пабликейшнс». Однако такой курс неизбежно привел бы их в радиус пагубного взора Джорджа Дизи.

Джо опустился на корточки у двери, пробегая пальцами по косяку и щупая дверную ручку.

— Ты что, Джо?

— Я смог бы нас туда впустить, но у меня нет с собой инструментов.

— Каких инструментов?

— Я умею вскрывать замки, — сказал Джо. — Меня учили тому, как выбираться из всякой всячины. Из ящиков. Коробок. Как освобождаться от веревок. От цепей. — Он встал и ткнул себя пальцем в грудь. — Я аусбрехер. Ас брехни. Нет, как это? «Мастер эскейпа».

— Ты обученный артист? Мастер эскейпа?

Джо кивнул.

— Нет, правда?

— Как Гудини.

— Значит, ты можешь выбираться из всякой всячины, — сказал Сэмми. — И ты можешь нас туда впустить?

— Вообще-то да. Внутрь, наружу — на самом деле это одно и то же, только направления разные. К несчастью, я оставил свои инструменты в Флэтбуше. — Джо вытащил из кармана перочинный ножик и принялся тонким лезвием ковырять замок.

— Погоди, — сказал Джули. — Минутку, Гудини. Послушай, Сэмми. Не думаю, что нам стоит так вламываться…

— Ты точно знаешь, что делаешь? — спросил Сэмми.

— Ты прав, — сказал Джо. — Мы спешим. — Он положил ножик обратно в карман и пустился вниз по лестнице. Сэмми и Джули отправились следом.

Оказавшись снаружи, Джо подтянулся за колпак стойки передней лестницы, который увенчивал правую балюстраду. Колпак этот представлял собой обколотую бетонную сферу, на которой какой-то давным-давно сгинувший жилец тушью вывел злобную карикатуру на круглую, брюзгливую ряху мистера Вачуковски. Затем Джо стянул с себя пиджак и бросил его Сэмми.

— Слушай, Джо, что ты затеял?

Джо не ответил. Сдвинув длинные ноги в полуботинках на резиновой подошве, он немного посидел на верху пучеглазого колпака на балюстраде, внимательно изучая железную лесенку пожарного выхода. Затем вытащил из кармана рубашки пачку сигарет и прикурил от спички. Выпустив задумчивый клуб дыма, Джо крепко зажал сигарету между зубов и потер ладони. А затем, вытягивая руки перед собой, спрыгнул с головы мистера Вачуковски. Пожарная лесенка зазвенела от удара его ладоней, после чего подалась и с ржавым стоном соскользнула вниз на шесть головокружительных дюймов, на фут, на полтора фута, прежде чем наконец застрять и подвесить Джо в пяти футах над тротуаром. Джо дергался и болтал ногами, пытаясь высвободить лесенку, но она больше не подавалась.

— Брось, Джо, — сказал Сэмми. — Ничего не получится.

— Ты себе шею сломаешь, — добавил Джули.

Джо отнял правую руку от лесенки, извлек клуб дыма из своей сигареты, после чего вернул ее на место. Затем он снова ухватился за лесенку и стал раскачиваться, всей тяжестью на нее налегая, с каждым заходом описывая все более широкую дугу. Лесенка грохотала и звенела о пожарный выход. Внезапно Джо сложился пополам, отпустил лесенку и позволил инерции складным ножиком отбросить его в сторону. В полете он разогнулся и ловко приземлился на ноги на нижней площадке пожарного выхода. Получилось не иначе как бесплатное представление, данное исключительно ради внешнего эффекта или захватывающего ощущения. Джо запросто мог сломать себе шею. Помедлив ненадолго на площадке, он стряхнул пепел с сигареты.

В этот самый момент непрестанный северный ветер, который весь день разгонял облака над Нью-Йорком, наконец преуспел в своем занятии, расчищая над Челси клочок дымчато-голубого неба. Косой столб желтого солнечного света метнулся вниз, обволакиваясь мутными лентами дыма и пара, медовой лентой моросящего дождика. Жила желтого кварца мигом расцветила безликий серый гранит пасмурного дня. Окна старого дома красного кирпича сперва доверху наполнились светом, затем стали проливать его наружу. Подсвеченный сзади полным до краев окном, Джо Кавалер словно бы сиял, излучая яркую белизну.

— Ты только глянь, — сказал Сэмми. — Видал, как он может?

Много лет спустя, предаваясь воспоминаниям по просьбе друзей, журналистов или, еще позже, почтительных издателей фанатских журналов, Сэмми изобретал новые и рассказывал настоящие истории всех мастей, скучные, причудливые и часто друг с другом не стыкующиеся. Он лишь не рассказывал о том, как в действительности из союза страстного желания, затаенной памяти об отце и случайной иллюминации окна рядового дома был рожден Эскапист. Наблюдая за тем, как сияющий Джо стоит на нижней площадке пожарного выхода, Сэмми ощутил в груди ту боль, которая, как выяснилось, часто возникает, когда желание и воспоминание объединяются с преходящим погодным явлением. Это также острая боль сотворения. Желание, которое Сэмми испытывал, было бесспорно физическим — но в том смысле, что он хотел поселиться в теле своего кузена, а не обладать им. Отчасти это было стремление — довольно обычное среди изобретателей героев — быть кем-то другим. Быть не просто результатом двухсот режимов и сценариев различных кампаний по самосовершенствованию, которые вечно проваливались из-за вечной неспособности Сэмми выявить свое подлинное существо и как раз его-то и усовершенствовать. Джо Кавалера окутывала такая аура компетентности и веры в свои способности, какую Сэмми за счет постоянных многолетних усилий в конечном итоге научился лишь худо-бедно подделывать.

В то же самое время, пока Сэмми наблюдал за безрассудными фортелями долговязой, кавалерийской фигуры Джо, демонстрацией силы ради силы и ловкости ради ловкости, а также ради самой демонстрации, пробуждение страсти было неизбежно затенено, дополнено или переплетено с воспоминанием об отце. Люди склонны думать, что их сердца, однажды разбитые, в дальнейшем покрываются неразрушимой шрамовой тканью, которая не позволяет им разбиваться в тех же самых местах. Тем не менее, наблюдая за Джо, Сэмми чувствовал, что его сердце разбивается точно так же, как в тот черный день 1935 года, когда Могучая Молекула ушел навсегда.

— Замечательно, — сухо произнес Джули. Тон борца с простудой предполагал, что на лице его старого приятеля тоже выражается что-то замечательное, причем скорее странное, чем смешное. — Если бы он еще рисовать умел.

— Он умеет, — заверил его Сэмми.

Тут Джо с лязгом вскарабкался по ступенькам пожарной лестницы к окну четвертого этажа, резко поднял оконную раму и рыбкой нырнул в комнату. Секунду спустя из квартиры донесся невозможно-музыкальный вопль, лет через тридцать более-менее успешно использовавшийся Йоко Оно.

— Угу, — буркнул Джули. — В карикатурном бизнесе этот парень как пить дать продвинется.

6

Девушка с каштановыми локонами, явно на грани безумных рыданий, пулей вылетела на лестницу. На ней было мужское пальто «в елочку». Джо стоял в центре комнаты, почесывая в затылке. Комический наклон его головы указывал на смущение. Сэмми только и успел заметить, что девушка несла в одной руке пару черных ботинок и что-то вроде узла черного шланга в другой, прежде чем она пронеслась мимо Джули Гловски, чуть не перебросив его через перила в пролет, и ее босые пятки затопали дальше по лестнице. Стоя непосредственно у нее в кильватере, трое молодых людей ошарашенно переглядывались с видом закоренелых материалистов, только что ставших свидетелями безусловного чуда.

— Кто это был? — спросил Сэмми, поглаживая щеку, по которой девушка махнула своим парфюмом и альпаковым шарфом. — Кажется, красивая девушка.

— Красивая. — Джо подошел к потрепанному стулу с покрывалом из конской шкуры и подобрал лежащую там большую сумку наподобие ранца. — По-моему, она это забыла. — Ранец был черной кожи, с тяжелыми черными лямками и затейливыми застежками из черного металла. — Ее сумочка.

— Никакая эта не сумочка, — заявил Джули, осматривая гостиную и прикидывая уже нанесенный ущерб. Затем он волком глянул на Сэмми, словно чуя, что еще одна слабоумная схема его приятеля уже начинает рассыпаться. — Скорее всего, это ранец моего брата. Ты его лучше на место положи.

— А что, Джерри вдруг стал секретные документы перевозить, — Сэмми взял у Джо сумку. — Он, часом, не Питер Лорре? — Расстегнув застежку, он поднял тяжелый клапан.

— Нет! — воскликнул Джо, пытаясь вернуть себе ранец, но Сэмми ему этого не позволил. — Это неприлично, — укорил его Джо, протягивая руку и опять пробуя выхватить сумку. — Мы не должны рыться в ее личных вещах.

— Это не может быть ее личной вещью, — возразил Сэмми. И все же он обнаружил в черной курьерской сумке недешевую на вид черепаховую пудреницу, в несколько раз сложенную брошюру под названием «Почему современная керамика — народное искусство», губную помаду («Андалусию» от Хелены Рубинштейн), эмалированную золотистую коробочку для пилюль, а также бумажник с двумя двадцатками и десяткой. Несколько лежавших в бумажнике визитных карточек выдали имя девушки, несколько экстравагантное — Роза Люксембург Сакс. Местом работы там значился художественный отдел журнала «Лайф».

— По-моему, на ней даже трусиков не было, — заявил Сэмми.

Джули был так тронут этим откровением, что даже ничего не сказал в ответ.

— Не было, — подтвердил Джо. Они оба на него посмотрели. — Я запрыгнул в окно, а она вон там спала. — Он указал на спальню Джерри. — В постели. Ведь вы слышали ее вопль? Она набросила на себя платье и пальто.

— Ты ее видел, — сказал Джули.

— Да.

— Голую.

— Абсолютно.

— Ручаюсь, ты смог бы ее нарисовать. — Джули стянул с себя свитер. Свитер был цвета спелой пшеницы, а под ним имелся еще один, совершенно идентичный. Джули вечно ныл, что ему холодно, даже в теплую погоду. В зимнее же время он болтался по городу, разбухший вдвое против своего нормального объема. Все дело было в том, что за последние годы его матушка, основываясь на сведениях, почерпнутых исключительно со страниц газет, издававшихся на идише, диагностировала у Джули множество острых и хронических заболеваний. Каждое утро она заставляла его глотать целые пригоршни всевозможных пилюль, есть сырой репчатый лук, а также принимать по чайной ложке касторки и витаминного концентрата. Джули сам был порядочным грешником по части обнаженных натур, и в компании Сэмми всеобщее восхищение вызывали его нагие версии Фицци Риц, Блонди Бамстед и Дейзи Мэй, которые он продавал по десятицентовику за штуку. Дейл Арден Джули, однако, продавал по четвертаку. Ее прелестную лобковую область он передавал на редкость богатыми штрихами, по поводу которых все соглашались, что именно так запечатлел бы обнаженную Дейл Арден сам Алекс Реймонд, если бы общественная мораль и срочные дела с межпланетным путешествием ему это позволили.

— Конечно, я смог бы ее нарисовать, — сказал Джо. — Но не стану.

— Я дам тебе доллар, если ты нарисуешь мне, как Роза Сакс лежит голой в постели, — посулили Джули.

Джо взял у Сэмми Розину сумку и уселся на стул с конской шкурой. Было заметно, что он, как и Сэмми, пытается взвесить материальную нужду относительно желания удержать чудесное видение при себе. Наконец Джо вздохнул и отшвырнул сумку в сторону.

— Три доллара, — сказал он.

Джули не сильно обрадовался, но тем не менее кивнул. И стянул с себя еще один свитер.

— Только сделай получше, — буркнул он.

Джо нагнулся подобрать мелок «конте», лежащий рядом на перевернутом ящике из-под молочных бутылок. Затем поднял с пола неоткрытый конверт с уведомлением о просроченной книге из нью-йоркской библиотеки и плотно прижал его к ящику. Длинные пальцы его правой руки с желтыми пятнами на кончиках лениво заскользили по обратной стороне конверта. Лицо Джо стало более оживленным, даже комичным: он щурился, поджимал губы, двигал ими туда-сюда — короче, по-всякому гримасничал. Несколько минут спустя его рука замерла так же резко, как и начала. Мелок выпал из его пальцев. Джо поднял конверт поближе к глазам, морща лоб и словно обмозговывая то, что он нарисовал, а не просто как он это сделал. Затем лицо художника помягчело, и там выразилось сожаление. Он как будто подумывал, что еще не поздно порвать конверт и сохранить прелестное видение для себя одного. Но в конечном итоге на лице у него снова появилась привычная мина, сонная и беспечная. Джо отдал конверт Джули.

В конце короткого полета через окно он приземлился на пол спальни, после чего быстро встал на ноги. Поэтому Джо решил нарисовать Розу Сакс такой, какой он впервые ее увидел. А впервые он увидел ее на уровне глаз, пока поднимался с пола и смотрел мимо резного желудя, что украшал подножку кровати. Спящая Роза лежала на животе. Ее отведенная в сторону правая нога выбилась на свободу из-под одеял и в результате обнажила добрую половину большой и очень соблазнительной задницы. Правая нога девушки крупно нависала на переднем плане, стройная, с подобранными пальцами. Линии голой и прикрытой одеялом ноги сливались в предельной точке схода, в грубом переплетении черных теней. Ближе к заднему плану рисунка впадины и длинная центральная ложбина на спине девушки поднимались к сероватой Ниагаре ее волос, которая не позволяла увидеть лишь нижнюю часть ее лица — приоткрытые губы и широкую, пожалуй, слегка тяжеловатую нижнюю челюсть. Рисунок получился четыре дюйма на девять, свежевырезанный из памяти Джо. При всей срочности его создания линии представлялись чистыми и неспешными, а точность — одновременно анатомической и эмоциональной. Чувствовалась нежность Джо к аккуратно подобранным пальцам правой ноги, лениво выгнутой спине, приоткрытому рту, втягивающему в себя последний сонный вдох перед пробуждением. Хотелось, чтобы девушка спала как можно дольше — только бы еще за ней понаблюдать.

— Ты ее буфера не нарисовал! — возмутился Джули.

— Только не за три доллара, — резонно ответил Джо.

С недовольным ворчанием и демонстрацией великой неохоты Джули расплатился с Джо, после чего сунул конверт в карман своего пальто, надежно вклинивая его в экземпляр «Межпланетных рассказов». Когда пятьдесят три года спустя он скончался, рисунок с изображением Розы Сакс, спящей в голом виде, был найден в коробке из-под леденцов «барракини» вместе с сувенирной ермолкой с бар-мицвы его старшего сына и пуговицей Нормана Томаса, после чего на ретроспективной выставке в Музее искусства карикатуры был ошибочно выдан за работу молодого Джулиуса Гловски. Что же до просроченной книги под названием «Наиболее распространенные ошибки при изображении перспективы», то недавние исследования показали, что она была возвращена в библиотеку в процессе проведения общегородской программы амнистии в 1971 году.

7

В традиционном стиле молодых людей, которых катастрофически поджимает время, трое приятелей решили малость полежать и это самое время потранжирить. Они скинули ботинки, закатали рукава рубашек и ослабили галстуки. Затем переставили пепельницы, сбросили стопки журналов на пол, завели пластинку и в целом повели себя как полноправные хозяева квартиры. Они теперь находились в помещении, где гениальные мальчишки-художники держали свои чертежные столы и табуреты, в помещении, которое в разное время его многочисленные жильцы именовали Обезьянником, Преисподней. Крысиной Дырой и Мазила-студией. Последнее название часто прилагалось ко всей квартире, к зданию, порой к окрестностям, а порой — в хмурые утренние часы тяжкого похмелья, когда перед тобой в окне ванной комнаты представал восход солнца цвета бурбона и пепла, — вообще ко всему этому вонючему миру. В прошлом столетии в этом помещении какое-то время располагалась спальня некой утонченной дамы. И здесь по-прежнему сохранились бронзовые газовые люстры и роскошная лепнина, однако большая часть мшисто-зеленых обоев была оторвана, пополнив запас бумаги для рисования, и в результате стены теперь покрывала лишь изобильная бурая паутина изборожденного волосяными трещинками клея. Но, если по правде, Сэмми и Джо едва замечали такое окружение. Здесь просто была поляна, куда они пришли поставить палатку своего воображения. Сэмми развалился на изуродованной лиловой кушетке. Джо, лежа на полу, еще какое-то время сознавал, что разлегся на пахнущем какой-то кислятиной овальном плетеном ковре; в квартире, откуда только что сбежала девушка, которая за краткие мгновения их «знакомства» показалась ему самой красивой на свете; в здании, фасад которого казался вполне подходящим для издания комиксов, где будет рекламироваться компания, продающая пердящие подушки; на острове Манхэттен, что в городе Нью-Йорке, куда он прибыл через Литву, Сибирь и Японию. А потом где-то в доме дернули ручку унитаза, а Сэмми со счастливым вздохом стянул с себя носки — и ощущение странности его нынешней жизни, испытываемое Джо, ощущение разверстого провала, длинного, безвозвратного пути, что отделил его от семьи, удалилось из его головы.

Каждая вселенная, и наша личная в том числе, берет свое начало в разговоре. Все големы в мировой истории, от восхитительного козлика рабби Ханина до глиняного Франкенштейна рабби Йегуды Ливая бен Бецалеля, призывались к существованию посредством языка, посредством бормотания, декламации, каббалистической болтовни. Они в буквальном смысле выговаривались к жизни. Кавалер и Клей — чьего голема предстояло сформировать из черных линий и четырехцветных точек литографа — лежали, освещенные огоньками первых из пяти дюжин сигарет, которые они за тот день в итоге выкурили, постепенно начиная разговор. Осторожно и вдумчиво, с определенным скорбным юмором, вдохновленным отчасти пониманием ограниченности своего словаря и неточностью своей грамматики, Джо поведал историю своих незаконченных уроков у аусбрехера Бернарда Корнблюма и описал роль, которую старый учитель сыграл в его отбытии из Праги. Про Голема Джо рассказывать не стал, а просто сообщил, что его контрабандой вывезли за границу в одном контейнере с некими неопределенными артефактами. Сэмми тут же вслух нарисовал картину, где эти самые артефакты представали массивными колдовскими фолиантами на иврите с золотыми застежками. Джо не стал выводить его из этого заблуждения. Его теперь не на шутку смущало то, что, когда его попросили изобразить гибкого, воздушного Супермена, он нарисовал тупого голема во фригийском колпаке. Поэтому Джо казалось, что чем меньше в дальнейшем будет сказано про големов, тем лучше. Сэмми остро интересовали детали самовысвобождения, и он был полон вопросов. Верно ли, что тебе требуется иметь два сустава, а также что Гудини был с рождения одарен гнущимися в обе стороны локтями и коленками? Нет и нет. Правда ли, что Гудини мог по своему желанию вывихивать себе плечи? Согласно Корнблюму, нет. Важнее ли в этом ремесле быть сильным и ловким? Нет, оно скорее требует хитрости, чем ловкости, и скорее выносливости, нежели силы. Как ты обычно прокладываешь себе путь наружу — режешь, вскрываешь или готовишь все заранее? Все вышеперечисленное и многое другое — ты взламываешь, корчишься, рубишь, пинаешь и так далее и тому подобное. Джо вспомнил кое-что из того, что Корнблюм рассказывал ему про свою карьеру в шоу-бизнесе, — про тяжелые условия, про бесконечные скитания, про товарищество исполнителей, про постоянно идущую передачу накопленного знания и умения в среде фокусников и иллюзионистов.

— Мой отец выступал на эстраде, — сказал Сэмми. — Был в шоу-бизнесе.

— Я знаю. Однажды я слышал про это от своего отца. Он был силачом, да? Он был очень сильным.

— Он был самым сильным евреем на свете, — сказал Сэмми.

— А теперь…

— А теперь он уже умер.

— Извини.

— Он был ублюдком, — сказал Сэмми.

— Что, незаконнорожденным?

— Нет, не в буквальном смысле. Это просто такое ругательство. Сволочь он был, короче. Он бросил меня, когда я был еще совсем малышом, и так и не вернулся.

— А.

— Он был сплошная мышца. Без сердца. Вроде Супермена без Кларка Кента.

— Так вот почему ты хочешь, чтобы наш парень… — Джо решил принять словечко Сэмми, — не был сильным.

— Нет! Я просто не хочу, чтобы наш парень был как все остальные, понимаешь?

— Значит, я ошибся, — сказал Джо, чувствуя, что он прав. Даже когда Сэмми именовал покойного мистера Клеймана ублюдком, в голосе его слышалось восхищение.

— А твой отец — он какой? — спросил Сэмми.

— Он хороший человек. К сожалению, он не самый сильный еврей на свете.

— Именно это им и нужно, — сказал Сэмми. — Или, к примеру, ты — как ты оттуда выбрался. Или, возможно, им нужно что-то вроде супер-Корнблюма. Эй, послушай-ка… — Он встал и принялся колотить правым кулаком по левой ладони. — Так… Так… Так… Ага. Хорошо. Погоди минутку. — Сэмми прижал ладони к вискам. Было почти заметно, как идея локтями проделывает себе путь в его голове, точно Афина в черепе Зевса. Джо сел на полу. Мысленно прокрутив у себя в мозгу последние полчаса разговора, он, словно получая прямую передачу из головы Сэмми, мысленно узрел очертания, темные контуры, балетную пластику костюмированного героя, чья сила будет заключаться в неизменной способности к невозможному эскейпу, самовысвобождению.[1] Джо как раз предчувствовал, представлял себе или странным образом припоминал этот эффектный персонаж, когда Сэмми вдруг открыл глаза. Лицо его перекосилось и раскраснелось от возбуждения. Используя его же собственное выражение, было очень похоже на то, что его кишки подняли бунт.

— Ладно, — сказал Сэмми. — Вот, послушай. — Он принялся расхаживать между чертежных столов, декламируя резким, рявкающим тенором, в котором Джо сразу узнал манеру дикторов американского радио. — Значит, для нас, это самое… всех, это самое, кто томится в оковах рабства…

— В оковах?

— Ну да. — Щеки Сэмми покраснели, и он понизил свой радиоголос. — Это типа цепей. Короче, просто слушай. Это комикс, ага?

— Хорошо.

Сэмми снова принялся расхаживать между столами, опять завел тон радиодиктора и продолжил сочинять историческую серию восклицаний.

— Для всех, кто томится в оковах рабства и — это самое — в кандалах тяжкого гнета, он приносит надежду на освобождение и обещание свободы! — Речь Сэмми теперь становилась все увереннее. — Вооруженный превосходной физической и умственной подготовкой, блестящей командой помощников, а также древней мудростью, он бродит по всему земному шару, совершая поразительные подвиги и приходя на помощь тем, кто чахнет в цепях тирании! Его… — тут Сэмми сделал паузу и бросил на Джо радостно-беспомощный взгляд, теперь уже готовый полностью исчезнуть в своей истории, — его зовут Эскапист!

— «Эскапист», — попробовал Джо. Для его нетренированного уха это звучало довольно величественно — так звали кого-то сильного, полезного и достойного доверия. — Он мастер эскейпа в стильном костюме. И борется с преступностью.

— Он не просто с ней борется. Он освобождает от нее мир. Он освобождает людей, понимаешь? Он приходит в час тьмы. Он наблюдает из теней. Направляемый только светом… светом…

— Своего Золотого Ключа.

— Блеск!

— Понимаю, — сказал Джо. Костюм будет темный, темно-синий, синий как полночь, простой, функциональный, украшенный лишь эмблемой отмычки на груди. Джо подошел к одному из чертежных столов и забрался на табурет. Вооружившись карандашом и листом бумаги, он начал стремительно делать эскиз, закрывая мысленное веко и, так сказать, проецируя на него только что впрыгнувший ему в голову образ — мужчину в процессе приземления, гимнаста, отцепившегося от колец, чья правая пятка вот-вот соприкоснется с полом, а левая поднята и согнута в колене, чьи руки выброшены высоко над головой, ладони раскрыты. Джо упорно пытался ухватить физику того, как этот мужчина движется, как перемещаются группы его мышц и сухожилий, и тем самым сделать то, чего ни один художник комиксов доселе не делал — выковать анатомическую основу стиля и грации.

— Вот это да, — сказал Сэмми. — Ну и ну, Джо. Это славно. Это красиво.

— Он пришел освободить мир, — сказал Джо.

— Точно.

— Позволь я задам тебе один вопрос.

— Спрашивай о чем хочешь. У меня все это вот здесь. — Сэмми постучал себя пальцем по голове в самоуверенной манере, в которой Джо с болью узнал что-то похожее на повадки Томаса. А через несколько секунд, услышав вопрос, Сэмми опять почти в манере Томаса принял удрученный вид.

— В чем здесь «почему»? — спросил Джо.

Сэмми медленно кивнул, затем немного помолчал.

— «Почему», — проворчал он. — Вот блин.

— Ты сказал…

— Знаю, знаю. Знаю я, что я сказал. Ладно. — Сэмми подобрал свое пальто и прихватил последнюю пачку сигарет. — Давай прогуляемся, — предложил он.

8

Сам занавес уже легендарен — его размеры, вес, цвет темного шоколада, европейское изящество его материала. Он свисает толстыми складками подобно замерзшей воде, пролитой с арки просцениума самого знаменитого театра в самом прославленном районе величайшего города мира. Назовем город Империумом, домом увенчанного иглой здания Эксцельсиор, высочайшего из когда-либо построенных; домом статуи Освобождения, стоящей на острове в середине Имперского залива; а также домом театра «Империум-Палас», чей сказочный Черный Занавес теперь чуть подрагивает, пока справа от сцены в роскошно-густом слое его бархата приоткрывается тончайшая из щелей. В эту узкую щелку выглядывает мальчик. Его лицо, обрамленное взъерошенными желтыми кудрями, обычно доверчиво-невыразительное, морщит тревога. Нет, он не пересчитывает зрителей — все билеты проданы, как это бывает в каждый вечер нынешнего ангажемента. Он высматривает кого-то или что-то, не подлежащее обсуждению, предмет догадки, человека или существо, чье появление или присутствие весь день беспокоили их компанию.

Но тут рука, массивная и твердая как лосиные рога, изборожденная жесткими сухожилиями, точно ветвь дуба, хватает мальчика за плечо и оттягивает назад за кулисы.

— Будь осторожен, юноша, — говорит гигант за восемь футов ростом, которому принадлежит массивная рука. У него лоб гориллы, осанка медведя и акцент венского профессора медицины. Он способен разорвать стальной барабан как пачку табака, поднять колесный экипаж за один угол, играть на скрипке как Паганини, а также вычислять скорость астероидов и комет, одна из которых носит его имя. Зовут его Алоиз Берг, а та комета называется кометой Берга, но для друзей он почти всегда просто Большой Эл. — Идем, там проблема с водяным резервуаром.

В глубине сцены располагаются и забавные, и угрожающие на вид орудия пыток и разнообразные оковы, все на своих местах, готовые к тому, чтобы рабочие сцены выволокли, выкатили или перекантовали их на легендарные подмостки «Паласа». Там есть специальная койка из сумасшедшего дома со множеством надежных ремней; тонкий молочный бидон из клепаного железа; средневековое колесо для колесования; а также несуразная хромированная дыба, с которой с прозаических проволочных вешалок свисает фантастический набор смирительных рубашек, веревок, цепей и толстых кожаных лямок. И есть там водяной резервуар, продолговатый стеклянный бак размером с дельфина, стоящий на торце и похожий на затопленную телефонную будку. Стекло там в дюйм толщиной, прочнейшее и надежнейшее. Пломбы также предельно надежны и водонепроницаемы. Древесина, что обрамляет стекло, крепка как железо. Мальчик все это знает по той простой причине, что он сам этот резервуар и сработал. Как мы теперь видим, на нем кожаный передник, полный разнообразных инструментов. За ухом у него карандаш, а в кармане кусок мела. Если с резервуаром проблема, он может его починить. Более того — он должен его починить. Занавес поднимут менее чем через пять минут.

— А что с ним такое? — Мальчик — на самом деле он уже почти мужчина — с апломбом вышагивает к резервуару, невзирая на костыль у себя под рукой. Его ничуть не заботит левая нога, парализованная еще в младенчестве.

— Похоже, он инертен, мой мальчик. Обездвижен. — Подойдя к резервуару, Большой Эл удостаивает его дружелюбного толчка. Тысячефутовый баллон тут же наклоняется, а вода внутри него плещет и пенится. Большой Эл может доставлять резервуар на сцену без чьей-либо помощи, но на этот счет существуют правила профсоюза. Кроме того, представление еще больше впечатляет, когда этим занимаются пять здоровенных рабочих сцены. — Если по-простому, застрял.

— Что-то попало в колесо. — Молодой человек аккуратно опускается на пол, откладывая в сторону свой костыль, ложится на спину и скользит под тяжелое основание резервуара. В каждом из углов этого основания имеется колесо с резиновой шиной, закрепленное на стальном держателе. В одном углу что-то вклинилось между шиной и держателем. Молодой человек вытаскивает из своего инструментального пояса отвертку и принимается ею туда тыкать.

— Послушай, Эл, — доносится голос из-под резервуара. — Что с ним сегодня такое?

— Ничего, Том, — отвечает Большой Эл. — Он просто устал. Сегодня последний вечер ангажемента. И он уже не так молод, как прежде.

Тем временем к ним молча присоединился невысокий и стройный мужчина в тюрбане. Его смуглое лицо лишено возраста, темные глаза сразу все подмечают. К любой группе, компании или дискуссии он всегда присоединяется молча. Скрытность у него в природе. Он лаконичен, осторожен и легок на ногу. Никто не знает, сколько ему лет или сколько жизней он прожил, прежде чем стать помощником Мастера Эскейпа. Он может быть врачом, пилотом, матросом, поваром. На всех континентах он как дома, идеально владеет полицейским и уголовным жаргоном. Никто не может ловчее подкупить тюремщика перед трюком с побегом из тюрьмы, чтобы тот оставил ключ в замке камеры, или репортера, чтобы тот преувеличил число минут, в течение которых Мастер оставался под водой после прыжка с моста. Зовут его Омар. Это имя кажется столь откровенно банальным, что, учитывая также его тюрбан и смуглую кожу бедуина, широкая публика считает, что оно — не более чем часть общей ауры, умелая придумка, часть захватывающего представления Мистериозо Великого. Но если происхождение и настоящее имя Омара сомнительны, то смуглый цвет его лица подлинный. Что же до тюрбана, то никто вне их компании не знает, как Омар щепетилен насчет своих солидных залысин.

— Ладно, тогда в чем дело? — настаивает молодой человек. — С тобой и с Омаром. Вы весь день как-то странно себя ведете.

Омар и Большой Эл обмениваются взглядами. Раскрытие секретов для них не просто грех — оно идет вразрез со всей их природой и воспитанием. Они не смогли бы сказать мальчику — даже если б хотели.

— Богатое воображение, — наконец решительно говорит Омар.

— Слишком много дешевых романов, — добавляет Большой Эл.

— Хорошо, тогда скажите мне вот что. — Молодой человек, именем Том Мейфлауэр, выскальзывает из-под резервуара, держа в руке черную кожаную пуговицу, явно оторвавшуюся от чьего-то пальто. На пуговице имеется любопытный символ — три сцепленных между собой овала. — Что такое Железная Цепь?

Большой Эл опять смотрит в сторону Омара, но его товарищ уже исчез — так же неслышно, как и подошел. Зная, что Омар отправился предупредить Мастера, Большой Эл, тем не менее, клянет его за то, что старый друг оставил его одного отвечать или не отвечать на неприятный вопрос. Он берет у Тома пуговицу, к ушку которой по-прежнему липнет кусочек нитки, и сует ее в карман своего гигантского жилета.

— Две минуты, — говорит Большой Эл, внезапно подхватывая лаконизм Омара. — Как ты его починил?

— Я его не чинил, — отвечает Том, принимая лосиные рога в облике громадной ладони, и Большой Эл помогает ему встать на ноги. — Он идеален. Как и вся моя работа.

Позднее Том припомнит этот опрометчивый ответ и в приступе стыда станет горько о нем сожалеть. Ибо резервуар не идеален. Вовсе не идеален.

В пять минут девятого Том стучит в дверь. На двери есть звезда, а под ней на полоске игральных карт начертано «Мистер Мистериозо». Макс Мейфлауэр, дядя Тома, еще никогда не пропускал занавеса. На самом деле все его представление отмерено с точностью до долей секунды, бесконечно подлаживается под его способности, а значит, во все больше степени под ограничения его гаснущей звезды. Неслыханное опоздание Мистериозо Великого заставило Большого Эла погрузиться в глухое молчание, а Омара — пробормотать длинную череду ругательств на каком-то варварском языке. Однако ни у кого не хватает наглости потревожить человека, которого все зовут Мастером. Лишь мисс Роза Сакура, костюмерша, подтолкнула Тома к двери. Разумеется, лишенная возраста японская белошвейка, как считает широкая публика, состоит в тайных любовных отношениях с Максом Мейфлауэром. Разумеется, она действительно состоит с ним в тайных любовных отношениях. Ходят даже слухи о связи этой парочки с довольно смутным происхождением Тома Мейфлауэра. Хотя Том от всего сердца любит мисс Сакуру и своего дядю, он принимает эти слухи за праздную болтовню, каковой они и являются. Раньше мисс Сакура никогда не осмелилась бы потревожить Мастера в его гримерке перед представлением, но она знает, что Том сможет проникнуть в определенные тайны этого человека так, как больше не сможет никто. А потому, стоя у юноши за спиной, она еще раз нежно его подталкивает.

— Это я. Том, — говорит молодой человек, но ответа не получает. Тогда он берет на себя беспрецедентную вольность открыть дверь гримерки без разрешения.

Его дядя сидит за туалетным столиком. Его тело стало еще более жестким и жилистым, точно стебель, который твердеет, засыхая. Гибкие и крепкие ноги уже облачены в обтягивающую темно-синюю материю костюма, но торс остается голым, веснушчатый и кое-где отмеченный тускло-оранжевыми завитками — единственным напоминанием о той густой поросли, что некогда его покрывала. Огненно-оранжевая грива стала седой щетиной. Руки старика исполосованы синими венами, пальцы узловаты как бамбук. И все же до сегодняшнего вечера Том никогда не видел — ни в теле, ни в голосе, ни в сердце — ни единого следа такого торжества возраста над своим дядей. Теперь Мастер Эскейпа сидит перед освещенным зеркалом — сгорбленный, полуголый, — и отражение его непокрытой головы поблескивает как напоминание о неизбежности смерти.

— Как зал? — спрашивает он.

— Только стоячие места. Разве ты их не слышишь?

— Да, — отвечает его дядя. — Я их слышу.

Что-то в тоне старика — возможно, усталый отголосок жалости к себе — раздражает Тома.

— Ты не должен считать это само собой разумеющимся, — говорит он. — Я бы все отдал, лишь бы услышать, как мне так аплодируют.

Старик сидит и смотрит на Тома. Наконец кивает, берет свою темно-синюю фуфайку и надевает ее через голову. Затем натягивает нежно-синие акробатские сапожки, сработанные для него в Париже знаменитым цирковым костюмером Клеро.

— Конечно, ты прав, — говорит Макс Мейфлауэр и хлопает мальчика по плечу. — Спасибо, что напомнил. — Затем он надевает маску наподобие шейного платка с дырками для глаз, завязывая ее сзади и покрывая ею всю верхнюю половину черепа.

— Никогда не знаешь заранее, — говорит старик, направляясь к выходу из гримерки. — Возможно, однажды ты получишь свой шанс.

— Вряд ли, — говорит Том, хотя это его глубочайшее желание и хотя он так досконально знает все секреты, механизмы, процедуры и возможные случайности ремесла самовысвобождения, как кроме него только еще один человек из ныне живущих. — Когда у меня такая нога.

— Случались и более странные вещи, — говорит Макс Мейфлауэр. Том стоит, с восхищением наблюдая за тем, как старик выпрямляется, выходя наружу, как его плечи расправляются, походка становится пружинистой, но в то же время размеренной и полностью управляемой. Затем Томас вспоминает про найденную под колесом водяного резервуара пуговицу и бежит следом за дядей, чтобы ему об этом рассказать. Однако к тому времени, как он достигает кулис, оркестр уже начинает увертюру к «Тангейзеру», а Мистериозо, разведя руки по сторонам, уверенно выходит на сцену.

Представление Мистериозо непрерывно — от первого поклона и до последнего исполнитель не покидает сцену, чтобы сменить костюм, даже вымокнув во время трюка Восточной Пытки Водой. Уходы и выходы подразумевают всевозможный вздор, подмены, дешевые приемы. Подобно облегающему костюму, который обещает выдать публике любые сокрытые инструменты, постоянное присутствие исполнителя должно гарантировать цельность и чистоту представления. А потому вся компания не на шутку тревожится, видя — после рева, что следует за появлением Мистериозо на сцене из резервуара Восточной Пытки Водой, не скованного наручниками и кандалами, не связанного цепями и веревками, вверх головой, а не ногами и все еще дышащего, — как исполнитель ковыляет к кулисам, прижав руки к темному и липкому на вид пятну у себя на боку. Когда считанные секунды спустя пятеро дружных рабочих сцены выкатывают водяной резервуар за кулисы, острый глаз Омара быстро различает оставшуюся на сцене тонкую струйку воды. Эту струйку он прослеживает до идеально круглой дырки в стекле передней панели. В зеленоватой воде резервуара изгибается бледно-розовая лента.

— Отстаньте, — говорит старик, ковыляя к себе в гримерку, отгоняя от себя Омара и Большого Эла. — Найдите его, — велит он им, и они исчезают в коридоре. Тогда Макс Мейфлауэр поворачивается к помощнику режиссера. — Давай звонок к спуску занавеса. Скажи оркестру играть вальс. Том, иди со мной.

Молодой человек следует за своим дядей в гримерку и сперва с изумлением, а затем с ужасом наблюдает за тем, как старик стаскивает с себя сырую фуфайку. Его грудная клетка украшена кособокой кровяной звездой. Ранка слева небольшая, но кровь растеклась обильно.

— Возьми другую из шкафа, — говорит Макс Мейфлауэр, и странным образом пулевое ранение придает его словам еще большую властность, чем обычно. — Надень ее.

Том тут же догадывается, с какой невероятной просьбой намерен обратиться к нему его дядя. В страхе, безумном волнении, пока его уши бесконечно терзает «Голубой Дунай», он даже не пытается спорить, извиняться за то, что не снабдил созданный им водяной резервуар пуленепробиваемым стеклом или хотя бы спросить дядю, кто его застрелил. Том просто напяливает фуфайку. Конечно, он уже и раньше втайне примерял на себя этот костюм. И теперь ему требуется не больше минуты, чтобы его надеть.

— Тебе только придется исполнить номер с гробом, — говорят ему дядя. — А потом ты закончишь представление.

— А моя нога? — спрашивает Том. — Как я смогу все это проделать?

И тут дядя вручает ему небольшой ключик, золотой или позолоченный, затейливый и старомодный. Должно быть, это ключ к дамскому дневнику или к ящичку стола важной персоны.

— Просто храни его при себе, — говорит Макс Мейфлауэр. — И все у тебя будет в порядке.

Том берет ключ, но в тот момент еще ничего не чувствует. Он просто стоит, так крепко сжимая ключ, что тот словно бы пульсирует у него в кулаке, и наблюдает за тем, как его любимый дядя до смерти истекает кровью в резком свете гримерки со звездой на двери. Оркестр пускается уже в третий заход на «Голубой Дунай».

— Представление должно продолжаться, — сухо говорит дядя. Тогда Том уходит, пряча золотой ключик в одном из тридцати карманов, которые мисс Сакура скрыла внутри костюма. Лишь действительно выходя на сцену — навстречу взбешенному и укоризненному, счастливому и обалделому от вальса восторгу публики, Том вдруг замечает не только то, что забыл свой костыль в гримерке, но и что впервые в жизни он идет не хромая.

Два Хранителя в фесках обматывают артиста цепями и помогают ему залезть в почтовый мешок из сугубого брезента. Какая-то провинциалка из публики завязывает горловину мешка и фиксирует концы шнура висячим замком размером с хороший окорок. Большой Эл поднимает Тома с той же легкостью, что и спеленутого ребенка, и нежно несет его к гробу, который заблаговременно был внимательнейшим образом проинспектирован мэром Империума, местным шефом полиции, главой пожарного депо, инспектором санэпиднадзора и объявлен «тугим как барабан». Теперь же этим уважаемым гражданам к восторгу публики дают молотки и здоровенные гвозди. С великой радостью четверо официальных лиц заколачивают Тома в гробу. Если кто-то и замечает, что за последние десять минут Мистериозо прибавил фунтов двадцать и вырос на добрый дюйм, он держит это при себе. Какая, в конце концов, разница, если это не тот же самый человек? Ему все равно придется управиться с цепями, гвоздями и парой дюймов твердого ясеня. И все же по крайней мере среди женской части аудитории на пределе общего страха и восхищения возникает неразличимая тень разногласий.

— Глянь, какие у него плечи, — говорит одна дама другой. — Никогда раньше не замечала.

Внутри тщательно оборудованного гроба, который далее был опущен в мраморный саркофаг посредством лебедки, еще раз использованной, чтобы со звонким ударом последнего набата положить на место мраморную крышку, Том отчаянно пытается изгнать из своей головы видения кровавых звезд и пулевых ран. Он сосредоточивается на процедуре трюка, серии быстрых и напряженных стадий, которые так досконально ему известны. Одна за другой нужные мысли выталкивают ужасные. Том полностью освобождается от жутких видений. В голове у него, пока он вскрывает крышку саркофага ломиком, аккуратно приклеенным липкой лентой к ее низу, царят мир и пустота. Но когда Том выходит в луч прожектора, его едва не ставят вверх ногами бешеные аплодисменты. Они обрушиваются на него подобно лавине, подобно некому колоссальному очищающему приливу. Все годы хромающего неверия в собственные силы начисто смыты. И когда Том видит, как Омар с предельной серьезностью на лице манит его к себе от кулис, ему страшно не хочется уходить.

— Мой выход на аплодисменты! — восклицает Том, пока Омар уводит его прочь. Об этом восклицании юноше также придется в тот день пожалеть.

Человек, известный под профессиональным псевдонимом Мистериозо, давно жил в (без всяких извинений позаимствованных у Гастона Леру) тайных апартаментах под театром «Империум-Палас». В этих апартаментах царит сумрачное великолепие. Там имеются спальни для всех — и у мисс Сакуры есть, разумеется, собственные палаты в противоположном конце апартаментов от палат Мастера. Тем не менее, когда они не странствуют по миру, вся компания предпочитает болтаться в непременной Органной зале, просторной и величественной, с ее кафедральным восьмидесятитрубным «хельгенблаттом». Именно здесь, через двадцать минут после того, как пуля пробила ему грудную клетку, умирает Макс Мейфлауэр. Однако прежде чем умереть, он рассказывает своему подопечному, Тому Мейфлауэру, историю золотого ключика, на службе которому — а вовсе не Талии или мамоне — все они тысячу раз огибали земной шар.

Молодым человеком, примерно в том же возрасте, что и теперь Том, говорит Макс Мейфлауэр, он был мотом, прожигателем жизни, тунеядцем, жалким сопляком. Плейбоем, балованным и легкомысленным. Из семейного особняка на Набоб-бульваре он вечер за вечером совершал вылазки в худшие притоны и злачные места Империума. Последовали колоссальные карточные проигрыши, а затем — проблемы с кое-какими очень скверными людьми. Когда эти люди не смогли получить свой долг, они похитили юного Макса и запросили за него выкуп столь заорбитный, что этот куш вполне мог бы профинансировать их намерения. А намерения их заключались во взятии под свой контроль всей преступности Соединенных Штатов Америки. Это, в свою очередь, рассуждали они, позволило бы им овладеть и самой страной. Эти люди бесцеремонно издевались над Максом и смеялись его мольбам о милосердии. Полиция и федералы искали его повсюду, но безуспешно. И тогда отец Макса, самый богатый человек штата, столицей которого был Империум, дал слабину. Он слишком любил своего беспутного сына. И хотел вернуть его назад. За день до последнего срока назначенной выплаты он принял решение. И на следующее утро мальчишки-газетчики выбежали на улицы со свежими номерами «Орла» в руках и широко разинули в небеса свои горластые рты. «СЕМЬЯ ПЛАТИТ ВЫКУП!» — орали они.

А теперь представь, говорит дядя Макс, что где-то, в одном из тайных мест этого мира (Том мысленно рисует себе смутную помесь винного погреба и мечети), номер «Орла» с этим возмутительным заголовком раздраженно сминает тонкая рука, появляющаяся из превосходно пошитого белого полотняного рукава. Владельца и руки и полотняного костюма очень трудно различить в тенях. Но мысли его ясны, гнев праведен, а с лацкана его пиджака свисает золотой ключик.

Макса, как выяснилось, держали в заброшенном доме в предместьях Империума. Множество раз он пытался избавиться от пут, но не мог высвободить даже пальца руки или ноги. Дважды в день на нем ослабляли ножные кандалы — ровно настолько, чтобы он смог сходить в туалет. И хотя он несколько раз пытался вылезти в окно этого туалета, он не мог даже отпереть щеколды. А потому через несколько дней несчастный глубоко погрузился в серый и безвременный ад пленения. Бодрствуя, он видел сны и спал с открытыми глазами. В одном из снов Макса сумрачный мужчина в белом полотняном костюме вошел в его камеру. Просто вошел в дверь. Замки, сказал он, указывая на дверь камеры, ничего для нас не значат. За считанные секунды он распутал веревки, притягивавшие Макса к стулу, и выпустил его на свободу. Далее бывшего пленника ждал корабль, гоночный автомобиль или аэроплан — в своем преклонном возрасте находящийся на пороге смерти Макс Мейфлауэр уже не мог вспомнить, что именно. А затем тот человек серьезным, но учтивым и умудренным тоном напомнил Максу, что свобода — это долг, который может быть оплачен только завоеванием свободы для остальных. В этот момент в камеру ворвался один из похитителей Макса. Он размахивал номером «Орла» с новостями о капитуляции старшего Мейфлауэра. Вид у гангстера, пока он не увидел незнакомца в белом костюме, был просто счастливый. А потом он достал пистолет и выстрелил незнакомцу в живот.

Макс был в ярости. Не раздумывая, без единой мысли об угрозе для собственной жизни, он бросился на гангстера и попытался выхватить у него пистолет. Оружие внезапно грохнуло, и гангстер упал на пол. Макс вернулся к незнакомцу и пристроил его голову у себя на коленях. Затем он спросил, как его зовут.

— Хотел бы я назвать тебе свое имя, — сказал незнакомец. — Но есть правила. — Тут он вздрогнул и охнул от боли. — Послушай, мне конец. — Выговор у него был особенный, отточенно-британский, однако с легкой западной гнусавостью. — Возьми ключ. Возьми его себе.

— Мне? Ваш ключ?

— Да. Правда, особенно подходящим кандидатом ты мне не кажешься. Но у меня нет выбора.

Макс открепил с лацкана его пиджака булавку. С нее свисал маленький золотой ключик, идентичный тому, который полчаса тому назад Макс дал Тому.

— Прекрати губить свою жизнь, — были последние слова незнакомца. — У тебя есть ключ.

Следующие десять лет Макс провел в бесплодном поиске замка, который открывался этим ключом. Он советовался с самыми уважаемыми слесарями и торговцами скобяными изделиями в мире. С головой погрузился в приобретение знаний о побегах из тюрем и факирах, о морских узлах и ритуалах связывания индейцев арапахо. Макс досконально изучил труды Джозефа Брамаха, величайшего слесаря всех времен и народов. Он искал совета способных выскальзывать из веревок спиритов, которые были пионерами ремесла сценических мастеров эскейпа, а какое-то время даже учился у самого Гудини. В этом процессе Макс Мейфлауэр сам стал великим мастером самовысвобождения, однако поиск дорого ему стоил. Он растратил все отцовское состояние, но по-прежнему понятия не имел, как ему использовать дар того незнакомца. И тем не менее Макс продолжал упорствовать, подталкиваемый к дальнейшему поиску, хотя сам он того не сознавал, магическими силами ключа. Однако пришел час, когда нужда заставила его искать работу. Тогда Макс занялся шоу-бизнесом, взламывая замки за деньги. Именно так родился Мистериозо.

В процессе турне по Канаде с никчемной вставной репризой Макс впервые встретил профессора Алоиза Берга. Профессор тогда жил в железной клетке с гнусными отбросами по краям. Прикованный к прутьям решетки, одетый в лохмотья, он глодал кости. Весь в язвах, ученый жутко вонял. За плату он дико рычал на публику, особенно на детей, а с одного боку его клетки большими красными буквами был начертан призыв: СМОТРИ НА ЛЮДОЕДА! Как и все остальные участники шоу, Макс избегал Людоеда, презирал его как последнего из уродов, пока одной судьбоносной ночью его бессонницу не облегчил неожиданный фрагмент Мендельсона, приплывший к нему сквозь мягкий сумрак летней Манитобы. Отправившись поискать источник чудесной музыки, Макс, к удивлению своему, прибрел к убогому железному фургону у самого края ярмарочной площади. В лунном свете он прочел три жестких слова: СМОТРИ НА ЛЮДОЕДА! Именно тогда Макс, который прежде о подобных материях даже не задумывался, понял, что каждый человек, независимо от своего положения, обладает бессмертной душой. Там и тогда он твердо решил выкупить Людоеда на свободу у хозяина шоу — и сделал это при помощи единственной ценности, какая у него еще оставалась.

— Ключа, — говорит Том. — Золотого ключика.

Макс Мейфлауэр кивает.

— Я сам сбил с его ног кандалы.

— Спасибо тебе, — говорит теперь Людоед в роскошной гостиной под сценой «Паласа». Щеки его мокры от слез.

— ТЫ уже множество раз выплатил свой долг, старый дружище, — говорит ему Макс Мейфлауэр, похлопывая по лосиным рогам в виде громадной руки. Затем он возобновляет свой рассказ. — Когда я стянул кандалы с его несчастных, воспаленных лодыжек, из тени вдруг выступил мужчина. Из тени между фургонов, — добавляет Макс, хотя говорить ему все тяжелее. — На нем был белый костюм, и я подумал что это тот самый мужчина. Хотя я точно знал, что он уже там. Куда я сам скоро собираюсь отправиться.

Мужчина объяснил Максу, что он наконец-то, сам того не разумея, нашел замок, который можно было открыть золотым ключиком. Он также объяснил ему еще массу всякой всячины. Оказалось, и он сам, и тот мужчина, что спас Макса от похитителей, принадлежат к древнему и тайному обществу, известному как Лига Золотого Ключа. Члены этой Лиги бродят по всему миру, стараясь, всегда анонимно, добыть свободу другим людям — будь то в физическом или метафизическом смысле, эмоциональном или экономическом. При выполнении этой работы им неустанно противодействуют агенты Железной Цепи, чьи зловещие цели совершенно противоположны. Именно такие функционеры Железной Цепи много лет тому назад похитили Макса.

— И сегодня вечером, — говорит Том.

— Да, мой мальчик. Сегодня вечером это опять были они. Они набрали немалую силу. Их старая мечта владеть целым государством теперь осуществляется.

— Германией, — догадывается Том.

Макс слабо кивает и закрывает глаза. Все остальные мрачнеют и собираются в более тесный кружок, чтобы услышать остаток истории.

Тот человек, говорит Макс, прежде чем снова скрыться в тени, дал ему второй золотой ключ, а потом заповедал им с Людоедом продолжать работу освобождения.

— Так мы с тех пор и делали, правда? — говорит Макс.

Большой Эл кивает, а Том, оглядывая погрустневшие лица членов компании, понимает, что каждый из них здесь только потому, что в свое время его освободил Мистериозо Великий. Омар некогда был рабом султана в Северной Африке; мисс Роза Сакура годами томилась в мрачных потогонных мастерских Макао.

— А я? Где был я? — спрашивает Том — едва ли не сам себя. Однако старик открывает глаза.

— Мы нашли тебя в сиротском приюте в Центральной Европе. Это было очень жестокое заведение. Я горько сожалею о том, что смог в свое время спасти столь немногих. — Макс кашляет в платок, и все видят, что его слюна окрашена кровью. — Прости меня. Том, — говорит он. — Я собирался все это тебе рассказать. В твой двадцать первый день рождения. Но теперь я возлагаю на тебя ту же ответственность, что некогда была возложена на меня. Не трать свою жизнь попусту. Не позволяй слабости твоего тела стать слабостью твоего духа. Выплати свой долг свободы. У тебя есть ключ.

Таковы последние слова Мастера. Омар закрывает ему глаза. Том опускает лицо на ладони и какое-то время горько плачет, а когда снова поднимает глаза, то видит, что все взгляды обращены на него.

Он призывает Большого Эла, Омара и мисс Сакуру собраться вокруг него, а потом высоко поднимает золотой ключ и произносит священную клятву. Том посвящает свою жизнь тайной борьбе со злыми силами Железной Цепи — в Германии или там, где они поднимут свои уродливые головы. Отныне он будет трудиться ради освобождения всех тех, кто томится в цепях — как Эскапист. Звук их громких, дружных голосов проносится по древнему и сложному воздуховоду громадного театра, вторясь, поднимаясь все выше и выше по трубам, пока наконец не выходит через решетку на тротуаре, где его ясно слышит пара молодых людей. Проходя мимо с поднятыми в холодный октябрьский вечер воротниками, они лелеют свою затейливую мечту, осуществляют свое страстное мечтание, пробуждают своего голема к жизни.

9

Джо и Сэмми бродили часами, то входя под свет уличных фонарей, то выходя оттуда, не обращая внимания на беспрерывный дождь, куря и разговаривая, пока в глотках у них не стало саднить. Наконец у обоих, похоже, закончилось все, о чем вообще можно было говорить, и они молча повернули к дому. Неся меж собой идею, они брели вдоль трепещущей кромки реальности, что отделяла Нью-Йорк от Империума. Было уже поздно. Оба юноши были голодны и уже выкурили свою последнюю сигарету.

— Ну что? — спросил Сэмми. — Как думаешь?

— Я хочу, чтобы он был реален, — сказал Джо, вдруг сам себя застыдившись. Вот он бродит здесь, обладая такой свободой, о какой его семья может только мечтать, а что он за эту свою свободу сделал? Блуждал по округе, трепался и нес уйму чепухи невесть о ком, кто на самом деле не мог никого освободить — всего-навсего о смутных черных отметинках на клочке дешевой бумаги. Какой во всем этом был смысл? Что толку было бродить, говорить и курить сигареты?

— Могу спорить, — сказал Сэмми и положил Джо руку на плечо. — Могу спорить, Джо, что ты этого хочешь.

Они оказались на углу Шестой авеню и Тридцать четвертой улицы, в бурном и шумливом облаке света и людей, и Сэмми сказал Джо минутку подождать. Джо стоял там, засунув руки в карманы, и с постыдным блаженством беспомощно выстраивал свои мысли в ряды и колонки маленьких коробочек, при помощи которых он надеялся оформить первое приключение Эскаписта: Том Мейфлауэр натягивает на голову полночно-синюю маску и облачается в костюм своего покойного опекуна и учителя, а умелая иголка мисс Сакуры стремительно выводит у него на груди броскую эмблему золотого ключа. Дальше Том выслеживает нацистского шпиона до самого его логова. Еще дальше идет целая страница летающих кулаков. Наконец, после уверток от пуль, ударов головой и рушащихся балок, следует взрыв — и гнездо змеюг Железной Цепи изничтожается на корню. Последняя панель: вся компания собирается у могилы Мистериозо. Том снова опирается на костыль, обеспечивая себе маскировку. И призрачное лицо старика улыбается им с небес.

— Я достал сигареты. — Томми вытащил пригоршню сигаретных пачек из коричневого бумажного мешка. — И резинку. — Он показал Джо несколько пачек резинки. — Любишь резинку?

Джо улыбнулся.

— Кажется, должен буду научиться любить.

— Конечно, ты же теперь в Америке. Мы тут уйму резинки жуем.

— А это что? — Джо указал на газету под рукой у Сэмми.

Сэмми сразу посерьезнел.

— Хочу сказать тебе одну вещь, — сказал он. — Ведь мы с этим делом будем убивать наповал. То есть в хорошем смысле убивать. Не могу объяснить, откуда я это знаю. Просто… у меня всю жизнь вроде как было такое чувство… но я не знаю… когда ты появился… короче, я просто знаю… — Сэмми пожал плечами и отвернулся. — Ладно, не бери в голову. Я просто хочу сказать, что мы продадим миллион экземпляров этой ерундовины и заколотим кучу денег. Тогда ты сможешь забрать эту кучу денег и заплатить столько, сколько потребуется, чтобы вывезти оттуда твоего отца, мать, брата и дедушку и привезти их сюда, где они будут в безопасности. Я… это я тебе обещаю. Я в этом уверен. Правда, Джо.

Джо ощутил, как сердце его буквально разбухает от страстного желания поверить своему кузену. Он вытер глаза жестким рукавом твидового пиджака, который мама купила ему в английском магазине в Градчанах.

— Хорошо, — сказал Джо.

— И в этом смысле он действительно будет реален. Эскапист то есть. Он будет делать то, что мы ему скажем.

— Очень хорошо, — сказал Джо. — Да-да, я тебе верю. — Ему срочно хотелось, чтобы его утешили, как будто слова утешения придавали больше веса его страхам. — Мы будем убивать наповал.

— Так я же и говорю.

— А что там за газеты?

Сэмми подмигнул другу и вручил ему пятничные номера за 27 октября 1939 года «Нью-Йоркер стаатсцайтунг унд херольд» и ежедневника на чешском языке под названием «Нью-Йоркские листы».

— Я подумал, может, ты в этих что-то найдешь, — сказал он.

— Спасибо, — сказал Джо. Тронутый такой заботой, он пожалел о том, как недавно рявкнул на Сэма. — И еще… в общем, спасибо за то, что ты только что сказал.

— А, ерунда, — отозвался Сэмми. — Погоди, ты еще про мою идею насчет обложки не слышал.

10

Настоящие нынешние обитатели Мазила-студии, Джерри Гловски, Марти Голд и Дэйви О'Дауд, пришли домой около десяти вечера с половиной жареной курицы, бутылкой красного вина, бутылкой сельтерской, блоком «Пэлл-мэлла» и Фрэнком Панталеоне. Шумливо придуриваясь, они вошли в переднюю дверь, и кто-то из них изобразил приглушенную трубу — а затем все разом погрузились в молчание. Пожалуй, они так резко и капитально погрузились в молчание, как будто ожидали незваных гостей. И все же, поднявшись наверх, четверо приятелей нешуточно удивились тому, что за считанные часы их отсутствия Мазила-студия превратилась в творческий нервный центр «Эмпайр Комикс». Джерри влепил Джули три оплеухи кряду.

— Что ты тут делаешь? Кто сказал, что тебе можно сюда прийти? Что это за говно? — Оттолкнув голову брата в сторону, он схватил со стола лист, на котором Джули делал карандашный набросок второй страницы приключения, доверенное Сэмми для сотворения лично гордому Джули, — леденящей душу истории о Сталкере из Темных Мест, самом Враге Зла. — «Черная Шляпа», — прочел Джерри.

— Не помню, чтобы я говорил тебе, что ты можешь пользоваться моим столом. Или моей тушью. — Подскочив к столу, Марти Голд схватил баночку туши, в которую Джо как раз собирался погрузить кисточку, а затем оттащил в сторону и сам забрызганный всякой всячиной рисовальный стол, рассыпая по ковру уйму кисточек с карандашами и страшно по этому поводу расстраиваясь. Смуглый и пухлый, Марти всегда обильно потел и по малейшему поводу расстраивался. Сэмми всегда считал его слабонервным. Однако никто лучше Марти не подделывал Каниффа. Особенно впечатляло то, как он обращался с черной краской, набрасывая ее полосами, клочками, целыми континентами — гораздо свободнее, чем когда-либо осмеливался делать Сэмми. Свои работы Марти всегда подписывал, аккуратно выводя громадную букву «О» в фамилии. — Или моими кисточками, раз уж на то пошло.

И Марти попытался выхватить у Джо кисточку. Горошинка туши упала на страницу, которую как раз рисовал Джо, губя десятиминутную работу над жуткими пыточными устройствами, расставленными в задней части сцены театра «Империум-Палас». Джо взглянул на Марти и улыбнулся. Сперва он убрал кисточку из сферы досягаемости Марти, а затем с эффектным жестом ему ее презентовал. Однако в то же самое время другой рукой он медленно провел над той, что держала кисточку. И кисточка исчезла. Джо удивленно продемонстрировал Марти пустые ладони.

— Как вы сюда вошли? — осведомился Джерри.

— А нас твоя подружка впустила, — ответил Сэмми. — Роза.

— Роза? Нет, она не моя подружка. — Об этом было заявлено не в порядке самообороны, а как о простом факте. Джерри было шестнадцать, когда Сэмми впервые с ним познакомился, и он уже в то время встречался с тремя девушками сразу. Впрочем, подобное изобилие было тогда для Джерри по-прежнему в новинку, и он все время о них болтал. Розалин, Дороти и Йетта — Сэмми все еще помнил их имена. Новизна с тех пор поблекла, и три девушки были теперь для Джерри будничной сменой. Джерри был высок ростом, со слегка лисьей привлекательностью, а свои выкрашенные бриллиантином волосы он носил зачесанными в романтические кудри. Он тщательно, пусть и без особого ободрения со стороны друзей, создавал себе репутацию подлинного остряка, чему приписывал (не слишком убедительно, на взгляд Сэмми) свой неоспоримый успех у женщин. Рисовал он в комическом стиле «снежного человека», примерно в равных порциях уворованный у Сегара и Макмануса. Сэмми сомневался, сумеет ли он справиться с настоящей работой.

— Если она не твоя подружка, — спросил Джули, — то что она тогда голой в твоей постели делала?

— Заткнись, Джули, — сказал Сэмми.

— Ты ее голой в моей постели видел?

— Увы, нет, — посетовал Сэмми.

— Я просто пошутил, — сказал Джули.

— Там, случайно, не жареной курицей пахнет? — поинтересовался Джо.

— А эти страницы очень даже ничего, — сказал Дэйви О'Дауд. Жокейского телосложения, он отличался коротко стриженными рыжими волосами и крошечными зелеными глазками. Дэйви был с Адовой Кухни и потерял кусок уха в драке, когда ему было двенадцать; больше Сэмми о нем почти ничего не знал. При виде розового ошметка левого уха Дэйви О'Дауда Сэмми всегда слегка поташнивало, однако сам Дэйви своим ухом очень даже гордился. Поднимая листы кальки, что покрывали каждую страницу, он стоял, внимательно разглядывая пять страниц «Легенды о Золотом Ключе», которые Сэмми с Джо уже закончили. Просмотрев каждую страницу, он передавал ее Фрэнку Панталеоне, который то и дело хмыкал. — Похоже на Супермена, — добавил Дэйви.

— Это лучше Супермена. — Сэмми слез со своего табурета и подошел помочь им насладиться его работой.

— Кто это растушевал? — спросил Фрэнк. Этот парень из Бенсонхерста, высокий, сутулый, с вечно унылой физиономией, вовсю лысел, хотя ему еще не стукнуло и двадцати двух. Несмотря на эту жалкую внешность — или, возможно, благодаря ей, — Фрэнк был одаренным рисовальщиком и в свой выпускной год в Музыкально-художественной академии завоевал общегородской приз, а также брал уроки в Пратте. В Пратте были хорошие учителя, профессиональные художники и иллюстраторы, серьезные мастера; Фрэнк думал об искусстве и о себе в качестве художника так же, как Джо. Время он времени он получал работу художника декораций на Бродвее; правда, это было отчасти благодаря тому, что его отец был большим человеком в профсоюзе рабочих сцены. Фрэнк разработал и собственную приключенческую полосу под названием «Приключения Марко Поло», панель для воскресных выпусков, где он обильно расточал фостерианские детали, и «Кинг Фичерз», по слухам, ею интересовались. — Ты? — спросил он у Джо. — Отличная работа. Ты и карандашную работу сделал, верно? Клейману никогда в жизни так не сработать.

— Я все это распланировал, — заявил Сэмми. — Джо до сегодняшнего утра даже не знал, что такое комиксы. — Тут Сэмми притворился оскорбленным, но он был так рад за Джо, что при этих словах похвалы от Фрэнка Панталеоне испытал легкое головокружение.

— Джо Кавалер, — сказал Джо, протягивая Фрэнку ладонь.

— Мой кузен. Он только что из Японии прибыл.

— Да? Из Японии? — сказал Марти. — Но что он с моей кисточкой сотворил? Это «красная сабля» «Виндзора и Ньютона». Ей целый доллар цена. Мне сам Милтон Канифф эту кисточку дал.

— Так ты всегда заявлял, — сказал Фрэнк. Изучая оставшиеся страницы, он слегка пожевывал свою пухлую нижнюю губу, а его холодные глаза оживлял более чем профессиональный интерес. Можно было понять — Фрэнк думает о том, что, дай только ему шанс, он сделал бы лучше. Сэмми не мог поверить своему счастью. Вчера его мечта о публикации комиксов была всего лишь мечтой, заслуживающей не большего доверия, чем обычный поток его воображения. А сегодня у него уже имелась пара костюмированных героев и группа сотрудников, куда мог войти такой талант, как Фрэнк Панталеоне. — Да, Клейман, это совсем неплохо.

— Черная… Шляпа, — опять повторил Джерри и покачал головой. — Кто он такой? Борец с преступностью ночью и торговец галантереей днем?

— Он богатый плейбой, — серьезным тоном сказал Джо.

— А ты иди своего кролика рисуй, — буркнул брату Джули. — Мне здесь семьдесят пять баксов за страницу платят. Правда, Сэм?

— Правда.

— Семьдесят пять! — воскликнул Марти. Пародируя раболепие, он притащил свой чертежный стол обратно к Сэмми и Джо и поставил баночку туши Джо под локоть. — Пожалуйста, Джо-сан, прошу вас, пользуйтесь моей тушью.

— И кто вам, интересно, такие деньги платит? — захотел узнать Джерри. — Только не Донненфельд. Он бы никогда вас не нанял.

— Донненфельд скоро будет умолять меня на него работать, — заявил Сэмми, не очень представляя себе, кто такой Донненфельд. Затем он продолжил, объясняя, какая чудесная возможность всех их ожидает, если только они за нее ухватятся. — Итак, прикинем. — С самым что ни на есть серьезным лицом Сэмми произвел на клочке бумаги быстрые калькуляции. — Помимо Черной Шляпы и Эскаписта мне потребуются — тридцать шесть, сорок восемь — еще три истории по двенадцать страниц. Таким образом, получится шестьдесят страниц плюс внутренние обложки и плюс, насколько я понимаю, две страницы одних слов. — Чтобы их товар можно было квалифицировать как журналы, а следовательно, отправлять по почте вторым классом, издатели комиксов заботились о том, чтобы вбрасывать туда минимум две страницы чистого текста, требуемые почтовым законом — обычно в форме легковесного короткого рассказа, написанного суконной прозой. — Шестьдесят четыре. Но вот в чем здесь штука. Все персонажи должны будут носить маски. В этом весь фокус. Комикс будет называться «Человек в маске». Это значит — никаких китайцев, никаких частных шпиков, никаких старых морских волков во-от с такими кулачищами.

— Все в масках, — сказал Марти. — Славный фокус.

— «Эмпайр», значит? — сказал Фрэнк. — Если без околичностей…

— Без них… без околичностей… без них, без них… давайте без них… да-да, точно, давайте без них, — затрезвонили все. Фрэнк без конца говорил «если без околичностей». Ему нравилось так выражаться.

— …то я немного удивлен, — невозмутимо продолжил Фрэнк. — Я удивлен тем, что Джек Ашкенази платит семьдесят пять долларов за страницу. Ты уверен, что он именно так сказал?

— Уверен, уверен. Плюс… ну да, как же я мог забыть! Мы ставим Адольфа Гитлера на обложку. Это еще один фокус. И Джо, — продолжил Сэмми, кивая на кузена, но глядя на Фрэнка, — собирается сам эту обложку нарисовать.

— Я? — спросил Джо. — Ты хочешь, чтобы я нарисовал Адольфа Гитлера на обложке журнала?

— Крепко получающим по зубам, Джо. — Сэмми медленно махнул кулаком в сторону Марти Голда, останавливая костяшки в дюйме от его подбородка.

— Дай-ка я посмотрю, — сказал Джерри. Он взял у Фрэнка страницу и поднял клапан из кальки. — С виду он совсем как Супермен.

— Ничего подобного.

— Гитлер. Значит, твоим злодеем будет Адольф Гитлер. — Джерри посмотрел на Сэмми, высоко подняв брови. Однако его изумление было не вполне уважительным.

— Только на обложке.

— На это они никогда не пойдут.

— Только не Джек Ашкенази, — согласился Фрэнк.

— А что такого плохого в Гитлере, получающем по зубам? — спросил Дэйви. — Просто шутка.

— Может, тебе назвать этот комикс «Пикант-Диктатор»? — предложил Марти.

— Они на это пойдут! Выметайтесь отсюда! — заорал Сэмми, пинками выгоняя молодых людей из их же собственной студии. — А ну отдай! — Выхватив у Джерри страницы и крепко прижимая их к груди, Сэмми снова забрался на свой табурет. — Знаете что. Послушайте-ка меня все вы, уж сделайте такую любезность. Если не хотите в этом участвовать, отлично, тогда скатертью дорожка. Мне без разницы. — Тут Сэмми произвел презрительный обзор Крысиной Норы: Джон Гарфилд, живущий высоко в больших шикарных апартаментах, оглядывает жалкую квартирку без горячей воды, где в конечном итоге довелось очутиться пай-мальчику из его мальчишеского детства. — У вас и так уже, надо полагать, работы выше головы.

Джерри повернулся к Марти.

— А он издевается.

— Да, я тоже заметил.

— Не уверен, что выдержу, если этот умник хренов мной помыкать станет. У меня с этим умником хреновым уже многие годы одни проблемы.

— Как пить дать не выдержишь.

— Если вон тот токийский Джо меня впишет, — сказал Фрэнк Панталеоне, — я в деле. — Джо кивнул в знак согласия. — Значит, я в деле. Если без… Короче, правду сказать, у меня так или иначе была пара-другая идей в том направлении.

— Мне одну не одолжишь? — спросил Дэйви. Фрэнк пожал плечами. — Тогда я тоже в деле.

— Да ладно, ладно, — пробурчал Джерри, поднимая руки в знак сдачи. Вы все равно уже всю проклятую Яму оккупировали. — Он пустился вниз по лестнице. — Пойду нам кофе достану. — Тут Джерри вдруг развернулся и указал пальцем на Джо. — Только руки прочь от моей еды. Это моя курица.

— И спать они здесь тоже не смогут, — добавил Марти Голд.

— А еще ты должен рассказать нам, каким боком ты из Японии, почему кузен Сэмми и чего ради вид у тебя такой еврейский, — сказал Дэйви О'Дауд.

— Мы и в Японии тоже есть, — сказал Сэмми. — Мы везде.

— Жид-жидцу, — напомнил Джо.

— И впрямь, — подивился Дэйви О'Дауд.

11

Двое суток никто из них не спал. Художники пили кофе, принесенный Джерри, пока он не кончился, а затем сгоняли в ночное кафе «Грек» на Восьмой авеню и притащили оттуда четыре картонных подноса с черной бурдой в бело-голубых бумажных стаканчиках. Как и обещал, в отношении курицы Джерри проявил негуманную жесткость, зато все остальное было роздано нуждающимся. Туда добавились пакеты с сандвичами, хотдогами, яблоками и пончиками; художники также очистили НЗ, состоящий из трех банок сардин, банки шпината, коробки кукурузных палочек, четырех бульонных кубиков и нескольких старых черносливин. Аппетит Джо по-прежнему оставался выброшен на берег где-то к востоку от Кобе, но Сэмми принес буханку хлеба, который Джо мазал маслом и пожирал в течение всего уикенда. Они одолели четыре блока сигарет. Художники врубили радио на полную громкость, а в тихие промежутки доводили друг друга до безумия своим гудением. Те, у кого имелись подружки, наплевали на свидания.

Очень скоро выяснилось, что Сэмми, лишенный своей библии вырезок и уворованных поз, был во всей компании художником наименее одаренным. А потому через неполных двенадцать часов натужного продвижения своей карьеры художника комиксов он ее забросил. Сэмми сказал Джо продолжать работу, а сам сделал расклад всего остального иллюстративного материала для истории про Эскаписта, беря в качестве руководства, когда ему это требовалось, один из номеров «Боевых комиксов», «Детектива» и «Чудо», что замусоривали пол Преисподней. Джо тоже подобрал номер «Детектива» и взялся его пролистывать.

— Значит, идея в том, чтобы рисовать так же паршиво, как эти ребята.

— Эти ребята не пытаются рисовать паршиво. Кое-что из того, что они делают, — самое то. Есть один парень, Клейг Флессель, так он, черт побери, по-настоящему хорош. И старается быть в курсе. Вот, взгляни. — Сэмми схватил номер «Боевых комиксов» и раскрыл его на странице, где Джо Шустер нарисовал Супермена освобождающим Лоис Лейн из хватки каких-то широкоплечих скотов — делающих прибыль на войне, как припомнил Сэмми. Фон был сведен до собственно тел этих самых скотов. Скудные иероглифы обозначали лабораторию, бревенчатый домик, скалистую горную вершину. Подбородки выпирали, мускулатура была схематичной, глаза Лоис — изогнутыми щелками. — Это очень просто. Все лишнее убрано. А вот если ты станешь сидеть и заполнять каждую панель всякими там летучими мышками, лужами и витражами, прорисовывать каждый мелкий мускул, каждый малюсенький зубчик, основывать всю эту ерунду на Микеланджело и самому себе по этому поводу плешь проедать, вот это будет паршиво. Главное — ты используешь картинки, чтобы рассказать славную историю.

— А эти истории славные?

— Порой славные. Наша история офигительно славная, если меня спросить.

— Офигительно, — произнес Джо, медленно выпуская это слово, точно приятную затяжку.

— Что офигительно?

Джо пожал плечами.

— Ничего. Я просто сказал.

Настоящие таланты Сэмми, как выяснилось, лежали в иной сфере, нежели карандаш или кисть. Это стало ясно всем, когда Дэйви О'Дауд вернулся в Преисподнюю после краткого совещания с Фрэнком на предмет идей для персонажа Дэйви. Работая на кухонном столе, Фрэнк уже целиком погрузился в собственную идею или нехватку таковой, и его нельзя было особо тревожить. С кухни Дэйви вернулся, задумчиво почесывая в затылке.

— Мой парень летает, — сказал Дэйви О'Дауд. — Это я точно знаю.

Джо бросил взгляд на Сэмми, и тот хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ох-х, — простонал он.

— А что такое?

— Летает, значит?

— Ну да. А что, с этим что-то не так? Фрэнк говорит, что тут все дело в желаемых вымыслах.

— В чем, в чем?

— В желаемых вымыслах. Знаешь, это типа самое главное, чего хочется какому-нибудь маленькому пацану. Скажем, ты… ну, ты типа не хочешь иметь искалеченную ногу. Так что ты — раз-два — даешь твоему парню волшебный ключ, и он может ходить.

— Угу. — Сэмми предпочитал не рассматривать процесс создания персонажа в столь прямолинейной манере. И задумался, какие еще свои желания он по незнанию мог присовокупить к персонажу хромого Тома Мейфлауэра.

— Мне всегда хотелось летать, — признался Дэйви. — И, могу догадаться, уйме других парней тоже.

— Ну да. Это обычная фантазия.

— Тогда, по-моему, этого нельзя иметь слишком много, — вставил Джерри Гловски.

— Ладно, пусть по-твоему, он может летать. — Сэмми взглянул на Джо: — А Джо?

— Почему… — вздохнул Джо.

— Почему?

Сэмми кивнул.

— Почему он может летать? Зачем ему это нужно? И чего ради он использует эту свою способность в борьбе с преступностью? Почему бы ему просто не стать лучшим в мире вором-домушником?

Дэйви раздраженно закатил глаза.

— Это еще что, катехизис по комиксам? Да не знаю я!

— Давай все по порядку. Как он это делает?

— Не знаю.

— Прекрати ты со своим «не знаю».

— У него большие крылья.

— Придумай что-нибудь еще. Может, реактивный ранец? Антигравитационные ботинки? Шляпа-вертолет? Мифологические силы крыльев? Межзвездная пыль? Кровь, перелитая от пчелы? Водород в венах?

— Стой, не гони, — буркнул Дэйви. — Ну ты, Сэмми, даешь!

— Ага, в этой фигне я мастак. Что, испугался?

— Чтобы ты знал — просто малость смутился.

— Возьми что хочешь. Итак, это жидкость. Антигравитационная жидкость в его венах. А на груди у него — такая маленькая машинка, которая эту самую ерунду в него качает.

— Ну да, хорошо.

— Вот-вот, и ему нужен этот состав, чтобы жить, понимаешь? Летательная часть — это… ну, это просто такая неожиданная побочная выгода. Он ученый. Медик. Он работал над каким-то видом, скажем, искусственной крови. Знаешь, для раненых на поле боя. Синтокровь — так она называется. Может, она… блин, не знаю, может, она сделана из перемолотых метеоритов, которые из какой-нибудь дали к нам залетели. Потому что кровь основана на железе. Не знаю. Но потом какие-то криминальные типы… нет, какие-то вражеские шпионы, они вламываются в лабораторию и пытаются эту самую синтокровь похитить. Когда наш парень им этого не позволяет, они пристреливают его, его девушку и бросают их там, думая, что им хана. В общем, девушке, как ни печально, уже не помочь, но нашему парню в шаге от смерти все-таки удается подключиться к этой самой качалке с синтокровью. То есть с медицинской точки зрения он действительно умирает, но эта ерунда, этот жидкий метеорит, он возвращает его с самого края. А когда он приходит в себя…

— То выясняет, что может летать! — Дэйви радостно оглядел всю комнату.

— Итак, наш парень может летать, и он начинает преследовать шпионов, которые убили его девушку. Теперь он действительно может делать то, что всегда хотел, а именно — помогать силам мира и демократии. Но ему никогда нельзя забывать про свою слабость, он всегда должен помнить, что без насоса с синтокровью он труп. Он никогда не сможет перестать быть… быть… — Сэмми защелкал пальцами в поисках имени.

— Летающим Полутрупом, — предложил Джерри.

— Бладменом, — отрезал Джули.

— Стрижом, — вмешался Марти Голд. — Самой быстрой птицей на свете.

— А я такие чудные крылья нарисовал, — пожаловался Дэйви О'Дауд. — Клевые, перистые.

— Да ладно, черт с ними, с крыльями, — сказал Сэмми. — Они могут быть просто для вида. Мы назовем его Стрижом.

— Ага, это мне нравится.

— Итак, он никогда не может перестать быть Стрижом, — продолжил Сэмми. — Ни на одну-единственную долбаную минуту в сутки. — Тут он умолк и вытер рот тыльной стороной ладони. В горле у него саднило, губы совсем высохли, и Сэмми казалось, будто он проговорил целую неделю. Какое-то время Джерри, Марти и Дэйви молча переглядывались, а потом Джерри слез с табурета и прошел в свою спальню. Оттуда он принес старую пишущую машинку марки «ремингтон».

— Когда закончишь с историей Дэйви, делай мою, — сказал он.

Субботним вечером Джерри все-таки сумел ускользнуть на часок, чтобы вернуть мисс Розе Сакс ее сумочку, а затем еще раз в воскресенье днем, уже на два часика, возвращаясь с кривой отметиной на шее от зубов девушки по имени Мэй. Что же до Фрэнка Панталеоне, то он исчез в пятницу, где-то в районе полуночи. В конце концов его нашли в ванной комнате. Полностью одетый, Фрэнк лежал в пустой ванне, а на коленях у него была чертежная доска. Закончив страницу, он ревел: «Мальчик!» Тогда Сэмми бегом относил эту страницу наверх к Джо, который не отрывал взгляда от сияющей тропы своей кисточки, пока не ударило два часа ночи с воскресенья на понедельник.

— Красотища, — сказал Сэмми. Сам он уже несколько часов как закончил со своими сценариями, но продолжал бодрствовать, попивая кофе до дрожи в глазных яблоках, чтобы у Джо все время была компания, пока он заканчивал задуманную Сэмми обложку. Это было первое слово, сказанное ими по меньшей мере за час. — Пойдем посмотрим, не осталось ли там чего-нибудь пожевать.

Джо слез со своего табурета и отнес обложку к футовой в вышину кипе монтажных основ с иллюстрациями и кальки. Этой кипе предстояло стать первым выпуском их комиксов. Затем Джо подтянул брюки, несколько раз покрутил ошалелой головой на скрипучей оси шеи и последовал за Сэмми на кухню. Здесь они нашли и принялись пожирать легкий ужин из трижды обглоданной половины теперь уже почти античной курицы, девяти пресных печенинок, одной сардины, капельки молока, а еще — желтоватой полоски твердого как алмаз сыра, которую они нашли вклиненной под молочную бутылку между пластин полки за окном. Фрэнк Панталеоне и Джули Гловски давным-давно ушли домой в Бруклин; Джерри, Дэйви и Марти спали в своих комнатах. Джо смотрел из окна на продуваемый всеми ветрами задний двор, черный ото льда. Вокруг его глаз с тяжелыми веками роились густые тени. Наконец Джо прижался лбом к холодному стеклу.

— Где я? — спросил он.

— В Нью-Йорке, — ответил Сэмми.

— В Нью-Йорке. — Джо хорошенько подумал. — Город Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки. — Он закрыл глаза. — Нет, это невозможно.

— С тобой все в порядке? — Сэмми положил Джо руку на плечо. — А, Джо Кавалер?

— Да, Сэм Клей.

Сэмми улыбнулся. Снова, как когда он впервые заключил пару свежесварганенных американских имен в аккуратный чернильный прямоугольник партнерства на первой странице дебютного выпуска Эскаписта, живот Сэмми переполнился каким-то неуютным теплом, и он почувствовал, что краснеет. Это был не просто румянец гордости, не просто неосознанный восторг от такого символизирования своей растущей привязанности к Джо; Сэмми и с нежностью, и со стыдом переживал горе утраты профессора фон Клея — то самое чувство, которое он раньше никогда не позволял себе испытывать. Он крепко сжал костлявое плечо кузена.

— Мы сделали нечто великое, Джо, ты это понимаешь?

— Большие деньги, — отозвался Джо, и глаза его широко раскрылись.

— Да, верно, — сказал Сэмми. — Большие деньги.

— Теперь я вспоминаю.

В добавление к Эскаписту и Черной Шляпе их книжка теперь могла похвалиться вступительным приключением, нарисованным тушью и надписанным Марти Голдом, в карьере третьего героя. Снеговика Джерри Гловски, по сути Зеленого Шершня в бело-голубом нательном комбинезоне, дополненного корейским служкой, ружьем, которое выстреливало «морозильный газ», а также завзятым бродягой, описанным в сценарии Сэмми как «льдисто-голубой парень, подобный мгновенно подмечающим зло глазам Снеговика». Джерри сумел удержаться в этом колченогом стиле, с пользой применяя его при изображении Фана, мелкого, с торчащими передними зубами, но отлично дерущегося корейского служки, а также Обсидианового Кулака, слюнявого и когтистого оппонента Снеговика, жуткого монстра в монокле. Кроме того, они получили Стрижа Дэйви О'Дауда с его роскошными, шелковистыми крыльями в духе Алекса Реймонда, а также Радиоволну, нарисованного Фрэнком Панталеоне и обведенного тушью Джо Кавалером с неоднозначными, как пришлось признать Сэмми, результатами. Винить в этой неоднозначности Сэмми мог только себя. При создании Радиоволны он положился на опыт и сноровку Фрэнка в обращении с карандашом, не осмеливаясь предложить ему помощь в развитии или наброске сюжета полосы. Такое почтение имело результатом потрясающе нарисованного, со вкусом одетого, роскошно мускулистого и великолепно обведенного тушью героя без всякой надоедливой подружки, вздорного закадычного приятеля, ироничной тайной личности, неуклюжего полицейского комиссара, ахиллесовой пяты, корпуса тайных союзников или хоть с какой-то личной причиной для мести — только лишь с поспешно объясненной, прилично изображенной и крайне сомнительной способностью переноситься по воздуху «на незримых рельсах аэроволн» и неожиданно выпрыгивать из решетки «Филко» прямиком в логово специализирующихся по кражам драгоценностей негодяев, больших любителей джаза. Сэмми довольно скоро стало очевидно, что как только Радиоволну раскусят, всем проходимцам в его родном городке всего лишь понадобится выключить радиоприемники, а потом совершенно безнаказанно себе воровать. Однако к тому времени, как Сэмми получил шанс толком во всем разобраться, Джо уже обвел тушью половину всего материала.

Джули проделал славную работенку с историей своей Шляпы, иллюстрируя один из переработанных и подогнанных по мерке сюжетов Сэмми про Тень — в простой, слегка карикатурной манере, не слишком отличной от той, в которой Джо Шустер делал своего Супермена, но с лучше прорисованными зданиями и машинами. Наконец Сэмми был удовлетворен приключением Эскаписта, хотя мизансцены Джо, если честно, казались ему малость статичными и слишком привлекательными, а в самом конце — явно поспешными и даже корявыми на вид.

Однако неоспоримым и славным достижением этой вещицы была обложка. Это был не просто рисунок, а картина, выполненная в темпере на толстом картоне в изысканном стиле иллюстратора, одновременно идеализированном и в высшей степени реалистичном, который напомнил Сэмми Джеймса Монтгомери Флегга. Впрочем, Джо сказал, что на самом деле позаимствовал этот стиль у одного немецкого иллюстратора по фамилии, как ни странно. Клей. В отличие от великих антифашистских обложек, которым еще только предстояло появиться, здесь не было никакого жуткого тарарама танков или горящих самолетов, никаких нацистских приспешников в шлемах или дико вопящих особ женского пола. Здесь были только два главных персонажа. Эскапист и Гитлер, стоящие на неоклассическом помосте, драпированном нацистскими флагами на фоне голубого неба. Джо потребовалось всего пять минут, чтобы совершенно точно дать позу Эскаписта — ноги широко расставлены, здоровенный правый кулак дугой летит по странице, собираясь нанести бессмертный тумак, — и целые часы, чтобы раскрасить образ в самых ярких участках и тенях, заставляя его казаться таким реальным. Темно-синюю ткань костюма Эскаписта морщили самые настоящие на вид складки. Волосы героя — Джо и Сэмми решили использовать в качестве маски головной платок, чтобы обнажить шевелюру, — поблескивали как золото и в то же самое время их словно бы раздувал и трепал вполне реальный ветер. Мускулатура Эскаписта казалась достоверно слабоватой и преуменьшенной, а вены у него на руках вздувались от дикого тока крови. Что же до Гитлера, то он вылетал к тебе спиной вперед прямо-таки из самой картины — голова запрокинута, челка рассыпалась, руки машут, разинутый рот волочит за собой длинную струйку крови. Неистовство этого образа потрясало своей странной красотой. Оно пробуждало в зрителе загадочные чувства — благородной ненависти, раболепного страха, трансмутированного в зубодробительное возмездие, — которых немногие художники, работавшие в Америке в конце 1939 года, могли достигать так просто и эффективно, как Джо Кавалер.

Джо кивнул и в ответ сжал руку Сэмми.

— Ты прав, — сказал он. — Пожалуй, мы сделали нечто славное.

Джо прислонился к стене кухоньки, затем стал сползать, пока не плюхнулся на пол. Сэмми сел рядом и вручил ему последнюю печенинку. Джо взял печенинку, но вместо того, чтобы ее съесть, принялся отламывать кусочки и швырять их из тесной кухоньки в куда более просторную Преисподнюю. Нос его в профиль напоминал раздувающийся парус; волосы усталыми кольцами спускались по лбу. Казалось, Джо пребывал в миллионах миль оттуда, и Сэмми подумалось, что он сейчас с грустью припоминает что-то у себя на родине — какое-то давным-давно виденное чудо, рекламную песенку про губную помаду, танцующего цыпленка в музее безделушек, бакенбарды своего отца, кружевной край лифчика своей матери. Внезапно, словно бумажный цветок внутри одной из капсул «Сада мгновенных чудес» «Эмпайр Новелтис», сознание всего, что его кузен оставил позади, расцвело в сердце у Сэмми, истекая кровью.

А потом Джо, почти сам себе, вдруг сказал:

— Да, хотел бы я еще раз увидеть эту Розу Сакс.

Сэмми рассмеялся. Джо молча на него посмотрел.

Он слишком вымотался, чтобы спросить, а Сэмми — чтобы объяснить. Еще несколько минут протекли в молчании. Подбородок Сэмми упал ему на грудь. Голова его немного там покачалась, а затем снова подскочила, и он резко раскрыл глаза.

— А что, это первая женщина, которую ты голой увидел?

— Да нет, — сказал Джо. — Я рисовал моделей в художественном училище.

— Конечно.

— А ты видел?

Разумеется, этот вопрос содержал в себе больше подтекста, чем простое наблюдение за женщиной без одежды. Сэмми давным-давно заготовил для подобных оказий детальный отчет о потере своей девственности — трогательную сказку о случайной встрече под променадом на пляже с Робертой Блюм в ее последний вечер в Нью-Йорке, как раз перед отбытием девушки в колледж. Однако на сей раз ему почему-то не хватило духу этот самый отчет выдать.

— Нет, — просто сказал Сэмми.

Когда часом позже Марти Голд пробрел вверх по лестнице в отчаянных поисках стакана молока, который бы хоть как-то уравновесил эффект выпитого кофе, он обнаружил кузенов спящими на полу кухоньки, почти в объятиях друг друга. Мучимый всякими болячками и жестокой бессонницей, Марти пребывал в очень дурном настроении. А потому следует поставить ему в величайшую заслугу то, что он не впал в истерический припадок на предмет злостного нарушения кузенами его запрета на сон в этой квартире, а вместо этого набросил на Джо и Сэмми армейское одеяло — то самое, что вернулось вместе с сыном Вакуловских из-под Ипра и согрело пять пальцев на ноге Эль Каппа. Затем Марти взял с полки за окном бутылку молока и потащил ее к себе в постель.

12

На следующее утро, вполне возможно, был самый красивый рассвет за всю историю Нью-Йорка. Небо сияло голубизной, точно лента на призовом барашке. На вершине Крамлер-билдинг подобно целой секции медных духовых сверкали обветренные горгульи. Множество из 6011 яблонь острова тяжелели плодами. В воздухе висел аграрный привкус яблок и конского навоза. Всю дорогу по городу и в вестибюле Крамлер-билдинг Сэмми насвистывал «Френези». Насвистывая, он развлекался фантазией, в которой он, Сэм Клей, всего лишь несколькими годами спустя солировал в качестве владельца компании «Клей Пабликейшнз Инкорпорейтед», выпускающей пятьдесят изданий в месяц, все от дешевки до зауми, имеющей две сотни сотрудников и занимающей три этажа в Рокфеллер-центре. Сэмми купил Этели с Бабулей дом на Лонг-Айленде, далеко в захолустье, с садом и огородом. Он нанял Бабуле сиделку, чтобы та ее купала, сидела с ней и вталкивала ее таблетки в бананы. В общем, чтобы эта сиделка дала его матери передышку. Сиделкой был тучный, коротко стриженный малый по имени Стив. По субботам со своими братьями и их друзьями Стив играл в футбол. Он носил кожаный шлем и спортивную фуфайку с надписью АРМИЯ. А Сэмми по субботам покидал свой обшитый полированным гранитом, разукрашенный всякими хромированными фигулечками кабинет и садился на поезд, чтобы навестить родственников. Развалившись на роскошном сиденье своего личного вагона, он пировал черепашьим мясом, самым отвратительным и нечистым из всех видов мяса, которое Могучая Молекула однажды попробовал в Ричмонде и до своего смертного часа так и не забыл. Сэмми повесил свою шляпу на стену прелестного, солнечного коттеджа на Лонг-Айленде, поцеловал матушку и Бабулю, после чего предложил Стиву перекинуться в картишки и выкурить по сигаре. Да, в это последнее прекрасное утро своей жизни в качестве Сэмми Клеймана он испытывал опасный оптимизм.

— Ну что, принесли мне Супермена? — без всякой преамбулы спросил Анаполь, когда Сэмми и Джо вошли в его кабинет.

— Погодите, сейчас увидите, — отозвался Сэмми.

Анаполь освободил место у себя на столе. Кузены одну за другой открыли папки и выложили стопку страниц.

— Сколько же вы сделали? — удивленно поднимая брови, спросил Анаполь.

— Мы сделали целую книгу, — сказал Сэмми. — Босс, позвольте представить вам… — тут он понизил голос и сделал цветистый жест в сторону стопки, — дебютный выпуск премьерного издания компании «Эмпайр Комикс», «Человека в…»

— «Эмпайр Комикс»?

— Угу. Я так подумал.

— Не «Пикант».

— Пожалуй, так лучше.

Анаполь почесал указательным пальцем свой раздвоенный подбородок.

— «Эмпайр Комикс».

— И ее премьерным изданием… — Сэмми поднял лист кальки с рисунка Джо, — станет комикс «Человек в маске».

— А я думал, это будет называться «Радостные зуммеры» или «Атас-подушка».

— Вы так хотите это назвать?

— Я хочу продавать новинки, — сказал Анаполь. — Я хочу распродать радиоприемники.

— Тогда «Удивительный миниатюрный радиокомикс», — выдал Джо, явно находясь под впечатлением, что такое название звучит просто отлично.

— Это мне нравится, — сказал Анаполь. Затем он надел очки и наклонился, изучая обложку. — Он светловолосый. Это правильно. Он кого-то бьет. Это хорошо. Как его зовут?

— Его зовут Эскапист.

— Эскапист. — Он нахмурился. — Он бьет Гитлера.

— Ага, как вам такое?

Анаполь хмыкнул. Взял первую страницу за краешек, прочел две первых панели истории, затем просмотрел остальное. В темпе одолел две следующих страницы. Затем сдался.

— Знаете, мне просто терпения не хватает всякой ерундой заниматься, — сказал крупнейший оптовый торговец стрекочущими заводными жвалами на северо-востоке, откладывая страницы в сторону. — Мне это не нравится. Я этого не понимаю.

— Что вы имеете в виду? Как вы можете этого не понимать? Он сверхчеловек, мастер эскейпа, самовысвобождения. Никакие наручники не могут его сдержать. Любой замок бессилен. Он приходит на выручку тем, кто томится в цепях тирании и несправедливости. Гудини, но с примесью Робин Гуда и чуточку Альберта Швейцера.

— Между прочим, — сказал Анаполь, — я вижу, что у вас есть для этого дела сноровка. Но я не говорю, что это хорошо. — Тут крупные черты его удрученной физиономии напряглись, и вид у босса Сэмми стал такой, словно его мутит от скверного завтрака. «Он чует деньги», — подумал Сэмми. — В пятницу Джек разговаривал со своим дистрибьютором, «Сиборд Ньюс». Выясняется, что «Сиборд» тоже ищет Супермена. И мы не первые, от кого они об этом услышали. — Анаполь щелкнул пальцем по переключателю, который давал ему связь с секретаршей. — Мне нужен Джек. — Он взял трубку. — Все пытаются влезть в эту ерундовину с костюмированным персонажем. Мы должны запрыгнуть туда раньше, чем лопнет пузырь.

— У меня уже семь парней в сборе, босс, — сказал Сэмми. — Включая Фрэнка Панталеоне, который только что продал полосу «Кинг Фичерз». — Это была почти правда. — И здесь Джо. Вы сами видите, как он может работать. Как насчет той обложки?

— Бить Адольфа Гитлера, — пробормотал Анаполь, с сомнением наклоняя голову. — Насчет этого я просто не знаю. Алло, Джек? Ага. Хорошо. Ладно. — Он повесил трубку. — По-моему, Супермен в политику не вмешивается. Хотя лично я был бы не против, если бы кто-то и впрямь начистил Гитлеру рыло.

— В этом-то вся и суть, босс, — сказал Сэмми. — Уйма людей была бы не против. Когда они это увидят…

Анаполь махнул рукой, уклоняясь от полемики.

— Не знаю, не знаю. Присядь. И кончай болтать. Почему ты не можешь вести себя тихо и спокойно, как этот вот твой кузен?

— Вы сами меня попросили…

— А теперь я прошу тебя заткнуться. Вот зачем у радио есть выключатель. Ладно. — Анаполь вытянул ящик своего стола и достал оттуда коробку для сигар с увлажнителем. — Вы славно справились. Возьмите по сигаре. — Сэмми и Джо взяли себе по штуке, и Анаполь поджег двадцати центовые «лонздейлы» серебристой зажигалкой «зиппо», презентованной ему по общей подписке членами Международного общества любителей Шимановски. — Присядьте. — Они сели. — Посмотрим, что скажет Джордж.

Сэмми откинулся на спинку стула, выпуская тщеславное облако голубоватого дыма с ласточкиным хвостом. Затем он вдруг подался вперед.

— Джордж? Какой Джордж? Ведь не Джордж Дизи?

— Нет, Джордж Вашингтон. А ты как думал? Конечно, Джордж Дизи. Ведь он редактор, разве не так?

— Но я думал… вы сказали… — Протест Сэмми оказался прерван приступом надрывного кашля. Он вскочил, оперся о стол Анаполя и попытался совладать со спазмом у себя в легких. Джо похлопал его по спине. — Мистер Анаполь… я думал, я буду редактором.

— Я никогда этого не говорил. — Анаполь сел, и пружины его стула заскрипели, как корпус попавшего в тяжелый шторм корабля. Такая его поза была скверным признаком — делами Анаполь занимался только на ногах. — И не собираюсь этого делать. И Джек не собирается. Джордж Дизи уже сорок лет в бизнесе. Он умен. В отличие от нас с тобой, он учился в университете. В Колумбийском университете, Сэмми. Он знает писателей, знает художников, знает, что такое крайние сроки, и не пускает деньги на ветер. Джек ему доверяет.

Сейчас, из такого далека, легко сказать, что Сэмми следовало это предвидеть. По сути, он был просто шокирован. Он доверял Анаполю, очень его уважал. Анаполь был первым успешным человеком, с которым Сэмми лично познакомился. Он был таким же неустанным путником, таким же властным, таким же преданным своей работе, таким же отстраненным от своей семьи человеком, каким был отец Сэмми, а потому предательство с его стороны также означало страшный удар. День за днем Сэмми выслушивал лекции Анаполя о том, чтобы брать на себя инициативу, о «науке возможности», и ему казалось, что это совпадает с его собственными представлениями о том, как устроен мир. Сэмми сомневался, что можно проявить больше инициативы или более по-научному ухватиться за возможность, чем он это сделал в последние трое суток. Сэмми хотелось заспорить, однако, лишенные центрального столпа в виде тезиса «инициатива вознаграждается», аргументы в пользу того, чтобы редактором стал он, а не безусловно квалифицированный и доказавший свою профпригодность Джордж Дизи, вдруг поразили его своей нелепостью. Сэмми скорбно осел на стуле. Его сигара потухла.

Вскоре, одетый в кукурузного цвета пиджак поверх зеленых вельветовых брюк и галстука в оранжево-зеленую клетку, в кабинет вошел Джек Ашкенази. За ним проследовал Джордж Дизи, который, похоже, пребывал в своем обычном брюзгливом настроении. Как верно упомянул Анаполь, Дизи был выпускником Колумбийского университета — 1912 года. В процессе своей карьеры Джордж Дебевуа Дизи опубликовал в «Севен Артс» подборку символистских стихов, объездил Латинскую Америку и Филиппины в качестве корреспондента «Американ» и лос-анджелесского «Экземинер», а также настрочил свыше ста пятидесяти дешевых романов под своим и доброй дюжиной чужих имен. Прежде чем он стал ответственным редактором всех изданий «Пиканта», Дизи успел состряпать более шестидесяти книжек главного бестселлера компании, «Серого Гоблина из тени», звезды «Пикант-детективов». И все же в отношении этих или других своих опытов и достижений Дизи не испытывал ни законной гордости, ни подлинного удовлетворения, ибо, когда Джорджу было девятнадцать, его боготворимый брат Малькольм женился на Онейде Шоу, любви всей жизни Дизи, и увез ее на каучуковую ферму в Бразилию, где они оба умерли от амебной дизентерии. Горестное воспоминание об этом трагическом эпизоде, пусть даже давным-давно разъеденное временем и смятое в пепельно-серый порошок у него в груди, в смысле наружности отвердело в широко известный очень мало кем любимый набор манер и поступков. Так, в этот набор входили тяжелое пьянство, чудные рабочие привычки и всеобъемлющий цинизм, а также редакторский стиль, твердо основанный на безжалостном соблюдении крайних сроков и руководстве с неизменным применением фактора внезапности, непредсказуемым и разрушительным, как удар метеорита из космоса. Выражалось это руководство в основном в издевательских и скабрезных разносах, которым Джордж Дизи подвергал своих дрожащих сотрудников. Высокий, дородный мужчина в роговых очках и обвисающих рыжеватых усах, он по-прежнему носил рубашки с тугими воротничками и жилеты с высокими пуговицами литераторов его поколения. Дизи во всеуслышанье заявлял, что презирает дешевые романы, и никогда не упускал возможности посмеяться над собой за то, что зарабатывает ими себе на жизнь. В то же самое время к работе он относился со всей серьезностью, и его романы, на каждый из которых обычно уходило по две-три недели, были написаны с несомненной живостью и немалой толикой эрудиции.

— Итак, теперь это будут комиксы, не так ли? — сказал Дизи Анаполю, обмениваясь с ним рукопожатием. — Деградация американской культуры делает еще один громадный шаг вперед. — Затем он достал трубку из заднего кармана брюк.

— Вот Сэмми Клейман и его кузен Джо Кавалер, — сказал Анаполь, кладя руку Сэмми на плечо. — Сэмми, значит, ответственный за всю эту ерундовину. Так, Сэмми?

Сэмми трясло. Зубы его стучали. Ему страшно хотелось схватить что-нибудь тяжелое и размазать мозги Анаполя по промокашке у него на столе. Еще ему хотелось зарыдать и выбежать из кабинета. Но Сэмми просто стоял и глазел на Анаполя, пока здоровяк не отвернулся.

— Так вы, мальчики, хотите у меня работать? — спросил Дизи. Прежде чем они успели ответить, он испустил подленький смешок и покачал головой. Затем приложил спичку к чашечке своей трубки и сделал шесть кратких затяжек вишневым дымом. — Что ж, давайте посмотрим.

— Сядьте, Джордж, прошу вас, — сказал Анаполь. Его традиционная мрачная надменность в непосредственной близости дипломированного пижона, как всегда, уступила место объявленному раболепию. — Думаю, эти мальчики проделали очень славную работенку. — Дизи уселся и подтянул к своему правому боку стопку страниц. Ашкенази встал вплотную, чтобы заглядывать Дизи через плечо. Пока Дизи поднимал защитный лист кальки на художественно выполненной обложке, Сэмми взглянул на Джо. Его кузен скованно сидел на стуле, положив руки на колени и внимательно наблюдая за лицом редактора. Окружавшая Дизи аура некой разрушенной цельности и уверенности в собственных суждениях явно произвела на Джо впечатление.

— Кто сделал эту обложку? — Дизи взглянул на подпись, затем поверх своих круглых очков на Джо. — Кавалер, это вы?

Джо встал на ноги. Одной рукой сжимая воображаемую шляпу, другую он протянул Дизи.

— Йозеф Кавалер, — сказал Джо. — Как поживаете?

— Превосходно, мистер Кавалер. — Они пожали друг другу руки. — Вы приняты на работу.

— Благодарю вас, — сказал Джо, после чего сел на место и улыбнулся. Джо был просто счастлив получить работу. Он понятия не имел о том, через что в тот момент проходил Сэмми, какому унижению он подвергался. Вся его похвальба перед матушкой! Все выхаживание гоголем вокруг Джули и остальных! Как, бога ради, он теперь снова сможет посмотреть в лицо Фрэнку Панталеоне?

Дизи положил обложку слева от себя, протянул руку за первой страницей и начал читать. Когда он закончил читать первую страницу, то положил ее под обложку и взял следующую. Редактор не поднимал взгляда, пока вся стопка не оказалась слева от него и он всю ее не прочел.

— Значит, сынок, ты все это составил? — Он улыбнулся Сэмми. — Ведь ты сам знаешь, что это чистейшая макулатура. Супермен, разумеется, тоже чистейшая макулатура. Бэтмен, Синий Жук. Весь этот бродячий зверинец.

— Вы правы, — сквозь зубы процедил Сэмми. — Макулатура продается.

— Еще как продается, — сказал Дизи. — Могу лично это засвидетельствовать.

— А что, Джордж, там все-все макулатура? — спросил Ашкенази. — Мне нравится тот парень, который из радиоприемников выскакивает. — Он повернулся к Сэмми. — Как ты умудрился такое придумать?

— Мне без разницы, макулатура там, не макулатура, — сказал Анаполь. — Если это тот же сорт макулатуры, что и Супермен, то именно это я и хотел узнать.

— Простите, джентльмены, — спросил Дизи, — могу я посовещаться с вами наедине?

— Извините, мальчики, — сказал Анаполь.

Сэмми с Джо вышли из кабинета и сели в кресла у двери. Сэмми пытался прислушиваться сквозь стекло. Слышно было, как Дизи что-то серьезно, но неразборчиво бормочет. Порой Анаполь перебивал его вопросом. Через несколько минут Ашкенази вышел из кабинета, подмигнул Сэмми и Длю, после чего покинул конторы «Эмпайр». А когда он через несколько минут вернулся, то нес с собой тонкую стопку превосходной бумаги. Выглядела стопка совсем как законный контракт. Левая нога Сэмми задергалась. Остановившись перед дверью в кабинет Анаполя, Ашкенази широким жестом предложил кузенам войти.

— Джентльмены? — подбодрил он их.

Сэмми и Джо последовали за издателем.

— Мы хотим купить Эскаписта, — сказал Анаполь. — Мы заплатим вам сто пятьдесят долларов за права.

Джо взглянул на Сэмми и выразительно поднял брови. Большие деньги.

— Что еще? — спросил Сэмми, хотя он надеялся самое большее на сто.

— Другие персонажи, аккомпанемент — за всех них мы заплатим восемьдесят пять долларов, — продолжил Анаполь. Видя, что лицо Сэмми слегка вытянулось, он добавил: — Должно было быть по двадцать долларов за каждого, но Джеку показалось, что мистер Радио стоил небольшой прибавки.

— Это только за права, деточка, — сказал Ашкенази. — Мы также возьмем вас обоих на работу. Сэмми будет получать семьдесят пять долларов в неделю, а Джо — шесть долларов за страницу. Джордж хочет, чтобы ты стал его помощником, Сэм. Говорит, он видит в тебе богатый потенциал.

— В своей макулатуре ты определенно толк знаешь, — сказал Дизи.

— Плюс к тому мы будем платить Джо двадцать долларов за каждую сделанную им обложку. А всем вашим приятелям и помощникам — по пять долларов за страницу.

— Хотя я, разумеется, должен сначала с ними встретиться и переговорить, — добавил Дизи.

— Этого недостаточно, — сказал Сэмми. — Я сказал им, что ставка за страницу будет восемь долларов.

— Восемь долларов! — воскликнул Ашкенази. — Восемь долларов я бы даже Джону Стейнбеку не положил.

— Мы будем платить пять, — нежно проворковал Анаполь. — И нам нужна новая обложка.

— Конечно, — сказал Сэмми. — Я понимаю.

— Пойми, Сэмми, эта ерундовина с тумаком Гитлеру, она нас нервирует.

— Что? Это еще что? — За время финансовых дискуссий Джо малость отвлекся. Он услышал цифры — сто пятьдесят долларов, шесть долларов за страницу, двадцать за обложку. Эти цифры очень славно для него прозвучали. Но теперь Джо показалось, что Шелдон Анаполь только что заявил о своем категорическом нежелании использовать обложку, на которой Гитлеру ломают челюсть. Ничто из до сих пор нарисованного Джо так его не удовлетворило. Композиция была простой, естественной и современной — две фигуры, круглый помост, бело-голубой клочок неба. Фигуры имели вес и объем; перспективный рисунок вылетающего тела Гитлера казался рискованным и даже слегка не того, но в то же самое время странным образом убеждал. Прорисовка одежды была совершенно точна; форма Эскаписта выглядела именно как форма — как трикотажная ткань, местами пошедшая складками, местами плотно прилегающая, а не просто как выкрашенная в синее плоть. Но самое главное — от нанесения этого брутального тумака Джо получал долгое, интенсивное и как бы искупительное удовольствие. Время от времени за прошедшие пару суток он утешался мыслью о том, что невесть как экземпляр этого комикса может в конечном итоге добраться до Берлина и лечь на стол самому Гитлеру. Тогда диктатор посмотрит на рисунок, в который Джо вложил всю свою сдерживаемую ярость, потрет нижнюю челюсть, а потом пощупает языком, все ли зубы у него на месте.

— Мы не находимся в состоянии войны с Германией, — заметил Ашкенази, грозя Сэмми пальцем. — Неправомерно делать посмешище из короля, президента или кого-то еще в таком духе, если ты с ним не воюешь. На нас могут в суд подать.

— Пожалуй, я бы предложил, что Германию в рассказе вы оставить можете, если только измените название и не станете звать их немцами, — сказал Дизи. — Или фашистами. Но вам придется придумать другой образ для обложки. Если же нет, я могу отдать ее Клемму, Пикерингу или любому другому из моих штатных художников.

Сэмми взглянул на Джо. Тот стоял, опустив взгляд и слегка кивая, словно в знак того, что ему с самого начала следовало чего-то такого ожидать. Но когда Джо снова поднял взгляд, лицо его было невозмутимым, а голос ровным и спокойным.

— Мне нравится эта обложка, — сказал он.

— Джо, — обратился к нему Сэмми. — Подумай еще минутку. Мы сможем придумать что-то еще. И это будет не хуже. Я знаю, как это для тебя важно. Для меня это тоже важно. Думаю, это также должно быть важно и для этих джентльменов. Честно говоря, мне сейчас немного за них стыдно… — тут он стрельнул гневным взором в Анаполя, — но все-таки подумай еще минутку. Я только об этом тебя прошу.

— Мне не нужна эта минутка, Сэм. Я не соглашусь с другой обложкой. Ни при каких условиях.

Сэмми кивнул, а затем опять повернулся к Шелдону Анаполю. И крепко-крепко зажмурился, словно собрался нырнуть в стремительный поток, сплошь забитый кусками льда. Его вера в себя поколебалась. Сэмми не знал, что будет правильно или о чьем благополучии ему сейчас следует заботиться. Станет ли Джо лучше, если они уйдут отсюда ни с чем? А если они останутся и пойдут на компромисс, не принесет ли это ему вреда? Поможет ли это Кавалерам в Праге? Он открыл глаза и в упор посмотрел на Анаполя.

— Мы не можем на это пойти, — произнес Сэмми, хотя это стоило ему огромных усилий. — Нет, извините, обложка должна быть именно такой. — Он воззвал к Дизи. — Мистер Дизи, эта обложка — сущий динамит, и вы это знаете.

— Зачем нам динамит? — спросил Ашкенази. — Динамит взрывается. Может палец оторвать.

— Мы не меняем обложку, босс, — твердо сказал Сэмми, а затем, призывая на помощь всю свою притворную отвагу и ложную браваду, взял одну из папок и принялся наполнять ее фрагментами монтажной основы. Он не позволял себе думать о том, что делает. — Эскапист сражается со злом. — Сэмми крепко завязал тесемки и передал папку Джо, по-прежнему не глядя кузену в лицо. Затем взял другую папку. — Гитлер — само зло.

— Успокойся, юноша, — сказал Анаполь. — Джек, может, мы сумеем довести цену за страницу для остальных до шести, а? Шесть долларов за страницу, Сэмми. И восемь для твоего кузена. Вслушайтесь, мистер Кавалер, восемь долларов за страницу. Не валяйте дурака.

Сэмми вручил Джо вторую папку и начал собирать третью.

— Там не все ваши персонажи, не забывайте, — заметил Джордж Дизи. — Возможно, ваши друзья по-иному посмотрят на вещи.

— Идем, Джо, — сказал Сэмми. — Ты слышал, что он до этого говорил. Любой издатель в городе захочет этим заняться. Все у нас будет в порядке.

Они гордо развернулись и вышли к лифту.

— Шесть с половиной! — крикнул Анаполь. — Эй, а как насчет моих радиоприемников?

Джо оглянулся через плечо, затем посмотрел на Сэмми. Тот умело состроил из своей курносой физиономии бесстрастную маску и уверенным тычком указательного пальца нажал на кнопку. Лифт пошел вниз. Джо наклонился к самому уху кузена.

— Послушай, Сэмми, это блеф? — прошептал он. — Или мы серьезно?

Сэмми хорошенько подумал. Лифт зазвонил. Лифтер распахнул дверцу.

— Тебе лучше знать, — сказал Сэмми.

Часть III Комическая война

1

В ушах у него все еще звенело от грохота артиллерийских снарядов, воя ракет и зенитного огня Джина Крупы из Кросли в углу студии. Джо Кавалер отложил кисточку и закрыл глаза. Последние семь дней он только и делал, что рисовал, раскрашивал и курил сигареты. Джо хлопнул себя ладонью по загривку и несколькими медленными вращениями привел в действие кости, что поддерживали его одурелую от сражения голову. Позвоночник скрипел и щелкал. Суставы ладони пульсировали, а к кончику указательного пальца прижимался призрак кисточки. Вдыхая, Джо всякий раз чувствовал, как в легких у него гулко перекатывается твердый бильярдный шарик никотина с мокротой. Дело было в один октябрьский понедельник 1940 года, в шесть утра. Джо только что выиграл Вторую мировую войну и испытывал по этому поводу самые радостные чувства.

Соскользнув с табурета, Джо подошел к окну Крамлер-билдинг взглянуть на осеннее утро в Нью-Йорке. Из люков на улице вился пар. Бригада из дюжины дорожных рабочих в бурых брезентовых комбинезонах и с белыми фуражками на головах вовсю орудовала водяным шлангом и длинными растрепанными метлами, чтобы прогнать грязную волну по сточным канавкам к ливнестоку на углу Бродвея. Денек, похоже, ожидался просто чудесный. Небо к востоку было ярко-синего цвета Супермена. К сырому октябрьскому запаху дождя примешивалась едкая вонь уксусных заводов вдоль Ист-Ривер, в семи кварталах от Крамлера. Для Джо в тот момент это был запах победы. Нью-Йорк никогда не казался красивее молодому человеку, который только что нанес врагу полное и окончательное поражение.

За последнюю неделю в личине Эскаписта, Мастера Увертки, Джо успел слетать в Европу (в полночно-синего цвета автожире), штормом обрушиться на защищенный могучими башнями Шлосс гнусной Стальной Рукавицы, освободить мисс Розу Сакуру из глубокой темницы этого самого Шлосса и одолеть Стальную Рукавицу в затяжном зубодробительном поединке, после чего прихвостни Стальной Рукавицы захватили его в плен и отволокли в Берлин. Там Джо-Эскаписта привязали к причудливой составной гильотине, которой предстояло настругать его как крутое яйцо, пока сам фюрер самодовольно за всем этим наблюдал бы. Понятное дело, Эскапист упрямо и терпеливо высвободился из клепаных стальных пут и бросился прямиком к глотке диктатора. Все следующие восемнадцать страниц на панелях, что теснились, толкались, громоздились одна на другую и грозили вырваться за границы листа, вермахт, люфтваффе и Эскапист не на шутку друг с другом разбирались. Учитывая, что Стальная Рукавица был выведен из строя, в целом это была честная драка. На самой последней странице, в кульминационный момент всей истории желаемых вымыслов, Эскапист захватил Адольфа Гитлера в плен и приволок его на мировой трибунал. Когда повинная голова фюрера наконец склонилась от стыда полного поражения, его приговорили к смертной казни за многочисленные преступления против человечности. Война закончилась; было объявлено о начале эпохи вселенского мира. Томящиеся в неволе и гонимые народы Европы — среди них, само собой разумеется, семья Кавалеров из Праги — стали свободны.

Джо подался вперед, прижимаясь ладонями к подоконнику, а спиной — к низу подъемной рамы, и вдохнул в себя уксусный запах прохладного утра. Чувствуя удовлетворение и надежду, он — несмотря на то что в течение прошедшей недели спал не более четырех часов — вовсе не испытывал усталости. Джо оглядел улицу. И был поражен внезапным ощущением своей связи с ней — точным знанием того, куда она ведет. Карта острова — которая напоминала Джо человека с приветственно поднятой рукой, причем головой этого человека был Бронкс, — ярко высветилась у него в мозгу, ободранная подобно анатомической модели, чтобы обнажить кровеносную систему улиц и авеню, маршруты поездов, троллейбусов и автобусов.

Как только Марти Голд закончит обводить тушью только что законченные Джо страницы, парнишка из «Ирокез Колор» привяжет их к заднему сиденью своего мотоцикла и повезет по Бродвею. А дальше — через Мэдисон-сквер, Юнион-сквер и Ванамейкерс к фабрике «Ирокеза» на Лафайет-стрит. Там одна из четырех любезных пожилых женщин, двух из которых зовут Флоренс, с поразительной энергией и апломбом станет делать прикидки на предмет точной расцветки расквашенных носов, горящих «дорнье», снабженных дизельным приводом доспехов Стальной Рукавицы и всех прочих вещей, которые Джо нарисовал, а Марти обвел тушью. Большие камеры «гейдельберг» с вращающимися трехцветными объективами сфотографируют цветные страницы, и негативы — один зеленовато-голубой, один пурпурный и один желтый — будут выведены на экран мистером Петто, пожилым итальянцем, косоглазым гравером в старомодном козырьке зеленого целлулоида. Получившиеся в результате цветные полутона будут еще раз переправлены по разветвляющимся артериям через весь город к массивному и величественному зданию на углу западных Сорок седьмой и Одиннадцатой, где мужчины в квадратных головных уборах из старых газет трудятся за громадными паровыми прессами, чтобы в темпе опубликовать новости о свирепой ненависти Джо к немецкому рейху — чтобы эта ненависть снова смогла разнестись по улицам Нью-Йорка, на сей раз в форме сложенных и снабженных скрепками комиксов. Связанные пенькой в тысячи маленьких пачечек, эти комиксы будут развезены фургонами «Сиборд Ньюс» по газетным лоткам и кондитерским магазинам города вплоть до самых дальних его окраин, где они, словно стираное белье или брачные объявления, станут болтаться на проволочных демонстрационных стендах.

Не то чтобы Джо чувствовал себя в Нью-Йорке как дома. Существовало нечто, чего он никогда бы не позволил себе почувствовать. Но он был очень благодарен своему штабу в изгнании. В конце концов, именно Нью-Йорк привел Джо к его призванию — к этой великой и безумной новой американской художественной форме. Нью-Йорк положил к его ногам печатные машины, литографические камеры и доставочные фургоны, которые позволяли Джо сражаться если не на настоящей войне, то хотя бы на терпимом ее суррогате. И Нью-Йорк очень прилично Джо за это платил: семь тысяч долларов — выкуп его семьи — уже лежали на его банковском счете.

Затем музыкальная программа закончилась, и диктор ЗЕВФ вышел в эфир с информацией о сделанном тем утром объявлении правительства оккупированной Франции о том, что им издан ряд указов, смоделированных по образцу немецких Нюрнбергских законов, которые позволят французским властям «надзирать», согласно странной формулировке диктора, за местным еврейским населением. Дальше последовали отчеты о более ранних событиях. В частности, диктор напомнил слушателям, что часть французских евреев — главным образом коммунистов — уже переправляется в исправительно-трудовые лагеря на территории Германии.

Джо отшатнулся назад в контору «Эмпайр» и по пути стукнулся макушкой об оконную раму. Потирая быстро вздувающуюся на голове шишку, он подошел к радиоприемнику и включил погромче. Однако о французских евреях диктору, судя по всему, сказать уже было нечего. Остальные военные новости относились к авиационным налетам на порты Киль и Любек в Германии, а также к продолжающемуся преследованию немецкими подводными лодками союзнических и нейтральных транспортных кораблей, идущих в Британию. Были потеряны еще три судна, и среди них американский танкер с грузом масла, выжатого из канзасских подсолнухов.

Джо буквально сдулся. Прилив триумфа, который он испытывал, заканчивая очередную историю, всегда бывал достаточно мимолетным, но с каждым разом этот прилив, казалось, становился все короче. На сей раз он продлился всего лишь минуты полторы, прежде чем обратиться в сущий позор и расстройство. Эскапист был просто невозможным воителем, смехотворным, а самое главное — воображаемым. Он сражался на войне, в которой никогда нельзя было победить. Щеки Джо вспыхнули от стыда. Он попусту тратил время. «Идиот», — буркнул он себе под нос, тыльной стороной ладони вытирая слезящиеся глаза.

Тут Джо услышал стон старого крамлеровского лифта, а потом скрип и грохот откатываемой в сторону дверцы кабины. И вдруг заметил, что рукав его рубашки заляпан не только слезами, но также кофе и графитом. На обтрепанной манжете виднелись пятна туши. Джо стал ощущать песок в глазах и липкие остатки сонливости на коже. Он не мог вспомнить, когда в последний раз принимал душ.

— Вот те на! — раздался голос Шелдона Анаполя. На нем был совершенно незнакомый Джо бледно-серый костюм акульей кожи, гигантский и сияющий, как прожектор на маяке. Лицо Анаполя было выжжено солнцем до яркой красноты, а кожа на ушах шелушилась. Фантомно-бледные солнечные очки обрамляли его грустные глаза, которые этим осенним утром почему-то казались куда менее грустными, чем обычно. — Я бы сказал, что ты рановато, если б не знал, что ты и не уходил.

— Я только что «Радио» закончил, — угрюмо сообщил Джо.

— Так в чем дело?

— Оно никуда не годится.

— Не говори мне, что оно никуда не годится. Мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Я знаю.

— Ты слишком строг к себе.

— На самом деле не очень.

— Так оно никуда не годится?

— Сплошной вздор.

— Вздор — это отлично. Дай посмотреть. — Анаполь пересек пространство, которое прежде занимали столы и картотечные шкафы клерков и экспедиторов «Эмпайр Новелтис». Теперь же это пространство, к часто выражаемому удивлению Анаполя, оккупировали чертежные доски и рабочие столы «Эмпайр Комикс Инкорпорейтед».

В прошлом январе «Удивительный миниатюрный радиокомикс» дебютировал с полностью распроданным тиражом в триста тысяч экземпляров.[2] С обложки того выпуска, который теперь красовался на стенде, — выпуска, обреченного стать первым изданием «Эмпайр» (всего их в настоящее время было три), одолевшим миллионный рубеж в тираже, — слова «удивительный» и «миниатюрный», месяц за месяцем сжимавшиеся до рудиментарного пятнышка вышиной с муравья в верхнем левом углу, наконец исчезли навеки, а вместе с ними и вся идея о содействии продаже новинок посредством комиксов. В сентябре Анаполь вдруг неожиданно для себя обнаружил, что вынужден подчиниться безжалостным аргументам здравого смысла касательно продажи инвентаря и отчетности «Эмпайр Новелтис Инкорпорейтед» компании «Джонсон-Смит», крупнейшему торговцу дешевыми новинками в Соединенных Штатах. Именно вырученная в результате этой эпохальной продажи сумма профинансировала двухнедельную поездку в Майами-Бич, откуда Анаполь вернулся краснолицым и сияющим, как новенький десятицентовик. Перед отбытием здоровяк позаботился проинформировать всех, что отпуска он уже четырнадцать лет как не брал.

— Как там Флорида? — осведомился Джо.

Анаполь пожал плечами.

— Я тебе вот что скажу. У них там во Флориде просто чудесно все обустроено. — Казалось, он с неохотой это признавал, словно многие годы только и делал, что всячески старался унизить Флориду. — Мне понравилось.

— А что там делают?

— В основном едят. Обычно я сидел на террасе. Со скрипкой. А однажды вечером сыграл в безик с Уолтером Уинчеллом.

— Он что, известный картежник?

— Вообще-то да, но знаешь — я его по всей форме обштопал.

— Угу.

— Да, я и сам удивился.

Джо пустил стопку бумаг по столу к Анаполю, и издатель принялся их просматривать. Теперь он был склонен проявлять больший интерес к содержанию комиксов и чуть лучше в них разбираться, чем во время своего первого с ними знакомства. Анаполь никогда не был поклонником комиксов, так что ему потребовалось немало времени, чтобы просто выучиться их читать. Теперь он дважды просматривал каждый выпуск — первый раз еще в процессе производства, а второй — уже когда комикс попадал на лотки. Садясь на поезд, Анаполь покупал свежий номер и читал его всю дорогу домой до Ривердейла.

— Значит, Германия? — спросил он, задерживаясь на первой панели второй страницы. — Мы теперь их так немцами и зовем? И Джордж с этим согласен?

— Уйма других парней тоже зовет их немцами, сэр, — ответил Джо. — «Шпионогром». «Человек-факел». Тот, кто этого не делает, выглядит как идиот.

— Ага, значит, я теперь идиот? — кривя уголок рта, пробурчал Анаполь.

Джо кивнул. За три первых своих появления на лотках Эскапист и его эксцентричная компания прогулялись по легко узнаваемой Европе, по пути разбираясь с поцистской верхушкой Зотении, Готсильвании, Драконии и других мрачных псевдонимических бастионов Железной Цепи и в то же самое время занимаясь своим настоящим делом организации побегов из тюрем лидеров Сопротивления и захваченных в плен британских летчиков, помогая великим ученым и мыслителям вырваться из хватки злобного диктатора Аттилы Гадлера, а также освобождая миссионеров и пленников лагерей. Но вскоре Джо понял, что этого совершенно недостаточно — как для Союзников, так и для него самого. На обложке четвертого выпуска читатели с изумлением увидели, как Эскапист поднимает над головой целый танк, перевернутый вверх тормашками, и вытрясает из люка этого танка цепочку готсильванских солдат подобно ребенку, вытряхивающему монетки из розовой свиньи.

Под обложкой «Радиокомикса #4» выяснилось, что Лига Золотого Ключа, впервые изображенная в «тайном горном убежище у подножия мира», в эту пору великой нужды решила созвать редкий съезд рассеянных по всему земному шару мастеров. Прибыли китайский мастер, голландский мастер, польский мастер, мастер в меховом капюшоне, который вполне мог быть саамом. Собравшиеся мастера в целом представлялись низенькими старичками, едва ли не гномиками. Все сошлись на том, что парень по имени Том Мейфлауэр, пусть даже он новичок и совсем еще молод, дерется круче любого из них и делает больше всех, вместе взятых. Тогда его единогласно объявили «пожарным ВОИТЕЛЕМ СВОБОДЫ». Сила ключа Тома Мейфлауэра увеличилась двадцатикратно. Он вдруг обнаружил, что способен сдирать обшивку с самолета, ловить субмарину в лассо из стального троса, позаимствованного у ближайшего моста, а также завязывать непременным супергеройским узлом целую батарею противовоздушных орудий. Эскапист также усовершенствовал старый фокус Чан Лин Су по ловле пуль — он мог ловить артиллерийские снаряды. Да, было больно, и обычно он валился на землю. Но все же Эскапист вполне успешно это делал, после чего с трудом вставал на ноги и говорил что-то вроде: «Посмотрел бы я, как Габби Хартнетт такое провернет!»

Дальше пошла тотальная война. Эскапист и вся его банда бились на суше, на море и в небесах Европейской Крепости. Кары, которым подвергались послушные орудия Железной Цепи, непрерывно росли как в театральности, так и в интенсивности. Однако Сэмми вскоре стало ясно, что, в отличие от упомянутых кар, месячный заработок его кузена вовсе не растет. Если бы Джо круглые сутки не продолжал сражаться, его вполне могла одолеть удушливая тщета его ярости. К счастью, примерно в это время первые полные цифры для тиража «Радиокомикса #2» пришли с приличным излишком за полмиллиона. Сэмми немедленно внес вполне естественное предложение о добавлении к ассортименту второго издания. После кратчайшего из совещаний Анаполь и Ашкенази одобрили добавление сразу двух — под названиями «Триумф-комикс» и «Монитор». Сэмми и Джо широкими шагами отправились в целый ряд длинных прогулок по улицам Манхэттена, то и дело забредая оттуда на улицы Империума. Они разговаривали, мечтали и блуждали кругами в установленной манере создателей големов. Вернувшись из последнего такого мистического похода, кузены притащили с собой Монитора, мистера Пулемета и доктора Э. Плюрибуса Хьюнхама из журнала «Сайентифик Американ». Обе книги также были заполнены персонажами, нарисованными теперь уже постоянной конюшней «Эмпайр»: Голдом, братьями Гловски, Панталеоне. Оба издания, как заранее предсказывал Сэмми, валили наповал — и Джо вскоре обнаружил себя ежемесячно ответственным за двести с лишним страниц всевозможного художества. Тотальная воображаемая резня шла теперь в таких масштабах, что даже много лет спустя ее до смерти пугался добрый доктор Фредрик Вертхам, когда сему ученому мужу взбрело в холодную голову взяться за исследование страстных основ комикса.

— Боже милостивый, — вздрагивая, вымолвил Анаполь. Он уже добрался почти до самого конца истории, когда Эскапист отправляется на разборку с многочисленными танковыми дивизиями и штурмовыми отрядами вермахта. — Ну и ну.

— Ага.

Анаполь ткнул толстым пальцем в страницу.

— У этого парня что, кость из руки торчит?

— По-видимому.

— Разве мы можем такое показывать? Чтобы из человеческой руки кость торчала?

Джо пожал плечами.

— Могу это стереть.

— Нет, не стирай, но… Господи боже.

Всякий раз, как Анаполь инспектировал работу Джо, вид у него обычно бывал примерно такой. Казалось, его вот-вот вытошнит. Однако Сэмми заверил Джо, что так бывает вовсе не от омерзения перед изображенным насилием, а от почему-то всегда мучительного для Анаполя сознания того, как широко последние бесчинства Эскаписта разойдутся среди замечательно кровожадных детей Америки.

Именно батальные сцены Джо — тип панели или эпизода, известный в этом ремесле как «мясорубка», — делали его работу столь приметной как в среде коллег по бизнесу, так в куда более обширной среде пораженных юных американцев. Эти сцены описывались как дикие, бешеные, буйные, запредельные, даже как босховские. Там дым, огонь и молния. Так плотные эскадрильи бомбардировщиков, шипастые флотилии линкоров, роскошные сады рвущихся снарядов. В одном верхнем углу ярко высится разбомбленный замок. В другом нижнем — граната рвется в курятнике, яйца с цыплятами летят в воздух. «Мессершмитты» ныряют, снабженные плавниками торпеды пашут прибой. А в самом центре всей этой жути борется Эскапист, притянутый морской цепью к рабочей части «эксиса», ракетной бомбы будущего.

— В один прекрасный день ты слишком далеко зайдешь, — качая головой, сказал Анаполь. Аккуратно сложив стопку бристольского картона, он направился к двери своего кабинета. — Тогда кому-то придется плохо.

— Кому-то уже сейчас плохо, — напомнил ему Джо.

— Ну, по крайней мере не здесь. — Анаполь отпер дверь и вошел. Джо без приглашения за ним последовал. Ему хотелось, чтобы Анаполь понял всю важность сражения, перестал сопротивляться пропаганде, которую они с Сэмми беззастенчиво фабриковали. Если они не смогут вызвать у американцев гнев к Гитлеру, тогда само существование Джо, загадочная свобода, которая была пожалована ему и в которой столь многим было отказано, потеряют всякий смысл.

Анаполь оглядел скудную обстановку своего кабинета — провисающие полки, настольную лампу с треснувшим абажуром, — как будто никогда раньше ничего этого не видел.

— Здесь просто свалка, — заметил он и кивнул, словно бы соглашаясь с неким незримым критиком. «Надо думать, со своей женой», — решил Джо. — Как славно, что мы отсюда переезжаем.

— А вы про Виши слышали? — спросил Джо. — Про законы, которые они приняли?

Анаполь поставил на стол бумажный пакет и открыл его. Затем достал оттуда сетчатый мешочек с апельсинами.

— Нет, не слышал, — сказал он. — Хочешь флоридский апельсин?

— Они там собираются евреев прижать.

— Какой ужас, — сказал Анаполь, вручая ему апельсин. Джо сунул его в задний карман брюк. — Я все еще не могу поверить, что теперь буду в Эмпайр-стейт-билдинг сидеть. — Глаза издателя покрылись мечтательной поволокой. — «Эмпайр Комикс», Эмпайр-стейт-билдинг… видишь связь?

— В Чехословакии такие законы уже давно действуют.

— Я знаю. Они просто звери. Ты прав. Скажи мне, что слышно от твоей семьи?

— Ничего особенного, — сказал Джо. В конвертах со странным обратным адресом на улице Длоуги, что прибывали примерно два раза в месяц, торопливый, барочный почерк его матушки был буквально вытатуирован свастиками и орлами. В плане новостей в этих письмах не было вообще ничего — цензор лишал их всякой информации. Джо приходилось печатать ответные письма, потому что, несмотря на то что на страницах комиксов его линия считалась одной из самых ровных и сильных в ремесле, когда он садился писать брату — а большинство его писем были адресованы Томасу, — рука его слишком дрожала, чтобы держать авторучку. Послания Джо были краткими, словно он старался не излить туда всю невнятицу своих чувств. В каждом он просил Томаса не отчаиваться, заверял, что не забыл своего обещания, что он делает все возможное, чтобы переправить их всех в Нью-Йорк. — Все как обычно.

— Послушай, — сказал Анаполь. — Я не стану мешать тебе отшибать их проклятые головы, если тебе так хочется, пока наши комиксы достаточно хорошо продаются. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Просто… это меня нервирует.

На самом деле Анаполя немного нервировало все явление комиксов как таковое. Пятнадцать лет он корячился, отправляясь в отдаленные, напрочь лишенные юмора глубинки Пенсильвании и Массачусетса. Недосыпал, флиртовал с банкротством, одолевал по пятьсот миль в сутки, ел черт знает что, наживал себе язву, пренебрегал своими дочерьми и работал до кровавых мозолей на заднице — пытаясь всего-навсего заставить торговцев новинками рассмеяться. А теперь, совершенно внезапно, всего лишь позволив парнишке, которого Анаполь до той поры считал не иначе как юным маньяком, убедить его выложить семь тысяч долларов (все, что удалось наскрести), он стал богат. Все таблицы и уравнения для исчисления природы мира были резко поставлены под вопрос. Анаполь положил конец своему роману с Морой Зелль, вернулся к жене и впервые за сорок лет посетил по случаю Высокого Праздника службу в синагоге.

— Тревожно мне за тебя. Кавалер, — продолжил издатель. — По-моему, тебе очень полезно выводить таким вот образом из своего организма инстинкты убийцы или что у тебя там еще… — Он слабо махнул рукой в сторону студии. — Но я не могу не думать о том, что в долгосрочном плане это неизбежно должно сделать тебя… сделать тебя… — Тут Анаполь явно потерял нить своей нотации. И принялся рыться в бумажном пакете, доставая оттуда другие привезенные из Флориды сувениры. Раковину моллюска с роскошной розовой кромкой. Ухмыляющуюся голову мартышки, сделанную из двух половинок кокоса. И рамку с фотографией какого-то дома, вручную раскрашенной в кричащие цвета. Дом стоял на клочке ядовито-изумрудной лужайки. Позади жутко синело, небо. Построенный в модернистском стиле, дом был низкий, плоский и бледно-серый, чарующий как картонка с яйцами. Анаполь поставил снимок на стол, рядом с фотографиями жены и дочерей. От черной эмалированной рамки так и разило трезвой серьезностью. Такая рамка словно бы предполагала, что содержащаяся в ней фотография — документ редкой важности, диплом или государственная лицензия.

— Что это? — спросил Джо.

Анаполь вздрогнул, глядя на фотографию.

— Это мой дом во Флориде, — последовал несколько неуверенный ответ.

— Мне казалось, вы сняли номер в отеле.

Анаполь кивнул. Вид у него был одновременно смущенный, радостный и нерешительный.

— Ну да, сняли. В «Делано».

— Вы купили там дом?

— Надо думать. Теперь мне это кажется сущим безумием. — Анаполь указал на фотографию. — Ведь это даже не мой дом. Там нет никакого дома. Там просто клочок грязного песка, а вокруг него на колышках леска натянута. В середине Палм-Ривер, что в штате Флорида. Только Палм-Ривер там тоже нет.

— Вы поехали во Флориду и купили себе дом?

— Почему мне так не нравится то, как ты раз за разом об этом спрашиваешь? Почему мне кажется, будто ты меня в чем-то обвиняешь? Ты хочешь сказать, что у меня нет права бросать мои деньги на то, что мне чертовски нравится? Так, Кавалер?

— Нет, сэр, не так, — ответил Джо. — Я об этом и не помышлял. — Он зевнул — глубоко, напрягая челюсти, отчего все его тело содрогнулось. Джо был страшно измотан, однако сотрясший его зевок являл собой продукт его гнева, а вовсе не усталости. Единственными людьми, выигрывавшими войну, которую Джо вел на страницах «Эмпайр Комикс», были Шелдон Анаполь и Джек Ашкенази. Согласно прикидке Сэмми, эта парочка уже прикарманила что-то порядка шестисот тысяч долларов. — Извините меня.

— Вот, так-то лучше, — сказал Анаполь. — Шел бы ты домой и хорошенько выспался. А то выглядишь как я не знаю кто.

— У меня назначена встреча, — холодно отозвался Джо, нахлобучивая на голову шляпу и забрасывая за плечо пиджак. — Всего хорошего.

2

Поездка в деловую часть города, в немецкое консульство, и в любой другой день порядком обескуражила бы Джо. А сегодня ему оказалось трудно даже забраться в подземку. Он испытывал смутный гнев на Шелдона Анаполя. Тогда Джо достал из брючного кармана комикс и попытался читать. Теперь он уже стал постоянным и внимательным поглотителем комиксов. Обшаривая книжные лотки на Четвертой авеню, Джо сумел приобрести экземпляры почти всего, что вышло за последние несколько лет. По ходу дела он также приобрел толстую подборку старых воскресных номеров «Нью-Йорк миррорс», получая тем самым возможность изучить страстную, точную и живописную работу Берна Хогарта в «Тарзане». Ту же самую мастурбаторно-интенсивную сосредоточенность, которую Джо некогда привнес в свои штудии искусства иллюзиона и разных беспроволочных устройств, он теперь сфокусировал на едва оперившейся, вполне ублюдочной и широко раскрытой форме искусства, в чьи беспутные объятия ему случилось упасть. Заметив, какое сильное влияние на художников вроде Джо Шустера или Боба «Бэтмена» Кейна оказали фильмы, он начал экспериментировать с кинематографическим словарем: скажем, брал предельно крупный план на лице испуганного ребенка или солдата. Или применял зуммирование — на четырех последовательных панелях давался все более крупный план зубчатых стен и стражи мрачного зотенского редута. У Хогарта он научился заботиться о, так сказать, эмоциональной составляющей панели, тщательно выбирая среди бесконечного числа потенциальных мгновений, которые можно было выхватить и изобразить, то, где эмоции персонажей оказывались наиболее предельны. А в процессе чтения комиксов, демонстрировавших искусство великого Луиса Файна (в данный момент у него в руках была как раз такая книжка), Джо учился рассматривать героя в обтягивающем костюме не как нелепую дешевку, а как воспевание лиризма обнаженной (пусть и заштрихованной) человеческой фигуры в движении. В ранних историях Кавалера и Клея далеко не все было сплошным насилием и возмездием; работа Джо также внятно выражала простую радость раскованного движения, свободу ловкого тела. И делал он это так мастерски, что завладевал не только томящимся сердцем своего искалеченного кузена, но и сердцами целого поколения слабаков, нескладех и посмешищ игровых площадок.

Но сегодня Джо, похоже, ни в какую не мог сосредоточиться на очередном выпуске «Страны Чудес», который он захватил с собой. Мысли его метались между раздражением от легкомыслия Анаполя, неприличия внезапного процветания бывшего торговца атас-подушками и страхом перед встречей с завотделом по перемещению национальных меньшинств в немецком консульстве на Уайтхолл-стрит. Возмущало Джо вовсе не само процветание, ибо то была мера их с Сэмми успеха, а скорее непропорциональность той доли, что отходила Анаполю и Ашкенази, тогда как именно они с Сэмми придумали Эскаписта и проделали всю работу по его оживлению. Хотя нет, даже не это. Все дело было в бессилии денег и всех накопившихся квазивоенных фантазий, которыми эти деньги зарабатывались. Выяснилось, что деньги мало что могут сделать помимо усложнения гардероба Джо и обеспечения капитального ожирения финансовым портфелям хозяев «Эмпайр Комикс». Вот что так разочаровывало его и гневило. И ничто на свете не могло подчеркнуть фундаментальное бессилие Джо ярче утра, проведенного с чиновником Милде в немецком консульстве. Не существовало преследования более обескураживающего, чем погоня за иммиграционным гусем.

Всякий раз, как у Джо оказывалось свободное утро в неделю между выпусками, он надевал хороший костюм, строгий галстук, превосходного фасона шляпу и, как сегодня, отправлялся в поездку, обремененный все сильнее разбухающей сумкой с документами, чтобы попытаться произвести прорыв в деле проживающей в Праге семьи Кавалеров. Джо наносил бесконечные визиты в конторы АОПИ, в Объединенный еврейский комитет помощи беженцам, агентам бюро путешествий, в нью-йоркскую контору председателя Комитета содействия, а также безупречно учтивому чиновнику немецкого консульства, с которым у него была назначена встреча сегодня на десять утра. Для определенного слоя обитателей этого города резиновых печатей, копирки и штырей для накалывания бумаг он уже сделался знакомой фигурой, высокий и стройный двадцатилетний юноша с приятными манерами, но в мятом костюме, с мучительно-радостным видом появляющийся в середине душного дня. Для начала Джо снимал шляпу. Чиновник или секретарь (чаще женщина, чем мужчина), прикованный к жесткому стулу тысячами кубических футов дымного, несвежего воздуха, что месился как тесто в лопастях потолочных вентиляторов, оглушенный грохотом картотечных шкафов, унылый, беспросветно замотанный и скучающий, поднимал взгляд, видел, что густые кудри Джо деформировались его головным убором в своего рода блестящую черную шляпу, и улыбался.

— Я снова пришел надоедать, — говорил Джо на своем все больше деформируемом сленгом английском, после чего вынимал из нагрудного кармана коробочку для сигар с пятью пятнадцатицентовыми «панателасами». Если же чиновник был женского пола, на свет появлялся складной бумажный веер с узором из розовых цветочков или просто драгоценно-холодная бутылка кока-колы. Чиновница брала веер или шипучку, выслушивала прошение молодого человека и очень-очень хотела ему помочь. Но поделать ничего не могла. Доходы Джо с каждым месяцем увеличивалось, денег удавалось откладывать все больше, только вот выяснилось, что тратить их, в общем-то, не на что. Взятки для улещения чиновников первых лет протектората остались в прошлом. И в то же самое время получение визы Соединенных Штатов, которое легким никогда не бывало, теперь сделалось почти невозможным. В прошлом месяце, когда его собственное постоянное проживание наконец получило одобрение, Джо собрал и отправил в Госдепартамент семь аффидевитов от известных нью-йоркских психиатров и эндокринологов, подтверждавших тот факт, что три старших члена его семьи станут уникальным и ценным прибавлением к населению его второй родины. Однако с каждым месяцем число беженцев, добиравшихся до Америки, все уменьшалось, а вести из дома становились все более мрачными и фрагментарными. Ходили слухи о перемещениях, переселениях; всех пражских евреев якобы должны были выслать на Мадагаскар, в Терезин, в обширную автономную резервацию в Польше. В ответ на отправку аффидевитов Джо получил от заместителя секретаря по визам три официально обескураживающих письма, а также вежливое предложение в дальнейшем с подобными просьбами не обращаться.

Испытываемое Джо чувство уловленности в тенета бюрократии, бессилия, невозможности освободить свою семью или хоть как-то ей помочь также нашло выход в комиксах. Ибо тогда как сила Эскаписта росла, оковы, требовавшиеся для его удержания либо врагами, либо (как теперь все чаще случалось) им самим во время представлений, становились все более изощренными, даже гротескными. Появлялись гигантские медвежьи капканы с бритвенно-острыми захватами, резервуары, кишащие электрическими акулами. Эскаписта привязывали к колоссальным бензобакам, в которые его захватчикам, чтобы испепелить героя, требовалось всего-навсего небрежно швырнуть сигаретный окурок, привязывали к четырем рокочущим танкам, развернутым в разные стороны света, цепями приковывали к железной вишне на дне громадного стального бокала, куда затем наливалось сорок тонн пенящегося «молочного коктейля» из свежего бетона, пристегивали к подпружиненному бойку взрывателя неимоверной пушки, нацеленной на столицу «оккупированной Латвонии», так что, если бы он высвободился, погибли бы тысячи ни в чем не повинных граждан. Эскаписта укладывали, привязывая и сковывая наручниками, на пути кошмарных молотилок, языческих джаггернаутовых колесниц, приливных волн и роев гигантских доисторических пчел, оживленных зловредными учеными Железной Цепи. Его заключали в ледяные кубы, в сплетения удушающей лозы, в огненные клетки.

Теперь в вагоне подземки казалось очень тепло. Вентилятор в центре потолка был неподвижен. Капелька пота расплескалась по панели истории о плюющемся огнем Флейме, по-балетному стройном герое в стиле великого Лу Файна, которую Джо притворялся, что читает. Он закрыл комикс и сунул его в карман. Стало преследовать чувство нехватки кислорода. Джо ослабил галстук и прошел в конец вагона, где было открытое окошко. Слабый ветерок задувал из черного тоннеля, но он отдавал какой-то кислятиной и совсем не освежал. На станции «Юнион-сквер» освободилось сидячее место, и Джо туда пристроился. Откинувшись на спинку сиденья, он закрыл глаза. Никак не удавалось выбросить из головы фразу «надзирать за местным еврейским населением». Все самые страшные его опасения за безопасность своей семьи словно бы сложились внутри мягкого конверта первого слова фразы. В прошлом году банковский счет семьи Кавалеров был заморожен. Евреев выставляли из пражских садов и парков, из спальных вагонов и ресторанов государственных железных дорог, из государственных школ и университетов. Им даже запрещалось ездить в трамваях. В последнее время правила еще больше усложнились и ужесточились. Возможно, желая явить на свет предательскую метку кепы, евреям теперь вообще запретили носить шапочки. Им запретили носить ранцы и рюкзаки. Им не дозволялось есть лук и чеснок; запретной едой также стали яблоки, сыр и карпы.

Джо сунул руку в карман и достал апельсин, данный ему Анаполем. Апельсин был крупный, гладкий и идеально круглый. Ничего оранжевее Джо в жизни своей не видел. Несомненно, в Праге он показался бы чудом, чудовищным и запретным. Прижав апельсин к носу, Джо энергично потянул в себя воздух, пытаясь найти какую-то радость или утешение в летучих маслах яркой кожуры. Но вместо этого он почувствовал только панику. Дыхание по-прежнему оставалось неглубоким и затрудненным. Кислая вонь тоннеля, изливающаяся в открытое окошко, словно бы отметала в сторону все остальные запахи. Внезапно акула жуткого страха, которая никогда не прекращала своего патрулирования внутренностей Джо, всплыла на поверхность. «Ты не сможешь их спасти», — сказал ему кто-то почти в самое ухо. Джо резко повернулся. Рядом никого не было.

Затем Джо вдруг понял, что смотрит на обратную сторону газеты, свежего номера «Таймс», которую читал мужчина на соседнем сиденье. Глаза его задержались на судоходной колонке. «Роттердам», заметил Джо, должен прибыть в порт в восемь утра — ровно через двадцать минут.

Джо часто лелеял мечты о том дне, когда он отправится встречать свою семью, высаживающуюся с борта «Роттердама» или «Неув Амстердама». Он знал, что пристани линии Голландия-Америка находятся по ту сторону реки, в Хобокене. Чтобы туда добраться, надо было плыть на пароме. Когда вагон остановился на станции «Восьмая улица», Джо из него вышел.

По Восьмой улице Джо прошел к Кристоферу, затем к реке, проталкиваясь, точно карманник, сквозь толпы людей, только что сошедших с паромов из Нью-Джерси, — мужчин с тяжелыми подбородками в жестких шляпах, костюмах и не иначе как обсидиановых ботинках, под мышкой у каждого из них имелась газета; грубых женщин с кирпичного цвета губами, в туфлях на низком каблуке и платьях с цветочным узором. Все они торопливо сбегали по трапам на Кристофер, после чего рассыпались как капли дождя, раздуваемые ветром по оконному стеклу. Джо вовсю толкался, извинялся, оправдывался, без конца на них натыкаясь. Почти переполненный едкими миазмами сигарного дыма и неистового кашля, которые эти люди принесли с собой с того берега, он чуть было не сдался и не повернул назад.

Но в конце концов Джо все-таки добрался до массивного облупленного сарая, который обслуживал на стороне Манхэттена паромы, идущие до Делавэра, Лакаванны и Западной железной дороги. Высокий центральный фронтон этого величественного старого амбара до невозможности походил на аналогичную архитектурную деталь китайской пагоды. Люди, прибывавшие сюда из Нью-Джерси, несли с собой смутную ауру ветра и приключения — галстуки в беспорядке, шляпы набекрень. Запах Гудзона наполнял здание волнующими воспоминаниями о реке Влтаве. Сами паромы немало Джо позабавили. Широченные, с низкой осадкой, эти суда загибались с обоих концов точно вмятые шляпы, волоча за собой эффектные клубы черного дыма из торжественно торчащих дымовых труб. Пара больших колес по обе стороны каждого судна отправляла воображение Джо дрейфовать вдоль по Миссисипи, мимо медвежьих берлог, аж до самого Нового Орлеана.

Джо встал на передней палубе, с прищуром вглядываясь сквозь туман, пока речной вокзал компании «ДЛиВ» и ровный ряд низких красных крыш Хобокена все приближались. Теперь, вдыхая угольный дым с привкусом соли, он приободрился и воспылал оптимизмом переправы. Цвет воды менялся полосками от яри-медянки до холодного кофе. Река была не менее оживленной, чем сам город: на многочисленных шаландах высились груды мусора, где роились чайки; танкеры ломились от нефти, керосина или льняного масла; попадались черные грузовые суда непонятно с какими грузами; а на отдалении, в центре гордого буксирного эскорта, сразу и восхитительная, и устрашающая, высилась величественная громада парохода линии Голландия-Америка, отчужденная и надменная. За спиной у Джо осталась одновременно случайная и упорядоченная кутерьма Манхэттена, растянутая, точно дорожное полотно моста меж высоких поддерживающих пирсов средней части города и Уолл-стрит.

Где-то в середине переправы Джо стал преследовать обнадеживающий призрак. Безумные шпили Эллис-Айленда и изящная башня главного речного вокзала Нью-Джерси пришли в стык, сливаясь во что-то вроде кривоватой красной короны. Ненадолго показалось, словно сама Прага в мерцании осеннего тумана поплыла у пристаней Нью-Джерси в каких-то двух милях от Джо.

Он прекрасно знал, что вероятность внезапного, необъявленного появления его семьи, целой и невредимой, на верху сходней «Роттердама», равнялась нулю. И все же, топая по Ривер-стрит в Хобокене мимо грязных кабаков и дешевых гостиниц для матросов к пристани «Восьмая улица» вместе со всеми остальными, кто приехал поприветствовать прибытие дорогих им людей, Джо вдруг понял, что не может сладить со слабым огоньком надежды у себя в груди. Когда он добрался до пристани, там оказалось несколько сотен мужчин, женщин и детей. Все кричали, толпились и обнимались. Неподалеку стоял яркий ряд такси и несколько черных лимузинов. Носильщики грохотали по округе ручными тележками, в стиле оперы-буффа крича: «Носильщик! Кому носильщик?» Элегантный черно-белый корабль, все 24 170 его тонн, высился как гора в смокинге.

Джо понаблюдал за воссоединением нескольких семей. Часть из них, похоже, разъединила всего лишь причуда попутешествовать. Многие семьи прибыли из охваченных войной стран. Джо слышал, как люди говорят на немецком, французском, идише, польском, русском, даже чешском. Двое мужчин, точную родственную связь которых Джо прикинуть не смог, обнимали друг друга за шеи. Один мужчина с радостной заботой и слезами на глазах говорил другому по-чешски: «Ах ты ублюдок несчастный! Знаешь, что мы сейчас сделаем? Мы сейчас как вонючие свиньи нажремся, мать твою перемать!» Время от времени внимание Джо привлекала целующаяся парочка или рукопожатие каких-то чиновничьего вида людей. Однако по большей части он наблюдал за семьями. Это зрелище вселяло в Джо невероятную радость; он просто недоумевал, как же ему раньше не пришло в голову встретить прибытие «Роттердама». Да, он испытывал свою отстраненность от происходящего и глубокую зависть, но сильнее всего — лучезарную боль счастья, что сопровождала их воссоединение. Он словно набрал полный нос вина, которое не мог проглотить, — и все же оно его пьянило.

Наблюдая за тем, как все новые и новые люди появляются из-под полосатого навеса сходней, Джо вдруг с удивлением увидел доктора Эмиля Кавалера. Его отец появился в просвете меж двух пожилых женщин, близоруко щурясь сквозь линзы очков. Слегка отклоняя голову назад, доктор Кавалер оглядывал толпу, явно высматривая чье-то лицо — да-да, именно лицо Джо. Отец взглянул на сына, и на лице его расплылась улыбка. Однако тут его вдруг утопила в своих объятиях крупная блондинка в волчьей шубе. Это оказался вовсе не отец Джо. Улыбка была совсем не та — не говоря уж о женщине. Проходя со своей любовницей мимо Джо и заметив, что тот на него глазеет, мужчина наклонил голову в шляпе и кивнул в манере, зловеще идентичной манере доктора Эмиля Кавалера. От одинокой трели стюардского свистка по спине у Джо побежали мурашки.

Хотя на встречу в немецком консульстве он уже опаздывал, вернувшись в город, Джо от Кристофер-стрит направился к Бэттери. Он отчаянно шмыгал носом и чувствовал, как его уши горят от холода, но солнце постепенно пригревало. Джо уже стряхнул с себя приступ паники от поездки в подземке, отчаяние, вызванное сообщением из Виши, и возмущение бесстыдным процветанием Анаполя. На фруктовом лотке он купил себе банан, затем еще один несколькими кварталами дальше. Джо всегда страстно любил бананы — они составляли единственное потворство его внезапному достатку. Ко времени прибытия в немецкое консульстве на Уайтхолл-стрит Джо опаздывал на десять минут, но думал, что это ничего. Тут был простой вопрос канцелярского характера, с которым несомненно могла справиться секретарша. Джо даже не обязательно было встречаться с самим чиновником.

Такая мысль очень его привлекала. Завотделом по перемещению национальных меньшинств, герр Милде, был вежливым и доброжелательным мужчиной, который, похоже, поставил себе целью — и это словно бы даже доставляло ему удовольствие — впустую тратить время Джо. Хотя никаких обещаний герр Милде не давал и никаких прогнозов не делал (мало того, он, судя по всему, обладал лишь самой отдаленной информацией о положении семьи Кавалеров), любезный чиновник тем не менее упорно, даже педантично отказывался исключать возможность того, что родственникам Джо в любой момент могут быть пожалованы выездные визы, после чего им позволят уехать. Жестокость Милде не позволяла Джо наконец сделать то, что вопреки сердцу советовала ему голова: оставить надежду на то, что его семья вообще сможет выбраться из Праги, прежде чем Гитлер потерпит поражение.

— Ничего-ничего, — сказала фрейлейн Тулпе, когда Джо вошел в канцелярию Милде. Отдел по перемещению национальных меньшинств располагался в самом дальнем углу консульства, которое занимало средний этаж ветхого конторского здания в неоклассическом стиле неподалеку от Боулинг-Грин. Справа от отдела размещалась сельскохозяйственная комиссия, а слева — мужской туалет. Секретарша Милде была угрюмой молодой женщиной в черепаховых очках с соломенного цвета волосами. С Джо фрейлейн Тулпе также была неизменно вежлива, однако в этой ее вежливости сквозило что-то вроде легкого отвращения. — Он еще не вернулся с завтрака.

Джо кивнул и сел рядом с водяным охладителем. Тот мгновенно отправил в его адрес презрительную отрыжку, которая еще какое-то время поболталась внутри резервуара.

— Поздний завтрак, — с легкой неуверенностью заметил Джо. Пристальный взор фрейлейн Милде, похоже, сосредоточился на нем плотнее обычного. Джо оглядел свои мятые брюки, почти неизменную складку на галстуке, пятна туши на манжетах. Волосы казались ему гладкими и липкими. Несомненно, от него попахивало. На секунду Джо горько пожалел о том, что по пути в центр города не зашел в Мазила-студию и не принял душ, вместо того чтобы гробить целый час на дурацкий круиз в Хобокен. А потом подумал: «Да черт с ней. Пусть нюхает мой благородный еврейский запах».

— Это прощальный завтрак, — сказала фрейлейн Тулпе, возвращаясь к своей пишущей машинке.

— А кто уезжает?

В этот момент в свою канцелярию вернулся герр Милде. Этот широкоплечий, атлетичного вида мужчина щеголял поистине героическим подбородком и солидными залысинами на лбу. Суровые черты его красивого лица несколько портились лишь в те моменты, когда верхняя губа приподнималась, обнажая ровный ряд больших желтых зубов.

— Я уезжаю, — сказал чиновник. — В числе прочих. Извините, что заставил вас ждать, герр Кавалер.

— Вы возвращаетесь в Германию? — спросил Джо.

— Меня переводят в Голландию, — ответил Милде. — В четверг я отплываю на «Роттердаме».

Они прошли в его кабинет. Милде указал Джо на один из двух стульев со стальными ножками и предложил сигарету, от которой Джо отказался. Вместе этого он закурил свою. Жест был дерзким, зато он принес Джо некоторое удовлетворение. Если Милде заметил дерзость, то никак этого не показал. Аккуратно сложив руки на столе, он слегка подался вперед, словно страстно желал хоть чем-то помочь Джо. Это было непременной частью его жестокой тактики.

— Полагаю, у вас все хорошо? — сказал чиновник.

Джо кивнул.

— И у вашей семьи также.

— Насколько этого можно ожидать.

— Рад слышать.

Они немного посидели молча. Джо дожидался от чиновника последнего акта спектакля и актерской игры. Что бы там ни последовало, сегодня он был в силах это снести. На пристани в Хобокене Джо стал свидетелем того, как люди вроде него воссоединяются со своими семьями по другую сторону земного шара. Фокус все еще был выполним. Он собственными глазами в этом убедился.

— Итак, если позволите, — с толикой нетерпения в голосе наконец сказал Милде. — У меня напряженный график, и время уже поджимает.

— Бога ради, — отозвался Джо.

— О чем вы хотели со мной поговорить?

Джо впал в замешательство.

— Я? Хотел? — переспросил он. — Но ведь это вы мне позвонили.

Теперь уже настала очередь герра Милде откровенно недоумевать.

— В самом деле?

— Вернее, фрейлейн Тулпе мне позвонила. Она сказала, что вы нашли какую-то загвоздку в документах для моего брата, Томаса Масарика Кавалера. — Среднее имя Джо вставил в порядке патриотического жеста.

— Ах да. — Милде хмуро кивнул. Было очевидно, что он понятия не имеет, о чем идет речь. Потянувшись к проволочному стенду у себя на столе, чиновник среди прочих нашел там досье Джо. Несколько минут он с видом предельного тщания его пролистывал, перекладывая взад-вперед страницы и хрустя вложенными туда листами кальки. Наконец Милде покачал головой и щелкнул языком. — Прошу прощения, — сказал он, поднимая досье, чтобы поместить его обратно на стенд. — Никак не могу найти никакой ссылки на… ах-х.

Клочок желтой бумаги, очень похожий на вырванную из телетайпа полоску, выпал из досье. Милде аккуратно его подобрал. А затем, морща лоб, стал очень медленно одолевать содержимое клочка, словно оно представляло собой некий предельно запутанный аргумент.

— Так-так, — наконец сказал чиновник. — Весьма прискорбно. Я не… В общем, ваш отец, судя по всему, умер.

Джо рассмеялся. Но мгновение он решил, что Милде вздумалось пошутить. Но раньше Джо никогда не слышал, чтобы Милде шутил, и он тут же понял, что чиновник и теперь не шутит. Горло Джо напряглось. Глаза стало жечь. Будь он один, он бы не выдержал и расплакался. Но он был не один. Джо скорее бы умер, чем позволил Милде увидеть, как он рыдает. Тогда он опустил взгляд на свои колени, стиснул зубы и собрал свои чувства в кулак.

— Я только что получил письмо… — чуть слышно произнес Джо, едва шевеля толстым и непослушным языком. — Моя матушка ничего не сказала…

— Когда было отправлено письмо?

— С месяц тому назад.

— А ваш отец мертв всего три недели. Здесь говорится, что он умер от воспаления легких. Вот, пожалуйста.

Милде потянулся через стол и передал Джо неровный клочок мягкой желтой бумаги. Клочок явно был вырван из куда более длинного списка усопших. Имя КАВАЛЕР ЭМИЛЬ, ДОКТОР, было одним из девятнадцати идущих по алфавиту имен от Зюскинда до Когана. Возле каждого имени стояло краткое указание возраста, даты и причины смерти. Судя по всему, это была часть списка евреев, умерших в Праге и ее окрестностях в течение августа и сентября. Имя отца Джо было обведено карандашом.

— Почему… — Несколько секунд Джо никак не мог распутать узел вопросов, перемешивающихся с его мыслями. — Почему меня не известили? — наконец сумел он спросить.

— Представления не имею, — ответил Милде. — Я даже не знаю, каким образом этот клочок бумаги попал в ваше досье. Я его первый раз вижу. Сущая загадка. Бюрократия вообще сила загадочная. — Тут он, похоже, сообразил, что ироничные замечания сейчас не к месту, и закашлялся. — Как я уже сказал, это весьма прискорбно.

— Возможно, это ошибка, — сказал Джо и подумал: «Это точно ошибка. Ведь я не далее как сегодня утром видел его в Хобокене». — Случай ошибочного опознания.

— Подобные вещи всегда возможны, — сказал Милде, вставая и сочувственно протягивая Джо руку. — Мне следует написать памятку моему преемнику по поводу дела вашего отца. Я непременно позабочусь о проведении расследования.

— Вы очень добры, — произнес Джо, медленно поднимаясь со стула. Он вдруг почувствовал прилив благодарности к герру Милде. Будет проведено расследование. Он смог добиться для своей семьи хотя бы такой малости. Пусть даже лишь в такой степени, но кто-то теперь проявит интерес к их делу. — Всего хорошего, герр Милде.

— Всего хорошего, герр Кавалер.

Впоследствии Джо выяснил, что у него не осталось ровным счетом никаких воспоминаний о том, как он выбрался из канцелярии Милде, проделал путь по лабиринту коридоров, спустился на лифте и вышел в вестибюль. Затем Джо добрый квартал пробрел по Бродвею, прежде чем ему пришло в голову задуматься, что же он, собственно, делает. Тогда он зашел в ближайший бар и позвонил в контору «Эмпайр». Там оказался Сэмми. Он принялся в высокопарной манере распространяться насчет сработанных Джо страниц, но, получив в ответ лишь молчание, быстро выпустил пар и спросил, в чем дело.

— Я иду из консульства, — ответил Джо. Телефон был старомодный, с переговорной трубой и цилиндрической раковиной. Примерно такой же телефон стоял на кухне их квартиры неподалеку от Град чан. — Там были кое-какие скверные новости. — Джо рассказал Сэмми о том, как он по чистой случайности узнал о смерти отца.

— А ошибки быть не могло?

— Нет, — сказал Джо. Теперь он уже гораздо лучше соображал. Его немного потряхивало, но в мыслях была ясность. Или Джо так казалось. Его благодарность герру Милде опять обратилась в гнев. — Я уверен, что это не ошибка.

— Где ты? — спросил Сэмми.

— Где я? — Оглядевшись, Джо понял, что он находится в баре на Бродвее, в самой нижней части города. — Где я. — Теперь это уже был не вопрос. — Я по пути в Канаду.

— Нет, — донесся из трубки голос Сэмми, когда Джо уже ее вешал.

— Вас не затруднит мне помочь? — спросил он у бармена.

Бармен был пожилым человеком с сияющей лысиной и большими слезящимися глазами небесной голубизны. Когда Джо к нему обратился, он как раз пытался объяснить одному из посетителей, как работать с абакой, которой он пользовался для вычисления счетов. Посетитель явно был рад вмешательству Джо.

— Монреаль, в Канаде, — повторил бармен, когда Джо сообщил ему, куда он хочет отправиться. — По-моему, туда отбывают с Главного вокзала.

Посетитель с этим согласился. Он также добавил, что Джо нужно сесть на «адирондак».

— А зачем вам туда? — спросил он. — Если только вас не коробит, что я сую нос не в свое дело.

— Не коробит, — сказал Джо. — Я хочу вступить в британские ВВС.

— Правда?

— Да. Да, я уже устал ждать.

— Молодчина, — сказал посетитель.

— Они там по-французски талдычат, — предупредил Джо бармен. — Будьте начеку.

3

Джо даже не заглянул домой собрать чемодан. Ему не хотелось наткнуться там на кого-то, кто попытается отговорить его от задуманного. Да и в любом случае все, в чем Джо нуждался, можно было купить в аптеке или найти в торговом автомате на автобусной остановке. Паспорт и визу он всегда носил с собой. Королевские ВВС оденут его, обуют и накормят.

Джо ненадолго отвлекся от поезда, тревожась о своем собеседовании с вербовщиками. Не станет ли его статус подданного другого государства, постоянно проживающего в Соединенных Штатах, препятствием к вступлению в британские ВВС? Не обнаружится ли в его теле какой-то неизвестный изъян? Джо слышал, что парней не брали в армию из-за слабого зрения и плоскостопия. Ладно, если военно-воздушные силы его отвергнут, он вступит в королевский ВМФ. Если флоту он тоже не сгодится, придется искать свой шанс в пехоте.

В Кротоне-на-Гудзоне, однако, Джо начал падать духом. Он попытался взбодрить себя мыслями о сбрасывании бомб на Киль или Любек, но эти фантазии поразили его своим тревожным сходством с мясорубками на страницах «Радио». «Триумфа» и «Монитора». Однако в конечном счете уже ни беспокойство, ни бравада не могли отвлечь Джо от мысли о потере отца.

Они с отцом в веселой, шутливой манере очень друг друга любили, но теперь, когда отец был мертв, Джо испытывал лишь сожаление. Однако это не было обычное сожаление о каких-то недосказанных вещах, невыраженных благодарностях и придержанных извинениях. Джо пока еще не сожалел об утраченных будущих возможностях обсуждения каких-то взаимно любимых тем — к примеру, кинорежиссеров (они чтили Бастера Китона) или пород собак. Подобным сожалениям предстояло возникнуть лишь запоздало, через несколько дней, когда до Джо наконец бы дошло, что смерть на самом деле означает невозможность снова увидеться с мертвецом. Сейчас же Джо больше всего сожалел просто о том, что его не было там, где это случилось, что страшное дело наблюдения за тем, как умирает его отец, он препоручил матери, дедушке и брату.

Подобно многим докторам, Эмиль Кавалер всегда был жутким пациентом. Он наотрез отказывался признавать, что может стать добычей недуга, и ни разу в жизни не отводил себе ни дня на болезнь. Страдая от гриппа, он сосал ментоловые пастилки, поглощал обильные количества куриного бульона и шел заниматься своей работой. Джо просто не мог себе представить, чтобы его отец слег. Где он умер? В больнице? Дома? Джо вообразил его в безумно скомканной постели в самой гуще суматошной квартиры вроде тех, что попадались им с Корнблюмом в здании, где был спрятан Голем.

Что сталось с его матерью, дедушкой и братом? Их имена уже вполне могли появиться в каком-то другом списке смертей, о котором никто не потрудился ему сообщить. А пневмония заразна? Нет. Джо чувствовал твердую уверенность, что нет. Но ее могло вызвать простое недомогание и общие невзгоды. Если к чему-то такому оказался расположен его отец, в каком же тогда состоянии должен был находиться Томас? Джо вполне мог себе представить, что те скудные продукты, которыми теперь располагала его семья, в первую очередь отводились Томасу. Возможно, отец Джо пожертвовал своей жизнью ради здоровья его младшего брата. Или, может статься, вся его семья уже умерла? Сумеет ли Джо когда-либо это выяснить?

К тому времени, как «адирондак» подкатил к Олбани, авантюра похода в неизвестность войны стала казаться Джо слишком уже неведомой, чтобы он мог все это выносить. Он убедил себя в том, что куда более вероятно, что и его мать, и Томас все еще живы. А если все было так, то спасение им теперь требовалось не меньше, чем раньше. Джо просто не вправе был бросать их на произвол судьбы, убегая невесть куда и подобно Эскаписту пытаясь в два счета покончить с войной. Сейчас самое главное было сосредоточиться на возможном. В конце концов — это была жестокая мысль, но Джо не мог от нее отвязаться, — теперь, чтобы вызволить их из рейха, потребуется на одну визу меньше.

Джо сошел с поезда на станции «Юнион» в Олбани и встал на платформе, невольно загораживая дорогу людям, садящимся в вагон. Мужчина в круглых проволочных очках протолкнулся мимо, и Джо тут же вспомнил мужчину на сходнях «Роттердама», которого он ошибочно принял за отца. В ретроспективе эта ошибка казалась дурным предзнаменованием.

Кондуктор побуждал Джо принять решение. Он задерживал поезд. Джо колебался. Мощным противовесом всем сомнениям служило страстное желание убивать немецких солдат.

Наконец Джо позволил поезду уехать без него — и тут же стал страдать от острых уколов сожаления и самобичевания. Теперь он мог бы поймать такси и велеть шоферу везти его в Трой. А если бы не удалось догнать поезд в Трое, Джо смог бы убедить водителя везти его прямиком в Монреаль. У него в бумажнике была куча денег.

Пять часов спустя Джо опять оказался в Нью-Йорке. За время пути вдоль Гудзона он семь раз мучительно менял свое решение. Всю обратную дорогу Джо провел в вагоне-ресторане, и пьяному ему было гораздо хуже. Выбравшись из поезда, он заковылял в вечерних сумерках. Спереди словно бы накатывал морозный фронт. От холода у Джо потек нос и заслезились глаза. Протащившись по Пятой авеню, он завалился в «Лонгчампс» и заказал себе виски с содовой. А затем снова отправился к телефону.

У Сэмми ушло полчаса, чтобы туда добраться. К тому времени Джо был уже очень прилично пьян, если не откровенно по-свински. Сэмми вошел в шумный бар «Лонгчампса», стащил Джо с табурета и подхватил его под руки. Джо попытался удержаться от истерики, но на сей раз не смог. Для него самого его рыдания звучали как хриплый и скорбный смех. Никто в баре не знал, что о нем думать. Сэмми направил Джо к кабинке в задней части помещения и вручил ему свой носовой платок. Проглотив последние остатки своих рыданий, Джо рассказал Сэмми то малое, что он знал.

— Но не могла там быть какая-нибудь ошибка? — спросил Сэмми.

— Подобные вещи всегда возможны, — горестно процитировал Джо.

— Боже милостивый, — вымолвил Сэмми. Затем он заказал две бутылки «Руппертса» и уставился на горлышко своей. Пьяницей он не был и даже толком не прикладывался. — Страшно не хочется матушке об этом рассказывать.

— Несчастная твоя матушка, — сказал Джо. — И моя тоже несчастная. — При мысли о его матери как вдове снова начались рыдания. Сэмми обошел вокруг столика в кабинке и присел рядом с Джо. Какое-то время они просто сидели. Джо мысленно вернулся к тому утреннему часу, когда он высунул голову из окна и почувствовал себя могущественным как Эскапист, струящийся мистическими тибетскими энергиями своего гнева.

— Бесполезен, — буркнул он.

— Кто?

— Я.

— Брось, Джо, не надо так говорить.

— От меня никакого толку, — сказал Джо и вдруг почувствовал, что должен уйти из бара. Он больше не хотел сидеть тут, пить и рыдать. Ему хотелось что-нибудь сделать. Непременно должно было что-то такое найтись. Ухватив Сэмми за рукав куртки, Джо едва не вышвырнул его из кабинки.

— Давай, — сказал он. — Пошли отсюда.

— А куда мы пойдем? — спросил Сэмми, поднимаясь.

— Не знаю, — ответил Джо. — На работу. Я хочу работать.

— Но ведь ты… хотя ладно, — сказал Сэмми, заглядывая Джо в глаза. — Пожалуй, это неплохая мысль. — Выйдя из «Лонгчампса», они забрели в прохладно-зловонный сумрак подземки.

На платформе для идущих на юг поездов в нескольких футах от кузенов стоял мрачный, сердитый джентльмен. То ли по покрою его одежды, то ли по какой-то неопределенной эмиссии от его глаз, подбородка или прически Джо с уверенностью опознал в нем немца. Джентльмен очень неприветливо на них поглядывал. Даже Сэмми впоследствии вынужден был согласиться, что поглядывал он на них неприветливо. Этот теоретический немец словно бы сошел с панели Джо Кавалера — мощный и как-то жестковато, по-волчьи красивый, одетый в превосходный костюм. Пока ожидание поезда все тянулось, Джо решил, что ему категорически не нравится та надменная манера морального и физического превосходства, в какой возможный немецкий фашист на него смотрел. Он обдумал несколько возможных способов (как на английском, так и на немецком) выражения своих чувств на предмет этого мужчины и его неприветливого взгляда. Сделав в итоге выбор в пользу более общепонятного способа, Джо словно бы невзначай сплюнул на платформу между собой и предполагаемым сотрудником гестапо. Плевок в общественном месте был в то время вполне обычен в городе заядлых курильщиков. А потому жест Джо мог бы остаться безопасно двусмысленным, не перелети его снаряд чуть дальше нужной отметки. Комок слюны угодил точнехонько на носок ботинка крепкого мужчины.

— Ты что, на него плюнул? — удивленно спросил Сэмми.

— Чего? — переспросил Джо, и сам несколько удивленный. — Ну да, плюнул.

— Он это не всерьез, мистер, — сказал Сэмми мужчине. — Просто он сейчас малость расстроен.

— Тогда он извиняется, — не так уж неразумно предложил мужчина. Его сильный акцент был без вопросов немецким. А извинений он ожидал с видом человека, привыкшего получать извинения, когда он их требует. Немец сделал шаг к Джо. Он был моложе, чем Джо на первый взгляд показалось, и еще более импозантен. Кроме того, у мужчины был вид умелого кулачного бойца.

— Черт побери, Джо, — негромко пробормотал Сэмми. — По-моему, это Макс Шмелинг.

Кроме них троих на платформе стояли другие люди, и они проявили к происходящему интерес. Последовал оживленный спор о том, является ли мужчина, которому Джо плюнул на ботинок, Максом Шмелингом, Черным Быком Улана, экс-чемпионом мира по боксу в тяжелом весе, или нет.

— Извините, — вроде как всерьез буркнул Джо.

— Как? — переспросил мужчина, прикладывая чашечку ладони к уху.

— Пошел к черту, — рявкнул Джо, на сей раз уже абсолютно искренне и всерьез.

— Му-до-звон, — раздельно произнес мужчина, проявляя большую заботу о своем английском. С боксерской стремительностью он подтолкнул Джо к железному столбу, одной рукой обхватил его за шею, а другой нанес резкий удар в живот. Из Джо разом вылетел весь дух, он качнулся вперед и боднул подбородком бетонную платформу. Глазные яблоки словно бы болтанулись и застряли в глазницах. В груди у него какому-то подонку вдруг вздумалось раскрыть зонтик. Лежа на пузе и по-рыбьи не моргая, Джо прикидывал, сумеет ли он в этой жизни сделать хотя бы еще один вдох. Затем он, никуда особенно не торопясь, испустил долгий, глухой стон, тем самым проверяя мышцы диафрагмы. Наконец Джо удалось сказать «ух-х». Опустившись рядом на корточки, Сэмми помог ему привстать на одно колено. Джо заглатывал неравномерно и непомерно большие клочья воздуха. Немец повернулся к другим людям на платформе и поднял руку — то ли бросая вызов, то ли, как показалось Джо, ища оправдания. В конце концов, все видели, как Джо плюнул ему на ботинок. Затем дюжий мужчина повернулся и зашагал прочь, в дальний конец платформы. Подошел поезд, люди туда сели, и тем все и закончилось. Когда они вернулись в Мазила-студию, Сэмми по просьбе Джо не сказал ни слова про его отца. Зато охотно поведал всем-всем-всем, что его кузену надрал задницу сам Макс Шмелинг. Джо удостоился несколько ироничных поздравлений. Его проинформировали, какой он счастливчик, что получил по рогам от Черного Быка Улана.

— Когда я еще раз этого парня увижу, — к собственному удивлению отозвался Джо, — я ему точно полный рюкзак накидаю.

Впрочем, Джо больше ни разу не довелось встретиться ни с Максом Шмелингом, ни с его двойником. Так или иначе, есть немалые основания считать, что Шмелинг был тогда вовсе не в Нью-Йорке, а в Польше. Ходили слухи, что в наказание за поражение от Джо Луиса в 1938 году его призвали на службу в вермахт и послали на фронт.

4

Вряд ли в то время в Нью-Йорке проживало больше пары тысяч немецких граждан. Тем не менее в последующие две недели, выходя прогуляться по городу, Джо натыкался по меньшей мере на одного. Согласно Сэмми, Джо заимел собственную суперсилу: он сделался магнитом для немцев. Находил он их где угодно — в лифтах, в автобусах, в ресторанах «Гимбельс» и «Лонгчампс». Поначалу Джо просто за ними наблюдал, подслушивая разговоры и со стремительной определенностью классифицируя их как «плохих» или «хороших» немцев, даже если они всего-навсего обменивались репликами о погоде или о том, хорошо ли заварен их чай. Однако довольно скоро он стал к ним подходить и пытаться завязывать разговоры, угрожающе вежливые и двусмысленные. Достаточно часто такие авансы Джо встречали определенное сопротивление.

— Вохер коммен зи? — спросил он как-то у мужчины, покупавшего себе фунт говядины у мясника на Восьмой авеню, сразу же за углом от Мазила-студии. — Швабенланд?

Мужчина устало кивнул.

— Штутгарт, — уточнил он.

— И как там вообще все? — Джо сам чувствовал, как в его голос прокрадывается нотка угрозы, косвенного намека. — У всех все в порядке?

Мужчина пожал плечами, покраснел и поднял брови, немо взывая к мяснику.

— А что, есть проблемы? — спросил тот у Джо.

Джо ответил, что вообще-то нет. Однако, выйдя из лавки мясника с отбивными из молодого барашка, он почувствовал странную радость оттого, что доставил тому мужчине расстройство. Джо казалось, что ему следует стыдиться этого чувства. И на каком-то уровне ему, надо думать, и впрямь было стыдно. Тем не менее Джо никак не мог удержаться от удивительно приятных воспоминаний о вороватом взгляде и покрасневших щеках мужчины, когда он обратился к нему на его родном языке.

На следующий день, в субботу — примерно через неделю после того, как Джо узнал о смерти отца, — Сэмми взял его с собой на футбольный матч «Бруклин Доджерс». Идея заключалась в том, чтобы вывести Джо на свежий воздух и немного встряхнуть. Сэмми был неравнодушен к футболу и питал особую любовь к Эйсу Паркеру, ведущему защитнику «Доджерс». В Праге Джо видел, как играют в регби, и как только он решил, что между регби и американским футболом особой разницы нет, он бросил всякие попытки уделять внимание игре и стал просто курить и попивать пивко на резком и сыром ветру. Стадион «Эббетс Филд» окутывала легкая аура обветшания, напомнившая Джо рисунок из какого-то комикса — не то из «Тунервильского троллейбуса», не то из «Пучеглаза». В темных просторах трибун сновали голуби. В воздухе висел запах масла для волос, пива и более слабый аромат виски. Мужчины в толпе передавали друг другу фляжки и с комическим видом обменивались эмоциональными замечаниями.

Вскоре Джо понял две вещи. Во-первых, что он не на шутку напился. А во-вторых, что в двух рядах позади него и чуть слева сидит пара немцев. Крепкие, флегматичные на вид мужчины, возможно братья, они попивали пивко из бумажных стаканчиков и без конца ухмылялись. Обмениваясь оживленными комментариями, они в целом вроде бы наслаждались игрой, хотя, судя по всему, разбирались в ней не больше Джо. Всякий раз, как затевалась схватка, немцы аплодировали — кто бы эту схватку ни затевал.

— Просто не обращай на них внимания, — предостерег его Сэмми. Успехи Джо в доведении немцев до белого каления уже начинали его тревожить.

— Но они на меня смотрят, — отозвался Джо, дьявольски в этом уверенный.

— Нет, не смотрят.

— Они смотрят сюда.

— Слушай, Джо, прекрати.

Джо продолжал оглядываться через плечо, пытаясь внедриться в сознание немцев, в их понимание игры. В результате смотрел он практически им в колени. Вскоре, даже несмотря на опьянение, немцы заметили пристальное внимание Джо, стали хмурить брови и кривиться. Один из братьев — это как пить дать были братья — щеголял сломанным носом и покалеченными, приплюснутыми ушами, что определенно указывало на его знакомство с правильным применением своих кулаков. Наконец, ближе к концу третьей четверти, Джо явственно услышал антисемитское замечание, брошенное «боксером» своему не то брату, не то приятелю. Прозвучало замечание как «вот жидовская морда». Джо встал. Затем перебрался через спинку сиденья. Следующий ряд был забит битком, и в процессе расчистки дороги Джо заехал в ухо одному из своих соседей. Почти теряя равновесие, он перевалился в немецкий ряд. Немцы рассмеялись, а подлокотник сиденья резко ткнул Джо в бок, но он все же сумел выпрямиться, после чего, не говоря худого слова, сбил с «боксера» шляпу. Головной убор упал в лужу пролитого пива, присоединяясь к кучке шелухи от арахиса у ног второго немца. Мужчина с изуродованными ушами нешуточно удивился. Еще больше он удивился, когда Джо схватил его за рубашку у самого воротника и дернул так резко, что три пуговицы разом отскочили и со свистом разлетелись по сторонам. Однако у немца оказались длинные руки, и он сумел ухватить Джо за загривок. Подтянув Джо к себе, он одновременно влепил ему сбоку по мозгам. Затем нос Джо оказался расплющен о левое колено мужчины. В таком положении, перегнувшись через спинку сиденья, Джо и оставался — а второй немец тем временем колошматил его по спине, словно сразу двумя молотками вбивая гвозди в бревно. Прежде чем Сэмми и некоторые из мужчин, сидевших неподалеку, сумели оттащить пару немцев, те успели капитально закрыть Джо правый глаз, сломать зуб, понаставить синяков на грудную клетку и испоганить новый костюм. Затем явился охранник и выставил Джо и Сэмми с «Эббетс Филда». Они молча ушли. Джо нежно прижимал к правому глазу бумажный стаканчик со льдом. Боль была зверская. На спуске к воротам стадиона воняло мочой. Этот резкий мужской запах показался Джо ободряющим.

— Что ты творишь? — спросил Сэмми. — Ты что, совсем рехнулся?

— Извини, — отозвался Джо. — Мне показалось, он что-то такое сказал.

— Проклятье, а какого черта ты лыбишься?

— Не знаю.

Тем вечером, когда они с Сэмми отправились пообедать к Этели Клейман, Джо нагнулся за уроненной на пол салфеткой. Когда же он снова выпрямился, на щеке у него стоял яркий восклицательный знак стекшей крови.

— Тебе нужно швы наложить, — самым что ни на есть авторитетным тоном заявила его тетушка.

Джо запротестовал. Он уже признался друзьям, что боится иголок и докторов, однако правда заключалась в том, что рана на голове странным образом его укрепляла. Нет, не то чтобы Джо чувствовал, будто он ее заслужил. Просто она ему подходила. Как тщательно Джо ни прочищал рассечение, какой плотный компресс ни прикладывал, как крепко его ни завязывал, не проходило и часа, как там снова появлялась предательская красная точечка. Это было как напоминание о доме, дань стоическому отрицанию его отцом недуга, раны и боли.

— Все будет хорошо, — сказал Джо.

Своим пятипружинным железным ухватом тетушка молча взяла его за локоть, отвела в туалет и усадила на крышку унитаза. Затем велела Сэмми достать бутылку сливовицы, принесенную одним другом ее покойного мужа еще в 1935 году и с тех пор остававшуюся непочатой. Левой рукой слегка пригнув голову Джо, миссис Клейман его зашила. Нитка была темно-синяя — в точности того же цвета, что и костюм Эскаписта.

— Не ищи себе проблем, — посоветовала тетушка Джо, всаживая ему под кожу длинную тонкую иглу. — Не то очень скоро ты их не оберешься.

Джо кивнул и, понятное дело, незамедлительно отправился искать себе проблем. Без всякой на то причины он каждый день ездил в Йорквиль, где не счесть было немецких пивбаров, немецких ресторанов, немецких клубов по интересам, а также самих германо-американцев. Большую часть времени он просто слонялся там по округе и возвращался домой из набегов без каких-либо телесных повреждений, но порой одно цеплялось за другое, а пятое за десятое. Этнические сообщества Нью-Йорка всегда были бдительны к вторжениям разных несдержанных чужаков. Джо опять получил удар в живот — на сей раз на восточной Девяностой улице, дожидаясь автобуса. Ударом его наградил мужчина, не очень по-доброму воспринявший усмешку, которой вооружался Джо, пускаясь в свои авантюры. В другой раз, болтаясь у кондитерской, Джо привлек внимание нескольких местных пацанов. Один из этих пацанов, по причинам, никак не связанными с расизмом или политикой, пульнул ему в затылок большой влажной устрицей из старого доброго шара жеваной бумаги. Все эти мальчуганы были регулярными читателями историй про Эскаписта и обожателями работы Джо Кавалера. Знай ребятишки, по кому ведется пальба, они наверняка испытали бы сильное сожаление. Но им просто не понравился вид Джо. С безжалостной мальчишеской проницательностью они подметили, что в облике Джо Кавалера есть что-то смешное и несуразное — в его мятом костюме, в ауре накопленного и вовсю дымящегося раздражения, в курчавых завитках кое-как зализанных назад волос, что торчали точно пружины из раздолбанной заводной игрушки. Для шалунов и любителей всевозможных розыгрышей Джо выглядел сущим козлом отпущения. Еще он выглядел как человек, который ищет себе проблем.

Здесь следует отметить, что очень немалое число нью-йоркских немцев находилось в резкой оппозиции к Гитлеру и нацистам. Они писали гневные послания издателям главных ежедневных газет, клеймя позором бездействие Америки и Союзников после аншлюса и аннексии Судет. Они вступали в антифашистские лиги, устраивали разборки с коричневорубашечниками — Джо был далеко не единственным молодым человеком, выходившим в ту осень на улицы Нью-Йорка, откровенно нарываясь на драку, — и горячо поддержали политику президента, когда США начали активные действия против Гитлера и его войны. Тем не менее было и немалое число нью-йоркских немцев, которые открыто гордились достижениями Третьего рейха, общественно-культурными, спортивными и военными. Среди них нашла себе место небольшая группка людей, регулярно проявлявших активность в различных патриотических, националистических, а порой откровенно фашистских, насильственного толка организациях, симпатизирующих целям и задачами их общей родины. Джо часто возвращался из Йорквиля с антисемитскими газетами и брошюрами, которые он затем от корки до корки прочитывал. При этом в животе у него все буквально сжималось от ярости. Затем он запихивал эту литературу в одну их трех коробок из-под персиков, которые служили ему картотечным шкафом. (В одной из двух оставшихся содержались письма из Праги, а в другой — комиксы.)

В один прекрасный день, шатаясь по улицам Йорквиля, Джо вдруг заприметил вывеску в окне конторы на втором этаже одного из зданий:

АМЕРИКАНОАРИЙСКАЯ ЛИГА

Стоя там и глазея на окно, Джо мрачно фантазировал о том, как он подбегает к этой конторе и врывается в самый рассадник змей — ноги несутся тебе навстречу с панели комикса, пока разнокалиберные щепки высаженной двери разлетаются по сторонам. Видя себя вторгающимся в бурлящее сплетение коричневорубашечников, Джо всякий раз обнаруживал там если не свой триумф, то по крайней мере расплату, возмездие, избавление. Добрых полчаса он стоял и наблюдал за окном, пытаясь заприметить хоть какого-нибудь реального члена партии. Однако никто не входил в здание и не появлялся у окна на втором этаже. Наконец Джо плюнул и поехал домой.

Впрочем, в Йорквиль он неизбежно вернулся. Как раз напротив штаба ААЛ была кондиторай под названием «У Гауссмана», и от столика у окна Джо прекрасно видел и дверь в здание, и окно на втором этаже. Заказав кусочек превосходного местного захер торте и чашку кофе, удивительно пригодного для питья (особенно в Нью-Йорке), он стал ждать. Еще один кусочек захер торте и две чашки кофе спустя никаких подрывных действий американоарийцев по-прежнему не наблюдалось. Тогда Джо заплатил по счету и перешел через улицу. В табличке на здании, как он уже заметил, числились оптометрист, бухгалтер, издатель и ААЛ, но никто из упомянутых, похоже, не имел никаких пациентов, клиентов или сотрудников. Здание — оно называлось Кюн-билдинг — было сущим кладбищем. Когда Джо поднялся по лестнице на второй этаж, дверь в контору ААЛ оказалась заперта. Серый дневной свет, просачивавшийся сквозь матовое стекло двери, предполагал, что никаких ламп внутри не горит. Джо попробовал дверную ручку. Затем опустился на одно колено, чтобы осмотреть замок. Там оказался старый «чабб», вполне надежный, но будь у Джо инструменты, вскрыть такой замок проблемы бы не составило. К несчастью, все его отмычки и гаечный ключик лежали в ящичке рядом с его кроватью в Мазила-студии. Пошарив по карманам, Джо нашел там механический карандаш, чья металлическая скобочка, прикрепленная к стержню с раздвоенной втулкой, должным образом деформированная, отлично послужила бы в качестве гаечного ключика с ограничением по крутящему моменту. Однако по-прежнему оставался вопрос отмычки. Тогда Джо спустился обратно по лестнице и побрел по кварталу, пока не наткнулся на детский велосипед, прикованный цепочкой к оконной решетке на восточной Восемьдесят восьмой улице. Приторно-красный велик смотрелся совсем новехоньким, его хромированные детали блестели как зеркала, а ребристые шины лоснились. Джо немного подождал, убеждаясь, что никто не идет. Затем он ухватился за сверкающий руль и после нескольких свирепых толчков подошвой ботинка сумел ослабить одну спицу. Выковыряв ее из обода, Джо побежал обратно к углу Восемьдесят седьмой и Йорка. Там, воспользовавшись металлическим поручнем как обжимным инструментом, а тротуаром как драчёвым напильником, он сумел смастерить из тонкой и прочной спицы вполне пригодную отмычку.

Вернувшись назад к конторе Американоарийской лиги, Джо постучал в рубцеватый дубовый косяк. Ответа не последовало. Тогда он подобрал брюки, присел на корточки, прижался лбом к двери и принялся за работу. Грубые инструменты, недостаток практики и возбужденная пульсация в артериях и суставах порядком все усложняли. Джо снял пиджак. Закатал рукава рубашки. Скинул шляпу себе на ладони и аккуратно положил ее на пол рядом с собой. Наконец расстегнул воротник и сдвинул в сторону галстук. Джо ругался, потел и так напряженно прислушивался, ловя звук открывающейся внизу двери, что почти не слышал пальцами замок. У него ушел почти час, чтобы попасть в контору.

Когда же он наконец этого добился, то вопреки ожиданиям обнаружил внутри вовсе не сложную лабораторию или мануфактуру фашизма, а деревянный стол, стул, пишущую машинку и высокий картотечный шкаф крепкого дуба. Жалюзи были пыльные и кривые, и в них недоставало пластин. Голый деревянный пол пестрел ожогами от окурков. Джо поднял трубку телефона, но тот глухо молчал. На одной стене висела цветная литография фюрера, выполненная в романтическом духе — подбородок под поэтическим углом, альпийский ветерок слегка ворошит темную челку. У другой стены располагалась полка, заваленная высоченной кипой различных изданий как на немецком, так и на английском, названия которых вызывали ассоциации с целями и пророчествами национал-социализма и пангерманской мечты.

Джо подошел к столу и встал там. Затем вытащил стул и сел. Стол буквально терялся под наносами записок и памяток. Некоторые были отпечатаны на машинке, некоторые накорябаны небрежным и угловатым почерком.

применение к ФТ гипноза может это доказать

ФТ и гашишный старец горы — дальнейшее изучение

ФТ — искусный фехтовальщик

Там также валялись автобусные билеты, обертки от леденцов, корешок входного билета на «Поло Граундс». Экземпляр книги под названием «Фагги». Бесчисленные газетные и журнальные вырезки — в основном из «Фотоплея» и «Модерн скрина». Все журнальные статьи, отметил Джо, похоже, были связаны с кинозвездой Франчотом Тоне. А в слои чепуховых и загадочных заметок были густо нашпигованы дюжины комиксов: «Супермен», «Волшебная тайна», «Вспышка», «Молодец», «Маг щита» — а также, едва ли мог не отметить Джо, последние выпуски «Радио», «Триумфа» и «Монитора». Местами бумажные наносы вырастали положительно до горных масштабов. Повсюду, точно условные знаки на карте, были рассеяны скрепки, кнопки и карандашные огрызки. Неровный палисад карандашей топорщился из пустой банки от кофе марки «саварин». Джо вытянул руки и двумя быстрыми взмахами разбросал все по сторонам. Кнопки застучали по полу.

Дальше Джо стал просматривать ящики стола. В одном он обнаружил уведомление от «Нью-Йорк Телефон», обещавшее (как уже выяснилось, не напрасно) отключить аппарат, если счет ААЛ так и останется неоплаченным; напечатанная на машинке рукопись непонятно чего; и, совершенно необъяснимым образом, меню званого обеда в отеле «Треви» в честь свадьбы Брюса и Мэрилин Горовиц. Джо выдернул ящик и перевернул его. Рукопись рассыпалась на отдельные страницы, точно колода карт. Джо подобрал одну страницу и просмотрел ее. Похоже, это была научная фантастика. Невесть кто по имени Рекс Манди целился из лазерного пистолета в гноящуюся шкуру омерзительного Зида. Невесть кто по имени Кристаль Де Хавен свисал вниз головой с железной цепи над разинутой пастью голодного торка.

Джо смял страницу и продолжил свой рейд по ящикам стола. Один содержал в себе рамку с фотографией Франчота Тоне. В левый нижний угол рамки была вставлена бумажка, в которой Джо мгновенно опознал панель, вырезанную со страницы «Радиокомикса #1». Там был крупный план старого Макса Мейфлауэра в качестве молодого человека, богатого и бесшабашного. У Макса было сонное выражение лица, ямочки на щеках, а в словесном облачке он говорил: «Да какое мне дело? Самое главное — поразвлечься». Джо подметил, что наклон головы Макса, определенная лукавость у него на лице и словно бы высеченный зубилом нос очень схожи, даже почти идентичны всему тому же у Франчота Тоне на фотографии. Раньше это сходство никто не замечал и особо не выделял. Джо был не очень хорошо знаком с актерскими работами Тоне, но теперь, изучая худое, меланхолично вытянутое лицо на глянцевой фотографии — между прочим, там имелась подпись Карлу с наилучшими пожеланиями от Франчота Тоне, — задумался, не смоделировал ли он, сам того не подозревая, своего персонажа с Тоне.

Наконец, в нижнем правом ящике, в самой его глубине, обнаружился небольшой дневник в кожаном переплете. На форзаце имелась надпись, датированная Рождеством 1939 года. Карлу, чтобы приводить здесь свои блестящие мысли в порядок, с любовью, Рут. На первых пятидесяти страницах дневника шла мелкая, но яростная рукописная аргументация, суть которой — насколько понял Джо — заключалась в том, что Франчот Тоне был членом тайной лиги наемных убийц, финансируемой компанией «Американский карборунд», которую возглавлял отец Тоне. Главной целью лиги являлось уничтожение Адольфа Гитлера. Откровение обрывалось на полуслове, а оставшиеся страницы дневника были заняты несколькими сотнями вариаций на тему слов «Карл Эблинг», составляя подлинную энциклопедию стилей от вычурно цветистого до катастрофически корявого. Джо раскрыл дневник посередине, покрепче ухватился и разорвал его напополам.

Закончив со столом, Джо подошел к книжной полке. С холодной методичностью он принялся отправлять на пол стопки книг и брошюр. Бумаги порхали в воздухе. Джо очень боялся позволить себе хоть что-то почувствовать. Он сильно подозревал, что испытает тогда вовсе не ярость, не удовлетворение, а всего лишь жалость к пыльному ничтожеству безумца Карла Эблинга, чья лига явно состояла только из одного человека. Так Джо и продолжал, чувствуя лишь немоту в ладонях, сжимая эмоции в кулак. Сорвав с крючка фотографию Гитлера, он со звоном ее разбил. Дальше настала очередь картотечного шкафа. Вытащив верхний ящик, «А-Д», Джо перевернул его и вытряс все содержимое в стиле Эскаписта, вытряхивающего из башни танка немецких солдат. Затем он продолжил действовать в том же духе. Наконец, выдернув последний ящик, «Э-Я», Джо уже собрался было отправить его содержимое в общую кучу, как вдруг заметил на индексном ярлыке одного из первых досье в ящике до боли знакомую надпись: «Эмпайр Комикс Инкорпорейтед».

Довольно пухлая папка содержала в себе все десять выпусков «Радиокомикса», до сих пор появившихся в печати. К первому выпуску скрепкой было присовокуплено листов двадцать пять папиросной бумаги с плотно отпечатанным на них текстом. Там содержался доклад в форме памятки, обращенной ко всем членам лиги, за подписью Карла Эблинга, председателя нью-йоркского филиала ААЛ. Темой памятки прежде всего являлся сверхсильный мастер высвобождения, известный как Эскапист. Джо сел на стул, закурил сигарету и начал читать. Во вводном параграфе памятки Карла Эблинга сам костюмированный герой, издатель комикса и создатели Эскаписта, «жидовские карикатуристы Джо Кавалер и Сэм Клей», разом объявлялись угрозой репутации, чести, достоинству и целям немецкого национализма в Америке. Карл Эблинг прочел статью в «Сатердей ивнинг пост»,[3] подробно описывающую выдающийся успех и рост продаж ассортимента комиксов «Эмпайр», и кратко прошелся по тем негативным эффектам, которые подобная грубая антинемецкая пропаганда окажет на умы тех, в чьих руках находится будущее саксонских народов — американских детей. Дальше он привлек исключительно гипотетическое внимание своих читателей к поистине замечательному сходству персонажа Макса Мейфлауэра, по кличке Мистериозо, с тайным агентом Союзников Франчотом Тоне. После этого, однако, автор, похоже, напрочь забыл о критической нацеленности памятки. Во всех остальных параграфах Эблинг довольствовался — иного слова не подберешь — кратким описанием приключений Эскаписта от самого первого выпуска, где уточняется его происхождение, до самого последнего, только-только обрушившегося на газетные лотки. В целом резюме Эблинга было вполне четким и точным. Но самым поразительным был тот факт, что по мере того, как он месяц за месяцем продолжил добавлять новые записи к своему досье на «Эмпайр», гневные и насмешливо-пренебрежительные интонации все слабели, пока совсем не исчезли. К четвертому выпуску Эблинг прекратил шпиговать свои комментарии такими терминами, как «возмутительный» и «оскорбительный»; сами же описания становились все длиннее и детальнее. Временами в памятке вообще шел попанельный пересказ происходящего с дословным цитированием реплик. Финальное резюме самого свежего выпуска имело четыре страницы в длину и было так капитально лишено судебной лексики, что становилось совершенно нейтральным. В последнем предложении Эблинг словно бы осознал, как далеко он отошел от первоначальной цели проекта, и с весьма непунктуальной поспешностью выдал приложение, подразумевавшее стыдливое возвращение к упомянутой цели: «Разумеется, все это обычная жидовская подстрекательская пропаганда [sic!]». Однако Джо было совершенно ясно, что меморандум Эблинга на самом деле никакой реальной цели не служил — если, понятное дело, не считать самой экзегезы, точной аннотированной записи, десяти месяцев чистого наслаждения. Вопреки самому себе Карл Эблинг был горячим поклонником Эскаписта.

За последние месяцы Джо получил уйму писем от читателей, мальчиков и девочек — в основном, естественно, мальчиков, — рассеянных по всем Соединенным Штатам от Лас-Крусеса до Ла-Кросса, но эти письма, как правило, ограничивались обычным выражением восхищения и просьбой о подписанной карточке с изображением Эскаписта, благо что Джо в последнее время разработал стандартную позу для таких карточек. Поначалу он всякий раз изображал эту позу от руки, но затем, экономя время, стал просто копировать рисунок на фотостате и дополнять его своей подписью. Лишь прочтя меморандум Эблинга, Джо впервые понял, что его комиксы могут читать и взрослые. Он также впервые осознал всю глубину страсти Эблинга, пусть даже стыдливой и нежеланной, всю силу его школярского энтузиазма, выраженного в изобильных сносках, тематическом анализе и перечнях действующих лиц. Все это странным образом его тронуло. Джо осознал свое желание встретиться с Эблингом (и сам для себя не смог от этого желания отречься). Оглядев хаос, посеянный им в несчастной, жалкой конторе Американоарийской лиги, он испытал секундный укол сожаления.

А потом настала пора застыдиться Джо — и не только за свое, пусть и секундное, сочувствие к нацисту, но и за неопровержимый факт того, что он проделал работу, привлекшую подобного человека. На самом деле Джо Кавалер был не единственным из раннего поколения создателей комиксов, кто признал зеркальное отражение фашизма неотъемлемо-присущим в своем антифашистском супермене. Уилл Эйснер, другой рисовальщик семитской национальности, вполне осознанно облачал своего Черного Ястреба, героя воинства Союзников, в форму, смоделированную по образчикам элегантных нарядов «Эдельвейса» и «Мертвой головы». Однако Джо, пожалуй, первым ощутил стыд за прославление (во имя свободы и демократии) мстительной брутальности очень сильного человека. Многие месяцы он сам заверял себя и прислушивался к аналогичным заверениям Сэмми в том, что посредством фантазийного отфигачивания Гадлера, Гнидлинга, Гнусвера или Гитлера они приближают вступление Соединенных Штатов в войну в Европе. А теперь Джо пришлось задуматься, не навязывают ли они народу свои худшие побуждения и не обеспечивают ли воспитание еще одного поколения людей, поклоняющихся только власти и насилию.

Впоследствии Джо так и не смог понять, почему он не сумел расслышать входящего в здание Карла Эблинга — как глава ААЛ поднимался по лестнице и ощупывал изнасилованную ручку своей конторы. То ли Джо был так потерян в раздумьях, то ли Эблинг приблизился слишком легкой походкой, то ли нацист почуял незваного гостя и понадеялся застигнуть его врасплох. Так или иначе, как только заскрипели петли, Джо поднял взгляд — и обнаружил перед собой более старую и размытую версию Франчота Тоне — слабый подбородок еще слабее, залысины на лбу еще обширнее. Застегнутый по самое горло в мерзостно-серую парку, Карл Эблинг стоял в дверях конторы Американоарийской лиги. В правой руке он держал толстую черную дубинку.

— Кто ты, черт побери, такой? — Акцент Эблинга был не столь изящным, как протяжный говорок Тоне, но получалось что-то более-менее близкое. — Как ты сюда попал?

— Меня зовут Мейфлауэр, — ответил Джо. — Том Мейфлауэр.

— Что? Мейфлауэр? Тот самый? — Пристальный взгляд Эблинга вспыхнул при виде досье на «Эмпайр». Рот его немо открылся и снова закрылся.

Джо захлопнул досье и медленно встал со стула. Не сводя глаз с рук Эблинга, он начал бочком обходить стол.

— Я как раз собирался уходить, — сказал Джо.

Эблинг кивнул и сузил глаза. На вид этот мужчина лет сорока казался тщедушным, даже, может статься, чахоточным. Его бледная кожа пестрела веснушками. Карл то и дело моргал и нервно сглатывал, как будто и впрямь украл у Клары кораллы. Джо воспользовался, как ему показалось, нерешительной натурой нациста и сделал рывок к двери. А Эблинг точнехонько приложился ему по затылку черной дубинкой. Череп Джо зазвенел как медный колокол, колени его подогнулись, и Эблинг снова его треснул. Джо ухватился за дверной косяк, развернулся — и третий удар угодил ему в подбородок. Боль нахлынула и унесла прочь остатки стыда и угрызений совести, замутнившие его разум. В сердце у Джо мигом вспыхнул новый гнев. Бросившись на Эблинга, он схватил его за правую руку, что размахивала дубинкой, и с такой силой ее дернул, что щелкнул сустав. Эблинг вскрикнул от боли, а Джо крутанул его за руку и хрястнул об стенку. Карл ударился головой об угол полки, на которой совсем недавно покоились горы нацистской литературы, и, точно брюки без хозяина, осел на пол.

Пока крутом звучали отголоски его первой победы, Джо надеялся — и этой дикой, злобной надежды он никогда не забывал, — что его противнику кранты. Шумно дыша, сглатывая слюну и мотая головой от звона в ушах, он стоял над Эблингом и желал вылета наружу его поганой души. Но нет — там было дыхание, цыплячья грудь американского нациста слегка поднималась и опускалась. При виде этого невольного, по-кроличьи жалкого движения поток гнева в груди у Джо словно перегородило плотиной. Вернувшись к столу, он забрал свой пиджак, сигареты и спички. Уже собираясь уйти, Джо вдруг заметил досье на «Эмпайр Комикс» с торчащим сверху уголком меморандума Эблинга. Тогда он открыл папку, вытянул пачку папиросной бумаги из-под скрепки и перевернул. На обратной стороне последней страницы своим механическим карандашом Джо сделал быстрый набросок Эскаписта в той самой стандартной позе, которую он разработал для фотокарточек: Мастер Эскейпа улыбается, руки его разведены в стороны, разделенные половинки наручников браслетами висят на запястьях.

Моему другу Карлу Эблингу, — крупным и радостным английским курсивом написал Джо в самом низу листа. — Желаю удачи, Эскапист.

5

В начале четвертого часа дня в пятницу, 25 октября 1940 года (согласно как его дневнику, так и заявлению для полиции), Джеймс Хоуорт Лав, держатель контрольного пакета акций и председатель совета директоров компании «Онеонта Миллс», сидел вместе с Альфредом Э. Смитом, пожизненным президентом корпорации «Эмпайр-стейт-билдинг», в замусоренном всевозможными сувенирами кабинете последнего. Как раз тогда в дверь вошел управляющий зданием, «с пепельно-серым лицом — как описал физиономию управляющего промышленник в своей личной оценке событий того дня — и таким видом, как будто его вот-вот вырвет». Бросив на Лава осторожный косой взгляд, управляющий зданием по имени Чапин Л. Браун проинформировал своего босса о том, что у них на двадцать пятом этаже возникла самая что ни на есть заковыристая ситуация.

Альфред Эмануэль Смит — по всем правила выпоротый Гербертом Гувером после своей замашки 1928 года на Белый дом — был политическим соратником и деловым партнером Лава еще со времен своей бытности губернатором штата Нью-Йорк. А в тот день Лав вообще-то оказался в кабинете у Смита, чтобы завербовать того в качестве вывески для синдиката, надеющегося вернуть к жизни старую мечту Густава Линденталя о мосте через Гудзон напротив Пятьдесят седьмой улицы — конструкции восьмиста футов в вышину и двухсот в длину, восточные подступы к которой предстояло соорудить на обширном участке недвижимости Вест-Сайда, совсем недавно приобретенном Лавом. Смит и Лав ни в коей мере не были доверенными лицами — насколько знал Смит, Джеймс Лав обделывал свои делишки без всяких доверенных лиц. Мало того, текстильный магнат был человеком почти легендарной скрытности, даже строгой секретности, и совет, как было широко известно, держал только с самим собой. Удостоив гостя конфиденциального кивка, рассчитанного на обозначение его неколебимой веры в скрытность и здравомыслие мистера Лава, Смит тактично сказал Брауну, что, на его взгляд, управляющему следует идти себе дальше и кому-нибудь еще об этом сказать. Браун в свою очередь кивнул мистеру Лаву, затем плотно упер ладони в бедра, словно желая себя уравновесить, после чего испустил краткий выдох, которому предполагалось выразить сразу и недоумение, и обиду.

— Может статься, у нас в здании бомба, — заявил управляющий.

В три часа, продолжил он, мужчина, объявивший себя представителем группы американских фашистов — в слове «фашистов» Браун почему-то произнес по меньшей мере две буквы «ш», — позвонил по телефону и, приглушая фальшивый баритон носовым платком, сказал, что в одной из контор на двадцать пятом этаже он припрятал мощное взрывное устройство. Взрыв, заявил звонивший, который должен произойти ровно в три тридцать, не только убьет всех, кто окажется в непосредственном окружении, но и, может статься, причинит ущерб структуре самого прославленного здания.

В своем заявлении для полиции мистер Лав сообщил, что его честь воспринял новости с той же серьезностью, с какой они были оглашены. Однако в своем дневнике он отметил, что любая тревога нипочем не вызвала бы ни следа бледности на этой румяной физиономии.

— Вы позвонили М'Нотону? — спросил Смит. Его серьезный голос был мягок, а внешность выражала спокойствие, однако что-то вроде сдерживаемого гнева все же проскальзывало в его тоне и карих глазах, которые, выпучиваясь с его скуластой физиономии пожилого младенца, склонны были окидывать окружающих слегка грустным взором, обычным для людей компанейских. Капитан М'Нотон был главой специального пожарного батальона здания. Браун кивнул. — А Харли? — Капитан Харли руководил местным полицейским подразделением. Браун опять кивнул.

— Его люди эвакуируют этаж, — добавил он. — И парни М'Нотона тоже там — ищут проклятую штуковину.

— Позвоните Харли и скажите, что я спускаюсь, — сказал Смит.

Тем временем он был уже на ногах и огибал стол, направляясь к двери. Уроженец нижнего Ист-Сайда, Смит вырос крутым парнишкой из старого Четвертого района, и его чувства к зданию, для которого он в глазах жителей Нью-Йорка и всего народа служил не иначе как человеческим символом, были в высшей степени собственническими. Выходя из кабинета, Смит невольно бросил взгляд назад. «Как будто на случай, — подумалось Лаву, — если он больше никогда его не увидит». Это помещение, точно старая веранда, было буквально нашпиговано различными трофеями и сувенирами карьеры, которая чуть было не довела Смита до Вашингтона, однако в самый последний момент отправила его властвовать над этим вообще-то куда более гармоничным царством в поднебесье. Президент корпорации тяжко вздохнул. Сегодня давался старт последнему уикенду великой двухлетней авантюры с нью-йоркской Всемирной ярмаркой, чей официальный штаб находился как раз здесь, в Эмпайр-стейт-билдинг, и роскошный банкет должен был вечером состояться в столовой «Эмпайр-стейт-клуба» — внизу, на двадцать первом этаже. Смит терпеть не мог, когда роскошный банкет срывался по любой причине — не говоря уж о бомбе. Он с сожалением покачал головой. Затем, поправляя на голове коричневый котелок, свой фирменный знак, президент корпорации взял Джеймса Лава, почетного гостя, под руку и повел его к лифтам. Этот этаж обслуживало аж десять лифтов, причем все местные ходили только между двадцать пятым и сорок первым.

— Двадцать пятый, — рявкнул Смит лифтеру, едва они только вошли в кабину. Билл Рой, телохранитель Смита, тоже туда вошел, чтобы защищать старую ирландскую тушу своего босса. — Двадцать пятый, — спокойно повторил Смит и с прищуром глянул на мистера Брауна. — Там тот народец со смешными книжонками?

— «Эмпайр», — уточнил Браун и с кислым видом добавил: — Все очень смешно.

У двадцать девятого лифт замедлился, почти останавливаясь, но лифтер нажал на кнопку, и местный, получив что-то вроде боевого повышения в звании до экспресса, продолжил свой путь вниз.

— Что еще за «Эмпайр»? — захотел узнать Лав. — Какие смешные книжонки?

— Комиксы называются, — ответил мистер Браун. — А заведение — «Эмпайр Комикс». Новые жильцы.

— А, комиксы. — Бездетный вдовец, Лав тем не менее пару лет назад наблюдал за тем, как его племяши читают комиксы у себя дома в Мискеганките. И в то время отметил для себя лишь саму очаровательную сцену: два мальчика в одних лишь шортиках, босоногие, лежат в качающемся гамаке, натянутом меж двух могучих вязов; справа на них падает косой, пятнистый от листвы солнечный столбик; покрытые нежным пушком ноги мальчиков переплетены, неугомонное внимание обоих целиком приковано к грубо-полосатому пятну буйной расцветки под маркой «Супермен». Лав проследил за последовавшим покорением рослым газетным героем в обтягивающем трико коробок с кукурузными хлопьями, а совсем недавно — и «Общей трансляционной сети». Впрочем, он и сам порой бросал деловой взгляд на комические приключения Супермена. — Но что фашисты могут против них иметь?

— Ты что, Джим, никогда ни одной из тех смешных книжонок не видел? — отозвался Смит. — Будь я десятилетним мальчуганом, я бы нешуточно удивился тому, что в Германии все еще есть фашисты. Учитывая, как наши друзья из «Эмпайр» здесь их метелят.

Дверцы лифта раскрылись — и взорам четверых мужчин явилось до неловкости сновидное зрелище того, как сотни людей в гробовом молчании движутся к лестнице. Не считая периодических — спешных, не особенно вежливых — напоминаний одного из десятков местных полицейских, роящихся в вестибюле у лифтов, на предмет того, что толчки и тычки приведут только к отдавленным ногам и синякам на ребрах, расслышать можно было только барабанный рокот резиновых сапог, шелест дождевиков, стук и скрип каблуков и подошв, а также нетерпеливое постукивание зонтиков по кафелю. Вместе со всей компанией выходя из лифта, Джеймс Лав заметил, как дюжий полицейский, кивнув Чапину Брауну, заступил позади них, блокируя дверцы. Все лифты были обставлены кордонами из охранников в синих куртках. Стражи порядка стояли угрюмыми, непроницаемыми рядами, покачиваясь с пяток на носки и сцепив руки за спиной.

— Капитан Харли решил, что нам лучше вывести их всем гуртом и держать вместе снаружи, — сказал Браун. — Я склонен был с ним согласиться.

Эл Смит лишь молча кивнул.

— Нет нужды стращать все здание, — добавил он затем и взглянул на часы. — По крайней мере, на данный момент.

Спешно подошел капитан Харли. Высокий, широкоплечий ирландец с рассеченным левым глазом, он казался сжатым в кулак вокруг этой бело-голубой безделушки у себя на лице.

— Прошу прощения, комендант, но вам здесь быть не следует, — сказал Харли, обращая злобный правый глаз на Лава. — Я отдал приказ очистить этаж. При всем моем уважении это касается и вашего гостя.

— Так нашли вы бомбу или нет? — спросил Смит.

Харли покачал головой.

— Люди все еще там шарят.

— А со всем этим народом что вы намерены делать? — спросил Смит, наблюдая за последними ходоками, которых гуртом выгоняли в лестничный колодец. Среди них выделялся очкастый молодой человек мрачного вида, зачем-то закутанный минимум в пять-шесть слоев одежды.

— Мы отводим их вниз, в полицейский участок…

— Отправьте-ка лучше всех этих добрых людей в «Недикс». И проставьте им за мой счет апельсиновые коктейли. Ни к чему, чтобы они толпились на тротуаре и черт знает о чем там болтали. — Смит понизил голос до заговорщического шепота, даже в таких обстоятельствах не лишенного определенной приятности. — Нет, — продолжил он. — Даже не так. Вот что я вам скажу. Пусть один из ваших парней проводит их в «Кинс», ага? Скажите Джонни или кто там сегодня, чтобы он проставил им славную выпивку за счет Эла Смита.

Харли молча просигналил одному из своих людей, отправляя его следом за эвакуируемыми.

— Если не найдете эту ерундовину за… — Смит опять сверился с часами, — за десять минут, очищайте также двадцать третий, двадцать четвертый, двадцать шестой и двадцать седьмой. Пошлите их всех в… Гм, не знаю куда. В «Стауфферс» или еще куда-нибудь. Понятно?

— Ток точно, комендант. Сказать правду, я собирался ждать только пять минут, прежде чем эвакуировать другие этажи.

— Я верю в М'Нотона, — сказал Смит. — Пусть будет десять.

— Хорошо, ваша честь, теперь осталась только одна проблема, — продолжил капитан Харли, потирая мясистой ладонью сперва подбородок, затем всю нижнюю половину лица, где затем остался пятнистый румянец. Это был характерный жест большого и сильного мужчины, сражающегося с естественной потребностью порвать кого-то в мелкие клочья. — Я как раз этим занимался, когда услышал, что вы спускаетесь.

— В чем дело?

— Один из них не хочет выходить.

— Не хочет выходить?

— Некий мистер Джо Кавалер. Приезжий парнишка. На вид не старше двадцати.

— А почему этот малый не выходит? — поинтересовался Эл Смит. — Что с ним такое?

— Он говорит, у него слишком много работы.

Лав прыснул и тут же отвернулся, не желая оскорблять своим весельем полицейского или самого президента корпорации.

— А, черт, да будь он трижды… гм, в общем, выведите его, — процедил Смит. — Понравится ему это или нет.

— Я бы с удовольствием, ваша честь. Но к несчастью… — Харли осекся и еще немного потерзал свою физиономию здоровенной ладонью. — Мистер Кавалер сумел приковать себя наручниками к чертежному столу. Свою лодыжку, если точнее.

На сей раз мистер Лав ухитрился замаскировать свой смех приступом кашля.

— Что? — Смит ненадолго закрыл глаза, затем снова открыл. — Как он, черт побери, сумел это проделать? Откуда он эти наручники взял?

Тут Харли густо покраснел и пробормотал едва слышный ответ.

— Что? Не слышу? — рявкнул Смит.

— Это мои наручники, ваша честь, — признался Харли. — И, сказать правду, я вообще-то не очень понимаю, как он ими завладел.

К этому моменту приступ кашля у Лава стал уже совершенно неподдельным. Заядлый курильщик типа «три пачки в день», он уже довел свои легкие до жуткого состояния. И, дабы предотвратить публичную неловкость, смеяться старался как можно меньше.

— Понятно, — сказал Смит. — Что ж, капитан, пусть тогда пара ваших самых больших и крепких парней вынесет заодно и трижды проклятый стол.

— Он это самое, ваша честь… в общем, он туда встроен. Привинчен к стене.

— Так отвинитите! Короче, уберите отсюда сукина сына! Его трижды проклятая точилка для карандашей как пить дать взрывчаткой начинена!

Харли дал знак паре своих самых крепких сотрудников.

— Нет, погодите минутку, — сказал Смит, в очередной раз сверяясь с часами. Затем он сдвинул свой котелок на затылок, отчего стал выглядеть сразу и моложе, и свирепее. — Дайте-ка я с этим молокососом парой словечек перекинусь. Как там, говорите, его фамилия?

— Кавалер, ваша честь. Только я не вижу для вас никакого смысла…

— Я уже одиннадцать лет президент этого здания, капитан Харли. И за все эти годы я ни разу не посылал вас или ваших людей хоть пальцем тронуть кого-нибудь из жильцов. Здесь вам не какая-нибудь ночлежка в Бауэри. — Смит направился к двери «Эмпайр Комикс». — Надеюсь, мы можем посвятить одну минуту голосу разума, прежде чем всыплем этому самому мистеру Кавалеру по первое число.

— Ничего, если я пойду с вами? — спросил Лав. Он уже восстановился от своего приступа восторга, однако в его носовом платке теперь содержалось очевидное свидетельство какой-то бурой гадости у него внутри.

— Извини, Джим, но я не могу тебе этого позволить, — сказал Смит. — Это было бы безответственно.

— Ты можешь потерять жену и детей. Эл. А я — только деньги.

Смит посмотрел на старого друга. Перед тем, как Чапин Браун вбежал и перебил их сообщением об угрозе бомбы, они обсуждали вовсе не постройку моста через Гудзон, проект, который, как вскоре выяснилось, в связи с внезапным отходом Лава от общественной жизни так или иначе опять кончился ничем, а скорее твердые и часто во всеуслышанье оглашаемые взгляды текстильного магната на войну, которую Британия проигрывала в Европе. Преданный единомышленник Уилки, Джеймс Лав входил в число тех немногих крупных промышленников Соединенных Штатов, которые активно протестовали за вступление Америки в войну едва ли не с самого ее начала. Пусть даже сына и внука миллионеров. Лава, совсем как президента США, всю жизнь тревожили капризные либеральные побуждения, которые хотя и несколько судорожным, но все же вполне естественным образом (в конце концов, на его заводы брали как просто рабочих, так и членов профсоюза) сделали магната убежденным антифашистом. В его взгляды также несомненно внесло свой вклад напоминание, передававшееся в семье Лавов от миллионера к миллионеру, о колоссальном и длительном процветании, которое во время Гражданской войны принесли «Онеонта Вуленс» государственные контракты. Все это знал и более-менее понимал Эл Смит. Так он пришел к мысли о том, что игра со смертью в лапах американских фашистов содержала в себе определенную привлекательность для человека, который уже без малого два года тем или иным способом пытался ввязаться в войну. С другой стороны, этот человек году в 36–37-м потерял от рака свою жену, знаменитую красавицу: с тех пор до ушей Смита доходили смутные слухи о распутном поведении Лава, вполне возможно предполагавшем, что в той трагедии он потерял точку опоры или по крайней мере страх смерти. Чего Смит не знал, так это того, что единственный настоящий друг всей жизни Джеймса Лава стал одним из первых погибших (от «внутренних повреждений») в Дахау вскоре после открытия этого концлагеря в 1933 году.[4] Смит ни на секунду не подозревал и даже никогда бы не вообразил, что враждебность Джеймса Лава к немецким фашистам и их американским сторонникам была в самой своей основе делом глубоко личным. И теперь в глазах промышленника читался пыл столь горячий, что Смит был им одновременно и встревожен, и тронут.

— Отведем на разговоры пять минут, — сказал Смит. — А потом я велю Харли выволочь ублюдка за подтяжки.

Приемная «Эмпайр Комикс» представляла собой холодный простор мраморно-кожаного модерна, черную тундру, подмороженную стеклом и хромировкой. Общий эффект был столь же колоссальным, устрашающим и холодно-роскошным, что и дизайнерша обстановки, миссис Шелдон Анаполь, хотя ни Лав, ни Смит, разумеется, такой параллели не проводили. Напротив входа располагался полукруглый конторский стол, облицованный черным мрамором и прочерченный сатурновыми кольцами из стекла. Как раз за этим столом трое пожарных, чьи лица скрывали тяжелые сварочные маски, сидели на корточках, аккуратно тыча повсюду ручками от швабр. На стене над конторским столом висела картина с гибким гигантом в маске и темно-синем форменном костюме. Руки гиганта были широко распростерты, словно он собирался заключить кого-то в экстатические объятия, пока он вырывался из корчащегося гнезда железных цепей, что опутывали его чресла, живот и грудь. Спереди у него на форме имелась эмблема в виде стилизованного ключа. Над головой гиганта изгибались футовые в вышину буквы, гордо объявлявшие: ЭСКАПИСТ! Тем временем у его ног пара борцов с огнем ползала на карачках, обшаривая ящики и прочие внутренности конторского стола на предмет бомбы. Поблескивая масками, пожарные подняли головы, пока Харли проводил мимо них коменданта Смита и мистера Лава.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовался Смит. Один из пожарных, пожилой малый, чей шлем казался ему слишком велик, покачал головой.

Мастерская по производству комиксов — или как она там называлась — не содержала в себе ни капли лоска и блеска приемной. Бетонный пол там был выкрашен светло-голубой краской и загажен окурками вперемешку с комками неудачных рисунков. Чертежные столы представляли собой уютное смешение мебели новехонькой и полуразвалившейся, зато с трех сторон сиял яркий дневной свет с красочным, если не захватывающим дух видом на отели и конторские башни города, зеленый значок Сентрал-парка, зубчатые стены Нью-Джерси, а также тусклый металлический блеск Ист-Ривер с темнеющей в отдалении железной мантильей моста Квинсбери. Окна были закрыты, и в помещении висела табачная пелена. В дальнем углу, у стены, где был опущен складной чертежный стол, горбился бледный молодой человек. Высокий и стройный, в мятой одежде, с болтающимися наружу полами рубашки, он энергично добавлял клубящиеся ярды дыма к и без того густой пелене. Эл Смит знаком велел Харли их покинуть.

— Пять минут, — сказал Харли, выходя в приемную.

Услышав голос капитана полиции, молодой человек резко развернулся на табурете. И с несколько недовольным видом близоруко прищурился в направлении подходящих к нему Смита и Лава. У этого симпатичного еврейского парнишки были большие голубые глаза, орлиный нос и волевой подбородок.

— Здравствуйте, молодой человек, — сказал Смит. — Мистер Кавалер, если не ошибаюсь. Я Эл Смит. А это мой друг мистер Лав.

— Джо, — отозвался молодой человек. Обмениваясь с ним рукопожатием, Лав отметил силу и сухость его руки. Хотя юноша, судя по всему, слишком долго носил свою одежду, изначально она была достаточно хороша: черная рубашка тонкого сукна с вышитой на нагрудном кармане монограммой, галстук из шелка-сырца, серые ворсистые брюки с солидными манжетами. Однако у него также был недокормленный вид эмигранта. Глубоко посаженные глаза молодого человека, светящиеся настороженностью, были в синих кругах, а кончики пальцев запятнаны желтой краской. Аккуратно подстриженные ногти портили пятна туши. В целом он выглядел скверно отдохнувшим, усталым как собака и — для Лава это была удивительная и непривычная мысль, ибо чувства других его, как правило, не заботили, — печальным, даже скорбным. Менее утонченный житель житель Нью-Йорка наверняка задал бы этому юноше вопрос: «А кого сегодня хоронят?»

— Итак, слушайте сюда, молодой человек, — сказал Смит. — Я пришел к вам с личной просьбой. Меня восхищает ваша преданность своей работе. Но я просто хочу, чтобы вы оказали мне услугу. Личную услугу, вы понимаете. Услуга, значит, следующая. Пройдемте, пожалуйста, со мной. Позвольте, я угощу вас выпивкой. Хорошо? Мы решим эту маленькую проблему, а затем вы станете моим гостем в клубе. Ну как, приятель? Что скажете?

Если на Джо Кавалера и произвело впечатление столь благородное предложение одного из самых известных и обожаемых персонажей современной американской истории, человека, который в свое время даже мог стать президентом Соединенных Штатов, он никак этого не показал. «Просьба Смита просто его позабавила, — подумал Лав. — И за этим весельем проглядывает раздражение».

— Спасибо, но как-нибудь в другой раз, — с неопределенным габсбургским акцентом отозвался молодой человек, после чего протянул руку к стопке превосходного картона и взял оттуда свежий кусок. Наблюдательному Лаву, который всегда проявлял интерес к изучению секретов и методов любых промыслов и производств, показалось, что там было заранее отпечатано девять больших рамок, в три ряда по три. — У меня слишком много работы.

— Вы очень привязаны к вашей работе, как я погляжу, — заметил Лав, ловя ауру радостной беззаботности, окружавшую молодого человека.

Джо Кавалер опустил взгляд туда, где металлические наручники приковывали его левую лодыжку в сером носке, украшенном бело-бордовыми стрелками, к одной из ножек стола.

— Я просто не хотел, чтобы меня отрывали от работы, понимаете? — Художник несколько раз постучал карандашом по куску картона. — Здесь чертову уйму клеточек надо заполнить.

— Да-да, очень хорошо, сынок, это просто восхитительно, — сказал Смит, — но, черт побери, много ли вы нарисуете, когда ваша рука будет на Тридцать третьей улице валяться?

Молодой человек внимательно оглядел студию — пустую, если не считать дыма его сигареты и пары пожарных. Пряжки на их дождевиках позвякивали, пока они шастали по помещению.

— Нет там никакой бомбы, — сказал он.

— Думаете, все это розыгрыш? — спросил Лав.

Джо Кавалер кивнул и снова склонился над своей работой. Первый квадратик на странице он рассмотрел сперва под одним углом, затем под другим. А затем, стремительно и безостановочно, в манере твердой и уверенной, начал рисовать. Выбирая набрасываемый на бумагу образ, он, похоже, не следовал машинописному тексту у себя под локтем. Возможно, он всецело полагался на свою память. Рисовал Джо вроде бы самолет, зверский на вид фюзеляж «штуки», немецкого пикирующего бомбардировщика. Да, точно — «штука» в мощном и стремительном пике. Детальность просто поражала. На самолете даже были видны заклепки. И все же было что-то преувеличенное в отведенных назад крыльях, предполагавших колоссальную скорость и чуточку ястребиной зловредности.

— Комендант? — Это опять был Харли. Голос капитана полиции теперь звучал так, словно Эл Смит тоже до предела его достал. — Двое моих людей ждут с гаечным ключом наготове.

— Минутку, — сказал Лав и тут же понял, что краснеет. Разумеется, решение, как и все здание, целиком находилось в компетенции Эла Смита, но на Лава произвело сильное впечатление обаяние молодого человека, его твердая уверенность в том, что вся история с бомбой — всего лишь розыгрыш. Кроме того, его, как всегда, заворожил вид человека, делающего нечто предельно умелое. А потому текстильный магнат тоже не был готов уйти.

— У вас полминутки, — буркнул Харли, ныряя обратно. — При всем моем уважении.

— Итак, Джо, — сказал Смит, опять сверяясь с часами и уже начиная заметно нервничать. Тон президента корпорации становился все терпеливей, там сквозило легкое снисхождение, и Лав понял, что Смит пытается быть психологом. — Если эвакуироваться вы не желаете, может, вы тогда объясните мне, почему фашисты… ведь все это затеяли фашисты?

— Американоарийская лига.

Смит взглянул на Лава, но тот лишь покачал головой.

— Не думаю, что я о чем-то таком слышал, — сказал Смит.

Уголок рта Джо Кавалера пополз вверх, красноречиво обозначая самодовольную улыбочку и словно бы предполагая, что этому вряд ли стоит удивляться.

— Там почему эти арийцы так вами недовольны? И как они наткнулись на эти ваши спорные рисунки? Понятия не имел, что фашисты читают комиксы.

— Разные люди их читают, — сказал Джо. — Я получаю почту со всей страны. Из Калифорнии. Из Иллинойса. И из Канады.

— В самом деле? — спросил Лав. — А сколько комиксов вы ежемесячно продаете?

— Джимми… — начал было Смит, жирным пальцем постукивая по хрусталю наручных часов.

— У нас три издания, — ответил молодой человек. — Хотя теперь должно быть пять.

— Так сколько вы продаете в месяц?

— Мистер Кавалер, все это просто потрясающе, но если вы не согласитесь выйти по-тихому, мне придется…

— Около трех миллионов, — сказал Джо Кавалер. — Но эти три миллиона расходятся по одним рукам. На самом же деле наши комиксы передают из рук в руки, особенно дети. Так что число людей, которые реально их читают, как говорит Сэмми — Сэм Клей, мой партнер, — может статься, как минимум вдвое больше того числа, что мы продаем.

— Дас ист бемеркенсверт, — сказал Лав.

Тут Джо Кавалер, похоже, впервые за все это время по-настоящему удивился.

— Ага, кроме шуток, — отозвался он.

— А тот парень в приемной, с ключом на груди, — это ваша звездная приманка?

— Это Эскапист. Величайший в мире мастер эскейпа. Никакие цепи не могут удержать его от освобождения заключенных по всему земному шару. Очень хороший материал. — Тут Джо впервые улыбнулся. Самоиронии в этой улыбке все же было недостаточно, чтобы скрыть его профессиональную гордость. — Мы с Сэмми, моим партнером, его придумали.

— Я так понимаю, вашему партнеру хватило здравого смысла, чтобы эвакуироваться, — заметил Смит, возвращая их к очевидной цели разговора.

— Просто у него была назначена встреча. Да и нет здесь никакой бомбы.

В тот самый момент, когда Джо Кавалер произнес слово «бомбы», прямо у них над головами раздался грохот легкого взрыва. Джеймс Лав аж подскочил и выронил сигарету.

— Все, отбой, — сказал Смит, вытирая лоб носовым платком. — Слава богу.

— Черт побери! — По всему пиджаку Лава рассыпался пепел, и он, краснея, стал его стряхивать.

— Отбой! — послышался хриплый голос. Секунду спустя пожилой пожарный сунул голову в мастерскую. — Там были просто старые часы, ваша честь, — сообщил он Смиту. На лице у пожарника одновременно читалось и облегчение, и разочарование. — В столе у мистера… у мистера Клея. — А к ним пара штифтов изолентой присобачена. Красного цвета.

— Я так и знал, — сказал Джо, разглядывая очередной квадратик.

— Динамит вообще-то не красный, — добавил старый пожарный, уходя. — На самом деле.

— Этот парень просто комиксов начитался, — пробурчал Джо.

— Комендант Смит!

Все дружно повернулись и увидели, как в мастерскую входят трое мужчин. Один из них, лысоватый и широкий сразу во все стороны, производил впечатление высокопоставленного чиновника какого-то дурной репутации профсоюза; другой был высокий, толстопузый, с редеющими ржавыми волосами — в общем, опустившийся герой футбольных площадок. Позади двух крупных мужчин стоял недорослый скандального вида молодой человек, облаченный в не по размеру большой костюм в тонкую серую полоску с плечиками, почти комичными в своей ширине. Недомерок немедленно подошел к столу, за которым работал Джо. Он глянул на Лава, словно прикидывая, что это за гусь, и положил ладонь на плечо Кавалеру.

— Мистер Анаполь, если не ошибаюсь? — сказал Смит, пожимая руку пузатому. — У нас тут было легкое беспокойство.

— Мы ушли на ленч! — воскликнул Анаполь, подойдя обменяться рукопожатием с Элом Смитом. — Мы прибежали назад, как только услышали! Ах, комендант, я так сожалею по поводу всех проблем, которые мы вам доставили! Полагаю… — тут он стрельнул взглядом в сторону Кавалера и Клея, — эти две горячие молодые головы зашли в наших изданиях слишком далеко.

— Очень может быть, — вмешался Лав. — Но они смелые молодые люди, и я их поздравляю.

Анаполь явно растерялся.

— Мистер Анаполь, позвольте мне представить вам моего старого друга, мистера Джеймса Лава. Мистер Лав…

— «Онеонта Миллс»! — воскликнул Анаполь. — Мистер Джеймс Лав! Какая радость! Весьма сожалею, что нам пришлось встретиться в подобных…

— Чепуха, — перебил его Лав. — Мы тут прекрасно проводили время. — Он проигнорировал хмурость, которую это заявление вызвало на ряхе Эла Смита. — Пожалуй, мистер Анаполь, сейчас для этого не время и не место. И все же моя фирма только что свела все наши разнообразные расчеты под один зонтик и связалась с «Бернсом, Бэгготом и де Винтером», — продолжал Лав. — Возможно, вы о них слышали.

— Конечно, — откликнулся Анаполь. — «Бесскладочный брючник». Пляшущие орешки.

— Вообще-то они ребята разумные. И одна из разумных вещей, про которые они толковали, это чтобы мы окинули свежим взглядом наши радиоактивы. Мне бы хотелось, чтобы кто-то из этих малых сел за стол вместе с вами, мистером Кавалером и… мистером Клеем, не так ли? Желательно обсудить способ, при помощи которого «Онеонта Миллс» смогла бы спонсировать этого вашего Эскаписта.

— Спонсировать?

— На радио, босс, — сказал недорослый, быстро ухватывая суть. Затем он выпятил подбородок, понизил голос и ухватился за воображаемый микрофон. — «Онеонта Миллс», создатели термических носков и нижнего белья марки «Уютекс», представляют «Удивительные приключения Эскаписта»! — Он взглянул на Лава. — Идея верная?

— В целом верная, — ответил Лав. — Да, мне это нравится.

— Идея, — произнес Анаполь. — Радиошоу. — Он прижал ладонь к животу, словно у него там вдруг стало неладно. — Меня это слегка нервирует. При всем моем уважении… и я бы не сказал, что не заинтересован…

— Хорошо, мистер Анаполь. Обдумайте мое предложение. Полагаю, там должны быть и другие персонажи, но у меня есть чувство, что этот как раз для меня. Скажем так. Я позвоню Джеку Бернсу и распоряжусь, чтобы на этой неделе вы встретились и поговорили, — сказал Лав. — Разумеется, джентльмены, если у вас найдется свободное время.

— Лично у меня точно найдется, — отозвался Анаполь, немного очухиваясь. — И у моего партнера, Джека Ашкенази, не сомневаюсь, тоже. А также у нашего ответственного редактора, мистера Джорджа Дизи.

Лав обменялся рукопожатием с Дизи, содрогаясь от чесночной вони, перекрывающей даже перегар от виски.

— Но что касается вот этих вот молодых людей, — продолжил Анаполь, — то они, как видите, проделывают славную работенку. Они очень хорошие мальчики — разве что, быть может, чересчур возбудимы. Но… как бы мне лучше выразиться… они на этой ферме наемные рабочие.

Сэм Клей и Джо Кавалер обменялись взглядами, в которых Лав ясно разглядел дымящиеся угли обиды.

— Му-у, — промычал Сэм Клей, пожимая своими колоссальными накладными плечами.

— Мне потребуются ваши показания, мистер Анаполь, — сказал капитан Харли. — И ваши, комендант. И вашего гостя. Это много времени не займет.

— Что скажете, если мы займемся этим внизу, в клубе? — спросил Эл Смит. — Я бы не прочь выпить.

В этот момент в помещение вошел рассыльный в синей ливрее, неся в руках письмо со спецдоставкой.

— Шелдон Анаполь? — спросил он.

— Здесь, — сказал Анаполь и расписался за письмо. — Джордж, останьтесь здесь и проследите, чтобы все было улажено.

Дизи кивнул. Анаполь выдал рассыльному на чай и вышел следом за Элом Смитом. Лав знаком дал понять Смиту, что вскоре за ним последует, после чего снова повернулся к двум молодым людям. Сэм Клей стоял, прижимаясь плечом к своему партнеру, и вид у него был несколько ошалелый, словно его из-за угла пыльным мешком шарахнули. Затем он прошел к низкой полке в углу мастерской. Быстро собрав пачку журналов, он принес их Лаву и посмотрел пожилому мужчине прямо в глаза.

— Возможно, вам захочется чуть лучше узнать персонажа, — сказал он. — Нашего персонажа.

— Нашего? В смысле…

— Нашего в смысле нашего с Джо. Эскаписта. А также Монитора, Всесвобода, мистера Пулемета. Всех самых продаваемых героев «Эмпайр». Джо, у тебя есть… ага. — Порывшись в неразберихе под столом Джо Кавалера. Клей нашел там фирменный почтовый бланк, на затейливой шапке которого отдыхала компания обаятельных, мускулистых мужчин и мальчиков, расслабляясь прямо на буквах. Один шустрый мальчуган с буйной шевелюрой и ястребиным носом восседал на букве «и» между словами «Кавалер» и «Клей». — Я всегда считал, что для радио Эскапист будет просто идеален.

— Откровенно говоря, я недостаточно квалифицирован, чтобы об этом судить, мистер Клей, — довольно-таки по-доброму сказал Лав, забирая журналы и фирменный бланк. — И если уж совсем честно, меня волнует только одно: будет ли он продавать носки. Но я бы сказал… — тут на лице промышленника появилось странное выражение, которое Джо, пожалуй, назвал бы плотоядно-вожделенным, — мне действительно понравилось то, что я здесь сегодня увидел. Будьте начеку, мальчики.

Лав вышел из мастерской, озабоченный, хотя и не чрезмерно, внезапным уколом симпатии к Кавалеру и Клею. Он понял, как все произошло. Эти мальчики придумали своего Эскаписта, а потом в обмен на какую-то символическую плату и возможность видеть свои имена напечатанными отписали все права Анаполю и компании. Теперь Анаполь и компания процветали — достаточно, чтобы позволить себе четверть этажа Эмпайр-стейт-билдинг, достаточно, чтобы оказывать впечатляющее масс-культурное влияние на весь широкий американский рынок малых детей и всевозможных невежд. И хотя, судя по их одежде, господа Кавалер и Клей в какой-то мере делили общее процветание, Шелдон Анаполь только что предельно прояснил для них тот факт, что денежная река, рядом с которой они разбили свой лагерь, сменила русло и возле их лагеря она отныне не потечет. За свою богатую на события деловую жизнь Лав видел множество таких гениальных мальчиков, которых бросали на произвол судьбы среди выбеленных костей и кактусов их мечтаний. Впрочем, у этих двоих наверняка найдутся новые блестящие идеи, да и кроме того, смышленым в бизнесе еще никто никогда не рождался. Жалость Лава — вдохновленная отчасти темноволосым обаянием Джо и душевной смекалкой обоих молодых людей — продлилась лишь до того момента, как лифт доставил его в богато обшитый панелями вестибюль «Эмпайр-стейт-клуба». Текстильному магнату ни на секунду даже в голову не пришло, что он только что запустил в движение шестеренки вовсе не очередного небольшого разрушения исторического центра города, а гораздо скорее своего собственного краха.

А наверху, в мастерской — вновь оживленной болтовней, щелчками жвачки и каким-то дрожащим Хэмптоном по радио, — Джордж Дизи отчего-то застрял у двери в свой кабинет. Он сдвинул рыжеватые брови и сжал губы. Вид у редактора был нехарактерно взволнованный.

— Джентльмены, — наконец обратился он к Джо и Сэмми. — На пару слов.

Войдя к себе в кабинет, Дизи, по своему обыкновению, разлегся в самой его середине прямо на полу, достал из кармана зубочистку и принялся ковырять в зубах. После того, как во время одной из бесчисленных попыток морской пехоты США изловить А. К. Сандино Джорджа Дизи потоптал внезапно понесший кавалерийский конь, спина склонна была его напрягать. Зубочистка из чистого золота была наследством от отца, бывшего заместителя судьи нью-йоркского Государственного апелляционного суда.

— Закройте дверь, — сказал Дизи Сэму Клею после того, как молодые люди вошли. — Я не хочу, чтобы кто-то еще услышал то, что я собираюсь сказать.

— Почему? — спросил Сэмми, входя следом за Джо и послушно закрывая дверь.

— Потому что мне будет причинена серьезная боль, если у кого-то создастся ложное впечатление, будто мне, черт побери, есть до вас хоть какое-то дело, мистер Клей.

— Ну, это навряд ли, — отозвался Сэмми, плюхаясь на один из стульев с прямыми спинками, что стояли по бокам необъятного стола Дизи. Если его и укололо оскорбление, он никак этого не показал. Шкура Сэмми порядком задубела после того, как Дизи уже немалое время непрерывно обрабатывал его словесной киянкой. В течение первых месяцев совместной работы, в те времена, когда Дизи наезжал на Сэмми особенно круто. Длю, притворяясь спящим, часто слушал в темноте, как лежащий рядом с ним в постели кузен сжимается в плотный комочек и что-то рявкает в подушку. Дизи насмехался над его грамматикой. В ресторанах он забавлялся убогими застольными манерами Сэмми, его неизощренным вкусом и неподдельным изумлением таким простым вещам, как фигурные кружочки масла или холодный картофельный суп. Он предложил Сэмми шанс написать для «Пикант-детективов» роман про Серого Гоблина в шестьдесят тысяч слов по полцента за слово. Сэмми два месяца спал по два часа в сутки и написал три книги, которые Джо с наслаждением прочел. А Дизи потом тщательно анатомировал три шедевра один за другим, всякий раз со сжатой, едкой критикой, убийственно-точной. В конечном итоге, однако, он все три книги у Сэмми купил.

— Итак, для начала, — сказал Дизи, — скажите-ка, мистер Клей, где «Странный фрегат»?

— Наполовину готов, — соврал Сэмми. Это был четвертый гоблинский роман, который «Пикант Пабликейшнс», теперь действуя откровенно в тени своего младшего собрата, но по-прежнему собирая прибыль для Джека Ашкенази, заказало Сэму Клею. Подобно семидесяти двум его предшественникам в серии, роман, понятное дело, должен был быть опубликован под издательским псевдонимом «Харви Слейтон». На самом деле, насколько знал Джо, Сэмми его даже еще не начинал. Это издание было одним из двухсот сорока пяти, придуманных Джорджем Дизи во время двухдневной попойки в Ки-Уэсте в 1936 году, над которыми он с тех самых пор работал. «Странный фрегат» шел по списку семьдесят третьим. — Я вам его в понедельник представлю.

— Ты должен.

— Значит, представлю.

— Мистер Кавалер. — У Дизи была подлая манера покачивать головой туда-сюда, одной рукой почти прикрывая физиономию, словно он собирался вот-вот заснуть. Впечатление становилось еще сильнее, если редактор, как сейчас, лежал на полу. А потом тяжелеющие веки внезапно взлетали, и ты становился мишенью резкого вопросительного взгляда. — Пожалуйста, убедите меня в том, что мои подозрения на предмет вашей вовлеченности в сегодняшнюю шараду не имеют под собой никаких оснований.

Джо силился выдержать сонный инквизиторский взгляд Дизи. Конечно, он знал, что угроза бомбы исходила от Карла Эблинга в порядке прямого отмщения за его нападение на штаб ААЛ двумя неделями раньше. Очевидно, Эблинг тщательно присматривал за конторой «Эмпайр», следил за переездом из Крамлер-билдинг, наблюдал за приходом и уходом сотрудников, готовя свою красную комическую супербомбу. Подобная сосредоточенность на цели, несмотря на безвредность сегодняшнего возмездия, должна была вызвать тревогу. Вообще-то Джо следовало прямо сейчас донести полиции на Карла Эблинга и добиться, чтобы этого психа арестовали и посадили в тюрьму. По идее тюремное заключение для такого человека должно было принести Джо удовлетворение. Почему же оно вместо этого казалось ему поражением? Джо считал, что Эблинг мог с такой же легкостью донести на него. В конце концов, действия Джо расценивались как взлом, порча чужого имущества, даже физическое насилие. Однако Эблинг вместо этого держался своего одинокого, тайного курса, ввязывая Джо в частную баталию, некую разновидность дуэли. Если же прямо сейчас этот человек находился под тем ложным впечатлением, что его противником является Сэм Клей, Джо намеревался любым способом это впечатление развеять. Так что с того самого момента, как секретарша Анаполя приняла звонок, Джо с неким иллюзионистским чутьем к пустозвонству совершенно точно знал, что угроза — обман, а бомба — фикция. Эблинг просто хотел напугать Джо, угрозой заставить его прекратить комическую войну, которую он находил столь оскорбительным для чести и достоинства Третьего рейха и лично Адольфа Гитлера. И в то же самое время глава ААЛ на самом деле не желал уничтожать источник удовольствия, которое в его одинокой, несчастной и загубленной жизни должно было быть просто редкостным. «Будь бомба настоящей, — думал Джо, — я бы, конечно, его сдал». Ему даже не приходило в голову, что, будь бомба настоящей, сдавать Эблинга наверняка было бы сейчас некому, а также что следующий удар (который следовало нанести если не безличным силам правопорядка, то, безусловно, самому Джо) может капитально материализовать конфликт в неуравновешенном мозгу Эблинга. Впрочем, меньше всего Джо догадывался о том, что уже начинает слепо блуждать в лабиринте фантастической мести, заваленный костями центр которого лежал в десяти тысячах миль и трех годах отсюда.

— Можете быть совершенно уверены, — сказал Джо. — Я даже этого парня не знаю.

— А что это за парень?

— Так я же и говорю. Я его не знаю.

— Я что-то такое чую, — с сомнением произнес Дизи. — Но точно прикинуть не могу.

— Мистер Дизи, — вмешался Сэмми. — Зачем вы нас пригласили? Чего вы хотели?

— Да. Я хотел… Господи помилуй, я хотел вас предупредить.

Подобно потерпевшему крушение судну, которое лебедками вытягивают с морского дна, Дизи с великим трудом поднялся на ноги. Он пил еще до ленча, а потому, когда выпрямился, чуть было снова не затонул. Затем редактор подошел к окну. Стол, изрубцованный бегемот тигрового дуба с пятьюдесятью двумя отделениями и двадцатью четырьмя ящиками, последовал за Дизи из его старого кабинета в Крамлере. Ящики были на славу затарены мотками ленты для пишущей машинки, синими карандашами, пинтами ржаного виски, черными завитками виргинской махорки, чистыми листами писчей бумаги нужного формата, аспирином, «сен-сеном» и гепатической солью. И стол, и весь свой кабинет Дизи содержал в идеальном порядке — ни пятнышка, ни пылинки. Первый раз за всю его карьеру вышло так, что весь кабинет принадлежал ему одному. Эти пятьдесят квадратных футов нового ковра, чистая бумага и чернильно-черная лента служили ясным показателем того, чего он достиг. Джордж Дизи вздохнул. Сунув два пальца между пластин жалюзей, он впустил в кабинет вялое лезвие осеннего света.

— Когда в сети Дюмонта сделали «Серого Гоблина», — сказал редактор. — Вы это помните, мистер Клей?

— Конечно, — ответил Сэмми. — Я даже порой слушал.

— А как насчет «Лихого Извозчика»? Помните такого?

— С бычьим кнутом?

— Да. Борьба со злом среди перекати-поля. А «Горного Шерпа»?

— Отлично помню. Они все начинались в дешевых романах, верно?

— Их общее происхождение лежит в месте, куда более ветхом и феноменальном, нежели упомянутое, — сказал Дизи.

Сэмми и Джо неуверенно переглянулись. А Дизи постучал себя по лбу кончиком зубочистки.

— Вы были «Горным Шерпом»? — спросил Сэмми.

Дизи кивнул.

— Он начался в «Пикант-приключениях».

— И Самогон, тот сиплый пес, с которым у Шерпа почти сверхъестественный контакт?

— Эту ерунду пять лет гоняли по Эн-Би-Си-Блю, — сказал Дизи. — А я так ни цента и не получил. — Он отвернулся от окна. — Теперь, мальчики, ваша очередь на раздаче.

— Нам должны что-то заплатить, — сказал Сэмми. — В любом случае. Я хочу сказать, этого не может не быть в контракте…

— Там этого нет.

— Но Анаполь не вор. Он честный человек.

Дизи плотно сжал губы и чуть приподнял уголки рта. Джо далеко не сразу понял, что он улыбается.

— Мой опыт таков, что честные люди живут за счет контрактов, которые они подписывают, — наконец сказал Дизи. — И всего лишь.

Сэмми взглянул на Джо.

— Меня это не радует, — сказал он. — А тебя?

Вопрос о радиопередаче, по сути весь разговор со стройным седовласым мужчиной, на лице у которого мелькало до странности страстное выражение, по большей части от Джо ускользнул. Он был еще далеко не так продвинут в английском, как прикидывался, особенно когда темой становился спорт, политика или бизнес. А потому Джо понятия не имел, при чем там были носки или нижнее белье.

— Тот человек хочет сделать на радио передачу про Эскаписта, — медленно произнес Джо, чувствуя себя тяжелым тугодумом, введенным в заблуждение этими непостижимыми людьми.

— По крайней мере, он, похоже, заинтересован в том, чтобы его агенты изучили такую возможность, — сказал Дизи.

— А если они это сделают, вы говорите, что им не придется нам за это платить.

— Именно это я и говорю.

— Но они, безусловно, должны заплатить.

— Ни цента.

— Я хочу посмотреть на тот контракт, — сказал Сэмми.

— Смотрите сколько пожелаете, — сказал Дизи. — Смотрите вдоль и поперек. Наймите адвоката, и пусть он его обнюхает. Все права — радио, фильмы, книги, свистульки и хлопушки — принадлежат Анаполю и Ашкенази. Стопроцентно.

— По-моему, вы сказали, что хотите нас предупредить. — На лице у Сэмми теперь выражалось откровенное раздражение. — Мне кажется, время для такого предупреждения было примерно с год тому назад. Когда мы ставили наши подписи в этом, извините за выражение, говняном контракте.

Дизи кивнул.

— Вполне справедливо, — сказал он и подошел к застекленной книжной полке, набитой экземплярами всех бульварных журналов, в каких только появлялись его романы. Каждый был снабжен тонким сафьяновым переплетом и неброско проштемпелеван золотыми буквами ПИКАНТ-ПОЛИСМЕН или ПИКАНТ-АС, снабжен номером выпуска и датой публикации; в самом низу там имелась общая надпись ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ДЖОРДЖА ДИЗИ.[5] Затем редактор чуть отступил назад и изучил книги, как показалось Джо, с некоторым сожалением, хотя, о чем именно сожалел Дизи. Джо сказать бы затруднился. — Так или иначе, вот вам предупреждение. Или назовите это советом, если вам так больше нравится. В прошлом году, подписывая этот контракт, вы, мальчики, были совершенно бессильны. Однако теперь вы уже не так бессильны. Вы совершили неплохую пробежку. Вы родили кое-какие славные идеи, которые удалось хорошо продать. Вы начали делать себе имя. Конечно, мы можем дебатировать на предмет сомнительного достоинства приобретения себе имени в третьесортной индустрии путем измышления чепухи для безмозглых кретинов, но несомненно одно. Прямо сейчас в этой игре можно заполучить приличные деньги, а вы двое проявили прямо-таки сноровку лозоходцев по их обнаружению. Анаполь это знает. Он также знает, что при желании вы наверняка смогли бы уйти к Доненфельду, Арнольду или Гудмену, подписать гораздо лучшую сделку и уже там выдумывать свою чепуху. Итак, вот вам мое предупреждение или совет: прекратите вручать эту макулатуру Анаполю, как будто вы ему ее задолжали.

— В дальнейшем надо заставить его платить, — сказал Сэмми. — Надо заставить его дать нам долю.

— Я вам этого не говорил.

— А пока что…

— А пока что вас, джентльмены, по всем правилам обувают. — Дизи сверился с карманными часами. — Теперь выметайтесь. Мне тут с одними корешками надо о недвижимости посекретничать. Пока я совсем не… — Тут он осекся и посмотрел на Джо, а потом снова на часы, словно стараясь принять какое-то решение. Когда редактор опять поднял взгляд, лицо его подергивалось от какого-то фальшивого, почти тошнотворно-радостного тика. — А, плевать, — махнул он рукой. — Мне нужно выпить. Мистер Клей…

— Знаю, — сказал Сэмми. — Я должен закончить «Странный фрегат».

— Нет, мистер Клей, — сказал Дизи, неловко пристраивая руки на плечах обоих кузенов и подтаскивая их к двери. — Сегодня вечером вы сами на нем поплывете.

6

Заглянув на следующее утро в «Ньюс», Карл Эблинг, к своему великому разочарованию, не нашел там ни малейшего упоминания об угрозе бомбы в Эмпайр-стейт-билдинг или о демоническом (пусть даже на данный момент бутафорском) бомбисте по кличке Диверсант. Этот псевдоним глава ААЛ позаимствовал у одного тайного негодяя, который все предвоенные годы время от времени появлялся на страницах «Радиокомикса». Впрочем, упоминание о Диверсанте было в высшей степени невероятным, ибо Карл, страшно нервничая и спеша запихнуть устройство в стол объекта своего воображаемого отмщения Сэма Клея, совсем позабыл про записку, заранее им заготовленную и подписанную грозным псевдонимом. Просмотрев все субботние газеты, Эблинг опять не обнаружил ни слова о каких-либо связанных с ним пятничных городских событиях. Все дело было бессовестно замято.

Куда большее освещение в прессе получила проведенная в последнюю пятницу нью-йоркской Всемирной ярмарки вечеринка в честь Сальвадора Дали. На следующей неделе она удостоилась двадцати строчек в колонке Леонарда Лайонса, упоминания у Эда Салливана, а также целого неподписанного пасквиля Э. Дж. Кана «Поговорим о городе». Эта вечеринка также была описана в одном из писем Одена в лос-анджелесский Ишервуд и фигурировала в опубликованных мемуарах по меньшей мере двух ведущих персонажей художественной сцены Гринвич-Виллиджа.

Почетные гости, сам столп сюрреализма и его русская жена Гала, прибыли в Нью-Йорк на закрытие аттракциона «Сон Венеры», придуманного и разработанного Дали, а ныне находившегося среди прочих увеселительных чудес Всемирной ярмарки. Хозяин вечеринки, богатый житель Нью-Йорка по имени Дылда Муму, был владельцем «Лес Органес дю Фактёр», художественной галереи и книжного магазина на Бликер-стрит, вдохновленным мечтательным почтальоном из Отериве. Муму, который продал больше картин Дали, чем любой другой торговец на всем земном шаре, а также профинансировал сооружение «Сна Венеры», познакомился с Джорджем Дизи в специальной средней школе, где будущий замминистра по агитпропу бессознательного был на два класса старше будущего Бальзака бульварщины. В конце двадцатых, когда Хирст отправил Дизи в Мехико, они возобновили свое знакомство.

— Ольмекские головы, — сказал Дизи, сидя в такси по пути в центр города. Он настоял на том, чтобы они взяли такси. — Только про них он тогда и болтал. Пытался купить себе хотя бы одну. На самом деле я даже как-то раз слышал, что он и впрямь купил себе голову и спрятал ее в подвале своего дома.

— Вы использовали их в «Пирамиде черепов», — вставил Сэмми. Такие огроменные головы. С тайным отделением в левом ухе.

— Очень скверно, что вы эту муть читали, — сказал Дизи. Вообще-то, готовясь к сочинению своего первого труда в качестве Харви Слейтона, Сэмми по самые уши погрузился в шедевры своего начальника. — И уж совсем прискорбно, Клей, что вы также помните названия. — На самом деле, как показалось Джо, виду Дизи был очень даже польщенный. Вряд ли редактор когда-либо рассчитывал в этой точке своей карьеры, которую он публично оценивал как провальную, встретить искреннего почитателя своих трудов. Судя по всему, меньше всех от себя этого ожидая, Дизи вдруг обнаружил в себе определенную нежность к обоим кузенам, но в особенности к Сэмми, который по-прежнему видел трамплин к литературному обновлению в той работе, которую Дизи давным-давно окончательно и бесповоротно оценил как «длинный спиральный желоб, смазанный регулярными гонорарами, что ведет в Тартар псевдонимической поденщины». Он даже показал Сэмми часть своих старых стихотворений и пожелтевшую рукопись серьезного романа, который он так и не закончил. Джо подозревал, что Дизи намеревался сделать эти откровения предупреждениями для Сэмми, однако его кузен решил воспринять их как доказательство того, что успех в бульварных чащобах не так уж несовместен с талантом и что ему не следует забрасывать собственные романические мечты. — На чем я остановился?

— На Мехико, — подсказал Джо. — И на головах.

— Большое спасибо. — Дизи сделал глоток из своей фляжки. Он пил предельно дешевую марку ржаного виски под названием «Медная лампа». Сэмми утверждал, что никакое это на самом деле не виски, а самый настоящий керосин для примусов и ламп. В это охотно верилось, тем более что Дизи был очень близорук. — Да, загадочные ольмеки. — Волшебная лампа Дизи вернулась в его нагрудный карман. — И мистер Дылда Муму.

Муму, рассказал Дизи, был давнишним эксцентриком Вилледжа, связанным с основателями одного из шикарных универмагов на Пятой авеню. Вдовец (причем двукратный), он жил в весьма странном доме со своей дочерью от первого брака. Помимо надзора за повседневными делами своей галереи, организации диспутов со своими товарищами по Американской коммунистической партии и закатывания своих знаменитых торжеств Муму также в свободные минуты писал практически лишенный знаков препинания роман, уже свыше тысячи страниц длиной, в клеточных подробностях описывающий процесс его появления на свет. Свое невероятное имя он принял в 1924 году, деля тогда с Андре Бретоном дом в Ла-Боле, после того, как бледная, невероятно талантливая фигура, назвавшаяся Дылдой из Муму, снилась ему пять ночей подряд.

— Здесь, — проинструктировал Дизи водителя, и такси остановилось у целого ряда неразличимых многоквартирных домов современной постройки. — Заплатите за проезд, Клей, хорошо? А то я малость поиздержался.

Сэмми хмуро глянул на Джо, который счел, что его кузену следовало этого ожидать. Дизи был классическим иждивенцем определенного типа, одновременно властным и бесцеремонным. С другой стороны, как уже выяснил Джо, Сэмми был классическим жмотом. Само понятие о такси, судя по всему, поражало его как махровый выпендреж и декаданс, все равно что поедание певчих пташек. Так что Джо достал из кармана доллар и отдал его шоферу.

— Сдачу оставьте себе, — сказал он.

Дом Муму был полностью скрыт от взгляда с авеню, «подобно символу (и весьма тяжеловесному) сдерживаемых гнусных побуждений», как Оден обрисовал это в своем письме в Ишервуд. Причудливое строение лежало в самом сердце городского квартала, который впоследствии целиком был передан Нью-йоркскому университету и снесен, уступая место массивному зданию Ливайновского института прикладной метеорологии. В солидный бастион из многоквартирных домов, со всех четырех сторон окружавших жилище Муму и участок вокруг него, можно было вломиться только по узенькому проулочку, что незаметно прокрадывался меж двух зданий, превращался в тоннель из китайского ясеня и проникал в темный, лиственный двор.

Дом, когда Дизи с кузенами до него добрались, оказался восточной фантазией в жилетном кармане, миниатюрным Топкапи, едва ли больше пожарного депо, вжатого на крошечную площадку. Точно спящая кошка, строение свивалось в клубок вокруг центральной башни, увенчанной куполом, который помимо прочих интересных предметов напоминал головку чеснока. Посредством умелого использования форсированной перспективы и манипуляции с масштабом дом казался гораздо больше, чем на самом деле. Роскошное покрытие из дикого винограда, сумрак двора, а также безыскусный сумбур фронтонов и шпилей окутывали это место аурой древности, однако на самом деле строительство дома было закончено в 1930 году — примерно в то же самое время, когда Эл Смит закладывал краеугольный камень Эмпайр-стейт-билдинг. Подобно знаменитому небоскребу, здесь также было нечто вроде обиталища мечты, в стиле Дылды из Муму первоначально явившееся его хозяину во сне. Тот сон обеспечил Муму оправдание для сноса тусклого и старого деревенского дома его матушки, что стоял здесь с самого основания Гринвич-Виллиджа. Тот дом в стиле греческого возрождения, в свою очередь, сменил еще более раннее строение, датирующееся первыми годами Британского доминиона, в котором — так, по крайней мере, заявлял Муму — его голландско-еврейские предки развлекали дьявола во время предпринятого нечистым в 1682 году турне по колониям.

Джо заметил, что Сэмми немного отстает, оглядывая миниатюрную башенку и рассеянно массируя левую ягодицу. В свете расположенных по бокам от двери факелов лицо его кузена выражало нервную серьезность. В своем сияющем сером костюме в тонкую полоску Сэмми напоминал Джо их персонажа по прозванию Монитор, облаченного в доспехи для битвы с вероломным врагом. Внезапно Джо тоже почувствовал опасение. Из-за всей болтовни про бомбу, трикотаж и радиопередачи до него только сейчас по-настоящему дошло, что они вместе с Дизи приехали в центр города на вечеринку.

Ни один из кузенов к вечеринкам особой склонности не испытывал. Хотя Сэмми с ума сходил по свингу, танцевать на своих ногах-трубочках он, разумеется, не мог; нервозность убивала его аппетит, да и в любом случае он слишком стыдился своих манер, чтобы что-нибудь есть; а спиртного и пива он просто не любил. Введенный в порочный круг джаза и болтовни, Сэмми, как правило, беспомощно болтался за каким-нибудь большим горшечным растением. Его дерзкий и беспечный дар к разговору, посредством которого он сварганил «Удивительный миниатюрный радиокомикс», а с вместе ним и всю идею «Эмпайр», на вечеринках мгновенно его покидал. Помести Сэмми в комнату, полную работающих людей, — и его будет невозможно заткнуть. Работа была ему только в радость. А вечеринки были тяжелой работой. Женщины — очень тяжелой работой. Всякий раз, когда в Мазила-студии выпадала возможность приятного совмещения девушек с бутылкой, Сэмми, подобно состоянию Майка Кэмпбелла, попросту исчезал — сперва мало-помалу, а потом — сразу и совсем.

Джо, с другой стороны, всегда был сущей находкой для вечеринок и очень их любил — но в Праге. Он мог показывать карточные фокусы и переносить спиртное; кроме того, он прекрасно танцевал. В Нью-Йорке, однако, все изменилось. Джо приходилось проделывать уйму работы, и вечеринки казались ему пустой тратой драгоценного времени. Разговоры на местных вечеринках были слишком быстры и изобиловали жаргоном — Джо сложно было следить за шуточной болтовней мужчин и лукавыми, уклончивыми высказываниями женщин. Он был слишком самолюбив, чтобы не радоваться ситуации, когда сказанная им фраза невесть по какой причине вызывала в комнате взрыв смеха. Однако самое главное препятствие, с которым столкнулся Джо в связи с нью-йоркскими вечеринками, заключалось в другом. Просто Джо казалось, что ему теперь вообще негоже развлекаться в обществе. Даже когда Джо ходил в кино, он оправдывался перед собой тем, что делает это чисто из профессионального интереса, изучая фильмы ради идей об освещении, образности или мизансцены, которые он мог позаимствовать и применить в своей работе над комиксами. Так что теперь он осадил назад и встал рядом с кузеном, глядя на хмурящийся в свете факелов фасад дома, готовый рвануть оттуда по первому же сигналу от Сэмми.

— Послушайте, мистер Дизи, — сказал Сэмми. — Мне кажется, я должен вам признаться… честно говоря, я еще даже не начинал «Странный фрегат». Вы не считаете, что мне сейчас лучше…

— Да, верно, — сказал Джо. — А у меня обложка для «Монитора» горит…

— Все, что вам нужно, мальчики, это выпить. — Дизи явно не на шутку развеселили приступы угрызений совести у кузенов и внезапное проявление ими трудового энтузиазма. — Тогда вы с куда большей легкостью пойдете бросаться в жерло вулкана. Я так понимаю, вы и впрямь девственники? — Сэмми и Джо дружно заскребли носками ботинок по грубым ступенькам передней лестницы из клинкерного кирпича. Дизи повернулся, и внезапно лицо его сделалось серьезным и наставительным. — Только не позволяйте ему вас обнимать, — сказал он.

7

Первоначально вечеринку планировалось провести в небольшом танцевальном зале особняка, но после того, как это помещение стало необитаемым от шума дыхательного аппарата Сальвадора Дали, все столпились в библиотеке. Подобно всем остальным комнатам в доме, библиотека была миниатюрной, выстроенной в трехчетвертном масштабе, дабы вселять в гостей неутихающее чувство гигантизма. Вжавшись туда следом за Дизи, Сэмми и Джо обнаружили это помещение до степени неподвижности упакованным трансцендентальными символистами, пуристами и виталистами, составителями рекламных проспектов в костюмах цвета новехоньких «студебейкеров», любителями игры на банджо, авторами статей в журнале «Мадемуазель», специалистами по каннибальским культам Юггогении, птицепоклонниками индокитайских высокогорий, сочинителями двенадцатитоновых реквиемов и слоганов для «дристалла», нового и оригинального английского слабительного. Граммофон — и (понятное дело) бар — также переместили в библиотеку, так что над головами плотно притиснутых друг к другу гостей гуляли ноты соло на трубе Луи Армстронга. Под яркой глазурью джаза и пенным слоем разговоров шел низкий, тяжелый рокот далекого воздушного компрессора. Помимо запаха духов и сигарет в воздухе также витал слабый аромат машинного масла.

— Привет, Джордж. — К ним пробился Муму — круглый и широкий мужчина, вовсе никакой не дылда, с коротким ежиком редеющих медных волос на голове. — Я надеялся, что ты все-таки покажешься.

— Привет, Зигги. — Дизи весь напрягся и протянул хозяину руку в манере, поразившей Джо как предельно осторожная или даже оборонительная. А в следующее мгновение мужчина, которого редактор назвал Зигги, сжал его в железной борцовской хватке. Теплая привязанность там явно смешивалась с желанием переломать кости.

— Мистер Клей, мистер Кавалер, — с трудом выдохнул Дизи, вырываясь из объятий Муму подобно Гудини, рывком высвобождающемуся из мокрой смирительной рубашки. — Позвольте… представить вам… Дылду Муму, известного так тем, кто предпочитает не радовать его как мистера Зигфрида Сакса.

У Джо возникло неловкое ощущение, как будто это имя что-то для него значит, но он никак не мог ухватить связь. Обшаривая свою память на предмет «Зигфрида Сакса», он вовсю шуршал картами. Где-то там точно был туз, и Джо изо всех сил пытался его выхватить.

— Добро пожаловать! — Бывший мистер Сакс отпустил старого друга и с улыбкой повернулся к кузенам. Оба тут же отступили на шаг, но Дылда Муму всего лишь протянул им руку для пожатия. Мерцание в его голубых глазах, похоже, намекало на то, что своим демонические объятиям он подвергает только тех, кто меньше всего хочет, чтобы их трогали. В ту пору, когда почетное место в таксономии мужской элегантности все еще было зарезервировано за видом Жиряг, Муму представлял собой классический образчик рода под названием Мистический Властелин, умудряясь выглядеть одновременно и властным, и стильным, и ультрасветским в своем просторном пурпурно-буром кафтане с богатой вышивкой, что свисал почти до носков его мексиканских сандалий. Мизинец его мозолистой правой ноги, заметил Джо, украшало гранатовое кольцо. С ремешка, вышитого индейским бисером и обернутого вокруг шеи Муму, свисал почтенный «кодак-брауни».

— Прошу прощения за весь тот грохот внизу, — сказал он с легким намеком на усталость.

— А там правда Дали? — спросил Сэмми. — Внутри той штуковины?

— Правда. Я пытался его оттуда выманить. Говорил ему, что в абстрактном плане идея, конечно, блестящая, но на практике… Но он страшный упрямец. Впрочем, я еще не встречал гения, который бы не был упрямцем.

Едва только Дизи и кузены вошли в дом, привратник указал им на Дали, стоящего в танцевальном зале сразу за вестибюлем. Дали был облачен в костюм для глубоководного погружения, дополненный комбинезоном из прорезиненного брезента и шаровидным латунным шлемом. Эффектная женщина, которую Дизи определил как Галу Дали, преданно стояла под боком у супруга в пустом помещении вместе с еще двумя-тремя людьми — либо слишком упрямыми, либо слишком подобострастными, либо просто достаточно глухими, чтобы не обращать внимания на невыносимый кашляющий рокот здоровенного воздушного насоса с бензиновым приводом, к которому куском резинового шланга был присоединен Мастер. «Ни одна живая душа на вечеринке, — как Кан написал в „Нью-Йоркер“, — не проявила излишней невоспитанности и не поинтересовалась у Дали, что он под подобным обмундированием разумеет. Большинство воспринимало водолазный костюм либо как аллюзию на мрачный бентос человеческого бессознательного, либо на аттракцион „Сон Венеры“, который, как всем известно, щеголял целым косяком живых девиц, наряженных русалками и в полуголом виде плавающих в резервуаре. Впрочем, даже если бы подобный вопрос был задан. Дали сквозь свой водолазный шлем его при всем желании услышать бы не смог».

— Но это ничего, — радостно продолжил Муму, — нам всем тут очень даже уютно. Прошу, прошу. Комиксы, не так ли? Волшебная штука. Просто чудесная. Обожаю. Регулярный читатель. Положительно горячий поклонник.

Сэмми просиял. А Муму скинул с шеи бисерный ремешок и вручил Джо фотоаппарат.

— Почту за честь, если вы сделаете мою фотографию, — сказал он.

— Извините? Простите?

— Сделайте мой снимок. Вот этим фотоаппаратом. — Муму взглянул на Дизи. — Он говорит по-английски?

— В своем роде. Мистер Кавалер из Праги.

— Прекрасно! Тогда вы просто должны! У меня определенный дефицит чешских впечатлений.

Дизи кивнул Джо. Тот поднял видоискатель к левому глазу и взял в рамку большую, полоумно-младенческую физиономию Дылды Муму. Муму тут же состроил там трезвое, почти бессмысленное выражение, но глаза его засияли от удовольствия. Джо еще ни разу в жизни с такой легкостью не делал кого-то счастливым.

— Как мне его фокусировать? — спросил Джо, опуская фотоаппарат.

— Насчет этого не беспокойтесь. Просто посмотрите на меня и нажмите вон на тот рычажок. Ваше сознание довершит остальное.

— Мое сознание. — Джо быстро щелкнул хозяина вечеринки и вернул ему фотоаппарат. — Эта камера… — Он поискал слово на английском. — Она телепатична.

— Все камеры таковы, — снисходительно сказал Дылда Муму. — Меня уже сфотографировали семь тысяч… сто восемнадцать… людей, и все вот этим самым фотоаппаратом, но уверяю вас, вы не найдете двух схожих портретов. — Он вручил камеру Сэмми, и черты его лица, словно проштампованные машиной, снова образовали ту же самую мясистую счастливую маску. Сэмми щелкнул рычажком. — Чем еще можно объяснить эту бесконечную вариацию, как не интерференцией волн, эмалируемых сознанием фотографа?

Джо не знал, как на это ответить, но понял, что ответ ожидается. Лишь когда интенсивность ожидания хозяина вечеринки выросла до предела, он наконец-то понял, каким должен быть ответ.

— Ничем, — уверенно сказал Джо.

Вид у Дылды Муму тут же сделался предельно обрадованный. Одной рукой он обнял за плечи Сэмми, другой Джо, после чего, с изрядным количеством толчков и извинений, сумел устроить им экскурсию по непосредственному соседству, представляя кузенов всевозможным художникам, писателям и прочим держателям коктейлей. Каждую очередную персону Муму, даже не пытаясь остановиться и как-то организовать свои мысли, снабжал миниатюрным жизнеописанием, главными пунктам в котором были труды, половая жизнь и семейные связи данной творческой личности.

— …ее сестра замужем за Рузвельтом — только не спрашивайте за которым… ну, «Искусство и Агон» вы наверняка видели… она стоит как раз под одной из картин своего бывшего мужа… получил публичную пощечину от Сикейроса…

Большинство имен ни о чем Джо не говорили, но он все же узнал композитора Реймонда Скотта, который недавно произвел шумиху с целым рядом головоломных псевдоджазовых поп-мотивов, предельно причудливых и какофоничных. Как раз давеча, когда Джо случилось заглянуть в «Ипподром-радио», там, по магазинной системе общественного оповещения, играли «Вчерашние мысли и еще страннее», новую пластинку Скотта. Сам же композитор сидел на постоянной диете из пластинок Луи Армстронга на переносном граммофоне «Ар-Си-Эй», одновременно объясняя, что он имел в виду, упомянув о Сачмо как об Эйнштейне блюза. По мере того, как из обтянутого тканью динамика выпрыгивали ноты, Скотт указывал на них, словно бы иллюстрируя свои слова. Одну ноту он даже попытался схватить. Чтобы успешнее соперничать с идущими повсюду вокруг него куда менее важными разговорами, композитор постоянно прибавлял громкость своего граммофона. Под гигантским цереусом обнаружилась молодая художница по имени Лорен Макайвер, чьими лучистыми полотнами Джо наслаждался в галерее Анри Матисса. Высокая, на взгляд Джо слишком худая, но буквально светящаяся специфически нью-йоркской красотой — яркой, напряженной, стильной — девушка болтала с высокой, эффектной красоткой арийского типа, прижимавшей к себе грудного младенца.

— Мисс Юта Хаген, — объяснил Муму. — Замужем за Хосе Феррером, он где-то поблизости. Они делают «Тетку Чарлея».

Женщины протянули ладони. Веки Лорен Макайвер были в тенях, а губы выкрашены удивительной светло-шоколадной помадой.

— Эти джентльмены делают комиксы, — сообщил им Муму. — Приключения одного малого по имени Эскапёр. В форменном костюме. Здоровенный детина. Тупая физиономия.

— Эскапист, — сказала Лорен Макайвер, и лицо ее вспыхнуло. — Ах, я его обожаю.

— Правда? — дружно гаркнули Сэмми и Джо.

— Такой человек в маске, которому нравится, чтобы его веревками связывали?

Мисс Хаген рассмеялась.

— Звучит пикантно.

— На самом деле вполне сюрреально, — сказал Дылда Муму.

— Сюрреально — это хорошо? — шепотом спросил Сэмми у Джо. Тот кивнул. — Я просто на всякий случай.

Они пробрались мимо еще немалого числа снабженных миниатюрными жизнеописаниями держателей коктейлей, а также мимо нескольких настоящих сюрреалистов, подобных изюминкам в пудинге. По большей части эти малые представлялись порой до трезвости серьезной компанией. Они носили темные костюмы с жилетами и солидными галстуками. Большинство казались американцами — Питер Блюме, Эдвин Дикинсон, а также стеснительный, церемонный малый по имени Джозеф Корнелл, — излучавшими ауру строгой, стальной неподкупности настоящих янки, которая, точно пригород, окружала их внутренний Пандемониум. Джо пытался сохранять в памяти все имена, но по-прежнему не был уверен, кто из них Чарлей или что Юта Хаген сделала своей тетке.

В дальнем конце библиотеки немало мужчин собрались в непрерывно толкающийся плотный кружок вокруг очень хорошенькой, очень молодой женщины, которая, судя по всему, орала во весь голос. Вообще-то Джо не понимал, про что она им такое рассказывает, но это казалось историей, очень слабо связанной с ее собственным мнением — девушка одновременно краснела и ухмылялась. Зато ее рассказ совершенно точно закончился словом «хуй». Девушка буквально вцепилась в это слово, вытягивая его в несколько раз против обычной длины. Затем она обернула себя двумя большими петлями получившегося и, точно в роскошной шали, стала в них нежиться.

— Ху-уу-уу-ууй!

Мужчины вокруг девушки разразились смехом, а она совсем густо покраснела. На ней висела свободная блуза без рукавов, и можно было видеть, как краска проделывает себе дорогу по плечам и чуть ли не до локтей. Затем девушка подняла взгляд — и встретилась глазами с Джо.

— Сакс, — произнес Джо, наконец-то доставая туза. — Роза Люксембург Сакс.

— Вот тебе и на, — сказал Сэмми. — Верно?

8

Потрясающе было после такого долгого времени снова увидеть ее лицо. Хотя Джо никогда не забывал девушки, которую он нешуточно удивил тем утром в спальне Джерри Гловски, он понял, что в своих ночных воображениях того момента очень скверно ее себе представлял. Джо никогда бы не вспомнил, что лоб у нее так широк и высок, а подбородок так деликатно остроконечен. Вообще-то лицо девушки могло бы показаться длинноватым, если бы его длина не уравновешивалась экстравагантным арочным контрфорсом носа. Ее сравнительно небольшие губы были вытянуты в ярко-красный дефис, чуть загнутый вниз в одном конце, что достаточно ясно читалось как самодовольная улыбочка наслаждения, от которой девушка не могла удержаться, наблюдая за окружающей ее живой картиной человеческого тщеславия. И все же было в ее глазах нечто нечитаемое, нечто, не желавшее быть прочитанным, определенная пустота, которая у хищника скрывает враждебную расчетливость, а у добычи — титаническое усилие казаться незримой.

Кружок мужчин неохотно разделился, когда Дылда Муму, обеспечивая Джо и Сэмми блокировку не хуже обожаемого последним защитника «Доджерс», их туда пропихнул.

— Мы встречались, — заявила Роза. Впрочем, это был почти вопрос. Сильный и низкий, до странности мужской голос девушки был довернут до последней отсечки трескотни из динамика, словно она дерзко предлагала всем окружающим прислушиваться и судить. «С другой стороны, — подумал Джо, — она, быть может, просто очень пьяна». В руке у девушки был бокал чего-то янтарного. Так или иначе, голос Розы очень даже подходил к драматическим чертам ее лица и дикой массе шерстяных каштановых кудрей, из которых тут и там торчали заколки, худо-бедно поддерживавшие ее экстравагантную прическу. Она пожала Джо руку отчасти с теми же отважными намерениями, что звучали в ее голосе. Это было рукопожатие делового человека — краткое, сухое и сильное. И все же Джо заметил, что девушка, раз уж на то пошло, раскраснелась еще очевиднее. Нежная кожа на ее ключицах пошла красными пятнами.

— Я так не думаю, — ответил Джо и закашлялся — отчасти пытаясь скрыть свою сконфуженность, отчасти стремясь закамуфлировать учтивое возражение, подсказанное ему суфлером, таящимся у огней рампы его желания, а отчасти — просто потому, что в горле у него вдруг страшно пересохло. Затем Джо испытал странное желание наклониться (макушка невысокой девушки едва доставала ему до ключицы) и прямо перед всеми поцеловать ее в губы, как он мог бы сделать во сне — одолеть всю эту длинную оптимистическую дистанцию между их лицами, спуск по которой продлился бы минуты, часы, столетия. Стало бы это достаточно сюрреально? Впрочем, вместо этого Джо сунул руку в карман и достал оттуда сигареты. — Такую девушку, как вы, я бы совершенно точно запомнил, — сказал он.

— Ох ты боже мой, — с отвращением произнес один из мужчин рядом с Розой.

А молодая женщина, которой Джо только что солгал, вдруг произвела на свет улыбку — не то польщенную, не то испуганную. Эта улыбка была поразительно широким и зубастым достижением для рта, который по здравому размышлению мог быть способен лишь компактно надувать крошечные губки.

— Вот это да, — протянул Сэмми. На него, по крайней мере, учтивость Джо явно произвела впечатление.

— Уместная реплика, — сказал Дылда Муму и снова обнял Сэмми за плечи. — Может, выпьем?

— Вообще-то я бы… я не… — Пока Муму уволакивал его прочь, Сэмми тянулся к Джо, словно бы не на шутку встревоженный перспективой того, что хозяин вечеринки сейчас доставит его к обещанному жерлу вулкана. Джо с холодным сердцем за ним понаблюдал. А затем протянул Розе пачку «Пэлл-мэлла». Девушка вытянула оттуда сигарету, вставила ее себе в рот и сделала длинную затяжку. Джо почему-то не решился заметить, что сигарета не закурена.

— Фу ты, — фыркнула девушка. — Я такая дура.

— Роза, — укорил ее один из стоявших рядом мужчин, — ведь ты же не куришь!

— Я просто ее взяла, — ответила Роза.

Раздался общий сдавленный стон, после чего облако мужчин вокруг Розы словно бы рассеялось. А она даже не заметила. Она наклонилась к Джо и подняла взгляд, изгибая ладонь вокруг пламени его спички. Глаза девушки светились зеленью — довольно неопределенной, что-то между цветом бутылки шампанского и краской на долларе. Джо одновременно ощутил жар и легкое головокружение. Прохладный запах пудры «Шалимар», шедший от Розы, походил на поручень, к которому можно было прислониться. Они совсем сблизились, но затем, пока Джо пытался, но не мог удержаться от мыслей о том, как обнаженная девушка лежит ничком на кровати Джерри Гловски, о ее широкой заднице с темной бороздой, об аллювиальном изгибе ее спины, она вдруг сделала шаг назад и внимательно на него посмотрела.

— Ты точно уверен, что мы не встречались?

— Вполне.

— А ты откуда?

— Из Праги.

— Ты чех?

Джо кивнул.

— И еврей?

Он снова кивнул.

— Давно ты здесь?

— Один год, — ответил Джо, а затем понимание вдруг наполнило его удивлением и досадой. — Как раз сегодня ровно один год.

— Ты приехал с семьей?

— Один, — сказал он. — Моя семья так и осталась в Праге. — Тут перед мысленным взором Джо вспыхнул непрошенный образ его отца (или призрак его отца), с распростертыми руками шагающего вниз по сходням «Роттердама». Слезы закололи ему глаза, а горло словно бы сжала призрачная рука. Джо разок кашлянул и принялся отмахиваться от дыма своей сигареты, словно тот его раздражал. — Мой отец недавно умер.

Роза покачала головой. Вид у нее сделался грустный, возмущенный и совершенно очаровательный. Бойкая говорливость покинула Джо, и более честная натура ощутила большую свободу, чтобы сделать признание.

— Я очень тебе сочувствую, — сказала Роза. — Сердцем я с ними.

— Все не так скверно, — сказал Джо. — Все будет хорошо.

— Ты знаешь, мы вступаем в эту войну, — заявила Роза. Теперь она уже не краснела. Нахальная, голосистая девушка вечеринки, рассказывающая историю с ругательством в самом конце, словно бы вдруг испарилась. — Мы должны это сделать, и мы это сделаем. Рузвельт все устроит. Он прямо сейчас над этим работает. Мы не позволим им победить.

— Да, — сказал Джо, хотя взгляды Розы были едва ли типичны среди ее сограждан. Большинству американцев казалось, что события в Европе — просто конфликт, которого любой ценой следует избежать. — Я считаю… — Тут Джо, к немалому своему удивлению, обнаружил, что не может закончить фразу. Тогда Роза потянулась и взяла его за руку.

— Если честно, я сама не знаю, что говорю, — сказал она. — Пожалуй, просто «не отчаивайся». Я это серьезно, Джо, очень серьезно.

При этих словах Розы, прикосновении ее ладони, произнесении короткого и пустого американского слова, лишенного всякой наполненности и семейных ассоциаций, Джо вдруг переполнил потоп благодарности столь мощный, что он даже испугался, ибо во всей своей силе и великолепии такое явление попросту отражало то, как мало надежды у него на самом деле осталось. И Джо отстранился от Розы.

— Спасибо, — чопорно сказал он.

Роза позволила своей руке упасть, расстроенная тем, что ненамеренно его оскорбила. «Извини», — сказала она. А потом смело и вопросительно подняла брови — как показалось Джо, готовая вот-вот его узнать. Джо отвел глаза, чувствуя, как сердце бьется где-то у него в глотке, и думая о том, что, если Роза сумеет припомнить его и обстоятельства их первой встречи, вся для них на этом закончится. Глаза девушки стали совсем большими, а горло, уши и щеки залила яркая сердечная кровь унижения. Джо видел, что она силится отвернуться.

Но в этот самый момент воздух вдруг прорезал целый ряд резких металлический звуков, как будто кто-то сунул гаечный ключ в лопасти вентилятора. Вся библиотека разом погрузилась в молчание. Люди стояли, прислушиваясь к тому, как грубые рубящие звуки пропадают и сменяются вибрирующим механическим воем. Затем послышалось женское верещание — музыкальный ужас четко доносился от танцевального зала на первом этаже. Все повернулись к двери.

— Помогите! — донесся снизу хриплый мужской крик. — Он тонет!

9

Сальвадор Дали лежал на спине в самой середине танцевального зала, безуспешно хлопая по шлему водолазного костюма руками в тяжелых рукавицах. Его жена Гала стояла рядом с Дали на коленях, лихорадочно пытаясь отвинтить крыльчатую гайку, что крепила шлем к латунному воротнику костюма. На лбу у нее вздулась вена. Тяжелый язык черного оникса, который Гала носила на конце толстой золотой цепи, то и дело бил в колокол водолазного шлема.

— Он синеет, — в тихой панике заметила Гала. Двое гостей в темпе подбежали к Дали. Один из них — композитор Скотт — смахнул в сторону руки сеньоры Дали и ухватился за крылышки гайки. Дылда Муму бочонком прокатился по комнате, проявляя поразительную резвость для человека своего обхвата. Подошвой правой сандалии он принялся топать по воющему воздушному насосу.

— Его заклинило! Он перегружен! Черт, да что же с этой хреновиной стряслось!

— Он совсем не получает кислорода, — предположил некто.

— Сорвите с него на хрен этот шлем! — предложил кто-то еще.

— А каким еще хреном я, по-вашему, занимаюсь? — заорал композитор.

— Прекратите орать! — завопил Муму. В свою очередь отпихнув Скотта с дороги, он ухватился мясистыми пальцами за крыльчатую гайку, после чего вложил всю свою массу и инерцию в один-единственный феноменальный рывок. Гайка провернулась. Дылда Муму ухмыльнулся. Но тут гайка провернулась дальше, и ухмылка исчезла. Гайка все проворачивалась, проворачивалась и проворачивалась, но шлем не отпускала — она была сорвана.

Джо стоял в дверях позади Розы, наблюдая за тем, как гайка беспомощно крутится в руках ее отца. И тут Роза, похоже сама не понимая, что делает, обеими ладонями ухватила Джо за руку и крепко ее сжала. Воплощенная в этом жесте просьба о помощи разом наполнила Джо тревогой и восторгом. Он сунул руку в карман и достал складной ножик «викторинокс» — подарок от Томаса на семнадцатилетие.

— Что ты задумал? — отпуская его, спросила Роза.

Джо не ответил. Быстро пройдя по комнате, он опустился на колени рядом с Галой Дали, от чьих подмышек почему-то странно пахло семенами укропа. Убедившись в том, что Сальвадор Дали и впрямь начинает синеть, Джо открыл на своем ножике отвертку. Всунув отвертку в щель на головке болта, он стал удерживать болт на месте и одновременно работать с гайкой. Из-под проволочной сетки лицевой пластины шлема на него таращились выпученные от ужаса и нехватки кислорода глаза Дали. По той стороне дюймовой толщины стекла грохотал непрерывный поток испанского. Насколько Джо смог понять (в испанском он был не силен), Дали вовсю взывал к Пресвятой Богородице и униженно просил ее вмешаться. Болт держался на месте. Крепко прикусив губу, Джо стал жать на гайку, пока ему не показалось, что кожа на кончиках его пальцев вот-вот порвется. Наконец раздался щелчок, и гайка не без протестов, но все же смягчилась. А затем медленно подалась. Четырнадцать секунд спустя раздался громкий хлопок, и Джо сдернул шлем.

Дали испускал жуткое плачущее оханье, пока ему помогали выбраться из водолазного костюма. Нью-Йорк, пусть и весьма доходный, был для него опасен: весной 1938 года Дали попал во все газеты, выпав через витрину в «Бонвит-Теллере». Принесли стакан воды — Дали сел и мигом его осушил. Левый завиток его знаменитых усов поник. Дали попросил сигарету. Джо дал ему пэллмэллину и чиркнул спичкой. Дали сделал глубокую затяжку, закашлялся, снял с губы табачинку. Затем кивнул Джо.

— Молодой человек, вы спасли бесценно-важную жизнь, — сказал он.

— Я это знаю, мэтр, — отозвался Джо.

Тут он почувствовал у себя на плече чью-то тяжелую руку. Это была жирная ладонь Дылды Муму.

Хозяин вечеринки сиял радостной улыбкой, чуть ли не подпрыгивая на своих сандалиях от такого поворота событий. Едва-едва предотвращенная гибель всемирно знаменитого художника в водолазном инциденте, в танцевальном зале Гринвич-Вилледжа, придавала его вечеринке несомненный сюрреалистический блеск.

— Отличная работа, — сказал Муму.

А потом вся вечеринка словно бы сомкнула свои пальцы на Джо, точно драгоценность, лелея его на ладони. Он был героем.[6] Народ собрался вокруг него, швыряя пригоршни гиперболических прилагательных и хриплых увещеваний на его непокрытую голову, держа бледные сковородки своих физиономий поближе к его лицу, словно бы желая уловить хоть капельку гремящего джекпотом игрального автомата момента его славы. Сэмми руками и накладными плечами сумел проложить себе путь сквозь хлопающую и лапающую Джо толпу и сжать его в объятиях. Джордж Дизи принес ему выпивку — яркую и холодную, как его вставные зубы. Джо медленно кивал, не говоря ни слова, принимая все почести и возгласы одобрения с аурой угрюмой рассеянности победоносного атлета, и старался поглубже дышать. Все это ничего для него не значило: только шум, дым, толкотня, смешение духов и масла для волос, пульсация боли в правой ладони. Приподнявшись на цыпочках, Джо оглядел помещение, поверх вощеных голов мужчин и сквозь плотную листву плюмажей на дамских шляпках пытаясь отыскать Розу. Все его самопожертвование, вся его эскапистская чистота намерений были позабыты в приливе победного настроения и ощущения спокойствия, очень похожего на то, которое он испытывал после очередной трепки от немцев. Джо казалось, вся его жизнь и судьба, весь аппарат его самоощущения теперь зависят исключительно от того, что о нем подумает Роза Сакс.

«Она прямо-таки запрыгала к нему через всю комнату», как Э. Дж. Кан впоследствии это описал — ссылаясь в данном упоминании на Розу (которую он тогда едва знал) лишь как на «прелестную арт-диву Вилледжа». Но затем, сумев наконец до него добраться, Роза вдруг словно бы страшно застыдилась.

— Что он тебе сказал? — захотела узнать она. — Дали.

— «Спасибо», — сказал Джо.

— И все?

— Еще он назвал меня «молодым человеком».

— По-моему, я слышала, как ты говоришь по-французски, — сказала Роза, вся сжимаясь, чтобы умерить дрожь безошибочной, почти материнской гордости. Джо, видя свой подвиг столь щедро вознагражденным краской Розиных щек и ее пристальным взором, стоял, почесывая большим пальцем ноздрю. Легкость успеха смутила его — совсем как боксера, который уже на девятнадцатой секунде первого раунда отправил соперника в глубокий нокаут.

— Я знаю, кто ты, — сказала Роза, опять заливаясь краской. — В смысле, я… теперь я тебя помню.

— Я тоже тебя помню, — отозвался Джо, надеясь, что это не прозвучит непристойно.

— Что, если… я бы хотела, чтобы ты посмотрел мои картины, — сказала она. — Конечно, если ты хочешь. У меня там… у меня там студия наверху.

Джо заколебался. Со времени своего прибытия в Нью-Йорк он еще ни разу не позволял себе разговаривать с женщиной просто ради удовольствия. Этим не так легко было заниматься на английском, да и в любом случае Джо приехал сюда не за тем, чтобы флиртовать с девушками. У него не было на это времени, да и к тому же он сомневался, что имеет право на подобные удовольствия и те обязательства, которые они неизбежно за собой повлекут. Джо чувствовал — это чувство не было ясно сформулированным, зато очень мощным и в своем роде утешным, — что его свобода оправдана лишь в той мере, в какой она позволяет ему зарабатывать деньги для освобождения брошенной им семьи. Жизнь Джо в Америке была вещью условной, временной и необремененной личными связями за пределами его дружбы и партнерства с Сэмми Клеем.

— Я…

В этот самый момент внимание Джо внезапно отвлеклось на то, как кто-то в танцевальном зале разговаривал по-немецки. Он стал вовсю крутить головой, оглядывая лица, вслушиваясь в гул оживленных бесед, пока не нашел губы, двигающиеся в лад с доносящимися до Джо тевтонскими слогами. Эти мясистые, чувственные губы были сурово опущены в уголках, выражая довольно интеллигентную хмурость — верный признак остроты суждений и горького здравомыслия. Так хмурился ухоженный, спортивный мужчина в черном свитере с горлом и вельветовых брюках, с вяловатым подбородком, зато с высоким лбом и большим, полным достоинства немецким носом. Прекрасные волосы немца отличались густотой, а яркие черные глаза проказливо поблескивали, словно опровергая его суровую хмурость. В этих глазах был великий энтузиазм, наслаждение темой разговора. А разговор, насколько смог понять Джо, шел про негритянский танцевальный коллектив «Братья Николас».

Джо ощутил знакомое ликование, адреналиновый огонь, что начисто выжигал смущение и сомнение, оставляя только чистое, бесцветное, прозрачное испарение гнева. Затем перевел дух и повернулся спиной к мужчине.[7]

— Я бы с удовольствием посмотрел твои работы, — сказал Джо.

10

Мрачная лестница была крутой, а ступеньки узкими. Над первым этажом было еще три, и Роза повела Джо на самый верхний. Пока они взбирались, кругом становилось все темнее и призрачнее. Стены лестничного колодца были увешаны сотнями обрамленных фотографий Дылды Муму, аккуратно п