КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 409417 томов
Объем библиотеки - 544 Гб.
Всего авторов - 149101
Пользователей - 93239

Последние комментарии

Впечатления

Stribog73 про Федоренко: Ничего себе поездочка или Съездил, блин, в Египет... (Боевая фантастика)

Читайте книгу со страницы автора на Самиздате:
http://samlib.ru/f/fedorenko_a_w/nichegosebepoezdochka.shtml
Или скачайте у автора файл fb2:
http://samlib.ru/f/fedorenko_a_w/nichegosebepoezdochka.fb2.zip
И кладите на ЛитРес большой прибор!

P.S. Кстати, на Украине ЛитРес официально заблокирован.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Stribog73 про серию Коридоры и Петли Времени

Орфографию, где нашел, исправил. А вот с пунктуацией у автора труба!

Рейтинг: +3 ( 4 за, 1 против).
кирилл789 про Романовская: Верните меня на кладбище (Фэнтези)

это хорошо, что она заблокирована. очень-очень скучная вещь. очень.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Шавлюк: Огненная ведьма. Славянская академия ворожбы и магии (Фэнтези)

начал читать и понял, что, в общем-то, такую девку я и бы бросил. причём не мучаясь год, а сразу. а точнее, просто бы не стал знакомиться, как только бы она раззявила пасть.
надо же, 21 год, а какое великолепное хамло!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Бахтиярова: Двойник твоей жены (Детективная фантастика)

накручено прекрасно.) в мадам авторе пропадает вторая агата кристи.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
monahwar про Смекалин: Счастливчик (Фэнтези)

вроде интересно.жу продолжения

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Федоренко: Исковерканный мир. Сражайся или умри! (Боевая фантастика)

В версии 1.1 кое-что поправил.

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).

Современный югославский детектив (fb2)

- Современный югославский детектив (пер. Н. Смирнова, ...) (и.с. Современный зарубежный детектив) 5.29 Мб, 499с. (скачать fb2) - Милан Николич - Павел Павличич - Предраг Равник - Тимоти Тэтчер

Настройки текста:



СОВРЕМЕННЫЙ ЮГОСЛАВСКИЙ ДЕТЕКТИВ

Югославия сквозь призму детектива

Доказывать полноправие детективного жанра означает сегодня ломиться в открытую дверь. Он давно уже признан читателями во всем мире, да и в нашей стране, и продолжает успешно развиваться. Проблема ныне состоит, как выражаются французы, в затруднении от изобилия, иначе говоря в том, чтобы выбрать действительно стоящие вещи из безбрежного моря детективной прозы. Ибо, чего греха таить: беллетристика слишком высокое слово, этимологически просто неприменимое к тому, что нередко обозначают пренебрежительным словцом «чтиво». (На Западе, а теперь уже и у нас вошел в обиход ученый термин «паралитература», где древнегреческая приставка «пара» означает «рядом», что по сути можно перевести так: «и рядом не лежала».)

И все же издательству «Радуга» и его предшественнику «Прогрессу» удалось сформировать и выпустить целую серию переводной детективной литературы разных стран, снискавшую у советского читателя немалую популярность, вероятно заслуженную. Ведь читатель, как и покупатель, всегда прав. К тому же если детективный роман выполняет еще и функцию проводника по улицам и закоулкам зарубежного общества, если он знакомит читателя с привлекательными и теневыми сторонами чужой жизни, тем лучше и для читателя, и для детектива. В конце концов, все жанры хороши, кроме скучного.

Достоинство детектива — в его демократичности. Дело не только и не столько в простоте, в доступности такой литературы — воистину хуже воровства иная простота, сведенная к веренице трупов и к патологическому, в сущности, упоению убийствами, — сколько в том, что хороший современный детектив впитывает и отражает обыденную повседневную жизнь, будни и заботы простых людей, их неприглаженный подчас грубоватый язык, становясь, таким образом, реалистическим произведением. Как это ни парадоксально, знаменитая стендалевская формула: роман — это зеркало, которое несешь по большой дороге, — может быть применена прежде всего к настоящему детективу, ибо он отражает жизнь столь же невыборочно, сколь невыборочна и разнолика среда преступлений, сколь разнообразны общественные слои, в которые проникает герой в своем расследовании. Недетективные романы в этом отношении гораздо более избирательны, хотя сила их, разумеется, в ином.

Детективу, пусть он и исходит из человеческих трагедий, присущ счастливый конец: преступник обнаружен, возмездие настало. Но ведь это и отвечает сугубо демократическому чувству социальной справедливости. (Конечно, речь не о «механических» детективах с персонажами без социально-личностных примет — их чтение сродни разгадыванию кроссвордов или математических задач.) Люди, далее, испытывают потребность в детективе как в форме народной культуры, примерно так же они тянутся — это подметил еще Честертон, неоспоримый классик детектива, — к мелодраме и популярным песенкам.

И наконец, этот жанр демократичен по самой своей структуре, коль скоро он предполагает альтернативность мышления, разные — пусть ошибочные — умозаключения. Непогрешимый следователь, рыцарь без страха и упрека вовсе не обязательный признак детективного произведения: еще у Конан Дойла полицейский инспектор оказывался воплощением самодовольной ограниченности, ведь без Шерлока Холмса он не смог бы разгадать ни одного преступления. Тоталитарное общество не может создать подлинный детективный роман, поскольку оно официально не ведает сомнений, ему заранее ясна разгадка любой ситуации, а это вопиющее нарушение законов детективного жанра. Не случайно детективные романы были запрещены в гитлеровской Германии и фашистской Италии. Впрочем, известный французский детективный писатель Тома Нарсежак иронически утверждает в своем исследовании полицейского романа, что тот якобы «несовместим с научным социализмом» и «всегда (!) рассматривался как продукт буржуазной цивилизации». Истина же противоположна: по мере осознания острых проблем и социальных неполадок, по мере активизации социалистической демократии расширяет свое «место под солнцем» и детектив, и такая его разновидность, как криминальный роман (сосредоточенный не столько на раскрытии преступления, сколько на описании его, его корней и механики). Впрочем, иные репортажи в сегодняшних наших газетах выглядят и читаются увлекательнее детективного романа.

Повести мастеров югославского детектива, представленные в настоящем сборнике, наглядно иллюстрируют законы этого жанра, его привлекательные стороны и слабости, являющиеся их продолжением. Отражают они — конечно, в определенном ракурсе — и реальную жизнь социалистической Югославии, чьи нынешние проблемы тоже являются во многом результатом ее специфики. Однако пусть читатель примет во внимание, что детективный жанр у югославских писателей не очень в чести — не случайно две из четырех публикуемых повестей подписаны псевдонимами. Характерно также, что в сборнике удалось представить лишь две из шести республик СФРЮ, правда самые крупные: Сербию и Хорватию. Нельзя не признать, что югославский детектив не поднимается до уровня лучших мировых образцов этого жанра. И все же каждое из публикуемых произведений имеет свой колорит.

Первая повесть написана Миланом Николичем. Это самый опытный и, пожалуй, самый известный из югославских детективных авторов. Родился в 1935 году, а публиковать детективы начал с середины 50-х годов — по одному, а то и по два в год. Помимо того пишет стихи, театральные рецензии, публицистические статьи. Советскому читателю он близок тем, что, будучи славистом по образованию, еще и переводит русских и украинских поэтов.

В повести Николича «Пропуск в ад» преступниками оказываются гитлеровские недобитки и усташи. О них стоит сказать несколько подробнее. Фашистская организация усташей была создана в 1929 году лидером хорватских националистов Анте Павеличем. Она поставила себе целью организацию террора в целях развала молодого югославского государства — которое возникло лишь в конце 1918 года — и образования самостоятельной Хорватии. Наиболее известным преступлением усташей явилось убийство в 1934 году в Марселе югославского короля Александра и министра иностранных дел Франции Барту, стремившихся противопоставить начинавшейся тогда агрессии фашистских держав европейскую систему коллективной безопасности. В 1941 году, после оккупации Югославии гитлеровцами, раскольническая мечта усташей была осуществлена: на территории Хорватии, Боснии и Герцеговины было создано «независимое», а на деле марионеточное «Хорватское государство» во главе с Павеличем. Усташи на этом не успокоились: вместе с оккупантами они осуществили массовые убийства сотен тысяч жителей Югославии. Так что смертная казнь, к которой после освобождения страны были приговорены многие усташи, явилась заслуженной карой за их преступления.

Но и после войны усташи, которым удалось ускользнуть от правосудия за границу, прежде всего в ФРГ, продолжили свою преступную деятельность. Николич здесь как в воду глядел: повесть вышла в 1964 году, а они после того организовали убийства ряда югославских дипломатов и других официальных лиц, терроризировали югославских граждан, выезжающих на заработки за рубеж. Ныне последыши усташей стали неотъемлемым элементом организованной международной преступности, в которой уголовщина и фашизм слились воедино. «Пропуск в ад» — это литературное подтверждение политической реальности.

Итак, повесть — в этом плане она характерна для югославской культуры — напоминает о войне. Ее трагизм и героизм отложились на всей истории современной Югославии. Ибо, помимо нашей страны, нет другой в Европе, которая бы вела против гитлеровской оккупации не просто партизанскую борьбу, а общенародную патриотическую войну и освободилась бы от фашизма в основном своими силами. Война — это по сей день саднящая рана, но и символ законной гордости югославов: она сплотила их в единое государство, закалила их мужественный характер, что помогло им выстоять в сложных послевоенных перипетиях и сохраняет им целеустремленность и оптимизм в нынешнее нелегкое для них время.

Автор «Белой Розы» Павел Павличич представляет более молодое поколение югославских литераторов. Родился в 1946 году, после окончания университета специализировался как преподаватель и ученый по сравнительной филологии, которой продолжает заниматься и сейчас. Пишет рассказы, причем не только детективные, и эссе. Вероятно, от современной итальянской беллетристики, которую изучает профессионально, перенял склонность к необычному, к «магическому реализму», увлекается интеллектуальными комбинациями, но не менее внимателен и к психологической мотивировке своих сюжетов.

Эта сторона довлеет и в «Белой Розе», которая в отличие от последующих повестей чужда внешней увлекательности. Если Равник склонен к ярким, контрастным краскам, то Павличич написал свою повесть как бы в сером цвете обыденности. Подобные вещи есть у Сименона. И югославский писатель, вслед за французским мастером, сосредоточивается не столько на преступнике и преступлении, сколько на подоплеке преступления — на судьбах людей, на трагедии человека как жертвы социальных обстоятельств. В повести Павличича нет динамичных диалогов, и вообще она может показаться монотонной, даже скучноватой, мне же она представляется наиболее глубокой, заставляющей задуматься, хотя и наименее «детективной».

Международная преступность оказывается пружиной действия в третьей из публикуемых в сборнике повестей. Предраг Равник (псевдоним известного журналиста Любомира Милина — он родился в 1922 году, в настоящее время работает редактором белградского телевидения) написал «Шарф Ромео» в ключе динамичных криминальных романов Запада. Серия однотипных убийств, неотступный вопрос — кто будет следующей жертвой, рассказчик пытается «вычислить» преступника. Мотивы приписываются то одному, то другому, а в конце концов убийцей неожиданно оказывается персонаж, игравший вроде бы служебную роль. Точно по классическому принципу детектива: преступник должен быть у читателя на виду, но не на подозрении. Традиционность схемы подчеркивается и заключительной картиной — гостиная, где собираются все участники драмы в ожидании развязки, когда преступник будет изобличен. Прием, будто нарочно позаимствованный у английских авторов, выполняет не только сюжетную функцию. Это еще и ненавязчивое свидетельство иронии автора, его намерения обратить читательское внимание на «литературность» ситуаций, как и при однотипности убийств. Ироничность и в совпадении имен персонажей с шекспировскими героями, и в финальной сцене с переодеванием для театрального эффекта — тоже привычный детективный прием, и в том, что рассказчик оказывается одним лицом с автором, хотя это не застраховывает его от ситуаций с фарсовым оттенком, даже наоборот. «Шарф Ромео» мог бы составить подходящий сценарий для неплохого детективно-комического фильма по известным французским образцам.

У повести соответствующая стилистика. Она построена на диалогах, написана короткими фразами, напряжение и читательское внимание нарастают вплоть до развязки. В общем, «Шарф Ромео» легко и увлекательно читать, хотя психологической глубиной повесть не отличается. Впрочем, иронический автор и не претендует на это: его очевидная задача — развлечь читателя.

Интересно сопоставить упомянутые повести по их «несущему» треугольнику: жертва — преступник — сыщик. Наиболее четко разведены эти роли у Николича. Жертвам здесь не придается особого значения; мы с трудом припоминаем их: какой-то случайный проезжий американец, неизвестный контрабандист… Автора больше интересуют два других угла, хотя и здесь определенность невелика. До конца так и не выясняется, кто же убийца, да это и несущественно для автора. Более определенен сам детектив — герой повести, он же рассказчик. Но и о нем многого не скажешь. Профессиональный сыщик, работник «органов», энергичный, с быстрой реакцией, чем-то схожий с традиционным комиссаром полиции из западных детективов. Вот, пожалуй, и все. Автора интересуют не персонажи — они играют подсобную роль, а процесс поиска преступников, точнее — погоня.

В повести Равника поиск — это не погоня, а разгадывание обстоятельств преступления. Здесь большую роль играет не механизм поиска, а интеллект детектива, его наблюдательность. Причем сам сыщик раздваивается: рядом с профессионалом — детектив-любитель, сыщик от нечего делать. Пусть выявляет преступника профессионал, которому, впрочем, не чужды любительские приемы (театральный эффект под занавес), но и любитель вносит свою лепту в разгадку. Что до жертв, то одна из них здесь не отделена от преступника: убитый Ромео тоже служил гангстерскому клану.

В «Белой Розе» разгадывание и преследование вообще играют подсобную роль. Главная, наиболее интересная линия — отношения между сыщиком и жертвой. Здесь сыщик тоже раздвоен, однако дилетант Гашпарац превосходит профессионала Штрекара именно благодаря своим человеческим, непрофессиональным качествам.

Автор первого философско-социологического трактата о детективном романе Зигфрид Кракауэр писал 60 лет назад, что сыщик — это воплощение ratio, чистого интеллекта. Немецкий философ судил по Шерлоку Холмсу, рядом с которым эмоциональность положительного доктора Уотсона оказывается глуповатым и совершенно непродуктивным резонерством. Зато нам, свидетелям зловещих результатов холодно-расчетливых выкладок, давно уже стало ясно, что душевная восприимчивость, эмоции не обязательно затемняют ratio, а могут, напротив, заострить его, сделать его плодотворным и человечным, выведя за пределы простой разгадки. В этом плане дилетант-сыщик из «Белой Розы» тоньше, умнее и эффективнее, чем неутомимый преследователь бандитов из «Пропуска в ад».

Адвокат Гашпарац — человек с развитым нравственным чутьем; голос его совести ведет с ним внутренний диалог, напряженность которого, в сущности, выше, чем в динамичных диалогах повести Равника. Гашпарац не был знаком с жертвой, скромной и самоотверженной Белой Розой, обаятельные черты которой, поначалу туманные, постепенно выступают из прошлого, из небытия. Эти черты вызывают в нем сочувствие к жертве, обостряют в этом внешне благополучном человеке вынесенное им из народа чувство социальной справедливости, которое и становится движущей силой его поступков.

Однако и преступник, этот безжалостный убийца, в сущности, тоже оказывается жертвой — своего социального положения, сильной, но эгоистичной любви к больной жене. Так происходит диалектический «перелив» одного угла детективного треугольника в другой, а детективная повесть перерастает в социально-психологическую.

Впрочем, во всех трех произведениях социальный момент примечателен, даже если он не более чем фон, как у Николича и Равника. Приглядимся же к нему поближе.

Символично, что в этих повестях действие развертывается на дорогах, как бы при помощи самых современных автомашин, мчащихся на высоких скоростях. За годы своего социалистического развития ранее отсталая Югославия — в старых романах Агаты Кристи «балканские задворки Европы» служили не более чем живописной сценой для действующих лиц из «респектабельных» стран — стала в общем вполне современной страной, причем довольно быстро. Темпы экономического роста Югославии в 60—70-е годы были среди самых высоких в мире. Особенно быстро развилась — читатель это почувствует — инфраструктура, включая и разветвленную сеть отличных автострад, многочисленные гостиницы, рестораны, кафе — в общем, всю «индустрию туризма». Примечательный показатель: за 20 лет число мест в гостиницах, мотелях и кемпингах возросло в 5 раз. Югославские дороги — это кратчайший транзитный путь из Западной Европы в Южную и далее в Турцию, и ими пользуются проезжие самого разного типа. Многие миллионы зарубежных туристов ежегодно посещают Югославию, причем преобладают немцы, так что предприниматель из ФРГ со своей любовницей — не случайная подробность повести Равника. Иностранный туризм остается важным каналом поступления «твердой» валюты в страну. Другим таким каналом были до последнего времени доходы от экономической эмиграции, то есть от уезжавших временно — на год-два, а то и больше — на заработки в западноевропейские страны, прежде всего в ту же ФРГ. (Там их называют «Gastarbeiter» — «гостящие рабочие».)

Все это вместе, помноженное на напряженный труд, в частности за счет двойной занятости, когда, например, рабочий или служащий имеет свой приусадебный участок или подрабатывает в свободное время в сфере услуг, но еще и легкомысленно нараставшие займы у зарубежных кредиторов (Югославия среди социалистических стран обогнала даже Польшу по уровню среднедушевой валютной задолженности), — все это вместе, повторяю, обеспечило — до поры до времени — быстрый рост личного потребления: более чем в 6 раз с 1952 по 1980 год!

Это была подлинная эйфория с огорчительными — читатель это ощутит — побочными свойствами, вроде бесконечного и повсеместного употребления алкоголя персонажами книги, как преследуемыми, так и преследователями, в том числе представителями закона при исполнении служебных обязанностей. Максимальное для социалистической страны использование рыночного механизма — законов конкурентной борьбы, спроса и предложения, мелкого, да и более крупного частного предпринимательства, — бесспорно, повысило качество югославских продуктов и услуг, эффективность экономики СФРЮ. Но вместе с тем оказалось воспроизведенным и социальное неравенство западного типа, социальные контрасты и несправедливости, с немалой протестующей силой переданные Павлом Павличичем в «Белой Розе». Впрочем, социальный протест в Югославии давно уже вышел за рамки литературных произведений.

За последние годы в результате затяжного кризиса на мировом капиталистическом рынке — а с ним Югославия связана больше любого другого социалистического государства — социально-экономическое положение в стране резко ухудшилось. ФРГ и другие западные державы резко сузили приток югославских Gastarbeiter, и многим пришлось вернуться на родину. Численность безработных в Югославии сейчас превысила миллион человек. Сегодня рабочему Валенту, возлюбленному Белой Розы, было бы куда труднее отправиться на заработки в ФРГ, чем когда писалась эта повесть. Сократились валютные поступления и от туризма. Из-за инфляции — ее степень была здесь в последние годы высока — реальные доходы рабочих и служащих с 1980 по 1984 год упали почти на 40 процентов. Официальными лицами и специалистами сложившееся положение было однозначно охарактеризовано как экономический кризис, и соответственно решается задача его преодоления, экономической и политической стабилизации.

В этих отрезвляющих условиях стали очевидными опасности как занесенной с Запада лихорадки приобретательства и потребительства, так и деформированной хозяйственной структуры — с перерабатывающими отраслями, ориентированными на дорогое импортное сырье, — при том, что недра Югославии очень богаты, с недоразвитой базовой промышленностью, в частности энергетикой, с перекосами в сторону сферы услуг. Не случайно в первых трех повестях преобладают персонажи соответствующих профессий. Понятно, развитость этой сферы облегчает досадно привычные для нас заботы повседневности, но и создает соблазны легкой жизни. Подходящая среда для преступности и, естественно, для детективов.

Надо, однако, отдать должное югославскому государству, партии, народу. Они — при всей специфике хозяйственно-политического механизма СФРЮ — принимают меры, особенно в последнее время, для смягчения социальных контрастов, для поддержания жизненного уровня прежде всего менее имущих групп населения: пенсионеров, многодетных семей, молодых трудящихся. Ведь особенно нелегко приходится учащейся молодежи и молодым конторским работникам — внимательный читатель ощутит это и во второй, и в третьей повестях.

Особняком в сборнике стоит последняя повесть. В ней все пародийно, начиная с фамилии автора, хотя Ненад Брикси, избравший этот нарочито англизированный псевдоним, вряд ли предполагал, что так зовется дама, которая через четыре года после выхода его книги вступит на пост премьер-министра Великобритании и станет известна как «железная леди».

Вообще-то детективному произведению показана легкая ирония. Она точно дозирована в классических английских романах, начиная с самого Шерлока Холмса (эту его черту как нельзя лучше передал на экране Василий Ливанов) и романов Агаты Кристи — к сожалению, ее своеобразная ирония теряется в переводах. Это качество присуще и нашим телевизионным «Знатокам». А вот в истории Тимоти Тэтчера о трупах на нью-йоркском пляже пародия превращается в жутковатый гротеск. Впрочем, не без оснований. Ведь купальщиков на Лонг-Айленде, наверное, не меньше, чем на всех югославских курортах, вместе взятых, а мусора куда больше: ведь именно в многоэтажной Америке впервые столь сильно проявилось нравственное одичание от утраты естественности, связи с природой; оттуда пошло потребление виски «бурбон», который в несметных количествах поглощается персонажами повести; именно там сплелись воедино мафия, полиция и сыскные агентства; с американской «массовой культуры» началось отупление, оболванивание читателя, кино- и телезрителя бесчисленными убийствами вперемежку с эротическими сценами.

Бертольт Брехт однажды порекомендовал сочинителям детективных романов сохранять улыбку на лице, как это делает фокусник-престидижитатор на цирковой арене. Тимоти Тэтчер подражает скорее рыжему клоуну. «Какая чепуха!» — может воскликнуть читатель вслед за секретаршей Кэт. Это потому, что югославский автор точно пародирует действительно чепуховые американские детективы. И гениальных сыщиков. Вспомним «Похищение белого слона» Марка Твена. Похоже, именно в таком ключе старался Тимоти Тэтчер сочинять свою вещь.

Итак, читатель познакомится с очень разными, даже, пожалуй, противоположными по духу и тональности детективными произведениями югославских авторов. Увлечется хитроумным сюжетом, попытается разгадать загадку, включиться в погоню за преступниками, проникнется сочувствием к жертве. И ощутит, как живут, чем озабочены, над чем смеются наши югославские друзья. А это, вероятно, главное.

Е. Амбарцумов

Милан Николич ПРОПУСК В АД

Ulaznica za pakao.
Milan Nikolić,
Sarajevo, 1964.

Перевод с сербскохорватского Н. Смирновой


I

Стрелка спидометра дрогнула и резво выскочила за цифру 100… Не снижая скорости, я миновал еще один поворот: шины заскрипели, но мне удалось выровнять «джульетту».

Вылетев из виража, я вновь углядел перед собой красные огоньки стоп-сигнала «шевроле», за которым гнался. Мне показалось, что они стали дальше, чем несколько мгновений назад. Дьявол, а не водитель! Мчится как угорелый, километров сто сорок в час, не меньше!..

Гони не гони, а не уйти «шевроле» от спортивной «джульетты», какой бы лихач ни сидел за баранкой! Я прибавил газу… Спасибо, автострада Загреб — Любляна всегда в образцовом порядке, а то угодил бы я на шальной скорости прямиком в ад. Без специального приглашения!..

Ну вот и догоняю. Красные огоньки, маячившие впереди, приближаются. Просвет между нами становится все меньше, и вдруг… Это еще что за фокус? Опять поворот? Не может здесь быть поворота, я знаю дорогу, никакого поворота тут нет! И тем не менее огоньки исчезли внезапно!.. Разве что…

Разумеется, иначе и быть не может! Водитель «шевроле» с ходу остановился и загасил все огни. Только зачем?.. «Джульетта», в самый последний миг осветив фарами темную глыбу автомобиля у обочины шоссе, пронеслась мимо. Я едва избежал столкновения, нажав на тормоз и рванув машину влево, затем вправо, чтобы вывести на прямую. Тормоза пронзительно заскрежетали, и машину метнуло из стороны в сторону. Метров десять-пятнадцать она скользила по шоссе, я же напрягал все силы, чтобы не выпустить руль… На двадцатом метре «джульетта» решительно стала, уткнувшись носом в обочину и загородив проезжую часть. Еще метр-другой, и мы бы с ней очутились в кювете…

Для размышлений, однако, времени не было. Внезапная остановка «шевроле», загасившего огни, таила подвох. Меня явно вознамерились сбить с панталыку… Как только «джульетта» замерла, я выпрыгнул из машины, выхватывая из кармана «вальтер». При прыжке меня чуть занесло, и в тусклом сиянии луны я заметил выскочившего из «шевроле» человека, который помчался к рощице, видневшейся метрах в пятидесяти от дороги.

— Стой! Сто-о-ой!.. — заорал я изо всей мочи.

Беглец никак не отреагировал на мой крик. Обретя устойчивость в ногах, я поднял пистолет.

— Стой! — крикнул я еще раз.

Беглец наверняка меня слышал, но подчиняться не собирался. Еще несколько шагов — и он исчезнет в темноте рощи. Мне не оставалось ничего другого, как открыть пальбу, хотя ночью да с такого расстояния маловато шансов попасть в цель. Разве что для острастки, может, замешкается с перепугу… Я нажал на курок раз, другой. Ночную тишину разорвал треск выстрелов, и… я зашатался от сильного удара в затылок. Уже теряя сознание, сообразил, что в машине было двое. Один, убегая, отвлек на себя мое внимание, а другой незаметно подкрался сзади…

Первое, что я увидел, придя в сознание, были горящие фары моей «джульетты». Выскакивая из машины, я не успел их погасить. Затем я понял, что лежу на обочине шоссе и кто-то легонько меня потряхивает, приговаривая:

— Гражданин! Гражданин!

Я приподнялся, опираясь на руку. Затылок зверски болел от удара, а в голове шумело так, словно в ней угнездился рой разъяренных ос.

— Ну как, встать сможете? — услышал я тот же голос и только тут понял, что возле меня какая-то девушка. В полутьме удалось разглядеть, что она светловолосая и в спортивной одежде. Ухватив меня выше локтя, она пыталась меня поднять.

— Да уж как-нибудь… встану, — с трудом процедил я сквозь зубы. Поднявшись на ноги, я зашатался, девушка снова хотела поддержать, но мне удалось сохранить равновесие собственными силами.

Я потряс головой, желая избавиться от несносного жужжания, машинальным движением отряхнул пыль с одежды.

— А вы здесь как оказались? — спросил я, окидывая ее взглядом с головы до ног. Она ткнула пальцем куда-то себе через плечо.

— Попутку ждала на автозаправочной станции… Ну и услышала выстрелы…

Да, верно, есть где-то здесь поблизости заправочная станция. Погоню за «шевроле» я начал от мотеля в Брежицах — стало быть, отмахал больше тридцати километров.

— Оточец, значит, совсем близко? — спросил, вернее, констатировал я. Девушка подтвердила.

— Да. От автозаправочной станции метров двести…

Без сомнения, выстрелы должен был слышать и кто-нибудь из персонала станции: там всегда, в любое время дня и ночи, есть дежурный. Я хотел было спросить, отчего это никто не пошел с ней на выстрелы, но тут вспомнил про «шевроле» и оглянулся.

Его и след простыл! Вот так, значит, оглушили меня — и смылись, пока я был без сознания!..

Я вновь обратился к девушке:

— А вы сразу пошли сюда?

— То есть… сразу ли после выстрелов?.. Почти сразу, ну, может, промешкала секунду-другую…

— А что, на станции никого нет?

— Есть там один парень, дежурный. Закрылся в своей клетушке и спит на столе. Я его через стекло видела, постучала, только он не проснулся…

Издалека послышался вой сирены милицейской патрульной машины. Я связался с ними по радио, когда был приблизительно на полпути между Брежицами и Оточецом, а они в это время находились возле Требня на люблянском шоссе. Им пришлось покрыть расстояние побольше, чем мне, так что, не глядя на часы, можно было определить, что без сознания я пролежал недолго.

— После того как вы услышали выстрелы… проходила какая-нибудь машина в сторону Любляны?

Девушка покачала головой.

— Ни одной… Этой ночью движение вообще очень слабое…

Ясно… беглецы развернулись обратно к Брежицам. Смекнули, что я мог по радио предупредить милицейские патрули об их задержании.

Вой сирены становился все громче. Из-за поворота показались мощные фары патрульной машины. Я вышел на середину дороги и поднял руку, чтобы привлечь внимание.

Водитель остановился почти вплотную ко мне. Второй милиционер — начальник патруля — отворил дверцу и выскочил из машины.

Я вынул из кармана служебное удостоверение и протянул ему.

— Малин, — представился я, — сотрудник Загребского управления внутренних дел…

Козырнув, милиционер мельком взглянул на удостоверение — при свете фар этого было достаточно, чтобы убедиться в его подлинности.

— Как только мы приняли ваше сообщение, — сказал он, — сразу выехали навстречу. Но «шевроле» с указанным номером нам не попадался.

— Ясное дело… Провели меня и повернули к Брежицам, — угрюмо ответил я.

Милиционер поглядел на меня с удивлением. Я не счел нужным вводить его в курс дела и, заметив прикрепленный к его поясу фонарик, сказал, обрывая разговор о «шевроле»:

— Посветите мне. Я тут где-то пистолет обронил.

«Вальтер» нашелся в нескольких шагах. Засовывая его во внутренний карман пиджака, я закончил наш разговор:

— Спасибо… Пока ваша помощь мне не нужна, можете продолжать патрулирование… А номерок «шевроле» на всякий случай не забывайте!..

Патрульная машина была люблянская, из-за моего вызова она значительно удалилась от своего сектора. Задерживать ее не было никакого смысла, тем более что беглецы, по моим предположениям, свернули с автострады на какой-нибудь проселок. Погоню за ними придется продолжить по-другому, а патрульной машине следует вернуться к хлопотливым обязанностям стражей дорожного порядка.

Действовать я решил, исходя из того, что машина у преследуемых краденая и, если есть у них хоть капля здравого смысла, они скоро сообразят, какая это обуза. Не трудно догадаться, что, следуя за ними на таком близком расстоянии, я успел разглядеть номер машины и сообщить его всем патрулям. Поэтому логично предположить, что с автострады они свернут в сторону и, бросив машину, продолжат бегство иным транспортом.

Милиционер, выслушав меня, попрощался и вернулся в машину. И только когда машина развернулась и скрылась за поворотом, я вспомнил про девушку. Голова у меня разламывалась от удара, что мешало мне нормально соображать. Потому я совсем забыл о ее присутствии, разговаривая с начальником патруля.

Она стояла всего в нескольких шагах, на том же месте, где я оставил ее, когда прибыла дорожная милиция. Оттуда она вполне могла слышать добрую половину нашего разговора, а это было совсем некстати. Однако промах свой исправлять поздно.

Я приблизился к ней.

— Вы… из милиции? — поинтересовалась она. Пришлось подтвердить.

— Да. Угнали машину, я преследовал похитителей, но им удалось перехитрить меня и скрыться. Только далеко они не уйдут!

Я счел, что самое лучшее объяснить ей именно так, коли уж она присутствовала при последних событиях. Объяснение вполне подходящее: и я вроде бы ничего лишнего не сказал, и она удовлетворилась.

— Я так и поняла… Приблизительно так…

Меняя тему, я спросил:

— А как же получилось, что вы в такую пору на бензостанции голосовали? Ведь давно за полночь перевалило!

Девушка, махнув рукой, уставилась в землю. И хотя выражения лица было не разобрать, по голосу чуствовалось, что она помрачнела.

— В Загребе двое мужчин взяли меня в машину. Сюда мы приехали под вечер. Такие вежливые были… сначала… Тут, в Оточеце, захотели передохнуть, в гостинице… Меня тоже пригласили. А потом…

— Ясно, — поспешил я закончить, когда девушка замолчала, — потом обхожденье переменилось, не так ли?

Она подтвердила:

— Да… Стали пить, ну и… Еле-еле от них отвязалась и пешком добралась до станции. Только ночью так мало машин идет…

Со стороны Загреба показался свет фар. Судя по натужному урчанью мотора, одолевающему небольшой взгорок, к нам приближался грузовик. Я бросился к «джульетте», которая все еще загораживала дорогу. Нужно было убрать ее, чтобы не случилось аварии.

Девушка поспешила за мной.

— А вы меня не подвезете? — спросила она.

Я секунду помедлил у машины.

— Я вряд ли попаду сегодня в Любляну…

— Вот не везет, — отозвалась она сокрушенно, — что делать, прямо не знаю…

Усевшись за руль, я открыл ей дверцу с другой стороны. Можно было остановить грузовик и попросить водителя подвезти, но мне хотелось узнать, кто она такая, эта девица, заставшая меня не в самый лучший момент моей жизни. А если усадить ее в грузовик, времени на это не будет.

— Садитесь, — пригласил я. — Что-нибудь придумаем, не оставлять же вас одну на дороге.

Она устроилась рядом со мной не колеблясь. Я включил мотор, заглохший после резкой остановки, выпрямил «джульетту» на шоссе и успел тронуться до того, как к нам приблизился грузовик.

— Во всяком случае, — предупредил я, — сперва мы завернем в Оточец, в отель. Там наверняка еще открыт бар. Надо мне что-нибудь выпить, а то с головой сладу нет.

Проезжая мимо автозаправочной станции, перед тем как свернуть на дорогу, ведущую в старинный городок Оточец, я успел-таки глянуть на стеклянную клетушку. Дежурный спал, навалившись на письменный стол. Значит, девушка говорила правду — не слышал он ни выстрелов, ни сирены подъехавших патрульных. Какая-то машина, прибывшая из Любляны, стояла возле колонки, а ее водитель что есть силы лупил по стеклянной двери, тщетно пытаясь добудиться парня. Тот спал мертвецким сном — не иначе, хватил вечером лишнего…

В освещенном холле отеля я как следует разглядел свою спутницу. Хорошенькая, со свежим и сообразительным личиком, на вид я бы дал ей лет двадцать.

В баре посетителей было немного. Сезон только начинался, и большинство отелей в туристических городках пока пустовало.

В дверях девушка на мгновенье остановилась, окинув взглядом присутствующих.

— Их уже нет, — сообщила она, направляясь за мной к свободному столику. Видимо, она имела в виду тех типов, с которыми приехала из Загреба. Надо полагать, они уехали, пока девушка была со мной на автостраде. Но если они выпили больше меры, как она говорила, хорошенькая будет поездка!

Кельнер подошел моментально. Я заказал, а когда напитки стояли перед нами, сделав глоток, обратился к девушке:

— Уверен, вы поймете меня правильно… Мне надо знать ваше имя, адрес…

Она с улыбкой потянулась за спортивной сумкой, в которой были все ее пожитки.

— Понимаю. Я ведь теперь что-то вроде свидетеля, правда? Вот, пожалуйста, моя зачетная книжка…

— Благодарю…

Я открыл зачетку. В порядке, сразу видно по печатям и фотографии. Весна Полич, студентка, второй курс, фармацевтическое отделение. Адрес — Загреб, улица… номер дома…

— Отдыхать еду, на море, — объяснила она, пока я просматривал книжку и списывал данные. — Автостопом можно дешево добраться… В Загреб вернусь дней через пятнадцать-двадцать. Если я вам понадоблюсь…

— Все в порядке, Весна, — сказал я, возвращая документ. — Надеюсь, ваше свидетельство не потребуется, но на всякий случай лучше знать, где вас можно найти.

— Понимаю…

Выпив еще глоток, я поднялся.

— Извините, на несколько минут я вас покину. Когда вернусь, подумаем, как вам попасть в Любляну…

Весна кивнула в знак согласия, и я вышел из бара. Пройдя к «джульетте» и сев в нее, включил рацию — надо было связаться с Загребским управлением внутренних дел.

Связь дали быстро, я услышал голос Младена, своего начальника. Он ждал моего вызова.

— Говорит Малин, — назвался я.

— Привет! Что у тебя новенького? Догнал?

— Удрали, — недовольно ответил я и рассказал, как меня обставили. Последний раз я переговаривался с Младеном от мотеля в Брежицах, в начале погони, исполненный горделивой уверенности, что моя мощная спортивная «джульетта» в два счета настигнет «шевроле».

— Говоришь, их двое? — переспросил Младен, когда я кончил свой доклад. — А ты уверен? Может, их больше?

— Утверждать не берусь, — ответил я. — Одного я видел, другой зашел со спины… Может, был и третий, только он мне не показывался.

После некоторого размышления Младен поинтересовался:

— А с владельцем «шевроле» как ты поступил?

— Оставил его в Брежицах, в мотеле. Распорядился, чтобы вызвали «скорую помощь» и переправили в Загреб. Лежит уже, наверное, в какой-нибудь больнице.

— Ладно, я разузнаю. О преступниках он что-нибудь сказал?

— Ни слова. Все время был без сознания.

Он снова поразмышлял и спросил:

— Что ты собираешься делать?

— Сам не знаю, — ответил я. — Чувствую себя неважно. Меня здорово по голове стукнули. Я и думать-то пока не очень способен.

— В таком случае лучше всего тебе вернуться в Загреб, — посоветовал Младен. — Отправляйся домой и отдохни хорошенько. Я распоряжусь, чтобы розыски «шевроле» продолжили без тебя. Владельцем тоже поинтересуюсь. Может, услышу что-нибудь интересное, когда придет в сознание.

— Будем надеяться, — сказал я. — И тем не менее ты согласишься…

Младен не дал мне докончить мысль:

— Ладно, пока хватит. Поговорим завтра здесь, когда отдохнешь. Салют!

В аппарате щелкнуло, Младен отключился. Отключился и я, закурил сигарету и вернулся в бар.

Весна меня ждала: я обещал позаботиться о ней, хотя и представления не имел, как. Голова трещит, а тут еще о ней заботься… А с другой стороны, я обязан был проверить ее…

Осушив рюмку, я заказал еще одну, затем оглядел бар, отыскивая взглядом кельнера: хотел поинтересоваться, кто из клиентов держит путь в Любляну. И тут заметил знакомое лицо — в бар входил Борис, загребский актер и мой добрый приятель. Я встал и помахал ему рукой.

— Борис! Ты здесь какими судьбами?

Борис подошел, протянул мне руку.

— Проездом, — пояснил он. — Еду в Любляну: представляешь, сегодня вечером спектакль в Загребе, а завтра съемка в Любляне! Так что промочу горло — и дальше…

Как по заказу! Я попросил его подвезти Весну. Борис, окинув быстрым взглядом девушку, согласился:

— Конечно, Малин, о чем речь! Я же один в машине…

Я их познакомил. Борис ненадолго присел за наш столик, залпом осушив свой бокал, сразу же встал.

Весна поблагодарила меня за хлопоты и добавила на прощанье:

— Остается надеяться, что мы еще встретимся…

Мне бы следовало отшутиться, но голова так болела, что я не нашелся: кое-как попрощался с ней и Борисом и снова уселся за свой столик, чтобы прийти в себя перед возвращением в Загреб. После третьего коньяка я почувствовал, как головная боль медленно исчезает, словно под действием наркоза. Что ж, в известном смысле алкоголь и вправду помогает не хуже, только бы мне не перестараться — впереди почти сто километров пути. Я попросил счет и, выкурив еще одну сигарету, покинул бар.

Прохладный ночной ветерок взбодрил меня. Освеженный, я уселся за руль «джульетты» и не спеша покатил к Загребу.

II

С Младеном схлестнулись всерьез: он ни в какую не хотел согласиться с моим планом относительно того типа, что сидит у нас под арестом. Приходится называть его типом, потому как имя его никому не известно…

Младен упрямо стоял на своем:

— Это бессмысленно! Мы же ничего не знаем — ни кто этот человек, ни какие у него связи, если они у него вообще имеются, эти связи! Пока он молчит, я и слышать ни о чем не хочу!.. Может, он просто-напросто псих сбежавший из больницы?

— Мы же запрашивали врапченскую больницу, — возразил я.

— Как будто во Врапче единственная югославская психобольница, — отпарировал Младен. — Мало ли откуда он мог притащиться в Загреб…

Я хотел было потребовать, чтобы мы пошли к начальству с моим предложением — пускай там разбираются, — но на столе у Младена затрещал телефон. Было это на следующий день часов в двенадцать, когда я, отдохнувший и выспавшийся, без намека на головную боль, явился в управление внутренних дел.

Поднимая телефонную трубку, Младен продолжал уже спокойнее:

— К тому же «шевроле» найден сегодня утром около Шкоцьяна, в нескольких километрах от автострады. Пешком преступники не могли уйти далеко… Все милицейские посты предупреждены…

— Хотя мы им не дали даже словесного портрета, — съехидничал я. — Как они их опознают? Только по тому, что двое неизвестных мужчин идут по селу?.. А если они разойдутся, не говоря о других возможностях улизнуть от патрулей?..

Младен меня уже не слушал. Он слушал звонившего по телефону. Голоса было не разобрать — только шорохи доносились из трубки, — зато мне очень даже хорошо было видно, что патрон мой все больше хмурится.

— Где? Где ты сказал? — переспросил он, одновременно оборачиваясь ко мне: — Малин, карту!.. Карту автодорог!..

Я сорвал со стены карту и положил перед Младеном на стол.

— Ага… Да-да, конечно… Да, пришли письменное сообщение. Как можно скорее! — говорил Младен в трубку, не отрывая взгляда от карты, над которой склонился.

Закончив разговор, бросил трубку и угрюмо уставился на меня. Я не выдержал:

— Ну? Что там еще?

— Да… Нас оставили с носом, — со злостью процедил Младен сквозь зубы. — Сегодня ночью, около трех часов, двое мужчин угнали автомашину на выезде из Любляны в сторону Триеста…

— Похоже на вчерашних, — заметил я.

Младен кивнул и продолжил:

— А несколько часов назад эта машина найдена на проселке возле Дутовля, в непосредственной близости от границы!

Я закурил сигарету, потом сказал:

— Сие означает, что голубчики давно уже разгуливают по Триесту…

— Черт возьми! — не сдержался Младен. — Если это твои, мне непонятно, каким чудом они оказались в Любляне, ведь «шевроле»-то найден около Шкоцьяна!

Какое-то время мы молчали. И тут я вспомнил вчерашнюю девушку и… грузовик, проследовавший в Любляну, в то время как мы с Весной направлялись в старинный городок Оточец…

— Очень просто, — объяснил я Младену, нимало не обрадованный собственной догадливостью. — Автостопом… Сообразили, что на «шевроле» дальше нельзя, потому как номер нам известен. Отогнали его на проселок к Шкоцьяну, а сами пешочком вернулись на автостраду и сели в первую же машину, шофер которой согласился их подвезти…

Все это я излагал вроде бы спокойно, а у самого кулаки сжимались от злости, что я не остановил тот грузовик, чтобы усадить в него Весну… Преступники наверняка находились под самым моим носом, а я их прошляпил.

Я и это сказал Младену. Он пожал плечами.

— Не казнись. После такого удара по голове не больно-то насоображаешь…

И то правда. Вчерашний удар здорово меня выбил из колеи. Только это меня не оправдывает. Надо было действовать.

Младен нервозно зашагал по кабинету.

— Действительно, похоже, что это твои подопечные в Любляне орудовали… — говорил он. — Сейчас у нас есть хоть какое-никакое их описание… Люблянец, у которого они машину отняли, успел их разглядеть. Один — среднего роста, темноволосый, здоровяк лет сорока… Другой — молодой парень, смазливый, на вид ничуть не опасный…

— Описание точнейшее, — съязвил я. — Выглядят совсем как тысячи наших земляков. И где же они теперь?

Младен остановился передо мной.

— То есть как это «где они теперь»? — спросил он раздраженно.

— Младен, — я решил выложить свои соображения, — видимо, этой паре позарез нужно перебраться через границу. Разумеется, при условии, что в Любляне действовала та самая пара, которую преследовал я… И если это так, они очень хорошо знают, как незамеченными перейти границу…

Младен сел за стол и принялся черкать карандашом по чистому листу бумаги. Потом возразил:

— С какой стати они должны это так хорошо знать? Рванешь и напропалую, если почуешь, что земля под ногами горит…

Не отвечая на его слова, я задал свой вопрос:

— Как угнан этот автомобиль в Любляне? Не лучше ли им было сразу воспользоваться автостопом, не нарываясь на неприятности?

Отвечая мне, Младен начал соображать, куда я клоню.

— Человек возвращался в Любляну из Постойны, а этой паре нужно было в противоположную сторону. Его остановили и попросили подвезти до Любляны. А когда он открыл дверцу, тот, что постарше, здоровяк, навел на него пистолет и приказал выйти из машины. На шоссе было пусто… Они без помехи сели в машину, развернулись и умчались в направлении Триеста. Ограбленному человеку пришлось тащиться два километра пешком до ближайшего поселка, вернее, до пригорода Любляны. Оттуда он позвонил в милицию.

— Хорошо, — сказал я, — тогда объясни мне, почему эти двое не подождали попутки на Триест? Им не пришлось бы рисковать, отнимая машину… Только не говори, что в эту пору на дороге движение слабое!..

— Они спешили, — ответил Младен. — Времени было в обрез… так как… так как… им, видимо, надо было попасть к определенному времени в определенное место!

Этого я и добивался — чтобы Младен сам, без моих подсказок, пришел к такому выводу! Довольный, я подтвердил:

— И я так думаю, Младен! Добавлю еще, что, судя по всему, их кто-то ждал на границе, чтобы нелегально переправить в Италию. Не утверждаю, что все было именно так, но подобное допущение считаю вполне логичным.

Младен задумчиво кивнул. Пользуясь передышкой в разговоре, я закурил новую сигарету.

Младен снял телефонную трубку.

— Послушаем, что там с хозяином «шевроле», — сказал он. — Позвоню-ка в больницу. Если пришел в сознание, нанесем визит. Может, узнаем что-нибудь интересное…

Поговорив несколько секунд с дежурным врачом, он положил трубку.

— Скончался. Не приходя в сознание…

Я нервозным движением стряхнул с сигареты пепел. Весть была не из приятных…

— Значит, — протянул я, — отсюда нам ждать нечего… Остается попробовать…

Младен дернулся, кинув на меня укоризненный взгляд.

— Опять ты со своей затеей?

— Именно!

Упершись кулаками в стол, он поднялся.

— Ладно, пошли к начальству!

Ему не хотелось самому принимать решение, и я его понимал: план мой, с которым я к нему приставал, был довольно странным и строился, что называется, на голых предположениях. Хотя, по моему убеждению, на предположениях вполне обоснованных.

Пока мы шли коридором к кабинету начальника, Младен рассуждал:

— Знать бы, чего добиваются эти двое! Была бы у нас основательная зацепка!..

Я был с ним вполне согласен. В том и состояла наша задача, чтобы эту зацепку найти!..

Когда мы вошли в кабинет, начальник отдела подписывал какие-то документы. Мы подождали, пока он закончил. Передав бумаги секретарше, он спросил:

— Итак, с чем пожаловали, товарищи? Что за дело?

— Сразу два, — ответил я. — Во-первых, нами задержан хулиган, который упорно отмалчивается, и, во-вторых, пара неизвестных минувшей ночью угнала две автомашины и скрылась, смертельно ранив туриста-американца…

И я подробно рассказал обо всех событиях, придерживаясь только фактов, приберегая свои предположения и выводы для дискуссии. Начальник меня слушал внимательно и, когда я кончил, заметил:

— Судя по твоему изложению, Малин, ты убежден, что угонщики и неопознанный задержанный как-то связаны. На чем основано твое убеждение?

— Пока что на догадках, — ответил я. — Неизвестный задержан вчера в полдень, когда он ни с того ни с сего разнес витрину магазина на Илице. Бежать даже не пытался, хотя это было совсем не трудно — сами знаете, какая там в эту пору толкучка. Спокойненько дождался милиционера и без сопротивления пошел с ним. Документов при нем не оказалось, на задаваемые вопросы не отвечает. Будто немой.

— Смахивает на маньяка, надо бы его показать психиатрам.

— Верно, смахивает, — согласился я, — и этого нельзя упускать из виду. Но нельзя отвергать и другого предположения: что, если этот человек, разбив витрину, хотел обратить на себя внимание милиционера? Все это странно, конечно… Ну а если для него арест за хулиганство представляет меньшую опасность, чем та, которая подстерегает его на свободе?

— Как это? — удивился начальник.

Я пояснил:

— У человека нет никаких документов. В нашей картотеке он не зарегистрирован. В психиатрической больнице Врапче также не числится. Предположим, он сбежал из какой-либо другой больницы, но в таком случае был бы объявлен розыск, он бы и добраться до Загреба не успел… Не прошло и часа после этого инцидента, как случился другой, у бензоколонки в начале автострады, ведущей в Любляну: «фиат» с триестским номером срывается с места, даже не заправившись горючим, только потому, что к колонке с автострады свернула патрульная машина. Разумеется, патрульному это кажется подозрительным, и он пускается за машиной в погоню. Когда у «фиата» спускает шина, его без промедления бросают: патруль находит машину на дороге пустой. Резонно предположить, что у людей, которые в ней находились, были причины опасаться милиции. Мы выяснили: к владельцу автомашины никаких претензий не предъявлялось!

— И это ты связываешь с задержанным молчуном? — спросил начальник, пока я прикуривал сигарету.

— Да, связываю. Задержание мнимого хулигана произошло на их глазах. Что он будет так упорно молчать, они предположить не могли. Увидели, как он сам идет в руки милиции, и решили, что он расскажет кое-что такое, из-за чего за ними пустятся в погоню. Потому сразу дали стрекача, заметив машину патрульных, которые на них и внимания бы не обратили.

— Гм… — пробурчал начальник. — По-твоему, Малин, выходит, что этот хулиган выбрал из двух зол меньшее… Чего же он тогда молчит? Не выложит все начистоту?

Я пожал плечами:

— Не знаю, могу только предполагать. Он боится кого-то или чего-то, страшно боится. Так запуган, что не в состоянии соображать. Во всяком случае, у нас ему спокойнее, чем на улице.

— Продолжай, — сказал начальник, не показывая, согласен он со мной или нет.

— Милицейский патруль извещает нас об инциденте с триестским «фиатом», и мы с Младеном выезжаем на место происшествия. Младен остается с патрулем возле машины, а я отправляюсь к Брежице, надеясь по пути перехватить подозрительных беглецов. И действительно нападаю на их след: они продолжают бегство на «шевроле», владелец которого по доброте посадил их, а его оглушили и бросили на дороге. Остальное вы знаете.

В кабинете воцарилось молчание. Я добавил:

— Еще вчера, когда мы с Младеном подъехали к триестской машине и узнали, что она без документов, я заподозрил, что эти события взаимосвязаны. Я сказал об этом Младену, и он запросил данные на машину…

Раздался короткий стук в дверь, и на приглашение в комнату вошел один из сотрудников. Поздоровавшись, протянул Младену телеграмму:

— Это вам, Младен, из Сежаны. Срочная…

Сотрудник вышел. Младен, прочитав телеграмму, ознакомил нас с ее содержанием:

— Это от наших, из Сежаны… Они проверили в Триесте «фиат». Украден десять дней назад. Владелец — Нино Скробонья, часто ездит в Югославию, в Копер и Порторож с пропуском в приграничную зону. После похищения автомашины не приезжал, постоянно находился в Триесте. О краже тотчас заявил в полицию, от которой мы и получили эти сведения.

— Ну вот, — не выдержал я, — еще один довод в пользу моей версии. Обратите внимание, как тщательно подготовлена переброска в Югославию. Они заблаговременно крадут машину, триестскую, — даже если она попадет в руки нашей милиции, личность преступников по ней не установишь. У обоих есть, видимо, эти самые пропуска, с ними они переправляются через границу. Документы позволяют им перемещаться только в приграничной зоне, но они идут на риск и добираются до самого Загреба, следовательно, на это у них есть особо важная причина…

Начальник заметил:

— Звучит вполне логично, Малин. А если к тому же эти бандиты как-то связаны с задержанным, отказывающимся говорить, значит, речь идет о закордонной банде, которая с неизвестной нам целью проникла на нашу территорию!

— Именно так! — ответил я. — И заметьте, о банде весьма опасной — молодчики не останавливаются даже перед убийством!

— Со всем этим я согласен, — отозвался Младен. — Допустим даже, что твое предположение о связи нарушителей с задержанным верно. И тем не менее я считаю, твое решение в одиночку выходить на них слишком опасным…

— Я тебя понимаю, Младен, — ответил я. — Мне бы тоже было нелегко поручить кому бы то ни было такое дело. Но в данном случае все обстоит иначе. Затея эта — моя, и отвечать за нее целиком буду я.

— Твое-то оно все твое, — задумчиво протянул Младен. — Меня беспокоят возможные неожиданности. Например, может сложиться такая ситуация, что ты будешь вынужден нелегально уйти с бандитами в Италию, и тут уж ничего не поделаешь. Возникнут осложнения с итальянской полицией. Почему бы не попытаться иначе… Связаться с триестской полицией, предоставив ей поимку бандитов на собственной территории, вместо того чтобы пускаться в авантюру, которая может нас завести бог знает куда?

— Убийство, совершенное на нашей территории, не пустяк, — возразил я. — Мы не имеем права все перекладывать на итальянцев, хотя предупредить их, разумеется, должны, чтобы и они предприняли необходимые меры. Очевидно, в Италии находятся истоки всей операции, в Югославии же — цель, к которой стремятся преступники. Наша задача — выявить эту цель и помешать бандитам подобраться к ней.

— Здесь ты, конечно, прав, — согласился Младен. Почувствовав, что он начинает сдаваться, я продолжал:

— Итальянцев мы, ясное дело, предупредим, пускай они у себя побеспокоятся, а мы в свою очередь должны попытаться вытянуть что-нибудь из этого задержанного, которого я считаю звеном в цепи…

Начальник, до сих пор не вмешивавшийся в наш с Младеном разговор, прервал меня:

— Минутку, Малин! Ты мне, собственно, еще не объяснил, что ты собираешься делать с этим задержанным?

Я изложил свой план. Внимательно выслушав, он поинтересовался:

— Этот молчун, что сидит у нас, знает тебя?

— Нет, он меня еще не видел.

— А молодцы, за которыми ты гнался?

Этот вопрос был щекотливее.

— Пока я помогал американцу, они меня видеть не могли, потому как гнали полным ходом на краденой машине. А позднее, когда меня оглушили, было совсем темно. Лунный свет чуть пробивался, лиц не различишь. И очень хорошо помню, что я ни на мгновенье не попадал в свет фар. Во всяком случае, они не могли меня рассмотреть настолько, чтобы узнать.

— А когда ты лежал без сознания? Могли они тебя осветить и рассмотреть хорошенько?

Я ждал этого вопроса и ответил без промедления:

— В ту минуту они думали только о бегстве. Для них это было куда важнее, чем разглядывать своего преследователя…

Начальник подытожил наше совещание решением:

— Добро, товарищи! Версия Малина представляется мне достаточно обоснованной, и я готов дать свое согласие на действие. С одним условием: если окажется, что мы ошиблись, предполагая связь между этими двумя случаями, Малин прекращает свою игру. Если же предположение оправдается и мы выйдем на какой-то конкретный след, Малин подключает помощников. И никакой самодеятельности, никаких подвигов, чреватых нежелательными сюрпризами! Все ясно?

Мы подтвердили, что нам ясно, этим разговор завершился. Когда мы выходили из кабинета, Младен сказал:

— На всякий случай, Малин… вдруг возникнет аварийная ситуация и тебе понадобится помощь триестской полиции, сконтактируйся с капитаном де Витти. Я его хорошо знаю: он часто сотрудничает с нашими на границе…



III

Было около полуночи, когда я в сопровождении милиционера появился в канцелярии тюрьмы. С этого начиналась моя тщательно продуманная игра…

Таинственный задержанный уже сидел на стуле в углу под бдительным оком охранника. Он не шевельнулся, даже бровью не повел, когда мы вошли в помещение.

Милиционер, который меня привел, кивнув на свободный стул, приказал:

— Садись туда!

Я молча повиновался. С этого момента я превращался в арестанта, а милиционер, детально во все посвященный, так же как и дежурный, встретивший нас в канцелярии, становились моими стражами… В то утро я не успел побриться, очень торопился на службу, и теперь это пришлось весьма кстати. У меня был вид человека, по меньшей мере день или два просидевшего под арестом и лишенного возможности как следует позаботиться о своем туалете.

Милиционер — мой конвоир — подошел к дежурному, который без особого интереса просматривал газеты, и принялся тихонько с ним толковать. Ни тот ни другой не обращали внимания на меня и на молчаливого арестанта. Последний продолжал держаться так, будто происходящее вокруг его ничуть не касается.

Запустив руку в карман, я выудил начатую пачку сигарет. Выдернув одну, сунул в рот и, легонько толкнув локтем своего «кореша», осведомился вполголоса:

— Слышь… огоньку не найдется?

Тот взглянул на меня, ни один мускул у него в лице не дрогнул. Словно он меня вообще не понял. Я повторил вопрос, при этом весьма художественно изображая пальцами, как зажигают спичку:

— Огоньку… прикурить сигарету?..

Он и теперь не реагировал. Отвернулся от меня и тупо уставился в пол. Я пожал плечами, не выпуская изо рта незажженную сигарету, которую принялся пожевывать.

Милиционер, поглядев на большие стенные часы, прервал разговор с дежурным. Затем, поправив ремень и кожаную сумку, висевшую через плечо, сказал:

— Пора…

Дежурный не спеша свернул газету, отложил ее и вынул из шкафа мои вещи, заранее туда помещенные: бумажник, зажигалку, перочинный нож, карандаш… У молчуна вещей не было: когда его задержали, при нем оказался лишь носовой платок.

— Держи! Деньги пересчитай!

Подхватив протянутые вещи, я первым делом закурил сигарету. Потом раскрыл бумажник, делая вид, что проверяю, все ли там на месте, после чего нацарапал свою подпись на бумаге, которую мне подал дежурный, подтверждая получение означенных в ней вещей. При этом я заметил, что молчун украдкой скосил на меня глаза, не поворачивая головы. Возвращение вещей могло означать одно из двух: или меня отпускают на волю, или переводят в другую тюрьму… Итак, человек этот наконец-то выказал хоть что-то похожее на интерес!

Милиционер, изображающий конвоира, стал перед нами и оценивающе осмотрел.

— Кабы знать, что вы не ударитесь в бега, — неуверенно произнес он, — можно бы и без наручников обойтись. Но вас двое, а я один… Давайте руки!

Это тоже было частью плана. Я послушно протянул правую руку, милиционер, охватив мое запястье наручниками, сцепил ее с левой рукой моего «сотоварища». При этом мне пришлось поддержать руку молчуна, который и на сей раз не выказал никакого понимания ситуации. Защелкнув наручники, милиционер опустил ключик в карман и сказал:

— Пошли!

Я встал и потянул за собой молчуна, который не противился. То, что я с готовностью протянул именно правую руку, имело определенный смысл: я левша, и на всякий случай лучше, чтоб левая рука оставалась у меня свободной…

Проходя коридором, ведущим в тюремный двор, я поинтересовался у конвоира:

— Куда это мы поволоклись?

Он ответил согласно полученным ранее инструкциям:

— В Белград! А ты что, на курорт наладился?

Я не мог в этот момент видеть лица своего молчаливого спутника: он понуро тащился чуть сзади, оттягивая мою прикованную к нему руку. Однако по тому, как чуть дрогнула его рука, я понял, что он не оставил без внимания слова милиционера. Или он испугался перевода в Белград, или это его удивило, поскольку с Белградом его ничего не связывало?..

Во дворе ожидала закрытая милицейская машина, на которой нас отвезли на станцию. В здание вокзала мы вошли через служебный вход. На перроне задерживаться не стали, а сразу же направились к белградскому поезду, который еще стоял на запасных путях. Таков порядок конвоирования заключенных из города в город, установленный во избежание нежелательных встреч с находящимися на перроне пассажирами. Конвоир садится с заключенными в поезд еще до того, как его подадут к перрону, и устраивает их в специально отведенном помещении.

Мы пересекли несколько путей, миновали пустой состав и оказались почти в темноте. Лишь редкие лампочки слабо освещали небольшое пространство вокруг. Милиционер с беспечным видом вышагивал впереди нас. Перейдя еще один путь и увернувшись от сновавшего по нему маневрового паровоза, мы очутились между двух неподвижных товарных составов. Поблизости ни души. Это был тот миг, которого я ждал: темнота и безлюдье.

Я остановился, сунув в рот сигарету и нашаривая зажигалку в кармане. Остановился и мой спутник. Милиционеру пришлось обернуться.

— Что там еще? — спросил он.

— Обожди минутку, начальник… Прикурю сигарету…

Милиционер приблизился ко мне, якобы с намерением схватить за руку.

— После накуришься, как в поезд сядем! А сейчас — шагай!

Я размахнулся и ударил его кулаком в подбородок. Со стороны это походило на отлично проведенный левый боковой, вполне достойный боксера-профессионала, ибо милиционер растянулся на земле, замахав руками в пустоте и издав короткий приглушенный вскрик, слышный не далее нескольких шагов. На самом же деле я едва прикоснулся к его лицу, падение конвоира было хорошо отрепетировано!..

Не обращая на него внимания, я пустился наутек между вагонами, уволакивая за собой молчуна. Он был настолько поражен, что следовал за мной, не упираясь. Хотя вряд ли испытывал особую охоту бежать: он, по моему твердому убеждению, и витрину-то разбил, чтобы укрыться от чего-то за надежными тюремными стенами!..

«Избитый» милиционер начал подавать признаки жизни, однако, как было условлено, искал нас совсем в другой стороне. Я затащил напарника за ближайший состав и заставил прилечь рядом с собой, якобы опасаясь, что милиционер нас заметит.

— Тихо лежи! — прошептал я, задыхаясь, когда мы упали на землю. Он подчинился, даже не пытаясь сопротивляться. Да и что толку: физически я был гораздо сильнее его, а наши руки скованы наручниками!.. Убежать он не мог, зато криками мог привлечь чье-нибудь внимание и тем самым расстроить мой план. Но он был слишком ошарашен, чтобы хоть что-то предпринять, милиционер же все больше удалялся в противоположную сторону, давая нам возможность продолжить побег.

Там, где я вознамерился выбраться со станции, никого не было. Полежав какое-то время, я встал, поднимая за собой молчуна, и, хотя он по-прежнему не выказывал никаких позывов к бунту, шепотом пригрозил:

— Смотри у меня, без фокусов! Я знаю, куда бежать. Потом чего-нибудь сыщем руки освободить. Сейчас некогда. Двинули!

Он потащился за мной безропотно, хотя в полутьме я разглядел, что на лицо его наползала гримаса страха. Не иначе, боялся, что я примусь его бить смертным боем, если ослушается.

Мы пересекли еще несколько путей, нырнули под стоящий товарняк, чтобы избежать встречи с железнодорожниками, соскользнули с крутой насыпи и выбрались наконец на тускло освещенную улочку окраины. Остановились в тени какого-то дерева передохнуть и покурить.

На улице никого не было. Но я-то знал, что где-то поблизости притаился Бора Янкович, наш молодой сотрудник. В его задачу входило незаметно наблюдать за нашим побегом и поспешить на помощь, если случится что-нибудь непредвиденное. Зажженная сигарета была сигналом — я сообщал Боре, что у меня пока все в порядке.

Затянувшись несколько раз и сделав вид, что это меня успокоило, я обернулся к молчуну:

— Ну вот, теперь можно и потолковать, куда дальше…

Он молчал, будто даже не слышал моих слов. Я притворился удивленным и тряхнул прикованной к нему рукой, так что молчун испуганно дернулся.

— Что с тобой? Молчанка напала? — спросил я погромче и погрубее. — Оглох? Или не понимаешь?

Он упорно молчал. Я сделал еще затяжку и, бросив сигарету, злобно ее растоптал.

— А может, немой? — продолжал допрашивать я. — Мне бы только избавиться от тебя!.. Скинуть бы эти железки — и чтоб духу твоего рядом не было!.. А покуда мы неврасцеп, — я грозно поднес к его носу левый кулак, — будешь делать, как я велю! Усек?.. Тогда потопали! Нам тут ночевать не с руки!

Он тронулся тотчас же, из чего я заключил, что мой язык он понимает совсем неплохо, только говорить не желает.

Я провел его под путепроводом по направлению к центру города: испытывал, хотел проверить его реакцию на этот маршрут.

— Лапу, за какую тебя ко мне прицепили, опусти и не дрыгайся, — поучал я тихонько. — Смени шаг, чтоб скованные руки у нас в одну сторону болтались. Если кто и вывернется навстречу, нипочем не заметит, что мы в браслетах…

Он снова меня послушался, не издав ни звука. Мы вышагивали так, что соединенные руки шли у нас в унисон — взад-вперед, взад-вперед. Рукава доходили до самых кистей, и случайному прохожему пришлось бы пристально вглядываться, чтобы заметить наши вериги.

Так мы добрались до Бранимировой улицы. Молчун внезапно остановился, словно бы испугавшись упавшего на нас яркого света. Вдалеке я заприметил постового милиционера, он удалялся. Двое граждан тоже исчезли, свернув за угол.

Мой «корешок» дышал прерывисто и тяжело. Пока суд да дело, он, видать, принял какое-то решение. Я остановился и уставился на него с удивлением.

— Чего еще?

— Вы сказали, что я вам буду не нужен, когда мы снимем… — проговорил он быстро на чистейшем сербском.

Наконец-то разговорился! Я изобразил крайнюю степень изумления.

— Ишь ты! А я-то думал, ты вообще немой!..

— Не в этом дело, — ответил он, нервозно махнув свободной рукой. — Вы и вправду меня отпустите, если мы снимем наручники?

— Еще бы! Больно ты нужен! Век бы тебя не видать! Знаешь умный способ, так не финти!

Я кривил душой, говоря, что мне не терпится поскорее от него избавиться. Сказать иначе — значило бы вызвать у него подозрение. К тому же его вопрос вселял надежду, что он отведет меня куда-то, где его знают настолько, что окажут помощь.

— Тогда идемте…

Он потянул меня назад, к окраине. Тут уж я притворился недоверчивым и заартачился.

— Погодь, погодь! Ты куда это удумал?

Он лихорадочно облизал губы.

— Я знаю место, где можно снять наручники. Там нас никто не выдаст… Не хочу быть вам обузой…

Последняя фраза показалась мне двусмысленной. Уж не собрался ли он от меня избавиться, чтобы при первом же удобном случае выкинуть фортель и снова угодить в милицию, чего сейчас он не решается сделать, считая меня уголовником, убежавшим из тюрьмы? Впрочем, посмотрим, куда и, главное, к кому он меня приведет!

Я последовал за ним, но предварительно счел необходимым сделать внушение, стараясь придерживаться профессиональной терминологии:

— Слушай сюда: я с тобой, так и быть, пойду, но попробуй только меня заложить!.. Я за решетку не сяду, пока не разрисую тебя так, что свои не узнают!

На это он ничего не ответил. Молча шел скорым шагом, словно боялся, что переменит решение, если остановится хоть на секунду. Таким манером, не покидая окраин, мы оказались в западной части Загреба. Путешествие кружным путем порядком-таки затянулось. Было уже около трех часов утра, когда мы очутились около Черномерца. На пустых окраинных улочках мы вообще никого не встретили — ни прохожих, ни милиционеров. А если б кого и встретили, не привлекли бы внимания — топали мы себе преспокойно рядышком, как ни в чем не бывало…

Черномерец состоит из переплетения переулков и улочек, в такое время совсем пустых и весьма скудно освещенных. Напарник долго водил меня по ним, так что я под конец стал сомневаться, найду ли путь, которым мы прошли, если назавтра потребуется его повторить. К тому же я беспокоился за Бору: успевает он идти по нашему следу или давно уже потерял нас из виду?

Наконец мой вожатый остановился перед домиком, почти лачугой, приютившимся в крохотном, не особо ухоженном садике. Дом окружала непроглядная тьма, ближайший уличный фонарь находился не в одном десятке шагов. Тем не менее мой спутник без труда нащупал задвижку на садовой калитке и, отворив ее, потащил меня внутрь. Видимо, он хорошо знал место, свет ему вообще не требовался, чтобы ориентироваться.

Вместо того чтобы пойти, как полагается, к дверям, он проследовал к окошку в задней части дома. Постучал несколько раз, и из дома послышался заспанный женский голос:

— Кто там? Кто стучится?..

— Отвори, Мария! — ответил вполголоса мой спутник.


Я вздохнул с облегчением — дело начало проясняться: человек переставал быть таинственным немым с необъяснимым поведением, а превращался в обычного гражданина, имеющего знакомых!

Окошко приоткрылось, появилось лицо женщины. В полутьме трудно было разглядеть его как следует, но уже по голосу я понял, что она отнюдь не принадлежала к тому обществу, которое принято называть «городским дном».

— Кто там? — снова спросила она, боязливо перегнувшись к нам. — Кого надо?

Судя по всему, она не ждала визитеров, особенно в такое время. Мой спутник чуть отступил, и на лицо его упал слабый свет уличного фонаря.

— Это я, Мария!

Мне показалось, голос его задрожал от волнения, а женщина в окне, словно ее током ударило, дернулась и, протянув к нему руки, запричитала:

— Владо? Ты?.. Нет, нет! Владо, не может быть! Владо!..

Ну вот, наконец-то я узнал его имя! Не напрасно, значит, устроили мы этот ночной спектакль!

Владо, однако, не оставлял мне времени для размышлений. Взяв женщину за руку, он принялся ее успокаивать, еле справляясь с собственным волнением.

— Успокойся, Мария… Да, это я, все в порядке… Мария, пусти нас в дом… Ну, скорей же, Мария!..

Ему пришлось чуть не силой спихнуть ее с окна. Женщина наконец послушалась и удалилась внутрь. Через секунду в комнате зажегся свет. Мы обогнули домик и подошли к двери в тот самый момент, когда в замке щелкнул ключ. Женщина распахнула дверь и бросилась на шею моему спутнику, не переставая всхлипывать от волнения.

— Владо… Владо!.. Я уж и верить перестала, что ты вернешься…

Владо подтолкнул ее в дом и закрыл дверь. Только тут, в кухне, женщина заметила на наших руках наручники. Она испуганно дернулась и отступила на шаг.

— Владо… — в голосе ее был страх, — ты арестован?

— Нет… Уже нет… — ответил он торопливо, пытаясь обнять ее свободной рукой. — Я был арестован; потом тебе все объясню… Найди нам сперва напильник срезать эти железки. Человеку некогда…

Какое-то время женщина смотрела на нас в оцепенении, все еще не понимая, что происходит. Владо стал ее поторапливать:

— Поживее, Мария! Что ты стоишь? Ну да, я сбежал из тюрьмы… Не хотел, он вот меня заставил… Давай побыстрее, ему уходить надо…

Женщина наконец очнулась. Я перевел дух — моя игра завершалась. Может, не столь блистательно, как я надеялся, но все же вполне прилично. Не было смысла ждать, пока Владо распилит наручники, после чего, как он полагал, я должен буду откланяться. Это в мои планы не входило.

— Погодите, не нужно напильника! — остановил я женщину, которая принялась рыться в ящике стола. Владо ошарашенно наблюдал, как я вынимаю из кармана ключик и спокойно освобождаю нас от наручников.

Он не сразу понял, в чем дело. Только когда я подошел к дверям и, открыв их, свистом подозвал Бору — я надеялся, что ему удалось не отстать от нас, — он, заикаясь, спросил:

— Вы… не… Вы из милиции?

Я молча кивнул. Он рухнул на стул и закрыв лицо руками, простонал:

— Все пропало…

IV

Последующие события развивались, как говорится, молниеносно. На свист явился Бора, который сумел-таки не потерять нас в ночном кружении по окраинам, он тотчас отправился на поиски телефона, чтобы вызвать патрульную машину.

Мой Владо пребывал в отчаянии. Заводить с ним разговор не имело смысла. Можно было и обождать — теперь он молчать не будет. Он привел меня в этот дом, к женщине, которую называл Марией, тем самым давая возможность продолжать следствие, даже если сам он откажется говорить. Только я был убежден, что он будет говорить. Его молчаливая оборона была прорвана, и ее уже не восстановишь. Пусть успокоится немного, и можно приступать к допросу.

Владо и Мария молча сидели в кухне. Лицо женщины, вполне симпатичное, выражало явный страх. Владо так и не отнимал рук от лица. В ожидании машины я спокойно закурил.

Не успел я докурить сигарету, как милицейская машина остановилась перед домом. Она подошла тихо, без сирены: я не хотел, чтобы разбуженные соседи стали свидетелями ночных событий.

Бора и два милиционера проводили Владо в машину, я велел им подождать меня. И только теперь обратился к женщине, испуганно наблюдавшей за происходящим. Я старался, чтобы голос мой успокоил ее и ободрил. Надо было, чтобы она мне поверила, тогда она сама начнет помогать нам…

— Гражданка, — как можно мягче сказал я, — вам также придется поехать с нами. Разумеется, вы не должны считать себя арестованной. Нам необходимо задать вам несколько вопросов: кое-что нужно выяснить не откладывая. С собой возьмите только документы…

Я подождал, пока она в комнате одевалась — она была в халате, накинутом на ночную рубашку. Мария собралась быстро, заперла дверь дома, и мы пошли к машине. По дороге я предупредил ее, что с задержанным разговаривать запрещается. На всякий случай я посадил ее на переднее сиденье, между собой и водителем, а Владо и двое милиционеров поместились сзади.

Небо заметно серело и стало совсем светлым, когда машина остановилась перед управлением. В такое время, на рассвете, спится особенно крепко, да если еще в удобной постели. Но именно в такое время самые закоренелые преступники имеют обыкновение расслабляться и начинают говорить. Потому я решил начать допрос сразу же, пока не стерлись в памяти ночные события.

Комната, в которую я провел Владо и женщину, была с зарешеченными окнами, и потому охрана мне не требовалась, да и Владо отнюдь не походил на человека, способного к нападению. Я задержал только Бору, пусть будет у меня под рукой, если что понадобится. Включил магнитофон, чтобы каждое произнесенное слово было зафиксировано. Бора предложил женщине стул, а Владо я посадил напротив себя, у письменного стола, на котором был установлен микрофон.

— Ну что, Владо, можно начинать? — спросил я. — Будете отвечать на вопросы?

Он утвердительно кивнул.

— Буду, — произнес тихо, слабым голосом. — Можете начинать.

— Хорошо. Ваше полное имя и фамилия?

— Владимир Мандич… Отца звали Петр…

— Год и место рождения?

— Загреб, тысяча девятьсот девятый…

— Род занятий?

— Как вам сказать… С конца войны эмигрант… С сорок пятого…

Я постарался не выдать своего удивления.

— Где находились в эмиграции? В Италии?

Вопрос я задал чисто формально. Присутствие в этой истории «фиата-1100» с триестским номером было более чем достаточным, чтобы догадаться, откуда явилась вся компания. Впрочем, чем черт не шутит…

— Нет… — Мандич покачал головой. — Я был в Германии… В Западной Германии…

Вот так сюрприз!

— А все же… Вы не были в Триесте?

Мандич снова отрицательно покачал головой.

— Нет, никогда. Я эмигрировал в Германию и оставался там до самого… до самого возвращения…

Я оказался в затруднении. Это никак не вязалось с моими предположениями! Неужели моя версия о связи Мандича с угонщиками триестского «фиата» неверна? Я продолжал допрос, скрывая собственное замешательство:

— Эта женщина… кем она вам приходится?

— Супругой… Законной супругой… Мы не виделись с сорок пятого…

Ответ звучал вполне правдиво, особенно если вспомнить встречу Мандича с Марией, ее растерянность и изумление, такого не сыграешь…

В подтверждение его слов женщина подошла к столу, протягивая мне документы.

— Это все правда… Пожалуйста, проверьте…

Я посмотрел ее удостоверение личности и свидетельство о браке, выданное еще до войны. Документы подлинные… Мария Мандич, урожденная Црнкович… Мария Црнкович и Владимир Мандич вступили в брак в…

Я положил документы на стол. На улице становилось все светлее. Электричество резало уставшие от бессонной ночи глаза. Я поднялся, подошел к выключателю и погасил свет, стараясь оттянуть время, чтобы обдумать, как вести допрос дальше.

— Не мешало бы нам чем-нибудь подкрепиться, а? — спросил я. Мандич и женщина поглядели на меня с удивлением — похоже, не ждали подобной любезности. Мне же казалось, что допрос надо строить как доверительную беседу… Не ожидая ответа, я сделал знак Боре. Через несколько минут на столе оказались полбутылки коньяка, рюмки и четыре чашки с горячим черным кофе. И то и другое всем нам действительно было кстати. Особенно Владо Мандичу, который заметно оживился.

— Так, — сказал я, закуривая сигарету. — А теперь расскажите мне, зачем вы разбили витрину на Илице? Что вам не терпелось угодить под арест, мне ясно, я не понимаю только, почему потом вы начали дурака валять, притворяясь глухим? Вот что меня интересует!

Мандич вздохнул:

— Как вам объяснить… Видите ли, я не хотел быть замешанным в эту историю. А они меня заставляли…

— Кого вы боялись?

Мандич беспомощно пожал плечами.

— Их… — выдохнул он едва слышно.

— Это не ответ! Кто те люди, которых вы боялись? Ну, смелее!

Мандич испуганно обернулся, словно опасаясь кого-то у себя за спиной. Потом опять пожал плечами и чуть слышно ответил:

— Не знаю… этого никто не знает…

Что это значит? Может, я все же имею дело с психом, душевнобольным, страдающим манией преследования в тяжелой форме?

— Знаю только… — продолжал Мандич тихо и прерывисто, выведя меня из размышлений, — пароль: «Включай свет, стало темно»… И что он поверит только мне… То есть мне он будет полностью доверять… Потому я и вернулся…

Со стороны эта околесица действительно смахивала на бред сумасшедшего, но мне вдруг за словами Мандича что-то забрезжило. Мандич был уверен, что я о нем знаю гораздо больше, чем это было на самом деле. Он говорил со мной как с человеком, посвященным во что-то!

— Кто же это должен иметь к вам полное доверие? — поинтересовался я. Мандич махнул рукой в сторону жены:

— Брат ее… Мирко Црнкович…

Женщина вмешалась в разговор, я не стал ее прерывать — это даст мне необходимые разъяснения.

— Мой брат сейчас в Лепоглаве…[1] Срок отсиживает… Должен выйти через несколько дней. Осужден сразу после войны…

— Как военный преступник?

Женщина неохотно подтвердила:

— Так в деле значится. Только… только он никого не убивал, клянусь вам!.. Просто у них работал…

Мандич торопливо подхватил:

— Теперь я не знаю, что и думать… Иногда мне кажется, что всему виной Мирко… А с другой стороны, кабы сам я не согласился… Скажу лучше, как все получилось… Была у меня своя торговлишка до войны, так, всякая мелочь. А в сорок первом Мирко возьми да и подбей меня занять конфискованный еврейский магазин…

— А Мирко Црнкович кто был? — осведомился я. — Усташ?

— Да нет… Делал кое-что для немцев. Мирко еще до войны в Германии жил, ну и снюхался с ними…

Бора по моему знаку вышел из комнаты. Надо было проверить, какие данные имеются в нашем архиве на этого самого Мирко Црнковича. Мандич тем временем продолжал, не обратив внимания на уход Боры:

— В сорок пятом, перед самым концом войны, я сдуру подался в Германию. В Загребе остаться побоялся из-за магазина этого, на который позарился. Думал вернуться, как все забудется… Попал в лагерь для перемещенных лиц, ну и… знаете ведь, как это бывает… Стал политическим эмигрантом, право убежища получил. Деньжонки небольшие, что с собой были, быстро кончились. Работу подыскать трудно, даже временную, а и сыщешь, так половину заработка отдавай лагерному «боссу»… Пробовал я промышлять контрабандой, но дело не пошло, полиция сразу меня схватила. Стало меня домой тянуть, да чем дальше, тем больше, только об этом и заикнуться было нельзя. В лагере как узнают, что кто-то домой засобирался, устраивают ночью «темную», бывало, что и до смерти. Там этим делом усташи заправляли, они какую-то свою политику гнули. Мне тоже один раз ночью здорово навтыкали…

— Кто были те люди? — спросил я. — Вы их знали?

— Нет… Даже не видел их раньше… Да и потом тоже. Но за что били, знал, они сказали…

Бора вернулся в комнату и положил передо мной листок бумаги. Я успел его прочесть, пока Владо Мандич тянул свою одиссею. Написано было следующее:

«Мирко Црнкович осужден в 1945 году на пожизненное тюремное заключение за шпионаж, как агент немецкой разведгруппы AMT-VI, в которую вступил, будучи югославским гражданином, еще до оккупации Югославии. В качестве такового действовал в Загребе в годы войны. Арестован в конце войны при попытке с остатками немецких войск бежать в Австрию. Помилован, срок истекает на днях».

— Однажды эмигрант какой-то — по имени я его не знал, только по виду, да еще что он из усташей, — пригласил меня с собой в город — дескать, в гости. Привел на квартиру — богатая такая квартира, хозяин, похоже, хорошую деньгу зашибал, только хозяина этого я прежде не встречал. Имени не знаю — он мне не назвался, а сам я не посмел спрашивать. Со мной обошлись вежливо, он уже знал, что мне домой хочется, и обещал все устроить, только за это я должен был уговорить Мирко к ним вернуться…

— Как это — вернуться?! — изумился я. — Отсидев такой срок, опять бежать за границу?

Мандич пожал плечами.

— Не знаю… Мирко, наверно, сообразил бы, что делать. Я должен был только сказать пароль и передать их наказ. А если он колебаться станет или откажется, я должен был его уговорить, не то пообещали в расход пустить и меня, и мою жену. А она, вы же знаете, Миркина сестра… Они думали, что Мирко согласится, когда я ему все выложу…

— Как вы попали в Югославию? Вам дали какие-нибудь документы?

— Нет… То есть я получил документы для въезда в Австрию. Меня сопровождали двое. Спрашивать их о чем-нибудь мне запретили. А из Австрии в Югославию мы перешли нелегально…

Я прервал его вопросом:

— В каком месте вы перешли югославско-австрийскую границу?

Мандич пожал плечами.

— Не знаю точно, но думаю, где-то возле Марибора, потому что мы поездом добрались до Граца, а потом двинули пешком, избегая людных мест… Когда это было, точно не могу сказать, мы и по Югославии все больше шли горами да лесом… Пока не выбрались на дорогу, где нас поджидала машина… Три ночи провели в лесу. На этой машине меня и привезли в Загреб…

Эта история звучала невероятно и казалась бы состряпанной на редкость наивно, если бы не была правдивой. Выражение лица, мимика, сопровождавшая рассказ, вся манера поведения Мандича создавали впечатление, что он не лжет. Посему я даже не пытался прервать его замечаниями, уличавшими во лжи. Пускай говорит как хочет, а если окажется, что лжет, можно будет сменить тактику и добиться правды… Чем больше этот человек говорил, тем сильнее я убеждался, что он всего-навсего запутавшийся бедолага, которого кто-то использует в своих темных целях.

— В Загребе, — продолжал Мандич, — мне велели идти домой. Я должен был вернуться к жене и скрываться у нее несколько дней, пока Мирко не освободится из Лепоглавы. И после того, как я уговорю его связаться с людьми, которые меня послали, у меня больше никаких с ними дел нет. Смогу свободно объявляться властям. Недавно была амнистия, я тоже под нее подпадаю, меня бы проверили и отпустили… Так мне сказали еще в Германии, да я и без них это знал… Только я ни во что не хотел вмешиваться и еще до возвращения сюда надумал от них улизнуть при первом удобном случае. Потому я ту витрину и разбил и упираться не стал, когда милиционер меня повел…

— Почему же вы так упорно молчали? — спросил я. — Не проще ли было, попав к нам, все рассказать?

Ответ прозвучал вполне резонно:

— Я не хотел Мирко закладывать до того, как он из тюрьмы выйдет, а этим типам тоже не хотел помогать — пускай сами к нему подступаются и уговаривают. Мирко — брат моей жены, значит, родней мне приходится, вот и ни к чему его перед властями оговаривать, будто он опять затевает чего-то. Потому я молчал. И даже если б меня в сумасшедший дом определили — все равно бы молчал… До тех пор пока у Мирко все не уладится…

Сколько могло продлиться это молчание, Мандич, вероятно, рассчитать не пытался. И, судя по всему, даже не сомневался, что Мирко Црнкович согласится на предложение эмигрантов и побежит за границу с теми людьми, что доставили его самого в Загреб.

Так или иначе, сказанное надлежало как можно быстрее проверить. Кое-что мне показалось сомнительным в последней части его исповеди, и я спросил:

— Хорошо, Мандич, а разве вы не боялись, что ваши спутники выполнят свою угрозу и убьют вашу жену, они ведь, наверное, догадались, что витрину вы разбили нарочно, чтобы попасть в милицию?

Чуть ли не впервые за весь допрос Мандич хитренько ухмыльнулся.

— Нет, не боялся… Они теперешнего адреса жены не знали. Я это еще в Германии сообразил, когда меня вербовали. Это ведь наш старый домишко, мы в нем жили до того, как я еврейский магазин занял вместе с хозяйской квартирой!

— Они могли спросить у Мирко Црнковича… Или узнать в адресном столе, — заметил я.

Мандич покачал головой:

— Мирко бы не выдал. Он бы все сделал, чтобы ее не впутывать. Думаю, он бы и работать на них стал, если б другого выхода не было… А в адресный стол разве посмеет кто из них обратиться!

Что касается последнего, он ошибался: вряд ли люди, способные нелегально переходить границу, испугаются попросить в адресном столе вполне невинную справку. Мандичу я об этом, однако, говорить не стал и продолжал спрашивать:

— Как выглядели люди, которые привезли вас в Загреб? Сколько их было?

— Двое. Один высокий такой парнишка, веселый и потравить мастер. Другой постарше и молчаливый. На боксера смахивает…

По описанию это вполне могли быть угонщики из «фиата-1100».

— На каком языке вы с ними разговаривали?

— На нашем, конечно, на каком еще? — ответил Мандич, явно удивленный моим вопросом. — Хотя они не больно-то про себя рассказывали. Знали, куда меня отвезти, но об этом тоже говорить не хотели. Тот, что помоложе, хоть и попроще был, а все больше шуточками отделывался…

— Может, вы запомнили номер автомобиля? Или что-нибудь особенное в машине?

— На номера у меня память слабая, — пожаловался он. — Помню только буквы «ТС» и цифры белые на черной табличке…

«ТС» значит Триест! Ну вот, наконец-то есть у меня конкретные доказательства связи, и какой — угонщиков с Владо Мандичем! Теперь можно вести следствие по вполне определенному пути.

V

Просторный и светлый кабинет заместителя начальника тюремно-исправительного дома в Лепоглаве был обставлен без шика, но удобно и современно. Расположившись в кресле гарнитура, стоявшего в углу, я пребывал в одиночестве, пока охранник не ввел в комнату Мирко Црнковича.

Скинув головной убор, Црнкович приостановился в дверях и удивленно уставился на пустой письменный стол. Он, видимо, был уверен, что его вызывают к начальству в связи с предстоящим освобождением из тюрьмы. Ибо именно сегодня был тот день, когда Мирко Црнкович вновь превращался в свободного гражданина!..

Только потом он заметил в кресле меня и, хоть я был для него человеком совершенно незнакомым, сразу сообразил, что я лицо должностное, раз нахожусь в этом кабинете. Повернувшись ко мне, он приветствовал меня легким наклоном головы.

Я знаком велел охраннику оставить нас наедине и принялся разглядывать Црнковича. Высокий крепкий мужчина чуть старше сорока лет с резкими чертами умного лица. Когда был помоложе, наверняка считался красавцем.

Вот он какой, значит, этот человек, из-за которого такая каша заварилась, думал я, разглядывая его.

Сегодня утром я закончил допрос Владо Мандича и, дождавшись Младена, доложил обо всем. Запросив точную дату освобождения Мирко Црнковича из тюрьмы, мы узнали, что это произойдет тоже сегодня. Сестра его ошиблась в расчетах, полагая, что ему остается сидеть еще несколько дней. Я по телефону попросил начальника тюрьмы задержать Црнковича до моего приезда, на что он сразу согласился. Я хотел побеседовать с Црнковичем перед тем, как он выйдет на свободу. Обсудив с Младеном и руководством дальнейший ход следствия, я сел в машину и около девяти утра уже находился в этой комнате лицом к лицу с Мирко Црнковичем.

В это же самое время в Загребе Младен продолжал допрос Мандича, стараясь узнать как можно больше подробностей, касающихся его прибытия в Югославию. Самое большее через неделю, проверив кое-что из его показаний, Мандича можно будет выпустить на свободу — недавно принятый закон об амнистии действительно распространялся и на него. А за это время мы успеем проверить, правда ли все то, что нам рассказал незадачливый эмигрант, и, если окажется, что он не в ладах с истиной, у нас еще будет возможность призвать его к ответу…

— Садитесь, Црнкович!

Вежливо поклонившись, он молча опустился в кресло напротив меня. Я пододвинул к нему сигареты и зажигалку, которые лежали на столике между нами.

— Курите? Прошу…

— Да, спасибо…

Он с трудом скрывал любопытство — ему не терпелось узнать, кто я такой и почему посещаю его перед самым освобождением. Что я не принадлежу к персоналу тюрьмы, ему было ясно с первого взгляда — многолетний обитатель Лепоглавы, он знал здесь всех. Я заставил его помучиться еще некоторое время и сказал, загасив сигарету:

— А я вам весточку с воли принес, там вас ждут не дождутся, Црнкович… «Включай свет, стало темно!»

Он с удивлением повернулся к окну, заливавшему комнату солнечным светом, и только тут уразумел смысл сказанного. Усмехнулся небрежно и махнул рукой.

— Вот вы о чем, — произнес он без интереса. — Что это вам вздумалось поминать прошлое?.. Теперь это звук пустой…

Я пояснил:

— Прошлое тут ни при чем, Црнкович… Перед тем как пригласить вас на эту беседу, я ознакомился с вашим досье и прочитал ваши показания… Этого пароля я там не встретил!..

Он побледнел, начав догадываться, что разговор со мной не сулит ему ничего хорошего. Во время следствия, тогда, после войны, он умолчал об этом пароле — может, случайно, а может, намеренно, — надеясь воспользоваться им в будущем.

— Я… я не понимаю вас… — промычал он.

— Очень даже хорошо понимаете, — продолжал я резче.

Црнкович опустил глаза.

— Если я и умолчал об этом, — сказал он, — то без всякого умысла. Просто не придавал важности… забыл. Да ведь он и вправду теперь не имеет никакого смысла…

— К сожалению, этот пароль еще имеет смысл, — возразил я. — Сегодня утром мне его сообщил человек, специально прибывший в Загреб, чтобы напомнить вам его.

Црнкович уже не мог сдерживаться. Вскинув голову, он посмотрел мне в глаза с неподдельным отчаянием и, закрыв лицо руками, простонал:

— Это… это невозможно!.. Проклятое прошлое!.. Вцепилось и не отпускает… Именно теперь, когда я думал, всему конец и можно будет пожить по-людски… Пожить спокойно!..

Я его вполне понимал. Во время следствия и на суде Црнкович вел себя как опытный, профессиональный разведчик. Он говорил только то, чего нельзя было скрыть: может, надеялся на что-либо или просто хотел представить суду как можно меньше компрометирующего его материала. Теперь же, после стольких лет, проведенных за решеткой, он вряд ли испытывал большую охоту пускаться в новые авантюры.

— Тем не менее, Црнкович, то, что я вам говорю, правда, — продолжал я. — Разумеется, я не могу вас обвинять в том, что снова возник этот пароль. Но, как оказалось, существуют люди, которые вас не забыли. Более того, эти люди многое предприняли, чтобы вступить с вами в контакт, как только вы окажетесь на свободе.

Пока я говорил, Црнкович успел овладеть собой, поднял голову и поглядел мне в глаза. Голос его звучал решительно:

— Меня не касается, кто там чего предпринял. Я с прошлым порвал, этот дурацкий пароль давно выкинул из головы и не собираюсь на него отзываться… Кто бы меня ни вынуждал!

Искренне ли он говорит?.. И вправду ли порвал с прошлым?

— Даже если это будет ваш зять Владо Мандич? — спросил я, пристально на него глядя. — Или ваша сестра Мария?..

Црнкович снова побледнел, не сводя с меня остановившегося взгляда. С трудом выдавил:

— А они тут при чем?

Я закурил новую сигарету, предложив и ему. У него дрожали пальцы, пока он подносил ее ко рту и раскуривал.

— Владо Мандич несколько дней назад вернулся в Загреб, — начал я объяснять. — Его отправили со специальным заданием: напомнить вам этот пароль и склонить к сотрудничеству. Кто его отправил, вам, вероятно, известно лучше, чем кому-либо. В случае если вы откажетесь от предложения, угрожают убить вашу сестру и зятя. Мандич, несмотря на угрозы, решил не вмешиваться в эту историю. Отдался в руки властей и все нам рассказал. Теперь вам ясно?

Какое-то время он молчал, глядя в пол. Затем, утвердительно кивнув головой, заговорил:

— Не знаю, что вы, в сущности, обо мне думаете и поверите ли, если я скажу, что действительно не имею ни малейшего желания впутываться в какие бы то ни было делишки, затеянные теми недобитками, с которыми я когда-то имел дело. Я свое получил, отсидел срок, и сейчас хочу только одного — в спокойствии провести остаток жизни. «Весточка», которую вы принесли с воли, мне понятна. «Включай свет, стало темно» — это в самом деле пароль, бывший в употреблении у небольшого круга агентов немецкой разведгруппы AMT-VI. Всех их я не знаю, да и раньше не знал, но надо думать, что человек, давший Владо такое задание, некогда принадлежал к этой группе. Видимо, он собирается втянуть меня в какую-то операцию, рассчитывая по старой памяти на мою поддержку. Здесь он, однако, ошибается: я их акциями сыт по горло, мечтаю о нормальной жизни, которая вот она, совсем близко. Не знаю, как вас убедить, как вам доказать, что я не собираюсь больше путаться с этой компанией. Возьмите меня под наблюдение, делайте со мной что угодно, только я хочу быть подальше от этих людей. А на их угрозы мне наплевать!..

Можно ли ему верить? Сейчас он, конечно, говорит искренне. В тюрьме у него было достаточно времени на размышления, да и слишком он был опытен, чтобы с ходу пускаться в рискованное предприятие. А когда он окажется на свободе, когда дни, проведенные в тюрьме, начнут забываться? Не изменит ли тогда Мирко Црнкович своей позиции невмешательства?.. За этого человека мне никто поручиться не может… Да и у меня пока что на него совсем другие виды! Потому я сказал:

— Думаю, от этих людей вам будет не так-то легко отделаться. Способ, которым они доставили Мандича в Югославию, и многое другое, случившееся в связи с этим, указывает на то, что мы имеем дело с хорошо организованной группой, действующей в соответствии с поставленной задачей. Что это за задача, мы еще не знаем, но уверены, что установление контакта с вами представляет один из этапов их плана. Мандич внес в этот план некоторое расстройство, но что вас они не оставят в покое — в этом будьте уверены!

Можно было не продолжать. Црнкович, искушенный в подобных делах, сообразил моментально, к чему может привести сложившаяся ситуация. Он сообразил и чего от него хочу я, хотя я об этом даже не заикнулся, да и по закону не имел права требовать. По закону от него требовалось только одно — заявить в милицию о любой попытке подбить его на противозаконные действия, когда он вновь станет свободным гражданином. Он же, по-своему оценив ситуацию, в несколько секунд принял решение и, твердо взглянув мне в глаза, ответил:

— Понимаю. Вам надо помешать группе осуществить намеченное. Понимаю и то, что при создавшемся положении я легко могу сделаться орудием в их руках. Я уже сказал вам, что у меня нет никакого желания возвращаться к прошлому. Я хочу спокойной жизни и готов ради этого сделать все. Надеюсь, вы примете мое предложение помочь вам в розыске, тем более что лично для меня это единственный шанс обезопасить себя. Можете на меня рассчитывать.

Я затевал рискованную игру. Этот человек мог честно сыграть роль, за которую брался, но точно так же мог и предать в самый решающий момент. Как бы там ни было, он предлагал как раз то, чего я добивался, именно он был наиболее подходящим человеком, чтобы вывести меня на людей, которых мы преследовали. Я ответил:

— Идет, Црнкович, я принимаю ваше предложение. По нашим расчетам, эти люди помимо Мандича будут пытаться наладить контакт с вами. А пока идите за вашими вещами. Как только покончите с формальностями, поедете со мной в Загреб. Дорогой обговорим подробнее, как будет развиваться наше сотрудничество…

Ожидая, пока Црнкович соберется, я позвонил Младену, чтобы доложить ему о результатах разговора с Црнковичем. Я сообщил, что мы едем на моей машине в Загреб, и тут он прервал меня на полуслове:

— Это хорошо, что ты возвращаешься… Только что сбежал Владо Мандич…

VI

И опять стрелка спидометра моей машины показывала превышение скорости. Я возвращался в Загреб…

Мирко Црнкович молча сидел рядом. Я еще не сказал ему, что его зять пребывает в бегах: надо было сперва обсудить это с Младеном. Но по выражению лица Црнковича было видно, что он догадывается: случилось непредвиденное. Конечно, заметил, что я нервничаю и не расположен к беседе, да и скорость, с какой я гнал по довольно паршивой дороге — кратчайшей между Лепоглавой и Загребом, — наводила его на размышления. Тем не менее он воздерживался от вопросов. Курил сигарету за сигаретой, всякий раз и мне протягивая уже зажженную…

Наконец, въехав в Подсусед, мы покатили по асфальтированному шоссе. Загреб. Улицы, в эти оживленные дневные часы забитые машинами и пешеходами, семафоры, вспыхивающие красным светом именно тогда, когда ты спешишь… Все же мы добрались до управления…

Я попросил Црнковича подождать возле дежурного, а сам поспешил в кабинет Младена, перескакивая через две-три ступеньки. Без стука отворил дверь и ворвался внутрь. Младен был один и говорил с кем-то по телефону. Сделал мне знак садиться. Отдуваясь, я опустился на стул напротив него. Он закончил разговор и положил трубку.

— Как это случилось? — спросил я без предисловий. Младен недовольно отмахнулся.

— Так, что глупее некуда. Я вообще его не понимаю! Кой черт ему было бежать сейчас, когда все его мытарства подошли к концу?

Мы закурили. Помолчав немного, Младен стал объяснять, как было дело:

— Я допрашивал его. Мы пытались как можно точнее реконструировать его прибытие в Югославию. Кажется, это нам удалось. Потом я позвонил в прокуратуру. Там сказали, что Мандич подпадает под амнистию и через день-два они вышлют соответствующее решение. Случай с витриной посчитают мелким хулиганством. Все это я сообщил ему в присутствии супруги. Он знал, что ему придется провести день или два в тюрьме, и с женой расстался в хорошем настроении. Казался человеком, обрадованным решением всех своих проблем…

Младен умолк на какое-то время. Затем продолжал смущенно, словно обвиняя себя:

— Я, понимаешь ли, не посчитал нужным отправить его в тюрьму специальной машиной. Мы просто сели в мою машину да поехали. По дороге он попросил на минутку остановиться, зайти в буфет. Выпить захотелось после всей этой ночной встряски. Я понимал, как он должен себя чувствовать, и ничего худого не углядел…

— А он что, нацелился на какое-то определенное место? — поинтересовался я, прерывая рассказ Младена. Тот покачал головой и ответил:

— В том-то и дело, что нет! Это меня и сбивает с толку больше всего. Мы остановились у ближайшего буфета. Он быстренько, одну за другой, хлопнул две рюмки коньяку и направился в туалет. Минут десять я ни в чем не сомневался. Потом пошел поглядеть, что с ним такое. И установил, что из туалета есть еще один выход — через двор можно выйти на улицу!..

— Надо полагать, им он и воспользовался!

Младен пробурчал недовольно:

— Да, ясное дело, он смылся этим путем. Только зачем? Попробуй-ка тут отгадай! Поневоле начнешь думать, что у этого человека с психикой не в порядке. Я себе так представляю: на него вдруг нападает панический страх из-за возможных последствий своей откровенности с нами, он замечает черный ход и, не долго думая, пускается наутек!

Да, болезненный, патологический страх — пожалуй, единственное приемлемое объяснение. Однако этот побег мог привести к неприятным сюрпризам. Например — вдруг типы, которых мы преследуем, нападут на его след…

— И что же ты в связи с этим предпринял, Младен?

— Все возможное. Первым делом помчался к его жене. Она только успела добраться до дому. Божилась всем на свете, что у него такого и в мыслях не было, когда они прощались у меня в кабинете. Я оставил и ее, и дом под наблюдением на случай, если завернет к ней супруг или кто-нибудь попытается исполнить свою угрозу. Затем я распорядился размножить фотографию Мандича и побыстрее разослать по всем ближайшим отделениям милиции, чтобы патрульные машины и постовые могли его опознать… Приказал, если обнаружат, задержать и привести сюда…

Это было все. Какое-то время мы оба молчали. Я заговорил первым:

— А я Црнковича привез…

— Гм… И что же с ним теперь делать?

— То есть можно ли ему доверять, ты об этом? Теперь, когда Мандич сбежал?

— Именно, — ответил Младен. — Как знать, что замышляет этот человек на самом деле?.. С другой стороны, он теперь для нас единственная отправная точка! Какое он произвел на тебя впечатление?

— Во всяком случае, Црнкович — человек очень неглупый. Уверяет, что не намерен пускаться ни в какие авантюры, и сознает, что, лишь сотрудничая с нами, может избавиться от опасного внимания своих прежних коллег…

И я вкратце повторил свой разговор с Црнковичем. Младен подытожил:

— Как бы там ни было, мы не должны слепо ему доверяться. Надо присматривать за ним в оба, пока эту головоломку не разгадаем!

Кивнув в знак согласия, я предложил:

— Давай позовем его, тебе надо с ним познакомиться…

Минуту спустя Црнкович сидел с нами в кабинете. На нем был новенький, с иголочки, костюм, который он приобрел в предвкушении свободной жизни. Облачиться успел, когда мы покидали тюрьму. Держался спокойно и хладнокровно, настолько, что не обнаружил своего удивления, когда ему сообщили о побеге зятя. Только чуть-чуть вздрогнул, выдав тем самым, как неприятно ему это известие. Он, ясное дело, понимал, что теперь мы не сможем доверять ему так, как если бы Мандич спокойно дождался решения об амнистий.

— Идиот! — промолвил он с раздражением. — И всегда он такой был, сколько его знаю. Паникер… Ничего не мог до конца довести…

— Тем не менее нашего договора это не отменяет, — сказал я. Црнкович грустно усмехнулся.

— Понятно, — ответил он. — Только теперь вы меня будете пасти построже, чтобы я не выкинул подобную штуку, ведь так?

Я не посчитал нужным уверять его в обратном. Признался искренне:

— Вы угадали. Но это не должно мешать вашей частной жизни на свободе. Единственная ваша обязанность — известить нас сразу же, если кто-то попытается вступить с вами в контакт, пользуясь паролем… Наши люди будут следить за каждым вашим шагом, но не для того, чтобы помешать вам «штуку» выкинуть, как вы выражаетесь, а чтобы прийти на помощь, если это понадобится.

— Понятно.

Я обстоятельно продолжал:

— Как мы договорились, вы поселитесь временно у сестры. Свободу передвижения не ограничиваем. Разумеется, вы не должны покидать Загреб, не предупредив нас. Не думайте, что это какая-то особая мера, направленная против вас. Вам все равно потребуется несколько дней, чтобы оформить документы на основании полученной в Лепоглаве справки об освобождении. А без удостоверения личности вы и не имеете права разъезжать по другим городам.

— Понятно, — ответил Црнкович. — Остается надеяться, что за это время решится и остальное. Сестре я не буду говорить ничего. Думаю, вас это устраивает.

Я согласно кивнул:

— Да. Будет лучше не вмешивать ее в эту историю. Что же касается вас, то с окружающими вы должны держаться естественно, как человек, вернувшийся из заключения. Не избегайте людей, подозрительности не проявляйте. К нам заходить не следует, это может привлечь нежелательное внимание, не пытайтесь вступать в контакт с нашими людьми, которые вас будут сопровождать, если вы их заметите. В случае необходимости звоните по этому телефону… — Я протянул ему карточку с номером телефона дежурного.

— Человек на телефоне будет предупрежден о вас. Достаточно назвать свое имя, и он в кратчайший срок свяжет вас с кем-либо из нас… — При этом я указал на Младена.

— Все ясно, — заверил Црнкович.

— В случае опасности зовите на помощь, как это сделал бы любой другой человек. Поблизости всегда будет кто-то из наших, он придет вам на выручку.

Кивком головы он подтвердил, что все понял. Я встал, показывая, что разговор окончен. Машинально протянул ему руку, которую он поспешно схватил.

— Пока все, Црнкович, — заключил я. — Теперь вы свободны. Желаю вам продолжить жизнь порядочным человеком!

— Спасибо, — кратко ответил он, протягивая руку и Младену, которую тот принял несколько растерянно. — И до свидания!

Он вышел. Младен злобно на меня покосился.

— В сорок пятом мне и во сне не снилось, что когда-нибудь я пожму руку фашистскому прихвостню!

Пришлось его утешить.

— Не переживай, Младен, твоя рука не отвалится. Он свое получил сполна, а теперь: будет он по отношению к нам лоялен, и мы его не обидим!..

Кивнув, Младен уселся на стул и откинулся на спинку.

— Что ж, — сказал он, — нам не остается ничего другого, как ждать… пока кто-нибудь не объявится Црнковичу или пока не найдется Владо Мандич!

— Не совсем так, — ответил я, присаживаясь на краешек стола. — Я собираюсь махнуть на итальянскую границу, к Дутовлю, осмотреть место, где похитители бросили машину люблянца. Надеюсь, ты не станешь возражать и поможешь мне, взяв на себя организацию наблюдения за Црнковичем…

VII

— Вот! На этом месте мы его и нашли! Точно здесь!..

Томаж, мой молодой коллега из Сежанского управления внутренних дел, выскочил из машины, которую я остановил по его знаку. Мой пес Вучко ринулся вслед за ним, а я вышел только после того, как поставил машину на ручной тормоз.

Проход был узким. Томаж приподнял нависшую над дорогой ветку чахлого кустика и позвал меня, указывая на грунт.

— Глядите, Малин! Еще сохранились следы протекторов!

В самом деле. Следы автомобильных покрышек явственно отпечатались на мягкой земле.

— Очевидно, похитители нарочно спихнули машину с дороги, — продолжал Томаж. — Похоже, старались, чтобы ее нашли не сразу…

Вучко скакал вокруг, нимало не интересуясь следами машины: я еще не подал ему никакой команды. Надвигался вечер, тени удлинялись. Часа через полтора станет совсем темно. Надо было спешить, если мы хотим осмотреть окрестности.

Достав из машины карту, я развернул ее, отыскивая на ней место, где мы остановились.

— Где мы сейчас находимся, Томаж? — спросил я.

Он тотчас согнулся над картой и поставил точку.

— На проселочной дороге, километра три северо-западнее Дутовля в сторону села Горянское, — пояснил он, и я карандашом отметил на карте указанное место.

— Недалеко от границы, — заметил я. — Всего в нескольких километрах…

— И четырех не будет, — уточнил Томаж. — Граница идет через лес, сразу за гребнем…

Гора была невысокая, поросшая легкопроходимым, редким леском.

— А еще какой-нибудь населенный пункт есть между этим местом и границей?

Томаж ответил, покачав головой:

— Ни одного… Местность здесь довольно пустынная. Почва не годится для обработки, камней полно, только пастбища…

— А пограничные посты?

— Справа и слева… Мы находимся приблизительно посередине между ними. Граница здесь только патрулируется, перехода поблизости нет.

— Получается, опытному человеку здесь плевое дело перебраться через границу, так?

Томаж расстроился, будто я его в чем-то обвинял, и стал оправдываться:

— Патрули ходят довольно часто. С собаками… Только от собак польза не ахти какая: крестьяне тут пасут овец, а овцы оставляют такой запах, он все другие забивает, и собаки теряются…

— Вы осмотрели окрестности, когда обнаружили угнанную машину?

— Только поблизости. Машину нашли пастухи, им показалось подозрительным, что за ней никто не приходит, ну они и сообщили в ближайшее отделение милиции. Когда я приехал, народ возле машины еще толпился. Даже если оставались следы, которые бы умный песик взял, овцы и вся эта публика давно затоптали.

Он был прав. Мне кое-что пришло на ум, и я осведомился:

— Томаж, овцы обычно пасутся на лугу, только до опушки леса, так?

— Так. Но в эту дубравку крестьяне свиней пускают на желуди…

Овцы и свиньи!.. М-да, тут и самый прекрасный пес не сориентируется… И все же… одно Томаж упустил из виду! Ведь сейчас ранняя весна, никаких желудей нет и в помине! И, надо полагать, крестьяне не пускают свиней в дубравку, потому как им там нечего делать!

Я сказал это Томажу. Он даже пальцами прищелкнул — не знаю, то ли с досады, что сам не догадался, то ли с радости, что я оказался такой сообразительный.

— А я об этом и не подумал, — признался он искренне. — В роще стоило бы поискать… Если уже не поздно!

— Попытка не пытка, — ответил я. — Вучко — собака умная и с прекрасным нюхом. Вперед!

Я свистом подозвал Вучко, и мы поспешили через пастбище. На опушке остановились. Я погладил пса по голове и, указав рукой на опушку, скомандовал:

— Ищи, Вучко! Ищи!

Весело взмахнув хвостом, пес помчался вперед, пригибая морду к земле. Время от времени он останавливался, что-то обнюхивая, и продолжал бег. Видимо, следов человека, ведущих в рощу, ему не попадалось.

По моим предположениям, нарушители перешли границу поблизости от того места, где бросили машину. У них не было времени заметать следы, а чтобы перейти границу в другом месте, надо было пройти несколько километров. Посему, когда Вучко убежал слишком далеко, я вернул его свистом и направил в другую сторону, придерживая на кромке леса.

Метров через сто пес замер, уткнув морду в землю, затем поднял голову и, обернувшись к нам, коротко пролаял.

— Что-то нашел! — обрадовался я. — Быстрее за ним, Томаж!

Мы побежали за псом. Увидев, что мы приближаемся, Вучко рванул в рощу. Я выкрикнул ему вслед новую команду, чтобы он не потерялся из виду:

— Спокойно, Вучко! Ищи спокойней!

Забравшись метров на двести в глубь леса, Вучко остановился возле вороха сучьев и залаял. Что это значит? Может, опять потерял след?

Нет! Нашел что-то укрытое под сушняком. Мы с Томажем раскидали ворох…

— Черт возьми! — воскликнул Томаж, от изумления переходя на родной словенский.

На земле лежал мужчина лет сорока, одетый в довольно потрепанный костюм. Кто-то позаботился замаскировать труп сухими ветками. Мужчину убили, в этом я не усомнился ни на секунду. Иначе зачем было так тщательно скрывать его от случайных прохожих? Хотя на первый взгляд раны заметно не было.

В рощице становилось все темнее. Томаж наклонился, вглядываясь в лицо мертвеца: благо он лежал на спине и не нужно было его переворачивать. И снова изумился, узнав убитого:

— Да ведь это же Янез Врховчев!

— Ты его знаешь? Кто такой?

— Еще как знаю! — ответил Томаж. — Мы с ним частенько имели дело. Мелкий контрабандист. Наведывался в Триест с пропуском в приграничную зону и оттуда привозил товар для спекуляции. Мы подозревали, что он и нелегально границу переходит, но доказать не могли!

Томаж еще говорил, а я уже строил версии. Одну я сразу же откинул, как маловероятную… Конечно, могло случиться и так, что контрабандист Янез Врховчев случайно наткнулся на нарушителей, намеревающихся нелегально перейти границу, и они убили его, опасаясь оставить свидетеля… Гораздо вероятнее было, что Янез Врховчев служил этим людям проводником, а теперь они его ликвидировали потому, что он слишком много знал. Или он начал их шантажировать, почуяв, что из них можно вытянуть лишнюю денежку?

— Была у этого человека семья? — спросил я. — Жена, дети?

Томаж покачал головой:

— Нет. Насколько я знаю, он жил один. Выпить был не дурак и никогда не старался заработать больше, чем нужно на это дело.

— Все-таки не мешало бы осмотреть его квартиру. Где он жил?

— В Горянском. Только…

Поняв, о чем он думает, я сказал:

— Перед тем как поехать в Горянское, ты заскочишь в Сежану, оставишь рапорт и вызовешь опергруппу. Я с собакой подожду тебя здесь…

Томаж побежал к машине. Я остался возле убитого и первым делом выкурил сигарету. Только после этого наклонился и потрогал мертвое тело. Совершенно холодное и окоченевшее. Точное время, когда наступила смерть, установит врач, который приедет с опергруппой. Если его убили те, кого преследуем мы, значит, это произошло приблизительно тридцать шесть часов назад.

Я не хотел обыскивать одежду убитого до того, как прибудет опергруппа и труп сфотографируют. Закурив новую сигарету, я не спеша вышел из рощи, возвратившись на место, где была найдена машина. Карта валялась в траве возле шоссе; второпях Томаж не догадался забросить ее в машину. Тем лучше! Я поднял ее и принялся отыскивать Горянское, где, по словам Томажа, жил Янез Врховчев… Всего в двух или трех километрах отсюда, на той же дороге, в километре от границы, к которой эта дорога тянется.

Я задумался. Если бы Янез Врховчев отправился в Триест по своим делишкам, он бы, скорее всего, выбрал для перехода границы местечко поближе к своему селу. Эта мысль укрепила меня во мнении, что здесь у него была назначена встреча с кем-то, кто его, по причинам мне неизвестным, и ликвидировал. Выходит, он им вовсе не требовался, чтобы провести через границу? Было бы куда логичнее, если бы тело убитого оказалось по другую сторону границы, в Италии. Это бы значило, что устранен свидетель, слишком много знавший. Странно…

Темнота понемногу спускалась, но еще различались следы автомобиля, брошенного возле дороги. Такой узкой, что двум машинам не разъехаться… И тут меня осенила догадка, заставившая отбросить прежнее предположение, что нарушители столкнули автомобиль с дороги, чтобы спрятать его в кустах. Там, где он, судя по следам, находился, ни один кустик не скрывал его от взгляда прохожих. Если бы на несколько метров подальше, другое дело. Значит, заключил я, нарушители свернули с дороги, чтобы пропустить встречную машину. А поскольку они не поехали дальше украденным автомобилем, значит, в другой машине находился кто-то, кого они ждали, и он взял их к себе…

И что же? Выходит, встречная машина отвезла их назад в Югославию! Зачем? Пока неизвестно… Во всяком случае, Янез Врховчев как проводник был им уже не нужен, ибо план действий переменился. А чтобы он их не выдал, его ликвидировали!..

Версия фантастическая, голое, как говорится, допущение, но, по-моему, вполне логичное! Странно на первый взгляд, но… разве выход из тюрьмы Мирко Црнковича не достаточно важный факт, чтобы, инсценировав бегство за границу, на самом деле остаться в Югославии, вернуться в Загреб и самим выйти на него, раз уж попытка связаться с ним через зятя провалилась?..

Я снова вгляделся в карту, напрягая зрение, чтобы различить названия отдельных пунктов… А вот и еще кое-что в пользу моей догадки! Этот самый проселок идет через Горянское к Нова-Горице, где расположен погранично-пропускной пункт. Туда ведет и шоссе, но оно гораздо оживленнее. Если кто-то из группы, которую мы преследуем, легально перешел из Италии в Югославию у Нова-Горицы и хотел незаметно встретиться со своими сообщниками, вполне логично, что местом встречи он выбрал укромную дорогу, а не автостраду, где каждую секунду проходит по нескольку машин. Кроме того, и люди, угнавшие «фиат», не обязательно перешли границу возле Триеста. Они тоже могли воспользоваться горицким переходом. Расчет прост: если придется бросить триестскую машину, как это и случилось, преследователи сконцентрируют все внимание на триестском пропускном пункте, а горицкий останется менее контролируемым…

Однако не слишком ли я расфантазировался? Хотя моя версия представлялась вполне логичной, я не имел права ею увлекаться, чтобы не упустить что-то более важное… Впрочем, вот и Томаж с опергруппой. Следом шла санитарная машина, чтобы забрать тело Янеза Врховчева…

Томаж познакомил меня со следователем, которому было поручено вести дело. Территориально Сежана подведомственна УВД Словении, так что словенским коллегам и придется расследовать убийство контрабандиста. Они, разумеется, предоставят мне все необходимые сведения. Посему не было необходимости оставаться тут на время осмотра. Я подождал, пока врач установит причину смерти, на что понадобилось всего несколько минут.

— Удар тупым предметом в затылок, смерть наступила, по-видимому, мгновенно, — гласило краткое врачебное заключение. — Убийство произошло более двадцати четырех часов назад. Точнее можно сказать только после вскрытия…

Мне было достаточно и этого. Мнение врача подкрепляло мою версию. Особенно показателен этот удар в затылок. Американца так же убили, только удар был слабее, и он умер не сразу. По всей вероятности, в обоих случаях действовал один и тот же человек. Мне припомнился дюжий молодец, один из угонщиков «фиата», смахивающий на боксера…

Я позвал Томажа:

— Здесь мы вроде бы не нужны. Может, съездим в Горянское?

Томаж пошел вслед за мной к машине.

— К Янезу на квартиру?

— Да…

Через двадцать минут мы были в доме убитого. Разрешения на обыск у меня не было, но оно и не понадобилось. Янез Врховчев жил в собственном доме и, будучи холостяком, полдома сдавал супружеской паре. Женщина, которую мы застали, согласилась впустить нас в Янезовы «хоромы», не потребовав никакого документа. Ей достаточно было узнать об убийстве Янеза и о начатом следствии.

Янез Врховчев оставил себе два помещения: комнату и прихожую. Его квартирантка сообщила нам, что убирается у него она, но я бы не сказал, что чистота и порядок были тут на завидной высоте. Результат обыска равнялся нулю! В шкафу мы нашли несколько пар нейлоновых носков, три пары дешевых наручных часов и с десяток шариковых ручек — товарец, которым поторговывал Янез. И ничего больше, никаких писем или фотографий, никаких бумаг, кроме одной — решения суда о денежном штрафе за торговлю контрабандным товаром. Судя по всему, Врховчев действительно был всего лишь мелким контрабандистом, пробавляющимся товаром, нелегально доставляемым из Триеста. Никакого следа его связи с группой, которую мы преследовали, не обнаружилось, и я уже начал сомневаться в своей версии. Может, он наткнулся на своих убийц случайно, увидел что-то, что ему не следовало видеть, и за это был убит.

И тут случилось нечто, вновь подтвердившее мое убеждение, что преследуемая нами группа не покинула пределов Югославии.

Мы как раз закончили обыск, и я сказал Томажу:

— Ничего интересного… Зря тащились…

Он хотел было поддакнуть, но не успел, потому что послышалось урчание мотоцикла, остановившегося перед домом, и сразу после этого мужской голос спросил квартирантку Янеза, тут ли мы с Томажем.

Я распахнул дверь и увидел милиционера. Он поздоровался и объяснил цель своего неожиданного прибытия:

— Я из Сежаны, товарищ Малин. Вас вызывают в Загреб. Вы должны вернуться немедленно. Мне приказано передать, что связь установлена!..

Наконец-то! Я обернулся и весело крикнул Томажу:

— По коням! Едем охотиться в другие угодья!

VIII

До города я добрался в полночь. Подъезжая пустыми улицами к управлению, я еще раз мысленно повторил все наставления, которые дал Томажу в связи с убийством контрабандиста. Список людей, с кем общался Врховчев… Как можно больше данных о его личной жизни… Его спекулянтские связи… Подробный реестрик поездок в Триест, составленный по датам… Да, кажется, все…

Еще с улицы я заметил, что в кабинете Младена горит свет. Стало быть, ждет меня!.. Я взбежал по лестнице и по привычке ворвался в кабинет без стука.

У Младена сидел начальник отдела. Его присутствие в кабинете в эту пору значило: случилось нечто серьезное. Я извинился:

— Простите, я без стука… Думал, Младен один… К тому же очень спешил…

Начальник только рукой отмахнулся и сразу же приступил к расспросам:

— Рассказывай, Малин, что за убийство случилось там у вас? По телефону нас информировали весьма кратко. Еще не располагали достаточными сведениями…

Понятно, ведь он разговаривал с Сежаной, когда опергруппа еще находилась на месте убийства. Я сжато изложил факты, стараясь не пропустить ничего важного, а в конце высказал свое мнение:

— Судя по всему, двое угонщиков у границы встретили своего человека, ехавшего из Италии. Думаю, на его машине они вернулись обратно в Югославию, бросив похищенный автомобиль. Коллеги из Сежаны пытаются установить номера всех машин, в течение вчерашнего дня прибывших из Италии в Югославию, но дело это нелегкое. Туристский сезон начинается, ежедневно до нескольких сот машин разъезжается по разным городкам. Не думаю, что удастся установить машину, но попытаться все же стоит.

Начальник, внимательно меня выслушав, кивнул головой и сказал:

— Да, по всей вероятности, так. Я тоже считаю, что угонщики через границу не побежали. Это логичнее всего… В противном случае не знаю, как бы им удалось уже сегодня наладить контакт с Црнковичем. Стоило ему вернуться домой, как они об этом узнали!

— Согласен, — добавил Младен. — Наверно, держали дом Црнковича под наблюдением, ожидая его появления. А это значит, что они находились здесь со вчерашнего дня…

— Гм… В таком случае они могли заметить, что мы пасем Црнковича, — обеспокоился я. Начальник согласно покачал головой.

— Именно… И все-таки они на него вышли!

Младен принялся объяснять мне то, чего я не знал:

— Сегодня в пять часов пополудни какой-то носильщик с вокзала принес Црнковичу письмо…

Протянув мне письмо, он продолжал:

— С этим носильщиком я поговорил. Человек, давший ему на вокзале письмо и заплативший, чтобы он отнес его по адресу сестры Црнковича, по описанию похож на старшего из угонщиков. Носильщику он сказал, что в Загребе проездом, потому не имеет времени посетить своего приятеля и даже на почту не успеет сбегать опустить письмо…

— Это «проездом» он ввернул, — заметил я, — чтобы носильщик ничего не заподозрил. Только почему он не отправил послание сам срочным письмом?

— Из осторожности, — пояснил Младен. — Есть несколько причин, как я полагаю. Во-первых, почтовому служащему мог показаться подозрительным человек, который из Загреба отправляет срочное письмо загребчанину. Такое не часто случается, и на почте могли запомнить лицо отправителя. А во-вторых, он, вероятно, сомневался, будет ли письмо вручено в тот же день. Это, я думаю, важнее. Впрочем, прочитай…

Я спросил, прежде чем приняться за письмо:

— Вы проверили отпечатки пальцев?

— Проверили. На письме обнаружены отпечатки пальцев трех человек. Црнковича, носильщика и еще кого-то, логично предположить — отправителя.

Я чуть не подскочил от волнения.

— Ну вот! Отправитель, по всей вероятности, эмигрант. Значит, есть возможность его идентифицировать, ведь и в Триесте, и в других городах, где регистрируются эмигранты, у них берут отпечатки пальцев!

Младен хмуро качнул головой.

— Слишком долго, — сказал он. — Разве не ясно, что этим людям очень и очень к спеху? Пока мы отправим письмо в триестскую полицию, пока получим ответ… Да и нет никакой гарантии, что эти люди где-то зарегистрированы…

Он был прав. Не успел я с ним согласиться, а он уже продолжал:

— К тому же отпечатков на письме должно быть четыре…

— Почему четыре?

— Ты забываешь о продавщице или продавце магазина, где куплен конверт. Отправитель письма наверняка постарался не оставить своих пальчиков на письме. Скорее всего, эти неустановленные отпечатки принадлежат продавцу. У него-то не было причин осторожничать.

И тут он был прав. Я нервно забарабанил пальцами по столу. Младен напомнил:

— Прочитай же ты наконец это письмо!..

Я взял письмо и сперва посмотрел на адрес. Адрес полный: Мирко Црнкович, Загреб, улица, номер дома… Написан чернилами, печатными, вроде бы корявыми буквами, хотя по форме букв сразу видно, что писал человек, привычный к перу.

Полюбовавшись адресом, я вынул письмо из конверта. Написано тем же манером, часть письма грязная, точно залитая какой-то жидкостью. Заметив, что я рассматриваю письмо, Младен пояснил:

— Мы давали письмо на химическую экспертизу. Чернила импортные, «леонгарди», купить можно не только за границей, но и у нас в любой приличной лавке. Эксперты полагают, что письмо написано авторучкой «пеликан», они тоже продаются по всему свету. Бумага и конверт югославского производства. Мы предприняли все, чтобы установить, в каком писчебумажном магазине продается именно этот сорт, но думаю, ответ получим не скоро. Загреб слишком велик… А может, конверт куплен и не в городе!..

Наконец я приступил к чтению. Послание было кратким:

«Весьма рады, что Вы наконец вернулись домой, хотя и не совсем свободным. Мы знаем, что не по своей воле Вы действуете против нас — с Вашей помощью нам готовится большая ловушка. В данной ситуации Вы не можете поступить иначе, и мы от Вас не собираемся этого требовать. Письмо наше Вы, разумеется, покажете своим нынешним опекунам, тем лучше, может, они согласятся поиграть с нами в жмурки. Думаем, что согласятся: у них нет другого способа к нам подобраться. Приглашаем Вас завтра вечером в Порторож. Остановитесь в отеле „Палас“, там получите новые инструкции. По возможности приезжайте машиной — новые хозяева наверняка Вам ее обеспечат. Црнкович, включай свет, стало темно!»

Я сразу заметил совершенно неверное употребление букв «č» и «ć», а также «đ» и «dž». В остальном письмо было написано правильным сербскохорватским языком. Известно, что существует много людей, даже интеллигентов, которые путаются в употреблении этих букв, но тут замена была уж слишком нарочитой. Автор письма явно хотел сбить нас с толку!..

— Ну и что ты об этом думаешь, Малин?

Вопрос начальника вывел меня из размышлений. Отдав письмо Младену, я сказал:

— Вернемся назад… Когда Мандич разбил витрину и был арестован, нарушители полагали, что он нам сразу же все, что знает, расскажет. Они пустились бежать и перебежали бы через границу, если бы возле Сежаны не встретили своего главаря. Узнав о случившемся, он решился на этот ход, из чего я заключаю, что он настолько нуждается в Црнковиче, что готов пойти на риск. Другими словами, он предлагает нам игру в кошки-мышки, причем надеется нас обыграть. Судя по всему, он рассчитывает, что Црнкович в решительный момент перейдет на его сторону…

Шеф поддержал мое мнение:

— Мы тоже так считаем, Малин. Итак, что бы ты сделал в данном случае?

— Я бы пошел на риск! Разумеется, приняв все меры предосторожности…

Шеф, переглянувшись с Младеном, сказал:

— Значит, решено!

Младен, довольный, произнес:

— Дурее себя ищут. Надо постараться и обыграть их всухую. Прежде чем рисковать, мы должны хорошенько продумать наши действия…

— Само собой, — ответил я. — Что вы предприняли до моего приезда? Где Црнкович?

— Ждет в соседней комнате. Получив письмо, он принес его нам и с тех пор сидит здесь.

— Что говорит?

— Уверен, что мы поступим так, как предлагается в письме. Заявил, что готов сделать все, что мы от него потребуем.

Я с сомнением глянул на собеседников.

— И насколько мы можем доверять ему в такой ситуации?

— Полагаю, не слишком, — ответил начальник. — Мы должны быть готовы ко всему. Црнковича нельзя упускать из виду буквально ни на секунду. Я уверен, тебе это удастся, Малин!

Значит, уже решено, что действовать буду я.

— Понятно, — коротко ответил я. — Как обстоит дело с документами для Црнковича? Ведь надо ему что-то дать, раз он отъезжает в путь.

Младен вынул из ящика стола удостоверение личности и водительские права и протянул мне.

— Здесь все, что ему требуется. Хоть он и не водил машину несколько лет, уверяет, что чувствует себя способным сесть за баранку. Ну, и подкинем ему деньжат на расходы.

— А машину?

— Мы решили ему уступить желтый «рекорд». Машина средней скорости, тебе нетрудно будет вести ее «джульеттой». Да и цвет светло-желтый, приметный и днем и ночью. Документы на машину в исправности.

Кивнув головой, я сказал:

— Итак, предусмотрено все. Мне остается только договориться с Црнковичем о подробностях…

Начальник меня остановил:

— Сейчас тебе лучше с ним не разговаривать. Завтра в полдень он двинется из Загреба и к вечеру прибудет в Порторож. Я думаю, тебе следует выехать пораньше и сообща с тамошними коллегами подготовить все необходимое для страховки каждого его шага. Да и Црнкович не больно-то должен знать, кто печется о нем с нашей стороны.

— Резонно, — ответил я. — Только мне не нравится, что мы так свободно пускаем Црнковича одного в Порторож. Неизвестно, что эти типчики замышляют. Может, приглашение в Порторож — отвлекающий маневр и они его перехватят где-то в пути?

— Мы об этом уже подумали, — успокоил меня шеф. — Все патрульные машины между Загребом и Порторожем будут извещены о маршруте Црнковича. По очереди будут сопровождать и докладывать о его продвижении. Кроме того, Бора поедет вплотную за ним.

Значит, с этим порядок. И все-таки я беспокоился, не упустили ли мы чего-нибудь.

Младен протянул мне две фотографии:

— Вот еще кое-что, может, тебе пригодится. Наши в Любляне изготовили два фоторобота, пользуясь описанием потерпевшего люблянца. Не знаю, насколько оно было точным, но все же снимки тебе не помешают.

Я взял фотографии, с которых на меня взирали физиономии двух угонщиков. Хорошенько рассмотрев обоих, я спрятал снимки в карман.

— Мы их размножили и разослали по всем отделениям милиции, — прибавил Младен.

— Что у вас еще нового? — спросил я. Шеф и Младен ответили в один голос:

— Больше ничего…

— Владо Мандич?

— Ни слуху ни духу… Как сквозь землю провалился…

Совещание было закончено. Я встал и устало потянулся.

— Тогда… пойду сосну, — объявил я. — Завтра сотни километров дороги, а может, и что похуже… Еще несколько дней таких гонок, и я откажусь от «джульетты», а права закину подальше!..

На следующий день в шесть часов вечера я сидел в Портороже на террасе кафе «Сузанна». Я только что обговорил предстоящую операцию с местным управлением внутренних дел, которое находилось в Копере, и мне оставалось ждать прибытия Црнковича и дальнейшего хода событий.

Была суббота. Целая река машин двигалась из Триеста, растекаясь по всем туристическим пунктам словенского приморья: иностранные гости ехали к нам провести уикэнд. С того места, где я сидел, был хорошо виден двор отеля «Палас» и площадка для парковки машин. Туда должен был въехать Црнкович, он никак не мог проскочить мимо меня незамеченным. После него подъедет Бора и отрапортует, как прошло путешествие.

Я пил уже третий кофе, когда углядел желтый «рекорд»: он подъезжал со стороны Копера, не спеша направляясь к отелю «Палас». Я даже подался вперед… Да, это Црнкович. Его хорошо было видно через стекло, к тому же я разглядел номер машины, который сообщил мне Младен перед отъездом.

Желтый «рекорд» медленно завернул в распахнутые ворота и въехал во двор. Я проследил взглядом, как Црнкович ищет место для парковки и наконец ставит «рекорд», осторожно протиснувшись между двумя машинами.

Потом я увидел Бору. Этот двигался своим ходом — машину ему велено было оставить невдалеке от «Паласа». Он уселся за столик поблизости от меня, делая вид, что меня не знает. Так и было условлено: если он не даст знака, вызывающего на разговор, значит, путешествие из Загреба в Порторож прошло нормально.

Пойдет ли и дальше все так же гладко?

IX

По воспоминаниям Мирко Црнковича

…На развилке дорог у Дивачи я проезжал мимо стоявших наготове патрульных машин. Уже с десяток их я встретил раньше на въезде. И, странное дело, стоило мне проехать мимо какой-нибудь из них и увидеть, как милиционеры взглядами провожают мою машину, мне делалось не по себе. А ведь я теперь человек свободный, документы мои в порядке, и ничего особенного не случится, даже если меня остановят…

Инстинктивно нажав тормоз, я замедлил ход, хотя и так еле тащился, километров пятьдесят в час, что гораздо меньше дозволенной на автодорогах скорости. Я почти прополз мимо патрульщиков в Диваче и прибавил газу, только оказавшись за поворотом, вне их поля зрения.

С тех пор как я покинул Загреб, два вопроса не дают мне покоя… Во-первых, с чего это так много вокруг патрульных машин? С того ли, что день сегодня субботний, дорога перегружена и требует усиленного контроля, или это именно в мою честь милиция усилила бдительность, следя за каждым метром моего продвижения? Из Загреба я двинулся совершенно один и никого у себя на хвосте не заметил. А от этой развилки, которую я только что миновал, идет ответвление на Триест. И хотя множество машин снует туда и обратно, да и до границы еще несколько километров, я никак не мог отделаться от ощущения, что вся стая патрульных машин рванется за мной в погоню, попробуй я свернуть к границе!..

И второй вопрос… С какой стати я психую, стоит мне завидеть милицейскую форму? Или с таким трудом дается мне переход в свободное состояние, или меня гнетет предчувствие близкой опасности, про которую мне, признаться, и думать-то неохота? А думать про нее надо и все время надо быть начеку, иначе история эта кончится для меня паршиво. Двоих уже они убрали из-за того только, что кому-то я срочно занадобился, гробанут за милую душу и меня…

Однако хватит, далеко с такими мыслями не уедешь! Ясное дело, я психую потому, что отвык от воли. Сколько лет не видал я ни гор, ни лугов, не толкался среди незнакомых людей, не заходил в кафе, где заказывай себе все, что душе угодно!.. Пора перестать нервничать и жить, как и положено свободному гражданину, ведь я теперь в полном смысле слова свободный гражданин! Я ************у — уверенному в себе свободному гражданину не пристало ехать по такой хорошей дороге медленнее восьмидесяти километров.

А вот и море! На берегу, вдали, окутанные легким туманом, проглядываются несколько городов. Самый большой, справа, — Триест. Прямо передо мной — Копер, немного дальше — Изола. Порторож не виден, его прикрывает гора… Жаль, что в моей сегодняшней программе не предусмотрено общение с природой. Мало времени, солнце уже книзу пошло, а мне до ужина надо быть в Портороже. Продолжаю мчаться вперед, одну за другой разматывая спирали дороги, спускающей меня к морю.

Вся моя неуверенность вдруг исчезает, словно ее рукой сняло! Или это морская ширь подействовала на меня успокаивающе, или просто я поддался минутной слабости? Впрочем, не все ли равно! Главное, что я на свободе и мчусь на машине со скоростью почти сто километров в час! Я и забыл, как это здорово — наслаждаться скоростью!..

Тут я тормознул, да так резко, что шины заскрипели, скользя по гладкому асфальту шоссе и оставляя за собой темные полосы в несколько метров длины… Какая-то девушка — кажется, очень молоденькая — стоит возле дороги и рукой делает мне знак остановиться. Автостоп!.. Да, я слышал, что существует такой способ передвижения, и вот подвернулся случай с ним ознакомиться… Малину, конечно, не очень понравится, что я взял в машину постороннего человека, но я удержаться не в силах: все происходящее представляется мне чуть ли не приключением, возвращением в давно забытую жизнь. Будь что будет, а я эту малышку прокачу с ветерком! К тому же она вовсе не выглядит опасной, совсем наоборот — мордашка свеженькая и симпатичная, волосы светлые, и ей едва ли больше двадцати… Одета в спортивные брюки и пеструю блузку, с сумкой, переброшенной через плечо…

Девушка подбежала к остановившейся машине и спросила:

— Вы не в Порторож едете?

И голосок приятный. Я подтвердил:

— Вы угадали, именно туда!

— У вас, кажется, есть место в машине… Может, подбросите?

— Конечно, с удовольствием! Садитесь!

Я отворил дверцу. Девушка закинула сумку на заднее сиденье, а сама примостилась рядом со мной. Дав чуть ли не с места полный газ, я рванул дальше…

— Большое спасибо, что выручили, — поблагодарила девушка, когда мы тронулись. — Жду тут уже больше часа. Сколько машин прошло — и ни одна не берет!

— Странно, — заметил я. — Обычно водители любят путешествовать в компании красивых девушек!..

Она подозрительно на меня покосилась, решив, наверное, что я из породы моторизованных донжуанов.

— Места в машинах не было, — пояснила она.

Я ни с того ни с сего рассмеялся. Мне вдруг захотелось побыть в таком приятном обществе чуть подольше, чем длится краткий переезд от Копера, куда мы как раз въезжали, до Порторожа. Она на меня удивленно глянула, не поняв, с чего это я так развеселился.

— Вы, кажется, меня неправильно поняли, — сказал я. — Даю слово, у меня в мыслях нет ничего плохого. Я еду от Загреба без остановки и чувствую себя довольно усталым. Мне бы не помешал короткий передых. Может, выпьем в Копере по чашечке кофе, не возражаете?

Она задумалась. Я чувствовал, что она меня рассматривает и оценивает, хотя и не видел ее лица: навстречу шло несколько машин и все свое внимание я должен был сконцентрировать на дороге.

Мы подъезжали к перекрестку, где от автострады отделяется коротенькое, всего в километр длины, шоссе, ведущее к центру Копера.

— Не возражаю, — объявила девушка в последний момент, так что мне пришлось резко нажать на тормоз и свернуть вправо. Как знать, подумал я, приняла бы эта девушка мое приглашение, кабы знала, где я провел последние восемнадцать лет своей жизни? Впрочем, об этом лучше не думать!..

Опять же за это отклонение с пути Малин меня по головке не погладит. Но я решил, что пятнадцать минут никакой роли не играют, тем более что точного времени прибытия в Порторож мне не назначено, только велено быть к вечеру. А женское общество мне сейчас прямо-таки необходимо для адаптации к нормальной жизни и, главное, для поднятия духа. Если я не возьму себя в руки и не перестану психовать, то провалю все дело!

В Копере я оставил машину на стоянке на берегу моря и повел свою спутницу в кафе «Городское», которое приметил издалека.

— Два кофе, — заказал я подошедшему кельнеру. — А может, чего-нибудь еще?

— Нет, что вы! Кофе лучше всего! — ответила девушка. На этом разговор наш пресекся. Напрасно подбирал я слова, чтобы его продолжить, напрасно ломал голову в поисках подходящей темы.

Кельнер принес кофе и поставил перед нами. Не придумав ничего путного, я хотел было с горя спросить, не подложить ли ей сахарку побольше, но в этот миг мне аж горло перехватило от изумления: какой-то мужчина — он проходил мимо кафе — внезапно остановился и вперил в меня вызывающий взгляд!..

Этот человек меня явно знал! Это было более чем очевидно!.. Взгляд его не выражал любопытства, а говорил скорее о том, что он меня помнит очень хорошо и желает своим присутствием напомнить о себе… Да и я его начинал припоминать! Лицо знакомое… Откуда-то я знаю этого типа, только откуда?

— Вы и вправду выглядите очень усталым, — заметила девушка, вырывая меня из раздумья. Она по-своему истолковала выражение, появившееся на моем лице при виде странного типа. Я поддакнул, не желая пускаться в объяснения по поводу знакомого незнакомца.

— Да, вы правы, я здорово устал… Думаю, нам лучше тронуться в путь. До Порторожа совсем немного. Там я и отдохну как следует. А такая короткая передышка только размаривает — сидишь и с места не можешь сдвинуться…

Произнося это, я следил взглядом за человеком, стараясь, однако, делать это незаметно, хотя, как мне казалось, он добивался как раз обратного — привлечь к себе мое внимание. Я видел, как он, отойдя на несколько шагов, остановился, на мгновение обернулся и исчез среди прохожих.

— Как вам угодно, — ответила девушка на мое предложение продолжить путь. Я вынул из кармана деньги и положил их на столе, указав на них кельнеру. Встал и направился к выходу с террасы.

— А вы и кофе не выпили! — остановил меня голос девушки.

Тут только я уразумел, что даже не притронулся к своей чашке, настолько захвачен был мыслями о странной встрече. Но возвращаться за столик уже не хотелось.

— Так устал, что всякая охота пропала, — пояснил я девушке, которая в нерешительности медлила возле нашего столика. — Поехали!

Мы пошли на стоянку. И тут я наконец вспомнил, кто этот человек! Вернер Райхер! Как я вообще мог его позабыть! Во время войны он работал в том же отделе немецкой разведслужбы, что и я. Начальником он мне не был, хотя и занимал положение гораздо выше моего. Откуда он здесь проклюнулся? Приехал в Югославию как турист… Глупости! Мне ли быть таким простачком? Это ж яснее ясного! Вернер Райхер — тот человек, который домогается контакта со мной! Зачем? Пока неизвестно, но, что это он, не может быть никаких сомнений. Слишком невероятным было бы такое стечение обстоятельств!..

Что же мне делать? Ринуться вдогонку и схватить, кликнув на помощь ближайшего милиционера? С одного маху разрубить узел и с легким сердцем вернуться в Загреб, не опасаясь больше, что прошлое расставит мне хитрую западню!..

Я поглядел в том направлении, куда исчез Райхер. Было уже слишком поздно. Лабиринт узких старинных улочек позволял ему скрыться… Поднимать шум, сзывая милиционеров и объясняя им, что случилось, было бессмысленно. Более того, это бы насторожило Райхера… Не стоит, пожалуй, торопить события, лучше всего продолжить путь в Порторож. Он меня видел, знает, что я еду по его приглашению, и не колеблясь воспользуется первой же возможностью, чтобы вступить со мной в контакт…

— Вернер Райхер…

— Вы что-то сказали? — спросила девушка. Только тут я осознал, что, погрузившись в размышления, вслух произнес это имя. Я попытался выдавить из себя улыбку.

— Ничего, — объяснил я. — Мысли вслух…

Перед тем как покинуть Копер, я сделал на машине круг по городу в тщетной надежде высмотреть Райхера среди прохожих. Девушка ничего не сказала по поводу этой непредусмотренной прогулки. Вероятно, решила, что я, пользуясь случаем, хочу полюбоваться городом. Только когда мы снова вымахнули на автостраду, она заметила:

— Вы, кажется, чем-то встревожены… будто что-то случилось… Может, встретили в Копере кого-то, кто вам неприятен?

Я утвердительно кивнул, позабыв о том, что девушку нисколько не должны касаться ни мои теперешние заботы, ни моя прежняя жизнь. Я вдруг почувствовал неодолимую потребность кому-нибудь довериться.

— Да, — ответил я. — Увидел тут старого знакомого, которого недолюбливаю. И мне вовсе не улыбается снова на него нарваться…

Судя по выражению ее лица, она сообразила, что именно из-за этой встречи я так поспешно покинул Копер. К тому же она слышала имя, которое я сдуру выговорил вслух, и сочла себя вправе поинтересоваться:

— Вернер Райхер?

— Так его зовут… — буркнул я неохотно, тем самым прекращая разговор и делая вид, что всецело поглощен дорогой.

Пятнадцать километров, оставшихся до Порторожа, мы одолели за десять минут. Я гнал быстрее, чем до сих пор.

В машине царило молчание. Только когда мы перепалили холм и стали спускаться в Порторож, я заговорил снова:

— Я остановлюсь в отеле «Палас». Вам тоже туда?

— Что вы! — рассмеялась девушка. — Слишком дорого для студентки, путешествующей автостопом. Мне придется поискать ночлег поскромнее!..

— Какая жалость! — пробормотал я из чистой вежливости. — Где прикажете высадись?

Видимо, это прозвучало грубовато, потому что она резко ответила:

— Да хоть где. Лучше всего на первом перекрестке. Дальше я доберусь пешком. Не беспокойтесь, я Порторож знаю!

— Как вам будет угодно, — ответил я, останавливая машину.

Девушка отворила дверцу и выскочила, потянув свою сумку с заднего сиденья. И хоть была раздосадована, улыбнулась мне на прощанье.

— Спасибо, что подвезли. И извините, я вам не представилась. Меня зовут Весна Полич, учусь на фармацевта… Может, еще доведется встретиться в Портороже!..

Я пробормотал свое имя, смущенный тем, что она представилась первая. Это полагалось сделать мне, как только она села в машину. Она не обратила внимания на мое замешательство. Перекинув сумку через плечо, еще раз махнула мне рукой и пошла по улице в направлении, противоположном тому, каким двинулся я.

Спустя несколько минут я входил в вестибюль отеля «Палас». Протянув портье удостоверение личности, я спросил комнату, все еще занятый мыслями о Вернере Райхере. Разумеется, об этой встрече следовало бы сообщить Малину. Но как? Когда я уезжал из Загреба, мне было сказано, что кто-нибудь, Малин или его люди, отыщет меня, когда сочтет необходимым, после того, как я устроюсь в Портороже. У меня же не было никакой возможности его найти. Разве что отправиться в отделение милиции, где меня с ним свяжут. Я решил так и сделать, если в скором времени никто не появится. Встреча с Вернером Райхером казалась мне настолько важной, что я осмелился нарушить инструкцию.

— Вы желаете комнату с ванной?

Я хотел ответить, что мне это безразлично, поскольку я не задержусь в Портороже, но тут портье, прочитав мое имя в документах, пустился в извинения:

— Простите, ради бога! Вы господин Мирко Црнкович? Вы должны были напомнить. Комната для вас заказана!.. Пожалуйста, номер сто двенадцатый на первом этаже!

Я удивился. Подумал сначала, что тут какая-то ошибка, что комната, может быть, заказана для однофамильца, лишь в последний момент сообразил… Когда я уезжал из Загреба, мне сказали, что Малин уже в Портороже и сам найдет меня, когда будет нужно. Судя по всему, он и заказал комнату, чтобы точно знать, где меня можно найти. Ведь должен же он меня как-то отыскать, чтобы наладить контакт… А потом я подумал, что и у Вернера Райхера свои резоны позаботиться обо мне. В этом не было ничего странного — он и его люди точно так же хотели иметь полный контроль над моими действиями… Во всяком случае, как бы там ни было, сейчас умнее всего в эту комнату вселиться!..

Это была даже не комната, а номер-люкс во всей своей красе. Прихожая, маленький салон, спальня и ванная. И телефон, конечно… Давненько не пребывал я в таких роскошных хоромах!

Ну нет, конечно, не Малин заказал этот номер, ему такой фасон со мной разводить ни к чему! Это пришло мне на ум, когда я начал размещать бритвенный прибор и прочие туалетные принадлежности в ванной. Похоже больше на Райхера!.. На психику давит, подает намеки, что и я смогу также пылить деньгами, если для него расстараюсь!

Я опустился в кресло и, закурив сигарету, принялся размышлять… Малин наверняка уже извещен о моем прибытии в Порторож. Хотя я не заметил, чтобы кто-нибудь меня открыто сопровождал, разумеется, на всем протяжении пути я был под надзором. Может, Малин даст о себе знать. Посему лучше всего вечером не отлучаться. Ужин можно и в номер заказать.

Не успел я выкурить сигарету до половины, как зазвонил телефон. Ловко меня достали, нечего сказать, в номере я всего-то несколько минут. Может, Малин?.. Я протянул руку и, не вставая с кресла, взял трубку.

— Алло?

— Црнкович, включай свет, стало темно! — услышал я мужской голос, какой-то невнятный и явно деланный.

Значит, не Малин. Это они, Райхер со своими! Быстро подсуетились, следили, видать, за каждым моим шагом и по минутам рассчитали, когда я поднимусь в номер. Вполне вероятно, кто-то из них поселился в отеле и говорит со мной по внутреннему телефону, нетрудно ведь сообразить, что Малин взял под контроль связь с отелем. Вот только догадался ли он организовать прослушивание и на местной, гостиничной, станции?

Однако времени на размышления не было; мне ничего не оставалось, как ответить:

— Да, это я! Что вам угодно?

Незнакомец на другом конце провода гнусно захихикал. Смех звучал глуховато, словно он прикрывал рот носовым платком.

— А я никого другого и не ждал, — ехидно сообщил он. — Ладно, некогда дурака валять. Нам угодно с вами встретиться. Вы сейчас сделаете вот что…

Он на секунду запнулся. Я подумал, что он, вероятно, звонит из таксофона и в этот миг оглядывается по сторонам, проверяет, не следит ли за ним кто-нибудь из прохожих. Если он говорит из кабины, Малин наверняка прослушивает наш разговор…

— Дело ваше простое, — продолжал незнакомец, — спуститесь служебной лестницей в цокольный этаж, там пройдите через кухню, вроде случайно, мол, заблудились. Выйдите черным ходом, обогните отель и тропочкой через парк…

Незнакомец опять замолчал. Я подождал какое-то время и спросил:

— А дальше?

— А дальше видно будет! Отправляйтесь сразу!

Аппарат щелкнул и замолчал. Я попытался сделать еще одну затяжку, но сигарета погасла. Что делать? Приказано отправляться сразу. А вдруг Малин слышал разговор и сейчас позвонит, чтобы проинструктировать, как мне себя вести? На это понадобится всего несколько секунд. Я бросил погасшую сигарету и закурил новую. Телефон не звонил. Я медленно направился к дверям, открыл. Ни звука. Не спеша вышел из номера в коридор и возле открытых дверей задержался еще несколько секунд. Телефон молчал!..

Дальше медлить было нельзя. Если Малин прослушивал разговор, может, он уже снарядил кого-то подстраховать меня, как только я появлюсь у черного хода. А если нет, если они сумели установить со мной связь вне контроля, тогда…

Я и не заметил, как оказался на служебной лестнице. Кто-то из официантов пытался мне растолковать, что я заплутался, и даже показал, как пройти в ресторан. Поблагодарив, я двинул в обратную сторону, через кухню, к черному ходу, который заметил, спускаясь с лестницы.

Я очутился во дворе, с тыльной стороны отеля. В темноте смутно виднелись какие-то ящики, куча дров. Чей-то шепот в самое ухо:

— Сюда!..

Голос незнакомый. И лица в темноте не видно. Человек стоял у черного хода, поджидая меня. Просипев одно-единственное слово, он ухватил меня под локоть и потащил в противоположном направлении, чем то, в котором мне было велено идти. Не в парк, окружавший отель, а через задний двор, к стене, в которой я разглядел маленькую распахнутую дверцу… Если даже Малин прослушивал разговор, такого подвоха он предвидеть не мог!..

Я не пытался сопротивляться. Ребята, видать, отпетые и прут к своей цели напролом, двоих уже погубили… Голыми руками таких не возьмешь…

Через дверцу в стене мы вышли на боковую, слабо освещенную улочку. В нескольких шагах стоял черный «фольксваген». На улице ни живой души. Только кошка, перебежав дорогу, исчезла в ограде одной из вилл, расположенных по другую сторону улицы. Я почему-то засмотрелся на красный бантик, повязанный у кошки на шее. Засмотрелся и сам на себя подивился: тут, того гляди, на тот свет отправят, а я на кошкины бантики отвлекаюсь…

Незнакомец подвел меня к «фольксвагену». Молча отворил дверцу и втолкнул внутрь. Я и теперь не сопротивлялся. Он обошел машину и сел рядом со мной за руль. Не зажигая света, пустил мотор и поехал полутемной улицей.

Минуту спустя мы были на перекрестке, где я высадил Весну Полич из «рекорда». Здесь он включил фары. В их отблеске я увидел незнакомое лицо. Нет, не Вернер Райхер. Однако я не сомневался, что за всем этим стоит именно он. Все сходилось: и прежняя совместная служба, и старый, никому не известный пароль.

Перед отъездом из Загреба я внимательно изучил топографическую карту Порторожа и окрестностей. Мне ее дали в управлении у Малина, чтобы я лучше мог ориентироваться в незнакомой местности. Потому сейчас, хоть я раньше никогда тут не ездил, я без труда сообразил, что меня везут по шоссе в сторону Пулы.

Молчали. Ему было нечего мне сказать — что может сказать пешка, выполняющая задание? — а я его ни о чем не спрашивал, знал, что ответа не получу. Единственное, что я себе позволил, — это медленно, незаметно обернуться — посмотреть, не едет ли за нами какая-нибудь машина… Фар не было видно. Но, может, Малин едет без света, чтобы не обнаружить своего присутствия?..

Проехав километров десять, мы оказались перед развилкой — вправо ответвлялась дорога. Мой водитель, вернее сказать, похититель свернул машину туда. Я не видел дорожного знака, но, вспомнив карту, догадался, что мы едем к Савудрии, селу на западном берегу Истры, километров на двадцать удаленному от развилки. Я вспомнил еще, что вблизи Савудрии находится какой-то туристический кемпинг.

Оказалось, этот кемпинг и был нашей целью. Мой водитель остановил машину на площадке, где уже стояло несколько автомобилей разных иностранных марок. Не ожидая его приказания, я вылез из машины. Он снова ухватил меня под локоть, повторив единственное слово, которым до сих пор меня удостоил:

— Сюда!

Мы пошли между деревянными домиками, в живописном беспорядке разбросанными по сосновому леску на самом берегу моря. Некоторые были освещены, другие утопали во тьме. И все были обозначены номерами и названиями, которые я не мог прочитать в темноте…

Что мы остановились перед домиком номер девять, я определил, только когда мой конвоир толкнул незапертую дверь. Я оказался так близко к номеру, что его можно было разглядеть в полумраке. Домик был неосвещен и выглядел пустым. Повинуясь немому приказу, я вошел внутрь. Конвоир закрыл за мной дверь. Голос, показавшийся мне знакомым, произнес на итальянском языке:

— Хорошо! А теперь, Пьер, посмотри, нет ли при нем оружия!



X

Увидев, что Црнкович входит в «Палас», я встал из-за стола, расплатился за кофе и перешел улицу, направляясь к почте, расположенной возле отеля. Бора остался сидеть на террасе кафе «Сузанна». В его задачу входило следить, куда двинется Црнкович, если покинет отель. За Бору можно было не беспокоиться, с ним все подробно обговорили еще в Загребе.

Женщина за окошком любезно со мной поздоровалась, когда я мимо нее проследовал в служебное помещение телефонной станции. Для нее я был служащим Главной дирекции ПТТ, прибывшим вместе с техником инспектировать телефонное оборудование порторожской почты. «Техник» на самом деле был сотрудником Коперского управления внутренних дел, выделенным мне в помощь. Конечно, меня уже известили, что для Црнковича по телефону заказан номер в отеле «Палас». Именно это и побудило меня организовать контроль всех телефонных разговоров с «Паласом», хотя мне не верилось, что для установления контакта с Црнковичем воспользуются телефоном. Однако нельзя было упускать ничего!.. Местные мои коллеги сочинили легенду об инспекторе из Главной дирекции, так что можно было не посвящать почтовых служащих в цель нашего прибытия.

Мой «техник» уже несколько часов торчал на телефонной станции, ожидая, когда вызовут номер сто двенадцатый отеля «Палас», заказанный для Црнковича. Когда я вошел, он сидел в наушниках. Кроме него, в помещении никого не было, станция была автоматическая. Телефонистка, дежурившая на междугородной, помещалась в соседней комнате. Мой коллега прямо-таки вкогтился в линию отеля «Палас», прослушивая все разговоры, которые следовали один за другим. А поскольку он и вправду был специалистом в телефонной технике, ему удалось поставить под контроль и местную станцию отеля: после обеда, наведавшись туда якобы по поводу какой-то неполадки, он подключился к номеру сто двенадцать, и теперь даже возможный внутренний вызов, из другого номера отеля, попадал под наш контроль. Я считал необходимой такую меру предосторожности, надеясь перехитрить противников: они могли предвидеть, что мы возьмем под контроль почтовую станцию, зато вряд ли догадаются, что мы прослушиваем и местную, гостиничную. Ведь для этого в самом отеле должен находиться кто-то из наших сотрудников, которого нетрудно расшифровать — просто невозможно, чтобы кто-нибудь из многочисленного гостиничного персонала не догадался об истинной цели его пребывания в «Паласе». А так — благодаря находчивости моего сотрудника — и эта проблема была решена.

В самом отеле я не поместил ни одного человека, зато множество моих людей расположилось поблизости, внимательно наблюдая за всеми выходами из «Паласа». Все они имели фотографию Црнковича, а также точные инструкции, как поступить, если он, в одиночку или с кем-то, попытается покинуть отель. Правда, для такой осады мне пришлось занять порядочное число людей, чем я ощутимо оголил Коперское управление, но я надеялся, что долго это не продлится. Моим противникам, судя по всему, Црнкович требовался в срочном порядке, и я не без основания полагал, что они не станут зря терять время.

Последняя мера предосторожности состояла в том, что несколько наших людей занимались составлением списка транспорта — машин, яхт, моторных лодок, — прибывшего из Триеста и зарегистрированного на границе. В особый успех этой меры я не очень-то верил из-за наплыва туристов, тем более что мы вообще не знали, на кого следует обращать внимание. Приходилось ограничиваться подозрительными случаями и сомнительными лицами, уже замешанными в контрабанде или других темных делишках.

— Пока ничего, — известил меня мой «техник», когда я вступил в помещение телефонной станции.

— Он только что приехал, — ответил я. — Несколько минут ему потребуется, чтобы заполнить бланк и подняться в комнату… Будем ждать…

Я присел на стул и закурил сигарету. Ждать нам пришлось недолго. Не успел я докурить сигарету, как мой сотрудник протянул мне запасную трубку, которую я приложил к уху как раз в тот момент, когда произносились слова:

— Црнкович, включай свет, стало темно!

Последовал ответ Црнковича, приглушенный смех его собеседника, который явно старался говорить измененным голосом, распоряжения:

— …через кухню, вроде случайно, мол, заблудились. Выйдите черным ходом, обогните отель и тропочкой через парк… Отправляйтесь сразу!

Разговор закончился. Я отложил трубку и спросил:

— Откуда говорил?

— Из телефонной кабины в Луции…

Луция — поселок под Порторожем, точнее сказать, его пригород, расположенный на автостраде, ведущей в Пулу. Телефоны в Луции порторожские. Эту кабинку я упустил, не поставил под контроль, как это сделал со всеми прилегающими к «Паласу». На вызов из такой дали я не рассчитывал. Я полагал, что человек, собирающийся вступить в контакт с Црнковичем, должен иметь под наблюдением «Палас», чтобы установить точное время прибытия Црнковича, то есть должен находиться где-то поблизости. Что ж, вызов из Луции означает, что в акции заняты по меньшей мере двое… Один, карауливший прибытие Црнковича, телефоном известил своего напарника в Луции, а тот вызвал Црнковича. Во всяком случае, тот, что ждал приезда Црнковича, должен быть где-то вблизи. Он, вероятно, и подойдет к Црнковичу, чтобы дать ему дальнейшие инструкции…

Машинальным движением я ощупал пистолет и поспешно покинул почту. Требовалось не более двадцати секунд, чтобы дойти до гостиничного парка, где ждали Црнковича. Своего сотрудника, который с этой стороны следил за отелем, я нашел на условленном месте.

— Еще не выходил? — спросил я.

— Нет…

— Он появится из-за угла отеля. Ему приказано воспользоваться черным ходом и, обогнув здание, пройти в парк…

Прошло больше минуты, а Црнкович не появлялся. За отелем, в боковой улочке, которую я на всякий случай обошел днем, заработал автомобильный мотор. Из парка я увидел очертания машины, появившейся из-за стены, огораживающей отель. Меня удивило, что машина шла, не включив фары. Но в следующее мгновенье фары вспыхнули и машина исчезла в направлении Луции. Я перестал о ней думать.

Прошла еще минута. Црнкович не появлялся. Я начал беспокоиться. Пора бы ему… Ведь сказано было, чтоб выходил сразу!..

Послышались торопливые шаги, только не с той стороны, откуда мы ждали Црнковича, а за нашей спиной. Может, это тот, с кем он должен встретиться в парке? Человек шел прямо к нам, я уже различал силуэт. В нескольких шагах от нас остановился. Затем послышался приглушенный оклик:

— Товарищ Малин!..

Я узнал голос сотрудника, оставленного на телефонной станции!.. Что заставило его покинуть свой пост? Я поспешил выйти из укрытия и подошел к нему.

— Что случилось?

— Янко… тот, что дежурил за отелем… — говорил он торопясь и задыхаясь, — только что позвонил. Кто-то ударил его сзади и оглушил. Очнулся в кустах перед какой-то виллой. Увидел черный «фольксваген», который отъезжал с невключенными фарами. Номер не успел запомнить, только заметил, что немецкий. Едва дополз до телефона и позвонил мне…

Черт возьми! Мне сразу же все стало ясно!.. Негодяи, сумели-таки обхитрить! Телефонный вызов нужен был единственно для того, чтобы выманить в парк меня, Црнковича никто там ждать не собирался… Его подстерегли у черного хода и усадили в «фольксваген», который стоял в боковой улочке… И я собственными глазами видел, как он отъезжал с невключенными фарами! А моего человека, дежурившего у входа, оглушили, хорошо еще, что он быстро пришел в сознание!

Машина, которую я видел, ушла в сторону Луции. Телефонный звонок тоже был из Луции… Достаточно, чтобы сообразить, в каком направлении надо искать. Причем немедленно! Не теряя ни секунды!

— За мной! Оба! — позвал я сотрудников. — На станции ты больше не нужен!

«Джульетта» стояла перед отелем, а рядом с ней автомашина Коперского управления внутренних дел, шофер был наготове. Мы с «техником» сели в мою «джульетту», а наш товарищ вскочил в милицейскую, на случай если погоню придется вести в двух направлениях. Машины понеслись к Луции.

На полном газу я срезал петли дороги, тянувшейся вдоль морского берега… Навстречу нам прошел освещенный автобус… Вскоре мы влетели в Луцию. Увидев на перекрестке милиционера, я резко притормозил и, не выходя из машины, спросил:

— Черный «фольксваген»… с немецким номером… не проезжал?

— Минуты две-три назад… Пошел автострадой в сторону Пулы.

— Вперед!

Мотор натужно взревел, потянув машину в гору… Все равно далеко «фольксвагену» от меня не уйти. Если только не свернет куда-нибудь.

Перекресток. Указатель с броской надписью: Савудрия — Кемпинг.

Я притормозил и подождал несколько секунд, пока нас нагонит другая машина.

— Вы поезжайте к Пуле! — крикнул я. — И как можно быстрее!.. А мы в Савудрию!

Сам не знаю, почему я решил, что кемпинг именно то место, куда повезли Црнковича. Может, потому, что «фольксваген» имел немецкий номер, а в кемпинге останавливаются преимущественно иностранцы. Во всяком случае, на этот раз, принимая решение, я опирался исключительно на интуицию. Я был так зол и взволнован, что логически размышлять и строить версии просто-напросто не мог.

С автострады я свернул на проселок и вынужден был сбавить скорость. «Фольксваген», приспособленный и к плохим дорогам, сейчас имел преимущество перед моей «джульеттой»… Если он вообще находился впереди!..

Наконец показался кемпинг. Деревянные домики в сосновом лесу, лишь некоторые освещены, на дороге возле леса я заметил несколько машин, вокруг одной толпились люди, что-то возбужденно обсуждавшие. Среди них два милиционера.

Остановив «джульетту», я поспешно выскочил из нее. Мой спутник старался от меня не отставать. Я подошел к собравшимся. Они окружили черный «фольксваген» с немецким регистрационным номером. Мужчина и женщина что-то наперебой объясняли человеку, который, как я понял из разговора, был управляющим кемпинга и выступал в роли переводчика. Когда я подошел, он говорил:

— Два часа назад машина исчезла… Тогда мы вам и позвонили… И вот только что она опять появилась на месте, с которого была украдена!

— Из нее что-нибудь пропало? — спросил милиционер. Немцы, владельцы машины, что-то ответили, и управляющий перевел:

— Не знают, они еще не смотрели!..

Кто-то из присутствующих вмешался:

— Я видел, как она приехала. Из нее вышли двое мужчин и направились в девятый домик. Я точно видел и обратил внимание, потому как уже знал, что машина украдена!

— Быть этого не может! — воскликнул управляющий. — Девятый домик вообще не занят! Там никто не живет!

Не было смысла задерживаться и расспрашивать людей. Все ясно. Не теряя времени, я поспешил к домику. Света в нем не было. В одной руке держа пистолет, другой я рывком распахнул дверь…

Ни шороха. Я вошел в домик, нащупал выключатель и зажег свет. Нигде никого. Только пепельница на столике в центре комнаты выдавала чье-то недавнее присутствие. В ней лежало с десяток погашенных окурков.

Меня прямо-таки распирало от ярости. Перехитрили меня, несмотря на все мои старания, — буквально из-под носа умыкнули Црнковича! Краденой машиной доставили его сюда и снова сгинули, воспользовавшись каким-то транспортом… Провели, как мальчишку!..

XI

По воспоминаниям Мирко Црнковича

— Оружия нет! — объявил Пьер на итальянском, предварительно прощупав мои карманы. Знакомый мне голос приказал:

— Тогда пошли!

Двое мужчин, подхватив меня под руки, повернули к выходу. Света в домике не зажигали. Кто-то открыл дверь, и мы вышли. Тот же голос сказал на моем родном языке:

— Црнкович, предупреждаю: не глупите! Ведите себя тихо — и с вами ничего не случится! Вперед!

На улице было совсем темно, и я не мог разглядеть лиц своих конвоиров. По звуку шагов я чувствовал, что за нами идет еще кто-то, один или двое. Выйдя из домика, мы направились в глубину леска, окружавшего кемпинг, там уже не было жилья и вряд ли можно было встретить в такую пору кого-либо из обитателей.

Улучив момент, я огляделся в надежде увидеть Малина или кого-то, к кому можно обратиться за помощью. Ни души!.. Самое паршивое в моем положении было то, что я не знал, упустил ли меня Малин из виду или нарочно позволяет меня увезти, чтобы таким манером добраться до логова шайки. Я, признаться, чувствовал себя в новой компании не слишком уютно!..

Меня торопливо вели к морю. Видимо, они опасались погони, хотя им и удалось весьма ловко выманить меня из отеля. Это оставляло надежду, что Малин еще успеет вмешаться. Я пытался их задержать, делая вид, что спотыкаюсь, но меня безбожно волокли вперед, так что все мои уловки были ни к чему.

У самого берега стояла довольно большая яхта. Мотор уже работал, но очень тихо.

— Вы что, ножки замочить боитесь? — подстегнул меня голос, когда я замешкался, пытаясь оттянуть отплытие и все еще надеясь, что вот-вот появится Малин. Признаться, пока меня вели по лесу, я не заметил, чтобы за нами кто-нибудь наблюдал. К тому же яхта стояла достаточно далеко от того места, где были лодки, принадлежащие кемпингу. Что ж, в предусмотрительности моим похитителям не откажешь!..

«Телохранители» приподняли меня и буквально забросили на яхту и сразу же вскочили сами, а затем и те двое, что шли за нами. Значит, их было четверо!

Нет, было их самое меньшее пятеро: только мы оказались на яхте, она направилась в открытое море. Пятый, видимо, находился у руля.

— Вперед, пройдите в каюту, Црнкович! — последовала новая команда. Кто-то открыл дверь каюты и втолкнул меня. Вслед за мной вошли остальные. Когда дверь закрылась, зажегся свет.

Передо мной стояли четыре совершенно незнакомых мне мужчины. Один из них, красивый темноволосый, еще держа руку на выключателе, откровенно усмехался. Как же так? Да, к яхте меня вели четверо, только, судя по голосу, который я узнал, один должен быть Вернером Райхером! А как раз его-то в каюте и не было! Что это значит? Или я ошибся, подумав, что узнал голос, или он спрятался где-то, не желая показываться и подставив вместо себя нового человека? Очень может быть, что Райхер только присутствовал при моей погрузке и, убедившись, что все в порядке, опять скрылся. А команды по пути к яхте были попыткой психологического воздействия на меня, желанием припугнуть.

Темноволосый красавчик, зажегший свет в каюте, протянул мне руку.

— Наконец-то я могу вам сказать «добро пожаловать», — произнес он по-дружески. — И извиниться за не очень ласковое обхождение. Вы должны понять — нас к этому вынудили обстоятельства!

Голос незнакомый. Нет, я ни в коем случае не мог его принять за голос Райхера! Значит, Райхер где-то на яхте, только все еще не показывается!

Я принял руку, глядя на него с опаской, а он, не переставая улыбаться, начал представлять мне остальных.

— Это Пьер, мой добрый приятель и владелец коробки, на которой мы плывем. Говорит только по-итальянски… — Это о том, который обыскивал меня, когда я оказался в кемпинге. — Мы с ним тезки, — продолжал красавчик. — А эти двое — Луиджи и Джанни. Тоже изъясняются по-итальянски… — Он обернулся к троице: — Ну, чего ждете? Надо поздороваться!

Я молча обменялся рукопожатием со всеми тремя. При этом каждого рассмотрел хорошенько… Да, Луиджи, здоровяк, похожий на боксера, тот самый, что привез меня в кемпинг. Я узнал его не столько по лицу, сколько по фигуре, к которой успел приглядеться, хотя мы ехали в темноте.

Я неплохо говорю по-итальянски, однако решил этим не хвастать: может, на что-нибудь сгодится. Красавчик Пьер, словно прочитав мои мысли, заметил:

— Я наслышан, что вы знаете итальянский. Так что не надейтесь, секретов на этом языке вы не узнаете. А если надумаем посекретничать мы с вами, будем пользоваться вашим родным!..

— Вы, стало быть, итальянец? — спросил я, стараясь держаться как можно непринужденнее. Красавчик Пьер ухмыльнулся.

— На вашем месте я бы не был столь любознательным. Уж позвольте, я буду вас информировать в той мере, в какой сочту необходимым… Да, забыл вам представить еще одного члена нашей команды…

С этими словами красавчик Пьер открыл люк, и из машинного отделения показалось черное лицо человека, который управлял яхтой. Негр!.. Это меня поразило. С какой стати он в этой компании? Неужели Вернер Райхер взял в подручные темнокожего? Этот фанатик чистоты арийской расы?!

— Наш Джонни — американец, мулат, — рекомендовал его красавчик Пьер. — Дезертировал из армии еще во время воины и вот уже несколько лет мыкается в Италии. Бедняга не знает, что его ожидает завтра. В последнее время делает кое-что для меня: я помог ему скрыться от полиции. Классный водитель и механик. К сожалению, говорит только по-английски, знает всего несколько итальянских слов…

Я по-английски не говорю. Из всех пояснений Пьера я понял, что он прекрасно обо мне осведомлен. И это отнюдь не радовало. Меня все больше охватывал страх. Но страха никак нельзя было показать. Приняв беспечный вид, я поинтересовался:

— Ну что ж, встретили вы меня хорошо, со всеми перезнакомили… Остается только объяснить мне, зачем меня притащили сюда?

Красавчик Пьер противненько ухмыльнулся.

— Придется вам потерпеть немного, — ответил он. — Прошу следовать за мной!.. Хочу вам показать одну интересную штучку… Очень даже занятную штучку!

В его голосе я уловил угрозу. Подхватив под руку, он вывел меня на палубу.

— Склад у нас на корме, — объяснил он, — там и хранится мой сюрприз!

Я не пытался упираться. Пока мы шли, я успел бросить взгляд на берег. Огни кемпинга уже не виднелись. Мы плыли в километре от берега в сторону Триеста. Неужели они собираются переправить меня через границу и не боятся? Ведь их в любой момент может остановить патрульный катер… Тут я вспомнил, что туристский сезон уже в разгаре и ежедневно по Адриатическому морю проходит множество яхт и моторных лодок с иностранными туристами. Вряд ли наши пограничники останавливают их в открытом море: зачем доставлять гостям лишние хлопоты проверкой документов? Достаточно досмотра по прибытии в какой-либо порт. После такого заключения я окончательно расстроился. Если им удастся беспрепятственно перебросить меня в Италию, пиши пропало…

Пьер поднял крышку люка, под ней оказалось помещение размером с большой ящик. Карманным фонариком он осветил его. Я увидел своего зятя Владо Мандича, скрюченного, связанного по рукам и ногам…

Владо сразу узнал меня. Стал молить, лицо искажено страхом.

— Мирко… Мирко… Это ты?.. Помоги мне!..

Красавчик Пьер опустил крышку, стоны Владо стали глуше. Меня душила бессильная ярость. Я готов был броситься на этих людей и задушить их голыми руками!.. Глупее ничего не придумаешь. Четверо против одного, к тому же наверняка вооруженных. Оставалось сжимать кулаки в беспомощной злости и давать самому себе клятвы, что они заплатят за все!..

— Вот так-то! А теперь можно и побеседовать! — не без иронии заявил красавчик Пьер, подхватив меня под руку и увлекая обратно в каюту.

Пока мы отсутствовали, на столике появилась бутылка виски и два бокала. Я понял, что беседа пойдет с глазу на глаз между мной и Пьером. Бутылка была откупорена, и содержимого в ней недоставало пальца на два. Я взглянул на этикетку: вот как, «Белая лошадь», решили побаловать настоящим скотчем!..

Пьер усадил меня на скамье, у стены, остальных выставил вон. Закрыв дверь, уселся напротив.

— Приступим, — произнес он, и на лице его заиграл торжествующий смешок. Считал, видимо, что я у него в руках.

— Можно, — ответил я и налил виски в оба бокала.

Пьер с удовлетворением одобрил.

— Браво, браво! Похоже, с вами действительно можно столковаться!

С каким бы удовольствием я съездил его по физиономии за эти издевательства…

— А не перекинуться ли нам в картишки? — неожиданно предложил Пьер. Я удивился. Значит, ему и это известно — когда-то я был азартным игроком, а в покере, как говорится, не имел себе равных. К чему он мне сейчас об этом напоминает?

Заметив мое удивление, Пьер снова издевательски усмехнулся:

— Нет, нет, только не в покер! Наперед знаю, что проиграюсь. А мне надо непременно выиграть!

Я выпил одним глотком виски и поинтересовался:

— А что вы, собственно говоря, собираетесь выиграть?

— Вас, — торжественно объявил Пьер. — Точнее сказать, вашу полную откровенность!..

Я промолчал. Ждал, пока он выложит свои карты. Он это понял и продолжал:

— Вы убедились, что ваш зять находится у меня. Подумайте, как вас встретит сестра, если узнает, что лишилась мужа только потому, что вы со мной не были паинькой?

Как только он предъявил мне связанного Владо в этой дыре, я понял, он будет меня шантажировать. Пьер, подлив мне виски, снова заговорил:

Ваше прошлое известно мне довольно хорошо. Может, вас это удивляет, ведь я гораздо моложе и мы никогда не встречались. Но мне могли и рассказать о вас кое-что…

Знаю я, кто мог рассказать — Вернер Райхер! Я перебил Пьера:

— Нельзя ли поближе к делу? К чему такое вступление?

— Я считаю, что вступление необходимо, — отрезал Пьер, не смутившись моим замечанием. — Что ж, постараюсь быть кратким и не особенно вам докучать. Представьте себе, я хорошо понимаю ваше теперешнее состояние. Восемнадцать лет за решеткой, долгожданная свобода, никаких желаний, кроме тишины и покоя. Вдруг являемся мы и втягиваем вас в какую-то авантюру. Да еще шантажируем жизнью зятя. Но мы готовы вам и предложить кое-что. Например, десять тысяч долларов наличными и паспорт в Канаду или в любую другую страну, по вашему выбору…

Я опрокинул второй бокал, не обращая внимания на то, что Пьер к своему даже не притронулся.

Десять тысяч долларов и паспорт в Канаду!.. Предложение недурно!

— Если мы столкуемся, зятя вашего, конечно же, сразу отпустим…

Меня вдруг начала одолевать сонливость. Неужели я так опьянел после двух рюмок? Или их было больше?..

Голос Пьера звучал словно бы издалека:

— Два часа, и эта яхта домчит вас в Венецию… Только сначала вы должны нам помочь кое в чем… С такими деньгами в кармане начать новую жизнь с комфортом можно где угодно, только не в Югославии, сами понимаете…

В глазах у меня все поплыло. Красавчика Пьера я видел теперь словно в тумане. Он то увеличивался в размерах, то исчезал совсем… И тут, напрягая до крайних пределов помутившееся сознание, я понял — мне что-то подсыпали в виски, какой-то наркотик… Поэтому Пьер и не пил, а только потчевал меня…

Мне показалось, что я падаю в бездонную пропасть. Я попытался за что-нибудь ухватиться. Глаза закрывались сами собой. Усилием воли я сумел их открыть на мгновенье. Вокруг чьи-то смутные лица, меня куда-то несут… Последнее, что я успел увидеть, — светловолосая голова, склонившаяся надо мной… Вернер Райхер, да, Вернер Райхер… Значит, он все же здесь, на яхте…

После этого я окончательно потерял сознание…

XII

Искать что-нибудь в кемпинге не имело смысла. Я поговорил с управляющим, с милиционерами, с немецкими туристами, у которых угоняли машину, кое с кем из обитателей кемпинга. Вучко, обнюхав черный «фольксваген», рванул к домику под номером девять, а затем, отмахав по взятому следу несколько сот метров, вывел меня на пустынную часть берега.

Опрошенные в один голос утверждали, что ничья машина не покидала кемпинга с тех пор, как нашелся украденный «фольксваген», и все лодки, принадлежащие кемпингу, на месте. Никем также не было замечено, чтоб в интересующее меня время какая-нибудь моторка отошла от берега в районе кемпинга.

И все-таки я был убежден, что Црнковича увезли по морю. Вучко со своим непогрешимым нюхом был для меня куда авторитетнее беспечных туристов, не имевших причины вглядываться в происходящее вокруг. То, что Вучко вывел меня к берегу, где след потерялся, могло означать только одно: на этом месте похитители усадили Црнковича на свою посудину и уплыли.

Только куда? Взяли ли они курс на Италию или укрылись где-то на нашем берегу? Так или иначе, в данный момент мне не оставалось ничего другого, как проследовать в свою «джульетту» и поскорее связаться по радио с Коперским управлением внутренних дел. Известив дежурного о похищении Црнковича, я попросил предупредить сторожевые катера, в обязанность которых входило следить за тем, чтобы чужие суда не заплывали нелегально в наши воды. Я понимал, конечно, что принимать подобные меры поздновато: пока предупрежденные сторожевики прибудут в район кемпинга, судно с похитителями может оказаться далеко за пределами югославских территориальных вод. Разумеется, если по чистой случайности оно само не наткнется на наш постоянный морской патруль и не вызовет чем-либо его подозрений.

Если похитителям удастся переправить Црнковича через границу, у меня не останется никаких шансов их поймать. Разве что проверить, какие туристические суда за последние несколько часов зарегистрировали у портовых властей свое отбытие из Югославии. По правилам каждое иностранное судно, будь то яхта или моторка, обязано отметить в порту свое прибытие и отбытие. Видимо, нашему управлению придется снестись с итальянскими властями и обратить их внимание на подозрительных мореходов. Разговаривая с Копером, я попросил приготовить мне данные такой регистрации. Они пообещали сделать, но не раньше завтрашнего утра.

Надо было связаться с Младеном и известить его о полном провале операции, в котором виноват был один только я. Нельзя было ни секунды оставлять Црнковича без надежного телохранителя. А я вместо этого сам попал впросак — подловили меня на телефонный разговор и из-под носа увели человека. Конечно, задним числом легко рассуждать о том, что следовало бы предпринять. Со злости на самого себя я стал во всем винить Црнковича. Начал подозревать, что он меня, в сущности, обвел вокруг пальца: использовал случай, чтобы улепетнуть за границу с теми, кого я считал его похитителями. Но и тут опять же виноват я — именно мне принадлежала идея через Црнковича выйти на этих людей.

Я долго колебался, сразу ли поговорить с Младеном или еще повременить. Вообще, было бы куда приятнее, если бы кто-нибудь другой сообщил ему о моем фиаско. Все же чувство долга во мне победило, и я попросил соединить меня с Загребом. Пускай накричит на меня, пускай отчитает, так мне и надо за мои промахи!..

Соединили сразу. Дежурный сообщил, что Младена нет на месте. Однако меня это не обрадовало: уж если предстоит нахлобучка, пусть это произойдет как можно скорее.

Я коротко сообщил дежурному о случившемся, попросив обо всем доложить Младену. Под конец спросил:

— Есть что-нибудь для меня?

— Есть кое-что… Товарищ Младен ждал вашего вызова. Он просил вас связаться с ним завтра в семь часов. Он будет на месте.

Закончив разговор, я выкурил сигарету, размышляя, что можно сделать в сложившейся ситуации, выискивая какой-нибудь контрход, но ни до чего путного не додумался. Позвал своего сотрудника и сказал ему, что мы возвращаемся в Порторож. Он, как и я, был подавлен неудачей. За всю дорогу мы не проронили ни слова. На развилке при въезде на пулскую автостраду мы увидели машину из управления с нашими товарищами, которых я выслал к шоссе. Они, оказывается, встретили милицейскую патрульную машину, и патрульные сообщили, что черный «фольксваген» в сторону Пулы не проезжал. Поэтому они повернули назад в надежде, что нам повезло больше. К сожалению, они ошиблись.

В Порторож я вернулся вконец расстроенным. Бору нашел у кафе «Сузанна». Хотя уже давно перевалило за полночь и кафе было закрыто, он сидел на опустевшей террасе, с понятным нетерпением поджидая меня. Ему сообщили, что Црнкович вышел из отеля, а я пустился за ним в погоню, что случилось дальше, он не знал. Я устроился рядом с ним, поблагодарил товарищей за сотрудничество и, когда мы остались одни, поведал о своем невезении.

Он не сказал ни слова. Все понятно: считает, что не его ума дело критиковать старших по званию. Я чувствовал себя подавленным и усталым после всех этих передряг. Рюмка спиртного была бы сейчас весьма кстати, чтобы успокоиться. Было уже поздновато, однако бар в отеле «Палас» работал. Я пригласил Бору составить мне компанию, но он отказался. Тогда я попросил его отвести Вучко в отделение милиции — не тащить же мне пса в гостиницу, где мне был заказан номер. Мы расстались, и каждый пошел в свою сторону.

В баре я задержался не долго. Оркестр уже ушел, и публики оставалось немного. Мое внимание привлек мужчина с непомерно длинным носом: еле держась на ногах, он тем не менее осаждал барменшу за стойкой. Изъяснялся он по-итальянски, и, похоже, они плохо понимали друг друга. Выпив свою рюмку, я вышел из бара. Утро уже потихоньку занималось. Предутренняя прохлада освежила меня, и я не спеша отправился берегом в гостиницу. Поспать мне придется совсем немного: на семь назначен разговор с Младеном. Я подумал, что, пожалуй, лучше бы вообще не ложиться, а то подниматься будет куда тяжелее. Может, погулять пока, а там уже и семь?..

Я повернулся и пошел в другую сторону. Подходя к кафе «Ядран», примостившемуся у самой воды, услышал громкие голоса: препирались двое. Сделав еще несколько шагов, я увидел красивую, довольно большую яхту, стоящую у мола. Названия я не разглядел — его скрывал парапет. Мужчины стояли возле яхты на берегу: черноволосый смуглый парень пытался утихомирить того самого носатого итальянца, которого я приметил в баре. В стельку пьяный носатый размахивал бутылкой и не хотел слушаться приятеля, который уговаривал его пойти на яхту и хорошенько проспаться.

Я вообще не охотник до подобных сцен, а в таком настроении, как сейчас, и подавно. Но ретироваться было уже поздно: носатый меня заметил и, видимо, несмотря на хмель, припомнил, что мы только что виделись в баре. Вырвавшись от приятеля, он ринулся ко мне, протягивая бутылку и вопя на итальянском:

— Эй, дружище! Выручай… Не дают выпить, пузырек отнимают!.. На, держи! Пей ты!..

Я едва успел поймать бутылку, выскользнувшую у пьяного из рук. Тут его нагнал приятель и подхватил.

— Хватит, Пьер! — с угрозой произнес он на итальянском. — Я сказал, хватит! Пора спать!

— Ну, Пьер… — отбивался пьяный. — Еще немножко…

Я понял, что они тезки, оба зовутся Пьерами. Отпрянув от носатого, шатавшегося из стороны в сторону, я протянул бутылку его трезвому приятелю.

— Возьмите, пожалуйста, — сказал я по-итальянски. — Пить я, конечно, не собираюсь, но если вам нужна моя помощь…

— Спасибо, не нужна, — не дал мне договорить трезвый Пьер. — Дружок у меня перебрал, да я с ним управлюсь сам…

Я повернулся и пошел своей дорогой, оставив Пьеров разбираться между собой. Не встреть я в баре носатого, я, может, с большим интересом посмотрел бы на яхту, пришедшую, по всей видимости, из Италии. В алиби этой пары не приходилось сомневаться: всю ночь проторчали в баре…

Небо на востоке стало незаметно бледнеть. Еще немного — и рассветет. Я пошел к машине, стоявшей неподалеку от «Паласа». На улицах полное безлюдье, город еще спал глубоким сном. Огни у входа в бар погашены. Спокойствие абсолютное. Я отпер дверцу своей машины…

И тут я услышал шаги… Нетвердые, словно сильно подвыпивший возвращается домой после хмельной ночи. А затем страшный хрип. Секундой позже я увидел человека. Он шел через парк от моря и остановился, ухватившись за дерево. Казалось, вот-вот рухнет. Заметив меня, открыл рот, видимо, хотел позвать, однако не смог произнести ни звука.

Возиться с пьяными я не люблю, хотя оставить человека в беде — даже если он угодил в нее по собственному легкомыслию — тоже не в моих правилах. Захлопнув дверцу машины, я подошел к человеку. И тут только понял, что он вовсе не пьян!

Он был ранен. Одежда мокрая, словно недавно из воды вылез, на груди темное пятно крови, сочившейся из раны. Черное лицо человека — это был негр — посерело от потери крови. Рот его открывался машинально, но голоса не было, одни хрипы… Прежде чем я успел его подхватить, негр потерял равновесие и рухнул на землю.

Я поспешно опустился на корточки и приподнял ему голову. Глаза были закрыты, на губах выступила кровавая пена. Я расстегнул мокрую рубашку и прижал к ране носовой платок, чтобы хоть немного приостановить кровотечение. Времени осмотреть рану — ножевая она или огнестрельная — не было. Силы раненого были на исходе, он нуждался в срочной медицинской помощи… Только бы она подоспела вовремя!

Я огляделся. Вокруг ни души… Устроил раненого поудобнее, прислонив его спиной к дереву, возле которого он рухнул, и побежал к «джульетте». Переносить его в машину я не решился, опасаясь, что он умрет у меня на руках. К тому же я не знал, где тут в Портороже пункт «Скорой помощи», так что самое лучшее поскорее вызвать врача. Я сделал то, что представлялось самым простым и быстрым: уселся в машину и засигналил, резкий клекочущий звук разорвал глубокую предутреннюю тишину.

Через несколько секунд появился дежурный милиционер. Углядев меня, ринулся к машине с криком:

— Какого черта раструбился в такое время? Не знаешь, что запрещено? Пьяный, что ли?

Вместо ответа я протянул ему служебное удостоверение и объяснил:

— Человек тяжело ранен! Немедленно вызовите «скорую помощь»! Я останусь возле него…

Милиционер, сообразив, в чем дело, без лишних слов повернулся и побежал. Я возвратился к раненому.

Теперь глаза его были открыты. Он глядел прямо на меня, когда я присел возле. Рот его открылся, запенившись кровью. Он силился что-то сказать. Сквозь хрипы и клекот я успел разобрать несколько слов, произнесенных по-итальянски:

— Полиция… Яхта… Копер…

В первый момент я не мог уразуметь смысла бессвязных слов. Раненый пытался сказать что-то еще, но силы его быстро таяли: глаза закрылись и тело обмякло у меня на руках…

Примчалась «скорая помощь». Врач и два санитара с носилками бежали к нам в сопровождении милиционера. Врач склонился над раненым и щупал пульс, пока санитары готовили носилки.

— Ну как? — спросил я, когда он выпрямился, давая знак санитарам взять раненого на носилки. Лицо врача было озабоченно-хмурым.

— Вряд ли выживет, уже агония началась. Повезем в Копер, в больницу. Я распоряжусь по радио приготовить все необходимое для переливания крови… Только сомневаюсь, что успеем…

Санитары подняли носилки. Безжизненно свисавшая рука мешала поставить их в машину. Один из санитаров подхватил ее и положил на носилки, заметив при этом:

— Кажись, готов…

Врач, ничего не сказав, устроился на сиденье рядом с носилками. Я видел, как он снова прощупывает пульс; что он ответил на замечание санитара, я не слышал: машина уже мчалась в сторону Копера.

Милиционер остался со мной. Я рассказал ему, как увидел раненого, бредущего через парк, и попросил составить служебный рапорт. Мне тоже придется заехать в Коперское управление и дать объяснительную записку по поводу этого случая. Откозыряв, постовой направился в свое отделение милиции.

Некоторое время я не двигался с места. Закурил сигарету, обдумывая происшествие. Человек, конечно, мог пострадать и в обычной пьяной ссоре. Что он иностранец, сомнения не было. По всей вероятности, моряк… Только ведь порторожский порт крупных судов не принимает. Это, собственно, и не порт даже, а маленькая пристань для моторных лодок и шикарных яхт. А может, этот негр с какого-нибудь судна, пришвартовавшегося в Пиране? Нет, наверняка нет! День назад я был в Пиране, в пароходстве, по поводу иностранных судов, пребывающих в этой части наших вод, и точно знаю, что нет ни одного большого иностранного судна, бросившего там якорь…

Одежда раненого была мокрой, словно он перед самой нашей встречей вышел из воды. На тропинке в парке, по которой он шел, отчетливо сохранилась мокрая полоска — с его одежды стекала вода. Полоска вела к морю. Туда я и направился.

Берег в Портороже по всей длине одет в каменные глыбы и бетон. Через каждые десять шагов высечены ступеньки, ведущие к воде и к лодкам, привязанным вдоль берега. Мокрый след привел меня к одной из таких лесенок.

Да, здесь он вышел из воды. Мокрый след на бетоне указывал, с каким трудом карабкался он по ступенькам, вот тут, наверху, полежал, собираясь с силами, чтобы встать. Кровь уже размыта водой, значит, ранен он был не здесь, а раньше, может быть, когда прыгал в воду… А может, его сбросили в воду раненого?..

Во всяком случае, необходимо найти то место, где его столкнули в воду. Я медленно двинулся вдоль мола, высматривая следы крови. Конечно, случай этот, в сущности, меня не касался, но нелишне было им заняться хотя бы до тех пор, пока не прибудут сотрудники Коперского управления, чтобы начать расследование. Раз уж я оказался здесь, может, мне удастся обнаружить что-нибудь такое, что пригодится моим коллегам и облегчит им дело.

На молу я не обнаружил следов крови и хотел было вернуться на то место, где нашел раненого, но что-то меня удерживало… словно чего-то не хватало…

Ну, конечно! Не было той красивой яхты, в которую заталкивал своего пьяного тезку итальянец Пьер! Выходит, за это время она снялась с якоря — и была такова!

И вдруг меня словно осенило! Все вставало на свои места, я теперь иначе понял слова, сказанные в агонии. Яхта вполне могла принадлежать людям, похитившим Црнковича. Из кемпинга в Савудрии яхта шла в Порторож вдоль самого берега, в то время как наши патрульные катера утюжили море, поскольку мы предположили, что похитители направятся в Италию. У носатого Пьера алиби не было, меня сбила с толку встреча в баре, а он вполне мог надраться, пока я управлялся с делами: налаживал связь с Копером и Загребом, организовывал погоню за яхтой, разговаривал с Борой… Я еще находился в Савудрии, тщетно пытаясь обнаружить там след похитителей, а яхта уже прибыла в Порторож. Именно в это время носатый Пьер улизнул из-под контроля своего «шефа» в бар и нагрузился там до такой степени, что его силком пришлось водворять на яхту — преступники спешили уйти от погони!..

Откуда взялся этот человек и почему его пытались убить, оставалось загадкой. Во всяком случае, его слова могли означать только одно: надо известить милицию о том, что яхта направляется в сторону Копера!..

Я побежал к машине. Пустив мотор, включил рацию и связался с Коперским управлением милиции. Нервозно принялся диктовать дежурному описание яхты, приметы итальянцев, которых знал только по имени. И был весьма удивлен, когда дежурный ответил:

— Да, мы уже предупреждены об этой яхте. Пришла два дня назад из Триеста, прибытие зарегистрировала в коперском порту. Владелец — Пьер Кьеза. Патрулям приказано задержать яхту немедленно, как только будет обнаружена!

Откуда поступила информация, дежурный не знал, а я тоже не мог додуматься, кто предупредил управление. Впрочем, сейчас это было не самое важное. Я сообщил дежурному, что есть основания ждать появления подозрительной яхты в Копере. Надо известить об этом патруль. Однако, добавил я, не исключено, что вопреки моим предположениям яхта из Порторожа направится прямо в Триест. В заключение я сообщил, что немедленно выезжаю в Копер.

XIII

Было почти семь. По дороге в Копер я решил поговорить с Загребом. Соединили, когда я начал спускаться к Изоле. Младен был уже на месте и ждал моего вызова. Дежурный радист тотчас нас соединил.

Я ожидал, что Младен первым делом напустится на меня за вчерашний промах, и приготовился. Утешался только тем, что это продлится недолго — до Копера рукой подать, а там мне надо лететь в порт и в управление, узнавать, нет ли сведений о яхте. На своей «джульетте» я надеялся попасть в Копер раньше преступников — им по морю придется сделать крюк вокруг мыса, на котором стоит Пиран. У яхты есть преимущество во времени, зато моя машина быстрее и путь короче. Если информация раненого точна, вернее, если я правильно истолковал его слова, у меня еще оставался шанс настичь банду в Копере!

Вопреки моим опасениям Младен, судя по голосу, пребывал в добром расположении духа и ругать меня вовсе не собирался. Не дав мне даже начать рапорт, он заговорил сам:

— Хорошие новости, Малин! Ты вчера вечером не объявился, и я тут кое-что предпринял на свой страх…

— Уж не нашелся ли Владо Мандич? — воспользовался я мгновенной паузой.

— Нет, тут дело поважнее, — ответил Младен. — Помнишь, я говорил тебе о капитане триестской полиции де Витти? Мы еще сконтактировались с ним, когда запрашивали данные на «фиат»…

— Ну помню, конечно!

— Так вот, этот самый де Витти здорово нам помог. Вчера вечером, когда ты орудовал в Портороже, он позвонил мне и сообщил кое-что. Короче говоря, он меня попросил о сотрудничестве. Триестская полиция напала на след банды, которая в последнее время распространила свою деятельность и на Югославию. Совместными усилиями наших и итальянских органов больше шансов поймать их.

Я проехал Изолу и приближался к Коперу. Младен продолжал:

— У них там история началась с некоего Пьера Кьезы, сына владельца магазина в Венеции. Молодой человек влез в большие карточные долги. Отец, вместо того чтобы взять да выплатить их, заартачился, узнав, что сынок немалый поклонник Бахуса, к тому же спутался с какой-то шайкой. Ничего не говоря сыну, отец сообщил о его карточных злоключениях в полицию. Полиция, пройдясь по связям молодого Кьезы, установила, что он якшается с профессиональным карточным шулером. Последний, к сожалению, наш землячок, в погоне за легкой жизнью несколько лет назад переправился нелегально через границу… Зовут Петар Левняк…

Я начинал кое-что понимать. Даже прервал Младена вопросом:

— А как он выглядит, этот Петар Левняк?

— Сейчас ему тридцать лет. Черноволосый, смуглый, довольно красивый малый. Не в пример Пьеру Кьезе, который, судя по описанию де Витти, фигура скорее комическая со своим длинным носом…

Вот оно — носатый Пьер и тезка, уговаривающий его…

— Слушай дальше, — продолжал Младен, — Левняку было выгодно держать Пьера Кьезу в должниках. Он начал его шантажировать, и тот, по уговору Левняка, порвал с отцом и на своей яхте отправился из Венеции сперва в Триест, а два дня назад оказался и в Югославии. Про темные делишки Левняка полиции было уже кое-что известно, только не хватало доказательств для ареста. Итальянской полиции удалось ввести в дело своего человека, мулата какого-то, тот устроился механиком на яхту Пьера Кьезы и информирует полицию о действиях своего хозяина. Так вот, этот мулат, стало быть, успел сообщить де Витти о прибытии Пьера Кьезы в Югославию… И что еще важнее, стало известно о связи Левняка с Янезом Врховчевым, который в Триесте был частым гостем. Де Витти подозревал, что эти двое переходят границу тайком, но улик не хватало. А когда мы сообщили об убийстве Врховчева и о тех нарушителях…

— Все ясно, Младен! — пришлось прервать его, так как я уже въезжал в Копер. — Все верно, наши подопечные путешествуют на яхте Пьера Кьезы. А мулат тяжело ранен. Они его раскрыли…

— Смертельно? — забеспокоился Младен.

— Еще не знаю. Увезли в больницу в очень тяжелом состоянии. Успел сказать несколько слов перед тем, как потерял сознание. Потому-то я спешу в Копер, надеюсь, яхта здесь появится… Ну вот я и приехал!

— Хорошо, — заключил разговор Младен. — Тогда не теряй времени. И сообщи, если что!

— Еще момент, Младен! Капитан де Витти хоть что-нибудь знает о планах Левняка в Югославии?

— Нет, ничего!

— А жаль… Ну, я уже в порту, Младен. Закругляюсь. Пока!..

— Пока, Малин!

Закончив разговор, я поставил машину поблизости от автобусной станции, рядом с портом. Заперев ее, стал прогуливаться по берегу, внимательно всматриваясь в выстроившиеся вдоль мола суденышки в надежде увидеть среди них яхту Пьера Кьезы.

Я сразу заметил в порту несколько лишних милиционеров: Коперское управление усилило бдительность…

Яхты Пьера Кьезы не было. Или она не прибыла еще, или раненый тот находился в заблуждении… Я уже собрался отправиться в управление, чтобы кое-что уточнить, как увидел рейсовый катер, входивший в коперский порт. Он пришел из Пирана.

Катер был маленький, битком набитый пассажирами, которые повалили на берег, лишь только спустили сходни. Мне пришлось податься в сторону, чтобы не оказаться в толпе.

И тут я заметил двух мужчин, чьи лица мне были очень даже знакомы. Они сошли с катера и в нерешительности остановились, словно раздумывая, куда идти. Прошли мимо, не обратив на меня внимания. Естественно, ведь они меня не знали в лицо, зато я их физиономии запомнил по фотороботу, изготовленному в Любляне… Похитители автомобилей, убийцы американского туриста… Один — высокий и молодой, другой — здоровяк средних лет, смахивающий на боксера!..

Я пошел за ними. Сделав несколько шагов, они задержались около лотка с фруктами. Я заметил, как один из милиционеров делает знак другому, приглашая его следовать за подозрительной парочкой. В ладони милиционер держал фотографию, сличая изображение с физиономиями мужчин, а те и не догадывались, что уже замечены и опознаны: покупали фрукты, беспечно болтая с продавщицей по-итальянски.

Милиционеры подошли к ним с обеих сторон. Я не стал им представляться, чтобы не привлекать внимания преступников, но занял такую позицию, откуда можно было помочь товарищу, если бандиты окажут сопротивление.

Я не слышал слов милиционеров, лишь по жестикуляции понял, что они вежливо требуют предъявить документы. Преступники тревожно переглянулись: этого они не ожидали. Тот, что постарше, сунул руку во внутренний карман пиджака якобы за бумажником. Вместо этого в руке оказался пистолет…

Оба милиционера, готовые к схватке, бросились на него. Второй бандит, помоложе, не стал терять времени даром и пустился наутек. Рядом, однако, был я, на меня он как раз и мчался. Ничего мудреного не потребовалось, только подставить ножку — и он во весь рост растянулся на тротуаре, ударившись подбородком об асфальт. Да так и остался лежать, потеряв сознание и способность двигаться.

Я не видел, как милиционеры управились со вторым бандитом: когда обернулся, на руках у него уже были наручники, а один из милиционеров подходил ко мне, протягивая руку со словами благодарности:

— Спасибо, товарищ, что помогли. Хотелось бы узнать ваше имя, чтобы упомянуть в рапорте…

Я принял протянутую руку и, улыбнувшись, сказал:

— Сперва наденьте наручники этому ловкачу, пока он не очухался, а между собой мы как-нибудь разберемся… Я тоже из органов…

Милиционер послушался не колеблясь. В мгновенье ока защелкнулись наручники на запястьях бандита, который уже пытался подняться. Разумеется, этот инцидент в центре города привлек внимание прохожих, нас тут же окружили, а со всех сторон подходили новые любопытствующие. Были среди них и иностранцы, раздавались удивленные возгласы то на немецком, то на итальянском языках.

Чтобы избежать объяснений и восстановить нормальную атмосферу, я дал знак милиционерам увести задержанных, а сам громко сказал, обращаясь к собравшимся:

— Жулики! Обычные карманники! Наконец-то попались!

И я поспешил в управление. Клубочек начал разматываться! Двое бандитов у нас в руках. След банды, потерявшийся после похищения Црнковича, найден.

Когда я явился в управление, оба задержанных, все еще в наручниках, стояли перед следователем. Уже знакомый мне следователь просматривал вещи, которые милиционеры вынимали у них из карманов. Я не обратил на них особого внимания, голова моя была занята совсем другим. Единственное, что заметил, — пистолеты, лежавшие на столе, значит, оба бандита были вооружены. Поздоровавшись, я отвел следователя в сторонку и тихо спросил:

— Поступили какие-нибудь сведения о яхте Пьера Кьезы?

— Пока ничего, — ответил он. — Патрульные катера все время в море, но яхту еще не обнаружили…

— Есть основания полагать, — сказал я, — что яхта не придет в Копер, как я думал утром. Может, полученная мною информация относилась к этим типам, а ведь они прибыли рейсовым катером…

— Зря волнуетесь, — успокоил меня следователь. — В Триест яхта никак проскочить не могла. Патрульные катера были предупреждены своевременно, еще до того, как вы нас о ней известили…

Молодец Младен, догадался я.

— Вполне возможно, что яхта укрылась в какой-нибудь тихой бухточке. Обыщем все и непременно найдем!

Что ж, предположение логичное. Этих двоих мы взяли явно врасплох. Судя по всему, цель их главаря была достигнута, как только Црнкович оказался у него в руках. Вряд ли он отважился сразу уйти в Италию, ведь нетрудно догадаться, что патрульные катера усилят внимание. Потому двух своих людей он отправил к сухопутной границе. Не исключено, что он нарочно послал их прямо к нам в руки, надеясь, что добыча отвлечет нас, и мы на какое-то время забудем и про Црнковича, и про него, и он, воспользовавшись нашей оплошностью, отбудет восвояси. Последнее казалось мне маловероятным, но вполне возможным: преступники, случается, отделываются от сообщников за ненадобностью.

— Побеседуем с этими? — предложил я следователю, видя, что милиционеры освободили карманы обоих. Он согласно кивнул, и мы вернулись к письменному столу.

Прежде всего я просмотрел документы, обнаруженные у задержанных. Разрешения на ношение оружия не было, а удостоверения личности и пропуска для передвижения в приграничной зоне Югославии были выданы в Триесте. Молодого звали Джованни Бресл, того, что постарше, — Луиджи Джурич. Фамилии были вписаны в документы по-итальянски, однако фамилия старшего ясно указывала на его югославское происхождение, к тому же Владо Мандич отметил в своих показаниях, что люди, доставившие его в Загреб, хорошо владели сербскохорватским.

Оба настороженно поглядывали на меня, пока я просматривал документы. Следователь без меня не начинал допроса. Хотя арест произошел в его районе, он уступал мне право первого знакомства с людьми, которых я преследовал от самого Загреба. Я внимательно оглядел обоих. Младший ответил мне дерзким взглядом, старший явно нервничал.

Я начал без обиняков, напрямик, адресуясь к обоим сразу:

— Вы обвиняетесь в двух убийствах, совершенных в течение ночи…

Луиджи Джурич, старший, сразу выдал, что хорошо понимает язык. Он вздрогнул и переспросил:

— Двух убийств?!

— Да, двух убийств, — подтвердил я. — Вы убили Янеза Врховчева возле села Горянского и американца, у которого угнали машину. Ваш удар оказался смертельным.

Джурич побледнел. Я замолчал, позволяя ему хорошенько осознать сказанное: он выглядел таким ошарашенным, мог сразу и не понять. Кажется, он и вправду не подозревал, что американца они убили.

Спустя несколько секунд он затряс головой и протестующе выкрикнул:

— Неправда, никого я не убивал! Ни Янеза, ни американца!.. Не трогал я его!.. Я все вам…

— Молчи! Молчи, скотина! — осадил его Джованни Бресл на сербскохорватском же языке, замахнувшись скованными руками. Один из милиционеров его придержал. Джурич испуганно отшатнулся и замолчал. Я поглядел ему в глаза — полное смятение. Видимо, он будет упираться меньше, чем Бресл, а я-то считал его более опасным, к тому же двойным убийцей!..

— Этого увести! — приказал я милиционеру, указывая на Бресла. — Будем допрашивать по отдельности.

Милиционер ухватил Бресла под руку и повел к дверям. Бресл, на какой-то момент вырвавшись, обернулся ко мне и запротестовал:

— Не имеете права! Чего не было — не шейте! Никого мы не убивали! Я буду жаловаться!

Я не собирался вступать с ним в дискуссию. Повторил приказание милиционеру, и тот вытолкал его в коридор, не обращая внимания на сыпавшуюся ругань.

Как только дверь закрылась, я обратился к Джуричу:

— Сами будете говорить или помогать вам вопросами? Во всяком случае, хочу напомнить, что искреннее признание мы считаем смягчающим обстоятельством!..

— Сам буду говорить… Выложу все как есть!..

XIV

Я не был уверен, что Луиджи Джурич в самом деле выложит мне все как есть. Я предполагал, что у него, вполне осознавшего свое безвыходное положение, хватит и хитрости, и нахальства переложить большую часть вины на молодого и вспыльчивого сообщника. Лично меня это не особенно волновало. Следствие установит степень вины каждого. Мне же надо было узнать как можно больше подробностей о людях, которых еще предстояло найти и арестовать. А о них Джурич вынужден будет кое-что рассказать, если хочет, чтобы мы поверили в его искренность.

В комнату вошла машинистка и заняла свое место. Мой приятель следователь позволил мне допросить Джурича. Даже уступил письменный стол, а сам притулился на стуле рядом. Я указал Джуричу на стул с противоположной стороны стола. Хотя он был в наручниках, милиционер стал у него за спиной.

— Садитесь, Джурич, — сказал я. — Я рад, что вы оказались разумнее своего приятеля. Можете курить, если хотите… Это ваши сигареты?

Он взял сигарету и закурил. Я знаком показал ему, что он сигареты и спички может оставить себе, остальные вещи, лежащие на столе, я сдвинул в сторону.

— Ну а теперь приступим, — предложил я. — Учтите, меня интересует все… Как вы попали в Триест, что делали дальше, все, вплоть до сегодняшнего дня!.. Попрошу вас говорить четко и кратко!

Он сделал пару затяжек перед тем, как начать говорить. Видимо, пытался сосредоточиться… А когда заговорил, слова из него так и посыпались. Машинистка застучала по клавишам.

— Мое настоящее имя — Людевит Джурич, дома меня звали Луйо. Луиджи, это уж меня в Италии перекрестили… В Триесте нахожусь с конца войны. До того, когда жил здесь, работал механиком, то есть механиком на аэродроме в Загребе, был домобраном[2] в чине унтер-офицера, ни в каких акциях против партизан не участвовал. Сам не знаю, кой черт меня дернул погрузиться под конец войны в самолет с летчиками-домобранами. Нас перебросили в Италию, там уже были американцы и англичане… Ну да, я боялся, конечно, что партизаны со мной посчитаются… А потом боялся вернуться, потому как я там сказался политическим эмигрантом. В Италии чем только не занимался, а денег все равно не хватало. С грехом пополам удалось мне встать на ноги, даже документы выправил итальянские и выбрался из эмигрантского лагеря…

Джурич замолчал ненадолго, чтобы машинистка успела все это отстукать. Воспользовавшись паузой, я спросил:

— И у вас ни разу не возникло желания вернуться на родину, повидать семью, близких?

Джурич поморщился и с неохотой ответил:

— Нет у меня никаких близких… Мне все равно, где жить. Теперь так я даже привык к Триесту…

Машинистка перестала стучать, и я сказал:

— Ладно, продолжайте!

Джурич указал рукой на дверь, в которую вывели Джованни Бресла.

— Этого зовут Ивица Бресл, мы земляки, деревня наша недалеко от Осиека. Его тоже в Триесте переиначили — вместо Ивицы Джованни… Из Югославии дал деру несколько лет назад, просто так убежал — на фарт потянуло… Он моложе меня, войны так вообще не нюхал и меня не помнил: я из села уходил, когда он совсем маленький был… Познакомились в Триесте, ну и сдружились, земляки как-никак… Я все ему помочь хотел, только он в этом не больно нуждался… Парень хваткий, всегда при деньгах, и… легкие это деньги, я вам скажу!.. Сам я в то время жил с продажи разного контрабандного хлама. Янез брал у меня и переправлял в Югославию…

Я закурил сигарету. Начиналось самое интересное!..

— Свел Янеза с Бреслом я, а Бресл втянул меня в эту историю. Объяснил, что, мол, связан с людьми, которым нужны опытные проводники через границу — за хорошие деньги переправлять в Италию людей, надумавших бежать из Югославии… Я согласился… Янез тоже вошел в дело, потому как за Бресла я поручился…

Он обстоятельно рассказал, как дошло до того, что они с Бреслом отправились в Югославию, пользуясь пропуском в приграничную зону, который где-то раздобыл Бресл. Джурич уверял, что и понятия не имел, на кого работает, а согласился потому, что Бресл ему обещал хорошие деньги. И он ему поверил, конечно: у самого-то Бресла денежки всегда водились! Всем верховодил Бресл — и на краденых машинах шоферил, и место знал, где подобрать Владо Мандича. Он, Джурич, был на подхвате. Знать не знал ни Мандича, ни типов, что его привезли. В Загребе понял, конечно, что ввязался в грязное дело, после того как Бресл сказал, что надо смываться, — это когда Мандич витрину разбил на Илице…

Я не прерывал его излияний, хоть и не верил, разумеется, что ничего-то он не знал. Ясно, человек изо всех сил старается загладить свою неприглядную роль… Мне был интересен ход событий, который так или иначе проступал в общих чертах сквозь явно пристрастный рассказ Джурича. Мне хотелось поскорее обнаружить точку, откуда можно начать дальнейшее преследование похитителей Црнковича… Что касается исповеди Джурича, следствие проверит подлинность каждой ее детали!..

— Что Бресл американца пришил, я не знал, — продолжал Джурич. — Мне он сказал, что только оглушил… Я поверил, но сообразил, что дело наше швах и пора смываться в Италию… В Любляне мы угнали вторую машину и на ней двинули к месту встречи с Янезом. Только Янеза мы не видели: на дороге нас поджидала машина, а в ней двое каких-то типов. Я их не знал, хотя понял, что один из них немец, хоть он говорил и по-нашему, и по-итальянски, а другой — югослав, эмигрант какой-то вроде нас. У него тоже пропуск был. Бресл их обоих знал, потому я и понял, что это те люди, на которых мы работаем…

— Вы узнали их имена?

Джурич пожал плечами:

— Не совсем… Немца зовут Вернер, фамилии не знаю, а эмигранта — Петар Левняк, только все его называли Пьером…

Сказанное в главном совпадало с предположениями, которые я сделал, когда мы обнаружили труп Янеза Врховчева. Я не стал требовать от Джурича признания, что и он приложил руку к убийству, а позволил ему рассказывать дальше о том, что меня больше всего интересовало.

— Эти двое, — продолжал он, — не позволили нам уйти за границу, а приказали вернуться, даже довезли на своей машине до Сежаны. Там мы с Бреслом сели в автобус и поехали в Копер. В Копере нас ждала яхта, ее хозяин знал Бресла…

— Как зовут хозяина яхты?

Джурич отер лоб, покрывшийся испариной еще до того, как он начал говорить.

— Пьер Кьеза…

— На яхте был, кажется, и темнокожий, механик?

— Да… Точнее, мулат, дезертир какой-то американский, он уже давно в Италии ошивается, скрывается от полиции. Зовут Джон Гаррис…

— Дальше!

— Я все делал по приказам Бресла. Он меня главным делом предупредил, чтоб говорить только по-итальянски, никто, мол, не должен знать, что мы югославы… До вчерашнего вечера нас на яхте было четверо: Пьер Кьеза. Джон, Бресл и я. Мы вышли из Копера и, держась к бережку поближе, доплыли до какого-то кемпинга…

Так, до кемпинга в Савудрии, понятно…

— Пришвартовались чуть в сторонке от кемпинга, чтоб на отдыхающих не наткнуться. Там к нам присоединились немец тот и Петар Левняк. Я получил задание поехать с Бреслом в Порторож за одним человеком, которого надо было незаметно доставить на яхту…

Тут он в деталях расписал, как они украли Црнковича. Рассказывая, не переставал твердить, что все он делал спроста, без умысла. Я ему, разумеется, не верил. Ладно, сперва надо найти Црнковича, так что выслушаем его версию событий, а уж потом разберемся, что натворил Джурич, а что Ивица Бресл. Сейчас самое главное — узнать, куда они делись из кемпинга и что случилось с Црнковичем дальше…

— На яхте Левняк закрылся в каюте с тем малым, которого мы привезли из Порторожа, с этим самым Црнковичем. Немец к ним не входил, пока Црнкович в дым не надрался. Не хотел даже показываться. Мы помогли затащить пьяного Црнковича на кушетку, а потом нас из каюты шуранули. Яхта в это время шла к Порторожу. Только мы туда прибыли, Левняк вышел из каюты и велел нам с Бреслом выматываться. Сказал, чтоб мы рейсовым катером добрались из Пирана в Копер, отсюда автобусом в Триест, а там через границу — документы, что нам в Триесте выдали, годились. А насчет югославской полиции, сказал Левняк, беспокоиться нечего, все шито-крыто. Дал нам деньжат, мы и послушались. От Порторожа до Пирана всего ничего, мы туда двинули пехом, а утром в катер влезли. Остальное вы знаете…

Да, остальное о них я знал. Меня, однако, больше беспокоили другие, те, что остались на яхте. Я спросил:

— Значит, на яхте оставались владелец, Левняк, Джон и Црнкович? И немец? Вы не знаете, что они собирались делать дальше?

Джурич пожал плечами.

— Не знаю… И что они с тем доходягой сделали, которого приволокли, тоже не знаю…

Я чуть не подскочил от изумления.

— С каким еще доходягой? До сих пор вы о нем не упоминали!

Джурич заволновался.

— Разве?.. Ей-богу, я не нарочно… Просто забыл… Это тот, которого мы с Бреслом привезли в Загреб…

Владо Мандич! Час от часу не легче!.. Он-то как угодил на яхту Пьера Кьезы?

Джурич продолжал:

— Его привезли Левняк и немец, связанного, а мы его втащили на яхту. Потом его Левняк затолкал в ящик, там он все время и был…

Оставалось еще много невыясненных моментов. Например, кто в Загребе с вокзала послал через носильщика письмо Црнковичу? Затем, кто ликвидировал Янеза Врховчева и за что? И как Владо Мандич попал в руки преступников — случайно или же они его выманили у Младена? А может, он сам к ним кинулся, только они ему больше не верили и потому связали? Дальше: сознательно ли Црнкович провел меня или действительно не имел возможности предупредить, уж больно ловко с ним управились похитители?

И наконец, самое главное: чего, собственно, добиваются эти люди — немец по имени Вернер и Петар Левняк? Для чего им нужен Црнкович? На что сплетается эта хитроумная игра, в которой двое уже погибли, а не дай бог, и третий?..

Всего Джурич, конечно, не знал. Он был в этой игре лишь пешкой, хотя в своих показаниях пытался представить себя еще незначительнее, надеясь на смягчение наказания.

Я переглянулся со следователем, сидевшим рядом, и он дал милиционеру знак увести Джурича. Машинистка вынула из машинки протокол допроса и, дав ему подписать, положила протокол перед нами. Затем и она покинула комнату.

Следователь закурил предложенную мной сигарету.

— Вы ему верите? — поинтересовался он.

Я отрицательно покачал головой.

— Не совсем. Ясное дело, он пытается приуменьшить свою вину. К примеру, он даже не заикнулся о том, что оглушил нашего сотрудника, когда поджидал Црнковича у черного хода «Паласа». Разыгрывает безобидного простачка. Но думаю, что про других членов банды он говорил правду. Хотя и тут, может, кое о чем умолчал…

— Вы собираетесь его допрашивать еще?

— Нет. Предоставляю это удовольствие вам. Мне с ним хороводиться некогда. Других дел по горло. Прежде всего надо узнать, что там с раненым…

Следователь придвинул телефон и набрал номер больницы. Поговорив на словенском с дежурным врачом, обернулся ко мне и с видимым удовольствием сообщил:

— У негра полный порядок! Ему сделали переливание крови, и скоро с ним можно будет побеседовать!

Молча раскланявшись, я поторопился покинуть гостеприимный кабинет. Надо было спешить в больницу!..

XV

Гарриса, как тяжелобольного, поместили отдельно в маленькой, уютной палате. Сестра дежурила при нем неотлучно. Она встала, когда я вошел в сопровождении врача. Раненый был очень слаб, лицо сохраняло нездоровый цвет, хотя был он уже в сознании и даже попытался улыбнуться, увидев меня: вероятно, узнал…

Чтобы раненый не двигался, я вместо рукопожатия положил ему на плечо руку, усаживаясь на стул возле постели.

— День добрый, господин Гаррис! Вы представить себе не можете, как я рад, что вам лучше!

Я обратился к нему по-английски. Он опять улыбнулся и слабым голосом ответил:

— Спасибо… Я вас сразу узнал… Это вы позвали врача… Только я совсем не Гаррис. По-настоящему я — Кастеллани. Отец у меня был итальянцем, а матушка из Сомали…

Я сделал ему знак не затруднять себя излишним разговором, все ясно: он взял другую фамилию, чтобы перед Пьером Кьезой и компанией играть роль американского негра, дезертира. На самом деле он был итальянским подданным и — ничего странного — служил в итальянской полиции.

— В таком случае не лучше ли нам перейти на итальянский? — спросил я. Кастеллани согласно кивнул. Врач предупредил:

— Прошу вас не утомлять его слишком длинной беседой. Опасность еще не миновала… А вы, — это адресовалось уже сестре, — зовите меня сразу же, как только заметите, что раненому стало хуже!..

Сестра, молча кивнув, удалилась в угол, где стоял другой стул, и села там, не проявляя никакого интереса к нашему разговору, который, по всей вероятности, и не понимала: он протекал на итальянском. Как только врач вышел из комнаты, я заговорил:

— Доктор просил не утомлять вас. Потому говорите как можно короче, а я постараюсь не задавать вопросов, требующих длинных и сложных ответов. Итак, я уже знаю, что вы служите в итальянской полиции, с которой мы вместе ведем розыски одной группы преступников. Той самой, в которую были внедрены вы. Мне известно все, что происходило до появления Мирко Црнковича на яхте. До того момента, как он напился…

Кастеллани протестующе повел головой, стал объяснять:

— Он не напился, его оглушили наркотиками. Сперва подбавили морфия в виски, а потом дали вдохнуть «райский газ»… «Райский газ» — разновидность так называемого «препарата истины». Вдыхается он через маску, подобную той, какие употребляют в больницах при анестезии. Под действием «райского газа» человек полностью теряет контроль над волей и безропотно отвечает на все вопросы, которые ему задаются. Он пребывает в своего рода трансе и потом не может вспомнить ничего из происходившего. Однако этот транс не мешает отвечать на поставленные вопросы вполне толково.

— Понимаю, его допрашивали одурманенного. А вы не подслушивали допрос?

Ведь пытались же его за что-то убить! Может, он обнаружил слишком большой интерес к допросу и вызвал подозрения?

— Это было невозможно… Но я знал что они готовятся кого-то допрашивать. Мне удалось спрятать в каюте магнитофон…

— Понятно!.. Тогда вас и обнаружили?

— Не тогда… Позднее…

— Значит, разговор вам удалось записать?

Он чуть заметно кивнул.

— А лента с записанным разговором? Где она? — продолжал выспрашивать я, волнуясь все больше. Ведь на ленте находилась разгадка всей этой истории. Если только ее не отняли у него или не уничтожили!..

— Должна быть в кармане… В моих брюках…

Обернувшись к сестре, я нетерпеливо спросил:

— Где его одежда? В карманах что-нибудь найдено?

Она пожала плечами:

— Одежду обычно оставляют на складе. Не знаю, было ли что-нибудь в карманах. Я приняла дежурство, когда его уже оперировали…

— Прошу вас, сестра… — Я пытался не выдать своего волнения. — Это очень важно. Будьте добры, сходите на склад и проверьте, что найдено у него в карманах. И принесите все сюда. Скажите врачу, что я попросил, и он вам наверняка не откажет!..

Она встала, не решаясь сдвинуться с места. Я понял, что она боится оставить меня одного с раненым — вдруг тому станет хуже. Я поспешил уговорить ее, пока она не начала упираться:

— Не беспокойтесь, я не стану его утомлять. Вы же видели, мы разговариваем совсем немного и он вовсе не напрягается. Ну прошу вас, сестра!

Я мог бы, конечно, и сам сходить за вещами, но я не знал, где находится склад, и без толку плутал бы по больнице, зря тратил бы драгоценное время. Ведь могло случиться так, что раненый, пока я бегаю, потеряет сознание, а мне нужно было задать ему еще несколько важных вопросов. Нельзя упускать момент, пока он чувствует себя сравнительно хорошо!..

Сестра наконец решилась. Направилась к дверям, еще раз напомнив:

— Будьте внимательны! Как только он начнет кашлять, зовите врача. У него легкие задеты, и от кашля может открыться рана!

Я понимал, насколько это опасно: новое кровоизлияние привело бы к большим осложнениям. Я пообещал быть осторожным и, когда она вышла, снова обратился к Кастеллани, стараясь формулировать вопросы так, чтобы ответы не требовали особого напряжения:

— Кто вас ранил? Немец?

— Да… Вернер Райхер. Прибыл из Мюнхена… Он заправляет… Заметил магнитофон… Стрелял из пистолета с глушителем… Мне удалось прыгнуть в воду…

Я сделал ему знак замолчать. Остальное было понятно: тяжело раненному Кастеллани удалось доплыть до берега и выбраться на сушу, где спустя несколько минут я и встретил его, а бандиты, скорее всего, покинули Порторож.

— Они посчитали вас убитым?

— Не знаю…

Я видел, что разговор утомил Кастеллани, и закончил беседу словами:

— Большое спасибо за информацию… Думаю, теперь я знаю самое важное. Когда вы почувствуете себя лучше, мы подробно восстановим все события. А сейчас лежите спокойно и отдыхайте. Я посижу с вами, пока не вернется сестра…

Немного погодя я добавил:

— Будем надеяться, что лента цела… Даже если она затерялась, думаю, не такой уж это большой урон!

Я, конечно, лгал ради его спокойствия. Известие, что лента исчезла, могло его расстроить, а возможности скрыть этот факт у меня не было. Так уж пускай лучше думает, что лента не так важна, хотя, по моему убеждению, от этой ленты зависело многое, чуть ли не все!

Он медленно кивнул в знак того, что меня понял. Несколько минут прошло в молчании. Я бы с удовольствием закурил, но этого делать было нельзя. Дым мог вызвать у раненого кашель, а как раз кашля он должен остерегаться больше всего.

День был воскресный, и в эти послеобеденные часы в больнице царила тишина. Потому даже сквозь закрытую дверь я услышал торопливые женские шаги, хоть они и раздавались где-то в самом конце коридора. Через секунду в комнату вошла сестра. Она несла всякую мелочь: зажигалку, носовой платок, раскисшую пачку сигарет и… плоскую картонную коробочку!.. Это была магнитофонная лента!

— Вот, это все, что при нем оказалось, — сказала сестра, складывая вещи на стол.

— Большое вам спасибо, сестра! — обрадовался я, сразу же схватив коробочку с лентой и показывая ее Кастеллани: — Нашлась! Вы разрешите мне взять ее с собой. Мы ее аккуратненько высушим и прослушаем, что там записалось!..

Разрешения я спросил просто из вежливости. У Кастеллани и в мыслях не было мне возражать. Лицо его сияло от удовольствия, что лента нашлась.

Тронув его за плечо на прощание, я поблагодарил:

— Большое вам спасибо за помощь… Мы сделаем все возможное, чтобы вы поправились… Желаю вам скорейшего выздоровления! До скорой встречи!

Я торопился. В управлении ленту просушат, и я все узнаю… Конечно, если она не вконец испортилась. Я не был знаком с тонкостями подобного рода техники, но почему-то был уверен, что лента пусть частично, а сохранилась.

К управлению я подошел почти одновременно с патрульной машиной. Из нее выпрыгнул милиционер, а за ним — диво дивное! — Мирко Црнкович собственной персоной, он тут же принялся помогать выйти из машины своему зятю Владе Мандичу, еле державшемуся на ногах от слабости.

XVI

По воспоминаниям Мирко Црнковича

…Все шло кругом перед глазами. И в желудке крутит, и в груди, и в голове. Кушетка уплывала из-под меня, а потолок угрожающе опускался, норовя придавить…

Потолок? Что за потолок? И что это за кушетка?.. С превеликим трудом я начинал осознавать себя и окружающее, как будто пробуждаясь из глубокого забытья… А может, из пьяного сна?.. Нет, не то… Что же, в самом деле, со мной приключилось?.. Я попытался приподняться на постели, но руки мне отказали, и я снова плюхнулся на спину…

Прошло несколько минут, а может, и полчаса — разве определишь в таком состоянии? — пока я полностью не пришел в себя. Над кушеткой я заметил круглое окошко, в диаметре сантиметров двадцать, не больше, и сразу вспомнил все — и яхту, и Пьера, и другого, носатого Пьера… И виски, в которое мне подмешали какой-то дряни…

Конечно же! Из-за этой отравы у меня и голова трещит, и мутит… Стало быть, я нахожусь на яхте. И яхта стоит, не качается, или это мне только кажется после выпитого?.. Мне с трудом удалось приподняться и выглянуть в окошко — мы стояли в нескольких метрах от берега.

Каюта та самая, где начался разговор с красавчиком Пьером и где я потерял сознание… Сколько же времени с тех пор прошло? Часы мои остановились — сами понимаете, не мог их завести перед сном. Сквозь оконце видно, что день солнечный, жаль, нельзя определить, хоть приблизительно, сколько сейчас времени…

В каюте я был совершенно один. На столе — бутылка виски и бокалы. От одного взгляда на них мне сделалось тошно… Сейчас бы стакан воды и пару таблеток аспирина… Пришел бы в себя.

Наконец мне удалось приподняться и сесть. Я нащупал в кармане сигареты и спички. Сделав первую затяжку, так раскашлялся, что казалось, все мое нутро, того гляди, разорвется на части, но это ощущение вскоре прошло, и я почувствовал, как никотин меня взбадривает…

Я выкурил целую сигарету и за все время не услышал ни звука — ни на яхте, ни рядом. Я встал и доковылял до двери, попытался открыть.

Куда там… Она была заперта, и ключа в замке не было… Я снова вернулся на кушетку и с горя выкурил еще сигарету. Затем отворил окошко. Я, конечно, и не мечтал, что сквозь него можно пролезть, зато в каюте посвежело. Стало легче дышать.

Ну и история! Что все это значит? Сперва Пьер со своими молодцами из кожи лезут, чтобы меня заарканить, потом поят какой-то гадостью и бросают одного на этой посудине стоимостью в несколько миллионов лир! Есть тут хоть капля логики? По-моему, ни одной!

Прислонившись к открытому окошку, я принялся звать на помощь. Сначала вполголоса, потом все громче и громче. Вдруг окажется, что на яхте я не один…

Тщетно. Никто на мои крики не отозвался. Только охрип и в горле запершило, и я решил не тратить сил понапрасну.

Передохнув, принялся искать что-нибудь, чтобы вышибить замок. Ничего подобного в каюте не оказалось. Я с разбегу навалился на дверь, но она устояла. В полном изнеможении я растянулся на постели — нет, такое мне явно не под силу.

Через несколько минут с берега донеслись голоса, они хорошо были слышны в открытое окошко. Уж не Пьер ли со своими возвращается? Или…

Я вскочил и припал к окошку. Ну, наконец-то! Два милиционера стояли возле самой воды, о чем-то разговаривая между собой и то и дело указывая в сторону моей плавучей тюрьмы. Меня они даже не заметили. Собрав последние силенки, я закричал:

— На помощь!.. Сюда!

Милиционеры вздрогнули и впились в яхту взглядами. Один из них расстегнул кобуру, готовясь выхватить пистолет. Я высунул руку в окошко и, помахав, крикнул снова:

— Сюда!

Милиционеры, посовещавшись, вошли в воду, решив вброд добраться до яхты. Я потерял их из виду, когда вода стала доходить им до пояса, а немного спустя услышал их шаги на палубе. Что-то их задержало на пути к моей каюте. Я снова принялся вопить:

— На помощь! Я заперт в каюте!

— Ломать дверь?

Мне, признаться, это было безразлично, главное, спасение подоспело. Сперва послышался скрежет, потом несколько сильных ударов, и дверь подалась!..

Раньше я бы ни за что не поверил, что способен так возрадоваться встрече с милиционерами. Я готов был на шею им броситься!

Я устремился к ним, но пошатнулся — опять одолела слабость. Тот, что вошел первым, подскочил ко мне и поддержал, не то бы я грохнулся на пол.

— Что-то с ним не в порядке, — сказал он на словенском, укладывая меня на койку. Я собрал остатки сил и, удержавшись в сидячем положении, заявил:

— Я Мирко Црнкович… Не знаю, в курсе ли вы…

— Мирко Црнкович? — радостно переспросил милиционер. — Вас-то мы и ищем!

Я вздохнул с облегчением. Не забыл меня, значит, Малин и не потерял моего следа!..

— А там на палубе кто? Пьер Кьеза? — спросил милиционер.

— На палубе? — удивился я. — Понятия не имею… Я думал, я тут один…

Я встал и шагнул к дверям каюты. Помощь милиционера мне больше не требовалась. На палубе я углядел носатого Пьера, раскинувшегося в шезлонге. Глаза закрыты, тяжело дышит, рядом валяется бутылка из-под коньяка или чего-то другого — я не разглядел этикетку. Было очевидно, что он вдребезги пьян и заснул так крепко, что моих призывов вообще не слышал.

— Этот, что ли? — спросил я. — Знаю только, что его зовут Пьер и что он владелец яхты…

Из кустов вынырнул парень в штатском. Я его раньше не видел, зато он меня признал сразу, потому что крикнул милиционерам:

— Ребята! Это же Црнкович! Мне сказали, вы тут кого-то нашли!..

Я не слышал, что ему ответили милиционеры, перед глазами у меня опять все поплыло, и я судорожно уцепился за борт. Очнулся через несколько секунд — милиционер, взяв меня за руку, говорил:

— Пойдемте! Я помогу вам сойти с яхты и добраться до берега!

Только тут я вспомнил про Владо. Вывернувшись из рук милиционера, я указал на люк:

— Постойте-ка… Давайте заглянем сюда… Тут был…

Я еще не докончил фразу, а милиционер уже подскочил к люку и приподнял крышку. Владо все еще находился в этом ящике, связанный и скрюченный в три погибели, точно такой же, каким показал мне его красавчик Пьер…

— Мирко, — простонал он ослабевшим голосом. — Наконец-то…

Как я сошел с яхты и оказался на берегу, не помню. Владо вроде бы развязали, меня держали под руки, я шел по пояс в воде… Что сталось с носатым Пьером, тоже не помню. Надо полагать, милиционеры и о нем позаботились. Только после того как мне дали флягу с крепким черным кофе и я сделал несколько глотков, я окончательно пришел в себя. Мы уже сидели в патрульной машине, которая катила по шоссе. Рядом со мной притулился Владо и, сдается, чувствовал себя лучше, чем я, хотя ему пришлось порядком посидеть связанным. Он говорил без умолку:

— Мирко, прости… Я не хотел впутывать тебя в это дело… Меня заставили… Они все знали и про тебя, и про меня…

Я не понял, о ком он — то ли о Малине, то ли о Райхере с компанией, — а спрашивать не было сил. Владо не останавливался:

— Грозились убить меня… и Марию тоже… Чтоб они отстали, я пообещал тебя уговорить… и они привезли меня обратно в Югославию… а когда приехали в Загреб…

В голове у меня стоял звон, но я все же сообразил, о ком он толкует, и прервал его бессвязную речь:

— Я все знаю, Владо, все!.. Не пойму только, как ты очутился на яхте, да еще связанный? Какого черта ты пустился в бега, ведь тебя через пару дней собирались выпустить?

Владо глубоко вздохнул и поник. С трудом выдавил:

— Я запаниковал… В милиции я выложил все до ниточки. Это правда, меня обещали выпустить… А потом на меня жуть накатила… Всех стал бояться: и тех бандитов, и Малина, всех… Сам не свой был… Только домой хотелось, домой… А меня уж и дома стерегли… Марию даже не повидал… Сгребли — и в машину…

Он осекся и замолчал… Недотепа… и раньше таким был, чуть что — ломается… Вот и теперь. Слишком уж много на него навалилось, тут и посильнее человек голову потеряет, хорошо хоть жив остался!.. Хотелось, чтоб Малин вошел в его положение. Незаметно меня начинал забирать страх, как Малин и его начальство посмотрит на нас с Владо после всех наших приключений, но я еще не настолько пришел в себя, чтобы думать об этом всерьез. Уже одно то меня успокаивало, что я очутился в безопасности!

Я выглянул в окно: так, значит, мы в Копере, а не в Портороже — я узнал кафе, где сидел с той блондинкой, которую подхватил по дороге из Загреба… Как же ее звали? Да, Весна Полич! Точно!.. Тогда же и Вернер Райхер вынырнул, будь он неладен!.. Жаль, не успел я про этого гуся Малину рассказать. Может, еще не поздно, может, как вскрою я его подноготную, сыщется ниточка, за которую Малин потянет, и весь клубок размотается. Кончится тогда и моя волынка, и заживу я себе нормальной жизнью!..

Машина остановилась. Милиционер, сидевший рядом, вышел, пригласив меня следовать за собой. Я протянул Владо руку, чтобы помочь: двигался он с трудом после стольких часов, проведенных в согнутом положении, да еще в веревках. Кое-как мы вывалились из машины.

Я выпрямился и огляделся. И, верьте слову, у меня отлегло от сердца, когда я увидел, что по улице прямо к нам шагает Малин.

XVII

Магнитофонная катушка медленно закрутилась. Бора, Мирко Црнкович, коперский следователь и я напряженно ждали, когда послышатся голоса. Ленту мы осторожно высушили, стараясь не повредить — об этом позаботился приглашенный из Копера специалист. Црнковича уже осмотрел врач, сделал ему какой-то укол, угостил таблетками, словом, привел в порядок. Во время прослушивания Црнкович был нам необходим, чтобы прокомментировать, если понадобится, отдельные моменты разговора…

Кастеллани начал запись, когда Црнкович находился в каюте наедине с Левняком. Первые слова, которые мы услышали, были следующие:

«Два часа — и эта яхта домчит вас в Венецию…»

Црнкович, толкнув меня локтем, прошептал:

— Красавчик Пьер… То есть Петар Левняк!

Я молча кивнул. Голос продолжал:

«…С такими деньгами в кармане начать новую жизнь с комфортом можно где угодно, только не в Югославии, сами понимаете…»

Мы услышали чей-то стон, хрип, стук, хлопнула дверь… Затем тишина, продлившаяся больше минуты. Связав звуки с рассказом Црнковича, я понял: именно в этот момент Црнкович потерял сознание и его затаскивали на кушетку. Опять послышался шум, будто кто-то вышел и закрыл за собой дверь. Голос, мне незнакомый, спросил на сербскохорватском с легким акцентом:

«Кажется, готов?»

Црнкович мне шепнул:

— Вернер Райхер!..

Теперь-то я хорошо знал, кто такой Вернер Райхер… Црнкович уже успел мне рассказать о своем знакомстве с этим человеком, помнившим забытый пароль… Жаль, не было возможности допросить Пьера Кьезу: Бора оставил его на яхте под присмотром милиционеров на случай, если Райхер или Левняк вернутся за ним. Хотя я полагал, правда без особых оснований, что Пьера Кьезу оставили на бобах, как и Джурича с Бреслом. Почему, об этом должна рассказать магнитофонная лента.

Другой голос ответил:

«Готов… Маска в порядке?»

Црнкович опять мне шепнул:

— Красавчик Пьер!

«Да, — ответил Райхер. — Вот она. Вы умеете с ней обращаться?»

Левняк не ответил. Вероятно, оба были заняты накладыванием маски на лицо Црнковича.

Райхер приказал Левняку:

«Порядок, можно начинать. Вы в разговор не вмешивайтесь. Будьте готовы по моему знаку заняться маской, если действие ее начнет ослабевать!..»

Разговор с Црнковичем Райхер повел на немецком языке. Я заметил, что Црнкович, сидящий рядом со мной, слушает с нескрываемым любопытством, значит, и вправду ничего не помнит.

«Црнкович, вы меня слышите?» — спросил Райхер.

Црнкович ответил слегка заплетающимся языком, но все же довольно отчетливо:

«Конечно… Очень даже хорошо слышу».

«Вы меня узнаете?»

«А как же… Вы Вернер Райхер… У меня на голоса хорошая память…»

«Значит, вы не забыли, что когда-то мы работали в одной конторе? В AMT-VI?»

«С вами забудешь!.. Только мы вроде бы в деле вместе не были…»

«Верно, не были… И все же у нас было кое-что общее…»

«А, это вы про пароль, что ли?»

«Именно про пароль, Црнкович! Включай свет, стало темно!»

«Будет вам, помню… Откуда вы взялись? Я вас, кажется, видел сегодня? Только где это было?..»

«В Копере, дружище. Мы оба ехали в Порторож».

«Да-да, в Порторож…»

Голос Црнковича делался сонным. На некоторое время установилась тишина — видимо, по знаку Райхера Левняк давал новую дозу «райского газа».

Затем снова голос Райхера:

«Црнкович, я надеюсь, вы еще не забыли шифр АГ-7, которым пользовались, составляя свои донесения? Насколько мне помнится, это ваш шифр?..»

«Как не помнить! — ответил Црнкович ясным голосом. — Такие вещи не забываются. До сих пор помню!»

«Вы можете расшифровать письмо, составленное этим шифром?»

«Могу, ясное дело. Давайте его сюда!»

«Я вам продиктую…»

«Валяйте…»

Потом вдруг Црнкович взволновался — видимо, под действием каких-то импульсов подсознания, — запротестовал:

«Стойте, стойте, Райхер! С какой это стати вы именно ко мне обращаетесь? Сколько народа, кроме меня, этот шифр знало!»

«Из этого народа только вы остались в живых. Все давно на том свете, а ключ к шифру уничтожен».

«Вон оно что!.. И только потому вы меня искали?»

«Только потому. Я несколько лет потратил, чтобы узнать, живы ли вы и где обретаетесь…»

«Это ж надо… Ну так что же там в вашем письме? Мне ведь тоже кое-что обещано… Десять тысяч долларов, столько, кажется?»

«Не беспокойтесь, Црнкович, мы своих обещаний не забываем… Вполне возможно, что вы получите и сверх уговора!..»

В голосе Райхера сквозила издевка. Он, видимо, вовсе не собирался раскошеливаться, говорил просто так, чтобы не портить одурманенному Црнковичу настроение… Наступила короткая пауза. Црнковича, наверное, накачивали новой дозой «райского газа», дабы его «искренность» не отказала в самый решительный момент.

Тишину прервал скрип открываемой двери. Я узнал голос Джурича, возбужденно выкрикнувший:

«По курсу патрульные катера! Что делать?»

Црнкович ехидно захихикал:

«Малин соскучился! Ищет меня!»

Левняк выругался, а Райхер успокаивал его, как, я не понял: лента в этом месте была повреждена. Затем Райхер приказал Джуричу:

«Вели негру держаться вплотную к берегу. Они нас ищут в море: думают, мы в Италию идем. Погасить все огни. Подойдем к Порторожу как ни в чем не бывало. Яхта зарегистрирована по всем правилам. Никто ничего не заподозрит».

Стукнула дверь — вероятно, вышел из каюты Джурич. Так я и знал, на других валит, а про свои художества скромно молчит!..

«Подгазуйте-ка его еще!» — приказал Райхер. Голос совершенно спокойный. Левняк, заметно встревоженный, произнес:

«А что, если спросить его, кто этот Малин, которого он упоминал? Пусть опишет!»

«Ни в коем случае! — отрезал Райхер. — Не надо его сбивать с мысли. Какая нам разница, как этот человек выглядит, ведь за нами гонится не один он, вся полиция этого района. Да это и не важно. Вы же знаете мой план!»

После паузы Райхер вернулся к разговору с Црнковичем:

«Итак, перейдем к письму?»

«Давайте. Я готов. Можете читать!»

Послышался шелест бумаги. Я посмотрел на Црнковича: он с напряженным вниманием следил за разговором, записанным на магнитофон.

«Это письмо, — объяснял Райхер, — я изъял из архива AMT-VI перед самым концом войны. Чтобы облегчить вам дешифровку, могу сказать, что письмо содержит сведения о том, где спрятаны три картины Тициана, две — Джотто и пять картин Тинторетто. Полковник СД Циммерман не успел их вывезти и был вынужден спрятать где-то на территории Италии, перед тем как оказался в плену у американцев. К счастью, ему удалось отправить это письмо… Полотна оцениваются в миллионы… Миллионы долларов, Црнкович! Помните про вашу долю, которая может быть увеличена!»

Црнкович рассмеялся — из магнитофона смех его прозвучал глумливо — и сказал:

«Ладно, ладно! Давайте ваше письмо!»

Райхер начал диктовать шифр:

«Бэ… Семьдесят… Эф… Гэ-ка-эр… Эль-эм-пэ-эф… Двойное вэ, точка… Арабское тридцать девять… Римское два…»

«Это не римское два, прописная удвоенная и!.. Дальше!»

Райхер продолжал:

«Большая единица, два зэ… Арабское семь…»

Я покосился на Црнковича, который внимательно вслушивался. Лицо у него было напряженным, глаза же довольно поблескивали. Он уже разгадал послание полковника. Видимо, оно содержало совсем не то, что надеялся узнать Райхер, иначе Црнкович не демонстрировал бы столь откровенно свое злорадство.

Голос Райхера бубнил:

«Три раза буква эм… Большое гэ…»

Црнкович не выдержал и расхохотался, а секунду спустя хохот удвоился — к нему присоединился хохот из магнитофона. Указав на него рукой, Црнкович хотел мне что-то объяснить, но замолчал, так как послышался голос Райхера:

«Что тут смешного? Ну?»

Только секунд через десять Црнковичу удалось побороть смех, и голос его стал отчетливо слышен из магнитофона:

«Придется вас огорчить, герр Райхер, вы промахнулись. Из-за такой ерунды столько наломать дров!..»

И он опять расхохотался.

«Да скажите вы, наконец!» — вспылил Райхер. Црнкович перестал смеяться.

«Да, письмо действительно отправил полковник Циммерман, — наконец заговорил он без смеха. — Но в нем ни намека на картины Тинторетто и прочих. Это всего-навсего прощальный привет: полковник сообщает, что ему не вырваться из окружения. Он даже не уверен, удастся ли пилоту пробиться с этим письмом… Еще он извещает, что немецкая армия в северной Италии капитулирует через день или два!..»

Отговорив это, Црнкович снова впал в безудержную, прямо-таки безумную веселость. Во всяком случае, тот Црнкович, магнитофонный. Я покосился на Црнковича, сидевшего рядом. Он тоже с трудом удерживал смех. Ему было от чего веселиться: он-то, знавший шифр, понял все еще до того, как собственным голосом объяснил немцу, сколь тщетны были его усилия.

«Црнкович, уймитесь!»

После этого окрика секунд десять слышался только шорох — лента опять была повреждена. Потом магнитофон заговорил сердитым голосом Левняка:

«И не пытайтесь меня обмануть! Уж настолько-то я немецкий знаю!»

«Но он… он, может быть, бредил…» — пытался оправдаться Райхер. Голос был неуверенный. Голос Левняка, напротив, звучал весьма решительно:

«Нет! „Райский газ“ действовал как полагается. Мы проиграли, то есть вы поставили не на ту карту! Это письмо — сплошной пшик! К счастью, только вы всадили денежки в это предприятие, и я не теряю ничего. Теперь нам остается убраться отсюда подобру-поздорову!»

Райхер долго не отвечал, как бы подтверждая справедливость сказанного. Црнкович голоса не подавал. Снова, видимо, впал в забытье.

Немного погодя Левняк сердито произнес:

«Ну, придумайте же что-нибудь!»

Райхер откашлялся и проговорил:

«Мы сейчас в Портороже. Бежать яхтой нет смысла: патрульные катера идут следом… Существует лишь одно приемлемое решение…»

Левняк понимающе хохотнул:

«Недурная мысль… Распускаем штат и позволяем югославской полиции переловить всех, кроме нас… Джурича и Бресла отправим сушей… Кьеза где-то пьет. Надо его найти и уговорить увести яхту куда-нибудь. Црнкович и Мандич останутся здесь… Негр тоже… А мы в Портороже подождем оказии и незаметно исчезнем…»

«Да, но…» — попытался возразить Райхер, однако Левняк не дал ему договорить.

«Уж не боитесь ли вы за свое славное имя? Или вы забыли, что в паспорте у вас стоит — Генрих Клоп?.. Что до меня, я ничего не опасаюсь… Когда полиция найдет и перехватает всех, ей будет не до нас. Она займется тем, что попало в лапы…»

Вот тут ты ошибаешься! Мы предпочитаем заниматься тем, чем считаем нужным заниматься!

«Разумеется, никому из наших ни слова про это», — продолжал Левняк.

Тут лента кончилась. И магнитофон замолк.

Кто-то тронул меня за плечо. Я вздрогнул и обернулся. Бора. Значит, я отключился, уйдя в свои мысли.

— Ну так что будем делать?

— Что делать?..

Это был вопрос, на который нелегко ответить. Распоряжения мои перемежались размышлениями вслух.

— Блокировать подъезды к Порторожу и все места перехода границы. Даже если они обнаружили, что негр работал против них, у нас есть подтверждение, что от своего плана они не отказались… Джурича и Бресла послали к сухопутной границе, а пьяного Кьезу бросили на яхте с пленниками… Мы с тобой едем в Порторож! Левняка я видел и наверняка узнаю, если встретим!

Црнкович легонько тронул меня за плечо.

— А про меня вы, похоже, забыли?

— Нет, — ответил я, — не забыл. Вы свободны. Можете хоть сегодня вернуться со своим зятем в Загреб. Последний автобус отходит вечером…

XVIII

Солнце давно уже скрылось за горизонтом. До самых сумерек мы бродили с Борой по Порторожу, пристально вглядываясь в лица прохожих в надежде встретить Левняка. Обошли все кафе, пляжи, бульвары, гостиницы…

Его нигде не было… На обеих дорогах, ведущих из Порторожа, установили посты. И хоть мы не располагали фотографиями преступников, люди получили очень точное описание Левняка и Райхера — со слов Мирко Црнковича. Эта пара никак не могла выскользнуть из Порторожа, даже если они разделились и идут поодиночке…

И все же о результатах пока говорить не приходилось. Беглецы не появлялись нигде — ни на дороге, ни на судне Пьера Кьезы, которое теперь уже под присмотром стояло там же, в бухте, где его обнаружили милиционеры. С той только разницей, что хозяин, пробудившийся из пьяного сна, был под конвоем препровожден в Копер.

Время летело быстро. Наши посты на дорогах под разными предлогами остановили множество машин. Можно сказать, уйму — в воскресенье вечером возвращаются в Триест все туристы, приезжавшие к нам на уикенд. Было не просто находить какие-то убедительные поводы для проверки транспорта.

Я был уверен, что Левняк и Райхер уедут из Порторожа автобусом или попутной машиной. Маловероятно, что у них в запасе есть еще яхта. На Пьера Кьезу им уже рассчитывать не приходилось. Разве только они меня перехитрили и уехали из Порторожа ранним утром, задолго до того, как я прослушал магнитофонную запись… Но и в этом случае легально перейти границу они не могли: пограничники были предупреждены. А вдруг у них есть проводник, о котором я ничего не знаю, и он помог им перебраться в Италию?..

Несмотря на эти сомнения, я лелеял надежду накрыть преступников в Портороже. Левняк и Райхер могли догадаться, что практически невозможно блокировать дороги долгое время. Это требует большого количества людей и бессменных дежурств. Никакой передышки, а без передышки люди и двух дней не выдержат. Преступники вполне логично могли заключить, что уже на следующий день наша бдительность ослабеет. Скорее всего, они скрываются где-то тут, рассчитывая через пару дней проскользнуть сквозь заграждение.

После обеда я разговаривал по радио с Коперским управлением внутренних дел и с Младеном. Ивица Бресл начал говорить, поняв, что Джурич почти все рассказал. Так стало известно, кто помог нелегально переправить Мандича через югославско-австрийскую границу. Младен предпринял все необходимые меры, чтобы этих людей арестовать.

День давно миновал, близилась полночь. Порторож постепенно опустел. Места парковок автомашин были почти свободны. Я попросил Бору обойти их и проверить, что за машины еще остались. Мы знали, что Райхер и Левняк прибыли из Триеста машиной и если они здесь, то и машина эта должна где-то обнаружиться. Я посоветовал Боре особое внимание обращать на автомобили с немецкими номерами, предполагая, что машина принадлежит Райхеру, который из Германии добирался на ней в Триест, а затем в Югославию.

Сам я тоже отправился на «прогулку». Прошел мимо кафе «Ядран» — оркестр уже готовился покинуть площадку. Чуть дальше, кафе «Сузанну», покидали последние посетители. Я свернул к морю. Справа осталась крохотная корчма «Якорь», на лужайке перед ней стояли два-три столика. Корчмарь обслуживал клиентов — за одним из столиков сидели двое мужчин…

И тут я почувствовал, как по спине у меня поползли мурашки. Запоздалыми гостями были Райхер и Левняк. Я находился метрах в пятидесяти, но узнал их сразу. Сначала Левняка, его я уже видел раньше, а Райхера по описанию. Выходит, они здесь! Не рискнули, значит, пробиваться.

Я огляделся по сторонам. Как назло — никого. А случай нельзя было упускать, преступники вот-вот скроются — они уже расплачивались. Я заметил только старика подметальщика, который меланхолично помахивал метлой по тротуару, время от времени забрасывая мусор в тачку. От него ждать помощи не приходилось.

Я медленно направился к «Якорю». Хотел зайти Левняку и Райхеру со спины, чтобы застать их врасплох и с наставленным пистолетом вынудить сдаться. Я решился подойти к ним вплотную — они ведь меня не знали, судя по магнитофонному разговору.

Они даже на меня не взглянули, когда я прошествовал мимо, делая вид, что направляюсь в корчму. Там разместилось несколько юношей и девушек, однако мне до них дела не было. Еще пара шагов — и я окажусь у преступников за спиной…

Черт возьми! Светловолосая девушка из молодежной компании выскочила с громогласным приветствием:

— Алло! Неужели это вы, товарищ Малин? Вы меня не помните? Я Весна Полич… Мы с вами встретились на автостраде!..

Как же, очень даже хорошо помню! Это была та самая девушка, которая оказалась со мной в тот момент, когда меня оглушили…

Я повернулся к ней спиной, не очень беспокоясь о том, что она удивится или обидится. Меня беспокоило другое: преступники знали меня по имени, а она его на всю улицу прокричала!..

Так и есть. Оба моментально вскочили на ноги. Все дальнейшее произошло в мгновение ока. Левняк держал пистолет в руке. Райхер, к счастью, оказался не такой прыткий.

— Ах ты, легавый! — истерически взвизгнул Левняк. — Думаешь, твоя взяла? Придется тебе выправить пропуск в ад! Получай!..

Я тоже выхватил пистолет. Две пули Левняка жикнули мимо, а третью он не успел выпустить — я угодил ему в колено с первого раза. Вскрикнув, он зашатался и упал, пистолет отлетел в сторону. Позади меня тоже вскрикнули — сперва Весна, потом кто-то еще… Обернуться не было времени, надо было управиться с Райхером…

Однако пистолет не потребовался. Увидев, что раненый Левняк корчится на земле, Райхер отбросил оружие и поднял руки.

Со всех сторон к нам сбегались люди: корчмарь из «Якоря», его клиенты, прохожие. И два знакомых милиционера — познакомились, когда я готовил засады.

— Арестовать обоих! — приказал я. — И вызвать «скорую помощь»!

Я повернулся и стал проталкиваться сквозь образовавшуюся толпу. Весна стояла окаменевшая, живая и невредимая. Видимо, кричала со страху, увидев пистолеты и услышав пальбу. Но тот, другой крик, который я слышал!..

Старик подметальщик лежал на тротуаре возле тачки с мусором. Заплутавшаяся пуля Левняка, не найдя меня, угодила в старика. Я подбежал к нему, нагнулся и стал нащупывать пульс.

Он был жив, только потерял сознание, пуля попала в плечо. Я приподнял его и держал до тех пор, пока под вой сирены не прибыла «скорая помощь». Вторая уже за сутки… Я подозвал врача, чуть ли не на ходу выскочившего из машины.

— Доктор, помогите сначала этому человеку, — сказал я. — Потом арестованному…

Павел Павличич БЕЛАЯ РОЗА

Plava ruža.
Pavao Pavličić,
Zagreb, 1977.

Перевод с хорватскосербского Т. Поповой


I

Дождевые капли глухо стучали в оконное стекло. Филипп Гашпарац стоял возле пропахшей табачным дымом зеленой шторы и смотрел, как затихало движение транспорта на площади Свачича. Словно морская волна, стремительно накатывали мокрые крыши автомобилей, а гул моторов в шелесте майского дождя звучал мягко и как будто доверительно, нарастая всякий раз, когда зажигался зеленый огонек светофора. Иногда казалось, что ритм капель совпадает с тиканьем больших старинных часов на стене. Филипп Гашпарац вздохнул. Домой идти не хотелось. Хотя было уже почти девять.

Он отошел от окна, опустился в кресло, предназначенное для клиентов, принялся оглядывать огромный, со вкусом обставленный кабинет шефа адвокатской конторы, каковым он и являлся. Кожаные кресла, диван, массивный письменный стол орехового дерева, круглый столик, на нем — большая пепельница для посетителей, два вместительных шкафа с делами. В минуты усталости или когда его что-то угнетало и не хотелось идти домой, Гашпарац рассматривал все эти предметы, стараясь почувствовать себя их хозяином. Но ему это редко удавалось. Налаженное дело он получил в наследство от тестя, Алойза Бизельчана и никак не мог к этому привыкнуть: сознание, что все это приобретено чужими руками, не покидало Гашпараца. Подобное ощущение особенно усиливалось в такие вот вечера, когда, утомившись за день, он усаживался в кресла для посетителей, ибо чувствовал себя в них более на месте, чем за адвокатским столом.

В пустой комнате звонок телефона прозвучал как выстрел.

— Алло!

— Это ты? Я звонил к тебе домой, и Лерка сказала, что, может быть, ты еще у себя.

— И, конечно, сделала акцент на «может быть», — вздохнул Гашпарац.

— Почему ты так думаешь?

Звонил Владо Штрекар, добрый приятель Гашпараца еще со студенческих лет. Неизвестно почему они приметили друг друга сразу же, еще на первом курсе, на общих лекциях, потом оказались в одной группе по военной подготовке, встречались в столовой и постепенно начали вместе заниматься. Закончив университет, Штрекар сначала решил отслужить в армии, а Гашпарац поступил в контору Бизельчана, затем женился и уже потом — в армию. Когда он вернулся из Призрена, Штрекар работал в милиции. Они виделись редко, хотя, бывало, сотрудничали. Несколько раз в году ходили друг к другу в гости с женами и детьми и тогда подолгу разговаривали. Звонок Штрекара поверг Гашпараца в недоумение.

— Видишь ли, я звоню по делу, — сказал милицейский инспектор, — иначе не стал бы нарушать твой драгоценный покой. — Из этого Гашпарац понял, что Штрекар догадывается о его нежелании идти домой. — Мне нужно у тебя кое о чем спросить.

— На ночь глядя? Что-нибудь срочное?

— Ты же знаешь, как у нас… Послушай. Нет ли у тебя клиентки по имени Ружа Трешчец?

— Ружа Трешчец? Нет.

— Ты уверен? Все-таки твоя фирма…

— Знаю, знаю, большая канцелярия, множество дел, служащие и так далее, — поспешил прервать его Гашпарац. — И тем не менее все проходит через мои руки. Похожей фамилии мне не попадалось — во всяком случае, за последние два года.

— Неужели два года, как умер старик?

— Да. Так в чем дело?

— Значит, ты уверен, что она не твоя клиентка? А может, она проходила по какому-нибудь делу как обвиняемая, свидетельница или еще как?

— Это надо посмотреть, — сказал Гашпарац.

— А что, если я заскочу к тебе сейчас? Тут через Зриневац пару шагов, я буду мигом.

— Ради бога. — Гашпарац обрадовался, ибо тем самым откладывалось его возвращение домой. — А в чем дело? Кто такая эта Ружа Трешчец?

— Машинистка из «Металлимпэкс».

— И что с ней?

— Убита вчера вечером.

— Какая же связь…

Однако Штрекар уже положил трубку. Гашпарац встал и подошел к окну. Возникал вопрос: грозят ли неприятности его конторе в том случае, если эта женщина была как-то с ней связана. Адвокат пожал плечами. Он все еще не приучил себя волноваться из-за служебных дел. Гашпарац исполнял обязанности корректно, приобрел репутацию солидного юриста, но в отличие от коллег процветание своей конторы не отождествлял с личным успехом, у него постоянно было ощущение, что работает он за другого. И посему, размышляя об убитой женщине, он пришел к выводу, что, по всей вероятности, она была связана с кем-то из его бывших клиентов.

Гашпарац остановил взгляд на висевшей над письменным столом фотографии тестя. Седой, несколько старомодный господин, очки в золотой оправе, колючие короткие усики и длинные пальцы, которые даже и на фотографии казались желтыми от табака. Алойз Бизельчан унаследовал дело от своего отца, известного еще во времена Австро-Венгрии по ряду нашумевших процессов, а сам Алойз, или Лойзек, до войны защищал кого-то из левых, чем и приобрел популярность. Не отводя взгляда от фотографии, Гашпарац пододвинул телефон.

— Добрый вечер, мама, это я. — Трубку подняла Адела, его теща. Как он и предполагал, она торчала у них. — Я задержусь. Звонил Штрекар, у нас срочное дело. Будьте любезны, скажите Лерке, что… Да, да. Спасибо. Спокойной ночи.

Он вздохнул, продолжая рассматривать портрет тестя. Подумал, сколько раз старик вот так же, как он сейчас, сидел здесь, в кабинете, курил, вздыхал, бесцельно переставляя на столе предметы, терзаемый заботами: то ему угрожали закрытием конторы, то стало известно, что, кроме Лерки, у них не будет больше детей, потом Лерка забеременела от однокурсника, бросила юридический, он страдал от мысли, что контора утратит его имя; затем замужество Лерки…

Легкий майский дождик по-прежнему дробно стучал в окно, молодая зелень бросала причудливые тени на мокрый тротуар. Неплохо бы пройтись. Он заметил перепрыгивающего через лужи Штрекара и пошел отпереть дверь.

— Давненько мы не виделись! — сказал милицейский инспектор, снимая плащ, с которого на дорогой ковер стекали струйки воды. Глядя на ковер, Гашпарац всегда испытывал раздражение, ибо понимал: эта дорогая вещь смущает клиентов, как правило испуганных людей, не привыкших к роскоши. Штрекар, потирая руки, прохаживался по комнате.

— Садись, — предложил ему Гашпарац.

— Знаешь, давай-ка сначала просмотрим дела, а потом я тебе все объясню.

— Ты сказал — убийство?

— Да. Я занимаюсь этим. Не волнуйся раньше времени. Я все объясню, только давай сперва посмотрим бумаги.

Свойственная милиции манера окружать свою деятельность тайной заметно сказывалась на восприятии Штрекаром мира, определяя и его поведение, особенно в отношении всего, что касалось службы. Гашпарац это хорошо знал.

— Ну, если ты настаиваешь… — сказал он и отпер шкаф.

Они извлекли зеленые папки с отверстиями в нижней части и, усевшись по обе стороны стола, погрузились в работу. Гашпарац перелистывал страницы быстро, мгновенно пролетал взглядом по листкам, испещренным плотным машинописным текстом, тогда как Штрекар работал медленнее, и не потому, что был менее опытен в подобных занятиях, а по привычке изучать все обстоятельно, даже мелочи. Некоторое время оба молчали, наконец Гашпарац поднял голову:

— Послушай, может, все пошло бы быстрей, если б я знал…

Но Штрекар лишь резко и нетерпеливо отмахнулся рукой с сигаретой, словно как раз в этот момент натолкнулся на что-то важное. Однако Гашпарац знал, что это не так. Наконец они пролистали все папки. Несколько минут молча курили, не глядя друг на друга. Первым заговорил Гашпарац:

— Ну? У меня ничего. А у тебя?

Вместо ответа Штрекар спросил:

— Ты никогда не слыхал о некоей Розе или Ружице Трешчец? Уверен, что не слыхал?

— Абсолютно. Я никогда не слышал этого имени.

Гашпарац решил не задавать больше вопросов. Тем самым давая понять, что чрезмерная скрытность инспектора ему не нравится. Штрекар же медленно заговорил:

— Ей было двадцать два года. Убита вчера вечером, у Савы, на берегу, возле пляжа, часов в одиннадцать. Задушили и спихнули в канаву.

— Но почему тебя интересует, была ли она моей клиенткой? Ты мне это объясни!

— Потому что в ее сумочке, среди прочих мелочей нашли одну бумажонку. Вот эту.

Штрекар вытащил из кармана бумажник и оттуда — страничку, вырванную из блокнота, какие можно купить в любом киоске. Он протянул ее Гашпарацу.

Адвокат посмотрел на листок, затем на инспектора.

— Ну, что скажешь?

На бумажке шариковой ручкой четким круглым почерком был написан номер телефона.

Это был номер телефона адвокатской конторы Гашпараца, того самого телефона, который стоял сейчас возле его правого локтя.

II

Гашпарац выключил «дворники». Пока ехал по Пальмотичевой улице в сторону дома, куда ему по-прежнему не хотелось, дождь кончился. И все-таки сейчас ему было лучше, потому что он перебирал в памяти разговор со Штрекаром, которого подвез до управления. Он ехал не спеша, как можно медленнее, несмотря на пустынные в столь поздний час улицы. Сомнений не было: встреча со Штрекаром ознаменовала начало чего-то очень для него важного…

Когда инспектор показал ему листок с номером телефона, Гашпарац в первое мгновение ощутил чувство вины, словно человек, вдруг уличенный в скверной наклонности или запятнанном прошлом. Причин для этого не было, просто под пристальным, испытующим взглядом Штрекара адвокат смутился. В конечном счете взгляд милицейского обозначал лишь отработанный его профессией прием; в иных обстоятельствах Гашпарац даже не обратил бы на это внимания. Но сейчас все его задевало. Он спросил:

— Откуда ты взял, что бумажка имеет какое-то значение? Мой номер есть в телефонном справочнике.

— Разумеется, есть. А почему оказался именно твой номер? — Штрекар по-прежнему был многозначителен.

— Может, ей был нужен адвокат.

— В этом-то и загвоздка. Нам доподлинно известно, что адвокат ей вовсе не был нужен.

— Откуда вам может быть известно, что… — попытался возражать Гашпарац, хотя чувствовал: инспектор отдает отчет своим словам. Штрекар улыбнулся.

— Я представляю себе ход твоих рассуждений: ты разговариваешь с милиционером и, естественно, хочешь ему доказать, что адвокат может потребоваться любому человеку на свете, если не для возбуждения иска, то для защиты своих интересов. Однако мы сразу же пришли к выводу, что этой женщине адвокат был не нужен. И объясняется все очень просто: она не имела ни земли, ни недвижимого имущества, не была замужем, не конфликтовала с предприятием, на котором работала, ни от кого не требовала денег, не состояла под следствием, даже не могла быть замешана ни в каком дорожно-транспортном происшествии, потому что машины, естественно, не имела.

— Почему «естественно»?

Штрекар вздохнул:

— Вот видишь, вместо того чтобы заниматься делом, я должен объяснять тебе каждую мелочь. Короче: она машинистка, получала гроши, любовника богатого не имела, не было у нее и сбережений, за границу на работу не выезжала…

Гашпарац задумался, потом согласился:

— Пожалуй, ты прав. К чему ей адвокат?

— Именно это меня и интересует.

Воцарилась тишина. Сидя перед горой зеленых папок, они курили, время от времени сдувая с бумаг падавший пепел. Штрекар тер глаза. Было видно, что он утомлен, а Гашпарац понимал — впереди у инспектора бессонная ночь.

— Ты говоришь, это случилось на берегу? — прервал молчание адвокат. — Что она там делала в одиннадцать часов вечера?

— Это довольно сложный вопрос. Она живет на Гредицах.

— Где это?

— Ты даже не знаешь где? Ну конечно, откуда тебе знать! Гредицы совсем маленькая улочка… У тебя есть план города?

— Нет.

— Значит, так. Если идти от Ремизы, то, миновав Фаллерову, Средняки и так далее, выйдешь к Саве. Тут смыкаются два берега — савский и тот, что тянется вдоль ручья, как раз отсюда и начинается эта улочка — Гредицы. Частные домишки, беднота. В основном самовольная застройка.

— Выходит, она шла домой?

— Это тоже вопрос. Видишь ли, тамошние обитатели обычно едут на трамвае до Ремизы, а оттуда — пешком: вдоль ручья есть тропинка, кое-где она хорошо освещена, рядом дома — идти здесь безопаснее. Однако, с другой стороны, если ты почему-то окажешься в районе Савского моста, можно пойти и берегом, видимо, это ближе. Зато полнейшая темень, ни одного фонаря, и безлюдно.

— Так зачем же ей было?..

— Вот в этом-то и дело. Правда, нельзя исключить и случайность: может, она спешила или еще что. Допустим и другой вариант: ей кто-то назначил встречу?

Некоторое время они курили молча. Происшествие все более завладевало вниманием Гашпараца и казалось ему запутанным. Он спросил:

— Значит, не исключены версии?..

— Я предполагал, что ты именно так поставишь вопрос. На то ты и адвокат, чтобы вытянуть все тебя интересующее. Версии тоже достаточно путанны.

— Вы не исключаете, что убийство совершено кем-то из ее знакомых или случайно оказавшимся там человеком?..

— Совершенно верно. Мы допускаем и то и другое.

Гашпарац и впрямь мало-помалу входил в роль адвоката и вытягивал у Штрекара одну деталь за другой. Его охватывал ужас от мысли, что женщина на савском берегу в предсмертной судороге прижимала к груди сумочку, заключавшую нечто, имевшее непосредственное отношение к нему: номер телефона той самой конторы, которая занимает все его помыслы по вечерам и сделала невыносимой его жизнь.

Он осторожно продолжал:

— Следовательно, убийство путем удушения… Может быть намеренным, но также и совершенным в состоянии аффекта.

— Дело не только в этом, — произнес задумчиво Штрекар. — Есть еще кое-что. Понимаешь, не все так просто. С одной стороны, похищен кошелек — как будто налицо картина ограбления. А, с другой стороны, с женщины сорвана одежда, порвано белье, так что речь может идти об изнасиловании.

— Почему не допустить и то, и другое?

— Потому что ни того, ни другого не было. — Штрекар в раздражении задел перстнем о край стола.

— Значит, не изнасилование, не…

— Врач это установил сразу. И по доброй воле ничего такого не происходило.

— А ограбление?

— Здесь нам пришлось повозиться. И тем не менее не было ограбления. Кошелек, правда, исчез, его мы не нашли, зато в сумочке, в одном из отделений, на видном месте лежала порядочная сумма денег около полумиллиона… И к этим деньгам убийца не прикоснулся.

— А он их видел?

— Конечно, в сумочке явно копались, перевернуто все, до последней мелочи.

— И мой телефон…

— Вероятно, убийце он ничего не сказал.

— Хотя для нее… — Гашпарац замолчал. Снова болезненно резанула мысль, что девушка носила с собой клочок бумаги с номером его телефона, что менее суток назад этот клочок бумаги держал в руках убийца и снова сунул его в сумочку. А может, подсунул? Все это казалось невероятным.

— Листок вырван из блокнота, который мы обнаружили у нее дома, — сказал Штрекар, как бы читая мысли Гашпараца.

— С кем она жила? — спросил адвокат.

— У нее мать и сестра, отец умер восемь лет назад. Мать работает уборщицей, сестра учится в каком-то текстильном училище. Ее зарплата для них была существенным фактором.

Инспектор вздохнул и торопливо, нервозно закурил. Гашпарац знал, что Штрекар не любил, когда замечали, что в ходе расследования у него проявляется человечность, а не только соображения юридического характера.

— Кого-то подозреваете?

— У нее был парень. По логике подозрение падает на него. Но у парня — алиби, причем абсолютно твердое. Он с дружками сидел в корчме, там, неподалеку от дома. Его видели по крайней мере человек пятьдесят.

Они опять курили молча, наблюдая, как по оконному стеклу сбегают капли. Потом Гашпарац проговорил:

— Влада…

— Я понимаю, — перебил его инспектор, — хочешь узнать побольше.

— Если тебе это не помешает.

— Да, да. Слушай, завтра я буду на Гредицах. Поедем вместе, увидишь все своими глазами. Может, что-нибудь и тебе придет на ум. Может быть, кого-то из ее близких ты встречал раньше…

На этом они и расстались. Гашпарац вдруг почувствовал, что у него появилось действительно важное дело, и впервые за долгие годы с нетерпением ждал завтрашнего дня. Теперь, проезжая вдоль Медведшчака, он размышлял о том, как непорядочно он поступает, ухватившись за чужое горе, в надежде облегчить собственное, если не горе, то хотя бы страдание. Какая связь между этой девушкой с Гредиц, Ружей Трешчец, и им, его каждодневным, таким невыносимым для него существованием?

Не подымая головы, он вкатил машину в гараж. Только запирая ворота, бросил взгляд на дом. Одно окно было освещено. Должно быть, Лерка читает, лежа в постели. Надо бы несколько минут поболтать с ней о какой-нибудь чепухе. По-видимому, госпожа Адела, слава богу, уже отбыла к себе, в свои апартаменты в бельэтаже огромного дома старого Бизельчана. А дочка, вероятно, давно спит. Он не видел ее целый день.

Гашпарац не спеша шагал по дорожке к дому, гравий шуршал под ногами. С ветвей отцветших фруктовых деревьев капало. Он глядел на розовый свет ночника в спальне — как всегда, возникла мысль о том, кто купил эту лампу. Наконец он вошел в дом, словно под сень покойного тестя — человека, которого боготворил.

В квартире двигался осторожно, стараясь не производить ни малейшего шума, как будто боясь потревожить девочку, а на самом деле хотел избежать встречи с Леркой: жена была в состоянии закатить сцену, забывая о спящем ребенке. А дочка больше всего любила, когда он заходил к ней и будил, чтобы пожелать спокойной ночи.

Он столкнулся с Леркой, выходящей из ванной. Случайно? Ее волосы были кокетливо собраны в пучок на ночь; от нее исходил аромат свежести. Взглянула, чмокнула в щеку. В хороших домах неукоснительно соблюдаются некие правила.

— Устал? — спросила, хотя на лице ее не появилось и тени интереса.

— Немного, — ответил Гашпарац.

— Тебе звонили, — бросила с напускной небрежностью.

— И…

— Какой-то мужчина. Ничего не объяснил. Сказал, что должен сообщить тебе что-то в связи с некоей Ружицей.

III

Они оставили машину возле Савского моста и дальше пошли пешком. После вчерашнего дождя воздух был напоен свежестью, и, хотя было облачно, нет-нет проглядывало солнце, освещая отдельные картинки городского пейзажа: белое высотное здание на той стороне Савы, речную гладь или зеленый массив у Карловаца. Шли молча; позади остались пляж и купальни, по правую руку теперь одна за другой следовали спортивные площадки, слева — пустырь, поросший травой, потом река, снова полоса травы и высокий противоположный берег. За ним по невидимой автостраде мчались машины.

Они замедлили шаг там, где река под острым углом впадает в Саву, и остановились на самом мысу. Здесь находилось сооружение, напоминающее дзот с амбразурами, отверстиями, служащими для регулирования уровня воды в период дождей. У самого устья расположилось несколько рыбаков с длинными удочками. Они как раз были освещены солнцем. Штрекар указал на поросшее травой место.

— Здесь.

Гашпарац задумчиво рассматривал примятую молодую травку. Понять что-либо было трудно — множество подошв оставило на земле свои следы. Он подумал, известно ли о случившемся рыбакам. И вообще, что же тут все-таки произошло?

— Ты мне не сказал, кто ее обнаружил.

— Рыбаки, — пожал плечами Штрекар. — Они по утрам приходят сюда первыми. Какой-то старик позвонил из таксофона у моста, с трудом разобрались, о чем идет речь.

— Не могу себе представить, что это произошло именно здесь, — сказал Гашпарац. — Все как-то…

— Теперь уж и я не могу, — пробормотал Штрекар. — Так всегда бывает. Пройдет острота, и кажется, будто приснилось.

Некоторое время они шли вдоль берега, пока не увидели голубую дощечку с надписью «Гредицы». Здесь они спустились по откосу и очутились на кривой немощеной улочке. Гашпарац глубоко вздохнул, то ли огорченный ситуацией, то ли от возникшего ощущения, что ты вдруг очутился далеко-далеко от Загреба, в селе.

— Видишь? — спросил Штрекар, хотя было не ясно, что он имеет в виду.

Улочка действительно напоминала село, причем довольно заброшенное. Возле каждого домишка зеленел пусть крохотный, но садик, а слева виднелось и распаханное поле. Домики были маленькие, и по их виду нетрудно было заключить, что каждая семья строила жилище собственными силами, не прибегая к помощи рабочих, к тому же испытывая крайний недостаток в стройматериалах: крыши низкие, черепица разная, кое-где вперемешку с кусками жести; подслеповатые окошки, как и заборы, выкрашены жидкой краской, чаще зеленой. Выделялись своей покраской домики, их стены пестрели неумелыми крупными мазками. Кое-где в открытую дверь, ведущую прямо в кухню, виднелась белая газовая плита, зеленый самодельный буфет и табуретки с плетеными подстилками. В каждом дворе цветы — в горшках или на клумбах, во многих лаяли огромные дворняги, посаженные на цепь. Дворы были грязные, кое-где валялись клочки сена, из чего Гашпарац заключил, что здесь, вероятно, держат лошадей, а в какое-то мгновение до него донесся и запах свинарника. На глаза попадался то мотоцикл, прислоненный к стене или к дереву, то велосипед. Были и колодцы, и колонки. Все казалось знакомым, хотя и давно забытым.

— Вижу, — ответил наконец Гашпарац, когда Штрекар почти забыл о своем вопросе.

Здесь все было знакомо. В садиках цвела сирень, возле штакетника тянулись перья молодого лука. Во дворах под развесистыми деревьями сидели на табуретах люди с детьми на коленях, курили, пили кофе или пиво. В одном дворе обедали прямо под шелковицей.

— Вижу, — повторил Гашпарац.

Но Штрекар его уже не слышал. Его походка стала как-то степеннее, выражение лица приобрело твердость, он приосанился.

— Вот мы и пришли, — сказал он вдруг.

Гашпарац вздрогнул от неожиданности. Они стояли перед домиком, как две капли воды похожим на остальные. Однако от пристального взгляда не могло укрыться отсутствие в нем мужчины: плетень покосился, калитка зависла. Зато во всем виделось участие женских рук: кругом цветы, белоснежные занавески на окнах, дворик тщательно подметен. Гашпарац почувствовал себя неловко, и у него возникло желание вернуться или побыстрее пройти мимо, будто он ни о чем не знает и ни к чему не имеет отношения.

— Учти, явились без предупреждения, — бросил Штрекар, когда они входили в калитку.

— Ты мне этого не говорил.

Дверь была закрыта. Послышалось какое-то движение, шепот, потом слабый женский голос спросил:

— Кто там?

— Милиция.

— Входите, не заперто.

Они открыли дверь. Кухонька оказалась крошечной, в ней хватало места лишь для трех табуреток, по числу обитателей дома. У окна диванчик, слева плита, справа зеленый буфет, на котором разложены вязаные салфеточки, пластмассовые фрукты, а под стекло засунуто несколько открыток.

— Добрый день, — громко произнес Штрекар официальным тоном.

За столом сидело три человека. Женщина лет пятидесяти пяти, в трауре, с темными подглазницами на энергичном и загорелом лице, выдававшем ее занятия физическим трудом. На Гашпараца особо тяжелое впечатление произвела ее химическая завивка, сделанная, видимо, очень давно, отчего жидкие, потерявшие эластичность волосы свисали жалкими прядями.

— Милости просим, — сказала женщина. — Присаживайтесь.

— Спасибо. Мы ненадолго, — снова подчеркнуто громко произнес Штрекар.

— Тогда, может быть, мне…

Бледный светловолосый юноша сидел во главе стола. Перед ним стояла рюмка ракии. У молодого человека был высокий лоб и чистые, несколько мечтательные глаза, заметно покрасневшие от слез. Гашпарац посмотрел на его руки: сильные, с потрескавшейся темной кожей — вероятно, механик. Начав говорить, юноша поднялся.

— Нет, нет, сидите, пожалуйста, — остановил его Штрекар, и слова прозвучали подобно приказу. — Мы на минуту.

— Это Звонко, товарищ Валента.

Это произнесла девушка лет восемнадцати, и юноша невнятно пробормотал свою фамилию.

При обычных обстоятельствах девушка выглядела бы вполне привлекательно, подумал Гашпарац. Немножко скуласта, чуть широковата в кости. Но это от физического труда.

— Валент… — начал Звонко. — Он еще не заходил, и я думал…

Валент был возлюбленным убитой. Тот, на кого могло прежде всего пасть подозрение и кто имел твердое алиби, о чем Гашпарац уже знал.

Пожилая женщина вздохнула, вытирая навернувшиеся на глаза слезы, появление Штрекара вновь напомнило ей о случившемся.

— Мы зашли узнать, — сказал Штрекар, — не удалось ли вам обнаружить в ее вещах что-либо, что позволило бы… Вы понимаете меня — какие-нибудь бумажки, письма, например расписку, что-нибудь в этом роде?

— Ничего, — ответила девушка. — Я все просмотрела. Только открытки — с моря, из стройотряда, от друзей, а вообще-то… Она и с Валентом почти не переписывалась. Даже странно, но и от него только открытки.

— Это на него похоже, — сказал Звонко, — уж такой он человек.

Пожилая женщина только вздохнула, из чего Гашпарац заключил, что сердце у нее отходчивое: в душе она укоряла Валента, что не зашел к ним, но сказать об этом не хотела.

— Могу я на них взглянуть? — попросил Штрекар.

Девушка выдвинула один из ящиков буфета и достала оттуда плоскую коробку — возможно, из-под мужской сорочки или чего-то подобного. Там лежали открытки, квитанции, фотографии, сделанные во время летних поездок. Пока инспектор изучал содержимое коробки, все молчали. К рюмкам с ракией, которые подала девушка, никто не прикоснулся. Избегая встретиться взглядом с женщиной, которая при виде этих мелочей снова разволновалась, Гашпарац обратил внимание на фотографию светловолосой девушки на стене, рядом с портретом немолодого мужчины, вероятно умершего отца. Глаза ее были светлыми, из чего он мог заключить, что цвет волос естественный. Девушка была красива, хотя и довольно неумело подкрашена. Карточку, по-видимому, делал неопытный фотограф, злоупотреблявший ретушью. Теперь Гашпарац был уверен, что никогда прежде видеть покойную Ружицу Трешчец ему не доводилось.

— Филипп, что если бы вам со Звонко… Мне тут нужно кое-что… — вдруг попросил Штрекар.

Гашпарац вместе с молодым человеком вышли во двор. В дверях он обернулся на фотографию девушки. Звонко поймал его взгляд.

— Она была красивая, — сказал он, когда они закурили. Ее все звали Белая Роза. Из-за волос. Ружицей Трешчец никто не называл. Только по документам.

Филипп глядел на берег ручья, откуда с криком, поддерживая друг друга, съезжали на велосипеде мальчишки.

— А почему не заходит Валент? — спросил Гашпарац.

— Он вообще странный, — уклоняясь от прямого ответа, проговорил Звонко. — Видите, даже писем не писал…

— Он и сегодня пьет? — Гашпарац смотрел в сторону, чтобы не смущать юношу.

— Да, — кивнул тот. — Может, ему неприятно…

— Как он это воспринял?

— Он виду не покажет. Знаете, Валент вырос без родителей… Водился со всякими, привык скрывать свои чувства… Это его манера… Он думает, унизит себя, если покажет.

Замолчали. Звонко в смущении тоже смотрел в сторону ручья. Гашпарац решил попытаться разговорить его.

— И в этом все дело? — спросил. — Я уверен, тут есть еще что-то.

По взгляду, который бросил на него Звонко, адвокат понял — юноша предполагает, что им известно значительно больше и его просто испытывают.

— Да, — совсем тихо проговорил молодой человек, побледнев. — Два дня назад они поссорились. И расстались, окончательно.

IV

Корчма была маленькой, полутемной и, несмотря на настежь открытые окна и двери, пропитана запахом ракии; сивушный дух, казалось, источали даже стены. И правда, над входом сквозь облупившуюся известку можно было различить довоенную вывеску: «Корчма Хорвати, собств. вдовы Банек». Красные и синие пластиковые столы с алюминиевыми ножками испещрены следами от сырых стаканов, сиденья и спинки стульев были тоже из пластика красного и голубого цвета. Узкий проход возле стойки вел к двери, выходящей во двор, где располагалось несколько столов; сквозь занавеску можно было различить головы посетителей, склонившихся над картами и шахматной доской.

— Мне бы не хотелось сюда входить, — сказал Звонко уже у двери. — Но он — здесь.

— Воля твоя, — пробормотал Штрекар.

Гашпарац дружески протянул пареньку руку, его примеру последовал и Штрекар, хотя сделал он это небрежно и явно нехотя. На пороге они остановились и оглянулись: Звонко уходил. Гашпарац знал, что юноша вернется в тот дворик, пройдет на кухню, к женщинам, сядет за стол перед рюмкой, из которой даже не пригубил. Он представлял себе, как они втроем молчат в надвигающихся сумерках.

Во дворе корчмы несколько человек, переговариваясь, играли в карты, но игра шла вяло. Очевидно, настроение им портило присутствие Валента Гржанича, сидевшего за отдельным столиком.

— А, это вы, — сказал он, увидев подошедших к нему Штрекара и Гашпараца. — Надумали меня забрать?

Головы приподнялись, некоторые сделали вид, что ничего не замечают, хотя все обратились в слух: замер шелест карт, швыряемых на пластиковые столы.

— Если хочешь — можем, — отрезал Штрекар. — Перестань валять дурака.

Гржанич пожал плечами, и они подсели к нему. На столе стояли пустые пивные бутылки. Видимо, пил он только пиво, и все-таки движения были медлительными, глаза налились кровью, он сидел развалившись.

— Ну, что нового? — спросил Валент более дружелюбно, хотя в голосе слышался вызов, словно он хотел им показать, что и не думает сдаваться.

Поскольку Валент не сводил глаз со Штрекара, Гашпарац мог разглядеть его получше. Трудно было точно определить его рост, но он явно был выше среднего. На парне была кожаная куртка и джинсы, пестрая рубаха на груди расстегнута. Кудрявый, широкоплечий шатен, такие нравятся девушкам. За вызывающей манерой поведения скрывалась неуверенность, которая вынуждала его постоянно нападать. Гашпарац подумал, что такой может запросто убить всякого, кто его оскорбит.

— Нового ничего нет, ничего, — сказал Штрекар. — А как у тебя?

Гашпараца удивлял высокомерный тон, которым Штрекар разговаривал с незнакомыми людьми. Валент лишь указал глазами на стол, заставленный бутылками.

— Со вчерашнего дня, после нашей встречи, только это, — сказал снова не без вызова.

— Это уж чистый идиотизм, — ответил Штрекар с каким-то безразличием в голосе. — К чему столько пить?

— А вам к чему столько курить?

— Почему ты пил в тот вечер?

Гржанич махнул рукой, пожал плечами и вздохнул. Этим он давал понять, что отвечать по существу не хочет, хотя должен что-то сказать из уважения к милиции.

— Компания, друзья, затянуло…

— Почему не был с ней?

— А зачем встречаться каждый вечер?

— А она часто по вечерам бывала одна?

— Откуда я знаю?

Гашпарац бросил взгляд на Штрекара, ожидая, что тот вспылит. Но на лице инспектора не было и следа возмущения. Он сказал:

— Послушай…

— Вам известно, — не дал ему договорить Валент, — я недавно вернулся из Германии. Откуда мне знать, бывала она по вечерам одна или с кем-то? Целый год…

— А зачем ты ездил в Германию?

— За грошами.

— И только?

— Да.

— Может, хотел жениться, открыть свое заведение — пивную или еще что?

— Не знаю, только что-то хотел.

Воцарилась пауза. Присутствующие продолжали напряженно вслушиваться в их разговор. Солнце наконец высвободилось из-за облаков, а поскольку уже близился заход, осветило лишь верхушку строящегося в каких-нибудь двадцати метрах отсюда высотного здания, в лесах и кранах, которые нависли над маленьким двориком и словно бы тоже прислушивались к разговору за столом.

— Разве ты плохо зарабатывал в «Гефесте»? Там хорошо платят, а ты отличный мастер.

— Это точно…

— Думаешь опять махнуть в Германию?

— Не исключено. А вы пришли покопаться в моей жизни?

Штрекар снова чуть было не взорвался. Гашпарац понимал его состояние: наверняка не успел пообедать, много курил, не выспался. Но молодой человек, по-видимому, прекрасно знал, как далеко можно заходить в разговоре с милицией. До сих пор Гашпарац молчал. Сделав знак глазами Штрекару, он спросил:

— Почему вы порвали с Ружицей?

Валент вздрогнул, словно только сейчас заметил присутствие Гашпараца. Внимательно посмотрел на адвоката и не счел нужным скрыть, что не удовлетворен увиденным.

— Кто это вам сказал?

Гашпарац замялся, однако решил, что лучше ответить коротко. И произнес:

— Нам известно.

Штрекар взглянул на него одобрительно.

— Это вам Звонко наболтал, — догадался Валент. — Его штучки… А он не сказал вам, что сам был в нее влюблен? Мы ходили втроем, как мальчишки.

— Ты не ответил на вопрос, — вмешался Штрекар.

— На какой вопрос? То, что натрепал Звонко? Неужели вы всерьез ему поверили? Сопляк… И сейчас поди, хнычет со старухой.

Парень явно переборщил, сам это заметил и хотел было как-то исправить. Но было поздно. Штрекар грохнул кулаком по столу, так что картежники имели все основания открыто обернуться в их сторону.

— А ну брось! Нечего выпендриваться! Не с дружками болтаешь на Трешневке! Изволь отвечать на вопросы!

Гржанич упрямо молчал. Немного погодя Гашпарац опять обратился к нему.

— Отчего вы все-таки разошлись?

— А я почем знаю, чушь какая-то, я думал снова поехать в Германию, она не пускала, хотела, чтобы я остался, может, чтоб мы поженились… Глупости.

— И это все? — спросил Штрекар.

— Все, — стоял на своем Гржанич. Очевидно, Штрекар вызывал у него чувство протеста, а в Гашпараце он старался найти союзника.

Снова помолчали; Валент неторопливо прямо из бутылки потягивал пиво, и кадык на его шее двигался вверх-вниз. Он не отрывал взгляда от макушки новостройки. Вопрос задал Штрекар:

— Послушай, а она никогда не упоминала какого-нибудь адвоката?

— Адвоката? Нет, никогда.

— Это точно? А ты не знаешь, для чего ей мог понадобиться адвокат?

— Нет, ничего такого у нее не было. Наверняка.

— Тебе не приходилось слышать от нее имя Филиппа Гашпараца?

— Нет. А кто это?

— Один адвокат. У нее в сумочке нашли его телефон.

Валент только пожал плечами и снова занялся бутылкой. Сейчас он разглядывал нависшую над стройкой горизонтальную стрелу желтого крана. Посетители за соседними столиками удовлетворенно хмыкали, их восхищала непринужденность, с какой юноша обращался с милицией. Такое всегда приятно видеть.

— Если что вспомнишь… — сказал Штрекар.

— Не думаю, — ответил Валент, не отрываясь от горлышка.

— Из Загреба пока ни шагу, — прибавил Штрекар.

По-прежнему не выпуская бутылки, Валент кивнул на стол и постучал по нему костяшками пальцев. Штрекар и Гашпарац поднялись. Юноша на них не взглянул.

В дверях Штрекар замешкался.

— Я мигом, — сказал он. — Иди, я догоню.

Он зашел в туалет, а Гашпарац торопливо вернулся к столику Валента. Не спрашивая разрешения, присел и нагнулся к самому лицу молодого человека.

— О чем вы мне хотели сообщить вчера вечером?

— Я вам? Вчера вечером?

— Меня зовут Филипп Гашпарац.

— Очень приятно, Гржанич.

— Вы вчера звонили ко мне домой и сказали, что хотите сообщить что-то в связи с Ружицей. В чем дело?

Словно размышляя, молодой человек мутными, полупьяными глазами в упор смотрел на Гашпараца. Потом, запустив пятерню в волосы, медленно проговорил:

— Вы ошиблись. Это был не я. Я не звонил.

На шее Валента Гашпарац заметил тонкую золотую цепочку с подвеской — маленькой золотой розой.

V

Отправляясь в «Металлимпэкс», Гашпарац и Штрекар не могли решить, с кем им следует там разговаривать. Сотрудники Штрекара накануне побеседовали с каждым, кто мог сообщить хоть что-то. С особым пристрастием интересовались, не была ли Ружа Трешчец посвящена в какую-нибудь производственную тайну, и старались выяснить, с кем из сослуживцев она находилась в неприятельских или, наоборот, в дружеских отношениях, что могло бы пролить хоть какой-нибудь свет на происшедшее. Ничего определенного они не узнали. Штрекар думал проверить все сам, он хотел увидеть обстановку и людей, окружавших девушку. Его выбор пал на трех человек, он решил опросить одну из машинисток, старшего бухгалтера, которому Ружица часто печатала, и заведующую машбюро.

Названных сотрудников для беседы пригласили в зал заседаний. Штрекар, подперев руками голову и не выпуская изо рта сигарету, сидел за длинным полированным столом. Со стороны казалось, будто инспектор спит, впрочем, может, он и в самом деле спал. Гашпарац, заложив руки за спину, стоял у окна, выходившего на типичный для Илицы двор: серый, мощеный, с мастерскими, — и размышлял о событиях минувшего утра…

Когда он спустился в сад после завтрака, за время которого они с женой не обменялись ни словом (девочка училась в первую смену), Лерка, облокотившись на подоконник, в халате и с бигудями в волосах, крикнула:

— Когда придешь?

— Не знаю.

— Обедаешь дома?

— Вряд ли успею.

— Сегодня день рождения мамы. Мог бы и сам вспомнить, — бросила и тут же отошла от окна.

Гашпарац возвел очи горе и едва сдержался, чтобы в ярости не пнуть цветы на клумбе. В окне бельэтажа он заметил тещу, которая даже не потрудилась скрыться, услышав его разговор с женой.

— Доброе утро, мама, — сказал он и опять посмотрел на небо…

Сейчас он тоже смотрел на небо. День был ясный, солнечный, над серыми крышами струилась весенняя свежесть, доносился гомон птиц из густых крон деревьев на Штроссмайеровом бульваре.

Он обернулся, услышав шаги: это была машинистка. Гашпарац отошел от окна и сел рядом со Штрекаром. Инспектор не считал нужным представлять его, и люди полагали, что Гашпарац тоже из милиции. Штрекар сознавал, что допускает нарушение инструкции, однако это его не смущало, и неловко себя чувствовал только Гашпарац. Машинистка заметно волновалась, на ее лице выступили красные пятна. Нижняя часть туловища молодой особы от постоянного сиденья была уже несколько тяжеловата, юбка слишком коротка, девица явно злоупотребляла косметикой; в уголках губ Гашпарац заметил следы кофе.

— Я знала ее не очень хорошо, — ответила машинистка на первый вопрос Штрекара. — Нас ведь в бюро четырнадцать. Конечно, работала она хорошо. Мы в общем ладили… Но ничего особенного… Она не любила сплетничать, и вообще была замкнутая… Ну вот и все, работала, я сказала, хорошо… Меня прямо как громом ударило, знаете, с каждым может такое случиться, я живу на Врабаче, все-таки вместе работали…

— А во внерабочее время?

— Вне работы я с ней никогда не встречалась… Ну, может, изредка видела в кино, раза два столкнулись в Центральном универмаге, просто так, случайно. Да, правда, как-то у нас был товарищеский вечер, но тоже ничего особенного, она танцевала со всеми, ушла раньше — кажется, за ней кто-то зашел, вероятно ее парень…

— Вы ее обычно видели одну?

— Да, чаще всего. Однажды в кино с ней был молодой человек, наверно ее парень.

— Высокий кудрявый шатен?

— Нет, светлый, точнее, даже рыжеватый, довольно полный, вроде бы с веснушками…

Штрекар и Гашпарац переглянулись.

— Вы этого человека видели один раз?

— Да, только в тот раз.

— Не разговаривали с ним? Она вас не познакомила?

— Нет, была страшная давка, знаете, у касс перед сеансом… Я хотела поздороваться, но мне показалось, что она нарочно меня не замечает, ну, я и не стала.

— Это все, что вы помните?

— Да.

— Ладно. Спасибо.

Нос главного бухгалтера украшали очки в золотой оправе, он был в строгом темном костюме с темным же галстуком, тщательно выбрит и вообще походил на иллюзиониста или гипнотизера.

— Она ничем не выделялась… Вела себя скромно, понимаете, несмотря на ее внешность, нужно сказать, что… Такие женщины обычно знают себе цену, а она, представляете, вела себя очень скромно. Здешние молодые люди в рабочее время увивались вокруг нее, хотя в общем безрезультатно. Она была неприступна, не отвечала на ухаживания — во всяком случае, насколько мне известно.

— А вы не припомните какого-нибудь эпизода? Может быть, вам доводилось беседовать о чем-либо?

— Только один раз. Это выглядело несколько странно, да… Во всяком случае, я тогда был удивлен. Мы никогда дотоле… я хочу сказать — мы были мало знакомы. Поэтому меня очень удивило, когда она сказала, что хотела бы поговорить со мной с глазу на глаз.

— Что ей было нужно?

— Вот об этом и я себя спрашивал… Оказалось — совсем обычное дело… Мы спустились в нашу столовую… Она просила меня помочь устроить на работу кого-то из ее близких… Даже не помню, то ли дружка, то ли брата, что-то в этом роде…

— Полировальщик по специальности?

— Вы его знаете? Да, да, сейчас я припоминаю, именно полировальщик. Но я ничем ей не смог помочь. Тогда мы увольняли даже своих, а не то что…

— После того случая вам с ней беседовать не доводилось?

— Нет.

— А когда происходил разговор, о котором вы упомянули?

— Где-то зимой, в прошлом году… Может, в январе-феврале. Помню, что снег был и Новый год уже позади.

— Спасибо. На этом и кончим.

После того как бухгалтер, несколько удивленный тем, что все обошлось и дело ограничилось совсем вроде бы незначительными вопросами, вышел, Штрекар сказал:

— Валент уехал в Германию в прошлом году, в марте.

Дверь тихонько открылась и закрылась, Гашпарац снова стоял у окна. Послышались мелкие женские шажки. Обернувшись, он увидел маленькую, довольно полную женщину лет пятидесяти. Она, по-видимому, только что сделала прическу, но подкраситься забыла. Лицо было очень бледным, с темными подглазьями, выражение мягким и любезным. Женщина производила впечатление скромной особы.

— Мне очень приятно, что вы про меня вспомнили, — сказала она. — Хоть говорить мне об этом страшно тяжело… Я любила Розочку как родную…

Штрекар и Гашпарац переглянулись.

— Вы хорошо ее знали?

— По правде говоря, узнать ее было нелегко… И все же могу сказать, что знала ее неплохо, насколько это вообще возможно.

— Лучше, чем другие в бюро?

Гашпараца покоробил резкий и надменный тон Штрекара: он боялся, что у женщины пропадет желание отвечать на вопросы.

— Безусловно, — кивнула женщина. — Я знала ее еще девочкой. Когда-то я ведь тоже жила на Гредицах.

Штрекар бросил быстрый взгляд на Гашпараца и коротко спросил женщину:

— Когда?

— Да сразу после войны, вплоть до пятьдесят пятого. У моих родителей там был дом. И, выйдя замуж, я с покойным мужем некоторое время жила там. Вместе с родителями. И потом я не порывала связи с Гредицами. В те времена это было село. Домов было куда меньше. И все друг друга знали. Я знаю и мать Ружицы… Знаю, как тяжко им жилось после смерти отца… Это ведь я устроила Ружицу сюда на работу. Когда умер ее отец, она ушла из школы, поступила на курсы машинописи.

Гашпарац слушал затаив дыхание. История раздвигала границы, картина приобретала более глубокие, живые очертания и все, о чем говорила госпожа Надьж, можно было отчетливо вообразить. Штрекар слушал тоже очень внимательно, хотя было видно, что его распирают все новые и новые вопросы.

— Вы не заметили в ней каких-либо перемен в последнее время? — спросил он.

— Да как вам сказать? Мне кажется, она была несколько нервозна… Мы ежедневно, правда понемногу, разговаривали… Она волновалась — во всяком случае, я так думаю. Может быть, из-за этого паренька, Валента?

— Вы и его знаете?

— А как же! Мне кажется, они иногда ссорились… Должна вам сказать, со мной она не откровенничала на эти темы, хотя, я полагаю, доверяла мне.

— Она ничего определенного не говорила вам о причине своего волнения? Вы ее не расспрашивали?

— Я спрашивала, но она уклонялась от ответа. Сказала как-то, весьма неопределенно, что кое-какие затруднения дома, только тотчас же добавила, что это не касается ни матери, ни сестры… Значит, что-то происходило между ними.

— А вы не предполагаете, что именно?

— Нет.

— Она при вас никогда не упоминала имя адвоката?

— Адвоката?

— Да.

Госпожа Надьж задумалась. На бледном лице вроде бы даже появился слабый румянец, вероятно вызванный беседой. Наконец, после краткого размышления, она сказала:

— Нет, не упоминала.

— Вы слышали такое имя — Филипп Гашпарац?

— Нет. Никогда.

Гашпарацу было неприятно, что его имя используют в качестве основной улики. Но что оставалось делать? Именно из-за этого он и присутствовал здесь.

— Вы допускаете, — неожиданно обратился к госпоже Надьж Штрекар, — что ее мог убить Валент Гржанич?

Женщина была не в силах скрыть возбуждение: на ее щеках уже отчетливо выступили два красных пятна.

— Как можно подумать такое?! Такое и о себе самой не знаешь, а тем более о другом… И все-таки мне кажется, он не из таких. Я думаю, в решительный момент он скорее расплачется. — При этих словах Гашпарац вздрогнул. Мнение женщины показалось ему изумительно точным и в то же время неожиданным. Было похоже, что и Штрекар воспринял слова подобным образом, потому что больше не задавал вопросов и только сказал:

— Спасибо вам. Если что-либо припомните…

С этим они и уехали; расстались на площади Свачича. В конторе Гашпарац сначала заглянул в общую комнату, чтобы поздороваться со стажерами и секретаршей. Потом прошел в кабинет. По привычке он посмотрел на портрет тестя и тут вспомнил о дне рождения тещи. На столе он заметил пакет. Взял его и поглядел на просвет.

В конверте лежал тонкий эластичный четырехугольник. Фотография.



VI

Прежде чем вскрыть конверт, Гашпарац подошел к окну и распахнул обе створки: было солнечно, над смрадом выхлопных газов, где-то в ветвях, щебетали птицы, в толпе прохожих глаз выхватывал то светлый костюм, то легкую рубашку — люди, как всегда, торопили новый сезон. Мальчик-фонтан озорно направлял свою струйку в бассейн у себя под ногами. Гашпарац вздохнул полной грудью, хотя знал, что это бессмысленно: воздуха совсем не было.

Вернувшись к столу, он сел, закурил и принялся рассматривать конверт. На нем крупным, явно женским почерком было написано: Господину Филиппу Гашпарацу, адвокату, и адрес. Слово Загреб было подчеркнуто двумя жирными чертами — так пишет человек, которому приходится часто отправлять корреспонденцию. Об этом же свидетельствовал и почерк. Обратный адрес отсутствовал.

Гашпарац надорвал конверт. Только фотография. Прежде чем обратиться к ней, Гашпарац тщательно исследовал конверт; засунул внутрь палец, ощупал, но ничего не обнаружил.

Тогда он принялся за фотографию. Она была стандартного размера, очевидно девять на двенадцать, черно-белая, выполненная профессионально, вероятно со вспышкой, должно быть, в пасмурную погоду. Все это Гашпарац отметил почти механически, припоминая сведения, полученные им лет пятнадцать назад в фотоклубе студенческого городка. Фотография была сделана в общественном месте. Спустя несколько мгновений Гашпарац сообразил, где именно: в зале ожиданий загребского аэропорта.

На фотографии была изображена Ружица Трешчец.

Филипп Гашпарац устроился поближе к свету и начал разглядывать фотографию. Ружица стояла одна, возле самой стены, в правой руке сумочка, из которой торчало что-то вроде газеты, левая рука в кармане. Она смотрела прямо в объектив, и Филипп впервые увидел ее взгляд.

На этой фотографии она была иной, чем на снимке, висевшем в кухне. Здесь она казалась живой, естественной, не скованной статичной позой. Гашпарац почувствовал, что начинает угадывать в Ружице Трешчец реальную личность, она перестает быть для него размалеванной ретушером куклой или абстрактным, загадочным понятием, о котором каждый рассказывает по-своему. Сейчас адвокат увидел обычную девушку, каких можно встретить на улице, разве что покрасивей других и с более глубоким взором задумчивых глаз, вполне живую и понятную. Ибо та, семейная, фотография производила впечатление просто портрета, например портрета человека, которого мы никогда не знали, хотя он мог быть нам близок: какого-нибудь родственника, который еще до нашего рождения уехал в Америку и там умер. На той фотографии ничто: ни одежда, ни поза — не убеждали нас, что данная особа жила с нами, совсем рядом, что мы ее, может быть, не раз встречали; и поэтому Филиппу столь отвлеченным представился вначале тот факт, что эта девушка зачем-то хранила в своей сумочке номер его телефона.

И вдруг сейчас все обретало ясность и уже казалось невероятным, что девушки больше нет, до того живой виделась она ему. Он изучал каждую деталь на фотографии: простая сумочка, обычный, купленный в магазине плащ, обычные туфли, очень мало косметики, собственноручно устроенная прическа. Ничего не указывало на причину, почему фотография послана именно Гашпарацу, и не давало ключа к разгадке, кто это мог сделать.

Гашпарац взял новую сигарету, помял ее в пальцах, закурил. И стал внимательно изучать все, что окружало Ружицу на фотографии, он делал это медленно, в то же время опасаясь, как бы кто не постучал в дверь и не помешал ему.

На снимке виднелись еще люди — это были пассажиры, спешащие или глазеющие по сторонам в ожидании вылета: чьи-то спины, две женщины с детьми, одна из которых, присев на корточки, поправляла что-то в одежде девочки. Трое мужчин смотрели на Ружицу. Один был лыс, с темным цветом кожи, должно быть иностранец. Камера запечатлела его в тот момент, когда он, по-видимому быстрым шагом проходя мимо девушки, вдруг оглянулся. Другой, довольно полный элегантный блондин стоял в распахнутом плаще, засунув руки в карманы пиджака. У него был широкий галстук с шотландским орнаментом, в зубах сигарета. Он смотрел в сторону Ружицы, но как-то неопределенно, и было не ясно, смотрит ли он на нее или на кого-то рядом с ней. Он производил впечатление досужего человека. Наконец, третий, длинноволосый юноша в джинсовом костюме, в круглых очках, скрестивший на груди руки. Он смотрел на Ружицу открыто, вроде бы даже улыбаясь, и всем своим видом словно пытался ее пародировать. Это все, что Гашпарац мог отметить.

Теперь он принялся разглядывать предметы. Несколько не сданных в багаж чемоданов стояли неподалеку от Ружицы, так что нельзя было заключить, едет она сама или кто-то другой. Чуть подальше, слева от нее, за стеклом аэровокзала угадывалась автостоянка, рядом — тротуар, зонтики, но ни одного человека; из-под зонтов между двумя машинами торчали две пары ног: очевидно, машину отпирали, потому что виднелась рука с ключами. И наконец, то, что показалось Гашпарацу самым важным: прямо над головой Ружицы Трешчец находились огромные квадратные часы с циферблатом, указывающим дату и время, цифры на черных пластинках поворачивались, отмечая минуты. На часах значилось пятое марта, четырнадцать часов и сорок две минуты.

Это все, что адвокат сумел увидеть на снимке. Сигарета истлела в пепельнице, оставив после себя серую грудку пепла, и поэтому он закурил новую. Потом встал, снова подошел к окну и принялся разглядывать площадь. Впервые он изменил старой привычке и размышлял стоя, а не в кресле для клиентов. Ему никак не хотелось звонить Штрекару, не хотелось сообщать ему о фотографии и делиться почерпнутыми из нее сведениями. Но, подумав, он пришел к заключению, что это только увеличило бы его собственную неуверенность, усилило бы его растерянность и смятение. Он понял, что нежелание рассказать обо всем Штрекару продиктовано чувством противоречия, ибо единственно возле Штрекара он ощущал себя надежно. Гашпарац выпустил дым в окно и засмотрелся на солнце, скрывавшееся за голубым облачком.

Штрекар отозвался тотчас же.

— Это Гашпарац. Ты не мог бы заскочить ко мне?

— Что-нибудь важное?

— Да. Я бы сам пришел, да знаешь…

— Что случилось?

— Я получил фотографию Ружицы Трешчец, она снята в аэропорту. Кто-то мне ее послал анонимно.

— Анонимно? Тебе?

— Да. Принесли утром, пока мы с тобой ездили в «Металлимпэкс».

— А что на ней?

— Не очень много. Кроме девушки немало людей… Видна дата и время…

— Погоди, я сейчас.

Гашпарац прошелся взад-вперед по комнате. Потом попросил секретаршу провести к нему Штрекара сразу же, как тот появится. Потом снова стоял возле окна. Штрекар шел пешком. Он пересекал площадь огромными шагами, заложив руки за спину и несколько подавшись вперед, так что показался Гашпарацу провинциальным чудаком или полоумным изобретателем. Не без иронии подумалось: «Вот тебе и милицейская заповедь — не привлекать к себе внимания».

Прямо от двери Штрекар направился к письменному столу, походя хлопнув Гашпараца рукой по плечу в знак приветствия. Он взял конверт и буквально рухнул в одно из кресел, как обычно. Пока он рассматривал фотографию, Гашпарац стоял у окна и выпускал колечки дыма в сторону солнца.

Штрекар изучал фотографию несколько минут молча. Затем, прищурив глаз из-за дымящей сигареты, которую яростно жевал зубами, так что фильтр уже превратился в жвачку, сказал:

— Интересно.

— Что тебя заинтересовало? Я ничего особенного не рассмотрел, — произнес Гашпарац, притворяясь наивным.

— Ты недостаточно информирован, — изрек Штрекар. — Ты не мог увидеть то, что увидел я.

— И что же это такое?

— Дата. Пятое марта.

— Что же она означает?

— То, что шестого марта была совершена кража в «Гефесте». Там, где прежде работал Валент Гржанич.

VII

— Папа!

— Да?

— Пап, куда мы с тобой пойдем в воскресенье?

Они сидели в гостиной, окна в сад были открыты, можно рукой дотянуться до веток, солнце освещало кусочек пола между радиатором и персидским ковром госпожи Аделы, и лакированный паркет сверкал. Лерка сидела в кресле, погрузившись в чтение модных немецких журналов, но, как показалось Гашпарацу, услышав вопрос дочери, настороженно приподняла голову. Он тоже укрылся за газетой, хотя и не читал, а девочка, скрестив по-турецки ноги, сидела в кресле с комиксами, которые регулярно приносил ей Гашпарац. Утомившись от чтения, она прижала к носу палец — засунуть его в ноздрю не решалась — и спросила:

— Куда, папа?

— А ты бы куда хотела?

— Ну ты же всегда придумываешь, а не я.

— Пока еще ничего не придумал. Скажу вечером, идет?

— Ладно. Только обязательно!

И девочка снова погрузилась в чтение.

Гашпарац был доволен, что его оставили в покое. Уйти сейчас он никуда не мог, так было заведено, да и совесть говорила ему, что изредка следует побыть в кругу своей семьи. А дочка напомнила, что каждое воскресенье, рано утром, пока Лерка спала, они садились в машину и куда-нибудь уезжали: в Крапину, Забок, в Карловац или в Вараждин, а то просто на берег Савы. Надо было что-то придумать на воскресенье. Голова же была занята событиями дня, и особенно тем, что он услышал от Штрекара…

Гашпарац не сразу понял, о чем говорит милицейский инспектор, почему так важно, что Ружица Трешчец была сфотографирована за день до ограбления в «Гефесте» и какая связь существовала между этой кражей и трагическими событиями последних дней. Может быть, Штрекар думает… Однако Штрекар начал издалека.

— Странное впечатление производит этот «Гефест», — сказал он, не вынимая изо рта сигарету. — Крохотное предприятие, вернее, если я не ошибаюсь (а вполне возможно, что ошибаюсь, ибо специально этим вопросом я не занимался), филиал некоего крупного предприятия, но тем не менее вполне самостоятельная единица, даже с собственным названием. Может, ты видел их вывеску, там, по пути в Горицу…

— Не припомню.

— Ну, это не важно. Так вот, они, понимаешь, производят пластические то ли трубы, то ли шланги, причем являются единственными производителями таких труб в стране. А трубы эти нужны всем, это какой-то особый вид, что ли… Еще они делают резиновые шланги в металле, как для душа. И их тоже. Теперь ты представляешь? Поскольку они единственные производители подобной продукции, они гребут огромные деньги. Зато все остальное, я имею в виду организацию дела, не соответствует размерам производства.

— Нарушение законности?

— Как на это взглянуть. Фактически производство активизировалось в последние несколько лет, когда возникла потребность в этих их благословенных трубах. А до того это была мануфактура, почти частная мастерская, насколько я понимаю… Едва сводили концы с концами. И вдруг потекли деньги, хотя многое осталось по-старому.

— Ты полагаешь, работают на прежний манер, не расширяются?

— Вот именно. Производство несложное, у них два станка, вывезенных из Дании, рабочих много не требуется, там их не больше десятка да пара служащих. Вот так.

— Если я тебя верно понял, с этими огромными суммами они управляются по старинке.

— Ты абсолютно прав, — воскликнул Штрекар, оживленно жестикулируя, словно ухватил главную мысль, хотя ему должно было быть ясно, насколько еще далеко до истины. Гашпарац вдруг подумал: инспектора доконали-таки бессонные ночи. — Видишь ли, — продолжал Штрекар, — они сдавали в банк деньги раз в неделю и хранили их в маленьком сейфе. Знаешь, такие зеленые? Его без особого труда можно унести вдвоем. Представить себе не могу, как там могла уместиться такая куча деньжищ!

— И что это было за ограбление?

— Вероятно, многие знали, как хранятся деньги, оставалось лишь выбрать подходящий момент.

— Ограбление со взломом?

Штрекар ответил не сразу, его воодушевление будто рукой сняло.

— Видишь ли, — сказал он, — в том-то и дело. Взлома не было.

— А что же?

— Сейф открыли ключом. А ключ был только у директора. Однако точно установлено, что директор в тот день находился в Сплите, а ключи лежали у него дома.

— Каким же образом…

— Э, вот тут-то мы и подошли к системе, которая, по-видимому, тебе все-таки недостаточно ясна, — вздохнул Штрекар, закуривая новую сигарету. — На таком маленьком предприятии, где все знают друг друга в лицо, каждому, вероятно, хоть однажды доводилось отпирать сейф или присутствовать в комнате в тот момент, когда его открывали или закрывали. Знаешь, как бывает: директор вышел заморить червячка, говорит по телефону, попросит любого, кто подвернется, открыть сейф.

— Значит, каждый мог сделать копию ключа. Что же вам удалось выяснить?

— Да по сути дела — ничего. Те, кого можно было заподозрить, имеют алиби, а те, кто его не имеет, не кажутся нам способными на кражу.

Штрекар обрел доброе расположение духа. Глубоко затягивался и, развалившись в кресле, дымил в потолок. Гашпарац задумчиво глядел на него. Он знал: Штрекар ждет вопросов.

— Ты считаешь, копию ключа мог сделать и Валент?

— Не отрицаю такую возможность, хотя ничего определенного сказать не могу. Он, правда, уволился оттуда год назад, и все же… А ты как думаешь?

Размышляя, Гашпарац молча наблюдал за Штрекаром, пытаясь по выражению его лица угадать, есть ли у того какая-либо версия.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Думаешь, приехал из Германии, специально чтобы ограбить, а затем возвратился снова? И Ружица его встречала? Конечно, в подобной ситуации заподозрить его было бы трудно. Полагаешь, он на это способен?

— Это надо проверить.

На том и расстались. Было уже три часа, стажеры давно разошлись по домам. Гашпарац постоял у окна — Штрекар пересекал площадь Свачича, как всегда опустив голову и заложив руки за спину, — потом и он поехал домой…

— Папа…

— Да?

— Почему тебя никогда нет дома?

Девочка сидела за книгой, и вопрос, вероятно, был спровоцирован прочитанными ею сентиментальными рассуждениями о нынешнем отчуждении родителей от детей. Гашпарац взглянул на жену, за журналом он не увидел ее лица. Затронута была излюбленная Леркина тема. Стоило им поссориться — а ссорами заканчивались почти все их беседы, — она принималась жаловаться, что его никогда нет дома и это, мол, вовсе не потому, что он занят, а просто не хочет находиться в лоне семьи. Она не ошибалась: обязанности адвоката ей были хорошо известны, она помнила, как работал ее отец. Гашпарац часто задавался вопросом, не хочет ли она своими упреками напомнить ему, что контору, которая отнимает у него так много времени, он унаследовал от ее отца, и столь прекрасно поставленное дело вовсе не требует от шефа подобной затраты сил, и этот шеф мог бы уделять значительно больше внимания своей супруге, благодаря которой он урвал такой лакомый кусочек без особых личных заслуг.

Вот ход ее рассуждений. Факт, что она родилась в семье известного адвоката Бизельчана, Лерка считала собственной заслугой, в том, что уродилась красивой, усматривала свою личную доблесть, а брак с Гашпарацем воспринимала как акт безумного с ее стороны милосердия, которого никогда не сможет себе простить.

Бесконечные упреки слышались по поводу их редких выходов в свет. Она постоянно ныла, что по вечерам вынуждена сидеть дома: он или занят, или устал, — а когда он предлагал пройтись, она тащила его к каким-то гимназическим подругам, друзьям детства, коллегам или соседям, которых он не выносил. Она же не упускала случая подчеркнуть, что он должен благодарить судьбу, получив возможность войти в круг таких людей.

Поэтому теперь беспечным тоном он ответил девочке, зная, что ее удовлетворит его ответ:

— Потому что я должен работать, дорогая.

Он не успел завершить фразу, как на улице возле дома засигналил автомобиль. Он даже не подумал, что это может иметь к нему какое-либо отношение, но, когда гудки повторились, Гашпарац поднялся и подошел к окну, чувствуя на себе недоумевающий взгляд жены. Он повернулся к ней:

— Штрекар, — и вышел.

Штрекар сидел в машине вялый, осунувшийся и посеревший, с воспаленными глазами, будто больной. Гашпарац, оперевшись рукой о капот машины, нагнулся к окошку.

— Я проверил, — сказал инспектор, не здороваясь. — В четырнадцать тридцать прибывает самолет из Франкфурта. — И замолк. Даже сейчас он не мог отказаться от загадочности. Ждал вопроса.

— И? — спросил Гашпарац.

— Он прилетел тем рейсом. Она встречала его.

Штрекар устало махнул рукой, и машина сорвалась с места, так что завизжали покрышки. Гашпарац смотрел ей вслед.

VIII

Когда проезжали по Савскому мосту, адвокат не удержался, чтобы не взглянуть направо, вверх по течению, туда, где было обнаружено тело Ружицы Трешчец, Белой Розы. Расстояние было приличным, но ему показалось, он рассмотрел указанное Штрекаром место: помятую траву на берегу, где он тогда стоял, потрясенный. Был полдень, дул восточный ветер, поверхность Савы подернулась рябью, зеленая сень берегов и голубое небо, залитое солнцем, делали ее прозрачно-синей. Штрекар вел машину, вжавшись в спинку сиденья и выпрямив руки, державшие баранку. Глаза его обрели ясность, взгляд уверенность. Он не вынимал изо рта сигарету, но ухитрялся выпускать дым таким образом, что тот не попадал в глаза.

— Вот так всегда и бывает, — неожиданно произнес он. — Стоит поверить, что все уже держишь в руках, осталось лишь выполнить мелкие формальности, как возникает нечто и путает все карты — какие-то дополнительные сведения, непредвиденные связи…

— Я не очень искушен в подобных делах, — осторожно начал Гашпарац. — Только мне думается, эти два случая вряд ли связаны между собой… Даже если предположить, что Валент имел отношение к ограблению, абсолютно не следует, что он убийца… Да и зачем ему убивать? И как это вяжется с ограблением?

— А вдруг она обо всем знала и у нее заговорила совесть?

— Хм. Тебе видней.

— Я указал как одну из возможностей, а существует миллиард вариантов, о которых мы не догадываемся. Да это и не главное. Хочу заметить, что и данный случай — ни больше ни меньше обычный процесс расследования. Всегда удается ухватить какую-то ниточку, нащупать какие-то неожиданные отношения между людьми или что-нибудь в этом роде. И это лучшее доказательство того, что все явления на этом свете взаимосвязаны.

— Трудно предположить, что подобное заключение имеет юридическое обоснование. Оно звучит скорее поэтически.

— Зато очень важно для расследования. Сыск и поэзия не так уж далеки друг от друга, как может показаться.

— Ты сегодня настроен философски.

— Оттого, что наконец выспался.

Они ехали туропольской равниной к Горице. На узком шоссе движение было весьма оживленным. По обеим сторонам дороги, утопая в зелени, тянулся ряд маленьких домиков, пестрели рекламы автосервиса. В названиях гостиниц все чаще мелькало слово «отдых».

— Зачем мы туда едем? — спросил Гашпарац.

— Узнаем, нет ли чего нового; ты, коли всерьез решил заняться этим делом, увидишь все своими глазами, а главное, попробуем понять, мог ли Гржанич совершить ограбление. Впрочем, мы уже приехали.

Они вкатили прямо во двор, потому что ворота были распахнуты настежь: ни проходной, ни сторожа. Небольшой двор был окружен, по-видимому, деревянными, оштукатуренными строениями, похожими на гаражи или даже на сараи. Вместо асфальта толстый слой гравия, так что из-под колес машины сразу же поднялось облако пыли. Контора располагалась в строении с широким окном, обращенным к воротам. В отличие от остальных побеленным. Из одной постройки доносился приглушенный шум какой-то машины, из другой — громкий металлический лязг, какой бывает при клепке. Двери были открыты, но внутри царил полумрак и угадывалось лишь какое-то неопределенное движение.

Первый человек, которого они встретили во дворе, был Звонко, приятель Валента. Он вышел из помещения, не спеша застегивая явно великоватые брюки на подтяжках, и остановился, с любопытством разглядывая автомобиль.

— Он здесь откуда? — удивленно спросил Гашпарац.

— Он здесь работает. Разве я тебе не говорил? Весьма примечательная деталь.

— Думаешь… — начал было Гашпарац, но Штрекар уже покинул автомобиль. Он окликнул Звонко, тот подошел, поздоровался, Гашпарац тоже протянул руку. Казалось, Звонко несколько растерян и даже испуган, во всяком случае, он заметно побледнел, хотя для этого, помимо встречи с ними, могло быть множество причин. Гашпарац был уверен, что Штрекар умолчал о месте работы Звонко вовсе не по забывчивости, а вследствие той же страсти окружать все тайной.

Инспектор подходил к конторе, и Гашпарац поспешил за ним. Звонко остался стоять посреди двора с незажженной сигаретой во рту — он рылся в карманах, тщетно стараясь найти коробку со спичками.

Помещение конторы состояло из двух комнат. В первой за пишущей машинкой сидела женщина средних лет, а в углу, у столика со скоросшивателями, молодой человек лет двадцати двух выписывал длинные столбцы цифр. Подоконник заставлен цветочными горшками. Во второй комнате находился директор, его стол был плотно придвинут к подоконнику, и цветы отсутствовали. Мебель была самая простая: шкаф с подъемной дверцей, круглый столик, несколько стульев, маленькая железная печь, тепла от которой, очевидно, хватало, чтобы обогревать помещение с низким потолком и дощатым полом. В углу стоял сейф, но больше, чем тот, какой описывал Штрекар: вероятно, его приобрели уже после ограбления.

Директор с обоими поздоровался за руку. Это был высокий лысеющий мужчина, с абсолютно черными усами, серыми прозрачными глазами. Широкие плечи и прямая осанка, без малейшего признака сутулости, которая появляется от долгого сидения за столом, выдавали в нем бывшего спортсмена. Ему могло быть около пятидесяти.

— Как дела? — обратился он к Штрекару, когда все уселись. Из этого вопроса Гашпарац заключил, что Штрекар, несомненно, сюда уже наведывался. Следуя установившемуся при деловых встречах этикету, директор с ходу предложил: — Не хотите ли что-либо выпить? — Его предупредительность была лишена подобострастия, и Гашпарацу это понравилось.

— Спасибо, — ответил Штрекар, неторопливо извлекая из пачки сигарету. Как всегда, он предпочел выглядеть загадочным.

— Есть какие-нибудь новости в связи с ограблением? — не выдержал директор, фамилию которого Гашпарац не расслышал: Томашич или что-то в этом роде. Штрекар сделал неопределенный жест, не выпуская из руки сигарету. — Видите ли, — поспешил объяснить директор, — мне бы не хотелось думать, что это кто-то из моих служащих, сами понимаете. И в то же время в интересах следствия…

— Да, — прервал его Штрекар. — Знаете, я бы хотел выяснить одну деталь. Поскольку ключ от сейфа был только у вас. Где вы его обычно держали? Мог кто-либо из ваших служащих незаметно для вас взять ключ, положим, на несколько часов? А потом вернуть его на место?

— Хм, об этом я не думал, — ответил директор. — Впрочем, вероятно, это возможно, хотя очень и очень не просто. Ключ я носил с собой, а дома он вместе с другими лежал в отдельной коробочке, в кухне… Об этой коробочке, кроме моей жены… никто не знает…

— А кому из работающих сотрудников известен адрес вашей квартиры?

— Да… всем, я полагаю.

— Мы сразу пришли к заключению, что существовала возможность сделать копию ключа. Как вы думаете, насколько широк круг людей, которые могли бы воспользоваться ключом для этой цели?

— Не слишком. Речь идет лишь о работающих здесь.

— Или работавших, — уточнил Штрекар, внимательно наблюдая за директором, в надежде уловить реакцию на свои слова.

— Работавших? — переспросил директор и задумался. — Работавших? Да, да, и о тех.

— Мог воспользоваться ключом Валент Гржанич?

Директор молчал, растерянно глядя прямо перед собой. Потом, пожав плечами, произнес:

— А почему бы и нет? Мне как-то неудобно о нем… Прочел о его девушке… Но что поделаешь, от правды никуда не денешься. Валент мог так же, как и другие. Он некоторое время мне помогал — делал работу, которой сейчас занимается молодой человек — вы видели его в соседней комнате. Я часто давал ему ключи. Нет, нет, я вовсе не хочу навлечь на него подозрение. Говорю все как было, любой у нас сможет подтвердить мои слова. Только, ради бога, не говорите ему, что я…

— Не беспокойтесь, — резко прервал Штрекар. — Еще вопрос. Ограбление было совершено пятого или шестого, соответственно в четверг или в пятницу или в ночь с пятницы на субботу. Откуда вам известен день ограбления?

— Я уехал в Сплит в четверг, пятого, рано утром. Перед отъездом заходил сюда и отпирал сейф. Здесь были старая Юрчакица и паренек — те, что в соседней комнате. Я оставил им деньги для расчета со снабженцами. В субботу утром я прямо с аэродрома приехал сюда. Они меня поджидали, чтобы нести деньги в банк. Денег в сейфе не оказалось. Было около восьми утра.

— Я думаю, пока все, — подытожил Штрекар и вопросительно взглянул на Гашпараца, будто ожидая, что тот в свою очередь задаст какой-нибудь вопрос. Тогда Гашпарац, взявший на себя роль старшего по чину, который лишь слушает и молчит, поднялся и протянул руку директору.

Во дворе они снова увидели Звонко. Он бесцельно слонялся у ворот, не в силах скрыть любопытства — его безусловно интересовало, зачем они сюда пожаловали и что им удалось выяснить. Но по лицу было видно, что сам он не решится их выспрашивать.

— Понимаешь, — говорил Штрекар, пока они шли к машине, — я просмотрел протоколы. Звонко среди немногих, у кого нет алиби. Он утверждает, что был на рыбалке, и к тому же один.

С этими словами они поравнялись со Звонко. Гашпарац похлопал его по плечу и затем, словно неожиданно вспомнив, спросил:

— Вы после обеда дома?

— Да, а что?

— Так. Может быть, мы заглянем. Хотя не уверен.

Когда они усаживались в машину, Гашпарац еще раз взглянул на явно растерявшегося Звонко и, обернувшись к Штрекару, заметил:

— Надеюсь ты не думаешь, что Звонко и Валент…

Штрекар не ответил.

IX

Отправляясь в Гредицы, Гашпарац опасался нескольких вещей. Всего больше он не хотел встретиться с Валентом Гржаничем — боялся провокации, которая испортила бы Штрекару все дело. Смущала также мысль о возможной встрече с матерью и сестрой Ружицы Трешчец, которым адвокат абсолютно не знал, что сказать; он чувствовал себя ответственным и, может быть, даже виноватым перед ними из-за записки с номером телефона, хотя они ничего не знали ни о телефоне, ни о том, кому он принадлежит. Волновал его и предстоящий разговор со Звонко: он не был уверен, сможет ли должным образом вести себя с ним один на один, без Штрекара. И в то же время что-то говорило ему, что от Звонко он узнает больше, чем от кого-либо, впрочем, как и каким образом — неизвестно. Неспроста, утешал себя адвокат, Штрекар разрешил ему эту экскурсию.

Вот о чем размышлял Гашпарац, шагая по откосу. Точнее, начал размышлять после того, как миновал место происшествия. До этого из головы не выходила мизансцена, разыгранная в доме перед его уходом: иронический взгляд жены — как ответ на его слова, что должен ехать по срочному делу; глубокий, многозначительный вздох тещи, присутствовавшей при их разговоре — она сидела с журналом мод в руках. Только с дочкой было все в порядке: он пообещал, что в воскресенье они поедут в Рогашка-Слатину, посмотреть на источники. Девочка была довольна. Он дал себе слово, что обещание выполнит.

К счастью, домишко Звонко находился в самом начале улицы, ближе к Саве, так что Гашпарац дошел до него, не встретив никого. Точно так же, к счастью, дома не оказалось матери Звонко, которая жила вместе с сыном. Собственно, в дом даже не пришлось заходить — Звонко во дворе, под шелковицей, разбирал мотоцикл. При скрипе калитки он поднял голову и посмотрел на Гашпараца: адвокату показалось, что парень побледнел. Сидя на корточках возле тазика с керосином, он промывал детали.

— Ну как идет дело? — проговорил Гашпарац, не зная, с чего начать.

Звонко протянул адвокату локоть, потому что руки его были в керосине, и Гашпарац пожал тонкое запястье, покрытое светлыми волосками.

— Нормально, а как иначе. Стыдно, если бы не шло, — быстро заговорил Звонко, — как-никак, я механик. Правда, сейчас не по специальности… Я — мигом.

Гашпарац постоял, обошел вокруг Звонко, который наспех заканчивал работу, и сказал:

— Не надо из-за меня торопиться. Когда-то и я любил так повозиться.

— Ну что вы, я сейчас, только вот еще это… Что вы делаете?!

Гашпарац снял пиджак, повесил его на ветку шелковицы, под которой они стояли, и закатал рукава рубахи. Он сел на корточки рядом со Звонко, для устойчивости погрузив каблуки во влажную землю, испещренную следами куриных и утиных лап, которые, по-видимому, тут обычно паслись.

— Так даже удобнее разговаривать, — сказал он.

Признаться, он именно на это и рассчитывал — совместное занятие давало ряд преимуществ: во-первых, не было необходимости глядеть друг другу в глаза, что для Звонко было весьма кстати, и, с другой стороны, участвуя на равных в работе, они должны были также как ровня участвовать и в беседе. Некоторое время оба молчали, одну за одной протирая тряпками детали мотоцикла.

— Скажите мне, — собрался наконец с духом Гашпарац, — как давно вы знаете Валента?

— Сроду, — поспешил ответить Звонко, вдруг ощутив облегчение, ибо, вероятно, ожидал более трудного и прямого вопроса. — Мы здесь родились, вместе ходили в школу, там, на Кончаровой улице, потом вместе учились ремеслу… Вместе рассматривали на улице автомашины. Воровали камеры и вообще… Очень любили мотоциклы. Потом вместе поступили на «Металлист» и опять вместе перешли в «Гефест».

— У, да это целая жизнь! — сказал Гашпарац.

— Почти. Но все-таки больше мы бывали вместе в школе или на работе. А в другое время меньше. У него была своя компания. Я, правда, считал Валента единственным другом — такой уж я человек: трудно схожусь с людьми. А он постоянно меняет приятелей.

— Такие отношения между товарищами встречаются, — заметил Гашпарац, стараясь, чтобы его слова прозвучали убедительнее.

— Может быть, только мне было нелегко. Он, бывало, вообще избегал меня, а я один никуда: ни в кино, ни на танцы. Сами знаете, придет человек один, кругом незнакомые, у всех компашки, а ты стоишь и пялишь глаза.

Гашпарац был доволен ходом беседы. Казалось, совместное занятие согрело парню сердце, настроило на искренние признания, которые даже пугали адвоката.

— Чем он занимался? — спросил Гашпарац.

— Да кто его знает, всяким. Увлекался спортом, многими видами, потом бросал, хотя его каждый раз отпускали неохотно, пристрастился к автостопу, потом взялся за другое…

— За контрабанду?

— Откуда вы знаете? — Звонко испуганно взглянул на него.

— Ну, это же обычно дело, — неопределенно заметил адвокат.

— Компании у него были разные, и со всеми в конце концов он ссорился, — продолжал Звонко, словно ощутив потребность исповедаться, выложить все, что накопилось у него в душе за долгие годы. — Разные компании, начиная от порядочных ребят и кончая подонками. И всюду его принимали. Была и настоящая шпана, жулье, некоторые отбывают срок, но были и приличные, папенькины сынки… Он же сам себе хозяин, знаете, рос без родителей, жил у старой тетки, она оглохла и почти ослепла, когда еще мы были маленькими… Я не мог с ним тягаться, у меня была мать… Мальчишкой она меня здорово сторожила, только потом я понял: случись со мной что-нибудь, мать бы не перенесла…

— А вам не хотелось отставать от него?

— Конечно. Никогда я не переставал им восхищаться. В самом деле, я сразу к чему-нибудь привязываюсь, а он все с легкостью бросает и тут же находит новое. Этой его черте я больше всего завидовал.

Гашпарац подождал, не добавит ли Звонко еще что-нибудь, и, поскольку тот молчал, спросил:

— Так было и с девушками?

— Он, наверное, хотел, чтобы и здесь так было. Но… я думаю, Розу он любил по-настоящему.

Звонко умолк, казалось, на эту тему ему говорить не хотелось. Гашпарац решил перевести разговор на другое: позже, подумал, вернусь к этому.

— Ладно, — сказал он, — как же при таком непостоянстве он сумел получить профессию?

— Ну, это была его цель. Тут он проявил редкое упорство. Твердо решил — и добился. Ясное дело, ссорился и с учителями, и с мастерами, а закончил как надо.

— А работа?

— Ну, ее он менял запросто. Из «Металлиста» ушел после того, как мастер на него накричал: для Валента этого было достаточно, чтобы уволиться. Он, понимаете, очень самолюбивый. Взял и ушел.

— А вы за ним?

— И я за ним как дурак. Сейчас понимаю, до чего я был глуп. Наступило время, и у меня открылись глаза — наверно, это приходит с возрастом. Без всякого повода в один прекрасный день у меня пропала охота тягаться с ним и мерить все его меркой. Когда он ушел из «Гефеста» и махнул в Германию, я не дал себя одурачить и остался.

— А почему он ушел из «Гефеста»?

— Да опять ерунда. Разругался с директором.

— С директором? Мне он показался человеком покладистым.

— Валент может любого вывести из себя, — вздохнул Звонко. — Как только мы туда устроились — а попасть туда непросто, место денежное, — директор сманил его в канцелярию: у Валента хороший почерк, да и в математике он смыслит. И зарплата там, естественно, побольше. Ну и конечно, новый господин почувствовал себя важнее директора. Кончилось криком, и тогда Валент подал заявление об уходе.

— А он не говорил почему?

— Нет, это не в его духе. Люди болтали, будто директор поворовывает, а Валент его уличил. Но это глупость. Я знаю Валента: он бы не стал трепаться, если б что и пронюхал, да и не донес бы. Для него это вопрос чести.

— И тогда он уехал в Германию?

— Да.

— И бросил Ружицу?

Звонко испытующе взглянул на адвоката, словно стараясь понять, что кроется за этим вопросом, не хочет ли тот задеть его, намекнуть на любовь к Ружице. Однако Гашпарац не подымал головы и старательно тер какую-то деталь.

— Да, — сказал Звонко. Потом помолчал, поразмыслил и добавил: — Только она его ждала. Сам не знаю почему, но ждала.

— А он?

— Он как всегда. Посылал открытки. Знаете, в нем хуже всего то, что он дурной не только для себя, он измывается и над другими, приносит одни неприятности и горе.

— А вам?

— И мне тоже. Вот, например, когда случилось то дело на предприятии и я оказался без алиби. Все из-за него, понимаете?

— Правда?

— Конечно. Мы целый день были вместе. Ездили в Белград, на этом самом мотоцикле.

— А зачем?

Звонко помолчал, внимательно посмотрел на Гашпараца, как бы проверяя, не слишком ли заболтался, потом взглянул на вымазанные в керосине руки адвоката, и это, похоже, его ободрило. Он сказал:

— Привез из Германии какие-то часы. Мы поехали их пристроить.

Гашпарац ничего не сказал. А Звонко вдруг ощутил потребность высказать все, что накопилось у него на сердце, и выпалил одним духом:

— Я всегда знал, что и Розе он причинит горе.

— Вы думаете, она из-за него?..

— Ничего я не думаю.

X

Когда на следующее утро адвокат пришел в контору после очередного судебного разбирательства, стажер сообщил, что ему дважды звонила женщина. Она не захотела назваться и не объяснила, зачем он ей нужен. Женщина лишь поинтересовалась, когда можно застать Гашпараца. Ей сказали, что это зависит от дел, но, как правило, адвокат остается до трех и позднее. Женщина сказала, что придет сегодня около трех и очень бы просила господина адвоката дождаться ее, у нее к нему важное дело.

И вот Гашпарац снова стоял у окна, на своем обычном месте, курил, направляя маленькие облачка дыма навстречу солнечным лучам, и смотрел на оживленное в послеобеденные часы движение по площади Свачича. Струйка, которую пускал в бассейн мальчик-фонтан, радужно сверкала на солнце.

Гашпарац думал о том, как странно могут складываться обстоятельства: он с трудом заставлял себя идти домой и подолгу задерживался в конторе, а когда в один прекрасный день, собравшись с силами, готов уйти пораньше, возникает некая помеха. И это настолько неожиданно, как, скажем, телефонный звонок женщины, которая, кстати, может и не прийти. Но он должен ее ждать, ибо кто знает, в чем дело. Похоже, Штрекар абсолютно прав, когда говорит, будто все в жизни переплетено и так запутано, что размотать клубок попросту невозможно, а тем более нельзя предусмотреть что-либо заранее.

В тот момент, когда он собирался опуститься в кресло, предназначенное для посетителей, в коридоре послышались шаги; он отошел к своему столу и, оперевшись на него рукой, застыл. В дверь постучали.

— Войдите!

Дверь медленно приоткрылась. Посетитель показался не сразу, словно, незримый, решил заглянуть в образовавшуюся щель и, убедившись в чем-то, удалиться. Наконец дверь открылась.

Это была госпожа Надьж с того предприятия, где работала Роза Трешчец.

Увидев Гашпараца, женщина непроизвольно подалась назад. Какое-то мгновение она стояла на пороге, и адвокат ясно видел, как она бледнеет. Он молчал. Все-таки она произнесла:

— Простите, мне нужен адвокат Филипп Гашпарац.

— Я к вашим услугам.

— Вы? Почему вы?

— Я — Гашпарац. Милости прошу, входите.

— А разве вы не из милиции?

— Нет-нет. В милиции работает мой друг, Штрекар. Я помогаю ему в расследовании дела, поэтому и приезжал вместе с ним.

Она, очевидно, продолжала колебаться — потому ли, что не верила ему, или потому, что неожиданная ситуация сбила ее с толку. Гашпарац чувствовал — сейчас именно тот момент, когда женщина может повернуться и уйти или замолчать и не сказать ему то, ради чего пришла, а он не мог придумать ничего лучше и убедительней, как улыбнуться и сказать:

— Видите ли, у меня есть причины интересоваться этим делом. Войдите, пожалуйста, я вам все объясню.

Она решилась. Вошла и села в одно из кресел для клиентов. Гашпарац, поразмыслив, отважился сесть рядом, подчеркнув тем самым равенство их положений. Чтобы начать разговор, сказал:

— Если б я знал, что это дело интересует и вас, я бы сразу представился.

— А если б я знала, что вы…

— На короткой ноге с милицией, — с улыбкой продолжил за нее адвокат, — вы не пришли бы сегодня сюда. Ибо милиции вы не хотели сообщать, что вам известно мое имя. Верно?

— Пожалуй, да, — сказала она после небольшого раздумья. Потом вынула сигарету, он щелкнул зажигалкой, затянувшись, она закашлялась. Кашляла долго и тяжело, и было похоже, что женщина серьезно больна. Затем кашель ее отпустил.

— Вам лучше? — участливо спросил Гашпарац.

— Относительно, — ответила женщина. — Я, знаете ли, больна, и, кажется, серьезно.

Гашпарац решил, что разумнее не расспрашивать ее о болезни. Они молча курили. Беседу приходилось начинать снова. В конце концов она спросила:

— Какие причины заставили вас проявить интерес к этому делу?

Гашпарац, подумав, рискнул сказать правду. Так, полагал, он сможет и ее вызвать на откровенность.

— У нее нашли номер моего телефона, — начал он. — Я же с ней никогда ни о чем не разговаривал и даже не слышал о ее существовании. В милиции установили, что у девушки не было повода обращаться к адвокату. Это меня и заинтересовало. Согласитесь, странно обнаружить номер своего телефона в сумочке убитой женщины.

— Ах, вот как? — только и сказала посетительница.

— Кроме того, — продолжал Гашпарац идти напрямик и тем самым надеясь завоевать ее доверие, — я получил бандероль, имеющую прямое отношение к Розе или Ружице Трешчец.

— В связи с этим я и пришла, — медленно проговорила женщина. — Только из-за этого.

— Да?

— Бандероль вам отправила я.

— Вы? А зачем? И откуда у вас эта фотография?

— Там была фотография? Я не знала. Она дала мне запечатанный конверт и бумажку с вашим именем и адресом конторы. И просила отправить только в том случае, если с ней что-нибудь случится: внезапно уедет, или заболеет, или сама еще раз напомнит.

— А не сказала, в чем дело?

— Нет. Я уже говорила вам — она была очень замкнутая. По правде сказать, я думала, речь идет о чем-то сентиментального характера… Что-нибудь связанное с этим парнем — Валентом, или, думала, у нее завелся кто-то другой, может как раз этот самый адвокат, то есть вы, может, речь идет о любви к женатому мужчине, человеку несвободному, знаете, как бывает, и в конверте что-то очень личное, какое-нибудь доказательство, сентиментальное воспоминание. Может, кому-то она хотела вернуть фотографию или письма, или…

Она снова закашлялась и долго кашляла. Гашпарац терпеливо ждал. Когда кашель прошел, она прибавила:

— Вот так. — Тем самым женщина подчеркивала, что кашель не помешал ей сообщить самое главное и она сказала все, что хотела.

— Это все, что вы можете мне сообщить в связи с бандеролью?

— Все. Может быть, еще лишь одно: она очень просила меня никому об этом не рассказывать, никому на свете, и не носить пакет с собой, а запереть его в письменном столе.

— И, таким образом, вы…

— Когда я услышала о ее смерти, я тотчас же, сама не знаю почему, вспомнила о нем. Подумала, не будет ли это с моей стороны ребячеством, и все-таки отправила, без обратного адреса, срочным письмом, так, как она просила. Мне казалось, я должна это сделать ради нее.

Наступила пауза. Гашпарац курил, а женщина безмолвно сидела в огромном кожаном кресле, совсем крошечная, словно еще уменьшившаяся после кашля. Текли минуты. Наконец Гашпарац проговорил:

— Я бы хотел вас кое о чем спросить. Мне понятно, отчего вы не хотели ничего рассказать милиции: таково было желание Ружицы. Понятно и то, что привело вас ко мне: желание узнать, что за всем этим кроется, не поможет ли это разыскать убийцу. Но почему вы пришли именно сейчас? Почему не пришли раньше или не отложили свой визит на будущее?

— Сначала я решила вообще ни во что не вмешиваться, — сказала госпожа Надьж, бледнея прямо на глазах. — Когда же милицейский инспектор спросил меня, не знаю ли я Филиппа Гашпараца и какая связь существует между ним и Ружицей, я поняла, что все куда важнее, чем какие-то интимные отношения, как мне представлялось раньше.

— Но вы опять-таки не пошли в милицию?

— Да, потому что не знала, в чем дело.

— Я вас прекрасно понимаю. Вы хотели понять, насколько все серьезно и есть ли необходимость вам вмешиваться.

— Да.

— Скажите мне, пожалуйста, еще одно, — не останавливался адвокат. — Как вы думаете, почему она в последнее время странно вела себя, почему просила вас послать фотографию?

— Понятия не имею. — Женщина задумалась, извлекла из пачки сигарету и, мельком взглянув на нее, сунула обратно. — Задним числом всегда кажется, будто существовали некие предчувствия. Например, сейчас мне кажется, что она чего-то опасалась.

— Опасалась за свою жизнь?

— Не знаю. Просто боялась, теперь я почти уверена в этом. И отдать мне конверт с вашим адресом заставил ее страх.

Они опять помолчали. Потом Гашпарац встал, подошел к столу; отперев ящик, извлек оттуда желтый конверт и показал его женщине. Она кивнула. Он вынул фотографию и протянул ей. Она рассматривала долго и внимательно, ему даже показалось, что глаза ее увлажнились.

— Это та самая? — спросила наконец она. — Что же тут особенного?

— Не знаю. Скажите, вам известен кто-либо на фотографии, кроме Ружицы? Не замечаете ли вы чего-нибудь необычного?

Она еще некоторое время разглядывала фотографию и уверенно произнесла:

— Нет. Ничего.

XI

После обеда Гашпарац оказался дома один. Жена ушла на корт, а теща, забрав девочку, отправилась в гости к кому-то из своих родственников, и, значит, надолго. Он остался дома, зато дважды выслушал обвинения в свой адрес. Теща заявила ему, что ради ребенка исполняет его отцовские обязанности, хотя, в сущности, брала с собой девочку, только чтобы похвалиться ею, заставляя играть на пианино и считая ее успехи в музыке личной своей заслугой. Перед женой он провинился в том, что она вынуждена идти на теннис без него. Лерка не могла простить мужу его упорное нежелание научиться играть в теннис. Ее возмущало его крайнее раздражение при виде взрослых мужиков, скачущих в коротких штанишках по красному песку и рассуждающих о хороших подачах и качестве ударов, пытаясь укрепить друг в друге иллюзию, будто делают это ради развлечения и поддержания кондиции, хотя каждому было ясно, что посещение кортов для них лишь интенсивная форма общения и используют они эти сборища — за неимением денег — вместо развлечения. Люди тешили себя мыслью, что приобщены к занятию, достойному высшего общества. Желая уколоть мужа, Лерка повторяла, что он обычный горанский дровосек, однако Гашпараца это абсолютно не задевало. До войны его отец и правда имел лесопильню в Северине на Купе, и будущий адвокат мальчишкой мечтал стать столяром, поэтому упреки жены не достигали цели. Лерка не скрывала, что видит в теннисе прежде всего возможность поддержания необходимых связей и считала его отличным способом для Гашпараца завязать нужные знакомства. Он сопротивлялся непреклонно и категорически, и прежде всего потому, что новички на кортах, изо всех сил старающиеся приобщиться к элите, вызывали у него смех. Как правило, они играли лучше, были физически более крепкими и выносливыми, однако их переполняло страстное желание выделиться, одержать победу над теми, для кого эта игра была семейной традицией. Игра как таковая не имела значения для новичков — они куда охотнее состязались бы в бросании камней с плеча, но уверовали, что, одержав победу над соперниками, они продемонстрируют хотя бы здесь свои преимущества.

Гашпарац сидел под яблоней и курил, не глядя в развернутую на коленях газету. Он думал о тесте, которого любил и которым не переставал восхищаться, думал о том, что тот мог себе позволить не пользоваться подобными средствами для утверждения собственной репутации в обществе. Гашпарац поджидал Штрекара, которому позвонил сразу после разговора с госпожой Надьж.

Послышался автомобильный гудок, и Штрекар вошел в сад. Он был в пуловере и вельветовых брюках, порядком помятых; таким Гашпарацу его доводилось видеть не часто — очевидно, это свидетельствовало, что инспектор не при исполнении обязанностей, а просто отдыхает. Хотя, усевшись напротив и взяв бокал с пивом, Штрекар нетерпеливо спросил:

— Значит, говоришь, она послала?

— Думаю, она отнеслась к этому серьезно, — не спеша ответил Гашпарац. — Очень серьезно.

— Или тебе так показалось, — с недоверием заметил инспектор. — Такое никогда не можешь знать заранее. Ты думаешь, она была откровенна?

— Не сомневаюсь. У нее нет причин хитрить.

— Полагаешь? А почему ты уверен, что она говорила правду?

— Надьж больна. А больной человек, серьезно больной вряд ли станет лгать, тем более если это не имеет к нему прямого отношения.

— Да, — возразил Штрекар, который неизвестно по какой причине хотел поколебать расположение Гашпараца к пожилой женщине, — если болезнь не фикция, и если человек лично не заинтересован, и если…

— Такую болезнь невозможно симулировать, — решительно перебил Гашпарац.

— А если она заинтересована?

— Каким образом?

— Да мало ли. Представь себе, что фотографию она послала с иной целью, не важно, с какой именно, а потом передумала и на скорую руку сфабриковала свой рассказ. Это вполне возможно.

— Я не могу представить себе обстоятельств, которые бы ее этому побудили, — произнес Гашпарац с явным раздражением — оттого, что Штрекар подвергает сомнению его выводы.

— Ну хорошо, — примирительно сказал Штрекар. — Допустим, она говорила правду. В данный момент у нас действительно нет оснований подразумевать обратное. Тогда посмотрим, каковы были причины, вынудившие Ружицу Трешчец обратиться к ней с такой просьбой.

— У меня есть несколько соображений, — сказал Гашпарац.

— Изволь.

— Предположим, этой фотографии домогался некто, от кого Роза хотела ее спрятать.

— Допустим. Хотя версия имеет свои минусы. Неясно, например, зачем потребовалось вовлекать третье лицо.

— Вторая вероятность, — продолжал Гашпарац, твердо решивший не реагировать на замечания Штрекара. — Вторая вероятность состоит в том, что фотография является документом.

— Это мне нравится уже больше, — воскликнул инспектор. — Только уточним, для кого она может являться документом. Тут несколько вариантов. Первый: этот документ важен для самой Ружицы. Допустим, фотография — доказательство того, что в определенный момент Роза находилась в определенном месте.

— Правильно, — согласился адвокат. — Продолжай, я думаю, ты лучше меня разовьешь эту версию.

— Второй вариант: фотография может явиться документом для человека, которого Ружица опасается. Например, доказательством, что, будучи в аэропорту, она не могла в то же самое время находиться где-то в ином месте, где якобы находилась. Но кто же этот другой, как ты думаешь? Заподозрить можно прежде всего Валента, Звонко да и эту твою Надьж…

— Заподозрить можно все человечество, — прервал его Гашпарац, опять раздражаясь, главным образом оттого, что Штрекар неодобрительно упомянул имя пожилой женщины, которая вызвала у него самого глубокое сочувствие. — С чего ты взял, что Роза поддерживала отношения только с известными нам лицами? Тут мог быть некий пятый и десятый, о котором мы понятия не имеем.

— Правильно, — снова примирительно заметил Штрекар. — И я предполагаю еще одну вероятность. Мы постоянно обращаемся к дате и времени, указанным на фотографии. Но кто гарантирует, что они имеют хоть какое-то значение? Может быть, и дата, и время абсолютно не связаны с самим делом. Этого, должен признаться, я боюсь больше всего.

— Что-то уж очень сложно, — пробурчал Гашпарац.

Они умолкли. Курили, потягивая пиво. Солнце клонилось к западу, еще немного, и оно скроется за крышами Верхнего города. Наконец Штрекар произнес:

— Итак, подведем черту. Во-первых, надо выявить всех заинтересованных лиц. Во-вторых, любопытно узнать, кто фотографировал девушку. Сначала мне это представлялось неважным, но, думается, тут есть какая-то взаимосвязь. В общем, дел много. Хотя все, так сказать, технического свойства. Я не знаю, сможешь ли ты чем-нибудь нам помочь.

— Ну, если технического… — протянул Гашпарац. — Знаешь, о чем бы я тебя попросил? Не могу ли я кое-что предпринять самостоятельно, завтра например…

— Самостоятельно?

— Это звучит, может, слишком серьезно, я знаю, хотя ничего особенного и я буду осторожен… Мне бы хотелось побеседовать еще кое с кем на ее предприятии. Точно так, как мы с тобой говорили несколько дней назад, понимаешь? А вдруг удастся что-нибудь узнать?

— Ну смотри… в общем я не против. Проверим, не ошибся ли ты в выборе профессии.

Штрекар уехал, и шум его автомобиля утонул в уличном гуле Медвешчака. Гашпарац перешел в дом. И направился прямо к телефону.

— Госпожа Надьж? Говорит Гашпарац. Вот, я уже вас и беспокою.

Она оставила ему свой номер телефона и сама обещала сообщить, если вспомнит еще что-нибудь.

— Очень кстати, — сказала она. — Я собиралась вам звонить. Но сначала слушаю вас.

— Мне бы хотелось знать фамилию той машинистки, с которой мы беседовали несколько дней назад.

— Когда приезжали с инспектором? Ее зовут Лела Микшич. Зачем вам она?

— Теперь ваша очередь, — перебил ее Гашпарац, неприятно удивленный любопытством, что заставило его вспомнить о сомнениях, высказанных Штрекаром в адрес госпожи Надьж. — Так что же вы хотели мне сообщить?

— Я кое-что вспомнила. Не знаю, право, имеет ли это значение…

— Я вас слушаю.

— Фотографию она дала мне за три дня до того, как… у меня уж было все из головы вылетело, а Ружа возьми да и спроси, не потеряла ли, мол, я конверт. И потом она сказала то, что, думаю, вам следует знать.

— А именно?

— Она сказала, что в общем-то могла бы уничтожить конверт, но не должна этого делать, потому что некий человек ей бы тогда не поверил.

XII

Гашпарац шел пешком с каким-то непривычным ощущением и как бы заново открывал для себя Загреб. В последнее время он вообще мало двигался: до здания суда и обратно, и то чаще на машине, потом — домой; изредка — на места происшествий, к знакомым, и все. А сегодня нарушенным оказался не только распорядок дня, но словно бы изменилось его отношение к городу и горожанам. Он плохо знал людей вне своей семьи и узкого круга друзей или коллег. Наблюдал их лишь в ходе судебных процессов и разбирательств. Жизнь, привычки, страсти и горести посторонних представлялись ему некими абстракциями, и он привык рассматривать их только в одном аспекте: находятся ли они в соответствии или в противоречии с законом. Естественно, в юридической практике Гашпарац сталкивался с самыми невероятными человеческими судьбами, с, казалось бы, необъяснимыми и странными мотивами, толкавшими людей на преступления. Однако в силу привычки, на многое смотрел отстраненно — главным образом потому, что по характеру своей деятельности воспринимал преступления и поступки непонятных ему людей как нечто обозначаемое юридическим термином «действие», а действие может быть допустимым и недопустимым, правильным и неправильным. Поэтому его, в сущности, почти не интересовала чисто человеческая сторона дела. Сознавая это, еще в самом начале занятий адвокатурой, Гашпарац выработал для себя широкое и весьма расплывчатое определение понятия человечности и человеческих возможностей. В не лишенное скептицизма и фатализма представление свободно умещались все непредвиденные связи и возможности, о которых охотно говорил Штрекар. Как профессионала, Гашпараца трудно было чем-либо удивить.

А сейчас, из-за некоей Ружицы Трешчец, или, как ее называли, Белой Розы, он почувствовал себя вовлеченным в дело, стал одним из юридических случаев, и это вынудило его по-иному взглянуть на вещи, увидеть их в ином свете, в том беспокойном и интимном свете, в котором он воспринимал лишь свою собственную жизнь, семью, свой брак.

И словно заново открывал для себя Загреб, не имеющий никакого отношения к его работе и адвокатской конторе: спешили с рынка домохозяйки, на площади полно зевак. Он видел вереницу приехавших на экскурсию школьников, аккуратно подстриженных, в помятой одежонке, видел завсегдатаев кафе, поглядывающих на улицу сквозь огромные стекла. Он вспомнил студенческие годы, когда подрабатывал, продавая лотерейные билеты, целыми днями болтался по улицам, опьяненный жизнью большого города. Он шел по Загребу, почти забыв о цели своего утреннего похода.

В проходной «Металлоимпэкс» он спросил о Леле Микшич. Вахтер в серой форме пожарного, торопливо дожевывая тушеное говяжье легкое, объяснил, что ее можно вызвать по телефону. О цели посещения он не поинтересовался, потому что был обеденный перерыв. Гашпарац встретился с машинисткой в небольшом помещении, представлявшем собой нечто среднее между клубной комнатой и кладовкой: стулья, стол, в углу составлены знамена, плакаты и транспаранты, книжный шкаф с застекленными дверцами, в нем, кроме книг, несколько комплектов шахмат, кубки и переходящие вымпелы, по стенам — грамоты и дипломы.

Войдя, девушка вздрогнула, словно ожидала увидеть кого-то другого; впрочем, это могло ему и показаться. Вахтер сообщил ей по телефону, что ее хочет видеть «один товарищ». По лицу девушки пробежала легкая тень — не иначе, в душе она проклинала свою злую судьбу и свой длинный язык.

— Добрый день, — сказал Гашпарац. — Я пришел узнать, не вспомнили ли вы еще что-нибудь.

— В связи с Розой? Нет.

— Все-таки, может быть, присядем?

Не зная, с чего начать, Гашпарац предложил девушке сигарету и протянул зажигалку, потом закурил сам. Несколько затяжек они сделали молча. Адвокат подыскивал слова и вдруг начал, к собственному удивлению, с прямого вопроса:

— Прошлый раз вы сказали, что как-то в кино видели Ружицу Трешчец с молодым человеком. Вы не могли бы припомнить, когда это было?

— Надо подумать… Было холодно, я пошла в шубе, как раз незадолго перед тем купила… Да вроде бы шел снег, кажется снег, а может, дождь… Во всяком случае, это было зимой. Но не в январе, шубу я купила на январскую зарплату. Вероятно, в феврале. Мы встретились в «Балкане».

— И как, говорите, он выглядел?

— Светлый, вроде бы рыжеватый, среднего роста, коренастый. Одет хорошо.

— Не худой, нервный?

— Нет-нет, наоборот, скорее полноватый и держался очень спокойно, даже самоуверенно. На нем был красивый галстук и рубашка не наша, импортная… Да и Ружица ему не уступала… Я ее такой никогда не видела.

Гашпарац размышлял, как направить разговор в нужное ему русло. И снова решил идти напрямик.

— Скажите, вы могли бы его узнать, если б увидели?

— Сейчас? Не знаю… Не так-то уж я хорошо, да и совсем недолго… С другой стороны, старалась его рассмотреть, понимаете, любопытство, интересно было…

— Значит, узнали бы?

— Вероятно, да.

Гашпарац колебался, взвешивал ситуацию, понимая — риск велик. Решение пришло мгновенно и будто само собой, как все сегодня.

— Посмотрите, пожалуйста, эту фотографию.

Не скрывая любопытства, она взяла фотографию, бросила быстрый взгляд и тотчас же в изумлении подняла глаза: она, конечно, ожидала увидеть фотографию мужчины, может быть извлеченную из милицейской картотеки, потому удивилась:

— Но это же Ружица!

— Посмотрите внимательно, не видите ли еще кого-нибудь?

Гашпарац курил и старался не глядеть на девушку, чтобы не мешать ей сосредоточиться. Он опасался, что все будет испорчено.

Наконец девушка сказала:

— Это он!

— Вы видите его на фотографии?

— Да, вот он!

— Вы уверены?

— Вот этот. Я уверена, это он. И галстук вроде бы тот же самый, а может, похожий.

Длинным лакированным ногтем она ткнула на фотографии в одного из трех мужчин, смотревших на Ружицу Трешчец. Это был самоуверенный парень в клетчатом галстуке и сигаретой во рту.

— Вы не знаете, кто он? Не встречали его до или после кино?

— Нет.

Гашпарац помолчал, выжидая, не передумает ли она. Похоже, девушка не сомневалась.

— Ну, я полагаю, все, — сказал адвокат. — Спасибо.

Она удивленно посмотрела на него, будто не верила, что свободна, протянула руку и вышла. Проходя мимо вахтера, коркой хлеба вытиравшего дно своей миски, Гашпарац помахал рукой.

Он пытался представить себе реакцию Штрекара на его открытие. Наверняка начнет придираться, верный своей привычке все подвергать сомнению. Эта черта инспектора, по мнению Гашпараца, свидетельствовала о том, что Штрекар еще не приспособился к работе в милиции. Впрочем, может быть, наоборот, приспособился слишком хорошо.

Самому же Гашпарацу сделанное открытие представлялось любопытным. Значит, пока Валент работал в Германии, Ружица встречалась с другим парнем. И парень этот жил не на Гредицах, иначе он бы уж давно обнаружился. Теперь бы узнать, какого рода отношения их связывали. Тут можно предполагать разное. Первое, что приходило в голову, — из области мелодрамы: Ружица с этим парнем изменяла Валенту, и за это он ее убил. Но Гашпарацу такое решение казалось слишком примитивным, а кроме того, оно вовсе не объясняло, почему Белая Роза настаивала на сохранении тайны, хотя при подобном раскладе она никого не компрометировала. Во-вторых, что более вероятно, парень был общим знакомым и Валента и Ружи по какой-нибудь компании, поскольку у Валента их было предостаточно, как сказал Звонко. Наконец, можно предположить еще одну вполне обычную ситуацию: Роза кокетничала с парнем, чтобы раззадорить Валента, который прикидывался, что ни до чего ему нет дела; может быть, таким образом она рассчитывала женить его на себе, если поверить словам Валента о причине их ссоры.

Версии возникали одна за другой.

Адвокат остановился у закусочной. Не выдержал и вошел: он почувствовал непреодолимую потребность с головой окунуться в жизнь, от которой оказался слишком оторванным. В нос ударил тяжелый сивушный дух, и он подошел к залитой ракией стойке. Заказал рюмку, хотя с утра ничего не ел. Уж если очутился здесь, надо выдержать стиль до конца.

В конторе он не успел сесть за стол, как зазвонил телефон. Он намеренно не торопился снимать трубку. Необходимо собраться с мыслями. Ответил. Звонил Штрекар.

— Надо встретиться, — сказал тот, как всегда не здороваясь. — Хорошо бы прямо сейчас.

— Где? У меня?

— Лучше на улице.

— Что-нибудь важное?

На этот раз Штрекар вопреки своей привычке решил сообщить суть дела.

— Тебя это заинтересует. Мы нашли фотографа.

XIII

Штрекар любил ходить пешком: может, ему надоела езда в машине, может, он таким образом рассчитывал сохранить форму, во всяком случае всегда, когда позволяло время, он ходил пешком. Так было и на этот раз: они встретились на Зринявце, возле павильона (будто влюбленные, заметил Штрекар), и направились на Влашскую улицу, где находилось ателье фотографа.

Шли быстро. Темп задавал Штрекар. Ходить с ним не составляло особого удовольствия: заложив руки за спину и опустив голову, инспектор мчался семимильными шагами. Он напоминал неопытного актера, который, пытаясь изобразить обремененного заботами человека, носится по сцене из угла в угол. Шагая рядом, Гашпарац размышлял, как приноровиться к спутнику: копировать ли все его повадки, или вести себя естественно и независимо, или тоже принять некую позу, только свою. Поразмыслив, он просто сунул руки в карманы…

— Как вы его отыскали? — спросил адвокат.

— Для наших парней это сущий пустяк. Они выяснили, кто из фотографов работает вне ателье. Потом проверили всех снимающих в аэропорту. Конечно, могло случиться, снимал кто-нибудь другой или там любитель, но нам повезло. Короче, отыскать его удалось за несколько часов.

— И что он сказал?

— Ничего. Парням было приказано отыскать фотографа. Остальное должны сделать мы с тобой.

— Значит, он еще ни о чем не догадывается?

— Нет.

Одновременно с разочарованием Гашпарац ощутил нетерпение. Он надеялся, что встреча в ателье многое разъяснит. Шли молча. Постепенно у Гашпараца родилось опасение: если Штрекар не сбавит темп, вскоре они побегут. Поэтому он заговорил, и, действительно, маневр удался. Штрекар замедлил шаги.

Адвокат передал ему свой разговор с машинисткой «Металлимпэкс». Он старался не пропустить ни одной детали, информируя Штрекара и тем самым демонстрируя свои успехи в постижении следовательского ремесла. И правда, когда адвокат закончил, инспектор похвалил:

— Здорово ты все это провернул. Но…

— Что «но»? — Гашпарац был готов к возражениям и придиркам.

— Но теперь, выходит, надо разыскать и этого парня. — Итак, инспектор не возражал и не придирался — всего-навсего возникли новые обстоятельства. — Вот видишь, как все переплетено и взаимосвязано. Что я тебе говорил?

Отсутствие у инспектора замечаний ободрило Гашпараца. Поэтому он отважился поделиться с ним своими соображениями, возникшими у него по пути из «Металлимпэкс». Инспектор выслушал, не перебивая, и лишь одобрительно кивал головой. В конце сказал:

— Все весьма убедительно, хотя, вероятно, есть и еще кое-что. Обо всем мы сможем узнать от него лично.

— Если удастся его разыскать.

— Да. Не исключено, именно здесь разгадка дела. Если он для нас еще досягаем.

Адвокат молчал, шагая рядом с помрачневшим инспектором. Потом проговорил:

— Ты был прав: человек никогда не в состоянии предполагать… Может, Белая Роза прятала фотографию именно от этого человека.

— Вполне, вполне вероятно.

— Может, фотография его компрометировала?

Штрекар ухмыльнулся:

— Или он собирался фотографией скомпрометировать Ружу. Или еще кого-нибудь, кого она хотела защитить. Или кто знает, что еще. Голой теорией до сути не доберешься, дорогой мой. Надо копать и копать. Чистая эмпирия, и ничего больше. Ты, поди-ка, все представлял иначе? А? — Штрекар казался угрюмым и раздраженным, хотя не исключено, что он просто устал, задохнувшись от бешеного темпа ходьбы. Наконец он изрек: — Вот мы и пришли.

Фотография была крохотная, в той части Влашской улицы, которая ближе к Драшковичевой. Она располагалась в приземистом полуразрушенном доме, где тем не менее еще держали свои мастерские восковщик и портной, а судя по вывескам, во дворе находились мастерские жестянщика, сапожника, белошвейки и механика. В витрине были выставлены фотографии для удостоверений и паспортов, и снизу крупными буквами сообщалось: изготовляем за один час. Немало было снимков детей — голеньких, лежащих на животе, солдат, нарумяненных и обряженных в зеленую, травянистого цвета форму, несколько фотографий молодоженов, улыбающихся прямо в камеру, стоя рука в руке, с розмарином на груди.

Они вошли. Хозяин находился за конторкой. У него были черные лоснящиеся волосы и тонкие усики; в жилете, надетом на пеструю рубаху, он напоминал мексиканца из американского боевика. Очки казались лишними и дисгармонировали со всем его обликом.

Штрекар представился и объяснил причину визита.

— Я ждал вас, — ответил фотограф. — Ваш коллега сегодня утром, правда, мне ничего не сказал, но я сразу понял — милицию интересует не только, действительно ли я делал эту фотографию, а, наверно, еще кое-что. Будьте любезны, спрашивайте, я к вашим услугам.

Говорил он напевно и услужливо и напоминал скорее ярмарочного попрошайку.

— Не можете ли вы припомнить обстоятельства, при которых была сделана эта фотография? — спросил Штрекар, извлекая из кармана одну из копий полученного снимка.

— Помню, хотя совершенно случайно.

— Случайно?

— Видите ли, в городе обычно фотографирует кто-либо из моих помощников. Их у меня двое. В тот день я по своим делам оказался в аэропорту и, воспользовавшись этим, сделал несколько снимков сам. Я редко выхожу, замучил ишиас. Поэтому подобные случаи хорошо помню. К тому же они были моими первыми клиентами.

— Кто они?

— Их было двое: девушка и молодой человек. Стояли у самого стекла и разговаривали. Я спросил, не желают ли они сфотографироваться, и парень начал уговаривать девушку.

— Она сразу согласилась?

— Нет. Сначала отказывалась, это обычное явление. Сказала, что-де, чушь ему взбрела в голову, в общем что-то в этом роде, и зачем, мол, ей. Но он настаивал.

— А как вам показалось почему?

— Я думаю, он фасонил перед ней.

— Из чего вы это заключили?

— Да так мне показалось. К тому же он уплатил сполна, хотя мы в таких случаях берем только аванс — половину суммы. Думаю, он хотел произвести на нее впечатление.

— И она согласилась. А не было у них намерения сняться вдвоем?

— Нет! Речь шла о ней одной. Он говорил, это, мол, на память, только я не понял: на память ей или ему. Я даже решил, что они расстаются, один другого провожает, поэтому он и предлагает сняться на память.

— Ну, и они расстались?

— Этого я не знаю. Я встретил своего приятеля, таксиста, он ехал в город и пообещал подкинуть меня до дома.

— Кто выбирал место для фотографии?

— Я. По сути дела, все получилось случайно, само по себе. Мы стояли рядом, она шага на два-три отошла к стеклу, и я ее снял.

— И при этом ничего особенного не произошло?

— Ничего.

— Припомните хорошенько.

Лицо фотографа приняло театрально-сосредоточенное выражение. Сейчас он еще больше напоминал ярмарочного плута.

— По правде говоря, кое-что было, — сказал он. — Они вроде бы поссорились.

— В связи с чем?

— Девушка просила его отойти, чтобы он не попал в кадр, а парень, видно, хотел показать, что хорошо разбирается в фотографии, говорил, его, мол, видно не будет, он сам знает, где встать. Они продолжали спорить, а я их и снял. Она спросила меня, выйдет ли он на фотографии. Что было делать? Я сказал: не выйдет, если уж ей так хотелось. Знаете, у меня был свой интерес.

К удивлению Гашпараца, Штрекар не поинтересовался у фотографа, который из мужчин на снимке был его клиентом. Ему, казалось, было достаточно того, что он услышал. Дальше инспектор повел расспросы совсем в другом направлении.

— А кто пришел за снимком?

— Она.

— Одна?

— Да.

— Сколько же вы сделали карточек?

— Одну.

— А почему одну?

— Так у нас принято. Сначала мы делаем одну, как образец. Если клиенту понравится — печатаем остальные. А не понравится — задаток пропал. Так все делают.

— Что она сказала, когда увидела, что он оказался в кадре?

— Ничего не сказала. Да я, по правде говоря, уж и забыл об их ссоре.

Наступило короткое молчание. Казалось, Штрекар удовлетворил свое любопытство. В голове же у Гашпараца роилась масса вопросов, и про себя он решил, что это опять-таки некая милицейская тактика.

— Скажите, пожалуйста, — произнес наконец Штрекар, — интересовался ли этой фотографией кто-либо еще?

— Нет. Откуда же?

— Ну если б кто-либо зашел… У вас сохранился негатив?

— Да, мы их известное время сохраняем.

— Если кто-либо, естественно не из милиции, попытается его получить или поинтересуется этим снимком, я прошу вас тотчас же сообщить мне. Вот мой номер телефона. Если меня не будет на месте, попросите передать. Договорились?

— Ясное дело!

Они поблагодарили фотографа, вышли из ателье и рысцой понеслись по Влашской, обратно к Драшковичевой. Штрекар, видимо, ощутил новый прилив сил. Совсем неожиданно он сказал:

— Как теперь разыскать этого дьявола? После обеда посмотрю картотеку.

— А, может быть, мне… — начал адвокат и тут же осекся. Штрекар, словно не слыша его, размышлял вслух.

— Знаешь, над чем я сейчас ломаю голову? Если все и впрямь так, как мы думаем, если она и впрямь валандалась с этим типом с фотографии, зачем тогда они вместе встречали в аэропорту Валента?

— И встречали ли они его вообще?

XIV

Шагая по откосу, Гашпарац размышлял о своем разговоре со Штрекаром. Пока они стояли на Зриневаце, Гашпарац передохнул и, почувствовав, что сможет идти дальше, спросил:

— Скажи, а вы выяснили, где она была, чем занималась в тот роковой вечер?

— Когда ее убили? Нет. Если б я это знал, не возился бы с уличным фотографом и не ломал бы голову, как заполучить типа в шотландском галстуке.

— Кто знает, может, и возился бы.

— Вероятно, в тот вечер она была не одна. Если б знать, где она была, выяснили бы и с кем, и это мог оказаться именно тот, кого мы ищем. А если не он, то, во всяком случае, мы могли бы получить ценные сведения.

— А почему ты думаешь, что она обязательно была с кем-то?

— Да тут много соображений, — начал терпеливо объяснять Штрекар. — Прежде всего надо исходить из того, что Валент находился в Загребе, к тому же поблизости, на Гредицах. Значит, он мог ее и видеть, и слышать о ней, если б захотел и если бы она того хотела. А отсюда следует: поскольку они поссорились, она отправилась на встречу с кем-то втайне от него, в кино-то тайком не сходишь; для магазинов уже поздно, да и танцы исключены — на танцы она бы пошла назло ему и, конечно, позаботилась бы, чтобы он об этом узнал. Точно так же она дала бы ему понять, что идет на свидание с мужчиной, если просто захотела бы позлить Валента и у нее не было каких-нибудь более серьезных целей. Следовательно, остается одно — тайная встреча. — Штрекар уставился в небо над кронами платанов, будто уже имел все права задирать голову.

— Ты думаешь, она шла на встречу с этим типом, с фотографии?

— Это надо спросить у него. А сперва его надо найти. А чтобы найти, надо проверить по картотеке. — Штрекар сплюнул.

— Как завтра? Суббота же, — напомнил Гашпарац.

— Созвонимся.

Гашпарац размышлял, шагая по откосу. Удастся ли ему узнать что-нибудь, что он смог бы сообщить Штрекару, и порадуют ли его новости инспектора. Он смотрел на Саву, которая сейчас, в косых лучах послеполуденного солнца, казалась удивительно синей, а под выкрашенным зеленой краской железнодорожным мостом напоминала по цвету горную реку. Но это был лишь обман зрения.

Возле места, где обнаружили труп Белой Розы, он остановился, не мог не остановиться. Потом ускорил шаг. Во дворе никого не было, Гашпарац сразу заметил отсутствие мотоцикла. Он осторожно прошел и постучал в кухонную дверь. Не оказалось и матери Звонко. Глядя на кур, которые разгуливали по двору, Гашпарац заключил, что хозяева отлучились ненадолго и кто-то из них должен скоро вернуться.

Он вышел со двора. Неудержимо тянуло на Саву, хотелось усесться в траве, возле самой воды, и закурить, как в далекие студенческие годы, когда после лекций он часами просиживал на реке, наблюдая за купающимися. Одна мысль не давала ему покоя.

Очень хотелось поговорить с Валентом, но он не знал, что потом скажет Штрекару. В конце концов, пожав плечами, Гашпарац зашагал вниз по дороге мимо палисадника с уже отцветшей сиренью. Из-за заборов его провожали любопытные взгляды, такие же встретили в корчме — все головы повернулись в его сторону, когда он вошел.

Валент сидел за тем же столом, с опухшими глазами и отекшим лицом, и по-прежнему на столе перед ним стояли две бутылки пива. Находившийся возле его столика парень при виде Гашпараца махнул рукой и поспешно отошел к игравшим в карты. Валент как-то неопределенно покрутил в воздухе рукой, и было непонятно, относилось ли это к парню или он приветствовал Гашпараца, который, подойдя к столу, придвинул стул и сел, стараясь держаться уверенно, как Штрекар. Одна, еще не начатая бутылка с пивом была открыта, из другой пил Валент. Гашпарац молча взял бутылку и отхлебнул. Валент безучастно смотрел на него. Обтерев ладонью губы, адвокат сказал:

— Я пришел узнать, не передумали ли вы.

— В связи с чем?

— С тем телефонным звонком. Вы звонили мне вечером домой.

— И для этого вы пришли сюда? Я же сказал — не звонил. Откуда мне знать, кому вы потребовались и зачем. Если вы адвокат, как себя называете…

— Звонивший сказал, что это связано с Ружицей.

— Я ничего не знаю. — И Валент запрокинул голову с бутылкой.

Гашпарац понял, что ничего не добьется. Главный вопрос он оставил на потом. Помолчав немного, спросил:

— Ружа встречала вас, когда вы приезжали из Германии?

— Обычно.

— А когда вы приехали в начале марта?

— Да вам, я вижу, все известно? Этот ваш милицейский не такой уж дурак. Я тогда прилетел на самолете, и она меня встречала, точно.

— Одна?

— Погодите, вы что, не сговариваетесь между собой? Об этом же и он меня спрашивал.

— Кто?

— Да этот ваш милицейский.

Гашпарац был поражен, он почувствовал раздражение против Штрекара, утаившего от него свою беседу с Валентом, но сейчас для раздражения не было времени.

— Она вас встречала одна?

— Конечно, с кем же еще?

Гашпарац разочарованно замолчал. В кармане лежала фотография, он ощущал ее, однако не смел вынуть, ибо со Штрекаром они условились не говорить о фотографии Валенту Гржаничу, поскольку тот был под самым серьезным подозрением. Гашпарац ломал себе голову, как ему быть, чтобы извлечь из Валента хоть какое-нибудь словечко. Валент поднял бутылку и поднес ее к глазам, иронически чокаясь с адвокатом. Гашпарац взял свою и одним духом осушил ее. Потом встал и кивнул. В помещении он вспомнил, что выпил у Валента пиво, и, подойдя к официантке, заплатил по всему счету. Та проводила его изумленным взглядом.

Он снова направился к дому Звонко. Когда поравнялся с маленькой зеленой калиткой, в конце улицы показался мотоцикл.

Звонко был в резиновых сапогах, на голове какая-то странная, похожая на жокейскую, шапочка, с прицепленными значками, куртка из плащевой ткани внакидку. Звонко издали замахал Гашпарацу, а остановившись, будто старому знакомому протянул руку.

— Ездил порыбачить, — сказал он. — Рыбалка меня успокаивает. Когда сидишь один у воды, хорошо думается. И лучший способ убить время.

— Я хотел вас кое о чем спросить, — начал Гашпарац, пока Звонко вкатывал мотоцикл во двор и ставил его под орехом.

— Пожалуйста, — ответил Звонко. — Пройдем в дом.

Гашпарац почувствовал, что парень смущен: он вынужден пригласить гостя в дом и в то же время стесняется своего убогого жилища, — поэтому сказал:

— Не беспокойтесь, я на минутку. Впрочем, нам бы где посветлее, где лучше видно.

— Ну как хотите, — буркнул Звонко, и было заметно, что от души у него отлегло.

Они примостились на низкой поленнице в глубине двора. Звонко сидел, обхватив руками колени, и слегка покачивался. Гашпарац рылся в карманах, разыскивая сигареты. После короткого молчания адвокат вытащил фотографию и протянул ее Звонко.

— Вы узнаете эту фотографию?

Звонко долго смотрел на снимок, было видно, что он взволнован, нижняя губа у него подергивалась. Валент говорил правду: Звонко действительно был влюблен в Белую Розу. Звонко бормотал:

— Это Роза… Где это?.. Она не любила сниматься…

— Вы когда-либо видели эту фотографию?

Звонко овладел собой, вспомнил, что каждое его слово взвешивается и надо следить за тем, что говоришь.

— Нет, — сказал он решительно. — Никогда.

— А не доводилось вам слышать, чтобы кто-нибудь упоминал о фотографии Ружи, о какой-то важной фотографии? Может, упоминала она сама, или Валент, или домашние, или еще кто?

— Нет.

Гашпарац помолчал. Он и не ждал утвердительного ответа. Наступил решающий момент.

— Вы знаете кого-нибудь еще на этой фотографии?

Звонко снова посмотрел на карточку.

До сих пор он не видел на ней ничего, кроме Ружицы, Белой Розы. Наконец сказал:

— Да. Вот этого знаю.

Он указал пальцем на парня в клетчатом галстуке.

— Откуда знаете?

— Это Валентов дружок. Он бывал здесь, на Гредицах.

— Вы знаете, как его зовут?

— Только имя. Адальберт. Но я знаю, где он живет. Мы были у него на вечеринке. Если хотите, покажу.

XV

На этот раз страсть Штрекара к пешему передвижению осталась неудовлетворенной. Разыскиваемый человек жил на Пантовчаке, на самом верху, и идти туда пешком означало бы зря тратить время и силы. И того и другого пока у Штрекара хватало, но он не мог знать насколько. Они ехали молча, машину вел Штрекар, в упоении скрипя тормозами на поворотах, что снова пробудило у Гашпараца мысль, которая при Штрекаре часто приходила ему в голову: когда никто не видит, милицейские любят нарушать законы.

Начался крутой подъем. Солнце освещало сады с аккуратными фруктовыми деревьями, современные модные виллы, с фронтонами и балконами, или же, наоборот, построенные в нарочито старинной манере. На массивных или изящных входных дверях виднелось по одному звонку, из чего можно было заключить, что в доме проживает одна семья. Кое-где прогуливались породистые собаки, изредка попадались на глаза обитатели домов с лейкой в руках или с ножницами для подрезки кустарника. Подобным трудом, свидетельствующим о благосостоянии, люди занимаются весьма охотно. Неожиданно Штрекар произнес:

— Как думаешь, честным путем можно отгрохать такую домину и все прочее? — И замолчал, вспомнив, что Гашпарац живет в не менее роскошном доме и в не менее респектабельной части города. Гашпарац уловил его смущение и ответил абсолютно искренне и убежденно:

— Не думаю. Даже если иметь в виду мой дом.

Они молчали почти до вершины холма. Штрекар резко затормозил.

— Вон там, справа, — указывал он на красивую виллу, как две капли воды похожую на остальные. — Дом принадлежит его отцу. Отец ювелир, имеет мастерскую на Пальмотичевой улице. Сначала я подумал, может, нам назваться его знакомыми, чтобы не волновать домашних. Но, сдается, лучше в открытую. Милицию люди побаиваются, и страх иногда развязывает языки.

— Как хочешь, — сказал Гашпарац.

Они позвонили у калитки, где на отшлифованной медной дощечке значилось «Гайдек». Долгое время никто не отзывался. Потом в окне крикнули:

— Одну минутку!

Послышались шаги, и сквозь решетку ограды они увидели: кто-то в пестром мелькнул на крыльце. В калитке зажужжало; они толкнули ее и вошли в сад. К дому вела дорожка, совсем такая же, как у Гашпараца. Человек, которого они искали, встретил их на террасе. Это был парень с фотографии. Сейчас он был без галстука, манеры уверенные. Широкое лицо и рыжеватые волосы делали его запоминающимся.

— Адальберт Гайдек? — спросил Штрекар официальным тоном.

— Да. Я к вашим услугам.

— Милиция.

Молодой человек вздрогнул, может быть, чуть побледнел, но тут же театральным жестом пригласил их войти.

— Извольте. Я ждал вас. Вам удобней беседовать здесь или в доме? Или я должен сразу отправиться с вами?

— Там будет видно. Вы один в доме?

— Да.

— Тогда можно здесь.

Они уселись в удобные плетеные кресла на террасе возле очень изящного плетеного столика. Прелесть столика заключалась в его солидном возрасте; эта вещица некогда, по-видимому, была довольно дешевой, однако разыскать такой столик в наше время было бы невозможно.

— Говорите, ждали нас?

— Конечно. Вы пришли в связи с Розой, то есть Ружицей Трешчец, не так ли?

— Да. Но если вы знали, что можете нам понадобиться, почему не пришли сами?

Молодой человек пожал плечами. Он вел себя уверенно, как человек, у которого совесть чиста.

— Я не считал, что смогу вам особенно помочь. Да было и еще кое-что… Не мог решиться, вот так.

Штрекар вздохнул, и Гашпарацу показалось, что во вздохе прозвучало торжество: инспектору удалось поколебать противника, и это придало ему силы. Он приступил к сути.

— Вы давно с ней знакомы?

— Года два, может, чуть больше… Я познакомился с Розой в компании, сейчас уж не помню, где точно… Немного покрутился… Во всяком случае, узнал я ее через Валента, ее парня. Вы о нем, вероятно, слышали.

— А с ним давно познакомились?

— Несколько раньше. Скажем, года два с половиной назад.

— А как с ним познакомились?

— Тоже через друзей, в одном кафе, где мы тогда собирались. Он там постоянно бывал, и я тоже, сегодня поздороваешься, завтра выпьешь вместе, разговорились и сблизились.

— Что вы о нем думаете?

— Да как сказать… Вообще парень покладистый, но, когда на него найдет, может сорваться. Я думаю, он страдает от каких-то комплексов, что-то такое в нем определенно есть… Вечно хочет что-то кому-то доказать, убедить в своей порядочности и в то же время прикидывается, будто ему плевать на чужое мнение… Вы, наверное, знаете таких типов.

— Вы с ним регулярно встречались?

— В основном да. Пока он не уехал в Германию.

— А как часто встречались?

— Когда как. Иногда ежедневно, иногда не виделись по месяцу, как получится.

— А что делали, когда встречались?

— Ничего особенного. Как все. Посидим в компании, выпьем, перекинемся в картишки, вместе мотанем за город, ну как обычно.

— А часто он приводил Ружицу?

— Не очень. У нас была в основном мужская компания, девчонки, если и появлялись, — случайные, сами знаете, как это бывает, а Ружицу он считал своей постоянной, ну и…

— Значит; вы ее видели редко?

— Да.

— Так было всегда?

— Нет. Пока он не уехал в Германию.

Гашпарац почувствовал, что наступил решающий момент и вопросы надо задавать особенно осторожно, иначе человек замкнется. Он пробовал представить, как допрос повел бы сам, и не мог ничего придумать. Штрекар же знал, как надо вести беседу.

— И как это получилось?

Вопрос был поставлен удачно. Собеседник почувствовал облегчение и ответил совсем естественно:

— Как-то само собой. У меня были дела с предприятием, на котором она работала, потому что я помогаю в делах отцу — ювелиру, ну, бывал там, встретил ее, поговорили: как жизнь, что нового, сходили в кино, не одни — с нами был еще кто-то, потом стали встречаться чаще, так и пошло.

— И часто виделись?

Гашпарац почувствовал, что и этот вопрос удачен: Штрекар вел главное, и это было разумно.

— Раз или два в неделю.

— Встречались одни?

— Чаще да.

— Вы ухаживали за ней?

Молодой человек подумал, вздохнул и сказал просто:

— Да.

— И имели успех?

— Переменный.

— Что это значит?

— Да так. Иногда мне казалось, что она бросит Валента и будет со мной, а другой раз — наоборот… Все было очень непросто: Валентом, его комплексами, ревностью, его странным поведением она была сыта по горло, а с другой стороны, знала его с детства и потому не решалась порвать. Думаю, она чувствовала за него какую-то ответственность, боялась, если бросит, он пропадет. Как будто он бы и так не пропал.

— Вы были влюблены в нее?

— Не знаю. Мне она нравилась, была симпатична. Я думал, любовь придет со временем.

— А что было, когда Валент приезжал из Германии?

— Тогда мы не виделись. Хотя, я думаю, он знал, что мы встречаемся.

— И что говорил?

— Мне — ничего. Да насколько мне известно — и ей тоже.

— Вас это не удивляет?

— Да, в какой-то мере. Но такой уж он человек.

— Вы не боялись, что он что-нибудь предпримет? Даже когда вместе встречали его в аэропорту?

— Откуда вы знаете? Он вам рассказал? И тогда ничего не случилось. Он делал вид, что все в порядке вещей.

— Именно в тот раз вы снимались?

— Снимались? Ах да вспомнил, фотографировалась Ружа, я ее уговорил.

— А зачем?

— Не знаю, так захотелось… Наша связь в будущем представлялась мне неопределенной, а может, и вообще у нее не было будущего, потому что мы… Понимаете, между нами ничего не было… Вот мне и захотелось иметь ее карточку.

— Вы видели когда-нибудь ту фотографию?

— Нет. Роза мне сказала, что сама возьмет ее у фотографа, но так никогда мне ее и не показала. Вообще-то мы с ней больше и не виделись, может, раз или два, потому что Валент окончательно вернулся.

Штрекар сделал паузу. Подошла очередь главного вопроса, и он уже висел в воздухе. Инспектор как будто специально тянул, сбивая собеседника с толку.

— Где вы находились в тот вечер, когда была убита Роза?

— Я возвращался из Триеста. Ездил туда по делам.

— Кто-нибудь был с вами?

— Нет, в машине я был один.

— Когда вы приехали в Загреб?

— Около полуночи.

— Может кто-нибудь это подтвердить?

— Нет. Всю дорогу я был совершенно один.

Штрекар вздохнул; глядя прямо в глаза юноше, он спросил:

— Вы понимаете, что это значит?

— К сожалению, понимаю. Это значит, что я могу подозреваться в убийстве.

XVI

Следующий день не обещал ничего нового. Была суббота, и Гашпарац остался дома. У него вошло в обычай по субботам дорабатывать отложенные документы, и он, собрав их, ушел в кабинет. Но дело не клеилось. Ему не давала покоя мысль, как мало они знают, он не находил себе места и горел желанием узнать что-нибудь новое. Как это сделать, не представлял. Только теперь он понял, какую совершил ошибку, не составив план действий на нерабочий день, когда все значительно сложнее, чем в будни: целую неделю люди сидят в учреждениях или дома, а по субботам куда-то исчезают. Поэтому если хочешь что-то предпринять или с кем-то встретиться в субботу, нужно заранее решить, как действовать; а Гашпарац не имел об этом никакого понятия. Да и Штрекар накануне ничего ему не сказал: вечером они расстались впопыхах, и, похоже, Штрекар был чем-то обеспокоен; Гашпарац предполагал, что инспектора мучат сомнения, правильно ли он поступил, оставив младшего Гайдека на Пантовчаке.

Итак, впереди у адвоката было целое свободное утро. Он позвонил Штрекару, но никто не ответил, и дежурный в управлении не знал, где инспектор. Просматривая документы, Гашпарац не переставал думать о Ружице Трешчец — Белой Розе, он пытался воссоздать события того вечера, когда было совершено убийство. Он представлял себе Валента за столом, уставленным пивными бутылками, даже с картами в руке. Воображал, как мчится на своей машине в сторону Любляны Адальберт Гайдек, и навстречу ему по обочине шоссе бегут светящиеся белые столбики, и приборный щиток освещает снизу его лицо. Перед мысленным взором адвоката представал погруженный в мечты Звонко, на кушетке в темной маленькой кухне, возле светящейся шкалы радиоприемника. Видел торопливо шагающую по косогору Белую Розу. Одна или с кем-то? Он даже слышал шелест гравия у нее под ногами, угадывал клочок бумажки с номером его собственного телефона в сумочке. Вот она приближается к роковому месту, к ее шее тянутся руки. И тут все обрывалось. Он курил, бездумно глядя в документы, сегодня утратившие всякий смысл.

После обеда домашние разошлись, и в большом доме он остался один. Опять, несмотря на привычную ситуацию, почувствовал себя гостем, чужим, никому не нужным, и решил прогуляться. Пешком он спустился в город. Купил газеты, но даже не развернул их. Почти машинально сел в четырнадцатый трамвай, идущий к Саве. Сошел возле «Вестника», потому что решил идти на Гредицы через Кнежию, чтобы не видеть то место, где было обнаружено тело Ружицы. Он не знал, к кому и зачем идет, просто хотел собраться с мыслями и верил, что там это будет сделать легче.

Неподалеку играли в шары. Площадка была приличная, хотя и не отвечала норме: вероятно, самодельная. Она пряталась за домами, вблизи Хорвачанского шоссе, в каких-то развалинах, среди зарослей терновника и бузины. Играли мужчины, еще вполне крепкие, но явно пенсионеры. Они препирались и спорили на всех возможных наречиях. Было их десятка два.

Неожиданно Гашпарац заметил Валента. Он сидел на камне в стороне от играющих, уперев локти в колени, с сигаретой и бутылкой пива, которую зажал между ступнями ног. На него никто не обращал внимания, он не играл и не участвовал в спорах игроков, и Гашпарац усомнился — видит ли он вообще что-либо вокруг себя. Он подошел к нему, подсел. Валент лениво повернул голову и скользнул по нему взглядом.

— А, это вы, — произнес он без всякого выражения. — Живете поблизости?

— Нет, — ответил Гашпарац и остановился. — Нет, — повторил. — Вас ищу.

— Опять? И что вы сюда повадились? Не хватает мне милиции, так теперь еще вы… Думаете, я попугай, чтобы болтаться в клетке и бормотать каждому одно и тоже?

Гашпарац удивился вспышке человека, который предпочитал выглядеть безразличным. И пришел к заключению — Валент чего-то побаивается. Поэтому качал без обиняков:

— Я хочу спросить вас о Гайдеке.

— С чего это он вам понадобился?.. Теперь и он вас заинтересовал? А существует что-нибудь, что бы вас не интересовало?

Валент хотел казаться ироничным, потому замолчал. На площадке о чем-то горячо спорили, и они могли разговаривать, не опасаясь, что их услышат.

— Меня интересует, — спокойно спросил Гашпарац, — действительно ли Гайдек вам друг?

— Нет, — вызывающе ответил Валент. Потом, уловив на лице адвоката выражение, которое, как показалось ему, говорило, что из подобного ответа могут последовать самые различные выводы, прибавил: — Но и не враг. Просто так. Знакомый.

— Только? Почему же тогда он встречал вас в аэропорту, когда вы возвращались из Германии? Именно он, а, скажем, не Звонко, ваш старый приятель.

— А при чем тут Звонко? Меня и со Звонко ничего не связывает, и с ним я не венчанный. — Он снова взглянул в лицо адвокату и, заметив вопросительное выражение, сказал: — Встречал, встречал, ну и что из того? Было у нас с ним дело, вот он и встречал. Вам этого достаточно?

— Может, он там оказался из-за Ружи?

Валент смутился, повернул голову и уставился на адвоката покрасневшими глазами. Он давно не брился, лицо его было серым. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз, и, хотя рядом галдели игроки, им казалось, что вокруг царит мертвая тишина. Наконец Валент, успокоившись, медленно проговорил:

— Я почем знаю, может, и из-за нее.

— А вам это все равно?

— Сейчас?

Этим было сказано так много, что у Гашпараца екнуло сердце. И все-таки не настолько много, чтобы можно было сделать какой-либо определенный вывод.

— Вы знали, что они встречаются?

— Знал, ну и что?

— Ничего. А как вы на это реагировали?

— А почему я должен был на это реагировать?

— В такой ситуации люди обычно как-то…

— А я вот никак.

— Почему?

Валент пожал плечами, давая понять, что на вопрос отвечать не намерен, и не потому, что не находит нужных слов, а потому, что считает излишним говорить на эту тему. Гашпарац долго ждал, а когда понял, что Валент ничего не скажет, решился:

— Может, потому, что вы замышляли нечто более серьезное?

— Более серьезное?

— Отомстить, например.

— Отомстить? Кому?

— Ей или ему.

Валент поморщился. И протянул:

— Ну, вы даете!

Они замолчали, следили за игрой. Шары с облачком пыли подскакивали на сухом песке, которым была посыпана площадка. При каждом удачном броске болельщики шумно выражали восторг, аплодировали, хлопали друг друга по плечу.

— А почему бы нет? — спросил Гашпарац.

— Ну что вы ко мне пристали? — В голосе Валента звучало не раздражение, а скука. — У меня есть на то свои причины. Я ему кое-чем обязан. Кроме того, я знал: он от нее ничего не добьется.

Гашпарац пошел на хитрость. Он прекрасно сознавал, что Штрекар его не одобрил бы, однако не мог удержаться и заговорил раньше, чем успел взвесить все «за» и «против».

— Вам известно, что Гайдек уговорил Розу сфотографироваться в аэропорту, пока они ждали прибытия вашего самолета?

В первое мгновение адвокату показалось, что уловка увенчалась успехом. Валент вздрогнул, поднял голову и уставился воспаленными глазами на Гашпараца; он долго смотрел испытующим взглядом. Наконец переспросил:

— Сфотографироваться? Ее?

— Пока ждали самолета.

Но лицо Валента уже было спокойным. Он утратил всякий интерес к разговору. Коротко бросил:

— Я об этом ничего не знаю.

— Разве она не говорила вам о фотографии?

— Нет. Я вообще не слышал ни о какой фотографии. А вы откуда знаете?

— Нам сказал Гайдек, — солгал Гашпарац.

— И у вас есть фотография?

— Нет, — опять солгал адвокат. Он уже испугался, не слишком ли далеко зашел, нарушая инструкцию Штрекара.

Они молчали, глядели на игроков, которые, сбросив рубахи, спорили и размахивали руками, словно подвыпившие. В конце концов Гашпарац спросил:

— Вы по-прежнему не хотите сказать, зачем мне звонили?

— А что я могу сказать? — вздохнул в ответ Валент Гржанич. — Заметил как-то у Розы бумажку: ваше имя и номер телефона. Подумал, может, узнаю, зачем вы ей понадобились. А теперь вижу — вы и сами не знаете.

XVII

— Папа, а почему тут нет цветов?

Склон был крутой и тенистый, поросший папоротником и какой-то странной травой — низенькой, плотной, с толстыми стеблями. Девочка бегала и собирала цветы, промокшие сандалии были в грязи, а белые гольфы — влажные. Но именно это и составляло одну из главных прелестей их воскресных прогулок: он не останавливал дочку и не бранил за то, что испачкалась.

— Потому что здесь сыро и мало солнца. Цветы этого не любят.

— Тогда уйдем отсюда.

Было воскресенье, и они приехали в Рогашска-Слатину. Из дома отправились рано, доехали быстро и, оставив машину в городке, пошли гулять по окрестностям. Они были единодушны: Гашпарац предпочитал сначала нагуляться, а уж потом побродить по городку, а девочке хотелось поскорее нарвать цветов. Так, держась за руки, шли они по узкой тропинке, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться долиной, белыми звонницами церквей на холмах и голубевшими вдалеке горами. Гашпарацу вспоминались родные края, а девочке, вероятно, недавно прочитанный роман.

— Ты устала?

— Нет. Только пить хочется.

— Тогда спустимся вниз.

Это также входило в их воскресный ритуал: он покупал дочке все, что та хотела, разрешал и сок, и коку нить холодными, она же широко пользовалась этой возможностью. И не было случая, чтобы простудилась. Зато на обратном пути отец то и дело вынужден был останавливать машину, и девочка бежала в придорожные кустики. Гашпарац понимал, что его попустительство продиктовано угрызениями совести, потому что в будни он слишком мало времени уделял дочке, а может, сказывались воспоминания детства: на престольных праздниках никогда не удавалось досыта напиться ситро и газированной воды. Он знал, что поступает нехорошо и непедагогично, но в своем поведении ничего не менял.

— Тебе здесь нравится?

— В Крапине красивей.

И так всегда. Место, где они побывали в прошлое воскресенье, казалось ей лучше и нравилось больше, чем нынешнее, зато в следующее воскресенье восторги обязательно высказывались о сегодняшнем. В этой черте характера дочери Гашпарац усматривал что-то от себя.

Они шли по главной аллее. Белые дорожки, аккуратно подстриженные деревья, белые здания и павильоны выдержаны в стиле минувшего века. На всем печать целительной простоты, естественности и удобства, предоставляемого цивилизацией: как в Опатии и на других курортах. У Гашпараца окружающая обстановка вызывала в памяти произведения хорватских писателей-реалистов, предусмотренные школьной программой: неизвестно почему действие большинства романов происходило на курортах, у горячих источников, и, как правило, был печальный конец. Да и впрямь минеральные источники производят грустное впечатление.

Среди гуляющих он заметил знакомую фигуру высокого, хорошо сложенного мужчины. Рядом с ним, опираясь на его руку и, казалось, с трудом передвигая ноги, шла маленькая, очень худая и очень бледная дама. Это был директор «Гефеста», того самого, где работал Валент, а теперь работает Звонко.

— Добрый день! Не ожидал вас здесь встретить.

Они остановились и протянули друг другу руки. Узнав директора издали, Гашпарац попытался сделать вид, что не заметил его, он не хотел мешать озабоченному человеку, а тот, напротив, вроде бы даже обрадовался встрече, словно знакомое приветливое лицо могло оживить серую тоску общения с болезнью: сострадание требует большого напряжения, это было известно и Гашпарацу.

— Мы приехали сюда погулять. А вы?

— Это моя супруга. Она здесь уже две недели, и в свободные дни я ее навещаю.

Женщина, опираясь на руку мужа, посмотрела на девочку, пытаясь изобразить улыбку на бледном лице. По выражению ее взгляда и улыбке Гашпарац понял, что она бездетна.

— Да… — начал директор, не находя, о чем бы они могли поговорить. — Как продвигается дело? Появилось что-нибудь новое?

— Да так. Идет понемногу, — уклонился от прямого ответа Гашпарац, понимая, что неофициальные разговоры на эту тему могут помешать в работе Штрекару.

— Руди, — тихо проговорила женщина, — если у тебя серьезный разговор…

— Нет, нет… — поспешил заверить ее адвокат.

— Я уже устала. Проводи меня в комнату, я полежу, а вы спокойно побеседуете.

Директор бросил тревожный взгляд на Гашпараца, но тот, не зная, что ответить, сообщил:

— Мы посидим на террасе.

Супружеская пара медленным шагом направилась вниз по тропинке, а Гашпарац с дочкой, усевшись за столик, заказали три лимонада: один для него и два для нее.

— Эта тетя больная? — спросила девочка.

— Да.

Девочка только кивнула. Она помнила, как болел ее дедушка, мамин отец, и знала, что, когда болеют взрослые, не следует много говорить — там все очень сложно. Поэтому свое внимание она сосредоточила на лимонаде.

Директор вернулся довольно быстро и сел за их стол. Он выглядел озабоченным, вытирал платком лоб, хотя воздух был влажным и даже прохладным.

— Ваша супруга серьезно больна? — спросил Гашпарац.

— Рак, — ответил тот тихо, бросив тревожный взгляд на девочку. Но она уже вытащила из сумочки комикс и, потягивая через соломинку лимонад, погрузилась в чтение.

— Да, — произнес Гашпарац, и на его лице появилась привычная гримаса, которая должна была обозначать бессилие перед судьбой.

— Это тянется годы, — заговорил директор. — Теперь, похоже, подошло к концу. Грудь. Опасаются метастазов, необходима операция.

— Отчего же не попробовать? Считают, что это не самое плохое.

— Наши не решаются. Надо бы повезти ее за границу, в Швейцарию, а вы представляете, сколько это стоит…

— Может быть, и здесь…

— Нет, нет… Если бы пораньше… А сейчас уже нет надежды. Полагаю, мне удастся сколотить кое-какую сумму. Я получил в наследство порядочный надел земли, родственники мне его продали, и, надеюсь, этого хватит.

— Повезете в Швейцарию?

— А что делать? Вероятно, на следующей неделе, а может, и раньше.

Они помолчали, потягивая каждый из своего стакана и сознавая, что тема исчерпана. Собеседник вдруг сказал с глубоким вздохом:

— Мы женаты уже тридцать лет.

Опять наступило молчание. Директор попытался перевести разговор на другое:

— Красивая у вас девочка. — Девочка даже не подняла глаз. Тогда он спросил: — А как следствие?

Гашпарац почему-то не мог признаться этому человеку, что не имеет отношения к милиции. Он пожал плечами.

— Все, знаете ли, не так просто.

— Да, да. Конечно. Вы еще подозреваете этого парня, Валента? Я думаю — не хочу быть навязчивым, — уж если вы приезжали к нам, очевидно, и он…

— Не знаю, что вам и сказать, — искренне проговорил Гашпарац. — Судя по всему, он этого сделать не мог… Хотя ведет себя как-то странно, словно что-то скрывает.

— Да, он такой, я его давно знаю.

— Скажите, раз уж мы начали, почему вы с ним не поладили? Я слышал, о вашей ссоре чего только не болтали. А дело, вероятно, выеденного яйца не стоит? Полагают, он потому и уволился.

— Не только. Кстати, это вовсе и не ссора была, так, стычка. Такое случается между людьми… Можно сказать, на каждом шагу. Сначала недоразумение, один другого неверно поймет, обидится…

Гашпарац слушал. Ему показалось, директор куда-то клонит. Вопрос — зачем? Заметив, что собеседник колеблется, пошел в атаку:

— Много разговоров… А ни вы, ни он никому ни слова. Как же так?

— Видите ли, у нас с ним как бы безмолвное соглашение. Оба мы прекрасно сознавали, что поспешили, и не хотели на виду у всех докапываться до правды-матки… Я, естественно, будучи директором, не мог далее попустительствовать…

— Значит, так ничего и не выяснилось. А что же все-таки было?

— Мне неприятно вспоминать, особенно сейчас, когда он в такой… ситуации. По сути дела, это мелочь, но может создаться впечатление, что я хочу его очернить. Ничего особенного, уверяю вас, сущая мелочь — просто мне пришлось его отчитать в присутствии старушки Юрчакицы, вы ее видели, наш бухгалтер, а он воспринял это как оскорбление, соответственно ответил мне, потом начал пакостить…

— А за что вы его отчитали?

Вздохнув, директор посмотрел на девочку, поглощенную чтением, огляделся по сторонам, словно опасаясь, что кто-нибудь его подслушивает, опустил голову и уставился на свои лежащие на столе руки. На Гашпараца не взглянул. Наконец сказал:

— Еще раз повторяю — неудобно мне. Это мелочь и ни с чем не связана. Видите ли, он все крутился возле сейфа. Как-то у меня пропали ключи, которые оказались у него в кармане.

XVIII

День начался нервотрепкой. За завтраком девочка не переставая кашляла, что сразу же было поставлено в прямую связь с холодным соком и мокрыми сандалиями. Затянутое тучами небо давило, дул тяжелый южный ветер, лицо у Лерки было бледное, под глазами круги. Скривив губы, что, надо сказать, ее абсолютно не украшало, она процедила:

— Пора бы тебе понять — так любовь ребенка не завоюешь.

Гашпарац опустил голову: он хорошо знал, что отвечать нет смысла, к тому же в словах жены была доля истины. Но вместе с тем верил — девочка любит его прежде всего за то, что он не стесняет ее желаний. И она даже сейчас приняла сторону отца. Попыталась соврать:

— Мама, я выпила только один сок. Правда, папа?

Гашпарац почувствовал неловкость: не хотелось бы приучать дочь к заведомой лжи, хотя она героически принимала всю вину на себя. А поддержать ее — значило вызвать новую вспышку упреков и, кроме того, показать дочке, что и отец говорит неправду, если ему приходится туго. Поэтому он ответил уклончиво:

— Я точно не помню, хотя мне кажется…

Лерка многозначительно взглянула на него, а девочка скова раскашлялась. Он не ушел из дому, пока ее не уложили в постель. Когда он к ней наклонился, прощаясь, девочка шепнула:

— В следующее воскресенье поедем в Озаль. Ладно? Я никому ничего не скажу.

— М-м…

— А это не из-за лимонада. — Дочка боялась, что отец солидаризируется с матерью.

— Если ты так думаешь…

Какая-то нервозность царила и на улицах. Был один из тех дней, когда происходят заторы в движении, возникают транспортные происшествия и слышатся сигналы «скорой помощи», ибо у хронических больных возникают кризы. Оба его помощника выглядели так, словно ночь напролет кутили: бледные, с ввалившимися глазами; они сидели насупившись и курили явно без всякого удовольствия.

Неожиданно явился Штрекар, он тоже был сам не свой. Бухнулся в кресло, вытащил пачку сигарет.

— Вот и мы, — сказал он. — Только ни о чем не спрашивай.

— Следовательно, спрашивать будешь ты?

— Нет.

— Выпьешь кофе?

— Уже пил.

— Что же тогда?

— Я почем знаю?

Они помолчали, сидя в комнате, где впору зажигать свет, до того было мрачно. А на дворе ведь конец апреля.

— Я пришел объясниться, — начал Штрекар. — Я не предупреждал тебя, что отлучусь на некоторое время по делам… Ты, вероятно, меня искал?

— Да.

— Зачем? Что-то не ясно? — В голосе Штрекара прозвучал вызов, будто весь мир задался одной целью — досаждать ему вопросами.

— Нет. Я хотел тебе кое-что сообщить, — спокойно ответил адвокат.

Это не вполне соответствовало истине, потому что в субботу, когда он разыскивал Штрекара, сказать ему было нечего. Да и сейчас Гашпарац сомневался, так ли уж важно то, что он узнал. Штрекар вскинул брови:

— Это мне нравится. Надеюсь, ты сообщишь нечто новенькое.

— Я тут в субботу прошвырнулся по городу, просто так. Случайно встретил Валента, поговорили… Узнал от него три вещи: во-первых, он ничего не слышал о фотографии, во-вторых, о связи Ружицы с Гайдеком ему известно и, в-третьих, он чем-то этому Гайдеку обязан.

— Деньги?

— Не знаю. Может быть.

— Насчет фотографии, по-моему, вранье. Да и о Ружице с Гайдеком — тоже. Это в его стиле. Прикидывается, не хочет показать, что его надували.

— Да кто его знает — он крепкий орешек, — согласился адвокат. — О нем я судить не решаюсь. Зато знаю, почему он ушел из «Гефеста».

— А это откуда?

Гашпарац рассказал о встрече в Рогашска-Слатине. Штрекар глядел прямо перед собой, потом произнес:

— Может, стоило бы Валента допросить по всей форме. Как подозреваемое лицо. А это предполагает…

— Я знаю, — перебил адвокат.

Они молча курили. Штрекар беспокойно ерзал в кресле, Гашпарац же сидел невозмутимо. Сейчас они напоминали противников, которых пытается примирить адвокат, причем, казалось, одного примирение устраивает, а другого совсем наоборот.

— Ты не сердись, я несколько раздражен. Твои сведения могут оказаться весьма существенными, — признался инспектор. — Может быть, здесь и зарыта собака.

— У меня такое чувство, что события продолжаются. Мы в чем-то копаемся, а все происходит прямо у нас на глазах. И можно еще черт-те чего ожидать.

— Откуда такой фатализм? Впрочем, это на тебя похоже.

— Конечно, — согласился Гашпарац.

— А я ездил в Забок, — сказал Штрекар. — Помогал коллеге. Тоже убийство. Поэтому меня не было в Загребе. Но и я кое-что узнал. Только мои сведения не очень-то придутся тебе по вкусу.

— Мне? Но дело же ведешь ты?!

— Речь идет о госпоже Надьж, которой ты весьма симпатизируешь.

— И что же?

— Я проверял, где она была вечером в день убийства.

— Где?

— Ну, этого я пока не знаю. Но дома ее не было, абсолютно точно. Она ушла в восемь и возвратилась около полуночи.

XIX

Туфли совсем промокли, одно плечо тоже, ибо дождь бил с левой стороны и дул такой сильный ветер, что зонтик оказался бесполезным. К тому же его приходилось держать совсем низко, чтобы он не вывернулся и ветер не вырвал его из рук, зонтик заслонял дорогу, не видно было, куда идешь, и это усиливало чувство незащищенности. И все-таки адвокат не раскаивался, что пошел пешком: он не мог заставить себя поехать в Гредицы на машине. Было стыдно перед людьми, которые вынуждены ежедневно топать по два километра до ближайшей остановки трамвая. Поскольку здесь ходили только пешком, можно было идти по середине дороги, не опасаясь машин.

Он чувствовал себя неплохо, дышать стало легче, вероятно потому, что наконец пошел дождь и разрядил насыщенную электричеством атмосферу. Все представлялось ясным и простым. Гредицы он воспринимал как свою родную улочку, и ее домишки и садики казались хорошо знакомыми и близкими. Адвокат чувствовал, что, распутывая вместе со Штрекаром тайну убийства Белой Розы, он, по сути, защищает честь и достоинство своей улицы, своего родного края, а тем самым достоинство и честь всего доброго и простого, что составляло для него истинную ценность существования. Поэтому он решил прийти сюда, хотя снова не имел ни разработанного плана, ни ясных целей. Возникла какая-то смутная потребность навестить мать и сестру Ружи. Они считали его милиционером, но сейчас это не имело значения.

Он шел стремительно, поглядывая вправо, где зонтик не мешал видеть дорогу. Здесь за рекой располагались бараки. В них жили рабочие, главным образом боснийцы, занятые на строительстве высотных зданий, окружавших корчму, где обычно проводил время Валент. Остовы многоэтажных башен нависали не только над корчмой, но и над всеми Гредицами. За мутными стеклами бараков, с оборудованными перед ними волейбольными площадками, угадывались скучающие лица людей, которые, покуривая, бессмысленно пялятся на дождь. Их неблагодарной обязанностью было не спеша и планомерно крушить Гредицы, которые не вызывали у них никаких чувств, и возводить здания, которые для них тоже ничего не значили.

Он подошел к знакомому дому. Взглянул на окна: в сумрачный день крохотные оконца почти не пропускали света, и если бы хозяева были дома, они бы зажгли лампу; окна оставались темными. Без всякой надежды он постучал.

— Войдите!

Видимо, его заметили раньше, чем он постучал, потому что ответили буквально в ту самую минуту, как он коснулся пальцами двери. Он нажал на ручку и вошел. В полутьме разглядел за столом младшую сестру Ружи. Девушка сидела встрепанная, подперев рукой голову, перед ней были разложены какие-то книги и тетрадки. Вероятно, она задремала.

— Добрый день, — смущенно поздоровался Гашпарац. — Я вам не помешал?

— Нет, пожалуйста. Вы один?

— На этот раз да.

Он постоял в дверях, затем подошел к столу. Она поднялась.

— Выпьете рюмочку ракии?

— Да… можно… Я продрог: не близко, да еще этот дождь.

— Давайте зонтик. — Она отворила дверь и, раскрыв зонтик, пристроила его под навесом, куда не попадали капли дождя. — Вы пешком?

Девушка села на прежнее место за столом, сдвинула книги и налила Гашпарацу ракии. В тесной кухоньке девушка двигалась легко и непринужденно. На ней был черный свитер и такая же юбка.

— Мамы нет, — сказала она. — По вечерам она работает. Сами понимаете, уборщица. Удалось устроиться еще в одно место. Денег не хватает, знаете ведь, как мы живем.

— Разве так… трудно? — осторожно спросил Гашпарац.

— Нелегко. Мамино жалованье маленькое. Она берется за любую работу, и все гроши. Может, мне придется бросить учебу.

— А сколько вам осталось?

— Еще год.

— А если бросите — что станете делать?

— Еще не знаю. Может, уеду куда-нибудь. Или кончу какие-нибудь месячные курсы. Или еще что. Сил нет смотреть, как мать надрывается. Конечно, на ее жалованье мы бы кое-как перебились. Но ей пора отдохнуть. А кроме того, она совсем упала духом, сами понимаете.

— И что говорит?

— Ничего. Молчит. А это хуже всего. Не любит, когда ей напоминают.

— Может быть, тогда и лучше, что ее нет дома. Я ведь хочу кое-что выяснить.

— Спрашивайте, — разрешила девушка. — Что знаю — скажу. — Гашпарацу понравилась ее собранность, уверенный тон и рассудительность, которые нечасто можно встретить у таких юных особ.

— Да, да, конечно. Я просто хотел узнать, нет ли чего нового. И главное, не приходил ли Валент.

Девушка минуту колебалась. Потом тихо ответила:

— Да. Приходил.

Гашпарац не скрыл удивления. Этого он не предусмотрел. Теперь и дождь, и шлепанье в темноте по грязи отступили на второй план.

— Приходил? И как все это выглядело? Как он себя вел?

— Да опять не так, как надо, — тихо говорила девушка. — Я вижу, вы думаете, пришел, мол, человек, не забыл старое… Но это совсем не то.

— А что?

— Он пришел, когда мамы не было дома. Под вечер. Ну, вроде вот как вы сейчас. Посидел, выпил рюмку и ушел.

— И все? А что говорил?

— Ничего. Спросил, как у меня дела.

— И только?

Девушка молчала, опустив голову. Волосы зачесаны назад, лоб открыт, лицо в полутьме невозможно было рассмотреть. И все-таки Гашпарац почувствовал, что ее терзают сомнения. Поэтому он подсказал:

— Что он хотел?

Она наконец решилась. Подняла голову и испытующе посмотрела ему прямо в глаза. Заговорила спокойно, как прежде.

— Он хотел взглянуть на ее вещи.

— На какие?

— На бумажки.

— И? Вы показали?

— Конечно. Их немного, вы сами видели.

— Он что-нибудь взял?

— Нет. Только посмотрел, да так, будто они не больно-то его и интересуют. Потом велел мне все как следует сложить.

— Значит, он не нашел, что искал?

— Нет.

— А что сказал?

— Пригрозил, что меня… что мне плохо будет, если кому-нибудь проболтаюсь о его приходе. Да что тут скрывать, если уж я вам сказала, что он приходил, могу и все остальное. — В темноте голос девушки звучал особенно тихо, она почти шептала. Гашпарац подумал, что сцена напоминает исповедь в костеле. Полумрак в маленькой кухоньке способствовал сближению и взаимному доверию, хотя откровенность девушки скорее объяснялась одиночеством, отсутствием человека, которому она могла бы открыться, с кем могла посоветоваться.

— А что он искал?

— Какую-то фотографию. Какую-то карточку, где Ружа снята не дома, а на вокзале, что ли, или на какой-то станции. Я понятия не имела об этой фотографии, не слышала о ней и не видела.

— А он объяснил вам, зачем она ему понадобилась?

— Нет. Он был какой-то грубый, злой, и я спросить побоялась.

Гашпарац молчал. Значит, Штрекар оказался прав: Валент знал о фотографии. А зачем этому странному молодому человеку понадобилась фотография? И что вообще связано с этой фотографией? Что думает об этом девушка? Спросить ее?

— Ну хорошо, он ничего не объяснил. А не смогли бы вы из чего-либо в его поведении заключить, зачем ему нужна эта карточка? Может, как память о Руже?

— Не думаю. Он не такой.

— Зачем же?

— Думаю, есть у него какая-то выгода.

— Какая выгода?

— Не знаю, только уверена — у него свой интерес.

— Почему вы так уверены?

Девушка вздохнула, потом произнесла медленно, как человек, который почувствовал себя крайне неудобно после того, как, излив душу случайному попутчику, вдруг заметил, что его исповедь услышал кто-то из знакомых или близких, оказавшийся рядом и не замеченный прежде.

— Я не думала, что до такой степени вам проболтаюсь, — проговорила она еще тише. — Да теперь уж все равно. Как-то я подслушала их разговор.

— Где?

— Здесь. Был полдень. Они сидели, как мы сейчас с вами. Ружа не предполагала, что я дома, а я спала в соседней комнате. Они о чем-то спорили. Когда я проснулась, они говорили о какой-то фотографии. Ружа отказывалась, а он настаивал. Я запомнила только одно…

— Что вы запомнили?

— Он сказал, что при помощи фотографии можно получить огромные деньги, которые обеспечили бы всю их будущую жизнь.

XX

Дождь кончился, на северо-западе заголубело небо, сквозь бегущие облачка то и дело проглядывало солнце и озаряло Слем, на склонах которого в чистом, прозрачном воздухе, казалось, можно было рассмотреть каждое дерево. Если час назад все напоминало осень, то теперь перемена, происшедшая в природе, свидетельствовала о стремительном приближении мая, с его своенравными ливнями и ярким солнечным светом.

Гашпарац торопливо шагал вдоль берега, опираясь, словно на трость, на потрепанный старомодный зонтик с массивной деревянной ручкой: несмотря на возмущение Лерки, он пользовался только им. Этот зонтик был куплен еще его отцом — как-то в Цетинье тот угодил под дождь, а местные жители сумели его убедить, будто дождь зарядил на целый месяц. Он шел быстро и ощутил душевный подъем, словно впереди его ожидало интересное предприятие или успех, в то время как рациональный анализ последних событий свидетельствовал, что дело — во всяком случае, так ему казалось — весьма усложнилось и надежда проникнуть в тайну, с которой он таким странным образом оказался связанным, становилась все более зыбкой. И тем не менее его не покидало ощущение, что события развиваются, и участники их интенсивно размышляют, оценивают ситуацию, что-то предпринимают и все это в конце концов приведет к некоей развязке. Смыкалось временное кольцо — во всяком случае, так полагал Гашпарац, — хотя люди, с которыми он соприкасался, сохраняли видимое спокойствие. Именно поэтому он с такой стремительностью летел вперед, хотя домой, как всегда, идти не хотелось. В голове рождались планы, что бы еще предпринять, однако ни на чем окончательно остановиться он не мог.

Свидание с сестрой Ружи оборвалось внезапно, но очень просто и естественно, как просто и естественно было все, что девушка делала. В какую-то минуту она взглянула на часы и сказала:

— Полшестого. Мама вот-вот вернется.

По выражению голоса он почувствовал, что ей будет неприятно, если мать застанет их в полутемной кухне. Вероятно, на Гредицах, или, во всяком случае, в их доме, было не принято, чтобы девушка сидела с глазу на глаз со сравнительно еще молодым, даже имеющим честные намерения мужчиной. Сразу же вставал вопрос: как в связи с этим следовало судить о Белой Розе. Тут были две вероятности: или она разделяла подобные взгляды, или откровенно и настойчиво им сопротивлялась. И хотя все, что он до сих пор узнал о девушке, говорило в пользу второго предположения, Гашпарац хотел придерживаться первого, и уж совсем непонятно, почему ему казалось, что этот вариант предоставляет больше возможностей для следствия и вообще больше гармонирует со всем происходящим: внезапно окончившийся дождь, ясное небо, этот весенний день, полный неведомого и обещающий новые открытия, — почему и гонит его по размокшему откосу вдоль берега мутного и бурлящего потока, дорожкой, которая неизвестно с какой стати названа Фаллеров променад, хотя гулять здесь явно негде, да здешним прохожим вовсе не до прогулок.

Словно в подтверждение своих мыслей, тревожного ожидания каких-то происшествий на остановке трамвая он заметил Звонко. Парень стоял со спортивной газетой в руках, но не читал, а задумчиво, поверх газеты, глядел куда-то. В этом районе, возле Ремизы, живет много одиноких людей: снимающих комнаты и углы студентов, временных рабочих, приезжих. Однако облик Звонко прямо-таки излучал томящее одиночество, оно угадывалось, как угадывается запах одеколона и лосьонов от вышедшего из парикмахерской мужчины. И это ощущение словно еще больше отделяло его от окружающих и изолировало. Особенно потрясало то, что Звонко был загребчанином и у него не было вроде бы никаких причин до такой степени чувствовать себя одиноким.

Гашпарац, казалось, начинал понимать парня, и сейчас он вдруг осознал, что Звонко должен обрадоваться любой встрече, даже с человеком, который копается в его личной жизни. И Звонко действительно обрадовался, увидев приближающегося Гашпараца. Звонко уже за двадцать пять, а он не женат, переходный возраст — когда несчастная любовь составляет смысл жизни — у него непростительно затянулся, и он все еще страдает от сентиментальности и грусти, которыми его сверстники давно переболели. Гашпарац понимал, что друзья Звонко — а их у него было немного — переженились, занялись своими заботами, разъехались кто куда, те, что помоложе, его не интересуют, а заводить новые знакомства нелегко: Звонко слишком чувствителен и болезненно раним, потому считает себя никому не нужным. Гашпарац припомнил все, что знал об одиночестве — потенциальной причине многих преступлений. Чтобы прекратить подобные размышления, он ускорил шаг и сердечно протянул юноше руку.

— Почему вы здесь? — Вопрос Звонко был неуместен, как неуместно было многое из того, что он делал: еще одна из причин его отчужденности.

— Был в ваших краях, — ответил Гашпарац и замолк. Он не знал, следует ли говорить, где был.

— Не меня искали?

— Нет, — решился наконец Гашпарац. — Был у Ружиных. Говорят, вы к ним наведывались, — солгал адвокат и успел заметить, что Звонко покраснел.

— Им сейчас нелегко, — проговорил парень смущенно.

— Знаю. Это хорошо, что вы их не забываете. Без мужчины в доме трудно. Если Валент не заходит…

— Да, он… — Звонко махнул рукой и замолчал.

— Пьет? — поинтересовался Гашпарац, как будто не знал сам.

— Или пьет, или шляется. Пропадает где-то целыми днями, а потом появится — и в корчму…

— Скажите… — начал было Гашпарац, и в этот момент подошел трамвай. Их взгляды встретились, адвокат спросил: — Вы в город?

— Да, — ответил Звонко. — В кино. Если вам по пути — поехали вместе.

Они вошли в трамвай и встали на задней площадке, спиной к салону, так что никто не мог слышать, о чем они говорят. Они смотрели на рельсы, выбегающие из-под колес, на мелькавшие с обеих сторон улицы дома, на остановках за спиной у них входили новые люди, и вагон постепенно наполнялся.

Покупали билеты — было не до разговоров.

Гашпарац сожалел, что трамвай подошел именно в тот момент, когда он намеревался спросить у Звонко нечто, по его мнению, очень важное. А сейчас уже колебался, имеет ли он право мучить расспросами человека, которому, адвокат, сам не зная почему, был в этом уверен, необходима помощь и просто дружеский разговор, самый обычный, какой ежедневно ведут между собой люди. И все-таки беседу следовало продолжить и, по мнению Гашпараца, продолжить с того, на чем она была прервана. Поэтому он сказал:

— Так пьет Валент…

— По правде говоря, мне теперь на это наплевать. Раньше для меня это значило больше, чем… Очень много для меня прежде это значило. А теперь все равно.

— И как долго это продолжается?

— Запой? Да он всегда любил выпить и надо мной издевался, что я терпеть не мог этого… Но, думаю, после Германии стал пить больше… Один он там жил, я представляю — все чужое, неустроенное, а Валент ведь без компании не может, без людей не может, хотя прикидывается, будто ни в ком не нуждается. А там все чужое…

— Да, — произнес Гашпарац, которого поразила рассудительность Звонко. — Он всегда был такой грубый, заносчивый? Я имею в виду с вами, с Розой и вообще?

— Да нет, пожалуй. Мне кажется, он переменился, когда вернулся из Германии, в марте, в конце марта.

Гашпарац почувствовал, что сердце у него заколотилось быстрее. Вот и опять вплотную подошли к марту, к тому времени, когда была сделана фотография и совершено ограбление… Стараясь вопросы ставить осторожнее, спросил:

— И с тех пор он запил?

— Не сразу. Попозже.

— Когда примерно? Когда ее… убили?

— Нет-нет, раньше… Надо припомнить. Когда он решил окончательно остаться, как-то все… Сначала умерла тетка, у которой он вырос и с которой вместе жил… Хотя я и не думаю, что это сильно на него подействовало… Ему остался дом и… Потом, примерно через неделю, случилось это дело со взломом…

— Со взломом?

— А разве я вам не рассказывал? Да, кто-то вечером, еще совсем рано, когда его не было дома, забрался к нему… Все перерыли — и шкафы, и ящики…

— Деньги?

— Их было немного. Но деньги не взяли.

Гашпарац всей грудью вдохнул спертый трамвайный воздух, насыщенный испарениями мокрой одежды пассажиров.

— Был, говорите, взлом? А он заявил?

— Нет. Сделал вид, будто это его не касается, тем более ведь ничего не пропало… Вот тут он и набросился на пиво — и не перестает пить до сих пор.

— Сразу после этого?

Звонко заметно смутился, словно вдруг почувствовал, что его занесло, и, видимо, укорял себя за слабость и неумение вовремя остановиться. Ему казалось, что, стараясь оправдать друга, объяснить Гашпарацу причины его поведения, он сказал что-то лишнее, что Валенту может навредить. Поэтому поспешил прибавить:

— Вы знаете, я думаю, он пьет от страха. Он чего-то боится…

— Чего?

— Я не знаю, если бы знал, может, и не осуждал бы его.

— Значит, это была не кража?

— Если ничего не унесли… А может, и кража, просто они не нашли того, что искали. Может, это только Валент думает, что не кража…

— Он сам вам рассказал?

— Да.

— А почему? Он же такой замкнутый, неприступный, как вы говорите…

— Вот в этом-то все и дело… Тогда он стал совсем другим: пришел ко мне, белый как полотно, сказал, что к нему в дом приходили воры, но ему кажется — тут что-то не так… А ничего конкретного не сказал.

— Вы пытались его расспросить?

— Да. Только уже в конце разговора он взял себя в руки, стал разыгрывать фрайера, подтрунивая над нами обоими.

— И ничего не прояснил?

— Сначала, пока еще был взволнован, я помню, сказал, что знает, кто это сделал и зачем, да его, мол, не перехитрить.

XXI

Торопливость, с которой Гашпарац шагал по откосу, имела свое оправдание, и ощущение происходящего имело под собой почву. А может, именно потому, что действительность подтвердила его предчувствия, происшедшее казалось ему теперь особенно важным. Вечером адвокат встретился со Штрекаром в своей конторе.

Еще при Бизельчане было заведено по понедельникам работать в канцелярии и во второй половине дня. Это вошло в традицию, истоки которой уходят в глубь истории адвокатского цеха, естественно, ей следовал и Гашпарац, тем более что предоставлялся повод заставить стажеров выполнить работу, которая в государственных учреждениях приходилась на «черную субботу». Итак, его сотрудники по понедельникам имели продленный рабочий день вместо того, чтобы раз в месяц являться на службу в субботу. Надо сказать, Гашпарац в этом отношении не был педантичен и зачастую не только отпускал служащих раньше положенного срока, но и вообще разрешал не приходить в понедельник после обеда, особенно если не накапливалось срочных дел. А сам он любил посидеть в тишине над папками, в которых всегда надо было что-то проверить, сформулировать, над чем-то заново поразмыслить, и понедельники для подобных занятий были как нельзя кстати. Поэтому, когда около двух часов позвонил инспектор и предложил встретиться, он пригласил его к себе в контору в семь часов: после обеда инспектор был занят, а хотел во что бы то ни стало увидеться именно сегодня. Похоже, что дождь освежил его голову.

И снова Гашпарац, руки за спину, стоял в опустевшей конторе у окна и смотрел на площадь Свачича, а люстра из шести лампочек, скрытых абажурами в виде лилий, бросала мягкий свет на старинную мебель, и казалось, что стекло на портрете тестя люминесцирует. Адвокат стоял неподвижно до тех пор, пока в конце площади не углядел своего приятеля.

— Устал, — заявил тот, развалившись в кресле, — и абсолютно не разделяю твоей уверенности, будто дело идет к концу. Наоборот, мне кажется, оно еще более осложнилось.

— Мне тоже так кажется, особенно сегодня… Не знаю, у меня такое ощущение.

— Почему особенно сегодня?

Гашпарац рассказал инспектору о предпринятой экспедиции на Гредицы, о своем разговоре с сестрой Ружи, о визите к ним Валента, поисках фотографии и о посещении дома Валента взломщиком. Он говорил неспешно и монотонно, словно излагал дело в суде. Ему не хотелось интонацией акцентировать внимание на важности сделанного открытия. Штрекар не перебивал. Развалившись в кресле, он ничего не выражающим взглядом смотрел в одну точку. По временам слышались тяжелые вздохи инспектора, словно Гашпарац своим монотонным голосом изрекал доказательства его вины. Гашпарац понимал, что цепкая память приятеля фиксирует каждую деталь и вопросы последуют позже, после того как он все переварит и соберется с мыслями. Когда адвокат закончил, Штрекар пробудился от летаргического сна и поднял глаза.

— Должен признать, ты все делаешь здорово. И себе и другим предлагаешь вопросы, которые мне, профессионалу, не сразу приходят в голову.

— Да, но представляют ли эти вопросы какое-либо значение для следствия? — спросил в свою очередь Гашпарац. — Как тебе кажется?

— Мне кажется, — вздохнул Штрекар, — мне кажется, что в этом деле все участники или рехнулись, или в некотором роде злодеи.

— Тебе, конечно, по душе второе, — улыбнулся Гашпарац.

— А что ты хочешь? — вспылил инспектор. — Как прикажешь понимать сложившуюся ситуацию? Ты заметил, что факты, которые мы узнали сегодня — а у нас нет оснований сомневаться в их истинности, — полностью исключают то, что мы узнали вчера, хотя вчерашние факты тоже выглядели вполне достоверными. Или, скажем, то, что удается узнать тебе, сводит на нет сведения, которые получил я?

— В таком случае ты прав, — без всякой иронии заключил Гашпарац. — У тебя есть сведения, которые перечеркивают мои?

— Я бы не сказал, что мои и твои факты взаимоисключают или опровергают друг друга. Я не отрицаю, что в доме у Валента был взлом или что Валент Гржанич приходил к сестре Ружицы и искал фотографию. Но все это как-то немотивированно, неубедительно, понимаешь, как-то нелогично, так в жизни не бывает, не знаю, как точнее выразиться… Будто смотришь замедленные кадры фильма или плывешь под водой.

Гашпарац не перебивал, ждал, когда Штрекар выскажется до конца и вдоволь накурится. Он понимал, инспектор раздражен, что никак не может увязать факты, овладеть ими, что они душат его. Поэтому он хотел, чтобы Штрекар выговорился и остыл.

— Пощупал я этого самодовольного Гайдека, — продолжал тот. — С самого начала меня настораживала социальная нотка, знаешь, типично репортажная ситуация: с одной стороны — Гредицы, кое-как слатанные домишки, грязь, грядки с луком и так далее, а с другой — Пантовчак, автомобили, виллы, породистые собаки и все такое прочее. И надо же было двоим встретиться, будто какой режиссер подстроил, и еще влюбиться в одну и ту же девчонку. С самого начала я предполагал, что у Гайдека и Валента есть точка соприкосновения, должна быть, особенно учитывая их различное социальное положение.

— В наше время между Гредицами и Пантовчаком не такая уж большая разница, — заметил Гашпарац. — А что же это за точка соприкосновения?

— Укажи мне, на милость, категорию людей, для которых бы не существовало социальных различий, религиозных, национальных или иных противоречий?

— Я думаю, именно в этом и заключается все несчастье. Однако, зная твои циничные взгляды, вероятно, должен сразу же усмотреть в этом криминал.

— Да, и криминал, и несчастье, ты прав. Но в первую очередь криминал.

— Есть что-нибудь?

— Мы могли бы об этом подумать раньше. Вернее, я должен был подумать. Только сегодня меня осенило поинтересоваться у коллег, работающих по части контрабанды, известен ли им Гайдек.

— Ну?

При вопросе адвоката Штрекар кивнул головой так решительно, что не оставалось сомнений в положительном ответе.

— Его задержали?

— Нет. Хотя уже следят, не выпускают из вида. Похоже, он очень ловок. А, кроме того, спекуляция часами преследуется не так строго, как контрабанда другого рода.

— Итак, значит, часы?

— Часы. Наши предполагают, что он орудует и с золотом, поскольку отец у него ювелир. Поэтому пока его и не трогают, хотят понаблюдать, что будет дальше.

Гашпарац подождал, подумал, не добавит ли Штрекар еще что-нибудь, и заговорил сам, осторожно, все еще находясь в состоянии творческого подъема, овладевшего им сегодня.

— Какой вывод? Сведение счетов между двумя фарцовщиками? Скажем так: Гайдек умышленно настаивал на фотографировании, чтобы запечатлеть кого-либо из конкурентов или членов некоей банды. В таком случае фотография может представлять доказательство.

— А зачем было убивать Ружицу Трешчец?

— Карточка-то была у нее, а она из страха послала ее мне.

— Хм, — проворчал Штрекар. — Это ничего не объясняет… Хотя, может быть, ты прав. Посмотрим… Хм, хм… Знаешь, что меня смущает? Пожалуй, все, что нам известно, можно было бы как-нибудь суммировать и согласовать, если бы постоянно не возникали новые обстоятельства, не всегда так уж важные, но мимо которых тем не менее не пройти. Их надо учитывать до тех пор, пока мы не составили представления о ситуации в целом. Кстати, я в отличие от тебя не имею даже теории.

— Так ведь и я тоже. Ты говоришь, новые обстоятельства?

— Да. И тебя они не очень-то обрадуют. Я узнал, где в тот вечер была наша уважаемая товарищ Надьж. Только не сердись.

— А я и не думаю сердиться, — возразил Гашпарац. — Какое мне до нее дело. Она больна, и только поэтому я проявил к ней внимание, не хотел включать в комбинацию. Где же она была?

— Может, и нет никакой связи, но в тот вечер она была на Средняках, то есть в пятистах метрах от места преступления. Там ее видели без двадцати двенадцать.

— А кто видел?

— Она остановила такси.

— Ты спрашивал таксистов? Только для этого?

— Да нет, были другие дела, это выяснилось так, между прочим.

— И какой вывод?

— Никакой, братец, пока никакого. Однако я должен констатировать, что и из твоих сведений никакого вывода тоже сделать нельзя. Вот так-то!

Гашпарац почувствовал, как стремительно и неудержимо рассеивается его оптимизм. Он не смог до конца проследить за своим ощущением. Помешал телефон.

— Алло?

— Милиция? Нужен товарищ Штрекар.

Штрекар взял трубку, бросив взгляд на адвоката, будто спрашивая, что бы это могло значить. Гашпарац расслышал голос дежурного по отделению:

— Вас спрашивает какой-то фотограф. Я соединю?

XXII

Хотя в воздухе уже чувствовалось дыхание весны, хотя аромат молодой травы и свежей зелени предвещал лето, вдруг похолодало и хлынул ливень. В парке дождевые капли отскакивали от окрепшей листвы, вода, пенясь, журчала в бассейне фонтана, у ног мальчика, заглушая шелест слабой струйки, барабанила по капоту автомобиля и по жестяным подоконникам домов. Пришлось включить «дворники» и подождать, пока согреется мотор.

— Ну что ж, посмотрим, — только и сказал Штрекар.

В темноте они закурили и сидели молча. Гашпарац включил первую скорость. Как всегда, оказавшись на улице, он остро ощутил жизнь города и попытался представить, что сейчас происходит в разных его частях: в магазинах моют перед закрытием полы, в кинотеатрах продают последние билеты, быстро заполняются кафе и рестораны, на Цветной площади публика толпится под огромными зонтами в волшебном свете ацетиленовых фонарей, его домашние уселись в кресла и смотрят телевизор. Дочка уже, вероятно, готовится ко сну. Сложила в стопку на полу возле кровати свои книжки.

Он испытывал потребность размышлять об обычных, будничных делах именно сейчас, когда предчувствие его не обмануло, когда что-то начало происходить. А то, что действительно что-то начало происходить, они поняли тотчас же, услышав о звонке фотографа.

— Алло? — произнес фотограф. — Это вы разговаривали со мной в ателье? Вы просили меня сообщить, если что-нибудь случится с той фотографией.

— Да, — только и вымолвил Штрекар, видимо не желая показать, будто придает этому особое значение, чтобы не спугнуть фотографа.

Гашпарац ясно слышал каждое слово «мексиканца», звучавшее сейчас в трубке телефона, номер которого был найден в сумочке Белой Розы.

— О ней спрашивали. Недавно, какой-то молодой человек.

— И что он хотел?

— Чтобы я ему отпечатал.

— Сколько?

— Одну.

— И что вы сказали?

— Чтобы пришел попозже, когда будет готова. Он очень спешил, хотел даже ждать. Я едва от него отделался.

— Он уже пришел?

— Еще нет.

— Хорошо. Мы сейчас будем.

— Что делать, если он придет раньше?

— Отдайте фотографию. Он не должен ничего подозревать. Постарайтесь его как следует рассмотреть.

— Все понял…

Теперь они направлялись туда. Особенно не спешили, потому что понимали: спешка ничего не решит. События развивались своим чередом, и любое грубое вмешательство могло все испортить. Оперативность и спешка предупредили бы еще одно несчастье, возможно, даже преступление, однако отдалили бы истину. Ехали молча, предоставив все воле судьбы, даже словами боялись нарушить естественный ход событий.

Выезжая с площади Свавича на Михановичеву улицу, Гашпарац не обращал внимания на длинную вереницу машин, которая двигалась в противоположном направлении и которую он вынужден был пропустить. Ему следовало ехать налево, а автомобили сворачивали направо. Он смирился, что должен переждать колонну. Машины ползли на удивление медленно — видимо, ближайший перекресток был еще закрыт или его только что открыли. Погрузившись в свои мысли, адвокат не разглядывал ни автомобили, ни сидящих в них людей.

И вдруг, в тот момент, когда колонна ускорила движение, он вздрогнул: в какую-то минуту, в какую-то долю минуты, ему показалось, что за стеклом одной из машин он увидел Валента Гржанича. Парень сидел рядом с водителем и, стиснув зубы, глядел прямо перед собой, с совершенно отсутствующим видом, будто сидящий за рулем человек не имел к нему никакого отношения. Шофера Гашпарац не рассмотрел, да это было и невозможно, тем более что мгновение спустя он уже сомневался — действительно ли видел Валента. Но все-таки оглянулся. В дождевом тумане нельзя было разобрать номер, к тому же одна из встречных машин остановилась, пропуская его, и он вынужден был проехать. Бросив еще раз взгляд в сторону проехавшего автомобиля, он заметил, что это «фольксваген» зеленого цвета.

Они неслись в потоке машин. Гашпарац размышлял, точно ли это был Валент. Вскоре пришел к выводу, что слишком возбужден, а потому ему могло померещиться лицо человека, о котором он неотступно думает. Штрекару решил ничего не говорить.

Штрекар не проронил ни слова за все время пути и даже потом, когда ставили машину в соседнем с фотографией переулке. Взглянули на часы — без десяти восемь. Штрекар сказал:

— Предоставь мне это дело.

— Как всегда, — ответил адвокат с нескрываемой иронией.

Когда они вошли, фотограф стоял за стойкой, напряженно вглядываясь в дверь. Волосы были так же прилизаны, он был в том же жилете, но без очков, и рубашка не клетчатая, а однотонная голубая, поэтому сейчас он походил скорее на южноамериканского миллионера, собравшегося провести вечер за картишками. От волнения он не ответил на приветствие: видимо, чувствовал, что происходит нечто серьезное — увидев их, закричал, словно на пожаре, словно у него над головой горело:

— Он только что был здесь, сию минуту!

— А точнее? — с невозмутимым спокойствием спросил Штрекар, это несколько охладило человека, и тот ответил уже тише:

— Да минут десять, не больше!

— Вы ему отдали фотографию?

— Да.

— Куда он пошел? Вы не заметили?

— Ну как же, конечно. В сторону Драшковичевой. Я подглядывал за ним в дверь, но он вдруг исчез, и больше я его не видел. Может, зашел куда-нибудь по соседству, в магазин.

— Расскажите подробно, как все было: когда он пришел, о чем спрашивал, что говорил, вообще все, что вспомните.

— Пришел он, я вам уже сообщил, около половины седьмого. Я, как и сейчас, находился один, потому что мои ребята сегодня работают в городе. Сначала он спросил, снимаю ли я на местах, не в ателье, и потом — не снимал ли я, мол, когда-нибудь в аэропорту. Спрашивал почти как милиционеры несколько дней назад. Когда я все подтвердил, он спросил, не снимал ли я в аэропорту в марте месяце, а потом добавил, не снимал ли, мол, девушку, которая там была с молодым человеком.

— Значит, это был не тот парень, который на фотографии?

— Нет.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Э, когда я ему ответил, что, мол, и такие случаи бывали, конечно… Я, знаете ли, не хотел показать, будто знаю, о чем идет речь, чтобы он чего не заподозрил…

— Это вы хорошо… — похвалил Штрекар, и фотограф, удовлетворенно кивнув, продолжал:

— Когда я ему это сказал, он спросил, не сохранился ли негатив. Я ему дал пленку, и он ее долго рассматривал. Потом сказал, что это то самое, что он ищет, и попросил отпечатать для него карточку. Я, конечно, мог бы это сделать при нем, но ему сказал, что быстро не могу. Мне надо было время, чтобы предупредить вас…

— И это вы хорошо, — снова вставил Штрекар. Фотограф удивленно взглянул на инспектора, его как будто поразила слишком однообразная форма комплиментов.

— Я сказал, что сделаю часа через два. Он стал убеждать меня поторопиться, выторговал целый час. А заказал всего одну фотографию. Спросил, не могу ли отдать ему негатив, я ответил, что у нас это не положено. Тогда он попросил меня обязательно негатив сохранить. Даже сказал, что заплатит; мне, мол, может быть, понадобится еще карточка, а может, и не одна, только, мол, у него есть причина заказывать их по одной. Я пленку скрутил и положил в ящик.

— Негатив у вас?

— Да, вот он, — «мексиканец» потянулся к ящику. — Он вам нужен?

Гашпарац взглянул на Штрекара. Старался угадать, как тот ответит, чтобы не испугать фотографа. Штрекар же сказал спокойно и просто:

— Нет. Не исключено, что еще кто-нибудь им заинтересуется. Если придет тот же молодой человек, вы ведите себя так, как сегодня. Сегодня вы это действительно… Мы вам очень благодарны.

— Пожалуйста, пожалуйста. — Фотограф склонил голову, он прямо сиял.

— Вы можете нам его описать?

— Значит, так, — начал фотограф, словно отвечал выученный назубок урок. — Высокий, примерно с меня, волосы каштановые, вьющиеся, здоровый, широкоплечий, небритый. Глаза голубые. В джинсах, рубашка клетчатая, кожаная куртка. Глаза мутные, будто с перепою. На шее какая-то цепочка, с подвеской, вроде бы золотая…

— Спасибо, — сказал Штрекар.

Они еще раз поблагодарили фотографа и вышли. «Мексиканец» остался в своем ателье, глядя им вслед с явным сожалением, что все кончилось так быстро. Стоял и поглаживал свои тонкие усики.

— Ну, что скажешь? — спросил Гашпарац на улице.

— Его надо отыскать. И немедленно. И следить, что он предпримет.

XXIII

Они шли к дому Валента по абсолютно безлюдной улице, напряженно вглядываясь в темноту. Слабые фонари на столбах едва освещали дорогу, за палисадниками в окнах желтели огоньки, в некоторых голубовато мерцали телевизионные экраны, как и повсюду в городе. Шли быстро, ступали осторожно, словно опасаясь, что их кто-нибудь услышит. Шум дождя, барабанящего по листьям и со звоном пронзающего поверхность воды, поглощал звуки шагов, зато уж вязкая грязь на разбитой дороге с редкими островками асфальта хлюпала под ногами, и шуму получалось куда больше. Они тяжело и прерывисто дышали, как охотники после длительной погони за зверем, и не решались скрестить взгляды, ибо тогда должны были бы сознаться друг другу в своих предчувствиях и ожиданиях. Они шли, вверив себя интуиции…

Не желая спугнуть кого-нибудь гулом мотора, они оставили машину на Средняках. Гашпарац еще никогда не гнал автомобиль на такой скорости: они летели по городу, нарушая правила движения, их заносило на поворотах, и за всю дорогу не проронили ни слова. Покинув фотоателье, Штрекар зашел в таксофон и позвонил в отделение. Он хотел сообщить, где находится и когда вернется. Выйдя из будки и глядя прямо перед собой, сказал:

— Звонил Валент. Просил приехать к нему домой около восьми.

Штрекар не вызвал подкрепление, он не хотел очутиться в смешном положении, ибо не знал, зачем едет, кого преследует и что его ожидает. Он, так же как Гашпарац, понимал: что-то происходит, и они должны быть на месте; если их зовет Валент, значит, дело серьезное. Спокойствие, с которым до сих пор они предоставляли событиям развиваться, уверенные в наступлении неминуемой развязки, сменилось волнением: они боялись опоздать. По дороге к дому Гржанича Гашпарац рассказал Штрекару о том, как ему показалось, будто он видел Валента в машине. Прикинув, они пришли к выводу, что по времени это совпадало с визитом Валента к фотографу, и это еще больше усилило тревогу и желание побыстрее добраться до места. При других обстоятельствах они, вероятно, попытались бы сначала проверить, куда скрылся Валент, действительно ли он был в машине, а теперь надо было просто спешить к нему, ведь они не могли даже догадываться о причине, вынудившей его к ним обратиться.

Свернув за угол, в каких-нибудь пятидесяти метрах они увидели дом Валента. Он находился среди других домишек, окруженных общим забором. Им показалось, что сквозь кустарник они различили свет в окне, хотя на таком расстоянии трудно было утверждать, светились ли окна именно в его доме.

В двух десятках метров от дома они остановились. В окнах было темно. Значит, свет им или примерещился, или они спутали дом. А может, у Валента действительно горел свет, и его погасили. Они вдыхали сырой воздух.

— Как войдем? — прошептал Гашпарац.

— В дверь, с улицы. Чего нам прятаться? Заборы тут низкие, сады, если кто есть, все равно не уследишь.

— Но лучше, чтоб Валент нас не слышал.

— Естественно. Попытаемся потише. В двери. У нас нет предписания поступать иначе.

Гашпарац сник. Такой аспект даже не приходил ему в голову, настолько далекими в эту минуту казались ему всякие юридические тонкости. Он понимал: речь не о том, что кто-то на Гредицах мог заявить протест против незаконных действий милиции, а о том, что при данных обстоятельствах у Штрекара могут возникнуть проблемы с вышестоящим начальством. Их визит к Валенту должен был выглядеть случайным.

Калитка палисадника выкрашена зеленой краской, как и все соседние заборы. Хорошо зная все системы замков, Штрекар просунул руку в штакетник и отодвинул задвижку. Затем легонько толкнул калитку. В ночной тишине она скрипнула неприятно и довольно громко.

— Так и знал, — раздосадованно прошептал Штрекар. — Лоботряс, нет бы смазать. — Словно сейчас самым главным было, насколько ревниво Валент исполняет обязанности хозяина. При скрипе калитки оба замерли. С минуту стояла тишина.

И вдруг раздался звук. Они переглянулись. Не было сомнения: в доме Валента хлопнула дверь, и притом кухонная, которая выходила во двор. Они ничего не увидели, потому что в нескольких метрах от калитки стоял огромный орех, разросшаяся крона которого бросала вокруг черную, непроглядную тень. Они выжидали, замерев и подавшись вперед, в той позе, в которой их застал хлопок двери. И еще они сознавали, что уличный фонарь, расположенный позади, освещает их. Тишина.

Потом опять до слуха долетел звук. Осторожный, хлюпающий звук шагов по мокрой земле. Один, другой, потом еще. И еще. Шаги все быстрее. Еще быстрее. И вот уже перешли в бег.

Штрекар неожиданно и молчком бросился к дому. Пригнулся и побежал, похожий на спринтера и одновременно на самого себя, когда, заложив за спину руки, крупным шагом пересекает площадь Свавича. В несколько прыжков проскочил двор, достиг двери кухни, однако миновал ее и пустился в погоню. Мгновенно его поглотила тень ореха.

Гашпарац последовал за ним, но догнать не мог. Инспектор был отлично тренирован. Однако, когда Гашпарац был уже в трех шагах, Штрекар внезапно остановился. Адвокат тоже остановился в тени дерева. Оба тяжело дышали.

Штрекар прислушался. Звук удаляющихся шагов был хорошо различим, хотя было неясно, откуда он доносится. Двор замыкала каменная постройка, прежде, вероятно, использовавшаяся как сарай или хлев. Слева к ней примыкал низенький штакетник, такой же, как вдоль улицы. Справа виднелся узкий проход, который опять же вел к забору, тоже невысокому; за ним располагался двор другого дома.

Шаги были еще слышны: они отдавались тяжело и глухо: похоже, человек шел по распаханной земле. Трещали ветки: кто-то бежал по саду. Потом все затихло, и уже не верилось, что вообще что-то происходило.

К изумлению Гашпараца, Штрекар не закричал «стой!», даже не вытащил из кобуры пистолет, правда, потом Гашпарац сообразил — это объяснялось той же причиной, из-за которой они не могли ворваться в дом: отсутствием предписания. А кроме того, неизвестно, кто бежал, тем более — почему бежал и от кого.

Они переглянулись. Очевидно, сбежавший услышал их, а может, и увидел из окна и тут же пустился наутек; они же не могли даже предположить, что так получится.

Гашпарац вдруг сорвался с места. Штрекар сразу все понял. Они бежали к калитке, плюхая по грязи и ежесекундно рискуя упасть, потому что ноги скользили на расквашенной земле. За какое-то мгновение до того, как Гашпарац подбежал к калитке, послышался звук мотора. Он доносился справа, со стороны Средняков. Мотор закашлялся, потом загудел и завелся. Включили первую скорость, машина трещала и тарахтела, словно водитель был неопытен или слишком нетерпелив.

Они добежали до угла. Габаритные огни мелькнули в сотне метров впереди и исчезли за поворотом. Гашпарац мог поклясться, что в вынырнувшей под дождем возле уличного фонаря машине он узнал зеленый «фольксваген». Вероятно, он стоял в стороне, куда не достигал свет, и поэтому они не заметили его.

Они переглянулись и, ничего не сказав друг другу, медленно поплелись обратно, к дому Валента. Потом прибавили шаг, а затем, сами не зная почему, припустили бегом, только сейчас осознав, что в доме мог остаться кто-то, а они даже не удосужились заглянуть в кухню, дверь которой выходила во двор.

Кухонная дверь была полуоткрыта. С трудом волоча по грязи ноги, они подошли к дому. Постояли. Штрекар просунул руку в щель, нащупывая на стене выключатель. Выключатель оказался старый, из тех, что поворачивают.

Они сразу увидели распростертое на полу тело. Человек лежал ногами к двери, подошвы ботинок грязные. Их вид вызывал ужас, потому что наводил на мысль, что мужчина этот, может быть, уже никогда не сделает ни одного шага. Человек недвижимо лежал на боку, несколько накренившись. Они подошли и наклонились. Это был Валент.

Только теперь заметили кровь. Она пропитала клетчатую рубашку, торчащую из-под куртки, в крови были джинсы. Пятна крови темнели на полу. Кровь продолжала струиться под тканью. Валенту нанесли несколько ударов, но похоже, он еще был жив.

В комнате виднелись следы борьбы: два стула перевернуто, стол сдвинут к двери, выдавлено стекло в зеленом буфете, сбит полосатый половик. Никаких намеков, объяснявших, с кем дрался Валент и кто его изувечил, обнаружить не удалось.

Гашпарац чувствовал, как бешено колотится собственное сердце. Наконец с трудом произнес:

— Мертв?

XXIV

Выйдя из больницы, Гашпарац остановился на крыльце, поднял голову и второй раз за сутки увидел, что небо прояснилось. Он набрал полные легкие воздуха и резко выдохнул, будто стараясь освободиться от едкого запаха медикаментов и дезинфекции, пропитавшего больничные коридоры. Небо было усыпано звездами, раскинувшийся внизу город мерцал миллионами огоньков, и оттуда к вершине холма, где находилась больница, устремлялись уличный шум и смог, которые поглощались влажной зеленью окружавших ее деревьев. Держа зажженную спичку между ладонями, Гашпарац заметил, что пальцы его дрожат, закурил и несколько раз глубоко вздохнул. Потом стал прогуливаться взад-вперед, поглядывая на больничные окна, за которыми мелькали неясные фигуры готовящихся ко сну больных и сновали сестры в белых халатах. Воздух, напоенный влажной вечерней свежестью, придал сигарете необычный вкус.

Все время, вплоть до этого мгновения, Гашпарац полагал, что занят нужным делом: он что-то предпринимал, хотел в чем-то участвовать, быть полезным, и это ощущение ему помогало, поддерживало его духовные силы. Сейчас, оставшись один, он представил себе, что произошло на Гредицах, заново увидел страшную сцену в маленькой кухне. И неизбежно должен был подвергнуть анализу собственную роль во всей этой истории: у него родилось сомнение, и он уже убеждал себя в том, что именно его мелочный эгоизм, выразившийся в настоятельном желании выяснить свое отношение к случившейся трагедии, узнать, почему убитая девушка хранила номер его телефона, позволил ему так бесцеремонно вмешиваться в жизнь и копаться в судьбах людей, а это безусловно повлияло на ход событий, придав им, может быть, совсем иное направление, повлекло новые несчастья. И убедительное свидетельство тому — происшедшее с Валентом. Чтобы отделаться от подобных мыслей, прекрасно, однако, сознавая, что ни о чем другом думать он не сможет, Гашпарац попытался воссоздать происшествия сегодняшнего вечера, восстанавливая их в памяти как можно более объективно, стараясь не упустить ни единой детали. Желая прийти к какому-либо выводу, он все время задавал себе вопрос: что же этот вечер помог прояснить.

Он вспомнил, как они со Штрекаром стояли над телом Валента и как ему тогда, вероятно вследствие неопытности, показалось, что стояли они непростительно долго; визит же к фотографу и дорога на Гредицы представлялись чем-то далеким. Тогда, в кухоньке, было слышно лишь их тяжелое дыхание. Ответ Штрекара на вопрос адвоката состоял из краткой констатации и одновременно приказа:

— Еще не мертвый, но не очень-то и живой. Не прикасайся ни к чему.

— Хорошо, — ответил Гашпарац, не находя других слов и понимая, что самое главное сейчас — проявить полное послушание. Он стоял опустив руки, с ощущением собственной беспомощности.

Штрекар, сидя на корточках, рассматривал Валента. Затем встал. Прерывисто вздохнул, приподнял тело и перевернул на бок. Гашпарац вспомнил, что это называется «придать телу крайне правое положение» при оказании первой помощи пострадавшему — это он учил на водительских курсах.

И тут Штрекар заторопился. Его движения стали быстрыми и решительными, слова короткими и четкими. Инспектор казался воплощением уверенности и рациональной деловитости.

— Дай ключи от машины, — потребовал он. Когда Гашпарац протянул ему ключи, он сунул в руки адвокату свой револьвер. — Ты останешься здесь, — приказал. — Я до первого телефона. Тотчас вернусь. Слушай внимательно: если что-нибудь заметишь, стань сюда, за буфет, и жди. Ты умеешь управляться с револьвером?

Гашпарац кивнул. Раньше чем он собрался с мыслями, Штрекар исчез. Послышалось хлюпанье по лужам, скрип калитки и поспешные шаги по шоссе. Адвокат остался один.

Он наклонился к Валенту и старался уловить его дыхание. Он не был уверен, слышит ли дыхание: тишина шумела в ушах и он не отличал звуки, доносящиеся извне, от пульсации собственной крови. В таком состоянии он мог бы расслышать только резкий и сильный шум. Он старался представить, как будет себя вести, если понадобится защищаться, если сумеет обнаружить чье-то приближение. Штрекар не исключал такой возможности. Гашпарац хотел сесть, потом передумал. Вытащил сигарету, но закуривать не стал из опасения, что Валент ранен в легкие и чтобы не выдать себя возможному посетителю. Сделал несколько шагов по кухне и тут же решил, что ходить не следует. Им овладел страх, он не мог взглянуть на раненого и почти готов был сбежать. Вдруг он устыдился своего малодушия и оттого почувствовал себя еще хуже. Он оказался один на один с самим собой при весьма необычных обстоятельствах.

Он не знал, как давно ушел Штрекар, хотя ежеминутно взглядывал на часы. Послышался звук приближающегося автомобиля. Он взглянул в окно и увидел свою машину. Возвратился Штрекар.

— Сейчас приедут, — сказал инспектор. — Ничего?

— Ничего.

Штрекар снова присел, склонился над раненым, а Гашпарац, не выдержав, вышел во двор и закурил. Прошло несколько минут, прежде чем они услышали тарахтение машины. Штрекар тоже вышел из дома и молча курил. Машина была не милицейская — без сирены и служебных знаков, из нее вышли сотрудники Штрекара. Он поспешил им навстречу, и какое-то время все оставались во дворе. Только один вошел в дом, чтобы осмотреть раненого. Выйдя, на вопросительный взгляд Штрекара он лишь пожал плечами. Приехавшие с любопытством посматривали на Гашпараца, очевидно, их интересовало, кто он такой. Вскоре прибыла вторая машина, на этот раз «комби». Из нее вышло несколько человек. В руках у них были какие-то аппараты. Они вошли в кухню, что-то осматривали, покопошились возле Валента. В соседних домах люди высовывались из окон и перекликались, некоторые выходили на крыльцо. Никаких комментариев не было.

Наконец прибыла «скорая помощь». Молодой врач в очках без оправы и санитар, средних лет, с усталым и недовольным выражением лица. Штрекар коротко объяснил им, что произошло. Доктор бегло осмотрел раненого и сказал:

— Надо спешить. Необходимо срочное переливание крови и, вероятно, операция.

Совершенно естественно: теперь распоряжаться начал он, и его все беспрекословно слушались. Раненого положили на носилки. Штрекар и Гашпарац проводили носилки до машины с красным крестом. Прежде чем они уехали, Штрекар объяснил людям, что делать; один шел рядом с инспектором до калитки, и тот давал ему указания короткими фразами. Человек кивал головой; остановился у машины. Штрекар сказал врачу:

— Мы будем сопровождать вас.

Взвыла сирена, и Гашпарац, усаживаясь за руль, окинул взглядом хибарки. Все окна были освещены, и в них виднелись люди. Они прижимали лица к стеклам, защищаясь от света руками, чтобы лучше видеть. Возле калиток шевелились, темнели человеческие фигуры. Кто посмелей, подходил к машине. Он поискал Звонко среди любопытных. Парня не было. Тогда адвокат вспомнил, что Звонко поехал в кино.

Гашпарац мчался по городу, будто гонщик. Эту часть Загреба он знал хуже, к тому же нелегко было приноровиться к «скорой помощи». Но он был обязан. У Сельской «скорая», выехав на левую сторону, проскочила переезд при опущенном шлагбауме. Так же поступил и Гашпарац; он вопросительно взглянул на Штрекара, но тот смотрел прямо перед собой, не находя в поведении Гашпараца ничего предосудительного. У Гашпараца мелькнула мысль, понимает ли вообще инспектор, что сидит в частной, а не служебной машине. В мгновение ока они взлетели на холм возле церкви Святого Духа. Больница возвышалась над храмом, прикрывая его своей сенью.

Они прошли по коридору вслед за носилками и присутствовали при первом осмотре, поскольку Штрекара здесь хорошо знали. Врач, пожилой мужчина с большими седыми усами, пожелтевшими от табака, осматривая Валента, не переставал ворчать. В конце концов сказал:

— Большая потеря крови. Видимо, повреждены легкие. Оперировать немедленно.

— Сколько это продлится? — спросил Штрекар.

— Трудно сказать. Может, минут тридцать, а может, и несколько часов. Как пойдет.

— Мы будем ждать, — заявил Штрекар.

Он остался в канцелярии у телефона, а Гашпарац вышел на воздух. Заложив руки за спину, ходил он взад-вперед и мучительно старался, перебирая вчерашние и сегодняшние факты, сформулировать какие-то выводы. В голову ничего не приходило, и не потому, что трудно было, а потому, что был он слишком возбужден. Сзади послышались шаги. Подошел Штрекар.

— Отправляйся спать, — сказал инспектор без всякого вступления. — Сегодня ничего больше не произойдет.

— Ты убежден?

— Логика. А тебе надо отдохнуть. Ты не привык. Если что и случится, то уж не такое, как было, да и не здесь, гак что ночью ничего нового мы не узнаем.

— А как Валент?

— Операцию сделали. Говорят, оклемается. Легкие задеты, но обещают залатать. Вроде бы зацепило гортань.

— А он сможет…

— Говорить? Ни в коем случае. К нему и не подойти. Не разрешают. Два-три дня проспит, о разговоре и речи нет. Что поделаешь? Тут они командуют.

— А когда он заговорит, не будет поздно?

— Поздно для чего? Ты думаешь, это еще не конец? Теперь, когда Валент отпал…

— Не знаю…

— Может, ты и прав. Я кое-что предпринял.

— Что?

— Во-первых, дал распоряжение немедленно, если возможно — сегодня, арестовать Гайдека.

XXV

— Я буду спать в гостиной, — сказал Гашпарац. — Может случиться, Штрекар позвонит ночью.

— Как хочешь, — ответила Лерка и вопреки обыкновению спросила: — Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Гашпарац. Он и в самом деле был благодарен ей за внимание и, желая, чтобы она это почувствовала, прибавил: — Я тебе все расскажу завтра. Спокойной ночи. — Она вышла, а он некоторое время смотрел на дверь, которую она прикрыла за собой.

Сегодня и впрямь между ними возникла какая-то близость. Гашпарац объяснил себе это тем, что скверно выглядел, а кроме того, Лерка, вероятно, почувствовала — на этот раз он занят чем-то неординарным, чем-то, что даже в ее глазах не выглядело незначительным и о чем она не могла по своему обыкновению сказать: отец, мол, это делал лучше, ибо ее отец ничего подобного не делал. Кроме того, она почувствовала, что Гашпарацу угрожает опасность.

В тот вечер телевизионные программы затянулись, поэтому, когда он пришел, она еще не ложилась. Отворив дверь, Гашпарац увидел ее желчное лицо и понял, что полные сарказма фразы, в его адрес, вот-вот сорвутся у нее с языка. Конечно, будет фигурировать дочка и ее злополучная простуда. От одной этой мысли Филипп почувствовал, как силы его оставляют и он вот-вот рухнет на пол. Однако он упустил из виду, что одежда у него в беспорядке и в грязи, а таким дома он никогда не появлялся. И только по тому, как вдруг изменилось выражение лица жены, он понял: что-то изменилось к лучшему. Вспомнил о своем виде. Лерка смотрела на него молча. Он медленно опустился на стул.

— Я был со Штрекаром. — Он не желал выставлять главные козыри, чтобы жена не подумала, будто он оправдывается. Тон, выдававший безмерную усталость, привлек ее.

— Что-нибудь случилось?

— Парня той убитой девушки сегодня порезали ножом в собственном доме. Мы отвезли его в больницу.

— Умер?

— Нет, но ранение тяжелое. Не скоро сможет говорить.

Она помогла ему постелить в гостиной, и он на какой-то миг почувствовал, как много, если бы того захотела, могла значить для него эта женщина. Как будто вернулись первые месяцы их совместной жизни.

Он вытянулся на диване и закурил, хотя во рту пересохло и зудело от бесчисленных выкуренных за день сигарет. Он не решался закрыть глаза, потому что знал — стоит опустить веки, как перед мысленным взором одна за другой поплывут увиденные днем картины. Так бывает утром, при пробуждении, после встречи Нового года, когда в полусонном мозгу воскресают обрывки фраз, мелодий, звуков, которые слышал ночью, какие-то люди и сцены, которые созерцал.

Он видел: сестра Ружи с острым подбородком в полутемной кухне, бледный Звонко на трамвайной остановке, в ореоле тоски и одиночества, фотограф в жилетке и с цепью от часов, черные усики, светофоры на зеленой волне, грязный двор, распластанное на полу тело, ощущение холодного металла в руке. Пол в кухоньке застлан половиками, какие ткут в Боснии. Деревенские женщины обменивали их на старую одежду, из которой, разрезав на длинные ленты, ткали новые половики.

Гашпарац вздрогнул. Волна ассоциаций, как разряд электрического тока, тряхнула его и понесла с собой, а он этого даже не заметил. Очень хотелось спать, но он знал, что уснуть не сможет. Его терзало ощущение невыполненного долга, незавершенного дела, нерешенной задачи. Он понимал: необходимо ухватиться за какую-то ниточку смысла, вплетенную в клубок событий, подобно старой тряпице в боснийском домотканом половике.

Может, правильней всего начать с кухоньки, где стоит зеленый буфет и зеркало так подвешено на стене, что сразу видишь себя во весь рост, правда в несколько иной перспективе. Раньше, чем Гашпарац уехал из больницы, инспектор сообщил, что в кухне не обнаружили ни малейшего следа: ни отпечатков пальцев, ни волоска, ни ниточки от одежды, которая могла бы упасть на пол во время драки. Кухня была так запущена и столько в ней было всякого хлама, что оказалось невозможным разобраться, что заслуживает внимания, а что — нет. Во всяком случае, не было обнаружено ничего конкретного, а тем более ничего, что могло бы квалифицироваться как улики непрошеного посетителя.

Такое положение вещей подводило к двум заключениям, первое из которых было почти вероятным, а второе достаточно гипотетичным. Первый вывод напрашивался сам собой: посетитель в доме Валента пробыл совсем недолго, у него было слишком мало времени, чтобы оставить какие-либо следы. В принципе это соответствовало тому, что Гашпарац уже знал: если Валент был у фотографа незадолго до них и уехал оттуда на машине — а они отправились почти сразу же, — посещение могло длиться двадцать или чуть больше двадцати минут.

Второй вывод требовал осторожности: отсутствие следов могло свидетельствовать о том, что человек, напавший на Валента Гржанича, знал, что это такое и как делается, потому и не оставил или ликвидировал следы, вполне вероятные в момент схватки. Такое допущение ставило под сомнение причастность Гайдека или кого-либо из компании спекулянтов, промышляющих контрабандой, с которыми и Гайдек, и Валент поддерживали связь.

Возникал целый ряд весьма сложных проблем; окончательному выводу мешало множество предположений, да, собственно, и сами проблемы состояли из одних предположений. Почти не вызывал сомнения хорошо известный Гашпарацу факт, что спекулянты редко и неохотно идут на тяжкие преступления, и уж совсем невероятно, чтобы свои отношения они разрешали путем убийства, особенно если предметом их занятий являются только золото и часы. Сложность представлял вопрос о причинах нападения. Кто вез в машине Валента домой, чтобы его там убить, и зачем?

С другой стороны, существовало обстоятельство, которое вроде бы указывало на Гайдека как на преступника. До отъезда Гашпараца из больницы Штрекар говорил по телефону. Вернувшись, со вздохом сказал:

— Гайдека, естественно, дома нет. Ушел около пяти и еще не возвращался. Но мы его разыщем.

Однако — и Гашпарац это хорошо знал — у Гайдека не было зеленого «фольксвагена». Если «фольксваген» вообще существует, если он не плод его воображения.

Он ворочался на диване. Чувствовал — запутанность и усложненность дела овладевают его сознанием, мешая уснуть, и вместе с тем угрожают бредовым полусном, когда любое предположение кажется реальным. Он пытался размышлять трезво.

Было что-то отрицающее участие профессионалов в преступлении. Какой интерес для профессионального убийцы добиваться фотографии? Разве что фотография ставила под угрозу кого-то из банды. Это выглядело маловероятным. Банда, конечно бы пожертвовала — убрала тех, на кого фотография непосредственно указывала, чтобы сохранить всех остальных.

Сомнения не было — причиной нападения на Валента явилась фотография. Он взял фотографию в ателье и, судя по всему, отправился с ней прямо домой. При этом его кто-то подвез на машине, хотя неизвестно, как и откуда. Таким образом, у Валента, когда он приехал на Гредицы, фотография была. А помощники Штрекара фотографии не обнаружили. Очевидно, преступник забрал ее. А это значит — ему нужна была только она.

Гашпарац поднялся и подошел к окну. Стоя за занавеской, совсем как в конторе, он закурил. На противоположной стороне улицы в кроне огромного каштана уже распускались пирамидки белых цветов. Если б знать, что на фотографии было самым важным, все бы прояснилось.

Он открыл шкаф, вынул из пиджака фотографию, зажег торшер возле дивана и сел, поставив на ковер большую хрустальную пепельницу. Пристально вглядывался в карточку. Что же, черт возьми, в ней такого, из-за чего убивают людей?

Снова и снова рассматривал он и взвешивал одну за другой детали и не находил того, существенного. От напряжения и усталости глаза слипались и слезились. Фотография превращалась в черно-белое пятно и расплывалась. Он вздохнул, рука бессильно повисла. Уставился в потолок.

Неторопливо поднялся, направляясь к шкафу, чтобы положить фотографию в карман, помедлил. Поднес к глазам карточку. Взгляд задержался на стекле и на том, что виднелось за ним, у левого плеча Ружи. Автостоянка, несколько машин, зонтики. Он стал пристальнее рассматривать машины, и внимание его привлекла одна. Та, возле которой из-под зонтика торчали чьи-то ноги и рука, отпиравшая дверцу.

Это был «фольксваген». Он мог быть и зеленым. Если постараться, вероятно, удалось бы рассмотреть и номер.

XXVI

Когда зазвонил телефон, Филипп Гашпарац не сразу сообразил, что к чему: он заснул под утро как-то вдруг и неожиданно и сразу погрузился в бездонное море сна, забыв даже потушить лампу. Во сне он бежал больничными коридорами, искал кого-то, за каждым поворотом начинался новый коридор, точно такой же, как предыдущий, только более длинный, по обе стороны его мелькали белые двери, и всюду царила тишина, глубокая и мертвая, какой наяву не бывает.

— Алло?

— Это Штрекар. Я тебя разбудил?

Гашпарац взглянул на часы. Полвосьмого. Он солгал:

— Нет. А ты ложился?

— Нет. Ты можешь со мной встретиться?

— Конечно. Что-нибудь важное?

— Звонил фотограф.

— Да?

— Кто-то еще спрашивал о фотографии.

Они договорились о встрече, и Гашпарац побежал в ванную. Провел рукой по подбородку, стал умываться. Он опаздывал на работу. Дочка ушла в школу. Он представил себе, как она на цыпочках проходила мимо дверей гостиной, чтобы его не разбудить. С полотенцем на плече вернулся в комнату и позвонил в контору. Когда клал трубку, в дверях появилась Лерка.

— Я не стала будить тебя, думала — ты очень устал.

— Неважно. Мне сейчас надо встретиться со Штрекаром. Он говорит — срочное дело.

Быстро оделся, завязал галстук, на ходу причесался. Она смотрела на него, прислонившись к дверному косяку; сегодня, когда муж снова обрел свой привычный вид, выражение понимания, которое он перехватил на ее лице вчера вечером, исчезло. Если оно вообще было, если оно не померещилось ему вчера от усталости и возбуждения. Однако мысль эта сразу пропала.

Гашпарац едва успел собраться, как у калитки загудела машина Штрекара. Филипп выбежал из дому, и солнце ослепило его: небо было светло-голубое, а воздух, несмотря на ранний час, такой теплый, что сразу понимаешь — наступил первый предвестник знойного лета, день, который запомнится до следующей весны. Жмурясь, сел рядом со Штрекаром.

— Прямо к нему?

— И чем раньше, тем лучше.

Только сейчас Гашпарац вспомнил о том, что осенило его ночью. Он припомнил, как сидел на диване и под торшером изучал фотографию. Пытался разобрать номер машины. Рассматривал карточку в лупу и всякий раз убеждался, что ошибки быть не могло — номер он угадал точно.

Взглянул на инспектора. Тот, сидя за рулем, делал явное усилие сосредоточиться. Лицо было серым, глаза покраснели. Гашпарац вспомнил, как обрывки мыслей и логических выводов ночью стали складываться в некую ясную и рациональную систему, ведя его к заключению, которое никак не вырисовывалось целиком и для окончательной формулировки которого нужно было совсем немного, всего один шаг, казалось, стоило протянуть руку — и задача решена. Он сел за стол, что-то писал и рассчитывал, думал, снова писал и снова ходил взад-вперед по комнате. Наконец лег, положив руки под голову, и вдруг ощутил, что мысли летят сами собой, без всякого его участия, к чему-то устремляются, формулируют вывод. И тут его сразил сон.

Теперь, когда Гашпарац сидел в машине подле Штрекара, который работал всю ночь не смыкая глаз и был занят вполне конкретным и очевидным делом, ночные волнения и догадки показались ему бредом, фантазией, поблекшей и растаявшей на ярком солнечном свете. Как будто короткий сон перед рассветом принес ему ненужное отрезвление. Так нередко происходит с планами, которые человек строит в бессонные ночи, оказавшись в исключительных, необычных и напряженных обстоятельствах — во время путешествий или вынужденного ночного бдения, — все эти планы исчезают утром, а воспоминание о них вызывает лишь тягостную досаду и даже смущение и стыд. Точно так же, отправив письмо, написанное ночью в приступе экзальтации, человек утром горько сожалеет о своем поступке и хочет письмо вернуть, оно же неумолимо следует по начертанному пути, чтобы сообщить кому-то случайные и неприглядные чувства его автора, о которых бы сам он охотнее всего забыл.

И Гашпарац вдруг, без всякого вступления, будто признаваясь в какой-то постыдной тайне, стал рассказывать Штрекару о том, что его мучило. Он коротко высказал предположение и то, что, по его мнению, из этого могло вытекать. Инспектор слушал молча, ни единым движением не выдавая внимания, со стороны даже могло показаться — он задремал, тогда как Гашпарац, болтая о том о сем, старается разговорить его, помешать уснуть за рулем. Но адвокат знал, что Штрекар не пропускает ни единого слова. И действительно, когда Гашпарац кончил, инспектор, прокашлявшись, ибо в горле у него пересохло, окрепшим голосом сказал:

— Любопытно. Во всяком случае, надо проверить, не кроется ли тут в самом деле кое-что.

Гашпарац был удивлен, не услышав от приятеля замечаний. Не выдержав, спросил:

— Ты правда так думаешь?

— Мы дураки, могли бы и раньше об этом догадаться.

Они ехали по Влашской. Штрекар припарковал машину, они вышли, и сразу их ослепило солнце, инспектор не выдержал, потянулся всем телом, заполняя легкие густым кофейным ароматом, доносящимся из ближнего кафе.

Фотограф в знакомой уже напряженной, выжидательной позе стоял за конторкой. И снова он был один, без помощников, что Гашпараца, привыкшего к необычным обстоятельствам последних дней, насторожило. Жилет, цепочка от часов, но рубашка на этот раз полосатая, и фотограф напоминал хозяина маленького ресторанчика.

— Ну, — сказал Штрекар и вдруг преобразился: сделался оживленным, бодрым и деловитым, словно только что встал после длительного, крепкого сна. Сказывался профессиональный опыт и выучка. — Ну, и как же все было?

— Знаете, — осторожно начал фотограф, — теперь и меня берет страх. Естественно, я считаю своим долгом помочь вам… Только человек я мирный и не хочу ни с кем ссориться, а тут вроде бы дело серьезное, и у меня нет охоты…

— Он что, угрожал вам?

— Да, вроде бы так… Тот, первый, был испуган, взбудоражен, а этот, мне показалось, не в себе, даже задрожал, когда услышал, что негатив сохранился. Если еще один такой…

— Не бойтесь, — успокоил его Штрекар, облокотившись на конторку. — Больше к вам никто не придет. И этот тоже, можете мне поверить. Как же все происходило?

— Да как и в первый раз. Человек спросил, снимал ли я в городе, потом об аэропорте, не снимал ли, мол, в такой-то день девушку… Ну, мне пришлось ему выложить все как было, все, что его интересовало.

— Это, пожалуй, напрасно. А потом? Что он сделал потом?

— Спросил, не печатал ли я для кого-нибудь такую карточку.

— И что вы?

— Я ему сказал о том молодом человеке. Он спросил, сколько карточек я сделал, ну, я ответил — одну.

— И что он?

— Он ничего не сказал, только был доволен. Даже руки потер, когда услышал.

— А он не просил, чтобы вы и ему отпечатали фотографию?

— Нет. Попросил негатив. Чтобы я продал. Предлагал оплатить и пленку и все, что я могу на ней заработать.

— И что вы?

— Не дал. Сказал, что у нас, мол, так не принято. Это, мол, могу сделать лишь с разрешения клиента, то есть той особы, которая изображена на фотографии.

— А он что?

— Тут-то он… Видите ли, это меня больше всего и напугало: он раскричался, стал мне угрожать, и вообще… Но это еще не все — этого я ожидал, понимаете, с самого начала я смекнул, что фотография ему очень нужна. А потом он начал умолять меня, заклинал, как говорится, со слезами на глазах, верите, прямо чуть не плакал… Я уж был готов согласиться, только чтобы он ушел.

— И как же вы от него отделались?

— Я сказал, пусть, мол, достанет разрешение от заказчика, отдам только при этом условии. Тогда он сказал, что достанет. Просил негатив беречь как зеницу ока и никому не отдавать. И буквально выскочил, будто его черти гнали.

Штрекар молчал. Самый важный вопрос он всегда оставлял напоследок. Гашпарац наблюдал за ним.

— А как он выглядел?

— Да он с виду страшный какой-то, это я и сам хотел вам сказать. Рыжая борода и волосы рыжие. В темных очках… Одет вроде бы нормально, серый костюм… высокий мужчина… пальцы у него очень длинные…

Штрекар и Гашпарац переглянулись. Задав еще несколько незначительных вопросов фотографу, они вышли, а «мексиканец» смотрел им вслед, на этот раз не с сожалением, а скорее с обидой: ему уже надоели волнения. У машины инспектор и адвокат некоторое время постояли, опершись на кузов. Штрекар зевнул — после ночи, проведенной в душном помещении, свежий воздух действовал на него усыпляюще. Потом произнес:

— Думаю, времени у нас в обрез. Надо провернуть все формальности. Еду в управление.

— А я?

— Подожди в конторе. Я тебе позвоню… Да, забыл сказать. Гайдека мы нашли. У него опять нет алиби.

XXVII

Курить было нельзя, и это казалось самым невыносимым. Невыносимо было сидеть в крохотной, обитой досками каморке, пропахшей химикалиями и сухим деревом, и время от времени поглядывать в щель неплотно задернутой занавески, которая покачивалась при каждом более или менее глубоком вздохе. Сквозь щель, метрах в четырех от них, виднелось пятно света с улицы. Каждый раз, оказавшись в незнакомом помещении или в непривычной обстановке, Гашпарац инстинктивно тянулся за сигаретой, словно рассчитывая на ее помощь. Сейчас это было исключено, он даже не смел пошевелиться: стул был расшатан и скрипел при малейшем движении. Рядом в темноте сидел Штрекар, скрестив на груди руки и откинув голову. Прижавшись затылком к стене и полуоткрыв рот, он замер и напоминал человека, который дремлет в тесном купе вагона. Иногда Гашпарацу казалось, что Штрекар и впрямь заснул и что обязательно проспит решающий момент. Но всякий раз именно в такую минуту инспектор чуть заметным движением или шепотом давал понять, что не спит. И так они сидели в полутьме, а со всех стен глядело на них множество людей, запечатленных в самых различных позах, в различной обстановке и с разными выражениями лиц. Они находились в ателье фотографа, сделавшего роковой снимок Ружицы Трешчец в тот мартовский день, с которого началась вся история.

События дня развивались значительно медленнее, чем можно было бы ожидать. Когда казалось, уже все ясно и остался лишь последний ход, возник ряд обстоятельств, потребовавших терпеливого выжидания и исключавших всякую активность. Штрекар, как профессионал, в этом усматривал необходимость, а для Гашпараца промедление казалось настолько невыносимым, что он чувствовал себя вконец разбитым и теперь, сидя во мраке фотолаборатории, среди фотокамер, вдыхая испарения проявителя и фиксажа, ощущал, что руки-ноги ему уже не подчиняются, что он истерзан и у него не станет сил что-либо предпринять именно в тот момент, когда это будет необходимо…

Утром, расставшись со Штрекаром, он пошел в контору и погрузился в обычные заботы. Однако мысли постоянно возвращались к тому, что случилось накануне и что должно было произойти в ближайшие сутки, и поэтому не работалось. Когда Штрекар, прощаясь, предложил подвезти его, адвокат отказался, захотел пройтись пешком: он чувствовал, что окончательно пробудился и свежий воздух придется как нельзя более кстати. Штрекар сидел в машине, но медлил с отъездом. Дойдя до угла, Гашпарац через плечо оглянулся и увидел, что тот снова направился в фотоателье. Сейчас, в конторе, он без конца задавал себе вопрос, какие тайны скрывает от него инспектор.

— Так или иначе, — сказал ему Штрекар при расставании, — дело близится к концу. Я думаю, ты прав: события развивались независимо от нас, а сейчас вступили в ту стадию, когда мы можем что-то предвидеть.

Но было непонятно, на основании чего инспектор пришел к такому выводу: повлияли ли на него ночные выкладки Гашпараца или сведения, полученные от фотографа. Размышляя в одиночестве в своем кабинете, Гашпарац ощущал — осталось свести воедино какие-то крохи, и он все поймет сам. Однако сделать это ему никак не удавалось. Он вставал из-за стола, подходил к окну, курил у зеленой шторы и глядел на струйку воды, которую пускал мальчик-фонтан и которая сверкала на солнце среди зелени, уже бросавшей густую тень. Он шагал взад-вперед по комнате, рассматривал портрет тестя и поминутно спрашивал себя, входит ли то, чем он теперь занимается, в компетенцию и обязанности адвоката. Он думал о своей роли во всей этой истории, роль эта была ему не до конца ясна, хотя теперь представлялась куда менее важной, чем вначале. Главное сейчас — найти убийцу Белой Розы, а разгадка тайны, связавшей его с этим делом, выглядела второстепенной. Случайно вовлеченный в разыгравшуюся драму, он чувствовал себя в долгу перед людьми, с которыми в последнее время сошелся и которые помогали в расследовании. Это напоминало ощущение, которое испытывает адвокат, когда вызывается защищать клиента без вознаграждения.

Зазвонил телефон. Штрекар.

— Мне нужно кое-что у тебя выяснить. Вероятно, это надо было бы сделать раньше, но я хотел сперва урегулировать кое-какие формальности. — Инспектор снова окружал себя тайной, из чего Гашпарац заключил, что он уже все решил и предвидит исход дела. — Как у тебя со временем вечером?

— Нормально. А в чем дело?

— Я думаю, сегодня они попытаются завладеть негативом. Это почти наверняка.

— Думаешь, приходил сам убийца?

— Это неважно. Но он попытается забрать негатив любой ценой.

— Только бы он не пожаловал туда днем, — Гашпарац размышлял вслух.

— Исключено. Это не тот тип. Кроме того, двое моих ребят держат ателье под наблюдением. Ты заметил, как фотограф… По-видимому, нужно и с ним еще…

— Ты думаешь устроить засаду? — догадался Гашпарац, хотя минуту назад этого даже не предполагал. Сейчас такое решение казалось ему вполне логичным.

— Покараулим его мы с тобой… — сказано было просто и спокойно, будто Штрекар и не допускал мысли, что Гашпарац может не согласиться. Он не сомневался, однако Гашпарац все же спросил:

— Я тебе смогу помочь?

— Сможешь, сможешь.

Штрекар объяснил мотивы. На данной фазе расследования Штрекар мог потребовать в милиции любое количество людей — и получил бы их; они подкараулили бы преступника и без труда его схватили. Но Штрекару почему-то хотелось сделать это самому, вместе с Гашпарацем, хотя начальство подобных акций не одобряет и, как правило, запрещает. Инспектор считал, что у них достаточно сил, чтобы справиться с одним человеком (они постоянно имели в виду одного человека), а привлечение большого числа милиционеров только осложнит операцию.

Во второй половине дня они наведались к фотографу и обо всем с ним договорились. Только Гашпарац понял, что утром Штрекар, втайне от него вернувшийся в ателье, уже подготовил почву, и сейчас им оставалось лишь условиться о деталях, которые Штрекар, вероятно, обмозговал за день, занимаясь текущими делами. Фотограф высказал массу опасений. Более всего он боялся за свои камеры, да и за все прочее — посуду, стекло на конторке, увеличитель, за развешанные по стенам портреты новобрачных.

— Видите ли, — сказал он, — это мой хлеб. Если вы гарантируете, что все это… Вы понимаете, чтобы я не понес убытки и ничего не разбилось…

— Не беспокойтесь, — сказал Штрекар. — Ничего не разобьется.

Они договорились, чтобы фотокамеры и остальную аппаратуру перенесли в дальний угол ателье, за занавеску, и отгородили ширмой, служащей фоном при фотографировании…

Осмотревшись, Штрекар и Гашпарац, никем не замеченные, проскользнули в фотоателье после семи часов вечера. Они укрылись за занавеской, куда фотограф предусмотрительно поставил два стула. Он работал до восьми, и они специально пришли пораньше на тот случай, если бы кто-то вздумал наблюдать за ателье. Они ждали закрытия; к счастью, желающих фотографироваться в этот вечер не оказалось; заходило несколько фотолюбителей, сдавших для проявления пленку, и пара молодоженов за своими заказами.

Около восьми фотограф начал одеваться, непрестанно пожимая плечами, вздыхая и покачивая головой. Перед уходом, уже погасив свет, сказал:

— Сообщите мне сразу же. Позвоните, ради бога.

— Договорились, — прошипел Штрекар.

Фотограф вышел и запер дверь, затем опустил железные жалюзи. Они остались в полной темноте, не сводя глаз со щели, в которую была видна ртутная уличная лампа.

— Он не задержится, — прошептал Штрекар, — в поздний час будет заметен всякий, кто войдет в ателье. Но и очень рано не посмеет, кто-нибудь да увидит.

Надолго замолчали. После ухода фотографа прошло не менее трех часов. Почти не разговаривали. Оба то и дело оглядывались на один из фотоаппаратов: луч света, проникающий в щель между полосками жалюзи, падал точно в его объектив, и в темноте тот отсвечивал фиолетовым огнем, будто огромный глаз.

— Надо быть поосторожнее, — напомнил Штрекар. — Я думаю, мы имеем дело с одержимым. Весьма предусмотрительным и готовым на все.

Уличный шум постепенно затихал, изредка доносились шаги одиноких прохожих, которые становились все реже и реже. Потом наступила полная тишина. При малейшем шорохе или звуке они настораживались. Затем долго и напряженно вслушивались в тишину. Любые шаги могли теперь принадлежать тому, кого они ждали.

Вдруг Штрекар замер. На этот раз шагов вообще не было слышно, и Гашпарац не сразу понял, в чем дело. Потом сообразил: колыхнулись железные жалюзи. Еще чуть-чуть. Наконец они приподнялись от земли сантиметров на семьдесят пять. Тень проскользнула к двери. Жалюзи снова опустились.



XXVIII

Наступившая тишина была нескончаемой и мертвой, и Гашпарац подумал, уж не заснул ли он и не приснились ли ему это движение жалюзи, тихий и едва уловимый лязг металла и тень, проскользнувшая в узкий проем. Правда, в то время, когда это происходило, он почувствовал, что Штрекар сжал его руку повыше локтя, пожатие было легким и коротким, как сигнал, призывающий к спокойствию, предостерегающий от паники. Однако сейчас, в полнейшей тишине, оно показалось ему почти нереальным, словно тоже примерещилось или явилось во сне. Была ночь, а ночью все возможно. Ночью человек не доверяет даже собственным мыслям, а уж тем более ощущениям, и еще меньше — чувствам. Он слышал, как стучит кровь в ушах, а она стучала так сильно, что казалось, шум доносится извне, и тут же возникла догадка, что все, что он здесь слышал, было просто шумом собственной крови. Сердце колотилось на пределе, и, наверное, удары его явственно звучали в закутке, где они сидели.

Он хотел удостовериться. Но Штрекар сидел неподвижно, прижавшись головой к стене и полуоткрыв рот. Опасаясь скрипа, Гашпарац не шелохнулся, а лишь чуть повернул голову, пробуя разглядеть выражение лица инспектора. Чувствуя неутолимую потребность разобраться в происходящем, пытался спокойно порассуждать. Вспомнил о щели в жалюзи. Она осталась. Да и светилась, как прежде.

И вдруг снова исчезла. Что-то ее закрыло. Следовательно, там кто-то был, кто-то был и дышал в темноте, может, так же как и он, прислушиваясь к ударам сердца и шуму собственной крови в ушах.

Вероятнее всего, этот некто прислушивался к шуму на улице, проверял, не заметил ли его кто-нибудь, ждал, не подойдет ли кто к двери, не поднимет ли тревогу. Человеку под жалюзи было не поздно что-то предпринять. По всей вероятности, он предусмотрел такую возможность.

Он, кажется, обрел уверенность. Пошевелился, несколько раз вздохнул. Затем послышался шорох у двери, будто царапали твердым по сукну или скреблась собака. Очертаний человека видно не было, но Гашпарац мог представить, где он, ибо щель по-прежнему оставалась закрытой. Должно быть, тот сидел согнувшись и подглядывал в щель. Штрекар неподвижно застыл все в той же позе.

Человек пошевелился. Звуки на улице стали отчетливей, несколько раз звякнули друг о друга металлические предметы, хотя тот, кто эти предметы держал в руках, старался не производить звуков. Тут Штрекар разрешил себе пошевелиться, он изменил позу и теперь так же, как Гашпарац, сидел, подавшись всем телом вперед, и поглядывал из-за занавески. Адвокат только сейчас понял, почему Штрекар до сих пор не шелохнулся, и был потрясен его предусмотрительностью.

Человек у двери время от времени замирал и, вероятно, прислушивался. А может, его метод предполагал такие паузы. Или просто он не очень поднаторел в подобных делах.

Дверь начала потрескивать. Дерево уступало под натиском какого-то предмета, который не пилит, а ломает. Гашпарац понял, человек воспользовался простейшим способом: он хочет выломать дверь, просунув что-то между створок, может, лом, и сейчас осторожно продвигает его внутрь, проталкивая все глубже, пока не отыщет надежную опору. С одной стороны, столь грубый метод мог свидетельствовать о недостаточной опытности взломщика, зато, с другой стороны, он имел свои преимущества: позволял за короткое время и без особых усилий достичь цели.

Гашпарац понял, что его нервное состояние уже миновало порог возбуждения, и сейчас он размышляет трезво, отчетливо регистрируя действия человека по ту сторону двери и не испытывая прежнего волнения, даже сердце вошло в норму. И в то же время он чувствовал в себе что-то неестественное: собственное сознание, оказавшись в каких-то чуждых и неприемлемых условиях, как бы обрело самостоятельность, отделилось от него и существовало само по себе, приходило к выводам и принимало решения, что-то прикидывало и рассчитывало вне его воли и участия. И теперь от этого своего сознания он мог ожидать черт знает чего.

Скрип дерева стал громче, треск раздавался сильнее, зато реже: было похоже, наступила заключительная фаза — человек, продвигая рычаг, жмет энергичнее, и от каждого его движения проем между створками становится шире. А он нажимает и нажимает на свое орудие, изредка замирая и прислушиваясь к звукам на улице.

Пока дверь довольно долго и громко трещала, Штрекар встал и устроился за занавеской в метре от конторки, где в выдвижном ящичке лежал негатив. По словам фотографа, человек, приходивший за негативом, знал об этом ящичке. Инспектор стоял замерев, вплотную к занавеске, чуть даже продавив ее плечом. Чтобы взять негатив, следовало лишь перегнуться через низкую конторку и выдвинуть ящик. Ящик был не заперт. Времени требовалось совсем немного, и им надо было быть наготове.

Рычаг наконец достиг требуемого уровня. Штрекар расставил ноги, принимая более устойчивое положение. Потянувшись рукой, он успел потрепать по плечу Гашпараца. Хотел ободрить друга. Он даже не предполагал, до какой степени это было не нужно. И даже, может, излишне.

Воспользовавшись скрипом неподдающейся двери, Гашпарац неожиданно для себя тоже поднялся со стула, сделал два шага и присел на корточки в полутора метрах от Штрекара, у самой стены, почти под конторкой. Он не знал, зачем это сделал: его поступками руководило внезапно остывшее или, может быть, наоборот, слишком разгоряченное сознание, которое ему уже не подчинялось и даже мешало разобраться в том, чем продиктованы его действия: страхом, осторожностью или чем-то более рациональным. Сознание диктовало эти непреложные решения.

На это ушли секунды, ровно столько, сколько длился шум у входа. Гашпарац заметил, как Штрекар полуобернулся к нему — вероятно, удивленно посмотрел, потому что, согласно условию, адвокат должен был оставаться на месте. Штрекар перевел взгляд на двери, ибо они открылись.

Снова наступила тишина. Гашпарац ничего не видел и догадывался обо всем по звукам. Человек вошел и остановился на пороге. Потом сделал шаг, еще один. Замер у конторки, над головой Филиппа. Зажег крошечный фонарик, похожий на карандаш, скользнул им по стене, по занавеске. Направил свет на конторку. Обхватил ее рукой, потянул ящик. Тот поддался. Поза была неудобной, и выдвигался ящик медленно. Гашпарац увидел, как длинные пальцы просунулись в образовавшуюся щель.

Он нащупал негатив. Захотел, видимо, удостовериться, тот ли. Как осветить негатив, чтобы рассмотреть изображение, если одна рука занята фонариком, а залежавшаяся пленка смоталась так, что ее надо держать двумя руками? И он сообразил: положил фонарик на конторку, повернув его к себе, присел на корточки и поднес негатив к глазам. Гашпарац заметил рыжую бороду и затененные очки.

Это длилось меньше минуты. Фонарик погас. Гашпарац подумал, что человек успел увидеть интересующий его кадр, поскольку знал, где примерно тот находится.

Не прошло и секунды, как в наступившей темноте человек стремительно подался вправо. Замахнулся и с силой ударил по занавеске. Послышался глухой стон: кулак угодил Штрекару под ложечку.

Трудно понять, чем инспектор выдал свое присутствие: может, шевельнулась занавеска, может, взломщик заметил его отражение в одном из зеркал. Он стоял во весь рост и, пока Штрекар оседал, ударил его по шее ребром ладони.

Резко отдернул занавеску и посветил. Штрекар неподвижно лежал на полу в полуметре от Гашпараца. Человек осмотрел помещение за занавеской. Сунул руку в карман.

Гашпарац не знал, сделал ли он это для того, чтобы положить пленку или чтобы вытащить оружие и прикончить Штрекара. Когда мужчина склонился над лежащим, адвокат, не выпрямляясь, приподнялся на колено и оперся о пол правой рукой: левая нога у него оказалась свободной.

Не глядя, двинул ногой человека по голове изо всей силы, как бьет по удачно посланному мячу футболист. Удар пришелся по переносице, сухо треснули кости. Под рукой оказалась ножка стула и Гашпарац с ужасом заметил, что ухватился за нее и лупит стулом по голове мужчину, который попытался подняться. Удары были ужасны, бесчеловечны, Гашпараца даже передернуло, будто он оказался свидетелем отвратительного и гадкого зрелища. Человек рухнул на пол.

Подскочив к Штрекару, Филипп нащупал пульс, потрогал сердце, лоб. Руки тряслись, дыхание было прерывистым, сердце колотилось, его охватила паника. Такая, как вначале.

Штрекар застонал, приподнялся на руке, другой взялся за голову. Гашпарац облегченно вздохнул.

Затем подошел к двери и повернул выключатель. Штрекар сморщился и зажмурил глаза. Крови не было видно.

Не было крови и на лице распростертого на полу человека: она впиталась в рыжий парик, который Гашпарац с него сорвал, так же как и приклеенную рыжую бороду.

Но даже в гриме при свете электричества не трудно было узнать Рудольфа Томашича, директора «Гефеста».

XXIX

— Только ей ничего не говорите, не волнуйте… Она ничего не должна знать… Это все я, — повторял человек. — Только ей не говорите. Потом, когда все пройдет, когда увидим результат…

Глаза были мутные, движения бесконтрольные, он попытался приподняться на локте. Голос с трудом вырывался из горла. Гашпарац чувствовал себя ужасно, потому что знал — это следствие его ударов. И правда, Рудольф Томашич, директор «Гефеста», был похож на растрепанную карнавальную куклу, от уверенного в себе человека не осталось и следа, он лежал бледный и беспомощный, казалось, и впрямь у него повреждены какие-то жизненно важные центры. Вскоре Гашпарац понял, что это состояние вызвано чисто психологическими причинами: после огромного и длительного напряжения наступил мгновенный упадок сил. Возбуждение достигло кульминации в тот момент, когда директор ударил Штрекара, а после этой вспышки произошел спад, организм, не поддерживаемый более напряжением, надломился. Нечто подобное Гашпарац наблюдал в себе самом — он не мог до сих пор расслабиться.

— О ком это он? — спросил Штрекар.

— О жене, — пояснил Гашпарац.

Ему вдруг все стало ясно, и он ощутил страх. Захотелось сесть рядом с другом и гладить его по голове, как заботливая санитарка тяжелобольного. Удар по переносице болью отдавался в левой ноге. Это свидетельство их победы.

Когда он помог Штрекару подняться с пола, когда выяснилось, что с инспектором все в порядке и он пришел в себя, выпив несколько глотков воды, и наконец взглянув на человека, лежащего на полу, сказал: «Ты только посмотри на этого сукиного сына, руководителя», только тогда Гашпарац почувствовал, что все крохи-факты собрались наконец вместе и встали на свои места. Он ощутил разочарование, даже какую-то пустоту и упал бы, если бы не ухватился за конторку.

Вдвоем они подняли человека и усадили на стул. Штрекар стал звонить по телефону. Вызвал помощников, милицейского врача, позвонил и хозяину — фотографу. Гашпарац поднял жалюзи, вышел из ателье и глубоко вдохнул свежий ночной воздух. На Влашской горели фонари и было безлюдно: близилась полночь.

Метрах в ста от ателье под фонарем стоял зеленый «фольксваген». Гашпарац взглянул на номер, достал из кармана фотографию. Взгляд Ружицы Трешчец — Белой Розы показался ему сейчас значительным и глубоким, было тяжело смотреть на ее лицо, он даже прикрыл его рукой. Сличил номера машины.

— Говоришь, о жене? — спросил Штрекар.

— Она очень больна, — пояснил Гашпарац.

И тут стали подъезжать люди. Сначала милиционеры, которым Штрекар что-то объяснял и давал указания, потом врач, осмотревший директора и констатировавший, что раны не опасны, потом какие-то специалисты. Директора увезли. Гашпарац и Штрекар остались в пустом ателье, чтобы дождаться фотографа, который жил далеко, под Слеме; он обещал незамедлительно приехать: ему, вероятно, никак не удавалось поймать такси, а своей машины у него не было.

— Куда это ты выходил? — спросил Штрекар.

— Сличил номера машины. Она тут, рядом, я ее видел.

Гашпарац извлек фотографию из кармана. Ткнул пальцем в автомобиль, в фигуру под зонтиком, отпирающую дверцу.

— Да, — произнес Штрекар. — Все стало на свои места. И номер машины, и дата, и точное время. Погоди, у меня никак не укладывается в голове. Хотя сейчас все кажется до того просто, что проще и быть не может. Отчет написать пара пустяков, а сколько я намучился, пока это тянулось, да и ты тоже. Все просто: фотография уличает директора, машина его, это он ее отпирает. Следовательно, фотография — документ, свидетельствующий о том, что кража совершена им.

— Да, вроде бы, — сказал Гашпарац.

— Погоди, погоди, а как же его алиби в день ограбления… В тот день, когда была совершена кража, он находился в Сплите. Мы это проверяли несколько раз. Здесь какой-то трюк. Вчера я читал протоколы…

— Не знаю, — медленно произнес Гашпарац. — Как-то же он это подстроил… Известно, что он находился в гостинице?

— Фотография сделана во второй половине дня, — припомнил Штрекар, потирая рукой лоб. — В Сплите он был в компании кого-то из своих деловых партнеров… Подожди-ка, кроме того дня… Но и тогда, по свидетельству портье, он взял ключ и оставался в своем номере. Соседи слышали в его комнате радио. Вечером к нему приходил кто-то из знакомых, звонил снизу. Он тотчас спустился и ушел, оставив ключ в регистратуре. Ближе к полуночи возвратился и снова в сопровождении кого-то из местных. Прости, не пойму, как…

— Алиби относится ко времени от двух до шести?

— Ну да.

— Мне кажется, я понимаю, как это можно было сделать, — сказал Гашпарац. — Все-таки он выходил из гостиницы. Не знаю, каким образом, но выходил. Полагаю, все было разыграно как по нотам. Он ушел, забрав с собой ключ. А может, вообще не запирал дверь, чтобы создать впечатление, что отлучился на минутку. На такси добрался до аэропорта.

— И улетел в Загреб?

— Конечно. Билет был приобретен заранее; и из Сплита, и обратный из Загреба, и, конечно, на разные фамилии.

— Но он должен был сразу вернуться.

— Да дело-то несложное, — говорил Гашпарац, почувствовав, как его облеченное в слова волнение настоятельно пробивается наружу, как ему самому необходимо услышать произнесенные вслух комбинации, которые рождались у него в голове. — Ты лучше меня знаешь положение дел на наших внутренних авиалиниях. Самолеты следуют друг за другом, с небольшими интервалами, и в основном одни и те же. Сплитский самолет сразу после прибытия вылетает обратно в Загреб. Все зависит от дня недели. Бывает, за пять-шесть часов они делают на линии несколько рейсов. Интервал между прибытием в Загреб и вылетом в Сплит не больше часа.

— Да, да… ты прав, точно, он в это время…

— Это совсем нетрудно, — снова перебил Гашпарац инспектора, не в силах совладать со своей потребностью говорить. — Если заранее купить билеты из Сплита и из Загреба — плевое дело.

— Верно, верно, а «Гефест» находится почти в Горице. До аэропорта рукой подать. На машине не больше десяти минут.

— Вот так, поехал в «Гефест», взял деньги. Вернулся в аэропорт вовремя, за пятнадцать минут до вылета, как предусмотрено правилами, прошел регистрацию. И возвратился в Сплит. Единственная задача для него была — незаметно проскользнуть в номер. И это ему удалось.

— Да… — размышлял инспектор. — Не исключено, что он воспользовался самолетами разных авиакомпаний, это еще лучше… Просто взял да открыл ключиком сейф, потому что знал: подозрение может пасть на любого из служащих. Каждый при существовавшей неразберихе мог сделать себе копию ключей.

— Да еще постарался бросить тень на Валента… Только фотография смешала ему все карты.

— Хоть и сделана была без всякой задней мысли. Совсем случайно, я в этом уверен.

— Я тоже. Чистое совпадение. Вот и возьми.

— Теперь фотография может служить доказательством, на ней виден номер машины, — поддакивал Штрекар. Ему тоже хотелось высказаться, а в голове уже рождались целые фразы будущего отчета.

Приехал фотограф. Еще с порога он опасливо оглядел помещение, тревожась за судьбу своего имущества, и особенно аппаратуры.

— Будьте любезны, проверьте, — обратился к нему Штрекар, — все в порядке, ничего не разбито, даже не сдвинуто с места. Кроме вот этого стула.

— Ах, стул — это ерунда… — с облегчением сказал фотограф, установив, что к ширме, за которой находились камеры и наиболее ценная аппаратура, никто не прикасался.

Они распрощались. Штрекар поблагодарил фотографа, объяснил, как составить счет за понесенный ущерб, и посоветовал незамедлительно его предъявить.

Они вышли и сели в машину.

— Знаешь что, — к удивлению Гашпараца, предложил Штрекар. — Сейчас в больнице дежурит мой приятель, тот, с усами. Поехали, навестим Валента.

Они поехали. Сначала ехали молча, занятые каждый своими мыслями. Гашпарац смотрел прямо перед собой и чувствовал, как им овладевает усталость, утомление от обессилевших рук и ног устремляется к голове. Только в левой ноге ощущалась повышенная пульсация, и его снова передернуло при воспоминании о том, как хрустнули кости черепа.

— Ты будешь смеяться, но на меня порой находит сентиментальность, — заговорил Штрекар, объясняя желание проведать Валента. — Я почему-то всегда задаю себе вопрос: какие причины заставляют людей идти против закона. Неужели игра стоит свеч?

— На этот раз, — сказал Гашпарац, — действительно дело достойно удивления. Виновата любовь.

XXX

На темно-синем небе мерцали яркие крупные звезды, каких никогда не увидишь в городе из-за бесчисленных фонарей. А город почивал в глубокой ночи, лишь откуда-то издалека по временам доносился звон подъемника и перестук колес. Где-то поблизости лаяли собаки, совсем как в деревне. Темнели очертания больничных корпусов. Друзья сидели на низенькой каменной ограде и прикуривали сигареты одну от другой, потому что спички кончились. Было прохладно, они вполголоса беседовали, а Гашпарац вздрагивал — то ли от свежести, то ли от нервного возбуждения.

Сейчас, когда все осталось позади, он не мог совладать с нервной системой и, пока ждали врача, вызванного на срочную операцию, чувствовал неудержимую потребность говорить, и высказать все, что думает о случившемся. Но еще более он ощущал потребность пробудить такое же волнение у своего собеседника, сообщить ему то потрясение, которое испытывал сам и не мог сдержать, поэтому инспектор вопреки привычке то и дело касался рукой его плеча, желая успокоить.

— Ты представляешь, — говорил Гашпарац, — можешь ли ты представить себе всю ситуацию? Она снялась в аэропорту, уступив настоянию Гайдека, хотя все в ней протестовало. Потом выяснилось, что это не обычная фотография, тогда как и самая обычная фотография была бы ей не по душе. А не по душе ей была не просто фотография, а что-то совсем иное. Я думаю, она чувствовала угрызения совести, какой-то осадок в душе от того, что встречалась с Гайдеком. И она решила показать фотографию Валенту, чтобы не было никакой тайны… Она, я думаю, по-настоящему любила Валента, и хоть этот шалопай не заслуживает такого чувства, все-таки и он несчастен. Именно любовь толкнула ее к Гайдеку: она хотела встать между ним и Валентом и помешать их сотрудничеству. Думала, если привяжет к себе Гайдека, Валент от них отколется, шайка отпустит его. Наивная она была, вот в чем дело. Прикидывалась, будто заинтересована в их спекуляциях, потому и пришла с Гайдеком в аэропорт: Валент ему, вероятно, привез кое-что. Надеялась, что и ее вовлекут в свои делишки, а потом рассчитывала как-нибудь выпутаться и сама, и Валента спасти.

— А тут выяснилось это дело с фотографией, — помог ему Штрекар, кладя руку на плечо и давая передохнуть, ибо знал, что тот не успокоится, пока не выскажется до конца.

— Да. И тут Валент совершил главную ошибку. Он услышал о краже, конечно, ему была известна директорская машина, как, вероятно, и всем в «Гефесте». Он расспросил своих бывших коллег и узнал, что в тот день директор якобы находился в Сплите. Кто знает, как его угораздило обратить внимание на номер машины, когда Ружица показала ему фотографию, рассчитывая совсем на другое?

— Кто знает? Наверное, случайно. У парня, видно, глаз хороший. Может, от нечего делать изучал фотографию. Тут он все скумекал и понял — есть шанс.

— Вытянуть куш?

— Да, вытянуть куш, а одновременно и покончить с контрабандой, с поездками в Германию, даже, может, жениться на Белой Розе.

Гашпарац и мысленно и вслух называл девушку по прозвищу, теперь его это не смущало, как прежде. Ему казалось, что, досконально разобравшись в ее жизни, он приобрел на это право.

— И пошел к директору, — задумчиво добавил Штрекар.

— Но сначала допустил еще ошибку, — быстро подхватил адвокат. — Он рассказал Розе о своем плане. Конечно, она была против. Ей нужен был он, деньги ее не интересовали. Она не хотела, чтобы он ввязывался в новую аферу, последствия которой трудно предвидеть. А перед ним маячила цель: заполучить побольше денег. Поэтому он и со спекулянтами продолжал якшаться: поджидал случая самолично прокрутить денежную операцию. Он допустил просчет, рассказав обо всем Розе. И она отказалась дать ему фотокарточку.

— Думаешь, он ее выкрал?

— Конечно. Украл, встретился с директором, показал ему и предъявил условие. Затем подложил фотографию на прежнее место — в сумочку, в общем туда, где она лежала у Розы. Там она для директора была недосягаема.

— А она чувствовала, что он вынашивает свою идею.

— Должно быть, спьяну опять ей проговорился. Может, после того, как у него в доме кто-то побывал. А это явно директор. Может, Роза и сама догадалась, что происходит. Поэтому и передала фотографию на хранение госпоже Надьж.

— А я, стыдно вспомнить, ведь и ее заподозрил, — улыбнулся Штрекар. — Женщина совершенно случайно оказалась на Средняках в гостях… Угораздило же ее тогда сказать…

Они помолчали. Гашпарац, заметно волнуясь, поднялся с ограды, сделал два-три шага, несколько раз глубоко затянулся и подошел к Штрекару, он словно не слышал последних его слов.

— Ты представляешь ситуацию? Девушка почувствовала, что фотокарточка может оказаться опасной. Особенно после того, как к Валенту в дом приходили неизвестные. Она поняла, что угрожает Валенту. Валент, вероятно, еще встречался с директором, требовал деньги. Я думаю, они просто не договорились о сумме, иначе Валент нашел бы способ раздобыть карточку и передать ее директору. Поэтому тот и решил взять фотографию силой — сначала у Валента, а не обнаружив ее у него, задумал отобрать у Розы. Кстати, может, Валент сам рассказал ему, где хранится карточка.

— Да, — не сразу согласился Штрекар. — Тогда Валент понял, что Розе грозит опасность. Может, потому и настаивал, чтобы она ему отдала фотографию. Парень, поди-ка, предполагал, что может случиться… А она упорствовала… Из-за этого они и поссорились… И тогда Роза вспомнила о тебе.

— Не думаю, вспомнить она не могла… Просто у нее возникла потребность в защите… В милицию идти не решилась — ведь были одни предчувствия, неясные угрозы, все как-то неопределенно… Нашла мое имя в телефонном справочнике… Может, хотела позвонить мне, посоветоваться, да не успела.

— Томашич ее и подкараулил.

— Он не мог знать, что карточки у нее нет. Я думаю, они виделись раньше. Наверно, она ему говорила, что карточка не у нее, может, сказала, что уничтожила или дала кому-то на сохранение. Во всяком случае, он ей не поверил. А она… Ты представляешь? Она, наверно, предлагала даже деньги, чтоб он отвязался от нее и от Валента, может быть, даже обещала отдать фотографию, если он их оставит в покое. А его охватила паника. Он решил, что она с Валентом заодно, что они вместе его шантажируют. А Роза говорила чистую правду. Может, он преследовал ее, потому она и пошла тем путем. Он следил за ней, догнал, и дальше все случилось, как было. А фотографии не нашел.

— Она погибла, а события продолжали развертываться.

— Да, — голос у Филиппа упал.

В дверях возникла фигура врача, показавшаяся огромной и черной из-за света, падавшего сзади. Хирург сделал им знак, они погасили сигареты и вошли в коридор. Возле палаты, в которой лежал Валент, доктор обернулся и сказал:

— Только с порога, идет? Он на инъекциях и поэтому не может уснуть, иначе бы я вас не пустил. Сейчас ему лучше, но говорить нельзя. Никаких вопросов.

Врач открыл дверь и при свете, проникшем из коридора, они увидели Валента, лежащего на спине. Он приподнял руку и слабо махнул им.

— Не беспокойся, — не выдержав, выпалил Гашпарац. — Мы его схватили, милиция… — и смешался.

— И выброси из головы деньги, — добавил Штрекар.

Только сели в машину, Гашпарац снова заговорил, Штрекар по-прежнему не перебивал. Штрекар вел машину, свободно откинувшись на спинку сиденья и крепко сжимая в руках баранку. На каждом повороте тормоза скрипели. Гашпарац был под впечатлением встречи с Валентом.

— Он ее любил, — повторял Филипп, — он ее любил. Поэтому после ее смерти задался целью — отомстить. Ты представь себе! Он знал убийцу Розы, чувствовал свою вину и терзался угрызениями совести. И ничего не мог сделать, не мог обратиться ни к тебе, ни ко мне, хотя у него было поползновение признаться. Вот он и позвонил мне. У него не было фотографии, главного доказательства против директора, он не знал, где она, и вообще он ничего не знал. Он просто хотел отомстить сам и чем дальше, тем сильнее утверждался в этом желании. Замкнулся, пил и молчал. Ничего не сказал даже бедняге Звонко, который любил и его, и Розу. Он, конечно, мог бы убить директора, но, скорее всего, на такое был не способен. Может, сам боялся человека, который однажды убил. Не за свою жизнь боялся, боялся, что не сумеет отомстить и убийца Розы останется безнаказанным.

— И стал искать фотографию, — робко, понимая, что Гашпарацу надо дать возможность высказаться до конца, промолвил Штрекар. Гашпарац уловил в его голосе нотку нетерпения, но удержаться не мог.

— Да. В отчаянии он искал ее у них дома, и тоже безрезультатно. Еще раньше он сообразил, что существует фотограф, у которого мог сохраниться негатив. Значит, надо его разыскать, а разыскав, он сможет исполнить задуманное.

— К тому же выводу пришел и Томашич.

— Скажи, разве это не ужасно, — твердил Гашпарац, глядя прямо перед собой на пустую дорогу, — разве это не ужасно? Два человека одну за другой обходят фотографии Загреба. Обходят как придется, а может, следуя некой системе, и в каждой спрашивают, повторяют один и тот же рассказ, конечно вымышленный: поди, не один фотограф захотел узнать, зачем фотография им понадобилась. И при этом они боятся встретиться, понимают, что состязаются друг с другом, и для них обоих это вопрос жизни или смерти. Они готовы на все, лишь бы завладеть фотокарточкой.

Машина остановилась у погруженного во мрак дома, который в свое время построил тесть Гашпараца. Подпухшими, покрасневшими от бессонной ночи глазами смотрели они на убегающую к Слеме улицу, и в этот поздний час она показалась им ирреальной. Молчали. Гашпарац думал о двух мужчинах, гоняющихся по огромному городу за кусочком целлулоида, в котором была их судьба. Штрекар сказал:

— И Валенту подвалило счастье.

— Он заказал фотографию и договорился о встрече с Томашичем. Это была еще одна его ошибка. Они встретились, Валент сказал, что фотография у него дома. Тем временем, ожидая, пока карточка будет отпечатана, он позвонил тебе и попросил приехать. В милиции ответили, что ждут тебя с минуты на минуту. Он повез Томашича к себе. Дом, вероятно, представлялся ему самым удачным местом, так как там он чувствовал себя уверенно, да и ты мог легче его разыскать. Директор шел в западню, к тому же имелась и улика — фотография.

— Кто знает, что дальше между ними произошло, — проговорил Штрекар.

— Я могу себе это представить. Валенту захотелось его помучить — захотелось, чтобы тот страдал. Он показал фотографию и начал ставить новые условия, соврал, что и негатив у него, бог знает что еще. Он хотел вконец его измучить, душевно казнить.

— Но Томашича на мякине не проведешь, — заметил Штрекар. — Может быть, он сразу же и набросился на парня.

— Пожалуй. Его охватила паника… Ударил Валента ножом и завладел карточкой. А на следующий день, ты представляешь, Влада, — впервые за столько дней Филипп назвал Штрекара по имени, — ты представляешь, на следующий день как ни в чем не бывало он продолжал обходить фотографии, догадываясь, что Валент соврал ему про негатив. И разыскал-таки.

— Да, этот человек и умен, и очень опасен. Настоящий злодей.

Гашпарац вздохнул и отер пот со лба. Он выдохся.

— В том-то и дело, что не настоящий злодей. Ты же его видел. Он пошел на все это ради жены. Я тебе говорил — у нее рак. Он мечтал отвезти ее в Швейцарию. За операцию надо платить. Это страшно, но это так. Чтобы спасти жену, он, не раздумывая, пошел на убийство. И мог бы убить еще.

Штрекар ничего не ответил, хотя был с ним не согласен. Только вздохнул. Помолчали, сидя в машине, освещенной уличным фонарем.

— Как ты можешь заниматься постоянно такими делами? — спросил Гашпарац.

Штрекар помедлил с ответом, потом сказал:

— Иди выспись, — и хлопнул его по плечу. Филипп воспринял это как знак, что ему пора уходить. Красные сигнальные огоньки машины Штрекара исчезли в глубине улицы.

Входя в дом, Гашпарац подумал, спит ли Лерка, не оставила ли она ему какую-нибудь записочку, память еще сохраняла ее приветливое участие накануне вечером и сегодня утром. Включив свет в гостиной, он взглянул на стол. Записки не было. Размышлять сейчас о неудавшемся браке не хотелось. Опустив руки, он стоял в дверях, неуверенный в том, хватит ли у него сил раздеться.

Он сел. На столе стояла ваза с одним-единственным цветком. На теннисном корте, в гостях или бог знает где кто-то подарил цветок его жене.

Это была маленькая белая роза.

Предраг Равник ШАРФ РОМЕО

Romeov šal.
Predrag Ravnik,
Beográd, 1984.

Перевод с сербскохорватского Н. Ноле.


Глава первая

Ромео спал, точнее говоря, он спал вечным сном в кабине своего автомобиля, прислонившись лицом к рулю.

Он был мертв!

Задушен шелковым шарфом.

Оба конца шарфа — дважды обмотанного и сильно затянутого на шее Ромео — были привязаны к рулю.

Мой старый фронтовой друг Джордже Врзич внимательно вглядывался в лицо мертвого шофера и еще внимательней, как мне показалось, рассматривал шарф.

Впервые я увидел этот шарф сегодня утром, когда мы выехали из Белграда.

I

— Зачем ты останавливаешь машину? — спросила Чедна своего мужа.

Было чудесное воскресное утро, и мы только что проехали Земунский мост.

— Ромео! — лаконично ответил Джордже.

Перед машиной стоял человек в шоферском комбинезоне, размахивал шарфом и приветливо улыбался, обнажая крепкие зубы. Поняв, что ему удалось нас остановить, он с довольным видом прошелся пятерней по своей черной, кудрявой, коротко подстриженной шевелюре.

— От тебя никуда не деться! — сказал ему Джордже вместо приветствия.

— О дженерале! — воскликнул шофер, радостно улыбаясь.

— Майор, — поправил я Ромео и протянул ему руку. — А генералом он станет, если придется снова партизанить.

— Нет! Нет! — смеясь, возражал Ромео. — Вы мой дженерале! — Он с силой тряс Джордже руку.

— Ладно, как скажешь, — миролюбиво согласился Джордже. — Лучше на несколько званий выше, чем на одно — ниже! — Он посерьезнел. — Почему ты нас остановил?

— Авария! — объяснил шофер. — Ромео нужен ключ, такой… — И, расставив ладони, показал, какого размера ему требуется ключ, при этом поднял красивый шелковый шарф над головой.

— Это что за трофей? — спросил Джордже.

— Трофео, да, трофео… — засмеялся Ромео. — Одна красивая Джульетта дала Ромео маленький подарок на память.

— И много у тебя таких трофеев?

— О, у Ромео много трофео! Много!

Мы с Джордже подошли к машине Ромео. Это был огромный грузовик — рефрижератор с прицепом, также рефрижератором.

— Из Скопле Ромео везет мясо, хорошее мясо в Неаполь, красивый Неаполь, веселый Неаполь, — болтал Ромео. — У Ромео маленькая авария, очень маленькая! Нужен ключ!

— У меня нет такого ключа.

— О мама миа! Ромео ждет другую машину! — Он открыл дверцу кабины, сдернул с шеи шарф и привязал его одним концом к рулю.

Я крепко пожал ему руку. Он долго махал нам вслед, пока наша машина не свернула налево и не выехала на автостраду Белград — Загреб.

— Знакомый? — повернувшись ко мне, спросила Чедна.

— Любимец Джордже, — сказал я. — Он взял Ромео в плен во время Пятого наступления.[3]

— Его сделали штабным поваром, — продолжил Джордже. — Однажды вместо ягненка он подсунул нам жареную кошку.

— Ну и каково на вкус? — поинтересовалась Чедна.

— Не хуже ягненка!

— Красивый мужчина. — И Чедна старательно подмазала губы помадой.

II

Человек, который теперь заставил Джордже остановить машину, не был красив, скорее наоборот, зато у него было не сравнимое ни с чем преимущество: молодость.

Скрипнули тормоза, и я увидел совсем близко взволнованное лицо юноши, а рядом с ним бледное девичье личико.

— Что за беда приключилась с вами, молодые люди? — спросил Джордже, ободряюще улыбаясь.

— Вы не смогли бы подбросить нас до Загреба? — попросил парень запинаясь.

Джордже кивнул на дорожный указатель с надписью «Земун»:

— Подбросить?!

Юноша мучительно подыскивал слова.

— Нам необходимо добраться до Загреба.

— Этот автомобиль рассчитан на четырех человек, а нас уже трое, — вмешался я.

— Тогда возьмите Юлиану, — робко попросил парень. — Она плохо себя чувствует… Ей нельзя оставаться здесь, на дороге…

У девушки были очень светлые волосы, чуть удлиненный овал лица и голубые до прозрачности глаза. Она смотрела на нас с отсутствующим видом; мысли ее где-то витали.

Я почувствовал, как пальцы Чедны коснулись моей спины, и услышал участливый голос:

— Садитесь, Юлия…

Молодой человек подтолкнул девушку к машине, и она все с тем же отсутствующим видом села рядом с Чедной.

— Куда можно положить сумку? — спросил юноша.

Джордже с глубоким вздохом открыл дверцу, вышел из машины, взял из рук смущенного парня сумку и положил в багажник.

— К сожалению, вас мы не можем захватить, — сказал Джордже, — уверен, вы что-нибудь придумаете.

— Конечно! Главное, что вы взяли Юлиану. Я очень вам благодарен…

— Вам нехорошо? — спросила Чедна девушку.

— Я не больна! — сказала та. — Теперь уже не больна! Просто немножко устала. Пожалуйста, не беспокойтесь…

— Можете вздремнуть, — предложил Джордже и… снова затормозил.

III

Перед нами стоял полный, пышущий здоровьем мужчина с толстыми щеками в красных прожилках.

— Entschuldigen Sie, bitte,[4] — начал он по-немецки и повторил по-сербски: — Простите, господа, у меня небольшая авария. Вы не могли бы мне помочь, взглянуть, что с этой чертовой машиной…

Джордже беспомощно развел руками и отворил дверцу.

Мы остановились прямо за «мерседесом». Эта машина нравилась мне куда больше, чем «фиат-2101» Джордже. И теперь я представлял, как мой приятель торжествует: забарахлил автомобиль, который я считаю лучше всех других.

Я повернулся к женщинам. Мой взгляд встретился с невидящим взглядом небесно-голубых глаз Юлианы. Бледные тонкие губы как будто дрожали.

— Вам холодно? — спросил я.

— О нет! — Юлиана попыталась улыбнуться.

На ней был шерстяной джемпер с национальным узором и темно-синие брюки. Если б ее бледное, как у призрака, лицо было чуть живее, я мог бы поклясться, что эта девушка олицетворение недосягаемой женственности шекспировской Джульетты. В ожидании Джордже я от нечего делать ломал голову, размышляя, куда же делся румянец с девичьих щек. Когда молчание втроем мне надоело, я, вздохнув, вылез из машины и подошел к черному «мерседесу».

Джордже с иностранцем копались в моторе.

— Как осел. — Немец произнес это без всякого акцента.

Джордже подмигнул мне. Сначала я подумал, что этот знак относится к упрямому «ослу» — сверкающему новому «мерседесу», очевидно последнего выпуска, который уперся и не хочет двигаться с места. Но потом сообразил, что приятель пытается обратить внимание на нечто внутри машины.

Проследив за его взглядом, я увидел девушку, которая — я отметил это сразу — очень походила на сидевшую в нашем «фиате». Такие же светлые волосы, такие же прозрачно-голубые холодные глаза, такое же удлиненное белокожее, однако окрашенное румянцем юности лицо.

— Хм! — пробормотал я себе под нос и слегка поклонился, но девушке явно было не до меня. И тогда я обратился к немцу: — Что-нибудь серьезное?

— Один бог знает! — ответил румяный старикан и развел руками. — Машина совсем новая, так сказать — прямо с завода. Летела словно птица, а теперь вдруг заупрямилась, как осел.

— Вы прекрасно говорите на нашем языке, — не удержался я от комплимента.

— Я прожил в этой прекрасной стране несколько лет, — сказал немец и поднял руку, похоже останавливая приближающийся автомобиль.

Я обернулся и увидел огромный грузовик Ромео. Итальянец, наверняка узнав нашу машину, миновал «фиат» и «мерседес», взял вправо и остановился у обочины шоссе. Я наблюдал, как Ромео вылезает из кабины, вытирает руки о комбинезон и идет к нам, громко восклицая:

— Мама миа, опять авария!

— У этого господина что-то не в порядке с машиной, — пояснил Джордже.

Ромео взглянул на номерной знак «мерседеса».

— Дойчланд! Штутгарт! Доброе утро! — Приняв серьезный вид, Ромео представился: — Ромео Альфиери, Италия, Наполи! — и низко поклонился.

Когда он выпрямился, я увидел, что он смотрит на девушку в «мерседесе». В его зрачках вспыхнули зеленые огоньки, и он напомнил мне изготовившегося к прыжку кота.

— Сейчас Ромео все исправит… — Итальянец склонился над мотором.

— Надеюсь, мы вам теперь не понадобимся, — обратился Джордже к немцу и пояснил: — Ромео отличный механик. Если он не устранит неполадку, боюсь, придется отбуксировать вас до ближайшего автосервиса.

— Дженерале преувеличивает, — отозвался смущенный Ромео.

— Вы генерал? — удивился немец.

— Ромео преувеличивает! — улыбнулся Джордже.

— Я полагаю, вы были партизаном?

— Правильно полагаете, — подтвердил Джордже.

— Позвольте представиться, — сказал немец и щелкнул каблуками, — Адольф Штраус!

— Очень приятно! У вас звучное имя. С вашего разрешения и я представлюсь: Джордже Врзич, — мой друг пожал протянутую ему руку. — Полагаю, и вы воевали?

— Правильно полагаете, — засмеялся Штраус. — Партизаны были достойными противниками.

— И я партиджан! — снова вмешался Ромео.

— Разве вы не итальянец? — холодно уточнил Штраус.

— Да! Но дженерале меня взял в плен и спас мою честь!

— Так! Занятно! — оборвал его Штраус возмущенно и вновь, любезно улыбаясь, обратился к Джордже: — Надеюсь, мы еще увидимся, господа!

Его явно не интересовали партизанские подвиги Ромео.

— До свидания, — попрощался я и, проходя мимо красотки в «мерседесе», чуть поклонился.

Она ответила вежливой улыбкой. Вернуть ей улыбку я не успел, поскольку около «фиата» увидел парня, который упросил нас взять в машину Юлиану.

— Откуда вы здесь? — удивился я.

— Меня подвез этот болтун, — он указал на Ромео.

— Представляешь, — прерывая нас, обратилась ко мне Чедна, — он хочет забрать у нас девушку!

— Мы вместе отправились в путь, вместе и продолжим его, — вежливо заметил молодой человек.

— Но Юлии будет удобнее в легковой машине, чем в этом огромном броненосце.

— В кабине рефрижератора вполне удобно, — упорствовал юноша.

— Пусть решает юная дама, — послышался за моей спиной голос Джордже.

— Не сердитесь, но я бы перешла в броненосец! — сказала Юлиана.

IV

— Стоит ли сердиться, если молодой человек и девушка, тем более влюбленные, хотят ехать вместе?! — сказал я, когда мы снова отправились в путь втроем.

— Все-таки ей надо было остаться с нами! — упрямо повторила Чедна. — Бедняжку трясет. Будь этот парень умнее, он попросил бы меня позаботиться о ней.

— Значит, в подобной ситуации и я должен был бы поручить тебя чьим-либо заботам?

— Ты, наверное, так бы и поступил!

— Думаешь?!

— А ты думаешь, я не заметила, как ты поглядывал на ту куклу?!

Кукла — это девушка из черного «мерседеса».

Да, путешествие начиналось прекрасно! Мне придется стать свидетелем классической семейной ссоры. Пытаюсь разрядить обстановку.

— Не знаю, как поглядывал на ту куклу Джордже, зато знаю, как глазели на нее мы с Ромео!

— Тоже мне красавцы! — В голосе Чедны звучало миролюбие.

— Про себя не скажу, — ответил я столь же миролюбиво, хотя мне вроде бы следовало обидеться: ирония Чедны явно относилась к моей полноте. — Но Ромео уж точно красавец!

— И все-таки не лучше моего Джордже! — сказала Чедна не без гордости.

— Ого! — только и произнес майор и мастерски обогнал грузовик в тот самый момент, когда мимо нас вихрем пронеслась «акула».[5]

— О вкусах не спорят, на все находится любитель, даже на оплеухи. — Я был настроен на философский лад.

— Что касается вкусов, я тебе не завидую. А что касается оплеух, получишь от меня такую, что век не забудешь, если еще раз при мне будешь пялиться на куколок такого рода!

— Откуда тебе известно, что она «такого рода»?

— Она похожа на Розмари Нитрибит.[6]

— Она очень молода, а Розмари Нитрибит давно умерла.

— Тебе не приходилось слышать о перевоплощении? — насмешливо спросила Чедна. — Не станешь же ты утверждать, что она приходится этому старому распутнику дочерью? — Теперь в ее голосе звучал сарказм.

Должен признаться, я никак не могу понять, откуда у женщин это особое, шестое, чувство. Но сейчас, не получив доказательств, я не хотел сдаваться и потому заявил:

— Семь раз проверь, прежде чем высказывать о ком-либо суждение!

— Вы заметили, как девушки похожи друг на друга? — спросил Джордже.

— На первый взгляд — да, — согласился я и обратился к Чедне: — Не хочешь ли ты сказать, что Юлия — наша Розмари?

— Глупо! — поморщилась Чедна.

До самого Шидского мотеля мы не произнесли ни слова.

А в Шидском мотеле я ликовал!



V

Расплачиваясь за кофе, я увидел в дверях румяную физиономию Адольфа Штрауса.

— Откуда он здесь взялся? — подумал я вслух.

Штраус придерживал раскрытую настежь дверь, пропуская девушку из «мерседеса». Все, о чем я мог лишь догадываться, поглядывая на нее украдкой, пока она сидела в машине, теперь предстало во всем своем великолепии.

На девушке была блузка, украшенная сербской народной вышивкой, скорее всего приобретенная в лавочке кустарного промысла, и черные бархатные брюки, которые подчеркивали красоту ее длинных ног и всего прочего, что имело непосредственное отношение к этим ногам. Надо признать — девушке было чем покрасоваться!

— Какое удовольствие видеть вас снова! — Штраус развел руки, словно собирался всех нас обнять.

— Как вам удалось так быстро добраться? — спросил Джордже, вставая.

— Ваш Ромео дотащил нас, — ответил немец и, подталкивая девушку вперед, сказал: — Позвольте вам пр