КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 590109 томов
Объем библиотеки - 893 Гб.
Всего авторов - 234986
Пользователей - 108040

Впечатления

Stribog73 про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

2 Arabella-AmazonKa
Прозрачные черно-белые файлы, если сделаны с умом, весят много меньше соответствующих непрозрачных jpeg.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Arabella-AmazonKa про Бжехва: Академия пана Кляксы. Путешествия пана Кляксы (Сказки для детей)

Примечания книгодела
Полностью переработал структуру книги и заменил все иллюстрации, в результате вес книги снизился в 4 раза - вот за это спасибо. а то иногда обложка весит много- больше самого текста. чёрнобелые файлы для прозрачности вводят тож много весят. роулинг вроде этим страдает. в общем очень полезное дело обращать на излишний вес иллюстраций...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Кучер: Твоя на 7 ночей (О любви)

Уважаемые пользователи!
Тех, кто будет заливать книги в "Неотсортированное" или в "Старинную литературу" книги, не имеющие отношение к старинной литературе - будем блокировать!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Ермаков: Аристотель — Прокруст от Познания (Эзотерика, мистицизм, оккультизм)

Уважаемый пользователь Олег Ермаков!
Если Вы будете продолжать заливать свой эзотерический бред в научные жанры - я Вас просто заблокирую!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
starevs про серию Следак

Давно не получал такого удовольствия.Автор ты гений.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
чтун про серию Народная книга

Atabrlla-AmazonKa:инфантильномть не приветсвуется нигде во вменяемых сообществах, поэтому угроза "уйду от вас" - не воспринимается от слова - никак. CoolLib как-то жил до вас и будет жить после... Призадумайтесь об этом, барышня...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Arabella-AmazonKa про Олдертон: Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться (Психология)

Абсолютный бестселлер британского Amazon и автобиография года по версии National Book Award.
так что качаем читаем пока не удалили....
Книга заблокирована по требованию правообладателя...
как в воду глядела. всё ценное полезное блокируется. про одну книгу писала на литмире в свободном доступе.
кто блокирует конкРетно книжки и каким образом по спискам - ПО ПРОИЗВЕДЕНИЯМ ИЛИ АВТОРАМ???

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Подозреваемые [Вильям Каунитц] (fb2) читать онлайн

- Подозреваемые (пер. Т. Н. Рыбкина, ...) (и.с. Мастера остросюжетного романа) 1.39 Мб, 352с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Вильям Дж Каунитц

Настройки текста:



Вильям Каунитц Подозреваемые Роман

Но прошлое я нахожу в тебе
И все готов простить своей судьбе.
Шекспир, сонет 30, строфа 13
Уильям Э. Фарелл, журналист «Нью-Йорк таймс»
Джозеф Гросман, сержант. Управление полиции Нью-Йорка

Глава 1

Никто не заметил, как старик вошел в парк. Лицо его было испещрено морщинами, седые лохмы ниспадали на уши. Поношенная одежда, согбенная спина; в правой руке старика — объемистая хозяйственная сумка, набитая тряпьем и газетами.

Был четверг, обычный сонный летний день. Лето было еще отнюдь не в разгаре, предстояло пережить июльскую и августовскую жару, гнетущую и изматывающую. На площадках играла детвора под присмотром мамаш, а подростки околачивались возле включенных на полную мощность музыкальных автоматов, изрыгавших громоподобный жесткий рок. Любители бега трусили вокруг парка, занимавшего целый квартал; был там и одинокий фанат буги-вуги в наушниках с покачивающейся спутниковой антенной. На скамейках сидели люди со славянскими чертами лица, болтавшие по-польски.

В дальнем конце аллеи высился монумент, воздвигнутый в честь героев, павших на Великой войне. Подойдя к нему, старик остановился и поднял глаза на статую — человеческую фигуру, увенчанную головой, похожей на птичью. Потом он повернулся к ней спиной, подошел к ближайшей скамейке, сел и настороженно посмотрел по сторонам.

Сидевшая рядом с ним женщина, играя, подхватила на руки ребенка. Она покосилась на старика и улыбнулась. Он кисло осклабился в ответ, и женщина быстро отвернулась.

Присев, старик поставил сумку на колени и запустил внутрь руку. Земляные орехи лежали в самом низу, под холодным стволом дробовика. Старик вытащил мешочек с орехами, поставил сумку на землю и зажал ее коленями. Подавшись вперед, он принялся бросать орехи быстро слетевшимся голубям, чтобы как-то скоротать минуты ожидания.

Парк Макголдрик, широкий участок, поросший деревьями и изобилующий забытыми памятниками, располагался между Дриггз-авеню и Нассау-авеню, в бруклинском районе Грин-пойнт. Когда-то он назывался Уинтроп, но потом его переименовали в честь священника, который возвел храм Святой Сесилии на углу Герберт-стрит и Генри-стрит.

Против парка, на Рассел-стрит, между двумя малость подновленными домами, ютилась лютеранская церковь. Перед некоторыми зданиями квартала были разбиты ухоженные лужайки, перед другими стояли бело-голубые фигурки Мадонны.

Орешки кончились, и большинство птиц степенно удалились. Несколько голубей осталось. Кормивший их старик взглянул на часы, подхватил свою сумку и поднялся.

Прямо перед ним стояли два одноэтажных дома, соединенные колоннадой в греческом стиле. Он внимательно посмотрел на облупившийся и растрескавшийся фасад самого большого общественного туалета в Бруклине. Строение опоясывала высокая проволочная изгородь, увенчанная зловещими витками колючей проволоки. На карнизах красовались вывески: «Осторожно. Ремонт».

Пройдя мимо женского туалета, старик неспешно побрел к бронзовой статуе Антонио де Фелиппе, запечатленного в момент, когда он крутил ворот, наматывая на него канат. Огибая памятник, старик посмотрел в сторону универсама «Эй-Пи» на Дриггз-авеню и не увидел своего приятеля. Старик почувствовал спазм в желудке. Неужели что-то сорвалось? Подняв глаза на массивную бронзовую фигуру, он заметил намалеванное на ее правой ягодице сердце, пронзенное стрелой, и надпись «КБ + КС = Любовь».

Поднявшись, старик опять взглянул на здание универсама. Только теперь он увидел своего приятеля, на физиономии которого застыла улыбка. Волосы на шее старика стали дыбом. Его руки внезапно вспотели, им овладело чувство одиночества. Он медленно побрел к Дриггз-авеню, крепко сжимая в руках сумку.

На расстоянии квартала от парка Макголдрик Джо Галлахер задком загонял свой побитый «форд-фэйрлайн» семьдесят первого года выпуска на стоянку на площади Папы Иоанна-Павла II прямо напротив храма Святого Станислава Костки.

Подавшись вперед, Галлахер разглядывал дорожные знаки. Стоянка запрещена с 8 утра до 7 вечера. Достав из-за солнцезащитного козырька идентификационную карточку, он бросил ее на приборный щиток. «Служебная машина нью-йоркского полицейского управления».

Он вылез из машины, сунул руку в окошко и достал с переднего сиденья коробку с тортом. Поддерживая ее под дно, он пересек Дриггз-авеню, направляясь к открытой телефонной будке на углу. На нем были светло-коричневые брюки и кричаще-яркая гавайская рубаха навыпуск, прикрывающая толстый живот и засунутую за пояс кобуру с револьвером. Он поставил коробку на полочку, прижал животом и снял трубку. Набирая номер, заметил женщину с чихуахуа на поводке. Он смотрел, как женщина нагнулась и подсунула лист бумаги под зад присевшей по большой нужде собаки.

Кондитерская лавка Йетты Циммерман располагалась на Дриггз-авеню, в одном квартале к западу от парка Макголдрик, прямо напротив церкви Святого Станислава Костки. Между нею и телефонной будкой, из которой звонил Джо Галлахер, было еще шесть магазинчиков. Лавочка была узкой и длинной, но расширялась, образуя просторное складское помещение, где Йетта хранила ящики с содовой водой и стояли два компьютерных игровых автомата. С жестяного потолка свисали голые лампочки на грязных ржавых цепочках.

Справа от входа — старомодный аппарат для продажи газированной воды, а рядом — вращающаяся стойка с книгами в бумажных обложках. За нею стояла большая деревянная витрина со скользящими стеклянными дверцами, набитая дешевыми играми и детскими игрушками.

Йетта была грузной неповоротливой женщиной с печальными серыми глазами и тяжелым подбородком, густо поросшим щетиной. «Кошачья челюсть» — так дразнили ее соседские мальчишки. Йетта была местной достопримечательностью. Она держала свою лавочку уже больше четверти века. Тут собирались по утрам жившие по соседству матроны, чтобы за чашкой кофе посплетничать о мужском населении округи. А местные мужчины заглядывали сюда, чтобы одолжить пятерку до получки.

Эту часть района Гринпойнт населяли в основном поляки. Им нравилось каждый день заглядывать к Йетте, где они могли до хрипоты спорить по-польски, обсуждая то, что творится у них на родине. Сегодня на Йетте был выцветший халат, застегнутый на все пуговицы, белые носки и кроссовки. На чумазом безымянном пальце правой руки блестело истертое простенькое золотое колечко.

Сдав посетителю сдачу, она вспомнила, что сода в сатураторе уже на исходе. Выйдя из-за стойки, отправилась в кладовую. Сняв с полки верхнюю коробку, Йетта поднатужилась и понесла ее мимо игральных автоматов. Бросив взгляд на троих ребятишек, увлеченных игрой, она подумала, что им бы следовало откладывать деньги, а не тратиться на какую-то блажь. Она почти наполнила сатуратор, когда увидела появившегося в дверях Джо Галлахера.

— А вот и твой праздничный торт! — Он просиял.

Йетта радостно приветствовала его, заключив в медвежьи объятия, и он был вынужден прижать коробку с тортом к боку, чтобы та не помялась.

— Ты славный парень, Джо. Старая Йетта высоко ценит то, что ты для нее делаешь.

Вдруг от двери донесся хриплый голос:

— Эй, ты!

Обернувшись, они отстранились друг от друга. Трое ребят оторвались от игрового автомата, чтобы тоже взглянуть, кто это кричит.

Засунув правую руку в недра хозяйственной сумки, на пороге стоял старик, кормивший голубей в парке.

Медленно смерив незнакомца взглядом, Галлахер тотчас почуял неладное. Голос звучал как-то не так. И глаза смотрели странно. Радужная оболочка — белая в серую крапинку, а зрачки — темно-синие.

Нет! Не может быть. Он уже где-то видел эти глаза. Джо сделал несколько шагов к двери и вгляделся повнимательнее, чтобы удостовериться.

Сумка скользнула на пол. Из нее посыпались бутылки, газеты и какое-то тряпье. Банка из-под кока-колы загрохотала по полу и покатилась к сатуратору, ее жуткий, тревожный лязг вспорол тишину.

Увидев нацеленное на него ружье, Галлахер побелел от страха. Лихорадочно сунув правую руку под рубашку, он схватился за револьвер. Но было поздно. Дробь угодила ему в левую руку, и он завертелся волчком. Второй выстрел превратил его лицо в ужасную кровавую маску, в уцелевшем глазу застыли страх и неверие. Джо отбросило назад.

— Нет! Только не это! Только не после всего, что я пережила! — истошно заверещала Йетта Циммерман. Она попыталась крикнуть, но не смогла. Она издала только какое-то гортанное сдавленное бульканье.

Ей хотелось убежать, забиться в безопасное место, но ноги словно приросли к полу. А потом она увидела нацеленное на нее ружье. Йетта зажмурилась и закрыла лицо руками.

Глава 2

Тони Скэнлон сидел в конце длинной стойки в баре «Монт» и дулся в «Веришь — не веришь» с Дэви Голдстайном и Фрэнки Фэтсом. Было начало третьего. Дневной поток посетителей схлынул, и официанты начали готовиться к вечернему наплыву. Лишь несколько завсегдатаев сидели тут и там за столиками.

Скэнлон потягивал кофе. Он держал в руках четыре семерки. Это был мужчина с продолговатым узким лицом, темно-карими глазами и черными волосами, уже начинавшими седеть на висках. Красивый, среднего роста, хорошо сложенный, в свои сорок три года он выглядел довольно моложаво. Он то и дело озорно улыбался, и на подбородке обозначалась ямочка в форме неправильного треугольника. Если бы Эль Греко задумал написать портрет полицейского, то он не нашел бы лучшего натурщика.

Дэви Голдстайн, пятидесятилетний мужчина с совиной физиономией, был большим любителем гаванских сигар. Он курил их, вставляя в дешевый пластиковый мундштук, подделку под янтарь. Сосредоточенно кивая, Голдстайн объявил четыре тройки.

Остальные игроки внимательно изучали свои карты.

В другом конце стойки посетитель заказал «мартель».

Фрэнки Фэтс соскользнул со стула и вразвалочку двинулся вдоль стойки. На нем была белоснежная сорочка с расстегнутым воротником и обмотанный вокруг шеи, но не завязанный галстук, широкий конец которого волочился по стойке.

Бар находился на Уизер-стрит, крохотной улочке в одном квартале от эстакады на шоссе Бруклин — Куинс. Улочка служила границей между польским и итальянским кварталами Гринпойнт. Дома итальянского квартала были большей частью одно- и двухэтажными, построенными из дерева и дранки; улицы в обоих кварталах всегда сняли чистотой, а на зданиях, не в пример остальному городу, не было любительских рисунков и надписей. По понедельникам, средам и пятницам на тротуарах в Гринпойнт выстраивались аккуратные ряды мусорных баков, за которыми приезжал мусоровоз.

Фрэнки Фэтс вернулся и взгромоздился на стул. Заглянув в свои карты, он объявил шесть четверок.

Скэнлон объявил семь семерок.

Дэви Голдстайн не поверил.

Они показали друг другу свои взятки. Семерки Скэнлона выиграли. Он сгреб взятки остальных игроков. Они продолжали играть, когда зазвонил телефон, спрятанный под стойкой. Подняв трубку, Фрэнки Фэтс просиял. Увидев его маленькие, поросячьи глазки, устремленные на него, Скэнлон понял, что все намеченные на сегодня дела так и останутся не сделанными.


Четверг начался для Тони Скэнлона, когда он открыл глаза и протянул руку, чтобы заставить замолчать будильник. Он снова улегся на бок и принялся тихонько подбираться по широкой кровати к своей ночной подружке. Тони прижался к ней и заерзал. Она зашевелилась в такт, тихонько мурлыча, а потом перевернулась на живот, подсунула под себя подушку и раскинула ноги.

Он был уже на ней.

Салли де Несто всегда знала, когда мужчина кончит. Приподняв голову, она прошептала в сонном экстазе:

— Ну, Тони, давай вместе.

Она застонала за несколько секунд до его оргазма.

Скэнлон лежал на ней, переводя дух. Он позволил себе удовольствие дождаться, когда член сам выскользнет из ее лона. Попка была приятной и теплой. Скэнлон потерся о мокрую промежность подружки.

Подняв руку и взъерошив его взмокшие волосы, Салли де Несто прошептала:

— Тони, ты один из лучших мужчин.

— Разумеется, — ни с того ни с сего рассердившись, ответил он, скатился с нее на постель, переместился на край кровати и сел, протянув руку к протезу, который лежал рядом на стуле. Тони взял его и положил на колени, потом снял с культи левой ноги «носок», свернул его и положил рядом на кровать. Обеими руками растер культю. Сегодня она не очень чесалась. Вытащил из полости протеза другой «носок», натянул его на обрубок ноги, откинулся назад, приподнял культю и вставил ее в протез. Тони встал, уперся в пол обеими ногами и проверил, плотно ли прилегает сухожилие к специальной подставке внутри протеза.

Войдя в ванную, он сел на край ванны, снял с культи протез и «носок», сунул его внутрь, прислонил протез к стене и осторожно скользнул в ванну.

Спустя несколько минут Салли де Несто сидела в постели, прикрыв простыней грудь, и наблюдала за тем, как он одевается. Она и сама не могла объяснить, почему ей ужасно нравился этот одноногий мужчина. Откуда в ней столько жалости к нему? Ведь он не был таким, как все. Но справлялся со своим недостатком великолепно. Он совсем не хромал при ходьбе, у него была хорошая работа, глубокая ямочка на подбородке и какая-то едва уловимая животная аура, которая заставляла всех женщин обращать на него внимание. Пока он надевал брюки, сидя на кровати, она все спрашивала и спрашивала себя, отчего ей хочется знать о нем как можно больше. Наверное, тому было несколько причин: его совершенно не волновало, что она о нем думает. И еще эта сводящая с ума ямочка на подбородке и прекрасные глаза, всегда полные грусти.

Она часто думала о женщине, ставшей причиной этой грусти. Проститутки знают толк в грусти.

В этот четверг, в 10 часов утра, лейтенант следственного отдела Тони Скэнлон поставил свою машину на Фримэн-стрит, перед зданием 93-то участка. В кондитерской на углу купил три коробки сигар «Де Нобили». Выйдя из лавочки, прошагал полквартала по Фримэн-стрит, пока не дошел до самого ее конца на западном краю Бруклина.

Он взглянул на дальний берег Ист-Ривер, где высились сверкающие башни Манхэттена. На юге, где стояли «Башни-Близнецы», располагался Первый участок, севернее, возле здания торгового и делового центра — 17-й. Эмпайр-Стейт-Билдинг стоял на территории южного мидтаунского. Вот так, по участкам, полицейский изучает городские достопримечательности. Его грустный взгляд устремился к линии горизонта. Манхэттен. Место службы то же, но сама служба совсем другая. Тендерлайн. Когда-то он работал и там. Но это было в незапамятные времена.

Через шесть минут Скэнлон уже был в 93-м участке. Спросил дежурного офицера, чем он занимается. Седовласый очкастый лейтенант читал «Уолл-стрит джорнел». Исподлобья взглянув на Скэнлона, он проговорил:

— А чем здесь можно заниматься, Энтони?

Скэнлон обошел стол и приблизился к высокому зеленому шкафу, из которого достал журнал записей сообщений, пришедших по телетайпу. Он открыл журнал и прочел последние рапорты о происшествиях, потом просмотрел папку регистрации задержанных. За последние трое суток никаких арестов на их участке не было. Перелистывая папку, содержащую сведения о самых серьезных происшествиях, он наткнулся на сообщение восьмидневной давности. На шоссе Бруклин — Куинс взорвалась легковая машина, погибли четверо пассажиров и водитель.

Персональные задания он оставил напоследок. Они помогут ему понять, чем живет Служба, расскажут, кто и куда переведен. Инспектор из «Большого дома», как полицейские называли штаб-квартиру, переведенный в участок южного Манхэттена, пошел на повышение в северный бруклинский участок. Этому инспектору предписывалось представить все необходимые документы.

Просмотрев последние задания, он тяжело вздохнул, когда увидел, что инспектор Шон О'Брайен назначен заместителем начальника и переведен из отдела обеспечения с одиннадцатого этажа главного здания на тринадцатый этаж, в отдел управления. Поднявшись со стула, он вышел из-за стола, пересек комнату и направился к винтовой лестнице.

Считается, что работать в 93-м участке лучше всего. В округе была самая низкая преступность, хватало доступных женщин и уютных ресторанчиков, где патрульного полицейского принимали весьма радушно.

Когда Скэнлон вернулся из отпуска по ранению — спустя год после того, как он потерял ногу в гостинице «Адлер», бывший помощник начальника Кимминс напутствовал его следующими словами: «Не переживай, Тони. Могу дать дельный совет. Попросись в Девяносто третий, насладись хорошей жизнью. Ты уже отдал все долги сполна». Это было четыре года назад, и теперь Скэнлон превратился в человека, которому все надоело до чертиков.

Попивая кофе из чашки с надписью «Надсмотрщик», Скэнлон пересек дежурку и вошел в закуток, служивший ему кабинетом. Сев за стол, он просмотрел формуляр под номером шестьдесят, где в хронологической последовательности сообщалось обо всех происшествиях, имевших место в этом году, и с радостью отметил, что ночная смена закрыла еще два дела. Он больше «не сидел в окопах», а руководил отделом расследований и, подобно любому другому начальнику отдела расследований в городе, знал, что об их работе будут судить только по одному показателю: числу раскрытых дел.

На самом краю стола лежала записка, в которой сообщалось о местонахождении двух его коллег. Детектив Гектор Колон был в гостях у своей польской подружки и проходил курс лежачей терапии. Детектив Говард Кристофер участвовал в эстафете пловцов, а детективы Мэгги Хиггинс и Лью Броуди сидели в дежурке, отдуваясь за всех.

Прочитав «Нью-Йорк таймс» и разгадав кроссворд, Скэнлон подписал несколько рапортов и откинулся на спинку скрипучего вертящегося стула, чтобы наметить план дежурства. Из кабинета ему была видна Мэгги Хиггинс, усердно печатавшая на машинке курсовую работу по детоубийству. Мэгги была выпускницей колледжа Джона Джея и надеялась поступить на юридический факультет университета. Это была крупная, улыбчивая женщина с короткими каштановыми волосами. Она носила блузки свободного покроя, которые хоть как-то скрывали ее огромную грудь и защищали от бесконечных подначек сослуживцев-мужчин.

Мэгги Хиггинс была лесбиянкой. Три года назад она «засветилась», давая в городском совете показания в пользу законопроекта о правах сексуальных меньшинств. Законопроект зарубили в девятый раз, а Хиггинс вышибли из престижного отдела по борьбе с фальшивомонетчиками и подделкой ценных бумаг в Гринпойнт. Так 93-й участок стал посадочной площадкой для падших ангелов.

Хиггинс быстро развеяла предубеждение Скэнлона. Она оказалась одним из лучших детективов и, когда доходило до дела, что бывало нечасто, отлично справлялась с работой. Другие члены бригады тоже относились к ней хорошо. Полицейские любят побитых собак, особенно если те не трусливы. А трусихой Мэгги не была, если решилась заявить о том, что она — лесбиянка. Это был смелый поступок. Но доброе отношение к ней не мешало ребятам из бригады тешить свое мужское самолюбие, прохаживаясь на ее счет.

Часы показывали 12.45 пополудни, когда Скэнлон вышел из своего кабинета и, взяв стул, пододвинул его к столу Хиггинс. Садясь, он бросил взгляд на Лью Броуди, восседавшего за соседним столом. Задрав ноги, он читал журнал «Солдат удачи».

— Иду в дозор, Мэгги, — произнес Скэнлон, заглядывая в листок, торчавший из пишущей машинки. На языке Службы «идти в дозор» означало, что начальник 93-го участка отправляется к «Монту», в свое излюбленное питейное заведение.

Хиггинс взглянула на него и улыбнулась.

— У меня записан номер телефона, Лу, — ответила она, употребив сокращение от слова «лейтенант», которое было в ходу на Службе.


Настойчивые телефонные звонки Мэгги Хиггинс заставили Тони Скэнлона выбежать из бара и сесть в припаркованный во втором ряду полицейский автомобиль, Гектора Колона — опрометью покинуть квартиру своей подружки, а Говарда Кристофера — уехать из бассейна, даже не приняв душа.

Прибыв на место преступления, Скэнлон увидел, что Дриггз-авеню забита полицейскими машинами. На крышах многих из них еще крутились мигалки, красные и белые сполохи света пробегали по лицам зевак. Пронзительный вой сирен не умолкал, и на него съезжались новые машины из соседних участков, 10, 11, 12 и 13-го, а также вспомогательные патрули, поскольку поступило сообщение о расстреле офицера полиции. Какой-то сержант стоял возле распахнутой дверцы своей машины и орал в микрофон: «Отзовите их! Хватит! Хватит!» Полицейские наспех протянули два длинных шнура от дверей лавки Йетты Циммерман и привязали их к ручкам на дверцах патрульных машин. Стоявшие за барьером патрульные оттесняли зевак. Но тротуаре стоял фургончик судебных медиков. Санитары вытаскивали черные мешки, готовясь исполнить свои скорбные, но, увы, совершенно необходимые обязанности.

Транспортная пробка простиралась на пять кварталов во все стороны от кондитерской лавочки. Скэнлону пришлось поставить машину во второй ряд в трех кварталах от места и проделать остаток пути бегом. Добравшись, он перебросил через барьер правую ногу, рукой опустил шнурок, тяжело перетащил через него протез и бросился в лавочку.

Навстречу ему ринулась Мэгги Хиггинс. Ее лицо было перекошено от ужаса.

— Это Джо Галлахер! — крикнула она таким тоном, будто не верила своим собственным словам.

Скэнлона будто обухом по голове ударило. Только не Джо Галлахер! Только не он! Не Джо Галлахер — последний президент общества святого братства и председатель ирландского союза. Не Джо Галлахер — заводила на всех вечеринках по поводу повышений по службе и выходов в отставку. Только не лейтенант Джозеф П. Галлахер из нью-йоркского управления полиции. Только не тот Галлахер. Тот был бессмертен, и все на Службе знали об этом.

Он протиснулся мимо Мэгги Хиггинс и с отвращением отпрянул, увидев следы кровавой бойни. Все вокруг было испещрено осколками костей и серыми ошметками мозговой ткани. Глаз болтался на окровавленной ниточке зрительного нерва. На стенах и потолке — прилипшие кусочки плоти. Оторванная рука лежала в груде взбитых сливок, малиновая начинка развороченного торта смешалась с запекшейся кровью.

Тело Йетты Циммерман лежало на сатураторе, руки были неестественно закинуты за голову. В дальнем углу комнаты полицейские окружили трех ошалевших от страха ребят, игравших на компьютере. Успокаивая их, полицейские пытались снять с них показания.

Скэнлон склонился над трупом, валявшимся на полу. Лица больше не было. Габаритами и мощью тело напоминало фигуру Джо Галлахера. Скэнлон огляделся. Подошла Хиггинс и начала обыскивать карманы убитого. Взглянув на нее, Скэнлон по привычке спросил:

— Ну, так что мы имеем?

Она подняла голову, на миг прервав свою неприятную работу.

— Два выстрела в упор из дробовика.

Она передала ему кожаный футляр, который только что нашла возле тела. Открыв его, он внимательно посмотрел на фотографию. Знакомое лицо. Такая же знакомая полуулыбка. На Джо была голубая рубашка и черный галстук. Даже фотография передавала его командирские замашки. Скэнлон мысленно представил себе, как Джо, высокий, гордый, независимый, ходит на собрания. Сослуживцы считают за счастье пожать ему руку.

Лейтенант Джозеф П. Галлахер, нью-йоркское полицейское управление.

Хиггинс задрала рубашку мертвеца и увидела «кольт-кобру» 38-го калибра, лежащий в кобуре в брюках.

— Он даже не успел выхватить оружие, — произнесла она.

— Что можно сказать о женщине? — спросил Скэнлон, переводя взгляд на второй труп.

— Йетта Циммерман. Шестьдесят три года. По словам соседей, держала эту лавку двадцать пять лет.

— Вещественные доказательства?

— У входа обнаружены три гильзы. Найдена также сумка, в которой, по нашему мнению, было спрятано оружие, — ответила Хиггинс.

Взглянув на дверь, Скэнлон увидел, как оперативник, ответственный за сбор вещественных доказательств, сунул сумку в целлофановый мешок. Теперь, вблизи, Скэнлону показалось, что он узнал эксперта. Да, это был Фрэнк Абруцци из баллистической лаборатории.

Подойдя к Абруцци, Скэнлон увидел, что на руках у него перчатки. Фрэнк рассматривал гильзу в увеличительное стекло.

— Привет, Фрэнк! Есть что-нибудь для меня? — спросил Скэнлон.

Абруцци поднял глаза от лупы.

— Как поживаешь, лейтенант? Давненько не виделись. Во-первых, преступник использовал многозарядный дробовик шестнадцатого калибра. — Он поднес лупу к капсюлю гильзы. — Взгляни-ка.

Наклонившись, Скэнлон посмотрел в круглое стекло.

— Вот тут, справа, вмятина от бойка. Прямо поверху — царапина от выбрасывателя, чуть правее — другая, оставленная отражателем.

— И что же все это значит?

— Конечно, я могу и ошибиться, но, скорее всего, преступник пользовался автоматическим ружьем системы «Браунинг», славной шестнадцатой моделью. Она оставляет такой необычный рисунок. Почти во всех ружьях боек пробивает капсюль ближе к центру, а царапины от отражателя и выбрасывателя располагаются по краям.

— Могло оно уместиться в хозяйственную сумку?

— Да, конечно. Шестнадцатая модель разбирается. Поворачиваешь рычаг и сбиваешь ствол. И вся эта процедура занимает буквально несколько секунд.

Халат Йетты Циммерман был разорван в клочья. Вместо правой груди — кровавое пятно.

— Вы сделали какие-нибудь сообщения? — обратился Скэнлон к стоявшей поодаль Хиггинс.

— Доложено по начальству, в управление и районный отдел, — сказала она, протягивая бумажник, который только что вытащила из заднего кармана Галлахера. — Временный штаб расположился через дорогу, в протестантском соборе.

Скэнлон просмотрел содержимое бумажника. Под свадебную фотографию были засунуты водительское удостоверение и техпаспорт на машину. Он направился к двери и вышел на крыльцо. Народ все валил и валил. У барьеров толпились репортеры, которые тотчас забросали его вопросами. Не обращая внимания на суматоху, он искал глазами машину Галлахера. Автомобиль жертвы может быть важной уликой. Очень часто в нем остаются вещи, способные рассказать многое об их владельце. На площади Папы Иоанна-Павла II он заметил машину, подходящую под описание, данное на регистрационной карточке Галлахера.

Взяв под руку какого-то сержанта, Скэнлон отвел его в сторону, описал машину и сообщил, где она.

— Если номер совпадет, вызови из управления буксир. Поставь машину в гараж и скажи, чтобы к ней не прикасались: мы будем снимать отпечатки, — велел сержанту Скэнлон.

Детектив с заячьей губой, по имени Лью Броуди, был тугодумом. Широкоплечий, с сонными глазами, вечно страдающий похмельем. Полтора года назад его с треском выгнали из отдела по расследованию убийств в северном Манхэттене. Причиной послужило постоянное рукоприкладство. Он избивал представителей национальных меньшинств. Лью занесли в список склонных к бессмысленному насилию, но отдел личного состава обошелся с ним мягко. В Гринпойнт не было чернокожих. Кроме того, сам Лью Броуди имел совсем иную точку зрения на свое поведение. Он был хорошим полицейским и осуществлял собственную программу очищения города. Уткнувшись в протокол допроса, Лью Броуди подошел к Скэнлону.

— Из показаний этих троих мальчишек следует, что, когда Галлахер вошел в лавку, Циммерман вышла из-за стойки и направилась ему навстречу. Вскоре в дверях появляется преступник и с криком «эй, ты!» достает из сумки ружье. Затем открывает огонь. Мальчишки бросаются на пол. Дело сделано, преступник исчезает. Мы встретили двух домохозяек, которые шли мимо лавки в универсам. Они видели, как отсюда выбежал человек и сел в поджидавший его синий фургон с номером ГВР-88.

— Словесный портрет стрелявшего, — потребовал Скэнлон.

— Мужчина. Белый. Рост примерно пять футов семь дюймов. В старых черных брюках, вымазанных краской, армейской куртке и белом пуловере. Длинные седые лохмы, всклокоченная борода, морщинистое лицо. — Лью немного помолчал. — Вот и все.

— Возраст? — спросил Скэнлон.

Броуди неопределенно пожал плечами.

— На этот счет мнения расходятся, ответы опрошенных не совпадают. Ребятам показалось, что он уже в летах, где-то под шестьдесят. Одна женщина сказала, что ему за сорок, другая утверждает, будто тридцать с небольшим.

К стоявшим возле тела Галлахера Скэнлону и Броуди подошел Гектор Колон и без всякого вступления начал читать стенограмму:

— «Лейтенант Галлахер прослужил двадцать два года. Женат. Имеет двоих детей. Проживал в Гринпойнт, Энтони-стрит, 32. Служил в 17-м участке, в отделе борьбы с наркотиками. Участвовал в операциях по скупке и изъятию наркотиков из обращения. Вчера цены на наркотики составляли 1000 к 1800. Следующий заход был намечен на субботу. Цены составили 1800 к 2000». — Опустив лист, Колон продолжал: — Комиссар и начальник районной полиции поставлены в известность. Жену Галлахера известят председатель профсоюза и католический капеллан, они уже едут к ней.

Вздохнув, Скэнлон спросил:

— А что известно о семье Циммерман?

— Вдова. Имеет двух взрослых детей. Сын — врач, живет на Восточной Семьдесят девятой улице. О случившемся сообщит Девятнадцатый участок.

Скэнлон спросил Броуди, нет ли каких-то новых сведений о фургоне.

— Водитель — белый мужчина. Мы проверили регистрационный журнал, но нигде не нашли данных о нем. Вероятно, его имя может быть в новом перечне. Потребуется не менее трех месяцев, чтобы привести в порядок данные о транспортных средствах. Крошка Биафра сейчас звонит из временного штаба в транспортный отдел в Олбани. Вероятно, там мы что-нибудь узнаем.

Скэнлон достал «Де Нобили» и, прикурив, сунул сгоревшую спичку в коробок. Положив его в карман, передвинул сигару в другой угол рта.

— Есть сведения об орудии убийства?

— Ничего нового, — ответила Хиггинс, снимая обручальное кольцо с мертвого пальца Йетты Циммерман.

Попыхивая сигарой, Скэнлон мысленно воссоздавал картину происшествия. Как правило, первые впечатления бывают самыми верными. Даже пустяк потом может сыграть важную роль. Немало сволочей ходит на свободе из-за того, что предварительное следствие проведено не так, как надо. Скэнлон вспомнил, что случилось месяц назад на Краун-стрит, в 71-м участке. Прибывшие на место полицейские не обнаружили ничего подозрительного. Патологоанатом подтвердил, что смерть была естественной. Но у владельца похоронного бюро хватило нахальства заявить, что он обнаружил крошечную дырку за левым ухом. Позже было доказано, что это входное отверстие от пули, выпущенной из кольта 22-го калибра. В итоге многим пришлось краснеть и извиняться. Полиция села в лужу, и теперь Скэнлон старался не упустить ни одной мелочи при осмотре места преступления.

Он внимательно изучил осколки витринного стекла, разбитого шальными дробинками. Радиальные и концентрические трещины образовали причудливую паутину, напоминающую формой вулканический кратер. А заглянув в витрину, он и здесь обнаружил осколки битого стекла. Несколько дробинок застряло в стенке шкафа. Выйдя из-за сатуратора, Скэнлон подошел к Гектору Колону и сообщил ему, что отправляется через дорогу в протестантский собор.

В соответствии с инструкцией об уличном патрулировании был создан временный орган управления, координирующий в случае необходимости все действия полиции и обеспечивающий телефонную связь. Скэнлон поднялся на крыльцо дома.

Под приемную штаба было приспособлено довольно просторное помещение со стенами, обшитыми красным деревом. Посреди комнаты стоял большой дубовый стол с затейливой резьбой. На стене позади стола висело огромное распятие, а окна были задернуты тюлевыми занавесками. На резных деревянных скамейках сидели пожилые монахи, изумленно наблюдая, как их тихая безмятежная обитель превращается в штаб расследования убийств. За столом восседал сержант с немытой светлой шевелюрой и записывал в штабной журнал, кто когда прибыл на место преступления и какое оборудование привез.

Связисты тянули телефонные провода. Номера уже были известны на оперативном пункте в северном патрульном отделе Бруклина и дежурному 93-го участка.

Скэнлон расписался в журнале, обсудил с сержантом список заданий. Краем глаза увидел детектива Саймона Джонса, расталкивавшего локтями толпу.

— Есть новости о фургоне? — крикнул ему Скэнлон. У Саймона Джонса была узкая длинная физиономия, увенчанная копной непослушных курчавых волос, впалый живот и длинные, свисавшие до колен тощие руки. Он был чернокожим и произносил слова нараспев, как уроженец штата Миссисипи. Лет десять назад один шутник из 5-го участка брякнул, что Джонс смахивает на младенца из голодающего племени биафра. Кличка пристала.

Джонс подошел к Скэнлону.

— Только что разговаривал с владельцем автофургона, — произнес он, приглаживая непослушные волосы. — Он рассказал мне, что купил машину месяц назад в Бруклине. Вчера вечером оставил ее в трех кварталах от своего дома, а сегодня пришел за ней, а машины нет. Он собрался заявить в участок по месту жительства, но тут позвонил я. Имя владельца — Франк Люкас, адрес — 6790, Бат-Бич.

Скэнлон в сердцах выругался. В глубине души он надеялся, что фургон был угнан где-нибудь в Гринпойнт. Повернувшись к сержанту, приказал ему связаться с полицейским участком в Бат-Бич, а детективам — немедленно отыскать место, откуда был угнан автофургон. Подняв трубку только что установленного телефона, он набрал номер 114, затем дал распоряжение дежурному офицеру. Расписавшись в журнале, вернулся с Крошкой Биафра на место преступления.

У входа они столкнулись с Хиггинс.

— А вот то, что было при них, — произнесла она, протягивая два пакета с вещами потерпевших.

Скэнлон повернулся к Крошке Биафра.

— Пожалуйста, приведи свидетелей. И не забудь позаботиться о том, чтобы их держали отдельно. Они не должны общаться между собой и сбивать друг друга с толку.

Кивнув в знак согласия, Крошка Биафра направился к лавке. Вскоре он привел трех перепуганных ребят. Они выходили гуськом, не глядя на убитых и стараясь не наступить на останки.

Шествие замыкал Лью Броуди. Обратившись к нему, Скэнлон спросил:

— Свидетели подтверждают, что преступник крикнул «эй, ты» и выстрелил?

— Именно так, — буркнул Броуди через плечо.

Снопы света проникали сквозь стеклянный фасад лавки, спутанные волосы мертвой женщины поблескивали, свет отражался в лужицах крови, окрашивая их в желтоватый цвет.

Хиггинс посмотрела на тело Галлахера.

— Это не похоже на ограбление.

В голосе Скэнлона послышались суровые нотки:

— Это было хорошо подготовленное заказное убийство, Мэгги. Но против кого из них был направлен удар?

Глава 3

Стоя поодаль, Тони Скэнлон наблюдал, как сержант захватывает кусачками дужку черного цифрового замка. На напряженном лице сержанта набухли вены. Между тонкими губами была зажата уже на четверть истлевшая сигарета. Схватившись за рукоятки кусачек, он сжал их, и дужка замка лопнула.

Скэнлон хотел присутствовать, когда будут открывать шкафчик Галлахера. Шкафчик полицейского — это всегда тайна: в нем можно надежно спрятать любую вещь. Сказав Хиггинс, куда он направляется, Скэнлон покинул место преступления. Он знал, что в толчее его отсутствие никто не заметит.

Поездка от Гринпойнт до 114-го участка на Астории, Куинс, заняла меньше двадцати минут. Полицейский участок находился на бульваре Астория, прямо напротив углубленной в землю трассы, ведущей на мост Триборо.

Во многих из семидесяти двух участков центра города отведены специальные помещения для элитных подразделений. В отличие от патрульных, действующих в установленных границах, они отвечали за целые районы. Управление внутренних дел, общественной нравственности и борьбы с наркотиками, обслуживавшее Куинс, размещалось в 114-м участке.

Прибыв на место, Скэнлон увидел приспущенное знамя на флагштоке и полицейского на стремянке, который вешал над дверью траурную лиловую ленту. Угрюмые полицейские сгрудились на крыльце и сердито переругивались. Войдя в участок. Скэнлон услышал обрывки разговора. «Это был грабеж», — говорили одни. «Джо Галлахера убили, потому что он был полицейским», — возражали другие. «В этом деле много неясного», — ворчали третьи.

Из шкафчика разило потом. Кители были застегнуты на все пуговицы. На крючке висела портупея. Дубинки для ночного патрулирования стояли в углу. На плечах форменной одежды сияли золотые нашивки. Сержант сетовал на то, что у элитного формирования есть свой гардероб со шкафчиками, отдельный от участковой раздевалки. За двадцать два года сержант взламывал уже четвертый шкафчик. Он отодвинул в сторону мундиры и заглянул внутрь.

Скэнлон сосредоточил все свое внимание на содержимом. Если в шкафчике что-то было, ему хотелось найти это что-то, прежде чем злые языки начнут шептать, будто лейтенант Джо Галлахер умер отнюдь не героем.

Вещи имеют свойство бесследно исчезать, когда их владелец попадает в передрягу. Такое уже случилось недавно в 36-м участке. Отдел служебных расследований хотел арестовать сержанта, командовавшего машиной, объезжавшей букмекеров. На него поступила жалоба: якобы он берет взятки от ребят, принимающих ставки на Лексингтон-авеню. Настучал в отдел бывший сослуживец из 36-го. Из участка тотчас исчезли адреса известных содержателей игорных домов, журнал записи задержаний и списки — итог трехлетней работы. Наутро ребята из отдела сказали, что в участке заговор с целью помешать следствию, а сотрудники 36-го назвали все это вмешательством провидения.

Сержант приступил к неприятному делу. Доставая мундиры, он обследовал карманы — нет ли в них вещей, способных смутить родных покойного. Скэнлон следил за действиями коллеги. В рамку зеркала на двери шкафчика были вставлены три снимка улыбающихся женщин. Оттолкнув сержанта, Скэнлон вытащил их и спрятал в карман. Сержант укоризненно посмотрел на него, но промолчал. На нижней полке стоял чемоданчик Галлахера. Скэнлон запустил туда руку, извлекая содержимое. В ящичке лежали перевязанные бечевкой старые записные книжки и несколько фонариков. На верхней полке лежали одна на другой зимняя шапка и фуражка, две коробки с патронами, три дубинки, разнообразные ножи, бритвы, ледоруб и мухобойка.

Сержант засунул руку во внутренний карман плаща Галлахера.

— Взгляните, что здесь лежит, — произнес он, вытаскивая турецкий пистолет калибра 7,55.

— Он упомянут в деле Джо? — спросил Скэнлон, хотя и сам уже знал ответ.

Сержант достал карточку под номером десять, перевернул и заглянул в графу, где были записаны серийные номера оружия, которое разрешалось иметь полицейскому Галлахеру. Пробежав глазами карточку, произнес:

— Он его нашел, — и засунул незарегистрированное оружие за ремень.

Они начали кое-что находить.

Пока сержант осматривал карманы зимней куртки, Скэнлон запустил руку в шкафчик и отодвинул головные уборы. Наверху лежала обувная коробка, а под ней — захватанный конверт. Взяв то и другое, он отошел от шкафчика и сел на узкую деревянную скамейку, приподнял крышку коробки и удивленно вздернул брови, когда увидел искусственный член о двух головках, а под ним — множество порнографических снимков. Он просмотрел их. На одной смеющаяся женщина вводила член в свое лоно. На другой была изображена женская рука, направляющая член во влагалище. Скэнлон закрыл коробку. Приподняв помятый конверт, развязал охватывавшую его бечевку.

— Что вы там нашли? — спросил сержант, осматривая летнюю форму Галлахера.

— Да так, кое-какие бумаги, — ответил Скэнлон, разглядывая квитанции по квартплате, счета за жилье в Джексон-Хайтс. Повернувшись, он взял десятую форму. Судя по ней, Галлахер проживал в Гринпойнт, Энтони-стрит, 32.

Католик из нью-йоркской полиции, «Человек года» в 1978 году становился все более занятной личностью.

Чуть погодя Скэнлон помог снести вниз форму и снаряжение, чтобы вписать все это в регистрационную книгу.

На столе аккуратной стопкой была сложена форма. Вскоре членам семьи предстоит скорбная процедура выбора одежды для погребения. По обычаю, родственники дарили оставшуюся форму участку. Эта форма хранилась в специальном ящике. Если кому-либо из сотрудников требовалось заменить состарившуюся вещь, то он мог выбрать ее в ящике по своему размеру. Форменная одежда стоила слишком дорого.

Такая же участь ждала и пистолет Галлахера, найденный в его плаще. Он тоже сдавался на «хранение» до лучших времен.

Наблюдая за дежурным офицером, заполняющим журнал, Скэнлон закурил «Де Нобили», поднял трубку телефона и набрал номер временного штаба.

На звонок ответила Хиггинс.

— Как дела? — спросил он, поводя сигарой под носом и принюхиваясь.

— Это какой-то сумасшедший дом. Прибыл главный со своей свитой.

— Свидетели на месте?

— Да, Броуди только что звонил. Они совсем запутались в своих показаниях.

— Есть что-нибудь новое о фургоне?

— Звонил Джейхог из Шестьдесят второго участка. Они вытянули пустой номер. Я объявила по радио розыск в пятнадцати кварталах.

Отвернувшись от дежурного офицера, Скэнлон тихо спросил:

— Меня кто-нибудь искал?

— Нет. Все начальство из кожи вылезло, чтобы не ударить лицом в грязь перед телекамерами, и старалось употреблять какие угодно слова, кроме слова «преступник».

\

— Мэгги, — прошептал он, — подойди к комиссару и попроси его не уходить. У меня кое-что есть!

— Что вы нашли?

— Поговорим, когда вернусь.

Спустя восемь минут Тони Скэнлон покинул полицейский участок и зашагал вдоль серого кирпичного фасада к автостоянке. Сев в машину, бросил на сиденье коробку из-под обуви и конверт. Вспомнив о фотографиях, вставленных в рамку зеркала, скользнул взглядом по коробке, быстро снял крышку, вытащил несколько порнографических снимков и разложил на сиденье. Затем достал фотографии, вынутые из рамки зеркала, положил рядом и начал сравнивать лица. Сходство было полное.

«Лейтенант Джо Галлахер олицетворял собой все лучшее, что было в полицейском управлении. При жизни он был героем, геройски и погиб, служа своему народу в этом огромном городе». Голос Роберто Гомеса задрожал. Он отвернулся от микрофона, закрыл лицо руками и стал медленно считать до двадцати. Репортеры зароптали, дожидаясь, пока полицейский комиссар возьмет себя в руки и закончит наспех устроенную пресс-конференцию.

Боб Гомес был первым представителем испаноязычного национального меньшинства, ставшим комиссаром полиции. В глазах испанской общины Нью-Йорка он и сам был героем; латиноамериканцам было наплевать, что газетчики да и большая часть населения переиначивали имя Гомеса на английский лад. Он был их Роберто, их Бобби.

А начинал Гомес в 81-м участке в качестве дежурного патрульного, зорко следящего за порядком на улицах. Тогда он работал с шести до двух возле игорного дома, а потом шел в Бруклинский колледж. Затем он поступил в Юридическое училище Сент-Джон. Он был первый из латинян, дослужившийся до звания капитана. Несколько лет назад он уволился из полиции, чтобы возглавить городской отдел соцобеспечения. Когда три года назад негры обвинили мэра в равнодушии к нуждам меньшинств, мэр пресек волнения в зародыше, назначив Гомеса полицейским комиссаром. Негритянское население не очень обрадовалось этому «утешительному призу», но все же притихло. Газетчики назвали это назначение мастерским политическим ходом. Мэр был доволен. Но многие его советники были категорически против такого назначения. Для городских властей, равно как и для многих полицейских, не было секретом, что Боб Гомес приобрел с годами дурные привычки, которые могли пойти во вред честолюбивому мэру.

Уронив руки, Боб Гомес глубоко вздохнул, потом окинул взглядом репортеров, готовых к продолжению спектакля, и тотчас принялся читать свою излюбленную проповедь о необходимости увеличения штата полиции, о совершенствовании судебной системы, которая не баловала бы преступников, о праве каждого гражданина на защиту своей личности и собственности.

Вытянув руки по швам, Боб Гомес объявил, что лейтенант Джо Галлахер погиб как герой.

Возвратившись на место преступления, Скэнлон увидел, как комиссар отвечает на вопросы журналистов. Вокруг него собралась вся верхушка. Сурового вида мужчины, всем, наверное, под шестьдесят. Скэнлон заметил, что начальник следственного управления Альфред Голдберг явно держится поодаль. В окружении верных ему подчиненных он стоял футах в двадцати от комиссара и не мигая смотрел на него. То, что эти двое ненавидели друг друга, не составляло тайны, и в участке все об этом знали. Голдберг всегда мечтал о должности комиссара и, когда это место занял Гомес, впал в ярость и разгромил свой кабинет на десятом этаже, а его подчиненные разбежались, чтобы не попасть под горячую руку.

Гомес не остался в долгу и хотел было заменить Голдберга своим человеком, но не смог этого сделать. Начальник следственного управления выражал интересы богатых евреев, владельцев недвижимости, производителей одежды и подпольных ювелиров. Ни мэр, ни комиссар не могли сместить его, и начальник следственного управления осознавал прочность своего положения.

Стоя на ступеньках протестантского собора и глядя на сановную толпу, Скэнлон заметил, как детективы шастают среди уличных зевак, выискивая свидетелей. «Ну и работники», — подумал он, открывая дверь временного штаба. Скэнлон направился к регистратору. Район в радиусе пятнадцати кварталов от места преступления был разбитна квадраты, в каждом из которых работали сержант и десять детективов. Будут опрошены жители каждого дома, работники каждого учреждения, прохожие. Почтальоны и водители автобусов также подвергнутся допросу. Сотрудников аварийной службы отправили обшаривать канализацию и мусорные баки в поисках выброшенных улик. В журнал записывались все задания, чтобы потом можно было получить по каждому из них отчет по форме ДД-5 — «О дополнительных расследованиях по нераскрытым преступлениям».

Скэнлон увидел, как Хиггинс склонилась над украшенным резьбой столом, собирая «пятерки» и подшивая их в папку с делом Галлахер — Циммерман.

— Я только что видел комиссара, дающего интервью прессе, — произнес он, подходя к ней. — Разве ему ничего не передали?

Она подняла голову.

— Разумеется, да. Но с присущей ему безграничной мудростью Малыш Бобби не обратил внимания на ваш совет. Что ж, это его дело. — Она вновь принялась за работу.

— Ты ему сама сказала?

— Детективы никогда не докладывают лично комиссару. Я передала ваше сообщение первому заместителю комиссара, а он, в свою очередь, сообщил Бобби.

Скэнлон окинул взглядом толпу полицейских, собравшихся во временном оперативном штабе. Потом опять повернулся к Хиггинс и спросил, чем она занята.

— Подшиваю в дело «пятерки», чтобы каждая соответствовала своему квадрату.

— Отложи это, — велел он. — Сейчас надо заниматься другим.

Говард Кристофер был высоким худощавым мужчиной, всегда одетым с иголочки в самые модные костюмы от Сирса и Роубака. У него было бледное одутловатое лицо и слишком широкий лоб. Это был мягкий человек с теплой улыбкой, любитель мыльных опер и диетического питания. Он имел чин майора Национальной Гвардии и был стойким приверженцем военного этикета, поэтому ему ни разу не пришло в голову назвать лейтенанта «Лу», как делали остальные. Подойдя к Скэнлону, он достал записную книжку.

— Лейтенант, кое-что в этом деле начинает проясняться.

Кристофер рассказал, что мясник с рынка «Данциг» на Дриггз-авеню утверждал, будто видел человека, похожего по описанию на убийцу. Он прогуливался перед крытым рынком за несколько минут до случившегося. Видел его и служащий во время перерыва. Он стоял у стены и курил, когда заметил, как из парка Макголдрик вышел пожилой человек с морщинистым лицом. В руке у него была хозяйственная сумка. Видела его и мамаша, сидевшая на скамейке и игравшая с ребенком. По ее словам, рядом с нею уселся какой-то противный старик.

Кристофер полез в карман коричневого пиджака и вытащил коробку, в которой лежала шелуха от земляных орехов. Показав ее Скэнлону, он произнес:

— Пошлю все это в лабораторию. Никогда не знаешь, где тебе может привалить счастье.

Первый заместитель начальника бруклинского северного следственного управления Макаду Маккензи был огромный вспыльчивый мужчина. Он носил плохо сшитую одежду, которая к тому же совсем ему не шла. Каждый раз, когда Скэнлон видел Маккензи, ему на ум приходила мысль о ящике, набитом изношенными деталями.

Раздвигая локтями толпу, Маккензи протиснулся к Скэнлону.

— Что новенького, Скэнлон? — по обыкновению шумливо спросил он.

Отведя заместителя начальника в сторону, Скэнлон негромко доложил об итогах предварительного расследования.

— Какой успех! — прорычал Маккензи. Он начал потеть. Вынув из кармана грязный носовой платок, вытер им руки. — Джо Галлахер убит? Не могу в это поверить. Только не он. Невозможно, чтобы это был он. Отказываюсь верить, что его больше нет.

— Все мы смертны, сэр. Хотя каждому хочется попасть в рай, никто не желает умирать.

Окинув его презрительным взглядом, Маккензи произнес:

— Наверняка Галлахер влип в какое-нибудь дерьмо. Лейтенанта полиции не убьют за просто так. — Он вытер шею. — Если пресса вцепится в это дело, ее уже за уши не оттянешь.

— На его месте мог оказаться и не полицейский. Возьмите, к примеру, Циммерман.

— Все это бред собачий, и ты прекрасно это знаешь. Такое может случиться только с дерьмовыми полицейскими, сержантами и лейтенантами. Но я скажу больше: мы по горло сыты этими скандалами. Совсем недавно в Десятом участке были арестованы шесть полицейских и сержант за шашни с колумбийцами. Еще пятеро оказались замешанными в торговле марихуаной. Если так будет продолжаться, допрыгаемся до нового процесса Нэппа. И на этот раз не избежать гражданского надзора за Службой. — Маккензи неловко переминался с ноги на ногу.

— Шеф, я за командную игру. Вы это знаете. Но скажите мне, по каким правилам играть, чтобы этого никогда больше не случилось?

— Не знаю. Могу сказать одно. Ты никуда не уйдешь, пока не разберешься, что стряслось в кондитерской. А что касается остального мира, то для него Джо Галлахер погиб как герой, предотвращая ограбление.

Следя за удаляющейся неуклюжей фигурой Макаду Маккензи, Скэнлон думал, как же легко навесить ярлык на полицейского. Типичное мышление «дворцовой стражи». Отдуваться всегда приходится подчиненным.

Скэнлон побродил по временному штабу, проверяя, все ли идет как надо. Он заметил, что Говард Кристофер задумчиво смотрит на сумку с шелухой, подошел к нему и спросил, нет ли каких затруднений. Окинув его вопрошающим взглядом, Кристофер ответил, что не знает, нужно ли приложить к лабораторному анализу докладную записку. На что Скэнлон резонно заметил, что она служит звеном в цепи свидетельских показаний. Похлопав Кристофера по плечу, он отошел. Хиггинс, занятая подшиванием к делу «пятерок», не заметила, как Скэнлон подошел к ней. Взяв формуляр, он внимательно прочитал его, сложил так, как предписывали правила, и вернул. Когда Хиггинс надписала последний конверт, он велел ей взять записную книжку. Надо было ехать в Джексон-Хайтс. Тайная квартира полицейского — это святая святых, и Скэнлон надеялся найти в ней много любопытного.


Положив в карман ключи, которые Хиггинс обнаружила на теле Галлахера, Скэнлон закрыл за собой дверь. Они были в темной сырой квартире номер 3С. Жилую комнату и кухню связывал узкий коридор. Включив карманный фонарик, Хиггинс нашла на стене выключатель. Стены были облицованы дешевой крашеной фанерой. В нише — пять лампочек без плафонов. Войдя в квартиру, они сразу увидели прямо перед собой ванную комнату. Хиггинс включила тут свет, и тараканы тотчас бросились врассыпную, забиваясь в щели.

Возвратившись в комнату, Скэнлон подошел к белой портьере, отыскал шнур и потянул за него. В мрачную комнату хлынули лучи послеполуденного солнца. Он огляделся. С потолка в углах свисала паутина, на полу — ковер неярких пастельных тонов. У стены напротив — разложенный диван-кровать, а рядом — журнальный столик с телефоном и блокнотом. Подойдя к столу, Скэнлон взял блокнот и принялся листать его. На страничке с буквой «X» стояла фамилия Харрис. Номер, начинавшийся с цифр 516, был зачеркнут, а вместо него вписан новый, который начинался с числа 718. Рядом стояло взятое в кавычки имя «Луиза» и номер, начинающийся с числа 212. В блокноте были номера полицейских подразделений, не включенные в справочники, номера благотворительных полицейских организаций и братств. Просмотрев весь блокнот, Скэнлон обнаружил еще четыре имени: Донна, Валери, Мэри и Рина. Остальные номера имели то или иное отношение к службе.

Все эти телефоны наверняка были невидимой ниточкой, ведшей к его скрытой жизни, равно как и номера телефонов полиции. Обе его жизни связывала работа. Знакомые Джо Галлахера из этой его другой жизни должны быть найдены и допрошены. Услышав шум, Скэнлон обернулся. В дверях стояла Хиггинс.

— Какая же дыра!

— Думаю, она соответствовала своему назначению, — произнес он и положил блокнот на диван. — Нашла что-нибудь в ванной?

— Несколько ржавых лезвий и тюбик из-под пасты. В этом доме и ноги женской не было.

— Откуда такое заключение?

— Будь тут женщины, были бы и женские причиндалы — косметичка, фен, салфетки, трусики на смену.

Он легко поднялся с дивана и заметил удивленный взгляд Хиггинс. Так же на него смотрели и многие другие. Этот взгляд как бы говорил: «Он двигается и держится так, будто у него нет протеза».

Стенной шкаф со скользящими створками. Скэнлон отодвинул правую. На «плечиках» висела мужская одежда. В углу стоял свернутый экран и восьмимиллиметровый проектор. В шкафу было три полки. Первая служила баром, на второй стояли стереомагнитофон и радиоприемник. Верхняя полка была завалена кассетами. Взяв несколько штук, Скэнлон прочел вслух: «Ты придешь, Энни?», «Гарри — длинный член», «Энди Харди и монашки», «Приходи еще, сладкоустая».

— Думаете, командир участка захочет прокрутить их на собрании общественности? — спросила Хиггинс.

Он рассмеялся:

— Думаю, эти старперы выронят вставные зубы.

Говоря это, Скэнлон увидел на полу шкафа картонные коробки. Вытащив одну из них, поставил на диван и поднял крышку. Из коробки посыпались кремы для сосков, мази, задерживающие оргазм, возбуждающие желе, лосьоны, съедобные трусики с различными ароматами. Сев, собрал все в кучу. Шарики «бенва», массажеры для заднего прохода, искусственные члены, вибраторы.

Он взглянул на Хиггинс, которая, прижав руки к груди, прошептала дрожащими губами:

— И куда мы катимся?

Взяв вибратор, он прочитал вслух: «Клиторный вибратор. Эта уникальная машина используется при половом сношении. Отлично подходит для мастурбации, вызывает оргазм. Фирма „Лавджой, Бруклин, Нью-Йорк“». Бросив в кучу, поднял «бенва» и посмотрел на Хиггинс с едва заметной улыбкой.

— Не надо так на меня смотреть, — попросила она. — Я ими не пользуюсь.

Прежде чем войти в квартиру, они побеседовали с жильцами четырехэтажного дома и выяснили, что никто из них не знал обитателя квартиры 3С. Пожилой рабочий сказал, что видел, как мужчина из квартиры 3С приходил и уходил в обществе разных женщин.

— Мне это показалось подозрительным, — заявил беззубый старик.

Пока они ехали в Манхэттен, Скэнлон заметил, что Хиггинс все время поглядывает на часы. Вид у нее был весьма озабоченный.

— Куда-то спешишь? — поинтересовался он.

— У меня встреча с Глорией на новой квартире. Мы с ней ужинаем дома.

Глория Люфнитц была двадцатидевятилетней преподавательницей музыки из Высшего училища музыки и изящных искусств и любовницей детектива Мэгги Хиггинс.

— Что заставило вас поселиться вместе? Я думал, вам и так хорошо.

— Это все она. Я тут ни при чем. Мы провели вместе выходной и еще несколько вечеров. Все было отлично. Но Глории захотелось поиграть в дом, и я согласилась.

— Желаю счастья.

Она благодарно улыбнулась в ответ.

Остановив машину возле автобусной остановки на Уорт-стрит, Хиггинс пошла позвонить Глории, предупредить, что немного задерживается.

В половине шестого Скэнлон вошел в огромный пустой вестибюль телефонной компании.

Выйдя из лифта на тридцать седьмом этаже, он очутился перед двумя тяжелыми стальными дверями. Один из четырех вооруженных охранников попросил показать полицейское удостоверение. Скэнлон вручил ему документ, и охранник внимательно изучил его, потом разрешил Скэнлону расписаться в журнале для посетителей. Он расписался, после чего его попросили встать перед «полароидом» и сфотографироваться. Потом охранник нажал кнопку, стальные двери открылись, и Скэнлона впустили в отдел охраны компании «Белл».

Покинув здание через полчаса, Скэнлон перебирал в уме имена и адреса людей, телефоны которых были записаны в блокноте Галлахера. Сев в машину, он спросил:

— Ну как, дозвонилась?

— Да. Она сказала, что поджарила мясо, но к моему приходу оно, вероятно, уже засохнет.

— Твоя подружка должна смириться с тем, что ты на Службе.

Она горько улыбнулась.

— Вам легко так говорить. — Пробежав глазами список, который он держал, Хиггинс спросила: — Ну так как, нанесем визит дамам?

— Пусть дозреют.

Прихватив с собой порнографические снимки и записную книжку, они вошли в кабинет Скэнлона и положили все это сверху на шкаф.

Лузгая семечки, в кабинет начальника вошел Кристофер. Он ввел Скэнлона в курс дел во временном штабе. Начав доклад со слова «лейтенант», он рассказал, что судебные эксперты все еще находятся на месте преступления. Часть полицейских переброшена с других объектов для того, чтобы помочь на первом этапе расследования. Несколько прилегающих зданий все еще подвергаются обыску.

В кабинет вошел Лью Броуди и вручил Скэнлону длинный лист бумаги, сложенный вчетверо.

— Может, хочешь взглянуть на список происшествий? — спросил он.

Беря у него бумагу, Скэнлон почувствовал слабый запах алкоголя. Он укоризненно посмотрел на Броуди и стал внимательно изучать расшифровку радиодонесений, связанных с убийством; потом пробежал глазами аккуратно выстроенные в колонку символы и сокращения. Бегло ознакомившись с содержанием донесения, он снова перечитал его, теперь уже расшифровывая каждый символ от начала до конца.

Самый первый звонок по 911 принял оператор номер 42 в четыре минуты третьего. Неизвестный, отказавшийся назвать себя, сообщил, что на Дриггз-авеню, 311, убит лейтенант полиции. Оператор ввел адрес в компьютер, и на зеленом экране загорелась лампочка, указывающая, что Дриггз-авеню, 311, находится в ведении 93-го участка. Этот сектор патрулировала машина с рацией 1704. Оператор передал кодовый сигнал 10–13.

Скэнлон прочитал стенограмму радиодонесения из автомобиля: «Говорит Девяносто третий. Выезжает сержант. Выезжает Джордж. Выезжает Фрэнк».

Кто бы ни позвонил по 911, он знал, что Галлахер был лейтенантом полиции. Но откуда? На Джо не было формы. Скэнлон взглянул на Кристофера.

— Где свидетели?

— Женщины наверху, в отделе по связям с общественностью, — отозвался Кристофер. — С ними художник.

— Кто опрашивал первых свидетелей на месте? — спросил Скэнлон.

— Колон, — сообщил Броуди.

— Где сейчас эта ватага?

— Они ждут внизу, — ответил Броуди.

Стены на втором этаже, где разместился отдел по связям с общественностью, были увешаны плакатами, призванными сыграть на людском страхе: «Добровольная полиция — наши глаза и уши», «Наведи порядок в своем квартале».

«Ну и сочинили», — подумал Скэнлон, входя в комнату и разглядывая плакаты.

Художник отдела, лысый мужчина средних лет, носил очки с толстыми стеклами в роговой оправе. Оторвав взгляд от этюдника, он приветливо кивнул Скэнлону. Шесть лет назад они вместе занимались делом об убийстве Ротстайна. Полицейские хорошо помнят нераскрытые дела. По бокам от художника сидели две женщины. Ту, что справа, звали Мэри Цилиция. Это была толстощекая матрона лет тридцати шести. На первый взгляд могло показаться, что она напялила купальную шапочку с голубыми перьями. В Гринпойнт многие женщины носили такие шапочки. Голубой брючный костюм смотрелся на ней блестяще. Другой женщине, Мэри Адлер, было двадцать восемь лет. Справа от носа чернела родинка, на которой росли два длинных волоска. У нее был большой живот и отвислая грудь.

Став за спиной художника, Скэнлон заглянул ему через плечо.

— Как дела? — спросил он, изучая портрет убийцы. Лицо цвета дерева, иссохшая кожа, уши, прикрытые лохмами.

— Все в порядке, — ответил художник, подправляя рисунок ластиком и дуя на него. — Эти дамы очень мне помогли.

Скэнлон улыбнулся женщинам. Они ответили на его улыбку. Он заметил, что у обеих были коронки на зубах, обычное дело в этом районе города. Бедняки не могут позволить себе хорошего зубного врача.

— Может быть, кому-нибудь из вас известно, кто позвонил в полицейский участок и сообщил об убийстве полицейского? — Он внимательно посмотрел на их невинные лица.

Мэри Цилиция ничего не знала о телефонном звонке, так же как и Мэри Адлер. Они сами услышали о случившемся, только когда их доставили в полицейский участок. Об этом им рассказал один из полицейских.

Когда пятнадцатью минутами позже Скэнлон возвратился в свой кабинет, его уже ждали двое полицейских. Подойдя к столу, он сделал отметку на отрывном календаре: «Забрать ленты с записью и возвратить долг Д.». Только тогда он обратил внимание на полицейских, развалившихся в креслах и поджидающих его. Поодаль, подпирая спиной стену, стоял Броуди. Он представил Скэнлону полицейских Стоуна и Трамвела.

Кивнув им, Скэнлон произнес:

— Где вы оба были, когда поступил первый сигнал о случившемся?

У Трамвела было рябое лицо и рыжие волосы.

— На углу Аполло и Бриджуотер-стрит, — ответил он, вытянув ноги и разглядывая свои ботинки так, будто видел их впервые.

— Что вы увидели, когда прибыли на место преступления? — спросил Скэнлон, наклонив голову и гадая, что же интересного нашел Трамвел в своих ботинках.

Волосы Стоуна были зачесаны назад, а нос смахивал на крупную луковицу. На этот вопрос ответил он:

— Собралась большая толпа. Мы выскочили из машины и пробились в лавку. Галлахер валялся на полу. Трое ребят кричали, забившись в угол.

Трамвел продолжал:

— Я обыскал мужчину и быстро связался с центром, объяснил ситуацию и попросил прислать людей и дежурную полицейскую машину. Дежурный капитан действовал без промедления.

— Вы не пытались сразу отправить их в больницу?

Стоун сделал протестующий жест.

— Сомнений быть не могло. Они оба были мертвы.

— Это ваш постоянный участок?

— Да, — ответил Трамвел, вновь переводя взгляд на свои ботинки.

— Вы оба знали Галлахера?

— Да. Мы часто видели его у Йетты. Он оставлял машину в запрещенном месте, перед помещением, снимаемым для гражданских панихид, и вешал табличку: полицейский при исполнении. Однажды мы решили проверить. Может быть, это родственник Йетты, пользующийся табличкой? Но он показал свое удостоверение, и тогда мы оба его узнали. Потом мы часто видели его здесь.

Не глядя на полицейских, Скэнлон небрежно спросил:

— Йетта занималась незаконными делишками?

Они нервно переглянулись. Скэнлон понял их. В нью-йоркском полицейском управлении существовали свои неписаные законы борьбы с преступностью. Патрульным запрещалось препятствовать торговле наркотиками и нелегальному приему ставок. Параноики из «дворцовой стражи» испугались, обжегшись на деле Нэппа и Серпико. В итоге рынок сбыта наркотиков расширился, выросло число игорных притонов, с которыми патрульный полицейский не мог ничего поделать. Взяткодатели были ему не по зубам. Но каждый на Службе знал, что, если возникнут сложности, связанные с кем-то из них, расхлебывать кашу будет патрульное отделение, а «дворцовая стража» останется в стороне.

Встрепенувшись, Трамвел сложил руки на груди и уперся подбородком в грудь.

— Я ничего не знаю о незаконной игре, — сказал он.

— И я тоже, — добавил Стоун.

Скэнлон с отвращением поморщился.

— Слушайте, вы, убит лейтенант полиции. Помните, сейчас я на вашей стороне и, чтобы вы мне ни сказали, это останется нашей тайной. Поверьте мне.

Пожав плечами, Стоун взглянул на своего товарища и произнес:

— Мне кажется, он порядочный парень, — и, подняв глаза на Скэнлона, добавил, как бы оправдываясь: — Нам не разрешается хватать приемщиков ставок за шиворот.

— Мне это известно, — сказал Скэнлон.

— Йетта принимала ставки на лошадей и держала спортивную тотошку, — неохотно проговорил Трамвел.

— На кого она работала?

— На Уолтера Тикорнелли, — ответил Стоун.

— Вы не видели его, когда прибыли на место преступления?

— Нет, — ответил Трамвел. — Но потом, когда я пошел звонить дежурному офицеру, то увидел Уолтера. Он стоял на другой стороне улицы, привалившись к церковной ограде.

Слабая улыбка. Воспоминания. Тогда у него еще были обе ноги.

— Я знаю Уолтера.


Инспектор Шмидт по кличке Герман Германец был здоровенным детиной с треугольной физиономией, прозрачными припухшими веками, мощными руками, вооруженными широкими толстыми ногтями. Последние три года Герман Германец работал в Куинсе, в отделе по борьбе с наркотиками. Ему было обещано быстрое продвижение по службе вплоть до поста заместителя начальника. Дела у него шли неплохо. Подразделение задерживало все больше преступников. Его младшая дочь заканчивала юридическую школу в Бруклине. Смерть Галлахера неожиданно все изменила. Сейчас его карьера висела на волоске, и его могли понизить до капитана, отстранить от руководства. В тридцать два года послать обходить ночные посты, разнимать драчунов на улицах, утихомиривая полицейских, находящихся на отдыхе. Его могли разжаловать в капитаны и отправить в северный Манхэттен, этот приют неудачливых инспекторов.

Герман Германец не на шутку встревожился. Ему уже сообщили, что в гибели Галлахера много непонятного. Значит, предстоит широкомасштабное расследование, будут копаться в жизни Галлахера, начнут узнавать, связана ли его смерть с работой. Если обнаружится хоть малейший намек на мздоимство, это отразится на его, Германа, карьере. Все похвалы в его адрес будут сразу же забыты. Он много раз видел такое. От него отвернутся все друзья и знакомые.

Герман Германец уехал с места преступления около шести часов и направился прямо в 114-й участок. Ему ужасно хотелось найти ключ к загадке смерти Галлахера. Надо было тщательно изучить его послужной список на предмет шероховатостей и неувязок. Но таковых не оказалось. В девятом часу он позвонил Скэнлону во временный штаб управления и попросил о встрече в кабинете Галлахера. Он надеялся, что Скэнлон расскажет ему, что же случилось в этой кондитерской.

Семнадцатый отдел по борьбе с наркотиками размешался в шести кабинетах на четвертом этаже 114-го полицейского участка. Скэнлон приехал почти в девять часов и нашел Германа Германца в кабинете Галлахера.

— Привет, инспектор, — произнес Скэнлон, присаживаясь на старый деревянный стул.

Герман Германец привык с ходу брать быка за рога.

— Я слышал, вы сразу же покинули место преступления, чтобы лично присутствовать при вскрытии шкафчика Галлахера.

— Это входит в мои обязанности. И вы это прекрасно знаете.

— Но командир не обязан покидать место убийства двух человек ради того, чтобы открыть этот чертов шкаф. Это мог сделать кто-нибудь из младших чинов.

— Мы с Джо Галлахером — лейтенанты. Я хотел лично убедиться, что все сделано с максимально возможной деликатностью и члены семьи не найдут в его личных вещах ничего обескураживающего.

Герман Германец нахмурился, подался вперед и положил свой твердый подбородок на сцепленные пальцы.

— Если мне захочется подрочить, Лу, я сам с этим справлюсь и не буду просить тебя.

Воцарилось напряженное молчание. Поскольку Скэнлон не был подчинен Германцу, его так и подмывало подняться и уйти. Но он все-таки решил подождать и выяснить, что же у инспектора на уме. Он видел, как Шмидт внимательно смотрит на него, жуя мундштук сигары. На зубах инспектора был темно-желтый налет.

— Ну-с, и что же вы нашли в его шкафчике? — спросил Герман тихим непринужденным тоном, в котором слышались нотки любопытства.

— Ничего интересного. Несколько рекламных проспектов и старые записные книжки.

— Ворона принесла мне на хвосте, что Галлахера прикончил наемный убийца. — Он уставился на Скэнлона. — Я прав?

Скэнлон почувствовал, что его загоняют в угол.

— Не могу сказать точно, что же все-таки произошло в лавке. Кто знает, это мог быть и налет с целью ограбления. Однако не исключено, что это преднамеренное убийство. Но мы не знаем, кто был намеченной жертвой, Галлахер или Циммерман.

— Я лично заинтересован в исходе дела, Лу.

— Понимаю, инспектор.

— Мне не хотелось бы доживать свои дни на свалке. Джо Галлахер был моим лейтенантом, и я хочу, чтобы его убийца был пойман. Поэтому поймите меня правильно. Но если он занимался тем, чем не следовало заниматься, выдерут меня. В Большом доме скажут: не уследил:

Скэнлон сочувственно кивнул.

— Думал завтра задать вам несколько вопросов о Галлахере. Может, вы ответите на них сейчас?

Герман Германец вытащил сигару изо рта, нарочно стряхнул пепел в чистую пепельницу и принялся развозить его тлеющим концом сигары.

— Хорошо, я отвечу на ваши вопросы, — сказал он. — На Службе почти все знали Джо Галлахера. Во всяком случае, с той стороны, которую он открывал их взорам.

— Мне необходимо знать, каким он был на самом деле, — проговорил Скэнлон.

Герман Германец в задумчивости елозил окурком по пеплу, потом бросил его в пепельницу, вскочил и принялся мерить шагами комнату.

— Что он был за человек? Наверное, из тех, в чью честь называют улицы, но только с односторонним движением и такие, что ведут в тупик.

Скэнлон следил за ним глазами. На стенах кабинета висели большие карты. Места, где собираются наркоманы, обозначены зеленым цветом, красным помечены рынки, белым — пункты подслушивания телефонных разговоров, синим — зоны наблюдения. На огромной карте Куинса черным были обозначены пять полицейских участков, составлявших семнадцатый отдел по борьбе с наркотиками. Немного постояв перед картой, Герман Германец потянулся к ней, словно отыскивая какую-то точку.

— Что вам известно об отделе по борьбе с наркотиками? — спросил он Скэнлона.

— Не очень много, инспектор. Я почти все время прослужил в своем управлении.

— Районные команды распределены по местам самой бойкой торговли наркотиками. Там расположено определенное количество патрульных участков. — Его рука застыла. Резко повернувшись, он посмотрел на Скэнлона. — Каждый район получает определенную сумму денег на покупку наркотиков. Для каждого из наших покупателей существует правило: в месте покупки он или она должны иметь прикрытие. Кроме того, каждый районный участок внедряет своих людей в верхние эшелоны дельцов наркобизнеса. При проведении таких операций счет идет на килограммы зелья, а они требуют времени, терпения и больших расходов. Джо Галлахеру поручили возглавить районную бригаду по скупке и уничтожению наркотиков мелкими партиями. Члены этой бригады были преданы ему, но они редко его видели. Галлахер был звездой первой величины на Службе, эдаким неофициальным церемониймейстером. Суперзвездой. Но вот кем он не был, так это руководителем. Стоило мне или еще кому-то внезапно нагрянуть к Джо, его никогда не оказывалось на месте. Все его покрывали, утверждая, будто он проверяет патрульных. Но его никогда не встречали на улице с подчиненными, он никогда их не проверял. Галлахер пустил дело на самотек и никогда не мог сказать, какая операция проводится в то или иное время. Несколько раз я пытался избавиться от него, но у Галлахера было слишком много защитников. Я давал ему отрицательные характеристики, предлагал перевести на менее ответственный участок. Несколько раз мне звонил начальник отдела по борьбе с организованной преступностью и предлагал изменить мое мнение о Галлахере. Я возвысил его в глазах руководства.

Вдруг на шее Шмидта набухли жилы, лицо покраснело. Прислонившись к карте, он ждал следующего вопроса.

— Кто вел бухгалтерию?

— Никто. В документах сплошной кавардак. Никто никогда не записывал, куда пошли деньги. Никаких документов, касающихся сверхурочной работы. Одиннадцатые формуляры чистые. Наблюдение за покупкой не велось. Всюду путаница и беспорядок. — Он сердито топнул ногой. — Примерно два года назад Галлахер попросил, чтобы я дал ему в помощники сержанта. Джорджа Харриса из Восемьдесят второго участка. Они вместе начинали службу в манхэттенском южном отделе по борьбе с разбоями и грабежами. Я заполнил сорок девятый формуляр, и уже через неделю Харрис был у нас. Через неделю! Вы можете себе это представить? Обычно на такой перевод требуется по меньшей мере три месяца. Галлахеру потребовался лишь один телефонный звонок. Вот какой он имел вес.

Харрис значился в записной книжке Галлахера. Его прежний номер с кодом 516 был перечеркнут и заменен кодом 718. Рядом в скобках под номером 212 было написано имя «Луиза».

— Что представлял из себя Харрис?

— Так себе. Довольно-таки серая личность. Но дело знает. Привел всю документацию в порядок.

— А Галлахер?

— Он продолжал оставаться душой общества. То и дело выступал по радио, телевидению. Большой эксперт по наркотикам, так и не поймавший ни одного толкача, хотя жил в лесу из иголок. Галлахеру посчастливилось обрести в лице Харриса отменного управляющего.

— Где живет Харрис? — спросил Скэнлон, доставая сигару «Де Нобили».

— В Стейтен-Айленде. Он недавно переехал в город из Порт-Джефферсона. Для него имеет большое значение расстояние от дома до работы.

— Вы знаете, как зовут его жену?

— Кажется, Энн. А что?

— Я знал одного Харриса. Но его жену звали Джеральдина.

Герман Германец покачал головой.

— Может, это покажется странным, но при всех своих недостатках Галлахер чем-то нравился мне. Он никогда не падал духом и улыбался, даже подкладывая вам свинью.

— Да, такие встречаются, инспектор. — Скэнлон разжег сигару. — Харрису сообщили, что случилось с его начальником?

— Он уже поехал к родным Джо. Они были очень близки. Часто встречались семьями.

— Если вы не возражаете, инспектор, я хотел бы забрать с собой личное дело Галлахера. Может, найду что-нибудь полезное для себя.

На лице Германа Германца появилось подозрительное выражение.

— Я не могу выдать его вам без разрешения заместителя комиссара или старшего офицера.

Не отрывая взгляда от кончика сигары, Скэнлон произнес:

— Но, инспектор, ведь вы — старший офицер.

— Верно, — подтвердил Герман. — Но почему вы не скажете мне, с какой стати я должен давать это разрешение? В конце концов, если в деле найдется какая-нибудь важная улика, а потом оно вдруг исчезнет без следа, в этом буду виноват только я. Так почему же я должен выступать в роли этакого добренького малого?

Стряхнув пепел с колен, Скэнлон ответил:

— Потому, что убит один из ваших людей. И, если во время расследования я найду что-нибудь такое, что бросит тень на отдел по борьбе с наркотиками в Куинсе, я сам отправлю к вам сороку с отяжелевшим от вестей хвостом.

В 10.15 вечера Скэнлон вернулся в 93-й участок с делом Галлахера, перевязанным бечевкой. Сидя перед зеркалом, Гектор Колон подрезал свои густые черные усы, которые он любил облизывать всякий раз, когда Мэгги Хиггинс смотрела в его сторону. Колон был щеголем с милым латинским лицом. В Массапеква-Парк жила его жена-ирландка и двое сыновей, а в Гринпойнт — незамужняя подруга, полька.

Скэнлон положил сверток на шкаф рядом с коробкой, которую они с Хиггинс нашли на квартире Галлахера в Джексон-Хайтс. Вошел Колон и доложил, что временный штаб управления расформирован. Регистрационный журнал, флаг и зеленый фонарь вернулись на склад участка. Хиггинс, Кристофер и Броуди придут утром. Показав на коробку, лежавшую на шкафу, Колон спросил:

— Собираетесь упоминать в рапорте об этом хламе?

— Нет, — ответил Скэнлон, повесив пиджак на вешалку у окна и отвернувшись от стола.

— Синьор teniente, «дворцовая стража» рассердится, если узнает, что вы от нее утаили.

Скэнлону было известно, что рапорт номер 5, в который заносятся дополнительные сведения о расследовании, строго секретен.

— Каждая «пятерка», посланная в вычислительный центр следственного отдела, попадает в задний карман штанов какого-нибудь репортера, а я не имею желания марать доброе имя Галлахера, чтобы поднимать тиражи этим паразитам. У него семья, и наша задача — оберегать их.

— До завтра, — произнес, прощаясь, Колон. — Сегодня ночью я буду у подружки, если понадоблюсь вам.

Оставшись один, Скэнлон пытливо взглянул на коробку.

— Джо, в какое дерьмо ты влип! Клянусь Богом, я сделаю все, чтобы спасти твое жалкое имя, сукин ты сын.

Скэнлон подтянул к себе папку с рапортами отдела по расследованию убийств и начал раскладывать донесения в две стопки. В одну — сведения об уликах, в другую — доклады о розыскных мероприятиях и свидетельские показания. Из дежурки доносились резкие звуки, издаваемые рацией, и стук пишущей машинки. Откинувшись на спинку кресла, он взглянул на обшарпанный потолок. С тех пор как Хиггинс позвонила ему в бар Монта, он действовал в состоянии трудового подъема, а теперь чувствовал себя опустошенным. Ощущение удовлетворения смешивалось с грустью. С того дня, когда его повысили в должности, не случилось ничего эдакого, не было ни одного дела, представлявшего собой по-настоящему крепкий орешек. Все те же квартирные кражи, ночные ограбления прохожих, штук пять наездов со смертельным исходом да десяток драк между мужем и женой или любовником и любовницей. И вот — это загадочное дело. Неизвестный или неизвестные убили двоих. Он почувствовал себя хищником, предвкушающим добычу. Он снова на тропе. Он покинул свое логово.

Подавшись вперед, он включил кассетный магнитофон. Скэнлон уже послал Крошку Биафра за оригиналом записи звонка по 911, сообщавшего об убийстве. Записи всех звонков по 911 хранятся три месяца, прежде чем их сотрут. «Пришлите кого-нибудь на Дриггз-авеню, 311. Только что убит лейтенант полиции». Запоминающийся мужской голос, низкий, надтреснутый. И спокойный профессиональный голос оператора: «Сэр, по какому номеру вас можно найти?» — «Мадам, не говорите ерунды. Приезжайте быстрее. Говорю вам, убит полицейский».

Пленка кончилась, и Скэнлон нажал кнопку. На всякий случай надо бы прослушать ее еще раз. Скэнлон узнал этот голос. Он принадлежал Уолтеру Тикорнелли.

Только за полночь Тони Скэнлон добрался до бара «Монт». Толпа в обеденном зале уже рассеялась, но настоящие пьяницы все еще теснились в баре. Метрдотель Кармайн подошел к нему.

— Перекусите, лейтенант?

— Я пришел сюда не для того, чтобы играть в бочи, — ответил Скэнлон, улыбнувшись.

Кармайн провел его в зал, вдоль стен которого стояли столы. Выбрав небольшой столик под пологом из лоз, Скэнлон углубился в изучение меню, принесенного официантом. Просмотрев цены, выбрал подходящее блюдо. Принесли свежий хлеб, налили воды в бокал.

— Что-нибудь известно об убийцах, лейтенант? Вы их найдете?

Посмотрев на улыбчивое латинское лицо официанта, Скэнлон подмигнул ему.

— Обязательно, Джулио.

Официант расплылся в улыбке.

К столу незаметно подошел Анджело Эспозито, парикмахер с Хесс-стрит.

— Рад видеть вас, лейтенант, — приветствовал он Скэнлона. — Кто бы мог подумать, что такое случится в нашем районе? — Затем он наклонился и доверительно сообщил: — Наверное, это дело рук какого-нибудь черного или шпика с Флэшинг-авеню.

— У нас есть несколько версий, Анджело. Но, сам понимаешь, сейчас я ни о чем не могу рассказать, — дружеским тоном ответил Скэнлон, потом весело подмигнул парикмахеру и с облегчением вздохнул, увидев приближающегося Джулио с долгожданным салатом.

Взглянув на Джулио, парикмахер удалился.

Потягивая кофе и остатки вина, Скэнлон обратил внимание на парочку, которая сидела прямо против него у окна. Мужчине на вид было около шестидесяти. Рядом, держа его под руку, сидела миловидная женщина и ловила каждое его слово. У нее были ярко накрашенные губы и длинные черные волосы. На вид ей было не больше тридцати пяти. «Таких женщин никогда не увидишь в обществе бедняка», — подумал Скэнлон.

Откинувшись на спинку стула, он зажег «Де Нобили» и принялся наслаждаться букетом сигары. Потом сунул руку в нагрудный карман, достал круглый жетон, который Крошка Биафра взял в штабе, и прочитал имя владельца — Джо Галлахер. Отдел внутренней безопасности сообщал, что лейтенант Джо Галлахер не имеет дисциплинарных взысканий.

Через пятнадцать минут Скэнлон направился в бар, где его приветствовал ночной бармен Джо Байт. Он поинтересовался, не желает ли Скэнлон пропустить стаканчик-другой.

— Не откажусь, — ответил тот, поставив ногу на перекладину.

Джо Байт свернул салфетку и поставил стопку.

Выпив бренди, Скэнлон заметил в конце бара официанта и знаком велел принести счет. Подойдя к нему, официант доверительно прошептал, что Анджело Эспозито, парикмахер с Хесс-стрит, уже обо всем позаботился. Скэнлон кивнул, вынул из кармана деньги, зажал в ладони двадцатку и обменялся с официантом рукопожатиями. У полицейских принято так выражать признательность.

Подошел Джо Байт.

— Может, посошок, лейтенант?

«Что за работа! Праздник каждый день», — подумал Скэнлон, протягивая руку к наполовину полному бокалу.


В ночном воздухе слышался далекий шум машин. Над горизонтом низко летел самолет. Скэнлон припарковал машину на Милл-стрит между Геркаймер и Ньютаун-Крик. В северной части улицы построек не было, только пустырь, заваленный хламом и изрытый ямами. Гриль-бар Полкера был расположен в южной части улицы. К бару вплотную примыкал деревянный дом с мансардой. На противоположной стороне улицы, прямо напротив дома, стояло одноэтажное здание фабрики с плоской крышей.

Гретте Полчински принадлежала вся земля на Милл-стрит между Геркаймер и Ньютаун-Крик. Обитатели этой части Гринпойнт никак не могли вспомнить, когда именно Гретта впервые появилась здесь и открыла свое дело. Но все соглашались, что бордель Гретты внешне выглядел очень благопристойно.

Без двадцати два пополудни Скэнлон остановил машину перед железной дверью с глазком, дважды нажал на клаксон и стал ждать. Наконец в глазок кто-то посмотрел, и раздался неожиданно громкий металлический щелчок. Дверь поползла вверх, послышался лязг. Когда дверь открылась полностью, пучеглазый негр знаком велел Скэнлону заезжать.

Остановив машину между двумя колоннами, он вылез. В нос ударила вонь, свойственная любому гаражу, и Скэнлон огляделся в поисках нужной ему машины. Увидев ее, он сунул смотрителю пятерку и спустился по короткой лестнице в коридор, который вел в подвал дома. Вставив пластмассовую карточку в щель стальной двери, он подождал несколько секунд. Наконец раздался щелчок, и дверь открылась. Главным украшением тут была кривая сосна. Над баром — лысый орел, а еще выше — американский и польский флаги крест-накрест. Польский был довоенного образца. Старомодный музыкальный автомат, переливающийся радужными огоньками, стоял у перегородки из дерева и стекла, которая отделяла бар от танцевального пятачка. Протискиваясь сквозь толпу, Скэнлон высматривал Гретту, но ее не было. Он подошел к танцплощадке и вгляделся в полумрак. Гретта сидела одна за маленьким столиком, на ее лицо падал тусклый свет от бара. Она клала в фарфоровую чашку серебряное яичко с заваркой.

— Хочешь хорошо провести время, красавчик? — спросила она, как только он приблизился к ней.

— Как дела, Гретта? — поинтересовался он, усаживаясь в кресло.

Гретта Полчински была маленькой толстухой с высоким плоским лбом, двойным подбородком и похожими на паклю волосами. Она обожала платья с глубоким вырезом, обнажавшие ее увядшую грудь и шею, увешанную золотыми цепочками.

Положив обильно украшенную драгоценностями руку на локоть Скэнлона, она произнесла:

— Тони, у меня есть такое неземное существо, какого ты никогда в жизни не видел. Вьетнамка. А поскольку я тебя очень люблю, то хочу подарить ее тебе на сегодняшнюю ночь.

— Я пришел по делу, Гретта.

Она тотчас же убрала руку и откинулась на спинку кресла. Взяв чашку с чаем обеими руками, принялась пить маленькими глотками, на восточный лад.

— Неужели? — устало произнесла она.

— Мне нужно поговорить с Уолтером Тикорнелли.

— Его здесь нет.

— Но его «форд» стоит у тебя в гараже.

— Я многим разрешаю оставлять у меня машины. Едет человек в путешествие, вот и бросает колымагу здесь.

Скэнлон тяжко вздохнул.

— Гретта, любовь моя, ты знаешь мои правила?

— Нет, любовь моя.

— Когда я спрашиваю о человеке, занятом темными делишками, лучше от меня ничего не скрывать.

Гретта вынырнула из полумрака и вызывающе уставилась на Скэнлона.

— И все-таки Уолтера здесь нет.

Скэнлон принял облик доброго, но разочарованного школьного учителя.

— Гретта, не могу описать словами, как я был потрясен, узнав о существовании заведения с дурной славой в таком благопристойном католическом районе. И вдобавок рядом с церковью.

— Между прочим, священник тут завсегдатай, и тоже не платит.

— Может быть, крошка. Но, боюсь, я должен рассматривать твою деятельность как преступление, а твое заведение поставить на учет как публичный дом, поскольку у тебя работает более одной проститутки.

Злобно грохнув чашкой о стол, Гретта расплескала чай. Она приподнялась на стуле.

— Ну ты, одноногий остолоп, сволочь из сволочей, откуда ты только появился? Осел, каких свет не видел! Чтоб ты сдох!

— Гретта, — обиженно произнес он, — разве так можно разговаривать с хорошими друзьями? Прелесть моя, ты меня удивляешь.

Донесшиеся из бара громкие крики отвлекли Гретту, и лишь когда сердитые голоса сменились смехом, она вновь устроилась на стуле и пытливо взглянула на Скэнлона.

Наступило долгое молчание.

Наконец Скэнлон улыбнулся.

— Ну так как, Гретта? Я хотел только задать Уолтеру несколько пустяковых вопросов. Ну, будь другом.

— Черт с тобой, Скэнлон, — сказала она и натянуто улыбнулась, — Уолтер на четвертом этаже.

Наклонившись, он поцеловал ее в нос, закурил «Де Нобили» и глубоко задумался, выпуская клубы дыма в темноту.

— Что ты знаешь о торговле сексуальными муляжами?

Она вопросительно посмотрела на него.

— Ты что, решил сменить работу?

— Одна моя знакомая попросила меня приобрести для нее вибратор. Похоже, у ее мужа пропал к ней всякий интерес.

Она захохотала.

— Сейчас это встречается сплошь и рядом. Раньше их покупали в клубах «Стэнли» и «Таннеруэар», где хозяйки показывали свой товар, но теперь торговля идет через фирму «Факуэар». Желающие заполняют бланки заказов и запечатывают их. И никто не знает, что ты покупаешь, чтобы потешить себя.

— Это прибыльное дело?

— Секс всегда приносил большой доход.

— Мафия в этом замешана?

— А ты как думал? Они везде кормятся. Почему хобби не может приносить еще и доход?

— Итак, четвертый этаж, — произнес он, вставая.

— Позволь мне пойти с тобой. Не хочу, чтобы ты ошибся дверью.

Она подвела его к лифту на двух пассажиров, установленному четыре года назад для удобства клиентов, которым было трудно подниматься по лестнице.

Выйдя из лифта, они увидели суетливого трансвестита в длинном желтом халате с изображением марабу. Весело щебеча, он жеманно поцеловал Гретту в щечку, прошептав при этом:

— Это для меня?

— Он не в твоем вкусе, — ответила Гретта. — В какой комнате Уолтер?

— С тиковой отделкой, милая, — ответил трансвестит, уставившись на Скэнлона и покусывая нижнюю губу.

Открыв дверь, Скэнлон вошел в комнату.

— Неужели и здесь мне не дадут покоя? — крикнул Уолтер Тикорнелли, Он сидел на огромной кровати с медными спинками, обнимая за плечи чернокожего транссексуала.

— Мне нужно поговорить с тобой, Уолтер, — произнес Скэнлон, знаком велев торговцу плотью удалиться.

Тикорнелли похлопал любовника по ляжке.

— Придешь попозже.

Подражая женщине, тот слез с кровати и взял тонкую белую одежду с соседнего стула. Его женоподобные черты, силиконовые груди и нарочито жеманные движения резко контрастировали с вялым членом и болтающейся мошонкой.

Натянув одежду, он раздраженно посмотрел на Скэнлона и вышел из комнаты.

— У тебя довольно симпатичный друг, — сказал Скэнлон, присаживаясь на край кровати и поднимая глаза на встроенное в полог зеркало.

Тикорнелли сложил руки на груди.

— На следующей неделе она собирается пойти в больницу, чтобы ей сделали дырочку.

При мысли о кастрации Скэнлону стало не по себе. Он заметил на правой руке Тикорнелли перстень с бриллиантом в пять каратов. Поговаривали, что его подарил Тикорнелли Джо Наполи, когда тот присоединился к генуэзской преступной группировке.

Тикорнелли с прищуром уставился на Скэнлона.

— О чем задумался, Энтони?

— Вижу, ты все еще без ума от черных транссексуалов. Интересно, твои жена и дети, которых ты оставил в Манси-Парк, знают о таком необычном образе жизни?

— Что поделаешь, Энтони? У каждого из нас свои загибы. Вот ты, например. Тебе бы хотелось, чтобы весь мир считал тебя итальянцем, хотя имя у тебя ирландское. — Теперь Тикорнелли говорил по-итальянски. — Давай вспомним старые дни, проведенные на Плэзэнт-авеню. Запуганный паренек, живущий с отцом-пьяницей, ирландцем по происхождению, и матерью-итальянкой, разговаривающей с тобой только по-итальянски. А теперь, Энтони, ответь мне, многие ли из твоих друзей-полицейских знают, что ты говоришь по-итальянски? Многие ли из них знают, как люто ненавидишь ты ирландцев? Наверное, немногие? А тебя все еще смущает итальянское происхождение, не правда ли?

Схватив Тикорнелли за пах, Скэнлон произнес:

— Как тебе понравится остаться без яиц?

Тикорнелли побагровел и сморщился от боли.

— Отпусти, — сказал он по-итальянски.

— Волшебное слово? — произнес Скэнлон по-английски.

— Пожалуйста, — прохрипел Уолтер.

Скэнлон разжал кулак. На лбу Тикорнелли выступили капельки пота.

— Не люблю, когда со мной так разговаривают, Уолтер. Ты очень неучтив. Ты никогда не посмел бы разговаривать так ни с одним из твоих главарей, так что попридержи язык. — Он дружески похлопал Тикорнелли по щеке. — Ладно? Итак, ты знаешь много народу в Гринпойнт, и тебе есть что рассказать.

— Может, все-таки перейдем к делу?

— Сегодня я слышал твой голос на пленке, Уолтер, — сказал Скэнлон, поглаживая край простыни.

— Что за пленка?

— Все звонки по 911 записываются.

Тикорнелли просиял.

— Неужели? Это говорит только о том, какая я знаменитость.

Скэнлон утвердительно кивнул.

— Вот именно. Хотелось бы узнать от знаменитости, что же произошло в кондитерской.

Облизав покрытую испариной губу, Тикорнелли протянул руку к пачке сигарет «Кэмел», лежавшей на столе. Вытряхнув одну, закурил и выпустил дым через нос. Потом откинулся назад и расслабился.

Тикорнелли рассказал, что, стоя напротив лавки, он беседовал с отцом Рудницки о трудной жизни в Польше, когда услышал три выстрела, один за другим. Потом заскрипели шины. Он повернулся на звук и увидел синий фургон, стоявший против дверей лавки. Оставив священника, он начал осторожно переходить улицу и заметил, что за рулем сидел белый мужчина в темных очках и коричневой кепке, натянутой на уши. Уолтер видел, как водитель потянулся через сиденье к дверце с правой стороны, чтобы открыть ее. Кто-то нырнул в машину, и фургон умчался. Перебежав дорогу и влетев в лавку, Тикорнелли увидел тела и позвонил в полицию.

Он стряхнул в ладонь пепел с сигареты.

— Ну вот и все. Больше сказать нечего.

— Ты знал Галлахера?

— Мы были соседями.

— Ты видел, как он входил в лавку?

— Я уже сказал, что разговаривал со священником.

Встав с кровати, Скэнлон подошел к стулу, стоявшему возле окна. Одежда на нем была аккуратно разложена. Бросив ее на кровать, Скэнлон произнес:

— Одевайся, Уолтер. Сейчас поедем в участок и побеседуем еще немного.

На лице Тикорнелли было написано недоумение.

— Почему ты так поступаешь, Энтони? Ты не имеешь на это никакого права.

— Галлахера не узнала бы и родная мать. Ему снесло все лицо. Но ты узнал его сразу.

Подпольный собиратель ставок сидел на кровати, зажав одежду между ног и обдумывая положение.

Скэнлон знай себе давил на него.

— Конечно, ты умеешь делать деньги, и твои благопристойные дружки с Мэлберри-стрит смотрят сквозь пальцы на твои плотские причуды, пока ты не выставляешь их напоказ. Интересно, что они скажут, когда я притащу тебя в участок в наручниках? Представляешь заголовок в «Пост»: «Генуэзский солдат пойман в притоне для гомосексуалистов».

Тикорнелли побагровел от гнева.

— Ну и дерьмо же ты, Скэнлон.

— Это уж точно, Уолтер.

Он склонился над кроватью, уперевшись ладонями в матрац.

— Уолтер, мой старый друг с Плэзэнт-авеню. Зачем ты усложняешь жизнь себе и мне? Расскажи мне обо всем, что меня интересует.

Тикорнелли в отчаянии хлопнул ладонью по матрацу.

— Да, у меня была назначена встреча с Галлахером у Йетты. Он должен был погасить часть долга. Он занял у меня пять кусков.

Скэнлон с сомнением покачал головой.

— Ты одалживаешь лейтенанту полиции пять тысяч долларов?

— А что, разве ваши деньги не такого цвета, как у других?

— Под сколько процентов?

— Под три. И только потому, что он был легавым. Обычно я беру пять. Ты знаешь, я всегда уступаю, когда дело касается вашего брата.

— Сто пятьдесят долларов в неделю? И это с жалованья лейтенанта? Здесь что-то не так, Уолтер.

— Галлахер бывал у меня и раньше, и мы всегда сходились в цене.

— Он мог просрочить возврат долга?

— Немножко. Но сегодня отдавал вовремя.

— Сколько?

— Недельный процент и еще две тысячи. Он позвонил мне в клуб накануне вечером и предложил встретиться у Йетты.

Скэнлон старался вспомнить, что было перечислено в списке вещей, взятых на теле Галлахера. Насколько он помнил, первым пунктом стояли шестнадцать долларов. Если Тикорнелли сказал правду, где же деньги? Первыми прибыли Трамвел и Стоун. Скэнлон сразу же отбросил эту мысль. Полицейские не могли взять у своего, особенно у мертвого.

— Чем же занималась Йетта Циммерман?

— Старая шлюха заправляла только своей поганой кондитерской и больше ничем. Ну, принимала ставки по мелочи. У нее не было ни одного врага во всем свете. А если уж на то пошло, то и у твоего ирландского приятеля Джо Галлахера тоже.

Скэнлона так и подмывало ответить, что у одного из них уже наверняка были враги. Но он промолчал. Умный легавый знает, когда придержать язык.

Глава 4

Часы еще не пробили восемь, когда Тони Скэнлон вошел в дежурку. Повсюду виднелись следы ночного пиршества. Недоеденный сандвич облепили мухи. В белой коробке лежало три куска пиццы. Во всех углах валялись банки из-под пива. С экрана телевизора женщина-диктор в огромных очках читала утренние новости: президент предостерегает жителей Майами от вмешательства в советско-кубинско-никарагуанские отношения. «Все одно и то же», — подумал Скэнлон, выключая телевизор. В комнате было прохладнее, чем на улице. Теплое утро сулило жаркий день.

Сев за стол, Скэнлон взял первую папку. Его взгляд упал на утренний выпуск «Дейли ньюс», лежавший слева. Заголовки кричали о смерти Джо Галлахера. Герой, убитый на посту. В газете была еще одна статья, рассказывающая о человеке, который убил шестерых, испытывая при этом огромное наслаждение. Одну из жертв он застрелил, потому что у него было предрождественское настроение. Прочитав газету, Скэнлон скомкал ее и бросил в корзину. «Интересно, есть ли в этой стране правосудие? Как можно применять англо-саксонские законы к дикарям? Может, больше подойдут исламские законы — око за око, зуб за зуб? Некоторые в городе уже осознали эту истину. Скорбящие родственники хлынули в Чайнатаун и на Девятую авеню, упрашивая тамошних гангстеров покарать убийц, насильников, членовредителей. Люди уже поняли, что им не добиться справедливости в залах суда. Разве можно их за это винить?» — подумал Скэнлон, раскрывая папку.

В отчете специалистов по баллистике были сведения о калибре пули, размере и весе оружия. На месте преступления найдено много неярких отпечатков. Но чтобы узнать, чьи они, надо было найти их владельцев. Преступление совершено в людном месте, и отпечатки пальцев помогут доказать лишь, что подозреваемые были там, но время их присутствия на месте по отпечаткам не определишь.

Рисунок места преступления был сделан в полярно-координатной проекции. Судя по всему, рост преступника — 165–170 сантиметров, а стрелял он с расстояния 155 сантиметров. Протоколы вскрытия написаны на гладкой серой бумаге. Сухим, обезличенным языком излагал судебный патологоанатом причины смерти. По краям листа отпечатана перекрестная проекция человеческого тела. Пунктиром обозначены места ранений. Раны загрязнены клочьями шерсти. Смерть обеих жертв наступила от остановки дыхания. Скэнлон вспомнил, что после дыхательного спазма наступает мгновенное онемение тела как результат приступа страха или повреждения центральной нервной системы.

Покончив с медицинским заключением, он перешел к результатам расследования. Донесение было написано обычным полицейским языком. Показания, касающиеся времени и места преступления, давала Мэри Холлиндер с Ностранд-авеню, 1746-а, из Бруклина, работающая официанткой в ресторане «Варшава», который располагался на Дриггз-авеню, 411, в Бруклине. Свидетельница утверждала, что, обслуживая клиентов, она заметила мужчину, внешность которого отвечала описанию преступника. Далее Холлиндер заявила, что видела в его левой руке хозяйственную сумку. Холлиндер утверждала, что во время разговора со своим знакомым, личность которого известна полиции и приведена в отчете 60/897–86, она услышала три громких хлопка. Очнувшись, она увидела вышеназванного преступника, бегущего в сторону синего автофургона. В руках у него было ружье. Свидетельница добавила, что узнала бы преступника, доведись ей увидеть его еще раз.

Он прочитал показания торговцев и прохожих, отчет бригад, собиравших улики, и рапорты детективов, ведущих расследование. Все они кончались двумя заглавными буквами: ОР — отрицательный результат.

Дойдя до «пятерки» со сведениями о трех ребятах, находившихся на месте преступления, он отметил, что они назвали только свои имена. Департамент запрещал указывать малолетних жертв и свидетелей преступлений. В рапорте повторялось то, что говорил ему Лью Броуди на месте преступления. Но, прочитав последнюю фразу, Скэнлон крепко сжал губы: свидетели утверждали, что не узнают преступника, если увидят его еще раз. Родители этих свидетелей не разрешают им смотреть фотографии или присутствовать на опознании. Скэнлон понял, что лишился единственных очевидцев преступления.

Шум в дежурке заставил Скэнлона поднять глаза. Он увидел, как Кристофер вставляет фильтр в кофеварку. Потом тот налил воды и насыпал кофе, резким движением расстегнул сумку и извлек оттуда снедь. Поскольку Кристоферу предстояло дежурить первые три часа, на нем лежала обязанность сварить кофе и закупить еду в кондитерской у Вишневски. Такова традиция.

Скоро запахло свежим кофе. Начала собираться дневная смена. Все потянулись к кофейнику. Из спальни участка, шаркая ногами, вышел Эрик Кроуфорд, толстый детектив с покатыми плечами. Он зевал и чесал задницу. Взглянув на Мэгги Хиггинс, стоявшую около кофейника, он стянул спереди резинку трусов и крикнул:

— Эй, Мэгги, глянь, что я для тебя припас!

С презрением посмотрев на него, Хиггинс произнесла:

— Надо еще разобраться, способен ли ты на что-нибудь.

Приняв вызов, он спустил трусы. Хиггинс недоверчиво посмотрела на вялый член и отошла.

— Между прочим, все это можно затолкать в наперсток. Слава Богу, мне это не грозит.

Она вернулась к кофеварке. Остальные весело рассмеялись конфузу незадачливого детектива, стоявшего в не по размеру огромных боксерских трусах.

Поднявшись из-за стола, Скэнлон подошел к двери и с силой захлопнул ее, давая понять, чтобы ему не мешали. Его культя болела, что случалось всегда, если он не высыпался.

Достав из нижнего ящика записную книжку, он сделал пометки. Подробно записал разговор с Греттой Полчински и Уолтером Тикорнелли. Еще раз перечитал «пятерку», которую бегло просмотрел прошлой ночью. Что-то не давало ему покоя.

В разделе «Время происшествия» нижеподписавшийся, беседовавший с Сигрид Торссен с Зэд-авеню, 2347, Бруклин, утверждал, что она сидела на скамейке в парке Макголдрик со своей восьмимесячной дочерью, когда на соседнюю скамейку сел человек, похожий по описанию на преступника. Свидетельница сказала, что мужчина кормил голубей земляными орехами. Она посмотрела на него, а он, в свою очередь, хмуро взглянул на нее и отвернулся. Далее свидетельница добавила, что мужчина вел себя подозрительно.

Отложив в сторону показания Торссен, он нашел в папке показания другого свидетеля, Томаса Тиббса, проживающего на Пинкфлауер-драйв, 1, Скарсдэйл, Нью-Йорк. Томас Тиббс, управляющий федеральным сберегательным банком, который расположен на Уолл-стрит, 311, утверждает, что он шел на восток по Дриггз-авеню, когда услышал три громких хлопка, похожих на ружейные выстрелы. Посмотрев в ту сторону, откуда доносились выстрелы, он увидел мужчину, выбежавшего из лавки и направившегося к синему фургону, припаркованному у тротуарa. В правой руке бежавшего, по утверждению очевидца, было ружье. Тиббс уверял, что, если ему покажут фотографию преступника, он узнает его.

«Что делал Тиббс на Дриггз-авеню в это время дня?» — записал Скэнлон.

Заполнив пометками семь страниц, он взял конверт, в котором лежали фотографии с изображением места преступления. Разорвав бечевку, вынул цветные снимки 8x10. Внимательно всматриваясь в каждый, он старался отыскать ускользнувшие от него детали. В конце концов, сырое мясо всегда выглядит как сырое мясо. Сунув фотографии обратно в конверт, он занялся портретом преступника, нарисованным со слов свидетелей, и подумал: «Так кто же ты, приятель? Зачем ты это сделал?» Потом с болью вспомнил, что вещественных улик слишком мало.

Перелистывая машинопись, он вспомнил разговор с Уолтером Тикорнелли, покопался в толстых папках, вытащил документы с описью ваучеров. Как он и предполагал, Хиггинс выписала счет на шестнадцать долларов и тридцать два цента. Если Тикорнелли сказал ему правду и если расчеты верны, то на момент смерти у Галлахера было две тысячи сто пятьдесят долларов. «Так куда же делись деньги?» — спросил он себя. Немного поразмыслив, поднялся с кресла и вышел из комнаты.


Офицер полиции Кайли О'Рейли никогда не читал временное распоряжение номер 11, датированное 4 марта 1983 года: «Своевременное выявление и меры, принимаемые к служащим, склонным к злоупотреблению спиртным».

О'Рейли работал вот уже шестнадцать лет и, говорят, одиннадцать из них «не просыхал», а нью-йоркское управление полиции хоть и кичится своей технической оснащенностью, но не дает в обиду пьянчуг, служащих в его рядах.

О'Рейли вошел в историю Службы. Одно время он был грозой баров северного Манхэттена. Его бесконечные пьянки часто кончались тем, что он выстраивал на стойке батарею бутылок и упражнялся в стрельбе. Чудеса, но при этом не пострадал ни один человек, и вскоре О'Рейли стал легендой. Но настал день, когда у начальника северного манхэттенского участка уже не было сил смеяться над Кайли О'Рейли. Случилось это одним ноябрьским вечером, в шесть часов, в день получки. Офицера полиции О'Рейли занесло в его привычном состоянии к собору Спасения. Сдуру он принял витражи второго этажа за цель, вспомнив при этом инструкции, полученные во время упражнений в школе новобранцев. О'Рейли точно исполнил указания, выбив окна ванной на втором этаже. Когда первая пуля разбила окно, Теренс Вудс восседал на стульчаке, пожиная плоды прекрасного пищеварения и листая свежий «Плейбой». Преподобный в ужасе выскочил из туалета, не успев натянуть штаны, и с отчаянным воплем бросился к двери, спасаясь от расстрела.

После первого же прыжка он споткнулся на скользком полу, упал, и плоды прекрасного пищеварения хлынули как из рога изобилия.

Через час у Кайли О'Рейли изъяли оружие и доставили его в 93-й участок. В качестве наказания он должен был вылизать все здание. Надо сказать, что делал он все очень тщательно, а закончив, возвратился в гараж и спрятался в ящик для покойников. Эти ящики имелись в каждом участке и предназначались для немедленной доставки в участок найденных трупов. В том, в который влез О'Рейли, им была загодя спрятана бутыль из-под пепси, наполненная виски.

Покинув участок, Скэнлон прошел между двумя громадными зелеными стеклянными шарами-плафонами, висящими при входе в похожее на крепость здание, и направился к гаражу.

Толкнув входную дверь, он вошел внутрь. Тут было по-военному чисто, все стояло на местах. Две бензоколонки, рядом красные ведра с песком. Смазанный портативный генератор был готов к работе на случай, если прекратится подача тока. Рядом стоял вентилятор. На кирпичной стене висели аварийные фонари.

«Форд» Джо Галлахера стоял внутри заграждения из веревок. Машина была покрыта белым порошком для снятия отпечатков пальцев. Приподняв веревку, Скэнлон нагнулся и подлез под нее, заглянул в машину, облегченно вздохнул, увидев, что все на месте. Слава Богу, уборщицы еще не добрались до этой машины.

Он перелез через веревку, подошел к одному из ящиков для трупов и сдвинул крышку. Вытянувшись во весь рост, скрестив ноги, в ящике лежал Кайли О'Рейли.

— Как дела, лейтенант? — пропел он.

— Кто-нибудь подходил к этой машине?

Подрыгав ногами, О'Рейли приподнялся, сел на край и ответил:

— Эта машина принадлежит мертвецу, лейтенант. Нет, здесь никто не появлялся.

Увидев полупустую бутылку пепси, Скэнлон направился обратно к машине.

Подойдя к ней с правой стороны, Скэнлон сунул руку под сиденье. Ничего. Он залез в щель между сиденьем и спинкой и повел рукой к левому борту. Ничего. Встав коленями на переднее сиденье, начал искать сзади. Ничего. Кайли О'Рейли изумленно наблюдал за ним, отпивая маленькими глотками из бутылки. Теперь уже все сиденья были сдвинуты и все четыре дверцы открыты. Поставив ногу на бампер, Скэнлон гадал, где же могли быть спрятаны деньги. После нескольких неудачных попыток ему пришлось вылезти из машины и покинуть гараж.

Вернулся он через несколько минут, помахивая связкой ключей, раздобытых среди вещей, принадлежавших Галлахеру.

Предвкушая что-то необычное, Кайли О'Рейли ждал.

Открыв багажник, Скэнлон нагнулся и начал искать на ощупь, раздвигая инструменты и другое барахло. Ничего не найдя, он отвернул гайку запасного колеса и на дне гнезда заметил мятый конверт. Взяв его в руки, открыл и обнаружил две тысячи сто пятьдесят долларов. Тикорнелли сказал правду, думал он, глядя на деньги. Но почему Галлахер был столь осторожен? Почему спрятал деньги в машине? Револьвер и жетон обычно внушают полицейским ощущение собственной неуязвимости.


Готемский федеральный сберегательный банк имел стеклянный фасад, и было видно, как банковские служащие занимаются со своими клиентами. Выйдя из машины, Скэнлон немного поколебался, потом вернулся обратно, выдернул переносной радиоприемник из розетки и положил его на щиток.

— Теперь пусть только скажут, будто не знали, что это полицейская машина.

— Нам надо было взять свои фирменные пакеты с инициалами и положить на щиток. Можно и так отличить частную машину от полицейской, — сказала Хиггинс, открывая дверцу. Они вошли в банк и спросили, где можно видеть мистера Тиббса.

— Я уже сто раз рассказывал все другим полицейским, — произнес мистер Тиббс. Это был мужчина среднего роста, с тонкими темными зализанными волосами, разделенными пробором. Он носил костюм «тройка» и перстень на правой руке, свидетельствующий о корпоративной солидарности.

— Боюсь, вам придется рассказать еще раз, — произнес Скэнлон.

Выйдя из-за стола, банкир пригласил детективов сесть в желтые кресла, стоявшие у стеклянного стола. У него был огромный светлый кабинет с ванной комнатой. Усевшись в кресло, Скэнлон оглядел фотографии банковских служащих, висевшие на стене. У всех были суровые проницательные лица, иногда просто сердитые. Отведя взгляд от фотографий, он посмотрел на банкира, который глазел на Хиггинс, примостившуюся на краешке кресла. Ее высокую грудь обтягивала тонкая блузка. Заметив красноречивый взгляд банкира, она скрестила ноги, чтобы юбка приподнялась чуть выше, обнажая колени. Одарив ее еще одним красноречивым взглядом, Тиббс повернулся к Скэнлону.

— Мы очень благодарны вам за согласие встретиться с нами, — вкрадчиво произнесла Хиггинс.

Взглянув на нее, Тиббс улыбнулся.

— И делаю это с удовольствием, детектив Хиггинс.

Откинувшись на спинку кресла, Скэнлон расслабился. В этой сцене Хиггинс играла главную роль.

— Мистер Тиббс, вы утверждаете, будто видели, что выбежавший из лавки человек держал в правой руке ружье.

Тиббс облизал камень перстня.

— Совершенно верно, — произнес он, не отрывая от нее глаз.

— Все произошло в считанные секунды, — сухо заявила Хиггинс. — Как вы можете столь смело утверждать, что это было ружье, а, к примеру, не палка и не какая-нибудь труба?

Отняв руку от губ, он самодовольно улыбнулся.

— То, что я видел, детектив Хиггинс, имело ствол и затвор. Значит, это было ружье.

«Самодовольный пень», — подумал Скэнлон.

— Мистер Тиббс, может статься, вас будут допрашивать в суде. И тогда вы ответите, откуда у вас такие глубокие познания в области огнестрельного оружия.

На лице Тиббса промелькнула самодовольная улыбка. Вперив взор в бедро Хиггинс, он сказал:

— Я заядлый охотник, детектив Хиггинс. И к тому же в армии меня неплохо обучили этому ремеслу.

Она приготовилась задать ему следующий вопрос, но он перебил ее:

— Пожалуйста, называйте меня Томом.

— Хорошо, Том, вы не заметили, были ли обрезаны стволы ружья?

— Заметил. Были.

— В прошлый раз вы сказали, будто что-то в убийце показалось вам странным, когда он бежал к фургону. Сначала вы не могли сказать, что же именно. Но у вас было время подумать. Теперь вы можете ответить на этот вопрос?

— Я ломал голову, но не могу сказать, что же именно насторожило меня. Единственное, что я сразу заметил, — так это то, как он бежал. В этом было что-то неестественное.

— Могли бы вы уточнить?

— Боюсь, что нет.

— Вы бы узнали убийцу, увидев его вновь?

— Непременно.

Перед тем как прийти сюда, Скэнлон захватил с собой несколько набросков, подготовленных художником, и выложил их из конверта на стол, надеясь, что свидетель выберет нужный.

— Будьте добры, взгляните, может, вы кого-нибудь из них узнаете? — спросил Скэнлон.

Тиббс внимательно посмотрел на рисунки.

— Вот этот человек выбежал из лавки, — сказал он, выбрав четвертый по счету.

Тиббс не ошибся.

Хиггинс посмотрела на Скэнлона, как бы говоря: «Он чертовски хороший свидетель».

Присяжные обычно больше верят банкирам и священникам. А вот полицейские, судьи и врачи, как правило, пользуются дурной славой. Скэнлону все это начинало надоедать. Было время, когда полицейские не работали со свидетелями. Это было делом окружного прокурора. Сейчас все по-другому. И Скэнлон отлично постиг эту премудрость.

Его размышления прервала Хиггинс:

— Есть какие-нибудь вопросы, лейтенант?

Обхватив руками колени и откинувшись назад, Скэнлон спросил:

— Вы женаты, живете в Скарсдэйле и работаете в Манхэттене. Это верно?

Банкира охватило дурное предчувствие.

— Да.

— Как вы добираетесь до работы, мистер Тиббс?

— Семьсот шестнадцатым от Скарсдэйла. Это занимает…

Не договорив, свидетель запнулся. В его глазах появился страх. Скэнлон понимающе кивнул. Ему была известна тайна Тиббса, и он хотел, чтобы тот знал об этом. Скэнлон не будет давить на него, по крайней мере, сейчас. Поднявшись из кресла, он произнес:

— Спасибо за помощь.

Глядя в испуганные глаза банкира, Скэнлон пожал ему руку.


Сигрид Торссен жила в южной части Бруклина, в Бат-Бич, на Шестьдесят второй улице. Когда она открыла дверь, они увидели, что на руках у нее ребенок, а голова замотана белым полотенцем. Пока Скэнлон показывал полицейское удостоверение и объяснял цель своего неожиданного прихода, Хиггинс вошла в квартиру и погладила ребенка по руке.

Свидетельница впустила детективов. Хиггинс не переставала восхищаться ребенком. Торссен провела детективов в большую гостиную, разделенную стеной на две части.

Сигрид Торссен, женщина скандинавской наружности, была красива: высокая и стройная, с матовой кожей и большими карими глазами. Вокруг рта пролегли едва заметные морщинки. На ней были темно-коричневые шорты и хлопчатобумажная кофточка с короткими рукавами, сквозь которую отчетливо проступали соски. Она предложила им сесть и извинилась.

— Пойду уложу ребенка.

Она направилась в спальню. Скэнлон не мог оторвать взгляд от ее стройных ног, тугих голеней и круглой попы. Сидевшая рядом Хиггинс нагнулась к нему и прошептала:

— А она хороша!

— Это я и сам вижу, — произнес он, провожая взглядом удаляющиеся ноги.

Когда спустя некоторое время свидетельница вернулась, Скэнлон заметил, что она накрасилась и причесалась. Длинные светлые волосы лежали у нее на плечах.

Сев в кожаное кресло, Сигрид спросила:

— Чем могу быть полезна?

Скэнлон напомнил о показаниях, которые она давала другим детективам. Она внимательно слушала его, кивая и поддакивая, устремив взор на выцветший ковер.

— Вы сказали, что в мужчине, который сидел рядом с вами на скамейке, было что-то странное, пугающее. Не могли бы вы рассказать, что показалось вам необычным?

Сигрид Торссен взглянула на него.

— Да, действительно, в нем было что-то странное, но что именно, не могу сказать.

— Вы хотите что-нибудь добавить?

Она покачала головой.

Не отрывая от нее взгляда, он спросил:

— Вы не отказались бы ответить на вопросы под гипнозом, миссис Торссен?

— Под гипнозом? Но почему?

— Потому что вы — единственный человек, видевший убийцу так близко. Под гипнозом вы могли бы вспомнить что-нибудь очень полезное для нас. — Подавшись к ней, он добавил: — Я уверяю вас, что это совершенно безопасно. Мы пришлем за вами машину, а к ребенку приставим нянечку.

— Я хотела бы посоветоваться с мужем. Я дам вам знать.

Скэнлон достал конверт с рисунками.

— Пожалуйста, взгляните и попробуйте его узнать.

Разложив перед собой рисунки, она стала их внимательно рассматривать.

— Вот этот человек сидел на скамейке в парке и кормил голубей.

Она указала на того же человека, что и Томас Тиббс.

— Миссис Торссен, я хотел бы задать вам еще один вопрос.

Она напряглась.

— Что вы делали в парке Макголдрик?

— Что же тут неясного, лейтенант? Я сидела на скамейке с ребенком и наслаждалась прекрасным июньским деньком.

— Понятно, — сказал Скэнлон, не отводя взгляда от ее прекрасных глаз. — Миссис Торссен, какие у вас отношения с Томасом Тиббсом?

Теперь он видел, каких усилий ей стоило сохранить хладнокровие.

— С кем? — переспросила она.

— С Томасом Тиббсом, — повторил он. — Я думаю, что вы, приехав в Манхэттен, встретились с ним, а потом отправились в Гринпойнт, чтобы вместе провести время. Вы никак не могли найти место для стоянки, поэтому вылезли с ребенком, а Тиббс тем временем продолжал поиски.

Она молчала, неотрывно глядя на Скэнлона и судорожно вцепившись в сиденье.

Он продолжал:

— Вы и Тиббс оказались втянутыми в расследование убийства. Я задаю такие вопросы вам и Тиббсу, только чтобы подготовить вас, если эти же вопросы вам зададут в другом месте.

— Спасибо за заботу, лейтенант.

Она встала. Разговор был окончен.

— Так вы обсудите вопрос о гипнозе с вашим мужем? — спросил он, идя за нею к двери. — Я был бы вам очень благодарен.

— Да, конечно, — ответила она, берясь за дверную ручку. — Мы с мужем обсудим это. У нас нет тайн друг от друга.

— Я рад. Так и должно быть, — ответил Скэнлон.


Дожидаясь, пока в потоке транспорта не появится просвет, Хиггинс спросила:

— Как вы обо всем догадались?

— По их показаниям, — ответил Скэнлон. — Живя в Бат-Бич, на краю Бруклина, она оказывается с ребенком в Гринпойнт. Он работает в Манхэттене, едет семьсот шестнадцатым из Скарсдэйла, а потом оказывается в Гринпойнт в самый разгар рабочего дня. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы вычислить это.

Промчавшийся автобус окутал их облаком выхлопных газов.

— Их можно будет использовать в суде? — спросила Хиггинс, так резко беря с места, что заскрипели шины.

— Пока дело дойдет до суда, если дойдет, они успеют условиться, как им врать.

Глава 5

У всех этих дам была общая черта: они изменяли своим мужьям с лейтенантом Джозефом Галлахером.

Скэнлон велел Хиггинс позвонить им домой и пригласить в участок. Все они нервничали при мысли, что их имена будут упоминаться в связи с расследованием по делу покойного героя, лейтенанта полиции. Но Хиггинс заверила каждую из них, что им нет нужды волноваться. Чтобы расположить к себе свидетеля, надо обещать ему сохранить показания в тайне. Но полицейским часто приходится прибегать ко лжи. После сорокаминутных уговоров Мэгги Хиггинс наконец-то добилась от всех согласия прийти в участок и побеседовать. Причем каждой было гарантировано, что они не столкнутся друг с другом.

Донне Хант было сорок с небольшим. Взглянуть на нее — ни дать ни взять маленькая Венера. Прекрасно сложенная, с зелеными, умело подведенными глазами. Но ее наряд и украшения казались чуть великоватыми и вычурными для такой миниатюрной фигурки. Было видно, что она нервничает и улыбается через силу, подходя к двери полицейского участка. Спросив, где можно найти детектива Хиггинс, она достала кружевной платок и нервно скомкала его в руках. Кристофер отправился доложить Хиггинс о приходе свидетельницы.

После короткой церемонии знакомства Хиггинс провела ее в кабинет Скэнлона. Едва дверь закрылась, Донна Хант бросилась в кресло и истерически зарыдала. Ей не надо было задавать никаких вопросов, она сама все выложила.

Донна Хант была замужем за Гарольдом вот уже двадцать шесть лет. Он работал бухгалтером, был отличным мужем, любящим отцом и ее единственным мужчиной. Когда Гарольду исполнилось пятьдесят два года, он утратил всякий интерес к сексу. Стоило ей сделать хоть какую-нибудь попытку расшевелить его, он тут же начинал канючить, что устал или не в настроении. Тогда она прекратила всякие заигрывания. Двое ее взрослых детей уже учились в колледже, и она чувствовала себя все более и более одинокой. Гарольд возвращался домой поздно, часто за полночь. Клиенты, говорил он. Но она подозревала, что дело нечисто.

Однажды она поехала в «Асторию», чтобы встретиться с сестрой и вместе пообедать. Ее обогнала полицейская машина, и тут она увидела, как водитель подал знак остановиться. Это случилось на Стейнвей-стрит, вспомнила она, недалеко от нового торгового центра «Пэтмарк». В боковое зеркало она увидела, как из машины вышел полицейский и направился к ней. Он был вежлив и сказал, что она проехала на запрещающий знак. Она возразила. Пока они спорили, из машины вышел человек в штатском и поторопил полицейского. Потом повернулся к ней и, спросив имя, улыбнулся.

— Меня зовут Джо Галлахер, — представился он, опять улыбнулся и направился к полицейской машине.

На другой день, около двенадцати, раздался телефонный звонок. Она очень удивилась, когда голос в трубке сообщил, что звонит Джо Галлахер. Поскольку он лейтенант полиции, ему не составило особого труда найти ее номер. Он расследовал дело об ограблении в «Пэтмарк», которое произошло, как раз когда она проезжала мимо.

Не будет ли она так любезна встретиться с ним и за чашкой кофе дать показания по этому делу?

Спустя шесть дней после их первой встречи она уже спала с Джо Галлахером. Она мечтала о таком всю жизнь. Она ликовала. Этот мужчина хотел ее, наслаждался ею. Теперь она вновь чувствовала себя женщиной. Ее тоскливая жизнь наполнилась содержанием. Она очень удивилась, не испытав никаких угрызений совести. Впервые в жизни она наслаждалась каждым мгновением любви.

И вот однажды, во время свидания в Джексон-Хайтс, он встал с постели и вернулся с вибратором и двумя шариками.

— Ну как, попробуешь? — спросил он ласково, раздвигая ей ноги. Она была потрясена доселе неведомыми сексуальными переживаниями.

Спустя три дня Галлахер позвонил ей домой в десять часов вечера. Ею овладело беспокойство, ведь она не разрешала ему звонить так поздно. «Не попробовать ли им заняться любовью втроем?»

Донна Хант умоляюще взглянула на Скэнлона, который уселся на край стола и внимательно смотрел на нее сверху вниз. В ее глазах стояли слезы, на щеках были черные потеки туши. Она уже не всхлипывала, а ревела в голос, хватая ртом воздух. Стоявшая у стены Хиггинс подала свидетельнице салфетки. Выдавив улыбку, та взяла их.

Гектор Колон незаметно вошел в кабинет, когда Донна Хант рассказывала свою историю. Спустя некоторое время он вышел и вернулся со стаканом воды.

Отпив несколько глотков, она начала водить стаканом по столу.

— Я участвовала в этом, — прошептала она.

— В чем? — участливо спросил Скэнлон.

— Мы занимались любовью втроем. Я, Джо и еще одна женщина. Никогда раньше со мной этого не случалось. Меня как будто затягивала какая-то трясина, все глубже и глубже. И когда он позвонил снова, я сказала, что между нами все кончено, и попросила его больше меня не тревожить. Он звонил еще несколько раз, но я была непреклонна. А потом он перестал мне звонить.

— Когда вы расстались с ним? — спросил Скэнлон.

— Семь месяцев назад. — Она взглянула на Скэнлона. — Гарольд не простит мне этого, если узнает.

Скэнлону стало жаль ее. «Раздвигая ноги, женщина многим рискует», — подумал он.

— Ваш муж ничего не узнает от нас, миссис Хант. Все это останется строго между нами.

Но он не сказал, что однажды ей, может быть, придется давать показания в суде. Иногда полицейским приходится лгать.

Она схватила его за руку.

— Спасибо.

Скэнлон вынул из стола фотографию, которую нашел в ящике Галлахера, и показал ей.

— Это вы, миссис Хант?

— О Боже. — Она отвернулась. — Я позировала ему, он попросил меня об этом.

— Миссис Хант, как звали другую женщину, которая занималась с вами любовью?

— Луиза Бардвелл.

Скэнлон посмотрел на Хиггинс. Это имя было в записной книжке Галлахера. Но стояло в скобках рядом с именем друга Галлахера сержанта Джорджа Харриса, который работал в семнадцатом отделе по борьбе с наркотиками.

— Скажите, Галлахер был активным партнером?

Донна Хант опустила глаза.

— Джо вставал на колени на кровати и занимался мастурбацией. Он кончал мне на грудь. — Подняв голову, она посмотрела на Хиггинс: — Здесь есть женская уборная?

Подойдя к ванной, Хиггинс постучала в дверь и, не услышав ответа, открыла ее и заглянула туда.

Войдя в комнату, Донна Хант увидела кабинку без двери, заваленную окурками, газетами, женскими журналами. На стене крупными буквами было написано: «Женщинам запрещается бросать салфетки в унитаз. Начальник 93-го участка».

Хиггинс заметила отвращение на лице Донны.

— Довольно мерзко, не правда ли?

— Разве у вас нет женской комнаты?

— В прежнем участке была. Тут же приходится ходить в общий сортир.

— Здесь хоть убирают?

— Каждое утро. Но этого хватает ненадолго.

Донна огляделась.

— Мужчины такие свиньи.

— Это давно известно, — согласилась Хиггинс, прислонившись к двери, чтобы никто не вошел. — Мы очень удивились, не найдя у него ни одной вашей вещи.

— Джо следил за этим, — ответила она. — Он предупредил, что я не должна оставлять никаких улик. Даже в его аптечке. — Послышался шум воды, и свидетельница, выйдя из кабинки, направилась к умывальнику на противоположной стене.

— Он когда-нибудь говорил о своей жене?

— Нет, — произнесла миссис Хант, взяв стопку бумажных салфеток и протерев ими зеркало. — Я спрашивала Джо, были ли у него другие женщины, кроме меня, но он уверял, что нет. Я очень боялась подхватить что-нибудь. — Вымыв руки, она вытерла их салфетками.

Хиггинс все еще оставалась на посту.

— Джо касался тем, связанных с работой?

Донна Хант подкрашивала губы.

— Нет.

— Что заставило вас позировать?

Убрав помаду, Донна Хант внимательно посмотрела на себя в зеркало, затем задумалась над ответом.

— Даже не знаю. Он просил меня об этом, и я выполнила его просьбу. Я никогда не думала о последствиях.


Следующей свидетельницей была Мэри Познер. Она прибыла через полчаса после ухода Донны Хант. На ней был элегантный белый хлопчатобумажный костюм, дополненный бижутерией. Мэри носила короткую стрижку, а ее увядшее лицо еще хранило следы былой красоты. Скэнлон решил, что ей пятьдесят с небольшим.

— Какие трудности? — спросила Мэри Познер, кладя ногу на ногу и одергивая юбку.

— Никаких, — ответил Скэнлон. — Просто мы хотели бы задать вам несколько вопросов относительно вашей связи с Джо Галлахером.

Открыв сумочку, Мэри Познер вытащила пачку заграничных сигарет и закурила.

— Вообще-то я не очень люблю мужчин. Иногда даже сама удивляюсь, каким образом оказываюсь с ними в постели.

— Наверное, это наследственное.

Мэри Познер захихикала.

— Вы не глупы для полицейского, — Её лицо приняло озабоченное выражение. — Перед тем как ответить на ваши заковыристые вопросы, я хотела бы знать, нашли ли вы у Галлахера мою фотографию.

— Да.

— Может, вернете ее мне?

— Это как договоримся.

— Вот еще. Без фотографии никаких разговоров. — Она стряхнула пепел на пол.

Не говоря ни слова, он наблюдал за нею.

Сделав еще одну затяжку, она закашлялась.

— Беру свои слова обратно. Вы вовсе не умны.

Он ждал.

Она раздраженно топнула каблуком по полу и произнесла:

— Лейтенант, у меня кое-какие сложности. И я рассчитываю на вашу помощь.

— У нас у всех хватает сложностей, Мэри. Убиты лейтенант полиции и хозяйка лавки. Вот главная сложность.

— Уверяю вас, я их не убивала.

— Никто этого и не говорит.

Подавшись вперед, она потянулась к коричневой казенной пепельнице на столе. Задумчиво потушив сигарету, сказала:

— Моего мужа зовут Сай Познер. Он владелец одной из самых больших одежных фабрик. Сай — большой специалист в этой области. Он — моя лебединая песня. До него трижды я была замужем. Мы женаты вот уже три года. Его первая жена умерла пять лет назад. Они прожили тридцать семь лет, и за все это время он ни разу не изменил ей. — На ее лице промелькнула ироническая улыбка. — Наверное, Сай — единственный еврей на всей Фэшн-авеню, ни разу не изменивший жене. Сай никогда не был хорошим партнером, а сейчас, на старости лет…

— Понятно, — прервал ее Скэнлон. — А теперь расскажите о вас с Галлахером.

Покорно вздохнув, Мэри Познер начала вспоминать свою первую встречу с покойным лейтенантом полиции. Галлахер использовал тот же самый трюк с машиной, к которому прибегают многие полицейские, чтобы познакомиться с женщиной. Но, в отличие от Донны Хант, эта свидетельница имела опыт по части адюльтеров. Ее отношения с Галлахером были предельно ясными.

— Не люблю эксцентричных людей.

— Что вы под этим подразумеваете?

Она рассказала, как Галлахер показал ей вибратор и шарики, предложив поэкспериментировать.

— Посмотрев ему прямо в лицо, я сказала: «Послушай, детка, я уже вытворяла все, что только можно. Можешь повесить все эти игрушки на свои ослиные уши».

— И как он отреагировал?

— Он рассмеялся, сказав, что это лишь шутка, но я-то заметила, как он напрягся. Ваш покойный лейтенант был просто извращенцем. Я потом в этом убедилась.

— А что случилось?

Она посмотрела на свои руки, изучая бурые пятна.

— Мы занимались любовью, потом он задремал. Проснувшись, мы начали снова, и он кончил мне на живот, а потом начал все это слизывать языком. У меня было много мужчин, но никто никогда этого не делал. Говорю вам, ваш мертвый герой был простым педерастом.

Скэнлон вздохнул и посмотрел на Хиггинс и Колона. Те пожали плечами.

— Больше ничего не припоминаете? — спросил Скэнлон.

Свидетельница рассказала, как Галлахер пошел в туалет, принес «полароид» и заснял ее. Вскочив голышом с кровати, она пыталась отвести камеру, но не могла с ним справиться. После этого она ни разу не видела его и не слышала о нем, хотя поначалу думала, что он попытается шантажировать ее этими фотографиями, требуя выкуп.

— Как давно это было? — спросил Скэнлон, наблюдая за выражением ее лица.

— Семь или восемь месяцев назад.

— Вы всегда встречались с ним на квартире в Джексон-Хайтс?

Усмехнувшись, она произнесла:

— Это какая-то помойка.

— Он просил у вас денег?

— Я не имею привычки давать мужчинам деньги. Обычно они тратятся.

Открыв верхний ящик стола, Скэнлон положил перед нею фотографию.

— Это вы?

— Да, — с отвращением ответила она. — Только взгляните на эти бедра и все остальное. Срочно сажусь на диету.

— Я не могу сейчас отдать вам ее. Но обещаю, что как только мы завершим работу…

— Это фото понадобится в суде? — обеспокоенно спросила она.

Он успокаивающе поднял руку.

— Ни в коем случае, обещаю.

Он увидел, что она сразу расслабилась, и спросил себя, почему Донна Хант не попросила его вернуть свою фотографию.


Адвокат Обри Уайт был одним из тех хищников, которые каждое утро являются в суд, чтобы помучить расстроенных родственников и друзей преступников, задержанных накануне и подлежащих суду наутро. Офицер, оформляющий аресты, приводил родных к адвокату и тихонько шел писать заявление, давая защитнику возможность условиться о гонораре. Получив по возможности неплохой задаток, адвокат приступал к делу. Перед ним, как и перед любым другим членом адвокатского братства, стояли две задачи, определявшиеся профессиональной этикой: оправдать и обобрать. А офицер получал свои пятнадцать процентов с каждого гонорара. Наличными, разумеется.

Скэнлон удивился, когда 4 июля седовласый адвокат вошел в сопровождении молодой женщины лет двадцати. Он не любил Обри Уайта, так же как и других судебных кровопийц или полицейских, имеющих с ними дело. В то же время Скэнлон, как и многие другие полицейские, понимал, что тут уже ничего не поделаешь. Практика подсовывания клиентов складывалась годами, о ней знал каждый окружной прокурор, а все честные полицейские презирали эту систему.

Обри Уайт всем своим внушительным весом оперся на трость с серебряной рукояткой.

— Тони, старина, эта девочка — дочь моей любимой сестры. Ее зовут Рина Бедфорд. Она попросила своего дядюшку Обри оказать ей моральную поддержку, пока она будет рассказывать о связи с Джо Галлахером, погибшим как герой.

У Рины Бедфорд, миловидной молодой особы, были длинные волосы и невинные темно-карие глаза. У Скэнлона в голове не укладывалось, что она могла быть как-то связана с Джо Галлахером.

— Ну, что скажете, Тони? — спросил адвокат.

— Надо связать концы с концами, советник.

Губы законника тронула задумчивая улыбка.

— Моя племянница — объект уголовного расследования?

— Нет, — прямо ответил Скэнлон.

— Может ли моя племянница помочь обвинению?

— Не вижу такой возможности.

Скэнлон заметил, как при этих словах Рина Бедфорд едва заметно улыбнулась.

Адвокат принялся описывать в воздухе круги рукой с видом человека, готового поделиться с вами всеми тайнами жизни.

— Позвольте мне, если можно, перефразировать несколько недавних решений…

Теперь уже Скэнлон поднял руку, словно желал прервать выступление оратора. Но куда там! Придется смириться с поражением и слушать до конца. Нельзя мешать адвокатам устраивать представления перед клиентами, это крайне раздражает их.

Обри Уайт продолжал:

— Во время расследования преступления подзащитный, имеющий адвоката, не может подвергаться допросу, даже если он не арестован и не задержан. Полиции запрещено вести допрос в отсутствие адвоката. Дело «Народ против Скиннера».

От волнения у Скэнлона начались фантомные боли. Лью Броуди сидел на стуле, слушал и постукивал кулаком по ладони. Глаза его налились кровью, рубаха выбилась из штанов, на висках набухли жилы.

Говард Кристофер, считавший всех адвокатов, за исключением Роя Коэна, коммунистами, привалился к стене и, сверкая глазами, жевал сушеную морковку для жюльена. Это был дурной знак.

— Когда обвиняемого в уголовном деле представляет адвокат, полиция не имеет права задавать вопросы в отсутствие защитника. Дело «Народ против Роджерса».

Скэнлон никак не мог понять, зачем адвокатам щеголять своей профессиональной доблестью. Он взглянул на часы, показывавшие время и по военному и по гражданскому отсчету, и решил, что пора кончать представление. Рина Бедфорд была далеко не последним свидетелем. Кроме того, ему не нравилось выражение лиц Броуди и Кристофера. Ему совсем не хотелось перепалки между адвокатом и детективами, поэтому он еще немного послушал защитника, а потом умоляюще поднял руку.

— Пожалуйста, пощадите нас, советник. Все мы читали кодексы. Если ваша племянница предпочитает молчать, пусть ее. Я просто пришлю ей повестку в суд присяжных. Вы, естественно, понимаете, что тогда я не смогу обещать вам сохранить тайну. А вы знаете, что присяжные часто устраивают утечку информации в газеты. — Он сделал красноречивый жест. — «Девочка свила гнездышко с героем-легавым». Каково? Ваша племянница поднимет тиражи тысяч на пятьдесят.

Обри Уайт поморщился и схватился за трость обеими руками.

— Довольно, Тони.

Затем, посмотрев на племянницу, он произнес:

— Ты не откажешься рассказать все этим господам, дорогая?

— Конечно, дядя Обри, — ответила она, застенчиво опуская глаза.

Рина Бедфорд была выпускницей факультета социального и гуманитарного развития Новой школы. В прошлом году она прошла курс городского искусства. По учебным планам требовалось посетить депо подземки на Пенсильвания-авеню в восточном Нью-Йорке и посмотреть, как городские рембрандты уродуют общественную собственность своей любительской мазней. Курс был факультативным.

Она ехала в своем синем «Порше-944» по бульвару Линден, когда ее остановили полицейские, катившие в машине без опознавательных знаков. Подойдя, они заявили, что ее машина похожа на автомобиль, которым воспользовались преступники, ограбившие банк. Она показала им водительские права. Из полицейской машины вылез высокий мужчина, на вид постарше первых двоих. Назвавшись Джо Галлахером, он завел с нею разговор. С ним было интересно общаться, и скоро они уже обсуждали городскую застройку. Двое других полицейских вернулись в свою машину. Ей очень понравился его голос, она нашла Джо довольно остроумным, а поскольку ее тянуло к зрелым мужчинам, она дала ему свой номер телефона. В этом отношении история Рины Бедфорд ничем не отличалась от историй других свидетельниц. Вот только плотские утехи она живописала гораздо ярче.

Глядя на сияющее лицо Рины Бедфорд, Скэнлон отметил, что у него здоровый цвет, а косметики нет вовсе.

Рина Бедфорд не испугалась Галлахера, когда он предложил ей вибратор и шарики. Она не задумываясь согласилась позировать и заниматься любовью втроем.

— Женщина должна испробовать все, прежде чем свяжет себя семейными узами, — спокойно рассудила она и устремила взгляд на Скэнлона.

Когда она завершила свой рассказ, Скэнлон как бы между прочим спросил имя второй женщины, которая занималась с ними любовью.

— Луиза Бардвелл.

— Галлахер когда-нибудь обсуждал с вами денежные дела, рассказывал о своей личной жизни или работе?

— Никогда. Мы занимались только этим делом, и ничем другим. Он был большим любителем. — Она склонила голову набок, словно пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. — Только однажды он рассказал мне о приятеле, с которым собирался провернуть какую-то денежную сделку.

— Он упомянул имя приятеля, рассказал об этой сделке?

— Нет.


Валери Кларксон была четвертой по счету свидетельницей. Но она как в воду канула. Домашний телефон не отвечал. Вернулась назад с пометкой «Адресат выбыл» и адресованная ей повестка. Валери Кларксон не было дома. Сосед с первого этажа видел, как она покинула манхэттенскую шестиэтажку во второй половине дня. Уходила она в большой спешке.

В три часа дня детективы 93-го участка трапезничали. Три большие пиццы, две упаковки «Миллер Лайтс», по шесть банок в каждой, и комплексный обед для сидевшей на диете Хиггинс. Кристофер сидел в углу у телевизора, наслаждаясь своей обожаемой мыльной оперой. Облокотившись о стол, Крошка Биафра обсуждал с женой по телефону домашние дела. Потрясая перед носом столпившихся у стола детективов коркой хлеба, Хиггинс вскрикнула:

— И все-таки Джо Галлахер был извращенцем!

— Женщины и скачки — такие пороки, которые не по карману лейтенантам, — подал голос Кристофер, не отрываясь от экрана, где Джон собирался признаться в неверности своей невесте.

Отрезав кусок сыра, Лью Броуди сказал:

— Может быть, Галлахера шантажировала какая-нибудь женщина, вымогая у него чеки?

— И у этой женщины была подруга, которой та поделилась с Галлахером, — вступил в разговор Колон, облизывая корку и вожделенно глядя на грудь Хиггинс. — А потом ее отшила, и та его пришила.

— Кто знает? — ответила Хиггинс, отвернувшись от Колона и сложив руки на груди.

Крошка Биафра швырнул трубку и подошел к остальным, бормоча проклятия. Сев в кресло, взял бутерброд и покачал головой.

— Что случилось? — спросил Броуди.

— Проклятая баба! — сказал Крошка Биафра. — Половину моей зарплаты она тратит на учителей. Я плачу за уроки музыки, балета, красноречия, чтобы дети разговаривали как белые люди. Во всей стране нет второго чернокожего ребенка, которого за деньги учат играть в баскетбол, только наш.

Лью Броуди задумчиво покачал головой.

— Именно так и случается, когда берешь жену из гетто.

Все молчаливо согласились. Броуди вскрыл банку пива, швырнул крышку в корзину и, нарушив молчание, сказал:

— Думаю, его пришили по просьбе подружки. — При этом он скользнул ладонью по гульфику и почесал свои причиндалы.

Хиггинс отвернулась.

— Противно смотреть, — произнесла она и вышла из комнаты.

— Куда вы направились, синьорита? — крикнул ей вслед Колон.

— В ресторан, пообщаться с нормальными людьми, — бросила она через плечо.

Отрезав еще один кусок, Крошка Биафра сказал:

— А все-таки зря бабам разрешают здесь работать.

Скэнлону надоело просить их следить за собой в присутствии Хиггинс. Вообще-то ему предписывалось это делать, но он нутром чуял, что лучше не стоит. Пусть сами разбираются.

Хиггинс возвратилась через двадцать минут. Детективы убрали со стола. Быстро подойдя к надрывавшемуся телефону, Хиггинс нажала кнопку с лампочкой внутри.

— Следственная бригада Девяносто третьего участка, Сакиласки у телефона.

Вымышленный детектив Сакиласки заменял полицейским автоответчик. В каждой бригаде был такой сыщик-призрак. Хиггинс насторожилась, прикрыла трубку рукой и, взглянув на Скэнлона, произнесла одними губами:

— Это ее сын, доктор Циммерман.

— Да? — проговорил Скэнлон, беря у нее трубку.

Зычный бас. Собеседник осведомился, установлено ли что-нибудь по делу об убийстве его матери. Доктор Циммерман заявил, что все родственники очень обеспокоены, а полиция не смогла выкроить минутку, чтобы связаться с семьей и сообщить, как идет расследование.

— Мы хотели подождать еще день или два, а потом приехать к вам, — ответил Скэнлон.

— Мы все дома. Буду благодарен, если вы приедете завтра.

В субботу у него обычно был выходной. Скэнлон не намечал на этот день ничего, кроме похода в прачечную и встречи со своей подружкой Салли де Несто. Взяв карандаш, торчавший из банки из-под кофе, он записал адрес и пообещал приехать завтра же, около часа дня.

Колон с удивлением посмотрел на него.

— Но ведь завтра у тебя выходной.

— Долг вежливости, — произнес Скэнлон, открывая дверь своего кабинета.

— Что такое «долг вежливости»? — спросил Колон.

— Это означает, что неплохо бы хоть чему-нибудь научиться! — ответил Броуди, запуская пустой банкой в корзинку для бумаг.


Сержант Джордж Харрис попросил и получил четырехдневный оплачиваемый отпуск по похоронам. Он должен был стоять у гроба в парадном мундире, белых крагах и с траурной ленточкой на расшитом золотом рукаве.

Предполагалось, что все члены подразделения Галлахера примут участие в его похоронах. Устав патрульной службы предписывал им носить на рукавах мундиров траурные повязки, надев их в день смерти товарища. Снимать их полагалось в полночь десятого дня. Остальные полицейские должны были носить знаки траура со дня смерти коллеги до полуночи того дня, когда состоится погребение. Как друг и сослуживец покойного, Харрис отнесся к этому очень ответственно. Именно ему было поручено встречать скорбящих полицейских, стоявших в очереди у закрытого гроба, чтобы почтить память коллеги. Именно ему было поручено снять золотой лейтенантский значок с крышки гроба при выносе тела из похоронного бюро и вернуть его в главную канцелярию. На него же возлагались все заботы о скорбящих родственниках.

Харрис пришел в 93-й участок без нескольких минут три. На нем были джинсы и голубая рубашка.

— До меня дошли слухи, что Джо Галлахера застрелили по заказу, — представившись, сказал Харрис.

Скэнлон посмотрел на ухоженные ногти и ковбойские сапожки Харриса.

— Откуда такие сведения? — спросил он.

— Так считают в Сто четырнадцатом.

— Понимаете, мы не хотим, чтобы это просочилось за наши стены. Особенно в газеты.

— Значит, это правда?

— Мы еще точно не знаем.

Привычным движением ноги Харрис придвинул к себе стул, уселся и произнес:

— Не беспокойтесь, лейтенант, я лично позабочусь, чтобы в Сто четырнадцатом все держали язык за зубами.

Откинувшись на спинку кресла, Скэнлон заложил руки за голову и спросил:

— Может, ответите на несколько вопросов?

— Издеваетесь? Джо Галлахер был не только моим начальником, но и другом. Мы стояли на соседних постах в старом Семьдесят седьмом участке. Поверьте, я сделаю все, чтобы найти тех членососов, которые убили Джо.

— Джо обсуждал с вами свои денежные или амурные дела? Азартные игры?

Харрис казался раздраженным.

— Вся страна бегает за юбками и играет на деньги. Джо был человеком, так чего его чернить?

— Я беседовал с некоторыми из его подружек. Они рассказали мне, что его постельные наклонности были, мягко говоря, странноваты.

— Не надо, лейтенант. Что ты, подразумеваешь под словом «странноваты»? Особенно в Нью-Йорке. Город кишит гомосексуалистами. На экране — одни проститутки и десятилетние мальчики, торгующие своим телом. — Харрис яростно потряс кулаком. — И ты еще говоришь об извращенном сексе? Джо Галлахер никогда не принуждал женщин лечь с ним в постель. Они сами этого желали и получали то, что хотели.

Кивок, ослепительная улыбка. Скэнлон умел оценить разумный довод.

— Жена Галлахера знала, что он изменял ей?

— Ума не приложу. Но, по его словам, Мэри Энн была фригидной.

— Как она все это восприняла?

— Очень тяжело.

— Боюсь, придется допрашивать ее.

Подумав немного, Харрис спросил:

— Разве нельзя сделать это после похорон?

— Возможно. Когда погребение?

— В понедельник утром.

— Джо когда-нибудь рассказывал тебе об увлечении азартными играми?

Харрис изучал свои сапожки.

— Нет, никогда. Просто он знал, как я к этому отношусь.

— Ну и как?

— Дурацкое занятие. В выигрыше остаются только букмекеры и шулера.

Скэнлон решил сменить тему.

— Тебе нравится жить в Стейтен-Айленде?

Пожав плечами, Харрис ответил:

— Все в порядке. Правда, замучаешься ездить по этой крысиной доске каждый день, да и район дорогой.

Скэнлон разозлился, услышав столь презрительный отзыв о мосте через пролив Веррацано. «Истинный городской полицейский, — подумал он. — Джинсы, ковбойские сапожки и длинный язык».

— Джо сильно изменился после того, как его повысили в должности?

— Джо всегда был на виду. Помню, когда мы работали в Семьдесят седьмом, нас вызвал к себе капитан Макклоски и спросил, почему никто не является по нашим повесткам. В те дни полагалось добывать десять нарушителей правил стоянки и пять угонщиков в месяц, а мы не задержали ни одного за целый квартал. Макклоски разозлился, обозвал нас никчемными легавыми. Это Джо — никчемный! Макклоски орал на нас, требуя ответа, где нарушители. Тут в Джо взыграла ирландская кровь, и он накричал на Макклоски. Заявил, что не будет облеплять машины трудяг извещениями о штрафах, равных дневному заработку, когда богатые ублюдки за рекой паркуются и во втором, и в третьем ряду по всему городу, и никому дела нет. Он спросил Макклоски, ездил ли тот когда-нибудь по театральному району или мимо «Уолдорф». Тут Макклоски и вовсе разбушевался, выставил нас вон. Слава Богу, через неделю его перевели куда-то, иначе нам не поздоровилось бы. Судебные повестки были больной мозолью полицейских. Вот почему начальники участков были вынуждены держать их разносчиков. Люди, занятые этим неприятным делом, работали только днем и отдыхали в субботу и воскресенье. Надо было держать высокие показатели.

— Джо был хорошим начальником?

Харрис слабо улыбнулся.

— Когда как. Но это была ответственная работа, и в нем как бы боролись два человека. Он сразу же дал всем понять, что не позволит никому сесть ему на шею. «Делайте всегда, как я говорю», — учил он нас.

Подавшись вперед, Скэнлон произнес:

— Герман Германец сказал мне, что он был никудышным руководителем.

— Лейтенант, ты прекрасно знаешь, что командовать людьми можно по-разному. Джо действительно ненавидел бумажную работу. А вот Герман — прирожденный крючкотвор. Вот почему Джо взял меня под свое начало. Ему нужен был хороший делопроизводитель. К этой стороне работы он относился наплевательски, но в чем-то другом мог быть непреклонным. Например, наркотики. Наш отдел вел всю работу по скупке и уничтожению наркотиков, и тут с Джо были шутки плохи. Джо сам набирал людей в свое подразделение, и, если хорошему работнику надо было отлучиться на денек вне очереди, он разрешал.

— Как ты думаешь, откуда он брал деньги на ставки?

— Не знаю. Я его об этом не спрашивал.

— Я никогда не занимался этой работой. Имею в виду наркотики. Может, расскажешь подробнее, как идет оборот денег.

В голосе Харриса послышались металлические нотки.

— Забудь об этом. Там каждый цент на учете.

— Понимаю. Но все-таки расскажи.

Харрис покачал головой.

— Это делается по-разному. У нас на руках всегда бывает несколько тысяч. Агент берет по паре сотен за раз. Ему приходится давать расписки, а за каждой покупкой следит специальный наблюдатель. Или, по крайней мере, должен следить, но это не всегда удается, потому что торговля иногда идет в подвалах или на крышах. Во всяком случае, покупать наркотики — все равно что приобретать мясо в универсаме. Фунт косяка — столько-то, мешок кокаина — столько-то. Агент не может сказать, что заплатил на понюшку сорок долларов, если на улице она идет за тридцать. Бугры из следственного управления знают цены не хуже нас.

— Вам приходится вести счет на фунты?

— Когда как. Мы имеем право закупать на тридцать тысяч, не больше. Если сумма сделки превышает эту цифру, надо просить разрешение. Если же сделка очень крупная, мы подключаем специальный отдел, а иногда приходится передавать дело в ФБР, потому что суммы слишком велики.

— Часто ли бывают проверки?

— Ежеквартально. Бывают и скрытые выборочные ревизии. Нет, эти деньги никак не уворуешь.

— Способ всегда можно найти. Предприимчивый полицейский что-нибудь придумает. — Скэнлон взял коробку сигар, увидел, что она пуста, и поискал в верхнем ящике стола свой НЗ. Роясь в ящике, он тихо спросил: — Луиза Бардвелл — твоя подружка?

Харрис сделал страшные глаза.

— Не лезь в мою личную жизнь, Скэнлон.

— Лейтенант Скэнлон, сержант. — Он отыскал зеленую с белым коробку под справочником «Правила и процедуры».

— Управлению нет дела по моей личной жизни, — заявил Харрис, хотя, как и любой другой полицейский, знал, что это ложное утверждение.

Скэнлон неторопливо разглядывал сидевшего перед ним человека. Потом встал и подошел к полке с книгами. Открыв стеклянную дверцу, взял с верхней полки «Устав патрульной службы». Положив толстую книгу на ладонь, вытянул руку.

— Сержант, вот библия нашей Службы. Особо обращаю твое внимание на пункт сто четыре дробь один. Шесть убористо исписанных страниц с запретами. Все что угодно, от частных бесед на дежурстве до долгов, которые невозможно выплатить. Не знаю, в какой это главе и каком параграфе, но уверяю тебя, что где-то на этих шести страницах есть приблизительно такое правило: «Если ты женат, не обманывай свою жену с другой».

Он поставил книгу на место, довольный своим маленьким спектаклем и предложением величать себя лейтенантом Скэнлоном. Вероятно, законники правы: малые дозы драматизма согревают душу.

— Эта дама замужем, — неохотно сдался Харрис.

— Да они обе замужем, Джордж.

Замигала лампочка телефонного аппарата, Скэнлон ударил по ней и снял трубку.

Заместитель начальника следственного управления Макаду Маккензи надтреснутым голосом сообщил, что комиссар хочет видеть Скэнлона и Харриса у себя. «И немедленно», — зловеще добавил он.

— Хорошо, — ответил Скэнлон и повесил трубку. Он с тревогой взглянул на Харриса. — Я знаю, что Галлахер спал с двумя бабами одновременно и одна из них — твоя любовница.

Харрис отмахнулся.

— Луиза со странностями. Оргия — ее затея, она это любит. Детей и тех не пожелала иметь, потому что роды растягивают влагалище.

— Она и в задницу дает?

— Куда угодно.

— Как Джо угораздило связаться с ней?

— Сначала Луиза сказала о своей идее мне. Добавила, что у нее для этой цели имеется подружка. Но я ответил, что это занятие не для меня, и предложил обратиться к Джо. Она приняла это на ура.

— Тебя не волновало, что твоя подруга перекинулась на другого?

Харрис устало взмахнул рукой.

— То, что у нее между ног, не изнашивается и не оборудовано счетчиком. До тех пор, пока я могу снять ее, когда захочу, пусть занимается чем хочет и с кем хочет.

«Странная это штука, истинная любовь», — подумал Скэнлон.

— Что ты там говорил насчет ее мужа?

— Они не венчались. Он — психоаналитик, практикует в Манхэттене. Луиза говорит, что он не из тех, кто переживает, и за обедом они обычно обсуждают свои похождения.

— Значит, мужу было известно все о тебе, Джо и оргиях?

— Полагаю, что да.

— Мне необходимо поговорить с ними обоими, — сказал Скэнлон.

— Делай что хочешь, лейтенант. Я на твоей стороне. — Он принялся шлифовать ногти маленькой пилочкой. — Я попросил начальника, чтобы он разрешил мне заняться этим делом. Ты не возражаешь?

— Нет. Но если ты действительно хочешь помочь, сиди тихо. Побольше общайся с полицейскими на твоем участке. Мне нужны уши везде. Я должен узнать, откуда у Джо взялись эти деньги.

— Сделаю, что смогу, но это непросто. Стоит легавому почуять неладное, и он прячется в кокон, как моллюск в раковину.

Глава 6

Приемная комиссара полиции в управлении была окружена стеклянной стеной. Всю ее площадь занимали синие кушетки, низкие белые столы из пластика и трубчатые плевательницы, наполненные песком. В ожидании приема посетители или тихо переговаривались, или сидели уткнувшись в журналы и повторяя про себя доводы, которые выдвинут в разговоре с комиссаром.

По другую сторону стеклянной стены, слева от двустворчатой двери, сидел помощник комиссара — высокий худой мужчина с коротко подстриженными волосами. Время от времени он поднимал глаза от стопы рапортов и смотрел на красный фонарь. Тот еще горел.

Заместитель начальника следственного управления Макаду Маккензи тоже следил за красным фонарем. Ему казалось, что эта проклятущая штуковина горит уже целую вечность, хотя на самом деле фонарь вспыхнул три минуты назад. Рядом сидел Скэнлон, просматривая последние номера «Полицейского журнала». Его внимание привлекла статья, озаглавленная «Успех девятого отдела». Ему вдруг пришла в голову мысль, что собаки могли бы избавить полицию от всех хлопот. Выдрессировал большую свору, да и выпускай ее ночью в неблагополучном районе. Преступность сразу пойдет на убыль. Ему понравилась эта мысль. И даже очень. Если уж эти твари унюхают след — пиши пропало.

Седовласый пастор баптистской церкви Табернакл в Гарлеме хотел спросить комиссара, возможен ли перевод набожного племянника пастора с патрульной службы в южном Бронксе в отдел детективов. Парень признался дяде, что его очень устроило бы назначение в отдел уголовных расследований. Пастор намеревался напомнить комиссару об одной услуге, оказанной ему.

Председатель и секретарь планового совета съежившись сидели на диване, прокручивая в голове доводы, способные убедить комиссара усилить 61-й участок.

Торнтон Грей, исполнительный директор Американского союза гражданских прав, коротал время, листая «Уолл-стрит джорнел». Он был доволен и имел на то все основания. Вчера при закрытии биржи было двадцать восемь пунктов на акцию, а в январе он купил пять тысяч акций по пятерке за штуку.

Торнтон много знал о будущем предпринимательства и направлениях его развития. С ним хотели бы дружить многие капитаны индустрии. И они знали, как использовать дружбу: непринужденная болтовня за коктейлем, неосторожное слово после аперитива, а в итоге — звонок брокеру.

Грею хотелось встретиться с комиссаром, потому что до него дошли слухи, будто в управлении испытывают утяжеленные пули. Несколько лет назад Грей пытался убедить полицию использовать менее тяжеловесные боеприпасы, что уменьшало убойную силу. Полицейское начальство уступило давлению политиканов. В итоге много полицейских погибло или получило увечья. Когда на углу в Гарлеме дезертир затеял перестрелку с детективом, полицейские пули отскакивали от его жилета, и беглеца уложил агент ФБР, но полицейский уже был ранен. Полиция несла все более тяжелые потери, на это уже нельзя было закрывать глаза. Пули полицейских были бесполезны в нынешней обстановке, когда кругом враги. Полиция начала борьбу за перевооружение, и управление, напуганное ростом потерь, неохотно согласилось провести испытания утяжеленного патрона. Торнтон Грей намеревался положить все силы на то, чтобы сорвать эти испытания.

Скэнлон бросил журнал на столик и оглядел комнату. Его взгляд остановился на человеке, сидевшем в противоположном углу и показавшемся лейтенанту смутно знакомым. Сурового вида мужчина с мощной грудью и пепельно-каштановыми волосами. Скэнлон попытался вспомнить, где видел его, потом толкнул локтем Маккензи:

— Это, кажется, инспектор Лойд?

— Мэр приставил его нянькой к комиссару, — прошептал Макаду Маккензи.

— Неужели дошло до этого?

— Да. Не проходит и недели, чтобы Малыша Бобби не остановил патруль за управление машиной в нетрезвом состоянии. Пока полицейские его спасали, но стоит чему-нибудь случиться, и он попадет на первые полосы газет.

— Да, плохи его дела, — произнес Скэнлон, украдкой бросив взгляд на инспектора Лойда. Ему было наплевать на пьянство комиссара, но он огорчился, узнав, что Лойду поручили такую мерзкую работу.

— Но это еще не все. Раньше он скрывал свои любовные похождения, а теперь таскается с подружками по всему городу. Несколько недель назад он появился в суде с одной из своих кармелиток. Оба изрядно нагрузились. Гомес начал скандалить в зале суда, мешать ходу заседания, и судья едва не арестовал его на десять суток за неуважение к суду. К счастью, полицейские вывели его из зала. Вот бедного Лойда и приставили приглядывать за ним.

Боб Гомес расхаживал по своему прекрасно обставленному кабинету, перед огромным столом, доставшимся ему от предыдущего комиссара, Тедди Рузвельта. Кабинет был залит солнечным светом. Гомес выглядел весьма внушительно: высокий, стройный, с лицом цвета жженого сахара, благодаря которому он казался моложе своих пятидесяти трех лет. Он был прекрасно сложен и, как всегда, облачен в сшитый на заказ пиджак спортивного покроя и слаксы.

Сегодня его мучило особенно тяжкое похмелье. Лоб будто сдавили обручем. С каждым разом было все хуже и хуже. Эдак ему просто придется бросить пить, иначе мэр рано или поздно выгонит его. А ему так нравилось стоять во главе самого большого в стране полицейского управления. Но он знал, что Служба больше не сможет защищать его. Нет, отныне — никакого пьянства.

Гомеса злило то, что он выглядел дураком перед телекамерами, когда говорил об убийстве Галлахера и Циммерман. Надо было прислушаться к шепоту заместителя, который предупреждал о возможных осложнениях и советовал не выпячивать геройство убитого. Если смерть Галлахера приведет к скандалу, он, Гомес, не должен в нем участвовать. Пока ему везло с газетчиками и другими торговцами властью. Он из кожи вон лез, сохраняя тесные связи с репортерами и политиками, и это окупалось. Он угодничал перед ними, продвигал по службе их чертовых родственничков и дружков, держал речи на их проклятущих банкетах, давал этим напыщенным болванам эскорты мотоциклистов по первому требованию. А они за это расхваливали его как лучшего полицейского комиссара в истории города. Подтасовывая цифры, он сумел создать видимость, будто благодаря ему преступность и впрямь резко сократилась. Мы побеждаем, перелом наступил. Очковтирательство. Он удивлялся, как это ни один комиссар до него не догадался прибегнуть к этому средству. На первом совещании начальников участков он туманно намекнул, что шестьдесят первый формуляр следует заполнять «осторожно». Умудренные опытом люди, годами постигавшие тонкости полицейского языка, поняли его. Вскоре крупные хищения стали называться мелкими кражами, разбои — уличными драками, кражи со взломом — хулиганством. Выдающийся комиссар Гомес язвительно скривил губы и сел за свой стол. Сейчас одной из его главных забот были проклятые полицейские. Вечно они выкидывали какие-нибудь номера, о которых потом писали в газетах. Вчера ему передали рапорт о патрульных из 10-го участка, которые не только оставили без присмотра вверенную им территорию, но и вообще уехали из города. Они рванули в Саффолк, повеселиться с девочками. Причем в полицейской машине, ни больше ни меньше. Но сейчас его заботило дело Галлахера. Он чувствовал страх при мысли о том, что это дело, возможно, еще не скоро будет предано забвению.

Встав перед огромным окном, он старался рассмотреть сквозь белые вертикальные жалюзи, что творится на улице. Лучи заходящего солнца все еще ярко освещали крыши домов Манхэттена. Внизу он увидел конного полицейского, проверяющего припаркованные на Уорт-стрит машины. Группу туристов вели по переходу к ратуше. В парке на Полис-Плаза оркестр из пяти человек наигрывал рэгтайм. Он подумал о предстоящем дне. Нужно было навестить вдову Галлахера и вручить ей пять тысяч долларов, выделенных полицейским благотворительным фондом. Газетчики наверняка окружат ее дом. Он наденет темный костюм и состроит грустную мину, когда пойдет к осиротевшим жене и ребенку. А может, там не один ребенок? Он не знал, да и какое это могло иметь значение, в конце концов? Важно, что он будет очень внимателен к ним. Отойдя от окна, он подошел к столу с многочисленными кнопками.

Увидев зеленый сигнал, дежурный помощник подал знак. Макаду Маккензи вскочил с кресла и кивнул Скэнлону.

Боб Гомес заметил, что дверь открывается, быстро схватил из корзинки срочной входящей документации рапорт и начал его читать. В рапорте говорилось об аресте мексиканской полицией беглого террориста Хосе Торреса, известного под прозвищем Безрукий, потому что он случайно взорвал свой цех по производству бомб в Ист-Виллидж и лишился обеих рук.

Медленно читая, Гомес даже не поднял голову, когда его помощник ввел в комнату двух офицеров полиции и бесшумно вышел из кабинета. Они стояли перед столом и ждали, пока комиссар дочитает и пометит последнюю страницу своими инициалами. Наконец он отложил рапорт и жестом пригласил их сесть в мягкие кресла.

— Рад, что вы оторвались от своих неотложных дел и пришли сюда, — произнес он.

За спиной комиссара было окно, выходящее на университет. Около здания толпились студенты, жаждавшие знаний. Их обучали всему, чему только можно, в том числе и оценке роли правительства в современном обществе. «Как мало все же они узнают», — подумал Скэнлон, готовясь к уроку гражданственности, который им сейчас будет преподнесен.

— Я хотел бы знать, почему меня не ввели в курс событий, когда я был на месте убийства Галлахера, — зловеще промолвил Гомес и укоризненно посмотрел на Маккензи, который сразу же съежился и побледнел. Поборов робость, он выдавил:

— Я подумал, что ваш первый заместитель знает о возможных осложнениях.

— Первый заместитель — не полицейский комиссар. Я — вот кто комиссар. И именно мне надо было сказать, что Галлахер, возможно, не совсем чист.

Скэнлон взглянул на свой протез. Затем, подняв голову, посмотрел в сердитые глаза комиссара.

— Вам об этом докладывали.

Встрепенувшись, Гомес враждебно посмотрел на Скэнлона и забарабанил пальцами по столу.

— Никто мне ничего не говорил, лейтенант. — Его подергивающееся лицо свидетельствовало о том, что он лжет. — Но надеюсь, что вы расскажете все сейчас. Я хочу знать определенно, какого мнения придерживается отдел по делу Галлахера — Циммерман. Я хочу знать все.

Невозмутимо, как и полагается полицейскому, Скэнлон рассказал комиссару о притоне в Джексон-Хайтс, о плотских утехах Галлахера, его любовницах, азартных играх, долге Уолтеру Тикорнелли. Описав все подробности, Скэнлон расслабился и стал ждать.

Усваивая сказанное, комиссар закрыл глаза и откинулся на спинку высокого кресла с подголовником.

Прошла минута. Наконец Гомес открыл глаза и произнес:

— Вчера федеральный суд обвинил детектива Альфреда Мартина в похищениях и ограблениях ювелиров. «Дейли ньюс» посвятила этому целую страницу. Статья была напечатана рядом с рекламой собачьего корма. «Таймс» тоже не обошла вниманием этот случай. Когда Мартина арестовали в прошлом году, это дело смаковали в прессе три дня, а потом оно умерло. Но с делом Галлахера все будет по-другому. Пресса долго не отцепится от него. «60 минут» будут обязательно смаковать тему, связанную с сексуальными извращениями американского полицейского. — Его лицо приняло суровое выражение. — Господа, как комиссар, я не желаю, чтобы это дело было предано огласке. — Подняв указательный палец, он добавил: — Хватит нам гнилья. Кто нам нужен — так это герои. И я буду очень вам благодарен, если лейтенант Джо Галлахер останется героем, настоящим героем. — Затем, вздернув левую бровь, он перевел взгляд со Скэнлона на Маккензи. — Я достаточно ясно выражаюсь, господа?

Вытащив из бокового кармана грязный платок, Макаду Маккензи вытер пот с лица и шеи.

— Мы поняли вас, комиссар. Как вам будет угодно.

Скэнлон улыбнулся. Хорошо известно, что все начальники чином выше капитана одним миром мазаны. А случись что-то серьезное, они останутся в стороне.

— А что будет, если факты не позволят причислить Галлахера к лику святых? — спросил он.

Комиссар помолчал.

— Спасибо, господа, за то, что нашли время прийти ко мне.

Отодвинув стул, Гомес направился к двери. За ним последовал Маккензи.

— Лейтенант, а вы разве не собираетесь уходить? — спросил Гомес.

— Я бы хотел, чтобы вы ответили на мой вопрос, комиссар, — ответил Скэнлон.

Подойдя к нему сзади, Гомес прошептал:

— Делайте, лейтенант, как я сказал. И не впутывайте меня в ваши дурацкие игры, иначе вам не поздоровится.

Кивнув, Скэнлон встал.

— Возьмите это дело под особый контроль, — произнес Гомес и, кивнув в сторону Маккензи, добавил: — Вы будете докладывать лично мне. А вы, лейтенант, непосредственно Маккензи, и никому больше.

— А как мне быть с начальником следственного управления, если он позвонит и захочет узнать, как дела?

— Пусть этот коротышка позвонит мне лично. «Кажется, они друг друга терпеть не могут», — подумал Скэнлон, выходя из кабинета.


В пятницу, в шесть часов вечера, Скэнлон приехал к Луизе Бардвелл, жившей в фешенебельной квартире в Бэттери-Парк. Она уже ждала его, когда он вышел из лифта. Лет пятьдесят семь, а то и больше, прикинул он. Стройная, белозубая, с очаровательной улыбкой, она предстала перед ним босая, в обтягивающих шортах и белой блузке.

— Привет, — весело прощебетала она.

— Луиза Бардвелл? — спросил Скэнлон, засовывая руку в карман, чтобы вытащить удостоверение.

— Да.

— Я лейтенант Скэнлон. Это я звонил вам.

— Пожалуйста, лейтенант, проходите.

Они стояли в просторном коридоре с белыми мраморными стенами. Потом она провела его в гостиную со стеклянными стенами, камином и скульптурой в стиле артдеко.

— Какой вид, — произнес он.

— Да, мило, — сказала она, открывая стеклянную дверь оранжереи, выходящей на Гудзон. Как только Скэнлон очутился в мансарде, в нос ударила влажная, теплая вонь с реки. Здесь было теплее, чем на улице. На столах стояли горшки с цветами, а между столами — кадки с высокими растениями.

Усевшись на мягкий диван, Луиза Бардвелл жестом пригласила Скэнлона сесть рядом с нею. Прижав к груди подушку, произнесла:

— Не возражаете, если мы побеседуем здесь?

— Разумеется. Нечасто приходится бывать в таком райском уголке, — ответил он, устремив взгляд на реку.

— Сочетание ароматов растений и прекрасного вида очень хорошо успокаивает нервы. Итак, чем могу помочь?

— Я хочу, чтобы вы рассказали о своей связи с Джо Галлахером, Джорджем Харрисом, Валери Кларксон и Донной Хант. — Он взмахнул рукой и добавил: — Ну и с остальными.

На ее лице появилось удивленное выражение.

— Полицию не должна интересовать моя связь с этими людьми.

— Я расследую убийство, миссис Бардвелл, а не невинную шалость. Буду очень признателен, если вы ответите мне на некоторые вопросы.

— Я обязана отвечать?

— Разумеется, нет. Но в таком случае вы будете обязаны явиться в суд и отвечать там. Если мы с вами договоримся, я обещаю вам, что ни ваше имя, ни имя вашего мужа не появятся в газетах.

— Я в гражданском браке.

— Расскажите подробнее.

Симпатичное лицо. Милая улыбка и маленький курносый носик. Светлые волосы коротко подстрижены.

— Я и мой муж — бисексуалы. Мы оба берем от жизни все, что можно.

— Вы расскажете мне о Галлахере и остальных, с кем имели дело?

— Да, но обещайте мне, что все останется между нами.

— Конечно.

— Моего мужа сейчас нет. Вы бы, наверное, хотели побеседовать и с ним тоже?

— Для начала только с вами.

— С кого мы начнем?

— Думаю, что с Харриса.

Опустив голову и застенчиво улыбнувшись, она заговорила и в течение пятидесяти минут, не умолкая, рассказывала о своих связях во всех подробностях.

Закончив, она уткнулась подбородком в подушку.

— Я и впрямь, познала в жизни все.

— У вас нет детей?

— Нет. У Макса трое детей от прошлого брака. Я прекрасно знаю, что из меня вышла бы ужасная мать. Ну а мое предназначение на земле — приносить наслаждение мужчинам и женщинам. Лейтенант, вы верите в перевоплощение?

— Я никогда об этом не думал.

— Я знаю, что в прошлой жизни была египетской принцессой. Меня звали Айзис, а сына — Хорус. Я уверена в этом так же, как и в том, что вы сейчас сидите передо мной.

У Скэнлона заныла культя.

— Скажите, что из себя представляет Джордж Харрис?

— Самолюбивый и честолюбивый тип.

— А Джо Галлахер?

— Этот человек всегда любил быть в центре внимания. Он неизменно был на высоте, в постели тоже.

— Это как?

— Он любил делать все не так, как остальные. Но секс не доставлял ему наслаждения. Он нравился ему лишь как представление, спектакль.

— Откуда такое заключение?

— Я хороший психолог, а мой муж — психиатр, к тому же очень неплохой.

— Харрис или Галлахер разговаривали с вами о работе?

— В общем, нет. Лишь иногда Джордж упоминал о своих коллегах, особенно в тех случаях, когда Джо отменял решения Джорджа.

— А это случалось часто?

— Нет, изредка, но Джордж всегда приходил в ярость.

— Джордж и Джо ладили между собой?

— Наверное, да. — Она поставила ногу на кушетку и принялась покачивать коленом. Шорты обтягивали ее бедра. Казалось, она хотела подразнить Скэнлона.

— Джо обсуждал с вами денежные дела? — спросил Скэнлон, заставив себя посмотреть ей в глаза.

— Он никогда не интересовался деньгами.

— А Харрис?

— Этот — другое дело. Помню, сразу после развода Джордж хвастался, что ему удалось утаить от жены доходы.

Скэнлон ничего не знал о разводе Харриса. Тот никогда не говорил о нем.

— Сколько лет Харрис в разводе?

— Точно не знаю. Кажется, два года.

— Он рассказал вам, что именно ему удалось утаить от жены?

— Нет. Да я об этом и не спрашивала. Я не обсуждаю с любовниками их личную жизнь.

— Во время встреч с Харрисом вы пользовались комнатой Галлахера в Джексон-Хайтс или ездили в мотель?

Она с удивлением посмотрела на него.

— Джордж отвозил меня в свою собственную квартиру.

— В Стейтен-Айленде?

— Нет. У него есть квартира в Бруклине, на Оушэн-парквей.

— Вы всегда встречались с Галлахером в Джексон-Хайтс?

— Да, с ним и с другими женщинами.

— Как я понимаю, это вам пришло в голову заниматься любовью втроем?

— Совершенно верно. Обычно я не имела дела с бисексуалами, и мне было интересно узнать, каково это.

— Вот почему вы встречались с Харрисом и Галлахером?

— Именно поэтому.

Вдруг из-за какого-то куста появились два громадных кота, каких Скэнлон прежде и не видывал. Они прыгнули ему на колени.

— Это мои малышки, — произнесла она. — А я искала вас. Это Писс. — Она погладила кота. — А это Фелляция. Не правда ли восхитительны?

«Бешенство матки», — подумал Скэнлон, беря одного кота и спуская его на пол. Потом он схватил второго и отправил туда же.

— Вам не нравятся мои крошки?

— Нравятся, но только когда не сидят на мне. А что вы можете сказать о тех женщинах, которые занимались с вами любовью?

— Рина Бедфорд — молодая особа, любительница острых ощущений. Она довольно активный участник.

— А Донна Хант?

— Домохозяйка средних лет, мечтающая урвать кое-что от жизни, пока та не кончилась. И брак, и муж уже у нее в печенках.

— Она была активным или пассивным участником оргий?

Улыбнувшись, Луиза Бардвелл прижала подушку к груди.

— Она была очень активной. Думаю, она сама удивилась, обнаружив в себе бисексуальные наклонности. И даже немножко испугалась.

Дверь оранжереи открылась, и Скэнлон увидел толстого мужчину с седоватой бородкой и лицом эльфа. На нем были широкие черные брюки и рубашка с расстегнутым воротником. На шее висела золотая цепочка с фигуркой Будды.

— Позвольте представиться. Меня зовут Макс Бардвелл. Вы, наверное, тот полицейский, которого ждала моя жена, — произнес он.

Скэнлон встал, и они пожали друг другу руки.

— Выпьете кофе или чего-нибудь покрепче? — спросил Макс Бардвелл.

— Кофе, пожалуйста, — сказал Скэнлон.

— В таком случае, почему бы нам не пройти на кухню? Я приготовлю всем кофе, — произнесла Луиза Бардвелл, вставая.

Скэнлон последовал за ними на кухню. Женщина варила кофе, двое мужчин сидели за длинным белым столом.

— Продолжайте, лейтенант, — сказала Луиза Бардвелл, заливая воду в кофейник.

— Макс, вы знали о связи вашей жены с Галлахером, Харрисом и этими женщинами?

— Конечно. У нас с Луизой нет тайн друг от друга. Многие, включая, наверное, и вас, считают наш брак необычным. И в общепринятом понимании это так и есть. Но нас он устраивает, и это главное.

— Разве вас не беспокоит, что ваша жена встречается с другими? — спросил Скэнлон, наблюдая за Луизой, расставлявшей чашки и блюдца.

— Конечно нет, — ответила она. — Мой муж знает, что я люблю только его одного.

— Луиза права, лейтенант. Наша любовь — вот что важно.

— Значит, у вас удачный брак, — произнес Скэнлон, глядя на Луизу. — Расскажите мне о Валери Кларксон.

— Это я втянула Валери в наши дела, — сказала Луиза, разливая кофе и присаживаясь рядом с мужем. — Она лесбиянка. Думаю, осознав это, она почувствовала себя лучше.

Похлопав Луизу по руке, Макс сказал:

— Ты мой маленький лекарь.

«Еще один осел», — подумал Скэнлон.

— Вы все еще встречаетесь с Джорджем Харрисом?

— Нет. Я уже около месяца ни с кем не встречаюсь.

— На это есть причина?

— Я подумала, что пришло время расширить свой горизонт, если можно так выразиться.

— Так вы говорите, миссис Бардвелл, что больше не встречаетесь ни с Харрисом, ни с женщинами?

— Нет, не встречаюсь.

— Лейтенант, мы узнали из газет и радио, что Галлахер и миссис Циммерман погибли во время разбойного нападения. Я не могу понять, при чем тут связь моей жены с Галлахером, Харрисом и остальными.

— Когда сталкиваешься с убийством двух человек, нужно быть очень бдительным. Лишние факты нам не помешают.

— Вы сказали, что не уверены, будто это было убийство с целью ограбления, — произнес доктор.

— Я хотел сказать вовсе не это, — ответил Скэнлон. — Действительно, все говорит за то, что мы имеем дело с неудавшимся ограблением. Но я все же обязан вести следствие и задавать вопросы, чтобы убедиться, что мы не упустили чего-то важного. Полиция любит действовать дотошно. — Он смерил Бардвелла взглядом. — Скажите, док, вам случайно не знаком доктор Стэнли Циммерман? Это сын женщины, которую убили.

— Нет. — В голосе Макса Бардвелла послышались враждебные нотки. — Нет, не знаком.

Скэнлон встал.

— Разрешите воспользоваться вашим телефоном. Мне нужно позвонить на работу.

— Конечно, — сказала Луиза Бардвелл. — Вот он, на стене. Но есть и другой телефон, в гостиной. Пройдите туда, там вам никто не помешает.

Скэнлон стоял, устремив взор на камин, и ждал, пока кто-нибудь в бригаде подойдет к проклятущему телефону. Неужели люди, жившие в пятнадцатом и шестнадцатом веках, были такими же озабоченными, как наши современники? — думал он. «Египетская принцесса»! С ума сойти!

Наконец раздался щелчок. Кто-то поднял трубку.

— Девяносто третий. Сакиласки.

Скэнлон узнал голос Колона.

— Сакиласки, есть кто-нибудь?

— Нет, почти все уже ушли.

— Я не буду заходить. Если что, звоните домой, — сказал Скэнлон.

— Хорошо, лейтенант.

Вернувшись на кухню, он увидел, что Луиза Бардвелл сидит за столом рядом с мужем и читает последний номер журнала «Трах».

— Не хотите попробовать конфеты? — спросила она Скэнлона. — Очень вкусные. Настоящий молочный шоколад.

Он взглянул на коробку, и его передернуло. Конфеты имели форму половых губ.

— Нет, спасибо. Я на диете. Где вы их покупали? — спросил Скэнлон, глядя, как Луиза берет из коробки конфету и подносит ко рту.

— Мне подарил их Джо Галлахер, — ответила она.

— Можно посмотреть?

Она поставила коробку перед ним.

Перевернув ее, он прочитал в правом углу: «Лавджой компани, Бруклин, Нью-Йорк».

Глава 7

Грейт-Джонс-стрит — отросток Восточной Третьей улицы, всего два квартала между Бауэри и Бродвеем. К западу от 33-й пожарной команды есть широкий незастроенный участок, который днем используется как платная стоянка, а ночью пустует, если не считать нескольких машин.

До мансарды, где жил Тони Скэнлон, можно было добраться пешком, пройдя через стоянку и поднявшись по зигзагообразной пожарной лестнице на задах дома. Ему нравилось взбегать по металлическим ступенькам. Это помогало сохранять форму. Иногда он любил побегать по пандусу вместе с пожарниками, которые постоянно торчали перед зданием пожарной станции.

Он оставил свою машину в дальнем конце почти пустой стоянки и посмотрел на часы. Четверть двенадцатого. Он устал от людей и хотел побыть один. Закрывая машину, Скэнлон заметил группу пожарников, которые заигрывали со студентками, спешившими в университетский городок. Один из пожарников, пузатый парень по имени Фред, увидел его и поманил к себе.

Подходя, Скэнлон увидел, как один из пожарников попытался ухватить молоденькую студентку за юбку.

— Ты заметил, какие у них сиськи? — воскликнул пожарник, обращаясь к Скэнлону.

Скэнлон знал, что это была любимая тема Фреда и его друзей.

— Нет, не заметил, — стараясь скрыть раздражение, ответил он. — В чем дело?

— Что ты думаешь о новом трудовом договоре? По-твоему, мэр согласится повысить зарплату на восемь и восемь десятых процента?

— Вероятно, рост зарплаты будет такой же, как и раньше, но его растянут на два года, — ответил Скэнлон, мечтая расстаться с пожарными и прогуляться.

Как бы он ни уставал, прогулка по Гринвич-Виллидж всегда освежала его. Фантомных болей не было, он мог расслабиться и спокойно подумать.

Баскетбольный матч в скверике на углу авеню Америк и Западной Третьей улицы, как обычно, привлек толпу болельщиков и любителей пари. Уличные торговцы продавали батарейки, книжки в бумажных обложках, даже золотые украшения. Художники торговали своей отвратительной мазней. Скэнлон прогуливался под их пристальными взглядами. Вдруг он заметил приближающуюся парочку. Широкая в кости негритянка в черной ковбойской шляпе, лихо заломленной набекрень, в красных тренировочных штанах в обтяжку и облегающем алом свитере, в котором едва помещалась громадная грудь, шла под руку с белым сикхом из Гринвич-Виллидж. Его борода ниспадала на грудь, голова была обмотана белым тюрбаном, а балахон из домотканой материи почти волочился по земле. Лишь изредка из-под него показывались носки плетеных сандалий. Сикх опирался на громадный посох длиной в десять футов.

На Бликер-стрит он миновал ресторан с рукописной вывеской, предлагавшей отведать сычуаньских и тайских яств. Он подумал о новой волне азиатских иммигрантов, быстро захвативших пищевую промышленность города, и вспомнил, как легавых учили отличать этих пришельцев одного от другого, китайца от тайца, бирманца от вьетнамца и так далее. Тощий черноволосый грабитель и убийца из Гонконга, корейские банды налетчиков, камбоджийские продавцы наркотиков позаботились об образовании полицейских.

Свернув на Западную Четвертую улицу, он заметил группу весело щебечущих девушек, спускающихся по ступенькам павильона «Розовая пипка». Не удержавшись, он заглянул в окно лавки, торгующей различными сексуальными причиндалами, и увидел коллекцию фаллосов и весьма откровенных трусиков. «Это дело всегда приносило доход», — сказала ему Гретта Полчински. Он резко, повернул назад. Лучше уж заняться домашними делами.

В мансарде Тони Скэнлона были высокие потолки и огромные окна во всю стену. Пол был выложен наискосок паркетными дощечками на полиуретановой подстилке. На кухне были гранитные стойки. Стены из неоштукатуренного кирпича, от пола до крыши — две стальные опорные колонны. Тут и там небрежно разбросаны коврики, мебель в комнате — из настоящего дерева. Посреди комнаты стоял обеденный стол из толстого матового стекла на крепких стальных ножках. Вместо стульев — бочонки. Кровать с медной спинкой и пологом была гордостью Скэнлона. Стенка над нею была обита батиком с изображением Нептуна верхом на дельфине в пучине моря.

Скэнлон купил эту мансарду на деньги, занятые в пенсионном фонде и городском кредитном Союзе. Домовладелец Джек Финберг, превративший мансарды в квартиры, знал Скэнлона и предложил ему купить жилье по дешевке.

Финберг, бывший букмекер из Бруклина, смело вкладывал свои деньги в недвижимость. Пятнадцать лет назад его дочь изнасиловали, когда она возвращалась из Бруклинского колледжа. Расследование этого происшествия поручили детективу Тони Скэнлону. Спустя три дня Скэнлон и детектив Хоукинс арестовали на Бэйнбридж-стрит Лесли Брауна по подозрению в изнасиловании дочери Финберга. Бритоголовый здоровяк неистово сопротивлялся при аресте. Во время драки он сломал нос детективу Хоукинсу. В официальном рапорте сообщалось, что, пытаясь убежать, Браун выскочил из квартиры и полез по пожарной лестнице. Потеряв равновесие, он упал с третьего этажа и напоролся на острую ограду перед зданием.

Брауна быстро отправили в больницу, где врачи осмотрели его и прооперировали, в результате чего бандит остался без гениталий. Потом Браун жаловался адвокату, что детектив Скэнлон, увидев своего коллегу без сознания на полу, потерял самообладание и стал бить его дубинкой по голове и туловищу. Он также утверждал, что Скэнлон поднял его с пола и сбросил с пожарной лестницы, пользуясь тем, что Браун лишился чувств.

Скэнлон упрямо отрицал предъявленные ему обвинения. Благодаря этому случаю Лесли Браун заговорил меццо-сопрано, а Тони Скэнлон приобрел квартиру.

Скэнлон поднялся к себе, как обычно, по пожарной лестнице и сразу задернул все шторы на окнах. Убедившись, что двери заперты, он еще раз проверил, плотно ли зашторены окна. Его всегда раздражало любопытство обитателей Манхэттена. Хотя Грейт-Джонс-стрит была тихой улицей, Скэнлон все равно опасался стать объектом слежки какого-нибудь извращенца с биноклем. То, что он собирался сделать, было его тайной, и он не желал ее раскрывать.

Скэнлон прошел в спальню, разделся, подошел к комоду и открыл один из ящиков. Достав новый корсет, он надел его, осторожно натягивая на протез. Скэнлон всегда надевал корсет, поддерживавший протез во время упражнений.

Он подошел к музыкальной системе и включил кассету с аэробикой Ричарда Симмонса. Полчаса Тони Скэнлон занимался аэробикой. Многочисленные паломничества к докторам не освободили его от хромоты. Только присущее ему упрямство принесло результат: помогли аэробика и долгие изнурительные прогулки по городу, но больше всего — его несгибаемая решимость остаться в полиции.

Приняв душ, Тони надел синий махровый халат, сел за стеклянный стол и раскрыл личное дело Джо Галлахера. В нем его характеризовали как умелого руководителя, отличного организатора, имеющего большой авторитет среди подчиненных. Ерунда! Это совсем не совпадало с тем, что Скэнлон услышал от Германа Германца. В деле лежали письма от различных религиозных и общественных организаций с благодарностями в адрес Галлахера.

Скэнлон пролистал старый рабочий блокнот Галлахера. У каждого полицейского был такой блокнот, чем-то напоминающий вахтенный журнал. По уставу, в нем полагалось вести подробную запись каждого дежурства: число, маршрут, задание и многое другое. Туда полагалось заносить рапорты о выполненных заданиях, всех событиях, смене мест патрулирования и отлучках с поста. Если во время дежурства ничего не случалось, полицейские должны были записать: «Ничего примечательного» — и подписаться. Блокнот Галлахера пестрел такого рода записями. Это не удивило Скэнлона. Полицейские, хорошо знающие нравы улицы, старались записывать в свои блокноты как можно меньше. Все, что хоть раз попадало на его страницы, могло послужить поводом для вызова в суд. Ни один полицейский еще не попал в тюрьму за то, что, поклявшись на Библии, заявлял, будто ничего не помнит.

Время пролетело незаметно. От напряжения у Скэнлона заболели глаза. Он бросил на стол ручку и потянулся. Затем встал из-за стола и направился к бару, достал бутылку виски и плеснул немного в стакан со льдом. Взбалтывая виски, он подошел к полке, и выбрал из большой стопки пластинок свою любимую — с песнями Эдит Пиаф, включил музыку и пошел в спальню. Там он медленно разделся, снял протез и растянулся на кровати. Долго массировал больную ногу, пока боль наконец не утихла.

Он напрягал культю, пытаясь пошевелить несуществующими пальцами. Ему было противно видеть ее рядом со здоровой ногой. Бесполезный обрубок.

Скэнлон оглядел себя. Крепкое стройное тело, мощный пресс. Черные курчавые волосы на груди плавно переходили в «тещину дорожку». Он сжал свой член пальцами. Тот ожил и упал на живот. В приступе злости он схватил свою плоть и сжал так, что головка покраснела. «Гордость мужчины, его проклятие, его пожизненный крест», — подумал Скэнлон, отталкивая член.

Он налил себе виски. Эдит Пиаф пела «Мой Бог». Торжественный скорбный голос певицы и виски настроили Скэнлона на философский лад. Так бывало всегда. Где-то в ночи кричала кошка. Потом вдруг взревели клаксоны и пожарные гудки.

Он поднял глаза к звездному небу, устремив взор сквозь ночную тьму к какой-то далекой галактике, и принялся вспоминать тот день, когда его жизнь претерпела необратимую перемену.


Шла вторая неделя февраля, унылого, угнетающе серого месяца. С сумрачного небосвода уже три дня подряд падал снег. Город сковал мороз, и он сделался странно, пугающе неподвижным. Машины были погребены под снегом, и только отчаянные смельчаки решались ездить без крайней нужды. Было шесть утра, детективы ехали на задание в служебной машине без опознавательных знаков. Свистел ветер.

У Тони Скэнлона тогда было две ноги. Цепи на колесах скрежетали, «дворники» никак не могли справиться со снегом. За рулем сидел детектив Уолдрон. Киган и Капуччи отдыхали на заднем сиденье. Сержант Тони Скэнлон сидел рядом с шофером и смотрел на падающие снежинки.

Детективы из 24-го участка направлялись в северный мидтаунский участок, чтобы арестовать подозреваемого в разбойном нападении, имевшем место в их районе. Преступника выдала любовница, потому что он переспал с ее подругой. Старая как мир любовная история.

Вести машину было трудно. Они проехали угол Пятьдесят восьмой улицы и Восьмой авеню, когда по радио передали: «Поступило сообщение о перестрелке в северном Мидтауне. Двое белых мужчин, вооруженные автоматами. Отель „Адлер“. Сорок первая улица, 1438. Ответьте, прием». Радио смолкло. Диспетчерская повторила вызов. Патрульная служба не ответила. Детективы были в десяти кварталах от отеля «Адлер». Устав патрульной службы предписывал не отвечать на вызов, если патруль находился на расстоянии более пяти кварталов от места преступления во время его совершения. Скэнлон знал по опыту, что не меньше половины дежурных патрульных уже связались с руководством и сообщили, что не могут прибыть на место, поскольку застряли в снежных заносах в пригороде.

Диспетчерская повторила вызов в третий раз.

Прозвучал первый ответ: «Дэвид Эдвард Джордж в пути».

«Кто-нибудь вас заменит?»

Уолдрон посмотрел на Скэнлона. Сержант взял микрофон.

— Детективы Двадцать четвертого находятся на расстоянии пяти кварталов. Мы прикроем.

— Принято, двадцать четвертый.

Детективы прибыли на место первыми. Они быстро выскочили из машины, не закрывая дверцы и не выключая сирену. Они с трудом пробились сквозь сугробы. Снег скрипел под ногами. Скэнлон и Капуччи первыми подбежали к гостинице. В тот же миг они увидели двух мужчин в синих куртках и масках, выбегавших из роскошного отеля. Один из преступников держал в руке черный чемодан. Капуччи закричал:

— Стой! Полиция.

Люди в масках резко остановились и повернулись к полицейским. Скэнлон увидел, что в руках у них были «вальтеры МПК», маленькие тридцатидвухзарядные автоматы. Увидев оружие, Скэнлон сначала подумал было, что это игрушки. Не спуская глаз с автоматов, он выхватил свой револьвер и открыл стрельбу. Вокруг него уже ложились пули. У Скэнлона вдруг заложило уши. Он был без очков и наушников. Перестрелка продолжалась. Не учебная стрельба в тире, а настоящий уличный бой. Снежинки липли к носу, забивали глаза. Вдруг у него кончились патроны. Пригнувшись, он начал перезаряжать револьвер. Едва закрыв барабан, почувствовал острую боль в левой ноге. Он упал, и дома вдруг завертелись колесом вокруг него. Скэнлон попытался подняться с земли, подтянулся, оперся на локоть и открыл огонь. Кругом трещали выстрелы, Скэнлон слышал крики и думал, что, наверное, это кричит он сам. Щеки его горели, теплая липкая жидкость потекла по ногам. Потом потемнело в глазах. Он успел выпустить четыре пули, прежде чем потерял сознание.

Скэнлон очнулся в страхе. Он не понимал, где находится. На кровати были зеленые простыни, с потолка свисала серая штора. До него доносились странные звонки и женский голос из громкоговорителя. Какие-то трубки и провода тянулись от его тела к прибору, по экрану пробегали ломаные линии. Его язык приклеился к нёбу, во рту чувствовался горький вкус лекарства. Едва различимая фигура в белой шапочке склонилась над ним, бормоча что-то непонятное. Мужчины в зеленых халатах суетились вокруг. У одного были глаза навыкате и стетоскоп.

Левая нога онемела и казалась налитой свинцом. Скэнлон попытался пошевелить ею, но не смог. Вдруг он похолодел от страха. Скэнлон запустил руку под простыню и наткнулся на комок марли. Лихорадочно пытаясь разобраться, что не так, Скэнлон опустил руку еще ниже. Там ничего не было! Нога исчезла. Он вскрикнул и резко сел в постели, сбросив одеяло. Ему необходимо было увидеть, убедиться, что это всего лишь яркий кошмарный сон.

Врачи мягко уложили его, попытались успокоить. Один из них сказал, что Скэнлону еще повезло, он жив. Случай оказался очень тяжелым, и у хирургов не было другого выбора. Они были вынуждены ампутировать. «Но мы вас залатаем», — пообещал пучеглазый со стетоскопом, почему-то смущенно улыбаясь. Оказывается, со Скэнлона уже сняли мерку для протеза, прямо на операционном столе. «Новые искусственные протезы — это чудо технологии, — сказали ему. — Вы даже сможете танцевать диско».

— Но я же чувствую свою ногу, — упрямо твердил он. — Она все еще тут. Смотрите, я шевелю пальцами!

Отчаяние в голосе. Надежда меркнет. Врач стал объяснять ему, что все его ощущения идут из мозга. Но его мозг не знает, что ноги больше нет. Мозг все еще посылает нервные импульсы отсутствующей ноге, и это будет продолжаться до конца жизни.

— Ваша потерянная нога всегда будет с вами как призрак. Она будет неметь, чесаться. Иногда вы будете забывать, что ее нет, и пытаться опереться на нее.

Скэнлон отвернулся. Он не хотел, чтобы они видели его слезы. Сержанту полиции не пристало плакать.

Посетителям разрешили прийти только на другой день.

Уже наступил вечер, когда инспектор Альберт Букхольц стремительно влетел в больничную палату, источая наигранное веселье. Это был громадный толстый человек с несоразмерно маленькой головой и тоненькими запястьями. На службе его знали как Толстяка Альберта.

Букхольц попытался убедить его, что все будет в порядке. Полицейское управление хотело, чтобы Скэнлон знал: Служба поддержит его на сто десять процентов! А если он захочет, то сможет остаться в полиции. Пусть знает, что чин лейтенанта ему уже обеспечен. Он — не единственный инвалид на Службе, стало быть, не надо унывать. Букхольц подошел поближе, чтобы его слова звучали доходчивее.

— Служба не забывает своих, Тони. Мы заботимся о них.


Эдит Пиаф умолкла. Скэнлон очнулся от надоевших воспоминаний и, встав с кровати, допрыгал на одной ноге до проигрывателя и перевернул пластинку.

Пиаф возвратилась. «C'est à Hambourg»[1].

Скэнлон снова лег, поставил стакан на живот, запрокинул голову и вновь погрузился в прошлое.


— Скажи, чем все закончилось, — попросил Скэнлон Толстяка Альберта.

Правая щека Альберта дернулась.

— Капуччи убили, — выдавил он после долгого молчания.

Скэнлон отвел глаза и посмотрел на желтый экран, по которому медленно ползла изломанная линия.

— Этих гадов прикончили! — с мрачным торжеством воскликнул Толстяк Альберт, будто их смерть могла восполнить гибель Капуччи и потерю ноги.

А потом Толстяк Альберт ни с того ни с сего развеселился и сообщил, что в коридоре ждет встревоженная дама, которая хочет видеть Скэнлона.

Джейн Стомер вошла в комнату с не свойственной ей застенчивостью. Она остановилась. Ее большие темные глаза растерянно оглядели койки. В конце концов она увидела Скэнлона, подбежала и, бросившись ему на грудь, нежно обняла. Ее длинные каштановые вьющиеся волосы рассыпались по его лицу. Скэнлон вдыхал аромат ее духов и чувствовал ее нежное прикосновение. Он извлек руки из-под одеяла и обнял ее, крепко прижав к себе.

Тридцатидвухлетняя Джейн Стомер представала перед разными людьми в разных ипостасях. Для своих коллег-мужчин в прокуратуре Нью-Йорка она была пугающе умной и самоуверенной помощницей прокурора, которая всегда входила в зал суда блестяще подготовленной, дамой, носившей строгие костюмы и скромные блузки, скрадывающие ее необыкновенно красивые формы. Коллеги-женщины смотрели на нее с восхищением, как на отличного профессионала. Она была им подругой, предостерегавшей от служебных романов с женатыми мужчинами, но никогда не осуждавшей женщин, которых все-таки угораздило совершить такую глупость. Она была острой на язык феминисткой, с успехом боровшейся за права женщин в такой мужской области, как уголовное законодательство.

Но для сержанта Тони Скэнлона она была и любовницей, и другом. Они познакомились за двадцать один месяц до того, как Скэнлон потерял ногу. Он и его детективы арестовали четверых преступников, напавших на инкассаторов. Председательствовать на суде поручили Джейн Стомер. За неделю до предварительного слушания в суде она пригласила Скэнлона к себе в кабинет.

Они сидели за ее столом, выискивая и устраняя возможные слабости в позиции обвинения.

Когда большое жюри получило обвинительный акт, Джейн назначила Скэнлону еще одну встречу, чтобы подготовиться к предварительному слушанию дела в суде присяжных. Во время этих встреч она дотошно расспрашивала о мельчайших подробностях следствия, поразив Скэнлона упорством и настырностью. Они вместе разработали стратегию обвинения, чтобы дать отпор адвокату, когда тот подвергнет сомнению вещественные доказательства.

Ему говорили, что она оголтелая феминистка, поэтому он ожидал увидеть эдакий синий чулок, но обманулся: перед ним сидела миловидная, трудолюбивая помощница окружного прокурора, прекрасно знающая законы и имеющая представление об уголовном судопроизводстве. Ему нравилась ее ухватистая деловая повадка, а стремление к победе производило очень сильное впечатление.

Однажды, во время короткого перерыва, Скэнлон спросил Джейн, подумывала ли она заняться частной практикой.

— С вами было бы чертовски трудно бороться, — заметил он.

Она посмотрела ему в глаза и ответила:

— Кто-то должен позаботиться о жертвах преступлений. Когда мы отправляем преступника за решетку, на улице становится одним убийцей или грабителем меньше.

За неделю до суда она вновь пригласила его в кабинет на последнее совещание. Оно началось в девять утра. Временами Скэнлон ловил себя на том, что заглядывает ей в глаза с надеждой увидеть в них призыв. Но не тут-то было. Вскоре они сделали перерыв на обед и пошли каждый своей дорогой.

Он вышел из похожего на старинный замок здания уголовного суда на Сентр-стрит и стал медленно спускаться по широким ступенькам, раздумывая, где бы перекусить. Он миновал массивные стальные ворота в ограде и пересек улицу, направляясь к Уорт-стрит в поисках ресторана. Заглянув в ближайшие и решив, что это просто грязные забегаловки, он пошел на Бродвей, потом на Дуэйн-стрит и увидел на правой стороне оранжево-желтую вывеску: «Ранчерос». Ему не очень нравилась мексиканская кухня, но, когда он подошел поближе, заглянул в окно и увидел помощника окружного прокурора Джейн Стомер, в одиночестве сидящую за столом, у него сразу же возникло огромное желание отведать «гуакамолы» и бобов. Он изобразил удивление, когда вошел в полный ресторан и почувствовал на себе ее взгляд. Она жестом пригласила его за свой столик.

Разговор завязался легко. Оба согласились, что состояние уголовного судопроизводства ужасно и нужна коренная реформа. Джейн нравилась Скэнлону, они говорили на одном языке.

Наконец Джейн спохватилась.

— Нам пора возвращаться. Знаменитый прокурор не любит, когда долго трапезничают, особенно женщины.

Свой счет каждый оплатил сам, а чаевые они внесли в складчину. Когда они вышли из ресторана, он взял ее за руку и остановил.

— Я приглашаю вас на ужин, Джейн, — сказал он.

Люди шли мимо, торопясь по своим делам. Некоторые оборачивались и пристально смотрели на них, а они застыли будто истуканы и не замечали ничего вокруг.

Она медленно высвободила руку и пошла вперед, бросив через плечо:

— Я буду очень рада, Скэнлон.

Они решили, что лучше повременить до конца судебного процесса, а уж потом вместе выйти в свет. Спустя неделю присяжные вынесли обвинительный вердикт по их делу. Скэнлон и Джейн договорились встретиться через два дня, в субботу.

Первое свидание прошло в «Техасском вертепе» в Сохо. Им подали жареную корейку, цыпленка, бифштексы с косточкой под домашним соусом чилли и бобы, запеченные с бурбоном. Джейн решилась помодничать, надев широкую шелковую блузку и красивые джинсы с тонким изящным ремешком из змеиной кожи. После ужина они поехали в «Лас-Куэвас» и танцевали всю ночь напролет.

Солнце стояло уже высоко, когда он провожал ее домой. Они поднялись на лифте на четвертый этаж и остановились перед ее дверью.

— Спасибо, Скэнлон. Я очень хорошо провела время.

Он наклонил голову и поцеловал ее в уголок рта. Джейн улыбнулась и принялась открывать дверь. Пока она искала ключ, он спросил, свободна ли она сегодня.

— Я предлагаю поехать на остров, отведать омаров.

Она шагнула в квартиру.

— Это было бы здорово. Можете зайти около трех.

Стоял замечательный воскресный день. На горизонте виднелась неподвижная гряда облаков. Прохладный летний ветерок был напоен ароматом моря. Чайки ходили по пляжу, то и дело взмывая ввысь. Джейн и Скэнлон, держась за руки, брели вдоль изрезанных берегов Монтаук-Пойнт и смотрели, как волны накатывают на песок и камни, оставляя на них белую пену. Оба чувствовали, что стоят на пороге близости. Вскоре опять завязался разговор о работе.

— Иногда мне кажется, что наше общество стремится к самоуничтожению, — произнес Скэнлон, помогая Джейн обойти нагромождение валунов.

Расшвыривая носками кроссовок водоросли, Джейн сказала:

— А вы представляете себе, как мы жили бы, не будь судебной системы? Какие-нибудь революционеры тотчас изобрели бы свою собственную.

— Иногда мне кажется, что это и к лучшему.

Джейн взяла его под руку.

— Не может быть, чтобы вы и впрямь в это верили, Скэнлон.

— Да, наверное, — согласился он, ощутив предплечьем прикосновение ее груди. Глядя, как отступает накатившая волна, он вдруг спросил Джейн, почему она пошла работать в суд. Джейн высвободила руку и пошла вперед, забралась на самый большой валун, села и устремила взор на океан, слушая шум разбивающихся волн. Скэнлон подошел и присел рядом.

— Я чем-то вас расстроил?

Она нахмурилась, посмотрев на него. Ее вдруг одолели сомнения: а стоит ли изливать душу? Джейн коснулась его щеки, заглянула ему в глаза, потом подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. О валун разбилась волна, обдав Джейн и Скэнлона мелкими брызгами.

— Я всегда была честолюбивой, Тони. В юридической школе профессора знали, что я буду зубрить, пока не вызубрю. Отец и мать у меня юристы. Папа занимается морским правом, мама — юрист в одной из крупнейших компаний. Отец учился в Принстоне. У нас есть дом в Принстоне: все удобства, сад, бассейн, летний домик, теннисный корт. Я — единственный ребенок, и мне кажется, что я была обречена заниматься трудовым правом, как родители. — Она нахмурилась, глаза ее увлажнились. — Знаете, Тони, я не понимала своих родителей, пока не выросла, да и сейчас только-только начинаю понимать. Они всегда были слишком заняты своей карьерой и преисполнены сознанием общественного долга, чтобы тратить время на маленькую девочку, которая дула в кроватку. С трудом припоминаю случаи, когда родители обнимали и целовали меня. На Рождество меня, конечно, тискали и одаривали игрушками, но на большее их не хватало. Меня воспитывала няня. Мы жили отдельно в южном крыле дома. Только мы и Джаспер, мой кот. Их обоих уже нет. Няню звали Хелен Макговерн, это была теплая, милая старая дева, которая изливала на меня всю свою любовь и относилась ко мне как к родному дитяти. Я придумала себе, будто на самом деле она — моя мама, а родители — жестокие отчим и мачеха. Няня умерла в прошлом году, и я все еще тоскую по ней.

Она расстегнула «молнию» на боковом кармане и достала пакет с бумажными салфетками. Вытащив одну, промокнула глаза.

— Я дожила до двадцати с лишним лет, прежде чем поняла, что мои родители, наверное, по-своему любили меня, но не выставляли свои чувства напоказ, потому что не умели.

Джейн пытливо взглянула на Скэнлона, пытаясь по выражению его лица определить, стоит ей продолжать или нет. Она заерзала, подалась вперед и положила подбородок на колени.

— Я лишилась невинности на последнем курсе Принстона. Парня звали Дэвид, он был капитаном нашей фехтовальной команды. Мы были близки семь месяцев, а потом Дэвид бросил меня и ушел к симпатичной выпускнице физмата. Я была в отчаянии, — она усмехнулась. — Молодые девушки — просто дуры, если думают, что любовь — это навеки. Но вскоре я переболела Дэвидом. Я очень выносливая, Скэнлон. Короче, после университета папа устроил меня в одну из самых престижных фирм города, в которую принимают только самых лучших выпускников лучших колледжей, да в придачу еще и по блату, как говорят у вас в полиции.

Скэнлон улыбнулся.

— Значит, телефонное право еще не ушло в прошлое, — сказал он.

— Да. Работая там, я совершила еще одну глупость: безумно влюбилась в женатого коллегу. Этот романчик длился чуть больше года, пока, наконец, любимый не заявил, что никогда не сможет оставить жену. И даже имел наглость добавить, что я достойна гораздо большего, чем эта паршивая мелкая интрижка. — Она снова вытерла глаза. — Этот подонок вообще не понял, что у меня и в мыслях не было уводить его от драгоценной супруги. — Джейн тяжко вздохнула. — Я действительно возненавидела эту работу — тоскливый склеп, полный дураков, облаченных в черные «тройки», чопорные платья, строгие туфли и кофточки с высоким воротом. Я уходила с работы с головной болью. Только через полтора года, вконец измотанная, я поняла, что живу лишь ради того, чтобы добиться любви и одобрения родителей. А поняв, решила, что пора взрослеть и начинать вести самостоятельную жизнь. Родители были, мягко говоря, разочарованы, когда я заявила, что трудовое право нагоняет на меня тоску, и получила место в окружной прокуратуре. «Но, Джейн, дорогая, — сказала мама, — уголовное право — это же так непрестижно».

Они засмеялись.

— Не знаю, Скэнлон, возможно, я до сих пор добиваюсь их одобрения… Но зато мне доподлинно известно, что я люблю свою работу и чертовски удачлива на этом поприще. Очень приятное чувство, сэр.

Он поднял голыш, провел по нему пальцем и метнул в волну.

— Вы сейчас с кем-нибудь встречаетесь?

— У меня давно никого не было. Мне нужен сильный человек, Тони, человек, который не ищет во мне замену своей маме. Но, к сожалению, таких поблизости нет. — Она взглянула на него. — Ну что ж, Скэнлон, теперь ваша очередь. Какие тайны есть в вашей жизни?

Полицейским трудно говорить о себе, допустить в свой мир другого человека. Служба превращает их в затворников. Но Скэнлон мало-помалу превозмог себя и рассказал ей о своей жизни. Он описывал букмекеров с Плэзэнт-авеню, в серебристо-серых шляпах с широкими полями, отутюженных брюках и остроносых туфлях. Рассказал, как они стоят на углу, заложив руки за спину, готовые тотчас выбросить свою дневную выручку, если поблизости появится легавый в цивильном платье. Описал резкие незнакомые запахи, которыми полон магазин сыров мистера Де Вито, поделился рецептом приготовления пиццы на чистом оливковом масле. Скэнлоны жили в четырехкомнатной квартире над мужской парикмахерской. Он был единственным ребенком, и его комната располагалась рядом со спальней родителей. Его отец, громадный ирландец, пьяница, служил сержантом в нью-йоркской полиции. Запинаясь и надолго умолкая, Скэнлон попробовал описать скандалы, которые устраивал в доме пьяный папаша, оскорбляя и избивая мать. С невозмутимым лицом он вспоминал, как просыпался ночами, заслышав отца: шатаясь и горланя песни, тот возвращался с вечернего дежурства. Он рассказал, как мать вполголоса увещевала отца, о том, как старался не слышать скрип родительского ложа и сдавленного рычания отца. Часто приходилось ему вставать и стаскивать огромную отцовскую тушу с хрупкого тела матери. Скэнлон признался, что, когда отец возвращался домой и избивал мать, он притворялся спящим, а потом с горечью сказал, что его отец ненавидел итальянцев.

— А моя мать — итальянка, — добавил он мрачно.

Его мать выросла в Маленькой Италии, на рыночной площади. Она была невысокого роста, смуглолицая, с густыми черными волосами и блестящими карими глазами. Она всегда отличалась добротой и щедростью, а посему ее жизнь с отцом была ужасна. Но мать все равно пыталась создать жалкую видимость супружеской преданности и отчаянно призывала Тони не судить отца слишком строго.

Скэнлон умолк, раскуривая «Де Нобили». Он зарделся от прилива чувств, которые так долго скрывал ото всех на свете.

Праздники, проводимые с родственниками отца, были безрадостны.

— Мои ирландские тетки и дядья разделяли отцовскую неприязнь к итальянцам, — сказал он и в сердцах добавил: — Они ненавидели всякого, кто не был ирландским католиком.

По его мнению, они были низкими, жалкими людьми. Мать начинала готовиться к праздникам за много дней, убиралась в доме, закупала продукты, выпивку, пиво, проводила целые часы на кухне, стряпая всевозможные вкусные вещи, пекла пироги. Он почти чувствовал аромат поспевающего в больших горшках соуса. Родственники являлись около трех часов. Они вваливались в дом, многие уже были пьяны. На мать они обращали не больше внимания, чем на служанку. Ее звали Мэри, но свойственники называли мать Марией. Они пренебрежительно отзывались об «эттальянцах», не стесняясь матери, рассказывали сальные анекдоты. С болью в голосе Скэнлон говорил о грудах грязных тарелок в раковине, о том, как мыл их вдвоем с матерью, пока тетки сидели в гостиной, тянули пиво и покуривали сигареты. Рассказывал о том, как странно на него действовали непрочно укрепленные вставные зубы теток, которые противно щелкали, когда те болтали.

— У них у всех были искусственные клыки, — заявил он.

Джейн Стомер выпрямила ноги и скрестила их. На лице ее появилось недоуменное выражение.

— Но если ваш отец так плохо относился к итальянцам, какого черта он женился на вашей матери?

Волна с шумом разбилась о камень, на котором они сидели. Водяная пыль ласково коснулась лиц. Скэнлон почувствовал вкус соли на губах.

— Мне это тоже было непонятно, — сказал он, — пока я не сравнил свое свидетельство о рождении со свидетельством о браке родителей. Даты отличались всего на четыре месяца.

Любители виндсерфинга пытались устоять на пляшущих по волнам досках под яркими оранжевыми и синими парусами. Скэнлон следил за ними взглядом.

— Я рос, говоря с мамой и ее родственниками по-итальянски, когда отца не было поблизости. Мои итальянские родственники были приятными и милыми людьми. Они делали все, чтобы у них дома я чувствовал себя хорошо. В детстве я мечтал стать полицейским и начальником отца, чтобы превратить его жизнь в сущий ад. — Он стряхнул пепел в воду. — Но он и тут мне нагадил. Спустя четырнадцать месяцев после моего прихода на Службу он подал в отставку и сбежал со своей ирландской подругой, такой же пьяницей.

— А где он сейчас? — спросила она.

— Гниет в аду, насколько мне известно. — Он поднял повыше пачку «Де Нобили». — Я начал курить их, когда пришел на Службу, чтобы ирландская мафия знала, что, несмотря на ирландскую фамилию, я итальянец до мозга костей. Это — часть моей программы самоутверждения.

— А что с личной жизнью Тони Скэнлона? — спросила Джейн, провожая глазами паруса. Потом улыбнулась, обнажив красивые зубы.

— Это совсем неинтересно, — уклончиво ответил он.

— Давайте, Скэнлон, выкладывайте. Не пытайтесь навязать мне этот односложный полицейский разговор. Я хочу знать подробности. Есть человек, занимающий важное место в вашей жизни?

Скэнлон посерьезнел.

— Сейчас нет.

— А раньше?

— Ну, кое-что было, — сказал он с робкой улыбкой.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну… — он замялся, — я встречался с двумя женщинами одновременно. — И быстро добавил: — Но они обе мне очень нравились.

— И они, конечно, не были знакомы между собой?

Ему стало неловко.

— Не совсем так…

При виде его мальчишеской неловкости она едва подавила улыбку.

— Выкладывайте, Скэнлон.

— Так получилось, что они одновременно пришли в один и тот же косметический салон в Истсайде. Познакомились и, как водится у женщин, начали обсуждать своих дружков. Оказалось, что обе встречаются с лейтенантом полиции по имени Тони. Об остальном можно догадаться.

Она поднялась с камня и встала над Скэнлоном, дружески положив руку ему на плечо.

— Скэнлон, вы — типичный лживый, двуличный легавый. Вы из тех мужчин, которых женщины обсуждают, пока пудрят физиономии. Любая, кто хотя бы задумается о романе с вами, — дурочка.

Он пожал плечами.

— Не могу спорить с вашей логикой, советник.


Следующим вечером они отправились на Аллен-стрит в Ист-Виллидж, чтобы отведать индонезийских яств. Они заказали ристафель, который разносили официанты в живописных головных уборах и национальных костюмах, надетых поверх застиранных джинсов. Когда они покончили с ужином, их стол был заставлен блюдечками и покрыт зернышками риса.

Скэнлон перехватил взгляд Джейн и заметил, что она немного испугана. Потупив взор, Джейн вытерла губы салфеткой. Воцарилось неловкое молчание. Джейн теребила салфетку, стараясь не смотреть на Скэнлона, и у него заколотилось сердце. Потянувшись через стол, он взял Джейн за руку.

— Пойдем ко мне домой? — неуверенно предложил он.

Она крепко сжала его ладонь и поднялась.


Они стояли возле его кровати, слившись в долгом поцелуе. Его рука скользнула под платье Джейн, и она отстранилась.

— Раздевайся же! — нетерпеливо выпалила она.

Пока Скэнлон срывал с себя одежду, Джейн подошла, обвила его шею руками и поцеловала. Голый, он прильнул к ней, но Джейн опять увернулась и приказала:

— Садись на кровать, Скэнлон. Я хочу, чтобы ты смотрел, как я раздеваюсь.

Она неторопливо освобождалась от одежды, стоя в нескольких шагах от Скэнлона и глядя ему в глаза. Ее туалет падал на пол, предмет за предметом. Нарочитая медлительность Джейн еще больше распаляла его страсть. Он сидел неподвижно, тяжело дыша и лаская глазами ее тело.

На ней остались только шелковые трусики и лифчик.

Скэнлон восхитился ее длинными гладкими ногами, плоским животом, ее сосками, проступавшими сквозь ткань бюстгальтера. Его взгляд опустился ниже, к темному бугорку под полупрозрачными трусиками. Скэнлон разинул рот и рванулся было к Джейн, но она подняла руку, останавливая его.

— Терпение, Скэнлон, я не люблю торопиться.

Ее лицо раскраснелось от желания. Она потянулась к застежке лифчика, посмотрела сверху вниз на Скэнлона и расстегнула ее. Упругая грудь ходила ходуном при каждом вздохе. Джейн сунула руку под резинку трусов и стянула их.

— Я хочу тебя, — задыхаясь, сказал он.

— Сейчас, — ответила она, подходя и садясь верхом на его ноги. Когда Джейн опустилась на член Скэнлона и втянула его в себя, внутри у него будто загорелся огонь. Джейн не приняла член очень глубоко, просто елозила промежностью по головке.

— Помедленнее, Скэнлон, помедленнее, — стонала она.

У него перехватило дыхание от этой изощренной пытки; он закряхтел и попытался вогнать член, но Джейн приподнялась.

— Нет еще, Скэнлон, погоди немножко.

Из ее открытого рта вырывались какие-то сдавленные звуки, запрокинув голову, она закрыла глаза. Бусинки пота выступили у нее на лбу. Скэнлон прижал Джейн к себе, впился губами в ее грудь. Она поперхнулась в исступлении.

— Да, Скэнлон, да! Сильнее! Сильнее! Ну, ну! — кричала она, прильнув к нему промежностью и обхватив его ногами за талию.

Потом они лежали, обнявшись и переводя дух. Их тела источали сладкий аромат любви. Время шло. Наконец они задремали. Потом Скэнлон проснулся, вновь почувствовав страсть. Он начал нежно целовать лицо и шею Джейн и разбудил ее ласками. Она крепко обняла его и приоткрыла губы для поцелуя.

Каждое прикосновение, каждая ласка вызывала ее отклик. Она взъерошила себе волосы, и они рассыпались по подушке, потом приподняла бедра и захлопала по матрацу ладонями, вцепилась ногтями в одеяло.

— Да! Да! — кричала Джейн.

Когда страсть достигла вершины, она внезапно прикрыла подушкой лицо и завопила.

Он пополз по кровати к изголовью, целуя тело Джейн. Добравшись до ее плеч, взял в руки голову партнерши и направил к своему влажно блестевшему члену.

На миг ее лицо сделалось растерянным. Она в нерешительности запрокинула голову и посмотрела ему в лицо.

— Только, пожалуйста, не надо…

— Не буду, — мягко сказал он и, задыхаясь, выдавил ее имя, когда влажные губы Джейн сомкнулись вокруг его плоти.


Иголка раздражающе монотонно скребла по пластинке. Скэнлон очнулся от своих грез и поставил стакан на крышку резного ларца. Неловко приподнявшись с кровати, Скэнлон доскакал до проигрывателя и сменил пластинку. Потом запрыгал обратно. Эдит Пиаф затянула «Аккордеониста». Выпив глоток виски, Скэнлон помимо воли опять погрузился в воспоминания.


Она появилась в больнице на третий день его пребывания там — долговязая неуклюжая женщина в больничном халате, с протезом под мышкой и несколькими пластиковыми пакетами в руке.

— Привет, меня зовут Элис Крауэлл. Вы готовы учиться ходить?

Он посмотрел на нее, потом на изуродованную ногу.

— Я надеюсь, черт побери, что смогу.

— Я поставлю вас на ноги и заставлю ходить через пять минут. Но сначала свесьте ноги через край кровати.

Пока он исполнял ее просьбу, она положила протез и башмак на кровать. Стоя перед ним, она разматывала эластичный бинт на культе, потом начала осторожно массировать ее.

— Множество опухолей и отеков, чего и следовало ожидать.

Наблюдая за ловкими движениями ее рук, он спросил:

— Почему так много отеков?

— Жидкость, собирающаяся в мягких тканях, не может нормально циркулировать по телу и застаивается в нижней части култышки, вот она и опухает. Бинт и эластичный «носок» помогают уменьшить отеки.

Она приподняла культю и внимательно осмотрела.

— Хирург отлично поработал.

Элис осторожно опустила его ногу на кровать и взяла полиэтиленовые пакеты. Выбрав нужный, открыла его, остальные положила обратно на кровать.

— Вот это и есть так называемый «протезный носок», — она помахала им перед Скэнлоном. — Отныне и впредь вам придется тратить изрядную часть вашего времени на уход за больной ногой.

Он заметил, что, когда она улыбается, видна узкая щелка между зубами.

— Утром отеки небольшие, так что можете начинать день с пятислойным «носком». Но под вечер жидкость будет накапливаться и вызывать сильные отеки. Тогда вы будете надевать однослойный «носок». Вы должны обязательно надевать «носок», иначе будут потертости и ссадины. — Она улыбнулась. — Понятно?

— Понятно, — ответил он, заглядывая в отверстие протеза.

Она дала ему «носок».

— Сначала наденьте это, а потом я помогу вам обуться. Наверное, вы обратили внимание, что это ваши носки и башмаки. Мы взяли их у вашей матери.

Она завязала шнурки, потом встала. Взяв протез, помахала им перед лицом Скэнлона.

— Это временный протез, Тони. Углубление для ноги можно увеличивать или уменьшать. Пройдут месяцы, пока ваша нога примет постоянный размер и форму. Тогда вам сделают специальный протез, соответствующий вашей походке.

Он кивнул, разглядывая протез.

— Из чего это сделано?

— Слоеная полиэстеровая резина и фиберглас. — Она подняла протез. — Этот протез действует по принципу коленного сустава. Нащупайте, пожалуйста, впадину под вашим правым коленом.

Он обхватил колено обеими руками и сдавил указательными пальцами.

— Это ваша коленная связка, — сказала она, — которая поддерживает бедренную и большеберцовую кости. В этом месте нет нервных окончаний, и колено не чувствует боли.

Она выдерживает около полутора тысяч фунтов на квадратный дюйм. Вес тела будет поддерживаться вот этой подпоркой.

— Но здесь нет ремней. Как же он будет держаться?

Она повернула протез, чтобы он мог заглянуть внутрь.

— Видите этот брусок, приваренный в глубине?

Он посмотрел туда, куда указывал ее палец.

— Да.

— Это — опора колена. Ваша связка прикрепляется к ней и выдерживает вес тела. Именно здесь культя оказывает давление на протез.

Она опустила протез и поднесла к культе.

— Ну что, пойдем?

— Элис Крауэлл, я всегда готов.

Элис приладила протез.

— Соскользните с кровати и перенесите весь ваш вес на правую ногу, — приказала она, готовая в случае чего подхватить Скэнлона.

Он медленно слез с кровати, держась за матрас, но вскрикнул от боли и снова упал, ухватившись за спинку. Элис обняла его за плечи.

— Я понимаю. Ваша нога опухла и очень болит. Но вы должны начать сегодня, так что давайте попробуем еще раз.

Он глубоко вздохнул и выпрямился.

Ощущение было такое, будто он балансировал на канате. Пот струился по телу. Скэнлону казалось, что кожа уже сползла с ноги, что культя кровоточит и распухла до невероятных размеров. Он смотрел на Элис и ждал дальнейших указаний.

— Идите, идите, — методично командовала она. — Сначала правой ногой. Пятка, носок, пятка, носок. Теперь левой.

Он сделал всего несколько шагов, потерял равновесие и растянулся на полу. Элис подбежала к нему и помогла встать. Его охватило отчаяние. Теперь он калека.

Снова встав на ноги, он оттолкнул Элис. Он должен сделать это сам, победить напасть. Расставив руки, Скэнлон сделал шесть изнурительных шагов и вновь упал.

— На сегодня достаточно, — сказала Элис, поднимая его.

Осторожно поддерживая, она помогла ему добраться до кровати. Пыхтя и отдуваясь, он лег на спину.

Она посмотрела на него с сочувствием и решимостью одновременно.

— Слушайте, лейтенант, вы не первый, кто потерял ногу, и, конечно же, не последний. По сути дела, сейчас вы стали членом клуба знаменитостей. — Элис с улыбкой кивнула на разбросанные по кровати пакеты. — Вы бы удивились, узнав, в какое общество попали. В клубе есть член федерального суда, страдающий неизлечимым диабетом; летчик, совершивший неудачную посадку, и еще много народу. Но у всех есть общая черта, не зря же они назвали себя «Клуб без одной». Скоро представитель этого клуба придет к вам и расскажет о работе клуба и о многом другом.

Скэнлон взглянул на нее и с грустью спросил:

— А в вашем маленьком мире есть полицейские?

На мгновение она смутилась, но быстро пришла в себя.

— Ну, несколько лет назад у нас был сержант…

— Вы имеете в виду Фрэнка Лолли?

— Да, кажется, он. Откуда вы знаете?

— Он не выдержал и застрелился…

Элис Крауэлл поняла, что имеет дело с человеком, ушедшим в себя. Она задрала его больничный халат и начала снимать протез.

— Нет! Оставьте! Я буду носить его, пока он не превратится в часть моего тела.

Его выписали из больницы в пятницу, спустя восемь недель. Джейн Стомер взяла отгул, чтобы отвезти его домой.

— Я так благодарен тебе за заботу, Джейн.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

— Ты такой милый, Скэнлон. Только, пожалуйста, не впадай в сантименты.

Он протянул руку и коснулся ее щеки.

— Хорошо, не буду.

Они вошли в его мансарду через парадную дверь с Восточной Четвертой улицы. В квартире царила какая-то негостеприимная тишина, и Скэнлону стало не по себе. Дом вдруг показался слишком большим, слишком темным, полным теней.

Он дохромал до софы, стал садиться, но потерял равновесие и упал на подушки. Джейн бросилась на помощь.

— Какой я неуклюжий, — сказал он, горько улыбаясь.

— Это неправда.

Джейн обняла его, начала утешать. Он прижимал ее к груди, впитывая тепло ее тела.

— Останься на ночь, — прошептал он.

Она взяла его лицо в ладони, нежно поцеловала в губы.

— Я уже думала, что никогда не дождусь этих слов.

Она помогла ему встать с софы, добраться до кровати и раздеться. Впервые за всю свою сознательную жизнь Скэнлон почувствовал, что зависит от другого человека. Это ощущение раздражало его. Сидя на краю своей огромной кровати, он снял протез и отдал Джейн. Она взяла его и пошла к комоду, разглядывая на ходу. Положила протез на полку. Наблюдая за Джейн, он вдруг почувствовал острое беспокойство, потому что страсть не приходила.

Она вернулась к нему и начала раздеваться, предлагая все ту же игру. Он в недоумении следил за ее движениями и с нетерпением ждал, когда она закончит прелюдию. Перехватив его взгляд, Джейн быстро сбросила остальную одежду и легла на кровать рядом с ним, глядя на его когда-то такое прекрасное тело. Но стоило ее взгляду упасть на культю, и она тотчас отворачивалась. Джейн принялась целовать его. Заметив, что он не возбуждается, она взяла член и начала слегка поглаживать, наращивая усилия по мере того, как он делался все больше. Они поменялись ролями, теперь Джейн была активным партнером; она целовала его, вылизывала языком, произносила скабрезности. Он видел, что она всячески избегает дотрагиваться до его ноги. И каждый раз, когда она случайно задевала ее, тело Джейн покрывалось гусиной кожей и она вздрагивала. Она пыталась скрыть свое невольное отвращение за прозрачной завесой почти наигранной страсти.

Чувствуя, что даже слабое возбуждение исчезает, он попытался овладеть Джейн. Она вздохнула и отвернулась, чтобы он не заметил, что она болезненно морщится. Покусывая нижнюю губу в надежде, что все это быстро закончится, она чувствовала, как слезы текут по лицу, но ничего не могла с собой поделать. Пытаясь поцеловать ее губы, Скэнлон увидел заплаканные глаза и упал на спину. Он лежал неподвижно и подавленно молчал.

— Мне очень жаль, если я причинил тебе боль.

— Это не твоя вина. Я не смогла возбудиться. Мы давно не занимались любовью, — ответила она, стараясь придать своему голосу нотки уверенности.

— Кажется, я потерял больше, чем ногу.

Она схватила его за плечи и с силой встряхнула.

— Не смей изводить себя! Ты только что пережил большую травму. Ты не можешь рассчитывать, что тебе удастся попросту зажить прежней жизнью. Чтобы твое тело привыкло к своему новому состоянию и мы приспособились друг к другу, нужно время.

Он осклабился и ядовито рассмеялся.

— Сержант Культяпный к вашим услугам.

— Не надо, Тони! — взмолилась Джейн, охваченная жалостью. В ней проснулся материнский инстинкт, потребность заботиться о нем. Она должна любить его, вновь сделать его полноценным человеком, вернуть ему уверенность в себе. Она стала целовать его тело в отчаянном страхе потерять человека, которого любила. Нежно лаская его, она опускала голову все ниже и набиралась храбрости, чтобы выполнить неприятную задачу, которую поставила перед собой, с которой пару раз справлялась, когда жила со своим женатым любовником, и которая, если сделать все до конца, вызывала у нее тошноту.

Она посмотрела ему в лицо. Он лежал прищурившись, его голова металась на подушке, стоны становились все громче и громче, он издал сдавленный хрип, когда накатила волна страсти.

Джейн замерла, потом быстро отпрянула. Гримаса отвращения исказила ее лицо, глаза вновь наполнились слезами. Прикрыв рот рукой, она быстро спрыгнула с кровати и побежала в ванную, обхватила руками холодный край раковины и склонилась над ней. Джейн блевала, и ее трясло.

Скэнлон лежал на спине, слыша все это. Он хотел вскочить с кровати, подбежать к Джейн и утешить ее, но не мог. Внезапно в его болезненное сознание прокралась ужасная мысль: он понял, что отныне стал противен женщинам, и страшнее всего то, что он никогда больше не сможет заниматься любовью со здоровой партнершей. Он уткнулся лицом в подушку и заплакал.

Они провели ночь, касаясь друг друга спинами, устремив глаза во мрак, временами забываясь и тотчас просыпаясь снова.

Ощущение беспомощности сковало все его тело. Его мужское достоинство потеряно навсегда, и Джейн Стомер это знает. Он никогда не забудет выражение ее лица в те мгновения, когда его култышка прикасалась к ее телу. Как он может забыть, как мерзко и тошно было ей, когда она делала фелляцию? Он чувствовал себя гнусным импотентом-извращенцем. И, увы, она это понимала. Это уже не будет только его тайной.

Несколько раз он вздрагивал во сне, и она прижималась к нему, гладила его по голове. И каждый раз он отодвигался.

Утро прошло в напряженном молчании. Они сели за стеклянный стол и съели легкий завтрак: сок, кофе и теплые булочки.

Неловкое молчание затягивалось. Внезапно Джейн заявила, что пойдет купит воскресную «Таймс». Ее не было очень долго. Когда она вернулась, в руках у нее была свернутая в трубочку газета и какая-то книга. Она извинилась за задержку и объяснила, что ездила домой за книгой, которую хотела ему показать. Джейн бросила газету на стол и, глядя Скэнлону в глаза, открыла книгу на заложенной странице и начала читать вслух:

— «Половая слабость — самая распространенная сексуальная проблема у мужчин… Ее основная причина — психологическая… Не надо этого стыдиться…» — вещала она.

Он сидел поодаль, с ненавистью глядя на книгу в ее руках. С неожиданной для себя ловкостью он вскочил, выхватил книгу и запустил ее в противоположный угол, при этом он потерял равновесие, покачнулся и рухнул навзничь на софу.

— Скэнлон! — вскрикнула Джейн и бросилась на помощь.

— Отстань! — сказал он, отталкивая ее руки и пытаясь подняться своими силами.

Он расправил плечи, пригладил волосы. Его лицо было бесстрастным.

— Не переживай из-за меня. Со мной все будет в порядке. Я больше не хочу слушать эту чепуху.

Она опустилась на софу рядом с ним.

— Хорошо, Скэнлон, как скажешь.

Они провели остаток воскресного утра, слушая «Лебединое озеро» Чайковского и читая газету, почти не общаясь между собой. Днем по телевизору показывали «Касабланку». Джейн заплакала в конце фильма, она всегда плакала на этом месте. После кино она посмотрела на Скэнлона, словно собираясь что-то сказать, но передумала и, приблизившись к нему, поцеловала.

Он остался холодным и не ответил на ласку.

— Тони, хочешь заняться любовью? — нежно спросила она.

Все его внимание было сосредоточено на рекламе апельсинового сока. Он не ответил на призыв. Джейн положила голову ему на плечо, снова попыталась убедить, что его импотенция — временное явление. А если он так переживает, то, может быть, ему нужна профессиональная помощь? Но он был настроен несговорчиво.

— Нам надо поговорить об этом, Тони.

— Не о чем говорить.

— Есть о чем, — настаивала она.

— Ты не понимаешь по-английски, что ли? Я сказал, не о чем говорить, — в его голосе появились резкие нотки.

— Мужчины! Они никогда не говорят о том, что их тревожит!

Он встал и переключил телевизор на другую программу.


На следующей неделе он не ответил ни на один ее телефонный звонок.

В пятницу она позвонила снова. Слушая ее голос, он понял, как скучает по ней. Но вместо того, чтобы сказать это, вместо того, чтобы пригласить ее на свидание, он сказал, что слишком занят, заново обучаясь ходить. Он обещал позвонить ей наутро, но не позвонил.

Мысль об импотенции довлела над ним ночами, лишь иногда он забывался тревожным сном. Ночной кошмар всегда был один и тот же. Ночь за ночью. Они с Джейн лежали на большой кровати. Он не мог возбудиться. Он стал на одно колено, придерживаясь левой рукой, отчаянно пытаясь удержать равновесие. Она наблюдала за ним, не говоря ни слова. Незнакомый человек выглядывал из темноты. Странная улыбка появлялась на губах Джейн. Он падал на край кровати, неуклюже пытаясь встать снова. Она заливалась злым, едким смехом. В этот миг из мрака выныривал его отец.

Он просыпался в ужасе, мокрый от пота, дрожа всем телом.

Спустя неделю, в субботу, раздался стук в дверь. Он открыл и увидел Джейн Стомер. Та стояла уперев руки в бока, ее красивые губы тряслись от злости. Она быстро взглянула на него и прошла в комнату. Он закрыл дверь, прислонился к ней и стал ждать неизбежного взрыва.

Джейн повернулась к нему лицом и хрипло спросила:

— Я имею право знать, какие у тебя планы относительно наших отношений? Если все кончено, Скэнлон, тогда какого черта? Будь мужчиной и скажи об этом, чтобы я могла спокойно жить дальше.

Не найдя подходящих слов, он посмотрел в ее молящие глаза и промолчал. Как человек может сказать любимой женщине, что больше не должен видеть ее? Как человек может вычеркнуть из своей жизни единственную женщину, с которой был совершенно счастлив?

— Извини, — пробормотал он, опустив глаза.

Она подбежала, отпихнула его в сторону и распахнула дверь.

— Ты дурак, Тони Скэнлон, проклятый дурак!

Она хлопнула дверью и ушла.

Недели одиночества быстро превратились в месяцы.

Он стал затворником и проводил дни в борьбе со своим недугом: он бегал, занимался аэробикой, бесконечно вышагивал по квартире. Дни пролетали быстро, но одинокие ночи тянулись без конца. Он стал ходить в «Розлэнд», всегда в одно и то же время, когда бальные танцы уже кончались, а дискотека еще не начиналась. Он поднимался в выставочный зал и, притворяясь, будто разглядывает коллекцию туфель известных танцоров, смотрел в зеркало, чтобы успеть исчезнуть, если появятся знакомые. Сержанту следственного отдела не пристало ходить на танцы одному.

В зале он терялся в толпе танцоров, крутился в ослепительном свете, хлопая в ладоши в такт музыке. Он стал постоянным посетителем «Розлэнда», одним из одиноких людей, прячущих здесь свои страхи и тайны.

После одиннадцатимесячного отпуска по болезни Скэнлон решил вернуться в полицию. Каждую неделю, приходя отмечаться к полицейскому врачу, он просил снова выписать его на Службу. Врач, добродушный человек с едва заметным шотландским выговором, искоса смотрел на Скэнлона и оставлял его просьбы без ответа. В понедельник, когда шла первая неделя двенадцатого месяца его больничного, Скэнлон снова пришел к хирургу. Когда он входил в его кабинет на шестом этаже, хирург как раз заполнял медицинскую карточку Скэнлона.

— Я посылаю вас на комиссию, сержант.

— Я не хочу на комиссию. Я хочу остаться на Службе, — заспорил он. — Мне обещали.

— Боюсь, у меня нет выбора. Главный хирург решил, что вы не годны к службе. — Врач снял очки, сделавшись похожим на заботливого родственника. — Три четверти зарплаты — не такая уж плохая пенсия, сержант.

— Я не хочу вашей проклятой пенсии!

— Мне жаль, но вы выбыли из игры. — Врач нацепил очки и продолжал заполнять карточку.

Скэнлон выбежал из кабинета врача. Он позвонил Джиму Геблеру, президенту ассоциации сержантов полиции, рассказал ему о случившемся, о том, что Толстяк Альберт обещал оставить его на Службе и даже произвести в лейтенанты.

— Можете ли вы договориться с главным хирургом?

— Валяй сюда, я сейчас оборву всем телефоны.

Скэнлон приехал в Манхэттен к отправился в канцелярию Геблера.

Суровое лицо президента ассоциации было красным от негодования.

— Есть сложности, Тони, — сказал он, поздоровавшись со Скэнлоном. — Я только что закончил разговор с главным хирургом. Он сказал мне, что начальство стремится в этом году отправить в отставку как можно больше командиров.

— Почему?

— Им нужны свободные места, чтобы продвигать своих людей.

— Выходит, мне надо добраться до первого заместителя или комиссара полиции…

— Выходит, так. А у меня с замом плохие отношения. Я могу поговорить о тебе с комиссаром. — Он задумчиво умолк. Потом лицо Геблера вдруг просветлело, он щелкнул пальцами. — Так я и сделаю.

— Как? Расскажи, — тотчас спросил Скэнлон.

— Джо Галлахер. Он хороший друг заместителя комиссара. Они вместе пьют и гуляют. И если кто-нибудь в полиции может свести тебя с заместителем, так это только Галлахер. Ты знаком с Галлахером?

— Я был курсом старше в академии. Мы до сих пор иногда встречаемся по работе.

Геблер подошел к своему столу, заваленному бумагами.

— Сегодня вечером ассоциация лейтенантов проводит месячное собрание у «Рикардо». Галлахер обязательно будет там. Ты отправляйся в «Асторию», а я позвоню Галлахеру, чтобы он ждал тебя там.

Поездка от Манхэттена до «Астории» в Куинсе заняла у Скэнлона полтора часа. Он припарковался перед рестораном и торопливо вошел. Торжественная часть собрания давно закончилась, и почти все детективы собрались вокруг большого бара. Скэнлон поискал взглядом Галлахера. Он выбрал самую большую группу людей и направился туда, прекрасно зная, что Галлахер всегда бывал душой любого общества.

— Джо, — окликнул его Скэнлон.

— Тони Скэнлон! Как дела? — Галлахер отошел от бара, обнял Скэнлона за плечи и подвел его к столику для коктейлей на возвышении, окружавшем стойку.

— Джим Геблер звонил тебе?

— Я поговорил с ним, дорогой, и у тебя больше нет никаких затруднений.

— Никаких?

— Больше нет, дорогой. Я звякнул заместителю комиссара, рассказал парню о твоих трудностях. Сказал, что ты был одним из истинных героев Службы и что ты — мой приятель. — Галлахер умолк и отхлебнул из фужера, как бы давая Скэнлону возможность оценить значимость оказанной услуги. — Заместитель позвонил главному хирургу. Он назначил тебе встречу с твоим врачом на завтра, в девять утра. Ну как, дорогой? Джо Галлахер сделал все, что нужно?

Скэнлон облегченно вздохнул.

— Я твой должник, Джо, — сказал он, радостно пожимая Галлахеру руку.

— Ничего, быть может, когда-нибудь и ты поможешь мне, не так ли?

Вечером Скэнлон пошел в «Розлэнд» отмечать это событие. Он никогда не забудет то, что Джо Галлахер сделал для него, никогда! Скэнлон подумал, что, стоит ему приступить к работе, и все остальное тоже утрясется, переменится к лучшему. Может, настало время попробовать поладить с какой-нибудь женщиной. Может, он и болен-то из-за того, что не работал. Но как ему завести знакомство с женщиной? Он начинал нервничать всякий раз, когда думал об этом, и боль сдавливала грудь. Как сказать ей, что ему отрезали ногу? Когда сказать? А что, если она бросит его, уйдет? Что он тогда будет делать? А если она, чего доброго, согласится, а он опять оплошает? «Привет, меня зовут Тони, у меня нет ноги, и я импотент». Почему именно я? Чем я заслужил этот крест?

В конце концов он решил, что лучше попробовать сначала с проституткой. Раз они считают свое тело источником заработка, не возникнет никакой человеческой привязанности, и он не будет переживать, даже если ничего не сможет сделать. А главное, не будет стыдно, если ничего не получится. С проституткой, должно быть, все иначе. Они привыкли обслуживать калек. Проститутки выполняли одну из самых полезных функций в обществе.

Он покинул «Розлэнд» в два часа ночи и прошелся пешком до гостиницы «Арнольд». Он стоял у зеленой стойки, разглядывая пятерых «ночных бабочек», огородивших свою «территорию» свободными стульями. Та, которая сидела слева, выглядела жесткой, не способной на сочувствие. Может быть, другая, чуть поближе? Его ладони намокли от волнения, он чувствовал судороги в шее. Проститутка справа, ближе к нему, выглядела довольно мило. У нее были короткие темные волосы и карие глаза. Тело ее казалось гибким и изящным. Но важнее всего было то, что она чем-то напоминала ему Джейн. Когда она посмотрела в его сторону, он улыбнулся ей, и она улыбнулась в ответ. Пока он подходил к ней, его мучил все тот же вопрос: «Что я буду делать, если она оттолкнет меня?»

Скэнлон присел на соседний стул.

— Привет, можно угостить тебя чем-нибудь?

— Я пью только соду, — сказала она, показывая ему бокал.

— Понятно. — Он заколебался, чувствуя, как сильно бьется сердце. — Меня зовут Тони Скэнлон. У меня нет ноги.

Она поставила бокал и взяла сигарету. Он быстро схватил со стойки зажигалку и протянул ей. Она взяла его дрожащие руки в свои и подалась вперед, к пламени.

— Меня зовут Салли де Несто.


Скэнлон поставил пустой бокал на ларец и подумал: «Никто не обещал, что все пойдет легко». Он поднял трубку телефона и набрал номер Салли де Несто. Никто не отвечал. Он дождался сигнала и записал на автоответчик, что хочет видеть ее завтра вечером. Он знал, что нравится ей и что она перенесет все свои встречи с таким расчетом, чтобы он оказался последним. Интересно, сколько раз на дню она трахается? А впрочем, это не важно. Стоило ему пожелать, и она приходила. Скэнлон по-прежнему мечтал о связи с порядочной женщиной, о том, чтобы ему достало смелости продолжать свои попытки. Перевернувшись на бок, Скэнлон уронил голову на подушку. На завтра у него была назначена встреча с семейством Циммерман.

Глава 8

На улицах было полно народу. Многие вышли на субботнюю полуденную прогулку. Скэнлон решил поставить машину в нескольких кварталах от дома Циммерманов, а оставшуюся часть пути пройти пешком. Он достал из-под солнцезащитного козырька карточку и бросил ее на приборную доску, вытащил пепельницу и нажал скрытую кнопку, которая отключала систему зажигания, потом извлек из-под сиденья кольцо, которым соединил рулевую колонку и педаль тормоза. Вылезая из машины, он надеялся, что она по-прежнему будет на месте, когда он вернется. В окнах большинства домов виднелись вывески: «Сигнализация этого дома непосредственно связана с полицией». Были и другие предупреждения: «Этот участок патрулируется истсайдской охранной службой». Большинство окон первого этажа были разрисованы арабскими орнаментами и украшены ажурными решетками.

Скэнлон внимательно рассматривал номера домов, когда мимо него трусцой пробежала женщина. Ее шорты были настолько короткими, что ягодицы торчали из-под них как два полумесяца. Он вдруг вспомнил слова свидетеля Томаса Тиббса: «Было что-то странное в том, как убийца убегал с места преступления, в его манере бежать». От мыслей о Тиббсе его отвлекла шикарная женщина с синей лентой в волосах, терпеливо ждавшая, когда ее маленькая собачка справит нужду. В ее руках он увидел желто-коричневый совок. «Интересно, — подумал Скэнлон — это, наверное, фирменная вещица из Парижа от „Арни“. Только нью-йоркские толстосумы покупают эти лопатки для собачьего дерьма». Он остановился перед домом, чтобы проверить адрес, записанный на спичечном коробке.

Четыре траурные ленты украшали старинный оранжевый фасад: На медной табличке у двери значилось: «Стэнли Циммерман, доктор медицины».

Лейтенант позвонил и отступил на пару шагов, наблюдая за плывущими по небу облаками. Он втянул носом воздух, полный тонких летних ароматов.

Немного погодя он позвонил снова.

Сквозь стеклянное окошечко в центре толстой двери Скэнлон увидел узкий коридор справа от лестницы из красного дерева. Он позвонил еще раз.

— Кто там? — послышался мужской голос из домофона.

Скэнлон приблизил губы к стальному ящику.

— Лейтенант Скэнлон.

Циммерман провел полицейского в комнату с высокими дверями. Скэнлон обратил внимание на богатое убранство: удобные стулья с ворсистыми сиденьями, софа в стиле королевы Анны. Старинный зеленый с золотом письменный стол, бар и набитые книгами стеллажи. Тони Скэнлон опустился на изящный стул, и в глаза ему почему-то бросились кисти рук Циммермана, удлиненные и грациозные, будто точеные.

— Вчера, когда вы позвонили, я сказал вам, что наша семья будет сегодня отправлять траурный обряд. Но я совсем забыл, что сегодня суббота, а в субботу этот обряд запрещен.

— Я знал об этом, — сказал Скэнлон, надеясь, что стул под ним достаточно устойчив, чтобы выдержать и его, и его искусственную ногу.

Циммерман удивился тому, что Скэнлон так хорошо знает еврейские обычаи.

Полицейский объяснил, что начинал службу в 64-м участке в Боро-Парк, бруклинской общине, насчитывавшей более двухсот синагог. Он патрулировал Тринадцатую авеню, где и познал различия между иудейскими сектами, кошерным и некошерным мясом, услышал о семидневном трауре.

— Полицейские, наверное, много знают об обычаях разных народов, — смущенно сказал Циммерман.

— Да, это так.

Циммерман уставился в какую-то точку за спиной Скэнлона.

— Мне ее очень не хватает.

Скэнлон сочувственно кивнул. Он увидел страдание в глазах, услышал печаль в голосе, и ему стало неловко оттого, что он вторгся в дом к скорбящим.

— Расскажите мне, как умерла моя мать, — попросил Циммерман, глядя в пол.

— Это была попытка ограбления, которая не удалась, — ответил Скэнлон и добавил, что все силы отдела брошены на поиски убийцы и что часть детективов даже сняли с других заданий, чтобы расследовать это дело.

Говоря все это, Скэнлон изучал Циммермана. «Каждый человек — потенциальный подозреваемый» — таков девиз полиции.

Лицо врача все никак не расслаблялось. Солнечные лучи рисовали тонкий узор на стенах комнаты.

Скэнлон закончил свое тягостное повествование и подался вперед, дожидаясь ответа.

— Но почему, лейтенант?

Посчитав, что вопрос относится к ужасному двойному убийству, Скэнлон покачал головой, словно и сам не мог постичь умом это бессмысленное преступление.

— Зачем человеку, имеющему сообщника и машину для бегства, грабить кондитерскую лавку? С какой целью? Чтобы украсть мелкие деньги и несколько конфет?

Скэнлон ощущал на себе его вопрошающий взгляд.

— И почему именно магазин моей матери? — с неожиданной горячностью спросил Циммерман.

У Скэнлона начались фантомные боли, и он никак не мог сосредоточиться.

— Возможно, она стала жертвой каких-нибудь наркоманов.

— Вот как? — Циммерман горько усмехнулся. — А какие еще выводы вы можете сделать на основе проделанной работы?

Скэнлон пожал плечами.

— Мы подозреваем, что это заказное убийство. Как недавние убийства в Си-би-эс. Преступник получил заказ устранить одного человека, но, к несчастью, на месте убийства случайно оказался второй.

— Думаю, у человека вроде Галлахера могли быть заклятые враги. Должно быть, борьба с наркотиками — опасное занятие.

— Да, верно. Но намеченной жертвой могла быть и ваша мать.

Циммерман вскочил, побагровев от негодования.

— Да как вы смеете высказывать эти домыслы?

Скэнлон успокаивающе поднял руки.

— Я сказал лишь, что такое возможно, доктор, а это вовсе не значит, что так оно и было.

— Не желаю больше слышать ничего подобного. Вам понятно, лейтенант?

— В мои обязанности входит отработка всех версий, даже если они кажутся невероятными родственникам жертвы и задевают их чувства.

— Но в моем доме — не смейте! И если хотите знать, моя мать была самой прекрасной женщиной в мире и не имела ни одного врага! Она делала людям только добро, она… — он зарыдал.

Скэнлон терпеливо ждал, пока доктор успокоится.

Вытирая платком глаза, Циммерман сказал:

— Я не знаю, что мы будем делать без нее. На ней держалась вся наша семья.

Скэнлон вдруг вспомнил о своей матери.

— Я вас понимаю.

Но между ними уже возникла стена недоверия.

Скэнлон следил глазами за Циммерманом, который нервно комкал свой платок.

— Скажите, вы знали, что ваша мать работала на мафию?

Глаза доктора гневно сверкнули.

— Вы сумасшедший.

— Она принимала ставки для местного букмекера. Его зовут Уолтер Тикорнелли. Вы когда-нибудь слышали от матери это имя?

— Нет, не слышал. И не верю ни одному вашему слову. Подумать только, мама работала на букмекера. Это просто смешно!

— Это не смешно, доктор. Народ валом валил в ее лавку не только для того, чтобы что-то купить или прицениться. Они приходили, чтобы поставить свои десять центов или четвертак на бегах. Ваша мать участвовала в этом, принимая ставки и передавая деньги букмекеру. Может быть, она случайно узнала что-то о других делишках букмекера. Наркотики? Какое-то заказное убийство? Что-нибудь в этом роде могло навлечь на вашу мать беду.

Атмосфера накалялась.

— Пожалуй, вам лучше покинуть мой дом, лейтенант.

— Наше расследование пока что наводит на мысль об ограблении, но, как я уже говорил, мы должны отработать все версии. Если вы не хотите мне помочь, я не могу вас заставить. Она ведь была вашей матерью, а не моей.

Он приподнялся, чтобы встать со стула.

— Разумеется, я хочу вам помочь.

Скэнлон снова сел. Разговор шел тяжело. По мнению большинства полицейских, такие беседы приносят скорее вред, чем пользу.

— Вы живете здесь один, доктор?

— С женой и дочерью.

— Они дома?

— Нет. Моя жена и сестра ушли за покупками. Я подумал, что так будет лучше.

Скэнлон видел, как взгляд врача делается все более растерянным, и ему стало жаль Циммермана.

Изучая свои руки, Циммерман сказал:

— Моей дочери, ее зовут Андреа, вчера исполнилось девять лет. Мама купила торт. Мы собирались устроить праздничный вечер, но вместо этого отправляли траурный обряд.

Его глаза снова наполнились слезами. Скэнлон вспомнил место преступления. Куски торта, взбитые сливки и повидло, перемешанные с запекшейся кровью. Уолтер Тикорнелли рассказал, что видел, как Галлахер вносил в магазин коробку с тортом.

— Расскажите мне о своей матери, Стэнли.

Циммерман разволновался, но мало-помалу его лицо сделалось задумчивым, он погрузился в воспоминания.

— Мама родилась в Варшаве, в довольно состоятельной семье. Когда началась война, у нее был муж и трое маленьких детей, девочка и мальчики. Нацисты отправили их в Аушвиц, где всех сожгли в крематории. — Слезы текли по его лицу. — Мать пощадили, потому что этим зверям нужен был переводчик, а мама свободно владела польским, немецким, русским и венгерским. В Аушвице она познакомилась с отцом. Он тоже потерял всю семью. Он был хорошим бухгалтером, поэтому выжил. Ведь нацистам надо было подсчитывать награбленное у живых и мертвых. Мои родители работали в одном бараке. Это были два живых скелета, трудившиеся бок о бок день за днем. Они кое-как поддерживали друг друга, а потом полюбили. Они поженились вскоре после освобождения и переезда в Америку. Тут они имели статус перемещенных лиц. У них родилось двое детей. Моя сестра Линда на три года старше меня.

Тяжелые воспоминания заставили его отвернуться.

— Папу сбил пьяный водитель, когда он переходил Бенсон-херст-стрит. Водителя осудили условно. Мама открыла кондитерскую лавку, чтобы хоть как-то прокормить нас. Она работала по семь дней в неделю, с утра и до позднего вечера. Линда после школы сразу шла домой убираться, стирать, готовить ужин. По выходным мы с сестрой помогали маме в лавке, чтобы она могла вздремнуть в подсобке.

Он перевел дыхание и посмотрел прямо в глаза Скэнлону.

— Моя мать работала на организованную преступность! Какое безумие! Я расскажу вам, какой женщиной была моя мать. Взгляните на меня, лейтенант. Меня можно назвать красавцем? Я мал ростом, плешив, как монах, и физиономия у меня совиная, но благодаря матери я чувствовал себя выше, статнее и красивее Кларка Гейбла или Грегори Пека. Она постоянно твердила, что я вырасту и стану великим врачом, и это будет ей наградой за все страдания. — Он показал Скэнлону ладони. — Вы видите эти руки? «Твоя сила — в твоих руках!» — говорила мне мать. Мои руки сделали меня красивым в глазах других людей. Моя специальность — пластическая хирургия, лейтенант. И мать часто приводила ко мне детей, чьи родители никогда не смогли бы заплатить за операцию. Недавно я сделал краниофасциолярную реконструкцию больной от рождения девочке. Это мама привела ее ко мне. «Ты должен делать это бесплатно, потому что мы обязаны помогать несчастным. Мы должны отблагодарить эту страну за все хорошее, что она сделала для нас», — сказала моя мать. А вы говорите мне, что она — преступница. Разве преступники так рассуждают?

Скэнлон решил, что спорить глупо. Поэтому он вежливо спросил:

— В каких вы отношениях с сестрой?

— Мы очень дружны. Мы с детства научились помогать друг другу.

— А какие отношения были у вашей сестры с матерью?

— Линда боготворила мать. Они были очень близки…

Послышались женские голоса, хлопнула дверь. Скэнлон повернул голову и увидел входящих в комнату женщин и маленькую девочку. Воцарилась напряженная тишина. Циммерман поднялся навстречу женщинам.

— Позвольте представить, это моя сестра Линда.

Она вежливо улыбнулась, подошла к стулу и села.

Циммерман представил свою жену. Рэчел Циммерман была привлекательной женщиной с черной челкой до бровей. Лет тридцати с небольшим. Простое льняное платье, римские сандалии на босу ногу. В руках у нее были две обувные коробки.

Стоявшая рядом девочка с каштановыми волосами робко пряталась за мать и поглядывала на Скэнлона любопытными карими глазками. На ней были джинсы и мешковатая майка с изображением красноносого Снули на груди, а на ногах — белые кроссовки с большими синими помпонами.

Рэчел подошла и пожала руку Скэнлону.

— Спасибо, что пришли.

Андреа подбежала к отцу и бросилась к нему на шею с криком:

— Папа, папа, посмотри, какие мне купили босоножки! А тетя подарила мне новые кроссовки!

— Ну и везет же тебе, — с нежной улыбкой сказал отец.

Девочка обернулась и посмотрела на Скэнлона.

— А вы настоящий полицейский?

— Конечно.

— Вы такой же крутой, как Грязный Гарри в фильме?

— Еще круче. — Скэнлон улыбнулся.

— Давайте, юная леди, пойдем наверх и не будем мешать папе беседовать с дядей полицейским, — сказала Рэчел.

Андреа внимательно посмотрела на отца.

— Папа, я очень скучаю по бабуле.

— Я тоже, дочка, — произнес Циммерман и заплакал.

В комнате вновь стало тихо.

Молчание нарушила Линда Циммерман, сказав:

— Может, ты тоже поднимешься наверх, Стэнли? А я поговорю с лейтенантом.

Циммерман взял дочь за руку.

— Если я вам понадоблюсь, я буду наверху, — обратился он к Скэнлону.

Проходя мимо Линды, он остановился и что-то шепнул ей на ухо. Скэнлон не мог слышать, что именно, но по выражению лица Линды понял, что Циммерман сообщил ей нечто не очень приятное.

Когда все ушли, Линда Циммерман сняла черную шляпу с огромными полями и положила ее на столик рядом с собой. Она осторожно стащила с руки черную кружевную перчатку и небрежно бросила ее на шляпу. Свободной рукой она пригладила иссиня-черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и принялась неторопливо стаскивать вторую перчатку.

— Стэнли сказал мне, что, по вашей версии, моя мать стала жертвой преднамеренного убийства, я правильно его поняла?

Скэнлон развел руками.

— Это только одна из версий.

Он обратил внимание, что на пальцах у нее не было колец. «Интересно, она замужем?» — гадал Скэнлон, подробно рассказывая о расследовании. Наконец он сказал:

— Все факты, которыми мы сейчас располагаем, указывают на ограбление.

— Понятно. — Она сцепила руки на коленях. — Расскажите мне, пожалуйста, все, ничего не скрывайте.

Скэнлон изложил официальную версию, стараясь не упоминать о притоне Джо Галлахера в Джексон-Хайтс и его двойной жизни.

— Вот звери, — с яростью проговорила Линда. — Взять и оборвать две человеческие жизни. Такой мрази не место на этом свете.

— Такое происходит каждый день, и вечерние газеты редко посвящают этим событиям больше одной строчки.

— Не поймите меня превратно, лейтенант. Мой брат и я действительно хотим, чтобы преступников поймали, но мы вовсе не желаем лишнего шума.

— Я понимаю это, мисс Циммерман.

— Не думаю, лейтенант, — она немного передвинулась на стуле и поправила платье. — Мне тридцать девять лет, и я вице-президент кредитного отдела банка Моргана. Я отвечаю за частные капиталовложения самых богатых людей Америки.

— Но я не вижу здесь связи со смертью вашей матери.

— Банковское дело, лейтенант, это жестокий мир, в котором правят мужчины, поглядывающие на женщин свысока. Скандал, даже если он не коснется меня лично, может повредить, и повредит, моей карьере.

— Да, но смерть вашей матери трудно назвать скандалом.

— В нашем деле стараются избегать даже упоминаний в газетах, это считается неприличным. Одно дело, если ваш ближайший родственник погибает случайно, и совсем другое — если он становится жертвой предумышленного убийства, да еще потому, что сам занимался незаконной деятельностью.

— Мисс Циммерман…

— Позвольте мне высказаться до конца. Моя семья не хотела бы увидеть ваши вздорные домыслы в газетах. Эти измышления весьма повредят и моей карьере, и карьере моего брата. И если вы действительно хотите установить мотивы убийства, то покопайтесь в жизни вашего покойного лейтенанта. Надеюсь, вы меня поняли.

Слушая, Скэнлон поймал себя на том, что смотрит на нее с интересом, какой обычно проявляют к женщинам, а не просто родственникам жертв преступлений. Он подался вперед и заглянул ей в глаза.

— Послушайте, моя работа — ловить преступников. Речь идет не о неосторожном убийстве или убийстве третьей степени, а о преднамеренном уничтожении двух человек, один из которых — полицейский. И мы, несмотря ни на что, раскроем это преступление. Вы же и ваша семья можете быть уверены, что ни один журналист не услышит от меня и моих людей ничего лишнего. Знаете, мисс Циммерман, в мире легавых и воров газетчиков уважают еще меньше, чем проституток и сутенеров. Я понятно выражаюсь, мисс Циммерман?

Она чуть заметно улыбнулась.

— В высшей степени. Кстати, меня зовут Линда, лейтенант.

— А меня Тони.

Она оглянулась и приложила палец к губам.

— Я рада, что мы поняли друг друга, Тони.

Аромат ее духов напоминал благоухание апельсинов и зелени. Она была еще красивее, чем ему показалось вначале.

— Вы часто общались с матерью?

— По телефону не меньше двух раз в день.

— Она говорила, где собирается покупать торт для вашей племянницы?

— Она сказала, что ей достанет знакомый полицейский по оптовой цене.

— Но ведь ваша мать была состоятельной женщиной?

Ей стало немного неловко, она помолчала.

— Да, и, прежде чем вы сами спросите, знайте, что все будет поровну разделено между братом и мной.

— Тогда почему ваша мать работала в таком возрасте?

— Ей это было необходимо. Мой брат и я несколько раз просили ее бросить работу, но она не соглашалась, говорила, что никогда не будет обузой для детей. Понимаете, лейте… Тони, моя мать пережила ужасный геноцид. Ее рассудок так и не пришел в норму после войны. Мама прятала деньги, каждый цент, откладывая на случай, если ей вновь придется бежать от преследования, спасать детей, внуков. Только несколько лет назад нам наконец удалось уговорить ее положить деньги в банк.

— А вы знали, что она принимала ставки?

— Она делала это, оказывая услуги соседям. Я не думаю, что она зарабатывала на этом больше полусотни в неделю.

— Почему же ваш брат не знал об этом?

— Потому, что дочь всегда ближе матери, чем сын.

— Ваша мать когда-нибудь упоминала о Джо Галлахере?

— Один или два раза.

— А об Уолтере Тикорнелли?

— Никогда.

— Гретти Полчински?

Ледяная улыбка.

— Вы имеете в виду хозяйку публичного дома? Да, мы часто смеялись над ней и ее заведением. Женщины, приходившие в мамину лавку по утрам, говорили, как они рады, что в выходные мужья оставляют их в покое, убегая к девушкам Гретты.

— У вашей матери были какие-нибудь дела с Греттой?

— Никаких. Гретта не та женщина, с которой мама могла бы иметь дело. В Польше такие женщины работали горничными в доме моей матери.

Он встал и подошел к африканским копьям и щитам, украшавшим стену. Дотронулся до наконечника, оглядел разукрашенные щиты.

Линда подошла к нему, объясняя:

— Это Стэнли собирал. Он долго работал в Африке по линии ООН.

Ему очень нравился аромат ее духов. Вдруг захотелось заключить Линду в объятия, целовать ее, шептать ласковые слова. Ему стало не по себе.

— Линда, а вы кого-нибудь подозреваете?

Она посмотрела на него своими проницательными глазами.

— Нет.

— Ну что ж, я думаю, это все. Благодарю вас за помощь. Еще раз примите мои соболезнования.

Она подошла к столику, взяла сумку и достала свою визитную карточку.

— Меня можно найти по этому телефону на работе.

— А если мне надо будет связаться с вами после работы?

Она чуть улыбнулась.

— Вечером я бываю по этому номеру, — она дописала телефон на карточке. — Но только если это действительно необходимо.


Вечерело, когда Скэнлон вошел в 93-й участок. Одинокий полицейский сидел на коммутаторе и коротал время, листая старые номера «Траха» и «Живчика». В дежурке было пусто. Столы завалены оберточной бумагой и бумажными стаканчиками. За конторкой — никого. Сержант отправился скрашивать жизнь машинистке с призывной улыбкой.

Скэнлона удивила тишина, царившая в здании. Были выходные, а «дворцовая стража» по выходным не вкалывает. Начальник дорожного патруля, разносчики повесток, офицер детской комнаты, отдел по связи с общественностью, архивариус, его помощники — все сотрудники канцелярии, за исключением нескольких человек, работающих по скользящему графику, сидели по домам подобно обычным служащим, занятым с девяти до пяти. По выходным в полицейских участках до странного тихо.

Покинув дом Циммерманов, Скэнлон решил забежать в участок, посмотреть, нет ли каких-нибудь новостей. Вообще приходы на работу в неурочное время считались проверками, но Скэнлон имел свое мнение на этот счет.

В дежурке сидел полицейский и печатал на машинке рапорт.

— Что нового?

Седой детектив Стайгмэн, живот которого был так огромен, что нависал над широким ремнем брюк, прервал работу и сообщил:

— Они нашли тот фургон. Он уже догорал.

— Где?

— Лаурел-Хилл-бульвар, недалеко от кладбища Кэлвери.

Скэнлон хорошо знал этот район. Это был огромный пустырь рядом с Лонг-Айлендской автострадой. Очень удобное место, чтобы бросить машину и поджечь.

— Судебные эксперты на месте?

— Да, они были там. Фургон сгорел дотла. Не за что зацепиться. Правда, эксперт сказал, что машину подожгли изнутри. Рапорт у тебя на столе.

— А где все остальные?

— Крошка Биафра и Колон опрашивают свидетелей на месте обнаружения фургона. Там неподалеку какие-то фабрики, может, кто и видел что-нибудь. А Флорио «доступен», — сказал детектив, хитро поглядывая на Скэнлона.

«Доступен» на жаргоне нью-йоркской полиции означало, что детективам было известно, где находится Анджело Флорио. И если он понадобится, то его можно быстро найти, заглянув в формуляр номер 28 — «Заявление на отгул».

Скэнлон подошел к шкафу с каталогами и, водя пальцем по ящикам, принялся отыскивать нужный.

Картотека известных преступников, игроков, распределение полиции по отделам и участкам, картотека условно осужденных и освобожденных преступников, картотека с личными номерами телефонов детективов участка.

Скэнлон вытащил последний ящик и посмотрел телефон девушки Флорио, по которому его можно срочно найти.

Скэнлон переписал номер телефона и пошел к себе в кабинет.

Закрыв за собой дверь, он позвонил к себе домой. Первый голос на автоответчике принадлежал его матери. Она приглашала его на воскресный ужин. «Я пригласила кое-каких подруг», — сказала она. Скэнлон улыбнулся. Он уже давно знал, какой смысл имеет эта фраза, невинным голосом произнесенная матерью. Он был уверен, что среди ее подруг обязательно будет молоденькая незамужняя женщина, которая, как решила его мать и ее подруги, станет ему прекрасной парой. Последняя, с кем знакомила его мать, играла на фортепьяно и говорила по-французски, о чем шепотом на кухне сообщила ему мама. Она мечтала поскорее женить его.

Следующий звонок был от Салли де Несто. Она соглашалась на свидание ночью. Просила приехать к десяти часам.

Он снова прочитал рапорт о смерти Галлахера и Циммерман. Сделал для себя пометки, чтобы не забыть возникшие по ходу чтения вопросы.

Скэнлон подумал о том, что ему предстоит сделать в ближайшее время. Мэгги Хиггинс обнаружила пропавшую свидетельницу, Валери Кларксон, одну из подруг Галлахера, так что предстоит беседа с этой дамочкой. Обязательно надо позвонить Торссен и удостовериться, что она согласна на гипноз. Затем — беседа с женой Галлахера. Ему вдруг стало интересно, как чувствует себя жена живой легенды. Придется ждать окончания похорон, чтобы узнать это. Он снова стал делать пометки на бумаге, когда внезапно ощутил аромат духов Линды Циммерман.

Ему захотелось ощутить ее в своих объятиях. Раньше, когда он думал о женщинах, Скэнлон испытывал какие-то необъяснимые чувства. Теперь… Теперь его член был бесполезным придатком к остальному телу. Он сломал пополам карандаш и бросил его на стол. Встал и быстро вышел из комнаты.

Гимнастический зал в подвале здания полицейского участка был пуст. Тяжелая боксерская груша висела неподвижно. Блестела тренажерная дорожка для бега. Гири аккуратно расставлены по ящикам. Он снял рубашку, вытащил пистолет из кобуры и положил его на полку. Подошел к тренажеру и решил, что, возможно, физическое изнеможение отвлечет его от мрачных мыслей. «Никчемный легавый», — с ожесточением повторял он про себя, пока тело не покрылось потом.


Скэнлон приехал в похоронное бюро Макгиннеса около семи. Полицейские машины стояли по обе стороны Остин-бульвара и на прилегающих улицах. Все подступы были забиты мрачными машинами детективов. Было по одной машине из каждого участка. Сержанту и десяти полицейским было приказано обеспечивать свободный проход к зданию.

Похороны полицейского-героя освещались всеми средствами массовой информации.

В похоронном бюро толпились скорбящие. Все полицейские были в парадной униформе, ни один не забыл надеть траурную ленту. Сотни венков. Почетный караул из шести лейтенантов стоял у покрытого флагом гроба.

Присутствующие выстраивались в очередь, чтобы отдать последние почести герою. Мрачный Джордж Харрис встречал каждого, подводил к месту, где стоял гроб, и ждал, пока они тихо молились. Когда они поднимались, Харрис отводил их к вдове, которая сидела в первом ряду. После соответствующих выражений сочувствия Харрис выводил полицейских.

У вдовы, как у ближайшей родственницы, был особый стул. Это было кресло с подголовником и гнутыми ореховыми ножками, покрытое черным покрывалом с вышитыми узором из цветов. Остальным участникам достались стальные стулья с жесткими сиденьями.

Протискиваясь сквозь толпу, Скэнлон смотрел по сторонам. Он заметил горстку отставных полицейских, вспоминавших старые добрые времена. Тогда на Службе не было легавых с именами вроде Абдул Илла Байхат или Ким Ли Сонг. В те дни служили только белые христиане. Скэнлон узнал нескольких старых комиссаров. Некоторые из них уже были «шишками», когда он пришел на Службу новобранцем. Теперь это были согбенные старики, которым только и оставалось, что посещать вечеринки по поводу выхода в отставку и похороны в тщетной надежде, что кто-то узнает их и вспомнит прошлые заслуги, спросив: «Как дела, шеф?»

В другой части зала поодаль ото всех стояли комиссар полиции и его помощник Макаду Маккензи. Скэнлону показалось, что Маккензи поправился на несколько фунтов. Он усмехнулся в душе, когда увидел, что на Маккензи были брюки из шотландской ткани в красно-белую клетку, коричневая сорочка с черным галстуком и черная куртка. До чего же пестрое облачение.

Маккензи посмотрел на Скэнлона и, быстро повернувшись к комиссару, что-то сказал.

Скэнлон стал в очередь и начал медленно приближаться к гробу. В то время, когда он подошел, Харрис вел пожилую женщину. Скэнлон заметил, что выражение лица Харриса являло собой странную смесь снисходительности и торжества. Быть может, даже слишком странную.

Когда Харрис повернулся, чтобы отвести женщину к вдове, он махнул полицейскому, стоявшему рядом, веля пропустить Скэнлона без очереди.

— Спасибо, что пришел, Лу, — сказал Харрис, пожимая ему руку. — Пошли, я представлю тебя вдове Джо.

У Мэри Энн Галлахер были темные круги под глазами. Ее длинные русые волосы обрамляли бледное лицо. На ней было очень скромное неброское платье и никаких украшений, кроме обручального кольца. В правой руке она держала четки, медленно перебирая их и бормоча молитву.

Скэнлон склонился к ней, чтобы выразить сочувствие. На ее губах был заметен белый налет. Но, несмотря на неважный вид, Скэнлон увидел, что она привлекательная женщина тридцати с небольшим лет, с необыкновенно голубыми глазами. Мэри Энн Галлахер пустыми глазами смотрела в лицо Скэнлона, пока он шептал слова соболезнования. Исполнив свой долг, он уже повернулся, чтобы отойти, но Харрис придержал его за локоть, нагнулся и что-то шепнул вдове.

Внезапно холодная липкая рука сжала запястье Скэнлона. Он увидел, что лицо вдовы оживилось каким-то странным пугающим образом: ее ноздри расширились, губы искривились в странном оскале. Опираясь на его запястье, она поднялась со своего кресла, ее лицо оказалось на уровне лица Скэнлона. Послышался тяжелый вздох.

— Поймайте их! — завопила она. — Этих животных, которые отняли у меня мужа. Этих дикарей, которые уничтожили наши жизни. Убейте их!

Она упала в кресло. Женщины поспешили к ней, чтобы утешить.

Тут Скэнлон впервые заметил двоих детей, сидящих по бокам от вдовы. Девочке было около десяти, и она страдала синдромом Дауна. На ней были белые кружевные носочки и синее платье.

Мальчику было лет двенадцать, он был темноволос. Его тонкий черный галстук висел косо, а костюм из саржи, казалось, был великоват.

— Давай выйдем, покурим, — предложил Харрис.

Они вышли на веранду. Алый свет на горизонте уже затухал. На его фоне резко выделялись дома жилого района Мэлколм Экс Хаузинг Проджект. Скэнлон взглянул на густые заросли азалий перед зданием. Они прошли через полицейский кордон, спустились по деревянной лестнице. Трава была только что подстрижена и пахла свежестью. Они подошли к фигуре плачущего гнома в центре ухоженной лужайки. Скэнлон обратил внимание, что Харрис носил с униформой черные ковбойские сапоги. В «Уставе патрульной службы» записано: «Униформа должна подбираться по образцу: обувь — черная, простая, из гладкой кожи, со шнурками, на ровной подошве, с набойками из резины».

Сержанту Джорджу Харрису нравилось нарушать правила.

Они прислонились к стволу дерева; Харрис вытащил пачку сигарет и достал затушенный окурок. Скэнлон смотрел, как он вновь зажигает его.

— Что, дела так плохи, сержант?

— Сигареты дороги. Я ничего не выбрасываю.

Подняв руку, Скэнлон пригнул ветку и понюхал соцветие.

— Твои детективы разыскивали тебя.

Скэнлон резко отпустил ветку. Она взлетела вверх.

— Где они?

Харрис кивнул в сторону гриль-бара «Мак-Джеку», через Остин-бульвар.

— Они просили передать, что пошли туда перекусить.

Скэнлон посмотрел на полицейских, которые выходили из похоронного бюро и направлялись к «Мак-Джеку».

— Тебе удалось узнать что-нибудь в Сто четырнадцатом участке?

— С этими похоронами у меня не было времени что-то искать. Вспомни, что Джо был боссом и не общался с каждым полицейским. А те немногие, с которыми он сталкивался, ничего не знают о его личной жизни.

Харрис глубоко затянулся, потом выплюнул и раздавил окурок.

— А ты что-нибудь узнал? — спросил он, покосившись на лейтенанта.

— Я допрашивал семью Циммерманов. Они очень интеллигентные, богатые и приличные люди. Когда я только намекнул, что их мать могла быть мишенью нападения, они просто взбесились. «Невозможно!» — закричали они. Дочь сказала мне, что раз уж я не верю в то, что это был грабеж, мне надо покопаться в частной жизни Джо, поскольку ее мать чиста как первый снег.

— Как и все мы! — воскликнул Харрис. — Почему ты так уверен, что это было заказное убийство, а не грабеж?

— Потому, что свидетель сказал, будто парень просто вошел в лавку и, окликнув Галлахера: «Эй, ты!», открыл пальбу. Нам также известно, что у парня неподалеку был фургон, на котором он хотел скрыться, и там сидел сообщник. Кроме того, не было никаких: «Руки вверх!», или «Откройте кассу!», или чего-то в этом роде. Ничего из обычного словаря грабителей. Человек вошел в дверь, чтобы совершить убийство.

— И ты думаешь, что целью был Джо?

— По логике вещей, он более вероятная цель. Для публики он был «Мистер Совершенство», но нам прекрасно известно, что его личная жизнь была другой, его нельзя было назвать ангелом.

— А кого, к черту, можно так назвать?

— С этим я не спорю. Но где-то должен быть мотив преступления, и я буду копать, пока не найду его. И когда я его найду, он станет путеводным огнем, который укажет мне, где искать убийцу.

— У тебя есть какие-нибудь идеи?

— Все, что у меня пока есть, — это подозреваемые. — Скэнлон посмотрел на Харриса. — Джо когда-нибудь рассказывал о женщине по имени Валери Кларксон?

Лицо Харриса застыло. Он старательно вспоминал.

— Насколько я помню, нет. Кто она?

— Одна из его любовниц. Мы вызвали ее на допрос, и она согласилась нам помочь, а потом исчезла. Только она, единственная из всех его подружек, не явилась в полицию.

— Твои люди разыскивают ее?

— Хиггинс, — ответил Скэнлон и продолжал: — А я не знал, что у Джо ребенок с синдромом Дауна.

— Оба ребенка приемные. Джо с женой взяли детей, которых никто не хотел усыновить. Дали им любовь, семью. Мальчик, кстати, запаздывает в развитии. Вот таким парнем был Джо Галлахер. У этого сучонка было золотое сердце. Не обращай внимания на всю ту дрянь, которую про него рассказывают. Посмотри на этих детей, и ты увидишь, каким человеком он был.

— Вы ладили между собой?

— Мы были друзьями. На Службе Джо был моим шефом. Его слово было законом.

— Вы никогда не спорили о делах?

— Конечно, всякое бывало, — сказал Харрис. — Но он всегда выслушивал мое мнение, а потом выносил решение. Иногда он соглашался со мной, иногда — нет.

— Я допрашивал Луизу Бардвелл и ее мужа, — произнес Скэнлон, наблюдая за реакцией Харриса при упоминании имени его любовницы.

— Что скажешь о ней?

— Странная дамочка. И у ее мужа явно не все дома.

— Люди все разные, Лу.

— Аминь. Вы все еще встречаетесь?

— Нет. Я уже давно ее не видел. Пожалуй, при нынешней вспышке СПИДа лучше не встречаться с бисексуальными женщинами. Одно дело, когда ты об этом не знаешь, а другое — знаешь и продолжаешь встречаться. Это значит, что у тебя тоже не все в порядке с головой.

— А ты встречаешься с кем-нибудь еще, кто имеет отношение к делу?

— Нет. — Харрис перестал облокачиваться на дерево. — Я должен возвращаться, Лу. Я позвоню, если что-то узнаю.

Группа полицейских вышла из похоронного бюро и направилась по мощеной аллее через Остин-бульвар к бару «Мак-Джеку».

Подходили все новые участники церемонии, и среди них, облаченная с ног до головы в черное, с траурной вуалью поверх обесцвеченных волос, Гретта Полчински.

Скэнлон догнал ее на лестнице. Остановил, схватив за плечи. Лицо ее было накрашено очень ярко.

— Черное идет тебе, Гретта.

— Я пришла сюда, чтобы воздать почести мертвому, а не для того, чтобы ты заигрывал со мной.

Он придвинулся поближе и заговорщицки шепнул:

— Ты можешь что-нибудь мне сказать?

Она рассмеялась ему в лицо и повернулась, чтобы уйти. Скэнлон остановил ее.

— Я предполагаю, что такая заметная в обществе личность, как ты, может собрать кое-какие сведения для друга-полицейского, на которого и так уже все наехали.

Она выдернула руку.

— Я слышала, что твой мертвый лейтенант и его сержант жили как кошка с собакой. Харрис был шестеркой Галлахера. И Галлахер никогда не благодарил. Хотя, с другой стороны, все вы, полицейские, такие.

— Еще что-нибудь?

— Послушай, ты никогда не прекращаешь работать. Тебе надо жениться, тогда у тебя появятся другие заботы и ты не будешь все время стоять у меня над душой.

Скэнлон вскинул правую бровь.

— У меня есть один друг, который был женат три раза. У него всегда такой затравленный вид…

Он смотрел ей вслед, пока она поднималась по лестнице.


Джо Мак-Джеку был толстый человек с круглым подбородком и смеющимися умными глазами. Его глухой голос навевал мысли о туманных болотах Ирландии. Будучи владельцем шести баров, расположенных неподалеку от похоронного бюро, он знал по опыту, что похороны полицейских и пожарников всегда были подарком судьбы. «Прощание с мертвым — очень прибыльное мероприятие. Потому что парни на самом деле большие охотники до выпивки», — многократно говорил Джо Мак-Джеку своим сыновьям. Когда он узнал, что панихида по Галлахеру состоится в похоронном бюро Макгиннеса, то благоразумно отпустил постоянных барменов и заменил их своими сыновьями.

Тони Скэнлон с опаской остановился перед входом в бар «Мак-Джеку». Многочисленные инциденты научили всех начальников на Службе осторожности в День Святого Патрика и во время похорон полицейских. Бывало, что пьяные споры полицейских кончались стрельбой.

Скэнлон тяжело вздохнул и нехотя толкнул дверь. Когда он увидел разворачивающуюся в баре сцену, то понял, что перед ним — осязаемое подтверждение самых худших опасений.

Охрипшие полицейские шатались в толпе, приветствуя друзей. Тяжелое облако дыма висело под потолком. Гремел музыкальный аппарат, на откидной доске стойки шла игра в «очко». Полицейские столпились вокруг, следя за банкометом, высоким детиной в шпорах, свидетельствующих о принадлежности к конной полиции, и с трубкой из кукурузного початка в зубах.

Скэнлон оглядывался, разыскивая в толпе своих людей.

— Как дела, Лу? — послышался незнакомый голос.

Скэнлон кивнул в ту сторону, откуда донесся вопрос, и решил, что пора, пожалуй, удирать из бара. Слишком много полицейских в одном месте. Слишком много пороха, смешанного со спиртом. Скэнлон уже начал пробираться к выходу, когда услышал, что его окликают. Обернувшись, он увидел пару поднятых и размахивающих рук. «Дело — дрянь», — подумал он, расталкивая локтями толпу.

Гектор Колон и Саймон были зажаты в углу бара. Лью Броуди сидел на высоком стуле и пристально смотрел на стакан с виски. Его заячья губа обозначилась четче и покраснела от выпитого.

— Вы звали меня? — прокричал Скэнлон, пробиваясь к ним.

Колон указал рукой на Саймона Джонса.

— Мы с Крошкой Биафра кое-что разнюхали.

— Слушаю.

Колон поставил пивную кружку и смахнул пену с усов.

— Мы осмотрели место обнаружения фургона и ничего не нашли, а когда поехали в участок писать рапорт, столкнулись со Стоуном и Трамвелом. Оказалось, что они-то и отыскали фургон.

— Я знаю все это, — раздраженно перебил Скэнлон. Задержка в баре злила его.

Колон продолжал:

— Стоун остановил нас и сообщил, что вспомнил случай пяти-шестилетней давности, который может быть связан с делом Галлахера — Циммерман. — Он замолчал, чтобы сделать глоток пива. — Это было покушение на одного фраера по имени Эдди Хэмил. По-видимому, Хэмил был домушником и играл по-крупному. Если верить Стоуну, Хэмил должен был Тикорнелли большие деньги, около двенадцати тысяч. Ходят слухи, что Хэмил решил не отдавать долг, а когда этот гомик потребовал свое, ему надрали зад. — Колон отхлебнул еще пива.

Лью Броуди опрокинул стопку, поморщился и запил виски пивом.

Шум нарастал. Двое игроков в «очко» сцепились, но их быстро успокоили. Колон облизал усы. Скэнлон делался все более нетерпеливым. Культя начала зудеть, и он заерзал, чтобы почесать ее.

— Вроде бы Тикорнелли послал трех горилл взыскать должок, но Хэмил отправил всех троих в больницу, где их взяли в гипс, кому руку, кому ногу. Пошли разговоры, что-де Тикорнелли не может взять свое, ну а это, ясное дело, плохая реклама для ростовщика. Вроде бы Тикорнелли отправился на Мэлберри-стрит просить у главаря разрешение на убийство Хэмила. Разрешение было получено.

Колон махнул рукой бармену и заказал для всех выпивку.

— Однажды, серым мартовским вечером, когда наш Эдди Хэмил входил в свою конуру, два типа, от которых разило сицилийским оливковым маслом, вынырнули из темноты и попытались всадить в старика Эдди две девятимиллиметровые пули. Кончилось тем, что Эдди, настоящий атлет, сгруппировался, спрыгнул на мусорные баки, а потом побежал как олимпийский спринтер. Но все же недостаточно быстро. Очнулся он в реанимации с простреленным легким, коленной чашечкой и без трех пальцев на правой ноге. Когда Хэмил вышел из больницы, то первым делом позвонил Тикорнелли и сообщил, что вернет должок с процентами.

Вдруг среди игроков в «очко» завязалась драка. Двое полицейских катались по полу, колотя друг друга, остальные пытались разнять их. Скэнлон сразу вспомнил, как один легавый застрелил своего напарника в День Святого Патрика. Драчунов скоро утихомирили, и игра пошла своим чередом.

Скэнлону захотелось бежать от всего этого, ему вовсе не улыбалось выступать свидетелем по делу об убийстве одним легавым другого.

— И где же тут связь с Галлахером? — спросил он, искоса поглядывая в сторону игроков.

Тут рассказ повел Крошка Биафра:

— Стоун рассказал нам, что у Тикорнелли была привычка появляться в кондитерской лавке в одно и то же время ежедневно, чтобы получить ставки. Галлахер был одного роста и телосложения с Тикорнелли. У обоих были «форды». Так что, возможно, произошла ошибка. Хэмил или его наемник убил Галлахера, перепутав его с Тикорнелли. А старуху убрали как свидетеля.

— Но свидетелями были и дети, которые стояли в глубине лавки, — возразил Скэнлон.

— Да. Но они были далеко. И, кроме того, одно дело — убить взрослого, и совсем другое — поднять руку на ребенка.

Скэнлон недоверчиво взглянул на него.

— А почему Хэмил так долго ждал, прежде чем убить Тикорнелли?

— Ходят слухи, что он вовсе не ждал. Якобы за эти пять лет было несколько неудачных покушений на жизнь Тикорнелли, которые устроил Хэмил.

— Еще Стоун сказал нам, что люди Тикорнелли прочесывают Гринпойнт в поисках Хэмила, но не могут его найти.

— Наш Эдди превратился в гринпойнтское привидение, — вставил Колон.

Скэнлон покачал головой.

— Я знаю обо всех нераскрытых делах нашего участка, но не помню никакого покушения на Уолтера Тикорнелли.

— Стоун сказал, что первое покушение произошло вскоре после того, как Хэмил выписался из больницы. Стоун и его напарник ответили на вызов по 10–10 — «стрельба». И все это произошло еще до того, как мы пришли в Девяносто третий участок, — пояснил Крошка Биафра. — А что касается других случаев, Тикорнелли не из тех, кто будет писать заявления в полицию.

Скэнлон облокотился на стойку бара, обдумывая услышанное. Хотел он того или нет, но ему подбросили еще одного подозреваемого.

Плечистый детектив из 83-го участка, Джерри Эллаумэн, пошатываясь, подошел к ним и хлопнул Броуди по плечу.

— Вы, парни, что-то захандрили из-за этого убийства.

Броуди хмуро посмотрел на него.

— Отвали, не лезь не в свое дело.

Детектив стал было жаловаться на неуважение, но, увидев свирепый взгляд Броуди, поспешно откланялся и растворился в толпе.

— Вы просматривали шестидесятые формуляры, чтобы убедиться, были ли покушения на жизнь Тикорнелли? — спросил Скэнлон Крошку Биафра.

— Мы проверили все бумаги за последние три года, но не смогли посмотреть более ранние, поскольку давние дела хранятся в отдельной комнате, а она заперта, — объяснил тот.

— Почему ты не взял ключ и не проверил все остальное? — с досадой спросил Скэнлон.

Лью Броуди резко поднял голову, в его голосе послышалось негодование.

— Мы не смогли достать ключ. У дежурного его не было. Единственные люди в участке, у которых есть ключ, — это начальник канцелярии и его заместитель. И никто из этих кретинов не работает по выходным.

Броуди залпом проглотил виски и отшвырнул стакан. Скэнлон раздраженно вздохнул.

— В понедельник первым делом откопайте эти рапорты.

Глава 9

Салли де Несто подняла голову с подушки, поцеловала Скэнлона в ямочку на подбородке и поудобнее улеглась на его руку. Ей нравился Тони Скэнлон, очень нравился. С обычными клиентами это была только работа, но с увечными — нет. С ними было по-другому. Ее страсть была искренней и неподдельной. К таким несчастным она относила одного парализованного клиента, двух слепых и симпатичного девятнадцатилетнего мальчика, который родился без рук. Салли де Несто думала о себе как об особом социальном работнике. «Мать Тереза» среди проституток. А почему бы нет? Разве она не помогала людям, немощным телом и духом? Не будь таких женщин, как она, что бы стало с этими несчастными мужчинами? Большинство людей никогда не думает об этом. Что делать человеку без рук или ног, если ему хочется любви? Салли была довольна собой. Она прижалась к Скэнлону и закрыла глаза.

Скэнлон повернул голову и легко поцеловал Салли в щеку. Удовлетворенный, он стал проваливаться в сон. Он чувствовал приятное бессилие человека, который только что занимался любовью, и грош ему цена, если погрязнет в жалости к себе, проведет полночи, глядя в пустоту, мучаясь вопросом, почему он может только с проститутками, и понимая, как тяжело ему без Джейн Стомер. Только не в эту ночь. В эту ночь он чувствовал себя полноценным, а полноценные люди спят после плотских утех.


Недалеко от однокомнатной квартиры Салли де Несто, в Йорквилле, Стэнли Циммерман лежал на удобном диване в своей гостиной на пятом этаже, вытянув ноги и упираясь ими в спинку, а в руке держа бокал бренди. Он взглянул на свою жену Рэчел, которая сидела рядом, поджав под себя стройные ноги и склонив голову на его плечо.

С четверга прошло три долгих дня. Сначала — появление в его кабинете этих двух мрачных полицейских, которые рассказали ему о происшествии. Потом шок, когда ему сказали правду, и ужасное потрясение оттого, что он должен был опознать свою мать в морге Кингс-Каунти. А еще извещение родственников, фальшивые соболезнования, кремация. Что делать со всеми этими корзинами фруктов, которые им прислали? Скорее всего, он раздаст их в своей больнице. Он будет тосковать без матери. Некому больше будет готовить ему кашу варнишкас или дарить шоколадную мацу каждую Пасху, как это делала его мать. Обычай, который он машинально продолжал выполнять по отношению к своей дочери. Странное дело, его мать ощущала себя еврейкой до мозга костей, но вовсе не была набожной. Он удивился, когда раввин попросил его прочесть Кадиш. Некоторые вещи просто невозможно забыть. Они всегда в подсознании, наготове ждут вызова.

Он ощутил прикосновение тела своей жены, поцеловал ее в макушку.

— В кровать?

Она улыбнулась.

— Я не против.

Взявшись за руки, они двинулись по коридору в комнату своей дочери, на цыпочках вошли. Большая комната, украшенная розовыми оборками. Рэчел подошла к кровати и поцеловала спящего ребенка. Подоткнув мягкое летнее одеяло со всех сторон под девочку, улыбнулась мужу.

— Какая она прелестная!

Он кивнул в знак согласия и улыбнулся в ответ.

Циммерман лежал в постели, терпеливо дожидаясь жены, которая была в ванной. Несмотря на тяжесть потери, он и его семья должны продолжать жить. Полицейский произвел на него хорошее впечатление. В нем была некая сила, и это ему нравилось.

Рэчел вышла из ванной в черной ночнушке. По привычке подошла к окну и открыла форточку. Повернулась как раз в тот миг, когда муж начал снимать трусы. Идя к кровати, она почувствовала хорошо знакомую дрожь в низу живота.

Она остановилась возле кровати и спустила с плеч кружевные бретельки ночнушки. Сорочка соскользнула на пол. Рэчел стояла неподвижно, давая мужу полюбоваться ее телом.

Он отбросил покрывало, и она улеглась рядом.

«Кингсли-Армс», шестиэтажное здание с фасадом в стиле декоративного искусства, три года назад стало кооперативным домом. Оно стояло прямо напротив дома Циммерманов.

Уже наступила полночь, и в «Кингсли-Армс» лишь тут и там светилось несколько окон. Двери, которые вели на крышу, были приоткрыты. Вскрытый замок висел на одном гвозде. Несколько гвоздей валялось на площадке вместе с длинными деревянными щепками и чешуйками зеленой краски.

Фигура опасливо скользила в тени. Это был мужчина, который крадучись, неторопливо шел по крыше. Дойдя до края, он опустился на колени и аккуратно положил рядом с собой чемоданчик. Наклонившись, он медленно открыл его, стараясь, чтобы щелчок замка не нарушил ночной тишины.

Он извлек из чемодана автоматическую винтовку, развернул ткань и достал восемнадцатидюймовый ствол. Поднялся и заглянул через край крыши, выискивая открытое окно спальни. Пригнувшись, он стал собирать винтовку, потом достал из чехла ночной прицел, установил на винтовке и прикрепил длинный толстый глушитель.

Присев на правую пятку, он вскинул винтовку к плечу, направил ствол на крышу и стал медленно опускать его. Глядя в прицел, он навел резкость и увидел голову Стэнли Циммермана, полную сладких снов и добрых помыслов.

Он затаил дыхание и спустил курок.

Когда пуля разнесла голову Стэнли Циммермана, его тело оцепенело, потом выгнулось дугой и рухнуло на кровать.

Рэчел Циммерман проснулась в испуге, чуя неладное. Рука, которая лежала на ее ноге, была неестественно вялой.

— Стэнли?

Она ощутила, как что-то стекает по ее плечу и волосам. В воздухе чувствовался странный запах окисленного железа. Она угодила рукой в лужу крови за спиной и резко поднялась; благодаря этому пуля, посланная ей в голову, попала в спинку кровати.

Она открыла рот, посмотрев на окровавленную руку, и в ужасе закричала. Скованная страхом, она лихорадочно терла запястье.

Третья пуля, ударив ее в лицо точно под левым глазом, пробуравила голову насквозь, разорвала мышцы и ткани.

— Мама, мама! — кричала маленькая девочка. Она думала, что сейчас мать прибежит и утешит ее. Раньше мама всегда приходила. Она успокаивала Андреа, говоря, что все хорошо, нежно целовала, поправляла одеяло, с любовью обнимала ее. Объятие больше всего радовало девочку. Ей снилось, как она надевает новые кроссовки на день рождения своей лучшей подруги, когда пронзительный крик разбудил ее. Она резко поднялась с подушки, вглядываясь в темноту. Она начала плакать.

Где мама? Андреа заплакала еще громче. У нее уже сел голос, постепенно ее всхлипы затихли. Ее ноги соскользнули с кровати, и она пошла в спальню. В коридоре горел ночник. Странные ночные тени возникали из тьмы, пытаясь схватить ее, сожрать. Андреа запаниковала и побежала, спасаясь, в комнату своих родителей.

Она замерла.

В 01.15 ночи полицейский наряд увидел ошеломленную маленькую девочку, одетую в розовую пижамку с огромным леденцом на груди, бредущую по Лексингтон-авеню.

Глава 10

Окровавленные тела окаменели, стали похожи на восковые фигуры. Смерть наступила несколько часов назад. Было раннее воскресное утро. Ночные клубы закрывались. Священники готовились к утренней мессе. На Восточной Семьдесят девятой улице криминалисты рассматривали место преступления с безразличием людей, привыкших к неуютному соседству смерти.

Детективы из ночной смены 19-го участка связали этот случай с двойным убийством на территории 93-го, когда погибли лейтенант полиции и хозяйка кондитерской по имени Циммерман.

Позвонили в 93-й, потом домой Скэнлону. Так как он не ответил, связались с Салли де Несто.

Скэнлон подпрыгнул на кровати, слушая краткое сообщение: «Детективы Девятнадцатого участка доложили, что Стэнли Циммерман и его жена Рэчел стали жертвами убийства в своем доме сегодня около часа ночи».

— Вызовите всех в участок, — приказал Скэнлон, швырнул трубку и, отбросив покрывало, спросил себя, как его угораздило что-то проглядеть, и что это было.

Детективы стояли маленькими группами в спальне, сравнивая свои записи. Фотограф снимал место преступления.

Полицейский врач уже ушел, он подтвердил смерть от огнестрельных ранений.

Скэнлон стоял в ногах кровати и смотрел на тела. На его лице читалась невыносимая печаль. Ужасное чувство вины переполняло его. Голова болела, изуродованная нога дрожала. Может, они погибли по его недосмотру? Неужели его личные неурядицы привели к тому, что он стал небрежен в работе?

Хиггинс и Колон подошли сзади, посмотрели на тела. Хиггинс прочла в блокноте записи об их смерти.

Скэнлон слушал, не в силах оторвать взгляд от тел. Хиггинс закончила свой доклад и тихо сказала:

— Это все, Лу. Не так уж много фактов.

— Где дочь? — спросил Скэнлон.

— В больнице, у нее потрясение. С ней тетка, — ответил Колон.

Скэнлон кивнул. «Необходимо встретиться с Линдой Циммерман, — решил он. — Но что сказать ей? „Мне жаль“? Этого мало». Он отвел глаза от кровати и увидел Фрэнка Абруцци, эксперта по баллистике.

— Когда ты работаешь, Фрэнк, так и кажется, что у тебя над головой большая черная туча.

— Так оно и есть, Лу.

— Что можешь мне сообщить? — спросил Скэнлон.

Абруцци повел его к окну.

— Начнем с поврежденного стекла, — сказал он, показывая на три дырочки в окне. — Заметь: радиальная линия длиннее внизу. Это значит, что было давление сверху. Стало быть, убийца стрелял из точки, расположенной выше уровня окна.

Он вытащил руку из кармана и показал на центральное отверстие.

— Это был первый выстрел. Смотри, как идут радиальные линии вниз до конца стекла, и обрати внимание на этот небольшой излом, который начинается в концентрических кругах от двух других пуль и пересекается с первой линией. Значит, этот выстрел был первым.

Они отошли от окна, пересекли спальню и приблизились к изголовью кровати. Абруцци указал на нее.

— Парень промазал один раз, и пуля застряла в спинке кровати. С помощью двух точек пересечения можно рассчитать траекторию пули. Используя специальные расчеты, мы связываем конечную точку движения пули с имеющейся начальной и находим траекторию.

Он показал рукой на крышу «Кингсли-Армс». Тони Скэнлон посмотрел на детектива.

— Спасибо, Фрэнк.

— Всегда к твоим услугам, Лу.

Скэнлон осмотрел комнату. Большинство детективов было из 19-го участка, а 93-й пригласили сюда посовещаться. Убийство было совершено не на их территории.

Скэнлон резко повернулся и вышел из спальни. Хиггинс и Колон последовали за ним.

Быстро спускаясь по лестнице, Скэнлон услышал на втором этаже взрыв хриплого смеха, который доносился из квартиры в глубине коридора. Он пошел на звук и очутился в большой комнате, где увидел набор старинных пистолетов на стене, а рядом с огромным окном — бар и четыре стула. Три незнакомых ему детектива сидели у бара. Один из них, крупный негр в толстых очках, изображал бармена. Другой мужчина, помоложе, с каштановыми бакенбардами, развалился в кресле, перекинув ноги через подлокотник. Он разговаривал по телефону, и тупое выражение его лица подсказало Скэнлону, что разговор был явно не служебным. Третий детектив был старым и грузным, он восседал на высоком стуле у бара. На стойке стояли бутылки «Реми Мартин» и «Шива Регал». Скэнлон увидел стаканы в руках полицейских и невольно вспомнил два мертвых тела в постели наверху. В полицейских инструкциях говорится о таком понятии, как единоначалие. Только один человек командует в любой ситуации, и только один офицер непосредственно командует каждым полицейским. Другие начальники не должны приказывать не подчиненным им полицейским, за исключением особых случаев. По инструкции Скэнлону полагалось подать рапорт на этих красавцев их начальнику.

— Какого черта вы тут делаете? — громко спросил Скэнлон.

Хиггинс и Колон быстро спустились на первый этаж.

Детективы увидели лейтенантский значок на груди Скэнлона.

— Пропустили по маленькой, Лу, — ответил сидевший за стойкой бара.

— По маленькой? — переспросил Скэнлон и обратился к полицейскому у телефона: — И это, конечно, служебный разговор?

Детектив быстро сказал в трубку:

— Я еще позвоню, — и дал отбой.

Полицейский, который сидел на высоком стуле, поставил стакан и слез на пол.

— Если вы, трое сверхсыщиков, не горите желанием быть вышвырнутыми отсюда в мусорном ведре, то я советую вам катиться и исполнять свои обязанности.

— Ладно, Лу, — сказал «бармен», и все трое вышли из комнаты.

Скэнлон убрал бутылки с вином. «Какой козел писал эти полицейские руководства? Я уверен, что он никогда не работал в полиции», — раздраженно подумал он.


— Эти двери были вскрыты ломом, — объяснял эксперт группе детективов на верхнем этаже дома «Кингсли-Армс».

Он ткнул своим костлявым пальцем в следы на косяке двери.

— Кусачки оставили характерные оттиски. Мы снимем этот материал и сделаем отпечатки повреждений. — Он хитро посмотрел на детективов. — Если кто-нибудь из вас принесет мне подходящий лом, я смогу наверняка сказать, тот ли он.

Он перешел к перевернутым мусорным бакам, громоздившимся у двери до края крыши. Взял один из них и присел на корточки рядом с кучей плакатов с видом Парижа, прилипших к залитой гудроном кровле.

— Жара размягчила гудрон, поэтому, когда убийца опустился на колено, чтобы выстрелить, его пальцы и пятка оставили вмятину. Здесь виден его левый каблук. Мы добавили соль, чтобы ускорить застывание.

Детективы подошли вплотную к эксперту.

— Это даст нам его приблизительный рост и вес. По положению ноги я могу определить, что человек, которого вы ищете, не левша.

Он встал, осторожно поставил бак на место, перешел к следующему, перевернул его и наклонился.

— Вот еще след. Мы сможем сделать «портрет» его походки.

Толстый детектив спросил:

— Что это означает?

Эксперт, жестикулируя, пустился в объяснения:

— В этот «портрет» входит много вещей: линия, показывающая нам угол, под которым человек опускает ступню вниз, длина шага, которая измеряется по центрам двух следующих друг за другом отпечатков ступни. Это расскажет нам о его росте и о том, хромает ли он. — В его выразительных глазах появились веселые искорки. — Все, что вы, асы, должны сделать, так это притащить мне гада вместе с ботинками, и я зацементирую их на этой крыше.

— Надо же, а я удивился, почему весь этот мусор набросан перед входом в дом, — заметил толстый детектив, глядя на перевернутые мусорные баки, перенесенные на крышу.

Скэнлон стоял на краю крыши, слушал эксперта и смотрел вниз на зеленую карету скорой помощи. Тут и там стояли патрульные машины, служебные автомобили без опознавательных знаков заполонили улицу до самого перекрестка. Противное, тошнотворное ощущение не оставляло его: он проглядел что-то важное, он мог предотвратить убийство. Эта невыносимая мысль так и вертелась в голове: «Я виноват во всем. Потому что забивал себе голову личными делами».

Полицейский вышел из дома и быстро открыл двери. Появились работники морга с носилками, на которых лежали черные пластиковые мешки. Полицейские помогли им спустить носилки вниз по лестнице. Вокруг полицейского ограждения быстро собралась толпа. Смерть словно заворожила прохожих. Ну да ведь она их не касалась.

Мешки с телами отстегнули и сняли с носилок. Останки Стэнли и Рэчел Циммерман уложили в «скорую».

Труповозка сорвалась с места и уехала под вой сирены. «Почему сирена? — подумал Скэнлон. — Ведь уже некуда спешить. Да, уже некуда».

— Не казнись, Лу, — сказал Крошка Биафра, пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы. — Мы никак не могли предотвратить это.

— Мы что-то упустили, — возразил Скэнлон.

— Глупости, — бросил Лью Броуди.

— Мы всего лишь люди, Лу, — сказала Хиггинс.

Скэнлон отошел от них и направился к группе детективов

19-го участка, стоявших около вентиляционного отверстия на крыше.

Лейтенант Джек Фейбл, их начальник, увидел Скэнлона и зашагал навстречу.

— Как поживаешь, парень?

Скэнлона передернуло от его слов. «Парнями» на Службе называли людей, которых знали, в лицо, но не помнили по имени.

— Скэнлон, Джек. Тони Скэнлон, Девяносто третий участок.

Фейбл запоздало улыбнулся, вспоминая.

— Ах да. Как дела?

Джек Фейбл больше не был тем долговязым юношей с детской физиономией, которого Скэнлон запомнил как лучшего ученика на курсе. Годы питания всухомятку сделали свое дело. Двойной подбородок, бычья шея с трудом втискивается в воротник.

— Мы вместе были в академии, — вспомнил Фейбл, похлопав однокурсника по плечу. — Плохо, что так постарел.

Скэнлону было не до шуток.

— Скажи, что ты знаешь об этом чертовом убийстве?

— У нас ничего нет, — пробурчал Фейбл, поглаживая подбородок. — Ночной патруль заметил девочку, бредущую по улице, им удалось узнать у нее имя и адрес, а остальное тебе известно. Все опросы оказались безрезультатными. Никто ничего не видел. Проклятый консьерж был в туалете, поэтому парень вошел и вышел незамеченным.

Лейтенанты медленно подошли к краю крыши и посмотрели вниз на пожарную лестницу и зарешеченные окна.

— Тут должна быть какая-то связь с твоим бруклинским убийством, — неуверенно сказал Фейбл.

Скэнлон пожал плечами.

— Какая? — Он осмотрелся. — Кстати, а где начальство?

— Еще рано. Скоро подойдут. Все, кроме комиссара полиции. Его не смогли найти. Жена сказала, что не знает, где он.

Скэнлон поморщился.

— Когда-нибудь он споткнется о собственный член.

Он увидел в окне напротив женщину, она бегала по комнате, прижав руки к груди.

Фейбл посмотрел на Скэнлона.

— Расскажи, что случилось в Бруклине.

Скэнлон кратко описал ему убийство Галлахера и Циммерман. Когда он закончил свой рассказ, Фейбл заметил:

— Я никак не могу понять, кто был мишенью.

— Ты не знаешь, я не знаю. Добро пожаловать в клуб незнаек, — Скэнлон помолчал. — Сначала я думал, что Джо Галлахер. А теперь? Ума не приложу.

— А что с этим Эдди Хэмилом?

— А кто знает? Я думаю, может быть, это тот случай, когда убийца обознался. Хэмил или кто-то из его наемников хотели убить Тикорнелли, но спутали с Галлахером. В любом случае это надо тщательно расследовать.

Глаза Фейбла сузились.

— А твое внутреннее чутье что говорит?

Скэнлон вздрогнул.

— Галлахер.

— Почему?

— Незадолго до происшествия какой-то парень появился в парке Макголдрик и вышел оттуда, как раз когда Галлахер припарковал свою машину.

— И ты думаешь, что был сообщник, который сигнализировал убийце, что Галлахер появился на месте?

— Что-то в этом роде.

— Тот же самый сообщник, который сидел за рулем, когда они смывались, — сказал Фейбл.

— Наверное. Но кто знает, возможно, замешан кто-то третий, — ответил Скэнлон, машинально считая, сколько раз женщина пробежала из конца в конец комнаты.

— А почему не Циммерман?

— А зачем тогда ждать появления Галлахера? Ведь ее можно было убить в любое время.

— Может, кто-то хотел угробить их обоих? В назидание другим.

— Я думал об этом. И должен сказать, что это может иметь какой-то смысл.

Фейбл почесал подбородок.

— Если целью был Галлахер, то зачем убивать врача и его жену?

— Это бессмысленно, — сказал Скэнлон. — Если не…

— Если не — что?

— Если мы не сможем связать Галлахера и Йетту Циммерман. Могла ведь у них быть какая-то денежная махинация, которая затронула всю ее семью.

Фейбл кивнул и заметил:

— Да, тут и впрямь какая-то жуткая тайна.

— Похоже на то, — согласился Скэнлон, думая, где раздобыть нужное количество людей для поисков Хэмила, выполнения других заданий и текущей работы.

— Может быть, нам повезет, — произнес Фейбл, уводя Скэнлона от края крыши к мусорным бакам.

Он показал на один из них, и лейтенанты присели рядом с бесформенным куском пластилина, который уже почти высох. Хиггинс подошла и опустилась на корточки возле них.

— Когда парни из лаборатории возьмут этот оттиск и очистят его, у нас будет достаточно хороший «portrait parle»[2] этого козла, — сказал Фейбл.

Гектор Колон подошел к сидевшей на корточках троице. Его взгляд упал на обнаженные колени Хиггинс и похотливо скользнул под подол.

— Есть что-то странное в этом отпечатке, — начала Хиггинс, но вдруг ощутила навязчивое присутствие Колона.

Она подняла глаза, сжала колени и опять прикрыла отпечаток мусорным баком.

Колон подошел к ней.

— Синьорита Хиггинс, а вы действительно очень красивая женщина.

— Да? Благодарю, Гектор. Тебе понравилось то, что ты увидел?

Он подошел еще ближе и прошептал:

— Очень. Латинян очень возбуждают волосатые женщины. — Он огляделся, чтобы убедиться, что никто его не слышит, и добавил: — Если когда-нибудь захочешь сменить профиль, позови меня. С удовольствием побываю у тебя внутри.

Она похлопала его по щеке.

— Как ты заботлив, Гектор. Но, по правде говоря, вряд ли ты сможешь что-то сделать, даже если я позову.

Лейтенанты уходили вместе.

— Думаешь, нам надо создать особую группу, которая будет работать над этим делом? — спросил Фейбл.

Бросив взгляд на резкие, словно точеные очертания Манхэттена, Скэнлон ответил:

— Думаю, что нет. Специальным группам трудно работать. Слишком много начальства, которое висит на шее.

— Я тоже так подумал, — сказал Фейбл. — Будем работать вместе, согласовывая наши действия. Мы с тобой — два старых мешка, достигших своего потолка на Службе. Между нами нет места ревности.

— Ты прав. Я пришлю тебе копии моих рапортов, а ты присылай мне свои. Если появится что-нибудь важное, я звякну тебе.

— Ладно. Я тоже.

Заместитель начальника следственного управления Маккензи подошел к краю крыши и посмотрел вниз на окно спальни Циммерманов. Спустя несколько минут он отвернулся, внимательно оглядел толпу и позвал Скэнлона.

Лейтенант услышал его и подошел.

— Слава Богу, не в Галлахере дело. — Он вытер шею платком. — Теперь ясно, что Галлахер был тем несчастным, который оказался не там, где надо, и не тогда, когда надо.

— Мне так не кажется.

— Ну зачем ты создаешь проблемы, Скэнлон? Оставь, ради Бога.

Голос Скэнлона задрожал от негодования.

— Слушай, у нас четыре трупа. Один из них — лейтенанта полиции. Маленькая девочка осталась сиротой. И у тебя хватает наглости говорить мне «оставь»!

— Скэнлон, этим занимается Девятнадцатый участок. Разгадка обоих преступлений — через дорогу, в этой спальне. Будь благоразумен, передай дело Девятнадцатому. Они объединят оба расследования.

— Мой окончательный ответ — нет! И пусть я один из тех старомодных детективов, которые все еще думают, что убийства приводят к аресту преступника, а не к пополнению статистики.

Скэнлон повернулся и зашагал прочь. Маккензи догнал его.

— Меня представили на повышение. Это дело с Галлахером — как кость в горле, которая может навредить нам всем. Плюнь на это.

— Нет.

— Ты упрямый козел, ты знаешь об этом, Скэнлон?

Скэнлон поднял правую руку, показал Маккензи кукиш и, покачав головой, проговорил:

— «Va'ffa'n'culo»[3].

— Что ты сказал?

— Сказал, что мне захотелось капикола. Это итальянское блюдо, которое делают из салями и мортаделлы. Обычно его едят с белым хлебом и майонезом.

Он ушел, а заместитель начальника управления так и остался стоять, в бешенстве колотя себя кулаками по ляжкам.


Начальник следственного отдела Альфред Голдберг появился через полчаса после прихода Маккензи в сопровождении обычной свиты из «дворцовой стражи».

Фейбл и остальные из 19-го побежали к нему доложить о результатах расследования.

Скэнлон жестом велел своим детективам потихоньку исчезнуть. Глядя, как девять детективов спускаются по лестнице, Скэнлон заметил, что Колон наклонился к Хиггинс и что-то шепнул. В ответ она ударила его локтем в ребра.

Маккензи подбежал к Скэнлону.

— Почему бы тебе не испариться до того, как Голдберг увидит тебя? Иначе он будет расспрашивать тебя о Галлахере. А комиссару вряд ли понравится то, что ты ему ответишь.

— Отличный стиль командования управлением полиции! — воскликнул Скэнлон, подходя к лестнице.

— Эй, Скэнлон, я хочу поговорить с вами, — раздался голос Голдберга, стоявшего в окружении детективов.

Скэнлон вздохнул и направился к начальнику.

— Подождите, я сам к вам подойду! — крикнул Голдберг, отпуская остальных взмахом руки.

Скэнлон оперся протезом на люк и стал ждать. По пути Голдберг несколько раз останавливался, чтобы спросить о чем-то криминалистов. Скэнлон обратил внимание, что, говоря, Голдберг цедил слова уголком рта. Он очень старался создать образ крутого парня, но на Службе слыл человеком с короткими руками и глубокими карманами. Все знали, что модные костюмы достаются ему по дешевке от друзей, торговцев готовым платьем.

Он уступал ростом большинству своих ровесников и пытался возместить этот недостаток тем, что носил высокие каблуки и курил громадные сигары. Ему было пятьдесят с небольшим. Красивые волосы были прилизаны. Он посещал только самые лучшие парикмахерские города, и ему всегда трудно было объяснять хозяевам салонов, что счета следует присылать в полицейское управление. Счета туда никогда не поступали, и Голдбергу не приходило в голову поинтересоваться почему.

Подойдя, Голдберг вытащил сигару изо рта.

— Не вижу вашего друга, Бобби Гомеса, — с угрозой произнес он, обращаясь к Маккензи.

— Полицейский комиссар, наверное, где-то задерживается. В Бронксе тройное убийство, он, видимо, там.

— Чепуха. Он наверняка в «Эль-Барио» и развлекается с какой-нибудь латиноамериканской шлюхой, — рявкнул Голдберг.

— Но это не значит, что он плохой человек, — вступился Скэнлон. — Кроме того, я уверен, что его отсутствие имеет вескую причину.

Голдберг посмотрел на Маккензи.

— Кстати, вы-то обретаетесь далеко от Бруклина.

— Ребята оповестили меня о происшествии, и я подумал, что могу быть полезным, — пробормотал Маккензи, вытирая пот со лба.

— Это свидетельствует о высоком профессионализме. Не думаю, что нам понадобится ваша помощь, но все равно спасибо.

— Ладно, — сказал Маккензи и ушел.

Скэнлон вдохнул холодный утренний воздух, посмотрел на нежно-голубое небо и подумал о Джейн Стомер. Интересно, вспоминает ли она иногда о нем? Он надеялся, что она не встречается с другим мужчиной. Не в первый раз он задавался вопросом, как живется людям, у которых есть семья и нормальная работа. Внезапно он почувствовал себя брюзгливым стариком. Вернувшись к действительности, он увидел, как странно смотрит на него Голдберг.

— Маккензи думает, что это двойное убийство затмит ваше дело, но мы-то знаем лучше, правда?

— Правда.

Голдберг вытащил сигару изо рта и ткнул мокрым концом в сторону Скэнлона.

— Вы, Маккензи и Малыш Бобби пытаетесь закрыть дело Галлахера. Эскапады Малыша Бобби начали просачиваться в прессу. Он не может позволить себе новых скандалов. Даст маху, и его выгонят.

Скэнлон неопределенно махнул рукой.

— Я не знаю, откуда вы берете сведения, но…

— Не валяйте дурака, Скэнлон. На Службе наслышаны о похождениях Галлахера. У него было хобби — трахаться за казенный счет. — Он сунул сигару в рот. — Я хочу знать о деле Галлахера во всех подробностях.

Скэнлон беспомощно развел руками. Он угодил меж молотом и наковальней, потому что комиссар и начальник следственного управления пребывали в состоянии войны. Скэнлон решил ничего не говорить, но не потому, что комиссар просил его не посвящать Голдберга в подробности преступления, а потому, что не хотел бросать искру, из которой мог разгореться огонь сплетен о Джо Галлахере. Галлахер не был ангелом, но он был полицейским, кроме того, именно он помог Скэнлону остаться на Службе после операции, и Скэнлон чувствовал себя должником. А итальянцы не забывают о долгах. Это вопрос чести.

— Вы все можете найти в моих рапортах, сэр.

Ответом ему была ехидная улыбка.

— Я прочел каждый рапорт, присланный вами по этому делу. — В его голосе появились злые нотки. — Они все похожи на «Алису в Стране Чудес». Большую часть жизни я читал рапорты, и мне достаточно одного взгляда, чтобы понять, добросовестно ли он составлен, или же какой-нибудь хитрожопый детектив, а то и командир, не все изложил на бумаге. — Он приблизился и спросил: — Почему вы не расскажете мне о Галлахере?

— Потому что рассказывать нечего.

Голдберг ткнул его пальцем в грудь.

— Я буду следующим комиссаром полиции. Так что остерегитесь: у меня чертовски хорошая память.

Он отвернулся и затопал прочь. Скэнлон вышел на улицу и тотчас поймал предостерегающий взгляд Лью Броуди. Он кивнул на группу репортеров, которые пытались пробиться к полицейским. Скэнлон заметил Дэниела Бакмэна, репортера «Нью-Йорк таймс», который стоял поодаль от своих собратьев: Бакмэна, заклятого ненавистника полицейских и слывущего на Службе бульдогом с мертвой хваткой, который, однако, мягко стелет.

Взгляды Скэнлона и Бакмэна встретились. Скэнлон направился к машине. Хиггинс уже сидела за рулем, Колон устроился рядом, прижав колено к ее ноге. Крошка Биафра втиснулся сбоку. Кристофер сидел сзади, лущил семечки и аккуратно складывал шелуху в пепельницу. Лью Броуди стоял на тротуаре, придерживая распахнутую дверцу.

Скэнлон уже почти добрался до машины, когда Бакмэн перехватил его.

— Что хорошего можете сообщить прессе, лейтенант?

— Да здравствует первая поправка[4].

Не смутившись, Бакмэн продолжал:

— Мне птичка напела, будто вы что-то скрываете в деле Галлахера.

— А ваша птичка случайно не ходит в туфлях на каблуке и не курит большую сигару?

— Он, может быть, станет вашим новым комиссаром.

Поморщившись, Скэнлон сказал:

— Комиссары полиции приходят и уходят.

Он подошел к машине. Бакмэн остановил его.

— Я неплохой парень, Скэнлон. И я могу помочь вам на Службе. Могу даже пособить вам опять вернуться в Мидтаун.

— Вашими устами да мед пить.

— Общество имеет право все знать, Скэнлон.

— Разве так? — спросил Скэнлон, уводя репортера подальше от машины. — В таком случае, я дам вам служебные сведения. Галлахер погиб при исполнении, пытаясь предотвратить ограбление. Точка. Все.

— Я в этом деле уже достаточно долго, чтобы знать, что не бывает дыма без огня. Вашего собственного начальника следственного управления отстранили от дела. Никто из детективов, кроме Маккензи и вас, не знает ничего. Стало быть, в деле не все чисто. А теперь доктор Циммерман, сын одной из жертв, и его жена убиты. Нет. Здесь что-то есть, лейтенант, и вы хотите скрыть это.

— У меня нет никаких предположений о том, почему доктор и его жена убиты. Могу сказать лишь, что Галлахер погиб при исполнении служебных обязанностей.

— При исполнении обязанностей? — Репортер иронически усмехнулся. — Фигня, и вы это знаете. Я буду копать, и вы на своей шкуре почувствуете, как я умею оказывать давление ради того, чтобы добиться правды.

— Ну, давайте, Бакмэн. Я очень верю в свободу печати и тому подобную чепуху. — Скэнлон скользнул в машину и захлопнул дверцу.

Хиггинс посмотрела на него в зеркало заднего вида.

— Куда?

— В больницу «Доктез».


Машина подъехала к стоянке карет скорой помощи.

— Ждите здесь, — сказал Скэнлон, открывая дверцу.

Он прошел мимо двух вахтеров и осмотрел занятые скамейки в приемном покое «Скорой помощи». Линды Циммерман не было. Он заметил «кб»[5], который стоял в углу, возле кадок с цветами. Скэнлон подошел к нему и представился, спросил об Андреа Циммерман.

Полицейскому было шестьдесят с небольшим. Жидкие волосы его совсем поседели.

— Я вышел в отставку в Шестьдесят шестом, а до того служил в Четырнадцатом участке.

— Кто был у вас капитаном? — спросил Скэнлон, чтобы наладить добрые отношения со стариком.

— Фитцпатрик.

— Старый Фитц, Неустрашимый? Я работал с ним во время бунтов в Гарлеме.

Лицо старика приобрело отсутствующее выражение.

— Наверное, Служба с тех пор изрядно изменилась.

— Служба никогда не меняется, меняются люди.

— Да, наверное, вы правы, — сказал старик. — Подождите здесь, я проверю, есть ли для вас новости.

Скэнлон видел, как он подошел к регистратуре и покопался в формулярах. Вытащив один, прочел его и поманил Скэнлона за собой.

Они прошли через две большие двери, обитые по краям толстой резиной, и попали в коридор.

— Девятая палата, за углом направо, — сказал старик, пожимая Скэнлону руку.

— Спасибо, — ответил Скэнлон, глядя вслед уходящему отставнику и думая, что и ему тоже придется жить без Службы.

Линда Циммерман, ссутулившись, подпирала стену возле девятой палаты. Облик ее утратил изысканность, предметы туалета были подобраны как попало, волосы растрепаны. Она казалась глубоко потрясенной.

— Как Андреа? — мягко и заботливо спросил Скэнлон.

— Моя племянница в шоке, — слабым голосом ответила она, глядя на сверкающий пол.

— Жаль, что я не могу найти слов утешения. Я очень, очень сожалею.

Линда покачивалась на каблуках и билась лбом о стену.

— Сначала мама, потом брат и Рэчел. Я потеряла всю семью. Осталась одна с девочкой, которую надо растить. — Она устремила на Скэнлона полный боли взгляд. — Вы обязаны были защитить нас. Почему вы не выполнили свой долг? Почему? — закричала она и принялась биться о стену затылком.

— Линда! — Он схватил ее за плечи.

Она пыталась вырваться, крича и продолжая резко запрокидывать голову.

— Почему? Почему?

Он прижал ее к себе, пытаясь успокоить. Затылок Линды был в крови.

— Вы убили мою семью! — кричала она, дубася его кулаками. — Убийца! Убийца!

Она упала в обморок прямо ему на руки. Он подхватил ее. Подбежали несколько медсестер. Одна из них привезла каталку. Скэнлон уложил Линду на нее.

— Вы ее муж? — спросила одна из медсестер.

— Приятель.

— Подождите, пожалуйста, в приемной.

Скэнлон сидел на скамейке вместе с другими встревоженными людьми. Прошел час. Полицейский предложил ему подождать в кабинете врача. Скэнлон отказался: он хотел ждать вместе с другими. Он все время уговаривал себя, что, по сути дела, никак не мог предотвратить гибель доктора и его жены. И все же его не покидало тошнотворное чувство сомнения.

— Циммерман? — спросил врач, открывая двери.

— Как они? — спросил Скэнлон, подходя к нему.

— Обе получили успокоительное.

— Выкарабкаются?

Врач посмотрел на его встревоженное лицо.

— Когда девочка придет в себя, ее осмотрит детский психиатр. Что касается тетки, мы оставим ее здесь на обследование. У нее травма головы, и мы хотим проверить, не проломлен ли череп. — Врач глубоко вздохнул. — Я наслышан о Стэнли Циммермане. Он был замечательным врачом. Вот уж потеря так потеря.

Глава 11

Детективы вошли в здание 93-го полицейского участка, поднялись в дежурку и позвонили домашним, чтобы сообщить, что задерживаются до вечера, если не дольше.

Скэнлон заглянул на вахту и снял нужный ключ с доски на стене. Он вошел в комнату и включил свет. Конверты с описью содержимого были разбросаны по полкам. Тут же лежала груда автомобильных номеров, каждый из них был обмотан веревкой с сопроводительной запиской. Они ждали отправки в отдел, который занимается экспертизой машин.

Документ, который он искал, лежал сверху в сейфе отдела наркотиков, в ящике с надписью оранжевыми буквами: «Секретно — UF-10, документы на офицеров полиции».

Он вытащил ящик из сейфа и, перебирая пальцами алфавитный указатель, дошел до буквы «Г». Достал карточку Ораса Гудмэна и вышел из комнаты. Набирая номер домашнего телефона, Скэнлон проверил, правильно ли запомнил его. Он повернулся к полицейскому, дежурившему на коммутаторе, и спросил, как коллеги называют Гудмэна.

— Хэнк, — ответил полицейский.

Дома полицейские не отвечают на телефонные звонки. Жены и дети приучены делать это за них. «Мой муж на охоте» или «Мой папа на рыбалке и поэтому не может подойти». До следующего дежурства.

Веселый женский голос ответил:

— Алло?

Таким же веселым голосом Скэнлон сказал:

— Привет. Хэнк дома? Это Тони.

— Хэнк, — нараспев произнесла она, — это тебя. Какой-то Тони.

Приятный мужской голос ответил:

— Привет, Тони.

— Хэнк, это лейтенант Скэнлон из Девяносто третьего.

Гудмэн попал в ловушку.

Скэнлон представил себе, как начальник канцелярии с гримасой смотрит на жену.

— Да, Лу?

— Нам надо войти в комнату, где хранятся старые дела, а на вахте нет ключей.

— Вы что, не можете подождать до утра? Сегодня воскресенье.

— Нет, мы не можем подождать до утра, — раздраженно ответил Скэнлон. — Если ключа тотчас не будет здесь, я прикажу взломать двери. А если это произойдет, я подам рапорт по начальству. И кто-нибудь сверху поинтересуется, почему ключей не было на вахте, как предписывает «Устав патрульной службы». И чья-то задница пострадает.

— Я привезу их через пару минут.


Детективы сидели вокруг стола Скэнлона и изучали старые уголовные дела.

Первое заявление было датировано 5 августа 1978 года. Шестьдесят первый формуляр подробно рассказывал, как без трех минут восемь Уолтер Тикорнелли направился к своей машине, стоявшей на юго-восточном углу Энгерт-авеню между улицами Даймонд и Ньюэл, и увидел, что у нее спущено левое заднее колесо.

Тикорнелли уже отходил от машины, когда внезапно раздались выстрелы. Потерпевший сообщил полиции, что он бросился на землю и откатился под машину.

Ведший это дело детектив Джек Вейнберг приписал под заявлением, что никаких свидетелей стрельбы не обнаружено, не было даже анонимных звонков в полицию. Осмотр места преступления, которое провел сержант патруля, выявил четыре пулевые пробоины в машине потерпевшего. Полицейские поискали поблизости возможных жертв остальных пуль, но тщетно. В покрышке было четыре прокола недалеко друг от друга.

Допрос потерпевшего не помог выяснить мотивы покушения на его жизнь, осталось только предположить, что это было баловство подростков. Формуляр номер 5 сообщал о результатах дополнительных расследований и баллистической экспертизы найденных пуль. Ничего нового обнаружить не удалось.

Скэнлон отложил толстую папку с документами и посмотрел на своих детективов, потом разделил между ними все шестидесятые формуляры за последние шесть лет и приказал сопоставить даты заявлений Уолтера Тикорнелли и докладов о предумышленных убийствах или нанесении тяжких телесных повреждений.

Детективам понадобилось чуть больше часа, чтобы закончить эту работу, не давшую никаких результатов.

— Выходит, было только одно покушение на Тикорнелли, — сказала Хиггинс.

— Если другие и были, — предположил Кристофер, — то о них не заявляли, или документы где-то затерялись.

— Или не было других покушений, — сказал Скэнлон. — Эта ссора между Тикорнелли и Хэмилом может оказаться простой сплетней. — Он обратился к Лью Броуди: — Что ты нашел о Хэмиле?

Броуди заглянул в свой блокнот.

— Я позвонил в отдел идентификации и заставил их прочитать мне досье Хэмила по телефону. Его «Б-номер» — 435897-2. Мужчина, белый, сорок три года. Дело ведется с шестидесятых годов. Мошенничество, угон машины. Осужден по этому делу как малолетний преступник…

Броуди коротко рассказал об остальных одиннадцати арестах Хэмила.

— Наш Эдди был нехорошим мальчиком, — закончил он.

— Да уж, — хмыкнул Скэнлон. — Лью, пожалуйста, сходи в управление и сними копию с досье Хэмила. Потом возьми все девятнадцатые формуляры и выпиши соучастников Хэмила по каждому делу.

— Понял, Лу, — произнес Броуди, медленно поднимаясь со стула.

— И помни, Лью, мы торопимся, так что нигде не задерживайся, — сказал Скэнлон.

— Слушаюсь, Лу, — ответил Броуди и вышел.

Скэнлон повернулся к Хиггинс.

— Что нам известно об исчезнувшей Валери Кларксон?

— Она работает официанткой в ресторане «Санторини-дайнер» на бульваре Линден в Бруклине. Я поговорила с ее шефом, Костосом Каливиотисом. Он рассказал, что она работает у него уже десять лет, что никогда не опаздывала на работу и редко брала больничные. В прошлую пятницу она подошла к нему и попросила несколько отгулов по семейным обстоятельствам.

Скэнлон откинулся на спинку стула и взгромоздил ноги на стол.

— Что еще?

— У меня есть перечень ее телефонных разговоров, который я раздобыла в телефонной компании. Там два номера, которые повторяются регулярно. Оба в округе Саффолк.

— Проклятье! — вдруг заорал Гектор Колон, вскакивая со своего места и стремглав бросаясь за тараканом. Он настиг тварь возле газовых труб в углу и придавил ногой. — Я их ненавижу! Сукин сын попытался заползти на мою ногу!

— Посмотрите, большой дядя испугался маленького тараканчика, — со смехом сказала Хиггинс, подражая ребенку.

— Прекрати, — оборвал ее Скэнлон.

Улыбнувшись Колону, Хиггинс продолжала:

— Я поискала Кларксон в компьютере нашего участка. У нее «вольво» 1978 года, уже ржавая, как говорит ее сосед. Я просила полицейский участок Саффолка проверить адреса. Ее машина стоит перед домом ее сестры в Дир-Парк. Хотите, я поеду туда?

— Передай мне «Устав патрульной службы», — попросил Скэнлон Хиггинс.

Она вытащила толстую синюю книгу из ящика стола и подала ему. Скэнлон посмотрел оглавление, перевернул страницы, дойдя до главы 116–18: «Выезд из города по служебным делам». Он прочитал несколько страниц и положил книгу.

— Мы обязаны следовать уставу. Заявление для того, чтобы покинуть город, должно пройти через райотдел, а на это нужно время. Но его у нас нет.

— Лу, — сказала Хиггинс, — я поеду в Саффолк якобы по своим делам. Никаких сложностей.

— Не выйдет, Мэгги. Если ты влипнешь во что-нибудь на полицейской машине, нам придется отвечать. А если поедешь на своей и попадешь в аварию, а твоя страховая компания узнает, что ты ездила по служебным делам, страховку тебе не выплатят.

— Почему бы не попросить полицейское управление Саффолка задержать Кларксон? — спросил Крошка Биафра.

— Слишком много канители. А мне она нужна сегодня.

— Но, лейтенант, сеньора Кларксон не догадывается об этом, не так ли? Мы можем как-нибудь выманить ее в город, — предложил Колон.

Скэнлон посмотрел на Хиггинс.

— Мэгги, свяжись с Саффолком и попроси их послать ей ложный вызов в качестве свидетеля. И пусть они скажут, что она сможет избежать дачи показаний в суде, если позвонит нам.

Скэнлон позвонил начальнику 19-го участка. Когда Джек Фейбл взял трубку, Скэнлон спросил его о двойном убийстве.

— Ничего нового, — ответил Фейбл и добавил, что начальник следственного управления два часа болтался на месте преступления, действуя всем на нервы.

Потом Скэнлон позвонил в больницу. Состояние Линды и Андреа Циммерман стабилизировалось.

— Лу, какой номер у Хэмила? — спросил Колон, сверяясь со своими записями.

Скэнлон ответил.

— Слушай, ты когда-нибудь интересовался, откуда взялся термин «Б-номер»? — спросил Колон, записывая цифры.

Скэнлон подался вперед, растирая больную ногу.

— Это идет от Альфонса Бертильона. Этот француз создал метод классификации преступников по размерам тела. — Он задрал штанину и откинулся на спинку стула. — Много лет назад он был известен как «номер Бертильона». Но, как и все остальные, это название сократили до «Б-номера».

Он снял свой протез и поставил его на стол.

— Лу, это неприятно, — брезгливо заметил Колон.

— Что, Гектор? — спросил Скэнлон с наигранным наивным недоумением.

Колон показал пальцем на протез:

— Это.

— Это просто нога, — сказал Скэнлон, снимая протезный носок и бросая его в нижний ящик стола.

Он достал новый, надел его.

— Ух. Теперь мне гораздо лучше.

Колон вышел из кабинета, качая головой.


Время шло. До возвращения Броуди из управления и звонка из округа Саффолк ничего нельзя было сделать. В комнате царила атмосфера ожидания. Кристофер лениво переключал телеканалы, пока не нашел на одиннадцатом фильм «Задворки». У Мэгги Хиггинс были месячные. Она тихонько ушла в женскую уборную, взяла там все, что нужно, и отправилась в туалет при кабинете командира участка, у которого был выходной.

Скэнлон дочитал воскресные газеты. Повинуясь порыву, он взял трубку и набрал домашний номер Джейн Стомер. Он почувствовал себя юношей, когда услышал ее голос на автоответчике. Он положил трубку раньше, чем раздался сигнал. Потом позвонил своей матери и сказал по-итальянски, что не сможет прийти к ужину, но любит ее. Когда Салли де Несто неожиданно для него ответила на звонок, он сказал:

— Мне жаль, что пришлось сбежать вчера вечером.

— Я понимаю.

Внезапно он почувствовал пустоту в желудке.

— А какие планы на сегодня?

Она просвистела несколько нот из песенки «Никогда по воскресеньям».

— Работающей девушке нужен хотя бы один день отдыха.

Его ладони стали влажными. Он изо всех сил старался совладать со своим голосом.

— Поужинаем, и все.

Она колебалась.

— И все?

— Да.

— Зайди за мной в восемь.

Он посмотрел на часы.

— Давай в девять.

Положив трубку, он подумал: «Откуда этот внезапный приступ тревоги?» Не хватало еще влюбиться в проститутку. Все полицейские, с которыми это случалось, в конце концов совали в рот свои пистолеты. Дурацкие мысли. Он просто не хотел оставаться один сегодня ночью, вот в чем дело. Ему было хорошо с Салли де Несто. Он взял свой протез, откинулся на спинку и надел его.

Ленивая тишина разливалась по комнате. Спустя десять минут Крошка Биафра ответил на телефонный звонок.

— Это Хиггинс. Где она?

— Наверное, в туалете, — сказал Колон.

Хиггинс вернулась в дежурку. Крошка Биафра протянул ей трубку.

— Валери Кларксон на третьей линии.

— Лу, — крикнула Хиггинс, — наш свидетель на третьей.

— Беру, — сказал Скэнлон, и они с Хиггинс одновременно подняли трубки.

— Привет, Валери. Это Мэгги Хиггинс.

Испуганный голос ответил:

— Я не гожусь в качестве свидетеля.

— Валери, у нас есть причины думать, что вы располагаете важными для нас сведениями. Вам была предоставлена возможность просто прийти и поговорить с нами, но вы почему-то предпочли убежать.

— Я никогда раньше не имела дела с полицией. Я очень испугалась.

— Я понимаю вас, Валери. Вы не преступница. Вы такая же женщина, как и я. Послушайте, почему бы вам не прийти по собственной воле? Так вы избежите огласки, никто никогда не узнает о том, что вы были у нас, и я обещаю, все, что бы вы ни сказали, останется между нами.

Крошка Биафра изобразил игру на скрипке. Колон показал Хиггинс язык и заерзал на своем месте. Хиггинс отвернулась от них.

— Мои родители не должны ничего знать о моей личной жизни. У папы было два инфаркта. Это убьет его.

— Никто никогда не узнает, я вам обещаю.

— Ну ладно, я приду, — неохотно согласилась свидетельница.

— Когда вы сюда доберетесь?


Через сорок минут Лью Броуди вошел в дежурку, держа в руках три папки. Чуть позже появилась взволнованная Валери Кларксон. Хиггинс сразу же проводила свидетельницу в кабинет Скэнлона. Скэнлон жестом велел Броуди подождать, а сам пошел с Хиггинс и свидетельницей в кабинет, закрыв за собой дверь. Хиггинс обошла его стол и уселась на вертящийся стул рядом.

Валери Кларксон обернулась и посмотрела на Скэнлона, который расположился у двери.

— Вы не будете возражать, если он останется? — учтиво спросила Хиггинс. — Таковы наши правила.

— Я не против.

Хиггинс начала разговор издалека, спросив, как Кларксон добралась до города. Та ответила, что машин на дороге было мало и она доехала быстро. Хиггинс перегнулась через стол, рассматривая жемчужное ожерелье свидетельницы.

— Какой прекрасный жемчуг!

— Искусственный. Я купила его на распродаже у «Фортунова».

— Знаете, я обожаю жемчуг, — воскликнула Хиггинс, дотрагиваясь до ожерелья. — У меня есть длинная нитка жемчуга, которую я очень люблю.

Через некоторое время женщины уже непринужденно болтали, словно были давними подругами. Выяснилось, что зять свидетельницы был уволен с работы и Валери помогает своей сестре заплатить закладную. Хиггинс же соврала, что она недавно здесь, работает по контракту, и по секрету сообщила, что мечтает уйти.

Скэнлон стоял поодаль, облокотившись на стену, и разглядывал свидетельницу. Короткие каштановые волосы, миловидное лицо почти без косметики, если не считать слегка подведенных глаз; ладненькая фигурка, облаченная в белые шорты и сиреневую блузку. Когда свидетельница пришла в себя, Хиггинс осторожно завела разговор о смерти лейтенанта.

По словам свидетельницы, с Джо Галлахером она познакомилась совсем случайно. Просто девять месяцев назад он начал захаживать в «Санторини-дайнер» во время ленча. Он всегда садился за столик, который она обслуживала, рассказывала свидетельница. Он был солидным человеком и никогда не отпускал по ее адресу сальных шуточек и не приставал к ней, как большинство других посетителей.

Хиггинс понимающе кивала. История Валери Кларксон очень напоминала то, что рассказывали о Галлахере другие его подружки.

Хиггинс дождалась конца рассказа и спросила:

— «Санторини-дайнер» находится на бульваре Линден?

— Да.

— Может быть, вы знаете, какие дела были у Галлахера неподалеку от вашего ресторана?

— Нет, мне никогда не приходило в голову спросить его об этом.

— Но вы же знали, что он — лейтенант полиции?

— Да, но мы никогда не говорили о его работе.

— Скажите, он всегда приходил обедать один?

— Иногда с приятелем, а однажды у него была встреча с каким-то мужчиной. Они пообедали и ушли.

— Вы знали того человека, который обычно обедал с ним?

— Я думаю, что он тоже был полицейским, но не уверена.

— А человек, с которым он тогда встретился? Вы знаете, кто он?

— Нет.

— А теперь скажите, Валери, участвовала ли Луиза Бардвелл в ваших развлечениях в качестве третьего партнера? — осторожно спросила Хиггинс.

Свидетельница неловко заерзала в кресле и обернулась на Скэнлона. Она наклонилась к Хиггинс и прошептала:

— Мне трудно обсуждать это в его присутствии.

Хиггинс кивнула Скэнлону, и тот вышел из комнаты. Он закрыл за собой дверь и спросил:

— Кто-нибудь мне скажет, где у нас телефонный справочник?

— В ящике стола, — откликнулся Колон.

Кристофер открыл ящик и спросил:

— Какой район тебе нужен?

— Бруклин, — ответил Скэнлон.

Из телефонного справочника можно было узнать не только номера телефонов, но и адреса абонентов. Кристофер выложил толстую книгу на стол.

— Что надо посмотреть?

— Последние девять месяцев, во время обеда, Галлахер часто бывал в Бруклине. Это довольно далеко от его работы и дома. Меня интересует, что он там делал. Ресторан «Санторини». Надо узнать номер телефона и просмотреть записную книжку Галлахера, может, там есть телефоны с похожими номерами.

— Ладно, лейтенант, — ответил Кристофер.

Скэнлон подошел к Лью Броуди, который сидел и просматривал уголовные дела.

— Ну, что у нас есть на мистера Эдди Хэмила? — обратился он к Броуди.

— Он отбывал срок в Аттике и теперь под наблюдением полиции вплоть до восемьдесят девятого года, — ответил тот.

— А что в девятнадцатых? — спросил Скэнлон, положив руку на документы формы номер 10, где записывались сведения о тюремных сроках и освобождениях на поруки.

Он перелистал их.

— Я нашел одного типа, который, наверное, будет нам интересен. Фраер по имени Оскар Мила проходил с ним по шести делам. Папка с документами Мила подшита вместе с другими делами Хэмила, — рассказал Броуди.

— Кто-нибудь слышал об этом Оскаре Мила? — Скэнлон огляделся.

— Я знаю его, лейтенант, — откликнулся Кристофер, листая телефонный справочник. — Он часто мелькает в «Астории», пустобрех.

— Он-то и поможет нам найти Хэмила, — решил Скэнлон.

За это время Броуди разыскал адрес Мила. Тридцатая авеню, территория 110-го участка.

— Позвоните в Сто десятый и попросите их заглянуть в папку, где записаны судимые. Если он переехал, узнайте куда.

— Хорошо, я этим займусь, — согласился Броуди.

Хиггинс и Валери Кларксон вышли из комнаты, они выглядели как старые подруги. Хиггинс прошла вперед и открыла дверь для свидетельницы. Та остановилась и улыбнулась Хиггинс.

— Спасибо, — сказала Кларксон.

— Я позвоню вам, — с улыбкой ответила Хиггинс.

— Только не забудьте, — попросила Кларксон и вышла из участка.

Хиггинс подошла к лейтенанту.

— Я считаю, что свидетельница не виновата. Ее можно понять, она боялась, что газеты упомянут ее имя в связи с Галлахером. Особенно из-за группового секса. Она сказала, что после того, как решила прекратить свои групповухи, больше не виделась с Галлахером. Но она продолжает встречаться с Луизой Бардвелл.

— Но Бардвелл сказала мне, что она больше не общается с Кларксон, — сказал Скэнлон.

— Это не совсем так, если верить Кларксон. Они встречались после групповых развлечений три или четыре раза и только сейчас перестали видеться.

— Она не объяснила, почему прекратила встречаться с Бардвелл?

— Она не хотела продолжать такое общение, — сказала Хиггинс. — Раньше ей казалось, будто она и впрямь лесбиянка, но теперь поняла, что это совсем не так.

— Лейтенант, как зовут ту женщину, которая пришла к нам первой? — спросил Кристофер.

— Если ты имеешь в виду первую подружку Галлахера, ее зовут Донна Хант.

— А как имя ее мужа?

— Гарольд.

— Не хочешь взглянуть? — сказал Кристофер, указывая пальцем на запись в телефонном справочнике.

Скэнлон прочел. Гарольд Хант имеет контору на Пенсильвания-авеню, номер телефона начинается с 739, так же как в «Санторини-дайнер».

Вскоре позвонил Джек Фейбл и сказал, что он решил выделить людей для охраны Линды и Андреа Циммерман. Скэнлон одобрил эту идею.

— Оскар Мила все еще на Тридцатой авеню, и мне дали его адрес, — сказал Лью Броуди.

Зазвонил телефон. Колон поднял трубку и произнес:

— Девяносто третий участок, Сакиласки. Это тебя. — Он протянул трубку Хиггинс.

Она взяла трубку, и ее голос странно изменился. Она повернулась и попросила:

— Потише.

Через несколько секунд она перешла с телефоном в кабинет командира, прикрыв за собой дверь.

Скэнлон повернулся к Броуди.

— Ты, Гектор и Кристофер поедете на квартиру Мила и арестуете его. Я не хочу долго возиться с этим Хэмилом. — Он пролистал дело Мила и достал оттуда фотографию. — Возьмите это с собой, чтобы знать, как он выглядит.

— Что-нибудь ему надо объяснять? — спросил Броуди.

— Нет. Устройте ему небольшое представление.

Когда детективы ушли, Скэнлон осторожно заглянул в кабинет. Хиггинс стояла у окна и пристально смотрела на улицу.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Хиггинс вытерла глаза.

— Глория не хочет жить со мной из-за моей работы. Мы сегодня собирались ехать за покупками в Истсайд. Она разозлилась, потому что я ушла на работу в воскресенье. — Она повернулась к нему. — Гражданские никогда не поймут нас и нашей работы.

— Но ведь это как раз и делает нас особенными, Мэгги.

Она вытерла нос.

— Почему ты не позвонила и не попросила кого-нибудь заменить тебя?

— Спасибо. Но это не выход.

Она поцеловала его в щеку и вышла из кабинета.

Когда за ней закрылась дверь, Скэнлон подумал: «Луиза Бардвелл и Валери Кларксон? Донна Хант и муж?»


— Что вам, черт побери, надо or меня? — гремел Оскар Мила, когда Лью Броуди тащил его по коридору участка.

Броуди открыл дверь и пропихнул взбешенного мужчину в кабинет. Колон и Кристофер вошли следом.

Хватит прохлаждаться, — обратился Колон к сидящим детективам.

Крошка Биафра подбежал и помог усадить вырывающегося Оскара Мила на стул, который пододвинула Хиггинс.

Скэнлон с любопытством выглянул из кабинета.

— Что происходит?

Лью Броуди указал на Мила и подмигнул как заговорщик.

— Мы задержали этого человека, он проехал на красный свет на перекрестке Морган и Нассау-авеню.

— Вы — вонючие легавые! — громко ругался Мила. — Меня там даже не было, вы похитили меня из моего собственного дома. Я хочу знать ваши фамилии. Как вас зовут?

— Его зовут детектив Сакиласки, — ухмыльнувшись, ответил Крошка Биафра.

Броуди выругался по-итальянски и замахнулся на Мила кулаком.

Крошка Биафра подскочил и встал между Броуди и Мила, Колон и Кристофер оттащили его подальше. Скэнлон увидел мужчину с продолговатым лицом и широким ртом. Мила был одет в темный джинсовый костюм. На обеих руках красовались татуировки. Скэнлону бросилась в глаза одна: «Лучше умереть, чем потерять честь» и сердце, пронзенное кинжалом.

— Пусть сначала офицер доложит, как полагается, а уж потом вы будете высказываться. Понятно?

Мила согласно кивнул.

Броуди уселся напротив Скэнлона и начал рассказывать:

— Я обратил внимание на этого типчика потому, что у его автомобиля было разбито лобовое стекло.

— Вы же сами разбили мне стекло! — взорвался Мила.

— Пожалуйста, сэр, — попросил Скэнлон, вежливо улыбаясь. — Пусть детектив Сакиласки закончит.

Броуди увлеченно продолжал:

— Мы подозревали, что машина нарушителя числится в угоне, а посему проверили удостоверение. Мы остановили его и отъехали к обочине. Пока детектив Маккан смотрел права и техпаспорт, я заметил, что серийный номер модели заменен. У «бонневила» семьдесят девятого года должна быть буква «Н», а не «У», как у «файэрбердтрансама». — Он потянулся к дубинке. — Я сказал задержанному, что он арестован за незаконную замену номеров, и объяснил ему его права. Тогда он стал бить меня по голове и туловищу своими тяжелыми кулаками, и пришлось применить силу, чтобы задержать его.

Оскар Мила в отчаянии закричал:

— Сволочи!

Броуди вновь вскочил и набросился на него, сбив со стула. Мила упал на пол и пополз прочь, грязно ругаясь. Броуди устремился к нему, пытаясь ударить ногой, но детективы удержали его и уволокли в кабинет Скэнлона, где тот продолжал бушевать, колотя дубинкой по шкафам.

— Адвоката! — воскликнул Мила, поднимаясь.

— Пожалуйста, успокойтесь, — сказал Скэнлон. — Я сейчас позвоню в адвокатуру и попрошу их прислать кого-нибудь.

Делая вид, будто звонит адвокату, он стал набирать номер своей квартиры. Услышав сигнал автоответчика, Скэнлон произнес:

— Это из Девяносто третьего участка. Пожалуйста, пришлите адвоката.

Время шло. Броуди, Кристофер и Колон резались в карты в кабинете Скэнлона. Крошка Биафра пытался утихомирить Оскара Мила.

Пятнадцать минут спустя Мэгги Хиггинс вошла в дежурку и громко объявила:

— Я — Линда Уэйд, мне необходимо встретиться с моим клиентом, Оскаром Мила.

Биафра кивнул:

— Вот он.

Хиггинс пододвинула к Мила стул и села напротив.

— Расскажите мне, что с вами произошло.

Скэнлон вышел из дежурки и направился в другую комнату участка, где пожилой лейтенант Пит Дойл читал «Ю.С. ньюс энд Уорлд рипорт».

— Как дела, Энтони? — спросил его Пит.

— Нормально. У тебя все в порядке?

— В порядке. У меня всегда порядок, когда я работаю. И я догадываюсь, что ты не просто так зашел ко мне.

— Отдел бандитизма сегодня работает?

— Два патруля.

— Слушай, а они очень заняты?

— Энтони, сегодня выходной. Ты что, серьезно?

— Скажи, разве я часто прошу тебя о чем-нибудь?

— Хорошо, они в твоем распоряжении. — Он повернулся на вертящемся кресле и обратился к оператору: — Дайте вызов по 10–2.

Оператор передал сообщение:

— Девяносто третий участок, 10–2 для отдела по борьбе с бандитизмом.

Ответа не было. Оператор вновь повторил вызов. Без толку.

— Да, не то чго в старые добрые времена, Энтони. Когда дежурный офицер вызывал полицейских, они отвечали в мгновение ока. Ох уж эта молодежь. Никакого понятия о дисциплине. — Он снова обратился к оператору: — Давай пошевеливайся.

Оператор передал:

— Тревога, 10–2, отзовитесь.

Ответ пришел немедленно:

— Зона «А» — вызов принят, зона «Б» — вызов принят.

Довольная улыбка заиграла на губах лейтенанта, затем его лицо посерьезнело.

— Как продвигается дело бедного Джо Галлахера?

— Никакой конкретной версии у нас еще нет, но мы прорабатываем различные варианты.

— А есть какая-нибудь связь с двойным убийством сегодня утром?

— Мы еще не уверены. — Скэнлон лукаво взглянул на него. — Ты давно здесь работаешь?

— Тридцать два года.

— Хочешь посвятить этому всю жизнь?

Они рассмеялись.

Двери комнаты открылись, вошли четверо полицейских и остановились у стола. Лейтенант поднялся и спросил их:

— Что, ваша рация не работает?

— Мы вас не слышали, — объяснил старший. На вид ему было не больше двадцати четырех лет.

— Как же вы могли не услышать? Иными словами, у вас сломана рация? Почему я должен так долго ждать? Ну вот что, дорогие мои, даже если вы находитесь за десять тысяч миль отсюда, я был и остаюсь вашим начальником. Так, Фрэзир и Уолш, вы меняете свой пост. Фрэзир — на шестой, а Уолш — на второй. Выполняйте приказ и никуда не отлучайтесь ради вашего же блата. Я буду посылать сержанта с проверкой.

Они попытались возразить, но, увидев ярость на лице старика, быстро удалились.

Оставшиеся двое со страхом ждали, что он скажет в их адрес.

— Завтра вы снова присоединитесь к своим дружкам, а сейчас этот лейтенант даст вам небольшое задание. Когда вы его выполните, зайдите ко мне. Принесете мне большую пиццу с сыром и ветчиной. И что-нибудь запить. Сегодня у меня тяжелый день.

Скэнлон вышел с двумя полицейскими, протянул им фотографию Эдди Хэмила и сказал:

— Через несколько минут из нашего участка выйдет один тип. Я хочу, чтобы вы проследили за ним и сообщили, что он будет делать и с кем встречаться. Особенно меня интересует вот этот мужчина. — Он ткнул пальцем в фотографию Эдди.

— Вы хотите, чтобы мы прижали этого парня? — спросил один из полицейских.

Скэнлон посмотрел на его детское лицо и попытался сохранить строгую мину.

— Просто следите и докладывайте. Больше ничего не надо.

Когда Скэнлон вернулся в дежурку, Хиггинс и ее подопечный ждали его.

— Вы ничего не можете вменить в вину моему клиенту, — возмущенно заявила Хиггинс. — Мой клиент сообщил мне, что его даже не было в автомобиле и что он находился у себя дома.

— Мои детективы говорят совсем другое, советник.

Хиггинс опять принялась совещаться с клиентом.

— Но мы могли бы договориться, — громко сказал Скэнлон.

— Например? — Хиггинс изобразила удивление.

— Насколько я знаю, у вашего клиента очень живописное окружение. В нем есть несколько человек, интересующих нас.

— Как их зовут? — поинтересовался Оскар Мила.

Скэнлон стал перечислять:

— Тони Руссо, Томми Эдмондс, Эдди Хэмил и Фрэнки-бой Сиракуса.

— Что вам от них нужно? — закричал Мила.

— Это уж мое дело.

— Я никогда не слышал ни о ком из них, клянусь! — Мила осенил себя крестным знамением. — Если у вас еще есть вопросы, обратитесь к моему адвокату

Скэнлон повернулся к Мила.

— Вы прекрасно знаете, что находитесь под наблюдением. Сейчас можете быть свободны, но я обещаю вам, что после первого же правонарушения вы вновь окажетесь здесь.

Он посмотрел на Хиггинс, затем перевел взгляд на Мила.

— Идите. Вам повезло, что попался добрый полицейский и такой хороший защитник.

Мила недоверчиво взглянул на Хиггинс.

— Все в порядке. Идемте.

Мила поднялся с кресла и пожал руку Хиггинс со словами:

— Благодарю вас, миссис Уэйд.

Он ушел, а Хиггинс улыбнулась Скэнлону.

— Вы не хотите, чтобы я проследила за ним?

— Этим займутся другие. Составь рапорт об аресте. И укажи, что арест был произведен в связи с заменой номеров на машине и в соответствии с пунктом 140/20 инструкции.


Двое полицейских незаметно следовали за Мила. Он вернулся к себе на Тридцатую авеню. Через два часа вышел из квартиры, сел в свою машину и поехал в Манхэттен. Там он встретился с каким-то типом, они поговорили несколько минут, простились, после чего Мила сел в машину и уехал. Человеком, с которым он встречался, был Эдди Хэмил. После отъезда Мила Хэмил поймал такси и был таков. Полицейские вошли в дом и выяснили у привратника, что Эдди Хэмил живет на пятом этаже. Они доложили обо всем Скэнлону, и тот разрешил им вернуться в участок.

— Поедем к нему на квартиру? — спросил Броуди.

— Его сейчас нет. Мы возьмем его, когда будем наверняка знать, что он дома.

Глава 12

Обеденный зал у Винсента был набит завсегдатаями. Между яркими банкетками ходил скрипач. Официант подкатил к Скэнлону и Салли де Несто черную доску с меню.

Она улыбнулась официанту и заказала скампи в соусе гратикола. Скэнлон попросил ред снеппер аль ферри.

— Заказать бутылку вина?

— Я не пью, помнишь?

— Извини, я забыл.

Пока они говорили, Скэнлон заметил, как веснушки разбегались по ее носу, а губы растягивались в неровную линию, когда она улыбалась.

На ней были широкие белые брюки, небесно-голубая блузка, белые босоножки; золотые браслеты на тонких запястьях и золотые клипсы на ушах. Любуясь ее стройной фигурой, он спросил:

— Ты когда-нибудь пробовала работать моделью?

— Я думала об этом, когда впервые попала в Нью-Йорк.

— И что?

— Растолстела.

— Вот как? У тебя и унции жира не наберется.

Она похлопала себя по бедрам.

— Все, что я съедаю, накапливается здесь.

Он покачал головой и недоверчиво улыбнулся.

— Где ты росла?

— Я родилась в Пискэтэвее. Это в Нью-Джерси. Там и училась. Там и поныне живут мои родные. Есть еще вопросы?

— Да. Ты когда-нибудь была замужем?

Он наступил на больную мозоль. Салли опустила глаза, ее длинные пальцы скользили по кромке стакана.

— Чего ты от меня добиваешься?

Ему стало неловко.

— Дружбы.

Она внимательно посмотрела на Скэнлона. Взгляд остановился на его губах.

— Ты проявлял ко мне только профессиональный интерес. А сейчас приглашаешь меня на ужин, интересуешься моей личной жизнью. Девушки моей профессии настораживаются, когда клиент начинает говорить лишнее.

— Может быть, я влюблюсь в тебя.

Ее взгляд сделался враждебным.

— Пожалуйста, не издевайся. У меня тоже есть чувства.

Он почувствовал, как у него начинают гореть уши.

— Извини… По правде сказать, я только хотел увидеть тебя, быть с тобой. Не знаю почему.

Эта внезапная искренность удивила его самого.

Ее голос зазвучал мягче.

— У меня есть и другие клиенты-инвалиды. Я понимаю их одиночество и особые потребности. Но тебя я не могу понять до конца. Твой недуг не так уж страшен. — Она подалась вперед и мягко спросила: — Итак, почему я? Почему не постоянная подруга или даже жена?

Скэнлон отвел глаза.

— Потому, что я могу только с проститутками. — Он покачал головой. — Не могу поверить, что я сказал тебе это.

Она понизила голос.

— Ты был бы удивлен, услышав, что люди говорят мне. — Салли поднесла стакан воды к губам и посмотрела на него. — Ты хочешь поговорить об этом? Я очень хороший слушатель.

Его взгляд блуждал по залу.

На кухне кто-то уронил поднос. До них доносился веселый шум из других залов ресторана. Пробка с громким хлопком вылетела из бутылки шампанского. Официант стоял рядом и перекладывал салат в деревянную миску.

Она отбросила волосы с лица, ожидая начала рассказа. Официант подошел к столу, расставил закуску, разлил вино и ушел.

Молчание затягивалось.

Скэнлон взял свою вилку и подцепил кусочек масла.

— Это началось, когда я потерял ногу…

Он рассказывал. Они ковырялись вилками в еде. Слова легко слетали с его губ. Когда официант вернулся со вторым блюдом, Скэнлон все еще продолжал говорить. Он умолк, ожидая, пока официант сменит тарелки и удалится, потом отпил глоток вина.

— Ну вот, это все.

— После этого ты не видел Джейн Стомер?

— Нет. Мужчина не встречается с женщиной, которую не — может удовлетворить.

Меня всегда удивляло, насколько мужчины не понимают женщин, — сказала Салли, орудуя ножом. — Женщины хотят любить и быть любимыми. Секс для них на втором месте.

Скэнлон кивнул и взял нож с вилкой. Он разрезал свою рыбу, задумался, положил прибор, взглянул на Салли и произнес:

— Удивляюсь, почему у меня возникла потребность все рассказать тебе.

Она протянула руку и погладила его по щеке.

— Потому, что я для тебя ничто. У психиатров и проституток есть одна общая черта: не может быть никаких личных пристрастий, и поэтому клиенты доверяют нам свои секреты. Мои клиенты со мной говорят и вытворяют в постели такое, чего никогда не сказали бы и не сделали с другими.

— В этом есть смысл, — согласился он, снова принимаясь за еду.

— Ты заметил, что никогда не обращаешься ко мне по имени? А когда звонишь и оставляешь запись на автоответчике, не представляешься, предполагая, что я узнаю твой голос. — Она посмотрела ему в глаза. — И я редко произношу твое имя, Тони. Или тебе больше нравится Энтони?

— Можно Тони.

Она серьезно спросила:

— Знаешь, почему ты со мной можешь, а с Джейн Стомер — нет?

Он пожал плечами.

— В наших отношениях нет глубины, и это дает тебе возможность возбудиться. Я ничего от тебя не жду, мне ничего не надо. Любовь — сложная игра. Тони. Люди ожидают чего-то от своих партнеров, на что-то надеются. Проститутки и психиатры — нет. Нам нужны только деньги.

— Где девушка из Пискэтэвея научилась так разбираться в людях?

Салли засмеялась.

— Один из моих клиентов — слепой психиатр. Мы много разговариваем. И еще я смотрю телевизионную программу с участием психиатров. Знал бы ты, что можно почерпнуть из этих программ.

— Я не хотел взваливать на тебя свои заботы. Извини.

— Ничего. Мне нравится помогать людям, когда я могу это сделать. Это поднимает мое не ахти какое высокое мнение о себе.

Ты замечательная женщина, Салли де Несто.

— Спасибо вам, любезный господин. Итак, вы готовы послушать, что «домашний психиатр» скажет о вас?

— Начинай.

— Преморбидная личность.

— Что это значит?

— Человек, внушающий себе, что болен. Например, человек потеряет мизинец в автомобильной аварии и из-за этого утрачивает дар речи или способность двигаться. Характер, при котором проявляется склонность раздувать из мухи слона.

Скэнлон поднял стакан и поболтал его.

— А что делает его слишком впечатлительным?

— Что-то в его прошлом, в детстве. По телевизору большему не научишься, Тони.

Она накрыла его руку своей.

— А практикую я только в спальне.


Наутро Скэнлон проснулся свежим и бодрым. Он сидел на краю кровати и видел лучи утреннего солнца, просачивавшиеся сквозь шторы. Посмотрев на спящую Салли, он улыбнулся. Замечательная женщина. Скэнлон перевел взгляд на свой вялый член и подумал: «Ты и впрямь жалкий сукин сын».

Он увидел свои трусы на полу. Прошлой ночью, проводив Салли до квартиры, он попросил разрешения остаться. Салли ответила «да», и он решил, что она передумала и будет заниматься с ним любовью. Пока она была в ванной, он позвонил в участок, чтобы сообщить, где его искать, и узнать, нет ли новостей. Новостей не было. Он положил трубку и подумал об Эдди Хэмиле. Все это не имело никакого смысла. Он пытался забыть о Хэмиле, но не мог. Надо было отработать все версии.

Когда Салли вышла из ванной в белой ночной сорочке, он быстро снял трусы. К его глубокому разочарованию, она легла в кровать, чмокнула его в щеку, отвернулась и уснула.

Глядя на золотистые блики солнца, он стал строить планы на день. Сегодня похороны Джо Галлахера, и еще ему надо будет допросить несколько человек в связи с убийством. Предстоит трудный день, и пора за дело. Он попытался опереться на отсутствующую ногу и грохнулся на пол.

— Черт побери!

Испуганная Салли села на постели, увидела Скэнлона на полу, отбросила покрывало и подбежала к нему.

— Что случилось? — спросила она, опускаясь на колени.

Он сердито сказал:

— Я попытался встать на несуществующую ногу. Иногда я забываюсь. — Он горько улыбнулся. — Это моя преморбидная личность виновата?

— Я бы сказала, что в этом виновата твоя неловкость.

Она погладила его распластанное на полу тело.

— Большой «крутой легавый» развалился у меня на полу. — Она поцеловала его в нос. — Ты очень милый.

Его рука скользнула под ее сорочку.

Салли закрыла глаза.

— Ммм… Как мило.

Она пододвинулась и поскребла ногтями его искалеченную ногу.

— Она у тебя чувствительная?

— Очень, — сказал он, чувствуя, как в груди становится тесно и напрягается член. Его пальцы нежно ласкали ее соски.

Наклонившись вперед, Салли задрала сорочку и села верхом на культю и принялась елозить по ней взад-вперед. Нервные окончания возбудились, и изуродованная нога вдруг превратилась в источник странного блаженства. Голова Скэнлона заметалась, дыхание сделалось прерывистым, он сдавленно вскрикнул.

Салли прижалась плотнее и потерлась о культю. Скэнлон застонал.

Салли задохнулась от наслаждения. Схватив в руки член, она стала массировать его. Скэнлон застонал громче. Он был сродни кипящему котлу, готовому вот-вот взорваться. Их тела двигались в такт. Салли сжала его член, пытка стала еще слаще.

Она все быстрее терлась о него. Ее лоб покрылся испариной, рот был открыт, язык высунут.

— Я хочу видеть, как ты кончаешь. Кончай!

Приглушенное мычание сменилось громким криком, и сладкая волна блаженства наконец захлестнула его. Салли продолжала тереться о культю. Схватив ее обеими руками, сильно прижала к своему клитору и задергалась. Испустив протяжный крик, она рухнула на Скэнлона.

Глава 13

Дул мягкий юго-восточный ветерок, небо было безоблачным.

Три полицейских вертолета кружили над толпой, собравшейся перед церковью Святой Марии на Провост-стрит в Гринпойнт. Ряды мрачных полицейских стояли «смирно», отдавая последние почести. Полицейские, несущие гроб, покрытый флагом, остановились на каменной паперти церкви. Сердобольные кумушки высовывались из окон, чтобы поглазеть на церемонию похорон детектива.

Гроб снесли к катафалку. Вдова, облаченная в черное и поддерживаемая с одной стороны сержантом Джорджем Харрисом, а с другой — капелланом, проводила взглядом гроб.

Тони Скэнлон стоял в стороне, покуривая «Де Нобили». Он видел, как вдова упала на колени и горестно заломила руки. Он был потрясен трагичностью момента. Комок застрял в горле, и он почувствовал резь в глазах. Он подумал о двух мирах, в которых жил. Мире полицейского, где царили двусмысленность и гипертрофированное самомнение, постоянное недовольство и зависть. И мире новобранцев, чистом месте, в котором все сводилось к простейшим условиям задачи: тут — хорошие парни, там — плохие. Наивные мальчики в синем, они быстро становились грубыми и циничными под влиянием действительности. Он подумал о тяготах своей личной жизни, о временах неуверенности и одиночества. Утром он оставил сорок долларов на туалетном столике Салли де Несто, попрощался и шагнул в свой полицейский мир.

Кортеж медленно сворачивал за угол.

Скэнлон мысленно простился с Джо Галлахером, человеком, который помог ему остаться в полиции. Что и говорить, ему устроили грандиозные проводы.

Резкий запах одеколона заставил Скэнлона наморщить нос. Рядом стоял Уолтер Тикорнелли.

— Ты что, купался в этом дерьме? — отшатнувшись, спросил Скэнлон.

— Что ты хочешь этим сказать? Это же «Маск фор мен» от Ле Клода.

— Ну и что? Воняет как моча.

— Что легавые могут знать о моде?

— Наверное, ничего, но я очень рад видеть тебя здесь, потому что хочу задать тебе несколько вопросов.

— О чем?

— Эдди Хэмил. Ходят слухи…

Лицо Тикорнелли потемнело от злости.

— Это пустая болтовня. Не верь.

— Но кто-то же стрелял в тебя?

Тикорнелли раздраженно махнул рукой. Он перешел на итальянский.

— Хэмил никогда не стрелял в меня. Клянусь, ничего между нами не было. Ничего. — Он шутливо погрозил Скэнлону пальцем, и кольцо на его мизинце сверкнуло. — Кроме того, как это связано с Галлахером и Йеттой?

Скэнлон ответил по-английски:

— Вероятно, произошла ошибка. Ты собирался убить Хэмила, а парень, которого ты нанял, спутал его с Галлахером.

Тикорнелли хлопнул себя ладонью по лбу и сказал по-итальянски:

— Ну конечно, а заодно я нанял убийцу и для сына, и для старухи!

— Я должен проверить все улики и все слухи. — Скэнлон понимал, что это звучит неубедительно.

Он также понимал, что ему не хватит людей для отработки явно ложных версий, даже если этого требуют правила. Скэнлон мог отложить дело Хэмила в сторону, потому что знал, где он прячется. Если понадобится, он всегда сможет поймать его.

Тикорнелли огляделся, дабы убедиться, что их никто не слышит, подошел к Скэнлону и сказал по-итальянски:

— Этот случай с Галлахером вредит многим хорошим людям, твои ирландские друзья, полицейские, суют свои красные носы в каждую задницу. Мы хотим, чтобы все снова вернулось на круги своя. Была тишь и гладь, и мы бы хотели, чтобы все оставалось по-прежнему. — Он поднял указательный палец и перешел на английский. — Все, что ты слышал об Эдди Хэмиле и обо мне, — чистейший вздор. Забудь об этом. Не трать зря свое драгоценное время.

Скэнлон схватил Тикорнелли за палец.

— Ты же не станешь врать полицейскому, разве не так, дружище?

Тикорнелли присвистнул.

— Еще как стал бы, но не вру. И ты, скотина, знаешь это!

— Ты поможешь одному из наших художников сделать фоторобот водителя фургона?

Тикорнелли возмутился:

— Ты с ума сошел, что ли? Не забывай, я по другую сторону закона. Мы с тобой можем поболтать. Иногда я могу шепнуть тебе что-то по-итальянски, но строго между нами. Если я помогу тебе сделать фоторобот, все об этом узнают.

Скэнлон принялся увещевать его по-итальянски:

— Ты сейчас сказал, что хочешь помочь вернуть все на круги своя. Если поможешь, никто об этом не узнает. Я обещаю.

— Обещаниям легавого грош цена.

Скэнлон, не моргая, смотрел ему в глаза. Потом сказал по-итальянски:

— Я держу свое слово, Тикорнелли.

Возникла тревожная пауза. Шли минуты. Наконец Скэнлон произнес:

— Я буду твоим должником. Ты всегда сможешь на меня рассчитывать.

— Никто и никогда не узнает? Не будет суда присяжных, судебного процесса, освидетельствования?

Скэнлон кивнул.

— Ладно. Устрой мне встречу с вашим рисовальщиком.

Скэнлон повернулся и зашагал сквозь редеющую толпу.

Автобусы ждали полицейских, чтобы снова отвезти их на службу. Горстка полицейских направилась в бар. Мэгги Хиггинс вышла из церкви и подошла к Скэнлону.

— Я поставила свечку за лейтенанта Галлахера.

Скэнлон одобрительно кивнул.

— Как ты намерена добираться до дому?

— Моя машина рядом, могу подбросить до участка.

Крошка Биафра, Колон и Лью Броуди стояли рядом с полицейским автомобилем и о чем-то болтали. Кристофер, присев на капот, читал газету. Скэнлон подошел к ним и попросил Крошку Биафра и Кристофера разыскать Гарольда Ханта, мужа Донны Хант. Скэнлон заметил, что Гектор Колон держит в руках сумку с какими-то коробками.

— Что там у тебя?

Колон залез в сумку, достал одну из коробок и открыл ее.

— Ловушка для тараканов! — радостно сообщил он. — Эти твари заползают внутрь на приманку и приклеиваются ко дну коробки. Я хочу расставить такие ловушки в дежурке.


По обеим сторонам длинного коридора в доме Галлахера располагалось множество комнат. Пол был покрыт зеленым линолеумом. Какие-то люди проносили подносы с едой, прикрытые алюминиевой фольгой. Скэнлон миновал группу полицейских, пивших пиво у самого входа, и вошел в комнату.

Сигаретный дым висел в воздухе. Вдоль одной стены стоял длинный стол, заставленный едой. Тарелки с картофельным салатом, сыром, ветчиной, паштетом; пакетики с хрустящим картофелем и хлебом. Рядом на маленьком столике стояла кофеварка, чашки, кексы и всякие сладости. На третьем столе громоздилась батарея бутылок. Двое полицейских выполняли роль барменов.

Скэнлон огляделся и вышел из комнаты. Гостиная располагалась справа по коридору. В ней стояла софа в колониальном стиле на деревянной раме; над ней висела картина «Залив Гэлуэй». В правом углу картины был прикреплен крест из пальмовых веток. Украшением комнаты служили новый большой цветной телевизор и стереосистема. На телевизоре лежала шляпа, которую надевали в День Святого Патрика.

Не обнаружив здесь Джорджа Харриса и вдову, Скэнлон продолжил свое путешествие по квартире. Последней в ряду комнат была кухня, переполненная людьми. Он заглянул в нее и заметил старомодную газовую плиту с тяжелыми заслонками и черными ножками. Скэнлон вдруг вспомнил свою бабушку-итальянку и прекрасные блюда, которые она стряпала на такой же плите.

Скэнлон тяжело вздохнул, еще раз окинул взглядом кухню и толпившихся в ней людей, развернулся и вышел обратно в коридор. Подойдя к одной из закрытых дверей, он чутко прислушался. Из-за двери раздавались приглушенные голоса. Скэнлон постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату.

Посреди темной комнаты на двуспальной кровати, низко опустив голову, сидела Мэри Энн Галлахер. Рядом с кроватью стоял туалетный столик со множеством баночек и тюбиков из-под крема. В комнате был большой телевизор, два удобных мягких кресла и темно-синий ковер с замысловатым узором.

Мэри Энн Галлахер держала в руках чашечку и блюдце. Кроме нее, в комнате были еще три женщины и Джордж Харрис. Его ковбойские сапожки, как обычно, сверкали.

Харрис поднялся навстречу Скэнлону.

— Рад, что ты пришел, Лу.

Он дружески похлопал его по спине и подвел к кровати.

— Мэри, это лейтенант Скэнлон.

Вдова протянула ему тонкую бледную руку. Скэнлон пожал ее.

— Я очень сожалею, миссис Галлахер.

— Вы были на отпевании? — спросила она.

— Да, был.

— Оно было такое торжественное! Вы видели все эти цветы? Галлахеру они бы понравились.

— Да, — сказал Скэнлон и пристально посмотрел на Харриса. Отведя его в сторону, он шепнул: — Мне надо побыть с ней наедине.

— Ты не можешь подождать? Ей сейчас очень тяжело.

— Нет.

Недовольно покачав головой, Харрис подошел к женщинам и вывел их из комнаты. Одна из них, уходя, обернулась к Мэри.

— Мы будем рядом, за дверью. Если понадобится, зови, дорогая.

Когда все вышли, Скэнлон сел в кресло.

— Мы должны поговорить, миссис Галлахер.

— О нем? — Да.

Ее острые голубые глаза изучали его лицо, пристально и оценивающе.

Скэнлон тоже разглядывал вдову: темные круги под глазами, серая кожа, бледные щеки. Какое-то затаенное чувство увидел он в глубине ее глаз. Оно не походила на печаль. Что же это было? Скэнлон пожалел, что не взял с собой Хиггинс. Женщины лучше понимают друг друга. Они говорят на одном языке.

— Миссис Галлахер, — осторожно начал он, — у меня есть несколько вопросов, касающихся вашей жизни с Джо.

— Почему? — возмущенно воскликнула она. — Почему вы суетесь в мою личную жизнь? — Вдова повернулась к Скэнлону, ее глаза потемнели от злости. — Наша семейная жизнь касалась только нас, — угрюмо заявила она.

Он вновь пожалел, что с ним нет Мэгги. Вероятно, она начала бы разговор по-другому, а значит, и пошел бы он совсем иначе.

У Мэри Энн Галлахер были длинные изящные пальцы с ухоженными ногтями, покрытыми ярко-красным лаком. Ему показалось, что это не вяжется с вдовьей скорбью. Ее траурное шелковое платье подчеркивало красоту фигуры.

— Галлахер умер героем. Поэтому мне, право, не хотелось бы отвечать на ваши вопросы.

Его культя заныла. Скэнлону не хотелось терять время на пустые разговоры с вдовой.

— Миссис Галлахер, ваш муж будет героем, только когда я назову его так.

Она посмотрела на него. Выражение ее лица явно говорило: «Свинья». Но уста произнесли:

— Что вы хотите этим сказать?

— Мой участок ведет дело вашего мужа, и только я буду делать окончательное заключение о причинах его гибели.

— Но ведь он был на дежурстве… — заспорила она.

— Нет. До тех пор, пока я не найду этому подтверждение. Ну-с, как вы с ним жили-поживали?

Она нервно схватила чашку и сделала глоток.

— Моя семейная жизнь была безрадостна.

— В каком смысле?

Мэри Энн смотрела в чашку, словно надеясь найти там ответ.

— Когда мы поженились, Галлахер предложил мне заниматься любовью странным образом. Я не могла пойти на это. Возникли сложности, но вскоре Джо стал понимать меня, и все уладилось.

— А как часто вы занимались любовью?

— Раз в полгода или около того, — тихо произнесла она, потупив взор.

Скэнлону уже надоело расспрашивать женщин-подозреваемых об их половой жизни. В голове его проносились незаданные вопросы, сдобренные изрядной долей иронии: «Что вы чувствуете во время этого, моя дорогая?» Он подождал, пока вдова допьет чай и поставит чашечку на край стола.

Когда Мэри Энн двигалась, платье обтягивало ее тело, кокетливо обрисовывая трусики. Скэнлон решил, что Мэри Энн Галлахер — загадочная личность: накрашенные длинные ногти, очень возбуждающее белье, восхитительная фигура и такое явно отрицательное отношение к сексу.

— Как Джо проводил свободное время?

— Галлахер отдавал все свое время и всю свою энергию работе в полиции. Он часто бывал в различных полицейских обществах и был деятельным членом каждого из них.

— Но это не означает, что он не ночевал дома всю неделю.

— Он часто бывал на каких-то собраниях…

— Быть может, в его жизни была другая женщина?

— Другая женщина! Вы сошли с ума?! Мой муж — католик! Рыцарь без страха и упрека.

Непонятно почему, но это восклицание заставило его задать следующий вопрос:

— А Джордж Харрис — ваш хороший друг?

— Да, он наш старый друг. И я даже не могу представить себе, что бы я делала без него последние дни.

— Вы дружили семьями?

— Да, мы часто приглашали к себе Джорджа с женой.

— Ваш муж был знаком со Стэнли Циммерманом и его супругой?

— Нет. Неужели вы и правда думаете, что их смерть как-то связана с Галлахером? Это не более чем ужасное совпадение.

— Возможно. Вы работаете, миссис Галлахер?

— Нет.

— Вы жили в достатке?

— Да. При нынешней дороговизне мы все равно ни в чем не нуждались.

— Джо играл в азартные игры?

— Ну что вы! Конечно же нет.

— Был ли у него еще какой-нибудь источник доходов?

— Работа в полиции была смыслом его жизни, он отдавался ей без остатка.

Скэнлон задумался, пытаясь сообразить, о чем еще спросить вдову. Он заметил, что она упоминала о Харрисе и его жене, но ни разу не сказала, что тот в разводе. Скэнлон гадал, знает ли она об этом, но спрашивать не хотелось. Никогда не следует раскрывать все карты сразу — незыблемое правило детектива. Он вдруг вспомнил лицо Мэри-Джейн, дочки Галлахера, маленькой жертвы синдрома Дауна, и двенадцатилетнего мальчика, сына Джо.

— Скажите, а как дети отреагировали на убийство?

— Бедняжки ничего не понимают. Они знают только, что отец ушел и никогда не вернется. Я отправила их обратно в приют.

— Обратно? Но я не понимаю…

— Это были приемные дети. Мы взяли их четыре года назад, но сейчас я собираюсь устроиться на работу, и за ними некому будет ухаживать. Вы же видели, что они не совсем здоровы.

— Но я думал… — неуверенно начал Скэнлон.

— Нет. Мы не могли иметь собственных детей и только поэтому взяли приемных. Но они так и не сумели к нам привыкнуть.


Когда Скэнлон вышел из спальни, он заметил в прихожей группу людей. Поодаль от них стоял Джордж Харрис и потягивал пиво.

— Все нормально? — спросил Харрис.

— Да, — ответил Скэнлон, разглядывая женщину, стоявшую в кухне. Она пила пиво и болтала с мужчиной в шоферской ливрее.

— Что ты думаешь о Мэри Энн? — поинтересовался Харрис.

— В ней есть нечто такое, от чего делается не по себе.

— Она хорошая женщина, Лу. — Харрис криво улыбнулся.

— Я не сомневаюсь в этом, Джордж.

Любительница пива в кухне разразилась смехом.

Скэнлон обратился к Харрису:

— Давай лучше выйдем отсюда.

Летняя прохлада подействовала на Скэнлона освежающе. Он стал рассматривать дома квартала, восхищаясь архитектурными достоинствами. Фасады украшали трехстворчатые продолговатые окна и колонны в античном стиле. Высокие двери, отделанные ажурными железными решетками. По крыльцу дома Галлахеров тянулся поток людей, приносивших продукты.

— Ты что-нибудь нашел? — спросил Харрис.

— Здесь куча подводных камней, и я даже не могу предположить, чем все это закончится.

— Как ты думаешь, есть какая-то связь между убийствами?

— Я не знаю, что и думать, но ведь не обязательно должна быть связь. Я опросил всех полицейских нашего участка и большинство в Четырнадцатом. Ни один из них ничего не знает о его личной жизни.

— Я хотел бы сам переговорить с каждым из них.

— Лу, они скорее все расскажут мне, нежели тебе.

Скэнлон задумчиво посмотрел на Харриса и поинтересовался:

— Как ты думаешь, у Джо была связь с какой-нибудь женщиной из вашего участка?

— Все может быть, но я ничего такого не слышал. Даже если что-нибудь и было, мы об этом никогда не узнаем. Галлахер всегда мог воспользоваться своим положением, ведь он был начальником.


Хиггинс сидела и печатала отчет о необычных обстоятельствах двойного убийства на территории 19-го участка, когда в комнату бригады вошел Скэнлон.

— Ответь, пожалуйста, смогла бы ты сначала взять двоих приемных детей, а потом вернуть их обратно? — спросил он.

— Ни за что. Я люблю детей. Может быть, это единственная моя слабость, — сказала она, поднимая голову от машинки.

Скэнлон устало прошел к себе в кабинет и позвонил в 19-й участок. У Джека Фейбла не было ничего нового по делу. Из больницы сообщили, что Линда и Андреа Циммерман выписались. Он нашел визитную карточку Линды и набрал ее номер. Никто не ответил. В кабинете Стэнли Циммермана тоже. Он взял ручку и в задумчивости стал записывать свои предположения по поводу убийства. Он был уверен, что между этими убийствами была какая-то связь.

Броуди заглянул в кабинет и сказал:

— Лу, у нас сообщение о перестрелке на углу Кент и Франклин-стрит.

Скэнлон очнулся от своих дум, зашел в дежурку и увидел, что все детективы обступили приемник, внимательно слушая сообщение:

«К нам поступают сообщения о стрельбе в районе Кент-стрит. Стреляющий — мужчина, белый, плотного телосложения, в белых брюках, белой футболке и коричневом пиджаке. Подразделения, ответьте на вызов».

«Сержант Девяносто третьего советует не включать сирену».

«Принято, сирены не включать. Рекомендация сержанта из Девяносто третьего».

Прорвалось еще одно сообщение:

«Джордж Хенри из центра города. Мы его видим, он идет на восток по Кент-стрит».

Радио замолчало.

Детективы недоуменно переглядывались, в комнате воцарилась напряженная тишина. Радио молчало, но это говорило о многом.

«Девяносто третий, доложите в Центр об обстановке».

Ответа от патрулей не последовало.

«Девяносто третий, доложите обстановку. Нужна ли помощь?»

Еле различимый голос прорвался сквозь эфир:

«Центр, это сержант из Девяносто третьего. Все нормально. Отзовите всех».

«Что происходит?»

«Мы изучили обстановку. Будем окружать и брать его».

«Принято, сержант».

Скэнлон в гневе пнул ногой стол.

— Сволочь. Только этого нам не хватало.

Он резко повернулся и бросился в свой кабинет. Последнее сообщение патрульного сержанта сказало ему все: сейчас привезут уличного бандита. Через десять минут. Он быстро позвонил Линде. Она не ответила. Скэнлон набрал номер Салли де Несто и оставил на автоответчике сообщение, что будет рад увидеться с нею сегодня вечером. Глядя на телефон, он подумал, что общество людей превращается в общество автоматов.

Через девять минут он услышал возню в дежурке. Какой-то пьяный голос орал:

— Уберите руки! Пошли все к черту!

Скэнлон неторопливо вошел в дежурку. Сержант и пятеро полицейских пытались затащить туда пьяного мужчину. Детективы прекрасно знали свои обязанности, кто-то усаживал пьяного, другие готовили пишущую машинку и все остальное.

Сержант Макнамара подошел к Скэнлону.

— Лу, его зовут Макмахон. Он работает в Сорок девятом.

Оглянувшись, сержант доверительно шепнул:

— Его дядя командует участком в Бронксе.

— Сколько выстрелов он сделал?

— Шесть, — ответил сержант.

— Как ты думаешь, мы можем представить это как неосторожное обращение с оружием? — спросил Скэнлон, понизив голос.

— Неосторожное обращение с оружием? Если бы только ты видел, чего он натворил. Служба безопасности уже на месте. Они все тщательно проверяют.

Скэнлон кивнул в сторону парня и сказал:

— Успокойте его.

Он пошел в свой кабинет. Хиггинс с лукавой улыбкой наблюдала за происходящим.

— Глядя на вас, я вспомнила Барышникова, грациозно прыгающего по сцене.

— Что вы имеете в виду, детектив Хиггинс?

В кабинет заглянул Макнамара.

— Лу, шеф Макмахон на проводе.

Скэнлон переключил связь.

— Алло, шеф?

— Как я понимаю, вы задержали моего родственника? — произнес басовитый уверенный голос.

— Да. Он здесь.

— Что случилось?

— Он, вероятно, решил поиграть в супермена, выпустил шесть пуль.

Рассказывая, Скэнлон отыскал телефонный справочник полицейского управления, быстро пролистал и обнаружил, что Джозеф Макмахон родился в феврале 1927 года, а в полиции работает с июня 46-го. Он быстро подсчитал, что Макмахону сейчас пятьдесят девять.

— Можно ли что-нибудь предпринять? — послышалось в трубке.

— Я не уверен. Все зависит от последствий его выходки. Если он никого не убил и не ранил…

— Я буду очень признателен вам, если удастся что-нибудь сделать, — сказал Макмахон.

— Я попытаюсь.

Потом позвонил Фрэнки Ланго из районного отдела служебных расследований. Он тоже интересовался, можно ли что-либо предпринять, и заверял, что будет очень признателен. Третьим был дежурный капитан, который приказал Скэнлону разобраться и доложить о результатах своего расследования.

Скэнлон решил позвонить знакомому офицеру в 49-й участок, чтобы узнать, что за тип этот Макмахон.

— Когда он трезвый, он просто джентльмен. Но когда он, не дай Бог, напьется, то становится невыносим.

Примерно через час позвонили из службы безопасности и сообщили, что следователи оценили ущерб, нанесенный пальбой Макмахона. Убитых и раненых нет, больших повреждений не обнаружено. Скэнлон поблагодарил сержанта и пошел в дежурку. Задержанный поник в кресле и бормотал:

— У, Служба гребаная!

Скэнлон остановился перед ним и посмотрел в его пьяные глаза.

— Чо уставился? — сказал Макмахон заплетающимся языком.

— Хочу посмотреть на тебя. Никогда не встречал такого придурка.

— Сам ты придурок, грязный лейтенант. Ты не смеешь указывать мне.

Скэнлон сел в кресло и сказал:

— Да, я грязный лейтенант, от которого зависит твоя дальнейшая судьба.

— Я ничего не делал. Вызовите мне защитника.

Скэнлон рассмеялся в пьяную рожу.

— Ничего не делал? Сейчас я тебе перечислю твои выходки. Ты шесть раз выпалил из своего пистолета. Рядом находились ни в чем не повинные люди. Таким образом, ты создал обстановку повышенной опасности для окружающих. В общем, это тянет на уголовное дело.

Макмахон уставился на свои ботинки. Его щеки побагровели. Он повертел головой.

— Я уже четырнадцать лет в полиции. У меня семья…

— Но ты почему-то не думал об этом, когда размахивал пистолетом. — Скэнлон кивнул Броуди. — Допроси его и не забудь ознакомить с правами.

Он повернулся и ушел к себе в кабинет. Там сидела Хиггинс, красившая ногти.

— Браво, Лу, у вас это неплохо получается.

Макмахон просунул голову в дверь.

— Пожалуйста, Лу, у меня семья. Я все для тебя сделаю. Пожалуйста.

Скэнлон взглянул на него. Как много трагедий происходит из-за таких вот полицейских. Слишком много. В таких случаях Скэнлон всегда думал о том, каково их детям и женам. Он сразу вспоминал, как пьяный отец бил его, возвращаясь с дежурства.

— Слушай, ты — полицейский офицер. Ты обязан прежде всего защищать людей, а не наоборот.

— Лу, я себя не помнил… Я… это никогда не повторится, — пролепетал Макмахон дрожащим голосом.

— Мы отпустим тебя, — сказал Скэнлон, — но при условии, что ты пройдешь лечение.

— Ох, Господи, спасибо, Лу, спасибо.

— Это значит, что ты временно уйдешь со службы и будешь лечиться от пьянства.

Макмахон кивнул.

Скэнлон позвонил советникам полицейской службы здравоохранения и сообщил сержанту, что надо забрать клиента.


Дежурный офицер изнемогал под градом вопросов газетчиков. Он пожаловался Скэнлону:

— Я послал их к дьяволу, но они как прилипли. Лучше выйди и поговори с ними.

Когда Скэнлон появился перед журналистами, они и его засыпали вопросами.

— Какая связь между убийствами Галлахера и Циммерманов?

— Каковы мотивы убийства доктора и жены?

— Вы кого-нибудь подозреваете?

Он взмахнул рукой, требуя тишины.

— Господа, наше расследование обязательно выявит связь между убийствами, если она существует. Но сейчас мы полагаем, что это всего лишь досадное совпадение.

Это вызвало новый поток вопросов. Даже не выслушав их, Скэнлон ответил:

— Дорогие друзья, я был бы очень рад помочь вам, но должен сказать, что делом Циммерманов занимается Девятнадцатый участок. Возможно, они будут вам более полезны.

Раздался голос какого-то репортера:

— Но послушайте, Фейбл из Девятнадцатого отправил нас к вам.

Приятный женский голос спросил:

— Вы полагаете, что лейтенант Галлахер погиб, задерживая грабителя?

— Определенно! — ответил Скэнлон, посмотрев на женщину в черных очках.

— Но, может быть, вы не совсем правы, считая, будто между этими убийствами нет никакой связи?

— Не могли бы вы повторить ваш вопрос?

Она повторила.

— Нет, я не вижу никакой связи, — уверенно ответил Скэнлон.

Посыпались другие вопросы. Скэнлон повысил голос.

— Дамы и господа, я правда ничем не могу вам помочь. Я думаю, что вам следует обратиться к капитану Сакиласки из бюро информации. Он координирует расследование и все вам скажет.

— Вы не подскажете, где можно найти этого капитана Сакиласки? — спросил кто-то из толпы.

— Я думаю, что он, как всегда, в своем кабинете в Первом полицейском участке. Номер его кабинета 1010.

Репортеры резво повернулись к выходу и гурьбой высыпали на улицу. В дежурке остался только Бакмэн, репортер из отдела уголовной хроники «Таймс». Он самодовольно ухмылялся. Скэнлон подошел к нему.

— Сакиласки звучит очень оригинально. У большинства полицейских фантазии хватает только на Маккана или Смита. Но Сакиласки мне нравится. — Он хитро прищурил глаза. — И, если мне не изменяет память, комната 1010 — это пенсионное бюро.

Скэнлон удивленно вскинул брови.

— Я что-то не совсем вас понимаю.

Репортер оглянулся и шепотом предложил отойти в сторонку.

— Мне кажется, вы что-то скрываете в деле Галлахера. Я не очень уверен, но связь между этими двумя убийствами должна существовать.

— Это только ваши фантазии, или вы так не думаете?

— Как раз наоборот. Вы прекрасно знаете, что в наших профессиях есть нечто общее. Мне, так же как и вам, приходится опрашивать огромное количество людей, выяснять факты, которые интересуют не только меня. Кроме того, я привык сдерживать свои обещания, и если я говорю вам, что никому не скажу о нашем разговоре, то будьте уверены, что это именно так. Скэнлон, скажите мне правду.

— Вы напрасно теряете время, — ответил Скэнлон и собрался уходить.

— Подождите!

Скэнлон остановился.

— Общество имеет право знать правду,

— Общество имеет право знать, что люди, которые стоят на страже закона, всегда будут делать все возможное, чтобы расследование успешно завершилось. И именно так все и будет, мистер Бакмэн. Заканчивая наш разговор, я хочу напомнить, что мы имеем право не разглашать важную информацию до окончания расследования. Так что налицо противоречие в правах.

— Я всегда восхищался вами, Скэнлон! Потеряв ногу, остаться полицейским — не каждый на это способен. Думается, иногда вам приходится туго.

Скэнлон ухмыльнулся и поставил искусственную ногу на ступеньку лестницы.

— Минуточку, Скэнлон, постойте.

Скэнлон обернулся.

— Ну что еще?

— Я уже ухожу и даже постараюсь убедить своих коллег, что связи нет и что вы ведете честную игру с нашим братом журналистом. Но обещайте, что, когда ваше расследование завершится, мы встретимся и вы мне первому расскажете о результатах.

— А вы проститутка, вам это известно?

— Даже проститутке приходится заботиться о хлебе насущном.


Воротник белой сорочки Макаду Маккензи потемнел от пота. Вышагивая по кабинету Скэнлона, помощник комиссара рычал:

— Я только что от комиссара, он в бешенстве. Эти сволочи газетчики его достали. Они вцепились в него из-за дела Циммерманов, он сыт всем этим по горло.

— Шеф, ведь это обыкновенное убийство. В чем дело?

— К черту! Ты все прекрасно понимаешь. Если убивают какого-нибудь богача или знаменитость, вонючие писаки трезвонят об этом на всех углах. Нам только не хватает, чтобы они пронюхали о любовных выкрутасах Галлахера. — Он вытер ладони платком. — Что там у вас с Эдди Хэмилом?

— Он-то уж точно ни при чем, — ответил Скэнлон. — Сегодня на похоронах я разговаривал с Уолтером Тикорнелли, и он заверил меня, что история о мести — вздор.

Маккензи воздел руки горе.

— И ты поверил ему?

— Представьте себе, поверил.

— Не лучше ли выслушать самого Хэмила?

— Может быть, и лучше, но сейчас я слишком занят. Как только освобожусь, пойду и поболтаю с нашим дорогим Хэмилом.

В кабинет заглянула Хиггинс, она кивнула, приветствуя начальство, и обратилась к Скэнлону:

— Звонила Сигрид Торссен, вы помните, это та самая свидетельница, которая была с ребенком в парке. Она согласна на гипноз. Я назначила ей на среду. Гипнотизером будет наша сотрудница.

— Это все? — поинтересовался Скэнлон.

— Из лаборатории пришли данные спектрофотометрического анализа скорлупок от орешков. На них обнаружены следы минерального масла, воды, пропиленгликоля, ланолинового масла, глицерина и разные добавки.

— Я не понял, к чему ты клонишь? Какой они сделали вывод?

— Это крем для рук или увлажняющий гель, — объяснила Хиггинс.

— Ты хочешь сказать, что это была женщина?

— Слишком много свидетелей утверждали, что видели мужчину. Кроме того, некоторые мужчины тоже пользуются кремом для рук. Особенно старики, у которых дряблая и сухая кожа.

— Надо думать, это так.

Когда спустя полчаса Маккензи убрался. Скэнлон позвонил Джеку Фейблу в 19-й участок и рассказал о своем разговоре с Бакмэном. Фейбл в ответ поведал, что его детективы раздобыли еще одного свидетеля, который развлекался со своей любовницей в ту самую ночь. Они живут через два дома от особняка Циммерманов. В то время, когда произошло убийство, этот человек видел, как какой-то мужчина зашел в «Кингсли-Армс» и вскоре вышел. В руке он нес небольшой чемоданчик. Свидетель показал, что на вид мужчине было лет тридцать с небольшим. В заключение Фейбл сообщил, что пришлет Скэнлону копию протокола допроса.

Дневная почта запоздала. Скэнлон вскрыл один из конвертов, в нем было письмо от благотворительной ассоциации лейтенантов полиции с предложением прислать взнос в фонд памяти Джозефа Галлахера. Такие же письма пришли из ассоциации патрульной службы, ассоциации сержантов полиции и ассоциации детективов. Все они были подписаны: «Искренне Ваши». Скэнлон отнес письма в дежурную комнату и убрал в ящик стола. Увидев Колона, он спросил:

— Ты договорился насчет травли тараканов?

— Да, я оставил им телефонограмму. Они приедут в понедельник.

В это время позвонил Кристофер и доложил Скэнлону, что они с Крошкой Биафра обнаружили мужа Донны Хант в его кабинете на Пенсильвания-авеню. Тот встречался с клиентами, и детективы узнали имена и адреса некоторых из них. Сейчас он еще у себя. Кристофер поинтересовался, не прекратить ли им слежку.

Скэнлон взглянул на часы. Было 19.05. Он приказал снять наблюдение и возвращаться в участок.


В девять вечера Скэнлон сидел за столом в своем кабинете, протез стоял в корзинке для бумаг. Лейтенант выглядел усталым и измученным. Скэнлон вновь и вновь перечитывал показания, ища какую-нибудь зацепку, но не нашел ничего нового. Подписав все необходимые бумаги, он тщетно попытался дозвониться до Линды Циммерман. Потом позвонил Джеку Фейблу и спросил, не знает ли тот, где Линда. Джек не знал, но сообщил, что Линда отказалась от полицейской охраны.

Скэнлон потер глаза, потянулся за протезом и надел его. Выходя из дежурки, он расписался в журнале и нацарапал в нем: «Лейтенант Скэнлон ушел, конец дежурства».

Глава 14

Небо хмурилось, влажность увеличивалась.

Подъезд к мосту Вильямсбург был забит утренним транспортом. Скэнлон остановил машину. Целый рой оборванцев налетел с тротуара. Они засновали между машинами, предлагая протереть стекла. Скэнлон прогнал их взмахом руки. Он провел плохую ночь и не был расположен к благотворительности. Вчера вечером, вернувшись домой, он включил автоответчик и услышал голос Салли де Несто. Она переносила свидание с понедельника на вторник. Скэнлон не хотел сидеть в одиночестве и не знал, чем бы заняться, а посему пошел в «Розлэнд» и, как обычно, потанцевал без партнера. Поздно ночью он заглянул выпить в «Дю Суар», последнее открытое заведение на проспекте Колумба. Он стоял в шумной толпе, потягивая виски и набираясь храбрости, чтобы заговорить с какой-нибудь привлекательной женщиной в баре. «Неужели этот страх не исчезнет? Что надо сказать? Когда и как заявить, что я инвалид?» — лихорадочно думал Скэнлон.

Женщина лет сорока протиснулась сквозь толпу и остановилась рядом с ним. В руках у нее был обернутый салфеткой стакан, глаза лениво оглядывали посетителей. Женщина была рослой и статной, хорошо одетой. Короткая двухцветная стрижка: корни волос светлые, концы — каштановые. Ее взгляд остановился на Скэнлоне, он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Ее звали Сид. Они разговорились, и все шло прекрасно. Скэнлон расслабился, стал почти самоуверенным. О чем только они не болтали. Скэнлон все старался улучить минутку и сообщить Сид, что у него нет ноги. Может быть, этот ужас позади? Может, он поборол свой страх? Сид полезла в сумку за сигаретами, и тут какая-то другая женщина толкнула ее. Сид споткнулась, из сумочки выпали ключи. Она наклонилась за ними, и ее рука наткнулась на протез.

— Что это такое? — спросила она, выпрямляясь. Лицо ее вытянулось от удивления.

У него сжалось сердце. Изо всех сил стараясь совладать со своим голосом, Скэнлон проговорил:

— У меня нет ноги.

— О? — Она улыбнулась. — Нет, наверное, это для меня слишком.

Сид извинилась и быстро растворилась в толпе. Скэнлон залпом осушил стакан, протолкался к выходу из «Дю Суар» и поехал прямо к Гретте Полчински.


Утром во вторник, приехав в 93-й участок, Скэнлон оставил машину на офицерской стоянке и по обыкновению пошел в кондитерскую на углу, чтобы сделать дневной запас «Де Нобили». Выходя из лавки, он остановился и взглянул на небо над рекой, радуясь, что опять обрел почву под ногами. Он вошел в здание полицейского участка и погрузился в повседневную рутину: читал последние приказы и рапорты. За ночь были арестованы два человека. Бумаги по делу Галлахер — Циммерман лежали в самом низу.

Поднявшись по лестнице, он почуял аромат свежего кофе и приободрился.

— Чем занимаетесь? — спросил он, отодвигая засов на решетчатой двери.

Лью Броуди сидел, закинув ноги на стол, и пил кофе.

— Эрик Кроуфорд заболел. Я записал его в журнале отсутствующих и оповестил райотдел.

Скэнлон нажал ручку кофеварки и наполнил свою чашку. Он подошел к стене, где на прищепках висели разные бумаги, и просмотрел недельное расписание дежурств.

— Найджел и Люкас назначены на вечернее дежурство с Кроуфордом. Они справятся вдвоем, — сказал он, вешая картонку на место. — Кроуфорд сообщил, что с ним?

— Грипп, — ответил Броуди.

Хиггинс оторвалась от кроссворда в «Таймс».

— Надеюсь, толстячок будет держать свой маленький краник в тепле.

Детективы заулыбались, вспомнив, как одно время Кроуфорд ухаживал за Хиггинс и как она его отшила.

Усмехнувшись, Скэнлон пошел в свой кабинет. Только он успел усесться поудобнее за столом и начал читать донесения, как кто-то закричал из дежурки:

— Смирно!

По уставу патрульной службы команда «смирно» раздается, когда в комнату входит офицер чином выше капитана: В патрульной службе такие церемонии происходят ежедневно, но не в следственной бригаде. Тут вставали, только завидев комиссара полиции или начальника следственного управления.

Скэнлон уже направлялся к двери, когда в кабинете появился комиссар полиции Роберто Гомес и швырнул на его стол газету.

— Мы попали на первые полосы всех проклятущих газет этого города. Господи, вся страна уже знает!

— Кофе?

— Черный, без сахара. — Гомес схватил газету и взглянул на первую полосу.

Спустя несколько минут вернулся Скэнлон, он прикрыл дверь и поставил перед комиссаром чашку кофе.

— Вы это видели? — воскликнул Гомес, тыча пальцем в статью. — Видите? Патрульная машина сбила человека, переходившего улицу, а водитель сбежал с места происшествия. В старые времена в день получки мы шли развлекаться с девочками. И все! Новое поколение предпочитает играть в Атиллу и гуннов.

Гомес закрыл глаза, потер виски и тяжело перевел дух.

— Они наехали на меня со всех сторон, Скэнлон. Служба разваливается. Нужно время, чтобы эти скандалы забылись. Галлахер — единственный герой, которым сегодня может похвастаться Служба, но теперь, после всего случившегося, даже его могут спустить в унитаз. — Гомес отхлебнул кофе. — Я работаю комиссаром уже пятьдесят пять месяцев. Еще пять — и мне дадут комиссарскую пенсию. Мне нужно время, чтобы избавиться от газетчиков и избавить от них всех нас.

Скэнлон рассказал ему о своей сделке с Бакмэном.

— Кроме него есть десяток других репортеров. Необходимо арестовать кого-нибудь по делу Галлахера. Тогда газетчики поверят, что оно никак не связано с убийством Циммерманов в Манхэттене. — Он строго взглянул на Скэнлона. — Но связь существует, не так ли?

— Да, я уверен.

— Лейтенант Фейбл того же мнения?

— Да.

— Вы покопались в жизни Галлахера и нашли связь с Циммерманами?

— Нет. И я не обнаружил никаких формальных нарушений со стороны Галлахера, которые могли бы навредить Службе.

— Его личной жизни за глаза хватит, чтобы посадить в лужу все управление. — Он на мгновение задумался, глядя в свою чашку. — Лу, я не хочу, чтобы вся эта скандальная огласка толкнула меня на глупый шаг. — Он ударил кулаком по столу. — Я хочу, чтобы вы выиграли для нас время. Тогда мы сможем вести дело без давления со стороны газет и телевидения.

— Джек Фейбл обнаружил свидетеля, который, вероятно, видел преступника, когда тот входил в «Кингсли-Армс» и выходил оттуда.

— От свидетелей нам сейчас не больше проку, чем быку от вымени, — сказал Гомес, взбалтывая содержимое своей чашки. Потом он поставил ее, встал и подошел к забранному сеткой окну. Глядя на свое отражение в грязном стекле, он поправил галстук.

«Вечно гонится за модой», — подумал Скэнлон.

— Не будь я уверен в обратном, я бы подумал, что этот психопат, карлик, которого мне подсунули в качестве начальника следственного управления, угробил эскулапа и его жену, чтобы подсидеть меня. — Он повернулся. — Давайте повторим, что нам известно по делу.

Следующие полчаса Скэнлон излагал комиссару полиции подробности убийства Галлахера и Циммерман. Гомес слушал молча. Когда Скэнлон закончил, лицо комиссара стало мрачнее прежнего.

— Расскажите мне еще раз об этом Эдди Хэмиле.

Скэнлон повторил свой рассказ.

— Вы вычислили, где живет Хэмил?

— Да.

— Я думаю, что нам следует найти и арестовать Хэмила. Так мы выпустим пар, выиграем время. Арест — самый лучший способ отбить у газетчиков интерес к делу.

Скэнлон вздохнул.

— Комиссар, Эдди Хэмил из тех людей, до которых нелегко добраться. — Он потер щеку. — Хорошо, даже если мы его и поймаем, в чем его обвинить?

— В чем угодно! В том, что рожа постная. В том, что подделывается под человеческое существо. Лишь бы вы обеспечили мне передышку.

— Комиссар, вы только что сами сказали, что боитесь, как бы вас не толкнули на глупый шаг. Преследовать Хэмила, по-моему, и есть глупый ход.

— Может быть. Но сейчас впору хвататься за соломинку, лейтенант. — Он показал пальцем на его протез. — Вы в долгу перед Службой. Она вам помогла. И теперь вы обязаны помочь ей. Кроме того, вы можете ошибиться в Хэмиле. Разве вы никогда не совершали ошибок при расследований? Ваш Уолтер Тикорнелли, может быть, врет. Есть сотня возможных вариантов. Может, Хэмил и есть убийца.

— И все равно я думаю, что это — плохой ход.

— Осчастливьте комиссара полиции, лейтенант. Приведите Хэмила на допрос. Кто его знает, может быть, и сорвете банк.

Скэнлон опять собрался вежливо возразить, но тут дверь распахнулась, и в комнату влетел потный Макаду Маккензи.

— Комиссар, — сказал он и кивнул.

Комиссар полиции улыбнулся. Служебный телеграф действовал по обыкновению прекрасно. Не успел комиссар подняться по лестнице, как дежурный по участку позвонил наверх, предупредить своих. Гектор Колон выбежал в коридор, увидел, как полицейский комиссар устало тащится по лестнице, и вернулся в дежурку, крича: «Смирно!» Тем временем дежурный позвонил в участок северного Бруклина. Дежурный сержант принял сообщение и тотчас связался с северным патрульным и северным следственным отделами Бруклина. Через десять минут все участки и отделы в пределах Нью-Йорка были оповещены о том, что Бобби Гомес отбыл из управления в 93-й участок.

— Шеф, — сказал Гомес, и улыбка озарила его миловидное латиноамериканское лицо.

Комиссар заставил Скэнлона подробно рассказать Маккензи о Хэмиле. Когда Скэнлон умолк, Гомес спросил своего помощника, подойдет ли, по его мнению, Хэмил на роль козла отпущения в деле об убийстве Галлахера и Циммерман.

— Я склонен согласиться с лейтенантом. Не думаю, что Хэмил замешан в этом деле, — ответил Маккензи.

Скэнлона удивила его поддержка.

Гомес сжал губы.

— Возможно, вы правы, но возможно, и нет. Однажды я уже допустил ошибку и поддался на уговоры разрешить легавым носить глупые бейсбольные кепки. Это был большой промах. Теперь полицейские похожи на водителей грузовиков, а не на стражей закона. Так или иначе, чутье говорит мне, что надо поймать Хэмила.

Через двенадцать минут Макаду Маккензи проводил комиссара полиции вниз по лестнице в зал для собраний. Шофер комиссара, женщина, стояла в проходной и разговаривала с полицейским, работающим на телефонном коммутаторе. Услышав, что комиссар спускается по лестнице, она сразу скомкала разговор и побежала открывать дверцу.

Гомес зашел за конторку и расписался в журнале. Когда он выходил, она крикнула:

— Куда едем, комиссар?

— Поедем в Двадцать четвертый. Что-то мне пришла охота проверить несколько участков. Засиделся я в кабинете.

Когда комиссар выходил из здания, рука дежурного потянулась к красному телефону.


Детективы с опаской поднимались по лестнице многоэтажного дома. Из некоторых квартир доносились громкие звуки музыки; за снабженными многочисленными замками дверьми слышался смех телевизионных ведущих.

Скэнлон предупредил всех, кого надо. Отдел связи был оповещен, что детективы 93-го участка направляются в квартиру, расположенную на территории 7-го. Дежурный 7-го участка и детективы тоже были поставлены в известность. Дежурный по участку приказал передвижному наряду патрульных помогать детективам 93-го участка. Все это делалось для того, чтобы полицейские не перестреляли незнакомых детективов.

Белая штукатурка на старом кирпичном фасаде здания облупилась, по стене вились пожарные лестницы. На окнах были шторы — либо из бисера, либо ярко-голубые или оранжевые. «И где они такие берут?» — думал Скэнлон, разглядывая фасад.

Квартира Хэмила была на пятом этаже и располагалась по правую руку, ближе всех к лестнице. Когда детективы добрались до площадки второго этажа, Скэнлон жестом велел Броуди выключить рацию, чтобы шумы полицейской связи не спугнули Хэмила. Скэнлон и Броуди подкрались к двери в квартиру Хэмила и приникли к стене. Хиггинс и Колон остались на лестнице. Где-то плакал ребенок. Детективы достали револьверы. Скэнлон нутром чуял, что лучше бы убраться отсюда прочь. Ему было не по себе, но все-таки он кивнул Хиггинс.

Она протянула руку с револьвером и два раза постучала рукояткой в дверь. Музыка, звучавшая в квартире, тотчас смолкла. Хиггинс постучала еще раз. За дверью послышались тихие шаги.

— Кто там? — Голос звучал хрипло и раздраженно.

— Мэгги Сакиласки, — тихо сказала Хиггинс. — Я от Оскара Мила. Он думал, что ты сегодня не прочь расслабиться.

— А, старый добрый Оскар.

Детективы услышали громкий лязг задвижек. Колон локтем отодвинул Хиггинс назад. Она показала ему язык. Дверь распахнулась, и Хиггинс шагнула на порог, выставив вперед свой полицейский жетон.

— Привет, Эдди, — сказала она.

Тут же появились Скэнлон и Колон с жетонами. Зрачки Хэмила расширились от злости. Левой рукой он шарил за дверью в поисках железного прута.

— Мы хотим поговорить с тобой, Эдди, — произнесла Хиггинс, норовя протиснуться в квартиру.

— Что это у тебя? — спросил Скэнлон, заметив на полу плитку, к которой крепился прут, подпирающий дверь.

— Ничего, — ответил Хэмил, резко развернулся и обрушил прут на грудь Хиггинс.

Она пошатнулась и рухнула на пол.

Скэнлон и Колон перепрыгнули через ее тело и побежали за Хэмилом, который юркнул в комнату слева, на ходу вытаскивая из-за пазухи кольт 38-го калибра.

— Осторожное! Он вооружен! — воскликнул Скэнлон.

Скэнлон и Колон нырнули в укрытие за мебелью. Лью Броуди повернулся и бросился на распластанное тело Хиггинс, прикрывая ее собой. Хэмил, прихрамывая, вбежал в комнату и захлопнул дверь.

Лью Броуди выволок Хиггинс из квартиры. Колон присел на корточки за креслом и направил револьвер на дверь.

Скэнлон выбежал из квартиры, чтобы посмотреть, как там Хиггинс. Она держалась за грудь и задыхалась. Броуди расстегнул ее куртку и ворот блузки. Вместе со Скэнлоном они прислонили ее к стене. Из квартиры доносились крики Гектора Колона, призывавшего Хэмила поднять руки и сдаться. Раздались два выстрела. Пули пробили дверь и застряли в стене за спиной Колона.

Гектор Колон не стал открывать ответный огонь.

Скэнлон бросился назад в комнату и опустился на колени рядом с Колоном.

— С тобой все в порядке? — спросил Скэнлон.

— Да, — ответил Колон.

— Эдди, не валяй дурака! — прокричал Скэнлон. — Бросай пушку и выходи.

Ответом ему была еще одна пуля, прошившая дверь. Скэнлон поспешил в коридор, взял у Броуди рацию и включил, но не успел сказать ни слова. Передатчик прокаркал: «Всем нарядам 7-го участка. Сообщают о перестрелке. Шифр 10–13, Кристи-стрит, 132. Соблюдать осторожность! Нарядам подтвердить выезд».

Скэнлон грязно выругался. Эфир заполнили подтверждения.

Детективы предпочитают работать тихо, им вреден яркий свет лампы. Тихо, спокойно. Вошел, вышел, и все дела. Скэнлон знал, что сейчас газетчики уже мчатся на Кристи-стрит. Он включил рацию на передачу.

— Лейтенант Девяносто третьего — Центру.

— Слушаем, Лу, что там у вас? Нужны автоматы?

— Нет! Отзовите всех! Мы справимся. Никакого десять-тринадцать.

— А стрельба? Стрельба была!

— Не было ничего. Детишки баловались с ракетами.

— Десять-четыре, Лу. Всем ответившим на тринадцать на Кристи-стрит вернуться к дежурству. Лейтенант Девяносто третьего на месте. Ложный вызов.

Скэнлон оглядел коридор. Двери были закрыты, в квартирах наступила тишина. Он еще раз взглянул на Хиггинс и скрылся за дверью Хэмила, кляня комиссара полиции.

Мебель была из однослойной фанеры, обтянутой дешевой искусственной кожей. На стене висела картина с изображением Бруклинского моста. На опорах и тросах моста виднелись желтые фонари. Скэнлон поднес к губам передатчик.

— Биафра?

Скэнлон приказал Крошке Биафра и Кристоферу остаться с двумя патрульными полицейскими из 7-го участка и следить за пожарными лестницами на фасаде дома. В динамике послышался голос Крошки Биафра:

— Да, Лу?

— Три.

— Ладно.

Скэнлон переключился на третью волну — канал, которым детективы пользуются очень редко, поскольку он предназначен для двусторонней связи.

— Кто-нибудь ранен? — спросил Крошка Биафра.

— Из Мэгги вышибли дух, — ответил Скэнлон. — Кто объявил тревогу по тринадцатому шифру?

— Это патрульные, — ответил Крошка Биафра. — Мы не успели им помешать.

— Ты видишь квартиру?

— Да. Хочешь, чтобы мы попробовали?

— Да. Как я предполагаю, он заперся в спальне. Пожарные лестницы рядом с ее окном. И, ради Бога, будьте осторожны.

В коридоре Лью Броуди суетился возле Хиггинс. Лицо ее порозовело, она вновь обрела способность дышать.

— С тобой все в порядке?

Она подняла глаза, увидела его широкое лицо и улыбнулась.

— Ты бросился на меня, чтобы прикрыть? Спасибо, Лью.

Он смутился.

— Пустяки. Я просто бесплатно тебя пощупал. Ты же знаешь нас, легавых.

— Да, знаю. Иди, большой увалень. Я в порядке.

Броуди поцеловал ее в макушку.

— Ты хорошая девчонка, Хиггинс. Пойду принесу тебе кусок его задницы.

Он ворвался в квартиру, рыча как разъяренный бык. Прежде чем Скэнлон успел что-то сделать, Броуди всем телом навалился на закрытую дверь и заорал так, что у всех кровь застыла в жилах.

Темная квартира наполнилась треском ломающегося дерева, дверь сорвалась с петель.

Скэнлон и Колон ворвались в спальню следом за Броуди. Эдди Хэмил лихорадочно открывал оконный шпингалет, когда рухнула дверь.

Он обернулся и нацелил, на Броуди револьвер. Скэнлон и Колон стали обходить его с двух сторон, держа на мушке.

Хэмил нервно переводил взгляд с одного детектива на другого.

— Я сваливаю, — сказал Хэмил. — И разнесу в клочья любого, кто попытается меня остановить.

Броуди застыл в нескольких шагах от Хэмила, нацелил револьвер ему в лицо и взвел курок.

— Ты сдохнешь, сукин сын!

Револьвер в руке Хэмила дрожал, физиономия сделалась испуганной.

На пожарной лестнице показались Крошка Биафра и Кристофер.

— Считаю до пяти, — заявил Броуди. — И если ты не положишь эту штуку на пол и не возденешь руки к небесам, я отправлю тебя в противоположную сторону. Раз, два, три…

Крошка Биафра разбил окно рукояткой револьвера.

Эдди Хэмил невольно обернулся, услышав звон стекла. Броуди и Колон бросились на него, Колон схватил револьвер Хэмила, а Лью Броуди ударил его в пах. Хэмил закричал, его колени подломились. Все так же крепко держа револьвер, Колон направил ствол к потолку и стиснул запястье Хэмила. Тот заорал и согнулся пополам. Броуди схватил его за мошонку и вывернул. Хэмил заверещал, упал, и Колон, по-прежнему державший его револьвер, придавил Хэмила коленями и с трудом обезоружил. Броуди занес ногу, намереваясь съездить Хэмила по физиономии, но Скэнлон схватил его за плечо.

— Довольно. Он обезоружен.

Он рывком поднял Хэмила с пола и толкнул к стене, потом завел ему руки за спину и защелкнул наручники.

Колон открыл барабан револьвера Хэмила.

— Он выстрелил в нас три раза.

— Отыщи пули, — приказал Скэнлон Колону.

Крошка Биафра и Кристофер открыли окно и влезли в комнату. Эдди Хэмил все еще корчился у стены.

Скэнлон развернул задержанного и уперся локтем ему в горло, прижав к стене.

— Это тебе не детский утренник, парень. Мы сердимся, когда в нас стреляют.

— Я подумал, что вы грабители, — буркнул Хэмил.

— Даже когда мы сунули полицейские жетоны в твою безобразную рожу? — спросил Скэнлон. — Оставь эту болтовню для своего адвоката.

— Что вам от меня нужно? — заорал Хэмил. — Я ничего не сделал.

На правом глазу Эдди Хэмила было бельмо, частично закрывавшее зрачок. Скэнлон вспомнил описание Хэмила, которое Колон дал ему в баре у Мак-Джеку, вспомнил, как неловко Хэмил вбежал в спальню.

— У тебя нет трех пальцев на левой ноге? — спросил Скэнлон.

— И что? — буркнул Хэмил.

Он был мускулистым мужчиной, с густыми бровями и носом с горбинкой, имевшим такой вид, будто его неоднократно ломали. Зубы у Хэмила были редкие.

Колон подошел к Скэнлону и шепнул, что пули попали в стену и никого не ранили.

— Хорошо, — сказал Скэнлон.

— Смотрите! — крикнул Крошка Биафра, показывая пластиковый пакет с белым порошком и глушитель, который он обнаружил на крышке побитого комода.

— Вы не можете предъявить это на суде! — крикнул Хэмил. — У вас нет ордера на обыск.

Крошка Биафра подошел к Хэмилу и потряс уликами у него перед носом.

— Это будет использовано, парень. Это будет предъявлено, потому что мы вошли в твое вонючее логово на законном основании, потому, что мы нашли все это случайно, и потому, что мы профессионалы, которым с первого взгляда понятно, что хранение этих вещей есть преступление, вот так-то. А в общем все это называется «прямая улика»!

Скэнлон посмотрел на Кристофера.

— Уведи его!

Кристофер и Крошка Биафра вытолкали арестованного из квартиры. Гектор Колон пошел в коридор посмотреть, как дела у Хиггинс, и помочь ей спуститься по лестнице.

Броуди стоял на коленях, обыскивая нижние ящики комода. Скэнлон огляделся, убедился, что они одни, и подошел к Броуди.

— Лью!

— Что? — Броуди поднял глаза и увидел рассерженное лицо начальника.

— Никогда больше так не делай.

Броуди поднял руки, словно сдавался.

— Но этот осел стрелял в нас и ударил Мэгги…

— Твоя выходка могла погубить тебя и всех нас. Ты не мог знать, что у него за пушка. Дверь-то не прозрачная.

— Да. Ты прав. Это больше не повторится.

— И никогда не взводи курок, если не собираешься стрелять.

— Не волнуйся, шеф. Я из тех легавых, которые вставляют в револьвер на один патрон меньше, чем нужно. В былые времена я видел немало случайных выстрелов.

— Ты нашел что-нибудь в комоде?

— Ничего.

— Тогда давай убираться отсюда.

Глава 15

Седьмой полицейский участок расположен на Питт-стрит, в квартале, состоящем из домов с заколоченными окнами, развалин и поросших травой пустырей в нижнем Истсайде Манхэттена.

Скэнлон по прямой связи доложил комиссару полиции о том, что произошло на Кристи-стрит, и поинтересовался, что ему делать дальше.

— Оповестите всех, кого надо, лейтенант.

Скэнлон сообщил начальникам следственных отделов южного Манхэттена и северного Бруклина об аресте Хэмила, а те, в свою очередь, передали сообщение начальнику следственного управления Голдбергу, который тотчас состряпал заявление для газетчиков.

В коротком выпуске новостей, прервав телепередачи, сообщили, что полиция Нью-Йорка ведет допрос подозреваемого в убийстве по делу Галлахера — Циммерман. Вскоре весь 7-й участок был переполнен репортерами.

Скэнлон предпочел бы допросить Хэмила в своем участке, но инструкции предписывали проводить первый допрос после задержания в участке, на территории которого был произведен арест, в данном случае это был 7-й участок. Хэмила заперли в напоминающей клетку комнате для допросов с толстыми бетонными стенами и стеклами с односторонней светопроводимостью.

Скэнлон почувствовал нарастающее раздражение. Он прекрасно понимал, что вся эта возня с Хэмилом ведет в тупик и они попросту теряют время. Он вошел в комнату для допросов и уселся за стол напротив задержанного. Покачивая головой, Скэнлон разглядывал лицо Хэмила.

Губы Хэмила тронула бледная улыбка.

— У вас ничего нет против меня, вы это прекрасно знаете.

Скэнлон нагнулся к нему.

— Я буду откровенен с тобой и расскажу, что у нас есть против тебя. Во-первых, нападение второй степени тяжести на детектива Хиггинс. Во-вторых, найденный у тебя глушитель — это незаконное хранение оружия, то есть преступление четвертой степени тяжести. У тебя было найдено достаточно наркотиков, чтобы предположить незаконную торговлю, — преступление третьей степени. И последнее, твое оружие и стрельба в нас — покушение на жизнь офицера полиции, вторая степень тяжести.

Хэмил скрестил руки на груди и стал покачиваться на стуле.

— Ерунда.

— Эдди, я всю жизнь отправляю в тюрьму таких, как ты.

Хэмил нервно провел рукой по волосам.

— Ну что, Эдди, поговорим, — предложил Скэнлон.

— Отвали.

— Умный человек вначале бы выслушал.

Взгляд Хэмила упал на стекло с односторонней светопроводимостью.

— Хорошо, я слушаю.

— Я хочу знать, что произошло между тобой и Тикорнелли, а также — где ты находился во время убийства лейтенанта Галлахера и Йетты Циммерман.

На лице Хэмила отразилось облегчение.

— Это все?

— Это все, Эдди.

— Что будет, если я расскажу?

— Тогда я постараюсь, чтобы предъявленное тебе обвинение не включало в себя некоторых пунктов. Когда тебя вызовут на предварительное слушание, твой адвокат сможет отклонить обвинение из-за незаконности задержания.

— А оружие и стрельба?

— Какая стрельба?

Хэмил удовлетворенно улыбнулся.

— У меня сейчас условный срок, и если меня в чем-то обвинят, мне дадут семь или восемь лет за вооруженный грабеж.

— Я все улажу. Ты не попадешь в тюрьму, я обещаю, — лгал Скэнлон.

— Ну что ж… — Хэмил потер руки. — Я занял у Тикорнелли деньги, но не мог их вернуть. Произошло недоразумение.

— Выкладывай все, Эдди.

Хэмил рассказал, что, когда он дважды просрочил долг, Тикорнелли послал трех горилл «поговорить» с ним. Его крепко избили, ему пришлось подсуетиться, чтобы вернуть деньги Тикорнелли, на это ушло три недели.

— Я проверил документы. Ты поступил в больницу Святого Иоанна с пулевыми ранениями. Это дело рук Тикорнелли?

— Он не имел к этому никакого отношения, — раздраженно ответил Хэмил. — Это только слухи. Так случилось, что в то же время я встречался с одной кубинкой. Ее старик узнал о нас и послал несколько родственников «навестить» меня. Я едва выжил. Эти кубинцы, Скэнлон, до сих пор живут в каменном веке. Мне пришлось потрудиться сверхурочно, чтобы откупиться от них. Эта девка мне дорого обошлась.

— Кто-то тогда пытался убить Тикорнелли, это, часом, не ты?

Хэмил облокотился на стол.

— Почитай мое досье, Скэнлон. Я грабитель и любовник, я никогда не был мокрушником. Я никогда не пытался убить ни Тикорнелли, ни кого другого. — Хэмил помахал пальцем. — Стоило тебе почитать тогдашние рапорты, и ты бы увидел, что между макаронниками шла война. Тикорнелли пытались убить его же соотечественники.

— Где ты был, когда убивали Галлахера и старуху?

Хэмил подавил улыбку.

— У меня самое лучшее алиби в мире. Я в это время отмечался в своем участке. Можешь проверить.

— Ты работаешь в Гринпойнт, Эдди. Почему же ты живешь в Манхэттене, да еще под чужим именем?

— Люди моей профессии стараются не светиться, лейтенант.

Скэнлон поднялся со стула.

— Так мы договорились?

— Да, Эдди, мы договорились.


В комнате детективов 7-го участка кипела жизнь. Детективы сидели у телефонов, отвечая на вопросы начальников, желающих знать, кто, где, когда и почему арестовал Эдди Хэмила. Начальник участка стоял в приемной, сдерживая толпу репортеров. Детективы 93-го участка оформляли арест Хэмила.

Скэнлону не терпелось уйти отсюда и продолжить расследование, но он знал, что придется сидеть в 7-м участке до тех пор, пока не будут выправлены все бумаги и сделаны все доклады. По традиции, детективы, производившие задержание, сами заполняли все официальные документы.

Скэнлон позвонил комиссару полиции из кабинета начальника участка, пересказал разговор с Хэмилом и повторил, что, по его мнению, они напрасно теряют время и силы. Комиссар согласился, но приказал Скэнлону продолжать. Ему нужно было время, чтобы отделаться от газетчиков.

Скэнлон вышел из кабинета и подошел к Хиггинс.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, Лу.

— Подай рапорт о предоставлении отпуска по ранению при исполнении служебных обязанностей.

Она выронила ручку и подняла на него глаза.

— Я не хочу с этим связываться, Лу. Придется брать показания очевидцев, проходить всех врачей, заполнять уйму формуляров, давать объяснения дежурному капитану. Я себя неплохо чувствую.

Наклонившись над нею, Скэнлон положил руку на пишущую машинку и сказал:

— Мэгги, если нынче вечером у тебя начнется кровоизлияние, будет поздно подавать какие-либо рапорты. Сделай мне одолжение и подай его тотчас же.

— Ну, Лу…

— Займись этим прямо сейчас, Мэгги, — шепнул он ей на ухо. Прикрыв ладонью телефонную трубку, Колон заорал:

— Лу, к телефону. Какая-то баба.

— Как ее звать? — крикнул в ответ Лью Броуди.

— Да не тебя, — отмахнулся Колон. — Лейтенант! Голос Линды Циммерман звучал напряженно.

— В новостях сказали о подозреваемом. Это правда?

— Это не телефонный разговор. Где вы сейчас?


Горничная провела Скэнлона в гостиную квартиры на Саттон-Плейс. Окна выходили на реку.

Линда Циммерман полулежала на софе, ее левая рука висела как плеть. Небрежно заколотые волосы, лицо без всякой косметики, лишь совсем немного туши на ресницах. На ней были джинсы и мешковатая футболка. Она встретила Скэнлона усталым взглядом.

— С вами все в порядке? — спросил он, присаживаясь на софу.

— Задержанный вами человек и есть убийца моей семьи?

— Нет, Линда. Мы задержали его по другому делу. Пресса разнюхала об этом и все перепутала.

Она сжала кулаки и вздохнула. Ее начало трясти.

Скэнлона тронул ее вид.

— Поверьте, мы делаем все возможное.

— Конечно, — ответила она с изрядной долей недоверия.

— Я пытался связаться с вами. Чья это квартира?

— Моей тетки, сестры моего отца. Вы не сможете ее допросить. Ее нет дома. Она договаривается о кремации тел брата и его жены.

Скэнлон уловил благоухание ее духов. От Линды пахло экзотическими фруктами. Он вспомнил их первую встречу в квартире Стэнли Циммермана. Тогда на ней была шляпа с широкими полями и черные кружевные перчатки, она сидела в роскошном кресле в стиле королевы Анны, скрестив стройные ноги. Казалось, это было на какой-то другой планете целую вечность назад.

— Как ваша племянница?

— У нее все замечательно, хотите взглянуть? — Она поднялась и протянула ему руку. — Пойдемте, я провожу вас к ней.

Ее неестественно возбужденный голос насторожил Скэнлона. Линда провела его через красивую прихожую к винтовой лестнице. Быстро поднявшись, она открыла одну из дверей на втором этаже и, показав рукой куда-то в комнату, проговорила:

— Вот моя племянница, лейтенант. Андреа, детка, этот милый дядя хочет поговорить с тобой. Когда…

Линда прислонилась к притолоке и зарыдала.

Скэнлон заглянул в комнату.

Андреа Циммерман, когда-то очаровательная девчушка с большущими глазами и милой улыбкой, теперь неподвижно лежала на большой кровати. Ее пустые глаза были устремлены в черную дыру времени. Скэнлон сжал кулаки, ногти впились в ладони. Его глаза наполнились слезами. Он тихо вышел из комнаты и, обняв Линду за плечи, повел вниз.

Упав на софу, она произнесла:

— Я думала, у меня больше не осталось слез.

— Что говорят врачи? — тихо спросил Скэнлон, садясь рядом.

— В лучшем случае со временем ей полегчает. Но, по правде сказать, они ничего не знают. Уклончиво говорят, что, мол, очнется когда-нибудь. Иногда ее взгляд делается осмысленным и она как будто узнает меня.

— У вас есть какие-нибудь планы?

— Я взяла отпуск. Пока мы будем жить здесь. Если Андреа очнется, я хочу быть с ней.

— Вы позволите мне просмотреть личные бумаги вашей матери и брата?

— Лейтенант Фейбл просил о том же, и вам я отвечу, как и ему: нет! За последние дни я видела столько полицейских, что мне на всю жизнь хватит. Я не хочу, чтобы кто-то совал нос в личные дела моей семьи. А особенно я не хочу полицейской охраны.

«Везде молчание», — подумал Скэнлон.

— Сейчас, когда прошло какое-то время, вы не вспомнили, был ли Галлахер связан с вашей семьей?

— Нет, никакой связи нет. Ваш лейтенант просто нес торт для Андреа.

— И все?

— Моя мать не говорила о Галлахере двадцать четыре часа в сутки. — Линда подняла глаза. — Что будет с убийцами, если вы их поймаете? Их посадят на электрический стул?

— Нет, Линда. В нашем штате не существует такой меры наказания. Если их осудят и отклонят их прошения о помиловании, максимум, что им грозит — по двадцать пять лет за каждое убийство, — объяснил Скэнлон. — Вполне вероятно, что им дадут просто двадцать пять лет, и они смогут условно освободиться лет через пятнадцать.

— Условно? — закричала она. — И вы называете это справедливостью?

— Я не придумываю законы, Линда. Я слежу, чтобы они выполнялись.

Рядом с Линдой стояла переполненная окурками пепельница, было видно, что хозяйка выкидывала сигареты после двух-трех затяжек. На стуле валялась пачка сигарет и зажигалка «зиппо». Линда взяла зажигалку и поиграла с нею, щелкая крышечкой, потом прикурила очередную сигарету.

— Может, вы передумаете и мы посмотрим бумаги?

Она глубоко затянулась и загасила сигарету о край пепельницы.

— Нет.

— Вы не хотите помочь нам найти убийцу?

Линда пристально взглянула на Скэнлона.

— Я уже помогла вам в расследовании. Я обеспечила новые трупы. Людей, которых я любила. — Она расплакалась. — Это несправедливо. Условное освобождение через несколько лет. Нет и нет. Это несправедливо.

Плача, она уткнулась в подушку.

— Поплачьте, Линда, вам станет легче, — говорил Скэнлон, гладя ее по голове.

Рыдания вскоре стихли, но Скэнлон продолжал гладить ее по голове и успокаивать.

Линда резко оттолкнула его руку и села.

— Похоже, вы моя единственная надежда на справедливость.

— Расскажите мне все, ничего не упуская, потому что вы не можете знать, что важно, а что нет.

Линда опять потянулась за зажигалкой и несколько раз щелкнула крышкой, потом взяла сигарету, сделала несколько нервных затяжек и потушила ее.

— Я отдала всю мамину одежду и другие вещи благотворительным организациям, ее личные бумаги свалены в столовой. Можете посмотреть их.

— Когда вы их забрали?

— На другой день после убийства. Это были личные вещи моей матери, я не хотела, чтобы районные взломщики поживились за ее счет.

— На другой день после ее смерти? — переспросил Скэнлон. — Вам хватило духу отправиться к ней домой и все забрать?

— Говорю же, там были личные вещи.

— Что за личные вещи?

— Лейтенант, я не ваша подозреваемая. Не надо давить на меня, расспрашивая о личном. Я не хочу об этом говорить.

— Извините, иногда на меня находит.

Она поднялась и провела его в столовую, где стояли три картонные коробки. Скэнлон осторожно открыл их и стал просматривать содержимое. В одной он нашел пачки старых писем, записные книжки, альбомы с фотографиями, несколько пластинок. В следующей коробке лежали старые книги. Когда Скэнлон открыл последнюю коробку, Линда вздохнула. Там были школьные дневники и тетради.

— Мама хранила их, она гордилась своими детьми, — объяснила Линда.

— А где бумаги вашего брата?

— Все осталось в его кабинете в подвальном этаже. Там сейчас его секретарша. Я позвоню и скажу ей, что вы придете.

Она вывела его в прихожую. Скэнлон спросил:

— Почему вы разрешили мне просмотреть эти бумаги?

Линда пристально взглянула на него.

— Потому что вы — все, что у меня осталось. Сама не знаю почему, но я вам верю.


Без семи семь Скэнлон вернулся в 93-й участок. Пять долгих и нудных часов просматривал он бумаги Стэнли Циммермана. Скэнлон прошел в свой кабинет и развалился в кресле, вытянув ноги. Детективы по очереди заходили к нему. Лью Броуди сообщил, что бумаги на Эдди Хэмила готовы и он отправлен в тюремный изолятор. Кристофер рассказал, что вместе с Крошкой Биафра занимался Гарольдом Хантом. Удалось раскопать кое-что любопытное. Кристофер осекся и с тревогой спросил:

— Ты в порядке, лейтенант?

— Все нормально, я слушаю.

— Эта компания называется «Лавджой компани». Гарольд Хант работает там бухгалтером. Мы видели его.

— А Валери Кларксон?

— Мы не заходили в ресторан, наблюдали из вестибюля. Кажется, они незнакомы.

— Узнайте, кто хозяин этой компании, — приказал Скэнлон Кристоферу.

В дверь заглянула Хиггинс.

— Тут раза два звонил лейтенант Фейбл. Ничего существенного, будет на связи.

Скэнлон проглядел лежащие на столе пакеты.

— Посмотри вот это, — посоветовал ему Колон.

Скэнлон достал из пакета приглашение от ассоциации полицейских на ежегодную встречу. Вечеринка назначалась на 29 июня в 8.30 вечера. Сообщалось, что могут присутствовать женщины-полицейские и офицеры запаса.

Скэнлон проворчал:

— Что им там делать?

Ответом ему было неподдельное возмущение Хиггинс. Она тряхнула головой и вышла из кабинета.

Скэнлон взглянул на часы.

— Ну что, по домам?

— Ты уверен, что мы тебе больше не понадобимся? — поинтересовался Колон.

— Уверен, — ответил Скэнлон, не отрывая глаз от бумаг.

— Кто-нибудь хочет попробовать пиццу? — предложил Лью Броуди.

— Я! Давай ее сюда, — закричал Крошка Биафра. — Моя жена ушла с детьми на выставку Мане и оставила меня голодным.

Гектор Колон подошел к раковине и налил стакан воды. Он начал пить, но вдруг резко отбросил стакан и закричал.

Хиггинс обернулась к нему.

— Гектор, в чем дело?

Его лицо брезгливо перекосилось.

— Я проглотил таракана.

— Ну и что? — спросила Хиггинс. — Я что-то не вижу причин для беспокойства. Таракашки очень чистоплотные существа.

Кашляя и пытаясь прочистить горло, Колон недоверчиво взглянул на нее.

— Ты уверена?

— Конечно, уверена, — сказала она, с удовольствием разглядывая свое отражение в зеркале.

— Ну-ка, объясни, что ты имеешь в виду?

— Да ничего особенного, просто я подумала, вдруг это была беременная тараканиха.

— Что? Объясни, о чем это ты?

Хиггинс состроила гримасу.

— Разве ты не знаешь? Самки тараканов откладывают семь или восемь сотен яичек за раз. А твой желудок — теплое, влажное и темное место. Это будет прекрасный домик для маленьких тараканчиков. Короче говоря, ты станешь настоящим гнездом для огромной колонии тараканов, они полезут у тебя из всех пор.

— Аааааа!.. — заорал Колон, выбегая из дежурки.

— Кажется, он пошел прогуляться, — со смехом сказала Хиггинс, доставая помаду и подкрашивая губы. — Вот уж никогда не подозревала, что Гектор так болезненно реагирует на тараканов.

— Еще бы, — отозвался Скэнлон, с трудом сдерживая смех. — Ты собираешься уходить?

— Нет, мне надо составить еще одну бумагу. И вообще, судя по всему, я самый лучший работник в участке.

Хиггинс гордо удалилась, стуча каблучками.

Скэнлон занялся почтой. В первом конверте лежал фоторобот какого-то усача и протокол допроса свидетеля, видевшего, как этот человек входил и выходил из «Кингсли-Армс». Скэнлон внимательно прочитал документ и вгляделся в лицо на фотороботе. Что-то в этом лице показалось ему очень знакомым. Он попытался представить его без усов. Кто бы это мог быть? Скэнлон открыл папку с делом Галлахера — Циммерман и стал просматривать каждую страницу. Он достал фотороботы, составленные со слов свидетелей этого преступления, и поставил их перед собой. Ничем не примечательное лицо пожилого мужчины. А усач — молодой человек лет тридцати. В другом конверте был фоторобот водителя фургона, составленный по описанию Уолтера Тикорнелли. Моложавое лицо, солнечные очки, надвинутая на нос шляпа. Скэнлон вспомнил, что Тикорнелли видел водителя только в профиль.

Перед ним стояли три фоторобота, и он попытался сравнить их. Больше всего его занимал портрет старика. Он был очень не похож на остальные, тогда как два других фоторобота, казалось, изображали одного и того же человека. Он откинулся на спинку стула и устало потер глаза. Зазвонил телефон. Скэнлон поднял трубку.

— Лейтенант Скэнлон.

— Лу, это сержант Витали. Мы знакомы по Колумбийскому университету.

— Как ты, Вик?

Вик Витали выставил свою кандидатуру на пост секретаря ассоциации полицейских итальянского происхождения, но не добрал двенадцать голосов.

— Лу, мне только что позвонили из больницы Святого Иоанна. У них там один из ваших детективов. Он в невменяемом состоянии и кричит, что у него внутри тараканье гнездо. Будто бы они прогрызают ему кишки и скоро полезут наружу! Мы отобрали у него оружие.

Скэнлон фыркнул. «Я, кажется, знаю, чья это работа», — подумал он, поглядывая на Хиггинс, весело болтавшую по телефону.

— Что нам делать с этим шутником? — спросил Витали.

— Объясните ему, что это был всего лишь розыгрыш. Где он сейчас?

— Его связали и заперли.

— Задержите его ненадолго. Я сейчас пошлю за ним детектива Хиггинс.

— Хорошо, Лу. Будет сделано. Я надеюсь увидеть тебя на очередном собрании организации.

Скэнлон вышел в дежурку, рассказал Хиггинс, что произошло, и предложил ей прогуляться до больницы.

— С удовольствием, лейтенант, — ответила Хиггинс, собирая свои вещи.

Скэнлон вернулся в кабинет и взялся за работу. Теперь он просматривал копии рапортов с места убийства Стэнли и Рэчел Циммерманов. К ним прилагались фотографии «Кингсли-Армс» с сопроводительными записками, снимки спальни, где были убиты супруги. Последней лежала фотография сломанного замка от двери, ведущей на крышу. Скэнлон просмотрел снимки отпечатков каблука и ступни, найденных на крыше «Кингсли-Армс». Он заметил, что отпечаток был небольшим и узким, сравнил его со своей ногой.

Скэнлон прочитал сопроводительные документы. Из них было ясно, что преступник был ростом 5 футов 11 дюймов и весил около 185 фунтов. Внимательно проглядев отчет, Скэнлон еще раз перечитал фразу: «Рисунок подошв позволяет сделать вывод, что преступник был обут в ковбойские сапоги».

Взгляд Скэнлона скользил то по фотороботу, то по документам. Потом лейтенант поднялся и вышел на улицу, сел в машину и поехал в семнадцатый отдел по борьбе с наркотиками. Там он вдруг почувствовал, что из мира тайн и загадок возвращается в мир обыденности. Все здесь выглядело очень буднично. Он подошел к круглолицему бородачу, записывавшему телефонограмму.

— Скажите, нет ли поблизости инспектора Шмидта?

Мужчина оторвался от бумаг и оглядел Скэнлона.

— Он будет завтра. Я сержант Квигли. Чем могу быть полезен?

— Я — лейтенант Скэнлон из Девяносто третьего участка. Есть несколько вопросов по делу Галлахера. Не покажете личные дела сотрудников?

Квигли посмотрел на текст телефонограммы.

— Только что Галлахера заменили Фрэнком Дивайном из Одиннадцатого участка. Вы его знаете?

— Встречались по работе. Мне нужны еще кое-какие сведения.

— Если вам нужны сведения, то… — Сержант открыл боковую дверь и провел Скэнлона в комнату.

Дела стояли на полках в алфавитном порядке. Скэнлон перебирал папки до тех пор, пока не дошел до Джорджа Харриса. Держа папку в руках, Скэнлон задумчиво глядел на карту города, и в голову ему начали приходить кое-какие мысли. Конечно, Джордж Харрис был не единственным мужчиной, носившим ковбойские сапоги, но почему фотороботы так подозрительно похожи на него? Нельзя утверждать, что Харрис преступник, но он был единственным из причастных к делу людей, кто носил эту дурацкую обувь. Возможно ли, что Харрис приложил руку к убийству Галлахера? Этого не может быть! Скэнлон резко открыл папку.

Там он нашел два рапорта, подписанных Харрисом и сообщавших об изменении места жительства и семейного положения. В первом говорилось, что Харрис переехал с Лонг-Айленда на Стейтен-Айленд. Во втором он извещал о разводе. Оба бланка были датированы 5 февраля 1984 года.

Скэнлон пробежал глазами документы об аттестации Харриса, в которых его признавали высококвалифицированным полицейским. Он посмотрел личную карточку с послужным списком и выяснил, что Харрису 42 года. Затем последовали характеристики и прошения Харриса, желавшего подрабатывать в «Стивенс мэньюфэкчуринг компани» в свободное от службы время. В графе «Служебные обязанности» Харрис писал: «Административная работа». К первому заявлению были приколоты несколько таких же, с просьбой о продлении разрешения. Скэнлон сунул их обратно в папку. Не найдя ничего интересного, он положил папку на место. И все же ему было не по себе. Он никак не мог вспомнить что-то важное. Он снова достал стопку заявлений Харриса и увидел, что «Стивенс мэньюфэкчуринг компани» и «Лавджой компани» находились на одной улице.


В комнате царил полумрак. Скэнлон раскинулся на кровати Салли де Несто и отрешенно наблюдал, как она тщетно старается возбудить его. В мыслях его царил Джордж Харрис с его мерзкими ковбойскими сапогами. Скэнлон припомнил недавние скандалы, связанные с полицейскими, и решил, что они объясняются приходом на Службу нового поколения. Они не знали разницы между добром и злом и сами устанавливали законы. Вдруг его подозрения не ошибочны и Харрис — убийца? Как повлияет новый скандал на мнение общества о полиции? Но ведь этого не может быть! Зачем Харрису убивать Галлахера? А доктора и его жену? Нет, тут не может быть никакой связи. Все это плод его больного воображения.

— Я устала. — Салли де Несто бросила свое занятие. Он прижал ее голову к своей груди.

— Я задумался.

Салли легла рядом с ним.

— Ты расстроен?

— Слишком много мыслей. Я сегодня не в настроении.

— Улучшилось бы твое настроение, будь на моем месте Джейн Стомер?

Он поцеловал ее и нежно сказал:

— Это ничего не изменило бы.

— Зачем ты пришел, если у тебя сложности?

— Потому что только с тобой я могу расслабиться и не думать о том, чтобы тебе было хорошо.

— Поделись своими заботами.

— Я не могу раскрепоститься с порядочными женщинами, особенно если они мне нравятся.

Она перевернулась и легла к нему лицом.

— Но почему?

— Потому что я боюсь опростоволоситься.

Самодовольная улыбка мелькнула на ее лице. Скэнлон притянул Салли к себе.

Салли шепнула:

— Между прочим, я обсуждала твои трудности с врачом, моим старым другом.

— С кем?

— Мой первый любовник — слепой психиатр. Я рассказывала тебе о нем.

— Да, помню.

— Он сказал, что твои сложности связаны не только с преувеличением увечья, но и с детскими воспоминаниями. Поэтому ты не можешь удовлетворить ту, которую любишь.

Яркое воспоминание вспыхнуло в мозгу Скэнлона: его пьяный папаша-ирландец смеется над ним.

— Если ты спишь с врачом, то, возможно, мне ты не будешь нужна.

— Я знаю. — Салли отвернулась.

— Давай не будем ссориться. Я измучен. Могу я остаться на ночь?

— Можешь, но это будет стоить дороже.

— Что ты за баба? Только что была мягкой и нежной, и вот опять деловая.

— Да, я такая.

Салли встала и выключила ночник, потом снова легла и тихо засопела. Скэнлон опять погрузился в размышления.

Глава 16

На скамейках в уголовном суде Манхэттена тесно сидели дремлющие полицейские, ждавшие беседы с прокурором. Пустые стаканчики из-под кофе и окурки валялись на полу; разбросанные листы журналов дополняли общую картину беспорядка. Лучи утреннего солнца тщетно пытались проникнуть сквозь грязные окна.

Пятеро судебных приставов, работавших в этой комнате, были назначены в помощь полицейским, чтобы писать рапорты на арестованных, протоколировать подробности преступлений, составлять предварительные обвинения. Закон требовал, чтобы на предварительное слушание представлялись полностью оформленные дела.

Было 10.15, но один пристав все никак не приходил на работу. Остальные сидели около длинной стойки, заваленной формулярами. Один из них обсуждал с кем-то по телефону свой банковский счет, другой читал вчерашнюю «Нью-Йорк пост» и высасывал повидло из пончика, остальные двое печатали письменные показания.

Очередь ждущих полицейских уже не умещалась в комнате, конец ее был в коридоре.

Скэнлон и Броуди вошли в здание суда и сразу же направились к регистратору. Увидев очередь, Скэнлон велел Броуди заняться обвинением против Хэмила, а сам пошел в коридор, чтобы позвонить в несколько мест и встретиться с Броуди уже в комнате. Скэнлону очень хотелось, чтобы дело Хэмила завершилось как можно скорее.

Скэнлон прошел по коридору, напоминающему мрачную пещеру, украшенному витиеватой конструкцией из мрамора. Он уже давно не был в уголовном суде Манхэттена. Джейн тогда занимала большое место в его жизни, а сейчас превратилась в болезненное воспоминание. Он увидел массу знакомых лиц. Адвокаты на утреннем заседании занимались тем, что у них получалось лучше всего: вымогали деньги у наивных граждан. Он заметил в коридоре Сэмми Голда, известного букмекера, не вылезавшего из суда. Он принимал сегодняшние ставки. Шаги Скэнлона эхом отдавались в коридоре. «Здесь ничего не меняется», — подумал он, останавливаясь возле журнального столика, чтобы просмотреть утренние газеты.

Полиция Нью-Йорка наконец-то исчезла с первых полос. Комиссар оказался прав: арестовать кого-нибудь — самый лучший способ свести на нет интерес общества к какому-либо происшествию.

Он подошел к телефонам и набрал номер своего участка. Когда детективы ответили, он приказал Крошке Биафра и Кристоферу проверить, не называлась ли раньше «Лавджой компани» с Дюмон-авеню «Стивенс мэньюфэкчуринг компани» и не владел ли этими компаниями один и тот же человек.

Выходя из телефонной кабины, Скэнлон увидел в вестибюле Хиггинс и Колона и приветственно помахал им рукой. Приблизившись, он заметил смущение на лице Гектора Колона, сосредоточенно рассматривавшего лепнину в стиле рококо на потолке.

— Как ты сегодня, Гектор? — спросил Скэнлон.

— Я не знаю, что сказать, Лу. Ну, в общем… Спасибо за то, то ты сделал для меня. Ну, я думал… эти чертовы тараканы вывели меня из себя. А где Броуди? — спросил Колон, явно желая переменить тему и убежать от Хиггинс.

— Он в зале суда. Можешь пойти и помочь ему подать обвинение.

— Конечно, Лу, — обрадовался Колон и быстро удалился.

— Что случилось прошлой ночью в больнице? — обратился Скэнлон к Хиггинс.

Долго сдерживаемый смех вырвался наружу.

— Крутой мужчина был привязан к больничной каталке. Он еле утихомирился.

Скэнлон и Хиггинс пошли в зал суда и присели в углу на скамейку. Полицейские бездельничали в ожидании начала слушаний. Одинокий пристав сидел перед скамейкой, уточняя повестку дня.

Быстрым шагом в комнату вошли адвокаты. Некоторые приблизились к приставу и стали о чем-то шепотом договариваться, последовало быстрое рукопожатие, а потом пристав переложил какие-то письменные показания на верх стопки.

«Уголовное судопроизводство в действии», — подумал Скэнлон, складывая газету.

Время шло. Скэнлон разгадывал кроссворд. Хиггинс читала любовный роман. В дверях появился мужчина в сером костюме и старомодном галстуке, с охапкой папок в руках. Он окликнул Скэнлона.

— Я здесь, советник, — отозвался тот.

— Я помощник окружного прокурора Рабинович, — представился подошедший и присел на скамейку рядом с Хиггинс. — Меня назначили обвинителем в деле Хэмила.

Он раскрыл одну из папок и прочел подробности ареста.

— Есть что-нибудь еще полезное для меня?

Скэнлон посмотрел на Хиггинс. Они поразмыслили над вопросом прокурора и покачали головой.

— Это все, — подытожил Скэнлон.

— Если я правильно понял, Хэмил не подозревается в убийстве Галлахера и Циммерман? — поинтересовался Рабинович.

— Пока нет, — ответил Скэнлон, — но расследование продолжается.

— Что это значит?

— Это значит, что расследование продолжается.

— Вы подсунули мне кота в мешке, — раздраженно сказал Рабинович.

— Мы только делаем свою работу, прокурор, — парировала Хиггинс.

— Я попробую ускорить дело. Мне хочется побыстрее спихнуть его.

В 11.2 °Скэнлон, прокурор, Эдди Хэмил и предоставленный ему защитник стояли перед столом судьи и слушали, как пристав оглашает обвинение. Тот бубнил:

— …Все вещественные доказательства будут приняты как улики по делу обвиняемого…

Судья определил размер залога — двести тысяч долларов. Мрачного арестанта увели два офицера суда.

Скэнлон вышел из зала суда. Колон и Хиггинс поджидали его. Колон смущенно оглядывался, Хиггинс улыбалась.

— Привет, Скэнлон, — раздался вдруг до боли знакомый голос.

Он услышал его и замер, радостное возбуждение охватило его.

— Я вас догоню, — крикнул он детективам.

Джейн Стомер стояла справа от дверей в зал заседаний. На ней была плиссированная юбка нежно-сиреневого цвета, легкая шелковая блузка и белые туфли. Он увидел ее улыбающиеся глаза и влажные губы. Она была без чулок, стройные загорелые ноги лоснились. Он вспомнил, как она разбрасывала их для него, и почувствовал сердцебиение.

— Привет, Джейн, — смущенно произнес он.

Она улыбнулась.

— Ты в хорошей форме, Скэнлон.

— Ты тоже.

— Я слышала о твоем великом аресте, — сказала она. — Ходят слухи, что это дохлое дело.

— Как ты жила?

Она странно посмотрела на него, словно хотела удостовериться, что перед ней прежний Тони Скэнлон.

— Хорошо. Как твоя мама?

— Хорошо, спасибо. А твои родители?

— Тоже.

— Я очень скучал по тебе.

— Явно недостаточно, чтобы позвонить. — Она усмехнулась.

Он опустил глаза.

— У меня все те же трудности.

— Их можно было разрешить. Но, как я предполагаю, ты до сих пор не обратился за помощью к профессионалу.

Скэнлон вздохнул.

— Пока нет.

На ее лице появилось выражение безнадежности.

— Было приятно снова увидеть тебя, Скэнлон. — Джейн кивнула и пошла к двери. Скэнлона охватило ужасное ощущение потери. Вдруг он услышал свой голос и увидел, как Джейн остановилась. Он побежал за ней, расталкивая толпу, схватил ее за руку и повлек за собой, стараясь отыскать местечко, где они могли бы спокойно поговорить. Не найдя укромного уголка, он провел ее через здание и вывел на Бейкер-стрит.

— У меня через пять минут заседание, — возмущалась она, пытаясь высвободить руку.

— Ну, пожалуйста, одну минутку.

Улица была забита полицейскими машинами, фургонами, автобусами с шумными ватагами туристов. Скэнлон лихорадочно огляделся. Покрепче ухватив Джейн за руку, он увлек ее за собой в проход к между машинами и усадил на скамейку в скверике на Бейкер-стрит.

Японские туристы с фотоаппаратами сновали по парку, снимая Чайнатаун.

— Ну? — спросила она, устраиваясь возле Скэнлона.

Он не репетировал свою речь, но слова текли рекой. Понимая, что времени мало, Скэнлон говорил быстро и горячо, не испугавшись ее сердитой мины и сурового взгляда. Он рассказал ей, что очень тяжело переживает свою ущербность, что не в силах перенести потерю ноги и мужественности, что в больнице его мучили кошмары, что ему снилось, как обнаженная Джейн садится верхом на его ноги, но, увидев культю, с хохотом убегает прочь. Он рассказал, как тосковал, какой пустой стала его жизнь без нее.

— Я наделал так много глупостей, — закончил он, сжимая ее руки.

— Да, и впрямь. — Она высвободила руку и взглянула на часы. — Ну-с, и к чему все это?

— Я люблю тебя, Джейн, и хочу, чтобы ты вернулась в мою жизнь.

Она тяжело вздохнула. Ее голос смягчился.

— Не могу, Тони. В моей жизни теперь другой мужчина. — Она встала. — Прощай.

Детектив Элис Гереро была стройной тридцатилетней женщиной. Стрижка а-ля мохаук подчеркивала ее высокие скулы. У нее были умные, кошачьи глаза и узкий подбородок. Она стояла перед Сигрид Торссен, держа указательный палец на уровне глаз свидетельницы.

— Сигрид, я хочу, чтобы вы остановили взгляд на моем пальце, а потом опустили веки.

Они были в звуконепроницаемой комнате научно-исследовательского отдела на одиннадцатом этаже управления. Закончив, детектив Гереро отошла и села за стол.

— Для чего мы это делаем? — спросила Сигрид Торссен, отбросив с лица светлые пряди.

— Этот тест помогает определить, хорошо ли вы поддаетесь гипнозу.

— И как? Вы смогли определить?

— Да, вы сумели смотреть на мой палец не отрываясь.

Она закинула ногу на ногу и подалась вперед.

— Сигрид, мы пользуемся расслабляющим гипнозом. Я помогу вам расслабиться, чтобы раскрепостить ваше подсознание. Так я уведу вас в прошлое, верну в тот четверг и в парк Макголдрик. Но прежде я хочу, чтобы вы рассказали мне о том дне все, что помните.

Сигрид Торссен заговорила. Когда свидетельница умолкла, детектив-гипнотизер вновь обратилась к ней:

— Я хочу, чтобы вы знали: под гипнозом вы не будете говорить и делать то, чего не хотите. У всех нас есть что-то сокровенное, поэтому если я задам вам вопрос, на который вы не хотели бы отвечать, так и скажите, хорошо?

— Ладно.

— У вас есть вопросы?

Свидетельница повернулась и кивнула в сторону большого встроенного в стену зеркала.

— Это стекло с односторонней светопроводимостью?

— Да.

— И нас видно сквозь него?

— Да, лейтенант Скэнлон и детективы Хиггинс и Колон находятся в соседней комнате. Вам это мешает?

Сигрид Торссен улыбнулась стене.

— Мне это не мешает.

— Начнем, — сказала гипнотизер, указывая рукой на диван у стены.

Свидетельница глубоко вздохнула, еще раз посмотрела на стену и опустилась на диван, скрестив длинные ноги.

— Удобно? — спросила детектив.

— Очень.

— Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и расслабились.

Ее успокаивающий голос стал тише, в нем появились мягкие, усыпляющие нотки.

— Расслабьте свое тело. Почувствуйте, как это приятно. Почувствуйте, как расслабляются ваши члены и мозг. Ощутите тепло, разливающееся от лба по щекам и губам. Я хочу, чтобы вы поудобнее устроили язык во рту. Ощутите, как расслабляется ваш язык, ваша шея, грудь, руки, пальцы, живот, все органы. Расслабьтесь, расслабьтесь…

За стеклянной стеной Колон слегка толкнул локтем Скэнлона.

— Меня дрожь пробирает.

— Это потому, что она усыпляет всех твоих тараканов, — съехидничала Хиггинс.

Колон укоризненно взглянул на нее, пробормотал что-то нечленораздельное и снова повернулся к свидетельнице.

— …Почувствуйте, как проясняется в голове, а тело расслабляется. Я хочу, чтобы вы представили себе часы. Смотрите, как стрелки движутся назад, уносят вас в прошлое, в тот четверг в парке Макголдрик. Видите себя в парке? Скажите мне, что вы делаете?

— Я играю с Дженифер. «Красивая маленькая девочка. Мама любит тебя. Взгляни-ка на эти щечки! Какие они хорошенькие!»

— На соседней скамейке сидит старый человек, — сказала детектив. — Расскажите мне о нем. Сосредоточьтесь на нем и расскажите все, что можете.

— Он одет в мешковатые черные брюки, заляпанные краской. На нем грязный белый пуловер и какая-то армейская куртка. Ему, наверное, жарко во всей этой одежде. Волосы у него седые и нечесаные, лицо изборождено морщинами. Я улыбнулась ему. Он мрачно взглянул на меня. Пошел он к черту! У него на коленях сумка, набитая тряпьем и старыми журналами. Он запустил руку в сумку и достал пакет с орешками. У него женские часы на тонком золотом браслете. Он бросил пакет от орешков на землю. Один голубь схватил орешек. Подбежали другие голуби.

Детектив Гереро пристально посмотрела на стену.

— Продолжайте.

— Его ноги сдвинуты, как у женщины, а не расставлены. У нее старое лицо, но ее глаза молодые и подвижные, так и стреляют туда-сюда, ищут кого-то в парке.

Скэнлон побелел от злости и ударил кулаком по стене.

— Женщина!

— Похоже, что это действительно так, — согласилась Хиггинс. — Помните следы крема на ореховой скорлупе?

— …Что еще вы можете сказать мне об этой женщине?

— Она только что поднялась со скамейки. Она уходит. Где Том? Он очень долго ставит машину. Дженифер, ты описала маму!

Глава 17

Во второй половине дня Скэнлон вернулся из научно-исследовательского отдела к себе в участок и тотчас сел просматривать папку с делом. Особенно его интересовали свидетельницы. Если то маловыразительное лицо было женским, вполне вероятно, что преступница — одна из них.

Изучение места преступления в доме Циммерманов показало, что убийца весил около ста восьмидесяти пяти фунтов и его рост составлял примерно пять футов и одиннадцать дюймов.

Ни одна из причастных к расследованию женщин не подходила под эти параметры. «Значит, убийц было двое, — рассудил Скэнлон. — Но в таком случае, как же связаны оба преступления?»

Скэнлон раскрыл показания двух женщин, шедших в универсам и видевших, как преступник выбежал из кондитерской и бросился к фургону. Сомнений в их полной непричастности к преступлению не было.

Так, теперь показания Донны Хант. Скэнлона интересовало, почему Донна не попросила его вернуть весьма смелую фотографию, сделанную Галлахером. Могла ли эта скромная домохозяйка участвовать в убийстве? Скэнлон перечитал фразу из показаний: «Свидетельница нервничает, ерзает на стуле. Колон подал свидетельнице стакан воды».

Затем Скэнлон открыл показания Мэри Энн Галлахер, вдовы погибшего лейтенанта, внимательно прочел их, обдумывая и взвешивая каждое слово. Придя к выводу, что вдова Галлахера вконец убита горем, он отложил бумаги и уже протянул руку к следующему протоколу, когда в кабинет легкой поступью вошел Лью Броуди и сообщил:

— По радио сейчас сказали, что кто-то подложил бомбу в ассоциацию патрульных.

— Кто-нибудь пострадал? — с любопытством спросил Скэнлон.

— Пока не сообщали. Доклады все еще поступают.

— Забавный город, — пробурчал Скэнлон и опять взялся за дело.

Перед ним лежали показания Рины Бедфорд, студентки колледжа, лихо водившей «порше», обожающей острые ощущения и пришедшей в участок в сопровождении своего ушлого дядьки. Скэнлон вспомнил ее нежное девичье лицо и словно бы услышал уверенный голос, каким Рина описывала свои любовные похождения. Он был бы удивлен, окажись такая девица способной на убийство.

Затем он раскрыл показания Мэри Познер, жены управляющего Сая Познера. Эта дама с острым язычком отрицала всякое участие в плотских утехах Галлахера. Она сказала Скэнлону, что Сай Познер — ее последняя надежда. А что, если Галлахер пытался шантажировать ее? Доллары в обмен на фотографии с обнаженной Мэри Познер? Галлахеру нужны были деньги, Чтобы расплатиться с Тикорнелли. Две тысячи сто пятьдесят долларов — именно столько было обнаружено в машине Галлахера спрятанными в запасном колесе. Шантажировал ли он ее?

Циммерманы… Он все время возвращался к ним, хотя все говорило за то, что убийства совершены разными людьми. Но где-то в глубине души он знал, что связь существует. Он был уверен в этом. Скэнлон подумал о Линде Циммерман, жизнь которой оказалась разбита после убийства родных. Она служила в банке и занималась денежными делами некоторых весьма влиятельных граждан США. Может быть, она впуталась в аферу и, нуждаясь в деньгах, сама организовала убийство своей семьи? У нее хватило силы воли, чтобы на другой день после убийства пойти и привести в порядок квартиру матери. Она сказала, будто надо было забрать оттуда что-то очень личное. Скэнлон подумал, что, будь он на месте Линды, его мысли были бы полностью поглощены ужасным событием. Он понял, что никогда не смог бы заниматься финансовыми операциями, как Линда Циммерман. Он знал: случись с ним такое, он вообще не смог бы заниматься какими-либо делами, потрясение было бы слишком велико.

Все это побудило его позвонить своей матери. Когда та ответила, Скэнлон нежно заговорил с ней по-итальянски, сказал, что очень любит ее. Мать воспользовалась случаем и пригласила его на обед в ближайшее воскресенье. Скэнлон согласился.

Потом он занялся показаниями Валери Кларксон, официантки из ресторана «Санторини-дайнер». Он вспомнил ее чудесные каштановые волосы и пристрастие к жемчугу. Скэнлон попытался ответить на вопрос, была ли Валери причастна к убийству Галлахера.

Последними были показания Луизы Бардвелл, подружки сержанта Джорджа Харриса. Луиза Бардвелл, замужняя бисексуалка, бывшая постоянной третьей участницей плотских забав Галлахера. Луиза Бардвелл хвасталась Скэнлону, что она вытащила Валери Кларксон из сточной канавы.

Скэнлон подумал, что в этом деле слишком много разрозненных фактов и домыслов, не складывающихся в единую картину. Почему не существует простых и легких ответов на все вопросы, которых в этом деле хоть отбавляй? Скэнлон отложил протокол в сторону и задумчиво черкнул в блокноте: «Сержант Джордж Харрис». Потом стал перечислять: «Лицо, схожее с фотороботами шофера фургона и усатого мужчины, выбежавшого из „Кингсли-Армс“. Усы — грим. Невзрачное женское лицо — грим. Следы ковбойских сапожек. Харрис — ковбойские сапожки».

Справа от имени Харриса он написал: «Вещественные доказательства — винтовка М-16, инструмент для вскрытия двери, винтовка, использованная для убийства Циммерманов. Грим, где приобретен?»

На другой странице Скэнлон выписал имена всех женщин, проходящих по этому делу. Подумав, подчеркнул жирной линией имя Луизы Бардвелл. Это была единственная женщина, связанная с большинством людей, проходящих по делу.


Луиза Бардвелл предложила ему выпить и, когда он отказался, опустилась рядом с ним на мягкую софу. Она была одета в темно-вишневую блузку и обтягивающие белые слаксы. Луиза кокетливо улыбнулась.

— Рада снова видеть вас, лейтенант.

— Взаимно, — сказал Скэнлон, разглядывая ее изящную руку, лежавшую на софе.

Женщина пододвинулась к нему.

— Я никогда не отказывалась поговорить с миловидным мужчиной.

— Приятно слышать.

— Какие вопросы вы хотели мне задать?

— Как вы познакомились с Джорджем Харрисом?

— Как-то летом, года два назад, я поехала в город за покупками на своей машине. На перекрестке я остановилась на красный свет. Кондиционер в машине не работал, и я открыла окно. Тут несколько мальчишек подбежали и схватили мою записную книжку с переднего сиденья машины. Я позвонила в полицию. Приехавшие полицейские проводили меня в участок, чтобы составить протокол. Там я и встретила Джорджа.

— Как он вел себя, не приставал к вам?

— Нет, он был очень профессионален. Однако я поняла, что он заинтересовался мной.

— Как вы это поняли?

— Это было видно по тому, каким тоном он задавал вопросы и как смотрел на меня. Его интересовало, замужем ли я и где работает мой муж. Я думаю, тот случай был обычной детской шалостью. Но Джордж устроил целое разбирательство.

Это было любимым развлечением офицеров полиции — приводить симпатичных молодых женщин в участок для дачи показаний.

— Когда он сделал первый шаг к сближению?

— Он позвонил мне на следующий день.

— И вы встретились с ним?

— Его заносчивое высокомерие и надменность показались мне забавными. Я подумала, что в этом человеке что-то есть.

— Так и оказалось?

Она огляделась, потянулась и сказала:

— Нет, ваш сержант оказался никудышным любовником.

— Джордж был переведен в отдел наркотиков вскоре после вашего знакомства? — спросил Скэнлон.

Он вспомнил слова Германа Германца о том, что Харриса перевели в отдел наркотиков два года назад.

— Да, это так. Харриса действительно перевели и, по-моему, Галлахер перевел его без предварительного согласия самого Джорджа.

— Как вы узнали об этом?

— Мы провели ночь с Джорджем сразу же после его перевода. Он всю ночь рассказывал о том, как устал быть мальчиком на побегушках у Галлахера, как ему надоело работать за двоих и смотреть, как Галлахер разыгрывает из себя крутого полицейского.

— Говорил ли он еще что-нибудь о своих взаимоотношениях с Галлахером?

— Ничего. Он только бывал очень недоволен в тех случаях, когда Галлахер отменял его приказы.

— Расскажите мне еще раз о том, как вы приобщились к забавам Галлахера.

Она положила руку ему на плечо и кокетливо сказала:

— А вы уверены, что не хотите сделать перерыв?

— Попозже, — отказался Скэнлон, отодвигаясь.

Луиза медленно облизала губы.

— Мы с Джорджем уже были любовниками, когда я предложила ему встретиться втроем: я, он и одна из моих подруг. Он сказал, что его не интересуют подобные развлечения, и предложил Галлахера.

— А кто приводил женщин?

— Джо Галлахер.

— Но ведь вы предлагали свою подругу?

— Да, конечно. Но когда Галлахер сказал, что он сам приведет женщину, я обрадовалась возможности расширить круг знакомств.

— В этом принимала участие Линда Циммерман?

— Нет, я не знакома с этой дамой. — Она сердито взглянула на него. — Это начинает смахивать на допрос.

— Так оно и есть.

— Вы серьезно? — спросила она и разинула рот.

— Ваше имя всплывает на всех этапах расследования.

— Какого расследования? — поинтересовалась Луиза. — Галлахер и Йетта Циммерман были убиты при ограблении. Неужели вы думаете, что я грабительница?

— Когда убили доктора и его жену, мы направили все усилия на то, чтобы тщательно расследовать гибель Галлахера. Й знаете, что мы при этом обнаружили?

Она засунула руки между колен, бросив на него сердитый взгляд.

— Нет. Расскажите мне.

— Мы нашли вас.

— Я вас не понимаю.

Скэнлон поднял руки и стал загибать пальцы.

— Вы знали Галлахера, Харриса, Донну Хант, Рину Бедфорд, Валери Кларксон. Почти каждый, связанный с этим убийством, знаком вам.

— Неужели вы думаете, что я действительно была убийцей? — дрожащим голосом прошептала она.

— Я думаю, что вы, быть может, кое-что скрываете от нас.

Женщина поднялась, подошла к огромному окну и устремила взгляд на реку. Скэнлон стал рядом. Желтые блики мерцали на воде.

— Зачем мне делать это? — Ее глаза следили за одинокой яхтой.

— Любовь? Страсть? Ненависть? Выбирайте сами.

— Когда был убит Галлахер?

— В четверг, девятнадцатого июня восемьдесят шестого года, в четверть третьего пополудни.

— Ну ладно, я избавлю вас от ваших подозрений. С восьмого по девятнадцатое июня мы с мужем были в Сан-Франциско. Мы останавливались в гостинице «Пальма», и я платила карточкой «Америкэн экспресс». Я могу указать вам имена и адреса по крайней мере дюжины людей, которые подтвердят это.

Она отошла от окна, а Скэнлон все смотрел вдаль. Луиза Бардвелл подошла к софе и присела. Наконец и он, наглядевшись, сел рядом.

— Вот имена и телефоны людей, с которыми мы были в Сан-Франциско, — сказала она, передавая ему листок бумаги.

— Почему вы скрыли это от меня в прошлый раз?

— Потому, что в прошлый раз вы не говорили, что я под подозрением.

Луиза подняла руку и посмотрела на золотые часы на золотом же браслете.

— Очаровательные часики.

— Спасибо. Когда тебя подозревают в убийстве, это очень возбуждает, не так ли? — сказала она, пододвигаясь.

— Правда? — спросил Скэнлон, поглядывая на часы.

Вдруг Луиза поцеловала его, погладив при этом по колену.

Скэнлон отпрянул.

— Мне пора возвращаться на службу.

— Я вам не нравлюсь? — проворковала она.

— Я не могу расслабиться. Вдруг ваш муж вернется.

— Тогда нас станет трое. — Она хихикнула и расстегнула «молнию» на его брюках.

Скэнлон оттолкнул назойливую руку.

— Может, вы позволите мне…

— Вы мне нравитесь, но я правда не могу расслабиться. В другой раз.

— Вы хотите меня?

— Я на дежурстве. Я не могу.

— Что? — Луиза сделала большие глаза.

— Я при исполнении, — повторил Скэнлон. — Устав запрещает делать это на службе.

— Легавый. Все вы импотенты.


Дверь была приоткрыта. Скэнлон толкнул ее ногой и заглянул внутрь. Он увидел мебель, покрытую толстым слоем пыли, почувствовал чье-то присутствие. Скэнлон вошел в приемную. Линда Циммерман сидела в кресле, играя крышкой зажигалки «зиппо». Она выглядела изможденной: всклокоченные волосы, темные круги под глазами и отсутствующий взгляд. Дорогое коричневое платье изящно облегало ее фигуру, но подол провис, и она зажимала его ногами. Скэнлон видел боль в ее глазах. Он подошел к ней и присел рядом на корточки.

— Вы в порядке?

— Я чувствую себя опустошенной. Во мне все онемело. Почему вы хотели встретиться со мной именно в кабинете брата?

— Есть несколько вопросов, и хотелось бы еще раз взглянуть на его документы. Быть может, я что-то упустил.

— Вчера Андреа очнулась и узнала меня. Врачи считают, что это добрый знак.

— Я рад за вас.

Она взглянула на него.

— Почему вы тратите так много времени, копаясь в прошлом нашей семьи?

Скэнлон встретился с нею взглядом.

— Почему? Потому, что это моя работа.

Ее губы тронула смиренная улыбка.

— Вы хотите сначала проглядеть записи Стэнли?

— Это было бы замечательно. Мы можем поговорить, пока я знакомлюсь с ними.

Скэнлон указал пальцем на вырез ее платья.

— Вы всегда носите это? У вас нет наручных часов?

— Мне неудобно, когда что-то болтается на руке, — ответила она, ведя его в кабинет брата.

Дверь архива была открыта, телефон молчал. Линда Циммерман вошла в комнату и включила свет.

— Вот папки, которые можно просмотреть. — Она указала на полки слева и справа.

— В кабинете вашего брата есть сейф?

Линда протиснулась мимо него в комнату, стены которой были покрыты розовой штукатуркой. Посреди стены между полками висела писанная маслом картина с изображением балерины. Женщина сняла картину и прислонила ее к полке. Скэнлон увидел встроенный сейф с кодовым замком. Линда сняла папки с полки слева и прочла нацарапанные на стене цифры, потом набрала шифр, и сейф бесшумно открылся. Заглянув внутрь, Линда Циммерман достала содержимое и разложила перед Скэнлоном.

Он увидел несколько деловых бумаг, акции компаний, о которых никогда не слыхал, десять стодолларовых купюр и пачку любовных писем Рэчел к своему будущему мужу.

Скэнлон просмотрел бумаги и вернул их обратно.

— Ничего интересного, — заключил он.

Линда сложила все обратно в сейф, кроме писем.

Она прочитала одно из них.

— Ох, Рэчел, — произнесла она, засовывая письмо обратно в конверт.

Следующие два часа Скэнлон просматривал папки. Линда стояла в дверях и наблюдала за ним. Только один раз она вышла позвонить тете, чтобы справиться о состоянии Андреа.

Закончив, Скэнлон погасил свет и вышел из комнаты. Разглядывая обставленный по последнему слову техники кабинет врача, он гадал, не упустил ли чего-то важного в прошлый раз.

— Где теперь секретарша вашего брата?

— Я уволила ее. Мне не нужна секретарша.

Скэнлон вспомнил, что в прошлый раз не заглянул в шкаф. Он открыл дверцу шкафа и отпрянул, когда на него дождем посыпались африканские кинжалы. Вздохнув, Скэнлон опустился на колени и стал собирать оружие. Линда помогла ему.

— Стэнли работал в Африке по линии ООН. Там ему часто дарили такие вещи, — пояснила она.

Они перешли в спальню. Линда стояла и смотрела, как Скэнлон копается в гардеробе ее брата. Кровать, покрытую запекшейся кровью, уже убрали, на ее месте лежал квадратный коврик.

— Вы хоть знаете, что ищете? — осведомилась Линда, прислонившись к стене.

— Не уверен.

Закончив свои поиски, он поднялся и привалился к стене рядом с нею.

— Вы знакомы с Луизой Бардвелл?

— Думаю, что нет.

— Донной Хант?

— Нет.

— Риной Бедфорд?

— Нет.

— Валери Кларксон?

— Нет.

— Мэри Познер?

— Нет. Почему вы спрашиваете меня об этих людях?

— Этих людей я допрашивал в ходе расследования. Мне хотелось узнать, знакомы ли вы с кем-нибудь из них.

— Не знакома. К чему все эти вопросы?

— Да просто ищу кое-какие ответы. — Он отошел от стены. — А Джордж Харрис? Вы знакомы с ним?

— Нет, — ответила она, раздражаясь.

— У вашего брата был автомат или винтовка?

Она махнула рукой.

— Довольно вопросов, мне необходимо вернуться к племяннице.

Скэнлон подвез Линду Циммерман до квартиры ее тетки — на Саттон-Плейс и вернулся в участок.

Он прошел через дежурку к себе в кабинет, взял все документы, связанные с Линдой Циммерман, и стал изучать их. «Почему она сразу побежала в квартиру своей матери забирать вещи? — подумал он. — Что ей так понадобилось, если она не могла подождать?»

Он позвал Лью Броуди.

— Я хочу, чтобы ты последил за Линдой Циммерман.

Он записал адрес тетки Линды Циммерман на клочке бумаги и вручил детективу.

— Ты знаешь, как она выглядит?

— Да, знаю, — ответил Броуди. — Установить круглосуточную слежку?

— У нас не хватит людей. Следите за ней ежедневно до шести вечера.

— Против нее нет никаких улик, Лу, — заметил Броуди, кладя клочок с адресом в карман рубашки.

— Я знаю. Но все равно следи за ней.

— Как прикажешь. — Броуди пожал плечами.

Скэнлон вышел в дежурку и окликнул Хиггинс.

— Возьми свой блокнот, Мэгги. Поедем прокатимся.


Донна Хант стояла в дверях своего дома в Бэйсайд, Куинс, и в отчаянии смотрела на фотографию, которую ей протянул Скэнлон. Снимок был сделан Джо Галлахером в его квартире в Джексон-Хайтс. Голая Донна лежала на кровати, раздвинув ноги и держа в руке искусственный член.

Она переводила испуганный взгляд с Хиггинс на серый седан, стоявший неподалеку, потом опять на Хиггинс, которая стояла рядом со Скэнлоном. Наконец она молча шагнула в дом и впустила детективов. Донна жила в кирпичном флигеле со слуховыми окнами на крыше и небольшой лужайкой перед дверью. На женщине были джинсы и синяя рабочая рубаха с болтающимися полами. В руке она сжимала тряпку.

Проходя мимо нее, Хиггинс улыбнулась, и свидетельница сумела выдавить тусклую ответную улыбку.

Скэнлон огляделся. Обычная пластмассовая мебель, золоченая приступочка, перегородка, на которой стояли куклы.

— Я надеялась, что больше вас не увижу, — заикаясь, проговорила свидетельница. — Что-нибудь не так?

Ее маленькое личико было мертвенно-бледным, губы дрожали. Скэнлон понимал ее тревогу, ведь она могла потерять все. Кроме того, ее подозревали в убийстве. И вот к ней пришли. Скэнлону и самому было неприятно.

— Миссис Хант, — начал он, — кое-что случилось, и мы думаем, что вы сумеете помочь нам разобраться.

Скэнлон подошел к полке и стал рассматривать кукол.

— Я собираю их, — обронила Донна Хант, повернувшись к Хиггинс в поисках поддержки.

Скэнлон осторожно взял одну из фигурок: розоволицая малышка в традиционной широкой юбке и желтом платке. Она доставала воду из белого кирпичного колодца. Скэнлон изучил фигурку и поставил на место, взял семейный альбом с фотографиями, который лежал на полке.

— Чего вы хотите? — взмолилась женщина.

Скэнлон взглянул на Хиггинс. На ней было черное хлопковое платье и мешковатая пестрая куртка. «Умеет же одеться», — подумал он, переводя взор на Донну Хант.

— Почему вы не попросили меня вернуть этот снимок, когда были у меня в кабинете?

Она неловко засмеялась.

— Я боялась. — Ее взгляд остановился на фотографии в руках Скэнлона. — Пожалуйста, уберите эту мерзость. Пожалуйста!

Он спрятал снимок в карман.

— Может быть, вернуть ее вам?

— Господи, ну конечно. Если Гарольд или дети найдут ее… — Она тихо заплакала.

Скэнлон чувствовал себя крутым легавым, запугивающим несчастную домохозяйку, которую ни разу не штрафовали даже за нарушение правил движения. В такие минуты Служба была ему ненавистна.

— Вы можете получить снимок, но взамен мне кое-что нужно от вас.

Донна Хант насторожилась.

— Что?

— Ваш муж — бухгалтер в «Лавджой компани». Мне необходимо знать, кто ее хозяин, но не говорите вашему мужу, что я этим интересовался.

Донна Хант прижала ладонь к груди.

— Неужели Гарольд во что-то впутался?

— Нет, — заверил ее Скэнлон. — Он совершенно ни при чем.

Немного успокоившись, она произнесла:

— Гарольд никогда не обсуждает со мной свою работу, и я не знаю кто владелец компании. Если я начну расспрашивать его, он удивится, и я буду вынуждена объяснить, почему интересуюсь его фирмой.

— Ваш муж хранит дома какие-нибудь деловые бумаги? — спросила Хиггинс.

— Внизу у него есть кабинет, он иногда работает там.

Поднявшись, хозяйка проводила детективов в кабинет Гарольда Ханта. Их глазам предстала небольшая комната с салатовыми стенами. Чувствовалось, что здесь давно не убирали: на полу стояла полная корзинка для бумаг, слой пыли покрывал письменный стол и полки. Донна Хант присела на ступеньку лестницы и следила за тем, как двое детективов просматривали деловые бумаги ее мужа.

Хиггинс проверяла ящики стола, а Скэнлон рылся в документах на полке. Они были похожи на стервятников, быстро, но дотошно просматривали все бумаги, следуя неписаному закону полиции: не оставлять следов.

На верхней полке они обнаружили старые записи, счета с открытой датой, балансовые расчеты, банковские чеки и долгосрочные векселя. Через полчаса напряженных поисков Скэнлон заключил:

— Ничего.

— У меня тоже ничего. — Хиггинс устало вздохнула.

Скэнлон посмотрел на сидевшую на лестнице Донну Хант. Ее зеленые глаза были прикованы к часам.

— Где-нибудь еще есть его бумаги? — спросил он хозяйку.

Донна Хант пожала хрупкими плечами.

— Насколько я знаю, нет. Все, что Гарольд хранит дома, находится в этом кабинете. Уже почти шесть. — Она с тревогой посмотрела на циферблат. — Гарольд может вернуться с минуты на минуту.

Полицейским понадобилось несколько минут, чтобы навести порядок. Они оставили все в том же виде, в каком застали. Так требовала служебная заповедь. Вместе со свидетельницей они поднялись на кухню. Донна Хант остановилась у раковины, не сводя вопрошающих глаз со Скэнлона.

Хиггинс тоже с любопытством взглянула на него.

Скэнлон увидел в их глазах один и тот же вопрос: вернет ли он фотографию, как обещал. Снимок, доказательство побочной связи, мог разрушить семью Донны Хант. Скэнлон посмотрел в наполненные слезами глаза Донны Хант и подумал: «Эта женщина не убийца. Она уже достаточно поплатилась за свою связь с Галлахером». Он подошел к ней и отдал фотографию.

— Прощайте, миссис Хант.


Оркестр играл «Лунную серенаду».

Скэнлон сидел в кресле и наблюдал за танцующими. Дискотека только началась. Он незаметно влился в круг танцоров и растворился среди них. Ему хотелось забыться, выкинуть из головы дела и перенестись в дальние страны. Он рассматривал женщин, танцевавших рядом, в надежде найти подружку на вечер, и думал о разговоре с Салли де Несто, о том, как обсуждал с нею свои неурядицы. Как было бы здорово вновь стать полноценным мужчиной, быть с Джейн Стомер, вернуться к нормальной половой жизни.

Музыка гремела. Скэнлон медленно передвигался по танцевальной площадке. В нескольких футах стояла женщина лет тридцати семи, с неровными зубами. Она смотрела на Скэнлона, но отвернулась, когда он улыбнулся ей. Скэнлон протиснулся мимо нее на пятачок для танцев.


Обнаженная Джейн Стомер стояла перед ним, протягивая руки. Он сидел на чужой кровати в незнакомой комнате. На лице Джейн, тронутом легким румянцем, играла нежная улыбка. Скэнлон устремился к ней, но Джейн мягко отстранилась и сказала: «Оставайся на месте, Скэнлон. Я сама приду к тебе». Как же прекрасно она произносит его имя. Как радостно быть с нею, видеть ее восхитительное тело, вновь и вновь утолять страсть. Что это? Где они? Когда они были вместе? Неужели это был только сон? Нет, это невозможно. Все было так реально. Они занимались любовью. Это было незабываемо, волшебно, чудесно.

— Джейн, я люблю тебя, я хочу тебя.

— Да, Скэнлон, да. Сейчас. Я хочу быть с тобой.

Пусть это не кончается. Он хотел снова и снова наслаждаться созерцанием этой картины. Но не мог.

Скэнлон рывком сел на кровати. Только сон? Но он был так реален. Можно было поклясться, что все это произошло на самом деле. Он почувствовал себя неуютно и сбросил простыню.

— Сукин сын! — закричал он в своей пустой мансарде, скатился с кровати, скомкал и отшвырнул белье и запрыгал на одной ноге в душ.

Глава 18

Скэнлон мерил шагами дежурку 93-го участка, сунув руки в карманы и вслушиваясь в тягостную тишину. Он взглянул на часы: 03.46. Минуло уже 226 минут нового дня. Ночные шумы проникали через открытые окна: взрывались шутихи, вдалеке скрипели автопокрышки, где-то кричала женщина. Ночная смена спала в комнате отдыха участка. Зазвонил телефон, и чья-то ленивая рука протянулась с койки, схватила трубку. Неразборчивые слова доносились из-за матового стекла двери в спальню. Скэнлон закурил «Де Нобили», вошел в свой кабинет. Приняв душ, он опять лег и попытался уснуть, но не смог. Грешные сны. Это звучало как название песни. А если жизнь личная приносит одни расстройства, надо одеваться и бежать на службу. Так он и поступил.

Голова словно налилась свинцом, и он туго соображал. Список людей, который дала ему Луиза Бардвелл, чтобы подтвердить свое алиби, был проверен. Все заявили, что в день убийства Галлахера она была с мужем в Сан-Франциско. Донна Хант была слишком маленького роста, вряд ли это она кормила голубей. Он напомнил себе: проверить место работы Линды Циммерман. Джордж Харрис? Мог ли он быть как-то замешан? Но где мотив? Скэнлон шагал из угла в угол. «Де Нобили» погасла, намокла и омерзительно воняла. Он вытащил сигару изо рта и бросил в ближайшую корзинку для мусора. Краем глаза он заметил, что на доске объявлений нет места. Он остановился, сделал несколько неуверенных шагов к доске; его взгляд был прикован к объявлению ассоциации лейтенантов, в котором предлагалось внести пожертвования в фонд памяти Джозефа П. Галлахера.

«Интересно, — подумал он. — Интересно!»


Тем же утром, в девять часов, Тони Скэнлон торопливо вошел в пышное фойе дома 250 по Бродвею, в Лоуэр-Манхэттене. Выходя из лифта на двадцать первом этаже, он сразу увидел последствия взрыва бомбы: опаленные стены, искореженные двери, висевшие на петлях. Он пошел по широкому коридору к охраннику в униформе, стоявшему перед кабинетами добровольной ассоциации патрульных полицейских города Нью-Йорка.

— Ваше удостоверение личности, — попросил коренастый охранник.

Скэнлон показал документы. Охранник сравнил лицо на растрескавшейся карточке с лицом человека, стоявшего перед ним. Возвращая кожаный чехол, охранник сказал:

— Распишитесь в гостевом журнале, Лу.

Приемная была маленькой и почти без мебели. Убранство исчерпывалось парой дерматиновых стульев и двумя кадками с пожухлой зеленью. Сторож, в нелепо огромных очках в роговой оправе, жевал резинку. Открыв окошко, он спросил с бруклинским выговором:

— Чем могу служить?

— Я — лейтенант Скэнлон. Луи Котелок и Кастрюля ждет меня.

Сторож открыл двери, ведущие в административные кабинеты ДАПП.

Патрульный полицейский Луи Мастри, член правления ДАПП от патрульного участка южного Бруклина, был крутым уличным полицейским и горластым борцом за права блюстителей порядка. Но на Службе он славился не профсоюзным пылом и не рвением, проявленным на улицах, а своим увлечением — стряпней. Везде, куда бы его ни переводили по службе, слава повара неизменно опережала его, и в итоге большую часть своего рабочего времени он проводил в подвале здания полицейского участка, стряпая для нарядов.

Как-то раз во время вечерней смены, спустя полгода после того, как Луи Мастри выпустили из академии, старый ирландец из 62-го участка повернулся к телефонисту и сказал: «Позови-ка этого мальчика. Как бишь его? Луи Котелок и Кастрюля? Отзови парня с дежурства, мне что-то пришла охота отведать его спагетти». С тех пор на Службе Луи Мастри величали не иначе как Луи Котелок и Кастрюля.

— Лу, как дела? — закричал Луи Котелок и Кастрюля из дальнего конца своего просторного углового кабинета. Он стоял над тремя жаровнями перед оборудованным кондиционером окном. На нем был синий передник с надписью «Шеф-повар».

— Нормально, Луи. Как семья? — спросил Скэнлон, заметив полицейские памятки, раскиданные по всему кабинету.

— Все замечательно. Луи Младший — студент-второкурсник в университете Олбани, а Мария — первокурсница в Сент-Джон. И женушка, как всегда, прекрасна.

— Время идет, — сказал Скэнлон, подходя к жаровням.

— Я готовлю соусы к обеду. Оставайся, поешь с нами. Я готовлю «скампи а-ля романо».

— Я бы с удовольствием, но не могу. У меня сегодня большая повестка дня.

Он пересек комнату и подошел к полицейским фуражкам, лежавшим на подоконнике. Взяв присланную из Лондона, Скэнлон нахлобучил ее и спросил:

— Как я выгляжу?

Луи Котелок и Кастрюля бросил на него взгляд через плечо.

— Прямо загляденье. — Он снова занялся соусом. — Можешь представить себе такую фуражку на нью-йоркском патрульном? Любой осел использовал бы ее как мишень для учебной стрельбы.

— Ты прав, — согласился Скэнлон, снимая фуражку и кладя ее на место.

Он взял другую, рассмотрел белую выпуклую эмблему впереди.

— А эта откуда? — спросил он, поднимая ее над головой.

Луи Котелок и Кастрюля повернулся, чтобы взглянуть.

— Это — полиция Токио.

Он отрегулировал пламя в жаровнях, подошел к своему столу и сел.

Скэнлон положил фуражку на подоконник, подошел к стулу перед столом члена правления и выразительно посмотрел на него.

— Мне нравится атмосфера твоей прихожей.

— Она в стиле декадентского искусства гетто. Какой-то осел забрался в женский туалет и спрятал бомбу в бачке. Нам повезло, что там никого не было, когда она взорвалась.

Скэнлон рассматривал лицо сидевшего перед ним человека, его серые глаза и темные волосы с проседью.

— Я пришел, потому что мне нужны твои знания, Луи.

— Давай выкладывай.

Луи Котелок и Кастрюля щелкнул пальцами и поспешил к жаровням. Взял банку и бросил что-то в кипящий соус.

— Я чуть не забыл положить душицу, — сказал он, возвращаясь к столу.

— Я хочу, чтобы наш разговор остался между нами, Луи.

Лук Котелок и Кастрюля насторожился.

— Тебя не было видно на двух последних собраниях общины.

Скэнлон ответил по-итальянски:

— У меня куча своих забот.

— У нас у всех есть заботы, — сказал Луи, вперив в лейтенанта строгий взгляд. — Скажи, то, что ты хочешь сохранить в тайне, способно навредить полицейским?

Скэнлон болезненно поморщился.

— Луи!

— Что ты хочешь узнать, парень?

— Ты член правления полицейского пенсионного фонда, не так ли?

— Только не говори, что хочешь уйти на пенсию по инвалидности.

— Нет, Луи, я мог это сделать, когда потерял ногу. Я остаюсь на Службе до конца. — Он подался вперед и заглянул в глаза члена правления. — Ты, должно быть, хорошо знаком со страховкой, которая полагается родным после гибели при исполнении служебных обязанностей.

— Да, а что?

— Лейтенант, сорока четырех лет, двадцать два года на Службе, погиб при исполнении. Это сколько получается?

Луи Котелок и Кастрюля закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Ходят слухи, что могут быть некоторые осложнения.

— Сколько, Луи?

Член правления ответил по-итальянски:

— Неужели ты действительно думаешь о том, что и у меня на уме?

— Я ничего не думаю. Сколько?

Луи Котелок и Кастрюля взял ручку и начал царапать цифры на листке блокнота.

— Я случайно знаю, что твой вымышленный лейтенант был членом и ДАПП и ДАЛ и поэтому имел страховку в обеих организациях. ДАПП заплатит семьдесят пять тысяч, а ДАЛ — сто. Кроме того, семье погибшего при исполнении положено единовременное пособие в размере годового оклада. По самым грубым подсчетам, это еще пятьдесят тысяч. Итак, для начала у нас двести двадцать пять штук.

Они переглянулись.

Луи Котелок и Кастрюля поднялся, чтобы проверить свои соусы. Он добавил специй в одну из кастрюль и вернулся на место.

— У вдовы будет возможность выбирать между пенсией и страховкой с разовой выплатой. Почти всегда мы рекомендуем страховку.

— Почему?

— Потому, что пенсия выплачивается ежемесячно, пока вдова жива, и выплаты прекращаются, если она умирает или опять выходит замуж. А при выплате страховки получается сразу кругленькая сумма.

— А что с налогами?

— Их почти нет. Несколько долларов местного налога и налога штата, вот и все.

— Как и все на Службе, я знаю, что страховка существует, но я не знаю ее условий и что она обеспечивает. Объясни мне, пожалуйста.

— Страховка началась несколько лет назад, когда закон штата потребовал обеспечить пенсионные права парней, погибших на Службе через двадцать лет после поступления. По этой страховке твой лейтенант вышел в отставку за день до гибели. При таком стаже ему полагается годовая пенсия в двадцать семь тысяч. Пенсионный отдел посмотрит в статистические таблицы и увидит, что он мог бы прожить в среднем еще шестнадцать лет. Тогда они умножат его годовую пенсию на продолжительность жизни. — Луи Котелок и Кастрюля произвел вычисления в блокноте. — Это значит четыреста тридцать две тысячи в придачу к групповой страховке и годовой зарплате, которую выплачивают из бюджета города. Все вместе это составит шестьсот пятьдесят семь тысяч. И к этому можно добавить какую-нибудь личную страховку, если она у него была.

Скэнлон обмяк в кресле и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Вдовы полицейских, погибших при исполнении служебных обязанностей, — богатые женщины!

— Деньгами мужа не вернешь, а если у них есть дети, которых надо растить и посылать в колледж, эти деньги быстро растают.

Скэнлон продолжал размышлять.

— А как насчет денежных пожертвований коллег и просто знакомых?

— Это неплохое подспорье. Если дело было громким, сочувствие общественности гарантировано, особенно когда остаются дети, да еще один из них недоразвитый, а у второго болезнь Дауна. Иногда суммы пожертвований выражаются шестизначными цифрами.

— Спасибо, Луи, — сказал Скэнлон, вставая и подходя к жаровням.

Он взял деревянную ложку, зачерпнул немного соуса, проглотил.

— Недурно, Луи, недурно. Но, по-моему, можно добавить еще немного чесноку.


Продолговатое лицо комиссара Роберто Гомеса выражало тревогу, когда он слушал доклад Скэнлона о последних новостях в деле Галлахера — Циммерман.

Кроме него в кабинете на четырнадцатом этаже были непосредственный начальник Скэнлона, заместитель начальника следственного управления Маккензи, и инспектор Шмидт, Герман Германец.

— К черту, Скэнлон! — вскричал комиссар, сердито хлопнув ладонью по столу. — У вас нет никаких доказательств, подкрепляющих вашу новую версию. Нам не с чем пойти в суд. Вы не хуже меня знаете, что суд не принимает показания, полученные под гипнозом.

— Комиссар, — возразил Скэнлон, — необходимо отработать версию о страховке. Она может привести к какому-то результату, а может и не привести. Что касается гипноза, то использовать его разрешено. И благодаря ему мы узнали, что преступление совершено женщиной.

— А если не женщиной? — подал голос Маккензи. — Тогда все расследование пойдет по ложному пути.

— Я отрабатываю все версии до конца, даже если они ведут в тупик, как было в случае с Эдди Хэмилом.

— Объясните мне свою новую версию, — попросил комиссар Скэнлона. — Вы думаете, что Галлахера могли убить из-за страховки и что сержант Джордж Харрис и миссис Галлахер загримировались и убили ее мужа. Такова ваша главная мысль?

— Да.

— Тогда ответьте мне, лейтенант, — сказал комиссар, — кто и почему убил доктора Циммермана и его жену?

— Не знаю, — ответил Скэнлон, внутренне напрягаясь.

— Допустим на минуту, что я поверил в вашу новую теорию, хотя я сразу заявляю, что не верю в нее. Как вы будете продолжать расследование? — спросил Гомес.

— Если преступник, который убил Галлахера и Йетту Циммерман, и впрямь был женщиной, и если этой женщиной была миссис Галлахер, и если Джордж Харрис был соучастником, тогда мы знаем, где искать необходимые для обвинения улики.

— Слишком много «если», — сказал Гомес.

— Объясните мне, пожалуйста, о каких уликах вы говорите? — обратился Маккензи к Скэнлону.

— Ружье, из которого были убиты Галлахер и Йетта Циммерман, ковбойские сапоги, которые оставили след на крыше «Кингсли-Армс», винтовка, из которой убили доктора и его жену, и грим, которым пользовались, чтобы сделать женщину похожей на мужчину.

— Господи, вы думаете, что они до сих пор хранят все это? Да они избавились от всего сразу после убийства! — заявил Маккензи.

— Не думаю, что у них было время выбросить их. По крайней мере, не все, — возразил Скэнлон. — Они с самого начала были в центре внимания, и не думаю, чтобы они рискнули выбросить улики, боясь, что их застанут за этим делом. Кроме того, Харрис — самоуверенный тип, который считает себя умнее всех. Люди, подобные ему, не могут даже представить себе, что их поймают. Они слишком умны.

Комиссар неуверенно проговорил:

— Неужели человек, который гримируется тщательнейшим образом, может позабыть про часы на руке, которые наверняка сразу выдадут его?

— А почему бы и нет? — ответил Скэнлон. — Такое бывает сплошь и рядом. Пусть они умны, пусть дотошно готовятся к преступлению, все равно какую-нибудь мелочь да и упустят. У миссис Галлахер были длинные рукава, и она, наверное, забыла о часах на руке.

— Зачем тогда убивать Йетту Циммерман? — спросил Маккензи.

— Чтобы создать видимость ограбления и сбить нас со следа, — сказал Скэнлон. — У Галлахера хватало выслуги лет, так что миссис Галлахер все равно получила бы страховку. Но подстроить несчастный случай очень трудно. Самый удобный способ убить полицейского — убрать его при исполнении служебных обязанностей. Помимо всего прочего, это принесет еще и пожертвования. Но куда важнее сбить нас со следа, заставить искать несуществующих преступников.

Воцарилось молчание, все размышляли над словами Скэнлона. Участие сержанта полиции в преднамеренном убийстве собрата-офицера в их глазах было последним предательством.

Герман Германец заерзал на стуле.

— Я постоянно думаю о докторе и его жене: почему убили их?

— Как я уже сказал, не знаю, — ответил Скэнлон. — Но если подумать, есть, как минимум, два объяснения.

— Слушаю, — сказал комиссар Гомес.

— Во-первых, есть вероятность, что Харрис и миссис Галлахер не были до конца знакомы с условиями страховки. Они могли предполагать, что получат ее, только если Галлахер погибнет при исполнении служебных обязанностей. А когда поняли, что все выглядит недостаточно убедительно, решили убить врача и его жену.

— Но каким образом это помогло бы им убедить всех? — недоверчиво спросил Маккензи.

— Их убийство указывает, что Йетта Циммерман была целью первого нападения, и подтверждает, что Галлахер погиб, защищая Йетту, а значит, при исполнении служебных обязанностей.

— А второе объяснение? — спросил комиссар.

— Хотели сбить нас со следа и вынудить закрыть дело потому, что следствие выдохлось.

Маккензи топнул ногой.

— Вы вообще-то понимаете, что говорите?

— Да, понимаю, — ответил Скэнлон.

Огорченный комиссар поднялся, подошел к окну, раздвинул белые жалюзи и выглянул на улицу.

— Когда я пришел на Службу, комиссаром полиции был Стив Кеннеди. Я помню, как его разжаловали в патрульные и послали в мой участок, когда он получил три штрафные карточки за превышение скорости. А посмотрите на Службу сейчас, — посетовал он. — Мы вынуждены принимать на работу болванов, женщин-карликов и людей с уголовным прошлым. — Он ударил ногой по стене. — Неудивительно, что на Службе происходят такие веши. — Гомес тяжело опустился в кресло. — Полагаю, вы намерены распутывать эту новую ниточку?

— Надо думать, — ответил Скэнлон.

— Тогда слушайте меня внимательно, лейтенант. Я не желаю, чтобы вы беспокоили Харриса и миссис Галлахер, пока у вас не будет убедительных доказательств. Гипноза, фоторобота и следов на крыше недостаточно. Я хочу иметь что-нибудь ощутимое, такое, с чем можно пойти в суд. Миссис Галлахер — вдова героя, а Харрис — полицейский, да еще орденоносец. Я понятно выражаюсь?

— Да.

— В таком случае, каков будет ваш следующий ход? — спросил Гомес Скэнлона.

— Я составил список всех городских магазинов, торгующих театральным гримом. Мои детективы проверяют их. Я распорядился, чтобы они показывали фотографии Харриса и миссис Галлахер владельцам магазинов.

— Как вы раздобыли фотографии?

— Харриса — в картотеке полиций, а миссис Галлахер — в журнале.

— Почему театральный грим? — спросил Маккензи.

— Потому, что если преступником была женщина, она наверняка покупала свой камуфляж не в дешевой лавочке для актеров-любителей.

Откинувшись на спинку кресла, комиссар закрыл глаза и потер ладонью лоб.

— Что еще вы сделали?

— Я послал людей проверить владельцев «Лавджой компани».

— Почему? — спросил комиссар, потирая переносицу.

— Мы узнали, что Галлахер регулярно посещал «Санторини-дайнер» в течение нескольких недель. Этот ресторан находится рядом с «Лавджой компани». Галлахер ходил в ресторан во время дежурств. Он имел доступ к продукции компании. Здесь должна быть какая-то связь, и я хочу узнать, какая. Это может и не иметь значения, но может оказаться очень важным, — сказал Скэнлон.

— Что еще? — спросил комиссар, не открывая глаз. Его обманчиво спокойная речь заставила Скэнлона и Германа Германца понимающе переглянуться.

— Я по собственному почину попросил инспектора Шмидта прийти сюда, поскольку Харрис — его подчиненный. Я хочу, чтобы инспектор Шмидт постоянно занимал чем-нибудь Харриса, давал ему глупые задания. Я начинаю расследование, и лучше, если он не будет путаться под ногами.

— Вы думаете, между Харрисом и миссис Галлахер что-то было? — спросил комиссар.

— Не знаю, — ответил Скэнлон. — Но если это так и если она не знала о его романе с Луизой Бардвелл, тогда мы попробуем вбить клин между ними.

— Прежде чем вбивать клинья, принесите мне убедительные доказательства их причастности к преступлению, — сказал Гомес.

— Вы думали о возможности прослушивания их телефонов? — спросил Маккензи.

— Я решил, что лучше этого не делать, — ответил Скэнлон.

— Почему? — удивился комиссар.

— Из-за параграфа 700.50 уголовного законодательства. Когда истекает срок прослушивания, полагается уведомить абонента о том, что оно велось. Следствие может продлиться больше двух месяцев, а я не хочу, чтобы они узнали, что их подозревают.

— Вам понадобятся еще люди, — сказал комиссар. — Я дам вам в помощь несколько человек из особого отдела.

— Если можно, я не буду их брать. Я уверен, что их участие ничем не поможет следствию.

— Почему? — растерялся комиссар.

Скэнлон объяснил:

— Потому, что в особом отделе сидят льстивые и лживые дураки, считающие всех остальных полицейских своими врагами. И потому, что мои детективы вовсе не ангелы и никто из них не сможет работать с людьми из особого отдела.

Рассерженный комиссар уже раскрыл рот, чтобы дать Скэнлону выволочку, но тут голос подал Герман Германец:

— Комиссар, может быть, неблагоразумно втягивать в это дело особый отдел, тем более сейчас?

— А почему нет, черт побери?

— Потому, что, если мы сумеем расследовать это дело, вы будете отмечены как непосредственный координатор служебного расследования, давшего возможность произвести аресты, а это поможет нам смягчить последствия неизбежной в таком деле нежелательной огласки. Но этого удастся добиться, только если вы сами возглавите следствие по делу.

Комиссар с досадой проговорил:

— Начальник особого отдела докладывает непосредственно мне.

— Я знаю об этом, — сказал инспектор. — Но я также знаю, что прокурор имеет своих шпионов в особом отделе, которые докладывают непосредственно ему. И по указке прислужников он сможет перехватить дело Галлахера — Циммерман, как только появятся малейшие намеки на подкуп полиции. — Его глубоко посаженные глаза сверкнули. — Так зачем сообщать ему? Если он уцепится за это дело, то начнет муссировать его, чтобы продвинуться в ряды властей предержащих. И тогда мы окажемся на виду, не сможем следить за тем, что происходит, и, что куда хуже, не сумеем уберечь собственные задницы.

— Прокурору можно сообщить позже, — добавил Скэнлон, лукаво улыбаясь. — Особенно если расследование стоит на месте. Просто передайте ему эстафету и отступитесь.

Комиссар полиции пристально смотрел на черный письменный прибор из оникса на своем столе, украшенный изображением полицейских значков разного достоинства — от патрульного до комиссара. Ему преподнесли этот прибор на банкете латиноамериканской ассоциации по случаю выборов «Человека года» за 1983 год.

Скэнлон заметил печаль в глазах комиссара и догадался, о чем тот думает. Пройдя долгий и трудный путь от патрульного на улице до четырнадцатого этажа, он слишком засиделся на Службе, совершив очень распространенную ошибку. Он хотел уйти в отставку, но так, чтобы получить пенсию комиссара полиции. Еще один скандал, и мэр, вероятно, потребует его досрочной отставки. Ему надо продержаться еще пять долгих месяцев, полных всяческих опасностей.

Гомес посмотрел на Скэнлона, взглянул ему в глаза и почувствовал, что тот прочел его мысли.

— Где вы раздобудете людей для этой работы, лейтенант?

— Я возьму несколько детективов у лейтенанта Фейбла из Девятнадцатого участка. Это будет совместное расследование, координируемое лично комиссаром полиции, — сказал Скэнлон.

На миловидном лице комиссара появилась кривая улыбка.

— А вы хитрец, Скэнлон.

— Трудно выжить в этом мире, шеф, — ответил Скэнлон.

— И не говорите, — согласился Гомес. — Но давайте не отклоняться от темы. Пусть кто-нибудь расскажет мне, как мы скроем это дело от начальника следственного управления.

— Я думаю, что теперь это невозможно, — сказал Скэнлон.

— Голдберга придется подключить к расследованию, — сказал комиссар. — Но это уже моя забота.


Скэнлон и Герман Германец вышли на ярко освещенную солнцем улицу и двинулись вдоль аркады, соединявшей управление полицией с площадью Полис-Плаза.

Скэнлон повернул направо и уселся на один из бетонных блоков. Герман Германец присел рядом.

— Непонятно, для чего комиссар задержал Маккензи? — спросил инспектор.

— Я полагаю, что он хотел обсудить, как бы половчее подключить к делу начальника следственного управления, — ответил Скэнлон.

— Ловкого способа уже нет. Слишком много произошло.

— Бобби что-нибудь придумает. Ему это всегда удается.

Скэнлон поднял глаза на клен, на котором набухли почки.

Герман Германец взглянул на Скэнлона.

— Спасибо, что так представил мою роль в этом расследовании. Ты, наверное, спас мою карьеру.

— Когда вы позволили мне взять данные картотеки по Галлахеру, я обещал, что помогу вам, если представится возможность.

Инспектор горько улыбнулся и сказал:

— На Службе многие горазды обещать, но не держат слова.

Они сидели и молча смотрели на прохожих; полицейские сновали вокруг здания, гражданские служащие шли на перерыв в кафе. Доносилась скрипичная музыка. Замечая знакомых, Скэнлон и Герман приветствовали их взмахом руки и вопросом: «Как дела?» Потом инспектор подался вперед и зажал коленями свои громадные ручищи.

— Маккензи, может, и прав, а ты можешь ошибаться. Все, что у тебя есть, — это мотив, сходство фоторобота, несколько скорлупок от орешков и не принимаемые в качестве доказательства свидетельства, полученные под гипнозом.

— Мне больно осознавать это, — сказал Скэнлон, махнув рукой очередному знакомцу.

Он вынул «Де Нобили» и закурил.

— Но это ниточка, за которую стоит ухватиться.

— Ну что ж, наверное, ты прав.

— Харрис сказал мне, что он допросил всех из отряда Галлахера. Теперь мне самому придется проводить их опрос.

— Если ты начнешь спрашивать этих легавых, то Харрис наверняка узнает.

— Да, но мне не остается ничего другого.

— Может быть, тебе не следует говорить со всеми. Быть может, в отряде есть один-два парня, с которыми Галлахер был близок. Может быть… — Он щелкнул пальцами. — Его шофер!

— Черт! Как это я о нем не подумал. Конечно, Галлахер ездил в «Санторини-дайнер» с одним и тем же человеком. Это наверняка был его шофер.

К начальникам в нью-йоркской полиции прикрепляют полицейских, которые во время дежурств возят их. Каждый руководитель выбирает себе водителя сам. Шоферы должны обладать двумя ценными качествами: короткой памятью и коротким языком.

— Галлахера всегда возил Берт Нокарски, — сказал Герман Германец. — Если Галлахер был в чём-то замешан, Нокарски об этом знает.

— В какую смену работает Нокарски? — спросил Скэнлон, любуясь талией проходящей мимо женщины-полицейского.

— Нынче четверг. Клуб отдела борьбы с наркотиками собирается сегодня на свою ежемесячную встречу. Нокарски работает днем, так что наверняка придет.

— Харрис обычно бывает на этих встречах?

— Я сделаю так, что он будет очень занят и не сможет присутствовать там.

— Меня туда пропустят?

— Да. Ты будешь со мной. Там любят бывших работников и их гостей. — Германец взглянул на Скэнлона. — Знаешь, на этих встречах бывают «развлечения».

Скэнлон попыхал сигарой.

— Меня это не волнует.


Пеликанья шея лейтенанта Джека Фейбла покраснела от злости, пока он слушал рассказ Скэнлона о его подозрениях. Командир 19-го участка сидел и молча качал головой.

— Черт, да что же случилось с нашей Службой?

— К сожалению, ты прав, Джек, — сказал Скэнлон и добавил: — Я только что вернулся от комиссара. Он хочет, чтобы отныне и впредь расследование велось совместно.

Фейбл раздраженно взмахнул рукой.

— Вот это здорово! У меня уже есть один гребаный некрофил, считающий территорию Девятнадцатого участка своей вотчиной. Этот шизик разгуливает с топором по дорогим гостиницам, убивает людей и трахает трупы. Прошлой ночью уделал одну в гостинице «Астор», я из-за этого почти не спал сегодня. — Он откинулся на спинку стула и начал тереть усталые глаза. — Трудность состоит в том, что у меня нет людей для совместного расследования. Я отрядил пять человек ловить этого психа с топором, а один занимается убийством Циммерманов. Добавь сюда выходные и работу в суде, вот и получится, что даже для текущих дел не хватает людей.

— Почему ты не попросишь в участке подкрепление?

— Пустое занятие, ты это прекрасно знаешь. Все полицейские в участках северного Манхэттена по колено в трупах. И мы не объявляем убийства несчастными случаями, как делаете вы в Бруклине.

Скэнлон уже слыхал эту песню. На дело никогда не хватает ни времени, ни людей. Он не раз задавался вопросом: всегда ли это было так? Может, поэтому двадцать лет пролетели незаметно? Слишком увлекаешься игрой в полицейских и забываешь о времени. Он вспомнил, что и ему очень не хватает людей.

— Я обойдусь своими людьми, Джек. Если припечет, я позвоню. А когда дело дойдет до ареста, я позвоню тебе, и мы вместе произведем его.

— Я буду очень признателен, Тони. Правда.


Пришлось позвонить. Этого было не избежать.

— Как ваш племянник? — спросил Скэнлон начальника патрульного отдела Бронкса Джозефа Макмахона. Тот ответил, что племянник до сих пор в вытрезвителе в Сент-Винсенте и выйдет оттуда через несколько дней. Скэнлон обещал заглянуть, засвидетельствовать почтение, когда будет в Бронксе.

Проезжая вдоль бесконечных рядов зданий, которые назывались южным Бронксом, Скэнлон размышлял о принципах действия Службы. Услуги — вот что вращало винтики машины правосудия. Без этой смазки она выходила из строя.

Скэнлон оставил машину перед зданием 48-го участка на Батгейт-авеню. Он представился двум облаченным в мундиры охранникам участка и вошел. Заместитель начальника Макмахон поднялся со своего места, чтобы приветствовать его. Они сидели в кабинете и обменивались последними служебными сплетнями. Об услуге, оказанной Скэнлоном Макмахону, речь не заходила. Неприлично напоминать человеку, что ты не стал арестовывать его племянника. А правила поведения не были тайной ни для одного, ни для другого. Воспользовавшись паузой, Скэнлон пытливо взглянул на Макмахона и сказал:

— Окажите мне одну услугу…

Когда двадцать пять минут спустя Скэнлон вышел из здания патрульного отдела Бронкса, он уже знал имена четырех работников отдела по борьбе с уличной преступностью, выделенных ему Макмахоном на целую неделю.


Вечерняя смена уже покидала участок, когда туда вернулись Кристофер и Крошка Биафра.

— Ничего, Лу, — пожаловался Крошка Биафра, опускаясь на стул в кабинете начальника. — Мы проверили налоговые документы и не обнаружили владельца «Лавджой компани». Компании все время сливаются. Невозможно определить, кто чем владеет. А еще мы проверили все магазины театрального грима в Манхэттене и Бруклине — ничего.

— А что в других районах? Где-то ведь этот грим купили, — сказал Скэнлон.

Жуя морковную палочку, Кристофер ответил:

— Сейчас собираемся в другие районы.

— Тогда почему вы здесь? — спросил Скэнлон, неодобрительно посмотрев на детективов.

— Заехали заправиться, — ответил Кристофер.

Детективы часто возвращались в свой участок, якобы только для того, чтобы пополнить запасы бензина, а на самом деле — чтобы часок-другой отдохнуть. Скэнлон почувствовал, как его охватывает злость.

— Бензин есть не только в Девяносто третьем участке. Заправляйтесь, и за работу. Я хочу знать, где куплен этот грим.

— Ладно, Лу, — сказал Кристофер.

— Детектив Джонс, миссис Джонс на третьей линии, — крикнул Лью Броуди из дежурки.

Скэнлон посмотрел на детективов, на мгновение забыв, что настоящее имя Биафра — Саймон Джонс. Крошка Биафра взял трубку в кабинете начальника. Он послушал, покачал головой и ответил:

— Да. Ладно. Не буду. Ладно. Полбутылки обезжиренного молока и черный хлеб. Ладно.

Положив трубку, он вскинул брови и сказал Скэнлону

— Эта женщина все время дышит в затылок.

Скэнлон стал составлять список улик, которые, как он полагал, все еще находятся у Харриса и миссис Галлахер. Нет таких людей, которые не испытывают страха, совершив убийство. И он раскроет преступление, сыграв на их страхе. Скэнлон порылся в бумагах, нашел личное дело Галлахера и набрал номер его домашнего телефона.

Ответила вдова лейтенанта.

— Алло? Да, я слушаю.

Тишина. Он прикрыл ладонью трубку, представив себе, как она стоит у телефона и тщетно ждет. Он откинулся на спинку стула и подумал: «Началось!»

Спустя двадцать минут в кабинет вошли Хиггинс и смущенный Колон.

— Чем кончилось? — поинтересовался Скэнлон.

— Никаких тараканов не нашли, — злобно сказала Хиггинс.

Колон вконец смутился.

— Teniente, — начал он, не обращая внимания на Хиггинс.

Колон доложил Скэнлону, что они опросили соседей Харриса и узнали, что его дом в Стейтен-Айленде — всего лишь деревянная лачуга в конце разбитого проселка. Харрис редко туда заглядывает.

Скэнлон собирался задать Колону какой-то вопрос, но тут раздался крик Лью Броуди:

— Смирно!

Начальник следственного управления Альфред Голдберг стремительно ворвался в кабинет, за ним по пятам следовал Макаду Маккензи.

Голдберг остановился, холодно взглянул на Хиггинс, перекинул сигару из одного угла рта в другой и заявил:

— Выйдите все вон!

Гектор Колон и Хиггинс покинули кабинет.

Голдберг закрыл за ними дверь и уставился на Скэнлона.

— Комиссар полиции рассказал мне о деле Галлахера.

Скэнлон пригладил рукой волосы и перевел взгляд с Голдберга на Маккензи.

Тот кивнул.

— Что с тобой, Лу? Ты что, не доверяешь мне?

— Конечно, доверяю, — ответил Скэнлон.

Голдберг уперся ладонями в стол и навис над Скэнлоном.

— Вы не должны скрывать ход расследования от начальника следственного управления. — Строгое выражение на его лице сменилось улыбкой. — Но при сложившихся обстоятельствах я вас прощаю. Я не злопамятный. Правда, шеф? — обратился он к Макаду Маккензи.

— Конечно, совсем не злопамятный, — ответил Маккензи, вытирая ладони о брюки.

— Мы должны позаботиться о том, чтобы это дело не навредило комиссару, — сказал Голдберг, потрясая сигарой перед носом лейтенанта. — Кроме того, необходимо самим произвести арест, если Харрис и вдовушка и впрямь окажутся убийцами, а потом составить очень сдержанное заявление для прессы. — Он сунул сигару в рот. — Что вы намерены предпринять?

Скэнлон ответил, что главное — не дать им избавиться от улик. Когда Голдберг спросил, почему он думает, что улики все еще у них, Скэнлон сказал ему то же, что говорил комиссару.

— Эти улики обязательно где-то лежат. Надо только найти их, — подытожил он.

— Возможно, — согласился Голдберг, но на лице его читалось сомнение. Он отряхнул пепел на пол. — У вас достаточно людей?

— Джейк Фейбл пришлет мне в помощь своих детективов, и еще я попросил несколько патрульных на неделю.

— Каким образом? Фейбл по уши в трупах и вдруг выделяет вам своих людей? — В вопросе Голдберга слышалась насмешка.

Скэнлон пожал плечами.

— Мы должны трудиться все вместе, сэр.

Голдберг дружески похлопал его по плечу.

— Меня и впрямь радует, что два командира участков являют пример такого сотрудничества. Так и должно быть. Не правда ли?

— Правда, сэр, — согласился Скэнлон.

— Вы, конечно же, прекрасно понимаете, что меня не проведешь. Но это ваши с Фейблом дела. Только постарайтесь теперь держать меня в курсе. Понятно? Над этим делом мы с комиссаром работали вместе. — Он повернулся к Маккензи. — Пошли.

Макаду Маккензи забежал вперед и открыл дверь для начальника следственного управления. Скэнлон торопливо подошел к Маккензи и шепнул:

— С чего бы вдруг такие смены настроения?

Не отрывая взгляда от удаляющейся спины Голдберга, Маккензи зашептал:

— Комиссар сказал ему, что через пять месяцев уходит на пенсию. И если Голдберг согласится сотрудничать с ним в деле Галлахера, то комиссар поможет ему занять свободное кресло. Голдберг считает, что с рекомендацией Малыша Бобби ему это место обеспечено.

— В том случае, если комиссар и правда выйдет в отставку.

— Маккензи? — крикнул Голдберг через плечо.

— Иду, шеф.


Скэнлон взволнованно смотрел в серьезное лицо Германа Германца. Они оставили машину на Кэррол-стрит в районе Бруклина Парк-Слоуп. В миле от них виднелись изящные изогнутые пролеты моста Кэррол-стрит, нависающие над черной водой. Справа располагалось здание компании грузовых перевозок. Дома на улице были в основном одно- и двухэтажные. На тротуарах стояли стулья, на которых восседали мужчины в майках. Мимо проносились мальчишки на скейтбордах. Было четверть восьмого пополудни. Они уже пятнадцать минут сидели в машине, наблюдая, как прибывающие полицейские входят в зал «Вито Лонгони Холл», предназначенный для чествований ветеранов всех войн.

Полицейская машина из 78-го участка колесила по округе, наряд следил, чтобы не было никаких посягательств на личные автомобили коллег. Дежурному 78-го участка еще днем сообщили о назначенной на вечер встрече в клубе сержантов. Патрульным приказали следить за залом. Полицейские заботились о своих.

Скэнлон проводил взглядом троих смеющихся полицейских, поднимавшихся на крыльцо, и толкнул инспектора локтем.

— Ну что, пошли?

— Пошли, — ответил Герман Германец, открывая дверцу.

Трое полицейских сидели за столом при входе, проверяя пропуска. Один из них, коренастый, с маленькой головой, приветствовал инспектора, когда они вошли в вестибюль.

— Я рад, что вы пришли, инспектор, — сказал он, протягивая руку через стол и здороваясь с Германом.

Показывая на Скэнлона, инспектор сообщил:

— Я привел приятеля.

— Хорошо, босс, — ответил дежурный, кивая Скэнлону.

Они вошли в зал. У задней стены была стойка бара, на потолке — картина, изображающая белые облака в голубом небе. На стойке стояли три бочонка с пивом, батарея бутылок с крепкими напитками и галлоновый чан вина. Поодаль какой-то полицейский колдовал над большими кастрюлями. У другой стены стоял складной алюминиевый стол президиума, перед ним стояли в пять рядов складные стулья, а позади стола торчал американский флаг.

В центре зала стояли карточные столы, уже занятые игроками. На каждом столе стояло по два кувшина с пивом.

— Вы нашли Нокарски? — спросил Скэнлон Германа Германца.

— Нет, — ответил инспектор, проталкиваясь к группе игроков в кости, собравшихся в углу.

Скэнлон последовал за ним. Делая вид, будто следит за игрой, инспектор вглядывался в лица игроков. Потом покачал головой.

— Его тут нет.

Они спустились по лестнице в небольшой бар. Здесь было полно полицейских. Герман Германец внимательно оглядел их лица. Подчиненные подходили поздороваться с начальником. Скэнлон никогда раньше не обращал внимания на то, какие разные лица у людей на Службе. Тут были арабы, латиноамериканцы, негры, бородачи. Некоторые полицейские были в весьма поношенной одежде, другие — в костюмах от известных модельеров. Женщины-полицейские были одеты как домохозяйки или, наоборот, как деловые женщины. Но у всех у них было нечто общее: значок отдела по борьбе с наркотиками.

Герман Германец ходил среди полицейских, слушал анекдоты, смеялся, разговаривал. Наблюдая за тем, как инспектор общается со своими людьми, Скэнлон думал: «Как много надо уметь, чтобы быть хорошим начальником на Службе. Нужно хорошо знать своих людей, их способности, слабости. Надо суметь заинтересовать их работой, быть вместе с ними, но при этом сохранять дистанцию, оставаясь начальником».

— Нокарски нет, — сказал Герман. — Давай вернемся наверх.

Игра в кости была в разгаре. Из автомата доносилась громкая веселая музыка.

— К столу! — заорал повар.

Полицейские потянулись к стойке.

— Идем, я ужасно проголодался! — воскликнул Герман Германец.

Держа в руках картонную тарелку с сосиской, капустой, фасолевым салатом и хлебом, Скэнлон уселся на один из металлических стульев. Осторожно поставив тарелку на колени, он принялся разрезать сосиску тонким пластмассовым ножом, придерживая ее вилкой.

— Нужна большая ловкость, чтобы не остаться тут голодным, — пожаловался он Герману.

Тот пробормотал в ответ нечто невразумительное, и Скэнлон расценил это как знак согласия. Они уже завершили трапезу, а Нокарски все не появлялся. Полицейские в зале разделились на три группы. Любители выпить собрались у стойки, картежники и игроки в кости сели за столы, новички сбились в кучку и обсуждали свои приключения.

— Эй, парень, — раздался грубый голос за карточным столом. — В такой игре не плутуют! Это тебе не детский сад!

Инспектор поморщился.

— Может быть, пойдем?

Скэнлон почувствовал боль в ноге.

— Подождем еще немного. Я должен поговорить с водителем Галлахера.

Бородатый негр, в укороченных джинсах, футболке и сандалиях, вышел на импровизированную трибуну и постучал полицейской дубинкой по столу, призывая собравшихся к порядку.

— Встать, минута молчания!

Все замерли, стоя лицом к флагу, и по просьбе президента клуба почтили память погибших работников отдела по борьбе с наркотиками. Полицейские склонили головы, отдавая почести и молясь. Потом президент рассказал о том, чем клуб будет заниматься в ближайшее время: морская прогулка в июле, отплытие из Кэндри-Бэзин; семейный пикник в августе; ужин и вечер танцев, на проводах отставников в сентябре.

Скэнлон увидел, что двое полицейских идут по залу и расставляют на подоконниках зеленые пакеты для мусора.

— Кажется, скоро начнутся «развлечения», — шепнул он инспектору.

Казначей клуба огласил финансовый отчет.

Президент снова поднялся и произнес:

— Объявляю торжественную часть собрания закрытой! В зале поднялся шум. Из автомата слышался голос Вилли Нельсона, певшего «Когда я снова начну соображать». Раздался громкий стук в дверь. Один из сержантов выглянул наружу. Узнав вновь прибывших, он кивнул им и открыл дверь.


В зале появился невысокий блондин с короткой стрижкой, следом за ним вошли две женщины. У одной были иссиня-черные волосы, собранные в пучок на затылке. Ее бедра обтягивали ярко-розовые бриджи, грудь — черный пуловер, широкий ремень с большой белой пряжкой подчеркивал тонкую талию. Густые черные тени на глазах придавали ее лицу мертвенно-бледный оттенок. Другая была негритянкой с продолговатым лицом и бритой головой, только на макушке торчал длинный хохолок. Она была облачена в зеленые брюки и зеленый же пуловер. Обе носили туфли на высоченных каблуках.

Скэнлон и инспектор стояли возле игроков в покер.

— Вон тот парень — Берт Нокарски, шофер Галлахера. Скорее всего, он заезжал за проститутками, — сказал Герман Скэнлону.

— Черт! Чувствую, мы надолго застрянем здесь, — воскликнул Скэнлон.

Игроки за столом не обратили на вновь прибывших никакого внимания, молодые полицейские, улюлюкая, подбежали к проституткам и мгновенно окружили их. Обе девицы шли по кругу, раздавая игривые посулы. Женщины-полицейские в большинстве своем демонстративно удалились, остались только три, да и те делали вид, будто не замечают проституток, хотя время от времени украдкой поглядывали в их сторону.

Берт Нокарски протиснулся сквозь толпу к бару и заказал виски. Взяв бокал, залпом осушил его, потребовал еще и повернулся к соседу. До Скэнлона долетели его слова:

— Ты слышал анекдот о гомике, который вошел в бар с по: пугаем на плече…

Скэнлон направился было к бару, но Герман остановил его:

— Погоди.

Нокарски выпил и опять наполнил стакан. Скэнлон подумал: «Герман лучше меня знает своих людей». Вокруг гремела музыка. Игра в покер все еще продолжалась. Проститутки разделись догола, остались в одних туфлях и танцевали на помосте, дергаясь в такт музыке. Вокруг них увивались новички.

Белая проститутка подошла к карточному столу и уселась на колени к одному из игроков. Он раздраженно оттолкнул ее. Ничуть не смутившись, она снова пошла танцевать. Распорядитель вечера открыл дверь сержанту 38-го участка и его шоферу. Проститутки подбежали к ним, обступили, принялись весело щебетать. Они увивались вокруг шофера. Черная обняла его за шею и поцеловала, прижавшись всем телом. Белая проститутка с улыбкой начала расстегивать «молнию» на брюках сержанта, но ему удалось вырваться и отпрянуть. Водитель тоже сделал попытку вырваться из объятий, но новички не пустили его. Белая проститутка расстегнула ему брюки и стащила их. Под одобрительные возгласы новичков ее черная подруга опустилась на колени перед водителем и присосалась к нему. Шофер стоял, запрокинув голову и закрыв глаза. Его руки сжимали бритый череп негритянки.

Игра в карты продолжалась. Скэнлон оглядел толпившихся вокруг полицейских и подумал: «Эту сцену надо включить в рекламу, приглашающую на работу в полицию». Белая проститутка, пританцовывая, подошла к столу, пододвинула стул и уселась, раздвинув высоко задранные ноги. Завлекающе улыбаясь, она обратилась к Скэнлону:

— Может, попробуешь?

Скэнлон взглянул на нее.

— Спасибо, но я на диете.

Один из новичков подошел к белой проститутке, встал на колени, притянул ее голову и начал страстно целовать. Остальные подбадривали его возгласами. Через зал пролетела картонная тарелка, и кто-то возвестил о прибытии марсиан. Игра в карты шла своим чередом, несмотря на оглушительный шум в зале. За одним из столов завязалась потасовка.

— Слушайте, давайте кончать с этим и сматываться, — предложил Скэнлон инспектору.

Они пошли к бару. Шофер уже застегивал «молнию».

Черная проститутка развалилась на стойке, развлекаясь с каким-то сержантом. Полицейские у стойки поддерживали их улюлюканьем. Скэнлон протиснулся к Нокарски, подождал, пока инспектор отвяжется от пьяного полицейского. Наконец Герман Германец подошел. Внезапно в зале наступила тишина. Разговоры за карточными столами прекратились, смолк звон стаканов. Новички испуганно притихли.

До Скэнлона, наконец, дошло, что происходит, и он вздрогнул. Все смотрели на площадку в центре зала.

Проститутки лежали на полу, извивались, целуя и лаская друг друга руками. Негритянка перекатилась на спину, ее партнерша оказалась сверху. Она стала целовать ее с головы до ног, медленно опускаясь все ниже.

Скэнлон смотрел на едва переводящих дух зачарованных полицейских и видел, как они бессознательно закусывают губы. «Ничто, ну просто ничто не возбуждает мужчину так сильно, как созерцание лесбийской любви», — подумал Скэнлон и хлопнул Берта Нокарски по плечу.

Они сели у стонки. Блики света пробегали по их лицам. Берт Нокарски казался встревоженным, он подозрительно поглядывал на Скэнлона.

— Так вы начальник девяносто третьей следственной бригады?

Герман Германец влез в разговор, прежде чем Скэнлон успел ответить.

— Берт, я хочу, чтобы ты помог лейтенанту, — сказал он.

— Все что угодно, босс, — ответил Нокарски, и его насупленные брови разгладились.

— Берт, ты долго был водителем Галлахера? — спросил Скэнлон, раскачивая абажур светильника.

Нокарски вопросительно взглянул на Германа Германца.

— Берт, лейтенант — мой друг, — успокоил его инспектор, предусмотрительно не называя Скэнлона по имени. — Он здесь, чтобы помочь мне в одном деле, но нам нужна и твоя помощь.

— Около одиннадцати месяцев, — сказал Нокарски.

Герман Германец перегнулся через стол и доверительно произнес:

— Кто-то распускает слухи о Джо Галлахере. Между прочим, намекают, что у Джо была любовница, с которой он встречался в рабочее время.

— Это ерунда, — сказал Нокарски. — Он был счастлив в браке и не гулял на стороне.

— Это всем известно, Берт, — откликнулся Скэнлон.

— Тогда зачем говорить об этом сейчас, после его смерти? — спросил Нокарски.

— Это очень важно для его семьи и для профессиональной репутации, — ответил Герман. — Болваны из особого отдела всегда норовят очернить настоящего полицейского, каким был Галлахер.

— И могут в этом преуспеть, — добавил Скэнлон.

— Ни черта они не преуспеют! — воскликнул Нокарски, вскакивая со стула и направляясь к бару. — Кто-нибудь хочет выпить? — злобно бросил он.

Скэнлон и Герман Германец отказались. Нокарски снова сел и сказал:

— Всем сплетникам на Службе надо отрезать языки.

Напуская на себя таинственность, Скэнлон подался вперед и сообщил:

— Нам известно, что Джо время от времени посещал «Санторини-дайнер».

— Имел же он право на обеденный перерыв, — ответил Нокарски.

— Безусловно, — согласился Скэнлон.

— Мы хотим найти человека, с которым Джо встречался в ресторане, и предупредить его, чтобы он молчал, если вдруг особый отдел будет интересоваться Джо, — объяснил Герман Германец.

Нокарски расправил плечи и с пьяной торжественностью пообещал:

— Я позабочусь об этом!

— Нет, я не хочу, чтобы ты вмешивался. Этим займется мой друг. Его уж точно никто не заподозрит в связях с Галлахером.

— Но я уже впутался, — настаивал Нокарски. — Я был с ним всякий раз, когда он приходил туда обедать, и даже иногда встречал того парня.

— Ты ни во что не впутался, — возразил Скэнлон. — Устав запрещает привлекать водителя в качестве свидетеля, когда его начальник обвиняется в нарушении правил поведения полицейских. Сейчас твое положение более-менее защищает тебя, но если ты опять сунешься в тот ресторан и станешь уговаривать кого-то не отвечать на вопросы ребят из особого отдела, то сам сунешь голову в петлю.

— Ох, — ответил Нокарски. — Об этом я и не подумал.


Приземистый мужчина с покрытым оспинами лицом сидел за огромным столом в огромном кресле и поправлял несуразно большой оранжевый галстук. Его звали Милтон Тэблин. Он был посредником и давним конкурентом Сая Познера и близким другом его жены, Мэри, которая развлекалась с Тэблином до знакомства с Галлахером. Таким образом, Джо Галлахер знал все о Тэблине и его работе. Тэблин был деловым человеком и давал в рост деньги другим деловым людям. Именно с ним поспешил встретиться Скэнлон на другой день после того, как узнал от Нокарски его имя.

Стройная брюнетка проводила Скэнлона в кабинет на одиннадцатом этаже дома 1380 по Бродвею, в самом центре делового района. Войдя в просторный кабинет, Скэнлон увидел на всех четырех стенах фотографии и почетные грамоты.

На всех фотографиях был запечатлен Милтон Тэблин в форме младшего офицера полиции, стоявший среди других полицейских. Те из них, которых Скэнлон узнал, в большинстве своем были важными шишками. Почетные грамоты Тэблин получал от самых разных полицейских подразделений, в них ему объявляли благодарность за денежную помощь и называли его «другом всех полицейских».

Скэнлон сразу сообразил, что посредник, к которому он пришел, был полицейским фанатом.

— Чем могу быть полезен, лейтенант? — поинтересовался Тэблин.

— Я хотел бы поговорить с вами о ваших встречах с Галлахером во время обеденных перерывов.

— Кто рассказал вам о них?

— Шофер Джо, Берт Нокарски.

— Джо просил меня никому не говорить об этих встречах. — Посредник внимательно смотрел на Скэнлона. — Где вы работаете, лейтенант?

Скэнлон решил очаровать Тэблина и перешел на полицейский жаргон:

— Я — главный в Девяносто третьем.

Милтон Тэблин схватил трубку телефона и быстро набрал нужный номер.

— Кто начальник Девяносто третьего участка? — спросил он, его глаза внимательно изучали посетителя. Выслушав ответ, он кивнул Скэнлону и спросил: — У вас протезная нога?

Скэнлон поднял свой протез и постучал по фибергласу.

— Благодарю, — сказал Тэблин. — Это был мой друг из следственного управления. Я только хотел убедиться, что вы не из особого отдела.

Молчаливая улыбка, кивок посвященного. Поклонники легавых и сами говорят, и ведут себя как настоящие легавые.

— Джо мертв, — произнес наконец Тэблин. — Почему вас интересуют наши встречи?

— Мой участок занимается его убийством, — ответил Скэнлон, — В ходе расследования возникло несколько вопросов.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет, но все равно надо выяснить.

— Кофе и?.. — спросил Тэблин, дружески улыбаясь.

— Спасибо. Я утром не успел выпить кофе.

Тэблин нажал кнопку на столе и попросил секретаршу принести кофе и булочки. Он вальяжно развалился в кресле и с видимым удовольствием принялся перечислять своих знакомых со Службы. Дабы не разочаровывать его, Скэнлон внимал Тэблину с деланным любопытством.

Милтон Тэблин был капитаном вспомогательной полиции, и Скэнлону пришлось выслушать обычный набор жалоб: полицейские считают всех их психами и негодяями; вспомогательным силам запрещено производить аресты и носить оружие; их единственная задача — сообщать о правонарушениях. Скэнлон едва сдерживал зевоту. Смеясь в душе, он продолжал слушать, в меру сил выказывая сочувствие и понимание.

Тэблин с горящими глазами принялся пичкать Скэнлона последними полицейскими сплетнями: кого повысили, кого разжаловали, кто с кем спал. Внезапно Тэблин вскочил, сбросил свой пиджак и показал автоматический пистолет «смит-и-вессон» в кобуре без клапана, закрепленной на бедре.

— Это девятимиллиметровый, — похвастался он, нежно поглаживая пистолет с боевыми патронами.

«Очередной псих», — подумал Скэнлон, а вслух произнес:

— Сколько в нем зарядов?

— Десять в обойме, — самодовольно ответил Тэблин, надевая пиджак и садясь. — Я капитан вспомогательной полиции, и мне предписано иметь разрешение на оружие. Ну скажи, Лу, разве это справедливо? Какой помощи они ждут от нас, если мы не вооружены?

— Это ненормально, Тэблин. Ведь вы составная часть полиции, — с готовностью согласился Скэнлон.

Он облегченно вздохнул, когда вошла секретарша. Пока Тэблин раскладывал еду, Скэнлон попросил:

— Расскажи мне о Джо Галлахере.

Наливая ему горячий кофе, Тэблин завел речь о погибшем лейтенанте. Когда Тэблин впервые поступил на службу во вспомогательную полицию в семьдесят первом году, Галлахер служил сержантом в отделе по связям с этим подразделением. Галлахер читал им уголовное право и уложение об арестах. Тэблину он сразу понравился. Галлахер был вежлив с работниками вспомогательной службы, и они сразу подружились. Однажды вечером после лекции Галлахер пригласил Тэблина на собрание полицейских участка.

«Думаю, тебе это понравится», — сказал ему Галлахер с двусмысленной улыбкой.

— Это действительно было что-то, — хмыкнул Тэблин, вспоминая «развлечения» на этом собрании.

Наливая кофе, Скэнлон думал о том, что некоторые пройдохи из полиции всегда старались дружить с предпринимателями, а лучший способ завязать дружбу — приглашение на собрание в участок, где будет «развлекаловка». Так открывалась почти неведомая непосвященным сторона жизни полицейских, и у граждан возникало чувство сопричастности, впечатление, будто и они — часть Службы.

Скэнлон был уверен, что имя Тэблина значилось в списке близких друзей Галлахера — людей, к которым он мог обратиться за помощью. Он был также уверен, что и его собственное имя наличествовало в том же списке. «Я позаботился обо всем. Ты мой должник», — говорил когда-то Галлахер Скэнлону в ресторане «Рикардо», намекая на то, что только благодаря его связям с помощником комиссара Скэнлону разрешили остаться на Службе. Скэнлон никогда не думал, что ему придется возвращать долги мертвецу.

— Вы остались друзьями и после обучения?

— Мы время от времени обедали вместе.

«И Галлахер никогда не платил по счету», — с усмешкой подумал Скэнлон.

— Иногда мы встречались на собраниях, — продолжал Тэблин.

«Умные всегда стараются иметь полезных друзей», — подумал Скэнлон и спросил:

— Зачем вы встречались с Джо в «Санторини-дайнер»?

Глядя в чашку, Тэблин уклончиво ответил:

— Джо взял с меня обещание никому не рассказывать об этом. Джо уже нет, но обещание есть обещание.

Скэнлон в раздумье жевал булочку, не зная, что сказать. Он поднял глаза на Тэблина.

— Я бы не спрашивал, не будь это так важно. Нам действительно нужна твоя помощь, кэп. — Скэнлон сознательно употребил это обращение.

Милтон Тэблин расцвел.

— Да, я знаю, Лу.

— Кэп, я скажу тебе как полицейский полицейскому, что, будь Джо с нами, он разрешил бы тебе рассказать мне все. Он бы даже настаивал на этом.

Тэблин смягчился.

— Ладно, коль скоро мы коллеги, думаю, что можно рассказать, — Он сделал глоток. — Ты знаешь, нем занимается посредник?

— Дает деньги в рост, — ответил Скэнлон.

— Не все так просто, — сказал посредник. — Мы даем деньги клиентам под определенные гарантии и под десять процентов.

Увидев недоумение на лице Скэнлона, он объяснил:

— Десять процентов — это наша прибыль, а гарантии — это способ заставить дельцов возвращать долги вовремя.

Он больше не изображал полицейского: теперь перед Скэнлоном сидел Милтон Тэблин, посредник. Размахивая руками, он объяснял:

— В залог мы берем чеки, разные деловые бумаги, расписки.

Механически почесав левое колено, Скэнлон спросил:

— Как это действует?

— Возьмем, к примеру, производителей ковров; кстати, с ними я веду девяносто восемь процентов дел. В этой области очень нужны наличные. Производители закупают материалы на следующий сезон, они не хотят ждать месяц или два, пока магазины рассчитываются с ними, а посему несут мне свои накладные, и я выкупаю их, но на десять процентов дешевле. Накладные переписываются на меня, деньги из магазина поступают тоже мне. Так производители получают деньги сразу, и им не надо месяцами ждать выплат.

— Джо хотел занять у вас денег?

— Нет. Какой-то его друг, который выпускал разные штучки для секса, хотел расширить дело, но у него не хватало собственного капитала.

— Ты дал ему денег?

— Нет. Я с такими компаниями дела не имею. Они почти весь товар рассылают почтой, для меня это мелковато. Я объяснил это Джо и подсказал, где можно достать деньги.

Скэнлон почувствовал нарастающее волнение.

— А кто был этот приятель Джо?

Глава 19

Шторы в квартире Тони Скэнлона были задернуты. Темная челка хлестала его по лбу в такт прыжкам. Он снова занимался аэробикой. Уже почти час, и пот, струившийся по телу, был верным признаком того, что пора заканчивать.

«Раз, два, три, четыре» — он скрещивал ноги и хлопал в ладоши. «Раз, два, три, четыре». Вчера он уже уверовал в то, что раскрыл дело, но утренняя встреча с Милтоном Тэблином доказывала, что это не так. «Раз, два, три, четыре — вытяни руки над головой».

Он стоял, пыхтя и отдуваясь, держа руки на поясе и слегка склонив голову, чувствуя, как струйки пота щекочут подмышки. Сняв эластичные лосины, пошел в ванную, открыл дверцу душа, взял складной стул, раскрыл его и поставил внутрь кабинки. Снял протез, положил на унитаз, доскакал до душа и уселся на стул. Открыл сперва горячую воду, едва не ошпарился, открыл холодную… Задрал голову, подставляя лицо под струи. В десять вечера у него свидание с Салли де Несто. Эти свидания, во время которых он занимался любовью и принимал сеанс психотерапии, стали интриговать его. Каким-то странным образом все, что она говорила ему о нем самом, оказалось верно. На последнем свидании он рассказал ей о своем детстве, о том, как пьяный отец избивал мать. Увидев, как расширились ее зрачки, как на лице появилось выражение понимания, он спросил:

— Ну и что?

— Ты и впрямь не понимаешь, Тони? — отвечала она, откинувшись на подушки.

Сложив кончики трех пальцев на итальянский манер, он помахал рукой у нее перед носом.

— Чего не понимаю?

— Но это же так просто, — заявила она. — Твой пьяный отец издевался над твоей матерью, и ты не делал ничего, чтобы остановить его. И тебе гадко из-за того, что ты не пришел ей на помощь. Много лет спустя ты знакомишься с Джейн Стомер. Она, как и мать, отдает тебе всю свою любовь. А потом, когда ты теряешь ногу и у тебя начинаются осложнения, ты чувствуешь, что не способен воздать ей за любовь, защитить ее. Ты словно опять разочаровал свою мать. И что же? Ты начинаешь заниматься самокопанием и внушать себе, будто способен заниматься любовью только с такими женщинами, как я.

— Где ты научилась всей этой психологической чепухе? — с усмешкой спросил он. — Знаю, знаю. От своего слепого психиатра.

Он вытер лицо. Какого черта Салли тратит столько времени, пытаясь помочь ему преодолеть трудности? У нее, наверное, куча своих собственных, но она прячет их глубоко в тайниках души.

Был восьмой час вечера, когда Скэнлон покинул свое жилище через парадную дверь. Ему не хотелось спускаться по пожарной лестнице. Толпы людей запрудили улицы, машины еле ползли, и пешеходы протискивались между ними. Уличные кафе были набиты битком, в Гринвич-Виллидж кипела и бурлила жизнь. Спустя тридцать шесть минут, проезжая по сонным улицам Гринпойнт, он увидел одинокую женщину с колли на поводке. Въехав на тротуар, Скэнлон нажал на клаксон. В окошечке на створке ворот появилась пара настороженных глаз, потом ворота открылись, и Скэнлон въехал в гараж Гретты Полчински.

Он увидел «форд» Уолтера Тикорнелли, стоявший на первой же площадке. Скэнлон вылез из машины, отдал сторожу два доллара и быстро пошел по коридору, который вел в бордель Гретты.

Мужчины толкались у стойки, болтая с размалеванными женщинами, облаченными в платья с неприлично глубокими вырезами. Громко орал музыкальный автомат. Пары кружились в танце. Скэнлон проталкивался сквозь толпу, неторопливо рассматривая лица. Официант за стойкой увидел его и произнес одними губами:

— Что-нибудь выпить, лейтенант?

Скэнлон покачал головой и тоже беззвучно спросил:

— Где Гретта?

Бармен указал большим пальцем на помост.

Она сидела одна в тени, с чашкой чая в руках, рассматривая танцоров. Скэнлон подошел к ней и без приглашения уселся напротив. Она посмотрела на него, поставила чашку на стол и спросила:

— Ты пришел получить удовольствие или по работе?

— Я увидел машину Уолтера в гараже, — сказал Скэнлон И жестом отослал официантку.

— Он наверху. Утешает свою любовь. Хочешь увидеть его?

— Вообще-то я пришел повидать тебя.

Поигрывая своим ожерельем, она сказала:

— Только не говори, что решил потрахаться со мной.

Переливающиеся золотом цепочки сверкали на ее белоснежной шее.

Скэнлон состроил серьезную мину.

— Я пришел поговорить о «Лавджой компани», потому что ты единственная, у кого есть ее акции.

— Мои деловые интересы тебя не касаются. — Она начала подниматься из-за стола.

Он прижал ее запястье к столу.

— Осторожно. Я уже сказал, что не в настроении забавляться с тобой.

— Пошел к черту! — закричала она, пытаясь высвободиться.

Несколько танцоров обернулись в их сторону. Он продолжал прижимать руку Гретты к столу.

— Рассказывай, я слушаю. Иначе я не только закрою это заведение, но и наведу на тебя налоговую инспекцию. Вспомни о своих тайных махинациях, о доходах, которые ты не декларировала и которые лежат в банках. Парням из налоговой полиции придется с этим повозиться.

Он отпустил ее запястье.

— Зачем ты изгадил мне праздник, Скэнлон? Я никого не убила. Иди и арестовывай убийц и продавцов наркотиков, вместо того чтобы ломать мне суставы.

— Вы причинили мне лишние хлопоты, мадам. Надо было рассказать мне о своей связи с Галлахером.

— Ты делаешь из мухи слона. Мне нужны были деньги для расширения дела. Джо хотел помочь мне, уговорить одного парня финансировать меня. Это не удалось. Я кое-что заплатила Джо за его услуги, вот и все, конец истории.

— Не совсем. Ты одолжила ему полторы тысячи, чтобы он расплатился с Уолтером Тикорнелли. Деньги, которые нашли в багажнике машины Галлахера, были твоими.

— И почему, мать твою, ты так уверен, будто именно я дала деньги?

— Уличная мудрость. Только у тебя есть достаточно денег, и только ты можешь, не моргнув глазом, одолжить их полицейскому.

Она протянула руку и похлопала его по щеке.

— Ты знаешь, что я всегда была помешана на легавых.

— Каким образом Галлахер был связан с твоей компанией?

— Никаким. Он иногда приходил и бесплатно получал услуги. Ты знаешь, как легавые любят брать бесплатно.

— Джордж Харрис все еще работает на тебя?

— Нет. Он работал на старого Стивенса, парня, у которого я купила компанию. Когда я загребла ее, то решила сократить штат. Я назначила своего человека управляющим и отпустила всех полицейских и пожарников. Мне хотелось, чтобы люди, работающие на меня, зависели только от меня, а не получали зарплату еще и на стороне.

— Ты собрала необходимую сумму?

— Когда Милтон Тэблин отказался, я решила забыть о расширении, пока не появятся деньги.

— Почему не пробовала занять в банке?

— А что производит моя компания? Шлюх? Банки не ссужают «мадам». Эти сволочи и шовинисты отмывают только деньги наркомафии.

— А Уолтер? Его деньги не хуже банковских.

— Каждый, кто занимает у них деньги, в конце концов продает душу.

— Ты знакома с миссис Галлахер?

— Никогда ее не видела. Знаю только, что прежде она работала учительницей в одном лицее. Там они с Галлахером и познакомились. Он однажды пошел на школьное собрание читать лекцию об опасности наркотиков.

— Ты, наверное, была хорошо знакома с Галлахером и Харрисом?

— Что гражданские вообще знают о легавых? Галлахер заходил время от времени. Иногда он выбирал какую-нибудь из девочек. — Она нахмурилась. — Никогда не платил. Харрис? Он приходил только с Галлахером и никогда — один. Он был тихий парень, всегда выглядел чем-то озабоченным. Каждый раз, когда они были здесь, говорил только Галлахер. Один раз я спросила Харриса, есть ли у него язык. Галлахер сказал, что он говорит за обоих. А Харрис ответил ему: «Но не думаешь». Галлахер всерьез обозлился на Харриса из-за этих слов. И еще Харрис был жадным. Когда он приходил с Галлахером, они пили у стойки. Харрис платил лишь однажды и долго прикидывал, сколько оставить бармену на чай.

— Как получилось, что Гарольд Хант стал твоим бухгалтером?

— Ты знаешь о Гарольде? — удивленно спросила она. — Его Джо рекомендовал. Сказал, что чем-то обязан ему и что Гарольд — отличный парень и хороший бухгалтер. И он был прав. Гарольд хороший бухгалтер. Иногда я даю ему бесплатно побаловаться с девочками. И, скажу тебе, Скэнлон, при всей моей щедрости остается лишь удивляться, как это я до сих пор не вылетела в трубу.

Скэнлон устало вздохнул. Он потратил много времени и сил, следя за Эдди Хэмилом и «Лавджой компании». Такова суровая действительность Службы. Никогда не знаешь, где найдешь зацепку. Большинство версий приводит в тупик, а некоторые сразу помогают раскрыть дело.

Пришло время поблагодарить Гретту. Проститутки — один из самых лучших источников сведений для полицейских. Ни один легавый не хочет терять его. Теплая улыбка сверкнула на его лице.

— Могу ли я угостить тебя выпивкой?

Она погрозила ему кулаком.

— Иногда ты так меня злишь, что хочется дать тебе по шее.

Он расхохотался.

— Как я тебе уже говорил, некоторые люди именно так меня и воспринимают.

— Что будет с деньгами, которые ты нашел в машине Галлахера, моими деньгами?

— Я постараюсь, чтобы тебе их вернули.

— И ты угостишь меня, здесь и сейчас?

— Я буду очень рад.

— Это надо видеть. Легавый, который запустил руку в свой карман. — Она махнула черной официантке. — Шаврон, бутылку шампанского. А счет отдай моему приятелю.


Йорквилл изменился. «Фон Вестернфоген Брау Холла» больше не существовало. Немецкие шпионы сороковых годов переселились на страницы романов. Было около десяти вечера, когда Скэнлон выехал на своей машине на Восемьдесят шестую улицу. Бездомные спали на картонных подстилках у домов и в подъездах. Сутенеры высматривали в темноте своих женщин, проверяя, ходят ли те по панели. Какой-то пьяница мочился между припаркованными машинами. Кафе «Гайгер» и кондитерская были открыты, внутри сидели прилично одетые люди, наслаждались немецким пивом и яствами.

Салли де Несто жила в доме с навесными балконами на Восемьдесят шестой улице, между Первой авеню и Ист-Энд-авеню. Скэнлон остановил машину, взглянул на щиты с надписями. «Остановка запрещена», «Стоянка запрещена с 8 утра до 6 вечера» и «Не занимать проезжую часть с семи утра до часу ночи».

Несколько минут он пытался как-то истолковать все эти знаки и решил, что можно остановиться. Он поставил машину на противоугонку, снял магнитофон и спрятал его под сиденье.

Наркоман, сидевший у дверей обувного магазина, усмехнулся, глядя на его страховочные манипуляции. Скэнлон увидел его и, сложив пальцы в виде пистолета, сделал три «пиф-паф». Наркоман медленно пожал плечами и ушел. Скэнлон чувствовал себя Бронсоном из фильма «Жажда смерти». Что за город!

Салли де Несто открыла дверь и с радостным возгласом бросилась ему на шею, оторвав ноги от пола.

— Что с тобой? — удивился он, внося ее в квартиру и захлопывая дверь ногой.

— Я в прекрасном настроении, и я рада видеть тебя. Я люблю тихие субботние вечера. Но не слишком тихие. — Ее руки соскользнули с его шеи. — Что будешь пить?

— Ничего, спасибо.

— В таком случае давай займемся делом.

Она развязала пояс синего махрового халата.

Ночное безмолвие пронзил рев сирены. Мягко жужжал кондиционер, создавая в темной комнате ощущение безопасности. Скэнлон и Салли лежали на мятой простыне. Салли скрестила ноги и откинулась на подушку. Оба были голые, усталые, ленивые. Они приходили в себя после восхождения на вершину страсти.

— Ты думал о том, о чем мы говорили в прошлый раз? — нежно спросила она.

— О Джейн Стомер и обо мне?

— Да.

— Салли, я сказал тебе, что с этим покончено. У нее есть кто-то другой.

— Как сказал один человек, все кончается, когда приходит конец.

Скэнлон искоса посмотрел на нее.

— И что это, черт побери, означает?

— Это значит, что иногда женщины, которые считают себя униженными, лгут, чтобы причинить боль.

Он покраснел.

— Джейн Стомер не относится к такому типу женщин.

Темнота скрыла улыбку Салли.

Он повернулся к ней.

— А теперь я буду задавать тебе вопросы.

— Какие? — спросила она, глядя в потолок.

— Откуда этот интерес к моим делам?

— Я ко всем своим клиентам отношусь с участием, — как бы оправдываясь, сказала она.

— Но почему? Скажи мне, почему, Салли?

Она отвернулась и погрузилась в размышления. Наконец она спросила:

— Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему я не пью?

— Я никогда не думал об этом.

— Мне нельзя пить, потому что я принимаю фенобарбитал. У меня эпилепсия.

— Что? — Скэнлон растерялся.

— А знаешь ли ты, что я была помолвлена?

— Нет, не знаю, — ответил он, чувствуя, что положение становится щекотливым.

— Мне было двадцать два года, когда я влюбилась. Его звали Карло. Мы хотели жить в Парсипени и иметь четверых детей, двух мальчиков и двух девочек. Венчание должно было состояться в июне. Карло поручил своему свидетелю передать мне прощальное письмо за три дня до свадьбы. Оно до сих пор у меня. Я время от времени перечитываю его. Оно напоминает мне о том, каков мир на самом деле, если я иногда это забываю.

Скэнлон заключил ее в объятия.

— Мне жаль.

— Три месяца спустя у меня случился первый приступ. А через год я оказалась в Манхэттене. Очень одинокая. Я знала, что с моей болезнью мужа мне не найти, а о том, чтобы родить четверых детей, и вовсе не могло быть речи, верно? Так или иначе, однажды ночью я пошла в бар, где встречаются одинокие люди. Там я познакомилась с моим слепым психиатром. Он выглядел таким беспомощным и одиноким, когда стоял у стойки, переминаясь с ноги на ногу и теребя свою рубашку. В черных очках, с понурой головой. Я только один раз взглянула на него, и мое сердце сжалось от жалости. «Жить одному, в полной темноте — вот что такое настоящее одиночество», — подумала я. Я подошла к нему и познакомилась. Мы пошли домой вместе. — На ее лице появилась широкая улыбка. — Он был вторым мужчиной, с которым я легла в постель. Я была почти девственницей.

Он прижал ее голову к своей груди.

— Наутро он дал мне денег, и я их взяла. Он всегда платил за это и думал, что для него не может быть иначе. Я чувствовала себя по-своему любимой и нужной кому-то. После этого меня затянуло. Он присылал ко мне своих больных, и я давала им то лечение, в котором они нуждались. — Она высвободилась из его объятий и потянулась. — Мои клиенты любят меня, Тони. И я их люблю. Мы нуждаемся друг в друге. Они стали моей большой семьей и, странное дело, придали смысл моей жизни.

— Наверное, все мы должны играть теми картами, которые сдала нам судьба.

— Я как раз и хочу сказать, что ты не должен, Тони, ты способен переступить через свою ущербность. Нельзя тебе проводить жизнь в сексуальном подполье.

— Послушать тебя, так все чертовски просто, — удрученно сказал он.

— Это и правда просто. Тебе только надо понять, что все мы — продукт воспитания. Проследить связь между твоим детством, родителями и твоей нынешней жизнью.

— Ты так и не сказала, почему такое участие в моей судьбе.

Она взяла его за руку.

— Потому, что я люблю тебя и хочу видеть, что ты больше не зависишь от меня. Разве ты не знаешь, что получить любовь можно, лишь сперва научившись любить? Когда ты свою жизнь делишь с кем-нибудь, то делишь все — и хорошее, и плохое. Одно без другого невозможно, Тони. Отказавшись разделить свое горе с Джейн, ты изгнал ее из своей жизни. Ты отгородился от мира. И вот тебе наказание: ты спишь только с проститутками. Телом-то ты здоров. Если можешь со мной, сможешь и с любой другой женщиной.

Она покрутила пальцем у виска.

— Все здесь, детка. Тебе надо только уразуметь это.

Глава 20

Было 8.40 утра. Понедельник. После убийства Галлахера и Йетты Циммерман прошло одиннадцать дней. Скэнлон сидел в дежурке участка, перед ним на откидной доске конторки лежала коричневая салфетка, а на ней — чашка кофе и булочка. Гектор Колон подметал кабинет Скэнлона длинной щеткой. Сегодня он был дневальным. Лью Броуди принял телефонный рапорт Кристофера и Крошки Биафра, когда те доложили о своих разъездах. Броуди уже оформил телефонограмму и теперь писал в журнале: «08.00. Детективы Джонс и Кристофер рапортовали с дежурства. Объезд магазинов, торгующих театральным гримом. — 61 6974».

Трое задержанных прошлой ночью дрыхли на полу в клетке. Офицер, арестовавший их, полицейский с лицом церковного служки, дремал на стуле в ожидании фургона, который должен перевезти арестованных в следственный изолятор.

Мэгги Хиггинс неподвижно стояла у окна и смотрела на небо.

Скэнлон взглянул на нее и заметил, что ей не по себе. Он взял чашку со стола, встал, неторопливо подошел к кофейнику, наклонился, чтобы налить себе кофе, и спросил:

— Все в порядке?

Она повернулась к нему. Глаза ее покраснели.

— Мы не можем ужиться с Глорией, — сдавленным голосом ответила она. — Служба все время стоит между нами.

Он кивнул и вернулся к столу.

— Teniente, тебя к телефону по четвертой линии, — закричал Колон из кабинета Скэнлона.

Голос Германа Германца звучал так, словно его рот был набит венским шницелем.

— Я назначил Харриса еще на одну дерьмовую работу.

— Спасибо, инспектор, — сказал Скэнлон. — Буду держать вас в курсе.

Он нажал на рычаг, потом опять набрал номер миссис Галлахер и положил трубку, когда она ответила. Лью Броуди подошел к нему и спросил, продолжать ли слежку за Линдой Циммерман. Скэнлон ответил, что да. Броуди расписался в журнале: «09.10. Детектив Броуди заступает в наблюдение на Саттон-Плейс». Тем временем прибыл фургон, чтобы отвезти задержанных и офицера в изолятор.

Понимая, что они не двинутся с места, пока не услышат рапорт Крошки Биафра, Скэнлон позвонил своей матери и пообещал прийти на воскресный ужин.

— Я приготовлю «лазани», — обрадовалась она.

Хиггинс начала работать над очередной курсовой работой: «Слабости линейной инспекции».

Гектор Колон звонил своей подружке.

Скэнлон сидел в кабинете, погруженный в раздумья.

Назначение Харриса на дурацкое задание должно было нервировать его. Офицеры отдела по борьбе с наркотиками редко назначаются на работу, которую выполняют патрульные полицейские. Харрису не потребуется много времени, чтобы понять, что кто-то у него на хвосте. И если он действительно виновен, то сразу начнет размышлять, где совершил ошибку. И тогда он сделает неосторожный шаг, какую-нибудь глупость. Скэнлон надеялся на это.

Положив трубку, Гектор Колон обвел взглядом дежурку, ищя, на ком бы сорвать зло. Снова схватив трубку, он набрал номер патрульной службы участка северного Бруклина.

— Говорит инспектор Сакиласки от имени начальника патрульной службы города, — пролаял он. — Начальник хочет узнать имя и регистрационный номер полицейского значка вашего районного координатора борьбы со СПИДом.

Пауза. Потом на лице Колона появилась мерзкая улыбочка.

— Как это не знаете? Вы разве не читаете приказы?

Пауза.

Хиггинс развернулась на своем стуле и бросила в Колона пригоршню скрепок. Он прикрыл ладонью трубку, прошипел: «Пошла к черту» — и сказал в микрофон: — Приказ номер восемь, текущая серия. Начальники полиции каждого района должны выбрать координатора по вопросам СПИДа. Да, да, так и надо. Я хочу, чтобы этот формуляр был на моем столе сегодня не позднее трех часов. — Он бросил трубку.

Хиггинс снова повернулась на своем стуле, положила руку на спинку и насмешливо сказала:

— Ух какой ты забавный! Разве не знаешь, что тараканы известны как переносчики вируса СПИДа?

Колон встал со своего места и сделал рукой неприличный жест.

— Хочешь вместе со мной провести опыт по выращиванию маленьких человечков?

— Поосторожнее, Гектор, у тебя в голове целое тараканье гнездо.


Телефонограмма гласила: «В понедельник, 29.06.1986 года собраться перед советской миссией при ООН в 7 часов 50 минут. Старший — капитан Кюн. Восточная Шестьдесят седьмая улица между Лексингтон и Третьей авеню. Обеспечить демонстрацию за освобождение советских евреев. Форма на день — шлемы и дубинки».

Сержанту Джорджу Харрису всегда было неуютно в униформе, и он ненавидел работать в ней. Он стоял перед советской миссией еще с десятком полицейских, которых к нему прикрепили, записывая их имена, номера значков, посты и непосредственные задания в формуляр «Описание задания».

Заполняя бланк, он подумал, за каким чертом их делят на Службе по видам работы. Формуляры «ПС» означали патрульную службу, «СО» — следственный отдел. Сам Харрис проходил по формуляру «СО», так почему он должен стоять перед коммунистической миссией в униформе и разглядывать десяток дебилов, которые прикидывают, как бы ему подгадить, и норовят смыться, едва он повернется к ним спиной? Дважды на трех последних дежурствах ему давали дурацкие задания. Кто-то хочет ему насолить. Кто? И, что куда важнее, зачем? Герман Германец? Вряд ли. Харрис видел инспектора утром в 114-м участке, когда зашел туда за формой и снаряжением. Герман улыбнулся и подмигнул. Скэнлон? Может быть, этот калека, поумнел? Он отбросил эту мысль. «Не паникуй по мелочам», — одернул он себя.

Тут до него донесся гвалт демонстрантов. Злобные насмешники ходили по кругу позади кордона полицейских на восточном тротуаре Лексингтон-авеню. Почти у всех в руках были антисоветские лозунги. Конные полицейские стояли фронтом к демонстрантам, придерживая своих лошадей.

Харрис оглядел лица десяти легавых, выстроившихся перед ним. «Надо показать им, кто здесь главный», — подумал он.

— Мы отвечаем за вторую линию заграждения в центре перекрестка на Лексингтон-авеню, и никто не должен пройти мимо нас. Понятно? Я буду поблизости. Так что, черт вас возьми, постарайтесь быть на месте. Я не собираюсь искать никого из вас. Если кого-нибудь недосчитаюсь, пеняйте на себя. Вы меня еще запомните. Вопросы есть?

Волосатый полицейский с пятном от томатного соуса на рубашке спросил:

— А вы не заказали нам обед, сержант?

— Потом. А теперь на пост!

Харрис отдал формуляр ПС-30 полицейскому в фургоне, стоявшем напротив миссии. Ему очень хотелось унять противное бурчание в животе. «Успокойся», — велел он себе, возвращаясь к своим подчиненным.


— Мы потратили три дня, прочесывая эти проклятущие лавки с гримом, и ничего не обнаружили, — пожаловался Крошка Биафра, падая на стул в кабинете Скэнлона.

— Нам очень жаль, лейтенант, — сказал Кристофер, — но мы сделали все, что могли.

Играя медными пуговицами на куртке Кристофера и пытаясь скрыть разочарование, Скэнлон ответил:

— Я знаю.

— И что теперь? — спросила Хиггинс.

Скэнлон посмотрел на часы. Было без двадцати пять.

— Будем считать, что работа на сегодня закончена, Мэгги.

Детективы медленно расходились по домам, все, кроме Гектора Колона, который задержался в дежурке. Подождав, пока Скэнлон закончит подписывать документы, Колон вошел в его кабинет и сказал:

— У меня сложность, шеф.

— Валяй, — ответил Скэнлон.

— Это касается моей подружки. Несколько месяцев назад я обещал ей, что мы пойдем на вечеринку по случаю помолвки. Это будет завтра вечером. Несколько недель назад я подал прошение об отгуле, и ты разрешил.

Скэнлон протянул руку к боковому ящику и, вытащив дневник бригады, пролистал его. Дойдя до страницы, соответствующей завтрашнему дню, он увидел, что Колон отпросился с дежурства за три часа до конца.

— У тебя будет время, так в чем же дело?

— Но я могу тебе понадобиться в связи с делом Галлахера. Нельзя, чтобы ты оставался без людей. Хочешь, я заберу свое прошение?

Скэнлон спрятал дневник в стол.

— Иди на вечеринку, Гектор. Мы справимся. Я не хочу, чтобы ты огорчал свою подружку.

Скэнлон сумел сохра