КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 395356 томов
Объем библиотеки - 514 Гб.
Всего авторов - 166952
Пользователей - 89842
Загрузка...

Впечатления

DXBCKT про Никонов: Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека (Научная литература)

Как водится «новые темы» порой надоедают и хочется чего-то «старого», но себя уже зарекомендовавшего... «Второе чтение» данной книги (а вернее ее прослушивание — в формате аудио-книги, чит.И.Литвинов) прошло «по прежнему на Ура!».

Начало конечно немного «смахивает» на «юмор Задорнова» (о том «какие американцы — н-у-у-у тупппые!»), однако в последствии «эти субъективные оценки автора» мотивируются многочисленными примерами (и доказательствами) того что «долгожданное вырождение лучшей в мире нации» (уже) итак идет «полным ходом, впереди планеты всей». Автор вполне убедительно показывает нам истоки зарождения конкретно этой «новой демократической волны» (феминизма), а так же «обоснованно легендирует» причины новой смены формации, (согласно которой «воля извращенного меньшинства» - отныне является «единственно возможной нормой» для «неправильного большинства»).

С одной стороны — все это весьма забавно... «со стороны», но присмотревшись «к происходящему» начинаешь понимать и видеть «все тоже и у себя дома». Поэтому данный труд автора не стоит воспринимать, только лишь как «очередную агитку» (в стиле «а у них все еще хуже чем у нас»...). Да и несмотря на «прогрессирующую болезнь» западного общества у него (от чего-то, пока) остается преимущество «над менее развитыми странами» в виде лучшего уровня жизни, развития технологии и т.п. И конечно «нам хочется» что бы данный «приоритет» был изменен — но вот делаем ли мы хоть что-то (конкретно) для этого (кроме как «хотеть»...).

Мне эта книга весьма напомнила произведение А.Бушкова «Сталин-Корабль без капитана» (кстати в аудио-версии читает также И.Литвинов)). И там и там, «описанное явление» берется «не отдельно» (само по себе), а как следствие развития того варианта (истории государств и всего человечества) который мы имеем еще «со стародавних лет». Автор(ы) на ярких и убедительных примерах показывают нам, что «уровень осознания» человека (в настоящее время) мало чем отличается от (например) уровня феодальных княжеств... И никакие «технооткрытия» это (особо) не изменяют...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Витовт про Гулар: История мафии (История)

Мафия- это местное частное явление, исторически создавшееся на острове Сицилия. Суть же этого явления совершенно иная, присущая любому государству и государственности по той простой причине, что факторы, существующие в кругах любой организованной преступности, всепланетны и преследуют одни и те же цели. Эти структуры разнятся названием, но никак не своей сутью. Даже структуры этих организаций идентичны.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Любопытная про Виноградова: Самая невзрачная жена (СИ) (Современные любовные романы)

Дочитала чисто из-за упрямства…В книге и язык достаточно грамотный, но….
Но настолько все перемешано и лишено логики, дерганое перескакивание с одного на другое, непонятно ,как, почему, зачем?? Непонятные мотивы, странные ГГ.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Косинский: Раскрашенная птица (Современная проза)

Как говорится, если правда оно ну хотя бы на треть...
Ну и дремучее же крестьянство в Польше в средине XX века. Так что ничуть не удивлен западноукраинскому менталитету - он же примерно такой же.

"Крестьяне внимательно слушали эти рассказы [о лагерях уничтожения]. Они говорили, что гнев Божий наконец обрушился на евреев, что, мол, евреи давно это заслужили, уже тогда, когда распяли Христа. Бог всегда помнил об этом и не простил, хотя и смотрел на их новые грехи сквозь пальцы. Теперь Господь избрал немцев орудием возмездия. Евреев лишили возможности умереть своей смертью. Они должны были погибнуть в огне и уже здесь, на земле, познать адские муки. Их по справедливости наказывали за гнусные преступления предков, за отказ от истинной веры и за то, что они безжалостно убивали христианских детей и пили их кровь.
....
Если составы с евреями проезжали в светлое время суток, крестьяне выстраивались по обеим сторонам полотна и приветливо махали машинисту, кочегару и немногочисленной охране."


Ну, а многое другое даже читать противно...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Интересненько про Бреннан: Таинственный мир кошек (История)

Детская образовательная литература и 18+

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Symbolic про Таттар: Vivuszero (Боевая фантастика)

Читать однозначно! Этот фантастический триллер заслуживает высочайшей оценки и мне не понятно, почему Илья Таттар остановился на одном единственном романе. Он запросто мог бы состряпать богатырский цикл на тему кинутых попаданцев и не только. С такой фантазией в голове Илья мог бы проявить себя в любом фантастическом жанре с описанием жестоких сражений.
Есть опечатки в тексте, но они не умоляют самого содержания текста. 10 баллов.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Верхотуров: Россия против НАТО: Анализ вероятной войны (Документальная литература)

В полководческом азарте
Воевода ПалмерстонВерхотуров
Поражает РусьНАТО на карте
Указательным перстом...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
загрузка...

Зеркало перемен. 1. Дарующая жизнь (fb2)

- Зеркало перемен. 1. Дарующая жизнь 965 Кб, 515с. (скачать fb2) - Тамара Воронина

Настройки текста:



ДАРУЮЩАЯ ЖИЗНЬ

* * *

И не буду помнить то, что было. И не буду ждать то, что будет


Девчонка была одета смешно: коротенькая майчонка, узенький кургузый пиджачок, тесные штанишки – словно выросла из одежды. Смешная мода. Мода всегда смешная. Однако Лена все равно чуточку позавидовала девчонке: тоненькая, стройненькая, можно и пузико голое демонстрировать, и нелепые шлепанцы с загнутыми носами надеть, потому что молодая… Так и тянуло подумать нечто вроде «а вот в наше время…», но Лена эту свежую мысль от себя старательно отогнала.

На девчонку поглядывали, что ей невероятно льстило, она была чрезвычайно собой довольна и прямо-таки несла свое юное тело. На Лену, естественно, никто внимания не обращал, и это ее нисколько не задевало. Привычно было. Она и в юности-то не любила выделяться из толпы, а сейчас и подавно.

Было жарковато, а ветер налетал неприятно холодный. Нормальное сибирское лето. Была бы настоящая жара, никакой начальник не смог бы выгнать Лену на улицу ни с каким поручением, тем более плохо замаскированным под просьбу. А так чего бы не прогуляться, не отнести скучную белую папку из плохого картона с надписью «Дело №», в которой дела не было, были варианты договора. А может, и что-то другое – какая разница, начальственные дела ее не волновали. Пакет с папкой был легкий, и ветер отдувал его в сторону, а потом шуршаще хлопал им по ноге. Это немножко раздражало.

На площади шевелилась плотная толпа. Столько народу одновременно да в наши пофигистичные времена? Пожалуй, такое количество людей она видела только в те давние годы, когда в хорошую погоду на первомайскую демонстрацию собирались не только те, кого заставляли, но и те, кому просто хотелось прогуляться. Но по площади тогда двигались колоннами, по расписанию выкрикивая «ура» и даже не прислушиваясь к декламируемым лозунгам. А эта толпа стояла. Наверное, если посмотреть сверху, появится штамп «волновалось людское море», а отсюда, с земли, никакого моря – просто толпа, спокойная такая, никак не похожая на митингующую. Да и не придет столько людей на митинг, надоело всем, ничего нового все равно не услышишь. И всякие цветочные революции это не напоминало, потому что на лицах не горел праведный энтузиазм. Люди просто стояли. То есть они двигались, переходили с места на место, осторожно или грубо проталкиваясь меж других, разговаривали, но не орали, и периодически посматривали в сторону театра. Лена тоже посмотрела. Что-то было не так… Ух ты, надо же… Неужто наконец решили убрать это монументально-революционное убожество? Ленин в гранитно развевающемся пальто и с взглядом, устремленным не в светлое коммунистическое будущее, а в верхние этажи Центробанка, мощная тетенька с многотонным колосом в воздетой руке (или это была оливковая ветвь? хотя какие оливки в Сибири) и еще несколько товарищей, описать которых Лена бы не смогла – не хранилось в памяти, хотя монумент мозолил глаза большую часть ее жизни. Проскальзывало мимо, как многое, чего она видеть не хотела, но вынуждена была видеть.

Колоса не было. Ленина тоже. Опять столько денег влупили, лучше бы в больницу какую отдали или на другое благое дело, а это уродство покрупнее лубянковского Феликса, его на голом энтузиазме одним подъемным краном не своротишь. А с другой стороны, теперь не надо изощряться, чтобы Оперный сфотографировать не сбоку-сверху, а прямо…

Собственно, Оперного тоже не было. Чешуйчатый купол был – а театра не было. Купол был выше и уже, не торчала за ним стена, в которой прятался железный занавес, в случае пожара отсекающий сцену от зала… или зал от сцены. Так ли это, Лена не знала, но объяснил кто-то еще в детстве, вот и запомнилось. А на месте Владимира Ильича сотоварищи возвышался солидных размеров постамент. Точно, митинг. Влезет сейчас на этот постамент очередной оратор, прокричит в фонящий микрофон очередные правильные слова о благе народа и коррупции в верхах, толпа взорвется криками, в которых доминировать будет нормальный русский мат… Лена на митингах, правда, не бывала, но как они еще должны проходить? По телевизору именно такие показывали, когда Лена еще смотрела что-то, кроме фильмов.

Толпа оказалась не такой уж плотной, но проталкиваться через всю площадь не хотелось, и Лена отправилась в обход, мимо магазина, входа в метро, банка – а дальше не получилось. Использовать локти, чего она не умела, либо выбираться на Советскую и спокойно идти там? Вежливое «позвольте» больше не действовало – ее просто не замечали, и это было уже не привычное «скользнул взглядом и забыл», а нечто демонстративное. Нехорошо. Обидно. Она все-таки не мышка, а такая вполне солидная женщина, прилично одетая, не красотка, но не уродина…

Как-то незаметно она оказалась у самого банка. Там было спокойнее, никто не толкался и никто не давил. Вообще никого не было на пятачке в пару квадратных метров, кроме этакого вальяжного немолодого мачо, прислонившегося к пачкающей побелкой стене. Он смотрел прямо на Лену, и это ей не нравилось еще больше, чем массовое невнимание. Нечего было мачо в ней увидеть – не фотомодель. А он смотрел. Даже не мигал. И взгляд был такой… не оценивающий, который свойствен импозантным самцам, а скорее изучающий и абсолютно нейтральный. Лена хотела пройти мимо с независимым видом, но ни вида не получилось, ни пройти. Толпа сомкнулась, оставив только этот островок возле мачо. И все дружно повернулись к помосту. Похоже, появился первый ритор, но речи еще не начинались.

На помосте были два человека, нисколько не похожие на кандидатов в депутаты и тем более на депутатов. На профессиональных орателей они тем более похожи не были. Один занимался каким-то делом, то ли что-то перекладывал, то ли что-то настраивал, крепкий такой дядечка с блестящей плешью. Второй смотрел на толпу, держа руки за спиной. Лена бы на месте толпы обиделась и закидала его помидорами: не взгляд был – чистое оскорбление. А толпа ничего, таращилась в ответ и агрессии не выказывала. Разве что любопытство. Вот и Лена полюбопытствовала. Он был интересный, на ее взгляд: тонкий, гибкий, с худым лицом, длинноватым носом и большущими сине-серыми глазами…

Стоп. Это называется больная фантазия. На таком расстоянии даже с острейшим зрением, а не с Лениным сообразным возрасту только и можно было увидеть, что силуэт, да еще против солнца, а тут – глаза у него сине-серые. В крапинку! И...

Глаза были в крапинку. Рубашка была белая, чистая, но неглаженая. Встрепанные темно-серые волосы. Вот так – не черные, не каштановые, а темно-серые. Наверное, из-за редкой, но равномерно разбросанной седины. Впалые щеки. Невозможно это разглядеть. В принципе. И без принципа невозможно. Разве что в бинокль.

«Крыша едет», – пробормотала Лена. Была у нее привычка говорить сама с собой, тихонечко, на это традиционно никто не обращал внимания, даже если и слышал,

– На месте твоя крыша, не переживай, – с иронией сказали сзади. Лена покраснела, но поворачиваться не стала. Якобы не вычленила в негромком гудении толпы один голос. А голос продолжил: – Ты в полном порядке. Такие, как ты, всегда в полном порядке.

Знаток душ человеческих. И. о. дедушки Фрейда. Специалист. Да еще хам – тыкать женщине почти что средних лет… Или уже не почти что?

На постаменте что-то происходило, и это что-то все меньше и меньше напоминало митинг. Упитанный возился около худого, а худой все так же насмешливо смотрел на толпу, ни на кого конкретно и на всех сразу. А вот на Лене отчего-то ненадолго задержал взгляд и даже едва уловимо улыбнулся ей, как старой знакомой.

– Заметил, – уважительно произнес мачо. – Надо же, а я и не знал, что он тоже сразу видит.

– Видит что? – не выдержала Лена.

– Как что? Тебя, конечно. Жаль, я не знал этого раньше.

Ну дурак, подумала Лена, я, конечно, человек не запоминающийся, однако меня всегда все видели, в том числе и четверть часа назад, когда уступали дорогу или буркали «извиняюсь», задев локтем.

Плешивый отошел, снова завозился с какими-то предметами, а худой так и стоял на прежнем месте, только руки у него были не за спиной, а воздеты выше плеч, не совсем так, как у отсутствующей монументальной тетки, больше это было похоже… Мама моя. На распятие. И на запястьях были веревки. Обыкновенное такое вервие, слегка разлохмаченное, бурое… Руки были привязаны к воздуху…

Нет. К кресту. К совершенно прозрачному кресту. Присмотревшись, Лена увидела игру света в форме креста. Радужные блики. Стеклянный он, что ли?

– Конечно, стеклянный, – усмехнулся мачо. – Самый прочный материал все-таки.

– Что тут происходит? – спросила Лена. Собственно, чисто риторически, скорее себя, чем его, но он ответил:

– Шута казнят, – пояснил мачо. – Что ж еще может собрать столько народу?

– Концерт Пола Маккартни, – огрызнулась Лена. – Митинг с Жириновским. Бесплатная раздача водки.

– А что, у вас это практикуется – водку раздавать? – заинтересовался мачо, но Лена не отреагировала. Не смогла. Потому что худой снова смотрел на нее – через всю площадь, и этот взгляд, понимающий и чуть-чуть усталый, был осязаем. Он щекотал лоб и заставлял слезиться глаза, ерошил волосы вместо ветра и поправлял цепочку на шее. А потом худой опять стал наблюдать за всеми и ни за кем.

– Удивительно… – очень тихо сказал мачо. – Эх, где ж этот парень раньше был…

«Парню» было на вид побольше тридцати, как не к сорока… Нет, ну как можно что-то рассмотреть? Площадь не гигантская, но уж и не маленькая, от банка до гранитного вождя было никак не меньше сотни метров, а может, и больше, с глазомером у Лены было неважно. Она ведь и черты каменного лица с такого расстояния не разглядела бы, приди такая блажь в голову, а Ильич был фигурой крупной не только в истории, но и на фоне театра. А худого она видела, словно он стоял в двух шагах. До мелочей видела. Резкие морщины от носа к углам рта и мелкие морщинки возле глаз, крохотный шрамик на виске и плетение цепочки в распахнутом вороте, швы на рубашке и торчащие из веревок махры. И взгляд в крапинку. И чутошную понимающую улыбку, адресованную ей. А на таких, как она, мужчины не смотрят, если нос к носу не столкнутся.

– Черт меня побери, – немножко повысился голос мачо… Нет, не повысился. Стал каким-то трубным. Глубоким. Такими в кино пришельцы разговаривают перед тем, как аборигеном подзакусить. – Черт меня побери, женщина, если тебя еще и зовут Делиена…

Лена повернулась… скорее, чтобы не свихнуться окончательно, чем для лицезрения мачо, и язвительнейшим тоном проворковала:

– Можете не волноваться, меня зовут гораздо проще – Елена.

И взгляд мачо стал таким же, как у худого: понимающим и осязаемым.

– Делиена… Надо же. Столько лет не встречал. С возвращением.

Он отвесил Лене поклон. Не шутливый. Вот просто взял и склонился, заложив за спину одну руку и прижав в груди вторую, постоял так, согнутый, не меньше чем полминуты и выпрямился. Лена, не меняя тона, улыбнулась так любезно, что ей самой во рту сладко стало.

– Не припомню, сударь, что встречалась с вами даже и в той жизни.

– Это в какой? – озадачился мачо. – Жизнь – она жизнь и есть, что значит – в той? У вас там что, в реинкарнацию верят? В эту дребедень?

– У нас тут много во что верят…

– У нас? – усмехнулся мачо. – Ты от шута-то глаза оторви, по сторонам глянь.

Лена демонстративно глянула, и первое, что она углядела, была та самая довольная собой девчонка… только вместо голопупой маечки и кургузого пиджачка на ней было платье с вырезом до того самого пупка и высоким разрезом в пышной юбке, через который она гордо выставляла тощенькую ножку. Смотрелось это куда более неприлично, чем штанишки туже кожи и голое пузо. К ней жались сразу трое лиц мужского пола: старичок в мешковатом лапсердаке, оборванец с немытой рожей и зеленый мальчишка с увесистым кинжалом на поясе. Расшитом золотой ниткой и усеянным стразами неестественной величины. «Смотри, смотри, Делиена, – посоветовал голос, – много интересного увидишь».

Банально безликий современный город размывался, меняясь на столь же банально безликую декорацию для съемок костюмного фильма. Бетон модифицировался в каменную кладку, асфальт – в брусчатку, куб центробанка украсился плющом и портиком с колоннами… Крыши вытягивались вверх, украшались флюгерами, шифер таял и становился разноцветной черепицей. Окна меняли форму и даже цвет – никаких банальных пластиковых рам, только дерево, только стекло – мутное, неровное и, надо признать, грязноватое. Выпячивались балки, которых раньше просто не было. Размывались столбы и рассыпались невидимой пылью провода, рекламные щиты сами собой перерисовывались в вывески, а приземистое здание мэрии, по недоразумению называвшееся памятником архитектуры, становилось вполне соответствующим табличке… Стоявший неподалеку парень в бабски вышитом жилете выдал своему соседу тираду из обыкновенных и вроде вполне литературных слов, но отчего-то сразу стало ясно, что это поток так называемой площадной брани, витиеватой и красочной, ничуть не похожей на классический русский мат. Голова закружилась так сильно, что Лена привалилась к стене, не заботясь о том, что испачкает светлое платье – город не отличался чистотой… а вместо песочного цвета польского платья чуть ниже колен на ней было нечто черное почти до земли. Мачо поддержал ее под руку. Сапоги-штаны-куртка – и шпага на перевязи. Длинная. В простых ножнах и с впечатляюще потертым эфесом – ей явно нередко пользовались.

– Сейчас привыкнешь, – пообещал мачо. – Ты быстро привыкаешь, Странница. Уж я-то знаю.

Или филиал Голливуда переехал в Новосибирск, или филиал дурдома обосновался. А площадь Ленина – место для выгула пациентов. Большого количества пациентов.

Что-то скользнуло по щеке, и Лена стремительно обернулась. Это опять был взгляд человека у креста. Плешивый стоял в паре метров от него, делая странные телодвижения, словно лассо сматывал, а потом размахнулся, что-то взвилось в воздух, и толпа дружно выдохнула жадное «А-ахх!» А поперек белой рубашки проявилась красная полоса, сначала узкая, потом начавшая расширяться. И Лена легко осознала, что это расплывается кровь.

– Тьфу ты черт, – проворчал мачо, – вы со своим научно-техническим прогрессом начисто отвыкли от вида крови наяву, верно? Но ты смотри. Ты не на кровь смотри, смотри ему в глаза. Ты видела когда-нибудь глаза человека перед казнью? Смотри. Редкое развлечение…

Лена, как в автобусе, словно невзначай сунула назад локтем, и очень удачно. Мачо зашипел, невнятно и непонятно выругался и крепко взял ее за руку.

– Делиена, что с тобой? Черт меня возьми, ты что, впервые?

И такая смесь ужаса-удивления-восхищения и гордости была в его снова трубном голосе, что Лена невольно оглянулась. Во взгляде мачо были те же эмоции, что и в голосе.

– Почему отсюда так хорошо видно? – невпопад спросила она. Мачо опешил, секунду посоображал и отмахнулся левой рукой, которой придерживал на боку шпагу. Ножны царапнули о стену центробан… увитого плющом здания с портиком.

– Настройка. А как ты хотела? Каждый должен видеть глаза шута.

При слове «настройка» Лена сразу представила себе сисадмина, обожающего настраивать все компы под себя, любимого, и после его ухода все нужно было переделывать. Вот сидит где-то за плющом местный сисадмин и выставляет параметры разрешения экрана, чтоб без увеличения через всю площадь были видны серо-синие в крапинку глаза и крохотная улыбка... он опять чуточку улыбался Лене, хотя губы кривились от боли, а полоса на белой рубашке стала широкой-широкой… Она видела это затылком, потому что смотрела на мачо, а не на помост, не на крест из самого прочного материала и не на деловитого палача с блестящей лысиной, снова сматывающего свое лассо… Новое «А-ахх!» толпы не заглушило другого звука: судорожного вздоха человека с темно-серыми волосами. У Лены опять закружилась голова, и крепкая рука мачо пришлась очень кстати.

– Ну надо же, – пробормотал он, – я думал, мы с тобой просто не встречались никогда, а ты впервые… Сколько же лет… И этот еще видит… Ну где я был раньше…

– Где вы были раньше?

И его тоже простой вопрос в ответ на риторическую реплику выбил из колеи. Так вот тебе. Не будет из себя этакого бродячего идальго изображать, прямо эталон мужества… пожилой эталон, особенно если с точки зрения девчонки с тощенькими ножками. Она заставила себя оглянуться и встретить сине-серый взгляд. Губы и правда кривились от боли, и дышал он уже не так ровно, но на толпу смотрел еще более оскорбляюще, а на Лену – еще более внимательно. С симпатией. С улыбкой. С облегчением узнавания.

– За что его?

– А за что казнят шутов? – почти обрадованно заговорил мачо. – За длинный язык. Не то сказал, не тому сказал, не вовремя сказал. Хотя официально считается, что он имел дерзость положить взгляд на королеву. Уверяю тебя, это враки. Скорее, королева положила взгляд на него, а этот счел себя слишком независимым…

– А разве он не независимый?

– Делиена! – воскликнул мачо. – Откуда та свалилась на мою голову такая? Разве может шут быть независимым?

– Только шут и может, – отрезала Лена. Представление о шутах она имела на уровне Дюма, Даля в «Короле Лире» и афоризма насчет того, что шуты правят королями. Почему она сказала именно так, она не знала, но мачо принял ее слова как нечто высокомудрое и имеющее чрезвычайно большое значение и глубоко задумался. Не выпуская ее руки. Распятый шут вдруг подмигнул, и толпа радостно засмеялась, а он снова посмотрел на Лену: видишь, с кем приходится иметь дело, палец покажи – захохочут, а ты почему не смеешься – смейся! Смейся! Веселись! Радостное событие! Шутов не каждый день казнят!

– Пойдем-ка, – потянул ее за руку мачо. Лена безуспешно попробовала высвободить руку, но хватка у него была… в общем, выпускать ее он не собирался, и Лена без особой уверенности повысила голос и выдала что-то вроде универсальной формулы «да оставьте меня в покое, сударь, вы наглец». Обращение «сударь», вгонявшее в оцепенение нахалов из привычного мира, здесь никакого эффекта не возымело, потому что было привычным, но народ начал оглядываться – и испуганно отворачиваться. Не от Лены. От мачо. Наверное, он тоже умел смотреть выразительно. Пятачок вокруг заметно увеличился. Может, ему по морде дать, неуверенно подумала Лена. Мачо сделал шаг, вынуждая Лену идти за ним, и она пошла – вряд ли такого остановит символическая пощечина, а не символически Лена драться не умела. Она в очередной раз пожалела о том, что не умеет. Вот так коленом бы ему в самое чувствительное место, чтоб не тащил…

И мачо отпустил ее.

– Ну что ты упрямишься? – спросил он досадливо. – Ты ж ничего не понимаешь, тебе от вида крови дурно становится, тебе вообще от всего дурно, потому что ты впервые перешла.

– Перешла что?

– А не все равно, как это называется? Ну, границу между мирами. Завесу. Рубеж. Везде свои слова.

Она оглянулась, потому что взгляд в крапинку погладил ее волосы. Ободряющий, внимательный и сочувственный взгляд. Он сочувствовал – ей. С ума сойти. Или уже? Похоже, уже. Что там у нас с алжирским деем?

– Пойдем. Не бойся. Это крепкий парень, он долго продержится, успеешь еще ему в глаза заглянуть. Что тебя смущает, Делиена? Я просто хочу тебе кое-что объяснить, а как я могу, если ты от следующего кнута точно в обморок свалишься? Ну что, силком тебя тащить, что ли? Через плечо перекинуть, как барышню?

Лена невольно представила себе, как импозантный, хотя и потрепанный мужчина перекидывает через плечо не особенно мелкую, не особенно красивую и вовсе уж не молодую женщину в черном платье, и хихикнула. Таким глупым смешком, как у барышни. Мачо, однако, даже не улыбнулся, продолжал мрачно топорщить на нее брови, но за руки больше не хватал и вообще чуть-чуть сторонился, будто и правда получил коленом между ног. Лена снова обернулась к ободряющему и подталкивающему взгляду в крапинку – и пошла рядом с мачо. Он взял ее под руку, но мягко, по-джентльменски, и это даже было приятно. Лена осознала, что ей действительно требуется поддержка. Твердая мужская рука… и ободряющий взгляд в крапинку.

Рука была твердая. Как камень или как сталь. Голова кружилась, как после солнечного удара, но это не мешало Лене видеть, как торопливо, подбирая юбки, шарахаются женщины и ввинчиваются в толпу вооруженные мужчины, даже не пытаясь сохранить достоинство – лишь бы подальше от них. Мачо словно бы и не замечал ничего и никого – кроме Лены, и она поймала себя на мысли, что это ей льстит. Она не была избалована вниманием, тем более мужским.

Толпа кончилась как-то сразу, не было какого-то сгущения к центру или рассеяния по краям: только что плотно стояли люди – и вдруг пустая улица, вымощенная крупными неровными булыжниками. Идти по ней было, что ехать по выбитому асфальту… Шли, правда, совсем недолго. Мачо едва ли не ногой распахнул дверь, и к ним тут же кинулся шустрый парнишка в кокетливом кружевном фартучке, с поклонами проводил к столу, который, наверное, считался лучшим в заведении. Больше не было никого, даже кошки. Все отправились смотреть на казнь шута.

– Горячего чаю с ромом! – приказал мачо, и чай словно материализовался на столе. – Пей, Делиена. Тебе надо прийти в себя, успокоиться и привыкнуть. Это теперь твоя судьба.

– Судьба? – тихо спросила Лена, свирепея. – Это кто ж решил, что…

– Кто решает судьбу? – перебил мачо. – Ты странные вещи говоришь. Даже для Странницы. Даже для той, что впервые сделала Шаг. А судьба в том, что теперь ты не сможешь не сделать второго. Третьего… Никак не сможешь. Да ведь и не захочешь, потому что – судьба. Успокойся, Делиена. Пей чай. Если ты действительно хочешь, я оставлю тебя, но стоит ли? То, что ты вышла прямо на меня, – удача.

– Вы тоже… странник?

Он покачал головой, и Лене увиделась в этом незатейливом жесте тень горечи и даже зависти.

– Нет. Я проводник. Меня зовут Маркус.

– Лена.

– Делиена, – поправил он. – Вас всех зовут Делиена.

– Всех… Нас так много?

– Видишь, – улыбнулся он, – ты уже легко говоришь – «нас». Нет, конечно, вас мало. Я видел всего пятерых, ты шестая, а я Провожу уже давно… Очень давно.

Так это прозвучало – с прописной буквы. Лене немедленно вспомнилась всяческая фантастика под любыми соусами, от «Хроник Амбера» до «Рубежа».

– Вы говорите, Маркус, – попросила она, давясь теплым и мерзким на вкус пойлом, которое здесь называли (или здесь подавали под названием) «горячий чай с ромом». – Я действительно ничего не понимаю, я в растерянности, и мне кажется, что я сошла с ума.

– Нет, – усмехнулся мачо. – Вовсе нет. Но то, что ты так думаешь, нормально. Все мы такие – если что-то выходит за привычные рамки реальности, мы делаем один вывод: мы сошли с ума.

– Ну не мир же, – пробормотала Лена.

– Говорить мне уже практически нечего. Ты уже поняла. Ты уже приняла. Есть люди, способные переходить из одного мира в другой, и ты – одна из немногих, кто может это делать без усилий и какой-то подготовки.

– Нужно только захотеть, – саркастично буркнула Лена. Маркус не согласился:

– Что за чушь ты говоришь? Разве ты хотела попасть сюда? Или в какое-то другое место? Просто так случается. Ты делаешь Шаг – и оказываешься в другом месте.

– Я не смогу вернуться?

– Ну зачем так жалобно? Сможешь. Вот для этого действительно нужно захотеть. Вернешься к своей обычной жизни, только ненадолго. Ты сделала Шаг. Не сможешь не сделать другой. Через неделю или месяц ты окажешься где-то еще. Прими мой совет, Странница. Привыкни. Побудь здесь недолго. И не бойся – тебя не потеряют дома.

Ну не настолько уж никто не замечал Лену, чтоб не потерять. Начальник, например, вообще терпеть не мог, когда ее не было под рукой. Или… Или он имеет в виду время? Как это называется – иное течение, временное сдвиг или еще как-то? Там проходит минута, здесь – неделя? И если долго… странствовать, то прожить можно…

– Я ни разу не слышал, чтобы Странница умерла, – ответил на ее мысли Маркус. – А я, как видишь, и сам не мальчик.

– Сколько вам лет?

– Не помню. Я давно перестал их считать. И ты перестанешь. Это неинтересно.

– Но я вовсе не хочу жить вечно, – возмутилась Лена. Маркус засмеялся. Юноша в передничке жался в угол и посматривал на них – на Маркуса – с нескрываемым страхом. Лену он словно и не видел.

– Не хочешь – не будешь. Ты знаешь, что такое вечность? И никто не знает. Ты не бессмертна. Ты можешь упасть со скалы и разбиться, ты можешь утонуть, ты можешь попасть под лошадь. Но этого нетрудно избежать, если быть осторожной. Все Странницы осторожны.

Лена опустила взгляд в чашку. Она не удивилась бы, обнаружив там какую-нибудь местную живность, но и чашка была чистая, и жидкость вполне прозрачная, даже цветом отдаленно напоминала чай. Какого цвета чай с ромом, Лена не знала – ром она пробовала раз в жизни, и ей не понравилось. Почему она не шокирована? почему не протестует? почему не рвется домой, к светлому польскому платью и шуршащему пакету с картонной папочкой? Мир не может сойти с ума, разве только заразиться безумием от людей, а мир Лены был не настолько плох и не настолько болен. Шутов в нем, по крайней мере, не казнили. По крайней мере, публично. Их вообще в ее мире не было. Она прислушалась, но сквозь тяжелые двери никаких звуков не доносилось. Тихий мир. Ни тебе грохочущей из жигулей и тойот невообразимой музыки, ни тебе визга тормозов и даже шелеста шин, ни изредка пролетающих самолетов. А почему изредка? Город-то большой, и аэропорт немаленький. Или маршруты самолетам прокладывают в стороне, или просто ее слух адаптировался в привычным городским шумам и замечал только очень уж громкую музыку или рев проносящихся боевых машин – случалось и такое… Впрочем, если здесь изобрели колесо, то колеса, деревянные или железные, должны грохотать по ухабистой мостовой не слабее взлетающего истребителя. Если местные Кулибины не придумали дутых шин и рессор… Нет, все равно лошадиные копыта бы цокали. Может, здесь в отличие от Новосибирска есть объездная дорога для лошадей с телегами.

Тупые шуточки лезли в голову, потому что Лена старалась заглушить звуки, которые услышала очень четко, будто стояла рядом с крестом из самого прочного материала: взвизг кнута, «а-ахх!» толпы, свист втягиваемого сквозь зубы воздуха. Ему было больно. Ему было очень больно. Сине-серые глаза мутились, и лицо теряло насмешливую невозмутимость. Ему было трудно стоять, хотелось плюнуть на всех и обвиснуть на веревках, закрыть глаза, забыть всё, взять назад все свои едкие слова и не посылать к черту королеву, извиниться перед сановником за грубость…

Твердые пальцы мачо коснулись ее руки, возвращая в душный зал трактира. Почему-то не тянуло назвать это заведение чайной, или рестораном, или даже кабаком. Такое помещение должно называться трактиром. Маленькие и плохо вымытые окна – вон, отсюда разводы видны, тяжелые темные столы без признаков скатертей и клеенок, покрытые пятнами, въевшимися в дерево еще сотню лет назад, лавки, табуреты и неудобные стулья с высокими спинками, стены той же каменной кладки, что и снаружи, дощатый некрашеный и затоптанный пол, а керосиновые лампы, наверное, выносят, когда стемнеет. Лена ненавидела полумрак, а здесь было сумрачно, душно и прохладно.

– Делиена, я бы советовал тебе сделать глоток вина. Ты пьешь вино? Эй! Есть здесь хорошее вино? Тащи, и посмей только подсунуть то, что ты обычно наливаешь пьяницам.

Бормоча невнятное «да, господин, нет, господин, конечно, господин» и снова не замечая Лены, парнишка притащил здоровенную бутылку красного цвета. Лена привыкла, что бутылочное стекло зеленое или белое. Правда, она привыкла и к тому, что вино наливают в бокалы или стаканы, но не в кружки размером с суповую кастрюлю.

Кружка оказалась на удивление легкой, вино ароматным, даже Маркус выглядел удовлетворенным. Парнишка просиял, закланялся, засуетился, но очень быстро исчез. «А есть ли я здесь?» – вдруг подумалось Лене. Зеркал на стенах не было. Зеркало, конечно, лежало в сумочке, но вот самой сумочки не было.

– Ты есть, – ласково улыбнулся мачо. – Конечно, ты есть. И конечно, ты не знаешь, что Странницами становятся самые незаметные.

– Нас не замечают стражи границ, – сварливо проворчала Лена.

– Не замечают. Вас не замечают и сами границы. Если ты заговоришь с этим парнем, он тебе ответит, будет крайне почтителен, кланяться будет в пояс. Попробуй, если хочешь.

– Он меня словно и не видит, – пожаловалась Лена. – Только на вас смотрит.

Маркус нехорошо усмехнулся, и Лене вспомнился потертый эфес его шпаги.

– Конечно. Потому что я Проводник.

– Вы тоже ходите через границы?

– Хожу. На то, для чего тебе нужен просто Шаг, я могу потратить много времени и множество сил. Просто такие, как я, умеют искать Границы и умеют их преодолевать. Иногда это бывает нелегко. Иногда адски трудно. Так, как у тебя, не бывает никогда. Вино и правда хорошее. Пей. Ты не опьянеешь с одной кружки, поверь мне.

– Я очень быстро пьянею, – возразила Лена не особенно уверенно.

– Не с этого вина. Это «Дневная роса» – запомни название, пригодится. Его делают только из того винограда, на котором под жарким солнцем появляется влага. Редкое. Многие считают, волшебное.

– А магия есть?

– В вине?

– В этом мире!

Маркус удивился. Очень.

– А где ж ее нет? Просто вы там у себя называете ее наукой. К этому ты привыкнешь еще быстрее. Ты ведь и сама… магия. Хочешь, я расскажу тебе о твоей жизни? Ты никогда не выделялась. Была средней, незаметной, неброской. Ты всегда любила и никогда не носила черное. Училась хорошо, но не блестяще – в твоем мире, наверное, и женщины учатся. У тебя нет мужа и детей – ни у одной Странницы нет. Тебе не дано сильно любить, тебе не дано быть сильно любимой. У тебя есть – и еще будут – друзья. Тебе всегда помогали, если ты действительно нуждалась в помощи, и тебе всегда будут помогать. Сейчас тебе буду помогать я. Если, конечно, ты этого захочешь.

– Зачем ты ходишь через границы? – перебила Лена. Ей неинтересно было слушать про свою жизнь. Она и так все знала. Маркус, видно, решил блеснуть знанием Странниц, но Лену это не волновало…

Маркус пожал плечами. Глаза у него были холодные, бурые и блестящие. Как галька в замерзающем ручье.

– Не могу не ходить. Но мне, чтобы пройти границу, нужна цель, поэтому чаще всего я провожу других. Кто-то ищет приключений на свою… голову. Кто-то ищет денег – сама понимаешь, в каждом мире есть что-то, чего нет в другом. Кто-то считает, что спрятаться можно только в другом мире… По-разному. Позволь мне служить тебе, Делиена.

Это получилось как-то скоропостижно, Лена едва не подавилась вином и с грохотом поставила кружку на стол. Почему она так стукнула, если легкая? материал гулкий?

– Служить? Мне? С чего бы?

На мгновение Маркус перестал быть мачо – мачо не разочаровываются и не оплакивают рухнувших надежд, но тут же собрался, глаза снова заблестели, лицо опять стало этаким образцом опасной мужественности.

– Тебе хочется меня защищать?

Он покачал головой.

– Ты не поняла, Делиена. Не защищать. Служить. От кого мне тебя защищать?

– От хулиганов, например. Разбойников. Водятся тут разбойники?

– Где ж они не водятся? Только какой разбойник нападет на Странницу? Тебе нет нужды бояться людей. Я принимаю твой отказ, Делиена, но надеюсь, что ты передумаешь.

«А-ахх!» Лена вздрогнула.

– Зачем так? Его что, забьют насмерть? Или пожалеют и просто отрубят голову?

Недолго Маркус недоуменно смотрел на нее и вдруг расхохотался, и смеялся бы долго, но оборвал себя, наверное, что-то почувствовав. Он странным образом знал, что думает Лена. А думала она очень нехорошо. Она не могла хорошо думать о человеке, которого веселит казнь. Не абстрактная, про которую в газете написали, рядом, всего в сотне метров взвивается в воздух бич, и на белой рубашке вспыхивает очередная красная полоса… на той рубашке уже и белого нет.

– Долго это… будет?

– Не знаю. Как он продержится… Этот, похоже, парень упрямый, но ведь жить-то и ему хочется.

– Что ты хочешь сказать, Маркус?

Он улыбнулся ласково, как несмышленышу.

– Шутам не рубят голов, Делиена. Зачем делать из шута героя? Или жертву? Он постоит на площади еще час или еще день – и все равно попросит пощады. Попросит милости, жалости – и ее получит.

– И потеряет себя?

– Зато обретет жизнь.

– Какую?

– Ну…

Лена удовлетворенно кивнула. Мачо правильно оценивал положение человека, молящего о милости при большом скоплении народа. Да еще такого – насмешливого и…

Нет, точно, с ума сошла, сердито подумала про себя Лена. Тебе-то откуда знать? Книжек перечитала? В романтических героев веришь? Да какой смысл гордо умереть под кнутами при большом стечении народа, когда можно просто попросить пощады и жить? Здесь телевизоров нету, можно уйти в другой город… или в другой мир. Этакая гордость только в дамском романе красива. Правда, Лена дамских романов не читала, а вот в романтически-приключенческом кино к гордецу в последний момент обязательно приходила помощь. А в жизни… тем более в этой жизни, где казнь шута – великое развлечение народа. Маркус, несмотря на потертый эфес, не рвется в герои – и правильно, один против толпы никакой проводник, пусть и с большой буквы, никакой Рэмбо и даже никакой калифорнийский губернатор не выстоит. Просто задавят массой. У него же не граната в руках – шпага на поясе. Даже если бы он захотел, он не сможет. Но он и не хочет…

– Делиена, он не идиот, он скажет то, чего от него ждут, и будет свободен, – проникновенно произнес Маркус. – Он действительно может уйти в другой город или в другой мир, где никто не будет знать, что он казненный шут…

– Он – будет, – вздохнула Лена. Слезинка звонко капнула в вино. Зачем из шута делать героя… И правда – зачем? Зачем шуту рваться в герои, ведь все равно оценить это будет некому, шуты одиноки, а толпа, поудивлявшись несколько дней, забудет, потому что начнется ярмарка или бродячий цирк приедет в город, или губернатор в постели своей жены застанет какого-нибудь пажа… Не может же он верить в чудо? Он же не читал дамских романов и не смотрел романтических фильмов, он понимает, что помощь не придет в последнюю минуту, что крутейший боевой маг не разметает толпу парой заклинаний…

– Кто занимается настройкой? Маг?

– Конечно, кто ж еще. Э-э-э, Делиена, ты о чем… Ты хочешь вмешаться в казнь? Ты хочешь…

– Мало ли чего я хочу…

Снова звонко капнуло. А платок остался в сумочке. А сумочка осталась в том мире вместе с мобильником, ключами, паспортом и мораторием на казнь. Мачо шумно отодвинул стул.

– А ведь ты права, Делиена. Маги – всего лишь люди, а я не припомню, чтоб королевский маг был особо умелым. Вот настройкой заниматься да фейерверки устраивать – это он может. Идем. – Он подхватил Лену под руку и почти потащил вон, не забыв, однако, бросить на стол монету. – Никому никогда не приходило в голову помочь шуту. Ну, может, приходило, но я никогда не слышал, чтобы кто-то пытался это сделать. Правда, я никогда и не слышал о том, чтобы шут не попросил милости и не был помилован. Ни здесь, ни где-то еще. Ты уверена, что этот не попросит?

– Нет. Как я могу быть уверена? Мне кажется, что…

«Ах-х!» И кровь уже сплошь окрасила когда-то белую рубашку, и губы уже не кривятся иронично, и глаза не смотрят насмешливо, и никакого раскаяния, никакого страха, никакого намерения просить… Никогда не проси. Ни на кого не надейся…

Лена потрясла головой. Что за «не верь, не бойся, не проси»? Впрочем, про веру не было … Она боялась поднять глаза, смотрела на выбитую брусчатку, пока Маркус вел ее через площадь – не то чтоб напролом, не то чтоб по центру, но и не кружной дорогой, и толпа нервно расступалась, позволяя им пройти, и смыкалась позади, а Маркус пер, как ледокол «Арктика», который уж точно не думает, что будет с льдиной, которая попадется по пути. Ведь не толкался, не говорил ничего, даже не смотрел угрожающе – Лена глянула исподтишка. Просто шел, веля под руку немолодую и незаметную женщину в черном. А я ему по возрасту вполне соответствую. Ему на вид не меньше пятидесяти, ну и мне никак не тридцать.


ты? ты хочешь помочь? зачем? не надо. не рискуй. я все равно не надеялся. нет надежды. умерла задолго до появления людей. и даже до появления эльфов. я скажу нужные слова, и все кончится.

Нет.

нет? ты… не надо. не стоит. я рад, что тебя увидел. теперь легче. я скажу. я обязательно скажу. я сумею. ты не думай. я же не идиот.

Нет.

как ты сможешь? что потом? куда потом? можно проще – я попрошу… даже играть не надо, нужны только слова… я вспомню формулу, а если не вспомню, все равно – им все равно, лишь бы просил…

Нет.

как скажешь...


– Что это было, Маркус? – спросила Лена с ужасом.

– Не знаю, – медленно ответил мачо. – Откуда бы ему научиться?

– А мне? Мне – откуда?

– Ты совсем не знаешь себя, Делиена, – нежно проговорил он. – Не пугайся. Тебе не надо себя бояться. Себя – в последнюю очередь. Тебе вообще не надо бояться. Ни людей. Ни себя. Ни магии. Никто тебя не обидит.

– Конечно, – возвращаясь к язвительному тону, согласилась Лена, – при таком-то защитнике.

Он остановился и повернул ее к себе, заставив посмотреть в глаза.

– Тебе не нужна моя защита, Делиена. И я тебе не нужен. Ты нужна мне. Я хочу тебе служить. Я хочу быть твоими руками. Может, сейчас ты убедишься, что я не так уж бесполезен для тебя.

Они были уже по другую сторону постамента. Сооружение было явно не временным, солидным, крепким, кладка из неровных черных кирпичей, скрепляющий их черный раствор, черные деревянные ступеньки – некрашеные, все прожилочки на досках видны, все пятнышки… ах да, настройка. А эта фигура в черном, очевидно, настройщик. Сисадмин.

С нежным звуком выскользнула на свободу шпага. Лена едва услышала, а вот «сисадмин» аж подпрыгнул. Ему, наверное, этот звук говорил куда больше, чем Лене. Никаких пассов он не совершал, никаких заклинаний не произносил, ни за какие предметы не хватался. Даже не дышал. Одним глазом он косился на шпагу, упиравшуюся ему в горло, вторым таращил на Маркуса, не замечая Лену, причем глаза действительно смотрели в разные стороны, левый – прямо, правый – вниз. Правый был испуганный, левый – настороженный.

– Что ты хочешь, Проводник? – без голоса спросил он, стараясь, чтоб не дернулся кадык.

– Чего хотят от магов? – пожал плечами Маркус. – Да еще от плохих? Сейчас ты отведешь всем глаза и продержишь заклятие четверть часа. Сумеешь?

– Конечно, – с осторожной оскорбленностью ответил тот. – И это все?

– И это все, – кивнул Маркус. – Можешь даже потом всем рассказывать, что я тебя заставил. Так и говори, мол, Маркус-Проводник подкрался сзади, а я и не приметил… А еще женщину можешь описать подробно. В черном. Только не обижайся потом.

Оба глаза – симпатичных, голубых и прозрачных – уставились на Лену со смесью ужаса и благоговения. Она смутилась и даже, кажется, покраснела. Маг больше был похож на студента-переростка или на страдающего перманентным инфантилизмом интеллигента-шестидесятника предпенсионного возраста: черные штаны и куртка, сложная конструкция из дерева и стекляшек болтается на толстой цепочке где-то в области диафрагмы, небрежно и не сегодня завитые и не сегодня вымытые русые волосы, заметно прореженные надо лбом. Где, спрашивается, мантия, благородная седина и посох?

– Ищущая… – произнес маг. – Прости ничтожного, Делиена. Я сделаю все, что ты хочешь. Все равно мне надоела эта работа. И платят гроши, я на ярмарках больше заработаю.

Маркус усмехнулся, а Лена даже не кивнула с перепугу. Похоже, этот волшебник (или аферист – в мошенничество верилось куда охотнее, чем в магию) решил, что она тоже мастерица в этом деле, только вот мараться не хочет. Лена была скверной физиономисткой и выражения глаз Маркуса, допустим, не понимала, но с магом было куда проще – он взирал на Лену, словно монах, которому самолично дева Мария явилась, и опять никаких телодвижений не производил. А как же, интересно, он колдует? Маркус чуть надавил – вот-вот и кровь появится, и тот спохватился, закатил глаза (жуткое, надо сказать, зрелище), вцепился обеими руками в деревянно-стеклянную конструкцию и забормотал каким-то горловым звуком, через равные промежутки времени довольно громко всхрюкивая и взмахивая левым мизинцем. Процедура заняла не меньше пяти минут – и очередного «а-ахх!» толпы.

– Все, – смущенно сообщил маг. – Готово. Только палача не могу, он заговоренный.

Маркус ласково улыбнулся (маг явственно вздрогнул) и проворковал:

– С палачом я как-нибудь справлюсь. Жди, Делиена.

– Еще чего! – фыркнула Лена и решительно ступила на черную лесенку. Маг тоненько закричал: «Ступенька сломана», но это было ясно и без него. Лена потеряла равновесие и успела только подумать, что сейчас дева Мария так шмякнется на седалище, что всякий пиетет пропадет напрочь.

Не шмякнулась. Успел Маркус, даже не под локоток поддержал, а на руки подхватил и осторожно поставил на целую ступеньку. Второй раз в жизни Лена ощутила себя перышком. Лет десять назад муж двоюродной сестры после шутливых препирательств решил было посадить ее на шкаф и без усилий поднял на вытянутые руки, но у него было прошлое борца, плечи шириной с этот шкаф, а руки толще, чем у Лены ноги, а Маркус вовсе не выглядел Шварценеггером.

Их появления на помосте толпа не заметила. Люди глазели на казнь. Зрелище было до тошноты мерзким – в этом море глаз не было ровно ничего, кроме обыкновенного любопытства. Опешил лысый палач, уставился на Маркуса без раздражения, но с недоумением, как человек, которого оторвали от рутинной работы, которая удовольствия не доставляет, но сделана быть должна к сроку, а тут посторонние под ногами путаются…

– Тебя ударить или сам помолчишь? – осведомился Маркус. Палач что-то ответил, но Лена не услышала, потому что взгляд в крапинку прошелся по ее волосам.

Вблизи крест был виден. Руки шута были примотаны к перекладине основательно, веревки завязаны сложным узлом. Не зубами же в них вцепляться – да и не достать, шут оказался неожиданно высоким. Впрочем, и палач возвышался над Маркусом на полголовы.

–У тебя есть нож, Маркус?

– Конечно, – искренне удивился он, летящим движением выдернул из ножен кинжал, перехватил его за лезвие и протянул ей. Шпага упиралась палачу в… пониже пояса, поэтому он тоже был паинькой. Резать веревки кинжалом оказалось не так легко, как в кино. Лезвие было настолько острым, что даже светилось, и Лена умудрилась вместе с веревкой чиркнуть острием по тонкому запястью шута и чуть не упала в обморок, увидев каплю крови.

– Помоги ей, Проводник, – тихо сказал шут, и Маркус с киношной ловкостью перевернул шпагу и двинул палача эфесом в лоб. Тот закатил глаза и рухнул – даже помост закачался, а мачо забрал у Лены кинжал и чикнул по второй веревке, успев подхватить пошатнувшегося шута. А если я сейчас и правда в обморок, он и меня поймать успеет?

«А-ахх!» Толпа любовалась казнью. Она не жаждала крови, никакого энтузиазма на лицах, только удовольствие подростка на премьере блокбастера. С шелестом легла в ножны шпага, крепкая рука обхватила Лену за талию, чтоб Ищущая-Странница-Делиена не навернулась со сломанной ступеньки, и Лене осталось только послушно семенить рядом с Маркусом, который словно бы и не замечал повисшего на его плече шута. Лена попробовала высвободиться – да где там, он держал крепко и тащил их обоих какими-то закоулками, протискивался в щели и вовсе не собирался останавливаться. Идти так было очень неудобно, эфес шпаги упирался Лене в бедро, приноровиться к широким шагам не получалось, она почти бежала рядом и только удивлялась, как шут еще держится на ногах. Конечно, Маркус вел их к Закаменке… то есть в то место, которое когда-то называлось Закаменкой в родном городе Лены. Сейчас там был уже почти приличный район, хотя, судя по легендам, в былые времена он был бандитско-хулиганским, а от домишек в овраге, которые Лена помнила с детства, и следа не осталось – но только не здесь. Почти сразу за зданием, которое Лена знала как Оперный и которое здесь служило то ли королевским дворцом, то ли ратушей, начинались классические трущобы – извилистые переулки пересекались под невероятными углами, высоченные дощатые заборы чередовались с небрежно воткнутыми в землю железными штырями с рядами колючей проволоки, а то и с ностальгическими деревенскими плетнями. Пахло не бензином и не духами. Пахло помойкой.

Они спустились по скользкой дороге в лог, и Маркус ни разу даже не покачнулся, ни разу не отпустил Лену, даже рука его ни на секунду не ослабла, и Лена была уверена, что и вторая, которой он поддерживал шута, – тоже. Физическая подготовка у него была на уровне, чего никак нельзя было сказать о Лене – всю жизнь была освобождена от физкультуры, зарядку собиралась начать делать со следующего понедельника и даже на лыжах кататься не любила.

Дверь он открыл ногой, шута небрежно швырнул на лавку, а Лену аккуратно усадил в кресло. И еще поклонился. Кто тут на самом деле шут, большой вопрос. Но за кресло Лена была благодарна – ноги подкашивались и в глазах темнело. По-хорошему надо бы человеку помощь оказать, но Лена плохо переносила вид крови, потому даже смотреть в сторону шута побаивалась. И вообще – побаивалась.

Маркус без всякой деликатности стащил с него рубашку и отшвырнул в угол.

– Ты сиди, Делиена, я сам справлюсь. Тебе сегодня и так досталось, отдохни. Ты как, шут?

– Жить буду, – сказал он. – Зачем вы… Что теперь?

– Ты вон у нее спрашивай, – хмыкнул Маркус. – Мое дело телячье, сказали – сделал. Вот чего тебя на дурь потянуло? Погеройствовать решил?

– Шуты не бывают героями.

– А чего ж тогда? Решил толпе потрафить? Им нравится. Или перед королем выставиться? Да если б он тебя всерьез принял, велел бы удавить втихую, а не театр для подданных устраивал. А ты собрался тут, понимаешь, в историю войти… на две недели.

Пауза была долгой-долгой. Лена на всякий случай закрыла глаза и старательно дышала через нос, но головокружение не проходило. Тошнило от запаха крови. Лучше бы воняло помойкой. Отчаянно хотелось домой, в пыльный город, к полиэтиленовому пакету и польскому платью. Воображение у Лены было развитое, и она нередко придумывала всякие невероятные истории, как и положено одинокой романтической особе не первой молодости, но никогда сама в этих историях не участвовала. Ее не спасали прекрасные принцы или мужественные ковбои, в нее не влюблялись красивые олигархи, и она не впутывалась криминальные или фантастические истории. Лена всю жизнь была реалисткой и прекрасно понимала, что не годится даже для придуманных приключений, а уж о реальных-то что говорить. В ее историях и герои были сочинены вместе с сюжетом, злодеи были, как и положено, злодейские, зато герои – далеко не всегда геройские, они были нередко обычными людьми, попадающими в необычные обстоятельства. В современной фантастике жанр называется «наш человек в чужом мире», хотя фантастики как таковой она не сочиняла. И вот вам он, чужой мир, вот вам приключения – кушайте на здоровье.

– Что теперь? – повторил шут. Голос у него был… необычный. А вот чем необычный, Лена не понимала. – Такого никогда еще не было, и теперь уж точно король захочет меня удавить. И если б только меня…

– Да ну? Неужто Странницу удавит? – хохотнул Маркус. – Насколько я слышал, король Родаг вовсе не дурак.

– Я не собирался… входить в историю, – вздохнул шут. – Я знаю правила игры и стараюсь им следовать. Думал, потерпеть часик и покаяться… в своем стиле, однако формулу бы произнес, никуда бы не делись, помиловали. Жить-то хочется.

– Ну и?

– Ну и… увидел ее.

– Не знал я, что ты умеешь видеть.

– Я тоже не знал. И сейчас не знаю. Просто перевернуло всего, когда ее заметил. Судьба, наверное.

– А ты ей нужен?

– А ты?

Лена решительно открыла глаза. Мужчины засмущались, и это было забавно. Они, что, решили, будто она спит? Заснуть сидя Лене не удавалось еще ни разу в жизни, даже когда она почти двое суток провела на ногах.

Глаза в крапинку улыбнулись. Вблизи шут был точно такой же, как с другого конца площади. Между тридцатью и сорока на вид, морщинки в углах глаз, выраженные носогубные складки, впалые щеки, встрепанные темно-серые волосы… роскошные, мне б такие, мельком подумала Лена. Весь его торс был обмотан бинтами, которые Лена видела в кино про средние века – просто полосы ткани, а не привычная марля.

– Прости, Делиена, – покаялся Маркус, – я думал, ты спишь.

– Реверанс сделать не забудь, – проворчала Лена. – Тебе не идет смирение.

– Он в порядке, если ты встревожена. От этого не умирают… в первый день, по крайней мере. Вот если бы он прокапризничал до рассвета, то спасти бы его смогла только серьезная магия.

Или серьезная медицина. В моем мире это называют наукой, здесь – магией. И по какой науке «сисадмин» настроил четкое изображение на всю площадь? Химия ему помогла глаза толпе отвести? Или хватание за амулет и закатывание глаз? Физика – акустические колебания определенного тона и силы. А амулет – по привычке. Как белый халат в лаборатории, который там вовсе не нужен или может быть зеленым в полосочку, однако все равно белый. А мизинцем махал от усердия.

Худая рука коснулась пальцев Лены. На запястье виднелись следы от веревок – красная полоса, кое-где начинающая синеть. Нормальная гематома. Синяк, проще говоря.

– Ты заставила меня сохранить лицо. Это не самое главное в жизни, но все равно – спасибо. Я бы смог жить дальше, только… только сейчас мне будет легче.

– Пока не удавят, – невинно добавил Маркус. – Я отобьюсь, ее не тронут, а тебя в покое не оставят. Если только она не проведет тебя в другой мир. Ты очень дорожишь своим домом?

– Жизнью я дорожу куда больше. Особенно теперь, – очень серьезно ответил шут, глядя Лене в глаза. Маркус недоверчиво хмыкнул, но Лене показалось, что она понимает. Шут вовсе не сражен ее неземной красотой, потому что и земной-то не было в помине, он вовсе не влюбился с первого взгляда. Это – другое.


Неправда. Ты бы не попросил. Ты не умеешь просить и надеяться.

я? почему ты… я попросил бы. я и правда хочу жить. особенно теперь.

Почему?

что? как… опять… почему? я не понимаю.

Почему?

я… не знаю. ты мне нужна. я должен быть рядом с тобой. это судьба. ты поможешь мне. я знаю.

В чем помогу?

найти себя.


Черт меня раздери! – ахнул Маркус. – Вы и правда… можете… Мне не показалось. Делиена, даже если ты будешь меня гнать, я не уйду!

– Ей не надо гнать, – почти прошептал шут. – Ей достаточно уйти. И тебе ее никогда не найти.

Маркус не на шутку испугался, даже скрывать этого не стал, даже блестящие бурые глаза потухли. Как уйти-то, уныло подумала Лена, если я понятия не имею, как пришла. И как уйти, оставив их здесь, – чтобы удавили?

– Я не знаю, как уйти, Маркус, – повторила она вслух. – Пусть ты уверен, что я все могу, что я в полной безопасности, что никто не рискнет меня тронуть… Кстати, почему? – Они переглянулись. – Не молчите-ка, а? Или я вам сейчас такую истерику устрою – мечтать будете, чтоб вас всего лишь удавили.

Маркус захохотал, и улыбнулся шут. Не верят? А напрасно. К истерике Лена была близка. Ну, по крайней мере, к продолжительному реву. Домой. В свою маленькую комнатку, дверь закрыть и на диван с книжкой. Не надо мне никакой фэнтези в реальности…

– А эльфы есть? – невпопад спросила она.

– Не везде, – обстоятельно ответил Маркус. – Откуда-то они ушли, а где-то их на памяти людей и не было. Здесь есть, но они людей сторонятся, живут обособленно и визиты… не приветствуют. А зачем тебе эльфы?

– Это сказочные персонажи. Где-то умные и благородные, где-то умные и высокомерные, чаще – чужие. Древняя кровь.

– Чужие, – одновременно произнесли мужчины, снова переглянулись и обменялись улыбками. Продолжил Маркус:

– Древняя кровь, ты права. Поэтому они считают себя высшей расой, а нас так, полуживотными, которые по неведомой причине загнали этих древних в дальние края. Вымирающая раса.

– Они сильны, – возразил шут, – и если даже вымрут, то после людей. И только если захотят. Ты слухами живешь, Проводник, а я интересовался. Читал даже трактат Верина. Даже Хроники Былого. Знаешь, чего мне стоило до них добраться?

– Постели королевы, – съязвил Маркус. – Я бы такую жертву принести не смог.

– А я смог. Согласись, это заслуживает уважения.

– Преклонения, – полусерьезно кивнул Маркус. – Ни ради какой истины я бы на такую жертву не пошел. Я б скорей с ее собакой…

– Вот именно. А я получил Хроники Былого на целую неделю в полное распоряжение. Так что, вероятно, больше всех знаю об эльфах.

– А о гномах? – мрачно спросила Лена. – Троллях? Орках?

– Гномы вымерли, – пожал плечами шут. – Тролли попадаются кое-где, но так редко, что о них забыли. Об орках я никогда не слышал.

– Орки есть. Только не в этом мире, – уточнил Маркус. – Имел счастье познакомиться с их полководцем. Обыграл меня в кости, подлец такой.

С полчала они обстоятельно перебирали сказочных персонажей. Лена выдохлась первой, зато расслабилась. О Бабе Яге и Кощее Бессмертном спрашивать не хотелось, а в фэнтези они не встречались, зато шут и проводник наперебой вспоминали всякие разумные и полуразумные расы, пока Лена не спросила о драконах. Просто так, для поддержания беседы в сюрреалистическом стиле. Обоих словно выключили. Маркус невольно схватился за грудь, где под рубашкой, очевидно, прятался какой-нибудь амулет, а шут просто замер, глядя на Лену расширенными, но не испуганными глазами.

– Храни нас ветер от драконов, – сурово произнес Маркус. Спорить отчего-то не хотелось. Лена поежилась, и Маркус понял это в самом прагматичном смысле, засуетился, притащил мелко нарубленных дров и разжег очаг. Простой и практичной печи, которая долго держит тепло, тут, видно, не придумали. – Я принесу какой-нибудь еды. А вы чтоб носа на улицу не совали. Особенно ты, Делиена!

Лена настолько удивилась, что вопрос задала, уже когда за ним закрылась дверь:

– Почему – особенно я?

Ответил шут:

– Ты здесь явно впервые. Заблудишься. А он боится тебя потерять. – Помолчав, он тихо добавил: – А я еще больше боюсь.

– А если его поймают?

– Проводника? – изумился шут. – Было бы любопытно посмотреть, кто сумеет. И кто рискнет.

– Его видел маг. И палач.

– Палачу не до Проводника, – слегка улыбнулся шут, – у него голова болит. А маг не враг себе, он не возьмется выследить Проводника… его как зовут – Маркус? Ты… ты, похоже, ничего не знаешь о Проводниках? О гномах спрашивала, а о них – нет.

– Я из другого мира.

Он засмеялся.

– Только слепой не увидит. Конечно, из другого. Кто б здешний стал вмешиваться в казнь шута?

– Ты бы не попросил. И умер бы там… на кресте.

Это было почти кощунственно, и Лена снова поежилась, хотя от очага тянуло приятным теплом и ароматом, по сравнению с которым дорогие французские духи воняют помойкой.

– Кровью уже не пахнет, – пробормотала Лена. – Я не привыкла. А… ты ведешь себя так, будто тебе не больно.

– Не больно. Почти. Мазь у него заговоренная, так что ничего удивительного.

– Ничего удивительного! – фыркнула Лена. – Магия, шуты, проводники, эльфы – и ничего удивительного!

– Наука, инженеры, разведчики, люди – что тут удивительного? – улыбнулся шут. – Как ни назови. Ты устала?

– Нет. Я ничего не понимаю. Даже то, как я здесь оказалась и как попаду домой.

– Если ты Странница – легко, – грустно проговорил шут, – но ты не похожа на Странницу. Уж эти никогда бы не вмешались в казнь. Особенно в казнь шута. Зачем ты это сделала?

– Ты так хотел умереть? – рассвирепела Лена. – Ну так выйди и погуляй по улице, авось удавят.

– Я не хотел умереть, но Странницы никогда ни во что не вмешиваются. Ходят… смотрят… странствуют. Мне всегда казалось, что они еще дальше от людей, чем эльфы. Наблюдают. Изучают. А проку-то? Эльфы нас хотя бы презирают или ненавидят, но они Чужие, а Странницы – люди. Больше того – женщины. Проводник просто завидует или восхищается тем, что им даются легко вещи, на которые он тратит много времени. Ему положено восхищаться. И… если ты принимаешь советы шутов, не гони его.

– Я принимаю советы шутов, – буркнула Лена. – Бывало, шуты правили королями. И не прячь улыбку.

– Не прячу. Я не правил Родагом. Честно.

– А почему ты стал шутом?

– Разве кому-то другому разрешено говорить то, что думается? Разве у кого-то другого есть шанс получить запрещенные книги на целую неделю?

– Ты любишь историю?

Он опустил глаза, и оказалось, что ресницы у него длинные, как у куклы, точно нарисованные. Лоб перечеркнула вертикальная морщинка.

– Пока нет Проводника, я должен тебе сказать… а что сказать, не знаю. Я был уверен, что надежда умерла давным-давно, но я увидел тебя – случайно, мельком – и вдруг понял, что надеюсь. Если ты смогла вернуть надежду шуту, то почему не сможешь всему миру?

– Надежду на что? – почти крикнула Лена. Худая рука снова коснулась ее пальцев.

– Надежда у каждого своя. Я надеюсь… ты постарайся не смеяться, хорошо? Я должен найти себя. Не смейся! Я родился и вырос здесь, помню свою жизнь, родителей, учительницу, приятелей, помню ярмарки, города, деревни, я все помню. Но я не знаю, кто я такой. Для чего я. Зачем. Не смейся!

– Я не смеюсь.

Что уж тут смешного. Ведь для начала стоит понять разницу в терминологии: в мире Лены «найти себя» означает «найти себе применение, дающее полное моральное удовлетворение». Или, например, вытурить из сознания Наполеона вместе с Александром Македонским или кем там еще воображают себя психи. Но шут меньше всего похож на психа. Он сам готов посмеяться над своими словами. И ведь наверняка в первый раз их произносит – даже для себя не формулировал. А в глазах – смятение… смятение в крапинку. Надежда умерла. У кого это было – «надежда – глупое слово»? У Фрая, что ли? Там глупое слово, а здесь вообще умерла…

Лена положила голову на высокую спинку кресла и закрыла глаза. Больше всего на свете ей хотелось заплакать, но не получалось, слез не было, рыдания, что называется, не душили. Даже смятение не обуревало, как шута. В голове удобно расположился вакуум, который, как ему и положено, все вытеснял, и прежде всего связные мысли. Так не бывает. Нет эльфов, нет магии, нет драконов. Храни нас ветер от путешествий по непонятным мирам в еще более непонятном статусе Странницы – Маркус в восторге, шут в настороженности. Не любит Странниц, потому что они равнодушные. Это хорошо. Приятно. Лена тоже не любила равнодушных людей. И ведь случись ей увидеть казнь в своем мире, она точно бы не вмешалась, не из-за равнодушия, тем более не из-за любопытства и даже, возможно, не из трусости. Она просто растерялась бы. Или упала в спасительный обморок. Один раз в жизни она видела массовую драку: толпа вокруг пивного ларька в недавние времена дефицита всего на свете против омоновцев. Или омоновцы против толпы. Тогда у омоновцев только-только появились дубинки, народ иронично называл их «демократизаторами», и вот эти дубинки взлетали над толпой, криков не было, а вот звуки ударов – были, и настолько это было мерзко и страшно, что Лена умудрилась пройти мимо, не видя и не слыша, и вполне благополучно вычистить из памяти этот эпизод. Ей не жалко было озверелую толпу: чего жалеть людей, пускающих в ход кулаки, когда пива не хватило, скорее, она сочувствовала парням в сером камуфляже, ведь, чтоб там не писала «демократическая» пресса, вряд ли им нравилось молотить дубинками по спинам и плечам… Лена ни одного лица не запомнила, потому что у толпы не бывает лиц. И нынешняя, недавняя, восторженно ахающая – тоже лиц не имела. Масса.

Шут молчал, словно боялся ее побеспокоить. А ведь явно хотел поговорить, пока Маркуса нет. Лена заставила себя взглянуть на него.

Шут смотрел на огонь чуть расширившимися глазами и, вряд ли замечая, страдальчески морщился. Именно что «почти» не больно.

– Как тебя зовут?

Он страшно удивился. Безмерно. Почему? Похоже, у них тут вместо «сударя» или «сэра» в ходу обращение по роду деятельности: Маг, Палач, Проводник, но Маркус-то спокойно назвал свое имя, причем Лена даже его не спрашивала.

– Я сказала что-то не то? Вот Проводника зовут Маркус, меня Лена…

– У шутов нет имен.

– Ты родился шутом? Мама с папой тебя никак не называли? Учительница? Девушка, которую ты поцеловал первый раз?

– Тогда я не был шутом. Сейчас у меня нет ни мамы с папой, ни учительницы… Прости. Ты не знаешь нашего мира. Неужели у вас иначе?

– У нас нет шутов.

Он склонил голову набок и едва заметно улыбнулся:

– Нет? Так не бывает. А если и бывает, то я не хотел бы попасть в твой мир. Пусть уж лучше меня здесь удавят.

– У нас не запрещено говорить то, что думаешь.

Он вдруг потянулся и ласково-ласково погладил ее по голове, как маленького и неразумного ребенка.

– Но вы не говорите. «Не запрещено» вовсе не значит «разрешено». И тем более не значит «принято». Разве тебя не сдерживают рамки? Разве ты скажешь дураку, что он дурак, любому мерзавцу, что он мерзавец, уродине, что она уродина? Ты скажешь своему королю, что он неправ, если он настаивает на своей правоте, или все-таки подумаешь о возможных последствиях? Ты скажешь своей королеве, что она шлюха, или поостережешься ее мести? Скажешь своему хозяину, что он самодур, или все-таки подумаешь о том, на что будешь жить, если он откажет тебе от места? И кто скажет? Не раз – всегда? Даже если найдется такой, его не примут. Отторгнут. Ты же первая от него отвернешься просто потому, что считаешь, что людей обижать нельзя. Вас сдерживают рамки. Так и должно быть.

– А ты считаешь, что людей обижать можно? Вот ты сказал, что королева шлюха…

– Не сказал, – засмеялся он. – То есть это я говорил ей и раньше, и королю говорил – и про королеву, и про него самого, но говорить мне можно всё. Я сделал. А вот делать мне нельзя. Я – шут.

– Тебя не сдерживают рамки.

– И не должны. Но только в словах. Я могу публично сказать насильнику, что он насильник, но я не могу его ударить, даже если он сто раз этого заслужил, даже если он обидел самого близкого мне… впрочем, именно поэтому у шутов нет близких. Если ты придешь к моим родителям, они скажут, что у них было только три сына, а не четыре.

– Став шутом, ты умер?

– Нет, – засмеялся он, – я родился. А до этого меня не было.

– И ты не имеешь права назвать свое имя?

– Как я могу назвать то, чего нет?

– А говоришь, рамок нет.

– Рош. Когда-то меня звали Рош. Если хочешь, можешь звать меня так. Это не запрещено, просто никому не приходит в голову. Я отказался от своего прошлого и от своего имени, когда стал шутом. Сознательно.

– Насколько я понимаю, ты уже не шут.

Помолчав, он признался:

– Не подумал. Верно. Но я… все равно уже и не Рош. Понимаешь? Роша нет. Для тех, кто его знал, его и не было все эти годы, а для меня просто уже нет. Не знаю, как тебе объяснить… Просто я могу не понять, что ты обращаешься ко мне, если ты назовешь меня Рошем.


Но ты хочешь найти себя… Рош.

как… нет. не в этом смысле. я помню его… то есть себя. помню свою прежнюю жизнь – запах свежескошенной травы, плеск мельничного колеса, прикосновение мамы… помню. наверное. кто я?

Шут, которого раньше звали Рош Винор.

если бы так…


Что ты сделал?

Ну…

– Маркус сказал, что шутов казнят за длинный язык.

– Конечно. Мне можно говорить все, но никому не запрещается помнить, что я сказал, и использовать это мне во вред. Но формально считается, что я возжелал королеву. Вся страна над этим хохочет.

– Это была твоя последняя шутка. Самая смешная.

– Я отказал королеве, Лена. Не словами. Сказать я могу всё. Я ее оттолкнул. Я не сказал мерзавцу, что он мерзавец, – я его ударил.

– И они не смогла этого тебе простить?

– Не они. Король. Шут – собственность короны, и только король может распоряжаться шутом. Но они потребовали, чтобы меня казнили. Это было глупо, то, что я сделал, и все понимали, что это глупо, – и я, и она, и король, но если король начал, он должен закончить. Он был уверен, что я попрошу. Я, правда, тоже… пока тебя не увидел.

– Зато теперь тебя удавят.

– Если поймают, – резонно возразил он.

– Я не уверена, что смогу тебя куда-то увести.

– Проводник сможет, – пожал он плечами, – если захочет, конечно. Ну даже если и удавят, все лучше, чем… чем жить без надежды.

– Чем жить?

– Да. Теперь – да. А откуда ты знаешь мою фамилию? Я назвал тебе имя, но не говорил, что я из семьи Винора.

Лена не на шутку испугалась. Мало того что вдруг разговаривать мысленно научилась, так еще и мысли читать… нет, даже не мысли, он не думал о своей фамилии. Лене показалось, что он и имя-то вспомнил с трудом, но откуда-то она точно знала, что раньше его звали Рош Винор. Шут нежно провел пальцами по ее щеке, но ничего сексуального в этом не было, и слава богу.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать три.

– «И в тридцать три распяли, но не сильно…» – пробормотала Лена. – И эльфы. И о драконах говорить не хотят. И стекло у них самый прочный материал.

– А какой у вас? – с детским любопытством спросил шут.

– Понятия не имею. Сплавы какие-нибудь.

Так и стекло тоже сплав. Впрочем, какая разница? Ты здесь, Лена, и я тебе за это благодарен.

– Это судьба, – без восторга возвестил с порога Маркус. – Не случайно она сделала первый Шаг в это место и в это время. А теперь давайте просто поедим, я страшно голоден. А шут и подавно. В животе небось бурчит?

– Бурчит… – весело признался шут. – А ты откуда знаешь?

– Опыт, – усмехнулся Маркус. – Во-первых, перед казнью не кормят. Во-вторых, мазь залечивает раны, но вызывает зверский голод. В-третьих, на дворе ночь, а ты молодой и крепкий мужчина. Да и Делиене совсем не мешает поесть. Ты не бойся, это вкусно. Может, тебе покажется необычным, но вкусно.

Он вынимал из корзинки какие-то горшочки, сверточки, а Лена представила себе, как этот мачо, от которого так и тянет шарахнуться, идет себе по улицам с кокетливой корзиночкой, придерживая свободной рукой шпагу в убедительно потертых ножнах… Это было ужасно смешно, и в то же время хотелось плакать, потому она разозлилась на себя и ни смеяться, ни плакать не стала. А ведь разревись она, мужчины бы наверняка кинутся утешать. Это было бы приятно. И глупо. Шут легко и стремительно встал, высокий, худой, изящный, перемотанный бинтами… Мазь у них заговоренная.

Мужчины накрыли на стол, как это делают мужчины во все мирах. Наверное. Горшок посередине, три ложки, крупно порезанный хлеб, какие-то овощи, колбаса, порезанная еще крупнее, ярко-желтый сыр с белыми прожилками, кувшин, три кружки и одна тарелка – для Лены, очевидно.

– Делиена, тебе и правда нужно поесть.

Вставать не было сил, и то ли мужчины это поняли, то ли просто решили перебороть ее капризы и накормить силком, но они, переглянувшись, подхватили с двух сторон кресло и моментально перенесли его к столу. Маркус наложил в тарелку неопознаваемой еды, налил из кувшина чего-то почти черного, и вряд ли сока или чаю, и уставился Лене в глаза. Ага, без разрешения Странницы Проводники не едят. И шуты тоже. Или они будут таращиться на нее и демонстративно не есть, а животы будут бурчать, и ей станет стыдно. Вздохнув, Лена взяла кусок сыра.

Такого она не ела никогда в жизни. Может, в нем была магия, а может, просто не было химии. А ведь и в колбасе наверняка одно мясо и никакой сои с лецитином. Чистая экология и столь же незапятнанная антисанитария… впрочем, в ее почти мегаполисе в уцелевшем частном секторе так же воняло выгребными ямами и помойкой. Не в частном тоже воняло, если мусоровоз летом не приходил пару дней. А уж ароматы, сопровождавшие ее по дороге на дачу…

В тарелку капнула слезинка. Лена схватилась за кружку и сделала глоток побольше. Это вино тоже было вкусное, терпкое, даже какое-то густое. Шут одобрительно кивнул и зачерпнул ложкой из горшка.

В общем, Лена съела и неопознаваемое рагу, и пару кусков колбасы, в которой кроме мяса было много перца, и сыра, на который шут наложил травы, с виду похожей на петрушку, вкусом на укроп, а запахом на тмин, и кусище фантастически вкусного темного хлеба, и яблоко размером с дыньку-«колхозницу», и выпила все, что налил в кружку Маркус, а он не пожадничал. Мужчины смели все остальное, Лене бы еще дня на три хватило объедаться. На лице шута возникла блаженная улыбка.

– Первый раз за два дня поел, – сообщил он. – Сначала Родаг думал, оторвать мне башку или казнить, а зачем кормить того, у кого башка на честном слове держится. Потом все-таки он меня пожалел…

– Да и не принято шутам башки отрывать, – вставил Маркус, – примета дурная.

– Не принято, но ему хотелось, – кивнул шут. – Но пожалел. А приговоренного к казни и правда не кормят.

– Почему?

– Кормить положено только заключенных…

– Чтоб блевать не начал, – прозаично объяснил Маркус. – Бывает. Устала, Делиена? Может, приляжешь?

Прилечь было бы хорошо, а еще лучше посетить уединенное местечко, но спрашивать, где оно находится, было почему-то неудобно. Не вписывалось в образ Странницы. Маркус вон на нее как на богиню смотрит, а богиня в туалет просится… Маркус показал на низенькую дверцу.

– Там можно умыться, только вода холодная. Если подождешь, я согрею…

Лена умывалась холодной водой даже зимой, не для сохранения молодости кожи и даже не для закаливания, а просто потому, что это был единственный способ проснуться утром, поэтому она ждать не стала. А за дверцей обнаружился не только тазик и кувшин с водой, но и сооружение, вонявшее несмотря на плотно прикрывавшую его доску. Ну один в один туалет типа сортир у нее на даче… А сочетание специфического запашка с убийственно-сладким запахом розового (по цвету и содержимому) мыла давало потрясающий эффект. Маркус вместе с едой притащил, что ли? Было как-то сомнительно, чтоб обитатель этой хижины пользовался таким мылом. Если здесь и жил кто, то мужчина, а мыло было даже не женское – бабское. Эх, где ж привычное мыло «дав», почти лишенное запаха, мягонькое такое, приятное… впрочем, и это ничего. Мылится хорошо, но очень уж… ароматное.

Маркус торжественно предоставил ей единственную кровать в комнате. Ложе было ну совершенно не королевское и вовсе без постельного белья, так что раздеваться Лена не рискнула. Она осторожно легла, Маркус заботливо укрыл ее одеялом, пожелал выспаться, ну только что в лобик не поцеловал. Господи, во что превратится утром платье? Это не полиамид немнущийся, это вроде как шерсть, и мало того что совершенно жеваное будет, так еще и налипнет на него черт знает что и черт знает сколько, не отчистишь. Придется не шевелиться и спать по стойке смирно, и за остаток ночи все затечет так, что Маркусу с шутом придется поднимать ее вдвоем. Ладно если еще удастся заснуть, подумала Лена, проваливаясь в бездну мертвого сна.


* * *

Разбудил ее запах. Лена скосила глаза, потому что шевелиться не хотелось. Маркус колдовал над кувшином, что-то подливал, подмешивал и даже, кажется, подсыпал. Шут со страдальческим выражением лица наблюдал за ним. Маркус подумал, понюхал, добавил щепотку чего-то подозрительно зеленого и заткнул горлышко кувшина здоровенной пробкой. Шут обреченно вздохнул.

– Ладно тебе, потерпи уж, – тихонько сказал Маркус, – не хочешь же ты, чтоб это все увидела Делиена.

– Не хочу. Она не привыкла. А почему ты зовешь ее Делиена?

– Не знал? Это имя Странниц.

– Но она называет себя просто Лена.

– Мне она сказала, что ее зовут Елена. Ведь наверняка означает – светлая. Ну давай, садись.

Шут сел на табуретку, и Маркус начал сматывать с него бинты. Лицо шута превентивно кривилось – не от боли, от ее предчувствия. У Лены защипало внутри, когда Маркус убрал все бинты, однако она успела удивиться тому, что они, пропитавшись кровью, не присохли к рубцам. Грудь, живот, бока были буквально исполосованы… но такое впечатление, что не вчера, а несколько дней назад. Несерьезная магия.

Маркус осмотрел его, держась за подбородок с профессорским видом, взял со стола баночку и начал мазать рубцы. Шут еле слышно зашипел.

– Знаю, что больно, – проворчал Маркус, – и даже знаю, что очень больно, но ты уж потерпи, иначе шрамы останутся. А это не всем девушкам нравится. Вот Делиене вряд ли нравится…

– Причем тут она? Ты не понял, Проводник. Она не мужчину во мне видит. И я в ней не женщину. И не Странницу, как ты.

– Слышал, слышал, что ты видишь в ней надежду. А она в тебе что?

– Не знаю. Может быть, брата. Ты можешь мне поверить, я не ошибаюсь в отношении людей. Ошибался бы – не стал бы шутом. Интересно, нас ищут?

– Тебя – да. Меня тоже, но менее активно, потому что это опасно. А ее словно и не было. Как обычно.

– А если придут сюда?

– Не рассчитывай, что я стану тебя спасать.

– Меня и не надо. Ее спасай.

– Поучи меня, поучи. Не дергайся. Мужчина ты или кто?

– Я шут, а не герой, ты не забыл?

– Не герой? А кто рискнул с королевой в постель лечь? Родаг на это, по слухам, не отваживается.

– Я очень хотел прочитать Хроники Былого… ой… А это надолго, Проводник?

– С часик поболит. Нет, я могу убрать мазь, если ты хочешь таким располосованным всю жизнь ходить.

– Не хочу. Но очень уж больно.

– А у креста больно не было?

– Было, конечно… Маркус, а тебя не выследили?

– Маркус? Мы что, уже друзья?

– А у нас есть выбор?

Маркус замолчал надолго. Ага. Значит, обращение по имени – знак близости, а обычно – по службе. Лена представила себе нечто подобное в своем институте: Секретарь, Младший научный сотрудник, Заместитель директора по научной работе… Смешно. Но шут не сразу назвал ей имя по другой причине. Шуты имен не имеют. Они не имеют ничего, кроме права и обязанности говорить правду. Вопрос еще в том, насколько шут может знать правду. Истина, как известно, всегда где-то рядом, и вообще совершенно нет надобности говорить дураку что он дурак, а женщине – что у нее ноги кривые. Странная работа.

– Выбора у нас нет, – разродился наконец Маркус. – Я не могу оставить ее, а она, похоже, ни под каким предлогом не оставит тебя. И потянули же меня за язык сказать, что тебя удавят…

– Наверное, в ее мире не привыкли к крови и смерти. Неужели такие бывают?

– Я не видел. Ну все, посиди так. Нет, не надевай рубашку, размажешь.

– Хочешь, чтобы она это видела?

– Ей придется привыкать. Она быстро привыкает ко всему. И увидев твою кровь, чью-то другую воспримет уже легче. Ты не знал?

– Я никогда не видел Странниц.

– В Хрониках Былого этого не было?

– О Странницах вообще нигде не пишут. Можешь мне поверить.

– А ты можешь мне поверить, что есть такой трактат «Меч Судьбы», где пишут только о них. Я однажды видел копию.

– В этом мире? – удивился шут. – Странно. Я знаю практически все серьезные книги…

– Ты и в шуты подался, чтоб быть поближе к королевской библиотеке?

– Нет. Я… трудно объяснить. Я просто понял, что должен быть шутом.

– Однако тебе это надоело. Весь город только и говорит, что ты оказался магом, отвел всем глаза, лишил сознания палача и улетел на вороне.

– Почему на вороне?

– Ты меня спрашиваешь? Шепотом предлагают еще один вариант, но он тебе не понравится.

«На драконе», – поняла Лена и не ошиблась: шут вздрогнул и заметно побледнел. Маркус запаковал баночку, засунул ее в покосившийся шкаф и сел напротив. Теперь Лена видела только его спину, и даже спина казалась опасной. Что с него взять – мачо.

– Ты можешь навлечь беду даже на нее, шут.

– Тебя не могли выследить? – спросил шут севшим голосом.

– Люди – нет, а за магов не ручаюсь. Сам знаешь, полностью полагаться на амулеты не стоит. Я был осторожен… я всегда осторожен, что бы ты ни слышал о Проводниках, но ручаться не могу. Кругом полно стражи, хватают всех без разбора высоких худых мужчин и заставляют раздеваться прямо на улице. Никакая магия не уберет рубцы за день. Я подумал было переодеть тебя женщиной, но не получится. Ты не только выше любой женщины, твою мужскую натуру никакой грим и парик не скроют.

– Тебя тоже раздевали?

– Нет. Я старался, чтоб стража меня не видела. Проводника тоже ищут.

– Они найдут меня, – с тоской, испугавшей Лену, произнес шут. – Найдут и удавят.

– Так боишься смерти?

Шут помолчал, разглядывая обтянутые черными штанами колени, потом очень медленно поднял глаза, и Лена снова увидела сине-серый в крапинку мудро-насмешливый взгляд:

– Я нормальный, Проводник. И да, я боюсь смерти. Я хочу жить. Но случись это неделю назад, я не был бы в таком отчаянии, потому что еще не встретил ее. Когда нет надежды, умирать не так страшно. А когда она появляется…

– Ну, не каркай, – не без смущения оборвал его Маркус, – тебя пока никто не убивает.

– Ты здешний? В смысле – отсюда родом?

– Родом-то я отсюда, – непонятно ответил Маркус, – а есть разница?

– Ты должен бы знать, каков Родаг, когда задевают его достоинство. И должен бы знать, какой у него Охранитель. На моей памяти не было случая, чтобы Кир Дагот не нашел того, кого хочет найти.

– А тебя, стало быть, он найти хочет…

– Меня – особенно. Или ты думаешь, я его выделял из других? Я шут, Маркус, и я не делал разницы в правде.

– Знаешь ты ее, правду, – проворчал Маркус. – Вот чего я никогда не понимал, так это святой уверенности шутов в том, что им покоряется истина.

– А многих шутов ты знал?

Он сидел в кресле, которое вчера занимала Лена, ссутулившись, уперев локти в колени и сцепив пальцы, словно давил на него какой-то непосильный груз – то ли страх смерти, то ли тяжесть истины. Странное противоречие было на его лице: гримаса боли и страха и насмешливые понимающие глаза.

– Презираешь меня, Проводник?

– С чего ты взял? Ты правду сказал: всякий нормальный человек боится смерти.

– А ты?

– Когда был в твоем возрасте, боялся. Со временем прошло. Но ведь и ты немного Проводников встречал, так что вряд ли знаешь, чем мы отличаемся от мирных обывателей.

– А ты скажи, и я буду знать.

– Не стоит.

– То есть, – заключил шут неожиданно, – и ты уверен, что меня найдут. – Маркус опешил, а он продолжил: – Ты понимаешь, что теперь мы связаны. Ты не оставишь ее, и я тоже. Однако объяснить мне что-либо не хочешь, не видишь смысла, потому что ты меня уже похоронил. Я тебя не виню, Проводник. Ты реалист. Ты стоишь на земле прочно и понимаешь, что вывести меня хотя бы из города будет очень нелегко, а рисковать ради меня ты, конечно, не будешь.

– Собой бы я рискнул, – виновато пробормотал Маркус, – но я не могу рисковать Делиеной.

– И не вздумай. А скажи, как ты уводишь людей в другие миры?

– Сначала из города уйти надо, – признался Маркус. – Надо искать Путь, пытаться найти Врата, пересечь Границу. Это… Это очень долго. При большой удаче – дней десять. Обычно дольше.

– А… она?

Маркус помрачнел, и это было заметно даже со спины.

– Я не слышал о том, чтобы Странницы кого-то брали с собой. Не знаю уж почему… Или они не могут… или не хотят. Она – захочет. Но она еще не знает самой себя, ей нужно хоть немного времени, чтобы привыкнуть, чтобы понять… Хотя бы десять дней. Ты жди, шут. Жди и надейся, раз надежда к тебе вернулась.

– Рош. Меня звали Рош Винор.

Проводник склонил голову.

– Маркус Гарат из горских Гаратов.

«Дункан Маклауд из клана Маклаудов», – подумала Лена. Пора просыпаться наконец. Иначе она просто разревется. В голос. Будет хлюпать носом и сморкаться, а нос покраснеет и веки распухнут, и будет она еще краше, чем есть на самом деле. Мир, казавшийся ей странным, оказывался простым: гордость владыки требует сатисфакции, а питает гордость владык только кровь. Как и везде. Кровь и смерть. Только там, дома, смерть была в Чечне, в Ираке, в страшных рассказах соседских бабок, начитавшихся «Мира криминала», но не в скучной повседневности Лены. Как же ей хотелось назад, в эту скучность, в эту серость будней, в привычный обывательский мир с работой, сплетнями, подружками, книжками, телевизором – ведь если с экрана льется слишком много крови, можно просто переключить канал.

Маркус, услышав, что она шевельнулась, вскочил и кинулся к кувшину, а шут улыбнулся:

– Здравствуй, Лена. Удалось отдохнуть?

– Мне – да. А тебе?

– Да, вполне.

– Врет, – не оборачиваясь, бросил Маркус. – Всю ночь ворочался, не спал. Страшно, что найдут.

– А ты у нас герой, – обиженно проворчал шут.

– Я у вас не герой. Я у вас Проводник. Я не умею бояться заранее.

– Ты злой, – по-детски сказала Лена.

– Я не злой, Делиена. Я просто говорю правду. И уж шуту надо бы к этому относиться спокойно.

– Я и отношусь к этому спокойно, – пожал плечами шут. – Разве я возразил тебе? Шуты говорят правду не только окружающим, но и самим себе.

– Это труднее, – согласился Маркус. – Делиена, если хочешь умыться, я там нагрел воды.

Лена встала и расправила непривычно длинную юбку. Вот удивительно – не помялась. Горячей воды было очень много, и Лена с удовольствием вымылась, хотя и по частям – в тазик много не помещалось. Думать не хотелось категорически. Ни о чем, и уж тем более о ситуации, в которую она попала и в которую втравила Маркуса и шута. А если их действительно найдут? Если местный король и правда столь последователен и так печется о своей репутации? А она, как всегда, поддалась порыву, не соизволив даже предположить возможные последствия. Тут можно рассуждать, что Маркус мог бы ее не послушаться и вовсе вообще утащить подальше с площади, и даже хотелось так порассуждать, но пример людей, говорящих правду самим себе, сделать этого не позволял. Что делать дальше? Вот задать сейчас им этот вопрос и получить немедленный ответ: уходить отсюда, пока можно, вместе с Проводником, а уж шут тут спокойно подождет, авось да не отыщут. И это – при молчаливом согласии Маркуса.


Ты хочешь, чтобы я ушла, Рош?

что? нет. то есть да, хочу.

Хочешь быть удавленным?

нет. конечно, нет. надеюсь, меня не найдут.

Надежда – глупое слово.


Читая забавные истории Макса Фрая, Лена с этим определением не соглашалась и даже обижалась на автора, чей мир так совпадал с ее собственным. А ведь и правда – глупое. Проверяют всех мужчин. Если еще не начали, то скоро начнут проверять все дома. Подряд. И ведь не с княжеских хором начнут, похоже, фрондерство здесь не в моде, не станут люди прятать шута, от которого много чего неприятного наслушались, правда редко бывает приятной. Пойдут по таким вот хибаркам, где весь обыск – в шкаф заглянуть и вот в эту ароматную комнатенку. Последовательно и методично.


лена. не бойся за меня. я пойду к родагу сам. я знаю, как попасть к нему незамеченным. и скажу, что я тут ни при чем.

Не скажешь.

почему?

Шуты говорят правду.


Лена разгладила платье. Скромно, но, надо признать, элегантно. Ни убавить, ни прибавить. Сидит отлично, корректируя не идеальную фигуру, хотя немножко старит. Конечно, черное старит. Но не так чтоб очень, уж больно цвет глубокий, черно-черный, без серости или там синевы. Чернее не бывает. На полочке лежала деревянная расческа. Да уж, от укладки и помину не осталось, придется ходить крокодилом нечесаным, то есть, конечно, чесаным, но без прически. Увы. Эх, ну почему у нее волосы не такие, как у Роша – пышные и лежат хорошо, хотя и встрепанные какие-то… Покрутившись перед зеркалом еще минутку, Лена решила, что ничего лучшего у нее все равно не получится, и вернулась в комнату. Шут выглядел растерянным.

– Интересно, какая именно мысль не приходила тебе в голову: что шуты говорят правду или что я об этом скажу? – спросила она, усаживаясь на заботливо подставленный стул. – Ну и что мы теперь будем делать? Имейте в виду, я слышала часть вашего разговора.

– Мы ничего тайного и не говорили, – пожал плечами Маркус. – Ничего из того, что не могли бы повторить тебе. Верно, шут?

– Конечно. Мне неприятно признаваться в том, что я боюсь, но не признаться в этом было бы просто глупо хотя бы потому, что мне никто бы и не поверил. А Проводник так или иначе рассказал бы тебе, что делается в городе.

– Я впутала вас… – начала было Лена спонтанную покаянную речь, но перебили ее мужчины одновременно: Маркус сказал «нет», а шут просто засмеялся. У него был удивительно красивый смех.

– То, что я делаю, Делиена, я всегда делаю по собственной воле. Если бы я не захотел тебе помочь, не стал бы. Тебе для чего-то понадобился шут, уж не знаю, для чего, и я подумал: как же я не помогу Страннице?

– Ты вмешалась потому, что все поняла правильно, Лена. Ты подарила мне по меньшей мере еще целый день жизни, а это, поверь, много. – Маркус недоуменно на него воззрился, и шут объяснил: – Она поняла, что я не попрошу… не покаюсь.

– Ты идиот? – осведомился Маркус.

– Может быть. Когда меня приговорили, все знали, что я потерплю час, может быть, даже два, а потом попрошу о милости, и мне ее даруют. И я это знал. Думал, что выдержки мне хватит даже до заката, и потом весь город будет гудеть о моем несказанном мужестве. Я немножко тщеславен, как, впрочем, и ты. Я стоял там, смотрел на эту толпу, для которой казнь шута даже не радость, а просто зрелище, вроде невиданных зверей или кукольного спектакля – что черни до шута, шут живет во дворце и говорит правду королям и баронам, ведь народу знать истину вовсе не обязательно. Они меня даже не ненавидели. Они меня не знали. Заключали пари, сколько кнутов я стерплю, вспоминали, как когда-то шут испортил им забаву – попросил милости, едва его привязали к кресту. Я бы не испортил им забаву, Проводник. Потерпел бы и сдался, не хочется же быть изувеченным… А потом увидел ее.

– И что? – поинтересовался Проводник. – Отсюда давай поподробнее. Что ты все же увидел такого, если не увидел Странницу?

– Я бы сказал тебе, если б знал, – повесил голову шут. – Дай мне время, может, пойму.

– Я-то дам. Даст ли Родаг?

– Не пугай ее! – оборвал шут.

Маркус промолчал, подвинул Лене тарелку и налил в три кружки из кувшина. Гнев растворился в глазах шута. Только что они были темными кипящими – и уже все, обычный сине-серый цвет и темные крапинки… в них, наверное, ярость и ушла. Сконцентрировалась. Из кружки пахло непонятно, но привлекательно. Маркус намазал на хлеб масло таким слоем, какого Лене бы хватило на неделю, потому она покачала головой и соорудила себе бутерброд сама: хлеб, нисколько не подсохший за ночь, немножко масла, немножко колбасы и побольше сыра. Получилось внушительно и очень вкусно. Шут ел с меньшим аппетитом, чем вчера – ах да, эта мазь жжет, ему просто больно…

– Если ты так уверен, что король тебя найдет, зачем согласился на то, чтобы Маркус избавлял тебя от шрамов? Ведь больно.

– Может, он хочет умереть красивым, – хмыкнул Маркус с набитым ртом. Шут улыбнулся.

– Не знаю. Наверное, на что-то надеюсь. Я не помню, когда это было в последний раз, не помню, как выглядит надежда. Ты пей. Это замечательный напиток. Мало кто умеет его готовить, хотя рецепт знают все. Поговаривают, чтобы шиана была хорошей, в нее надо добавить чуточку магии, но совсем чуточку, иначе она будет горчить. Ты владеешь магией, Проводник?

– Минимально. На шиану только и хватает. Попробуй, Делиена. Это вкусно. А настоящая шиана придает силы, снимает боль, излечивает лихорадку…

– Снимает боль? – заинтересовался шут и сделал пару хороших глотков. Маркус расхохотался. Лена осторожно поднесла кружку к губам. Было и правда вкусно, ни на кофе, ни на чай не похоже, немножко терпко, немножко остро, горьковато самую чуточку и вызывало смутные ассоциации почему-то с глинтвейном. Маркус выглядел удовлетворенным, может, из-за этой удовлетворенности начал подначивать шута:

–Ты уж, наверное, и вкус забыл такой простой еды.

– Забыл, – согласился шут, с видимым удовольствием проглотив кусок колбасы. – Столько лет уж… Но мне этот вкус нравится. Хлеб только неудачный.

Лена чуть не подавилась. Хлеб был вкуснее любого торта. Но Маркус сокрушенно кивнул:

– Да, но разве здесь найдешь хороший хлеб? Зато сыр съедобный.

После завтрака Маркус сноровисто убрал со стола и вылил в кружки оставшуюся шиану. Коньяк и сигара для джентльменов. Шут попытался пересадить Лену в кресло, а она сопротивлялась, и Маркус снова легко поднял ее и перенес.

– Не переживай, Делиена, он уже почти в порядке, смотри, твой порез уже совсем зажил, а рубцы – ну ничего, через несколько дней и следов не останется. Ему и сейчас уже не так уж и больно. Нехорошо, когда женщина сидит на жестком стуле, а мужчина в кресле. А шут у нас привык к дворцовым правилам, там это и вовсе уж неприличным считается. Здесь ведь удобнее. А ты хочешь поговорить с ним. Я схожу…

– Я с вами обоими хочу поговорить, – перебила Лена, – только не знаю о чем. Маркус, почему ты так свято уверен, что мне ничего не угрожает, что никто не осмелится меня тронуть? Ну вот если, не приведи бог, сейчас сюда ворвутся солдаты – они что, меня так и не тронут?

– Конечно, нет, – удивился Маркус. – Тебя и Верховный Охранитель не тронет. Ты вспомни, как на тебя смотрел маг, а маги здесь люди весьма уважаемые. Шут, тебе пришло бы в голову обидеть Странницу?

Шут медленно покачал головой. Глаза медленно темнели. Почему?

– Почему, Маркус? Это преступление?

– Это преступление перед самим собой, – подумав, ответил Проводник. Яснее не стало. – Я даже не слышал, чтобы Странницу кто-то обидел. Даже в легендах не рассказывают.

– Был такой разбойник, Харем… он не только грабил путников на дороге, он обязательно убивал, и убивал плохо. Грешил он некромантией, хотя, по словам Кариса… это придворный маг, ты его видела… по словам Кариса, магом он был фиговым, почти без Дара, но очень уж старался. А однажды его шайка напала на целый лагерь. Всех убили. Детей грудных, старуху ветхую совсем, женщин… У нас вообще считается грехом убить женщину, Лена, даже отравительниц или черных ведьм не казнят никогда. Харем убил всех, кроме Странницы. Я не знаю, что его остановило, но ее он отпустил. Тебе действительно ничего не угрожает без нас.

– А с нами тем более, – проворчал Маркус. – Ты ведь тоже, я думаю, не только книжки читать умеешь. Драться умеешь?

– Умею, – пожал плечами шут, – конечно. И даже неплохо. Только на нее не нападут. Или ты имеешь в виду, способен ли я постоять за себя? Способен, можешь мне поверить.

– Я вижу. Так мускулы развиты у неплохих бойцов.

– Как дети, – вздохнула Лена. – Постоять за себя можно, если пара хулиганов пристанет в темном переулке. А если десяток солдат?

– С десятком солдат я и один справлюсь, – повел плечом Маркус, и так спокойно, так равнодушно он это произнес, что Лена поверила, хотя это и казалось ей невероятным. Рембо со шпагой. Терминатор с минимальными магическими способностями.

– А если солдат будет всего пятеро и один маг? – спросила она не без язвительности. Словно и не заметив ее тона, Маркус покачал головой.

– Это сложнее. Зависит уже от мага. Карис не страшен, но если у них есть хоть плохонький боевой маг, наши дела намного хуже.

– У них есть Крон, – очень тихо проговорил шут, и Маркус озабоченно и уважительно промолчал. Чародеи узкой специализации. С записью в дипломе о специальном образовании. Лене очень бы понадобился сейчас специалист с узким специальным образованием. Специалист, наивно считающий себя способным исцелить душу человеческую, то есть обыкновенный психиатр. Потому что не бывает магии и магов. Шпаги давно используются только любителями в белых штанах по колено и больших сетчатых масках, да и те снабжены шариками на концах, чтоб не дай бог не поранить противника. А то дисквалифицируют. Фехтование, один из самых бесполезных навыков в мире огнестрельного оружия, здесь наверняка почитается как нечто особенное и замечательное, мастера – люди уважаемые, а Маркус, похоже, в этом деле не последний человек. Или считает себя не последним. Людей не бьют кнутами на площади, привязывая к стеклянному кресту. Ни в один напиток никакой магии не добавляют, если не считать магией обыкновенное умение хорошо готовить, пусть только один напиток. Раны лечат врачи, а не волшебники, и никакой, даже самый-рассамый талантливый и умелый врач не сведет кровавые рубцы за несколько дней, да так, что и шрамов не останется. В мире Лены шут до конца своих дней остался бы таким исполосованным… а ведь даже засохшей крови нет на теле. Словно рассердившийся папа выпорол непослушного сына, только не по попе ремнем был, а по груди, красные припухшие полосы – и все. А крови он потерял много. Очень много. Рубашка была алая сплошь.

Перехватив ее взгляд, шут немного смутился и потянулся за рубашкой, и Маркус не препятствовал, наверное, мазь уже впиталась. Лена посмотрела на каждого по очереди. Проводник вполне удобно устроился на стуле, хотя это было невозможно, стул предназначался для чего угодно, но не для сидения на нем, но то ли Маркус был из людей, которые везде могут чувствовать себя комфортно, то ли Лена просто привыкла к другой мебели. Те же темные штаны, темная куртка, высокие сапоги, из-под воротника торчит ворот белой рубашки, кожаная перевязь с ножнами – ведь даже дома не снимает… Всегда наготове или именно сегодня, когда весь город перерывают в поисках шута, осмелившегося ускользнуть от казни? От вынужденности либо попросить о милости, либо умереть… на кресте. Черт возьми, что еще полезет в голову?

Привыкший к дворцовой жизни шут чувствовал себя не особенно уютно, все ерзал, стараясь получше умоститься на табуретке, высокий – видно, даже когда он сидит, худой, в облегающих длинные ноги черных штанах, башмаках, больше всего похожих на ботинки фабрики «Корс» или орудие пытки, и просторной белой рубашке с коротковатыми рукавами. Ему очень шло белое – его равномерно бледному лицу, большим крапчатым глазам, серым волосам. Чертовски привлекателен был шут, на неприхотливый взгляд Лены, однако воспринимала она его не как мужчину. Шут был прав. Брат? А откуда бы знать Лене, если братьев она никогда не имела? Да и разница в возрасте – ого-го какая, даже грустно, честное слово. Тридцать три! Лена уж и забыла, когда ей было столько. Целых шесть лет назад. Эпоха! Геологическая эра… в жизни женщины. Но, насколько ей помнилось, не было у нее в тридцать три столько морщинок возле глаз. Наверное, она не щурилась иронично или болезненно от необходимости говорить правду и смеяться.

– Почему мы понимаем друг друга? – спросила она. – Вряд ли вы говорите по-русски, правда?

– Понятия не имею, – честно признал Маркус. – Я давно перестал пытаться понять, почему я прихожу в другой мир и не только понимаю каждое слово, но и сам говорю. На Границе я чувствую слишком много, чтобы разобраться… там важнее выжить, чем философствовать, уж прости. Как это происходит у тебя, я тем более не знаю. Странницы о себе не говорят.

– А ты вообще говорил с ними? – поинтересовался шут. Маркус кивнул.

– Да, иногда они говорят с Проводниками. Не так, как с остальными людьми.

– Снисходительно, – произнес шут сочувствующе. – Как с детьми, которые не ведают, что творят. Которые выбирают забаву поопаснее, не понимая, что огонь обжигает, а сталь ранит. – С минуту Проводник неотрывно смотрел ему в глаза, и шут невесело улыбнулся. – А вот с шутами ты, похоже, никогда не говорил. Я не ошибаюсь в людях, Проводник. Я не умею читать мысли, но умею читать лица и делать выводы. А сейчас ты в недоумении и растерянности, потому что Лена не похожа ни на одну из Странниц. Но сам посуди, разве это удивительно, если она сделала только первый Шаг?

– Удивительно, – неохотно сказал Маркус. – Можешь мне поверить.

– Я тебе верю.

– Только напрасно ты сказал, что не умеешь читать мысли. Я же знаю, что ты разговариваешь с ней. Слышу отзвуки. Мне жаль, что я не встретил тебя раньше, парень. Ты даже не понимаешь, что ты такое.

– В том-то и дело, – вздохнул шут. – В том-то и дело… Ты пей шиану, Лена. Тебе силы нужны еще больше, чем мне. Мне плохо физически, а это легко переносится, в крайнем случае можно снять и магией. А ты второй день на грани слез.

– Странницы не плачут, – заметил Маркус со странной интонацией. – Я даже не слышал об этом никогда. Ты особенная, Делиена. Жаль, что моя магия не позволит мне замаскировать шута так, чтоб его не увидели. Амулет настроен только на меня, а Дара я не имею.

– Имеешь, – возразил шут, – иначе ты не слышал бы отзвуков, не мог бы безошибочно угадать в ней Странницу, даже шиану не мог бы готовить. Но ты не маг. Как, впрочем, и я, хотя я могу с ней говорить… не знаю как. Я слышу ее – и все. Отвечаю… просто отвечаю – и все. Я о себе знаю точно, меня проверяли на наличие Дара. Верховный Маг лично проверял. Очень неприятная процедура, должен сказать. На площади и то легче было.

– А зачем? – удивился Маркус. – Я б вообще постарался с Верховными не встречаться.

– Выбора не было. Шуты не могут быть магами.

– А у меня, выходит, есть магия?

– Да, Делиена. Но своя, особенная. Магия Странниц. Больше ее нет ни у кого из людей. Может быть, она заключается только в твоей способности легко пересекать Границы. Может быть, она чем-то ограничивается. Только сама ты можешь об этом знать.

– Я обыкновенная тетка! – воскликнула Лена. – Самая нормальная баба! Никакой у меня магии, никаких способностей, никаких особенностей…

– Никаких, – мягко прервал ее Маркус. – Кроме того, что ты Странница. Вот в этом у меня нет ни малейших сомнений.

– А не бывает так, что человека просто случайно заносит в другой мир?

– Бывает, конечно. Редко, но бывает. Только это не о тебе. Ты – Странница, Делиена. Поверь мне. Если тебе хочется плакать, плачь. Станет легче.

– Слезы очищают, – очень тихо проговорил шут. – Порой мне жаль, что я не умею плакать. Но ты женщина, Лена, ты умеешь и имеешь право. В слезах нет совершенно ничего стыдного даже для мужчин.

– Поплачь, – предложил ему Маркус, – о своей почти наверняка загубленной жизни.

Он хочет, чтобы я разревелась, сообразила Лена, он меня дразнит, считает, что мне и в самом деле полегчает, если я проревусь в свое удовольствие. А еще он подводит меня к мысли о том, что шут неизбежно погибнет. Он знает жизнь, в том числе и здешнюю. Он видел, что делается в городе, он понимает, что нас найдут, и свято верит, что меня не тронут, а шута удавят тут же, даже не выведут из комнаты. О себе он не думает вообще, ввяжется в бой и будь что будет, может, прорвется, а может, и нет.

– Тебе наплевать на свою жизнь, Маркус? Даже сейчас?

Он словно поежился, глянул на дверь, на Лену, на шута, снова на дверь, а дальше было как при съемке рапидом: дверь медленно-медленно открылась, из нее вылетела сияющая молния, но Лена увидела ее уже из другого конца комнаты, крепко приземляясь на седалище и медленно понимая, что их нашли и Маркус попросту отшвырнул ее, а иначе бы нож, который звенел в дверце шкафа, воткнулся бы ей в лицо. Свистнула шпага, странным текущим движением соскользнул с табурета шут, перетек под занесенный меч ворвавшегося в комнату мужчины в кирасе, перехватил его руку и вывернул ее из сустава. Сначала Лена услышала этот хруст, а уже потом заглушивший все дикий вопль.

Почему пишут «звон мечей»? Это был не звон, а лязганье стали о сталь, скрежет металла и металл, когда соприкасались шпага Маркуса или меч шута с кирасами мужчин, которые все лезли и лезли в узкую дверь, а шут и Проводник двигались так стремительно, красиво, гармонично, что Лена поверила в другое книжное выражение: они не бились, они танцевали.

Потом вдруг шут крикнул, перекрывая звуки боя: «Стойте!» – и остановились все. Это не был обманный маневр – ведь замер и Маркус, не опуская, однако, шпаги и не меняя боевой стойки.

Шут бросил меч на пол, подождал несколько секунд, чтобы солдаты это осознали, встал на колени и низко опустил голову. Он сдавался. Подставлял шею под удавку. Решив окончательно и за себя, и за них.


Встань! Зачем?

так надо, лена. прости. не суждено. надежда – глупое слово.

Рош…

спасибо за лишний день жизни, светлая. ты – лучшее, что у меня когда-то было. благодарю.


– Хорошо, – сказал один из солдат. – Так разумнее. Остановись и ты, Проводник, и я гарантирую тебе честный суд. Слово Гвардейца. – Маркус не шевельнулся, и это, похоже, удовлетворило офицера – теперь Лена понимала, что он офицер, потому что кираса на нем была невероятно белая, словно эмалью покрытая, а прочие солдаты щеголяли в начищенном, однако обыкновенно сероватом металле.

Офицер удовлетворенно кивнул.

– Ты знаешь, зачем мы здесь.

– Знаю. Готов.

Офицер сделал пару шагов, зашел шуту за спину и профессионально ловко набросил ему на шею удавку. Маркус крякнул.

Солдаты расступились, стараясь не смотреть на человека, который входил в комнатку. На нем большими буквами было написано: боевой маг. Позер. Забавный Карис внушал куда больше симпатии, чем этот – высокий, мощный, в черном, ну классический образ мага из дешевого американского фильма. Крон. Шут поднял голову и взглянул на него без приязни. Впрочем, и без гнева. Глаза у него заметно потемнели, но Лена не понимала, что это означает. На худом лице застыл какой-то гибрид обреченности, уверенности и страха. Его же сейчас убьют. Офицеру в белой броне не впервой затягивать удавки на чужих шеях, одно движение – и нет Роша Винора, словно и не было никогда, нет шута, не захотевшего смириться с публичным унижением, нет осязаемого взгляда и чутошной понимающей улыбки…

– Допрыгался? – скрипуче спросил Крон, даже не стараясь скрыть удовлетворение. Рожа у него тоже была условно магическая – узкие губы, холодные бледные глаза, аномально тонкий нос, выступающий подбородок и пугающий шрам на лбу. Наверное, нарочно оставил, чтоб быть поэффектнее.

Он отбросил за спину полы плаща, сложил руки груди и чуть склонил голову. В одежде не было ни единого пятна, все подавляюще черное – как у Лены. У него даже кинжала на поясе не было. Даже жезла магического, хотя по канонам жанра непременно должен быть.

– Ты так не любишь правду, Крон, что вызвался добровольцем? – спросил шут напряженным и севшим голосом.

– Брось, я делаю свое дело.

– Если б ты делал свое дело, – усмехнулся шут, – ты бы не показался мне, ушел бы едва я сдался. Однако ты здесь и даже снисходишь до разговора со мной. Не находишь это забавным, Крон? Или ты так боишься?

– Тебя? – демонически расхохотался маг. Шут покачал головой.

– Истины. Той, которую я знаю. Смешно, когда боевой маг – трус, правда, Крон?

Маг не сделал ни одного жеста, не схватился за амулет и не закатил глаза, но шут отчаянно вскрикнул, прогнулся назад и рухнул на пол – не будь у офицера хорошей реакции, на этом бы все и кончилось, но он успел выпустить один конец удавки из рук, и петля не затянулась. Шут сдавленно кричал, а ведь он звука не издал, когда кнут полосовал его тело, только втягивал воздух сквозь стиснутые зубы.


Пластиковый пакет с противным шуршанием хлопнул Лену по бедру. «Привет, – бросил кто-то смутно знакомый, сворачивая в сторону Центробанка. – Не слышала, зарплату уже перечислили? Ехать на Башню или нет, а то у нас ведь опять банкомат не работает». Порыв ветра взвихрил под ногами мелкий городской мусор: окурки, обрывки целлофана, автобусные билетики, неискоренимую пыль. «Лен, ты чего, голова заболела?» – озаботился знакомый, и Лена кивнула, ничего пока не понимая. Площадь была самой собой, смотрел в светлое коммунистическое будущее гранитный Ильич, вздымала руку с колосом, смахивающим на оливковую ветвь, мощная дамочка, трое с оружием готовы были давить буржуйскую контру всеми подручными средствами, сияла чешуйками отремонтированная крыша оперного, выли разнокалиберные моторы, подчеркнуто мерзкими голосами реготали трое подростков, заигрывая с тощенькой и смешно одетой девчонкой с голым пузиком, знакомый заглянул Лене в глаза и, пожав плечами, пошел по своим делам. Солнце слепило глаза, и Лена автоматически спустила на лицо очки, до этого поднятые на макушку – не очень красиво, зато очень удобно, она специально искала очки с металлическими дужками, чтоб можно было согнуть их так, как ей хотелось. Может, и правда обратиться к врачу? Такие реальные видения даже с ее фантазией больше тянут на острую шизофрению, чем на разыгравшееся воображение. Особенно если учесть, что Лена редко представляла себе картины, она скорее подбирала слова, сочиняла диалоги, но иногда ей удавалось посмотреть на своих выдуманных героев, но уж точно не посреди улицы и не так четко, чтоб чувствовать ушиб при падении на пол.

А то место, на которое она приземлилась, немножко ныло. Самовнушение – великая вещь, но Лене совершенно не свойственная. Она ведь никак не реагировала на завывания Чумаков и Кашпировских, приставучим цыганкам не удавалось запудрить ей мозги и даже на уговоры продавцов в магазинах она не поддавалась А если…

Она остановилась, и сзади на нее налетела обширная тетка с тремя сумками, проворчала что-то соответствующее случаю – Лена ее не слышала. А если не видение? Если… если Роша действительно убивают неведомым, но очень мучительным способом или даже просто затягивают на шее удавку… А она сбежала. Испугалась и сбежала. Лишив его даже намека на надежду… Бросив Маркуса на смерть. Неминуемую.


– Истинное мужество, – одобрительно бросил Маркус, – даже руки ему не связал.

Маг глянул в его сторону, и Маркус ахнул, схватился рукой за горло, упал на колени, но шпаги не выпустил. Солдаты смотрели кто куда. Офицер осуждающе произнес:

– Мы должны казнить его, а не мучить.

– Тоже хочешь? – осведомился маг, и офицер замолчал. Не хотел, и Лена не смогла его укорить за это. Шут корчился на полу, задыхаясь не от петли, а от боли, и Маркус хрипел, наливаясь кровью, словно стягивала его горло невидимая удавка.

– Ну что, шут, тебе хочется еще… пошутить? Или достаточно? Ты только скажи. Только попроси – и все легко кончился.

Шут с трудом поднялся на колени, опираясь рукой на пол, прерывисто и трудно дыша.

– Отпусти их, Крон, и я это сделаю. В той форме, какую ты найдешь приемлемой. Есть приказ найти меня. Остальные королю не нужны.

– Королю теперь не нужен и ты, – пожал плечами маг и приказал: – Убейте их.

Солдаты неохотно подняли мечи, и Маркус, каким-то чудом сорвавший магическую петлю с шеи, отразил первую атаку. Он собирался драться с десятком солдат.

– Твои люди справятся без меня, гвардеец? – скучно спросил Крон. – Или мне сжечь все его амулеты? Вместе с ним. Иди, помоги им. Проводник недурно владеет мечом, ты можешь недосчитаться нескольких человек, прежде чем они его прикончат.

– Мы должны убить шута, но не мучить его, – упрямо повторил офицер. – Нельзя нарушать приказ короля.

– Ты и не нарушишь. Иди займись делом. А с шутом и женщиной я разберусь сам.

– Нет! – звеняще крикнул шут. – Ты не можешь убить ее!

– Почему? – с любопытством покосился на него Крон. – Потому что женщин убивать не принято? Ну ничего, общественное осуждение я как-нибудь переживу. А ты так или иначе попросишь… только теперь милостью будет не жизнь, а смерть. Свой шанс ты упустил. Милосердный шут! Смешно, ты не находишь?

И снова шут рухнул на пол, и снова замахали мечами солдаты, нападая так, чтоб не мешать друг другу, и снова лязгала сталь, и снова Лена не понимала, кто она и где находится, что должна делать и должна ли, сон это или явь, приступ безумия или обыденная реальность чужого мира, и снова кровь проступала на белой рубашке, и снова ахнул Маркус, но теперь не от магии: чей-то меч располосовал на его плече куртку и рубашку, и он перебросил шпагу в левую руку, продолжая бессмысленный и безнадежный бой. Маг с нескрываемым удовольствием смотрел, как корчится на полу шут, выгибаясь до хруста в суставах, забывая, что он выносливый, что он гордый, не в силах сдерживать страшный хрипящий крик.

– За правду не мстят, Крон, – услышала Лена свой голос. – Даже придворные, и тем более маги.

С удивлением она обнаружила, что встала и идет навстречу магу. Идти-то было всего ничего – пять-шесть шагов, но за эти секунды стихла какофония боя, и не потому что сталь сделала свое дело, лишив миры одного из их посредников, а потому что солдаты дружно развернулись к ней, и Маркус не воспользовался этим, чтобы прорваться к выходу. За эти секунды псевдодемоническое лицо мага изменилось несколько раз, он оторвал руки от груди, скрестил пальцы каким-то замысловатым образом, шевельнул губами – наверное, ему это заменяло закатывание глаз и взмахи левым мизинцем или битье в бубен и пляски вокруг костра, потом он широко развел руки и пророкотал что-то горловым звуком, заставив солдат, да и Маркуса, прижаться к стенам, но Лена уже сделала эти пять шагов, ничегошеньки не почувствовав кроме того, что нажила себе смертельного врага, а это уж точно не имело никакого отношения к магии. Нормальная человеческая реакция. Еще бы! Такой позор – боевой маг не смог остановить обыкновенную женщину, да на глазах солдат, ни один из которых на нее и внимания-то не обратил. С протяжным стоном перевел дыхание шут, невероятным усилием заставляя себя подняться, но руки его не держали, на пол капала кровь, посерела и так бледная кожа.

Магия на нее не действовала, и это оказалось довольно приятным открытием. Правда, по словам Маркуса, она вполне смертна, но для этого магу надо ее зарезать – а кинжалов при нем не наблюдалось: привык он полагаться на свое магическое оружие, а в этом мире, похоже, обыкновенным железом пренебрегать тоже не стоит. Конечно, он может ее задушить, просто шею свернуть, плечищи под черным плащом раза в два шире, чем у шута, здоров, терминатор чертов…

Словно прочитав ее мысли, а может и прочитав, маг протянул к ней руки – и уронил их, когда Маркус насмешливо полюбопытствовал:

– Ты рискнешь убить Идущую к Свету, Крон?

Лена повернулась к солдатам и отчетливо проговорила:

– Я хочу видеть короля.

– Да, Светлая, – охотно склонился в поклоне офицер. – Но я не могу отпустить приговоренного и Проводника.

– Не отпускай. Мы пойдем вместе.

Она присела на корточки возле шута и тихонько позвала:

– Рош! Ты слышишь меня?

Мага передернуло. Шутов не называют по имени или просто это имя вызывало в нем этакое отторжение? Сейчас и проверим:

– Ты можешь встать, Рош Винор?

Имя. Волшебное сочетание звуков, выводящее из строя отдельных боевых магов, как волшебное сочетание клавиш навеки завешивает вордовский файл, и никакой Билл Гейтс с этим справиться не может, программу можно только обдурить, но не победить. А Лене уже столько раз удавалось справиться с многочисленными глюками ворованного софта, хотя она была всего лишь пользователем. Юзером. Слава богу, что не ламером – ей неизменно мешала полная неуверенность в себе и своих силах.

– Я помогу ему, – предложил Маркус, будто не была пропитана кровью его темная куртка, будто не держал он шпагу в левой руке.

Шут вставал. Медленно, заставляя себя преодолеть слабость и боль, он поднялся на одно колено, упираясь в пол обеими руками. Лена подхватила его под мышки, хотя, конечно, не смогла бы удержать взрослого мужчину, начни он падать, но это придало шуту силы, он вскинул голову, без выражения посмотрел на мага и встал на ноги. Офицер защелкнул у него на запястье сияющий металлический браслет.

– Прости, Светлая, но я должен…

Маркус сам протянул ему руку. Наверное, это местный вариант наручников, волшебная какая-то штучка, которая не позволит им убежать. Нет, не волшебная. Волшебство – это Золушка на балу и прочие милые детские сказки, это – магия. Искусство, дающее боевому магу власть над чужим телом. А если война, он так выводит из строя армии – заставляя противника задыхаться или умирать от выкручивающей внутренности боли? Подумав, Лена тоже подала руку офицеру, но тот шарахнулся в ужасе:

–Что ты, Светлая! Как я могу!

По его команде два солдата поддержали шута с двух сторон. Маркус вложил шпагу в ножны, и никто не попробовал его обезоружить.

Лошади здесь все-таки водились: неподалеку от хижины, с трудом втиснувшись в проулок, стояла запряженная парой мощных коней карета – черная, без всякий украшений и вообще очень похожая на шкаф на колесах. Черный «воронок». Или черная «маруся». Или еще проще – карета мага. Лена как-то с трудом представляла его верхом на одной из десятка лошадей, скучающих рядом. Маркус обнял ее за талию, словно чувствовал, что силы ее оставляют. Шута вели под руки двое солдат. А двое остались там, в хижине. Навсегда. То есть их оттуда заберут, чтобы похоронить. Шут действительно оказался хорошим бойцом и дрался бы до конца, до тех пор пока чужой меч не вонзился бы ему под ребра, просто чтобы умереть в бою, а не на коленях, с опущенной головой, но то ли увидел, то ли учуял Крона и перерешил. Наверное, он слышал о его магическом арсенале. Ведь не только же причинять боль умеет боевой маг. Может, видел когда-то шут, на что способен этот позер в черном, демоверсию или настоящее дело, и представил себе, что останется от тех, кто в маленьком замкнутом пространстве жалкого домишки, понял, что умрут все – и встал на колени, подставляя шею под петлю, давая остальным хоть какой-то шанс…

Крон распахнул дверцу и сел в карету.

– Ты можешь поехать на моем коне, Светлая, – почтительно предложил офицер, бросив неприязненный взгляд на карету. Что это – межконторские конфликты местных силовиков или обыкновенная не замутненная политикой человеческая антипатия? Лена вообразила себя верхом и покачала головой.

– Спасибо. Но я поеду с ними.

Поколебавшись, офицер все же предупредил:

– Его магия против тебя бессильна, Светлая, но он сильный мужчина…

– Я тоже, – ласково сказал Маркус, открывая дверцу кареты перед Леной. За дверцей были две высокие и неудобные ступеньки, как в «пазике», а Лена сроду длинных юбок не носила, потому вряд ли выглядела изящно, когда подбирала их и взбиралась в карету. Следом легко и непринужденно заскочил Маркус и принял шута из рук солдат. Маг, скрестив руки на груди, высокомерно наблюдал за ними, расположившись на мягкой скамье. В этом мире явно не все считали, что женщина должна занимать самое удобное место. Маркус усадил шута на лавку напротив, потянул за руку Лену и сел сам. Крон сверлил ее глазами. В любой другое время Лена бы растерялась, или рассердилась, или просто покраснела, но сейчас ей было все равно. Скверно, что в карете было темновато, а она терпеть не могла полумрак, потому что видела в нем гораздо хуже и сдуру начинала таращить глаза и всматриваться во все подряд. Здесь же этого делать явно не стоило. Марку держать надо. Маркус же держит. Тьфу, какой скверный каламбур получился: Маркус держит марку. А достоинство все равно сохранять надо. Из вредности.

Шут держался из последних сил, Лена поняла это по его окаменевшему неподвижному лицу и взяла его за руку. А ее взял за руку Маркус. Он поддерживал ее, она – шута. В самом что ни на есть магическом смысле. Справа в нее вливалась уверенность и готовность Маркуса, и часть этого Лена отдавала шуту. Крон насмешливо улыбнулся: когда карета тронулась и подпрыгнула на первом же ухабе, Лена прикусила язык, шут резко выдохнул, да и Маркус наверняка скривился.

– Как же ты мелок, – сказала Лена самым сладким голосом, на который оказалась способна. – Боевой маг, радующийся мелким неприятностям других. Это больше смахивает на начинающую ведьмочку, правда, Маркус? – Маркус поддерживающее хохотнул. Он никакого почтения к магии и магу не испытывал, хотя и говорил о том, что всегда осторожен. – И как же ты храбр и мудр, когда мучаешь беззащитного.

– Заметь, – поддакнул Маркус, – даже не с целью что-то выведать или заставить что-то сделать, а просто так, для собственного душевного удовольствия. Это уж точно – подвиг, достойный великого героя.

Крон перевел на него взгляд, и Маркус зашипел, а кровь на плече запенилась.

– Что только подтверждает твой великий ум, глубину души и беспримерную храбрость, – кивнула Лена. – Не в силах причинить вред мне, ты отыгрываешься на моих друзьях.

– Однако друзья у тебя, Ищущая! – хмыкнул Крон. – Изгой и бродяга да казненный шут!

– У тебя есть другие? – столь же сладко удивилась Лена. – Впрочем, что ж это я, знаю я твоего лучшего друга, единственного, верного, любимого нежно и страстно. Его Крон зовут, верно? Так что попроси своего друга остановить кровь у Проводника и шута.

– Зачем бы?

– Я прошу.

– А я должен слушать твои просьбы, женщина? А если нет, то что?

– Еще не знаю, – пожала плечами Лена. – Но ведь и ты не знаешь, верно? Или есть в этом мире один маг, знающий чего ждать от Ищущей? Знающий, что она Нашла?

Пальцы шута слегка сжали ее руку. Крон склонил голову набок, став похожим на Нушрока из фильма Лениного детства про девочку, пионерку естественно, и ее отражение. Наш ответ «Алисе в Зазеркалье»… и не так чтоб плохой ответ, надо признать.

– Ты же понимаешь, что по дороге они все равно не истекут кровью, а там их исцелят.

– Исцелят? У короля совсем другое намерение. Совершенно другое, уж можешь мне поверить. Я даже не припомню, чтоб видел Родага в таком гневе.

– Но даже в гневе Родаг сохраняет способность мыслить. Или нет?

– Я не понял, Ищущая, ты королю угрожаешь?

– Я и тебе не угрожаю, Крон, не то что королю. Давай рассуждать логически. – «Да что ж я говорю, ведь как раз с логикой у меня всю жизнь были большие проблемы, да и спорить я совершенно не умею, и в карты играть тоже, про блеф только в книжках читала!» – панически подумала Лена и спокойно продолжила: – Предположим, Родаг действительно хочет смерти шута, а не просто следует традиции сохранять лицо в любых ситуациях.

– Он действительно хочет смерти шута, – злорадно подтвердил маг. Фу. Боевой маг не должен поддаваться эмоциям. Наверное.

– И так же он хочет смерти Проводника? Или для начала его будут судить, как обещал Гвардеец?

– Проводника? Если он доедет живым, будут судить. Родаг справедлив. Но если он погибнет при попытке к бегству или от потери крови, король не расстроится. А я, как видишь, могу заставить его кровь вытечь всю.

– Я не умру от потери крови, – негромко сказал шут каким-то особенным голосом. – И если я скажу королю, почему из-за легкой раны Проводник, а не пекарь какой-нибудь истек кровью, как ты думаешь, мне поверят?

– Ты больше не шут! – резко сказал Крон.

– Ты думаешь, я теперь могу лгать? – горько усмехнулся шут. – Ты можешь потерять Дар, но то, что я получил, став шутом, я теряю только вместе с жизнью. И известно это всем во дворце. Родагу в первую очередь. Кому из нас он поверит – тебе? мне? ей?

Боже мой, а ведь казнь шута – исключительный садизм. Шут живет во дворце, чтобы говорить правду королю и его приближенным. Что это – долг, кара, потребность? И если уж здесь принято держать шутов, то его принимают как суровую неизбежность, не любят, обходят стороной, может, презирают, вероятно, боятся, но терпят. За правду не мстят. Но вот шут нарушил правила – не сказал, а сделал, и его приговорили – нет, не к смерти, зачем же делать из шута героя! – к публичному телесному наказанию, которого к тому же так легко избежать, попросив о милости и тут же ее получив, даже в тюрьму не посадят, наоборот, предоставят полную свободу. Выпустят в мир человека, не способного лгать. А чернь не нуждается в истине. Чернь не нуждается в шуте, который говорит ей правду. Чернь готова за правду мстить. Может быть, они и не знают, в чем миссия шута. А он, похоже, не просто может говорить только правду – он не может ее не говорить.

Рядом облегченно вздохнул Маркус, и шут смотрел уже пободрее.

– Благодарю тебя, Крон, – вежливо улыбнулась Лена. Карету немилосердно трясло, и Лена давно бы уже слетела с узкой и жесткой лавки, если бы с двух сторон ее не держали за руки изгой и бродяга и казненный шут.

Что-то изменилось. Маг недовольно поморщился, зато рука шута стала крепче, а Маркус погладил потертый эфес шпаги.


спасибо, Лена. спасибо. ты даешь нам силы. это ему не нравится.

Я? Как?

не все ли равно? сила перетекает в меня из твоей руки, но не ослабляет тебя. я не знаю, как это происходит. но мне становится лучше. я хочу предупредить тебя. осторожнее с кроном. он коварен и мстителен.


Замолчите! – рявкнул Крон.

– Или что? – невинно осведомился Маркус.

– Или ему будет очень больно. И тебе тоже. Вы от этого не умрете, но мечтать о смерти начнете. Лучше продолжай свои логические рассуждения, Ищущая. Итак, ты считаешь, что король для полноты кары сначала исцелит бывшего шута и уже потом, здоровенького и полного сил, велит удавить?

– Может быть, король захочет не только выслушать меня, но и услышать?

– Не знаю, захочет ли, но выслушает. И что такого особенного ты ему скажешь?

– Что я увела шута с эшафота.

– Ну и что? Это не снимет с него вины. Он мог не пойти с тобой. Он должен был остаться – это его долг, и он это отлично знает, просто у него взыграло то, чего шут иметь не вправе: гордость. А ты не могла увести его силой.

– Я мог, – вставил Маркус.

– Ты – мог. Но разве ты уводил его силой?

– А я не шут, если ты понял мой намек.

– Я понял твой намек. Но он – шут, хоть и бывший. И тут возникнет казус. Шут не может лгать. А ты ему противоречишь. Поэтому тебя даже без суда отдадут Проверяющим. А я попрошу разрешения при этом поприсутствовать. Мне не откажут, Проводник.

– Спасибо, что предупредил, – проворковала Лена, аж у самой во рту стало сладко, – если ты понял мой намек. Конечно, Проводник не станет обманывать короля.

– Могу я узнать, что ты хочешь, Ищущая?

– Откуда мне знать, можешь ты или нет?

Маркус фыркнул и подавился смехом, скорчившись на неудобном сиденье. Само собой, Лена может просто молчать и не дразнить мага, тогда он не станет мучить их, но пальцы Маркуса снова сжались ободряюще, и Лена поняла, что ему нравится, что он доволен, несмотря на вспышки боли. Он в восторге. Он ждет продолжения.

– Ты прекрасно знаешь, что я боевой маг, а не книгочей какой-нибудь.

– Ну раз ты не способен на самые простые фокусы книгочеев, почему ты такой надутый от осознания собственной важности? Ты умеешь мучить людей? Для этого вовсе не надо быть магом. Ты умеешь швыряться молниями? Великое достижение, – последние слова она произнесла с максимально возможным благоговением, снова насмешив Маркуса и шута – и снова они поперхнулись болью, снова Маркус вздрогнул, а шут не сдержал стона.

– Хочешь, я убью их прямо сейчас… Светлая?

Лена, слегка подзапутавшаяся в своих местных никах, все же сообразила, что Ищущей ее называют маги (два из двух встреченных за два дня – это уже статистика), Странницей – Маркус, а вот кто – Светлой, неясно, то ли военные, то ли и вовсе все остальное народонаселение. Впрочем, интонация Крона была близка к отвращению, слегка подкрашенному страхом. Что там мы еще читывали про блеф?

– Не хочешь ли ты назвать себя Темным, маг? – взглянув на него с огромным недоверчивым удивлением и одновременно с жалостью и пренебрежением, спросила Лена. Ей очень хотелось, чтобы Крон увидел именно этот коктейль, и, судя по реакции Крона, ей удалось привести его в ярость: шут застонал, а Маркус напрягся и шумно выдохнул воздух. – Идешь к Тьме? Ты – к Тьме? Да-а… Или там проблемы с новобранцами, или ты занимаешься самодеятельностью. Художественной. Что вряд ли понравится и королю, и Верховному Магу, и даже Темному. И прекрати это. Ты боевой маг или истеричная и мстительная ученица ведьмы?

Голова шута запрокинулась, из угла рта потекла струйка крови – быстрая, как ящерица, но тут карета остановилась, офицер в белой кирасе распахнул дверцу и мгновенно оценил обстановку. Обстановка ему крайне не понравилась.

– Я доложу об этом Верховному Охранителю, – мрачно известил он. – И не пытайся что-то мне внушить, я заговорен от магического воздействия. Пытать пленных без приговора суда или воли короля в этой стране считается преступлением. Позволь мне помочь тебе, Светлая.

Лена оперлась на железную руку офицера и кое-как вылезла из кареты. Если сейчас еще суставы разболятся, картинка получится еще та. Маг выпрыгнул картинно легко, несмотря на свой явно немалый вес. Ростом он был под два метра, да и сложение соответствовало. Плащ эффектно взметнулся под порывом ветра, но столь же эффектно взметнулось и платье Лены, и на стражу это произвело почему-то сильнейшее впечатление. Женских ног не видели, что ли? Ноги у Лена были вовсе не устрашающие, но и не такие, чтоб мужики цепенели от восторга. Да и обнажились они не так чтоб высоко, ведь у вчерашней девчонки ножка была обнажена почти до самого бедра, пусть тощенькая ножка, но молодая…

Маркус выбрался сам и принял шута, которого тут же подхватили двое солдат. Физиономисткой Лена была плохой, но тут и не надо было быть хорошей. Мага не любили столь явно, что даже не пытались этого скрывать. Маркус вызывал опасливое уважение, несмотря на сияющий браслет на правой руке. С шутом обращались вежливо и даже мягко, хотя и шли его убить – и убили бы, не устрой Крон представление. Бизнес, ничего личного. Особенно если учесть, что бизнес – всего-то навсего дело. Личной ненависти к шуту они не испытывали. Пожалуй, даже наоборот. Но присяга, долг, привычка выполнять приказы и не сомневаться в них взяли верх.

Маг решительно пошел вперед, грозный и пугающий в этом своем развевающемся черном плаще, и Лена не удержалась от язвительного: «Ой, страшно-то как!», вызвав смешки и у солдат. На нее они старались не смотреть. Вряд ли не замечали: трудно не замечать человека, которого конвоируешь рядом с парой арестантов. Да и помнили они, что Гвардеец называл ее Светлой.


осторожнее с кроном. он подл и коварен. гораздо умнее, чем тебе показалось. он очень сильный маг. очень. поверь мне, я видел, на что он способен.


Тебе нельзя разговаривать, – укоризненно произнес заговоренный офицер.

– Я могу повторить вслух то, что сказал ей, – предложил шут, – и ты знаешь, что я буду честен.

Поразмыслив, офицер отказался. Поверил, что они заговора против короля не организуют, а всяких шутовских штучек и секретов, скорее всего, и знать не хотел.

– Вы можете отпустить меня. Я никуда не денусь. А идти могу сам.

Маркус осмотрел его критически и покачал головой:

– Вряд ли. Ты не забыл, что шуты не бывают героями? Вот и помни.

– Ты должен сдать шпагу, Проводник. Никто, кроме стражи, не может входить во дворец с оружием. Тебе ее вернут… если король помилует тебя.

– Веселая перспектива, – усмехнулся Маркус, снимая перевязь и передавая ее одному из солдат. – И что, король вправду гневен?

– Король в ярости, – кивнул офицер. – Поэтому я тебе не завидую, Проводник. Соблюдайте правила: вести себя тихо, не говорить, пока не спросят, быть почтительными с его величеством. И с Верховным Охранителем тоже желательно быть почтительными.

– Ты мне это говоришь? – поинтересовался шут. – Я знаю здешние правила, а Проводник вряд ли станет их соблюдать.

– Я ж не самоубийца, чтоб хамить Верховному Охранителю, – обиделся Маркус. – А о Родаге я не слышал ничего плохого, так что не имею к нему претензий.

– Он может тебя убить, а ты не имеешь претензий? – болезненно улыбнулся шут. Маркус пожал здоровым плечом.

– Он в своих правах. Я всегда готов отвечать за то, что сделал. Вчера я нарушил закон… Делиена, успокойся, я сделал это по доброй воле, перестань винить себя.

В дверях показался еще один в белой кирасе и сделал приглашающий знак. Как относится король к светлым странницам, ищущим невесть что? Видит ли их? Маги вот видят… И солдаты увидели, а может, им просто показал маг, потому что сейчас они выстроились в две шеренги вокруг них, то ли почетный караул, то ли просто караул, и топают с торжественным видом, преданно глядя в затылок идущему впереди. Шли долго, Лена совершенно потеряла всякое представление, даже на каком этаже они находятся, столько раз на пути попадались лестницы и лестнички, и нипочем не смогла бы найти обратной дороги. Маркус поддерживал ее под руку, и это казалось жутко несправедливым, потому что он был ранен и слаб, а все ее проблемы заключались только в отшибленном о жесткую скамейку седалище. Лена чувствовала, что у него болит плечо, которому досталось не только мечом, но и магией, он потерял много крови и никто не поспешил оказать ему помощь. А шут передвигал ноги уже из последних сил, Лена едва сдерживала себя, чтоб не оглянуться и не унизить его своей жалостью. А жалко было до слез, даже в носу щипало.

Наконец процессия остановилась. Лена уже изрядно устала, и даже Маркус не без усилий передвигал ноги. Интересно, он до сих пор так же хочет ей служить или уже подостыл?

Зал, скорее, можно было называть комнатой: он был сравнительно невелик и абсолютно пуст, даже гобеленов и шпалер на стенах не имелось – голая каменная кладка, от которой тянуло холодом. Должно быть, зимой здесь крайне неуютно, а никаких признаков камина не было. В центре стояли три кресла, одно пошикарнее, очевидно королевское, два попроще, и на одном сидел, закинув ногу на ногу, крайне довольный собой Крон. Что-то придумал или понятие «блеф» имеет место быть не только в мире Лены? Умнее, чем показалось Лене? Ей ровным счетом ничего не показалось. Язвительностью она отличалась всегда, только в прежней жизни редко использовала ее на полную мощность, не любила обижать людей, хотя некоторых – стоило. Обычно если ей хотелось наговорить кому-то колкостей, она продолжала диалог мысленно и, разумеется, блистала, а соперник проигрывал. Эх, вот бы и этот проиграл… Ну пусть он не может коснуться ее магией – или пока не может, кто знает, что у нее в запасе, но так заметно, что он не прочь одновременно с шутом удавить и Ищущую, что опасений это не может не вызывать. Лену никто никогда удавить не хотел, разве в ее собственном стиле – мысленно и отойдя от нее на приличное расстояние, но все это было несерьезно. Дали б ей возможность язвить в глаза, она бы ей не воспользовалась, равно как и дали б потенциальному недоброжелателю ее удавить, он бы не стал. Другой мир, другие правила, а расслабиться хочется всякому. Человек вправе давать волю своей фантазии в любом направлении, особенно если на практике эта фантазия никак не реализуется. Лучше уж повоображать, как ты рвешь бороду на начальнике или размазываешь по стенке наглеца, чем сотворить это на самом деле. Лучше пострелять монстров в компьютере, чем взять двустволку и выйти на улицы города. А здесь, похоже, несколько иные привычки. Маркус без шпаги чувствует себя явно неуютно, левая рука ищет эфес, и недовольства он не скрывает. Он подчинился: нельзя так нельзя, но оружие давно стало его частью, лезвие – продолжение его руки. Он знает, что не применит оружие против короля и Охранителя, но откуда это знать остальным? Маг улыбается злорадно и явно предчувствует свою победу. Если верить Проводнику, Лене по большому счету ничего не угрожает – лично, но как она будет жить, если удавят шута и осудят Маркуса? и на что осудят Маркуса? Если их убьют, победа останется за Кроном. Что такого знает о Кроне шут и почему он не произносил вслух эту правду, раз он не может ее не говорить? Эта правда настолько страшна или опасна, если ее озвучить? И кроме шута о ней не знает никто? Но разве не проще было Крону дать гвардейцу возможность затянуть петлю или самолично это сделать, или убить его магией, или оторвать голову – вон ручищи какие, с него ведь станется… Нет, ему захотелось помучить, унизить, захотелось, чтобы шут стоял на коленях перед ним, Кроном, чтобы перед ним склонил голову и у него просил милости – милости быстрой смерти…


ты могла остаться. поверь, я бы понял. и тем более понял бы проводник.


Не разговаривать! – рявкнул Крон, опередив куда более корректного Гвардейца. Шут устало пожал плечами:

– Разве моя вина, что ты не умеешь слышать?


Могла бы. Но я не захотела.

ты не спасешь меня. но, может быть, тебе удастся спасти проводника. а-а…


Лена пошатнулась, потому что ее ударило болью шута, потемнело в глазах, закружилась голова. Это длилось не дольше секунды, но Лене хватило и этой секунды, если бы не Маркус, она попросту не удержалась бы на ногах.

– Не применять магию в королевских апартаментах! – еще выразительнее и с куда большим удовольствием рявкнул офицер на Крона, а солдаты с неменьшим удовольствием вытащили коротенькие жезлы и направили их в его сторону. Ага, наверное, эта фигня гасит магию или обращает ее против самого мага… вот бы здорово…

– Тогда сами пресекайте нарушения, – ворчливо предложил тот. – Вы не рветесь исполнять свои обязанности, приходится мне вас заменять. И будь уверен, гвардеец, король узнает о твоем ненадлежащем рвении.

Вот одна из причин, по которым его не любят: слово «гвардеец» он произносит с маленькой буквы. И «проводник» – тоже. Но вот Ищущая – с большой, и это надо учитывать. Чтит. Или опасается. Господи, знал бы он, какая она ищущая…

Шут мелко и часто дышал, лицо покрывали мелкие капельки пота, волосы слиплись на лбу, из носа шла кровь. И рубашка была сплошь в крови, как вчера. Крон заставил его раны открыться? ну сволочь, глаза бы тебе выцарапать. Лена свирепо глянула в сторону мага, и он это почувствовал, слегка поерзал в кресле, делая вид, что ему сидеть неудобно.

Король заставлял себя ждать, как и полагалось королю. Занятой же человек, государственные дела решает, вот сейчас рассмотрит пару жалоб, подпишет десяток приговоров и помилований, разберется с нерадивым кастеляном, задумчиво постоит над картой: не угрожают ли со стороны Томска дикие северные варвары… Интересно, в каком месте Новосибирска расположен дворец? Ехали не более получаса, но это Лене ни о чем не говорило, потому что она и расстояние, пройденное машиной, никогда не смогла бы определить, а уж в каретах и вовсе никогда не ездила. Не Оперный, потому что полчаса до него можно ехать только через площадь Калинина даже в карете. Не Дом Ленина – тоже оригинальное изобретение местных властей: когда вождь умер, везде давали его имя улицам, пароходам и городам, но вот дома его имени нигде не было. Потом какие только учреждения в нем не располагались! На памяти Лены там очень долго был ТЮЗ, а когда построили новый, симпатичный кораблик, вернули прежнее название, и даже сейчас, когда дети уже понятия не имеют, что такой Ленин, дом носит его имя, хотя меценатом он вроде не был, а в доме то концерты проводились, то еще какие-то художественные мероприятия. Может, вокзал? или облисполком? С достопримечательностями в ее городе было туго.

Думалось о всякой ерунде. Например, отмываясь в тазике по частям, Лена снимала платье и с удивлением обнаружила, что из всего белья на ней только обычные белые трусики типа мужских, только покороче и пококетливее, ладно хоть не панталоны с кружевцами, зато бюстгальтера не было вовсе, однако платье было скроено так, что грудь выглядела едва ли не лучше, чем в самом удачном в ее жизни итальянском лифчике, который Лена носила до тех пор, пока он тихо на ней не истлел. А уж без бюстгальтера она позволяла себе ходить только дома: увы, фигура ее не отличалась совершенством даже в юности. Жаль, таких платьев она никогда раньше не носила.

Шут обессилено прислонился к стене и закрыл глаза. Маркус подумал и последовал его примеру. Лена не стала. Представила себе, как появляется король и видит сногсшибательное зрелище – трое государственных преступников спят стоя у королевской стеночки. Может и осерчать. Откуда у них силы? Лена полагала, что только в кино израненный и измученный герой бодро носится по крышам в погоне за маньяком или инопланетянином, в жизни же, человек с разрубленным плечом или исполосованным торсом должны быть на грани потери сознания. Она погладила шута по руке, прикоснулась к Маркусу. Если шуту кажется, что она дает им силы, так пожалуйста, сколько угодно, лишь бы облегчить им боль.

А какой, интересно, король? Невысокий толстячок, как в мультике «Бременские музыканты», «Обыкновенном чуде» и прочих милых сердцу сказках для детей и взрослых, надменный и важный вроде какого-нибудь из Людовиков, или величественный старик с холодными глазами?

Глаза и правда были холодные, а больше – ничего королевского. Молодой, не старше шута, и симпатичный блондин с серьезным до суровости лицом стремительно вошел, почти ворвался в комнату – маг едва успел вскочить и поклониться – и сел в роскошное кресло. Следом за ним заметно медленнее, но тоже не черепашьим шагом, зашел второй, возраста Маркуса, такой незаметный и неброский, что Лена сразу признала в нем Верховного Охранителя.

– Ну, – отрывисто бросил король, – что ты хотел мне сказать, шут?

– Я больше не шут, мой король, – с усилием отрываясь от стены, произнес шут.

– Не в должности, это да, – согласился сюзерен. – Но шут – это пожизненно. Тебе недолго осталось. – Он вдруг вскочил и сделал несколько шагов. Правду говорил Гвардеец: Родаг черт его знает какой по счету был в ярости. – Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты оставил корону без истины в такое трудное время!

– Время всегда трудное, мой король, – возразил шут. – Может быть, тебе пора искать истину самому.

– Я думал, ты мне друг! – выкрикнул король. Глаза у него были ярко-ярко-голубые. Он не смотрел на Маркуса и не замечал Лены, не обращал внимания ни на мага, ни на шефа безопасности. Крон торжествовал, а Охранитель вел себя, как и положено в его должности – все видел, все слышал и никак не показывал своего отношения к происходящему.

– У короля не бывает друзей, – с горечью ответил Рош, – и не надо иметь шута, чтобы постичь эту истину.

Родаг, наплевав на свое королевское достоинство, подбежал только для того, чтобы влепить шуту звонкую пощечину. Крон злорадно улыбнулся. Шут упал бы, не поддержи его один из солдат. Перед королем нельзя падать, этикет не позволяет. Тебя по морде бьют, а ты стой и подставляй правую…

Голубой взгляд сфокусировался на крови, которой было перепачкано лицо шута. И королевская длань тоже. Окровавленная рубашка его не заинтересовала – ах да, он же не знал о магической мази Проводника, решил, что кровь так и идет со вчерашнего дня. Может, он дурак? Ни одному человеку такого кровотечения не пережить.

– Он сопротивлялся?

– Да, мой король, – поклонился Гвардеец, – но вся это кровь не боевая. Ранен только Проводник. Крон пытал их обоих.

Нет, король еще не был в ярости, когда бил по физиономии того, в ком хотел видеть друга, это он еще слегка сердился. Даже не гневался. Лицо стало ледяной маской, когда он повернулся к Гвардейцу.

– Пытал? С какой целью?

– Чтобы причинить боль. Увидев его, шут сдался, мой король. Он встал на колени и склонил голову. Он принял твою волю.

– Почему? – взглянул на шута Родаг.

– Я хочу жить, но не ценой жизни десяти человек, – объяснил тот не без удивления – что, мол, тут такого сложного, неужели и для такой незатейливой правды нужен шут.

– Зачем ты пытал его, Крон?

– Разве он не приговорен к смерти, мой король? – удивился маг. – Так какая разница, отчего он умрет.

– В моей стране пытки без моего разрешения или приговора суда запрещены, – отрезал Родаг.

– Так дай мне разрешение, мой король. Твой шут опозорил тебя, Проводник нарушил твою волю. Гвардеец еще не сказал, что они убили двух твоих солдат.

– А скольких убил бы ты своей магией? – спросил шут и получил еще одну пощечину. Скор на руку местный босс. Вот отходчив ли? И было ли это системой раньше? Судя по тому, что шут не удивлен, было… Или у короля есть право карать даже за правду?

Король изволил обратить внимание на Маркуса, и тот склонился в почтительном, хотя и кривоватом поклоне. Маркус из горских Гаратов.

– Тебя будут судить, Проводник. И поверь, участь твоя крайне незавидна. Нельзя оставлять человека, учинившего такое…

– На свободе или в живых? – иронично уточнил Маркус, но его по морде Родаг бить не стал, очевидно, такой чести он удостаивал только друзей. Несколько секунд он изучал лицо Маркуса, и голубые глаза темнели от сдерживаемой ярости. На Крона бы свою ярость обращал – или страшно, волшебник все-таки. Чародей. Еще зафигачит какой-нибудь молнией.

– Пощади его, мой король, – очень тихо проговорил шут, опускаясь на колени и склоняя голову. – Я, твой шут, прошу тебя об этой последней милости. Если ты хочешь повторить публичную казнь, я принимаю твою волю, и если на то будет твоя воля, я не повторю этой формулы у креста.

– Почему ты просишь за него? Ты готов умереть за него, а он молчит! Ты не хочешь жить, Проводник?

– Хочу, – пожал плечами Маркус. – Только не имею привычки просить, ты уж прости, мой король. Я слишком стар для того, чтобы меняться. Ты хочешь увидеть меня на коленях? Для этого мало пригрозить мне судом и казнью.

– Пощади его, Родаг, – почти беззвучно повторил шут, – и я согласен на все.

– Мне не требуется твоего согласия, шут! – рассвирепел король. – Гвардеец! Исполни приговор.

Удавка снова захлестнула шею шута, он вскинул голову, невольно хватаясь за горло. Маркус сочувственно покачал головой.

– Погоди, мой король. Подари ему еще пять минут жизни. Позволь мне сказать правду вместо него.

По знаку короля Гвардеец опустил руки, ослабляя петлю, но не убирая ее, и если бы убрал, шут уж точно непочтительно свалился бы на пол.

– Что тебя сердит больше – его вина, за которую ты поставил его к кресту, или то, что он захотел жить свободным и не униженным и пошел со мной?

– То и другое, – пожал плечами король. – Ты чужой здесь, Проводник, ты даже не можешь понять, насколько мне сейчас нужен шут. А ему, видишь ли, надоело. Ты знаешь, что он сделал?

– Я знаю, что он сделал, а делать ему не положено.

– Ты думаешь, он не сдержался?

– Нет, я думаю, он сделал это сознательно… что бы он ни сделал. Может быть, он устал говорить правду. Может быть, он слишком молод, чтобы быть шутом. Может быть, он просто устал. Может быть, решил, что ты уже сам можешь понимать, где правда, где ложь.

– А ты думаешь, я не устал? Или я не молод для роли короля? Есть интересы, которые выше личных, – интересы государства.

– Я не знал, что шут так важен для государства.

– Напрасно иронизируешь, Проводник, – подал голос Охранитель. – Ты позволишь мне сказать, мой король? Шут действительно важен для государства. Я уж и не говорю о том, что остаться без шута – очень плохая примета. А не приговорить его король не мог. У шута всего одна обязанность – говорить правду. У шута нет никаких прав. Он знал, на что идет. Он мог просить о милости, но не захотел – или ему помешал ты. – Ему помешала я, подумала Лена. И сейчас его просто удавят, а я ничего не смогу делать. Король категоричен и, как ему ни жаль, не отступится от своего решения, на радость Крону. – Как оставить его в живых, если он выставил на посмешище своего короля? И как оставить в живых тебя, если ты ему поспособствовал? Пусть Карис и продержал иллюзию до конца, пусть толпа увидела его на коленях, но мы-то знаем! То, что знают трое, скоро узнает все королевство. А если он будет разгуливать по улицам…

В дверь вошла женщина, совсем еще молодая, лет двадцати пяти, холодно-некрасивая и потрясающе неприятная. Как он ухитрился не просто лечь с ней в постель, но еще и выполнить то, для чего лег? Она отталкивала. И аура у нее, наверное, черная. Вокруг нее метра на два распространялся холод, вон даже Крон едва заметно поежился. Вряд ли Родаг женился на ней по любви – это любить невозможно. С этим в одной-то комнате находиться неприятно, а уж в одной постели лежать… Интересно, если ли у короля наследник? Хватает ли ему мужества выполнять свой супружеский долг и зол ли он на шута за то, что был заменен в постели?

– Он еще жив? Почему он еще жив, Родаг?

Король кивнул гвардейцу.


прощай, лена…


А если он не будет разгуливать по улицам? – спросил Маркус. – Если я уведу его в другой мир, где его уж явно никто не знает? Ты считал его своим другом, мой король, так покажи ему, что это такое – быть другом. Отпусти его со мной. Потом, если хочешь, я вернусь и пойду под суд. Или встану перед тобой на колени.

– Ты и так пойдешь под суд, – небрежно бросила королева, – и будешь стоять на коленях. Гвардеец, в чем дело? Почему приговоренный еще жив? Ты хочешь отвечать за неисполнение королевского приказа?

– Остановись, король Родаг. Выслушай меня.

Вот сейчас все дружно и одновременно увидели Лену. Увидели, но не Увидели, как здесь принято выражаться. Никаких тебе Странниц и Светлых. Просто заурядная немолодая женщина в черном платье. Королева критически осмотрела Лену и сморщила носик, Охранитель склонил голову набок, а король холодно-вежливо спросил:

– Кто ты, уважаемая, и почему я должен тебя слушать?

– Потому что тебе больше может не представиться случай услышать Светлую.

Охранитель вздрогнул, а в глазах короля появилось недоверие. Он оглянулся на Крона, ища подтверждения, и тот крайне неохотно кивнул. А если нет, как бы я доказывала, что я и правда Светлая? Особенно если учесть, что я понятия не имею, что это означает.

– Ты веришь этой старухе? – вульгарно скривилась королева.

– Не корчи рожи, – огрызнулась Лена, – а то так и застынешь.

Наградой ей был панический ужас на лице королевы и плохо скрытая усмешка Охранителя. Король сделал приглашающий жест. Лена прошла мимо Крона и села в его кресло. Очень хотелось показать ему язык, но серьезности момента это никак не соответствовало. А ничего более серьезного в жизни Лены еще не было. Самая страшная проблема, которую ей доводилось решать, была смешной мелочью. Никогда от ее слов ничего не зависело, даже если она была права. Что ж делать, часто их воспринимали как сотрясение воздуха, хотя порой потом говорили: надо же, а Ленка-то не ошиблась… Сейчас от того, что она скажет – и как она скажет – зависит не много не мало, а жизнь двух людей. Двух очень дорогих ей людей. Которые ей поверили и пошли за ней. Зачем пошли, болваны! Бросил бы ее Маркус там, на площади, она одна ни за что бы не пошла спасать шута от публичной казни… чтоб привести его к казни тайной и не условной. Он бы или покаялся там, на эшафоте, или умер бы, а она бы это видела – и от страха, наверное, оказалась бы опять на Красном проспекте и уж точно ни за что не вернулась бы… Дура. Набитая опилками. Старыми и гнилыми.

Король подождал, пока она сядет, и опустился в свое кресло, не пригласив сесть жену. А Маркус говорил, что здесь джентльменство почти гипертрофировано. Правда, когда она села сама, отстранив Охранителя, Родаг не реагировал. Он вообще на нее почти не реагировал. Понятно. Брак заключен вместе с соответствующим договором, а остальное уже не суть важно. Сто раз читала в книжках. И вообще, негоже лилиям прясть, то есть бабам вмешиваться в дела государственные.

– Для чего они нужны тебе, Светлая?

– Они мои друзья, король Родаг, и я надеюсь, что ты понимаешь смысл этого слова.

– Друзья… Я завидую тебе, Светлая. Я тоже считал, что он мне друг. Однако он меня предал. Предавший раз непременно повторит это.

– Ты знаешь, почему он это сделал?

– Какая разница? Причины не всегда важны. Даже самое благое намерение может привести к плачевному результату. Крон, сделай так, чтобы охрана нас не слышала. Ты не хуже меня знаешь, что человека судят по делам, а не по помыслам.

– Он заслужил смерти?

– Заслужил, – кивнул Родаг, – и поверь мне, Светлая, это для меня гораздо больнее, чем ты думаешь. Проводника будут судить, и итога я предсказать не могу, вовсе необязательно он будет казнен или даже заключен в Башню. Возможно, что суд ограничится только изгнанием, а уж это Проводник не сочтет чрезмерной карой.

– Ты говоришь это для меня, для него или для шута?

Король помолчал и все же признался:

– Для шута. Я не хочу, чтобы он умер с мыслью, что уведет за собой друга. Прости, Светлая, но шут должен умереть.

– Чтобы утолить твой гнев? Или желание твоей королевы? Или амбиции твоего боевого мага, готового сжечь десяток твоих же солдат ради личной мести?

Король покачал головой. Голубые глаза потеплели и потемнели.

– Что бы он ни говорил, мы были друзьями, Светлая. Мне больно терять друга. Единственного. Первого в моей жизни и уже последнего. Я не людоед. Я всего лишь король. Спроси его, и он подтвердит, что я способен сам находить истину. Уже способен. Он помог мне научиться. Но разве дело во мне, Светлая?

– Тогда зачем? – воскликнула Лена. Шут поднял голову и отчетливо, хотя и хрипло, проговорил:

– Прости меня, Родаг. Если можешь. Я принимаю твое решение.

– Тогда скажи ей, почему ты должен умереть! Скажи правду – в последний раз!

– Скажи, – подбодрил наглый Маркус, – раз у короля язык не поворачивается.

Король кивнул Крону, и Маркус получил еще один магический удар, да такой силы, что просто рухнул на четвереньки. Лена вздрогнула. Глаза выцарапать, яйца оторвать, на сковородке поджарить и заставить съесть. Родаг болезненно сморщился.

– Не делай вид, что ты меня не понял, маг. Я велел тебе заткнуть его, а не поставить на колени. Или ты тоже хочешь суда?

– За то, что я не понял твоего приказа?

– За то, что ты без приказа применил пытки! – отрезал король. – Так что молчи и помни, что для короля нет ни мага, ни шута, есть только подданные. Говори, шут! Говори, если у тебя повернется язык.

– Ты знаешь, что у меня не получится промолчать, – неловко усмехнулся шут. – Я должен умереть, Светлая, это правда. Это правда. Ни у кого не может даже мысли возникнуть о том, чтобы нарушить волю короля. Три дня назад Крон не вел бы себя так, как сегодня. И пример ему подал я. Но если Крон увидит мою смерть, он поймет, что может кончить так же, на коленях и с удавкой на шее, и никакая магия его не спасет… Прости меня, Светлая, ты этого не знала. Я не хочу умирать, и я не смирился: я принял волю короля. И это тоже правда. Я не могу лгать. Не умею, даже если мне очень хочется. Послушай меня и ты, Родаг. Ты хороший король. Мудрый, решительный и не жестокий. Не вини себя. Ты принял верное решение. А я просто оттянул неизбежность. Прими последний совет: берегись Крона, потому что он чернокнижник. Это не запрещено Верховными Магами, я знаю, но поверь мне, твой боевой маг опасен для твоего королевства. Не для тебя лично. Не смотри на меня так, Крон, ты тоже знаешь, что я прав. Прости меня, мой король.

– Казнь в назидание? – ужаснулась Лена.

– Да, Светлая, – кивнул король. – Королева может жаждать мести, маг может жаждать удовлетворения амбиций, но не я.

Он порывисто встал и подошел к шуту. Тот смотрел на него снизу вверх, измученный, окровавленный, но вовсе не сломленный, готовый принять смерть по необходимости, и что бы они ни говорили все, никто в этом не виноват, кроме Лены.

– Прости меня, мой друг, – с болью проговорил король. – Я не могу иначе.

– Я знаю, мой король.

– Прощай.

Шут не смотрел на нее. Не говорил с ней. Натянулась петля, бледное лицо побагровело… и долго копившиеся слезы прорвались. Лена разревелась так, что Охранитель торопливо подбежал в ней и начал совать ей под нос резко пахнущий флакончик, Крон, забыл о своем имидже, засуетился рядом, рванулся к ней Маркус – и упал, скрученный неведомой силой, вскочила со своего кресла королева и замер король Родаг. Лена видела это не глазами, как-то иначе, может, просто разыгралось воображение. Она рыдала, отталкивая руки Охранителя, закрывая ладонями лицо, рыдала, не понимая, кто она и где она, зная только одно: из-за нее сейчас гаснет ироничный взгляд в крапинку и исчезает чутошная улыбка. Никто не виноват в этом, кроме нее, никакая государственная необходимость ни при чем, никакая месть, никакое назидание, виновата только она, дурная баба Ленка Карелина с ее души прекрасными порывами и абсолютным непониманием окружающего мира, неспособная просчитать последствия своих действий даже на полчаса вперед и забывшая, что благими намерениями вымощена дорога в ад… В ад, куда она только что отпустила Роша Винора.


* * *

Когда она наконец начала немного воспринимать мир, она была готова к тому, что окажется снова на Красном проспекте со своим дурацким шуршащим пакетом и мелкими проблемами, но без единой мысли о возвращении в мир, где своими действиями убила человека. Прав король Родаг: человека судят по поступкам, и не он придумал эту не бог весть какую сложную мысль. Но платье было по-прежнему черным, под ногами был не заплеванный асфальт, а чистый шлифованный камень. Жить не хотелось. Вовсе. Она не умела жить с сознанием вины. Такой вины. Возле кресла на коленях стояли двое – Маркус, крепко державший ее за руки, и смешной волшебник Карис с кружкой в руках.

– Выпей еще, Ищущая, – умоляюще пронес он, поднося кружку к ее губам. «Выпей», – кивнул встревоженный Маркус. Лена послушно сделала несколько глотков, давясь и захлебываясь. Сейчас с ней можно было сотворить все, что угодно, она не то что не сопротивлялась бы, она бы даже не заметила. Внутри было пусто, холодно и горько. Чья-то ладонь успокаивающе скользила по ее волосам. Лена подняла голову и без интереса посмотрела. Это был Верховный Охранитель, и он тут же отдернул руку, будто Лена кусалась. Маркус облегченно перевел дыхание, но не разжал пальцы. А потом и его осудят и казнят, только потому что он подчинился дурацкому порыву Лены. Или нет, король намекнул, а намек короля неизменно закон для его подданных, что его всего лишь изгонят, а он и так изгой и бродяга, это даже не кара, это его обычная жизнь. Карис робко улыбнулся ей, милый и забавный стареющий мальчик. Столпились – все, даже король, даже королева, не скрывавшая испуга, даже заметно взволнованный чернокнижник Крон. У них что, женщины не плачут? не воют, когда умирают дорогие люди? не рыдают, когда уже ничего не могут сделать, когда то, что они уже наделали, неизменимо?


не плачь… я прошу тебя – не плачь, лена. только не плачь. пожалей мою страну.


Лена вскочила, заставив шарахнуться Охранителя и королеву. Шут стоял на прежнем месте и в прежней позе, а от удавки на шее остался только багровый след. Осязаемый взгляд в крапинку гладил ее зареванную щеку. Лена повернулась к королю, готовая и на колени падать, и руки целовать, и вообще что угодно делать.

– Ты помиловал его?

Король прикусил губу, но кивнул.

– Ты должна увести его. Немедленно. Забирай… и шута, и Проводника. Вас увезут за город – и уходите. Лучше бы навсегда.

– Ты понимаешь, что можешь нарушить Равновесие, Светлая? – негромко спросил Охранитель.

– А разве я его уже не нарушила?

Охранитель промолчал. Королева вдруг опустилась на колени, что вызвало шок отнюдь не только у Лены.

– Не проклинай нашу страну, Светлая. Молю тебя!

– Не проклинай мое королевство, Светлая, – повторил Родаг.

– Как я могу проклясть королевство, чей король умеет любить и миловать? – спросила Лена. – Кто способен проклясть страну, когда просит королева?

Она попробовала поднять королеву, та заупиралась и даже решила Лене руку поцеловать, Лена еле увернулась, в общем сценка получилась та еще. На помощь пришел Родаг, силой поднял жену, обнял ее за плечи и прижал к себе.

– Забирай их, Светлая. И уходи. Пожалуйста, уходи.

Шут с трудом поднялся на ноги, Маркус вовремя успел его поддержать, потом вдруг отпустил, подошел и опустился на одно колено:

– Я, Маркус Гарат из горских Гаратов, Проводник, член Гильдии бойцов, клянусь тебе в вечной верности, Родаг Справедливый.

Шут, едва передвигая ноги, приблизился и тоже встал на одно колено:

– Я, твой шут, клянусь тебе в вечной верности, Родаг Милостивый.

Холодное лицо короля дрогнуло. Он протянул правую руку, принимая клятву, и Маркус поцеловал эту руку, и поцеловал шут. А потом Лена убила их всех наповал, потому что тоже встала на колени (на оба, правда) и сказала:

– Я, Делиена Светлая, клянусь тебе в вечной верности, Родаг Мудрый, – и быстро, пока он не успел руку выдернуть, ее поцеловала. Рука была холодная и дрожащая и пахла цветочным мылом. Ахнул за их спинами Карис, а Лена подумала, что интуиция – это не так плохо, как говорят, и если уж она нарушила какое-то равновесие в этом мире, то хоть как-то надо попытаться его восстановить. Пусть даже они уйдут навсегда (куда и как – уже технический вопрос, у них есть Проводник, в конце концов, работа у него такая, выведет), но то, что знают трое, знает все королевство, и вряд ли Странницы вообще когда-либо приносили какие-то клятвы верности кому бы то ни было. И черт с ними. Ходят, смотрят, не вмешиваются. Мудро. И наплевать. На все наплевать, кроме того что шут жив и помилован.

Король поспешно ее поднял, Лена не возражала – ей вообще было трудно на коленях стоять, сто лет назад в метро она так приземлилась на ступеньку, что до сих пор левая коленка бурно протестовала против подобной позы, что страшно мешало мыть окна или извлекать из-под шкафов закатившиеся туда предметы.

– Я благодарен тебе, Светлая. Благодарен не за твою клятву, не за твою милость, а за твой урок. Прощай.

Он вышел так же стремительно, как и входил, волоча за собой жену, а Охранитель склонился перед Леной в почтительном поклоне:

– Благодарю тебя, Светлая. Гвардеец! Исполняй приказ короля!

Снова их долго-долго водили по коридорам, только уже без двух шеренг солдат, шел с ними только потрясенный и оттого молчаливый Гвардеец, да Карис вел спотыкающегося шута. Лену поддерживал Маркус, потому что ее шатало от слабости, словно вся сила вышла со слезами. Лена смотрела шуту в спину, все еще не веря своим глазам.


я действительно жив, лена. жив и свободен. благодаря тебе.


Карис вздрогнул и оглянулся на нее. Чувствует? Или понимает? И вообще откуда вдруг взялась эта телепатия, почему Лена может говорить с ним, а с Маркусом, например, не может? Магия это или что-то еще, чего она и вовсе не понимает? Господи, лечь бы сейчас где-нибудь, пусть и на холодный каменный пол, отдохнуть… Рука Маркуса стала крепче, словно он услышал ее желание, а потом он и вовсе обнял ее за талию, только что над полом не приподнял, и идти стало намного легче. И на душе стало как-то спокойнее. Маркус и шут здесь, а мир этот Лене все равно не понравился.

Во дворе ждал очередной ящик на колесах. Карис втащил внутрь шута, вылез и склонился перед Леной.

– Благодарю тебя, Ищущая. Я, Карис Кимрин, маг второй ступени, член Гильдии, всегда к твоим услугам.

– Ты-то меня за что благодаришь? – в сердцах бросила Лена. – Ты из-за меня, наверное, работу потерял, а может, и жизнь потеряешь – и благодарен?

– Я коснулся твоей Силы, Ищущая, – еще ниже склонился маг. – Гильдия не позволит лишить меня жизни за то, что я подчинился твоему желанию. Прощай, Ищущая.

Он повернулся и смешной подпрыгивающей походкой вернулся во дворец. Лена поднялась в карету, следом запрыгнул Маркус. Здесь было поудобнее, вместо узкой деревянной лавки были кресла, напомнившие Лене самолетные сиденья. Когда карета тронулась, Лена хотела заговорить, но Маркус покачал головой, и она не рискнула. Ехали долго. Очень долго. На электричке за это время можно было бы добраться и до Тогучина, а вот куда могут завезти две лошади, черт его знает.

Дверь распахнул Гвардеец, подал Лене руку и помог Маркусу вывести шута. Если и он начнет поясные поклоны отвешивать и клясться в вечной благодарности, вообще конец света.

– Благодарю тебя, Светлая, – подслушал ее мысли офицер. – Помни, что в этом мире есть Барт Гарат. – он покосился на Маркуса и с выражением добавил: – Из горских Гаратов, готовый всегда служить тебе. Прощай, Светлая. Прощай, Проводник. Прощай, шут.

Он вскочил на козлы или как там называется шоферское место в конском экипаже, развернул карету и погнал лошадей вскачь. Родной сибирский загородный пейзаж отличался от привычного только полным отсутствием столбов с проводами и самолетов в небе. Поросшая нетронутой травой дорога, поля, небольшие лесочки – околки – неподалеку и тишина, нарушаемая только птичьими голосами и шорохом ветра. Солнце стояло уже не в зените, однако еще высоко, и вообще световой день летом долог.

Шут опустился на траву.

– Хорошо-то как, – мечтательно сказал он, глядя в небо. Небо тоже заглянуло ему в глаза, и они заметно засинели. Маркус сел рядом.

– Ты вообще как?

– Выживу. Можешь мне поверить. Устал очень. А так – ничего серьезного. А ты?

– Аналогично. Делиена, ты уже привыкла к виду крови? Поможешь мне?

Морщась, он начал стягивать куртку. Лена поспешила помочь. За курткой последовала рубашка. Лену замутило – не доводилось ей видеть резаные раны серьезнее кухонных царапин. Маркус скосил глаза.

– Ничего страшного, – сообщил шут. – Поверхностно. Заживет как на собаке. Не пугайся, Лена.

– В самом деле, Делиена, ты что? – удивился Маркус. – Ты посмотри, сколько их у меня. Это ерунда. Особенно если ты немножко поможешь.

– Даже перевязать нечем, – сокрушенно сказала Лена.

– Ничего. Кровь уже не идет, и не пойдет, Карис заговорил. Но вот… – Он вытащил из-за пояса кинжал, который почему-то во дворце не отобрали, отвинтил рукоятку и достал оттуда иголку с ниткой. Рембо чертов. – Делиена, я понимаю, что страшно, но поверь, если не зашить, будет намного хуже. Я пару недель не смогу двигать рукой. А если зашьешь, заживет гораздо быстрее.

– Ага, – меланхолично подтвердил шут, – вон целое поле жизнянки. Гвардеец неспроста нас привез именно сюда. Мелочь, а приятно, правда?

– Делиена! – настойчиво повторил Маркус. – Я бы шута попросил, но он сам еле жив.

– Ну уж – еле…

– А сможешь зашить?

– Вряд ли. Руки дрожат. Лена, ты не бойся, все равно, когда рубят мечом, больнее, чем когда колют иголкой.

И Лена принялась шить. С ужасом протыкала живую плоть иглой внушительного размера, протягивала серую толстую нитку, стягивала края раны, заплетала нить, завязывала узлы, понимая, что Маркусу больно, очень больно, но он даже не вздрогнул ни разу, наверное, боялся ее испугать. Шитье она старалась компенсировать ласковыми и нежными прикосновениями. Понимала, что не чувствует он этих прикосновений, а все равно старалась. Завязав последний узелок, она откусила нитку, прикоснувшись губами к коже. Кровь и правда не шла, только вдоль грубого шва, где иголка входила в тело, выступил ряд мелких капелек, одна капелька попала на губы, и Лена невольно ее слизнула.

– Ну вот, – засмеялся Маркус, – теперь ты мне кровная сестра. Ты заметил, шут?

Тот кивнул. Мужчины переглянулись.

– Что он должен был заметить?

– Что ты преодолела себя, – объяснил Маркус. – Ты привыкаешь. Я же говорил, что ты быстро привыкнешь. Ну что, займемся нашим другом Рошем?

– Не надо мной заниматься, – вяло запротестовал шут, – мне так хорошо…

Маркус стащил с него рубашку.

– М-да… Не то чтоб псу под хвост все наше лечение, однако хорошего мало. Шрамы, боюсь, останутся.

– Мне в цирке не выступать, – сообщил шут. – Наличие шрамов я уж точно переживу. Ты вон весь… и ничего.

Лена посмотрела. Одетым Маркус выглядел иначе. Обыкновеннее. На голом торсе мускулы были – как на макете. Как нарисованные, то есть вылепленные. Каждый отдельно и очень отчетливо. Даже не железные – стальные. Широкие плечи, узкая талия, крепкая спина – и шрамы, шрамы, шрамы.

– Работа у меня такая, – пробормотал Маркус, поднимаясь и вслушиваясь в тишину. – Ай спасибо Гвардейцу Гарату, ай спасибо… Ручей рядом. Сейчас…

– Я и сам дойду. Все равно воду нести не в чем. А я б напился…

Лена помогла ему подняться. Какое там помогла, однако руку ее он принял охотно и на плечо опирался тоже охотно. Через несколько минут и Лена услышала журчание воды. Ручей был узкий, но сравнительно глубокий – рука до локтя уходила в прозрачную холодную воду. Шут долго пил, постанывая от удовольствия, окуная лицо в воду и периодически встряхивая головой. Маркус, надо сказать, тоже присосался надолго. Восполняют потерю крови. Лена напилась быстро, и тоже не интеллигентничала, неэстетично встав на четвереньки. Зубы заломило, но вода была такая вкусная, какой в мире Лены даже в бутылках не продавали. Потом все умылись – Лена за две минуты, представляя себе свою распухший нос и красные отекшие после мощного рева глазки, а мужчины, не шибко стесняясь, поснимали штаны и долго отмывали засохшую кровь, и застирывали рубашки. Лена вызвалась было помочь, но они шарахнулись, как от прокаженной, а Маркус проворчал:

– Еще рубашек мне Странница не стирала… Ты уж прости, что мы так запросто, ну так не голые же.

Они и правда были не голые, были в трусах вроде тех, что на Лене, разве что попроще. Потом Маркус нарвал какой-то травы и взялся перетирать ее в ладонях, причем трава охотно перетиралась, Лена начала ему помогать, а потом они в четыре руки намазывали этим месивом исхлестанную грудь шута, а еще потом – свежезашитую рану Маркуса, а еще потом шут опрокинулся на спину и с тихим восторгом произнес:

– Жив! Жив и свободен!

Маркус снисходительно похлопал его по ляжке и согласился:

– Есть чему порадоваться. Я, знаешь, тоже не расстроен, что под суд не попал.

– Ты сможешь увести нас отсюда, Маркус? – спросила Лена. – Потому что я не знаю, смогу ли…

– Об этом рано говорить, Делиена, – поскучнел Маркус, испугав ее. Шут не обратил внимания. Он наслаждался моментом. Когда три раза за два часа тебя пытаются удушить и все же не душат, всякие мелочи и впрямь неважны. Маркус неохотно продолжил: – Не сочти, что я обманул тебя. Я и правда Проводник, и я хороший Проводник, только… Мне не пройти границы сейчас. И шуту тоже.

– Почему?

– Потому что это трудно. У нас не хватил сил, особенно у него. И кровь. Должен выветриться запах крови. Иначе Граница просто высосет нас. Досуха. Ничего, не бойся. Я понимаю, что ты обещала Родагу…

– Но ты не уточняла времени, – лениво добавил шут. – Не будем попадаться на глаза людям… хотя я с трудом представляю, как можно…

– Запросто, – перебил Маркус. – Несколько дней мы запросто проживем где-нибудь… в лесу, например. Нам с тобой нужно время, силы.

– А есть мы что будем?

– Ты и охотиться не умеешь? – удивился Маркус. – Городской мальчик-книгочей?

– Голыми руками – не умею. Вообще отвык от жизни на природе.

– А я и не привыкала.

Шут сел и обнял ее за плечи. Трава зеленой корочкой покрывала его торс, отчего он смахивал на лешего. Маркус обнял ее с другой стороны.

– Ну тебя мы уж как-нибудь прокормим. А потом я найду Путь. Может, ты мне поможешь. Не будем загадывать, а?

Шут заглянул ей в лицо и дрогнувшим голосом спросил:

– Ты и правда не сердишься на Родага?

– Правда.

– Слава ветру, – облегченно вздохнул Маркус.

– А почему все так испугались?

– Она не знает, – ответил Маркус недоуменному взгляду шута. – Слезы Странницы – страшная сила. Ты даже не представляешь, насколько.

– А ты представляешь? – усмехнулся шут.

– И я нет. Даже не слышал, чтоб Странница плакала. Слезы Странницы навлекают массу бед: неурожаи, войны, саранчу, мор.

– А кровь Странницы? – вполголоса произнес шут, глядя в сторону города. Маркус даже дышать перестал, потом выговорил напряженно:

– Разве Крон безумец?

– Крон – некромант. Лена права – он идет к Тьме.

– А для Тьмы все средства хороши, – заключил Маркус.

– Вовсе нет. Тьме этого не нужно. Тьма сама находит то, что ей необходимо. Если бы ей был нужен Крон, она давно забрала бы его. Для Крона – все средства хороши.

– Почему ты не сказал этого королю, шут?

– Потому что не мог. Даже я должен доказывать обвинение в таком преступлении. Если бы я видел, как Крон приносит в жертву ребенка, или забирает жизнь другого мага, или ее что-то подобное… Ну проверил бы Верховный Маг, правдив ли я, предположим, что я бы пережил эту проверку, тогда с Кроном бы разобрались… свои же. А у меня одни только заключения. Я уверен, что это правда, но уверить других в этом не могу.

– Он знает?

– Знает. Только странно, что все-таки не спалил меня вместе с вами. Может, поостерегся – вдруг жезлы сработают и кто-то выживет.

– А почему он не спалил тебя индивидуально? Ты так удобно стоял в сторонке от всех, на коленях, с опущенной головой…

– Не знаю. Иронизируешь, Маркус?

– Да, – признался Маркус. – Но это не от ума, прости. Мне тоже не каждый день приходится видеть плачущих Странниц.

Он вдруг поцеловал Лену в щеку и взлохматил ей волосы. С другой стороны ее немедленно поцеловал шут и пригладил волосы. Лена покраснела, что страшно развеселило мужчин.

– Она не поняла, Маркус! Она и правда не понимает! Ну хоть ты ей объясни.

– Сам объясняй!

Они поперепирались, весело, азартно, как мальчишки, будто под зеленой коркой у них не было ран, на взгляд Лены, тяжелых и мучительных, будто не перечеркивал горло шута багровый след удавки… Лена покачала головой, и это привело их в чувство.

– Как ты думаешь, почему мы такие веселые?

– Потому что живые, – проворчала Лена.

– И это тоже, конечно, – засмеялся Маркус. – Но как бы ни была велика наша радость по этому поводу, мы все равно чувствовали бы себя существенно хуже, не помоги нам ты. Ты даешь силу, Светлая. Ты знаешь, что когда ты задела губами мое плечо, боль стала куда меньше? Ты знаешь, что каждое твое прикосновение вливало силу в шута? Поверь!

– Поверь, – серьезно подтвердил шут. – Я не умею лгать. Час назад я стоять не мог, а теперь?

Лена притянула к себе его встрепанную голову и поцеловала в щеку. «А меня?» – обиженно спросил Маркус, и Лена поцеловала его тоже.

– Ты искренняя, Светлая, – улыбнулся шут. – Ты по-настоящему хотела, чтобы мне не было больно, и видишь – я двигаюсь. То, что болело внутри, ушло совсем. Ты убила магию Крона.

– Абсолютно, Светлая, – подтвердил Маркус. – Ты – наша удача. Ничего не бойся. Я за тебя не только жизнь отдам, но и душу.

– Постарайся жизнь все-таки не отдавать, – отчаянно краснея, и вовсе не от присутствия полуголых мужчин, попросила Лена, и Маркус торжественно поклялся постараться. Правда, веселость их прошла, когда Лена на всякий случай спросила:

– А Крон не может нас выследить?

Проводник помрачнел, а шут нахмурился. Они заговорили почти одновременно, перебивая друг друга.

– Черт… На нас заклятье он наложить мог, но я бы почувствовал.

– Я тем более.

– На тебя его магия не действует.

– Гвардеец заговорен, так что тоже… Точно определить, где останавливалась карета, он не может…

– Лошади?

– Ты ненормальный? Даже Крон не рискнет накладывать заклятие на лошадей…

Лена терпеливо их выслушала и уточнила:

– Гвардеец заговоренный. А Крон некромант.

– О ветер… – бледнея на глазах, произнес Маркус. – Надо сматываться. И так столько времени потеряли.

Шут уже натягивал непросохшие штаны и рубашку. Проводник оделся по-солдатски быстро, подержал кинжал в руках и вдруг протянул его Лене.

– На всякий случай, Делиена. На нас можно воздействовать магией на расстоянии, на тебя – нет. Пусть лучше он будет у тебя

– Я не умею…

– Научишься, – серьезно проговорил шут. – Нужда заставит – научишься.

Отстирать рубашку в ледяной воде он не сумел, да не особенно и старался, и ее покрывали бурые разводы, впрочем, она выглядела просто грязной. Маркус натянул куртку, но застегивать ее не стал, пооглядывался кругом, посмотрел на небо и решительно указал направление в сторону далекого лесочка.

Добрались до него только когда начало смеркаться. Маркус загнал их подальше в глубь леса. Он заметно устал, и шут несмотря ни на какие полученные от Лены силы, спотыкался на каждом шагу, и Лена еще тащила ноги. Удивительно удобными оказались туфли: нигде не терло и не давило, хотя на ней не было даже чулок. Маркус явно был специалистом по выживанию где угодно. В середине леса обнаружилась поляна, посреди которой громоздился огромный стог сена. По запаху он учуял, что ли? Маркус ловко разрыл стог. Втроем они улеглись на ароматную сухую траву, и Лена вырубилась почти мгновенно. Ей ничего не снилось, и открыв глаза, она даже подумала, что не спала вовсе, а просто моргнула. Стояли серые сумерки, но уже предрассветные: стог они обнаружили, когда уже изрядно стемнело. Рядом шептались мужчины. Они вообще не спят, что ли?

– Не уверен. Как бы она ни старалась, ей не удержать нас обоих.

– Меня и не надо, я и так почти в порядке.

– А я нет… Знаешь, Маркус, я думал… она права. Крон непременно будет нас искать. Мне жаль Гвардейца. Никто не заслужил такой смерти, и тем более он.

– Тогда скоро он нас найдет. И прольет кровь Светлой. Нам стоит торопиться.

– Да. Но я не сумею. Вряд ли она сможет дать мне столько сил.

– Есть способ, – неохотно прошептал после долгой паузы Маркус. – Она дает силу стихийно, не контролируя… и может исцелить тебя… но только одним способом. Стихийно. Ты понял, да?

Шут долго молчал. Очень долго, Лене как раз хватило ума сообразить, при каких обстоятельствах женщина способна стихийно отдать силу, и покраснела отчаянно, густо, чуть не светясь в темноте, потому что способ этот был ей незнаком, несмотря на свои уже не тридцать пять.

– Тогда у нас нет шансов, – спокойно отозвался Маркус. – Ты понимаешь, что она тебя ни за что не оставит, а силой мне ее не увести. Крон настигнет нас. А мы не маги. У меня даже амулет только один остался. Даже шпаги нет. Я хороший боец, но не маг. И ты не маг.

– Я не маг.

– Тогда я пойду погуляю. Осмотрюсь. Решай сам.

Зашуршало сено, но шагов Маркуса Лена не услышала. Он передвигался совсем беззвучно. Шут лежал неподвижно. Преодолевая себя, Лена спросила:

– Он для тебя это говорил или для меня?

– Для тебя, – ответил он после очередного долгого молчания, но так и не шевельнулся. Ломило виски, пересохло в горле, но Лена заставила себя спросить:

– Это так?

– Так. Я не могу, Лена. Не думай об этом.

– Не можешь, потому что я старая и некрасивая?

– Глупости, – рассердился он. – Не прикидывайся, ты отлично понимаешь, почему я не могу. Я не хочу тобой пользоваться.

– У нас разве есть выбор?

– Конечно. И даже не один.

– Например, оставить тебя.

– Например.

– Я это сделаю?

– Нет.

– Тогда он до нас доберется. Ты хочешь снова умирать? Я – нет. И знаешь, мне наплевать, что происходит, когда проливается кровь Странницы, мне куда важнее, что Странница при этом умирает.

– Ты уйдешь. Он не успеет тебя убить. Ты пока не контролируешь свои переходы, твоя сила делает это за тебя. Ты и не заметишь, как окажешься дома.

– Но вас – успеет.

– Скорее всего.

– Черт возьми, Рош, мне что, тебя уговаривать? – вскипела Лена. – Смог с королевой, сможешь и со мной. Зажмурься в конце концов.

Зашуршало сено. Шут нашел ее руку.

– Не говори ерунды, – нежно сказал он. – Дело совсем не в этом.

– Насколько я понимаю, дело в жизни и смерти. Сам хочешь умереть, так Маркуса пожалей. Он точно не оставит меня. Преодолей себя, чистоплюй чертов.

Холодные губы шута коснулись ее глаза, ловя слезинку.

– Ты не должна плакать, Светлая.

– Так и не доводи меня до слез.

– Я шут, Лена. Ты должна об этом помнить.

– Я помню о том, что тебе нужна сила, но знаю только один способ, которым могу ее тебе дать. Если Маркус не врет.

– Не врет. Маркус завидует, – прошептал шут, скользя губами по ее лицу. – Маркус просто завидует…

Лене было страшновато, и еще она очень боялась отпугнуть шута. Невелика жертва, и кто ж виноват, что у нее совсем нет опыта…


* * *

Маркус разбудил их, когда окончательно рассвело. Просыпаться в объятиях мужчины оказалось уютно, а что было до того, Лена и не помнила. Не помнила даже, была ли… стихия.

Шут выглядел примерно так же, как когда Лена увидела его впервые. Маркус высыпал ей в подол пару пригоршней каких-то крупных ягод.

– Поешь. Это вкусно. И перестань краснеть. – Он обнял ее за плечи. – Вероятно, ты снова спасла нам жизнь. Теперь уже всем.

Шут стащил пару ягод и забросил их в рот.

– Ты-то знаешь, Маркус, что не всем, а нам с тобой. Она бы ушла. Против воли, на инстинкте, но ушла. Не смотри на меня волком, я объяснил ей это сразу. Не помогло.

Он обнял ее с другой стороны, но уже совсем не так, как вчера у ручья, нежно поцеловал в щеку.

– Спасибо. Я и правда горы свернуть готов. Такое чувство, что я и сам могу давать силу.

– Ну-ка, – не поверил Маркус, протягивая руку. Забавно было наблюдать, как вытягивается у него лицо. – А ты точно уверен, что у тебя нет Дара?

– Верховный Маг уверен, что нет, – пожал плечами шут, – а в узких вопросах я склонен доверять специалистам. Это все она. А что за Равновесие она нарушила?

– Мне откуда знать? Это – к специалистам. И вообще, кто у нас книгочей?

– Я книгочей… А что проку?

– Может, вы перестанете переговариваться через мою голову? – поинтересовалась Лена. – Или мне отойти?

– Ну, отойти тебе точно надо, – засмеялся Маркус. – Только ягоду сначала съешь. А шут пока погуляет… в кустики.

Шут хихикнул, легко поднялся и зашагал в кустики. Простой и естественный мир.

– Ты слышала, что я говорил? – негромко спросил Маркус. – Прости. Прости, Делиена. У нас других возможностей нет. Вдвоем мы еще что-то из себя представляем… даже против мага, а один я ни единого шанса не имею. Прости, что это случилось с вами так, а не… естественным путем.

Лена отчаянно покраснела.

– Естественным и не случилось бы.

– Почему? – удивился Маркус. – Даже я видел вашу связь. Внутренняя связь неизбежно приводит к телесной. Почему ты смущаешься? Это же прекрасно. Или тебе было плохо с ним? Ну, прости, прости!

Он привлек ее к себе, позволил спрятать лицо у него на груди. Остро пахло травой.

– Я не знал… Но разве так не лучше?

Вернулся шут, сел напротив на корточки.

– Ну что ты? Что ты, Лена? Все замечательно. Неужели тебе было плохо со мной?

Лена истерически засмеялась. Мужчины переглянулись.

– А ну ешь, – прикрикнул Маркус. – Еще уговаривать тебя. Ешь, а то силой накормлю.

И ведь накормил. Запихивал ей рот очередную ягодку, едва она проглатывала предыдущую. А потом погнал в кустики. Очень вовремя погнал.

Когда она выбралась оттуда, поправляя практически не помявшееся платье, Маркус рассматривал грудь шута, а шут – плечо Маркуса. Плечо выглядело хуже, и Лена снова покраснела. Маркус оглянулся, все понял и очень серьезно сказал:

– Я обещаю тебе, Делиена: если мне действительно понадобится твоя помощь, ты об этом узнаешь. Поверь старому вояке, это пустячная рана. Просто впечатляет. Тебя. Ты не привыкла.

– Смотри, – с улыбкой повернулся к ней шут. – Будто неделя прошла.

– Я такого эффекта и не ожидал, – признал Маркус, – но могу объяснить. Все просто. Ты не только брал. Ты и давал. Странно, что вы не видите, что вы – пара.

– Мы не пара, – покачал головой шут. – Что-то другое. Пара – это так просто…

Он счастливо засмеялся, подхватил Лену на руки и покружил, одновременно целуя ее лицо.

– Э-э-э, не трать силы. Они тебе еще пригодятся. Лучше идем, – добродушно пожурил его Проводник – Я заодно буду посматривать, нет ли поблизости Пути.

– Но ты не пройдешь по Пути, – вмиг посерьезнел шут, – если только…

– Заткнись со своей правдой, а? Найти Путь не так просто, может и неделя уйти. А если что, можно и подождать. Уж я-то знаю, когда можно вступать на Путь, не переживай. Главная наша задача – уйти от Крона. Даже если он за нами не гонится.

– Перебдеть всегда лучше, чем недобдеть, – буркнула Лена, опять их насмешив.

Ходить по лесам и полям в юбке было просто невыносимо. Она цеплялась за траву, кусты, цветы и воздух. Она запутывалась вокруг ног и норовила попасть то под Ленины туфли, то под сапоги Маркуса, то под неудобные башмаки шута. Лена умирала от мечты о своих старых и любимых джинсах, уютных, разношенных, уже потертых. Интересно, здесь женщины не носят мужской одежды? Ох как жаль.. А чего жалеть – где ее взять, одежду, в чистом-то поле? Мужчины посматривали на нее сочувственно, и под их взглядами она начинала безудержно краснеть, что в ее не юные годы было вовсе уж неприлично.

– Может, тебя понести? – заикнулся было Маркус, но она так шарахнулась он него, что наступила-таки на юбку и грохнулась наземь.

– Ей надо отдохнуть, – озабоченно вздохнул шут. – Не привыкла ходить, да еще по бездорожью. Маркус, может, пойдем по дороге? Такая наглость Крону в голову придет не сразу, а меня здесь уже точно никто не знает.

– Дорогу еще найти надо, – проворчал Маркус, оглядываясь. – Ладно, ты тут с ней посиди, а я осмотрюсь. И правда ведь замучим.

Шут кивнул, поворачивая Лену, которая подниматься и не собиралась, на спину, усаживаясь рядом и устраивая ее поудобнее. В итоге получилось, что он держит ее у груди, как ребенка, и даже слегка покачивает, но уже когда Маркус скрылся из виду.

– Расслабься, – целуя ее волосы, прошептал шут. – Ты отдала мне сегодня очень много. Слишком много.

– Я просто не умею носить длинные юбки, – пожаловалась Лена. В его руках было хорошо. – Я вообще не умею ходить. Я на метро езжу и на автобусах. А мы уже сто часов топаем по полям и лесам. Я устала, Рош. Я так устала, что даже есть не хочу.

– А я б не возражал, – мечтательно произнес он. – Но тут уж не до роскоши. Мы отдохнем. Маркус что-нибудь придумает.

– Ты разве совсем не устал?

– Почти нет. Ноги немного гудят – и все. Я тоже, знаешь, не ходок. Все больше верхом. Вот бы лошадей…

Лена испугалась.

– Ты что? Я не умею.

– Ерунда. Сидела бы передо мой – и все.

Он наклонил голову и поцеловал ее… не в щеку. Целоваться Лене доводилось и раньше… даже не очень давно, только вот не нравилось ей это, может, потому продолжения поцелуев она избегала. А с шутом получилось все наоборот. Лена не помнила, целовал ли он ее на рассвете. Вообще ничего не помнила. Будто и не было ничего, если б не некоторые незнакомые и не самые приятные ощущения. Кстати, об ощущениях. А что делать, если начнутся нормальные женские неприятности? Мужчинам жаловаться? Аптек поблизости нет, прокладки с крылышками не продаются. Да и вообще вряд ли в этом средневековье аптекари занимаются столь незначительными мелочами. Каждая баба, наверное, сама выкручивается, как может. Правда, до этого еще недели две, как не три, но кто знает этот знаменитый закон пакости, который обязательно действует во всех мирах. Вот всемирного тяготения не действует – в космосе хотя бы, а пакости – непременно.

– Это судьба, – прошептал шут. – Это действительно судьба, – и снова склонился над ней. Когда вернулся Маркус, Лена чувствовала себя значительно лучше. Или отдохнула, или шут передал ей часть силы, которую получил от нее же. Вот как тут не поверить во всю эту чертовщину?

Маркус сел рядом, покусывая какой-то прутик.

– Деревня неподалеку, – сообщил он. – Есть два варианта. Можно тихо пройти мимо. Можно найти какую-то еду и одежду и даже свести лошадь. Но это даст след Крону. Если он вообще за нами следит. Он ведь не знает, что Делиена не умеет сознательно управлять своими способностями. Может, он уверен, что мы уже совсем далеко.

– Хорошо бы. Но Крон не верит ни во что и никому. Он и мне не верил, хотя уж точно знал, что я не могу врать. У тебя амулет какой?

– Ерунда, – смущенно отмахнулся Маркус. – От насекомых. Когда много путешествуешь, страшно надоедают мухи. А у тебя?

Лена скосила глаза. В расстегнутом вороте рубашки на металлической цепочке висел камень цвета его глаз – сине-серый в крапинку. На вид – самый обыкновенный самоцвет.

– Я чувствую магию.

– Он близко? – после паузы спросил Маркус. Шут кивнул.

– Маг близко. А уж кто… Но с учетом моего везения это не может быть кто-то другой.

– Значит, ворую лошадей, – решил Маркус. – Ждите.

– Нам не уйти? – спросила Лена, едва он ушел. Лицо шута дернулось, но соврать он все же не сумел.

– Нет.

– И что?

– Будем драться, – пожал плечами шут. – Не сдаваться же в самом деле. Я уже сдавался. Последствия мне не понравились.

– Почему ты не можешь не говорить правду?

– Магия, – отозвался он. – Когда я принял решение, меня не только долго проверяли, но ведь и обучали. Корректировали. Подправляли. Говорили, что я оптимально подхожу на роль шута из-за природного стремления к истине, поэтому исправлять приходится совсем немного. Зачем я на это пошел? Не знаю. Это призвание, наверное. Я понял, что это – мое.

– А давно?

– Одиннадцать лет. И полгода подготовки. А потом еще так получилось, что старый король умер, Родага короновали… я мог уйти тогда, это единственный шанс шута уйти. А я остался. Он хороший, знаешь. Просто вынужден делать то, чего ему делать никак не хочется, Думаешь, хотел моей смерти? Нет, он был вынужден.

– Почему ты сказал, что у короля не может быть друзей? Что-то между вами произошло?

Он прикусил губу, глядя в никуда.

– Произошло.

– Не говори. Пока сам не захочешь.

– Вряд ли я когда-то захочу говорить об этом.

– И не надо.

Он заглянул ей в глаза.

– Что со мной, Лена? Почему я начал делать одну глупость за другой? Я ведь не имею права на обиды, и столько лет я со всем справлялся. Коррекция, знаешь, касается и эмоций. А тут… Я начал хамить королеве – не просто правду говорить, а самую неприятную правду, и только ее, и получать от этого удовольствие. Ты знаешь, у шута есть свои хитрости, ведь можно если не промолчать, то выразиться иначе, или внимание привлечь к чему-то другому, а я старался ранить ее побольнее. Да, она… она плохая, склочная, мерзкая баба, она любит унижать людей, но я это знал с тех самых пор, как Родаг на ней женился. Я использовал ее, чтобы получить Хроники Былого и кое-что еще запретное, она использовала Хроники, чтобы получить меня, и я с ней спал, и даже получал удовольствие… Впрочем, мужчина – это такая скотина, что свое получит всегда, даже если ненавидит женщину, с которой ложится. Она помыкала мной, я терпел, она буквально вытирала от меня ноги и требовала меня в постель всякий раз, когда ей этого хотелось – я терпел…

– Пока не перечитал все запретное?

– Нет. Гораздо дольше. Шуты терпеливые люди. За правду всегда приходится платить так или иначе, именно поэтому нас охраняет особый закон, нарушить который не рискнул даже Крон. Даже король не может просто так убить шута. Конечно, есть хитрости и у королей, да только и наемного убийцу для шута найти непросто… и убить шута тоже непросто. Родаг бы так никогда не поступил – он честен. Он лучший король, который был здесь за последнюю сотню лет. Такие вообще редки в истории. А я так его подвел… Он ведь говорил правду: если бы я не пошел с вами… если бы я просил милости на эшафоте, между нами осталась хотя бы тень дружбы.

– Ты бы не попросил.

– Откуда ты можешь знать, если я сам не знаю? Сдался бы, наверное. Или сломался. Есть предел человеческой выносливости. И Крон бы меня сломал, если бы ты не вмешалась. Я думал, будто знаю, что такое боль… После коррекции – это долго и очень неприятно. Но Крон быстро меня в этом разубедил. Но мне за это не стыдно, правда. Я всего лишь человек…

Он прошептал что-то еще, Лена не расслышала, но отчего то была уверена, что это слово «почти». Отчего-то не захотелось заострять на этом внимание. Вспомнилось, что он не может обманывать, а правду говорить не хочет… а Лена не хотела и слушать. Крон с его черной магией сейчас казались еще дальше, чем Красный проспект и поручение шефа. Как там совсем древние римляне говорили: hic et nunc. Было здесь и сейчас – ноющие от усталости ноги, плачущая от усталости душа, нежные и крепкие руки, сине-серые глаза. В крапинку! Ничего другого не хотелось. Если честно, не хотелось и повторения предутренней… стихии. Даже пить не хотелось, хотя еще полчаса назад Лена думала, что вот-вот умрет от жажды, в пересохшем горле скребло, как грубой наждачкой. А сейчас было хорошо. Совсем хорошо. Тот случай, когда хочется не завопить дурным голосом, а тихо-тихо попросить: остановись, мгновенье, ты прекрасно… Знал классик, о чем говорил, ох знал…

Сердце шута билось мерно и сильно. Абсолютно по-человечески. Кажется, Лена поняла, какой смысл он вкладывал в это несказанное «почти». Коррекция эмоций. Болезненная. Как можно выжечь из человека эмоции искусственным путем? И зачем? Можно ведь просто натренировать на выдержку и беспристрастность. Как шпионов. Невозможно лишить человека чувств. Шут ведь не лишился.

Он поднял ей подбородок и долго-долго смотрел в глаза. Потом вдруг улыбнулся:

– Ты не любишь целоваться?

Лена немедленно покраснела… Хотя куда уж – было жарко, она устала, а солнце и усталость отнюдь не придавали ей аристократической бледности, наоборот – щеки и нос пламенели вполне по-крестьянски. Шут наклонился и очень осторожно коснулся ее губ… а потом куда менее осторожно.

– Эй, ребятки, – позвал их Маркус, – вы б хоть по сторонам смотрели. И вообще… не стоит вам целоваться там, где кто-то может идти мимо.

– Почему? – удивился шут. – Поцелуи не под запретом.

– Потому что даже я вижу, как вокруг вас воздух искрит, – серьезно сказал Проводник. – А магии у меня – чуть. Если б долго учился, может, дополз бы до пятой ступени, разгонял крыс в той деревне. На, переоденься, а то первый попавшийся стражник примет тебя за беглого преступника.

Шут неохотно выпустил Лену и снял рубашку. Рубцы выглядели как старые шрамы, зато багровая полоса на шее посинела. Маркус кинул ему такую же рубашку – фасоны мужской одежды здесь особым разнообразием не отличались – и простецкую куртку, почти такую же, как и на нем, только целую, без дыры на плече. А дыры не было. Когда он успел ее заштопать? Той же иголкой, что Лена штопала его самого? Две симпатичные лошадки равнодушно щипали траву.

– Да, ну и клячи…

– Он еще придирается, – фыркнул Маркус. – И то хорошо. Влезай, я подсажу Делиену. Отъедем подальше, потом уж остановимся поесть.

Шут взлетел на лошадь. Маркус одобрительно кивнул и буквально забросил Лену в крепкие руки шута. Сидеть на голой лошадиной спине было ничуть не удобнее, чем на узкой лавке в карете Крона, зато не было нужды выдирать юбку из каждого куста. Удивительно, что она не порвалась. И не помялась. И даже не запачкалась, хотя черное – настоящий пылесборник. Шут сжал лошадиные бока коленями.

– Ты поспи, – посоветовал Маркус. – Ты ведь очень устала, Делиена.

Лена посмотрела ему в глаза. Почему они казались ей бурыми и невыразительными? Нормальные карие, заботливые. Она улыбнулась и положила голову на плечо шута. Чему завидует Маркус? Силе, которую получил шут? Или… нет, вот уж это вряд ли, тоже мне – секс-бомба. Даже на секс-гранату не тянешь. Даже не запомнила ничего, словно ничего и не было. Больно – вроде было, но уж точно не смертельно, а потом – ничего. Словно заспала. А может, ничего и не…

Ехали долго, останавливались только раз – возле кустиков и ручейка. У Лены начало громко бурчать в животе, Маркус глянул, извиняясь, но продолжал путь и объявил привал, только когда они миновали сожженную деревеньку. Жутковатое зрелище.

– Разбойники? – спросила Лена. Маркус свесился с лошади, подхватил горсточку сгоревшей земли, потер в пальцах, понюхал и покачал головой:

– Гораздо хуже. Только это давно было. Лет тридцать назад.

– Двадцать семь, – поправил шут. – Мне лет пять было, когда они прилетали.

– Драконы? Или это слово нельзя произносить вслух?

– Суеверия, – неуверенно объявил Маркус. – Можно. Просто не принято. Да, драконы. Собственно, одного бы хватило, но мне кажется, была стая.

– После стаи не осталось бы даже земли, – возразил шут, – только пепел. Их было двое. Прилетели, покружили, пожгли деревню. Уцелел пастух – нырнул в пруд, когда их увидел и просидел там под корягой, дышал через соломинку. Зачем прилетали, никто не знает. Ни магов здесь не было, ни даже прекрасных юных дев… Суеверия это – пояснил он Лене, – что драконы забирают прекрасных и юных. Впрочем, иногда забирают. Вместе с уродливыми старухами.

– Ага, – кивнул Маркус, – на завтрак.

– Не пугай ее. Лена, я почувствую драконов, если что, мы успеем спрятаться. Драконы – порождение магии. Или носители магии. Стихийной и потому очень сильной. На сильную магию амулет засветится. А мы все не маги, нас они могут выследить только глазами.

– Все, – радостно сказал Маркус, спрыгивая с лошади и снимая Лену. – Тут и переночуем. Сарайчик отличный, тепло, сухо, места хватает. Стреножь лошадей, Рош.

– Ты первый раз назвал меня по имени, – засмеялся шут. – Признал, что мы связаны?

– Узнал тебя получше, вот и все. Ты стоишь того, чтобы стать другом.

Еда была самая простая – хлеб и круг сыра, зато сытная, а сыр и вовсе лучше, чем в элитном супермаркете.

– Вы лезьте наверх, – распорядился Маркус, – а я тут устроюсь. Как твой амулет?

– Так же. Я чувствую мага, но не знаю, Крон это или местная ведьма.

Наверху почему-то все еще не сгнило сено. Оно уже ничем не пахло, однако не превратилось и в труху. Лена снова мгновенно провалилась в сон и снова так же мгновенно проснулась, но не из-за разговора мужчин, Выспалась – и все. И замерзла. В этом мире, видно, тоже была Сибирь с прохладными ночами даже в летнюю жару. Было очень тихо. Внизу похрапывал Маркус, рядом ровно дышал шут. От его тела исходило живое тепло, и Лене снова стало хорошо. Она не шевелилась, он тоже, только вот сердце у него начало биться чаще. Сильнее. Он уже не спал… Лена замерла, чувствуя, что у нее сердце тоже... ускоряется. Вроде ничего не изменилось, шут всю ночь обнимал ее, согревая, а сейчас объятие стало другим, руки стали другими, даже дыхание, даже тепло тела.

– Не бойся, – одними губами произнес он, – не нужно бояться… Ты дала мне силы, я же могу подарить тебе только радость. Не бойся, Лена…

А рука уже расстегивала платье, скользила по бедру, сминая, поднимая неудобную длинную юбку, а сухие горячие губы уже ласкали лицо и шею, а в висках уже бухало как набат… Это просто благодарность, твердила себе Лена, искренняя благодарность за силу, за исцеление, пусть я и не знаю, как это получилось, и это только нормальная физиологическая реакция мужского организма на близость женского тела, когда мозги у них отключаются, остается только одна цель, и пусть, черт возьми, какая разница…

Дверь открылась с мерзким и громким скрипом, полыхнул свет, вскрикнул Маркус. Шут почти мгновенно переместился к краю сеновала и осторожно выглянул. По тому, как изменилось его лицо, Лена поняла – Крон. И никакой амулет не предупредил.

– Ну, долго мы будем вас дожидаться? – насмешливо спросил Крон. – Шут, ты сам спустишься? Не хочешь? Ну смотри, я предлагал…

Лицо шута исказилось в муке. Дикая сила выдернула его и бросила вниз. Лена выглянула.

Маркус в неестественной позе неподвижно лежал у ног черного мага, словно раздавленный тяжелым грузом, шут стоял на коленях, запрокинув голову и прижав руки к груди.

– Эй, Ищущая! Я знаю, что ты здесь. Ты не могла уйти без них. Появись. Или мне помучить их для убедительности? Ты же знаешь, что я могу. Итак, с кого начать… Давай-ка начнем с Проводника.

Маркус шевельнулся, выгнулся, хрипло закричал. Железный Маркус. Проводник, проживший столько лет, что сбился со счета. Ведь эта скотина, наверное, воздействует прямо на нервные узлы. Застонал шут, сламываясь, падая за присыпанный соломой пол, корчась от невиданной боли. Лена застегнула платье, отряхнула юбку и подошла к лестнице, слава богу – или ветру? – пологой, ей не пришлось поворачиваться к магу спиной, а ему не пришлось увидеть заткнутый за пояс кинжал. Может, пришла пора научиться пользоваться оружием?

– Рад видеть тебя, Светлая, – иронично поклонился Крон. – Что ж ты не увела их, как обещала? Ай-яй-яй, нехорошо нарушать клятвы, данные королю…

– Ты-то чем недоволен? – удивилась Лена. – Тебе радоваться надо. В другом мире ты бы нас не нашел, верно? Твоих силенок на это не хватит. Я вообще не знаю, на что их хватит, кроме глупых ведьминских штучек и швыряния молниями. Тупая боевая машина, да, Крон? Впрочем, о чем я, разве ты слышал о боевых машинах…

– Шутишь? – прошипел Крон совершенно по-змейски, утраивая каждый согласный. – Смеешься? А им вот не смешно. Любуйся своим недоказненным шутом! Родаг его помиловал, но не помилую я!

Лена покачала головой.

– Некрасиво нарушать прямой приказ короля. Ай как некрасиво.

– Разве он об этом узнает? – засмеялся Крон. – От кого бы?

Лена неторопливо шла к нему маленькими шажками, держа руки за спиной. Почему его это не озаботило? Легкая кокетливость походки смутила? Лицо шута было перепачкано кровью, лившейся из носа, хрипел Маркус, ржали за сараем стреноженные лошади. Воздух искрился от рассыпанного в нем синеватого света, сильно похожего на неисправную люминесцентную лампу.

– Что, некромант, захотелось пролить кровь Ищущей? А не страшно тебе? Кто знает, к чему это приведет? Кто знает, как раскачается мир и что останется от Равновесия? Не ты ли знаешь, боевая машина, не нужная даже Тьме, тупой садист, мстительная дешевка? Правду не любишь? А правду говорят не только шуты, если ты вдруг не знал.

– Что ты, Светлая! – скривился Крон. – Пролить твою кровь? Да на землю? Хранит меня ветер, я не сумасшедший. Но мне и правда нужна твоя кровь. Совсем немного, всего полпинты, и я капли не уроню. Ты же не думаешь, что я готов убить Ищущую недалеко от своего дома? Нет! Пока не готов. Лет через сто заходи – посмотрим. Уж шута я убью, не обессудь, знающих всегда убивают. Вредно для здоровья – много знать. А тебя обязательно отпущу. И даже Проводника тебе отдам, если он так уж тебе нужен.

– Фу, как примитивно! Старых манускриптов начитался? Кровь Странницы, слезы девственницы, моча дракона, волосы мага… Уверен, что все так, как там написано? Что ни одной буквы не перепутано? Что записывалось не для других, а для себя, и от каждой цифры не нужно отнимать два или прибавлять три? Что вместо жизнянки нужен подорожник, а вместо подорожника – тысячелистник?

– Кровь и слезы Ищущей, – поправил Крон. – Слезы у меня уже есть, не зря ж я тебе свой платок подсунул, когда ты шута оплакивала. Теперь дай мне крови.

– Ты уверен, что нужна простая кровь, а не месячная? – улыбнулась Лена. – Уверен, что нужны волосы обычного мага, а не клок бороды Верховного или не лобковые волосы боевого?

– Вот и попробую. Потому мне полпинты и надо, а не две капли. Надолго хватит! – расхохотался Крон и щелкнул пальцами. Дико закричал и затих шут, но Лена даже не дрогнула, подошла почти вплотную, подняла голову, подставляя шею:

– Ну давай! Вампира-то в помощь не позвал? Попробуй забрать кровь Странницы, не пролив ни капли.

– Не смей! – просипел из последних сил Маркус. – Делиена, не смей, уходи! Возвращайся! Ты не понимаешь, что делаешь!

Крон снова щелкнул пальцами, прерывая голос Проводника. Потом жестом фокусника он вынул из рукава банальную полую иглу с резиновой грушей на конце – прообраз шприца, хищно улыбнулся, а Лена, воспользовавшись тем, что у него заняты обе руки (иглу он держал, как великую драгоценность), без замаха ткнула его ножом существенно ниже пояса и на сантиметр выше того места, которым так дорожат мужчины. Сделала она это сознательно, понимая, что замахнуться и ударить себя в сердце он ей просто не даст, успеет перехватить руку. Кинжал оказался таким острым, что даже от невеликой Лениной силы ушел в плоть по самую рукоятку. Впрочем, костей на его пути не встретилось. Крон заревел так, что у Лены заложило уши, раскинул руки, словно шут у креста… и так замер.

– Спасибо, Светлая, – раздался сзади голос смешного мага Кариса, – ты существенно облегчила мою задачу. Спасибо. Я снял заклятие с твоих друзей. Скоро им станет лучше.

Лена растерянно оглянулась. Пожилой переросток стоял в несколько шагах за ее спиной, и никаких дверей или даже выломанных досок с той стороны в сарае не было. Он него исходило зеленоватое свечение, хотя руки не терзали амулет и глаза не закатывались. Он улыбнулся милой мальчишеской улыбкой.

– Ну что, Крон? Не старайся, ничего у тебя не выйдет. Меня послала Гильдия. За тобой послала, боевой маг. Прости, Светлая, что я тянул до этого момента, но для Совета Гильдии нужны доказательства. Теперь они есть. Благодарю, что ударила его в Средоточие Силы. Он не умрет. Пока. Только, прости, я не смогу вернуть тебе кинжал.

Он низко-низко поклонился, а потом все же замахал мизинцем. Скорее всего, этот жест позволял ему сосредоточиться, не неся никакой магической нагрузки. Правда, держался он сейчас не за амулет, а за короткий сияющий жезл, которым вдруг взмахнул крест накрест. Пространство засверкало, выгнулось само в себя, прорвалось, и в открывшемся проходе Лена увидела совсем другой пейзаж.

– Прощай, Светлая. Уходи из этого мира. Гильдия служит королю Родагу не по принуждению, а потому что он этого достоин. Ты обещала. Уходи. Но прими мое преклонение, Великая.

Толчком он отправил Крона вместе с кинжалом в другой пейзаж, отвесил еще один земной поклон и шагнул следом. Сразу стало темно, и только через несколько секунд Лена начала различать предметы, Близился рассвет.

Маркус со стоном перевернулся на спину и тупо уставился в потолок. В дыру светила тускнеющая звезда. Лена растерянно стояла рядом с распростертыми на полу мужчинами, не зная, к кому кидаться раньше, но Маркус шевелился, а шут не подавал признаков жизни, и Лена подошла к нему. Он дышал, но глаза были зарыты…

– Помоги мне, Делиена, – прохрипел Маркус. – Ты одна не справишься. Дай мне немного силы. Я пострадал меньше… во всяком случае, ничего не сломано.

Лена подбежала к нему, споткнулась и с размаху грохнулась на колени, даже не почувствовав боли, взяла лицо Маркуса в свои ладони и, не долго думая, поцеловала его в губы, даже не успев удивиться самой себе. Прежде она позволяла целовать себя, даже порой отвечала, хотя и не любила, но впервые поцеловала мужчину сама. Почему нет, если это вопрос жизни и смерти? И что-то действительно произошло. Маркус словно святую воду пил, Лена чувствовала, как крепнет его рука на ее затылке, как расправляются скрученные мускулы и становится ровным дыхание. Оторвавшись от нее, надо признать, неохотно, Маркус сказал:

– Спасибо, Светлая. Я не ожидал… – Он скомкал конец фразы, встал, впрочем, без прежней резвости, однако не производя впечатления умирающего. – Теперь давай поможем шуту. Знаешь… Не стоит его целовать, пока он без сознания… Я не знаю, чем это может обернуться. Просто возьми его за руки, что ли.

Лена послушно взяла безжизненную руку шута в свои ладони. Маркус плеснул из фляги (тоже, видно, в деревне прихватил) на платок, тщательно обтер лицо шута, влил немного воды ему в рот – и тот проглотил, вздохнул глубже, шевельнулся. Все из-за меня. Лучше бы я просто выполнила поручение шефа, зашла бы еще в магазин по дороге, Танька из экономического говорила, что там кофточки были хорошенькие и недорогие, мороженое бы съела вместо обеда, а шут бы потерпел у креста часок, поразмыслил над тем, что надежды все равно нет и какой же смысл брыкаться и принимать горделивые позы, и сдался бы, или сломался, или просто лениво, с унижающей насмешкой произнес бы стандартную формулу и немедленно получил милость, сохранив не только жизнь, но и эхо королевской дружбы, сидел бы в библиотеках, если здесь есть общедоступные библиотеки, читал об эльфах и драконах и говорил ненужную людям правду. Его бы презирали и ненавидели, били и плевали ему вслед, а он вытирал бы кровь с лица, насмешливо улыбался, пряча горечь в темных крапинках глаз, и забывал, что когда-то его звали Рош Винор, помня только о том, что сам выбрал себе этот путь и пройти его должен до конца…

– Ну вот, – удовлетворенно произнес Маркус, – теперь можно и поцеловать.

– Не смей меня целовать, – прерывающимся голосом запротестовал шут. Маркус захохотал.

– А я и не собираюсь! Или Делиене ты тоже скажешь «не смей»?


ты снова меня спасла, лена? снова подарила мне жизнь? судьба…

Помолчи. Тебя целовать или нет?

обязательно. безусловно. непременно.


Маркус добродушно хмыкнул и вышел, сделав вид, что его крайне интересует состояние лошадей. Лена приподняла голову шута, но поцеловать его не пришлось – он сам прижался к ее губам и, как ей показалось, вовсе не ради силы… Может, ей просто очень хотелось, чтобы не ради силы. Прервал это ехидный голос Маркуса:

– Мне еще долго тут гулять?

Шут выпустил Лену, сел, опираясь на руки, покрутил головой и пожаловался:

– Горло болит. Ну что им всем так нравится меня душить?

– Как ты? Кости, внутренности целы? – спросил Маркус, бросил короткий взгляд на Лену. Шут кивнул.

– До этого Крон… а где он? Лена? Ты? Как?

– Нашла… средоточие силы. А заодно лишила и другой силы, – он хмыкнул. – И на что он зол больше, я не знаю. Откуда ты знала, где оно у него, Делиена?

– Я и не знала. Случайно.

– Случайностей не бывает, – тихо проговорил шут. Маркус посмотрел на него с сомнением, но возражать не стал.

– Убираться нам надо, – сказал он озабоченно. – И по мере возможности быстро. Что-то тут мне не нравится. Почему у тебя амулет не сработал, если он предупреждает о… а, ну да. Понятно. Не заметил. Да перестанешь ты стесняться, Делиена, или нет? Самое естественное во всех мирах, а ты смущаешься.

– Есть еще кое-что… естественное, – буркнул шут. – Я выйду, а? Тошнит сильно… и вообще.

– И вообще я тоже выйду. Присмотрим друг за другом, а то заловят нас со спущенными штанами. Ну никакого героизма, правда, Рош? А мы с тобой уже привыкаем быть героями.

– Шутишь все?

– Ну так ты же больше не шут. Моя очередь. Сам встанешь?

Шут встал сам, хотя его покачивало. В сарае уже было светло – взошло солнце. Прошлый рассвет был все-таки лучше, хотя Лена его и не запомнила. Она напилась, причесала волосы пальцами, с ужасом думая, на что она сейчас похожа, вылила чуточку воды на ладонь и потерла ладони, чтобы смыть чужую кровь. Средоточие силы… Неподходящее место, ведь, например, и разгневанный мужик может пнуть в это самое средоточие – мало не покажется.

Снаружи донесся шум, голоса, крики – как-то сразу, словно вынырнул из засады легион каких-нибудь гоплитов, и Лена до смерти перепугалась. Люди пострашнее магов. Людям ни правда не нужна, ни шуты, ни проводники. Она нагнулась к щели между досками. Перед сараем было полно крестьян, несколько человек тащили упирающегося Маркуса и растерянного шута. Крики были неразборчивы, невнятны. Где-то Лена читала, что театральная массовка, создавая шум толпы, произносит одну фразу: «Что говорить, когда нечего говорить» – вот такое впечатление и оставалось. Шута и Маркуса поставили рядом под березой, повозились возле покидали что-то наверх… Да что им всем так хочется его задушить!

Подобрав юбку, Лена вылетела из сарая с воплем, переходящим в визг:

– Стойте!

Люди разом повернулись к ней. Натянувшиеся было веревки ослабли.

– Будь радостна, Светлая, – робко пожелал ей один из мужиков, на вид – типичный колхозник-пропойца из пригородного села. – Мы тут… это… конокрадов поймали… Ты уж прости. Мы их щас сведем подальше, чтоб ты не видала.

– Я вам сведу! – рявкнула Лена. – Самосуд еще устраивать! Меня рядом повесите, что ли?

Мужики испугались и принялись делать всякие бессмысленные жесты. Ну да, дома крестятся или через левое плечо плюют, а тут иначе оберегаются.

– Что ты, Светлая, дык как же….

И мужики всем скопом грянулись на колени, в том числе и те, что держали перекинутые через ветку веревки, ладно хоть выпустили.

– А что же? Убили они кого? Дома спалили? Да, свели двух кляч, признаю. Уж простите, люди добрые, ноги очень разболелись, издалека иду.

– Дык, Светлая! Тебе – завсегда! Дык они ж не сказали! Свели и все! Одежа, опять же, пропала…

– Круг сыра не забыл? И хлеба полкаравая? – Лена сдернула с руки простенькое серебряное колечко, почему-то не исчезнувшее вместе с польским платьем и шуршащим пакетом, и швырнула его мужикам. – Ничего больше у меня нет.

Те чуть ниц не пали.

– Да прости ты нас, Светлая! Не знали мы! Не гневайся! – заорали они хорошо отрепетированным хором. – Все забирай, только прости нас!

– Ну-ка развяжите их! – скомандовала Лена, и пропойца, спотыкаясь, рванулся под березу, торопливо стянул петли, резанул веревки на руках, вернулся и с разбегу ткнулся лбом у самых Лениных ног.

– Да прости ты их, Светлая, – лениво посоветовал Маркус. – Пусть жадничают и дальше. Пусть кляч своих забирают, рубахи вшивые… вот хлеб с сыром вернуть можно только в переработанном виде, там, за кустами. Тоже могут забрать.

– Забирайте! – приказала Лена, отдергивая ногу, которую мужичок вознамерился облобызать. – И сами убирайтесь. Чтоб я еще раз сюда зашла… Никогда!

Тогда они завыли. Громко и невнятно на тему «не губи, барыня». Маркус издал странный звук: давил смех, но не очень удачно.  Мужички услышали и завопили еще громче, видно, решив, что Проводник страдает, а Светлая по этой причине немедленно потемнеет и нашлет на деревню огонь, град и королевских мытарей. Шут зажал рот рукой, потому его смешок услышан не был. Лена подумала, не упереть ли кулаки в бедра, но не стала, показалось уже перебором. Почему для них такая трагедия – обещание больше не приходить? Вот уж странно. По словам Маркуса, Странницы ни во что не вмешиваются, только ходят и смотрят. Даже иногда разговаривают. Ну понятно, что раз Светлая, то и накормят, и напоят и ночевать под открытым небом не заставят и все такое прочее. А что ж случится, если просто не придет? Причем данная конкретная новоявленная Странница? Другие зайдут. Когда-нибудь.

И вот что еще интересно: деревушка захудалая (опять же по мнению Маркуса), однако Светлую в момент узнали и рубахи от отчаяния рвут, что обидели ненароком. Значит, часто ходят? А если часто, то почему шут не встречал в своих книгах никаких материалов по данному подвиду гомо сапиенс? то есть, конечно, фемина, а не гомо. Или сказочный персонаж вроде доброй феи? Как себя вести-то? Как выпутаться из совершенно дурацкой ситуации? Этим двоим смешно, будто не их только что вешать за конокрадство собирались, а Лене что делать?

Выручил Маркус.

– Прости их, Светлая. Что взять с мужичья? Да и не со зла они, не знали, что для тебя я лошадь свел.

– Не со зла! – взвыл хор имени Пятницкого… Нет, скоре краснознаменный имени Александрова. – Не ведали! По дурости!

– Значит, – вкрадчиво спросила Лена, и вопли немедля стихли. Теперь ей внимали, стоя на коленях и глядя снизу вверх, словно на икону. – Значит, если лошадь украли не для меня, вешать – можно? А если для меня – то уже и нельзя?

Нестриженые и нечесаные головы синхронно замотались слева направо.

– Вешать за кражу – нормально? – уточнила Лена. – Разве можно казнить за это?

Мужики опешили. Дескать, а как же. Лена покачала головой и не стала убеждать их в том, что если уж казнить, то за более страшные преступления. Кто знает, может, лошадь тут дороже человеческой жизни. Средневековье. Моральный кодекс строителя коммунизма, равно как и десять заповедей свято не соблюдаются. Да и есть ли они, эти заповеди в мире меча и магии? В реальном, а не компьютерном или книжном варианте…

– Хорошо. Можете забрать… – Вопль стал совсем уж отчаянным. – Хорошо, я оставлю ваших лошадей. Благодарю вас за них. – Маркус делал непонятные знаки, и Лена на всякий случай добавила: – Я вас прощаю. Верю, что не со зла. Возвращайтесь к своим делам, и будь благословенна ваша земля.

Мужики пали ниц. В самом прямом смысле. Маркус показал ей большой палец – надо же, жесты совпадают, потому что вид у него был чрезвычайно довольный. Не без труда избавившись от почитателей, Лена наорала на мужчин, и орала, пока Маркус не взял ее в охапку и не тряхнул пару раз.

– Молодец. Как ты хорошо сказала! Что важнее земли для мужика, а ты ее благословила. Можно я тебя за это поцелую?

– Нельзя! – подал голос шут. – Я и без тебя справлюсь.

– Ну и благословила, – проворчала Лена. – Слова и есть слова, даже если они представляют собой акустические колебания определенного ритма… заклинания то есть.

– Не уверен, – пробормотал шут и погромче добавил: – Даже если и всего лишь слова, вреда от них не будет точно. Особенно от таких. Маркус, ты ее поставишь на землю или нет?

– Поставлю, если она больше не будет буянить! – засмеялся Проводник, опуская Лена на траву. Шут нагнулся и поднял кольцо. Ничего особенного, банальный ширпотреб – узкий серебряный жгутик с листиком и псевдобрильянтом, называемым фианит.

– Еще пригодится, – улыбнулся он, надевая кольцо ей на палец. – Ты прости нас, и правда вели себя как мальчишки. Там маленький пруд, вода почти теплая, не хочешь умыться?

Лена не только умылась, а просто разделась догола и влезла в воду. Именно что почти теплую, но старая привычка мыться каждый день еще не отмерла. Удивительно, что она не потела, хотя дни были жаркие… а руки шута еще горячее. Впрочем, до «стихии» дело не дошло, невовремя появился Крон, зато очень вовремя – Карис. Милый и забавный Карис. Значит, Гильдия магов отрядила его на поиски отступника. Действительно, полкоролевства знает и о ненормальной Светлой, обрыдавшей королевскую залу, и о еще более ненормальном шуте, то рвущемся прочь от символической казни, то готовым на настоящую…

Три дня. Всего три дня – и столько событий, каких в прежней жизни, к счастью, и быть не могло. Сколько раз шут избежал смерти за эти три дня? Да от одного ощущения веревки на шее помереть можно. Уж Лена бы точно умерла…

Вытираться было нечем, пришлось обсыхать, надеюсь, что мужчины и сами к прудику не полезут, и других не пустят. Мало ли кто еще на них наткнется – или за ними погонится. Лена жутко замерзла, воздух был утренне прохладен, и незатейливые свои тряпки натянула с солдатской скоростью. Тряпок-то две: трусики и платье с длинными рукавами. Все явно нуждается в стирке, но задерживаться здесь не хотелось. Лучше пешком подальше, по полю с колючками, по кустам шиповника, обдирающим руки, но не рвущим платье… Хотя трясясь на жесткой лошадиной спине еще лучше.

Возле сарая стояла еще одна лошадь и мужик попричесаннее и поаккуратнее прочих. Староста? или как это тут называется? Впрочем, поклоны он бил с тем же рвением, Лене пришлось три раза повторить, что она их прощает и зла не держит, чего не бывает между друзьями и вообще отвали, надоел… Мужик и отвалил, оставив корзину и большой узел. Взяточники! Маркус немедленно сунул нос в корзину и провозгласил:

– Живем!

– А мне есть совсем не хочется, – посетовал шут. – Хоть не тошнит уже, и то ладно… Плохо я магию переношу.

– Кто ж ее хорошо переносит? – хмыкнул Маркус. – Главное – жив. И на своих ногах. А поесть все же надо. Холодного молока кто хочет?

Кроме молока, в Лену ничего и не лезло, но настырный Маркус чуть не силой заставил ее съесть кусок хлеба, а шуту и просто запихивал в рот куски и ворчал, что тот ведет себя, словно барышня капризная. Отчего-то веселье его казалось Лене натужным. Порой он бросал настороженные взгляды по сторонам и словно бы ежился. Ему было неуютно… Лена посмотрела на амулет шута. Рош покачал головой: ничего не чувствую. Маркус заметил из переглядывания и признал:

– Согласен, надо убираться, плохое это место. Еды на пару дней хватит, а что в узле, потом посмотрим. Ты как, шут? Удержишься верхом? Делиену удержишь?

– С Делиеной – удержусь, – улыбнулся шут. – И окрепну. Лена, поверь, я действительно чувствую себя лучше, когда касаюсь тебя.

– И не только ты, – сообщил Маркус. – Лезь на лошадь, я подсажу Делиену.

«Лезь» – это было похоже на правду. Если вчера шут буквально взлетел, не коснувшись лошадиной спины руками, то сейчас взобрался на ее, как на забор. Маркус даже не улыбнулся, поднял Лену в воздух и передал шуту. Это у него называлось подсадить. Ну и силен же он все-таки. Лена отнюдь не была бестелесным созданием, даже просто худой не была, но Маркус поднимал ее без всяких усилий. Будто и не он корчился на полу у ног Крона…

Ехали долго. Маркус то обгонял их, бдительно озирал окрестности, то немного отставал и чувствовал себя, похоже, весьма бодро. С шутом дело было похуже. Сначала он едва держался на лошади, руки с поводьями бессильно лежали на коленях, а Лена боялась прислониться к нему, чтобы не уронить, поэтому ужасно устала, сидеть боком на костлявой спине лошади было неудобно. Потом он перехватил поводья одной рукой, а второй обнял Лену, вынуждая ее прижаться к его груди, и шепнул:

– Спасибо. Теперь мне лучше. Если бы не ты… меня бы уже не было.

– Не преувеличивай.

– Я не преувеличиваю. Если бы вчера ты не дала мне столько силы, Крон бы убил меня. Ты разве не поняла? Маркуса он только сдерживал, а меня убивал. И был уверен, что убил. Я и сам… был почти уверен. А потом почувствовал тебя. – Он воровато оглянулся на Проводника и поцеловал Лену куда-то в район уха. – Ты меняешь мою жизнь, Лена. И меня. Я снова умею радоваться, понимаешь? Одиннадцать лет… Я смеялся, но не радовался. Коррекция много отнимает.

– А что за коррекция?

Шут помолчал, погружаясь в воспоминания. По его телу прошла волна дрожи. Он не может не лгать.

– Не надо. Не рассказывай.

– Ничего. Ты же ничего не знаешь о нашем мире. Тебе трудно. А для меня это уже прошлое. Магические действия бывают разные. Можно человека заставить молчать или говорить, можно… как Крон. Но это воздействия на тело. Коррекция – воздействие на мозг. Штука опасная, поэтому Гильдия магов карает за такие попытки нещадно.

– Понятно.

– У вас такое тоже есть?

– В книжках пишут, но я думаю, выдумки.

Он тут же переключился на новую тему:

– В книжках? Ты умеешь читать? То есть… извини, у нас редкие женщины умеют читать. Ты много читала?

– Много, только не таких книг, как ты. Я развлекательные всякие книжки читала последнее время. И вообще – только художественные.

– Что это?

– Ну… то, что придумал автор, а не то, что было на самом деле. Например, про путешествия между мирами. О любви. О разных людях. О войне. Не порядок военных действий, а о том, как живут люди на войне.

– Надо же… – восхищенно произнес он после паузы. – Как интересно… Словно сказки записаны, да?

– Словно сказки.

– Я всегда жалел, что сказки не записывают.

– Почему?

– Мне никогда не рассказывали сказок. А хотелось… я бы читал. Даже, наверное, сейчас. Ну ладно, я так и не рассказал тебе о коррекции. Вмешательство постепенное, иначе человек просто не выдерживает, почему-то протестует тело. Полчаса у мага – потом неделю жить не хочется. Я не жалею об этом, Лена. Сам выбрал. Когда я принял решение, меня предупредили, сказали, что меня ждет и в ближайшие полгода… и всю оставшуюся жизнь. И все равно… Я был молодой и глупый, казалось, что если люди будут знать правду, мир станет лучше. А в итоге получилось, что правда нужна совсем немногим…

– Это тебя разочаровало? – со стыдом спросила Лена, потому что ей тоже нужна была далеко не вся правда. Так удобно было жить – не то чтоб закрыв глаза, но и не всматриваясь. Лена не боролась с ветряными мельницами лет с пятнадцати. Шут встревожился:

– Что-то не так? Я тебя расстроил?

Пришлось признаваться. Признавалась она долго, путано и невнятно, но шут честно и внимательно слушал, даже наклонялся, чтобы заглянуть ей в глаза, и у Лены вдруг возникло странное чувство, что лучше друга у нее никогда не было. Когда она наконец выдохлась, он улыбнулся.

– Ну зачем же так? Ты ведь видишь разницу между правдой и ложью?

– Стараюсь.

– Вот и все. Поверь, этого – достаточно. Для начала. Таких, как я, немного. Я глупо ненавидел ложь в любых ее проявлениях и был наивен, полагая, что люди хотят знать правду – только им мешает кто-то или что-то.

– Ты можешь мне сказать, что такое правда?

Лена вздрогнула. Сказать, что Маркус подкрался, было нельзя – он открыто ехал рядом с ними, но Лена его не слышала. Шут пожал плечами:

– Что такое правда, не знает никто. Правда конкретна, Проводник. Не бывает правды как таковой. Так же и ложь. Ложь ведь часто совершенно безвредна… ну например, тощий подросток просит сшить куртку с подбитыми плечами, чтобы казаться покрепче. Или девица носит накладные волосы и говорит нежным голосом, чтобы обратить на себя внимание.

– И им ты сообщал эту правду? – усмехнулся Маркус. Взгляд шута потемнел.

– Порой. Если они досаждали мне.

– Намек понял. Я не боюсь правды, шут. Никакой.

– Сколько тебе лет, Маркус из горских Гаратов?

– Не знаю. Да и как считать? Я забыл, когда родился. Могу сказать, что помню вторую эльфийскую войну.

Шут был потрясен.

– Это же было двести лет назад!

– Ну вот. Мне тогда было лет… ну, может быть, четырнадцать. В те времена я получил свое первое оружие. Страшно гордился. И даже повоевать пришлось через пару лет.

Лена оглянулась и критически осмотрела Маркуса. Бодренький старичок, однако. Геронтологи по нему плачут. Он засмеялся:

– Погоди, Делиена, вот лет через сто поговорим… Шут, не грусти. Это не магия. Это Граница. Не спрашивай меня, как это происходит, но когда ты начинаешь часто переходить границу, ты перестаешь стареть. Я смертен, как и ты, как и Делиена. Могу даже лихорадку подхватить и умереть от нее, хотя вообще-то я здоров как конь.

– Но если это так, почему люди не ходят через Границу так часто? Ведь это возможно – ты же кого-то проводишь?

– Невозможно, – покачал головой Маркус. – То есть раз-другой можно, потом Граница начинает противиться. И дальше уже определяется, кто может быть Проводником. Я не могу стать шутом, он не может стать Проводником. А может, и может. Проверим. Я чувствую – Путь где-то рядом.

Лена прислушалась к своим ощущениях – никаких Путей она не чувствовала. Руки шута – чувствовала, запах свежего воздуха и разомлевшей под солнцем травы – чувствовала, жесткую лошадиную спину – очень даже чувствовала… всем мягким местом. Впереди виднелись горы – точнее, горки, невысокие, как и положено предгорьям Салаира. Сияла под солнцем река. Мостов в наличии не имелось, а Иня – если, конечно, это была Иня – речка коварная, с плохим течением, а Лена плавать не умела ни под каким видом. Маркус объявил привал и первым делом снял Лену с лошади. Суставы ныли больше, чем после двенадцатичасового сидения перед компьютером.

Пикник получился неплохой, хотя сыр почти растопился, зато его можно было мазать на хлеб вместо масла, а колбаса почему-то сохранила свежесть. Правда, Маркус велел колбасу съесть без остатка, но мог и не стараться – и так бы съели. У шута проснулся аппетит, заметно улучшился цвет лица. После еды отдохнули немножко, и мужчины отправились купаться, попросив Лену на минутку закрыть глаза. Она и закрыла, и спала до тех пор, пока Маркус не брызнул на ее водой.

– Не хочешь поплавать, Делиена? Вода теплая, будто ее специально подогревали. Мы не будем подсматривать, а больше людей тут не видно. Не зайцев же стесняться?

Плавать не плавать, но искупаться Лена решила. Мужчины честно сидели спиной к реке, хотя периодически Маркус бросал взгляд вправо-влево, и разбирали узел, который притащил крестьянин. На самом берегу лежал кусок полотна – вместо полотенца. Лена тщательно вытерлась и обнаружила рядом с платьем чистые трусики приемлемого размера. Надо же, какой заботливый тут народ, бельем Странниц снабжает.

– Белье, рубашки, юбка, одеяло и плащ, – доложил Маркус. – Плащ явно для тебя. Хоть бы догадались бритву положить, а то скоро от нас зайцы шарахаться начнут.

– Зайцы сейчас шарахаются. А скоро мы будем похожи на нормальных бородачей, – засмеялся шут. – А я бы и в самом деле побрился. Не люблю эту растительность на лице.

– И я не люблю, – признался Проводник. – Но единственные острый предмет – кинжал – унес в своем… в себе Крон. Я без оружия чувствую себя просто голым. Честно! Мне без штанов легче, чем без меча. Ну что, двигаем? Делиена, плавать ты не умеешь, да? Дальше есть брод. Есть и мост, но на мосту стража. А нас тут быть уже не должно. Решай.

– Лошади ведь умеют плавать? – спросила Лена. – А я могу за нее держаться. Река неширокая, справлюсь как-нибудь.

В конечном счете все получилось хорошо. Лена болталась возле лошади, которая старательно плыла за шутом. Щадя ее стыдливость, Маркус дал ей рубашку вместо купальника, и на другом берегу Лена надела черную безразмерную юбку, которая делала ее раза в три толще, чем на самом деле, оставив мокрую рубашку просыхать на себе. Шуту Маркус посоветовал проехаться с голым торсом: солнце, по его словам, ускорит заживление ран, да ран, собственно, уже не было – только шрамы, тускнеющие прямо на глазах. Даже полоса от удавки на шее стала намного уже.

Было жарко. Поразмыслив, Лена поняла, что ее черное платье сшито из какой-то фантастической ткани, позволяющей не чувствовать солнца, и решила переодеться при первой же возможности. Пока рубашка была влажной, было нормально, а когда высохла, Лена начала умирать от жары. Маркус обмотал ей голову куском полотна и периодически поливал эту чалму водой. Лена боялась даже думать о том, что у нее с волосами. Как хорошо, что в окрестностях нет зеркал.

Горы неторопливо приближались, так же неторопливо садилось солнце. Ехали они почти до заката, уже в глубоких сумерках Маркус нашел подходящее для ночлега место, развел костер, как-то мгновенно добыв огонь самым первобытным способом – трением. По дороге он умудрился голыми руками поймать в мелкой речушке пару внушительных рыбин, так что ужин у них был царский.

– Что бы мы без тебя делали!

– Ты? Зашла бы в любую деревню, в любой дом, и тебя замечательно бы накормили. Шут? Ну… шут бы стал травоядным, как корова.

– Ладно тебе, – улыбнулся шут. – Я не всю жизнь был городским парнем. Вырос я на ферме. Что-то еще помню.

Маркус развел руками:

– Не даешь покрасоваться перед Делиеной! За это… за это я не оставлю вас одних. Не красней. Светлая, я бы оставил, да лучше нам не разделяться. Ночь будет холодной, так что спать придется, крепко обнявшись.

Шут преувеличенно вздохнул, и несколько минут они еще перепирались, вгоняя Лену в краску. Честно говоря, она отлично понимала, что мужчины всего лишь шутят, как все мужчины во всем мире, а здесь, может, это и тем более в порядке вещей. Откуда ей знать, какие тут нравы и какова мораль. Журнала «Плейбой» нет, а вольности в разговоре – сколько угодно. А щеки все равно пламенели. Лена положила подбородок на колени и уставилась в огонь. Пусть болтают. Маркус и не знает, что она и вовсе старой девой была вплоть до совсем недавнего времени. А шут поддерживает легкий треп. Пусть. Надо привыкать.

Интересная мысль. Она собралась привыкать? А домой уже не собирается? Ведь шута уже не привязывают к кресту и удавку ему на шею не набрасывают, даже если он будет продолжать вляпываться в большие проблемы, это будет его добрая воля. Лена тут будет ни при чем. Почему так естественно пришла мысль о привыкании? А родной, пусть и не слишком любимый Новосибирск? Привычная, хотя и не захватывающая работа? Друзья? Ведь друзья у Лены были. И приятели. И родственники, с которыми она не то чтоб тесно общалась, но и не пренебрегала. И мама с папой. И книги, музыка, кино и все, что входило в ее образ жизни? Поменять на это средневековье, ездить не на маршрутке, а на костлявой лошаденке, спать на голой земле, тесно обнявшись с двумя мужчинами, идти неведомо куда, в другой мир, который от этого наверняка отличается весьма несущественно. Вряд ли Маркусу захочется в техногенный мир Лены…

– Маркус, а ты можешь привести в конкретный мир или это случайность?

– В конкретный. Чаще всего в тот, какой знаю. А что? Ты хочешь домой? Не думаю, но я попробую.

Лена не ответила, и это насторожило мужчин. Шут накинул ей на спину одеяло, обнял, Маркус заботливо подал бутыль с вином – кружек у них не было. Лена послушно сделала пару глотков. Местные вина ей нравились. Куда вкуснее молдавских и даже болгарских. Впрочем, неудивительно, ведь никакой химии, только перебродивший виноградный сок. А здесь растет виноград или развита торговля с дальними странами. Глупости. Станут в убогой деревеньке покупать привозное, а потому дорогое вино.

– Из чего это вино?

– Из жимолости, – удивился Маркус. – Не пробовала раньше?

– А виноград разве здесь растет?

Он удивился еще больше:

– А почему ему здесь не расти?

– Потому что холодно.

– Холодно зимой, а виноград растет летом.

– И лоза не вымерзает?

– Случается, если морозы сильные. Ну так и малина вымерзает, и жимолость, и яблоки. Кстати, хочешь яблоко? Из первых, так что наверняка кислое.

Он порылся в корзине и подал Лене огромное невероятно красное яблоко. Дома такие не росли. Такие привозили из очень дальних и теплых краев. Из Аргентины, например.

– Большое.

Маркус его разломил. Просто руками. Пополам. А потом половинку еще пополам и честно поделил: Лене половинку, себе и шуту по четвертинке. Яблоко было восхитительное, брызжущее соком, крепкое и вовсе не такое уж и кислое. Настроение немного поднялось, и Лена ответила на вопрос Маркуса:

– Я не уверена, что хочу домой. И это меня пугает.

– Напрасно, – сказал Проводник утешающе и обнял ее с другой стороны, сдвинув руку шута. – Это судьба. Твоя судьба. Ты заметила, что тебя называют по-разному? Знаешь, почему я говорю – Странница?

– Потому что у меня нет дома. Или потому что я везде дома.

– Потому что твой дом – дорога. Не стоит горевать. Ты непременно научишься пользоваться Путем… или как вы ходите, я ведь и не знаю. Вернешься домой, если заскучаешь по-настоящему. А мы тебя подождем. Я… видишь ли, Делиена, я не уверен, что ты можешь провести нас своим Путем. Я тебя – смогу.

– Я не собираюсь от вас уходить. Разве можно вас одних оставить? Вас же непременно повесят или в прах развеют. А тут я – важная и вся в белом. Злодеи падают ниц и просят прощения…

– Это сарказм? – осведомился шут на всякий случай. – Сарказм по моей части. А ты чистую правду сказала, хотя ты не в белом. Кстати, Маркус, почему ее, несмотря на черное платье, зовут Светлой?

– Не знаю. Почему Ищущей зовут – тоже не знаю. Это к магам. Знаешь, их всех зовут чуточку по-разному, но всегда имя означает – Свет. Может, потому и Светлая? Да и… зла в них нет. Тьмы нет. Ей вот и в голову не пришло проклясть землю, а благословить – пришло. Ты много таких знаешь?

– Королева бы прокляла.

– Но проклятие королевы бы не сработало. А ее – может. И благословение – тоже может. Зря, что ли, мужики в таком восторге были. Делиена, ты просто прими… что ты такая. Не напрягайся, чтобы все понять сразу. Так не бывает. Все равно никто тебе про тебя ничего объяснить не сможет, Я расскажу, что знаю, только ведь это бессмысленно. Ты – это ты. И ты – особенная.

– Чрезвычайно, – буркнула Лена.

– Чрезвычайно. Потому что Странницы не вмешиваются. Смотрят. В том числе и на казнь шута. И на повешение Проводника. И на исполнение королевского приговора.

Голос шута был тягостно нейтрален. Словно он не хотел этого говорить, но и молчать не мог. Истина? Ну если Странницы такие стервы, то и пусть. Смотреть, как вешают, Лене не хотелось.

Странно было другое. У нее получалось. Никогда в жизни ни черта серьезного не получалось, ну текучка и текучка, никаких глобальных решений Лена никогда не принимала, жизнь текла по привычному и не шибко извилистому руслу и девяносто процентов проблем были, так сказать, чисто размышлительными, а оставшиеся десять не стоили выеденного яйца. И отсутствие желания возвращаться домой вызывалось никак не тем, что она боялась оставить мужчин одних, а именно тем, что она хоть что-то сделала. Это шутам делать нельзя, а нам можно.

– Спать! – приказал Маркус. – На рассвете подниму ведь. Если проснусь.

Одеяло расстелили на траве, уложили Лену посередине, прижались к ней с боков, укрылись плащом, и она снова немедленно провалилась в сон и снова проснулась на рассвете. Вернее, в сером предрассветном мареве. Маркус безмятежно похрапывал, тихонько дышал шут, обнимая ее, и под его руками было тепло, а в остальных местах – очень знобко, несмотря на волшебное платье. Лена прижалась к шуту, а Маркус немедленно придвинулся ближе, повернулся на бок, забросил руку Лене на живот… Стало немного теплее. Почему я просыпаюсь так рано, куда девались привычки совы? Всегда было так трудно вставать утром, зато лечь могла когда угодно… А тут даже еще не рассвело – и ведь спать совершенно не хочется.

Лена лежала, мерзла и слушала, как бьется сердце шута. Это успокаивало. Думалось обо всем и ни о чем. Например, о любви. Не получалось у нее назвать свои отношения с шутом любовью. Не вписывалось. Что-то мешало. Вот брат – да, близость духовная – да, хотя и понимала она, что будь они сейчас одни, он бы обязательно проснулся и обязательно… ну а что такого? нормальная реакция любого мужчины. И в то же время не очень нормальная, потому что и шут не видел в ней прежде всего женщины. Сам же Маркусу говорил. А врать он не умел. Откорректировали человека до такой степени, что вынужден он говорить самые неприятные вещи, против собственной воли, просто потому, что они – истинны.

Хотя… конечно, мужчина. Причем весьма и весьма привлекательный, на вкус Лены, настолько привлекательный, что простушка Лена не могла его интересовать как женщина. Как объект, так сказать, страсти. Да, тянулся к ней утром, да, целовал, да, нежен. В благодарность за подаренную силу. И это, увы, тоже истина…

Ага, все-таки – увы. Значит, нравится. Обычное женское тщеславие тут не замешано – вот уж чего Лена была напрочь лишена. Собственно, оно вырабатывается долгими тренировками, опытом покорения мужских сердец или хотя бы тел, а Лена относилась к себе критично, понимала, что поразить воображение интересного мужчины не может – нечем, соблазнять не умеет и сексапильностью уж точно никак не отличается. Это ее даже не расстраивало. Что остается? Остаются душевные качества, самые что ни на есть заурядные. Не злая, не подлая, не особенно вредная… хотя бывает. Нормальная. Никакая. Даже, наверное, неплохая. Врагов не имела. Друзей имела. То есть подруг. Виртуальных друзей – тоже…

Ритм дыхания шута изменился – он проснулся, как-то сразу понял, что Лена не спит, осторожно коснулся губами ее виска, щеки, тихонько погладил плечо кончиками пальцев. Так приятно было, что Лена чуть не замурлыкала и в благодарность, тоже тихонько, чтобы не разбудить Маркуса, погладила его колючую от щетины щеку. Ей показалось, что шут тоже едва не заурчал по-кошачьи. Ничего особенного. Никаких вольностей. Просто находиться рядом. И все-таки не любовь. Ей-богу. А что тогда?

Она и не заметила, как шут плавно перешел к поцелуям – это казалось так естественно что она даже не поняла, почему вдруг Маркус выразительно закашлял. Шут засмеялся, не спеша выпускать Лену из кольца рук. Было слишком хорошо…


* * *

Салаир, как бы он ни назывался здесь, не представлял собой непроходимые горы. Кручи не вздымались не невиданную высь, камнепады не грохотали, снежные лавины не низвергались за неимением снега на вершинах. Горки были так себе, средненькие, однако мужчины спешились, вели лошадей в поводу, а Лену заставили сесть верхом, подложив вместо седла одеяло. Сидеть было жутко неудобно, но Маркус пресек все ее попытки слезть: «Сиди, еще находишься, лошади через перевал не пройдут». Он нередко останавливался, осматривался, вслушивался в тишину, иногда погружаясь в себя и свои ощущения, а потом выбирал маршрут. Как-то он чувствовал Путь. Тоже, наверное, своего рода магия. Не только на шиану хватает.

Подношение крестьян кончилось на второй день, но Маркус ухитрился поймать какого-то зверька, Лена на всякий случай отвернулась, чтоб не устроить филиал общества защиты животных. Даже ей очень хотелось есть, а что уж говорить и мужчинах. Шут нашел дикую яблоню – вот эти яблоки были по-настоящему кислыми, аж глаза на лоб лезли, но Маркус размял их камнем и обмазал тушку зверька, прежде чем начать делать из него шашлык, и в итоге получилось очень вкусно. Хотелось думать, что это все-таки был кролик, а не заблудившаяся домашняя кошка. Лена не чинясь съела предложенный ей и явно самый лучший кусок, но от добавки отказалась: вполне хватило.

Рубцы на груди шута уже походили на старые стершиеся шрамы, Маркус уверял, что через несколько дней от них и следов не останется, исчез синяк на горле. У самого Маркуса зажила рана от меча. Посмотрев на Лену, он поручил шуту «снять швы», и тот ловко выдергал нитки – Лена бы не отважилась, хотя Проводник даже не морщился. Щетина на их лицах превратилась в короткие бородки, которые не шли ни тому, ни другому. Шута борода старила, Маркуса превращала в опереточного разбойника. Мылись за эти дни они только раз, и то без особенного удовольствия – слишком холодной была вода. Зато шут нашел мыльный корень и Лена наконец-то смогла вымыть голову, едва не отморозив уши и мозги в этой воде. Что удивительно, ее непослушные волосы улеглись сами по себе лучше, чем после посещения дорогой парихмахерской. Потом они щелкали зубами у костра, пока Маркус жарил мелкую рыбешку, которую буквально начерпал в той же речке собственной рубашкой, а потом ели ее прямо с костями, и было безумно вкусно. Вообще, пропитание мужчины находили без труда («Не зима же», – повторял Маркус): то шут выкапывал плоды, смутно напоминавшие огородный топинамбур, только крупнее, вкуснее и сытнее, то Маркус сбивал камнем здоровенную птицу с жестким и горьковатым мясом, раз даже Лена внесла свой вклад, заметив в лощине россыпь крупных грибов, и эти грибы они ели два дня. Лена удивлялась самой себе. Она никогда не тяготела к романтике походов, предпочитала теплую квартиру холодной палатке, но нынешняя жизнь ее почему-то не раздражала, хотя ночами и правда было холодно, спали они, тесно прижимаясь друг к другу, по очереди поддерживая огонь в костре. По очереди – но только мужчины. Никогда и никто так не заботился о Лене. Она уставала идти – тут же сильные руки взгромождали ее на лошадь, она замерзала – тут же чужая куртка укутывала ее плечи. Маркус отыскивал для нее ягоды, шут не поленился влезть на дерево, чтобы нагло разорить птичье гнездо и накормить ее печеными яйцами – на всех не хватало, и они с Маркусом грызли совершенно несъедобные, по мнению Лены, дикие тыквы.

Наконец Проводник остановился, почесал затылок и посмотрел вверх.

– Все. Нам через перевал, лошади там не пройдут.

– А я пройду? – усомнилась Лена.

– Тебя я в случае чего на спине донесу, а вот лошадь – вряд ли, – пошутил Маркус. – Тропа широкая, но крутая, не стоит мучить животных. Не переживай, они не пропадут, рано или поздно к жилью выйдут, а еды для них тут полно.

Тропа не была крутой. Она была просто вертикальной. Маркус делал пару шагов, вставал потверже и тянул Лену за руку, а шут подталкивал снизу, потом взбирался сам – и так целый день. Лена уже была готова лечь на землю и отказаться идти дальше, но Маркус сам объявил привал, обнаружив пригодную для ночлега пещеру. Шут натаскал веток для постели, Маркус – дров для костра, а Лена сидела на узле из одеяла колода колодой и тупо наблюдала за их манипуляциями. Потом Маркус отправился на поиски ужина, велев шуту оставаться с Леной. Шут ловко добыл огонь тем же первобытным способом, развел небольшой костер, и воздух в пещере быстро нагрелся. Маркус вернулся не позже чем через полчаса, таща на спине крупного волосатого поросенка. То есть, наверное, кабанчика. Шут заметно оживился. У них не было никакого оружия, но они соорудили себе первобытные каменные ножи еще на одной из первых горных стоянок и теперь весьма ловко разделали тушу. Лена уже почти без эмоций наблюдала за превращением кабанчика в свинину и не оплакивала судьбу бедного животного. Жизнь на природе удивительным образом способствует возрождению примитивных рефлексов и стиранию всякого антропогенного воздействия. Кабан не элемент красной книги, а еда, убит не ради охотничьего азарта, а чтобы не умереть с голоду.

– Там папаши поблизости не было? – поинтересовался шут.

– Там и мамаши не было. Бедное дитя заблудилось, за это мы его и съедим. Чтоб другим неповадно было от дома отходить. Любишь свинину, Делиена?

– Я люблю еду, – сообщила Лена, насмешив обоих. – Любую. Уже… уже… а сколько времени я здесь?

– Две недели, – посчитал Маркус. – Я же говорил, привыкнешь. Ладно, я пойду еще пройдусь, послушаю, где Путь. Чувствую, что рядом, а вот где… Следите за свининкой.

Следить не получилось, потому что шут, едва дождавшись, когда Маркус выйдет из пещеры, обнял Лену, и вовсе не так, как раньше, пробормотав ей на ухо: «Прости, не могу уже больше, совсем не могу, гони меня пинками или…».

Получилось именно что или. Наверное. Потому что Лена опять ничего не помнила, словно просто выпадала из жизни. Шут имел ошалевший вид и пьяные глаза. Пахло жареным мясом. Почему оно не подгорело, осталось секретом. Пошатываясь, шут приблизился к костерку, поправил «шашлык» и вернулся к Лене.

– Не понимаю… Ничего… Что это, Лена?

Лена молчала. Ей бы кто объяснил, что происходит. Девчонки, случалось, рассказывали о своих ощущениях, но никто не говорил о провалах в памяти. Последнее, что она помнила твердо, – это горячую руку шута на своем бедре. Левом. Вот эту самую руку, которая сейчас поправляла ее универсальное платье и обнимала за плечи. Нежно-нежно, будто она была стеклянной.

– Океан… – тихо сказал шут. – Я не видел его никогда и вряд ли увижу, но мне кажется…

– Океан, – прошептала Лена. Стихия. Она то ли летала в океане, то ли плавала в космосе, то ли купалась в магме. Стоило шуту произнести это слово, все не то чтоб вспомнилось – нет, никаких деталей, ни лица шута, ни его слов, ни его губ. Только океан.

– У меня было много женщин, Лена, – виновато проговорил шут. – Наверное, больше, чем у иных красавчиков. Женщин тянет к необычному, а что может быть необычнее шута, который говорит только правду? Не надо им было знать, что не всю правду, да и не хотели они знать, но если уж я восхищался глазами или там ножками, это было для них дороже самого изысканного комплимента, потому что было правдой. Так что опыт у меня… не меньше, чем у Маркуса точно, хотя я его существенно моложе. Конечно, мне это нравится, как и любому мужчине, и шуты не отказывают себе в радостях. Я не очень настойчиво избегал дамских ухаживаний. Только никогда ничего подобного не было. Даже похожего. – Его лицо исказила мучительная гримаса, изменился голос. – Я не знаю, люблю ли тебя. Я не знаю, нужен ли тебе. Но без тебя я жить теперь не хочу. Наверное, смогу. Но не хочу.

– Не любишь, – спокойно ответила Лена. – Не можешь просто. Ты уж прости, но я тоже могу говорить правду. Хотя могу и не говорить. Я знаю себе цену, Рош. И в зеркало смотрюсь иногда. Я старше тебя на шесть лет, и это заметно. Я не красавица. Не уродина, конечно, даже, наверное, не такая уж дурнушка, но я обыкновенная, заурядная, что еще хуже. Не мастерица в сексе. Не великой души человек и не великого ума. Имя нам легион. Я даже не тщеславна. Я даже никогда не стремилась к мужскому вниманию. А ты? Мало того что ты образован, умен и вообще… шут. Ты чертовски хорош собой, опытен, обаятелен. И никогда у тебя не было такой серенькой женщины, как я. Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас. Ты просто очень благодарен мне. За спасение, хотя роль Маркуса в этом куда больше. За силу. Мне не обидно, правда.

Он выслушал, не перебивая, кивнул.

– Не красавица. Старше. И фигура не божественная. А я вполне ничего себе, женщинам во всяком случае нравлюсь. Но какое это имеет значение?

– Нормальное значение. Человеческое. Человек тянется к себе подобным, и…

– Глупости. Человек тянется вверх. Но это неважно. Что мне до того, что ты старше и глаза у тебя не в пол-лица? Что талия не осиная и волосы не до колен? Что морщинки на лице и не нежная кожа на руках? Ты всерьез считаешь, что это важно, если отношения не ограничиваются только постелью? Ты – моя судьба, Лена. Я слышу тебя. Я увидел тебя и понял – есть для чего жить. Есть для кого жить. Всегда не для кого было – и вот теперь ты… Даже если ты будешь меня гнать, я не уйду. Это не простая благодарность, хотя, конечно, я благодарен так… как никто не был благодарен никому. Мне трудно судить о любви, я, пожалуй, не был всерьез влюблен, только в юности, когда имел совсем другое понимание мира. Наверное, это и не любовь. Это куда больше. И – да, я тебя хочу. Но если не хочешь ты, я больше к тебе не прикоснусь.

Лена промолчала. Еще чего. Где так спокойно, как в его руках сейчас? Шут потерся щекой о ее волосы.

– Не веришь? Вот странно… Я так привык, что мне верят, даже если я этого не хочу… Ты убедишься. Помнишь, Маркус сказал о нашей связи? Он не соврал. Я тебя чувствую. Знаю, когда ты устала, расстроена, голодна, даже если не вижу тебя. Я не увидел тебя в толпе на площади. Просто вдруг понял, что должен посмотреть именно в этом направлении. Это судьба, Лена. Тебе сейчас плохо? – Лена помотала головой, не отрывая ее от плеча шута. – И мне. Просто так сидеть… Никогда…

Отодвинул нависающий над входом ветки, вошел Маркус, выглядевший очень довольным.

– Есть Путь. Нашел. Отдохнем как следует и завтра двинемся. Если нет возражений. Тебя в этом мире что-то держит, шут?

– Нет. И ни в каком другом. Если я не смогу пройти…

– Сможешь, – перебил Маркус. – За пять раз не ручаюсь, но уж один – сможешь точно. Молодой, здоровый, упертый... Куда ты денешься. Не смотри укоризненно. Я тебя понял. Тебе все равно, какой мир, лишь бы с ней. Мне тоже.

– А если я никуда ходить не захочу? – поинтересовалась Лена. – Вот осядем где-то, хозяйство заведем – тоже со мной останешься? Разве ты не собирался просто побродить рядом со Странницей?

Маркус сел с другой стороны костра. Огонь ему шел. Был к лицу то есть.

– Собирался, – неохотно признал он. – Это такой шанс был… Только ты не Странница… То есть Странница, только не такая. Совсем не такая. И я тебя не оставлю, даже если попросишь. Даже если потребуешь. Уйдешь – буду искать. Потому что без меня ты точно пропадешь.

– Пропадет? – тем же странным голосом полуспросил-полузаявил шут. Маркус сосредоточенно посмотрел в огонь и поднял глаза, в которых отражалось пламя.

– Пропадет. Станет Странницей.

– Запугали, – буркнула Лена. – Будто я вас палкой гоню. Куда я без вас денусь? С голоду умру или пойду по деревням землю благословлять за кусок хлеба?

– Вот-вот, – кивнул Проводник. – Заметил, Рош? Она за кусок хлеба готова землю благословлять. То есть отрабатывать. Делиена, ни одной Страннице это и в голову не придет. Ей дадут хлеб и так. Она скажет спасибо и пойдет дальше.

– Может быть, сначала они такие же дуры, а потом меняются?

– Может быть. Не хочу я. чтобы ты менялась, понимаешь? Странницы… Они чужие. Вроде эльфов, хотя и люди. Смотрят на тебя, вроде и благожелательно, вроде и не свысока, но так, будто знают о тебе что-то, что тебе и в голову не приходит, будто видят тебя насквозь… Все твои грехи, все твои слабости, все твои неудачи. Понимают. Прощают…

– Боги они, что ли, – прощать? – удивилась Лена. – А можно не загадывать? Не решать, что я такое и для чего нужна? Можно просто отдохнуть, поесть, поболтать? Я ничего о вашем мире не знаю, о вашей истории. Что за эльфийские войны? Причина этих войн? Что за проблемы у королевства Родага? Большое ли королевство и как он с ним справляется, если дорога из города в город может занимать неделю?

– Неделю! – фыркнул шут. – От края до края и за месяц вскачь не доехать, даже если останавливаться только на ночь постоянно менять лошадей. Королевство большое. Одно из самых больших в мире. А при необходимости можно и мгновенно попасть куда нужно, если иметь хорошие отношения с Гильдией магов. Родаг – имеет.

– Ты же видела, – напомнил Проводник, – Карис увел Крона через проход.

– Карис? – изумился шут. – Никогда бы не подумал, что Карис способен открыть проход.

– Ну, либо Карис хорошо прикидывался, либо имел мощный амулет. Его послала Гильдия, так что могли и озаботиться. Уж не знаю, король ли принял всерьез твое предупреждение, или Карис…

– Карис его не слышал, – возразил шут. – Король. Сам он не имеет возможности проверить мага, но это может сделать Гильдия.

– Гильдия магов. Гильдия бойцов. Гильдия воров. Компьютерная игрушка.

– Что? – одновременно не поняли мужчины.

– Так. Ерунда. Воспоминания о моем мире. Нет эльфов. Нет магов. Нет волшебных проходов, Самолеты есть. Телефонная связь. Интернет.

– Эльфов нет? Странно. Ушли?

– В сказку. Или вышли из сказок. Понимаете? Это – сказки. Серия «Век дракона», подсерия «Магия и меч».

– А это, – обвел рукой вокруг Маркус, – тоже сказки? Крон – сказка? Ну я понимаю, ты можешь считать суету вокруг себя суевериями, традициями, чем угодно, но ты видела, что делает Крон? Как ты это назовешь?

– Гипноз. Внушение на ментальном уровне. Внушил, что вам больно, вот и все.

– А слабенький маг Карис внушил тысячам человек, что я стою на коленях у креста и прошу о милости… Это тоже на… ментальном уровне?

– У нас один был… сразу миллионам внушал, что у них сейчас шрамы рассосутся, а язва желудка пройдет.

– И рассасывались?

– По слухам. Я в это не верю. Может, я не внушаемая.

– Магия на тебя не действует, – согласился шут. – Я же помню. Мне амулет грудь жег, когда ты шла к Крону, а ты даже не запнулась. Лена, не все ли равно, как это назвать? Магия или сказка? В твоем мире нет магии, есть что-то другое. Нет эльфов и драконов, но может, есть носороги.

– Носороги? Есть, конечно, – удивилась Лена. – Черные и белые. Только в Африке.

– В Африке? Носороги? Интересно…

И они принялись расспрашивать Лену о животном мире, с детским восторгом выслушивая описания жирафа, бегемота, кенгуру и верблюда. Слоны в этом мире имелись, как и львы и тигры, зато не было белых медведей и полярной лисы. Шут, судя по всему, по местным понятиям был человек широко образованный, Маркус имел опыт путешествий по другим мирам, но рассказы Лены были для них откровением. Аппетитно похрустывали поджаристой корочкой свинского мяса, передавали друг другу бутылку с водой, заедали переспелыми крупными ягодами, смутно напоминавшими вишни и просто болтали, причем не Лена узнавала об их мире, а они – о мире Лены, и, судя по темнеющим глазам шута и скептическому взгляду Проводника, не нравился им далекий и совершенно чужой мир. Лена не обижалась. Ей вот тоже не нравилось, что можно публично бить человека плетью, да не в назидание, а чтоб пощады просил, что можно по воле одного человека вполне законно и без эмоций удавить другого человека и назвать это казнью, что без приказа короля пытки применять нельзя, а вот по приказу – пожалуйста…

Сидели они долго. Лена не помнила, чтобы когда-то ей было так уютно. Ложе из веток, накрытое толстым и грубым одеялом, не казалось неудобным. Шут обнимал Лену за плечи, но не свойственным мужчинам жестом собственника, а как-то иначе, почти робко, а другой рукой перебирал ее пальцы. Маркус полулежал с другой стороны от нее, не прикасаясь – ведь сейчас она не нуждалась в утешении или защите, но Лена все равно чувствовала его присутствие.

И утром Маркус дал ей как следует выспаться. Как ни странно, она все равно проснулась незадолго до рассвета, но никто не спешил вставать, и ей удалось благополучно проспать, пока ее не разбудил запах свинины. Лена, забыв о своей привычке завтракать какой-нибудь мелочью, с аппетитом слопала приличный кусок мяса. Почему-то у мужчин вызывала бурное одобрение ее любовь к мясу, и они подсовывали ей кусочки поаппетитнее. Лена не отказывалась: в любом случае ей требовалось в два раза меньше еды… или даже в три. Пока шут отлучался в кустики, Маркус ласково ей улыбнулся:

– Ну что? Нормально?

Поняв, о чем он, Лена, конечно, покраснела, а он недоуменно пожал плечами, но развивать тему не стал. Все равно было ясно, что он постарается почаще оставлять их наедине. Надо же, какие мы деликатные. И какие мы заботливые. Беспокоимся о сексуальной жизни товарищей по путешествию. Знал бы он, что это не сексуальная жизнь, а… океан, непонятный, незнакомый и немного пугающий даже шута, не то что Лену.

Дорога оказалась почти нормальной. Лена всю жизнь боялась высоты, но здесь горы густо поросли лесом и никаких особенных круч под ногами не обнаруживалось. Маркус по-прежнему шел впереди, шут – по мере возможности рядом с Леной или, если тропинка становилась слишком узкой, позади. Беда обнаружилась на привале: у Лены начали разваливаться туфли. Маркус покряхтел, внимательно их рассматривая, и соорудил ей нечто вроде обмоток, чтоб останки обуви хотя бы не сваливались.

Темнело странно: постепенно все заливало голубоватым тусклым, но ровным светом, пропадали и появлялись тени, причудливые, в самых необычных местах, там, где просто нечему было отбрасывать тень. Заметно похолодало, и Лена с грустью вспомнила о замечательных теплых колготках, которые проносила всю прошедшую зиму. Сейчас бы они ей очень пригодились. Платье и плащ согревали, но холод забирался под юбку и кусал голые ноги.

– Это и есть Путь? – вдруг спросил шут, и Маркус кивнул, не оборачиваясь. Странности стали если не понятными, то научно объяснимыми. Ну что вы хотите, уважаемые господа, Путь –это вам не дорога из пункта А в пункт Б с пересадкой в пункте В, это нечто мистическое, мертвенно-белесо-синее, холодное и неуютное. И где-то там впереди Граница. А за Границей…

Лена почувствовала себя эмигранткой. Из тех, первых, рвущихся не куда-то в Израиль или благословенную Америку, не куда – но откуда. Кого-то и впрямь душил воздух несвободы, во что верилось с трудом, а кому-то просто хотелось жить спокойно и сытно, во что верилось охотно и легко. Право каждого человека – жить там, где хочется. Если получается, конечно. Сама Лена никакого гнета КГБ не чувствовала, бардак и серость жизни видела, но бороться за право выезда ей и в голову не приходило, даже не потому что она не была еврейкой, просто это требовало столько сил, сколько она затратила бы на обычную жизнь в родной стране до глубокой старости. Страна изменилась, да так, что прежняя жизнь казалось уже чем-то вроде… эльфийских войн. Никуда не делись серость и бардак, однако стало иначе. Пусть и не для Лены. Она разве что получила возможность читать то, что хочется, а не то, что рекомендовано к изданию конторой под названием ЛИТО. Как жила, так и жила, как работала, так и работала, хватало на какие-то мелочи, но она, к счастью, не была амбициозна и отдавала себе отчет, что бизнес-вумен ей из себя не сделать.

И вот, подобно эмигрантам, совершенно не знающим, что там впереди, за кордоном, Лена невольно вглядывалась вперед, а так как впереди была спина Маркуса, то он даже ежился иногда, и Лена тут же опускала глаза под ноги, хотя ежился он, вероятнее всего, просто от озноба. Ее плащ был теплее, чем куртки мужчин, но мужчины были в штанах, а Маркус так и вовсе в сапогах, да и кондовые башмаки шута было надеты тоже не на босу ногу. Деревья постепенно сменились странной чахлой растительностью, что наводило на тревожную мысль об отсутствии костра и постепенном замерзании насмерть. Лена стучала зубами так громко, что Маркус решительно накинул ей на плечи остатки одеяла и еще кулаком погрозил – мол, только попробуй отказаться, а шут обернул ее голову полотном, которое они использовали вместо полотенца. Француз под Смоленском. Немец под Сталинградом. Светлая перед Границей.

Когда Лена выдохлась окончательно, Маркус объявил привал и тут же исчез, пообещав раздобыть дров. Лене показалось, что он сделал шуту какой-то знак, но ей было не до краснения – она просто посинела от холода. А руки шута все-таки согревали…

Вместо дров Маркус притащил охапку то ли мха, то ли травы, сложил аккуратным стожком и на этот раз добыл огонь более современным способом: высек искру. Лена заранее зажмурилась, ожидая клубов дыма, но дыма не было вообще, огня тоже не было видно, но через несколько минут от стожка полилось мягкое обволакивающее тепло.

– Долго по Пути идти? Как-то здесь… неуютно.

– Неуютно, – хмыкнул Маркус. – Я предупреждал, что будет трудно. Холод пройдет… ну, жарко не будет, но и такого – тоже. – Он протянул руки к костру и посетовал: – Аж пальцы плохо гнутся. Зато сейчас будет хорошо. Эта гадость может гореть два дня, так как что спать нам будет хорошо. Особенно в обнимку.

– Вон с тем бревном в обнимку спи, – засмеялся шут. – Ишь какой прыткий.

– Ну не все ж тебе!

Они опять начали перепираться. Лена просто уткнулась носом шуту в плечо. Пусть себе веселятся. Не со зла же. И звучит это даже не скабрезно… Был у Лены на работе один академик с гипертрофированным чувством юмора, которые в ответ на уважительное «Ну, вы все-таки действительный член академии наук» легко откликнулся: «Вот член-то как раз недействительный», и получилось у него так мило и совершенно не пошло. Был он, правда, стар и толст, но прежние времена слыл большим бабником…

Маркус притащил еще кучку травы, сложил ее в стороне, разжег и сделал широкий приглашающий жест:

– Прошу! И всем будет тепло. Нам от костра и от тебя, Делиена, тебе – от нас. Верьте мне, это у меня не первая ночевка в Пути.

Они поели, разогрев свинину. Маркус жестом фокусника извлек из узла неопознанный то ли фрукт, то ли овощ, и шут восторженно присвистнул. Фрукт поделили на три части, и почему-то Лене досталась самая маленькая. Вряд ли мужчины решили лишить ее лакомства, но Лена, привыкшая уже к вкусным кусочкам, немножко удивилась. Все оказалось просто: фруктоовощ пьянил, как водка...


* * *

Потом Лена перестала считать дни. Она устала так, что на эмоции не хватало сил. Она даже холод уже не чувствовала, боли в ногах не ощущала. Сказывалась привычка к лежаче-сидячему образу жизни. Только в книжках почему-то всегда бывало наоборот: после нескольких дней мучений вдруг становилось легко, тут же все иначе. Может быть, Лена держалась только на этих самых эмоциях, а когда они прошли, проявилось все остальное. Пожалуй, она совсем бы упала духом, но мужчины ей не позволяли: тормошили, веселили, взваливали на закорки – и вовсе не потому, что у нее ноги больше не шли, а просто так. Маркус на всяком привале обязательно находил себе какие-то дела и оставлял их с шутом наедине, Лена уж и краснеть перестала, потому что если бы не океан, утром она бы точно уже не встала. Холод уже не был настолько промораживающим, а может, голые ноги уже адаптировались к этой температуре. Туфли уже представляли из себя подошвы, привязанные к ногам, и это больше всего беспокоило обоих мужчин. Они готовы были тащить Лену на себе, но она этого не позволяла: какими бы крепкими они ни были, на тяжелоатлетов не тянули, а Лена не была ни маленькой, ни худенькой.

От серо-голубого тусклого света болели глаза. Поросенок кончился, но это Лену не беспокоило: есть ей как раз не хотелось. Ей было как-то странно: она словно наблюдала за троицей, пробирающейся по лабиринту голубых ущелий, со стороны. Компания была та еще. Джек Лондон со своими описаниями застревающих в горах золотоискателей был романтик. Развалившиеся башмаки, рваные куртки и грязные рубашки выглядели в реальной жизни куда менее привлекательными. Вода им встречалась регулярно, но только в виде узких струек-водопадиков, из скалы вытекающих и к скалу уходящих: напиться было легко, умыться возможно, но постирать или основательно вымыться – никак. Да и мыться при таком холоде не тянуло даже чистюлю Лену. Запахов, которых не быть не могло, она не ощущала. Обоняние предусмотрительно атрофировалось до лучших времен. Одно только ее черное платье не порвалось, не помялось и даже не запылилось.

Маркус подшучивал и бодрился, пока Лена не попросила его не врать: она чувствовала, что он озабочен. Он почесал в затылке и признался, что Граница ускользает, но они не заблудились и он непременно их выведет. Похоже, в этом он и впрямь был уверен. Теперь перед ночевками он отсутствовал подолгу, уже не только для того чтобы оставить Лену и шута вдвоем. Он просто разведывал дорогу.

Шут и Лена разговаривали мало, казалось, что им слова были и не особенно нужны. Лена чувствовала, что его переполняет нежность, но боялась спросить, что чувствует в ней он. Шут обнимал ее то ли как хрупкую статуэтку, то ли как человека с обожженным телом – так ласково и осторожно, что хотелось умиленно плакать. Удерживало малоприятное воспоминание о массовом шоке при виде слез Странницы. Суеверие суеверием, однако мало ли что… Магии тоже не существует.

Иногда Лена все-таки начинала расспрашивать их о здешнем мире, о мире, из которого они уходили. Маркус уверял, что существенная разница между мирами довольно редка и он ведет их в мир похожий, даже почти такой же, населенный в основном людьми, но и не без древних рас, так же наполненный магией, где так же чтут Странниц и так же называют их Светлыми, зато не казнят шутов такими своеобразными способами: там провинившихся просто вешают, хотя и тоже публично. Лена вздрагивала от черного юмора Проводника, а шут успокаивающе обнимал ее и клялся, что в шуты больше ни ногой. Маркус рассказывал о тамошних людях и королях, магах и эльфах, троллях и прочей нежити, которую все боятся, а совершенно зря, потому что нежить безобидна совершенно и боится людей куда больше.

– Такое впечатление, что ты неплохо знаешь эльфов, – заметил как-то шут. Маркус кивнул:

– Неплохо. Был у меня в давние времена напарник-полуэльф. Хороший парень. Не прижился ни у эльфов, ни у людей. А что? Не любишь эльфов?

– Не люблю, – пожал плечами шут. – Кто их любит? Ты вон вторую эльфийскую помнишь, а я третью.

– Третья – это уже не война была, так, вылазки, налеты.

– Ну да. Только гораздо дольше, чем обычно. Сколько себя помню, всегда были вылазки и налеты. И мягкостью нрава эльфы не отличаются.

– А люди? – жестко спросил Маркус. – Люди отличаются? Сколько эльфов перевешали после этих налетов? А сколько людей наказали за то, что они эльфов вырезали?

– При Родаге – много, – усмехнулся шут. – Давно ты дома не был. Родаг поддерживает равновесие и мир. Эльфов вешают за налеты на людей, людей – за налеты на эльфов. Никому это, знаешь, не нравится, поэтому все стараются жить спокойно. Торгуют вон даже. Только ведь все равно никто их не любит. Мы их, они нас.

– Да, – признал Маркус. – Мы для них все равно что животные. Да еще бесполезные. Вроде блох. Делиена, а у вас иначе?

– Никакой разницы, – вздохнула Лена, – чеченцы режут русских, русские чеченцев, американцы иракцев, иракцы американцев… хотя все люди. И каждый со своей точки зрения прав.

– У нас внешних войн не было лет сто, и то хорошо. А у вас?

Лена рассказала им о Второй мировой – и о Великой Отечественной, о разнице между ними, о Ковентри и Хиросиме, о Ленинграде и Освенциме, кусочками, фрагментами, как вспоминалось. Они притихли. Магия магией, но в их истории крематориев не придумали. Даже для эльфов.

Поразмыслив, Маркус решил:

– А и неплохо, что ты ушла из того мира.

Не так уж он был неправ. Несмотря на усталость и все неудобства Лена мечтала не о своем мире, а о своем диване и уютных джинсах, о теплых колготках и ботинках. Все это существовало и здесь, но так уж случилось, что им пришлось уходить не подготовившись. Угадав ее мысли, Маркус пообещал:

– Устроимся. Два мужика без дела никогда не останутся, заработаем. Да и есть там один старикан, который мне прилично обязан, поможет по-первости.

– А что вы будете делать? – засмеялась Лена. – В телохранители пойдешь? А шут? В библиотекари?

– И я в телохранители, – улыбнулся шут. – И буду не хуже, чем Маркус. Я не только книгочей, я и боец неплохой. Лена, я и правда не представляю себе, чтобы двое здоровых нестарых мужчин не смогли устроиться.

– А этот вон и вовсе образованный, – тоном «а еще шляпу надел» добавил Маркус, – когда большая часть даже горожан читать-то толком не умеет.

– А ты умеешь? – подначил шут.

– Я умею. Я ж все-таки Гарат. Аристократов, даже провинциальных, грамоте учат. Хотя в мои времена не очень старательно, особенно по сравнению с владением оружием. Делиена, а ты читать умеешь?

– Не знаю. То есть на своем родном языке – конечно. У нас все грамотные. А здесь – не знаю.

Шут и проводник тут же начали, отталкивая друг друга, писать на земле палочками разные слова, очертания букв были совершенно незнакомые. Те, что рисовал Маркус, больше всего смахивали на латиницу с добавками иероглифов, а те, что рисовал шут, – на иврит, только более округленный. «Я все-таки тебя люблю», – сообщал шут. «Движение меча должно быть подобно падающему листу», – информировал Проводник.

– Ты знаешь древний язык? – удивился Маркус.

– Я много что знаю, – туманно ответил шут. – Всю жизнь любил читать. Ну, Лена, ты поняла?

Лена кивнула. Читать – да, а вот писать? Впрочем, надо ли ей уметь писать? Если спрашивают, умеет ли она читать… Не рассказывать же им о своем высшем образовании? Никому не нужном, надо признать, и основательно забытом. Учили чему-то, училась чему-то, а в памяти все равно осталось только то, чем она занималась практически, остальное стерлось за ненадобностью. Ну а уж здесь ее познания в патентоведении уж точно лишние. Или в научном коммунизме. Такой уж важный был предмет, такой важный, что у декана палец неизменно воздымался в назидательном жесте…

Лена отобрала палочку у шута и схематично нарисовала карту мира. С географией у нее было хорошие дружеские отношения. Евразию они опознали оба, Африку откорректировали, о существовании Австралии не догадывались, а гелиоцентрическая система мира оказалась для Маркуса большой новостью. Шут задумчиво заметил, что читал о том, что земля на самом деле круглая, и теория ему понравилась, потому что объясняет очень и очень многое непонятное. Лена рассказала им о Галилее, Бруно и Копернике, и тут у обоих глаза просто выкатились: как? казнить за научное открытие? даже если оно неправильное? ну и мир… лучше уж с эльфами воевать. Пришлось углубляться, говорить о религии, о христианстве, о кострах инквизиции. Слушали как сказку. В этом мире с верой было проще: верь во что хочешь, только другим не мешай. Вот и верили кто во что горазд, в основном в одного бога – Создателя, потому что в Разрушителя верить глупо и неинтересно, особенно есть учесть, что создать-то он создал, но на том в дела людей вмешиваться перестал, а Разрушитель вообще имеется чисто гипотетически, просто согласно теории, что у каждой палки все-таки два конца, и даже у кольца две стороны – внутренняя и внешняя. Обращение Маркуса к ветру было число фольклорным, ни к какой конфессии отношения не имеющим («Так, дурная привычка»), а шут и вовсе был нормальным агностиком вроде Лены: может, Создатель и есть, а может, и нету, мы и друг без друга неплохо существуем, а со своими проблемами лучше разбираться без вмешательства свыше.

Они очень старались ее поддержать. Лена подозревала, что начни она рассуждать о моде, они всерьез бы принялись вспоминать фасоны дамских платьев и белья и даже адреса портних.

С библиотеками здесь и правда было не очень. Беллетристики не было как таковой. Не запрещалось, просто никому в голову не приходило. Книги были дороги, хотя и книгопечатание вроде давно изобрели, но то ли бумаги было мало, то ли еще что, но библиотеки были редки и бедны, в основном при королях и в Гильдии магов, большое количество книг и тем более рукописей вообще считались запретными, как Хроники Былого, ради которых шуту пришлось долго ублажать в постели королеву. Правда, Хроники были рукописью и содержали много материалов, нелестно характеризующих лиц, которых принято было считать непогрешимыми. Частные коллекции были тоже почти уникальны: если в доме какого-то просвещенного барона был пяток книг, его считали богатеем. Наукой как таковой занимались преимущественно в Гильдии магов, впрочем, никому не возбранялось проявлять инициативу, и Верховный маг даже поощрял энтузиастов. Король Родаг предпочитал поощрять изобретателей вне зависимости от направления изобретений: хоть плуга с несколькими лемехами, хоть нового мельничного колеса, хоть нового способа производства черепицы. Образованные люди вне Гильдии магов были нередки, конечно, это были не крестьяне или мелкие торговцы, но совсем необязательно аристократы или богачи. Способного и мечтающего учиться ребенка могли и отправить в школу, а школы содержала только Гильдия магов. Если ребенок проявлял свою талантливость, его учили до тех пор, пока ему самому не надоедало или он не уходил в самостоятельное плавание. И все это совершенно бесплатно, хотя пожертвования на образование активно приветствовались. Шут, неохотно вспоминавший свое детство, сказал, что читать учился дома и развивать тему не стал.

На следующий день Маркус вернулся из разведки чуть живой. Его шатало как крепко пьяного. Шута как волной смыло с незатейливого ложа, и он едва успел подхватить Проводника под мышки. Рукав куртки ниже локтя был разодран, и, хотя рана оказалась вроде бы не смертельной, шут мгновенно стал серьезным. Ох… Маркус же говорил, что запах крови должен выветриться, потому что иначе по Пути не пройти…

Он терял силы на глазах несмотря на тугую повязку, сделанную шутом из их грязного полотенца. Чахлая трава, на которую попали капли крови, хищно шевелилась. Поднялся легкий ветерок, а ведь до этого царила полная тишина, которую так и хотелось назвать Безмолвием. С большой буквы. Лена беспомощно посмотрела на шута, тот кивнул и резко встал, чтобы уйти.

– Нет, – прошептал Маркус, – не надо жертв. Я все равно… не смогу. Уже не смогу. Сам понимаешь, для этого кое-какие силы все же нужны. Граница рядом, я ее видел уже. Завтра бы дошли. Запоминай…

– А если сейчас? – перебил шут. – Я тебя дотащу.

– Далеко еще. Ну дотащишь… А через Границу как? Запоминай. Я дольше чем до утра не дотяну все равно. Первый поворот налево, третий налево, опять третий, но направо, а там ты ее просто увидишь. И осторожно. Делиену береги.

Лена легла с ним рядом, обняла покрепче и прижалась губами к его рту.

– Вот-вот, – прокомментировал шут, – нечего языком чесать, займись-ка лучше делом. С поцелуями-то справишься? Она и так дает силу. – Он принялся собирать вещи, сноровисто связал в скромный узелок все, что у них оставалось. – Лена, это придется нести тебе, но он уже не тяжелый. Дорогу я запомнил. Пойдем сейчас, будем останавливаться, как только он начнет слабеть. Ты снова дашь ему силу. Может быть, – голос прервался, но он геройски закончил: – Может быть, у него появился достаточно сил для…

– Обойдусь, – отдышавшись и заметно бодрее отказался Маркус. – Ну смотри. Я тяжелый. А вот идти все-таки не смогу.

– Главное – дыши, – отрезал шут. – Донесу. Не сто миль.

– Но не меньше двух. Плохая дорога…

– Заткнись. Береги силы. И не рассчитывай, что мы тебя тут оставим.

Шут взвалил Маркуса на закорки и, чтобы он не тратил силы, просто связал ему руки у себя на груди, подхватил под колени и выпрямился довольно легко. Маркус был среднего роста и, казалось, среднего сложения, но Лена знала, что крепкие мускулы весят больше, чем сало, и предполагала, что Проводник тянет килограммов на восемьдесят. Она подняла узел, действительно совсем легкий, и поравнялась с шутом. Маркус молчал, чтоб не тратить силы. Лена ласково погладила его по щеке, он слабо улыбнулся и даже подмигнул.

Дорога ухудшалась с каждым шагом. Под ноги лезло все больше камней, из земли выступали переплетенные корни отсутствующих деревьев, появились лужицы, мелкие, но идти по ним было скользко, как по накатанному льду. Ноги у Лены мгновенно промокли и так заледенели, что чувствовать их она быстро перестала. Шут споткнулся раз, другой, а на третий не удержал равновесия и приземлился на колени, встал – и такое упрямство было на его лице, что Лена перестала сомневаться: донесет.

Часа через два он остановился, осторожно усадил Маркуса на валун, потом развязал ему руки и сел рядом, откинувшись на скалу.

– Я предупреждал... – начал было Маркус, но наступила очередь Лены. Сначала он никак не реагировал, а потом даже оживился, во всяком случае глаза заблестели. Может быть, и правда, есть у ее какая-то сила и она может ей делиться через прикосновение? Шут наблюдал за ними сквозь ресницы. Длинные, как у куклы, и какие-то лохматые, даже тень лежала на щеках. Единственная тень в этом сумрачном мире.

Оторвавшись от ее губ, Маркус, однако, не выпустил ее руки.

– Насколько тебя хватит? – спросил шут.

– Часа на четыре, – подумав, ответил Маркус. – С ее помощью.

– За четыре часа я тебя дотащу.

– Ты меня через границу не протащишь.

– И что там с Границей?

Маркус помолчал. Дышал он словно через силу, а лицо казалось синим вовсе не из-за здешних оттенков.

– Там самому-то пройти нелегко, – наконец проговорил он. – Я пугать вас не хотел. Думал, что мы с тобой вдвоем Делиену как-нибудь протащим. Там… такая тяжесть… и проламываться придется. Слабому через границу не пройти.

– А как же контрабандисты таскают грузы?

– Грузы не живые... Они весят столько, сколько весят. А человек… намного больше.

– Ладно. Прорвемся.

Останавливались еще два раза. Профиль шута, казалось, заострился, а в потемневших глазах застыла такая целеустремленность, что Лене было страшновато. Маркус слабел, уже едва дышал и с трудом поднимал веки. Лена разбила коленку и теперь отчаянно хромала, из ссадины сочилась кровь, но почему-то никакой особенной слабости она не чувствовала, только обычную усталость. И трава, которую она запачкала кровью, никак на ее кровь не отреагировала. Могла бы завять, что ли… Границу они увидели сразу: густой карамельно-розовый экран перегораживал ущелье. Возле него сделали последний привал. Лена коснулась блестящей розовой массы но никакого сопротивления не почувствовала, рука исчезла, как в непрозрачной воде.

– Лена, – позвал шут. – Поможешь мне? Немного.

Наверное. Лена уже перешла какой-то психологический барьер, поэтому несмотря не серьезность и даже трагичность ситуации невольно фыркнула. Светлая приступает к поцелуйному обряду. Или шуту нужна стихия? Прямо на глазах у Маркуса? А ведь смогу и на глазах, подумала Лена, и с Маркусом смогу, какая тут у свиньям скромность, когда вопрос жизни и смерти…

Шуту хватило поцелуев, а вот Маркус на них почти не реагировал. Он был совсем холодный, Лена обняла его, накрыла своим плащом, прижалась потеснее, гладила по щеке, отчаянно мечтая, чтобы он открыл глаза.

– Пора, – решительно встал шут. – Лена, я думаю, нам разделяться нельзя. Пожалуйста, держись за меня, хорошо?

– Ты… двоих… не…

– Заткнись! – рявкнул шут, вскинул Маркуса на спину и шагнул в розовый глянец. Уцепившись за куртку Маркуса, Лена поспешила следом, чтоб увидеть, как зашатался и медленно опустился на колени шут, и услышать, как застонал Маркус. Вокруг не было ничего. Ни земли, ни неба, ни скал, ни розовой стены. Висели, как персонажи мультика, посреди светлого вакуума. Шут отпустил Маркуса, потом подхватил его подмышки и потащил волоком. Его бледное лицо наливалось краской, на шее выступили вены. Лена оттеснила его немного в сторону, схватила Маркуса за одну руку, шут – за другую, и вдвоем они потащили его в никуда. Маркус был тяжелым, тем более что ничем им не помогал, голова бессильно болталась, глаза были закрыты. Кажется, он даже не дышал, но голубая жилочка на виске слегка пульсировала. Шут хрипел, и было видно, что и его силы на исходе. Лена ничего не понимала и ничего особенного не чувствовала. Разве что запах озона. Шут рухнул на колени, и Лена торопливо поцеловала его в щеку, потом в губы. Это словно и правда придало ему сил, он пополз на коленях, не выпуская Маркуса, но Лена понимала, что тащит Проводника уже больше она. Даже волоком тянуть восемьдесят килограммов было ужасно тяжело.

Кончилось все внезапно и бесследно. Никакой розовой стены. Горная гряда, опушка леса, ровная мягкая трава, больше похожая на классический английский газон из кино, широкая сверкающая под солнцем река, поросль ивняка вдоль берега, ясное небо и удивительное тепло… Шут упал, перевернулся на спину и замер, судорожно вздохнул Маркус.

Не шевелились они долго. Лена, кажется, даже вздремнула, а скорее, впала в состояние полусна, вроде бы и осознавая, что лежит на аномально шелковистой траве под аномально чистым небом, но видя себя как-то извне. Первым пришел в себя Маркус. растормошил Лену, растолкал шута. Шут вяло отмахивался, а потом завалил Маркуса на спину и уселся сверху.

Первым делом они бросились к воде: мыться. В этом средневековье люди имели привычку мыться, может, потому не было страшных эпидемий, как в Европе. Для Лены в ивняке обнаружилась маленькая заводь, и она, горько сожалея об отсутствии мыла и шампуня, все же долго плескалась в чистой и теплой воде, как могла, постирала свое немногочисленное белье и даже прополоскала чудо-платье, натянув на себя рубашку и бесформенную юбку. Мужчины уже валялись на траве, развесив по кустам свои одежки. Маркус высыпал Лене в подол две пригоршни крупной земляники.

– Перекуси, потом я чего посущественнее найду.

– Знаешь этот мир? – спросил шут.

– Знаю, – с облегчением кивнул Проводник. – Сюда и шел. Мало чем от нашего отличается, разве что к эльфам нетерпимы, да нам это не страшно. Странниц чтят… впрочем, я не знаю мира, где было бы иначе. У меня здесь есть знакомцы, так что все устроится. Я даже это место, кажется, знаю. Несколько дней пути до столицы, места не очень заселенные. Где-то на этом берегу живут эльфы…

– А они к людям тоже нетерпимы? – одними губами усмехнулся шут. Маркус помотал головой и поскреб мокрую бороду.

– Они к людям никак. Смотрят сквозь тебя, если не нарываешься, и все.

– Где они смотрят не сквозь… Лена, ты ешь. Мы уже. Правда.

– Спасибо тебе, Рош, – вдруг решительно сказал Маркус. – Я знаю, что такое пройти Границу с грузом. Пробовал… пару раз. Больше бы не рискнул.

– В следующий раз я тебя обязательно брошу, – лениво пообещал шут. – И правда не подозревал, что может быть так тяжело. Будто я на себе небо несу… А благодарить надо не меня – Лену. Без нее я бы тебя не вытащил. Или надсадился, оба загнулись бы. Тебе не было тяжело?

– Не было, – призналась Лена. Земляника была сладкая до безобразия. Эх, к ней бы взбитых сливок… – То есть было. Но я бы и здесь так же устала. Как обычно. И знаешь, Маркус, я коленку разбила, но никакой потери сил не чувствовала. Кроме обычной, от усталости.

Они бросились к ней и задрали юбку куда выше разбитой коленки, пришлось стукать обоих по макушкам.

– Твои прелести меня в данном случае не волнуют, – проворчал Маркус, – так что не дерись. Нам еще идти и идти… То есть если что, тебя нести будет куда легче, чем меня… Ну что, значит, Путь на тебя не действует, как на всех. И это хорошо. Не хотелось мне, чтобы ты это переживала… мне-то ничего, я на Границе сразу вырубился, а уж шуту каково…

– Шуту каково, – согласился он. – Никогда в жизни так не уставал. Руки до пяток вытянулись. И хоть ты меня убей, сегодня мы никуда не пойдем. Надо как следует отдохнуть.

– Я и не предлагаю. Думаешь, мне враз похорошело? Нет, знаешь, сам себя младенцем чувствую, когда на четвереньках передвигаться легче. К тому же надо какую-то обувь для Делиены сделать.

– Умеешь?

– Попробую. До первой деревни. А там уж на башмаки заработаю. Хотя ей и так дадут и еще просить будут, чтоб взяла. Пойду-ка я вот туда, к излучине, рыбу посмотрю… Нам сейчас надо как следует наесться.

– А я по лесу чуток поброжу. Нет, Лена, ты сиди. Лучше всего на берегу. Ноги в воду опусти – тебе поможет.

Он был прав. У берега вода была совсем теплая. Река была широкая, как Обь, спокойная, непривычно прозрачная. Конечно, если всех промышленных стоков чуть… Да и канализационные тоже вроде не намечаются: ничего такого по воде не плывет. Лена закатала рукава рубашки, подняла юбку, выставив ноги на солнце. Колено болело, хотя, конечно, ничего сломано не было, такая нормальная детская травма – ссадина, небольшой отек. Просто Лена не привыкла к боли. Совсем. Если бы она разбила коленку дома, то уж точно страдала бы на диване и мазала ссадину из разных тюбиков. Отдых радовал.

Вот интересно, врут мужчины о ее неоценимой помощи? Или правда им помогают ее прикосновения? а тем более поцелуи… кстати, у Маркуса это получалось вовсе недурно, хотя и не так, как у шута. А если порассуждать логически? Ну, предположим, имеется у нее некая Сила (надо полагать, светлая, если по имени судить) и передается она при соприкосновении открытых участков кожи. Шут в карете Крона говорил, что она придает ему силы, а ведь она всего лишь держала его за руку. Потом его практически излечила… стихия. Лене даже казалось, что не только излечила, но и сделала крепче, чем он был, может, даже без этого… без этих полетов в океане он не смог бы донести Маркуса и уж тем более протащить его через границу. Лена видела, что он даже шевелился на пределе человеческих сил, видела, как вздулись вены на руках, как напряжена была шея. То есть, выражаясь языком протокола, интимная близость дает максимум, а поцелуй дает больше, чем просто поглаживание по щеке. Чем больше площадь соприкосновения… И вот еще. Слизистые ткани. Поцелуй эффективнее держания за руку, близость эффективнее поцелуя. И что теперь, ей так хронически и работать зарядным устройством? Ведь если б Маркус смог, она б ему стихии не пожалела. Жизнь дороже. Причем не только жизнь Маркуса, но и своя собственная, потому что без него было бы куда труднее. Он даже лапти плести умеет, не то что рыбу голыми руками ловить.

Шут сел рядом, пощекотал ей шею губами.

– Устала?

– Меньше, чем ты.

Он словно бы удивился:

– Я мужчина, как можно нас сравнивать? Я и должен быть сильнее. По природе. Лена… Я знаю, ты в это не веришь, но это правда: если бы не ты, мы с Маркусом там бы и остались. Я чувствовал тебя… как рука чувствует ожог. Или порез. Только не боль, а что-то совсем другое. Я не знаю, как это объяснить. Никогда ничего… И когда я с тобой…

Шут обнял ее так, что стало больно, прижал к себе и с отчаянием в голосе проговорил:

– Никому не отдам. Никогда. На все ради тебя пойду: на смерть, на позор, на убийство. Только не прогоняй.

Лене стало страшно. Никто не собирался ради нее… ни на что не собирался. Даже на мелкие жертвы, не говоря уж о смерти или убийстве. Не без труда вывернув шею, она нашла губы шута – может, кроме силы, она способна дать и душевное равновесие? Лене вовсе не хотелось, чтобы он шел на смерть и вообще куда-то дальше трех шагов от нее. Лучше двух. А еще лучше – чтоб касаться щекой его мягкой и негустой бородки и гладить его руку.

Маркус не стал их беспокоить. Лена слышала, как он ходит чуть в стороне, ломает ветки, складывает костер. Потом раздался тихий свистящий звук: он опять тренировался в первобытном способе добывания огня, потом поплыл запах жареной рыбы… А Лена и шут так и сидели обнявшись и смотрели на реку. Даже не целовались, потому что и так было противоестественно хорошо и спокойно.

В конце концов, когда река немного потемнела, а солнце начало клониться к горизонту, Маркус поинтересовался, не изволят ли они откушать. Они изволили. Рыбку он поймал ого-го какую, судя по практическому отсутствию костей, осетра или его двоюродного брата, запек в глине огромные куски, опять ухитрившись какой-то травой заменить соль. На гарнир были жареные на палочках белые грибы (или их родные братья), на десерт – огромное количество земляники. Когда шут успел набрать столько? Лена ела до тех пор, пока живот не начал переваливаться через шнурок, заменявший юбке пояс, а мужчины, естественно, еще больше.

Вечер был теплым, но с реки тянуло прохладой, и по настоянию Маркуса, они ночевали в лесу. Выстиранная одежда высохла. Лена снова надела черное платье, а мужчины куртки. Лену укутали плащом, улеглись по бокам и отменно выспались. Проснувшись на рассвете, Лена послушала местного родственника соловья, позволяя шуту тихонько целовать себя в область уха, а потом снова уснула и дрыхла, пока ее не разбудил Маркус. Его мокрый загорелый торс прямо-таки сверкал на солнце, а рана на предплечье, едва не стоившая ему жизни, выглядела тем, чем была на самом деле – просто глубокой царапиной.

– Сплавал на тот берег, – сообщил он. – Посередине такое течение, что лучше не рисковать, ты совсем плавать не умеешь. Ничего, дойдем до переправы. Теперь попробуй обувку… так себе, но все лучше чем босиком.

– Тут трава мягкая, – проворчала Лена, примеряя брата-близнеца родного российского лаптя. Маркус хмыкнул и ловко ее обул, пустив на онучи последний кусок полотна.

– Трава мягкая, – согласился шут, – а муравьи огромные.

– Муравей и близко не подползет, у меня амулет от насекомых. А вот на сучок напороться можно. Зачем тебе лишние проблемы? Я понимаю, что не особенно красиво, но единственное, что я могу тебе предложить другое – это мои сапоги. Обе ноги всунешь в один и прыгать будешь. У тебя ножка-то какая… аккуратная. Туфли жалко, справные были, но о камни чего только не собьешь. Рош, твои-то башмаки целы?

– Местами, – засмеялся шут, – пока выдержат. Потом на сапоги заработаю. Ну что? В какую сторону идем?

Маркус повел их лесом, на непроходимую чащобу не похожим, но и на городской парк тоже. Трава стала повыше, но ненамного, и будь Лена в джинсах и кроссовках, прогулка даже доставила бы ей удовольствие. А что? Комары и мухи, бич сибирских лесов, не донимали, амулет Маркуса не подпускал их близко, даже пауки спешно покидали свои плетения. К непривычной обуви Лена приспособилась, потому что о кроссовках оставалось только мечтать. Судя по изумлению Маркуса, местным дамам не приходило в голову носить мужскую одежду, хотя камнями бы такую не забросали, но вот сумасшедшей бы сочли. Девы-воительницы здесь не водились, а если и водились, носили все равно юбки, только что не в пол, а малость покороче. В отместку Лена рассказала им о моде ее мира, вспомнив девчонку с голым пузиком – последнего человека, которого она запомнила перед тем, как попасть в толпу на площади. И про мини-юбки рассказала, про прозрачные кофточки без белья, и про шедевры модельерского искусства под названием «стринги», и про голопопые купальники.

Им не понравилось. По их мнению, женщина теряет шарм, прелесть, загадку, открывая слишком многое. Ну что за удовольствие созерцать скопище голых ног? Приедается! А вот когда ненароком ветер юбку взовьет да колено обнажит… Лена тут же напомнила им, как они вместо ветра чуть не до ушей ей юбку задрали, и они немедленно переключились на обсуждение ее коленей. Лена пригрозила вот прямо сейчас соорудить себе мини-юбку (которых она вообще-то не носила никогда), а шут с тяжким вздохом признался, что в таком случае он за себя не ручается, а Маркус, почесав нос, тоже заметил, что устоять перед искушением ему будет трудновато и что ей будет за счастье, если они с шутом из-за нее друг друга поубивают, как два оленя во время гона…

Лена взвизгнула, потому что из ниоткуда прямо у нее перед носом возник человек. Мужчина. Красивый, высокий, глазастый, с крайне презрительным лицом и длинными гладкими волосами. По инерции похватав отсутствующий эфес, выругался Маркус. Шут плавно переместился и оказался перед Леной. Мужчина, пожав плечами, переложил лук в левую руку, а правой прозаично звезданул его в челюсть и сбил с ног. Маркус буркнул:

– Не глупи. Собираешься драться с десятком вооруженных эльфов?

Мужчина не удостоил его внимания, а Лену осмотрел со всем вниманием и склонился в легком полупоклоне.

– Прошу тебя пойти со мной, Светлая.

Просит?

– Интересная просьба, – холодно сказала Лена слегка сиплым после взвизга голосом, – подкрепленная большим количеством вооруженных людей и грубой физической силой. А если я не хочу расставаться со своими спутниками, ты заберешь меня силой?

Он еще раз поклонился, прижав к груди ладонь, но Лене мерещился некий оттенок издевательства в его почтительном тоне:

– Не волнуйся, Светлая. Твои спутники направятся в то же место, что и мы, только они пойдут пешком, тебе же я предлагаю коня.

– Я не умею ездить верхом, – мстительно бросила Лена, посмотрев на роскошного черного жеребца с роскошной расчесанной гривой и под роскошной золотистой попоной. А может, кобылу: в этом ракурсе было не понять. Мужчина взлетел в седло, а следом за ним взлетела и Лена: в очередной раз чьи-то сильные руки подняли ее за талию, а всадник легко принял ее и осторожно опустил перед собой на попону. Мягкую, как ватное одеяло. Шут понуро потирал челюсть, не сводя с Лены несчастных глаз. Маркус вздохнул.

– Я обещаю тебе, Светлая, ты увидишь своих спутников, – странно певуче пообещал мужчина, подумал и на всякий случай добавил: – Живыми, конечно. Путь далек, ты устанешь. А они мужчины. Дойдут, – и он тронул лошадь.

Через час у Лены ужасно устала спина. К шуту она прислонялась, было уютно, надежно, а тут сидела, словно проглотила кол. Тогда мужчина обнял ее за талию правой рукой, прижав к себе, и пустил коня рысью. Наверное, рысью, потому что мелко трясло и было страшно неудобно. Она не оглядывалась. Не из гордости – бесполезно, лес был густым и люди терялись из виду уже в полусотне шагов. Рядом скакали еще трое, как ни смешно, таких же писаных красавцев, высоких, с обалденной осанкой. Не знают они, что такое остеохондроз, сразу заметно. Странно, что ветки не хлещут по лицу, как он выбирает дорогу на такой скорости… и как вообще можно управлять лошадью, держа поводья в одной руке, откуда она знает, куда поворачивать… и вообще…

Он придерживал лошадь (или коня?), давая ей отдохнуть. Другой с вежливым полупоклоном предлагал ей фляжку с холодной водой – Лена не отказывалась, третий протянул нечто вроде рулета с непонятной начинкой, а первый объяснил:

– Мне бы не хотелось устраивать привал, Светлая, в лесу быстро темнеет, поешь, пожалуйста, на ходу.

Лена поела. Рулет был очень вкусный, кажется, с мясом и большим количеством легких специй. Четвертый что-то спросил. Лена не расслышала или не поняла, и первый уточнил:

– Может быть, ты хочешь вина?

– Ты уверен, что я увижу своих спутников? – хмуро поинтересовалась Лена.

– Они идут туда же, куда и мы. Возможно, будут там даже раньше нас. У нас нет причин их убивать, но если вдруг по дороге им встретятся люди, я не знаю, что будет. От нас им не грозит опасность, особенно если они не попытаются бежать. Но они производят впечатление разумных, особенно Проводник. Он удержит своего товарища от опрометчивых поступков.

– Почему они могут оказаться там раньше нас?

– Их проведут другой дорогой. Короткой, но неподходящей для женщины. Тяжелой. Кони там не пройдут. Я знаю, что ты устала, Светлая, но мы должны спешить.

Ага. Вот щас скажу: нет, останавливайся – и они послушно остановятся, костерочек разведут, массажик сделают… нет, массажик не надо, потому что больше всего устала даже не спина, уже не спина, а самое сидячее место, несмотря на мягкую попону. Всадник еще раз проявил заботу:

– Может быть, тебе удобнее сидеть по-мужски?

– Юбка узкая, – буркнула Лена. Юбка узкой не была, но чтоб сесть верхом, ее пришлось бы задирать выше колен, демонстрируя ссадину и лапти. Очаровательно. Таким мужикам… Эльфам. Это – эльфы. И почему не дошло сразу, ведь Маркус внятно сказал: десяток эльфов. Имеющих напряженные отношения с людьми.

Наверное, это был город. Но он так был вписан в лес, как строителям Академгородка никогда бы сделать не удалось, а лучших примеров сочетания человеческого жилья и деревьев Лена не знала. Было невероятно страшно и от этого холодно. Она так привыкла к присутствию Маркуса и шута, что сейчас чувствовала себя просто эталоном одиночества. Ее сняли с лошади и, поддерживая под руку, ввели в дом. Размеры его снаружи определить было невозможно, уже стемнело, и освещенный весьма смутным светом фасад растворялся уже в шаге. Лена не шла – ковыляла. Ее сопроводили до просторной, но не гигантской и даже не очень большой комнаты и, отвесив по почтительному, хотя и неглубокому поклону, оставили одну. Стало еще страшнее. В комнате было странно светло – ламп или свечек не было, а свет был, ненавязчивый, неяркий. Пожалуй, читать при нем было бы дискомфортно. Мебели почти не было: три плетеных кресла, небольшой стол, кровать… точнее, возвышение под красивые покрывалом, которое, скорее всего, предназначалось для сна. Стены были неизвестно из чего, несколько гобеленов по красоте существенно превосходили те, что Лена мельком видела во дворце Родага. Наверное, у эльфов искусство было развито лучше.

Взгляд она почувствовала и резко повернулась. Стало совсем тоскливо. Высокий… очень высокий, но при этом не огромный, хотя и плечистый мужчина, чуть склонив влево голову, рассматривал ее ничего не выражающими синими глазами. Сказать о нем «красивый» значит ничего не сказать. Красивыми были ее четыре всадника… фу, тоже мне Апокалипсис. Этот же был… в общем, таких просто не бывает. Даже в кино. Разве что в некоторых японских мультиках, что поэстетичнее. Лена тоже на него уставилась. Она ненавидела, когда ее вот так рассматривали симпатичные мужчины (когда красивые женщины – тем более), не за сам процесс – за то, с каким выражением они потом отводили глаза, и Лена переставала существовать в их мире.

Он был и правда очень высокий, что-то под метр девяносто, но, что называется, тонкий в кости – пальцы скрещенных на груди рук (тоже – позер!) были длинные и тонкие, запястья – узкие, сам длинноногий и узкобедрый. Одетый не без изысканности вкуса. Куртка была простой, но явно из хорошей ткани того синего цвета, который старается как можно быстрее выгореть на солнце, но выгоревшей она не была. Узкие штаны были темнее и сидели так, будто он прямо в них и родился и они росли вместе с ним, ухитряясь не становиться излишне обтягивающими. Из-под воротника-стойки белела рубашка. На широком ремне не имелось никакого оружия.

Волосы у него было длинные, волнистые и золотые. Блондин. Классический – с не самими темными бровями и ресницами и бумажно-белой кожей. Такого размера глаза действительно рисуют только узкоглазые японцы. Рот, который тянуло назвать надменным. Или насмешливым. Что одинаково неприятно. Нос, к которому нельзя придраться. Лоб и вовсе просто роскошный. Лена вот раньше не знала, что в человеке может быть прекрасным именно лоб. И подбородок.

Убила бы. За этот взгляд, за эту несуществующую улыбку, за эти ничего не выражающие глаза цвета холодного зимнего неба. Скотина. Она сюда не стремилась! Лет ему было под сорок, как показалось на первый взгляд. На второй – за шестьдесят. А с учетом информации о возрасте Маркуса, и все пятьсот.

– Что так заинтересовало тебя в моем лице? – спросил он, опуская обращение – то ли намеренно, то ли просто так.

– У человека не бывает таких старых глаз, – не успев подумать, выпалила Лена.

– Конечно. Но разве я человек?

– Откуда мне знать, кто ты!

Он опустил левую руку, прижал к сердцу правую и слегка склонился:

– Лиасс. Владыка эльфов. Рад приветствовать тебя, Светлая.

Лена ответила кивком. Перебьется без реверансов, тем более что делать реверанс Лена не умела, а кланяться ни за что не позволила бы спина. Господи, ну что да жизнь! Приходится перед таким мужиком стоять скособоченной, с непромытыми и пятерней расчесанными космами. В лаптях! С грязными и обломанными ногтями и ссадиной на коленке!

– Чем обязана такой чести?

– Нужда, – пожал плечами он. Владыка! фу. Тоже мне… епископ Афанасий в исполнении Лапикова. – Великая нужда, Светлая.

– И чем я могу помочь Владыке эльфов? – с максимальным сарказмом полюбопытствовала Лена.

– Мне нужна твоя сила, Светлая.

Лена пошатнулась. Он удивился, и, как ей показалось, искренне.

– Неужели я настолько отвратителен? Или у тебя особая неприязнь к эльфам?

– Нет у меня неприязни к эльфам, – пробормотала потрясенная Лена. Точно – зарядное устройство. Удобно. К сети подключать не надо, в койку завалил, трахнул – и бодр и свеж. Даже еще удовольствие получил. – Но и никакого желания тебе помогать – тоже нет. Особенно так.

Он качнул головой.

– Позволь мне объяснить, Светлая. Я Владыка эльфов. Поверь, я нужен своему народу… по разным причинам. Но главная – это вероятность скорой войны. Я должен успеть хотя бы приготовиться к ней.

– А я тут причем?

– Дай мне закончить. Два дня назад я получил в спину стрелу.

– Обратись к магу.

– Какая ты нетерпеливая… Позволь мне все-таки закончить. Маги не всесильны. Стрела была отравлена и заговорена… редкое сочетание. Мне осталось несколько часов. Потом я просто умру.

– Я должна расплакаться от жалости?

– Нет, плакать не стоит, – впервые улыбнулся он, – слезы Ищущей вряд ли помогут моему народу. Почему ты так противишься?

– Я должна взвизгнуть от восторга и с разбегу прыгнуть в твою постель?

Он коротко засмеялся.

– Визжать необязательно.

Лена смотрела в холодную синеву и чувствовала, что начинает свирепеть. Еще чуть-чуть – и она начнет швыряться мебелью… потому что больше ничего в комнате не было. Эти наглые красивые самцы свято уверены, что им достаточно только пальцем поманить или придумать красивый мотив… Судьбы народа, понимаешь ли, решаются…

– Не припомню случая, чтобы вследствие смерти одного человека, пускай даже владыки, погибал целый народ.

– Не сразу. И не непосредственно. Но смерть одного часто приводит к смерти многих. А эльфы – немногочисленный народ.

– Мне есть дело до эльфов?

– Никакого, – легко согласился он. – Однако я не уверен, что тебя не будет мучить мысль, что ты стала причиной гибели народа, пусть и совершенно тебе чуждого. Как только мелькнет у тебя в голове: а ведь я могла бы их спасти…

– Ты уверен, что мелькнет?

– Нет, – признал он. – Люди редко вспоминают эльфов. Почему вы так не любите тех, кто хоть в чем-то вас превосходит?

– Философский вопрос? «Вы» – в данном случае понятие общее, надо полагать? Ну а общо это как раз очень легко. Человек всегда, осознанно или нет, стремится к лучшему, хочет быть умнее, красивее, богаче, моложе, что вызывает зависть к тому, кто обладает этими качествами. Если бы имелась некая раса, превосходящая эльфов, то «вы» относилось бы не к нам, а к вам.

– Такая раса есть, – пожал плечами эльф, – но мы не завистливы. По крайней мере, я не замечал в своем народе стремления стереть с лица земли эту расу. Светлая, беседа с тобой доставляет мне истинное удовольствие, но у меня действительно очень мало времени. Ты хочешь, чтобы я умер?

– Не хочу. А ты хочешь, чтобы я ложилась в постель с любым умирающим? Боюсь, мне тогда и вставать не придется.

На секунду он опустил глаза.

– Прости, Светлая, но я вынужден…

– Конечно, ты со мной справишься…

Он так удивился, что Лена замолчала, хотя страстный монолог так и рвался с языка.

– Светлая, ты разве не знаешь? Твою силу нельзя отнять. Ею распоряжаешься только ты, и только ты можешь ее дать. К тому же я не имею привычки насиловать женщин. У меня нет выбора…

– Выбор есть всегда, – выпалила Лена вычитанную неведомо где и неведомо когда гениальную мысль человека, никогда не попадавшего в безвыходные ситуации. Эльф не возразил.

– Есть. Либо умереть, либо прожить еще какое-то время. Как ты думаешь, что я выберу?

– Но если силу нельзя отнять, на что ты рассчитываешь? Уговаривать меня всю ночь?

– Я не доживу до утра, Светлая. Я рассчитываю на твое благоразумие. На твой выбор.

Он подошел к окну и поманил Лену. Она подошла почти против воли. Окно выходило на большую поляну. Было похоже на кадры голливудского фильма: неровный, но яркий свет костров, поголовно высокие и поголовно красивые мужчины, занятые какими-то своими делами. Кто кивер чистил весь избитый, кто штык точил, ворча сердито… К двум деревьям были привязаны голые по пояс шут и Маркус. Шагах в двадцати веселилась группа эльфов. Потом один медленно поднял лук, тщательно прицелился и спустил тетиву. Стрела вонзилась в дерево десяти сантиметрах от головы Маркуса. Эльфы захохотали, место стрелка занял другой, тоже тщательно прицелился… Шут дернул головой: стрела царапнула ему шею, капелька крови медленно потекла вниз. Стрелка, что называется, освистали. Потом его место занял третий… четвертый…

Эльф оттеснил ее от окна.

– У тебя тоже есть выбор, Светлая, – сказал он. – Ты свободна, можешь уйти хоть сейчас, хоть завтра, хоть через неделю. Ты получишь необходимые припасы, одежду, обувь… если захочешь, коня. С тобой будут обращаться почтительно даже после моей смерти, даже если через какое-то время ты снова зайдешь сюда. Но если ты уйдешь, они останутся. Сначала будут учиться стрелять юноши. Потом подростки. Потом дети. Если же ты останешься, то завтра вы уйдете вместе, получив все необходимое для дороги.

Лена оцепенела. Выход есть всегда. Уйти – и оставить. Остаться – и уйти. И цена, наверное, невелика. Кто-то и не задумался бы. Эльф прошелся по комнате, переставил кресло и посмотрел на нее.

– Я знал, что ты согласишься, – кивнул он, хотя Лена молчала. На нее накатил самый настоящий ступор: ни движений, ни мыслей, ни чувств. Пустота. Эльф присел на легкое креслице, чтобы стащить сапоги, расстегнул куртку, стянул через голову белоснежную рубашку, снял штаны и бросил их на пол. Лена не шевелилась. Понял, что ждать от нее каких-то действий бессмысленно, эльф приблизился и так же спокойно и равнодушно начал расстегивать пуговицы на ее платье, развязал пояс, снял с нее платье по-мужски – через ноги. Лена тупо смотрела прямо перед собой. Перед глазами была его шея, белая, как и лицо, с белой же цепочкой затейливого плетения. Что висело на цепочке, Лена не видела: надо было опустить глаза, а ни сил, ни желания делать это не было. Он покачал головой, присел перед ней на корточки, чтобы снять с нее шедевр обувного искусства Маркуса. Наверное, ему не доводилось видеть Светлых в лаптях. Нечесаных, плохо вымытых и с разбитыми коленками.

Выпрямившись, он поднял пальцем ее подбородок, и Лена, вспомнив вычитанный в каком-то детективе прием, уставилась ему между бровей. Он хмыкнул, легко подхватил ее на руки и отнес к постели.

Лена надеялась, что дальше все будет так же просто и по-деловому: трахнул быстренько, получил свою подпитку и успокоился. Напрасно надеялась. Сама же цитировала: надежда – глупое слово.

Эльф был нежным и точно знал, что нужно женскому телу. Лена невольно вздрагивала, ненавидя себя за то, что тело ее предает, поддаваясь ласкам. Чтобы не видеть холодной синевы, она не просто закрыла глаза, а крепко зажмурилась, а ему это и не мешало. У него были холодные мягкие губы и ледяные ласковые пальцы. Холодным было колено, которым он раздвигал Лене ноги, холодным – торс, все его вдруг потяжелевшее тело, и… и… весь он был холодный.

Это было совсем не так, как с шутом. Никакого океана. Зато похоже на то, что рассказывали девчонки. Лене было стыдно за то, что ей хорошо, что по телу растекаются мягкие волны… Она чувствовала все, каждое движение эльфа, каждое касание его губ, что-то ритмично задевало ей шею и грудь – наверное, то, что висело на затейливой цепочке… Тело эльфа стало теплым, а когда оно вдруг напряглось и сразу расслабилось – горячим, и тут Лене самой стало жарко и как-то невероятно хорошо, и она, кажется, то ли ахнула, то ли вскрикнула…

– Ну посмотри же ты на меня, – попросил он через какое-то время. – Не настолько же я страшен, чтоб ты боялась смотреть мне в лицо.

Он обнимал ее теплыми сильными руками. Лена попробовала отстраниться. Он тут же ее выпустил, позволил отодвинуться, ласково провел пальцами по щеке. Лене было так плохо из-за того, что только что ей было так хорошо… Слезы подкатили к горлу, заполнили глаза. Эльф поймал выкатившуюся слезинку губами.

– Вот уж этого точно не нужно… Слезы Ищущей никак не нужны этой земле. Здесь и так хватает бед.

Он опять обнял ее, чуть встряхнул, прижал к себе и отпустил. Он тоже верит, что ее слезы – страшная сила? Лена постаралась загнать их обратно, но не получалось, они так и стояли в глазах, иногда выскальзывали, а эльф опять ловил их губами. Пока все не выловил.

– Спасибо, Светлая. Ты подарила мне жизнь… – почему-то в его очень мужском голосе было удивление. А чего он ждал – разве не этого? – Я твой должник.

– Я могу уйти?

– Не спеши, – шепнул он. – Никогда не спеши. Почему ты так боялась? Ведь ты именно боялась. Что такого страшного? Тебе ведь было хорошо, я достаточно опытен, чтобы это понимать… Подожди…

– Нет! – пискнула Лена, но его рука уже легла ей на грудь и… и черт возьми, никаких объяснений этому не было и быть не могло. Ощущения, сравнимые только с самым последним моментом, только гораздо сильнее, гораздо ярче – и по всему телу, от натертых пяток до макушки, даже до кончиков волос, неописуемое, невыразимое, небывалое удовольствие, не существующее в реальности блаженство, от которого, наверное, и умирали подопытные мыши, которым экспериментаторы в белых халатах воздействовали на центры наслаждения. Кажется, она то ли стонала, то ли кричала, и эльф тоже то ли стонал, то ли кричал, а может, ей мерещилось, и эльф вроде был какой-то другой, сильнее, быстрее, активнее, горячее… а потом был взрыв… Даже не атомный. Взрыв сверхновой…

На этот раз ей понадобилось куда больше времени, чтобы начать воспринимать окружающее. Эльф тихонько, едва касаясь, целовал ей плечи и шею.

– Тихо, тихо, – прошептал он успокаивающе. – Нельзя так сразу… это нужно отпускать постепенно, иначе потом будет тяжело… Это была моя маленькая благодарность. Почему ты так смотришь? Никогда не была в постели с магом?

– Это магия?

– Конечно. Это первое, что рвется освоить любой ученик мага. Что тебя смущает, Аиллена? Отчего ты так стыдишься чувственности? Напрасно… Свое тело нужно любить, заботиться о нем, доставлять ему удовольствие, тогда и оно будет вернее служить тебе.

– Мало тебе было силы, да?

– Силы? А ты не заметила? Я остановил твою волну. Никто не может получить больше силы, чем способен вместить. Это было уже просто… для удовольствия.

– Я бы обошлась без…

– Разумеется, потому что ты не знала, что такое любовь мага, – перебил он, не прекращая легонько ее целовать. Волосы у него были мягкие, как у семимесячного племянника Лениной соседки. Зачем мужчине такие волосы? Густые, вьющиеся, а такого цвета никакими красителями не добьешься. – Но не стоит лгать себе. Ведь сейчас ты так не думаешь.

– Думаю, – буркнула Лена, с ужасом подумав, что шут мог чувствовать ее… Эльф посмотрел ей в глаза. Синева вовсе не была морозной. Нормальной была, только непривычной, противоестественной, не яркой, но глубокой и усеянной темными пятнышками, будто погасшими звездами. В жизни такая бывает только если надеты жутко дорогие контактные линзы.

– И правда… Странно. Ах да… Кто из них – Проводник или полукровка? Нет, Проводник для тебя слишком прост… Значит, второй. Ничего. Он поймет. Поверь мне, он поймет. Ему ты тоже дала жизнь или просто любовь?

– Не знаю, – зачем-то ответила Лена. – Просто или непросто.

– А теперь будешь знать, – заметил эльф. – Если с каким-то мужчиной тебе будет лучше, чем только что было со мной, не сомневайся: это даже не любовь. Это судьба.

– А они…

– Они в полном порядке. Стрелять перестали, как только ты легла со мной. Мне нет резона обманывать тебя, Аиллена. У меня нет особенной неприязни к людям, хотя и симпатии тоже нет. Но ты… моя благодарность тебе безмерна. Я бы сказал – проси что хочешь, но ты обязательно попросишь что-нибудь не то. Поэтому ты подумай, что бы ты хотела больше всего.

– А ты можешь все? – саркастически спросила Лена.

– Почти. – Он встал, ничуть не стесняясь своей наготы (впрочем, стесняться было нечего: он был великолепен), поднял с пола одеяло и накрыл Лену. – Пожалуй, нам стоит выпить вина. Ты какое предпочитаешь – розовое, красное, белое? Или доверишь выбор мне?

Когда он повернулся спиной, Лена увидела на светлой (но, кстати, на такой уж белой, как ей казалось) коже багровый шрам. Стрела попала в то место, где, по представлению Лены, у человека находилась печень, а любое ранение печени практически смертельно. Правда, она не была знакома с анатомией эльфов и методами магического лечения… Он открыл шкафчик, которого Лена не заметила, достал оттуда два высоких узких стакана из дымчатого стекла, кувшин, разлил вино и поводил руками над стаканами.

– Немного магии улучшает вкус вина, – пояснил он. – И это совершенно безвредно. Я думаю, нам стоит поговорить. Нам есть о чем поговорить, Аиллена.

Он подсунул ей под спину подушку и сел рядом.

– Я больше не прикоснусь к тебе, если, конечно, ты сама не захочешь. Можешь перестать меня бояться. Я последний эльф во всех мирах, которого ты должна бояться. Пей, Аиллена. Это очень хорошее вино. Больше такого не будет долго… Скоро начнется война, а она никак не способствует виноделию.

– Ты предпочитаешь виноделие?

– Я – да. Люди – нет. Эльфы не воинственны, хотя умеют воевать лучше людей. Послушай меня. Когда я говорил, что ты подарила мне жизнь, я не шутил. Мне действительно оставалось всего несколько часов… существования. Но не жизни. Собственно, я умер еще вчера. Но мне хватило сил наложить на себя заклятие, которое давало мне еще возможность пробыть в мире живых еще сутки. Я знал, что в мир пришла Странница, и послал несколько групп отыскать тебя. Я рассчитывал получить силу, которая позволила бы мне продлять заклятие еще несколько раз, хотя бы месяц, в лучшем случае два…

– Ты хочешь сказать… – наконец прорезался голос у Лены. Он засмеялся.

– Нет, я еще не был гниющим трупом. Я задержал смерть, вот и все. Остановил процессы в организме. Ты не заметила, что я почти не дышал, что у почти меня не билось сердце, что я был холодным, как черный демон? Немного найдется магов, способных на такое, так что я даже горжусь собой. А сейчас… – Он взял руку Лены и приложил к своей груди. Сердце очень даже билось. Учащенно. То ли эльфам так положено, то ли причина та же, что и у Лены: у нее тоже все еще колотилось – ой-ой. Кожа у него была гладкая и теплая. Обычные тридцать шесть и шесть. И вовсе не бумажно-белая. Просто светлая, как у всякого нормального блондина. – Ты вернула мне жизнь, Аиллена. Понимаешь?

– Нет, – честно призналась Лена. – Я вообще ничего не понимаю. Ты знаешь, что я такое?

– Ты? Источник.

– Э-э-э…

– Ты Источник, – повторил он. – Для тебя это ново? Ты недавно вступила на этот путь?

– Кто б мне объяснил, что это за путь…

– Объясню, – пообещал он. – Все, что знаю, пока могу сказать, что ты, скорее всего, Первичный Источник. Такие приходят в мир перед великими потрясениями.

– Лучше бы не приходили…

– Да, лучше. Но потрясения все равно происходят, и только Странницы удерживают миры от разрушений.

– Ага. Только я уже нарушила равновесие.

Эльф захохотал.

– Ты? Нарушила равновесие? Странница? Никогда ничего более смешного не слышал. Ты не можешь нарушить равновесие, потому что ты и есть Равновесие. Странницы забыли о своем предназначении. Или толкуют его на свой лад… Они сторонятся людей, сторонятся эльфов, стараются не вмешиваться и думают, что сложившийся порядок вещей и есть равновесие. Но это не так. Невмешательство – удобно, но не всегда верно, потому что непринятое решение – тоже решение, а бездействие – худший вид действия…

– Чтобы дать силу, я обязательно должна…

– Ложиться в постель? Нет. Погоди возмущаться. У меня особый случай. Мне нужно очень много силы, Аиллена. Куда больше, чем любому из живущих. Я Лиасс, Владыка эльфов.

– Ты маг?

– Все эльфы маги. Люди получили магию от нас. Бывает и любовь между нашими расами. А бывают просто телесные радости, после которых рождаются дети. Именно так магия рассеялась в мире людей. И знаешь, – усмехнулся он, – я только что открыл тебе тайну, которую, пожалуй, не знает ни один человек. Просить тебя, чтобы это и осталось тайной? Нет, вижу, что не надо… Все эльфы маги. Только по-разному одаренные.

– Ты великий маг?

– Я Владыка эльфов, – повторил он. – Великие маги – мои ученики.

– Как ты получил стрелу в спину?

Он почесал шрам.

– Как обычно. Из лука. Из длинного лука, бьющего на большое расстояние. Было очень больно… Я был дома, Аиллена. Среди своих. Среди эльфов не бывает предателей. Поэтому я был спокоен… только и успел, что слегка отвести стрелу. Если бы она попала мне в позвоночник, никакая магия меня бы не спасла. Даже ты не спасла бы.

– Средоточие силы?

– Что тебе сказать на такую глупость? Где сосредоточена твоя сила, Источник? В матке? А почему же ты можешь давать ее простым прикосновением? Нет, все проще – если бы яд попал в спинной мозг, я бы не смог двигаться. Не смог бы даже наложить на себя заклятие. Скажи… ты что, не умеешь давать силу?

– Только стихийно.

– Я постараюсь тебя научить. Ты устала? Засыпаешь? – Он забрал у Лены почти пустой стакан. – Отдыхай. У нас еще есть время. У меня есть время!

И столько ликования было в его голосе, что Лена наконец немного успокоилась и тут же безмятежно заснула. Разбудил ее запах шианы. Эльф водил кружкой у нее перед носом и посмеивался.

– Выспалась? Тебе нужен был отдых… Выпей. Завтрак будет потом. Ты, наверное, не прочь принять ванну?

– А можно?

– Тебе можно все, Аиллена, а уж такая малость…

Он щелкнул пальцами. Женщина, вошедшая в комнату, была такая красивая, что в Лене мгновенно взыграл комплекс неполноценности. Эльф чуть подождал, потом, видно вспомнил о стеснительности Лены, и удалился. Оделся он, кстати говоря, только частично: кроме штанов, на нем была только цепочка с амулетом.

– Позволь мне помочь тебе, Светлая, – поклонилась женщина. Лена набралась храбрости и вылезла из-под одеяла. Ванна оказалась за тонкой перегородкой. Водопровода, похоже, тут еще не изобрели, потому что возле ванны стояли ведра с водой. Эльфка (или правильно эльфийка?) пресекла все попытки Лены проявить самостоятельность…

Как хорошо было помыться в нормальной горячей воде, с пенистым мылом, от которого восхитительно пахло травой, вымыть голову, вытереться не куском грубой ткани, мягким-мягким полотенцем… А потом надеть чистое белье, да еще и вполне кокетливое, да еще и не только трусики, но и очень удобный лифчик… как размер-то подбирали? Эльф инструктировал? Вместо надоевшего уже черного платья ей предложили другое – тоже очень простое, но красивое, как в кино: по бледно-зеленому фону струился тонкий растительный орнамент. Лена присмотрелась – это была самая настоящая вышивка. Сколько ж труда было потрачено на это платье? Туфли оказались еще удобнее, чем развалившиеся по дороге, но куда более женственные. Эльфийка долго расчесывала ей волосы, и в результате прическа получилась очень даже ничего…

Финал все испортил. Женщина вдруг опустилась на колени и поцеловала Лене руки.

– Благодарю тебя, Светлая, за то, что ты вернула нам Владыку. Тебе достаточно приказать, и любой мужчина моего рода сделает для тебя все, что ты захочешь.

Лена выдернула руки и с перепугу сухо спросила:

– Как мои спутники?

– Прости, Светлая… – взмолилась женщина. У Лены подкосились ноги…


* * *

Эльф погладил ее по щеке.

– Рона тебя испугала. Прости глупую женщину. Твои спутники живы и здоровы. Просто вчера ночью молодой лучник повел себя не лучшим образом: требовал, чтобы твой полукровка отвел взгляд, ну а он, естественно, не отвел, и лучник его ударил. Вот и все. Можешь выбрать для него любое наказание. Подчеркиваю – любое.

– Дай ему по морде, – мрачно сказала Лена. Она лежала на том же ложе, поверх покрывала. Давненько она не падала в обморок. Собственно, никогда не падала. Эльф что-то приказал, и буквально через пять минут в комнате появился молодой парень… и тоже неземной красоты, очень подавленный и несчастный. Первым делом он опустился перед Леной на колени и склонил голову.

– Моя жизнь принадлежит тебе, Светлая.

– Нужна она мне! – фыркнула Лена. Лиасс довольно улыбнулся, а юный эльф совсем сник.

– Встань, Айрит. Я должен исполнить просьбу Светлой.

Парень встал и очень героическим жестом посмотрел ей в глаза.

– Я принимаю твою волю, Светлая. Прошу простить мой род, Владыка.

– Твоя вина не ложится на твой род, – кивнул Лиасс и подмигнул Лене. Парень явно собрался умирать, поэтому, получив в морду, улетел к противоположной стене и вставать не спешил. Ждал, что там его и развеют или как там Владыка управляется с провинившимися.

– Убирайся. И постарайся не попадаться мне на глаза, – скомандовал Лиасс. Явно не веря себе, парень встал, поклонился – сначала Лене, потом ему – и, стараясь не терять достоинства, удалился. На челюсти стремительно возникал синяк. Ничего. Не помрет. – Ты добра, Аиллена. Спасибо. Ему это будет уроком. Он еще совсем мальчишка… и недавно потерял отца.

– Его убили люди?

– Да. Эльфы не убивают друг друга.

– Какие благородные, – съязвила Лена.

– Если б ты знала, каких трудов мне стоило привить им это благородство, – усмехнулся Лиасс. – Нас мало, Аиллена. Нас слишком мало по сравнению с людьми. Наши женщины не могут рожать каждый год. У нас не бывает по десятку детей. А если еще мы будем убивать друг друга… Я вижу, что ты простила этого юного дурака. Спасибо.

– А если бы я сказала – убей его?

– Я бы его убил, – пожал плечами Лиасс. – Мне было бы его жаль, но твою просьбу я бы выполнил. Ты еще не знаешь, что практически во всех мирах твое слово может быть равносильно закону. И очень многие расценят его как приказ. Но Странницы стараются не быть опрометчивыми. А ты не потребовала бы смерти. Ты не отнимаешь жизнь. Ты ее даришь. – Он поцеловал Лене ладонь. – Я предложил твоему полукровке исцеление, но он отказался. В общем, правильно сделал. Не стоит применять магию, когда без этого можно обойтись. Походит с синяком. Припарку из жизнянки сделает, в конце концов. Давай-ка позавтракаем. И не волнуйся, твои друзья уже сыты. Проводник показывает юношам некоторые приемы владения мечом. Он Мастер – редкость среди людей.

– А я почему-то считала, что эльфы все больше лучники, – сообщила Лена, идя следом за ним. Какие удобные были туфли… не отберут же. За накрытым столом сидела женщина. Та, что прислуживала Лене, была уродиной. Крокодилом. Бабой Ягой без грима. Примерно как сама Лена по сравнению с ней. Потому что эта была… ну просто королева. Галадриэль – макака. Эта… как ее… в которую Арагорн был влюблен – шимпанзе.

– Это моя дочь Ариана, – представил эльф. Женщина поклонилась, прижав к груди раскрытую ладонь.

– Я рада приветствовать тебя, Аиллена. Ты вернула мне отца – я твоя вечная должница.

– Она знает, – пояснил эльф. – Она помогала мне с заклятием. Отвечу на твой вопрос. Эльфы – непревзойденные лучники, но и во владении легкими мечами нам трудно найти равных. Проводник – один из таких. Вот двуручный меч – не наше оружие.

Еда была простая – сыр, какая-то дичь, хлеб и шиана. И слава богу, что владыка не имеет склонности к салату из соловьиных язычков. После завтрака Ариана попросила разрешения уйти, и Лиасс отпустил ее кивком.

– Я хочу…

– Увидеть своих спутников. Подожди. Увидишь. И перестань смотреть на меня с таким ужасом, я больше не прикоснусь к тебе, если ты этого не захочешь. Ты думаешь, что я обманываю? Взгляни в окно.

Лена торопливо подошла к окну. Маркус медленно и плавно описывал мечом какую-то длинную волнобразную кривую, а десятка полтора молодых эльфов смотрели во все глаза и неуверенно повторяли его движения. Шут сидел неподалеку на траве, прислонившись к дереву, и жевал травинку. Его худое лицо украшали два синяка: на челюсти и под глазом. Умирающим он не выглядел, зато тут же посмотрел в сторону Лены, словно почувствовал ее взгляд.

– Убедилась?

Эльф слегка коснулся ее щеки.

– Он смелый парень, твой полукровка. Но глупый. Иногда стоит опустить глаза. А он, боюсь, слишком горд, и гордость может когда-нибудь стоить ему жизни.

– И вчера стоило?

– Нет, вчера, разумеется, не стоило. Кстати, Айрит принес ему извинения. В унизительной для эльфа форме, хотя, я ему не приказывал. Он решил сам. Извинения были приняты.

Да, вряд ли шут способен отвергнуть извинения. Он великодушен. Это жестокий мир, но вряд ли синяк под глазом может стать поводом для долгосрочной ненависти. Так, текучка…

– Позволь мне, – попросил Лиасс, надевая ей на шею цепочку с красно-серым прозрачным камнем, больше всего похожим на каплю застывшей лавы. – Прошу тебя, не расставайся с этим амулетом. Силой его у тебя никто не посмеет отобрать, да никому другому он ни на что и не сгодится. А я буду знать, что с тобой все в порядке. И тебе…

– Ага, – насмешливо бросила Лена, – мне надо будет подумать о тебе, и ты придешь на помощь.

– При необходимости, – кивнул он. – Но я с трудом представляю себе ситуацию, при которой тебе понадобится моя помощь. Вчера ты действительно могла повернуться, и уйти и ни один эльф не стал бы относиться к тебе хуже. Ты не понимаешь своего положения, своей роли… Может быть, это и к лучшему. Этот амулет поможет тебе делиться силой без… такого тесного контакта. Если ты очень захочешь кому-то помочь, ты поможешь. Если хочешь, можешь сжимать амулет свободной рукой. Но телесный контакт все же нужен, лучше всего положи вторую руку на грудь человеку, на область сердца. Если человек будет касаться твоего лица или любого другого открытого участка тела, эффект будет сильнее. Должно получиться кольцо, понимаешь? Если же этого будет мало – поцелуй. Вообще, чем больше площадь соприкосновения кожи, тем сильнее эффект. Расстегни платье, обними, прижми к себе. Надеюсь, это не пугает тебя так сильно, как постель.

– Меня и постель не пугает! Я просто…

– Хочешь быть с одним. Не смущайся. Это хорошо. Надеюсь, полукровка этого достоин. Впрочем… впрочем, теперь ты и сама это поймешь. Если с ним будет лучше, значит, он действительно твоя судьба. Вы связаны, я вижу это отчетливо… Но еще более отчетливо… – Он прервал сам себя, встал, и следом поднялась Лена, глядя снизу вверх в глубокую синеву. – Возвращайтесь в свой мир.

– Мы не можем.

– Кто может запретить Ищущей?

– Мне не запрещали. Я сама пообещала. Понимаешь, так получилось…

Удивительно, но Лене, никогда не страдавшей точностью формулировок, зато страдавшей излишним многословием, удалось рассказать всю новейшую историю своей жизни буквально за четверть часа.

– Всего лишь? – усмехнулся эльф.

– Ты считаешь, что слово держать не надо?

– Надо. Но что ты предпочтешь: нарушить слово или потерять своих спутников? – Он успел подхватить Лену и бережно опустить на стул. Она молча смотрела ему в глаза, и он заговорил: – Я позволил себе посмотреть линии ваших судеб. С тобой… с тобой все в порядке. Твоя линия тускнеет, но не исчезает. Их линии обрываются. Они молодые и крепкие, так что это, скорее всего, насильственная смерть. С очень большой вероятностью. И я посмотрел внимательно.

– Ты можешь видеть будущее?

– С большой степенью вероятности, – повторил он. – Точно знать ничего невозможно. Но я почти уверен в том, как они умрут. Проводник – в бою, защищая тебя. Полукровку казнят.

– Почему ты все время называешь его полукровкой?

– Потому что он полукровка, – удивился Лиасс. – Это же очевидно. Он по меньшей мере на четверть эльф. Ты что, его глаз не видела? Или моих? Это наиболее очевидный признак. И некоторые косвенные – сложение, структура скелета, форма ушей. Да он, может, и сам не знает. Мало ли… Бабушка согрешила с заезжим эльфом, а мужу благоразумно не сказала. Мы не так уж отличаемся от людей, и полукровка в местах, где нечасто бывают эльфы, вполне сойдет за своего. То, что незаметно в мирное время, становится приговором во время войны.

– Ты все время говоришь о войне…

– Король Лот объявит ее со дня на день. Вчера в столице были казнены эльфы, которым не хватило ума, чтобы уехать. Все. Мужчины. Юноши. Дети. Включая грудных младенцев. – Лена заглянула в потемневшую синеву и задохнулась от понимания того, что он не лжет. – Ты знаешь, как у нас казнят эльфов? Что ж, я покажу.

Он за руку подтащил Лену к столу, стряхнул с большого серебряного блюда крошки, плеснул в него воды из кувшина, поводил над ним руками и заговорил совершенно нечеловеческим голосом. Голосовые связки человека не способны издавать такие звуки. Как не научить собаку разговаривать, так не научить человека это произнести.

Поверхность воды стала гладкой, темной, как экран телевизора, потом включилось изображение, и в этот момент эльф замолчал. Лена вздрогнула, потому что зрелище оказалось знакомым, но более страшным. Эшафот. Толпа. Крест. Только не стеклянный, а сколоченный из двух досок в форме буквы Х. Несколько собак – нормальных шавок без признаков благородного происхождения.

Подталкивая в спину копьем привели совершенно обнаженного мужчину, очень молодого, красивого, глазастого… глаза были серо-синие в крапинку. Его привязали к перекладинам, растянув руки и ноги: он морщился, но толпу игнорировал, словно это происходило не с ним. Толпа взревела, когда пугающего вида палач поднял нож – огромный нож совершенно кухонного вида, Лена таким дома мясо резала.

Первым взмахом палач отрезал мужчине ухо. Он дернулся, закусил губу и бросил первый взгляд на толпу: презрительный, оскорбляющий, насмешливый. Лене стало нехорошо. Но тут же стало совсем плохо, потому что палач бросил ухо собакам. Потом второе. Толпа восторженно ревела. Молодой эльф нашел в себе силы улыбнуться, нет – посмеяться над толпой, и улыбка погасла, превратившись в гримасу боли – палач отрезал ему гениталии и тоже бросил собакам. Голова эльфа запрокинулась, но он молчал, по подбородку текла кровь из прокушенной губы. Потом он посмотрел прямо на Лену. Сине-серыми глазами в крапинку.

Но это было еще не все: через несколько минут, когда толпа насладилась зрелищем – или кто-то счел, что эффект достаточен, палач аккуратным жестом вспорол ему живот, вытянул наружу внутренности и позвал собак…

Приведя Лену в чувство, Лиасс сказал:

– Ты должна была это увидеть. Здесь эльфов казнят только так. А грудных детей просто бросают собакам. Вот, выпей… И прости меня за жестокость. Если вы останетесь здесь, с твоим полукровкой случится именно это. Не позднее, чем через двадцать дней.

– Что… что это было?

– Память. Я могу показать то, что видел собственными глазами.

– Ты был на площади?

– Я был привязан к соседнему кресту.

– А этот юноша…

– Мой младший сын. Пожалуйста, Аиллена, будь сильной. Я это пережил, переживешь и ты.

– Но ты же маг!

– Есть природные материалы, подавляющие магию. К счастью, они большая редкость. Меня и старшего сына успели спасти. Эльфы воюют лучше, чем люди, а Ариана всегда была своевольной… Но у старшего нет правого уха.

– Как же ты должен ненавидеть людей, – прошептала Лена. Теплая рука эльфа легла ей на плечо.

– Тебя? Проводника? Лекаря, который исцелил старшего, получившего стрелу в грудь? Ученого, который составил словарь нашего языка? Смешной словарь, не соответствующий реальности, но человеку трудно понять многие наши понятия не из-за глупости, а из-за разной истории… Нет, Аиллена, я не ненавижу людей. Тех, кто убил моего сына, – да.

– Ты…

– Нет, я не мстил. Месть непродуктивна. Среди эльфов начались волнения, столицу осадили, и люди, как мне казалось, поняли, что прямая война приведет к слишком большой крови… Тогда мы заключили мир. И Лот готов его нарушить. Он уже нарушил его.

– Но ведь чтобы казнить, нужно хотя бы придумать обвинение.

– Он и придумал. Заговор против короны.

– Заговор грудных младенцев?

– Ты дрожишь, – заметил он, обнимая Лену и прижимая ее к себе – сильно, надо признать, до боли. – Успокойся. Не стоит принимать это так близко к сердцу, пока ты не научилась сдерживать свой гнев. Не забывай, Аиллена, ты – Источник. Нет темной силы, нет светлой, есть только чувства. Возьми себя в руки. Ты должна быть сильной. Я верю, что ты научишься пользоваться своей силой. Но это произойдет не скоро. Ты слишком молода.

– Это тоже магия?

– Да. Совсем другая, чем у нас.

– Может быть, я не человек?

– Может быть. Не вырывайся, я не отпущу тебя, пока ты не успокоишься. Ты знаешь, что такое стихийное бедствие? Хочешь стать его причиной? Ты можешь себе представить, что произойдет, если твоя сила вырвется наружу?

– А ты?

– Не могу, – признался эльф, разжимая руки. Лена судорожно вздохнула, чуть не задушил ведь. Лиасс налил ей и себе вина. Господи, ну что за привычка пить с утра, подумала Лена, искренне жалея, что в стакане не водка – чтоб вырубиться и забыть последний взгляд юного эльфа.

– Твой старший сын…

– В городе. Ты же не думаешь, что здесь – наша столица? Мы живем далеко отсюда, но этот лес по давнему соглашению принадлежит нам. Мы и так отдали почти все. Нам некуда больше отступать, и Лот это понимает. Впрочем, ему не нужен повод. Это война не за землю, как раньше, и не за рудники, какой была война с гномами, это война на уничтожение. Всегда бывали люди, которые считали, будто единственный пусть в будущее – уничтожить кого-то. Гномов, драконов, эльфов… Убить всех гномов – и придет богатство. Убить всех драконов – и придет мир. Убить всех эльфов – и придет всеобщее счастье. Здесь долгое время будет плохо. Уводи своих друзей. Лучше нарушить клятву, чем дать ему умереть так, разве нет?

В этом Лена и не сомневалась, но вот у шута могли быть свои понятия о чести. И вряд ли страх смерти пересилит его дурацкие принципы. Поэтому о смерти говорить не надо. Вообще ничего говорить не надо. Упереться рогом, топнуть ножкой и потребовать, чтоб ее вели обратно к Родагу. Кто клялся, что ее не оставит? А не нравится – пусть остается…

А если он решит остаться?

Эльф надел куртку и предложил Лене руку. Чувствуя себя то ли царицей, то ли полной идиоткой, она пошла рядом с ним. Встречавшиеся по дороге эльфы кланялись, причем сначала ей, потом уже ему. Да. Шут был полукровкой – среди них он вообще бы не выделялся. Они были блондины, брюнеты, русые и рыжие, но не было темноглазых: глаза были серые, голубые, зеленые или синие, и непременно в крапинку. Они были высокие и тонкие, длинноногие, с изящными пальцами и надменными лицами – до тех пор, пока не встречались с ней взглядом. Похоже, весь лагерь знал, что она вернула в жизни их владыку (или он тоже с прописной буквы?) и, что существенно хуже, каким именно способом она это сделала. Лена чувствовала, что щеки начинают пламенеть. Увы, аристократической бледностью она никогда не отличалась.

Посреди большой поляны был поставлен шатер. Внутри тоже было просто, но имелось побольше мебели и побольше народу. Наверное, тот дом был личными апартаментами, а это – приемной. Или штабом. Ставкой Верховного.

Эльфы склонились в поклоне, прижимая раскрытую ладонь к сердцу, и вразнобой проговорили:

– Приветствуем и благодарим тебя, Светлая.

Лена тут же перестала чувствовать себя царицей. Полной идиоткой – не перестала. На всякий случай, она слегка поклонилась в ответ, вроде как – принимаю вашу благодарность, ну трахнул меня ваш Владыка, все мужики кобели, но вот акцентировать на этом внимание не стоит, если стихийного бедствия не хотите…

Через минуту появились Маркус и шут. Увидев ее, шут просиял как-то изнутри. У него засветились глаза. Что красиво оттенялось классическим фингалом. Выглядели они оба весьма прилично, были хорошо выбриты, одеты, как почти все здесь, в темные штаны, не особенно высокие сапоги и практичные куртки. Маркус широко улыбнулся.

– Я, Лиасс, Владыка эльфов, приношу вам свои извинения за доставленные неудобства, – официальным тоном сказал Лиасс. Благоразумный Маркус опередил шута:

– Мы принимаем твои извинения, Владыка, и благодарим за подарки.

– Подарки? – усмехнулся Лиасс. – Одежда не подарок. Но я прошу вас принять и подарки. Ты прекрасно владеешь мечом, Проводник. Возьми этот меч, и пусть он никогда тебя не подводит.

– Эльфийский клинок! – ахнул Маркус. Лица эльфов на миг превратились в самодовольные рожи, будто они коллективно всю ночь этот клинок ковали. Конечно, восторг не простого рубаки, а мастера показался им лестным. – Я благодарю тебя, Владыка.

– Защищай ее, – велел Лиасс. Маркус как-то очень неприятно усмехнулся, но все расценили это правильно: дескать, без вас знаю, можно было клинка и не дарить, зубами рвать буду…

– Ты, я полагаю, неплохой лучник? – спросил Лиасс шута. Тот кивнул, глядя на него без приязни. – Не любишь эльфов?

– Не люблю, – спокойно согласился шут. – У нас это семейное – не любить эльфов.

– Твоя мать тоже нас не любила? – засмеялся один. – Или она не любила только одного, чье лицо видела над собой?

– Я думаю, все эти десять лиц слились для нее в одно, – равнодушно сказал шут. Подчеркнуто равнодушно. В крапчатом взгляде эльфа мелькнуло смущение.

– Прости, я не знал, что ты сын насилия.

– Теперь ты знаешь.

– У тебя есть право ненавидеть эльфов… – начал Лиасс, но шут непочтительно его перебил:

– Но я не ненавижу эльфов. Разве что тех десятерых, которые насиловали мою мать и старшую сестру. Тебя там не было, Владыка, их – тоже.

– Позволь спросить, полукровка, это было во время войны?

– Нет. В местах, где жила моя семья, бандиты напали на поселение эльфов. Вот они и мстили... как могли.

– Как казнят эльфов в ваших местах? – взглянув на Лену, глухо спросил Лиасс. Шут пожал плечами:

– Как всех. Зависит от приговора. Обычно вешают. Случается, что и колесуют.

– То есть эльфов казнят так же, как людей? – удивился самый молодой. Шут тоже удивился:

– А что, есть особые эльфийские способы? Я слышал, кое-где еще головы рубят.

– Сжигают, – мрачно признался Маркус. – Я бывал в местах, где эльфов сжигают на кострах. Людей, правда, тоже.

– Я не слышал, – отозвался шут. – У нас могут сжечь чернокнижника, но это самосуд. Не знаю, бывают ли эльфы чернокнижниками.

Возникла пауза, которая не тяготила разве что шута. Он смотрел на Лену теплеющим взглядом и улыбался свой чудесной чутошной улыбкой. Эльфы запереглядывались и заперешептывались. Лиасс строго кашлянул и стало тихо.

– Откажешься ли ты принять от меня подарок?

– Почему я должен отказываться от подарка, предлагаемого от души? – удивился шут. – Мне ты ничего не сделал, Светлую не обидел… я надеюсь, что не обидел.

Угрозы в его голосе не было. Но… была. Эльфов это, однако, не возмутило, но удивило. Ага, конечно, кому в голову придет обижать Светлую. Ее можно просто уложить в постель шантажом. Она, дура, своих друзей пожалеет…

Наверное, что-то отразилось на ее лице, потому что шут встревожился и подобрался. Неужели он такой дурак, что готов кидаться защищать ее сейчас, один против десятка? Против десятка эльфов, которые дерутся лучше, чем люди?


Успокойся, Рош. Пожалуйста. Все хорошо.


Лиасс вздрогнул и… не будь он так красив и величественен, можно было бы сказать, что выпучил глаза. Шут оскорбляюще усмехнулся. Маркус двинул его локтем в бок, даже не рассчитывая, что этого не заметят.


все хорошо, лена.


Лиасс взял со стола лук и колчан со стрелами и протянул их шуту. Тот взял с небольшим и чуточку издевательским полупоклоном.

– Благодарю тебя. Владыка. Хороший эльфийский лук – большая ценность. Обещаю, что ни одна стрела не будет потрачена напрасно. И обещаю, что это оружие никогда не будет обращено против твоего народа.

От Маркуса он, однако, предусмотрительно отодвинулся на шаг, тоже не рассчитывая, что этого не заметят. Эльфы засмеялись. Потом Ариана подарила им по кинжалу, и шут ерничать не стал, поблагодарил вполне серьезно и искренне и поклонился поглубже. Ну да, у них в моде джентльменство, а к высшему обществу он попривык. Интересно, а он знает, что значит – Владыка? или полагает, что это аналог короля? Ласкающий взгляд шута скользнул по ее лицу и слегка пригладил волосы. Как это у него получается: смотреть осязаемо? Сногсшибательно прекрасные девушки разнесли вино.

– Откажешься с нами выпить, полукровка? – провокационно спросил Лиасс. Маркус прикрыл глаза, да и Лена бы не удивилась, выкинь тот какой-то номер.

– Не откажусь, – поклонился шут. – Мне не раз доводилось пить с теми, кого я не люблю. А тебе, Владыка? Насколько мне известно, эльфы тоже не питают особой любви к людям. Ты откажешься со мной выпить?

– Он всегда играет с огнем, Аиллена?

– Регулярно, – вздохнула Лена. Шут лукаво улыбнулся. Все выпили.

Наверное, примерно так и проходят разного рода тусовки, вечеринки и прочие светские мероприятия. Каждый эльф считал своим долгом подойти к Лене и выразить свою благодарность, причем чуть ли не на уровне той женщины, что довела Лену до обморока: всякий клялся, что готов выполнить любую ее просьбу. Лене захотелось дурным голосом заорать, что просьба у нее одна – чтоб в покое оставили. Лиасс разговаривал с шутом и Маркусом, не выпуская Лену из вида.

– Мы утомили тебя, Светлая? – спросил юный эльф. Вообще, никто здесь не выглядел старше сорока, да и этот, наверное, не был двадцатилетним, однако при сравнении было очевидно, что он юноша.

– Сколько лет Владыке?

– Я не знаю. Но он помнит, как в наш мир пришли люди.

Лена уронила свой стакан, но эльф с грацией и ловкостью фокусника его поймал и поставил на стол, посмотрел ей в глаза (у него глаза были цвета речной воды) и очень серьезно сказал:

– Я не знаю, что гнетет тебя, Светлая, но поверь, среди эльфов не найдется такого, который не отдаст за тебя жизнь. Ты вернула нам надежду. Я клянусь тебе в вечной верности, Аиллена.

– Ты его сын?

– Что ты, – улыбнулся юноша, – я сын его внука.

– Зачем ты клянешься? Зачем мне твоя клятва?

– А как я могу отблагодарить Светлую, кроме как предложить ей свою жизнь? – очень серьезно произнес юноша. Очень может быть, что годами он был никак не моложе Лены. Черт знает, сколько живут эльфы. Черт знает, когда люди пришли в этот мир. Может, всего лет двести назад, и Лиасс не старше Маркуса…

Да что там… Старше.

– А сколько лет тебе?

– Тридцать четыре, – смутился он. – Я понимаю, что еще мальчишка, но мы живем гораздо дольше, чем люди. Я… Прости мне мою дерзость, Светлая.

– Я не сержусь. Правда… Просто…

– Ты недавно вступила на Путь, да? Ты так много не знаешь, ты растеряна? Но у тебя надежные спутники. Проводник – настоящий Мастер клинка, я даже не слышал о человеке, который может так владеть мечом. А полукровка… Он с характером.

– Скажи, – перебила его Лена, – магия передается по наследству?

– Да, конечно, – удивился он. – Но не всегда ее сила. Я никогда не стану и вполовину так силен, как Владыка. Или моя бабушка.

– Ты внук Арианы? – обомлела Лена. Вот бабушка так бабушка… Юной она не кажется, конечно, но даже выражение глаз, то есть то, что старит женщину куда больше, чем морщины или второй подбородок, у Арианы было… не бабушкино.

– Эльфы живут гораздо дольше, чем люди, – тихо сказал юноша, словно стыдясь этого, – а сильные маги – гораздо дольше, чем все остальные. Магия препятствует старению. Особенно твоя магия. Тебе стоит приготовиться к очень долгой жизни, Светлая…

Подошел Лиасс, что-то бросил юноше, тот склонился в почтительном поклоне и исчез.

– Испугана? Чем? Я уж решил, что лишусь мальчика: твой полукровка едва не испепелил его взглядом.

– Лиасс! – шепотом воскликнула Лена. – Я ничего не знаю ни об этих мирах, ни о магии, ни о себе! Ты не понимаешь, что магия, эльфы и всякие границы – это сказки? Просто сказки!

– Случается, что человек попадает в сказку, – мягко произнес эльф. – Аиллена, пожалуйста, старайся сдерживать свои эмоции. Твои слова могут материализоваться. Да и полукровка чувствует тебя, а он, как мне кажется, не особо… благоразумен. Иногда случается, что обычного человека забрасывает в чужой мир. Но ты-то не обычный человек. Тебе намного легче: везде чтят Светлых. А если не чтят, то боятся. Если тебе плохо здесь, ты можешь вернуться к себе домой. Но поверь: ничего не случается просто так. Если ты попала в наш мир, значит, так должно быть.

– Расскажи мне еще о предназначениях, – язвительно бросила Лена. Эльф засмеялся.

– Я бы рассказал, если знал. Найти свое предназначение и тем более его выполнить удается далеко не каждому. Свое я нашел, но вот смогу ли выполнить, не знаю. Но благодаря твоему появлению – именно здесь и именно сейчас! – у меня появилась возможность это сделать. Ты же видишь: каждый эльф действительно готов отдать тебе свою жизнь. Хоть сейчас. Скажи любому «умри» – и он это сделает.

– Зачем мне это? – испугалась Лена. – Нет уж, пусть живут и благоденствуют.

Лиасс снова поцеловал ей ладонь.

– Помни, что твои слова и твои действия могут иметь непредсказуемые последствия.

– Ну да, я сейчас прокляну этот лес и твоих эльфов – и они погибнут…

– И они погибнут, – кивнул он, проигнорировал столь тщательно выданный сарказм. – Но не потому, что их убьет твое проклятие. Потому, что они в него поверят.

То есть все-таки само по себе мое проклятие или благословение…

– Не знаю. Твое проклятие может погубить и само по себе, но только если будет искренним. Но ты не хочешь гибели моих эльфов и этого леса. Успокой полукровку, пока он не начал делать глупости.

Лена взглянула на шута и улыбнулась. Он действительно готов был начать делать глупости. Он тревожился за нее. Да и Маркус не казался безмятежным: так уж старательно он держал правую руку подальше от эфеса…


Все хорошо, Рош. Он не желает нам зла.

я не верю эльфам.

А мне?


Чутошная улыбка стала виноватой, и шут отвел глаза. Лиасс опять поцеловал Лене ладонь. Похоже, здесь этот жест не нес никакой сексуальной нагрузки. Так, элемент этикета, выражение почтения, уважения или еще чего не самого интимного. И слава богу, потому что Лене очень не хотелось вспоминать о сумасшествии прошедшей ночи.

– Мне жаль твоего сына, Лиасс.

– Я знаю.

– Он был ни в чем не виновен?

– Почему? Был. Он покалечил человека… ревнивого мужа своей подруги. Сломал ему руку. Но если бы он был человеком, его посадили бы в крепость или просто как следует выпороли кнутом на площади. А я бы в этом еще и поучаствовал … Но на свою беду он родился эльфом.

– Разве можно за это – так…

– Нас не казнят иначе. Нас не заключают в крепость и не ссылают в дальние рудники. Для эльфа за любое преступление существует только один приговор и одна смерть. Может быть, именно поэтому городские эльфы были наиболее законопослушными подданными короля Лота. До вчерашнего дня. Ты уведешь своих друзей отсюда?

– Любой ценой. А… а как же…

– Как же мы? – синие глаза эльфа потемнели. – Нам не оставили выбора. Сразу после того, как вы покинете лагерь, мы уходим. Война есть война. Не одну сотню лет мы прожили в мире с людьми, избегая конфликтов и стычек… и наверное, люди решили, что мы слабы и легко сдадимся.

– Эльфы сдаются?

– Сдаются. Но не здесь. Разве не лучше умереть в бою, чем на эшафоте?

Лена заморгала, чтобы сдержать слезы. Наступила тишина, эльфы напряглись: несмотря на свою врожденную магию, долгую жизнь и прочие преимущества, они явно верили в сказки. Лиасс просто подал ей платок. Шут отстранил эльфа, преграждавшего ему дорогу, и тот не рискнул ему помешать, стремительно подошел и обнял Лену, не удержав вызывающего взгляда на Лиасса. Лена уткнулась лицом ему в плечо, краем глаза заметив подсохшую царапину на шее – здесь его задела стрела скверного лучника. Лена не видела, но знала: рука Маркуса легла на эфес меча, напряглись эльфы – и только Лиасс оставался спокоен. Он-то знал, отчего ей хочется плакать. Может, объяснить этим сумасшедшим, которые знают только один способ решения конфликта – драка?

Она выпрямилась. Если пара слезинок и прорвались, то они впитались в мягкую ткань куртки.

– Я желаю вам мира, эльфы, – тихо сказала она. – Вечного мира и покоя. Но это не в моей власти. Благодарю за помощь. Нам пора уходить.

Эльфы склонились в поклонах, не исключая и Лиасса. Сами проводы были недолгими: две лошади под толстыми попонами терпеливо ждали снаружи. Лиасс запомнил, что она не умеет ездить верхом. На самом краю лагеря их догнала Ариана.

– Подожди минуту, Светлая! Помоги ей спешиться, Проводник. Я хочу с ней пошептаться… как женщина с женщиной. Вам необязательно это слышать.

Маркус снял Лену с лошади. Ариана отвела ее чуть в сторону.

– Позволь мне сделать тебе маленький подарок, – улыбнулась эльфийка. Бабушка. Вот хоть бы одна морщинка где была. Только глаза не девичьи… Но и не старушечьи. – Я слышала, что на Пути холодно. Ты можешь пройти и без Пути, но они – не могут. Они мужчины, привыкшие к трудностям, но ты слаба. Ты устаешь и мерзнешь. Возьми этот плащ, он тебе пригодится. И сапоги подойдут для твоих дорог куда больше, чем туфли. Мужчины никогда не думают о таких мелочах, правда? А это… это просто маленькая женская радость. – Ариана надела Лене на запястье тонкий браслет. – Спасибо, Светлая. Ты этого не понимаешь, но ты вернула надежду моему народу. Я благодарю тебя. И счастливого Пути.

Лена смотрела на Ариану через плечо шута, пока деревья не скрыли ее. Шут молчал, а уж Лене тем более не хотелось говорить, хотя тишина была гнетущей, давила, напряжение словно стояло вокруг них и становилось все сильнее. Так они ехали не меньше трех часов, а потом не выдержал Маркус. Он преградил им дорогу и решительно сказал:

– По-моему вам двоим надо основательно поговорить. Хватит мучить друг друга. Слезай на землю, Делиена, и скажи этому дураку все, что захочешь. А я пока осмотрюсь.

Он буквально сдернул Лену с лошади, развернул свою и рысью погнал ее к деревьям. Шут спешился, бросил на траву плащ, сел и потянул за собой Лену. Ничего она ему не собиралась говорить. Что вообще она должна говорить? Что там Маркус навоображал? А то он не понял, зачем вдруг эльфу понадобилась Светлая…

Шут обнял ее и потерся щекой о ее волосы.

– Я чувствую себя таким виноватым…

– Что? Ты? Почему?

– Ты плакала. А я сидел у костра и ничего сделать не мог. Ничего… Да я и не пытался.

– Я не пла…

– Я же чувствовал, – перебил он. – Ты плакала. Может быть, не слезами. Может быть, в душе. Какая разница? Я чувствовал, что тебе плохо.

– Я боялась, что ты почувствуешь что-то другое, – буркнула Лена. Никакая сила не заставила бы ее посмотреть ему в глаза.

– Что? – удивился шут. – Было что-то еще? Ой… подожди… Лена, ты о… О том, что тебе было хорошо с эльфом?

Лена отвернулась от мира, прижавшись лицом к темно-серой куртке. Легкая рука шута погладила ее спину, а чуть севший голос произнес:

– Из какого же дикого мира ты пришла, Лена? Чего ты так пугаешься? Эльф был груб с тобой? – Лена помотала головой, не отрываясь от теплого сукна. – Тогда что ж удивительного? Если мужчина ласков, женщине и должно быть хорошо. Я… я даже не знаю, как объяснить-то…Ты не моя собственность. Я не вправе что-то решать за тебя. Ты свободна. И если тебе пришлось лечь с другим… значит, пришлось. Вот если бы тебе с ним было плохо, если он тебя обидел…

– Я не хочу быть с другим, – в нос сказала Лена. Шут замолчал, затих и вдруг прошептал с радостью и силой, испугавшей ее:

– Я никогда в жизни не слышал ничего лучше. – Он насторожился, прислушался и торопливо продолжил: – Лена, ни в коем случае нельзя стыдиться того, что тебе было хорошо с мужчиной. Это нормально. Собственно, ради этого в постель и ложатся. Мне ведь было хорошо с другими женщинами, а уж одну ведьмочку я, наверное, никогда не забуду… Знаешь, когда это приправляется магией…

– Знаю, – перебила Лена, чувствуя, как пламенеют уши.

Шут засмеялся и поцеловал ее в макушку. Подъехал Маркус.

– Ну что, выяснили отношения, два дурака?

– А по шее? – осведомился шут. – За дурака?

– Неужто умный? – притворно изумился Маркус. – А скрываешь-то как!!! Делиена, он тебе не рассказывал, как в глаз получил? За проявления ясного ума.

– Он – нет.

Маркус сел рядом.

– Ну что скажешь, Светлая? Куда идем?

– Обратно.

– К эльфам?

– Нет. В ваш мир.

Обалдели, кажется, даже лошади.

– Лена, мы не можем. Мы дали слово Родагу…

– И тем не менее мы идем обратно. – Лена отстранилась и поочередно посмотрела им в глаза. – Я, во всяком случае, иду.

Маркус смущенно почесал нос.

– Делиена, но мы вроде как и правда…

– Можете оставаться, – перебила Лена, умышленно не напоминая, что еще раньше Маркус клялся, что ни при каких обстоятельствах ее не бросит. И шут, между прочим, тоже. Проводник решал недолго:

– Я с тобой.

Шут опустил голову.

– Лена, я дал слово королю. Мы должны были…

– Рош, – прервала его Лена, – ты свободен. Можешь делать то, что сочтешь нужным. Но я возвращаюсь. И даже обсуждать это не стану.

Какое там обсуждать… У нее внутри все дрожало от ужаса. Если он скажет – остаюсь? Если для него слово чести дороже всего? Говорят, у мужчин это бывает. Если он не пойдет, что – просить Маркуса стукнуть его по голове, связать и тащить волоком?

Через несколько минут он поднял потухшие глаза:

– Я с тобой.

Маркус едва слышно облегченно вздохнул и развил бурную деятельность: привел их лошадь, чуть не пинками загнал на нее шута, подсадил Лену.

– Той же дорогой пройти легче. Граница еще помнит нас, да и Путь окажется короче. Не понадобится много времени, чтобы его найти… – Помолчав, он спросил: – Нам обязательно будет являться в столицу?

– Необязательно, – успокоила его Лена. – Я не стремлюсь в гости к Родагу. Но мы должны туда вернуться.

Не приведи бог сказать «уйти отсюда». Пусть думает, что Светлой вожжа под платье Странницы попала… Кстати, надо переодеться. Светло-зеленое платье никак не годится для путей.

Она вытащила из сумки платье, расправила его. Шут помог ей слезть с лошади, подождал, пока она переодевалась. Маркус деликатно смотрел в сторону, а шут не сводил с нее больных глаз.

–Ты оставь это платье, – вдруг попросил он. – Ты в нем совсем другая… Оно так тебе идет.

Другая. Просто женщина. Не Светлая. Он встал на колени, чтобы помочь ей надеть сапоги. Сапоги – летом. С ума сойти. Ноги просто сгорят. А уж амбре будет – все монстры в округе задохнутся… если здесь водятся монстры.

Здесь водились люди. Они ехали вдоль горной гряды, Маркус всматривался в каждую щель, прислушивался и принюхивался, поэтому и заметил группу мужчин. Если толпа мужичков, вознамерившаяся повесить из-за кражи лошадей, выглядела как крестьяне, то эти – исключительно как бандиты. Маргиналы. Таким бы пограбить, подраться, покуражиться. Таких даже менты обходят стороной, когда ментов всего двое.

– Ух ты… Хорошие лошадки, – прокомментировал один, хватая лошадь под уздцы. – Тебе, эльфийское отродье, они уж точно не понадобятся. Слезай. Ты уже приехал.

– А я? – с нехорошей ласковостью спросил Маркус, вынимая меч из ножен.

– А ты ехай дальше. Бери бабу и ехай. Вы ж люди. Нешто мы людей обидим?

– А мне случалось обижать людей, – сообщил Маркус, съезжая с лошади, как с горки. Шут тоже соскользнул на землю и, мягко улыбнувшись, вытащил кинжал.

– А ну пошли вон! – рявкнула Лена. Бандиты соизволили на нее посмотреть, и странно было видеть на немытых и тупых лицах узнавание, плавно перетекающее в благоговение. – Помоги мне!

Шут послушался, но умудрился снять ее с лошади, не выпуская из руки кинжала.

– Дык, Светлая… эльф же! – беспомощно объяснил один.

– Полукровка, – любезно поправил шут. – Тебе что-то не нравится?

– Помолчи, – приказала Лена голосом барыни, отдающей распоряжение дворовому мужику, надеясь, что шут ей это простит, если не поймет. На той стороне Границы я ему все объясню. Расскажу ему, как расправляются с эльфами в этом мире. Он поймет, почему я вынудила его нарушить слово. Почему сейчас говорю с ним, как со слугой.

– Светлая, ты ж понимаешь, сиятельный король повелел…

– Плевать мне, что повелел ваш сиятельный король, – базарным тоном бросила Лена. – Пошли вон с дороги, если не хотите, чтобы на ваши тупые головы пало проклятие Странницы!

– Ты, это, прости, Светлая, – сказал самый смелый, с рожей, наглой до того, что в нее хотелось плюнуть, – ты Проводника-то забирай, нам только эльфийское отродье нужно.

– И что? Силой его у меня заберешь?

– Ну дык… придется, видно, силой. Да и то – зачем тебе эльф-то? Человеков не хватает? Так что ты иди, доброго тебе пути, Светлая, а этого оставляй… все одно заберем.

– Все одно заберете? – свирепея и от этого понижая голос спросила Лена, наступая на бандитов, которые как-то деликатно пятились всей шеренгой, не пытаясь даже взять их в кольцо. – Тогда не забудь передать королю Лоту, что не будет ему и его народу ни победы, ни мира, ни покоя! Запомнишь или на примерах объяснять!

Она протянула руку, и мужики кинулись врассыпную, даже наглец отступил на пару шагов, заметно бледнея. Сам проклятие снести готов, но вот королю об этом говорить ему явно не хотелось.

– Ну смотри, – неохотно пробурчал наглый, – не понравится это сиятельному королю.

– Я это переживу. А ты исчезни с глаз моих и больше не попадайся, сильно жалеть будешь, да только опоздаешь!

Через минуту Маркус внес рациональное предложение:

– А теперь сматываемся, и поскорее.

Шут подал Лене руку, но она помотала головой:

– Посади меня у него за спиной, Маркус.

– Лена! – воскликнул потрясенный шут, но ярость у Лены еще не улеглась.

– Ты мне слишком дорого стоил, чтобы я позволила какой-то скотине всадить стрелу тебе в спину! Маркус, ну!

Рефлекс послушания у Маркуса был развит заметно сильнее, и он без долгих разговоров забросил Лену на круп лошади. Лена села по-мужски, и наплевать ей было за задравшуюся юбку, это они не привыкли к виду женских коленей, а она хоть мини и не носила, но укороченных платьев не гнушалась. Маркус свистнул…

Что это было – галоп или еще чего, Лена и знать не хотела. Вцепившись в шута мертвой хваткой, она мечтала только о том, чтоб не свалиться с лошади, – и свалилась, когда Маркус свистом остановил их.

– Путь! – радостно сообщил он, показывая на узкую расселину в отвесной скале. Кое-как Лена поднялась на ноги. Отбитый зад, наверное, превратился в один большой синяк, куда более красочный, чем у шута под глазом. Маркус накинул ей на плечи плащ Арианы, перебросил через плечо плотно набитые кожаные мешки.

– Идите первые! – скомандовала Лена. – Ты видел, что мне эта твоя грозная Граница вроде шоссейной дороги.

Шут посмотрел на нее, но ничего не сказал, поплелся за Маркусом. Ничего, потерпит. Вот потом, когда они вернутся в страну, где правит не безумный эльфоненавистник Лот, а вменяемый Родаг, которому ведь и объяснить что-то можно будет, если, не приведи бог, придется встретиться… В конце концов, пусть обижается. Лишь бы живой.

Всю дорогу, которая и правда оказалась куда легче, шут держался отчужденно, почти не разговаривал, зато с демонстративной охотой выполнял любой намек Лены. Маркус его за это пилил, но шут делал непроницаемые глаза и удивлялся: а что, мол, не так? От этого Лене все время хотелось даже не плакать, а этак нормально пореветь с подвывом, но все время помнилось, какой ужас вызвали ее слезы во дворце Родага, и даже эльф все уговаривал ее не плакать. Было попросту больно, но и шута она понимала, но объяснения – потом. Все – потом. Подальше от казней, придуманных чьим-то извращенным умом. Если уж Родаг разгневается так, что никакие слезы никакой Странницы его не остановят, так пусть уж лучше его просто и незатейливо задушат… Маркуса тревожило ее настроение, он, собственно, и на шута наезжал-то только потому, что его поведение расстраивало Лену, но и ему она боялась что-либо объяснять. Потом. Когда синие скалы сменятся нормальными горами, а лучше обыкновенной дорогой… Когда можно будет натянуть зеленое платье – а вдруг в нем она совсем не похожа на Странницу, может, платье – своего рода опознавательный знак. Когда можно будет снять сапоги и надеть туфли… Когда будет река, в которое можно будет нормально вымыться вкусно пахнущим эльфийским мылом. Когда можно будет все-все объяснить этому дураку, попробовать доказать ему, что лучше быть клятвопреступником, чем видеть, как собаки рвут твои внутренности… Все что угодно объясню. Извинюсь. Покаюсь. На колени встану. В ногах буду валяться. Удавлюсь, если не поймет.

Физически идти и правда было легче. И не так было холодно – в сапогах-то и с теплым мягким плащом, но в руках шута было теплее. А он… Нет, он помогал ей перебраться через камни, ложился рядом с ней ночью, прижимался к ней, чтобы согреть, но не обнимал. И отлучки Маркуса не использовал. И не разговаривал.

Не выдержала все-таки Лена. Когда кончилось розовое безвременье Границы и они оказались даже не в горах, а у их подножия, когда Маркус авторитетно сказал, что они попали в нужное место, когда шут, сильно побледнев, опустил глаза, Лена завизжала:

– Да можешь ты забыть о своей патологической честности на пять минут?

– На пять минут могу, – с трудом ответил он, – но ты, кажется, понимала, что для меня нарушить клятву действительно тяжело.

– А умереть так, как казнят в том проклятом мире всех, кто имеет эльфийскую кровь, легко? – заорала Лена так, что Маркус вдруг крепко-крепко обнял ее, притиснул к себе – ей даже дышать стало трудно – и неприязненно сказал шуту:

– Ты хоть способен понять, что она опять жизнь тебе спасала? Оставался бы там, раз такой честный. Не понимаешь, что просто так она не стала бы требовать от тебя невозможного? Ты и правда дурак, и никакая эльфийская кровь, никакая начитанность не делают тебя мудрее. Хоть бы о том подумал, что нам необязательно оставаться именно в этом мире, что важно было уйти из того? Ты хоть понимаешь, что она там сделала, на что пошла? Не думаешь же ты, что добровольно? Не думаешь же, что она наплевала на свою гордость ради прекрасных глаз эльфа? Ты не понял, почему на нас вдруг перестали тренироваться лучники? Ты вообще понимаешь, что она – всего лишь женщина? Одинокая, несчастная, заблудившаяся, оказавшаяся в нашем кровавом мире, ничего о нем не зная? Ни жизни не видела, ни смерти, ни любви! Ты вообще вспомнил, что она для тебя сделала? Сколько раз она тебя из петли вынимала? Ты соображаешь, что она ради твоей шкуры все бросила, что имела, – дом, семью, друзей, целый мир? Она впервые увидела, что человека можно бить кнутом на площади, и вместо того чтобы ужаснуться и бежать, она осталась с тобой. Способен ты вообще думать не только о своей драгоценной честности, а хоть о чем-то еще? Ты не обратил внимание, что эльфы спрашивали о казнях? Не стало любопытно, почему? А я поинтересовался. Ты знаешь, что эльфов не вешают? Им отрезают все выступающие части тела и скармливают собакам. А потом вспарывают живот, и собаки жрут внутренности, когда эльф еще жив. Хочешь? Возвращайся! Могу даже проводить. – И ласково-ласково добавил, уже для Лены: – Ты только не плачь. Все уже хорошо. Мы ушли оттуда. Даже если грешным делом встретимся с Родагом, не страшно, он мудр, он поймет. Успокойся, девочка. Успокойся…

Лену распирала обида. Она попробовала вырваться, и Маркус ее отпустил. Она повернулась, чтобы увидеть, как шут упал на колени. На его осунувшемся лице была такая мука, что Лена сразу забыла все гневные слова, готовые сорваться с языка. Маркус незаметно удержал ее сзади за плащ, а то она немедля рванулась бы утешать шута, а вот Проводник явно считал, что тот нуждается в наказании.

– Прости, – только и сказал он. Наверное, кто-то и способен гордо отказать в прощении стоящему на коленях мужчине, но только не Лена. Она расстегнула застежку плаща и шагнула к шуту – хотела опуститься на колени рядом с ним и тоже попросить прощения, но не успела: он обхватил ее руками и прижался лицом к черному платью.

– Я никогда больше не усомнюсь в тебе, – глухо произнес он.

– Не клянись, – бросил Маркус, – потом опять пожалеешь.

– Что бы ни было, – повторил шут, – я всегда буду с тобой. Сделаю все, что ты захочешь. Прости, Лена.

Тут у нее, конечно, подкосились ноги. Шут подхватил ее, осторожно опустил на траву, а Маркус торопливо снял с пояса флягу и поднес к ее губам. От ледяной воды заныли зубы, а Проводник безжалостно полил ей лоб.

– Сейчас полегчает. Расслабься, Делиена. Расслабься. Полежи. Отдохни. Ты просто устала… Попробуй поспать.

После обжигающе холодной воды его руки, массировавшие виски, казались горячими, и тепло расплывалось по телу, обволакивало. Лена впала в странное состояние полусна-полуяви. Шут подсунул ей под голову свернутую куртку, Маркус заботливо накрыл плащом. Она закрыла глаза.

Долго-долго стояла тишина, только шуршал по листьям слабый ветерок и отчаянно верещали вдалеке птицы.

– Спасибо, Маркус, – через силу произнес шут. – Я был дурак.

– Хуже, – сухо отозвался Проводник. – Гораздо хуже.

– Хуже, – согласился шут понуро. – Я не привык, чтобы кто-то обо мне думал…

– Она простит. Не знаю, любит она тебя или это что другое, но простит. Только ты уж больше ее не мучай. Ты хоть понял, почему она не сказала еще там?

– Потому что я бы остался.

– И она осталась бы с тобой. А я с ней. И вряд ли кто-то из нас выжил. Мы с тобой – точно нет. А что бы сделала она, оставшись одна?

– Пошла бы к эльфам…

– А что такое Странница, которая чувствует только боль и гнев, ты себе представляешь? Тот мир бы рухнул. А эхо прокатилось по всем остальным.

– Она для меня не Странница.

– Для тебя… Разве выбор от нее или от тебя зависит? Она Странница. Ищущая. Светлая.

– Приносящая надежду.

– То-то я смотрю…

– Маркус! – взмолился шут. – Ну набей мне морду.

– Можно? – обрадовался Маркус.

– Я тебе набью, – пробормотала Лена. – И без тебя справлюсь…

Проводник облегченно вздохнул:

– Пришла в себя? Ну и славно. Шут, марш за водой. Надо напоить ее горячим чаем. Видишь, ее знобит.

– Я не заболела.

– Знаю, что не заболела. Это от напряжения. Но чай все равно поможет.

Благодаря эльфам они путешествовали почти с комфортом: у них был котелок, в котором Маркус варил весьма вкусный суп из сушеного мяса и трав, которыми их тоже снабдили эльфы, у них была большая фляга с вином, были плащи и одеяла, прочная обувь и чистое белье. Лена вытащила руку из-под плаща и в очередной раз полюбовалась подарком Арианы.

– Старинная работа, – заметил Маркус. Шут, словно искупая вину, собирал ветки для костра, потом принес воды, потом ушел куда-то в лес. – Не тревожься, здесь он такой же, как я, специально на него никто не охотится, а уж постоять за себя он может. Зря ты его так быстро простила. Дураков надо учить.

– Маркус…

– Поверь моему опыту, – перебил он. – Ты умница, Делиена. Чувствуешь, когда и что надо сделать или сказать. Может, это твой дар, может, проклятие. А я старый волк-одиночка, просто повидал… разных. И таких, как он, тоже.

– Ты не одиночка уже.

– А он – все еще. Не верит ни во что и никому.

– Может быть, боится верить.

– То-то и есть, – вздохнул Маркус и погладил ее по голове. – Никогда таких, как ты, не видел. Чтоб Странница для других что-то делала… да так, как ты, себя не жалея… Поверь – любая бы просто ушла. Эльф тебя… не обижал?

– Эльф со мной спал, – возвестила Лена замогильным голосом, но не открывая глаз.

– Это я понял… Он потом к нам вышел. Полуголый. Долго на меня смотрел, потом на этого… с синяком под глазом. Хорошо, что мы оба связаны еще были. Я-то сдержался бы, а шут – нет.

– Ну и получил бы синяк под другим глазом.

– Ты… не переживай сильно. У тебя ж выбора не было, я понимаю. А если он ласковый был, так и тем более ладно. Всяко ж в жизни бывает.

– Он был ласковый. Он даже магию применил.

– О-о-о… – мечтательно произнес Маркус, – бывало у меня... с магией… Сам-то я не умею… Не учился, хотя, говорят, на это и моего Дара бы хватило, да не маг я, боец. А эльф… Эльф великий маг.

– Нет, Маркус. Великие маги – его ученики…

– Если он и правда Владыка эльфов…

– А что это такое? Типа верховного правителя всей эльфов?

– Больше. Гораздо больше. Я, в общем, только легенды и слышал. Точнее, те эльфийские легенды, что до людей дошли. Эльфы – они ведь одиночки. Их ничего особенно не объединяет. Живут долго… так долго, что им уж и неинтересно. Воюют они лучше нас, да только им нашего азарта не хватает. Отгонят от своих рубежей – и все. Единственный, кто может объединить всех эльфов, – это Владыка. Не просто вождь и сильный маг. Его не выбирают и не назначают, но так уважают, что его авторитет непререкаем. Понимаешь, ослушаться короля нельзя, а Владыку вроде как можно, и ничего тебе за это не будет. Только ни одному эльфу не примерещится даже ослушаться Владыку.

– Ты же был в том мире, неужели не слышал о Лиассе?

– Пару раз был. Что-то слышал. Внимания не обращал. Мне не особенно интересны эльфы.

– А правда, что у них уши заостренные?

Почему-то ничуть не удивившись глупости вопроса, Маркус кивнул:

– Правда. Они вообще от людей отличаются, если их много. А так… Ну вот шут – почти типичный эльф, но мало кто в королевстве это замечал. Эльфы здесь редки.

– А ты замечал?

– Я заметил, что он очень похож на эльфа, – усмехнулся Маркус, – но ведет себя как человек. Так же непоследовательно и глупо.

– Хватит уж, – проворчал шут, опуская на землю огромный лист лопуха, в котором пламенели крупные ягоды, похожие на вишню, только ярко-красные. – Вот. Созрели. Добавь в чай.

– Хватит? Да я тебя еще знаешь сколько пинать буду? – пообещал Маркус. Шут пожал плечами: пинай, виноват. – Рассказал бы о детстве.

– Что там рассказывать, – неохотно проговорил шут.

– Например, почему мать от тебя не избавилась.

– Думаешь, она не старалась? Не помогло ничего. Цепкий я оказался. Не скинула. Думала подбросить куда, да соседи заметили, что беременная, пришлось оставить… Никто ж не знал, что на ферму эльфы напали. Сестра тоже забеременела, а ей всего-то тринадцать лет было, так что она до срока и не доносила, родила девочку, та через несколько дней умерла. Братья молчали, отец тоже… что за мужчины, которые не смогли защитить своих женщин? Ведь эльфы их не убили. Избили, конечно, но даже не сильно. Связали и заставили смотреть.

– Наверное, то же самое сделали люди с их женщинами.

– Наверное. Отцу так хотелось скрыть позор… свой позор. Эльфов было около десятка и они почти без драки справились со всей семьей: с отцом и тремя братьями.

– Братья-то дети были еще.

– Младшему было пятнадцать. В общем… Я родился, рос… Меня родители не обижали. Но и не любили. Только терпели. Старались, как могли. Отец вот и читать научил – единственного из всех. Книги мне привозил из города. На зиму отправлял в школу. Летом-то я дома жил – на ферме всегда рабочих рук не хватает.

– Как ты узнал? – спросила Лена.

Шут горько улыбнулся.

– Меня всегда отличало… стремление к истине. Я никогда не врал и очень не любил, когда врали мне. Ссорился из-за этого с братьями… даже дрался. Смешно, наверное, это было. Я чувствовал себя чужим и хотел понять, почему так. Сестра меня ненавидела страстно. Замуж она так и не вышла – кому она нужна была, опозоренная. Лет двенадцать было, когда я начал спрашивать, и в конце концов мне сказали. В пятнадцать лет я ушел, и все вздохнули с облегчением. Я, надо признать, тоже.

– Ты их тоже не любил?

– Уже не любил, – вздохнул шут.– Не понимал. Мать – не понимал. Я ведь никак не был виноват в том, что родился от насильников. А вот отца любил… как ни странно.

Маркус осторожно бросал в кипящую воду разные травки в одному ему ведомом порядке, потом снял котелок с огня, добавил в него несколько ягод и разлил в кружки. Напиток был просто сказочно вкусным. К нему Маркус выдал им по приличному куску мясного рулета – последние эльфийские запасы. Хорошо, что в Пути было холодно, мясо не испортилось.

– Мальчик с трудным детством, – проворчал Проводник. – А у кого оно было легкое? Ты вон до сих пор его в себе носишь, хотя пора бы и забыть…

– У меня, – сказала Лена. – У меня детство было легкое. Мама и папа любили. Про войну только в книжках читала. И вообще…

– Я ж не об этом, Делиена. Он до сих пор несчастный одинокий мальчик. А пора было бы научиться быть взрослым, то есть думать и людей ценить…

– А много я встречал людей вроде вас? – перебил его шут.

– А что ты с королем не поделил? – не остался в долгу Маркус. Лицо шута потемнело.

– Вот ему я и имел неосторожность поверить, – произнес он. – Забыл, что прежде всего он король, а уже потом человек. И я для него прежде всего был шут, а уж потом… человек. Ты, Маркус, просто не знаешь, какой там… гадючник.

– Не знаю? – усмехнулся Маркус. – Я ж таки из Гаратов, хоть провинциальный, да аристократ… был когда-то.

– Гараты вроде всегда гвардейцами были, – заметил шут. – Или стражами.

– Гараты всегда были бойцами, – поправил Маркус. – Я научился шпагой махать раньше, чем читать, а верхом ездить – раньше, чем разговаривать. Тем более что война была.

– А потом ваши края посетила Странница…

– Умный, – хмыкнул Маркус. – Да. И я заболел… дорогой. Правда, первый раз на Путь вступил, когда мне уж лет тридцать было. Не помню. Давно.

«Приготовься к очень долгой жизни, Светлая», – вспомнила Лена и испугалась. Ей не хотелось жить очень долго. Настолько долго, чтобы терять. Сколько проживет Маркус? А шут?


* * *

Шли они уже несколько дней. Не прячась, но и избегая больших дорог. Мужчины честно пытались заработать, но стоило крестьянам увидеть Лену, они немедленно начинали тащить ей разнообразную еду, молоко и даже что-то вроде бражки – сладкий хмельной напиток, который очень понравился мужчинам. Не возникало и проблем с ночевкой – Лену устраивали с полным комфортом, мужчины без проблем высыпались где-нибудь на сеновале. Для них топили бани – ну совершенно такие же, как было у половины знакомых дачевладельцев, обязательно приносили попробовать что-нибудь нового урожая и с трепетом ждали ее реакции.

Но, как ни странно, ночевать под открытым небом ей нравилось больше. Наверное, просто потому, что она не оставалась одна. Плохо было, когда на несколько дней зарядили дожди, и даже замечательный эльфийский плащ промок и стал тяжеленным, как тулуп. Как назло, ни одной деревни не попадалось, ночевать приходилось в наспех сооруженных шалашах. Дождь в них почти не проникал, но одежда все равно была мокрой, Лена отчаянно мерзла. Поэтому когда тучи наконец разошлись и солнце быстро высушило траву, они устроили грандиозный привал, отмылись в озерце, развесили по кустам одежду, развели костерок, а Маркус взял лук шута и в одних трусах отправился охотиться.

– Лена, – сказал шут, – ты сними платье, пусть просохнет.

Лене стало грустно. И обидно. Все это время шут к ней не притрагивался, и она по старой привычке по всем винить себя думала, что он все-таки не может забыть красавца-эльфа. Что бы он ни декларировал, мужчины – собственники… А она сдуру сама призналась, что было хорошо. И вот результат: сними платье, только чтоб просохло. А и в самом деле…

Шут покачал головой и начал расстегивать мелкие пуговки. Его холодные пальцы сильно дрожали

– Замерз? – невольно спросила Лена.

– Замерз? Нет, – усмехнулся он. – Думаешь, мне так легко каждый день видеть тебя и не иметь возможности прикоснуться? Ты простишь меня? Ну хоть когда-нибудь?

– Так, – сказала Лена, отстраняя его руку. – Давай подробнее. Я думала, мы уже с этим разобрались, кто кого и за что прощает. И что… тебе мешает? Эльф?

Он опустил глаза.

– Эльф. Я знаю, что такое магия... в этом случае. По себе помню. А у женщин это… ну, куда сильнее. Я понимаю, что я после…

Вообще-то Лена никогда не имела привычки драться, но шут получил такую полновесную затрещину, что у нее заболела ладонь. Он сидел перед ней на корточках и не удержал равновесия, смешно свалился на бок, недоуменно помотал головой. Лена отвернулась. Ну и черт с ним. Без океана она вполне бы обошлась, но так спокойно было чувствовать его руку на талии, так умиротворяли легкие, почти неуловимые прикосновения губ к волосам. Жаль. Впрочем, на что могла рассчитывать тетка в ее возрасте, да еще и не особо симпатичная. Конечно, шут не был писаным красавцем, особенно если сравнивать его с эльфами: лицо у него было слишком худое и бледное, нос длинноват, носогубные складки резковаты для его возраста, но мужчине красивым быть и не надо. А женщине – надо. Тогда мужчины не ищут дурацких оправданий, не списывают ничего на магию и…

Шут осторожно прикоснулся к ее шее губами. Лена сунула назад локтем, как тогда, на площади, чтоб Маркус заткнулся, и тоже попала. Шут крякнул, но вместо того чтобы отстать, просто опрокинул ее на спину и прижал руки к земле.

– Не дерись, – предупредил он, – я лучше подготовлен.

Крапинки в глазах посветлели и заискрились.

– Отстань!

– Ну уж нет…

Он легко переместился, не отпуская ее рук, легонько поцеловал в нос.

– Лена, я дурак. Самый настоящий. Ну прости, а? Я привык мерить по себе, а ты совсем другая. Я… Лена, я просто боюсь, что ты будешь сравнивать меня с эльфом.

– Буду! – злорадно пообещала Лена, но он не поверил, засмеялся счастливо, начал ее целовать, не забывая расстегивать пуговки на платье. А потом их унес океан. И ни с каким эльфом сравнивать она не собиралась. Потому что это было ни с чем не сравнимо.

С трудом открыв глаза, Лена увидела над собой лицо шута – близко-близко, а позади сияло солнце и получалось, что вокруг его встрепанной головы – сияющий нимб.

– Иначе, – прошептал он. – В этот раз – иначе… хотя я все равно ничего не помню. Мы здесь были или нет? Или я просто с ума схожу? Почему я ничего не помню? Но знаю, что… что… словом, я точно знаю, что хочу повторить!

– Маркус сейчас вернется, – пробормотала Лена. – Успеешь еще.

Ох как нравились ей его легкие прикосновения… вроде и не целует. Словно ветер задевает разгоряченную кожу. И странное-странное чувство…

А ведь все, наверное, просто. Впервые шут снял с нее платье, впервые был полностью раздет сам. Их тела соприкасались. Чем больше площадь соприкосновения, тем больше силы она дает, но никто не может взять больше, чем способен вместить – так, может быть, он возвращает силу, а она снова отдает, и этот вихрь и оказывается океаном?

Издалека донеслась песня, которую старательно горланил Проводник. Шут сморщился.

– Не вовремя…

– Ты лучше ему спасибо скажи.

– Скажу, – пообещал он, отстраняясь. – Ну вот, а платье не просушили… Погоди. Я тебе сейчас свою рубашку дам, она уже сухая. Солнце жаркое, и платья твои высохнут. Наденешь потом зеленое, а?

– А ты Маркуса прямо так встречать собрался?

Шут хмыкнул и молниеносно впрыгнул в трусы. Лена торопливо натянула белье, надела сверху тонкую рубашку. Шут покачал головой:

– Да, бедный Маркус… Ты знаешь, что у тебя красивые ноги?

Его голова опять закрывала солнце, и опять сиял нимб. Лене внезапно стало холодно и страшно.

– Не стой там, – попросила она, и шут сел напротив. Синяки на лице прошли, царапина на шее исчезла, а следов казни не осталось вовсе. Гладкая теплая кожа.

– Откуда у тебя ожог? – удивилась Лена.

– От амулета, – поморщился шут. – В эльфийском лагере был очень сильный маг… может, даже не один. Амулет реагирует на магию. Светится и сильно нагревается. В какой-то момент… я чуть не заорал, так больно стало. Перед тем как мы тебя увидели. Видно, кто-то применил Высшую магию.

В это время Лена видела казнь юного эльфа. Магия это была или боль отца?

Появился Маркус. Выглядел он смешно: в трусах, сапогах, с луком за плечами и парой крупных куроподобных птиц в руке. Шут заметно оживился.

– О, это вкусно!

– Пока нет, – отрезвил его Маркус. – Ощипи-ка для начала!

– Может, я? – предложила Лена. Маркус фыркнул:

– Позволь усомниться в том, что ты можешь ощипать и выпотрошить птицу. Нет уж, сиди. Пусть этот отрабатывает свой кусочек.

– Непременно отработаю! Лена, это такая вкуснятина… Сколько стрел потратил?

– Две. И обе вернул. Я не самый лучший в мире лучник, но с десяти шагов попасть во влюбленную парочку могу.

Шут расхохотался.

– Да их можно было голыми руками брать!

– Лук хотел проверить, – объяснил Маркус. – Я, честно говоря, предпочитаю арбалеты.

– У арбалета точность не такая, – покачал головой шут, резко ощипывая птицу. – И бьет не дальше длинного эльфийского лука. Я даже с этим точнее выстрелю на двести шагов.

Лена поджала ноги, чтоб не смущать Маркуса. Он давненько обходится без женщины, да еще их деликатно оставляет… Она потянулась и поцеловала его в щеку. Маркус заворчал, как старый пес, которого хозяин разбудил чесанием уха. Шут снова засмеялся.

– Ну и ладно, – улыбнулся Маркус. – Помирились, я вижу.

– А хотелось бы мне знать, почему ты так озабочен нашими отношениями? – выдергивая длинное перо из птичьей гузки и втыкая его себе в волосы, спросил шут. Маркус пожал плечами и сделал вид, что чрезвычайно озабочен проверкой высыхания штанов. Шут ткнул его длинной ногой в бок. – Не увиливай от ответа. Если мне хочется что-то знать, я могу потратить на выяснение много времени. Очень много времени. Лучше уж сразу скажи.

– Сказал бы, если б знал. Вижу, что вы не такие, как обычные влюбленные парочки. Даже не уверен, что влюбленные. Связывает вас что-то, и крепко. Я ведь чуток вижу… ну, ауры, например, если кто-то сильные чувства испытывает – гнев, ярость… А вы… знаете, ребятки, когда вы рядом сидите, тоже вижу. Только она у вас одна на двоих. Когда порознь – нет, а когда вместе – есть. Я не знаю, что это значит, не обучался. И не видел раньше, хоть и живу немало. Особенные вы.

– Лена – точно, – кивнул шут, – А я обыкновенный парень. Честно. Если бы во мне что-то было, Верховные маги заметили бы. Карис бы увидел, он умеет немножко просматривать будущее, а уж мое он не мог не посмотреть, мы все ж приятели.

– А почему тебя так хотел убить Крон?

– Ты б тоже захотел, – усмехнулся шут, – если б я тебя несколько раз на посмешище выставлял и в лужу усаживал с громким плюхом. Что может шут – только смеяться. Вот я и отводил душу.

– У нас шут – тот, кто должен веселить, – вздохнула Лена. – А правду говорить – это так, побочный эффект.

– У нас тоже, – удивился шут. – Думаешь, я веселить не умею? Я и потешные истории знаю, и насмешить могу, и колесом пройтись…

– Ну-ка! – оживился Маркус. – Давай-ка колесом.

Шут бросил в него недоощипанную птицу и лихо, как олимпийский чемпион по гимнастике, прошелся колесом, сначала плавно, потом прыжками на руки на ноги и закончил потрясным сальто, Лене даже померещилось, что двойным. Возвращался он на руках, смешно дрыгая длинными тонкими ногами. Подойдя, он свернулся в двойной морской узел, выглянул из-под левой ноги и сообщил:

– Я и жонглировать умею. И акробатом могу, как видишь. С фокусами хуже, только мелкие всякие, которые без магии. А если начну истории рассказывать – животы со смеху заболят.

– Не знал бы, что ты шут, сроду б не поверил, – покачал головой Маркус, хлопая его по заду. Шут развинтится в нормальную позу и грустно сказал:

– Мы встретились не в лучшее время… Я вообще-то веселый… был раньше.

– Я чувствовала твой взгляд там, на площади. Физически. Будто ты мне волосы поправлял или щеки касался. Даже когда спиной стояла.

– Точно, – подтвердил Маркус. – Все дергалась и оглядывалась, когда ты на нее смотрел.

– А тебя я и не заметил, – улыбнулся шут. – Честно. Лену увидел – в голову стукнуло: она. А что «она» – не знаю… И сейчас не знаю.

– Зануда, – констатировал Проводник. – Все тебе надо знать. Зачем? Вот ты, вот она – ну что тебе еще? Лена, посмотри, там у нас еще хлеб остался?

– Остался. Даже вы не способны сожрать каравай зараз.

– Не способны? – усомнился шут. – Плохо ты нас знаешь. Я, как все худые, любого толстяка переем. Лена… дальше мы куда?

– Это не ко мне. Это к Маркусу. Где он Путь найдет. Я ведь ничего такого не чувствовала ни около Пути, ни на нем, ни даже на границе.

– Это потому, что у нас пути разные, – пожал плечами Маркус. – Тебе и не нужен Путь. Ты ходишь как-то иначе, но нам этого не дано. Мы к вечеру… ну, может, к ночи доберемся до одного моего знакомца… Он мне должен… в общем, довольно много должен. Заглянем. Купим лошадей, а там… Есть еще Путь, я направление чувствую, но вот сколько до него ехать, не скажу. Довольно далеко.

– А мы не подведем твоего знакомца?

– Вряд ли столичные новости сюда уже дошли. Да и… я все ж не государственный преступник. В крайнем случае пара лет в крепости, а скорее изгнание. Даже Стража, не приведи ветер столкнуться, сквозь пальцы посмотрит.

– А если столкнемся? – испугалась Лена. Шут пожал плечами.

– Если повезет, не обратят внимания. Я не думаю, что Родаг распорядился оповестить Стражу. Я ведь… ну вроде как покаялся. Немногие знают, что произошло на самом деле, и даже догадываются немногие. А уж тебе точно бояться нечего. Ты можешь ходить везде.

– Он же сказал «уходи»…

– Мало ли что он сказал, – лениво-лениво протянул Маркус. – Если я сейчас солнцу скажу «уходи», что-то изменится? Оно послушается? Делиена, нет у людей над тобой власти. Ни в одном мире, о котором я хотя бы слышал. Я думаю, Родаг просто хотел, чтоб мы не появлялись в столице… Знаете, там, на опушке такой земляничник… Шут, ты только штаны надень.

Шут надел штаны, Лена, заставив Маркуса отвернуться, натянула платье – еще влажное черное, не ползать же по траве в светло-зеленом. Проводник выдал им маленькую корзинку и велел без полной не возвращаться.

Они честно набрали корзину земляники, крупной, одуряющее ароматной, посидели на поваленном дереве, обнявшись и ничего не говоря, и так это было хорошо, что ничего другого и не надо… Эльф говорил: должно получиться кольцо. Кольцо из его рук, например. То есть из их рук. Может, действительно эта сила курсирует между ними произвольно, превращаясь в океан. Ведь с эльфом все было, так сказать, традиционно. Как в книжках пишут, в кино показывают, девчонки говорят… то есть говорили. Нормальное проявление чувственности. К тому же эльф очень постарался. Наверное, стихия выплескивается в самый пик, вот он из кожи вон лез, чтоб этот пик обеспечить. А вот как ему с замороженными жизненными процессами удалось себя до нужной стадии довести? Маркус вон на Пути не смог… или наврал, что не может. С него станется. Впрочем, эльф – маг, может, просто приказал одной части тела: восстань, мол, а то так навек и… того. Кто их разберет…

Если быть честной с собственной персоной, то Лена бы осталась у эльфов еще, несмотря на все неприятные воспоминания о приятном. И не ради прекрасных синих глаз Лиасса. От синих глаз ее как раз в дрожь бросало. Ей хотелось узнать побольше, хотя бы о себе, но эльф так скоропостижно их выставил. То ли и правда чтобы спасти, то ли какие другие причины имел, разве ж теперь узнаешь. Что вообще теперь узнаешь… Что там? Как идет эта кровавая война? Если у эльфов перспектива такой казни, драться они будут безрассудно и вряд ли очень гуманно. И весьма вероятно, с помощью магии. Что может Лиасс, если Великие маги – его ученики? Может, он просто разнесет вдрабадан столицу безумного короля с библейским именем? А может, Лиасс навешал ей лапши на уши и насчет войны, и насчет Лота, и насчет всех этих безумных обычаев. Не узнать. Лена погладила каплю лавы на груди.

Шут вздрогнул и ахнул.

– Что? – испугалась Лена.

– Что это было?

Кольцо! Шут обнимал ее за плечи левой рукой, правой держал ее за руку, а она левой прикоснулась к амулету.

– Тебе было больно?

– Нет… Странно. Будто… Лена, это твоя сила?

– Наверное, – вздохнула она. – Эльф говорил, что никто не может взять больше, чем способен вместить. Даже он.

– Зачем тогда надо было… с магией… – проворчал шут. Лена вывернулась, слезла с дерева.

– А ты не помнишь, что мне в сарае говорил? «Ты дала мне силу, я могу только подарить тебе радость». Может, он тоже…

Шут легко (куда легче и изящнее, чем она) спрыгнул на землю, взял ее за плечи и заглянул в глаза.

– Ну прости. Это было глупо. Я просто ревную.

Лена высвободилась.

– А ты уверен, что до сих пор не просто «хочешь подарить мне радость»?

– Что не просто – уверен. Но хочу. Ты мне нужна… больше, чем я тебе. Лена, это не просто… – Он медленно опустился на колени. – Чем хочешь клянусь. Ты моя судьба, счастливая или проклятая, но я с тобой.

– Встань, – испугалась Лена, – я ж не бог, чтоб передо мной на коленях стоять.

– У нас перед богом на коленях не стоят, – покачал головой шут. – Это знак подчинения. Покорности. Я в твоей власти. Я приму от тебя все. Пусть это кажется тебе диким, ну что ж, у нас такие нравы. Ты помнишь, когда я Родагу в верности клялся, я на одно колено вставал, а когда смерть принять был готов, – на оба? Я хочу, чтоб ты знала: ничего, кроме тебя, нет. Никого. Скажешь умри – умру. Скажешь убей – убью. Скажешь – нарушу клятву верности, пусть даже это меня убьет.

– Не надо, – прошептала Лена. Он снова покачал головой:

– Тебе – нет. Это нужно мне. Может быть, и ты поймешь потом, что значит слово шута. Лена, я знаю, что ты не попросишь сделать что-то дурное. И тем более не прикажешь. Маркус основательно прочистил мне мозги. Но я хочу чтобы ты знала – я сделаю все. Не сомневайся во мне, пожалуйста.

– Знаешь что… Достало меня ваше средневековье! Ваши позы, ваши клятвы, ваше легкое отношение к смерти… Ты вот эльфа вспомнил, а как ты думаешь, он еще жив? Жив еще тот мальчик, которого ты чуть взглядом не испепелил? А Ариана жива? Сколько крови там уже пролилось и сколько еще прольется?

Шут не стал вставать, потянул Лену вниз, обнял и крепко прижал к себе.

– Мы дикие, жестокие и привычные к крови и смерти. Я знаю. И там, наверное, действительно кровавая бойня. Эльфы… знаешь, эльфы редко сдаются. Чаще умирают. Но разве в твоем мире нет войн? Разве в твоем мире совсем недавно не придумали сжигать людей в печах? Какая разница, Лена, заживо скормить собакам или деловито заживо сжечь в печи? Это не зависит от мира, Лена. Это в природе людей, и случается, что приходит в мир массовое безумие, и людей гонят в печи или скармливают собакам, именно безумие, потому что не может человек в здравом уме совершить такого – и даже просто знать, что такое совершается рядом. Мы можем вернуться туда, можем ввязаться в эту войну, можем даже выжить. Мы с Маркусом. Но не ты. Потому что я не знаю, чем может обернуться война, в которой примет участие Светлая.

– Но Лиасс…

– Лиасс не случайно отправил нас именно в тот момент. Знаешь, маг, в присутствии которого мой амулет раскаляется, ничего просто так не делает. У него были немалые причины поступить так, а не иначе. И уверена ли ты, что он не рассуждал так же, как и я?

– Он не хотел, чтобы убили вас.

– Уверяю тебя, эту потерю он бы пережил легко. Даже не заметил бы. Нет, Лена, он хотел удалить из своего мира тебя. Может быть, чтобы спасти – тебя или свой мир. Может быть, не поэтому. Эльфы не самый простодушный народ. Я много читал о них…. ты понимаешь почему. Они даже не коварны. Они просто принимают в расчет только свои планы и свои мысли. Людей для них просто как бы и нет. Я не говорю, что это плохо, просто они такие и есть. Мы очень похожи – и мы совершенно чужие. Никогда человеку не понять эльфа, а эльфу – человека. Я думаю, Лиасс хотел сберечь тебя, и именно потому, что благодарен тебе. Я видел это в его глазах, понимаешь? Ты действительно спасла его жизнь и дала ему время…

Он замолчал так резко, что Лена без особенного труда продолжила его мысль: дала ему время подготовиться к войне, а что может наделать маг такой силы, вряд ли мог вообразить даже шут, который магии повидал все-таки больше.

– Я знаю, – шепнула Лена. – И все же они имеют такое же право на жизнь. И бороться за свою жизнь они тоже имеют право. Любой ценой.

– Любой, – согласился шут. – Но мы вряд ли узнаем, что там будет. И стоит с этим смириться. Наверное, ты в первый раз видела народ на пороге войны. Ты вспоминаешь эльфа и думаешь, жив ли он.

– Я думаю, убивает ли он.

– Убивает. Лена, на войне всегда убивают. Или ты, или тебя. Ты можешь вернуться в свой мир, только это уже не поможет. Ты увидела – и запомнила. Ты теперь все время будешь думать не о войне вообще, а о том, что эльф, который тебя целовал и был так ласков, теперь убивает. Или убивают его. Такая у нас жизнь, Лена. И я, если понадобится, пойду убивать и умирать. И Маркус. Это нормальная мужская работа – убивать себе подобных.

– Нормальная? – почти взвизгнула Лена и умолкла. У шута были тоскливые усталые глаза.

– Нормальная, – повторил он. – Так было. Так есть. И так будет еще очень долго. Всегда найдутся люди, готовые убивать эльфов за то, что они эльфы. Найдутся и эльфы, готовые убивать людей только за то, что они люди.

– Но когда-то не эльфы пришли в мир людей, а наоборот…

– А до эльфов это был еще чей-то мир. Это – история, Лена. Это – спираль. Как человек – приходит в мир, живет, умирает. Народ приходит в мир, живет, исчезает. Сколько народов даже следа о себе не оставили? Это – жизнь. Не стоит принимать так близко к сердцу.

– А что стоит?

– Стоит – жить, – тепло улыбнулся шут. – Жить, любить, а когда придет время – умирать. Пока ты помнишь эльфа – он немножко жив. Пока он помнит тебя – жива ты. Не стоит из-за этого плакать.

Лена положила голову ему на плечо. Можно подумать, она этого не знала. Уж по крайней мере, в книжках читала, да и самой нечто подобное приходило в голову. Абстрактно, как пришло, так и ушло. Ужасала ее война в Чечне, ужасали теракты – только все это было далеко, только отзвуки долетали: а у Кати Морозовой сын из Введенского района не вернулся, а у Виктора Петровича вся родня из Гудермеса уехала в Россию, кто жив еще… Лично ей не приходилось разговаривать с человеком, который завтра пойдет на войну. Ей не приходилось видеть, как человека бьют кнутом на площади. Ей даже не приходилось ложиться в постель с одним, чтобы не дать умереть другому. Ей вообще ничего делать не приходилось. Так… на работу ходила, с друзьями общалась и книжки читала. Грядки на даче у друзей иногда еще полола, но неохотно. Очень насыщенная жизнь.

Шут прижимался щекой к ее волосам, легонько поглаживал по спине. Ей не приходилось стоять на коленях в обнимку с мужчиной, который готов защищать ее от любой напасти, даже от нее самой. Столько времени зря потеряно… Она обняла его за талию. Век бы так простояла, если б не проклятое ушибленное в метро колено.

– Пойдем? – спросил он. – Маркус уже заждался, наверное.

Маркус дегустировал птичье крылышко, причмокивая от удовольствия. Лене он выдал солидный кусок грудки. Птица и впрямь была вкуснейшая, нисколько не похожая ни на курицу, ни на индюшку, ни на гуся, а другой дичи Лена не ела. Разве что здесь, но такой замечательной – нет.

– Долго вы, – заметил Маркус, зашвыривая обглоданную косточку за спину. – Надеюсь, не зря время провели?

– Не так, как ты думаешь, – улыбнулся шут одними губами. – Говорили. О войне, мире и природе людей. Даже если они эльфы.

Маркус покачал головой.

– Печальная тема. Я постараюсь найти мир, где войны редки… как здесь. А можем попробовать выбраться из королевства… Только я не уверен, что в других местах так же спокойно, как здесь. Родаг – неплохой король.

– Рина – неплохая королева, – согласился шут. – А я их подвел. Погоди орать, Проводник. И короли нуждаются в поддержке.

– Да ну? А что ж привело тебя на эшафот?

Шут вздохнул.

– Он не хотел. Но короли не всегда делают то, что им хочется. А я действительно… нарывался. Королеву оттолкнул при людях. Советнику в челюсть засветил. Я ведь только говорить мог, что вздумается, но не делать.

– Бедный, бедный, – поддразнил Маркус. – Вот к чему приводит несчастное детство. Собаку бы завел.

– У меня была собака, – не поддаваясь на подначку, ответил шут. – Но закон защищает только шута, а не его собаку. Так что больше я не пытался найти того, кто будет меня любить.

– А о законе можно подробнее? То есть ты мог говорить что угодно, а тебе за это и в морду было нельзя?

– В морду было можно. Только назавтра король бы спросил, кто дал мне в морду, а я не смог бы соврать. Шут – собственность короны. Родагу не нравилось, если кто-то стремился повредить его собственность.

– А, скажем, на поединок тебя можно было вызвать?

– И признать равным себе? То есть да, можно. Вызывали. И Родаг даже разрешал драться. Только вот никто не стремился меня убить, чтоб не навлечь на себя его гнев.

– А уметь фехтовать тоже входит в обязанности шута?

– Конечно. Я ведь и защитить должен был уметь при необходимости.

– Ты неплохо дерешься, хотя бывает и получше, – признал Маркус. Шут запустил костью в ближайший куст.

– Я хорош в рукопашной. Стрелок неплохой. Меч – это не мое оружие.

– Ну да, ты ж фермер. Землю-то пахать умеешь?

– Нет, – засмеялся шут. – Косить умею, коров доить, стричь овец…Снопы вязать. Что мальчишке доверяли. Где там наша земляника? Люблю сладкое.

Лене захотелось шоколадку. Темную. С орехами… Но здесь такого слова никто и не слышал. Эх, и в том мире были свои приятности.


* * *

Маркус предусмотрительно заставил ее надеть сапожки, и оказался прав: трава-то высохла, но шли они по дороге, и грязища была… ну такая вполне сибирская. Второй месяц здесь… уже почти два. Дома был конец июня, значит, сейчас конец августа, откуда земляника? Она давным-давно должна была кончиться. Она спросила Маркуса, и тот прочитал ей длинную лекцию об особенностях местного климата. Здешняя Сибирь (королевство, кстати, называлось Сайбия, ладно хоть не Сайбери, а столица – Сайба) была не столь суровой. Лето не было коротким и малоснежным, тепла ожидали еще долгого, а вот зима была короткой – снег лежал никак не дольше трех месяцев. Однако Лена смутно представляла себе пешее зимнее путешествие – или в теплые края уходить, или оседать где-то. Какого-то особенно долгого ненастья Маркус не помнил, и тем более не помнил шут, – ни особо лютых морозов, ни убийственной жары, ни бесконечных ливней, неурожаи случались, но чаще не по вине стихии, а как следствие войн, но войн давно не было, и народ Сайбии жил совсем неплохо и уж точно не голодал. Вот, говорят, где-то в Африке плохо, а в обозримых землях особенно не жалуются. В земле росло все. Из серии «воткни оглоблю – будет дерево». Охотно плодились овцы и птицы, коровы исправно давали молоко, только, конечно, требовало это крестьянского труда. Еще бы… Лена с ужасом вспоминала времена, когда принято было сажать картошку, потому что магазинную есть было нельзя, а на рынке покупать считалось буржуйством. Лена бы предпочла вовсе ее не есть, лишь бы не мучиться в поле с лопатой.

Лена рассказала им о мероприятиях под названием «помощь подшефному совхозу». Они просто не поняли: то есть как это – послать Гильдию, скажем, белошвеек помогать полоть морковку? или Гильдию бойцов – капусту осенью рубить? им даже орудий труда выдавать не надо – мечами поработают… Дикий мир, Делиена, совсем дикий. Человек должен заниматься своим делом, лучше всего тем, к которому он расположен, а не работают одни аристократы, им некогда, они интригуют. Тогда она рассказала о причудах «новых русских», что вызвало разговоры, напомнившие Лене тоску иных ее знакомых о «твердой руке». Правда, шут и Маркус под «твердой рукой» подразумевали короля и его наместников: не сильно-то позволялось аристократии разгуляться, хотя, конечно, свободы у «сливок общества» было побольше.

Уже совсем стемнело, когда возник замок. Не большой барский терем, а самый настоящий замок-крепость. С башенками. Со рвом и мостом на цепях (ржавых, по заверению Маркуса). Они сошли с дороги.

– Я так думаю, шуту туда все ж лучше не соваться. А я схожу. Вы подождите.

– Если не вернешься?

Маркус подумал.

– Вернусь. Так что ждите через пару часов.

Шут расстелил на влажной от росы траве одеяло. Было промозгло. Все же август, ночи уже холодные. Правда, эльфийский плащ был чудесно теплым, и они завернулись в него оба. Шут ласково поглаживал Лену… где придется. Приходилось все больше на талию.

– Тяжело тебе у нас, – заметил он. – Ты похудела.

– Я всю жизнь об этом мечтала, – сказала Лена. – На диете сидела, даже в спортзал ходила. А оказывается, всего-то надо было по свежему воздуху пешочком…

– А почему мечтала?

– Любишь толстых?

– Толстых не люблю. А ты была толстой? Не заметил. Ох, знала бы ты, чего я хочу…

– Знаю, – буркнула Лена. – Нетрудно догадаться. Туда, в замок, чтоб ванну с горячей водой, а потом нормальную постель. Мягкую и чистую.

– В нормальную постель. Мягкую и чистую. С тобой. Не веришь? Ну, убедиться-то легко, – он тихонько засмеялся и поцеловал ее в висок. Где уже два месяца отрастали седые волосинки среди темных. Седеть Лена начала не так давно, но красила волосы тщательно, почти в свой собственный цвет, потому никто и не догадывался.

– Почему у тебя столько седых волос? Ты ведь молодой совсем.

– Так, – неопределенно заметил шут. Лена надулась. – Ну прости… Это смолоду. результат коррекции. Мне трудно давалось. Начав, ее нельзя прекратить. Маги думали, я не выживу. – Он мальчишески улыбнулся. – А я цепкий.

– Не дождетесь, – пробормотала Лена, вспомнив анекдот про Рабиновича. Шут заинтересовался, пришлось рассказывать, потом объяснять, потом вдаваться в историю евреев и историю антисемитизма, в истоки еврейских анекдотов, которые они часто сами про себя и выдумывают, вспоминать еще несколько анекдотов – и шут весело хохотал и рассказывал ей смешные анекдоты о кайтах – местном варианте чукчей.

И вдруг оборвал себя.

– Маркуса давно нет. Больше двух часов.

Дальнейшее ожидание было уже не веселым. Время тянулось, и чем ближе к утру – тем дольше. Когда начало светать, Лена спросила:

– Мы же его не оставим?

– Нет. Я схожу…

– Нет, схожу я.

– Лена, ты всерьез думаешь, что я отпущу тебя одну? Не дождешься.

– А ты всерьез думаешь, что я тебя одного отпущу?

Вспомнились американские фильмы, где герой, не желая рисковать другом, вырубает его аккуратным нокаутом и под горькое «sorry» отправляется крушить врагов в одиночку. Будь Лена Шварценеггером, она так бы и сделала, но поблизости не имелось кирпичей, а без помощи тяжелых предметов ей не удалось бы вырубить даже кошку, не то что шута. Поэтому они молча встали, шут вскинул на плечо их изрядно похудевший багаж и решительно зашагал к мосту. Лене пришлось догонять его бегом.

В нежном утреннем свете замок казался декорацией. Был он невелик, крепостная стена сильно напоминала кремлевскую ровной кладкой темно-красного кирпича и аккуратными зубцами наверху. Ворота были закрыты. Шут побарабанил кулаком во врезанную в мощные ворота узкую дверцу и невольно отступил, когда в проеме появился стражник в кирасе и приказал:

– Войди.

Шут глянул на Лену.

– А я могу войти, гвардеец?

– Прошу, Светлая.

Он поклонился, уступая ей дорогу. Шут неохотно шагнул следом. Их провели в сам замок, тоже очень похожий на декорацию: по стенам было развешано слишком много гобеленов, секир, мечей и щитов. В небольшой холодной несмотря на огонь в камине, комнате под охраной нескольких стражников сидел понурый Маркус и не менее понурый толстячок, видно, хозяин. Взглянув на них, Маркус покачал головой, а офицер в белой кирасе удовлетворенно кивнул:

– Я же говорил, Проводник, что они придут сами.

– Ну и дураки, – огрызнулся Маркус. При нем не было оружия, а вот короткий подсохший порез на шее был. Это называется «нож к горлу». Или меч.

– Проводник Маркус Гарат и бывший королевский шут, – возвестил офицер, – вам предписано явиться в Сайбу. Вы пойдете добровольно, или вас доставят в цепях. Отдай мне оружие, шут.

Шут снял лук и колчан со стрелами, отцепил от пояса кинжал, а взамен получил сияющий металлический браслет. Стражники оттеснили его в сторону. Он прислонился к стене и посмотрел на Лену.

– Мне тоже предписано явиться в Сайбу? – вежливо поинтересовалась она. Гвардеец вроде даже испугался:

– Что ты, Светлая! Как можно приказывать тебе?

– Нет у нас выбора, – буркнул Маркус. Шут кивнул и тихо произнес:

– За все надо платить.

– Гвардеец, – еще тише произнесла Лена, чувствуя, как подступают слезу – к глазам, к горлу, даже к ушам, – мы хотели уйти из этого мира. Действительно. Что нужно королю от моих друзей?

Шут сделал было шаг, но охнул и шарахнулся назад, ударившись затылком.

– Стой на месте, – скомандовал гвардеец, – если не хочешь неприятностей. Проводник! К стене!

Маркус присоединился к шуту и сказал с укором:

– Зря вы пришли, – и тоже дернулся назад, и тоже стукнулся затылком. И тут встал еще один, такой неприметный, вроде самой Лены, такой серенький, что сразу стало ясно, чей он сотрудник.

– Довольно, гвардеец, – прошелестел он, и тот щелкнул каблуками и звякнул кирасой. – Маркус Гарат и бывший королевский шут, я полагаю, у вас действительно нет выбора. Светлая, я всего лишь гонец, но, может быть, ты позволишь мне сказать несколько слов от себя лично?

Он стиснул пальцами какой-то амулет – сразу воцарилась абсолютная тишина – и продолжил:

– Возникли некие обстоятельства, которые вынудили короля послать стражу на поиски твоих спутников. Я полагаю, им не угрожает ни немедленная казнь, ни даже суд. И еще я полагаю, что король будет крайне благодарен тебе, Светлая, если ты согласишься посетить Сайбу.

– Не думаешь же ты, охранитель, что я оставлю их? – удивилась Лена.

– Нет. Я – не думаю. Я скажу тебе больше, Светлая. Что-то неладное происходит в Сайбии. И как-то это связано с твоими спутниками.

– И со мной?

– Я не знаю. Я всего лишь сыщик, Светлая. Я ищейка короля. Но мне кажется, что король нуждается в тебе.

– Успокойся, охранитель. Я не оставлю своих спутников. Никогда не оставлю. Только позаботься о том, чтоб гвардеец больше не причинял им боли.

– Не в моих силах, если они нарушат правила.

– Не нарушат.

– Тогда обещаю тебе это.

Он снова стиснул амулет, и в мир вернулись звуки. Интересная штука. Шут и Маркус встревоженно, и неизвестно кто больше, следили глазами за Леной, однако стараясь не делать резких движений. Лена шагнула к ним, и оба синхронно вздрогнули. Охранитель покачал головой, а Лена резко развернулась к гвардейцу и ласково спросила:

– Это как понимать? Они разве нарушили какое-то правило? Стоят себе смирно и не шевелятся. Что ты себе позволяешь, стражник?

– Тебе нельзя с ними разговаривать, Светлая.

– Мне – нельзя? – искренне удивилась Лена. – Это ты так решил? Или король Родаг? Запретить мне? Очень интересно.

– Если ты захочешь поговорить с ними, то должна…

– Должна? – самым сладким голосом спросила Лена. – Охранитель, разве я кому-либо что-либо должна?

– Разумеется, нет, Светлая, – вздохнул охранитель.– Гвардеец просто ретив… не в меру.

– Я должен обыскать их, – сообщил гвардеец. Против этого Лена не возражала. Маркус поднял руки и терпеливо ждал, пока офицер старательно шарил по его телу; нащупав амулет, решительно его снял. Маркус хмыкнул. Шут тоже безропотно позволил себя обыскать, но вот амулет не снимался – цепочка оказалась слишком короткой. Гвардеец рванул что было сил, но единственным результатом было только то, что шут не удержал равновесия и упал у его ног, схватившись за шею. Посмотрев снизу вверх, он сказал:

– Амулет можно снять только вместе с головой. Если короля это устроит – приступай. Но не родился еще человек, который сможет порвать цепочку гномской работы.

– Меня обыскивать будешь? – медово поинтересовалась Лена. – Или все же воздержишься?

– У меня нет никаких приказов насчет тебя, Светлая, – с сожалением сказал гвардеец, ставя на стол их дорожную сумку и расстегивая ремень.

– Давай, давай, – подбодрила Лена, – поройся в моем белье.

Шут фыркнул, а Маркус откровенно захохотал – впрочем, веселились они недолго, браслеты мигом привели их в крайне серьезное расположение духа. Гвардеец героически порылся в сумке, а там действительно ничего не было, кроме хозяйственных мелочей, белья и зеленого эльфийского платья. Мужчины не давали ей нести даже свои вещи. Лена хихикнула, когда он вытащил лифчик и, покраснев, торопливо засунул его обратно.

– Нравится? Там еще трусики есть. И туфли. Кстати, будь любезен, дай-ка мне туфли, у меня ноги в сапогах устали.

Лена и правда с облегчением переобулась. Что понадобилось Родагу? Верить охранителю она не спешила. Во-первых, верить спецслужбам любой страны в любом мире не стоит. Во-вторых, Родагу могла понадобиться именно она, а он, вероятно, считает, что нет другого способа заманить Светлую, кроме как держа на цепи ее друзей. Как Лиасс. Ну и дурак в таком случае, потому что можно было бы просто попросить прийти. Она бы пришла. Наверное.

Хозяин замка с тоской и виной смотрел то на Лену, то на Маркуса. Ему тоже выбора не оставили. Даже из помещения не выпускали. Разумный сыщицкий ход: куда может податься Проводник, как не к старому приятелю, который ему должен, особенно если учесть, что имущества у Проводника было только то, что на нем надето. Так, видно, и разослали засады по друзьям Маркуса, может, даже на ферму, где жил когда-то шут… Хотя вряд ли. Его даже по имени не называют – просто бывший королевский шут. Он никто в этом мире. А для Лены – все.

– И когда отправляемся?

– Если позволишь, Светлая, то немедленно, – поклонился охранитель, покопался в кармане длинного жилета, вытащил еще один амулет, направил его на стену и сжал. Стена исчезла, вместо нее открылось чистое поле и скромный домик вдалеке. Переносной телепорт. И никакой камеры нуль-транспортировки. Подкачали Стругацкие, не додумались…

– Надо спешить, амулет одноразовый, – сказал охранитель. Солдаты резво повыскакивали в чисто поле, следом гвардеец выгнал (явно не без помощи браслета – ну что за садист, он мне еще за это заплатит!) обоих пленников, вышел сам, а охранитель подхватил сумку и сделал Лене приглашающий жест. С поклоном. Ох, не нравились ей поклоны этого типчика… Российский стереотип, наверное. Не верь гебистам.

Солдаты поглядывали на Лену виновато, а на начальника – осуждающе, но, конечно, когда он отворачивался. До арестантов им дела не было: велено доставить – доставим, а вот со Светлой обращаться надо поуважительнее. Когда путь им пересек ручей, один из солдат, не спрашивая, подхватил Лену на руки и перенес ее на другой берег, чтоб она, не дай бог, ножки не замочила. Гвардеец вошел в домик, а Лена тут же подошла к мужчинам.

– Больно?

Шут помотал головой. На шее слегка кровоточила ссадина – этот придурок перестарался.

– Вы уж постарайтесь вести себя прилично, хорошо? Особенно ты, – она прикоснулась к щеке шута. Довольно демонстративно. Наблюдая краем глаза за дверью, Лена ловко поймала момент и поцеловала шута к щеку, как могла, нежно, чтоб гвардеец увидел, кого обижает. И подумал, чем это может обернуться. Кажется, ее слова могут материализоваться. Если в это верил даже Владыка эльфов, то уж простой гвардеец просто обязан быть в этом убежден. Тем же краем глаза она заметила, что гвардеец остановился и ошарашенно уставился на нее. Шут прыснул: он-то прекрасно все понял, а чтоб его смешок не был замечен, пришлось поцеловать его не в щеку, а он без всякой показушности, зато с удовольствием ответил…

Солдаты смотрели на шута благоговейно. Интересно, а Странницы вообще должны проявлять интерес к мужчинам или по рангу не положено? Маркус как-то обходил этот вопрос. Надо будет спросить…

Если вообще получился спросить… Что там на уме у короля? И у короля ли? Ох устрою я им тогда, мало слез Светлой показалось, самолично собственную кровь пролью, посмейте только их обидеть…

Им был предоставлен транспорт – карета типа «черный воронок» и лошади. Перед гвардейцем встал выбор: в карету Лену нельзя – там место для пленников, а верхом она ездить не умела. На решение проблемы у него ушло полчаса. Никакой силой не удалось бы ее усадить на лошадь рядом с гвардейцем. Охранитель взял весь риск на себя: Лене позволили сесть в черный ящик на колесах. Сидячих мест там было всего четыре, а людей набралось пять, но шут решил эту задачу быстрее гвардейца: просто сел на пол у ног Лены. Не без демонстрации.

Ему было неудобно, впрочем, неудобно было всем, карету немилосердно трясло, потому что ехали быстро, и, приземляясь на пол после особо крупных ухабов, шут болезненно морщился. На физиономии охранителя пару раз промелькивало умиление, которое он старательно сгонял, и, на взгляд Лены, чересчур старательно. Не нравилось ей все это. Очень не нравилось. А делать что? Особенно с учетом магических наручников и этого садиста…

Гвардеец поежился под ее неприязненным взглядом. Пусть помучается, пусть пресловутое равновесие летит к чертям. Если бы шут и Маркус нарушили правила, сделали что-то недозволенное, а то ведь так – для острастки. Власть получил, малюсенькую такую, но власть. Можно амулеты с шеи рвать…

– Позволь спросить, Светлая. Это эльфийская работа?

Охранитель любовался браслетом на ее руке. Он и правда был красив настолько, что Лене не верилось, будто чьи-то руки могли создать такую прелесть. Браслет состоял из чуть скругленных квадратиков, соединенных между собой и плотно, и в то же время подвижно, а на каждом квадратике что-то было вырезано: рассмотреть без очков Лене не удавалось. Металл был совершенно незнаком: вроде белый, как серебро, но под солнцем играл цветами спектра, а при свете костра отливал красным и золотым.

– Эльфийская. А что?

– Красиво. У меня тесть ювелир, и хороший, но такой красоты я никогда не видел.

Тряхнуло так, что высокий гвардеец стукнулся головой о крышу кареты. Шут невнятно выругался и потер сидячее место.

– Сейчас начнется хорошая дорога, – пообещал охранитель, словно ждал именно этого последнего ухаба, и не ошибся, дальше карета покатилась по гладкой дороге. Ехали долго. Лена непроизвольно поглаживала плечо шута, когда оно попадалось ей под руку, а попадалось оно почти постоянно. Ну совершенно случайно! Гвардеец злился, но не рисковал активировать браслет – а вдруг бы и ее как-то зацепило. Снаружи однообразно грохотали копыта, внутри молчали, даже охранитель перестал имитировать светскую беседу. Что потребовалось королю от шута? Передумал? Все-таки решил удавить? В интересах государства… Странно: шут вроде говорил не то чтоб о дружбе, но об отношениях достаточно близких. Ну, допустим, он действительно сам виноват и публичную – и символичную – казнь заслужил, но не смерть же. Во имя каких государственных интересов можно смотреть, как у тебя на глазах душат человека, которого ты сам же другом называешь? Нет. Что-то тут не так. И неслучайно шут не говорил о дружбе, хотя в целом слова плохого о Родаге не сказал. Наоборот – только хвалил. И король замечательный, и человек хороший. Странные представления о «хорошести».

Солнце стояло уже очень высоко. Окон в карете не было, кроме одного – и очень небольшого – в крыше. Вот в него солнце и жарило. Лена никак не могла отстраниться, охранитель любезно предложил ей свое место, но гвардеец вряд ли позволил бы пересесть шуту, и Лена отказалась. Когда карета наконец остановилась, у нее уже основательно болела голова и настроение оставляло желать лучшего. Солдат открыл дверцу, и гвардеец вытолкнул шута наружу, не дав ему даже встать. Правда, шут выпал как-то очень ловко, аккуратно сгруппировавшись, но локоть все-таки ушиб и от помощи солдата не отказался. Когда офицер занес ногу над ступенькой, Маркус мощно поддал ему под зад сапогом, и тот шмякнулся во весь свой могучий рост. Кираса загремела о камни, шут фыркнул, да и охранитель с трудом подавил улыбочку. «Старый дурак!» – прошипела Лена, и не ошиблась, потому что гвардеец немедленно активировал браслеты. Оба. У Маркуса подогнулись колени, а шут и вовсе просто опустился на брусчатку совершенно без сил. Лена выбралась из кареты и только собралась устроить гвардейцу Варфоломеевскую ночь, как появился старый знакомый офицер из горских Гаратов, которого они вообще-то похоронили. Порядок был наведен мгновенно. Ретивый гвардеец изгнан в казармы, охранитель вынут из кареты, солдаты выстроены в две шеренги, пленники загнаны между ними… Перед Леной он склонился в глубоком поклоне.

– Рад твоему возвращению, Светлая. Позволь мне проводить тебя.

Лена позволила, потому что ее провожали в том же направлении, что и остальных.

– Мы думали, что Крон… что он…

– Он пытался, Светлая. Но я был к этому готов и, как видишь, жив и рад тебе служить.

Ему Лена почему-то верила, хотя именно эти руки затягивали удавку на шее шута. Даже неприязни к нему она не чувствовала. Начала привыкать к этому миру? Служба у человека такая: велено удавить – удавит, велено спасать – спасет, как королю будет угодно.

Их привели в ту же самую комнату с тремя креслами, и одно кресло было немедленно предложено Лене. Кроме того, ей принесли шиану, а арестантам дали напиться. Маркус подмигнул ей: ну, пусть больно было, уже прошло, зато удовольствие-то какое! Шут тоже выглядел не умирающим, но и не веселым. Пожалуй, его перспективы были не самыми лучшими.

Стремительно ворвался Родаг и увидел Лену. Какая радость появилась на его скорее суровом, чем мягком лице – ни в сказке сказать, ни пером описать. Он подошел, почти подбежал к Лене, поклонился, почтительно, но с королевским достоинством – Лена в ответ присела в реверансе. Не самом изящном, если быть честной. Вообще говоря, это был первый реверанс в ее жизни.

– Я боялся надеяться, что ты придешь, Светлая, – поднимая ее, сказал король.

– Разве я не клялась тебе в верности?

Он опешил. Странно. Лена отчетливо помнила, что довела их тут всех до полуобморока этой своей клятвой. Или он счел, что слова Светлой – так, полная фигня, собака лает – ветер носит?

– Но я не смел и думать… Разве ты… не фигурально?

– Не фигурально, – отрезала Лена. – Прости, что у нас не получилось… уйти. Шут нарушил клятву не по своей вине. Я не отпустила его.

– Прощаю, – охотно согласился король, поворачиваясь к пленникам. – Я прощаю тебе нарушение клятвы, шут.

Тот опустился на одно колено и склонил голову, но облегчение на его лице Лена увидеть успела. Кто знает, как он чувствовал себя в качестве клятвопреступника… после коррекции. Маркус на всякий случай тоже встал на колено, и тоже был прощен небрежным кивком.

– Я возвращаю вам вашу клятву. Это официальное заявление. И прошу вас остаться в Сайбе.

– Я поклялся тебе в вечной верности, – тихо сказал шут, – и эту клятву обратно не приму.

Маркус просто кивнул: мол, аналогично, горские Гараты клятвами просто так не разбрасываются, мы народ простой, незатейливый, вояки и рубаки, только скажи… Король посмотрел на них очень внимательно, и покивал – согласился. Он усадил Лену в кресло, сел в соседнее, однако Маркуса и шута поднимать с колен не спешил. Дурные королевские привычки. Впрочем, оба чувствовали себя вполне комфортно и ничего особенного в своих позах не видели. Дурные средневековые привычки. Лучше бы они тут курили травку и пили водку.

– Я пока не могу объяснить тебе всего, Светлая… не потому что хочу скрыть это от тебя, я просто и сам не знаю. Вас ведь настиг Крон? Мне жаль, что я не внял предостережению шута. Я был зол, а гнев плохой советчик. Но Карис запомнил его слова и сообщил в Гильдию магов. Так вот, после... возвращения Крона и произошли некоторые события, вынудившие меня послать на ваши поиски несколько отрядов. Я надеялся, что вы еще не успели покинуть королевство, ведь мужчины были ранены, а я слышал, что через Границу не пройти с кровоточащими ранами. Я уже начал отчаиваться, когда вы появились.

– Могу я задать вопрос, мой король? – тихо спросил шут. Родаг покосился на него, подумал и кивнул. –Открылось Зеркало?

– Откуда ты… Как ты можешь это знать? – аж задохнулся король. Шут поднял голову:

– Я читал Последнюю книгу, мой король.

Маркус аж рот открыл. Король реагировал немножко более сдержанно, однако удивлен был не меньше. Вот бы понять еще, что там за Последняя книга, куда открылось Зеркало и какое отношение к этому имеют они трое. А заодно и что бы делал Родаг, если бы Лиасс не выпроводил их из своего мира.

– Да, мой шут. Открылось Зеркало. И Верховный маг увидел в нем три силуэта – два мужских и один женский. Согласитесь ли вы встретиться с Верховным магом?

Маркус никакого энтузиазма не высказал, а шут кивнул, хотя и без всякого желания.

– Я готов.

– Я вот не готов, – буркнул Маркус, – но я дал клятву, и если ты потребуешь, то встречусь.

– Я потребую, – сухо сказал король, и Маркус тоже кивнул:

– Я готов.

– Светлая, могу я просить тебя о встрече с Верховным магом?

В его голосе были умоляющие нотки. Интересно, чем страшен этот маг, если Лене удалось пережить близкое знакомство с Владыкой эльфов? Очень близкое знакомство.

– Я встречусь с ним.

Все-таки Родаг был непозволительно порывист для короля. Он вскочил, поцеловал Лене руку буквально вылетел из комнаты.

– Вы так стоять и будете?

– Так и будем, – вздохнул шут, – пока он не вспомнит, что у нас колени не каменные. Лена, не бойся. Вряд ли для тебя встреча с Верховным магом может быть опасна.

– А для вас?

– Неприятна, – признался шут. – Но большей частью не смертельна.

– Большей частью, – проворчал Маркус.

– Ага. Я с ним не раз встречался, так что можешь мне верить.

– А что такое…

Тут вернулся король. Вообще, Лена ждала седобородого старца в мантии, но с Родагом был невысокий стройный крепыш лет под шестьдесят на вид, блондин, но другой масти, чем король. У Родага были льняные пушистые волосы и ярко-голубые глаза (без крапинок), а голову крепыша украшала роскошная копна кудрей соломенного цвета, зато глаза было черные. Не карие, а черные – без зрачков.

– Светлая, – вежливо поклонился он, – благодарю тебя. Нет, не вставай. У тебя может закружиться голова. Я должен посмотреть тебе в глаза, если позволишь.

Лена позволила. Голова не закружилась, хотя взгляд был неприятный – словно яма бездонная. Нефтяная скважина. Тюменская сверхглубокая. Потом он подошел в Маркусу, крепко, как мальчишку, взял его за подбородок и тоже вгляделся ему в глаза, а когда отпустил, Маркус попросту свалился на пол. Шут поднял голову сам.

– Все так же безрассуден, – тихо, но явственно пробормотал маг, вглядываясь в темные крапинки, и потом шут тоже упал. Маг неспешно дошел до свободного кресла и опустился в него.

– Все будет хорошо, Светлая. Скоро им станет лучше… а пока не стоит мешать. Пусть отдохнут. Скажи мне, Делиена, не висит ли у тебя на груди под платьем серо-красный камень в форме капли?

– Висит, – не стала отрицать Лена. Маг кивнул.

– Это бесспорно они, мой король. Идущая к свету и два ее спутника. Оберегай их. Всех троих. Я понимаю, что тебе будет трудно объяснить возвращение шута… и шутом он быть уже не может…

– Трудно будет не мне, – дернул плечом Родаг, – я в конце концов имею право на королевскую блажь. Трудно будет ему. Больше его не защищает закон. Только я.

– И она. Немного найдется людей, которые рискнут прогневить Светлую. Делиена, ты ничего не почувствовала?

– Ничего, – призналась Лена. – А должна была? Разве на меня действует магия?

– Действует. Просто не так, как на других. Но раз ты ничего не почувствовала… ни головокружения, ни сердцебиения?

– Ничего. А я имею право знать, что за Зеркало?

– Карис Кимрин все объяснит тебе. Ответит на все твои вопросы. Ты помнишь Кариса? Он звезд с неба не хватает, но честный малый. Можешь располагать им по своему усмотрению. Гильдия предоставляет его в полное твое распоряжение. Сразу предупреждаю: боевая магия не является его сильной стороной. Но не гони его. Он довольно начитан, сообразителен и… он просто преклоняется перед тобой, Светлая.

Преклоняется? Уж не за то ли, что Маркус около его шеи шпагой манипулировал? Ну… у всех свои кумиры. Прожить почти сорок лет совершенно незаметной серой мышкой, быть женщиной, на которой редко останавливается взгляд мужчины – и вдруг оказаться предметом культа. Фу. Первое, конечно, нехорошо, но нормально, второе хорошо, но ненормально. Можно еще понять Маркуса с его бзиком на путешествиях и Странницах, можно понять вкусившего силы шута, можно понять возвращенного к жизни эльфа, но остальных – увольте!

Лена одним глотком допила оставшуюся шиану. Говорить магу, да еще Верховному, о своей банальности она не стала. Да и королю об этом знать не следует, раз он сам не догадался. Маг поднялся, поклонился.

– Я прошу прощения, но мне лучше не находиться среди людей, лишенных магии. Прощай, мой король. Прощай, Светлая.

Родаг коротко кивнул, посматривая на шута и Маркуса. Лена хотела подойти к ним, но Родаг остановил ее жестом:

– Не стоит. Ты им сейчас не поможешь, пусть придут в себя. Мне пару раз довелось так… пообщаться с Верховным… Я им не завидую. Светлая, я могу попросить тебя остаться? В твое распоряжение будет предоставлено… да все, что ты пожелаешь. Ты вольна делать то, что тебе заблагорассудится, но молю тебя: не покидай Сайбу.

– А им ты прикажешь остаться.

– Им – прикажу. Но разве я могу приказывать тебе? Светлая, Сайбия нуждается в тебе. В вас троих. Их я могу удержать своей волей, но тебя удержит только твое желание. Если ты уйдешь… Я не знаю, что может случиться. Может погибнуть моя страна. Это не самая плохая страна в мире.

– Скажи, король Родаг, а можешь ли ты попросить их остаться?

Он растерялся, взъерошил пушистые волосы.

– Не приходило в голову. Я король, Светлая, я рожден королем и воспитан королем. Я не привык просить своих подданных…

– А ты попробуй, – предложила Лена. – Для разнообразия. Даже королю не всегда пристало приказывать.

– Хорошо, – решительно кивнул он после паузы. – Я попрошу их, как прошу тебя. И… ты останешься?

– А ты как думаешь? – вздохнула Лена. – Конечно, останусь. Я не оставлю их.

Родаг улыбнулся. Он был все-таки симпатичный. Наверное, даже посимпатичнее шута и куда симпатичнее Маркуса. Один недостаток – король.

– Шут будет нуждаться в твоей защите. Он нажил здесь столько врагов… Конечно, они бы все помалкивали, останься он шутом. Его защищал бы закон, который никто не рисковал нарушить уже две сотни лет. Но он… Я не знаю, что с ним сделалось, Светлая. Он стал просто невыносим. Раньше он был весел – стал язвителен. Был остроумен – стал саркастичен. Был очарователен – стал зол. Говорил жестокие вещи, как мне казалось, с удовольствием. Словно… словно потерял себя и никак не мог найти. Поверь, я не хотел… Я держался, сколько мог. Терпел его колкости, спускал все выходки подряд. Но когда он… Я не знаю, Светлая, есть ли мир, где шут может себе позволить ударить королевского советника и сохранить голову. У нас может. Так он и этого не захотел. Когда я узнал, что он сбежал с казни, я рассвирепел.

– Ты приказал его убить.

– А у меня был выбор?

– Выбор всегда есть. Ты выбрал смерть человека, которого хотел считать другом. Прости, я не могу этого принять.

– Я понимаю. Сейчас я не смогу его защитить, а удержать его и не мог. Вдруг получится у тебя. Он тебе обязан жизнью и честью, он должен тебя слушаться. Не отпускай его одного. Никогда и никуда. Пусть будет всегда… ну хотя бы с Проводником, если не с тобой. Шут хороший боец, но безрассудный. Будто у него сто жизней. Никогда не останавливается!

– Не преувеличивай, мой король, – слабо произнес шут. Он еще полежал несколько секунд, потом неуклюже перевернулся на спину, сел и пожаловался: – Ну почему после разговоров с магами у меня непременно что-нибудь должно болеть? Ты не будешь возражать, мой король, если я тут непочтительно посижу?

– Сиди уж, – отмахнулся король. – Как там Проводник? Он действительно из горских Гаратов?

– Откуда мне знать, действительно или нет? Говорит, что из них, а зачем бы ему врать? Тем более мне, тем более по такому незначительному поводу? Эй, Маркус, не притворяйся, ты уже пришел в себя.

– Не уверен, – умирающим голосом проговорил Маркус. Король фыркнул. Маркус, кряхтя и поскрипывая, тоже сел и привалился к стене. – Прости, мой король, но встать я, пожалуй, пока не способен. Интересно, что он во мне увидел, этот маг?

– Мы соответствуем отражению в Зеркале? – спросил шут совсем другим тоном. И совсем другим тоном король ответил:

– Соответствуете. Все трое. И я прошу вас остаться в Сайбе.

Да, справиться с шутом наверняка было нелегко. Уж он-то не мог не понимать, что король редко просит своих подданных – он провел рядом с Родагом много лет, однако вместо того чтобы хоть как-то показать, что заметил просьбу, а не приказ, он вопросительно посмотрел на Лену, чуть улыбнулся и сказал:

– А это уж как она решит.

Родаг вскочил.

– Ты понимаешь, о чем идет речь, шут? Твое Отражение появилось в зеркале! Я прошу тебя остаться в Сайбе, не приказываю – прошу!

Шут покачал головой.

– Я это заметил. И поверь, польщен. Но прости, мой король, сейчас моя жизнь принадлежит не тебе и даже не мне. Я хочу, чтобы ты это знал. Я пойду за Светлой, и только за ней. Уговаривай не меня, а ее. Если сумеешь. А ты сумеешь. Если будешь искренним.

– Ты поставил все точки над i? – спросила Лена. – Или над чем у вас ставятся точки? Высказался? Успокоился?

– Я спокоен, Делиена. Я не хочу, чтобы оставались какие-то сомнения. У короля.

– Но ты хочешь остаться?

Он помолчал, поизучал несложный рисунок на каменном полу и кивнул:

– Да. Это моя страна и мой король. Если я им нужен, то я хотел бы остаться. Но я не уверен, что это нужно тебе. Зеркало – штука крайне опасная. В том числе и для тех, кто в нем отражается. Ты не сказал ей об этом мой король?

– Все о Зеркале расскажет Карис Кимрин. Я вообще о нем не говорил, шут. А что скажешь ты, Проводник?

– То же самое, мой король. Если останется Делиена, останусь я. Если уйдет она, уйду и я, и можешь отдать меня под суд за нарушение клятвы. Только, если мне позволено будет сказать, она останется. Шут тебя просто дразнит. Я бы на твоем месте как следует дал ему по шее.

– Не надо по шее! – запротестовал шут. – Как чуть что – сразу по шее… И не дразню… почти. Да, мой король, я уверен: она останется, если ты просишь ее о помощи.

– Прошу, Светлая, – он сделал пару шагов и встал прямо перед ней, поколебался не дольше секунды и очень так изящно и с достоинством опустился на правое колено и прижал в груди руку. – Я прошу тебя, Делиена Светлая, останься в моей столице. Сайба нуждается в тебе, и я нуждаюсь в тебе.

– Хорошо, – испугалась Лена. Не нравилось ей, когда перед ней становились на колени: хоть на одно, хоть на оба. Совершенно не нравилось. И так же совершенно было очевидно, что шуту смертельно хочется, чтобы она согласилась остаться, потому что он чувствует свою вину перед королем. – Мы останемся. Только пусть им вернут оружие…

– Разумеется, – не менее изящно вставая, кивнул король. – Прошу тебя остаться во дворце. Но если ты не хочешь, я подыщу достойное жилье в городе.

Лена посмотрела на шута и вполне отчетливо прочитала все в его глазах.

– Спасибо за приглашение. Я бы предпочла пока остаться во дворце. И я прошу тебя, соразмеряй слово «достойное» с моими понятиями, а не со своими. Мне не нужно ничего роскошного.

– Как пожелаешь, – радостно улыбнулся король. Он и правда думал, что Лена откажется, и они все, гордо задрав носы, наплюют на просьбу короля. А даже интересно. Короли ее еще ни о чем не просили. Один, если Лиасса можно назвать королем, торопливо выгнал, заглянув в будущее, второй просит остаться… Наверное, в Зеркале отражается тоже что-то из серии «судьба», только не личная, а государственная. Ленка Карелина решает судьбы государства! Даже на анекдот не тянет. Впрочем, эльф говорил: они умрут, потому что поверят в твое проклятие. Вот и тут верят, что ее присутствие само по себе способно чем-то помочь.

– Вам отведут комнаты в левом крыле. На втором этаже. Как, шут? Достойно?

– Лучше на третьем, – возразил шут. – Зеленые комнаты?

– А не тесно?

– Ничуть. Поверь, мой король, ей там понравится.

Родаг снова поцеловал ей руку.

– Благодарю тебя, Светлая. Вас проводят.

Он не по-королевски быстро удалился, вместо него тоже бегом, но без признаков величественности вкатился забавный маг Карис, раскланялся с порога и пригласил их следовать за ним. Шут с третьей попытки поднялся на ноги, подал руку Маркусу, и тот, не чинясь, принял помощь. Карис смотрел на них с сочувствием, но поддержать не рвался, а вот Лену деликатно взял под руку, вызвав негромкое ворчание шута. Наверное, все просто: мужчина должен справляться сам, не стоит подчеркивать его слабость, особенно если эта слабость преходяща.

– Я очень рад, Светлая, что мне оказана такая честь, – искренне произнес Карис. – Если тебя не устроят мои услуги, достаточно сказать королю… но я сделаю все, чтобы ты была довольна.

– Я вообще не уверена, что мне нужны услуги мага, – проворчала Лена. Карис был ей симпатичен, но она как-то вдруг устала до дрожи в коленях, и рука мага, крепкая, несмотря на его кажущуюся неатлетичность, была очень кстати. Он не обиделся.

– Кто знает! Я могу оказаться полезным. Для начала должен рассказать тебе… о Зеркале.

При последнем слове он понизил голос и, кажется, был действительно испуган.

– Ну расскажи, – согласилась Лена. – Древний магический артефакт, похожий на зеркало, только в нем ничего не отражается, и только в переломные моменты истории возникают некоторые изображение, которые Верховный маг трактует то ли в силу своего воображения, то ли в силу своей магической подготовленности. На этот раз ему примерещились мы, хотя вовсе не исключено, что это были совсем другие женщина и мужчины.

– Он подтвердил… Он видел. Светлая, Верховный маг не ошибается.

– Homo, как известно, errare est, – вздохнула Лена, – а маг он или не маг, он все равно всего лишь человек. Тем более что на меня магия не действует, следовательно, все, что он может увидеть, малопредсказуемо и вовсе не безошибочно.

– А рассуждать логически? – обрадовался Карис. – Ну пусть он ошибся, хотя я этого себе не представляю. Но в них-то он ошибиться не мог, они обычные люди, на них магия действует… как видишь. И если с двумя определенными мужчинами отражается некая женщина в платье Странницы, но не логично ли предположить, что это именно ты? Тем более что ты уже изменяла судьбы людей – я сам это видел.

– Карис, – укоризненно проговорила Лена, – ну ты же образованный человек. Что ты видел? Ты видел только одно: король Родаг помиловал своего шута, отправив его в изгнание, и решил не обращать внимания на мелкое преступление некоего Проводника.

– А причины, по которым он поступил именно так? Поверь, Светлая, я не сомневался в неизбежной смерти шута! Король просто не мог оставить его в живых после такого оскорбления…

– Оставил же, – пожала плечами Лена. Или этот дворец был поболе Эскуриала и Лувра вместе взятых, или их водили кружными дорогами, или архитектор, его строивший, был большим любителем лабиринтов. Одна надежда на шута: прожив здесь столько лет он наверняка запомнил хотя бы парочку входов-выходов. – И нам с тобой не дано знать почему. Может, он моими слезами воспользовался как поводом, а на самом деле просто не хотел убивать шута. Могло так быть?

Карис аж рот открыл. Ну да, перл мудрости! Пожалуй, стоит держать при себе не только свои эмоции, но и свои изречения, а то и вовсе молиться начнут. Тут у них с религией полный разброд и воля, божественное место практически вакантно, так что могут и неправильно истолковать.

– Но он король…

– И не человек, что ли?

Карис надолго замолчал, переваривая выдающуюся мудрость. Сзади хихикнул шут, и Лена показала ему кулак, не поворачиваясь. Коридор наконец завершился дверью, за которой обнаружилось симпатичное помещение, отделанное в зеленых тонах, обставленное просто и практично – стол со стульями вокруг, несколько кресел у камина и нечто вроде этажерки с всякими безделушками. Имелось и несколько дверей. Интересно, как тут с туалетом? Лену сильно растрясло в карете, и терпела она уже из последних сил. Никому ж не пришло в голову, что организм Светлой обладает теми же физиологическими потребностями, что и всякого другого человека.

На столе лежало конфискованное оружие, на полу стояла сумка. Карис раскланялся и пошел распоряжаться насчет обеда. Когда за ним закрылась дверь, шут быстро сказал:

– Она – первая! Лена, вон та дверь!

За «вот той» дверью обнаружился классический ватерклозет с верхним бачком, только что бачок был стеклянный, а унитаз имел форму небольшого креслица, что было очень удобно. Мужчины тоже посетили туалет и выходили с почти блаженными лицами.

– Ну никогда не подумают о самых естественных вещах, – посетовал Маркус. Его еще пошатывало, да и шут выглядел бледно, что не помешало ему обнять Лену и громко чмокнуть в щеку.

– Как ты Кариса! Красиво! Я, правда, не думаю, что Родаг просто искал повод меня помиловать, но Карис долго будет в затылке чесать. Он и правда честный малый, порядочный человек, но посредственный маг. Родаг его возле себя держит исключительно из личной симпатии… Так, я думаю, Лена, вот эта комната будет твоей, а нам с Проводником той хватит. Маркус, если ты будешь так храпеть, я тебя задушу подушкой.

– А ты вряд ли услышишь, – двусмысленно пошутил Маркус, покосившись на дверь комнаты, которую шут предназначил для Лены.

Там было хорошо. Уютно. Просто, но в простоте чувствовался шик. Впрочем, в шике Лена разбиралась только на уровне костюмного кино, но комната ей понравилась. Просторно, минимум мебели – впечатляющих размеров кровать, кресла, столик с зеркалом… Мамочки, здесь было зеркало! Может, сразу разбить, чтоб не расстраиваться? Шут распахнул еще одну дверь, за которой оказалась ванная.

– Общая, так что задвижку на той двери закрывай. Умеешь пользоваться?

Лена покрутила краны. С горячей и холодной водой. С ума сойти, какая роскошь. Шут еще раз чмокнул ее в щеку.

– Принесу твои вещи. Надень зеленое платье, а?

До надевания платья Лена почти час просидела в ванне. С горячей водой без хлорки и ржавчины. С мылом и ароматическими солями. Со щеточками, мочалочками и даже совершенно узнаваемой пемзой для пяток. На сто раз вытерев голову пушистым полотенцем, она все же подошла к зеркалу – надо же было причесаться.

Оттуда смотрела незнакомая женщина. Действительно заметно похудевшая, талия, хоть и не осиная, просматривалась вполне явственно и попа не отличалась обширностью. Цвет лица был такой… здоровый. Не то чтоб кровь с молоком, но вполне свежий, загар естественный и не чрезмерный. Смешно – загорелое лицо и белое тело. Морщины никуда не делись, зато очень активно проявилась седина, будто здешняя лишенная искусственных химикалий вода смыла всю краску. Волосы нелепо отросли, челка лезла в глаза и вообще полное безобразие.

В дверь постучала и тут же зашла женщина, сделала книксен.

– Маг Карис прислал меня помочь тебе, Светлая.

Лена не успела возразить, как женщина развила бешеную деятельность. На Лену был надет халат, извлеченный из шкафа на лицо намазано нечто жутко красное из баночки на туалетном столике, на руки – нечто не менее жутко зеленое, волосы расчесаны, осмотрены – и вокруг головы защелкали ножницы.

Еще через час Лена смогла надеть зеленое платье. Выбирать все равно было не из чего. Универсальное платье Странницы все же нуждалось в стирке. Служанка ахнула:

– Какая красота! Светлая, это же настоящая эльфийская работа!

Она еще помахала вокруг Лены щетками и расческами – салон-парихмахерская времен начала перестройки – и повернула ее к зеркалу.

Красавицей, конечно. Лена не стала. Но и оборванкой уже не выглядела. Прическа имела приличный вид – аккуратная и, похоже, простая в уходе стрижка, обветренность с лица исчезла, и руки смотрелись вполне прилично для ее лет. А платье ей и правда шло – и русые волосы оттеняло, и фигуру стройнило, и вообще само по себе было просто обалденным.

Женщина распахнула дверь. Мужчины, включая Кариса, сидели за столом и облизывались на еду. Лене стало совестно, что она потратила столько времени на себя, заставив их ждать. Они повскакивали с мест: Карис из почтения, а эти двое – за компанию. А может, решили соблюдать местные правила. Ну ладно, в чужой монастырь никаким Светлым лучше не соваться со своим уставом. Положено чтить – пусть чтят.

Мужчины были тщательно выбриты и тоже подстрижены. Маркус – коротко, и теперь опять напоминал голливудского мачо, а лохматость шута никуда не делась, хотя его шевелюре явно пытались придать пристойный вид. Одеты они были неброско: темные штаны, темные куртки и белые рубашки. Царапина на шее шута казалась бледной ссадиной. Опять мазь какая-нибудь магическая, наверное. Обед прошел легко, Лена даже поверила, что шут на самом деле веселый парень. Беседу направлял он, ухитрившись ни разу не коснуться каких-то щекотливых тем, не упомянув ни Границу, ни эльфов, ничего, что могло бы вызвать расспросы. Ну путешествовали и путешествовали, ноги били. Вот про попытку повешения на суку рассказал, да так смешно, что и Лена хохотала и почти не вспоминала свой тогдашний страх, а уж Маркус даже икать от смеха начал, будто и не его вешать собирались. Заодно шут вытянул из Кариса местные сплетни, Лене ничего не говорившие, подробную историю магического артефакта, похожего на зеркало, и рассказ о переполохе в Гильдии магов, когда стало очевидно: в нем отражается Светлая. А последняя Странница появлялась в Сайбе лет тридцать назад, и двоих мужчин с ней не было, да и толще она была раза в полтора. При этом Маркус внимательно осмотрел Лену, даже из-за стола привстал, и, критично покачав головой, поправил: «В два!» Он ту Странницу помнил, даже говорил с ней.

Было выпито лишнего. У Лены шумело в голове, у Кариса разъезжались глаза, а у Маркуса заплетался язык, особенно на удвоенных согласных, да и шут был заметно шумнее обычного. Карису было стыдно, поэтому он попросил разрешения удалиться, удалился, вернулся, чтоб сообщить, что поставил магическую защиту от подслушивания, удалился, вернулся, чтоб сообщить, что поставил магическую защиту от посторонних, удалился, вернулся, чтоб сообщить, что поставил магическую защиту от крыс, и шут выгнал его окончательно, участливо уточнив, что тот поставил комплексную магическую защиту. Отношения шута и мага были приятельские.

Странным образом мужчины протрезвели, как только ушел Карис. Прикидывались! А Лена – нет. Впрочем, пьяной она себя не ощущала. А вот беззаботной – очень даже. Шут пересадил ее в кресло у камина, Маркус бухнулся в другое. Шут разжег огонь – жарко в этих помещениях, наверное, никогда не было – и расположился у ног Лены. Даже голову ей на колени положил.

– Ну как дома? – трезво спросил Маркус.

– Дома тревожно, – вздохнул шут. – Надо подумать.

– Давай. Думать – не по моей части. Ты будешь думать, я – действовать, а Делиена являть собой святой образ Ищущей.

– Я не умею являть святой образ.

– Придется научиться, – задумчиво произнес шут. – С Карисом у тебя вышло хорошо. Ты, собственно, вовсе и не обязана разговаривать со всяким, кто захочет. Чести много. Так, выслушай, кивни, улыбнись и проходи мимо.

– Ага. Они все так делают. А вообще не вздумай оставаться одна. Я кого хочешь отпугну.

– Дельно, – одобрил шут. Лена сгребла его за вихры и заставила посмотреть на себя.

– Дельно? Самое дельное, чтобы ты никогда не оставался один, понял? Ни при каких обстоятельствах. Чтоб только со мной или Маркусом, понял?

Пришлось подергать его за волосы, прежде чем он изобразил смирение:

– Хорошо. Но…

– Без «но»! Ты – моя тень, понятно? Ни шагу в сторону. Иначе тебя, дурака, просто удавят или зарежут. Сколько ты себе врагов нажил?

Шут взял ее руки в свои, поцеловал ладони.

– Много. Хорошо. Я постараюсь не оставаться один.

– Не постараешься, – поправил Маркус, – а не останешься. Она права. Ее-то никак уж не тронут, а тебя точно зарежут, как бы ни был ты хорош в рукопашной.

Шут скорчил гримаску.

– Хорошо. Обещаю. Был шутом короля, стану шутом Светлой. Сами б подумали, зачем я нужен Светлой настолько, чтоб таскаться за ней, как собачка.

– А кому она должна это объяснять? – фыркнул Маркус. – Вот королю приходится порой объяснения давать, а с нее кто спросит? Ты лучше вот что скажи: это, с Зеркалом, и правда так важно?

– С Отражением. Оно предвещает большие перемены. Неизвестно какие. Может, повальное благоденствие, может, страшной силы ураган или кровопролитную войну. Карис кое о чем умолчал. – Глаза шута стали серьезными. – Неизвестно, что приносит Отражение – спасение или гибель. Тем, кто отражается.

– Может, нам тогда лучше смыться?

– Дельное предложение. Возможно, стоит. Я даже советую. Как решит Лена, так и будет. Но я должен сказать…

– Я знаю, что ты не хочешь нарушать клятву верности, – перебил Маркус, – я тоже не хочу. Гараты никогда не предавали. Только речь идет не о нас с тобой.

– Не о нас. В Зеркале отражались аристократы и простолюдины, люди и эльфы, маги и солдаты, но никогда – Странницы. И я никогда не видел Верховного мага напуганным.

– Напуганным? – удивился Маркус. Шут тоже удивился:

– А ты разве не заметил? Не почувствовал? Когда маг смотрит в твою душу, он не может полностью закрыть свою, и самое сильное его чувство так или иначе касается тебя.

Маркус нахмурился, крепко подумал и покачал головой:

– Нет. Я ничего не почувствовал. Меня просто вывернули наизнанку – и все. Так плохо мне не было никогда, даже когда я в одиночку выпил две бутыли радийского крепкого.

– Две-е? – присвистнул шут. – Я крепок на выпивку, однако с одной кружки под стол валюсь.

– Я тоже свалился. Со второй бутылью.

Шут захохотал. Лена представила себе проводника, валяющегося под столом в обнимку с бутылкой, как младенец с соской, и тоже засмеялась.

– А есть у тебя здесь друзья? – старательно сменил тему Маркус.

– Смеешься? У шута? Откуда ж. С Карисом отношения нормальные, ну, может еще с двумя-тремя приближенными. Да и то, после казни вряд ли… Когда я стал шутом, из мира исчез Рош Винор, когда казнили шута, я просто исчез из мира. Меня нет. В общем… каждый имеет право плюнуть мне в лицо или пнуть в зад. Правда, и теперь имею право ответить.

– Ни шагу в сторону. Ты – тень. Моя тень, – строго сказала Лена. – Мне просто надоело тебя из петли вытаскивать.

– Это вообще-то меня не спасет от пинков и плевков, – пожал плечами шут. – Ну, не зарежут. От стрелы или метательной звездочки – не спасет.

– Стрелять в сторону Светлой? – обалдел Маркус. – Что-то не так в этом мире.

Шут положил голову Лене на колени.

– Шут, обнимающий Светлую, – это уж точно не так в этом мире. Так что…

– Я не собираюсь этого скрывать, – оборвала его Лена. – Афишировать тоже не буду, конечно…

– А что такое афишировать? – с любопытством спросил шут. Пришлось объяснять про афиши и все прочее. Всякую новую информацию он глотал, как продукт фирмы Intel, был жаден до любых, даже бесполезных, знаний и, по мнению Маркуса, был образованнее всех, кого он знал в своей долгой жизни. Лена искренне жалела, что в ее голове мало действительно практических знаний: ну что ему до патентов, оформления заявок и тем более до основательно забытого курса научного атеизма? – О, Карис говорил, что сегодня в большом зале выступают менестрели, давайте сходим? Лена, клянусь держаться за твою юбку! Особенно если ты пойдешь в этом платье.

– Менестрели? Это хорошо, – одобрил Маркус. – Пойдем, Делиена?

Лена, конечно, согласилась. Судя по всему, с искусством в этом мире дела обстояли не так чтоб очень. Живописи как таковой не имелось. Скульптуры тоже, если не считать скульптурой мелкие резные изображения зверей (чаще) и людей (реже). Художественной литературой и не пахло. Был некий гибрид цирка, варьете и театра. Балет отсутствовал, зато были светские балы и деревенские танцы. Музыкальных инструментов насчитывалось всего-ничего, шут знал только пять, а названия Лене ничего не говорили, из его описаний она поняла, что три были струнные, а два – духовые. Сам шут, по его смущенному признанию, умел играть на двух, но не так чтоб хорошо.

Лена с трудом удержалась от того, чтоб не взглянуть в зеркало, поправила браслет так, чтоб его было видно, и амулет так, чтоб его видно не было: ну уходит в неглубокий вырез затейливо плетеная цепочка, а что на ней – не ваше дело. Не гармонировала капля лавы с бледно-зеленым платьем.

Шут отлично знал дворец, все его коридоры и как минимум две трети потайных переходов. До большого зала они добрались быстро. Встречавшиеся люди в лучшем случае косились на него неодобрительно, в худшем бросали какие-то обидные слова, но шут не реагировал ни на кого, честно держался рядом с Леной, а Маркус как надел маску мачо, так и не снимал ее. На Лену не смотрели, а вот на платье – еще как. В зале было множество народа, но Маркус, умело двигая локтями и ножнами, освободил им местечко возле стены.

Постепенно слух о возвращении шута то ли облетел, то ли обполз зал, и он оказался в центре внимания. Маркус как бы невзначай поглаживал эфес кончиками пальцев, а так как шут стоял рядом с ним, воспринималось это однозначно, и тем не менее грозил разразиться скандал. На несколько реплик шут ответил – едко и больно, пока Лена как следует его не ущипнула. Он смиренно повесил нос и начал внимательно изучать орнамент на полу. Крупный, как не сказать, толстый мужчина протолкался к ним и радостно вопросил:

– Вернулся, мерзавец?

Шут старательно промолчал.

– А ну посмотри на меня?

Сначала шут посмотрел на Лену, словно прося разрешения, а потом уже на мужчину.

– Ты скучал по моим взглядам, барон?

Ох как двусмысленно это прозвучало! А что, тут тоже имеют место быть сексуальные меньшинства? да еще такие крупногабаритные?

Мужчина без долгих разговоров решил въехать шуту в челюсть, но тот плавно перетек чуть в сторону, мужчину занесло, и он ненароком толкнул Лену. Это крайне обрадовало Маркуса и дало ему возможность легким движением плеча отправить задиру на несколько шагов назад.

– Смотри, куда прешь, – посоветовал он светским тоном. Мужчина посмотрел и буркнул извинения: женщин тут и правда уважали. Но неизвестно, чем бы все кончилось, но два зычных голоса возвестили о появлении короля. Толпа быстро начала расступаться, дамы приседали в реверансах, мужчины сгибались в умеренно низких поклонах. Король Родаг, наверное, всегда ходил быстро, за ним спешила королева и едва поспевала невеликая свита.

Родаг резко свернул и остановился перед Леной. Она неуклюже присела, он элегантно поклонился. По залу прокатился шум. Королева сделала изящнейший реверанс. Шум усилился. Шут опустился на одно колено и склонил голову, а Маркус проявил еще один скрытый талант: он тоже умел красиво кланяться.

– Окажи мне честь, Светлая, – подчеркнуто громко сказал король, предлагая Лене руку. Пришлось оказывать. – Приветствую тебя, барон Гарат. Шут? Ты решил вернуться? Готов просить прощения?

– Готов, – ответил шут, не поднимая головы. – Прости меня, мой король. Прости, моя королева.

– Он не мешал тебе, Светлая?

– Он очень мне помог, мой король, – ответила Лена, – и был верен.

Король милостиво кивнул и протянул руку, у шута хватило ума почтительно поцеловать ее. Потом Родаг отвернулся, подал поцелованную руку жене и повел обеих женщин к самому удобному месту, бросил через плечо:

– Ради Светлой я прощаю тебя, шут. Охраняй ее, барон Гарат. И следи, чтобы он не наделал глупостей.

На Лену таращились. Выпучивали глаза. В тупой полицейской слоновости. А вот вам. Светлые и в обалденных эльфийских платьях ходят. Иногда.

Сидячих мест было всего несколько, видно, исключительно для особ, приближенных к императору в число которых попала и Лена. Нормально. Ничего не объявляя и не объясняя, дал всем понять: вот Светлая, извольте почитать, а вот ее каприз в виде моего публично поротого шута, пусть забавляется, а барон, ежели чего, за ним присмотрит, чтоб он никого не обижал… или чтоб его не шибко обижали.

Королева наклонилась к ней.

– Ты довольна своей комнатой, Светлая?

– Да, спасибо, там очень хорошо.

– Мне она тоже нравится. Там, может быть, скромно, но так уютно… Скажи, в чем ты нуждаешься? эти мужчины никогда не подумают о мелочах, так необходимых женщине. Я пришлю тебе свою белошвейку и башмачника, но, может быть, нужно что-то еще?

– Нет, моя королева, там есть все нужное.

– Ночные сорочки? Белье? Платья? Ну вот видишь… И я прошу тебя, зови меня Рина. Я не твоя королева, и Родаг не твой король, пусть даже мне очень приятно это слышать, но истина дороже.

Лена кивнула. Никаких проблем. Рина так Рина. Ее не в королевском дворце воспитывали, даже не в президентском, поэтому особого почтения к чинам она не испытывала. Там, дома, президенты и прочие губернаторы были из другой жизни, а здесь пиетет выработаться не успел. Сильно помогало и то, что королева была на добрых пятнадцать лет моложе. Надо бы как-то разузнать побольше о статусе Светлой, чтоб слишком громко в лужу не плюхнуться, но вот как? Маркус как-то очень уж пристрастен, Карису лучше продолжать благоговеть, а шут, похоже, больше интересовался не мистическими Странницами и их невнятными целями и мотивами, а реальностью окружающей жизни.

Во время выступления менестрелей Лена поняла и скудость инструментарного ассортимента, и отсутствие балета вкупе с оперой и все такое прочее. Незапомнившиеся названия оказались вариантами лютни, скрипки и гитары, разве что с большим количеством струн и с божественным звучанием. То, что при некоем воображении можно было принять за многострунную лютню, в руках менестреля ухитрялось звучать струнным оркестром. Не меньше чем квинтетом. Какая опера – в опере и хором поют, а этот голос слушать можно только соло. Ангелы – вороны каркливые. Паваротти – алкаш, орущий из подворотни «Ой, мороз, мороз». Пласидо Доминго достоин только смахивать пыль с башмаков этого юноши. А великой Монсеррат – удавиться на корабельном канате, потому что простая веревка ее не выдержит. Баскова же, случись вернуться домой, Лена бы пристрелила лично из рогатки. Тухлым яйцом и гнилой помидориной.

Из-за одного воспоминания о попсе Лена просто сгорала со стыда. От вспоминавшихся текстов песенок становилось дурно, потому что здесь звучала не только божественная музыка, но и прекрасная поэзия. Хоть бы одна рифма кривая, хоть бы в одном месте сбился ритм или порядок слов был неудобовоспроизводим. Один менестрель пел без музыки – с ума сойти было можно от звуков этого голоса, а когда он умолкал, пела его десятиструнная скрипка, да так, что Ойстрахам с Коганами руки повыдергивать, чтоб инструмент не поганили.

Благодарили музыкантов так, как привыкла Лена, – аплодисментами, и она тоже стесняться не стала. Когда концерт, если это можно было назвать концертом, кончился, не хотелось ни говорить, ни слушать. Стал понятен смысл выражения «услышать – и умереть». Но пришлось какое-то время провести в зале, придерживаясь придуманного шутом стиля: выслушивала, кивала и проходила мимо, а Маркус как-то не располагал к попытке их догнать. Король поинтересовался, хорошо ли они устроились, и всячески выказывал свое почтение, не удостаивая шута даже мимолетного взгляда, да и на Маркуса особого внимания не обращая. Что ему, правителю огромного королевства, мелкопоместный безземельный барон?

Уйти удалось только после того, как зал покинула королевская чета. Шута больше не задевали, но смотрели, мягко говоря, без приязни, и ясно было, что сдерживает светское общество исключительно уважение к Светлой. Выражение лица шута Лена бы описать затруднилось. Ироничная готовность? Глумливая насмешка? Неуловимо оскорбляющий взгляд? Ох и попадет ему за эти тонкости…

Правда, когда они наконец добрались до своего углового помещения, Лена подостыла, да и чутошная улыбка шута была виноватой и даже где-то покаянной. В покаяние она, конечно, не верила, но подумала: а легко ли ему было под этими взглядами… В итоге она только стукнула его ладонью в лоб, а он рухнул, будто его кувалдой огрели и еще левой ногой подрыгал, умирая. Падал он, надо сказать, красиво – полная иллюзия настоящего падения, только в последний момент сгруппировался и мягко приземлился на пятую точку и тут же вольготно разлегся на полу. Вот, кстати, тоже вид искусства – мозаичный пол.

– Как тебе наши менестрели? – поинтересовался шут, приоткрыв один глаз. – Неплохо, да?

Лена обозвала его дураком и решительно ушла в свою комнату, услышав, как задвигает засов на входной двери Маркус. День выдался тяжелым. Насыщенным. Ей-богу, топать по чавкающей грязи или стареющей горной козой скакать по камням было легче. Бессонная ночь – ведь все трое глаз не сомкнули. Стресс из-за ареста. Придурок гвардеец с садистскими наклонностями. У мужчин – отчего-то крайне неприятное заглядывание в глаза мага. Кайф от ванны. Здоровенный стакан вина за обедом. Изумительный концерт – тоже ведь своего рода стресс, хотя и приятный. В общем, очень хотелось в кровать. Лена попыталась расстегнуть пуговицы на спине.

– Погоди, – тихонько попросил шут. Чуть заикой не оставил. Лена резко повернулась, но ничего не сказала. Лицо у него было какое-то особенное. – Как ты думаешь, почему я попросил тебя надеть это платье?

Лена заглянула в зеркало.

– Потому что оно красивое и мне идет.

– Оно тебе очень идет. Но если бы ты знала, как мне хотелось его с тебя снять…

Иногда он передвигался так быстро и неуловимо, что Лена не успевала заметить. Вот и сейчас он оказался перед ней, завел руки ей за спину и неторопливо продолжил расстегивать пуговицы. Лена почувствовала, что цвет лица у нее опять меняется в сторону плебейского. Он же мечтал принять ванну и оказаться в кровати с чистым бельем – и с ней. А так не бывает. Не бывает.

– Что не так? – насторожился он. – Лена?

Она промолчала, даже в глаза ему смотреть не стала. Что можно было сказать? Не может он мечтать о ней. Ни в каком виде.

Шут постоял несколько мгновений, потом решительно отвел ее к кровати, усадил и сел рядом, не выпуская ее руки.

– Ну объясни мне, что такое?

– Я уже объясняла.

– Ну объясни еще. Сухо, по пунктам, без эмоций. Я дурак, но, может, со второго раза пойму.

– Будет тебе по пунктам. А ты слушай и, пожалуйста, сухо и по пунктам опровергай. Тебе тридцать три года. – Шут кивнул. – Ты и выглядишь на эти тридцать три. – Он снова кивнул. Глаза были внимательные-внимательные и мерцающие, словно темные крапинки в них светлели и перемещались. – Мне тридцать восемь, скоро тридцать девять. И я выгляжу на эти самые тридцать девять. – «Угу», – согласился шут. – Ты, может, и не красавец, но мужчина чертовски привлекательный. – «Ага, знаю», – признался он. – А я, хоть и не уродка, но совершенно банальная и неинтересная женщина без признаков красоты. – «Ну да», – кивнул он. – Ты прекрасно сложен и прекрасно двигаешься, а моя фигура не то что не идеальна, но и вообще… не очень. – «Не очень», – вздохнул шут. – Я к жизни не приспособлена, а ты умеешь все на свете. – «Угу, верно». – Ты образован и умен, а я хоть и не круглая дура, однако совершенно заурядна и неинтересна.

– Не согласен. То есть я образован и умен, но ты не заурядна и не неинтересна. Смотря что вкладывать в понятие «ум». Ты, пожалуй, не мыслитель и уж точно не логик, но я считаю тебя умной. Со стороны это виднее.

– Ну пусть, пусть умная, хоть не мыслитель и не логик!

– Ага. Продолжай, пожалуйста.

– Ты, черт тебя возьми, опытный и умелый, а я…

– Тоже верно. Правда, этот недостаток со временем проходит. – Он подождал еще, но аргументы у Лены иссякли. Неужто мало? – Да, это все… ну, может, не все ты мне уже говорила. И я не спорил. Это правда. Ну и что?

– Рош! – чуть не со слезами в голосе воскликнула Лена и усердно начала брать себя в руки. Ей почему-то нельзя плакать, хотя это полное безобразие – лишить женщину права пореветь в свое удовольствие. Шут долго смотрел на нее, потом удивленно покачал головой.

– Так странно – ты мне не веришь… Я отвык… Собственное, я и не привыкал, мне обычно верили и в детстве, а уж потом-то... Знаешь, я иногда и рад бы наврать с три короба, да только не получается. Я не по каким-то своим высоким душевным качествам не могу обманывать. Я физически не могу. Не произнесу, даже если буду очень-очень стараться. Я могу немножко схитрить, увильнуть, сформулировать ответ как-то не особо однозначно, но не могу врать впрямую. Я лишен этой возможности. Как немой не может говорить, а безногий не может ходить, так шут не может лгать. Послушай меня спокойно, хорошо? Не опровергая по пунктам. Неужели ты думаешь, у меня глаз нет? Больше того, скажу по секрету: у меня зрение и слух эльфа. Как же я могу не видеть, что ты меня постарше и что ты вовсе не красавица? У тебя морщинки здесь и здесь, – он ласково провел кончиком пальца у Лены под глазами и посередине лба. – У тебя нет роскошной груди и тонкой талии. То есть ты совершенно права. Только объясни мне, какое это имеет значение, если мне с тобой хорошо? Мне нравится звук твоего голоса. Кстати, у тебя славный голос. Мне нравится разговаривать с тобой и просто болтать о пустяках. Такое со мной случалось и раньше, и даже нередко. Но никогда я не видел женщины, с которой мне нравилось бы молчать. Ты только вспомни, как мы сидели на поваленном дереве и молчали… Мне нравится прикасаться к тебе, нравится легонько целовать твои волосы или висок, и мне нравится, что тебе при этом хорошо и ты не ждешь ничего. Помнишь, ты мне сказала, что не хочешь быть с другим? Милая, я действительно ничего лучшего в своей жизни не слышал! Да, ты совершенно не приспособлена в нашей жизни, но почему ты считаешь, что это плохо? Наоборот, это дает мне возможность защитить тебя, позаботиться о тебе. Я хочу о тебе заботиться. Я хочу быть с тобой. – Он виновато улыбнулся. – Черт возьми, я тебя просто хочу. И наплевать мне, что я ничего из нашей близости не помню, кроме этого полета… или падения… не знаю… Но я уверен, что это не может быть плохо. Было бы плохо – не хотел бы. Это, извини, животное.

Он соскользнул с кровати, встал перед ней на колени и прижался лицом к ее рукам.

– Знаешь, почему я так мечтал снять с тебя именно это платье? Потому что я не хочу видеть в тебе Светлую. Я хочу видеть в тебе просто женщину. Пусть ты завела дурную привычку спасать мне жизнь, но я все равно хочу видеть не Делиену, а Лену. Я все сделаю, чтобы ты мне поверила. Не отстану. Тебе придется понять, что слова шута – всегда правда.

Лена, кажется, даже перестала моргать. Так не бывает. Если ничего подобного не было в юности, то уж тем более не может быть сейчас. Верить безумно хотелось, но не верилось. Вот будь здесь Маркус, поверила бы. Маркус проще, понятнее, Маркус – нормальный мужик без комплексов и сомнений, да и из возраста Христа вышел даже не сто лет назад, а намного раньше, циник и прагматик…

Шут покачал головой и приступил к дальнейшему расстегиванию пуговиц. Их, кстати, было не так чтоб очень много, но он не спешил. Он вообще не спешил, решив максимально использовать свою мечту. Кто знает, может быть, завтра снова придется ночевать в поле, а рядом будет похрапывать Маркус, где-то заухает сова или завоет волк, испугав Лену до полусмерти, или пойдет дождь, или…

Ничего она не помнила. И он тоже. Но до чего им было хорошо просто лежать обнявшись и вместе молчать… Никакого магического кайфа не нужно.

– У меня провокационный вопрос, – шепнул шут. – Даже два. Один может тебя обидеть, но ты постарайся не обижаться.

– Постараюсь.

– С кем тебе лучше – с эльфом или со мной?

– С тобой.

– А он в сто раз красивее, умнее, образованнее, опытнее – и дальше по твоему списку, – радостно засмеялся он. – У него даже фигура намного лучше: вон какой плечистый. Ну какая связь между внешностью и отношениями? Теперь второй вопрос.

– Давай.

– Еще хочешь?

– Не знаю. Мне так хорошо, что я не способна хотеть или не хотеть.

Шут помолчал и со вздохом признался:

– Мне тоже хорошо… но я все равно хочу.

Однако ничего он делать не стал, так и лежал рядом, слегка поглаживая ее руку кончиками пальцев. Лена не заметила, как заснула, и снилось ей нечто не запомнившееся совершенно, но до такой степени прекрасное, что она чувствовала себя счастливой, даже когда шут разбудил ее на рассвете, заставил надеть ночную сорочку – незачем давать повод для сплетен – и ушел к себе. На миг стало одиноко, но вспомнилось ощущение красивого сна, и Лена вернулась туда.

Ее не беспокоили, и она благополучно продрыхла до полудня. Во всяком случае, солнце стояло высоко. Она прокралась в ванную, с удовольствием поплескалась в теплой воде, жалея только об отсутствии душа, причесалась и надела черное платье Странницы. В зеленое можно будет переодеться и к вечеру, чтоб шуту опять захотелось…

Ой, ну и мысли грешные! Хотя и нормальные. Лена чувствовала себя не то что хорошо – куда лучше. К полету готова, и никаких аппаратов не надо, взлет прямо с места, как у показываемых в кино истребителей: стоял-стоял – и вдруг начал подниматься, словно его на веревочке вверх тянут. И ракеты к крыльям подвешены. Нет уж – арбалет наносит куда меньший урон. Вряд ли в здешних войнах люди гибнут сотнями тысяч.

Жив ли Лиасс? Жив ли его правнук с прозрачными глазами? Ариана? Вспыльчивый мальчик Айрит? Тот эльф, что с поклоном передавал ей фляжку? Женщина, помогавшая принять ванну? Какая разница – ракета, арбалетный болт, удар мечом…

Лена встряхнулась, вышла в общую комнату. На столе ее ждал накрытый салфеткой завтрак: сыр, хлеб и большая кружка шианы. Ровно столько, сколько она смогла съесть, значит, оставили мужчины, уже знающие ее аппетит. Лена заглянула в их комнату. Маркуса не было, а шут одетый лежал на кровати, опершись на локоть, и читал толстенную книгу. Он увлекся и не услышал, как Лена прошла через всю комнату, и подпрыгнул, когда она погладила его по голове.

– Ой! Прости. Зачитался. Давно не держал в руках книг, а тут Карис новое приобретение для библиотеки притащил по старому знакомству. Какие планы на день?

– Никаких. Откуда я знаю, что мне делать?

– Можно пойти погулять по Сайбе, – предложил шут. – На ярмарку заглянуть. Ты была на ярмарке когда-нибудь?

– У нас ярмарки все равно не такие. А где Маркус?

– Велел мне закрыться на засов и не сметь высовывать носа, а сам ушел. Я даже догадываюсь, куда.

– Куда?

– Тебе этого лучше не знать, – засмеялся шут. – Ладно, не дерись! Два месяца без женщины – это грустно. Я его вполне понимаю.

Лена взглянула на страницу. Увы, шрифт был мелковат, а очки остались в той жизни, где были технические удобства, но не было шута и соскучившегося по женской ласке Маркуса.

– Я тоже его вполне понимаю, – сказала она. – Погулять по Сайбе можно. А он нам потом поочередно поотрывает головы.

– Не поотрывает. В городе мне опасность вряд ли угрожает, только здесь, во дворце. Ты думаешь, я случайно просил зеленые комнаты? Отсюда мы можем выйти прямо в город. Минуя стражу.

– А ты откуда знаешь?

– Сто раз выполнял поручения Родага. Конфиденциальные. – Он вдруг схватил ее за плечи, завалил на кровать и крепко поцеловал. – Ну что? Идем гулять? Ничего со мной не случится, честное слово. К тому же я не буду безоружен. У меня вон ножик есть!

– Зато у нас нету денег.

– Родаг предусмотрителен. Деньги у нас есть, и немало. Правда, хотел бы я посмотреть на торговца, который захочет взять деньги с тебя.

– На халяву, плиииз, – пробормотала Лена. Шут немедленно пристал, пришлось объяснять не только про самолеты, но и про национальный менталитет. Он, конечно, не понял, чтобы это понять, надо лет сто в России прожить, но к сведению принял, поцеловал еще раз и начал натягивать сапоги. Куртку он застегивать не стал, кинжал в скромных ножнах прицепил в поясу, с другой стороны привесил небольшой кошель и поклонился:

– Я готов сопровождать тебя, Светлая. И только попробуй отойти от меня хотя бы на шаг!


* * *

Лена несколько раз вспоминала о Маркусе, но неугомонный шут тянул ее в какое-нибудь новое место. Они посмотрели выступления гимнастов и жонглеров, послушали менестрелей – не таких, как вчера во дворце, с этими можно было сравнивать Паваротти и Доминго, хоть и не в пользу последних, посмеялись на представлении театра марионеток – куклы были как живые, перепробовали массу всяких вкусностей, причем каждый торговец действительно считал великой честью угостить Светлую и ее спутника. Шут успокоил ее: все равно платить пришлось бы совсем уж мелочь, так что никто по миру не пойдет, если даст пару леденцов бесплатно. Обедали они в шумном трактире, не особенно чистом, не особенно респектабельном, зато никто на них внимания не обращал – ну сидит за столом парочка не первой молодости, никому не мешает, ест мясное рагу и запивает слабеньким вином. Шут был совсем не такой, как прежде. Не было в нем отчаянной сосредоточенности, не было смутной тревоги, не было маетной растерянности. Пожалуй, только сейчас Лена поняла, как нелегко ему было покинуть короля в трудное время. Он поддался собственным желаниям, наверное, даже неосознанным, наделал глупостей, обиделся – действительно ведь обиделся – на публичное наказание, точнее – на публичное унижение, он увидел Лену и пошел за ней, но что-то грызло его всю дорогу. Было это результатом пресловутой магической коррекции или просто больной совести, Лена не знала. Может, он и сам не знал. Чувство вины его, вероятно, и не покинуло, но появился шанс ее искупить. Да и с Леной ему на самом деле было хорошо. Он то и дело невзначай касался ее руки, улыбался по-особенному, незаметно для других, только ей, и это было самое замечательное во всей прогулке. В конце концов у Лены начали отказывать ноги, и шут привел ее на берег реки, которую так хотелось назвать Обью, примерно в районе старого железнодорожного моста, бросил под деревом свою куртку, усадил ее поудобнее, а сам развалился рядом прямо на траве, опершись на локоть.

– Люблю это место. Знаешь, на том берегу есть роща… Говорят, в незапамятные времена она была священной у эльфов. Не знаю, священная она или нет, но так там хорошо… Можно будет взять лодку и побродить там. Если Маркус нас не убьет.

– Убьет.

– Значит, не судьба, – комично сморщился шут.

– А где ты раньше жил?

– В детстве? Милях в ста к юго-западу.

– Там есть эльфы?

– Есть. Пара поселений.

– Почему ты не любишь эльфов?

– А кто их любит? – Шут сорвал травинку и сунул ее в рот. – Нет оснований для любви. Люди не любят эльфов, эльфы – людей…

– А почему? Не бывает же, чтоб без причины? Вот ты, лично ты. Из-за…

– Нет. Не из-за. Ну как тебе объяснить… Эльфы дольше живут, лучше воюют, быстрее бегают. Это древняя раса с культурой и искусством, которых нам и через тысячу лет не достичь. Это все правда.

– Это объяснение разве?

– Нет, это вступление, – засмеялся он. – Придумал! Вот почему. Давай возьмем меня и Маркуса. Прости за нескромность, но я превосхожу его ну абсолютно во всем, кроме, разве что, боя на мечах. Ну и Границу искать не умею. Я умею все то, что умеет он, а прочитал за свои тридцать три намного больше, чем он за свои двести. Я знаю древний язык и еще несколько других и помню наизусть сотню самых красивых баллад. В рукопашной ему, скорее всего, со мной не совладать. Я просто умнее. И даже красивее. Но разве это дает мне право смотреть на Маркуса, как на насекомое?

– А эльфы разве смотрят на нас, как на насекомых? И те эльфы?

– Именно как на насекомых. По-разному. Кто воспринимает нас как комаров, кто – как жуков-навозников, кто – как мокриц. И те эльфы ничем от других не отличались. Лена, ты – это особый случай. Во-первых, ты Светлая. Во-вторых, будь ты даже обычной женщиной, которой каким-то чудом удалось бы спасти их Владыку, они бы сделали для тебя исключение. А мы с Маркусом – именно что насекомые. Которых не грех и прихлопнуть. – Он выразительно потер глаз.

– Но ты же…

– Ну да, я полукровка. Полукровок они от людей отличают. Полукровки свои, если живут с ними, и некоторое недоразумение, если живут среди людей. А этот мальчишка видел во мне человека.

– Лиасс сразу назвал тебя полукровкой.

– Ой, Лена! Лиассу сколько лет? Этому мальчишке от силы двадцать пять, он даже меня моложе, для эльфа это вообще детство еще. Покуражиться захотелось, самоутвердиться, поставить мокрицу на место. Лена, не стоит обольщаться на их счет.

– Мне показалось, что Лиасс не врал мне.

– Конечно, не врал. Даже он не знает, к чему может привести обман Светлой. Но поверь шуту: есть много разных способов не врать. Можно недоговаривать. Можно просто промолчать. Можно сказать одно и забыть о другом. Не стоит верить эльфам. Впрочем, людям тоже не стоит.

– А тебе?

– А я не человек и не эльф, – улыбнулся он. – К тому же шут. Мне нужно верить. Не хмурься. Морщинки появятся.

Река выглядела странно. Непривычно. Наверное, всего лишь потому, что многочисленные заводы не сливали в нее отходы и она была чистой. У берега вообще было видно дно. Неподалеку в воде с визгом плескались ребятишки. Идиллия.

– Ты старше меня, – вдруг сказал шут тихо и очень серьезно. – Только это ненадолго. Так что можешь просто вычеркнуть этот пункт из своего списка недоверия. Тебе предстоит долгая жизнь, Светлая.

Лене стало страшно.

– А тебе?

Шут воровато оглянулся и быстро поцеловал ей ладонь. Совсем не так, как целовал Лиасс, а очень даже с сексуальным подтекстом.

– Я полукровка. Эльфийская кровь сильнее человеческой. Так что успею еще тебе надоесть.

– Сколько?

– Кто знает? Вообще, эльфы живут лет по триста. Некоторые, говорят, намного дольше. Но я-то все ж не чистый эльф. Лет на полтораста могу рассчитывать. Если раньше не удавят. Или если Маркус сегодня шею не свернет, что куда более вероятно. Видишь, как ты изменила мою жизнь? – Он встал на колени напротив Лены и заглянул в глаза. – Я кому-то нужен. Впервые в жизни, Лена. Не полезен – полезен я был и раньше, вот хотя бы Родагу. А тебе – нужен. Я чувствую, что нужен. Не шут. Рош Винор. Смешной, безответственный и нахальный. Ты подарила мне не только жизнь, не только свободу, не только себя, но и друга – Маркуса. Я ему не полезен. Он легко без меня обойдется. Но я нужен ему сам по себе. Ты просто не представляешь, что это значит для меня.

– Ты так и остался мальчиком, которого никто не любил, – прошептала Лена, глотая слезы. Плакать нельзя. Нельзя. Нельзя. Шут виновато пожал плечами:

– Детство никогда не проходит бесследно. Ну что, пойдем сдаваться?

Он встал, и солнце снова озарило его встрепанную голову нимбом.

– Не вставай перед солнцем! – чуть ли не взвизгнула Лена. Шут немедля отступил, хотя и не понял ее истерики. Он протянул ей руку, помог встать и расправить юбку, встряхнул свою темно-серую эльфийскую куртку и накинул ей на плечи. Было и правда прохладно. Лена попробовала протестовать: у нее платье теплое, а он в одной только рубашке, но он и слушать не стал, только удивился, как она себе представляет – ей будет холодно, а он спокойно пойдет рядом в теплой куртке? Разве он не мужчина?

Во дворец они прошли тем же путем, через потайную дверь. В тайном ходу было темно, мерзко и сыро, но шут ориентировался там лучше, чем на улице. Внешне спокойный Маркус встретил их широкой улыбкой, но стоило шуту подойти поближе, как Маркус вскочил и крепко стукнул его в ухо. Лена ойкнула, хотя ее он бить в ухо не стал, но полчаса читал нотацию и кончил категорическим требованием без него никуда ни ногой. Хочется побыть вдвоем – в спальню зашли и дверь закрыли. А в остальных случаях придется терпеть его общество.

– Прости, Маркус, – покаялся шут. – Я понимаю – мальчишество, если хочешь, дай мне еще раз. Мы были в городе, а кто там меня знает?

– Треть населения, – рявкнул Маркус. – Налюбовались на площади.

– Два месяца назад? Ты полагаешь, они способны узнать меня в лицо? У меня разве есть особые приметы? Я выделяюсь из толпы? Нет, Маркус, чернь уже забыла шута. А в общем… Прости. Я был неправ. Мне действительно хотелось побыть с ней вдвоем. Я постараюсь впредь не быть таким безрассудным. Правильно ты дал мне в ухо.

– Погоди, – остывая, пообещал Маркус, – вот когда до тебя доберется король, будет существенно хуже. А Делиену я свяжу и рот ей заткну, чтоб за тебя не заступалась.

– Не сердись, Маркус. – виновато попросила Лена, – мы должны были хоть записку тебе оставить.

– Уйди с глаз, а? Пока я тебе по мягкому месту не наподдавал.

Шут сделал большие глаза, да Лена и без него охотно поверила, поэтому шустро проскользнула в свою комнату, где долго-долго занималась туалетом в ожидании, пока не успокоится Проводник. Когда она рискнула высунуть нос, мужчин не было. Маркус обнаружился в спальне с книгой шута.

– Где он? – севшим голосом спросила Лена. Маркус отбросил книгу и успел перехватить Лену, пока она не ринулась на поиски шута. Вырываться из его железных рук было бесполезно, но Лена потрепыхалась и даже попробовала его укусить, то толстая куртка надежно защитила плечо… А ведь, пожалуй, об эти мускулы очень даже легко можно сломать зубы.

– Все? Утихла? Делиена, это для тебя нет законов и правил королевств. Для нас – есть. Мы подданные Родага и должны подчиняться его приказам. Ты не должна, а я и шут – должны. Особенно сейчас, когда он нас все-таки простил. Ты даже не представляешь, чего ему стоило простить шуту его выходку. Нарушая законы и приказы, мы должны принимать наказание. За все приходится платить. Даже за счастье побыть с тобой наедине. И тебе придется с этим примириться. Откровенно говоря, я даже рад, что шуту крепко влетит. Его это уму-разуму не научит, но ты – запомнишь и больше не позволишь ему так себя вести. Не волнуйся, голову ему не отрубят, в цепи не закуют и в крепость не посадят. Даже к позорному столбу не выставят. Ну что смотришь так жалобно? Все равно не выпущу.

– Что с ним сделают?

– Да уже, наверное, сделали. Ничего страшного. Выдерут. Поступил как мальчишка – накажут как мальчишку. Плакать собралась? Не вздумай себя винить, тебе бы и в голову не пришло уйти в город. Это была его идея… а уговаривать он умеет.

Открылась и закрылась дверь, и Маркус выпустил Лену. Шут виновато развел руками. Держался он неестественно ровно, но Лену отстранил:

– Не нужно. Ничего страшного. Надо сказать, Родаг был потрясен, когда я сам пришел и попросил наказания. Думаю, если б я этого не сделал, было б существенно хуже.

– Сидеть-то сможешь? – прагматично поинтересовался Маркус. – Карис хочет пригласить нас на ужин.

– Сидеть? Сидеть смогу. А Карис меня не отравит за то, что я Лену подверг опасности?

– Слабительного разве что подсыплет, – фыркнул Маркус. – Но это тебе только на пользу пойдет.

– На пользу?– запротестовал шут. – Да я и так худой!

Лена села на кровать Маркуса.

– Что за дикий мир? Как можно не ребенка, а взрослого человека выдрать?

– Плетью, – пожал плечами Маркус. – Плеть кожу не рвет, в отличие от кнута, от десятка плетей еще точно никто не умирал, и этот не умрет.

– Не умру, – подтвердил шут. – Зато осанка какая горделивая стала! Лена, ну ты только посмотри, как я держусь! Любой аристократ позавидует. Правда, барон Гарат? Кстати, а ты в самом деле барон?

– Как всякий Гарат, – пожал плечами Маркус. – Не подался бы в Проводники, был бы графом.

– Не был бы, – подумав, заявил шут. – Но на твоей могильной плите было бы написано: «Под камнем сим покоится доблестный граф Маркус Гарат, коего оплакивают любящие праправнуки». А рассказал бы ты Лене о второй эльфийской войне.

– Не хочу я ей о войне рассказывать.

– Надо, – как-то даже сурово произнес шут. – Чтобы не питала иллюзий относительно эльфов и их отношения к людям. Расскажи ей, что эльфы делали с пленными.

– Ничего не делали, – резко ответил Маркус, – потому что они не брали пленных. Города – брали, а пленных – нет. Вырезали всех. Но вырезали, а не скармливали собакам заживо. Я могу понять твое отношение к эльфам…

– У меня нет никакого особого к ним отношения, поверь, – перебил шут. – Я сам полуэльф.

– Человек ты, – покачал головой Маркус. – Просто человек. И что с того, что ты проживешь дольше и видишь дальше? А ты хочешь ее настроить против. Не надо. Она не дура, пусть разбирается сама. К тому же в Сайбии давно нет проблем с эльфами. На месте тех, кто напали на вашу ферму, могли быть и люди.

Шут сел рядом с Леной.

– Она не может забыть эльфов, – тихо проговорил он. – Ей жаль их.

– Мне их тоже жаль. Никто не заслуживает такой смерти. Зря Владыка сказал ей…

– Не сказал бы, может, сейчас собаки переваривали бы мои внутренности, – усмехнулся шут. – Он ничего зря не делает. Думаю, это была его благодарность. Не нам с тобой, сам понимаешь, а ей.

Лена закрыла лицо руками и, как мантру, начала монотонно повторять про себя: не плакать, не плакать, не плакать… Не очень-то она верила в волшебную силу своих слез, но верили они – циник Маркус и ни во что не верящий шут, поэтому Лена давилась то ли слезами, то ли воздухом и твердила заклинание «не плакать». Эльфов было даже не жалко. Она испытывала ни с чем не сравнимый ужас при мысли о том, что Лиасс, или его правнук, или Ариана не погибнут в бою, а попадут в плен живыми. Она видела воспоминание Лиасса отчетливее, чем свои собственные, и невольно представляла себе, как смотрят от косого креста глаза цвета морозного неба… И никуда и никогда не уйдет от нее эта чужая память.

Маркус почти насильно влил в нее полный стакан вина. Вот бы взять их обоих и привести в свой мир…

Совсем дура. Вот уж кто будет там чужим, так это шут со своей правдой. А она сама-то кому нужна? Папе с мамой. Ну, подруги будут вспоминать. А каково родителям? Не плакать… не плакать…

Оказывается, это она уже говорила вслух, чужим сдавленным голосом. Маркус гладил ее по спине, шут стоял на коленях у кровати и держал ее руки в своих. Никто никогда так о ней не заботился.

– Ты можешь вернуться, – сказал Маркус. – В любой момент. Хоть сейчас. Можешь остаться там, можешь сказать, что хочешь начать новую жизнь и уехать далеко-далеко. У тебя есть возможность выбора. Если ты уйдешь домой, мы оба поймем.

Домой. Уйти домой. В спокойный мир телевизионных страстей, очков с пластиковыми линзами и тесной дружественной обстановки пазика в час пик. Туда, где эльфы – придуманные персонажи со смешными ушами, шуты – понятие условное, а проводники разносят чай по купе. Где на казнь – мораторий, где короли только в далеких Англиях и Непалах, чтобы погулять в Бугринской роще, нужно сесть на автобус и проехать через мост, а не нанимать лодку. Где ни один мужчина за столько лет не сказал: да, Ленка, ты некрасивая и немолодая, но какая, к черту, разница, если ты мне нужна. Где собак не приучают к вкусу эльфийского мяса. Где есть живопись, опера и Стивен Спилберг, а на сцене не поют, а жалко сипят в микрофоны или прыгают козлами под фанеру.

– Останься, Лена, – умоляюще произнес шут. – В моей жизни наконец-то появился смысл. Не шикай на меня, Маркус, да, я только о себе думаю, а я и не хочу ни о ком больше думать. Лена, ты мне нужна, как никто никогда нужен не был. Я все сделаю, все, что ты захочешь, только не уходи. Лена, ведь я тебе нужен. Ты же понимаешь, что я тебе нужен.

– Ну зачем ты ее подталкиваешь, – укоризненно, но уж никак не осуждающе сказал Маркус. – Пусть бы она сама…

– Не может она пока сама. Ты разве не говорил, что она ни жизни не видела, ни смерти, ни любви? Так вот сейчас – видит! Ты считаешь, это ничего не стоит?

Лена одной рукой прижала голову шута к своим коленям, другой обхватила Маркуса за плечи и все-таки поплакала. Чуть-чуть. Слез и было-то всего ничего. Мужчины ее не трогали, дали успокоиться, а ей и правда после этих нескольких слезинок стало легче. Маркус крякнул и сообщил, что он пойдет отказывать Карису, но Лена остановила: не надо, все нормально, пойдем на ужин и вообще будем вести светскую жизнь. Маркус тут же придумал другой повод оставить из одних: «Ну пойду скажу, что мы придем». Шут сел на его место, обнял Лену, ласково, как ребенка, заставил прилечь, а сам просто сидел рядом и держал ее за руку.

Ужин прошел не так весело, как предыдущий, однако Карис не догадался ни о чем, а некоторую напряженность списал на неважное самочувствие шута после наказания – он был в числе посвященных и, по его признанию, сам бы в процессе поучаствовал: Светлой-то ничего, а вот этого дурака точно могли зарезать.

А ночью шут опять пришел, и прогнать его Лена не смогла, несмотря ни на какую его неестественно прямую осанку. Ему это и не мешало, и Лена бы забыла совершенно, если б не проснулась посреди ночи по естественным причинам, а шут не спал бы на животе. Спина у него выглядела, по мнению Лены, жутко, и заснуть она не могла, теперь уже от жалости, у нее просто сердце кровью обливалось, а слезы лились непрерывным потоком, но внутрь.

Он открыл глаза, как-то сразу – он вообще просыпался мгновенно, увидел несчастное лицо Лены и всполошился:

– Что? Что случилось?

– Твоя спина случилась.

Шут рефлекторно попробовал посмотреть на свою спину, ничего не увидел и, спрыгнув с кровати, подошел к зеркалу. Наготы он не стеснялся, как и Лиасс. А Лена даже в туалет в халате ходила.

– А что спина? Нормальная спина. Лена, честное слово! Через пару дней и думать забуду. Вот почему тебе мою спину жалко, а ухо не жалко? Ты только посмотри, что Маркус с ним сделал! Нет, ты посмотри! – Он начал совать Лене ухо прямо в лицо (ухо и правда было красное и припухшее… и заостренное сверху) и жаловаться на жестокосердного Маркуса и в конце концов развеселил. – Лена, не обращай внимания. Я действительно заслужил наказание.

– А тебе не приходило в голову, что людей просто нельзя бить плетью в наказание?

Он улегся поперек кровати, положив голову Лене на живот, и подумал:

– Нет, не приходило. А почему? Как еще можно наказать не за преступление, а за провинность? Штраф? Так с меня взять нечего. Посадить в крепость на неделю? И кормить за счет казны? Выставить к позорному столбу? Нет уж, пусть лучше десяток плетей. Ты видишь, я уже на спине лежу.

– Не лежи, больно ведь.

– Ну больно, – переворачиваясь на бок, согласился шут, – но вовсе не так, как тебе кажется. И даже не так, как кажется Маркусу. Я говорил, что эльфийская кровь сильнее? А эльфы выносливее и терпеливее людей. И вообще… Вот при прежнем короле всем доставалось. Гневлив был и скор на расправу. Я в те времена частенько… с горделивой осанкой ходил. А то еще случалось королевским кулаком получить, а папенька был не чета сыну – на голову выше да крепче. Я молодой совсем был, глупый, еще не умел приспосабливаться. А вот однажды осерчал он крепко и всыпали мне тридцать плетей… Это было неприятно. Даже очень. Не хочешь знать, за что?

Лена пригладила его хронически встрепанные волосы.

– Ты и сам сейчас расскажешь.

– А то! Расскажу, конечно. Хватило у меня ума приударить за королевской… хм… подругой. А поаккуратнее быть ума не хватило. И застукал он нас в самый, можно сказать, пикантный момент. Мне сразу в ухо, а уж потом и выпороли.

– А с ней что было?

– То же самое, – вздохнул шут. – Кроме в ухо. Дама, правда, не дожидаясь и десятой плети, предусмотрительно в обморок упала, так что ее помиловали. Я тоже хотел, но вовремя понял, что все равно не поверят. Ну, ее из дворца-то турнули, а мне пришлось через два дня гостей веселить. Так хоть бы на аллели играть заставили, а то ведь жонглировать да кувыркаться. Вот какой жестокий он был человек. Пожалей меня, а?

Лена почесала его за отшибленным ухом, и шут очень натурально замурлыкал.

– Он был крут, но справедлив. Когда он умер, я хотел было уйти, но Родаг попросил меня остаться. А он совсем на отца не похож. Зря руками не махал, особенно тогда, да и сейчас… знаешь, раньше король двух палачей держал, чтоб посменно работали, а у Родага один вон пузо отъел от безделья. Я, наверное, у него первый был за неделю.

– А что, редко казнят?

– Нечасто. За мятеж казнят, за убийства. Разбойников казнят… да, считай, за те же убийства. Вот в прошлом году одного насильника поймали, на девчонок малолетних нападал, животное. Четвертовали бы непременно да оскопили для начала, так не дожил до казни, в крепости арестанты насмерть забили. Знаешь, в королевстве порядок. Гораздо лучше стало, чем когда я мальчишкой был. Можно спокойно по дорогам ездить, а то, бывало, караваны собирали, охрану нанимали. Охрану, конечно, и сейчас лучше нанять, но не отряд уже, а одного-двух рубак.

– А что все-таки у тебя произошло с Родагом?

Шут помрачнел, и Лена тут же укорила себя за неделикатность и прижала ему губы пальцем. Палец он поцеловал и улыбнулся, хотя и вовсе не весело.

– А ты ведь и так догадываешься. Мы с Родагом всегда ладили. Больше чем ладили. Ну я и понадеялся, что и у шута может быть друг. Позволил себе лишнего…

– Посмеялся?

– Смеяться мне как раз было можно. Нет. Поспорил. Попробовал с позиции логики убедить его в том, что решение он принял неправильное. Ну и получил по морде. Да если б кулаком… Он дал мне пощечину, да такую… весьма королевскую. И поставил на колени. Вижу, не одобряешь. И Маркус бы не одобрил. Маркус, видишь, от эмоций – в ухо. Это понятно и даже не обидно. К тому же я при желании мог ответить ему тем же. А королю не ответишь. Знаешь, он так и не понял. Потом держал себя как ни в чем не бывало, о личном говорил. Ну, и я тоже. Только спорить больше не пытался.

– Тогда ты и выпрягся, да?

– Нет, выпрягся я раньше, но держался еще дольше. Это уж в последние месяцы никаких сил не было. Словно щелкнуло что-то – и как отрезало. Чувствую, что не туда несет, а остановиться не могу. Словно на прочность всех проверял. Вот и допроверялся. Только ты знаешь, я страшно этому рад. – Он потянулся и погладил ее по щеке. – Угадай почему?


* * *

Жизнь во дворце Лене не нравилась. Конечно, имелись преимущества в виде унитаза, а не кустиков, ванны, а не ледяной воды в ручье и мягкой постели, а не одеяла, брошенного на голую землю. Но вот говорить с незнакомыми людьми не хотелось. Не нравились косые взгляды, которые бросали на шута, да и не только взгляды: однажды он улизнул, чтобы принести чего-нибудь вкусненького с кухни, а по дороге напоролся на пару своих недоброжелателей и вернулся слегка помятый, в разорванной рубашке и порезом на руке – правда, пустяковым. В общем, Лена выбрала образ жизни отшельницы и общалась только с Карисом, но ведь и с ним нужно было помнить, что она – Светлая. То есть Ищущая. Да и разочаровывать его было бы жаль. Карис научил ее местной разновидности покера, и порой они коротали вечера за игрой, причем шут отчаянно блефовал, корчил невероятные рожи и вообще придуривался как мог. Еще Карис развлекал ее фокусами. Кроликов из шляпы не доставал, а бабочек из рукава выпускал, и бабочки выписывали по комнате затейливые фигуры, а потом превращались в снежинки и таяли в воздухе.

Из комнаты она выходила только в сопровождении обоих спутников, нередко присоединялся и маг, и, конечно, тогда к ней никто не рисковал подойти. Стоило покинуть дворец, как на нее переставали обращать внимание, как в старые добрые времена, и такие «выходы в мир» она ценила, хотя и были они редки. Развлечься в городе всегда было где: то в некоем трактире выступает менестрель, то на рынке еще одно кукольное представление, то заезжие фокусники (которые на самом деле были просто плохими магами) устраивали целый спектакль с фейерверками, да какими – то диковинные звери расцветали в темнеющем небе, то фантастические цветы, красиво было необыкновенно. Архитектурных достопримечательностей в Сайбе не было, здесь явно отдавали предпочтение практичности, а не изящности, но никакого отвращения улицы не вызывали. Никак не хуже Новосибирска.

Конечно, с визитом в местный вариант Закаменки они больше не ходили, тем более что Маркусу вернули его невеликое имущество – какие-то амулеты, шпагу с потертым эфесом, одежду и деньги. Правда, он предпочитал теперь эльфийский клинок. Прочитал Лене целую лекцию о разнице между самыми лучшими мечами людей и самыми простенькими – эльфов, и получалось, что любой понимающий человек не задумываясь отдаст шпагу работы знаменитого мастера (при этом он погладил свою старую) на плохонький эльфийский кинжал, да еще приплатит сверху. А им дали отнюдь не плохонькие. Эльфы продавали свое оружие людям, но секретами производства не делились. Лена вспомнила сказки и поинтересовалась гномским оружием, не обращая внимания на хихикающего шута. Маркус и вовсе воодушевился. Эта тема была ему интересна, так что Лена прослушала настоящий курс о холодном оружии. Даже шут был вынужден признать, что Маркус в вопросе разбирается и рассказывает интересно. Гномское оружие кое-где сохранилось, но использовали его только очень крупные и сильные мужчины: больно уж тяжелым оно было. К тому же это были в основном секиры, топоры, алебарды, палицы… а остальные названия Лена слышала впервые в жизни, да и чем секира отличается от алебарды, представляла очень смутно. Потом для наглядности была проведена экскурсия: Маркус сводил их к знакомому оружейнику, продал свою шпагу за очень неплохие деньги и в качестве бонуса выпросил возможность показать коллекцию «для особых клиентов». Было похоже что сам он был именно особым, но шут – нет, а уж женщина – тем более. Оружейник провокационно спросил, какой бы меч выбрала дама, и был просто поражен, когда Лена остановилась перед неброским клинком, чуть изогнутым, кажется, в ее мире такие или похожие назывались катанами. Чем ей понравился этот меч, она ни за что бы не сказала. Там были и покрасивше, и сталь была поголубее, и эфесы понаряднее, и ножны поузорнее – что еще должно было заинтересовать женщину, но Лену отчего-то потянуло именно к этому. Была в нем какая-то сдержанная смертоносная красота. Человек, который взял бы эту катану в руки, непременно бы ей пользовался. И шинковал бы врагов на манер электрической мясорубки… Как оказалось, это был лучший экземпляр коллекции, древний эльфийский клинок, принадлежавший некоему непобедимому вождю, начавшему ту самую вторую эльфийскую, которую застал Маркус, и побежденному прозаично: отравленной стрелой в спину, и не оказалось рядом Странницы, чтобы вернуть ему жизнь. Без лидера эльфы проиграли: были они действительно разобщены, разрозненны и, по большому счету, не азартны, а клинок стал добычей бравого наемника, пропившего его в первом же трактире. И так был потрясен оружейник, что подарил Лене маленький кинжальчик (Лена бы его скорее стилетом назвала за узкое, как жало, лезвие), да еще долго уговаривал, чтобы приняла.


* * *

Хуже было, когда кто-то приходил с визитом. Бывал у них Верховный Охранитель, все старавшийся дознаться, за каким таким делом они решили Отразиться в Зеркале. Приходил какой-то большой чин из Гильдии магов, наконец-то похожий на волшебника – с длинными седыми волосами и весьма почтенный, хотя без бороды и без мантии. Приглашал король. Приглашала королева. А королева Лене категорически не нравилась, хотя та всячески старалась снискать ее расположение. Родаг был сдержаннее, но и доброжелательнее.

Рина прислала ей белошвейку, и теперь у Лены были две ночные сорочки, весьма симпатичное белье, совершенно обалденные тонюсенькие чулки, непонятным образом державшиеся на ноге – шут заурчал от удовольствия, когда обнаружил чулочки и снимал их особенно долго. Даже платье новое появилось – простое, вполне подобающее ее положению и начисто лишенное кокетства.

У Родага был наследник: не так давно ему исполнилось шесть лет, и он получил первую в своей жизни настоящую шпагу (с благоразумно затупленным концом), но не знал, чем лучше похвастаться перед Светлой: этой шпагой или новым красным мячом. Мальчишка ей понравился, а она понравилась ему, от этого королева была в восторге, а король не без облегчения вздохнул. Раньше он, наверное, думал, что Светлая ест детей или выбрасывает их в окно, но уж никак не играет с ними в мяч.

Но в один прекрасный момент, на четвертой неделе проживания во дворце, Лену вдруг стукнуло: три месяца здесь – и никаких женских проблем, зато в наличии имеется мужчина, каждую ночь проскальзывающий в ее спальню. Мысль испугала. Вот только залететь не хватало для полного счастья. Лена отчаянно боялась беременности, хотя и не знала почему. Да, рождение ребенка означало безоговорочное: здесь придется остаться навсегда. Но ведь в глубине души она и так знала: навсегда. Новосибирск и прежняя жизнь становились сказкой, какой раньше были эльфы, мачо со шпагами у пояса и смешные маги, наколдовывающие бабочек. Да, там остались друзья и родители, но друг был и здесь, и здесь был шут.

Шуту она, конечно, ничего не говорила, но он действительно чувствовал ее настроение, пытался расспрашивать – и она на него наорала, он расстроился и начал просить у нее прощения, и от этого стало только хуже. Шут маялся, глядя на нее, она обмирала от страха перед неизвестностью… хотя ребенка ей хотелось. И именно от шута. Маленького такого полукровку-эльфенка. И страшно было: не двадцать ведь лет, и даже, увы, не тридцать. Вымотавшись за неделю до предела и вымотав своим настроением шута, Лена вдруг вспомнила заверения Маркуса: «у тебя нет и никогда не будет детей» – и, набравшись решительности, как бы между прочим спросила, откуда он это взял. Он, паразит, сразу все понял, но прикинулся дурачком и ответил честно: слышал это от Светлой, она говорила, что у них никогда не бывает ни семьи, ни детей, вот про мужчин она ничего не говорила… А в конце концов не выдержал, обнял ее и сочувственно спросил:

– Ну хочешь, к знахарке свожу? Знаю я одну бабку, молчать будет, никто ничего не узнает. А ты успокоишься. Ты не беременна.

Шут подслушивал и даже скрывать этого не стал, вошел, оттеснил Маркуса, прижал ее к себе и грустно подтвердил:

– Ты не беременна, Лена. Шуты бесплодны. Коррекция убивает наше семя. Не знаю, как насчет Светлых, но не бывает шутов, у которых есть дети.

Вроде все выяснилось, но радоваться Лене отчего-то совсем не хотелось. Собственно, она довольно давно смирилась с мыслью, что детей у нее не будет, но когда мелькнул шанс – и растаял, стало грустно, а еще было жалко шута, хотя тот и уверял ее, что невозможность стать отцом расстраивает его существенно меньше, чем многое другое в жизни.

Ну, хорошо, не беременность, что тогда – скоротечный и ранний климакс? Не похоже, потому что тайных визитов шута она ждала, в том числе и ради его безудержных ласк, и ради океана, а говорят, что в климаксе ничего такого уже не хочется.

Но ведь что странно: не только она не помнила ничего – он тоже. И с вечным своим стремлением докопаться до истоков, глубин и истин, он расспрашивал Лену о ее ощущениях, заставил даже вспомнить эльфа. Правда, начиная такие разговоры, он непременно гасил свечу, понимая, что ее отчего-то смущает свет. Сам он ничего не стеснялся – как можно стесняться самого естественного, что только есть в человеке? – но ее чувства щадил. Он был вообще удивительно деликатен, если ему хотя бы мерещилось, что Лена не хочет близости (как правило, все ж таки второй раз), никогда не настаивал. И Лена поняла: он действительно знает, что и когда ей нужно…

Он признался даже, что обсуждал эту тему с Маркусом – тот все ж долго жил, много чего видел, вдруг да о чем подобном слухи доносились, но Проводник его надежд не оправдал. Ему не показалось так уж странным, что Лена не запоминает ничего, с женщинами это порой бывает, а вот с мужчинами – ну просто сказки страшные. «Страшные?» – уточнила Лена. «Для Маркуса, – засмеялся шут, – я, по-твоему, сюда каждую ночь бегаю, чтоб побояться вволю? Понимаешь, мне просто непонятно, что это значит». Лена, набравшись дерзости, спросила, похожи ли его ощущения после на те, что возникали после близости с другими женщинами, и ответил он вполне категорично: «Все не так, но если ты имеешь в виду удовлетворение – то да, оно явно было. Как и положено».

Он не стеснялся и разговоров о своих прежних пассиях. «Бывало, что мне было интересно общаться с женщиной, хотелось сходить с ней на представление, потанцевать, но всегда больше всего мне хотелось в конце концов оказаться с ней в постели. Не было желания просто постоять на берегу или побродить по улицам. Не было желания постоянно держать за руку. Не было желания сидеть на полу у ее ног. Не было желания просто находиться рядом с ней. Так что выводы сама делай».

А Лена никаких выводов делать не собиралась, потому что и ей хотелось просто постоять с ним на берегу и побродить по улицам. Ей было необыкновенно уютно, когда шут вдруг устраивался на полу, прислонясь к ее ногам или просто глядя снизу вверх своими эльфийскими крапчатыми глазами. Маркус посмеивался, но так открыто и добродушно, что даже Лене не приходило в голову на него обижаться. Проводник не то чтоб был для них этаким добрым дядюшкой, нет, он был другом, и Лена не хотела думать о том, что ему больше двухсот лет. Он был Маркус, лучший друг, какого только можно придумать, и шут с ней совершенно соглашался. Мужчины, кстати, действительно сблизились, Лена даже как-то подслушивала их разговоры: так откровенны могут быть только друзья. Да и она теперь не особенно стеснялась Маркуса. Мачо? Ну да, что есть, то есть, крутизна так и прет, на носу табличка подвешена: «Осторожно, злой Проводник», а уж в деле его видеть было и вовсе жутко, даже если это дело – всего лишь тренировка.

Тоже было развлечение: наблюдать, как они друг на друга мечами машут. Первый раз она устроила им скандал: тоже удумали боевым оружием тренироваться, а они, хоть и не поняли, согласились драться учебными мечами – тупыми, как ложки. Это было красиво по-настоящему. Лена поняла выражения из книжек – они и правда танцевали. А в то же время она знала, что, будь мечи настоящими и будь этот танец не учебным, никакого восторга она не испытывала бы. А на это зрелище сбегались посмотреть и гвардейцы, и аристократы, и женщины всех мастей. Голый по пояс шут вился вокруг голого по пояс Проводника, а потом вдруг Проводник начинал летать вокруг шута, а мечи мелькали так быстро, что только солнечные зайчики в глаза летели, увидеть же само движение было невозможно, и в этаком бешеном темпе они выдерживали не две-три минуты, а четверть часа… потом все-таки Маркус крепко припечатывал шута, или сбивал его с ног убийственным ударом плашмя, или останавливал тупую железку в миллиметре от его горла, или глаза, или сердца. Он был действительно Мастером. После первой же тренировки его авторитет взлетел выше крыши, зато начали приставать штатные дворцовые забияки, и если они очень уж надоедали, Маркус разделывался с ними этим тупым учебным мечом именно что за две минуты, почти не сходя с места, а у них оружие было настоящее. Шут опасался назойливых, но Маркус отмахнулся: «Человек пять опозорю, другие смекнут, что до меня им лет сто тренироваться на соломенных чучелах». Шута же он уважительно называл хорошим бойцом, и шуту это было явно приятно. Он с удовольствием учился и никогда не обижался, если Маркус шлепал его клинком пониже спины.

Правда, торс шута украшался синяками – силушку Маркус не сдерживал, но с этим Лене пришлось смириться. Мужчины долго на два голоса втолковывали ей, что нельзя всерьез тренироваться на деревянных мечах, это – для начинающих, учебный меч должен соответствовать боевому хотя бы по весу, а желательно и по остроте… Но тут Лена сказала категорическое нет, и смирились они.


* * *

Никаких глобальных перемен не происходило. Шута однажды пригласили в Гильдию магов, пришлось его отпустить, Маркус уверил, что только законченный недоумок решит вступить в схватку с парой молодых магов, у которых, чувствуется, руки чешутся проверить парочку заклинаний на живом материале. Обратно его привели под руки, и Лена уже была готова разнести всю эту Гильдию в мелкие щепочки, но он поклялся, что это к утру пройдет, что никто его не принуждал, что он сам отлично понимает, что такое Отражение, поэтому и позволил магам немножко пошариться у него в голове. Крамольных мыслей у него нет… по крайней мере, ничуть не больше, чем всегда было, а так как он шут и врать не умеет, то королю и Охранителю эти крамольные мысли известны давным-давно, а ежели маги и узнали о его отношениях со Светлой, так не сегодня, если уж Маркус их общую ауру видит, то Карис и подавно не слепой и исправно докладывает по начальству все, что видит, именно для этого его и приставили.

Лена всю ночь просидела возле его постели. Пытался выгнать – прикрикнула и напомнила, что и в какой форме он ей обещал. Подействовало. Маркус похрапывал на своей кровати, а шут, бледный до синевы, держал Лену за руку, старался ей улыбаться, хотя было ему по-настоящему плохо, а как плохо – он объяснить не мог, плохо – и все, это нормальная реакция нормального человека на магическое вмешательство, ничего не болит, только голова кружится, тошнит и сердце заходится. Лена положила ладонь ему на грудь и пообещала себя высказать магам все, что она о них думает. Высказать Карису и потребовать, чтоб передал по инстанции. Не рискнет отказать. Сердце у шута шло вразнос, такой аритмии Лена в своей жизни не видела. Он трудно дышал, постоянно тянулся к кружке с водой, но в конце концов заснул, но спал беспокойно, вздрагивал, широко открывал глаза и снова засыпал…

Утром сердце утихло, и он успокоился, губы порозовели, и Лена прикорнула рядом, помня слова Лиасса о контакте обнаженной кожи – даже рукав платья закатала повыше, чтоб обнимать голой рукой, но не смущать Маркуса.

Карис выслушал ее краткий монолог, краснея и бледнея. Ничего, побудь между молотом и наковальней, особенно если Ищущую ты чтишь заметно больше, чем собственное начальство. Лена просила (очень холодно и вежливо) впредь спрашивать ее согласие на магические манипуляции с ее спутниками, но можно и не спрашивать, потому что она его не даст никогда, а ежели рискнут проявить самостоятельность, так пусть сами и разбираются со своим Зеркалом, а она не только сама покинет Сайбу, но и этих двоих законопослушных с собой заберет. Решив остаться, она вовсе не предполагала, что ее друзей будут использовать как подопытных кроликов, так что не будет ли любезна уважаемая Гильдия разбираться со своими заморочками без шута и Проводника? Приняв обязательства перед Светлой, разве не утратил шут всех прочих – перед королем и тем более магами? Последнюю фразу она брякнула по наитию – и не ошиблась, судя по смущению Кариса. И особенно по тому, что Гильдия передала извинения, даже не через Кариса. К Лене явился некий высший чин и торжественно пообещал, что без ее согласия больше никогда! А вот не позволено ли будет поговорить с ней лично? Прямо сейчас? Без никакого вмешательства?

Лена позволила. Маг, высокий, мускулистый, смуглый, сел напротив нее в кресло и честно спросил, что она сама думает по поводу Отражения. Точнее, по поводу парадокса: Светлые, как известно, поддерживают Равновесие, а Зеркало, как известно, предвещает огромные перемены. Гильдии и ему, лично боевому магу Кироту, очень хотелось бы знать мнение Ищущей, ведь не может же быть, чтобы она над этим не размышляла.

Лена как раз и не размышляла, потому что от прагматичности двадцать первого века никак отделаться не могла и в предзнаменования, а также свою особую роль нисколько не верила, поэтому сказала первое, что пришло в голову:

– Может быть, для поддержания Равновесия необходимы большие перемены. Разве огромные перемены – это всегда плохо?

– А ты как считаешь?

– В одном мире есть проклятие, – вздохнула Лена. – «Чтоб ты жил в эпоху перемен». Да, я думаю, большие перемены – всегда плохо, когда они приходят. Но вот что наступит после них, не дано знать ни тебе, ни мне.

– Прости, Ищущая, мою дерзость, но я задам тебе один личный вопрос. Я надеюсь, он не оскорбит тебя. Твои отношения с бывшим королевским шутом…

– Разве отношения между мужчиной и женщиной могут принести большие перемены в жизни страны? Особенно если при этом нет обиженных? Разве я увела шута от жены, разве он оторвал меня от детей? Мы оба взрослые свободные люди. Или шут не мужчина, а Ищущая не женщина?

– Что ты! – даже испугался Кирот. – Каждый имеет право на любовь, и вы оба свободны. Но твоя сила, Светлая…

Лена улыбнулась.

– Никто не может взять больше силы, чем способен вместить. К тому же шут лишен Дара. Или это не так? Или вчера его не проверили?

– Лишен, – подтвердил маг, – иначе ему не было бы позволено стать шутом. Да и коррекции он бы не перенес. Но твоя магия, Ищущая, особая.

– Особая. Но разве она темная?

Маг, казалось, был потрясен ее мудростью. Ну почему самые элементарные вещи никогда не приходят в голову умным людям? И почему эти умные люди искренне верят, что один человек способен перевернуть судьбу государства? Особенно если этот человек – потерявшаяся женщина?

– Позволено мне будет узнать, что стало с Кроном?

Маг помрачнел.

– Крон заключен в темницу Гильдии. Оттуда не выходят, Ищущая. Если ты выскажешь такое пожелание, он будет незамедлительно казнен. Если ты действительно этого хочешь.

– Я не уверена, что хочу чьей-то смерти, – призналась Лена. – Даже Крона.

– Я не сомневался. Ты – Светлая. Ты не можешь искренне желать смерти. Я должен сказать тебе, Светлая… Крон считает шута опасным.

– Для кого и для чего?

– Он не говорит. Невозможно заставить говорить мага такой силы, как Крон. Увы.

Он встал и низко поклонился.

– Благодарю тебя, Ищущая. Хотя я бы и посоветовал тебе требовать казни Крона, но я всего лишь боевой маг. И прости меня за шута, в следующий раз подслушивать не будет.

Он удалился, а Лена кинулась в комнату мужчин. Обалдевший шут сидел у двери на полу и тряс головой, а Маркус хохотал на своей кровати. Лена наградила шута хорошей затрещиной: надо ж знать, кого можно подслушивать. Правда, она пересказала им разговор с магом по мере возможности дословно, а шут кинулся ее целовать, и Маркус одобрительно пробормотал что-то о ее мудрости. Еще два идиота на ее голову…

Шут начал подлизываться, даже предложил ей свою книгу почитать, и пришлось Лене признаваться, что насчет почитать у нее большие проблемы в виде отсутствия очков и полной неразвитости оптики в этих краях. Шут и Маркус опешили:

– Ты плохо видишь?

– Плохо, – призналась Лена. – Читать без очков точно не могу.

– А почему не сказала?

– Ну вот говорю. И что? У меня очки сложные, вряд ли у вас такие делают...

– Я не знаю, что такое очки, – нетерпеливо перебил шут, – но почему ты не сказала магам?

– Зачем?

– Чтобы хорошо видеть, – удивился Маркус. – Хороший маг даже старикам зрение возвращает, а уж тебе-то… Пойду-ка я Кариса поищу, что ли.

– Карис слабоват, – предупредил шут.

– Зато знает, кто может помочь.

Буквально через час явилась целая делегация: Маркус привел Кариса и еще пару магов, которые немедленно начали вглядываться Лене в глаза и расспрашивать, что она видит, а что нет, потом поводили у нее вокруг головы руками, попросили закрыть глаза и посидеть так несколько минут. Лена послушалась. В присутствии Маркуса и шута она не боялась даже магов.

Открыв глаза, она первым делом обратила внимание на то, что по бледно-зеленой обивке стен струится едва заметный растительный орнамент. Шут сунул ей под нос книгу, и Лена увидела буквы совершенно отчетливо, будто лежала на диване под хорошей лампой, водрузив на нос лучшие очки. Маги выглядели довольными и долго объясняли, что именно они сделали. Внимательно слушал только Карис – наверное, надеялся научиться. Мир стал ярче. На радостях Лена едва магов не расцеловала, но вовремя остановилась.

Книгу она взяла, и шут, как обычно придя к ней ночью, разочарованно покрутился вокруг (она старательно читала, ожидая, что же он будет делать), а потом опустился на пол у ее ног, положил голову ей на колени и притих… Желание читать пропало мгновенно. Лена погладила его непокорные волосы. Наверное, будь они длинными, как у Лиасса, то просто вились бы такими же крупными волнами, а будь короткими, как у Маркуса, то просто торчали бы ежиком. В этой его лохматости был свой шарм. Как он ни боролся со своей шевелюрой: смачивал водой, приглаживал, причесывал, природа брала свое, волосы высыхали и разлохмачивались. А коротко он не стригся, чтобы не показывать окружающим свои эльфийские уши.

– Интересно, – сказала она, – а если тебе отрастить очень длинные волосы, что получится.

– Эльф, – тут же ответил он. – Только не такой красивый. Я лучше таким похожу.

– Походи.

Они просидели так, наверное, целый час, даже не разговаривали, потом у шута все-таки кончилось терпение и он начал потихоньку целовать ей колени, сначала сквозь платье, а потом руки нахально скользнули под подол, а потом они просто перебрались в постель…

Утром шута и Маркуса вызвал король. Подразумевалось, что Лена может прийти, если ей хочется, но король звал их, чтобы всего лишь устроить для каких-то послов показательный бой на мечах с Маркусом в главной роли и рукопашный в исполнении шута и определенного количества невинных жертв. Лене категорически не хотелось смотреть, как шута пытаются ударить пять человек одновременно. Он уверял, что справится, но Лена понимала, что без синяков все равно не обойдется, и видеть их возникновение вовсе не желала. Вот за Маркуса она была совершенно спокойна: не было в королевстве и его окрестностях бойца, который мог бы с ним сравниться, ведь в тренировках с шутом он просто доставлял удовольствие публике, шут признавал, что Маркус мог разделаться с ним в пять минут, просто по дружбе позволял сохранить лицо и разделывался в четверть часа.

Лена решила почитать. Книга, если уж честно, скучна была до невозможности, и либо надо было быть фанатом знаний, как шут, либо просто не знать, что книгу можно написать и поинтереснее. Но не в зеркало же было смотреть, вкуса к этому занятию она никогда не имела. А вот если попросить у Рины почитать легендарные Хроники былого, что ответит? Откажет ли Светлой? Шут вон на какие жертвы пошел… А почему, хотелось бы знать, не обиделся на него король? или не знал? или ему все равно, с кем проводит ночи его жена, если уж он сам к ней не захаживает? Надо будет…

Яркий свет в углу испугал Лену до икоты. Тонкая вертикальная линия сияла как солнце – и вдруг прорвалась, расширилась, раскрылась, и в комнату шагнул Владыка эльфов.

– Лиасс! – радостно воскликнула Лена, вскакивая с кресла. Фолиант тяжело бухнулся на пол – шут бы умер от столь кощунственного обращения с книгой, но Лене было не до шедевров печатной продукции. Эльф был жив! Он заметно удивился, но руки навстречу Лене протянул, позволил себя обнять и прижаться лицом к синему сукну куртки.

– Ты и вправду рада меня видеть, Аиллена, – задумчиво сказал он, проводя рукой по ее волосам. – Почему?

Она отстранилась, чувствуя себя крайне неловко – ну что за детская непосредственность, можно было бы светски улыбнуться, интеллигентно произнести что-то вроде «Я счастлива видеть тебя в добром здравии», а не кидаться с объятиями, чего доброго, не так поймет.

– Я рада, что ты жив, Владыка.

– Лиасс. Ты называла меня Лиасс. Продолжай, пожалуйста, так же.

– Ты не хочешь, чтобы я произносила слово «владыка»?

– В том числе, – кивнул он, – но не только. Мне приятно, когда ты называешь меня по имени, Аиллена. Позволишь мне сесть?

Лена, конечно, позволила.

– Как ты меня нашел? Амулет?

– Разумеется. Я же говорил: я буду знать, что с тобой все в порядке. А с тобой все в порядке.

– Но как… Это же другой мир.

– Я маг, Аиллена, – мягко напомнил он, – я очень сильный маг. Мне не нужно искать Границу, как не нужны Пути тебе. Правда, ты можешь просто перейти из одного мира в другой, а мне приходится затрачивать очень много сил…

Он был даже не утомлен – измучен. Вокруг глаз темнели тени, лицо осунулось, стало заметно, что он весьма немолод. Сейчас Лена навскидку дала бы ему лет шестьдесят, и неважно, сколько столетий ему было на самом деле. В прошлый раз он, умирающий, если не уже умерший, казался моложе.

– Ты ведь не просто так?

– Нет. Хотя я на самом деле рад тебя видеть, Светлая Ты выглядишь счастливой. С полукровкой тебе лучше, чем со мной? – Лена без колебаний кивнула. – Ну, значит, действительно судьба.

– Говори, Лиасс.

Он вдруг встал, шагнул к Лене и опустился перед ней на одно колено, прижав к груди раскрытую ладонь.

– Я пришел к тебе за помощью, Приносящая надежду.

– Но чем же я могу помочь? – растерялась Лена. – Кому-то нужна моя сила?

– Нет. Вовсе нет. – Он склонил голову. – Позволь мне сказать?

– Встань для начала. Не верю я отчего-то в смирение Владыки эльфов.

– Напрасно, Аиллена. – Лиасс еще ниже опустил голову. Светлые волосы закрыли его лицо, и Лене стало вовсе не по себе. Не то чтобы она так уж свято усвоила просьбу не доверять эльфам. Будь на месте Лиасса кто-то другой, она могла бы воспринять все совершенно серьезно, но Лиасс… Он был такой уверенный в себе и своей силе, такой… в общем – Владыка. Других слов у Лены просто не было. – Помочь можешь только ты. Ты – наша последняя надежда. Ты понимаешь, что значит слово «последняя»?

– Лиасс, я не могу говорить с человеком, который стоит передо мной на коленях.

– Я не человек.

– Какая разница? С эльфом, гномом, орком, кто тут у вас еще водится? Уж ты-то мог понять, что я… разве что стихийный источник, а не нечто… умеющее помогать. Встань, Лиасс. Я прошу.

Он поднял голову. Синие глаза были усталые и больные.

– Я хочу, чтобы ты поняла, что это даже не просьба. Это мольба.

– Но разве… Встань. Негоже Владыке эльфов преклонять колени.

Интересно, откуда выплыла формулировка? Нет, фэнтези, конечно, чтиво вполне подходящее, но чтоб цитировать…Лиасс не послушался.

– Нет, Аиллена. Выслушай.

Истерику ему устроить? Дескать, не буду слушать, пока не встанешь и вообще ведите себя прилично, сударь: дама сказала «встать», значит, надо встать… типа «упал – отжался». Или все же не выпендриваться, но держать на уме, что не просто так все это, то ли на эмоции давит, то ли еще чего… На эмоции не надо. В родном мире стояние на коленях не входит в число эмоций, поэтому вызывает только растерянность и некоторое неудобство, вроде того, которое возникает, когда усталая до невозможности сидишь в электричке и даже шевелиться сил нет, а рядом появляется этакая бодрая старушонка с огромным рюкзаком и парой сумок и начинает демонстративно сверлить взглядом, испускать душераздирающие вздохи, не выпуская, однако, сумок и не снимая рюкзака и телепатировать всякие нехорошие мысли про современную молодежь. В ответ не хочется даже отсылать ее к сидящему напротив мальчишке-подростку: вот уж кто прямо-таки обязан старшим место уступать, остается столь же демонстративно читать «АиФ», но настроение все равно портится.

– Я слушаю тебя, Владыка эльфов. – «Владыка» – это назло, чтоб ты понял.

– Мой народ гибнет, Аиллена, – буднично сказал Лиасс, и от этой обыденности у Лены закружилась голова. – Я не могу победить в этой войне. И не хочу. Я хочу спасти мой народ.

– Но что могу сделать я? – беспомощно пробормотала Лена.

– Ты можешь попросить здешнего короля, чтобы он позволил эльфам прийти в его мир.

– Попросить? Конечно, могу. Только… Лиасс, здесь не любят эльфов.

– Эльфов не любят ни в одном поселении людей. Но все же не везде убивают. Ты чиста душой, Аиллена. Ты Светлая. Король может внять твоей просьбе. Я ничего больше не прошу. Поговори с королем.

– Да хоть сейчас… Лиасс, там совсем плохо?

– Плохо, – тихо ответил эльф. – Нас уничтожат. И, ты понимаешь, мы не будем сдаваться. За месяц войны погибло не менее двадцати тысяч эльфов. И не менее ста сорока тысяч людей. Мы деремся отчаянно, Светлая. Нам нечего терять. Нас осталось чуть более пятидесяти тысяч. Людей – несколько миллионов. Нас уничтожат, но мы опустошим мир. Мы заберем с собой столько людей, что оставшиеся долго еще будут приходить в себя. Не одно столетие. Может быть, им это и не удастся.

– Ты ведь этого не хочешь.

– Не хочу. Тем более такой ценой.

– Что мне сказать королю?

Он покачал головой.

– Не знаю. Это твой разговор, Аиллена. Я не хочу ничего тебе подсказывать.

– Когда ты придешь?

– Я подожду. Открывать проход между мирами тяжело даже для меня. А если тебе не удастся… мне понадобятся все силы.

Лена встала. Лиасс смотрел снизу вверх, без мольбы и без надежды. Ни черта он на нее не надеялся. Это называется последняя соломинка: ясно, что не удержит, но не попробовать нельзя.

У первого встречного Лена потребовала проводить ее к королю, долго шла по бесконечным коридорам замка и завидовала людям, которые умеют готовиться к разговорам, составляют хотя бы примерный план, продумывают, что и как сказать. У нее не получалось ни о чем думать. Вообще. Даже о том, что где-то умирают эльфы, стараясь убить как можно больше людей, убивают жестоко, чтобы не попасть к ним живыми, чтобы не оказаться привязанными к косому кресту. Лиассу понадобятся все силы не на возвращение – на войну. Лена даже вообразить себе не могла, на что способен маг, в учениках у которого бегали великие (наверное, они же верховные). Какие силы он умеет вызывать, какие разрушения произвести, какие страхи или болезни наслать на противника, какие разбудить стихии…

Король принимал послов, но официальная часть мероприятия уже закончилась, люди разной степени расфуфыренности бродили по просторному залу с кружками шианы или стаканами вина. В отдалении Лена заметила шута и Маркуса (вместе держатся, и то хорошо) и заметила, что они встревожились, увидев ее. Короля она разыскала не сразу, зато поймала его, когда он направлялся к выходу.

– Светлая, – произнес он удивленно-обрадованно и слегка поклонился, – ты решила поскучать здесь или искала меня?

– Я искала тебя. Мне нужно поговорить с тобой, мой король.

Он сделал приглашающий жест и провел ее в маленькую и не очень уютную комнату.

– Здесь не особенно хорошо, – извинился он, предлагая ей кресло, – но я подумал, что ты не хочешь, чтобы кто-то нас услышал. Здесь нас не услышит даже самый сильный маг. Ты хочешь говорить об Отражении?

– Пожалуй, да. Кажется, я знаю, что может произойти, мой король.

– Я не твой король, Светлая, – мягко поправил он, – хотя мне лестно слышать это обращение. Ты свободна, над тобой нет королей и магов. Называй меня Родаг. В этом нет никакого нарушения этикета. Не хочешь ли шианы?

– Ты оттягиваешь разговор?

– Нет, я вижу, что ты взволнована. И это меня беспокоит.

Он налил в две кружки шианы, и Лена свою выпила едва ли не залпом.

– Я пришла к тебе с просьбой, Родаг.

– Я постараюсь удовлетворить любую твою просьбу.

– Это опрометчивое обещание.

– Ничуть. Ты не можешь попросить чего-то дурного. Что я могу сделать?

– Спасти пятьдесят тысяч эльфов, – выпалила Лена. Все. Главное сказано. Сейчас он начнет задавать вопросы, и будет существенно легче. Родагу изменило его королевское достоинство: он вытаращил глаза и приоткрыл рот, но довольно быстро взял себя в руки, чуть нахмурился и начал обдумывать вопросы. А Лена успокоилась. Способна она помочь или нет, но вот уж сделать все мыслимое и немыслимое для этого – способна.

– Пятьдесят тысяч эльфов? Едва ли в королевстве наберется столько. И необходимости их спасать я не вижу. Эльфы такие же мои подданные, как и люди… Ну, признаюсь, не совсем уж и такие же, мою власть они признают чисто номинально, но платят налоги и… В общем, живем мы мирно и даже не без взаимной выгоды.

– Я знаю. Мы не просто бродили по твоему королевству. Мы были в другом мире. А там война, Родаг.

– Войны с эльфами, увы, не редкость, Светлая.

– Ты знаешь историю своего королевства лучше меня. Ответь себе, кто начинал эти войны? Чья вина была искрой, зажигавшей это пламя?

– В конечном счете люди, – неохотно признал король. – Но в любом случае войны заканчиваются, в большими или меньшими потерями со всех сторон, и ты знаешь, Светлая, наши потери неизменно больше.

– Количественно, – сказала Лена тихо. – Гибнет тысяча эльфов из десяти и пять тысяч человек из ста.

– И эльфы не берут пленных.

– А люди берут. Для чего, Родаг? Чтобы повесить? А как дрались бы эльфы, если бы знали, что их не повесят, а заживо скормят собакам? По частям? Отрежут уши, гениталии… потом выпустят кишки и позовут собак? И то же самое сделают с маленькими детьми. И то же самое сделают с женщинами.

По телу Родага прошла дрожь. Он был нормальным вменяемым человеком, не видевшим ничего особенного в повешении, но такая казнь оказалась для него чем-то новым.

– Дикий мир… – пробормотал он. – Но Делиена, жестокость не редкость в мире. И даже бессмысленная неоправданная жестокость. Я не могу изменить мир, только свое королевство. Я не могу спасти всех.

– Всех – уже не можешь. Их уже стало на четверть меньше. Родаг, это были эмоции. А теперь давай попробуем поговорить о выгоде. Разве ты не хотел бы получить пятьдесят тысяч благодарных эльфов? Которые принесут тебе клятву верности? Которые примут все твои условия? Или ты считаешь, что эльфам нельзя верить по определению?

– Что за глупости? – удивился Родаг, заметно оживившийся при слове «выгода». – Эльфам можно верить ровно в той же степени, что и людям. То есть не особенно. Но ни в каком сверхъестественном коварстве они не замечены. А почему ты уверена, что они принесут клятву верности?

– Потому что это будет условием. Моим условием.

Он потер подбородок.

– Что им нужно?

– Место, где они смогут жить. Твое королевство велико, Родаг.

– Да уж место не проблема… Светлая, я просто боюсь впускать в мир такое количество эльфов.

– Ты можешь впустить женщин и детей. Но дети вырастут и, глядя на тебя, будут помнить, что ты мог спасти их отцов, но не сделал этого. Родаг, у тебя есть шанс…

– Что такое шанс? – перебил он.

– Возможность. У тебя есть возможность заставить эльфов иначе относиться к людям. Неужели ты думаешь, что они не умеют быть благодарными? И Родаг, разве помешают тебе их умения? Разве будет плохо, если эльфийских клинков станет больше? Если будет много эльфийских тканей? Украшений? Это оживит торговлю. Конечно, не сразу, но что такое несколько лет?

– Я могу ставить любые условия?

– Любые.

– И я могу прямо поговорить с их представителем?

– Да. Я должна сказать тебе еще одно. Родаг, возможно, все эльфы королевства принесут тебе клятву верности. Ты хотел бы иметь в своей армии эльфов? На северных границах?

– Лучше на восточных, – задумчиво произнес король. – Только эльфы не хотят служить в нашей армии. Никогда и нигде…

– А у тебя – будут.

– Почему вдруг ты решила, что у меня будут?

– Потому что это будет твое условие.

– А почему мне принесут клятву все эльфы? Они разобщены, никакой единой власти у них нет…

– Идем? Может быть, он ответит на все твои вопросы.

Родаг подумал еще немножко и кивнул. Шут и Маркус увязались за ними, но на приличном расстоянии. По замку король ходил без охраны, а по слухам (исходившим, конечно, от шута), даже в город мог выйти один, Его, похоже, и правда любили. Шел он быстро, Лена едва поспевала, а заметив это, он резко притормозил:

– Извини, Светлая. Я все время забываю, что король должен быть степенным и величественным.

– Я тоже забываю, – призналась Лена, – что должна являть собой… нечто. Скажи мне… Ведь ты даже особенно удивленным не выглядел. Почему?

– Не выглядел? – образовался он. – А мне показалось, что я рот открыл, как мальчишка, впервые увидевший фейерверк. Понимаешь, Делиена, раз открылось Зеркало, перемены неизбежны. Лучше в них участвовать, чем сидеть и тупо ждать. В Зеркале – ты. И ты приходишь с таким странным предложением, которое может все перевернуть… Я не дал согласия, Делиена. Я только готов выслушать.

– Я большего и не ждала.

– Я знал, что случится что-то… когда ты заплакала, стало ясно, что идут перемены. Столько всего потом… Предательство Крона. В Верском уезде вдруг из земли полезла какая-то плесень, земля становится мертвой, а маги понятия не имеют, что это такое, и плесень расползается… Интересно, есть ли у эльфов маги? То есть сильные маги? Они никогда нам не помогают.

– Помогут. – Лена почему-то была уверена, что Лиасс справится с плесенью одним движением бровей. Если уж он из мира в мир ходит…

Лиасс спал, сидя в кресле. Спал так крепко, что Лене пришлось потрясти его за плечо. Он немного смутился, встав и склонился в этаком королевском поклоне: приветствую тебя, брат по власти, но я знаю, что сегодня главный – ты. Родаг ответил аналогично.

– Позволь представить тебе: Лиасс, – сказала Лена и выдала последний аргумент, – Владыка эльфов.

Лиасс посмотрел на нее укоризненно, а Родаг обалдел вторично.

– Владыка… – прошептал он. – Вот оно что… Делиена, не заболела ли ты? Ты предлагаешь мне впустить в мир Владыку эльфов?

– Который даст тебе клятву верности, – твердо произнесла Лена. Лиасс не дрогнул. У Родага вдруг ослабли колени, он подвинул кресло и сел, забыв даже предложить сесть Лене. Хорошо, что за порядком в комнате следит не столько служанка, сколько шут, и никакие интимные предметы нигде не валяются. А то обстановка для саммита и так весьма своеобразная: женская спальня.

– Клятву? Мне? Владыка?

– Если ты примешь мой народ, король Родаг, я готов принести тебе клятву верности, – твердо проговорил Лиасс. – И каждый из моих эльфов. А со временем и каждый из твоих эльфов. Если же тебя пугает присутствие Владыки, я покину твой мир.

– Послушай меня еще чуть-чуть, Родаг, – попросила Лена. – Когда-то у Лиасса казнили младшего сына. Я говорила тебе, как казнят эльфов. Но после этого он не начал войны. После этого он заключил мир с людьми. Как это характеризует его, по-твоему?

Лиасс опустил голову. Немножко.

– Я приму любые твои условия, король Родаг.

– Ты будешь присылать эльфов в мою армию?

– Да.

– Они будут охранять мои границы?

– Да.

– Вы согласитесь жить в строго отведенном районе?

– Да.

– Соблюдать наши законы и подчиняться нашим судам?

– Да.

– Даже если приговором будет казнь? Э-э-э… через повешение.

– Да.

– Ты действительно готов принести вассальную присягу и привести в повиновение всех эльфов королевства?

– Да. Кроме того, я действительно готов дать клятву верности. Не только вассальную присягу.

– Но как воспримут это твои подданные?

– Я не король. У меня нет подданных. Но мои эльфы последуют моему примеру.

– Последуют ли они твоему приказу?

– Любому.

Родаг наконец пришел в себя, посмотрел на Лену и устыдился:

– Прости, Светлая, прошу тебя сесть. Садись и ты, Владыка. Я… Я несколько не готов был к такому разговору. Мне нужно подумать.

– Я и не жду, что ты примешь решение быстро, – удивился Лиасс. – Но я, Лиасс, Владыка эльфов Трехмирья, готов принять любые твои условия. Если ты захочешь отправить меня на эшафот, я пойду, и мои эльфы не взбунтуются.

– Зачем мне послать тебя на эшафот? – не понял Родаг. – А, это фигура речи.

– Это фигура речи. Но если твоим условием будет моя смерть – ты опасаешься Владыки, и я могу это понять, – я приму и это условие. Нам нужна только земля, король Родаг, Место, где мы сможем жить. И мы готовы заплатить за эту землю.

– Пятьдесят тысяч, говоришь…

– Пока ты думаешь, их станет заметно меньше, – прошептала Лена, не рассчитывая, что он услышит, но слух у него был не хуже, чем у эльфа.

– Делиена?

– Скажи ему, Лиасс. Скажи, что за месяц войны погибли двадцать тысяч эльфов.

– И сто сорок тысяч человек, – кивнул Лиасс. – Возможно, ты не поверишь, король Родаг, но я не хочу и гибели людей.

Родаг задумался.

– Зачем твой… друг подслушивает под дверью? – вдруг поинтересовался эльф. – Пусть уж войдет, если король не возражает.

– Шут! – взревел король. Шут бочком протиснулся в дверь и сделал смиренное лицо. Вряд ли кто-то поверил в это смирение. Родаг точно не поверил, и наверное, только присутствие Лены удержало его от вульгарного рукоприкладства.

– Лиасс, ты не знаешь, что за плесень может вылезти из-под земли? – спросила Лена. Эльф подумал.

– Нет. А что маги?

– А маги рвут на себе волосы, – сообщил шут. – Не видели, не слышали, не понимают.

– Это далеко? Я могу взглянуть.

– А убрать ее сможешь? – оживился Родаг.

– С большой степенью вероятности – смогу, – усмехнулся Лиасс. – Если там такие же маги, как те, что ставили защиту на эти комнаты, то на них надежды мало.

Шут сделал жест в сторону двери.

– Ты позволишь, мой король? Я возьму у Кариса портальный камень.

Родаг махнул рукой. Пока ему было не до шута и не до плесени. Он забывал только о том, что королю пристало быть степенным, но не забывал, что королю нужно быть дальновидным. И явно взвешивал за и против. Ему очень и очень не хотелось пускать в свой мир такое количество озлобленных войной эльфов – и очень и очень хотелось быть единственным королем, у которого имеются эльфийские пограничники. Какое счастье, что он не был убежденным ксенофобом…

– Как ты хотел назвать моего бывшего шута, Владыка?

– Полукровкой.

– Полу… а в нем есть эльфийская кровь? Понятно тогда, почему он такой бунтарь. Как ты относишься к людям, Владыка?

– Без приязни. Но я умею жить с вами в мире. И уж точно не жду приязни с вашей стороны.

– Ты выглядишь очень усталым.

– Я мало спал в последнее время.

Лена протянула ему руку. Эльф опешил, но руку принял с благодарностью. Левой Лена сжала амулет, но он покачал головой:

– Не нужно. Я могу брать сам, когда ты позволяешь. Расслабься. И благодарю. Я действительно устал, а мне предстоит трудное возвращение.

Несколько минут они сидели молча. Лена не чувствовала ровным счетом ничего, кроме нормального тепла его ладони, а вот его лицо становилось менее утомленным. Родаг с благоговением наблюдал за ними и, поймав взгляд Лены, смутился:

– Я никогда не видел… как это происходит. Даже не знал, правда это или сказка. Ты действительно даешь силу, Светлая. Даже магу… Ведь ты маг, Владыка?

В дверь просочился шут и протянул королю плоский серый камешек. Родаг передал его эльфу:

– Ты можешь открыть проход?

Вместо ответа тот слегка сжал камень двумя пальцами, и в нескольких шагах от них заискрилась вертикальная щель – ровно такая же, как та, в которую Карис увел Крона, такая же, как та, через которую их провели из замка Маркусова приятеля к карете. По ту сторону была трава. Родаг первым шагнул в проход. Шут осуждающе покачал головой и скользнул следом, потом прошли Лена и Лиасс, а уж откуда взялся Маркус, который вроде как не имел привычки посматривать и подслушивать…

Плесень она увидела сразу. Правда, это была не плесень. А черт знает что такое, отчего-то похожее на расплавленный пластик. В сотне метров от них расстилалось мертвая белесая земля, возле которой суетились два мага. Метрах в пятидесяти в другом направлении стояло редкое оцепление. Хуже всего, что это происходило посреди деревни. Конечно, жителей и след простыл, но вот что означали продолговатые бугры на белесой поверхности, Лене знать не хотелось.

– А, это, – узнал Лиасс. – Разрыв границы между мирами. Я знаю, откуда это.

– И можешь убрать?

– Разумеется. Только пусть эти двое подойдут.

Маги уже спешили к королю.

– Приветствую, мой король, – поклонился один. – Начала расползаться быстрее. Огонь ее не берет…

– Внимательно смотрите, – перебил Лиасс, – и запоминайте. На самом деле это очень просто, если знать, что делать.

Он шагнул вперед, широко развел руки и замер. Маги смотрели во все глаза. А вот Лена ничего не видела. Поежился шут и вытащил амулет из-под куртки: он светился, как догорающий уголек. Минут пять ничего не происходило, а потом плесень начала гореть веселыми голубыми язычками. Как спирт.

– Всего-то? – изумился первый маг и тоже развел руки и замер. Через пару минут огоньки ещ