КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 398172 томов
Объем библиотеки - 519 Гб.
Всего авторов - 169244
Пользователей - 90551
Загрузка...

Впечатления

kiyanyn про Рац: Война после войны (Документальная литература)

Цитата:

"Критика современной политики России и Президента В. Путина со стороны политических противников, как внешних, так и внутренних, является прямым индикатором того, что Россия стоит на верном пути своего развития"

Вопрос - в таком случае, можно утверждать, что критика политики Германии и ее фюрера А. Гитлера со стороны политических противников, как внешних, так и внутренних, является прямым индикатором того, что Германия в 1939 году стояла на верном пути своего развития?...

Или - критика современной политики Украины и Президента Порошенко (вернемся чуть назад) со стороны политического противника Путина, является прямым индикатором того, что Украина стоит на верном пути своего развития?

Логика - железная. Критика противников - главный критерий верности проводимой политики...

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
Stribog73 про Студитский: Живое вещество (Биология)

Замечательная статья!
Такие великие и самоотверженные советские ученые как Лепешинская, Студитский, Лысенко и др. возвели советскую науку на недосягаемые вершины. Но ублюдки мухолюбы победили и теперь мы имеем то, что мы имеем.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Stribog73 про Положий: Сабля пришельца (Научная Фантастика)

Хороший рассказ. И переводить его было интересно.
Еще раз перечитал.
Уж не знаю, насколько хорошим получился у меня перевод, но рассказ мне очень понравился.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Lord 1 про Бармин: Бестия (Фэнтези)

Книга почти как под копир напоминает: Зимала -охотники на редких животных(Богатов Павэль).EVE,нейросети,псионика...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про Соловей: Вернуться или вернуть? (Альтернативная история)

Люблю читать про "заклепки", но, дочитав до:"Серега решил готовить целый ряд патентов по инверторам", как-то дальше читать расхотелось. Ну должна же быть какая-то логика! Помимо принципа действия инвертора нужно еще и об элементной базе построения оного упомянуть. А первые транзисторы были запатентованы в чуть ли не в 20-х годах 20-го века, не говоря уже о тиристорах и прочих составляющих. А это, как минимум, отдельная книга! Вспомним Дмитриева П. "Еще не поздно!" А повествование идет о 1880-х годах прошлого века. Чего уж там мелочиться, тогда лучше сразу компьютеры!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Санфиров: Лыжник (Попаданцы)

Вот Вам еще одна книга о «подростковом-попаданчестве» (в самого себя -времен юности)... Что сказать? С одной стороны эта книга почти неотличима от ряда своихз собратьев (Здрав/Мыслин «Колхоз-дело добровольное», Королюк «Квинт Лециний», Арсеньев «Студентка, комсомолка, красавица», тот же автор Сапаров «Назад в юность», «Вовка-центровой», В.Сиголаев «Фатальное колесо» и многие прочие).

Эту первую часть я бы назвал (по аналогии с другими произведениями) «Инфильтрация»... т.к в ней ГГ «начинает заново» жить в своем прошлом и «переписывать его заново»...

Конечно кому-то конкретно этот «способ обрести известность» (при полном отсутствии плана на изменение истории) может и не понравиться, но по мне он все же лучше — чем воровство икон (и прочего антиквариата), а так же иных «движух по бизнесу или криманалу», часто встречающихся в подобных (СИ) книгах.

И вообще... часто ругая «тот или иной вариант» (за те или иные прегрешения) мы (похоже) забываем что основная «миссия этих книг», состоит отнюдь не в том, что бы поразить нас «лихостью переписывания истории» (отдельно взятым героем) - а в том, что бы «погрузить» читателя в давно забытую атмосферу прошлого и вернуть (тем самым) казалось бы утраченные чуства и воспоминания. Конкретно эта книга автора — с этим справилась однозначно! Как только увижу возможность «докупить на бумаге» - обязательно куплю и перечитаю.

Единственный (жирный) минус при «всем этом» - (как и всегда) это отсутствие продолжения СИ))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
DXBCKT про Михайловский: Вихри враждебные (Альтернативная история)

Случайно купив эту книгу (чисто из-за соотношения «цена и издательство»), я в последующем (чуть) не разочаровался...

Во-первых эта книга по хронологии была совсем не на 1-м месте (а на последнем), но поскольку я ранее (как оказалось читал данную СИ) и «бросил, ее как раз где-то рядом», то и впечатления в целом «не пострадали».

2-й момент — это общая «сижетная линия» повторяющаяся практически одинаково, фактически в разных временных вариантах... Т.е это «одни и теже герои» команды эскадры + соответствующие тому или иному времени персонажи...

3-й момент — это общий восторг «пришельцами» (описываемый авторами) со стороны «местных», а так же «полные штаны ужаса» у наших недругов... Конечно, понятно что и такое «возможно», но вот — товарищ Джугашвили «на побегушках» у попаданцев, королева (она же принцесса на тот момент) Англии восторгающаяся всем русским и «присматривающая» себе в мужья адмирала... Хмм.. В общем все «по Станиславскому».

Да и совсем забыл... Конкретно в этой книге (автор) в отличие от других частей «мучительно размышляет как бы ему отформатировать» матушку-Россию... при всех «заданных условиях». Поэтому в данной книге помимо чисто художественных событий идет разговор о ликвидации и образовании министерств, слиянии и выделении служб, ликвидации «кормушек» и возвышения тех «кто недавно был ничем»... в общем — сплошная чехарда предшествующая финалу «благих намерений»)), перетекающая уже из жанра (собственно) «попаданцы», в жанр «АИ». Так что... в целом для коллекции «неплохо», но остальные части этой и других (однообразных) СИ куплю наврядли... разве что опять «на распродаже остатков».

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Приносящая надежду (fb2)

- Приносящая надежду (а.с. Зеркало перемен-3) 1.2 Мб, 645с. (скачать fb2) - Тамара Воронина

Настройки текста:



Тамара Воронина Приносящая надежду

* * *

Этот Шаг она делала, умирая от страха, такого страха, который хотелось писать с большой буквы. Может, поэтому и оступалась два раза, но на третий все же поняла: здесь. Еще бы было не понять: та самая деревня, где застала их стража, лежала перед ними. То, что от нее осталось: печи, трубы, железная дверь кузницы. Сказать, что у Лены упало сердце, значит, не сказать ничего.

— А плакать пока рано, — заметил Маркус. — Так что погоди лить слезы на эту землю. Давай-ка пройдемся. До города какого-нибудь, что ли. В городах всегда больше знают.

Лена прислонилась к Милиту.

— Я боюсь.

— Боишься? — удивился Гарвин. — А заваривать эту кашу не боялась?

— Перестань, — тихо попросил шут.

— Не перестану. Платить за сделанное приходится всем. В том числе и Светлым. Она должна понять, что не бывает… мира без войны не бывает, например. Жизни без поступков, в которых раскаиваешься. Или хотя бы жалеешь о них. Не бывает и так, что ты все делаешь безошибочно.

— Она знает.

— Нет. Она не знает. А узнать должна. Так что идем в город. Ты не можешь идти? Ничего, мы понесем, пока тебе не станет лучше.

Он без долгих разговоров подхватил ее на руки и зашагал вперед. Вот бы хорошо, чтобы кто-то решал за нее, что делать… не только в мелочах, но в большом. Мелочи — это ерунда. Веток можно и самой наломать, и суп сварить, и, наверное, даже зайца подстрелить, здесь животных еще никто в Красную книгу не заносил, потому они наглые, сами в котелок прыгают. А вот чтоб кто-то более умный и предусмотрительный принимал решения, от которых зависит не только чистота белья или ловля зайца, но и жизнь множества людей…

Нет, она не плакала. На всякий случай. Вдруг и правда ее слезы могут еще больше навредить этому несчастному миру. Будто она мало уже навредила… Но редко кто знает, что плакать можно и вовнутрь. Хотя, наверное, мужчины как раз знают.

Она не позволила нести себя долго, и никто не спорил. Они шли, точнее брели, по пыльной дороге, и даже Гару развалистым шагом выступал неспешно и не отвлекался даже на птиц. Стояла жара. Мужчины, уже знающие, что Лену не приводит в ужас вид их рубашек, поснимали куртки. Шут заботливо повязал ей на голову купленный в Кадинии черно-серебристый платок из настоящего шелка, стоивший, пожалуй, целое состояние. Она не знала сколько, ей не говорили. Но они были такие довольные, когда принесли ей этот платок, что у нее не повернулся язык ругаться. Как ни странно, он был ей к лицу, глаза казались голубее, волосы почему-то светлее, да и цвет лица он не портил. У нее давно уже был вполне приличный цвет лица. Не зря говорят: здоровая пища, чистая вода, свежий воздух… Занятия спортом — дело вторичное. Лучше здоровый образ жизни. Плюс, опять же, мужские гормоны…

Она готова была думать о чем угодно, только не о том, что натворила. Мужчины с ней не заговаривали, видели, что она не в себе. Вот Гару периодически подбегал приласкаться. Каждый шаг давался с трудом, и Лена уже подумывала о Шаге, пусть даже Гарвин назовет это позорным бегством. Она заставляла себя передвигать ноги, и старательно отгоняла мысль о том, к чему привела ее самодеятельность. К бунту. К крови. К новой волне казней. К новой очереди к виселице или плахе. Один неопытный маг — против десятков опытных. К тому же магия не защищает от стрелы или ножа. Даже Лиасс получал стрелу в спину, а уж у него магии… Даже Гарвин при всей его быстрой реакции не смог остановить метательный нож иначе, чем собственной грудью. Что уж говорить о Дарте с его комплексом вины…

Шут обнял ее за талию, то ли что бы поддержать, то ли чтобы подбодрить. Бодрости ей явно не хватало. Милит без разговоров снял с нее рюкзачок, дескать, себя донеси до места, а вещи мы уж как-нибудь…

Она даже стука копыт не услышала, пока конный разъезд не вылетел на них из-за поворота. У Гарвина засеребрились глаза. Если это связано с магией, то почему у шута глаза порой тоже амальгамой посверкивают? Или это реакция на сосредоточенность? Вот не забыть бы спросить…

Конные пронеслись мимо, не обратив на них внимания. А раньше стража непременно бы выясняла, что это тут делают эльфы.

— Снял бы ты меч, Милит, — слабым голосом посоветовала она.

— Еще чего, — усмехнулся Милит. — Шут его едва поднять может, а у Маркуса уже есть.

— Аиллена, я в случае чего не постесняюсь ударить магией, — предупредил Гарвин. — Так что будь готова.

— И я не постесняюсь, — пожал плечищами Милит. — Стеснялся бы я в мире, где нет эльфийской магии.

— Среди всадников был эльф, — заметил шут задумчиво. — Это явно не стража. И не беглецы. Они просто очень торопились.

Через две ночевки они увидели на холме город.

— Знакомые места, — прокомментировал Гарвин. — Хотя я, конечно, не особенно внимателен тогда был, но мы здесь, кажется, были.

— Были, — подтвердил Маркус. — Сюда и вышли, когда ее ранили. И тебя. Только с другой стороны. Вон тот шпиль — это магистратура. А неподалеку жил тот самый лекарь, который за здоровье Дарта пил. Туда, может, и пойдем.

— Я не могу. Я боюсь.

— Переоденься, — мигом сообразил Маркус и вытащил из ее рюкзачка юбку и голубую блузку из Кадинии. — Вот и все дела. Давай, быстренько. Мы отвернемся. Или плащом тебя прикроем.

— Я ее и магией прикрою, — хмыкнул Гарвин. — Имейте в виду, в город входят не просто эльфы, но сильные маги.

— Трепещи, честной народ.

— Честному народу как раз трепетать не надо. Стража пусть трепещет, — потянулся Милит. Шут быстро расстегивал пуговицы на черном платье, и у Лены не хватило мужества его остановить. Она малодушно переоделась, шут запихал в рюкзачок платье Странницы и приобнял Лену за плечи. Чушь какая. Можно подумать, ее и в другой одежде не узнают. Можно подумать, ее колоритных спутников забыли. Можно подумать, здесь косяками ходят двухметровые эльфы со шрамами на лбу. Можно подумать, никто не помнит, что компания из двух эльфов, полукровки, человека и черной собаки сопровождала ту самую Светлую, которая наделила магией эльфийского бунтаря Дарта…

Но никто не обратил на них особенного внимания. Идут путники — и пусть себе идут. Женщине вон плохо, вся синяя, как ее кофточка, и на каждом шагу запинается.

Маркус постучал в дверь с выжженным изображением первоцвета — почему-то именно он был знаком всех лекарей, они даже на одежде его вышивали. Открыл незнакомый юноша, высокий, тонкокостный, с длинными светло-каштановыми волосами. Эльф.

— Что с тобой, уважаемая? — озаботился он. — Учитель не принимает сегодня, но входите, может быть… Я спрошу его, может быть, он спустится.

Лена просто рухнула на стул. Ее трясло. Гарвин покачал головой. В комнате ничего не изменилось, разве что к потолку было подвешено побольше трав. Шут сбросил свой мешок, положил сверху футляр с аллелью и опустился на пол возле ног Лены, а Гару устроился с другой стороны и, мордой оттолкнув шута, положил голову ей на колени и уставился несчастными золотистыми глазами.

— Ну что тут такое неотложное, что человек не может себе позволить один выходной день в году? Кто тут так занемог… О светлые боги! Далена! Ты вернулась! — Он расшвырял шута и пса, рухнул перед ней на колени и натурально молитвенно сложил руки. В карих глазах сиял восторг. — Далена вернулась!

Юный эльф грянулся на колени там, где стоял, — возле лестницы.

— Делен! Мастер, неужели она? Та самая?

— Прекратили бы, а? — лениво предложил Гарвин. — Лучше скажите, как дела у Дарта. Делен волнуется за него.

Перебивая и дополняя друг друга, они принялись рассказывать. Дарт поднял восстание, причем без особенной предварительной агитации. Слух о том, что маги пытались убить — страшно подумать! — Светлую, обошел весь этот мир с космической скоростью и вызвал такую реакцию, что восстание началось бы само собой, но к счастью, у него был вождь, эльф не только решительный и справедливый, но и не мстительный и не жестокий. Собственно, все закончилось в полгода. То есть вообще все. Когда маги выступили против восставших, Дарт победил их дивным заклинанием: да простил Светлая, их просто одолел неудержимый понос, и, как оказалось, маг, страдающий жестоким расстройством желудка, ни к какому волшебству не способен. Его армия брала город за городом, причем без такого уж сопротивления, даже стража дралась как-то вяло. Стражники эльфов, конечно, ненавидят, да ведь только армия Дарта всего лишь на десятую часть состояла из эльфов, остальные-то были люди, а как против людей-то воевать со старанием? Дарт осадил столицу, и осада кончилась на пятый день: жители сами порешили особо ретивых стражников да открыли ворота. Маги заперлись в своей башне и начали швыряться молниями, чуть город не пожгли, но Дарт залил огонь водой, которая вообще ниоткуда взялась, а потом забросил в окна башни огненные шары… башня вся и разлетелась, будто ее и не было.

— Перестарался, — прокомментировал Милит. — Слишком большую скорость придал, вот стены и разнес. Можно было просто пожар устроить да выкурить их оттуда.

— Зачем? — поднял голову шут. — Чтобы толпа потребовала их немедленной казни? Нет, так к лучшему. Значит, магов-людей больше нет?

— Как не быть? — удивился лекарь. — Они ж не все плохие. Да главное, Дарт учредил школы магии, где ей учат всех способных, без разбору, людей, эльфов.

— Был бы талант, а какие уши, неважно, — хмыкнул Гарвин. — Ну что, успокоилась? А где можно найти Дарта?

— Дарта… Малыш, ну-ка бегом! Здесь Дарт. Наверное, еще здесь, Он уезжать собирался, дел у него сейчас…

— А что ваш король? — поинтересовался Маркус.

— Другой у нас теперь король. Выгнали. А другого выбрали. Хотели Дарта, да где там — отказался. Да что ж я. Ирела! Ирела! Гости у нас.

Когда примерно через час Дарт ворвался, так шарахнув дверью о стену, что она чуть с петель не слетела, Лена испугалась, что он тоже грянется на колени. И правильно испугалась. Он замедлил шаги, встал на одно колено и склонил голову.

— Приветствую тебя, Лена, Приносящая надежду.

— Я не говорил! — вскинул руки Милит.

— Уж если ты есть Приносящая надежду, то все равно кто-нибудь да заметит, — рассудительно сказал Гарвин, но холодные голубые глаза смеялись. Словно он изначально знал, что все пойдет хорошо, настолько хорошо, что даже Дарт не найдет, в чем себя винить. Может, он просто хотел, чтобы Лена действительно научилась не то чтоб отвечать за свои поступки, но хотя бы понимать ответственность? Все равно я его убью, счастливо подумала Лена. Теперь, когда страх с большой буквы заметно уменьшился, она и правда была почти счастлива, и это ощущение ей нравилось. Конечно, кто знает, к чему это приведет через двести лет. Возможно, историки далекого будущего придут к выводу, что ее поступок — форменное преступление. А при другом ходе истории они же могли счесть преступлением ее бездействие.

— Ты жив, Дарт, — только и выговорила она. Эльф прижал ее ладони к лицу. Его голубые глаза были теплыми, как поле незабудок. Он даже выглядел существенно моложе, чем… а сколько же прошло времени?

Полтора года здесь и что-то около года по внутренним часам. Не такая уж и разница. Понятно, почему всадники не обратили на них внимания: за год все успели привыкнуть к тому, что по дорогам могут ходить все — и люди, и эльфы, и собаки. И как все-таки хорошо, что Дарта поддержали именно люди, так что пассивным эльфам уже ничего другого и не оставалось. Такого позора они уже не могли вынести: как это, люди — с нашим, а мы — отдельно?

* * *

Здесь они провели немного времени. Лена просто не могла вынести этого почета, переходящего в массовое поклонение. Второе пришествия Христа не вызвало бы такого фурора у его последователей. Все достижения приписывались Лене. Вообще все. И самое досадное, что прежде всего этим увлекался Дарт. Основным мотивом у него было «если б не ты». Маркус и Гарвин посмеивались, Милит считал, что Дарт совершенно прав, особенно насчет Приносящей надежду, а шут недовольно хмурился, потому что он один правильно чувствовал ее настроение.

Дарт все-таки сделал ей подарок, и как раз такой, от которого она отказаться не могла: подвеску диаметром в сантиметр, оправленный с серебро чуть выпуклый черно-серебристый камень с вырезанными на нем язычками пламени. Символ надежды у местных эльфов. Милит весьма ловко прицепил эту подвеску на ее браслет, и получилось весьма даже гармонично. Ага. Наверное, вырезанные на звеньях браслета символы означают надежду у эльфов Трехмирья, особенно если вспомнить ситуацию, при которой Ариана подарила ей эту милую женскую радость. Так, кажется, она сказала.

Празднество в ее честь Лена еще выдержала, но на следующий день малодушно сбежала. Дарт проводил их за город, на прощание позволил себе неслыханную вольность: вместо того чтоб на коленях постоять, поцеловал в щеку.

— Спасибо, Лена. Ты принесла нам мир и согласие. Я эльф и проживу долго. Клянусь тебе поддерживать эти мир и согласие, пока я жив.

— Ты не только эльф, но и маг, так что вернемся лет через триста-четыреста, — пошутил Гарвин, — потому что меньше ты не проживешь… если не пристрелят раньше.

— Может быть, и пристрелят, — с истинно эльфийским равнодушием к смерти согласился Дарт, — но я постараюсь, чтобы этого не случилось раньше времени. Я благодарен и вам, братья.

Он обнял всех по очереди, записав в братья и Маркуса. Обычно эльфы называли так друг друга. Прямо как американские негры. И Лена сделала Шаг.

* * *

Мир был прелестен. Во всяком случае, то место, в которое они попали. Большое озеро гладко синело под чистым небом, на противоположном берегу высились горы со сверкающими снегом вершинами, а перед Леной до самой воды всеми красками спектра, аж в глазах рябило, переливался цветами луг. Лена узнала цветы — это были альпийские маки, привычно розовые, но были и желтые, и синие, и алые, и густо-фиолетовые, и нежно-фиалковые… Они полюбовались несколько минут, а потом практичные мужчины принялись оглядываться в поисках подходящего места для лагеря: поняли, что Лене не захочется уходить отсюда сразу.

Позади был лес, не выглядевший непроходимым, совсем рядом — небольшой овражек, на склонах которого тоже росли цветы, но не такие роскошные, а по дну, словно специально выложенному разноцветной галькой, бежал довольно широкий ручей.

— Разве человеку создать такое? — тихо произнес шут. — Или эльфу? Только природа создает истинную красоту.

— Какая свежая мысль, — похвалил Гарвин, распаковывая палатки.

— Ну и несвежая, — улыбнулся шут. — Не могу же я постоянно быть оригинальным. Но разве это не прекрасно?

Гарвин из-под руки, как Илья Муромец, осмотрел окрестности и снисходительно согласился:

— Недурно. И питьевая вода есть, и рыба наверняка водится, да и трав на чай набрать можно.

Маркус щелкнул его по макушке. Лена засмеялась. Шут повернулся к ней.

— Я тебе уже говорил спасибо за то, что ты даришь нам возможность увидеть такую красоту?

— Интересно, — спросил у неба Маркус, — а есть у эльфов имя, означающее Дарующая возможность увидеть?

— Найдется, если хорошо поискать, — фыркнул Гарвин. — И у людей найдется, когда их история станет такой же длинной, как у нас. Вы ж еще дикие.

Шут любовался не пейзажем, а Леной. И глаза у него сияли, а чутошная улыбка предназначалась только ей. Как Гарвин улыбался только губами, шут улыбался всем, кроме губ. Что-то прошипело рядом, словно ветер пронес мимо полиэтиленовый пакет, и мир сразу стал страшным, потому что неясная сила опрокинула шута на спину. Его куртка дымилась, и Лена оцепенела при виде того, во что превратилось его лицо. Маркус что было сил толкнул ее в бок. Лена упала на самый край оврага и успела еще увидеть, как выпрямился перед Маркусом Гарвин, как та же сила швырнула его на Проводника, уронив их обоих, и как дымится куртка Гарвина. А в следующую секунду Лена скатилась вниз и крепко приложилась головой о камень. Яркий мир померк. Она не потеряла сознание, видела перед носом пеструю гальку и прозрачную воду в нескольких сантиметрах от лица, но ни шевельнуться не могла, ни даже пошире открыть глаза. Когда Милит поднял ее, ничего не изменилось. Лена чувствовала, что висит в его руках, как тряпка. Он поднялся по склону, осторожно уложил ее на траву.

— Черт! — с отчаянием в голосе воскликнул обычно выдержанный Маркус. — Я перестарался, она голову разбила…

— Да, — сказал Милит, быстро ощупывая ее голову. — Висок. Достань лекарства и бинт. Лучше, если еще остался пластырь. Аиллена! Аиллена, ты меня слышишь?

— Она без сознания?

— Глаза открыты. Но не реагирует. Слишком сильно ударилась. Подожди, я попробую увидеть ее Искру… Не мешай. Помолчи.

— Увидишь ты… — Не мог этот задыхающийся хриплый голос принадлежать Гарвину. — Дай… дай я взгляну… Маркус… Помоги…

— Вижу. Есть. Нормальная. Яркая. Теплая.

— Оттенок… какой…

— Как уголек.

— Нормально… жить… будет… должна… Это пройдет…

Он застонал, но ни Маркус, ни Милит не обратили внимания. Милит осторожно обтирал ей лоб холодной тряпкой, прижимал к виску пластырь. Последний. Больше нет. Зачем…

Голова заболела мгновенно и так сильно, что мир сузился, и Лена видела только прямо перед собой. Хотелось закрыть глаза, потому что было слишком ярко, но веки не слушались. Ничего не слушалось.

— Черт…

— Не надо было вообще ее толкать, — сухо сказал Милит. — Магия на нее не действует. Ты не видел? Она поглотила весь удар, полукровке досталось только то, что прошло над ее плечом. А она даже не заметила.

— Заткнись… — прохрипел Гарвин. — Там мог быть и лук. И нож. Она не может поглотить стрелу… Ус… успокойся, Маркус…

— Прости, Маркус, об этом я не подумал. Натяни над ней палатку, я посмотрю Гарвина и шута.

Гару подполз на пузе и начал лизать Лене лицо, жалобно поскуливая. Маркус торопливо натянул тент из палатки, потом опустился на колени и заглянул ей в глаза. Лена никогда не видела его таким подавленным. Он себя винит. Себя винит в том, что она ударилась головой. Господи, как же голова болит…

Через какое-то время Милит позвал Маркуса. Что там? Шут.

Рош…

Он не отзывался, а вторая попытка позвать отозвалась ядерным взрывом в голове, и больше не получалось, как она ни старалась. Он был жив, это она знала, и это казалось даже странным после того, как она увидела его лицо.

— Черт, — пробормотал Маркус. — Что это?

— Иссушающий огонь. Обычное боевое заклятие, — устало сказал Милит. «Сколько времени уходит на смерть от заклятия иссушающего огня? Не самого сложного, очень распространенного». Это говорил Гарвин. Сколько времени уйдет на смерть шута?

— Это…

— Шут, скорее всего, поправится, — пожал плечами Милит. — Нескоро и не сразу.

— А Гарвин?

— Умирает, — коротко отозвался Милит.

— Ты же…

— Я не целитель. Здесь нужно тонкое целительство или хотя бы просто очень хорошее. Я дал ему еще день, в лучшем случае два, но если за это время мы ничего не придумаем, он умрет. Ты же видел: вся грудь разворочена. У шута только плечо.

— А лицо? Ты его лицо не видел?

— Лицо только краем задето. Это не опасно. Маркус, когда они придут в себя, им надо как можно больше давать пить. Воды, чаю — неважно. Но очень много. Шуту можно приготовить обезболивающее. Не очень поможет, но все-таки.

Он наклонился над Леной, снова заглянул ей в глаза.

А выхода нет. Дед так уверен, что выход есть всегда, что я слепо ему верил. Я вообще слепо ему верил, особенно после того как она пришла за мной. Что более безвыходное, чем эльф у креста… А сейчас что? Что делать? Только сидеть и ждать, когда она придет в себя. А это может случиться очень нескоро. Мать говорила, что такое бывает после сильных ударов по голове. Она все-таки без сознания. Такой безучастный взгляд… Лена, Лена, ну что ж ты… Я знаю, что тебе больно. Откуда я это знаю? Чувствую ее, как шут? Вряд ли. Просто подсказывает что-то. Или это чувствует шут, а мы с ним связаны… Выход. Где искать выход. Увести нас отсюда некому. Почему я хотя бы не попытался научиться открывать проход? Ведь силы у меня столько, что могу делиться с первым встречным, а даже не спросил у деда, как это делается. Хоть бы попробовал. Где взять целителя? Пустота вокруг. Не чувствую ни людей, ни эльфов. До жилья далеко. Может, напоить ее обезболивающим? Это не сделает хуже. Не должна она так мучиться.

— Маркус, там готово? Давай ее напоим.

Когда Милит приподнимал ее голову, даже солнце потускнело. Маркус осторожно, чуть не по каплям вливал ей в рот отвар ее же собственного изобретения. Хрипло, сдавленно застонал кто-то рядом. Не шут. Он пока ничего не чувствует. Он без сознания. А она? Слышит. Видит. Даже знает.

— Она… как…

— Так же, Гарвин. Ты?

— Плохо. Ты же знаешь. Полукровка?

— Без сознания.

— Везет же…

— Пей. — Это уже Маркус. — Милит говорит, что тебе нужно много пить.

— А смысл?

— Ничего, пей. Воды тут целое озеро и целый ручей.

— Вы этого… взяли?

— А то, — мрачно отозвался Милит. — Живехонек и даже почти цел.

— Кто?

— Эльф. По виду — тот, что наложил заклятие на Кайла.

— Ты с ним справился? Растешь…

— Помолчал бы ты, а?

— Что-то изменится, если я буду молчать?

— Тебя хватит надольше, — проворчал Милит.

— Мы придумаем что-нибудь.

— Да? Интересно, что ты можешь придумать? Ох…

Никогда не думал, что можно чувствовать такую боль и жить. Впрочем, это ненадолго. Сутки? Нет, на сутки меня не хватит. Искра гаснет. Странно чувствовать, как это происходит. А Милит все-таки молодчина. Поймать мага такого уровня, который способен легко справиться с Кайлом, — это здорово. Особенно для вояки. Сколько же дала ему Аиллена за эти полгода? Почему отец хотя бы не попытался научить его или меня открывать проход? Нет, почему меня — ясно, такое знание нельзя давать некроманту. Но почему не Милита? Вот уж чистая душа… Так и не простил. Да, не простил. Сделал вид — для Аиллены. Ей так по-детски хочется, чтобы все друг друга любили и были счастливы. Маркус в панике. Хорошо, что он не маг, маг в таком состоянии опасен для окружающих. Как ему доказать, что она придет в себя, рано или поздно? Как доказать ему, если я сам в этом уверен не очень? Теперь он будет винить себя, значит, проку от него никакого. А если б и не винил, какой прок от человека?

О древние боги, зачем вы создали такую боль… или это всего лишь расплата за то, что делал я с людьми?

Вместе с болью притупилось и восприятие. Лена едва видела Маркуса и Милита, если их не загораживала несчастная морда Гару. Пес лежал рядом с ней и грустно смотрел, нехотя помаргивая. Застонал шут. Ох, как же больно ему…

— Лена? Где Лена? Что с ней?

— Это тебя надо спрашивать, — буркнул Милит, насильно вливая в шута воду из чайника. — Ты чувствуешь ее. Вот и скажи нам, как она.

Шут замолчал. Он не звал ее, наверное, не имел на это сил, просто прислушивался к той части себя, где была она.

— Ей плохо, — наконец выдавил он. — Что с ней?

— Я слишком сильно ее толкнул. Она ударилась головой, — подавленно ответил Маркус. — Ты как, Рош?

— Больно. Очень. Горит…

— Горит, — согласился Милит. — Иссушающий огонь. Если бы она не поглотила большую часть заклинания, тебя бы уже не было. А так… Лицо сильно обожжено, а плечо еще сильнее. Но жить ты точно будешь. И не переживай за лицо, иссушающий огонь не оставляет шрамов. Так что она тебя не бросит. А жаль.

— Что Гарвин?

Милит наклонился, посмотрел.

— Гарвин плохо. Пока без сознания. Но ненадолго.

— Он выживет?

— Нет.

— И ты так спокоен, — тихо сказал Маркус. — Никогда я не пойму эльфов.

— Не поймешь. Он жил долго, теперь пришло время умереть. Что тут особенного?

— Он твой друг. Он любит тебя.

— И я люблю его. Я могу отдать ему свою жизнь. Но она мне не принадлежит теперь. И я не знаю, как это скажется на шуте.

— Я же не об этом, — поморщился Маркус. — Так спокойно вы относитесь к смерти, что мне не по себе.

— Может, мы и живем дольше, что не растрачиваем себя на бессмысленные переживания? Я не могу сказать, как мне жаль, что он умирает. И как он умирает. Но спасти его может только очень хороший целитель. Как мать, например. Для этого нам надо в Тауларм. Но Аиллена не может нас отвести туда. Что остается? Биться головой о ствол дерева? Пойти утопиться в озере?

— Никогда я не пойму эльфов, — повторил Маркус и принялся поить шута. Гару снова полизал Лене щеку. Я не могу увести их отсюда, поэтому Гарвин умрет. Умрет, потому что я не могу помочь.

Время шло странными рывками. Только что был полдень — и солнце уже исчезало за снежными вершинами. Хрипло, со стоном дышал Гарвин, с трудом сдерживал себя шут. Маркус принес еще ведро воды, напоил обоих, пили они жадно, хотя Гарвин глотал с трудом. И уже снова сияют окрашенные рассветом вершины. Снова стонет… нет, это шут. Маркус поит его из кружки. Запах трав. Обезболивающий отвар. А Гарвину нельзя — Милит применял магию.

— Милит…

— Да, Гарвин?

— Дай мне уйти, Милит.

— Хорошо, — после паузы ответил он. Взвился Маркус.

— Уйти? И что, горло ему перережешь?

— У эльфов еще и сердце есть. Даже у него. Я врагу не пожелаю таких мучений, какие он испытывает. А кинжал в сердце — это быстро.

— Милосердный какой! А как Делиена будет на тебя смотреть, когда узнает об этом?

— Откуда она узнает? — пожал плечами Милит. — Умер — и все.

— От меня она узнает. Будь уверен, — с тихой яростью проговорил Маркус. — Нашли выход…

— Если бы ты хотя бы мог представить, что он чувствует, ты бы понял.

— А где хваленая выносливость эльфов?

— Маркус, — очень спокойно сказал вспыльчивый Милит, — он так или иначе умрет. Может быть, стоит дать ему легкую смерть? Я больше не могу продлять его часы. Не умею. Ты можешь?

— Нет, — погрустнел Маркус. Гарвин хрипло хихикнул.

— Не думал, что ты так будешь переживать за меня, человек. Но я действительно умираю. И мне действительно очень… Я могу умереть сейчас — и легко. Или через полдня, но трудно. Что может продлить мне жизнь?

Маркус посмотрел в сторону и вдруг спросил:

— А он не может? Ты ведь некромант.

— Свихнулся? — заорал Милит.

— А мне плевать! — заорал Маркус в ответ. — Если жизнь этой сволочи даст силы Гарвину, так и пусть. Гарвин? Это тебе поможет?

— По…. поможет. Даст, может, день. Может, больше.

— Да что ты делаешь?

— Продляю жизнь твоему родному дядьке!

— Нельзя продлять жизнь такой ценой!

— Да? — взорвался Маркус, и Лене стало страшно даже в ее полуобморочном состоянии. — Отнимать жизнь, значит, можно любой ценой, а продлять — сразу чистоплюйством занимаемся? Не нравится — отвернись. И не мешай.

— Мне без него… никак… не справиться.

— Не проси, Гарвин.

— Нарисуй кольцо. Милит. Прошу. И все. Обычное кольцо Изменения. От этого ты не станешь некромантом.

Вдруг Лена начала видеть все отчетливо, но почему-то сверху. Дух отделился от тела и пошел посмотреть, что там происходит? На страдающем Милите он задержался на секунду, потому что увидел почерневшее лицо шута. Обугленное лицо. И это пройдет? С этим можно выжить? Но Милит говорил так уверенно, даже не уверенно — буднично, что очень хотелось верить. Гарвин лежал неподалеку, и его грудь выглядела еще хуже. Она действительно была разворочена, и на черном фоне сгоревшей плоти видны были ребра. Рисуй кольцо, Милит. Рисуй. Если поможет некромантия — пусть некромантия. Если надо выкачать силу у того, что это сделал, — выкачать. И даже не задумываться. Сделай это, Милит, пожалуйста, сделай, ради меня сделай, ради чего угодно, только сделай…

Милит поднялся, взял палку и начертил почти идеально правильное кольцо, по непонятному принципу поделил его на секторы, добавил какие-то линии и отошел.

— Все. Не ждите от меня большего.

— Не жду… Маркус… помоги.

Маркус приподнял Гарвина, и тот едва не потерял сознание.

— Не судьба… — прошептал он.

— Что делать-то? — грубо спросил Маркус. — Надо быть магом, чтоб тут чего-то перерисовать?

— Магом не надо.

— Ну так и говори, что делать.

По указаниям Гарвина Маркус перенес какие-то линии, сменил направление стрелок, которыми заканчивались радиусы, пририсовал еще окружность, маленькую и кривоватую, в самом центре, притащил крепко связанного, отчаянно сопротивляющегося и мычащего эльфа и положил его головой на эту маленькую окружность. Эльф мгновенно стих, словно его парализовало, только в светлых глазах был настоящий ужас. Оказывается, и эльфы чего-то боятся. Маркус поднял Гарвина, помог ему встать на колени и не отпустил, даже когда тот велел. Гарвин помолчал минуту, собираясь с силами, и откуда-то их взял, оперся ладонями на две стрелки и тихо заговорил. Ужас с глазах эльфа перелился через край. Не нравится. А иссушающим огнем швыряться — нравится. Продолжай, Гарвин, Аиллена Светлая не только не возражает, но даже одобряет. Ты нужен мне, Гарвин. Помогай ему, Маркус, ты никогда не станешь некромантом, потому что это или состояние души, или крайняя необходимость, а ты не Крон и ты не Гарвин, ты простой честный человек, лишенный магии, зато практичный и понимающий, что нужда крайняя и жизнь друга можно спасать и такой ценой. Особенно когда друг принял на себя то, что предназначалось тебе.

Голос Гарвина становился не громче, но звучнее и сильнее. Милит зажал уши, чтоб грешным делом не запомнить заклинание. Боишься искушения, дружище? Не бойся. Ты не станешь некромантом. Ты — не станешь.

На жертву Лена (или ее дух? или что это вообще такое — особенность зрения? или нормальный бред после сотрясения мозга?) не смотрела. Наплевать. За Кайла. За шута. За Гарвина. Да только ли за них…

Гарвин рухнул бы ничком, если бы бдительный Маркус не поддержал его и не уложил на прежнее место. Белое и напряженное лицо Гарвина немного расслабилось.

— Получилось? — напряженно спросил Маркус.

— А то. У меня есть еще денек. Может, даже больше. Вопрос в том, стоит ли оно того.

— Стоит.

— Если бы ты знал, что я чувствую, — усмехнулся Гарвин, — ты не был бы столь уверен.

И человек может быть другом. Никак не ждал от Проводника. Чувствует, что должен мне? Что это был его огонь? Чушь какая-то. Я же не его прикрывал в самом деле. А кого? Там больше никого и не было, Аиллену он уже сбил с ног. А мог и не стараться. Ей этот огонь что воздух, даже не заметит, а хороший маг так привыкает к магии, что метательными ножами и не пользуется. У этого и оружия-то не было. Только кинжал… Да откуда это знать человеку… И не испугался некромантии, даже странно. Он ведь такой… прямой и незатейливый, ему все в этой жизни понятно и просто, он знает, как правильно, только никого этому не учит. Зачем я его прикрыл? То самое стремление к смерти, о котором говорила Аиллена? Не мог же я, Гарвин, сознательно закрывать собой человека. Даже его. Потому что он всего лишь человек. Пусть и неплохой, а человек. Зачем? Ради Аиллены? А меня потерять ей не легче, чем его. Если я надеялся на смерть, зачем согласился на ритуал? Был так потрясен его предложением? А ведь был. Именно что был потрясен. И пусть он считает, что немножко вернул мне долг. Живи, человек. Я все равно умру. Пусть и через день.

Лучше бы Милит дал мне уйти. Никогда я не пойму людей. Почему они не видят милосердия в последнем ударе? Эльфы, говорят, лишены великодушия… Пусть умирают подольше и помучительнее, кинжал в сердце — это слишком легко.

Это слишком легко для тебя, Гарвин. И ты это понимаешь.

Маркус оттащил в подальше тело эльфа. Было слышно, как он возится в темноте, как заваливает труп камнями. Милит напоил Гарвина и влил воду в рот шута — тот был без сознания, но глотал жадно. Иссушающий огонь. Иссушающий. Заурядное боевое заклинание. Сколько раз ты применял его, Милит?

Вернулся Маркус, голый по пояс, с мокрым торсом, неся в руке рубашку, сел возле Лены и бережно, едва касаясь, погладил ее по голове. Лучший друг, какой только может быть у человека. Или эльфа.

— Ты прости, — тихо сказал Милит, — но я… я не мог.

— Да ладно. Сделано.

— Я хочу объяснить…

— Зачем? Разве я осуждаю? Я бы, наверное, тоже не смог… думал, что не смогу. Даже в голову не приходило, что решился был. А решился. И какая разница, почему решился.

Застонал шут, шумно втянул в себя воздух.

— Как она? Маркус…

— Так же, — заглянув Лене в глаза, сказал Маркус. — Дышит ровно, кожа теплая. Кровь больше не идет.

— Она поправится, — вытолкнул Гарвин. — Это пройдет. Я вижу… вижу ее Искру. Как уголек. Это хорошо. Если бы… Охххх…

Он замолчал, борясь с болью. Шут попросил воды, и Маркус выпоил ему две полные кружки. Примерно литр. В воде озера отражались звезды. Звезды во всех мирах были если не те же, то очень похожие. Похожие на те, что дома. Лена астрономии не помнила даже в пределах школьного курса и из всех созвездий знала только Большую Медведицу, Кассиопею и Орион. Они были здесь, только в разных местах. Все миры — на Земле. А уж какие они, параллельные или какие-то еще, какая разница. Все равно никогда этого не узнать.

Я толкнул ее слишком сильно. Слишком. Так испугался за нее, что совсем перестал соображать. Кем надо быть, чтобы желать смерти Светлой? Ох, Делиена, прости, прости старого дурака…

Никогда мне не понять эльфов. Чужие они. Милит, если бы было нужно, этого мага лично на мелкие кусочки порезал бы, и продолжалось бы это дольше, чем Гарвинова некромантия, и чувствовал бы себя этот маг ничуточки не лучше, однако вон мы какие честные… Добро б верили они в другую жизнь или там в загробный мир. Верят же кое-где. Ан нет, ни во что не верят, покойников даже не хоронят, а сжигают, чтоб ничего не оставалось, а некромантия пугает до икоты. Зарезать друга готов, потому что милосердно… И зарезал бы, и даже не снился бы ему потом Гарвин. А я не могу последний взгляд Интара забыть. Знаю, что он умер бы, не живут с такими ранами, и умер бы плохо, не простили бы ему, постарались бы продлить мучения… и как постарались бы… Он даже не просил, он умолял, и я знаю, что сделал правильно… и седьмой десяток лет вижу его глаза. Что Делиена сказала бы? Ох избави меня древние боги от того, чтоб она об этом узнала… Ну что же ты, девочка… Приди в себя. Твой шут жив, Милит уверен, что будет жить, и даже изуродован не будет, хотя тебе все равно, ты его всякого любить будешь, слепого, искалеченного, обожженного… Так любить, как может только Светлая. Прости меня, девочка, прости…

Рассвет снова облил розовым дальние вершины. Шут, захлебываясь, пил воду, сдерживая стоны. Гарвин лежал неподвижно и смотрел в небо. Милит наклонился над ним.

— Не засти. Или считаешь… считаешь, что твоя рожа прекрасней неба?

— Моя рожа, конечно, прекрасней, — уныло сказал Милит. — Ну и чего ты добился, Маркус? Он все равно умирает. Что он сделал тебе, если ты хочешь, чтобы он промучился еще несколько часов?

— Отстань от него…

— Думаешь, я не знаю, что ты думаешь? Считаешь это наказанием за то, что творил? Считаешь, что искупишь?

— То… что я делал, ничем… ничем не искупить. Сделанное… не меняется. Ты должен знать. Впрочем… Прости, Маркус. Я очень устал, друг. Позволь ему дать мне уйти.

Лицо Маркуса посерело, но он смолчал. Милит вытащил из ножен кинжал.

— Прощай, Гарвин.

— Дракон, — вдруг отчетливо проговорил шут. Милит обернулся.

— Она не может его позвать.

— Нет. Ты. Или Маркус. Он говорил, что почувствует, если амулет окажется в чужих руках.

Маркус уже вышвыривал вещи из рюкзачка Лены. Золотой дракон засверкал на солнце.

— Милит, давай ты. Меня он видел. Знает. А ты…

— Отойди на полмили, — выдохнул шут. — Чтобы… чтобы от нее подальше.

— Спалит, — разочарованно протянул Гарвин, с сожалением глядя, как Милит вкладывает кинжал обратно в ножны. — Драконы сначала… сначала огнем — а потом разбираются.

— Ну и спалит. Зато ее почувствует! — Милит схватил пряжку и легко побежал-полетел по берегу озера. Зови дракона, Рош. Он может тебя услышать.

— Охх… Маркус, если мне так больно, то каково Гарвину?

— Гарвину хреново, — мрачно сообщил тот. — Даже умереть спокойно не дают… Маркус вот и не дает. Даже если я сейчас… окажусь в Тауларме… все равно… эльф знает, когда приходит время.

— Милит тоже знал, — огрызнулся Маркус. — И Владыка знал. Однако ошиблись.

— Аиллена без сознания… На кого надеяться мне?

— Маркус, посмотри, как она. Что-то изменилось. Посмотри.

Лена постаралась сфокусировать взгляд на Маркусе. Его сумрачное лицо прояснилось.

— Видишь меня, девочка? Ну не говори, не надо. Моргни хотя бы.

Лена закрыла глаза. Впервые за это время. И впервые почувствовала, как же их режет, она ведь ни разу не моргнула. Надо звать Мура. Почему получалось услышать всех. Почему не получается звать дракона.

лена. лена. у милита все получится. он маг. он сумеет. лена, ответь. дай знак. лена.

Рош.

— Я ее слышу, — радостно, забыв о боли, сказал шут. — Маркус, Гарвин, я ее слышу.

Гарвин облегченно вздохнул. Маркус осторожно приподнял ей голову и влил в рот немного отвара. Гару суетился рядом и все норовил полизать лицо.

Это твой эльф? Здоровенный детина с синими тарелками вместо глаз? Аиллена! Отзовись, а то я его спалю.

Мой.

Лечу.

Через пару минут раздалось хлопанье крыльев, показавшееся Лене чудовищно громким. Дракон приземлился на берегу и пробежался по кромке воды, гася скорость, как самолет, потом грациозно для такой махины развернулся и подошел. Не обращая внимания ни на людей, ни на эльфа, ни на рычащего, но поджавшего хвост Гару, он приблизил морду к лицу Лены и внимательно всмотрелся. Янтарный глаз был огромен. Мур по-собачьи обнюхал Лену и по-человечьи покачал головой.

— И что вы с ней сделали?

— Я… толкнул, — с трудом проговорил Маркус.

— То-то смотрю, ты исхудал, — фыркнул Мур, — чувство вины тебя изглодало. Звали зачем?

— Хочешь, чтобы она здесь осталась? Без помощи?

— Ага. Просто мечтаю. Чем тут у вас воняет? Жаркое сожгли? Или с драконом подрались?

— С магом.

— Это от него мертвечиной несет?

— От него.

— И то хорошо. Ага. Понятно. Как там эта фигня у вас называется: иссушающий огонь? Круто. Эльф, ты еще живой? Моргает, значит, живой. Хотя, похоже, ненадолго. А где полукровка?

— Я здесь, ар-Мур.

— Ни хрена, — емко выразился дракон, оглядев шута. — Ясно.

— А где… эльф?

— Щас придет. Живой и даже не жареный. То есть, надо понимать, вы хотите сделать из меня вьючную лошадь.

— Уведи ее в Тауларм, — попросил Маркус. — Пожалуйста.

— За нее можешь даже не просить. Это вроде как само собой. Но вас-то тут тоже бросать… — Он сел, обвился хвостом, как кошка, и почесал передней лапой в затылке. Чешуйки металлически загремели. Прихрамывая подошел Милит, имевший довольно помятый вид.

— Живой? И то ладно. Твое счастье, что я тебя уже видел однажды, потому не спалил, а только хвостом приложил. Слегка.

— Слегка, — проворчал Милит. — Спасибо, что прилетел.

— Ну ладно. Собирайте манатки. Ты парень здоровый, двоих удержишь? — Милит кивнул. — Ладно. Тогда первый рейс: человечек по имени Маркус и Аиллена. Собаку я уж сам понесу. Помрет собака от страха или не помрет? Боюсь, за нее мне может влететь больше, чем если я кого-то из вас уроню.

— Ты ее не урони, — тихо сказал шут. — Главное.

— Учи меня! — оскорбился дракон. — Ну, давай, полезай. Эльф, подашь ему Аиллену, и поаккуратнее там. Через час вернусь. А ты в случае чего не стесняйся в магии. Кроши все, что движется. Что можешь, то и делай. Продержитесь часок.

— Возвращайся, — тихо попросил Милит. Дракон покосился на него.

— За тобой бы не стал, а вон за тем вернусь. Давай. Устраивай девушку, да поудобнее.

Милит поднял Лену очень бережно, но в голове все равно появилась Хиросима, а следом и Нагасаки. Лена закрыла глаза — и солнце было слишком ярким, и Мур сверкал и переливался, словно и в самое деле был сделан из золота, и вообще…

Рош…

Не ной, сказал, что вернусь за ним, значит, вернусь. Твой дружок двоих не удержит, чай, я не мерс и даже не жигуль. И самому держаться надо, и тебя. А оставлять его с полудохлым эльфом неразумно, оставлять надо того, кто может защититься. И других защитить. А тот верзила сможет. Не робкого десятка парень, силой не обижен, да еще и маг неслабый.

лена. он вернется. я знаю.

Ага. Вернусь. Не ради тебя, конечно, она вон переживает. И что только она в тебе нашла? Ни кожи ни рожи, а туда же — Аиллену охмурил.

— Готовы? Ну, держись покрепче, человек.

Он разбежался (свет вовсе померк) и взлетел, сделал круг над озером и неожиданно спикировал. Отчаянно взвизгнул Гару.

Не бойсь, подруга, это он со страху. Даже не помял. Я знаешь каким нежным быть могу? Что, так сильно голова болит? Бедняжка. Ладно. Я молчу.

Маркус склонился над ней, обнимая ее одной рукой и прижимая телом к каменной спине дракона. Второй рукой он вцепился в выступ гребня. Лена не чувствовала его страха. Если Маркус чего и боялся, только не этого безумного полета. Он боялся за нее, боялся сделать ей больно, боялся не удержать. Мур летел удивительно ровно, плавно взмахивая огромными крыльями. Скорее. Скорее. Тебе еще возвращаться.

Вернусь, вернусь. Привезу твоих дружков. Надо же, ар-дракона заставили ослом работать! Только на осла столько можно навьючить. Позорище-то!

Я боюсь за них.

Знаю.

Мур…

Не ной. Вернусь. И обещаю: если кто-то меня опередит, мало ему не покажется. Я от этого эльфийского рая оставлю выжженную землю. Или даже земли не оставлю. Можешь мне поверить. Пожгу пару городов, сами тебе этого злодея принесут. Мелко нарезанным и на блюде.

Что проку в мести.

В мести? Никакого. А вот возмездие — совсем не вредная штука. Ну вот. Снижаюсь. Потрясет.

Потрясло так, что очнулась Лена уже раздетая, в постели и в окружении эльфов. Маркус психовал поодаль.

— Нет, исцелять поздновато, — говорила Ариана. — Гарвин бы рискнул, а я не стану. Она и так поправится. Как думаешь, Кавен?

— Поправится. Голова болеть будет, ну так травами попоим. Ничего. Она девочка, в общем, здоровая, это пройдет. Владыка, ты согласен?

— Да. Я не вижу опасности для ее жизни. Аура нормальная, Искра хорошая.

Температура нормальная, живот мягкий, давление сто двадцать на восемьдесят. Консилиум окончен.

— Очнулась? — ласковые руки Арианы прикоснулись к ее щеке. — Ну и умница. Выпей-ка. Это очень неплохое лекарство. И чуточку магии в нем… Давай… Ну вот. А сейчас поспи.

— Шут…

— Дракон отправился за ними, — успокаивающе сказал Лиасс.

— Почему не пошел ты?

— Я не знаю, куда открывать проход.

Он мог полететь с драконом и открыть проход оттуда. И стало бы больше времени для спасения его собственного сына. Хоть на полчаса, но больше. Он не мог об этом не подумать, однако остался. Это видно было по синим глазам, по непроницаемому лицу, которые выражали только то, что хотел Лиасс. Сейчас он хотел показать свое беспокойство о ней и теплое отношение. На сына наплевать. На любимого внука наплевать. Главное — Аилена, козырная карта Владыки Лиасса, она же джокер. Какое место он отвел ей в своей заботе об эльфах? О всех эльфах — но не о сыне и внуке.

Я думал, что забыл, что такое страх, пока не увидел ее на руках у Проводника. Все насмарку. Все зря. И как сразу вспомнились все чувства прежних лет — и отчаяние, и ужас, и обреченность… Надежда умирает вместе с тем, кто ее приносит. Живи, Лена, только живи. Все неважно, все не важны, мир может рухнуть, эльфы погибнуть, люди погибнуть, только ты должна жить, если не ты…

Он не может в это верить. Циник Лиасс не может возлагать надежды на одного человека. На одну обыкновенную женщину, которой бог или кто-то еще отвесил сполна некой энергии. Силы. Даровать жизнь она еще способна, даже двумя способами, как оказалось, энергии (силы) много, это есть величина физическая (магическая), ею можно поделиться. Но каким образом от нее может зависеть надежда, абсолютно эфемерная штука? К тому же надежда неизвестно на что — об этом Лиасс боялся даже думать.

Мир может рухнуть, эльфы погибнуть, люди погибнуть, только шут должен жить. Только шут должен жить. Только шут.

— Владыка, дракон вернулся, — доложился черный эльф, — с ним остальные. Гарвин очень плох.

— Я побуду с ней, — предложил Маркус. — Вы идите… Там и правда… вы все можете понадобиться.

Эльфы переглянулись и согласно потянулись к двери. Лиасс уходил последним, Маркус попросил вслед, очень тихо:

— Спасите Гарвина.

Лиасс сделал вид, что не слышал, хотя не слышать не мог. У эльфов очень тонкий слух. Маркус придвинул стул к кровати, сел и взял руку Лены в свои. Он был очень подавлен.

— Ты и правда поспала бы. В таких случаях все сходятся в одном: покой и сон. Я тебе обещаю все рассказывать. Пусть эльфы врут, я знаю, что тебе врать нельзя. Если хочешь, я от шута ни на шаг не отойду. С тобой-то обязательно кто-то все время будет, а с мужчинами они не чикаются… оно и правильно, конечно, но хочешь, я ему сиделкой буду?

— Хочу.

— Буду. Ты не волнуйся, а? С ним все будет нормально. Сердцем чую — Милит правду говорит. Он сейчас иногда даже не знает: то ли он чувствует, то ли шут, у них жизни как-то перемешались. Милит спокойно говорит, что он поправится. Веришь?

Лена вспомнила обугленную кожу, и на глаза немедленно навернулись слезы. Маркус осторожно стер их пальцем, нагнулся и легонько поцеловал ее в щеку.

— Поспи, пожалуйста. Да и легче тебе будет, если глаза закроешь, не так голова станет болеть. Я знаю, со мной было такое, случалось, что били по голове. Отлежишься — и все. И о собаке не волнуйся, цел он, только с испугу под крыльцо забился и не вылезает. Хочешь, я его приведу?

— Я тебя люблю, Маркус. Ты самый лучший друг.

Он грустно улыбнулся.

— Я тоже тебя люблю, Делиена. Ты ведь знаешь. Ну давай, а? Не петь же мне тебе колыбельную, в самом деле? Пес твой и вовсе от страха помрет, если вдруг мое пение услышит.

Лена послушно закрыла глаза, чтобы прекратить карусель, в которую превратилась комната. Ощущение кружения осталось, но предметы перестали мелькать перед глазами, а скоро она действительно заснула и проспала неведомо сколько, сквозь полусон чувствуя, как ее обтирают травными отварами, переодевают, накрывают теплым одеялом, меняют повязку на голове…

Когда она соизволила проснуться, голова болела и кружилась, но терпеть это было вполне можно. Неподалеку сидел, склонившись над столом, Кайл, что-то мастерил. Наверное, очередной амулет. Стоило Лене на него посмотреть, он оглянулся, отложил что-то и улыбнулся.

— Проснулась? Бабушка велела сразу же дать тебе лекарство. Нет, там нет сонных трав. Уже не нужно.

Лена послушно выпила и открыла рот, чтобы задать вопрос, но Кайл уже отвечал:

— Оба живы. Полукровка поправится, хотя и непросто, и нескоро. Понимаешь, позднее исцеление — штука опасная, поэтому мы его используем, только если есть угроза для жизни. Оно и переносится тяжело, и непредсказуемо… В общем, его лечат обычными мазями и травами, зато дают обезболивающее. Аиллена, я понимаю, что тебе страшно, если ты его видела, но поверь: это пройдет бесследно. У меня предплечье такое было, как у него лицо, когда мы пришли в этот мир. А теперь, — он снял куртку и закатал рукав рубашки. — Видишь, никаких отметин. Полукровке уже лучше.

— А Гарвин?

Кайл помрачнел, даже прозрачные глаза потемнели.

— Гарвин очень плохо. Мы смыкали кольцо, чтобы дать бабушке и Кавену больше силы, так что… в общем, он может выжить. И может умереть. Скорее, умереть. Очень… очень серьезный ожог. Странно, что он был еще жив, когда вы позвали дракона. Не знаю, где он взял силы, ведь ты не могла дать.

Они не сказали. И не надо. И Милит пусть молчит. А Маркус и не заговорит, он нормальный, он не захочет, чтобы на него косились, как косятся на Гарвина.

На улице залаял Гару. Кайл впустил его, и пес исполнил танец восторга, чуть лужу не напустил от счастья, что видит наконец обожаемую хозяйку. Лена потрепала его по загривку, и он улегся возле кровати, всем своим видом показывая, что именно тут и есть его законное место. Кайл заставил ее поесть, правда не напрягал всякими бульонами и кашами, как вроде бы положено кормить больных: он скормил ей кусочек рулетика и свежий медовый пряник, а шианы не дал, сказал, что пока рано, налил чай, явственно пахнущий лекарственными травами, но все равно вкусный. Лене очень хотелось в туалет, но говорить об этом Кайлу почему-то было неловко, однако он прекрасно все понял сам, вышел и позвал Литу, одну из помощниц Арианы. Замглавврача.

Оказывается, проспала она почти четверо суток, и это просто замечательно, потому что чувствует она себя лучше и выглядит лучше, и даже можно отказаться от судна (абсолютно такого же сосуда, что и в новосибирской горбольнице, например), а встать и осторожненько добраться до туалета. Она уж и забыла, что существует такая роскошь, как ватерклозет. Эльфы, правда, не пользовались унитазами с подлокотниками, как во дворце Родага, конструкция больше напоминала детский стульчик с дыркой, но это было все равно верхом роскоши и комфорта. По сравнению с кустиками.

Передвигалась она еще неуверенно, заносило, как пьяного водителя на скользкой дороге, поэтому Лита поддерживала ее, проводила потом до кровати и сказала, что лежать придется еще несколько дней, но вставать уже можно, как только захочется. Лена потребовала Маркуса или Милита, и ей тут же был предоставлен Милит. Он с такой нежностью провел своей вовсе не мягкой ладонью по ее щеке, что Лена сразу забыла о своей надежде. У него не прошло. Просто он загнал все чувства поглубже, с истинно эльфийской фаталистичностью осознав, что проявлять их больше не придется.

— Ты нас испугала, — признался он. — Даже не думал, что так могу бояться. Сразу скажу: шуту стало лучше. Клянусь. Чернота с лица уже ушла, с плеча еще нет, там ожог глубже. Ему, конечно, больно, зато дают лекарства, он большую часть времени в забытьи. Маркус от него вообще не отходит. Спит сидя. Ты скажи ему, чтоб отдохнул, а я посижу с шутом.

— А Гарвин?

Милит виновато опустил голову.

— Плохо. Его исцеляли, но огонь уже проник в легкие… Он кашляет…

— Кровью?

— Нет, легкими. Кровь свернулась. Лена, он может выжить. Ну… как тебе сказать… Десять из ста, что выживет. Это очень много при такой ране. Поверь.

Что-то он недоговаривал. Что-то недоговаривал и Кайл. Скажет Маркус, он пообещал. Он хоть и не страдает гипертрофированной правдивостью шута, честен и слово держит. Лиасса можно даже не спрашивать, этот говорит, только если считает, что ей нужно знать и это знание не помешает ему использовать ее в каких-то своих глобальных целях.

Она терпеливо повторила три раза, что чувствует себя не блестяще, но не так уж плохо, что даже вставала, но лежа пока лучше, потому что голова кружится, но уже не болит, потому что лекарство начало действовать. Ему страшно хотелось ее поцеловать. Просто так, дружески, братски, но он не решался. То ли опасался, что она не так поймет, то ли не ручался за себя. Лена погладила его руку. Милит обрадовался, как ребенок, даже глаза засветились. Никогда мне не понять эльфов. Впрочем, людей мне тоже никогда не понять.

Прощаясь, Милит все же решился (и эта борьба вместе с решением забавно отразились на его лице, красивом даже для эльфа), наклонился и бережно поцеловал ее в щеку. И даже гром не грянул. Лена слегка улыбнулась, приободрив его. Что с ним? Вроде чмокал уже… или нет? Это стало так несущественно после возвращения шута, мало ли кто ее в щеку целовал, у эльфов это вообще привычка: женщину в щеку поцеловать — это вроде как комплимент сделать.

Милит, как и обещал, прислал Маркуса, усталого, осунувшегося, с посеревшим лицом и красными глазами. Нет, так действительно нельзя. Маркус потер лицо ладонями.

— Правда, мало сплю. Не получается. Не могу спать, когда он стонет. Тихо, тихо… успокойся. От того что ты вскочишь, ему легче не станет. Делиена, ему дают самые сильные лекарства. Когда он не спит, говорит, что терпеть можно. Просто во сне себя не контролируешь. Знаешь, у него лицо уже не черное, так что я начал верить, что это пройдет. Кожа даже не шелушится. Ну… болит. Ожог — это всегда больно. Плечо пока еще черное, но ты знаешь, Ариана так спокойна… Я просто чувствую ее уверенность, что все обойдется.

— Я его не чувствую.

Маркус улыбнулся.

— Конечно. Он спит. Все время спит, как медведь зимой. Просыпается и о тебе спрашивает, потому что тоже тебя не чувствует, а ты тоже спала. Жизнью клянусь, он жив и поправляется.

— Теперь о Гарвине расскажи.

— Гарвин плох, — помрачнел Маркус. — Говорят, что он может выжить, но, по-моему, сами в это не верят… Мне кажется…

Он замолчал. Лена подождала, потом поторопила:

— Ну, Маркус!

— Мне кажется, он не хочет. Даже эльфийской выносливости есть предел. Нельзя было не применять магию, он бы в тот же день умер, а теперь нельзя давать обезболивающее. Он устал.

— С ним есть кто-нибудь.

Маркус опустил голову.

— Ты же знаешь эльфов… Нет, он один. Заходят часто, то Ариана, то Кавен. Владыка бывает. Кайл. Паир был. Хочешь, я…

— Сначала выспишься. С шутом побудет Милит, он пообещал. А потом…

— Я к нему часто заходил. Потому и показалось… Я, наверное, и правда посплю пару часов. Ты не вставай, а то знаю я тебя…

Конечно, Лена вставала, но поняла, что не доберется до больницы. И так продолжалось еще два дня, а потом внезапно стало почти хорошо. То есть где-то побаливало, где-то покруживалось, но она спокойно ходила, не цеплялась не стены, даже ванну приняла. В зеркале над ее туалетным столиком отражалась какая-то жуткая тетка с исчезающим уже синяком на пол-лица. На виске, точно в том месте, что и у шута, был неаккуратный, хотя и небольшой шрам. За разглядыванием этого шрама ее застал Лиасс.

— Если хочешь, я могу смягчить его. Совсем убрать не получится…

— Да ну, — отмахнулась Лена, — я не фотомодель. То есть не красавица, на которую съезжаются посмотреть.

— Со временем он станет почти незаметным.

— Лиасс, это меня мало заботит. Я хочу к шуту. И к Гарвину.

Он присел на столик и посмотрел на нее сверху вниз, но вовсе… в общем, хоть и сверху, но не сверху вниз.

— Не стоит. Просто потому, что ты еще сама не совсем здорова, а пока ты их не видишь, ты не так…

— Я хочу к шуту. Ты намерен меня удержать?

— Нет, — сказал он после паузы. — Шут поправляется и выглядит уже не так пугающе, как в первый день. Ариана почти все время держит его в сне.

— Чтобы я не чувствовала его боли, — понимающе кивнула Лена — и угадала: у Лиасса удивленно дрогнули ресницы. — Да ладно, Лиасс, я уже знаю, как легко вы относитесь к боли и ранам. Если жизни не угрожает, надо потерпеть, и все. Во всяком случае применительно к мужчинам. Сколько прошло лет?

— Восемь.

— Всего или после нашего появления?

— Всего. Восемь лет и четыре месяца. Ты не ошиблась с Дартом?

— Кто знает? То есть с личностью по имени Дарт — нет, а с тем, что вследствие этого случится, пусть разбираются историки. Лет через сто.

— Ты мудреешь, — только и сказал он.

— И становлюсь циничной. Ты можешь мне сказать, как Гарвин?

— Умирает. Слишком глубоко. Поражены легкие. Ему просто нечем скоро будет дышать. Он просит дать ему уйти, и я… я его понимаю.

— А как же десять из ста?

Лиасс покачал головой.

— Самоутешение. У него один из ста… и то вряд ли. Чудес не бывает.

— И это мне говорит маг, — усмехнулась Лена. — Ладно. Подожди.

Вообще, она даже осознать не успела, что делает, а Лиасс не успел понять, что значит это «подожди», а то бы точно за нее уцепился. Удивительно ровная и удивительно однотипная трава колыхалась под ветром. Ни единого сорняка. Даже цветы где-то в стороне. Газонная травка-мутант по пояс. Или не стригли триста лет. Он обязательно будет дома. Потому что есть великая нужда Аиллены Светлой.

Дом был какой-то несерьезный. Бунгало. На тропическом острове. Или плетень, только плотный, сведенный в четыре стены, крытая блестящими листьями двускатная высокая крыша, окна закрыты ставнями в виде жалюзи. Круглый год лето? Никаких признаков замка. Никаких признаков крыльца. Разве что трава перед дверью выдергана. Наверное, каждое утро выходит и пропалывает участок, чтобы однажды не обнаружить, что дверь не открывается.

— Ты и травами занимаешься? — спросила она, едва не доведя его до заикания. А себя до смерти. Он обернулся так резко, и в руке так опасно сверкнул металл, что Лена сделала шаг назад. Не нож. Не метательная звездочка. Всего лишь терка, какая была у каждой домохозяйки в Новосибирске.

— Вообще-то я занимаюсь завтраком, — справившись с собой, сообщил эльф. — Но судя по тому, что ты пришла, позавтракать мне не удастся.

— Он эльф. Он умирает. Нужно чудо.

— Чудо? — усмехнулся он. — Это почти по моей части. Как твой человек?

— А почему я пришла именно к тебе?

— Ты действительно Аиллена?

— Откуда мне знать? Владыка так говорит. И ар-дракон так говорит. И некий безымянный полукровка, раздающий то, чего у него не просят, тоже так говорит. Я знаю, что меня зовут Лена Карелина, и то скоро забуду. Сколько мне лет, я уже не знаю.

— Выглядишь на сорок, а сколько есть, действительно, загадка… Ар-дракон… Ты правда встретилась с ар-драконом? И он сказал, что ты — Аиллена? Неужели и правда…

— Я не знаю, с чем для вас связано это святое имя, и, признаться, знать не хочу. Я обыкновенная женщина, которую выкинул ее собственный мир, и я бы здесь не задержалась, если бы не один мужчина. Ну так получилось, что дано мне… вот это, сама не знаю что. Но сейчас умирает мой друг, а я не могу ему помочь.

— Что с ним?

— Иссушающий огонь. Ты поможешь?

— А где же он?

Лена засмеялась, правда, довольно зло.

— Я Странница, целитель. Это мое чудо: я могу провести тебя в другой мир и вернуть обратно. Не волнуйся, это город эльфов. Город Владыки Лиасса. Кстати, почему встреча с Владыкой тебя не потрясла, а с меня ты глаз не сводишь?

Он беззвучно подошел и прикоснулся к синяку на лице.

— Камень? Ты долго болела? Тяжело?

— Сначала тяжело, а потом как рукой сняло. Значит, ерунда.

— Не значит, — возразил он. — Твоя сила тебя и исцеляет. Подожди, не крутись. Не хочешь же ты до конца дней ходить со шрамом на лице.

— Он мне не мешает.

— Да? Ну, вернуть его на место я уже не смогу. Разве что снова ударить тебя камнем.

Лена взяла его за руку и привела Лиасса с состояние легкого шока. Вообще, он явно намеревался на нее наорать, чтоб не шлялась неизвестно куда одна, но ронять авторитет Светлой при постороннем не стал. Или свой авторитет. Даже поклонился слегка, но с достоинством:

— Приветствую тебя, брат.

— Приветствую тебя, Владыка, — существенно ниже поклонился целитель. Лена, не выпуская его руки, сурово спросила:

— Гарвин в больнице?

Лиасс оторвал зад от столика (кланялся сидя, зараза!) и пошел впереди. Лена, на всякий случай не отпуская эльфа, потащила его следом. Встречные ниц не падали, но поясные поклоны клали. Соскучились за восемь лет. Лена была бы рада их видеть, если бы не неотложность дела.

Вообще, она едва не упала в обморок, увидев Гарвина. А он еще закашлялся, и изо рта не кровь пошла, а что-то черное. Он был один, и некому даже было вытереть ему подбородок. Лиасс поддержал ее и усадил на стул с видом «я тебя предупреждал». Целитель приблизился. Гарвин открыл глаза, странно ясные на фоне исхудавшего землистого лица, и даже улыбнулся.

— Аиллена… Выздоровела… Хорошо…

Эльфа он вроде и не замечал. Много вас тут трется, на всех внимание тратить уже сил нет. Тот удовлетворенно кивнул, как-то сложно и почти невообразимо сложил руки, откинул назад голову — и Гарвина выгнуло, подбросило, начало чуть не выворачивать наизнанку под этими руками, он зашелся в хрипе — кричать просто не мог, черная густая жижа лилась изо рта… Лиасс рывком поднял Лену, повернул ее к себе лицом и спиной к Гарвину и крепко обнял, чтобы она не видела этого. Лена сделала попытку вырваться. Где там. Держал он одновременно и очень крепко, и очень нежно, прижал ее голову к плечу, чтоб не вертелась, и тихо проговорил что-то на эльфийском. То ли успокаивал, то ли заклинание какое произнес… с него станется. Хотя он редко произносил заклинания вслух. То есть магу его мощи не нужны были акустические колебания, он даже проход открывал молча. Мягкое синее сукно. Но уже не то. Даже экономный Лиасс не носил куртки по десять лет. К тому же, наверное, жизнь здесь уже стала похожей на нормальную, уже и сукно ткут, и куртки шьют… Знакомой пуговицы с подпалинкой нет. Цвет не такой. Чуть посерее, что ли… Он предпочитал синее. Не лишен кокетства, однако, потому что этот глубокий синий очень идет к его золотым волосам и ярким глазам.

А сердце у него билось значительно быстрее, чем положено. Неужели переживает?

Злая стала Ленка. Откуда только такой сарказм взялся. Видела же, как сияли синие глаза, когда она привела Гарвина. Все-таки сын. Хоть и некромант. А сколько сыновей он похоронил? То есть сколько сыновей у него умерли? От старости. Больше тысячи лет — об этом лучше и вовсе не думать, потому что… потому что столько не живут.

— Ты не бесчувственный, — прошептала Лена, словно стараясь убедить саму себя. Он услышал. И, наверное, понял.

— Нет.

— Отпустил бы ты ее, Владыка. Оставишь синяки. Она и так не особенно хорошо себя чувствует, а ей еще вести меня обратно.

Лиасс разжал руки. Целитель выглядел старым и усталым. Гарвин — мертвым.

— Ну, ты просила чудо — вот тебе чудо. Больше, наверное, никто сделать не способен. Но я ничего не могу обещать. Он изможден. Он принял прямой удар в грудь — впервые вижу такого неосмотрительного эльфа.

— Он закрыл собой человека.

— Вот как… — со странной интонацией произнес целитель. — Что ж… Я восстановил большую часть утерянного. Но организм должен привыкнуть к новым тканям… В общем, как у того твоего человека, разве что площадь поражения больше. Ему придется еще долго бороться с болью.

— Он выживет?

— Я не могу обещать, Владыка. Скажем, пятьдесят на пятьдесят. Хотя я думаю, больше. У него… в нем есть что-то особенное, не понимаю, что… но он другой. Не такой, как я или другие эльфы.

— Он некромант.

— Ах вон что…

— Не берись осуждать, — попросила Лена. — Он оставался один во враждебном мире. Единственный эльф против армий людей. Не скажу, что у него не было выбора, но он выбрал именно это…

— Он счел себя умершим, — кивнул целитель. — А потом произошло чудо? За ним пришла Аиллена Светлая?

— Ну…

— Да, — сказал Лиасс. — Потом произошло чудо. Спасибо тебе, целитель, за то, что ты сделал для моего сына. Я могу как-то отблагодарить тебя?

Тот покачал головой.

— Нет, Владыка. Ты назвал меня братом — это само по себе награда. Могу ли я помочь тебе?

— Можешь, — перебила Лена. — Знаешь ли ты эльфа, который носит на среднем пальце левой руки кольцо в форме крокодила, заглатывающего свой хвост?

— Знаю. Братьев Умо знают все эльфы моего мира.

— Тогда передай тому, с болотными глазами, что он осиротел.

— Нет, — после паузы отказался эльф. — Не передам. Братья Умо слишком мстительны.

— Способны убить гонца, принесшего печальную весть?

— Способны. Это твои враги, Владыка? Не может быть…

— Это мои враги.

Враги Аиллены Светлой. Целитель был очень немолод и навидался разного. Лет за пятьсот невозможно не навидаться, но он был потрясен. Светлой не положено иметь врагов. Она должна возлюбить врагов своих, как саму себя. Щас. Может, сходить в эльфийский рай и объявить во всеуслышание, что братья Умо ее враги? И вообще, не забывать говорить об этом на каждом эльфийском углу?

— Не посмотришь ли ты еще одного раненого, целитель?

Шута.

Целитель согласился. Лена не пошла за ними. Боялась. Была не готова. Вместо этого она взяла воду со стола, тряпку и начала вытирать лицо Гарвина, стараясь не смотреть на грудь. Надо поменять ему простыни, но одной не справиться, лучше поднимать его бережно, а не ворочать с боку на бок, надо Милита позвать и еще кого покрепче…

Бесцветно-голубые глаза сфокусировались на ней.

— Кто это был?

— Чудо. Он исцелил тебя, Гарвин.

— Невозможно. У меня почти не осталось легких.

— А ты подыши.

Гарвин осторожно вдохнул, ахнул от боли, лицо исказилось. Чтобы не закричать, он до крови прикусил губу, но не закашлялся, не начал захлебываться черной жижей. Лена поцеловала его в щеку, взяла за руку. Светлая я или нет? Сейчас ему нужны силы. Ага, конечно, сопротивляться он будет, да чихать мне на вашу магию, сударь, а вот вам на мою начихать не придется. Гарвин перестал пытаться ставить барьеры, расслабился, наблюдая за ней из-под ресниц. У блондина Лиасса брови и ресницы были не так чтоб темные, а у рыжеватого Гарвина — коричневые, прямые и очень длинные. И смотрел он на нее с нежностью. Не как мужчина на женщину. И не отечески — как Лиасс. Может, как брат. Точно — как друг.

Вернулись Лиасс и целитель, дававший ему указания насчет дальнейшего лечения Гарвина и шута, Владыка послушно кивал и запоминал.

— Аиллена, твой полукровка не нуждается в исцелении, — сообщил эльф, — он уже выздоравливает, глубоких повреждений у него нет. Это неприятно, но вовсе не опасно. Исцеление только повредит ему, то есть ожог я залечу, а боль все равно останется. И зачем, если ожог вместе с болью пройдет за то же время? Какое-то время потом у него поболит плечо, потому что сустав иссушен, но это лечится травами, втираниями, мазями. Я услышал, что ты стала неплохой травницей. Когда ты отведешь меня домой, я поделюсь с тобой одним своим рецептом.

— Ты можешь остаться, если хочешь, — радушно предложил Лиасс. — Мы рады любому эльфу. И тем более тебе.

— Благодарю за честь, Владыка. Но я не люблю людей. Мне хорошо дома.

— Не возникнет ли у тебя сложностей с братьями Умо? — спросила Лена.

— Каких? Я подчинился тебе, а кто не подчинился бы? Ты — Дарующая жизнь…

— Братья Умо явно не верят в эти сказки.

— Сказки? — усмехнулся эльф. — А что ты сделала только что?

— Привела целителя.

Он поцеловал ей ладонь.

— Ты очень еще молода для Светлой, но для человека ты в уже достаточно зрелом возрасте. Должна понимать, что жизнь можно даровать непосредственно… а можно и опосредованно. Так или иначе, не окажись тебя рядом с этим эльфом, он умер бы, потому что некому было бы привести меня. Владыка наверняка способен попасть в наш мир, но вот на то, чтобы отыскать меня, ему потребовалось бы довольно много времени, верно? И то если он не встретился бы с братьями Умо и их сторонниками.

— Они способны навредить Владыке?

— Если они способны навредить Аиллене, то они способны на все. Проводи меня домой, Светлая. Здесь слишком много людей. Я их чувствую, и это чувство мне не нравится.

Нюхом он их чувствует, подумала Лена. В Тауларме ему людей много. Ужасно много. Человек десять. Или того хуже — двадцать! Посол, гвардейцы, маг… А у них там, в раю, воздух, понимаешь, чище. Ксенофобы чертовы.

Идти по высоченной траве было почти удобно: стебли не перепутывались. Она вообще выглядела какой-то причесанной.

— Ты недовольна мной?

— Тобой-то почему? Я не могу понять этой взаимной неприязни и тем более ненависти. Мы разные — и мы так похожи… Неспроста же у людей и эльфов могут быть дети.

— Если тебе вдруг встретится полукровка, который хотя бы наполовину человек, сообщи мне, пожалуйста. Человеческие черты проявляются через поколение, а то и через два. То есть если твой полукровка женился бы на тебе и ты родила бы ему ребенка, у него могли бы быть, например, человеческие легкие. Или сердце слева, а не посередине. А могли и не быть. Вот у его ребенка, если бы он тоже женился на человеческой женщине, скорее всего было бы что-то от человека. Следы эльфийской крови бывают видны и через десять поколений. Хотя бы мелкие: сложение, разрез глаз, форма черепа… Острое зрение, быстрая реакция, тонкий слух. Прости, Аиллена, но если проследить родословную наиболее талантливых или необычных людей, у них непременно сыщется толика эльфийской крови.

— Ага, — кивнула Лена, — а как насчет моего мира, где эльфов нет, а талантливые люди есть?

— Были, — пожал плечами целитель. — Человеческая память коротка. Особенно если у вас люди тоже уничтожили когда-то эльфов.

— Это вряд ли. Потому что мы проследили нашу историю на несколько тысяч лет. До достаточно глубокой древности. Эльфы — персонажи сказок, и то в некоторых странах. В моей, например, нет.

— Несколько тысяч…

— Я знаю, — перебила Лена, — что ваша история насчитывает десятки тысяч лет. Только десятки тысяч лет назад люди не смогли бы истребить эльфов чисто технически. Оружия еще не изобрели подходящего.

Открывая плетеную дверь, целитель посмотрел на нее грустно и пожал плечами.

Как же ей хочется верить в людей… а когда верить хочется, значит, есть сомнения. Уверенность и вера очень разные понятия. Ничего, к ней это еще придет. Опыта нет. Чиста и немного наивна. Даже не пришло в голову, что война с эльфами просто могла отбросить ее мир на тысячелетия назад, в дикость. С людьми это происходит нередко. Они могли выродиться… но выжить и начать все заново. Вот этого у них не отнять: выживаемости и упорства.

Такая мысль действительно не приходила ей в голову. Если допустить… Энное количество тысячелетий назад была цивилизация… вроде здешней. А потом — Трехмирье. Либо проклятие сильного мага, либо просто катастрофическая война, далее — голливудятина на тему последствий катаклизма. По всему шарику? И никаких материальных свидетельств? От динозавров, стало быть, что-то осталось, трилобиты окаменели на радость палеонтологам, ископаемые растения изволили отпечататься на том, что когда-то было глиной, шумеры оставили таблички, кельты оставили менгиры, скифы — курганы и так далее… А эльфы — ничего не оставили. До трилобитов были, что ли? Нет. Эльф просто не представляет уровня земной науки… Археологии хотя бы. Стоянки первобытных откопали, Помпею откопали, а от каменных городов эльфов и пепла не осталось. Если, конечно, они не были мифическими жителями Атлантиды, или художниками пустыни Наска, или скульпторами острова Пасхи… Нет. Тут что-то другое. Мир, если судить по звездам, один и тот же. В астрономическом аспекте. А остальное что? Вариации развития? Интересно, можно ли пошариться по мирам Странниц? И стоит ли шариться, ведь говорила подруга Фара, что там Странниц не чтят, потому что не знают, что это за звери такие, могут… убивать вряд ли, разве что хулиганы какие, а вот запереть на какое-то время для выяснения личности… или за странности в поведении и нелепый наряд в психушку…

Она существовала, как эти миры, — параллельно. Слушала и запоминала советы эльфа, смотрела, как он готовит лекарство, — и усиленно (и безрезультатно) думала о другом. Впрочем, это было совершенно непринципиально, жили ли в эпоху трилобитов эльфы, или их придумали древние саксы, чтоб деткам на ночь красивые сказки рассказывать… К тому же фольклорные эльфы вообще с цветочка на цветочек перепархивали в поисках пыльцы и нектара… Сколько ж цветочков надо, чтоб Милита прокормить? Эльфы в здешнем понимании — это уже Толкиен и иже с ним.

На прощание он подарил ей амулет, помогающий при заживлении небольших ран. Лена спросила, может ли она показать его одному юноше, занимающемуся амулетами, и получила разрешение. Если юноша эльф, конечно.

* * *

Лиасс сразу обнял ее, и Лена испугалась:

— Меня долго не было?

— Почти четыре часа. Я начал волноваться. Нет, не из-за целителя, из-за братьев Умо. Мало ли…

— Разве твой амулет разрядился? То есть ты больше не чувствуешь, что со мной все в порядке?

— Чувствую, — улыбнулся Лиасс, — но это почему-то не мешает мне волноваться за тебя. Ты нездорова, Аиллена, и тебе может быть очень трудно.

— Даже не заметила Шага. Лиасс, может, я совершенствуюсь?

— Бесспорно. Ты меня портишь. Я волнуюсь там, где не нужно. И все же я рад, что ты вернулась благополучно. Гарвин спит. Полукровка спит. Маркус спит. Милит наорал на меня и теперь дергается. Он дежурит возле полукровки.

— Милит? На тебя? Наорал?

— Причем громко. За то, что я отпустил тебя одну.

— Лиасс, ты можешь быть со мной абсолютно честным? Один только вопрос?

— Я очень постараюсь, — серьезно пообещал он.

— Ты действительно простил Милита?

Не хотелось ему быть честным. Так не хотелось, что он даже не постеснялся это показать. Но пожал плечами:

— Насколько мог. Наверное, простил. Только забыть не смогу. Это всегда будет стоять между ним и мной. Никто не давал ему права рисковать тобой. Тем более что никакой необходимости в этом не было. Я не терял магии. Милит слишком быстр. Он решил, что я стал слаб, но это не так. Я не был слаб. Он не знал, что самая сильная магия — магия разрушения, но незнание не оправдывает.

— Но все кончилось хорошо, Лиасс, — жалобно проговорила Лена, привычно укладывая голову на его широкое плечо. — Возможно, если бы не это чувство вины, он не отдал бы шуту свою жизнь. А теперь они стали друзьями.

— Потому что шут великодушен. Аиллена, я сделал с собой все, что смог. В этом могу поклясться.

— Между тобой и Милитом стоит это. Между тобой и Гарвином стоит его некромантия. Ты слишком требователен к своим близким.

— Иначе быть не может, — удивился он. — Но некромантия Гарвина не мешает мне любить его. И проступок Милита не лишил его моей привязанности. Мои чувства не изменились. Это — разум, Аиллена. По-другому нельзя. Я — Владыка эльфов.

— Ты холодный и бесчувственный. Только я тебя все равно люблю.

— И даже нашу первую встречу простила?

— А у меня наоборот. Разум прощает, а вот сердце не очень.

— Вот видишь, — совершенно удовлетворенно произнес он, — то же самое. Ты любишь меня, хотя я и поступил с тобой очень некрасиво, а я люблю Милита, хотя он поступил очень некрасиво с тобой. Только неужели тебе со мной было так уж отвратительно?

— Было. Душе было отвратительно. Но я понимаю… сейчас я верю, что у тебя действительно не было другого выхода, кроме как умереть… и следствием этого была бы гибель всех эльфов Трехмирья.

Лиасс поцеловал ее в щеку.

— Так и есть. А сейчас ты должна пойти и лечь в постель. Не спорь. Ты плохо выглядишь.

— Я и чувствую себя плохо, — призналась Лена. — Не по сравнению с ними, конечно…

— Если бы иссушающий огонь мог коснуться тебя, хотя бы как полукровку, ты бы уже умерла. Если бы как Гарвина, ты умерла бы на месте. Но, к великому счастью, ты поглощаешь магию. Может быть, твоя от этого только увеличивается. Ты плохо себя чувствуешь, но так легко сделала Шаг…

— Ты возлагаешь на меня какие-то надежды, Лиасс?

Помолчав, он признал:

— Все мои надежды связаны с тобой. Я не хочу говорить об этом… не хочу, чтобы ты знала, чего я жду. Чтобы ты не начала невольно соразмерять свои поступки с моими ожиданиями. Но в общем… В общем, наши цели совпадают: мир и понимание между людьми и эльфами. Все. Марш в постель. То есть пойдем, я тебя провожу.

— Я к Милиту…

— Нет. Не стоит тебе сейчас видеть полукровку. Он выглядит гораздо лучше, чем неделю назад, но все же тебя это может испугать. Я скажу Милиту, что ты вернулась. Он сможет навестить тебя позже.

Лиасс отстранил ее, посмотрел в глаза.

Спасибо тебе за моего сына. Я знаю, что ты меня слышишь. Не спрашивай, откуда я это знаю, потому что… не знаю. Но ты можешь проникать в мое сознание. Улыбнись, если я прав.

Лена улыбнулась. А я не знаю, проникаю в твое сознание или в то, что ты мне услужливо подсовываешь. Но это неважно. И правда бы прилечь, а то все поджилки трясутся. В прямом смысле. Лиасс проводил ее до комнаты. Лена даже раздеваться не стала, так и упала на кровать в платье, только туфли скинула. Вот проснуться бы, когда все уже будут здоровы…

* * *

Так, конечно, не получилось, хотя она умудрилась проспать почти сутки. Проснувшись, она увидела Милита, но не отреагировала, даже не кивнула, а так целеустремленно направилась к ванной, что Милит захихикал вслед. В лоб дам.

На лице не было и признаков синяка. Не было следов шрама. Круги под глазами были. Морщины стали заметнее. Цвет лица хуже. В общем, нормальные признаки болезни. Пройдет.

Чтобы Милит не начал на нее ворчать, Лена с ходу разъяснила ему, что все равно будет делать то, что сочтет нужным. Эльф прилежно выслушал и смиренно спросил, нельзя ли было в соседнюю комнату заглянуть, раз уж взять с собой Владыку она не захотела. А кто знает, получилось бы у нее или нет, если б она Шагнула, не поддавшись порыву, а помедлив, подумав, кого и зачем брать. Это не просто в другой мир уйти, это уйти даже не в конкретное место, а к конкретной персоне, рисковать уж очень не хотелось. И говорить об этом тоже не хотелось. Лена поцеловала его в щеку, и синие глаза мгновенно засветились, словно на щеке был сенсорный выключатель.

Милит не выпустил ее из комнаты: «Пока не поешь, и не думай». За время, что она с удовольствием плескалась в ванне, принесли завтрак, которого хватило бы трем Милитам. Лена честно съела столько же, сколько обычно, честно выпила чай, отдающий лекарственными травами, и честно заела яблоком размером с астраханский арбуз, но гораздо более сочным. Вот только тогда эльф смилостивился. Как же здорово, что есть такие друзья.

Гарвин спал. Лицо нервно подергивалось, но он именно спал. На груди больше не было черной дыры, сквозь которую виднелись ребра, был просто огромный ожог, багрово-красный, запекшийся. Дышал он неглубоко, но ровно. Лена посидела рядом, держа его за руку. Он не проснулся, но она знала, что сила стекает в его измученное тело. Ох, Гарвин, любой ценой. Любой. Только живи.

Потом она наконец отважилась зайти к шуту. Он тоже спал, и Маркус дремал, развалившись на стуле, хотя рядом стояла раскладная кровать. Он боялся разоспаться и не услышать шута.

У шута обгорели волосы, кто-то подрезал их очень коротко, и теперь невозможно было не догадаться, что в нем эльфийская кровь. Заостренное ухо было красное, как и вся левая половина лица, а вот правая выглядела существенно лучше. Левое плечо было густо намазано противоожоговой мазью, но все равно было ясно: оно все еще черное. Лена разбудила Маркуса и отправила его отдыхать, а сама придвинула кресло и села возле шута. Он проснулся не скоро, и это Лену радовало: сон и правда лучшее лекарство. Сине-серые глаза потускнели. Он вздохнул, рассматривая потолок, потом перевел взгляд и слабо улыбнулся:

— Лена…

— Как ты?

— Намного лучше. Хотя… ты все равно поймешь. Болит сильно. Эльфы клянутся, что все пройдет. Страшно на меня смотреть?

— Уже нет. Я начинаю верить, что все пройдет. Рош, ты был… ну как потухшие угли костра.

— Представляю, — усмехнулся он. — А сейчас я на что похож?

— На эльфа.

— Уши? Смешно смотрится, когда волос нет, а уши острые, правда?

— Забавно. Но тебе идет.

— Мне идут уши, — задумчиво произнес он. — Это радует… А нос мне не идет, он длинный. Будь ожог настоящим, ты бы меня бросила.

— Не дождешься.

— Правда? — обрадовался он. — Правда, не бросила бы? Просто я знаю, как выглядит обожженная голова… у выжившего.

— Обожженный, кривой, безухий, безногий, безносый… все равно. Не за нос же я тебя люблю, в самом деле. И не за уши. Мне повторить твой монолог?

— Моно — что?

— Монолог. Когда один говорит много, а все слушают. Или не слушают. Помнишь, ты мне объяснял, что красота и любовь никак не связаны? Значит, со мной не связаны, а с тобой?

— Отсутствие красоты — это ж не уродство. А ты уж точно не уродина. Ну ладно. Если не бросишь, то хорошо.

Он сухо сглотнул. Лена поднесла к его губам кружку, помогла приподнять голову, он опустошил здоровенную емкость не отрываясь и пожаловался:

— И так все время. Очень пить хочу всегда, пью больше лошади, а вот куда это все девается, не понимаю. Потому что… эээ… назад не выливается почти. Как там Гарвин?

Лена рассказала, и шут, естественно, встревожился, да не из-за Гарвина, а из-за того, что она одна пошла в тот самый мир, где живет сумасшедший эльф, который ненавидит людей так, что готов даже Владыке вредить, даже Светлой.

— Этот огонь тебе предназначался.

— Каждый эльф знает, что на нас не действует магия.

— Ты уверена, что у него не другая магия? Владыка с трудом проходы открывает, а этот раз — и шасть! Есть магия, есть некромантия, откуда нам знать, нет ли еще чего. Это предназначалось тебе. И ты меня спасла. Хоть понимаешь? Вспомни.

Лена подумала. Она говорила с шутом, ей мешало солнце — слепило, и она сделала шаг вправо, чтобы оказаться в тени… и в этот момент шута отбросило заклинанием. А у нее случился шок. Не от удара о камень, а от того, что она увидела. Шут кивнул.

— Если бы я получил этот удар сюда, — он показал пальцем на горло и верхнюю часть груди, — меня бы уже никакой кудесник не исцелил бы.

— Да. Но ты дурак, шут. Я шагнула и закрыла тебя. Тебя. Это предназначалось тебе.

— Мне-то зачем? Я ничто и никто… в историческом понимании.

— Ты — моя жизнь.

Он замолчал, даже глаза прикрыл. Вернулась боль, и Лена почувствовала это. Собственно, нет, боли она не чувствовала, каким-то образом шут прятал от нее свою боль, но она знала.

— Правда… стало намного легче… — тихо произнес он сквозь сжатые зубы. — Это я могу терпеть. Гарвину куда хуже.

— Ты всех нас спас. Именно ты подумал о драконе. Сообразил, как его можно позвать. Рош, когда он увез нас с Маркусом, ничего не произошло.

— Ничего. Гарвин снова просил Милита… Уйти. Я его очень понимал.

— Милит…

— Хотел.

— Ты удержал?

— Да. Не удержал — остановил. Мне кажется, для тебя очень важен Гарвин.

— Как и Маркус и Милит.

— Ну да… Лена, может, тебе лучше…

— Не быть с тобой? Нет, это мне хуже.

Он смирился. Боль он терпел стоически, как все здешние мужчины. Не скрывал, что больно, но держался хорошо. Когда доктор Ариана совершала обход, она осталась довольна:

— Твое присутствие ему помогает. Будешь…

И четверть часа инструктировала, что должна делать Лена. Конечно, страшно было втирать — именно втирать! — мазь в его обожженное лицо, но он даже не застонал ни разу, чтобы ее не расстроить. Вот плечо надлежало смазывать легкими прикосновениями, и он тоже не застонал, хотя напрягся так, что даже дышать перестал. По требованию Лены ей принесли необходимые компоненты, и она начала составлять мазь по рецепту целителя, угробила на это весь день и даже часть ночи, потому что процесс должен быть непрерывным, эльф это раза три повторил, зато сделала огромное количество, чтобы хватило обоим. Потом ее выгнал Маркус, категорически запретивший ей дежурить ночью, а она выгнала его утром, и так они чередовались еще два дня.

Краснота на лице шута стремительно бледнела, зато плечо было теперь багровым. Ариана была удовлетворена:

— Я же говорила, что твои лекарства действуют быстрее.

— На несерьезные раны, — уточнила Лена. — Это не мое лекарство. Мне дали этот рецепт.

— А кто его делал-то? — засмеялась Ариана. — Ты знаешь, что Гарвин мне сказал? Что после этой мази ему два часа было намного легче.

Глаза ее погрустнели, и Лена забеспокоилась. Хорошо, что у эльфов нет привычки скрывать правду.

— Он умирает, Аиллена. Искра гаснет. Все-таки чудес не бывает. Он слишком измучен, уже не может бороться с болью…

— Он должен выжить, — растерянно пробормотала Лена.

— Должен, — вздохнула Ариана. — По всему — должен. Но у него просто нет сил.

Шут посмотрел на нее.

— Сил? — правильно поняла его Лена. — А я на что? Пойду-ка я… Пора уже снова смазывать ожог.

— Аиллена… Ему не силы нужны. Жизнь.

Чутошная улыбка шута.

— Значит, жизнь, — сказала Лена и вышла, прихватил баночку с мазью. Это не утерянная магия. Это вопрос жизни и смерти.

Гарвин наблюдал за ней, пока она нежно, едва касаясь, занималась лечебными процедурами, и только пару раз судорожно (но неглубоко) втягивал в себя воздух. Когда Лена закончила, он признался:

— У тебя хорошо получается… но все равно больно. Ты такая решительная… Что произошло?

— С твоей сестрой поговорила.

— Зачем она тебе сказала? — усмехнулся он. — Ну, гаснет искра. Этого и следовало ожидать. А тебе стоит привыкать к тому, что даже эльфийские маги смертны. Мне не обидно. Жил я достаточно долго и не совсем уж бестолково. Жаль только, что уйду бесследно. Завидую Ариане — и сын, и внук… И обоих ей вернула ты.

— Ариана сказала, что у тебя просто нет сил. Что тебе нужно…

— Не нужно, — перебил он.

— Я могу дать тебе силу. Могу дать жизнь, Гарвин. Я не хочу, чтобы ты умер.

— Можешь дать, это верно. При одном условии. Если я захочу взять. А я не хочу. Не потому что так уж волнуюсь о твоих чувствах. И даже не потому, что ты совершенно не в моем вкусе. Просто… пришло время.

— Кто сказал?

Гарвин взял ее за руку.

— Я сказал. Если ты хочешь знать причину — милости прошу. Узнавай. Говорить об этом не хочу, потому что словами… словами не получится.

Узнавать нужды не было. Она и так понимала: не только физическая усталость от непрекращающейся боли, не только и не столько. Выход. Выход из ситуации, в которую он загнал себя сам. Он не хотел становиться некромантом, он заставлял себя — и заставил, потому что у него была цель. А цель оправдывает средства, в этом Гарвин был уверен совершенно. Он устал и от душевной боли; как бы рациональны и равнодушны ни были эльфы, ему было больно чувствовать это отчуждение окружающих. Ведь только в Пути он немного оттаял, только с ними он смеялся и глазами… И еще, пусть бы это показалось смешным кому-то другому, но Лена знала: он воспринимает это и как возмездие.

Дать силу, не спрашивая его согласия, она могла, но не жизнь.

Гарвин слегка пожал ее руку, но ничего не сказал, закрыл глаза и сделал вид, что заснул. Дышал он и правда ровно, не кривились губы, не дрожали пальцы. Как можно хотеть умереть? А как можно спокойно относиться к такому решению? Ариана спокойна. Владыка вообще, гад такой, слова не сказал. Милит и вовсе помочь был готов. Все они… приняли. И наверное, уже бы дали ему этого своего знаменитого питья, если б не опасались, что об этом узнает Лена. Самое убийственное — она тоже понимала. Все три составляющие. Нет, четыре. Четыре… Он очень любил свою семью, и потерял ее.

Лена попробовала проглотить комок в горле, но он не проглатывался и слезами прорываться тоже не собирался. Копилось кто-то внутри. Жалость — не жалость, сочувствие — не сочувствие, неважно. К чему желание помочь, если от помощи отказываются. К чему способность помочь, если ею не хотят пользоваться. К чему друзья, если не давать им права выбора… Ох, Гарвин, и что без тебя? Нет, я, конечно, справлюсь, не умру ни от горя, ни от потери, ты мне очень дорог, пусть ты не шут, но как же мне будет тебя не хватать. Плевать мне на твою некромантию, потому что не она тебя, а ты ее контролируешь, и иначе все равно никогда не будет, потому что у тебя свои представления о чести и верности. Но как же мне хочется, чтобы ты жил. Эгоистически. Без учета твоих желаний и намерений. Вот такие мы, люди, мелочные…

Милит уже заполночь чуть не силой увел ее от Гарвина. Тот спал. По-настоящему спал. Лена осторожно высвободила руку, Милит сочувственно вздохнул и обнял ее за плечи.

— Отпусти его, — попросил он на улице. — Не нужно его мучить.

— Я все видела, Милит. Там, в том мире. Не знаю, что со мной было, но я знаю, что ты хотел дать ему уйти.

Милит покусал губы. Это ему не понравилось.

— Хотел. И сейчас хочу. Аиллена, иногда это нужно…

— Я разве тебя осуждаю? Я никогда не пойму эльфов.

— Знаешь, как я хочу, чтобы он выжил? Думаешь, мать не хочет? Или Владыка? Только одного желания мало. Он ведь отказался, да? Видишь, даже ты не можешь его удержать, значит… он уже даже не на краю, он за краем.

Лена покачала головой и вошла в дом, оставив Милита несчастным и подавленным. Ей пока было не до него. Что-то роилось в голове, в душе, жалило и ранило, но разобраться с этим не получалось. Она почти не спала. Верила бы в бога, умела бы молиться — молилась бы, а так просто твердила, обращаясь неизвестно к кому: «Сделай так, чтобы он жил! Пусть он живет!». Вот уж действительно, в трудную минуту всяк думает о высшей силе. Здесь с богами и правда напряженно. Ни в одном мире религия не играет сколько-нибудь существенной роли, в лучшем случае, она просто есть, а обычно так, что-то вроде клуба. Где-то «клубятся» вокруг Творца, где-то — вокруг Света (и там Лену считали чрезвычайный и полномочным послом этого самого Света, что, впрочем, ни к чему ее не обязывало), где-то еще проще — взяли и повесили на божничку древнего героя, приписав ему пару божественных свойств. Боги были фигурой речи. Вот как эльфы иногда поминают древних богов, забытых даже ими. А Маркус чертей поминает, примерно как и Лена, вовсе не подразумевая ничего бесовского, или вовсе языческие силы ветра…

Сейчас хотелось воззвать к кому-нибудь. В общем, она и взывала, прекрасно понимая, что никакой бог голоса со стороны не услышит. Вот если б кто знакомый просил, а то вялотекущая атеистка какая-то… Гарвин умрет, и эльфы развеют то, что останется от костра, над рекой. В сердце он останется. А сколько дано человеческой памяти? Особенно если жизнь предстоит длинная… Ох, Гарвин, Гарвин, как же мне хочется, чтобы ты жил, чтобы ты выздоровел, чтобы ты отрезвлял меня своим грубоватым сарказмом и грубоватой откровенностью. Чтобы хоть кто-то честно называл меня дурой два раза в неделю. Чтобы шел со мной, когда я снова отправлюсь в Путь, а я отправлюсь, не сейчас, но вскоре, или через год, или через пять лет…

Встала она поздно, хотя толком все равно не спала, только начинала проваливаться в сон, видела холодные светлые глаза. Если у Милита и Лиасса глаза цвета неба, то ведь у Гарвина — цвета какого-нибудь арктического льда. Очень светлые. Очень холодные. А за этим льдом — обычная ранимая душа, и ведь черт побери, едва ли не более ранимая, чем у его соплеменников. Он изменился после казни брата — так говорила Ариана. А Лиасс не то чтоб избегал разговоров о сыне, но и сам никогда их не заводил.

Завтракать ее заставили. Маркус посмотрел, как она крошит хлеб, сварганил весомый бутерброд — хлеб, масло, сыр и мясо, хорошо хоть медом не намазал — и попросту начал запихивать его Лене в рот, она кусала, жевала и глотала, а он даже перерывов не делал, пока бутерброд не исчез. Вот шиану она пила уже добровольно. Красивая жизнь. Еда берется неизвестно откуда, ни продуктов добывать не надо, ни даже готовить, и все исключительно за красивые глаза.

— Я не хочу, чтобы он умирал.

— Я тоже. Я даже…

— Знаю. Я видела. Ты правильно сделал.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. И что про некромантию подумал, и что Милиту не позволил. Все правильно. Спасибо.

У него явно полегчало на душе. Сам-то он не считал, что сделал что-то предосудительное, наплевать ему было на некромантию, но он боялся осуждения со стороны Лены. Будто первый день ее знает.

— Как там шут?

— Дрыхнет без задних ног. Он не один, там Милит.

Да. Правильно. Он — не один. А Гарвин — всегда один.

— Нет, — словно услышал Маркус, — там Владыка. Нет, вряд ли он даст ему уйти, знает, что ты не одобришь. Он, думаю, просто хочет побыть с ним… до конца.

И то ладно…

Шут действительно крепко спал. Спокойно спал. И просто чудо: лицо уже выглядело, словно он всего лишь основательно обгорел на солнце, а плечо — как тяжелый ожог. Но не как обугленное мясо. Лена осторожно поцеловала его потрескавшиеся губы — и шут заулыбался во сне. Ну хоть ему лучше.

Гарвин тоже спал. Лиасс сидел рядом в кресле, развалившись, вытянув длинные ноги, и очень задумчиво смотрел на сына. Недоуменно даже. Он кивнул Лене, встал и отвел ее к окну, чтобы не услышал и не проснулся Гарвин. Не проще было пальцами щелкнуть?

— Ты предлагала ему жизнь, да?

— А что толку, — расстроенно проворчала Лена. Лиасс нетактично настаивал:

— Предлагала? И он отказался?

— Он не захотел. Лиасс, он не захотел жить… — она умолкла, чтобы заткнуть истерический взвизг. Или всхлип. Владыка обнял ее. Знает ведь, зараза, что ее это успокаивает. Лена положила голову ему на плечо и пожаловалась: — Как можно не хотеть жить, когда жизнь налаживается? Ведь он и поправился бы быстрее… А сейчас что — сидеть и ждать, когда он умрет, или сказать вам: дайте ему этот отвар? Не смогу я сказать. Не смогу. И он умрет не легко, а в мучениях. Не послушайся меня, Лиасс, а?

— Он не умрет в мучениях, Аиллена.

Лена шарахнулась. Лиасс посмотрел на нее как-то очень странно и продолжил:

— Он не умирает, Аиллена. Искра снова яркая. Голубая. Ты сделала это, Дарующая жизнь.

— Нет.

— Тогда скажи мне, какое чудо произошло. Я был у него вчера. Как ты думаешь почему эту ночь я провел здесь?

— Ты ведь отец ему, Лиасс.

— Я не хотел, чтобы он был один, когда искра погаснет. Это должно было случиться прошедшей ночью. Поверь, я достаточно опытен, чтобы знать, когда чей-то конец близок.

— Я хотела… — пролепетала Лена, давясь слезами. — Но он отказался. Сказал, нельзя дать, если он не хочет брать.

— Но ты хотела, — резюмировал Лиасс после паузы. — Ты так хотела, что смогла. Помнишь, когда-то я говорил тебе, что рано или поздно ты сможешь. Получилось рано.

— А не…

— Нет. Если искра начинает гаснуть, это конец. Не менять цвет, не тускнеть, но гаснуть. Я ни разу не видел, чтобы эльф или человек, у которого гаснет искра, прожил дольше трех дней. А Дарующая жизнь приходит так редко… Я рад, что наши жизни совпали. Гарвин спит. Просто крепко спит. — Губы Лиасса коснулись ее лба. — Если не веришь мне, давай его разбудим и спросим.

— Нет, — испугалась Лена, — пусть он отдыхает, ему так трудно было…

— Трудно. Я удивлен, что он вообще дожил до того, как дракон принес его сюда. Милит не целитель. Он умеет очень немного, его магия совсем другого назначения. Скажи мне, как это случилось. Милит отказывается говорить, Маркус отводит глаза, шут молчит. Аиллена, я должен знать.

— А ты подумай, — посоветовала Лена грубо, — напряги воображение.

— Напрягал, но безрезультатно. Ведь ты была без сознания, ты…

— Я была не без сознания. Я была в шоке. И скорее всего, не из-за того, что ударилась головой, а из-за того, что увидела шута… таким.

— Ты подумала, что он умер.

— Я ничего не подумала. Шок — это состояние… черт, ну как сказать? Это состояние души, а не тела.

— Все равно подумала. Не осознала. Ты не знала, что такое иссушающий огонь. Не видела никогда… Та война, что ты видела, не была войной магов?

— Была. Только Милит и Гарвин очень уж презрительно отзывались об этих магах. Получается, что даже эльфы в разных мирах наделены разной магией, да?

— Да. Хотя я редко бывал в других мирах… — Он вдруг улыбнулся мальчишески, как Милит, и похвастал: — Знаешь, Аиллена, я нашел другой способ открывать проход, и действительно трачу на это меньше сил. Это оказалось так просто…

Пошевелился Гарвин, и Лена, непочтительно оттолкнул Владыку, подбежала к кровати. Три шага было бежать. Эти отдельные палаты были небольшими. Гарвин сонно моргал, но по мере того как он прислушивался к себе, взгляд прояснялся и становился удивленным.

— Как… — растерянно спросил он, увидев Лену. — Как ты смогла? Настолько разозлилась?

— Приносящая надежду, — напомнил Лиасс. — Нам ли знать, что она может? Я… я рад, что ты будешь жить, сын.

Гарвин не был бы Гарвином, если бы не состроил скептическую мину:

— Насколько тебе было бы спокойнее, если бы я умер.

Лена сильно дернула его за нос.

— Спокойнее, — кивнул Лиасс, — и больнее. Ты знаешь, что я действительно рад.

* * *

Оба поправлялись медленно, но неуклонно. Первым, конечно, встал на ноги шут. Несмотря на дарованную жизнь (в это свято верил не только Лиасс, но уже и весь Тауларм), Гарвин чувствовал себя намного хуже, чем шут, у него были сильные боли, однако он уверял, что это ерунда по сравнению с прежними. Гарвину было трудно дышать: организм привыкал к новым легким. Его мучил кашель, от которого не помогали обычные микстуры, но это было как раз хорошим признаком — так говорил целитель. Он был слаб, и эта слабость его безмерно раздражала, как всякого мужчину, не привыкшего болеть.

Шут выглядел уже совершенно обычно. Ожоги на лице прошли бесследно, плечо еще болело, но площадь ожога уменьшилась вчетверо, и его теперь заклеивали пластырем, щедро сдобренным мазью приготовления Лены. Руку он держал на перевязи, стараясь вовсе ей не двигать. Об этом предупреждал эльф: сустав иссушен, но это излечимо. Вот заживет окончательно ожог, приступим к лечению сустава.

Оба сильно похудели. Шут и вовсе превратился в ходячий скелет. К эльфийской тонкокостности у него всегда добавлялась нормальная человеческая худоба, а уж после болезни на него было жалко смотреть, хотя ел он уже хорошо — как только прошли особенно сильные боли, он начал заставлять себя есть, и аппетит постепенно восстановился. Лицо у него совсем осунулось, волосы только-только начали отрастать — и топорщиться, никакое смачивание не помогало — и уши еще не прикрывали. Его это почему-то беспокоило: «Я привык выглядеть человеком, а сейчас какой-то облысевший голодный эльф».

Изменился Тауларм. Это действительно был город. И уже можно было, при известном воображении, представить себе, каким он станет лет через пятьдесят. Каменных домов было уже несколько, что называется, работало производство. За клинками мастера Карда приезжали со всех концов Сайбии и поклоны начинали бить за три квартала до его мастерской, а уж сколько за них платили — и сказать страшно. При этом у него были пятеро учеников: три эльфа и два человека. Лиасс выполнял данные Родагу обещания: эльфийские мастера брали в ученики людей. И теперь в Тауларме не только посол и гвардейцы не были высокими тонкими красавцами. Ткачи, сапожники, строители, оружейники, кузнецы, лекари, резчики по камню, золотых дел мастера, горняки, маги — все учили и людей. Вспоминалась Кадиния — смешанный город.

Восемь лет не отразились на эльфах. Ни один не умер, хотя были среди них и старики. Зато рождались дети, много для эльфов, но не настолько, чтобы это тревожило людей: за все годы жизни в Сайбии родилось немногим больше ста детишек. Эльфы стали практически своими, беспрепятственно и спокойно ездили по всей стране, бывали в Сайбе, по-прежнему служили на границе и в королевской гвардии, имели приятелей среди людей — и вот это Лену радовало больше всего, ведь после войны эльфы относились к людям очень настороженно.

Когда Тауларм посетил король, в свите которого был маг Карис, чьи таланты достигли нежданных высот, Лена поверила в эти восемь лет. Нет, Карис почти не изменился, он все-таки был маг, а вот вместо порывистого молодого человека Родага Лена увидела сорокалетнего мужчину… впрочем, такого же порывистого и подвижного. С ним был юноша, в котором Лена не узнала наследного принца.

Родаг позволил себе неслыханную вольность: приветствовав Владыку и Светлую, как положено, он вдруг обнял и расцеловал Лену.

— Ты все-таки вернулась к нам, — с нескрываемой радостью сказал он. — Я и не думал, что это случится при моей жизни.

— У меня нет желания уходить отсюда надолго, — призналась Лена. — Даже если бы наше Странствие было гладким, мы все равно бы вернулись, пусть не сейчас, но через год-полтора… Я понимаю, что для тебя это долго… Я еще не отвыкла от нормального понимания времени.

Вечером и король, и принц, и Владыка, и маги увлеченно слушали рассказы о других мирах. О Дарте, о Даге и его брате Броне, о войнах, о проклятом мире, в котором у Гарвина заболела голова. О времени, проведенном среди эльфов и среди людей. Маркус сразу вспомнил, что он всего лишь Проводник, хоть и из горских Гаратов, и все больше помалкивал, а шут не стеснялся, он как раз привык к вниманию коронованных особ, а эльфы стесняться и вовсе не умели. У наследника короны горели глаза. Сколько ж ему лет? Семнадцать или около того? Подросло поколение, для которого эльфы Лиасса были своими эльфами. А Родаг попривык быть королем людей и эльфов. Этого пока еще никому не удавалось, даже в иных мирах, даже Даг был просто королем Кадинии.

Лена обещала обязательно навестить Сайбу и даже пожить в ней некоторое время, но не раньше, чем окончательно выздоровеют ее друзья. Король убыл через пару дней, а Карис остался по каким-то своим магическим делам, очень возможно, свежевыдуманным: он просто хотел побыть со старыми друзьями. Они чуть не до утра просидели впятером, уговорили не одну бутылочку вина. В этой компании коронованных особ не было, потому Маркус вел себя вполне раскованно, и Лена почему-то вдруг вспомнила, каким опасным он выглядел не только в ее глазах, но и в глазах всех встречных — тогда, на площади… А еще он сказал ей: «Тебе не дано сильно любить и не надо быть сильно любимой». Что-то в этом роде. Вот и неправда!

Она замечательная. Она просто замечательная. Хотел бы я иметь такую дочку. Простая и естественная — при всей ее мощи, при всем ее значении. Не понимает. Не осознает своей роли. Столько уже сделала, но не осознает. Не хочет. Не может поверить в том, что она совсем не такая, как все…

Лена заставила себя выскользнуть из сознания Кариса. И он не заметил. Как бы так научиться контролировать себя, а то так заблудишься… Впрочем, нет. Она просто понимала, что думает Карис, как понимала, что думает Маркус или даже Гарвин, это не пугало так, как минуты, когда она была Милитом или просила силу у солнца вместе с Гарвином. Наверное, именно из-за этого страха ничего подобного больше не повторялось.

* * *

Выздоровление Гарвина затягивалось. Ожог на груди почти прошел и особого беспокойства ему не причинял, а вот новые легкие никак не могли адаптироваться к организму. Или организм к ним. Лена проводила с ним много времени, даже больше, чем с шутом, и пользовалась каждой возможностью взять его за руку или просто прикоснуться. Он был слаб, и ее сила поддерживала его, он только головой качал, понимая, что она не из кокетства или нежности берет его за руку, а с чисто лечебными целями. Они много разговаривали. Очень много. Причем удивительно разговорчив был сам Гарвин. Он рассказывал о жене и детях, о детстве, о брате, которого любил явно больше, чем сестру. Рассказывал, как познакомился с женой: его обвинили в убийстве человека, что должно было кончиться косым крестом, но Вика видела действительного убийцу и описала его. Убийцу отыскали (Гарвин это время сидел в особо неуютной камере в глубоком подвале). Тот, узнав, что обвиняют другого эльфа, признался и кончил именно на кресте.

— Эльф?

— Эльф. Ты о том, что Вика сдала людям эльфа? Странный поступок, да?

— Для эльфа.

— Наверное. Только выбор у нее был невелик. Конечно, она того парня помнила всю жизнь. Но он хотя бы был виновен, а я нет. Если бы она не сдала его, распотрошили бы меня, и это она тоже помнила бы всю жизнь.

— А ты убивал людей? До войны?

— Пару раз, — неохотно признался он. — После казни Файна.

— А до того?

— Ну что ты! Я был сыном Владыки. Мы были воспитаны так: людей надо терпеть. Это уж потом… Собственно, я и потом терпел. Старался просто пореже встречаться. Хотя приходилось. Отец говорил: можно не любить людей, можно даже ненавидеть, но необходимо терпеть. А ненависть ни к чему не приводит.

— Говорят, ты сильно изменился после казни Файна. А сколько тебе было лет?

— Много уже… с твоей точки зрения. Полторы сотни. Файн был почти вдвое моложе, а Ариана и вовсе совсем девочка. Я ее еще всерьез даже не воспринимал. Загрустила?

— Не могу понять, почему его нельзя было в крепость посадить или еще как-то наказать… В голове не укладывается: казнить за то, что всего лишь сломал кому-то руку… Для тебя жестокость людей привычна, Гарвин, но я такого… такого даже в книжках не читала. А вы с Лиассом вообще причем?

— Я препятствовал страже… Не хотел, чтобы его задержали и казнили. Хотел дать ему время. А Владыка меня урезонивал.

— И за это его арестовали?

— Ну да… А Файн вернулся сам, когда узнал, что нас взяли, и это было просто огромной глупостью. Он понимал, что меня не отпустят: я там кулаками тоже помахал, хотя и немного. Он надеялся, что отпустят отца. Вот уж он точно ни в чем не был виноват. — Он надолго замолчал, потом поднял глаза. Не привычно холодные. Будь он человеком, Лена бы сказала, что они наполнены слезами. Но эльфы не плачут. У них нет слезных желез. — Знаешь, почему меня так изменила смерть Файна?

— Догадываюсь.

— Нет. Не сама казнь. В конце концов все эльфы Трехмирья в какой-то степени были к такому концу готовы, казни не были редкостью. Конечно, фокусники и жонглеры выступали на площадях чаще, но казни собирали больше народу. Люди ненавидели нас гораздо больше, чем мы их.

— Тогда почему?

— Потому что я умер вместе с ним. И остался жив. Старайся не проникать в сознание других, Светлая, можешь пережить то же самое… Только тебе этого не пережить, я думаю. Мы были связаны с Файном. Вот как ты с шутом. У нас были одинаковые таланты, и, упражняясь, мы открыли, что можем чувствовать друг друга. И там… когда Файн уже не мог закрываться от меня, я стал им. И умер вместе с ним. Вряд ли ты можешь себе это представить.

— Владыка знает?

— Не думаю. Я ему не говорил… это, в общем-то, не поощрялось. Я знаю, что он взял на себя часть боли Файна, но смерть оставил ему. А я хотел, чтобы ему было чуть легче именно умирать. Все равно я должен был последовать за ним. Но я не знаю, помогло это ему хоть немного или нет. А я вот до сих пор опомниться не могу. Я даже не заметил, как мне отрезали ухо, честное слово… А тут Ариана, от которой я уж точно такого не ждал. Она подняла за эти неполные два дня несколько тысяч эльфов. Ты знаешь, что такое разъяренные эльфы в городе людей? После этого люди пошли на заключение мирного договора… Во многом благодаря ужасу, который на них навела Ариана. И ведь знаешь, ни она, ни остальные не использовали магии. Только обычное оружие: стрелы, мечи, копья… Я был ранен, свалился с лошади — и представляешь, меня исцелил человек. Закрыл рану, остановил кровь. Не знаю, кто это был, но лицо помню. Я же говорил, что ненавижу людей как расу, но разве могу ненавидеть этого? Кругом носятся эльфы, не оставляя живых, не беря пленных, а он… Может быть, там и его убили.

— Но он сделал то, что хотел. То, что считал нужным.

— Если хотя бы пятая часть людей Трехмирья была такой, как он, не было бы этой войны. Знаешь… Владыка тебе, наверное, не говорил, а уж Милит и подавно. Даже если бы твоя сестр… ладно, не обижайся, ты уж точно не такая. Если бы одна Странница не прокляла Трехмирья, а вторая Странница не устроила бы нас в Сайбии, мы все равно уничтожили бы тот мир. Это была война магов. Я, Милит, Кавен, Ариана — поверь, это страшная сила. Были и другие, ничуть не слабее нас, они погибли или выжгли себя, но тебе лучше и не знать, какой ценой для людей. А уж Владыка… Ты вряд ли себе представляешь, что он может. Он ведь уничтожил второй по величине город людей. Вместе с населением.

— Пугаешь?

— Нет. Это ты можешь принять. Понять — вряд ли, но принять можешь. Что очень странно.

— Помнишь, я рассказывала о наших войнах? Бомба уничтожила за один раз триста тысяч человек. Больше Сайбы.

Гарвин кивнул. Очень хотелось обнять его и утешить, но Гарвин не позволял себя жалеть. Однако она все-таки рискнула. Он неприятно усмехнулся.

— Пожалела? Не надо. Что, Владыке не сказали, каким образом я протянул до появления дракона?

— Он и сам может догадаться, я думаю.

— Дура ты все-таки, хоть и Светлая.

— Ты сто раз это говорил. Или Владыка не знает, что ты некромант?

— Он был эльф. Что, доходить начало?

Эльфы не убивают себе подобных. Это аксиома. Об этом говорили все эльфы во всех мирах, хотя Лиасс и обронил как-то, что потратил много времени, чтобы добиться этого. Эльфы могут подраться, устроить дуэль, но никогда дуэль не кончается смертью, потому что победителя ждет изгнание — а это самое страшное, что они могут вообразить. Даже Гарвин.

— А разве он не пытался убить эльфа? Разве полукровка не считается эльфом? Разве Лиасс не эльф?

— Ты это сможешь объяснить Владыке? — хмыкнул Гарвин. — Он ведь уверен, что надо быть выше противника. Не уподобляться ему. А я даже не уподобился…

— Никто ему не скажет.

— Милит может. Если Владыка потребует, Милит не сумеет промолчать. Да и… какая разница, Лена? Я-то знаю, что взял искру у эльфа.

— Тебя это гнетет?

Он кивнул.

— Когда что-то делаешь первый раз… открываешь себе дорогу дальше. И в добре, и в зле.

— Не старайся, Гарвин. Я тебя все равно люблю.

Эльф засмеялся и обнял ее.

— Знаешь, я ужасно рад, что ты не вызываешь у меня никакого вожделения. Это бы мешало.

— Спасибо.

— Не за что. Но ведь и я у тебя не вызываю.

— А у меня вообще…

— А Милит?

— Пока шута не было. А я ведь тебе собиралась глаза повыцарапывать…

— За то, что я посмотрел на тебя и шута? Ну, выцарапай. А что тут такого уж страшного?

— Ну знаешь! Вот уж это настолько личное…

— Не волнуйся. Я же не просто… зрелищем наслаждался, хотя это не самое худшее из зрелищ. Подожди. Дай хоть сказать, что я увидел. И перестань краснеть, не маленькая девочка. Я сравнил ауру — ты и Милит, ты и полукровка. У тебя щеки сейчас лопнут от избытка крови. Неужели никогда не говорила об этом… ну, вот хоть с Арианой?

— Сказать, чем ты отличаешься от Арианы?

— Ну и чем? Я для тебя не мужчина. Так, подружка. Хватит стесняться. Можешь в отместку посмотреть, когда я буду в постели с женщиной. Если найдется в Тауларме такая дура. В общем… Ты и Милит — это мужчина и женщина в любви. Ты и полукровка — я не знаю что. Я никогда не видел такой ауры. Такой бури. Конечно, у вас она одна. С Милитом — две, как и положено, сливающиеся, но две. С полукровкой — одна. Не единая, если ты понимаешь, о чем я говорю. И таких цветов я никогда не видел. Это такое сияние… Аиллена, это настолько необычно… Видал я влюбленные пары, но тут что-то другое. Если не перестанешь краснеть, я тебя поцелую. Как мужчина. Шут меня побьет, а ты будешь меня жалеть, тебе станет стыдно…

— Почему у вас глаза иногда становятся серебристыми?

— У вас — это у кого?

— У эльфов. У тебя, у Владыки, у Милита… даже у шута.

Гарвин был потрясен.

— У шута? Ты уверена? Не может… Нет, мне надо подумать. И никому больше не говори. Даже ему, хорошо? Это может оказаться сущей ерундой, а может… Кстати, как, вы уже… создаете свою особенную ауру? Ну драться-то зачем? Слабая женщина, а туда же, с кулаками, да еще на больного… Если бы ты действительно хотела меня поколотить, стукнула бы пару раз, но в грудь. Так что не прикидывайся.

Он сгреб ее в охапку и действительно поцеловал, но вовсе не как мужчина. Как брат, которого у нее никогда не было. Как целовал Владыка. И расхрабрившись, Лена спросила:

— Ты знаешь удивительно много… или просто считаешь нужным, чтобы я знала что-то, в отличие от Владыки. Шут иногда начинает думать, что его отношение ко мне вроде наркотика, связано с моей силой. Что он не без меня не может обходиться, а без моей силы.

— Что за чушь? — удивился Гарвин, отпуская ее и садясь на траву. Лена устроилась рядом. Через реку тянулась нитка паромной переправы, противоположный берег «окультурили» — там что-то росло, Лена не разбиралась в сельскохозяйственных культурах.

— А что там?

Гарвин посмотрел.

— Лен. Будет тебе новое красивое платье. Твой шут — мнительный дурак. Невооруженным глазом видно, что он тебя любит. Как он смотрит на тебя, когда никто этого не видит. Как он мается, когда у тебя плохое настроение. Как он страдает, когда у тебя что-то болит. В конце концов, Милит тоже…

— С Милитом как раз иначе. На Милита я произвела неизгладимое впечатление своим эффектным появлением в Трехмирье. И потом поцелуем, чтоб силу ему дать.

— Ну и что? Милит тебя любит и, уж прости, тебя хочет. Вполне по-мужски без всякой магии. И не надо про твою силу. Владыка тоже ее пробовал — и что? Рвется уложить тебя в постель? Маркуса ты разве никогда не целовала, чтобы дать ему силу? Хотя… Маркус бы и не прочь, что не мешает ему проводить ночи у Арианы. Нет, ваша связь с шутом — это нечто большее, чем даже просто любовь, но в основе ее — именно любовь. Рассуждай логически. Кого он увидел в тысячной толпе? Красотку какую-то или все-таки тебя? Поверь, когда стоишь на эшафоте, все лица сливаются в одно.

— Его бы не убили там…

— Там должны были убить его гордость. Его должны были унизить, он сам должен был унизиться, причем на всю оставшуюся жизнь. Для него это немало. Не исключаю, что он предпочел бы умереть, если б судьба не явилась в твоем лице. Он увидел тебя через всю площадь, не только увидел — обратил внимание.

— Он…

— Лена! Ты что, тоже думаешь, что ему не ты нужна, а твоя сила?

— Да ну, — удивилась Лена, — я же знаю, что он чувствует. Я-то как раз… Я думаю, что сила тут ни при чем. Третий месяц… мы не создаем ауру.

— А хочется, — поддел Гарвин. — Ты и правда ничего не помнишь после близости?

— Он тоже.

— Странно. А как по ощущениям после?

— Как надо.

— Поток силы большой, — подумав, заключил он. — Слишком мощный. Захлестывает вас обоих. Я другого объяснения не вижу. Мне поговорить с ним? Ой, не надо сразу в панику впадать! Не буду. Кстати, почему ты не возмущаешься, я ведь дважды назвал тебя Леной, а это имя — только для него?

— Потому что ты не назвал меня Леной.

— Правильно. Правильно, Приносящая надежду. В следующее Странствие возьмешь меня с собой?

— Обязательно. Куда я без тебя?

— Мне не место здесь, — тихо произнес Гарвин. Серебряная река отражалась в его глазах. — Мне кажется, ты действительно поняла, почему я хотел уйти. А теперь мне просто придется жить.

— Придется.

— Я могу присесть рядом с вами?

— О чем ты спрашиваешь, Владыка? — удивился Гарвин, тут же становясь самим собой. Надевая привычную маску. Лиасс сел с другой стороны от Лены.

— Он был эльфом, Гарвин?

— И что с того? — агрессивно спросила Лена. — Если бы эльфы не убивали своих, ты стрелу в спину бы не получил.

Лиасс молчал, молчал и Гарвин, и эта тишина становилась все тяжелее. Доносились издалека веселые голоса эльфов, кричали купающиеся дети, заливались птицы, шелестела трава, а они трое существовали как бы отдельно, в коконе пугающей тишины.

— Ты не имеешь права судить его, Владыка, — заявила Лена. — Даже в душе. Надо мной нет ни королей, ни магов, ни Владыки, а Гарвин — мой. Не ты ли уверен, что цель оправдывает средства? Так вот, мне нужен живой Гарвин, а не воспоминания о нем. Такой, какой есть. Язвительный, надменный, вредный, грубый и прямой. Некромант, черт возьми. Готовый взять жизнь и у эльфа. Когда ты поймешь, Лиасс, что кровь — это далеко не все? Разве братья Умо не предают ваши же принципы?

— Разве я сужу?

— А разве нет? Конечно, формально ты его не осудишь, хотя бы из-за меня. Но ты уже дал ему понять, что думаешь по этому поводу.

— Разве он этого не понимает? Аиллена, тебе нет нужды немедленно уходить отсюда и забирать его с собой. Гарвин всегда будет моим сыном. Любой. Кто помог тебе, Гарвин? Ты не смог бы нарисовать кольцо.

— Владыка! — рявкнула Лена. — Хватит!

— Милит не стал некромантом, Владыка, — устало сказал Гарвин. — И ни при каких обстоятельствах не станет. Да, кольцо начертил он, но правильное кольцо. Нет его вины в том, что я потом изменил рисунок.

— Ты не мог изменить рисунок. У тебя не было сил. Если не Милит, значит, Проводник. Гарвин, зачем ты приобщил человека?

— Он тоже не стал некромантом и ни при каких обстоятельствах не станет. Ты не понимаешь, Владыка, стать некромантом — это не просто нарисовать кольцо и наложить заклятие. Это быть готовым взять чужую искру. Никто из них на это не способен. И уж тем более Маркус. Он не маг. И он слишком честен…

— Маркус как раз способен. В таких обстоятельствах, как ты. И именно душевно способен, просто не сумел бы. Ты понимаешь, что хороший маг может увидеть на нем это пятно?

— Да ну? А чего ж хорошие маги не видят его на мне? Сколько раз маги людей меня видели? А Балинта я даже учил… Впрочем, ты прав, Владыка. Я готов принять любое твое решение.

— Разве я могу что-то решать? Ты принадлежишь не мне.

— Ты очень большая скотина, Владыка, — с чувством сказала Лена, — и временами я тебя ненавижу. Разве ты оставил мне выбор, кроме как немедленно уйти и увести их отсюда?

— Конечно, оставил. Более того, я не хочу, чтобы вы уходили отсюда еще какое-то время… Желательно подольше. Разве ты предпочитаешь недоговоренность? Разве сейчас не стало яснее? Да, Гарвину больно. А разве было легко? Разве знать хуже, чем предполагать? Маркусу я, разумеется, не скажу ничего, хотя бы потому что он человек и я уж никак над ним не властен.

— Ты страшен, Лиасс.

— Да.

Он поднялся с легкостью, никак не говорящей о тысячелетней жизни, и юношеской походкой направился к городу. Лена проводила его неприязненным взглядом.

— Не суди, — попросил Гарвин. — Ты делаешь именно то, в чем обвиняешь его. Да, мне больно… но ему еще больнее. Не фыркай, ты не лошадь. Думаешь, он случайно заговорил об этом при тебе? Думаешь, у него раньше не было случая спросить меня наедине? Или думаешь, я без тебя не сказал бы ему правды?

— Лиасс ничего не делает случайно. Но так…

— Так можно, — перебил Гарвин. — Он совершенно прав, Аиллена. И ты совершенно права. А я забрал жизнь эльфа. Брата.

— Братом тебе был Файн, — отрезала Лена, — и ты взял себе его смерть. Маркус тебе больше брат, чем этот Умо. Да, конечно, я никогда не пойму эльфов, но и тебе не стоит быть уверенным, что ты всегда поймешь человека.

— Было б что понимать, — хмыкнул Гарвин. — Сказала б лучше, что я никогда не пойму женщин, и была бы права.

Лена стукнула его ладонью по лбу. Иногда Гарвин выводил ее из себя. Исследователь! Как бы между прочим заглянул, посмотрел, да еще Ариана, да еще Владыка, поди… Устроят научную конференцию по обсуждению животрепещущего вопроса: почему Аиллена Светлая, она же Ленка Карелина, и шут, он же Рош Винор, никак не могут запомнить, что же по ночам делают. И еще говорит: не красней…

Гарвин лег на спину и закинул руки за голову.

— Сколько ты можешь прожить? — спросила Лена, глядя на его гладкое лицо.

— Еще лет триста. Если только никто не позаботится, чтоб я столько не прожил. Я очень сильный маг, Аиллена. Особенно сейчас.

— Потому что взял силу эльфа?

Он захохотал.

— Ну дура! Надо же, Аиллена — и такая дура! Потому что ты дала мне силу. Не помнишь, что ли? Или так и не усвоила, что твоя сила увеличивает силу мага? Что Милит втрое сильнее, чем был в Трехмирье? Что Владыка… ну, скажем так, вообще непонятно на что способен? Ариана за то время, что просто провела рядом с тобой, получала твою магию и тоже теперь заметно сильнее. Даже Кавен! Карис! Сим! Да все, кто тебе симпатичен. Человеку ты можешь дать только жизненную силу, и он проживет очень долго. А вот магу еще и… В общем, неспроста наш любимый враг хотел тебя изнасиловать. Понятно, что никакого удовольствия ты бы не получила, но могла бы разозлиться, а твой гнев или твоя ярость не так уж существенно отличаются от твоей любви. И, наверное, у него давненько не было женщины.

— Я настолько некрасивая, что…

— А? Нет, не настолько. — Он внимательно изучил ее лицо и фигуру, будто видел впервые. — Я бы сказал, вполне сносная. Хоть и не в моем вкусе. Я не к тому. Он мог бы поискать другой способ вывести тебя из себя, а решил сразу и удовольствие получить, и… Не переживай. Если ты меня не возбуждаешь, то вот Милита так даже очень, а он у нас красавчик.

— Я тебе уже говорила, на чем замешена любовь Милита.

— А не все равно, на чем замешена любовь?

— Когда я попала сюда, мне было тридцать восемь лет. Немало для женщины.

— Даже много. И что?

— А то, что мужчины меня вовсе не вожделели.

— Ну-ну, — насмешливо скривил губы Гарвин. — А может, ты их просто не поощряла? Ну, признавайся, поощряла? — Лена призналась, что нет. — Ну так… — Он вдруг резко сел и уставился на нее. — Погоди. Ты хочешь сказать, что до полукровки у тебя никого не было? Что он был первым твоим мужчиной?

— А почему это вызывает у тебя такую бурную реакцию? — проворчала Лена. — Ну и первым. И то… Маркус нас свел. Ему была нужна сила, чтобы пройти через Границу, я же не умела тогда… Вот он шуту и нашептал, а я слышала…

— Ты шута долго уговаривала?

— Не очень.

— А очень не хотела?

— Не очень.

— То есть все-таки он тебе нравился, — улыбнулся Гарвин, — а тут такой замечательный повод: вроде для дела… А ты и правда не понимаешь, почему я так бурно реагирую? Потому что это многое объясняет. Даже вашу непостижимую связь. И уж точно твою привязанность к Сайбии. Ведь Кадиния не хуже, я бы сказал, даже лучше, однако ты не захотела оставаться в Кадинии, а здесь не прочь пожить. Твоя кровь пролилась на эту землю.

— Это вроде дурная примета.

— Ду… А если подумать? Твои слезы — тоже дурная примета, однако они спасли Кайла. Дело в том, что ты чувствовала. Не страх, не боль, не гнев. Любовь. Даже если еще не осознавала этого. Ну признайся, он ведь тебе сразу глянулся.

— Сразу. Ты видел бы его… Взгляд… оскорблявший всю толпу. Сразу. Насмешливый. Словно не они пришли поглазеть на его казнь, а он устроил это все, чтобы поглазеть на толпу. Ну, и симпатичный он.

— Симпатичный? Вкус у тебя не очень, надо сказать. Даже среди людей встречаются посимпатичнее, а уж что об эльфах говорить…

— Любовь зла, — буркнула Лена. Гарвину затасканное выражение очень понравилось, он даже повторил. Лена уже запустила в оборот несколько таких вот банальностей, которые здесь воспринимались за откровение. Чтобы малость расхолодить эльфа, она выражение продолжила: — Полюбишь и козла.

Он кашлял, хватался за грудь, кривился от боли, но продолжал хохотать — поговорочка привела его в истинный восторг. Лена на всякий случай взяла его за руку: смех смехом, но боль его ослабляла, так что силы понадобятся. А ей не жалко, океан все равно не вычерпать.

Нет, я, конечно, понимаю, что ты ценишь мое время и просто так поболтать не заходишь, но хоть спасибо сказать бы могла?

Ой, Мур…

Сколько раз говорить — не ой-Мур, а ар-Мур. Ну что, как дела? Оплакала уже эльфа?

Все живы, ар-Мур.

И эльф? А как это он умудрился? Ему всяко не дольше нескольких дней оставалось. И принять твою силу не мог… ну не в состоянии мужчина с таким ожогом любовью заниматься.

Мур, а любовь — это только секс?

Понял, не дурак. Получилось, стало быть? Считай, что я тебя поцеловал. Впрочем, если хочешь прилечу и поцелую. Взасос.

Ты этого ждал?

Ну, не то чтоб ждал. Но это должно было случиться, насколько я тебя знаю. Разве что попозже. Лет на сто. Ты очень быстро учишься, Аиллена Светлая. Слишком быстро. Притормози. Ты девочка хорошая, не амбициозная, не зазнаистая, патологической любовью к ближнему не страдаешь, мании величия насчет поддержания вселенского равновесия у тебя тоже нет… Просто трудновато тебе это переварить.

Мне стоит быть готовой еще к чему-то?

Тебе стоит быть всегда готовой. Х-ха! Случайно получилось, на твое пионерское детство я не намекал. Ну, в общем, да, стоит. У тебя колоссальный потенциал. Голова болит?

Нет.

И хорошо. Я думаю, у тебя скорее шок был, чем серьезное сотрясение мозга.

Я тоже так думаю. Даже не испуг…

Привыкай. Серьезно говорю — привыкай. Тебе еще пугаться и пугаться. И терять. Рано или поздно. Фортуна не может быть с тобой всегда. Да, ты можешь… провести реанимационные мероприятия, но покойника оживить ты не сможешь никогда. Если бы эльфу этот удар пришелся в голову, ты б его потеряла.

Я очень хочу отыскать этого эльфа.

Ну, отыщешь. И что ты ему сделаешь? У меня есть подозрения, что даже твой некромант с ним не справится. Силен, сволочь.

Ты придерживаешься политики невмешательства?

Да. То есть если поймаю его при угрозе тебе или твоему ушастому дружку, ему будет очень тепло. Слишком тепло. А орудием казни быть не хочу. И не буду. Да ты и не позовешь, не строй из себя злодейку. Слабо тебе сознательно кого-то на смерть отправить. И это хорошо.

Мур, ты сказал, что я не амбициозная… А разве остальные нет? Мы же все образцовые посредственности, а я так и вовсе…

А ты не видала амбициозную серость? Фу. Не верю. Странницы напичканы пустыми амбициями, как пирожки твоей бабушки пареной калиной. Одно это поддержание равновесия… Мир без них, видишь, рухнет…

А ты сторонний наблюдатель?

Сторонний, конечно. Это ваши миры, гуманоидные. Сами и разбирайтесь. Ты мне просто нравишься. Честно. Не помню, чтоб встречал такую простую и славную бабу в твоем возрасте. Ни цинизма, ни паранойи, ни, повторяю, амбиций особенных… Ты действительно готова довольствоваться малым… Остроухим своим да куском сыра. Но по мирам-то путешествуй. Любопытно, хотя приедается быстро. Хочешь, скажу чего? По-моему, ты с тем эльфом здорово придумала. Молодец. Оригинально и адекватно. Ты меня не разочаровываешь.

Не хвали меня, зазнаюсь.

Только попробуй!

Мур, мне тот полукровка дал это — ненужную способность понимать, что думают другие?

Не дал, а усилил. Да, он. Почему ненужную? Вон как мило беседуем.

Я была в памяти Милита. Я была им, понимаешь?

Ты меня не перестаешь удивлять. Ты с этим осторожнее, девочка. Дар редкий и тревожный. Не буду объяснять тебе научные доводы, все равно не поймешь… Но в общем, остерегайся смотреть в глаза, если подозреваешь, что думаете о чем-то одном.

Я не смотрела ему в глаза.

М-да. Но с ним ты вроде как спала?

Почему вроде? Вполне натурально спала.

Хи-хи-хи. А покраснела. Я хочу сказать, что с ним ты достаточно близка, ты не способна просто трахнуться по-быстрому и разбежаться. Тебе духовная близость позарез. Нужнее, чем телесная. Опять покраснела. Тебе сколько лет вообще?

Много. Но сколько — не знаю уже.

Вот и перестань считать. Тебе навек двадцать девять.

Сорок мне навек.

Нет. Сорок — плохо. Давай хоть тридцать восемь?

Издеваешься?

Обязательно. Ну ладно. Ты все-таки не пропадай. Связывайся со мной, хотя бы ради тренировки.

Я тебя люблю, Мур.

М-да… Люди мне этого еще никогда не говорили.

А много ты с людьми говорил?

Тоже верно. Считай, что я польщен. Целую.

— Что это было? — с любопытством спросил Гарвин.

— Дракон. Удивлен, что ты выжил.

— Ты вот просто так с ним разговариваешь?

— Скорее он со мной. Надо же, впервые вижу, чтобы ты был так удивлен.

— Удивлен, — улыбнулся он. — Даже очень. Привыкнуть не могу. Я, сильнейший маг, должен потратить много времени и сил, чтобы только заглянуть в чье-то сознание, а ты легко разговариваешь с драконом.

— Он — со мной. Не понимаешь разницы?

Мур! Ар-Мур! Ты меня слышишь?

Орать не надо. Слышу. Не напрягайся. Сосредоточься на… ну, допустим на моем прекрасном хвосте. Или зубах. Представь себе меня во всей красе. Чешущим в затылке, например, или сидящим на заднице. И тогда спокойно окликай. Не сразу, но получится. Ты легко учишься. Слишком легко. Будь осторожна. Что-то сказать хотела или тренировка?

Тренировка. Гарвин тут восторгается.

Тобой? Это он правильно делает. Гарвин — это горелый эльф? Держи его при себе. Он сильный маг, а тебе нужен не только меч Проводника. Ну что, пока?

Пока.

— Он меня услышал. Он говорит, что я так могу не только с ним. Что и с Лиассом смогу. Странно, правда?

— Попробуй! — оживился Гарвин. — Попробуй его позвать. Прямо сейчас.

Лена сосредоточилась. Или подумала, что сосредоточилась. Представила себе Лиасса во всей его эльфийской красе, почему-то тот давний случай, когда она застала его полуголого за завтраком и он угощал ее пряниками.

Лиасс.

Ничего. Быстро она учится, конечно… Впрочем, это Муру орать не надо, а Владыка все ж не ар-дракон, а всего лишь гуманоид.

Лиасс!

аиллена… что…

Засияла линия прохода и материализовался Лиасс — ровно в таком виде, каким его представляла Лена: в одних штанах и босой.

— Случилось что-то?

— Извини, — смутилась Лена. — Я просто упражняюсь. Дракон сказал, что я могу говорить и с тобой. Ты меня услышал. И я тебя тоже.

Лиасс не без облегчения перевел дыхание.

— Ты испугала меня. Я думал, что-то произошло. И вообще… это так странно было. Слышать тебя.

— Разве ты не умеешь этого?

— Так — нет. Я могу позвать. Ты просто почувствуешь надобность встретиться со мной. Кое-кто может так же позвать меня. Твой амулет именно на этом построен: я чувствую наиболее сильные твои эмоции. Не красней, я отличаю радостные чувства от других. — Он сел рядом. — Только и успел, что начать раздеваться, захотелось поплавать. Чуть позже — и явился бы голый. Ты бы упала в обморок. Здесь красиво, правда?

— Это вообще красивый мир, — сказал Гарвин. — Спокойный. Интересно, Трехмирье хоть когда-то было таким мирным?

— Я не помню. Тебе нравится Сайбия?

Гарвин пожал плечами.

— Насколько мне может нравиться мир людей.

— И эльфов, — добавила Лена. — Не забыл?

— Этого, — серьезно ответил Гарвин, — я не забуду никогда. Аиллена, а ты не хочешь ли поплавать? Давай я закрою тебя от чужих глаз, искупаешься. Вода сегодня теплая. Я с утра… хотел на тот берег, так чуть на дно не ушел.

— Рано, — без упрека заметил Лиасс. — Ты еще довольно слаб, но это пройдет. И знаешь… — продолжил он по-эльфийски. Гарвин, не поднимая глаз, кивнул. Лиасс неторопливо пошел к берегу. Сейчас ведь разденется и поплывет. И нет чтоб в трусах. На всякий случай Лена повернулась в Гарвину.

— Что он сказал?

— Что рад видеть меня живым. Что любит меня, хотя ты в это и не веришь.

— А ты?

— Верю, — удивился Гарвин. — Он отец мне, и хороший отец. Он действительно любит меня… хотя это не повлияет на какие-то его решения. Конечно, Милита он любит больше, и Кайла, но так было всегда. И это нормально. Я, если честно, дочь тоже любил сильнее, чем сына. И Милита тоже. Ведь и ты любишь Маркуса больше, чем меня. Это нормально. А Милит лучше меня, но жену не любил, да и детей не очень. Знаешь, — он несколько смущенно улыбнулся, — у меня не было других женщин, пока была Вика. Хотя мы как-то почти на год расставались — отец отправлял меня по делам в дальние края, а она как раз была беременна, я не стал брать ее с собой. Вот вроде и строит глазки красотка какая-нибудь, у меня реакция соответственная — сама понимаешь, это не от ума, а как начинаю понимать, что запросто все кончится постелью, вдруг осознаю: не хочу. Не хочу я эту красотку. Обойдусь легко. А дома ждет Вика.

Он никогда никому этого не говорил. Его бы эльфы и не поняли: у них было в порядке вещей иногда расслабляться с кем-то, продолжая нежно любить супруга. И супруг никогда не обижался. Гарвин явно выбивался их этого правила. Лена погладила его руку, и он все понял, чуть улыбнулся, посмотрел на реку.

— Владыка уже в воде, так что можешь не отворачиваться. Отсюда ты его зад все равно не увидишь. Или хочешь домой?

— Хочу. Пора шута лечить.

— Меня тоже пора, — вздохнул Гарвин. — И лечи меня лучше ты. У тебя руки другие. Сестра все время так говорит. У тебя Дар, Аиллена.

* * *

К ранней осени шут поправился настолько, что уже усердно занимался физическими упражнениями: помогал эльфам то в поле, то на стройке, но только если Лена была под присмотром Маркуса. Черных эльфов, которые следовали за ней раздвоенной тенью, он почему-то в расчет не принимал. Собирать травы ее отпускали только в компании, да, собственно, она и не возражала, бродить по лесу в одиночку не тянуло, даже не потому что она боялась появления братьев Умо (а сколько их еще осталось, кстати говоря?), сколько испытывала вполне первобытный страх горожанки перед тайнами леса. Она легко могла заблудиться, если не в трех соснах, то в десяти. К тому же в окрестностях водились не только зайцы и олени с лосями, но и медведи с волками, и рыси, и росомахи. Она слушала уверения, что дикие звери очень редко нападают на людей, но предпочитала иметь вооруженный эскорт. Хоть стрелами, хоть магией. Шут очень охотно сопровождал ее, таскал мешок с травами, отыскивал всякие лесные вкусности. Ариана тоже любила его компанию. Он был очень тактичен, если чувствовал, что им хочется посекретничать, немедленно находил себе дело в сторонке, а чувствовал он безошибочно. Иногда с ними ходил Маркус, иногда оба, порой и Гарвин, не имевший какого-то особенного занятия в Тауларме. Эльфы неохотно работали с ним рядом. То есть работали, и разговаривали, и подшучивали вроде, но не упускали возможности этого не делать. С Леной и ее друзьями ему было легче.

Она обещала Лиассу, что зиму проведет в Тауларме и Сайбе. В восхитительном быту. Без решения мировых проблем, без войны, без восстаний, без свихнувшихся братьев Умо. Мужчины донимали ее часами, так что она сдалась и старательно (и безрезультатно) училась владеть оружием: кинжалом, все теми же метательными ножами и дареным арбалетиком, прикрепляемым к запястью, причем из арбалетика ее учили стрелять только в особо глухих местах. Оружие было секретным. Ей смастерили даже персональный лук, который она смогла натянуть, и шут теперь учил ее этим луком пользоваться, а его близкое присутствие только отвлекало. Впрочем, с пяти метров в дерево она попадала. Но что ведь удивительно: эльфы, сшибающие стрелы в полете, даже не улыбались, глядя на ее попытки. Давали советы, поправляли руки, переставляли ноги. Она целилась в то самое дерево, а тут подходил какой-нибудь эльф, вставал на колени, брал ее за лодыжку и ставил ногу как-то иначе. Меткость от этого не увеличивалась, но вот если стрела в дерево все же втыкалась, то намного глубже.

Она не спорила. Было даже интересно, только вот никак не удавалось добиться хоть какого-то успеха. Она могла бросать нож в дерево или пускать стрелы в специально сделанное чучело, но вряд ли — в живое тело. Конечно, был эпизод в ее жизни: Крон получил-таки кинжал в самое обидное место, но там ситуация была совсем уж…

А ведь ее и учили на случай такой ситуации. Когда уже некому будет защитить. Не приведи бог или кто-то еще дожить до этого.

* * *

Для укрепления здоровья Лиасс отправил их на отдаленную ферму. Гарвин ехать туда категорически отказался, Милит проектировал какое-то сооружение и был зверски занят, так что они поехали втроем…. Впрочем, не поехали: Лиасс тихо открыл им проход прямо из комнаты Лены, чтоб враги не подсмотрели, куда вдруг исчезла Светлая с компанией. Лена подозревала, что дело не в восстановлении здоровья, она и Маркус были здоровее многих, а ради одного только шута он не стал бы что-то затевать. Но и возражать она не стала, в конце концов просто так Владыками не становятся и просто так не выживают столетиями во взрывоопасном мире. Ему, наверное, виднее.

Неловкость была только в одном: фермеры вкалывали от зари до зари в самом прямом смысле, потому что шла уборка урожая, а урожай у них был ого-го, даже дети привлекались. А стоило Лене предложить свою помощь хоть в чем-то, хоть суп варить на всех — чуть в обмороки не попадали. Светлой не должно ручки пачкать. Лена разозлилась и начала точно так же пропадать в лесу — от зари до зари. Ферма стояла в месте, живописном до сладости, на границе леса и поля, солнце всходило над полем, проплывало над горами слева и исчезало за лесом. С четвертой стороны была речка.

Всяких трав и прочих будущих лекарств она набрала чуть не на весь Тауларм. Не гнушались они и сбором грибов и орехов, мужчины не возражали подстрелить какое-то зверье и закоптить его на зиму, ловили рыбу (даже Лена, хотя она — удочкой, а не острогой, как шут) и солили. Милый чудный быт. Лена наслаждалась каждым днем, наверное, радуясь обыденной и скучноватой жизни. Завтрак в большой и шумной семье (родители, их братья и сестры, дети и маленькие внуки), потом лес, дикий, местами непроходимый, по-дикому богатый, просто напичканный внезапными красотами, поздний ужин в той же компании, крепчайший сон в крохотной комнатке, которую выделили им с шутом, а Маркуса поселили с младшим братом и средним сыном хозяина. Ферма была большая и разноплановая. Скотину держали только для собственных нужд (Лена объедалась творогом, сметаной, плавно переходящей в масло, и сбитыми сливками, но почему-то не толстела), а хлеб и овощи выращивали и для продажи, и не только в Тауларме. При взгляде на картофельное поле (ни тебе колорадских жуков, ни тебе фитофторы) ей сразу вспомнилась помощь подшефному колхозу, который с техникой такое поле убрать не успевал, инженеров на помощь призывал, а тут десяток эльфов — успевал. Подкапывали-то ее с помощью некой конструкции, которую тащила лошадка, а выбирать все равно приходилось вручную.

Правда, эльфы разумно не засевали больше, чем могли обработать. Ферма была далеко, сезонные рабочие сюда не добредали, да и не рвались эльфы брать в работники людей — в Трехмирье это никогда до добра не доводило. Однако Лена знала, что поближе к Тауларму были и такие фермы, где работников нанимали, честно им платили и уж точно не экономили на еде. Пока скандалов не бывало. «Некогда на ферме скандалить, — пожал плечами шут, — видишь, как они работают».

Шут пытался помогать эльфам, но плечо у него после сильной нагрузки начинало болеть, так что не больно-то его помощь принимали, а вот от Маркусовой не отказывали, и барон Гарат, разувшись и раздевшись до пояса, сгибался в три погибели и не хуже картофелекопалки выкидывал из рыхлой земли крепкие клубни.

Сентябрь был ласковый и теплый, можно было даже купаться в речке — широкой, но мелкой. Эльфы это непременно делали, а Лена — только в лесу, где ее никто не мог увидеть. Шут составлял ей компанию. Собственно, шут не оставлял ее ни на минуту, не выпускал из виду, даже если делал что-то во дворе, вел себя почти как Гару — периодически вскидывал на нее глаза. И Лене не хотелось никакого одиночества, разве что с ним.

Они даже ходили просто гулять. Даже не делали вид, что по делу. Углублялись в лес не особенно далеко и брели, как дети взявшись за руки. Порой даже не разговаривали. Им и молчать было хорошо. Хорошо до полного идиотизма. Они расслабились, начисто забыв об опасности, в этих местах просто не могло быть опасности, так здесь все было патриархально, что стал легкомысленным даже бдительный Маркус. Однажды они умудрились сбежать даже от Гару. Тот был занят исключительно важным делом: закапывал обратно только что выкопанную картошку, эльфы сгибались пополам от хохота, стонали и повизгивали, а он и рад был стараться. Собственно, Лена с шутом не ставили цели избавиться от всех спутников, получилось это случайно, но они не пожалели. Листва чуть подернулась желтизной, начинала увядать трава, да и буйства цветов не наблюдалось, воздух был мягким, вкусным и осязаемым. На маленькой полянке шут наконец-то посмотрел на Лену, и в глазах его явственно читалось одно.

— Ой, — испугалась Лена, — что, прямо тут?

— Зайцев стесняешься? — улыбнулся он, обнимая. Плевать на зайцев. На все и на всех тоже…

— Какая парочка! — услышала она минут через… черт знает через сколько, ощущение времени совершенно пропадало, когда шут начинал ее целовать. Он вскочил, поднял ее, повернув к себе, защищающе обнял. Пальцы путались в пуговицах. И расстегнуто-то всего лишь три или четыре, а теряются…

— Шли бы дальше, — спокойно предложил шут. Лена прижала пытающее лицо к его плечу.

— Пойдем, — согласились у нее за спиной. — Через часик. Может, через два. А ты свободен. Топай.

Шут начал отступать, увлекая Лену за собой. Раздался топот, причем громкий, и за спиной шута Лена увидела здоровенного, не мельче Милита, мужика.

— Через час, — громко сообщил он, — баба старовата.

Лена посмотрела на шута. Он был напряжен и, пожалуй, испуган. Конечно, без оружия он не ходил даже в туалет, но что такое кинжал и даже потайной арбалетик против нескольких мужчин…

— Давайте лучше разойдемся мирно, — предложил он спокойно, — не стоит наживать серьезных неприятностей. Обижать Аиллену Светлую может оказаться опасным для жизни.

Здоровый смех из нескольких глоток. Этакое конское ржание. Человек шесть, не меньше. Разбойники? Нормальным людям здесь делать нечего.

— Ну повеселил, мужик! Ну спасибо! Значит, ты саму Светлую трахаешь. Ой, красивая сказка.

— А Светлая не женщина? — проворчала Лена.

— Так вот то-то и оно — женщина, — гоготнул верзила. На всякий случай Лена осведомилась:

— А как насчет проклятия? Очень хочется?

— А давай, красотка!

Шут внезапно отшвырнул ее в сторону — и началась схватка. У мужиков, слава богу, ни мечей, ни луков не было, тоже только кинжалы, а шут очень недурно владел этим оружием. Но он был один. Их шестеро.

Что мне делать, ар-Мур?

А? Чего? А, понятно. Не орешь. На помощь не зовешь, и то славно. Что делать? У тебя на поясе ненароком ножика нету? Вот и действуй.

Я?

Я не полечу. Учись защищаться. Хоть немного. А не хочешь — не защищай своего остроухого, зарежут сейчас — и все. Гудбай, май лав. Это я тебе.

Лена вытянула руку и всадила в удачно подвернувшийся зад стрелку из арбалета. Эти стрелки она лично смазывала неким замечательным составом, не убивавшим, но выводившим из строя. Смазывала — она, кисточкой, а вот готовили мужчины, стараясь не прикоснуться к кашице. Когда-то в другой жизни Лене довелось перечистить голыми руками два килограмма горького перца — кожа горела, словно опущенная в крутой кипяток, но капля кашицы, попавшая на предплечье Маркуса, заставила его тихонько подвывать, пока Лена не приготовила специальный отвар и не промыла это место. Получив в зад гвоздь, мужик даже не вскрикнул, но вот буквально через минуту, когда он, растопырив руки, наступал на Лену, состав начал действовать, и еще через тридцать секунд мужик забыл о сексе, о маме с папой и хорошей погоде. Он начал крутиться вокруг себя, хвататься за мягкое место, чтобы вытащить стрелку. Гвоздик. Без шляпки. Он мог уйти в мякоть целиком. Впрочем, даже если бы краешек торчал и мужик смог бы его выдернуть, его ощущения улучшились бы все равно очень нескоро. Лена всадила вторую стрелку в мощную ляжку верзилы, подумала и для надежности добавила еще одну. Сцена повторилась. Третий уже лежал под кустами и грустно созерцал толчками выплескивающуюся из перерезанных вен кровь. Четвертого шут угостил прицельным пинком в причинное место, а Лена уже знала, что бить он умеет жестоко и вовсе не страдает чрезмерным человеколюбием. Зато пятый развернулся основательно, и Лена так и не смогла уклониться, получила крепчайший удар в бок, даже заорать не сумела, и движением пальцев, доведенным до автоматизма, переключила арбалетик с одиночной стрельбы на очередь. Мужику хватило времени, чтобы двинуть ее еще раз, а потом он завыл вполне по-волчьи и, теряя сознание, Лена успела подумать, что на этот рев уж точно сбегутся эльфы…

Шут бережно похлопывал ее по щеке. Дышать было жутко больно, наверное, сломаны все тридцать ребер. Губы шута подергивались. Лена всполошилась.

— Ты ранен?

— Немножко, — кивнул шут, — и точно неопасно. Как ты? Очень больно?

— Ему больнее, — мрачно сообщила Лена, нет, не тридцать, всего три. Ну, четыре. Или два. Мужики вопили на два голоса. Или на три. Но очень громко. Так. — Что у тебя, Рош? Я перевяжу.

Он снял куртку. Порез на предплечье, действительно неопасный и даже не очень глубокий. Несколько лет назад Лена бы впала в панику, пришла в ужас и была бы в предобморочном состоянии, увидев это, а сейчас довольно резво отхватила рукав рубашки собственным стеклянным кинжалом и этим обрывком крепко перевязала ему руку. И только потом увидела кровавое пятно на штанах.

— Я стрелку уже выдернул. Совсем чуть-чуть задела, — виновато пояснил шут. Лена впала в панику, пришла в ужас, а от предобморочного состояния спасло только то, что она из него и не выпадала, потому что одно ребро все-таки точно было сломано и отчаянно болело. — Лена, ничего, сейчас домой доберемся, ты лекарство дашь и все… Ну ты же видишь, я не ору, значит, не так чтобы…

Ну что, справилась?

Я в шута попала!

Убила? Ну а чего тогда визжишь? Вы, бабы, визжать такие мастерицы, что умеете это делать даже телепатически. Серьезно ранен?

Больно!

Потерпит. Он у тебя стойкий. А то зови на помощь. У тебя помощников много.

Они в Тауларме. Здесь только Маркус, а он не услышит.

Это почему?

Шут сел на траву рядом с ней.

— Лена, правда, я крови выдавил побольше сразу… Это можно терпеть. Ты сейчас отдохнешь, и пойдем домой. Не волнуйся, идти я точно смогу.

Из леса вылетело черное чудовище и вцепилось зубами жутковатого вида в руку с кинжалом. Верзила, которого окончательно из строя не вывели даже два прямых попадания, завизжал ничуть не слабее, чем Лена. Гару выплюнул руку и вцепился в горло — и визг захлебнулся. В следующую секунду Гару уже бестолково тыкался Лене в лицо, яростно работая языком и периодически отвлекаясь на то, чтоб лизнуть и шута. Через несколько минут примчался Маркус — как был полуголый, зато с мечом в руке.

— Здорово, — обрадовался шут. — А ты как? Крики услышал?

Убедившись, что они не при смерти, Маркус плюхнулся на траву. Розовый язык Гару прошелся и по его щеке.

— Нет. Я вообще не знаю… Просто понял, что с вами… Еще раз одни в лес пойдете… Что это за скоты?

— Нне зннаю, — высоким голосом сказала Лена. Мужчины немедленно всполошились, Гару еще активнее зачавкал, облизывая Лене все, что подворачивалось под язык, шут успокаивающе взял ее за руку, а Маркус, подумав, ликвидировал истерику в зародыше, показав Лене кулак. Скоро подоспели эльфы, которых встревожил внезапный побег Маркуса. Они едва не подрались за право нести Лену на руках, но она отказалась, потому что болевший бок вовсе не мешал переставлять ноги. Тогда они принялись за нападавших. Покойников было два, и оба истекли кровью: одному только что перехватил горло Гару, а вторым был тот придурок, у которого не хватило ума перетянуть руку собственным же ремнем, он так и смотрел на рану, пока не умер. Четверо были живы, потому что в общем вое даже Лена отчетливо различала четыре голоса. Чудный квартет. Шут хихикнул:

— Я бы к ним тоже присоединился. Горит — хуже, чем он иссушающего огня, ей-богу. Пойдем, Лена? Да не переживай, я даже хромать не буду. А эльфы этих доставят.

— Или перережут, — с философским равнодушием поправил Маркус. Не перережут. Накостыляют, возможно, но непременно доставят если не в Сайбу, то к Лиассу. Они демонстративно соблюдали человеческие законы, а законы Сайбии карали самосуд, если удавалось его доказать. А удавалось редко.

Маркус взял ее под руку, потому что она пошатнулась. Вот интересно, почему стукнули в бок, а кружится голова? И тошнит еще… Но ноги переставляются, значит, все нормально. Шут действительно практически не хромал. Нога огнем горит, и, может быть, руки — он же выдавливал кровь… И это я в него попала.

Шут поцеловал ее в уголок губ.

— Выкинь эти глупости из головы. Они бы меня убили, если не ты. В лучшем случае покалечили бы. Сейчас доберемся до дома, ты промоешь ранку своим отваром, и все пройдет. В конце концов, так или иначе пройдет через несколько часов, ты же знаешь. Это безвредно.

— Рассказать-то можете? — спросил Маркус. — Это что, Делиена их угостила? Ай молодец.

— А если бы я ему попала не в ногу?

— А если бы на него напал бешеный бегемот? — передразнил Маркус. — Попала же в ногу.

— По касательной, — уточнил шут, — неглубоко. Если бы не жгучка, я б и не заметил. Ты сразу двоих из строя вывела. И еще двоих потом. Ты — четверых, а я только двух. Понимаешь, что спасла нас обоих?

— Не понимает, — вздохнул Маркус, — а вот если ее ущипнуть как следует?

— Не надо, — не позволил шут, — он ее ударил, ей и так больно.

До дома было около получаса ходьбы, но Лена еле доползла. Ребра все-таки целы. Наверное. Она запретила впадать в панику, бежать за лекарем и тем более мчаться в Тауларм. Шут и Маркус одобрительно переглянулись. Все правильно. Справляться своими силами, лечиться лекарствами, если не помогает — магией, драться мечом, если не получается — магией, а если уж совсем не получается, брать за руки Аиллену и ждать, когда она поможет сбежать. В следующем Странствии будет именно так. Пусть дожди, пусть война, пусть мороз, нельзя просто бездумно скакать из мира в мир. Не то чтоб она ощущала потребность в трудностях, упаси бог, но Странствие не должно быть всего лишь прогулкой. Неспроста сестрички ходят только пешком и никак не только летом. Она и так облегчила себе жизнь, насколько это вообще возможно: обзавелась носильщиками-добытчиками-защитниками…

Нейтрализатор был у нее приготовлен, хранился на холоде в плотно закупоренной баночке. Так он оставался пригодным почти месяц. Она промыла ранку (и в самом деле поверхностную) с помощью сделанного по ее заказу еще в Тауларме подобию шприца, и шут быстро довольно заулыбался: действовал отвар так же быстро, как и кашица с прозаическим названием «жгучка». Порез на руке даже зашивать было не нужно, Лена тоже промыла его, смазала своим бальзамом и крепко перевязала. Лечить разбойников ей не дали эльфы («Пусть помучаются, Светлая, это чепуха, не смертельно и даже не опасно, пройдет»), она и не стала настаивать.

Труднее всего оказалось снять платье. Руки упорно не поднимались, потому пришлось снимать его через ноги. Синяк был впечатляюще багровым. Шут осторожно помял ей бока, прислушался и не очень уверенно сказал:

— Вроде бы не сломано. Но ты все ж скажи, где мазь держишь. Хуже точно не будет. А то, может, позовешь Владыку?

— Ага. Владыка, я пальчик порезала и коленку ушибла…

— Как знаешь. В общем, неопасно, но тебе будет больно.

— Сам говоришь, что у меня мази чудодейственные.

— Говорю, — засмеялся он. — Давай-ка полежи…

Лена, не споря, забралась под одеяло. Если дышать неглубоко и не шевелиться, то и вовсе даже ничего. Нет переломов. Все-таки нет. Субъективные ощущения можно не учитывать, потому как повышенной терпеливостью к боли она никогда не отличалась, а уж философским отношением к ней особенно.

Странно. Внезапно сформулировавшиеся самотребования к собственным будущим Странствиям казались нерушимо правильными. Может, внушил кто? Надо будет потом поговорить об этом с кем поумнее и поопытнее, хоть с Лиассом, хоть с драконом…

Она уснула, хотя был белый день, и благополучно проспала до рассвета. До предрассветного холода, точнее. Отчего-то это было самое холодное время суток, даже в доме начинали стучать зубы. Рядом неслышно дышал шут, он был теплый, и Лена прижалась к нему битым боком. От движения стало больно, а потом нормально, особенно когда он, не просыпаясь, обнял ее. И ничего больше не надо. Малюсенькую комнатку, набитый свежим сеном матрац (и никаких тебе ароматизаторов и освежителей воздуха), кусок хлеба с сыром, родниковую воду и ощущение, что он рядом. Лена поразмышляла, почему шут так переживает, что у них не может быть детей, ведь больше, чем она… Впрочем, это довольно просто: ее страдания на эту тему приутихли по достижении критического для материнства возраста: после тридцати пяти она уже не хотела рыдать о своей загубленной жизни, глядя на маленьких детей. Потому что было поздно. А шут — мужчина, ему никогда не поздно. Знал он о том, что навсегда лишается возможности иметь детей, когда соглашался на коррекцию? Знал, наверное. В двадцать два года инстинкт отцовства еще может спать крепчайшим сном. Потом он не встречал женщин, от которых хотел бы иметь детей, пока не заметил в огромной тесной толпе растерянную неуклюжую тетку в черном платье… Маркус тогда решил, что шут видит Странниц, как и он сам, даже когда те не хотят быть узнанными. А он не видел. Ему неинтересно было, Странница Лена или нет. Он даже не понял, почему обратил на нее внимание.

Какая она одинокая. Ну посмотри на меня, сестра, и тебе станет полегче. Одиночество в толпе — это немногим знакомо и понятно. Увидела, конечно, меня трудно не увидеть, только все равно… не так увидела. Почему такая растерянная? Что-то случилось. Она не поглазеть на казнь пришла, ей неинтересно любоваться, как шут встанет на колени и попросит милости. Не нравится ей, когда людей ставят на колени. Даже интересно, чем это может кончиться. Ух, какие лица. Как увлекательно, как зрелищно: стеклянный крест, чистая рубашка — чтоб кровь виднее была… Говорят, эти плети рвут кожу даже через куртки. Больно, наверное. Да что это я — наверное… Наверняка. Ну-ну. Любуйтесь. Сладостно, когда кого-то унижают, греет мысль: а не меня… есть только хочется. Вот сейчас как забурчит в животе на всю площадь, Карис мастер в усилении звука. Зачем крест ставят стеклянный? Ну и прочный, а что, бывало, что кто-то ломал деревянный? Ага, выворотил из помоста, хрястнул о колено — и ну махать половинкой. Хотя зрелище красивое — он же прозрачный, я словно к воздуху привязан.

Одинокая. Совершенно несчастная. Некуда идти. Это неправильно. Женщина всегда должна иметь дом… Даже у шута есть…

Ага, кажется, начинаем. Ух… и правда больно. Сколько я могу выдержать? Когда я сломаюсь и перестану себя уважать на радость толпе, на счастье Рины? Ей все казалось, что я слишком горд для своего низкого происхождения…

Испугалась? почему? даже не испугалась, в ужасе. Кто там с ней? О, неужели Проводник? Успокоит. Говорят, они мастера успокаивать, ведь всяких приходится водить через Границы. Ее тоже? А жаль…

Наверное, надолго меня все-таки не хватит, потому что больно очень. А это всего второй кнут. Десять? десять выдержу, даже, может, двадцать. Потерять сознание не дадут, это Карис тоже умеет, хотя маг средней паршивости. Кровью тоже не истеку за это время. Сломаюсь. Сдамся. И все будут довольны — и Родаг, и Рина… Толкать ее, конечно, нельзя было — женщина все-таки, к тому ж королева, но так уж опротивела, что… нет, нельзя. И прощения просить надо было. И попрошу. Пусть она расценивает как хочет, но я должен извиниться. Думаю, возможность такая будет, Родаг непременно захочет увидеть меня хоть еще раз. А Рина непременно захочет меня по полу размазать. Если б она понимала, что я собственность короны, но не ее собственность… Конечно, я всего лишь шут, а она королева, но ведь прежде всего мы мужчина и женщина, и не стоит так унижать мужчину. Ага, а женщину можно публично оттолкнуть. Нормальный король бы меня просто повесил за это, и был бы совершенно прав. Родаг даже не понимает, насколько ко мне привязан. Боится осознать, что я ему ближе брата. Король. Король и шут.

Нет, двадцать — вряд ли. Паузы между ударами большие, кровь течет. Уже и штаны мокрые. Хорошо хоть, что мокрые только от крови. Что смотрите? Нет уж, крика точно не дождетесь, полукровки выносливые, как эльфы, а эльфы не кричат. И я не закричу. А вот улыбку не хотите ли? нате! Смотрите, как шут смеется над вами.

Ушла… Это хорошо. Может, он избавит ее от одиночества. Поддержит. Она нуждается…

Чего там палач шипит? Проси? Ну и ему улыбнемся. Он что, он при исполнении. Растерян. Смешно. Растерянный палач. Нет уж, не буду я просить. Никогда не проси, палач. Ни на кого не надейся. Не вставай на колени на радость толпе. Вообще не доставляй радости толпе.

Я не встану, слышишь?

Куда она? С ума сошла?

Ты? Ты хочешь помочь? Зачем? Не надо. Не рискуй. Я все равно не надеялся. Нет надежды. Умерла задолго до появления людей. И даже до появления эльфов. Я скажу нужные слова, и все кончится.

НЕТ.

Что это? Что это такое?

Нет? Ты… не надо. Не стоит. Я рад, что тебя увидел. Теперь легче. Я скажу. Я обязательно скажу. Я сумею. Ты не думай. Я же не идиот.

НЕТ.

Ой. Ой, мама… Шут повернулся на бок, припал к ее плечу и засопел. Глазные яблоки двигались под веками, он видел хороший сон и чуть улыбался. Память спящего человека — и он даже не заметил, как не заметил Милит. Нет, с этим определенно надо поосторожнее.

Мур.

Ишь, замурлыкала… Молодец. Хорошо позвала. Негромко, деликатно. Ну что, живая? Больно-то сильно?

Не смертельно.

А я что говорил? Нет, конечно, тебе лучше боли не испытывать, но уж коли так случается, то и потерпеть не вредно. Особенно если не смертельно. Балуют они тебя.

Ты даже не представляешь, как балуют. Знаешь, я сейчас была в памяти шута, а он даже не проснулся.

Я ж говорю — деликатно. И говорю, что учишься слишком быстро.

Я не нарочно.

Ага. А я тебе поверил. Ладно, не обижайся. Не рассказывать же тебе о подсознании, ты не меньше моего об этом знаешь.

Меньше, но это неважно. Скажи, мое Странствие ведь не должно быть… прогулкой?

Э… хм…

Я не должна убегать при малейшей опасности, верно?

Я думал, ты до этого лет через двадцать дойдешь. С учетом твоей быстрой обучаемости. Да, Странствие не прогулка. Ничего, не переживай, ты только начала. Но уже сообразила. До других порой столетиями доходит.

Ты точно не знаешь, в чем мое предназначение, или просто не хочешь мне говорить?

Точно не знаю. То есть не знаю вовсе. Знаю, что оно у тебя ЕСТЬ. Владыки не приходят в мир просто так. Дарующие жизнь — тем более. А уж одновременно… Ты, в общем, правильно себя ведешь… обычно. Сначала руки. Потом магия — их магия. И только если это не помогает — твоя.

А если их убьют?

Рассказать тебе, что смерть — постоянный и неизменный спутник жизни? Конечно, ежели врага своего увидите, можно и не стесняться. Все сразу — и руки, и магия, и ты… Я впервые вижу, чтобы у Светлой был сознательный враг. Синяки большие?

Ой.

Понятно. Бодяга, говорят, помогает.

Учи меня…

Наглая девка! Ой наглая… Ладно. Отдыхай. Я смотрю, не собираешься под крылышко Владыки мчаться?

Повода нет.

Хорошо. Однако поговорить с ним попробуй. Или с эльфами своими. Впрочем, вояка не особо чувствителен, может не услышать, а второй — парень способный. Устаешь от разговоров со мной?

Уже нет. Я тебя люблю, Мур.

Э… Хм… ну, я тебя, наверное, тоже. Хотя это не самое драконье чувство. Пока.

Лена поцеловала макушку шута, погладила худое, но мускулистое плечо. Стоял на эшафоте и думал о всякой ерунде. Взволнован не был. Принял как должное. Как данность, Чуть ли не пари на самого себя заключал. Шут сонно заморгал, улыбнулся, ответно поцеловал что подвернулось, прикоснулся пальцами к синякам и снова заснул, прижимаясь щекой к ее плечу.

Интересно, почему вдруг сложились эти правила? Почему она вдруг решила, что надо так и не иначе? Хорошо Странницам, ходят себе спокойно и никто их не обижает, никаких братьев Умо на них нет (и слава богу) и даже разбойники в лесу на них не кидаются с гнусными целями… Они просто не поверили шуту и Лене. Светлая — она святая, ей мужчины без надобности. Ага. Щас.

Лена постаралась вспомнить Новосибирск (почти не получилось) и родителей (получилось ненамного лучше). В счете времени она запуталась уже окончательно, потому что за время их странствий никак не прошло восьми лет, если говорить о субъективном времени. Года два, может, три. Надо спросить эльфов или Маркуса, хотя ясно, что именно они ответят. Гарвин лениво поинтересуется, зачем ей это надо и какая ей разница, если она ни на год не постарела, Маркус пожмет плечами и признается, что давно перестал считать и ему все равно даже, сколько ему самому лет, чувствует себя бодро, а это главное. Милит, хоть и не так прост и незатейлив, как кажется (или старается казаться?), особенной склонностью к вопросам мироздания вообще и Странствий по мирам тоже не страдает. А шуту все равно, куда, когда и на сколько лет, если с ней.

Вместе с воспоминаниями гасли и угрызения совести. Через триста лет она действительно начисто забудет и Новосибирск, и свой патентный отдел, и Ирку Велихову с Женей Комаровской, и папу с мамой, а если вдруг и вспомнит, то постарается уверить себя в том, что родители ее тоже забыли каким-нибудь магическим образом… А Ирку с Женей не так и жалко было, потому что они хоть и подруги (не путать с подружками), все-таки отвлекутся на свои дела, семьи, подростков своих домашних разной степени управляемости и если даже будут о Ленке Карелиной иногда с грустью и недоумением вспоминать, то все реже и реже… Как и она о них.

Ирка, Женя и Лена были хорошими подругами. Дружба была проверена и временем, и проблемами, и радостями. Лена полагала, что лучше и быть не может, пока на ее голову не свалился Маркус, а там и остальные. Наверное, в ее нынешнем отношении к друзьям было чересчур много эгоизма. Они заботились о ней, но не наоборот. Вот больное плечо помазать разрешали, куртку заштопать, рану перевязать, а в теплую погоду и возле теплой речки и посуду после ужина помыть, но не больше. Лена не оставляла попыток делать для них больше, даже готовить немножко научилась, только как она ни старалась, у мужчин почему-то супы получались существенно вкуснее, а изящно нарезанного хлеба с сыром им не требовалось: вот уж ерунда, каравай можно просто наломать… и Лена соглашалась: хлеб, которого не коснулся нож, почему-то был вкуснее, особенно свежий и уж тем более горячий. Пару раз застав ее за стиркой своих рубашек, мужчины устраивали грандиозные скандалы и клялись, что если она не прекратит, они начнут ее трусики стирать по очереди, и Лена сдалась. Мужчины попались какие-то очень уж самодостаточные… И такие заботливые, даже насмешник Гарвин. И это было до того приятно, что слезы на глаза наворачивались. Маркус даже сказал как-то, что если она до сих пор умудряется ценить их заботу, а не считать ее чем-то само собой разумеющимся, то ему хочется о ней заботиться и впредь. Ну вот что тут скажешь? Хочется ему. Ей ведь тоже хотелось! Ей хотелось стирать им рубашки и чистить сапоги, пока они добывают для нее ужин и дрова для костра, ставят палатку и таскают траву и ветки, чтобы ей помягче спать было. Бесполезно. «А мы тоже хотим есть, едим намного больше, чем ты, и у огня погреться любим. Так что о себе заботимся ничуть не меньше. Что нести? Ага, сейчас, ты палатку потащишь, а я рядом просто так пойду. Ты хоть понимаешь, что мне три этих палатки нести легче, чем тебе этот твой мешок с одеждой? Ты понимаешь, что мы просто сильнее? По природе?» И все. В Новосибирске такие мужчины не водились. У Ирки муж был, конечно, во многом скотина порядочная, но деньги добывал, домой приносил (почти все), однако при этом его не волновало, что Ирка тоже работает, ему был необходим горячий ужин, белье, рубашки, носки, выглаженные штаны, и по ночам желания и настроения Ирки он учитывал не очень. Комаровский был почти идеалом: домашние дела на мужские и женские не делил, Женьке помогал так же легко и естественно, как помогал Лене Маркус, не гнушался приготовить ужин, если приходил раньше Жени, и постирать, и к пацанам в школу на родительские собрания бегал. Зарабатывал, правда, не так чтоб, но подруги Лене достались неглупые. Ирка зато щеголяла в норковой шубке (Велихов денег не жалел и десятую розовую кофточку лишней не считал), а Женя дома не уматывалась. Лену в качестве подруги жены одобряли оба мужа. А что? Женщина положительная, не вертихвостка, не надоеда, не кокетка и вообще…

Не верилось, что в жизни Ирки и Жени прошли минуты. Не верилось, что мама едва успела картошку почистить в суп, она непременно варила на обед суп и пилила Лену, что та суп не ест. Эх, мама, видела б ты, как дочка суп рубает прямо из котелка, подставляя под ложку толстенный кусок хлеба… Минуты — и годы. А если и там — годы? Тогда ведь тем более ничего не изменить.

Вот еще одно оправдание для самой себя. Почему шут находит ее забывчивость естественной? Что тут естественного — забыть близких? Ей-то и сказки рассказывали, и в зоопарк водили, у нее замечательные родители и прекрасные друзья…

Проснулся шут и первым делом начал снимать с нее ночную рубашку, но без всяких эротических целей: посмотреть, как выглядят ее синяки. Синяки ему не понравились очень, он задумался, нахохлился, потер переносицу.

— У меня или Маркуса уже светлеть бы начали, а у тебя вон еще какой черный… Лена, надо бы…

Без намека на стук вошел Гарвин. За это Лена наградила его взвизгом и швырянием сапога. Гарвин-то сапог поймал, а вот у Лены от резкого движения выступили слезы на глазах. Шут загородил ее и недобро напомнил:

— Тебя, кажется, просили стучать, прежде чем войти.

Гарвин отстранил его, точнее попробовал отстранить, шут уперся, и эльф просто отшвырнул его в сторону. Лена собралась было возмутиться, но в светло-голубых глазах была такая тревога, такая озабоченность, что возмущение застряло на полдороге. Не задержав на Ленином бюсте даже секундного взгляда, Гарвин принялся рассматривать синяки, осторожно поводил над ними ладонями — Лена почувствовала холод — и облегченно вздохнул:

— Ну теперь, полукровка, ты можешь дать мне в глаз.

Шут, сердитый и колючий, завернул Лену в одеяло.

— Ты же знаешь, она смущается.

— А ты знаешь, что меня ее сомнительные прелести не волнуют. Но волнуют возможные переломы. Аиллена, в одном ребре все-таки трещина. Давай исцелю…

— Это опасно для жизни? — сухо спросила Лена, не обидевшись на «сомнительные прелести».

— Ты знаешь, что ничуть. Но больно. А ты плохо переносишь боль. Даже для человека.

— Тогда обойдусь. Кто тебя позвал?

Гарвин помедлил, помялся, но все-таки сказал:

— Разве не ты?

Шут перестал застегивать штаны и сел на кровать:

— Ты услышал ее?

Гарвин неопределенно пожал плечами.

— Мне показалось. Потом… потом я понял, что с ней плохо… Вот и пришел.

— Поздновато.

— Я пришел вчера. Только Маркус сказал, что она спит, и я не стал беспокоить.

— Ты испугался за нее? — тихо спросил шут, и Гарвин тихо ответил:

— Да.

— Только стучаться все равно надо, — буркнула Лена. Бесполезно. Трудно избавляться от привычек. Особенно если привычкам сотни лет. Если Гарвин не видит ничего странного в том, чтоб вломиться в комнату, увидеть неодетую женщину и даже глаза не отвести из вежливости, то он не поймет и очень простой истины: если его не смущает такая ситуация, то она может смущать женщину. Уловив ход ее мыслей, Гарвин решил ее утешить:

— Аиллена, ну я уж столько обнаженных женщин видел…

— Меня зато немного мужчин видели обнаженной, — проворчала Лена. Гарвин удивился:

— Но я-то уже видел. Я же тебя лечил.

Шут чмокнул ее в щеку:

— Он безнадежен. Может, правда дать ему в глаз? Тем более что сам предлагает…

— Что такое Приносящая надежду? — очень кстати спросила Лена, внезапно вспомнив, что шут в первые недели называл ее практически так же. То есть не называл. Он искал объяснения своему поведению, своим ощущениям и все время повторял, что он жил без надежды уже очень-очень давно, а появилась Лена — и надежда вернулась. И Лиасс называл ее так, когда приходил в Сайбу за помощью. И Милит. Гарвин неопределенно пожал плечами, а шут явно понял, что к чему.

— Так… Не Аиллена. То есть об Аиллене есть легенды, в книгах есть воспоминания о Дарующей жизнь, какие-то признаки, по которым ее можно отличить от Странниц. Мне кажется, мы… то есть эльфы… потому и относимся к Странницам доброжелательно, что одна может вдруг оказаться Аилленой. Так и случилось.

— А Приносящая надежду?

— От кого ты вообще о ней услышала?

— От Милита, — усмехнулся шут. — Он чуть не упал, когда услышал, что ее зовут Лена. Гарвин, ты б уж лучше просто врал неприкрыто, тогда б, может, и получилось. А ты мнешься, заикаешься, в сторону уводишь. Тебя не спрашивали, что такое Аиллена. Тебя спрашивали, что такое Лена.

Гарвин подарил ему не самый приятный взгляд.

— Ну так и догадался бы, что я не хочу об этом говорить. И почему не хочу, тоже догадался бы.

— А я догадался, — пожал плечами шут. — Отвернись, я ей синяки смажу бальзамом. И ответь, авось, тебе легче станет, если в сторону смотреть будешь.

Гарвин покусал нижнюю губу и отвернулся. И отвечать не спешил. Гарвин очень не любил говорить только об одном: о пророчествах, на расшифровку которых убил сто лет. Так не любил, что у Лены возникало подозрение: врет, что потерял всякое уважение к пророкам и пророчествам, скорее, нашел что-то, ему не понравившееся или его испугавшее.

— Лена — из предсказания. Но говорить об этом я не хочу. Потому что это самое туманное и путаное предсказание из всех, о которых я вообще слышал.

— И потому самое популярное? — невинно удивился шут, закрывая баночку с чудодейственным бальзамом. — Раз даже Милит о нем слышал…

— Нет, не самое… и вообще непопулярное. О нем мало кто слышал… то есть слышали все, но почти никто не знает его даже близко к тексту. Почему ты не спрашивал у Владыки?

— Потому что в пророчествах лучше тебя не разбирается никто. Владыка сказал.

— Зеркало с этим связано? — поинтересовалась Лена. Гарвин нехотя кивнул. Шут, как-то сразу ставший серьезным, уточнил:

— Оно начинает сбываться?

Лена успела надеть ночную рубашку, забраться под одеяло и даже немножко поразмыслить, прежде чем Гарвин, явно преодолевая себя, произнес короткое «да». И чего так переживать из-за давнего бреда свихнувшегося мага? Ну пусть начались совпадения, и пусть Гарвин стал ее спутником именно потому, что увидел какие-то совпадения, а вовсе не из желания держаться подальше со своей некромантией — ей-то что? Пятнадцать лет прошло в Сайбе с тех пор, как открылось Зеркало перемен, а перемены все не наступают, и наверняка даже в Гильдии магов об этом Отражении все успели забыть. Разве что Балинт порой поглядывает: не изменилось ли чего.

— Не страдай, — сказала Лена, — я тебя не собираюсь расспрашивать. Не хочешь говорить — не надо. Я все равно не верю в свое особое предназначение.

Гарвин обернулся, убедился, что ее стыдливость не пострадает, и придвинул табурет ближе к кровати.

— Ты не верила, что ты Странница. Не верила, что ты Аиллена. Не верила, что сможешь Даровать жизнь просто поцелуем, как Милиту. Прикосновением, как мне. Что можешь разговаривать с драконом и можешь позвать Владыку. И меня. И Маркуса. Он вчера тебя услышал. И… не сердись на меня. Аиллена. Я слишком долго прожил, не особенно считаясь с окружающими. Не считай меня мужчиной… в данном случае.

Шут улыбнулся.

— Она и не сердится. Ладно, я пойду умоюсь да еду притащу. Лена, даже не спорь. Есть надо всегда.

— Много мы с тобой ели, когда с ожогами лежали? А ей эти синяки — что нам с тобой те ожоги. Аиллена… Давай сращу трещину. Почему ты вдруг уперлась?

— Все должно быть естественно, Гарвин. Не спрашивай, почему я так решила. Само решилось. Если бы это было опасно, я б не спорила… а ты бы и не спрашивал.

Гарвин не ответил, но не сводил с Лены немножко странного взгляда. Лена высунула руку из-под одеяла и погладила его по щеке. Эльф даже не улыбнулся. А спрашивать бесполезно, если не захочет, не скажет, с три короба наврет убедительно, и нет шута, чтобы отличил правду от лжи. Что там за пророчество про Лену, которая произносится не Лена…

Гарвиново. Гарвиново видение, о котором он молчит. То есть было и старое забытое и непопулярное пророчество о некой Приносящей надежду, которое Гарвин изучал, может, особо пристрастно, потому что сам…

— Не бери в голову, — посоветовала Лена. — Что ты ни говори, я в пророчества все равно не верю. При желании любой текст, особенно бредовый, нетрудно подогнать под события. Я ж тебе рассказывала про Нострадамуса.

— Текст можно, — согласился он. — И даже картинку. Нет, я не собираюсь нагружать тебя этим… но, Лена, так много… В общем, постарайся, чтобы с тобой всегда хоть кто-то да был. Ни в коем случае не оставайся одна. Пусть полукровка, пусть хотя бы собака. Ни в комнате, ни на улице. Я понимаю, что это тяжело, что любой нуждается в одиночестве…

— Ты что-то видел? — прервал его шут, ставя на стол деревянный поднос. Гарвин поморщился. — Я не спрашиваю, что именно, но…

— Не оставляй ее — и все.

— Легко. Ты есть с нами будешь? Гарвин… я, может, не слишком верю в пророчества, зато верю в чутье эльфа, прожившего в пятнадцать раз больше, чем я. Я не оставлю ее одну.

— Я не останусь одна, — подтвердила Лена. Ее беспокоила озабоченность циника Гарвина. — Это не в тягость. Шут мне никогда не в тягость.

Гарвин неожиданно улыбнулся.

— А я иногда нуждался в полном одиночестве. Хорошо, что Вика меня понимала.

— Тебя и Лена понимает.

Гарвин посидел, низко опустив голову, потом посмотрел на шута.

— Понимает. Да. Она тебе говорила, что я наблюдал за вами ночью?

— Нет. И поверь, я тебе этого не спущу.

— В глаз дашь?

— Грубо. Я тебя посажу в лужу. Над тобой просто будут громко смеяться.

— Вообще, я не на вас смотрел, а на ауру, — сказал Гарвин, и это прозвучало как попытка оправдаться. — Я думаю, вы ничего не помните, потому что поток слишком сильный, просто вихрь… Поток — ее. Но что ты возвращаешь ей?

Шут пожал плечами и поставил Лене на живот изящную тарелку. Гора творога с ягодами и совершенно холестериновой сметаной. Нет. Это ж надо догадаться — в творог бахнуть взбитые сливки! Вот вкуснятина-то… Мужчинам досталась яичница с остатками вчерашней дичи — у эльфов еда не пропадала. Лена, несмотря на не самое лучшее самочувствие, навернула всю гору, да еще с весомым ломтем теплого еще хлеба, запила чаем и только потом сообразила, что чай был лекарственным.

— А Маркус где?

— Дрова рубит. Слышишь? Как начал с утра, так и остановиться не может. А ты, Гарвин, не подсматривай больше за нами, хорошо?

— Буду, — признался Гарвин. — Может, даже ночью. Ты помнишь, что я даже дела никакого не имею? Милит вон не только вояка, но и строитель, сестра не только целительница, но и просто лекарь, даже малыш Кайл амулетами занимается. А я — ничем. Потому что…

— У нас таких называли учеными, — перебила Лена.

— У нас тоже называют. И я считаю, что это тоже дело. Ты нас изучать решил?

Гарвин вдруг сделал какой-то жест. Разом пропали все звуки: птичий пересвист, радостное тявканье щенка, стук топора. Шут вздрогнул.

— Я буду вас изучать. И больше тебя, чем ее. Так что приготовься.

— Пожалуйста. Мало меня маги изучали…

— Маги? — скривился Гарвин пренебрежительно. — Убогие маги, если даже Балинта не смогли подготовить для существования рядом с собой. Здесь нет ни одного по-настоящему сильного мага. Сравнимого хотя бы с Кайлом. А уж с нами…

Шут бесстрашно посмотрел ему в глаза.

— Ты пугаешь меня?

— Наоборот. Успокаиваю. Тебе не будет так плохо, как после ваших магов. Когда тебя корректировали, тебе было плохо?

— Я едва выжил.

Гарвин вдруг взял его за руки… вцепился ему в руки. Шут судорожно втянул в себя воздух, вскинул голову и так и замер. Гарвин не выпускал его взгляда. Воздух вокруг словно сгустился, заискрил, голубые глаза стали похожи на Зеркало перемен — тусклое серебро без намека на голубизну, но глаза шута оставались сине-серыми, а вот лицо медленно белело и дышал он как-то через раз. По-настоящему Лена не испугалась — то ли не успела, то ли внутренне была убеждена в том, что Гарвин не причинит шуту серьезного вреда. Однажды Лена видела, как Верховный маг заглянул в глаза шуту и Маркусу, и оба свалились без сознания, а когда Гарвин разжал руки и молниеносно провел ладонями вдоль лица шута, словно стирая что-то, тот заморгал, вздохнул глубоко и расслабился, но не упал, лицо почти сразу обрело обычный цвет, губы порозовели…

— Что это было?

— Да так, — неопределенно ответил Гарвин, выглядевший одновременно удивленным и удовлетворенным… и даже испуганным. — Я не проникал в твои тайны, или твои мысли, или в твое сознание.

— Ну и проникал бы.

— Незачем. Твои мысли — твои. Меня интересует нечто другое. Не спрашивайте. И… и не рассказывайте. Даже Владыке.

— Если он спросит прямо, я не смогу обмануть.

— Сможешь, — усмехнулся Гарвин. — Я стер твою коррекцию.

Шут растерялся. Очень растерялся. Гарвин ободряюще похлопал его по здоровому плечу.

— Ничего, твоя привычка к правде осталась, но при острой необходимости ты сможешь соврать. И никто не усомнится в том, что ты, как всегда, честен. Даже наш дорогой враг. Почему ты испуган? Твоя верность королю в коррекции не нуждается. Твоя честность — тоже.

— Зачем ты…

— Затем, что это тебя убивало, — отрезал Гарвин, — а ей ты нужен живой. Или у тебя не бывало беспричинных головных болей, да таких, что жить не хотелось? Внезапных признаков дурноты? При том что ты совершенно здоров. Лет через сорок ты в лучшем случае умер бы. В худшем — сошел с ума. Я бы этих корректоров… подкорректировал.

— Всех шутов…

— И много среди них было полуэльфов? Ты так и не понял, что стал для магов подопытным? Они не могли не знать, что ты полукровка. Одни вот уши… Вот они и проверили, что получается, если испытать все эти приемчики на эльфийской крови. Шуты были людьми. Неизменно. Не только в Сайбии, но и в Трехмирье, и в тех мирах, где мы бывали. Я интересовался. Семьдесят лет для человека — много. Для эльфа… Да, Лена, да. Они знали, что это его убьет. Просто считали, что ему и семидесяти хватит. Вот возьми да спроси их сама! Или спроси Владыку.

Шут был потрясен. Не тем, что мог умереть в семьдесят лет, он считал себя человеком и на жизнь полукровки рассчитывал весьма абстрактно. Тем, что маги это знали. И совершенно сознательно решили, что ему хватит и обычной человеческой жизни вместо двух — как полукровке. Маги, которые ему нравились и которым он доверял собственное сознание, позволял рыться в нем, позволял накладывать одно заклятие за другим…

— Гарвин, сними с него все заклятия, какие можешь снять, — потребовала Лена. Шут ее, наверное, даже не услышал. Он не мигая смотрел куда-то в пространство, и только внезапно побледневшие губы слегка вздрагивали. Гарвин честно признал:

— Заклятие молчаливой смерти, которых на нем многовато, может снять только тот, кто его накладывал… Впрочем, не исключено, что я справлюсь.

— Что? — очнулся шут. — Нет, не нужно, Гарвин. Это все-таки…

— Все-таки десять лет прошло с последнего, — кивнул Гарвин. — Политика уже совсем другая. Король уже совсем другой. У него имеется такая сила, которой нет и никогда не будет у любого из его недоброжелателей. У него есть эльфы. Даже Даг Кадинский не может этим похвастаться. Положение Родага прочнее, чем у любого другого короля, потому что только он признан королем эльфов. Потому что только ему принесли истинную клятву сорок четыре тысячи эльфов Трехмирья и вдвое больше местных эльфов. Рты позакрывайте. Эльфы живут не только в Сайбии, и здесь нас не уничтожали так последовательно, как в Трехмирье. Отца признали Владыкой не только эльфы Сайбии, но и всех ближайших королевств. И если понадобится, они придут на его зов. Родаг практически обезопасил свое королевство от угрозы извне. На восточной границе за последние шесть лет не было ни одного налета, а до нас — по десять раз в году. Какой дурак пойдет войной на Сайбию, если против него встанет армия эльфов?

— А братья Умо? — напомнила Лена.

— Никакому брату Умо не продержать проход открытым так долго, чтобы привести сюда армию из другого мира. Армию эльфов он никогда не соберет. А если и соберет и даже приведет, что от нее останется, когда эльфы узнают, что собрались воевать против Владыки?

— Владыка не вечен…

— Он проживет гораздо дольше Родага, — отрезал Гарвин. — И уж тогда точно твои тайны никому не будут нужны. Они и сейчас устарели уже настолько… Все книги, что ты прочитал, и то опаснее. Но ведь на тебя не накладывали заклятий после этих ваших Хроник былого и Последней книги?

— Зачем тебе нужно снять с меня заклятия, которые мне совершенно не мешают? — собранно спросил шут. — Ты преследуешь какие-то свои цели, и я не знаю, чего ты хочешь на самом деле.

— Если ты мне не доверяешь, я не буду их трогать, — дернул плечом Гарвин. — Аиллена просила.

— Не просила, — поправила Лена. — Требовала. Сними с него все заклятья, какие сможешь. Не противься, Рош.

Он посмотрел ей в глаза, подумал.

— Лена, я боюсь…

— Твоя верность Родагу не пострадает, — заметил Гарвин, — потому что она у тебя никак не от магии. Хочешь умирать? А она этого хочет?

— Умирать я, конечно, не хочу, — согласился шут. — Только ведь… только ведь, Гарвин, я не представляю…

— Вот именно, — перебил Гарвин. — Да я когда разобрался кое в чем, чуть всех ваших магов… не наградил тем заклинанием, что в том замке оставил. Ни тебе, ни ей не пришла в голову одна простая мысль. Самая простая. Аиллена: он — полукровка.

До Лены дошло. Эльфы наделены магией. Все поголовно. Включая полукровок. Вопрос только в количестве. У шута не могло не быть ни капли магии.

— Никто не позволил бы мне стать шутом… — растерянно произнес шут. Гарвин терпеливо ждал продолжения, и шут продолжил уже более уверенно: — Если бы у меня был Дар, я не смог бы стать шутом. Это просто невозможно. Для того Гильдия магов и проверяет так… основательно. К тому же разве я мог не чувствовать Дара?

— Мог. Ты был слишком молод… для полуэльфа. Мальчишка. Сколько тебе было — двадцать? У нас тебе никто не позволил бы еще принимать самостоятельные решения такой важности.

— Но Гильдия…

Гарвин вздохнул и устало сказал:

— Вряд ли твой Дар был значителен. Но он был. Не могло не быть.

— Маги не могли не заметить, если даже Карис…

Шут не заканчивал фраз, потому что спорил не с Гарвином и даже не с самим собой. Он спорил со своими воспоминаниями и своим нежеланием узнать истину. Наверное, впервые в жизни.

— Они и заметили. И выжгли тебя. Именно потому ты чуть не умер во время коррекции.

Стало совсем тихо. И так-то не проникали никакие звуки, а сейчас и подавно. Шут потерянно молчал, Гарвин смотрел на него с нескрываемым сочувствием, а у Лены так болела душа… как болела она у шута.

— Не думаю, что король знал об этом.

— Я стал шутом при прежнем короле, — серым голосом отозвался шут. — Он мог знать. Родаг… не думаю. И Карис… вряд ли. От меня довольно трудно скрыть… некоторые веши.

Против ожидания Лены Гарвин не стал возражать и согласился:

— Ты очень наблюдателен. Крайне наблюдателен. Да, Карис Кимрин не смог бы скрыть от тебя такое знание. И король Родаг тоже. Ты всегда хочешь знать истину. Теперь ты знаешь. Я оставлю вас. Но если ты захочешь побыть один, Рош, обязательно скажи… ну вот хоть Маркусу, чтобы она не осталась одна.

— Не захочу. С ней… с ней хорошо и молчать.

— Это да.

Гарвин сделал легкий жест, и щебетанье какой-то мелкой птички взорвало тишину почище любой бомбы. Лена вздрогнула. Лиасс не отключал все звуки снаружи, их не слышал никто, они слышали все. Нет, пусть Гарвин снимет все заклятья. Старые секреты никому не нужны. А если и нужны, шута никак нельзя счесть болтливым, он и без магии не скажет лишнего. Лена потянулась к нему. Он лег рядом, обнял, спрятал лицо в ее волосах. И попытался отгородиться от нее. Избавить ее от своей боли.

— Не надо, — попросила Лена, и он послушался. То есть у него и не получалось, но он оставил попытки.

— Зачем так? Сказали бы, я бы понял.

— И согласился бы?

— Да. Я никогда не мечтал быть магом. Разве что совсем ребенком. Я мечтал учиться и читать, а для этого не нужна магия…

— Рош, как ты можешь знать, что согласился бы? Маги говорят, что выжечь себя — это все равно что ослепнуть или оглохнуть.

— Это если лишаешься чего-то. А как я мог лишиться того, чего не имел? Не пробовал? К тому же это касается сильных магов. Знаешь, сколько в Тауларме эльфов, которые выжгли себя в ту войну? А Милит?

— У Милита немножко оставалось.

— Не оставалось. Ты немножко дала, когда вытащила его из Трехмирья. Он говорил, что убить всю магию сразу невозможно. Выжигается почти все, а то, что остается, постепенно исчезает просто потому, что остается привычка пользоваться магией. Вот ее и расходуют по мелочи, и через какое-то время… месяцы… ее не остается вовсе. А ты сразу дала ему силу… жизнь и магию. Чуточку. Ровно столько, чтобы не позволить ему умереть.

Он замолчал. Не о магии он жалеет. Об обмане. Горечь просто затапливала его душу. Неужели об этом не знал Лиасс? И даже не намекнул? Почему? Надо будет обязательно спросить, почему он даже не удивился, увидев полукровку, совершенно лишенного магии.

* * *

Несколько дней шут был немножко не в себе, то есть не смеялся и иногда отвечал невпопад. От Лены он вообще не отходил, то ли слишком буквально поняв рекомендации Гарвина, то ли просто не хотел расставаться. Лене думалось, что второе. Она эти дни добросовестно пролежала в постели, пила отвары собственного приготовления, а шут мазал ее бок бальзамом тоже ее приготовления. Его порез и ранка от стрелки затянулись очень быстро, да и у Лены синяки за несколько дней стали желтыми с мерзкими сиреневыми прожилками. Дышать было уже не больно, больно было только двигаться, вот Лена и не двигалась. Разбойников держали в сарае под надежной защитой. Гарвин очень хорошо умел ставить защиту. После первой попытки побега разбойники старались держаться подальше не только от дверей и оконца, но даже от стен. Гарвин не отправил их в Сайбу, понимая, что Лиасс, вероятнее всего, тут же явится проверить, как дела у Лены, а Лене пока не хотелось говорить с Владыкой.

А потом шут взял себя в руки, или просто перегорело. В конце концов он уже не принадлежал Сайбии, хотя формально оставался собственностью короны. Впрочем, за эту собственность Лена готова была спорить с любыми королями и Владыками. В ее, так сказать, уникальности, явно были свои преимущества. Формулировка «над тобой нет ни королей, ни магов» временами ей нравилась до чрезвычайности. Вообще, она, конечно, вела себя малость нагловато: пользовалась преимуществами Странниц, хотя Странницей все ж не была, стороннюю наблюдательницу из себя старалась не строить, зато имела привязанности. Причем удивительно много.

Когда исчезли последние следы синяков на ее боках и последние следы смятения из глаз шута, они отправились в Сайбу. Пешком. Гарвин открыл проход только для того, чтобы покидать в него разбойников и мальчика-подростка, племянника хозяев, для объяснения ситуации, а сам, естественно, потопал следом, орлиным своим взором поглядывая по сторонам и поддакивая Маркусу, ворчавшему, что в доме спать куда теплее, чем в чистом поле даже без палаток. Они оба были, безусловно, правы, и Лена даже себе не смогла бы объяснить, почему захотелось вдруг дойти до Тауларма без всякой магии и даже без лошадей. Шут вообще-то тоже удивился, но вслух ничего не сказал. Доволен был только Гару, которому никто не препятствовал гоняться за зайцами или шугать стаи перелетных птиц. Может быть, Лене просто захотелось проститься с осенью. Хотя какое проститься — до снега еще довольно далеко, а эту зиму она обещала провести именно в Сайбии. Вот весной, когда просохнут дороги, можно и в путь… то есть в Путь. Почему-то тусклая красота поздней осени радовала ей глаза. Воздух имел особенный вкус, даже Гарвин это признал. Да и ночевать в лесу пришлось всего однажды, мужчины разложили три костра и устроили постель между ними, так что с одной стороны Лену согревал шут, с другой — Маркус. А к второй ночи они вышли к эльфийской ферме… собственно, в этих краях других ферм и не было: вся территория принадлежала эльфам и люди не рвались селиться рядом с ними. Да и нужды не было, уж чего-чего, а земли в Сайбии хватало с лихвой, всякий мог получить надел при единственном условии: обрабатывать землю. Их накормили потрясающе вкусным пирогом (Лена так и не поняла, из чего или из кого была сделана начинка, а уточнять не решилась: эльфы трескали лягушек не меньше, чем французы, а сложное блюдо из крупных змей поядовитее считалось деликатесом, который не каждая хозяйка приготовит). А к очередному вечеру они пересекли пустое уже поле льна и спустились прямо к парому. Можно было, конечно, переночевать и здесь, потому что возле парома на другом берегу уже не было никого, но Гарвин категорически возжелал посетить баню и выспаться в кровати, потому быстро разделся — Лена едва успела отвернуться, потому что разделся он догола — и сиганул в воду. В ноябре. Сумасшедший. Потом ведь еще будет голой задницей сверкать, пока паромщика не отыщет.

Но через час с небольшим они были уже дома. Пользуясь отсутствием Лиасса, мужчины улизнули в баню. В парильне посидеть. Не исключено, что с местным пивом, больше похожим на брагу. Мужчины, наверное, одинаковы во всех мирах. А Лена належалась в горячей ванне, надела теплую ночную рубашку (помещения обогревать начинали только со снегом, а камин согревал, только если сидеть с ним рядом) и подумала, кого бы сгонять за какой-нибудь едой, но еда уже стояла на столике. Самая легкая — вино, сыр, обалденный хлеб и не менее обалденные пряники. Правда, к этому удовольствию прилагался не особенно довольный Владыка эльфов.

— Пилить будешь, — заявила Лена уверенно, усаживаясь к столу. В ночной рубашке, потому что халата не обнаружилось. Надо думать, если этот халат подарила ей Рина еще до исхода эльфов из Трехмирья. Истлел, наверное.

— Не буду. Просто я волнуюсь за тебя.

— Пускай по дорогам патрули, чтобы они ловили разбойников, — с набитым ртом предложила Лена. Лиасс налил ей и себе вина и пожал плечами:

— Уже. Как ты умудряешься притягивать зло? В Сайбии вообще разбойники попадаются не так уж часто.

— Разноименные полюса притягиваются, — сообщила Лена. Магниты здесь знали, потому Лиасс кивнул.

— Я рад тебя видеть, Аиллена.

— Представляешь, это взаимно, Лиасс. Тут… как сказать-то? В общем, я вдруг — именно вдруг — поняла, что не должна легко прыгать по мирам, удирая от малейшей опасности. Понимаешь, о чем я?

— Конечно.

— Это глупо?

— Это правильно. Ты все равно пришла бы к этому, но удивительно, что так рано.

— Чем ты недоволен, Лиасс?

— Почему Гарвин вдруг сорвался с места?

— Я позвала его. Я тренируюсь. Дракон велел.

Лиасс помолчал, опустив глаза. Даже побарабанил пальцами по столу, что у него означало крайнюю степень душевного волнения.

— Дракон мудр, — признал он, — но далек от понимания людей и эльфов… Это… это очень опасно, Аиллена. Ты ведь уже знаешь наши основные правила и законы?

— Что там знать, когда они у вас проще не придумаешь, — вздохнула Лена. — И что, я нарушила ваш закон?

— Ты не можешь его нарушить, потому что ты не эльфийка из Трехмирья. Такая связь у нас не то чтоб совсем под запретом… иначе я не смог бы разделить боль с Файном и не мог бы почувствовать, когда тебе нужна помощь. Так что Гарвин тоже не нарушил законов. Просто будь особенно осторожна. И особенно с Гарвином.

— Потому что он некромант.

— Потому что у него большие способности к этому. Очень большие. И да, он некромант.

— А ты можешь сказать, чем некромант Гарвин хуже тебя?

— То есть в чем суть некромантии? — понимающе улыбнулся Лиасс. — Гарвин ничем не хуже меня. Но он сам не знает, что может, на что способен… Аиллена, сам способ чудовищен, но суть не в том. Некромантия под запретом везде. Она затягивает. И может статься, не маг будет распоряжаться своей силой, а сила начнет командовать магом. Даже таким сильным, как Гарвин. Тем более таким сильным.

— Я провела с ним больше времени, чем ты, Лиасс.

— Ты знаешь его лучше. Не потому что провела с ним больше времени, но потому что он доверяет тебе. И если бы ты знала, как я этому рад… Ты ухитрилась стать другом Гарвину — это непостижимо. У него никогда не было друзей. Даже когда он был совсем маленьким. Понимаешь, он даже не замкнут. Он закрыт. При этом он хороший сын. И я люблю его, что бы ты ни думала.

— Я помню твое лицо, Лиасс, когда ты увидел Гарвина. Пожалуй, после этого я уверилась в том, что ты человек.

Лиасс расхохотался. Лена, когда сообразила, что ляпнула, тоже посмеялась: за эти черт знает сколько лет она так и не отвыкла от выражений своего мира, а здешних отчего-то не нахваталась.

— Вот этого я никогда еще не слышал! Согласись, смешно, когда такое говорят Владыке эльфов, верно? Конечно, я понял, что ты имеешь в виду. Поверила, что и я способен чувствовать?

— Уверилась. Поверила, когда ты узнал, что Милита взяли живым.

Лена нахально протянула руку и погладила Лиасса по щеке. По гладкой-гладкой бархатистой коже. А потом по нежным золотым волосам. Зачем, спрашивается? Может, затем, что никто на это больше не отважится. Ведь даже женщины, порой наносящие ему долгие ночные визиты, не осмелятся приласкать Владыку не в порыве страсти, а вот просто так, дружески. Он от этого отвык так давно, что и думать не хочется. В синих глазах мелькнуло-таки удивление, но погасло. Лиасс поцеловал ее ладонь.

— Не хочешь ли ты показать, что и меня считаешь другом?

— Хочу. А что? Не веришь или не стоит? Или Владыку другом считать ну просто никак невозможно?

— Лена, я тут тебе… — радостно возвестил с порога отмытый и распаренный до красного носа шут и как-то увял. — Владыка? Приветствую…

— Здравствуй, Рош Винор. И что такого интересного ты принес Аиллене? Рулет?

— Рулет, — кивнул шут, разворачивая вкусно пахнущий сверточек. — Мне уйти, Владыка?

— Ни в коем случае. Ты просто обязан быть рядом с ней.

— И в баню нельзя? — понурился шут, спрятав лукавую ухмылку.

— Разве что в баню… Ты можешь с ней разговаривать?

— Скорее, она со мной. А что?

— А с кем-то еще?

— Нет. То есть я дракона слышу. Когда он этого хочет. Владыка, нет у меня магии.

Он произнес это точно так же, как и прежде: легко и непринужденно. Словно и не узнал, почему именно ее нет.

— Лиасс, а ты знал, что маги его выжгли? — мило улыбнулась Лена. Лиасс не моргнул. И кивнул. — А почему же не сказал?

— Зачем? Он чувствителен. Он доверял магам. Даже симпатизировал им. Ты полагаешь, ему обязательно было узнавать, что обошлись с ним не особенно красиво? А кто тебе об этом сказал?

— Сопоставила. Конечно, у меня на это много времени ушло, а ты, наверное, сообразил сразу.

— Нет, не сразу. Я проверил его только в Сайбии. Он и в Трехмирье говорил, что магии не имеет, но я, признаться, подумал, что магия просто дремлет и он не ощущает ее присутствия. Чему ты удивляешься? Для эльфа… ну, хорошо, для полукровки он был еще юн. Что такое тридцать лет? Магия, особенно если Дар невелик и никто никогда не пытался его развить, может никак не проявляться очень долго. Кто сказал — Милит, Ариана, Гарвин? Или Кайл?

— А у самой у меня никак не хватило бы мозгов?

— Мозгов бы хватило, — усмехнулся Лиасс, — только врать ты все-таки не умеешь. Гарвин. Только он страдает приступами повышенной откровенности.

— Коррекция убивала его?

— Не убила бы. Я не позволил бы ему умереть. И тем более сойти с ума.

— Он важен сам по себе, — заявила Лена. — Не только потому, что он мой спутник и мой мужчина.

Лиасс спокойно кивнул.

* * *

Гарвина они не заложили. Шут не проболтался о манипуляциях Гарвина, да и слово «проболтаться» к нему было неприменимо в принципе. Без всякой коррекции. Шут говорил только то, что хотел сказать. Лена, признаться, особенно не задумывалась о том, что сделал Гарвин — ну сделал и сделал, шут все равно патологически честен, Родага не предаст и не подведет хотя бы уже потому, что рядом с ним не находится. Что думал шут, она пока не спрашивала. Пусть новость уляжется в его голове, пусть он к ней привыкнет — и он непременно заговорит сам. Наверное, ему немножко не хватает этого его неумения лгать, пожалуй, он даже немного им гордился, ну так и никто не заставляет непременно становиться вруном. Разочарование в магах тоже надо пережить… впрочем, вряд ли он особенно разочарован, потому что никогда особенно им не доверял. Тут скорее другое: ему не сказали, поставили над ним опыт тайком, а ведь если бы предупредили, он вполне мог пойти на это сознательно. Шут упрям. Раз он тогда решил, что быть шутом — это правильно, так надо, это его путь, он бы согласился не только на коррекцию, но и на эти эксперименты.

Гарвина Лена на всякий случай уведомила о разговоре с Лиассом, тот кивнул — понимаю, мол, но дальше дело не пошло, видно, Лиасс не счел поступок сына чем-то особенным. А может, даже списал на душевную черствость Гарвина. Уж что было, то было.

По первому снегу они всей компанией плюс пара черных эльфов отправились в столицу. Лена наотрез отказалась воспользоваться порталом, но и пешком не пошла. Она вдруг сообразила, что ни разу не ездила в санях и решила этот пробел восполнить. Колокольчик однозвучный не звенел, здесь до этого не додумались, но в сани впряжена была именно тройка, Маркус, завернувшись поплотнее в плащ, сидел на облучке, а Лена с шутом с комфортом расположились на жесткой лавке, укрывшись обыкновенным одеялом за неимением медвежьей полости. Эльфы, естественно, ехали верхом — двое впереди, двое сзади. Красивое было зрелище. Непонятно было только, зачем они плащи надевали, если плащи бились на ветру за их спинами — ехали ведь быстро. Гару то несся рысью рядом с санями, то галопом скакал по сугробам, ныряя чуть не с головой, то на ходу ловко запрыгивал в сани и начинал играть роль той самой медвежьей полости. Почему, интересно, полость-то? Теперь ведь и не узнаешь.

В поле ночевали дважды. Палаток они с собой не брали, но эльфы мгновенно сооружали нечто вроде шалаша для шута и Лены, а сами спали прямо так, и Маркус тоже прикидывался эльфом и уверял, что ему вовсе не холодно. Погода была, правда, не морозная — минус один-два, даже нос не пощипывало. Но все прочие ночи они останавливались либо возле ферм, либо на постоялых дворах. На фермах Лене была обеспечена отдельная комната, а остальные либо спали вповалку на полу в другой комнате, либо так же вповалку дрыхли на сеновалах. По этой дороге эльфы ездили уже регулярно, и никакого удивления на лицах людей не было, и никакой неприязни тоже. Что они, не люди, что ли, эльфы эти… Мечта Лиасса начинала реализовываться. Братьев Умо бы еще отловить… сколько их осталось — один, два? Вряд ли больше, не бывало у эльфов так много детей. Впрочем, это может быть и не родовое имя, а нечто вроде названия тайного общества. Или не тайного. Тогда их может быть еще довольно много.

Целитель не хотел быть гонцом, принесшим печальную весть. А эльфы вроде как не убивают друг друга. Лиасс своих приучил, но у эльфов Сайбии такого тоже не водилось, да и в иных мирах тоже, а Дарт так и вовсе не понял ее вопроса: как это эльф может своего убить? это шутка такая? даже и не смешно. Братья Умо такого золотого правила не придерживались. И даже находили единомышленников бог знает где. В том числе среди некромантов. Наверное, и у эльфов попадаются отморозки, которых можно уговорить стрелять в собрата, умалчивая, что он по совместительству еще и Владыка. Или заставить? Или просто подсказать?

Сайба зимой выглядела очень симпатичным городом. Их появление фурора не вызвало, более того, прошло незамеченным: даже черные эльфы примелькались. А Лена очень не хотела быть узнанной — и получилось. По ней скользили равнодушными взглядами и забывали через секунду. У ворот дворца, конечно, стоял караул, и один гвардеец Лену узнал просто потому, что не раз видел раньше, так что для установления личности их не останавливали, но послали за королем. Родаг прибежал столь же резво и несолидно, как бегал и в юности, на радостях расцеловал Лену, поздоровался с эльфами и Маркусом, а шута на мгновение обнял — и надо было видеть фейерверк эмоций в сине-серых глазах.

Зеленые комнаты на третьем этаже были тесноваты для всей компании (по мнению короля), но эльфы наотрез отказались расставаться с Леной, поэтому в комнату мужчин поставили еще две кровати для Милита и Гарвина. Подразумевалось, что черные эльфы на ночь будут раскладывать матрацы на полу в гостиной, но так как шут, естественно, спал в комнате Лены, а один из эльфов непременно дежурил (развалившись в удобном кресле), то спальных мест вполне хватило. Мужчины не ощущали никакого дискомфорта. Ну и четыре человека в одной комнате, ну и что? А хоть и десять. Кровать есть, постель есть, даже не так чтоб очень тесно, и вообще, какая разница, где спать?

На второй же день шут, виновато улыбнувшись, надел черную шелковистую куртку с вышитой серебряной короной. Когда Лена подступила к Родагу с расспросами, тот тоже улыбнулся виновато.

— Нет, Светлая, я не собираюсь использовать его для каких-то тайных поручений. Тем более без твоего ведома. Просто… так почти как раньше, понимаешь? Он ведь вообще не изменился. Как было ему тридцать с небольшим, так и осталось.

Шут не возражал против этой своей униформы, даже развлекал гостей неизвестными в этом мире балладами — нахватался по дороге, веселил, метко и беззлобно шутил. Как раньше. Как когда-то, когда он еще не потерял себя. Это радовало короля и доставляло удовольствие самому шуту. Словно оба вернулись в юность.

Появлению Лены особенно обрадовался Кир Дагот, Верховный охранитель. Пожизненная должность, наверное. Ему было уже лет под шестьдесят, если не больше, но Лене даже показалось, что он почти не изменился, разве что залысины стали еще глубже да нос еще тоньше. Теперь точно в каждую щелочку пролезет. Бог мой, почти пятнадцать лет! Целая жизнь — словно пятнадцать месяцев. Разных — замечательных и тоскливых, полных счастья и полных боли. Такие друзья… Такая любовь… Такая замечательная жизнь, черт возьми!

Забавно, но временами Лена ощущала себя этакой дамой-благотворительницей из английского романа, потому старалась поменьше из себя изображать, поменьше появляться на людях в черном платье (хоть бы потерлось, хоть бы помялось, правда ведь живое). Она научилась не думать о том, что ее могут легко узнать, и ее послушно не узнавали в городе. Замечательно, когда нет газет и телевидения, когда никто не знает тебя в лицо, а кто знает, забывает, потому что лицо незапоминающееся. Родага в городе тоже запросто могли бы не узнать, хотя он-то порой являл себя народу, да и профиль, как и положено, был отчеканен на монетах. Профиль был похож, но Лена, привыкшая к большей детальности изображений, ни за что не опознала бы его. Так же могли не узнать и Рину…

А Рина, такая молодая при первой встрече, теперь была в тогдашнем возрасте Лены. И стала еще неприятнее внешне. Старение ее огорчало, а огорчение Рины выражалось в еще более презрительной складке губ, еще более надменном взгляде, еще более холодных глазах. Лене было в сто раз легче, она очень философски относилась к необходимости и неизбежности старости… пока стареть не перестала. Все эти годы она видела в зеркале (когда изволяла присмотреться) одно и то же лицо, одни и те же полуседые волосы, одни и те же морщинки. Ни седины не прибавлялось, ни морщинок. Некоторые, помельче, пожалуй, и разгладились — свежий воздух, здоровый образ жизни и восхитительные кремы.

Юный Родаг, то есть наследный принц, будущий король Родаг бог знает какой, был так же порывист, как отец, но куда менее вспыльчив, старательно учился всему подряд, неизменно прислушивался к мнению окружающих и чаще всего поступал по-своему, мог ослушаться и отца, но по мелочи. Лена для него была богиней, за какой-то надобностью спустившейся на землю, а раз это произошло в Сайбии, то он сделал очень логичный вывод: Сайбия — лучшая страна во всех мирах. Он так слушал рассказы об иных мирах, что Лена, не особенно это любившая, делала для него исключение, но больше рассказчиком был все-таки шут, и даже эльфы признавали, что языком молоть он умеет лучше всех, умудряясь говорить чистую правду, но ровно в той степени, какую считала нужной Лена.

Лена любила эти зеленые комнаты — действительно, едва ли на самое уютное место во дворце. Визитеров для начала встречал черный эльф, и у многих (очень многих) при взгляде на его бесстрастное и прекрасное лицо быстро пропадало желание пообщаться со Светлой. С ней в основном искали встречи на приемах, потому на приемах она бывать не любила. Иногда пытались остановить в коридоре, но Маркус производил еще более сильное впечатление, чем охранник, эфес его эльфийского меча уже приобрел многозначительную потертость, и никто не объяснял, что по прямому назначению меч применялся как раз довольно редко, просто Маркус никогда не забывал поупражняться, один или с любым напарником. Милит отпугивал своей комплекцией, Гарвин — замораживающим взглядом, шут — языком. А Гару и рыкнуть мог. Не стеснялся.

Шут умудрился не показать Верховным магам своего разочарования в них, но вот он магических расспросов уклонился, когда маги сунулись к Лене, она их послала очень далеко (искать другого дурака), потому что шут собственностью короны являлся только формально, в Сайбии не был много лет, а зачем, спрашивается, Гильдии магов информация, которую им Лена сообщать не хочет? Не хочет — и все тут. Над Светлой нет ни королей, ни магов. Или что-то изменилось? Не изменилось? Тогда давайте чаю попьем. С пряниками.

* * *

Конечно, просидеть во дворце все зиму Лена не собиралась, и обязательно вернулась бы в Тауларм сразу после нового года. Король уговорил ее остаться на праздник, обещал карнавал, фейерверки, жонглеров и акробатов, менестрелей, танцы и прочие развлечения. «Должно быть весело, — заметил шут. — Всегда весело было». И они остались. Было действительно неплохо.

Милит умудрился обзавестись кучей приятелей (преимущественно людей, но и эльфов тоже), а вот Гарвин так и держался около Лены, отлучаясь разве что изредка, когда дворцовые красотки становились очень уж настойчивыми. «И то, — одобрительно сказал Маркус, — сколько ж можно, в Тауларме-то у него с этим проблемы, а он же живой чело… то есть эльф, конечно. А это дело всякому надо. Верно, Делиена?» И подмигнул, намекая на то, как они когда-то втроем ее уговаривали завести мужчину.

Потом Лена поинтересовалась, можно ли ей посетить Гильдию магов. Как маги обрадовались! Им показывали библиотеку, показывали то, что Лена назвала бы исследовательским центром, показывали разные приборы столь же непонятного назначения, что и те, которые стояли в лабораториях ее института в Новосибирске. Экскурсию начали с вершины башни (вид Сайбы со смотровой площадки, надо сказать, впечатлял), спускались по широченным мраморным или узеньким винтовым лестницам, заходили в те двери, на которые Лена смотрела, выглядывали в окна и так добрались до подвалов башни, и Лена вспомнила о Кроне. И спросила.

— Не волнуйся, — успокоил ее Балинт, — Крон давно уже не опасен. Хочешь на него взглянуть?

Любоваться поверженным противником Лена не захотела. Ей показали камеру. Александровский равелин можно было счесть курортом, а «Матросскую тишину» — номером в трехзвездочном отеле. «Все, — решила Лена, — заканчиваем».

Балинт засмеялся, на правах старого знакомого взял ее под руку, оттеснив Маркуса, начал рассказывать что-то забавное, Лена легкомысленно хихикала, хотя место было и неподходящее для смешков. Зато когда позади раздался жуткий металлический лязг, она пискнула, прижалась к шуту, но все же оглянулась. Гарвин был отсечен от всех свалившейся сверху клеткой из светящихся прутьев диаметром сантиметра в два. На миг в его взгляде мелькнула растерянность, потом он решительно шагнул к решетке — и вдруг ахнул, шарахнулся назад и медленно, словно обессилев, опустился на одно колено.

— Что за шутки? — воскликнул Милит. Лена пошла было к Гарвину, но он вдруг рявкнул:

— Не приближайся к решетке!

Лена послушно остановилась, подумала секунду, глядя в бледное до синевы лицо эльфа и повернулась с Балинту.

— И что это значит?

Пряча глаза, Балинт ответил с крайней неохотой:

— Прости, Делиена, это необходимо. Сейчас ты все поймешь.

От стены отделилась тень самого Верховного. Оставаясь достаточно далеко от клетки, он спросил:

— Являешься ли ты некромантом, эльф Гарвин, или нас обманули?

Все уставились на Гарвина.

Обманули. Гарвин, услышь меня. Обманули! Гарвин!

Эльф посмотрел ей в глаза. Услышал. Помолчав минуту или две — тянулось это утомительно долго, он сменил позу: встал на оба колена и опустил голову, приложив раскрытую ладонь к груди.

— Да. Вас не обманули.

Идиот. Дурак. Болван.

Он не ответил. Даже не подал виду, что слышит, но слышал — Лена была готова голову дать на отсечение: он ее прекрасно слышит. Помрачнел Милит, нахмурился Маркус. Шут обнял ее за плечи.

— Прости, Светлая, — произнес Верховный, — но некромант Гарвин останется здесь.

— Гарвин — мой спутник…

— Гарвин — некромант, Светлая. Это закон Сайбии.

— Но я…

— Я клялся соблюдать законы Сайбии, Аиллена. Клятва крови нерушима. Иди своим Путем.

Конечно, Лена поупиралась еще, но никто ее не слушал, ни маги, ни даже спутники. Шут утешающе обнимал, стараясь не смотреть ей в глаза, а Маркус в конце концов просто взял ее за руку и потащил прочь. Понурый Милит плелся следом.

* * *

Лена узнала, что такое «обивать пороги». Ее, конечно, принимали везде. Все. Вне очереди, если очередь была. И без толку.

«Это закон Сайбии, Светлая, — мучаясь от необходимости отказать ей, сказал Родаг. — Это непререкаемый закон Гильдии. Некромант не может оставаться на свободе».

«Ты не понимаешь, что такое некромантия, Делиена, — вздохнул Кир Дагот. — И я не понимаю. Зато я видел, что делают маги, чтобы стать некромантами, и что они делают, став ими».

«Мы знаем, что он твой спутник, Ищущая, — признал глава Гильдии магов. — Но некромант не может оставаться на свободе. Это непреложно. Просто потому, что наступает время и некромантия начинает управлять магом. Тем более таким сильным, как эльф Гарвин».

«Мы клялись соблюдать законы Сайбии, Аиллена, — мрачно сообщил Лиасс. — И нарушать их не будем. Тем более не станет этого делать член моей семьи. Прости. Гарвин останется там… покуда это будет необходимо».

«Это должно было случиться, Лена, — с тоской в голосе объяснил Милит. — Давно должно было. Рано или поздно они узнали бы… и приняли бы меры. Так лучше».

«Он мой брат, дорогая, но пусть он будет там, где есть, — решила Ариана, — ни я не пойду его спасать, ни тебя не пущу».

Лена не стала напоминать, как они дружно заявляли, что их жизни принадлежат ей, что она может требовать от них всего, что ей заблагорассудится потребовать, не стала уверять Верховного охранителя, что некромант Гарвин получше многих благополучных подданных короля. К главе Гильдии просто повернулась спиной — если даже эти боятся неизвестного. Говорить с Лиассом было бесполезно. Заклинило его на соблюдении законов королевства. Родаг выслушал все ее аргументы, с большинством согласился, но покачал головой:

— Нет, Светлая, некроманту не место в мире. Он и сам это признает. Я говорил с ним, и говорил довольно долго. Он принимает наше решение.

— Но я могу просто увести его…

— Мне, конечно, благополучие Сайбии дороже всего, но я не выпущу некроманта в мир. В любой мир. Мне жаль.

Понимали ее и безоговорочно поддерживали только Маркус и шут. И, как ни удивительно, Карис, хотя, конечно, Проводник был куда резче в определениях, чем маг. Шут же просто пытался ее утешить.

— Гарвин действительно смирился. Знаешь, мне кажется, даже с некоторым облегчением. Это ведь угнетало его. Не зря же он просил тебя увести его обратно в Трехмирье. Нет. Не ходи к нему. Не стоит.

Она, конечно, пошла, и шут, конечно, увязался с ней, но Лена оставила его за дверью, а сама вошла вместе с парой гвардейцев, которые принесли Гарвину обед. Клетка сияла посреди коридора. Прутья давали достаточно света и, похоже, не гасли и ночью. Размером она была примерно три на три метра, и Гарвин расположился строго посередине. Ему принесли матрац, одеяло, подушку. Рядом стояли кувшин с водой и другой сосуд, узкий, с притертой крышкой. Гарвин лежал, прикрыв глаза согнутой в локте рукой — постоянный свет, наверное, его достал. Был он в одной рубашке, не особенно чистой, куртка валялась тут же.

— Обед, — возвестил гвардеец. Гарвин потянулся, сел. Лена отступила в сумрак, потому что его внешний вид ее испугал. В свете, который испускала решетка, его и так не особенно румяное лицо казалось серым, глаза — тусклыми и бесцветными. Эльфийской красоты словно и не было никогда. Один гвардеец приблизился к клетке и вскинул арбалет, взяв Гарвина на прицел, тот только кивнул приветственно, а гвардеец, что удивительно, кивнул в ответ. Второй подошел, встал на колени возле решетки, снял с подноса все, что на нем стояло (несколько высоких нешироких емкостей), просунул сквозь прутья сначала поднос, потом составил на него все емкости и столовые приборы (даже нож был, а тупых ножей в Сайбии не водилось), потом взял стоявший у стены длинный гибкий шест и ловко и аккуратно придвинул поднос прямо к руке Гарвина.

— Рагу сегодня хорошее, — сообщил гвардеец. — Я тебе там побольше мяса наложил. И уха наваристая, густая. Может, еще что хочешь?

Он был вполне доброжелателен, да и Гарвин не выказывал никакого удивления от диалога.

— Нет, — покачал он головой, — этого-то много. Когда целыми днями ничего не делаешь, не требуется много еды.

Ел он и правда почти через силу. Гвардейцы сидели в стороне на лавочке и рассказывали ему городские новости. Гарвин даже посмеялся забавному случаю с дочкой мясника, выпил за здоровье больной жены гвардейца (кувшин с вином тоже был на подносе), а потом составил все обратно, кроме этого самого кувшина, тарелки с печеньем и пары крупных темно-зеленых яблок. И процедура повторилась: один гвардеец взял его на прицел, второй подцепил поднос, подтащил его к решетке… Ритуал. Так положено кормить опасного преступника. Поболтать с ним можно. Подходить близко — нет.

— Зачем ты пришла, Аиллена? Да еще прячешься. Забыла, что эльфы видят в темноте?

— Гарвин…

— Не подходи к решетке! — гаркнул он. — Стой где стоишь. Я не знаю, может, эта штука действует и наружу. Маги стараются не приближаться.

— Я же не маг, — возразила Лена.

— Откуда нам это знать? Может, это действует и на твою магию. Так что лучше не надо. Я, как видишь, в порядке. Даже приятелями обзавелся. Должен признать, такого отношения никак не ожидал… Домашние вкусности таскают. Хотя кормят и так… на убой. Твое влияние. Даже в тюрьме полезно быть спутником Светлой.

— Что с тобой будет?

— Ничего не будет, — пожал плечами Гарвин. — Бессрочное заключение в клетке. Э-э-э, а без слез можно обойтись? Терпеть не могу ревущих баб.

— Ты плохо выглядишь…

Эльф усмехнулся.

— Еще бы. И буду выглядеть еще хуже. Отец говорил, ты пытаешься что-то для меня сделать. Маркус сказал, что изводишься. Ну да, Маркус у меня каждый день бывает. Не думал, что…

— Что навещать тебя будет и человек?

— Почему «и человек»? Только человек. Разве ты не заметила, что для эльфов я давно… В общем, только ради тебя и терпели.

— Что, и Милит?

— Нет, Милит был. Два раза. Не выдержал. Магу плохо находиться рядом с этой штукой. Не реви. Я действительно некромант, я действительно клялся соблюдать законы этой страны, законы этой страны действительно требуют изоляции некроманта. В Трехмирье меня давно забросали бы хворостом и подожгли горящими стрелами. Чтоб не подходить близко. А теперь послушай меня внимательно. Спасибо, что пришла. Но чтоб это было в последний раз. Ясно?

— Нет. Почему это?

— А так. Из вредности. Ты — Светлая. Я — некромант. Хочешь, чтобы в мире нас ставили рядом? Я — не хочу.

— Плевать мне на мир…

— Плевать? — Гарвин встал, и Лена увидела, что он сильно похудел: штаны, так ладно сидевшие на нем еще три недели назад, висели, словно он стащил их у Милита. — Полагаешь, я не найду способа справиться с твоим упрямством? Ошибаешься, милая. Всякий раз, когда ты решишь прийти, я буду делать так.

Он сделал шаг — лицо исказилось, но он сделал еще шаг, маленький, потом еще и еще — далеко ли было до решетки! Потом поднял руки, к каждой из которых словно гири пудовые были привязаны, и взялся за прутья. И закричал, запрокидывая голову, падая на колени, но не выпуская решетки. Вломились гвардейцы, засуетились возле клетки, забыв о технике безопасности, один начал разжимать его пальцы, а второй принялся отталкивать тем же гибким длинным шестом, и прошло несколько бесконечных минут, прежде чем им это удалось. Гарвин рухнул на пол и долго не шевелился. Гвардейцы ломанулись к Лене, и тут она обнаружила, что сидит на полу без сил, полная ужаса — Гарвин, сдерживавший даже стоны, когда иссушающий огонь сжег ему не только плоть, но и легкие, кричал от боли. Или от чего-то еще более страшного. Гвардейцы напоили ее водой, попытались увести, но Лена вырвалась, аж ногой топнула на них, и подошла к клетке. И тоже взялась за прутья. И ровным счетом ничего не почувствовала. Гарвин, не обращая внимания на то, что выглядит не лучшим образом, на карачках дополз до своей лежанки и упал лицом вниз и повернулся только через несколько минут. Он постарел на сто лет и похудел на десять килограммов. Глаза совсем потеряли цвет на фоне черных кругов вокруг, нос словно вытянулся и заострился, а щеки запали.

— Эта штука высасывает магию, — еле слышно произнес он. — Хуже иссушающего огня. Хуже самой смерти. Поверь. Я знаю, какова смерть. Уходи и не возвращайся больше никогда, если не хочешь увидеть это еще раз. Уведите ее, гвардейцы. Хоть бы и силой. Не проклянет она вас. Она настоящая Светлая. Прощай, Приносящая надежду.

Он повернулся на другой бок и свернулся калачиком, вызывающе демонстрируя зад. Гвардеец робко потрогал Лену за локоть:

— Пойдем, Светлая. Пожалуйста. — И шепотом: — Ты лучше потом придешь на него посмотреть, тихонечко, он не узнает.

— Узнаю, — буркнул Гарвин, — очень даже узнаю. Так что приходи, если хочешь, чтобы я опять за прутья взялся.

Лена позволила себя увести, и поддерживать позволила, потому что колени подгибались. Шут, нервно покусывавший губы, бросился к ней, обнял, наплевав на посторонних, и так и повел, не выпуская. До комнаты Лена еще терпела, а там уже выложила все друзьям, перемежая рассказ всхлипываниями и взревыванием, и к черту дурное влияние слез Странницы на благополучие страны. Милит совсем понурился, даже ростом стал меньше, а Маркус выругался так витиевато, что Лена даже перестала плакать.

— Это общий закон, — глухо сказал Милит. — Не только здесь. И в Трехмирье.

— Показатель! — фыркнул Маркус.

— И у эльфов Трехмирья, — поправился Милит. — Вокруг некроманта смыкали кольцо и… Он и так уж сколько лет… Мы просто понимали, что причина у него… И Владыка… даже совет не собирал…

— Причина у него! — взорвался Маркус. — Я-то думал, хоть эльфы мудрые, способны слов не бояться. Ну и некромант он — и что? сколько мы рядом прошли, а? что некромантского он совершил за столько вот лет?

— Ты эльфа забыл? — еще тише произнес Милит.

— Я даже помог, пока ты чистоплюйствовал. Потому что вы с вашим дурацким принципом не убивать своих его бы помиловали, будто мало он сделал!

— Есть вещи похуже смерти, — пожал плечами Милит. — К тому же Владыка мог передать его королю.

Маркус стукнул кулаком по столу и заорал:

— Похуже, может, и есть, да необратима только смерть! И пусть бы Родаг его повесил — Гарвина бы все равно не было!

— Не кричи. Мне не меньше твоего больно. Только ничего мы поделать не можем. Всё против нас. И все…

— А ты и не пытался. Как же — тебе Владыка сказал, что так надо, и все, ты вполне удовлетворен. А мне, знаешь, этого мало. Вот Крон — настоящий некромант, ты б видел, что он с шутом делал просто удовольствия ради, он у Делиены кровь хотел взять для всяких своих опытов. А эльф Гарвин, ненавидящий людей как расу, меня, человека, собой закрыл. Очень некромантский поступок, надо думать?

— Никто не знает…

— Хватит вам, — попросил шут, так и не выпустивший Лену из рук. — Не спорь, Милит. Очевидно же, что мы за столько лет не видели в Гарвине ничего некромантского. Конечно, никто не знает, что это, как это, чем может обернуться в будущем… Поэтому надо его на всякий случай запереть… превентивно. А вдруг лет через триста он вдруг да проявит свою гнусную сущность. А вдруг да магия возьмет над ним верх. Непостижимо: маги, боящиеся магии.

— Конечно, — даже удивился Милит. — Магия хороша, пока ты можешь ее контролировать. Ты никогда не видел, что может сотворить, например, сумасшедший маг? Когда магия возьмет верх над магом такой силы, как Гарвин…

— Когда? Что, уже бывало такое? Ну-ка, расскажи, — заинтересовался Маркус. Милит еще ниже повесил голову, и Маркус смягчился. — Ты так и не понял, что Гарвин совсем другой уже?

— Ты все же…

— Ага, я все же. Я спутник Делиены и так далее. Только все равно я — человек. Прежде всего человек. Мне, знаешь, случалось, уже спасали жизнь, только вот не эльф, который людей ненавидит.

— Никого он уже не ненавидит, — рассудительно сказал шут. — Его ненависть осталась в Трехмирье. Вместе с некромантией. Знаешь, Милит, если бы я умел, если бы смог, я бы ему там весь этот ваш круг нарисовал, и эльфа бы притащил, и уложил бы куда следует… Ты пойми, никто тебя не осуждает. Мы с Маркусом не маги, потому и рассуждаем иначе. А ты с детства привык, что некромант — это ужас что. Я тоже вообще-то привык… Только ведь и правда Гарвин не Крон.

— Ну а что мы можем сделать? Они Аиллену-то слушать не хотят…

— Расслабились, — зло бросил Маркус. — Попривыкли, что она эту землю любит. Уйти к черту, Делиена, и не возвращаться.

Шут приподнял бровь:

— И оставить Гарвина? Ты полагаешь, она сможет уйти?

— Не сможет. Будет сидеть в Сайбии и ждать… чего только ждать-то? Ладно, Делиена, ты не реви уж.

Лена все равно немножко еще поревела. Милит налил ей вина с пряностями и заставил выпить. Уже вторую кружку. Или третью. Хотят напоить, чтобы вырубилась совсем?

— Откуда они узнали? — тихонько спросил шут. Милит и Маркус озадаченно на него уставились. — Что глаза вылупили? Откуда в Гильдии вообще узнали, что Гарвин — некромант? Давайте порассуждаем. Кто знал?

— Да весь Тауларм, — махнул рукой Милит. Шут возразил:

— Все эльфы Тауларма. А я что-то не замечал, чтобы эльфы были склонны откровенничать с людьми. К тому же Владыка тоже знал, но молчал и людям не сообщал. Разве эльфы могли это истолковать не как руководство к действию? Владыка молчит — остальные тем более. Из людей знали мы и Карис. За Кариса ручаюсь — он не говорил. Зачем бы он молчал десять лет, чтоб на одиннадцатый признаться, что покрывал некроманта? Да он за это в соседней клетке бы оказался. Разве что Гару мог проболтаться.

Гару обиделся и показал шуту зубы.

— Братья Умо, — вздохнул Маркус. — Больше некому. Донос без подписи… Милит, можно определить, что маг — некромант?

— Я — могу. А ваши… не уверен. Хотя способ есть.

— И научить можно…

— А чего учить? — удивился Милит. — Гарвин же сам признался. Сразу. Да и… Если бы Владыку прямо спросили, некромант ли Гарвин, он бы… он бы сказал правду.

— Потому Гарвин его и опередил, — кивнул шут. Маркус неприязненно покосился на Милита и сухо спросил:

— А если бы тебя спросили прямо?

— Не знаю. Правда, Маркус, не знаю.

— Уже хорошо… — проворчал Маркус. — Легла б ты, Делиена. Отдохни.

Шут увел Лену в спальню, раздел, уложил, подумал и улегся рядом, обнял. Они долго молчали. Вино не желало действовать ни в каком плане, только от пряностей слегка щипало язык. Лене за все годы пребывания в здешних мирах поплакать хотелось не так чтоб редко, но плакала она считанные разы, помня о вере в силу слез Странницы. И всегда, когда она сдерживалась, казалось, что слезы могут принести облегчение. Нет. Никакого. Даже хуже стало. Наверное, более скверно на душе было только когда ушел шут. Даже когда Милит претворил в жизнь свой план по возвращению Владыке его мощи, было не так. Тогда ей было больно и плохо вместе с шутом, но он был здесь, его можно было увидеть, прикоснуться к нему, дать ему силу для жизни.

Сколько пройдет времени, пока клетка не высосет у Гарвина всю его магию? Ему до того паршиво, что он практически неузнаваем: встреть на улице — и пройдешь мимо. Сколько лет ему придется провести почти без движения посередине клетки — строго посередине, подальше от решетки, потому что приближение к ней вызывает такие муки? Или он, превозмогая себя, будет хвататься за прутья, чтобы ускорить процесс? Год? Пять? Десять? На Крона ушло несколько лет, а Крон по сравнению с Гарвином — начинающий ученик мага. А потом?

Господи боже, его никогда не выпустят. Потому что даже если он отдаст всю магию, без остатка, они будут думать, что Лена вернет ее — вернула же Милиту, вернула Владыке… А раз так, Гарвин обречен за жизнь в клетке. На медленное умирание в клетке. Сколько времени понадобится выжженному магу, чтобы угаснуть окончательно?

— Они его не выпустят? — жалобно спросила она. — Никогда?

Шут покачал головой.

— Никогда.

— Но как так можно, Рош? Он же ничего плохого в Сайбии не совершил? И ни в каком другом мире. Даже когда вас в том замке убить хотели, он им только понос наслал. Он же только защищался!

— Нет, он только защищал тебя. А себя — только чтобы иметь возможность защитить тебя. Но я не думаю, что ты сможешь убедить в этом короля… и тем более Гильдию.

— А Лиасса?

— Незачем. Лиасс и сам это понимает. Он ведь не случайно никаких мер по отношению к Гарвину не предпринимал. Ну, присматривал за ним, не без того, но даже не ограничивал. Я думаю, он смог бы… только не стал. Он понимает, что Гарвин некромант… по поступку, но не по убеждению. В отличие от Крона. Только он все равно ничего не сделает, потому что дал королю истинную клятву. Да он и без истинной… Обещал соблюдать законы Сайбии — и будет их соблюдать так, как ни одному законнику не приснится. Даже не станет придумывать, как бы этот закон обойти.

— И будет ждать, пока его последний сын медленно умрет?

— И будет ждать, пока его последний сын медленно умрет. Не суди его, Лена. Он Владыка. Он не может повести себя так, чтобы возникли сомнения в верности и благонадежности эльфов. И тебе не позволит сделать что-то…

— Я буду ждать его позволения?

— Не будешь. Только что мы можем без него? Нам в Гильдии магов и трех шагов не сделать. Нас сразу отсекут, а ты… Ты решетку не поднимешь. Магия на тебя не действует, но любой мужчина просто удержит тебя… руками.

— Я и не собираюсь устраивать штурма Гильдии.

— Да, это было бы глупо.

— Ждать, пока он угаснет?

— Или не ждать. Уйти. Но ты не сможешь. То есть не захочешь.

— А ты?

— Гарвин и мой друг, Лена. И я смотрю на мир шире, чем маги. Я верю в Гарвина. Я верю, что он всегда совладает с любой магией. Хотя бы просто потому, что он рядом с тобой. А ты — Светлая. Веришь ты в это или нет, но ты… рядом с тобой не может находиться зло.

Без стука вошел Лиасс. Шут бросил на него неприятный взгляд, но ничего не сказал. Эльф придвинул к кровати стул, взял руку Лены в свои.

— Я не стучал потому, что никак уж не боялся застать вас в любви. Не до этого вам. Ты плакала?

— И буду.

— Кому станет лучше? Ведь тебе не стало. Маркус рассказал мне…

Лена всхлипнула, вспомнив бесцветные тусклые глаза Гарвина. Без крапинок. Вот что. Исчезли эльфийские крапинки. Или просто посветлели так, что их не было видно.

— Иногда нужно смириться.

— Мирись, — бросил шут. — Жертвуй очередным членом семьи. Последним сыном.

Лицо Лиасса посерело, и он с трудом произнес:

— Когда-нибудь ты меня поймешь.

— Нет, Владыка. Никогда не пойму. Потому что у меня никогда не будет детей. Может быть, поэтому я могу понять короля или магов, но не могу понять тебя.

— Ты поймешь меня, Рош. Нескоро, но поймешь.

— Ты был у него?

— Конечно.

— Клетка действует и наружу?

— Да. Конечно, не так сильно, особенно если не подходить близко. Нет, Гарвин не хватался за прутья. Он знает, что я сильнее Аиллены и могу вынести любое зрелище. Но и меня он просил не приходить больше.

— И ты, конечно, не придешь.

— Приду.

— И будешь приходить, пока у него не кончится магия, а потом — пока не кончится жизнь?

— Да. Он мой сын, Рош. Последний сын. Вряд ли у меня еще будут дети. Никогда не будет детей у Арианы. Не будет детей и у Кайла. Такого рода вмешательство сродни твоей коррекции. Да и Милит вряд ли…Ты не думаешь, что мне легко.

— Нет. Я думаю, что Гарвину труднее.

— Безмерно.

Лена посмотрела в синие глаза, и боль Лиасса затопила ее. Эльф отдернул руку и отвернулся, позволяя ей справиться с внезапно заметавшимся сердцем.

— Я просил тебя быть осторожнее с этим, — глухо произнес он. — Неужели тебе мало своих проблем, что ты решила разделить еще и мои?

Шут прижал ее к себе, утешая, почти укачивая, как младенца. Лена знала, что он смотрит на Владыку укоризненно, словно упрекая, что он позволил Лене коснуться своего сознания. А он не позволял. И у Лены не было ни малейшего желания проникать куда бы то ни было. Ей вполне эгоистично вполне хватало своей тоски, осознания собственной беспомощности и ненужности. Забытое уже чувство… Здесь от нее все-таки был какой-то прок, что-то она могла делать — и тут такой облом…

Кончилось тем, что Лиасс погрузил ее в сон, потому что успокоить иначе не удавалось ни ему, ни шуту.

* * *

Неделя шла за неделей. Лена не оставляла попыток уговорить магов и короля, но и измором их взять не удавалось. Они отлично понимали, что она не уйдет из Сайбии навсегда — именно потому, что у них теперь имелся заложник. Маркус умудрился переругаться с Верховными магами. Милит ходил как в воду опущенный, один только шут держался, разве что реплики его стали вовсе не безобидны, а злы и язвительны — таким, верно, он и был последний год перед собственной казнью. О Гарвине даже слухов никаких не ходило: маги строго блюли репутацию Лены — не может же Светлая быть связанной с некромантом. На гвардейцев, охранявших Гильдию, естественно, были наложены соответствующие заклятия, так что утечки информации не предвиделось. А главный чекист честно признал, что любая утечка происходит исключительно по его распоряжениям, так что Лена на этот счет может не волноваться.

Первое время Гарвином интересовались. Правда, ее не спрашивали, приставали к мужчинам, но даже снег еще не начал таять, как об эльфе забыли. Он не был ни мил, ни обаятелен, друзьями или приятелями не обзавелся и не собирался, а подруги на одну ночь утешились с другими. Лена сильно предполагала, что и в постели Гарвин не был ни ласков, ни любезен больше, чем это требовалось для достижения необходимого обоим результата. Он попросту никого особенно и не интересовал — эльф и эльф, один из многих, из тех, что смотрят свысока и посмеиваются над человеческими проблемами. Ушел, наверное, в свой Тауларм.

Верховные маги начали избегать Лену. То есть убегать от нее. Ни один не рискнул отказаться принять ее, если она приходила, или поговорить при случайной встрече, но вот завидев ее в конце коридора или на улице, они спешно вспоминали о куче неотложных дел и резко меняли маршрут. Это даже могло показаться смешным. Родаг тоже уперся: нет, ни за что, король может отменить решение Гильдии магов только в особо исключительном случае, каковых за последние лет сто не обнаруживалось, и он тоже не видит ничегошеньки сверхъестественного в изоляции некроманта. Тем более что сам некромант принял это как должное. Короля еще можно было понять: он не знал на своей шкуре, как действует клетка. Но вот магов понимать Лена отказывалась категорически и на уговоры Кариса не поддавалась. А Карис уговаривал. Он, конечно, смолчал в свое время и впредь молчал бы, но действия Гильдии понимал и, что было особенно обидно, одобрял, хотя не скрывал своей симпатии к Гарвину. И в то же время он понимал Лену.

Мужчины навещали Гарвина. Достоверно Лена не знала, потому что они в лучшем случае отмалчивались, а задавать прямые вопросы она просто боялась. То есть боялась услышать ответы. Большую часть дня Лена проводила в комнатах, старалась ни с кем не встречаться, шут и Маркус вытаскивали ее на прогулки чуть не силой, а с ней творилось нечто невнятное. Постоянная тяжесть давила, постоянно снились потерявшие голубизну глаза. Она ловила себя на том, что ищет Гарвина, зовет, но он, конечно, не откликался: клетка не позволяла применить магию. Диалоги с драконом привели только к тому, что он орал на нее и ругался вполне родными исконно русскими словами, однако потом снова находил ее — и снова орал и ругался. Язвительно предложил свои услуги по разметанию башни магов на мелкие камешки и принудительному спасанию некроманта, согласившегося с наказанием. Очень, сказал, поспособствует уважению к Светлой. А потом грустно и как-то сурово сказал:

На нем печать. Я не зря не поверил, что он выжил после иссушающего огня. Судьба это, или предначертание, или еще какая философская белиберда, но его неприятностям я не удивляюсь. Спроси его папеньку об ауре сыночка и вытекающих из этого последствиях. Прими это в конце концов. Ты не можешь удержать того, кто готов умереть. Собственно, кто уже умер.

Печать на нем есть. Только это не его смерть, ар-Мур. Он принял на себя часть смерти брата.

Псих. Если даже маги вдруг решат его выпустить, я его лучше сам убью. Потому что псих с такой сильной магией опасен… для тебя, дура.

Для меня Гарвин не опасен.

У-тю-тю. Какие мы уверенные. И какие мы наивные. Дура ты и есть. Тьфу. Как тебе, кретинке клинической, втолковать, что печать смерти неизгладима?

А ты не старайся. Мне Гарвин не опасен. Он мой друг.

Ладно. Не опасен. Друг. Друзья особенно вкусны на завтрак, после хорошего сна. И что ты собираешься делать? Изводиться, пока он там не загнется, а потом изводиться из-за того, что он таки загнулся, а ты ничем не смогла помешать? Пора взрослеть, девочка. Смерть — неизбежная спутница жизни, приобретений не бывает без потерь, вечно живут только в раю… и то после смерти вообще-то.

Ты веришь в рай?

Похоже? Нет, конечно, не верю. Вера и всякие прочие эмоции не свойственны нашей расе. То есть вообще. Совсем. Абсолютно. Медицински. То, что мы думаем и делаем, основано только на знании. С визитом из рая к нам еще никто не приходил, потому есть он или нет его, я сказать не могу. Но ты способна верить в банальности. Вот я их и говорю.

В банальности вроде любви и дружбы?

Ага. В том числе. В отличие от тех, кто рядом, я знаю, что делается в твоем сознании, подсознании и подподсознании. И мне это не нравится категорически.

мне тоже. разве это изменить.

Подслушивает, щенок!

ты громко кричишь, уж с крыльями. даже маркус уже ворочается от твоих воплей.

Наглый парень! А по заднице? Хочешь? Я могу и виртуально.

странное пристрастие к мужским задницам. ты извращенец?

Ну держись!

ой. лена, он мне и правда пинка дал.

Нет, Рош, он заставил тебя почувствовать пинок.

Умная, надо же…

Нет, я клиническая кретинка, не различающая печатей на ауре.

Ты стала злая, Аиллена.

Нет, меня сделали злой. Лишив друга. И даже возможности ему помочь.

Никто ничего с тобой сделать не может. Кроме тебя самой. Ты сделала себя злой, потому что никаких аргументов, кроме своих собственных, слышать не желаешь и не желаешь признавать правды своих оппонентов. Ты, конечно, Светлая и все такое, но и ты бываешь неправа.

Не в этом случае.

И в этом тоже. Истина всегда где-то рядом. Верно, шут?

она права. именно в этом случае. бросать друзей нельзя. потеряв друга, теряешь малую часть себя. бросив друга, теряешь себя целиком.

Философ, блин! Нет, с вами совершенно невозможно разговаривать. Подите к чертям свинячьим.

Шут улыбнулся. Совсем чуть-чуть, только для Лены.

— Он тебя понимает, только не знает, как утешить.

Нашел утешителя, щенок остроухий!

ты, кажется, собрался с нами к свинячьим чертям, крылатая ящерица?

Тьфу!

— Ладно еще, не заставил почувствовать плевок, — задумчиво произнес шут. — Боюсь, можно было бы захлебнуться.

Ты у меня дождешься!

— Перестаньте меня развлекать. Мне от вашего веселья плакать хочется.

Шут обнял ее и поцеловал в макушку.

— У тебя стало больше седых волос, — грустно сообщил он. — Или мне мерещится. Лена, что бы ни было, как бы ни было, я с тобой.

* * *

Потоки талого снега, казалось, готовы были смыть Сайбу в реку. Центр города был практически весь вымощен неровной брусчаткой, но и островки голой земли имелись — цветники, палисадники, даже подобие сквериков. Лена почти не выходила на улицу, после того как по время получасовой прогулки два раза крепко приземлялась на эту самую брусчатку вместе с шутом, который пытался ее удержать. Даже устойчивый и ловкий Милит основательно расшиб колено, поскользнувшись в этом месиве. По опыту Лена знала, что переждать-то нужно всего две-три недели, ранняя весна здесь неизменно бурная. И климатических катастроф не происходит, несмотря на то что Странница ползимы ревела, а ползимы была подавлена и совершенно несчастна. Ей уже и маги намекали, что ее настроение отражается на других, и Верховный охранитель рассказывал о росте мелкой преступности и семейных свар, и Лиасс взывал к разуму. А разум не поддавался. К Гарвину она больше не ходила. Он вполне мог почувствовать ее присутствие, даже если она в щелочку будет подсматривать, а у него слово с делом не расходились, и вынуждать его снова хвататься за решетку она не собиралась.

Но думать о чем-то другом не получалось. Лене даже казалось, что она ощущает не только шута, но и Гарвина, и ее настроение просто отражает то, что чувствует он.

Чуть подсохла грязь. Ни ясная прохладная погода, ни пригревающее солнце не радовали. Лиасс появился в Сайбе, был мрачен и подавлен, правда, отражалось это не на его бесстрастном лице, а скорее в душе, и Лена скорее ощутила это, чем поняла разумом. С ней он практически только поздоровался и исчез куда-то, Лена хотела спросить Родага, но и того не было — и то ли действительно никто не знал, где он, то ли Лене не говорили. Тогда она поискала Кира Дагота — и не нашла. Неизвестно куда пропали и маги, и не было никого из них часа два, а потом вернулись все, кроме Лиасса. Лене это очень не понравилось. Ну просто очень. Маркус убежал на разведку, Милит шлялся неизвестно где, а шут, конечно, сидел рядом с Леной и не выпускал ее руки. Уже после полуночи пришел Карис, что было очень удивительно: маг был деликатен и по ночам в гости не ходил. Что-то творилось с ним странное, он то бледнел, то покрывался красными пятнами и вел явную борьбу с самим собой. Лена не расспрашивала. Захочет — скажет. Давить на него не хотелось ни под каким видом. Насторожился шут, но тоже молчал. Карис выпил две огромные кружки чаю и все же решился.

— На рассвете его казнят, Делиена.

И небо рухнуло и развалило весь королевский дворец.

* * *

Карис рассказал о суде и о том, что ему предшествовало. Ему пришлось в этом участвовать, потому что он теперь уже относился к числу великих магов, и Верховные даже малость ему завидовали: как же так, был средненький придворный маг, почти что карманный, послушный, преданный короне до полного фанатизма, а потом уже (с остатками фанатизма) преданный Гильдии. Человек, на которого можно было положиться, доверить любой секрет, только вот сложных дел лучше не доверять: стараться будет, но не справится. И вдруг просыпается в нем доселе крепко спавшая мощь… О роли эльфийских магов в этом просыпании Карис благоразумно умолчал. В общем, светило Карису вскорости влиться в ряды Верховных магов и, чем черт не шутит, стать самым-самым Верховным. Недурная карьера для специалиста по звуковым и визуальным эффектам…

Гарвин вел себя даже странно: гвардейцы нахвалиться не могли, не ругался, на волю не рвался, не угрожал, не просил. Не велено было приближаться к решетке, когда подходит гвардеец с едой или там сменой белья — даже не шевелился, хотя, как положено по технике безопасности, второй гвардеец держит его на мушке, а арбалетный болт сделан из того же самого металла, что и клетка. На гвардейцев не обижался, понимал, что у людей служба, даже разговаривал вполне приветливо, а они-то наслушались, что эльф Гарвин высокомерен да неучтив, вот враки-то. Ел, что приносили, пару раз только и просил приготовить не деликатес какой, а — смешно сказать! — картофельные шарики, ну так ему и стали их почаще жарить, он больше ничего и не просил. Вина просил белого не давать, лучше красного, терпкого, — ну так оно и проще, потому что терпкое красное даже дешевле. Книги приносили — читал, не приносили — не требовал. Посетителей не любил, хотя захаживали к нему Проводник Маркус да королевский шут — и то понятно, странствовали все-таки вместе, приятельствовали. Владыка вот бывал, верзила эльф синеглазый тоже бывал, но нечасто: больно уж мучительно магам находиться рядом с этой клеткой, даже если близко не подходить, вот Гарвин и прогонял их. А тут вдруг потребовал. Даже не попросил. Хочу, говорит, кого из Верховных увидеть. Гвардейцы, как положено, по инстанции передали, там посовещались и требование выполнили: а чего ж, коли он никаких правил не нарушал, сроду таких арестантов в подвалах башни не водилось… даже жалко его, не похож вовсе на некроманта, ну ничуточки… хотя где уж людям, Дара лишенным, судить.

Верховный прибыл со всеми декорациями в виде усиленной охраны с арбалетами и Карисом для привыкания к должности Верховного. Взяли Гарвина на прицел, а он даже и вставать не стал, как сидел на своем матраце в центре клетки, обхватив руками колено, так и остался, только голову повернул.

— Здравствуй, Балинт. Здравствуй, Карис.

— Здравствуй, Гарвин. Прости, что так вышло.

— Нечего прощать, — пожал плечами эльф. — Я давал клятву соблюдать здешние законы. Скажи, что по этим законам полагается некроманту?

— Заключение… в клетке.

— Пока не кончится магия?

— Да.

— А потом? Разве не может некромант восстановить утерянное?

— Когда магия кончится — нет.

— Ошибаешься, — усмехнулся Гарвин. — Дарю это знание вашей Гильдии. Достаточно неких манипуляций, чтобы вернуть себе чуток магии, а дальше, сам понимаешь, дело техники.

— То есть, — переспросил потрясенный Балинт, — это может сделать и человек, лишенный Дара?

— Может. Если его кто-то научит. Это не самая страшная опасность, Балинт, потому что человек, не обучавшийся магии, не может быть неукоснительно точен в исполнении обряда. Так что Крона вы лучше не выпускайте, если он еще жив. А меня вы и подавно не выпустите из-за Аиллены. Так?

— Так, — сокрушенно признался Балинт. — Конечно, может быть, магия, восстановленная Светлой, очищается, проходя через ее Свет, но никто этого не знает. Мы не можем рисковать.

— Подарю еще одно знание вашей Гильдии, — усмехнулся Гарвин, а усмешечка у него та еще, невольно отступить хочется да рукой прикрыться. — Магия по определению чиста. Некромант — личность, а не темный маг. Тот, кто готов стать некромантом, может это повторить, и магия не запачкается и не потемнеет. Вот что будет делать с ней некромант — другой вопрос.

— Спасибо тебе, Гарвин.

— Не за что. Значит, только заключение? А нельзя ли милосердно заменить его на нормальную смертную казнь?

Балинт помялся, но кивнул. Карис-то знал, что как раз смертная казнь, причем без особенных рассусоливаний, и положена, просто и Гильдии хочется знать, что такое некромантия, вот и запирают пойманных в эту клетку — древнейший артефакт, еще вроде бы даже доэльфийский. И изучают. Правда, безуспешно, но все-таки…

— Может, я хорошим поведением заслужил казнь? Буду откровенен, Балинт. Я сильнее всей вашей Гильдии вместе взятой, и в этой клетке мне придется провести не один десяток лет, пока не иссякнет магия. И не меньше десятка лет потом, пока я благополучно не помру, как всякий выжженный великий маг. Правда, я думаю, что существенно раньше сойду с ума, потому что… потому что эта клетка сведет меня с ума. Лучше уж иссушающий огонь. Владеет кто этим заклинанием? Если нет, спросите Милита, он научит, штука несложная. Как казнить-то положено?

Балинт даже испугался.

— Зачем иссушающий огонь? Нет, казнят просто, без затей…

— Тем более. Скажи там своим. Скажи, что я прошу о казни. А заодно попугай свихнувшимся некромантом. Мало ли на что я окажусь способен.

— Гарвин…

— Мне никогда не было так плохо, Балинт, — тихо сказал эльф. — Она тянет из меня магию… сосет. Выпивает жизнь. Душу. Это непрекращающаяся пытка, дружище. Некроманту труднее расставаться с магией. Можешь мне поверить. Я, эльф Гарвин, прошу казни как милости.

— Я немедленно сообщу Гильдии, — с болью в голосе произнес маг. — Поверь, Гарвин, мне очень жаль. Очень жаль.

Гарвин вроде как и поверил, кивнул. Выглядел он просто жутко, Карис и не предполагал, что такое может произойти за считанные месяцы со здоровым и цветущим красавцем-эльфом. Карис не хотел бы и на минуту оказаться на его месте, потому что он прекрасно понял, что значит «выпивает жизнь». Они держались от решетки подальше, да и действует она в основном внутрь, но Карису и эха хватило, чтоб его потом, пардон, рвало два часа и вообще жить не хотелось. Может, чем сильнее маг, тем страшнее действие клетки.

В Гильдии их выслушали и даже не стали рассуждать насчет того, что можно бы поизучать некромантию, раз Гарвин секреты раскрывает. Готов, так сказать, к сотрудничеству. Карис, очень хорошо зная Гильдию, был готов услышать предложение пообещать Гарвину казнь в обмен на это самое сотрудничество, однако никто даже не заикнулся об этом. Помнили, что он все-таки сын Владыки, и тот, хотя и признал правомочность ареста, на всякие опыты может и обидеться, а стоит ли обижать этакую силищу… Потому вечером и собрали суд Гильдии. Магические дела всегда решает только Гильдия. А утверждает король… ну и с недавних пор Владыка — король так решил, чтобы справедливо было. Кариса тоже позвали, хотя пока и без права голоса, в качестве тренировки. Магам ведь приходится не только бабочек для развлечения запускать, но и вопросы жизни-смерти обсуждать. Именно Карис и сопровождал Гарвина в зал суда. Ну вроде как давние знакомцы, даже чуточку приятели… пили вместе, во всяком случае, не раз.

Стража была серьезная — десяток гвардейцев с жезлами, гасящими магию, однако Гарвину все равно приказали подойти к решетке и повернуться спиной. В голосе офицера было сочувствие — все знали, что магам невыносимо тяжело находиться близко к прутьям. Но Гарвин все понял, он заставил себя подойти и ведь даже на ногах удержался, руки через решетку просунул, чтоб надели наручники, а потом клетку подняли, тут он на колени и упал. Когда внезапно сильная боль проходит, такая слабость… На него еще ошейник надели такой… ну вроде того, что надевали на шута и Маркуса когда-то. А наручники эти и ошейник сделаны из того же металла, что клетка, не позволяют магией пользоваться, ну и сосут ее тоже, только не так сильно.

Гарвин вовсе и не сопротивлялся, даже голову наклонил, чтоб ошейник удобнее застегивать было: волосы-то длинные, мешают. Гвардейцы ему встать помогли, хотя вообще-то не положено — мало ли, Гарвин силен, мог, наверное, каверзу какую учинить, да ведь не собирался. Улыбался даже — облегчение-то какое. Шел ровно, спокойно, останавливался, когда говорили, не заговаривал ни с кем, только Карису кивнул приветливо. Зал суда осмотрел — там всяких штучек магических наставлено немерено, увидел, одобрил, нормальные, говорит, меры безопасности, только вот «синий шаг» лучше рядом со «звонком» не ставить, они друг друга гасят, если одновременно срабатывают. Черт возьми, сколько же всего он знает, уму непостижимо, с ним сотрудничать надо, а не судить… То есть, в общем…

А суд он всегда суд и есть. Как всякий другой. Ничего хорошего, даже когда судьи совсем неплохо относятся к обвиняемому, но закон есть закон.

— Эльф Гарвин, ты обвиняешься в некромантии, что по законам Сайбии является тяжким преступлением. Признаешь ли ты, что являешься некромантом?

— Признаю.

Запереглядывались. Слово произнесено. Признание есть. Он и раньше признавал, но не перед всей Гильдией. Подумали. Пошептались. Гарвин ждал. Худющий, словно месяц не ел, серый весь, глаза вообще никакие, тусклые, бледные, как вода в собачьей миске, волосы ни на что не похожи. Тут Верховный и спросил:

— Ведь некромантия была запретна и в твоем мире, и не только по законам людей, но и по законам твоего народа?

— Она запретна везде, — пожал плечами Гарвин, — как у людей, так и у эльфов или гарнов, и у гномов была запретна.

— Почему ты пошел на это, эльф Гарвин?

— Потому что умер. Мне трудно объяснить это людям. Но я постараюсь. Я потерял всё и всех. Я знал, что рано или поздно меня убьют, потому что намерен был продолжать войну. Не просто предполагал или догадывался, что умру, а словно уже умер, только саму смерть немного отложили — на неделю или на год. Я дышал, двигался… убивал. Но я уже не жил, поэтому мне было все равно, где взять силу для войны. И я взял ее у магов. У людей.

— Отложенная смерть, — повторил Верховный. Маги снова пошептались. — Гильдия признает, что твои мотивы убедительны. Ты пошел на это ради своего народа.

— Уже нет, — уточнил Гарвин. — Я знал, что моего народа почти не осталось в Трехмирье. Это была всего лишь месть… за почти тридцать тысяч убитых эльфов. За жену, которую убила магическая атака. За погибшего сына. За дочь, которую насиловали до смерти. За внучку, которую живой бросили собакам. Я готов был платить любую цену за то, чтобы отомстить тем, кто способен на такое. Я не рассчитывал выжить.

— Тогда почему ты пошел за Светлой, когда она пришла за тобой?

— Я был не один. Со мной были еще юноша и девочка двенадцати лет. Если бы я остался, остались бы и они. Разве они не имеют права на жизнь? Права на чудо? Потом я просил Светлую вернуть меня в Трехмирье, но она отказалась… А открывать проход в другой мир мне не под силу. Я пытался.

— Ты понимаешь, что должен быть наказан?

— Конечно. Я готов платить. — Он вдруг опустился на колени и склонил голову — гордый Гарвин, который глаз-то никогда не отводил! — Я прошу вас о милосердной казни, люди. Клетка убивает меня медленно… и мучительно. Возможно, я это заслужил, но прошу вас, сделайте это быстро. На вашей земле я не сделал ничего дурного.

Маги снова пошептались, покивали.

— Твоя просьба удовлетворена, эльф Гарвин. Принимая во внимание твое раскаяние, мы предоставляем тебе право выбрать смерть.

— Но я не раскаиваюсь, — удивился Гарвин. — Я признаю ваше право судить меня и вынести любой приговор. Но не хочу обманывать. Я не жалею о том, что делал.

— Сделал бы ты то же самое для защиты Сайбии? — спросил Балинт. Гарвин подумал.

— Нынешней Сайбии? Королевства людей и эльфов? Сделал бы.

Маги помолчали минуту, потом Верховный повторил:

— Ты можешь выбрать смерть.

— Какая разница? — пожал плечами Гарвин. — Что у вас принято? Виселица? Ну так и повесьте.

— Ты приговорен.

Тут из-за ширмы вышел король. Именно вышел. Медленно, словно ему трудно было ноги переставлять, подошел к Гарвину почти вплотную и тихо произнес:

— Мне жаль.

Гарвин посмотрел на Родага снизу вверх и улыбнулся.

— Никогда не жалей о верном решении, мой король. Ты достоин того, чтобы быть королем людей и эльфов.

— Встань, пожалуйста, Гарвин. Я утверждаю твой приговор.

И словно горло у него болело — еле ведь выговорил. Гарвин поднялся.

— У меня было достаточно времени подумать, мой король. Во многом благодаря тебе я перестал ненавидеть вас, людей. Мне это странно. Кажется, я родился с этой ненавистью, а уж война убедила меня в том, что единственная участь, которой достойны люди, — это смерть. И вдруг оказывается, что есть мир, готовый принять эльфов. Принять как равных… и обращаться как с равными. Целый мир. Благодарю тебя, мой король. От имени моего народа. И уж точно — от имени некроманта Гарвина.

Родаг пулей вылетел из зала, и Карис готов был дать голову на отсечение, что у него очень странно блестели глаза. Из-за той же ширмы вышел Владыка. Он просто заглянул в глаза сыну и сказал ровным голосом:

— Я утверждаю твой приговор, Гарвин.

Гарвин склонил голову:

— Благодарю, Владыка.

Верховный маг заунывно проговорил упавшим тоном:

— На рассвете ты будешь повешен, эльф Гарвин. Уведите его…

— Нельзя ли эту последнюю ночь избавить его от клетки? — спросил Владыка. — Я присмотрю за ним и готов дать истинную клятву в том, что он будет на рассвете там, где должно.

— Забирай, — махнул рукой Верховный. — Вас проводят в комнату, где вы сможете пробыть до рассвета. Все, что понадобится, будет предоставлено. Есть ли у тебя последнее желание, Гарвин?

— Есть. Найдется ли здесь ванна? Очень хочется вымыться, — засмеялся Гарвин. И Владыка его увел. С него даже наручники сняли, ошейник только оставили. Конечно, под дверью и под окном стояла стража, но в комнате их оставили вдвоем. И ванну принесли, и горячую воду, и еду, и вино. А на рассвете его повесят.

* * *

Что-то оборвалось. Лена совершенно ни о чем не думала. Пролежала несколько часов, тупо глядя в потолок, а потом решительно встала, не замечая Кариса и вытащила из сундука черное платье. Маг смущенно отвернулся. Лена скинула ночную рубашку, надела платье, расчесала и закрепила волосы, чтоб в глаза не лезли. Вся атрибутика данной конкретной Светлой: убегающая в вырез цепочка с амулетом Лиасса, золотая ветка шута, драконья пряжка, браслет Арианы с подвеской Дарта. Шут догнал ее с плащом уже у двери. Маркус, на ходу впрыгивая в штаны и сапоги, — уже в коридоре. Они что-то говорили, во всяком случае Маркус и Карис, — Лена не слышала и не слушала. Шут молчал. Понимал он или нет, неважно. Он был с ней. Что бы она ни говорила и что бы ни делала. Только поддерживал ее на улице, потому что освещалась Сайба всего лишь масляными лампами и достаточно скудно. Не хватало только еще ногу тут сломать. Она не знала, что конкретно будет делать, но знала, что обязательно в очередной раз изменит все. Возможно, только свою жизнь. Но уж кардинально.

— Ты не ходи, Карис, — бросила она через плечо.

— Вот еще, — откликнулся он. — Ты уж прости, Светлая, я не потому пришел, чтобы ты просто узнала…

И хорошо. Спасибо я ему потом скажу. Он сам решил. Сам изменил свою жизнь. Сознательно. И вовсе не из благодарности к эльфам, решившим, что он достоин стать великим магом. Карис, который пошел против Гильдии… Это посильнее «Фауста» Гете. Откуда эта фразочка? А, ну да, из прошлой жизни.

Никто не рискнул задержать ее у башни магов, хотя вообще-то вход туда был построже, чем на режимный завод. Тем более никто не остановил Кариса. А может, решили, что Карис, который всяко имел право входить сюда в любое время суток, всех их и позвал. Нет часов. Нет ощущения времени. Только опоздать не хватало… Впрочем, все равно. Небо светлело, когда они входили. Карис незаметно оказался впереди — показывал дорогу. И что странно: Лена шла бы туда же. К внутреннему двору.

И вдруг, еще на очередной лестнице. Лена увидела.

Классический такой эшафот, выкрашенный в черное. Только не стеклянный крест на нем, а самая обыкновенная виселица из одноименной игры — в форме буквы «Г». Только без человечка в петле. Человечек, то есть эльф, в каре грустных гвардейцев шел через гладко вымощенный двор. Шел, как на прогулке, легкой своей эльфийской походкой, светлые волосы золотились даже в предрассветных сумерках, ослепительно белела рубашка с распахнутым воротом. Руки были скованы сзади сверкающими наручниками, на горле сиял ошейник. Поднявшись на эшафот, он улыбнулся. Не сыграл улыбку, а улыбнулся вполне искренне. Потом вдруг спросил:

— А зачем ты здесь, мой король?

— Король должен видеть результаты своих решений, — с трудом проговорил Родаг. Гарвин кивнул.

— Разумно. Не печалься. Лучше радуйся вместе со мной. Это, — он показал подбородком на петлю, — очень легкая смерть. Вчера вы меня не к смерти приговорили, а помиловали. Поверь. Я говорю правду.

Палач, сопя, расстегнул ошейник, надел петлю на шею Гарвина и осторожно, чтобы не потянуть, высвободил длинные рыжеватые волосы.

Рядом споткнулся шут, и Лена поняла — он тоже увидел. Владыка был там. Это его глаза.

— Не успеваем, — пробормотал за спиной Карис. Не успеваем? Время, а может пространство, сгустилось. Она прошла словно бы сквозь стены, двери и охранявших их гвардейцев.

— И кто ее впустил? — спросил раздосадованно Гарвин. Возникла некоторая суета. Маги прятали глаза, Родаг и вовсе повесил голову. Лиасс спокойно смотрел на них. На них — потому что шут все еще держал ее руку. Лена высвободила пальцы, и он тут же отпустил. Она сделала еще несколько шагов и остановилась. Казнить положено при стечении народа. Вот она этим стечением и будет. Палач стеснительно спрятал руки за спину и попятился. — Кой черт ты пришла? Даже умереть спокойно не дашь.

— Почему не дам? — удивилась Лена. — Очень даже дам. Вы продолжайте, пожалуйста. Я просто посмотрю. Ну кто там должен рычаг нажимать? Или по старинке — скамейка, которую из-под ног надо выбить?

Палач отпятился так далеко, что чуть не сверзился с эшафота.

— Ну кто? Он не рвется. Балинт? Шувиан? Руст? Или ты, Владыка?

Лицо Лиасса дрогнуло, и он медленно направился к эшафоту. Ну да, конечно, больше никто не рискнет. Никому не хочется, чтобы Светлая запомнила за этим вот занятием. А Лиассу все нипочем. Сына родного готов повесить, чтоб законы соблюсти. Лена поняла, что видеть этого не хочет, потому дождалась, пока он с ней поравняется, сняла с шеи амулет и протянула ему. Лиасс автоматически взял.

— Прощай, Гарвин, — тихо сказала она, отворачиваясь и зная, что ответное «Прощай, Лена» будет сопровождать ее всю оставшуюся жизнь. — Прощай, Лиасс. Прощай, Родаг.

Шут отступил, давая ей дорогу, и пошел следом. Смерть — непременный спутник жизни. Рано или поздно это случилось бы. Не с Гарвином, так с Маркусом. Или Милитом. Или…

Пусть. Она увидела, что должна была видеть: петлю на шее друга и отца, готового сыграть роль палача. Прощай, Сайбия. Ариана. Кайл. Карис. Балинт. Далин. Гвардеец Гарат. Кир Дагот.

— Остановить! — рявкнул сзади трудноузнаваемый голос Родага. — Остановить немедля! Да что ж мы делаем, люди! Что мы творим, Владыка! Она верит, так кто дал нам право сомневаться! Эльф Гарвин! Пользуясь королевским правом казнить и миловать, я возвращаю тебе твои жизнь и свободу. Ты волен идти куда хочешь и с кем хочешь, ты волен жить в Сайбе, или Тауларме, или в любом другом месте, которое придется тебе по нраву. Слово короля!

Шут потянул ее за руку, потому что она продолжала идти, думая, что это ей всего лишь мерещится. Но палач уже обрадованно расслаблял петлю и так же осторожненько, чтоб не дернуть, высвобождал длинные волосы Гарвина. Маги ошарашенно молчали. Лиасс тупо смотрел на Родага. Тоже думал, что мерещится.

— Мой король, — позвал Гарвин насмешливо, — не стоит поддаваться эмоциям. Она не богиня и не святая. И даже не особенно умная. Она обыкновенная женщина, и ее благословений хватит Сайбе на все оставшееся время.

Родаг, бледный, взволнованный, покосился на обалдевших магов, и заявил:

— А такова моя воля. Все. Я сказал при свидетелях, включая королевского шута: эльф Гарвин свободен, так что мое решение не может быть оспорено ни при каких обстоятельствах, Верховные маги. Это понятно? — Маги молчали, потому король повысил голос и прибавил в него властности и угрозы: — Это понятно?

Верховный охранитель подобрался и принялся озабоченно изучать лица магов. На чьей стороне он?

— И дело не только в Светлой, — добавил Родаг. — То есть и в ней, конечно, но ведь… Маги! Кто из вас согласится пожертвовать собой таким способом ради своего народа?

Маги скромно потупились. Ну да. Пожалуй, при острой необходимости они способны выжечь себя или просто подставиться под чей-то меч, но обречь себя на неведомо что — и пожизненно — вряд ли. Да и насчет выжечь Лена вдруг усомнилась. Карис — да. Бесспорно. Возможно, Балинт, Руст и еще двое-трое. А остальные из тех, кто предпочтет мирно сдаться или столь же мирно сбежать, когда другого выхода не будет. И сопроводить это действо разными благими мотивами. Они слишком долго прожили в мирной и благополучной стране и разучились жертвовать собой. Судить их за это Лена бы ни за что не взялась, потому что она жертвовать собой тоже не рвалась. Зато они были готовы судить Гарвина.

Тем временем гвардеец снял с эльфа наручники. А у него хватит ума устроить здесь маленькое светопредставление, чтобы король передумал.

— Пойдем, Гарвин, — сказала она. — Нравится тебе это или не нравится, ты больше не принадлежишь ни Трехмирью, ни Сайбии, и твой удел — мои Пути.

Гарвин, похоже, раздумал что-то говорить. Или делать. Лена подошла к Родагу и совершенно нагло крепко его поцеловала. Король покачнулся, ошалело выпучил на нее глаза и бессвязно пробормотал:

— Дели… ена… что… как… Это… это было…

Ой. Похоже, Лена наградила его большой дозой своей знаменитой силы. Не посредством поцелуя даже, поцелуй был абсолютно дружеским и кратким. Ей очень захотелось, чтобы разумный, великодушный и поддающийся эмоциям человек прожил как можно дольше и как можно лучше управлялся со своим немаленьким королевством.

— Это было благословение Светлой, мой король, — не без насмешки сообщил Гарвин. — Думаю, в ближайшие лет сорок тебе не грозят простуда или ревматизм.

Вот короли еще не стояли перед ней на коленях. Только Владыки. Родаг смотрел снизу вверх сияющими ярко-голубыми глазами. Дурак, тоже нашел способ выражать признательность. Королю нельзя на колени падать. Лена взяла его за плечо и потянула вверх, он послушно встал, продолжая улыбаться.

— Мой король, — обрел дар речи Верховный, — но ты не можешь отменить приговора Гильдии…

— Я не могу? — очень удивился Родаг, не сводя взгляда с Лены. — С каких пор? Слово короля в этой стране — последнее.

— Но ты утвердил приговор!

— И передумал. Слезь с эшафота, Гарвин. Тебя все равно не повесят. Ты не принадлежишь ни Гильдии, ни мне, ни Владыке. Ты принадлежишь Светлой.

Гарвин спрыгнул с помоста, не особенно ловко или изящно, приблизился и встал на колени, прижав к груди раскрытую ладонь и склонил голову. Знак покорности. Ага, а она вот так взяла и поверила.

— Светлая, — воззвал Верховный, — он некромант!

— Мой некромант, — не оглядываясь, уточнила Лена. — Мой спутник. Я вернула ему жизнь, и теперь она принадлежит не ему, но мне. — И почему этот довод не пришел в голову раньше? Здесь это вполне могло бы и прокатить.

Маги пошептались и, видно, пришли к выводу.

— Мой король! Светлая! Гильдия не может выпустить на свободу некроманта!

— Подеремся? — азартно предложил Родаг. — Гвардия!

Солдаты, вообще-то охранявшие Гильдию, мгновенно выстроились вокруг короля и ощетинились арбалетами и короткими белыми жезлами, гасящими магию. Кто его знает, может, маги и напрограммировали гвардейцев на поддержку себя, любимых, а король нашел пару сторонников и малость перепрограммировал… Вот хоть бы и Балинта.

— Кто со мной, маги?

Демонстративно медленно подошел Карис и встал рядом с Леной. Великий маг Карис. Шут и приглашения ждать не стал.

— Прости, мой король, — упавшим голосом сообщил Верховный, — это не повредит тебе и Светлой…

Они замахали руками, забормотали. Карис прищурился… а мог бы этого и не делать, потому что Владыка Лиасс выпал из ступора и легким движением бровей свалил всю Гильдию в кучу. Даже Балинта, который уверенно топал к королю.

— Это не повредит вам, маги, — спокойно сказал он. — Я давал клятву верности королю Родагу, но не Гильдии магов.

— Конечно! — кряхтя и выбираясь из-под весомого коллеги, завопил Верховный. — Ты готов вступиться за своего сына, эльф!

— Владыка эльфов, — поправил Лиасс, готовый по решению Гильдии и приказу короля своими руками повесить своего сына.

— Что непременно означает прежде всего верность своему народу, — весело уточнил шут, — и только в последнюю очередь привязанность к своей семье. Встань с колен, Гарвин. Ты можешь пригодиться.

— Это вряд ли, — принимая предложенную руку Маркуса, пробормотал Гарвин, — я еще очень не скоро смогу кому-то пригодиться… в любом качестве. Мой король, может, не стоит из-за меня ссориться со своими магами, а? Я и правда некромант, так что их страх вполне понятен…

— Некромант, — согласился шут, — раз ты так говоришь. А почему ты и все остальные так уверены, что Свет Делиены не очистил тебя?

Это повергло Гильдию в шок. Верховный почесал в затылке, остальные кое-как поднявшиеся, запереглядывались. Лена скромно улыбнулась. Пусть. Пусть задумаются, пусть поверят, ни к чему Родагу конфликт с Гильдией, хотя на его стороне двое сильнейших магов Сайбии… не считая огромного количества эльфов. Шут предложил версию, которая позволит им сохранить лицо. Маги дураками не были и мигом смекнули, что против Лиасса у них нет никаких шансов… особенно с учетом Кариса и Балинта.

— Похоже, перестав быть шутом, ты не перестал находить истину, — вздохнул Верховный. Шут осмотрел себя, погладил серебряную корону на черной куртке и удивился?

— Перестав? Я просто стал… разъездным шутом.

— Делиена! — воззвал боевой маг, крепыш по имени Руст. — Прости, что спрашиваю тебя. Но как ты сама думаешь, могло такое быть? Может ли твоя сила изменять?

— Спрашивай не меня, Руст, — пожала плечами Лена. — Спрашивай тех, кто получил ее.

— Может. И меняет. Ты знаешь, Руст, я не могу лгать, — не дожидаясь вопроса, беззастенчиво солгал шут.

— Может, — неожиданно кивнул Лиасс. — И меняет. Не могу быть уверенным, что Свет Аиллены действительно очистил Гарвина… но могу быть уверенным, что некромантией он вне Трехмирья не пользовался ни разу. Я могу это определить.

Ну, ему врать было просто по рангу положено. Пользовался Гарвин некромантией, очень даже пользовался. Когда Лиасс получил стрелу в спину, например. Гарвин стрелявшего выволок из кустов какой-то синей петлей, и кто-то, Лена не помнила уже кто, может, и сам Гарвин, сказал, что это из арсенала некромантов. И наверняка еще пару раз. То есть он использовал заклинания, которыми овладел с помощью некромантии. Ну и что? Они были весьма щадящими. Во всяком случае он не просил силу у солнца.

— А что скажешь ты, Гарвин? — с плохо скрытой надеждой спросил Верховный. Кир Дагот усмехнулся в отсутствующие усы. Гарвин пожал плечами.

— Не знаю. Не знаю, каким бы я был без Светлой.

— Разве вы не слышали? — вдруг спросил Карис. — Разве вы не слышали, уважаемые, как эльф Гарвин сказал на суде, что перестал ненавидеть людей? После того что люди сделали с его народом и с его семьей? Он ведь не в Сайбии провел годы после Трехмирья, он провел их со Светлой. И перестал ненавидеть, хотя они видели разные миры… в том числе и те, где эльфов убивают. Разве это таяние ненависти не влияние Света?

Еще чуть-чуть, и Лена сама бы ему поверила. Такая она хорошая, просто замечательная, ходит по миру и своим Светом (откуда он исходит, кстати говоря?) очищает души грешников…

Все были ужасающе серьезны. Включая Лиасса. И Гарвина. Лена тоже сделала серьезное лицо. Да, мол, я такая. За остальных не ручаюсь, а Гарвин стал белым и пушистым. Или розовым и гладким, как младенец. Только не вешайте. Только в клетку не возвращайте. Отдайте в хороший коллектив на поруки. На перевоспитание. Мы из него эту некромантию выбьем. В углу стоять будет до тех пор, пока не одумается. Сладкого не получит. Гулять не отпущу.

Маги просветлели лицами и вразнобой принялись кланяться.

— Прости нас, мой король, мы были неразумны.

Родаг великодушно простил. Какие счеты между друзьями. Так, присматривать за вами стану впятеро внимательнее, но прощу, непременно прощу. Уже простил. И Верховный охранитель так простил, так простил, что все имеющиеся досье распухнут втрое в ближайшие недели. И правильно. Нечего волю давать. Эльфийские-то маги почему в Гильдию не входят? Дискриминация налицо. Даже не великий Сим сильнее Руста.

Лена устала внезапно и невероятно, только рука шута и придавала ей силы. Гарвин покосился беспокойно. Ага. Значит, ты меня все-таки чувствуешь, и об этом мы поговорим позднее.

— Я забираю Гарвина, — сказала она. — А остальное решайте сами.

— Может быть, — предложил Лиасс, — я заберу его в Тауларм на какое-то время? Или навсегда… Он может не появляться в Сайбе…

— Он может появляться, где ему захочется появиться, — отрезал Родаг, — как и всякий другой подданный короны. А формально он все-таки подданный короны. Так, Гарвин?

— Сайбия стала моим домом, — тихо ответил Гарвин, тронув даже черствые сердца магов. Об этом мы тоже поговорим. Впрочем, это было сказано к месту. — Но если мне будет позволено, я бы отправился в Тауларм.

— Как хочешь, — повторил король. — Ты свободен, Гарвин.

Лиасс сделал пару шагов и протянул Лене руку. С пальцев свисала капля застывшей магмы. На надел на шею, как в первый раз, а просто предложил, понимая, что она может и отказать. Вот еще, ты мне еще пригодишься, Владыка. Кто меня спасать в случае чего станет — дракон? Да с его насмешечками…

Тебе перестало нравиться мое чувство юмора?

Он еще и подсматривает!

И подслушивает. Ты опять спасла эльфа. Черт тебя возьми, девочка, ты делаешь успехи.

Я всего лишь попрощалась.

Вот я и говорю — успехи. Ты испугала их до… э-э-э… расстройства желудка. Они поняли, что ты действительно уйдешь навсегда. А после того как ты сделала Сайбию своей штаб-квартирой, это могло иметь неважные последствия.

Я бы действительно ушла навсегда.

Нет. Не навсегда. Но при жизни присутствующих ты точно не вернулась бы.

Ты полагаешь, это стерлось бы у меня из памяти: мой друг с петлей на шее и его отец, готовый эту петлю затянуть?

Не полагаю. Из твоей — не стерлось бы. Щас, погоди. Посмотрю там, что у этого… отца… Ого. Надо же. Детка, а он и правда страдает. Я потрясен до кончика хвоста. А ты едва на ногах стоишь.

Что я сделала с королем, а?

Силой осчастливила. Проживет теперь лет на двадцать дольше. А может, больше. И вообще… как бы так выразиться? Это полезно для организма.

Ага, и мой Свет очищает.

Тю! сколько у нас сарказма! Не свет очищает, дура, а нахождение вблизи светлой личности. Не твоя энергия, но твой идиотски славный нрав и гуманные взгляды на мир. Личный пример, так сказать. Ум, значит, честь и еще чего-то вашей эпохи. А они пусть верят, что это именно твоя сила.

ее свет.

И меня еще попрекают, что я подслушиваю! Верь, остроухий, верь.

верю. ее свет. свет ее души.

А, ну если души… и я об том же. Ты б ее увел куда, полукровка. Она очень устала.

да. сейчас.

Лиасс смотрел на нее немножко странно. Наверное, почувствовал, как дракон роется у него в голове… а как у него это получается? Он далеко, он вообще в другом мире. Через Лену?

Временами ты соображаешь даже весьма прилично. Не бойся. Ради тебя же стараюсь. Это ему не вредно вовсе. А ты, когда отдохнешь, подержи за руку своего некроманта.

Мур, ты знаешь, что такое некромантия?

Я — знаю. Но не скажу. Ты, в общем, все правильно делаешь. А частности… ну так известно, бабы дуры мелочные. Главное, в глобальном смысле, так сказать… Хи-хи-хи.

Лиасс прямо из суперзащищенной башни открыл проход в Тауларм и, что называется, даже не запыхался. Пусть посмотрят, на что он способен. Он поклонился магам, почтительно, но как равный равным, опустился на одно колено перед Родагом.

— Благодарю тебя за сына, мой король. Эльфы Сайбии поддержат тебя в любом твоем начинании.

Еще один прозрачный намек Гильдии: обидите Родага — разнесем вдребезги. А нужны ли ему для этого эльфы Сайбии? Нешто один не справится?

Гарвин, естественно, тоже и так же поблагодарил Родага, но встать-то на колено он встал, а поднимал его уже Карис, потому что у Гарвина кончился завод и его качало слабым холодным ветром. Магам он всего лишь поклонился, здраво рассудив, что третий раз его и Владыке не поднять. Проход захлопнулся с легким щелчком. Лена тоже раскланялась со всеми и побрела … нет, гордо направилась к выходу. Дороги она не помнила, архитектура башни была еще сложнее дворцовой, но шут и здесь хорошо ориентировался. Карис обнаружился рядом. Милый Карис, отважившийся пойти против Гильдии и даже в какой-то степени против короля, но не из-за божественного света Лены, а из-за своих представлений о чести и справедливости. Сразу за дверью Карис был поцелован и даже расцвел. Может, и ему маленько силы досталось, хотя Лене ее не хватало даже не переставление ног. Она почти не помнила, как они добирались до дворца, брели по путаным коридорам. С двух сторон ее поддерживали, почти несли, но на руки не поднимали, чтоб не волновать общественность: в Сайбе вставали рано, и если на улицах народу было еще немного, то вот в мастерских уже были распахнуты окна, звенел металл в маленькой кузнице, пахло хлебом — Лена даже слюну сглотнула, и через несколько минут перед ее носом появилась аппетитная горячая горбушка, и Лена так и слопала ее на ходу, и ничего вкуснее последние месяцы она не ела…

Уже в комнате она еще раз с нежностью поцеловала Кариса в щеку, он немножко покраснел, но был доволен. На всякий случай Лена сказала:

— Помни, что я на твоей стороне. И если что, обязательно скажи или мне или ребятам.

Ребята (шут и Маркус) старательно закивали. Где, спрашивается, Милит?

— Милит простецки напился до невменяемости, — сообщил черный эльф. — Что-то он узнал такое. Я его на матрац закатил, пусть проспится. Что там, Светлая?

— Я тебе расскажу, — пообещал Маркус. — Она устала страшно. Рош, ты б ее уложил, что ли… Она на ногах не держится.

Шут сосредоточенно кивнул, не только уложил ее, но и лег рядом, только не просто обнял, чего Лена ожидала, а начал целовать с вполне определенными намерениями, впервые за все время не обращая внимания на полное отсутствие у нее энтузиазма.

— Поверь мне, — прошептал он ей на ухо, — поверь, это тебе сейчас только поможет.

Лена не поверила, но и не протестовала. Ну пусть, наверное, ему нужно, он ведь тоже устал, тоже…

А он оказался прав. Океан был так великолепен, что Лена, прижавшись головой к его плечу, не сразу поняла, что плачет. Ну пусть слезы счастья нейтрализуют слезы горя. Пусть. Шут, едва дыша, все-таки бормотал что-то ласковое, а глаза у него сияли так, что были похожи на полированное серебро, куда девалась просинь, непонятно…

* * *

Несколько дней Лена все же пробыла еще в Сайбе, чтоб дать понять всем, что совершенно не сердита ни на страну, ни на короля, ни даже на магов. Впрочем, никто о сути истории, слава богу (или слава ветру, как все еще порой выражался Маркус) не знал, самые наблюдательные замечали только недовольство Светлой, а уж чем оно было вызвано, только гадали. Совершенно удовлетворенным выглядел Родаг. Он сделал что хотел, а не чего требовал закон, да заодно поставил на место малость зарвавшуюся Гильдию, да еще Делиене угодил, да еще и совесть у него стала чиста и свободна — в общем, имелись у него поводы для радости. Он не рвался обсуждать с Леной свой поступок, а значит, не рвался и ни с кем, но был доволен и собой, и ситуацией. Ну пусть некоторые проблемы все же остались, Лена вот не верила в кротость попривыкших к не особенно ограниченной власти магов, а раз даже Лена не верила, то Родагу сам бог велел, а что говорить о Верховном охранителе. Но у Родага было то, о чем Гильдия магов могла только мечтать: великие маги эльфов. И старый друг придворный маг Карис. Великий маг. Порядочный и верный короне человек. Да и Балинт тоже не из последних, пусть и с единственным талантом, зато с таким, какого больше ни у кого нет… Правда, Лена почему-то не рвалась проникнуть в сознание Балинта.

А вот Гарвина звала, но он упорно молчал. Слышал — и молчал. Это немножко беспокоило, но Лена знала, что с ним все в порядке… то есть не все конечно, но он был жив и свободен. Пусть подумает и разберется сам с собой вне действия клетки.

Но потом она все-таки объявила, что обещание сдержала и провела всю зиму в Сайбе, и ей пора уже навестить и эльфов… а там и Пути ждут. Притихший и сильно подавленный Милит даже глаз не поднял, когда Карис вызвался открыть проход и проводить их в Тауларм. Не в качестве защитника — этих хватало, и черные эльфы никуда не делись, да и шут с Маркусом кое-чего все-таки стоили. В качестве мага. Лена Милита не трогала — понимала, что с ним, без всякого проникновения в его душу. Он пытался понять, почему король — человек! — понял и принял то, чего он, эльф, так понять и принять не смог. Как ни жаль ему было Гарвина, он считал, что некроманту на свободе не место, и пусть этот некромант — дядя родной и вообще лучший друг…

Зато потрясли воображение Лены черные эльфы. Улучив момент, когда Лена осталась одна, они переглянулись и разом совершенно синхронно и симметрично грянулись на колени (рука посреди груди и склоненная голова прилагались) и заявили, что отныне их жизни принадлежат ей и только ей не по приказу Владыки, а исключительно по зову сердца. Потом встали — и будто ничего не было. Дескать, мы тебя перед фактом поставили, а ты как хочешь, можешь приказать полы помыть, можешь на помойку выкинуть. Лена просто обозвала их дураками (вызвав радостные улыбки на бесстрастных одинаковых лицах — они были близнецы, редчайший случай у эльфов).

Тауларм встретил ее народным ликованием. Натурально. Лена шла по улице, а эльфы обсыпали ее цветами. Причем исподтишка. И цветами исключительно магического происхождения за неимением натуральных. Шелковые лепестки скользили по ее лицу, запутывались в волосах, ненадолго задерживались на платье и таяли без следа. А вокруг порхали яркие бабочки. Сами же эльфы делали вид, что они тут ну совершенно ни при чем, а они что — они по делам идут или сидят себе в своих мастерских, примусы починяют…Не улыбаться она не могла, и улыбки эльфов расцветали ярче цветов и бабочек. Она любила этот народ. Ей нравилось видеть эти одинаково красивые лица и одинаково стройные фигуры. Как хорошо-то, что Родаг поверил, что именно переселение эльфов и есть те самые перемены, которые предвещало зеркало… и продолжало предвещать. Оно так и не закрылось, Отражение не сменилось… то есть фигуры меняли позы, словно подчиняясь каким-то своим законам, а у магов появилось новое занятие: пытаться сопоставить эти изменения с событиями в жизни Лены, благо она провела у них на виду всю зиму и часть весны.

Ариана кинулась ей на шею. Кайл осмелел настолько, что поцеловал не ее ладонь, а щеку. Кавен расцеловал в обе. Лиасс кивнул, но выражения его глаз было вполне достаточно, чтобы заменить самую бурную встречу. Гарвин не показывался. Ну и черт бы с ним. С формальностями разделаюсь — схожу.

* * *

Он так и оставался в кабинете отца, правда, вместо матраца на полу появилась раскладная кровать, на которой он и лежал — у Лены сердце екнуло, потому что лежал он в той же позе, что и в клетке: прикрыв глаза согнутой в локте рукой. Лена поставила рядом стульчик и спросила:

— Я звала, почему ты так демонстративно не откликался?

— Честно? Или вежливо?

— Я от тебя никогда вежливости не ждала, — фыркнула Лена.

— Сил не было. И нет. Дай мне время.

— Время ему, — еще раз фыркнула Лена, беря его за вторую руку. — Глаза от света болят?

— Умная. Понимаешь. А Ариана решила, что я таким образом страдаю.

— Ты не страдаешь, Гарвин. Уже нет. Или пока нет.

— Тоже правильно. Почему ты так решила?

— Я не решила. Я знаю.

— Ты начала меня чувствовать?

— Тебя. Милита. Маркуса. И даже Гару. Не спрашивай, как это или почему. Может, Пути так влияют.

— Скорее всего. Мы же держимся за руки во время перехода… Магия действует лучше при прикосновениях. Вот как сейчас. Сила мне действительно нужна.

— А магия?

— Магия у меня есть. В достаточном количестве. Потеря была не критичная. На паре серьезных заклинаний я растерял бы гораздо больше. Я просто устал. Это… это правда тяжело.

— От хорошей жизни в петлю не рвутся. Гарвин, ну получается? Я-то этого совершенно не чувствую.

Бледно-голубой глаз выглянул из-под локтя.

— Серьезно? Не чувствуешь потока такой… такой мощи?

— Разве океан замечает вытекающий из него ручей?

Гарвин захохотал.

— Ой, не могу! Аиллена, ну ты как брякнешь… Ручьи имеют обыкновение впадать в океан, а не вытекать из него.

— Метафоры нельзя понимать буквально, — обиделась Лена. — И вообще, убери руку.

Гарвин послушно сдвинул руку за голову. Ужас какой.

— Раздумала целовать? И правильно. Я себя сам пугаюсь, когда бреюсь.

— Если бы ты знал, как я рада, что ты жив. И не смей нести чушь, что вот ты как раз не очень рад…

Гарвин посмотрел на нее без обычной насмешки и опустил ресницы.

— Не буду. Потому что я тоже рад. Отец, она имеет наглость мне не верить.

Лиасс опустил руку на плечо Лены. Теплую такую и мягкую.

— Потому что я рад гораздо больше. Прости, Аиллена.

— Не уверена, Лиасс. Но постараюсь. Но спасибо вам обоим за то, как классно вы подыграли шуту. Я, честно говоря, побоялась, что вы начнете честность проявлять ни к месту.

— Подыграли? — не понял Гарвин. — В чем?

— В версии очищения светом, — напомнила Лена.

Гарвин усмехнулся.

— Я не подыгрывал, — сказал Лиасс, — а шут не играл. Странно, что ты этого не поняла.

Лена даже подпрыгнула:

— Лиасс, но ты-то не можешь верить в эту чушь!

— Это почему? — озадаченно спросил Лиасс. — И почему чушь? Я сказал то, что знаю. И шут.

— Я действительно перестал ненавидеть людей, — с сожалением вздохнул Гарвин.

— Не из-за меня же, — удивилась Лена. — Скорее из-за Маркуса да Кариса. Из-за Родага.

— Посмотрел бы я на Маркуса, Кариса и Родага, не будь тебя, — хмыкнул Гарвин. — Нет, Аиллена, не знаю, очистил меня твой Свет или нет, случай у меня тяжелый… но я не тот, что был. Даже до войны. Ты вернула мне… надежду. Смысл жизни.

— Смысл жизни — это хорошо, — согласилась Лена. — Должен же кто-то дрова для костра собирать, понос на врагов насылать и напоминать мне по пять раз на неделе, что я дура.

— По пять? — усомнился Гарвин. — Всего-то?

— Разве шут может лгать? — тихо спросил Лиасс. Гарвин виновато вздохнул.

— Может, Владыка. Снял я с него эти заклятия.

— Думаешь, я не заметил? — усмехнулся Владыка. — Какая разница, снял или нет? Он не из-за заклятий не может лгать. Натура у него такая. И тем более он не может лгать ей.

— На тебя ведь она тоже подействовала, отец?

— Она вернула мне надежду. И веру. Веру в людей.

— Какая я хорошая, — самодовольно сказала Лена. Не оценили иронии.

— Хорошая, — кивнул Гарвин и даже не добавил «хотя и дура».

— Я соскучилась, Гарвин.

Он обхватил ее второй рукой за шею, наклонил к себе и поцеловал в щеку.

— Я тоже.

— У-у-у! — радостно сообщил Гару, бия хвостом по ноге Лиасса.

Лена долго просидела рядом, держа его за руку и воочию наблюдая действие своей силы. Лицо Гарвина не порозовело, но перестало быть пугающе серым, сейчас он был просто бледен, словно после сильной потери крови. И бесцветные глаза становились светло-голубыми. Им даже поесть принесли сюда, и ели они, держась за руки. Гарвин словно боялся ее отпустить и сам над этим посмеивался. Еда почему-то была самая что ни на есть дамская — творог, теплые булочки с корицей, варенец.

— Мясо не хочу, — пояснил Гарвин. — Не глотается. Сестра говорит, это пройдет. А вот молоко готов ведрами пить. Парное.

— Организм знает, что ему надо, — авторитетно кивнула Лена. Творог был взбит в пену и перемешан с взбитыми в пену сливками и взбитыми в пену протертыми ягодами. Такой вкусноты она давно не ела, и ее организм категорически требовал еще. Пока желудок не начал выпирать сквозь платье. А эльф ел немного.

— Ты сердита на Владыку, да? Не стоит. Чем хочешь поклянусь, что смерть лучше той жизни. Чем бы, чтобы ты поверила… Памятью Вики клянусь. А ты бы действительно ушла?

— Да.

— Глупо.

— Сам говоришь, что я дура.

— Ну я же так… не всерьез. Ты не дура, Аиллена… хотя и не светоч разума. Заходи, полукровка. У нас тут еда осталась, хочешь?

— Хочу. Я это тоже люблю. Рад видеть тебя, Гарвин. Маркус, да заходи, не стесняйся. И Милита тащи. Не чужие же мы. Пусть Гарвин ему объяснит, что вовсе на него не сердится.

— А за что? — изумился Гарвин. — За что бы я на тебя сердился, Милит? За то, что ты умнее Аиллены и никаких историй устраивать не стал? Ты же эльф, Милит, должен понимать, что легкая смерть предпочтительнее медленного умирания.

— Я вот не эльф, — сообщил Маркус, — но это и я понимаю. Суть не в том. Милит в противоречиях весь. А ему думать трудно, у него от этого голова болит.

— Тебе легко, — проворчал Милит, — ты тоже вообще-то солдат.

— А я и не думаю, — засмеялся Маркус. — Мне легче, я не маг, потому всякие ваши тонкости меня не волнуют и не касаются. Я знаю, что Гарвин…

— Смешно, — перебил Гарвин. — Я не знаю, а ты знаешь?

— Именно, — не смутился Маркус, запихивая в рот половину булочки. — Это вы начинаете рассуждать, что будет, ежели магия возьмет верх и тра-ля-ля. А над человеком — ну или эльфом — ничто верх не возьмет, пока сам человек, или эльф, того не захочет. Да ты просто себе глотку перережешь, если вдруг поймешь, что с тобой что-то не так.

— А почему так плохо, если магия возьмет верх? — поинтересовался шут. — Потому что никто не пробовал? Никто не знает, чем это может кончиться? А кто знал, чем может кончиться знакомство с Леной? А?

— Я не боюсь магии, — пожал плечами Гарвин. — Я себя боюсь. Наверное, мне стоит рассказать вам кое-что, просто не хочется… Но я расскажу. Аиллена вот уже знает… а Владыка нет, это я для тебя, Милит. Я не самый обыкновенный эльф.

— Ага, — кивнул Маркус, доедая булочку. — Вкусно-то как. А еще попросить можно, как думаете? Ты, Гарвин, эльф-некромант.

— Я и до того был не самый обычный.

— Конечно, — согласился шут, — потому что всякий пророк необычен, особенно тот, кто скрывает свой дар. И не говорит о своих видениях.

— Пророк? — обалдел Милит. — То есть не случайные видения…

— Видения всегда случайные, — проворчал Гарвин. — Даже если их много и они сбываются… Вы мне сказать-то дадите?

— Говори, — разрешил шут. — Хотя мне все равно, обычный ты или необычный. Ты все равно… ну как бы брат мне. И Маркусу. А Милиту — нет, не брат. Дядя.

Гарвин покачал головой и свободной рукой погладил запястье Лены, словно благодарил… или предупреждал о чем-то.

— Я был связан с братом, с женой, с детьми, — подчеркнуто спокойно сообщил он. Милит подавился. — Ты правильно понял, Милит. Я был связан с ними, когда они умирали. Связь порвалась, только когда они умерли. Вам часто попадались люди или эльфы, которые… ну, считай, умерли?

— Мне — второй раз, — хмыкнул Маркус. — Вот Милит был первым.

Милит возразил:

— Это совсем не так. Не то.

— А Лена на что? — безмятежно спросил шут. — Или я был неправ, когда говорил, что ее Свет очистил тебя?

— Рош! — возмутилась Лена. — Ты же в это не веришь!

— Почему? — опешил шут. — Как это — не верю? Я ж не могу врать, Лена…. Все равно не могу. Тебе — врать? Ты изменила нас всех, даже Владыку.

Гарвин усмехнулся. Нет, они не могут всерьез.

— Свет, не свет, — практично заметил Маркус, — но конечно, изменила. Ты меня вспомни в первое время. Я разве такой был? Да и Рош тоже… хотя он изменился меньше всех. Он, наверное, и так тебе соответствовал.

— Ну-ну, — саркастично согласилась Лена, — пришла такая обычная тетка и давай подгонять под себя не самых заурядных людей и эльфов.

— Да нет. Мы сами подгонялись под тебя. Не без удовольствия. Делиена, я и не знаю, почему так, но это правда. Не веришь? Ну и не надо. Главное, что мы верим.

— И у вас один смысл жизни — обо мне заботиться.

— Ну да. А что?

— Вы дураки! — объявила она. — Все.

— Все. А если я пойду булочек еще попрошу? Кто хочет?

— Я! — дружно сказали все.

* * *

Лена не пыталась сдвинуть их с этой дурацкой мысли. Бесполезно было, потому что они на ней и не зацикливались. Были внутренне глубоко убеждены. Утром восходит солнце, зимой идет снег, Лена оказывает благотворное влияние на окружающих, особенно на тех, кто все время рядом. С шутом они это, конечно, обсуждали, потому что с ним она готова была говорить вообще обо всем. И, наверное, потому, что он умел убедить ее в своей правоте.

— Я и не утверждал никогда, что ты великая женщина, — рассудительно сказал он. — И не буду. Ты действительно такая обыкновенная, что это еще лучше. Ты делаешь то, что считаешь правильным, и это оказывается правильным… Может, и правда, потому что в твоем мире другие правила и представления, до которых мы еще не доросли. А может, и нет. Наверное… даже наверняка многие думают так, как ты. Но разве делают все?

— Рош, да просто дело случая, что я могу что-то сделать.

— Ну да. Только не все, кто может, делают. Даже если думают так же, как ты.

— Откуда ты знаешь?

— Странницы. Насмотрелся уже. Они разве делают? А могут то же самое. Ну пусть и поменьше, но могут. Только не делают. Ничего. Даже по мелочи. Боятся. Ты тоже боишься, я знаю, но делаешь. Как начала с меня, так остановиться и не можешь. И знаешь, что еще хорошо, по-моему? Ты не пытаешься облагодетельствовать всех, понемножку помочь всем — ну удачи желаешь или хорошего урожая, а всерьез помогаешь немногим. Нам. Владыке. Родагу. Дарту. Ты выбираешь тех, кому хочешь помочь.

— Всем помочь невозможно.

— Именно. И придя к этой мысли, Странницы перестали помогать и немногим. Они даже силу свою контролируют, когда с мужчиной ложатся. Вот скажи, зачем вообще ложиться, если контролировать, а?

— Вот этого не знаю, — чистосердечно призналась Лена. — А ты все еще думаешь о том, что используешь меня?

— Нет.

— Ладно, я иначе сформулирую. Ты все еще думаешь, что так привязан ко мне только потому, что я даю тебе силу? Ага, молчишь…

— Лена, я…

— Вот теперь слушай меня внимательно, Рош Винор. Я знаю, что ты чувствуешь. Лучше, чем знаешь ты сам. Так вот — это не так. Я даю тебе силу, но ты мне ее возвращаешь. Это и есть наш океан.

Сине-серые глаза засияли. Шут ничего не сказал, просто обнял, прижал к плечу ее голову, даже в маковку, как обычно, не поцеловал, но сердце билось — Лена толчки чувствовала. Поверил. Наконец-то поверил — в себя. А Лена уж и не помнила, когда зародилась в ней эта убежденность. Шут сомневался по своей давней привычке сомневаться во всем, докапываться до истины и, хотя понимал, что попросту, без затей, Лену любит, искал еще какие-то объяснения. Этой вот их привязанности-связи. Этой невозможности быть врозь. Он рассказывал как-то, что Милит в припадке откровенности (после медовухи, естественно) говорил, что Лену, бесспорно, любит и забыть не может, да и не хочет, но понимает, что, разлучи их судьба, он бы приноровился жить без нее. Милит ей рассказывал о том же припадке откровенности у шута (после той же медовухи), что шут бы не приноровился бы. «Я не сумею без тебя», — вспомнила Лена слова Милита. А шут ничего такого вроде и не говорил. Но пробовал — без нее. И вернулся.

Редкие намеки насчет особости предназначения Лена пропускала мимо ушей. Она и так знала, что шут важен сам по себе. В конце концов в Зеркале перемен они отражались рядом. В конце концов не может Лена играть столь уж значительную роль, какую ей пытаются приписывать, — и именно в силу своей обыкновенности. Собственно, все, что она делала, она делала чужими руками: шута уводил с эшафота Маркус, эльфов впускал Родаг, вокруг Дарта сомкнули кольцо сильнейшие маги. Что она действительно может, это дать силу (энергию, магию, жизнь — как ни обзови), и для этого, по большому счету, необходимо только ее желание, а оно, оказывается, просто связано с ее собственными чувствами. Любит — и дает, при этом любить можно вовсе не как мужчину, а как брата, друга, отца родного (или прапрапрадедушку — количество «пра» даже уточнению не подлежит). Так что вероятнее всего, если уж и суждено им совершить некие великие деяния, то им, а не ей. А она уж добросовестно и со всем тщанием исполнит собственное предназначение: быть аккумулятором. Батарейкой «энерджайзер». Зарядным устройством. Общеукрепляющим средством. Дарующей жизнь. Поддерживать тех, кто по-настоящему может что-то сделать. Ярких и нестандартных.

Когда она, гордясь собой, сформулировала эту философскую систему шуту, он смеялся неприлично долго. Лена даже обижаться начала и отвернулась к реке, все еще мутной, грязной и бурной. Эльфы наладили уже переправу и усердно пахали землю на другом берегу. Лен будут сеять или что другое? И вообще, лен ли это? Она потрогала блузу под плащом. Шелк это плотный, а не лен. Гладкий и практически немнущийся. Помнится, когда-то у нее началась аллергия на синтетику, и она, поддавшись на уговоры и уверения продавщицы, купила платье, называемое льняным… Пришлось потом приятельнице отдавать практически бесплатно: от этого, с позволения сказать, льна, у нее чесалось вообще все тело.

Шут обнял ее за плечи.

— Не сердись. Я не над тобой смеялся. Над тем, что ты нас яркими личностями назвала. Ну, Гарвин — да, понятно. Но мы трое — ничуть не более яркие, чем ты. Мы такие же обыкновенные. Что во мне яркого-то, сама посуди? Такой же мирный обыватель, как ты говоришь. Ну, образован неплохо по местным понятиям. Книжек много прочитал. Но я даже не могу сказать, насколько меньше, чем ты.

— Какие там я книжки читала… — пробурчала Лена. — Чтоб я над философским трактатом мучилась…

— Какая разница? В любой книге что-то есть, — сообщил шут, не понимающий, что такое бульварная литература. — Не философия. Чье-то мнение. Пусть даже и глупое или неправильное. Сто таких мнений — и уже можно делать выводы… об ошибочности, например, и о том, что люди, придерживающиеся этого мнения, либо неумны, либо непорядочны, либо прикидываются, а раз их сто, то мнение это все же распространено, или кто-то хочет, чтобы оно было распространено, или, чем черт не шутит, оно имеет под собой какие-то основания… Все равно. Во мне нет ничего выдающегося, Лена. И в Маркусе нет. И в Милите. Вот Владыка — да, это личность яркая и заметная. Дарт — личность. Полукровка Брон — личность, а вот его брат Даг — не так чтоб особенно… Видишь, ты даже не возражаешь, потому что нечего. Ну, Милит великий маг, лучше всех умеет воевать… А вот нет войны — и все. Строитель. Маркус — разве что мечник лучше не придумаешь, но это не свойство личности. Это мастерство. Он Мастер клинка, а Кайл — Мастер амулета. Мы все думаем и поступаем… как все. То есть как не самые плохие, но и не самые хорошие. Я поумнее, Маркус похитрее, Милит посильнее. Вот и все. Тебя огорчает, что ты такая обыкновенная?

— Нет, конечно, — удивилась Лена. — И никогда не огорчало… дольше чем на минуту.

— А почему нас должно огорчать? Я понимаю, что немножко не похож на других, но я просто шут. Это само по себе… необычно.

— Ну так вот и…

— Вот и ничего. Ты же не станешь считать свойствами выдающейся личности мои умения, из-за которых Родаг использовал меня для особых поручений? Эх, Лена, тебе до сих пор кажется необычным то, что было необычным для твоего мира — магия, шуты, мечи и арбалеты, казни, эльфы… А я, наверное, считал бы ярчайшей личностью человека, который в твоем мире умеет кнопки на сложном приборе нажимать… как ты его называла, я забыл. Комп…

— Комп и есть. Рош, я каждый день вижу много народу. А почему ж считаю вас…

— Потому что мы тебе нравимся. Потому что ты нравишься нам. Потому что мы созвучны по каким-то причинам. Понимаешь? Вот чудный парень Кайл, ведь просто золотой, и умница, и веселый, и добрый, и мягкий, и ты любишь его вроде, только все равно близким другом он тебе не станет — не совпадаете в чем-то. А со злюкой Гарвином — совпадаете. Ты его понимаешь. Я — не всегда, Маркус — не всегда, даже Милит, хоть и эльф, — не всегда, а ты — понимаешь. Лиасс, которого ты временами убить готова, тебе ближе и дороже Родага, которого ты тоже любишь, как и Кайла. Но Родаг тебе близок не будет, а Лиасс — близок. Совпадаете. В чем-то. Он понимает тебя, а ты, как ни странно, его. А что касается меня, то я уже и не знаю, когда я что-то думаю, а когда — ты. У тебя нет такого?

Лена задумалась. Да вроде ничего подобного она не ощущала. Впрочем, ее вдруг открывшиеся яркие способности к эмпатии (а также телепатии и прочим фантастическим — или патологическим — штучкам) могли ей мешать это ощущать… или эти самые способности при их с шутом связи действуют на него сильнее и она хронически сидит в его сознании… Нет, шут тоже хронически сидит, только в мыслительный процесс вроде не вмешивается. Или вмешивается?

Не-а. У него на это способностев не хватат. Так, кажется, твой дед говорил?

Мур, твое счастье, что ты далеко.

А чего? В нос бы дала?

Непременно.

А вот и фигу! Не допрыгнула бы!

я бы подсадил.

А я бы взлетел! У меня крылышки есть. Ангельские.

уж с крылышками.

Ну вот, снова до ужа понизили. А то ящерицей был. Ящерица — это похоже. У меня ноги есть. А у ужа нету. Ну так о чем вы? О яркости личностей и предназначении?

о дружбе.

А… ну в этом я никак не копенгаген. Ну что, красотка, как там твой эльф? Поправляется помаленьку?

Да. Но как-то очень уж медленно.

Да посмотрел я на ну хренотень, что у них там в подвалах… Придется вам еще посидеть на месте, ему время надо, чтобы отойти… Жестокая штука. И древняя. Странно, что они вообще доперли, для чего она служит. Я вот думаю, не экспроприировать ли ее.

Она опасна? Аккумулирует то, что высасывает, да?

Чмок. Слышь, ушастый, вот за это я ее и люблю. Хотя я дракон, мне любить не положено. За сообразительность, хотя, знаешь, великим умом она не блещет.

ты блещешь. за всех.

Обиделся. Аиллена, он дурак, да?

Временами. Ты считаешь, там уже это достигло критической массы?

Тю! Критическая масса… неуправляемая реакция… которая цепная… Графитовые стержни опустить! Всем надеть защитные костюмы и стройными рядами отправляться на кладбище для экономии транспортных средств… Ну, в общем, пока нет. Но может. Что интересно, абсолютно безвредна для тех, у кого магия… другого сорта. Не эльфийская… в анамнезе. То есть для тебя.

Рош важен сам по себе.

Да? Сама догадалась или кто подсказал?

Подсказали. Догадалась. Подтвердили.

Щас. Погоди, посмотрю, кто там тебе чего подтвердил… А… Ну-ка, ну-ка… Ни фига себе… А чего молчала, спрашивается?

Я говорила, что он активизировал… или инициировал эту мою дурацкую способность…

Активизировал. Инициировалась она сама. Или ты с остроухим не беседовала в первую встречу?

не надо.

Чего тебе не надо? Я лучше знаю, что надо.

не надо. больно.

Не смей, Мур!

Не визжи. А ты не сопротивляйся, и больно не будет. Честно. Расслабься и постарайся получить удовольствие. Все одно я справлюсь… Ага… Ай! Аиллена! Обалдела? Дура! Этому научиться сначала надо, а потом опыты ставить… да еще на мне. А если б я ответил рефлекторно? У тебя бы все мозги через уши вытекли. Ничего ему не будет.

не надо. плохо.

Потерпишь. Тебе же лучше. Не ной, мужик ты по жизни или только трахаться умеешь? Пару минут. А ты заткнись, дура. Ну вот… даже в обморок не упал. Ну-ка, что там у нас… о!

Попадешься ты мне!

И что? Вот хоть сейчас прилечу.

Лети!

Ну жди!

Шут тускло смотрел на реку, но словно не видел, кривились губы, побледнело лицо. У него явно сильно болела голова.

— Ничего. У меня так бывало… просто я старался от тебя уйти, чтобы ты не видела. Проходит.

— Это то, о чем говорил Гарвин?

— Ну да. Раньше бывало нередко… А с тех пор как мы вместе, всего несколько раз… когда были не вместе. В тот год.

Лена толчком заставила его лечь на траву и поцеловала. Гарвина она видела, потому и не удивилась, когда он начал посмеиваться на тему дурного эльфийского влияния, вот, мол, стесняться перестала… Но потом увидел шута и понимающе кивнул. Лена рассказала о наглом драконе, который что-то непонятное с шутом делал, то ли в сознание вламывался, то ли в память, в общем, действовал грубо, и Лене очень хочется ему полхвоста оторвать. Гарвин призадумался.

— Полхвоста? Не обещаю, но есть у меня одна идейка… Ты гляди-ка, летит… Аиллена, думаю, он явно хочет посмотреть на шута поближе.

Лена сосредоточилась, вспоминая, что же она такого сделала, что дракону не понравилось… на что он там рефлекторно ответить был готов. Надо будет повторить. Пару раз. Пусть себе рефлекторно…

— Красиво, — выдохнул шут. — Черт возьми, как красиво.

В ясном, ни облачка, нежно-голубом весеннем небе золотисто-рыжий дракон и правда смотрелся просто потрясающе.

Вот именно что красиво. А то… полхвоста… Приземляюсь.

Как корова на аэродроме.

А у меня шасси нету, потому особенно изящно и не получается. Подумайте, корова… Бык!

вол.

За вола получишь отдельно.

Дракон приземлился у самой воды, пробежался, гася скорость и подняв кучу мутных брызг, а потом уже неторопливо и вперевалочку направился к ним. Шут сел. Выглядел он уже получше.

— Привет покойничку, — поприветствовал дракон Гарвина. — С тобой мы знакомы весьма относительно. Ты на мне верхом катался, но был в таком жалком состоянии, что вряд ли сохранил о полете приятные воспоминания.

Гарвин слегка поклонился.

— Никаких не сохранил. Я почти сразу потерял сознание. От тряски, пока ты разбегался.

— С моей массой вертикальный взлет получается плохо.

— Зато мне было хорошо. Без сознания мне тогда было лучше. Прими мою благодарность за спасение, ар-дракон.

— А в материальном выражении?

— Пару юных девственниц? — усмехнулся Гарвин. — У нас с девственницами сложно.

— На худой конец и пара овец сойдет. Они тоже вкусные. Да не спеши, успеется. Посиди, посмотреть на тебя хочу. А ты, остроухий, как? Обиделся?

— Нет. А что ты делал?

— Смотрел, чем одарил тебя тот полукровка.

— А чем? — оживился шут.

— А не скажу. Время придет, поймешь. Получается, он… а тебе, эльф, он тоже что-то отдал?

Гарвин молча кивнул. Глаза слегка серебрились. А ведь это в них играет магия. Дракон потянулся к его лицу (ну любимая шуточка!) и уставился одним глазом. Гарвин не моргнул, как сидел, так даже не шевельнулся. А дракон отдернул свою огромную башку и еще потряс ей. Лена злорадно улыбнулась.

Мур лег по-собачьи, подумал и так, лежа, подпер голову кулаком. Получилось смешно настолько, что хихикнул даже Гарвин.

— Надо же. Какая компания собралась… душа моя драконья радуется. Хотя многие уверены, что у драконов души не бывает, потому что они, твари, негуманоиды. А самое смешное, что и остальные двое топают. Один такой большой, что второй совсем маленький. Любопытно, дал ли им что-нибудь интересное тот псих…

— Вот бы еще понимать тебя научиться, — вздохнул шут. — А я слов таких даже никогда не слышал — негуманоид, псих, аман… анамнез…

— А тебе и не надо. Она поняла, и ладно. Жаль, что я на того полукровку посмотреть не могу. Он умер, наверное, да?

— Умер, — сказал Гарвин, — я почувствовал. Я, знаешь ли, вообще легко чувствую смерть.

— А тебе положено. Ты некромант.

— Ты знаешь, что такое некромантия?

— Спрашивала уже. Знаю, но не скажу. Сами допрете. Или не допрете. И вообще, чего привязалась, я тебе что, яндекс — найдется все?

— Гугль, — проворчала Лена. — Тогда что тебе надо? Чтобы я тебе и правда полхвоста оторвала?

— Зачем? — удивился шут. — Ящерице хвост потерять ничего не стоит.

Дракон выразительно плюнул в сторону узким пучком пламени и захихикал.

— Ребятки, а кто-нибудь из вас хоть представляет себе, как можно повредить дракону?

— Я, — признался Гарвин. — Но не ар-дракону. Тебе, наверное, никто повредить не может… в одиночку.

— Именно! — воздел палец Мур. На пальце был впечатляющих размеров коготь. Кошачий — то есть втягивающийся. Невозможно было ходить на этих кривых кинжалах. Милит и Маркус поздоровались вполне вежливо, но Маркус, надо сказать, гораздо приветливее. Милит, видно, вспомнил, как хвостом получил. — Ну вот и собрались. Собаки только не вижу, ну да ладно, тварь неразумная, меня боится.

— Я тварь разумная, — проворчал шут, — а тоже тебя боюсь. Ты хотел нас всех увидеть? Зачем?

— Посмотреть, чем вас одарил чокнутый полуэльф. Надо же вообще… Ну ладно. В панику не впадать. Верзила, с тебя начну…

Начал он за секунду до того, как предупредил, и Милит, казавшийся просто монолитным, покачнулся, но на ногах устоял, красивое лицо стало мертвенно-белым, а шрам на лбу — багрово-красным. Дракон произнес удовлетворенное «ага» и перевел взгляд на Маркуса, и Маркус без сил опустился на траву, тоже бледнея. Но Милит как-то быстро обрел нормальный цвет, а Маркус еще несколько минут приходил в себя, потом взгляд стал осмысленным. Но голова у него явно болела. Как и у шута.

— Был бы тот полукровка жив, — задушевно и мечтательно произнес дракон, — я б не поленился слетать и башку ему оторвать… И слопать для безопасности окружающих. А так даже места узнать не могу. Холодно, говорите, было? А потом какая-то неведомая опасность, и вы дружненько свалили, оставив его то ли бороться с этой опасностью в гордом одиночестве, то ли благополучно помирать? Тихо, Аиллена, правильно, что свалили. Разве тебе он не показался нормальным шизоидом?

— Мне он показался нормальным отшельником.

— То есть чувства опасности не вызывал? А в ком-то другом?

— Не то чтоб чувство опасности, — пожал плечами Гарвин, сорвал тусклый горицвет и сунул стебель в рот. Извращенный вкус у эльфов: нравился им этот клейко-приторный сок. Правда, он силы придавал, так что Гарвин сжевал уже не один десяток стеблей. — Настороженности, скорее. Я вообще не люблю пророков. И серьезно остерегаюсь отшельников. Просто так от мира не уходят. Но встречей с Аилленой он был просто восхищен, так что, может, мои опасения были напрасны.

— Он мудрец, — тихо, словно стесняясь, сказал шут.

— Особенно сравнительно с нами, — фыркнул Милит. — Тебе хоть было с кем поговорить… А то ты как завернешь что-то, я понимать перестаю.

— Врешь, потому что ничего я не заворачиваю. Он и правда мудрец. Он ничего не утверждал. Разве что спрашивал. Я уж не знаю, что там он мне дал с твоей, драконьей, точки зрения, ничего не чувствую, но… дал. Мне жаль, что я провел с ним слишком мало времени.

— Ну это понятно, тебе трудно найти достойного собеседника. Образованный сильно. А это в вашем средневековье вредно даже для жизни. Не, серьезно, ты даже не понимаешь, как тебе повезло, что ты родился именно здесь, в стране весьма терпимой и разумной… В каком другом месте сожгли бы тебя на костре, никакая Аиллена не спасла бы. Точно тебе говорю. Бывали прецеденты. В общем, так. То, что дал вам этот клиент психиатра, вы получили бы и так. Развили бы. Он же решил процесс ускорить, и мне не особенно понятно, зачем. Словно хотел посмотреть на результат… но ты уверен, что он умер?

— Не уверен. Почувствовал.

— Обычное что-то?

— Совсем нет. Но когда он… давал, появилась связь, которая оборвалась… как обрывается, если кто-то умирает. Не близкий.

— Аиллена, своди-ка ты меня в те холодные края. Всем сидеть! Мы на минутку. Не считаете же, что я хуже смогу защитить ее, чем вы? Ну, девочка, давай, возьми меня за… ну вот хоть за палец.

Лена одобряюще улыбнулась своим и взяла дракона за палец, который был толщиной примерно с ее руку, и сделала Шаг. На крутом обрыве, то есть над пропастью, если уж точнее, кроме дракона обнаружился и шут, вцепившийся в ее платье. Дракон ухмыльнулся, а шут, словно так и надо, покрепче взял Лену за руку и объяснил:

— Прости, ар-Мур, я не сомневаюсь в тебе, но мне так спокойнее.

— Сомневаешься, но это я тебе прощаю. Ладно, пошли, остроухий. Этот… дворец?

Вместо леденящего мороза была устрашающая жара. Лена даже покачнулась, когда солнце, словно поленом, стукнуло ее по голове. Воздух кругом вибрировал и был осязаем. И красен. Чащоба была красноватой, а то, что имелось на дне пропасти, далеко внизу, дальше, чем показалось Лене в первый раз, — просто багровым. Правда, в первый раз она не особенно заглядывала вниз, высоты всегда боялась, а тут вот посмотрела, то ли тепловой удар подействовал, то ли внутренне понимала, что дракон не даст ей упасть. Багровые сосны. И такие огромные, наверное, будь они рядом, поднимались бы выше неба. Шут снял с ее плеч плащ — и вовремя, потому что она уже готова была свариться. Правда, прохладнее не стало, но натуральный лен блузы действительно хорошо впитывал влагу. И натуральное неизвестно что юбки — тоже. Взмокла Лена мгновенно и основательно, хотя, в общем, особенной потливостью не отличалась. Шут стянул куртку, и его рубашка тоже прилипла к телу, хотя он практически не потел, как и положено обладателю древней крови. Волосы прилипли ко лбу.

— Тепло, — сообщил дракон, — и это тоже интересно. Ну-с, что там в доме…

— Интересно, а как ты собираешься туда попасть? — полюбопытствовал шут, заводя Лену в тень. Там тоже легче не стало.

— Я? Никак. Она. И ты. А я уж посмотрю вашими глазами. Ты видел глазами Владыки, да? Ну вот примерно так же и я смогу. Не боись, не почувствуешь… почти. Давайте, гляньте, что там. Запахов никаких особенных нету, так что ежели покойник там, то уже в состоянии высушенного скелета.

Шут толкнул дверь, и они вошли внутрь. Как ни странно, в доме было не то чтоб прохладнее, но можно дышать. Но там был незнакомый эльф, увлеченно рывшийся в сундуке. Увидев — или почувствовав — Лену и шута, он выбросил руку, а из руки вылетел натуральный огненный шар. Шут толкнул Лену, Лена толкнула шута, причем неожиданно сильно для самой себя, и шар пролетел мимо, только скользнув по ее руке. Рукава блузы как не было — и никаких иных последствий.

— На меня не действует магия, — сообщила она. — Так что не надо больше ничем швыряться. Такой хороший лен сжег. Что ж ты так испугался, Умо? Рош, стой у меня за спиной.

У эльфа были коричневые волосы фантастически красивого оттенка и почти фиолетовые глаза. Дичайшее сочетание. И кольцо — крокодил, заглатывающий свой хвост. Один из братьев Умо. Он выпрямился — и застыл.

— Ну да, — кивнула Лена, — не одна, конечно. Может, спокойно поговорим? Или ты действительно так меня боишься?

Он покачал головой.

— Я не боюсь тебя, Светлая. Ты не можешь причинить мне вреда.

— Почему это?

— Потому что ты — Светлая, — усмехнулся эльф. — Разве я обидел тебя или твоего полукровку? За огонь извини, но вреда он тебе не причинил. Рубашку могу возместить. Кто держит меня?

— Ар-дракон, естественно. Ты же знаешь, у меня магии нету, у него — тоже.

— У тебя магии нету? Очень большая новость. А что у тебя есть тогда?

— А, ну нравится называть это магией — называй. Ты тоже людей ненавидишь?

— Естественно.

— И меня?

— Тебя-то почему? Разве ты человек? Ты Странница. Хоть и странная. Нет, Делен, я тебя не ненавижу. Совсем. Ты не причиняешь вреда эльфам. Даже наоборот.

— А твой братец вот ненавидит.

— Ненавидит, — кивнул эльф, — но не как человека. Как женщину. Ты его в глупое положение поставила, а этого он не прощает. И правда, давай поговорим. Я не стану на тебя кидаться, чтоб урвать часть твоей силы. За Корина не ручаюсь, он… вспыльчив.

— А второго как звали?

— Значит, он действительно умер. Я почувствовал. И умер как-то странно… трудно, да?

— Более чем. Ну ты уж извини, он первый начал. Тебя-то как зовут?

— Виман. Виман Умо, Делен.

— Вообще, эльфы зовут меня Аилленой… но это не принципиально.

— Я не верю в приход Аиллены. Но да, ты не такая, как другие Делен. Ты, наверное, лучше. Можешь не верить, но у меня нет к тебе никаких счетов, даже если ты лично убила моего брата. Что он сделал?

— Иссушающий огонь, едва не убивший моего друга. Эльфа, заметь. Знаешь, Виман, я успела поверить, что эльфы, как правило, своих не убивают. А вы какие-то ненормальные. Вы идете против Владыки — это уж и вовсе… Неужто вас поддерживают остальные?

— Что нам Владыка? В нашем мире нет людей, потому Владыка и не нужен.

— Он эльф, — тихо сказал шут, — делающий все для эльфов.

— Эльф, водящий дружбу с людьми. Предатель.

— А что тебе люди? — удивилась Лена. — В твоем мире они не водятся. Сиди там и не пускай людей. Я даже возмущаться по этому поводу не стану. Но вы носитесь по другим мирам, устраиваете войны, в которых гибнут ваши же братья, и потери порой невосполнимы. То же Трехмирье стало могилой для трети тамошних эльфов. И остальные спаслись лишь чудом.

Фиолетовые глаза замерцали, запереливались серебром и погасли.

— Вот за спасенных эльфов спасибо тебе, Делен.

— Пожалуйста. Ты так и намерен воевать с людьми?

— Разумеется.

— А хренушки, — проревел снаружи дракон, — я тут проголодался малость, а эльфы на вкус вполне ничего. Даже старые — все равно мягонькие.

— Испугался, — констатировал шут. — Это правильно. Потому что я вот никак не научусь отличать его шутки от серьезных намерений. Скажи, что ты здесь искал?

— Ага, сказал уже, — усмехнулся эльф, — особенно тебе. Ты запачкан грязной кровью, ты не эльф.

— Не эльф, конечно, — согласился шут. — Ар-Мур, а ты можешь поинтересоваться, чем он тут был занят?

— Запросто. А потом ножку обглодаю. Аиллена, дашь ножку-то?

Судорога прошла по всему телу эльфа, лицо исказилось — кстати, не такое уж и красивое, словно и он был запачкан грязной человеческой кровью, была в нем некая неправильность. А может, Лене мерещилось. Но глаза — это нечто. Не сирень, не ирисы, не кукушкины слезки, чистый фиолетовый оттенок, без примесей, Лена невольно залюбовалась.

Ну где же ты, Корин… С ними не просто дракон, дракон — это ерунда, это просто гора мускулов и чешуи, с ними золотой ар-дракон, и это серьезно, мне не справиться одному, Корин, ты должен был появиться уже час назад, что же случилось… Нет, он не сможет проникнуть в мое сознание, защититься от чуждой расы Кристиан нас научил, но он может найти амулет, говорят, драконы умеют смотреть сквозь стены, ведь видит же он меня, хотя и снаружи, а я на улицу не выйду, открой мне проход, Корин, если ты не хочешь остаться с Кристианом один… ты не справишься с ним…

Лена подошла к эльфу, подобрала валявшийся на полу кожаный ремень и совершенно нахально связала ему ноги, потом каким-то шарфом связала руки, а обыкновенную веревку привязала к шее и потянула эльфа за собой, даже не подумав, что он идти не сможет, но подумал шут, подхватил его подмышки и выволок наружу и только там ослабил затянувшуюся веревку. Дракон радостно захихикал.

— Вот и отлично, ножка на солнышке прожарится лучше. Не пыжься, не пыжься, в моем присутствии твоя магия… так, на фокусы не хватит.

— Что он мог тут искать? — спросила Лена. — Амулет какой-то. Мур, а ты можешь просканировать помещение на предмет тайников или там сейфа?

— Сейфов, милочка, тут ишшо не придумали. С кодовыми замками. А просканировать — это я мигом.

Лена снова заглянула в фиолетовые глаза.

Ровная, словно бы подстриженная трава, но высокая, почти по пояс. Трава, которая не путается и даже вроде не мешает идти. Чудесный мир. Единственный мир, в котором нет этой мерзости. Как, почему, какими шутками творца они созданы похожими на эльфов, похожими настолько, что наследуют эльфийскую кровь? Конечно, рожденный от эльфа и этой мрази больше эльф, но если у него появляются дети от людей, они все больше становятся людьми, но сохраняют магию — и это самое несправедливое. Они магии лишены. В их природе не предусмотрена магия. Но они нашли способ ей обзавестись… какая гадость. Вот, трясется от ужаса, а тоже пыжится: я, мол, маг! Да все, что ты имеешь, убожество, — наше!

Нет, не то. Поглубже бы в его память нырнуть да посмотреть, что такое Кристиан, способный научить защищаться от негуманоидной расы. Ментально, так сказать, защищаться. Лапа дракона легко легла на ее плечо.

Не надо. Ты не готова.

А ты не можешь. Он тебя не пускает.

Ну и хрен бы с ним. Амулет я и так найду. Только ты учти, я всерьез намереваюсь сделать ему больно. Не вздумай мешать.

Не надо, Мур. не надо, мур.

Тю! Пара идиотов. Ладно, развлекайтесь сами, а я домишко просканирую. Но проблемы этому козлу создам. И не спорить мне тут, а то и правда ногу откушу.

Ты действительно можешь есть людей?

А он человек? Ну, могу. Мне что — мясо и мясо. Я драконов есть не могу. Жестковаты, даже если в собственной чешуе потушить.

Лена присела рядом с эльфом на корточки. Выглядел он неважно.

— Виман, я не хочу никакой войны.

— А с тобой никто и не воюет.

— Даже Корин?

— Он бы легко убил тебя, если бы хотел.

— Но я сделаю все, чтобы ваша священная война против моей расы прекратилась, Виман Умо.

— С твоей расой тоже никто не воюет. Ты не человек, Делен. Ты — Странница. Ты — Светлая. Ищущая. Но не человек.

— Тебе больно?

— Пожалела?

— Пожалела.

— А брата моего тоже жалко было?

— Не особенно. После того что он сделал с моими друзьями, он еще и не того заслужил.

— Я узнаю, кто забрал его жизнь.

— Откуда?

— Есть! — сообщил дракон. — Остроухий, топай в дом, дам инструкции, что и где искать. Ты, милая, стой на месте и не спорь со мной. Я не стану этого есть, хотя и правда голоден. И даже убивать не стану. А то у тебя истерика начнется, а визжишь ты слишком пронзительно для моего нежного слуха. Отойди на пару шагов.

Лена отступила, и дракон вдруг щелкнул эльфа пальцем по лбу. Фиолетовые глаза закатились. Мур подхватил его лапой и взлетел, Лена даже сказать ничего не успела.

Мур!

А ничего. Я его отнесу тут куда-нибудь, пускай братец его поищет. Пока он без сознания, это будет очень-очень трудно. Не боись, тут дикие звери не водятся, домашние тоже… Из тени не выходите — и все.

Шут вышел из дома, разглядывая какой-то предмет. Лена подошла. Это было что-то вроде браслета, но уж очень маленького. То есть на запястье Лены ему было бы вполне уютно, но вот рука бы в него не пролезла — узкий очень. Лена попробовала — и браслет послушно растянулся, словно резиновый, и мягко обхватил руку. Стало даже приятно. Лена потянула обратно — и он так же легко соскользнул. Она попробовала натянуть его на руку шута — то же самое.

— Какой приятный сюрприз, — раздался насмешливый голос Корина Умо. — Рад видеть, Светлая. И очень кстати, что тут твой дружок. Думаю, в его присутствии ты будешь со мной существенно более ласковой, да?

— Не дождешься, — неожиданно спокойно отозвалась Лена. Она и правда даже не испугалась. Мур был рядом. — Ты не в моем вкусе.

— Разве? По-моему, тебе явно нравятся эльфы. — Он сделал короткий жест, и шута словно впечатало в бревенчатую стену. — Ему будет очень-очень больно…

— А твоему братцу? Или тебе?

— Виман здесь? Я его не чувствую.

— Он в глубоком обмороке… и не совсем здесь. Тебе придется его поискать в лесу… И знаешь, мне кажется, что долгое пребывание в этом мире не полезно для здоровья. Тут как-то подозрительно жарко… И вообще… Радиация, наверное, высоковата. Умереть, может, и не умрет твой братик, но вот в природе может появиться один лысый эльф, не способный… ну вот к тому, чего ты все хочешь со мной сделать. Это будет смешно, верно?

Мур тяжело — демонстративно тяжело — приземлился поодаль и неспешно направился к ним. Эльф благоразумно открыл проход и исчез. Шут тут же отвалился от стены, упал на четвереньки и потряс головой.

— Это ты правильно — про радиацию, — сказал дракон. — Так что давай — бери меня за палец, полукровку за ухо или за что хочешь и пошли обратно.

Лена ухватила подставленный палец, шут взял ее за вторую руку — и свежий ветерок с реки бросил ее в озноб. Маркус облегченно вздохнул.

— Два дня где-то шлялись, — проворчал он. — Остальные спать пошли. Владыка сказал, что с тобой все в порядке, но я все-таки решил подождать. Чего это у вас рубашки мокрые?

— Там гибнущий мир, — сообщил дракон. — Нет, никто его не проклинал, просто катаклизм. Космический. Близко комета прошла или еще что, планета сбилась с орбиты и несется к солнцу. При этом еще и крутится слишком быстро…

— А… а разве миры на разных планетах? Я думала, скорее разные измерения… Небо почти одинаковое…

— Не там, — лаконично отозвался дракон. — Тебя угораздило… ну не важно. Ушастый, он тебе больно сделал?

Шут пожал плечами:

— Ничего страшного. Пара синяков.

Когтистая лапа протянулась и погладила шута по голове. Он обалдел, а дракон захихикал.

— Ну, чего нашел, показывай.

Шут показал плотно охватывающий запястье браслет, матово-серебристый… как глаза эльфов порой. Магия. Это магия. Но откуда она в сине-серых глазах шута?

Вот именно.

Тот сумасшедший полукровка?

Ну, для начала, положим, ты со своей… эээ… ну скажем, страстью. Потом, насколько я понял, верзила ему пожертвовал свою искру… Верзиле-то ты восстановила, однако и этому перепало. Ну и задатки у него были ого-го…

Его выжгли.

Не смеши меня. Людям такое не под силу. Затормозили, я бы так сказал. Но в общем, если б не ты, он бы и впрямь плохо кончил… как выжженный. Ты его активировала, так сказать. Не говори ему пока. Проявится попозже, зато… В общем, я тебя предупреждаю сразу: эта магия другого рода. Как и твоя. Все. Больше не скажу ничего. И не бойся, он нас не слышит, Он вообще нас слышит, только когда я позволяю.

— Хороший браслетик, — одобрил дракон, по-собачьи обнюхав амулет. — Пусть тут и остается. Ты, главное, его никогда не снимай. Ни при каких обстоятельствах. Ни при каких. Усек?

— Может, Лене?

— Ей-то нафиг? Нет. Лучше тебе. Поверь мне, ушастый. Тут нужна эльфийская кровь… а не эльфийские гормоны, которые ты ей даешь. Хи-хи-хи.

— Можно подумать, он знает, что такое гормоны, — проворчала Лена. Лапа протянулась и погладила по голове ее.

— Ты ему объяснишь. Ну ладно. Я полетел.

— Э-э-э, — запротестовал шут, — а объяснить нам ты ничего не хочешь?

— Не хочу. Сами поймете со временем. Но в общем, все хорошо. Куда лучше, чем я предполагал. И куда серьезнее. И даже неслучайно то, что здесь дожидался только Проводник. Хотя… эльфы у тебя подходящие, Аиллена. Покедова.

Он разбежался и круто взмыл в небо. В свете луны это смахивало на картину Дали или еще кого-нибудь чокнутого и талантливого. Все проводили его глазами, а потом Маркус потребовал объяснений. Рассказывать несколько раз не хотелось, поэтому они, по дороге прихватив Милита, разбудили сладко спящего Гарвина и устроили маленький военный совет в комнате Лены. Совету изрядно мешал Гару, успевший сильно соскучиться и пристававший с поцелуями и требованиями погладить. Сколько же лет ему? Действуют ли Пути на животных так же, как на людей? Вот бы здорово… А ведь наверное, потому что ему уж больше десяти лет, а поведение порой совершенно щенячье…

Эльфы внимательно рассмотрели браслет, даже не заикнувшись о том, чтоб шут его снял. Гарвин попробовал прозондировать его магией. Шут ойкнул, и эльфы тут же проверили, действует ли на него, то есть на шута, магия как таковая. Магия действовала. Браслет никак не реагировал, пока воздействовать не пытались прямо на него. Судя по рассказам шута, реакция было как от небольшого электрического разряда: не больно, но неприятно. В конце концов он его снял, наплевав на предостережения дракона, и отдал на изучение. Браслет перемерили все. Лена и Маркус не чувствовали ровно ничего, Милиту ощущения не понравились, а Гарвин внимательно прислушивался к себе, явно что-то чувствуя, но ничего не сказал, и спрашивать его не стали — знали, что бесполезно, Гарвин говорил только если хотел. А Лене пришлось читать лекцию об иных планетах, о солнцах, орбитах и повышенном радиационном фоне. За них с шутом дракон почему-то не волновался. Почему? Радиация действует одинаково на все живое, даже на Странниц. Сколько бэров они там с шутом нахватали? А прежде, зимой? а тот полукровка? или тогда радиация еще не была заметна? и какого рожна надо было там полукровке? а как она умудрилась попасть в мир на другой планете? и вообще, есть ли кто-то еще в этом гибнущем без всяких проклятий мире?

А кто, собственно, сказал, что незадолго до кометы какой-то сильный маг или какая-то озабоченная Равновесием идиотка не прокляли его?

Гарвин вернул браслет на прежнее место — запястье шута, а потом попробовал снять — и ничего не вышло. Не получилось и у остальных, кроме Лены. Надели его на руку Лены — и никто не смог снять, кроме шута. Наутро, страшно невыспавшиеся, они дружным коллективом явились к Лиассу и рассказали ему все, включая гелиоцентрическую концепцию. Дали примерить браслет, и Владыка выглядел несколько ошарашенно, когда его возвращал. Снять его он смог и с Лены, и с шута, и уж тем более со всех остальных. Лена предложила в качестве эксперта по амулетам позвать Кайла, и Гарвин поднял ее на смех: у Кайла, конечно, большой талант, но пока он научится тому, что знает хотя бы Гарвин, пройдет лет двести. Подумали и не стали звать и Кавена, рассудив, что уж Лиасс точно больше всех понимает в магии — времени на изучение было много.

День получился какой-то суматошный. Лена провела пару лечебных процедур для Гарвина: два раза по часу сидела рядом, держа его за руку, чтобы утерянные силы возвращались. Почему-то не хотелось вернуть все разом, хотя Лена понимала, что может. А раз не хотелось — не делала. А Гарвин при получении силы лежал, блаженно завесив глаза ресницами и говорил через силу, такое впечатление, что кайф ловил. Лена поинтересовалась, так ли это, и он признался: «Удивительно приятное ощущение… Не как от наркотика, не как от близости с женщиной, скорее как от прикосновения маленького ребенка…» И тут же спросил:

— А ты хочешь ребенка? То есть я знаю, что не можешь, но хочешь ли?

— Временами, — кивнула Лена. — Но вообще-то перегорела уже давно.

— Ну а вот от шута? Не должна была еще перегореть?

Странно. Гарвин задавал какие-то неэльфийские вопросы. Эльфы над нереальным и не задумывались.

— Двойственно, — обстоятельно ответила Лена. — Я нормальная баба и, конечно, хотела бы ребенка, и именно от него. А с другой стороны, я понимаю, что ребенок и Пути несовместимы, во-первых, и не хочу давать врагам еще один метод воздействия, во-вторых.

— Потому ты никогда и не возьмешь к себе какого-нибудь сироту, — грустно сказал Гарвин. Печать смерти. На нем печать смерти, потому что он умирал вместе с Файном, вместе с дочерью, сыном и внучкой. Удивительно, что он вообще рассудок в целости и сохранности сберег.

Лена не задумывалась о последствиях своей очередной выходки. Собственно, что особенного она сделала? Пришла попрощаться с другом. Навсегда попрощаться. А заодно и с теми, кто вознамерился его убить, и тоже навсегда. В итоге друга не убили, но король получил головную боль в виде влиятельной организации. А союзник у короля специфический — эльфы, и даже Лене было ясно, что при умелой интриге восстановить против короля энную часть населения — раз плюнуть. А маги — интриганы те еще, им разве что Верховный охранитель в этой области конкурент, да и сам Родаг, несмотря на свою порывистость и стремительность, тоже не простачок. Получается головная боль не только для Родага, но, в общем, и для Лиасса, мага, которому нет равных в Сайбии. Да, наверное, и нигде нет. Включая братьев Умо.

Может, ты все-таки соизволишь мне ответить, Гарвин?

Зачем?

Он улыбнулся, не открывая глаз. Лена слышала его отчетливо и ясно, как дракона. Шут принимал участие в их диалогах, но его слова-мысли воспринимались как нечто ровное и лишенное интонаций, а Гарвин говорил-думал так же выразительно, как и посредством языка.

Тебе легко?

С тобой? Конечно.

А с другими мог?

Так — только с Файном. Для этого нужен определенный Дар. Тебе, впрочем, ничего не нужно.

потому что она сама дар. дар всем нам.

О, а я думал, ты можешь только с ней.

через нее могу. с драконом. и с тобой.

А ты меня узнал? Как?

гарвин. не знаю как. знаю, что ты. знаю, что дракон.

Устаешь от этого?

нет. совсем нет. но получается плохо.

Гарвин, а нас могут подслушать и другие?

Он же подслушал. Это очень редкий Дар, Аиллена… ты имеешь в виду нашего недруга?

Я имею в виду, не умеешь ли ты защищаться от прослушивания.

Нет. Не было нужды. Некому было подслушивать. Но могу и придумать.

придумай. он странный. этот умо. странный. у меня от него непонятные ощущения. другая магия.

У меня тоже… другая.

нет. не так. ты меня о стену не швырял.

Заходи, попробуем.

И шут зашел. Гарвин основательно впечатал его в стену, подержал там на весу, а Лена едва от смеха удержалась, глядя на их лица: экспериментаторы были сосредоточены, как ученые при проведении важного опыта, старались не пропустить ничего. Гарвин отпустил шута, тот приземлился по-кошачьи на четвереньки, выпрямился и покачал головой:

— Нет. Не так. Не могу объяснить. Слов нет. Кстати, и Крон не так, как ты, хотя вы вроде как оба…

— Ты различаешь разную магию?

Шут пожал плечами и сел на пол у ног Лены.

— Различаю, выходит. Наверное, этот амулет, — он потряс сине-серым камешком на короткой цепочке, — не только предупреждает о применении магии, но и как-то ее определяет.

Гарвин, не отпуская Лену, дотянулся свободной рукой до шеи шута, что-то сделал, и амулет со стуком упал рядом. Шут ошалело на него посмотрел.

— Гномские цепочки невозможно разорвать, — ухмыльнулся Гарвин, — но можно разъединить. Умеючи. Кликни там кого, Владыку или Милита. Проверим еще раз. Не бойся. Я ее и соединить смогу.

Шут встал, не отрывая глаз от своего неснимаемого амулета, выглянул за дверь и позвал Владыку. Несколько дрожащим голосом. Тот появился мгновенно, так же мгновенно оценил ситуацию и прямо-таки вцепился в шута. Взглядом. А потом еще и руки возложил на макушку. И переглянулся с Гарвином. А у шута тоже глаза тоже бывают серебряными.

— Когда у вас глаза металлом отливают, это означает применение магии?

— Не означает, — уточнил Гарвин. — Сопровождается. Дошло до тебя?

Лена кивнула. Шут не обратил внимания на их слова. Конечно, он же не видел своих серебрящихся глаз. Совсем иная магия. Шут важен сам по себе.

Нет. Только с тобой.

Но Владыка сказал, что…

Владыка не пророк. Шут важен только рядом с тобой. Правда, и ты тоже — только рядом с ним. Так что мы будем собирать дрова для костра, ловить рыбу и насылать понос на врагов.

У тебя было… насчет нас?

Было. Не спрашивай, все равно не скажу. Пока. И не бойся. Ни шут, ни Владыка нас не слышат.

Ты уже придумал, как это можно сделать?

Это легко на самом деле. А я некромант.

То есть более свободен в применении магии…

Не думал, что ты и это поймешь.

А я сообразительная. Как и положено дуре.

Гарвин засмеялся, сел и крепко поцеловал ее в щеку. Лиасс не обратил внимания: он манипулировал шутом, двигал его по комнате и, кажется, щекотал, потому что шут ежился и смущенно хихикал. Потом то же самое проделал и Гарвин.

— По-разному, — категорически заявил шут. — Не спрашивайте, в чем разница, но по-разному.

— Удивительно, — мягко улыбнулся Лиасс. — Ты это чувствуешь… И должно быть по-разному.

В дверь постучал Кайл. Он первым освоил человеческие правила стучаться, прежде чем войти.

— Обед, Гарвин! — возвестил он. — А пирог большой, хватит на всех.

Он поставил здоровенный поднос на стол, заметил валявшийся на полу амулет и поднял. И выронил. Все, включая шута, немедленно заинтересовались.

— Ой, — сказал Кайл. — Странно. Это же вроде твой, Рош?

— Мой. А что странного?

— Он гасит магию.

— Приехали, — совсем по-российски сказал Гарвин. — Ну-ка… — Он поднял амулет и поморщился. — Действительно. А я ведь к нему прикасался и раньше. Когда он на тебе висел. Кто дал тебе этот амулет?

— Гильдия, — медленно произнес шут. Гарвин протянул руку и похлопал его по плечу.

— Не переживай. Они тебя не обманули — он действительно реагирует на магию. Ма… Кайл, выйди.

Сказано было грубо, но Кайл дисциплинированно повернулся и ушел, никак не показав обиды. Лена не успела даже укоризненно покачать головой, как Гарвин продолжил, и она раздумала его упрекать: хорошими манерами Гарвин не страдал ни в каком виде и перевоспитанию не поддавался.

— Тебе сказали истинную правду, только не всю. Для начала они тебя выжгли, а потом повесили на тебя амулет, который реагировал на чужую магию и гасил твою.

Шут посмотрел на Лиасса. Тот сочувственно кивнул: знаю, мол.

— А зачем гасить то, что выжгли?

— Ты меня спрашиваешь? — усмехнулся Гарвин. — И вообще… Странно. Ты небезосновательно считаешь себя умным, однако даже до Аиллены уже дошло, а до тебя нет.

— Гарвин…

— Владыка, ты хочешь, чтоб у него получилось случайно? А то, может, назад амулет повесить и подождать, пока он сгорит в собственном огне? Или ты знал и про амулет?

Шут растерялся. Совсем. Не хотел он, чтоб до него доходило. Лена протянула ему свободную руку, и он вцепился в нее, как ребенок, и тут глаза у него открылись так широко, что уместнее было бы сказать «вылезли из орбит». Гарвин поспешно отдернул руку, а шут покачнулся и сел. Прямо на пол.

— Почувствовал поток, — констатировал Гарвин. — Как все просто, Владыка, а? Странно только, что этого подопытного вообще выпустили в мир… и отпустили с Аилленой.

Лиасс положил обе ладони Лене на плечи.

— Отпусти его. Дай ему привыкнуть. Может быть, стоит снова надеть амулет.

Возникла некоторая неловкость: Лена пыталась высвободиться, а шут не желал ее отпускать, и Гарвин оттолкнул его с помощью магии. Да так, что шут кубарем покатился по полу, а Лена удержалась на стуле только благодаря Лиассу.

Шут не обиделся. Лицо у него как-то осунулось, напряглось, потемнели и без того не особенно светлые глаза.

— Вы хотите сказать…

— Ага. Именно. Аиллена разбудила твою магию, полукровка. Интересно, что вы оба почувствуете ночью, если будете заниматься этим без амулета?

— У меня — магия? От Лены?

— И от Милита. И от того самого полукровки, которого ты мудрецом обозвал… Он, видишь ли, тебе свою отдал… Помнишь, твой амулет тогда раскалился до ожога.

Шут автоматически опустил голову и посмотрел на то место, где амулет оставлял сильные ожоги, которые Лена лечила своими мазями.

— Не может быть… я не могу иметь магии.

— А я не могу быть Светлой, — согласилась Лена, — иметь и давать какую-то мне непонятную силу. И ходить между мирами тоже не могу. И разговаривать с шутом на эшафоте тоже не могу. И вообще, магию придумали для детей.

— Самая недетская штука — магия, — очень серьезно сказал Гарвин, но голубые глаза смеялись. И одновременно были тревожными. Как и у Лиасса — ласковая улыбка и напряженный синий взгляд. Владыка забрал у Гарвина амулет и закрепил его на шее у шута.

— Пусть пока так, Рош. Я найду способ изменить этот амулет или создать подобный, чтобы при случайной встрече ваши маги ничего не заподозрили. У тебя Дар, Рош Винор.

— И немалый, — к неудовольствию Лиасса дополнил Гарвин. — Отец, пусть он знает. Он крайне разумный парень. А зная, станет еще разумнее, потому что наверняка догадывается, что стихийный выброс магии пострашнее иного проклятия. Ты, главное, привыкни к этой мысли. Остальному — научим. Со временем.

Шут посидел молча несколько секунд, прогоняя растерянность. Это он умел. Взгляд стал каким-то холодным, лицо сосредоточенным. Он коротко посмотрел на Гарвина, потом на Владыку.

— Вы уверены?

— Совершенно, — хмыкнул Гарвин. Лиасс просто кивнул. В синих глазах было сочувствие. Почему?

— А вы уверены, что не вы наградили меня этой штукой? Как Кариса?

Гарвин расхохотался, но Лиасс так глянул, что смех растаял.

— Как Кариса, мы тебя наградить не могли, — медленно сказал Лиасс. — Во-первых, ты этого не хотел так, как Карис. Во-вторых… Во-вторых, мы не могли наградить тебя этим Даром. Потому что твоя магия совсем другого рода. Не наша. Не эльфийская. Хотя ты бесспорно эльф. Не сердись. В тебе нет ничего от человека, кроме твоей привычки считать себя человеком. Что тебя наградило, я не знаю. Аиллена лишь пробудила. Опережаю твой вопрос: нет, у нее другая. Ее магии я не вижу совсем, вижу только ее результаты. Твою — вижу, хотя и с усилием. Собственно, я ее увидел только потому, что стал очень пристально присматриваться… И потому что мне посоветовал это сделать Гарвин. А с Гарвином разбирайся сам. С вами он давно более откровенен, чем со мной.

— Владыка, — пробормотал Гарвин без особого протеста в голосе. Лиасс пожал плечами:

— Ты свободен, Гарвин.

— Я не свободен от обязательств перед тобой, Владыка.

И снова Лена не услышала глубокого убеждения в его голосе. А Лиасс и подавно. Шут переместился на прежнее место, поближе к Лене, и она автоматически положила руку на его взлохмаченную макушку. Лиасс ободряюще улыбнулся.

— Я понимаю, что ты взволнован. Но подумай хотя бы о том, что со временем ты сможешь защитить ее не хуже, чем Гарвин.

Он ушел, даже не глянув на сына. Обиделся. Во всяком случае, был задет, может, именно этим вот отсутствием убежденности. Гарвин сунул подушку под спину и сел поудобнее. Шут, привыкший его не стесняться, положил голову Лене на колени. Как только у него шея не затекает?

— Нам ведь лучше отправиться в Путь, как только ты будешь здоров?

— Лучше, — согласился эльф. — Только, боюсь, это еще не особенно скоро будет. Стыдно сказать, но вчера меня сильный порыв ветра опрокинул на землю. И это несмотря на твою магию.

— Ты когда заметил? — сумрачно спросил шут.

Гарвин помолчал.

— Может, я лучше не буду отвечать?

— Значит, всегда знал, — заключил шут. — Что, я являлся тебе в видениях?

— Не ты. Вы. Когда я увидел Аиллену, даже не вспомнил об этом. Когда увидел тебя, тоже. Но когда увидел вас вместе… На мои видения можешь не обращать внимания. Если тебе суждено… это сделать, ты сделаешь. Не суждено — не сделаешь. Подталкивать тебя я уж точно не собираюсь. И уж тем более подсказывать. Живи как живешь, полукровка.

— Не видел я еще, чтоб пророки так небрежно относились к самим себе…

— Может, я просто умный пророк, — усмехнулся Гарвин. — Пророчество может сбыться, а может и нет. Часто действия самих пророков или дураков, которые их пророчества толкуют, только мешают. К тому же откуда мне знать, хорошо то, что я видел или нет. Я вообще не возражал бы от этого Дара избавиться, так ведь не получается.

— Значит, что-то нам все-таки суждено…

— А ты сам не догадывался, что ли? Разве не ты все время говорил, что не просто так ее забросило в твой мир и именно в то время, когда ты красовался на эшафоте? Что не случайно первый человек, с которым она заговорила, был Проводник, знающий, что такое Странница? Что не просто так… В общем, в чем я тебя убеждаю?

— Больше всего на свете я хочу оказаться сейчас в месте, где никого не будет и никто нас не найдет.

— С ней, надо думать?

— Конечно, — удивился шут. — Никакой магии не хочу, ничего не хочу, хочу побыть с ней — и только с ней. Без бдительного присмотра.

— А кто не дает? — удивился Гарвин. — Бери ее за руку, пусть делает Шаг. Поживите в каком-нибудь мире месяц-другой… или сколько захочется. Если хочешь… знаю я одно заклинание — никто вас никогда не найдет, ни я, ни даже Владыка. Насчет дракона не уверен… Что мешает? чувство долга? жалко бросать Маркуса и собаку? Возьмите с собой. Или не берите. Дождутся. И я дождусь. Аиллена, ты вообще когда поймешь, что вольна делать то, что хочешь? Что никому ничего не должна? Никому ничего.

— А ты…

— А я и так поправлюсь. Помедленнее разве что. Буду простоквашу ведрами есть и Арианины травы пить, вот и все. Я никак уж не при смерти, просто… просто как после тяжелой болезни, слаб. У меня даже ничего не болит. Вообще. Только ляжка, за которую твой полукровка меня щиплет. Вели ему не щипаться. А ты сама разве не хочешь забыть о своей силе, долге, всем на свете и просто побыть с ним вдвоем?

Лена хотела. И еще как. И даже не боялась, что найдет их чокнутый Корин Умо или даже неведомый эльф (или кто-то другой) с совершенно земным именем Кристиан. С ударением почему-то на первый слог. Если бы он хотел ее или шута убить, убил бы. Давным-давно. Но, как водится, ей вечно что-то мешало, причем не в прямом смысле. Она вообразила, как начнет беспокоиться Лиасс, как будет дергаться Милит, что будет думать Маркус… То же самое всегда было раньше. В юные годы она, если приходила на дискотеку с подружкой, не уходила с молодым человеком, потому что неудобно было бросать подружку. Ее бросали сто раз, только она все равно не менялась. Ее раздражало требование родителей непременно звонить, если она задерживается на работе, но она звонила, потому что знала: они и правда волнуются и места себе на найдут, пока она развлекается где-то. Чтоб без предупреждения не прийти домой ночевать — и помыслить нельзя было.

Сто лет уже как никому вроде ничего не должна, и родители где-то там в далеком и чужом Новосибирске, и неизвестно, четверть часа там прошло или четверть века, и узнавать эгоистически не хочется, и безумно хочется провести наедине с шутом хотя бы месяц, хотя бы неделю, где-то, где никому нет дела до ее светлости, чтоб просто мужчина и женщина, Рош Винор и Ленка Карелина.

Шут прижался к ее коленям лицом и явно думал о том же. Гарвин пожал плечами: странный народ, почему бы не наплевать на друзей и близких (потому что Маркус и Милит уже не так чтоб просто друзья, а нечто куда большее) и тем более на собаку (она вообще тварь неразумная) и не вести себя, как заблагорассудится…

— Нет, Гарвин, — не отрывая лица, проговорил шут, — никогда не понять тебе обыкновенного человека. Слишком ты эльф. В плохом смысле.

— Я вообще плохой, — хмыкнул Гарвин, — могли бы не тратить силы на мое спасение. А раз уж спасли, терпите. Аиллена, Рош, вы — два очень больших дурака. Вы всего лишь нормальные живые мыслящие существа, которые друг друга любят самым обыкновенным образом. Как я любил свою жену и как любил свою подругу Маркус. Вы имеете полное право хоть иногда быть только друг с другом, причем я вовсе не имею в виду только ночные забавы. Просто пожить так, будто мир создан исключительно для вас и вообще никого кроме нет. Надолго вас все равно не хватит. Разве вы об этом не мечтаете оба?

— Не всякую мечту можно сделать явью.

— Не всякую. Но эту — можно. Ну объясните мне, бестолковому такому, почему это невозможно? Да умел бы я проход открывать, сам бы вас отправил куда-нибудь… Да хоть бы и в Сайбии! Ты же местный, Рош, родственников нет? друзей?

— Нет, есть сестра, но она меня ненавидит так же искренне, глубоко и убежденно, как ты ненавидел людей. Почему ты хочешь от нас избавиться, Гарвин?

Эльф обиделся, но шут этого не видел. А Лена видела. Она улыбнулась Гарвину и дернула шута на ухо.

— Ой. Лена, а нам обязательно сидеть здесь с ним? Мир не мир, но в комнате-то мы можем остаться вдвоем?

— Давай амулет сниму, — фыркнул Гарвин, — проверите, как там насчет океана…

Лена даже уследить не успела, как шут развернулся и въехал эльфу согнутым пальцем в бок. Тот задохнулся то ли от неожиданности, то ли от боли. Лена запоздало ухватила шута за руку и наткнулась на его недобрый взгляд.

— Прости, Лена, но он заслужил.

— Ему же больно!

— Ничего. Так он лучше усвоит некоторые правила поведения, принятые у людей. Например, не заговаривать о том, что его вовсе не касается. И тем более о личном.

— Так нельзя, Рош.

— Можно. Потому что иначе ему говорено уже сто раз. Он не хочет понимать. Не сердись, Лена. Но я не хочу обсуждать с ним наши отношения. По крайней мере, сейчас не хочу. Гарвин — мой друг и другом быть не перестанет.

— Перестану, — пригрозил Гарвин. — Больно же. А что особенного…

Шут выразительно согнул палец, и Гарвин замолчал. Но незаметно подмигнул Лене. Странные у мужчин отношения все-таки.

— Ладно. Идите в самом деле. А я весь пирог съем. И простоквашу.

Шут вытащил из ножен кинжал и отхватил большой кусок пирога.

— А простоквашу съешь всю, — разрешил он. — Пойдем, Лена? Посадим Гару за дверью, чтоб никого не впускал, ладно?

Гару найти не удалось: он явно убежал купаться, летом он пользовался любой возможностью поплавать и непременно находил себе компанию, если кто-то из своих не жаждал пойти на реку, он охотно увязывался с ребятишками. Поэтому под дверью посадили черного эльфа. Собственно, он и так ошивался в коридоре, словно бы между прочим приглядывая за несколькими дверями. Шут бросил ему несколько слов, и тот молча кивнул. Никого — значит, никого. И Владыку может не то чтоб не пустить, но попросить не входить. При дурной привычке эльфов вламываться без стука и при отсутствии на дверях каких-либо запоров это было не лишней мерой.

Шут сбросил куртку, бесцельно побродил по комнате и завершил путешествие, встав на колени перед Леной и обхватив ее руками.

— Не сердись. Я просто хотел побыть с тобой. Он, может, даже не понимает, что… Что больше всего в жизни я хочу просто так пожить с тобой где-то подальше от людей, эльфов и драконов… Только вдвоем.

— А если и правда?

— Не отпустят. Найдут способ. Не силой удержат, конечно, но Лиасс обязательно придумает что-то, что заставит тебя или меня с ним согласиться. Опасность для нас. Или опасность для кого-то без нас. Или… В общем, ты разве Владыку не знаешь? А сбежать, как советует Гарвин, нельзя. Нехорошо так поступать с друзьями. Если мы вдруг исчезнем неведомо куда, Маркус изведется просто.

— Да и Гарвин тоже.

— Вот именно. Может, когда-нибудь у нас это получится.

Их никто не беспокоил. То ли черный эльф был особенно убедителен, то ли Лиасс и сам понимал, что им порой нужно уединение, то ли еще что… А они вовсе не делали то, что советовал Гарвин. Они сидели обнявшись и молчали. Шуту о многом нужно было подумать, и мешать ему Лена не собиралась.

Магия. Магия другого рода. В анамнезе не эльфийская. Или врут с какой-то неопределенной целью. Говорят, но недоговаривают. Да, мол, пророчество, а какое — не скажу, чтоб не подтолкнуть. Ничего. Наплевать. Шут как-то тоже довольно скептически относится к пророчествам, видениям и предназначениям. Он уверен, что его предназначение — заботиться о Лене. А Лена вообще ни в чем не была уверена. Появлялась периодически какая-то убежденность, ну вот вроде необходимости ходить по Путям обстоятельно, с чувством, с толком. с расстановкой. А до того — взять за руку Дарта и попросить эльфов вернуть ему магию. А до того — сходить в Трехмирье за последними эльфами. И пусть так оно и идет, тем более что все, кто берется вообще давать ей советы, утверждают, что у нее должна вызреть потребность что-то сделать, а ежели вызрела — делать. Или не делать — это уже ее проблема. В общем, полная свобода действий или бездействия.

— Ты им веришь? — спросил шут уже поздно-поздно вечером, когда они доели последний кусочек пирога и допили последние капли вина из кувшина, вчера забытого Маркусом. Обычно он недопитое вино не забывал, а тут словно почувствовал, что оно понадобится.

— Частично.

— Насчет меня?

— Магия? Да, ты знаешь… У тебя глаза иногда становятся серебряными, как у эльфов. Я ведь долго-долго не знала, что это такое.

— У меня? — удивился он. — Серьезно? Серебро — металл магов. Судя по тому, что я читал, это, конечно, традиция, но родилась она именно от того, что в глазах сильных магов горит серебряный огонь.

— Значит, ты сильный маг.

— Вообще не чувствую. Лена, разве так бывает? Ну, понятно, дети не ощущают Дара, но я-то давно не ребенок. Хорошо, выжгли. Но когда… он вернулся, я бы почувствовал что-то. Новые какие-то ощущения были бы?

— Откуда же я знаю? Я ведь тоже ничего не чувствую, а они все говорят о мощном потоке.

— Да… Это… Это так странно… Я всегда чувствовал, что от тебя исходит сила, но так мягко… как внутреннее тепло, как свет. А тут… я испугался. Это не просто мощный поток.

Он повесил голову.

— Если ты не хочешь об этом говорить, не будем.

— Почему не хочу? Я просто не знаю…

— Твое отношение к Гильдии не изменилось?

Шут посмотрел ей в глаза. М-да. Гильдии лучше к нему больше не лезть.

— Изменилось. Но не сегодня. А когда я узнал… Этот амулет — вполне логичное продолжение. Хотя есть и некоторые неувязки. Дар у меня явно был невелик, иначе бы они не смогли его выжечь, а я не смог бы это пережить. Насмотревшись на великих магов, я понимаю, что наши… слабоваты, мягко говоря. Но если мой Дар был невелик и если они выжгли его, зачем бы вешать на меня амулет, который гасит магию? И эльфы не могут этого вопроса себе не задавать. Что они недоговаривают?

— Да они вообще ничего целиком не говорят, — выпалила Лена в сердцах, — намеки да недомолвки. Терпеть не могу! Если начал говорить — говори. И вообще, да — да, нет — нет, остальное — от лукавого. Ты чего целоваться лезешь?

— Сказано хорошо. Это из той же мудрой книги, о которой ты рассказывала? Священной? Да — да, нет — нет… Эльфы прикидываются простыми, но все усложняют. Или, может, они считают, что как раз упрощают. Все-таки мы очень разные. Они чужие. Даже сейчас. Даже Гарвин и Милит.

— Но вывалить на нас информацию, к которой мы не готовы, тоже нельзя.

— А кто решает, когда мы готовы? Владыка поначалу был с тобой откровеннее… Наверное, пока не узнал что-то особенное или не почувствовал это. Они с Гарвином явно связывают тебя с каким-то пророчеством, но раз только они, то с пророчеством очень древним и закрытым. Не Гарвиновым.

— Ты в пророчества веришь? Только честно, Рош.

— Нет. Не верю. Мне кажется, тут Гарвин прав. Пророчества сбываются — или принято считать, что сбываются, если кто-то начинает кого-то подталкивать к каким-то действиям. Положим, примерещится Карису, что Милит должен победить южных варваров в их землях, и начнет он, допустим, втолковывать Родагу и совершенной необходимости этого, втолкует, а Родаг, скажем, призовет Милита на службу. Давал клятву служить? Вот и служи. И придется Милиту откладывать мастерок, брать меч, строить войска и разбивать наголову варваров, чего никому никогда раньше не удавалось, потому что эльфы-маги никогда войска не возглавляли…

— А они варвары?

— Им кажется, что нет. А мне кажется, что да. Магов у них сжигают или варят. В сосновой смоле. Живыми. Женщин не считают людьми. Женщина — животное, понимаешь? Она ему детей рожает, а он ее считает козой или там свиньей. Мальчиков у матери забирают, как только отнимают от груди. Девочек… ну кого интересует, если пара поросят не выживет. Любой мужчина может лечь с девочкой в любом возрасте и в любое время, когда ему захочется. Если девочка от женщины, которая ему принадлежит, он может ее убить. Просто так. Для развлечения. Воюют они хорошо, надо сказать, смысл их жизни — война.

— А почему тогда Родаг посылает эльфов на восточные границы, а не на южные?

— У нас нет с ними общих границ. Повезло, считай. Иногда они проходят сквозь наших южных соседей и добираются до нас… Но на юге у нас горы повыше Силира, потом пустыня, населения мало… Варварам там просто неинтересно. Делать особенно нечего. Поэтому последний раз война была лет сорок назад… Нет. Больше. Еще до моего рождения. И они такие были всегда, сколько вообще хранит человеческая память. Никто никогда не мог разгромить их армий. Никогда ни одному военачальнику не удавалось убить их вождя. Они несут горе всем соседям. Хочешь, я попрошу у Кариса книгу, где о них много написано?

— Не хочу. Я тебя и так поняла.

Вот лучше бы поцеловал…

Шут повернулся, притянул ее к себе и поцеловал. Прочитал мысли, не читая.

— Так что не верю я в пророчества. Верю, что каждый должен делать, что может делать, и все. Ничего особенного. И ты веришь в то же самое. Ты можешь помогать — и помогаешь. Не только нам… вообще. Ты понимаешь, что люди даже твою улыбку воспринимают как добрый знак. Ты ведь не ходишь по улицам с пасмурным лицом, Лена, даже если у тебя на душе плохо. Пока Гарвин был в клетке, ты все равно находила в себе силы быть приветливой…

— А Охранитель уверяет, что мелкая преступность растет, когда у меня плохое настроение.

— Растет. Раздражительность в людях… да и в Тауларме было не так… Нет, не спорь. Не из-за Гарвина. Это… это очень плохо, неправильно, но на Гарвина им наплевать, для них Гарвин — просто приложение к тебе. Если бы его казнили, они приняли бы это с благодарностью — ну, не мучили же. Если бы он так и зачах в той клетке, они… да они просто успели бы о нем забыть. Не любят здесь Гарвина. И, как мне кажется, до войны тоже не любили. Он как-то не располагает к любви. А тебя они любят. Больше, чем люди. Ты для них Аиллена. Или Лена… но произнести это по-эльфийски у меня не получается совсем, Милит меня учил-учил… В общем, как там говорит дракон? Уникальный концентратор. — Он выговорил эти незнакомые слова старательно и медленно. — У тебя так много… нет. Тебя так много, что хватает на всех. Только мне все равно. Если ты завтра утратишь всю свою силу, я… знаешь, я только обрадуюсь. Потому что тогда к нам точно все потеряют интерес и мы легко сможем забрать Маркуса и Гару и поселиться где-нибудь… в Гарате. Купим маленький домик, Маркус будет наниматься в охранники к богатым купцам, а я начну вечерами играть на аллели в трактирах и писать письма и прошения для тех, кто грамоты не знает. На этом, кстати, можно неплохо заработать. А ты будешь нас ждать дома…

— И неужели мне будут доверены такие важные вещи, как стирка и уборка? — засмеялась Лена. Шут повалил ее на кровать, завис сверху и строго сказал:

— И не думай!

И чмокнул в нос. Потом лег рядом и обнял.

— Не будет у нас этого, потому что ты — Светлая. Хочешь или не хочешь. И ты не сможешь иначе. Тебя ведь не заставляют, ты сама понимаешь, что должна. Потому что можешь. У тебя иначе не получится. Если ты что-то можешь делать… то не можешь не делать.

— Рош, — примерно через четверть часа жалобно спросила Лена, — а хотя бы несколько дней вот так… вдвоем? Не сможем?

— Не дадут, наверное. А давай завтра просто уедем куда-нибудь. На денек. В лес. Или к Силиру. Или лодку возьмем… нет, потом обратно грести трудно, течение пока сильное очень… Очередных разбойников на себя ловить будем.

— Бомба три раза в одну воронку не падает, — проворчала Лена. — Ты думаешь, братья Умо действительно не собираются нас с тобой убивать?

— Хотели бы — убили сто раз. Иссушающий огонь — не самое страшное заклинание. Его даже Карис знает. А на тебя магия не действует вовсе.

— Именно потому и говорю: убить хотели тебя. А если они то пророчество знают? А касается оно тебя?

— Нас, — поправил шут. — Ну и что? Ну думаю, что для них это так уж важно. Им надо людей и эльфов поссорить, а для этого… В общем, скорее король им мешает. Или Владыка. Но убивать Владыку…

— А если мы сходим в тот самый мир? Светлых там умеренно чтят, а ты полукровка…

— Зачем? Рассказать, что братья Умо плохие и злоумышляют на Владыку? А что им Владыка, если им не нужно объединение?

— Не знаю, — вздохнула Лена, — ничего умного придумать не могу, одни глупости в голове. Думала даже одно время в каждом мире рассказывать эльфам о братьях Умо, которые против Владыки умышляют.

— И против тебя. А что ж не стала?

— А если от этого станет хуже? Предотвращая войну эльфов и людей, я не хочу спровоцировать войну между эльфами.

— Может быть, именно потому Владыка и не пошел в тот эльфийский мир. Он ведь может. Ты не согласна?

— Я подумала, что ему там просто грустно станет… ведь захочется туда, а он перед собой этакую цель поставил…

— Грустно? — усмехнулся шут. — Всего лишь? Владыка на такие чувства не разменивается, Лена. Я как-то вообще не очень верю в его чувствительность. Нет, он любит, например, Кайла или Ариану. И тебя тоже… Только все равно он — Владыка. И тут все ясно. Когда каждый эльф твой сын, то мало дела до каждого, есть дело только до всех.

— Ну а что? не верится, что кто-то способен думать о судьбах народов? или даже решать их?

— Он — может, — признал шут. — Но я-то мельче, а судить привык по себе. Как все мы. А ты меня еще яркой личностью обзываешь.

— Вот погоди, великим магом обзывать буду, — пригрозила Лена. Шут напрягся. — Рош, ну что такое? Ты так расстроен? Почему? Я понимаю, ты об этом не мечтал и не хотел, но разве я хотела?

— Не в этом суть.

— А в чем?

— Чтобы научиться вообще хоть как-то ее использовать или хотя бы почувствовать, нужны годы. Чтобы научиться хоть как-то пользоваться — десятилетия. А всерьез — я уж и не говорю. Что, сидеть на месте столько лет? Разве ты сможешь? Разве ты захочешь?

— А Милита с Гарвином тебе мало? — удивилась Лена. — Разве они не научат?

— Не хочу я учиться у некроманта, — вздохнул шут. Лена расстроилась.

— Ты не веришь Гарвину? Совсем?

Шут неожиданно задумался и удивленно произнес:

— А ведь верю… Как же ты права: слово получается важнее смысла… А я опять сглупил. Совсем плохо соображаю. Неправильно. Я верю Гарвину, готов на него полагаться… в общем, не побоюсь повернуться к нему спиной, хотя я по природе недоверчив. А такое вот сморозил…

— Ты просто немножко не в себе.

— Немножко? Ничего себе — немножко! Я вообще… никакой. Понимаешь, Лена, так не бывает: прожил полжизни и вдруг — хрясь! — маг…

— Не бывает. Бывает так: прожил полжизни и вдруг — хрясь! — другой мир и массовое поклонение и вера чуть не как в бога. Ты же хотел быть магом, чтобы меня защищать.

— Защищать тебя я научусь лет через сто, — усмехнулся шут. — Этому с детства учат. Ну, с юности. А мне, по каким меркам ни считай, уже больше сорока.

— Мне тоже. И учить меня совсем некому… Хотя ты прав, у меня вообще все как-то само собой идет. Мне заклинаний зубрить не надо и вообще… Ты есть не хочешь?

— Очень хочу. И вина. Или даже медовухи. Не пугайся, немного. Меня вино приводит в норму… как правило. Если в разумных количествах. Пойдем найдем что-нибудь?

Маркус крепко спал на своем месте, черный эльф дремал возле окна, которым кончался коридор, а вот Гару храпел прямо под дверью. Оба приоткрыли глаза, но эльф даже позы не сменил, а пес радостно вскочил и завертел хвостом. Втроем они пошли было поискать еды, но нашли полуголого Гарвина, который с задумчивым видом смотрел в окно на лестничной клетке.

— Ты чего? — удивился шут. Гарвин глянул через плечо.

— Да так. Показалось кое-что, я и вышел посмотреть. Ну и загляделся. Река. У меня из дома было видно реку. Так что можете смеяться.

— Над чем? — спросил шут. — Над немногочисленными хорошими воспоминаниями? Ты есть не хочешь?

— Не хочу. Зато у меня там полно еды.

Он пошел впереди, бесшумно, но как-то не по-эльфийски, как старик, как очень больной человек. Был он босиком, и Лена вдруг подумала, что у эльфов-мужчин очень маленькие для их роста ноги, а у женщин — так совершенно нормальные, Лене туфли Арианы были велики, хотя Ариана была не так чтоб намного выше. Не отпуская шута, Лена догнала Гарвина и взяла его под руку — жест, которого почему-то в Сайбии не было ни у эльфов, ни у людей. Ладно хоть неприличным не считался. Гарвин неожиданно высвободился, но, как оказалось, только для того чтобы обнять ее за плечи. Что-то с ним было. Что-то внутреннее. Полный раздрай. Гораздо хуже, чем в первое время после Трехмирья. Месяцы в клетке? Или последняя ночь перед казнью? Впрочем, это вряд ли, он смерть действительно воспринимал как нечто естественное и потому не страшное, а уж эту смерть и вовсе как награду. Шут явно подумал о том же. Может, через его руку передалось?

Еды и правда было полно, и первым делом они накормили Гарвина. С ложечки. За маму, за папу, за Аиллену, за Гару. Потом поели сами, причем шут очень увлекся. Уж что-то, а поесть он любил.

— Тебе Владыка по шее надавал? — спросил он с набитым ртом. — Или просто размышления о смысле жизни?

Гарвин внимательно посмотрел на него, убедился, что шут вовсе не издевается, и покачал головой.

— И по шее, и размышления… И вообще, лучше не спрашивай, потому что я сам не знаю. Ты боишься магии? Своей?

— Ага. Что я с ней делать буду в ближайшие полсотни лет?

— Пользоваться, — пожал плечами Гарвин. — Основам обращения с магией тебя научит Владыка или Милит.

— Не ты?

— Не хватало еще. У меня другая магия, не забыл? Не только по происхождению, но и вообще… в принципе другая. Я, конечно, еще помню начала традиционной магии, но именно что начала. А ты не ребенок. Тебя иначе надо учить.

— А у Владыки магия ведь тоже… не традиционная?

— Но и не такая, Рош. Магии бояться нельзя, она это мигом чует. Хоть традиционная, хоть нет. Ты ее люби. Вот как ее любишь. И взаимность тогда тоже будет.

— Так? Так не смогу, — без тени улыбки сказал шут. — Да я привыкну… ты ведь должен понимать…

— Ну что ты! Не пойму. Даже не представляю, каково это: вдруг почувствовать магию. Я-то другой… Я из тех, чья магия проявлялась с младенчества, потому мать меня из виду не выпускала лет до десяти, чтоб ненароком не натворил ничего. Я всегда был с ней. Вот когда утратил… это было плохо.

— А я так и вовсе ничего не чувствую, — призналась Лена сокрушенно. — Буквально пару раз было… что-то. Не знаю, что. В том эльфийском мире что-то кипело, могло прорваться… Наверное, проклятие. И не говорите, что я не могу никого проклясть. За Маркуса я кого угодно прокляну. Хоть и целый мир.

Шут собрался возразить, но умница Гарвин его удержал, покачал головой, и шут сказал совсем другое:

— А я тоже ничего не чувствую. Это вы заметили, а не я.

— Амулет, — пожал плечами эльф. — Убивать за такие игрушки надо. Медленно и мучительно. Кстати, я всерьез. Это ж надо: придумать и сделать амулет, который гасит магию… А придумать и сделать мог только маг! Причем неслабый.

— Собственность короны, — напомнил шут. — Не могу быть магом. Так что во избежание.

— Во избежание? — неласково улыбнулся Гарвин. Бледное лицо стало хищным и неприятным. — Магия всегда ищет выход. Любая. Неизбежно. Всякий эльф обязательно будет делать что-то магическое, чтобы ее выпускать… погулять. Вот ваш обжора хвостатый, если его не выпустить, только нагадит в углу, а что сделает магия, когда рванется к выходу, я и представлять себе не хочу.

— Сделает — с кем? — тихо спросила Лена.

— С ним в первую очередь. То, что вспышка выжжет его, — однозначно. Но ведь еще и с окружающими неизвестно что случится… Тебе обязательно надо снимать амулет. Пока не поздно.

Шут вцепился в руку Лены. Его била дрожь, хотя холодно не было, даже Лена не мерзла. Гарвин сказал неожиданно мягко, почти ласково:

— Не нужно бояться собственной магии, Рош. Это прекрасно. Это сравнимо разве что с любовью женщины. Только лучше. Ты привыкнешь. И научишься. Поверь, ты научишься. Я не скажу, что там вам суждено, зато точно знаю, что мне суждено быть с вами рядом. И можешь быть уверен, я буду. Мне, как видишь, даже смерть помешать не может.

— А в твоем видении это было? — вдруг спросил шут. — Твоя смерть?

— Было. И это лишний раз доказывает, что видения лучше держать при себе. Я видел себя с петлей на шее, под виселицей, в присутствии Владыки. Что бы ты подумал при этаком видении?

— Что меня повесят, — удивился шут.

— А я к тому времени уже знал, что картинка, которую ты видишь, вовсе не всегда означает то, что ты думаешь. Помнишь, я говорил об Ариане на фоне пламени?

— Нас ты тоже видел?

— Аиллена! Я уже говорил, что не скажу. Да. Вас. Обоих. Вы должны быть вместе. Это совпадает с вашими желаниями, потому я и говорю, что должны. И вообще… Вне всяких видений — вам так хорошо вдвоем, что расстаться — преступление.

Шут опустил голову в очередном порыве раскаяния. Он совершал преступление. Он пытался уйти.

— Ну ладно. У меня есть магия.

— Много.

— Ага. Много. Сколько же десятилетий мне понадобится, чтобы выучить хотя бы десяток заклинаний?

Ох как Гарвин на него посмотрел! А потом так же посмотрел на Лену, и взгляд его вдруг сменился, как-то поплыл, стал теплым и удивленным:

— Неужели ты и это понимаешь? — прошептал он. — Не может быть…

— Что она понимает? — оживился шут.

— Ты много заклинаний от Гарвина слышал?

— Ну… Нет, мало, но слышал.

— Это привычка, — усмехнулся Гарвин. — Как у Кариса мизинцем помахивать. Помогает сосредоточиться. Учат ведь кого — детей, юношей, очень молодых… Тех, кто не умеет сосредоточиться. А ты умеешь. Я Балинта обучил за полгода тому, на что у Балинта-юноши ушло бы лет двадцать. А Кариса уже научили всему, что ему по силам. Поверь, ему по силам много… Он не хуже Владыки мог бы свалить всю Гильдию в кучу. А мизинцем все равно машет, потому что ему так проще. Ты когда слышал заклинания: когда я брал силу у эльфа? Так ведь это ритуал! А тебя по комнате швырял — говорил что-то? Или понос насылал — руками махал?

— А почему тогда не ждут, чтобы маг стал взрослым?

— Чтобы магия не вырвалась. Стихийно, как вот у нее, когда она кинулась Милита убивать. Рош, ты встревожен. Напрасно. Магия — это прекрасно. Я обещаю — ты легко научишься.

Шут долго молчал, крошил хлеб и не поднимал глаз.

— Я не уверен, что хочу учиться.

— Не учись, — согласился Гарвин. — Подопрет — сам попросишь. Привыкай пока. Но амулет я бы снимал порой… Ну вот хотя бы ночью. Не булькай. То есть не кипятись. Ты невольно будешь думать о магии, а она это чувствует.

— Ты говоришь так, словно она живая.

Гарвин улыбнулся, но ничего не сказал. А она кажется ему живой. Словно в нем живет еще кто-то. Вообще, среди специалистов это называется раздвоением личности, может, потому некромантов и опасаются, а Гарвин этим раздвоением доволен. Некромантия под запретом всегда и везде, по крайней мере там, где они бывали. Настоящим некромантом, судя по паре реплик Гарвина, может стать только эльф, человек — это так, пародия. То есть надо иметь исходную магию. Эльфийскую. Ладно. Запретили ее так давно, что даже Лиасс не помнит, когда… Впрочем, что помнит и чего не помнит Владыка, вопрос интересный. Но в любом случае — крайне давно. Никто не признается, что знает причины этого запрета. То есть понятно, что способ, которым становятся некромантами, сам по себе причина. Для Лены, например. Но не для магов. Тем более не для боевых магов. В этом она легко соглашалась с Гарвином. Она не видела, как умирал тот эльф в магическом круге, но было это гораздо быстрее, чем мучительное умирание Гарвина от иссушающего огня или в клетке. Так что у гуманности магов есть свои специфические стороны. Типа: вот артефакт может высасывать силу и магию, а живое существо, эльф ли, человек ли, не может. Не должен. Неэтично это. Неправильно. Потому такого вот злодея, высосавшего силу в свою пользу, надо запихнуть в клетку, чтоб другим неповадно было, чтоб из него высасывали…

— Гарвин, а сколько времени потребовалось бы некроманту, чтобы взять твою силу?

Он почему-то даже не удивился. А шут не услышал. Теперь он был занят тем, что перебирал крошки и выкладывал из них сложный орнамент.

— От часа и до… до очень долгого времени. На какое некроманта хватит. А больше чем на сутки все равно никого не хватит, потому что отвлекаться нельзя, а мочевой пузырь может и не выдержать.

— И чем дольше, тем больше силы получит некромант?

Он кивнул. Значит, он от того эльфа получил совсем чуть-чуть. Потому что эльф? или просто не хватило сил? Собственно, разницы никакой нет, в мягкости Гарвина она все равно сомневалась. И сам акт некромантии практически в ее присутствии ее не испугал. Во-первых, она все-таки не совсем в себе была, хотя все видела и даже кое-что соображала. А во-вторых, там был Маркус, он помогал Гарвину, а Маркус чего-то непоправимо плохого сделать не может. Гарвин — может. У него своеобразный взгляд на этику, и некромантия ни при чем, именно этот взгляд и позволил ему стать некромантом, он вообще был не такой, как все. Кавен обмолвился, что у Гарвина никогда не было друзей, даже когда он был мальчиком. Что этому мешало? Лиасс? Невозможно. Как бы там ни было, Лиасс любил своих детей. Особенно когда они были детьми. Врожденная замкнутость? Врожденной не бывает, все-таки что-то ему мешало. Может, рано проявившаяся магия. А может…

— У тебя когда было первое видение?

— Забавно за тобой наблюдать. Угадывать, о чем ты думаешь. Нет, я не могу подсмотреть твои мысли, я могу тебя позвать и поговорить, если ты позволишь. Просто на лице у тебя все отражается. Так мило… Я не помню, когда было первое. Я был маленький. Считал, что это всего лишь сон. Повторяющийся сон.

— И никому о нем не говорил?

— Не говорил. Сон был страшный, а разве мальчику хочется признаваться, что он боится?

— А разве маленькие мальчики не признаются маме или папе?

— Мой сын признавался. И Вике, и мне… А я вот… Аиллена, я и правда не помню почему. Отец даже расспрашивал, а я героически врал.

— А сбывалось?

— Увы. А мелочи всякие… Лет через десять я подумал, что это не просто сны, не просто совпадения… Отца спросил, что делать. Он сказал: ждать и ни в коем случае не волноваться, что это случается в период, когда мальчики становятся юношами и тем более мужчинами, а потом, со временем, чаще всего проходит. И ты знаешь, прошло, так, всякие мелочи были… как у Кариса. Типа у матери суп убежит и зальет огонь. Или приятель свалится с обрыва и сломает ногу. А это не редкость. У многих бывает, и у Кайла, и у Милита. А вот потом… Не помню, сколько мне лет было, тридцать с небольшим, я еще считался мальчишкой, хоть и отличался редкими талантами к магии и вообще к учению. Тогда оно и сбылось. До деталей. И это меня так потрясло, что я никому ничего не сказал, все думал… а потом уж как-то и неудобно было приходить к отцу и заявлять: «А я, Владыка, эту резню еще младенцем предвидел».

— Резню? — прошептала Лена. Он кивнул.

— Поголовно. Весь поселок. Сто двадцать два эльфа. Да так… Отец меня брал с собой туда. Считал, что мне пора начинать учиться настоящей жизни. Я шел по этим улицам и узнавал свой сон. До мелочей. Выстиранное детское платьице на веревке за сгоревшим домом. Розовое с вышитыми ромашками. Сломанный пополам меч с гардой в форме чашки — мы такие не делаем, это человеческий. Курица, разгребающая пыль и пепел возле того, что когда-то было ее хозяйкой. Вот эти мелочи меня и убедили, что я, к сожалению, пророк… Я начал заниматься изучением пророчеств, и меня только поощряли. Все через это проходят. Вот тогда я и убедился, что пророчества — ерунда. Никогда не видишь последовательности событий. Никогда не знаешь, что они означают. Никогда не знаешь, когда это будет. Казалось бы, можно хотя бы время года определить: если видишь снег — зима… Вот со мной было наоборот. Снег выпал в июле, да такой, что завалил все, доходил до колена. Маг развлекался один веселый. Разумеется, в этом снегопаде обвинили эльфов, устроили серию показательных казней не отходя от места… А к вечеру снег растаял. Все успело померзнуть, неурожай был такой, что начался голод. Только не у эльфов, видишь ли. Мы ж запасливые, к тому же нас мало.

— И послали по вашим поселениям отряды продразверстки, и выгребли все, что было…

— Не знаю, что такое продразверстка, но да, выгребли. Владыка приказал сопротивления не оказывать, а все равно несколько эльфов убили. Чтобы выдали секретные места, где зерно зарыли.

— Они, конечно, не выдали.

— Конечно, нет. В общем, выжили. У нас никто от голода не умер. Вообще удивительно, как люди ухитрились с одного неурожайного года вот так… Не сердись, и люди бывают разные. Сайбия удивительно не похожа на Трехмирье, правда. Здесь людей не захватило массовое безумие.

— Войну в Трехмирье спровоцировал Корин Умо.

У Гарвина изменилось лицо.

— Аиллена?

— Он сам мне сказал. Дескать, зато людей погибло намного больше.

— Если мы его поймаем, позволишь с ним… поговорить?

— Охотно.

— Врешь, — усмехнулся Гарвин, — не позволишь.

— Позволю. А сама подальше отойду и сделаю вид, что не догадываюсь, как вы беседуете. Так что забирай у него силу… если мы его поймаем.

— Силу? Не стану. Мне своей хватает. Нет, Аиллена, я еще помню, как в Трехмирье казнили эльфов.

— Я Гару с собой уведу.

— Ничего. Дикие звери найдутся. Главное, его найти. Он как-то очень уж легко уходит в другие миры.

— Дракон говорил, что это на самом деле не так трудно и не требует столько сил, сколько тратил Владыка. Гарвин, а почему он не хочет научить тебя? Потому что…

— Да. А у Милита не хватит опыта, я думаю. У него другая магия, он… вот разнести полмира вдребезги — это он сможет. Переход — это изменение. Мне бы это умение не помешало.

— А к моей просьбе он прислушается? Вдруг я опять из строя выйду, и мы застрянем где-то?

— Спроси, — пожал плечами Гарвин. — Не думаю… Он решит, что я сей же момент сбегу в Трехмирье. Ага, и ты испугалась. Нет. Уже не сбегу. Куда я от тебя… Теперь ты от меня не избавишься, даже если захочешь.

— Не захочу. У меня нет привычки избавляться от друзей.

Шут их не слушал. Смел крошки в кучку и выложил новый вензель. Потом еще один. Правда, когда Лена наконец увела его, оживился, устраивая голову на плече у Лены сообщил:

— Вот когда ты близко, жить легче.

— Проблемы решаются сами собой?

— Совсем не решаются. Только думать о них не хочется. Хочется думать о тебе. Или вообще ни о чем. А Гарвину я благодарен. Правда. Он такой… отрезвляющий. Мы ведь еще отправимся в Путь?

— Обязательно. Ты не хочешь?

— Очень даже хочу. Но еще больше хочу все равно побыть с тобой вдвоем где-нибудь в глуши. Может, и правда спросить короля, нет ли у него где у черта на рогах домика… Или Кариса? Ты не против?

— Не против. И ты это знаешь. Может, поспим немножко? А то уже рассветает.

Он засопел буквально через минуту, да и Лена ненадолго задержалась, а проснувшись, сразу почувствовала его взгляд. Еще не открывая глаз. Шут смотрел на нее.

— Нечем любоваться. — проворчала Лена. Он возразил:

— Мне виднее. Я слушал, как ты дышишь. Лучше любой музыки. Погоди, дай мне еще глупости поговорить! Но я иногда действительно думаю, что это самое главное в жизни — слышать твое дыхание и ночной тишине. Все. С глупостями закончил. Теперь буду изрекать только мудрости.

* * *

Мудростей Лена не дождалась, зато шут действительно раздобыл несколько укромных уголков, а по совету Кариса набрался дерзости и обратился с просьбой к послу. Это было вполне логично: их взаимная неприязнь и осторожность шута в присутствии посла ни для кого секретом не были. И посол легко пошел навстречу, предоставив в их полное распоряжение крохотный охотничий домик в своих владениях, а Карис, в этих владениях бывавший, легко и без портального камня смог их туда переправить… то есть не к самому домику, его еще предстояло искать, но десантировались они примерно в нужный район. Черное платье осталось висеть на гвоздике в комнате в Ларме. В эту глухомань прибыла всего лишь пара горожан. Абсолютно не заинтересовавших ни крестьян в деревне, мимо которой шел их путь, ни даже встретившихся на дороге стражников: посмотрели, кивнули в знак приветствия и проехали дальше. И через минуту забыли. Ну и видели какую-то парочку. Худой мужчина, не шибко худая женщина, не первой молодости оба. Неприметные, она в дорожном плаще, он в серой добротной куртке, а «особая примета» в виде черной собаки с рыжими подпалами носилась по подлеску в стремлении непременно поймать птичку. Или хотя бы мышку. Ну на худой конец ежика облаять.

До домика они добрались только на следующий день, усталые и изрядно промокшие под зарядившим еще с утра мелким теплым дождичком. Дом был и правда мал, но назвать его хижиной было невозможно. Имелось все необходимое для жизни: немного муки, немного круп, соль, засахарившийся прошлогодний мед, очаг в одной комнате и кровать в другой. Шут немедленно занялся хозяйственными делами. Пока Лена переодевалась да разбирала их скудный багаж, он принес дрова и развел огонь, натаскал воды из журчавшей совсем рядом речушки — полтора метра ширины и метр глубины, но рыба водится, едва ведром окуня не поймал.

Наверное, подсознательно Лена ждала какой-то каверзы, какого-то шага братьев Умо или неведомого Кристиана, вообще пакости какой — но ничего не было. Может быть, потому что они с шутом отчаянно хотели, чтобы ничего не случилось. И ничего не случилось. Они прожили в этом домике почти три недели. Шут небезуспешно охотился, а рыбу они ловили втроем, Гару принимал в процессе активнейшее участие, все кидался в воду, едва завидев в воде отсвет от рыбьей чешуи. Тем не менее им удавалось наловить всякой мелочи на ужин. Лена ненавидела запах рыбы, так что чистил и потрошил ее шут, а жарила уж она. Вообще, Лена эти три недели вела себя как самая обыкновенная женщина: варила еду, подметала пол и, пользуясь тем, что шут уходил на охоту, грела воду и стирала не только свои вещи, но и его. Кто б мог подумать, что ей в радость будет тереть руками в корыте мужские рубашки да трусы! Шут разорался было, но Лена пригасила его вопли своей демонстративной кротостью, и он все понял, расхохотался и на следующий день притащил в наспех сплетенной корзинке много-много земляники, и они объелись так, что даже животы поболели.

Было неправдоподобно хорошо. Неправдоподобно. Они и говорили, и молчали, занимались всякими мелкими делами, чувствуя присутствие друг друга, и это было так хорошо, что лучше быть и не могло. Никого и ничего больше не хотелось. Лена честно пару раз звала Гарвина, чтобы доложиться, что все замечательно, и понятливый Гарвин сеансы связи не затягивал: живы-здоровы, и ладно, и без вас дел полно.

Только все равно пришлось возвращаться. Не могли они себе позволить такой жизни. Что-то начинало давить — и на шута, и на Лену, и она свое состояние поняла сразу. Долг, будь он неладен. Казалось бы, что и кому она должна, ежели она Светлая и все просто счастливы лицезреть ее заурядную физиономию… А вот получалось, что должна. Маркусу должна, Милиту, Гарвину. Вовсе никакое не предназначение выполнять, не пророчество самолично осуществлять — если оно истинное, само осуществится и их не спросит, — а быть с друзьями. Они беспокоились, и Лена чувствовала это на расстоянии. Обратно они нахально пошли пешком, а в первой деревне шут купил лошаденку, на которую ни один уважающий себя джигит не сел бы, а им и такая вполне сошла, чай, не Светлая странствовала, а просто пара горожан домой возвращалась… Ушло на дорогу времени изрядно, почти десять дней — и тоже без единого происшествия. Лена основательно пополнила запас лекарственных растений, обнаружив здесь одну крайне полезную травку, которой раньше в Сайбии не видела, не росла она в предгорьях Силира. Так полдня они с шутом ползали на карачках по полю, выискивая травинки должного размера и цвета и приводя в восторг Гару: пес кидался то на Лену, то на шута, заваливал их и падал сверху, чтоб радостно обслюнявить, что под язык попадет. Вечером на привале пришлось учинять солидную стирку, потому что белую рубашку шута и Ленино голубое льняное платье густо покрывали грязно-зеленые разводы. Удивительно, но здешние натуральные ткани стирались обыкновенным мылом и руками в сто раз лучше, чем всякая синтетика в разрекламированном порошке и машине-автомате. И всего через час и рубашка сияла белизной, и платье, не потеряв цвета, стало чистеньким, ну и прочие мелочи сушились по кустам. Белье тут, увы, было сугубо утилитарно, и даже эльфийские лифчики были всего лишь удобны. Собственно, эльфийки и придумали-то их никак не для красоты, у них красоты как раз внутри этих самых лифчиков располагались, а исключительно для удобства: эльфийки были активны, ездили верхом (и не шагом, как Лена), бегали, стреляли из лука и, случалось, махали мечами, вот, чтоб грудь не мешала, ее и удерживали незатейливой конструкцией.

Заодно Лена и Гару выстирала с тем же мылом: он умудрился залезть в болотце и извозился в тине, как леший, и сами они вымылись в теплой речной воде.

Они сидели у костра, ждали, когда дожарится какой-то зверек, которого шут притащил уже ободранным (на кошку непохоже, и ладно), любовались закатом и молчали, когда заворчал и взъерошился Гару. Шут подобрался и оглянулся, Лена тоже повернулась. На холме совсем рядом стояла здоровенная собачища, красивая, статная, и смотрела на них. А они смотрели на нее, и шут почему-то был напряжен.

— Ну что, псина, — спросила Лена, — случилось чего? Или есть хочешь? А фигушки, сам иди лови, это тебе не пригороды Новосибирска, тут зверья — ленивый поймает.

Псина склонила голову, пошевелила ушами и неторопливо направилась к ним. Гару зарычал, что не вызвало вообще никакой реакции. Лена прикрикнула на охранника — ишь, ревнивый какой выискался! — и протянула сухарь псу. Тот старательно обнюхал угощение, деликатно взял и схрумтел в две секунды.

На шкуре запеклась кровь.

— Он ранен, Рош, — сообщила Лена, вытаскивая «аптечку», — и вот ведь умница, к людям пришел. Ну сейчас я тебя полечу, псина.

Вообще, то, что она сделала дальше, было более чем странно. Рана на плече была явно не от зубов — ровный и глубокий разрез, то ли кинжалом кто полоснул, то ли мечом рубанул, но Лена этот разрез зашила. А собака вытерпела. Конечно, Лена и мазью обезболивающей и дезинфицирующей смазала, но все равно, собака ведь, не человек, Гару бы извертелся весь, его б оба эльфа не удержали, а этот даже головы не повернул.

Пес пролежал рядом до утра, Гару пришлось смириться, хотя шерсть у него на загривке стояла дыбом и периодически Лену будило его утробное ворчание, да и шут почему-то почти не спал. Утром Лена осмотрела рану — вроде воспаления никакого не намечалось, смазала ее заживляющей раны мазью, понимая, что толку мало, что все равно слижет, да не беда, не яд, может, и так немножко подействует. Пес снова с достоинством выдержал процедуру, посмотрел на Лену долгим внимательным и понимающим взглядом и неспешной трусцой направился по своим делам. Шут перевел дыхание.

— Рош, неужели ты боишься собак? — спросила Лена, снимая с веток высохшую одежду. Надеть платье или все-таки практичнее в юбке идти? Опять на четвереньках придется походить, опять платье зазеленится. Юбку. Проще. Тем более что юбка хорошая, и блуза тоже удобная, и даже Лене весьма к лицу…

— Я не боюсь собак, — медленно ответил шут, — но думал, что ты все-таки способна отличить собаку от волка. А падать-то зачем? Попу отшибешь. Да, это был волк. Причем матерый.

— А… — слабо квакнула Лена. — А чего ж он подошел? И не стал нас есть?

— Волки не нападают на людей, особенно летом, когда они сытые. А почему подошел… Я не знаю. Слышал я, что есть люди, которых никакое дикое зверье не боится… Вот ты, наверное, из таких. Ты будешь кашу? Впрочем, зачем спрашиваю, все равно больше ничего нет, остатки вчерашнего ужина Гару уже… сзавтракал.

Лена все-таки думала, что это собака. Не боятся ее дикие звери — это правильно, чего ее бояться, если она даже не вооружена, ни зубов, ни когтей не имеет и вообще, наверное, достаточно вкусная. Но вот чтоб волк подошел и позволил себя полечить — это уже по части небылиц. Надо Гарвина спросить, да поехиднее, нет ли там в его пророчествах места волку. А зачем ехидничать, если он сам к своим видениям относится более чем скептически?

* * *

Они без приключений доехали на своей кляче до Сайбы, провели там пару дней и отправились в Тауларм через проход. Тут ее уже знали, и Родаг, грозно хмуря брови, приказал не рисковать. И попросил шута принять в подарок черную одежду. Шут не то чтоб колебался, но паузу выдержал, а потом опустился на одно колено и как-то прерывисто сказал:

— Благодарю, что простил, мой король.

— Тебя, дурака, нельзя не простить, — проворчал Родаг, поднимая его и заглядывая в глаза. — Спасибо, что был со мной столько времени, мой шут. Вот я уже старше тебя… И подумал, если не скажу сейчас, то ведь могу и не успеть, помру от старости, когда ты придешь еще раз. Прости меня, шут. Ты знаешь, за что. Нет, не вздумай на колени падать. Сейчас это скорее я должен сделать.

На лице шута появилось смятение, за несколько секунд поменялось несколько выражений, он растерялся, явно был взволнован, но сказал, с трудом, как говорил, когда не мог не сказать правды:

— Мне нечего прощать тебе, Родаг.

Поверил король или нет, Лена не знала, впрочем, должен был поверить. Во-первых, очень хотел — и именно в такой вот формулировке «нечего, а если взбрыкивал, так просто блажь», а во-вторых, имел привычку верить шуту из-за полной его неспособности лгать. Ну и что, что Гарвин снял заклятие? Можно подумать, шут немедленно научился врать. Не научился. И учиться не собирался. К тому же впервые за то время, что Лена видела их рядом, шут назвал Родага по имени. Неизменно был «мой король». И наверное, иногда раньше, наедине, в определенной ситуации шут называл его по имени. Король оценил — на его лице тоже сменилось несколько выражений. Он обнял шута, хлопнул его по спине и стремительно пошел по коридору — недосуг мне, королевством управлять надо, но шуту хватило этого. Он долго смотрел вслед Родагу и смотрел бы дольше, если бы Лена не взяла его за руку. На лице мгновенно появилась улыбка. Забыл наконец детские обиды. Повзрослел.

Вот так… Поставить на колени и дать по морде — это мелочи, детские обиды… А ведь разве нет? Если исходить из здешних традиций, привычек и законов, а не из того, к чему привыкла Лена? Тут никаких тебе правозащитников, никаких Женевский конвенций и прав человека. Тем более в отношениях короля и подданного. Короля — и собственности короны. Но главное — это понял Родаг, и не только понял, но и нашел в себе мужество дать понять шуту. А шут, скорее всего, просто это оценил. он умел ценить откровенность. Дурачина, есть у тебя друзья. И Родаг. И Карис. И уж тем более эта троица…

Тауларм встретил их тепло и радостно, но не как явление святой, даже цветами не забрасывали, хотя цветы были уже натуральные. Привыкли наконец. И слава богу. Не ощущала в себе Лена никакой святости. И спутники тоже ликования не показывали, образовались, шута крепко колотили по плечам, Лену громко чмокали, но ледяные глаза Гарвина потеплели, а Милит и Маркус сдерживали радость. Интересно, а если б не сдерживали?

Ну, Маркус и перестал. Подхватил ее и покружил по комнате, а там передал Милиту с той же целью, а этот, дубина здоровенная, еще и подбросил ее, как детей подбрасывают. и радостно зареготал, когда Лена взвизгнула. Нет. Нельзя быть такими эгоистами. Нельзя оставлять их надолго. Неправильно это. Пути или оседлая жизнь — вместе. И к черту предназначение. Потому как сложилось у Лены твердое убеждение: ее предназначение — просто быть вместе с друзьями, потому что им хорошо вместе, а если ты можешь делать кому-то хорошо — делай, а не размышляй о своей роли в мировой истории. История сама разберется, кто ей нужен и с какой целью. Дарт вот истории нужен. Лиасс. Родаг. А не Лена и шут.

А вечером эльфы устроили праздник. Так, для себя. Причем такой узнаваемый праздник: выпили лишнего и песни-пляски устроили. Эти ценители прекрасного, слегка перебрав, горланили песни с тем же энтузиазмом, что и соотечественники Лены, и сильно похоже было, что репертуар сильно отличался от менестрельского, потому что периодически пение прерывалось взрывами хохота. Шут категорически отказывался переводить, а Милит просто сбежал подальше и присоединился ненадолго к такой вот компании.

— Не суди их, — попросил Гарвин, — они рады тебе.

— А кто судит? — изумилась Лена. — Во-первых, я не понимаю, что они орут…

— Потому и орут, что не понимаешь, — фыркнул шут. — А в общем, так… просто некоторые вольности на эльфийский лад.

— А то у людей таких вольностей нет.

— Как это нет! — обиделся шут. — Я тоже могу… Но не стану. Неприлично все-таки.

— Ну вас обоих, — засмеялась Лена, — пусть себе поют что хотят. А то я застольного пения не слышала.

— А какие песни в твоем мире?

— Всякие. Но я их петь не буду, даже если сильно напьюсь. У меня ни слуха, ни голоса.

Они сидели на крыльце и, естественно, тоже пили. Так вульгарно — с горла. Причем у каждого была персональная бутылка. У Лены — «Дневная роса», этак примерно на пол-литра, и больше половины она уже незаметно для себя вылакала. Слегка кружилась голова и было беспричинно весело. И как-то умилительно. Дома. Здесь она — дома. Гару увлеченно глодал впечатляющих размеров кость (слонов, что ли, в Сайбию завезли? или кто-то на сафари съездил?), порой заглушая даже весьма громкое пение. Дома. И эльфы чувствовали себя дома. Начисто пропало напряжение первых лет и сдержанность последующих. Но что было особенно радостно: рядом с эльфами пили и хохотали люди. Ученики мастеров, гвардейцы и вообще неведомо кто. Правда, когда кто-то из людей затянул песню, явно по содержанию соответствовавшую эльфийским, на него пришикнули очень строго, и, конечно, из-за Лены. Считалось, что уши Светлой непременно завянут, если она вольности какие услышит. Ага. Конечно. После тех частушек, которые дурниной вопила Танька Казакова после принятия стакана водки, никакие уши уже не завянут, потому что они просто отпадали… А кушать водку Танька была горазда. Мужики за ней угнаться не могли и от Танькиных частушек краснели.

Из дома вышел Лиасс, потеснил Маркуса и сел рядом. Откуда-то Гарвин вытащил еще одну бутылку и подал ее отцу, и тот не чинясь крепко присосался к горлышку.

— Я вас всех люблю, — сообщила Лена уверенно, хотя не особенно внятно. Воздух пьянил почище вина. — Хотя временами терпеть не могу. Особенно тебя, Владыка.

— Ну вот, — расстроенно произнес он, — я опять Владыка.

— Естественно, — хмыкнул Гарвин, — потому что терпеть не может она именно Владыку, а эльфа Лиасса любит. Думал ли ты, отец, что тебя будет любить человек, и ведь вовсе не как мужчину?

— Я похож на сумасшедшего? — удивился Лиасс. — Или на мечтателя?

— А чего? Я тебя тоже иногда люблю, Владыка, — засмеялся Маркус, — хотя никогда не смогу по имени назвать. Язык, знаешь, не повернется. А можно я пойду поплясать, Делиена?

— Само собой. И этих с собой возьми, потому что им поплясать хочется, а мне не очень, вот они и сидят из солидарности. Да идите вы, дурачье. Гарвин! Марш плясать!

Дурачье с хохотом поднялось и отправилось к «танцплощадке». Лиасс обнял Лену за плечи.

— Я волновался, пока вас не было. Настоящая глупость, потому что я знал, что с вами все в порядке.

— Что это за пророчество, Лиасс? Связанное именно с некоей Леной? Старое-престарое?

— Книга Лены. Сборник пророчеств и толкований. Гарвин ее изучал так долго, что я…

— Ты знаешь, что он пророк, да?

— Конечно. Но ему отчего-то спокойнее думать, что я не знаю. Ну и пусть. Тем более что он не кричит о своих видениях на площадях. И никогда не кричал. Я сочувствую Гарвину… Это не награда, а кара — что-то видеть и не знать, как это объяснить.

— Дракон сказал, что на Гарвине печать.

— Печать смерти, — кивнул Владыка. — Я знаю.

— Это после казни Файна?

— Нет. С рождения. Поначалу я просто думал, что он не жилец. Или погибнет случайно еще в детстве, или в молодости попадет на крест, или еще что… Но я был уверен, что до зрелого возраста он не доживет. Ну, сорок лет, не больше пятидесяти… А он обманул меня. Эта печать означает что-то другое… И я думаю, он о ней знает.

— Он же не может видеть своей ауры.

— Не может? Я вот не уверен в том, что может и чего не может мой сын. Аиллена… Я был несказанно удивлен тем, с каким облегчением он принял наказание людей.

— Да? Странно. А я — не очень. У него же комплекс вины. Разве не очевидно? Ему стыдно, что он некромант среди чистых и непорочных магов.

— Чистых и непорочных? Хм…

— А, и до тебя дошло? Нет, не надо углубляться в тонкости магических штучек, все равно не пойму и понимать не хочу. Сам же говорил, что все зависит от личности. А почему от личности некроманта зависеть не может?

Владыка не ответил. Горевший в отдалении огромный костер, вокруг которого выплясывали эльфы и люди, бросал на его бесстрастное лицо тусклые отблески, золотил волосы. Красив, зараза. И величественен. Без всякого позерства или даже желания быть величественным. Владыка, одним словом.

— И что там Книга Лены? Из запретных?

— Нет. Из самых древних и потому путаных. Я читал ее. Гарвин изучал. Думаю, читал Кавен… и все, пожалуй. Она осталась в Ларме. То есть сгорела со всей библиотекой. Я не счел ее особо важной, и вот промахнулся.

— А то Гарвин ее наизусть не помнит.

— Помнит, наверное. Я не спрашивал. Аиллена, я не собираюсь тебя наставлять и подталкивать. И полукровку тем более. Но оберегать вас по мере сил — буду. Любой ценой.

— В твоих устах это звучит достаточно зловеще.

— Наверное. Но действительно — любой. Я не знаю, что ты сделаешь, чего не сделаешь, чего делать не захочешь. Ты свободна. Ты свободнее всех во всех мирах. Твоя свобода не ограничена никем и ничем.

— Кроме меня.

— Кроме тебя.

— А там ничего не было про волка?

— Про волка? — нахмурился Лиасс. — Погоди, попробую вспомнить… Нет, кажется, ничего. Спроси Гарвина. Аиллена, не все, что с тобой происходит, отражено в Книге. А то, что в ней отражено, вовсе не обязательно должно с тобой случиться. Ты, главное, просто живи.

— Я — Лена?

— Тоже не знаю. Но очень хочу в это верить. Полукровка привык к мысли о магии?

— Не уверена. А вы сможете его научить?

— Разумеется. Его нетрудно будет научить, потому что он умеет сдерживаться, способен сосредоточиться и управлять собой. И пусть эта магия мне не совсем ясна, думаю, основы любой магии сходны.

— Важно только очень захотеть.

— Пожалуй. Сосредоточиться на этом желании, отбросить все остальное — и в то же время видеть все остальное. Заклинания и жесты — это своего рода костыли.

— Научи Гарвина открывать проход между мирами. Или Милита. Я очень тебя прошу, Лиасс, верь своему сыну, как верю ему я.

— Милит не сумеет. У него другие таланты… Аиллена, это зависит не только от мощи мага и его умений, но и от направленности Дара. Боевые маги не могут открывать проход. И Ариана не сможет. Держать открытый — да, но это совсем другое дело.

— Не заговаривай мне зубы, Владыка. Не может Милит, научи Гарвина.

Он долго-долго молчал. Лена слушала пение, крики и смех, смотрела на фигуры возле костра и не мешала ему думать. А ведь насчет Гарвина у нее была твердая убежденность. Как та, что повела ее в Трехмирье. Та, что заставила взять за руку Дарта. Та, что приказала Странствовать, а не гулять.

— Я не могу не верить тебе, — с удивлением проговорил Лиасс. — Вот ведь странно. Я покажу Гарвину, как открывать проход, но пусть он окрепнет. Это требует много сил, даже тот новый способ… Аиллена, твой Свет действительно мог его очистить.

— Не говори глупостей, Лиасс, — поморщилась Лена, — тебе не к лицу. Вот они пусть верят и в силу моего проклятия. и в силу моего благословения. А ты рационалист.

— Что?

— Ты — это ты, — логично и внятно объяснила Лена, и он понял.

— Почему ты не хочешь потанцевать?

— Потому что выпила лишнего. Ноги будут заплетаться. Я тут посижу, а ты иди и попляши. Эльфов так радует, когда ты веселишься вместе с ними… А я вас буду благословлять отсюда. И пить вино.

Лиасс засмеялся и отправился радовать свой народ. Лена отпила еще вина. Гару с хрустом разгрыз кость и зачавкал, вылизывая мозг.

— Не поворачивайся, Светлая. И не пугайся. Я не причиню тебе вреда.

— А почему не поворачиваться? Боишься, что я увижу твое лицо, Кристиан?

А откуда она взяла, что это именно Кристиан? Или так, наглость — второе счастье?

— Знаешь обо мне?

— Знаю. И постараюсь причинить тебе вред. Предупреждаю честно.

— Вред? Зачем? И как?

— Понятия не имею. Но ты не спрашиваешь — за что.

— За братьев Умо.

— Умный.

— Не жалуюсь. Светлая, я не натравливал братьев Умо на людей. Просто выбрал неудачных учеников. Не учел их ненависти. И не учил их ненависти.

— Гуру, — фыркнула Лена. — А мне боишься показаться.

— Нет. Я скорее за тебя боюсь.

— Ты не гуманоид? Так я драконом тренированная. А почему на тебя не реагирует собака?

— На меня никто не реагирует, потому что меня здесь нет. Ты меня слышишь и можешь увидеть, но я не хочу, чтобы ты это делала. Ты собираешься остановить братьев Умо?

— Я, по-твоему, настолько самонадеянна? Нет, я постараюсь разрушать их планы и портить им настроение по мере своих сил. Но вот если что-то случится с моими друзьями, не знаю, что будет.

— Да, ты не знаешь своих возможностей. Впрочем, их не знает никто. Остерегайся Странниц, Светлая.

— Без тебя знаю.

— Остерегайся некроманта.

— Иди в задницу.

Он опешил. Никакой благости, понимаешь. Нет чтоб ахать или возмущаться. а то сразу — в задницу. Лена бы и дальше послала, но даже давнее знакомство с Танькой Казаковой не научило ее материться. Лена допила вино. Обалдеть! пол-литра вылакала — и до сих пор не рядом с Гару валяется.

— Если ты решишь остановить братьев, я тебя пойму… И мешать не стану. Сам не могу. Я не могу вредить своим ученикам.

— Отвали, — предложила Лена. — У меня нет настроения говорить с тобой по душам. Я сегодня благостная и добрая. А ты меня злишь.

— Неправда. Не злю. Ты вовсе не зла на меня.

— Уйди, Кристиан. Если я захочу с тобой пообщаться, я найду способ. Меня уже убедили, что я могу то, что сильно-сильно захочу.

— Можешь.

— Ну вот… Уходи. А то оглянусь.

И она оглянулась, чтобы успеть увидеть только какое-то тающее серебристое (опять серебро — металл магов) облако. Не спорил, что негуманоид. А вот интересно, когда Лиасс сто лет назад говорил, что есть раса, превосходящая эльфов настолько же, насколько эльфы превосходят людей, он имел в виду драконов, или таких вот Кристианов, или еще кого-то?

Так много возникает вопросов, которые хочется задать, но которые почему-то не задаются. Время не пришло, что ли? Почему, например, так радует Лиасса и Гарвина ее пренебрежительное отношение к пророчествам? Во всех читанных в той жизни книжках герои рвались исполнять предназначенное. Преодолевая адские трудности, чинимые силами тьмы. Наступая на горло собственной песне. А заодно на горло близким, потому что предназначение превыше всего. Правда, обычно все это растягивалось на многотомные сериалы, и ни одного до конца Лене дочитать не удалось, потому что к моменту ее перемещения в миры магии ни один не был до конца написан. В перспективе благородные герои должны были победить зло (чаще всего абсолютное), либо развеяв его начисто, либо заперев на сто замков и запечатав ста печатями, чтоб последующим поколениям было с чем бороться, когда оно вырвется-таки наружу. При этом пророчество честно предупреждало, что герою в означенной борьбе предстоит пасть либо на склонах горы (зло вечно таилось в горах), либо еще в каком экзотическом месте. А по законам жанра герой должен был выжить. И авторы, наверное, не знали, что с ним делать, вот и придумывали новые трудности и муки, душевные и телесные, пока не истощались совершенно и пока читатели не теряли интереса к сериалу. А пророков в этих книжках так часто считали сумасшедшими, что они, пожалуй, сумасшедшими и были. Потому у Лены и выработалось убеждение, что не стоит даже интересоваться пророчествами, и воспитание в СССР и вовсе лишило ее иллюзий касательно светлого будущего и того, кто к нему поведет. И Лиасс пожил бы в Новосибирске в начале восьмидесятых, тоже раздумал бы верить кому бы то ни было, обещающему некое будущее.

Все ее тонко чувствующие друзья продолжали козлами скакать вокруг костра. А и правильно. Она ничуть не взволновалась, полезно иногда напиваться. Никакие Кристианы не испугают. Правда, будем честными, он и не пугал. И вообще непонятно, чего он хотел. Может, что полезное сказать, так ведь не дала, вредина. Ну ничего, раз он такой способный, при острой нужде прибежит еще раз.

Гару обнюхал осколки кости, ничего съедобного больше не обнаружил, тщательно облизал морду и лапы и переместился к Лене, прислонился всем своим немалым весом и блаженно засопел. Простая жизнь. Наелся, хозяйку рядом ощущает, авось еще за ухом почешут или палку покидают… ой, а чего это там у костра делают? Играют — и без собаки?

И он мощными прыжками рванулся к танцующим, внеся в их ряды сумятицу и еще большее веселье.

А ты чего не дрыгаешь руками и ногами?

Не хочется, Мур.

Ой, неужто врубилась, что можешь делать только то, что хочется?

У тебя тонкая ирония не получается.

У меня и с толстой проблемы.

Есть еще какая-нибудь древняя раса? Кроме вас и эльфов?

А эльфы — древняя раса? Интересная информация… Ладно, ладно, не буду. А что, есть сведения?

Ощущения. Помнишь, ты не мог проникнуть в создание Вимана Умо? Его кто-то научил защищаться от негуманоидного вторжения. Вот я и подумала, что тоже негуманоид. Приходил сейчас поболтать.

Оп-па… И ты не бьешься в истерике?

Я для этого слишком пьяная.

А мыслишь чего так внятно? Ладно, замнем для ясности. Есть еще расы. И даже немало. В том числе и в мирах, которые ты вполне можешь посетить. А чего не спрашиваешь, насколько они враждебны?

Смысл? Все равно чужие.

Как я?

Как ты. Только я тебя все равно люблю.

уж. как крылышки.

Нахал. Крылышки хорошо. При следующей встрече почувствуешь на собственной заднице.

почему тебя тянет к мужским задницам. ты извращенец.

Филейные части мягче и вкуснее.

только не у меня. я тощий и костлявый.

Ядовитый ты прежде всего. Девочка, ну почему ты не выбрала кого повежливее?

Гарвина, например. А что он тебе сделал?

Не скажу. Во избежание. Хорошо отдохнули-то? А, можете не отвечать, меня прям залило вашим блаженством.

Ты знал, что у него магия?

А ты нет?

Недавно узнала.

Ну а я знал. И тебе, между прочим, сказал… то есть намекнул… то есть на твой вопрос ответил. Или многозначительно не ответил. Не помню. Ты к тому времени сама поняла.

про амулет знал.

Знал. Обижаешься?

нет. зачем. ты не вмешиваешься. как странница.

Аиллена, я на него сейчас всерьез обижусь.

На правду-то чего обижаться? Ты не вмешиваешься в наши разборки, ты только исправно прилетаешь меня спасать.

за это я тебе прощу все на свете.

А мне оно надо, твое прощение?

нет. это надо мне.

Аиллена, это дракон?

Да, Гарвин.

Ух ты! Эльф почувствовал! Ну здравствуй!

Здравствуй, ар-Мур.

У тебя неплохо получается. Поздравляю.

Спасибо. У полукровки получалось бы еще лучше, но амулет гасит его магию. А снимать он боится.

не боюсь…

Я понимаю, что снял с тебя заклятие, только ты врать все равно не умеешь.

Лена заулыбалась. Чат. Беспроводная связь на грани фантастики. Легкий треп не открывая рта — и не нажимая на клавиши. Так мило…

Чертов пакет хлопнул по ноге в очередной раз, и Лена едва не отбросила его в сторону. Автомобильный шум, такой привычный и незаметный раньше, оглушил. Стоять. Ни шагу. Главное — не двигаться.

«Я в любой момент могу это повторить, Светлая».

«А я в любой момент могу вернуться, Кристиан».

И вернулась. Мгновенно протрезвевшая и испугавшаяся до полусмерти. Гару озадаченно стоял на ступеньках и смотрел на нее, не понимая. Чего это тут такого непонятного: была — нету — и опять есть. Шут и Гарвин даже не бежали в ней — летели, да где им было угнаться за Владыкой, а где Владыке было угнаться за Маркусом. Тот упал на колени прямо на ступеньки, отшиб ведь все на свете, схватил Лену за руки, заглянул в глаза.

— Что, опять? Опять бросило туда?

— Бросили, — переведя дыхание, ответила Лена. — Меня туда бросили. Что там на этот счет записано в ваших анналах?

— А ты вернулась, — практично заметил Гарвин. Глаза были сосредоточенные и совершенно серебряные. Как начищенные. Без малейших признаков голубизны. — Вот, считай, это и написано в… в общем, там, где ты сказала. Ты всегда вернешься, и никакая сила не удержит тебя там, где ты не захочешь остаться.

Это точно…

Мур, ты что-то заметил?

Нет. Но я недоволен… Знаешь, солнце мое, есть разные расы, древние, недревние, гуманоидные и не шибко, только вот нас пока еще никто не переплюнул. А уж тем более золотого ар-дракона! То есть меня, любимого.

Ты ему грозишь?

Ему. Слушай меня, ты, террорист международный. Аиллена под моей защитой. Заявляю об этом официально, и не говори, что не слышал. К тому же незнание закона не освобождает от ответственности, ясно тебе, урод? Незнание МОЕГО закона не освобождает от ответственности передо МНОЙ. мур. успокойся. от тебя у всех головы болят.

Потерпят ваши головы!

Но он замолчал. Действительно, болезненно скривился Маркус, да и лицо Гарвина было напряженнее обычного.

— Разгневать ар-дракона — это крайне глупо, — сообщил Лиасс. — Я бы сказал, самоубийственно. Как ты? Испугалась?

— Спьяну-то? — усмехнулась Лена. — Я русская, мне море по колено.

Как они хохотали! Перегибались пополам, забыв про свое владычество, некромантию и прочее, утирали слезы и хватались за животы, постанывали и повизгивали. Лена снисходительно наблюдала, даже не пытаясь понять, что их так развеселило: ее спокойствие, слово «спьяну», произнесенное совершенно трезвой женщиной, или просто очередная поговорка из другого мира. Или просто радость от того, что обошлось. Что никто не похитил их величайшую ценность… или не помешал пророчеству?

Шут утер рукой отсутствующие слезы — эльфийская кровь! — и сел рядом с Леной. Увести меня от него решил? Ох, Кристиан, думать надо, прежде чем злить женщину. Влюбленную по уши. Дракона злить можно, а вот меня — не надо.

* * *

Потом наступило затишье. Лена подумывала о продолжении странствий, но Гарвин еще не был готов. Ему ужасно не хотелось в этом признаваться, но он признал: надо еще хотя бы месяц. Чувствовал он себя хорошо, но для любого магического действия ему требовалось еще многовато сил. А без Гарвина Лена уходить не хотела даже ненадолго — глянуть, например, как дела в мире эльфа с княжеским именем Олег. Поправится Гарвин, наберется сил — пойдем. Вместе. Или вместе, или никак.

Шут все тянул со своей магией, и под грозными взглядами Лены Гарвин не настаивал. Смирение эльфа не казалось естественным, и вряд ли им было, но он словно заставлял себя быть вот таким ангелом… Вообще, похоже. Тонкий, высокий, светло-русый (да с таким чудным рыжеватым отливом!), голубоглазый и с какой-то печатью на лице. Нет, не смерти. Скорби или страдания. Долго же ему еще будет аукаться эта клетка. Надо было поддержать Мура в предложении экспроприировать клеточку-то. Зачем магам этот артефакт? Некромантов надо гуманно вешать, а ежели боязно или сил не хватает справиться, то надо на собственную гордость наплевать и позвать Владыку на помощь. В конце концов, у него времени на изучение магии было втрое больше, чем у самого старого члена Гильдии. Надо экспроприировать. Во-первых, во избежание — мало ли когда она переполнится, а во-вторых, никто не заслуживает такого. Даже Крон. Честное слово, лучше бы его повесили. Или лучше бы Лена его там в сарае и зарезала. Если Гарвина — Гарвина! — до сих пор передергивает при воспоминании об этой штуке! А кто помешает Гильдии использовать ее не только для некроманта? И кто сказал, что ее использовали только для изоляции некромантов? А конкурентов, например? Ведь власть главы Гильдии только чуточку уступала власти короля, и только при пересечении интересов Гильдия уступала короне. А ну как они решат Карису припомнить то, что могут счесть предательством? В конце концов его не уполномочивали сообщать Делиене о предстоящей казни. И вообще подразумевается, что внутренние дела Гильдии касаются только членов Гильдии.

Лена понимала, что просто накручивает себя, что и Родаг не простачок, и Киру Даготу Железный Феликс может позавидовать, и вероятно, не только в умении собирать информацию, но и в умении действовать решительно. И Гильдия не такая уж цельная, потому что Карис явно встал на сторону короны, да и Балинт тоже, и, Лене казалось, что и Руст. А вот Шавиан — сомнительно, так вроде бы неплохой человек, но подвинутый на своих магических талантах и уверенный, что маги — особые создания рода человеческого, стоящие выше всякого, кто Даром не наделен. А Родаг не наделен.

С Гарвином Лена говорила на эту неприятную тему, и он поначалу неохотно отвечал, а потом его то ли прорвало, то ли просто решил высказаться, чтоб Лена отвязалась, и он довольно красочно расписал свои ощущения, и расписывал до тех пор, пока не увидел, что Лена готова разреветься или в обморок упасть, осекся, поцеловал ладонь и вздохнул: «Ну я же жив». Лена собрала себя в кучу и велела продолжать, и Гарвин продолжил, но говорил уже о том, что думал в той клетке. И это было еще хуже.

Провести месяцы почти в неподвижности — для активного эльфа. Провести месяцы без возможности просто вымыться, а не обтереть тело влажным полотенцем — для чистоплотного эльфа. Провести месяцы в клетке — для свободного эльфа. Одиночество его не пугало, и будь клетка просто какой-нибудь сырой и холодной тюремной камерой без окон, он не чувствовал бы себя так.

Каждую секунду. Без перерыва на обед или сон. Ощущения, которых Лене действительно никогда не понять. Хуже любой боли. Уничтожение личности — и то гуманнее, наверное. И за что — за то что воевал. Один против всех. В другом мире. А самое тошное — маги это понимали и оправдывали. Но как же — нельзя. Волшебное такое слово — некромант. И все — в клетку.

И с Лиассом Лена тоже говорила, стараясь обходить вопрос о готовности отца поспособствовать повешению сына. О клетке. И Лиасс тоже рассказывал о том, как решетка пила силы и из него, хотя и краешком, все-таки действовала она внутрь. Но Лиасс все равно приходил. И продолжал бы приходить все долгие годы или десятилетия, которые Гарвин мог бы провести в подвалах Гильдии. Лене было стыдно, когда она думала об этом, а понимающий Лиасс пытался ее утешить. О казни он заговаривал сам, а Лена начинала дуться или менять тему, а он настаивал, и в итоге они даже поругались. Лена наорала на Владыку, а Лиасс рявкнул на Светлую: «Не понимаешь, так поверь, иная жизнь стократ хуже смерти!»

Самое ужасное, что Лена понимала. Гарвина она понимала, но Лиасса — нет. Нормальная женская избирательность. Но в отместку она взяла шута и Маркуса (черные эльфы-близнецы взялись сами) и отправилась в Силир. Просто так. На прогулку. О Милите она, признаться, просто не подумала: в Тауларме он был занят, дорвался до строительства, пытался реализовать кое-что подсмотренное в других мирах, в основном в Кадинии, показывал Лене эскизы, размахивая руками, рисовал в воздухе воображаемый дом и так был увлечен, что Лена и не представляла, как удастся оторвать его от дела, когда придет пора отправляться в Путь.

С ними ничего не случилось. Получилось нормальное небольшое путешествие, спокойное, мирное. Было жарковато, поэтому Лена сразу же разрешила мужчинам хоть до трусов раздеваться, но на такие радикальные вольности они не пошли, хотя рубашки порой снимали. И только сейчас Лена вдруг обратила внимание на то, что эльфов не берет загар. Понятно, что тела почти всегда прикрыты одеждой, но даже у смуглого Маркуса кисти рук и лицо были заметно темнее торса, что уж о самой Лене говорить, она-то и вовсе не раздевалась. Но и близнецы, и шут были равномерно светлокожими. Лена заинтересовалась, расспросила — да, эльфов солнце не брало, потому они легко работали полуголыми в любую жару и в тенек не стремились, солнечных ожогов у них не бывало, загара тоже, какая кожа имелась, такая и оставалась всегда. Среди них встречались смуглые вроде Далина, встречались совсем белокожие вроде Лиасса или нечто среднее вроде близнецов. И шута. Лена позавидовала. Конечно, никто не видел этой границы между загорелым лицом и белым всем остальным, но Лена-то видела. Один из близнецов (различать их Лена и не пыталась) удивился: да что за беда, Аиллена, зайди в Тауларме к Мике и попроси ее сделать такой крем, который кожу отбеливает и от солнца защищает, она изготовлением этих кремов в Трехмирье на жизнь зарабатывала и сейчас зарабатывает, у нее заказов из Сайбы ужас сколько. Будешь ровненькая и беленькая. А то можно попросить Мику научить делать такой крем, уж тебе-то она точно секрет свой раскроет, не сомневайся.

Лена сделала зарубку на памяти. Отбеливающие кремы? Почему нет? Красоткой не стать, конечно, никогда в жизни, да и не надо, а то сплошное страдание с этой красотой, вот одна из придворных дам Рины уже почти целое поместье спустила на всякие притирания и процедуры типа купания в козьем молоке, чтоб сохранить красоту… А даме уже перевалило за сороковник, хотя и выглядит она весьма недурно и красотой действительно блещет. Пока. И страдает от старения своего так, что чуть ли не удавиться готова с горя.

Мику Лена знала — именно Мика давала ей пару рецептов для крема. Была она стара для эльфийки, не обладающей сильной магией, то есть ей катило к тремстам и она уже чувствовала, что осталось ей недолго. Она же говорила Лене, что может без труда сделать ей краску для волос, если ее смущает седина. Лена, исправно красившая волосы в Новосибирске, подумав, отказалась. Уже привыкла видеть в зеркале эту седину. Ну и старит. Она и так не девочка, но и не старушка, что делать, рано седеть начала. Да и с шутом она так лучше сочеталась. Маркус заявил это с аномально серьезной физиономией, а эльфы потом еще полдня давились от хохота.

Силир был великолепен. Они поднялись довольно высоко, но не настолько, чтобы это доставляло какое-то неудобство, расположились лагерем в открыточно-живописном месте и провели там несколько дней. Просто так. Ничегошеньки не делая. То есть мужчины добывали пропитание и помогали Лене собирать травы, но разве можно назвать это работой? Конечно, черные эльфы работали круглосуточно и без перерывов на обед, примерно как Гару, который всегда был на страже.

А потом Лена вдруг поняла, почему ее так тянуло именно в Силир. Потому что не в Силир. Пришла пора взглянуть на Трехмирье.

* * *

— Нет, — сразу сказал шут, — без меня ты не пойдешь.

— Я с тобой не пойду, — возразила Лена. — Рош, клянусь в случае чего мгновенно возвращаться. Я уже научилась возвращаться почти точно. А если что, Маркус найдет дорогу.

— Аиллена, ты думаешь, мы тебя оставим? — хором удивились близнецы.

— А вы думаете, я вас с собой возьму? — удивилась Лена. — Уши помешали?

— И без ушей живут эльфы, — философски пожал плечами один.

— Нет, мужики, — заявил Маркус, — она права. Вам туда нельзя. Ни в коем случае. Рош, ты понимаешь, что ей это нужно? Что иначе она бы даже не заговорила об этом? А из Тауларма ушла… ну сам понимаешь, почему она ушла из Тауларма.

— Тебя связать? — спросил второй. — Ты не пойдешь в Трехмирье без мага. А маги здесь только мы. Маркус, ты очень хороший боец. Не скажу, что лучше нас, но очень хороший. Мечник — лучше, чем мы. Но этого мало. Нужна и магия.

— Вы эльфы, — напомнил Маркус. — Вас там убивают. Вот тебя там убьют, она будет просто счастлива.

— Нас рано или поздно убьют, — очень удивились близнецы, и опять хором. — Мы же не ткачи и даже не солдаты. Мы из стражи Владыки, мы существуем для того, чтобы принимать на себя чужую смерть.

— Я не хочу…

— Аиллена, даже не спорь. Я просто привяжу тебя к себе — и все. Никуда ты без меня не денешься. А брат побудет здесь с полукровкой.

— Я…

— Ты не пойдешь, — отрезали все четверо в один голос. А Лена схватила Маркуса за руку и сделала Шаг. Не вставая. Но реакцию эльфа она недооценила, он успел вцепиться в подол ее платья и обнаружился уже стоящим и озирающим окрестности.

— Ну хоть как тебя зовут? — зло спросила Лена. — Должна ж я знать, кого на смерть привела.

— Меня не так легко убить, Аиллена, — пожал плечами эльф. — К тому же моя жизнь принадлежит тебе. А зовут меня Март.

— А брата как — Апрель или Май? — проворчала Лена.

— Нет, Ларт. Наши родители не отличались богатым воображением. А что такое апрель или май?

— То же, что и март. Весенние месяцы. В моем мире.

Было сумрачно, промозгло и одновременно пыльно. Словно пыль въелась во влажный воздух и не собиралась превращаться в грязь. Листья и трава имели красновато-серый оттенок. Здесь уже осень, похоже. Они прошли совсем немного, километр или полтора, все это время Лена пыталась позвать шута, но от не отвечал, или не слышал, или не мог докричаться до нее через границы миров. Тогда она позвала дракона и умолила его связаться с шутом и сказать, что они целы и невредимы. Дракон ворчал и бурчал («Нашла телеграфиста»), но, конечно, просьбу выполнил и взялся пилить Лену за никому не нужный поступок. «Но если я поняла, что должна взглянуть, разве не должна?» Дракон отключился ненадолго, возник еще более раздосадованный и исчезать не собирался. Похоже, его упросил шут.

Когда кончился лес, до Лены дошло, что лес странный, в нем не пели птицы, даже вороны не орали, и не шуршали в траве ящерицы (без крыльев) и ежи. Даже мух не было. Сразу за лесом начиналось то, что раньше могло называться полем. Бурьян по пояс. Продравшись сквозь бурьян, они нашли дорогу, по которой давно никто не ездил и даже не ходил.

— Что-то плохо здесь, Делиена, — сказал Маркус.

— Это проклятый мир, здесь не может быть хорошо. В Сайбии прошло больше десяти лет, а сколько здесь, мы не знаем.

— Здесь может уже никого и не быть.

— Сейчас, — бросил Март. — Остановимся ненадолго.

Он встал на колени, начертил какие-то знаки на глине, проколол палец кончиком кинжала и капнул в строго определенные места по капле крови. Лена заворожено следила за ним, а куда более предусмотрительный Маркус — за окрестностями. Март показал рукой вправо:

— Там есть кто-то живой. То есть человек, конечно. Недалеко, часа два, может, три.

Получилось почти пять. Эльф не учел, что Лена не так чтоб шустро умеет ходить по бездорожью и перелезать через поваленные деревья. И все так же — тишина, нарушаемая только шелестом листьев под ветром… шелестом, больше похожим на стук. Лена сорвала один лист и тут же бросила: он был твердый и сильно жег кожу. Маркус, ворча, промыл ей руку вином из фляги (а ведь уверял, что вода!), жечь перестало, но желание хвататься за местную флору бесследно прошло.

Назвать это домом можно было при большом воображении. Нечто среднее между русской избой, ленинским шалашом и индейским вигвамом: две стены из бревен, две из веток, а вместо крыши шкуры. Маркус не стал вытаскивать меч. Ему на это было нужно так мало времени, что заранее не стоило суетиться. Март скользил чуть в стороне, не похожий даже не тень, его словно бы и не было.

Из было двое. Двое мужчин неопределенного возраста, обросших и заросших, оборванных, худых и не так чтоб тщательно мытых. Один вскинул руку с арбалетом, второй — просто руку, и Лена подумала: маг.

— Не стоит стрелять в Светлую, — посоветовал Маркус. Уже с мечом. — А магия на нее не действует.

— Почему ж не стоит? — удивился второй и вытряхнул из рукава нож.

— Остановись, брат, — тихо сказал Март. Ой, мама. Это же эльф. И человек. — Не она прокляла Трехмирье. Это Аиллена.

— И кому она даровала жизнь? — усмехнулся эльф.

— Стоп, — скомандовала Лена. — Мои несомненные заслуги мы еще успеем обсудить. Маркус, меч в ножны. Март, никаких заклинаний. Если я подойду одна, вас это устроит? Маркус, ты меня слышал? Или забыл свои клятвы?

Маркус покривил губы, но меч в ножны вложил. Март убрал метательные ножи. Лена спокойно приблизилась, и эльф тут же приставил кончик ножа к ее горлу.

— Это на тебя тоже не действует, Странница?

— Действует. И если ты меня убьешь, Трехмирью хуже уже не будет.

— Куда уж, — бросил человек, догадливо держа на прицеле Марта.

— Отношения выяснять будем сейчас или сначала уйдем в более подходящий для жизни мир?

— Разве ты можешь увести нас?

— А почему нет? Ты не хочешь увидеть Владыку Лиасса?

Эльф был, естественно, потрясен. Человек, впрочем, тоже.

— Владыка жив?

— Владыка жив. Разве вы что-то теряете, уходя отсюда?

— Ты правда заберешь нас? Точно? Не оставишь?

— Не оставит, — очень мягко сказал Март. — Она не оставит. Вас только двое? Есть здесь поблизости еще кто-то?

— Есть в паре дней пути… люди.

— Какие они люди? — сплюнул человек. — Людоеды они, а не люди. Так это… Друг, может, и правда…

Эльф исчез в доме. Молниеносно. А человек не опустил арбалет.

Молодец. Я щас слетаю посмотрю, что там за людоеды, и отчитаюсь. Подождешь минут десять?

Ответа он не ждал. Лена присела на пенек. Фу ты ну ты, какая символичная встреча. Человек и эльф в проклятом мире. Звучат фанфары, зрительницы промокают глазки платочком, зрители торопливо запихивают в рот последний попкорн.

— А ты, эльф, разве здешний? — спросил человек.

— Был здешний. Эльфы ушли из Трехмирья… кто смог собраться в Ларме.

— Красивый был город. А как ушли-то… Что, она увела?

— Она.

— Не ври, Март, — поправила Лена, — увел Владыка. Пить очень хочется, у тебя нет воды?

— Есть, но я не посоветую тебе ее пить. Ты не привыкла.

Эльф вернулся с мешком за спиной.

Мур, мы готовы. Они мне не верят, похоже.

А ты уже так привыкла даровать надежды, что разочарована… О, деревню вижу. Щас гляну. Не бойсь, в мозги гляну чьи-нибудь. Пять минут.

Не верили. Они не верили ни ей, ни кому-то еще, разве что друг другу. Только терять было все равно нечего. Но Лена не очень понимала, почему они вдруг решили пойти. Может, и правда, есть в ней что-то этакое, заставляющее поверить? Вот как шуту — ему невозможно не верить, она убедилась в этом в иных мирах, где никто не знал о его патологической и магической честности.

Сваливай отсюда, дорогуша. Это уже не люди. Я тебе там, в Сайбии объясню. Их спасать я тебе просто не дам. Поняла?

Но Мур…

Марш из этой дыры, дура! Хватай, кто жив, — и уходи.

— Кто-то из вас должен взять меня за руку, — сказала Лена как можно обыденнее, — второй берет за руку первого. Хорошо? А мои спутники держат меня за другую руку. Март, Маркус, нам пора.

— Шут тебя поколотит, — мечтательно пообещал Маркус, беря ее за руку. — А если нет, то это наверняка сделает Гарвин.

Эльф судорожно стиснул ее пальцы. Имя Гарвина было ему знакомо, но прежде чем он успел что-то спросить, Лена шагнула в Силир. Идеально точно. В десяти шагах от воробьино нахохленного шута. Лена выпустила руку Маркуса с намерением кинуться к шуту, но ее не пустили. Эльф, державший ее за руку, пальцы не разжал. Даже наоборот. Шут поднял голову, но не бросился ей навстречу. Глаза тускло отливали серебром.

— У меня никак не получалось тебе ответить, — пожаловался он.

— Но ты слышал? — обрадовалась Лена.

— Слышал. Я даже слышал, как ты говоришь с драконом.

— Аиллена, — тихо сказал Ларт, — он перенапрягся просто. У него голова болит. Ты не сердись на него, а? Он так переживал…

Лена развернулась к эльфу.

— Отпусти меня, пожалуйста…

— Ты увела нас, — потрясенно сказал человек. До Ларта дошло, откуда она привела эту парочку. Захлопали крылья.

Какого хрена в такой тесноте расположились-то? Где я тут приземляться должен, по-твоему?

Не ругайся, пожалуйста. У шута голова болит.

не болит. правда. что-то другое. не пугайся.

Сними ты с него этом амулет, Аиллена.

Как? Я не умею! Гарвин!

Ну чего орать-то так? Ты соображаешь, что твои вопли слышу не только я, но и твой остроухий?

Аиллена? Что? Ты где?

Откуда я знаю…

Жди. Сейчас.

Маркус поил шута из своей фляги. Тот глотал вино, как микстуру, и выглядел скорее удивленным и усталым, чем больным. Замерцала тонкая вертикальная линия, и Гарвин шагнул к ним.

— Надо же, попал, — похвастал он. — Это со мной впервые, чтоб так точно. Что случилось?

Он посмотрел на шута и как-то без всяких объяснений все понял, нагнулся, ловко снял амулет и сунул его Маркусу.

— Подержи. Не потеряй только, ладно?

Негде приземлиться! Ну и к черту. Полетел домой. Я потом с тобой свяжусь…

Лети в Тауларм, мы идем туда. Долетишь?

Наглая баба! Я тебе что — воробей?

Пеликан. И все равно спасибо, милый. Хочешь, альбатросом назову?

Чайки — мерзкие птицы, чтоб ты знала. Включая альбатроса. До встречи.

По мановению Лениного мизинца эльфы мгновенно собрали вещи и упаковали единственную палатку. Гарвин порассматривал пришельцев, склонив набок голову, потом неторопливо приблизился к Лене и так поддал ей ладонью по мягкому месту, что она взвизгнула. Маркус одобрительно кивнул, да и Март с Апрелем не кинулись защищать. Вновьприбывшие этакого кощунства и не заметили. Так и таращили глаза. Гарвин хмыкнул, открыл проход прямо в собственные апартаменты, они же кабинет Лиасса. Кстати, занятый хозяином. Он сидел за большим столом, обложенный бумагами и толстенными амбарными книгами. Дебет и кредит сводил. Очень интересное занятие.

Эльф шмякнулся сначала на колени, а потом чуть не ниц пал, но вовремя спохватился, прижал к груди ладонь с растопыренными пальцами и возопил:

— Владыка!

— Да? — рассеянно отозвался Лиасс, весьма увлеченный бухгалтерской деятельностью, но уже приходящий в себя. — Лена? Что-то случилось? Отчего такое спешное появ… Кармин? Кармин, это ты?

Кармин никак не реагировал на святое имя. Ну да, легенда древняя и малоинтересная настолько, что Книгу Лены Лиасс не счет достойной внимания и оставил в Ларме. Лене подумалось, что не просто оставил, а лично поджег великую библиотеку древнего города. Чтоб дикарям не осталась. Владыка отшвырнул стул, врезавшийся в раскладную кровать Гарвина, стоявшую как раз у стены позади стола, сделал пару шагов и вдруг повернулся и поддал Лене тем же и по тому же месту. Лена заорала. Силушки не пожалел ни тот, ни другой, а силушки у них было многовато для женской попы. Маркус застенчиво уставился в потолок, искренне полагая, что и ему может прилететь, близнецы и вовсе носы повесили, хотя какие претензии — Март был с ней! Шут удовлетворенно кивнул. Ну да, раз у самого рука не поднимается.

— Не хнычь, — посоветовал Гарвин. — Подумаешь, постоишь денек-другой. Зато запомнишь. Я исцелять не стану и Ариане не дам. Совсем ополоумела — в Проклятый мир идти?

Что на Лену нашло, она не знала. Полыхнуло в голове, аж искры из глаз полетели, все на секунду застлало каким-то туманом. Она выпрямилась и отчеканила:

— Я Странница, Гарвин, и не тебе решать, куда и когда мне идти.

Тихо так стало, что даже жужжавшая у открытого окна муха робко присела на подоконник и сложила крылышки. Первым на колени опустился Маркус, следом за ним — шут и близнецы, а там и Гарвин и, что было просто убийственно, и Владыка.

— Прости, Аиллена, — тихо произнес Гарвин, и впервые Лена услышала в его голосе искренность. Он и раньше прощения просил, но явно формально. А тут дошло, видно…

— Прости, Аиллена, — с той же искренностью повторил Лиасс. Ух ты, неужели вспомнил собственную формулу «над тобой нет ни королей, ни магов»…

А что ж я такого наделала-то, дура, опилками набитая? Кого на колени ставлю? А Родага еще критиковала? Подумайте, гордость Светлую ущемили, по заднице поддали, так ведь не из вредности, а только потому, что волновались за нее больше, чем за кого-то другого… Лена испугалась до икоты. В прямом смысле. Икнув два раза, она схватила со стола кружку и выдула ее махом, и слава богу, что в кружке был всего лишь остывший чай из мяты и остролиста… Ага, у Владыки, похоже, голова болит, а это никак не хорошо, потому что он вообще-то здоров до полного безобразия.

Лена встала на колени между Гарвином и Лиассом и попыталась обнять их обоих, дотянувшись только до их шей, и эльфы покорно склонили головы и на коленках переползли к ней поближе. Сцена более чем идиотская. Раскомандовалась, кретинка.

Она поцеловала обоих.

— Простите. Я знаю, что вы беспокоитесь за меня. Но как бы вы ни беспокоились… Понимаете, если я чувствую, что должна что-то сделать, то я… я должна.

— Хорошо хоть бывает этот приступ чувства долга нечасто, — проворчал Гарвин, и Лиасс плеснул на него такой синий огонь, что Гарвин стушевался, опустил голову еще ниже и пробормотал: — Прости, Аиллена. И давай-ка исцелю… а то и правда сидеть будет больно.

— А я б не стал, — невнятно буркнул позади шут. Лена почувствовала наконец страшенную слабость и села на пол. И ойкнула. Гарвин одной рукой приподнял ее, а второй поводил в окрестностях мягкого места — зрелище то еще, особенно для новичков. Конечно, боль прошла почти немедленно.

— Прости, — в третий раз повторил Гарвин, — я не должен был этого делать.

— Да прощаю, конечно, — пробормотала Лена, снова садясь на пол. Кружилась голова.

— Сходила в Проклятый мир, — прокомментировал Гарвин, садясь с ней рядом. — Не помнишь, как мы уже попадали в такой? Нельзя там находиться долго. Видишь, тебе плохо стало. И Маркусу станет. И… кто из черных был с тобой?

— И не сметь ругать близнецов! — слабо вскинулась Лена. — Они как раз… Лиасс, они твои, конечно, только…

— Они твои, — поднимаясь с колен, возразил Лиасс, — потому что сами так решили. Если ты считаешь, что они выполнили свой долг, как я могу их ругать. Здравствуй, Кармин.

Он вздернул эльфа за плечи и обнял его, как брата. Но братьев у Владыки никогда не было, Он и тыщу лет назад был единственным ребенком у родителей. И с друзьями у него было напряженно, разве что Кавен с натяжкой мог считаться другом Владыки. С очень большой натяжкой.

Гарвин осторожно массировал ей висок кончиком пальца, и, была это магия или просто лечебная процедура, становилось легче, исчезали разноцветные пятна перед глазами. Шут и Маркус как-то незаметно перетекли поближе, и Маркус имел чрезвычайно виноватый вид, хотя именно Маркус сделал то, что она хотела. Гару лизнул ее в щеку. Он обижался: исчезла, а его с собой не взяла, нехорошо это, собак бросать, кто защитит-то, эти двуногие? А у них зубы для защиты неподходящие! Близнецы застыли у двери, ни дать ни взять статуи или рыцарские доспехи, разве что не железные, а суконные, черные, эффектные, с прямыми длинными светло-светло-русыми волосами… Волосатые доспехи. Дура.

Человек из Трехмирья, навидавшийся всяческих ужасов за годы войны и годы Проклятия, ошарашенно смотрел на них, грязный, волосатый и бородатый, оборванный и пахнущий вовсе не французским одеколоном. Лена решительно встала (голова крутанулась, но вернулась на место), остальные последовали ее примеру. Господи, что я натворила, сейчас ведь каждый взгляд или жест будут воспринимать как приказ, а приказывать друзьям — последнее дело.

— Хочешь помыться? — спросила она. — Пойдем. У меня есть замечательное мыло. А пока ты сидишь в ванне, я найду для тебя одежду.

— Что это? — только и спросил он.

— Тауларм, — ответил Гарвин, — новая столица эльфов. И в самом деле, тебе стоит помыться, переодеться и поесть. Ничего тебе здесь не угрожает.

— Город эльфов? А это — Владыка?

Лиасс оторвался наконец от Кармина. Тот опомнился.

— Владыка, это Эвин Суват… мой друг.

Не моргнув глазом, Лиасс протянул руку человеку, а так как тот не реагировал, то просто взял его руку и пожал.

— Приветствую тебя в Тауларме, Эвин Суват. Теперь это и твой город.

Лена потащила обалдевшего человека в свою комнату, лично открутила краны в ванной, булькнула в воду побольше ароматической пены, притащила полотенце и ехидно спросила:

— Помочь тебе раздеться или справишься сам?

— Давай-давай, — хихикнул Маркус. — Я тебе спину потру, а заодно расскажу, что и как. Делиена, там у меня штаны есть запасные, белье, рубашка… Мы вроде одного роста.

Лена приготовила одежду, сходила на кухню за едой и вином. Шут таскался за ней с несчастным лицом, но пока ей было не до него, а вот когда на столе все было расставлено и одежда передана в приоткрытую дверь в ванную, Лена повернулась к шуту и обняла его покрепче, и он с облегчением вздохнул и прижался щекой к ее макушке.

— Рош, ну как ты мог подумать, что я сержусь? Зачем надо было на колени падать? Ну дура я, выпендрилась, в позу встала — ну как же, Светлую отшлепали как младенца…

— Отшлепали — это правильно, — прошептал шут. — И на колени — правильно. Не нам обсуждать твои Пути, Лена. Понимаешь? Мы можем… ну поругаться, попробовать отговорить, но если ты решила, если ты пошла, нам остается только одно — идти следом. И смириться, если ты не хочешь, чтобы мы шли следом.

— Но, Рош, на колени — это лишнее. Я и слова понимаю.

— Ты — понимаешь. А мы не понимали. И поняли наконец. Ты — Светлая. Мы — спутники. Мы только сопровождаем, защищаем, помогаем. Но не решаем и тем более не указываем, куда и когда тебе идти. Мы выбрали служение тебе сами, никто нас не принуждал, и делаем это мы с радостью.

— И слушать не хочу! Что за бред — служение?

— Почему бред? Вся наша жизнь — служение, а если его нет, то какой смысл в жизни? Без служения не жизнь, а растительное существование. Жизнь Лиасса — служение эльфам. Жизнь Родага — служение Сайбии. Моя жизнь — служение тебе. Моя жизнь — ты. Что там, в Трехмирье?

— Разве мы что-то успели увидеть? — вздохнула Лена. — Листья жгутся и на вид на листья не похожи. Твердые и серо-красные. И трава такая же. Хорошо, что я была в сапогах, а не в туфлях. Эти двое — единственное живое, что мы видели. Там даже мух и комаров нет.

Умирающий мир.

уж.

Ящерица. Понял? Я тебе сто раз говорил: у ужа ног нет, а у меня целых четыре. Они же по совместительству руки. обезьяна. четыре руки.

Наглец!

хорошо. ящерица.

Красотуля моя, не беспокойся, я тут сижу на бережку и обедаю. Мне привели пару девственниц, жирненьких таких, славных… Ты баранину любишь?

В виде шашлыка — люблю. Только сто лет шашлыка не ела.

А кто не дает? Эти жлобы даже баранинки для своей благодетельницы жалеют, да?

мур. спасибо что был с ней.

Пожалуйста. В общем, так. Больше туда не ходи. Поздно. Пойми, ты не можешь спасти всех, и бегать за каждым оставшимся эльфом или чудом сохранившим рассудок человеком не стоит. Может, найдутся там еще десяток-другой таких. Только ненадолго. В той деревне… В общем, они не люди уже. Я их даже жечь не стал, сами вымрут. И съедят друг друга. Там, видишь ли, есть практически нечего, вот они и едят друг друга.

А эти двое?

Нет. Я сказал — практически. То есть кое-чего еще можно. Девочка, мир отравлен. Именно потому не стоит туда ходить самой и водить своих. Ну, видала в кино футуристические страшилки? Вот оно и есть. Мир после глобальной катастрофы. Страшный даже для меня. Забудь туда дорогу. Исправить это ты все равно не сможешь, всех вытащить не сумеешь, а если попробуешь, погубишь своих спутников. И себя тоже. Кто твое великое предназначение выполнять будет — я?

как выжили эти двое.

Постепенно. Организм человека и эльфа может приспособиться к окружающей среде. Но и они не протянули бы долго. Я не уверен, что протянут здесь, хотя, может, они и не безнадежны. Не кидайся дарить их своей силой. Силы у них пока имеются. Лечение им надо… ну как тебе объяснить… Мутировали они малость, и какие у них могут быть дети, я и думать не хочу. Кстати, сделаешь доброе дело, если предупредишь их об этом. А как тебе символичность? Хеппи-энд — любой Голливуд позавидует. Думаешь, они до войны были друзьями?

Думаю, даже знакомы не были.

И я так думаю… Ты способна последовать разумному совету? Не пытайся проникнуть в их сознание. Тебе рано. Понимаешь, о чем я?

Мур, я вообще не пытаюсь, получается как-то…

Вот и не вглядывайся им в глаза. Ох, хороши ягнятки… Как думаешь, еще парочку дадут? Сильно люблю баранину, а у нас там овцы не водятся.

Дадут, Мур. Обязательно дадут.

А, ну да, я ж твой ручной дракон. Ладно. Я подзакушу еще и домой. Если что — звони… то есть зови.

— Я иногда вас с ним не понимаю, — пожаловался шут. — Что значит — звони?

— Так, бытовые мелочи моего мира. Он просто шутит, Рош. И про Голливуд, и про звонки… Говорит так, чтоб я сразу все понимала и не очень бурно реагировала. Говорит со мной на моем языке, если ты меня понимаешь.

Маркус привел отмытого, побритого и переодетого человека. Лицо аскета, смуглое, с красноватым оттенком, орлиный профиль — этакий Нушрок из Королевства кривых зеркал. Почти черные глаза при рыжевато-русых волосах с густющей проседью. Лет пятьдесят на вид и кто знает сколько на самом деле — тридцать или семьдесят. Осанка такая… вполне.

— Садись, Эвин, — радушно предложил шут, — пообедаем.

— Где Кармин?

— Щас, — бросил Маркус, исчезая, и вернулся минут через десять. С Кармином. А заодно с Гарвином, Лиассом и Милитом. Ну, если и этот сейчас поддаст по заднице… Лена торопливо села, вроде как подавая пример остальным. Милит придвинул к столу скамью, стоявшую у стены на случай большого количества гостей, укоризненно покосился на Лену, но ничего не сказал. Эльф был похож на человека — жилистый, худой, тоже с лицом аскета, разве что глаза были серые, как гранит, да кожа золотистого оттенка, а вот волосы — почти один в один, только без седины.

Они ели удивленно, вспоминая забытый вкус куриного супа и овощного рагу, легкого вина и свежего хлеба. На ужин надо будет накормить их картошкой, должна уже появиться молодая, да укропчиком ее присыпать, за маслом растопленным полить. И с огурчиком. Откармливать их еще и откармливать.

— Как друзьями-то стали? — спросил прямо Маркус. — Не очень похоже на Трехмирье-то.

— Стали… — ответил эльф, — Сам не скажу как, но стали. Делить было уже нечего. А разум мы оба сохранили… Хотя считали друг друга сумасшедшими.

— Это почему?

— Мы записи вели. Зачем, для кого — не знаю. Записывали то, что видели. То, что сделали с Трехмирьем… Неужели его действительно прокляла Странница?

— Не она, — дружно ответили все. Продолжил Лиасс.

— Она как раз спасла эльфов Трехмирья. Но очень не любит, когда об этом упоминают.

— Она действительно Аиллена, Владыка?

— Действительно.

— Чур, не падать на колени, — буркнула Лена. — Пряники будете? Маркус, тащи свою заначку, я знаю, что ты запасливый. Вы оба вели записи?

— До последнего дня.

— Можно будет прочитать? — спросил шут. Ну как же он пропустит такую возможность…

— Я писал по-эльфийски.

— Я умею читать на вашем языке.

— А разве ты не эльф?

— Я полукровка, Эвин. И вырос среди людей. Так что я считаю себя человеком.

— А какая разница? — убежденно сказал Кармин. — Эльф, человек, полукровка…

— Эльфы красившей, — сообщил Маркус, мачо, пребывавший в имидже деревенского простачка.!

* * *

Две недели Лена читала записи Эвина. Не потому что их было так много, а Лена совсем отучилась читать, с шутом невозможно было отучиться. Она не могла читать их подряд, без перерывов, и завидовала шуту, который мог. Начали они вместе, но через час Лена вскочила и малодушно сбежала в больницу к Ариане, учиться готовить разные противоядия. Только противоядия от Трехмирья не было. Даже читая, Лена чувствовала это отравление. Эвин писал почти бесстрастно, потому что к тому времени, когда он взялся за перо, эмоции в нем уже выгорели: это случилось уже после ухода эльфов. Вначале он описывал войну. Сухо. Количественно. Взглядом солдата. Ну да, он воевал, ненавидел эльфов, убивал эльфов… насколько мог. У них получалось лучше. Эвин был десятником, потом дорос до сотника. Видел многое. В частности, он был одним из тех немногих счастливцев, которым удалось увидеть огненный вихрь Гарвина и выжить: ему повезло, он и его лучники как раз заходили с тыла, чтобы захватить отчаянно сопротивляющихся эльфов врасплох, и он поднялся на холм, чтобы изучить пути возможного нападения.

«Эльфов было немного, десятка полтора. Конечно, я имею в виду живых. Мертвых было намного больше, я не считал их. И все равно я удивился, потому что мне казалось, что нам противостоит целая армия. А был это отряд не больше моего. Наверное, они были все маги, потому что я видел невозможное: стрелы разлетались веером и с такой силой, что пробивали насквозь всадников в тяжелых доспехах, словно были они не из закаленного металла, а из тонкого полотна. Они бросали огненные шары и осыпали наши войска дождем ледяных игл, сминавших шлемы, словно бумагу. И все равно их было совсем немного, просто позиция у них была хорошая, пройти к этому городу можно было только здесь, между трясинами и холмами, которые эльфийские маги превратили в горы зыбучего песка. Тот холм, на который удалось пробраться нам, располагался довольно далеко, но я всегда обладал острым зрением и взял с собой лучших лучников и арбалетчиков. Первым же залпом мы должны выбить этих эльфов, потому что иначе любой из них просто поджарит нас на этом холме. До этого мы должны их изрядно проредить. Я дал команду стрелкам и сам вскинул арбалет. Каждый должен был выбрать эльфа, чтоб не все в одного стреляли. Впрочем, нас было все равно по три стрелка на одного. Кто-то да попадет. Я выбрал одного, приметного: его остальные слушались, должно быть, командир или великий маг. Но пока я выцеливал своего эльфа, случилось что-то непонятное: остальные, стоявшие кругом около него, вдруг начали падать на землю, корчась в смертных судорогах, а этот все стоял да смотрел на них. Я подумал, что подоспели наконец маги, они ж, известно, всегда являются, когда исход битвы ясен, довершат начатое нами, а победу, само собой, себе приписывают, а что полегло людей тысячи — это им без разницы. Ну да все равно лучше поздно, чем никак, да и нам легче: когда пять десятков в одного стреляют, убьют непременно. Мы ж его ежиком сделаем, какой бы великий маг он ни был, все одно смертен. Одно счастье: умирают и эльфы, если им в глотку попасть или в сердце. Только вот сердце у них посередине, грудной костью прикрыто, трудно пробить с такого расстояния. Но ведь и в кишках стрела или в легком болт — удовольствия мало.

Эльф стоял, будто изваяние каменное, только волосы под ветром развевались. Я сделал поправку на ветер, понадеявшись, что и стрелки мои то же сделают, а тут эльф, словно подставляясь под наши стрелы да болты, повернулся, руки поднял да голову запрокинул, словно бы к солнцу обращался. И солнце его словно бы услышало и упало на землю: встала перед эльфом стена пламени, да такого, на какое человеку смотреть нельзя — ослепнешь. Я успел зажмуриться, а уж кто из ребят моих успел, кто не успел — их беда. Сделал я маленькую щелочку, чтоб хоть что-то увидеть. Глаза все одно обожгло, слезились они, но смотреть уже было можно: стена пошла по дороге, расползаясь, занимая все пространство, вползая на зыбучие холмы, а вода по краю болота паром исходила. Или сейчас стрелять, или не стрелять вовсе — видно его было плохо, только и смог я разглядеть, как он руки вперед вытянул, будто уперся в эту стену и толкает ее. А стена ровно живая — клубится, взвихривается, скручивается столбами, и тут-то понял я, что запустил эльф в наших огненный смерч, страшное заклятие, оно и мага выжигает на месте, да жалко его, что ли, главное, что никто из этого огня живым не выйдет. Так вот один маг может целую армию победить.

Ну выстрелил я, стрелы да болты рядом засвистели, и попал кто-то, я даже в щелочки эти слезящимися глазами увидел, как вспыхивает красное пятно у него на груди, как валится он сперва на колени, а потом навзничь — а известно, раз навзничь, то уже никогда не встанет, чудовище эльфийское.

А стена все шла, все ширилась, гудело, как в мастерских, где из руды металл плавят. Понял я, что и нас зацепит, вскочил да помчался подале, и ребята за мной мчались, да разве ж от магии убежать. Услышал, как один заорал, второй, а потом и не слышно ничего стало — смерч ревет. Вот и думай, что тут лучше — то ли сгореть заживо, то ли свариться заживо, то ли успеть потонуть в болоте. Ну и кинулся я прямо в трясину, да видно благословение матери меня так и хранило, попал на чистую воду, отплыть успел малость, спасся и от огня, и от болота кипящего.

Когда прошел смерч, выбрался я на берег. Половину трясин огонь высушил, а на земле и пепла-то не осталось, земля в оплавленный камень превратилась, песок — в стекло, у меня сапоги дымиться начали, так что я на краю бывшего болота еще полдня отсиживался, а уж потом пошел посмотреть, может, выжил кто. Да где там… С холма огляделся — мертво все, ни единого человека не видать, ни живого, ни даже мертвого, все пожгло. Солдат я бывалый и магов видал, но вот чтоб такого… Подумал даже, может, это был вожак эльфийский, которого они Владыкой кличут, страшной силы маг, говорят. Хотел было пойти — да ноги подкосились, так и сел на холме, сколько просидел — не знаю. Слышу — люди идут, подкрепление опоздавшее. Счастье-то какое, что опоздали — хоть живы остались. Рассказал я, чего видел, не поверили даже поначалу, а потом маг пришел, воздух понюхал, палец послюнил да землю, что коркой взялась, потер. Нет, говорит, не врет, так и было, огненный смерч. И пошли мы туда, где эльфы полегли. Те полтора десятка — целехонькие, даже раненых не было, только у одного голова перевязана, а у другого — рука прямо поверх рубахи. И этот лежит. Волосы светлые, рыжеватые, а брови и ресницы потемнее, как будто бы подкрашенные, лицо такое спокойное, какое только у мертвых и бывает. Болт прямо в середину груди попал, в сердце. Пока наши оружие собирали да трупы обшаривали, поганцы, маг проверил всех — не было живых, и этот помер, чудовище такое. Потом уж я узнал, что был этот эльф великий маг Гарвин, сын Владыки того самого. Мне маг рассказал, не поленился подойти, когда король меня лично награждал за то, что я его подстрелить смог. А что не мой болт мог быть, так никто слушать и не стал. Стрелял? Стрелял. Выжил? Выжил. Бери награду, солдат, и не чинись.

Сказал мне маг наш армейский, что Гарвин этот забрал всю силу у своих же товарищей, чтобы этот огненный смерч напустить на нас. Даже если б не болт, он бы помер, потому что не только магию своих товарищей в этот смерч вложил, но и свою всю, без остатка. А меня наградить все равно надо, потому что я там был, стрелял, да и вообще воевал славно.

Шесть тысяч человек погубил один этот эльф. Шесть тысяч — и один. Может, все-таки мой болт его убил? Приятно было бы это знать. Только ведь он не просто шесть тысяч человек сжег, он еще и время дал другим эльфам, которые в городе оставались: и бабы с детишками, и другие — все до единого уйти успели в столицу, в неприступный Ларм. Сам умер и товарищей погубил — а целый город ведь спас. Не слыхал я таких историй про нашенских магов.

Только вот говорить об этом я никому, конечно, не стал».

После этих страниц ее два дня тошнило. Честно говоря, Лена ждала, что Эвин воспримет Гарвина в штыки — ничего подобного. Рассмотрел, кивнул: «Узнал я тебя, эльф, может, это мой болт в тебя попал, да вот, видно, везучий ты». Гарвин кивнул: «Медальон у меня на груди висел с портретом жены. В него твой болт и угодил. Или не твой. Не все равно сейчас?»

«Сауф был чем-то средним между поселком и городком. Жили в нем в основном мастера, с металлами работавшие: оружейники, кузнецы да ювелиры. Удобно расположен был городок, и дорога рядом, и горы, откуда металл сюда и возили. Тихий, мирный, спокойный… Я бывал в нем не раз, наезжал в гости к сестре и ее семье. Беда Сауфа была в том, кто расположен он был слишком близко к владениям людей, а люди оказались не дураки и, что очень меня удивило, пустили сначала магов, а уже потом пошла армия, когда маги разметали скудных защитников города. Не зря Владыка велел побольше охраны держать у всех приграничных поселений… Да только все равно не сдержали бы. Я и не думал, что у людей есть такие серьезные боевые маги. Они пробили брешь в защите, и уж в нее хлынули эти орды. Повезло мне? Не повезло? Сказать невозможно. Да, я выжил, только вот для чего — чтобы увидеть то, что увидел? Всякий на моем месте предпочел бы умереть, да вот не судьба…

Всегда завидовал Владыке и его небывалой мощи. Да что уж теперь жалеть, каждому свое, он великий маг, я всего лишь менестрель, пусть бы и великий, только кому на войне нужны менестрели?

Все дрались: и Кармина, сестра моя, и сын ее, и дочка, а всего-то семнадцать лет девочке было, но как дралась, как дралась! Хоть останавливайся и любуйся, а потом песню сочиняй… Только кому нужны песни? Повезло девочке, истинно повезло — убили, считай, начисто голову снесли, разве ж отразить девчушке удар двуручника. Кармина, как окружили ее сразу десяток немытых мужиков, горло себе кинжалом перехватила, чтоб им на потеху не доставаться, Берита, мужа Кармины, стрелами утыкали — на подушечку для иголок стал похож, а все не умирал, все дрался, пока Искру не задуло совсем. А от нас с племянником судьба в тот раз отвернулась. Сколько раз я думал, как хорошо было бы, если б там, во дворе горящего дома, меня и убили, ну хоть бы и в огонь бросили живым, как соседа слева, хоть мечом по голове рубанули, как соседа справа… Мечом-то меня рубанули, да только ляжку рассекли. Откуда у меня прыть такая взялась, откуда верткость — сам удивлялся, продолжая мечом мельницу крутить. Пока они меня камнями забрасывать не начали, вот один камень и врезался в лоб, что палица великана, свет померк, на прощанье вспыхнув поярче и осыпав все вокруг искрами…

Очнулся, когда ведро воды выплеснули в лицо. Ледяной воды, колодезной. Связали покрепче да повели к площади, подталкивая пиками пониже спины — весело ведь эльфа в задницу ткнуть и посмотреть, как подскочит. Веселья я их, правда, лишил, не дергался, не подпрыгивал. Они еще не усвоили, что эльфы умирать умеют молча? Ну так усвоят. Прямо в ближайшие часы. Где только они собак такое количество нашли да натаскали… Кончатся эльфы — и собаки своих же хозяев жрать начнут, подумал я тогда, только не подумал, что своими глазами доведется это увидеть. И уж точно не подумал, что зрелище это никакого удовольствия мне не доставит…

На доски для крестов они несколько сараев разломали. Вся площадь была крестами занята — крестами да собачниками с псами на сворках. А нас было так много, что я понял — долго ждать своей очереди придется. Ну, ждать так ждать. Деваться все равно некуда, далеко я со связанными руками да распоротой ногой все равно не убегу, даже если вдруг получится… А людей кругом кишело — что червяков на старой падали. Из окон десятками свешиваются, орут, улюлюкают, на крышах толпятся, едва друг друга не скидывают.

Мне судить трудно, я не воин и даже не маг, зато я наблюдателен и знаю и эльфов, и людей. Мы бываем жестоки. Мы можем безжалостно убивать людей. И будем — то есть те, кто выживет, будут убивать. Только не так. И мы можем согнать на площадь толпу людей и либо перевешать их всех, либо перерезать, либо просто бросить иссушающий огонь сверху или ледяной дождь посильнее. Пусть помучаются. Но радостно орать, глядя на муки, мы не будем. Смерть врага вызывает чувство удовлетворения, муки врага не опечаливают, но ликования не будет. Мы равнодушнее. Мы бы молча поубивали их всеми возможными способами, не устраивая из этого зрелища. Откуда в них это? И они обижаются, что мы смотрим свысока и презираем их? А что — уважать?

Ну да. Мое уважение крепло и крепло с каждой новой казнью. Час. Другой. Третий. А они все не могли угомониться, просто визжали от восторга. Эльфы с вспоротыми животами молчали — а люди кричали. Женщин насиловали тут же, толпами, даже не замечая, что они умирали — продолжали насиловать уже трупы. Что я говорю — женщин… детей. Девчонок, у которых даже груди еще не было. А понравится, если — когда! — то же самое эльфы будут делать с их девчонками? А будут! Мужчина на войне теряет собственный облик, он не эльф, он зверь. Хищный и очень опасный.

А люди все дурели — он запаха крови, от запаха смерти. Собаки уже обожрались и не реагировали даже на пинки. Эльфов отвязывали и просто сваливали в кучу — умирать. Да, недорассчитали, собачек не хватило… Многовато нас захватили живыми. Тут, видно, эта незатейливая мысль дошла и до кого-то из главных, начали спорить — продолжать или оставить нас на завтра, я очень отчетливо слышал. Решили продолжать. Сами, дескать передохнут, куда они денутся с выпущенными кишками. И то верно, передохнем, никуда не денемся.

При такой скорости мне оставалось ждать еще часа три. Интересно, неужели люди ждали, что мы начнем просить о снисхождении, хотя бы о быстрой смерти? Смешные. Эльфы не просят. Эльфы знают, когда приходит пора умирать. Мы уже умерли, просто люди этого не понимали. Никогда человеку не понять эльфа.

И никогда эльфу не понять человека. Я даже не понял, почему вдруг у меня бурно забегала кровь по рукам, онемевшим от веревок. Перерезали? А мне еще рано туда, передо мной еще много… Хотя какая разница? Хотите сейчас — пожалуйста.

— Позади тебя подвальное окно, — услышал я голос, — оно открыто. Давай, пока никто не смотрит.

Я не заставил себя уговаривать, скользнул в окно, следом за мной скользнул еще один эльф, я знал его, он делал лучшие кованые решетки в Сауфе. Мы переглянулись. Нас не пересчитывали, а если и пересчитывали, то, пьяные кровью, уже сбились со счета. Во второе окно пролилась еще одна тень, потом еще. А потом появился он.

— Плавать-то все умеете? Пошли!

Спросить взрослого эльфа, умеет ли он плавать, это все равно что спросить взрослого стрижа, умеет ли он летать. Мы двинулись за ним и без всяких помех добрались до реки. Почему-то он остался на берегу.

— Ну что ж ты? — тихо позвал я.

— Я не умею плавать.

— Тебя же казнят.

— Меня-то за что? Я человек. Или кто-то из вас отведет меня к десятнику?

Эльфы умеют и не удивляться. Особенно когда на удивление нет времени. Мы сумели переплыть реку, несмотря на бурное ее течение, сумели ускользнуть от конных разъездов, сумели прибрать лошадей у одного такого разъезда, а людей пустили поплавать. Со связанными руками и заткнутыми ртами. Выживут? Ну и пусть. Только никто не сможет выплыть из Присауфской стремнины. Мы перебрались через реку выше по течению.

Они уничтожили Сауф, сожгли дома, убили всех, кого сумели. Одуревшие от запаха смерти и крови. Живые? Разумные? Достойные существовать рядом с нами?

Зачем он перерезал наши веревки, этот странный человек?»

Это прочитал Лене шут, слегка запинаясь и подыскивая слова. Тоже ведь символично — не то, что нашелся человек, спасший четверку эльфов (или больше — кто знает?), а то, что эльфы приняли это как должное. А могли бы и убить спасителя — случалось и такое.

Ариана, Кавен и Гарвин обследовали обоих — и эльфа, и человека, и теперь Лена помогала Ариане составлять лекарственные сборы убийственной сложности, и почему-то все эти тонкости легко запоминались. Остролиста мелкого одна доля, горицвета, в порошок растертого — половина доли, перемешать тщательно и выдержать над огнем, в легком тепле, до превращения в густую кашицу, а воду добавлять по капле по мере необходимости, потом, подсыпая семена семилетника, замесить нечто вроде теста, рассказать, высушить, растолочь, смешать с медвежьей желчью и тертым рогом молодого оленя, развести отваром жизнянки до консистенции пельменного теста, налепить шариков размером с ноготь женского мизинца и давать такой шарик шесть раз в день в течение двух месяцев. А это был еще очень легкий рецепт. Кроме того Лена наделала того общеукрепляюще-стимулирующего средства, которому ее научил лекарь из эльфийского рая и собственноручно варила для обоих густые мясные и куриные бульоны и делала гоголь-моголь. С медом за неимением сахара. Эту отраву эльфы просто обожали, и менестрель Кармин не был исключением, а человек Эвин был вполне солидарен с Леной — такая гадость… Но глотал честно, понимая, что это почти лекарство.

А больше всего обоим нужна была бы помощь квалифицированного психиатра. Они пережили войну, причем воевать перестали оба, когда она была еще в разгаре. Отвратило их от войны. Потом начались катаклизмы, о которых говорил и Гарвин, но Гарвин просто констатировал: цунами… смерчи… землетрясения… мор… А эти — описывали. Подробно. С обилием деталей. Когда «кончились» эльфы. собаки, привыкшие к теплому мясу, все чаще начали нападать на людей, сбивались в стаи, люди убивали собак, собаки — людей. Катастрофы постепенно прекратились, но Трехмирье уже начало умирать. Год за годом изменялась природа, перестали давать урожаи самые лучшие земли, в реках исчезала рыба, гибли животные, птицы, люди. Впрочем, люди нашли себе пропитание — они сначала съели собак, каких сумели поймать, потом начали есть друг друга.

А эльф и человек встретились случайно в заброшенном городе людей — искали бумагу. Встретились — и разошлись. Их война кончилась. Да только судьбу не обманешь, встретились снова, поговорили — и больше не расставались. Вдвоем было намного легче выжить. И они выжили, продолжая свои заметки, стараясь не думать, что читать их будет все равно некому… Менестрель больше не брал в руки виолу. Солдат больше не брал в руки оружия. А потом принесло чокнутую Аиллену и жизнь потеряла остатки смысла. Что делать двум давно умершим среди живых?

Живым от их общества было жутковато. Но и эльфы Тауларма, и люди Тауларма делали все, чтобы двое чудом выживших и сохранивших души вернулись к жизни. Один человек, один эльф — да какая разница… Эвина Сувата эльфы приняли… ну вот как Маркуса или Кариса. Даже, пожалуй, теплее — потому что Эвин Суват был братом лучшего менестреля Трехмирья…

Так дошло и до осени. Владыка прозрачно намекал, что отправляться в Путь на зиму неразумно, а Лене хотелось уйти. Может быть, от живых свидетелей того, на что способны Странницы. Ох, попадется… Как удивительно, что Гарвин оставил ее в живых… Лене казалось, что она не оставила бы, хотя и понимала она, что это так, эмоции, а дойди до дела — кишка тонка будет. Волосья повыдергивать — это можно, даже некая тренировка имеется.

И как-то никто и не приметил, что шут проходил больше двух месяцев без своего амулета. То есть носить-то он его продолжал — в кармане куртки, но на шею не надевал. Лена никаких перемен не заметила, в том числе и тех, на которые намекал Гарвин: ночью их уносил тот же океан. А если что и менялось в нем, то ни Лена, ни шут не замечали. Уж точно — не в худшую сторону. И Гарвин с маху хлопну себя по лбу, когда шут попросил закрепить цепочку на шее, — забыл! позорным образом забыл…

Гарвин чувствовал себя уже настолько хорошо, что признавался: «Может, я просто забыл, как оно должно быть, но сил у меня сейчас явно хватит на Путь, если тебе нечего делать и хочется идти по колено в снегу. Но если ты готова — я тем более готов», Подчеркивал, что Пути выбирать ей. И время. и место, и вообще, он виноват, что поднял руку на священное мягкое место. Как бы так деликатно намекнуть им, что выбирать-то она выбирает и идет, куда надо ей, но они имеют полное право на высказывание своего мнения… только по возможности не такое радикальное высказывание. Ей до сих пор было стыдно до жара в ушах, когда она вспоминала их склоненные головы и покаянные голоса. Не стоит она такого… почтения? поклонения? В общем, такого обращения она не стоит. Отшлепать порой можно, а на колени валиться не надо.

* * *

Поддавшись на уговоры, она все тянула с уходом и дотянулась до очередного приключения на свое битое место, да такого, какого до сих пор еще все-таки не было. Они гуляли с шутом по лесу. Собственно, даже не по лесу, а в двух шагах от Тауларма, потому что цели никакой не было, кроме как подышать свежим воздухом. Правда, в этом мире несвежий воздух водился разве что в городских трущобах, да и то несло там не химией или выхлопными газами, а помоями, выгребными ямами и немытыми телами тамошних бродяг. Но здесь, на берегу, негусто поросшему лесом, воздух был такой вкусный, с легкой предосенней горчинкой, что Лена и шут раздурились, как дети. Они поиграли в догоняшки, и Лена, разумеется, проиграла, потанцевали на крохотной полянке под шутовское «тарам-тарам-пам» и поиграли в прятки, и шут спрятался так хорошо, что Лена все не могла его найти, кричала: «Сдаюсь, выходи», а он не выходил, и Лена начала нервничать, в голосе появились истерические повизгивания. Тогда она сосредоточилась и позвала, но он не откликнулся, и Лена впала в панику и заорала диким голосом. Близнецы, ошивавшиеся в деликатном, но несущественном отдалении, примчались тут же, выломился из кустов Гару. Шута не было. Эльфы, долго не думая, подхватили вверенное им для защиты тело и потащили его к Тауларму, несмотря на отчаянное сопротивление: Лена брыкалась и колотила кулаками по спине одного из близнецов, вися на его плече. Второй, зыркая глазами по сторонам, бежал следом и утешал Лену, раз сто повторив, что Владыка уж точно лучше организует поиски, он и магически может, и вообще без него никуда. По дороге подвернулся всадник, которого мгновенно скинули с лошади, взгромоздили не нее Лену, птицей взлетел эльф и погнал бедную животину галопом, и тем же галопом скакал рядом черный с рыжими подпалами зверь, ничем не напоминавший весельчака Гару.

Владыка действительно поставил на уши весь город, провел какие-то магические манипуляции, но этого Лена не видела: ее заперли в комнате в компании Маркуса и основательно расцарапанного Марта или Апреля. Неужели это я его так, тускло подумала Лена, ведь и ногти обрезаны короче некуда, а всю физиономию располосовала, за что, спрашивается, ведь свое дело делал, а ему велено меня охранять, вот меня из виду они и не выпускали, потому и не заметили исчезновения шута…

Он был, несомненно, жив. И был где-то так далеко, что ответить не мог. В другом мире? Да, в другом мире. Запирать меня? Ага. Заперли одни такие Странницу, будто ей стены преграда или пара охранников помеха. Сидя она уже Шаг делала, значит, надо попробовать лежа. Не ляжет же с ней на кровать даже Маркус, а эльфу этакое кощунство и в страшном сне не приснится. Да и Гару на полу валяется у двери…

Маркус продолжал уговаривать ее, словно нутром чувствуя ее намерения. Да, конечно, защитница и спасительница из нее та еще, ни драться не умеет, ни огненными шарами швыряться, вот разве что царапаться, да против серьезных врагов этого умения маловато — и так далее. А ей и не надо мечом махать. Ей достаточно оказаться рядом и взять за руку — пусть потом догоняют. Хоть братья Умо, хоть Кристиан, хоть кто. В конце концов в безвыходном положении она может и дракона позвать, даже интересно будет посмотреть, как неведомые (или ведомые?) враги удирают от этого летучего огнемета.

Она прилегла поверх одеяла и уставилась в окно, где все чернее становилась беззвездная ночь. Нет, дружище, и не надейся, тебя с собой не возьму, против меня — маги, а ты против магов, увы, еще беспомощнее меня, я хоть сбежать могу или на помощь позвать. Твой меч против магии бессилен. Не Эскалибур и не Гвендаль… Вот Гвендаль — откуда это? Огромный двуручник, который носили не в ножнах, а на плече, как дубинку, потому что этакую махину невозможно было вытянуть из ножен — размаха руки не хватало… Из книжки, ясное дело, только вот из какой? Как давно это было, когда магия и меч — только в книжках, от которых культурные люди носы воротят, потому что не бывает… Не бывает, как же… Прости, Маркус. Я вернусь.

* * *

Здесь тоже было темным-темно. Звезды мерцали где-то очень высоко, даже крупные довольно, только когда э это звезды давали достаточно света, чтоб можно было передвигаться без риска свернуть шею? Луны не было. И даже новорожденного месяца тоже не было

Рош!

уходи, лена. уходи отсюда.

Щас. Лена подобрала юбку, с острой тоской вспомнив божественное удобство старых джинсов и еще более божественный технический прогресс в виде фонарика, и осторожно пошла по направлению его мысли. Вот именно так — она чувствовала, откуда пришел его ответ. Конечно, это может быть и километр, и сто километров, ничего, мы, Странницы, уже в пеших переходах натренировались, съедобные корни и плоды отличаем от несъедобных и при необходимости способны на всякие чудеса типа огонь добыть после часа мученья и пыхтенья. Эх, ну почему эльфы видят в темноте лучше кошек? И вообще, почему они — лучше? Такое впечатление, что господь бог шесть дней не мир поэтапно создавал, а тренировался в творении разумных: начал с орков, перешел в гарнам, там к людям и так, постепенно ликвидируя недостатки и увеличивая достоинства, добрался до почти безупречных эльфов. Может, мы, люди, так — промежуточное звено творения или тупиковая ветвь? Только очень уж живучая и легко приспосабливающаяся ветвь. Слиняли себе в миры, лишенные магии, и давай там скоропостижно развивать не себя — еще чего, над собой трудиться, это долго, сложно, жизни не хватит, нам проще не себя привести в соответствие с природой, а природу под себя подогнать… Не умеем проходы открывать? А пофиг, мы паровоз изобретем, самолет, ракету… Не умеем для огненного смерча просить силу у солнца? А зачем себя, любимого, так напрягать, мы пилота за штурвал — и все триста мегатонн сверху хрясь… вот вам и огненный смерч, после которого не остается и пепла, и земля коркой берется, и песок превращается в стекло…

Ладно хоть платье не рвется, от юбки уже клочья по всем кустам висели бы. Но коленки не казенные, свои коленки, поэтому очень, ну просто до невозможности хочется фонарик или хотя бы кошачье эльфийское зрение. Мы вот рождены, чтоб сказку делать былью, а что такое сказка — не знаем, потому как фантазии не хватает поверить, что сказка и так уже быль, только не под носом, а чуточку в стороне. Никакого всеобщего равенства, конечно… Стоп. А почему это — нету, когда очень даже есть? Вот у эльфов. Равнее некуда. И между собой конфликты несерьезные. И власти особенной над ними нету, анархия — она ведь только в головах бывает, а не в обществе. А если в голове порядок, то начнешь соображать, что, сколько бы у тебя ни было свобод и возможностей, у соседа их ровно столько же, и лучше благополучно пользоваться теми, что бесконфликтны, чем драться за какую-то лишнюю и, в общем, не особенно нужную свободу не с властью — нету власти! — а с соседом…

И в то же время плевать на соседа, если на его дом напали, женщин перенасиловали, мужчин в лучшем случае избили… Ну и что? А люди — лучше? «Моя хата с краю» — это не эльфы придумали.

Или правда так: равновесие в обществе неизменно связано с равнодушием общества? Тоже плохо. Еще хуже, чем философ из Ленки Карелиной, которая, сопя и кряхтя, лезет по кустам, расшибая ладони и колени и цепляясь волосами за ветки, и такая умная, такая умная, что даже заплести волосы сообразить не может.

Лена остановилась и торопливо заплела косу, стянув кончик на двадцать раз перекрученной серебряной цепочкой-резинкой. Идти стало гораздо приятнее, потому что когда дерево или куст выдирают из тебя не две волосинки, а сразу приличный пучок — это комфорта не добавляет…

— Ну вот и ты, — услышала Лена голос, автоматически сунула кулачком в том направлении, попала, ушибла пальцы, то ли в доспех угодила, то ли в зубы, но подумать не успела, потому что ей тоже… сунули кулачком, и сразу светло-светло стало… и погасло.

Сначала вернулся слух.

— Скучно, — вещал голос Корина Умо, — насколько же люди предсказуемы, даже эта твоя подружка. Я, кстати, не уверен, что она принадлежит к человеческой расе. Мало ли что похожа. Ты вон тоже похож, однако не человек, хотя мечтаешь. Как можно мечтать стать человеком?

— Я не мечтаю. Я человек и есть. Суть не в крови, а в мировоззрении.

Голос шута был усталым и равнодушным.

— Мировоззрении… — фыркнул Умо. — Слов-то каких нахватался… Дикари. Ничего своего. Ты можешь мне не верить, но все, что есть у людей хорошего, они получили от нас.

— Могу, — согласился шут, — и не верю. А ты можешь верить, что лучше эльфа зверя нет, только вот рискнешь ли сообщить это дракону?

— Что драконы? Сильны, конечно, только ведь им наши миры — всего лишь курятник. Они здесь яйца кладут, что-то в их мирах не годится для вызревания яиц. И если эти яйца не трогать, то и драконы в твою сторону даже не посмотрят. А ни один эльф никогда не прикоснется к драконьему яйцу. Ну скажи, что привело твою подружку сюда? Каким образом она надеялась тебе помочь, а? Что она может против меня? Дракона позвать? А как, если амулет — вот он, недалеко от нее, но не у нее?

— Тебе не понять, что ее привело.

— А ты объясни. Я догадливый.

— Ты хоть раз слышал такое слово — любовь?

— Слово слышал. Хорошее слово. Менестрели поют. Ну вот он, результат любви. Ты у меня, и она у меня. А ты мне нужен только как инструмент. Она на тебя посмотрит — и сразу ласковая-ласковая станет. А ты посмотришь, как она станет любить меня. Ведь муж твоей мамаши смотрел, как ее любят твои отцы?

Лена приоткрыла один глаз. Второй не открывался и болел. Опять синяк и всю морду перекосило. Шут стоял в десяти шагах от нее, привязанный к кресту — не стеклянному, разумеется. Просто столб, к которому приколочена перекладина. Щека разодрана, кровь уже запеклась, куртка в клочья и тоже в крови…

— Очухалась? — Умо ткнул ее носком сапога в бок. Не пнул. Даже не больно. Так, пошевелил, проверил, живая или нет. — И славно. Мне, знаешь, хочется, чтобы ты все прочувствовала, как следует. А потом иди куда хочешь. Вместе с полукровкой своим.

— Не получишь ты от меня силу, — сообщила Лена. — Никаким путем. Ни любовью, ни страхом, ни яростью.

— Ну да? Получу, милочка, непременно получу. Кто тебе сказал, что твою силу нельзя взять? Что нет такого способа?

— Поистратился, бедный? — посочувствовала Лена. Страха не было. Пока. Она потерла не открывающийся глаз — и от открылся. Всего-то кровь, причем совсем немножко. Может, она сама о сучок ободралась. Саднит лоб. Шут смотрел на нее с отчаянием беспомощности. С болью.

Умо ткнул ее посильнее и очень-очень презрительно бросил:

— Вообразила о себе невесть что… Предназначение у них, видишь ли… Равновесие, видите ли, эти суки поддерживают. Одно у вас предназначение — ножки раздвигать, когда магам надо. Не знала? Ну, тебе простительно, ты новенькая, а эти дуры и забыли… Аиллена она, видите ли… Ну и Аиллена — и что с того? Это, радость моя, означает всего лишь количество силы, какое я могу у тебя взять. А я могу много. И от тебя не убудет, и полукровке останется, хотя ему сила и без надобности. Впрочем, проживет дольше. Пусть живет. И ты живи. Ты мне еще сгодишься. Давай, задирай юбку, или я на этого еще одну кошку напущу.

Кошку? Лена приподнялась и увидела кошку. Только не домашнюю. Размером этак с большую рысь. Или маленького тигра, потому что полосатая. Валяется мешком желто-коричневым, словно из матрацовки сделанным, а голова под невероятным углом к туловищу и глаза остекленевшие. Он же ей ногами шею свернул…

— Не получишь ты от меня силы, Корин, — сообщила она. — Пусть ты знаешь какой-то способ брать. А вдруг я знаю способа не давать?

— Вот и проверим, — буркнул он, возясь с пряжкой на ремне. Затейливая пряжка. С крокодилом-самоедом. Извращенцем, с голодухи грызущим собственный хвост. Или по-кошачьи играющим собственным хвостом. — В любом случае, хоть бабу поимею.

— Бедненький, — сочувственно сказала Лена. — Бабы от тебя бегают или просто у самого по-другому не выходит? Эх, жаль, виагры в ваших мирах нет. Говорят, так поднимает… настроение…

Шут фыркнул, а болотные глаза Умо налились кровью. Надо же, опять угадала. То ли местное унижение для мужиков, то ли шутка удачнее, чем с Гарвином. Что там Виман говорил? Поставила в глупое положение? Это когда он с голым задом удирал от дракона? Ну а Лена причем, не она же в него огнем плевалась?

— Тебе дракон все-таки что-то подпалил? Очень необходимое, да?

Он пнул ее в ляжку, а Лена, нащупав какую-то палку рядом, что было сил двинула этой палкой ему между ног. Реакция у него была эльфийская, увернулся, но не совсем, и конец палки ткнулся ему примерно туда, куда Лена ударила кинжалом некроманта Крона. Чуть выше мужского достоинства… а жаль, что выше.

Эльф витиевато выругался (а что еще мог произносить мужчина в такой ситуации, кроме ругани? а так как говорил довольно долго, то и получается, что витиевато) и поддал ей ногой еще раз, и уже не в ляжку, а в бок. Лена заорала и вцепилась в сапог, дернула, как могла. То ли он не ожидал от нее активных действий, то ли поскользнулся, но взмахнул руками и приземлился на поджаренное место, тут же извернулся, намотал Ленину косу на кулак и запрокинул ей голову до хруста в позвоночнике. А если он прав и изначально Странницы предназначались именно вот для того, о чем он говорит? А потом то ли от рук отбились, то ли просто магам вполне своих сил хватало и это предназначение стерлось из памяти… не без помощи самих Странниц? А они об этом помнят? Или у эльфа мозги перемкнуло: что, мол, за безобразие, я ее хочу, а она не дается?

— Ты! — прошипел он, вставая и поднимая Лену за косу. Больно было — жуть, слезы сами текли в сто ручьев.

— Я! — сипло согласилась она, вяло отмахиваясь. — А что я еще могу подумать? Я повышенной привлекательностью не отличаюсь, а ты так запал, так запал, что такой вывод напрашивается: никто больше тебе просто не дает. О!

«О!» — это было не от восторга и вообще даже не междометие. Это был звук воздуха, выходящего из легких, и, кажется, навсегда. Умо отпустил косу, зато взял Лену за горло. Мужик, которому не дают, в гневе страшен. На зоне насильников, говорят, опускают всем бараком… Вот бы его туда.

За спиной Корина Умо возникло привидение. Шут, с лицом почти белым и аскетично-суровым, с ртутно-сияющими глазами. Магия прорвалась? Но он совершенно не магически коротко рубанул Корина ребром ладони чуть ниже уха. Болотные глаза сначала разъехались, потом закатились, потом закрылись, и эльф даже не упал — просел внутрь себя, свалился пыльным мешком у ног Лены и притих. Лена кинулась шуту на грудь, и он обнял ее так нежно и осторожно, словно она была хрупким цветком, а не высокой и солидной женщиной.

Так они простояли долго, Умо шевельнулся, и шут, не отрываясь от Лены, поддал ему носком сапога по какой-то точке — и эльф притих.

— Домой пора, Рош.

— Но ты не сможешь, — тихо сказал он, — я чувствую, что тебе больно. Позови дракона.

Он протянул Лене ее пояс с драконьей пряжкой и стеклянным кинжалом. Лена кивнула, надела пояс и встала на колени возле эльфа.

— Он еще с полчаса в себя не придет, — сообщил шут. — Ну, может, четверть часа.

— Это хорошо, — одобрительно сказала она, наматывая на кулак коричневые волосы и обнимая ногу шута. Странница, вероятно, и не может сделать Шаг, если ее напинать. Проблема в том, что Лена не Странница. А Аиллене Светлой это не помеха.

Нет. Помеха все-таки. Вместо того чтоб очутиться в своей комнате возле разгневанного Маркуса, они оказались в проулке между двумя рядами каменных домов. Все равно Тауларм.

Шут огляделся, опустил глаза, сообразил, что Лена обхватила его ноги, словно вымаливая что-то (штаны были разодраны кошачьими когтями и пропитаны кровью) и опустился на колени рядом с ней, крепко-крепко обнял, не забыв попутно сунуть согнутыми пальцами Корину Умо куда-то в область ключицы. Сколько они простояли, обнявшись, прижимаясь друг к другу, как когда-то в лесу, после выяснение отношений, сто лет назад? Вечность? или целую минуту? Время субъективно.

Перл мудрости Аиллены Светлой. Где писари, чтоб начать ее жизнеописание с этой гениальной мысли? А разве не так? Сколько ж лет Ленке Карелиной — тридцать восемь? Или тридцать восемь плюс пятнадцать минус хороший цвет лица плюс седина минус классные эльфийские кремы? Сколько лет Рошу Винору — тридцать три или тоже плюс пятнадцать минус настоящие друзья плюс год бродяжничества плюс разочарование в тех, кому верил, минус любовь? Сколько прошло времени — пятнадцать лет или пятнадцать минут? Время — субъективно!

— Ох и наподдаю я тебе! — пообещал Гарвин.

— Мечтай, — разрешила Лена, неохотно отцепляясь от шута. — Знакомься — Корин Умо. Надо?

Гарвин свистнул громче Соловья-Разбойника. Прискакали эльфы, начали вязать собрата, поднимать Лену и поддерживать весьма ободранного шута…

Маркус не начал драться. Обнял так, что ребра захрустели, голову ее к плечу прижал и замер. Что Лене оставалось? Правильно — ответить тем же.

— Я тебя так люблю, Маркус.

— Дура, — пробормотал Маркус ей в волосы, — ну какая же ты дура… Разве можно так — одной в никуда? А случись что, мы б ведь ничего и не узнали…

— Тебе так хочется умереть со мной вместе?

— За тебя, дура. И уж точно — раньше тебя.

Гарвин помогал шуту раздеваться, тот, морщась — и тут же морщась от того, что гримаса тоже причиняла боль, стянул куртку, рубашку. Гарвин снял с него сапоги, вытряхнул из штанов и восхищенно произнес:

— Хорош! Аиллена, только не в обморок! Не помрет. Можно даже не исцелять. Тут крови больше, чем ран. Ты что, брат, с кошкой дрался?

— С кошкой, — признался шут, — размером с рысь. Полосатой. Этот меня придушил сразу. А там, у себя, руки врастяжку к кресту привязал… А ноги не стал. Так что я отпинался…

Гарвин присвистнул:

— Со связанными руками от мангата отбился? Уважаю… У него ж зубы что ножи.

— Зубами не достал. Когтями только. Я ему шею свернул. Ногами захватил в «ножницы» и свернул. Ой. Гарвин, больно.

— Конечно, больно. Предлагаешь не трогать совсем? Может, хотя бы промоем раны? Водичкой?

— Не издевайся, — смущенно улыбнулся шут — Я так…

Лена высвободилась и начала деятельно помогать Гарвину, и пропомогала ровно до того времени, пока он не увидел у нее кровь на лице, то есть целую минуту. Все внимание мгновенно переключилось на нее — тут же сняли платье, не стесняясь большого стечения народа, но не обнаружили ничего, кроме трех синяков — на ляжке, на боку и на животе. На лбу обнаружилась ссадина, которая могла образоваться и от удара, и от невовремя подвернувшегося сучка… Тем не менее Лену тут же затолкали под одеяло, предварительно вымазав ее же собственными бальзамами, и только потом приступили к излечению шута. Лене ужасно хотелось, чтобы его исцелили, но Гарвин с Арианой, исследовав царапины, решили, что все это ерунда (конечно, куда страшнее, когда у Светлой лобик поцарапан и пара фингалов да ободранные коленки), помазали в четыре руки, перевязали, напоили лекарством и уже только потом Ариана аккуратненько тонкой иглой зашила три глубокие раны: на щеке, на голени и на предплечье.

Маркус сел на край кровати.

— Даже шрамов не останется, — утешил он, — это магическая мазь. Правда. Ты не волнуйся, Ариана знает, что делает.

— Заступайся за нее, — проворчала Лена, — знаю я вас, за свою бабу немедленно заступаться начинаете… А тут хоть умри.

Маркус засмущался, конечно, малость демонстративно, однако что-то этакое Лена в нем задела. Может, простое мужское тщеславие: ну как же саму Властительницу «своей бабой» назвали. У самого-то Маркуса язык бы никогда не повернулся: он был истинным уроженцем Сайбии, где уважение к женщине воспитывалось в любом сословии — от бродяг до королей. Но лестно ему было Не каждого ж сама Ариана дарит своим вниманием! И вообще не так чтоб вообще кого дарит-то! Ну и что что не любовь? Не дети. Оба, что важно. Лена прижала его голову к груди и чмокнула в макушку.

— Где Умо?

— Ты б лучше спросила, где Владыка, — неприятно хмыкнул Гарвин.

— Ясно. Вообще-то я его тебе обещала.

— Не здесь же, — огорченно вздохнул эльф. — не поймут. Ну, ты пришла в себя? Чем тебя — ремнем или розгами? Выбирай, я сегодня добрый.

— Ладно тебе, — проворчал Милит, беря руку Лены в свои. — Она сделала то, что должна была.

Лена вдруг подпрыгнула, приведя всех в замешательство.

— Рош! Но ты же был привязан!

Шут посмотрел на свои запястья, покрасневшие, стертые, с кольцом ссадин — он пытался вырваться, он повисал на руках, отбиваясь ногами он дикой кошки. Он не мог порвать веревки. Корин Умо был кем угодно, но не идиотом.

— Пошли вон все, — вдруг металлическим голосом скомандовал Гарвин, и, что удивительно, даже Милит с Маркусом безропотно вышли. Гарвин поводил ладонями вокруг головы шута, начал медленно опускать руки, словно сканируя его тело, и перестал, остановившись взглядом на гномской цепочке. На пустой цепочке. Амулета на ней не было. Шут, с интересом наблюдавший за его манипуляциями, вопросительно поднял глаза. Гарвин выглядел ошеломленным. После недолгого молчания он прищелкнул пальцами — и воцарилась жуткая космическая тишина. Шут оторопел:

— Что? Что я такого сделал?

— Амулет где?

Шут посмотрел вниз и удивленно ответил:

— Не знаю.

Гарвин поднял с пола его окровавленную рубашку, которую еще не успели выбросить (даже рачительные эльфы не брались за починку изодранной в клочья одежды), вывернул ее наизнанку и понимающе кивнул.

— А вот он. — Он продемонстрировал им более темные пятна. Словно поверх крови сажей запачкано или пеплом. Шут склонил голову и выразительно не понял. Гарвин сел на стул и устало произнес: — Ты удивил меня так, как я не удивлялся никогда. Ты даже не понял. Даже не заметил. Ты разнес в пыль амулет, который убивал твою магию.

— И что это значит?

— Только одно — ты маг. Случилось то, чего я опасался, стихийный выброс магии. Веревки, которыми ты был привязан, наверняка просто испарились, как вода с раскаленной плиты.

— Но ты говорил, что это нечто страшное.

— Потому я и удивлен. Ты не только жив, ты даже… Что ты сам помнишь?

— Что очень хотел оказаться рядом с Леной и дать по шее этому эльфу. Ну и… оказался и дал.

— Как?

— Как дал — помню. Как оказался — не очень. Просто вдруг раз — и стою у него за спиной.

— Аиллена, у него глаза были какие?

— Какие надо! — сообщила Лена. — Расплавленное серебро. Ртуть.

— Расплавленное? — вмешался в из разговор голос Лиасса. Ну да, что ему защита Гарвина.

— Расплавленное. Живые. Они будто кипели.

Лиасс подвинул стул, сел рядом и обыденно сказал:

— Ну что, Аиллена, твои Пути пока откладываются. Пора учить твоего полукровку. Магия прорвалась.

— А… — начал шут и замолк. Переваривал. Неужели на щеке останется этот шрам? Нет, ей-то он с любыми шрамами сойдет, но все равно, жалко, не вояка он, ему не нужны рубцы на лице.

— Пройдет, — успокоил Гарвин, снова догадавшись, о чем она думает. — Не останется следов. Сотрутся со временем. Ариана взяла магическую мазь. Это лучше всего при не самых серьезных ранах.

Шут встал со своего кресла, ничуть не смущаясь, что абсолютно гол (трусы у него тоже были в крови, натекшей с глубоких царапин на боку), неверной походкой добрался до кровати и влез под одеяло, пояснив:

— Холодно. А чему вы собрались меня учить?

— Сущей ерунде, — фыркнул Гарвин. — Умению управлять магией.

Шут прижался к Лене, очень осторожно, чтоб не дай бог, синяка не разбередить, обнял. Его била дрожь, и Лена сильно предполагала, что вовсе не от холода.

— Знаешь, Гарвин, — пожаловался он, — мне отчего-то вовсе не смешно. Это, что ни говори, слишком большая перемена.

— Ты привыкнешь, — пообещал Гарвин. — И тебе понравится. Это так замечательно… Я не смеюсь над тобой, понимаешь. Я за тебя радуюсь.

Шут утомленно прикрыл глаза. Через минуту Лена поняла, что он спит, сделала страшные глаза — и ее поняли, замолчали, ушли оба, правда, вместо них приперся Гару, обиженно поскулил — не пускали на законное место! — и разлегся меховым ковриком у кровати. Шут спал, нервно вздрагивая во сне и тут же расслабляясь, и его мерное дыхание в конце концов усыпило и Лену.

Мало того что монумент уродливее не придумаешь, так ведь и окружающие строения не лучше. Ну обозвать мэрию памятником архитектуры — это уж совсем сюр. Лучше уж любую хрущевку-панелку. Или сто лет не ремонтированную «книжку» приборостроительного завода имени главной фигуры монумента. Или родной институт — что сталинка, что послесталинка, одно безобразие. Или вот Совнархоз — уж такие там колосья на фронтоне весомые… или там не колосья. Забыла. Начисто забыла за столько лет. Или, скорее всего, никогда не знала. Из серии холмсовского: «Сколько ступенек в этой лестнице, Ватсон?» Примелькавшегося не замечаем. Имеется там какая-то чудовищная лепнина над колоннами, а в те времена что лепили — плоды да колосья в окружении звезд и сельхозорудий — серпа, например…

Не самый плохой город, обычный, нормальный, без единой стоящей достопримечательности, разве что вот Оперный, шумный город, грязный, серый, только все равно не плохой. И не хороший. Как те колосья — привычный, все равно никуда не денешься, да и стоит ли — деваться. Конечно, скажем, Питер во сто крат красивее, да тамошним аборигенам и расстреллиевские дома — что сибирякам хрущобы. Обыденно.

Заурядный российский город. Глубинка, претендующая на местную столичность. Третий по населению. Третий по размаху — чисто площадному размаху, бестолково раскинулся на огромной территории. А нам что, у нас, известно, такая ширь, куда ни глянешь — все Сибирь, места хватает, что уж нам тесниться. Зато теперь — точечная застройка, элитным жильем, но столь же убогим снаружи: то кирпич облицовочный белесыми разводами покрывается, то красивенькая импортная пластиковая обшивка покрывается толстыми слоями несмываемой грязи и сажи…

Заурядность — главная характеристика. Интересно, другие Странницы из таких же городов? Не из ярких столиц, не из славных былым полустолиц, не из совсем уж захудалых Задрюпинсков, а из таких вот больших серых и обычных городов? Каковы города, таковы и сами.

И это — свое? Это родина? Она самая, зараза… Забытая, но незабываемая. Ностальгию не выдумали, но возвращаться, чтоб полюбоваться покрытым пылью Ильичом или свежепокрашенным, но уже посеревшим новым «офисным» зданием с зеркальными стеклами — только вот так, во сне. А кстати, зеркальные стекла или нет? Взяли моду…

Сон. Сплю и вижу. И знаю, что сплю, но все равно с места не сойду, даже во сне. На всякий пожарный случай… А что все-таки сколачивают там, возле монумента, что невнятно искрится в воздухе…

Фу… и правда только сон. Даже не кошмарный.

Губы шута коснулись ее плеча.

— Почему не спишь? — напустилась на него Лена. — Скажешь не устал? Или чувствуешь себя хорошо?

— Устал, — удивился он, — только я уже выспался. Честное слово. И чувствую себя хорошо, хотя не должен. Раны-то пустяковые, конечно, но надоедливые…

Лена внимательно исследовала его обклеенный эльфийскими пластырями торс, перевязанные руку и ногу. Кровь нигде не проступала. Нет, не хочу, чтобы у него на щеке был шрам. Придает какой-то недобрый вид.

— Я слушал, как ты спишь, — сообщил он. — Лучше музыки — твое дыхание в тишине.

— Ты правда ничего не почувствовал, когда…

— Когда магия вырвалась? Нет. Просто я был у этого столба, и вот я уже около эльфа. Даже подумал, что это игра воображения. Я и сейчас ничего не чувствую. Зря они говорили, что магия другая? Может, как твоя? Ты ведь тоже ничего не чувствуешь. Как ты? Больно?

Лена прислушалась.

— Нет. То есть вообще.

Шут откинул одеяло, внимательно осмотрел никуда не девшиеся, но заметно сменившие цвет синяки и глубокомысленно предложил:

— Давай будем считать, что я чувствую себя хорошо благодаря твоей силе, а ты себя чувствуешь хорошо благодаря неизвестно чему. То есть моей якобы магии.

Лена хихикнула, и он тоже.

— Не якобы, Рош, у тебя и правда глаза… Я была на руднике, видела, как серебро кипит. Похоже.

— Булькало? — очень серьезно осведомился шут. — Не могу я в это верить. То есть вроде и верю — зачем бы мне врали, а? Только это происходит не со мной.

— Ну так и я все еще несу документы на подпись… Нет, целоваться не будем, у тебя щека разорвана.

— Зашита уже, — обиженно проворчал шут. — Зато мы Корина Умо поймали. Все равно Владыка с ним ничего не сделает… Ты ведь хотела не просто в Путь, а куда-то в определенное место? Туда, где была война? Где Олег?

— Ага. Но либо ты учишься у Гарвина, либо мы сидим здесь.

Шут долго усердно думал: морщил лоб, тер висок и зачем-то вращал глазами. Чтоб смешнее было.

— Сначала сидим здесь, потом меня учат Гарвин и Милит. Хотя из Милита учитель… Он меня бить будет.

— А Гарвин не будет?

Шут обреченно вздохнул.

— Гарвин меня будет драть розгами, а Милит — в челюсть… А если серьезно, из него учитель никакой. Вспыльчив, во-первых, не способен объяснить то, что ему кажется простым, во-вторых. Лена!

— Что?

— Главное — что я тебя люблю. Остальное — чепуха. Лишь бы мы были вместе.

Он повторял это так часто, словно пытался кого-то убедить. Самого себя?

— Нет, — словно подслушал он, — я в этом как раз уверен. Это истина.

— Значит, ты уговариваешь меня?

— Нет, — подумав, ответил он, — ты тоже это понимаешь. Просто мне хочется об этом говорить. Или даже орать. Выйти на главную площадь Тауларма или Сайбы, попросить Кариса усилить голос и завопить, чтоб все на полдня пути вокруг услышали.

— Всего на полдня?

— А если дальше, то самые ближние могут оглохнуть. Ты есть не хочешь? Мне кажется, я умру от истощения. В животе даже уже не бурчит. В нем чавкает. Он начал есть сам себя. Я сбегаю на кухню?

— Вместе сбегаем, — решила Лена. Они встали — вот сейчас бок заныл. И аппетит пропал при виде синяка посреди живота. Но Лена приказала себе вести себя хорошо и не капризничать, силу воли воспитывать и немедленно пойти хотя бы чаю с пряником… или с двумя… нет, лучше с тремя пряниками…

Она надела первое, что попало под руку, — старое-престарое зеленое эльфийское платье. Старое оно было годами, а по виду еще вполне ничего. Здорово, что здесь мода существенной роли не играет. Ну модно в нынешнем сезоне голубое, а не зеленое, и пояса не узкие, а широкие и с бантом посередь пуза, или шаль на плечи набрасывать — вообще визг и писк… А покрой платьев тот же — облегающий верх, свободный, не стесняющий шага низ, у кого шире, у кого уже, но чтоб верхом можно было ехать и ногами сверкать не выше коленок. А уж мужчины и подавно…

Шут натянул последние свои штаны и предпоследнюю рубашку, осторожно заправил ее в штаны и застегнул ремень с кинжалом в ножнах. В доме Владыки. Демонстрация, однако. Близнецы обидятся смертельно, хотя, может, ему вооруженному просто спокойнее?

Дом в основном спал. Солнце, конечно, уже встало, но, во-первых, оно вставало очень-очень рано, а во-вторых, здесь не фермеры жили. Конечно, черные эльфы провожали их взглядом из-под полуприкрытых век, промчался куда-то юноша-гонец — значит, Лиасс уже встал… или еще не ложился.

Кухня располагалась в полуподвале, и там еще тоже никого не было, только, отчаянно зевая, разводила огонь повариха, готовившая еду на всех — у Владыки не было персональной кухарки и персонального питания не было, он ел то же, что и гонцы, охранники, уборщицы и все прочие обитатели этого дома. Лена и шут разжились вчерашним хлебом и холодненькой простоквашей и тут же, на краешке огромного стола, уничтожили добытое. Шут слегка повеселел. А ведь и Гарвин с Милитом после применения серьезной магии отличаются повышенным аппетитом. Им выдали еще несколько пряников и кувшин со свежевыдоенным молоком, но это пить Лена отказывалась категорически, поэтому они вернулись к себе и она начала возиться с чаем и как раз сожалела об отсутствии чудесных самоотключающихся чайников, закипающих за три минуты, когда пришел расхристанный Владыка и, мимоходом прикоснувшись к чайнику, обеспечил Лену кипятком. Сам он предпочел парное молоко. Не ложился. Растрепан (что удивительно при его послушных шелковых волосах), утомлен и рубашка из штанов местами выбилась. К тому же босиком.

— У нас неприятности, — возвестил шут с набитым ртом, — надо полагать, Корин Умо сбежал.

— Сбежал, — кивнул Лиасс. — Точнее, исчез из закрытой охраняемой комнаты.

— Слышал я, некоторые маги умеют открывать проход… Прости, Владыка.

Под взглядом Лиасса и Лене стало неловко. И она не сообразила, что от магии комната тоже… охранялась.

— Это Кристиан, — сообщила она. — Не спрашивайте, кто он такой, что из себя представляет, как выглядит, но именно он обучил Умо некоторым штучкам.

— Это ничего, — улыбнулся Лиасс, и поежился даже шут, — ему пока затруднительно будет воспользоваться своими умениями.

— Ты можешь что-то сделать с чужой магией?

— Я очень многое могу. Поверь наконец.

— А если Кристиан…

— Аиллена, у Умо магия несколько иная, отличается от моей, но Умо — эльф. Изначально его магия эльфийская. А Кристиан не эльф.

— А надолго ты его… кастрировал?

Лиасс хохотал так, что разбудил Маркуса. Тот просунул всклокоченную голову в дверь, прошлепал к столу, решительно налил полную кружку молока, выхлебал ее всю и спросил:

— А мне посмеяться можно?

— Хорошее выражение, — одобрительно кивнул Лиасс. — Лишить эльфа магии… таким образом — это и правда все равно, что кастрировать. Нет, шут, ненадолго. Лет через пять-семь она начнет возвращаться. Исходная, эльфийская. А та, другая, осталась при нем. Только она вовсе не такая мощная, потому что искусственная. Чуждая.

— Теперь он точно постарается тебя убить.

— Ну тогда магия не вернется к нему никогда. Некому будет поддерживать заклятие. И он это знает.

— Сбежал? — дошло до Маркуса. — И почему я не очень удивляюсь?

— Потому что ты умный.

— Я? — удивился Маркус, вызвав у Владыки еще один приступ буйного веселья.

— А ты выглядишь не очень, — сказала Лена. — Вот круги под глазами и вообще…

— Сказать тебе, чем я был занят последние два часа? — покосился на нее Лиасс. — Или сама догадаешься? Шут твой тоже не всегда по утрам бодр и свеж.

— Ты знаешь, что такое Кристиан? — дотошно прищурился шут. — И нам, конечно, не скажешь.

— Я скажу, — проворчала Лена. — Есть некая раса, которая превосходит эльфов примерно, как эльфы превосходят людей. Правильно?

— Раса такая есть, только я имел в виду драконов, а не Кристиана, — улыбнулся Лиасс. — Ну что, Рош Винор? Пора начинать становиться магом? Закрой рот, пожалуйста, Маркус Гарат. Я думаю, ты имеешь право знать.

* * *

Лена иногда на их занятиях присутствовала, иногда нет, в основном если просил прийти шут. Ее присутствие его утешало, когда что-то не получалось. Лиасс был учителем от бога, Гарвин, естественно, нет, но, как ни странно, под руководством Гарвина у шута получалось лучше. Что получалось — она не спрашивала. Захотят — скажут, не захотят — их проблемы. Она не знала, что умеет Милит, и с каким количеством вооруженных противников может справиться Маркус. Она о себе-то мало что знала.

Так что пока шут предавался медитации под началом эльфов, Лена занималась тем же сама с собой. То есть, конечно, ни о какой концентрации и прочих их штучках речь не шла. Она просто довольно много думала о себе как Светлой и о Странницах как источниках энергии и поддержательницах равновесия. Версия Корина Умо показалась ей довольно убедительной… Кто знает, может, изначально Странницы такими и были. Или такие, как Умо, использовали их только в этом направлении. А со временем Странницы перерешили. Не восставали, кишка тонка (самокритично понимала Лена), но бесконечно подпитываться энергией никому не надо, Странницы разбредались, Странницы научились контролировать эту свою энергию, Странницы вынудили миры забыть о «предназначении». Может, их одиночество в Пути поначалу было нацелено на это забывание: какая сила, да гляньте только — воплощенная одиночка, непривлекательная, платьице неказистое, рылом не вышла, фигура того и вообще, считай, старухи. И получилось.

В общем, главное — верить? Ага. Шут на эту тему не заговаривал, может, пропустил мимо ушей. Не принял всерьез или принял за шовинистское высказывание: дескать, все бабы годятся только на то, чтоб ноги раздвигать… Гадость. Вообще, Лиасс мог бы на него еще одно заклятие повесить, то самое, которым Милит держал кучку эльфов в том раю. Чтоб неповадно было на баб кидаться с дурными намерениями. очень жаль, что не повесил… Им, магам, хорошо, а на Лену как раз магия не действует, а вот грубая физическая сила — очень даже. И уж сейчас у Корина Умо на нее не один зуб, а уже два, покрупнее, чем у дракона.

Потом, уже зимой, Лена все-таки поинтересовалась, не слышал ли Владыка чего такого. Владыка удивился искренне: нет, не слышал, да глупость тупого самца, выкинь из головы, как можно использовать то, что появляется в мире очень редко, почти случайно и уж точно без всякой закономерности? Получалось. что тыщу лет и даже больше этого не было. По крайней мере в Трехмирье. Корин Умо старше Владыки? Или дело опять в Кристиане?

Она спросила и дракона — тот долго смеялся. Смех дракона в телепатическом варианте звучал своеобразно, но вызывал головную боль. Мур тоже не слышал. О Кристиане говорить отказался: всему свое время, много хочешь сразу узнать, Кристиан тебя не убьет, и шута твоего тоже не убьет, и вообще отвали, дура, надоела.

Потому она спрашивать перестала и позволила своим мыслям плавать хаотично. Как всегда. Последовательный думательный процесс не был ее сильной стороной. Ну, ладно, сила (магия, энергия). Одной заурядной женщине дано больше, чем всему ее миру, но одного дано — этой самой силы (магии, энергии). А остального как не было, так и нет. А что? Бывает. Джек-пот тоже, случается, выигрывают, и даже в спортлото угадывают шесть цифр из скольки-то там. А раз на кого-то выигрыш падает, то может упасть и на Ленку Карелину из Новосибирска. Упал. И действительно оказался выигрышем. Джек-пот сидит сейчас и старается сконцентрироваться, чтобы… ну, скажем, заклинание выучить. А приз спортлото действует на нервы, водя точильным камнем по лезвию кинжала. Что они видят в ней — дело десятое, за столько лет сто раз могли разочароваться и уйти, но не разочаровались же.

Думать о себе в стиле «Дарующая жизнь» упорно не получалось. Хорошо им всем, кому привычны простые правила этих миров с магией, эльфами и драконами. Хотя разница-то в чем? В общефилософском смысле, что дома все подгонялось под свои представления и понятия, что тут — один в один. Что-то непонятное? Магия, ясное дело. Она своей магией делится? Совсем необыкновенная, мы щас перед ней на колени — хрясь! лбами об пол синхронно — стук! верны до гроба (или костра), забирай мою жизнь и делай с ней что хочешь, велишь повеситься — пойду и повешусь, хотя и удивлюсь безмерно.

Думать в стиле «Приносящая надежду» — и подавно никак. Слишком эфемерно, не зря ж она поначалу шуту Фрая цитировала, но он так и не поверил, что надежда — глупое слово. То есть в глупость, может, и поверил, однако вот она — надежда, прикоснуться можно, и вообще весь смысл жизни в служении ей. А остальное — мелочи. Одному отец родной готов петлю на шее затянуть. Второй наплевал на то, что ему в юности еще жизнь покорежили те, кого он если не любил, то чтил. Третий готов бросить все и всех и уйти за ней, не оглядываясь… А четвертый просто Маркус, не задумывается особенно, потому что прожил слишком много для человека и живет, как живется, потому что мирозданию наплевать, что он насчет этого мироздания думает. Самый понятный из всех.

Мирозданию — наплевать.

* * *

Кристиан объявился в разгар зимы, и объявился очень нагло: окликнул Лену прямо в больнице, где она проводила большую ревизию травам. Больных не имелось, доктора разбежались, оставив усидчивой Лене скучную работу.

— Ты только не оглядывайся.

— А то что? — не оглядываясь, спросила Лена недружелюбно.

— Ничего. Но я бы не хотел, чтобы ты меня видела. Это не угроза, это просьба.

— Ну, не оборачиваюсь. Что дальше? Извиняться за ученичка пришел?

— Ты поняла? Или это сарказм?

— Это сарказм.

Как ни напрягалась Лена, она не слышала никаких признаков его присутствия — ни движений. ни шагов, ни дыхания. Привидение. Или проекция. Типа голограмма. Энфешка вместо фэнтези.

— Прости за Корина. Не его прости, меня. А у тебя разве так не бывало: тот, на кого ты возлагаешь вполне определенные надежды, их не оправдывает, делает чуть не все наоборот, а ты все равно ничего не можешь, потому что учитель, потому что взял на себя ответственность за него, потому что привязан к нему…

— Не бывало. Но в книжках я о чем-то таком читала.

— И чем кончаются книжки?

— Либо учитель убивает ученика, либо ученик учителя.

— А если это невозможно?

— Вы бессмертны?

— Нет… то есть в какой-то степени… В общем, Корин не сумеет меня убить. А я не смогу убить Корина, потому что он теперь часть меня.

— И как тебе его планомерное уничтожение мне подобных любой ценой?

Он долго молчал, Лена уж подумала — ушел, вернулась к травам, но он все-таки ответил:

— Ты вернула мне надежду на то, что все переменится.

— Книгу Лены читал, — фыркнула Лена. Он поправил:

— Писал. Подожди со мной спорить. Ты уже несколько раз давала Корину окорот. Ты убила его брата. Ты говорила с Виманом… а Виман из них самый разумный.

— Больше всего мне нравится, что я убила его брата.

— Твои спутники — всего лишь твои руки, Светлая.

Лена чуть было не швырнула за спину тяжеленный пестик, но разве Кристиан не был прав? Они ее руки, ноги и головы. Если не по ее приказу или просьбе, то только для нее. Она убила одного из братьев.

— И представляешь, мне вовсе не стыдно.

— И не должно быть. Возмездие не есть убийство.

— Разве мы боги, чтобы распоряжаться возмездием?

— Боги? — повторил он и пропал. Вроде ничего не изменилось, но Кристиана уже не было. Величайший маг, которого в каком-то мире сочли богом? Или он сам счел себя богом? Доля истины есть. Бог может то, чего не могут остальные, чего больше никто не может. И убить его суметь трудно. Но можно?

А собственно, зачем? Он ничего не сделал. Даже если опрометчиво выпустил в мир таких вот ученичков, целью жизнь поставивших искоренение людей — пусть даже ценой гибели эльфов. Параноики.

* * *

Времени, которого, казалось бы, было полно (на службу ходить не надо!), не хватало. Слушая Ариану, Лена с тоской думала, что ей точно не хватит жизни, чтобы стать нормальной лекаршей. Тоска, правда, не мешала все запоминать, а руки в это время автоматически смешивали травы в должном количестве, добавляли выварки из корней ровно столько, сколько требовалось, замешивали мазь необходимой консистенции. Ариана не стеснялась одергивать Лену при ошибках, могла и по рукам шлепнуть назидательно — и, в общем, правильно, это не бумажки перекладывать, тут ошибаться нельзя. И в то же время Ариана легко оставляла больницу на Лену, и Лена справлялась там, где вообще можно было справиться без магии или без хирургии. Вот этого она боялась до дрожи в животе. Зашить — это она еще могла. Но вот разрезать — никогда и ни на что. И Ариана не настаивала, хотя сама вполне могла взять в руки хирургический нож.

Кроме больницы ее постоянно мордовали Маркус и близнецы. Лена каждодневно либо ножи бросала в мишень, либо кинжалом махала, либо с видом Артемиды натягивала лук… А проку-то? Если мишень отодвигали на пять шагов, ножи ложились кучно. В радиусе метра от нее. Кинжал у нее был самый настоящий, тот, стеклянный, а у тренеров — вообще ничего, но ей ни разу не удавалось даже поблизости от них лезвием чиркнуть. Причем ничего не менялось, если вместо острого кинжала ей давали просто палочку. И не лень же им было учить такую бездарь. В книжках герои становились Мастерами клинка через полгода тренировок (что вызывало презрительный смешок у Маркуса), из лука (или пистолета. без разницы) через неделю садили в одну точку, а у Лены день, когда из десяти стрел три попадали близко к центру мишени, за праздник считался.

А еще она учила эльфийский. Правда, не в школе — была в Тауларме такая специальная школа для людей, которые изучали эльфийский, учеников было не так чтоб много, но люди никогда не рвались учить этот язык. Нужды не было — все эльфы знали язык людей, а эльфийский — сложный. Жутко сложный. Лена училась хотя бы понимать — воспроизвести это она не могла за полным отсутствием слуха и музыкальной памяти, а интонация там значила куда больше, чем в русском.

В итоге получалось, что она весь день крутилась так, что порой поесть было некогда, но за этим свято следил Маркус. Он обязательно собирал их за столом, если не всех пятерых то хотя бы троих, порой присоединялся кто-то еще, и это были лучшие часы за целый день.

Здоровье последних эмигрантов из Трехмирья, вопреки опасениям дракона, было вроде и ничего, в здоровом воздухе, с чистейшей водой и отличным питанием они еще до нового года потеряли облик аскетов. Даже глаза повеселели. Адаптироваться у них еще не получалось, хотя человеку не мешали эльфы, а эльфа не раздражали люди. Ничего. У Паира и Вианы тоже не получалось, а теперь даже Виана оттаяла, специально приезжала с фермы, чтобы с Леной поздороваться, и Лена ее чуть узнала — в юной девушке мало что осталось от маленького звереныша. Даже Гарвин попривык к отсутствию войны и присутствию людей. Эвин Суват устроился помогать в кузнице, решив, что солдатской службы с него точно хватит. Кармин взялся писать историю Трехмирья. Может, она никому и не нужна была, а рабочие руки пригодились бы скорее, но никому не пришло в голову попрекнуть его в «безделье». Он был менестрелем, потерявшим желание петь, и это было для эльфов чем-то страшным.

* * *

Снова появлялся Кристиан, но так же никакого разговора не получилось, и зачем он приходил, Лена не поняла. Пять минут ни о чем. Просьба не поворачиваться. Вопрос — почему. В ответ вопрос: боишься? Нет. И правда не боишься… А почему поворачиваться нельзя — боишься? Тебя — ну что ты, нет, и вовсе не потому, что ты ничего не сможешь сделать, ты не захочешь, потому что ты даже лютых врагов, даже Корина Умо убить не хочешь, хочешь только обезвредить… А как там у Корина дела без магии, или ты ему магию вернул? Вот еще, буду я этим заниматься, но не обольщайся, у него не один вид магии, чем он, собственно, и опасен. И ушел.

* * *

В Путь они отправились, когда подсохла земля. Если честно, особенной потребности Лена пока не ощущала, да и остальные вроде были при деле. Зато возникла уверенность, что не стоит баловать одну только Сайбию своим светлым обликом. Надоело. А как не надоело им, что эльфам, что людям, — вопрос вопросов. До чего дошло — крестьянам не лень было по снегу ехать в Тауларм якобы что-то купить или продать, а на деле — поглазеть на Светлую, а если повезет — еще и благословение получить. В основном от этого Лена и убегала. Больше всех радовался, наверное, Гару, хотя ему-то что — какая разница, в каком мире с ликующим лаем носиться во густой траве, но он просто визжал от восторга и падал на спину, когда понял, что они уходят из города. Или опять испугался, что его оставят одного, дурачина, разве ж было когда такое.

Шут прихватил аллель, огрызаясь на реплики Милита. Лена привычно собрала милые сердцу вещички (так они официально и назывались, хранились в отдельной шкатулке в Ленином рюкзачке, и нести их она никому не доверяла), мужчины нагрузились палатками, одеялами и прочими необходимыми вещами, и снова получилось вовсе не много, у Милита меч, наверное, весил больше, чем заплечный мешок.

Глаза горели у всех, даже у старательно прикидывавшегося равнодушным Гарвина. И пусть миры похожи друг на друга, все равно интересно. Даже когда они лезли по горам, сбивая в кровь ноги даже в сапогах, расцарапывая руки и вообще все, до чего могли дотянуться местные кусты да деревья. Мужчины поглядывали на Лену исподтишка: когда терпение-то кончится? Терпение кончалось, но уверенность, что сказать козой из мира в мир при малейшей трудности нельзя, не исчезала, потому Лена выбивалась из сил, пыхтела и тихонько поскуливала, наткнувшись на очередную колючку, но шла. Она определяла общее направление, а частности уже были за ее верными следопытами. Они понимали, наезженная дорога или нет, стоит ли сворачивать или надо топать прямо, легко ориентировались в лесу или в горах — хоть по солнцу, хоть по звездам, то есть если решено было идти на юг, они не сбивались на западное направление.

Горы были высоковаты. Даже весьма. Со снежными шапками, кручами, пиками и прочим, но нюх Маркуса вел их к перевалу. Каким-то чудом он различал тропу, даже когда кончилась любая растительность, когда кончились даже камни и кругом засиял снег. Глаза болели. Лена щурилась до того, что начинали ныть покрасневшие веки. Эльфы смотрели на людей сочувственно: почему-то они и на слепящую белизну реагировали нормально. Наверное, в их глазах был какой-то регулятор контрастности и яркости. Шут на очень большом расстоянии умудрился подстрелить нечто козлоподобное, а Милит сбегал и принес. Дров не было никаких, а есть сырое мясо Лена не собиралась, но никто и не намеревался этого делать: Гарвин зажарил куски мяса с помощью магии, нагрев плоский камень. Отбивные получились очень даже ничего.

Каким-то чудом они предчувствовали трещины, скрытые снегом. В один прекрасный момент уперся Маркус: не пойдем дальше — и все, здесь переждем, а чего переждем — не знаю. И когда примерно через час перед ними с нарастающим воем и грохотом пронеслась снежная лавина, эльфы посмотрели на него с уважением.

Вниз идти было еще труднее, но только первые несколько дней, потом тропа становилась все явственнее, потом все ровнее, а потом они оказались в ущелье — высокие почти идеально гладкие скалы, будто какая-то сила разрезала их, как горячий нож разрезает масло. Красиво здесь было почти фантастически, потому что сказы в разрезе оказались разноцветными и переливались под солнцем, а чахлая зелень внизу была бледной-бледной, как любимое Ленино платье. Дно ущелья было устлано гладко окатанной галькой. Наверное, прежде здесь было русло реки, и Лена все не могла выбрать себе камешек посимпатичнее на память, а на каждом привале мужчины стаскивали ей целую кучу разноцветных камешков, пока наконец Маркус не нашел нечто красоты необыкновенной: в темно-красном прозрачном и тщательно отшлифованном природой самоцвете искрилась серебристая многолучевая звездочка. Дружно решили, что именно это и надо складывать в шкатулочку, и вообще чем черт не шутит — может это и вовсе драгоценность, вставить потом в оправу — и на шею. Амулет Владыки? ну если Владыки… а это красивей.

Ущелье кончилось тоже как-то сразу и начался величественный лес. Тропа, впрочем, никуда не девалась, так что идти было почти удобно. Лена старалась держаться поближе к Маркусу, потому что кровососущие твари в этом лесу превышали размерами любого виденного Леной комара. Да и эльфы в сторону не отбегали, тем более что еда сама лезла под ноги в виде большого количества грибов и здоровенных, с кулак, орехов. Грибы они жарили, а орехи мужчины раскалывали камнями, и ел их даже Гару. Впрочем, он при необходимости ел все.

Милита комар цапнул в висок — разнесло всю физиономию, заплыл глаз, только примочка на всю ночь и вернула ему человеческий, то есть эльфийский облик.

И лес кончился так же, как горы — словно его отрезали. Отойдя примерно на полкилометра, Лена оглянулась — стоял ровной двухцветной стеной, коричневые стволы снизу, зеленые кроны сверху.

Здесь была адская жара. Не такая, конечно, как в том мире, где Лена познакомилась с Виманом Умо, но градусов под сорок было. Мужчины постепенно раздевались и через пару часов шли уже полуголыми, но Маркуса заставили надеть рубашку: ты не эльф, обгоришь на солнце. Лена еще в лесу переобулась в туфли, а мужчины умирали в сапогах. потому что идти босиком было невозможно — слишком горячей была земля на накатанной дороге. На привале растянули палатку на шестах, чтоб получить тень, а Маркус сгонял остальных нарезать травы и наплел на всех что-то вроде сандалий, но Лена предпочла туфли — трава кололась. Гару плелся, вывалив язык, с которого бежало ручьем, и держался в тени Милита. Лена мечтала о зонтике, хотя голова была повязана шелковым платком, а черное платье было все-таки куда легче всего прочего. Шут отобрал у нее рюкзачок, а Маркусу не лень было обмахивать ее здоровенным лопухом. Вода, правда, попадалась регулярно: то ручей журчал в стороне, то мелкое озерцо, и уж конечно, они ни одного водоема не пропустили, сначала мужчины купались голышом (Лена деликатно отворачивалась), а потом загоняли в воду ее и тоже деликатно отворачивались, только шут следил, чтоб лохнесское чудовище не вынырнуло. Она купалась просто в белье. Собственно, чем купальник отличается от белья, кроме расцветки? И платье потом надевала прямо на мокрое — так было легче.

Ферма попалась им только через неделю пути: крепкий дом, куча разных построек, довольно много народу. Лене очень-очень хотелось быть узнанной — и это сработало. Рады были аборигены до поросячьего визга, потому что Странницы сюда захаживали так редко, что стали почти легендой. Их тоже пугал климат. Что ты, Светлая, разве ж это жарко? Вот погоди, лето начнется… Город? А недели две пути, если пешком, но можно и лошадь с телегой, если Светлая пожелает. Светлая не пожелала. Денег бы с нее не взяли, а лишать крестьян лошади и даже телеги ей не хотелось. Так и тащилась до города пешком.

Город был шикарный. Роскошный город. Чистый, словно его щетками каждое утро мыли. Красивый. С приветливыми горожанами. С выставленными возле дверей магазинов или гостиниц кадками с деревцами или кустиками. Непременные цветы в горшках. Со стражниками, на физиономии которых были приклеены приветливые американские улыбки. Клеем «Момент».

Гостиница была чистенькая, уютная, как в рекламном буклете. Они по привычке сняли не две или три отдельные комнаты, а две смежные: Лене и мужчинам, с ванной, а горячая вода в этом мире была не нужна. Впрочем, она была все равно теплая: скорее всего, емкости с водой нагревались на солнце.

Внизу был ресторан в стиле «СССР пятидесятых годов» — крахмальные скатерти, жутковатого вида хрустальные вазы с цветами и хрустальные же подсвечники. Но насладиться обедом не получилось. Пока Лена оглядывалась, выбирая столик поудобнее, вокруг вдруг появилось очень много вооруженных людей.

Лена успела схватить за руку только Милита, забыв свои намерения честно не сбегать при первой же опасности, а шустрые стражники успели схватить за шиворот зазевавшегося на стеллаж с бутылками шута: двое чуть не вывернули его наизнанку, а третий прижал к его горлу нож, для убедительности — до крови. Маркуса просто угостили по голове, и он даже меч выхватить не успел, и тут же его оттащили в сторону, подальше от Лены. Невысокий мужчина в тонкой черной одежде и с интеллигентным лицом работника органов поклонился.

— Если эльфы не сдадутся, люди умрут. Немедленно. Если эльфы применят магию, люди умрут. Немедленно. Считаю до трех. Раз…

— Эльфы сдаются, — сообщил Гарвин. — А что, здесь эльфы не пользуются любовью? И за что, если не секрет?

— Не секрет. Я обязательно скажу. Только после того как вас свяжут. Руки назад, эльф. И помни, люди умрут, если ты окажешь сопротивление.

Гарвин повиновался, только взглянув на Лену, а Милиту пришлось выдергивать руку, совершенно ошалевшая Лена никак не хотела ее выпускать. Господи, да до какой же степени? Эльфийский Холокост какой-то! Эльф? Пожалуйте в крематорий. Лица эльфов покривились, словно им стало больно. Туго связали? На такое они бы внимания не обратили. А колючую проволоку еще нигде из встреченных миров не выдумали. Веревки, препятствующие магии?

Мужчина поклонился ей.

— Таковы законы этого мира, Далена Светлая. Ты же, разумеется, свободна. Мы счастливы, что Светлая посетила наш мир.

— Ты полагаешь, я оставлю своих спутников? — удивилась Лена. — Или твои солдаты будут отгонять меня пиками?

— Ну что ты, конечно, нет, — вроде даже испугался мужчина. — Твоя жизнь священна, Далена. Но если ты захочешь приблизиться к ним на расстояние вытянутой руки, они будут незамедлительно убиты.

— А если не захочешь, — продолжил Гарвин в обычной своей издевательской манере, — то убиты они будут чуть позже.

— Эльфы — да, разумеется. Люди будут только наказаны. И закон будет соблюден, порядок восстановлен.

Пока Лена недоумевала, какой порядок они успели нарушить — ведь даже кострища тщательно засыпали землей, чтоб не дай бог пожар не устроить, — ее друзей вывели из помещения, и она поспешно последовала за ними. Возле гостиницы стояли две кареты — закрытая, «черный ворон» в местном варианте, и светлая, нарядная, с занавесочками и обитыми шелком сиденьями. Лене, конечно, предложили вторую.

— Мы не задержим тебя долго, — сообщил мужчина. — В этом королевстве царят закон и порядок. Ты видишь, какой замечательный город. Много ты видела подобных?

— Сколько человек и эльфов пришлось повесить, чтобы воцарились закон и порядок? — осведомилась Лена ледяным тоном.

— Здесь эльфов не вешают … Но если ты имеешь в виду «казнить», то достаточно много. Но все эти жертвы себя оправдали. Королевство процветает, может быть именно потому, что эльфов у нас практически нет. А те, что есть, не высовывают носа из отведенных для них районов. Нет, Светлая, ты напрасно подумала, что это пустыни или другие негодные для жизни места. Обычные земли. Но им запрещено оттуда выезжать под страхом немедленной казни.

— Что сделали вам эльфы? Что сделали вам мои эльфы? Разве мы знали, что у вас такие законы?

По интеллигентному лицу пробежала тень.

— Если ты хочешь присутствовать на суде и казни, ты узнаешь об этом там. То, что они не знали закона, не снимает с них вины. Неукоснительность соблюдения закона — основа нашего существования. Прости, Далена Светлая, я обязан блюсти закон.

— Ценой серьезной ссоры с Даленой Светлой?

Он коротко поклонился.

— Прости. Но самое страшное, что ты можешь сделать, — это больше не посещать наш мир. А этого и так не случалось лет двести. Ты видишь, какая у нас весна. Если бы ты знала, какое лето…

— Куда мы едем?

— На суд, разумеется. Краткое следствие будет проведено сразу, да собственно, разве оно необходимо? Эльфы и есть эльфы. А людей ты сможешь забрать с собой. Потом, разумеется.

Лена откинулась на спинку и закрыла глаза. Гарвин не отвечал. Совсем. Но Лена чувствовала его. Он был напряжен, словно опять попал в клетку. Да, наверное, веревки из той самой травы, что делает магов беспомощными.

Рош.

лена. где ты.

Рядом. Еду следом. Что делать, Рош?

не знаю. не подходи к нам. похоже. нас с маркусом и правда сразу убьют. а так маркус может выжить. он человек.

Как он? ничего. проходит уже. его не так сильно ударили. очень умело. гарвин сказал, их лишили магии.

А ты?

я ничего не умею, лена.

Всплеск отчаяния. Учился полгода — чему? Зачем магия, если от нее нет толку.

— Ты утомлена, Далена? Не хочешь холодного напитка? Хорошо утоляет жажду.

Пока Лена пила, карета остановилась. Мужчина выскочил наружу и предложил ей руку. Лена даже не посмотрела в его сторону. К черту. Вежливый, аккуратный, пенсне не хватает. Или очков в тонкой оправе. Культурный палач.

Мур, ты слышишь меня?

А? Чего? Ты чего опять орешь?

У нас, похоже, беда.

И ты немедленно кричишь «Караул»? А как же твои благие намерения выкручиваться самой?

А меня и не обижают.

Тогда тем более извини. Тебя я еще готов спасать, но всех твоих многочисленных дружков спасать не буду.

Мур!

Не визжи. Сказал — не буду, значит, не буду. Пора в конце концов взрослеть. Все. Я тебя не слышу, можешь не стараться.

Зал был огромен и удивительно прохладен. Лену препроводили к неудобному стулу с высоченной спинкой, спутников выстроили напротив метрах в десяти. У всех были связаны руки. Маркус болезненно щурился и осторожно покачивал головой, словно разминая шею. Шут выглядел одновременно сосредоточенным и растерянным и не сводил взгляда с Лены. Эльфы… были эльфы. Надменные, с презрительными ухмылочками и взглядами на людей, словно на мокриц. Интеллигент в черном присел на краешек стола размером с дворовую хоккейную площадку и сообщил:

— Если будете себя хорошо вести, вам же легче. Светлая, тебе не запрещается подходить к твоим спутникам, но если ты это сделаешь, они будут убиты. Они не должны избежать кары. К тебе, разумеется, никто не посмеет прикоснуться. Заседание суда объявляю открытым. Мечник, назови свое имя, расу, род занятий и степень владения магией.

— Маркус Гарат, — проворчал мечник, — человек, Проводник… то есть Спутник Делиены Светлой. Магии у меня нет.

— Давно Странствуешь?

— Как посчитать? В одном мире — пятнадцать лет, в другом — восемь, в третьем — пять.

— С эльфами?

— С эльфами, — не без вызова бросил Маркус и схлопотал за свой тон по почкам.

— Оправдаться есть чем?

— Не в чем мне оправдываться, — огрызнулся Маркус, с трудом поднимаясь с колен. — Эти эльфы — мои друзья. Получше многих людей.

— Намерен ли ты впредь Странствовать с Даленой Светлой?

— Намерен.

— Двадцать плетей и клеймение, — резюмировал интеллигент. — Встань вон туда, в черный круг. Менестрель, имя, раса, род занятий, степень владения магией?

— Рош Винор, — очень спокойно и вполне почтительно сказал шут. — Полукровка. Спутник Светлой. Магией не владею.

— А, вон как… То-то я смотрю, вроде на эльфа похож, да нос длинноват, волосы стриженые… Ну что ж, ты не будешь казнен. В течение часа на тебе будут тренироваться лучники. Тебе развяжут руки, ты будешь свободен и, я обещаю, лучники не будут хорошими стрелками.

Шут усмехнулся.

— Лучше эльф, чем полукровка? Моя благородная человеческая кровь запачкана эльфийской примесью? И неважно, что моего согласия на рождение не спрашивали?

— Ты догадлив. Впрочем, если хочешь, ты будешь казнен вместе с эльфами. Но у тебя есть возможность выжить. У тебя будет место для маневра… кто знает?

— И много полукровок выживало?

— А вдруг ты будешь первым? — расхохотался мужчина. — Решай сам. У тебя есть выбор — наказание для полукровки или наказание для эльфа.

— Я полукровка, — пожал плечами шут, — значит, полукровка. Мне тоже — в черный круг?

Тот кивнул и перевел взгляд на эльфов. Мокрица — и та почувствовала бы себя неловко, а этот ничего, слегка скривил угол рта и спросил:

— Ну, говорить будете?

— С тобой? — удивился Гарвин. — О чем?

— Имя назвать? — хмыкнул Милит. — Или род занятий? Или количество людей, которых я убил из-за рода занятий? Аиллена, не смотри так строго. Какая разница, что я сейчас скажу, если меня через час — к кресту?

— Почему к кресту? — опешил мужчина. — Никаких крестов. Два способа казни для эльфов — выбирайте сами. Вас либо сожгут, либо сварят. Живыми, разумеется.

Лену уже тошнило от его интеллигентского «разумеется». К ним подходить нельзя, а к нему? И что — зарезать? Или стрелку с «жгучкой» в причинное место? И что изменится, если к ним все равно не подпустят, понимают, сволочи, что она может увести.

Гарвин посмотрел на нее совершенно открыто… и как-то особенно.

— Милит, ты как? Я б предпочел огонь — все ж по обычаю предков.

— Ну а я и вовсе для кастрюли великоват, боюсь, живьем не помещусь, нашинковать придется, — ухмыльнулся Милит. — Огонь так огонь.

— Значит, костер, — резюмировал судья. — Ну что ж, народ уже собрался, мы можем приступать. Далена, ты хочешь присутствовать?

Гарвин кивнул так незаметно, что вроде даже не кивал. Лена попыталась позвать его, он не откликнулся, но чуть улыбнулся. Слышал, но не мог говорить. Все-таки это магия? Тогда почему может с ней говорить шут? Вряд ли для людей тут отдельные веревки, а его сочли человеком.

— Хочу, — медленно сказала Лена. Что-то закипало внутри. Нет. Поднималось. Гнев или ярость? Нечто на грани проклятия? — Но ты обещал сказать, почему в вашем мире эльфов казнят, даже если они пришли из другого.

Он соскочил со стола, подошел к ней.

— Ты не знаешь нашей истории, Далена. И ни одна Светлая не знает. Вы не приходите к нам, хотя именно вы так нужны нам сейчас. Двести лет назад эльфийский колдун проклял наш мир. Да, шла война, но разве войны с эльфами редкость? И вот однажды этот колдун собрал силу у других, у своих соплеменников. выкачал их досуха — и произнес проклятие.

— Видал я проклятые миры, — захохотал Гарвин. — Здесь, конечно, жарковато, но я не видел ни голодных, ни больных, ни даже нищих. Мир и мир.

— У нас нет голодных. Больные и нищие есть, но любой нищий может прийти в трактир, и его накормят за счет короля. Закон и порядок помогли нам справиться с бедами, нахлынувшими на мир после проклятия эльфа… И если ты видел проклятые миры, то понимаешь, что это были за беды. Был и у нас великий маг. От собрал самых сильных волшебников, они отдали ему свою силу — и он смог излечить наш мир ценой собственной жизни. Прекратились стихийные бедствия, прошли моровые болезни, разброд и войны удалось пресечь. На это ушла жизнь целого поколения. Но с каждым годом у нас становится все жарче и жарче. Наш мир обречен! Пусть через двести лет, пусть через триста мы уже не сможем бороться с жарой. Оросительные каналы летом пересыхают. Мы собираем урожай только зимой, а ведь когда-то зимой шел снег. Выросло второе поколение, которое никогда не видело снега. И уж ты-то понимаешь, что такое триста лет!

— Ничто, — пожал плечами Гарвин. — Что ж вы такого наворотили, что эльфа раскачали на проклятие? Уж поверь. это крайне нелегко сделать. Решили, что если всех эльфов перерезать, наступит эпоха счастья?

— Нет, — очень тихо ответил мужчина, — перерезать всех эльфов мы решили, когда удалось обуздать стихию. До этого хватало и других дел.

— Да? Что-то не попадалось мне эльфов, способных проклясть мир из-за такого пустяка, как война. А я прожил… довольно много. И, представь себе, среди эльфов.

— Эльфы тоже разные, Гарвин, — вдруг сказал шут. — Почему ты думаешь, что он не был безумцем? Или просто подлецом?

Мужчина обернулся к нему, посмотрел пристально и недоуменно и вдруг перерешил:

— Полчаса. Лучники будут стрелять только полчаса. Потому что ты прав: он был безумцем.

— И за одного безумца ответил целый народ, — согласился Милит. — Очень по-человечески. Во имя закона и порядка.

— За одного безумца ответил целый мир, — возразил шут. — Нет, я, конечно, не считаю, что теперь, столько лет спустя, надо убивать каждого встречного эльфа. Я не оправдываю. Но понимаю.

Милит промолчал. Гарвин хотел что-то сказать, но посмотрел на Лену и тоже промолчал.

— Я могу поговорить со здешним правителем? — спросила она.

— Конечно. Говори.

— Ты?

— Не похож? Эй, солдат, представь меня Светлой.

— Киртум Дамис, король Стении, — отрапортовал солдат.

— Значит, говорить с тобой бесполезно?

— Просить за них — бесполезно. Обо всем другом — сколько тебе будет угодно. Почту за честь, Далена.

— Но я могу просто увести их из твоего мира, король Киртум. Навсегда. Ты поверишь слову Светлой?

— Уведешь — человека. И если получится — полукровку, — кивнул король.

Иосиф Виссарионыч. Закон и порядок. Не выставишь кадку с фикусом возле дверей — десять плетей. Не вымоешь зубной щеткой тротуар и не покрасишь фасад — еще десять. Плюнешь на улице — полгода каторжных работ. Не станешь следить за оросительными каналами — пять лет каторги. Не донесешь о встреченном эльфе — сорок плетей и клеймение. Накормишь эльфа — отсечение правой руки. Спрячешь эльфа — повешение. Иначе нельзя. Иначе конец. Что ты выберешь, Далена, — смерть или порядок? Останься, нам так нужны твои благословения, может быть, ты сумеешь спасти мой мир от неминуемой гибели. Но я не могу, понимаешь, Далена, не могу нарушить закон даже ради тебя. Закон должен соблюдаться неукоснительно. Любое отклонение гибельно. Я дал возможность выжить твоему полукровке… пусть очень маленькую возможность… но я распоряжусь, чтобы прислали только новобранцев, которые толком стрелять не умеют, а полукровки — шустрые, он сможет… или нет. Не знаю. А эльфов я отпустить не могу. Ну хочешь, их удавят перед сожжением, чтобы не мучились?

Лена с трудом вынырнула из светло-карих глаз. Король Киртум потряс головой, не понимая, отчего вдруг она закружилась. И тут словно дальним эхом Лена услышала слабое «спокойно… спокойно». Гарвин не отводил взгляда. Это он. Что-то в арсенале?

На улице солнце снова ударило по голове. Платка на ней не было, остался в гостинице. И Гару остался в гостинице. Мечется по конюшне, не понимает, почему хозяйка не несет обед.

Толпа была достаточно большой, но все ж не такой огромной, как у Милитовой Голгофы. Там вообще целое море колыхалось. Вся армия, штурмовавшая Ларм. Появление короля было встречено спокойно — видно, славить его было не положено, он тут скромный, сам эльфов отлавливает, сам судит… Казнит тоже сам? Но когда вывели осужденных, оживление на лицах сменилось откровенной радостью. Люди засмеялись и заулюлюкали.

Площадь была довольно велика, одна часть заметно возвышалась, для лучшего обозрения. Огромный эшафот. И с