КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420526 томов
Объем библиотеки - 569 Гб.
Всего авторов - 200694
Пользователей - 95547

Впечатления

кирилл789 про Муза: Контракт (Современные любовные романы)

егэ - такое егэ.
"оу, вау и окэй" - это представление двоешник-кошёлок: так говорят американцы всё время. и со счётом у афтарши плохо всё: мать у ггни умерла, когда ей было 8, 10 лет жила с сестрой, а уехала учиться в 17-ть. дальше, сестра - проститутка-индивидуалка: сегодня есть клиент, завтра нет. зарабатывала так себе.
ггня 5 лет посещала психолога, но отдельно от сестры-шлюхи (с 17 лет) живёт только 2 года! ей кто оплачивал психолога 3 года? если посещала она его потому, что в дверь к ней долбились клиенты сестры, когда та засыпала. сестра-проститутка-наркоманка-алкоголичка? чё, серьёзно?
ладно. когда мамаша (тоже проститутка) умерла, там был зарегистрированный отчим. но опеку отдают сестре-проститутке!!!
за-ши-бись!
да там только один клиент светанулся бы в доме, где есть несовершеннолетний ребёнок - соседи стуканули бы СРАЗУ! никакими 10 лет "опекунства" бы не пахло! а ещё больше бы была вероятность, что стуканул бы кто-нибудь из клиентов сестры-шлюхи.
в общем: бред, бред и бред.
господи, дуры, вы после школы вообще ничего не читаете, что ли?

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Шолох: Полчаса до весны (Фэнтези)

сначала хотел справить аннотацию, всё-таки шолох болтается в лфр давно, потом заглянул в чтиво и понял, что не стоит. год публикации 2020 - ошибочный, правда? это что-то из того самого, заявленного в аннотации как "яркий дебют юлии", то есть лет 10-15 назад написанное.
ужос.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Флат: Замуж на три дня (Фэнтези)

душераздирающе.) но хорошо заканчивается, мир они спасли, предателей наказали, любовь победила.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Квей: Королева раздора и большое паломничество (Любовная фантастика)

афтар называет себя - клик квей, а что здесь имя, а что - фамилиё?
а представляется оно как? "клик. просто - клик"?
ужос, до чего жизнь людей доводит.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Квей: Знать. Нелюбимый выродок (Современные любовные романы)

она была двоечницей в школе, до сих пор считает, что солнце вертится вокруг земли, но стала журналисткой!
афтарша, "на журналиста" учатся! лет 5 в мгу, например. но вам, видимо, гугл недоступен. читать про дуру, уверенную, что земля стоит на 4-х черепахах, не буду.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Снежная: Выстрел на поражение (СИ) (Космическая фантастика)

астрономия и космос - моя слабость.)в своё время я перечитал всю фант.классику домашней библ-ки, прошерстил уличные.) до сих пор интересуюсь.
знаете, иметь ПРОЕКТОР изображений на столе кабинета космической корпорации, которая создаёт двигатели на ТЁМНОЙ ЭНЕРГИИ???ГОЛОГРАММА! тупая афторша "космических" историй - есть такое слово! (дура набитая, слов нет).
а потом я прочитал, как ггня из семьи изобретателей космических двигателей подалась в космический легион, наёмницей. но! параллельно она усовершенствовала эти двигатели, добивших от них квантовой скорости. и читать я бросил, потому что афторше - лечиться надо.
потому, что пися (слово "пишу" тут ничтожно) об ОГРОМНОЙ КОСМИЧЕСКОЙ КОРПОРАЦИИ, с вековыми традициями (дед её ещё создавал), которая эти двигатели создаёт. а для этого нужны проектные ин-ты, лаборатории, заводы и мастерские, да - полигоны, ёшкин кот! чтобы было где испытывать не только двигатели, но и космолёты, созданные из НОВЫХ МАТЕРИАЛОВ! новая энергия - новая материя, бездарь, двоечница по физике снежная ал-дра.
так вот эта ггня, наёмничая где-то в космосе, на коленке создала новый двигатель и даже переоборудовала ту рухлядь из старья, на которой летает, легионерствуя.
млядь, дура это написавшая, а ты в курсе, что на атомных подводных лодках в двигательный отсек... ладно, проехали, дурака учить - жизнь себе портить. не читайте идиотку, не тратьте бесцельно время.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Легенда Элидианы (Фэнтези)

отлично.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Записки солдата (fb2)

- Записки солдата (пер. Николай Николаевич Яковлев) 2.44 Мб, 747с. (скачать fb2) - Омар Нельсон Брэдли

Настройки текста:



О. Брэдли • ЗАПИСКИ СОЛДАТА

Предисловие к русскому изданию

За последнее десятилетие в странах Западной Европы и в Соединенных Штатах Америки появилась обширная мемуарная литература, посвященная второй мировой войне: «Крестовый поход в Европу» — Дуайта Эйзенхауэра, шеститомный труд «Вторая мировая война» — Уинстона Черчилля, записки «От Нормандии до Балтики» — Бернарда Монтгомери, «Воспоминания солдата» — Гейнца Гудериана и др.

Эти книги различны по манере изложения, по степени документации и т. д. Но их объединяет и нечто общее: они прославляют (или оправдывают) политику капиталистических государств, в возможно более выгодном свете показывают их вооруженные силы и военное искусство во второй мировой войне. Вместе с тем буржуазные мемуаристы придают большое значение занимательности своих книг, поскольку она определяет их коммерческий успех. Вот почему буржуазная военно-историческая мемуарная литература не является подлинно научной, ибо для последней главное — не в занимательности, а в правдивом воссоздании картин минувших событий, в глубоком анализе процессов войны и военных действий.

Предлагаемые читателю «Записки солдата» Омара Н. Брэдли, одного из американских генералов периода второй мировой войны, могут быть причислены к разряду типичных произведений буржуазной военно-исторической мемуарной литературы.

Книга состоит из двадцати трех глав. В первых десяти главах описывается служба Брэдли в африканском корпусе США в Тунисе, подготовка и проведение десанта в Сицилии. Все остальные тринадцать глав отведены воспоминаниям о вторжении в Северную Францию и о последующих боевых действиях американских войск в Западной Европе. По значению и широте описываемых событий наиболее интересна вторая часть мемуаров; она и по объему значительно больше первой. Кроме того, если в первых главах Брэдли вспоминает о своей службе в должностях заместителя командира и командира армейского корпуса, то в последующих он уже командующий армией и группой армий. Соответственно такому изменению служебного положения автора меняется и масштаб его воспоминаний. В первой части преобладает описание тактических действий американских войск и лишь мимоходом задеваются более крупные вопросы. Во второй части главное место занимают оперативные и стратегические проблемы, тактические эпизоды, естественно, отступают здесь на второй план.

Книга, по собственным словам Брэдли, является трудом коллективным, написанным при участии нескольких его бывших подчиненных. Хотя во введении и говорится, что для написания мемуаров были использованы документы исторического управления генерального штаба американской армии, но в тексте ссылок на них почти нет. «Записки солдата» — произведение скорее беллетристическое, чем научно-историческое. Автор описывает только те события, в которых он сам участвовал или свидетелем которых был, и старается делать это по возможности интересно и живо; надо признать, что это в значительной мере ему удается.

Свой рассказ Брэдли ведет в грубовато-добродушном, простом «солдатском» стиле, якобы совершенно объективно освещая как положительные, так и отрицательные стороны боевой деятельности американских войск. Но за этой подкупающей внешней простотой и кажущейся объективностью кроется глубокий и тонкий расчет — возвеличить вооруженные силы и военную мощь капиталистической Америки и вместе с тем подвергнуть критике как бывших противников США во второй мировой войне, так и их бывших союзников и, разумеется, в первую очередь Советский Союз.

По роду службы Брэдли сталкивался с большим кругом офицеров и генералов американских и английских вооруженных сил и был активным руководящим участником ряда важных военных событий; это помогло ему насытить свои воспоминания живым и разнообразным материалом. Многое из того, о чем пишет Брэдли, не может быть установлено и подтверждено никакими документами. Он прав, когда замечает, что по многим вопросам нет документов и что военным историкам бывает трудно установить действительную картину минувших боевых событий, так как на войне решения нередко принимаются на основе личных переговоров между командующими и начальниками, а отдаваемые распоряжения далеко не всегда оформляются в виде документа.

«Записки солдата» охватывают сравнительно ограниченный отрезок времени: с конца февраля 1943 г. до середины мая 1945 г., то есть немногим более двух лет. Лишь в начале повествование выходит за эти рамки времени, когда Брэдли бегло рассказывает о своей ничем не примечательной военной службе до войны.

Послевоенный период его жизни и деятельности в мемуарах не освещен, но известно, что в 1948 г. Брэдли был назначен начальником генерального штаба американской армии, а в 1949 г. занял высший военный пост, став председателем комитета начальников штабов вооруженных сил США. Он был одним из организаторов агрессивного Североатлантического союза и первым председателем «Комитета обороны» этого союза. Омар Брэдли — типичный кадровый офицер, посвятивший военной службе всю свою жизнь и в конечном итоге сделавший блестящую военную карьеру.

Естественно, что внутренний мир Брэдли вполне гармонирует с его служебным путем. Правда, автор мемуаров далеко не полностью раскрывает этот мир перед читателем. Но о его мировоззрении можно достаточно точно судить по отдельным высказываниям и замечаниям, рассыпанным по страницам книги. Разве не характерно, что крупный военный деятель, берущийся за перо для того, чтобы описать самые важные для США события второй мировой войны, бравирует тем, что он «старался не читать никаких книг о войне» и, по собственному признанию, не читал во время войны даже газет.

Политическое «credo» Брэдли выражено достаточно отчетливо и в том, что он тщательно избегает каких бы то ни было оценок характера второй мировой войны. Мимоходом он бросает фразу: «войны ведутся для разрешения политических конфликтов». Но чем порождаются такие конфликты, чьим интересам служат войны и что представляла собой с этой точки зрения вторая мировая война — об этом автор умалчивает. Он даже не упоминает о связи политики и стратегии США с их экономикой; последняя существуем для него лишь как база военно-технического снабжения вооруженных сил, не более. И уж конечно, Брэдли тщательно обходит такие вопросы, как борьба классов во время войны, национальный вопрос, освободительная борьба народов Европы и влияние этих сторон общественной жизни на американскую армию.

В книге «Записки солдата» нет больших исторических и политических обобщений, автор не дает глубокого анализа событий войны, не вскрывает сущности тех исторических явлений, активным участником которых он был.

По мнению Брэдли, историю творят не народные массы, а отдельные выдающиеся личности. Этот тезис он полностью распространяет и на события второй мировой войны. Из такой идеалистической установки вытекает и принятый автором способ описания: в его изложении Маршалл и Эйзенхауэр полностью олицетворяют вооруженные силы США, чуть ли не идентичны с ними; об армиях, корпусах и дивизиях он говорит, называя их по фамилиям генералов, не делая различия между командирами и войсками.

Мемуары буквально пестрят такими выражениями, как «Ходжес остановил противника», «Паттон нанес удар», «Монтгомери не сумел прорваться» и т. д. Персонифицируя так боевые действия, Брэдли механически переносит на войсковые соединения воинские качеству и особенности характера их начальников. Он ставит простой знак равенства между, скажем, безрассудно храбрым, но недисциплинированным генералом Терри Алленом и находившейся под его командованием 1-й пехотной дивизией или между неуравновешенным генералом Джорджем Паттоном и возглавляемой им 3-й армией и т. д.

Мало того, по мнению автора, целые соединения способны очень быстро менять свои боевые качества при назначении новых командиров, в зависимости от характера и темперамента последних. Мы далеки от того, чтобы отрицать крупное значение на войне таких факторов, как ум, воля и характер военачальников. Известно, что многие выдающиеся полководцы прививали войскам желательные им качества, однако добивались этого только в процессе длительного воспитания и обучения подчиненных. Но нельзя же механически распространять личные качества командиров на качества войск, придавать личности чуть ли не сверхъестественную силу влияния на массы.

Очевидно, что такой метод не может обеспечить действительной объективности и глубины описания военно-исторических фактов. Так, например, Брэдли пишет о «мировой ответственности» американской армии и, вопреки общеизвестным фактам, приписывает ей ведущую, главную роль во второй мировой войне. Чрезвычайно характерен эпизод, описанный в главе четырнадцатой «Планирование вторжения». Генерал Паттон, своей несдержанностью принесший немало неприятностей американскому командованию, вскоре после назначения командующим 3-й армией выступил в клубе для английских солдат с политической речью, в которой заявил от имени американцев: «Нам предначертано судьбой править всем миром!» (стр. 255). Это заявление проникло в английскую печать и вызвало скандал, который американские политики поспешили замять дипломатическими средствами. Рассказывая об этом эпизоде, Брэдли и не думает отмежеваться от заявления Паттона, а тем более осудить его по существу. Он лишь журит Паттона за его болтливость.

Далее, в конце 1943 г., под влиянием поражений немецко-фашистских войск на советско-германском фронте, а также на средиземноморском театре военных действий, в Англии и США поднялась волна неоправданного оптимизма: некоторые наивные политики и военные полагали, что силы фашистской Германии исчерпаны и вскоре она будет вынуждена капитулировать. Даже прославившийся своей медлительностью верховный штаб экспедиционных сил союзников начал лихорадочно разрабатывать военные планы на случай автоматического краха Германии. Рассказывая об этом, Брэдли замечает, что «для предотвращения хаоса на континенте мы (американцы. — Е. Б. ) должны были бы бросить все наличные силы в Европу, немедленно форсировать Ла-Манш, вторгнуться в Германию, разоружить германскую армию и взять контроль над народом в свои руки». Сказано откровенно! Не о помощи народам Европы, стонущим под игом фашизма (в том числе и германскому народу), думали политики и стратеги США, а именно о контроле над народами в интересах американских монополий!

Пренебрежительное отношение Брэдли к народным массам, недооценка их роли в войне ярко сказывается в тех главах мемуаров, где он описывает освобождение Франции. Он почти ничего не сказал о движении Сопротивления, о помощи, оказанной французскими патриотами американской армии. Даже освобожденный Париж, с его точки зрения, — прежде всего лишняя обуза для американской военной администрации, вынужденной снабжать «4 млн. голодных французов» (стр. 414). Для сравнения отметим, что американский журналист Ральф Ингерсолл в своей книге о вторжении американских войск в Европу посвящает движению Сопротивления буквально восторженные страницы и прямо заявляет, что борьба французских патриотов в тылу фашистских войск значительно облегчила продвижение американских армий. Он пишет: «Чтобы сделать понятной ту свободу действий, которая открывалась перед Брэдли после того, как 3-я армия проникла в немецкие тылы, нужно… отдать должное движению внутреннего сопротивления во Франции» (Ральф Ингерсолл, «Совершенно секретно», Гос. изд-во иностранной литературы, М., 1947, стр. 245).

В своей книге автор ничтожно мало внимания уделяет Советскому Союзу, советским вооруженным силам, влиянию их побед на положение во всем мире и на ход военных действий в Европе, отношению к СССР американского народа и армии и т. д. Трудно представить себе, чтобы генерал, командующий крупными войсковыми объединениями, в ходе войны не сталкивался со всеми этими вопросами, не интересовался ими. Однако в мемуарах они не нашли достаточного отражения.

В главе двенадцатой, давая общий обзор истории войны в Европе, он мимоходом констатирует, что «22 июня 1941 г. Германия напала на Россию» (стр. 206), но не делает из этого факта никаких выводов. Между прочим, он тут же повторяет фашистскую выдумку о «генерале-зиме», якобы победившем немцев под Москвой. На протяжении первых глав, описывая кампанию в Тунисе, Брэдли не уделяет ни одной страницы вопросу о влиянии советско-германского фронта на эти события. Больше того, он преувеличивает возможности противника на средиземноморском театре, умалчивая о том, что крупные силы итальянских фашистских войск были разгромлены Советской Армией под Сталинградом и на Дону еще в конце 1942 г. и что гитлеровское командование было вынуждено держать основную массу своей авиации на советско-германском фронте.

Признанный всем миром громадный вклад советского народа в победу над фашизмом Брэдли называет «легендой военного времени о советском героизме» (стр. 548), а общность целей антифашистской коалиции именует «великой иллюзией» (стр. 574). Однако Брэдли не в силах скрыть того, что простые люди Америки и Англии с величайшей симпатией относились к Советскому Союзу, ценили его вклад в общую борьбу с врагом и искренно желали ускорения открытия второго фронта в Европе. Об этом свидетельствует описание митинга в Гайд-Парке и небольшой эпизод в гостинице в Бристоле, где остановился Брэдли. «Я надеюсь, сэр, что вы у нас не задержитесь», — многозначительно говорит приехавшему американскому генералу простой клерк, скромный служащий гостиницы (стр. 203). Смысл этой фразы понять нетрудно, и сам Брэдли его растолковывает именно как желание английского народа поскорее увидеть американские и английские войска на континенте Европы.

В вопросе о втором фронте Брэдли выступает как сторонник американского плана вторжения в Западную Европу в противовес пресловутому «балканскому варианту» Черчилля.

В критике средиземноморских планов англичан и в обосновании западноевропейского направления вторжения читатель найдет интересные мысли. Однако по вопросу второго фронта Брэдли дает превратное толкование обязательств, принятых на себя США и Англией в 1942 г., мотивируя их необходимостью «спасения» России. Неубедительны объяснения причин высадки американо-английских войск в Северной Африке стремлением «удержать Россию в войне» (стр. 212), как и разговоры насчет того, что Советская Армия в конце 1942 г. якобы предпочитала немедленное наступление союзников в Северной Африке ожиданию вторжения через Ла-Манш.

Подробно описывая десантную операцию в Сицилии, начавшуюся 9 июля 1943 г., Брэдли не считает нужным даже упомянуть о том, что как раз в эти дни на советско-германском фронте шло решающее сражение всей мировой войны — битва под Курском. Между тем каждому беспристрастному человеку ясно, что катастрофическое поражение, нанесенное фашистской Германии Советской Армией летом 1943 г., явилось важнейшей предпосылкой благоприятного развития наступления американо-английских войск в бассейне Средиземного моря и последующей капитуляции Италии.

В конце сентября 1943 г., когда Советская Армия вела победоносное наступление, прочно овладев стратегической инициативой, и перспектива конечной победы уже стала вырисовываться на горизонте войны, Брэдли пишет, что союзники опасались, «…что Сталин может пойти на сделку с Германией и оставить нас один на один с фашистами» (стр. 282). Между тем никогда советский народ во время второй мировой войны не давал своим бывшим союзникам оснований опасаться сепаратного мира СССР с фашистской Германией. Коммунистическая партия, Советское Правительство и Верховное Главнокомандование Советскими Вооруженными силами даже в самые тяжелые моменты были полны решимости довести борьбу с врагом до победного конца. Напротив, имеются убедительные доказательства того, что определенные круги в США и Англии не прочь были заключить сепаратный мир с гитлеровским правительством и не раз в годы войны зондировали почву в этом направлении.

Что же касается второго фронта в Европе, то его целью было вовсе не «спасение» Советского Союза, который собственными силами сумел выйти из тяжелого положения, создавшегося в результате наших военных неудач в 1941 г. Официальная, открыто провозглашенная цель второго фронта в Европе заключалась в ускорении разгрома фашистской Германии соединенными усилиями стран антигитлеровской коалиции; конечно, открытие этого фронта в 1942 или 1943 гг. должно было существенно облегчить положение Советского Союза, боровшегося с фашистской Германией фактически один на один, а также уменьшить жертвы и страдания народов Западной Европы. Именно ради таких целей Советское Правительство и требовало скорейшего и точного выполнения Соединенными Штатами и Англией их обязательств о втором фронте. Между тем правящие круги этих стран, преследовавшие в войне свои узкоэгоистические цели, сознательно затягивали открытие второго фронта и предприняли высадку во Франции лишь тогда, когда судьба фашистской Германии уже была предрешена победами Советской Армии.

Рассказывая о планировании вторжения в Европу (глава четырнадцатая), Брэдли не мог не признать решающего значения советско-германского фронта. Создание немцами Атлантического вала он объясняет стремлением гитлеровского командования «сэкономить живую силу на Западе», причем отмечает, что из-за огромных потерь на восточном фронте противнику «было с каждым днем труднее и труднее оборонять Атлантический вал». Брэдли подчеркивает, что даже в период общего наступления американо-английских войск фашистское командование было вынуждено снимать свои войска с западного фронта и перебрасывать их на восточный. Так, по его словам, после перехода Советской Армии в наступление в январе 1945 г. гитлеровцы сняли и перебросили на восточный фронт девять дивизий, противостоявших ранее американцам.

Брэдли подтверждает, что именно поражения, понесенные на восточном фронте, в конечном счете заставили немцев признать неизбежность катастрофы. «Еще совсем недавно, вступая в Ахен и Дюрен, — пишет он в марте 1945 г., - наши войска находили вымершие города, брошенные населением, теперь на всем пути к Эльбе мы шествовали под аркой из белых флагов». Это было прежде всего результатом разгрома гитлеровцев на советско-германском фронте.

Странным кажется утверждение Брэдли, будто бы он не был осведомлен о ходе военных действий на советско-германском фронте и «воевал, оставаясь в полном неведении относительно советских намерений», а о продвижении советских войск знал «не больше, чем любой читатель газет» (стр. 366). Если верить мемуарам, то для американского командующего группой армий, то есть второго по положению лица после верховного главнокомандующего на европейском театре, единственным источником информации о действиях Советской Армии были… передачи «Би-би-си». Конечно, Брэдли не мог не знать о таких международных встречах, как Тегеранская конференция, совещания министров иностранных дел, поездка Черчилля в Москву в октябре 1944 г. и т. д. А ведь именно во время таких встреч и вырабатывались согласованные планы союзников. Характерно, что Черчилль (о котором, кстати, Брэдли говорит, что он «издавна, еще за много лет до войны, относился враждебно к коммунистам», стр. 548), описывая свой последний визит в Москву, сообщает в своих мемуарах следующую интересную деталь: «14-го (октября 1944 г. — Е. Б.), генерал Антонов сделал весьма откровенное заявление о положении на восточном фронте, о трудностях, с которыми встречаются русские армии, и об их планах на будущее».

Как не вяжется с этим фактом заявление Брэдли о его полной неосведомленности о положении и планах Советской Армии! Зато в том, что касается ее конкретного боевого опыта, оперативных и тактических приемов действий, американский генерал действительно проявляет сплошное незнание; из мемуаров ясно, что американское командование и штабы часто дорогой ценен крови познавали на опыте то, что могло быть заимствовано ими из боевой практики Советской Армии (например, методы организации прорыва обороны противника и т. п.).

Необъективное отношение Брэдли к Советскому Союзу и Советской Армии проявляется и там, где он описывает свои немногочисленные встречи с советскими людьми. Так, он вспоминает о прибытии во время высадки в Нормандию советской военной миссии, посвящая этому факту лишь несколько строк. Он не может не отметить корректность и подтянутость советских офицеров, но весь тон, в котором описана эта встреча, дышит неприязнью.

В таком же тоне недоброжелательства описано и посещение штаба 12-й группы армий послом СССР во Франции Богомоловым в феврале 1945 г. Брэдли, признавая крупное значение усилий Советской Армии, в то же время пытается умалить результаты ее побед. В период контрнаступления немецко-фашистских войск в Арденнах в декабре 1944 г. он бросает замаскированный упрек Советской Армии за «трехмесячный перерыв» в наступлении на восточном фронте. Но при этом он ни слова не говорит о том, что начиная с лета 1943 г. и вплоть до октября 1944 г. Советская Армия вела, по существу, непрерывное, грандиозное по масштабам наступление, что она в конце 1944 г. вышла к границам Восточной Пруссии, освободила восточную часть Польши, создала угрозу жизненным центрам Германии и готовила последние, решительные удары по врагу. Упрекая Советскую Армию в бездействии, Брэдли сознательно умолчал об обращении Черчилля к И. В. Сталину с просьбой о помощи и о том, как Советское Верховное Главнокомандование делом ответило на эту просьбу. А ведь любопытно, что, по словам самого Черчилля, его известное послание Сталину от 6 января 1945 г. было результатом просьбы… непосредственного начальника Брэдли, генерала Эйзенхауэра. Трудно допустить, что Брэдли ничего не знал, не слышал об этой переписке и не понимал ее значения.

Недооценивая роль боевых действий Советской Армии, Брэдли утверждает, что в результате зимнего наступления Советской Армии в 1945 г. «если немцы и ослабили свою оборону на западе, то наши фронтовые войска этого не заметили».

Брэдли необъективно освещает действия Советской Армии в последней главе мемуаров «К Эльбе», в которой описывается заключительный этап войны в Европе. Известно, что именно на этом этапе было осуществлено непосредственное стратегическое взаимодействие между советскими и американо-английскими вооруженными силами, основанное на решениях Крымской (Ялтинской) конференции руководителей трех держав в феврале 1945 г. Но Брэдли не только ничего не пишет об этом взаимодействии, но, наоборот, всячески подчеркивает трудности его осуществления, раздувает действительные и мнимые разногласия между союзниками. Так, например, Брэдли предполагает, что советское командование якобы считало «нереальной» установленную линию встречи с американо-английскими войсками на Эльбе, намекает на якобы чересчур «медлительные» действия советских войск и т. д.

Беспочвенны опасения Брэдли о возможности столкновений между американскими и советскими войсками. Как известно, никаких столкновений не произошло, напротив, советские и американские солдаты и офицеры горячо приветствовали друг друга на Эльбе как товарищи по оружию.

Брэдли проговаривается о тайных планах, разрабатывавшихся американо-английскими политическими и военными кругами. Так, его мемуары еще раз подтверждают, что американо-английское командование всерьез думало о вступлении в Берлин раньше советских войск, вопреки ясной договоренности между союзниками. Не случайно приводит Брэдли «простодушный» вопрос, заданный ему каким-то газетчиком еще в период форсирования союзными войсками Рейна: «Почему мы не решаемся броситься из Ремагена [Ремаген-город на Рейне, в котором американские войска захватили не взорванный гитлеровцами мост.] вперед и раньше русских оказаться в Берлине?»

Брэдли пишет, что Берлин якобы не представлял никакой ценности для американцев и что они отказались от попытки овладеть столицей Германии только из соображений неизбежности потерь в боях за город, «который мы все равно должны будем передать русским» (стр. 576). «Мы, вероятно, смогли бы организовать наступление на Берлин, если бы согласились закрыть глаза на неизбежные потери. В то время Жуков все еще не переправился через Одер, и Берлин лежал на полпути между нами и русскими. Однако подступы к Берлину с востока были несравненно удобнее для продвижения войск, чем подступы с запада, так как к западу от Берлина простиралась заболоченная низменность». При этом Брэдли «забывает» сказать о том, что «удобные» подступы с востока были прочно прикрыты Одерско-Нейсенским оборонительным рубежом глубиной до 100 км, занятым почти миллионной группировкой немецко-фашистских войск, в то время как «неудобные» подступы к Берлину с запада оставались фактически открытыми в соответствии с лозунгом, провозглашенным Геббельсом: «Лучше сдать Берлин американцам, чем пустить в него русских».

Брэдли рассказывает о недовольстве Черчилля отказом Эйзенхауэра «усилить Монтгомери американскими войсками и бросить его на Берлин в отчаянной попытке опередить русских и раньше их овладеть столицей Германии».

Брэдли не объективен и при описании исторической встречи на Одере. По его словам, «перемещенные лица» — жертвы фашизма, насильно угнанные в рабство из советских республик в Германию, — предпочитали бежать на запад, а не возвращаться на Восток, на родину. Между тем каждый, кто лично пережил исторические события заключительного этапа войны в Европе, помнит нескончаемые колонны людей — русских, украинцев, белоруссов, латышей, эстонцев и лиц других национальностей, с восторгом встречавших своих освободителей — советских воинов — и стремившихся скорее вернуться на родину.

Единственная встреча Брэдли с маршалом Коневым и советскими генералами и офицерами на командном пункте 1-го Украинского фронта после окончания войны изображена так, что она может создать в умах американских читателей искаженное представление о советских людях, вызвать сомнение в их искренности и честности.

* * *

В мемуарах Брэдли советский читатель найдет немало заслуживающего внимания и даже поучительного. Есть в книге интересные факты, наблюдения и характеристики людей. Знакомство с мемуарами Брэдли не только обогатит советского читателя конкретными сведениями о военных действиях американских войск в Тунисе, Сицилии и Западной Европе, но и поможет понять дух американской армии во время второй мировой войны, характер и подготовку ее офицерского корпуса, организацию управления и методы работы штабов, тактические и стратегические взгляды и т. д. Мемуары рисуют также довольно широкую картину взаимоотношений между двумя союзниками — США и Великобританией. Брэдли не только уделяет много внимания своим собственным отношениям с представителями английского командования, особенно с фельдмаршалом Монтгомери (свою неприязнь к которому он и не пытается скрыть), но и создает довольно яркие портреты английских генералов и офицеров, показывает различие между способами действий американских и английских войск, вскрывает присущие последним национальные черты и особенности.

Бесспорно, заслуживает внимания описание подготовки грандиозной по своим масштабам десантной операции в Нормандии, а также хода этой операции. Несмотря на облегченные условия, в которых проводилась высадка и последующее наступление с плацдарма, из опыта действий американских войск в Западной Европе можно извлечь немало положительного. Основное, что характерно для этого опыта, — тщательность и полнота планирования операций, скрупулезность и точность расчетов, продуманность мер обеспечения, хорошая подготовка взаимодействия, надежность управления, высокая степень материально-технического оснащения войск и напряженная работа тыла.

Брэдли не скрывает, что далеко не все в этих различных областях было гладко, он довольно откровенно пишет о трудностях, неувязках, ошибках и даже провалах некоторых мероприятий, ослабей дисциплине и недостаточной подготовке отдельных частей, о беспорядке в тыловых органах и т. п.

Советский читатель знает, что как высадка американо-английских войск в Северной Африке и Сицилии, так и их вторжение во Францию протекали в обстановке, исключительно благоприятной для США и Англии, и что основной предпосылкой для создания такой обстановки являлась героическая борьба советского народа, военные действия советских вооруженных сил против полчищ фашистских агрессоров.

«Записки солдата» Брэдли будут встречены с интересом и, несомненно, найдут достаточно широкий круг читателей.


Кандидат военных наук

генерал-майор Е. А. Болтин

Предисловие Как и зачем написана эта книга

Сначала книгу «Записки солдата» намечали выпустить в свет осенью 1951 г., сразу же вслед за моим уходом в отставку. Однако в 1950 г. началась война в Корее, и я знал, что мне придется задержаться на действительной военной службе. Не желая затягивать выход книги в свет, я попросил разрешение написать и опубликовать книгу, находясь в армии. Чтобы не создавать затруднений тем, кто дал мне такую возможность, я не отдавал рукопись на просмотр должностным лицам или военным учреждениям, за исключением, конечно, случаев проверки материалов в целях сохранения военной тайны.

В своей книге я пытался разрешить только одну задачу, а именно — показать, как осуществляется руководство боевыми действиями с полевого командного пункта. Именно здесь, где-то посередине между конференц-залом и линией фронта, стратегические замыслы реализуются в форме определенных планов боевых действий. Здесь общевойсковой командир должен учесть все препятствия (реки, дороги, высоты), которые ему предстоит преодолеть или захватить, и определить, сколько ему потребуется для этого орудий, танков, судов, а самое главное установить, сколько при этом он потеряет солдат убитыми и ранеными. Каким образом мы принимали наши важнейшие решения? Почему действовали так, а не иначе? Вот о чем меня спрашивали чаще всего. Эти вопросы оправдывают написание данной книги.

Несмотря на огромное количество документов, которыми располагают историки последней мировой войны, истинные причины принятия большинства наших решений недостаточно ясны. Зачастую важнейшие решения принимались на неофициальных совещаниях, где не велось никаких протоколов. Многие наиболее важные приказы передавались по телефону, оборудованному специальным приспособлением, защищающим от подслушивания.

Рассказывая о том, почему мы принимали именно такие решения, а не какие-либо другие, нельзя пройти мимо индивидуальных особенностей и качеств лиц, участвовавших в выработке этих решений. Управление войсками зависит не только от знания тактики и службы тыла, но и от отношений, складывающихся между людьми. Где есть люди, там существуют гордость и честолюбие, предрассудки и столкновения. У генералов, как и у всех людей, способности не могут всегда торжествовать над слабостями, а таланты — скрывать ошибки.

В системе союзного командования, когда солдаты нескольких государств ведут совместную борьбу за существование, принимать решения еще сложнее, так как нужно учитывать сильную, иногда даже ревнивую любовь к родине. Это обстоятельство нельзя игнорировать, как бы старательно отдельные лица ни стремились подчинить эти чувства интересам общего дела. Чувство любви к родине сильно развито у каждого гражданина, но особенно сильно у профессиональных солдат, посвятивших всю свою жизнь защите флага, которому они отдают честь каждый день.

Шесть лет назад национальная гордость проявлялась заметнее, чем в наши дни. Кругозор некоторых офицеров американской армии был слишком ограниченным, так как они никогда не были за границей и не сотрудничали в военных вопросах с нашими будущими союзниками. В результате некоторые из нас были, возможно, чрезмерно чувствительными к тому пренебрежению, которое проявляли другие к нашей армии и нашей национальной гордости. Мы, несомненно, относились с предубеждением к англичанам, которые до нашего вступления в войну в течение трех долгих лет сражались с войсками держав оси.

Я предпочитаю откровенно признать все эти трудности и обсудить их честно и открыто в рамках возможного. Однако меня предупредили, что откровенное рассмотрение таких щекотливых вопросов может быть сознательно истолковано как действие, наносящее вред нашему Североатлантическому союзу. Я с этим не согласен. Если умные люди внимательно изучат исторические факты, то это не только поможет им лучше разобраться в аналогичной обстановке, которая может сложиться, но и окажет помощь нам в правильной оценке событий и даст возможность быстро, беспристрастно и без трений разрешить возникающие проблемы.

За последние шесть лет армия Соединенных Штатов не только сильно возмужала, но и ее офицеры стали значительно лучше отдавать себе отчет в том, какая на них лежит ответственность перед миром. Объединенное руководство военными операциями стало общепринятым принципом, и многие разногласия, являющиеся результатом ограниченности взглядов, заставлявшей когда-то нас ставить под сомнение мотивы наших союзников, были полностью преодолены. Если мы всегда будем помнить, что время от времени могут возникать трудности, что они порой затрудняют сотрудничество, тогда мы окажемся лучше подготовленными к тому, чтобы преодолевать эти трудности, не преувеличивая их значения.

Американская армия получила также и политическую закалку, в чем она так остро нуждалась в начале второй мировой войны. Во время войны мы иногда забывали, что войны ведутся для разрешения политических конфликтов, и в период вооруженной борьбы за Европу мы иногда не принимали во внимание политических соображений, имевших огромное значение. Теперь, после нескольких лет холодной войны, мы полностью отдаем себе отчет в том, что нельзя отделять военные усилия от политических целей.

В ходе военных действий выявляются не только способности, но и недостатки отдельных командиров, поэтому было бы легкомысленно с моей стороны утверждать, что каждый тактический маневр во время войны в Европе был блестяще задуман и выполнен. Генералы такие же обыкновенные люди, как и все, и я не знаю ни одного из них, застрахованного от ошибок. Может быть, мы иногда были неблагоразумны и неправильно оценивали обстановку, однако большинство наших действий во время войны в Европе было обоснованно Поэтому мы можем гордиться этой кампанией и теми коллегами, мнение которых мы хотя иногда и оспаривали, но чьи достижения значительно перекрывали их ошибки. Если полководцу приходится командовать армией, то он должен быть готов противостоять тем, кто критикует его метод руководства армией. В демократическом государстве не может быть такого положения, чтобы какой-либо военный герой остался вне критики со стороны общественности, хотя бы только потому, что он выполнял работу, к которой его готовили и за которую он получал жалованье.

Меня предупредили, что критика некоторых действий фельдмаршала виконта Монтгомери, героя Эль-Аламейна, может обидеть английский народ и, таким образом, нанести ущерб общим интересам, связывающим Британию и Соединенные Штаты. Такое предупреждение означает, что его полководческое искусство не может выдержать критики товарища по оружию. Я не согласен с этим. Блестящие достижения Монтгомери в войне против держав оси слишком очевидны, чтобы им могли повредить несколько моих критических замечаний. Те, кто хотел бы заставить нас поддержать миф о непогрешимом генерале, наносят величайший вред Монтгомери.

Военная наука вовсе не является непогрешимой наукой, в ней нет места для абсолютных суждений о том, что правильно и что неправильно. Я выражаю только свое мнение, с ним можно не соглашаться, и, несомненно, найдутся люди, которые не будут соглашаться Если, однако, мы можем извлечь пользу из обмена мнениями по военным вопросам постфактум, тогда уже одна только аргументация, рожденная в споре, будет стоить вызванного им шума.

По этим же соображениям я пытался рассказать о моей длительной совместной работе с Джорджем Паттоном так правдиво и честно, как только мог. Генерал Паттон был одним из моих лучших друзей и первым среди подчиненных мне командиров по безупречному и точному выполнению моих заданий. Он был прекрасным солдатом, которым американский народ может гордиться не только как искусным полководцем, но и как редким и замечательным человеком. Рассказывая о том, что мы пережили вместе, я, может быть, обижу тех, кто предпочитает помнить о Паттоне не как о человеке, а как о монументе в парке. Я же хочу вспомнить о Паттоне как о человеке со всеми его человеческими слабостями и недостатками, — от этого его величие только возрастает.

* * *

Эта книга — рассказ о войне, происходившей шесть лет тому назад, рассказ, на который не повлияло ни время, ни последующие суждения. Я пытался описать события такими, какими они казались нам тогда, не замалчивая ни предрассудков, ни упрямства, ни гордости, ни тщеславия, ни мелкого самолюбия, которыми страдали мы в те дни. Чтобы не поддаться соблазну самооправданий, я сознательно воздержался от чтения других книг о второй мировой войне.

Я начал писать «Записки солдата», по существу, в 1946 г. Тогда я подготовил рукопись примерно в 70 тыс. слов, которая должна была лечь в основу окончательного варианта книги. Весной и летом 1947 г. с помощью моего адъютанта военных лет подполковника Ч. Б. Хансена я написал свои воспоминания о второй мировой войне объемом около миллиона слов. Из личного дневника Хансена, объемом примерно 300 тыс. слов, мы тогда выбрали некоторые детали, диалоги и анекдотические случаи. Первый черновик полной книги содержал примерно 600 тыс. слов. В окончательной редакции от него осталась одна треть.

Хотя мне очень хотелось, чтобы книга вышла, когда я уже буду в отставке, совесть не позволила мне изменить рукопись так, чтобы она была более приемлема в моем нынешнем положении. Если уж писать, то писать нужно честно и искренне. Именно поэтому я и попытался описать войну такой, какой она запечатлелась в моей памяти шесть лет назад.


О. Н. Б.

Вашингтон, округ Колумбия,

28 марта 1951 г.

1. Я вызван для участия во вторжении в Нормандию

Самолет с рокотом пролетел над нашим джипом, затем, задрав нос, заложил крутой вираж над заливом Средиземного моря, мирно дремавшего у северного берега Сицилии.

Мой водитель нахмурился. «Любопытно, — заметил я, — наверное, он испугался наших опознавательных знаков».

Но, очевидно, дело было не в них. Самолет снова развернулся впереди нас над дорогой. Это был «Каб» с защитной коричневой окраской, похожий на мой воздушный джип.

Самолет опять пролетел над нами, развернулся и направился в сторону моря, покачав крыльями. Пилот, очевидно, дважды обозрел щиток с тремя красными звездами, прикрепленный к задней стенке моего джипа. Я встал с переднего сиденья и показал вперед.

— Едем! — сказал я водителю. — Если мы нужны ему, он приземлится дальше по дороге.

За мысом Сент-Анжело скалы остались позади; впереди простиралось широкое побережье. Необычайная тишина царила на дороге. В деревнях, через которые мы проезжали, на нас смотрели пустые проемы окон в закопченных огнем пожаров кирпичных стенах. То там, то здесь попадались исковерканные остовы германских грузовиков, сдвинутые нашими бульдозерами на обочины дороги. Немцы, методически отступая вдоль северного побережья Сицилии, уничтожили все мосты. Реки пересохли, и наши саперы устроили проезды через них, срезав твердые, обрывистые берега.

Наш джип нырнул в один из таких проездов, осторожно держась между белыми лентами, отмечавшими очищенный от немецких противотанковых мин «Теллер» участок русла. Я опять уселся на сиденье из пористой резины, снятое с немецкого танка «Т-4» в Северном Тунисе.

Было 2 сентября 1943 г. Три часа мы неторопливо ехали по дороге вдоль северного побережья Сицилии в Мессину. Командир 30-го британского корпуса генерал-лейтенант Оливер Лис пригласил меня на следующее утро посмотреть переправу войск генерала Бернарда Лоу Монтгомери через Мессинский пролив. Лис и я командовали двумя соседними корпусами во время сицилийской кампании, закончившейся всего за две недели до этого.

По первому плану Монтгомери 30-й корпус Лиса должен был при форсировании пролива следовать за штурмующими частями. Такое быстрое усиление войск на плацдарме дало бы генерал-лейтенанту Майлсу Демпси возможность быстрее продвигаться со своим 13-м британским корпусом вверх по носку итальянского сапога. Однако, когда Монтгомери был вынужден передать часть своих десантных средств Кларку для высадки десанта в Салерно, ему ничего не оставалось, как отменить переправу 30-го корпуса через пролив. В результате Лис оказался в положении зрителя при вторжении в Италию. Он выбрал в качестве наблюдательного пункта одну из высот южнее Мессины, откуда в бинокли мы могли следить за форсированием пролива.

Пока мы огибали мыс Сент-Анжело, «Каб» исчез. Но когда мы выехали на прямую дорогу, я увидел его на земле недалеко от берега. Мой адъютант капитан Честер Б. Хансен (из города Элизабет, штат Нью-Джерси) поджидал нас, сидя на каменной ограде у дороги. Он вскочил и остановил машину.

— Извините, что я помешал вам, генерал, — сказал он, — но мы только что получили радиограмму из штаба 7-й армии. Генерал Паттон просит вас прибыть в Палермо.

Я был разочарован тем, что мне не удастся посмотреть переправу английских войск через пролив, однако был уверен, что речь идет о серьезном деле, иначе Паттон никогда не вернул бы меня. Он знал, что я собирался встретиться с Оливером Лисом в Мессине.

Во время кампании на Сицилии, продолжавшейся пять недель, генерал-лейтенант Джордж Паттон (младший) командовал вновь сформированной 7-й американской армией, а Монтгомери возглавлял закаленную в боях 8-ю британскую армию. В армии Паттона только мой 2-й корпус, ветеран тунисской кампании, имел боевой опыт.

Мой пилот капитан Делберт Бристол (из города Канзас-Сити, штат Миссури) поджидал у самолета. На капоте мотора была выведена надпись: «Мул № 2 из Миссури». Потрепанный в боях предшественник этого самолета был списан после почетной службы в Тунисе. Я залез в самолет, потянул ручку дросселя и нажал на тормоз, в то время как Бристол развернул машину.

Приблизившись к заливу, в котором приютился город Палермо, мы пролетели над командным пунктом 2-го корпуса, и к моменту приземления нас уже поджидал у взлетно-посадочной полосы джип. Мы проехали по песчаной дороге, проложенной бульдозерами через виноградники на вершину холма, где в роще оливковых деревьев находился палаточный лагерь корпуса. Я немедленно направился к грузовику-фургону, сделанному для меня артиллерийско-технической мастерской на базе 2,5-тонного грузового автомобиля. В нем размещалась не только моя тесная квартира, но и служебный кабинет. Внутри грузовик был отделан наподобие каюты на небольшом пароходе. Оборудование и обстановка для него были подобраны в Оране и Алжире. Чего не смогли найти реквизиторы, то сделала артиллерийско-техническая служба в своих подвижных ремонтных мастерских.

Я повернул ручку полевого телефона, стоявшего на столе, и попросил генерала Паттона.

— Докладывает Брэдли, — сказал я. — Что случилось, сэр?

— А черт его знает! Эйзенхауэр прислал телеграмму, чтобы вы завтра рано утром прибыли к нему.

— Где же я должен встретиться с ним? В Африке?

— Нет. Он прибывает на передовой командный пункт штаба союзников около Катании. Полетите на моем самолете. Он лучше, чем «Каб». Зайдите позавтракать со мной утром перед вылетом.

Я положил трубку обратно в кожаный футляр.

— Бесполезно спрашивать, — сказал я начальнику штаба 2-го корпуса бригадному генералу Вильяму Кину. — Джордж знает не больше, чем мы с вами. Может быть, Эйзенхауэр собирается дать нам новое задание.

В течение двух предшествующих недель после переправы последних подразделений немцев через Мессинский пролив в Италию наши войска отдыхали, получали пополнение и приводили в порядок снаряжение и вооружение.

Все мы — от штаба 7-й армии Паттона, разместившегося во дворце в Палермо, до последней пехотной роты, расположившейся на биваке на южном берегу Сицилии, — гадали, куда нас теперь пошлют: в Италию или в Англию? Нигде этот вопрос не обсуждался так оживленно, как во 2-м корпусе. В течение восьми месяцев более 100 тыс. американских солдат и офицеров корпуса прошли с боями от холодных влажных гор Туниса до выжженных солнцем холмов Сицилии. Хотя истекло уже 22 месяца с момента нападения на Пёрл-Харбор, только один наш корпус в американской армии приобрел боевой опыт в войне против немцев. Штаб разработал две крупные морские десантные операции: первую — в Северной Африке в районе Орана, вторую, спустя восемь месяцев, — в Сицилии. В состав штаба были подобраны опытные офицеры. Нигде не знали об этом так хорошо, как в самом корпусе.

Еще не был решен вопрос об участии 2-го корпуса в итальянской кампании, проводившейся под руководством генерал-лейтенанта Марка Кларка, и поэтому надеялись, что корпус будет развернут в армию и передислоцирован в Англию для подготовки к большому вторжению во Францию. Что же касается Италии, то ограниченные цели кампании на Апеннинском полуострове вовсе не привлекали нас.

Конечно, не нам было решать, куда следует нас направить, так как выбор стратегических целей зависел от командующего союзными экспедиционными силами на Средиземном море генерала Дуайта Эйзенхауэра и объединенного комитета начальников штабов. Корпус является низшим тактическим соединением,[1] которое создается для координации действий двух, трех, четырех, а иногда и пяти дивизий. Обычно корпус действует в составе полевой армии. В армию может входить до четырех корпусов. Подобно дивизиям, корпуса не являются постоянными штатными единицами армии. Как любая дивизия может быть передана из одного корпуса в другой, так и любой корпус может быть передан вместе со своими дивизиями или без них (в последнем случае только штаб и корпусные части. Ред.) из одной полевой армии в другую. Во время боевых действий армия является полностью самообеспечивающимся объединением с бесчисленными службами снабжения и ремонта, которые необходимы в современной войне. В отличие от армии корпус является главным образом боевой единицей; у него небольшой тыловой хвост. Кроме пехотных и танковых дивизий, в состав корпуса обычно входят артиллерийские, танковые, минометные и истребительно-противотанковые дивизионы (батальоны). Некоторые из этих корпусных частей могут быть приданы дивизиям и подчинены непосредственно командиру дивизии. Остальные остаются непосредственно в распоряжении командира корпуса и могут быть быстро сосредоточены на любом участке фронта.

* * *

3 сентября в 4 час. 50 мин. утра мы покинули командный пункт 2-го корпуса и направились по асфальтовому шоссе к штабу Паттона в Палермо. Джордж всегда вставал рано, особенно в полевых условиях, и во время перерыва в боевых действиях завтракал в 7 часов. Хотя нам предстояло проехать всего около 50 километров, я старался прибыть вовремя.

Командный пункт Паттона охранялся дюжиной легких танков, продуманно расположенных на большой площади перед дворцом, где он жил. В задрапированных парчой комнатах большого мрачного дворца пахло плесенью. Здесь в старинной роскоши Паттону было суждено провести самые несчастливые и мучительные дни его жизни.

Оставалось 45 минут до завтрака. Покинув джип, мы пошли мимо закрытых ставнями витрин магазинов по улице Виктора Эммануила. Хотя Палермо мало пострадал от воздушных налетов, однако переулки все еще не были расчищены от обломков и щебня. Вооруженные солдаты частей противовоздушной обороны, опрятно одетые, с галстуками и в гамашах, торопились к завтраку. Все хорошо знали строгие приказы Паттона з отношении соблюдения формы одежды.

Ровно в 7 часов Паттон появился к завтраку. Его бодрость неизменно передавалась окружающим; он острил, а речь его была смесью непристойностей и здорового юмора. Он одновременно и подбадривал и подавлял. Джордж был прекрасным солдатом.

Как и Эйзенхауэр, Джордж обычно завтракал в узком кругу ближайших сотрудников своего штаба. И на этот раз все чувствовали себя за столом бодро, много говорили. Паттон схватил мою солдатскую кобуру с 11,43-миллиметровым кольтом, с которым я не расставался 30 лет.

— Черт возьми, Брэд, — сказал он, — тебе нужно оружие, с которым можно появиться в обществе. Нельзя же всюду таскать с собой эту пушку.

Он показал свой небольшой 8,13-миллиметровый пистолет, носимый в кобуре с плечевым ремнем, и пообещал мне прислать такой же.

После завтрака Паттон поехал со мной на аэродром в своем огромном закрытом «Паккарде», украшенном двумя издающими резкие звуки хромированными сигналами. Мы остановились у потрепанного грузового самолета «С-47», который предоставило Паттону командование транспортной авиации. Пилот притащил два мягких кресла с откидными спинками и прикрутил их проволокой к кольцам в полу для крепления груза.

— Класс! — показал на них Паттон. — Интересно, где он, чертушка, стащил их?

Передовой командный пункт штаба союзников, где я должен был встретиться с Эйзенхауэром, едва ли заслуживал такого громкого названия. На аэродроме в Катании нас встретил адъютант Айка и проводил к беспорядочно разбросанной группе небольших палаток, скрытых за несколькими оливковыми деревьями в тени горы Этны. Этим утром Эйзенхауэр прилетел из Северной Африки, чтобы присутствовать при подписании представителями правительства Бадольо предварительных условий капитуляции. Эйзенхауэр совещался в палатке со своими командующими, которые также прибыли на самолетах. У палатки стоял начальник штаба Эйзенхауэра генерал-майор Уолтер Беделл Смит и командующий группой армий генерал Гарольд Александер. Смит выглядел мрачным и усталым после утомительных, длившихся несколько недель переговоров перед капитуляцией Италии. Но оба были очень довольны, что сумели завершить переговоры до высадки войск Кларка в районе Салерно. Как раз в этот момент войска Кларка грузились на суда в Северной Африке, чтобы высадиться рано утром 9 сентября. В середине июля объединенный комитет начальников штабов отказался от своих прежних ограниченных планов бомбардировки Италии с воздуха в пользу прямого удара по Неаполю и широкого наступления на север вдоль Апеннинского полуострова. Для этой цели в распоряжение Эйзенхауэра были дополнительно выделены войска численностью 66 тыс. человек, которые первоначально предполагалось направить в Англию. Новое предложение англичан предоставить Эйзенхауэру еще 50 тыс. человек было отвергнуто американскими начальниками штабов. Генерал Джордж Маршалл, заинтересованный в том, чтобы не ослаблять еще больше сосредоточенные в Англии силы союзников, настаивал на сокращении посылаемых в Италию контингентов войск до минимума, указывая, что успех высадки в Неаполе должен быть обеспечен решительными действиями. 26 июля англичане сняли свое предложение, и в распоряжении Эйзенхауэра были оставлены незначительные силы, с которыми ему предстояло осуществить высадку десанта в Салерно.

Германское верховное командование, рассчитывавшее на то, что у итальянского народа еще сохранился некоторый боевой дух, запланировало в начале июля усилить германские войска в Италии еще несколькими дивизиями. Мы не предвидели этого, полагая, что немцы ограничатся защитой равнин Северной Италии, где находилась сеть аэродромов, с которых можно было производить налеты на германские промышленные центры. Начальник британского имперского генерального штаба генерал Алан Брук оценивал численность германских сил во всей Италии на 14 августа в 5 дивизий. Однако он при этом сообщил объединенному комитету начальников штабов, что были признаки прибытия новых подкреплений. Брук, так же как и большинство офицеров в союзных планирующих органах, полагал, что немцы не рискнут направить войска в уязвимую нижнюю часть итальянского сапога. К 24 августа штаб генерала Эйзенхауэра считал, что число германских дивизий в Италии увеличилось до шестнадцати. И все равно оптимисты полагали, что в случае наступления союзников немцы без сопротивления отойдут на рубеж реки По.

Как только наши намерения высадиться севернее района переправы войск Монтгомери были разгаданы немцами, им было нетрудно сообразить, что нам потребуется захватить Неаполь, чтобы использовать его в качестве базы снабжения для обеспечения этой операции. Противник также понимал, что в случае успеха высадки в районе Неаполя нам удастся захватить аэродромы в Фодже, расположенном по ту сторону Апеннинского полуострова на берегу Адриатического моря. Действуя с этих аэродромов, наши тяжелые бомбардировщики смогут достичь Южной Германии, Австрии и важных в стратегическом отношении районов добычи нефти в Плоешти. Именно поэтому немцы стремились сделать все возможное, чтобы не дать нам завладеть этими аэродромами.

Генерал Беделл Смит сказал мне, что сообщение о капитуляции Италии будет опубликовано вечером 8 сентября, чтобы итальянцы успели сложить оружие до высадки войск Кларка. Он надеялся, что такое объявление в самый последний момент задержит переброску германских подкреплений на побережье южнее Неаполя и что союзники смогут высадить десант без помех. Эйзенхауэр и Бадольо должны были одновременно сообщить о капитуляции Италии по радио из Алжира и Рима.

Александер был в приподнятом настроении по случаю полученного утром сообщения, что войска Монтгомери переправились через Мессинский пролив, не встретив сопротивления. Большую часть вечера перед этим он провел в переговорах о капитуляции с прибывшим из Рима представителем маршала Пьетро Бадольо генералом Кастеллано. Перед лицом опасности вторжения союзников и в условиях немецкой оккупации итальянцы были крайне заинтересованы в том, чтобы спасти все, что было возможно, перейдя на сторону союзников.

* * *

Эйзенхауэр вышел из маленькой палатки и увидел меня со Смитом и Александером. Он подошел к нам с широкой улыбкой на лице.

— Ба! Брэд, рад вас видеть. Вы долго ждали?

Он взял меня под руку и провел в палатку, где ничего не было, не считая длинного деревянного обеденного стола, стоявшего на земляном полу. На столе находилось несколько банок из-под консервов, наполовину заполненных окурками.

— У меня для вас хорошие новости, Брэд. Вы получили интересное новое задание.

Я постарался скрыть охватившее меня волнение.

— Мы получили приказ, согласно которому вам надлежит отправиться в Англию и принять командование армией для подготовки к вторжению во Францию.

Всего за пять месяцев перед этим я получил корпус, теперь становился командующим, армией. После 28 лет продвижения по службе в мирное время черепашьим шагом теперь я не успевал покупать генеральские звезды. По окончании кампании в Тунисе я стал единственным командиром корпуса американской армии с опытом войны против немцев. В Сицилии я участвовал в проведении большой десантной операции. Боевой опыт, приобретенный мною, был неоценимым при вторжении во Францию.

— Когда я должен выехать? — спросил я.

Айк засмеялся: — Сразу же как только соберетесь. Генерал Маршалл торопит. Очевидно, Джеки нажимал на него, чтобы он теперь же назначил командующего армией.

Джеки, о котором говорил Эйзенхауэр, был не кто иной, как генерал-лейтенант Джекоб Девере, командующий войсками на европейском театре военных действий. На протяжении последних месяцев он был озабочен тем, чтобы англичане не обогнали американское командование в планировании вторжения.

Опасения Деверса имели под собой почву. В январе 1943 г. в Касабланке президент Рузвельт первоначально предложил, чтобы для планирования и руководства вторжением во Францию на должность верховного командующего был назначен англичанин. Тогда он предполагал, что вторжение произойдет в 1943 г. и в нем примут участие главным образом английские войска. Черчилль, однако, в Касабланке внес предложение ограничиться лишь планированием операции, а вопрос о назначении командующего отложить. Хотя Черчилль и согласился с тем, что командовать должен англичанин, он еще раз подтвердил свою верность принципу, согласно которому «руководить операциями, как правило, должен генерал той страны, которая выставила больше войск». Объединенный комитет начальников штабов, разделяя мнение Черчилля, высказался только за утверждение кандидата на должность начальника штаба к еще не назначенному верховному командующему. Такой начальник штаба из англичан должен был руководить первоначальным планированием операции до назначения командующего.

Вскоре после этого англичане наметили генерал-лейтенанта Фредерика Моргана в качестве своего высшего штабного офицера во вновь создаваемый штаб. Американцы заявили протест по поводу этого несогласованного решения англичан. Наконец после месяца споров обе стороны согласились создать объединенный штаб во главе с Морганом в качестве начальника штаба при верховном командующем войсками союзников (этот пост оставался вакантным). Штаб получил сокращенное название КОССАК по первым буквам наименования новой должности Моргана.[2] Надежды на то, что вскоре будет назначен верховный командующий, рухнули вместе с возможностью вторжения в 1943 г. Когда вторжение было отложено до 1944 г., стало ясно, что ввиду большого сосредоточения в Англии американских войск на должность верховного командующего будет назначен американец.

Первая задача КОССАК заключалась не в том, чтобы разработать план вторжения, а выяснить, можно ли с ресурсами, на которые союзники рассчитывали в 1944 г., предпринять вторжение на побережье Ла-Манша. Другими словами, КОССАК начал работу с выяснения возможностей вторжения. В течение этого периода командующий войсками на европейском театре военных действий должен был играть роль американской сторожевой собаки, следившей за совместным планированием КОССАК, и именно с ним следовало советоваться по вопросам совместного использования американской армии, флота и авиации.

Как только КОССАК приступил к планированию, англичане поторопились сформировать свои полевые армии, соединения военно-морских и военно-воздушных сил, выделенных для участия во вторжении. К июлю 1943 г. были сформированы 2-я британская армия, 1-я канадская армия и 21-я группа армий, причем штабы их дислоцировались в Лондоне.

В Англии не было соответствующего полевого американского штаба, и поэтому по вопросам наземных войск штаб Моргана обращался за указаниями в штаб 21-й группы армий. По существу, до прибытия 1-й американской армии в Англию в октябре 1943 г. единственным американским тактическим соединением в этой стране был 5-й корпус генерал-майора Леонарда Джероу. В мае 1943 г. Девере настоятельно просил военное министерство США создать в Англии штаб американской армии наподобие штабов британской и канадской армий. Военное министерство, однако, колебалось. В июле Девере настаивал на создании американской группы армий наподобие 21-й английской группы. И снова военное министерство заняло выжидательную позицию.

Наконец 25 августа генерал Маршалл радировал Эйзенхауэру в Алжир:

«Деверс и генерал Морган с начала июля нажимают на нас, чтобы немедленно назначить командующего американской армией по образцу командующих британскими армиями, которые сейчас усиленно занимаются укомплектованием и оснащением своих войск. Я наметил Брэдли… Не можете ли вы отпустить Брэдли на этот пост?»

Эйзенхауэр не замедлил с ответом и 27 августа сообщил:

«Ваша телеграмма, переданная по телетайпу, по времени совпала… с моим письмом, которое я только что отправил относительно высших офицеров на этом театре военных действий… Лично меня огорчает мысль о том, что придется расстаться с Брэдли. Он в значительной степени облегчал мою работу, которая в противном случае целиком легла бы на мои плечи. Так было и в прошлом, когда он был только командиром корпуса. Но именно это обстоятельство, по-видимому, и определило то, что ваш выбор пал на него».

2 сентября, в тот самый день, когда Эйзенхауэр радировал обо мне Паттону, а я находился на пути в Мессину, штабом союзных войск в Алжире была получена телеграмма из военного министерства. Телеграмма была от генерала Маршалла:

«Благодарю вас за великодушие в вопросе о Брэдли. Прикажите ему готовиться к отъезду в Англию. Официальный приказ будет передан по радио позднее. Я думаю, что вы захотите сохранить его штаб корпуса. Если можно, выясните у Брэдли, кого из своих офицеров он хочет взять в Англию. Передайте ему, что он будет руководить штабом армии, а возможно, ему также придется создать и штаб группы армий, чтобы не отстать от англичан».

Предложение генерала Маршалла взять из штаба 2-го корпуса наиболее ценных работников для моего нового штаба армии явилось для меня как раз тем, о чем я мечтал. Передавая это предложение, Айк отнесся ко мне великодушнее, нежели я ожидал.

— Возьмите с собой всех, кого вы хотите, — сказал он. — Вам понадобится наилучший штаб.

Позднее, когда я составил список, мой преемник на посту командира 2-го корпуса генерал-майор Джон Лукас просмотрел его и взвыл.

— Но это даст вам возможность, — заверил его я, — назначить на освободившиеся места ваших работников. Лукас нахмурился.

— Услуга за услугу, — сказал я. — Отдаю грузовик-фургон вместе с джипом и сиденьями из губчатой резины.

— Черт возьми, вы же все равно не можете взять их с собой, — сказал Лукас, стукнув меня по плечу. — Брэдли, вы много запрашиваете. Но будь я на вашем месте — я поступил бы также.

Я, возможно, был неправ, лишая штаб 2-го корпуса многих лучших офицеров, но не мог пойти на то, чтобы не взять их с собой и доверить организацию вторжения через Ла-Манш неопытным штабным офицерам. Слишком много ставилось на карту в связи с этим вторжением. Лукас понимал это не хуже меня. Как бы ни был сведущ офицер и как бы ни был он хорошо подготовлен, все равно он не будет полноценным работником до тех пор, пока не приобретет боевой опыт, тем более, что планирование десантной операции является весьма' сложным делом, требующим большой напряженной работы. Мы поступили бы легкомысленно, если бы не привлекли к планированию самых опытных работников. Несколько месяцев спустя, когда Эйзенхауэр был назначен верховным командующим союзными войсками, перед ним встала аналогичная проблема. Как и я, он взял с собой в Англию значительную часть своего штаба со средиземноморского театра военных действий.

Генерал Маршалл, приказав мне создать штаб группы армий и одновременно командовать армией, вдвойне усложнил мою задачу. Хотя окончательное решение относительно назначения командующего группой армий еще не было принято, я должен был возглавлять и группу и армию в течение целых девяти месяцев, то есть до вторжения в Нормандию.

Совещание с Айком закончилось приглашением к завтраку. — За завтраком не будет этих проклятых венских сосисок, которыми вы всегда здесь пичкаете меня, — сказал Айк.

В тот же день, перед возвращением из Палермо в штаб корпуса, я задержался ненадолго у Паттона и сообщил о полученном приказе. Я сказал ему, что должен прибыть в Англию в следующее воскресенье. Паттон сразу же предложил свой «С-47» для полета в Алжир.

Вечером Кин просидел со мной далеко за полночь. Мы просматривали списки личного состава корпуса и отбирали нужных людей. Только к часу ночи был готов окончательный список, в котором после сокращения осталось 30 человек. Кин вставил сигарету в мундштук, посмотрел на меня через стол и улыбнулся.

Я понял его мысль и сказал: — Какая страшная ответственность ложится на вас и на меня — организовать самое большое вторжение.

Кин кивнул головой и перевел взгляд на карту Европы, висевшую на стене.

— Но, Билл, — добавил я откровенно, — кто же в армии имеет больше опыта, как не мы с вами?

Семь месяцев тому назад это было бы наглым хвастовством, потому что тогда Кин и я были во Флориде и штурмовали с 28-й дивизией наполовину затопленный участок, известный под названием, остров Дог.

2. За море

Во Флориде зимой можно наблюдать все времена года. Самая холодная погода стоит на побережье залива Апалачикола.

Апалачикола, несмотря на свое звучное индейское название, является захудалым городишком на перекрестке дорог, расположенным западнее мрачного армейского лагеря Гордон-Джонсон. В 80 километрах по шоссе к северу находится центральный пункт этого района-приятный город Таллахасси. Однако там можно было проводить время только по воскресеньям.

Здесь на угрюмом сыром побережье полуострова Флориды зимой в начале 1943 г. 28-я дивизия проходила подготовку для вторжения. Ранней осенью прошлого года командование подготовки десантных войск перевело свою школу с полуострова Кейп-Код во Флориду, чтобы можно было в любую погоду тренироваться в проведении десантных действий.

Место для лагеря Гордон-Джонсон было расчищено на пустынном побережье среди кустарника. Невдалеке в море цепочка рифов прикрывала от морской волны берег, на котором тренировались наши солдаты. День за днем они прыгали с тупоносых десантных судов в воду во время учебных атак на «неприятельское» побережье острова Дог.

Эти учебные занятия поставили перед штабом дивизии новые и сложные проблемы тактики и материального обеспечения войск. Хотя я раньше изучал тактику десантных войск в военных школах, мне впервые приходилось проводить практические занятия с участием войск и десантных судов. Большая часть десантных средств, которые мы использовали, была построена после нападения японцев на Пёрл-Харбор.

28-я дивизия, входившая в состав национальной гвардии штата Пенсильвания, была второй по счету дивизией под моим командованием. Сначала я командовал 82-й пехотной дивизией, предшественницей знаменитой воздушно-десантной дивизии. Меня назначили командиром 82-й дивизии совершенно неожиданно, так как в то время я был одним из самых молодых бригадных генералов в армии.

В сентябре 1941 г. генерал Маршалл посетил пехотную школу в форте Беннинг, начальником которой я был уже 6 месяцев. Когда мы проходили через военный городок к моей квартире, где был приготовлен завтрак, Маршалл повернулся ко мне и спросил:

— Брэдли, есть ли на примете подходящий человек, чтобы заменить вас, когда вы примете командование дивизией?

— Пока нет, сэр, — ответил я, стараясь скрыть изумление. Но если бы у меня был Левен Аллен, о котором я просил, он был бы подходящим человеком.

За несколько месяцев перед этим был отдан приказ о назначении подполковника Левена Аллена моим помощником в форте Беннинг. Однако начальник управления военного планирования в Вашингтоне бригадный генерал Джероу, который ведал вопросами использования офицерского состава, отменил приказ.

Этот вопрос был снова поднят только через три месяца. За несколько дней перед рождеством в 1941 г. мне позвонил мой старый друг еще со времен пехотной школы подполковник Джордж ван У.Поп, служивший в управлении личного состава[3] в Вашингтоне.

— Омар, — сказал он, — мы формируем три новые дивизии, вы будете командовать одной из них. Это 82-я дивизия. Поставьте нас в известность, по возможности скорее, кого вы хотите взять к себе в штаб. Я постараюсь обеспечить назначение этих людей.

В этот же день я позвонил Попу. — Все офицеры, подходящие для должности начальника штаба, — сказал я, — по-видимому, занимают важные посты. Взять, например, вас. Я не думаю, чтобы вы могли освободиться.

— Вырваться отсюда! — закричал Поп. — Черт возьми, я только этого и хочу. Я сейчас же наведу справки и немедленно сообщу вам. Пока резервируйте место за мной.

Я знал Попа в течение многих лет как скромного и хорошо подготовленного солдата. Он был одно время инструктором отдела вооружения в форте Беннинг, и я считал его одним из наших наиболее хорошо подготовленных офицеров. Теперь же он занимал ключевой пост в управлении личного состава в Вашингтоне и мог помочь мне подобрать нужный состав штаба. Через несколько минут он позвонил мне.

— Омар, — сказал он, — у вас есть теперь начальник штаба.

Попу с трудом удалось вырвать великолепных офицеров, и 82-я дивизия с самого начала оказалась в благоприятном положении.

К марту 1942 г. воинские эшелоны стали прибывать на подъездные пути лагеря Клейборн, расположенного в штате Луизиана, около быстро растущего города Александрии на берегу мутной реки Ред-Ривер. Поезда доставляли новобранцев прямо с призывных пунктов.

Как правило, первые несколько недель пребывания в армии действуют на солдата удручающе. Он начинает тосковать по дому. Мы знали, что призывники по прибытии в лагерь Клейборн будут, по-видимому, подавлены обезличкой, которая превращает человека в солдата. Поэтому мы решили распределить их еще до прибытия в лагерь по подразделениям, которые они могли бы назвать своим домом. Офицеры и сержанты садились вместе с призывниками в пунктах отправки и группировали их в поездах в соответствии с будущими назначениями. В Вашингтоне узнали о нашей практике распределения людей по подразделениям в пути, и позднее это стало обычной процедурой.

Когда воинские эшелоны прибывали в Клейборн, мы встречали их с духовым оркестром. Офицеры и сержанты строили прибывших по ротам и батареям и разводили по баракам. Там их ожидали чистые постели, а в столовой был готов горячий обед. Прачечные быстро приводили в порядок испачканное и измятое в дороге обмундирование. Каждый солдат получал нарукавный знак стандартного образца с номером дивизии.

На другом конце Александрии, за рекой Ред-Ривер, находилась 28-я дивизия, испытывавшая трудности, с которыми пришлось столкнуться многим дивизиям национальной гвардии во время мобилизации. Как и другие дивизии, призванные на федеральную службу в 1940 и 1941 гг., 28-я дивизия неоднократно передавала часть своего кадрового личного состава для формирования новых дивизий. Больше того, сотни лучших сержантов дивизии были направлены в офицерские школы, а лучших солдат перевели в авиацию для обучения в летных школах. Время от времени дивизия пополнялась призывниками и, таким образом, никогда не была боеспособной. В июне 1942 г. я получил приказ сдать 82-ю дивизию и принять командование 28-й дивизией. Мне предстояло сколотить из разношерстных подразделений боеспособную дивизию, готовую к боевым действиям.

Однако еще несколько месяцев из 28-й дивизии продолжали забирать кадровых солдат и отбирать кандидатов в офицерские школы. Постоянная текучесть кадров срывала нашу подготовку, и все части и подразделения дивизии остро нуждались в младших офицерах и сержантах. Ротами часто командовали вторые лейтенанты,[4] которым помогали сержанты.

Наконец, когда 4-й корпус еще раз потребовал людей для укомплектования новой дивизии, я сказал:

— Хорошо, мы дадим вам этих людей. Но я думаю, что взамен вы направите нам подготовленные кадры, чтобы мы тоже могли работать.

В то же время в 28-й дивизии возникла новая проблема. В некоторых ротах были группы солдат из одной и той же местности. Когда в такой роте открывалась вакансия сержанта, сержантские нашивки обычно получал один из земляков. Больше того, офицеры и солдаты в таких ротах знали друг друга до армии, а это затрудняло поддержание дисциплины. Старшие офицеры осуждали возникшую систему протекционизма, но они, по-видимому, были бессильны положить ей конец. Я пришел к выводу, что до тех пор, пока мы будем терпеть эти проявления землячества, у нас не будет дивизии.

Чтобы выправить создавшееся положение, я прибег к жесткой мере. Одним приказом все офицеры и почти все сержанты были переведены из рот, где служили их земляки, в другие подразделения. К концу лета сократились случаи перемещения личного состава из дивизии в дивизию, а незадолго перед выходом на маневры осенью 1942 г. мы были доукомплектованы молодыми лейтенантами, окончившими офицерские кандидатские школы. В 28-ю дивизию влилась свежая струя, и скоро она стала вполне подготовленным и сколоченным соединением.

Во время инспекционной поездки в район маневров этой осенью командующий сухопутными войсками армии генерал-лейтенант Лесли Дж. Макнейр намекнул, что мне, может быть, вскоре придется командовать корпусом.

— Однако генерал Маршалл, — сказал он, — прежде чем дать согласие на повышение, хочет убедиться, что вы держите 28-ю дивизию в руках. Не забывайте, что генералу Симпсону пришлось сколотить две дивизии, прежде чем он получил корпус.

Маневры показали, что 28-я дивизия может перейти к повышенной подготовке. В декабре пришел приказ о переброске дивизии в лагерь Гордон-Джонсон. Теперь я находился на военном положении и сложил свои личные вещи в два саквояжа; кроме того, у меня был сверток с постелью. Большая часть моей домашней обстановки была упакована и отправлена багажом домой в Миссури, а остальные вещи жена уложила в два дорожных сундука. Я знал, что гарнизонная жизнь закончилась, что мы не можем больше позволить себе роскошь пользоваться домашним уютом.

12 февраля 1943 г. я отметил свой день рождения в лагере Гордон-Джонсон. Мне исполнилось 50 лет. К этому времени сообщения газет о зимней кампании в Тунисе ясно показывали, что дни нашего пребывания в Соединенных Штатах кончались. В полдень я получил телеграмму по телетайпу от генерала Маршалла:

«Весьма кстати, что вы отпраздновали день вашего рождения за несколько дней до назначения вас командиром корпуса. Это назначение с большим запозданием отмечает ваши прекрасные достижения в подготовке 28-й дивизии. Поздравляю и шлю наилучшие пожелания».

Телеграмма пришла в пятницу. Я решил, что приказ о назначении поступит самое раннее утром во вторник. Вместе того чтобы отправиться в тот день в поле, я задержался в штабе дивизии. Вскоре после 10 часов последовал телефонный звонок из Вашингтона. Звонил начальник отдела личного состава в штабе Макнейра генерал-майор Александер Боллинг.

— Сегодня отдается приказ в отношении вас, Брэдли. Вы отправляетесь на длительное время в войска за море.

— За море? — спросил я, припоминая, что генерал Маршалл имел в виду корпус в Соединенных Штатах. «По-видимому, что-то переменилось со времени отправки его телеграммы, полученной три дня тому назад», — подумал я.

— Куда я поеду? — спросил я Боллинга, имея в виду Африку или Тихий океан и надеясь, что речь идет об Африке.

Боллинг сделал паузу. — Помните вашего товарища по классу? — сказал он. Вы будете вместе с ним. Большего я не могу сказать по телефону.

Я понял, что он имел в виду Африку. Эйзенхауэр и я вместе окончили военное училище Вест-Пойнт в 1915 г.

— Когда вы сможете выехать?

— Завтра, — ответил я. — У меня все готово.

— Хорошо, — сказал он, — мы немедленно дадим распоряжение о первоочередной доставке вас самолетом из Таллахасси в Вашингтон. Позвоните мне в 11 часов.

Я помчался по деревянным мосткам в мою комнату в конце соседнего барака. Ординарец очищал грязь с моих полевых сапог. — Собирай-ка лучше мои вещи, сказал я ему. — Все, все. Когда вернусь, я помогу тебе.

Мой начальник штаба Билл Кин, который заменил Попа, получившего повышение, ждал в канцелярии.

— Только что получена шифровка по телетайпу относительно вас, — доложил он. — Минут через двадцать ее расшифруют. Я рассказал ему о звонке Боллинга.

— Что же, все может случиться в наше время, — заметил пораженный Кин.

Через двадцать минут Кин вернулся.

— Мы расшифровали телеграмму, генерал. Вам приказано прибыть в Шерман в штате Техас. Там вы примете 10-й корпус.

Я был удивлен не менее его. В 11 часов я позвонил Боллингу в Вашингтон:

— Алекс, я сбит с толку. Что вам известно относительно моего назначения командиром 10-го корпуса?

— Забудьте об этом, — ответил он, — то было вчера. Сегодня вы отправляетесь за море.

Я спросил Боллинга, буду ли я иметь какой-нибудь орган управления.

— Если вы думаете о штабе, — сказал он, — то мы даем вам только двух адъютантов.

Очевидно, это не был орган управления.

Оба моих адъютанта, Бридж и Хансен, вступили в армию рядовыми в 1941 г. и в апреле 1943 г. вместе окончили пехотную офицерскую кандидатскую школу, показав отличные успехи. В это утро они были в поле на учениях войск. Бридж занимался с пехотной ротой, а Хансен — с разведчиками. Я направил за ними посыльного. Они быстро явились на командный пункт дивизии, Бридж был весь в грязи, а Хансен — мокрый по пояс после учебной высадки на острове Дог.

— Как вы смотрите на то, чтобы смазать пятки салом? — спросил я их.

Они обещали собраться через 20 минут.

Мы выехали из лагеря в 14 час. 30 мин. в тот же день. Приказ был секретным, и я не решился сообщить даже моим попутчикам, что мы отправляемся за море.

В Вашингтоне я явился прямо к генералу Маршаллу. С тех пор как я оставил военное министерство в 1941 г., оно переехало из устаревшего, невзрачного здания «Мьюнишн Билдинг» на Конститьюшн авеню в новое здание «Пентагон», на другой стороне реки Потомак.

Начальнику штаба потребовалось всего десять минут, чтобы изложить мое задание. Что касается обстановки в Африке, то всю информацию по этому вопросу я должен был получить сам в оперативном управлении в Пентагоне.

* * *

Эйзенхауэр в качестве главнокомандующего союзными силами на Средиземноморском театре военных действий возглавлял войска, растянувшиеся почти на 2 тыс. километров от Касабланки на атлантическом побережье Африки до фронта в Тунисе. Верные до этого правительству Виши французские колонии в Северной Африке, которые не затронула война, так как они были отделены Средиземным морем от Франции, теперь были ввергнуты в политический хаос вследствие вторжения союзных войск. Интриги Виши, волнения среди арабов и враждебность французов к англичанам — все это поставило перед союзниками ряд острых проблем, которые могли вызвать осложнения.

В этом политическом хаосе Эйзенхауэр был для одних освободителем, а для других — захватчиком. От него ожидали, что он будет не только главным союзным дипломатом, но и стратегом, администратором и командующим союзными войсками.

Этого уже было вполне достаточно, однако в довершение всего Эйзенхауэру как союзному командующему приходилось служить сразу двум флагам американскому и английскому, и всецело посвятить себя теперь руководству объединенными операциями, чтобы выиграть войну. На таком посту требовались беспристрастность и осмотрительность, чтобы побороть чувство национальной приверженности. Понятно, что, как ни значительны были общие интересы в войне, союзникам было чрезвычайно трудно слить воедино свои силы, подавить национальное соперничество и чувство гордости, подчинив себя власти одного союзного командующего. Эйзенхауэр был преисполнен решимости сделать союзное командование действенным, и он не останавливался перед применением суровых мер против тех, кто старался прикрыть свое неповиновение ссылками на флаг своей страны.

Командный пункт Эйзенхауэра в Алжире располагался примерно в 650 километрах от союзных войск на тунисском фронте. Из этого отдаленного командного пункта он пытался руководить войсками трех государств, войсками, которые были разбросаны вдоль побережья. Эйзенхауэр понимал опасности, таящиеся в руководстве боевыми действиями в таком большом отрыве от войск, поэтому планировал назначить Александера своим заместителем, возложив на него обязанности по руководству сухопутными войсками союзников. Однако это было сделано только после того, как 8-я армия Монтгомери, входившая в возглавляемое Александером средневосточное командование, пересекла границу между Триполитанией и Тунисом в районе линии Марет.

Между тем генерал Маршалл, следивший за подготовкой все увеличивавшейся армии в Соединенных Штатах, был заинтересован в том, чтобы получить больше информации о боевых качествах американских офицеров и войск и эффективности американского вооружения. Чтобы помочь Эйзенхауэру собрать такую информацию, он предложил выделить в его распоряжение американского офицера, который стал бы «глазами и ушами» Айка среди американских войск на тунисском фронте.

В тот же день 12 февраля, когда Маршалл поздравил меня по радио с днем рождения в лагере Гордон-Джонсон, Эйзенхауэр направил ему по телетайпу следующую телеграмму:

«Я просмотрел список генералов, чтобы подыскать подходящего кандидата, способного стать моими „глазами и ушами“, как вы предложили. Я полагаю, что все генералы, которые могли бы хорошо справиться с этой задачей, уже занимают весьма важные посты, например посты командиров дивизий.

Мне пришло в голову, что командиры дивизий, которые сейчас формируются в Соединенных Штатах, могли бы получить чрезвычайно ценный опыт, поочередно бывая на этом театре военных действий, скажем, в течение трех месяцев.

Характер работы, которую предстоит выполнять здесь, требует не столько детального знания театра военных действий, сколько ума, такта и сообразительности, так что способный человек сможет успешно начать работу после недельного пребывания на театре. Если такое предложение в принципе подходит, тогда я могу указать на ряд генералов, которые весьма приемлемы для меня. Это генерал-майоры Хестер, Террелл, Брэдли, Браш, Балл, Герхардт, Риджуэй, Рэнсом, Корлетт, Воган, Причард и Лайвсей. Из офицеров в отставке с этой работой мог бы хорошо справиться генерал Гассер.

Если вы не согласны с моим предложением, тогда прошу сообщить мне список тех лиц, кого, по вашему мнению, можно направить для выполнения такой задачи на короткий или длительный срок».

Я был у Маршалла под рукой в результате назначения в 10-й корпус, и это, на мой взгляд, до некоторой степени объясняет, почему он выбрал именно меня из числа генералов, представленных в списке Эйзенхауэра.

Итак, после 32 лет службы в армии я в первый раз отправился на войну.

* * *

Мое многолетнее знакомство с генералом Маршаллом началось в 1929 г., когда я представился ему в качестве преподавателя тактики в пехотной школе в форте Беннинг. Тогда я был майором. В июне того же года я окончил командно-штабную школу в форте Ливенуорт. Когда первая мировая война закончилась, мне так и не пришлось побывать за морем, я боялся, что моя военная карьера будет загублена с самого начала. Как и Эйзенхауэр, я всю первую мировую войну находился в Соединенных Штатах. В то время как мои товарищи по учебе отличались на фронте, я командовал ротой, охранявшей медные рудники в Батте.

В 1924 г. меня направили в форт Беннинг на курсы усовершенствования при пехотной школе. Здесь мне пришлось соревноваться со многими офицерами моего возраста, которые уже имели боевой опыт. Однако при решении тактических задач я убедился, что мои суждения не были хуже других из-за того, что мне не пришлось побывать на войне. Когда я закончил школу вторым в классе по успеваемости (после майора Джероу), у меня снова появилась уверенность в своих силах и я никогда больше не падал духом.

По окончании командно-штабной школы я был назначен преподавателем тактики мелких подразделений до батальона включительно на факультете пехотной школы, а через год — начальником цикла вооружения. Генерал Маршалл был тогда подполковником и занимал должность заместителя начальника школы. Назначив офицера на должность, он редко вмешивался в его функции. За два года моей службы под его руководством в качестве начальника цикла он вызвал меня всего один раз для обсуждения работы. За это же время Маршалл только дважды побывал на моем цикле. У генерала Маршалла я и научился правильно строить взаимоотношения с подчиненными мне офицерами. В течение всей войны я избегал вмешиваться в функции моих подчиненных. Если офицер оправдывал ожидания, я давал ему полную свободу действий. Если он проявлял неуверенность, старался помочь ему. Если же он не справлялся со своими обязанностями, я освобождал его от должности.

В 1936 г. Маршалл был произведен в бригадные генералы. Я служил тогда в Вест-Пойнте, откуда и послал ему поздравительную телеграмму.

Генерал Маршалл ответил коротким, но пророческим письмом:

«Я искренне надеюсь, что у нас опять появится возможность служить вместе. Это будет большим удовольствием для меня».

Такая возможность представилась в 1940 г., когда генерал Маршалл, став начальником генерального штаба, перевел меня из управления личного состава военного министерства в свою канцелярию в качестве помощника секретаря генерального штаба. Я должен был делать устные доклады о документах, по которым начальнику генерального штаба надлежало принять решение. Через неделю генерал Маршалл вызвал меня и других помощников в кабинет и заявил:

— Господа, я вами недоволен. До сих пор вы ни разу мне не возразили.

— Генерал, — ответил я, — это только потому, что не было причин для разногласий. Когда мы не согласимся с вами, мы заявим вам об этом.

К тому времени я знал генерала Маршалла больше десяти лет, но никогда не чувствовал себя свободно в его присутствии. Я тщательно готовился к каждому докладу. Маршалл моментально схватывал суть самого запутанного штабного документа и, прежде чем принять решение, подвергал перекрестному допросу своих помощников-секретарей. Если в докладе не все было продумано до конца, он немедленно замечал и спрашивал, почему это не было сделано раньше. В каждом документе генерал Маршалл старался отыскать не факты, подкрепляющие его точку зрения, а противоположное мнение.

— Когда вы приходите сюда с докладом, — сказал он мне, — прошу вас излагать все соображения, по которым я мог бы не согласиться с предлагаемым мне проектом. Если, вопреки вашим возражениям, мое решение будет казаться все же более обоснованным, значит, я прав.

В ноябре 1940 г. начальник Вест-Пойнта бригадный генерал Роберт Эйкельбергер предложил мне стать его заместителем по строевой части. После двухлетней службы в военном министерстве меня стала тяготить штабная работа, и я стремился вернуться на командную должность. Однако тогда я был еще слишком молод, чтобы надеяться получить должность командира регулярного полка.

Во время следующего посещения Вашингтона Эйкельбергер переговорил обо мне с генералом Маршаллом. Выйдя из кабинета начальника штаба, он остановился у моего стола. — Поздравляю, Омар, вы назначены, — сказал он. — Генерал Маршалл только что согласился удовлетворить мою просьбу.

Неделю спустя, когда я выходил из его кабинета, Маршалл остановил меня, спросив:

— Действительно ли вы хотите назначения в Вест-Пойнт заместителем по строевой части?

— Да, сэр, — ответил я, — это командная должность, и у меня будет возможность принять участие в подготовке офицеров. Я провел 12 лет в Вест-Пойнте, из них четыре года был курсантом и, как мне кажется, хорошо знаком с условиями в училище.

Мне не удалось убедить генерала Маршалла. Он повернулся к окну, выходившему на Конститьюшн авеню. — Я думаю перевести Ходжеса сюда из форта Беннинг, — сказал он, — и назначить его начальником пехоты. Не хотели бы вы поехать на его место?

У меня перехватило дыхание. Бригадный генерал Кортни Ходжес был начальником пехотной школы, то есть занимал один из самых завидных военных постов.

— Да, сэр, — ответил я, — это совершенно меняет дело.

— Прекрасно, Брэдли, — сказал Маршалл, уже приняв решение. — Как только мне удастся перевести Ходжеса в Вашингтон, вы отправитесь туда.

Три месяца спустя, в феврале 1941 г., когда я был в кабинете генерала Маршалла, он сказал: — Пригласите заместителя начальника штаба, Брэдли, и возвращайтесь с ним. — Я вернулся с заместителем, и генерал Маршалл отдал приказ о назначении меня начальником пехотной школы.

20 февраля предложение о повышении меня в воинском звании было послано на утверждение конгресса. На следующий день я выехал в форт Беннинг.

Там меня ожидала телеграмма. Сенат утвердил повышение меня в звании с подполковника до бригадного генерала.

* * *

Закончив объяснение моих обязанностей у Эйзенхауэра, генерал Маршалл поручил мне доставить два письма в Алжир. Они были с грифом «совершенно секретно» и содержали указания Эйзенхауэру о вторжении в Сицилию. Маршалл приказал мне прочитать оба письма и быть готовым уничтожить их в случае вынужденной посадки в пути. Объединенный комитет начальников штабов назначил вторжение в Сицилию на 10 июля, то есть всего через пять месяцев. Генерал Маршалл, однако, не сомневался, что Эйзенхауэр сумеет своевременно очистить от противника Северную Африку, чтобы перегруппировать свои войска и организовать высадку в Сицилии.

В те дни фельдмаршал Эрвин Роммель под ударами Монтгомери быстро отступал через Ливийскую пустыню к линии Марет. Хотя союзные войска Эйзенхауэра крайне растянулись на фронте в Тунисе, было ясно, что преимущества в отношении работы тыла и, следовательно, накопления сил были на стороне союзников. Союзная авиация, пока прикованная к аэродромам Северной Африки, которые из-за дождей превратились в болота, продолжала количественно расти по мере того, как увеличивавшийся выпуск самолетов в США давал возможность Эйзенхауэру заменять устаревшие машины «Р-40» новыми «Р-38».

Генерал Маршалл мыслил стратегическими категориями, и для него, уже планировавшего вторжение через Ла-Манш, значение войны в Северной Африке свелось к борьбе за время. Если немцы, подбрасывая подкрепления из Италии, стремились затянуть войну, то союзники чрезмерно напрягали свои силы в попытке закончить войну в Африке вовремя, до начала вторжения в Сицилию.

Утром в день моего приезда в Вашингтон (18 февраля 1943 г.) казалось, что немцам удалось остановить стрелку часов. Явившись в залитую ярким светом оперативную комнату в Пентагоне, я увидел поток радиограмм из Алжира с сообщениями о том, что союзники потерпели неудачу у прохода Фаид. Началось сражение, ставшее известным под названием сражения за проход Кассерин. Здесь немцы нанесли нам первое поражение.

Этому предшествовали следующие события. Во время высадки в Африке захват такого важного объекта, как Тунис, оправдывал большой риск союзников. Если бы Эйзенхауэр сумел занять этот крупный порт, тогда линии снабжения африканского корпуса Роммеля, сражавшегося далеко в Триполитании, оказались бы прерванными. Тунис лежит почти в центре Средиземного моря. Войска оси, находившиеся в Сицилии, надежно прикрывали Тунис, и поэтому он не был включен в качестве объекта во время операции «Торч», предусматривавшей высадку десантов в районе Касабланки, Орана и Алжира. Германская авиация наносила удары из Сардинии и Сицилии по караванам судов союзников, проходивших через узкий проход между Сицилией и Тунисом. Британская авиация на Мальте, подвергавшейся ожесточенным бомбардировкам немцев, была слишком занята обороной острова и не могла обеспечить воздушное прикрытие десанту союзников в районе Туниса, Больше того, ресурсы союзников были использованы до предела для обеспечения высадки весьма рассредоточенных десантов во время операции «Торч». Наличные ресурсы не давали возможности организовать высадку войск в четвертом месте.

Эйзенхауэр устремился к Тунису почти сразу же после высадки 8 ноября 1942 г., как только из разбросанных войск союзников была сформирована пехотная дивизия и собрано около полка танков. Тунис находился на расстоянии 900 километров по дороге от самой восточной точки, где высадились войска союзников в районе Алжира. Айк затеял смелую игру в те дни, когда только смелость могла принести результаты. Айк проиграл. Он проиграл, хотя цель была уже перед его глазами, так как разразились небывалые для Туниса зимние дожди и колонны войск застряли в грязи.

Между тем если в начале ноября 1942 г. у немцев было в Тунисе 5 тыс. человек, то к концу месяца численность их войск возросла втрое за счет подброшенных на самолетах подкреплений. К концу декабря надежды Эйзенхауэра на скорое завершение кампании в Северной Африке рассеялись как дым. Союзники приступили к стабилизации своего фронта на холодных холмах Туниса. Для организации нового наступления Эйзенхауэру требовалось сосредоточить большие силы.

1 января Эйзенхауэр назначил генерал-майора Ллойда Фредендолла командиром 2-го корпуса и приказал ему сосредоточить свои войска на южном участке тунисского фронта для наступления в направлении Сфакса. Первоначально 2-й корпус должен был состоять из 1-й бронетанковой дивизии и пехотных частей. Корпусу предстояло сосредоточиться за пехотным прикрытием, разбросанным вдоль горной гряды Восточный Дорсаль, тянущейся с севера на юг.

После того как 2-й корпус занял свои позиции, войска союзников растянулись вдоль широкого фронта протяженностью свыше 400 километров. Он тянулся от зарослей долины реки Седженан вблизи Средиземного моря на севере до границы лишенной растительности пустыни Сахары на юге.

К январю фронт был разделен на три отдельных сектора, каждый из них занимали войска соответствующей страны под своим национальным флагом. На севере находились британские войска под командованием генерал-лейтенанта Кеннета Андерсона, командующего 1-й британской армией. Они занимали позиции в горах, окружавших портовые города Бизерту и Тунис. В центре разношерстные французские батальоны занимали фронт протяженностью более 160 километров вдоль Восточного Дорсаля, включая проходы в районе Пишона и Фаида. На юге 2-й американский корпус прикрывал правый фланг союзников и накапливал запасы в Тебессе.

Несмотря на то, что противник теперь был прижат к побережью Туниса, командование держав оси продолжало подбрасывать войска и вооружение, стремясь затянуть войну в Африке. Огромные тихоходные германские транспортные самолеты непрерывным потоком приземлялись на аэродромах с бетонным покрытием вблизи Туниса, в то время как авиация союзников безнадежно застряла в грязи на аэродромах в Алжире и Тунисе.

К середине января Эйзенхауэр, узнав в Касабланке, что Монтгомери не выйдет вовремя на линию Марет, чтобы начать совместные действия с 2-м корпусом, отказался от плана наступления от Тебессы к Сфаксу. Эйзенхауэр решил сосредоточить достаточные силы и отложил наступление до весны. Командующий войсками оси в Тунисе генерал Арним понимал, что состязаться с союзниками в накапливании сил — дело безнадежное, так как германские потери в России лишили немцев резервов.

В начале января противник начал прощупывать позиции Эйзенхауэра на рубеже Восточного Дорсаля. К концу января атаки противника серьезно ослабили положение союзников на этой линии. Каждый новый прорыв позиций влек за собой переброску войск, чтобы помешать развитию успеха немцев. Резервы, на которые рассчитывал Эйзенхауэр, чтобы противостоять неприятельскому наступлению, быстро истощались. Фронт начал колебаться под непрерывными ударами войск Арнима, и Эйзенхауэр пришел к выводу, что растущая опасность вынуждает его подчинить французов британскому командованию, несмотря на их возражения В конце января он постарался выправить создавшееся положение, отдав приказ об объединении союзного фронта под командованием Андерсона.

30 января немцы атаковали французские войска, на этот раз у прохода Фаид. Хотя французы и закрепились на дороге за проходом, во фронте союзников была сделана брешь, дававшая выход немцам через Восточный Дорсаль на коммуникации союзников.

К февралю Эйзенхауэр удерживал неустойчивый и сильно ослабленный фронт на всем протяжении Дорсаля. Положение еще больше осложнилось, когда Роммель отступил из Триполитании к линии Марет. Его армия теперь соединилась с войсками Арнима, и они создали сплошной фронт в Тунисе для ведения продолжительной оборонительной войны.

В начале февраля разведка союзников сообщила о возможности сильного германского наступления в направлении Фондука, с выходом немецких войск в тыл 1-й британской армии Андерсона. Противник мог нанести удар и на других участках фронта, однако союзное командование решило, что Фондук явится основным объектом немецкого наступления. Это едва не привело к гибельным последствиям.

Эйзенхауэр решил лично убедиться, что фронт удерживается прочно. С этой целью он в полночь 12 февраля выехал из Алжира в штаб Фредендолла. Днем 13 февраля он прибыл в расположение 2-го корпуса в Тебессу. В соответствии с предыдущими указаниями Эйзенхауэра Фредендолл должен был держать наготове подвижный резерв, прикрыв его заслоном разведывательных и легких частей. Однако Эйзенхауэр обнаружил, что американская пехота занимала изолированные высоты вдоль линии фронта, а подвижные резервы были рассредоточены небольшими группами по всему фронту.

На следующее утро на рассвете германские танки «Тигр» прорвались через проход у Фаида в 60 километрах к югу от Фондука. Надежды Фредендолла удержать проход рассеялись уже в первые часы наступления. Противник, прорвавшись крупными силами через Дорсаль, быстро окружил и изолировал американские части, закрепившиеся на соседних возвышенностях. Войска, занимавшие скаты по обеим сторонам прохода, были смяты, и Эйзенхауэр потерял все шансы остановить противника.

Контратака танков во фланг противника захлебнулась около Сбейтлы, где пикирующие бомбардировщики немцев атаковали американские танки. В Сбейтле дорога из Фаида разветвлялась. Одна дорога, протяженностью 130 километров, вела на север к британским полевым складам в районе Лё-Кеф, другая, протяженностью 115 километров, шла на запад в направлении американских складов в Тебессе. Любой из этих объектов был для немцев соблазнительным.

Андерсон, узнав о прорыве немцами фронта у Фаида, приказал войскам отойти к Западному Дорсалю, идущему параллельно Восточному Дорсалю, на котором союзники вначале закрепились. На Западном Дорсале имелся узкий проход шириной 5 километров, известный под названием прохода Кассерин, который открывал доступ в широкую ровную долину, ведущую к Тебессе. Не искушенный в боях командир полка распылил свои войска по всему проходу Кассерин, как будто речь шла о том, чтобы остановить стадо скота. Скаты гор с обеих сторон прохода, имевшие решающее значение, остались без прикрытия, и немцы прорвались через них. Союзники, распылив свои резервы, с помощью которых они могли бы нанести контрудар, теперь вводили в бой батальон за батальоном. И как только очередной батальон вступал в бой, немцы уничтожали его.

Только вечером 21 февраля в 16 километрах от Талы, вблизи дороги Тебесса Лё-Кеф, танки противника были остановлены. Дальнейшее наступление немцев задержали танки 6-й британской танковой дивизии, переброшенной на юг, и артиллерия 9-й американской пехотной дивизии, которая, продвигаясь круглосуточно по обледенелым горным дорогам, совершила 1200-километровый марш из Орана.

Рано утром 23 февраля противник отступил через проход Кассерин, заминировав пути отхода минами «Теллер», чтобы отбить охоту у союзников к преследованию. К этому времени Монтгомери уже подошел к линии Марет, и Роммель был вынужден перебросить свои танки, чтобы остановить наступление 8-й армии.

Немцы не могли надеяться выиграть кампанию в Северной Африке, однако в борьбе за затягивание войны они одержали значительную победу у прохода Кассерин.

В то утро, когда Роммель отвел свои танки, американский самолет «С-54», прилетевший со стороны южной части Атлантики, спланировал над портовым городом Дакаром на побережье Французской Северной Африки и запрыгал по неровной взлетно-посадочной полосе еще не законченной строительством авиационной базы.

Стоял холодный, ветреный день, и тонконогие сенегальцы, таскавшие металлические пластины, зябко кутались в свои лохмотья. Я вылез из самолета, разминая затекшие ноги. Мы прибыли на театр военных действий Эйзенхауэра.

3. Тунис

Наш самолет прибыл одним из первых прямо из Натала в Бразилии на еще строившуюся базу командования транспортной авиации в Дакаре. До открытия этой линии самолеты в южной части Атлантики следовали через остров Вознесения, на котором был устроен промежуточный аэродром, к британской базе в Аккра — 2100 километров южнее Дакара.

После 25-центового завтрака, приготовленного из консервированного бекона и яичного порошка, который нам предложили в домике из толя на аэродроме в Дакаре, мы снова сели в самолет, чтобы продолжить наш путь на север еще на 2250 километров до Марракеша во Французском Марокко. Самолет несколько часов летел над безжизненной Сахарой. Но как только мы пересекли границу Марокко, снежные пики Высокого Атласа круто поднялись над пустынной равниной, и наш дальнейший путь мы продолжали между ними. За горным хребтом, на плодородных северных склонах, лежал Марракеш, похожий на хрустальный город в центре зеленого оазиса. С высоты белые огромные мечети города казались нам гигантскими грибами. Мы приземлились здесь и провели ночь в отеле «Арабеск Мамуниа». На следующий день рано утром мы вылетели в Алжир на грузовом самолете «С-47».

Бронированный «Кадиллак» Эйзенхауэра уже поджидал нас у ангаров, когда днем 24 февраля 1943 г., поднимая фонтаны воды, мы приземлились на разбитом бомбами аэродроме в предместьях Алжира. Бронированный автомобиль был изготовлен в Англии по настоянию офицеров разведки, опасавшихся за безопасность Эйзенхауэра на узких людных улицах Алжира. Однако покрышки не выдерживали тяжести бронированного кузова, смонтированного на обычном шасси автомобиля, и в конце концов машина была передана для перевозки важных персон. Сойдя с взлетно-посадочной полосы, покрытой металлическими пластинами, мы потащили наш багаж, шагая по непролазной грязи, и я впервые понял Айка, который жаловался генералу Маршаллу на грязь, приковавшую авиацию к земле. Уже много лет здесь не было таких сильных дождей, как в эту зиму. Они превратили Северную Африку в болото, в котором тонули даже стальные пластины, доставленные сюда для улучшения аэродромов.

Штаб союзных войск Эйзенхауэра был втиснут в неуклюжий отель «Сент-Джордж». Отель стоял на покрытом пальмами склоне холма, возвышавшегося над оживленной гаванью Алжира. Суда «Либерти» теснились у причалов, на которых сновали грузчики-арабы. Пасмурное небо было усеяно аэростатами заграждения. Отель «Сент-Джордж», коридоры которого были отделаны мозаикой, стал африканским Пентагоном, заполненным прекрасно одетыми офицерами союзных войск. Как и все штабы, штаб союзных войск угрожающе разросся после высадки десанта в Алжире. В нем работало не менее 1100 офицеров.

По прибытии в отель «Сент-Джордж» меня немедленно провели в кабинет Эйзенхауэра. По соседству помещался кабинет его неутомимого начальника штаба Беделла Смита Так началась моя совместная служба с Дуайтом Эйзенхауэром, которая продолжалась всю войну. В течение 28 лет после окончания Вест-Пойнта нас перемещали из одного гарнизона в другой, но мы никогда не служили вместе. По существу, мы виделись не более шести раз, и то лишь во время спортивных соревнований армии и флота и на редких традиционных встречах выпускников.

Эйзенхауэр поступил в Вест-Пойнт 14 июня 1911 г. и закончил его в 1915 г. В 1911 г. я еще работал в мастерских на железной дороге «Вабаш» в городе Моберли в штате Миссури. Мой отец, сельский учитель, умер, когда мне было 14 лет. Я жил на средства матери-портнихи. По окончании средней школы в Моберли в 1910 г. я поступил на железную дорогу, рассчитывая скопить денег, чтобы на следующий год поступить в университет.

Как-то в воскресный вечер в конце весны 1911 г. Джон Крюсон, агент по торговле недвижимой собственностью и директор воскресной школы при церкви моего прихода, спросил, почему бы мне не поступить в Вест-Пойнт. Он знал о моей любви к жизни на свежем воздухе, унаследованной от отца, который брал меня на охоту, когда я был еще ребенком.

— Я не могу рассчитывать на поступление в Вест-Пойнт, — сказал я, — мне и так тяжело будет зарабатывать на жизнь.

— Тебе не нужно будет платить в Вест-Пойнте, Омар, — объяснил Крюсон. — За твое обучение будет платить армия.

Это усилило мой интерес к возможной карьере солдата.

Никто из моих знакомых не знал нашего конгрессмена от второго избирательного округа штата Миссури, уважаемого В. Ракера, поэтому я сам написал ему и попросил рекомендовать меня в Вест-Пойнт. Он ответил, что основной кандидат в Вест-Пойнт от нашего штата уже намечен, однако ему будет приятно, если я попробую свои силы на экзаменах в качестве запасного кандидата.

Для подготовки к экзаменам у меня оставалось меньше недели, а прошел почти год с тех пор, как я окончил среднюю школу. Я отчаялся в возможности поступить и поэтому не бросил работу на железной дороге с тем, чтобы иметь возможность заниматься днем. Тогда меня только что повысили в должности и перевели в котельный цех, где я зарабатывал по 17 центов в час. Более того, поскольку я должен был держать экзамен в Сент-Луисе, мне не хотелось тратить деньги на билет для явно бесполезной, как мне казалось, поездки. Несмотря на такое разочарование, я все же пошел к другу моего отца, директору школы Дж. Лилли, за советом.

— Не опускай руки, Омар, попытка не пытка, — убеждал он меня. — Может быть, железная дорога обеспечит тебя бесплатным проездом.

— Если так, сэр, то я поеду.

Я получил бесплатный железнодорожный билет, и через три недели меня уведомили, что основной кандидат провалился на экзаменах. Мне было приказано явиться в Вест-Пойнт 1 августа 1911 г.

В течение трех лет пребывания в училище я дружил с Эйзенхауэром, мы находились в одной учебной роте, вместе играли в футбол, пока Эйзенхауэр не вывихнул колено и не выбыл из команды.

Эта травма еще более осложнилась при неудачном прыжке Эйзенхауэра с лошади в манеже. Во время выпуска медицинская комиссия поставила под вопрос производство Эйзенхауэра в офицеры, опасаясь, что он окажется ограниченно годным к военной службе.

Во время войны командир 8-го корпуса генерал-майор Трой Миддлтон также страдал артритом колена (воспаление суставов). Генералу Маршаллу предложили снять его с командования корпусом и вернуть в Соединенные Штаты.

— Я предпочитаю, — ответил Маршалл, — иметь человека с артритом колена, чем с артритом головы. Оставьте Миддлтона на месте.

К счастью, выпускная комиссия в Вест-Пойнте отнеслась к Эйзенхауэру не менее чутко.

Мои отношения с Беделлом Смитом были более тесными, хотя я знал его меньше времени. Ревностный к работе, пылкий и беспокойный, он резко отличался от своего вежливого начальника. Смит уже зарекомендовал себя самым ценным работником штаба Эйзенхауэра. Он вступил в национальную гвардию в возрасте 16 лет. Его познания выходили далеко за рамки военной службы, и поэтому такой офицер был весьма полезным Эйзенхауэру при разрешении сложных административных и политических вопросов, над которыми ломал голову штаб.

В 1931 г. Беделл Смит, тогда только капитан, поступил в пехотную школу в форте Беннинг на курсы усовершенствования. Смит показал себя незаурядным офицером с ясной головой, способным четко оценивать обстановку и излагать свои мысли. После того как он закончил одногодичные курсы, я попросил Маршалла оставить Смита в школе в качестве одного из преподавателей.

Как раз в это время генерал Маршалл присутствовал на занятиях в классе, где Смит прочитал реферат о своем боевом опыте в годы первой мировой войны. На генерала Маршалла доклад Смита произвел огромное впечатление, и он сказал своему адъютанту: — Я хочу, чтобы Смит работал здесь в секретариате. Это самый лучший реферат, который я слышал в моей жизни.

Я не стал настаивать на своей просьбе, и Смит стал офицером штаба школы.

Сидя в кресле перед оперативной картой с указкой в руке, Эйзенхауэр изложил мою задачу.

— Немедленно, — сказал он, — отправляйтесь на фронт и изучите все, что сам я хотел бы выяснить, если бы у меня было время. Беделл даст вам письмо для Фредендолла и других, где будет сказано, что вы являетесь моим представителем.

Поражение американцев у прохода Кассерин уже вызвало беспокойство в Алжире и поставило под сомнение компетентность американского командования, качество подготовки и соответствие нашего вооружения современным требованиям. Однако Эйзенхауэр не искал козла отпущения, ибо ошибки при Кассерине всех звеньев командования были так многочисленны, что их нельзя было приписать неправильным действиям одного человека. Эйзенхауэр подчеркивал, что он хотел прежде всего извлечь уроки из поражения.

Если к тому времени Эйзенхауэр и потерял доверие к Фредендоллу как к командиру 2-го корпуса, то он предусмотрительно умолчал об этом в беседе со мной. Я должен был сделать выводы сам и доложить об этом ему. Хотя я не имел никаких полномочий действовать от имени Эйзенхауэра, мне предоставлялась свобода, как он выразился, «вносить предложения» по лучшему использованию американских командиров на фронте. Я находился в довольно незавидном положении, потому что многие рассматривали меня как агента Эйзенхауэра на фронте, который соберет сплетни и сообщит их своему хозяину через голову командования. Я очень скоро убедился, что моя миссия не привела в восторг командира 2-го корпуса.

Когда Эйзенхауэр спросил хорошо ли я снаряжен для длительных поездок по фронту, я с горечью подумал о тех 35 килограммах ненужных курток и светлых брюк, которые я взял с собой по совету моих вашингтонских друзей. Мой сверток с постельными принадлежностями — спальный мешок, надувной матрац и непромокаемая накидка «Л. Л. Бин» — остался в порту в Бруклине в ожидании перевозки на каком-нибудь товаро-пассажирском пароходе. Это было последний раз во время войны, когда я расстался со своим постельным свертком.

В первый вечер во время обеда на хорошо охранявшейся вилле Эйзенхауэра около отеля «Сент-Джордж» приятные манеры Эйзенхауэра исчезли, когда он сердито заговорил о критике в США его сделки с Дарланом. Как будто стараясь окончательно убедить самого себя, он горячо и подробно говорил об обстоятельствах, заставивших пойти на эту выгодную сделку с Виши. Убийство Дарлана накануне рождества избавило Эйзенхауэра от хлопот, тем не менее этот вопрос все еще мучил его.

Эйзенхауэр вовсе не совершил ошибку, пойдя на соглашение с Дарланом, — он понимал политическую опасность сделки. Он быстро разобрался в тонкостях своего политического положения в Северной Африке. Перед тем как вступить в переговоры с Дарланом, он обстоятельно взвесил военные выгоды сотрудничества, сравнивая их с риском создать затруднения союзникам. Хотя реакция общественности на сделку была значительно острее, нежели Эйзенхауэр предполагал, он продолжал придерживаться мнения, что этот компромисс был чрезвычайно важен для обеспечения безопасности союзников во время высадки в Северной Африке.

Эйзенхауэр утверждал, что, несмотря на беспринципность и скверную репутацию, Дарлан выполнил свое обещание и передал Французскую Северную Африку в руки союзников. Только приказ Дарлана прекратить огонь положил конец сопротивлению французов вторжению союзников. Именно Дарлан убедил несговорчивого адмирала Пьера Буассона в Дакаре связать свою судьбу с союзниками, обеспечив таким образом для нас базу в Южной Атлантике на территории Французской Западной Африки. Правда, французскому флоту в Тулоне не удалось уйти и присоединиться к союзникам, однако он был затоплен, и немцы не смогли использовать его.

Военная необходимость иногда заставляет нас жертвовать принципами. Сотрудничество с Дарланом вызывало не меньшее отвращение у Эйзенхауэра, чем у его критиков в Соединенных Штатах. Однако Эйзенхауэр утверждал, что он использовал Дарлана не как союзника, а как удобный и полезный для осуществления его планов инструмент.

Два дня я знакомился в штабе Эйзенхауэра в Алжире с дополнительными данными относительно обстановки на фронте. В переполненных импровизированных помещениях штаба союзников британский и американский персонал уже достигли единства, которое можно отнести на счет Эйзенхауэра, настаивавшего на сотрудничестве между союзниками. — Никто не возразит, — объяснил мне один офицер, — если вы захотите обозвать кого-нибудь ублюдком. Но если вы назовете его «английским ублюдком», тогда, сэр, берегитесь!

Приказы Айка были ясны. Склочники, подрывавшие единство, немедленно отсылались в свою страну на обычном судне без охраны.

Создавая общий союзный штаб, Эйзенхауэр организовал объединенные отделы по оперативным вопросам, по разведке и по планированию снабжения. Если отдел возглавлялся британским офицером, его заместителем был американец, и наоборот.

Однако в отношении снабжения и административного обслуживания потребовалось создать параллельные британские и американские органы ввиду особенностей в оснащении и организации обеих армий.

Англичане, работавшие в разведывательном отделе союзного штаба, заткнули за пояс своих американских коллег. В течение многих лет перед войной англичане упорно изучали весь мир, и это дало им преимущества, которые мы никогда не могли себе обеспечить. Американская армия длительное время недооценивала значение разведывательной подготовки. Это вскоре сказалось на руководстве нашими войсками. Готовя офицеров для командных постов, мы на протяжении многих лет не обращали должного внимания на их разведывательную подготовку. Совершенно нереально предполагать, что каждый офицер имеет склонности и способен командовать войсками на поле боя. Многие пригодны только к штабной и разведывательной работе и, безусловно, предпочтут работать по этой специальности всю жизнь. Однако вместо того, чтобы отбирать способных офицеров для разведывательной работы, мы пропускали их через обычные стажировки в войсках, мало используя их природные наклонности. В органы разведки зачастую назначались совершенно неподходящие люди. В некоторых гарнизонах разведывательный отдел стал даже тем местом, куда сплавляли офицеров, не пригодных к строевой службе. Я припоминаю, как я лично старался избавиться от своего поста, когда меня назначили на разведывательную работу. Если бы не исключительно одаренные люди из призванных на военную службу резервистов, заполнивших многие из разведывательных постов во время войны, наша армия остро нуждалась бы в компетентных кадрах офицеров-разведчиков.

26 февраля, за день до моего отъезда на тунисский фронт, в Алжир поступили сообщения, что немцы перешли в новое наступление против северной половины фронта союзников. Вновь противник избрал направление для удара с учетом слабого места союзников. Пока Александер производил перегруппировку своих войск на фронте, чтобы выделить разбросанные американские части и направить их в расположение 2-го корпуса, Арним ударил по британским позициям на севере в направлении центра их коммуникаций в Беже (см. схему 4).

Надежно укрепившись в Восточном Дорсале, прикрывающем прибрежные долины, противник мог сдерживать Монтгомери на юге на линии Марет и в то же время использовать свои войска вблизи Туниса для нанесения внезапного удара по союзникам. Противник не только не давал нам возможности замкнуть кольцо окружения и объединить наши силы на западе с войсками Монтгомери, прибывшими из пустыни, но и старался разбить нас по частям, переходя в контратаки на слабозащищенных участках нашего западного фронта. Более того, после соединения войск Роммеля и Арнима в Тунисе противник получил возможность действовать по внутренним операционным линиям. Он мог быстро перебрасывать крупные контингенты войск с фронта 8-й армии на фронт 1-й армии. Пока инициатива находилась в руках противника, он продолжал изматывать нас на обоих фронтах.

Мои полномочия в качестве представителя Эйзенхауэра на тунисском фронте были изложены в коротком письме на имя всех командующих американскими войсками:

«Генерал-майор О. Н. Брэдли прибыл в Ваш штаб в качестве личного представителя командующего войсками на Североафриканском театре военных действий для обсуждения интересующих Вас вопросов относительно американских войск, находящихся под Вашим командованием. Будьте любезны оказать ему всяческое содействие и помощь».

Беделл Смит хотел на несколько дней оторваться от письменного стола в Алжире, за которым он переживал столько неприятностей, и вызвался проводить меня до места расположения 2-го корпуса. Мы прилетели в Константину на вооруженном бомбардировщике «В-17» Эйзенхауэра, а Хансен и Бридж прибыли вслед за нами на джипах. Константина была естественной крепостью, окруженной с трех сторон ущельем в несколько раз глубже ниагарского. Здесь разместились штабы командований сухопутных войск и военно-воздушных сил.

В штабе сухопутных войск Александера работали преимущественно англичане, от американцев было всего несколько офицеров связи. Одежда английских штабных офицеров, побывавших в боях большей частью в пустыне, представляла собой набор живописного и крайне разнообразного обмундирования. Свитера, плисовые штаны и куртки заменили стандартную британскую полевую форму, в которую был одет личный состав 1-й армии. Многие офицеры кутались в вонючие овчинные бурки. Мне сказали, что эта одежда весьма практична, так как температура воздуха ночью в пустыне резко понижается. Офицеры штаба группы армий Александера вели себя спокойно и непринужденно, как люди, давным-давно привыкшие к неудобствам войны.

В 1940 г., когда я был только подполковником и служил в Вашингтоне, Александер уже командовал дивизией при эвакуации английских войск из Дюнкерка. Затем он был переведен в Бирму, где ему также пришлось отступать. Таким образом, три года войска оси били его в противоположных концах земного шара. Теперь Александер наслаждался переменой ролей, которая произошла в результате численного превосходства союзников на фронте в Тунисе.

Терпеливый, осмотрительный и справедливый солдат, Александер, больше чем кто-либо другой, помог американским командирам достигнуть зрелости на поле боя и, наконец, вырасти в ходе тунисской кампании. Его основная задача заключалась в налаживании взаимодействия на фронте союзников. Выполнение этой задачи, не говоря уже о большом полководческом искусстве, такте и дипломатии Александера, требовало от него терпимости и осторожности. Среди знакомых мне британских офицеров никто не располагал этими качествами в большей мере, чем генерал Александер.

Во время конференции в Касабланке в январе 1943 г. представители союзных войск, занимавшиеся планированием, предвидели необходимость создания единого командования для сил Александера и Эйзенхауэра на завершающей стадии боев в Северной Африке. В соответствии с этим планом войска Александера должны были перейти в подчинение штаба союзников в тот день, когда 8-я армия Монтгомери пересечет границу с Тунисом. Александер становился заместителем Айка по сухопутным войскам.

Это произошло 20 февраля, однако Александер стал не только заместителем верховного командующего союзными войсками, но и командующим 18-й группой армий. Группа состояла из 1-й армии Андерсона, 8-й армии Монтгомери, 2-го американского корпуса Фредендолла и французского 19-го корпуса под командованием Жуэна. 18-я группа армий получила свой номер от вошедших в нее 1-й и 8-й армий. Перед нею была поставлена основная задача: взять Тунис в клещи, зажать войска оси в их прибрежном коридоре и затем отбросить на север в ловушку и уничтожить.

Как только Александер развернул командный пункт своей группы армий в Константине, Андерсона освободили от командования западно-тунисским фронтом, но сохранили за ним командование 1-й армией. Как французский, так и американский корпуса вышли из подчинения Андерсона и перешли под непосредственный контроль штаба группы армий Александера. Александер прежде всего положил конец беспорядочной переброске войск на фронте Андерсона. Войска каждой страны сосредоточивались в определенном районе, и на них возлагалась полная ответственность за оборону своего сектора фронта. В первый раз на южном участке фронта в Тунисе Фредендолл почувствовал себя командиром корпуса и по существу и по форме. Рассредоточенные танковые батальоны 1-й бронетанковой дивизии были сведены вместе. В первый раз после высадки в Оране 1-я пехотная дивизия была в состоянии собрать в кулак свои три полка.

Одновременно с перегруппировкой сухопутных войск Эйзенхауэр через своих заместителей объединил руководство военно-воздушными и военно-морскими силами, дислоцированными в бассейне Средиземного моря. 19 февраля он создал командование военно-воздушных сил на Средиземном море во главе с главным маршалом авиации Артуром Теддером. Новое командование Теддера распространило контроль Эйзенхауэра на все военно-воздушные силы союзников — британские, французские и американские, — находившиеся в Северо-Западной Африке, на Среднем Востоке и на Мальте. Генерал-майор Карл Спаатс, внешне спокойный человек и прекрасный летчик, был назначен командующим военно-воздушными силами в Северо-Западной Африке. Спаатсу были подчинены командующий стратегическими ВВС генерал-майор Джеймс Дулиттл, командующий тактическими ВВС маршал авиации Артур Конингем и командующий авиацией береговой обороны маршал авиации Хью Ллойд. Тяжелые («В-24») и средние бомбардировщики Дулиттла должны были уничтожать стратегические объекты и военно-морские базы противника, воспретить использование немецкой авиацией баз в Тунисе и наносить удары по вражеским коммуникациям. На Конингема (уроженца Новой Зеландии) Теддер возложил задачу оказывать непосредственную авиационную поддержку наземным войскам. Необходимость такой поддержки остро ощущалась на фронте, где даже устаревшие и неуклюжие «Ю-87» атаковали наземные войска союзников, не слишком опасаясь нашей авиации.

Адмирал флота Андрю Каннингхэм был назначен командующим военно-морскими силами на Средиземном море. Таким образом, когда 24 февраля я прибыл к Эйзенхауэру, его штаб контролировал все Средиземное море от Касабланки до Среднего Востока. Эйзенхауэр был готов не только выбить немцев из Африки, но уже усиленно занимался планированием высадки союзных войск в Сицилии.

Беделл и я выехали из Константины на фронт на автомобиле «Форд» выпуска 1939 г., реквизированном союзниками вскоре после высадки. Хорошо вымощенное алжирское шоссе было заполнено грузовиками, двигавшимися из Константины в Тебессу. На обочинах шоссе попадались арабы в домотканных бурнусах, продававшие яйца. По мере того как увеличивалось количество войск, двигавшихся на фронт, возрастали цены на свежие яйца. Эти оборванные мелкие торговцы зарабатывали в то время больше, чем они получили бы за всю свою жизнь, занимаясь сельским хозяйством.

На полпути к Тебессе мы пересели, по предложению Смита, из нашего закрытого форда в открытый джип, из которого можно было легче выпрыгнуть в случае налета штурмовиков. Два бронетранспортера с 12,7-миллиметровыми пулеметными установками эскортировали джип. Усиленная охрана смешила меня до тех пор, пока Беделл Смит не объяснил, что всего за неделю до этого при налете авиации противника один из ехавших с ним был убит.

С этого времени в наших поездках по Тунису на джипе мы соблюдали обычные меры предосторожности. Один из сидевших в машине наблюдал за воздухом впереди, а другой — сзади. Ветровое стекло было отогнуто и прикрыто во избежание отражения солнечных лучей, а брезентовый верх был свернут и застегнут. Зимой 1943 г., несмотря на возросшую мощь авиации союзников, германские военно-воздушные силы действовали на фронте в Тунисе почти беспрепятственно. Звук мотора самолета стал сигналом для остановки и укрытия вблизи дороги.

Штаб 2-го корпуса размещался в маленьком городке Джебель-Куиф, в районе, где добывались фосфаты, в 24 километрах к северу от окруженного стеной города Тебесса. Войска корпуса отдыхали в лесистой части Дорсаля за грядой холмов, прикрывавших их тылы. В результате перегруппировки войск фронта, проведенной Александером, 2-й корпус состоял теперь из четырех дивизий, усиленных достаточным количеством артиллерийских, противотанковых и зенитных дивизионов. В состав корпуса входили: вновь сосредоточенная 1-я бронетанковая дивизия генерал-майора Орландо Уорда, 1-я пехотная дивизия генерал-майора Терри де ла Меса Аллена, 34-я пехотная дивизия генерал-майора Чарльза Райдера и только что прибывшая 9-я пехотная дивизия генерал-майора Мантона Эдди.

При планировании наступления на Сфакс в Тебессе были сосредоточены большие запасы, когда же наступление было отменено, эти запасы перешли в распоряжение 2-го корпуса. Тем временем для возмещения потерь у прохода Кассерин ежедневно на фронт направлялись новые танки, грузовики, полугусеничные машины и самоходные противотанковые орудия. Многие из этих танков были поспешно изъяты из 2-й бронетанковой дивизии, охранявшей отдаленную границу с Испанским Марокко.

Сначала начальник тыла 1-й армии Андерсона считал, что наличными транспортными средствами он мог обеспечить запасами на южном участке тунисского фронта войска численностью в 38 тыс. человек. Однако при этом не была учтена изобретательность американских железнодорожников и удивительная способность американцев снабжать в полевых условиях целые армии только при помощи автотранспорта. Чтобы возместить американские потери и быстро довести 2-й корпус до состояния готовности, Эйзенхауэр срочно приказал поставить дополнительно 5,4 тыс. грузовиков из Соединенных Штатов. Таким образом, вместо 38 тыс., что англичане считали максимумом на участке 2-го корпуса, мы в конце концов выставили 92 тыс. человек и обеспечили их снабжение во время наступления.

Склонность англичан недооценивать возможности американцев в отношении организации службы тыла создала большие трудности во время дальнейших действий в Тунисе. Ибо при переброске войск на тот или иной участок фронта армия должна учитывать возможности снабжения по имеющимся шоссейным и железным дорогам. Таким образом, вопросы тыла стали решающим фактором при разработке любого тактического плана.

Позднее в ходе войны я часто объяснял моему штабу, что разведывательный отдел существует для того, чтобы на основе полученной информации о противнике подсказывать мне, что следует делать. Отдел тыла информирует меня о наших возможностях по снабжению.

Когда же я принимал решение, то оперативный отдел оформлял его в виде приказа. Таким образом, нерасторопный начальник отдела тыла мог ограничить замысел командира. В то же время энергичный тыловик мог помочь осуществлению более широкого плана действий. К счастью, мои начальники отделов тыла были всегда находчивы.

Командный пункт 2-го корпуса помещался в заброшенной и неотапливаемой французской школе в Джебель-Куифе. Здание давным-давно было без мебели и водопровода. Все растащили арабы, жившие по соседству.

Здесь, в штабе корпуса, в англо-американской дружбе, которая так высоко ценилась в Алжире, появились признаки разлада после поражения у прохода Кассерин. 2-й корпус все еще испытывал острую боль поражения и открыто винил Андерсона за распыление сил, которое не дало возможности остановить наступление немцев. Андерсон перебросил американские войска на английский и французский участки фронта и тем самым лишил 2-й корпус подвижных резервов, которые он рассчитывал использовать для контратаки.

Хотя американцы опасались, что 2-й корпус станет козлом отпущения за «ошибки Андерсона», штаб корпуса вовсе не смотрел на обстановку на фронте пессимистически. Материальные потери еще не были полностью восстановлены, а штаб корпуса планировал наступление с целью отбить Восточный Дорсаль.

Хансену, Бриджу и мне предоставили одну комнату в грязной гостинице горнорудной компании, однако я немедленно выехал с Беделлом из Джебель-Куифа в 1-ю бронетанковую дивизию. При посещении этой и других дивизий я надеялся почерпнуть полезные сведения, которые могли бы помочь нам при проведении боевой подготовки войск в США.

Уорд сосредоточил свою сильно поредевшую 1-ю бронетанковую дивизию в районе Тебессы, где чахлые южные сосны прикрывали скалистые кручи Западного Дорсаля. Во время сражения за Тунис в декабре и при прорыве немцев у Фаида дивизия понесла большие потери в материальной части. Только у прохода Фаид сгорело больше 90 танков. Оставшиеся в строю танки были сильно измазаны грязью в целях маскировки. На каждом биваке экипажи ухаживали за машинами, приводя их в боевую готовность.

Уорд был доволен, что его дивизия, наконец, собрана. В течение четырех месяцев части 1-й бронетанковой дивизии вели бои изолированно друг от друга, поддерживая то британские, то французские или американские войска. 1-я бронетанковая дивизия еще ни разу не действовала в полном составе, и Уорду хотелось показать, на что способна американская бронетанковая дивизия, если ей поставить посильную задачу и хорошо обеспечить запасами.

В течение двух дней я находился в бивачном районе дивизии, разговаривал с офицерами и сержантами, спрашивал, чему они научились за первые недели боевых действий. Они признавали, что враг был ловким и умным противником, однако большую часть своих поражений они объясняли отсутствием боевого опыта. Если американцы часто бросались в атаку очертя голову, то немцы, наоборот, тщательно разведывали пути подхода, умело использовали русла высохших рек и лощины для прикрытия войск и обеспечивали маскировку наступления. Вначале наши танкисты бросались в атаку, как кавалеристы, опрометчиво полагаясь на скорость машин и толщину брони. К сожалению, это им не помогало, как только они оказывались в зоне досягаемости германской противотанковой артиллерии.

Проверяя соответствие техники требованиям боя, я выяснил, что наши танки «Шерман» с бензиновым мотором уже приобрели дурную славу среди американских войск на фронте. При попадании снаряда в двигатель высокооктановый бензин легко загорался. Экипажи просили поставить дизельные моторы, чтобы предохранить танки от загорания. Закаленный молодой ветеран 23-летний сержант Джеймс Боусер (из города Джаспер, в штате Алабама) обратился ко мне от имени экипажа.

— Генерал, — сказал он, — это мой третий танк, хотя состав экипажа тот же. Мы едва успели выскочить из двух прежних машин. Если бы на танках стояли дизеля, этого не случилось бы. Бензиновые двигатели вспыхивают, как факел, при первом или втором попадании. Тогда нам остается только выскакивать из горящей машины, оставляя ее догорать.

Я выяснил, что боевые качества полугусеничной машины также были сильно переоценены. Она являлась неплохим транспортером для перевозки солдат в условиях бездорожья, но не могла служить хорошей защитой от огня противника. Когда я спросил одного солдата, пробивает ли пулемет легкую броню этой машины, он взглянул на меня и усмехнулся.

— Нет, сэр, — сказал он, — насквозь не пробивает. Пули влетают только с одной стороны, пошумят немного и все.

В действительности американские полугусеничные машины были удобным и надежным транспортным средством. Дурная репутация возникла потому, что неопытные американские войска пытались использовать их не по назначению.

Уже в самом начале войны германская 88-миллиметровая пушка стала грозой пехоты и танков. Это орудие с высокой начальной скоростью снаряда, предназначенное для борьбы с танками и самолетами, уже продемонстрировало свои возможности как противотанковое средство. Немецкая пушка легко выходила победителем в борьбе с нашими танками «Шерман», вооруженными 75-миллиметровыми орудиями.

В первом же бою американские танкисты узнали, что их танки «Генерал Грант» и «Шерман» не могли тягаться с лучше вооруженными немецкими танками, имевшими более толстую броню. Даже два года спустя во время Арденнского сражения это отставание еще не было устранено. Хотя «Шерман» позднее был вооружен пушкой более крупного калибра, он никогда не мог бороться один на один с немецкими танками «Пантера» и «Тигр». Однако в отношении надежности американские танки далеко превосходили немецкие, на их мощные моторы можно было всегда положиться. Это преимущество, а также превосходство в количестве давали нам возможность окружать немцев и подбивать их танки с фланга. Наша готовность жертвовать «Шерманами» была, однако, слабым утешением для экипажей, вынужденных идти в бой на этих танках.

Если у противника прекрасно осуществлялось взаимодействие между танками и пикирующими бомбардировщиками, то просьбы американских танкистов о поддержке с воздуха большей частью оставались без ответа. Штабы авиации и наземных сил еще не упростили сложную систему удовлетворения заявок на авиацию, и зачастую самолеты появлялись тогда, когда противника уже и след простыл.

Я старался не затрагивать вопроса о командовании, однако в первую же неделю пребывания на фронте мне стало ясно, что Фредендолл уже не пользуется доверием своих командиров дивизий. Уорд не мог простить Фредендоллу его покорность Андерсону, в результате чего 1-я бронетанковая дивизия была распылена по всему фронту. Командир 34-й дивизии Райдер относился к командиру корпуса не менее критически. Он потерял лучшие подразделения одного из своих полков у прохода Кассерин в результате неправильной диспозиции войск. Лишенный авторитета, Фредендолл оказался в невыносимом положении. Вину за поражение у Кассерина нельзя было, конечно, возложить только на него одного, но он был слишком скомпрометирован в глазах подчиненных. Отныне он не мог должным образом командовать ими. Мне было ясно, что Фредендолла следует сместить, однако я не информировал об этом Эйзенхауэра.

Штаб Фредендолла в Джебель-Куифе был настроен лояльно по отношению к своему командиру корпуса. Но доверие было подорвано, и хотя в корпусе были склонны взваливать вину за трудности на 1-ю британскую армию, это скорее осложняло, чем облегчало, положение. Между тем англичане с нетерпением ожидали, когда 2-й корпус снова перейдет в наступление. В Алжире также росло убеждение, что поражение у Кассерина подорвало наступательный дух 2-го корпуса, что американское командование стало слишком осторожным и чрезмерно осмотрительным.

Эйзенхауэр, встревоженный сообщениями о падении морального духа личного состава 2-го корпуса, 5 марта посетил Тебессу. Хотя Александер в качестве командующего группой армий уже занимался реорганизацией всего тунисского фронта, 2-й корпус все еще находился в подчинении 1-й армии Андерсона. Эйзенхауэр предложил оба корпуса — и французский и американский — подчинить непосредственно Александеру на равных правах с армией Андерсона.

Фредендолл не сообщил мне о прибытии Эйзенхауэра в корпус. Я узнал об этом только после того, как мне позвонили в 9-ю дивизию, где я находился, и попросили прибыть в Тебессу. Во время перерыва совещания Эйзенхауэр попросил меня выйти на веранду небольшого оштукатуренного европейского домика, в котором мы собрались.

— Что вы думаете о здешнем командире? — спросил он.

— Довольно плохо, — ответил я. — Я говорил со всеми командирами дивизий. Все они потеряли доверие к Фредендоллу как к командиру корпуса.

— Спасибо, Брэд, — сказал Эйзенхауэр, — вы подтвердили именно то, в чем я сомневался. Я уже вызвал Паттона из Рабата. Он прибудет завтра и примет командование 2-м корпусом.

Известие о том, что прибывает Паттон, произвело такое впечатление, как будто над Джебель-Куифом разорвалась бомба.

4. Вместе с Паттоном до Эль-Геттара

Утром 7 марта под звуки сирен, возвещавших о прибытии Паттона, вереница броневиков и вездеходов въехала в Джебель-Куиф и остановилась на грязной площади у школы, где размещался штаб 2-го корпуса. Даже арабы, тащившиеся по грязным улицам, подобрав полы своей одежды, стали разбегаться и прятаться в ближайшие подворотни. Броневики ощетинились пулеметами, а длинные антенны на машинах сильно раскачивались из стороны в сторону. В первой машине, как древний герой на колеснице, стоял сам Паттон. Он хмурился навстречу ветру, ремешок стального шлема с двумя звездами туго обтягивал подбородок.

Две большие серебряные звезды на красной пластине являлись знаком его командирской машины. По обеим сторонам капота были укреплены металлические флажки. На одном были изображены две белые звезды на красном поле, на другом выгравированы буквы ШТР — сокращенное наименование западного оперативного соединения, которым командовал Паттон в районе Касабланки. На следующий день флажок с буквами WTF был заменен новым, с изображением щита бело-голубой окраски — опознавательным знаком 2-го корпуса.

Почти четыре месяца после высадки в Северной Африке Паттон не находил себе места на побережье Французского Марокко, где был размещен его 1-й бронетанковый корпус, в задачу которого входило отбить у Франко всякую охоту закрыть узкий Гибралтарский пролив и перерезать жизненно важную артерию союзников в Средиземное море. Его корпус состоял из двух дивизий: 2-й бронетанковой, которой он когда-то командовал в форте Беннинг, и прославленной 3-й пехотной дивизии. Когда отпала всякая опасность выступления испанцев на стороне держав оси, Паттону вскоре надоела сторожевая служба на границе в 1600 километров от линии фронта. Хотя Паттону предстояло покинуть 1-й бронетанковый корпус ради другого назначения, он ухватился за предложение Айка отправиться, в Тунис.

По словам Эйзенхауэра, Паттон должен был омолодить 2-й корпус и вдохнуть в него «боевой дух». На третий день после прибытия Паттона штаб 2-го корпуса уже вступил в ожесточенное сражение, однако не с немцами, а со своим новым командиром.

Джордж решил встряхнуть корпус с тем, чтобы каждый понял, что дни легкой жизни миновали. Вместо того чтобы ожидать времени, когда в дивизиях поймут, что теперь все пойдет иначе, Паттон начал искать средство, которое дало бы возможность немедленно довести это до сознания каждого солдата. Он начал с правил ношения формы.

После нескольких месяцев пребывания на фронте небрежность, которую проявляли английские солдаты в ношении положенной полевой формы, передалась и американцам. Участились случаи, когда солдаты и офицеры, не находившиеся под огнем, снимали свои тяжелые стальные каски и носили только защитные подшлемники. Для Паттона эти подшлемники были свидетельством расхлябанности, царившей во 2-м корпусе. Поход против подшлемников был его первой реформой в корпусе.

Удар был нанесен изданием приказа, предписывавшего обязательное ношение касок, гамаш и галстуков в районе расположения корпуса. Тыловые подразделения не освобождались от ношения касок, и даже войскам на передовой не разрешалось снимать галстуки. Чтобы провести приказ в жизнь, Паттон установил за нарушение единую систему штрафов: 50 долларов для офицеров и 25 долларов для солдат.

— Удар по карману, — говорил Джордж, — действует вернее всего.

Иногда, чтобы подчеркнуть значение выполнения приказа, Паттон отправлялся сам для задержания нарушителей. Он редко возвращался из дневной поездки без коллекции подшлемников, конфискованных у солдат на фронте.

«Кампания против подшлемников» знаменовала начало царствования Паттона во 2-м корпусе, когда лозунгом стало: «Поплюй и почисти». Каждый раз, когда солдат завязывал галстук, шнуровал гамаши и застегивал тяжелую стальную каску, он волей-неволей вспоминал, что 2-м корпусом командует Паттон, что дни до Кассерина прошли безвозвратно и наступила новая тяжелая эра.

Большинство командиров сделало бы для некоторых лиц послабления в отношении ношения каски, однако для Паттона исключений не существовало. Приказу подчинялись в равной степени сестры, дежурившие в госпитальных палатках, и механики, работавшие в ремонтных мастерских.

Когда тыловики как-то спросили Паттона, должен ли применяться приказ к механикам, работающим на грузовиках, Джордж отрезал:

— Черт возьми, вы правы, разве они не солдаты?

Вторая реформа Паттона коснулась работы штаба 2-го корпуса. Во время боевых действий штабы обычно работают от 12 до 16 часов в день, выкраивая время только для сна и еды. Большинство офицеров штаба каждую ночь засиживалось за полночь, обрабатывая поступившие за день донесения. Поэтому завтрак в штабе обычно начинался в 8 час. 30 мин. утра. Дело в том, что штабным офицерам не было большой необходимости выходить на работу раньше, так как первые донесения с фронта поступали обычно только после 9 часов. Однако эти поздние завтраки в высшей степени раздражали Паттона, который рассматривал их как новое доказательство расхлябанности корпуса. Хорошие солдаты, твердил Паттон, всегда встают до восхода солнца. Через неделю по прибытии в корпус Паттон приказал перенести час завтрака на ранние часы, приурочив его к рассвету, одновременно запретив обслуживать офицеров позднее 6 час. 30 мин. утра.

Сами по себе эти реформы, конечно, были пустяковыми, однако они не замедлили наложить на корпус отпечаток характера Паттона. Хотя реформы и не прибавили Паттону популярности, теперь никто не сомневался, что хозяин в корпусе — Паттон.

Паттон сменил Фредендолла, но я по-прежнему оставался пятым колесом в телеге. Формально я был прикомандирован к корпусу, однако разъезжал по фронту в соответствии с директивой из Алжира. В глазах Паттона это необычное назначение подрывало самые основы командования. Если уж мне суждено находиться в его штабе, рассуждал Паттон, тогда, следовательно, я должен быть в его прямом подчинении.

Джордж не питал ко мне никакой неприязни, однако его беспокоила предоставленная мне независимость в его корпусе.

— Я вовсе не хочу, чтобы эти проклятые шпионы рыскали в моем штабе, свирепо прорычал Паттон заместителю начальника оперативного отдела подполковнику Расселу Акерсу младшему (из Гладстона в штате Виргиния).

Он немедленно схватил трубку и вызвал «Фридом» — кодовое название союзного штаба Эйзенхауэра в Алжире. К телефону подошел генерал Смит.

— Послушайте, Беделл, — закричал Паттон, — я хочу поговорить с вами относительно Брэдли и его работы здесь. Дело в том, что нам до зарезу нужен хороший заместитель командира корпуса. Брэдли мог бы прекрасно подойти для этой работы. Если Айк согласится, я сделаю Брэдли своим заместителем. Он нам поможет, и я хочу, чтобы он работал со мной. Согласны? Если да, поговорите с Айком.

Смит поставил вопрос перед Эйзенхауэром и, когда последний согласился, позвонил мне. Так я стал заместителем командира 2-го корпуса. Это, однако, не означало, что я перестал быть информатором Эйзенхауэра. За неделю до этого в Тебессе Эйзенхауэр заметил, что, может быть, он сделает меня заместителем Паттона для приобретения боевого опыта в кампании в Южном Тунисе. Однако я должен был продолжать мои наблюдения и сообщать прямо в Алжир обо всем, заслуживающем внимания Айка.

После того, как я официально стал работником штаба корпуса Паттон предложил переехать вместе с ним в дом управляющего шахтой, доставшийся по наследству от Фредендолла. До этого я жил в перерывах между поездками на фронт вместе с Хансеном и Бриджем в маленькой комнате на втором этаже грязной гостиницы горнорудной компании.

Как я узнал позднее, мой переезд огорчил офицеров роты «Рейнджере», размещенных в Джебель-Куифе и несших охрану штаба Хансен и Бридж разрешали им пользоваться нашими постелями во время поездок на фронт. Почти сразу же, как только наш джип выезжал из города, трио офицеров спешило в нашу комнату поспать до нашего возвращения в постелях на матрацах.

Назначение Паттона командиром 2-го корпуса повлекло за собой повышение в чине. Когда Эйзенхауэр сообщил, что президент Рузвельт рекомендовал сенату произвести Паттона в генерал-лейтенанты адъютанты Джорджа торжественно извлекли флаг с тремя звездами и несколько комплектов знаков различия. Они были удивительно хорошо подготовлены для подобных непредвиденных случаев. В самом деле, если бы Паттона сделали, например, адмиралом турецкого флота, его адъютанты нырнули бы в свои мешки и вынырнули оттуда с соответствующими знаками различия.

Я подшучивал над Джорджем, говоря что ведь повышение войдет в силу только после утверждения сенатом.

— Чепуха, — усмехнулся Джордж, прикрепляя новую звезду — Я и так заждался этой звездочки.

Паттон прихватил с собой из 1-го бронетанкового корпуса начальников разведывательного, оперативного отделов и отдела тыла, не считая своего начальника штаба бригадного генерала Хью Гаффи. Однако, ознакомившись с работой штаба 2-го корпуса, он заменил только начальника оперативного отдела. Подобранные Фредендоллом начальники разведывательного отдела и отдела тыла остались на своих постах при Паттоне, так же как и позднее при мне.

Начальником разведывательного отдела 2-го корпуса был высокий, умный и темпераментный офицер, бывший служащий Филадельфийской железной дороги Бенджамин Диксон по прозвищу «Монах». Диксон окончил Вест-Пойнт в 1918 г. Во время первой мировой войны он служил в Сибири, а затем ушел в запас. В 1940 г. его снова вернули в армию и назначили в разведывательное управление военного министерства. В марте 1942 г. Диксон был назначен на должность помощника начальника разведывательного отдела штаба 2-го корпуса.

Став начальником разведывательного отдела, Диксон подобрал для своего отдела способных и расторопных молодых офицеров. Начальник контрразведки Диксона — спокойный, вечно с трубкой в зубах профессор антропологии, а теперь майор Гораций Майнер (из Анн-Арбора в штате Мичиган) — расстался с туземной хижиной в Тимбуку, где он жил, и пересек Сахару, чтобы попасть на войну. Другим протеже Диксона был лейтенант Кросби Льюис (из Филадельфии в штате Пенсильвания). Сын священника епископальной церкви, он вскоре после начала войны в 1939 г. поступил в канадскую армию. Когда Соединенные Штаты вступили в войну, Льюис немедленно оставил свою должность старшего писаря в «Черной страже» и стал рядовым американской армии в Англии. После высадки в Оране Льюис отличился в боях и был произведен в офицеры. В Тунисе лейтенант Льюис узнал, что Диксону потребовалось добыть приказ противника о ведении войсковой разведки в боевых условиях. Он намазал лицо сапожной мазью и в сопровождении араба отправился через фронт. Спустя несколько дней Льюис вернулся к Диксону с нужными сведениями. «Монах» задал головомойку Льюису за самовольную отлучку и наградил медалью «Серебряная звезда».

Когда Льюис учился перед войной в Хаверфордском колледже, он организовал кружок «ветеранов будущих войн». Один из ветеранов первой мировой войны гневно осудил его за это как «одного из красных, которые никогда не будут сражаться за родину». В дальнейшем о Льюисе появилась заметка в газетах в связи с награждением «Серебряной звездой», которую он получил от меня за выдающееся мужество, проявленное во время атаки пехоты через минированное русло высохшей реки в Сицилии. Он возглавил эту атаку добровольно и взял штурмом деревню на противоположном берегу.

Отдел тыла возглавлял Роберт Вильсон. Он так же, как и Диксон, был уроженцем Филадельфии, но на этом их сходство кончалось. Если Диксон был лингвистом, гордился своей репутацией хорошего рассказчика, то малоприметный полковник Роберт Вильсон отличался молчаливостью обычного делового человека. Он служил артиллеристом во время первой мировой войны, в июне 1941 г. был призван как офицер запаса на военную службу. В качестве начальника отдела тыла Вильсон прославился во время высадки 2-го корпуса в Оране умением прибегать к импровизации и преодолевать многочисленные трудности, возникающие при высадке. Позже в Сицилии и Нормандии я привык опираться на исключительные организаторские способности этого незаурядного, но скромного человека. При решении сложных вопросов снабжения на высшем уровне я без колебаний считал его лучшим среди всех начальников отделов тыла на европейском театре военных действий.

Другим многообещающим молодым офицером у Диксона был капитан Леонард Бессман (из Мэдисона в штате Висконсин). По окончании Висконсинского университета Бессман в 1929 г. записался добровольцем в корпус морской пехоты, чтобы рядовым принять участие в кампании в Никарагуа. В 1941 г. Бессман вступил в армию и был произведен в офицеры. Его ранили и захватили в плен немцы во время разведки, организованной Диксоном в Тунисе. В Италии ему удалось бежать из лагеря для военнопленных. Шесть месяцев Бессман провел с итальянскими партизанами в горах, а затем перешел линию фронта и вернулся к союзникам.

В конце февраля 1943 г., когда Монтгомери сосредоточил 8-ю армию для наступления на линию Марет, державы оси возобновили свои усилия с целью предотвратить соединение войск Александера и Монтгомери. Если бы это случилось, тогда немцы оказались бы в ловушке в северо-восточной части Туниса, где африканский континент ближе всего подходит к Сицилии. В Северном Тунисе танки и пикирующие бомбардировщики Арнима снова нанесли удар по англичанам с целью расстроить боевые порядки 1-й армии Андерсона и вклиниться в ее позиции. 6 марта Роммель с линии Марет предпринял отчаянную атаку, чтобы задержать наступление армии Монтгомери. Без разведки и поддержки пехоты Роммель рассчитывал при помощи одних танков стремительным ударом охватить и смять фланг англичан. Маневр был вскоре сорван огнем противотанковой артиллерии, и противник отступил, оставив на поле боя 52 танка, тем самым еще более ослабив свой резерв. В этом бою англичане не потеряли ни одного танка.

После неудачи больной и разочарованный Роммель сдал командование ливийскими войсками и вернулся в Германию.

Когда в феврале Роммель снял свои танки с линии Марет, чтобы нанести удар у прохода Кассерин по корпусу Фредендолла, Александер приказал Монтгомери начать отвлекающее наступление. Таким путем он надеялся заставить Роммеля быстро отвести войска, предназначенные для наступления у Кассерина. Монтгомери быстро выполнил приказ, и его армия перешла в ложное наступление. Роммель отвел свои танки от Талы, места наибольшего вклинения немцев, и поспешно бросил их назад к линии Марет. Александер теперь понял, что если он будет наносить удары поочередно, то на нашем фронте, то на фронте Монтгомери, он сможет заставить танки противника метаться по всему Южному Тунису. Из этих соображений он предпринял отвлекающее наступление 2-го корпуса у Эль-Геттара.

К середине марта войска оси стали выдыхаться при проведении сдерживающих контратак. Союзники теперь добились превосходства над немцами и в вооружении и в ресурсах. По мере того как превосходство союзников становилось все более очевидным, Арним на севере и Мессе на юге были вынуждены вновь передать инициативу союзникам. Завладев инициативой, мы могли теперь наносить удары по противнику до самого Туниса.

Пока Монтгомери готовился к генеральному наступлению на линию Марет, Александер приказал 2-му корпусу нанести удар на южном участке фронта в Тунисе и выманить побольше войск противника из укреплений на этой линии. Предполагали, что 2-й корпус лучше всего сможет создать угрозу противнику, заняв сначала Восточный Дорсаль, а затем наступая по прибрежной равнине Если бы 2-му корпусу удалось подойти достаточно близко к прибрежной дороге, по которой немцы отходили к Тунису, тогда противнику пришлось бы бросить на угрожаемое направление любые силы, чтобы оставить путь открытым.

Александер отдал директиву об отвлекающем наступлении 2-го корпуса 2 марта, то есть за четыре дня до прибытия Паттона в Дже-бель-Куиф. Штаб 2-го корпуса, предвидя такой маневр, уже почти две недели работал над планом наступления.

2-й корпус должен был наступать в трех направлениях. Основные силы корпуса сосредоточивались у Гафсы, прорывались через горный хребет у Эль-Геттара и двигались по прибрежной дороге к Габесу. Дорога Гафса — Габес вела прямо в тыл оборонительных позиций противника на линии Марет. Эта дорога была в высшей степени важной коммуникацией, и противник не осмелился бы оставить ее без прикрытия перед угрозой удара союзников. Другие американские части должны были создать угрозу коммуникациям противника далее к северу, наступая от прохода за Макнасси, где пролегала одноколейная железная дорога через Дорсаль к побережью Средиземного моря. Остальные части корпуса прикрывали наш северный фланг с целью предотвратить опасность нанесения флангового удара, который мог бы помешать корпусу выполнить свою задачу.

Однако никто не намеревался превратить этот удар в прорыв через Дорсаль с выходом к побережью. У корпуса не было для этого ни сил, ни средств. Если бы мы чрезмерно растянули свои части от Гафсы до Габеса, то противник контратаками с флангов мог бы нанести нам серьезные потери. Паттону было приказано просто отвлечь силы противника к фронту 2-го корпуса, в то время как Монтгомери наносил решающий удар по линии Марет.

Местность в районе Гафсы, где нам предстояло осуществить демонстративное наступление, была неблагоприятной для действий танков. По обеим сторонам дороги на Габес, по которой предстояло наступать Паттону, возвышались крутые, скалистые горы. Прошли столетия с тех пор, как эти горы лишились всякой растительности, однако они представляли собой прекрасные редуты для неприятельской пехоты и противотанковой артиллерии, которые маскировались в складках местности. В долине сотни лет никто не пытался бороться с эрозией почвы, и вся она была изрезана непроходимыми оврагами. Небольшие участки местности, где природа не создала достаточно прочных барьеров, противник тщательно усеял противотанковыми минами.

Вскоре по приезде Паттон собрал командиров дивизий на совещание в Джебель-Куиф, чтобы обсудить план наступления на Гафсу. 1-я пехотная дивизия Терри Аллена при поддержке 1-го батальона «Рейнджерс» должна была захватить Гафсу и двинуться на восток через горный коридор у Эль-Геттара по дороге к Габесу. После падения Гафсы 1-й бронетанковой дивизии с приданным пехотным полком 9-й дивизии надлежало овладеть участком, оставленным ею в бою у прохода Кассерин, очистить от противника проход у Макнасси и создать угрозу прибрежной долине. 34-й дивизии вместе с остальными частями 9-й дивизии следовало держать оборону на севере. На завершающем этапе 9-я дивизия перебрасывалась на юг, чтобы оказать помощь 1-й дивизии, когда та растревожит осиное гнездо в горах за Эль-Геттаром.

Спустя месяц некоторые комментаторы, описывая эту кампанию в Южном Тунисе, ворчали по поводу кажущейся неудачи американских войск, которые якобы не сумели прорваться к морю и выйти в тыл африканскому корпусу на линии Марет, Это незаслуженная критика, так как, хотя Паттону и надлежало проводить демонстративные атаки в направлении на Марет, он не мог рискнуть зайти так далеко. В директиве Александера специально указывалось, что переход «крупных сил» за Восточный Дорсаль не разрешался. Возможно, Паттон и питал надежды на прорыв фронта союзниками, однако дислокация его собственных сил не была рассчитана на это. Если бы ему была поставлена задача прорваться к морю, он мог бы этого достигнуть, скорее пробившись через Макнасси, чем через горы у Эль-Геттара. И все же именно у Эль-Геттара Паттон наносил главный удар.

Как в Северной Африке, так и в Сицилии Паттон был поразительно равнодушен к проблемам снабжения. Он был искусным тактиком, однако у него не хватало терпения руководить работниками тыла. Он обычно отодвигал рассмотрение вопросов снабжения на задний план, считая их второстепенными, не заслуживающими его внимания. К счастью, в Южном Тунисе работа тыла была налажена задолго до приезда Паттона во 2-й корпус. Запасов, накопленных в Тебессе, было достаточно для обеспечения отвлекающего наступления Паттона. Больше того, Вильсон, получив свободу действий в планировании снабжения, стал быстро завышать заявки на поставку потребных для его участка фронта предметов снабжения. Позднее в Сицилии Паттон оказался без Вильсона, который мог бы подсказать ему нужные мероприятия по тылу, и он стал испытывать такие трудности со снабжением, что был вынужден прибегнуть к помощи 2-го корпуса. В результате в отношении материального обеспечения 2-й корпус взял на себя такие функции, которые скорее подходили для армии. Испытав это в Сицилии, Паттон высадился в Европе с полным пониманием того, что трудности со снабжением могли ограничить размах его операций.

Наступление Паттона началось в ночь с 16 на 17 марта. 1-я дивизия вошла в Гафсу, снова захватив этот французский аванпост, оставленный всего месяц назад во время контратаки немцев у прохода Кассерин. Незадолго до наступления дивизии итальянцы отошли по дороге к Габесу на высоты за оазисом Эль-Геттар с его финиковыми пальмами. Здесь к ним присоединились немецкие подкрепления и был создан рубеж обороны, прикрывавший тыл африканского корпуса.

Вечером, накануне наступления на Гафсу, Джордж собрал штаб 2-го корпуса для последнего инструктажа.

— Господа, — сказал он, оглядываясь по сторонам в плохо освещенной комнате, — завтра мы атакуем. Если мы не победим, пусть ни один из нас не вернется живым.

Затем Джордж извинился и отправился в соседнюю комнату молиться в одиночестве.

Такие противоречия в характере Джорджа продолжали сбивать с толку его штаб. Он был одновременно и богохульником и верующим. Подчиненные трепетали перед ним, а сам он смиренно становился на колени перед иконой. И если этот последний призыв одержать победу даже ценою смерти в глазах работников штаба казался театральным жестом, тем не менее им становилось ясно, что для Паттона война была священным крестовым походом.

Однако я никак не мог привыкнуть к вульгарности, которую позволял себе Паттон, набрасываясь на подчиненных за сравнительно небольшие нарушения дисциплины. Паттон считал неприличную брань самым лучшим средством общения с солдатами. Если некоторые и были в восторге, когда он применял с изумительной оригинальностью свои знаменитые бранные выражения, большинство людей, на мой взгляд, чувствовали себя скорее шокированными и оскорбленными. Иногда мне казалось, что Паттон, прекрасно командовавший корпусом, не научился командовать самим собой.

Техника командования, конечно, зависит от личных качеств командира. Если некоторые предпочитают руководить, соблюдая такт, подавая личный пример и используя другие методы убеждения, то Паттон избрал иной способ командовать своими подчиненными. Он принимал напыщенный вид и сыпал угрозами. Его выходки давали заметные результаты. Однако они не были рассчитаны на то, чтобы завоевать уважение среди офицеров и солдат.

Пока Паттон готовился к наступлению на Гафсу, я побывал в штабе Эйзенхауэра в Алжире. Эйзенхауэр только что обменялся телеграммами с генералом Маршаллом относительно плана вторжения в Сицилию. Планирование этой операции, обеспечивавшей мост через Средиземное море, началось в январе, когда в союзном штабе в Африке была создана специальная группа для разработки плана вторжения и определения требующихся для этого ресурсов.

1-й бронетанковый корпус Паттона был уже намечен для участия во вторжении в Сицилию. Детальная разработка плана вторжения началась в штабе 1-го корпуса в Рабате еще до отъезда Паттона во 2-й корпус. Предполагали, что Паттон снова будет командовать 1-м бронетанковым корпусом после кампании в Тунисе.

Айк спросил меня, целесообразно ли Паттону оставаться со 2-м корпусом до конца кампании в Тунисе или ему лучше вернуться в 1-й бронетанковый корпус, чтобы продолжить планирование вторжения в Сицилию, которое начнется по завершении кампании в Южном Тунисе. Если бы Паттон остался со 2-м корпусом, тогда я должен был бы отправиться в 1-й бронетанковый корпус и временно исполнять его обязанности по разработке плана вторжения в Сицилию.

— Я думаю, что Джорджу нужно вернуться, — сказал я, — и возобновить планирование операции вторжения в Сицилию. В конце концов, ведь он подбирал штаб 1-го бронетанкового корпуса. Он может добиться от него значительно больше, чем я.

— И я так думаю, — ответил Айк. — Когда закончатся бои за Гафсу, вы примете командование 2-м корпусом, а Джордж вернется в Рабат. Я уже договорился об этом с генералом Маршаллом.

Мое назначение тщательно скрывали до отъезда Паттона из корпуса. Опубликование в печати задерживалось цензурой до занятия союзниками Бизерты. Понятно, что опубликование сведений о переводе Паттона с тунисского фронта заставило бы противника задуматься о направлении следующего удара союзников. Между тем Айку вовсе не хотелось раскрывать наши дальнейшие намерения на Средиземном море,

20 марта в 22 час. 30 мин. после почти месячной подготовки Монтгомери перешел в наступление против линии Марет. Главная оборонительная полоса противника тянулась поперек 32-километровой горловины между горами, окаймляющими пустыню, и Средиземным морем. С тыла противник был прикрыт от возможного удара 2-го корпуса длинным и непроходимым высохшим озером. Как и у Эль-Аламейна, Монтгомери тщательно подготовился.

Искусно организовав наступление, Монтгомери сосредоточил четыре дивизии против главного оборонительного рубежа противника. Завязав бой на этом рубеже, он направил подвижной новозеландский корпус в обход «непроходимого» фланга оборонительных сооружений линии Марет, построенной французами. Когда фронт противника дрогнул перед лицом этой неожиданной угрозы с фланга, Монтгомери ввел в прорыв 8-ю армию и начал преследование врага на север вдоль побережья Туниса.

Когда Паттон продвинулся за Гафсу к Эль-Геттару и проходу, который вел через эту горную ловушку в долину и к Габесу, сопротивление противника усилилось. Немцы любой ценой стремились предотвратить выход союзников в свой тыл и на коммуникации. В результате противнику ничего не оставалось, как снять войска с южного фронта, где шли бои с Монти, и перебросить их на фланг, чтобы остановить отвлекающее наступление Паттона.

Танки Паттона не могли пройти через долины до освобождения от противника соседних высот. Поэтому он направил 1-ю дивизию слева от дороги на Габес, а 9-ю дивизию — справа. Они должны были очистить от противника высоты и лишить его артиллерийских наблюдательных пунктов. Скоро стало ясно, что это чрезвычайно трудная задача, так как американцам приходилось бороться за скалистые склоны высот, задерживаться у каждого валуна, вести перестрелку в каждом овраге. Одним словом, приходилось иметь дело с упорным и решительным противником.

Враг не мог терпеть помехи на своем фланге, когда шли бои не на жизнь, а на смерть на линии Марет. 23 марта он перешел в контратаку, стремясь отбросить Паттона назад. В контратаке приняли участие танки, переброшенные с основного фронта. Наступление началось в б часов утра, как раз тогда, когда красный диск поднимавшегося на востоке солнца ослеплял наших артиллерийских наблюдателей. Германские танки «Т-2» и «Т-4» ползли по долине, укрываясь в оврагах. Их поддерживали пехота и устаревшие пикирующие бомбардировщики «Ю-87». Хотя передовым частям противника удалось вклиниться в наши позиции, наступление было остановлено к 9 часам утра.

Из перехваченного по радио приказа немцев союзники узнали, что немецкое командование намеревалось возобновить наступление в 16 часов. Затем был перехвачен новый приказ: наступление откладывалось до 16 час. 40 мин.

На этот раз наши войска были наготове. Когда длинные цепи германской пехоты двинулись через долину, наша артиллерия подпустила их на близкое расстояние. Затем на них обрушился град снарядов. Генерал Паттон, находясь на наблюдательном пункте 1-й пехотной дивизии, покачал головой, когда цепи пехоты сначала поредели, а затем заколебались.

— Они губят прекрасную пехоту, — сказал он. — Какой дьявольский способ растрачивать без толку хорошие пехотные части.

В конце концов противник прекратил наступление и отошел, оставив на поле боя 32 сгоревших танка. По видимому, он был введен в заблуждение, как мы и рассчитывали, нашим отвлекающим наступлением вдоль дороги Гафса-Габес. Опасаясь прорыва на этом направлении, немцы попытались его предотвратить и в результате Монтгомери получил возможность развить наступление. 2-й корпус был в долгу перед Монти, предпринявшим отвлекающее наступление во время боев за проход Кассерин. Теперь Паттон отплатил ему сполна, оттянув на себя танки африканского корпуса.

5. Командир 2-го корпуса

Пока 8-я армия Монтгомери продвигалась по прибрежной равнине на Тунис, 18-я группа армий Александера закончила разработку плана следующего этапа кампании в Тунисе.

Уже 19 марта Паттон получил приказ передать 9-ю дивизию в распоряжение командующего 1-й армией Андерсона для использования ее на севере на левом фланге англичан при наступлении на Бизерту. Переброска дивизии должна была завершиться к моменту прорыва линии Марет и отхода противника к северу от дороги Гафса — Габес.

Оставшиеся соединения и части 2-го корпуса наступали на Фондук в промежутке между 1-й и 8-й английскими армиями. Опять нам предстояло нанести демонстративный удар во фланг и тыл отступающего противника. Для выполнения этого плана было достаточно повернуть 2-й корпус от Гафсы на север.

Полученная директива повергла меня в смятение. Из нее было видно, что 2-й корпус будет лишен возможности внести свой вклад в завершающую победоносную кампанию.

Дело в том, что, пока 8-я английская армия загоняла фашистские войска в последний угол в Тунисе, Андерсон наносил удар с запада и уничтожал противника. Когда обе английские армии сближались, смыкая кольцо окружения вокруг войск Арнима, 2-й корпус вытеснялся с фронта в районе Фондука. Таким образом, сыграв вспомогательную роль в начале кампании в Тунисе, единственное американское боевое соединение во всей Северной Африке лишалось возможности внести посильную лепту в окончательное сражение. Я поставил в известность Паттона о моих возражениях против такого плана, и он в свою очередь был взбешен. С разрешения Паттона я поспешил в Хайдру, где вблизи древнего зимнего лагеря римских легионеров раскинул свои палатки штаб группы армий Александера.

Там мне сказали, что не имели ни малейшего намерения третировать нас. План был составлен, исходя из соображений работников тыла, считавших, что Александеру было бы невозможно обеспечить снабжение 2-го корпуса по существующим дорогам на этом участке фронта в Северном Тунисе.

Несмотря на эти доводы штаба Александера, по возвращении в Гафсу я доложил Паттону о моих трех основных возражениях против плана англичан.

Во-первых, предложение исключить 2-й корпус было неразумным из тактических соображений, так как при окончательном наступлении на сгрудившиеся части противника перед Тунисом Александер, оттеснив 2-й корпус назад, самым глупым образом лишил бы себя поддержки целого американского корпуса в составе трех полнокровных дивизий. Я не верил, что он мог позволить себе такую роскошь.

Во-вторых, переброска 9-й американской дивизии на север означала, что наши войска снова начали расчленять на отдельные части и без разбора придавать любой союзной группе войск. На практике это создавало не только опасность неправильного использования американских войск, но также нарушало давно установленный принцип, что американские войска должны сражаться под американским командованием.

В-третьих, я считал, что американцы заработали право на долю в победе, сражаясь под своим собственным флагом. Лишить наши войска возможности внести вклад в окончательное поражение противника означало лишить их единственной награды за тяжелые месяцы, проведенные под огнем. По моему мнению, такой образ действий не мог не ухудшить дружественные отношения между нашими войсками.

Я не мог поверить, чтобы Эйзенхауэр знал о плане Александера или чтобы он одобрил его. С разрешения Шпона я вылетел в Алжир с целью изложить Эйзенхауэру свои возражения.

В качестве союзного командующего на Средиземном море Эйзенхауэр старался быть беспристрастным, чтобы отвести упреки англичан в проамериканских симпатиях. Его командование стало испытанием единства союзников в боевых условиях, и всякий неправильный шаг наверняка уничтожил бы действенность руководства Эйзенхауэра. В результате большой осторожности Эйзенхауэра некоторые американцы были склонны считать, что он занимает слишком проанглийскую позицию.

Было бы неразумно отрицать, что сильные национальные различия иногда вносили разлад в деятельность британского и американского командований. Эти различия существовали на протяжении всей второй мировой войны и всегда будут возникать при любых совместных действиях, когда войска объединяются под единым союзным командованием. В начале войны в Северной Африке некоторые английские офицеры, особенно высшие, относились к американской армии с плохо замаскированной насмешкой. Обладая большим военным опытом, они смотрели на американцев как на провинциалов, ничего не понимавших в сложном искусстве ведения войны. Они с готовностью признавали качественное превосходство американского вооружения, однако посмеивались над нами, говоря, чего у нас слишком всего много. На самом деле в 1-й армии Андерсона было не так уж много британских войск, имевших больше боевого опыта, чем войска 2-го американского корпуса. Если они смотрели на нас свысока, то с неменьшим высокомерием смотрели на них ветераны 8-й армии.

В свою очередь многие американцы относились к англичанам с нескрываемым подозрением, как будто пытаясь усмотреть коварную руку Британии в любом союзном решении. В самом деле, не только многие американцы инстинктивно были настроены против англичан, они очень болезненно реагировали на скрытые уколы англичан, задевавших престиж и национальную гордость американцев. Большинство британских солдат уважало способности своих американских товарищей по оружию и откровенно завидовало оснащению наших частей. Даже самый скептически настроенный английский штабной офицер скоро научился уважать работу американских штабов и удивительные достижения американских тыловых органов. В то же время американские командиры на фронте восторгались огромной выносливостью и мужеством соседних английских частей. В Тунисе мы еще только привыкали друг к другу. Подозрения и зависть, которые разделяли нас, укоренились главным образом в штабах. Чем ближе к линии фронта, тем дружественнее были наши отношения.

Эйзенхауэр еще не был знаком с планом Александера, которым 2-й корпус отстранялся от участия в наступлении на Фондук. Он внимательно выслушал мои объяснения.

— Народ в Соединенных Штатах ждет победы, — объяснил я, — и он заслуживает ее. Американцы сыграли большую роль во вторжении в Северную Африку и в начале кампании в Тунисе, и им будет трудно понять, почему американские войска отстранены от участия в последнем сражении.

— Возможно, вы правы, Брэд, — ответил он, удивленный такой постановкой вопроса. — Я не подумал об этом.

— Война продлится долго, Айк. В ней еще примет участие куда больше американцев, чем сейчас. Я думаю, что мы имеем право иметь своих командиров. Довольно нас перебрасывать в подчинение от одного союзника к другому. До тех пор, пока вы не предоставите нам возможность показать, на что мы способны на своем участке фронта, выполняя свою задачу и имея во главе своих командиров, вы никогда не узнаете, плохо или хорошо мы воюем, как не узнает этого и американский народ.

— Так что же вы предлагаете? — спросил Айк. Я подошел к карте, висевшей на стене.

— Перебросьте 2-й корпус на север целиком, — сказал я, — а не только 9-ю дивизию. Затем разрешите нам наступать на Бизерту.

На мгновение Айк нахмурился, глядя на карту. Затем, убедившись, что мы сможем по рокадным дорогам пройти через английские коммуникации, он вызвал Александера. Командующему группой армий было предложено выделить 2-му корпусу полосу и поставить задачу при проведении завершающего наступления. Все американские дивизии, сказал Эйзенхауэр, должны находиться под американским командованием.

Скромная отвлекающая задача, поставленная Паттону, — наступление вдоль дороги Гафса-Габес — только раздразнила его аппетит, и он стал стремиться принять более активное участие в кампании в Южном Тунисе. Он все в большей степени раздражался примысли о необходимости выбивать противника с высот у Эль-Геттара, отвлекая на себя силы противника с фронта Монти. По мере продвижения 8-й армии на север от линии Марет нетерпение Паттона усиливалось. К концу марта оно перешло в отчаяние. Он поспешно примчался по указанию Эйзенхауэра в Тунис, однако ему пришлось сражаться только с теми германскими войсками, которые немцы могли без особого ущерба для себя перебросить с фронта Монтгомери. Такая роль едва ли могла подходить человеку, горевшему желанием «дать настоящий бой».

25 марта Александер приказал Паттону направить танки через боевые порядки 1-й и 9-й пехотных дивизий и нанести удар в направлении Габеса. Паттон с большой охотой сформировал танковую группу поставив ей задачу пробиться к морю. Приказ, однако, обязывал Паттона продвигаться осторожно, шаг за шагом очищая возвышенности от войск противника, прежде чем ввести в бой танки.

Пехота Паттона уже больше недели вела бои за горные рубежи. Продвижение было медленным, оно истощало силы и давалось дорогой ценой. Противник укрепился на высотах, с которых просматривается дорога, и с этих укрепленных позиций наносил тяжелые потери наступавшим американским войскам. Бой за Эль-Геттар превратился в схватки за горные хребты, и продвижение корпуса вперед стало зависеть от продвижения отдельных патрулей. Ибо прежде чем Паттон мог использовать в долине свои танки, пехота должна была выбить противника с соседних высот.

Чтобы задержать танки Паттона, противник прикрыл свой путь отхода противотанковыми минами «Теллер», похожими на пирог. Здесь в долине противотанковые мины могли применяться с таким же большим эффектом, как и в Ливии. Не удовлетворившись этим, противник усеял свои позиции противопехотными минами натяжного и нажимного действия. Наиболее опасные противопехотные мины наши солдаты уже прозвали «прыгающими Бетти». Эта мина представляла собой небольшую металлическую коробку размером с консервную банку для персиков, заполненную стальной шрапнелью. Мина зарывалась в землю, на поверхности оставались только три усика детонатора, который срабатывал, когда пехотинец касался ногой усика или задевал за специально натянутую проволоку. Мина подпрыгивала в воздух на высоту немногим более метра и с грохотом разрывалась. Шрапнель разлеталась на расстояние до 15 метров.

Танковой группой, созданной Паттоном для прорыва через высоты за Эль-Геттаром, командовал полковник Кларенс Бенсон из 1-й бронетанковой дивизии. Танковая группа Бенсона, как ее стали называть, состояла главным образом из танков и полугусеничных бронетранспортеров. Она была подвижной, быстроходной и обладала мощным автоматическим огнем.

В течение трех дней группа Бенсона вела бои в долине за Эль-Геттаром. И все три дня она откатывалась назад, оставляя после себя горящие танки. До тех пор пока противник не был выбит с высот, Бенсон не мог преодолеть противотанковую оборону. Паттон, поставленный в тупик неоднократными неудачами танкистов, попросил меня выехать в группу. Я на месте должен был убедиться, что неудачи не являются следствием отсутствия должной настойчивости и напористости у Бенсона.

В теплый, солнечный день ранней весной я выехал на джипе из нашего штаба, размещавшегося в здании жандармерии в Гафсе, направляясь в Эль-Геттар с его финиковыми пальмами. Мы проезжали мимо убогих хижин арабов, пробиваясь через поток грузовиков и санитарных машин к фронту. Наконец мы достигли обратного ската открытой высоты, где были сосредоточены машины командного пункта Бенсона. В общей сложности там находилась дюжина танков и гусеничных бронетранспортеров, собранных на голом склоне. Кругом чернели щели, вырытые в твердой, коричневой земле. На случай воздушного налета тут же находилась пара самоходных 37-миллиметровых зенитных пушек «Бофорс».

После каждой атаки Бенсона с целью прорваться по дороге на Габес немцы становились все более настороженными на этом участке фронта. Налеты германских самолетов участились. Бомбардировщики «Ю-87» разведывали наши артиллерийские позиции и места сосредоточения машин, а истребители «Ме-109» и «Фокке-Вульф-190» производили стремительные штурмовые налеты.

Я стоял у полугусеничного бронетранспортера вместе с бригадиром Чарльзом Данфи, британским офицером связи, прикомандированным к 2-му корпусу. Мы изучали по карте план боевых действий группы Бенсона. Внезапно раздались три пронзительных свистка, предупреждающие о воздушном налете.

Щурясь от утреннего солнца, я увидел в воздухе 12 двухмоторных бомбардировщиков, приближавшихся к нашим позициям на высоте около 2500 метров. Мы не открывали огня, надеясь, что немецкие пилоты не заметят нас. Самолеты пролетели мимо. Мы с Данфи продолжали изучение обстановки.

Через несколько минут вновь раздался свисток. Бомбардировщики кружили над нами, заметив нас. Зенитные пушки открыли огонь, а мы укрылись в щели. Земля вздыбилась под нами, когда бомбы накрыли наши позиции. Ударной волной с нас сорвало каски и засыпало песком. Через несколько секунд на командный пункт были сброшены осколочные бомбы.

Когда я вылез из щели, Данфи истекал кровью; он был ранен в бедро. Я остановил кровь, наложив жгут на бедро, и отдал Данфи мои таблетки сульфидина. Бридж оторвал кусок от своей рубашки и перевязал кровоточащую рану в плече. Одна из бомб упала между двумя щелями. В одной был Хансен, во второй адъютант Паттона капитан Ричард Джексон (из Пасадены в штате Калифорния). Джексон был убит; подле валялись разбитые вдребезги часы. Водитель джипа бесследно исчез, по-видимому, в результате прямого попадания. К моменту прибытия санитарных машин артиллерия противника нащупала наше местоположение. Пока мы торопились подготовить раненых к эвакуации, первая санитарная машина была разбита. У моего джипа, изрешеченного осколками, две шины были повреждены.

Во второй половине дня Хансен доставил тело Дженсона в Гафсу на своем джипе. Паттон немедленно сел в машину и проехал на небольшое французское кладбище в европейской части города. Там лежали два десятка убитых, завернутых в покрывала и подготовленных к погребению. Паттон стал на колени у тела Дженсона, слезы катились по его щекам. Он достал из кармана маленькие ножницы и отрезал прядь волос, чтобы послать матери Дженсона. Он положил прядь в бумажник и молча поехал обратно через город.

В этот же день Паттон дал радиограмму английскому командующему авиацией поддержки Конингему с жалобой на недостаточный перехват союзными истребителями германских самолетов на нашем фронте. Мы оба были обеспокоены деморализующим воз действием авиации противника на наши войска.

Отмечая активность противника в воздухе в этот день, оперативный отдел штаба 2-го корпуса сообщал в донесении от 1 апреля:

«Передовые части все утро подвергались продолжительной бомбардировке с воздуха. Полное отсутствие воздушного прикрытия наших войск дало возможность германской авиации действовать почти беспрепятственно. Авиация противника подвергла бомбардировке командные пункты всех дивизий и сосредоточила свои усилия против частей, наносящих главный удар».

Ответ командующего тактической авиацией Конингема Паттону был резким. Поставив под сомнение точность донесения 2-го корпуса, Конингем радировал Паттону: «Я думаю, что Вы не намерены заставить командиров американской авиации заниматься только обороной. Мне кажется, то Вы хотите прибегнуть к дискредитировавшей себя практике ссылаться на авиацию в оправдание отсутствия успехов на земле. Если же Ваше донесение объективное и соответствует действительности, тогда остается только предположить, что личный состав 2-го корпуса, о котором идет речь, не соответствует требованиям современного боя.[5]

Учитывая отличную и успешную деятельность американской авиации, прошу положить конец направлению в наш адрес подобных неточных и преувеличенных донесений. 12-е командование авиационной поддержки получило указание не обращать внимания на необоснованные вызовы авиации, которые могут привести к уменьшению эффективности действий авиации по оказанию поддержки 2-му корпусу».

Конингем еще более осложнил дело, послав копии этой радиограммы всем старшим офицерам на средиземноморском театре военных действий.

Как только Паттон получил телеграмму Конингема, он бросился к телефону и позвонил в Алжир. Эйзенхауэр попытался успокоить возмущенного до глубины души Паттона, обещая, что Конингем извинится перед 2-м корпусом.

«Извинение», однако, представляло собой короткую телеграмму из 27 слов, адресованную всем командующим, в которой говорилось, что предшествующую телеграмму Конингема следует считать «недействительной».

Паттон, не желавший простить или забыть обиду, написал Эйзенхауэру подробное письмо.

По словам Паттона, его «возмутило то, что извинение Конингема перед американскими войсками, многие из которых совершили походы и сражались в трудных условиях с 17 марта, было совершенно неудовлетворительным».

Чтобы этот инцидент не повлиял на дальнейшую работу союзного командования, Эйзенхауэр приказал Конингему прибыть в корпус и лично извиниться перед Паттоном. Затем, чтобы исчерпать вопрос, Конйнгем сообщил об этом по радио всем офицерам, которым были посланы копии его первой телеграммы.

Недоразумение произошло, объяснял он в телеграмме, из-за ошибки при передаче. Вместо того, чтобы передать «некоторая часть личного состава корпуса», было передано «личный состав 2-го корпуса».

К счастью, подобные эпизоды были редкостью, но они указывают на болезненное самолюбие некоторых союзных командиров, между которыми из-за пустяков могли возникнуть глубокие противоречия. Эйзенхауэр не предпринял никаких дальнейших дисциплинарных мер против Конингема.

3 апреля, чтобы убедиться в окончательном примирении, главный маршал авиации Теддер прибыл в Гафсу вместе с Тоем Спаатсом. Они должны были обсудить вопрос об улучшении прикрытия и поддержки сухопутных войск союзной авиацией. Мы собрались в маленькой комнате здания жандармерии.

Едва Теддер успел сказать, что союзная авиация господствует на средиземноморском театре военных действий, как над городом пронеслась четвертка «Фокке-Вульф-190». Самолеты обстреляли улицы Гафсы с бреющего полета, мимо нашего дома промчался обращенный в паническое бегство караван верблюдов. В конце налета самолеты сбросили бомбы. С потолка посыпалась штукатурка, мы захотели открыть дверь, но она оказалась заклиненной.

Теддер набил трубку, посмотрел лукаво и улыбнулся. Той выглянул в окно. Он повернулся к Паттону и покачал головой:

— Черт возьми, как только вы работаете!

— Будь я проклят, если я знаю, — закричал Джордж, — но если бы мне удалось узнать, что за сукины сыны вели эти самолеты, я бы наградил их медалями!

Далее к северу у Макнасси, где Уорд также проводил отвлекающее наступление, его 1-я бронетанковая дивизия достигла прохода в прибрежную равнину. Но здесь противник, закрепившийся на скатах, остановил дальнейшее продвижение дивизии.

Александер предложил Паттону совершить небольшой рейд танками против германского аэродрома, находившегося в 16 километрах за этим проходом у железной дороги, ведшей к побережью. Уорд прилагал все усилия, чтобы прорваться, но каждый раз противник отбивал атаки его танков. Паттон, раздраженный неудачами, обвинил Уорда в нерешительности при выполнении поставленной задачи. Однако это поспешное суждение едва ли подтверждалось обстановкой, сложившейся у Макнасси.

Неудачи Уорда объяснялись вовсе не отсутствием воли к наступлению. Перед тем как направить танки через проход, ему нужно было предварительно овладеть склонами гор, а для этого требовалось пехоты больше, чем выделил в его распоряжение Паттон для выполнения задачи.

Ключом ко всей позиции была одна высота, и Паттон с нетерпением ждал сообщения Уорда о ее взятии. Когда до 23 марта такого сообщения не поступило, Паттон позвонил на командный пункт Уорда, размещавшийся около покинутой железнодорожной станции в Макнасси.

— Пинк, ты еще не взял эту высоту? — спросил он и сделал короткую паузу. Мне не нужны эти проклятые извинения. Я хочу, чтобы ты сам отправился туда и захватил высоту. Ты сам должен возглавить атаку. Не возвращайся, пока высота не будет взята.

Уорд надел каску, взял карабин и отправился руководить ночным штурмом. Вновь пехота штурмовала высоту, на этот раз во главе с Уордом. И снова противник не сдвинулся с места, отбив атаку. Уорд вернулся на рассвете, раненный в глаз.

Теперь терпение Паттона истощилось. Он вызвал из Марокко генерал-майора Эрнста Гармона из 2-й бронетанковой дивизии, чтобы он принял командование дивизией Уорда. Однако Паттон не мог сам сказать Уорду, что он сместил его с должности.

Как-то утром за завтраком, незадолго до приезда Гармона, Паттон поручил это мне.

— Послушай, Брэд, — сказал он, — ты друг Пинки Уорда. Съезди к нему и скажи, почему я решил освободить его от должности.

Привезенные мною новости не удивили Уорда, он ждал их с минуты на минуту, так как был убежден, что Паттон не понимал особенностей обстановки на его участке. В данном случае я не снял бы Уорда с должности, но во время войны в Европе случалось, что я снимал командиров за недостаточные темпы наступления. Возможно, некоторые из этих командиров оказались жертвами сложившихся обстоятельств. Действительно, как можно возлагать вину за неудачу на одного человека, когда имеется так много факторов, влияющих на исход любого боя. Тем не менее каждый командир должен нести полную ответственность за всех подчиненных. Если командиры батальонов или полков подводят его во время наступления, тогда он либо должен сместить их, либо будет смещен сам. Многие командиры дивизий не справились со своими обязанностями не потому, что у них не было способностей к командованию, а потому, что они не были достаточно требовательными к своим подчиненным.

В конце концов постановка вопроса о смещении является иногда настоятельно необходимой. Хотя я не был согласен со смещением Уорда, отношения между ним и Паттоном настолько испортились, что их было лучше разорвать, чем стараться как-то улучшить.

Уорд вернулся в Соединенные Штаты, где в июне 1943 г. он возглавил учебный центр истребительно-противотанковой артиллерии в лагере Худ. В январе 1945 г. он вновь выехал за море, став командиром 20-й бронетанковой дивизии.

Рано утром 6 апреля войска Монтгомери перешли в наступление на прибрежной равнине, чтобы на этот раз выбить противника из сухого русла Вади-Акарит, оборонительного рубежа, занятого противником после отхода с линии Марет. Первыми в расположение противника просочились гурки, вооруженные большими кривыми ножами, а на рассвете сосредоточенный артиллерийский огонь возвестил о последнем наступлении против фашистских войск в Южном Тунисе. После захвата Вади-Акарита открылась широкая дорога к Анфидавилю, лежащему в горах южнее Туниса.

7 апреля Александер сообщил Паттону, что настал момент оказать всестороннюю поддержку 8-й армии. Джордж должен был перейти в стремительное наступление вдоль дороги на Габес, ударить во фланг отступающих немцев и, соединившись с войсками Монтгомери, замкнуть кольцо окружения. В 9 час. 30 мин. утра того же дня он приказал Бенсону «пронестись ураганом до побережья Средиземного моря» или пока не столкнется с противником, отходящим под ударами Монтгомери.

За семь часов танки Бенсона углубились на 32 километра за разграничительную линию 8-й армии, и в 16 час. 10 мин. войска союзников, наступавшие с востока и запада, встретились. Клещи Александера сомкнулись вокруг противника в Тунисе. Теперь союзные силы образовали единый фронт для решающего наступления против объединенных сил фон Арнима и Мессе.

За несколько дней до этой встречи Александер создал еще одну угрозу флангу и тылу противника. Союзники должны были наступать через священный город Кайруан и вдоль дороги на Сус, расположенный на берегу моря, с задачей отрезать противнику пути отхода на север. Но для того, чтобы достигнуть Кайруана, требовалось сначала пробиться через Дорсаль у Фондука. Для этой цели был сформирован корпус под командованием английского генерал-лейтенанта Джона Крокера.

Крокер отверг план Райдера, предлагавшего провести отвлекающий внимание противника маневр и окружить основной оборонительный рубеж противника, вместо этого он потребовал преодолеть позиции противника фронтальным штурмом. В результате в самом начале атаки 34-я дивизия была отброшена с тяжелыми потерями, а англичане сильно пострадали при попытке прорваться через проход. В конце концов Крокер захватил Фондук и бросился к Кайруану, но к тому времени противник уже отошел севернее Суса на высоты у Анфидавиля.

Крокер, раздраженный тем, что противник ускользнул, вышел из себя и обрушился на 34-ю дивизию, ставя ей в вину свою неудачу. Райдер решительно отверг обвинения Крокера в неопытности и чрезмерной осторожности. Наступление провалилось, утверждал Райдер, главным образом из-за неправильных действий Крокера. Райдер пользовался репутацией прекрасного тактика, и поэтому я стал на его сторону,

Однако в результате вспышки гнева Крокера 34-я дивизия была занесена штабом группы армий Александера в черный список и было выдвинуто предложение отвести дивизию в тыл для дополнительной подготовки. До этого планировалось, что 34-я дивизия совместно с. 9-й дивизией будет участвовать в наступлении 2-го корпуса на Бизерту.

Когда я узнал об английском плане отвода 34-й дивизии для унизительной тренировки, то предупредил Паттона, что уход с фронта повергнет в уныние личный состав дивизии и подорвет его моральный дух. 34-я дивизия была не лучше и не хуже любой другой дивизии 2-го корпуса, ей нужна была только уверенность в себе, уверенность, которая создается только победой в бою и истреблением немцев.

— Стоит только Райдеру поставить посильную задачу, — сказал я Паттону, — и никто не будет больше тревожиться о 34-й дивизии. Если Александер даст мне эту дивизию для участия в нашем наступлении на севере, я гарантирую ему, что она будет прекрасно сражаться.

С согласия Джорджа я вылетел в штаб Александера в Хайдру.

Александер был расстроен не меньше нас в связи с взаимными обвинениями Крокера и Райдера. Он не только хотел исправить дело, но, сам в прошлом командир дивизии, сразу же понял, что я имел в виду, когда говорил о необходимости создания уверенности в своих силах у боевого соединения.

— Однако мой штаб считает, что 34-я дивизия нуждается в дополнительной подготовке, — сказал он.

— Дайте мне эту дивизию, — просил я, — и я обещаю, что она захватит и удержит первый же указанный рубеж. Она сделает это, хотя бы мне пришлось поддержать дивизию огнем всей корпусной артиллерии.

Александер рассмеялся. — Берите ее, — сказал он, — она ваша.

Сначала предполагалось, что после переброски 2-го корпуса на север на участке фронта протяженностью 60 километров будут использованы две с половиной дивизии. Линия фронта тянулась от узла дорог Бежа через долину реки Седженан до северного побережья.

На этом фронте оборонялись одна английская пехотная дивизия и две бригады. Штаб Александера считал, что пропускная способность дорог в этом районе не даст возможности использовать во время наступления более чем две с половиной дивизии. Наступать должны были 1-я и 9-я пехотные дивизии и половина 1-й бронетанковой дивизии. Прибавив к этим силам 34-ю дивизию, мы увеличивали численность пехоты наполовину, и тем самым значительно усиливалась ударная мощь корпуса.

Однако, когда Александер сообщил начальнику снабжения группы армий о своем решении передать нам 34-ю дивизию, последний нахмурился.

— Я должен напомнить вам, сэр, — сказал он, обращаясь к Александеру, — что на этом фронте нельзя обеспечить материальными средствами еще одну дивизию, так как пропускная способность дорог недостаточна.

Александер посмотрел на меня.

— Дайте нам дивизию, и мы обеспечим ее, — сказал я, так как был уверен, что мы можем превысить расчеты англичан по крайней мере на 50 процентов.

Вильсон доказал, что мои расчеты были слишком умеренными, — мы не только превзошли британские планы материального обеспечения, мы их удвоили.

К 10 апреля 2-й корпус уже перебрасывался на северный фронт, отстоявший в 320 километрах от линии снабжения английской армии. В Гафсе царило праздничное настроение, по мере того как из Эль-Геттара возвращались загоревшие, похудевшие и бодрые американские солдаты. Караваны верблюдов освобождали дорогу колоннам машин, перевозивших десятки тысяч солдат на северный фронт, где им предстояло преследовать противника до последних оставшихся в его руках портов.

За 25 дней кампании в Южном Тунисе наши потери в общей сложности составили 5893 человека, в том числе 794 убитыми. В заключительном докладе о боевых действиях Паттон воздержался от определения потерь противника. Разведывательный отдел сообщал ранее, что войска противника численностью в 20 тыс. человек занимали коридор у Эль-Геттара и еще 10 тыс. удерживали проход у Макнасси. Кроме того, 7 тыс. человек были рассредоточены по всему фронту 2-го корпуса. Из этой группировки большей частью первоклассных войск противника общей численностью в 37 тыс. человек было взято в плен 4680 человек, из них 4200 итальянцев.

Всего против Бизерты в Африку было переброшено 110 тыс. американских войск и 30 тыс. машин разных типов. Если судить по тому, что на севере противник был застигнут врасплох, переброска войск прошла незамеченной. Сложный маневр был разработан оперативным отделом штаба 2-го корпуса. При этом требовалось не только составление сложного графика, учитывая перекрестное движение машин с грузами, но и определение порядка смены английских частей, занимавших до нашего прибытия отведенный нам участок фронта. Больше того, маневр повлек за собой не только переброску транспортных средств и людей, но и перемещение нашей огромной базы снабжения из Тебессы в Бежу. Во время боевых действий у Эль-Геттара по дороге из Тебессы на фронт перевозилось ежедневно более одной тысячи тонн грузов, главным образом боеприпасов.

После завершения этого этапа кампании Паттон должен был снова принять командование 1-м бронетанковым корпусом, в котором подготовка плана вторжения в Сицилию вступила в решающую стадию, 1-й бронетанковый корпус во время вторжения развертывался в 7-ю американскую армию. Однако это мероприятие следовало провести только по выходе кораблей с войсками в море. Между тем штабу Марка Кларка предстояло разработать план вторжения 5-й армии в районе Салерно.

Вечером накануне отъезда из Гафсы в Рабат Паттон сообщил нам о подготовке вторжения в Сицилию, 6-й корпус генерал-майора Эрнста Даули, который только что высадился в Африке, должен был составить первый эшелон войск вторжения армии Паттона.

— … Брэдли, — сказал Паттон, — как вы смотрите на то, чтобы принять командование 2-м корпусом и вместе со мной участвовать в кампании в Сицилии?

— Вместо Даули? — спросил я. Он кивнул головой.

— Я работал вместе с вами и доверяю вам. С другой стороны, я не знаю, на что же, черт возьми, способен Даули. Если вы не возражаете, я договорюсь с Айком.

Через несколько дней Эйзенхауэр удовлетворил просьбу Паттона, и в первый эшелон войск вторжения в Сицилию вместо 6-го корпуса был назначен 2-й корпус. Даули был передан в распоряжение 5-й армии Кларка для участия в высадке десанта в районе Салерно.

15 апреля Паттон погрузил свой штаб на автомашины и направился в долгий обратный путь в Рабат.

В полночь я из заместителя командира 2-го корпуса превратился в командира. Назначение держалось в секрете, и я не решился написать моей жене о повышении.

6. Цель-Бизерта

К этому времени фашистские войска были загнаны в последний, оставшийся в их руках угол в Тунисе, однако они предпочли продолжать дорогостоящую борьбу за время, рассчитывая сковать наши силы на Средиземном море и помешать, таким образом, организации летней кампании в каком-либо другом районе.

Циркулировали упорные слухи об эвакуации германских генералов, но все же в Тунис продолжали прибывать немецкие подкрепления. Оставшиеся немецкие транспортные самолеты каждый день подбрасывали подкрепления из Сицилии на последний плацдарм войск оси. Крупные соединения самолетов «Ю-52» под прикрытием истребителей, идя на риск перехвата авиацией союзников, продолжали переброску войск. В отчаянии немцы даже использовали огромные шестимоторные транспортные самолеты «Мерсеберг». Это были тихоходные и неповоротливые машины, однако за каждый рейс такой самолет перевозил 120 человек. Устаревшие французские моторы, установленные на этих машинах, не позволяли развивать скорость свыше 225 километров в час, поэтому самолеты становились легкой добычей истребителей союзников.

Хотя Александер загнал противника в угол, обладая значительным превосходством в силах, пересеченная местность в Тунисе частично сводила на нет это преимущество. Природа прикрыла долину, которая простиралась к портам Бизерты и Туниса, горной стеной, высоты у Анфидавиля на восточном берегу Средиземного моря представляли собой каменный барьер, преграждавший путь 8-й армии Монтгомери (схема 8). Слева от Монтгомери этот барьер пытались атаковать три плохо снаряженные дивизии 19-го французского корпуса под командованием генерала Луи Мари Кёльца. Еще левее, где линия фронта поворачивает на север к Средиземному морю, 1-я армия Андерсона в составе четырех пехотных и двух бронетанковых дивизий готовилась к решительному наступлению с целью преодолеть горы и выйти в долину перед Тунисом. На левом фланге армии Андерсона 2-й корпус теперь развернул одну бронетанковую и три пехотные дивизии вдоль горного хребта, за которым находилась заросшая кустарником долина реки Седженан, расположенная высоко над уровнем моря.

Каждый союзный штаб давал свою оценку сил противника, однако ни один из них не называл цифру, близкую к 250 тыс. человек, которые были захвачены нами позднее в плен.

14 апреля за день до отъезда Паттона из 2-го корпуса Александер созвал совещание в штабе своей группы армий в Хайдре для обсуждения вопросов стратегии на завершающем этапе кампании в Тунисе. Эйзенхауэр прилетел на совещание из Алжира, а из 1-й армии прибыл Андерсон, Монтгомери, как обычно, не явился. Начальник штаба Александера за несколько дней до совещания побывал у Монтгомери и согласовал наступление 8-й армии из района Анфидавиля с наступлением союзников с запада.

Александер сосредоточивал свои силы в центре, на фронте армии Андерсона, и наносил удар через Меджез-эль-Баб в направлении Туниса. Войска 1-й армии должны были развивать наступление на север и на юг. Одна колонна британских войск направлялась на север, чтобы помочь 2-му корпусу при взятии Бизерты, а другая отрезала пути отступления противника к мысу Бон.

Основная задача 8-й армии и 2-го корпуса в наступлении заключалась не столько в том, чтобы занять территорию, сколько в том, чтобы оттянуть на себя силы противника с фронта 1-й армии Андерсона. Следовательно, перед 2-м корпусом не ставилась задача захватить Бизерту только своими силами. Вместо этого он должен был прикрывать левый фланг наступающих на Тунис войск Андерсона и занять позицию для совместного наступления с англичанами на Бизерту. Никто, даже Александер, не верил, что мы можем самостоятельно захватить Бизерту.

Хотя 2-й корпус продолжал оставаться в прямом подчинении 18-й группы армий Александера, Андерсон добивался права нести ответственность за организацию взаимодействия 2-го корпуса с 1-й армией. Хотя это означало, что я буду получать приказы не прямо от Александера, а через Андерсона, я не возражал. Я считал, что, поскольку Андерсон наносил главный удар, он имел право беспокоиться за обеспечение своих флангов.

Однако, чтобы избежать недоразумений со штабом Андерсона, Александер предложил мне обращаться прямо в его штаб в любое время. «Мне не следовало, говорил он, — находиться в полном подчинении английской армии». К счастью, я только однажды воспользовался предоставленным мне правом.

Между тем в Вашингтоне генерал Маршалл проявлял растущую озабоченность по поводу нелестных сообщений американских корреспондентов о действиях у Гафсы. Он обратил внимание Эйзен-хауэра на критику в адрес американского командования за то, что войска не сумели прорвать фронт, выйти к морю и отрезать пути отхода противника на север. В письме генерала Маршалла подчеркивался вопрос, на который я обратил внимание Эйзенхауэра, то есть моральное значение предстоящих операций в Северном Тунисе. За две недели, перед тем как высказать указанное соображение, я опасался, что Эйзенхауэр может истолковать мои действия как желание сыграть более заметную роль в завершающей кампании. Письмо Маршалла устранило всякую вероятность, что Айк может неправильно понять мои мотивы. Мои опасения еще более рассеялись, когда я получил накануне кампании следующее письмо от Эйзенхауэра:

«Предстоящий этап операции особенно важен для участвующих в нем американских войск… Нет необходимости закрывать глаза на то, что нас уже постигли некоторые разочарования… Мы должны преодолеть эти труд нести и доказать миру, что четыре американские дивизии, находящиеся сей час на фронте, продемонстрируют высокое качество нашего вооружения и полководческое искусство наших командиров».

Оттягивая силы противника с фронта Андерсона на себя и оказывая ему, таким образом, помощь, мы предвидели, что при наступлении на Бизерту нам придется встретиться со значительно возросшим сопротивлением. Сначала в мое распоряжение была выделена только половина 1-й бронетанковой дивизии. Вторая половина дивизии находилась в полосе армии Андерсона. Затем под предлогом оказания помощи Андерсону по разгрузке дорог, забитых войсками, я перебросил эту половину дивизии на участок моего 2-го корпуса.

Таким образом, вместо двух с половиной американских дивизий, как вначале планировала группа армий, мы теперь имели в общей сложности четыре дивизии, из них три находились на линии фронта и одна (бронетанковая) — в резерве. Накопив силы, мы стала выдвигать более широкие планы.

Сосредоточение 1-й бронетанковой дивизии в резерве с целью ввода ее в прорыв больше всех обрадовало Гармона. Ему не терпелось продемонстрировать наступательный порыв своей дивизии. Такое же нетерпение он проявлял, когда англичане задержали его наступление к северу от Тебессы.

Гармон прибыл в Бежу разъяренный из-за задержек в пути, горячо жалуясь на привычку англичан обязательно устраивать дневное чаепитие.

— Успокойся, Эрни, — сказал я ему, — англичане привыкли пить чай каждый день и в мирное время и на войне, Они поступают так вот уже в течение трехсот лет. Они будут делать то же самое еще тысячу лет. Ты не сможешь нарушить эту традицию. В следующий раз, когда они остановятся на привал, останавливайся и ты и попей чайку вместе с ними.

Я оставался в Гафсе до передислокации командного пункта, а затем, проехав целый день в джипе по тунисским долинам, покрытым в это время красным ковром маков, вечером 15 апреля прибыл в Бежу. Командный пункт расположился в небольшой роще на северо-восточной окраине города. Палатки стояли так близко одна к другой, что если бы противник обнаружил наше местонахождение с воздуха, то он накрыл бы нас с одного захода. Я приказал коменданту рассредоточить штаб и переместить половину людей вверх по склону холма, где приютилась прелестная ферма мэра Бежи. Мы выяснили, что прошлой зимой здесь находились англичане. Сад, в котором мы натянули свои палатки, был весьма кстати изрыт щелями. Из палаток, стоявших под цветущими фиговыми и розовыми деревьями, мы могли наблюдать вспышки орудийных выстрелов противника на фронте.

Вежа, чистенький французский колониальный городок, где скрещиваются стратегические дороги, ведущие к Тунису и Бизерте, стоит на месте древнего римского поселения, когда-то разграбленного вандалами. С наступлением весенней распутицы тиф опустошил белые оштукатуренные домики города, разбитые бомбами улицы были по большей части пусты. Желтые указатели с надписью «тиф» предупреждали наши войска о грозящей им опасности.

На ферме мэр и его жена пригласили нас в свой дом. Нам, однако, не хотелось выселять их, поэтому мы заняли под оперативную комнату только складское помещение. Остальные отделы расположились в обычных штабных палатках, приспособленных для работы в условиях затемнения. Офицеры жили в брезентовых шатрах, изготовленных в Ораве, а солдаты заняли амбар.

Через два дня после совещания в Хайдре Александер отдал директиву своим войскам, Затем 18 апреля Андерсон созвал совещание командиров корпусов. Мы доложили устно свои соображения, после чего Андерсон издал приказ по армии.

Штаб 1-й британской армии находился на ферме неподалеку от монастыря Тибар, расположенного на вершине горы. Там собрались командир 9-го британского корпуса генерал Крокер, командир 5-го британского корпуса генерал-майор Оллфри и командир 19-го французского корпуса генерал Кёльц. Все мы привезли большие карты с нанесенной обстановкой, чтобы использовать их во время совещания. К сожалению, Кёльц совсем не говорил по-английски. По мере того как он излагал свой план по карте, я старался следить за ходом его мыслей, используя свои ничтожные познания французского языка, вынесенные из Вест-Пойнта. Когда Кёльц извинился за то, что он не говорит по-английски, Андерсон с беспечным видом подбодрил его:

— Все здесь, конечно, понимают французский язык.

Я не понимал и молча страдал.

Хотя Бизерта была конечным объектом 2-го корпуса, Андерсон рассматривал начальный период нашего наступления исключительно как действие, имеющее далью отвлечь силы противника от английских войск, наносивших главный удар по Тунису. В самом деле, условия местности вовсе не благоприятствовали быстрому наступлению 2-го корпуса на Бизерту.

От Бежи до Матера простиралась долина, которая, так же как и коридор у Эль-Геттара, была сдавлена двумя параллельными грядами гор (схема 9). Далее к северу наш путь преграждали сильные позиции у Джефны, где прошлой зимой англичане потеряли пехотную бригаду в тщетных попытках захватить их. К северу на побережье Средиземного моря долина реки Седженан была покрыта почти непроходимыми зарослями кустарника.

На этом участке фронта проходили две основные дороги. Первая, на севере, шла от Джебель-Абьяд через Джефну на Матер. Другая, на юге, тянулась по краю долины реки Эль-Тин от Бежи к Матеру. Кроме этого, были еще две проселочные дороги. Одна шла вдоль долины реки Седженан в направлении Бизерты, другая следовала вдоль реки Эль-Тин. Из двух главных дорог более короткая проходила через Джефну от Джебель-Абьяд к Матеру, находившемуся на краю солончаковой равнины, простиравшейся до Бизерты. Однако эта дорога шла через узкую горловину, образованную двумя высотами Грин-хилл и Болд-хилл, на которых были расположены позиции, прикрывавшие Джефну. Я знал, что мы едва ли сумеем прорвать эту позицию фронтальным штурмом.

Хотя южная дорога, шедшая вдоль реки Эль-Тин, казалась более удобной, наступать по ней вряд ли было бы легче. Англичане сообщили нам, что немцы укрепили горы, окружавшие эту дорогу. Любая попытка прорваться крупными силами на этом направлении была бы отбита огнем противотанковой артиллерии.

Диксон окрестил этот путь «Долиной-мышеловкой», а чертежник разведывательного отдела изобразил долину на кальке в виде широко раскрытой западни.

Однако, если не принимать в расчет укрепления противника, «Долина-мышеловка» была настолько удобной для танковой атаки, что она привлекла внимание Эйзенхауэра. 16 апреля он писал мне: «… южная часть вашего сектора, кажется, подходит для действий танков, и мы рассчитываем, что вы нанесете здесь главный удар, по крайней мере в начальный период операции».

К сожалению, у Айка не было моих разведывательных данных о противотанковой обороне противника. Этот путь, казавшийся удобным, нельзя было использовать до тех пор, пока мы не очистим от противника высоты, расположенные севернее и южнее долины.

К моменту совещания у Андерсона вблизи Тибара я еще не смог провести рекогносцировку местности. В результате я был вынужден ограничиться изучением местности только по карте. Хансен поднял на карте высоты, и я провел много часов, изучая относительное тактическое значение позиций на высотах. Направляясь 18 апреля на совещание в Тибар, я мысленно представлял себе тактическое значение каждой важной высоты перед фронтом 2-го корпуса.

С самого начала было очевидно, что в условиях гористой местности надо было действовать с учетом ее характера. Голые высоты господствовали над безлесными равнинами, и мы не могли продвигаться вперед до захвата этих возвышенностей. Поскольку несколько больших высот господствовало над остальными высотами, было ясно, что наши основные усилия следует направить именно против этих важных позиций. Поэтому я предложил использовать пехоту для поочередного захвата высот, создать на каждой захваченной высоте артиллерийские наблюдательные пункты, полагая, что, когда вся цепь высот окажется в наших руках, контроль над долинами будет установлен автоматически.

На первый взгляд такой путь казался более медленным, так как нам приходилось штурмовать одну высоту за другой. Однако на основании опыта боевых действий Паттона у Эль-Геттара я был убежден, что методическим захватом этих высот мы могли в конце концов создать условия для успешного наступления танков вдоль «Долины-мышеловки» и занять Матер.

Такой способ действий означал, что вся тяжесть наступления легла бы на плечи пехоты, пока танки Гармона не вошли бы в проход, проделанный пехотой. И хотя это означало, что солдатам предстояло преодолеть большие трудности, другого выбора, не было, если они хотели добраться до Бизерты. В конечном итоге такое решение оказалось правильным, и мы сберегли много жизней.

Наши действия были приурочены к началу наступления англичан 23 апреля, и поэтому на первых порах я мог рассчитывать на использование только двух американских дивизий. Остальные две дивизии все еще находились в пути на север. 19 апреля я отдал приказ 2-му корпусу на наступление. Это был короткий документ, занимавший полстранички, к нему была приложена калька с нанесенной обстановкой.

На левом фланге 9-я пехотная дивизия, оставив в стороне шоссе, которое проходило через дефиле у Джефны, прокладывала себе путь через заросли кустарника в долине реки Седженан. Отсюда Эдди мог обойти неприступную позицию у Джефны и подвергнуть артиллерийскому обстрелу единственную дорогу, по которой противник подвозил к этой позиции боеприпасы. Следовательно, он мог заставить противника отойти назад, не прекращая наступления на Бизерту. На правом фланге 2-го корпуса наступала 1-я пехотная дивизия, которой была поставлена задача очистить от противника «Долину-мышеловку» и наступать вдоль нее к возвышенности Чуиги-Хиллс, где мы должны были соединиться с войсками Андерсона для наступления на Бизерту. Я придал дивизии Аллена полк моторизованной пехоты из 1-й бронетанковой дивизии. Полк должен был очистить от противника высоты, окаймлявшие «Долину-мышеловку» с юга, и поддерживать контакт с англичанами на правом фланге. Танки Гармона находились в резерве у входа в «Долину-мышеловку», ожидая, пока нашими войсками будет обеспечен проход через долину. Тогда танки стремительным броском должны были прорваться к Матеру.

Андерсон понимал, что нам будет трудно перенести линии снабжения от Тебессы на другое направление. Поэтому он предложил отсрочить наше наступление на один день и начать его 24 апреля. Один день отсрочки, конечно, не расстроил бы серьезно план наступления. Однако я был преисполнен решимости, если это практически окажется возможным, начать наступление одновременно с англичанами.

Все зависело от Вильсона, который каждое утро на штабном совещании докладывал о количестве грузов, доставленных автотранспортом за предыдущий день на фронт. Несмотря на всю изобретательность отдела тыла, накопление запасов осуществлялось мучительно медленно.

Чтобы ускорить доставку грузов, мы установили одностороннее движение на дороге, по которой шло снабжение фронта из средиземноморского порта Табарка. Мы изъяли из дивизий на фронте строевые машины, посадили на каждую машину по два водителя, совершали трехсуточные рейсы без остановок. Если англичане делали в день одну поездку в одном направлении, то мы успевали за сутки совершить рейс туда и обратно, а часто делали и два полных рейса.

Ввиду опасности воздушного нападения противника колонны автомашин союзников были вынуждены двигаться ночью по дорогам медленно, соблюдая правила светомаскировки. Колонны фактически ползли, а на крутых подъемах в горах часто случались аварии.

— Боб, — обратился я к Вильсону как-то утром, когда из доложенных им цифр стало ясно, что мы не сумеем выполнить план перевозок к 23 апреля, — давайте забудем о светомаскировке и пусть грузовики двигаются ночью с зажженными фарами.

— А противник, сэр? — запротестовал Билл Кин.

— Мы потеряем меньше машин от воздушных атак, — сказал я, — чем при езде без света.

Вильсон согласился. В эту ночь колонны машин шли с зажженными фарами, и вскоре количество доставленных грузов стало быстро возрастать.

Только в полночь 20 апреля Вильсон мог заверить, что мы выполним план перевозок своевременно к началу наступления. Когда он вошел в мою палатку, я изучал трофейную немецкую карту.

— Мы выполним свою задачу, генерал, — сказал он. — Вы можете уверенно планировать начало наступления вместе с англичанами 23 апреля.

К этому времени передовой эшелон (оперативная группа) штаба 2-го корпуса был сокращен до минимальных размеров. Мы разрешили присутствовать на утренних совещаниях всем штабным офицерам, с тем чтобы каждый из них мог познакомиться с соображениями других офицеров. Мы поставили рядом с большой штабной палаткой еще одну небольшую палатку, и там во время приема пищи я обсуждал оперативные планы с Кином и другими старшими офицерами штаба.

Почти сразу же после вступления в командование корпусом я отменил время завтрака, установленное Паттоном, и перенес его на 8 час. 30 мин. утра. Это чрезвычайно благоприятно сказалось на работоспособности штабных офицеров.

В целях соблюдения секретности при телефонных переговорах, которые противник может подслушать, я закодировал на моей карте наиболее важные высоты, перекрестки дорог и населенных пунктов, копии этой карты разослал командирам дивизий. Это был импровизированный неуставной код, причем довольно простой, что заставляло Диксона серьезно беспокоиться о сохранении наших планов в тайне.

Как-то утром я позвонил Аллену, и он в разговоре сослался на один малоприметный перекресток, передав его кодовое наименование.

— Одну минуточку, Терри, — сказал я, — на моей карте нет такого.

— Слушай внимательно, Брэд, — ответил он, — может быть, нас подслушивает враг. Я тебе быстро скажу его незакодированное наименование.

Диксон, подслушавший наш разговор, развел руками:

— Сохранить тайну было бы не так уж сложно, — заметил он, — если бы в армии было поменьше генералов.

Перед началом наступления я объехал на джипе своих командиров дивизий и познакомился с характером местности перед их фронтом. Командный пункт Мэнтона Эдди в долине реки Седженан я посетил уже второй раз. Здесь военная полиция, регулировавшая движение, носила арабские бурнусы, чтобы скрыть расположение командного пункта от воздушной разведки противника.

В полосе действия корпуса между участком Эдди на севере и участком Терри Аллена на юге оставался пятнадцатикилометровый промежуток, не занятый войсками. Хотя наши разведывательные подразделения держали под наблюдением этот участок фронта, Эдди признался, что его сильно беспокоит такой большой разрыв на его правом фланге.

— Мэнтон, — заверил его я, — никто не собирается проскочить через эту щель. В крайнем случае Билл Кин и я с винтовками остановим любого, кто попытается пробраться через нее.

Эдди улыбнулся, но его беспокойство не уменьшилось. Когда он выразил опасение, что противник может направить через этот оголенный участок фронта батальон и даже полк, я был вынужден согласиться, что такая возможность не исключена.

— Но что он может сделать, если даже проникнет здесь? — сказал я. — На этом направлении нет ничего, кроме гор и зарослей кустарника. Нет ни одной дороги. Даже батальоны не продвинутся далеко, если у них не будет машин.

Мы не могли прикрыть этот разрыв между нашими войсками без существенного ослабления наших частей, наступающих на других участках фронта. Я сознательно шел на риск, оставив разрыв неприкрытым. Опасения Мэнтона были напрасны, противник не предпринял ни малейшей попытки воспользоваться этим разрывом. Он был слишком занят удержанием своей линии фронта.

Закаленные в боях пехотинцы Терри Аллена с большой красной цифрой «1» (номер дивизии) на рукаве у плеча, охраняющие штаб, расквартировались во дворе амбара, заваленного кучами преющего навоза у дороги Беджа — Матер. Здесь в большей степени, чем где-нибудь еще на линии фронта, искусственное оживление скрывало напряжение, которое обычно создается накануне наступления. Хотя 1-я дивизия понесла большие потери, она была лучше укомплектована, чем большинство других дивизий. В отличие от остальных дивизий у нее не изымали кадры для обучения новобранцев, так как она была быстро отправлена из США.

О предприимчивости людей 1-й дивизии можно было судить даже по столовой Аллена, где на грубом столе красовался аппетитный ростбиф, в то время как в других дивизиях командирам приходилось довольствоваться обычными консервами. Мясом Терри обеспечивался за счет скота, случайно попадавшего под огонь противника. Несмотря на предупреждение ветеринарного врача о том, что в пищу может попасть мясо больных животных, свежее мясо подозрительно часто появлялось в столовых 1-й дивизии. Черные волосы Терри были всклокочены, скрытая улыбка блуждала по его лицу. Он носил все ту же темно-зеленую гимнастерку и брюки, которые были на нем на протяжении всей кампании в районе Гафсы. Когда-то ординарец отутюжил ему складки на брюках, но они уже давно разгладились, и теперь брюки висели мешком, Алюминиевые звездочки, которые Терри прикрепил к погонам, были сняты у итальянского солдата.

Хотя Терри стал героем для своих солдат, среди старших офицеров он оставался белой вороной. Он всегда боролся, чтобы защитить 1-ю дивизию от посягательств «высшего начальства». Терри был фанатически настроен против любого начальства выше уровня дивизии. В результате он имел склонность упорствовать и быть независимым. Искусный, эрудированный и напористый, он часто игнорировал приказы и воевал так, как ему казалось лучше. Я выяснил, что Терри было трудно убедить нанести удар там, где я считал это более целесообразным. Он наполовину соглашался с планом, но когда начинался бой, как-то так получалось, что об забывал об этом и делал по-своему.

8-я армия Монтгомери на правом фланге фронта союзников должна была прорваться через высоты у Анфидавиля к побережью за три дня до начала наступления Андерсона на западе Александер надеялся, что Монтгомери удастся оттянуть на себя силы противника с фронта Андерсона и тем самым облегчить последнему наступление на Тунис Но закаленные в боях в пустыне войска Монтгомери, достигнув высот у Анфидавиля, оказались в непривычной для них обстановке, и атака захлебнулась. Тем временем противник на фронте Андерсона почувствовал накопление английских сил на этом направлении к Тунису Не ожидая начала наступления 1-й армии, Арним взял инициативу в свои руки и нанес контрудар по 9-му корпусу Андерсона силами ударной дивизии «Герман Геринг», поддержанной «Тиграми» 10-й танковой дивизии. Этот контрудар преследовал цель спутать карты 1-й армии и выиграть для немцев еще несколько дней. Англичане удержались на своих позициях, и немцы отступили, потеряв 33 танка, в которых они так остро нуждались

Несмотря на помехи со стороны Арнима, англичане на следующий день перешли в наступление, как и предусматривалось по плану.

7. Конец африканского корпуса

Рано утром в страстную пятницу 23 апреля 1943 г, когда я поднялся на высоту за фермой Клос де Беджа, небо на востоке осветилось вспышками артиллерийских залпов

Я с нетерпением ждал первых кратких сообщений Когда поступившие донесения подтвердили факт своевременного перехода в наступление, я нервно заметался по командному пункту. Я не решался оставить мой штаб, чтобы выехать в войска, так как в Бедже был центр наших коммуникаций и отсюда я мог лучше влиять на ход боя.

За два дня до этого последнего наступления в Тунисе я повесил свою карту в лагере прессы для ознакомления военных корреспондентов с планом боевых действий корпуса Так состоялась моя первая пресс-конференция, которая положила начало длительной дружбе со многими из этих усиленно работавших представителей печати. Спустя два года некоторые из корреспондентов, присутствовавшие на первой пресс-конференции, сопровождали меня до Эльбы, чтобы отпраздновать нашу встречу с русскими и конец войны.

Во время войны многие из корреспондентов были лучше осведомлены о предстоящих действиях, чем некоторые офицеры моего штаба. В целом корреспонденты представляли собой общественное мнение, и они не сумели бы должным образом осветить ход событий, если бы не были заранее достаточно хорошо ознакомлены с нашими планами. Хотя они были посвящены во многие наши тайны, ни разу за все время войны ни один военный корреспондент, прикомандированный к моему штабу, не злоупотребил моим доверием.

Когда 1-я дивизия начала продвижение вдоль северного края «Долины-мышеловки», ее обстреляла артиллерия противника с высот, расположенных дальше к северу (схема 10). Поэтому, перед тем как продолжать наступление, надо было выбить противника с этих высот и лишить его наблюдательных пунктов для артиллерии.

С участка 1-й дивизии мы могли видеть дорогу, которая шла по диагонали от железнодорожной станции в Сиди-Нсир через «Долину-мышеловку» к отдаленным коричневым высотам в районе Чуиги. Севернее этой дороги высоко в африканское небо вздымалась лишенная растительности белая вершина горы, которая на французских картах была обозначена как высота 609. Эта высота была окружена группой более мелких высот. 26 апреля, то есть через три дня после начала наступления, стало ясно, что, пока противник не выбит с вершины высоты 609, 1-я дивизия не сможет продвигаться дальше. Противник вел с этой высоты убийственный прицельный артиллерийский огонь по войскам Аллена, расположенным на открытых каменистых высотах ниже. Однако, чтобы взять высоту 609, следовало предварительно захватить позиции, прикрывающие ее. Таким образом, высота 609 стала преградой на пути нашего дальнейшего продвижения в направлении Матера.

К этому времени 34-я дивизия Райдера, потерпевшая неудачу у Фондука, была переброшена в полосу 2-го корпуса. Помня о своем обещании Александеру, я поставил перед дивизией задачу захватить высоту 609.

— Захватите эту высоту, — сказал я Райдеру, — и вы взломаете оборону противника на всем нашем фронте. После овладения высотой никто никогда больше не поставит под сомнение боеспособность вашей дивизии.

Прежде чем захватить высоту 609, Райдеру сначала нужно было подавить противника на Джебель-эль-Хара и на высоте 490, которые прикрывали подступы к высоте 609 с запада. Он разработал план захвата этих промежуточных объектов одним ударом. Узнав об этом, я выразил опасение, так как Райдер хотел откусить для первого раза слишком большой кусок.

Вечером 27 апреля батальон 34-й дивизии выступил для ночного штурма высоты Джебель-эль-Хара. Батальон пытался под покровом темноты осуществить обходный маневр по дороге, которую нельзя было разведать днем. Когда над холодными горами забрезжил рассвет, батальон оказался перед той же самой высотой, откуда он выступил накануне вечером.

Батальон немедленно перегруппировался и изготовился для штурма высоты днем.

Я приказал начальнику артиллерии корпуса бригадному генералу Чарльзу Гарту поддержать 34-ю дивизию всеми артиллерийскими средствами 2-го корпуса, которые могли вести эффективный огонь по высоте Джебель-эль-Хара.

— Мы им споем серенаду, — пообещал Гарт, — и подсластим ее всеми средствами, которые имеются в нашем распоряжении.

Артиллерийская подготовка должна была начаться в тот же день в 16 часов.

Вскоре после 15 час. 30 мин. 34-я дивизия доложила о взятии высоты Джебель-эль-Хара. Я встретил Гарта, который мчался на джипе, чтобы повернуть назад подтягивавшуюся артиллерию.

Захватив оба объекта, 34-я дивизия заняла исходный рубеж для штурма каменистых склонов высоты 609. Заняв высоту 609, мы могли ускорить наступление Аллена вдоль «Долины-мышеловки» и создать Гармону условия для прорыва.

Возможно, потому, что наступление 1-й армии в южном направлении не развивалось с ожидавшейся быстротой, Андерсон начал проявлять признаки нетерпения. Утром 27 апреля он позвонил Кину, убеждая ускорить наступление 2-го корпуса в направлении прохода Чуиги.

— Не обращайте внимания на оказывающего сопротивление противника у Сиди-Нсир, — сказал Андерсон, игнорируя тактическое значение высоты 609 и других окружающих ее высот. — Если противник засел на вершине высоты, старайтесь обойти его… Недостаточно только отбросить противника назад, я хочу, чтобы вы окружили и захватили его, прежде чем он сможет создать оборонительные рубежи вокруг Бизерты.

Кин, сбитый с толку и возмущенный этими указаниями, которые расстраивали план нашего наступления, дал Андерсону ни к чему не обязывающий ответ.

— Мы нажмем, сэр. Я передам ваше указание генералу Брэдли. Сейчас он находится в войсках.

Когда я узнал об этом, то не мог поверить, что Кин правильно понял Андерсона.

— Но это стенографическая запись, генерал, — сказал он, — у меня сидел человек на параллельном телефоне.

Если Андерсон действительно дал такое указание, это означало, что он предлагал нам прекратить попытки захватить мешавшие нам высоты, а вместо этого двигаться по равнинам, где противник пристрелял все возможные пути подхода. Если противник еще не начал отход с фронта 2-го корпуса, мы не могли не считаться с его позициями на высотах, не рискуя нарваться на орудия, если бы очертя голову бросились в долину. Между тем Диксон не обнаружил никаких признаков отступления противника перед фронтом корпуса. Наоборот, были сведения о прибытии германских подкреплений, ибо нашим наступлением мы угрожали прорвать позиции противника, которые Арним создал на высотах, прикрывавших равнины Туниса.

Позднее в этот же день я встретился с Андерсоном на командном пункте Терри Аллена. Я изложил ему план нашего наступления, показав на местности, как дивизия Аллена была обстреляна противником с высоты 609 на севере. Я вновь подчеркнул необходимость предварительного захвата высот, если мы хотели обеспечить свободный доступ в долину.

— И все это зависит от захвата высоты 609, - сказал я ему. — Весьма важно овладеть этой высотой, прежде чем начать наступление на Чуиги. Если мы не сделаем этого, Терри попадет в чертовскую переделку при попытке проложить себе путь на Чуиги.

Аллен поддержал меня. Артиллерийский огонь с высоты 609 и соседних высот обрушивался на гребни гор, уже занятых войсками Аллена, осыпая их осколками снарядов и камней. От многих пехотных рот Терри уже осталось не больше взвода.

Андерсон, прищурившись, задумчиво смотрел на карту, следя за моими объяснениями плана действий 2-го корпуса. Когда я закончил, он кивнул в знак согласия. Я не стал напоминать Андерсону об указании, которое он дал мне через Кина, а сам он больше не вспоминал об этом.

Редко противник так упорно защищал позицию, как это делали немцы, засевшие на высоте 609. Они знали, что, если этот бастион падет, им ничего больше не останется, как отступить на восток и открыть дорогу на Матер, на фланге фронта перед Тунисом.

После дня ожесточенных боев на крутых склонах высоты 34-я дивизия достигла арабской деревушки под скалой на южном склоне высоты 609. Выше, на выступе, закрепились в расщелинах отборные немецкие пехотинцы. Оттуда они поливали огнем из автоматов и пулеметов войска Райдера.

Когда Райдер доложил мне о возможности обойти высоту с тыла, я решил придать ему роту танков для оказания непосредственной артиллерийской поддержки. Он посмотрел на меня с некоторым удивлением, но с готовностью принял помощь. Местность, конечно, не подходила для действий танков, и ни один тактик никогда не порекомендовал бы штурмовать скалу с помощью «Шерманов». Однако их 75-миллиметровые пушки были именно тем средством, в чем нуждался Райдер, чтобы выбить противника из укрепленных позиций.

Утром 29 апреля 17 танков с пехотой Райдера, двигавшейся вплотную за ними, начали атаку высоты 609 с фланга и тыла. Они продвигались вперед под пулеметным и минометным огнем, пока не обнаружили опорные пункты противника. Вскоре эхо орудийных выстрелов разнеслось по окрестностям. Это танки начали бить по позициям противника.

Позднее пленный из полка «Барентин», оборонявшего высоту 609, заявил:

«Мы могли бы отбивать атаки вашей пехоты еще неделю, но не ожидали увидеть танки. По существу, вы не имели права использовать их. Нам сказали, что местность непроходима для танков, и в результате мы не укрепились должным образом».

Удачная атака высоты 609 освободила 34-ю дивизию от дурной славы, приобретенной под Фондуком. В сентябре 1943 г. Райдер отплыл с дивизией из Туниса в Италию. В течение двухлетней тяжелой кампании в горах 34-я дивизия провела на фронте в общей сложности 605 дней. Всего во второй мировой войне она потеряла около 20 тыс. человек, то есть почти в полтора раза больше своего штатного состава.

Когда артиллерийский огонь противника с высоты 609 перестал тревожить 1-го дивизию, она перешла в наступление вдоль северной гряды высот, окаймляющих «Долину-мышеловку». Теперь противник, обойденный в результате захвата нами этой позиции, не мог больше откладывать свое отступление на восток, к высотам в районе Чуиги. Здесь Арним рассчитывал задержаться на последнем оборонительном рубеже, прикрывающем широкую равнину, которая вела к докам Туниса.

Таким образом, пока Андерсон штурмовал позиции противника с фронта, 2-й корпус вел отвлекающее наступление, продвигаясь быстрее, чем мы рассчитывали, обходя противника с правого фланга.

Между тем одновременно с наступлением Терри Аллена вдоль гряды высот «Долины-мышеловки» и через дорогу на Чуиги на юге продвигалась вперед не менее решительно моторизованная пехота Гармона. Многообещающий путь на Матер, о котором говорил Эйзенхауэр, теперь был открыт. Гармон подтягивал танки, готовясь к прорыву.

К северу в долине реки Седженан, где наступление Мэнтона Эдди развивалось такими же темпами, как и наступление в «Долине-мышеловке», 9-я дивизия пробивалась через заросли кустарника, прокладывая себе путь к Бизерте.

В пасхальное воскресенье я отправился в долину Седженан для совещания с Эдди. Его командный пункт помещался в палатке, укрытой в глубокой траншее, неподалеку от артиллерийских позиций «Длинного Тома».[6] Каждый раз, когда батарея открывала огонь, верх тента трясся от пролетавших над нашими головами снарядов.

Несмотря на мои многочисленные заверения, Мэнтон все еще беспокоился о своем открытом правом фланге. Позднее я выяснил, что требовался время от времени визит кого-либо из офицеров штаба корпуса, чтобы успокоить его. На некоторое время он соглашался с моими доводами о малой вероятности атаки противника, но через несколько дней сомнения опять возникали и Эдди просил прислать кого-либо из штаба корпуса.

Это беспокойство, однако, не замедляло наступления Эдди и не мешало его удивительным успехам. Оставив полк для блокирования позиций противника у Джефны, Эдди обошел эти позиции слева и закрепился севернее их с тылу. Ко 2 мая его артиллерия обеспечила контроль над единственным путем отхода противника с этих позиций. Перед немцами не было другого выбора, как либо продолжать сражаться на этом рубеже и умереть с голоду, либо отойти с него без дальнейшего сопротивления. Противник избрал последнее и отошел, прежде чем пехота Эдди смогла преградить ему путь для отступления.

Силы Эдди на севере состояли не только из 9-й дивизии, но и так называемого французского африканского корпуса — отряда, сформированного из французских политических эмигрантов и берберских племен. Вдоль гряды высот на побережье Средиземного моря, где густые леса пробкового дерева вперемежку с кустарником образовали почти непроходимые джунгли, французский корпус прорубал с помощью специальных тесаков (мачете) дорогу в направлении на Бизерту.

Французским корпусом командовал полковник Маньян, который помогал Паттону при высадке в Марокко. Генерал Ноге посадил его в тюрьму за оказание помощи союзникам, однако он был освобожден после перехода Дарлана на сторону Эйзенхауэра. В состав его отряда входили три плохо вооруженных батальона пехоты, батальон морской пехоты и батальон алжирских стрелков. Среди его солдат были испанские республиканцы, которые нашли убежище во Франции, и французы, бежавшие из вишистской Франции. Мне рассказывали, что одной ротой командовал испанский адмирал, а другой — еврей-доктор.

На других участках союзного фронта большое тунисское наступление Александера замедлилось, и теперь войска продвигались черепашьим шагом. 8-я армия Монтгомери застряла в горах у Анфидавиля, а на фронте Андерсона войска были остановлены перед сильными укреплениями противника. Оказавшись в затруднительном положении, Андерсон прочесал фронт в поисках подкреплений, чтобы усилить свою 1-ю армию и прорвать фронт противника.

Прежде всего он позвонил мне во 2-й корпус. Он просил выделить из какой-либо дивизии усиленный полк и придать его 1-й армии. В это время 2-й корпус вел тяжелые бои как у высоты 609, так и у Джефны. Я не мог снять с фронта полк, не подвергнув серьезному риску успех нашего наступления. Любое отвлечение сил могло сорвать последующий прорыв Гармона к Матеру.

Помимо указанных тактических соображений, я считал, что запрос Андерсона противоречил достигнутому между нами соглашению о том, что американские войска будут сражаться под американским командованием. Своей просьбой он, по существу, аннулировал это соглашение и предлагал вернуться к старой практике использования американских войск по частям под британским командованием. Я решил не выделять полка, даже если бы потребовалось вмешательство Айка. Ибо, если бы мы хоть раз вернулись к этой практике, никто не мог сказать, чем это кончится.

Андерсон, несомненно, подозревал о причинах моего нежелания удовлетворить его просьбу, ибо обосновывал ее ссылкой на сложившуюся обстановку на его участке фронта.

— Хорошо, дайте мне обсудить этот вопрос с моим штабом, — увиливал я от прямого ответа, надеясь выиграть время. — Я позвоню вам позднее.

Штаб корпуса подтвердил мои опасения, и я вновь позвонил Андерсону.

— Мы бы хотели помочь вам, — сказал я ему, — но вы просите меня пойти на такой шаг, который я не могу сделать без приказа самого Айка.

К счастью, Эйзенхауэр должен был прибыть в этот день на наш командный пункт. Я рассказал ему о просьбе Андерсона и о мотивах моего отказа.

— Не сдавайте позиций, Брэд, — сказал Айк. — Я сегодня побываю у Андерсона и поддержу вас.

Вопрос о выделении полка Андерсону больше не поднимался, так как 30 апреля Александер пришел к выводу, что Монтгомери бесцельно растрачивал свои силы на сильно заминированных высотах к северу от Анфидавиля, где 8-й армии не удалось прорвать оборону противника.

В это время в штабе 2-го корпуса и его дивизиях еще находилось несколько британских офицеров, прикомандированных ранее в качестве «советников». Когда мы узнали о прекращении наступления Монтгомери в секторе Анфидавиля, я в разговоре с Кином сказал в шутку:

— Давай пошлем радиограмму Монти и спросим его, не хочет ли он получить от нас несколько американских офицеров в качестве советников, которые поучили бы его воинов пустыни, как нужно пробиваться через эти высоты.

Пока Андерсон перегруппировывал свои войска для возобновления наступления на Тунис, 2-й корпус был занят планированием заключительного этапа боевых действий. С потерей высоты 609 и позиций у Джефны противник, находившийся к югу от них, неожиданно для себя оказался в опасном положении. Ему ничего не оставалось делать, как отступать на восток к следующей гряде высот, тянувшейся на север от Чуиги к горному массиву восточнее Матера.

Эта позиция являлась частью горного пояса, прикрывавшего Тунис с запада. Если бы 2-му корпусу удалось прорваться между высотами у Чуиги или Матера, он мог бы смять фланг армии противника, сосредоточенной на рубеже между фронтом 1-й армии Андерсона и Тунисом.

Теперь, после установления контроля над «Долиной-мышеловкой», пришло время бросить в прорыв танки Гармона. Он должен был наступать вдоль реки Эль-Тин и выйти к Матеру, где целая сеть шоссейных дорог вела в тыл противника (схема 11). Как только Гармон преодолеет «Долину-мышеловку», 1-я и 34-я дивизии должны были повернуть на восток, пройти в тылу танков Гармона и наступать в направлении хребта Чуиги. Для захвата прохода Чуиги, через который идет дорога прямо на Тебурбу, всего лишь в 25 километрах от Туниса, я наметил 34-ю дивизию, хотя при этом маршрут ее движения пересекался с маршрутом 1-й дивизии, так как Райдер находился на левом фланге Терри Аллена. 1-я дивизия, однако, была не только истощена в ходе боев за высоты, но к тому времени она понесла сравнительно большие потери, чем другие дивизии. Чтобы упростить ее задачу на завершающем этапе кампании, я отвел 1-й дивизии сектор к северу от прохода Чуиги на левом фланге 34-й дивизии. Она должна была сковывать противника на участке между этим важным проходом и Матером.

2 мая я отдал приказ Эрни Гармону начать наступление и ворваться в Матер. Танки быстро прошли долину и вышли к окраине города. Но когда танки Гармона приблизились к мосту через реку, которая опоясывает Матер, противник взорвал его. Пока саперы Гармона наводили понтонный мост, противник подбросил тяжелую артиллерию, а в воздухе появились немецкие самолеты. Противник проявил крайнюю чувствительность в отношении дальнейшего наступления союзников на этом уязвимом фланге его фронта в Тунисе. Из Матера Гармон мог выйти глубоко в тыл армии Арнима. На следующий день Гармон прорвался через город.

Поскольку войска к этому времени продвинулись далеко вперед от Беджи, я перенес командный пункт корпуса в Сиди-Нсир, под прикрытие высоты 609. Вернувшись из поездки в войска, я обнаружил, что комендант развернул наш штаб в глубоком тылу, замаскировав его в узком ущелье между двумя крутыми высотами. Оттуда имелся только один выход через узкую горловину ущелья, и несколько вражеских бомб могли бы полностью вывести командный пункт из строя.

Комендант имел жалкий вид, когда я вызвал его в свою палатку.

— Перенесите утром командный пункт из этого проклятого ущелья, — сказал я. — Расположите его на открытом склоне высоты в сторону противника. Вы выбрали такое место, как будто мы до смерти боимся, чтобы кто-нибудь не отыскал нас. Ей-богу, я сгорю со стыда, если нас застанут здесь.

На рассвете началась передислокация командного пункта, и к 10 часам утра мы рассредоточились на северо-восточном склоне высоты, обращенном к высоте 609. Эйзенхауэр прибыл в полдень, чтобы позавтракать с нами. Он с одобрением осмотрел местность, где открыто расположился наш командный пункт, как будто бросая вызов авиации противника.

— Брэд, — похлопал он меня по плечу, — я чрезвычайно рад, что вы расположились на открытом месте. Как-то я побывал на командном пункте Фредендолла у Тебессы и обнаружил, что он запрятал свой командный пункт в самое глубокое ущелье, какое только можно себе вообразить.

Кин посмотрел на меня и улыбнулся. Я сделал каменное лицо и промолчал.

К 4 мая Андерсон сосредоточил 1-ю армию, усиленную подкреплениями, на узком участке фронта для наступления вдоль долины реки Меджерда на Тунис (схема 8). Наступление должны были начать две пехотные дивизии с задачей прорвать фронт противника на участке около 3 километров. Затем в прорыв предстояло ввести две бронетанковые дивизии. Смяв противотанковую оборону противника, танки должны были совершить стремительный бросок к Тунису. Начало этого последнего наступления было назначено на 6 мая.

Пока Андерсон завершал приготовления к наступлению, я разработал план глубокого прорыва войсками Гармона за Матер с выходом в тыл противника. Если бы нам удалось разгромить его резервы между Бизертой и Тунисом, мы могли бы серьезно деморализовать немцев.

Между Матером и Ферривилем, в 15 километрах к северу, пояс сильно укрепленных высот господствовал над подступами к позициям противника, которые предстояло преодолеть Гармону. Противотанковые пушки на этих высотах прикрывали дорогу Матер — Ферривиль, а полевая артиллерия блокировала подступы к Тунису с юга. Гармон никак не мог обойти эту позицию и оставить ее в своем тылу. Чтобы выйти в тыл противника, нужно было прорваться через этот барьер.

Выехав за Матер на рекогносцировку, Гармон и я осмотрели гряду высот и местность, лежащую за ней.

— Вы сможете выполнить задачу? — спросил я Гармона, обсудив с ним несколько вариантов выхода в тыл противника.

— Безусловно, но это нам дорого обойдется, — ответил он.

— Сколько же?

Эрни пожал плечами.

— Я думаю, что при выполнении задачи мы потеряем пятьдесят танков.

Это было больше, чем я думал, но, действуя таким образом, мы имели шансы уничтожить противника несколькими смелыми ударами.

— Действуйте, — сказал я ему. — В конечном счете это будет стоить нам дешевле, если мы быстро расчленим противника.

Неделю спустя Эрни сообщил мне, что этот бой обошелся ему в 47 танков.

Во время наступления к востоку от Матера одна колонна танков Эрни должна была продвигаться в направлении на французский морской арсенал в Ферривиле на берегу озера Бизерта. Оттуда она поворачивала на восток с задачей перерезать дорогу Бизерта — Тунис. Другая колонна танков наносила удар из Матера прямо на восток в обход гряды высот Чуиги-Хиллс и прорывала оборонительный обвод позиций противника у Туниса.

6 мая 1-я армия Андерсона всеми силами перешла в наступление. Район Туниса, где был окружен противник, задрожал под ударами нашей авиации и артиллерии. Весь день в воздухе над позициями противника висели союзные истребители и бомбардировщики. Спаатс бросил авиацию в самое мощное тактическое наступление за все время войны на Средиземном море, чтобы расчистить дорогу для прорыва танков Андерсона на Тунис. «Во время завершающего наступления отМеджез-эль-Баба к Тунису, — писал позднее в докладе генерал Генри Арнольд, — мы сделали 2146 самолето-вылетов, большая часть которых была произведена бомбардировщиками, истребителями-бомбардировщиками и штурмовиками на фронте шириной 5,5 километра. Бомбами и огнем мы проложили путь от Меджез-эль-Баба до Туниса». Это воздушное наступление было поддержано огнем 1000 орудий. Вклинившиеся войска Андерсона вскоре начали набирать темпы по мере того, как они проходили гористую местность и устремлялись через равнины к Тунису.

Когда фронт противника затрещал по всем швам и был почти на грани развала, я был крайне заинтересован в том, чтобы ускорить наступление 9-й дивизии в долине реки Седженан и достигнуть порта Бизерты раньше, чем противник успеет его разрушить. Я позвонил на командный пункт Эдди, располагавшийся в лесной чаще:

— Мэнтон, наш приятель начинает рассыпаться на части. Подтяни тылы и продвигайся к Бизерте.

— Но мы и так быстро наступаем, — объяснил он, — кроме того, на нашем фронте их все еще много.

— К черту их, — сказал я, — разведка сообщает, что противник отступает по всему фронту.

— Но дорога на Бизерту сплошь усеяна минами, Омар. По ней не проедет и джип, пока саперы не расчистят ее.

— Тогда слезайте с грузовиков и направляйтесь пешком, но, черт возьми, вы должны быть в Бизерте.

Мэнтон, возможно, был потрясен моей грубостью. И хотя я нажимал на него, я понимал его осторожность: из штаба дивизии было трудно судить, насколько близок был разгром противника. Но в штабе корпуса признаки разгрома противника были совершенно очевидны. Немцы не могли долго продержаться.

Если признаки краха противника не были столь очевидны на фронте Эдди, они были ясны, возможно слишком ясны, Терри Аллену. Несмотря на приказ держать оборону на возвышенностях севернее Чуиги, грохот орудий на других участках фронта подтолкнул его перейти в наступление. 6 мая 1-я дивизия подошла уже к предгорьям Чуиги-Хиллс. Противник нанес ответный удар неожиданной силы, и 7 мая Терри отступил с большими потерями, наказанный за самовольные действия. Такие действия Терри были ничем не оправданными, так как его наступление не имело перспектив. Если бы ему удалось прорваться через первую гряду возвышенностей, дальнейший путь ему преградила бы вторая гряда высот. Командир наступает, напомнил я ему, чтобы овладеть объектом, а не растрачивать свои силы с целью занять ненужную местность.

Войскам Аллена противостоял отборный полк «Барентин», тот самый полк, который так долго держался на высоте 609. Он состоял главным образом из добровольцев парашютной школы в Витсоке и планерной школы в Познани. По моральному духу, подготовке и упорству эта часть превосходила любую другую часть фашистских войск на нашем фронте. Полк носил имя своего первого командира полковника Барентина. В Тунисе полк сражался под командованием легендарного майора Байера, огромного, неуклюжего человека, чьи способности мы волей-неволей были вынуждены признавать. Байер участвовал в выброске парашютного десанта на Крите, где во время приземления сломал себе ногу. Поврежденная нога, однако, не мешала ему передвигаться по горам на протяжении всей кампании в Тунисе.

Именно на высотах Чуиги-Хиллс противник прибег к одной из немногочисленных предательских уловок за время войны в Тунисе. Немецкий взвод, обойденный частями 34-й дивизии во время боев за проход Чуиги, направился к нашим войскам, подняв белый, флаг, как будто собираясь сдаться в плен. Подойдя достаточно близко к нашему расположению, немцы залегли и открыли огонь в упор по нашим изумленным солдатам. В течение следующих суток на фронте 34-й дивизии не было взято в плен почти ни одного немца.

Когда танки Андерсона расчистили путь к Тунису, 34-я дивизия 7 мая прорвалась через проход Чуиги, выйдя на фланг 1-й армии. Захватив Чуиги, 2-й корпус выполнил задачу, поставленную перед ним Александером в начале кампании в Северном Тунисе. Только теперь, согласно первоначальному плану, мы должны были присоединиться к англичанам в сражении за Бизерту.

Однако это сражение было уже выиграно.

Как будто подстегнутый моим приказом занять Бизерту, Эдди направил свою истребительно-противотанковую самоходную артиллерию по дороге к северу от озера Гарет-Ашкель. 7 мая в 15 часов дивизион радировал в штаб дивизии: «Дорога на Бизерту открыта. Просим разрешения продолжать движение». К 15 час. 30 мин. самоходные установки были снова в пути, и через полчаса головные полугусеничные машины гремели по каменным мостовым Бизерты. Всего за 20 минут перед тем, как мы достигли Бизерты, танкисты Андерсона в черных беретах 11-го дербиширского гусарского полка вступили на окраины Туниса. Так с интервалом в несколько минут войска оси потеряли два последних города в Северной Африке. На участке между Бизертой и Тунисом, образующем выступ, вдоль которого проходит шоссе, соединяющее эти два портовых города, оказались полностью изолированными и отрезанными все тыловые подразделения противника.

Хотя порты Сицилии находятся лишь в 160 километрах от побережья Туниса, противник вовсе не желал повторить Дюнкерк, Чтобы эвакуировать хотя бы часть сил своих разбитых армий в Северной Африке, немцам требовалась поддержка корабельной артиллерии итальянского флота. Но итальянский флот благоразумно отстаивался на якорях в Специи и Таранто, где он прятался от англичан почти всю войну. Английский флот, намереваясь уничтожить силы оси во время эвакуации, устремился из дюжины средиземноморских портов в направлении этого угла Туниса. Помня горький огыг Норвегии, Дюнкерка, Греции и Крита, англичане назвали эту морскую операцию «Возмездием». 8 мая, на следующий день после падения Бизерты и Туниса, адмирал Каннингхэм отдал по радио следующий приказ по флоту: «Топите, жгите и уничтожайте, не пропускайте никого».

Но ввиду нежелания противника ввязываться в морское сражение при осуществлении операции «Возмездие» англичанам удалось потопить или захватить только два торговых и три небольших грузовых судна, баржу, рыболовную шхуну, несколько лодок и резиновых яликов. Только 704 беглеца были выловлены в Средиземном море. Остальные 250 тыс. человек предпочли более спокойную жизнь в лагерях для военнопленных.

К 8 мая командование противника было полностью парализовано. Танки Гармона нарушали коммуникации противника на побережье, расчленяя, дезорганизуя и окружая войска противника. Южнее английские войска добились такого же результата. За одну ночь хорошо обученная 250-тысячная армия стран оси превратилась в беспорядочную толпу. Ошеломленные неожиданностью поражения, фашистские войска, казалось, лишились способности оказывать дальнейшее сопротивление.

Позднее некоторые комментаторы приписывали этот крах неспособности германских солдат проявлять инициативу в непредвиденных обстоятельствах. Но эти критики проходят мимо катастрофических последствий наших танковых прорывов в тыл противника. Ни одна союзная армия не выдержала бы такого парализующего удара, ибо деморализованные войска не будут продолжать безнадежную борьбу, если они могут сдаться в плен.[7]

Утром 9 мая я проснулся рано. Находясь на склоне высоты у Сиди-Нсира, я наблюдал, как из-за отдаленных высот Чуиги-Хиллс на другой стороне долины всходило солнце. Солнечные лучи пересекли «Долину-мышеловку», розовые тени на белых склонах высоты 609 исчезли. В тесной приспособленной для работы в условиях затемнения палатке оперативного отдела дежурный офицер сортировал ночные телеграммы. На кальке, покрывавшей крупномасштабную карту, синими линиями[8] было обозначено продвижение войск Гармона, которые, подобно венам, проникли в глубину обороны противника. Тунис и Бизерта были обведены толстыми синими кружками, свидетельствовавшими о том, что эти два объекта противника были уже захвачены.

Вскоре после 11 часов утра в штаб корпуса позвонил Гармон. Он был взволнован, и его голос, долетавший по многокилометровой линии проводов, дребезжал в наушнике полевого телефона, связывавшего меня с командным пунктом Гармона у Ферривиля.

— Пара гансов явилась сюда с белым флагом. Они хотят договориться о капитуляции. Что им сказать? Или вы хотите прибыть и заняться этим делом сами?

— Я должен остаться здесь, Эрни, — сказал я, — мало ли что еще может случиться. Просто передайте, что мы не выдвигаем никаких условий. Мы согласны только на безоговорочную капитуляцию.

— Эта банда больше не доставит вам никаких хлопот, — ответил он. — Их здорово побили. Они даже просят перемирия, чтобы прийти в себя, так как потеряли всякую связь. Я уже остановил мои танки и приказал прекратить огонь.

— Хорошо. Я передам другим дивизиям, чтобы они прекратили наступление. Нет смысла нести потери, когда можно избежать этого.

— Я собираюсь послать с ними одного из наших офицеров, чтобы проследить за выполнением наших указаний. Что если я пошлю Мориса Роуза…

Роуз, тогда полковник, был отличным молодым начальником штаба Гармона.

— Прекрасно, Эрни, — сказал я, — но пусть Роуз проследит за тем, чтобы они не уничтожали вооружение. Они должны сложить оружие и собрать вместе машины. Передай им, если мы заметим, что они уничтожают военное имущество, перемирию конец. Мы выбьем из них дурь.

Утром в 11 час. 40 мин. генерал-майор Фриц Краузе, бесстрастный командующий артиллерией африканского корпуса, выслушал молча указания Гармона. Двадцать минут спустя было достигнуто соглашение о капитуляции на участке фронта 2-го корпуса. Так, в полдень 9 мая, через 182 дня после вторжения в Северную Африку и 518 дней после нападения на Пёрл-Харбор, американская армия добилась первой безоговорочной капитуляции войск стран оси.

В тот же день в 15 часов к Краузе в штабе Гармона присоединилась группа его коллег старших офицеров. Они прибыли в огромных штабных машинах «Мерседес-Бенц», нагруженных вещами, в новых мундирах, как будто этим хотели подчеркнуть свое достоинство, несмотря на поражение.

— Можно подумать, что мерзавцы явились на свадьбу, — такими словами Гармон сообщил мне об их прибытии.

Эрни, в своем потном обмундировании оливкового цвета, подчеркнуто игнорировал их. Когда он сел обедать, его адъютант бросил германским генералам мешок с рационами «К». Мы не собирались разбираться в обычных тонкостях цивилизованной капитуляции, так как сама война не носила цивилизованного характера. Во второй половине дня 9 мая штаб 2-го корпуса перевел свой командный пункт из Сиди-Нсира во двор фермы у разбитой дороги к западу от Матера. Севернее дороги, там, где песчаная равнина простирается в направлении горы Джебель-Ашкель, наши саперы подготовили окруженный колючей проволокой лагерь для немцев. С южной стороны дороги меньший участок был огорожен для их союзников — итальянцев. Мы предполагали, что военнопленных будет 12–14 тыс. человек. К наступлению ночи, однако, оба лагеря были переполнены немецкими ранеными. Были привлечены германские саперы, которые под наблюдением своих унтер-офицеров расширили лагерь. Мы удвоили, а скоро и утроили размеры первоначального участка лагеря для военнопленных.

В течение следующих двух дней, насколько видел глаз, вдоль дороги из Матера тянулась странная процессия военнопленных, как будто собравшихся на праздничный пикник. Немцы уверенно говорили, что их поражение только передышка; Германия выиграла время, чтобы накопить новые силы. Итальянцы были довольны, что им не придется больше воевать, и радовались бесплатной поездке в Соединенные Штаты.

Часть военнопленных была доставлена на американских грузовиках. На крыше кабины каждой машины сидел военный полицейский с винтовкой. Другие военнопленные прибывали в огромных немецких военных грузовиках песочного цвета с изображением пальмы — эмблемы африканского корпуса. Некоторые ехали на велосипедах, крестьянских телегах, мотоциклах, лафетах орудий, даже на ослах, и все, довольные, устремлялись к лагерю. К тому времени, когда поток прекратился, мы насчитали 40 тыс. пленных.

Ни одно другое событие во время войны не вызвало у меня такого подъема, как зрелище этой процессии военнопленных. До сих пор мы считали себя счастливчиками, если нам удавалось захватить в плен хотя бы дюжину немцев.

Скоро в итальянском лагере воцарилось праздничное настроение, пленные сидели на корточках вокруг костров и пели под аккомпанемент аккордеонов, привезенных с собой. Противоположное наблюдалось у немцев. Эти были заняты устройством лагеря. Унтер-офицеры отдавали приказы, и скоро кварталы палаток из камуфлированных плащей выросли в пустыне. Солдаты были сведены в роты, вырыты уборные, отведены места для кухонь и налажено нормированное снабжение водой из контейнеров типа Листер. Германские интенданты привезли в лагерь тонны продовольствия. Солдаты доставали из мешков караваи черного ржаного хлеба, завернутые в станиоль, круги голландского сыра и жестянки с датским маслом. В отличие от консервированного масла, доставлявшегося нашим войскам из Соединенных Штатов и прозванного «Маргарин № 1», датское масло по вкусу чрезвычайно напоминало обычное масло. Мы сразу же реквизировали большое количество этого масла. Однако отказались от английских мясных консервов, захваченных немцами год или два назад и теперь снова оказавшихся в руках союзников.

Уже почти стемнело, когда вечером 9 мая в палатку Диксона прибыли для допроса немецкие генералы. Они приехали в собственных штабных машинах в окружении водителей, ординарцев и адъютантов. Диксон спросил меня, не хотел ли бы я посмотреть на них. Я отказался и остался в своей палатке. Я писал письмо жене, сообщив ей, что назначен на должность командира корпуса.

На следующий день Хансен передал военнопленных под опеку 1-й армии.

За долиной, где одиноко возвышалась гора Джебель-Ашкель, несмотря на капитуляцию немцев, продолжали вести бой войска дивизии «Герман Геринг». Они были окружены в заросшей кустарником крепости, находясь в непосредственной близости от лагеря военнопленных на дороге Матер — Бизерта.

Гармон начал штурм этой позиции 4 мая; его разведывательный батальон овладел западной частью позиции немцев, взял в плен 80 человек. На восточном участке позиции более сильная группировка немцев окопалась и подготовилась к осаде. Чтобы не терять времени, Гармон оставил заслон у высоты и продолжал наступление на Ферривиль.

Утром 11 мая, через два дня после капитуляции Краузе, я приказал Диксону позаботиться, чтобы немцы на горе Джебель-Ашкель приняли наши условия и прекратили сопротивление. Он заставил командующего 5-й танковой армией генерала Густава фон Верста написать записку капитану Бранденбергу (или его преемнику) в дивизию «Герман Геринг»:

«5-я танковая армия сложила оружие. Вам надлежит сделать то же самое».

Послание было передано противнику на горе Джебель-Ашкель делегатам, имевшим белый флаг. Американец вернулся в сопровождении немецкого старшего лейтенанта, раненая рука которого висела на перевязи.

Рассказывают, что немец сказал командиру батальона, окружившему гору:

— Эта записка от фон Верста. Прежде чем выполнить приказ, я хочу удостовериться, что она действительно написана им.

— Пошлите его ко всем чертям! — сказал командир батальона своему переводчику.

— … Хорошо, — ответил германский офицер. — Но перед сдачей мы хотим получить документ от американской армии, подтверждающий, что дивизия «Герман Геринг» последней сложила оружие на этом фронте.

— Послушайте, друг, — возмутился командир батальона, — либо вы сейчас же спуститесь с горы и перестанете валять дурака, либо мы высечем ваши имена на ваших надгробных камнях.

Вниз сошли 300 солдат с эмблемой дивизии «Герман Геринг», вышитой на рукавах.

К 12 мая число пленных, захваченных союзниками, превысило четверть миллиона, больше половины из них были немцы. Среди пленных находились: генерал армии Джиованни Мессе, номинальный командующий войсками стран оси, отдавший приказ о капитуляции итальянских частей, и генерал фон Арним, заменивший Роммеля на посту командующего немецкими войсками.

Чтобы извлечь надлежащие уроки из кампании в Тунисе, я пригласил в штаб 2-го корпуса командиров дивизии и офицеров их штабов на разбор боевых действий. Генерал Кларк прислал представителей от своей 5-й армии в Марокко, офицеры штаба Паттона прибыли на самолетах с нового командного пункта около Орана. В тени фруктового сада, где стояли наши палатки, мы выставили огромную карту Северного Туниса и вокруг нее расставили стулья для 50 человек. Подобно преподавателю в форте Беннинг, я сделал обзор хода боевых действий в масштабе всего корпуса.

За неделю перед началом наступления Эйзенхауэр посоветовал мне быть более строгим с командирами дивизий.

— В заключение, — сказал он, — разрешите дать вам один совет. Вы должны быть жестким. Вы должны быть требовательны к непосредственно вам подчиненным офицерам, а те в свою очередь — требовательны к своим подчиненным. Прошло время, когда мы не могли требовать от войск удовлетворительных результатов после того, как составили хорошие планы, тщательно подготовились и убедились, что поставленная задача может быть выполнена…

Однако для командира корпуса, в составе которого имеются четыре дивизии, одной требовательности недостаточно. Командир корпуса должен знать своих командиров дивизий, глубоко понимать стоящие перед ними задачи, считаться с их мнением и терпимо относиться к их недостаткам. Нужны редкие качества, чтобы быть безупречным командиром дивизии. Успех достигается правильным сочетанием здравого смысла, уверенности в себе, способности командовать и смелости.

Среди командиров дивизий в кампании в Тунисе никто не руководил войсками лучше, чем Терри Аллен, действия которого нельзя было предугадать. Он отстаивал честь солдат 1-й дивизии, а они в свою очередь отстаивали его честь. Но, беспокоясь о своей дивизии, Аллен был склонен преуменьшать роль других дивизий, требуя привилегий для своей дивизии, которые мы не могли предоставить без ущерба для других дивизий.

Командир 34-й дивизии Райдер подтвердил в боях свою репутацию умелого тактика. Не обладая стремительностью Терри Аллена, он тесно связал свою судьбу с дивизией. Его слабость, однако, заключалась в том, что он слишком терпимо относился к недостаткам офицеров. Вместо того чтобы сместить не справляющихся с работой офицеров, он предпочитал не замечать их недостатков и тем самым наносил вред и дивизии и самому себе.

Сквернослов и темпераментный Гармон принес в корпус редкое сочетание здравого тактического суждения и смелости — качества, которые необходимы для крупного полководца. Он отличался большей настойчивостью по сравнению с другими командирами дивизий в Северной Африке. В Европе он стал наиболее выдающимся командиром танковых войск. Однако, как и все танкисты, Эрни душой и телом был неразрывно связан с «шерманами» и поэтому порой не использовал должным образом пехоту.

Однако из всех этих командиров дивизий никто не был более уравновешен и ни с кем не было так легко работать, как с Мэнтоном Эдди. Он умело проводил боевые действия, как, например, у Джефны. Хотя он был не из робких, но в то же время не отличался и особой смелостью. Мэнтон любил заранее тщательно рассчитать свои действия.

13 мая Эйзенхауэр позвонил мне из Алжира.

— Вы готовы работать совместно с Джорджем? — спросил он, имея в виду планирование высадки в Сицилии.

— В любое время, — ответил я. — Когда я должен явиться?

— А как с пленными?

— Я оставлю здесь часть штаба для организации их отправки Мы уже ее начали.

Вновь мы свернули палатки 2-го корпуса, но на этот раз направлялись на запад вдоль длинного побережья Африки почти до Орана. За голубыми водами Средиземного моря на севере от Пиренеев до Греции тянулся берег, занятый противником. Только 57 дней оставалось до начала вторжения в Сицилию.

8. Подготовка к вторжению в Сицилию

Наш старый «Седан» испортился в третий раз, водитель вылез из машины и поднял заржавевший капот. Мы стояли на обочине дороги, мимо нас проезжала длинная колонна грузовиков с военнопленными, пыль слепила глаза. Немцы махали нам руками.

Чтобы торжественно вернуться в Алжир из Туниса, мы поехали в закрытой машине вместо джипа, думая, что так будет удобнее. Теперь после трех поломок за три часа мы были готовы просить, чтобы нас подвезли вместе с военнопленными.

Мы выехали из Матера 13 мая рано утром, но когда прибыли в Константину, уже стемнело. Мы поели жареной рыбы, выпили черного кофе и провели ночь в восточном отделении базового участка зоны коммуникаций.

Мне не хотелось терять еще один день в машине, и я позвонил в штаб военно-воздушных сил Тою Спаатсу.

— Позвоните, когда будет нужен самолет, — сказал он, — я пришлю «С-47».

Я злился на себя за то, что не догадался попросить самолет до выезда из Матера. У нас оставалось не так много свободного времени; ведь через семь недель начиналось вторжение в Сицилию.

На аэродроме «Мезон Бланш» около Алжира грязь подсохла. Бросалась в глаза растущая мощь союзников на североафриканском театре. Сотни самолетов «Р-38» с двойным фюзеляжем заменили устаревшие «Р-40», которые Эйзенхауэр использовал во время операции «Торч». Лихорадочная атмосфера, царившая в Алжире в феврале, сменилась спокойной, деловой обстановкой, характерной для всех высших штабов. Между тем уже прибывшие войска обслуживания вызывали необходимость посылки новых войск обслуживания, пока обсаженные тенистыми пальмами бульвары Алжира не стали кишеть американскими солдатами. Изобилие военнослужащих в тылу изумило и расстроило меня — мы только что прибыли с фронта, где в пехотных ротах оставалось всего от 20 до 30 процентов штатного состава. Айк старался сократить численность штаба, однако вопреки его усилиям штаб союзных сил разросся, как это обычно случается с каждым штабом. В нашей армии, в которой мы идем на большой расход танков, грузовиков, орудий и боеприпасов, чтобы спасти жизнь людей, огромные эшелоны обслуживания являются вполне неизбежным явлением. Я часто ворчал по поводу того, что службы снабжения используют слишком много людей, однако мое раздражение исчезало, когда я видел, какие изумительные успехи достигались органами тыла. В отличие от противника, который чересчур экономно расходовал свои запасы и снаряжение, я мог использовать их свободно, если цель оправдывала затрачиваемые средства.

Хотя канцелярия Эйзенхауэра в стеле «Сент-Джордж» все еще посылала ответы на поздравительные телеграммы по случаю победы в Тунисе, сам Эйзенхауэр усиленно работал над планированием операции «Хаски» — условное название вторжения в Сицилию. Четыре месяца назад высадка была назначена на 10 июля в расчете на то, что Тунис будет очищен от фашистских войск к 30 апреля.

— Когда прибудет ваш штаб? — спросил меня Айк, прежде чем познакомить с планом вторжения.

— Командный пункт выезжает завтра. Однако первая группа уже прибыла в штаб Паттона, чтобы подыскать и привести в порядок помещения.

— Нет ли у вас каких-нибудь затруднений с пленными? — спросил он.

— Никаких, — ответил я, — однако наши солдаты пришли в негодование, узнав, что мы отправляем пленных в Соединенные Штаты.

— А немцы?

— По-прежнему наглы. Им бы хотелось остаться здесь. Они боятся, что их же подводные лодки потопят транспорты с военнопленными на пути в Соединенные Штаты.

Айк подошел к стене и отдернул шторку, прикрывавшую карту Сицилии.

— Только вчера объединенный комитет начальников штабов одобрил наш новый план — операцию «Хаски», — сказал он. — Все наши силы будут сосредоточены против юго-восточной части острова.

Я кивнул головой и посмотрел на карту.

Сицилия находится в Средиземном море между оконечностью Туниса и носком итальянского сапога, образуя естественный мост через море. Всего 150 километров отделяют самую западную часть побережья Сицилии от мыса Бон.

Сицилию можно было использовать, чтобы перенести наше наступление из Африки через Средиземное море в южную часть Европы. Однако, если бы даже союзная стратегия не предусматривала действия наземных войск в Италии, Сицилия могла стать передовым непотопляемым авианосцем для воздушного наступления.

В результате операции «Хаски» противник не только лишался воздушной базы для нанесения ударов на Средиземном море, но мы сами могли использовать остров для воздушной бомбардировки материка Италии.

Генерал Маршалл не хотел соглашаться с оппортунистической стратегией англичан на Средиземном море, так как вторжение в Сицилию неизбежно повлекло бы за собой перенесение военных действий в Италию.[9] С точки зрения географии такие действия явились бы естественным продолжением вторжения в Сицилию, так как остров отделен от Реджо-ди-Калабрия на материке Италии узким Мессинским проливом шириной всего лишь 3 километра.

19 января 1943 г. в Касабланке объединенный комитет начальников штабов принял решение о вторжении летом 1943 г. в Сицилию. Генералу Маршаллу пришлось согласиться. Хотя он считал вторжение через Ла-Манш более важным, однако понимал, что ввиду ограниченности ресурсов следует отложить вторжение во Францию еще на год.

С другой стороны, если бы союзные армии на Средиземном море бездействовали летом 1943 г., мы бы не выполнили одну из своих основных стратегических задач: сковать германские войска, которые в противном случае могли быть брошены на восточный фронт против Советского Союза. После поражения под Сталинградом прошлой зимой германское верховное командование сосредоточивало резервы для мощного летнего наступления. Россию следовало удержать в войне любой ценой, поэтому союзникам было необходимо сковать возможно большее количество вражеских дивизий своим летним наступлением.[10]

Генерал Маршалл дал согласие на высадку в Сицилии только как на неизбежную кампанию с целью оттянуть германские силы. Однако он продолжал возражать против дальнейшего расширения войны на Средиземном море, на чем настаивали англичане. Он опасался, что вторжение во Францию будет сорвано даже в 1944 г., если мы израсходуем ресурсы союзников в ходе второстепенной кампании на Средиземном море. Вновь и вновь он подчеркивал, что только вторжением через Ла-Манш мы сумеем добиться решающей победы в Европе.

— Является ли Сицилия, — спрашивал он в Касабланке, — только средством для достижения цели или самой целью?

Одобрив вторжение в Сицилию, генерал Маршалл согласился с тремя убедительными аргументами, выдвигавшимися в оправдание этой кампании: 1) удержать Россию в войне, сковав силы противника; 2) улучшить линии снабжения союзников, сократив морской путь на Средний Восток, и 3) сохранить наступательный порыв союзных армий.

Генерал Маршалл никогда не верил, что союзники могут выиграть войну только путем оказания помощи России, отвлекая на себя часть германских дивизий. Смертельный удар, настаивал он, должен быть нанесен через Ла-Манш.

22 января 1943 г. объединенный комитет начальников штабов наметил дату вторжения в Сицилию. Вторжение предстояло начать в одну из июльских лунных ночей. В это время союзники могли воспользоваться светом луны для выброски воздушного десанта и темнотой после захода ее для высадки морского десанта.

Позднее, стремясь помешать переброске германских подкреплений в Сицилию после разгрома армий Арнима в Тунисе, объединенный комитет начальников штабов настаивал на том, чтобы Эйзенхауэр передвинул дату вторжения в Сицилию на один месяц раньше и начал операцию в июне. Это было почти невозможно, так как Эйзенхауэр в то время не только нуждался в дополнительных десантных средствах, но ему требовался месяц для подготовки портов погрузки.

Лишь 10 апреля, когда фашистские войска уже отступили в Северный Тунис, Эйзенхауэру удалось окончательно убедить объединенный комитет начальников штабов назначить вторжение на июль. После этого Паттон обратился с просьбой привлечь к участию во вторжении 2-й корпус. Если бы дата высадки была назначена на июнь, как предлагал объединенный комитет начальников штабов, тогда с Паттоном в Сицилию отправился бы 6-й корпус. Мне, по-видимому, пришлось бы командовать 2-м корпусом во время высадки в Салерно. А попав в Италию, я бы мог легко пропустить возможность участвовать в операции «Оверлорд».

С началом планирования вторжения в Сицилию Кларк передал свои десантные средства в Марокко для обеспечения операции «Хаски». Десантные средства Кларка находились в готовности после проведения операции «Торч» с целью предотвратить вторжение немцев в Северную Африку через Гибралтарский пролив. Если бы Испания была использована как мост для продвижения фашистских войск в Северную Африку, тогда Кларк должен был нанести удар по Пиренейскому полуострову, высадив морской десант в Испании. Однако к весне 1943 г. Германия была слишком истощена поражениями на русском фронте прошлой зимой, чтобы думать о действиях в Испании.

Для разработки операции по вторжению в Сицилию Айк выделил из штаба союзных войск группу планирования. Эта группа получила название «Часть № 141» по номеру комнаты в отеле «Сент-Джордж», где она собралась в первый раз. 15 мая часть № 141 была включена в состав штаба группы армий Александера. В то же время 18-я группа армий Александера была переформирована в 15-ю группу армий. Новый номер группы получился при сложении номеров 8-й армии Монтгомери и 7-й армии Паттона.

Чтобы сбить противника с толку и ввести в заблуждение относительно сил вторжения, штаб армии Паттона в приморском городе Мостаганеме продолжал именоваться штабом 1-го бронетанкового усиленного корпуса. Только после отправки войск из Орана 1-й бронетанковый корпус стал именоваться 7-й армией. Паттон позднее отпраздновал преобразование корпуса в армию, отдав памятный приказ по войскам, который начинался словами: «Рожденная в море и окрещенная в крови… увенчанная победами… в битвах…» По соображениям сохранения тайны при подготовке вторжения в Сицилию даже армия Монтгомери временно перестала именоваться 8-й армией и стала называться 12-й английской армией.

В течение двух дней, пока Диксон, Вильсон и начальник оперативного отдела штаба 2-го корпуса полковник Роберт А. Хьюитт совещались с лицами, занимавшими соответствующие должности в части № 141, Кин и я изучали совместно с Эйзенхауэром и его штабом план операции «Хаски».

План предусматривал одновременную высадку английской и американской армий. Монтгомери с пятью дивизиями высаживался на участке от Южной оконечности Сицилии до Сиракуз на восточном побережье, Паттон с четырьмя дивизиями — в заливе Джела на южном побережье, имеющем форму полумесяца (схема 12).

Участок песчаного побережья, где высаживался Паттон, тянулся на 115 километров, из них 80 километров отводились для высадки 2-го корпуса.

— Мы очень сильно растянемся, — сказал я, зная, что в первом эшелоне 2-го корпуса высаживаются только две дивизии. На левом фланге 1-я дивизия Терри Аллена должна была захватить Джелу, на правом фланге 45-я дивизия высаживалась на побережье протяженностью 25 километров. Нашими первыми объектами при высадке являлись аэродромы в районе Комизо, Бискари и Оливо. Все три аэродрома надлежало захватить на третий день после высадки.

После уточнения пунктов высадки перед нами встала задача, как разместить войска, транспорт и грузы в отведенных нам судах. Паттон получил тоннаж на 80 тыс. человек, из них 45 тыс. должны были высадиться на участке 2-го корпуса, 27 тыс. человек под командованием генерал-майора Лусиана Траскотта — слева от Джелы, а 8 тыс. человек оставались на судах в качестве подвижного резерва. Со 2-м корпусом перебрасывалось 4,8 тыс. автомашин. В составе обеих дивизий первого эшелона корпуса высаживалось 125 танков. Однако мы считали, что 1-я дивизия не встретит больших трудностей при погрузке, так как она накопила богатый опыт еще во время высадки в Северной Африке, а 45-я дивизия была отправлена из Соединенных Штатов уже с учетом требований тактической погрузки.

Тактическая погрузка частей (подразделений) отличается от погрузки целыми частями (подразделениями) или погрузки для перевозки в составе конвоя. При тактической погрузке части (подразделения) личный состав, машины и вооружение размещаются на судне в том порядке, в котором они будут разгружаться на вражеском берегу в случае немедленного вступления в бой. Из трех существующих способов погрузки войск это самый неэкономный способ с точки зрения использования грузоподъемности судна. При погрузке целыми частями (подразделениями) на судне перевозится личный состав части (подразделения) и все ее имущество, но грузоподъемность судна используется лучше, так как нет необходимости размещать машины обязательно в том порядке, в каком будет происходить их выгрузка. При погрузке войск для следования в составе конвоев основное внимание обращается на самое экономное использование грузоподъемности судна.

После двухдневных штабных совещаний в Алжире я торопился развернуть свой штаб и приступить к работе. Чтобы не тратить время на поездки, мне хотелось разместить командный пункт корпуса поблизости от штаба Паттона. Паттон перебросил штаб своего 1-го бронетанкового корпуса из Рабата в отдаленном Марокко в прохладный приморский город Мостаганем, в 65 километрах к востоку от порта погрузки в Оране. Я прилетел из Алжира на аэродром поблизости от Мостаганема. Там меня ждал большой черный «Паккард» Паттона, чтобы доставить в город, где расположился благоустроенный командный пункт Джорджа.

Там я нашел передовую группу штаба нашего корпуса, все еще искавшую место для нового командного пункта. В конце концов эта группа остановила свой выбор на скромном приморском курорте, расположенном среди дюн к востоку от Мостаганема, но штаб 7-й армии запретил занять это место.

— Что же нам делать? — спросил я коменданта штаба.

— Попробуем найти в Релизане, — ответил полковник. — Он находится в 50 километрах дальше к югу на краю пустыни.

Я обратился к Паттону, чтобы он отменил распоряжение своего штаба. Жара уже становилась нестерпимой, а стоял только май. Однако Джордж отказался сделать это.

— Послушай, Брэд, — сказал он, — если вы откроете лавочку на берегу, в одну прекрасную ночь фрицы высадятся, перережут вам глотки и захватят с собой наши планы.

Хотя это было маловероятно, однако такая возможность не исключалась. Я приказал своим работникам подготовить помещения в Релизане и подвести туда связь.

20 мая остававшаяся часть штаба 2-го корпуса прибыла в Релизан. К тому времени сотни арабов усиленно скребли и чистили город. Французская колония попряталась за ставнями окон, а мы поливали улицы водой, жгли мусор, заливали нефтью соседние пруды со стоячей водой, установили водоочистное оборудование, Две школы, в которых разместились наши канцелярии, были окружены забором из колючей проволоки. Чтобы сделать жизнь более удобной во время нашего пребывания здесь, местный банкир прислал мне для кабинета письменный стол и кресло. Французы предложили нам пользоваться летом своим прекрасным бетонным бассейном.

20 мая штаб союзных сил отметил победу в Северной Африке, организовав в Тунисе парад, на который Эйзенхауэр пригласил Паттона и меня. Мы вылетели из Мостаганема на бомбардировщике «В-25», пролетели над долиной Меджерды и равниной и, наконец, прибыли в Тунис. Во время полета я видел на севере высоту 609, величественную и не изменившуюся. В Тунис война пришла и ушла, но местность оставалась все такой же.

Среди частей Британской империи по улицам прошел один батальон 34-й дивизии, представлявший на параде американскую армию. Хотя для участия в параде достаточно было лишь символического представительства, однако французы демонстративно выставили большое количество колониальных войск. Для безмятежных арабов и наказанных итальянцев, населявших космополитический Тунис, парад французских частей знаменовал конец эры бессилия Франции. Для 120 тыс. ликующих французов из 340 тыс. населения Туниса парад французских частей означал возрождение Сражающейся Франции.

Паттону, однако, не понравился спектакль, так как Эйзенхауэр не пригласил нас на трибуну, где союзные командующие принимали парад.

— Напрасная трата времени, — проворчал Паттон по возвращении в Мостаганем.

Пока в Тунисе союзные войска проходили церемониальным маршем, буйная 1-я пехотная дивизия Аллена отпраздновала победу в Тунисе на свой лад. На всем протяжении дороги от Туниса до Арзеу дивизия оставляла за собой разграбленные винные магазины и приведенных в бешенство мэров. Однако только в Оране, то есть в том городе, который дивизия освободила во время операции «Торч», она пришла в настоящую ярость.

Беспорядки начались с того, что солдаты служб снабжения, давно находившиеся в Оране, закрыли доступ в свои клубы и другие заведения войскам, вернувшимся с фронта. Взбешенная этой дискриминацией, 1-я дивизия двинулась целиком в город, чтобы «освободить» его во второй раз.

Так как промежуток времени между тунисской и сицилийской кампаниями был небольшим, мы отвергли предложение, чтобы личному составу 2-го корпуса была выдана летняя форма цвета хаки, которую носили войска обслуживания. Эта форма была не только непрактичной в полевых условиях, но переход на нее излишне обременил бы наши тылы. Больше того, последующая смена хаки на шерстяное обмундирование раскрыла бы противнику наши намерения вторгнуться в Сицилию.

Таким образом, в Оране по шерстяной форме обмундирования можно было безошибочно узнать солдат с тунисского фронта. До тех пор пока банды солдат 1-й дивизии гонялись по улицам Орана за солдатами войск обслуживания, одетыми в форму хаки, только пропотевшее шерстяное обмундирование гарантировало безопасность пребывания на улицах города.

Когда беспорядки зашли слишком далеко, штаб командующего войсками на средиземноморском театре военных действий отдал мне строгое указание приказать Аллену немедленно вывести свои войска из города. Хотя беспорядки частично объяснялись нашим неумением подготовить отдых для солдат, вернувшихся с фронта, они также свидетельствовали о плачевном состоянии дисциплины в дивизии. Солдаты Аллена начали кичиться своей недисциплинированностью, не обращая внимания на уставные требования, обязательные для всех частей без исключения.

— Мы все подчиняемся установленным правилам, — как-то заметил я Терри Аллену, — независимо от нарукавных знаков. Боюсь, что Аллен пропустил мимо ушей мое предостережение.

Ни Терри Аллен, ни заместитель командира дивизии бригадный генерал Теодор Рузвельт, несмотря на свои бесспорные качества хороших командиров, не могли обеспечить должную дисциплину в войсках. Оба рассматривали дисциплину как нежелательный рычаг, на который опираются менее способные командиры, лишенные ярких индивидуальных черт. Установившаяся репутация Терри в армии как бунтовщика уже давно опровергла догму, что без дисциплины нет солдата. А раз он сам не подчинялся этому правилу, он не считал нужным применять его к своим солдатам. Если бы у него был заместителем ревностный сторонник дисциплины, Терри, возможно, пришлось бы распрощаться навсегда с его манерой командовать дивизией. Однако Рузвельт слишком походил на Терри Аллена. Смелый, задорный человек небольшого роста, Рузвельт появлялся в войсках с тросточкой в руках. Его личное обаяние способствовало поддержанию порядка в дивизии. Его бодрый, хриплый голос действовал успокаивающе на солдат в каждом тунисском овраге, где его стрелки дрались с немцами.

Как-то ночью мы стояли с Рузвельтом и наблюдали за колонной 1-й дивизии, медленно двигавшейся по дороге с затемненными фарами. Тедди повернулся ко мне в темноте и сказал: — Брэд, держу пари, что я беседовал с каждым солдатом в дивизии. Давайте испытаем, узнают они мой голос или нет. Слушайте!

Он хрипло закричал в темноту, обращаясь к проходящему грузовику: — Эй, кто там едет?

— Рота «С» 18-го пехотного полка, генерал Рузвельт, — ответил дружеский голос.

Чтобы подбодрить своих усталых солдат в горах Туниса, Рузвельт любил напомнить им об удовольствиях, которые ожидали их по возвращении в Оран.

— Как только мы разделаемся с бошами, — говорил он своим грубым голосом, мы вернемся в Оран и изобьем поголовно всех военных полицейских в городе. Это был один из немногих девизов, которые в 1-й дивизии выполнялись точно.

Беспорядки в Оране указывали на необходимость укрепить дисциплину в дивизии, однако они также демонстрировали, насколько легкомысленно мы относились к организации отдыха солдат, вернувшихся с фронта, Если бы мы быстро направили дивизию в лагерь для отдыха на берегу моря, где она могла постепенно восстановить силы, то мы бы, возможно, избежали этого бунта в Оране. Вместо этого мы поместили 1-ю дивизию в мрачном палаточном лагере, где возобновили утомительные полевые учения. 9-я дивизия оказалась еще в худшем положении. Мы доставили ее на грузовиках из Туниса прямо в Мадженту — пыльный, кишащий мухами и выжженный солнцем город в 80 километрах к югу от Сиди-бель-Аббеса, где находился штаб французского иностранного легиона. Там дивизия дышала чуть ли не песком Сахары.

Подразделения «Рейнджер» разрешили проблему расквартирования с характерной для них изобретательностью. Головной отряд подготовил для батальона стоянку в Немуре во Французском Марокко, устроив на берегу моря временный лагерь. В лагерь было завезено дополнительное продовольствие и машина с пивом. Пиво получили у торговца в обмен на сувениры. В течение нескольких дней солдаты батальона праздновали, бесчинствовали и купались в Средиземном море. После такого отдыха батальон вернулся в лагерь, преисполненный желания приступить к боевой подготовке.

За спиралями из колючей проволоки, под защитой которых работали наши плановики в классах женской школы, Диксон и Хьюитт развесили на классных досках карты, помеченные грифом «совершенно секретно» и «для лиц, допущенных к плану операции». На галерее в открытом дворе мы соорудили рельефный макет Сицилии. Макет был изготовлен в форте Бельвуар и доставлен под охраной на самолете.

Между тем изумленный городок Релизан вскоре приспособился к нашим войскам. Слово «Спиди»,[11] условное обозначение 2-го корпуса, красовалось на всех крупных зданиях города. Даже плохонькая провинциальная гостиница, где разместилась столовая корпуса, была переименована в «Спиди Отель».

— Что такое «Спиди»? — часто спрашивали французы. Когда мы объясняли, они были еще больше сбиты с толку.

В Релизане, как и в других городах Северной Африки, где находились американские войска, арабские чистильщики сапог вскоре внесли расстройство в экономическую жизнь города. Щедрые чаевые американских солдат подняли плату за чистку ботинок с 1 до 15 франков. При обменном курсе 50 франков за один доллар предприимчивый чистильщик сапог мог заработать за день больше, чем его родители за месяц тяжелого труда в деревне. Такие доходы скоро привели к образованию черного рынка в торговле сапожным кремом — одна банка стала стоить доллар. Несколько более предприимчивых чистильщиков сапог в конце концов стали монополистами, скупив весь запас сапожного крема коричневого цвета.

Чтобы не связываться с ежедневными хлопотами по планированию, Паттон назначил генерал-майора Джофри Кейса своим заместителем. Впоследствии Паттон возложил на Кейса значительную долю ответственности за детальное планирование вторжения в Сицилию. Джордж брал на себя разрешение только основных вопросов, поэтому при планировании нам пришлось иметь дело с Кейсом.

В начале июня наш план стал принимать окончательную форму. 2-й корпус становился основным соединением 7-й армии Паттона. Корпус одновременно высаживал три десанта в заливе Джела на 32-километровом участке побережья, покрытого песчаными дюнами (схема 12). Два батальона «Рейнджерс» высаживались непосредственно в порту Джелы, а 1-я дивизия — к востоку от этой деревни. Ей предстояло продвигаться через холмистую местность в глубь острова, захватить к рассвету следующего дня после высадки аэродром в Оливо. В 10 километрах к югу высаживались два полка необстрелянной 45-й дивизии с задачей пробиться к исходу третьих суток после высадки к аэродрому в районе Бискари. На правом фланге корпуса десантировался третий полк 45-й дивизии, который к рассвету третьих суток после высадки должен был выйти к высотам и захватить аэродром в Комизо. Этот полк устанавливал контакт с войсками Монтгомери в районе города Рагузы, расположенного на возвышенной местности.

Захватив эти ключевые аэродромы, 2-й корпус должен был продвинуться на 30 километров в юго-восточную часть Сицилии и выйти на важную дорогу, соединявшую эту часть острова с центром коммуникаций Сицилии — Кальтаниссеттой. Этот город был узловым пунктом, от которого расходились дороги по всему острову. Ввиду гористой местности нам с самого начала стало ясно, что действия В Сицилии сведутся к борьбе за дороги.

Кратчайший путь к Мессине из юго-восточной части острова, где происходила высадка десанта, начинался у побережья, отведенного Монтгомери, и проходил через Сиракузы вдоль восточной прибрежной дороги. В 30 километрах севернее Сиракуз холмистая местность сменялась малярийными болотами. Здесь вблизи портового города Катании находился огромный и уязвимый аэродром противника «Гербини», окруженный двенадцатью более мелкими аэродромами.

За Катанией на пути к Мессине возвышается гора Этна (высотой 3350 метров), дорога в этом месте проходит вдоль узкой полосы между вулканом и морем.

Другая прибрежная дорога на Мессину идет вдоль живописного северного берега Сицилии. Но для выхода на эту дорогу нам было необходимо прежде всего прорваться с боями через весь остров. Это был не менее трудный путь, вдоль которого на вершинах гор были расположены старинные города, господствовавшие над дорогами в долинах.

При высадке 2-й корпус был разделен на десантные группы. В состав первой десантной группы были включены 1-я дивизия и батальоны «Рейнджерс», вторую группу составляла 45-я дивизия. Слева от нас высаживались войска Траскотта, включавшие 3-ю дивизию и одно из боевых командований 2-й бронетанковой дивизии.[12]

К счастью, 2-й корпус был избавлен от забот, связанных с выброской воздушного десанта. Выброска воздушных десантов была возложена на командующих армиями, то есть на Паттона в американском секторе и на Монтгомери в английском. Нам следовало только указать место, где должны сбрасываться парашютисты.

— В наше распоряжение для выброски четырех пехотных батальонов и дивизиона вьючных гаубиц выделено 220 двухмоторных транспортных самолетов «С-47». Где бы вы хотели сбросить воздушный десант? — спросил меня Паттон.

— На возвышенностях за Джелой, где он смог бы прикрыть побережье от контратак противника, сосредоточившего резервы в глубине острова, — ответил я.

Воздушный десант выбрасывался в полночь, приблизительно за три часа до высадки морского десанта.

Разведывательный отдел сообщил, что боевая группа дивизии «Герман Геринг» находится около Кальтаджироне, всего в 30 километрах севернее участка высадки Терри. Если бы эта группа контратаковала до того, как будет выгружена на берег артиллерия Аллена, она могла причинить нам большие неприятности. Поэтому я был заинтересован в том, чтобы занять высоты в глубине побережья, где будут высаживаться войска Аллена, и использовать их в качестве оборонительного рубежа против возможной контратаки противника. В тех случаях, когда на побережье имеются высоты, участок высадки будет всегда находиться под угрозой, пока высоты не будут заняты воздушным десантом с целью прикрыть участок высадки от прицельного огня противника.

Кроме 220 самолетов «С-47», выделенных Паттону, авиационное командование обещало предоставить в распоряжение Монтгомери 137 самолетов для переброски на планерах пехотной бригады в Сиракузы, чтобы ускорить захват этого порта.

В классе, где работал «Монк» Диксон, на рабочие карты было нанесено условными красными знаками расположение оборонительных сооружений противника. Каждый такой знак обозначал вражескую дивизию, наличие и место нахождения которой выявлялись в результате изучения и скрупулезной оценки тысяч отрывочных сведений, полученных из разных источников: от агентов, из протоколов допроса военнопленных, из радиопередач, писем, фото, газет и многих других самых обычных источников, за которыми охотится разведка.

Обе германские дивизии, которые, по нашим сведениям, находились в Сицилии, были нацелены как раз на участок вторжения. К счастью, обе дивизии испытывали недостаток в танках; мы предполагали, что немцы имели всего 85 танков.

Побережье Сицилии, общей протяженностью 800 километров, обороняли шесть итальянских территориальных дивизий. Эти дивизии были не укомплектованы и плохо оснащены, солдаты обленились от безделья на побережье.

— Все это эрзац, — заметил Диксон, — ткни палкой в брюхо — и из них посыпятся опилки.

Более боеспособными были четыре итальянские полевые дивизии, находившиеся в резерве в горах. Одна дислоцировалась в юго-восточной части острова, две находились в западной части острова и еще одна — в центре. Разведывательный отдел Паттона оценивал численность итальянского гарнизона в Сицилии в 200 тыс. человек.

— Когда дела пойдут туго, — предсказывал Диксон, — боши не будут церемониться с итальянцами. Диксон имел в виду, что немцы столкнут итальянского союзника в яму, чтобы спасти свои войска. Случилось именно так, как говорил Диксон.

Больше всего нас страшила угроза со стороны германской авиации. Наша армия, сосредоточившаяся на небольшом участке побережья, могла понести большие потери, если бы авиация противника прорвалась крупными силами.[13] Флот, стоявший на рейде, также представлял соблазнительную цель для авиации Геринга.

Только после вторжения я понял, что наши страхи были необоснованными. За май и июнь союзная авиация нанесла серьезные потери военно-воздушным силам противника на Средиземном море. Воздушное наступление началось с уничтожения авиацией Спаатса островных опорных пунктов у побережья Сицилии.

На полпути между Тунисом и Сицилией, в узкой горловине Средиземного моря, возвышается лишенная растительности вулканическая скала — остров Пантеллерия, На этом острове находился аэродром с подземными ангарами, вмещавшими 80 истребителей. Гарнизон острова состоял из 10 тыс. плохо оснащенных второсортных войск.

Несмотря на то, что Пантеллерия находится как раз посредине морских коммуникаций в Средиземном море, остров можно было бы обойти во время вторжения в Сицилию, если бы союзники не нуждались в дополнительных воздушных базах, расположенных в пределах радиуса действия истребителей, для прикрытия с воздуха высадки в Сицилии. Только истребители дальнего действия «Р-38» могли действовать над юго-восточным побережьем Сицилии, базируясь на аэродромы в Тунисе. Между тем возможности Мальты были ограничены. Пантеллерия, таким образом, являлась удобной базой для размещения 80 дополнительных истребителей, которые могли оперировать над побережьем Сицилии.

Более того, пока Эйзенхауэр не подавил противника на Пантеллерии и на трех небольших соседних островках к югу, союзники опасались, что их конвои будут замечены при движении к Сицилии. Пока войска оси удерживали эти аванпосты, мы не могли рассчитывать на обеспечение внезапности операции «Хаски».

В то же время удар по Пантеллерии мог раскрыть противнику наши дальнейшие планы. Если бы для захвата этих аванпостов пришлось выделить крупные силы, тогда при напряженном положении с десантными средствами вторжение в Сицилию могло задержаться.

В конце концов Эйзенхауэр решил, что крайняя необходимость в базах для истребительной авиации вынуждает захватить Пантеллерию. Так как скалистые берега острова круто обрываются к морю и на нем мало участков, пригодных для высадки десанта, Эйзенхауэр решил предварительно ослабить противника сильными ударами с воздуха.

Для выполнения этой задачи Спаатс мог использовать приблизительно 1000 самолетов, включая американские бомбардировщики «Б-17» и английские двухмоторные бомбардировщики «Веллингтон». Силы фашистской авиации на Средиземном море оценивались в 1200 самолетов, причем почти половину их составляли немецкие самолеты. Однако эти силы были разбросаны от Сардинии до Греции, поэтому союзники полагали, что только 900 самолетов противника могли действовать над Пантеллерией.

18 мая средние бомбардировщики и истребители-бомбардировщики начали воздушное наступление против Пантеллерии, нанеся удар по подземным ангарам. Тяжелые бомбардировщики включились в наступление в июне. За дни, предшествовавшие высадке морского десанта 11 июня, на остров было сброшено 4844 бомбы.

Утром 11 июня, когда английские десантные суда приблизились к острову, на высоте «Семафор» был выброшен белый флаг. Единственной жертвой союзников оказался английский солдат, которого укусил осел.

Тем временем вместо 19 рассредоточенных аэродромов в Сицилии, которые так беспокоили работников штаба Эйзенхауэра, занимавшихся планированием минувшей весной, к маю количество их на острове возросло до 32. Однако, когда Спаатс обрушился на сицилийские аэродромы всей мощью авиации, фашисты перебазировали свои самолеты на более безопасные аэродромы в тылу, вплоть до Фоджи, в центральной части Апеннинского полуострова. Чтобы лишить противника возможности перебрасывать подкрепления через порт Мессина, Спаатс подвергал порт ожесточенным бомбардировкам, пока его пропускная способность с 4 тыс. тонн в сутки не снизилась почти до нуля. К дню высадки морского десанта в Сицилии было выведено из строя 8 аэродромов. В западной части острова остались только два действующих аэродрома. Разгромив авиацию противника на земле и заставив его перебазировать свои самолеты на тыловые аэродромы, Спаатс предотвратил удар авиации врага в день высадки, чего мы больше всего опасались.

45-я дивизия еще следовала в конвое из Соединенных Штатов для проведения учебной высадки вблизи Арзеу перед вторжением в Сицилию, а штаб дивизии уже прибыл на самолетах. Личный состав штаба предварительно снял с рукавов нашивки с эмблемой дивизии — изображение фантастического орла. Дивизией командовал генерал-майор Трой Миддлтон, который до войны был начальником административной части в университете штата Луизиана. Во время первой мировой войны Миддлтон прославился как самый молодой командир полка американской армии. Призванный на действительную военную службу, он стал командиром 45-й дивизии, которая была переведена в регулярную армию из состава национальной гвардии. Миддлтон начал свою вторую блестящую службу в армии с кампании в Сицилии. В Европе он стал командиром корпуса и провел его от Нормандии до Эльбы.

Командующим артиллерией дивизии Миддлтона был бригадный генерал Реймонд Макклейн. В прошлом банкир в Оклахоме, теперь он стал солдатом. Подобно своему начальнику, Макклейн закончил войну командиром корпуса.

10 июня я получил телеграмму из Вашингтона с сообщением о производстве в генерал-лейтенанты. Мое постоянное звание по-прежнему было подполковник. Я был, конечно, рад повышению в звании, однако охотно подождал бы нацеплять на погоны третью звездочку, если бы в обмен можно было получить в мое распоряжение дополнительные десантные средства. Ввиду недостатка десантных судов американские войска высаживались тремя последовательными эшелонами, с промежутками между ними в четыре дня. За этот промежуток времени десантные суда успевали совершить рейс между Сицилией и портами погрузки в Северной Африке в оба конца. Это также означало, что мы должны были обходиться в течение четырех суток теми войсками, которые были в первом эшелоне.

Ограниченность в десантных средствах вынудила нас сократить до минимума количество транспорта, которое мы брали с собой в первом эшелоне. Из 4500 единиц материальной части, выгружавшихся в первый день вторжения, 600 единиц были орудия на механической тяге. Так как мы не рассчитывали за первые четыре дня вторжения продвинуться на значительную глубину, я без особых опасений уменьшил количество транспорта, которое брали с собой дивизии первого эшелона.

Когда мы обратились в штаб военно-воздушных сил с просьбой сообщить, сколько им нужно выделить транспортных средств в первом эшелоне, командование авиационной поддержки потребовало места для 660 машин. Хьюитт и Вильсон были поражены.

— Вы должны сократить свою заявку, — сказал я полковнику, представителю авиации. — Вы требуете почти столько же, сколько мы выделяем дивизии первого эшелона.

— Но ведь мы хотим перебросить бульдозеры и тяжелые грузовики, генерал, ответил он. — Они нам потребуются для ремонта аэродромов.

— Я это знаю, однако мы должны сначала захватить эти аэродромы, и нам понадобятся машины, чтобы добраться до них. Если вам потребуется наша помощь до прибытия вашего имущества со вторым эшелоном, сообщите об этом мне, и я выделю в ваше распоряжение часть наших саперов.

Полковник, однако, отказался сократить свою заявку.

— 660 машин, сэр, наша минимальная потребность. Мы не можем уменьшить, возразил он.

— Прекрасно, — ответил я, теряя терпение, — вы будете высаживаться с вашими 660 грузовиками в первом эшелоне. Очистите от противника побережье, а мы прибудем со следующим эшелоном. Либо вы, либо пехота. Для обоих десантных средств недостаточно.

Полковник снесся по радио со своим штабом и вновь подтвердил свои требования.

— Я весьма сожалею, генерал, — сказал он, — однако либо то, что мы просим, либо ничего. Мы не можем снизить нашу заявку.

— Великолепно, если никто из вас не может принять решения, я приму его за вас, — сказал я. — Вы говорите мне: все или ничего. Прекрасно. Возвращайтесь в свой штаб и доложите, что десантных средств для вас нет. Мы высадимся без авиации.

На следующий день Паттон позвонил мне из Мостаганема.

— Брэд, — сказал он, — у меня здесь представители авиации. Они подняли страшный шум и жалуются, что с тобой невозможно договориться.

— Я еще не так с ними поговорю, Джордж, если они не спустятся с заоблачных высот на грешную землю и по-деловому не договорятся с нами.

Я объяснил существо вопроса Паттону.

— Теперь я знаю, против чего вы возражаете, — сказал он. — Поступайте с ними как хотите. Я вас поддержу.

Командование военно-воздушных сил в конце концов обратилось с жалобой в Алжир, однако на меня никто не оказывал давления. Неделю спустя полковник снова появился у меня, на этот раз более сдержанный и сговорчивый.

— Можете вы предоставить нам место для 234 машин? — спросил он.

— Конечно, — ответил я, — и если вам потребуются саперы до прибытия ваших подразделений, сообщите мне. Мы постараемся полностью удовлетворить вас.

Распределение десантных средств между сухопутными войсками было не менее трудным делом. Хьюитт и Вильсон до поздней ночи торговались и ссорились на совещаниях с офицерами специальной части штаба.[14] Артиллеристы требовали доставить орудия на побережье даже за счет инженерных войск. Саперы в свою очередь настаивали на выделении десантных средств за счет зенитной артиллерии. А зенитчики просили перебросить больше зенитных средств, урезав заявки квартирмейстерской службы.[15] И так продолжалось неделями. Каждый требовал для себя побольше тоннажа, утверждая, что если его заявка будет сокращена, то вторжение может кончиться провалом.

Разнообразие частей и подразделений, высаживавшихся в Сицилии, еще более осложняло наши проблемы. В боевое расписание войск 2-го корпуса была включена 151 часть (подразделение), начиная от пехотных полков и кончая саперными отделениями по бурению колодцев, батареями аэростатов заграждения, ротами военной полиции по конвоированию пленных, дополнительными медицинско-хирургическими группами, ротами регистрации могил и батальонами береговой партии.

Количество десантных средств для первого эшелона следовало рассчитать таким образом, чтобы при высадке десанта можно было справиться с любыми непредвиденными обстоятельствами. Второй эшелон должен был усилить войсками и вооружением первый эшелон и пополнить запасы. Третий эшелон предназначался для усиления первых двух эшелонов, а также для доставки дополнительных запасов горючего для танков и боеприпасов для артиллерии.

В то время как квартирмейстерская служба была занята определением потребного количества запасов и их накоплением, 1-я дивизия Терри Аллена по старой привычке обеспечивала себя разбойничьим путем. Аллен научился действовать таким образом в Тунисе, где он при помощи всяких трюков всегда в случае необходимости обеспечивал себя дополнительными запасами. На этот раз Аллен послал адъютанта в штаб Эйзенхауэра в Алжир, чтобы он там обманным путем раздобыл на складах дефицитные предметы снабжения.

Узнав об этом, я направился к Терри Аллену. У него был вид мальчишки, пойманного с банкой варенья в руках. Пиратство въелось в плоть и кровь 1-й дивизии, никакие приказы, по-видимому, не могли изменить ее привычек.

Для тренировки войск совместно с флотом мы провели на побережье Северной Африки практические учения по десантированию обеих наших дивизий. Паттон, группа генералов и я собрались перед рассветом 23 июня в районе Арзеу для проверки учебной высадки 45-й дивизии Миддлтона. Конвой под эскортом эсминцев, обеспечивавших противолодочную защиту, прибыл прямо из Соединенных Штатов и остановился на рейде. Сквозь шум прибоя до нас доносилось поскрипывание блоков шлюпбалок. Это корабли спускали на воду десантные средства. Затем мы услышали приглушенный звук моторов, когда десантные суда собирались вместе, перед тем как направиться к берегу.

Однако, когда первый эшелон достиг берега, мы узнали, что в результате навигационной ошибки два из трех полков высадились в нескольких километрах в стороне от намеченных участков.

— Боже мой, — сказал я Кину, — что будет, если они повторят эту ошибку в Сицилии?

Кин что-то проворчал про себя.

45-я дивизия расположилась на бивак, чтобы в течение недели привести себя в порядок перед новой погрузкой на суда.

1-я дивизия также провела учебную высадку в районе Арзеу. Паттон и я вместе с генералами Маршаллом и Эйзенхауэром наблюдали за высадкой войск.

Как только первый эшелон выбрался на берег, Паттон направился к нему. Там он предстал перед отделением испуганных пехотинцев.

— Черт возьми, куда вы девали ваши штыки? — заорал он на солдат.

Солдаты беспомощно стояли перед ним, а Паттон осыпал их отборной бранью. Эйзенхауэр услышал все это и застыл в смущении.

Генерал-майор Гарольд Булл, сотрудник штаба Эйзенхауэра, кивнул в сторону генерала Маршалла и шепнул мне:

— Джордж теряет шансы на повышение. Его несдержанность погубит его.

Джордж присоединился к нам через несколько минут, уже забыв об инциденте. Такие вспышки гнева были характерны для него.

— Когда обругаешь их, они лучше запоминают это, — говорил он о солдатах.

При высадке дивизии Аллена снова произошла навигационная ошибка. На этот раз высадка была произведена почти в километре от намеченного участка. Моряки оправдывались, ссылаясь на то, что английские прожектора ослепили их. Они заверили нас, что при настоящей высадке прожектора будут уничтожены.

Когда закончилось последнее совещание у Эйзенхауэра в Алжире, я поспешил в Релизан свернуть командный пункт корпуса. На флагманском корабле «Анконе» оперативной группы, перевозившей 45-ю дивизию, со мной было только несколько наиболее нужных мне офицеров штаба. Остальной состав штаба находился на пяти танкодесантных судах. Местом сбора офицеров (штаба корпуса) мы наметили старый замок в 5 километрах от побережья в районе расположения 45-й дивизии. На наше несчастье, когда первые подразделения штаба прибыли туда, в замке все еще находились немцы.

Для маскировки неожиданной переброски штаба корпуса из Релизана разведывательный отдел предложил мне, чтобы я в присутствии обслуживающего персонала здания, где мы расположились, сказал о наших планах передислоцировать штаб поближе к побережью, чтобы избежать летних сирокко, которые вскоре будут дуть из Сахары. В течение 24 часов об этом узнал весь город.

В связи с сосредоточением десантных судов в портах Северной Африки и проводившимися учениями наших войск стало невозможно дальше скрывать от вражеских шпионов подготовку высадки на Средиземном море. Мы могли надеяться сохранить в тайне только следующие четыре важнейших элемента нашего плана вторжения: 1) объект, 2) дату, 3) численность и состав войск и 4) тактические методы, которые мы намеревались использовать.

Чтобы сбить с толку как вражеских агентов, так и болтливых офицеров в своем собственном штабе, мы составили ложный план вторжения в Сардинию. Такая операция казалась вполне вероятной. В Касабланке до окончательного утверждения операции «Хаски» серьезно рассматривалась возможность вторжения в Сардинию и Корсику. Если бы на более позднем этапе было принято решение вторгнуться в Италию, тогда, как считали в Касабланке, Сардиния и Корсика явились бы удобными пунктами для организации баз истребительной авиации. Оба острова находились под охраной незначительного контингента итальянских войск, и захват их, по-видимому, не представил бы серьезных затруднений для союзников. Однако, пока Сицилия оставалась в руках противника, фашистская авиация продолжала бы нападать на наши суда в узкой части Средиземного моря на пути к Среднему Востоку. Следовательно, захват Сицилии не только уменьшал опасность для морских перевозок союзников, но и предполагалось, что удары на этом направлении приблизят капитуляцию Италии. По этим причинам и было решено организовать вторжение в Сицилию.

Когда штаб корпуса покинул Релизан и разместился на танко-десантных судах в Бизерте, я отправился в Оран, где провел шесть беспокойных дней в пустом доме, расположенном на отвесном берегу. Мы сумели получить от квартирмейстерских батальонов, разгружавших конвои, прибывшие из Соединенных Штатов, несколько ящиков кокса, одного из немногих предметов, которых мне не хватало после отъезда из США. Планирование было закончено, решение принято, операция «Хаски» уже претворялась в жизнь. Ничего не оставалось делать, как только беспокоиться и ждать.

В солнечный день 4 июля мы покинули нашу виллу на вершине скалы и в последний раз посмотрели вниз на оживленные набережные Орана. Суда теснились у молов и пристаней, шла погрузка 45-й дивизии. Военные корабли спокойно покачивались на рейде.

Мы выехали налегке с вещевыми мешками, в которые были втиснуты пропитанные специальным составом промасленные шерстяные накидки на случай химического нападения. Карты с грифом «совершенно секретно» перевозились в опечатанных алюминиевых контейнерах. Я запасся сменой белья, несколькими ящиками рационов и двумя 20-литровыми канистрами с водой. Все это было уложено в разведывательную машину, погруженную на палубу «Анкона». После высадки мы обнаружили, что кто-то из экипажа корабля стащил консервы. С какой целью это было сделано, я никак не мог понять. Я бы с удовольствием отдал все рационы за один флотский обед.

«Анкон» стоял на якоре в Мерс-эль-Кебире, французской военно-морской базе в 8 километрах к западу от Орана. Мерс-эль-Кебир, располагавший лучшей якорной стоянкой на побережье Алжира, издавна пользовался дурной славой как логовище пиратов. На причале у мола находились два английских линейных крейсера «Нельсон» и «Родней». За ними стоял авианосец «Индомитебл» водоизмещением 23 тыс. тонн. Из 15 линкоров английского флота шесть находились в Средиземном море для участия во вторжении в Сицилию. Высадка десанта в основном обеспечивалась британским флотом, американский флот смог выделить для участия в операции только 6 крейсеров и 8 эсминцев. Три года назад британский флот подверг артиллерийскому обстрелу гавань Мерс-эль-Кебира в отчаянной попытке не допустить, чтобы находившиеся там французские военные корабли попали в руки немцев.

После капитуляции в июне 1940 г. англичане тщетно обращались с просьбой к французским властям в Северной Африке продолжать сопротивление. Местная колониальная администрация заявила о своей верности Петэну. В связи с разгромом немцами французских сухопутных войск во Франции Дарлан перебросил свой флот в безопасные порты Северной Африки. Англичане в создавшихся условиях не могли допустить передачи флота немцам, и поэтому 3 июля 1940 г. британский флот появился перед гаванью Мерс-эль-Кебира. Направив жерла орудий на корабли, англичане потребовали от командующего французским флотом адмирала Жансула либо присоединиться к ним для борьбы против стран оси, либо отвести флот в порты, где его можно было бы разоружить. Жансул ответил отказом. Тогда британский флот открыл огонь. В этот день в Мерс-эль-Кебире было убито более тысячи французских моряков.

Три года зверств во время немецкой оккупации Франции помогли улечься негодованию французов по поводу обстрела их флота англичанами. Однако в Мерс-эль-Кебире, находившемся на другой стороне Средиземного моря и вдали от оккупированной немцами Франции, английский флаг по-прежнему приводил французов в ярость.

Мы нашли «Анкон» пришвартованным к молу у борта «Индомитебл». Раньше «Анкон» был роскошным лайнером, курсирующим на панамериканской линии, теперь он стал флагманским кораблем. На верхушках мачт поворачивались антенны радиолокаторов, блестевшие на солнце, как огромные рефлекторы.

Командир соединения кораблей, перевозивших первый эшелон дивизии Миддлтона, контр-адмирал Аллан Кирк приветствовал меня у входа на трап. Я поднялся на борт, и меня провели в комфортабельную каюту посредине судна.

Через несколько минут ко мне пришел Кирк.

— Теперь, генерал, — сказал он, — вы можете заказать все, что вам угодно. Пока вы на борту корабля, вы наш гость.

— Все что угодно? — спросил я улыбаясь.

— Все, — ответил он.

Я заказал целое блюдо мороженого.

9. Вторжение в Сицилию

Когда 5 июля вечером серые скалы Орана остались за кормой «Анкона», в репродукторе раздался голос лейтенанта Джона Масона Брауна.

Театральный критик, писатель и лектор в Манхэттене, Браун был призван во флот и стал офицером штаба адмирала Кирка. В его обязанности входило знакомить экипаж корабля с ежедневными сводками. Как и всякий хороший командир, Кирк знал, что солдаты выполняют задачу с большим воодушевлением, если они ее понимают.

— Мы направляемся в Сицилию, — сказал Браун. — Наша задача — высадить дивизию в юго-восточной части острова, вблизи небольшого рыбацкого городка Скоглитти.

Так экипажу «Анкона» в первый раз сообщили, куда направляется их корабль в составе огромного союзного конвоя.

За кормой «Анкона» корабли шли веерообразным строем в направлении заходящего солнца. В безоблачном небе над каждым транспортом на тросе был привязан аэростат заграждения. Патрули истребителей «Р-38» прикрывали конвой от наблюдения со стороны вражеских разведывательных самолетов.

Конвой Кирка в составе 96 судов являлся одной из трех американских групп, перевозивших десантные войска, которые вместе составляли огромную армаду для осуществления операции «Хаски» под общим командованием вице-адмирала Хьюитта. Хьюитт в качестве командующего западным оперативным соединением военно-морских сил находился на одном корабле с Паттоном. Вместе с Паттоном на борту флагманского корабля Хьюитта «Монровия» расположился штаб 7-й армии. Общее командование сухопутными и морскими силами, пока они находились в море, осуществлялось Хьюиттом. Паттон вступал в командование своей армией только после ее высадки на берег.

Контр-адмирал Джон Холл (младший) командир оперативной группы, предназначенной для высадки 1-й пехотной дивизии, закодированной под названием «Даим», находился на борту корабля «Самюэль Чейз». Вместе с ним на корабле был Терри Аллен, 1-я дивизия которого высаживалась у Джелы. Дивизия Аллена была усилена двумя батальонами «Рейнджерс», находившимися на борту британских десантных судов и высаживавшимися непосредственно в гавани Джелы. Малая численность этих батальонов (500 человек) более чем компенсировалась их боевым духом.

Адмирал Кирк, являясь командиром оперативной группы, сформированной для высадки 45-й дивизии, закодированной под названием «Сент», находился на одном корабле с Троем Миддлтоном, 45-я дивизия которого высаживалась на участках к востоку и западу от Скоглитти (схема 12). В отличие от двух других американских оперативных групп эта группа прибыла из США, находясь в готовности высаживаться с боем. Сразу же после осуществления операций «Сент» и «Дайм» высадившиеся войска переходили в мое подчинение.

Третью оперативную группу, предназначенную для высадки 3-й пехотной дивизии в районе Ликаты (кодовое название высадки «Джосс»), возглавлял контр-адмирал Ричард Конноли. Он находился на одном корабле с генералом Траскоттом. 3-я пехотная дивизия Траскотта, усиленная танками 2-й бронетанковой дивизии прикрывала высадившиеся на плацдарме войска 2-го корпуса от контратак противника с запада.

Войска, предназначенные для высадки на участках «Дайм» и «Сент», были погружены на океанские суда в Алжире (1-я дивизия) и в Оране (45-я дивизия). Войска, высаживавшиеся на участке «Джосс», грузились в Бизерте и других тунисских портах непосредственно на десантные суда и сразу же направлялись через тунисский пролив к участкам высадки.

Союзники собрали в общей сложности более 3200 судов. К тому времени это было самым большим сосредоточением морских сил в период второй мировой войны. Почти 2000 судов должны были принять участие при высадке войск первого эшелона в южной части Сицилии.

Для прикрытия высадки от маловероятного удара надводных кораблей итальянского флота англичане сформировали из частей крупных кораблей своего средиземноморского флота две ударные группы. Первая группа, под названием «группа Н», сосредоточивалась в Ионическом море, в районе южнее каблука итальянского сапога. Эта группа не только прикрывала высадку десанта Монтгомери, осуществлявшуюся восточной оперативной группой военно-морских сил союзников, но за день до высадки должна была провести демонстративный маневр в направлении Греции, чтобы ввести противника в заблуждение относительно истинных намерений союзников.

В западной части Средиземного моря район высадки американских войск прикрывала от возможного нападения итальянского флота боевая «группа Z» эскадра английских линейных кораблей. Вначале на эту группу возлагалась задача не допустить подхода военно-морских сил противника к Сицилии со стороны Тирренского моря, а затем демонстрацией против западной части Сицилии попытаться отвлечь туда резервы противника с тем, чтобы ослабить его сопротивление на участке вторжения.

На второй день пребывания в море я стоял на мостике и наблюдал за экраном радиолокатора. На экране стали мелькать импульсы.

— По-видимому, конвой из Англии, — объяснил мне дежурный офицер, сверившись с картой.

1-я канадская дивизия отплыла из Англии в постоянной готовности к высадке с боем. Она покрыла расстояние в 5800 километров, чтобы присоединиться к английским войскам, высаживавшимся на участке 8-й армии Монтгомери.

Монтгомери при сосредоточении своих огромных сил испытал еще большие трудности, чем Паттон. Американские войска грузились только в трех портах Оране, Алжире и Бизерте. Порты же погрузки Монтгомери были разбросаны вдоль всего пути: Бенгази, Александрия, Порт-Саид, Хайфа и Бейрут. Готовясь к вторжению, войска Монтгомери проводили учебные высадки даже на побережье Красного моря.

Планом морских перевозок союзников предусматривалось, что конвои адмиралов Кирка и Холла, направлявшиеся на восток, а также канадская дивизия из Англии будут следовать вдоль побережья Северной Африки, затем пройдут Тунисский пролив, как будто направляясь обычным маршрутом на Мальту.

После поворота на юг за мысом Бон, чтобы создать у противника впечатление, что мы направляемся в Грецию или даже к Криту, наши корабли с наступлением темноты поворачивали на север и, минуя Мальту, подходили к побережью Сицилии.

К полудню 8 июля мы увидели развалины Бизерты, когда находились в самой узкой части Средиземного моря между Северной Африкой и Сицилией. Мы ожидали нападения германских истребителей с аэродромов в Сицилии, однако за весь день не было никаких признаков, что мы замечены. Я пришел к выводу, что противник, возможно, использует свою авиацию для нанесения массированного удара, когда мы подойдем к побережью.

Еще в море адмирал Кирк получил по радио сообщение о результатах последней разведки подводными лодками участка высадки 45-й дивизии. В сообщении указывалось, что десантные суда могут сесть на песчаные отмели, скрывавшиеся под водой.

— Однако раньше разведка доносила, — сказал я, — что мы можем рассчитывать на глубину по крайней мере в один метр в районе этих отмелей. Этой глубины вполне достаточно для беспрепятственного прохода пехотно-десантных судов. Если же мы посадим суда на мель, тогда, чтобы добраться до берега, нам не только придется пробираться в воде на расстояние сотни метров, но и преодолевать отдельные места, глубина воды в которых достигает полутора метров. Нам чертовски трудно придется при высадке.

Кирк внимательно изучил свои карты.

— Многого здесь не предложить, — заметил он, — но одну-то вещь мы можем сделать. Мы соберем все надувные десантные лодки и обеспечим ими первый эшелон. Если десантные суда застрянут на отмелях, солдаты догребут до берега на лодках.

Лодки, конечно, могли оказать помощь, но они не разрешали проблемы. Суда, застрявшие на отмелях, замедлили бы сосредоточение сил на побережье в первые критические часы высадки. В этот вечер я отправился спать, испытывая глубокое беспокойство.

Когда я проснулся утром 9 июля, «Анкон», водоизмещение которого составляло 10 тыс. тонн, сильно качался на волнах. Я поднялся на палубу и застал Кирка шагающим взад и вперед по мостику. На нем был надет черный непромокаемый плащ. К вечеру ветер достиг скорости 55 километров в час. Небольшие пехотно-десантные суда с тонкими бортами, шедшие бок о бок с «Анконом», трещали по всем швам, зарываясь носом в белые гребни огромных волн. Аэростаты заграждения бешено метались над судами из стороны в сторону, а когда тросы лопались, они один за другим исчезали из виду.

Огромная опасность высадки в такую бурную погоду вызывала у меня растущее беспокойство, однако я представлял себе, что осуществление вторжения зашло так далеко, что его нельзя было отменить даже под угрозой срыва. Хозяином положения стал План, и ничто уже не могло задержать его осуществление.

Когда закончился этот зловещий день и наступила ночь, конвои повернули на север, миновали Мальту и, подгоняемые ветром, направились к побережью Сицилии. Я стоял на мостике и под вой ветра в рангоуте со страхом ожидал с минуты на минуту радиограммы об отмене выброски воздушного десанта. Предельная скорость ветра для безопасной выброски парашютистов не должна превышать 32 километра. С наступлением темноты скорость ветра достигла 65 километров в час. Отмена выброски воздушного десанта, конечно, не обязательно обрекала на провал нашу операцию, однако в таком случае мы лишались одного из основных средств для отражения контратак противника. Меньше всего мы ожидали, что на Средиземном море разыграется шторм.

Незадолго до полуночи, как бы услышав наши молитвы, ветер внезапно стих и море успокоилось.

Хотя штормовая погода страшно перепугала нас, она помогла обеспечить внезапность высадки. Фашистские разведывательные самолеты не осмелились вылететь в такую погоду, а вражеские дивизии на побережье ослабили бдительность, полагая, что мы не рискнем выйти в море. Шторм даже устранил опасность посадки десантных судов на отмелях; большие волны поднимали наши суда над отмелями, и надувные десантные лодки Кирка так и не понадобились.

Причуды погоды, однако, дорого обошлись воздушно-десантным войскам. Четыре батальона 82-й воздушно-десантной дивизии общей численностью 2700 парашютистов должны были приземлиться в районе Джелы и занять высоты в глубине побережья, где высаживалась дивизия Терри Аллена. Вместо этого десантники оказались разбросанными на участке протяженностью 100 километров, то есть почти по всей длине участка вторжения армии. Больше недели после выброски потерявшие ориентировку парашютисты пробирались к своим войскам. Потери, однако, были главным образом только среди парашютистов; из 226 самолетов, участвовавших в выброске десанта, лишь шесть машин не вернулись на свои базы.

Ветер сбил самолеты «С-47» с курса задолго до последнего их разворота над Мальтой перед выходом в зону выброски десанта, однако такую большую рассредоточенность десанта нельзя отнести только за счет плохой погоды на Средиземном море. Часть вины следует возложить на командование транспортной авиации, поручившее выполнение такой сложной задачи недостаточно подготовленным экипажам самолетов «С-47». Им было приказано лететь ночью по сложному маршруту над водой, причем неопытные штурманы имели очень мало ориентиров для прокладки курса. Операция была настолько сложной, что даже сейчас генерал-лейтенант Метью Риджуэй, командовавший во время войны 82-й дивизией, утверждает, что в минувшую войну мы так и не научились выбрасывать воздушные десанты в соответствии с планом. Он считает, что это до некоторой степени объяснялось недостаточной совместной подготовкой экипажей транспортных самолетов и воздушно-десантных войск. Проблема совместной подготовки постоянно была слабым местом с момента организации первой воздушно-десантной дивизии. Эта проблема так и не была разрешена до конца войны.

Рассредоточение воздушного десанта на большой площади сыграло до известной степени положительную роль. Когда американские парашютисты оказались разбросанными на всем участке вторжения, противник растерялся, значительно преувеличив наши силы. Отдельные отряды парашютистов рыскали по деревням, уничтожали мосты и нарушали коммуникации противника. Позднее Паттон заявил, что, несмотря на неудачу, воздушный десант позволил нам перейти в наступление с захваченного плацдарма на двое суток раньше, чем мы планировали.

Высадка воздушного десанта на участке вторжения армии Монтгомери оказалась еще более неудачной. Англичане погрузили 1600 солдат 1-й воздушно-десантной дивизии на 133 планера. Только 12 планеров приземлились в районе намеченной цели — у моста через канал южнее Сиракуз. 47 планеров упало в море, а остальные сделали посадку в разных районах острова. К мосту прорвались 8 офицеров и 65 солдат, из которых к тому времени, когда к ним на помощь во второй половине дня после высадки подоспел авангард морского десанта Монтгомери, осталось только 4 офицера и 15 солдат. Этот взвод выдержал все атаки вражеского пехотного батальона, усиленного артиллерией и минометами.

Качка «Анкона» вызвала у меня небольшой приступ морской болезни, но я заставил себя поспать несколько часов и в полночь вернулся на мостик. К этому времени Кирк с замечательным искусством собрал свой многочисленный конвой в залив Джела, имевший полукруглую форму. Противник не обнаружил нас. Я старался не мешать Кирку, так как ничем не мог помочь. В течение первых нескольких часов вторжения, что бы ни случилось, я не имел возможности управлять войсками на берегу. До высадки на берег командиров дивизий и установления с ними связи нам ничего не оставалось делать, как только валяться на своих койках на борту «Анкона», вручив судьбу богу и Плану.

Над берегом, в глубине которого в результате нашей воздушной бомбардировки полыхали пожары, темноту внезапно прорезал луч прожектора. Луч скользнул по воде и исчез так же неожиданно, как и появился. Тысячи пальцев на всех кораблях ослабили нажим на спусковые крючки. Противник еще не заметил нас и, не имея радиолокационного оборудования, не мог обнаружить в темноте конвой. Еще раз луч прожектора нервно скользнул по заливу Джела. На мгновение «Анкон» казался полностью освещенным. Затем по непонятной причине свет померк и исчез.

Начало высадки было назначено на 2 часа 45 мин. утра сразу же после захода луны, когда прилив был максимальным. Наконец этот момент наступил, и корабли, как будто не в силах больше сдерживать дыхание, открыли огонь. Зарницы полыхнули в небе, и два огненных языка лениво поднялись над конвоем. При спуске их движение ускорилось, и они одновременно ослепительно вспыхнули. Через несколько секунд сильный грохот разрывов донесся до кораблей.

С рассветом на «Анкон» начали поступать отрывочные сообщения о начале высадки. 1-я дивизия высадилась точно в соответствии с планом. Однако большие волны на открытом участке побережья затруднили высадку 45-й дивизии. Везде войска встретили весьма слабое сопротивление, за исключением Джелы, где батальоны «Рейнджерс», отважно высадившиеся прямо на набережной, натолкнулись на небольшую группу итальянских танков. Когда рассвело и стало видно все побережье и пурпурные высоты в глубине, мы установили наблюдение за воздухом, ожидая появления авиации противника. Однако вместо германских самолетов над нами с пронзительным свистом пронеслось несколько толстокрылых «Спитфайров». Германская авиация отважилась появиться над побережьем значительно позднее. Однако и тогда немецкие истребители действовали попарно, быстро наносили удар и стремительно исчезали. Всего несколько дней назад германская авиация упустила благоприятную возможность нанести удар по нашим конвоям с войсками вторжения, когда они, как утки, растянулись по Тунисскому проливу. Теперь у побережья на рейде стояли тысячи судов, высаживавших десант, но противник по-прежнему воздерживался от решительного удара с воздуха. Либо немцы хотели нанести удар неожиданно, либо их положение было значительно хуже, чем мы предполагали. Только в ходе операции мы узнали, насколько эффективны были действия союзной авиации перед вторжением.

Высадку 1-й и 45-й дивизий поддерживала корабельная артиллерия, корректировка огня которой осуществлялась по радио. Группы управления огнем с переносными радиопередатчиками высадились не только вместе с первым эшелоном пехоты, но и были сброшены на парашютах совместно с воздушно-десантными подразделениями 82-й дивизии. Только на следующий день после высадки мы узнали, какую важную роль сыграла корабельная артиллерия в успехе операции. Если бы не было поддержки огнем с кораблей, противник мог сбросить 1-ю дивизию в море.

Организуя оборону побережья Сицилии, противник не мог сосредоточить на всем его протяжении достаточные силы. Ибо, как бы ни были мощны береговые укрепления, нападающий с моря может сосредоточить свои силы против любого выбранного им участка побережья для высадки десанта. Зная об этом, противник прикрыл побережье небольшими силами из состава третьесортных итальянских дивизий береговой обороны. Мы не рассчитывали на серьезное сопротивление и действительно не встретили никаких затруднений при высадке десанта. Реальная угроза ожидала нас в глубине острова, где противник сосредоточил в качестве резерва свои подвижные полевые дивизии. Перед фронтом 2-го корпуса находилась дивизия «Герман Геринг», готовая перейти в решительную контратаку.

Я считал нужным организовать руководство боем корпуса до перехода противника в контратаку. Утром на следующий день после высадки десанта я покинул флагманский корабль Кирка и на пехотно-десантном судне направился к побережью. Пересев с этого судна на проходивший мимо автомобиль-амфибию, мы взяли курс на Скоглитти. Штаб 2-го корпуса развернул свой первый командный пункт в тесном и сыром штабе карабинеров, оставленном противником. Замок, облюбованный нами под штаб по карте до выезда из Релизана, все еще находился в руках немцев. 2,5-тонный автомобиль-амфибия[16] с радиоустановкой, который мы хотели использовать в качестве подвижного узла связи, еще не прибыл в Скоглитти. Когда мы подъезжали к берегу с «Анкона», лейтенант-связист заметил брошенный у побережья при высадке джип с радиоустановкой. С помощью бульдозера мы вытащили джип из воды, прицепили его к грузовику и отбуксировали в Скоглитти, где лейтенант принялся за ремонт радиостанции.

Западнее, в секторе 1-й дивизии, я слышал орудийную канонаду, слишком сильную и беспрерывную, чтобы ее можно было объяснить развивавшимся по плану наступлением.

— Сколько времени вам потребуется на ремонт, чтобы наладить связь с 1-й дивизией? — спросил я лейтенанта связи.

— Час или около этого, сэр, а может быть, и больше. Мне нужно поискать в Скоглитти паяльник.

— Билл, — сказал я Кину, — я проеду к Терри Аллену. Уж очень там шумно. Может быть, он попал в беду.

— Но, возможно, вам не удастся пробраться по побережью, не лучше ли ехать на катере?

— Спасибо, — сказал я, — подхвачу где-нибудь на берегу автомобиль-амфибию.

Утром после высадки на берегу обычно наблюдается неприглядная картина. Наша высадка не была исключением. Более 200 десантных судов застряло на отмелях, не дойдя до берега. Бульдозеры, взрывая мягкий песок, оттаскивали волокуши с грузом подальше от воды за поросшие травой дюны, где грузы складывались в кучь. Более 700 автомобилей-амфибий сновали между кораблями и берегом, перевозя грузы. Везде на протяжении 25-километровой линии побережья до Джелы на песке валялись спасательные пояса, брошенные солдатами после высадки. В глубине побережья расчеты зенитных орудий закапывались в землю, ожидая вражеской бомбардировки ночью.

Около Джелы 1-я дивизия вела бой не на жизнь, а на смерть с танками противника, почти прорвавшимися к берегу.

За три месяца до этого (23 апреля) Паттон убедил Эйзенхауэра послать в Сицилию вместо 36-й побывавшую в боях 1-ю дивизию. Возможно, этим он спас 2-й корпус от крупного поражения. Как мы и ожидали, наиболее боеспособная танковая дивизия «Герман Геринг» перешла в контратаку вдоль дороги на Джелу, пытаясь сбросить дивизию Аллена в море. Я сомневаюсь, чтобы какая-нибудь другая американская дивизия смогла остановить танки и не дать им прорваться к побережью. Только своенравная 1-я дивизия со своим не менее своенравным командиром была достаточно тверда и опытна, чтобы отбить танковую атаку. Менее опытная дивизия могла легко впасть в панику и серьезно повлиять на успех высадки.

Усталый как собака Терри Аллен ждал меня на своем временном командном пункте недалеко от берега. Его глаза были красны от бессонницы, а волосы растрепаны. Дивизия все еще отбивалась от сильной контратаки противника.

— Как у вас, все в порядке, Терри? — спросил я.

— Думаю, что да, — ответил он, — но они чертовски жмут на нас.

Он коротко рассказал мне, как началась контратака противника.

11 июля в 6 час. 40 мин. утра Рузвельт сообщил по телефону из 26-го полка, что немецкие танки прорвались на этом участке и движутся к берегу: «Нам будет чертовски трудно задержать их, — сказал он, — если мы не получим противотанковые средства».

Артиллерия и противотанковые пушки Аллена все еще выгружались на берег с десантных судов. Даже противотанковые батареи пехотных полков еще не были приведены в боевую готовность. Тем временем немецкие танки уже смяли пехоту 1-й дивизии, имевшую только стрелковое оружие. Поступили сведения, что 20 танков «Т-4» двигаются по дороге на Джелу, где побережье было завалено грузами. Еще 40 танков прорвали фронт Аллена и устремились к Джеле. Если бы эти танковые колонны соединились и вышли к морю, пехота Аллена была бы отрезана и весь плацдарм оказался бы под угрозой.

Аллен отчаянно нуждался в артиллерии, чтобы остановить танки противника. Он приказал установить все орудия дивизии и вести огонь по вражеским танкам прямой наводкой. Грузовики помчались к берегу, где подхватывали на буксир орудия сразу, как только они выгружались с десантных судов. В то же время группы управления огнем вызвали огонь корабельной артиллерии. Хотя немецкие танки прошли через боевые порядки пехоты Аллена, она не отошла назад. Сидевшие в окопах солдаты пропустили танки и подготовились отбить гренадеров, двигавшихся за танками. К счастью, использование всей артиллерии помогло войскам сдержать натиск танков, и они были остановлены на ровной местности у Джелы. Из 60 танков, участвовавших в контратаке, более половины было уничтожено.

Позднее в этот же день противник возобновил контратаку, правда, меньшим числом танков. Однако, когда корабельная артиллерия залп за залпом начала выводить из строя танки, немецкие командиры пришли к благоразумному выводу, что их 26-тонные танки «Т-4» не могут соревноваться с артиллерией крейсеров. Противник повернул назад и укрылся за высоты, где корабельная артиллерия не могла его достать. Однако Аллен был на волосок от гибели: танки подошли на расстояние 2000 метров от берега, прежде чем повернули назад. На других участках союзные войска только в отдельных местах встретили сопротивление со стороны деморализованных итальянских частей береговой обороны и понесли весьма незначительные потери. Дивизии береговой обороны противника рассыпались в горах, и вскоре в наши лагеря начали поступать пленные, предпочитавшие искать убежище в американской армии, чем воевать вместе со своими германскими союзниками. После высадки нам оставалось только закрепиться на плацдармах и развивать дальнейший успех.

В этот же день, когда мы возвращались на автомобиле-амфибии в Скоглитти, нас окликнул солдат в непомерно большой каске.

— Берегитесь, генерал, — сказал он, — в городе спрятался немецкий снайпер.

— Спасибо, сынок, — ответил я.

С карабином под мышкой я вышел на городскую площадь. Там было собрано несколько сотен итальянских пленных. Они стояли лицом к стене под охраной военной полиции. Вокруг площади дюжина солдат находилась в подъездах домов, внимательно наблюдая за окнами в ожидании, когда снайпер обнаружит себя выстрелом.

Я подошел к капитану, руководившему обыском пленных, и передал свой карабин Хансену. Он случайно спустил предохранитель и нажал на спусковой крючок. Над моей головой раздался выстрел. Кто-то крикнул: — Снайпер! — и солдаты бросились на землю.

Хансен поразился вызванному им смятению.

— Друг, — сказал я, — будьте, пожалуйста, осторожнее с этой проклятой штукой.

Прибыл автомобиль-амфибия с рацией; Кин ожидал меня на командном пункте корпуса с телеграммой из штаба армии. [153

— Риджуэй подбросит сегодня ночью еще один полк по воздуху, — сказал он, протягивая мне написанную карандашом радиограмму:

«Поставьте в известность все части, особенно зенитную артиллерию, что парашютисты 82-й дивизии будут сброшены в ночь с 11 на 12 июля около 23 час. 30 мин. на аэродром Фарелло».

— Это тот самый аэродром западнее Джелы?

Кин кивнул головой.

— Все знают?

Кин еще раз кивнул головой: — Мы дали указания зенитчикам поставить в известность все свои подразделения на побережье.

В начале июня Эйзенхауэр одобрил план накопления сил Паттона на побережье путем переброски двух оставшихся полков 82-й дивизии в Сицилию по воздуху. Предполагали выбросить их за линией фронта. В распоряжении Джорджа оказались бы все три полка 82-й дивизии, которые использовались бы в качестве пехоты в первые несколько дней после десантирования. Однако после создания надежного плацдарма и устранения опасности контратаки войска Риджуэя предполагалось направить в резерв. Подготовка парашютистов обходится слишком дорого, чтобы использовать их в качестве обычной пехоты, если, конечно, крайние обстоятельства не вынудят к этому.

Риджуэй был обеспокоен перспективой переброски своих войск по воздуху ночью над зенитной артиллерией флота и обратился с просьбой гарантировать безопасность полета самолетов через район якорной стоянки флота. Английский советник при Эйзенхауэре по вопросам воздушно-десантных операций ответил, что флот не может ничего обещать. Конечно, можно было предотвратить открытие огня корабельной зенитной артиллерией, однако гарантировать безопасность от огня зенитных средств на торговых и других судах было значительно труднее. Будут приняты все меры предосторожности, сказал он, однако нельзя дать воздушно-десантным войскам полной гарантии.

Уклончивый ответ обеспокоил Риджуэя, и 22 июня он вновь повторил просьбу о гарантиях безопасности, на этот раз в присутствии Айка. Командование флота, однако, продолжало настаивать, что оно не может дать никаких гарантий.

Риджуэй не хотел рисковать ночной выброской десанта без достаточной гарантии их безопасности и поспешил в штаб Паттона с ультимативным требованием.

Если он не получит гарантий, что самолеты с воздушно-десантными войсками не подвергнутся обстрелу своей артиллерии, то он вообще возражает против выброски второго эшелона своей дивизии. Паттону не хотелось лишаться поддержки парашютистов, поэтому его штаб связался с флотом и добился соответствующих заверений. Зенитная артиллерия не будет открывать огня в заранее согласованной полосе, в которой проследуют самолеты с десантниками.

Получив эти заверения, Риджуэй согласился с планом выброски второго эшелона своей дивизии.

Первоначально предполагалось, что парашютисты будут брошены с наступлением темноты 10 июля, то есть в день высадки морского десанта. Но так как выброска воздушного десанта накануне была неудачной, выброска второго эшелона была отложена на сутки.

Вечером 11 июля на тунисских аэродромах 2000 парашютистов 82-й дивизии заняли места в 144 самолетах «С-47». Они должны были выброситься в районе аэродрома Фарелло на участке 1-й дивизии. У парашютистов не было особых оснований для беспокойства, кроме обычных опасностей полета в строю ночью и риска сбиться с курса. Что касается летчиков, то для них оснований для беспокойства было более чем достаточно: самолеты следовали по тому же зигзагообразному курсу, который причинил им столько хлопот две ночи тому назад. Более того, район выброски десанта примыкал к 60-километровому участку побережья, плотно насыщенному зенитными пушками. Но зенитной артиллерии на кораблях и на суше был отдан приказ огня не открывать. Самолеты «С-47» должны были идти над побережьем на небольшой высоте — 200 метров.

В этот вечер, вскоре после наступления темноты, германская авиация снова совершила налет. Из мрачного помещения штаба карабинеров мы видели в небе вспышки разрывов зенитных снарядов. Едва противник сбросил бомбы и затихли зенитные орудия, как послышался звук моторов первого эшелона транспортных самолетов, следовавших на небольшой высоте над заливом и поворачивавших к району выброски десанта.

Стояла безоблачная средиземноморская ночь, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Лунный свет мерцал в волнах, а корабли неподвижно стояли в заливе после суматохи, вызванной налетом германской авиации. Первые транспортные самолеты миновали побережье точно в установленное время, и шум их моторов затих в направлении Джелы.

Внезапно в напряженной тишине прозвучал одинокий выстрел зенитного орудия. Пока я беспомощно смотрел из Скоглитти, небо над нами вспыхнуло от разрывов зенитных снарядов. Вскоре осколки забарабанили по черепичной крыше нашего здания.

Как стая вспугнутых перепелок, строй самолетов рассыпался в разные стороны. Пилоты старались спасти свои машины. В затемненных кабинах вспыхнул свет, и десантники начали выбрасываться из машин. Некоторые приземлились в районе расположения наших дивизий. Их принимали за немцев и открывали по ним огонь, пока они еще раскачивались на стропах парашютов.

Из 144 самолетов, участвовавших в выброске воздушного десанта, не вернулось 23 машины. Половина уцелевших самолетов, получивших повреждения в результате зенитного огня, едва дотянула до Туниса. Утром перед нашим взором открылась печальная картина: из воды торчали останки сбитых самолетов. Парашютисты потеряли свыше 20 процентов своего состава.

Хотя я считал основным виновником трагедии флот ввиду отсутствия дисциплины огня, но не забывал, что зенитные орудия на берегу также включились в стрельбу. Кто открыл огонь первым и устроил побоище — корабельные или сухопутные зенитчики, — так и не удалось установить. Однако моряки были уже хорошо известны той легкостью, с какой они нажимали на спусковой крючок. Это выявилось в первый же день высадки, когда корабли неоднократно подвергали обстрелу союзные самолеты. Флот даже умудрился обстрелять своего собственного корректировщика огня.

Позднее зенитчики утверждали, что немецкие самолеты повернули назад и пристроились в хвост наших транспортных самолетов для повторной неожиданной атаки наших кораблей. Хотя этому сообщению многие поверили, оно никогда не было ни подтверждено, ни опровергнуто.

Нервозность флота была позднее «объяснена» офицером из штаба адмирала Каннингхэма.

— Имейте в виду, господа, — заявил он, обращаясь к офицерам штаба воздушно-десантных войск, — что до сих пор каждый самолет, который появлялся над нашими кораблями в Средиземном море, был вражеским. И хотя флот сейчас переживает переходный период, все еще чрезвычайно трудно убедить легких на нажим спускового крючка молодчиков, что вполне реальна такая вещь, как появление в воздухе над нашими кораблями своих самолетов.

В результате этой трагедии в Сицилии командование военно-воздушных сил с горечью констатировало, что единственный способ избежать обстрела корабельной зенитной артиллерией своих самолетов заключается в том, чтобы держаться от кораблей как можно дальше. В дальнейшем при организации воздушно-десантных операций мы старательно обходили наш флот.

Сицилийская кампания состояла из нескольких отдельных этапов, первым из которых являлась высадка союзников на побережье острова и последним завершающим этапом — захват порта противника — Мессины, через который эвакуировались его войска на Апеннинский полуостров. Перед вторжением в Сицилию планировалась только высадка десанта на побережье. Дальнейшее руководство операциями должно было осуществляться группой армий Александера.

После закрепления на плацдарме 2-й корпус должен был двинуться в глубь острова и занять три стратегических аэродрома противника, находившиеся в полосе наступления корпуса (схема 12). Затем корпус продолжал наступать до выхода на шоссе Виццини — Кальтаджироне, идущее параллельно берегу залива на удалении приблизительно 40 километров. Эта дорога была «желтой линией» (рубежом), до которой должны были продвинуться наши войска.

Оседлав эту дорогу, 2-й корпус создавал прочные позиции для развития наступления на север. Дорога Виццини — Кальтаджироне представляла собой одну из важных магистралей, которая тянулась от побережья Сицилии в центральную часть острова, к укрепленному узлу дорог у Энны. Эта дорога являлась также основным путем подхода к узлу дорог из юго-восточной части острова, где мы высадились. Впоследствии я узнал, что этот факт не ускользнул от внимания генерала Монтгомери с его обостренным чутьем тактического маневра.

Во второй половине дня 11 июля 45-я дивизия заняла первый из трех намеченных аэродромов в районе Комизо. На аэродроме было захвачено 25 самолетов противника, причем вокруг аэродрома валялись остатки более ста самолетов. Я быстро направил дивизион зенитной артиллерии в Комизо для прикрытия аэродрома от атак вражеской авиации, пока велись работы по переоборудованию его в американскую воздушную базу.

Первым после захвата аэродрома на поле приземлился двухмоторный средний германский бомбардировщик «Ю-88». Когда самолет выпустил шасси и стал заходить на посадку, наши зенитчики открыли огонь и промахнулись. Подрулив к стоянке, пилот выскочил из кабины, грозя кулаком орудийному расчету. Только тогда он узнал, что аэродром занят. Затем появились два «Мессершмита», наши зенитчики не стали открывать огонь и захватили в плен еще двух летчиков. Наконец над полем пролетел на бреющем полете с разведывательной целью «Спитфайр». На этот раз сбитые с толку зенитчики обстреляли свой самолет.

На следующее утро на аэродром должна была перебазироваться эскадрилья «Спитфайров». Опасаясь, что «Спитфайры» могли подвергнуться обстрелу, я послал Хансена в Комизо к командиру зенитного дивизиона.

— Скажи ему, — сказал я Хансену совершенно серьезно, — что если хоть одно орудие откроет огонь при подходе «Спитфайров», он может убираться через горы в Мессину.

* * *

14 июля мы подошли на расстояние действительного артиллерийского огня к дороге Виццини — Кальтаджироне, открывавшей нам путь к Энне. В этот день Паттон вызвал меня в штаб 7-й армии в город Джела. Дорога была забита потоком встречных машин с побережья, мимо нас прошла колонна медицинских сестер. Их лица были грязны и потны. Я застал Паттона в облаке табачного дыма.

Он стоял вместе с начальником оперативного отдела, склонившись над картой.

— Мы получили директиву из штаба группы армий, Брэд. Монти будет наступать по дороге Виццини — Кальтаджироне с целью обойти Катанию и гору Этна с запада через Энну. Поэтому вам придется отвести 45-ю дивизию к западу от дороги.

Я свистнул:

— Это создаст нам чертовские затруднения. Я рассчитывал на эту дорогу. Если лишаете нас права ею пользоваться, наше наступление сильно замедлится.

Первоначально спорная дорога находилась в нашей полосе. Поэтому я хотел ее использовать для наступления к узлу дорог в районе Энны. Однако Монти, по-видимому, пришел к такому же выводу.

— Хорошо, можно ли по крайней мере использовать дорогу для переброски дивизии Миддлтона на левый фланг Терри Аллена? — спросил я Паттона. — Легче перебросить на левый фланг дивизию Миддлтона, чем отодвигать к западу обе дивизии. В этом случае Терри, возможно, сумеет продолжать наступление, не снижая темпа. Мне бы не хотелось, чтобы противник успел закрепиться.

— К сожалению, Брэд, — ответил Паттон, — вы должны освободить дорогу немедленно. Монти ждать не хочет.

— Но для нас создается тяжелое положение. Дивизия Миддлтона находится всего в тысяче метров от дороги. Если я не смогу использовать дорогу для переброски этой дивизии на левый фланг Аллена, тогда мне придется оттянуть 45-ю дивизию до самого побережья и вывести ее на новый участок через тылы войск Терри (схема 14).

Это вызвало бы не только перенапряжение транспорта, необходимого для снабжения войск боеприпасами и горючим. Это означало также, что мы должны будем на несколько дней прекратить наступление на фронте 2-го корпуса. Противник отступал в беспорядке, мне не хотелось давать ему передышки.

Прочитав директиву Александера, я с мрачным видом вернул ее Паттону. Монтгомери должен был продвигаться на Мессину по двум расходящимся дорогам. Первая дорога шла вдоль восточного побережья острова через болота, Катанию и узкий проход между горой Этна и морем. Вторая дорога проходила через узел дорог в районе Энны, огибала Этну севернее и выходила к Мессине. Эта дорога давала возможность Монти обойти болота и избежать возможных заторов на прибрежной дороге. Однако для захвата узла дорог в районе Энны он нуждался в спорной дороге, идущей через Виццини.

Из директивы Александера вытекало, что наступать на Мессину будут англичане, а действия американских войск Паттона ограничивались западной частью острова. Немцы, опасаясь попасть здесь в ловушку, уже начали отступление к востоку. Противник, по-видимому, собирался сосредоточить свои войска в узкой горловине у Мессины, где местность давала ему возможность задержать численно превосходившие силы союзников. Имея за своей спиной порт, через который можно было эвакуироваться в любое время, немцы могли заставить союзников дорого заплатить за каждый шаг.

Всего к Мессине шли четыре дороги, из них только две подходили непосредственно к этому порту (схема 12). Одна проходила через Катанию на восточном побережье Сицилии, а другая — вдоль северного побережья. Другие две дороги являлись внутренними и шли от узла дорог около Энны. Эти дороги были отдалены друг от друга на 15 километров, причем южная дорога огибала гору Этна с запада, а северная шла параллельно первой через Никозию и Тройну. Последняя дорога находилась всего лишь в 25 километрах от приморской дороги, идущей вдоль северного побережья. Обе внутренние дороги соединялись вместе в Рандаццо на северо-западном склоне Этны. Отсюда одна дорога ответвлялась к шоссе, идущему из Катании, а другая шла на север. Хотя дорожная сеть была невелика, однако ее было достаточно для двух союзных армий, наступавших на Мессину. Если бы Монтгомери ограничил свой обходный маневр использованием южной внутренней дороги, он мог окружить как Катанию, так и гору Этну. Это дало бы возможность 7-й армии наступать на Мессину по двум направлениям: по внутренней дороге через Никозию и по северной приморской дороге. Я надеялся, что Александер примет именно такой план.

Когда у меня отняли дорогу, идущую через Виццини, ничего не оставалось делать, как посадить на грузовики личный состав 45-й дивизии, возвратиться на побережье и оттуда перебросить дивизию Миддлтона на левый фланг 1-й дивизии Аллена. Я был уверен, что Александер не знал, в какое затруднительное положение поставила его директива наш корпус. Из-за того, что в наше распоряжение не была предоставлена дорога через Виццини хотя бы на одни сутки, нам пришлось с большим трудом перебросить свои войска с одного участка фронта на другой.

Несколько недель спустя, уже после окончания кампании в Сицилии, Паттон навестил Монти на его командном пункте. Во время разговора Джордж пожаловался ему на несправедливую директиву группы армий Александера, лишившую нас дороги Виццини — Кальтаджироне. Монти посмотрел на него с улыбкой.

— Джордж, — сказал он, — позвольте мне дать вам совет. Если вы получаете приказ от группы армий, который вам не нравится, не выполняйте его. Я именно так и поступаю.

Монтгомери, конечно, шутил. Он сам был хорошим, хотя иногда и упрямым солдатом. Он выполнял полученные приказы, хотя порой казалось, что он обходил их, в то же время тщательно скрывая это. Совет Монтгомери Паттону, по существу, отражал обычную точку зрения британского командования, которую иногда трудно понять американскому солдату. В отличие от армии Соединенных Штатов, где требуется безусловное выполнение приказа, англичане рассматривают приказ как базу для дискуссии. Если возникнут разногласия, они принимаются во внимание, и в результате приказ может быть изменен. В американской армии, наоборот, мы стараемся предварительно выяснить все соображения, прежде чем отдавать приказ. После отдачи приказа его никто не может изменить, кроме командира, отдавшего его.

Если бы я знал об этой особенности англичан, я бы наверняка обратился к Паттону с просьбой опротестовать решение группы армий в отношении дороги.

Пока мы занимались переброской 45-й дивизии, Паттон создал временный корпус под командованием генерала Кейса для очистки от противника западной части острова. В состав этого наспех сформированного соединения Паттон включил 3-ю пехотную и 2-ю бронетанковую дивизии, два воздушно-десантных полка Риджуэя и два батальона «Рейнджерс».

Батальоны «Рейнджерс» впервые появились во время операции «Торч» и вскоре заслужили выдающуюся репутацию на тунисском фронте. В эти батальоны вербовались добровольцы, которых не пугали дополнительные трудности, возлагаемые на них нарукавной нашивкой у плеча с надписью «Rangers». Батальоны «Рейнджерс» стали такими же кадровыми частями американской армии, как и любые другие части.

1-й батальон «Рейнджерс» был организован летом 1942 г. майором Уильямом Дэрби. До этого его командир 31-летний майор служил в форте Смит в штате Арканзас. Находясь на должности адъютанта командира 34-й пехотной дивизии в Ирландии, Дэрби пришел к выводу, что нужно создать легкие диверсионно-разведывательные батальоны, способные выполнять задачи, которые не под силу обычному пехотному батальону. Первая группа добровольцев была создана по образцу английских «Коммандос». Дэрби так беспощадно обучал своих людей в незащищенном от ветра учебном лагере в Шотландии, что вскоре они стали умолять, чтобы их отправили на фронт и избавили от изнурительных учебных тренировок.

При отборе добровольцев в батальоны «Рейнджерс» прежде всего обращалось внимание на их общее развитие и наклонности, а также на ловкость и выносливость. В результате такого отбора солдаты «Рейнджерс» к концу войны приобрели такие боевые качества, что, на мой взгляд, не было ни одной задачи, которую они не сумели бы выполнить.

Во время штурма Джелы итальянские танки контратаковали батальоны «Рейнджерс» на улицах города. Дэрби, теперь подполковник, возглавлявший руководство обоими батальонами «Рейнджерс», помчался на своем джипе на побережье. Там он забрал и погрузил в джип 37-миллиметровую противотанковую пушку и поспешил обратно в город. С этой импровизированной «самоходной установкой» он вступил в бой с итальянскими танками. Вскоре было подбито несколько танков, а остальные в панике отступили. За этот подвиг Дэрби наградили крестом «За отличную службу», а подобных подвигов, достойных быть отмеченными наградой, он совершил много.

Когда командование 45-й дивизии обратилось ко мне с просьбой назначить нового командира полка взамен смещенного, я попросил Паттона назначить Дэрби. Этим самым он получал возможность повышения в звании и завидную должность командира полка.

Джордж не стал принимать самостоятельного решения о переводе Дэрби в 45-ю дивизию, наоборот, он предоставил Дэрби возможность самому решить этот вопрос.

— Следовательно, генерал, я могу выбирать? — спросил плешивый Дэрби, улыбаясь. — Однако я не привык выбирать в армии.

— Принимайте полк, и утром я произведу вас в полковники — сказал Паттон, но я не хочу принуждать вас. В армии имеется тысяча полковников, каждый из них с радостью воспользовался бы этой возможностью.

Дэрби сначала взглянул на меня, а затем на Паттона. — Спасибо, генерал, ответил он, — но я предпочитаю остаться с моими ребятами.

16 июля, через два дня после получения приказа об освобождении дороги через Виццини для войск Монтгомери, Паттон получил из группы армий новую директиву. Директива подтвердила мои прежние подозрения: на Мессину должны были наступать только войска Монтгомери. Это означало, что остров делился на две части: английскую и американскую. Паттон направлял свои усилия против западной части, где сопротивление было незначительным, а на долю 8-й армии Монтгомери выпала задача отбросить немцев за Мессинский пролив.

Паттону надлежало создать надежную базу в центральной части острова, где находились Кальтаниссетта и Энна. Отсюда 2-й корпус должен был продвигаться двумя колоннами: первая колонна двигалась на север, в направлении прибрежной дороги, а вторая — на северо-запад, к Палермо. Временно созданный корпус Кейса наступал со своего плацдарма в Ликате в северном и западном направлениях.

Если с точки зрения занимаемой территории миссия Паттона выглядела более внушительной, то перед Монтгомери стояла весьма трудная задача, так как в результате развала итальянских дивизий и отступления немцев из западной части острова в ее восточной части оказались сосредоточенными все войска противника.

Для Паттона, преисполненного наступательного духа и готового преследовать противника вплоть до Мессины, ограничение деятельности только западной половиной острова было жесточайшим разочарованием. Конечно, захват Палермо был важен для обеспечения снабжения 7-й армии, однако, за исключением этого единственного порта, других объектов в западной части острова не было. Понятно, что в захвате необороняемых высот, пленении послушных крестьян и павших духом итальянских солдат не было ничего героического.

На следующий день командование 15-й группы армий приказало Паттону продолжать наступление на север и перерезать прибрежную дорогу от Палермо к Мессине.

— А затем, — добавил офицер из штаба Паттона, — мы можем спокойно сесть на чемоданы и ждать, когда Монти закончит проклятую волну.

Однако это оказалось не так просто. 8-я армия вела тяжелые бои на равнине у Катании.

К полуночи 16 июля 45-я дивизия освободила дорогу Виццини — Кальтаджироне и, совершив марш кружным путем, заняла позиции левее дивизии Аллена. На рассвете следующего дня Миддлтон сразу же перешел в наступление.

В течение шести суток 45-я дивизия без отдыха наступала в центральной части острова. Это был один из самых упорных и длительных боев за все время войны на Средиземном море. Миддлтон имел в своем распоряжении только одну дорогу, ведущую на север. Вводя в бой свои полки поочередно, он смог продолжать безостановочное наступление днем и ночью.

Даже противник, постоянно находившийся под сильным нажимом, не мог скрыть своего восхищения изнурявшим его темпом наступления войск Миддлтона. Диксон доставил мне письмо, найденное у убитого немца. Оно было адресовано его брату на русском фронте.

«Эти удивительные американцы, — говорилось в письме, — ведут бой и днем и ночью, не прекращая огня».

Однажды, когда я ехал с командного пункта корпуса в Пьетраперции (я прозвал это город Петер Пайпер) в 45-ю дивизию, я взял в машину стоявшего на дороге солдата, направлявшегося на фронт. Он был из 82-й воздушно-десантной дивизии.

— Куда вы направляетесь? — спросил я.

— В мою часть, сэр.

— Но 82-я дивизия находится на другом конце острова.

— Да, сэр, — ответил он, — но я приземлился в расположении 45-й дивизии и решил остаться в ней.

Я невольно улыбнулся.

— Откуда вы сейчас едете?

— Из госпиталя, сэр. Я сбежал самовольно, не желая подвергаться длинной процедуре медицинского освидетельствования. Иначе я никогда не вернулся бы в свою часть.

— Ранены?

— Так, царапина. В госпитале подлечили.

— Знаете ли вы, что 82-я дивизия, вероятно, сообщила о вас как о пропавшем без вести, когда вы не явились после прыжка в район сбора. Может быть, ваши родные теперь беспокоятся о вас?

Он пожал плечами.

— Сообщите мне вашу фамилию, — сказал я, — и я дам указание, чтобы вас исключили из списка пропавших без вести.

Я передал сведения о нем в отдел личного состава корпуса.

За неделю после вторжения 7-я армия Паттона взяла в плен 22 тыс. человек, из них четверть составляли уроженцы Сицилии, мобилизованные в итальянскую армию. Охранять и размещать эту огромную массу голодных людей с каждым днем становилось все труднее. Предполагалось эвакуировать их морем в лагери в Северной Африке, а оттуда в Соединенные Штаты. Такая перспектива вовсе не повергала военнопленных в уныние.

На склонах холмов Сицилии к этому времени уже созревали посевы, но для уборки не хватало рабочих рук. Из деревень давно забрали, всех, за исключением стариков, старух и детей. Мы направляли военнопленных сицилийцев в лагеря и тем самым лишали их семьи рабочей силы для уборки урожая. Не собрав урожай, население Сицилии, возможно, оказалось бы на иждивении Соединенных Штатов. Это наложило бы дополнительное бремя на торговый флот союзников. Доводить дело до этого было бессмысленно.

На третью ночь после высадки Диксон доложил, что вблизи командного пункта корпуса был задержан итальянский солдат в гражданской одежде.

— Надеюсь, не шпион?

— Нет, сэр. На него он не похож. Просто бедный крестьянин и перепуган до смерти. Он сказал нам, что был в отпуске в деревне, когда пришли американцы, и хочет остаться дома.

— Мы не имеем права винить его за это, — сказал я.

— Конечно, нет, вероятно, тысячи солдат были бы рады поменяться с ним местами. Им наплевать на войну. Они хотели бы поскорее вернуться домой и приняться за работу.

— Тогда зачем мы их держим в лагерях?

— Убейте меня, генерал, если я знаю зачем.

— Монк, представьте себе, что произойдет, если мы распустим слух, что каждый сицилийский солдат, если он дезертирует, может вернуться домой. Тогда нам незачем будет брать их в плен.

— Я немедленно займусь этим, сэр. Мы можем распустить слух через местных жителей. Посмотрим, как он быстро распространится по виноградникам.

Я сообщил об этом 7-й армии, но когда вышестоящий штаб узнал, он отказался одобрить наш план. Но к этому времени было уже поздно положить конец растущей волне дезертиров, поверивших слухам. Когда 18 июля мы ворвались в Кальтаниссетту, Монк Диксон отправился к местному епископу с просьбой оказать нам помощь. Вскоре все узнали о нашем предложении, и тысячи измученных сицилийцев вышли из своих убежищ. Наши дружественные действия привели к тому, что сицилийцы стали нас радушно приглашать в свои дома.

Наконец вышестоящие инстанции согласились с нашими предложениями об освобождении военнопленных, и 28 июля нам было официально разрешено освободить на честное слов взятых в плен уроженцев Сицилии. Из 122 тыс. взятых в плен американской армией 33 тыс. были сицилийцами, отпущенными на честное слово в свои города и деревни. В каждом городе, куда мы вступали, со стен соскребали фашистские лозунги, на плакатах замазывали лицо Муссолини. Разъяренные толпы громили помещения фашистской партии, изгоняли функционеров из города и сжигали архивы.

* * *

В голове колонны войск Монтгомери, наступавших в центре горловины у Мессины, находилась 1-я канадская дивизия 30-го английского корпуса генерала Оливера Лиса. Сухощавые, загорелые канадцы в трусах цвета хаки и в плоских стальных касках должны были захватить город-крепость Энну.

К югу от Энны войска Лиса наткнулись на немцев, засевших в горах и оборонявших укрепленный город. Атака на город была отбита, тогда Лис попытался обойти Энну справа по проселочной дороге. Поскольку основные дороги из Энны шли в мой ничем не прикрытый тыл, где находились полевые склады, я не мог остаться равнодушным к тому, что своим маневром Лис обнажил мой правый фланг. Я не хотел подвергать себя риску позволить противнику совершить рейд в мой тыл и поэтому написал Лису:

«Я только что узнал, что вы решили обойти Энну справа, оставив мой фланг открытым. Поэтому мы переходим в наступление на Энну, хотя город находится в вашей полосе. Я считаю, что мы имеем право использовать для этой цели любую дорогу в вашей полосе».

Лис ответил так быстро и с такими извинениями, что я пожалел о резком тоне моего письма. Лис полагал, что его штаб информировал меня о намерениях англичан. Он разрешил мне использовать любую дорогу, которая могла потребоваться для наступления. Больше того, чтобы убедить нас, что никто не собирался обижать американцев, Лис вместе с письмом прислал нам две бутылки шотландского виски. Когда через несколько дней Лис навестил нас в роскошном дворце в Кальтаниссетте, мы отплатили ему, подав чай в фарфоровых чашках с изображением герба Савойской династии.

Рано утром два полка 1-й дивизии пошли на штурм Энны с юга и запада. Немцы, опасаясь оказаться в окружении в этой горной крепости, отошли к северу. К 9 часам утра наши войска вступили в древний город, окруженный стенами.

«Неплохо, — комментировал Диксон — совсем неплохо. Сарацины осаждали Энну 20 лет. Нашим ребятам потребовалось всего пять часов, чтобы захватить город».

Вечером Би-би-си сообщила, что английские войска, осуществляя замечательное наступление на север, взяли Энну.

10. Прибрежная дорога к Мессине

Мы продвигались с боями через центральную часть острова к северному побережью. Между тем 8-я армия Монтгомери была остановлена противником перед Катанией на дороге к Мессине. Там, в знойных малярийных болотах, тянущихся от гор до побережья, путь войскам Монтгомери преградили танки дивизии «Герман Геринг», старавшиеся не допустить англичан к аэродромам в районе Гербини. Монтгомери не мог преодолеть сопротивление противника на прибрежной дороге, поэтому он перебросил часть своих сил на участок Оливера Лиса для проведения обходного маневра через центральную часть острова.

17 июля Паттон отправился к Александеру с предложением о совместном использовании американской 7-й и английской 8-й армий против Мессины. Мы все после передачи дороги Виццини — Кальтад-жироне в распоряжение Монтгомери разделяли мнение Паттона, которое коротко сводилось к следующему: на направлении против Мессины пространства достаточно для действий обеих союзных армий. Четыре дороги к Мессине можно было легко распределить между двумя параллельными направлениями, выделив в распоряжение каждой армии по две дороги. Для прорыва оборонительной полосы противника на этом узком участке требовалась ударная мощь обеих армий. Одному Монтгомери такая задача была явно не под силу.

Визит Паттона в штаб группы армий оказался как нельзя кстати. Утром 18 июля, несмотря на выброску воздушного десанта и высадку войск с моря, провалилось последнее генеральное наступление Монтгомери с целью прорвать фронт противника у Катании. Монтгомери не хотел больше терять время и силы на фронте, который стабилизовался и перебросил войска на участок Лиса для наступления в центральной части острова.

К этому времени Александер начал понимать, что Монтгомери взял на себя непосильную задачу, пытаясь наступать на Мессину. Телеграмма от 20 июля подтвердила изменение точки зрения Александера. 7-я армия должна была повернуть на восток и наступать совместно с 8-й армией Монтгомери на Мессину. Обе армии теперь наступали на мессинский перешеек, имеющий важное стратегическое значение, с двух направлений — Монтгомери с юга, Паттон с запада — с задачей отбросить врага за пролив.

2-й корпус находился на правом фланге армии Паттона, поэтому нам пришлось изменить направление нашего движения. Выйдя на северную прибрежную дорогу и тем самым изолировав восточную часть острова от западной, корпус повернул на восток, наступая по двум параллельным дорогам: по северной приморской и по дороге Никозия — Тройна.

Наступление началось с разведки. Сперва, согласно директиве Александера, мы должны были разведать оба маршрута, выслав вперед сильные разведывательные отряды. Затем, «если обстановка позволит», нам следовало поддержать их крупными силами.

Тем временем 45-я дивизия быстро продвигалась на северо-запад, преодолевая ослабевающее сопротивление противника. Днем 22 июля ее дозоры показались на окраинах Палермо. Однако к этому времени 45-я дивизия вышла за пределы своей разграничительной линии. Пока дивизия Миддлтона продвигалась к Палермо, штаб 7-й армии изменил нашу разграничительную линию, и город оказался в полосе корпуса Кейса.

Хотя 45-ю дивизию лишили возможности захватить этот почетный приз, она приветствовала взятие Палермо, так как наши линии снабжения от южного побережья были слишком растянуты. Однако материальное обеспечение не улучшилось так быстро, как мы рассчитывали. В последующие недели сильное сопротивление противника на дороге в Мессину значительно увеличило расход боеприпасов, и своевременный подвоз их на некоторое время оказался под угрозой срыва.

Вначале ответственность за снабжение войск была возложена на оперативные соединения, высаживавшие морские десанты. Однако через неделю ответственность за материальное обеспечение войск взяла на себя 7-я армия. Не имея специальных частей снабжения, армия была вынуждена возложить задачи по материально-техническому обеспечению войск на инженерную бригаду обслуживания участка высадки. Такое решение вопроса оказалось неудачным, так как инженерные части, предназначенные для выгрузки вооружения и запасов на берег, совершенно не знали, как распределить и доставить грузы на фронт. Во всяком случае, они не были подготовлены к тому, чтобы наладить работу складов, обеспечивавших 7-ю армию всеми видами военного снабжения.

Несколько раз я обращался к Паттону с просьбой об улучшении снабжения войск. Однако он относился к моим просьбам так, как будто я поднимал шум из-за пустяков, и не обращал внимания на мои жалобы. Хотя Паттон осуществлял тактическое руководство армией железной рукой, однако он оставался почти безразличным к вопросам ее материального обеспечения. Во время войны, как понимал ее Паттон в то время, для решения вопросов тыла у общевойскового командира оставалось мало времени.

Когда я иногда был вынужден обращаться непосредственно к Паттону по вопросам снабжения, он нетерпеливо отмахивался рукой:

— Пусть ваши люди свяжутся с моим начальником отдела тыла. А сейчас рассмотрим план наступления…

Однако, чтобы быть справедливым к Паттону и штабу его 7-й армии, мы не должны забывать, что эта армия была первой американской армией, принявшей участие в боевых действиях во второй мировой войне. Из ее неудач и недостатков командования мы извлекли большой опыт, который помог нам во время боевых действий в Нормандии.

23 июля Миддлтон сообщил по радио в штаб корпуса в Кальтаниссетту, что 45-я дивизия, разрезав остров на две части и перехватив северную прибрежную дорогу, вышла на побережье Средиземного моря. После этого штаб группы армий более жестко потребовал от нас выполнения первоначальной директивы о наступлении американцев на Мессину. Нам было приказано «продвигаться на восток по прибрежной дороге и дороге Никозия — Тройна — Чезаро, используя при этом максимальные силы, которые можно обеспечить материальными средствами». В соответствии с этой директивой 2-й корпус перегруппировал свои войска и, развернувшись фронтом на 90° в восточном направлении, к 1 августа был готов к наступлению на Мессину крупными силами.

Ожидая наступления союзников на Мессину, немцы сосредоточили на узком участке фронта три дивизии. Вездесущая дивизия «Герман Геринг» занимала восточный участок фронта у Катании, 15-я танковая дивизия находилась в центре, а 15-я гренадерская моторизованная дивизия оседлала прибрежную дорогу на севере. Для прикрытия остальных участков этого оборонительного рубежа, названного Диксоном «позицией у Этны», немцы перебросили по воздуху из Италии части 1-й парашютной дивизии.

После переброски английских войск на левый фланг Оливера Лиса, Монтгомери ограничился удержанием фронта на дороге к Катании. Некоторые американцы считают, что Монтгомери слишком быстро пал духом у Катании и тем самым затянул кампанию в Сицилии. Конечно, если бы он сумел прорваться по восточной прибрежной дороге и блокировать порт Мессину, враг мог оказаться на острове в ловушке и был бы принужден к капитуляции. Однако Монтгомери был привязан к узкой дороге, с одной стороны которой возвышался вулкан, а с другой находилось море, и поэтому наступление его войск могло быть легко остановлено немцами в любом месте к северу от Катании, как это в конце концов и случилось.

45-я дивизия наступала на Мессину по северной прибрежной дороге, а 1-ю дивизию я направил на восток по дороге Никозия — Тройна. Эти дороги шли параллельно на удалении 30 километров одна от другой, но их разделяли горы, густо поросшие кустарником, через которые было мало троп.

К концу июля, по мере усиления сопротивления противника, наше наступление замедлилось. Пехота Терри Аллена прошла через Никозию, но была остановлена противником, занявшим оборону перед городом Тройна, расположенным на вершине высоты. 45-я дивизия на северной прибрежной дороге также была остановлена противником, занявшим удобные позиции у приморской деревни Санто-Стефано. Период быстрого наступления пришел к концу, и мы остановились перед мощным оборонительным рубежом противника у Этны.

2-й корпус перенес свой командный пункт в редкую оливковую рощу на склоне холма к северо-востоку от Никозии. Однажды вечером ко мне в прицеп зашел Хансен.

— Я разговаривал с Эрни Пайлом, — сказал он, — ему хотелось побыть с вами на фронте пару дней и написать о вас в газету колонку или две.

В те дни я еще осторожно относился к представителям печати. 32 года службы в армии в мирных условиях научили меня заниматься своим делом, держать язык за зубами и не попадать в газеты.

— Нельзя ли избежать этого, не обидев Пайла? — спросил я. — Я значительно лучше себя чувствую без газетной рекламы.

— Однако, генерал, нужно посмотреть и с другой стороны, — искренно сказал Хансен. — Сколько солдат у нас в корпусе?

— Около 80 тыс.

— Ведь на эти 80 тыс. человек приходится больше четверти миллиона отцов, матерей, жен и других родственников в Соединенных Штатах. Все они беспокоятся о своих сыновьях и мужьях, находящихся на фронте. Многие из них, возможно, задают себе вопрос: что за парень этот Омар Бэдли? Хорошо ли он заботится о наших питомцах? Они являются американским народом, генерал, и имеют право получить ответ. Поверьте мне, Пайл принадлежит к числу тех, кто может дать правильный ответ.

Я поднял руки и рассмеялся:

— Когда вы ставите вопрос таким образом, я не могу отказать вам. Когда он хочет начать?

В течение трех дней мы не расставались с Эрни Пайлом. Мы завтракали вместе, довольствуясь блюдами, приготовленными из яичного порошка, и соевой кашей. После совещания в штабе мы, надев очки для защиты глаз от пыли, отправлялись в дивизии. Днем мы закусывали на обочине дороги плавленым сыром из солдатского рациона «К» и липкими фруктовыми плитками. А вечером мы промывали запыленные глотки шотландским виски, присланным Оливером Лисом.

На четвертый день Пайл снова вернулся в войска.

— Мои друзья обвиняют меня в том, что я продался золотопогонникам, сказал он с печальной улыбкой, бросив каску, которую он обязан был носить, пока был со мной, и надев подшлемник.

1 августа Паттон сменил 45-ю дивизию на северной прибрежной дороге 3-й пехотной дивизией Траскотта. 45-я дивизия должна была отправиться с Кларком в Италию, и подготовка к этому вторжению требовала по меньшей мере месяц для отдыха, доукомплектования и планирования.

3-я дивизия высадилась в первый день вторжения в Ликате, однако наступление ее вдоль западного побережья острова встретилось с меньшими затруднениями, чем наступление 45-й дивизии. Поэтому 3-я дивизия была сравнительно в лучшем состоянии для участия в завершающих боях в Сицилии в течение двух последних, наиболее напряженных недель. Конечно, мы с сожалением расставались с отважной 45-й дивизией, однако замена ее 3-й дивизией не отразилась на боеспособности 2-го корпуса.

Немцы, отступая из Палермо, преградили вход в порт, затопив 44 судна. Однако уже через 6 дней после занятия города американские саперы расчистили проход в гавань, восстановив пропускную способность порта на 60 процентов. Первый конвой, прибывший в порт, доставил весьма кстати 9-ю пехотную дивизию Эдди, которая усилила войска Аллена, наступавшие вдоль дороги на Тройну. 82-я воздушно-десантная дивизия Риджуэя была переброшена в Африку для подготовки к вторжению в Италию. 2-ю бронетанковую дивизию Паттон оставил в западной части острова для очищения территории от противника. Мы все равно не могли использовать танки «Шерман» на узких дорогах перешейка перед Мессиной.

Оборонительный рубеж противника, удерживаемый незначительными силами, проходил от северной прибрежной дороги через крутые высоты к Тройне. В районе Тройны, важного узла дорог, враг создал сильный опорный пункт. От Тройны рубеж обороны тянулся на восток в направлении Адрано, где противник усилил укрепления для прикрытия важного узла дорог у Этны. От Адрано линия фронта шла вдоль дороги, огибавшей Этну с юга, до Катании на берегу моря.

Только одна проселочная дорога соединяла американские войска у Тройны с английскими войсками у Адрано. Как Адрано являлся ключом обороны противника на участке Лиса, так и Тройна была ключевым пунктом на участке нашего фронта. Если бы нам удалось прорваться у Тройны, а Лису — у Адрано, то весь центр обороны врага рухнул бы и противнику пришлось бы поспешно отступать по обеим прибрежным дорогам.

Из Никозии в Тройну вело извилистое щебеночное шоссе, которое проходило через небольшой серый городишко Черами, расположенный на вершине горы. Между Черами и Тройной местность понижалась, образуя впадину без единого деревца, похожую на гигантскую чашу коричневого цвета. Дорога, проложенная по дну впадины, исчезала за грядой невысоких холмов. На дальнем конце впадины Тройна стояла на вершине горы, наподобие древней крепости. А за Тройной находился огромный кратер горы Этны.

1 августа пехота Терри Аллена, смело спустившаяся в эту коричневую чашу, была встречена сильной контратакой противника и отброшена на исходный рубеж.

На следующее утро я позвонил Терри.

— Взять Тройну будет труднее, чем мы ожидали, — сказал он. — Гансы дерутся как дьяволы на этом участке.

Противник, оборонявший Тройну, рассчитывал на два пути отхода, которые вели в тыл от этой горной позиции (схема 15). Один путь шел на юг в направлении Адрано, другой — в Чезаро. Если бы нам удалось обойти противника с флангов и перерезать обе дороги, то противнику пришлось бы либо отступить с основной оборонительной позиции, либо остаться там и попасть в окружение. Аллен быстро перешел в наступление с целью перерезать обе дороги, направив одну колонну с севера, а другую — с юга, чтобы осуществить охват обоих флангов.

Командный пункт Терри расположился в сыром и пустом здании школы в Черами, на стене которой красовался фашистский лозунг: «Верь, повинуйся, борись!» Я прибыл к Терри вместе с Гартом, чтобы согласовать вопросы взаимодействия артиллерии и авиации при наступлении на Тройну. Дивизион 155-миллиметровых пушек занял позицию позади школы, дульная волна при каждом выстреле сотрясала черепитчатую крышу. Терри прислушивался, улыбаясь каждый раз, когда залп прерывал нашу беседу. Наконец, я повернулся к нему и сказал: — Терри, нельзя ли устроить так, чтобы пушки стреляли не в здание, а мимо него? — Терри взял телефонную трубку и приказал орудиям прекратить огонь.

Поддержка авиацией наземных войск в Сицилии все еще была рискованным и ненадежным делом. Хотя мы извлекли некоторые уроки из кампании в Тунисе, организация взаимодействия была далека от совершенства. Офицеры связи от авиации, прикомандированные к каждой дивизии, обращались с просьбой об авиационной поддержке непосредственно в штаб 3-го крыла противовоздушной обороны. Здесь заявки учитывались, и соответствующие приказания направлялись на аэродромы истребительной авиации. Пост подслушивания 2-го корпуса перехватывал заявки дивизий, информируя штаб корпуса. Однако слишком часто ошибки при передаче приказов и заявок вели к тому, что войска оставались без авиационной поддержки.

К концу операций на Сицилии поддержка с воздуха наземных частей начала улучшаться с введением подвижных пунктов управления истребителями с земли. Авиационные офицеры связи в джипах, оборудованных ультракоротковолновыми радиоустановками, продвигались вместе с наземными частями и наводили на цель истребители. Двухсторонняя связь давала возможность пилотам предупреждать наши передовые части о замеченных сосредоточениях войск противника. Когда мы составляли итоговый отчет о боевых действиях в Сицилии, мы пришли к выводу, что «этот метод наведения на цель истребителей-бомбардировщиков заслуживает дальнейшего изучения». Через год авиация стала глазами нашей армии, стремительно наступавшей во Франции.

Пока мы не достигли перешейка перед Мессиной, 2-му корпусу редко приходилось прибегать к помощи истребителей. До этого момента противник вел сдерживающие бои, редко задерживаясь на промежуточных рубежах длительное время, чтобы избежать бомбардировки позиций нашей авиацией. Однако в районе Этны противник зарылся в землю, оказав упорное сопротивление. Стабилизовавшийся фронт создал благоприятные условия для бомбардировки.

Во время боев в Сицилии союзные войска иногда подвергались бомбардировке своей авиацией, ошибочно принявшей их за противника. Мы натягивали люминесцентные полотнища на капоты машин, но даже эти меры не всегда спасали нас от бомбардировок союзной авиации.

Как-то днем во время совещания на командном пункте Терри Аллена звено самолетов «А-36» обстреляло нас, заставив спрятаться в укрытия. Это был уже третий случай задень, когда американские самолеты обрушивались на наши позиции, поэтому я позвонил Паттону, чтобы он дал указание не подниматься самолетам в воздух.

— Но кто вам сказал, что это наши самолеты? — спросил он. — Может быть, они немецкие.

— Генерал, — ответил я, отряхивая грязь с брюк, — я только что вылез из траншеи. Это точно «А-36».

На следующий день звено «А-36» атаковало колонну американских танков. Танкисты зажгли желтые дымовые шашки — предварительно согласованный сигнал для опознания своих войск. Но дым только подзадорил пикирующие бомбардировщики. Наконец танкисты, чтобы защититься, открыли огонь по самолетам. Один из них был подбит, и летчик выпрыгнул с парашютом.

Когда он приземлился поблизости и узнал, что подбит американскими танками, он от испуга растерялся.

— Разве ты, болван, — сказал командир колонны танков, — не заметил наш желтый познавательный сигнал?

— О! — воскликнул летчик. — Так это был опознавательный сигнал?

В течение трех дней атаки Аллена на Тройну разбивались об ожесточенное сопротивление противника. С покрытой лесом горы к северо-востоку от города противник отбил наши атаки прицельным артиллерийским огнем. На каждую атаку враг отвечал стремительной контратакой. Аллену пришлось отразить 24 контратаки за 6 дней. Мы усилили дивизию Аллена еще одним полком 9-й пехотной дивизии, доведя количество американских полков на этом фронте до пяти. Этому полку была поставлена задача выбить противника с горы, с которой он вел прицельный артиллерийский огонь. Город Тройну предстояло бомбить до тех пор, пока противник не капитулирует или пока сам город не будет стерт в порошок.

Во второй половине дня 4 августа я ожидал на повороте дороги на горе у Черами самого сильного за время операций в Сицилии удара с воздуха по противнику. С другой стороны долины, которую наполовину заволокло пылью, 18 наших артиллерийских дивизионов вели огонь по позициям зенитной артиллерии противника.

Над нами кружили 36 самолетов с 225-килограммовыми бомбами. Артиллерия ослабила огонь, и бомбардировщики ринулись в почти вертикальное пике. Вскоре Тройна скрылась в облаке пыли. К тому времени, когда вторая группа из 36 бомбардировщиков подвергла бомбардировке город, он все еще был наполовину скрыт в облаке серой пыли, сквозь которую еще проступали очертания вершины горы Этны. Снова пехота бросилась вперед, и опять противник удержал свои позиции, перейдя в контратаку.

На следующий день мы возобновили наступление. На этот раз в Черами вместе со мной поехал командующий тактической авиацией армии Паттона генерал-майор Эдвин Хаус, чтобы наблюдать за воздушной бомбардировкой. Намеченное для нанесения удара время прошло, а авиация не появлялась. Мы уже собирались в недоумении вернуться, когда услышали гул моторов далеко к югу. Там, высоко в небе, тройка самолетов «А-36» возвращалась на свой аэродром.

— Черт возьми, — воскликнул я, поворачиваясь к Хаусу. — На кого, по вашему мнению, они сбросили бомбы?

— Будь я проклят, если знаю, — сказал он, — пожалуй, вернемся побыстрее в ваш штаб и узнаем, что случилось.

Когда мы вернулись, раздался телефонный звонок. Это был Оливер Лис из 30-го английского корпуса.

— В чем мы провинились, что ваши ребята сбросили на нас бомбы? — спросил он.

— Что они бомбили? — простонал я в трубку.

— Они сбросили бомбы как раз на мой штаб, — сказал он, — они разнесли весь город.

* * *

К этому времени противник был уже основательно разгромлен на фронте у Тройны. Он отступил, и наши танки двинулись вперед. Солнечным утром 6 августа 16-й пехотный полк Аллена взобрался на кручи Тройны, преодолевая беспорядочное сопротивление арьергарда врага. Оглушенные недельной воздушной бомбардировкой, жители выползали из погребов. Горячие лучи солнца уже нагрели горы развалин, загромождавших улицы, и тошнотворный запах смерти воцарился в городе. Хотя бомбардировка на некоторое время и парализовала жизнь Тройны, потери немцев были незначительные.

Утром, когда Аллен вступил в город вместе с его 1-й дивизией, в Тройну вошел 39-й полк 9-й дивизии Мэнтона Эдди. Во главе полка шагал его смелый и эксцентричный командир, настойчивый полковник Гарри Флинт из г. Сент-Джонсбери в штате Вермонт. Обнаженный до пояса, чтобы его лучше узнавали свои солдаты, Пэдди[17] Флинт был в каске, с винтовкой в руке, на шее черный шелковый шарф. Бой за Тройну явился началом его блестящей, но короткой военной карьеры.

Закадычный друг Паттона еще со времени совместной службы в кавалерии, Флинт впервые появился на командном пункте 2-го корпуса в Бедже с просьбой назначить его на фронт, чтобы иметь возможность участвовать в боевых действиях. В то время он работал в штабе союзных войск в Алжире.

— Черт возьми, Брэд, — жаловался он, — я трачу попусту мои таланты в тылу среди всех этих полковников, спящих на перинах…

Вскоре по завершении боевых действий в Тунисе Мэнтон Эдди попросил меня подобрать кандидата на должность командира 39-го полка, который мог бы встряхнуть его, так как в нем стали проявляться признаки расхлябанности, резко отличавшие его от других полков дивизии.

— В 39-м полку нам нужен человек с характером, — сказал Эдди.

Я направил ему Пэдди Флинта.

После высадки в Сицилии Мэнтон явился в штаб корпуса в Никозии вместе с Пэдди Флинтом. 39-й полк придавался Терри Аллену для участия в штурме Тройны. Остальные полки 9-й дивизии Эдди еще находились в пути.

— Брэд, — шепнул мне Эдди, когда Пэдди легкой походкой направился к палатке оперативного отдела для ознакомления с обстановкой, — вы видели это?

Он взял каску Флинта. Сбоку каски отчетливо выделялись, выведенные по трафарету буквы «ААА-О».

— Черт возьми, что это значит?

— Это означает: все, всегда, везде, несмотря ни на что.[18] Пэдди вывел эти буквы на каждой чертовой каске и на каждом чертовом грузовике своего чертового полка. Я усмехнулся.

— Разве вы не издавали специального приказа по корпусу об опознавательных знаках каждой части? — спросил Эдди.

— Мэнтон, — ответил я, — я ни о чем не хочу слышать, сегодня я не хочу даже видеть эту каску Пэдди Флинта.

Чтобы приободрить своих солдат под огнем противника, Пэдди прохаживался вдоль линии своих войск беспечно крутя сигарету в одной руке. Другой рукой, в которой была винтовка, он небрежно указывал на окопы противника:

— Поглядите на этих вшивых гансов. Они не умели стрелять в прошлую войну, не научились стрелять и в эту. Не могут попасть даже в такого старого черта, как я.

Рыцарские замашки Флинта беспокоили меня.

— В один прекрасный день, Пэдди, — сказал я ему однажды, — вы будете прогуливаться вот таким образом и вас убьют. Тогда вы докажете своим солдатам как раз не то, чему вы их учите. [175

Он как-то странно взглянул на меня. — Ерунда, Брэд, — заметил он, — вы ведь знаете, что гансы не умеют стрелять…

Пэдди был убит в Нормандии. Пуля немецкого снайпера угодила ему в голову. Я уверен, что Пэдди назвал бы выстрел удачным, однако лишился даже этого удовольствия. Он прожил несколько часов, но у него отнялся язык. Так и умер этот молчаливый ирландец, постоянно ходивший с усмешкой на устах.

В результате 24 дней боевых действий 1 — я дивизия понесла значительные потери. Офицеров не хватало, и взводами командовали сержанты. Для развития успеха в направлении Рандаццо я бросил 9-ю дивизию Эдди через боевые порядки 1-й дивизии, оставив последнюю в Тройне. В этом городе дивизия провела свой последний бой на Средиземном море, и это был самый упорный бой из всех, которые нам пришлось вести.

Уже в начале кампании в Сицилии я решил снять Терри Аллена с поста командира дивизии на заключительном ее этапе. Это не было наказанием за неспособность или плохое командование, ибо как в Сицилии, так и в Тунисе 1-я дивизия задавала тон в боевых действиях. Тем не менее я был убежден тогда, впрочем, как убежден и сейчас, что освобождение Терри от командования дивизией в конечном счете пошло на пользу самой дивизии.

Дивизия — это не только жизнь 15 тыс. человек, их снаряжение и вооружение, стоящее многие миллионы долларов. Дивизия — это бесценные знания, приобретенные месяцами и годами боевой подготовки. 1-я дивизия была особенно ценна благодаря длительному боевому опыту. По своим боевым качествам 1-я дивизия была эквивалентна нескольким необстрелянным дивизиям. Она стала почти незаменимой для вторжения в Нормандию.

Во время войны, при оценке любого соединения (части), решающим фактором является та роль, которую оно сыграло для обеспечения победы. Даже жизнь людей, находящихся в дивизии, есть ни что иное, как только средство для достижения этой цели. На войне не хватает времени и не может быть места чувствам, чтобы заниматься отдельными людьми и вопросами их человеческого достоинства. Люди должны быть подчинены усилиям, необходимым для ведения войны, следовательно, люди должны умирать, чтобы можно было достигнуть поставленных задач. Для командира тяжесть войны заключается не в ее опасностях, лишениях или страхе поражения, а в сознании того, что каждый день люди должны расплачиваться кровью за то, чтобы выполнить поставленную перед ними задачу.

Под командованием Аллена 1-я дивизия становилась все более и более недисциплинированной, с пренебрежением относящейся как к уставам, так и к вышестоящим командирам. В дивизии считали, что месяцы, проведенные на фронте, освободили ее от необходимости повиноваться дисциплине. В дивизии также полагали, что только она одна среди всех других дивизий американской армии полностью выполняет свой воинский долг.

Однако, чтобы хорошо сражаться в составе корпуса, дивизия, самоотверженно выполняя свою частную задачу, всегда должна помнить об общей задаче, поставленной перед корпусом. Для 1-й дивизии это становилось с каждым днем все труднее и труднее. Дивизия уже была намечена для участия во вторжении в Нормандию. Если ей суждено было сражаться там бок о бок с необстрелянными дивизиями в составе необстрелянного корпуса, тогда она остро нуждалась в смене своего командования.

К этому времени Аллен стал слишком большим индивидуалистом, чтобы подчинить себя без сопротивления выполнению общей задачи. Под командованием Аллена 1-я дивизия стала слишком самонадеянной и гордой. Чтобы спасти Аллена от самого себя и оставить незапятнанным его прекрасный послужной список, а также спасти дивизию от пагубного влияния слишком больших успехов, я решил освободить Аллена от командования этой дивизией. Только таким путем я надеялся сохранить огромный боевой опыт дивизии, приобретенный в войне на Средиземном море, который оказался бы неоценимым при высадке в Нормандии.

Кроме того, в 1-й дивизии постепенно развилось соперничество между Терри Алленом и его заместителем Тедом Рузвельтом. Это было неизбежно в результате соединения вместе двух людей с сильными и напористыми характерами. Я понимал, что Аллен будет глубоко оскорблен, если ему придется оставить дивизию, а вместо него останется Рузвельт. Он мог бы счесть себя неудачником, а не жертвой чрезмерных успехов.

По этой же причине претензии Рузвельта на безраздельный авторитет в 1-й дивизии поставили бы любого нового командира с самого начала в невыносимое положение. Любой преемник Аллена оказался бы в беспомощном состоянии, если бы я не разрешил ему самому выбрать себе заместителя. Поэтому Рузвельт должен был уйти вместе с Алленом, ибо он также страдал чрезмерным патриотизмом к своей дивизии.

По существу, вся неприятная обстановка возникла в результате доведения некоторых качеств до крайности: слишком большой блеск и успех дивизии, слишком сильные характеры и слишком большая привязанность двух людей к своей дивизии.

Чтобы сообщить им о моем решении возможно деликатнее, ибо я знал, что оно потрясет обоих, я пызвал Аллена и Рузвельта на мой командный пункт в Никозии. По дороге они были задержаны военной полицией корпуса за нарушение правил ношения формы.

Терри сидел в джипе рядом с шофером, зажав каску между колен, его непокорные черные волосы развевались по ветру. Военный полицейский остановил машину. Он смутился, увидев две генеральские звезды Аллена.

— Извините, генерал, — сказал полицейский, — мне дано указание задерживать всех, кто следует без каски. Мой капитан даст мне взбучку, если заметит, что вы проехали без каски.

Аллен улыбнулся, однако Рузвельт вступил в пререкания:

— Послушай, друг, разве ты не видишь, что это командир 1-й дивизии генерал Аллен.

— Да, сэр, — ответил военный полицейский, — а вы генерал Рузвельт, сэр. Однако я вынужден сделать замечание и вам за ношение этой вязаной шапки.

Тед пожал в отчаянии плечами и снял свой головной убор.

— Брэд, сказал он по прибытии в штаб корпуса, — мы лучше уживаемся с Гансами на фронте, чем с вашими людьми в тылу.

Известие об освобождении с постов явилось для обоих жестоким ударом. Сообщать им такое известие было одной из самых неприятных для меня обязанностей за все время войны, но я должен был сделать это. К счастью, оба отнеслись к нему как полагается дисциплинированным солдатам. Аллен возвратился в Европу с прекрасно подготовленной 102-й дивизией, с которой он дошел до Эльбы. А Рузвельт вернулся в Англию и заслужил «Медаль почета» за высадку в Нормандии. Там, в возрасте 56 лет, он совершил четвертую по счету за время войны высадку на вражеский берег.

Опечаленные сторонники Терри Аллена, а их было много, осуждали снятие его с поста командира дивизии, считая, что для этого не было никаких оснований, причем некоторые из них ошибочно приписывали этот факт ссоре между Алленом и Паттоном. Для таких подозрений не было никакой почвы. Возможно, Паттон раздражал Аллена, однако именно Паттон убедил Эйзенхауэра направить в его распоряжение Аллена для участия во вторжении в Сицилию. Ответственность за снятие Терри Аллена с поста нес только я один. Джордж лишь согласился с моим предложением.

В качестве преемника на пост командира 1-й дивизии мы наметили генерал-майора Кларенса Р. Хюбнера, известного в армии как весьма требовательного командира. Хюбнер добровольно вступил в армию в 1910 г. в качестве рядового и был произведен в офицеры во время первой мировой войны. Он не был чужим в 1-й дивизии, так как нарукавный знак с номером этой дивизии он носил во всех званиях от рядового до полковника. Однако Хюбнер вернулся в дивизию и принял командование ею, перейдя со штабной работы в Пентагоне, что, конечно, не облегчало его первые шаги после ухода Аллена.

На второй же день после вступления Хюбнера в командование дивизией в районе Тройны он приказал провести чистку по всей дивизии. Затем он строго начал проводить обучение войск, в том числе строевую подготовку.

— Прохвосты, — возмущались ветераны дивизии, не скрывая своего негодования, — они прислали нам Джони, отсиживавшегося в тылу, чтобы он научил нас маршировать по тем самым горам, в которых мы убивали гансов. Да какого же идиотизма дойдет этот сукин сын?

Однако Хюбнер знал, что он делал, как бы ни были непопулярны его первые шаги. С самого начала он был преисполнен решимости показать дивизии, что ее хозяином был он и что, хотя 1-я дивизия, возможно, была лучшей дивизией американской армии, тем не менее она являлась только ее частью, — факт, который в дивизии иногда забывали. К счастью, он не обращал внимания на враждебное к себе отношение. Он считал, что имел достаточно времени, чтобы завоевать симпатии дивизии.

Более восприимчивый человек, возможно, не выдержал бы такого напряжения, ибо только год спустя после вторжения в Нормандию последние сторонники Терри Аллена признали за Хюбнером право носить нарукавный знак с номером 1-й дивизии. Когда в конце концов он оставил дивизию, чтобы принять командование корпусом, солдаты жалели о его уходе почти так же, как и об уходе Аллена.

* * *

У деревни Сан-Фрателло на северном побережье Сицилии немцы создали оборонительный рубеж на горе высотой 675 метров, откуда просматривалась прибрежная дорога. Траскотт не мог взять эту позицию фронтальным ударом, поэтому он попытался обойти ее с фланга, погрузив тяжелое вооружение и боеприпасы во вьюках на мулов. Однако, как только его войска двинулись в горы, они попали под огонь вражеской артиллерии в высохшем русле реки Фуриано.

За неделю перед этим, когда Миддлтон натолкнулся на подобную же оборонительную позицию у Санто-Стефано, Паттон и я изучали возможность обойти оборону противника на прибрежной дороге путем высадки десанта с моря. Противник, которому угрожал бы с тыла десант, оседлавший его пути отхода, должен был либо оставить свою оборонительную позицию и отступить, либо продолжать удерживать ее, рискуя попасть в окружение и плен.

Однако, чтобы высадка морского десанта оказалась успешной, требовалась умелая организация взаимодействия высадившихся войск с войсками, наступающими с фронта. Вполне естественно, что если бы главные силы не смогли прорвать фронт с нужной быстротой и оказать помощь небольшому десанту, войска противника, находившиеся в тылу, уничтожили бы высадившиеся войска по частям.

Организуя высадку десанта с моря в районе Сан-Фрателло, Паттон оставил деликатную часть уточнения срока десантирования за 2-м корпусом. Выяснив у Траскотта его возможности наступления по суше, мы наметили высадку десанта на 8 августа. Рано утром усиленный батальон пехоты высадился, не встретив сопротивления, у Сант-Агаты, 10 километров за Монте-Сан-Фрателло (схема 16). Противник, на которого Траскотт начал оказывать сильное давление с фронта, дрогнул, когда в его тылу высадился десант с моря. В результате враг оставил свою позицию в горах и отступил, чтобы создать новый рубеж обороны.

Перешедшая в наступление 3-я дивизия продвинулась в направлении Мессины на 20 километров. Она захватила в плен 1500 человек и не дала возможности противнику организованно отступить.

Успех окрылил Паттона, и он вызвал меня на свой передовой командный пункт, приказав 11 августа организовать новую высадку десанта на северном побережье. Немцы, выбитые из Монте-Сан-Фрателло, организованно отошли на новую позицию, закрепившись вдоль гряды холмов за рекой Цаппулла с песчаным открытым руслом.

Переговорив с Траскоттом, я выяснил, что его дивизия не сможет своевременно прорвать эту позицию, чтобы 11 августа соединиться с десантом. Я попросил разрешения у Паттона перенести высадку десанта на 12 августа.

— Сам по себе десант ничего не решит, — настаивал я, — если он не соединится с войсками Траскотта, наступающими с фронта.

Однако теперь Джорджу не терпелось ворваться в Мессину. Он отверг мою просьбу отложить на день высадку десанта и настаивал на ее проведении 11 августа. Я снова запротестовал, но Джордж был непоколебим. В этот день я уехал с командного пункта Паттона с его директивой в таком раздражении, в каком я никогда не был раньше. Я был подчинен Паттону, и мне ничего больше не оставалось, как выполнить приказ.

11 августа, незадолго перед рассветом, 2-й батальон 30-го пехотного полка дивизии Траскотта высадился с десантных судов около Бролы, в 20 километрах в тылу германской позиции за рекой Цаппулла.

Сначала высадка прошла незамеченной. Однако, когда пехота Траскотта продвинулась от побережья до дороги, показался немецкий мотоциклист. Отделение возбужденных стрелков открыло огонь, мотоциклист был убит. Через несколько минут в небо взлетели ракеты, германские войска были подняты по тревоге для контратаки. Тем не менее к рассвету пехота Траскотта пробилась почти к вершине горы Монте-Креоле, откуда были видны черепитчатые крыши домов в Броле. Но самоходная артиллерия не смогла пройти за пехотой, застряв между берегом и дорогой в паутине дренажных канав. 7-я армия перед высадкой десанта не обеспечила Траскотта аэрофотоснимками местности. К полудню под сильными ударами с фронта и тыла пехота на горе Монте-Креоле стала испытывать острый недостаток в боеприпасах. Тринадцать из 15 вьючных мулов валялись с вздувшимися животами под лучами солнца. Три часа спустя самоходная артиллерия, застрявшая на берегу, была накрыта огнем и атакована танками противника. Теперь батальон остался на вершине горы без артиллерии, и ему ничего не оставалось делать, как удерживать занятый рубеж, ожидая подхода главных сил Траскотта, наступавших с фронта.

Только в 6 час. утра 12 августа войска Траскотта соединились с остатками батальона. У Траскотта не оставалось времени для обходного маневра по суше, и он предпринял штурм позиции противника с фронта. Несмотря на эти усилия Траскотта, батальон понес тяжелые потери.

Неудача, однако, не образумила Паттона. Несмотря на наше успешное продвижение по северной приморской дороге, он ежедневно приезжал на фронт. Такое подстегивание было характерной особенностью в руководстве Паттона войсками. Он как-то признался, что стал хорошим командиром только потому, что был «наиболее ревностным погонщиком ослов в американской армии».

До Мессины оставалось всего 65 километров, и нетерпение Паттона все возрастало, так как он стремился ворваться в город раньше 8-й армии Монтгомери. Я также разделял желание Паттона. Однако я был убежден, что мы добьемся большего успеха, потери будут при этом меньше, если вместо фронтального наступления на прибрежные позиции противника применим обходный маневр. К этому времени быстрый захват Мессины уже не имел большого значения. Как бы стремительно мы ни наступали на город, мы уже не могли помешать врагу переправиться через пролив в Италию.

Командуя 3-й армией в Европе, Джордж заслужил восхищение своих солдат и любовь подчиненных командиров. Однако Паттон был другим человеком на средиземноморском театре военных действий. В этот несчастливый период своей карьеры актерство Джорджа вызывало к нему презрение, а его резкость приводила к сильному недовольству среди подчиненных командиров.

Хотя Джордж был искусным актером, однако он не смог разобраться в психологии солдата. Человек, за плечами которого каждый день стоит смерть, живет в атмосфере страха и ужаса. Он начинает с укоризной относиться к тем, кто находится в безопасности в тылу.

Для солдат командующий армией — это далекая фигура, время от времени появляющаяся на фронте. Люди судят о нем по тому, что видят. Джордж раздражал их своей любовью пускать пыль в глаза. Он всегда появлялся в сопровождении вереницы штабных машин, со свитой с иголочки одетых штабных офицеров. Автомобиль Паттона был живописно украшен чрезмерно большими звездами и опознавательными знаками его армии. Однако эти атрибуты не вызывали у войск того благоговейного ужаса, который, видимо, Паттон рассчитывал вызвать. Наоборот, они вызывали возмущение у солдат, маршировавших в пыли, поднятой этой процессией. В Сицилии Паттон как человек был мало похож на того Паттона, о котором сложились легенды.

10 августа Паттон приехал на мой командный пункт. По дороге он остановился около корпусного эвакуационного госпиталя с целью навестить раненых. Немногие командиры тратили больше времени в палатах госпиталей, чем Джордж. Раны солдат являлись для него реальным свидетельством проявленного ими мужества, а это он ценил больше всего. Этих людей он понимал. Он шутил и разговаривал с ними, пожимал им руки и прикалывал им на грудь медаль «Пурпурного Сердца».

Когда Джордж подъехал к командному пункту корпуса, я вышел встретить его. Он спрыгнул на землю через высокий борт разведывательного автомобиля.

— Извините за опоздание, Брэдли, — сказал он, — я задержался в госпитале по дороге сюда. Там я обнаружил пару симулянтов. Я ударил одного из них, чтобы разозлить и снова поднять у него боевой дух.

Он говорил об этом небрежно, без смущения и без каких-либо признаков раскаяния. Я бы, пожалуй, совсем забыл об этом инциденте, если бы мне не напомнили о нем через пару дней.

Сделал это Кин, вошедший в мой прицеп в сопровождении корпусного хирурга. Он вручил мне лист бумаги с текстом, отпечатанным на машинке.

— Познакомьтесь с этим донесением, генерал. Оно было представлено сегодня утром хирургу корпуса начальником 93-го эвакуационного госпиталя.

Я прочитал донесение и спросил хирурга:

— Знает ли об этом документе еще кто-нибудь?

— Нет, сэр, — ответил он, — только я. Я вернул документ Кину.

— Запечатайте его в конверт, — сказал ему я, — и надпишите, что конверт может быть вскрыт только вами или мною. Храните его в моем сейфе.

Документ представлял собой свидетельские показания относительно того, что позднее стало известно как «случай рукоприкладства». Он был подан по команде начальником госпиталя, в который заехал Паттон по пути в корпус.

По словам начальника госпиталя, Паттон без сопровождающих вошел в приемную палатку 93-го эвакогоспиталя. Затем он начал обходить носилки, разговаривая с ранеными и поздравляя с успешными действиями их дивизий.

Наконец он подошел к пациенту, не имевшему ни лубков, ни повязки. Джордж спросил, что с ним случилось. Последний ответил, что его сильно лихорадит. Джордж отошел от него, не промолвив ни слова.

Рядом сидел другой пациент, который весь трясся.

— Что с вами? — спросил Паттон.

— Нервы, сэр, — ответил пациент, и его глаза наполнились слезами.

— Что вы сказали? — выпрямившись, переспросил Джордж.

— Нервы, сэр, — всхлипнул пациент, — я не могу больше находиться под артиллерийским огнем. Джордж возвысил голос.

— К черту твои нервы, — заорал он, — ты просто гнусный трус. Солдат заплакал, и Джордж ударил его.

— Заткнись, — сказал он, — я не хочу, чтобы мужественные солдаты, страдающие от ран, смотрели на трусливого ублюдка-плаксу.

Джордж ударил его еще раз. Подшлемник солдата соскочил с головы и покатился по грязному полу.

Паттон обратился к дежурному офицеру до приемке раненых:

— Не принимайте в госпиталь этого трусливого ублюдка. С ним решительно ничего не случилось. Я не хочу, чтобы госпитали заполнялись сукиными сынами, боящимися огня.

Затем, повернувшись к пациенту, он сказал:

— Возвращайся на передовую, может быть, тебя убьют, но возвращайся только туда. Если ты откажешься вернуться на фронт, я поставлю тебя к стенке и расстреляю.

Вспышка гнева Паттона повергла в смятение весь госпиталь. К вечеру преувеличенные слухи о происшедшем начали распространяться по всему острову. Через неделю все знали об инциденте в госпитале.

Эйзенхауэру также стало известно о рукоприкладстве Паттона, хотя и не от меня. Наконец об этой истории узнали корреспонденты, прикомандированные к 7-й армии Паттона, которые быстро передали о случившемся в лагерь прессы при штабе союзных войск в Северной Африке. Хотя многие корреспонденты критически относились к Паттону, они не хотели посылать сообщение об инциденте в газеты.

Поведение Паттона заслуживало осуждения, однако Эйзенхауэр не видел оснований смещать из-за этого одного из самых способных генералов американской армии. Он ограничился вынесением выговора Паттону и приказал ему извиниться не только перед ранеными и обслуживающим персоналом госпиталя, но и перед личным составом 7-й армии.

Однако слухи о происшедшем все же просочились в Соединенные Штаты и вызвали дискуссию по всей стране, что едва не стоило Паттону его карьеры. Эйзенхауэр мог воспользоваться накаленной атмосферой, чтобы легко отделаться от Паттона, но он встал на его защиту.

Тем не менее поступок Паттона можно понять, не осуждая его. Для Джорджа война была не столько испытанием, сколько выполнением своего долга, которому он посвятил всю свою жизнь. Он считал войну хроническим недугом человечества, который будет существовать до тех пор, пока существует цивилизация.

Поскольку военные конфликты были неизбежными, Джордж считал, что человек должен примириться с ними и, больше того, даже приветствовать их, как мужественный вызов. Война приводила его в бодрое состояние духа, и он просто не мог понять, чтобы мужчина, за исключением труса, не захотел принять участия в войне. В то же время он не мог понять, что человек может не выдержать огромного психического напряжения в результате тягот войны. Для него было аксиомой, что тот, кто не хочет воевать, — трус. Если пристыдить труса, говорил Джордж, тогда можно помочь такому человеку вернуть уважение к самому себе.

Я не могу поверить, чтобы Джордж, назвав солдата трусом, ударил его преднамеренно. Джордж просто старался пристыдить солдата в его трусости.

Я подробно коснулся этого инцидента с рукоприкладством только потому, что он оказал в дальнейшем значительное влияние на карьеру Паттона. Всю остальную жизнь Джордж был сурово наказан за эту ошибку. Его нельзя больше упрекать за случившееся. Восхищение, с которым мы относимся к памяти Паттона в Европе, слишком велико, чтобы воспоминания об этом инциденте, сделавшем в конце концов из Паттона еще лучшего командира, могли умалить его.

К 15 августа стало ясно, что до конца кампании в Сицилии остались считанные часы. Из Мессины через пролив сновали паромы, перевозившие спасавшихся немцев. Груды брошенного военного имущества валялись вдоль прибрежной дороги, по которой отступали немецкие войска.

Паттон был преисполнен решимости войти в Мессину раньше Монтгомери. Поэтому он приказал высадить в тылу противника третий десант с целью ускорить наступление Траскотта. На этот раз, заверил он меня, у нас хватит десантных средств для высадки на берег целого полка. Неожиданное счастье, к сожалению, слишком запоздало.

— Нет необходимости высаживать еще десант, — заявил Траскотт, — мы можем продвигаться по дороге настолько быстро, что высадившийся десант окажется в нашем тылу, у гансов ничего не осталось, чтобы остановить нас.

Я сказал об этом разговоре Паттону, но он не хотел и слышать об отмене высадки десанта.

— Прекрасно, генерал, — сказал я, — высаживайте десант, если вам так хочется. Мы встретим его на берегу.

Вечером 15 августа пехотный полк 45-й дивизии погрузился на десантные суда с задачей высадиться в деревне Фальконе в 50 километрах от Мессины (схема 16). В предрассветной тишине 16 августа полк высадился на побережье. Там его уже поджидали наши регулировщики.

Позднее в этот же день батарея 155-миллиметровых орудий «Лонг Том» заняла огневую позицию на прибрежной дороге, и первая сотня снарядов полетела через пролив в Италию.

К ночи пехота Траскотта достигла места, где северная прибрежная дорога поворачивала на юг в направлении Мессины. Отсюда до Мессины оставалось всего 20 километров.

В 6 час. 30 мин. утра 17 августа взвод 3-й пехотной дивизии осторожно вступил на окраину Мессины. Все войска противника полностью эвакуировались, оставив пустой город с засыпанными щебнем улицами. За месяцы воздушных бомбардировок были полностью разрушены тысячи железобетонных зданий города, в котором 34 года тому назад во время землетрясения погибли под развалинами 78 тыс. жителей.

В 8 час. 25 мин. утра пехота Траскотта вместе с дозором от 45-й дивизии подошла к ратуше Мессины. Американские войска опередили всего лишь на несколько минут запыхавшегося английского подполковника, примчавшегося по дороге из Катании, чтобы заявить о претензиях Монтгомери на захват Мессины.

Через два часа в город вступил Паттон со штабом 7-й армии. Прошло 38 дней после нашей высадки в Сицилии, и кампания закончилась без особого эффекта. За шесть недель перед этим на борту «Анкона» я в ответ на вопросы журналистов сказал, что кампания в Сицилии продлится 40 дней.

11. Прибытие в Англию

С высоты почти 3000 метров мы едва могли различить конвои, шедшие через спокойное Средиземное море. Бледно-голубая дымка покрывала поверхность моря, скрадывая очертания кораблей. Всего через 20 минут полета от Трапани остров превратился позади нас в грязно-коричневое пятно, и мы увидели первые суда флота вторжения Кларка, направляющегося к Салерно. Девять танко-десантных судов шли двумя кильватерными колоннами, охраняемыми с фланга тремя сторожевыми кораблями. Пилот покачал крыльями нашего самолета «С-47» и свернул с курса конвоя, так как он уже имел горький опыт, будучи участником операции по выброске воздушного десанта в Сицилии.

В этот же день (8 сентября 1943 г.) в 9 часов утра мы покинули командный пункт 2-го корпуса и погрузили наш багаж на самолет. Перед тем как направиться в Англию, мы сначала побывали в Соединенных Штатах, проделав маршрут общей протяженностью 18 500 километров. Паттон предоставил нам свой самолет до Алжира. Мы должны были сделать крюк через Карфаген, где Эйзенхауэр развернул свой передовой командный пункт для руководства вторжением в Италию. Льюис Бридж должен был дожидаться нас в Алжире вместе с другими офицерами, отобранными мною в корпусе для поездки в Англию. Вместе со мной в Соединенные Штаты направлялись Кин и Хансен. Там я надеялся доукомплектовать мой штаб для подготовки вторжения во Францию.

Накануне вечером хор спел нам боевую песню 2-го корпуса. Каждая строфа была посвящена отдельным этапам боевых действий, а в целом в песне прославлялись победы корпуса на Средиземном море. Стихи были нескромны и хвастливы, но таким уж был сам 2-й корпус, который ничем не отличался от других соединений американской армии.

Я надеялся незаметно уехать на следующее утро, чтобы избежать церемонии проводов. Однако почетный караул уже стоял вдоль дороги, покрытой гравием, которая шла от нашего лагеря через виноградники до прибрежной дороги. Лозы, выросшие в почве, обильно удобренной несколькими поколениями людей, провисали под тяжестью виноградных кистей. Если такой виноград поесть без предварительной тщательной промывки, возникают жестокие приступы дизентерии. Если солдаты почетного караула потихоньку наелись винограда, как это однажды сделал я, то их воспоминания о моем отъезде были менее приятными, чем мои.

Хотя мне сильно хотелось приступить к подготовке вторжения через пролив Ла-Манш, расставание с корпусом оказалось тягостным событием. Как первая любовь, так и первое самостоятельное командование в боевых условиях надолго остается в памяти. Проведя семь незабываемых месяцев со 2-м корпусом, я чувствовал себя неуверенным в своих силах молодым человеком, покидающим родной дом, чтобы пробить себе дорогу в жизни.

Когда самолет «С-47» поднялся в воздух, я бросил последний взгляд на командный пункт корпуса, где оставался громадный указатель последнего места расположения штаба корпуса. 7-я армия возражала, когда саперы 2-го корпуса соорудили такой грандиозный указатель. «Теперь осталось только осветить его прожектором ночью, — говорили они, — чтобы показать немецкой авиации, где вы находитесь». Однако в конце концов гордость восторжествовала над осторожностью и огромный указатель уцелел. Противник, возражали мы, может найти куда более важные объекты для бомбардировки, чем командный пункт корпуса, находящегося на отдыхе.

Мы приземлились на аэродроме около Карфагена, а затем проехали мимо руин до группы вилл, расположенных на высоком холме, с которого открывался вид на море. Именно в этих виллах, принадлежащих богатым европейцам, обосновавшимся в колониальной Северной Африке, расположились высшие штабы, к услугам которых были водопровод и канализация.

Эйзенхауэр вернулся ко второму завтраку только в 2 часа дня. Он выглядел усталым и обеспокоенным.

— Бадольо портит дело, — объяснил он, — мы только что отменили выброску воздушного десанта Риджуэя в районе Рима.

Эйзенхауэр имел в виду соглашение о капитуляции Италии и свой план высадки воздушно-десантной дивизии поблизости от Рима. Совместное заявление о капитуляции должно было передаваться по радио в 18 час. 30 мин. вечера, а в 3 час. 30 мин. на следующее утро Кларк высаживался в Салерно.

До выступления Эйзенхауэра по радио оставалось всего несколько часов, однако у него не было уверенности в том, что Бадольо выполнит соглашение о капитуляции, выступив одновременно по радио в Риме. Если бы он не выступил по радио одновременно с Эйзенхауэром, тогда немцы захватили бы итальянские радиовещательные станции и квалифицировали бы наше заявление как блеф.

Бадольо нарушил предварительную договоренность утром, обратившись по радио из Рима к Айку с просьбой подождать с объявлением о капитуляции Италии до высадки союзников.

Эйзенхауэр ответил без обиняков.

— Я объявлю о перемирии в тот момент, о котором мы договорились, — заявил он. — Если вы или любое соединение ваших вооруженных сил не выполнит условий перемирия, я опубликую по радио полный текст этого документа.

Одновременно Эйзенхауэр с большой неохотой отменил высадку 82-й дивизии Риджуэя в окрестностях Рима. Бадольо известил, что итальянское правительство не берет на себя ответственность за безопасность дивизии.

Эйзенхауэр приказал также бригадному генералу Максвелу Тэйлору, представителю штаба союзных войск, находившемуся в Риме на нелегальном положении, немедленно вернуться в Карфаген. В задачу Тэйлора входило обеспечить беспрепятственную посадку самолетов с людьми и снаряжением 82-й дивизии на аэродромы в окрестностях Рима.

Это неожиданное изменение накануне высадки войск Кларка привело к тому, что 82-я дивизия была выключена из игры, когда мы испытывали в ней отчаянную нужду. Уже не оставалось времени, как это первоначально предполагалось, чтобы выбросить 82-ю дивизию в Капуе для оказания поддержки десанту в Салерно. В результате 82-я дивизия чуть не стала пресловутым гвоздем в подкове в самый критический момент, когда десант в районе Салерно был на краю гибели.

Оставшуюся часть дня Айк пробыл в Карфагене. Когда мне уже надо было вылетать в Алжир, из Рима все еще не поступило сообщения от Бадольо, что он выполнит свое обещание и объявит итальянскому народу в установленное время о капитуляции Италии.

Мы вылетели из Карфагена во второй половине дня и направились вдоль побережья Северной Африки в штаб союзных войск в Алжире. Кин и я задремали в импровизированных мягких креслах нашего самолета. Позади нас Средиземное море потемнело в сумерках и скрыло армию Марка Кларка, приближавшуюся к пунктам высадки на итальянском сапоге.

В 18 час. 34 мин. Хансен выскочил из кабины пилота с наушниками в руке.

— Только что по радио выступил генерал Эйзенхауэр и объявил о капитуляции Италии, — сказал он. — Хотите послушать заключительную часть передачи'

Пилот, не зная о переговорах с Италией, случайно настроился на волну, на которой передавалось заявление Эйзенхауэра. Он взволнованно подпрыгнул на своем сиденье, когда услыхал голос Эйзенхауэра.

Я надел наушники и попросил пилота пройтись по всему диапазону волн радиоприемника. Однако не было никакого намека на выступление Бадольо по радио.

Только после приземления в Алжире я узнал, что Бадольо преодолел свой страх и объявил о капитуляции Италии на 45 минут позже обусловленного времени. В 19 час. 15 мин. вечера он прочитал заявление о безоговорочной капитуляции и призвал по радио итальянский народ поднять оружие против своего немецкого союзника. В этот же вечер король и его правительство в поисках убежища перелетели к союзникам.

В Алжире я встретился с Беделлом Смитом. Он выглядел усталым и озабоченным в ожидании известий о капитуляции итальянского флота. Для дальнейших операций союзников на Средиземном море было важно, чтобы сильный итальянский надводный флот не попал в руки немцев. Мы надеялись, что не возникнет необходимости потопить итальянский флот, как был потоплен французский в Тулоне. Несомненно, что обстановка на море значительно улучшилась с 1940 г., когда англичане были вынуждены обстрелять французский флот в Мерс-эль-Кебире, чтобы не дать немцам возможности использовать его в соответствии с условиями капитуляции правительства Виши. Теперь союзники имели возможность беспощадно преследовать немецкие подводные лодки в северной части Атлантического океана, и вообще мощь союзников на море возрастала головокружительными темпами. Тем не менее итальянский флот мог создать для нас значительные затруднения, если бы он попал в руки немцев. В этом случае союзникам потребовалось бы дислоцировать часть военно-морских сил в Средиземном море для блокирования итальянского флота. А в 1943 г. союзники могли использовать военно-морские силы с большим успехом в других местах Сразу же вслед за заявлением Эйзенхауэра о безоговорочной капитуляции Италии адмирал Каннингхэм отдал итальянскому флоту по радио приказ следовать в союзные порты в соответствии с условиями перемирия.

В этот же день вечером итальянский флот снялся с якорей в Таранто, Специи и Генуе и ночью направился к Мальте. На рассвете 9 сентября итальянский флагман-линкор «Рома» был замечен германским разведывательным самолетом у побережья Сардинии. Днем линкор был атакован 15 бомбардировщиками «Ю-88». Командующий итальянским флотом утонул вместе со своим кораблем, орудия которого были направлены против самолетов бывшего союзника.

10 сентября 1943 г. адмирал Каннингхэм сообщил морскому министерству в Лондоне: «Ваши Светлости! Рад информировать Вас, что военный флот Италии стоит на якоре под охраной крепостных орудий Мальты».

Каннингхэм имел право гордиться. В течение трех напряженных лет он держал открытыми морские пути через Средиземное море к Мальте и Суэцкому каналу, хотя действия фашистской авиации привели к гибели сотен британских моряков. Всего год прошел с октября 1942 г., когда Монтгомери удалось у Эль-Аламейна изменить ход войны на этом театре военных действий в пользу союзников. Теперь, спустя 12 месяцев, англичане не только добились контроля над Средиземным морем, но 8-я армия Монтгомери была уже на Апеннинском полуострове, продвигаясь вверх по итальянскому сапогу.

Некоторое время Эйзенхауэр сомневался, следовало ли сообщить войскам Марка Кларка о капитуляции Италии до их высадки на материк. Он знал, что если бы войска не ожидали встретить сопротивление, немцы могли захватить их врасплох. Тем не менее Эйзенхауэр спрашивал себя, имели ли мы право скрывать от войск эту новость, когда итальянцы обещали сражаться на нашей стороне? В конце концов Эйзенхауэр решил, что мы не могли так поступить. Он предпочел рискнуть некоторым ослаблением бдительности войск, но сообщить им приятные известия.

Только через несколько месяцев я узнал, что обстановка была значительно хуже, чем мы предполагали в тот вечер в Алжире. Войска Кларка отбросили всякую осторожность. До того как немцы нанесли удар, многие из них были настолько уверены в благоприятном исходе высадки, что неожиданное сопротивление противника чуть не привело к панике в некоторых частях.

В Италии немцев не удалось застигнуть врасплох. По тем же соображениям, которыми руководствовался и Эйзенхауэр при выборе места высадки десанта в районе Салерно, противник решил, что именно здесь высадятся войска Кларка. Немцы заминировали побережье, покрыли его проволочными заграждениями, укрепились на ключевых позициях и сосредоточили вблизи Неаполя дополнительные резервы. В конце концов Эйзенхауэр был вынужден бросить всю авиацию средиземноморского театра военных действий, чтобы помочь войскам Кларка удержаться на ненадежном плацдарме.

Разведка, правда, надеялась, что итальянские партизаны смогут замедлить переброску германских подкреплений с севера, однако Беделл по секрету признался, что Эйзенхауэр особенно не полагался на их помощь. Партизанское движение идет от сердца. Только стойкий национальный вождь, олицетворяющий символ морального возрождения, мог преодолеть антипатию итальянского народа к войне. Лишь испытав жестокости немецкой оккупации, итальянцы восстали против немцев под руководством местных вождей. И только после этого несчастный итальянский народ начал проделывать длинный путь, чтобы вернуться в сообщество своих соседей.

Эйзенхауэр лучше, чем кто бы то ни было, охарактеризовал трагедию Италии в своем отчете об этой кампании. «Три года мы старались сломить дух итальянцев, — писал он. — Мы… даже перестарались».

* * *

На следующий день 9 сентября 1943 г. Кин, Хансен и я вылетели на двухмоторном грузовом самолете из Алжира в Марракеш во Французском Марокко. Тогда Марракеш был начальным пунктом линии воздушных коммуникаций командования транспортной авиации из Марокко в Англию. По расписанию в этот вечер из Марракеша в Англию через океан должен был отправиться транспортный самолет «С-54» по маршруту протяженностью 2800 километров. Полет проходил ночью по зигзагообразному курсу на большом удалении от берега, чтобы избежать вражеских истребителей, действовавших с побережья оккупированной Франции.

Диспетчер, проверявший багаж, мельком взглянул на мои генеральские звезды. Он посмотрел по сторонам, а затем шепнул мне через стойку:

— Ведь это грузовой самолет, генерал, а полет продлится девять часов. Подождите до завтра. Мы вам устроим место в прекрасном самолете, который прибудет из Соединенных Штатов.

— Спасибо, — сказал я, — но я тороплюсь. Кроме того, в этом самолете будет не хуже, чем в джипе на фронте.

Поездка в грузовом самолете не беспокоила меня, так как я уже достаточно закалился за месяцы, проведенные в полевых условиях.

Третья звезда на погонах превратила меня в весьма важную персону, и мы были приглашены на обед на виллу Тэйлора, прекрасную зимнюю резиденцию богатого нью-йоркца, построенную в стиле дворцов, описанных в арабских сказках. Здесь в кафельной ванне зеленого цвета, вделанной в пол, я принял первую теплую ванну с того времени, как убыл в Сицилию.

По возвращении на аэродром мы обнаружили, что передняя часть кабины нашего самолета отгорожена и превращена во временную палату для раненого английского генерала. Это был генерал-майор Перси Хоррокс, командовавший продолжительное время корпусом в 8-й армии Монтгомери. Он был ранен осколком зенитного снаряда во время ночной бомбардировки Бизерты накануне вторжения в Сицилию. Несмотря на серьезное ранение, Хоррокс позднее вернулся в строй в качестве командира корпуса в Европе.

Самолет «С-54» простоял весь день под африканским солнцем, и внутри его было очень душно. Однако через час после вылета из Марракеша на высоте около 4000 метров мы чувствовали себя, как в холодильнике. Большинство остальных пассажиров были летчиками, возвращавшимися в Англию после «челночного» бомбардировочного рейда. Самолет не успел еще подняться в воздух, а они уже отвоевывали себе место на металлическом полу, чтобы выспаться до прибытия в Англию. Я расположился поудобнее на трех откидных сиденьях, укрылся походной шинелью и вскоре уснул.

Проснулся я на рассвете, окоченевший и с затекшими членами, с нетерпением ожидая появления побережья Англии. Когда мы повернули из Атлантики к Шотландии, под нами замелькали ярко-зеленые массивы Ирландии. Бодрящий морской воздух благотворно подействовал на нас, когда мы пересекали Ирландское море, затем самолет сделал вираж над поляной для гольфа, и мы приземлились на огромной базе командования транспортной авиации в Престуике.

Здесь нас встретил американский майор — кавалерист в сапогах. Он слышал о действиях наших «кавалеристов» в Сицилии и несколько минут расспрашивал меня, надеясь, что в армии еще сохранились кавалерийские сапоги и седла. Однако его иллюзии быстро рассеялись, когда я сказал ему, что речь шла о вьючных мулах. Он тут же отомстил нам, предложив скудный английский завтрак.

Официантка, коренастая шотландская девушка, говорившая с сильным акцентом, предложила мне на выбор два кушанья, названий которых я не понял.

— Давайте второе, — ответил я беспечно.

Она вернулась с тушеными помидорами. На первое блюдо была вареная рыба. Престуик научил меня завтракать в дальнейшем только в американских военных столовых.

Пока мы дожидались попутного самолета до Лондона, в Престуике в специальном самолете приземлился американский посол в России Аверелл Гарриман. Он предложил нам лететь вместе с ним, и через два часа, пробившись через облака, мы увидели сеть аэростатов заграждения, окружавших Лондон.

Деверс приехал на машине в Хенли, чтобы встретить нас. Он учился вместе с Паттоном в Вест-Пойнте в 1909 г. Только четыре месяца тому назад генерал Маршалл назначил Деверса командующим на европейском театре военных действий.

Первым командующим на этом театре был Эйзенхауэр. Он прибыл в Англию в июне 1942 г. в чине генерал-майора. С началом вторжения в Северную Африку в ноябре 1942 г. Эйзенхауэр отправился в Алжир в качестве верховного командующего войсками союзников на этом театре. Но еще в течение нескольких месяцев он одновременно исполнял обязанности американского командующего на европейском театре военных действий. Однако к январю 1943 г. Северная Африка и Европа стали конкурирующими между собой театрами военных действий, и Эйзенхауэр не мог больше разрываться на части между двумя различными театрами. В конце концов военное министерство положило конец такому положению вещей, назначив командующим на европейском театре военных действий генерал-лейтенанта ВВС Франка Эндрюса. Назначение Эндрюса подчеркивало растущее значение нашего воздушного наступления против Германии в 1943 г.

Через четыре месяца Эндрюс погиб. Самолет, на котором он летел, пытался сделать посадку по приборам в Исландии и врезался в гору. Генерал Маршалл назначил Деверса в качестве преемника Эндрюса. Подобно Эйзенхауэру, мне и большинству старших командиров Деверс был обязан своим назначением тому впечатлению, которое он произвел на Маршалла еще раньше, во время службы в армии.

В 1940 г. генерал Маршалл просматривал список полковников с целью отобрать кандидатов на генеральские должности, нарушил установленный порядок и отобрал двух подающих надежды офицеров для присвоения им внеочередных генеральских званий. Одним был Кортни Ходжес, тогда 53-летний полковник, другим — Джеки Деверс, всего на год моложе первого. В это время Эйзенхауэр и я были подполковниками и считались слишком молодыми даже для должности командира полка. Через шесть месяцев Деверс был произведен в генерал-майоры и направлен в форт Брэгг на должность командира 9-й дивизии. Там ему было приказано расширить помещения, чтобы разместить еще одну дивизию национальной гвардии. Деверс принялся за выполнение задачи с таким рвением, что вскоре стал известен в Вашингтоне как весьма энергичный молодой офицер.

Я познакомился с Деверсом в Вест-Пойнте еще в 1912 г., на втором году обучения. В это время Деверс был назначен в училище преподавателем тактики и одновременно возглавил бейсбольную команду. Три года я играл в его команде. После того как Деверс стал старшим американским командующим на европейском театре военных действий, на него были возложены важные задачи.

В его обязанности входило не только сосредоточение войск и накопление вооружения в Англии для вторжения через пролив Ла-Манш, но он также наблюдал по поручению комитета начальников штабов за планированием совместно с англичанами вторжения во Францию. Самые важные вопросы, конечно, разрешались в Вашингтоне. Но при решении сотен менее важных вопросов, из которых складывался план вторжения, Деверсу было поручено следить за тем, чтобы не ущемлялись американские интересы.

Когда в августе 1943 г. Морган в качестве начальника штаба при верховном главнокомандующем войсками союзников (КОССАК) представил проект вторжения через Ла-Манш объединенному комитету начальников штабов, этим самым его миссия была выполнена. Морган пришел к заключению, что вторжение можно начать в 1944 г. даже при тех скудных ресурсах, которые выделены для выполнения этой задачи. В подтверждение своей точки зрения Морган представил набросок плана. Кодовое название плана «Оверлорд»[19] было придумано таким мастером красноречия, как У. Черчилль.

Однако на этой стадии операция «Оверлорд» представляла собой только схематичный набросок. Морган наметил участки побережья для высадки десанта, тщательно исследовал пропускную способность портов, определил потребный тоннаж и возможное сопротивление противника. На основе этих данных Морган составил в общих чертах план вторжения. Однако наши трудности только начинались. Чтобы составить детальный план, нам потребовалось еще девять месяцев.

Согласно плану операции «Оверлорд», составленному Морганом, в первом эшелоне высаживалось только три дивизии. Одна американская дивизия высаживалась справа, а две английские — слева. Все три дивизии составляли полевую армию, возглавляемую английским командующим. В дальнейшем при высадке на американский плацдарм других дивизий из них формировалась полевая армия во главе с американским командующим. Одновременно организовывался английский штаб группы армий для руководства обеими армиями. Этот штаб должен был руководить наземными операциями до занятия полуострова Бретань или до развертывания во Франции американской группы армий.

Другими словами, англичане предполагали осуществлять ничем не ограниченное тактическое руководство американскими войсками как при вторжении через пролив Ла-Манш, так и в первые несколько месяцев боевых действий во Франции. Американский штаб Деверса, помещавшийся в красном кирпичном здании № 20 на площади Гросвенор-сквер, категорически отверг предложение КОССАК. Именно в этот момент острой борьбы за руководство войсками при вторжении через Ла-Манш я и прибыл в Лондон.

Незадолго до моего приезда Деверс попытался ликвидировать тупик, выдвинув свой план. Он предложил, чтобы дивизиями первого эшелона командовали штабы английского и американского корпусов, подчиненные непосредственно верховному главнокомандующему. Однако практически это было невыполнимо, так как Деверс исключил такое основное звено, как армию, ведающую вопросами материально-технического обеспечения войск.[20] Кроме того, КОССАК сослался на то, что верховный главнокомандующий физически не сможет осуществлять руководство наземными войсками во время высадки. Я был склонен согласиться с мнением КОССАК.

Когда генерал Маршалл сообщил по радио Эйзенхауэру о том, что я буду во время вторжения возглавлять американскую армию, он указал также, что на меня возлагалась задача развернуть американскую группу армий, чтобы «не отстать от англичан». Полевая армия обычно состоит из двух или более корпусов, в которые входят шесть или более дивизий. В последние несколько месяцев войны в Европе полевая армия часто имела в своем составе двенадцать-пятнадцать дивизий. Однако, когда на фронте действовали две или больше армий, ими должен был руководить вышестоящий штаб. В этом и заключается роль штаба группы армий. К тому времени, когда мы вышли к Эльбе, наша 12-я группа армий состояла из четырех армий, объединявших десять отдельных корпусов в составе сорока трех дивизий.

Хотя генерал Маршалл еще не наметил командующего группой армий, он больше не мог откладывать организацию штаба группы армий на европейском театре военных действий. Если штабы армий и корпусов разрабатывали свои планы вторжения, то и группе армий, чтобы не отстать, было необходимо заниматься планированием. Находясь в США, я должен был не только сколотить штаб 1-й армии, но и укомплектовать штаб группы армий. Эта задача не была особенно трудной, как могло показаться с первого взгляда, так как Деверс уже подобрал начальников для разведывательного и оперативного отделов и отдела тыла штаба группы армий.

За день до моего прибытия в Англию Деверс предложил генералу Маршаллу создать ставку американского командующего по типу ставки Першинга в первую мировую войну. Оперативная группа ставки (первый эшелон) стала бы штабом американских полевых войск, находящихся под непосредственным руководством верховного главнокомандующего. Второй эшелон ставки состоял бы из служб тыла. Генерал Маршалл немедленно отверг этот план. Он не только стремился избежать дублирования в деятельности оперативных и административных органов штаба, но и хотел расположить их как можно дальше друг от друга. Возможно, потому, что он почувствовал в предложении Деверса желание укрыть в недрах штаба американских войск на европейском театре военных действий штаб группы армий, Маршалл пошел еще дальше. Он предложил сделать оба штаба полностью самостоятельными.

«Я хочу, — писал он Деверсу в конце сентября, — чтобы организацией штаба группы армий непосредственно руководил Брэдли под Вашим наблюдением и чтобы этот штаб не стал бы только филиалом или придатком штаба американских войск на европейском театре военных действий».

Получив право на автономию, расширявшийся штаб 1-й американской группы армий свернул карты и переехал в новую резиденцию на Брайнстон-сквер, заняв ряд квартир в Вест-Энде, в двух кварталах от Марбл-Арч.

Хотя до отлета в США мне оставалось пробыть в Англии только пару дней, Деверс настоял, чтобы я проехал в Бристоль и посмотрел, подходит ли этот город для размещения штаба 1-й армии.

В американском штабе на европейском театре военных действий уже было принято решение перевести из этого морского порта, являвшегося в свое время центром колониальной работорговли, штаб 5-го корпуса, чтобы освободить место для штаба 1-й армии. Бристоль был не только удобно расположен всего в трех часах езды на автомашине от Лондона, но имел также стратегическое значение, являясь воротами в юго-западную часть Англии, где сосредоточивались американские войска, готовившиеся к вторжению. Отсюда войска могли без затруднений погрузиться в портах юго-западного побережья Англии.

Я был впервые в Англии и с удовольствием предпринял туристскую прогулку по дороге Лондон — Бристоль, по которой позднее я так часто ездил. От отеля «Дорчестер» в фешенебельном районе Лондона Вест-Энд мы повернули через Гайд-Парк, проехали мимо Альберт-Холла и направились по заполненным народом по случаю субботы улицам Хаммерсмита. Перед заколоченными досками витринами магазинов стояли очереди домохозяек с карточками в руках, терпеливо дожидаясь открытия магазина. Иногда встречались развалины среди запачканных сажей домов, свидетельствовавшие о тех усилиях, которые немецкая авиация прилагала три года тому назад.

Штаб 5-го корпуса расположился в здании колледжа Клифтон, построенном в готическом стиле. Перед фасадом этой закрытой средней школы для мальчиков возвышалась статуя фельдмаршала Эрла Дугласа Хейга, обращенная лицом в поле для игры в рэгби. До августа 1943 г. 5-й корпус находился в Англии в качестве единственного тактического аванпоста в море административных служб. Корпус имел в своем составе только одну дивизию. С того времени, кроме 29-й пехотной дивизии, в Англию были переброшены 3-я бронетанковая дивизия из Соединенных Штатов и 5-я пехотная дивизия из Исландии. К рождеству 1943 г. число дивизий в Англии с трех увеличилось до десяти, а к началу вторжения в Англии было уже двадцать американских дивизий.

5-м корпусом командовал генерал-майор Леонард Джероу, близкий друг Эйзенхауэра еще с тех дней, когда оба они были лейтенантами. Я впервые встретился с Джероу, многообещающим молодым офицером, в 1925 г. Мы оба являлись слушателями пехотной школы.[21] 5-й корпус, который в то время был самым крупным американским соединением в Англии, уже был намечен для участия в операции «Оверлорд». 29-ю дивизию предполагалось использовать в авангарде американских войск при высадке в Нормандии, карты которой были развешаны в оперативной комнате Джероу.

Квартира Джероу состояла из одной просто обставленной комнаты на втором этаже старого административного здания колледжа Клифтон. Она находилась непосредственно над его кабинетом, и в ней были слышны телефонные звонки.

— Комната полностью меблирована, Брэд, — сказал он, — вы можете занять ее, когда пожелаете.

— Спасибо, Джи, но она для меня не подходит, — ответил я, — кровать стоит чертовски близко к вашему столу. Я и так спал под оперативной картой почти 9 месяцев. Теперь я хотел бы получить покой хотя бы ночью.

Повседневная кропотливая работа по планированию в Англии была длительным и напряженным процессом. Если бы я просиживал допоздна за письменным столом, мой штаб также считал бы себя обязанным работать до тех пор, пока я не уйду спать. Однако я не видел оснований заставлять работников штаба выбиваться из сил до начала боевых действий.

На следующее утро за завтраком в Клифтоне, к которому были поданы яйца, выпрошенные на американском военном корабле, стоявшем в порту Бристоля, в городе раздался колокольный звон. Хотя было воскресенье, офицеры штаба Джероу переглянулись в изумлении.

— Колокола звонят в первый раз с 1940 г., - объяснил мне улыбающийся Джероу. — Звон колоколов — это сигнал о вторжении немцев в Англию. Но сегодня они звонят в ознаменование капитуляции Италии.

Мне как-то трудно было представить себе, что всего неделю назад мы сидели с Эйзенхауэром в Карфагене и строили предположения о том, какую позицию займет Бадольо.

В этот же вечер по возращении в Лондон Хансен и я прогуливались по Гайд-Парку, желая поближе познакомиться с англичанами. На площадке у Марбл-Арч, традиционном месте выступлений уличных ораторов, несколько человек пытались привлечь внимание прогуливающихся жителей Лондона. Пожилой англичанин приятной наружности обращался к своим слушателям с призывом потребовать, чтобы Англия открыла второй фронт.

Седой джентльмен, стоявший с краю толпы, поднял тросточку.

— Ерунда, — сказал он, обращаясь к оратору, — почему вы не займетесь собственными делами и не оставите стратегию военным экспертам?

— Эксперты, говорите вы? — откликнулась женщина. — А кто вы сами, что говорите об экспертах?

Джентльмен покрутил головой и хладнокровно ответил:

— Мадам, вы весьма обяжете меня, если уберетесь ко всем чертям.

Толпа загалдела, и оратор призвал ее к порядку. — Мне бы хотелось напомнить вам, дорогие друзья, — сказал он, — что вопросами стратегии занимается военный кабинет. А военный кабинет создан народными представителями в парламенте. Поэтому любое решение по стратегическим вопросам в этой войне по праву принадлежит вам.

Я подумал, как плохо представлял он себе, что такое «второй фронт», сколько труда требуется, чтобы его открыть. Меньше чем через пять кварталов отсюда, в кирпичном здании на площади Грос-венор-сквер, «второй фронт» уже был нанесен на совершенно секретных картах.

Первая группа офицеров штаба 1-й армии, дислоцирующегося на острове Говернерс-Айленд в Нью-Йорке, прибыла несколько дней тому назад в Лондон, чтобы подготовить помещение для своего штаба. Офицеры рассчитывали, что я возьму целиком штаб 1-й армии из Соединенных Штатов, и чрезвычайно расстроились, когда узнали, что я привез с собой некоторых офицеров из штаба 2-го корпуса. Из четырех основных должностей общей части штаба две отводились для ветеранов 2-го корпуса. Монка Диксона я намечал на должность начальника разведывательного отдела, а Вильсона — на должность начальника отдела тыла. Из восемнадцати должностей начальников отделов и служб специальной части штаба, девять должностей резервировались за офицерами 2-го корпуса.

На должность начальника оперативного отдела штаба 1-й армии мною намечался полковник Трумэн Торсон. Раньше он служил в форте Беннинг, затем к концу кампании в Сицилии прибыл в корпус. До начала войны Торсон был одним из тех офицеров, о которых мы с Ходжесом говорили как о «забытых людях». В армии был заведен порядок, согласно которому в командно-штабную школу посылались офицеры только с выдающимися способностями. К сожалению, Торсон в течение трех лет находился в подчинении командира, который не допускал даже мысли о существовании более выдающихся, чем он, офицеров. В результате Торсону не удалось попасть на курсы в Ливенуорте. Когда японцы напали на Пёрл-Харбор, у него на руках был приказ о назначении на какую-то второстепенную должность.

Поскольку Торсон уже раньше занимался составлением плана обороны штата Джорджия на случай чрезвычайного положения, я обратился в военное министерство с просьбой отменить приказ о его переводе и оставить у меня для оказания помощи по разработке плана обороны ключевых объектов в штате. Торсон настолько успешно справился со своей задачей, что когда я стал командиром 82-й дивизии, то взял его к себе в качестве начальника отдела тыла. Затем, после перевода меня в 28-ю дивизию, назначил Торсона командиром полка, в результате чего он получил повышение в ранге до полковника. Солдаты любили его и прозвали «твердокаменным чертом». На должности командира полка Торсон вновь проявил себя чрезвычайно способным человеком, что сделало его впоследствии ценным офицером в штабе 1-й армии. Мое удачное «открытие» Торсона наглядно показывает, как иногда карьера даже наиболее выдающихся офицеров зависит от случая. Торсон получил временное звание бригадного генерала, став начальником оперативного отдела штаба 1-й армии, и это его звание стало постоянным в конце войны.

В качестве начальника отдела личного состава штаба я наметил полковника Джозефа О'Хейра, который занимал этот же пост в штабе 1-й армии на острове Говернерс-Айленд. О'Хейра, крупного, рыжеволосого ирландца, я знал еще кадетом в Вест-Пойнте, когда мы вместе играли в футбол. После выпуска мы несколько лет служили вместе в Вест-Пойнте, где О'Хейр преподавал французский язык и был тренером футбольной команды.

Хотя О'Хейр был излишне суров в служебных взаимоотношениях, он показал себя исключительно компетентным начальником отдела личного состава. Занимая этот пост сначала в 1-й армии, а затем в группе армий, он всегда действовал решительно и прямолинейно.

— Они считают, что начальник отдела личного состава — сукин сын, — сказал однажды О'Хейр, — и я докажу им, что они правы.

Возможно, по мнению некоторых, О'Хейр являлся для них сукиным сыном, но с моей точки зрения он был одним из способнейших офицеров штаба. Когда во время зимней кампании начальник отдела личного состава штаба служб снабжения, возглавляемых генерал-лейтенантом Ли, запутал вопрос о пополнении войск, не кто иной, как Хейр, разобрался в создавшейся путанице, поставил вопрос перед соответствующими инстанциями в Вашингтоне и в конце концов выправил положение.

Мы провели конец недели в Бристоле, затем направились в Престуик, чтобы оттуда выехать в Соединенные Штаты. Я взял с собой Реда для оказания мне помощи в укомплектовании штаба 1-й армии. Мы позавтракали в Престуике, а пообедали в Исландии в известном «Отеле де Гинк». В тот же вечер наш самолет «С-54» поднялся с острова для следования в Преск-Иль в штате Мэн. Нас сопровождала эскадрилья самолетов «Р-38». Когда остров остался позади и эскадрилья покинула нас, пилот неожиданно сделал вираж и положил машину на обратный курс. Оказалось, что техник забыл закрыть бак в правом крыле самолета и бензин тек оттуда струей.

Пока на стоянке в штате Мэн наш самолет заправлялся горючим, мы торопливо позавтракали ветчиной, яйцами и яблочным пирогом. Через четыре часа мы приземлились в Вашингтоне. По пути мы останавливались в Нью-Йорке для таможенного осмотра. Молодой секретарь начальника генерального штаба блестящий полковник Фрэнк Маккарти сообщил о моем приезде жене и дочери, которые дожидались меня на аэродроме. Элизабет только что приступила к занятиям на старшем курсе в Вассаре. Моя жена поселилась в Вест-Пойнте в отеле «Тэйер» до окончания учебы Элизабет. Элизабет встречалась с матерью в Вест-Пойнте, где она проводила свободное время с одним курсантом, за которого собиралась выйти замуж в июне будущего года. Я представился в Пентагоне, а затем съел целую кварту мороженого.

Большую часть моего краткого двухнедельного пребывания в Соединенных Штатах я провел в Пентагоне, подбирая личный состав. Нам не трудно было найти нужных офицеров, затруднения возникали, когда ставился вопрос об освобождении их от работы. Вследствие того, что к сентябрю 1943 г. численность армии и ВВС превысила 7 млн. человек, требовалось значительно большее количество хороших офицеров, чем их было налицо. На помощь мне пришел О'Хейр. Он лучше, чем кто-либо другой, знал все тайные пути, которыми мог воспользоваться хороший начальник отдела личного состава В конце концов ему удалось заполучить большинство необходимых мне людей.

Мне пришлось ждать приема у генерала Маршалла почти неделю. Маршалл не мог принять меня в министерстве ввиду крайней занятости и поэтому пригласил меня сопровождать его в Омаху, где он должен был выступить на национальном съезде Американского легиона. Во время полета в персональном самолете Маршалла мы обсудили кампанию в Сицилии, и я был снова поражен тем, как Маршалл прекрасно знал все детали операции на этом острове. Однако о дальнейших планах не было сказано ни слова, а я от вопросов воздержался. Я мог узнать об этом через начальника штаба при верховном главнокомандующем войсками союзников и через обычные командные инстанции. Маршалла сопровождал еще один генерал, прибывший в США в командировку, — это генерал-лейтенант Симон Воливэр Бакнер. Он только что вернулся из Аляски и собирался направиться на Тихий океан. Я виделся с Бакнером в самолете Маршалла в последний раз 18 июня 1945 г. он был убит японским снарядом на острове Окинава.

Как-то днем, когда я сидел в Пентагоне, просматривая списки полковников, мне позвонил полковник Маккарти из канцелярии начальника генерального штаба: «Из Белого Дома спрашивают, не могли бы вы прибыть туда завтра утром? Президент хотел бы выслушать ваш доклад относительно кампании в Сицилии»

Так состоялась моя первая и последняя беседа с Рузвельтом.

Я нt был уверен, должен ли солдат отдать честь своему главнокомандующему, и, подбодрив себя, вошел в кабинет. Президент приветствовал меня из-за своего стола и жестом пригласил сесть. Его крупная голова и массивные плечи возвышались над беспорядочной грудой безделушек на письменном столе.

Мне уже сообщили, что президент особенно интересовался тем, как наши солдаты закалились в боях. Мой доклад был кратким и касался только дела. Президент слушал меня внимательно, показав прекрасное понимание военных вопросов.

Прежде чем я мог сообразить, как это произошло, президент поменялся со мной ролью, посвятив меня в некоторые вопросы. Он сказал мне, что научные силы Америки мобилизованы для осуществления грандиозного проекта — освобождения энергии атома. Он считал, что будет изобретено оружие, которое произведет полнейшую революцию в ведении войны.

Президент назвал это оружие «атомной бомбой».[22]

Однако в то время он опасался, что немцы могут опередить нас в создании атомной бомбы. Разведка донесла, что немцы вели работу в этом, направлении в Тронхейме в Норвегии, где враг производил «тяжелую воду». Президент хотел познакомить меня с нашими планами на случай, если немцы применят атомное оружие при высадке союзных войск во Франции. Через несколько минут меня проводили из его кабинета, имевшего овальную форму, мимо корреспондентов, находившихся в зале. Никто из них не знал меня в лицо, и я проскользнул незамеченным.

Краткое сообщение в Белом Доме было все, что я слышал об атомной бомбе до возвращения в США спустя месяц после победы над Германией. Я не помню, чтобы за все время войны Эйзенхауэр когда-либо заговаривал со мной об этом. Во время двух посещений нашего фронта в Европе генерал Маршалл даже не намекнул, что у нас делается дома.

Конечно, в двадцатые и тридцатые годы многие военные говорили о необходимости изобрести более сильное взрывчатое вещество, чем тринитротолуол. Ученые создали образцы новых взрывчатых веществ, но они, как правило, были слишком неустойчивы для использования в военных целях. Между тем военная техника делала огромные успехи. Развитие стратегической авиации изменило весь ход войны. Несмотря на это, мы использовали те же взрывчатые вещества, которые применялись еще в первую мировую войну. Все наши усилия свелись лишь к увеличению веса снарядов и дальнобойности нашей артиллерии. Теперь атом должен был заполнить этот разрыв.

* * *

Я провел конец недели в Вест-Пойнте, целый день был занят на Говернерс-Айленд, а вечером смотрел в Нью-Йорке «Оклахому». После этого я вернулся в Вашингтон, чтобы закончить подбор офицеров на основные должности как в штабе армии, так и в штабе группы армий. Мой выбор при назначении на должность начальника штаба группы армий пал на Левена Аллена, худощавого, весьма способного штабного офицера. Ему удалось настолько увеличить пропускную способность пехотной школы, что к сентябрю 1943 г. из нее выпускалось ежедневно почти 200 вторых лейтенантов.

В противоположность Кину, отличавшемуся суровым характером и тщательно обдумывавшему каждый свой шаг, Аллен обладал приветливой и непринужденной манерой обращения с людьми. Однако оба они были компетентными офицерами в своей области и как нельзя лучше подходили для работы в своих штабах, резко различавшихся по характеру своей деятельности. Работа в штабе 1-й армии протекала более напряженно и беспокойно, чем в штабе группы армий. Более того, офицеры штаба 1-й армии были хотя и энергичными, но раздражительными и чрезвычайно нервными людьми. Это не отражалось на работе самого штаба, так как офицеры, взятые из 2-го корпуса, прошли суровые испытания во время кампании в Тунисе. Однако ветераны 2-го корпуса в штабе 1-й армии не забыли высокомерного обращения со стороны 7-й армии во время кампании в Сицилии. В результате 1-я армия в своих взаимоотношениях со штабами других армий и особенно с вышестоящими штабами была настроена критически и не признавала других авторитетов, кроме себя. Как будто инстинктивно, штаб 1-й армии замкнулся в своей скорлупе, рассматривая всех посторонних как выскочек, вмешивающихся не в свое дело. Однако, как ни раздражал меня штаб 1-й армии, пока я был командующим группой армий, я никогда не знал лучшего и более преданного штаба, чем тот, с которым я участвовал во вторжении в Нормандию. В штабе группы армий напряжение в работе было значительно меньше, чем в штабе 1-й армии. Штаб группы армий казался развинченным, вялым и не обремененным никакими заботами, за исключением разве отдельных стычек с Монти. Хотя штаб группы армий и не был таким активным, как штаб 1-й армии, он работал не менее эффективно.

Я стремился поскорее приступить к планированию вторжения. 1 октября я вылетел на самолете «С-54» из Вашингтона в Англию по большому северному маршруту, установленному на зимний период.

Прежде чем приступить к разработке операции «Оверлорд», я обеспечил себя квартирами и в Лондоне и Бристоле, так как трудно было определить, сколько времени мне придется потратить в штабе 1-й армии и сколько в штабе группы армий. Поскольку штаб американских войск на европейском театре военных действий, штаб при верховном главнокомандующем войсками союзников (КОССАК) и штаб 21-й группы армий дислоцировались в Лондоне, вначале было важно, чтобы моя резиденция находилась поближе к ним. Поэтому я решил первую половину недели находиться в Лондоне, а вторую половину и воскресенье — в Бристоле. Я прикомандировал Бриджа к штабу группы армий, а Хансена — к штабу 1-й армии. К счастью, 1-я армия переходила в оперативное подчинение группы армий только после переброски штаба группы армий во Францию. В противном случае мне пришлось бы командовать самим собой. Тем не менее иногда поступали телеграммы командующему 1-й армией Брэдли, подписанные командующим 1-й группой армий Брэдли. 1-я группа армий, в целях обмана немцев во время вторжения, была позднее переименована в 12-ю группу армий.

В Лондоне я разместился в отеле «Дорчестер», прекрасном здании в Вест-Энде, расположенном у Гайд-Парка. Отель находился не только поблизости от американской военной столовой, но и всего лишь в десяти минутах быстрой ходьбы от штаба группы армий на площади Брайнстон-сквер.

— Я должен информировать вас, сэр, — сказал офицер-квартирьер, — что крыша отеля «Дорчестер» усилена. Только большая бомба может пробить ее. Я часто вспоминал об этом, спокойно лежа в постели во время зимних ночных налетов немецкой авиации.

Офицеры из штаба 2-го корпуса только что прибыли на самолетах в Бристоль с желтыми лицами от приема таблеток атабрина, который выдавался войскам на средиземноморском театре военных действий в качестве профилактического средства от малярии. За три недели до этого я также приехал в Англию желтый, как тыква. В последний вечер в Сицилии Кин радостно выпил со мной за то, что он принял последнюю таблетку атабрина. На следующее утро он признался, что его тост был преждевременным. Таблетки нужно было принимать еще 6 недель после отъезда с театра военных действий на Средиземном море.

Штаб 5-го корпуса реквизировал для меня дом за грядой бристольских меловых холмов. Здание было достаточно просторным для размещения основных офицеров штаба и адъютантов. Это была английская усадьба с залом для танцев, теплицами и конюшнями. Нам сказали, что дом предназначался для проживания трудновоспитуемых девушек. Когда первый грузовик американской армии въехал во двор усадьбы, соседи облегченно вздохнули.

Пока в усадьбе шла подготовка к нашему размещению, Кин и я временно расположились в бристольском фешенебельном «Гранд-отеле», находившемся в старинной части города. Когда мы подошли к конторке, чтобы зарегистрироваться, клерк, ведавший распределением комнат, развел руками.

— Извините, господа, — сказал он, — но, честное слово, у нас нет ни одной свободной комнаты. Как вы знаете, в Бристоль приезжает очень много туристов-англичан.

Тупик удалось преодолеть только после звонка полковника Гидли-Китчена, начальника бристольского военного района, который поспешил нам на помощь.

Когда я расписался в книге для приезжающих, клерк приложил пресс-папье и взглянул на меня.

— Я надеюсь, сэр, — сказал он, — что вы у нас не задержитесь.

Я также надеялся на это. Я торопился поскорее пересечь Ла-Манш и узнать, что ожидало нас на другой стороне пролива.

12. Разработка плана вторжения во Францию

Чтобы проследить с самого начала нашу подготовку к вторжению через Ла-Манш, следует вернуться к тому, что происходило в полночь 2 июня 1940 г. В эту ночь английский генерал-майор пробирался на небольшом судне между обломками разбитых кораблей у побережья Дюнкерка. При свете пожаров, возникших в результате налетов германской авиации, он смотрел, не остались ли в гавани и на побережье союзные солдаты, ожидавшие погрузки. Убедившись, что там не осталось ни одного солдата, командир 1-й английской дивизии генерал-майор Гарольд Александер приказал капитану судна взять курс на Англию. Александер был последним из более чем 335 тыс. союзных солдат, эвакуированных с континента у Дюнкерка в Англию.

За два дня до этого командир другой английской дивизии погрузил своих солдат на побережье Северного моря на суда и направился в опасный путь в Англию. Он был третьим сыном епископа англиканской церкви на острове Тасмания, звали его Бернард Лоу Монтгомери.

Обойденный в результате стремительного прорыва немцев и капитуляции бельгийского короля Леопольда, британский экспедиционный корпус численностью 255 тыс. человек оказался в мешке на побережье Северного моря. Английский военный флот с помощью других подручных средств сумел обеспечить погрузку на суда британского экспедиционного корпуса и доставил его в Англию всего за несколько часов до выхода немецких войск на побережье. Когда вверх по Темзе в беспорядке шли суда с усталыми, голодными и упавшими духом английскими войсками, бросившими во Франции вооружение и боевую технику и потерявшими почти всякую надежду на будущее, война казалась уже проигранной всего лишь через 9 месяцев после ее начала.

Однако, когда германская армия вышла на побережье Ла-Манша, выяснилось, что она превзошла самые смелые надежды своих штабов. Германское верховное командование не предвидело, что необходимость форсирования Ла-Манша может возникнуть так скоро, и это было одним из главных просчетов немцев во время войны. Они рассчитывали, что после падения Франции Англия также выйдет из войны, и поэтому не подготовили десантных средств для форсирования Ла-Манша. Возможно, этот просчет в большей степени, чем что-либо другое, обрек Германию на поражение.

Не желая подвергать себя риску, связанному с вторжением в Англию, имевшую мощный морской флот, немцы решили предварительно ослабить Англию воздушными бомбардировками. Четыре года германская армия топталась на побережье, пока не превратилась из охотника в дичь. Как битва за Англию была битвой за Ла-Манш, так и битву за Германию следовало начать с овладения Ла-Маншем.[23] С того момента, когда Александер эвакуировался из Дюнкерка, форсирование Ла-Манша стало неизбежной предпосылкой победы союзников на западе.

Даже после того, как английские военно-воздушные силы отразили сильные удары германской авиации в тяжелое для нас лето и осень 1940 г., трудно было представить себе, как Англия сможет выстоять против превосходящих сил противника. Германия захватила побережье Атлантики от Нарвика в Норвегии до Пиренеев в Испании. С захватом французских портов в Бретани гроссадмирал Карл Дениц приблизил базы германских подводных лодок вплотную к морским коммуникациям Англии. Союзные потери на море возрастали катастрофически, пока к концу 1940 г. они не превысили 5 млн. тонн. Хотя Англия вступила в войну, имея большой надводный флот, что в конце концов спасло ее, она не могла возместить потери в судах, грозившие парализовать ее судоходство.

Германия обеспечивала свою огромную военную машину людскими ресурсами, продовольствием и другими средствами за счет оккупированных стран Чехословакии, Польши, Дании, Норвегии, Голландии, Люксембурга, Бельгии и Франции. За кордоном захваченных стран Германия расширяла свою военную промышленность, готовясь возобновить наступление. К 1941 г. производство самолетов в Германии увеличилось до 12 тыс. в год против 8 тыс. в начале войны. За этот же период производство танков возросло с менее чем одной тысячи до более чем 3600 машин в год.

Воздушная битва над Англией помогла пробудить наш народ, осознавший грозившую опасность. 31 августа 1940 г. национальная гвардия была призвана на федеральную службу. Через две недели конгресс одобрил первые мероприятия США по подготовке к войне.

В этот критический 1940 г. я в звании подполковника служил в штабе генерала Маршалла. Я видел, как терпеливо подталкивал он конгресс, стараясь шаг за шагом увеличить армию со 191 тыс. человек в 1939 г. до того размера, который был разрешен на 1940 г., - до 280 тыс. человек. 1 сентября, когда генерал Маршалл принял присягу, вступая на пост начальника генерального штаба армии, гитлеровские войска сосредоточились для нападения на Польшу.

Несмотря на скудные военные возможности Соединенных Штатов осенью 1940 г., американские наблюдатели в Англии пришли к выводу, что в случае нашего вступления в войну в первую очередь следовало разгромить Германию. Германия была не только зачинщиком агрессии в мировом масштабе, но, освоив завоеванное, она одна была бы в состоянии доставить нас в безвыходное положение или даже разгромить. На Тихом океане Япония также год от года становилась все более воинственной, однако она могла нанести нам ущерб, но не могла нас уничтожить.

В начале 1941 г., когда первые контингента призывников стали размещаться в неблагоустроенных военных лагерях Соединенных Штатов, английские и американские военные руководители впервые провели в Вашингтоне секретное совещание. В результате этих консультаций в 1942 г. был создан орган, известный под названием объединенного комитета начальников штабов. В него входили командующие видами вооруженных сил как Англии, так и Соединенных Штатов, включая неофициального начальника штаба при Рузвельте адмирала флота Уильяма Леги. Объединенный комитет начальников штабов стал руководящим военным органом союзников. Хотя отдельные члены комитета продолжали подчиняться непосредственно своим главнокомандующим, комитет в целом подчинялся и Рузвельту и Черчиллю. Создание такого органа оказалось весьма полезным, так как этим не только достигалось единство командования, но и устранялась опасность ущемления интересов как той, так и другой стороны.

На совещаниях объединенного комитета в Вашингтоне в феврале и марте 1941 г. военные руководители Англии и США впервые договорились, что если Соединенные Штаты будут втянуты в войну, то первый удар должен быть нанесен по Германии.

22 июня 1941 г. Германия напала на Россию. Между тем положение Англии ухудшилось.[24] В Северной Африке фашистские армии создали угрозу прорыва через Египет в стратегически важные районы добычи нефти на Среднем Востоке. Обнаглевшие японцы заставили Англию перебросить дополнительные войска в Гонконг и Малайю, хотя сама Англия находилась под угрозой вторжения немецких войск. Германские подводные лодки стали охотиться еще более усиленно на жизненно важных коммуникациях Англии в северной части Атлантического океана, пока в конце 1941 г. союзные потери на море не превысили 9,5 млн. тонн. К этому времени адмирал Дениц увеличил количество подводных лодок в три раза по сравнению с тем, что Германия имела перед войной.

Хотя Англия разработала план форсирования Ла-Манша еще в 1941 г., однако он был фантастически преждевременным. Восемь дивизий, которые Англия наскребла для обороны метрополии, было слишком мало по сравнению с мощью немецкой армии. Гитлер бросил против России не менее 165 дивизий, однако еще 63 дивизии оставались в оккупированной Европе.

При наличии таких скудных ресурсов Англии ничего больше не оставалось делать, как только возложить все свои надежды на истощение Германии. Если Германию нельзя было разгромить вооруженным путем, тогда можно было попытаться задушить ее экономически, надеясь на ее крах изнутри. Если этого удалось добиться в 1918 г., рассуждали англичане, то нельзя ли повторить этот опыт еще раз? Таким образом, с осени 1941 г. Англия стала неосновательно строить свои мечты победить Германию на весьма шатком основании, надеясь, что ее можно будет сокрушить морской блокадой, воздушными бомбардировками промышленных объектов, ростом сопротивления в оккупированных странах. Но самое главное, на что рассчитывала Англия, — это истощение Германии в войне с Россией.

Генерал Маршалл сочувствовал англичанам и понимал их трудности, которые заставляли их применять стратегию истощения Германии. Однако уже в сентябре 1941 г. он заявил английским начальникам штабов, что войну нельзя выиграть одним выжиданием, Германию нельзя разбить никакими окольными путями, кроме как наступательными действиями. Чтобы подавить наступательную мощь Германии, говорил Маршалл, необходимо схватиться с германской, армией и уничтожить ее в открытом бою. В устах генерала Маршалла эти слова звучали в 1941 г. смело, несмотря на огромный военный потенциал, который находился в это время в процессе мобилизации. Англия не могла еще рассчитывать на эти огромные ресурсы, пока они не были в ее распоряжении. Обстановка диктовала, чтобы ее стратегия основывалась на имевшихся в наличии ресурсах.

7 декабря 1941 г. и Соединенные Штаты оказались втянутыми в войну, причем это произошло так внезапно и последствия были такими катастрофическими в результате нападения Японии на Пёрл-Харбор, что пришлось почти целиком отказаться от наших стратегических замыслов — разгромить Германию в первую очередь. Флот понес значительные потери и с трудом мог обеспечить безопасность морских коммуникаций. К 7 декабря 1941 г., то есть через 15 месяцев после объявления мобилизации, численность армии увеличилась до 1,7 млн. человек, или до 36 дивизий. Но только немногие из них были готовы к боевым действиям. И хотя численность военно-воздушных сил возросла до 270 тыс. человек, они все еще не вышли из пеленок.

Теперь, когда Соединенные Штаты активно участвовали в войне, соображения объединенного комитета начальников штабов могли быть претворены в реальный стратегический план. Почти сразу же вслед за вступлением США в войну Черчилль и его военный штаб отправились в Вашингтон, чтобы объединить свои ресурсы с нашими.

Согласившись проводить стратегию, направленную на то, чтобы в первую очередь разгромить Германию, английские и американские представители, занимавшиеся планированием, руководствовались старым военным правилом: сосредоточивать силы на решающем направлении. Во-первых, разгром Германии значительно затруднил бы Японии дальнейшее ведение войны, и, во-вторых, союзники могли использовать свои объединенные силы для наступления только против Германии. Ни Англия, ни Россия не могли снять войска со своих границ, чтобы сражаться с японцами на Тихом океане. Если бы Япония стала первоочередным объектом возмездия союзников, тогда Соединенным Штатам пришлось бы предпринять наступление против нее в одиночку. В то же время Германия находилась в Европе в тисках между союзными державами. Как Англия, так и Россия могли защитить себя, осуществляя наступление на Германию. Ко всем изложенным соображениям можно добавить еще одно, наиболее важное: для того чтобы Россия могла устоять против Германии как наш союзник, мы должны оказать ей немедленную помощь. Под такой помощью понималось отвлечение германских войск с русского фронта, что могло быть достигнуто только открытием второго фронта.

Во время тяжелой зимы 1941 г. счастье, наконец, улыбнулось нам. У ворот Москвы, когда германские армии, казалось, должны были восторжествовать, суровая русская зима неожиданно парализовала германскую военную машину. Вновь, как и у Дюнкерка, гитлеровское верховное командование дорого поплатилось за то, что не провело всестороннюю подготовку. В тщательно разработанных планах войны в России не были должным образом учтены сильные холода на ее просторах. Когда Красная Армия прекратила отступление и закопалась в землю, немцы неожиданно оказались в опасном положении на обледенелых пространствах России.[25] К тому же партизаны нападали на уязвимые коммуникации германской армии. В этих условиях немцы начали стратегическое отступление, чтобы продержаться до наступления весны.

Так в рождество 1941 г. русские неожиданно стали ключом к стратегии союзников в следующие два года. Важнее всего было, чтобы Россия продолжала войну, так как нигде в другом месте нельзя было так ослабить Германию, как на восточном фронте, Благодаря отступлению германской армии от Москвы союзники почти чудом преодолели второй опасный кризис во время войны.

* * *

Почти с первого дня вступления Соединенных Штатов в войну наши штабы начали изучать единственно возможный путь, который привел бы к схватке с германской армией. Как бы ни была трудна задача форсирования Ла-Манша, но ее надо было решить. Ведь до высадки десанта во Франции мы не могли начать наступления на Рур и Берлин. В то же время, в связи с приближением союзных армий к германской границе с запада, Гитлер неизбежно ослабил бы свои войска на восточном фронте. Никакой другой образ действий союзников не мог дать таких решающих результатов.

Однако американские стратеги предвидели необходимость тщательного и длительного планирования операции вторжения через Ла-Манш. Они должны были выяснить, какое значение для успеха вторжения через Ла-Манш будет иметь каждый наш шаг, каждая тонна грузов. Все мероприятия союзников в других районах земного шара нужно было подчинить этой основной задаче.

В конце марта 1942 г. президент Рузвельт, опасаясь поражения англичан в Ливийской пустыне, удивил американских начальников штабов, предложив временно отложить вторжение через Ла-Манш, чтобы дать возможность использовать американские войска в Сирии, Ливии и даже в Северо-Западной Африке.

Генерал Маршалл был крайне изумлен, однако он понимал, что нельзя отвергнуть план президента, не предложив ничего взамен. Через неделю он представил на рассмотрение Белого Дома первый план вторжения через Ла-Манш в 1943 г. Он не хотел отвлекать силы на авантюру в Средиземном море, которая в стратегическом отношении носила бы чисто оборонительный характер. Освобождение Северной Африки привело бы к сохранению Средиземного моря в руках союзников, однако победа на этом театре не дала бы решающих результатов. Если бы союзники израсходовали свои силы на второстепенных театрах, тогда у них не осталось бы войск для осуществления вторжения через Ла-Манш крупными силами.

В апреле 1942 г. генерал Маршалл отправился в Англию вместе с Гарри Гопкинсом. Он имел при себе набросок плана вторжения через Ла-Манш в 1943 г. Чтобы добиться одобрения его плана английскими начальниками штабов, генерал Маршалл основывал его на неисчерпаемых ресурсах Соединенных Штатов. Если его план будет одобрен, говорил Маршалл, Соединенные Штаты сосредоточат в Англии к весне 1943 г. американские войска численностью в один миллион человек. С редким энтузиазмом англичане отказались от своих оговорок по вторжению через Ла-Манш и сами принялись составлять планы совместной высадки десанта во Франции.

Чтобы обеспечить сосредоточение в Англии в 1943 г. того количества американских войск, которое генерал Маршалл обещал отправить из США, планирующие органы разработали план, известный под шифрованным названием «Болеро». В то время проект плана «Болеро» должен был казаться скорее фантастическим, чем реальным, ибо генерал Маршалл говорил о переброске в Англию в 1943 г. миллиона американских солдат, тогда как к маю 1942 г. мы доставили лишь 32 тыс. человек.

Однако, пока союзники готовились к вторжению, перед ними встала в 1943 г. более настоятельная задача — помочь России продержаться в течение этого года. Несмотря на отступление немцев под Москвой, никто не недооценивал возможностей Гитлера начать весеннее наступление.

Для спасения России, в случае если бы она оказалась перед катастрофой в результате ожидавшегося весеннего наступления немцев, союзники разработали запасный чрезвычайный план вторжения через Ла-Манш летом 1942 г.[26] Целью этой операции было ослабить давление немцев на русском фронте, причем ее следовало проводить только в том случае, если бы чрезвычайные обстоятельства вынудили к этому. Ибо с имевшимися у нас в 1942 г. незначительными силами мы могли рассчитывать только на захват плацдарма, надеясь, что этим нам удастся ослабить давление немцев на русском фронте. Операция имела кодовое название «Следжхаммер» (кузнечный молот), однако для нее лучше подошло бы наименование «Такхаммер» (молоток).

За время, истекшее с апреля по июнь 1942 г., когда состоялась новая встреча американских и английских начальников штабов, энтузиазм к проведению операции «Раундап» («Облава» — так назвал генерал Маршалл свой план вторжения во Францию в 1943 г.) начал постепенно ослабевать по обе стороны Атлантики. По возвращении генерала Маршалла в Соединенные Штаты скептицизм англичан вновь возродился, так как английские стратеги все еще не были полностью убеждены в возможности осуществить вторжение через Ла-Манш. Даже в Вашингтоне нашлись лица, возражавшие против приоритета, который генерал Маршалл требовал для плана «Болеро» при подготовке вторжения во Францию в 1943 г. Руководители флота, теперь полностью поглощенные войной на Тихом океане, боялись, что осуществление плана «Болеро» помешает их планам в кратчайший срок сосредоточить силы на Тихом океане.

В конце концов не робость союзников, а действия войск оси привели к отсрочке вторжения через Ла-Манш. 13 июня 1942 г. африканский корпус Роммеля разгромил британские танки в Ливийской пустыне и отбросил имперские войска за египетскую границу. Англичане остановились и окопались у арабской деревни Эль-Аламейн, всего в 100 километрах от своей мощной военно-морской базы в Александрии. Спустя неделю 30 тыс. англичан сдались Роммелю в Тобруке.

Тем временем в России Гитлер сосредоточил 75 дивизий для нового летнего наступления.[27] На этот раз, руководствуясь интуицией Гитлера, немецкие войска наступали не на Москву, а в направлении Донецкого промышленного бассейна и огромных нефтяных районов Кавказа. В то время немногие английские и американские военные руководители верили, что Россия сможет продержаться до следующей зимы, когда мороз вновь станет ее самым сильным союзником. Подобно германским генералам, эти офицеры не принимали в расчет огромные ресурсы, сосредоточенные Россией в районе Урала. Если каким-нибудь чудом России удастся продержаться летом 1942 г, к тогда, считали они, она сможет оказывать сопротивление и дальше.

(В это время никто еще не мог предвидеть Сталинградской битвы.) Однако было понятно, что если фашисты сумеют прорваться через Египет, они перережут Суэцкий канал и изгонят англичан из богатых нефтью районов Среднего Востока. Поражение англичан в Египте подготовило бы условия для еще более грандиозной катастрофы. Если бы Гитлеру удалось объединить свои силы, развивавшие наступление в Африке и России, он осуществил бы мечту Наполеона завоевать Индию и Средний Восток посредством огромного двойного охвата через Кавказ и Аравийскую пустыню (схема 17).

За два месяца фашисты сорвали планы союзников осуществить вторжение через Ла-Манш в 1943 г. Если бы союзники не бросили в борьбу в 1942 г. свои немногочисленные дивизии, они могли проиграть войну еще до введения в действие огромных ресурсов Соединенных Штатов. Именно в предвидении такого чрезвычайного положения и был разработан план операции «Следжхаммер». Но на пути осуществления этого плана встал Черчилль. Он отверг план «Следжхаммер», мотивируя это тем, что «не следует высаживать во Франции значительные силы, если мы не намереваемся закрепиться там». Соединенные Штаты не могли спорить с Черчиллем, так как в случае высадки союзников в 1942 г. основные силы десанта состояли бы из англичан. Кроме того, мнение Черчилля, видимо, было обоснованным, потому что с имевшимися силами западные союзники едва ли смогли бы удержаться на плацдарме в Европе в 1942 г. Если бы мы высадились, а затем были сброшены немцами в море, военное значение такой операции было бы более чем сведено на нет катастрофическим моральным воздействием, которое наша неудача оказала бы на оккупированные народы. Самое главное заключалось в том, чтобы союзники поддерживали среди народов Европы непоколебимую уверенность в их освобождении. Пусть лучше они будут освобождены позднее, чем полностью подорвать их веру в наши силы.

Несмотря на убедительность аргументов Черчилля, Рузвельт настойчиво заявлял, что союзники не могут сидеть сложа руки до лета 1943 г. Лучше предпринять что-нибудь, чем сидеть сложа руки, говорил Рузвельт. Когда 18 июня 1942 г. премьер-министр прибыл в Вашингтон, у него уже был заготовлен ответ Рузвельту. Так как вторжение через Ла-Манш в 1942 г. не могло состояться из-за недостатка ресурсов у союзников, Черчилль предложил провести диверсию против немцев на Средиземном море, чтобы удержать Россию в войне. В его первоначальном плане в качестве объекта для удара был намечен французский порт Дакар. Однако Дакар отделяли от Средиземного моря непроходимая пустыня и в равной степени непроходимые горы Атлас. Еще хуже было то, что Дакар находился на расстоянии 2500 километров по суше от Алжира, в 3500 километрах от Туниса и в 8000 километрах от Эль-Аламейна! Так как захват Дакара не оправдывал ни риска, ни требовавшихся для этой цели ресурсов, вместо плана Черчилля был принят более смелый план под условным названием «Торч».

Осуществление операции «Торч» привело союзников в Северную Африку. Пасмурным утром 8 ноября 1942 г. английские и американские войска высадились в Алжире, Оране и Касабланке, осуществив свою первую большую десантную операцию. Однако операция «Торч» обошлась союзникам дорого. В результате мы не только были вынуждены отказаться от проведения операции «Раундап» в следующем, 1943 г., но и затянули вторжение через Ла-Манш до 1944 г. Предприняв эту отвлекающую операцию на Средиземном море, союзники отклонились в сторону от выполнения своей главной стратегической задачи. Только в январе 1943 г., когда объединенный комитет начальников штабов собрался в Касабланке, генерал Маршалл смог переключить его внимание на организацию вторжения через Ла-Манш. И даже тогда он был вынужден уступить и согласиться на высадку десанта в Сицилии. Ибо, начав операции на Средиземном море, англичане уже не хотели отказаться от них. Политические преимущества в результате ведения войны на этом театре военных действий хорошо компенсировали недостаточные военные выгоды.

Сумев втянуть нас в войну на Средиземном море, Черчилль не переставал выступать в пользу своей излюбленной стратегии ударов по «мягкому подбрюшью» держав оси. Еще в сентябре 1942 г., то есть за два месяца до высадки союзных войск в Северной Африке, Черчилль замышлял проведение дальнейших операций на Средиземном море. В Касабланке он выступил еще более энергично за продолжение войны на этом театре военных действий.

Генерал Маршалл, однако, был настолько убежден в стратегической необходимости вторжения через Ла-Манш, что остался равнодушным к доводам премьер-министра Англии. Генерал Маршалл больше всего опасался, что стремление англичан добиться легких побед на Средиземном море вовлечет нас в бесперспективную войну. Таким ожиданием у моря погоды, говорил Маршалл, нельзя выиграть войну.

Англичане, соглашаясь с генералом Маршаллом, что стратегическое планирование следует нацелить на вторжение через Ла-Манш, все же настаивали, чтобы мы использовали наши успехи на Средиземном море. Они все еще надеялись, что мелкими уколами во фланги стран оси сумеют выиграть войну. В Касабланке англичане требовали вслед за операцией «Торч» начать другую операцию на Средиземном море.

Хотя операция «Раундап» еще формально не была отменена, отвлечение ресурсов союзников в Северную Африку исключило всякую возможность успешного вторжения через Ла-Манш в 1943 г. Вслед за высадкой союзников в Северной Африке в ноябре 1942 г. последовало сокращение контингентов войск, которые должны были быть переброшены из США в Англию. Вместо 1147 тыс. человек посылалось только 427 тыс. Таким образом, если бы союзникам даже удалось собрать достаточные силы для вторжения в 1943 г., немцы значительно превосходили бы их по численности. В результате англичане имели основания утверждать, что вторжение через Ла-Манш в 1943 г. окажет лишь незначительное влияние на ход сухопутных боев в Европе.

* * *

К этому времени стратегическая обстановка вновь изменилась и то затруднительное положение, в котором союзники оказались всего лишь несколько месяцев тому назад, перестало существовать. В октябре 1942 г. англичане у Эль-Аламейна не только остановили продвижение Роммеля на Средний Восток, но Монтгомери сам неожиданно перешел в контрнаступление. К январю 1943 г., когда объединенный комитет начальников штабов собрался в Касабланке, 8-я армия Монтгомери отвоевала более 2250 километров побережья Северной Африки, разгромив фашистские войска и подойдя к Триполи.

* * *

В России другая охватывающая стратегическая группировка фашистской армии Гитлера, ставившего своей целью прорваться на Средний Восток, была уничтожена на Кавказе. Красная Армия не только сдержала немецкое наступление под Сталинградом, но, разгромив войска фельдмаршала Фридриха фон Паулюса, окончательно подорвала веру германского народа в победу на русском фронте.

При наличии такой стратегической обстановки англичане могли вполне резонно задать вопрос на конференции в Касабланке: зачем подвергать себя риску вторжения в Европу в 1943 г.? Оно не может дать решающих результатов. В то же время не поставит ли оно наши войска на грань катастрофы? Раз так успешно начаты операции на Средиземном море, зачем нам отказываться от них сейчас, когда нам негде больше приложить свои силы?

В самом деле, летом 1943 г. не представлялось возможности осуществить какую-либо операцию в другом месте, и генерал Маршалл был вынужден согласиться. В результате 14 января 1943 г. объединенный комитет начальников штабов дал указание Эйзенхауэру вторгнуться в Сицилию «в наиболее благоприятный период времени — в июле».

Если бы на лето 1943 г. не было запланировано какое-нибудь наступление, тогда союзные войска на средиземноморском театре военных действий бездельничали бы целое лето на побережье Северной Африки. Такая бездеятельность не привела бы к выигрышу войны, в равной степени она не оказала бы никакой помощи русским. Несмотря на то, что зимой русская армия перешла в контрнаступление, союзные стратеги опасались, что Россия все еще может заключить сепаратный мир с Германией.[28] Они настаивали на том, чтобы оказывать помощь России и поддерживать ее в войне любой ценой. Хотя вторжение в Сицилию и не оказало бы прямой поддержки русскому фронту, тем не менее оно создавало угрозу Италии. А в случае краха Италии Германия должна была бы за счет своего резерва заменить 33 итальянские дивизии, находящиеся на Балканах и в Южной Франции.

Немалое значение имела для союзных стратегов также перспектива экономии тоннажа судов в результате кампании в Сицилии. С захватом этого острова германская авиация была бы вынуждена базироваться на итальянском сапоге и Средиземное море стало бы открытым для союзных конвоев, направляющихся к Суэцкому каналу. В январе 1943 г. нельзя было легкомысленно отказаться от такого преимущества, так как недостаток морского тоннажа у союзников сильно ограничивал масштабы наступательных операций.

Начиная с 4 сентября 1939 г., когда английский лайнер «Атения» был торпедирован немцами у побережья Шотландии, фашистские подводные лодки потопили суда союзников общим водоизмещением больше чем 17 млн. тонн. Это в полтора раза превышало общий довоенный тоннаж американского торгового флота и было эквивалентно 1500 судам типа «Либерти». Между тем, несмотря на растущие потери на море, к концу 1942 г. германский подводный флот значительно усилился, получив 159 новых подводных лодок. Немцы начали войну в 1939 г., имея всего лишь 59 подводных лодок. После капитуляции в 1945 г. адмирал Дениц заявил, что Германия проиграла битву за Атлантику, еще не начав ее. За пять с половиной лет войны Германия построила 1105 подводных лодок. Если бы в начале войны Германия располагала только половиной этого количества подводных лодок, она могла выиграть войну до того, как мы изменили ее ход в свою пользу.

Стараясь придерживаться стратегии союзников, нацеленной на вторжение через Ла-Манш, генерал Маршалл на конференции в Касабланке прилагал все усилия, чтобы добиться от англичан твердого заверения о проведении вторжения в 1944 г. Однако английские руководители предпочли обойти этот вопрос и обусловили свое согласие различными оговорками. Если генерал Маршалл рассматривал вторжение через Ла-Манш как средство для нанесения решающего удара, который привел бы к разгрому войск оси, то англичане хотели воспользоваться вторжением только для нанесения завершающего удара лишь тогда, когда немцы будут находиться на грани истощения.

Хотя генералу Маршаллу не удалось получить твердых заверений на конференции в Касабланке, тем не менее он подвел базу [216 для осуществления своей цели. В конце совещания объединенный комитет начальников штабов принял решение создать штаб для планирования вторжения через Ла-Манш, позднее известный под названием «КОССАК». В то же время комитет одобрил усиление темпов накопления сил в Англии, согласно плану «Болеро», для готовившегося вторжения в 1944 г. Если англичане все еще были против вторжения через Ла-Манш, во всяком случае, они не возражали против того, чтобы приступить к его подготовке за полтора года до его осуществления.

Когда объединенный комитет начальников штабов собрался вновь, на этот раз в мае 1943 г., внимание англичан все еще было приковано к кампании в Италии. Опять вторжение через Ла-Манш было отодвинуто на задний план. Захват в плен 267 тыс. фашистских солдат в Тунисе оказался неожиданно высокой наградой за операцию «Торч». Авиация уже усиленно занималась подготовкой вторжения в Сицилию. Что могло быть более логичным, спрашивали англичане, как не прыжок из Сицилии через Мессинский пролив на материк Италии? «Падение Италии, — говорил Черчилль, открыто смакуя такую перспективу, — создаст у германского народа чувство одиночества и может стать началом конца Германии».

Однако с точки зрения американцев, пророчество Черчилля не было обоснованным. Как бы ни было велико психологическое значение крушения Италии, Германия не была бы поставлена на колени из-за потери своего союзника.

Хотя американцы в высшей степени осторожно относились к перспективе новой кампании на Средиземном море, им было трудно возражать против продолжения в 1943 г. операций, начатых в Сицилии. Солдаты не могли сидеть без дела, раз противник был налицо. Однако американцы настаивали на том, что масштабы дальнейших операций на Средиземном море должны сообразовываться с ресурсами. В противном случае, опасались они, мы израсходуем на ведение второстепенных операций на Средиземном море стратегические ресурсы, предназначенные по плану «Болеро» для вторжения через Ла-Манш в 1944 г.

Вновь, как уже однажды было в Касабланке, английские и американские стратеги рассматривали эту проблему с разных точек зрения и не пришли к единому мнению. Американцы опасались, что постоянные стремления англичан искать новые возможности для ведения военных действий на Средиземном море в конце концов приведут к исчерпанию ресурсов, необходимых для операции вторжения через Ла-Манш. Со своей сгороны, англичане считали, что неуклонное стремление американцев провести вторжение через Ла-Манш помешает Англии использовать благоприятные возможности, чтобы добиться быстрого успеха на Средиземном море.

При рассмотрении этих противоположных точек зрения объединенный комитет начальников штабов пошел на компромисс. Хотя он не считал целесообразным планировать вторжение в Италию задолго до того, как будет произведена высадка десанта в Сицилии, Эйзенхауэру было предложено запланировать ряд «таких последовательных операций», которые помогли бы вывести Италию из войны.

В то же время комитет занялся уточнением вопросов, связанных с вторжением через Ла-Манш. Для операции выделялось 29 дивизий вместе со средствами усиления с задачей «высадиться и закрепиться на плацдарме, с которого можно было бы предпринять дальнейшие наступательные операции». Была даже установлена дата начала операции — 1 мая 1944 г.

Чтобы обеспечить бесспорный приоритет вторжению через Ла-Манш, было намечено перебросить осенью со средиземноморского театра военных действий в Англию четыре американские и три английские дивизии, которые уже приобрели боевой опыт.

В результате соглашения, достигнутого в мае 1943 г., численность американских войск, сосредоточивавшихся в Англии, согласно плану «Болеро», к весне 1944 г., была увеличена до 1340 тыс. человек. Через несколько месяцев эта цифра возросла до 1460 тыс. человек.

Когда объединенный комитет начальников штабов снова собрался 8 августа 1943 г., на этот раз в Квебеке, было очевидно, что наши военные усилия на Средиземном море дали более значительные результаты, чем мы рассчитывали: Муссолини был свергнут, Сицилия была почти целиком очищена от немцев, а в Италии появились признаки распада. В этот же промежуток времени было принято решение вторгнуться в Италию.

В России в первый раз летнее наступление начала Красная Армия, а не немцы. Теперь немцы стали отступать, и это отступление продолжалось вплоть до Берлина. В Атлантическом океане потери судов союзников уменьшились, после того как американский флот бросил свои конвойные авианосцы и патрульные суда против волчьих стай германских подводных лодок. Даже на отдаленном Тихом океане Соединенные Штаты захватили инициативу. К этому времени были захвачены Соломоновы острова и американские войска прокладывали себе путь через джунгли Новой Гвинеи.

Объединенный комитет начальников штабов, собравшись в Квебеке, впервые не был связан необходимостью проведения в Европе чрезвычайных военных мероприятий. События, начавшиеся с операции «Торч», теперь приближались к кульминационному пункту в связи с крахом Италии. Отныне наступление на Средиземном море нельзя было больше оправдывать необходимостью поддерживать наступательный порыв союзников. Любая новая операция против южной части Европы, все равно — через Южную Францию или через Балканы, имеющие важное политическое значение, потребовала бы немедленно раскрыть карты в отношении стратегии вторжения через Ла-Манш. Наконец-то кончились дни импровизации и можно было приступить к планированию.

В прошлом генерал Маршалл трижды шел на компромисс при подготовке вторжения через Ла-Манш. В результате первого компромисса последовала операция «Торч» в 1942 г., в результате второго — вторжение в Сицилию, в результате третьего — вторжение в Италию. Однако, как ни были ценны эти вспомогательные операции на Средиземном море, на них были потрачены громадные ресурсы союзников. Ясно, что время для компромиссов прошло; любые новые операции союзников на Средиземном море могли только затянуть вторжение через Ла-Манш.

Когда американские стратеги настаивали в Квебеке, что необходимо сосредоточить все усилия на вторжении через Ла-Манш, англичане опять заколебались. На этой конференции англичане разошлись во мнениях с американцами, требуя планирования текущих операций в противовес перспективному стратегическому планированию, на чем настаивал генерал Маршалл. Англичанам приходилось сталкиваться с нехватками и переживать кризисы почти с первого дня войны, поэтому они были вынуждены проводить операции с ограниченной целью, которые улучшали их положение или давали немедленный результат. В противоположность англичанам мы вступили в войну с безграничной уверенностью в изобилии наших почти неисчерпаемых ресурсов. Таким образом, в то время как англичане проявляли сдержанность и осторожность при планировании стратегических операций, мы могли сосредоточить все свои силы для проведения одного большого наступления. Когда английские и американские стратеги столкнулись в Квебеке по вопросу о том, в какой степени следует подчинить наши усилия подготовке вторжения через Ла-Манш, американская позиция была твердой. Однако директива, выработанная на конференции в Квебеке, категорическая по форме, по существу носила компромиссный характер. Вместо того чтобы обеспечить «безусловный приоритет» вторжению через Ла-Манш, на чем настаивал генерал Маршалл, в директиве объединенного комитета начальников штабов было сказано следующее:

«Поскольку для одновременного обеспечения операции „Оверлорд“ и операций на Средиземном море не хватает ресурсов, наличные ресурсы должны распределяться с учетом главной задачи — обеспечить успех операций „Оверлорд“ Операции на Средиземном море будут проводиться теми силами, которые намечены Рузвельтом и Черчиллем на конференции в Вашингтоне в мае 1943 г., если размер этих сил не будет изменен решением объединенного комитета начальников штабов».

Англичане воспользовались этой лазейкой и снова уклонились.

Однако, несмотря на нежелание объединенного комитета начальников штабов в Квебеке четко подчеркнуть в своих решениях необходимость обеспечения безусловного приоритета вторжению через Ла-Манш, комитет, по существу, обязался это сделать, приняв в августе 1943 г. три основных согласованных решения. В этих решениях комитет:

1) одобрил набросок плана операции «Оверлорд», представленный КОССАК, и предписал Моргану продолжать планирование операции;

2) отверг предложение, чтобы семь дивизий на средиземноморском театре военных действий, предназначенные для участия в высадке во Франции, были направлены в Италию;

3) предложил, чтобы масштабы операции «Оверлорд» были увеличены по сравнению с первоначальным ее вариантом, представленным КОССАК

Черчилль не только согласился с увеличением сил вторжения во Францию, но, со своей стороны, предложил усилить по крайней мере на 25 процентов первый эшелон морского десанта, первоначально намеченный в составе трех дивизий. Он также предложил с целью расширения плацдарма организовать дополнительную высадку десанта на восточном побережье полуострова Котантен. На этот раз премьер-министр попал как раз в точку. Ибо двумя основными изменениями, внесенными позднее в план КОССАК, предусматривалось: во-первых, увеличить силы вторжения еще на две дивизии; во-вторых, произвести дополнительную высадку войск на полуострове Котантен.

В связи с одобрением плана, представленного КОССАК, подготовка операции «Оверлорд», наконец, была поставлена на практические рельсы. Теперь было трудно отменить или даже замедлить подготовку операции.

Оставалось еще одно препятствие, ибо осенью англичане еще раз попытались направить наши усилия на Средиземное море. Эта попытка англичан была сорвана Сталиным на Тегеранской конференции.

13. Проблемы командования

Летом 1943 г. Красная Армия, ставшая достаточно сильной, чтобы бросить вызов захватчику и без помощи зимы, перешла в новое наступление. С 1941 г. в теплые весенние и летние месяцы наступала германская армия, а Красная Армия отступала. Только когда начинались зимние метели, Красная Армия переходила в контрнаступление. Поэтому, когда лето сменилось осенью, а потрясенные германские армии все еще откатывались назад к польской границе, в Англии поднялась волна оптимизма. Оптимизм просочился даже в построенный в классическом стиле Норфолк-Хаус в Лондоне, где КОССАК разместил свои планирующие органы.

Немцев уже изгнали из Африки, их сильно теснили в Италии, за ними охотились в Атлантике, теперь и в России они были деморализованы, одним словом, Германия везде потеряла инициативу. Некоторым казалось, что Германия уже проиграла войну.

Никто не был так убежден в начале конца Германии, как летчики союзной авиации, днем и ночью бомбившие с английских аэродромов германские промышленные центры. Силы бомбардировочной авиации больше не отвлекались на Средиземное море, и количественный рост стратегической авиации в Англии теперь не был ничем ограничен. С января по сентябрь 1943 г. 8-я американская воздушная армия выросла почти в четыре раза — с 225 тяжелых бомбардировщиков до 881. По мере того как общий вес сбрасываемых бомб все более возрастал, в небе над германскими промышленными городами все чаще и чаще полыхали зарницы пожаров. Большинство летчиков было убеждено, что авиация сможет подорвать силы врага задолго до форсирования Ла-Манша наземными войсками.

Однако основная задача воздушного наступления союзников в этом году заключалась в уничтожении вражеских истребителей. Весной 1943 г. германские ВВС осознали опасность стратегических бомбардировок и поторопились ответить на угрозу, увеличив производство истребителей. Командование союзной авиации, опасаясь, что немцы сумеют резко увеличить производство истребителей и не допустят союзных бомбардировщиков в свое воздушное пространство, сосредоточило усилия против германских авиационных заводов. Основная масса этих заводов находилась в глубине Германии за Рейном, вне досягаемости союзных истребителей, которые не могли сопровождать бомбардировщиков. Поэтому наши дневные бомбардировщики вынуждены были прорываться в центр вражеской страны без прикрытия. Кривая потерь поднималась все выше и выше. Только во время одного налета на завод шарикоподшипников в Швейн-фурте 14 октября было сбито 60 бомбардировщиков — «В-17», что составило 25 процентов от общего числа участвовавших в рейде самолетов.

В то время, как мы пытались уменьшить потери, используя для сопровождения истребители дальнего действия, некоторые авиационные командиры все еще считали, что союзники сломают воздушными бомбардировками хребет Германии за несколько месяцев.

Я воздерживался высказывать свое мнение по поводу таких претензий командования военно-воздушных сил, так как для меня было очевидно, что оценка результатов воздушных бомбардировок носила весьма приближенный характер и страдала большими погрешностями. Последующая проверка донесений о результатах бомбардировок летом и осенью 1943 г. показала, насколько военно-воздушные силы переоценили эффективность своих налетов на промышленные объекты Германии. Однако эта переоценка не была умышленной, как полагали некоторые критики, а объяснялась сложностью определения путем наблюдений с воздуха размера нанесенного ущерба. Авиационные командиры недооценивали поразительной способности германской промышленности восстанавливать разрушенное после бомбардировки.

Однако, несмотря на неправильную оценку результатов бомбардировок, осенью 1943 г. становилось все более очевидно, что Германия начинает ощущать последствия усилившегося наступления тяжелых бомбардировщиков. Досье воздушной разведки все более пополнялось аэрофотоснимками разрушенных германских заводов. Донесения разведки из Италии сообщали о растущей озабоченности и страхе германских солдат на фронте за судьбу своих семей в городах, подвергавшихся воздушным налетам.

К ноябрю в линии обороны немцев в России образовался разрыв в районе Пинских болот. В Крыму захватчики были изолированы, а на разоренной Украине русские заняли Киев и немцам грозило окружение.

К этому времени к нам в Англию стали проникать упорные слухи о растущем недовольстве среди тех германских генералов, которые считали, что затеянная Гитлером война на два фронта обрекает Германию на катастрофу. Если в Германии где-нибудь еще оставались здравомыслящие люди, они должны были понимать, что единственный способ предотвратить неизбежную катастрофу — это немедленная капитуляция. В Лондоне союзные офицеры строили догадки по поводу того, насколько глубоко зашло разложение, и многие предсказывали, что Германию ожидает такой же крах, какой она потерпела в 1918 г.

Хотя в начале 1943 г. не было никаких оснований для оптимизма, КОССАК разработал соответствующие планы на случай краха Германии. С характерной для англичан тщательностью в военном планировании КОССАК наметил мероприятия в расчете на три маловероятных, но все же возможных случая: во-первых, распад германского Атлантического вала; во-вторых, поспешное отступление немецких войск к линии Зигфрида и, в-третьих, крах и капитуляция Германии. На каждый из этих вариантов были составлены чрезвычайные планы, известные соответственно под условными названиями: «Ранкин А», «Ранкин В» и «Ранкин С».

Если распад Атлантического вала или отступление к линии Зигфрида не снимали с повестки дня проведение операции «Овер-лорд» в том или ином виде, то полный крах Германии перемешал бы все карты и заставил нас распроститься с операцией «Оверлорд». Для предотвращения хаоса на континенте, мы должны были бросить все наличные силы в Европу, немедленно форсировать Ла-Манш, вторгнуться в Германию, разоружить ее войска и захватить контроль над страной в свои руки. Таким образом, в ноябре 1943 г. 1-я армия занималась не подготовкой к операции «Оверлорд», а чрезвычайным планированием операции «Ранкин С». В случае краха Германии осенью 1943 г. 1-я армия должна была выделить десять американских дивизий для немедленного форсирования Ла-Манша. Поскольку численность войск и количество десантных средств, перебрасываемых в Англию, ежедневно увеличивались, в план операции «Ранкин С» приходилось вносить коррективы каждую неделю.

В Англии наступила осень, укорачивались дни, а в Германии не появлялось новых признаков, говоривших о крахе. Оптимизм, охвативший Англию осенью 1943 г., вскоре исчез. Он появился у нас снова только через год, когда наши колонны бросились от Сены к незащищенной германской границе. До ноября 1943 г. ни один офицер в Лондоне не стал бы держать пари даже на два шиллинга, что Германии грозит крах, хотя план «Ранкин С» вскоре был подшит в дела; время, которое мы потратили на его составление, не пропало даром. Таблицы загрузки десантных средств мы развили дальше и использовали их позднее во время вторжения через Ла-Манш. Тем временем недавно созданный штаб 1-й армии стал исправно действующим механизмом, и офицеры, занимавшиеся планированием, извлекали пользу для себя, изучив дислокацию войск противника и местность.

В ноябре 1943 г., когда штаб Моргана потел над разработкой плана операции «Оверлорд», в Каире собрался объединенный комитет начальников штабов. Там английские и американские начальники штабов провели совещание перед вылетом в Тегеран для встречи со Сталиным.

Англичане, отведя в Квебеке требование генерала Маршалла об использовании ресурсов только для операции «Оверлорд», в Каире опять стремились оставить для себя лазейки.

Вообще англичане не возражали против форсирования Ла-Манша, так как они буквально по уши увязли в подготовке вторжения. Но англичане не хотели связывать себя определенными обязательствами, в особенности назначением конкретного дня вторжения через Ла-Манш.

Если бы англичане согласились на установление определенной даты вторжения, тогда им пришлось бы отказаться от всех надежд на проведение стратегической диверсии на Средиземном море. Как раз этого англичанам и не хотелось. В ноябре 1943 г. Англия имела в Средиземном море выбор богатых возможностей для проведения политически выгодных кампаний.

К этому времени Кларк, наступавший на Рим, застрял у Кассино. Эйзенхауэр нуждался в резервах для нанесения флангового удара с моря, чтобы сохранить инициативу в своих руках и сковать более или менее значительную часть сил противника. Попытка англичан захватить на островах Додеканес несколько опорных пунктов потерпела неудачу, и высадившиеся войска были уничтожены. Англичане заявляли, что для того, чтобы закрепиться на этих островах, им в первую очередь нужно было захватить остров Родос. Они утверждали также, что Турция слишком долго занимает выжидательную позицию. Если бы новым союзным наступлением на Средиземном море удалось вовлечь в войну Турцию, тогда мы открыли бы короткий путь снабжения России через пролив Дарданеллы.

Эти предложения были соблазнительны, но они не создавали больших перспектив, чтобы оправдать отказ или отсрочку вторжения через Ла-Манш. Доклад американского военного атташе в Москве усилил позиции тех, кто не особенно ревностно выступал за вторжение через Ла-Манш. В докладе указывалось, что успехи Красной Армии летом и осенью 1943 г., возможно, привели к изменению точки зрения русских в отношении желательности вторжения в 1944 г. Красная Армия, говорилось в докладе, вероятно, предпочла бы немедленное наступление, даже если бы это наступление было ограничено рамками средиземноморского театра военных действий, чем дожидаться вторжения через Ла-Манш.[29]

Только один человек мог сказать, была ли необходимость в проведении операции «Оверлод». Объединенный комитет начальников штабов из Каира направился в Тегеран. Сталин немедленно приступил к делу. Изложив стратегию России в борьбе с германскими армиями, он заявил, что после поражения Германии Советский Союз вступит в войну с Японией. Затем, оценив боевые действия в Италии как не имеющие серьезного значения, Сталин заявил, что очевидным направлением наступления является северо-западный угол Франции — через Ла-Манш. После этого было принято окончательное решение. Таким образом, после двух лет дискуссий, неразберихи, уверток и проведения второстепенных операций вторжение через Ла-Манш стало основным стержнем стратегии союзников в войне в Европе.

* * *

Хотя 1-я армия развернула свой штаб в Бристоле еще 16 октября 1943 г., его роль в планировании вторжения через Ла-Манш все еще была не ясна. В то время мы еще не знали, будем ли мы возглавлять силы вторжения, или же руководство останется за англичанами.

Первоначальный план вторжения через Ла-Манш, составленный КОССАК, предусматривал, что командующий британской армией будет руководить тремя дивизиями первого эшелона: двумя английскими и одной американской (схема 18). Однако американские начальники штабов отвергли этот план. Деверс предложил другой план: вторжение осуществляется силами двух корпусов (американским и английским), находящихся в непосредственном подчинении верховного командующего. Однако КОССАК, в свою очередь, отверг этот план как практически невыполнимый.

Военное министерство США попыталось преодолеть тупик, предложив компромиссный план, согласно которому на побережье высаживались три корпуса (английский, канадский и американский), общее руководство которыми осуществлялось командующим американской армией. Поскольку в Англии находилась только одна американская армия, а именно 1-я, это означало, что военное министерство имело в виду нас. Таким образом, согласно плану военного министерства США, я должен был руководить силами вторжения в качестве командующего сухопутными войсками союзников (схема 18).

Однако все еще не был разрешен вопрос, кто же будет моим старшим начальником. Здесь возможны были три варианта подчинения: 1) непосредственно верховному командующему; 2) главнокомандующему сухопутными войсками союзников, который являлся бы промежуточной командной инстанцией; 3) командующему группой армий, что было наиболее вероятно. Последний вариант являлся самым целесообразным, так как высадившиеся войска на вражеском побережье по мере накопления сил развертывались в английскую и американскую армии, которые в целях обеспечения четкого управления должны были объединиться в группу армий.

Впервые объединенное союзное командование в полевых условиях было создано в Африке в январе 1943 г., когда командующие английскими и американскими сухопутными войсками, флотом и авиацией были подчинены соответствующим союзным главнокомандующим, являющимся «помощниками» Эйзенхауэра. Александер, которому был подчинен Монтгомери во время наступления 8-й армии от Эль-Аламейна до линии Марет, стал заместителем Эйзенхауэра по сухопутным войскам. Но так как в Африке находились только две армии, объединенные в группу, Александер был назначен командующим группой армий, являясь главнокомандующим сухопутными войсками союзников только номинально.

В Европе положение изменилось коренным образом. Если в Тууисе в подчинении Александера были две небольшие армии, то в Европе мы в конце войны имели восемь армий, объединенных в три группы армий.

Поэтому в Европе в пользу назначения главнокомандующего сухопутными войсками могли быть выдвинуты убедительные аргументы. Более того, в Европе уже был прецедент в отношении создания объединенного командования военно-воздушными и военно-морских ми силами. Так, в Квебеке объединенный комитет начальников штабов утвердил главного маршала авиации Траффорда Ли-Маллори главнокомандующим экспедиционными военно-воздушными силами союзников, а адмирала Бертрама Рамзея — главнокомандующим экспедиционными военно-морскими силами союзников. Почему же, говорили некоторые, не завершить создание триумвирата, назначив главнокомандующего сухопутными войсками союзников?

Однако в военном министерстве в Вашингтоне стратеги подошли к вопросу практически. Если уж должен быть главнокомандующий сухопутными войсками, то желательно на эту должность назначить американца, так как в конце концов численность американских сухопутных войск по крайней мере в три раза превзойдет численность английских войск. Дело стало за тем, кого назначить на этот пост. В это время ни один из американских полевых командиров не мог сравниться по авторитету с Александером или Монтгомери. Если уж оставить вопрос о назначении главнокомандующего сухопутными войсками, то все шансы были на стороне одного из этих британских генералов. Поэтому этот вопрос мы тактично замолчали, отодвинув его на второй план.

Тем не менее в Англии нам немало доставлял хлопот вопрос о том, кто будет возглавлять сухопутные войска союзников при вторжении в Нормандию. Конечно, кто-то по должности выше командующего армией первого эшелона сил вторжения должен был наблюдать за общим планированием действий войск на суше, организуя их взаимодействие с флотом и авиацией как на первом этапе вторжения, так и после. Как только высадившиеся на вражеском побережье английские войска будут развернуты в армию, я останусь только командующим американскими войсками и плацдарм окажется разделенным на два самостоятельных участка между двумя равными по правам командующими армиями. Понятно, что оперативное руководство ими следовало объединить в одних руках.

Таким лицом, несомненно, должен был стать командующий группой армий, по крайней мере до прибытия на побережье верховного командующего войсками союзников. У меня ни на минуту не закрадывалось сомнение в том, что командование этой группой армий должно принадлежать англичанам. Престиж англичан в этот период войны был не только выше нашего, но 21-я группа армий уже была включена в планы КОССАК. Это, однако, не было, как думали некоторые американцы, доказательством пронырливости англичан. Англичане просто раньше американцев приступили к практическим шагам. В начале лета 1943 г., когда Деверс осаждал военное министерство просьбами организовать американскую группу армий, в Лондоне уже был расположен штаб 21-й английской группы армий; к тому времени, когда зачаточный штаб американской группы армий еще только вступал во владение зданием на площади Брайнстон-сквер, штаб британской группы армий уже полностью включился под руководством КОССАК в планирование и подготовку вторжения.

Даже в конце осени 1943 г. мы еще не преодолели затруднений, связанных с запоздалой организацией штаба американской группы армий. Между тем вопрос о командовании все еще висел в воздухе. Единственный экземпляр приказа с грифом «совершенно секретно» о назначении меня командующим 1-й американской группой армий находился у меня в сейфе. Это назначение, по-видимому, было сделано «только для целей планирования». Предполагалось, что пост командующего группой армий займет Деверс, мне же предстояло командовать 1-й армией.

Только в ноябре, после возвращения генерала Моргана из Соединенных Штатов в Англию, мы получили решение относительно структуры командования наземными силами. Об этом решении сообщалось в директиве 21-й группы армий от 29 ноября. В решении говорилось, что командующий 21-й английской группой армий возглавит планирование всех сухопутных операций и будет осуществлять руководство британскими и американскими сухопутными войсками во время вторжения (схема 18). Однако он будет выполнять функции союзного командующего временно, до момента, когда верховный штаб экспедиционных сил союзников даст указание 1-й американской группе армий принять командование американскими полевыми войсками во Франции. На этом этапе кампании временный пост главнокомандующего сухопутными войсками союзников, занимаемый Монтгомери, упразднялся, а Монтгомери становился командующим 21-й группой армий, объединявшей британские и канадские войска. С того момента и до конца войны командующие британской и американской группами армий были на равных правах и подчинялись непосредственно Эйзенхауэру. Верховный штаб экспедиционных сил союзников являлся высшим штабом как для наземных войск, так и для военно-морских и военно-воздушных сил. Такая организация управления обеспечивала нам равные права с англичанами в вопросах стратегии при ведении боевых действий в Европе.

Мы были очень заняты осенью 1943 г. планированием операции вторжения, но у нас не было большой организованности в работе. Хотя Морган энергично осуществлял свои права в качестве начальника штаба при верховном главнокомандующем, планирование операции не могло быть достаточно успешным, пока не был назначен верховный командующий.

Вопрос о кандидате на должность верховного командующего войсками вторжения во Францию изучался еще со времени совещания в Касабланке в январе 1943 г. В то время вторжение планировалось провести в 1943 г., причем предполагалось, что в операции будут участвовать главным образом англичане. По этим соображениям участники конференции решили, что верховным командующим следует назначить англичанина.

Когда позднее вторжение было отложено на 1944 г., в составе сил вторжения стали преобладать американские войска, что стало возможным благодаря огромным людским ресурсам Соединенных Штатов. Черчилль остался верен своему заявлению в Касабланке и предложил назначить на должность верховного главнокомандующего американца. В Квебеке он предложил Рузвельту назначить на этот пост генерала Маршалла, Генерал Маршалл, как никто другой, заслуживал этого назначения. Однако в армии существует своя иерархия, и назначение генерала Маршалла, занимающего пост начальника генерального штаба армии, верховным командующим фактически означало бы понижение его в должности. Но даже не считаясь с этим, если бы генерал Маршалл выехал из Вашингтона в Европу, никто, даже Эйзенхауэр, не смог бы заменить его на посту начальника генерального штаба армии.

В армии мы часто смеемся над мифом о незаменимых людях. Мы всегда говорим, что незаменимыми людьми заполнено Арлингтонское кладбище. Генерал Маршалл, однако, был исключением. Если во время национального кризиса и был когда-либо незаменимый человек, то таким человеком в США был Маршалл.

Окончательное решение оставить генерала Маршалла в стране принял Рузвельт. В свою очередь, генерал Маршалл с характерной для него солдатской дисциплинированностью воздержался высказать свое мнение о том, какой из двух постов он предпочел бы занять. Такое решение Рузвельта было вызвано тем, что только генерал Маршалл мог так решительно распределять людские и материальные ресурсы между европейским и тихоокеанским театрами военных действий. Несмотря на просьбы Макартура и командования флота, генерал Маршалл никогда не шел на компромисс и никогда не отказывался от своего твердого убеждения, что для выигрыша войны мы должны сначала одержать победу в Европе. Обычно ход истории зависит от выдающихся личностей, которые своим упорством, выдержкой и мужеством изменяют события в нужном им направлении и тем самым определяют судьбу других людей. Среди западных союзников три таких гиганта возвышались над всеми остальными во вторую мировую войну — это Рузвельт, Черчилль и Маршалл. Возможно, что вместе они оказали влияние на судьбу большего числа людей, чем какой-либо другой триумвират в истории человечества.

Когда вопрос о генерале Маршалле отпал, следующей возможной кандидатурой на пост верховного командующего стал человек, занимавший аналогичный пост на средиземноморском театре военных действий. Разбив фашистские войска в Тунисе и Сицилии, Эйзенхауэр теперь пробивался вверх по Апеннинскому полуострову в трудных условиях зимней кампании. Айк во всех отношениях подходил для должности верховного командующего, так как он обладал опытом, был тактичным и весьма способным офицером. Хотя некоторое американские офицеры считали; что он слишком легко шел на компромиссы, особенно в англо-американских спорах, Эйзенхауэр на опыте боевых действий на Средиземном море показал, что идти на компромисс нужно для объединения усилий союзников в борьбе с врагом. Мне самому временами казалось, что Эйзенхауэр слишком старался угодить английскому командованию. Однако должен признаться, что я судил предвзято. Поскольку я сам был американским командиром, то во время споров с англичанами чаще становился на американскую точку зрения.

В начале декабря Эйзенхауэр узнал от президента Рузвельта, что в Каире было решено назначить его верховным командующим при проведении операции «Оверлорд». До начала вторжения оставалось всего 6 месяцев, поэтому Айк поспешил с организацией верховного штаба экспедиционных сил союзников, укомплектовав его офицерами штаба на средиземноморском театре военных действий. Эйзенхауэру при форсировании Ла-Манша, как никогда, был необходим опытный и хорошо подготовленный штаб.

В качестве своего заместителя Эйзенхауэр взял первоклассного авиационного командира на Средиземном море. Молчаливый англичанин, всегда с трубкой в зубах, главный маршал авиации Теддер заслужил доверие и любовь американских коллег в Африке своей скромностью, мастерством и благоразумием. Ненавязчивый человек, Теддер был правой рукой Эйзенхауэра и оказывал ему помощь в организации успешных воздушных операций на Средиземном море.

Эйзенхауэр назначил своим начальником штаба весьма энергичного и работоспособного Беделла Смита, раньше занимавшего аналогичный пост при нем в штабе союзных войск в Казерте. С прибытием в Англию в 1942 г. они стали неразлучными партнерами. Они не слишком зависели друг от друга, но их взаимоотношения настолько переплелись, что трудно было отличить, где кончается Айк и начинается Беделл Смит.

В отличие от вежливого и обходительного Эйзенхауэра, Смит бывал грубым и резким. Однако во время дипломатических кризисов, иногда случавшихся в верховном штабе экспедиционных сил союзников, он мог быть, подобно своему начальнику, красноречивым и выразительным, двусмысленным и сдержанным.

— Беделл, передайте им, чтобы они убирались отсюда, — однажды сказал Эйзенхауэр, имея в виду какую-то миссию, прибывшую в верховный штаб, — однако сделайте это так, чтобы они не обиделись.

Эйзенхауэр обычно ко всем относился одинаково, редко был резок с офицерами штаба. Смит же был значительно грубее своего начальника.

Уникальные способности Беделла как начальника штаба дали возможность Эйзенхауэру чаще отлучаться из штаба и большую часть времени уделять планированию и пребыванию в войсках. Смит обладал рассудительностью, силой воли и инициативой и поэтому мог принимать решения самостоятельно, не беспокоя Эйзенхауэра по пустякам, за исключением некоторых наиболее важных вопросов. В нем замечательно сочетались инициатива и самообладание, которые так важны в работе начальника штаба.

Сначала командующим 21-й группой армий Эйзенхауэр решил назначить своего хорошего друга и соратника по Тунису генерала Александера. Александер вместе с Эйзенхауэром участвовал в боевых действиях в Тунисе, Сицилии и Италии, где он командовал группой армий, в которую входили армии Кларка и Монтгомери.

Дружба между Эйзенхауэром и Александером зародилась в феврале 1943 г., когда Александер оставил свой пост командующего английскими войсками на Среднем Востоке и прибыл к Эйзенхауэру в Алжир, где он последние четыре месяца кампании в Тунисе командовал 18-й группой армий. Здесь он проявил большое тактическое мастерство, сделавшее его позднее одним из наиболее выдающихся генералов в Европе. Он не давал развиваться националистическим тенденциям и ревнивой подозрительности среди подчиненных ему союзных офицеров. К осени 1943 г., когда в его активе числились Тунис, Сицилия, а затем и Салерно, Александер занимал исключительное положение среди высшего командования союзников. Он был нашим единственным и, следовательно, самым опытным командующим группой армий. В то же время он продемонстрировал несравненное мастерство, объединив усилия двух союзных армий для достижения общей цели. Если бы Александер командовал в Европе 21-й группой армий, нам, возможно, удалось бы избежать раздражения, которое омрачало позднее наши взаимоотношения с Монтгомери. В отличие от крайне самоуверенного генерала Монтгомери, Александер проявлял благоразумие, терпение и скромность, отличающие великого полководца. В каждой кампании на Средиземном море он завоевывал восхищение подчиненных ему американцев.

По натуре сдержанный скромный я пунктуальный солдат, Александер не особенно обижался на то, что почести по завершении кампании доставались не ему, а подчиненным командирам. Поэтому вскоре фигура Бернарда Монтгомери в берете заслонила Александера. Однако если Монтгомери появился на сцене как символ возрождения Англии в войне, то союзники, знавшие обоих генералов, значительно выше ценили Александера как полководца.

Хотя я в то время не догадывался об этом, англичане отвергли просьбу Эйзенхауэра о назначении Александера и предложили оставить его в Италии, чтобы активизировать военные действия на полуострове. Отказ англичан заставил Эйзенхауэра остановиться на кандидатуре Монтгомери.

Мое знакомство с Монтгомери к этому времени ограничивалось двумя короткими встречами. Первый раз мы встретились в Тунисе, когда он приехал принимать парад наших войск в ознаменование победы, и второй раз в Сицилии, когда он устроил завтрак в честь завершения кампании на этом острове. Поэтому мне пока было трудно судить о нем как о полководце. Уже по одной этой причине я предпочел бы иметь на посту командующего 21-й группой армий не Монтгомери, а Александера. Так как я знал Монтгомери только по легендам, которые рассказывали о нем, то был убежден, что с Александером я работал бы более спокойно и слаженно.

Однако у меня не возникало особых затруднений во взаимоотношениях с Монтгомери в Европе. Хотя мы часто не соглашались по поводу планов и тактики, наши деловые взаимоотношения никогда не были натянутыми, а при личных контактах мы не тяготились друг другом. Возможно, моя оценка достижений Монтгомери менее восторженна, чем оценка британского народа, однако я никогда не буду умалять полководческого искусства Монтгомери и его выдающейся роли в войне.

Несравненный талант Монти по организации «классического» сражения, то есть тщательно подготовленного наступления, сделал его неоценимым при вторжении во Францию. Форсирование Ла-Манша должно было проводиться строго по плану, случайности и импровизация в управлении войсками исключались. Пока войска не закрепились на плацдарме, мы все свои надежды возлагали на План.

Лишь через семь недель после высадки, когда мы начали наступление с захваченного плацдарма, сложившаяся благоприятная обстановка потребовала от нас умения быстро развить успех, что явилось испытанием способности нашего командования обеспечить непрерывное управление войсками. В быстро меняющейся обстановке, которая была характерна до самого конца войны, слава Монтгомери несколько померкла не из-за его нерешительности, как утверждают некоторые критики, а из-за его явного нежелания использовать до конца те преимущества, которые создавались в результате наших успехов на фронте. Монти настаивал на том, чтобы войска наступали по всему фронту «равномерно», даже если бы для этого пришлось замедлить темп наступления. Наоборот, американцы предпочитали стремительно продвигаться вперед, не сдерживая инициативы войск в преследовании, чтобы не дать противнику возможности закрепиться на промежуточных рубежах, стабилизовать линию фронта. Ибо стабилизация линии фронта означала бы, что нужно снова взламывать оборону противника, а это могло привести к излишним потерям и замедлению темпов наступления.

В психологическом отношении назначение Монтгомери командующим английскими войсками вторжения через Ла-Манш подействовало на всех нас ободряюще. Худощавая, костлявая физиономия аскета над высоким воротником свитера невоенного образца менее чем за год стала символом победы в глазах всего, союзного лагеря. Ничто так не делает генерала знаменитым, как успех в сражениях, а Монтгомери добивался успеха с такой верой в силу британского оружия, что английский народ, уставший от бесчисленных поражений, чуть ли не обожествил его.

Нигде тонкая, прямая фигура Монтгомери в мешковатой и неглаженой куртке не внушала такого доверия, как среди английских солдат. Даже Эйзенхауэр при всей его простоте обращения никогда не мог вызвать такого восторга среди американских солдат, с каким английские солдаты приветствовали Монти. Среди этих людей легенда о Монтгомери стала непререкаемой истиной.

Монтгомери назначил начальником штаба 21-й группы армий веселого гугенота генерал-майора из 8-й армии Фрэнсиса де Гингана. Подобно Беделлу Смиту, де Гинган был прекрасным штабистом, отличался скромностью и преданностью своему делу. Однако де Гинган в значительно большей степени, чем Беделл Смит, дополнял качества своего начальника. В лице Фредди, как с любовью прозвали американцы де Гингана, мы нашли хорошего посредника и миротворца. Когда высокомерие Монтгомери начинало раздражать американский штаб, на сцене появлялся милый и бодрый друг Фредди, улаживавший разногласия. Де Гинган, способный кадровый солдат, был начальником штаба Монтгомери со времен Эль-Аламейна. Он был опытным и симпатичным администратором, своевременно реагирующим и не теряющим самообладания духа перед трудностями, возникающими в ходе войны. Хотя популярность Фредди среди американских офицеров частично объяснялась его способностью налаживать хорошие отношения между американцами и англичанами, он был неизменно предан и верен своему начальнику. Де Гинган завоевал нашу любовь не потому, что льстил нам, а потому, что помогал разрешать наши противоречия с присущей ему справедливостью и благоразумием.

Одновременно Монтгомери взял к себе генерал-лейтенанта Майлса Демпси, которого высоко ценил как командира корпуса в 8-й армии. Демпси был назначен командующим 2-й британской армией, высаживавшейся во Франции совместно с 1-й американской армией.

В Демпси Монтгомери нашел способного и опытного командира, который, будучи вполне компетентным для командования армией, в то же время не возражал против привычки Монти узурпировать иногда власть своих командующих армиями. Монтгомери настолько ревниво следил за выполнением своих тщательно разработанных планов, что часто довольно грубо вмешивался в управление войсками, чего никогда не потерпели бы в американской армии. Однако Монтгомери и Демпси настолько привыкли друг к другу, что это вмешательство не вызывало возражений со строны Демпси. Последний умел подавить в себе чувство обиды или возмущения. Если бы Монтгомери также вмешивался в функции подчиненных ему американских офицеров, мы бы резко протестовали, ибо мы никогда бы не отказались от традиционной самостоятельности в ведении операций, которая предоставлена нам директивами высшего командования. Монти признавал существование этого различия и поэтому никогда не проявлял придирчивости к проводимым нами операциям.

Перед отъездом со средиземноморского театра военных действий в Англию для руководства планированием вторжения через Ла-Манш Эйзенхауэр просмотрел списки старших американских командиров, чтобы подыскать заместителя своему преемнику на этом театре английскому генералу Майтленду Вильсону. Заместителю Вильсона пришлось бы заниматься главным образом административными вопросами, так как на него была возложена ответственность за материальное обеспечение 5-й армии Кларка. Таким образом, если для этой должности не требовался опытный боевой генерал, тем не менее нужен был человек, способный разрешать сложные административные вопросы. Больше всех других на эту должность подошел бы Деверс. По прибытии Эйзенхауэра в Англию Деверс автоматически освобождал пост командующего на европейском театре военных действий. Став верховным командующим союзными войсками, генерал Эйзенхауэр в то же время являлся бы командующим американскими войсками на европейском театре.

23 декабря 1943 г. Эйзенхауэр сообщил по радио генералу Маршаллу из штаба на Средиземном море, что он рекомендует назначить меня командующим наземными войсками при вторжении через Ла-Манш, а Деверса направить на юг в качестве заместителя Джамбо Вильсона. Эйзенхауэр наметил меня для занятия поста командующего американской группой армий, очевидно, потому, что учитывал мой боевой опыт, так необходимый при планировании крупной десантной операции. Эта рекомендация означала, что я должен был командовать 1-й американской группой армий не только в период планирования операции, но и после высадки ее на побережье Франции.

Командование группой армий, однако, не означало, что я буду освобожден от командования 1-й армией во время вторжения. Наоборот, я должен был руководить высадкой и сосредоточением сил 1-й армии на плацдарме. Когда на вражеском побережье будут высажены силы, равные по величине двум армиям, я должен был сдать командование 1-й армией и стать командующим группой армий, объединяющей обе армии. До этого момента я являлся одновременно командующим 1-й американской армией и командующим 1-й американской группой армий.

На деле двойное командование не было настолько сложно, как могло показаться с первого взгляда, так как каждый из штабов работал над своим кругом вопросов. Штаб 1-й армии находился в Бристоле, а штаб группы армий — в Лондоне, то есть были удалены друг от друга почти на 200 километров и работали совершенно самостоятельно. Управление всеми американскими силами вторжения было сосредоточено в штабе 1-й армии. В это время штаб группы армий существовал только как планирующий орган. Однако, несмотря на некоторую путаницу, такая двойная система командования имела многие преимущества, так как позволяла организовать отличную преемственность в работе штабов армии и группы армий. По плану штаб 1-й армии отвечал за переброску войск на вражеское побережье в течение первых двух недель после высадки десанта, затем подкрепления направлялись уже группой армий. Так как штаб группы армий развертывался сразу же после того, как свертывался штаб армии для передислокации вперед, естественно, что, если во главе армии и группы армий находилось одно лицо, оно могло лучше организовать их взаимодействие.

Назначение командующим группой армий было для меня неожиданным, и узнал я об этом случайно в утренней газете. 18 января я проходил через вестибюль отеля «Дорчестер», направляясь в столовую позавтракать. По дороге я остановился купить газету «Дейли Экспресс», издававшуюся тогда на четырех страницах…

Продавец киоска улыбнулся при виде меня.

— Для вас, сэр, это уже не новость, — сказал он, показав на напечатанную в газете заметку, в которой генерал Эйзенхауэр сообщал, что 51-летний генерал-лейтенант Омар Нельсон Брэдли, командовавший 2-м американским корпусом в Тунисе и Сицилии, станет американским генералом Монтгомери при вторжении в Западную Европу.

Все же это сообщение оказалось для меня новостью. Так я впервые узнал, что командование группой армий не было для меня временным. Эйзенхауэр только что прибыл в Англию, и я еще не успел переговорить с ним. На пресс-конференции, состоявшейся за день до этого сразу же по прибытии Эйзенхауэра, его спросили, кто будет командовать американскими наземными войсками во время вторжения.

— Генерал Брэдли будет возглавл